Вечером он смотрел с дивана футбол, играли казанский «Рубин» с «Локомотивом» Бышовца, диван у Васи был большой, удобный, а вокруг – на столике, на полках, на полу – всегда лежали стопки новых книг и дисков с фильмами и музыкой, и почти всё это он успевал прочитать, посмотреть и послушать. Что там было у тебя, Вася, в 2007-м, напомни? Третьи «Пираты Карибского моря» («Виртуозное кино, по-моему. Виртуозное жанровое кино»). Сериал «Ликвидация» («Очень понравилось»). «Груз–200» Балабанова («В Агнию Кузнецову я бы влюбился, если б не знал (человек-то я уже не юный), что в актрис и телеведущих влюбляться нельзя», – со знанием дела писал он).

Где-то шуршали два трусоватых, не по их дерзким именам, кота – экзот Родион (как Раскольников) и мейн-кун Маховлич (по фамилии двух братьев, знаменитых канадских хоккеистов). По ходу первого тайма Вася быстро написал в блог: «Я с самого детства обожаю кино про трех мушкетёров, и сколько помню этот фильм, всегда в песне "Пора-пора-порадуемся" мне казалось, что строчка "но что такое рыцарь без любви, и что такое рыцарь без удачи?" – это чисто риторическая формулировка. Действительно, ну, что это такое?»

Писал он вообще очень много, быстро, и длинно, и коротко, но каждый день: в газеты, журналы, на сайты, в соцсети, в свой блог, отвечал на вопросы читателей в личной конференции, а еще ехидничал или ругался на форумах и в гостевых книгах, мог писать на компьютере, а мог и без, прямо с кнопочных телефонов (эпоха смартфонов только начиналась). Однажды, опаздывая к дедлайну или забыв про него (был в дороге, опять куда-то ехал), он слал нам в журнал колонку эсэмэсками, по два-три предложения. Редактор Макс нервничал, перепечатывая текст из своего поминутно вздрагивающего телефона, а мы веселились: ну это же Вася.

За последнюю неделю июля и начало августа 2007-го Вася написал большой цикл статей «Мои любимые комментаторы» (весь этот цикл вошел в книгу, которую вы начали сейчас читать), а еще пересматривал свои старые газетные публикации и, если нравилось по-прежнему, тоже выкладывал в блог. Готовил книгу.

А к сентябрю дело застопорилось.

«В новом графике работы, с двумя еженедельными передачами, что-то никак себя не найду», – жаловался он. Васе было 35. Он был раздерган и востребован. Он вел «Футбольный клуб» на «НТВ-Плюс», комментировал футбол, снимался в новом телешоу «Стенка на стенку» для Первого канала, писал еженедельную колонку в «Советский спорт», писал в свой блог на Sports.ru[1], писал по оперативным спортивным поводам и просто так, писал оффтопы и «вамосы» – прогнозы на новый тур любимого им испанского чемпионата, играл в спектакле «День выборов», раздавал интервью (в октябре «День выборов» вышел на большом экране), играл за команду Алексея Блинова в «Что? Где? Когда?», по понедельникам вел «Футбольный клуб» на «Эхе Москвы», судил КВН, судился с футбольным ЦСКА (президент клуба Гинер не простил Уткину заметки, подозрения о «договорном характере» матча, сыгранного его командой), а еще Вася, как всегда, как обычно, часто и охотно засиживался с друзьями за обильными столами, поздно возвращаясь домой, в свою трехкомнатную квартиру, где его ждали два кота.

Что такое слава? Это когда о смерти твоего кота Родиона сообщают все сайты – и новостные, и про спорт, и про шоу-бизнес. Но Родион умрет позже, прожив у Васи десять лет, а в том бурном октябре 2007-го Васе будут угрожать футбольные фанаты: «Ну что, пидрила! Жидовская шлюшка! Отверточку захотел!» Звонки с неопределяющихся номеров: «Мы знаем, где ты живешь», «Готовься к самому худшему».

Это были не досужие интернет-угрозы. Вася сменил номер телефона. Серьезные люди выделили ему охрану. Вася тогда не стал писал об этом, а сейчас, спустя годы, может и рассказал бы в своей книге: чтобы предотвратить худшее, серьезные люди встретились с лидерами фанатских группировок и объяснили им авторитетно, что и как будет, если хоть один волос упадет с Васиной головы.

К лету 2008-го популярное (а сейчас уже не существующее) издательство из Санкт-Петербурга собрало футбольные, оперативные тексты Уткина в двухтомник. «Это был неудачный проект. Когда я писал колонки, они воспринимались хорошо, а в формате книги не срослось», – вспоминал он потом. 1 августа, уезжая на Олимпиаду в Пекин, Вася пообещал читателям: «Третья книга предполагается оригинальной. То есть она будет специально написана, чтобы выйти сразу именно книгой. Я это буду делать после того, как закончится футбольный сезон. Она будет про жизнь. Надеюсь, я соберусь-таки ее написать и из этого выйдет толк».

Я его тоже уговаривал собраться и написать книгу.

Я очень хотел прочитать книгу Уткина. Мы все ждали книгу от Васи.

Закончился футбольный сезон–2008, казанский «Рубин» впервые стал чемпионом, прошла зима, «Рубин» второй раз выиграл «золото», Вася закрывал, разочаровываясь, и снова открывал «Футбольный клуб», меняя его формат, стал главным редактором спортивных телеканалов «НТВ-Плюс» (он очень хотел побыть главным редактором), придумал новую гонзо-программу «Три репортера», рифмующуюся с любимой книгой, придумал новую журналистскую премию, назвав ее «Золотой кот» (но скоро остыл к этой идее), вел программы на СТС, записался для популярного футбольного симулятора EA Sports FIFA, ложился то очень рано (по утрам он вел «Утренний разворот» на радио и страшно гордился этим), то очень поздно, прокомментировав очередной футбольный матч, провел митинг протеста на проспекте Сахарова, считая это своим гражданским долгом, и снова, и снова обещал себе и читателям перемены в образе жизни. Ему исполнилось 40. Умер кот Родион, прошла еще одна зима, Вася не поехал на Игры в Сочи, которые так ждал и так радовался, что у нас в стране будет Олимпиада, праздник – как в детстве, когда папа купил билеты на легкую атлетику и они всей дружной, любящей семьей поехали из Балашихи в «Лужники».

Вместо Сочи Вася улетел в Германию на операцию. Близкие друзья – Дима, Герман и еще один обычно неназываемый друг – внесли большую сумму, чтобы Вася начал новую жизнь.

А спустя полгода, летом 2014-го, у Васи умер отец. На поминках в небольшом балашихинском кафе собрались родственники и друзья юности Вячеслава Николаевича Уткина, те самые «шестидесятники», как из книг и фильмов, бородатые физики и лирики, романтики и первопроходцы. Я смотрел на них и думал, до чего же красивые, добрые, умные лица, и вдруг понял, что ничего не знаю о Васином детстве, он почему-то редко о нем рассказывал и почти ничего не написал. Теперь, для этой книги, про семью, про детство рассказала Васина старшая сестра Анна. Впервые.

В 2016-м голосом Васи заговорили все навигаторы Яндекса: «Маршрут построен. Поехали!» Его же личный, внутренний навигатор тогда, казалось, засбоил. После публичного конфликта с Тиной Канделаки он впервые остался без телевидения. В этой перепалке Вася выигрывал в язвительности, а новый руководитель нового спортканала победил в мстительности. Давая интервью Денису Романцову, Вася говорил: «У меня закончился большой период жизни, наверно, имеет смысл написать книгу. Или хотя бы подумать об этом». И показывал Денису свой телефон, где во входящих висели пять неотвеченных звонков из крупного издательства. За день.

В зимний спортивный сезон–2016/17 он сделал еще одну попытку. Наверное, это был февраль, канун его 45-летия, когда Вася позвал меня в ресторан пообедать, по делу. Мы и так виделись тогда каждую неделю, занимаясь со студентами в нашей общей школе журналистики, а по телефону разговаривали или переписывались каждый день, но сейчас по голосу Васи было понятно, что он хочет сообщить что-то особенно важное. На столе возникли закуски, нам принесли графинчик – для графа де ля Фер, возможно, и слишком к обеду, а для Атоса – только начать разговор. Панорамные окна ресторана открывали, как книгу, вид на «Лужники», детство («Помню, как рыдал, когда улетал в небо олимпийский Мишка»), отрочество (Вася, в ту пору спартаковский болельщик, видел гол Шмарова, стоя за воротами) и еще дальше, к Пироговке, к пединституту, в студенческую юность. Вася снова хотел взяться за книгу – пора-пора-порадовать себя и читателей. Ему нужна была техническая помощь.

В том феврале он даже наговорил в диктофон большой кусок воспоминаний, но запись эта потом как-то исчезла, не сохранилась.

Ну что такое рыцарь без удачи? Действительно, ну что это такое?

Вася не написал свою книгу, не сыграл набоковского Лужина в кино, как мечтал, не успел смонтировать свой последний фильм, возвращаясь в тот девяносто четвертый год, когда он, большой и никому еще не известный молодой человек, уютно разместился в кадре и впервые произнес: «Здравствуйте, я Василий Уткин. Вы в "Футбольном клубе"».

Ну и что там еще обычно говорят, подводя мужские итоги, – дом, сын, дерево, будто разделяя прожитую жизнь на «да» и «нет», и где «нет», утяжеленное нашим общим чувством утраты, перевешивает. Что, конечно, неправда. Не так.

Это – книга Васи, полная жизни, большой, разной, счастливой, грустной, веселой. Книга, написанная не вместо него, а для него[2].

Пятьдесят с лишним – по нынешним временам это молодость, в этом возрасте пишут дебютные романы. Если верить махатмам, уже нынешнее поколение советских людей будет жить до ста пятидесяти, и тогда в наши пятьдесят, наверное, мы будем едва задумываться о выборе профессии. Но даже при сегодняшней жизненной продолжительности уход человека в этом возрасте, в самом расцвете, окруженного любовью и почитанием, продолжающего открывать для себя новые горизонты и перспективы, – это ни в какие ворота. Жить бы и жить.

Василий Уткин выглядел человеком, которому все давалось легко. Телевидение, конферанс, театр, тексты, преподавание, кино, домино – чем бы он ни занимался, в этом была какая-то гусарская лихость. К такой ролевой модели неизменно прилагаются кутежи, скандалы, удары из-за угла – но и это происходило, по всей видимости, легко, без достоевского надрыва (именно по видимости, что там в душе, мы никогда не знаем). Что легко дается, легко и отнимается: можно посмотреть в «Википедии», сколько раз Уткин терял свои медийные ангажементы, вы быстро собьетесь со счета – вот уж действительно, из увольнявших его можно составить город. Увольнение из жизни оказалось таким же внезапным, как и остальные.

Тут лезут в голову обычные в этой ситуации мысли: сколько бы он еще мог сделать, как много осталось ненаписанного, несказанного, неснятого, непошученного – того, чему уже не сбыться никогда. С другой стороны, а чего он, собственно, не сделал? Человек, обновивший и заново придумавший свою профессию, живой патриарх, ориентир для многих и многих – ну провел бы он еще один эфир или церемонию, что бы это добавило? Он занимался чем-то подобным всю профессиональную жизнь, но из сегодняшнего дня кажется, что это было ему не совсем по чину. Помимо легкости, в нем чувствовалась сила, которая находила то одно, то другое приложение – но в полной мере выхода не нашла. И тем более не вписывалась в форматы, сетки, штатные расписания, корпоративные правила и всевозможные «вы же понимаете», которые становились чем дальше, тем жестче. Куда податься, если угораздило родиться в России с умом и талантом?

Нет, конечно, это идиотская постановка вопроса – он бы придумал, что сделать, как придумывал всегда. В конце концов, вел бы свой ютьюб, где еще можно найти покой и волю – до той поры, пока он в принципе существует. Передавал бы нам свою силу и легкость – каламбуром, легкой ухмылкой, удачно сформулированной мыслью – а силы и легкости всегда не хватает. Написал бы дебютный роман, и я уверен, что это была бы хорошая книга. Да господи, просто бы жил. Жить и жить бы на свете – но, наверное, нельзя.

«На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой» – так начинается «Смерть Вазир-Мухтара», великая книга о человеке, чье время ушло, и жить ему больше некуда. А что, собственно, значит – «его время ушло», когда время, казалось бы, идет для всех равномерно? И тем не менее: меняются социальные роли, психологический склад и наклонности, востребованные эпохой, – можно винить в этом судьбу, или начальство, или тот или иной исторический катаклизм, но смена предлагаемых временем амплуа происходит иногда и без них, на ровном месте. И дело не в возрасте, не в том, что человек «пережил свое время»: пятьдесят – это еще молодость! А Грибоедову, о котором пишет Тынянов, в декабре 1825-го и вовсе было тридцать. Просто вчера еще ветер дул в твои паруса, а сегодня наполняет другие. И вокруг совсем непонятные люди, чужие тебе, и для них ты чужой. «Люди удивительной немоты появились сразу, тут же на площади». И что с этим делать – как писали в журнале, где я когда-то работал, – решительно непонятно.

Для людей, пришедших в российские медиа в 1990-е, время уходило не один раз. Сложно даже определить, когда оно НЕ уходило, – куда бы мы ни отнесли золотой век, там было уже что-то не то. Заканчивались деньги, ссорились коллеги, незаметно приходило государство, и его вводные тоже постоянно корректировались. Менялись публика, актуальный язык, отношения с контрагентами, ньюсмейкерами, рекламодателями. Обновлялись платформы, форматы, скорости и, чего уж там, невидимые границы допустимого. Харизматики, которых принесло в этот мир из других специальностей и профессий (Уткин, напомним, учился в педе), которые придумали для него новый, правдивый и свободный язык, которые принесли с собой драйв, высокий класс и, несмотря ни на что, этический заряд – сколько бы ни ошибался и ни становился героем скандалов тот же В. У., у него, безусловно, была своя правда, и он был готов за нее постоять, – незаметно оказались в мире, где все эти качества, скажем так, востребованы не в первую очередь. Нужно было менять или профессию, или себя – и даже когда это удавалось, душевного покоя это не гарантировало. Я думаю о других людях из этого поколения, об Алексее Зимине[3], о Максиме Ковальском[4], о многих и многих, которые по разным причинам оставили дело, где был их главный талант. И вдруг начали уходить, почти одновременно и тоже по-разному. Иначе чем совпадением это не объяснить, но какой-то общий рисунок судьбы тут есть. Вроде все есть – силы, идеи, новые проекты и платформы, но ты понимаешь почему-то, что приложить эти силы не к чему. Почему-то ты это знаешь.

Жаловаться, конечно, не на что – все у этого поколения было, и многое впервые. Была, впервые за много лет, возможность быть собой, прямо в эфире и на печатной полосе, ощущение правильно и честно сделанного дела. Ничего важнее на самом деле не бывает. И это не говоря о квартирах, поездках и прочих благах, о которых поколение родителей не могло и мечтать. Жизнь давала много возможностей, и ими с азартом пользовались. И понятно, что невозможно все время оставаться на вершине горы, а уж медиа – совсем жестокая штука: сегодня ты законодатель мод, а завтра в лучшем случае герой мема, и то если ляпнул в эфире что-нибудь не то. Но ведь были преподавание, театр, кино, домино, много интереснейших дел, которые создавали множество, как принято говорить сейчас, смыслов, но почему-то не осталось того одного, который вытянул бы из любого болота. Смысла в единственном числе.

В последний раз я видел Василия летом 2023-го, на веранде не закрывшегося еще «Дома 12». Он сидел за столиком совершенно один, с бутылочкой белого, а мы расположились рядом с моей знакомой, у нее только что умерла мама. А Вася – так было видно, что он был бы рад присоединиться к компании, он улыбался нам, махал рукой, поднимал за нас бокал. Но нам надо было поговорить о своем. Всю жизнь, наверное, буду думать теперь – что ж ты не подошел к нему, скотина, не позвал за свой стол, не завел разговор про его горе? Какого тебе еще надо единственного смысла – кроме как подойти к человеку, когда он совсем один?

Ну, привет.

Как бы тебе объяснить, кто я? Ты же даже еще «Назад в будущее» не смотрел. Скоро посмотришь, я даже знаю когда, но сейчас говорить не стану. Это неважно, это ничего не изменит, если ты сегодня вечером, когда будешь ловить такси до дома на Щелчке, купишь видеокассету с этим кино и посмотришь на ночь, все равно будет норм.

Деньги-то есть на кассету. Ну, раз на такси есть.

Я еще и потому знаю, что у тебя все в порядке с развлечениями, что ты на днях подхалтурил двести баксов. Ты озвучил предвыборный ролик «Гражданского союза»[5]. Нет, в этом нет ничего плохого. Ты просто голос, приятный баритон.

Выборы-то когда? Через неделю, да? А знаешь, кто победит? А я знаю. Жириновский. Ну да, вот этот болван. Офигеешь тут. Не веришь? Ну, они же через неделю, проверишь.

А «Золотой мяч» в этом году выиграет Баджо.

Я не только про тебя все знаю, да. Но пишу я тебе не поэтому. Скоро твоя жизнь изменится, я совершенно не собираюсь тебя предупреждать и наставлять, так только можно все испортить. Кроме того, я в тебе уверен.

Сейчас ты журналист лучшей в России программы. Ты журналист «Взгляда». «Взгляд» практически закрыт, потому что твои боссы Любимов и Политковский выступили как идиоты в ночь, когда штурмовали телецентр. И ты знаешь, что они были идиотами, когда пригласили всех сидеть дома, потому что – потому что я уже не помню, что они тогда сказали, но ты точно знаешь и сам, что врали, потому что у тебя было совершенно другое чувство.

Вы сидели на дне рождения Митьки и смотрели футбол. Все прервалось. Вы поняли, что что-то происходит. Ты пошел домой. Вы смотрели РТР, прямой эфир, тебе позвонила Тереза, редактор, и сказала, что утром надо быть на Ильинке, на работе. А ты хотел вообще сразу ехать.

Как можно было сидеть дома? Каким образом? В Москве восстание. Или попытка переворота. Поверь, это одно и то же. Гибнут люди, горит телецентр, там стреляют, утром отец отвезет тебя из Балашихи в Москву, и вы будете обгонять колонну грузовиков, которые везут в Москву дивизию Дзержинского. Солдаты смотрят прямо на тебя, потому что они сидят в кузове, их везут вперед, а они смотрят назад, ваши взгляды пересекаются, вы ровесники. Ты на год старше, наверное; ты уже не пошел и не пойдешь в армию.

Помнишь это чувство: армия – они, и именно они беззащитны, а помочь им можешь только ты?

Ты ж журналист. Ты едешь рассказывать правду. У тебя впереди один из важнейших дней твоей жизни. Это день после бунта в Москве. Ты уже слышишь грохот. Это стреляют танки по Белому дому. В этот день ты увидишь очень многих людей, которые еще вчера думали, что они вершат судьбы людей.

Мало того – завтра-послезавтра они тоже будут так думать. Но сегодня ты увидишь их маленькими и растерянными.

Ты помнишь этот день, ведь я же помню до сих пор. Интервью с Кирсаном Илюмжиновым. Молодым президентом Калмыкии, богачом, кандидатом в премьеры, он целую неделю был на обоих каналах во всех программах как посредник примирения, сколько слов было сказано – а в тот день, когда закончилось интервью и твой оператор, австралиец, сворачивал свет и штатив, этот владетельный Кирсан посмотрел на тебя, мальчишку, пустым взглядом и спросил: «А вы как думаете, что теперь с нами будет?»

Вася!

Твоя жизнь скоро изменится.

Твоя мечта исполнится. Ты будешь журналистом. Она исполнится совершенно не так, как ты думаешь сейчас. Но ты и сам знаешь, какая ерунда порой занимает изрядную часть жизни. Вот, например, вспомни, как в отрочестве ты часами мог играть шахматными фигурками в футбол на ковре деревянной бусиной.

Ты еще и комментировал все это.

Вот такой херней ты заполнил кучу времени, а мог бы книжки читать и спортом заниматься.

Сравни это с тем, кто ты сейчас, что теперь составляет твои интересы и в чем видится карьера (плохое слово, я его тоже не люблю, но так это называется).

Но ты ж не жалеешь о том ковре и тех шахматных фигурах? Которые твой знакомый Кирсан использовал по прямому назначению, кстати, а теперь он президент и не знает, что будет дальше?

А помнишь день летом, тебе было 12 лет, у твоей сестры Ани был выпускной, и ты должен был остаться дома совершенно один, потому что родители же, как положено, пойдут на выпускной смотреть за порядком; день никак не заканчивался, в футбол во дворе было поиграть не с кем, и ты, как всегда, что-то приговаривая, воображая себя комментатором, колотил мячом в глухую стену, и все внутри ныло и горело, потому что поздно вечером был полуфинал чемпионата Европы?

И до полуфинала ничего не показывали. А за два года до того ты уже посмотрел весь чемпионат мира. И было тоскливо.

И как же был крут этот полуфинал!

Эффект необманутого ожидания! Ожидания, которое в подметки не годилось реальности…

В общем, сейчас ведь твоя жизнь никак с этим не связана. А разве это делает эти воспоминания менее дорогими и милыми.

Не готовься к будущему, старик. Я не могу тебе рассказать, что будет; вернее, могу, но не буду. Могу на примере объяснить.

Ты работаешь во «Взгляде». Это самое главное, что есть на ТВ. Лидеры «Взгляда» – боги (все еще).

Это скоро кончится. Посмотри вот на них. Как ты думаешь, кто из них добьется большего?

Любимов, которого при желании можно даже президентом себе представить лет через пятнадцать? Мрачный Политковский, бывший бог расследований? Ну, про этого ты и сам знаешь, что нет. Мало того: его в профессиональном смысле уделает жена Аня, ты ее знаешь с нелучшей и просто забавной стороны. Но это сейчас.

Листьев?..

Увы, нет.

Тот, который тебе щас больше всех нравится. Который сейчас спокойно занимается своим делом, в своей нише, делает самую красивую и всегда неожиданную программу. Ты ее ждешь всегда. «Матадор»[6].

А ты думаешь, что он ушел в свой мир и вглядывается в бесконечно локальные вещи. А локальных вещей просто нет.

Несколько советов я тебе все-таки дам.

Не бросай английский. Это будет непоправимо, если забросишь. Сейчас он у тебя хороший; поверь, это не навсегда.

Не бросай спорт. Вася, борись, #####, с весом, в голове ты уже сейчас толстяк. Сперва будет весело, потом будет главной проблемой на всю жизнь. К славе у тебя и так нормальное отношение, тебе повезло – ты не любишь смотреть на себя со стороны и не хочешь работать в кадре. Неизбежно будешь. Борись до самого последнего, потому что как начнешь – пути назад не будет.

Что еще?

Могу сказать – поосторожней с бухлом. Но ты меня не послушаешь.

Но это опасная вещь. От него в целом пользы гораздо больше, чем вреда. Особенно журналисту. Но рано или поздно оно тебя подведет. Тогда бросай. Чем резче, тем лучше.

Потому что это саморазрушение. Творчество – тоже саморазрушение, но этот процесс нужно как-то контролировать.

Всегда доверяй тем, с кем работаешь. Это лучшая защита от предательств. В таком амбициозном деле, как твое, оно неизбежно; важно не выносить из предательств опыт. Чему они тебя научат? Не иметь дела с талантливыми людьми, которые, возможно, когда-нибудь захотят тебя подставить? Это лучший и самый верный путь к посредственности, Вася.

Оборотная сторона доверия: ты всегда будешь слышать кучу советов. Слушай все. Внимательно.

Выслушав, делай всегда по-своему. Ну, то есть решай сам.

Я очень тебя люблю, я гораздо тебя старше, я все про тебя знаю – и я не дам тебе совета. Я не уверен, что ты будешь мной гордиться. Но я в тебя верю и очень тебе признателен за все, ну почти за все.

Если вдруг все пойдет не так… А так может быть, потому что будущее зависит от тебя.

Но.

Если окажется, что я кругом неправ, во всем ошибся и твоя жизнь скучна и бессмысленна почти в пятьдесят лет, продай все, займи что сможешь, и… 8 мая 2019 года в полуфинале Лиги чемпионов сделай следующие ставки:

● первый тайм – победа «Аякса», матч – победа «Тоттенхэма»;

● хет-трик Лукаса Моуры;

● в перерыве матча еще раз поставь на чистую победу «Тоттенхэма».

В детстве Вася был большой фантазер. Первые Васины комментарии относились к детской настольной игре в хоккей. У многих мальчишек была в то время такая игра, но в нашей семье она не прижилась, потому что фигурки двигались только в прямом и обратном направлении, и это не давало простора комментаторской фантазии. Тогда на помощь пришли папины шахматы: образовалось две команды – «черные» и «белые», – стадионом стал Васин детский диванчик, а мячом – шестигранный кубик от какой-то настольной игры. И он, стоя на коленях перед этим диванчиком, вел свои репортажи, которые стали исключительно «футбольными»: тут уже можно было максимально импровизировать и опасные ситуации, и гул трибун, и интервью в перерыве. При этом он полностью соблюдал олимпийскую схему розыгрыша – с одной восьмой до финала и хронометраж матча: строго два тайма по 45 минут и перерыв. Как у Николая Озерова по телевизору – они с папой все важные игры смотрели, и Вася на комментарии всегда обращал внимание, ему это нравилось.

Мне эта игра казалась изнурительной, потому что это было вслух, громко и долго, а жили мы в одной комнате. Остановить Васю было нереально: можно было делать все, что угодно, но он все равно проводил матч. Так что мы серьезно скандалили по этому поводу, но родители, кстати, никогда не вмешивались. Но он уже тогда стал проявлять свои недюжинные организаторские способности, заранее информируя меня о дне недели и времени проведения своего матча, произнося неизменную фразу: «Я комментировать буду». И сейчас, вспоминая Васино детское увлечение, удивительно, насколько пророческими оказались его собственные слова.

Когда Вася стал постарше, он начал обо всем футбольном писать в тетрадях: на каждую команду была своя – со списками игроков, нарисованными флагами и т. п. Все это очень аккуратно, разноцветными ручками, заполнялось и очень ревностно охранялось. И Вася, конечно, прекрасно ориентировался в этих записях. Где он брал эту информацию, не знаю. Наверное, из газеты «Советский спорт» или каких-то журналов, но собирал он ее очень скрупулезно.

На стадион они с папой тоже ходили, но нечасто – тогда ведь и билеты было сложно купить. Но помню, что на футбольные матчи Олимпиады–1980 ездили – Васе было восемь. На теннис еще ходили иногда – папа в него хорошо играл, много рассказывал. Биатлон, помню, смотрели.

При этом Вася целенаправленно спортом никогда не занимался. Просто играл в футбол с ребятами во дворе, какое-то время ходил в детско-юношескую школу неподалеку от дома – знаю, что он там на воротах стоял.

Хоккей его тоже интересовал. Как-то наш родственник подарил ему полный комплект хоккейной амуниции: наколенники, нарукавники, маску, шлем. Вася в этой экипировке играл зимой на улице, а в другое время ходил дома. Маленький еще был совсем, и заставлял домашних бросать ему шайбу, а он стоял в дверном проеме и ловил ее.

Вася еще до школы научился читать – и читал не только детскую литературу, но и вполне серьезную. Лет в пять он запоем прочел книгу про Древнюю Грецию – не легенды и мифы Куна, а документальную. Автора не помню, но помню, как она выглядела, помню, что мне нужно было ее прочесть, и как я испытывала угрызения совести, что не сделала этого.

Двухлетний Вася с сестрой Аней. 1974 г.

У Васи было более емкое восприятие, чем у меня. Например, у бабушки в квартире балкон выходил на шоссе – он любил стоять там и смотреть на машины. И очень скоро Вася выучил все марки, знал все номера автобусов, по фарам издалека отличал одну модель «жигулей» от другой. Или: у нас была книжка французских сказок – мы оба ее читали. А потом я с удивлением заметила, что он знает многие города во Франции, которых не знаю я. Уже когда я стала взрослой, раскрыла как-то эту книгу и увидела, что там на форзаце схематическая карта с названиями областей и городов. Васе такие детали бросались в глаза, он их фиксировал. Думаю, он любую книгу так читал. Одна из любимейших была «Три мушкетера». Вася глотал книги с невероятной скоростью, поэтому отследить, что читано, а что нет, было сложно. В домах, где мы регулярно бывали, имелись хорошие библиотеки: у папиных родителей, у маминых. А дед по линии мамы, Игорь Юрьевич Губанов, преподавал русский язык и литературу, был директором балашихинской школы. Его статьи печатались в «Учительской газете» и в «Литературной газете», он написал диссертацию о Луначарском. Конечно, у него было множество книг.

Еще мы часто собирались у родителей одного папиного друга. У них была колоссальная библиотека: маленькая комната вся в шкафах от пола до потолка. И Вася, пообщавшись с другими детьми, незаметно перемещался в ту маленькую комнату и «зависал» над какой-нибудь книгой.

У одного из коллег отца была большая библиотека, так что папа приносил нам книги с работы. Так мы с Васей прочитали «Семь подземных королей», «Урфин Джюс и деревянные солдаты», «Таинственный остров», что-то еще Жюль Верна – те книги, которых у нас на тот момент дома не было, а в детской библиотеке на них была всегда очередь. А потом папе удалось оформить подписку на «Библиотеку мировой литературы для детей».

Вася, и став взрослым, постоянно что-то читал. В машине всегда лежала книжка. Только последнее время, когда аудиоформат появился, чаще слушал.

Родители много работали. Мама, Наталья Игоревна, – в Балашихинском роддоме анестезиологом, минимум на полторы ставки. А это дежурства сутками, иногда в выходные и праздники. Отец, Вячеслав Николаевич, имел ученую степень – кандидат технических наук. Он работал в обычном режиме, но во время научных испытаний мог и заночевать в институте. Папа окончил МВТУ им. Баумана, а параллельно – четырехгодичные курсы иностранных языков с дипломом переводчика с французского. Он им, кстати, владел практически в совершенстве: помимо технических текстов, он маме рецепты из французских кулинарных книг переводил, пластинки с французской музыкой собирал. Ему даже предлагали работу переводчиком, кажется, в Таиланде, но он предпочел заниматься физикой и отказался. Специальность отца – физика низких температур, он почти всю жизнь работал в НИИ «Криогенмаш», уходил с должности заместителя генерального директора по науке. У него часто случались командировки – например, на Байконур. Когда после 1991 года разрешили выезжать за границу, у него в ЦЕРНе[8] были проекты.

За отцовским рабочим столом. 1981 г.

Вообще отец был удивительно образованным человеком – даже странно, как в советское время, живя в Балашихе, можно было иметь такую всестороннюю эрудицию. С ним было интересно общаться и Васе, и его друзьям. Отец любил людей и любил их слушать.

Если Вася, уже взрослый, приглашал папу на какую-то встречу, он с удовольствием приходил. А Вася с удовольствием приглашал, потому что знал: и отец будет интересен, и отцу будут интересны его друзья. Вася на Уимблдон его возил, и на футбольный чемпионат Европы 2008 года – устроил ему такой праздник.

У Васи тоже были способности к языкам – если было бы нужно, выучил бы на 100%, но такой задачи не стояло. Английским он занимался, чтобы поступить в вуз, в итоге неплохо его знал и регулярно пользовался, а другие языки сами к нему липли. Он рассказывал, что, когда приезжал в какую-то страну, стоило ему немножко почитать газеты и пожить пару дней, послушать людей, он начинал хотя бы немного говорить и совершенно не терялся.

Родители никогда не давили на нас в плане выбора профессии, не требовали учиться на отлично. Ругали за тройки, да, а все остальные отметки – пожалуйста. Но сразу стало ясно, что Вася гуманитарий, а мне понятнее была математика.

Вася всегда любил делать то, что ему нравится. Его не интересовали математика и физика, он ими мало занимался – делал по минимуму домашнее задание, чтобы поскорее переключиться на что-то для себя важное. Не помню, чтобы задавал вопросы, просил объяснить или помочь решить что-то. Ему это было не нужно. В старших классах он вдруг понял, что должен получить хорошие оценки, чтобы поступить в институт, и сам по этим предметам подтянулся.

Про желание стать учителем Вася никогда не говорил, в семье это не обсуждалось. У него был очень широкий круг интересов, он был очень любознательным и общительным, и я была уверена – учителем он не будет: просто получит гуманитарное образование и найдет свое место.

Наверное, если бы Советский Союз продолжил существовать, Васю после педагогического куда-то распределили бы года на три, но получилось иначе. Он во «Взгляд» попал еще студентом, лет в 19–20, с удовольствием и много там работал и даже институт из-за этого не окончил, но потом программу закрыли – и он оказался в спортивной журналистике.

Когда начал выходить «Футбольный клуб», мы все смотрели каждый выпуск этой программы. Хвалить и восторгаться у нас в семье было не принято, но что-то приятное мы ему всегда обязательно говорили.

У нас в детстве дома жили всякие животные. Больше всех кошки. Одна – мелкая, не больше 2,5 кг весом, трехцветная – особенно любила Васю и все время его защищала. Если кто-то говорил с ним назидательным тоном, она бросалась в ноги – серьезно кусалась, царапалась. Поэтому если мы хотели что-то серьезно обсудить с Васей, сначала изолировали кошку.

Он, кстати, тоже любил свою защитницу. Как-то решил связать ей тапочки и одеяло с надписью «ноги» (надпись была сделана для того, чтобы на морду всегда приходился один конец одеяла, а на задние лапы – другой, и это нельзя было бы перепутать). Вязать он научился у мамы или бабушки. Помню, как клубок ниток тянулся из его хоккейного шлема. В общем, связал, обул кошку, но она, конечно, ходить в тапочках отказалась.

«Как-то наш родственник подарил ему полный комплект хоккейной амуниции: наколенники, нарукавники, маску, шлем»

Еще у нас были попугаи. Сначала двое диких, волнистых, один из которых случайно улетел. Но потом к нашей бабушке в квартиру залетел говорящий, и она его отдала нам. «Говорящий» был совсем ручной: его можно было выпустить летать по дому, он садился на плечо или на руку, говорил: «Петруша хороший», «Петруша – хороший мальчик», «Куда пошел?» – и еще что-то. Мы его так и назвали – Петруша. Какое-то время у нас на балконе жили два кролика – потом их кому-то пристроили.

Папа очень любил собак – и все собаки друзей и знакомых всегда к нему хорошо относились. Я, помню, все удивлялась: почему же мы никак не заведем собаку? Но папа лучше меня понимал ответственность. Собака – это обременительно. Учитывая, что мама работала в скользящем графике, уход за животным был бы на папе, а он себе этого позволить не мог. Но в итоге Вася позже сам завел собаку. Рэди жила у него семь лет, но когда он всерьез занялся «Эгриси», то отдал ее нам – она до сих пор с нами живет.

У нас отец с молодости был заядлый турист. Этой походной командой они дружили всю жизнь семьями и часто вместе путешествовали. Особенно помню поездку на Белое море, на Онежскую губу, в деревню Лямца, которая отрезана от материка. Сейчас туда организованы экскурсии, а тогда это было редкое приключение. Чтобы туда добраться, нужно было ехать до Онеги двое суток на поезде с пересадкой в Вологде, а затем – из Онеги – пять часов на катере, по Белому морю. А потом, прямо в море, пересесть на моторную лодку встречающих нас людей, потому что пристани в деревне нет. Однажды, плывя на катере, даже попали в шторм. Помню, что всем было плохо, а Васе нет. Он спокойно что-то рассказывал, что-то ел.

Первый раз мы ездили в Лямцу в 1980-м, двумя семьями. Жили в избе с русской печкой, хозяйка нам вкуснейшие шаньги с брусникой готовила на завтрак. Мы гуляли, собирали грибы, ягоды. Северная красота – необычайная: мы впервые увидели, как растет морошка, увидели приземистые ветвистые березы и сосны, как выносит отливом на берег морские звезды, как плавает нерпа… В деревне была своя ферма, и это для нас было отдельным развлечением – посмотреть, как содержат коров, как заготавливают им силос на зиму… Продукты в Лямцу доставлялись автолавкой на вертолете.

Второй раз мы приехали в Лямцу компанией из 16 человек, нам выделили сельскую школу. Интересно, что местные дети только до третьего класса в Лямце учились, а дальше – продолжали учебу в интернате в райцентре. Помню, мама все старалась обратить наше внимание на то, какими самостоятельными приходится быть местным детям, а мы, мол, все время в тепле и заботе.

Семья Уткиных: Наталья Игоревна, Вячеслав Николаевич, Анна и Василий. 1988 г.

Помню, что хозяева избы, где мы в первый раз жили, держали овец – и мы видели, как за ними ухаживают, как прядут овечью шерсть на прялках, которые сейчас демонстрируются в музеях. А зимой мы получили посылку с невероятно теплыми и красивыми вещами из той самой овечьей шерсти. …Еще запомнилось, что местные старушки пели в хоре при сельском клубе. Пели без музыкального сопровождения, но получалось удивительно ритмично, бойко и весело. А несколько лет спустя мы случайно, благодаря студентам, изучающим русский фольклор, увидели телевизионную программу про далекую северную деревню Лямца с участием хорового коллектива, а именно тех старушек, которые оказали нам такое незабываемое гостеприимство…

Мы достаточно много в детстве путешествовали с родителями: по Золотому кольцу, в Прибалтийские республики, Калининград, отдыхали на туристической базе под Лугой в Ленинградской области.

Самым важным в жизни для Васи было общение. Он искренне любил людей, видел их, умел разглядеть в человеке талант. Еще с юности на всех наших семейных посиделках он с равным интересом общался и со сверстниками, и с друзьями родителей. У него всегда был широкий круг знакомых – не только школьный и студенческий. И есть люди, которые прошли с ним почти всю жизнь. Он очень ценил дружбу и постоянство. Например, дорожил тем, что у него много лет один водитель – больше 20 лет с ним работал.

Вася уже в 22 года сел в прямой эфир – и, естественно, он был интересен многим. Его узнавали, подходили на улице. Вокруг него всегда была толпа. Кто там друг, а кто случайно оказался – сказать было трудно. Но толпа его не раздражала. Даже в какой-то потенциально конфликтной ситуации он находил правильные слова, знал, как себя вести. Умел заставить замолчать, умел разговорить.

Он мог обижаться. Какие-то поступки могли ранить его очень сильно. И если Вася что-то счел предательством, это могло означать разрыв отношений без вариантов возобновления. И мне это нравилось. Но он никогда никому не мстил.

В детстве у нас было мало общего. Он мальчик, я девочка, мы в разных школах, у нас разные компании и интересы. Да и потом наши жизни сложились по-разному. Он рано стал известным и очень занятым человеком. Но, несмотря на все это, мы всегда хорошо друг к другу относились, всегда хотели видеться. Я всегда чувствовала его внимание и тоже старалась помнить о том, что важно ему.

Он мой младший брат, близкий человек, с которым всегда хотелось увидеться. С которым не было барьеров в общении. Его можно было спросить о чем угодно и обсудить буквально все. Я сверяла по нему свое отношение к жизни, ориентировалась на его вкусы в литературе и кино, прислушивалась к тому, что он советовал.

Он часто дарил подарки, и всегда – изысканные. Например, хорошие украшения – не драгоценности, а оригинальные и стильные вещи. Как-то на день рождения привез мне с Мальты очень красивый керамический чайник в виде стола, с чайным сервизом, сушками. Потом у нас тоже стали такие продаваться, а тогда было очень необычно. Меня глубоко растрогало то, что Вася этот чайник даже в багаж не сдавал – боялся разбить, так и держал в руках всю дорогу…

А вот его самого подарки совсем не интересовали. Вася мог их даже не разворачивать, хотя получать их ему было приятно. И потом они так и стояли нераспакованные – он их даже не передаривал.

Эти рассказы все начинают с себя. Ну а как же? Это ведь рассказы о любви. Был прекрасный летний день, конец июня, я взял мяч и пошел колотить его об глухую стену хозяйственного магазина. Советское лето: кто в пионерском лагере, как Леха Хохол, кто у бабушки в деревне, как Вовчик, – где-то под Вереей. А иначе как бы я вышел с мячом? Во дворе мячей было два, и в работу они поступали с утра. Слышали анекдот: «Здрасьте, а Вася дома? – Вася умер. – А-а-а… А мячик дайте!» Вот это про меня, только я живой.

Да и в стену я бить не пошел бы, если б была компания. Но июнь был почти мертвым месяцем. Поговорить не с кем. Один «Советский спорт». В начале июня опубликовали составы сборных на чемпионате Европы; офигеть – его не показывали! Я только один раз себе позволю, больше к теме не вернусь – Ваня, Миша, Стас, вы рассказывали, что в вашем детстве был только «Футбол без границ»… Мне чемпионат мира полностью показали первый раз в 14 лет. А чемпионат Европы во Франции – полуфиналы и финал. И все. И – еврокубки… А первый финал (только один финал!) Кубка чемпионов – в 90 году.

У моей старшей сестры в тот вечер был выпускной. У меня каникулы. Поздним вечером, оставшись один дома, я буду смотреть первый полуфинал Евро–84, Франция – Португалия. Это, может, лучший матч в истории еврочемпионатов, вы сейчас посмотрите и обалдеете. А мне было 12 лет, и за 2 года до того я посмотрел свой первый чемпионат мира, еще омраченный визитами бабушки аккурат посреди матча Италия – Бразилия, и прочее, и прочее. И вот я в тот вечер смотрел этот матч живьем.

Я рассказываю вам о любимом футболисте детства. Это не кумир, не лучший, это – любимый. Чтобы вы понимали, своего любимого игрока я видел четыре раза в жизни. Первый прошел, в сущности, впустую, потому что влюбился я на второй матч; а последние два случились чудом, ну, да об этом я еще расскажу. Вдобавок я только сегодня, покопавшись в справочниках, узнал, как правильно произносится его имя. Я и дальше стану произносить неправильно, на французский лад – мне ведь его вложил Николай Озеров, работавший матчи из Франции, и не поправляйте меня. Этот игрок – Фернанду Шалана[9].

Ну, так время было какое: «Совспорт» писал о матчах на стадионах «Жофрой Гишар» и «Феликс Боллаерт», правого защитника французов звали Мануэль Аморо, ну, а парня, о котором я рассказываю, – Шалана. Шалана[10].

И ведь не было вопроса у меня, за кого болеть. Сердце было отдано французам после того, как утром я выжимал подушку после полуфинала с немчурой двумя годами раньше. А португальцы не пустили нас на Евро! И как: сборная СССР победила их в Москве 5:0. Пять, вы понимаете? Так «Памир» «Спартаку» не проигрывал, а тут – главного соперника! Еще Федя в перекладину попал, в пустые причем ворота. Низенький вратарь Паулу Бенту метался в португальском стиле, ну, как кудрявая обезьянка (умер безвременно), но 5 есть 5, и как-то дико было понимать перед последним туром отбора, что нужно обязательно не проиграть. Кому? Вот этим? Которые даже на чемпионат мира не попали (для меня ж это точка отсчета была), а вначале еще и нам попали на пятерочку?..

Фернандо Шалана

Но в последней игре, в середине ноября, кстати, когда у нас в футбол уже не играли, португальцы нас отвозили как надо. Шалана в Москве не вышел, а в ответной игре он сыграл роль в своем роде решающую – именно его сбил в метре перед штрафной Сергей Боровский, в будущем любимый тренер Константина Генича, и за это судья (я никогда не забуду его имени!!!) назначил пенальти. Мы проиграли, и это было как нескончаемая овсяная каша, тем более противная, что за две недели, всего за две недели до «Спартак» одержал едва ли не самую памятную свою победу в Европе – во главе с Федором, с удивительным Гавриловым, с несгибаемым Гладилиным (в том матче мне именно он помнится лучшим) красно-белый клуб растерзал «Астон Виллу»… Незадолго – победителя Кубка чемпионов. И тут такая оплеуха… У меня были все основания ненавидеть Шалану.

Но я был книжный мальчик, даром что с мячом, и я прекрасно помню, что ни одна газета не списала то поражение на пенальти, пусть и несправедливый, потому что наши играли плохо. Так писал в «Совспорте» Кучеренко, так написал в студеном «Футбол-Хоккее», за которым требовалось проснуться рано в бесшкольное воскресенье, Валерий Винокуров. И не затаил я на Фернандо.

Но наступил вечер – балашихинский вечер был тишиной, разрываемой криками с балкона вроде «Домой!» или громким смехом рассевшейся при подъездах молодежи. Я убил последние 15 минут перед матчем – и он обрушился на меня… Отчеты о Евро «Совспорта» я наизусть помнил; объемом они были примерно как сегодня бывают интервью с тренером «Амкара»… Но «Амкар» не накрывает тебя с головой, а тут накрыло.

Португалия со смехом подняла хлестко брошенную в самую рожу перчатку. Франция повела. Но осталась без мяча. Франция – с Платини, с резким Жирессом, с трудягой Тиганой… А мячом управлял статный усач, грудь как Нормандия, он разбрасывал его направо и налево как пригласительные открытки: пошли, а? Угомоним французов? Прямо щас, у них дома?.. Шалана там правил бал. Он был везде, он опрокинул французскую полузащиту. И это он набросил мяч прямо в овальную голову форварда Жордао, который и сравнял счет.

Франция бушевала. Маленький вратарь Бенту, такой смешной в Москве давеча, летал в рамке трудолюбивым гиббоном. Тоже в усах, кстати. А Португалия вела игру, а ее вел могучий Шалана! Это распространенный случай: трудно играть, когда все ждут только победы, и это был худший матч на турнире Мишеля Платини. Шалана затмил его, Шалана горел – и на своем огне он испек вторую голевую Жордао, уже в дополнительное время…

Франция отыгралась, это тоже эпос, и решающий гол за минуту до серии пенальти, которую в тот вечер у Бенту, наверно, не выиграл бы никто, вбил опомнившийся великий игрок – Мишель Платини. Франция стала чемпионом – второй полуфинал и финал скопом можно было легко отдать за любые пять минут незабываемого овертайма… Игры за третье место не было. Шалана, парень, порвавший лучшую полузащиту мира, уехал домой.

Ненадолго. «Бордо», один из лучших клубов мира тогда, выкупил его у «Бенфики». И весной следующего сезона Шалана играл уже в составе лучшей полузащиты мира – с Жирессом, с Тиганой, там еще Жирар был – ныне тренер «Монпелье»… На «Бордо» попал в четвертьфинале Кубка чемпионов «Днепр».

Вам не понять обаяния этих весенних игр в восьмидесятые! Никакого футбола нет уже почти полгода. И тут сразу – наши и серьезный матч. Когда его и встретишь – до «Бордо» «Днепру» доставались турки, в ту пору игрушечные («Днепр» стал первым нашим клубом, проигравшим туркам матч), и болгарский «Левски». С болгарами была сеча, кстати! Но – весна. Мой день рождения. Поздним вечером «Днепр» выходит на «Бордо» – те же и Шалана. Я ж не знал, что он все время болел и за два года сыграл за «Бордо» 12 раз… Но он был здоров в этот вечер. «Днепр» был хорош, и вратарь Краковский отбил пенальти, но футбол команды Шаланы всегда давал цвести и сопернику. Он снова был прекрасен, грудь в полполя; 1:1 дома и в гостях, серия пенальти в Кривом Роге, дома «Днепру» тогда играть не разрешалось – Литовченко смазал пеналь, и последним к мячу идет этот кудрявый гигант, усач Шалана…

И исполняет Паненку. По центру. А Краковский в том розыгрыше уже два пенальти отловил… «Бордо» в полуфинале проиграет «Ювентусу», а «Ювентус» после финала похоронит полсотни болельщиков – это тот самый сезон; а мне дико думать, что Шалана отыграл за «Бордо» всего 12 раз. Он там и закончил, в сущности. Травмы его убили. И на чемпионате мира он за сборную уже не играл.

Вот так было у меня. Четыре игры, хотя могла б быть и одна. Могло и ни одной не быть, я многих больших игроков изучал уже в записи, на работе. Я написал этот текст, чтоб вы при случае посмотрели тот полуфинал. Подряд, не отвлекаясь, – Франция с Португалией, 120 минут. Вы легко представите себе, каково было смотреть его в 12 лет впрямую, а что до этого два года большого футбола в моей жизни просто не было и не могло быть – вам не представить, просто мысленно умножьте впечатления на пять. Или на десять, или на сто.

В последний раз. Был потрясен ровно сегодня тем матчем. Листая, для лучших воспоминаний, страницы энциклопедий, я обалдел: оказывается, португальский воин Шалана росту был 165 см. И почему я помню его великаном?.. То ли потому, что матч был титаническим, то ли потому, что в стройной своей юности я не раз прозывался, без всяких к тому оснований, Шаланой… я люблю его всем сердцем, и матч тот я пересматривать никогда не стану. Я его помню, и там Фернандо Шалана – удалой великан, а уж что он разметал лучшую полузащиту мира тогда – просто гуманитарный факт. И какая разница, на какой высоте находился КП?..

Скорее всего, я просто слишком отождествлял его с собой. Мальчишески. Отсюда и ошибка с ростом.

Но другого любимого игрока у меня для вас нет. И 12 лет мне уже больше никогда не будет.

Sports.ru, 15 ноября 2012 г.

В августе 1991 года я работал вожатым в пионерском лагере. Золотые времена! Мне 19 лет, лагерь гигантский, от военного, кстати, ведомства. И вот наша старшая вожатая уезжает в выходной в Москву. Нам полагалось три выходных в смену, вот она взяла себе строенный и укатила. Отличная, кстати, была девка, и вожатая тоже, – Танька Зотова. Я ее совершенно из виду потерял, вот мало ли – найдется.

Я как человек авторитетный остался за главного.

И что-то как-то очень хлопотно дело развивалось в первые два из трех дней. Все прекрасное, что есть в жизни в августе в Подмосковье, вдруг укатило на второй план, все время приходилось чем-то заниматься. А еще вожатая первого, кажется, отряда Ира Попова именно в эти дни решила отвести свой отряд в поход. Собственно, ничего особенного, просто выйти прогуляться и заночевать в палатках. Утром вернуться.

Попова уже получила все необходимые разрешения, но ей самой ничего не хотели выдавать, а у меня и без ее сумасшедшего отряда была тьма дел. Кроме того, я считал несправедливым, что вот Зотовой нет, при ней никаких походов, значит, не было, и аккурат когда она отвалила отдохнуть, я, значит, бегай и хлопочи? Зотова Ирке разрешила, а я расхлебывай. Ну уж нет, Ирочка. Давай-ка ты пойдешь не сегодня, а через пару дней, и чувиха твоя Зотова сама пойдет с тобой получать котлы, топор (насмерть стоял завхоз, именовавшийся в нашем военном учреждении зампотылом, не хотел давать топор) и всякую жрачку. А я вас в походе просто навещу, по-свойски, для удовольствия!

Третий день моего главенствования начался с того, что меня разбудил стук в дверь. За дверьми стояла Попова, и по лицу у нее текла косметика. Причем так обильно, как будто не слезы ее смывали, а косметикой пытались замазать следы слез, воздвигая на их пути плотины. Я, естественно, начал с того, что предположил, что вместо похода Попова решила провести маскарад, и это очень хорошо. Но Ира совершенно проигнорировала шутку; она тонко выла.

Спрашиваю, что случилось. «Ты радио слушал?» – «Ну, ты ж меня разбудила. Чего ты дурацкие вопросы задаешь?» – «Ты, значит, не знаешь. Горбачева сняли. В стране переворот».

Я ей говорю, что она дура и чтобы не шутила. Она включает приемник. У меня первая мысль – теперь точно в армию забреют, сволочи. А у Поповой мысль, наоборот, последняя. Она на ней зациклилась с самого раннего утра: теперь поход запретят, говорит она – и воет.

Ну, тут уж ситуация-то новая. Тут уже не хлопоты противные; тут неожиданно я, и. о. старшего вожатого, должен стать героем и пробить детям и Поповой то, о чем они коллективно мечтают.

К начальнику лагеря мы, естественно, не пошли. А чего, он же уже разрешил. И вот полдня из динамиков без остановок струится обращение ГКЧП к народу и обращение еще кого-то к мировой общественности, а мы в одном месте берем палатки, в другом какие-то котлы и с котлами и топором, который я вырвал из рук зампотыла с обещанием не выпускать его из собственных и не давать детям, после обеда идем за запасами еды… И встречаем замполита Костика.

Костик говорит, что теперь поход нужно запретить. Я ему говорю, что это не Костика дело. Костик говорит, что начальника лагеря сейчас нет и он за него. А я ему говорю, что даже если он и за него, это не дает ему права отменять распоряжение начальника, который поход разрешил. И потом, чего его запрещать? Костик морщит нос и говорит, что в стране сложная политическая ситуация. А я ему говорю, что у нас дело несложное и не политическое. И вообще, Костик, пошли с нами. Заодно все и проконтролируешь. Костик уходит со словами, что он этого так не оставит. А его никто и не просил ничего оставлять, собственно.

И вот так до самого вечера. После ужина первый отряд и некоторое количество примкнувших к нему единиц пионерского отдыха строится у ворот, я совершенно без сил думаю, что сейчас пойду спать, и вдруг Попова говорит, что склад закрыт и они не могут забрать какую-то тушенку (не забывайте – 91 год, реально же жрать нечего было в стране). Она уже выделена, она даже уже сложена, но солдат куда-то ушел и дверь закрыта. А пора идти. А без тушенки плохо. А дверь закрыта. А солдат, мать его, где-то бродит. Я останавливаю рассказ Поповой на втором круге, уточняю, правда ли все выделили (да, тушенку да, только вот сыр зажали)… Ну, чего делать. Иду в радиоузел.

Там сидит наш радиоответственный, тоже солдат, но солдат особенный, с волосами до плеч и без формы – Олег. Наш всеобщий товарищ. Олег только что прекратил вещать на лагерь два этих мудацких обращения, которые всех достали, но музычку ставить еще не решался. Ну, как раз объявленьицем проложили. Неизвестному солдату по радио было сказано, что если он сейчас же не явится на пост, то оцениваться его поступки будут по законам военного времени. После этого почувствовавший вдохновение Олег поставил «Прощание славянки». С винила. Пробирало до костей! Ну и мы, естественно, рысью на склад.

Солдат был уже там. Он успел галопом. Поповские пионеры ухватились за ящик с консервами… «Постой! Так!! А сыр где? Вот у меня в разнарядке был сыр… Где она, кстати…» Сыр, в котором было официально отказано, возник на столе буквально микшером. Это было самое скоростное появление сыра в истории. «Вот то-то. Ладно, сиди тут, карауль».

Я понимал, что сейчас просто упаду от переживаний и беготни дня. Со свистом откуда-то выходил из меня последний воздух… Мы вяло попрощались, поповский отряд скрылся за воротами, я пришел к себе в вожатскую…

И едва я лег на койку, сон куда-то ушел. Вместо этого я представлял себе круг сыра. Я и голоден-то не был, но сыр почему-то маячил перед глазами, пока в голове не щелкнуло и не сработала простая мысль. Значит, выходит, я этот поход организовал! Я им котлы выбил!! Я топор вырвал! Они без меня не смогли бы тушенку получить! А сыр! Сыра вообще не давали!

А вот нет, Попова. Отряд твой, а сыр мой. Ща я к вам заявлюсь, когда еще, в конце концов, поход грянет.

А лагерь наш располагался, знаете, местечко такое есть – Барыбино, станция железнодорожная глубоко за Домодедово. Вот от Барыбина недалече. Я к чему это рассказываю – над головой постоянно летали самолеты. Пока шел по стемневшим окрестностям, всю дорогу думал о том, что и как теперь будет. Ведь действительно – тряхнуло страну. Ведь ничего непонятно. Одни слухи. Что вокруг Белого дома народ, что ночью будет штурм, и, кстати, что не махнет ли рукой в этой связи Зотова на свои обязанности, и не останется ли еще в Москве… А может, вообще нельзя выехать будет какое-то время.

Вот такие мысли. Девятнадцать лет. Августовский вечер. Впереди гул, гам и горит большой костер.

А за спиной тихо что-то заскрипело. Звякнуло. Я обернулся. Меня догонял велосипедист, его кудрявая голова выдавала в нем нашего физрука, с пакетом на руле.

А в пакете – три бутылки водки.

Еще через час дети немного угомонились. Мы сидели у костра, вожатые этих детей, московские студенты, я самый младший, самому старшему было лет 25. Над нами летали самолеты, а в магнитофоне пел Цой. В нашем родном городе, мы были совершенно уверены, в это время шла война. И мы совершенно не представляли себе даже, за что бы в такой необычной ситуации выпить.

Но, знаете, вопрос сохранялся только до первой рюмки. Дальше как-то само пошло. И все оказалось в конце концов совсем не так и страшно.

Sports.ru, 3 января 2010 г.

Василий Уткин в спортивной редакции НТВ. Декабрь 1995 г.

Небывало большой русский десант развлекался всю неделю в Каннах в ожидании «Золотой пальмовой ветви» для Никиты Михалкова. Константин Эрнст (тогда еще не генеральный продюсер и не генеральный директор, а просто телеведущий, автор программы «Матадор») купил себе летний костюм от Hugo Boss. Богдан Титомир (тогда еще модный в России певец) гонял на кабриолете по набережной Круазетт в спортивном болоньевом костюме, но там его никто не узнавал, ни Жерар Депардье, ни Шарон Стоун, страдавшая из-за «жесткого наркотического похмелья».

«Ждали русского, но опять появился американец», – сообщал читателям «Коммерсанта» кинокритик Андрей Плахов. Жюри, возглавляемое Клинтом Иствудом, отдало главный приз какому-то Тарантино, «маргиналу в майке», с его «Бульварным чтивом» или даже «Макулатурой», как тогда переводили у нас Pulp Fiction. Никита Сергеевич, получивший за «Утомленных солнцем» Гран-при, второй по значимости приз фестиваля, да еще напополам с Чжан Имоу, бушевал. «Никогда больше в Канны не поеду», – заявил он в частной беседе.

Другая часть российской публики ждала Солженицына – мятежный писатель спустя двадцать лет вынужденного изгнанничества возвращался на Родину[11]. 27 мая самолет авиакомпании «Аляска эрлайн» приземлился на дозаправку в Магадане, Александр Исаевич сошел по трапу и, встав на колени, поцеловал русскую, колымскую, зэковскую землю. «Он жил не по лжи и вернулся не по лжи в очумевшую от проблем Россию…» – писали на следующий день «Известия». «А кто он, собственно, такой? Писатель? Так, скорее публицист! Историк? Но по его книгам узнать историю можно примерно так же, как по романам Дюма», – презрительно отозвался телеведущий Александр Невзоров[12].

Сюжет о возвращении Солженицына показали в семичасовом выпуске программы «Сегодня» с Михаилом Осокиным. Сразу после новостей – в 19:30 – в эфире НТВ шел «Футбольный клуб», лишившийся накануне своего ведущего – журналист Олег Винокуров улетал на чемпионат мира по футболу в США. Новый ведущий «клуба», дебютант, поначалу отказывался сесть в кадр, да и вообще работу в программе о футболе он рассматривал как временную, перекантоваться и вернуться к настоящей журналистике – политической, злободневной. В тот же пятничный вечер – в 21:45 – на Первом останкинском канале после долгого перерыва вышел «Взгляд» с Александром Любимовым. На пятницу, 3 июня, было запланировано возвращение в эфир программы Александра Политковского «Политбюро», для которой начинающий журналист Василий Уткин годом ранее сделал свой первый телевизионный сюжет. Впрочем, с учетом страстного болельщицкого детства Васи ему была поручена хоккейная тема. Впрочем–2, молодому сотруднику телекомпании ВИД в начале 1993-го доверяли в основном разбирать почту, приходящую от телезрителей.

27 мая 1994 г.

Программа телепередач

Канал НТВ

18:00 Детям. «Винни-Пух идет в гости»

18:30 Док. фильм. «Ядерное танго»

19:00 «Сегодня» с Михаилом Осокиным

19:30 «Футбольный клуб»

20:15 Наше старое кино. «Доживем до понедельника»

22:00 «Сегодня» с Михаилом Осокиным

22:35 Час сериала. «Пришельцы». 4-я серия

23:30 «Времечко»

00:00 Мир кино. Фильм «Двойник»

Апрель 1993. Первый сюжет

Из интервью Василия Уткина Денису Романцову, 2016 г.

– Про что был твой первый сюжет?

– Про конфликт в российском хоккее, руководимом тогда Владимиром Петровым. Была борьба за власть, в ней фигурировал Отари Квантришвили. Мне дали этот сюжет, потому что у него не было точной даты выхода в эфир. Он мог полежать как запасной. Но так как он был запасной, его должным образом не отсмотрели, а я по молодости довольно резко прошелся по Квантришвили. И надо же такому случиться – в субботу вечером[13], когда вышел мой сюжет, сын ведущего нашей программы Саши Политковского долго возвращался домой, непонятно где был (мобильных еще не было). Подняли на уши всю Москву. Безумие.

Мне потом за это влетело. Я отвечал: «Сюжет же три недели лежал – могли бы проверить его». От меня отстали. А сын Саши тогда просто загулял с друзьями. Найти его было невозможно. Четыре часа где-то бродил и даже не думал, что перепуганные родители видели его в своих мыслях привязанным к батарее.

Критик Анри Вартанов, обозревая в «Известиях» прошедшую теленеделю, не заметил ни корреспондента Уткина, что неудивительно, ни опасности выбранной темы, что, наверное, простительно для 62-летнего профессора. В 1993-м криминального авторитета, бывшего борца Отари Квантришвили пресса еще аккуратно называла «известным спортсменом», «бизнесменом», «общественным деятелем», даже когда на Большой Якиманке был расстрелян его старший брат Амиран.

«Я обратил внимание, – писал Вартанов, – что самые яркие, политизированные до мозга костей программы на сей раз были на редкость миролюбивыми, почти что нейтральными. А. Политковский, обычно беспощадный в своем "Политбюро", вдруг занялся нудным выяснением финансовых злоупотреблений руководства российского хоккея».

Из интервью Василия Уткина Юрию Дудю[14], 2018 г.

В этом году было 30-летие «Взгляда». Я косвенно эту историю задел и тоже был приглашен на банкет – очень душевный, кстати. Встретил огромное количество людей, которых давно не видел. Мы договорились некоей своей компанией встретиться и нормально поговорить позже – там нормально поговорить было тяжело. Встретились, стали ужинать, и приехал человек, в свое время совершенно монструозный для шоу-бизнеса, – коммерческий директор «Взгляда» и ВИДа Саша Горожанкин. Он в те времена был человеком, который имел контакты с другим миром – теневым. Ну, с бандитами. А моим первым материалом во «Взгляде» был сюжет про Федерацию хоккея России, которой тогда руководил Владимир Петров, недавно почивший. И в этом сюжете я жестко приложил Квантришвили. Не знаю, кем он был для Федерации хоккея, крыша или хозяин, – я уже забыл те языки-то. По этому поводу был некоторый шорох. И вот мы сидим спустя много лет, и Саша Горожанкин мне говорит: «В принципе, тебя тогда уже должны были замочить». И рассказывает историю, как они с Любимовым сидели в гостинице – «Украине», кажется, – и занимались тем, что меня отмазывали. Их спрашивали: «Кто ему заказал? Кто велел?» И да, вполне могли.

Чью сторону поддерживал Отари Квантришвили в том хозяйственном споре двух субъектов, уже и не вспомнить. Весной 1993-го за власть и деньги в хоккее сражались Владимир Владимирович Петров, прославленный советский хоккеист, тот самый, из великой тройки Михайлов – Петров – Харламов, и Валентин Лукич Сыч, опытный советский спортивный чиновник. 8 апреля 1994-го Сыч все-таки свергнет Петрова и станет новым президентом Федерации хоккея, Отари Квантришвили к этому дню уже будет мертв. Тремя днями раньше его – лидера партии «Спортивная Россия» и тбилисской ОПГ – застрелит киллер. Самого Сыча расстреляют из автомата тремя годами позже, и снова в апреле, на новом витке борьбы за хоккей.

Второй сюжет для программы «Политбюро» (он выйдет 30 апреля) корреспондент Уткин тоже сделает на «спортивную» тему, на опасном стыке с политикой и криминалом. Всесильный Коржаков, начальник службы безопасности первого Президента России, решил отобрать бывшую дачу генсека Брежнева в Кисловодске у Аль Халиди, владельца первого в России частного футбольного клуба «Асмарал» (Москва). И, конечно, отберет.

Октябрь 1993. Опущенный «Взгляд»

В ночь с 3 на 4 октября популярных журналистов-взглядовцев, героев перестройки, выпустили в специальный эфир, ожидая, что они поддержат президента Ельцина в его борьбе с Верховным советом. 5 октября, когда все было кончено, Белый дом расстрелян, а мятежные лидеры во главе с вице-президентом Руцким арестованы, газета «Известия» опубликовала заметку «Стыдно, господа! Что за "Вид" вы показали!», осуждавшую Александра Любимова и Александра Политковского, которые, вместо того чтобы призвать москвичей защитить демократию от «фашизма» и «красно-коричневой чумы», отправили их спать: «Их коллеги в это время отбивались от банд в "Останкино". Гибли люди. Столица, да и вся Россия не спали, каждый окончательно определял для себя позицию и судьбу».

В итоге все программы телекомпании ВИД были закрыты. Василий Уткин остался без работы.

Первая заметка Василия Уткина о футболе вышла под «достоевским» псевдонимом Николай Красоткин. 2 июля 1993 г.

Первые публикации 21-летнего корреспондента телекомпании ВИД Василия Уткина появились в «Новой газете». 10 сентября 1993 г.

Не то чтобы я выбирал специально подобные моменты из отечественной истории, но уж так получается. Осенью 93-го я был начинающим, но уже вполне самостоятельным журналистом «Взгляда». Главным репортерским проектом «Взгляда», который тогда уже был не самостоятельной передачей, а компанией-производителем, была программа «Политбюро», в которой я, собственно, репортерству и учился. Формат ее был таков, что в каждом выпуске был один большой материал, по жанру – расследование чаще всего, иногда – репортаж (например, из горячей точки – тогда, хоть чеченские войны еще и не шли, их хватало); изредка – портрет. Это создавало для меня определенную проблему, потому что сразу с большой темой дебютировать сложнее; ну, ничего – к моменту, когда и мне доверили снять что-то развернутое, я успел научиться практически всем смежным телепрофессиям, потому что нужно было всем и во всем помогать. Позднее это очень помогло.

Пятничное «Политбюро» была программа репортерская (ведущий Политковский, собственно, почти и не принимал в ней участия, что подтверждено последующим его уходом с экрана и воскресением сравнительно недавно уже в качестве «подбитого летчика»), а студийной передачей был субботний «Красный квадрат».

Отношение наше к происходящему в политике было типично журналистским: жестко ироничным, довольно циничным – ну, вы понимаете. И поэтому указ президента Ельцина о роспуске парламента как-то не отложился сам по себе – у нас даже аврала серьезного в связи с ним не было. Впрочем, чего авралить – коллектив был небольшой, достаточно было нескольких звонков, чтобы все обсудить. Было назначено круглосуточное дежурство репортера с камерой у нас на базе – располагался «Взгляд» на Ильинке, до любого места пешком можно было добежать в случае чего. Соседним зданием, кстати, был Конституционный суд. Ну, и еще мы между собой объявили сухой закон – не то чтобы мы квасили, но сами понимаете – молодой мужской коллектив…

В мое дежурство решил я как-то на бессобытье пойти в Белый дом. Он тогда еще даже не был блокирован, пройти в него было легко. Это была ночь на среду, в пятницу выходило «Политбюро», сюжет в передачу должен был приобретать реальные очертания. Мы посоветовались с Андреем Калитиным, нашим руководителем, и решили, что надо сделать интервью с каким-нибудь вожаком оппозиции. Я, естественно, нацелился на максимальный результат. Внутрь мы попали с оператором Игорьком Михайловым очень даже легко, а дальше оппозиционеры ходили косяками. В тот вечер на постоянно работающем съезде нардепов должен был выступать Руцкой; собственно, тогда это казалось ключевым эпизодом, и, готовясь к съемке, мы ждали не только возможности интервью, но и, чем черт не шутит, каких-то решительных действий снаружи. Штурма там. Отключения электричества (ничего не последовало).

Мы с Михайловым потихоньку дрейфовали в сторону кабинета Руцкого. В БД, кто не знает, самые главные кабинеты располагаются в специальных таких коридорах, и вот у двери этого коридора мы и расположились. К нам вышли, спросили, чего мы хотим и кто такие. Мы представились и объяснились. Нам было сказано, что президент Руцкой (не больше и не меньше) сейчас готовит выступление, а вот после – вполне возможно. «Тем лучше, – подытожил я, – у нас будет первое интервью президента Руцкого». В глазах помощника мятежного генерала появился торжествующий блеск.

Сидим в креслах, ждем. По внутреннему радио идет трансляция съезда. Что-то я смотрю – Михайлов у меня бледный какой-то. И сидит как-то беспомощно. «Чего-то я неважно себя чувствую», – говорит. Я ему руку на лоб, но и без того видно – человек температурит. Что делать-то? Время все позднее, мобильных телефонов еще толком нет ни у кого, искать замену – так непонятно не только где ее искать, но и откуда позвонить. Михайлов мужественно говорит, что все в порядке, только пить все время просит. Мы ждем.

Топот за дверью, непонятный гул – дверь нашего коридора распахивается, и в плотном топочущем окружении охраны из коридора появляется Руцкой. Помню, он производил впечатления страшно возбужденного человека, он словно пританцовывал на месте; а охрана, человек восемь с ним было, не меньше, пока ехал лифт, сконцентрировалась на нас, единственных посторонних в зальце с лифтами; один охранник не спускал глаз с меня, а другой – с дремлющего Игорька. Меня последнее страшно позабавило.

Что-то он там съезду сказал, вернулся нескоро, на обратном пути подошел поздороваться (охрана сменила гнев на милость) и снова скрылся в коридоре, откуда нам вскорости выехали несколько бутербродов (а что, ждали мы уже часа четыре). Под утро нас запустили к Руцкому. Михайлов тащил камеру, я – сумку с принадлежностями, штатив и Михайлова. «Игорь, – прошу его, – просто в фокусе сними, а там будь что будет». – «Не так все просто, – отвечает. – Но соберусь, не ссы».

Долго ли, коротко ли – подготовились к съемке, поговорили – о чем, сейчас уже неважно. Пока выставляли камеру, мы с Александром Владимирычем терли за жизнь, и он, достав из кармана неясное устройство – что-то вроде кошелька с двумя антеннами, – водил этим кошельком, потрясая этими антеннами, вдоль огромного окна, кивал на него и говорил мне только: видишь? Видишь? Кошелек не шевелился и молчал, но генерал Руцкой тихо, уверенно, уютно так ругался матом и говорил: все прослушивается, все полностью прослушивается.

Чувствовалось, что по ходу разговора у Руцкого спадало внутреннее напряжение. Думаю, после разговора с нами и ему уже виделся отдых на часик-другой, он теплел, теплел, очеловечивался… В конце концов он велел помощнику принести спутниковый телефон (не хилый такой чемоданчик) и буквально велел мне позвонить домой родителям, а пока я говорил, достал откуда-то графин с коньяком.

Я перепугался. Но как сказать, что нельзя мне? Что у нас сухой закон? Типа, у нас сухой закон, а вы тут бухаете, получается? А коньяк тек в бокал, а генерал – он же обаятельнейший человек был, к слову, – как-то уже выруливал к тосту. Я лепетнул что-то, что мне щас ехать монтировать, что как бы не развезло, что мне неудобно, еще какие-то трали-вали – но Руцкой шевельнул усами, и я сам не заметил, как горячая капля покатилась вниз по организму, упорядочивая и затверживая впечатления той мятежной ночи.

Я приехал в офис «Взгляда» и был, конечно, героем дня. Потом – домой, в Балашиху, отсыпаться. А вечером я перестал быть героем, потому что в Белом доме отключили свет, и нужно было кому-то лезть туда снова и снимать все уже в новом антураже, потому что если нет – то понятно, что уже в другой, отжившей ситуации все это было.

P. S. А в день, когда в Москве стреляли из танков, я снимал в Конституционном суде. Кто помнит, его тогдашний (а впрочем, и нынешний тоже) глава Зорькин играл довольно заметную роль в тех событиях, ну, и одна из итоговых точек была, конечно же, рядом с ним.

Через полгода после этой съемки передо мной встала дилемма, заниматься ли дальше политической журналистикой. «Взгляд» закрылся, мы были в ожидании, причем довольно неясном, новых проектов, хотели работать самостоятельно… Но это уже отдельная история. Борясь с бездельем, я пришел в спортивную редакцию НТВ, и вот мне уже предложили вести «Футбольный клуб».

В политике было интересно. Но я все никак не мог отделаться вот от этого ощущения, которое во мне еще усиливало филологическое образование и любовь к Толстому. Ощущения какого-то обмана. Тебе кажется, что ты в центре событий. Мало того – твой рассказ о них весь построен на этой аксиоме: вот он, сейчас, тут, центр событий. А в результате в роковые минуты люди, с которыми ты встречаешься, на самом деле просто люди. Которые на самом деле могут не больше тебя, и даже меньше, может быть.

Мы и тогда об этом почти всю ночь говорили. Сухой закон-то кончился. Водки было – залейся, но хотелось есть, а ларьки вокруг были позакрыты – боялись мародерства. В итоге у нас был батон вареной колбасы, из буфета нам как-то смогли достать сыра, еще был некий чесночный соус, да вдобавок двое ребят, отправившихся искать открытый в ночи ларек, нашли один, с чипсами, да на обратном пути помогли разгрузиться хлебовозке у булочной. И у нас появился теплый хлеб.

Заснули по диванам. Утром – по домам. Ждать, чем дело кончится, и делать новую программу.

Дмитрий Федоров, автор и корреспондент «Футбольного клуба» с 1994 по 2006 г.

В 1988 году мы с Васей поступили на филфак Педагогического института имени Ленина и вместе поехали на сельхозработы, в которых тогда обязательно участвовали студенты. Стали общаться, вместе играли в футбол, баскетбол и подружились.

Легендарный хоккейный тренер Виктор Васильевич Тихонов в гостях у спортивной редакции НТВ. В верхнем ряду – Михаил Решетов и Василий Уткин. Рядом с Тихоновым – Анна Владимировна Дмитриева и Дмитрий Федоров

В 1994 году мы с Васей оказались на распутье. Он работал в ВИДе, а у ВИДа начались проблемы после путча: программу «Взгляд» то ли закрыли, то ли на какое-то время заморозили. Вася оказался вне рабочих процессов, а он человек живой, активный, ему хотелось что-то делать. Он попросил свою знакомую с НТВ, где набиралась спортивная редакция: может ли он там какое-то время поработать. Телеканал НТВ появился на рубеже 1993 и 1994 годов, в состав – то ли учредительный, то ли наблюдательный – входил Шамиль Тарпищев. Именно он участвовал в создании запроса на получение лицензии и внес туда пункт: два часа в день новый канал показывает спорт – для оздоровления нации. Эту бумагу отдали Борису Ельцину, Ельцин это одобрил. Тогда спорт был совсем не моден, показывали его мало, но в то же время отголоски советской эпохи говорили, что спорт народу нужен. Перво-наперво в спортивную редакцию пригласили Алексея Буркова и Анну Дмитриеву с ВГТРК. Они позвали Евгения Майорова. Но все равно штатных единиц не хватало, потому что объем вещания был большой. В эту редакцию и пришел Вася – в феврале–марте.

Я тогда преподавал литературу в частном колледже. За полгода понял: не мое. Ушел и думал, чем заняться дальше. Вася сказал: я временно устроился на НТВ, давай поговорю – вместе будем что-нибудь делать. Вася очень любил футбол, в институте я всегда видел его с газетой, но эту работу он рассматривал как временную – потому что хотел состояться в политической журналистике. Спорт не пользовался популярностью, не был престижным – самое дно.

«Футбольный клуб» стартовал 28 января, его первыми ведущими стали два молодых «пишущих» журналиста Олег Винокуров и Юрий Юдин, оба они работали в штате популярного еженедельника «Футбол». Когда Алексей Бурков и Анна Дмитриева предложили Винокурову стать сотрудником НТВ, тот отказался.

Олег Винокуров:

С творческой точки зрения переход из еженедельника на телеканал казался мне бессмысленным. Я был в то время молодым журналистом, однако уже хорошо ориентировался в профессии, поэтому мог расставить ее разновидности по ранжиру. В соответствии с моим рейтингом:

1. Вершиной журналистики является журналистика пишущая.

2. Затем идет радиожурналистика.

3. Нижнюю строчку занимает тележурналистика.

Логично, что я не видел никакого смысла переходить с высшего уровня на низший, поэтому отказался, поразмышляв совсем недолго. Поработал до чемпионата мира и поехал в США корреспондентом «Футбола», а «Футбольный клуб» передал Васе Уткину и Диме Федорову, которые к тому времени уже пришли в штат НТВ.

Дмитрий Федоров:

Васю посадили в кадр – Бурков хотел, чтобы он вел «Футбольный клуб». Вася некоторое время сопротивлялся. «Футбольный клуб» сначала вел Олег Винокуров, но им, насколько я знаю, были недовольны. Тут тонкий момент: его никто не подсиживал, и Вася не хотел вести эту передачу. Но когда Вася появился, Бурков понял: это очень квалифицированный журналист, который способен много работать, хорошо выглядит и может быть отличным ведущим. Вася провел пару выпусков, Бурков сказал: «Будешь ведущим». Вася: «Нет, ищите другого».

Василий Уткин:

Я не хотел этого делать. Просто Олег Винокуров уезжал на чемпионат мира, и вопрос был такой: или программу поведу я, или ее закроют. А закрывать было неправильно.

К весне 1994-го амнистировали не только Александра Руцкого с его соратниками, но и взглядовцев. Бывшие сотрудники «Политбюро» собирались дома у Александра Политковского, его жена, журналистка Аня[15], нарезала им бутерброды, пока они придумывали новый формат программы, менее политизированной, более спокойной. Был даже вариант сменить название – с «Политбюро» на «Стоп-кран». Вася вспоминал, что известная потом на всю страну журналистка Анна Политковская тогда для него была просто «жена Саши Аня, которая режет нам бутерброды».

Дмитрий Федоров:

Вася провел пару выпусков «Футбольного клуба», Бурков сказал ему: «Будешь ведущим». Вася: «Нет, ищите другого». Он все еще хотел вернуться в «Политбюро».

Но уже после чемпионата мира – 94 мы втянулись. Поняли, что программа получается, что есть внимание болельщиков, что каждый выпуск дарит новые эмоции, что как журналисты мы развиваемся. К концу 1994 года мы для себя сформулировали: «Футбольный клуб» – это передача не о футболе, это передача о свободе и о свободных людях, которая делается свободными людьми.

Эту программу надо рассматривать в контексте эпохи – эпохи надежд. Люди верили, что изменится общество, изменится экономика. Люди стали путешествовать, а футбольный мир был окошком и в Европу, и в Америку, и куда угодно. У нас был подписан контракт с тележурналом Futbol Mundial – для каждого выпуска мы брали сюжеты оттуда. Сюжеты необычайно яркие. Интернета не было, дефицит информации. Люди приходили домой, включали телевизор и попадали на другие стадионы, на другие континенты, в другую реальность. И у нас, и у болельщиков было ощущение: рано или поздно и в России так будет. В работе нас мотивировал невероятный оптимизм. Мы часто критиковали, но при этом были популяризаторами и агитаторами футбола – в ненавязчивом смысле. Рано или поздно мы все сложности преодолеем, у нас построят отличные стадионы, появятся классные игроки и вообще все будет здорово.

Анна Дмитриева нам сразу сказала: делайте все, что хотите. Мне на советском телевидении все запрещали, я поступать так же с вами не хочу. Мы иногда делали глупости, на что она с улыбкой говорила: «Ну что вы, дураки, опять затеяли?» Но никогда не вмешивалась в нашу работу. Полное доверие и убежденность, что мы талантливые люди. В карьере она для нас с Васей просто вторая мама.

Василий Уткин:

Мы в «Футбольном клубе» в каком-то смысле столбили пространство и его отвоевывали – иногда у предрассудков, иногда у природы. Сейчас это трудно представить, но когда-то не было полного обзора тура чемпионата России. Мы это сделали первыми. Причем невероятно кривой схемой, нам страшно помогало, что структурно мы были частью новостей. А раз структура новостей, значит, мы могли пользоваться всей системой собственных корреспондентов по городам. Сначала мы добились, чтобы у нас был обзор к концу недели. А потом у нас появился эфир в понедельник, и обзор был уже в понедельник.

Дмитрий Федоров:

Кстати, Слуцкий в молодости был фанатом «Футбольного клуба». Когда на вечер пятницы у него приходилась тренировка, программу записывала бабушка – предварительно Леонид давал ей инструктаж, что делать с видеомагнитофоном. Слуцкий как раз тот самый зритель, который из регионального центра взглянул на другой мир через нашу программу. И в итоге в этот другой мир пробился.

Странно, но я поднимался тогда по маленьким лифтам. В Останкино, кто не знает, есть большие лифты – у главного входа – и маленькие, и исчисление этажей по ним разное. А я на тот момент с полгода не был в телецентре и должен был попадать туда, по идее, через бюро пропусков… Но как-то я оказался у малых. И сразу увидел, нос к уху, Евгения Майорова. Мне хотелось поздороваться. Я смотрел на него, пытаясь поймать взгляд. Но Майоров мрачно смотрел в пол. Двери лифта открылись, мы вошли. Я знал, что мы едем в одно и то же место.

В этот день Майоров пришел оформить документы – он перешел работать на НТВ, в спортивную редакцию. Я там был ровно по тому же поводу. Он был маститый комментатор, видавший виды человек. Теперь я понимаю, как он тогда нервничал – он переходил на работу в частную компанию из государственной, мало того – частную компанию, где не было трансляций. Там были только его друзья – Леша Бурков и Анна Дмитриева. И куча всяческой молодежи, конечно. В которую, не нервничая нисколько, одновременно дополнился и я.

В тот день мы не познакомились, я не рискнул подойти к Мэйджерову – так мы его потом годами называли за глаза с Димой <Федоровым>. Он знал, и ему это очень нравилось. Но в тот день я просто еще не знал, что Евгений Александрович на эмоции скуп и выглядит с виду мрачновато всегда. А на самом деле мрачным он вообще никогда не бывает.

Примерно так для меня все началось. На следующий день ведущий новостей Кирилл Кикнадзе подробно объяснял мне, какая ему нужна съемка с хоккея из Сокольников. На двадцать секунд. На новом месте работы мне еще предстояло с пару недель побыть человеком вежливым, и я, конечно, не стал говорить Кириллу, что у меня уже есть неплохое телевизионное образование. Даже хорошее.

А к концу первой недели мы пошли с Майоровым пить кофе в старый останкинский бар под лестницей. Тогда в телецентре было катастрофически некуда пойти попить кофе, чаю, перекусить, что-нибудь еще – в баре под лестницей, месте культовом, только продолжали варить очень хороший кофе, возя турки в розоватом от перегрева песке. Почему-то с тех пор в этом культовом месте ничего не могут заново устроить, поностальгировать, каналья, негде!

Реальный буфет появился позже. Вот осенью, помню, он уже был. Лига чемпионов, первый настоящий крутой сезон – с модной графикой, со всеми впоследствии наросшими понтами… Я остался до ночи, потому что играли Киев со «Спартаком», нам надо было, чтобы точно все записалось, и заодно я сразу расписывал опасные моменты по тайм-коду кассеты. Вот тогда в перерыве уже можно было спуститься вниз, и там в закоулке тебя спокойно ждала или подогретая сосиска, или горячий бутерброд, в котором колбасу укутывал оплавленный кусочек сыра.

Пока не ходил, «Спартак» выиграл первый тайм 2:0. А сходил – и во втором киевляне забили три. Что характерно, у меня даже шутливой мысли про фарт тогда не затеплилось, все еще был совершенно не спортивный человек! Я тогда очень удачно посидел: мы записали не пошедшее в эфир Первого интервью киевского тренера на украинском языке; я его до сих пор помню наизусть – Зажиг Зажигович Сабо[16] – как он вспоминал перерыв, как взывал к молодым: «Найтить у сэбэ силы, у вас е!..» А ведь могли и остановить запись, если не сидеть: на простом НТВ никому даже не хотелось и начинать врубаться в спорт.

Мы уже делали «Футбольный клуб». Через месяц Димка поехал в нашу первую большую командировку – в Шотландию на сборную. В студию впервые пришел едва седеющий Ловчев.

На НТВ должна была по условиям лицензии существовать линейка спортивных программ. Их ненавидели, совершенно искренне; мы, конечно, мешали развернуться новому большому телевидению, которое начинало вещать только в шесть вечера, время было в дефиците. Но пока это было необходимо. Стали делать баскетбольную передачу, первые две провел Владимир Гомельский, а потом, я уж не помню почему, исчез. Что-то там случилось. И передачу на НТВ про баскетбол целый сезон вел тренер сборной Сергей Белов. Офигеть, да? Это и тогда было, в общем, диковиной. Но все-таки не «офигеть». Времена были простые.

Но в работе на НТВ был огромный плюс. В службе информации сразу был мощнейший «отдел городов» – корсеть. Заказать съемку в другом городе не было никаким вообще геморроем и на фоне общего бюджета – пылью. К весне мы с Федоровым задались целью показывать в «Клубе» полный обзор матчей чемпионата России. По пятницам. Тур в выходные, а обзор в пятницу. Забавно, да? Конечно… Мне самому забавно. Но до того года три никакого обзора не было.

В двух каких-то городах матчи не снимали в принципе. Еще из одного не было прямого перегона. Но в туре у нас отсутствовал максимум один матч. А на следующий год обзор стал выходить по понедельникам.

Между прочим, тогда по понедельникам даже газеты еще не выходили – у типографий воскресенье было выходным…

Бэкграундом всей жизни в 95-м были разговоры (а комната была тонюсенькая, общая, потом чуть больше – загородка для Буркова и ведущего новостей, у нас стол и шкаф для кассет, и еще три стола – один из них Анны Владимировны) об Олимпиаде. Мы пробовали вклинить в них еще и про чемпионат Европы, но кто ж нас послушает? Ну тогда это было для нас реально невозможно. А мы не проникались как-то Олимпиадой. Ну, интересно, конечно. И здорово. Но разве это главное?

Потом стало ясно: едем. Без единой аккредитации нормальной. С пишущими – без права съемки на спортивных объектах. Делать ежедневную часовую передачу. Вот тут уже затеплилось, вот это была задача для настоящих ковбоев.

И мы поехали в Атланту, я об этом когда-нибудь расскажу отдельно. Там мы не спали, потому что когда у нас был вечер, нужно было события дня готовить и гнать в Москву; а когда это мы проделывали – наступало утро и надо было ехать снимать. Мне досталась легкая атлетика. Оператор Володя Фомин дежурил внизу, в смешанной зоне, а я сидел и смотрел соревнования. До первой российской медали! После этого я мчался вниз и очень нагло отодвигал кого-нибудь в сторону плечом ли, бедром. Задача была очень простая: схватить нашего спортсмена за плечо, быстро объяснить, что мы НТВ, что нам нужно интервью, но можем взять мы его только в сторонке и только после допинг-контроля. (То есть нам-то было все равно, в каком состоянии мочевой пузырь спортсмена. Но с полным его к нам не отпускали.)

Нападающий итальянского «Милана» Андрей Шевченко в гостях у спортивной редакции НТВ. Верхний ряд: Илья Казаков, Юрий Розанов, Сергей Наумов, Тимур Журавель, Андрей Шевченко, Дмитрий Федоров. Нижний ряд: Роман Трушечкин, Станислав Сенокоп, Василий Уткин, Виктор Прядко. 1999 г.

И вот когда таинство свершалось и на глазах у специально обученного человека человек писал в баночку, я брал его за локоть и уводил на тридцать метров в сторону по бетонному коридору. И там мы разговаривали. Я так со Светкой Мастерковой познакомился. Она всегда была замечательная – даже когда два раза Олимпиаду выиграла… А это мало с кем бывает, между прочим.

Там я видел, как Майкл Джонсон победил на двести метров – кажется, с мировым. У него был соперник, я ему оч симпатизировал – Фредерикс, из Намибии. Я заранее предвкушал, как будет круто это увидеть, и знал, что мне ничто не помешает – все наши выступали позже… И я видел с трибуны, как Джонсон привез Фредериксу две, а остальным три трамвайные остановки.

Тогда я впервые понял, что такое легкая атлетика. Это единственное место, где ты можешь увидеть разницу между сверхчеловеком и просто человеком. Не каждый день; такие люди редкость. А из других запоминающихся картин я лучше всего помню, как Серега Бабаев как-то раз заснул на лестнице, ведущей на второй этаж. Очень уютно заснул так со ступенькой между ребрами.

А на следующий день после Америки, так и не поспав толком, я уже стоял за воротами, чьими – не помню, на стадионе «Локомотив». На старом еще, разумеется.

А еще через день, когда я приехал монтировать это безобразие и готовить первый послеолимпийский клуб, я увидел, что Евгений Александрович сидит в углу, за дмитриевским столом, с плеером и в наушниках, а перед ним разбросаны аудиокассеты и обрывки бандеролей. Это был первый конкурс комментаторов – для «НТВ-Плюс». Его ж Майоров и придумал. Он уже тогда болел, работать мог мало и очень этим тяготился. Вот и придумал, как помочь всем.

Через месяц к нам пришли на работу Юра, Влад, Тимур, Илья, Рома, Дима, Саня и Меящер[17]; еще через неделю в редакцию пришел факс, в котором молодой сотрудник турфирмы сожалел, что не успел на конкурс, но очень хотел бы увидеться, чтобы вдруг пригодиться для работы у нас. Среди его несомненных козырей было знание итальянского языка, а фамилия его была – Черданцев.

А уже первого ноября мы запустили спортивный канал. А дальше вы все знаете.

Sports.ru, 1 ноября 2011 г.

Уткин умел комментировать интересно. Вроде бы совсем простенькая формулировка, но очень трудно работать так, чтобы тебя всегда хотелось слушать. Чтобы ты не превращался в фоновый шум. Есть, кстати, тип зрителей, которые постоянно призывают дать им этот самый интершум. Дескать, это лучше любого комментатора. На практике пользуется такой услугой 1–2% аудитории.

Когда в сервисе появилась дорожка интершума, Вася довольно активно репостил сообщения о результатах тестирования: кажется, он к возможности исчезновения комментатора из трансляции относился скептически. Но чтобы голос единственного человека был важнее шума трибун, этому человеку необходимо оставаться увлекательным. Уткин знал, как это делать. Вася занимался разными проектами. Очень многое получалось отлично: руководил редакциями, программами и каналами, управлял футбольным клубом, писал тексты, вел соцсети. Да, еще же кино и театр, кто же не помнит Игоря Владимировича Цаплина, который футболом не интересуется. Однажды на какой-то вечеринке с караоке я случайно выяснил, что Вася очень прилично пел. Это не связано с работой, но одаренные люди часто не ограничивают свои таланты.

И все же.

Для меня Василий Уткин – это передача «Футбольный клуб». Точно знаю, что Вася гордился всеми версиями ФК – и обновленный «Футбольный клуб», возродившийся в 2004 году, он любил не меньше классического, 1994–1998. Понятно, интереснее жить настоящим и будущим, а не гордиться прошлыми заслугами. Но все же, слушайте! Мне всегда очень нравились комментарии Уткина, с интересом читал его заметки, изучал конференцию и годами был подписчиком «НТВ-Плюс». Примерно знал, как и чем живет футбольная редакция.

Но эфиры Васиной программы, которые смотрел еще школьником, незаметно двинули меня к будущей профессии. Думаю, не только меня.

1994 год. В 13 лет я готовился к своему второму чемпионату мира, а сборная России ехала в США, на ходу выясняя отношения, теряя футболистов и утопая в скандалах. Не было ни дня без важных мыслей о футболе. 20 лет назад не существовало и одной десятой сегодняшнего потока спортивной информации. Но жажда футбола росла с каждым годом, а источников было совсем мало: успеть купить в ларьке «Спорт-Экспресс» да не пропустить «Футбольное обозрение».

И тут!!!

Вдруг вышел в эфир «Футбольный клуб». И потом еще один выпуск. И еще. Один за другим. Слова дурного не скажу про «Футбольное обозрение», культовое было явление для меня во времена последнего чемпионата СССР (тем более что выбирать было особенно не из чего). Но «Футбольный клуб» спустился к тебе на скамейку напротив дворовой «коробки», сел рядом и заговорил легко и по-приятельски. По-свойски. Я не сразу воспринял такую манеру и первое время присматривался настороженно. Все решилось сразу после завершения грустного для нас американского чемпионата мира. Вася зачитывал в эфире письма. Ну вот эти бумажные письма, которые раньше присылали на телевидение (их, кстати, присылали довольно долго, лично получал несколько еще году в 2010-м).

– А вот еще письмо, – говорил Вася, благожелательно поглядывая в камеру. – Хм. Ведущий – идиот. Ну, даже не знаю, что тут можно ответить.

В этот момент 13-летний Вова у телевизора распался от восторга на атомы. Ничего себе!!! Так смело о себе и с улыбочкой!!! А что, так можно было?

Больше я Васины эфиры не пропускал.

Помню, как он утверждал, что смотреть футбол бывает интереснее, чем в него играть. Спорная мысль, впрочем, Уткин вообще состоял из противоречий. Но его «Футбольный клуб» доказывал, что иногда разговаривать и спорить о футболе бывает не менее интересно, чем футбол смотреть. Спустя 20 лет эту идею массово стали использовать футбольные блогеры, у которых не было возможностей показывать хайлайты прошедших матчей, зато была возможность устраивать яростные дискуссии со значительным уровнем свободы в споре. Не что чтобы Уткин опередил время – он просто умел своему времени идеально соответствовать. В 45 лет он обладал солидным ютьюб-каналом. В 22 был ведущим самой актуальной спортивной программы на ТВ. Вряд ли Вася тогда задумывался, что станет профессором и мэтром, но лично я уже сидел на его лекции в аудитории.

Несколько раз задавал себе вопрос: а смог бы я сам учиться у Васи? Если бы работал с ним в одной редакции или посещал его журналистскую школу? Честный ответ такой: не знаю. Ведь копировать Уткина невозможно по простейшей причине – нет шанса сравниться с Васей масштабами и разнообразием таланта. В этом нет ни кокетства, ни ложной скромности – я на работе не видел человека, настолько же одаренного чувством юмора, самоиронией, реакцией, роскошным русским языком, умением писать отличные тексты. Нет больше таких людей, к сожалению. И в зеркале я такого человека тоже не наблюдаю, конечно.

Весной 1997 года я встретил Васю и Диму Федорова в метро. Я ехал с подготовительных курсов Финансовой академии. В то время предполагалось, что мне предстоит стать ответственным банковским работником, о профессии комментатора не приходило в голову даже помечтать. Кумиры, видимо, возвращались из телецентра. Подойти не решился, только смотрел восторженно из другого конца вагона.

Строить планы на то, чтобы стать коллегой Васи, тогда не хватило бы наглости.

Но через 5 лет я пришел стажером в комнату 8–16.

Я попал в редакцию «НТВ-Плюс» через Юру Черданцева, но Вася любил пообщаться с амбициозной молодежью. Когда он меня идентифицировал, то сперва позвал в столовую телецентра пообедать. Обед растянулся часа на полтора. А потом мне внезапно поручили сделать сюжет для «Футбольного клуба» про молодого аргентинского полузащитника по имени Хуан Роман Рикельме. Нынешний хмурый президент «Боки Хуниорс» в те времена был неулыбчивым 10-м номером в клубе.

Думаю, что поразить кого-то мне не удалось: текст Вася переписывал раза три, с монтажом помогал Тимур Журавель, а голос студента на озвучке от старательности уходил в легкое шипение.

Но сюжет был сделан. В ближайшей программе он не появился. Я позвонил Тимуру и, смущаясь, осведомился, в чем дело. Не было сомнений, что мое творение отправилось в корзину в силу вопиющей некомпетентности автора.

– Извини, забыл тебе сказать, там перебор по времени получился в выпуске, а твой сюжет ни к какому событию не привязан, его через неделю покажут, – объяснил мне Тимур.

Действительно, рассказ о Рикельме завершил следующий эфир ФК. А еще через неделю никакого эфира не было: «Футбольный клуб» закрылся и на «основном» канале НТВ больше не появлялся.

Мне очень мало довелось поработать вместе с Васей. В 2001-м, когда закрыли ФК, он уже увлекался сторонними проектами, работал в газете и на радио, в общем, в редакции появлялся не очень часто. Потом я ушел на 7ТВ. Еще немножко сотрудничали спустя аж 15 лет на «Матч ТВ», Евроспорте и Discovery и еще в нескольких рекламных проектах. Так что не могу рассказать о сотнях полезных советов, которые получил от Васи. Если посмотреть наши с Васей переписки последних лет, там не последнее место занимает обмен кулинарными советами. В последнем Вася рекомендует мне твердый сыр для гурманской плескавицы.

Вась, если честно, купил тот, который был в продуктовом магазине на станции, когда на дачу ехал.

Ну да, тут уже не до деталей…

А моя младшая дочь через месяц после своего рождения получила от дяди Васи в подарок утилизатор памперсов – отличную вещь, которая здорово облегчила нам жизнь и улучшила внутренний климат квартиры. Это очень теплое воспоминание, но оно совсем не касается работы в прямом эфире. Два или три раза в непростых ситуациях я советовался с Васей, иногда что-то профессиональное обсуждалось само собой, но не помню, чтобы Уткин меня поучал или давал непрошеные наставления.

Запомнилось, как перед самым моим переходом на «Семерку» мы что-то обсуждали в футбольной комнате, и Вася вдруг заметил:

– Самое сложное для нас – это сохранять свежесть восприятия.

Не то чтобы я всегда и во всем был согласен с Уткиным. Но тогда, в 2002-м, Вася был тысячу раз прав. Любить футбол день за днем, общаться с ним на равных, не уставать от бесконечных матчей и не пытаться смотреть на великую Игру свысока очень трудно, поэтому в профессию постоянно приходят молодые и свежие люди.

Сырым мартовским вечером в главной психиатрической лечебнице города Н. (бывший Г.) появился новый больной. Он вошел в палату, выкрашенную в по-госпитальному особый цвет серой тоски, где уже сидели трое – Наполеон, магараджа и человек-собака, и огласил стены неслышимым ранее здесь приветствием: «Здравствуйте, я Василий Уткин. Вы в "Футбольном клубе"!»

Редкий случай мании был описан в местной газете «Энский листок», а оттуда уже перекочевал на страницы прессы столичной, в частности газеты «Вечерняя Москва», откуда и стал мне известен. Тогда же я по каким-то забытым уже надобностям отправил Василию Уткину письмо по электронной почте, однако, как вскоре выяснилось, оно не дошло до адресата. Некий и оставшийся неизвестным поклонник Уткина также отправил ему письмо, но сделал это в количестве миллиона копий, а потому благополучно «грохнул» интернетовский почтовый ящик «Футбольного клуба». Видимо, после этого, убоявшись за здоровье нации и за техническое обеспечение своего канала, руководство НТВ решило локализовать пагубное влияние Василия Уткина и задвинуло его программу, выходившую до того в седьмом часу вечера, на самой границе прайм-тайм, за полночь. Впрочем, это мало что изменило во взаимоотношениях Уткина с болельщиками, три раза в неделю не ложащихся спать, пока огромный человек с трудом не втиснется в экран и не скажет им: «Здравствуйте, я Василий Уткин. Вы в "Футбольном клубе"!»

Василий Уткин и фотограф Сергей Киврин на пресс-конференции, посвященной запуску сайта Sports.ru. 1998 г.

Василий Уткин среди юных болельщиков и болельщиц популярен, как Филипп Киркоров вкупе с группой «На-На». Что не может не настораживать и свидетельствует не только о личных качествах Уткина, но и о катастрофической ситуации, сложившейся в спортивной тележурналистике. Останкинское гнездо было весьма нетребовательным к профессиональным качествам своих птенцов, работающих ныне на всех основных телеканалах страны. Собственно журналистике там и не учили. Нужно было знать не спорт, а политику спорта, не русский язык, а правила ударения в русском языке. В Останкине готовили не журналистов, а чтецов-декламаторов для спортивных новостей программы «Время». Конечно же, лучшие и талантливейшие вырастали и там, но скорее вопреки, чем благодаря системе. Что собой представляет средний выпускник останкинской школы, можно увидеть и сейчас – на канале РТР и частично на ОРТ. Впрочем, школа деградирует, и даже новостной выпуск ей уже не по силам, не то что аналитическая программа. Основы новой школы заложила спортредакция НТВ, где собрались лучшие из останкинцев, Анна Дмитриева, Алексей Бурков, чуть позже Владимир Маслаченко, где и возрос феномен Василия Уткина.

Принято считать, что своей удачей Уткин обязан точно найденной интонации разговора с болельщиками, интонации «доверительности с подначкой», легко выигрывающей у привычного официозного тона. Стилистические эквилибры Уткина («Юран победно трясет животом. Он беременен двумя голами») опасно балансировали на грани остроумия и пошлости, что только распаляло у молодого зрителя огонь восторга. Надо ли говорить, что у средне-посредственного останкинца Уткин быстро начал вызывать припадки зависти – с катанием по полу и брызганием фамилиями великих (Синявский! Озеров!). Тем более что его «Футбольный клуб» быстро отобрал всего профессионального футбольного болельщика у традиционно-останкинского «Футбольного обозрения» ОРТ.

Признавая за Уткиным стилистическую удачу, я все же полагаю, что не столько в ней дело. В спортивной журналистике 90-х (не только телевизионной) в дефиците оказался профессиональный уровень суждений. Во множестве скоропортящихся, низкокачественных продуктов, ежедневно и в устрашающем количестве выбрасываемых спортивными изданиями на прилавки (известный принцип отечественного привокзального шоу-бизнеса «пипл все схавает»). Проще говоря, у Уткина, крепкого нормального профессионала, оказалось слишком мало конкурентов, что и обеспечило ему особое положение. Случая, произошедшего в городе Н. (бывший Г.), могло и не быть, когда бы Уткин был правилом, а не исключением.

«Русский телеграф», сентябрь 1998 г.

Рост, крупная, лобастая голова. И маленькие, словно от другой модели человека, ладони. Василий Уткин как будто специально был сконструирован, чтобы напряженно и парадоксально мыслить. Плечи же и кисти рук выдавали в нем человека, далекого от ручного труда. Впрочем, он очень бегло и ловко набирал на клавиатуре текст двумя указательными пальцами. Эти маленькие руки были для его задач и образа жизни подходяще быстрыми.

Мне только однажды довелось видеть, как Уткин трудится физически: мы вместе таскали тяжести. В день нашего прилета на чемпионат мира во Францию случилась забастовка аэродромных рабочих. Полагаю, диспетчеры к этому обычному для французов профсоюзному микробунту не присоединились, иначе нашему брюхастому и насквозь прокуренному за четыре часа перелета Илу было бы там не приземлиться. В этом самолете был первый этаж, туда вела лестница, перегороженная, как в театре, металлической цепью в бархатистой ткани. Тогда я был уверен, что внизу имелся такой же пассажирский салон, но билеты в него не были раскуплены, поэтому там не горел свет. А на цепь мы присаживались, болтая ногами и заполняя табачным дымищем кормовую часть безразмерного лайнера.

Бригада «Футбольного клуба» разгружает багаж в аэропорту Шарль-де-Голль. 1998 г.

Бастующие, впрочем, соизволили подогнать к Илу трап и отомкнуть грузовой люк, и на том им спасибо. Багаж мы выгружали сами, при этом все весело балагурили, так как за четыре часа изрядно потеплели от алкоголя. Не жаловался никто, напротив: русские телевизионщики, прилетевшие в Париж делать невиданное шоу о футболе, чувствовали себя сплоченной и увлеченной общностью, которой предстоит большое приключение. И вот оно начало разворачиваться перед нами, первый эпизод вышел комическим. Мы таскали чемоданы, кофры с аппаратурой, рюкзаки и сумки. Кто-то прямо по летному полю побежал в стеклянное здание аэровокзала и приволок несколько багажных тележек.

Василий Уткин и его длинноволосый тогда, очень насмешливый товарищ и соавтор Дмитрий Федоров с самого начала закладывали в юную команду «Футбольного клуба» простые по отдельности, но сложно согласуемые принципы творческого труда, без которых никакого творческого коллектива (это я теперь понимаю) не получилось бы: наличие плана своего сюжета, но и высокая автономность при выполнении задачи, тотальное внимание к деталям и способность импровизировать, идти туда, куда тебя поведет материал; умение делать множество телевизионных операций лично: следить за тайм-кодом на телекамере, лично монтировать картинку и звук, исключительно лично писать себе текст, но и знать свое место в строю общей верстки, невозможность своим опозданием или расхлябанностью подвести передачу в целом, сорвать прямой эфир. Каждую программу коллектив смотрел вместе, никогда не было такого, что кто-то сделал свою часть работы и уехал по личным делам: нас интересовал, волновал и возбуждал наш общий продукт.

Что нам, таким, было перетаскать под брюхом самолета несколько десятков мест багажа! Веселый пустяк, мы набросились, хохоча, на эти баулы. Это был как субботник, а мы все были ребята из USSR, еще нисколько не буржуа, скорее бодрые вчерашние комсомольцы.

У Василия, 26-летнего в ту пору, только обозначалась будущая массивность. Он был еще далек от бесформенных балахонов over-size, в которых прожил поздние годы жизни. Тогда его торс еще мог быть обтянут обычной футболкой, тишоткой, никакого пуза не было, был крупный и плотный барабан корпуса на длинных, прочных стойках ног. Редактор Наташа Журова, знавшая его еще студентом пединститута, говорила, что он был тогда вообще худющий, красивый и умный мальчик. Тишотки свои он прямо в парижской студии переодевал в рекламных паузах, отвернув пуп от камеры к стене: один блок программы проходил с Уткиным в нейтральном каком-нибудь поло, и вуаля: после рекламы он уже в игровой футболке сборной Франции, золотистый расшитый петух на груди слева. Телевизионные трюки, эффекты монтажа и прочие веселости прекрасно ложились в канву их любимой с Федоровым темы про то, что телевидение – это «волшебный фонарь». Посмеивалась эта творческая шпана над простоватым людом, которая телевидению во всем доверяла и считала чудом, местом, где все возможно.

Был жаркий парижский июнь, и Василию, массивному, было тяжело от зноя: крупные капли пота на высоком лбу, и лицо он постоянно обмахивал чем придется: лист А4, книга, серая пластиковая коробка из-под видеокассеты. Он носил открытые сандалии, но никогда – шорты. У меня сохранилось фото крупным планом его босых ног на парижской траве. Темнота, выхваченные из нее вспышкой ступни и яркая зелень. Помню, что снимок сделан прямо под Эйфелевой башней. Но почему он разулся тогда? И почему так позировал? Мы покатили к главной достопримечательности Парижа очень глубоким вечером, выпив красного вина. Бойкое туристическое место было пусто, только мы, русские репортеры. Какие-то, безусловно, шутки звучали. В разговорах с ним всегда сами собой вспыхивали, как дуэльные удары шпаг, эпизоды остроумия и острословия. Вероятно, босые ноги Уткина на вполне футбольном газоне под башней инженера Эйфеля должны были символизировать наше прочное утверждение на этом месте, завоевание этой земли. Возможно, это поздний домысел. А возможно, напротив, и очень ранний, из былинного архетипа: Илья Муромец, стоявший босиком на матери сырой земле, становился несокрушим.

«У меня сохранилось фото крупным планом его босых ног на парижской траве»

Но он бы, конечно, только посмеялся сейчас над этой «былинной» версией или бросил бы одну из своих коронных насмешливых фраз, которые пускал в ход, когда кто-то рядом начинал слишком напряженно умствовать: «Старик, – говорил он, – для меня это слишком глубокомысленно». Он был не созерцатель жизни, а ее заинтересованный проживатель. Хотя в эту Францию 1998 года по футбольному поводу отправился парень, который интеллектуально и эмоционально себя к Франции готовил с детства. За чемпионов Европы 1984 года он романтично болел, а «Трех мушкетеров» знал почти наизусть. Книги он в принципе проглатывал, но никогда не перемалывал их на опилки цитат, чтобы расставлять их тут и там и блистать начитанностью. К тому же по следам графа Монте-Кристо в Марсель суждено было ехать Юре Черданцеву. Позже, отработав на французском юге свою командировку в командировке, Юра приехал к нам в Париж, и на банкете у него едва не дошло дело до мордобоя с какими-то англоязычными ребятами. Но в комнату с электричеством и винными парами в воздухе своевременно зашли две крупные фигуры: звукорежиссер Урал Акбулатов, метр восемьдесят семь, и почти двухметровый Уткин. Очень мушкетерская сцена, по-моему, пусть в роли неприятеля и выступили скорее подручные герцога Бекингема, а не гвардейцы кардинала Ришелье.

Когда Урал еще жил в Уфе, он видел, как улицы города пустеют в минуты выхода в эфир двух легендарных передач. Первой была боксерская – ведущего Владимира Гендлина. Второй был «Футбольный клуб». Уткин стал автором программы и сел в кадр федерального эфира в 22 года – немыслимо для мира, в котором и тридцатилетние еще мальчики, а если в 22 они бывают бойкими, то это разве что в отношении половом. Уткин в 22 выглядел зрелым молодым мужиком, умел держаться и мыслить по-взрослому, хотя молодость и клокотала в нем, а через него – в футбольной передаче.

Василий Уткин в норвежской шапке, купленной на Монмартре

Телевидение 90-х в России было остромодным занятием, телевизионные ведущие были звездами. Репортеры канала НТВ, где за «Н» угадывалось и «новое», и «независимое», и даже «наглое», показывали картинку жизни в России, какой ее все видели и своими глазами, возникал эффект узнавания, рождавший доверие, и телевизионные новостники заняли нишу, где раньше блаженствовали рок-звезды, а еще раньше – популярные поэты. Ты знал всех их по именам и различал по голосам. И вот когда со зрителем до завтра прощалась, остро улыбаясь, Татьяна Миткова или спокойно-сонный Михаил Осокин, сцена не пустела: в студии на фоне сине-зеленого задника с диагональными полосами появлялся Вася Уткин: огромная голова интеллектуала, волосы зачесаны вверх и набок, неформальные, но обязательные для него рубахи всегда имели воротничок-стойку: «Вы в "Футбольном клубе"!» В его баритоне всегда была атака, дерзость, насмешка. Пустели не только улицы Уфы: в минуты эфира и Ромы Трушечкина было не застать на улицах Фрязина. Вообразите, каким счастьем было попасть с дивана перед тиви – прямо туда, за кулисы чуда.

Уткин был одержим современностью и новизной, и «Футбольный клуб» делался как громкая и модная передача, шагавшая в языке и интонациях в ногу с эпохой. Если за стенкой традиционное «Футбольное обозрение» бормотало, как чаепитие пенсионеров, то у нас должна была быть шумная студенческая party. Тотальное вскрытие действительности от панциря штампов, натурализм крупных планов и пойманных в шумовые микрофоны камер – «пушки» на сленге – звуков перехваченных монологов и диалогов. Много современной ритмичной музыки: рубрику «Бундеслига», шестиминутные куски яркого немецкого футбола, Уткин называл «аттракцион». Музыкант Scooter, мотив «Айн, цвай, полицай», хорошо, когда сильная доля в монтаже попадает на момент удара по мячу. В футбольной передаче мы постоянно делали спортивно-музыкальные клипы, потому что клипы вообще тогда были явлением, любая эстрадная звезда обязательно снимала клип, едва выпустив новую песню. Василий Уткин с футбольным материалом в руках вставал вровень с тогдашней поп-культурой. Он при помощи режиссера Игоря Черенкова насмешливо скрестил песню Queen Mustapha Ibrahim с выкриками на бровке Эдуарда Малофеева, тренера «Анжи» из Махачкалы. «Мустафа, Мустафа», – запевал Фредди Меркьюри. «Ибрагим, Ибрагим!» – вторил ему человек в спортивном костюме, который пытался докричаться до футболиста на дальнем фланге. А у Уткина с Черенковым уже готов хулиганский и смешной клип. В другом клипе на песню группы Visage Fade to Gray слова, звучавшие рефреном, обозначали сам монтажный прием – «уход в серое», когда картинка постепенно тускнела и растворялась в серо-черном растре, и содержание клипа было какое-то глубокомысленное, где этот серый цвет использовался как визуальное грустное многоточие: герои-футболисты то ли проигрывали, то ли завершали свои карьеры, и вот – «уход в серое» под модную песню.

Ему нужны были в редакции молодые, и выскочки, и остряки. Не сонные, с фантазией. Если мы начинали читать свои тексты просто как тексты на бумаге, он мог просить переозвучить сюжет, даже не меняя в нем слов: «Добавь в голос атаку». Он был уверен, что в микрофон надо говорить так, как говорят дерзости, с вызовом, чтобы твой голос поддевал слушающего. «Футбольный клуб» 90-х был программой бойкой торговли новостями, пусть новостями и специфически спортивными, но мы не должны были быть в углу этой витрины, мы должны были толкаться локтями: и с теми, кто приходил «продавать» новости спорта по советской старинке – в углу, сбоку, как бабушка с семечками у стадиона, и с теми, кто рядом продавал мясистые новости обычной жизни: политика, эстрада, криминал. И вот вторая половина 90-х у нас мельтешила картинками лихой русской жизни: бритые пацаны в бомберах, игроки по колено в грязи, провинция пыльная, чьи-то золотые зубы лезут в кадр, меховые шапки к спортивному костюму в придачу, менты в бесформенно-сером то ли охраняют, то ли уже идут бить, а на зеленом футбольном поле виляет хвостом грязная дворняга с розовым, длинным от жары языком.

В следующем перерождении «Футбольный клуб» станет более светской программой, в нем будет больше гедонизма. Из сводки футбольных происшествий «педерача» (его, Уткина, каламбур) превратится по духу в футбольный аналог «Намедни». Василий часто формулировал смысл журналистики фразой Герцена: «Мы не врачи, мы боль». Так вот в 90-е «Футбольный клуб» был скальпелем, чтобы резать без наркоза, а в следующем десятилетии он же даст зрителю как раз того сладкого обезболивающего, программа станет развлекать. Что ж, и в этом Уткин следовал духу времени и был остросовременным. Меня тянет сказать, что «"Футбольный клуб" на чемпионате мира» был проектом перехода: от новостей серо-кровавой, страшно-интересной жизни русского футбола к празднику устроенного футбола мирового, к балу-маскараду в городе любви, истории, романтических книг. Программа-итог, программа-уик-энд: закончилась рабочая неделя, впереди увлекательные выходные.

В Париже Уткину нужны были условно свои люди, которые могли бы помочь с эффектом присутствия. Меня он взял в мою первую заграничную командировку – и сразу на полтора месяца, я жутко ностальгировал! – как человека с разговорным французским. Чтобы не отвратить его от этой затеи, я зачаточный уровень этого разговорного от Василия скрыл, но на месте действительно быстро разговорился, болтал с людьми на улицах (жанр street-talk) и даже записал большое интервью с моим будущим коллегой, маститым комментатором французского телевидения. Еще была красавица – ведущая спортивных новостей Юлия Бордовских, вот у нее французский язык был лучше моего (папа работал переводчиком-синхронистом), и она к тому же была благородная красавица, статная блондинка, такие объяснятся с кем угодно. Бордовских снимала легкие сюжеты о парижской жизни, в них дымились каштаны, зеленела в серых набережных Сена, звучал аккордеон. В разгар чемпионата мира у Юли случился день рождения, и она закатила вечеринку прямо в патио нашей гостиницы – с какими-то сосисками, зеленью и выпивкой. Телезвезда вполне демократично резвилась вместе со всеми, включая незаметный зрителю технический персонал.

Бригада «Футбольного клуба» на чемпионате мира во Франции. Слева: технический директор Олег Колесников, Роман Трушечкин, Урал Акбулатов. Справа: Илья Казаков, режиссер Игорь Черенков (или Череноккио, как его прозвали Уткин и Федоров), Василий Уткин

А моя помощь Василию с французской действительностью началась с конфуза. После первого же, сильно затянувшегося, рабочего дня он затащил всю нашу огромную свору в ресторан. Сели на уличной веранде, голодные, и Уткин попросил меня заказать у официанта чего-нибудь горячего и сытного, лучше мясного. Я обратился к гарсону и, старательно артикулируя французские слова, заказал горячего мяса. Вскоре наш заказ был готов, официант поставил на наши круглые, что не помешало нам по-русски сдвинуть их вместе, столы несколько подносов, на которых дымилось в чашках подогретое красное вино. Оказывается, слово «мясо» – «вьянд» – гарсон в моем произношении расслышал как вино – «вэн» – и решил, что эта компания иностранцев почему-то хочет вечером жаркого дня обжечься еще и глинтвейном. А съестного в этот час заказать было уже невозможно, повара в парижских ресторанах закрывали кухню рано, после чего заведения обслуживали гостей только выпивкой. Мы этого не знали, мы уже были немного избалованы московским сервисом. Меня от стыда за такой заказ бросило было в пот, но Уткин, человек быстрого и убийственного остроумия, меня тогда пощадил. И не в тот ли самый вечер и не тем ли красным вином взбодренные мы и ездили вместе на ту странную фотосессию под башней Эйфеля?

Василий Уткин позирует уличному художнику на Монмартре

Наши рабочие часы в закулисье чемпионата мира были довольно рутинны. Как житель курортного города, везунчик в глазах туриста, может за целое лето не приблизиться к пляжу, так и мы, жившие в самом сердце мирового футбольного карнавала, были по большей части заперты в келью нашей студии в районе Porte de la Chapelle, в районе, прижатом к северной дуге парижской кольцевой дороги Boulevard Périférique. Это была комната три на четыре метра, всю ее левую от входа длинную стену занимали металлические стеллажи с оборудованием, в правой помещался крошечный диван, стол и место ведущего в дальнем углу. Аппаратура грелась, в комнате постоянно находилось не менее пяти человек, дышать было нечем: дверь закрывалась только на время эфира. Гримировала для эфира Василия редактор и институтская подруга Наташа. Когда Уткин работал в кадре, на расстоянии вытянутой руки перед ним сидел спиной к нему за своим пультом звукорежиссер Урал. Василий шутил, что он провел чемпионат мира «за Уральским хребтом». Впрочем, вытянутой рукой касаться Урала все же не получалось, а касаться его приходилось Василию постоянно, потому что связь с Москвой была скоммутирована неполноценно, не хватало одной линии, и при наших ежедневных телемостах со студией «Останкино» приходилось выкручиваться. Уткин и Акбулатов выкрутились так: сорвали на улице ивовый прут, которым в нужные моменты, тайком от глазка камеры, Василий тыкал Уралу в спину. Это был сигнал, по которому звукорежиссер выводил звук и убирал нашего ведущего из эфира.

Дорогущий пульт запирать на ночь в келье мы опасались, Урал ежевечерне забирал его с собой в гостиницу. Мы часто возвращались с ним поздним вечером, по окончании последнего матча дня, вместе. Добирались на метро, часто в окружении подозрительных типов. И однажды компания таких угрожающих клошаров обступила нас в каком-то тусклом переходе и завела обычный в таких ситуациях разговор про «закурить». Наши собеседники при этом уже покуривали, так что мы безошибочно расшифровали их запрос лишь как повод завести разговор. Замаячила неиллюзорная угроза, что вот сейчас здесь нас с нашим пультом за множество тысяч долларов, как говорили в 90-е, и «обуют». Но длинноволосый, хипповатый Урал сделал неожиданный встречный ход: при обмене сигаретами взял из рук внешне не вполне здорового, с воспаленными губами, бродяги самокрутку, от которой и не пахло табаком, и невозмутимо затянулся. Это вызвало резкое уважение у компании гоп-стопперов, и мы мирно разошлись.

Сеанс поедания устриц с Уткиным обошелся Уралу дороже. Мы приступали к этой обязательной для путешествующих во Францию пищевой экзотике большой компанией, но по мере насыщения и по делам все из ресторана разъехались. Ведущий Уткин и звукорежиссер Акбулатов остались вдвоем. Было столько смен обширных металлических блюд, где в колотом льду устричные пластины перемежались панцирями улиток, что поедание моллюсков сопроводил целый ящик белого вина. Да и один ли ящик? Наутро звукорежиссер позеленел от белкового и алкогольного отравления. А ведущий Уткин с его здоровьем богатыря, как всегда, отправился вести прямой эфир.

На чемпионате мира по футболу Василий Уткин не был только на футболе. Сорок дней он делал свое собственное шоу рядом с шоу всемирным, и когда нам перепали билеты, чтобы хотя бы один матч увидеть вживую, он отдал их нам с Ильей Казаковым: мы съездили на стадион «Парк де Пренс» на игру за третье место.

А он все успел, и ежедневные прямые передачи не помешали Уткину лично изучить вычитанный с детства в книгах великий город. Он увидел Париж. Всю его застывшую в камнях и красках историю, от Моны Лизы в Лувре до надгробий выдающимся мертвецам на кладбище Пер-Лашез. Мы гуляли с ним по Монмартру, и уличный художник предложил ему набросать мгновенный угольный портрет. Василий Уткин встал перед ним и в несколько движений быстрых рук перенесся на белый лист: бойкая челка над высоким лбом, взгляд с вызовом и полуулыбка человека, который вот-вот произнесет что-то острое.

Спортивные комментаторы НТВ Дмитрий Хайтовский, Роман Трушечкин, Илья Казаков и Василий Уткин на пикнике в Мытищах

Из записок Константина Ваншенкина, поэта, футбольного болельщика

В. Понедельник критиковал где-то футбольный репортаж В. Уткина. Действительно, это не сильная сторона последнего. Уткин хорош при рассуждениях о футболе, информации о всякого рода событиях вне поля, о предвзятом судействе, договорных матчах, амбициозных тренерах, сварах и интригах в футбольном союзе и проч. Я слышал только реакцию Уткина на критику. Он небрежно заявил, что передача «Футбольный клуб» отвечает на вопросы по средам, и, таким образом, Понедельник – это позавчерашний день. Находчиво, нечего сказать.

Нет, Виктор Понедельник не позавчерашний день, а гордость нашего футбола, высочайший профессионал. Он не скажет, как его оппонент: «метание ядра» (вместо «толкание»), – я это сам слышал, причем дважды, с Олимпиады в Атланте. Справедливости ради скажу, однако, что в передачах из Парижа В. Уткин заметно прибавил.

«Знамя», 1999, № 3. «В мое время»

Из воспоминаний Юрия Розанова в телеграм-канале «ЮАR»

Чемпионат–98 был одним из лучших, что я видел. С точки зрения игры. И абсолютно революционный, безупречный показ. Любой матч был красив. Картинкой. И почти любой – игрой. Так что французы его дважды выиграли, чемпионат этот.

Я во Францию не поехал. Корреспондент из меня аховый. А трансляций не было. Был великолепный «Футбольный клуб». Два блока – оттуда. Вечерний, с Савиком Шустером, – отсюда. Вечерний шел с колес. Озвучивать матч в сюжет без текста, но как бы с гладким, написанным текстом – дело непростое. Но нас, тех, кто уже тогда (а Плюсу и двух лет не было) это мог, было минимум двое. Я и Леха Андронов. То есть мы в очередь сидели в аппаратных (через день), расписывали матч – и в озвучку. Но мы были молоды и полны сил: какая там усталость?

Стартовал чемпионат 12 июня. В мой день рождения. И Вася Уткин придумал ход. На большом НТВ телемост. Ведущих двое. Он – из Франции, я – из Москвы. У меня была шикарная темно-синяя тенниска (на улице даже вечером тридцатник). Один рукав был в бело-зеленую полоску. Другой – в бело-красную. Тогда еще не все можно было купить в Москве. Я знал, что она красивая и крутая, очень ее любил и гордился ею. В ней на эфир и приперся.

Оказалось, в кадре на этом чемпионате на большом НТВ я отработал первый и последний раз. Утром следующего дня вызвал Бурков. Улыбнулся. И бумагу мне сует. «Отстранить от работы в кадре на 3 месяца. По тексту все было блестяще (это у меня). Но человек не знает азов работы в кадре. Рябит в камере и правый рукав, и левый».

И ведь не поспоришь. Сейчас то хоть в серо-буро-малиновом ходи. А тогда… Кстати, ни разу с той поры я не ходил в эфир НЕ в однотонной рубашке))).

Дикость, конечно, в том, что Васе Уткину ТЭФИ не дали за тот чемпионат и ту программу. Год готовились. Сотни сюжетов. Портретов. А ведь информацию в инете, как теперь, взять было нельзя. Он сам-то был, инет. Да пустой он был, как барабан.

Шикарная работа съемочных групп. Вся страна смотрела. Кстати, именно чуть ли не из Думы пришло решение сделать футбольную программу с Савиком (у него ж вечером там политики были, послы…). Не понимали там, что она, вечерняя, настолько была хороша, потому что была ПРИГОТОВЛЕНА на 80 процентов.

Программы лучше, чем «Футбольный клуб на ЧМ–98», на спортивном телевидении не было. Ни до, ни после. До сих пор нет. И, думаю, еще лет сто не будет. А с ТЭФИ кинули. Васю убитым я видел в жизни раза три. То был первый. Но он был совсем молодой. И обиду свою быстро забыл. Или спрятал.

А еще на том чемпионате я чуть Тимура Журавеля не прибил. Сидим, расписываем коды четвертьфинала Голландия – Аргентина. И тут гол Бергкампа. Я на нерве, Тимуру все равно. Гол помните? Вот Тимур и говорит: «Вот сука!» Восторженно, понятно. Но я не понял, зацепился за слова – и только. И махнул рукой в его направлении. Хорошо, не попал))). Ах, что это был за матч! Взяли реванш у Аргентины. Через 20 лет, но взяли.

Оуэн. Удаление Бекхэма. Гол Петреску англичанам, перетряхнувший обе половины сетки вплоть до финала. Возвращение оранжевых (спасибо, Гус!). Зидан в финале. Героический Парагвай. Хорваты. И мой первый ЧМ на Плюсе…

Помните этот фильм? Когда Амели подбрасывает постаревшему мальчику, некогда жившему в ее теперешней квартире, коробочку с его мальчишескими сокровищами – картинки там, шарики всякие, фигурку велосипедиста? Со мной на днях произошел аналогичный случай.

Была у меня когда-то трогательно-смешная книжка, купил ее, как щас помню, в «Союзпечати» на Курском вокзале. Я еще в институте учился. Простая бумажная книжка дурацкая – в советское время таких много издавали, называлась «Стихи армейских и флотских поэтов». Я думаю, что, помимо авторов и, возможно, их подчиненных (армия ведь дело суровое), я был единственным ее покупателем.

Кстати, лично я не знаком до сих пор ни с одним ни армейским, ни флотским поэтом. Хотя буквально искал их по жизни. Познакомился с одним бельгийским поэтом-песенником, но и только. И только…

Мы с Федоровым тогда жадно книжку эту прочитали. Была даже у нас дискуссия по некоторым поэтам – какие они: армейские или, скорее, все же флотские… Спорили минут пятнадцать, потом спорить уже сквозь хохот было невозможно.

Я периодически вспоминал об этой книге, будучи уверенным, что она ко мне никогда уж не вернется. Книга до умиления нелепых стихов. Нам, студентам-филологам, да еще в то время, когда только-только начали издавать хорошие книжки, было в кайф проредить Андрея Белого с Максом Волошиным вот таким вот альманашиком…

И вдруг днями тут прихожу на работу, а мои «армейские и флотские» лежат у меня на столе. Это абсолютно необъяснимо! Я не представляю, откуда они могли выпрыгнуть. Приходила Амели. Не иначе.

Собственно, я хочу в порядке разделения радостей оффтопно подарить вам мое любимое стихотворение из этого сборника. Кстати, именно о произведениях этого поэта мы спорили, отнести его к армейским или флотским. По некоторым особенностям рифмовки можно было предполагать даже артиллерийство в нем…

Вот оно.

Игорь Ядыкин

Как ни плавно нажму выключатель,Ты услышишь его и во сне.И в наброшенном наспех халатеВыбегаешь босая ко мне.И шинель протрезвонит ключами —Сонным всплеском в морях тишины.И сольются, шурша, за плечамиДве порывистых, теплых волны.Мне б забыть на сегодня о части,И что я замполит-политрук,И поплыть по течению к счастью,По течению любящих рук…Ну а я, торопясь и неловко,Вместо чутких, заботливых словПрошепчу, что ушел в самоволкуЭтой ночью ефрейтор Петров.

Блеск…

С более могучей поэзией я сталкивался только позднее, когда работал во «Взгляде» и на телевидение еще приходили письма. Это сейчас конфы-форумы, а тогда письма писали. Рукой. Бумажные. Приносили их в редакцию в мешках, и все обязательно прочитывались, потому что «Взгляд» был специфической программой, про людей, и иногда по письмам снимались впоследствии занимательные сюжеты. В программу Александра Любимова «Красный квадрат» (она выходила, помню, по субботам в районе пяти вечера) пришло письмо от какой-то славной старушки со стихами. Она сообщала, что вообще пишет стихи (стишки – называла себя стишкисткой, вот тоже вспомнилось), и вот, в частности, несколько стихотворений посылает своему любимому телеведущему.

Там были несколько политических строф, что-то о жизни, и одно стихотворение – непосредственно про передачу «Красный квадрат». Начиналось оно с четверостишия:

Я приехала с дачи,Телевизор включила —И конец передачиТвоей получила.

Дальше не помню.

К чему я это рассказываю? Ну как же. Дело есть. Амели, дорогая, если тебе вдруг где-то попадется это письмо – не выбрасывай, принеси мне его, пожалуйста. Я тебе буду по гроб жизни благодарен!

Sports.ru, 13 июля 2007 г.

Странная была компания. Сейчас ни с кем уже не общаюсь. Одни далеко, один очень далеко, другие просто исчезли куда-то.

Был парень, вдруг объявившийся в нашей компании в году примерно 99-м. Улыбчивый, широкоплечий, похожий на спортсмена, который последние два года усиленно разбазаривает форму. Татуировка «ВДВ» располагалась у него на боковой стороне ладони, от мизинца по прямой ниже – потом не раз я слышал объяснения, что там колоть больнее всего и потому там иногда типа волевые парни размещают свою эмблему.

Позже он сбежал с чужими деньгами, бросив свою девчонку, к которой, время было то еще, некоторое время подкатывали заимодавцы. А тогда он был директором Миши Евдокимова. Директор – это тот, кто все организует. Человек черной организационной работы. И мы его знали как славного парня. Не помню, как его зовут. Не помогу тут следственным органам.

А Михаил Евдокимов тогда не был еще губернатором, и потому казалось, что жить он будет вечно. Здоровый парень с румянцем во всю щеку. Не думалось о его возрасте. Вот через своего директора, того самого, он передал мне приглашение приехать к нему в деревню на Алтае на его собственный фестиваль. Ну, в общем, многие помнят, что Евдокимов родом из простой огромной деревни на Алтае и, став большим артистом, оставался там жить и каждый год устраивал односельчанам праздник. Мне нужно было на этом празднике прокомментировать для публики традиционный футбольный матч и провести концерт.

Мы долго летели до Барнаула. Потом долго ехали до деревни. Примерно одно время ушло на то и на другое. Но если лететь – тоска зеленая, то вот дорога от Барнаула – прекрасное времяпрепровождение. Свежий воздух в окно, ожидание непонятно чего, но деревенского и, значит, детского, а расстояния – так там все такие расстояния! Наш хозяин (у которого меня поселили) вообще с утра за мороженым в Барнаул ездил. В деревне мороженого не было, а у него были гости. Ну и съездил. Три часа в один конец. Просто прокатился!

Прибыли в деревню уже вечером. Я с Мишей лично даже знаком не был. Мне сказали, что он болеет. Лето, жара; меня привезли к домику, где он тогда жил (свой собственный еще не построил, только в процессе было), и он вышел к калитке поздороваться, закутанный в какой-то тулуп. Его била лихорадка, и по лбу катился крупный пот.

«Миша», – представился он. «Здравствуйте», – сказал я… «Здравствуй, – перебил он. – на ты». И иначе не допустил. «Что с тобой, простыл?» – «Нет, – коротко и серьезно ответил Евдокимов. – Сглазили. Еще пару дней помучаюсь». Так и не знаю, что это значило.

Но история не в этом. А история в том, что время там текло волшебно. Местный говор почти совпадает с московским. Природа – волшебство. Высоченное небо на берегу чистой, ледяной даже в эту жару Катуни.

И вот настал момент главного застолья. В доме одного из Мишиных друзей, во дворе, был накрыт огромный стол. Все деревенские радости – от соленостей и ягод до какой-то хитрой медвежатины. Водка рекой. Не берет абсолютно. Сказка. Простой разговор, тысяча историй, играет виртуоз-балалаечник. Еще более виртуозный, кстати, матерщинник. Кстати, вспомнил фамилию – Бакитко.

Смотрю на часы. В Москве уже нормальное утро, тут – раннее. Встаю из-за стола, пробую пройтись (внутри минимум литр сидит) – ноги идут. Голова понимает, куда они идут… Если об этом задумался, а ноги в рабочем состоянии – верный признак, что пора домой. Я смотрю на своего хозяина, который тут гость…

– Да, – он говорит, – пора бы. Ну чего, пойдем?

– Спать хочется!

– Какой спать? Я те спать… На рыбалку щас пойдем.

Я пробовал спорить. Вот сейчас сидеть с удочкой, пусть и у Катуни, пусть и в этой компании – но как-то квело, уж лучше назавтра…

– Какая удочка? Ты чё, Вась, этой удочкой быка убить можно. Давай, еще парочку – и пойдем. Я пока за снастью.

Василий Уткин на турнире по стритболу. 1999 г.

Мой хозяин вернулся, неся на плече два длинных крепких кола с намотанной на них сеткой. Не успел спросить – мы уже шли к реке. По дороге Миша объяснял:

– С одним колом на берегу стоят, а с другим в реку надо лезть – и заводишь, заводишь рыбу… Потом на берег вытаскиваешь. Что, неужели никогда так не ловил?

– Не-а. А какая у вас тут рыба?

– Хха! Стерлядка. Мы за ней.

Вот мы и на берегу. Я говорю – в реку я полезу (думаю, заодно и протрезвею). Так и есть – вода ледяная! Залез, завел – три стерлядки, с руку по локоть. Еще разок – четыре. Так вот я раз пять слазил, замерз, как трезвая собака, и пока раздевался новый рыбак, Миша потянул меня за рукав в сторону.

– Пора. Доставай, Михалыч.

И Михалыч, жикнув молнией, развалил сумку на две части, а внутри оказалась еще литровая водки, шесть стопарей и кое-какая снасть. Миша подобрал на песке какую-то палку, взял стерлядку и поколотил ее по башке. Так, как будто это было наказание, которое могло пойти ей впрок. Со вздохом достал из поясного чехольчика длинный нож и, уютно полоснув стерлядку по животу, раскрыл ее, как книгу. Она трепетала. Весь ненужный ливер вычистился двумя взмахами Мишиного ножа.

– Досточку дай. – Возникла. – Лимончик. – Тут же. – Не бойся, Вась, в стерляди никакая зараза не водится. Как зараза возникает, она сама первая исчезнет.

Брызнул лимон. Солнце еще не встало, но уже давало о себе знать. Другие стерлядки бились в сетке неподалеку на песке. Водка сама откуда-то пришла тотчас.

Миша протянул мне рюмку, а Михалыч досточку с кусками рыбы.

– Будем.

Из-за редких побережных деревьев покалывал свет.

Sports.ru, 30 декабря 2009 г.

Расскажу вам историю из старинных девяностых, дураками названных «лихими». Они вправду были лихи, но по единственной причине – мы были молоды. И это прекрасное время ушло, и осталось, как говорят в седьмом, если не ошибаюсь, классическом грузинском тосте, – сладким воспоминанием.

Когда-то событием стало, что Москва «прозрела» и перестала по вечерам уходить в глухую темноту, стали подсвечиваться фасады домов в центре. Потом с улиц стали исчезать проститутки; помню, как-то созваниваемся с Димой Федоровым, договариваемся поужинать в «Старлайте», а потом прогулялись до Арбата – так ведь Садовое было уставлено девахами, и это никого не удивляло! Мы шли, травили истории, троллили вечер, и вдруг перед нами из подъезда к проезжей части прошел человек, несший кошку, – так мы чуть со смеху не умерли: в окружении блядей трудно было бороться с впечатлением, что он нес зверя выполнять чью-то извращенную страсть.

В те времена вечера после матчей сборной становились прекрасными вечеринками, ведь практически полностью состав собирался из легионеров; парни были разбросаны по разным концам Европы, практически не виделись, не видели старых друзей, даже не общались особо – мобильная связь оставалась роскошью. Наутро все разлетались по своим клубам, а ночью, конечно, спать было незачем.

В сборной было две основные компании, естественно – старики и молодежь. Мы пришли в профессию, когда поколение Карпина и Онопко уже состоялось как звезды, и постепенно сдружились с теми, кто представлял следующее поколение: оно еще и не разъехалось к тому же поначалу, они смотрели «Футбольный клуб», и мы дружили. Излюбленным местом встреч был клуб «Солярис» в подвале гостиницы «Космос»; он был круглосуточный, место насиженное, а мы в придачу ко всему могли туда приезжать вечером с работы – телецентр-то на расстоянии, считай, вытянутой руки. Кроме того, неподалеку жил тогда человек, бывший едва ли не главным центром притяжения всей футбольной банды Москвы, защитник «Спартака» Рамиз Мамедов.

Рамиз был удивительным человеком. Редко так бывает, чтобы человек, настолько гораздый на розыгрыши и каверзы, сам попадал в смешные ситуации с такой регулярностью. В этой связи в компании существовала старинная шутка, что Рамиз и Мамедов – два разных человека, которых неплохо было бы друг с другом познакомить. Кроме того, Рамиз мог ответить влет на любую шутку втрое круче. Я еще не был знаком с этой бригадой, но в воспоминаниях современников до меня дошел диалог, когда в большой машине несколько спартаковцев ехали почему-то в Загорск. Был июнь, «Детройт» пробирался к Кубку Стэнли, и все обсуждали «Русскую Пятерку», а в машине было как раз пятеро, и вот под разговор стали распределять роли, и никому не хотелось оказаться Козловым. Очередь Мамеда, а все уже разобраны – поймали парня… И тогда, секунду подумав, этнический азербайджанец Мамедов сказал: ок, я Айзерман!

Кстати, хочу сказать вам, любители позлословить: Рамиз с четырьмя командами был в Лиге чемпионов, посмотрите, сколько у него титулов. Это был выдающийся спортсмен, и мне жаль, что он с его лукавинкой не работает сейчас где-нибудь вторым тренером. Он был бы прекрасный второй.

Но бывало и свободное время! Это ведь в «Спартаке» Романцева, насколько я знаю, который все выиграл, родилась фраза: «За что мы любим футбол? За то, что после футбола!»

Еще две истории с Мамедовым, прежде чем перейти к очередному, последнему в этом цикле приключению: его любимым трюком было в не особенно знакомой компании снять в машине руль. На ходу, естественно. Как это родилось: Рамиз снимал квартиру в не самом спокойном месте – вот как ехать в область по Северянинскому мосту, сразу за мостом справа высокая башня; там он и жил где-то под крышей года до 98-го. Напротив, кстати, был круглосуточный «Макдональдс», что опять же делало возможным любую вечеринку закончить у него, когда все закрывалось. Так вот: опасаясь, что машину угонят, Мамед стал снимать на ночь руль и уносить с собой, а кто-то ему показал, что ездить без руля на самом деле не так сложно – берешься там за какую-то пукалку и управляешь одной рукой; так вот он с тех пор и цирковал иногда.

А из машины он с тех пор на ночь уносил аккумулятор.

О, другую историю я забыл. Вспомню, расскажу.

Так вот, дело было осенью 1997-го. Сборная обыграла Болгарию в «Лужниках», но это ей ничего не дало: все равно попадали в стыки. По случаю ненужности матча сыграл Веретенников и, кстати, забил. Не складывалось у Олега в сборной, не доверяли ему; жаль. Спустя время мы оказались в «Инфанте» – клубе под Международной, который только-только открылся тогда. Говорили о чем попало, кто-то пошел попробовать в казино (тогда только расцветавшая фигня), а мы с Верей что-то напряженно обсуждали. У нас были добрые отношения, но Веретенников как лидер «Ротора» был всегда уверен, как и все всегда уверены, что Москва себе на уме.

И о чем-то мы упрямо спорили, не столько сердито, сколько нудно, и это стало немного напрягать окружающих. И Федякин предложил разрешить спор спором. Испытанием. Но каким?

После короткого совещания эти гады с подачи все того же Федяки (вы его не знаете и много потеряли) решили, что мы должны сыграть в Б–52. А это жестокая игра – знаете этот слоеный горящий коктейль? Ну, вот кто больше выпьет. Молодые были; мне так вовсе 26 лет… Раз, два – никто не спешил, на третьей мы забыли, о чем спорили, а в итоге я выиграл 6:5, и тут уже настало поздно и захотели поменять дислокацию. В этот момент еще один наш товарищ, футболист, ессно, – назовем его здесь Бес – вспомнил, что по какой-то причине у Рамиза дома какая-то вечеринка с большим количеством девушек.

Мы вышли из «Инфанта» впятером: я, Бес, Веретенников, девушка Саша, которая очень пыталась добиться от Мамеда какой-то взаимности, и наш товарищ Вова, который не выпивал (почти) и был за рулем. У Вовы был роскошный спортивный мерс о трех дверях, который ему как раз немного надоел, и он искал на него покупателя. Веря уверенно сел за руль. Как так? А Б–52?.. Но Вова этого не знал; зато Бес нажужжал ему по пути, что Веря с удовольствием бы купил его машину!! Вот зараза!

Дорога от Трехгорки до Мамеда заняла немного времени – по нашему городу тогда ночью совсем не ездили. Но это был ад кромешный. Во-первых, Вова понял свою ошибку буквально на второй минуте. Во-вторых, оказалось, что девушка Саша в этот момент влюблена в песню Марины Хлебниковой «Чашка кофию», и всю дорогу отматывала ее на начало. В-третьих, Бес, пихая на заднем сиденье Вову в бок (а выйти сзади никто ж сам не может, он же трехдверный), через губу говорил Вере: «Верь, ты давай поосторожней. Не Волгоград, кто тебя тут знает, есичо… Не, у нас так не принято, красный наш, зеленый общий…» От Вовы исходил замогильный холод, а я хохотал, не останавливаясь, на переднем сиденье.

У Рамиза дым стоял коромыслом. Почему сейчас так не собираемся? Чтобы на маленькой кухне, с чем-то самым необходимым, человек двадцать спокойно могли потанцевать под кассетный магнитофон?.. Помните, были такие, похожие на приземистую кастрюлю? Вот это сходство едва не потопило нашу вечерину, потому что кто-то, переставляя пакеты в поисках еды, поставил мафон на конфорку, где только что грелся чайник, и музыка кончилась. Ненадолго – у Рамиза был запасной.

Потом все продолжилось. Потом я мирно уснул на табуретке посреди танцев, а мой соперник по Б–52 – напротив. Потом из-за шума приехала милиция, ей показали на меня и на Верю, и Бес объяснил – вот какая у нас приличная вечеринка, с такими людьми и тихая – все спят (утром он шутил, что милицию вызвали соседи с 13 этажа, притом что Мамед жил, по-моему, на 21-м)…

Вот так и веселились в той темной Москве. Не каждый день – по праздникам. Парни наутро разлетались по испаниям, следующий раз был весной, я с чугунной башкой шел ловить машину до Балашихи, а Мамедов закрывал за мной дверь, философски замечая: сегодня же еще у Бахарева день рождения…

«В Москве около 10 утра было совершено нападение на известного спортивного журналиста Василия Уткина – он получил два удара заточкой в спину. Вечером Уткин должен был комментировать транслируемый на канале НТВ матч "Спартак" – "Спарта".

Когда Василий Уткин выходил из арки дома на Патриарших прудах, чтобы отправиться пешком на работу, он почувствовал два сильных удара в спину. По его словам, после второго удара он обернулся и увидел, что некий молодой человек лет двадцати, которого он заметил, выходя из подъезда, убегает к стоящим неподалеку "Жигулям" фиолетового цвета с водителем. Преступник сел в автомобиль и уехал, а журналист, который не потерял сознание, позвонил на работу. Случайный прохожий оказал Василию первую помощь». («Известия»)

«Каждый день (кроме субботы) в одно и то же время он <Уткин> выходил из дома и по одному и тому же маршруту шел на редколлегию "Газеты"[25]. Нападавший завернул заточку, сделанную, по всей видимости, из напильника, в газету "Экстра-М". Он подошел к нему со спины и ударил два раза под лопатку ("Под 12-е ребро", – уточнит потом врач)». («Газета»)

«Какой-то парень в кепке и плаще, явно поджидавший возле подъезда Василия Уткина, два раза ударил его заточкой в спину. Лишь массивная комплекция журналиста спасла ему жизнь. Стилет, хоть и вошел в тело почти на 10 сантиметров, до жизненно важных органов не добрался. Хотя было очевидно, что целились в область сердца. Хотели убить, но не получилось». («Газета»)

«В нескольких метрах от подъезда его догнал неприметный молодой мужчина в салатовой куртке, черных брюках и кепке и дважды ударил в спину. Как показалось журналисту – кулаком. Догонять хулигана, который побежал в соседний двор, господин Уткин не стал и пошел себе дальше». («Коммерсантъ»)

«Со стороны это выглядело так, как будто Василия дружески похлопали по спине. "Я даже не почувствовал удара, – говорил потом Василий, – а о том, что у меня в спине нож, сообщил охранник". Заточку нападавший оставил, газету бросил и немедленно сел в поджидавшую его машину – по крайней мере, эти детали Василий успел запомнить. Он же рассказал сотрудникам редакции, как этот человек выглядел и как был одет». («Газета»)

«Еще через пару кварталов к журналисту подбежал другой мужчина, частный охранник одной из фирм, расположенных на Бронной. Остановив господина Уткина, секьюрити обратил внимание последнего на то, что у него вся куртка сзади в крови, а между лопаток торчит рукоятка отвертки. Услышав это, журналист чуть не потерял сознание – охранник с трудом довел его до ближайшей лавочки, а сам вызвал милицию и "скорую помощь"». («Коммерсантъ»)

Сергей Микулик, журналист,

обозреватель отдела спорта «Газеты»

Мы договаривались встретиться в редакции в районе десяти, поэтому, позвонив ему уже с работы домой где-то в половине одиннадцатого, я начал с того, что негоже опаздывать человеку, живущему в десяти минутах ходьбы от «конторы». Услышал от Василия: «Выхожу!» – а минут через пять он набрал мой номер: «Дело серьезное. Мне тут ткнули в спину ножом, практически во дворе дома. Скорую уже вызвали, она где-то на подъезде, но чувствую, начинаю уже слабеть…»

Василий Уткин в больничной палате со свежим номером «Газеты»

Я примчался – машиной и ногами – к его дому на Патриарших, никого и ничего не нашел, бросился звонить, а он спокойно так: «Я тут, в машине, на углу Малой Бронной и Садового, видишь, в сознании, какой-то невзрачный тип лет чуть за 20, в плаще и кепке, не говоря ни слова, зашел мне за спину, ударил два раза, я сразу и не понял, боль это или что, в какую больницу везти – решают…»

Мы погнали в Склиф, благо недалеко и быстро. Его везли на животе, в спине торчал не нож, а что-то больше похожее на отвертку – «заточка», определят профи. Потом из-под двери реанимации всплывали слова, как будто отгонявшие самое страшное, – «вошла по касательной», «не проникающее», «не задеты»… УЗИ, рентген, часа полтора операции под местным наркозом, толчея санитаров, увещевания охранников, подъезды коллег, отца, друзей… И – бородатый хирург в колпаке: «Ранения непроникающие, хотя и глубокие – до 10 сантиметров, жизненно важные органы не задеты. Но вообще-то пациента спасли, скажем так, некоторые особенности конституции…» Да уж, в худой спине на дециметровой глубине железка не застрянет. «И что теперь, всю жизнь с охраной жить?» – были его первые слова после операции.

«Первым на место нападения прибыл наряд из ОВД "Пресненский". Им поступила информация о разбое. Вместе с оперативниками приехал и следователь – Виктория Корхова. Несколько минут милиционеры колесили по близлежащим к дому Уткина дворам, но никого похожего на преступника не нашли (да и не могли найти, поскольку тот был уже далеко).

"Уголовное дело мы еще не возбудили, ждем результатов доследственной проверки, – сообщила днем Корхова. – Что произошло с Уткиным, должны вначале выяснить оперативники".

В 85-м отделении милиции, на территории которого произошло нападение, создали штаб для расследования. Весь день там не могли никак определиться, как им оценивать нападение на Уткина и стоит ли вообще возбуждать уголовное дело.

На вопрос корреспондента "Газеты": "Почему не ищете нападавшего? Объявляйте хотя бы перехват «четверки»" – в штабе отвечали: "А может, Уткина вовсе и не ранили, а только пальто прорезали". Василий как раз в это время лежал на операционном столе с заточкой в спине». («Газета»)

Евгений Зуенко,

редактор отдела спорта газеты «Известия»

«На Уткина напали» – это было буквально первое, что я услышал, когда приехал утром в редакцию «Известий». Это был шок, конечно. Мы же пишем/говорим про спорт, нас во всех редакциях считают отдельным видом – немного странными людьми, которые в своей резервации занимаются тем, что им нравится, а не серьезными потрясениями в политике или экономике. А тут – «напали», «зарезали», «попал в реанимацию».

Работать было невозможно. И еще постоянно в кабинет заглядывали коллеги, чтобы спросить, нет ли новостей о Васе и покушении. И все много и нервно курили – к середине дня дышать было буквально нечем.

Я в каком-то полуавтоматическом состоянии засылал на верстку материалы для полосы «Спорт», а Стас Гридасов сидел на телефоне и кого-то обзванивал. Наконец выяснил, где именно лежит Василий, и мы рванули в Склиф.

Примчались к больнице, у входа встретили еще одного коллегу – Игоря Порошина – и вместе пошли внутрь. Хорошо помню, как меня трясло: я вообще очень плохо переношу атмосферу больниц и приемных покоев, а тут еще страшно было за близкого человека. Поэтому я как-то быстро отстал, пропуская всех вперед. В коридоре встретили несколько знакомых лиц – кто-то из комментаторов как раз вышел из Васиной палаты. Короткий обмен фразами: «Ну как он?» – «Да нормально, обошлось вроде. Но пиздец, конечно».

Василий лежал на койке, укрытый каким-то одеялом, которое сразу заставляло вспомнить слово «казенное». Главная эмоция – облегчение: я до последнего боялся, что будет какая-то жуткая конструкция из пикающих аппаратов, трубочек и капельниц, а он себе спокойно лежал и смотрел на меняющихся посетителей. Чего-то пошутил про нескончаемый поток граждан – как к Ленину, терпеливо отвечал на расспросы. У людей, которые много выступают перед публикой, есть такая особенность – любую историю, даже самую личную, они после пары повторов автоматически превращают в монолог. Вот и у Васи это уже проявилось: мы явно были не первыми и не вторыми, кто пришел и спросил «как это было?». Поэтому рассказ его был уже отточенным и четким – с деталями, откуда именно показалась тень, слышал ли сам Вася шаги нападавшего и как он выбрался из этой арки двора на Патриарших, получив удар.

Тогда же в палате обнаружился неизвестный нам человек – крепкого спортивного вида, коротко стриженный, который вдруг начал задавать уточняющие вопросы: «А не говорил он чего?», «А за что могли заказать тебя?», «А есть на примете кто?». А потом еще и выдал нравоучительное: «Ты не был готов к нападению». Имелась в виду какая-то особая внутренняя готовность, что тебя в любой момент могут убить.

Уже когда мы вышли на улицу и закурили, кто-то язвительно проворчал, что вот, пришел тут не пойми кто и начал кодекс Бусидо пересказывать. Потом оказалось, что это был какой-то представитель уралмашевских, кажется, серьезных людей, которые к Васе испытывали искреннее уважение и прислали человека выяснить, не надо ли чего.

Вырезка из «Газеты». 25 октября 2001 г.

А поток граждан не прекращался – когда мы уходили, уже по коридору шли новые посетители. Если популярность измерять тем, сколько народу прибежит проведать тебя в больнице, то у Василия она была прямо-таки пугающих масштабов.

«Пресненская прокуратура Москвы возбудила уголовное дело по факту нападения на редактора отдела спорта нашей "Газеты" Василия Уткина. "Умышленное причинение легкого вреда здоровью" – так квалифицировали следователи фактическую попытку убийства журналиста. Фактически следственные органы признали, что это преступление они не раскроют. Между тем Василий идет на поправку. В больнице имени Склифосовского его навестила Алина Кабаева, только что с триумфом вернувшаяся с чемпионата мира по художественной гимнастике». («Газета»)

«А теперь дискотека»

Василий Уткин

Алина Кабаева во второй раз подряд стала абсолютной чемпионкой мира по художественной гимнастике. Ирина Чащина, еще одна представительница России, – вторая[26].

– Привет, Алина!

– Привет. Как дела?

– Так, кто из нас стал чемпионом мира?

– А… Нормально. Хорошо. Здорово.

– Совсем не волновалась?

– Сначала нервничала очень. Скакалку упустила, хорошо хоть, не уронила совсем. Пришлось собраться.

– Что сейчас? Устала?

– Даже не устала, а соскучилась.

– По кому, Алин? Мама с тобой там, папа из Ташкента прилетел…

– А Даня в Москве остался.

– Даня?!

– У меня собачка, йоркшир маленький, Даня. Скучаю ужасно. С родителями хочу побыть. Они все время рядом, но сборы, понимаешь… И отдохнуть как следует. На дискотеку пойду!

«Газета», 22 октября 2001 г.

«Уголовное дело возбуждали, опираясь на заключение врачей, – пояснил "Газете" Николай Колесников, дознаватель 85-го отделения милиции, – медики определили, что Уткин получил непроникающее ранение. Это мы расцениваем как умышленное причинение легких телесных повреждений. Хотя статья может еще измениться. После выздоровления Уткина будет проведена судебно-медицинская экспертиза, которая определит причиненный вред здоровью, и тогда, возможно, уголовное дело будет переквалифицировано по другой статье Уголовного кодекса». («Газета»)

«Как говорят оперативники, нападение на тележурналиста совершил не грабитель и не наемный бандит, а, скорее всего, психически больной человек. Видимо, мужчина просто шел мимо, увидел господина Уткина, узнал человека, которого многократно видел по телевизору, и тут же принял решение с ним за что-то поквитаться.

Искать нападавшего, возможно, станут среди фанатов "Спартака". Как известно, господин Уткин прославился в спортивной журналистике после того, как стал вести на НТВ авторскую передачу "Футбольный клуб", в которой довольно жестко, а зачастую и необоснованно критиковал футбольный клуб "Спартак" и его главного тренера Олега Романцева.

Впрочем, версия о том, что на господина Уткина напал спартаковский болельщик, является на сегодня не более чем предположением. Тележурналист, который, по словам его коллег, отличался непростым характером не только в своих репортажах, но и в жизни, вполне мог нажить себе врагов и вне работы». («Коммерсантъ»)

«Только вечером <23 октября> в штаб пришла нужная информация. Начальник 85-го отделения милиции Иван Кибальниченко сказал "Газете": "Журналист получил непроникающие ранения, ему причинены легкие телесные повреждения. Скорее всего, уголовное дело будет возбуждено по статье 213 УК РФ (хулиганство), и расследование будет проводить наш дознаватель".

Никаких версий милиционеры, естественно, выдвигать не стали. "Может, он повздорил с тем парнем, он ему и ответил, – сказал один из представителей 85-го отделения, – а вообще отработаем его связи – в редакции вашей, например, а там посмотрим"». («Газета»)

После операции Василий Уткин ответил в палате на вопрос Сергея Микулика:

«– В маньяка, фаната, отморозка ты не веришь?

– Те – категории больно эксцентричные, а этот уж слишком спокойно все исполнил: встретил на углу дома, зашел сзади, воткнул со второго раза в спину эту штуку, сел в поджидавшую его машину – как мне показалось, фиолетовую "четверку" – и уехал. За что и почему? Не знаю, но меньше всего хотел бы кого-то зацепить неосторожным, в горячке, подозрением. Да и потом – слишком широка у меня сфера жизненных интересов…» («Газета»)

Из интервью

Василия Уткина

В тот момент мне очень помогли друзья и знакомые, одного не оставив, – в моей палате не переводился народ, мне позвонила вся моя записная книжка. До сих пор не знаю, откуда росли ноги и что эта ситуация вообще означала. Впрочем, меня об опасности предупреждали, но я не придал этому значения, хотя не знаю, как можно было ее избежать. Астролог нашей «Газеты» Валерий Ледовских, в конце августа предсказавший, к слову, крупную катастрофу в США[27], говорил, что у меня начинается период в жизни, хуже которого быть не может. В первые недели две после его слов было не по себе – обходил все кусты, но после этого удара ножом все эти страхи улетучились. («Аргументы и факты», 14 марта 2002 г.)

3 февраля 2002 г.

«Дело о покушении на известного спортивного журналиста, футбольного комментатора и редактора отдела спорта "Газеты" приостановлено: по статье 195 часть 3 УПК РФ – "в случае неустановленного лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого". В принципе этого можно было ожидать: обстоятельства покушения были таковы, что даже сегодня Василий не может более или менее точно предположить, чей заказ выполнял нападавший». («Газета»)

С Михаилом Ефремовым и Михаилом Михайлиным в клубе «Коммерсантъ». 2010 г.

Мы учились в МПГУ им. Ленина и, наверное, должны были стать учителями русского языка, ну или библиотекарями, например. Культурными, в общем, работниками (хотя кто упрекнет нас, особенно Васю, в бескультурье?). Но не стали, а познакомились, потому что оба были высокого роста. Вася, единственный в институте, был даже выше меня. Встретились мы в вестибюле главного корпуса на Пироговке. Я увидел в толпе высокого, худого и спортивного парня, подошел к нему и спросил, не играет ли он случайно в баскетбол.

– Нет, я не играю в баскетбол, и вообще спортом я не занимаюсь, хотя и могу.

Мне нужно было набрать в баскетбольную сборную факультета еще хотя бы трех человек. Все, с кем я играл до армии, разбежались или играть не хотели. Я взял Васин телефон и пообещал позвонить и сказать, когда и где будет тренировка.

За сорок минут до тренировки я ждал Васю у выхода станции метро «Спортивная». Вася опоздал. Подошел, поздоровался и сказал: «Я живу в Балашихе. И потом я перепутал выходы». Что проще, подумалось мне, выход к стадиону перепутать довольно сложно.

Это был первый раз, когда мы с Васей были в «Лужниках» вместе. В подтрибунных помещениях стадиона и находился спортивный зал, где мы тренировались и играли на первенство института. Вася, надо отдать ему должное, быстро освоился, совершенно не стеснялся и прекрасно выполнял свою первую роль – подобрать мяч и просто отдать его мне. На первую игру этого не хватило, но в итоге мы заняли в том году третье место в первенстве, что было совсем неплохо.

Васю баскетбол увлек. Он играл каждую игру и не пропускал тренировки. Мы ходили в «Лужники» два раза в неделю, но почти не обсуждали футбол или даже совсем о нем не говорили, хотя оба болели за «Спартак». Больше говорили о литературе, как и подобает будущим учителям или библиотекарям. Тогда, кстати, это вообще было модно и интересно. Мне нравился Васин литературный вкус. Мы никогда не говорили о том, что нужно было прочитать по программе. Тогда пришлось бы обсуждать сказки Пушкина или «Слово о полку Игореве» (Вася учился на первом курсе, а я на втором, хотя и был на три года его старше). Мы обсуждали книжные новинки, а книжными новинками как раз и было то, что не издавали в стране до 1988 года.

Вася откуда-то постоянно таскал книги не издававшихся ранее авторов. Он очень удачно подсадил меня на Гайто Газданова и Набокова, правда, мне это обошлось довольно дорого: на переходах в метро стояли книжные развалы, где «давали почитать за денежный залог». Так вот, Вася первым освоил этот бизнес: почитать Газданова, например, стоило 40 рублей. Вася прочитал и дал «почитать» мне за 35 со словами: «Потом дашь кому-нибудь почитать рублей за 30. Ну, или 25». «Вечер у Клэр» до сих пор стоит у меня на полке. Особенно Васе зашел «Роман с кокаином» Михаила Агеева. Его он мне подарил. Я, конечно, роман прочитал, но мы с Васей никогда о нем не говорили. Зато часто говорили о «Защите Лужина», героя которого, как сказал мне Стас Гридасов, Вася хотел сыграть в кино.

Осенью 1989 года мы встретились опять. В баскетбольном зале. Вася пришел сам, без моего участия, и притащил на тренировку пластинку Pink Floyd Momentary Lapse of a Reason. Он очень расстроился, когда узнал, что я ходил на концерт Pink Floyd в «Олимпийском». Ну, во-первых, объяснил я Васе, я не знал, что он тоже увлечен этой музыкой, а во-вторых, я позвал на концерт маму. «Мама – это важно», – сказал Вася, на том и порешили.

23 октября было жутко холодно. Мы уже были одеты почти по-зимнему. Дойти до «Лужников» на тренировку в тот день было практически невозможно – из станции метро «Спортивная» валил народ в сторону стадиона. «Спартак» – «Динамо» (Киев). Победа: и «Спартак» – чемпион. Попасть в подтрибунные помещения было просто: сумка со спортивной одеждой была пропуском. Контролер посмотрел, увидел форму, баскетбольные кроссовки и пропустил. Я зашел в стадион ровно за памятником Ленину, переоделся и пошел на тренировку. Путь в зал пролегал по подтрибунным помещениям мимо выхода к футбольному полю (в старых «Лужниках» их было ровно четыре по углам). В спортивной форме было жутко холодно. Я поднялся наверх, увидел Васю. «Ну что, пошли», – сказал Вася. «Холодно, – засомневался я. – Ладно, в перерыве погреемся». Мы пришли ровно в тот момент, когда Черчесов привез первый гол. Никто не помешал нам выйти практически на футбольное поле.

0:1 горело весь первый тайм. Мы нервничали, тряслись от холода, но не уходили греться, пока судья не свистнул перерыв. Вернулись как раз к голу Кузнецова. Удивительно, но мы почти ничего не обсуждали, кроме «ну, как же так» или «ну, давай». Игра заканчивалась, наш однокурсник тащил нас обратно в зал, но мы не уходили.

Мы стояли ровно напротив тех ворот, в которые Шмаров бил штрафной. Морозов сделал пару шагов, когда вдруг Шмаров начал свой разбег. Я помню этот сумасшедший удар, вытянувшегося в струнку Чанова и мяч в девятке. Не верилось. Уровень счастья зашкалил. Мы с Васей бросились обниматься, я схватил его за талию и потащил на поле. Всеобщее ликование было таким, что нас никто даже не остановил. Мы прыгали, кричали, мимо нас пробежал Федор Черенков со спартаковским флагом – «Спартак» делал круг почета.

Это было первый раз, когда мы с Васей были на футболе. С того момента Вася полюбил смотреть футбол именно рядом с полем: «Так лучше чувствуется игра». Ровно через 10 лет, 20 октября 1999 года, Вася провел меня на матч «Спартака» с «Бордо». Мы стояли напротив того же входа, что и в 1989 году, но это не помогло. Вася действительно чувствовал игру. Ширко пробросил мяч в штрафную, и еще до того, как его сбили, Вася сказал: «Это пенальти». Когда мяч с углового перелетел через штрафную «Спартака», Вася уверенно сказал: «А вот и гол». «Откуда, блять, ты знаешь?» – «Футбол смотреть нужно на поле. Жаль, что комментировать отсюда нельзя», – уверенно сказал Вася.

Хотя сейчас уже можно.

Совершенно удивительным образом, не сговариваясь, мы с Васей почти все лето 1990 года провели вместе. После третьего курса нас ждала практика в пионерском лагере в качестве вожатых, Вася, хотя и закончил второй, неожиданно изъявил желание поехать: «Дома скучно, что я буду делать в Балашихе». В лагере в Барыбине было, конечно, куда как веселее. День проводили с детьми, которых всегда можно было свалить на своего дублера (дублершу). Вечером, каждый день после ужина, мы играли в футбол. С 8 июня в 22:00, после отбоя, Вася и еще несколько интересующихся приходили ко мне в корпус. У меня на втором этаже в большом помещении стоял огромный черно-белый телевизор. Мы смотрели футбол. Чемпионат мира в Италии. Пионеры спали, звук громко делать было нельзя, и однажды Вася сказал: «Выключи звук вообще. Я так тебе все расскажу».

Мы не догадывались, что тогда мы слышали впервые в жизни, как Василий Уткин комментирует футбол. Во-первых, Вася сам довольно неплохо играл для любителя. Во-вторых, он хорошо понимал игру на поле и довольно быстро говорил всем об ошибках. Но больше всего меня удивила глубина его футбольных знаний. Я понятия не имел, когда и где Марадона начинал свою карьеру, не знал, кто такой Виктор Понедельник и что Роже Милла 38 лет, не знал, за кого играет Лэкэтуш и кто он вообще такой, и еще очень много чего, о чем рассказывал Вася. Он выдавал футбольные схемы, глядя в унылый черно-белый экран, считал количество угловых и на глазок определял игровое преимущество по минутам, объяснял, как должен был действовать центральный защитник и опорник, в общем, я охренел.

Васе было 18 лет.

Когда мы с ним вернулись к учебе, Вася неожиданно мне сказал: «Что-то скучно стало. Мы что, так и будем дальше учиться?» У меня тогда других идей не было. Я учился на повышенную, работал на двух работах, играл в баскетбол, денег и веселья хватало вполне. Я не понимал, что вдруг Вася заскучал. Тем более что волею случая в конце 1991 года я оказался в «Коммерсанте» и сразу выбрал себе профессию.

И я понятия не имею, как вдруг Вася оказался в программе «Взгляд». То есть он хотел стать как бы политическим журналистом (не верится, да?). Мы общались с ним, конечно, перезванивались, встречались на баскетбольных матчах (даже после окончания института стали чемпионами МПГУ), но каким ветром его туда занесло, не знаю. Наверное, таким же, как и меня в «Коммерсантъ».

В профессии мы впервые столкнулись в 1992 году, ближе к зиме. Я тогда уже стал штатным сотрудником отдела преступности, и попытки Игоря Свинаренко[28] отправить меня в «судебную хронику» успехом не увенчались: довольно быстро Володя Яковлев[29] закрыл эту рубрику со словами «нах». Я перешел с судебной на хронику криминальную, столкнулся с Отари Квантришвили и вместе с Олегом Утициным даже посетил его офис в гостинице «Интурист» на Тверской, где был удостоен личной с ним встречи по протекции президента «Ассоциации ХХI век» Анзора Кикалишвили (мы с Олегом зачем-то пришли брать интервью у этого уважаемого человека). На один из вопросов Анзор сказал: «Это не ко мне, это к Отари», но предупредил меня: «Учти, тебя там перекрутят. Имей это в виду. Перекрутят!»

Пришлось неприятный вопрос задать Отари. Квантришвили совершенно не смутился, но очень неуважительно отозвался о своем конкуренте по бизнесу, которого и касался этот вопрос, и сообщил мне о своем намерении выстрелить ему в задницу из пистолета, предварительно его туда засунув. На меня, в общем, это никакого впечатления не произвело, Отари меня даже зауважал и вручил мне свою визитку со словами: «Будут проблемы, всегда звони». Когда я вернулся в офис «Ассоциации ХХI век», где Олег Утицин с Анзором Кикалишвили нервно допивали бутылку водки, они посмотрели на меня так, как будто я вернулся с того света. «Налить?» – нервно спросил Олег. Мы выпили. Анзор дал нам до лифта двух охранников: «Мало ли что с вами там случится».

К чему я это рассказываю? К тому, что, вернувшись как-то домой с работы в пятницу вечером, я включил программу «Взгляд», а все нормальные люди, не только журналисты, одним из которых я уже стал, тогда ее включали. И увидел в «Политбюро» Васю Уткина, который бодрым голосом что-то рассказывал о криминале в российском хоккее. То ли играть кому-то не дают, то ли в НХЛ не отпускают, то ли денег с контрактов в НХЛ требуют, а может, все вместе, и стоит за этим кто? Правильно, Отари Квантришвили.

Я почувствовал, как бледнею. Время было позднее, но Васе в его Балашиху я позвонил. И вежливо поинтересовался, что и как.

– Я сплю, – ответил Вася.

– А ты что, ты свой сюжет не смотрел?

– А зачем мне его смотреть, если я его делал?

– А кто такой Квантришвили, ты знаешь?

– А зачем мне это знать? Ну так, слышал.

Пришлось Васю просветить. Вот тогда, кажется, Вася действительно услышал и понял. «Мне никто не говорил», – сказал он. «А почему ты не спросил?» – «А у нас никто не знает», – честно сказал Вася.

Наверное, Вася сам рассказал там во «Взгляде», куда они попали. Потом там был какой-то шухер, к нам в «Ъ» приезжали тогда Александр Политковский с Андреем Калитиным, Вася был, конечно, с ними. Я предложил позвонить Отари на правах как бы знакомого, но мое предложение поддержано не было.

Примерно через полгода мы с Васей столкнулись с Отари на футбольном поле. После их встречи нам с ним запала в душу брошенная им фраза: «Понимаете, спортсмены – они же как дети. Убьют и не заметят». Символично, наверное, что Квантришвили убили из немецкой винтовки Anschutz, фирмы, которая делает винтовки для биатлонистов.

Однажды даже я использовал Васю в своих информационно-корыстных целях. После октябрьских событий 1993 года программа «Политбюро» отправила его брать интервью с Сергеем Глазьевым. До конца сентября 1993 года он был министром внешнеэкономических связей в правительстве Виктора Черномырдина, а в октябрьских событиях принимал участие на стороне защитников Белого дома, врагов, так сказать, демократии. Что, впрочем, не помешало ему избраться в депутаты Государственной думы в том же году и продолжить политическую карьеру.

Об этом Вася и хотел с ним поговорить, такое было у него, наверное, редакционное задание. У меня же был интерес к деятельности Глазьева в период его работы министром ВЭС. Тогда, в 1992–1993 годах, после развала СССР, Россия переживала так называемый сахарный кризис. Украинский сахар отвалился вместе с Украиной, а найти замену было сложно – стране не хватало валюты. В итоге появлялись разные фирмы, большие и маленькие, которые брали деньги под поставки дефицитного товара из-за рубежа и потом, естественно, всех кидали. Как следствие, начинались претензии, подключались «крыши» и дело неминуемо скатывалось к открытому криминалу. Обороты у ребят, надо сказать, были серьезные. И одна из таких цепочек, которую я и расследовал, странным образом как-то приводила к Сергею Юрьевичу Глазьеву.

Вот, собственно, об этом я Васю и попросил поинтересоваться у бывшего министра и политического деятеля. В процессе разговора Вася вывел Глазьева на его работу министром, сахарный кризис и фирму «Жесави» – не знакома ли она ему. Оказалось, что знакома. Но Глазьев вдруг попросил об этом не говорить.

Тут Вася разошелся. Поскольку он был подготовлен, он начал сыпать фактами, именами, названиями компаний. Глазьев уходил от ответов. «И тем не менее!» – каждый раз после уклончивых ответов министра-депутата настойчиво говорил молодой журналист и продолжал спрашивать. Не знаю, сколько раз прозвучало это «и тем не менее», но Глазьев краснел, бледнел и чувствовал себя все хуже и хуже – он-то про политическую карьеру рассказывать собирался, а тут его про криминальные аферы спрашивает начинающий политический журналист. То есть он ждал подставку под микрофон, а получил полноценное интервью от вполне подготовленного и грамотного человека.

Интервью на наш с Васей вкус вполне себе удалось. Особенно ему нравилась операторская работа: «Ты посмотри, как он слона на перебивку снял», – восхищался он тогда. Вася интервью отредактировал, мы ждали эфира, когда вдруг он позвонил и сказал: «Интервью в эфир не пойдет».

– Почему? – поинтересовался я.

– Потому что в компанию приехал советник Глазьева, а может, и сам Глазьев, я точно не знаю. Встречался с руководством компании. И настойчиво попросил его не ставить.

– Сейчас?

– Вообще никогда. По-моему, даже исходники с интервью забрали, но утверждать не могу.

Мне-то, в общем, было все равно, пожалел только, что не смогу использовать фактуру в своих заметках. Но Вася был разочарован и подавлен. Я как-то пытался его успокоить тем, что и у меня в «Коммерсанте» заметки снимали «по редакционным соображениям», а один раз даже увольняли, но Вася был непреклонен. «Блядство это, ваша политическая журналистика, – сказал он тогда и добавил: – Вот ты так можешь работать, а я – нет». И пошел искать «другую работу».

В ноябре 2000 года по дороге на «Спартак» – «Реал» Вася вышел из машины на Саввинской набережной, которая была перекрыта по дороге к «Лужникам», подошел к офицеру ДПС и сказал: «Здравствуйте, я Василий Уткин, еду на матч, это наша машина, пропустите нас, пожалуйста». Васе открыли дорогу. После матча на Васю налетела толпа фанатов. Они требовали у него автографы, и холодным ноябрьским вечером Вася терпеливо стоял и раздавал свои подписи, как какая-нибудь первая ракетка мира. Влитая в нас водка уже переставала греть, мы с Димой Федякиным переглянулись и пошли вытаскивать Васю из толпы фанатов. С трудом пробились, сказали: «Еще пять автографов, и мы уходим». – «Смотри, – послышался голос позади нас, – какие у Васи охранники крутые, один такой же здоровый, как он, а второй китаец, каратист, наверное». Мы рассмеялись, взяли Васю и вытащили из толпы пятнадцатилетних мальчишек.

Отошли в сторону. Вася внезапно остановился, задумался и сказал: «Вот теперь я знаю, что такое слава».

Предложение Добродеева даром не прошло, Вася понял, что надо расширять спортивный кругозор. Весной 2001 года вместе с Юрой Розановым он начал, например, комментировать плей-офф НХЛ, будил меня по ночам и заставлял слушать его работу вместе с Юрой. Выходило вполне качественно, но при этом часть сотрудников, плотно сидевших на хоккее, стали его, мягко говоря, ненавидеть. Начал проявлять и интерес к теннису. В общем, уже летом 2001-го он был готов не только писать о спорте, но, как я подумал, и руководить. И предложил ему должность редактора отдела спорта в газете «Газета», которую мы запускали вместе с Рафом Шакировым на деньги владельца НЛМК Владимира Лисина.

Фотоколлаж, созданный арт-директором «Газеты» Андреем Шелютто

Первый раз за всю нашу дружбу Вася ответил мне отказом. Я сейчас даже не могу вспомнить причины, которые он мне называл. И тогда пришлось его «развести».

Я попросил у него телефон Юры Розанова. Встретился с ним, переговорил часа полтора, объяснил, что требуется, сказал, чем сможем помочь, ну и так далее.

Вася позвонил через два дня. Мы встретились уже втроем. Вася приготовился к встрече как следует. Сказал, что Юра Розанов предложил ему свое место, на которое он уже вроде бы как согласился, сказал, что Роза будет у нас обозревателем, что вместе с ним придет известный спортивный журналист Сергей Микулик и еще пара талантливых молодых ребят с «НТВ-Плюс». Картина выглядела неплохо, Раф Шакиров все утвердил. «Я буду часто отлучаться по производственным необходимостям», – сразу договорился Вася, но обязался регулярно писать, когда его не будет, а также присылать репортажи со спортивных событий, куда его отправляет спортивная редакция «НТВ-Плюс».

Для начала все было неплохо. Вася ходил на работу каждый день, принимал участие в утренней редколлегии, учился править и сдавать заметки, Юра Розанов учился писать. Тогда же Вася сказал мне, что Игорь Крутой предложил ему вести программу «Утренняя почта», которую он собирался перезапускать на канале «Россия». Вася сначала было согласился, но потом отказался, чем расстроил популярного композитора. Крутой, как говорил Вася, прям видел его в этой программе: «Понимаешь, ты очень попсовый». Запуск программы тогда, кажется, отложили, но она и так не вышла бы в срок.

23 октября 2001 года все шло как обычно. Утренняя редколлегия, все собрались, от отдела спорта никого не было. Васе, который снимал тогда квартиру на Патриарших прудах, до редакции было идти минут 15. «Скоро придет», – успокоил я Шакирова. Редколлегия уже началась, когда в полуоткрытой двери вдруг показалось лицо Ромы Трушечкина. Волнуясь, он подошел ко мне и сказал: «Там что-то такое случилось, тебе нужно срочно позвонить Васе».

Я позвонил. «Меня только что ударили ножом в спину два раза, – сказал Вася. – Сейчас приедет скорая, я сообщу, куда меня отвезут».

Васю отвезли в Склифосовского. Когда мы приехали к нему, в палате у него был наряд милиции. Все, что успел рассказать Вася, – что он шел по улице, когда вдруг его догнал человек и сказал: «У вас на спине висит газета». Васю ударили заточкой, сделанной из отвертки, два раза. Внешне это выглядело так, что проходящий мимо человек два раза постучал Васе газеткой по спине. Удары пришлись в область почки и сердца. Заточка была довольно длинной и оставалась в Васе, завернутой в газету, до тех пор, пока не приехали врачи. Врач сказал мне, что его спасла жировая прослойка. Смертельные удары не достигли цели. Васе просто повезло.

Следствие, как известно, заглохло. По-моему, страстному допросу в следственной части прокуратуры Москвы подвергся только я один. Часа полтора следователь выпытывал, я предполагаю, что Вася мог идти этой дорогой на работу, или же я точно это знал.

Вася выздоравливал. Долго ходил с охраной. Через месяц, когда американцы празднуют День благодарения, мы устроили свой праздник – «отверткин день». Договорились отмечать 23 октября каждый год, но в первый же год традиция была нарушена: 23 октября 2002 года был теракт в «Норд-Осте».

Вася очень любил приезжать к нам в гости. Дети его ждали, с его маленькой собачкой, звали «дядя Бася» и встречали у калитки. Как-то приезжает к нам, располагается, мы обедаем, выпиваем. Вася долго разглядывает висящую у нас на стене картину и, задумавшись, говорит:

– Вот все хорошо у вас. Только картины надо поменять.

– А что такое? – спрашиваем.

– Да вот, висят на стенах всякие подделки.

– Вася, – говорю. – Это полотно из мастерской Айвазовского, Глебу Черкасову от мамы досталась, она была серьезным человеком, а он решил нам ее подарить на новоселье, когда мы переехали.

Вася на секунду задумался.

– Как же хорошо приехать в гости к другу. Можно сидеть, выпивать, нести всякую херню и знать, что ничего тебе за это не будет.

Я как-то договорился с Васей приехать к нему на дачу на мотоцикле, но рано утром позвонил сосед снизу и сказал, что у него в туалете протек потолок. Ну, что делать. Собрался и поехал. Написал Васе, так, мол, и так, отменяется.

– Ну видишь, – пишет Василий в ответ. – Как меняется жизнь. Еще несколько лет назад ты поливал говном всю страну, а теперь только пару соседей.

На досуге, с которым теперь просторно, расскажу вам одно из моих любимых приключений, которое увенчалось единственным днем моей профессиональной футбольной карьеры. Был и такой у меня. А что? Давно на свете живу.

Было время – килограммов сорок пять тому назад – мы регулярно играли с товарищами в футбол. Компания существовала лет семь, я суетился в ней время от времени. Частенько присоединялись к нам наши товарищи-футболисты, благо все ровесники. Сейчас уж все позаканчивали, кроме Димы Хохлова. Ну, он-то бывал наскоками, а вот Дмитрий Александрович Иванов, ныне известный как генеральный директор московского «Динамо», а тогда известный под студенческим прозвищем, которое здесь из уважения к статусу старинного друга я приводить не буду, в этой компании в основном и продолжал тогда свою любительскую футбольную карьеру и о профессиональной не помышлял. Не рассказывал, во всяком случае.

Вообще компания славная была. Кого только в ней не было – и футболисты, и артисты, и журналисты, и адвокаты, и писатель один даже был, сейчас он член Общественной палаты, во как – и в придачу приятели каждого в отдельности могли появляться, а потом и оседать. Играли, как правило, разбившись на три команды, человек по 20–30 иногда собиралось. А вратарь был один, и на другие ворота ставили меня.

И был у нас товарищ, назову его Артем. Артем был из Екатеринбурга и представлял в Москве, как однажды выяснилось, интересы группы «Уралмаш». Что такое ОПС «Уралмаш», многие знают. И какова сейчас его судьба, тоже. Тогда, напомню, руководитель «Уралмаша» заседал в областной Думе Екатеринбурга. Потом он погиб в тюрьме, а еще лет через тридцать ему, может быть, и памятник поставят. У нас же история – дама плясовая… Но разговор не об этом.

Так вот, у «Уралмаша» проводился ежегодный мини-футбольный турнир. Им принадлежал старый городской стадион с кучей прилегающих территорий и площадок, и вот на них и игрался этот удивительный турнир, в котором в первый раз, как мы на него приехали, играло 114 команд в два дня.

Призовой фонд был что-то вроде пары «жигулей», десяток видеодвоек и еще какие-то относительные мелочи – для команды-победительницы. Я именно тогда понял, что такое футбол у нас в стране. В огромном городе и не менее огромной области на него собиралось только поиграть куда больше тысячи человек, и со стадии плей-офф команды были уже очень серьезные – играли все ветераны, в том числе совсем еще не старые, и народ смотрел на все это с трибун совершенно заполненного центрального стадиона (правда, два дня бесплатно наливали пиво). Юрий Матвеев блистал в команде завода шампанских вин, а в команде-чемпионе ворота великолепно защищал такой Плешаков – оказывается, бронзовый призер еще московской Олимпиады по хоккею на траве. От мала до велика. И мы приезжали во главе с Артемом – он как главный по московскому бизнесу должен был выставить «команду Москвы», и это была такая отчасти шоу-программа – чтобы в турнире поучаствовали несколько известных в недавнем прошлом футболистов. А я вел на стадионе полуфиналы и финал.

Было у меня там несколько величайших историй. Любимая – это когда подходит ко мне (на последнем моем турнире, а всего я там был четыре раза) славный человек и говорит: давайте, Василий, сфотографируемся! Я, конечно, тут же делаю лицо и – щелк! Славный человек благодарит и говорит: а вы меня, видимо, не помните, да?

Я изображаю заминку. Не помню, конечно, но зачем это говорить?

Славный человек искренне грустнеет и говорит: и фотографию вы нашу, значит, не получали?

Я тревожно говорю: не получал. Но уже надо ведь как-то утешить человека! Говорю – может быть, вы напомните?

И с первых слов, конечно, вспоминаю. Год назад в турнире играла команда детской колонии. Крепкие подростки, и дядька ими руководил – настоящий энтузиаст. Вот это он и был – теперь я уже точно все припоминал. То был год моей славы, я как раз к этому веду, а ребята вышли в плей-офф – дальше им уже было трудно – и мы с ними вместе фоткнулись. Они, оказывается, сделали фотографию в рамке и прислали мне по почте… Но что-то не дошла.

Жалко до сих пор, между прочим. А вдруг?

Вот все это моментально проносится в голове, и дальше уже я начинаю расспрашивать славного дядьку. А как в этом году? Превзошли прошлогодний-то результат?

Лицо моего дядьки окончательно мрачнеет.

– Да какой там, – говорит. – Три поражения в группе. Пятое место. Провал…

Он был мрачен, как Газзаев в безмедальный год.

– А как же так, – спрашиваю. – У вас же была приличная команда!

– Василий! – В голосе послышались слезы, как у Вячеслава Грозного после домашнего поражения. Только искренние. – Василий, дорогой! Если бы вы знали, как трудно сделать приличную команду на зоне! Ведь многие ведущие игроки, Василий, – ОСВОБОЖДАЮТСЯ!..

Как не посочувствовать?

А теперь о том, что случилось годом раньше.

Артем был сам парень толковый и азартный. И в какой-то момент ему захотелось собрать такую «команду Москвы», чтобы она не только фестивальные обязанности исполнила на турнире, а еще и попробовала его выиграть. Сделать для этого, в общем-то, нужно было не слишком много: состав-то набрать при умелом содействии несложно, а дальше потенциальным игрокам Москвы вроде бы достаточно порежимить с недельку да в гостеприимном Екатеринбурге не злоупотреблять. Состав мог быть любым – правило было только, чтобы «капитан» (то есть тот, кто команду выставлял) сам сыграл за нее 75, кажется, процентов времени. И вот замысел Артема стал воплощаться в жизнь. Он уломал лучшую часть нашей футбольной компании, а из футболистов его точечно укрепили Рамиз Мамедов, Дима Градиленко, Пятницкий и Кульков. И Борис Поздняков. Мамед только-только закончил играть[30]. Год бы вспомнить… Но с этим у меня туго.

И меня тоже заявили на турнир. Фестивальность-то никто не отменял. Вован наш поехал вратарем, а я типа вторым – ну и в первый день турнира я же могу сыграть в одном матче. Я тогда уже немного походил на вратаря, ну, как тот самый дрессированный заяц на курильщика…

И вот мы поехали. Все улетели в пятницу, а я прилетал в субботу, с утра, когда турнир уже шел.

Садимся. Выходим с Серегой Микуликом из самолета, нас встречает модный парень в спортивном мерсе, и мы едем так, как ни до, ни после этого я не езживал. При этом я на заднем сиденье переодевался в свой вратарский костюм. Кидало меня по мерсу, как ушную палочку по унитазу. А Микулик уцепился за фразу парня, как он вчера ездил на дискотеку в Пермь (кажется; в общем, километров за 300, не поправляйте, я не географ). Туда – обратно. Время проезда было впечатляющим.

Надеюсь, парень жив.

Мы приехали на стадион, я прихожу в своем зеленом свитере на поле…

И выясняется, что играть мне не надо. Там стоит злой, как Малюта, Артем. Мы, оказывается, уже проиграли одну игру – накануне соблюсти режим нашим звездам в полной мере не удалось. А выходят из группы две команды. И права на ошибку больше нет.

Отлично, между прочим. Мне-то только лучше.

Команда с трудом выиграла оставшиеся матчи, одна игра осталась на утро – и отправилась в гостиницу. Артему не сиделось за ужином: футболеры наши быстро поели, виноватыми себя они продолжали чувствовать – и куда-то ушли. Воображение Артема рисовало самые пугающие картины, он рассеянно реагировал на наши шуточки… Резко встал и сказал: «Пойду проверю». Федякин увязался за ним.

Через 5 минут Федякин, давясь от смеха, вернулся к месту ужина.

– Мы подходим. Дверь открыта. Тема подкрался, ухом приник… И мне машет: подходи. Что вы думаете? Все собрались у Града <Дмитрия Градиленко>! Сидят, тактику обсуждают!!

Ах, вечер в Екатеринбурге! Какие там замечательные клубы, какие душевные люди ровно везде!

Забавный официант в «Шатре» зацепился за меня глазом, но вспомнить, где видел, не мог. Очень смешно пытался вежливо уточнить, а Федяка с Лазовичем его в это время раскручивали: «Какой у тебя любимый праздник? – День города… И… И Новый год. – А день рождения как же? – Да что день рождения. Придут те же, что и каждый день, нажрутся. – Ну, а самый любимый? – Не знаю. – Не может такого быть. – Ну… День города. – Да ладно! А как же Новый год? Елка, подарки? – А зато… А зато… А зато на День города бывает салют!! (Занавес)».

Лазович при этом встретил ровно ту же девушку, с которой романтично провел время на турнире год назад. Федякин заметил по этому поводу: «Теперь у тебя, Лаз, в Екатеринбурге роуминг». Лазович сально ухмыльнулся и довольно быстро исчез. На следующий день играть он уже, естественно, не мог, а только стоял у кромки поля в черных очках.

В этот момент, как бы резвяся и играя, я даже не подозревал, что стою на пороге оглушительной спортивной карьеры.

Заснули под утро. Безжалостный телефон разбудил спустя три с чем-то часа.

– Чем занимаешься?

– …Как ты думаешь?

– Приезжай срочно. Вован сломался, в воротах играть некому. Ногу подвернул. За тобой уже выехали.

Я вскочил. Прекрасно помню все свои мысли в тот момент. Их было ровно две. Первая: господи, там же полный стадион! И вторая: слава богу, пил мало!! Вскочил в ледяной душ (никакой силы воли – просто не было горячей воды), съел таблетку от головной боли, хотя голова не болела, оделся вратарем. Может, не узнают?.. А… Чччерт. Там же полный стадион. Там же полный стадион… Ну, может, Вовану еще заморозка поможет. Я обреченно спустился в машину.

Наши успели выиграть последний групповой матч и тут же сыграть первую игру плей-офф (1/32). Начиная с шестнадцатой все игры проходили на городском стадионе. Большое поле было нарезано поперек на четыре узких и длинных участка. Играли пятеро плюс вратарь, на гандбольных, конечно. У нас двое футболистов из вчерашнего состава не тянули в плей-оффном уровне и помочь не могли. Лазович свой плей-офф уже провел и обессилел. Артему еще вчера вывинтили ногу – играли ребята от ножа, я ж говорю – на кону пара «жигулей» и десяток видеодвоек, это приличные деньги. Вован печалился с мешком льда на ноге. Оставались в строю пятеро великих игроков, вооруженных выработанной тактикой, Федякин… и я. Заяц дрессированный.

А играть против нас должна была, на секундочку… Команда дублеров «Уралмаша». Выставленная капитаном – президентом клуба, тоже уралмашевский человек был. Конечно, с одной стороны, это всего лишь дубль команды второй лиги. Но с другой… Это двенадцать спортивных молодых ребят, готовых убиться за приз и, в общем-то, имеющих на него неплохие шансы. Четыре игры плей-офф начались одновременно. Вован оклемался и энергично прыгнул в ворота. Через пару минут действие заморозки кончилось. Диктор по стадиону (сволочь! Через годы я кричу тебе – сволочь!!) с обстоятельностью объявляет: «В команде Москвы замена вратаря! Вместо… бывшего вратаря (вывернулся, гад!) играет Ва-силий… Уткин!» Подонок. Вся моя кровь превратилась в адреналин. Лазович говорит из-под темных похмельных очков: я встану за ворота, буду тебе подсказывать. Полный стадион!! Я говорю: Лазович, иди-ка ты на. А игра начинается без какого-либо моего согласия.

Всегда моими любимыми игроками были вратари, с самого детства. Спасибо вам, великие духи моих кумиров, вы снизошли на меня в тот жаркий день! Ни до, ни после этого в жизни я так не играл. У меня же была опытная команда. Парни прекрасно поняли, что от меня можно спички зажигать (а мне было – только бы мячик разок отбить!), и встали стеной вокруг ворот. Минуты две мяч до меня не долетал. А когда мяч долетел, отбил я его лицом у кого-то в ногах. Игра пошла. Нас возили. По длинному полю молодежь мотала наших ветеранов страшно. Я пропустил, видит бог, только однажды. Лазович вопил за моими воротами, а мне-то перла фишка – шнырь – отбил, хлоп – поймал! За пару минут до конца концов Пята, золотой человек, со штрафного сравнял счет. Ничья. Пенальти.

И тут после короткого совещания в центре поля ко мне подскакивает Федяка: Вася, ты герой. Мы вообще не ожидали. Но сейчас, на пенальти… Пусть встанет Град. А все остальные команды уже закончили свои матчи, все только на нас смотрят… И серия пенальти… Блаженная улыбка уже наклеилась на мою физиономию. Конечно-конечно. Я свое дело сделал! И умиротворенно присел на травку посмотреть серию.

Четыре удара. Два-два. И тут левым ухом я слышу: мне кричат.

– Чего?

– Иди бей! Бей иди!

– ЧЕГО?!!

– Бей! Мы так решили!

Сволочи. Адреналин снова заместил собой кровь. Я взял мяч… Мне нужно было пройти с ним метров пятнадцать к точке. Диктор, урод, немедленно напомнил, что иду бить я. Я опустил глаза ниже, но все равно увидел, что народ за воротами встает. Я думал только об одном: не промазать! Только не промазать! Куда угодно, во вратаря – только не мимо!!! Три шага назад. Еще шаг назад. Господи, какой у них вратарь-то здоровый… Только не мимо! Носком. Сильно. Куда попало. Гол.

Овация. Я с чувством, что теперь – хоть в космос, медленно иду в центр поля. Надо же принять поздравления. Юный уралмашевец третий удар не забивает. Я уже близко ко всей честной компании, которая стоит в центре. Лица моих товарищей мрачны.

– Не завидуйте мне, суки! – кричу. – Сами поставили меня на грань позора! Вот вам! Ха-ха!

В это время решивший бить у нас четвертым Град забивает.

– Остынь, Вася.

– Ни хуя!

– Остынь. Ты все испортил.

– Я?!!

– Ты.

И тут выясняется, что как пошла серия, к Артему и ребятам подошел президент клуба «Уралмаш» и сказал в общем-то резонную вещь. Ну, говорит, вы же уже сыграли. Все хорошо. Приз вам погоду не сделает. А ребята могут выиграть. Вы их пустите… А вечером все с меня.

– Да не вопрос, – говорит кто-то из наших ветеранов, – только нам мазать в падлу.

И тут хитрец Федякин говорит: а давайте Васю Уткина пошлем бить. Он не забьет… А я-то всегда боролся с договорняками.

Последний удар, мы ведем 4:3. Мамед, его очередь, идет бить. Он проходит мимо серого президента. Тот и без слов все понимает. Но Рамиз на всякий случай поворачивается и говорит: ты извини, последний при народе мазать я не стану. И мы вышли в четвертьфинал.

Дальше уже было все закономерно. Сил не оставалось, досталась нам команда – прошлогодний чемпион… В общем, даже я, даже я со снизошедшими духами уже ничего не мог поделать! Проиграли мы то ли 2:0, то ли 3:1. Весь вечер Градиленко пробовали уговорить возобновить карьеру в «Уралмаше». Град не дался. А на следующий день он вместе со мной провел свой первый телерепортаж, это был матч «Крылья» – «Локо», в нем Радим забил[31]. А вести на стадионе полуфиналы и финал мне в тот раз не пришлось. Так что, ребята, свой гонорар в тот раз я получил как футболист. Профессиональный тем самым. Мой однодневный контракт был выполнен от и до. С чистой совестью и по законам жанра заработанные деньги пропил с товарищами.

А год спустя я завершил и любительскую карьеру. Ведь уходить надо вовремя и красиво. Пока помнят. И когда мы собрались поиграть в очередной раз, было это летом на одном из полей стадиона Стрельцова (если смотреть с главной трибуны, то поле это слева и вперед немножко), пришло нас опять на три команды, а когда играют в три – обычно же до двух голов, и садится тот, кто проиграл, а если ничья – тот, кто играл дольше. Ну, а если ничья в первом матче – надо бить пенальти. И вот в той серии один вратарь был я, а другой – Олег Денисов. Лучший игрок одного мини-футбольного Евро, кто забыл, а уж лучшим вратарем он был в этом мини-спорте годы, годы. И я выиграл. Счет на табло, а кривотолки не волнуют, подумал я – и ушел.

Нет, серьезно, я понимаю ваш скепсис. Конечно, такие рассказы всегда сродни рыбацким. «И тогда я на чистый хлебный мякиш поймал во-о-от такую… Шчуку!» Но, ребятки, у меня масса свидетелей. Микула – тот даже, ошеломленный, написал об уралмашевском турнире в почившей газете «Футбол-Ревю». На спор на самом деле. И Град вспомнит. И Пятницкий. И много еще кто! Тут каждое слово – правда…

Но лучше б, любимый друг мой, старый проверенный друг, устроитель всех наших приключений, дружище Федякин[32], лучше бы я все это наврал, а ты был бы сейчас с нами – на привычном расстоянии телефонного звонка. Но это не так, тебе не позвонить и не подъехать в душевную компанию, где ты, как всегда, сидишь в обнимку с кем-то. Рано или поздно мы, конечно, свидимся. Там встречаются все.

Василий Уткин:

Мой друг – бондоненавистник. Причины этого мироощущения я пытался выяснить методом ошибок и проб. Последовательно обнаружилось, что дело не в некачественных копиях, которые могли испортить первое знакомство, не в последствиях школьной антизападной пропаганды и даже не в склонности к поддержке мирового зла, против которого Бонд от нечего делать выступает. Сводив товарища на современный киносеанс современной бондианы со всеми необходимыми наворотами, от кожаного кресла в VIP-зале до Dolby-звучания, мне удалось уточнить: дело, оказывается, в ревности.

Бонд, Джеймс Бонд слишком, видите ли, совершенен. До тошноты. Костюмчик сидит, машина чрезмерная, каблуки стреляют по мере необходимости. Именно не зависть, объяснял мне товарищ с пеной на губах, оставшейся от изрядного глотка пива; мне, нормальному мужику, вовсе не требуется ничего в этом роде! Противно, что это манекенообразное существо за идеал выдается и многими за этот идеал принимается.

В этой последней фразе чудится общественно полезное служение. Тяга к нему. Но отнестись к такой тяге всерьез – все равно что полагать, будто для, к примеру, Бонда обязанности санитара леса, возложенные на него сценарием, смысл жизни.

Потому что для нас, бондоманов, 007 – вовсе не идеал и не кумир, а игра. Почти на уровне компьютерной. Ощущение усиливается с тех пор, как иссякли романы Флеминга в качестве сценарного материала, и теперь фрагменты классического повествования лишь маячат время от времени среди новых измышлений, как атавизмы первого уровня сложности на последующих.

Так бывает, когда идешь по улице с саундтреком недавно увиденного фильма в ушах. За Кремлевской стеной легко воображается глава КГБ генерал Гоголь, который еще не знает, что вскорости будет сменен генералом Пушкиным. В каждом встречном японце с видеокамерой при желании заметен прислужник Голдфингера; за ним можно даже некоторое время пройти проследить – куда идет, собственно, по моему городу? Где-то бродит пока еще невидимый, но непременный монстр с железными зубами или гипертрофией еще какого-нибудь органа, который в конце концов скрутит Бонда, но Бонд потом сбежит.

О женщинах и говорить не хочется. Женщины всегда случаются, и их даже иногда бывает много; это как раз не игра, это то немногое, что в фильмах о Бонде действительно жизненно. Друг или враг, с любовью или похотью, с пистолетом или без, но с предсказуемым финалом – все как по правде бывает.

Только одно качество Бонда способно сделать его кумиром – ирония. Это когда он в своем костюме от Brioni падает в воду, а вылезая, первым делом поправляет галстук. Это его бесконечные разговоры за жизнь во всем многообразии ее уничтожения с сутуловатым оружейником Кью. Нам тут всегда бросалось в глаза, насколько забавными в бондиане выходят русские, а ведь на самом деле столь же потешает англичан их премьер-министр, время от времени появляющийся со срочными распоряжениями. Не говоря уже о том, каким сарказмом полнится любое изображение американцев.

Но моему другу-бондоненавистнику этого не объяснишь. И лень, и не надо, с другой стороны. Что сделаешь, если нравится человеку к жизни относиться серьезно, слишком серьезно?

Наталья Пакуева:

Нет такого типажа, манеры себя вести, способа причесаться, чтобы попасть к Бонду в девушки. Нет даже определенного отношения к главному герою: можно быть Бонду другом или врагом, соратником в борьбе или, как это водится среди нашей сестры, суетливой помехой – и все равно все это называется «девушка Бонда». Это и есть настоящее, человеческое отношение к дамам, слабым и сильным.

Потому что типажность на самом деле убийственная вещь. И после подиумов, на которые так приятно пялиться время от времени, но только время от времени, синематограф – вторая вещь, которая давит на выносливую женскую психику с неослабной силой. В первом случае рано или поздно тебя посещает мысль, что ты – окончательно не модель: тебе, скорее всего, уже не двадцать, и фигура, даже если она и безупречна, все равно жертва непрекращающихся попыток там подтянуть, а тут сбросить. Женщины, как известно, подразделяются на тех, кто недовольны своей грудью, и тех, кто недовольны своей грудью и хотели бы сделать операцию по ее улучшению. Даже не помню, где и когда я вычитала эту зловредную формулировку, но ведь правда.

ВАСИЛИЙ УТКИНЭтот очень большой и добрый человек сделал со спортивным телевидением одну ужасную вещь. Ностальгию по великому прошлому, воплощенному в крупной фигуре Николая Озерова, он отправил туда, где ей и положено быть, – в архивы. Уткин открыл дверь на ТВ всем влюбленным в спорт мальчикам и девочкам, которые в силу возраста и здоровья не успели или не смогли обзавестись профессиональным спортивным прошлым, зато оказались умны, артистичны и разговорчивыГод рождения: 1972Папа: Вячеслав Николаевич, кандидат физических наукМама: Наталья Игоревна, врач – анестезиолог-реаниматорМечта детства: стать футболистомСамое большое приобретение: подруга НаташаГлавное разочарование: не приучен к спортуГерой: в детстве им был Владислав ТретьякПланы: похулиганить, возможно, на театральном поприще

Кино – другая крайность. Моделям, слава богу, не всегда хватает иных, помимо ног и плеч, талантов, чтобы там сниматься. Однако и оно внедряет в мужские и женские, без разбора, головы, как должна выглядеть настоящая, идеальная женщина. В качестве примера приведу сугубо спортивное воспоминание: на Олимпиаде в Нагано, это было четыре года назад, я не сразу разобралась, чем же так привлекает внимание сектор, где располагались жены русских хоккеистов. Они посещали все матчи сборной России, без изъятия. В какой-то момент я вдруг поняла, что все они – блондинки. Крашеные и природные, очень красивые и красивые терпимо, стройные и пополнее. Одна брюнетка все-таки нашлась потом, только одна: это была мама хоккеиста Яшина.

Типаж киногероинь, конечно, разнообразен. Пенелопа Круз, Кэмерон Диас, Гвинет там Пэлтроу. У каждой есть более или менее активные поклонники, которым нравится одно и не нравится другое. Фильмы бондианы выстроены совсем иначе: вокруг главного героя, который является средоточием всех симпатий и который теперь (Броснан-то пятый исполнитель) тоже многолик, так вот – вокруг него существует множество весьма разнообразных дам. Различия бросятся в глаза, даже если их по олимпийскому примеру всех обрядить в одинаковую форму и усадить рядком.

Женщин, окружающих Бонда, можно к нему ревновать, за них можно болеть, желая, чтобы они в конце концов тоже оказались счастливы при исполнении, так сказать, своей мечты. А сам он являет пример рачительного пользования всей этой малиной. Ну и пусть, что сегодня одна, а завтра другая. Между сериями, в конце концов, проходит по многу времени. Мало ли что могло случиться!

А что нет свадьбы в финале, так ведь это и есть настоящий хеппи-энд. Ну правда же, не кривлю душой. Ну никогда, ни одной минуты не сочувствовала вечной секретарше Манипенни!

Журнал GQ, 2002, № 12

Мы познакомились году в 2002-м в заведении под названием «Рюмка», была такая популярная водочная комната в Трехпрудном. Тогда же журнал GQ под руководством Зимина выкатил кумовской список next to watch, и там мы с Уткиным оказались вместе под вывеской успешных или подающих надежды молодых людей, не достигших тридцатилетия. Соседство было несколько неожиданным – поскольку это я традиционно подавал надежды, а он уже был абсолютной звездой. В той аннотации его назвали «очень большим и очень добрым человеком». Хотелось добавить: «и очень одиноким человеком». Не знаю, с чего я это тогда взял, но мне действительно померещилось, что он, при всех лучах славы и толпах друзей и поклонников, переживает какую-то свою пронзительную отдельность – возможно, поскольку он был действительно большим человеком, в нем отчетливее проступали печали и разломы. Он произвел на меня впечатление Гамлета и Гаргантюа в одном лице. В «Рюмке» в меню значился некий сомик, Уткин обычно заказывал их сразу два, и почему-то от этого сдвоенного сомика делалось грустно.

С одной стороны, он казался неотъемлемой частью всего этого, как сказали бы сейчас, цисгендерного преуспевающего цирка нулевых – «Квартет И», ранний GQ, отчасти «Наше радио» и прочий Гришковец с человеческим лицом. И все же, на мой взгляд, было тесно в этих мейнстримных рамках, он был шире, необузданнее, мизантропичнее. За подобным лихом он и обращался к группе «Ленинград», ему до одури нравились их темные куплеты, и чаще всего мы с ним встречались именно в тамошних гримерках или в номерах «Ритца» или «Лотты». Мы мотались на «Ленинград» неустанно, примерно как повесы прошлых лет ездили к цыганам – тот же функционал. И он до последнего поддерживал связь с этим табором, а факт последующего преображения Сергея Шнурова его несколько прибил.

Когда я один раз тащил его пьяного на себе из ресторана «Чемодан» до машины (уж не знаю, как мне это удалось даже на столь короткой дистанции), у меня было чувство, словно я несу, нет, не сома, но кита, выброшенного на берег. Кит в итоге завел себе енота – сама эта отчаянная попытка приручить дикого зверя у себя на даче тоже дорогого стоит и о многом говорит. На той же даче он мечтал устроить концерт Татьяны и Сергея Никитиных, вот не знаю, сбылась ли эта его мечта, – но ему это было важно. Другой его мечтой было написать книгу в духе эренбурговской «Люди, годы, жизнь», вот это точно не сбылось, и от этого уже по-настоящему и объяснимо грустно, не то что тогда в «Рюмке».

Кстати, о сомиках – он любил и умел готовить сложноустроенные, дикие даже блюда, вроде собакевичевской «няни». Однажды он приехал к нам в гости с пятью сумками продуктов и какими-то специальными янычарскими ножами – самолично долго рубил ими мясо, чтоб приготовить мудреные кебабы.

Еще я помню, когда умер Евтушенко, он в свойственной ему резкой манере подлинного спортивного комментатора написал, что, мол, настоящий поэт не имеет права доживать до таких лет и почивать на таких лаврах. В этой непримиримой логике сам Уткин ушел как поэт, каковым на самом деле всю жизнь и был.

Март 2003 г. Премия «Человек года GQ – 2003»

1. Ведущие церемонии Василий Уткин и Наталья Пакуева

2. Капитан «Зенита» Владислав Радимов и Станислав Гридасов

3. Кинокритик Максим Андреев и Василий Уткин

4. Гости церемонии в ресторане «Белый квадрат»

5. Человек года Сергей Шнуров

6. Василий Уткин и певец Андрей Григорьев-Апполонов со спутницей

7. Фигуристка и певица Анна Семенович

8. Сергей Шнуров со спутницей и главный редактор GQ Алексей Зимин

Василий Уткин на премьере фильма Дуни Смирновой «История одного назначения». 2018 г.

Добью тему любимых книг. В общем, раз пятьдесят просили написать что-то вроде списка. А мне как раз сегодня не спалось. Ну, взял да и составил) Даже по порядку.

Конечно, любимая книга – фикция. Что-то пленяет новизной (иногда запретной), что-то открывает глаза на какую-то важную часть жизни, чему-то отдаешь просто дань, потому что мастерски сделано, хотя тебя, в общем-то, не очень и тронуло. Так что это будет крайне субъективный список. Подробности я обсуждать вряд ли стану,)) хотя можно и попробовать, а любимые пятьдесят (еще одна условность) книг – вот они. Нетрудно заметить, что я практически не читал Чехова (так сложилось, а теперь откладываю), что равнодушен практически к сценическим произведениям и не стал включать в эту забавную табель о рангах стихотворения или рассказы по отдельности. К иерархии относитесь как угодно. Ну, и что-то я наверняка забыл[40].

Итак!)

50. «Джин Грин – неприкасаемый» (Гривадий Горпожакс)

49. «Всадник без головы» (Майн Рид)

48. «Небо падших» (Юрий Поляков)

47. «Лисистрата» (Аристофан)

46. «Иметь или быть» (Эрих Фромм)

45. «Ночевала тучка золотая» (Анатолий Приставкин)

44. «Санькя» (Захар Прилепин)

43. «Тихий Дон» (Шолохов)

42. «Хроники заводной птицы» (Харуки Мураками)

41. «Блуда и МУДО» (Алексей Иванов)

40. «Так говорил Заратустра» (Ницше)

39. «Жизнь без Карло» (Дмитрий Горчев)

38. «Конь с розовой гривой» (Виктор Астафьев)

37. «Трое в лодке» (Джером К. Джером)

36. «Столп и утверждение истины» (о. Павел Флоренский)

35. «Защита Лужина» (Владимир Набоков)

34. «Дон Кихот» (Сервантес)

33. «Мухаммед Али» (Дэвид Ремник)

32. «Анна Каренина» (Лев Толстой)

31. «Один день Ивана Денисовича» (Солженицын)

30. «Сандро из Чегема» (Фазиль Искандер)

29. «До того, как она встретила меня» (Джулиан Барнс)

28. «Маленький Принц» (Экзюпери)

27. «Маленькие трагедии» (Пушкин)

26. «Преступление и наказание» (Достоевский)

25. «Асан» (Владимир Маканин)

24. «Незнайка на Луне» (Николай Носов)

23. «Костры амбиций» (Том Вулф)

22. «Золото бунта» (Алексей Иванов)

21. «Мертвые души» (Гоголь)

20. «Роман с кокаином» (М. Агеев)

19. «Собачье сердце» (Булгаков)

18. «Колымские рассказы» (Варлам Шаламов)

17. «Заповедник» (Сергей Довлатов)

16. «Властелин Колец» (Толкиен)

15. «Баудолино» (Умберто Эко)

14. «Бесы» (Достоевский)

13. «Генерал и его армия» (Георгий Владимов)

12. «Опавшие листья» (Василий Розанов)

11. «Джонатан Стрендж и мистер Норрелл» (Сюзанна Кларк)

10. «Медный всадник» (Пушкин)

10. «Похождения бравого солдата Швейка» (Гашек)[41]

9. «Соборяне» (Николай Лесков)

8. «Винни-Пух и все-все-все» (А. А. Милн)

7. «Чевенгур» (Андрей Платонов)

6. «Вечера на хуторе близ Диканьки» (Гоголь)

5. «Малыш и Карлсон» (Астрид Линдгрен)

4. «Мастер и Маргарита» (Булгаков)

3. «Повести Белкина» (Пушкин)

2. «Три мушкетера» (Дюма)

1. «Дар» (Владимир Набоков)

Вообще-то так не комментируют. Есть профессиональная заповедь о том, что комментатор должен уважать свой матч больше самого себя и не может быть лучше матча. На деле это назидательная штука, защита от дурака и слабака, она не универсальна и служит на уровне введения в ремесло. Она означает лишь то, что игра – не чисто поле и не открытый микрофон и что сделать что-то ценное не на фоне матча, а помимо него – глухая затея.

На первый взгляд, при всей зрелищности происходящего, пара Уткин – Розанов и правда грандиознее, чем сама ответная игра «Юнайтед» – «Реал», реальная интрига которой, по разным подсчетам, прожила то ли 12, то ли 50 минут. В карьере обоих были вечера большей напряженности и точно не меньшего статуса – чего стоит Васин полуфинал чемпионата мира – 2006 Германия – Италия, предпоследняя в его жизни работа на чемпионате мира, или, если уж вспоминать о великой паре, их появление на ключевом матче Евро–2008 Россия – Швеция («Как же страшно было перед этой игрой, мы с Розановым шли ее работать, как в окоп»).

Почему же «Манчестер Юнайтед» – «Реал», почему 23 апреля 2003-го?

Юрий Розанов и Василий Уткин

Конечно, еще и потому, что такой матч был способен выдержать всю демонстрацию комментаторских сил, по сути – необъявленную презентацию профессии, и вопрос о том, кто выйдет в полуфинал всего-навсего еще одной ежегодной Лиги чемпионов, не исчерпывал внутреннего мира этой игры.

В хрестоматийных «Образах Италии» Павла Муратова есть скорее глубокое, чем выдающееся определение классики: «Классический момент является моментом равновесия между стремлением и достижением». Я бы отметил на полях, что в результате фактического достижения этого самого равновесия далее все начинает происходить в явочном порядке. В частности, пресловутый матч «Манчестер Юнайтед» – «Реал» полон явочного порядка.

Переслушивая тот репортаж, легко заметить, что по темпу, натяжению и складности он сразу начинается как великий, а не приходит к этому по ходу.

Здесь мне уже полагалось бы сыпать примерами, чтобы не нарушить все заповеди рецензирования, отказываясь от аргументов и провозглашая самоочевидность. Однако самоочевидность, кажется, и есть то единственное свойство, которое позволяет перейти границу между шедевром и не шедевром. Все остальные свойства, даже самые положительные, встречаются и по нашу сторону, величие же – неразъятная категория, и узнавание становится для нее фактором номер один. Великий репортаж отличается не тем, что он лучше плохого, а тем, что он лучше прекрасного, поэтому матч «Манчестер» – «Реал» и стартует с того, что два безусловно сильнейших русских комментатора комментируют строго как Уткин и Розанов, только лучше.

Этот переход в следующее качество можно описать превращением так называемых «приемов» в полноценные слитные «способности». Умение вполне профессиональное переходит в силу почти природную. Прием отделим от произведения, он предполагает цитату, а способность – уже нет. В частности, работа комментаторов на матче «Манчестера» с «Реалом» характеризуется далеко не тем, что Василий произнес: «Мама, веришь ли ты, я смотрю этот футбол», это не более чем общественный способ помнить – и слава богу, что он есть. Сам Вася и правда построил свою исключительность на искусстве фразы, которое во многом свелось к каламбуру, но ведь не в этой конкретной игре. И прямо сейчас мы говорим не о шедевре по имени Василий Уткин, а о работе, великолепной даже по его меркам. Наивно полагать, что репортаж бывает великим из-за того, что его можно разобрать на цитаты. Его можно разобрать на цитаты, потому что он великий – это да.

Ответ кроется как раз там, где между речевой удачей и другой речевой удачей больше нет перерыва, где слияние приемов в способность достигает апогея.

Крылатость репортажа Розанова с Уткиным идет не от того, что оба справились с задачей профессионально запомниться там, где это возможно, а напрямую от «сильно развитого органа полета», как выражался по другому поводу поэт Пушкин. В наиболее общем смысле Уткин и Розанов – с отрывом два самых думающих и формулирующих комментатора в истории профессии. И хотя Вася как раз никогда не запрещал себе грешить приемом ради приема, в лучшие и средние свои дни он почти не уступал главному розановскому качеству – выверенности мысли, – будучи при этом разнообразнее.

Так или иначе, их возможная разность или даже соперничество на деле всегда оборачивались умножением всего лучшего на два. Как сказано у Цвейга в «Летней новелле»: «Я до сих пор не верю, что они муж и жена, уж слишком они любили друг друга». Про пару Уткин – Розанов тоже не всегда верилось, что они комментаторы – слишком хорошо комментируют.

Сейчас для нас принципиально то, что главной доблестью их обоих, тем более как дуэта, была исключительная чеканка мысли при сохранении живой речи живых людей. А матч «Реала» с «Манчестером» стоит особняком по темпу и плотности такой чеканки – во всяком случае, в первом тайме.

В этой плотности интереснее всего отсутствие тех элементов, которые ей не требуются, – все тех же формальных приемов, комментаторских костылей.

Скажем, эфир с первой минуты преисполнен величия – но прямые заявления об этом величии прорываются только к концу тайма (45+3 минута, Уткин: «Ой, какая игра! Какая игра!»), в них нет нужды при взятом темпе. Излишне кричать о вдохновении, когда вдохновение кричит из каждой запятой. Сравните это с матчем, который сам Вася считал своей лучшей работой («Ювентус» – «Реал» в полуфинале того же сезона): он чуть ли не начинается с фразы: «Приготовьтесь, что ближайшие полтора часа, а возможно, и больше, будут для вас важнейшими полутора часами в вашей жизни». Это блистательный эфир, один из лучших, тем интереснее видеть, что предел не здесь. Как говорится, «Марчелло Липпи закурил свою сигару – что-то сегодня тоньше обычного».

Другой пример. Репортаж о «Манчестере» с «Реалом» сугубо диалогичен, но вообще-то мало где приобретает форму диалога, а тем более форму поболтушек, которую чем дальше, тем чаще ставят в вину русской комментаторской школе в противовес западной функциональности. Диалог в матче «Юнайтед» – «Реал» почти всюду решен резонансом. Договаривая друг за другом с полуслова, Уткин и Розанов редко обращены друг к другу лицом и выдают все вперед, сразу на полотно. Я мало согласен с любыми посягательствами на русскую комментаторскую школу – по крайней мере, на золотой век «НТВ-Плюс» – и вряд ли вспомню любой самый топорный диалог Васи с Дяденькой, который не нес бы в себе всю ту же трепетную лапидарность («– Стало ли вам спокойнее, Юрий Альбертович? – Ни в коем случае. – А мне стало поспокойнее, могу объяснить почему, если интересно». – Россия – Швеция, Евро–2008). Но по сравнению с тем, о чем мы говорим, в этом действительно можно усмотреть некоторое чаепитие, если очень захотеть.

Наконец, принужденные каламбуры и метафоры в манчестерском матче сведены к минимуму, хотя репортаж целиком и полностью афористичен. И снова тянет сказать: это потому, что и так афористична каждая запятая.

Прямые обязанности пары Уткин – Розанов на матче «Юнайтед» – «Реал» выполнены столь внушительно и плотно, что все примочки, составляющие славу лучшим футбольным репортажам на русском языке, и правда кажутся комментаторскими костылями.

Плотность эта происходит еще и оттого, что главной речевой единицей репортажа «Юнайтед» – «Реал» оказывается, как это ни странно, вывод. Легко обратить внимание: Уткин и Розанов делают малые и большие выводы с первой до последней минуты, и в форме выводов подается вообще все: и стенограмма, и оценка, и поэзия. Это вообще-то тоже нарушение всяких правил, но, с другой стороны, это и квинтэссенция комментаторства. Что может быть этой квинтэссенцией, если не способность вывести формулу из чего угодно? «Согласитесь, когда в офсайде оказывается защитник на первых минутах – это выглядит красиво». «Просто по той планке, которую ставит матч, удар был бесхитростным». «Чем велик Коллина – ему доступно адекватное судейство из духа игры».

Но также понятно, почему это запрещено. Вывод – острое оружие, на него нужно накопить, и им нельзя тыкать куда попало. Но что интересно: Уткин и Розанов нарушают еще одно ценное правило – в их репортаже нет пауз. Оба подлинные мастера пауз, так где они? А вы представьте себе сочетание этих двух нарушений. Представьте, с какой ноги должны были встать комментаторы, которые 90 минут (хорошо, хотя бы 60 минут – до третьего гола «Реала») без пауз порождают выводы, какая сила их несет и какие запреты на них действуют.

В последние годы, когда разговоры о популяризации спорта приняли окончательно завхозный характер, в моду вошел подход опрощения: надо рассказывать только о популярном и разжевывать до предела, многословно, желательно слегка взвизгивая. Полезно сравнить это с уткинской и тем более розановской практикой – с их отбором слов и огромным подтекстом. Интересно, кто сильнее сработал на популяризацию.

Я, впрочем, не намекаю на правильный ответ. До сих пор мы только и говорили о явочном порядке комментаторского шедевра Уткина – Розанова, но нельзя не признать неприятного: существует время возможностей и время невозможностей. Эта часть темы лишь косвенно связана с ностальгией или с тем, что, как пела группа «Скрепы», в Египте были пирамиды, а остались одни магнитики. Детская впечатлительность может быть состоянием человека, но может и состоянием культуры. Говоря о футболе и о журналистике рубежа веков, я не могу не ссылаться на инфляцию избранного.

По понятным медийно-техническим причинам за прошедшие 20 лет мы получили дробное информпространство, в котором все укоротилось, – и вот многие уже думают, что человек типа Моуринью находится от них на расстоянии щелбана. Дело, впрочем, не только в хамстве, дело в рутинности. Ежедневный ум, подстегнутый возможностью наблюдать всегда и за всем, рассыпает любой масштаб и любой титанизм не хуже хамства. Как написано в предисловии к «Истолкованию искусства» Вельфлина, «близорукость развивает привычку подносить всякий предмет к самым глазам». Неужели не стало великих матчей? Неужели Карвахаль слабее Сальгадо? Что не слабее, то теперь ежедневнее.

Это, конечно, не абсолютно непобедимая данность, скорее огромный фактор. Почти нерешаемым остается вопрос, кто станет побеждать такую данность, если бытие определяет сознание, а все новые спикеры воспитаны этим временем – «временем, в котором нет богов, административной эпохой, в которой мы, вместо того чтобы говорить о Дионисе, говорим об алкоголизме», если процитировать Ортегу-и-Гассета.

В 2003 году лигочемпионские ночи на НТВ еще никак не страдали ни от ежедневности, ни от приставучей всеобщей внимательности. Строго говоря, они принадлежали миру ныне почившего ночного телевиденья – миру «Антропологии» Диброва и диалогов Александра Гордона с докторами наук о размерности пространства в микромире. Эта послеполуночная доинтернетовская зона культуры еще умела каким-то образом ставить во главу угла сакральность и хитовость одновременно. В результате любое упоминание само собой превращалось в явление, а разговоры о группе «Сплин», Псое Короленко, теории гравитации, а также о Ники Батте и Джоне О’Ши вполне приравнивались к искомым разговорам о Дионисе. «Ну и, наконец, ху из мистер Флетчер?»

Не все было большим, как принято в ностальгии, но вся почва жила для большого и иерархичного. И, конечно, в этом отдельном смысле, в этом заслуженном звучании из утюга футбол начала 2000-х более всего стремился ко встрече «Реала» с «Манчестером», Зидана с Бекхэмом, дона Флорентино с сэром Алексом – ко всему, в чем еще могло пышно расцвести не текущее, а главное: кустарное мастерство, журнальная популярность, веский комментаторский рассказ – наивный, как мудрость, – и прочее «судейство из духа игры».

Георгий Черданцев, который работал на первом, мадридском матче того четвертьфинала, едва ли не целиком построил интригу репортажа, ссылаясь на свежую «ковбойскую» рекламу с участием игроков «Юнайтед» и «Реала» – пожалуй, лучшую футбольную рекламу всех времен, но ведь и ее явочный порядок сработал именно тогда.

Миф не бывает неполнокровным. Если на миф способны повлиять его разумные опровержения, в нем нет должного титанизма, это не миф. В матче «Юнайтед» – «Реал» 23 апреля 2003-го встретились команды, которые выиграют свои следующие Кубки чемпионов через 5 и 11 лет соответственно, но время Гиггза и Рауля, Скоулза и Гути работало не так. Встречи «Манчестера» с «Реалом» были великими уже потому, что они сходились, а не потому, как они разошлись. Конечно, их было не двое, «Милан» Анчелотти на все сто подходил под подобную роль, но «Милан» в том сезоне на том же «Олд Траффорд» сыграл совсем не великий матч, пусть и финал. Так случается, время дает вещам совпадать вольно.

Здесь-то и нашли единственно идеальную точку приложения готовые к этому Василий Уткин и Юрий Розанов. Репортаж матча «Юнайтед» – «Реал» был попросту про то, как в эпоху неразмытой избранности два избранных комментатора отработали встречу двух избранных команд. Как сговорились все, честное слово.

Лига чемпионов – 2002/03. 1/4 финала. Ответный матч «Манчестер Юнайтед» – «Реал» – 4:3 (1:1)

Голы: Роналдо, 12 (0:1). Ван Нистелрой, 43 (1:1). Роналдо, 50 (1:2). Иван Эльгера, 52 – в свои ворота (2:2). Роналдо, 59 (2:3). Бекхэм, 71 (3:3). Бекхэм, 85 (4:3).

Первый матч – 1:3.

Цитаты великих

Розанов (перед началом игры): История наша, ее сегодня будут вершить вот эти самые бритоголовые люди – Пьерлуиджи Коллина в первую голову, Хуан Себастьян Верон уж не знаю в какую.

Уткин: Ван Нистелрой… Обезмячили его.

Розанов: Не выдерживают нервы у режиссеров, они Бекхэма нам показывают и показывают, ну когда же?

Розанов (после первого гола Роналдо – 0:1): Ну, господа хорошие, это на раз, два, три. Треугольник. Просто радио… Радиоуправляемая атака.

Уткин (после хет-трика Роналдо – 2:3): Можно я сейчас не о футболе? Мама, веришь ли ты мне? Я смотрю на этот футбол.

Уткин: Ху из мистер Флетчер, нам еще не пристало узнать. Это день завтрашний для «Манчестер Юнайтед». Думаю, шансов выйти у него меньше, чем у «Манчестера» забить десять мячей.

Розанов (после хет-трика Роналдо – 2:3): Если кто-то из представительниц прекрасной половины человечества досидел до экрана вот до этой поры, я думаю, что даже при каком-то сдержанном отношении к футболу тоже чувствуют себя вознагражденными.

Уткин: И что вы хотите сказать, что главный вопрос в этом матче – «Кто пойдет дальше?» Это матч самоценен. Это как картина, которую Ван Гог рисовал, чтобы купить себе кусок съедобного, но она живет и после того, как он наелся.

Уткин (после гола Бекхэма – 3:3): Уложено. Упаковано. Завернуто в подарочную упаковку. Перевязано бантиком. Получите, Икер Касильяс.

Розанов (после гола Бекхэма – 4:3): Вся барселонская земля сейчас опять встает дыбом, желая помочь манкунианцам.

Уткин: И давайте не будем подводить резюме, просто мы это видели. Это матч из разряда тех, что не стирают из памяти, но отодвигают на второй план самые яркие и самые первые и еще, может быть, детские впечатления. То, с чем мы засыпали после чемпионатов мира, просмотренных по черно-белому телевизору.

Розанов: За что мы, собственно, и полюбили эту великую игру.

Из воспоминаний Юрия Розанова

Думаю, что именно в ту пору усилиями прежде всего Василия Уткина появился еще один стиль репортажа. То, что раньше звалось иронией (мастером которой был Владимир Перетурин), вышло «в цвете», порой переходило в сарказм – и задолго до появления слова «троллинг» полетело добывать рейтинг.

Слабые отголоски «Да разве он сам играл в футбол?» звучали все тише. Вася не препарировал игру. Он про нее рассказывал такой красоты и такого богатства языком, какого «до» не было. Рассказчика (именно рассказчика) лучше Уткина не случалось в комментаторском цеху. И не случилось до сих пор. Я совершенно не ставлю знак равенства (но и неравенства тоже) между «лучшим рассказчиком» и «лучшим комментатором». Это не является целью. Это о том, что и история Василия Уткина – особая. Штучная. И к тому моменту, когда он прекрасно начал разбираться в хитростях офсайда и тактических схемах, – ему уже верили. А не только цитировали. Только как напишешь учебник «Как стать Уткиным»? Это и самому Василию не под силу, наверное…

Мне много раз в жизни приходилось слышать восхищение «от вашей с Уткиным работы на матче "МЮ" – "Реал"». Помните, наверное: «Мама, я смотрю этот футбол!»? Так вот. Тот матч я работал плохо. Вот просто бывает так. Затык. Ступор. Ни одной аллегории. Ни одной свежей мысли. Вася вытащил ту игру в одиночку. И я никогда не слышал от него рассуждений об этом матче. Именно потому, думаю, что он все сам прекрасно понимал.

Комната 8–16 в телецентре была параллельной вселенной. Там действовали свои законы общения и этики. С порога можно было бодро сказать: «Ну что, всем привет!» – и услышать в ответ: «Да пошел ты на хуй!» Никто на это не обижался, потому что это было как пароль для входа, знак, что ты свой.

Атмосфера напоминала футбольную раздевалку: грубость, за которой скрывалось товарищество. Случайный человек решил бы, что попал к безумцам или хамам, но на самом деле взаимопонимание было здесь полным. Нецензурщина не унижала, а подбадривала. Когда перед эфиром тебе желали «обосраться», это звучало как искренняя поддержка. Вот такой перевернутый мир. Просто то, что в обычной обстановке считалось бы оскорблением, здесь становилось знаком доверия. Эта дикая, но честная атмосфера и делала комнату 8–16 уникальной.

Культуру этой «республики» во многом задал Юра Розанов. Он был моральным ориентиром для Васи Уткина. Их столы стояли друг напротив друга, метрах в пяти: Вася отвечал на вопросы конфы Sports.ru, Юра играл в онлайн-шахматы, и одновременно они могли вести содержательную беседу. Разброс тем был удивительным: футбол Йохана Кройфа, кино Годара, Пеп Гвардиола и его «Барселона», поэзия Высоцкого. Казалось, что вы попали на лекцию, где все связано и важно. Те, кто сидел между их столами, становились невольными слушателями и втягивались в этот поток. Так у комнаты появлялась еще одна грань: не только грубые приветствия и «раздевалочные» законы, но и разговоры, в которых переплетались футбол, кино и поэзия.

Атмосфера комнаты создавалась постепенно. В 1998 году именно здесь прошла летучка нового состава программы «Футбольный клуб». Все будущие звезды репортерской бригады собрались вместе и познакомились. Помню этот таинственный полумрак, он был тут даже днем, поскольку окна 8–16 выходили во внутренний двор телецентра, в эдакий колодец. Я сидел напротив Юры Черданцева, именно так он представился. Честно говоря, он казался немного заносчивым. Но когда каждому досталось слово, был скорее робким. На фоне Васи все выглядели робко: к тому времени «Футбольный клуб» был главной футбольной программой страны, туда стремились все. А попали мы: Илья Казаков, Александр Ткачев, Рома Трушечкин, Юра Черданцев и я. И слушая первые Васины наставления, мы дрожали от волнения и трепета.

Примерно тогда же случился мой первый шок от 16-й комнаты – когда Вася раздал листы с подробным планом эфиров ФК на чемпионате мира во Франции. Эфиры были расписаны поминутно, каждый поворот разговора, темы, гости, динамика. Это можно было читать как сценарий. Я листал страницы, стоя посреди 8–16, и думал: что за мозг-компьютер это написал? И как же мне повезло, что такой человек будет учить меня профессии. Тогда Вася зарядил нас ощущением, что мы стоим на пороге нового телевидения, тогда в еще необжитой комнате он задал новые стандарты работы. И это было очень круто. Наверное, до сих пор те эфиры во время ЧМ остаются эталонными – репортажи, экспертиза, вайб. Из парижской студии в 8–16 приехал деревянный макет Эйфелевой башни. Она простояла в углу комнаты много лет как трогательное напоминание. Вася любил повторять, что этот парижский месяц был самым счастливым в его жизни. Возможно, для многих корров «Футбольного клуба» тоже.

Спустя два года после ЧМ мы с Ромой Трушечкиным в комнате 8–16 попали под другое Васино качество. Шла работа над итоговой программой по году, и Вася дал поручение сделать материал о полуфинале Франция – Португалия, там нужно было непременно найти какой-то особенный подкат против Зидана. Вася сказал: «Без этого подката сюжета не будет. По-моему, подкат был в конце первого тайма».

Мы отсмотрели весь матч (тогда еще с пленочной кассеты) – ничего. Второй тайм – снова пусто. Набравшись смелости, подошли к Васе. Нам, молодым сотрудникам, было реально страшно побеспокоить Васю, да еще и новостью, что сюжет не клеится. Вася, не отрываясь от компьютера, бросил нам: «Значит, это было в овертайме». Мы промотали еще полчаса игры – и снова ничего. Снова пошли к нему. Вася поднял глаза к небу, выдохнул и говорит: «Значит, это было в другом матче». Да, у вас Васи была такая привычка – ставить задачи посложнее. Он будто проверял тебя, как справишься, насколько и с каким усердием будешь пытаться. Но если ты говорил, что это невозможно, места в ФК и в комнате 8–16 тебе не было. Так что это было не только школой журналистики, но и школой выживания. Еще одно правило этой школы: никого не хвалить, только критиковать. Высшая похвала – это когда Вася ничего не сказал. Но если на следующей летучке тебе досталась самая интересная съемка, репортаж с самого крутого матча – это и была похвала тебе. Значит, ты справился и готов к следующим вызовам.

«Футбольный клуб» выходил по пятницам. После эфира мы, репортеры и редакторы, усаживались на старый зеленый диван в 16-й комнате и ждали Васю. Он шел от студии минут пять, и уже по звуку его шагов мы угадывали настроение: доволен он эфиром или нет, кому достанется выговор, а кому – молчаливый комплимент. Вася входил, бросал на стол бумаги, садился и говорил одну из двух фраз: «Спасибо, что не засрали хороший эфир» или «Спасибо, что засрали хороший эфир». После этого отворачивался к компьютеру. Мы сидели в недоумении: кто виноват, кто сделал хороший сюжет, кто плохой. Более детально мы узнавали это уже на летучке через несколько дней, когда обсуждался следующий эфир. Так Вася управлял шестнадцатой комнатой, нашим настроением и нашим профессионализмом.

Долгое время именно пятница была кульминацией жизни в шестнадцатой комнате. Со временем центр тяжести сместился на субботы и воскресенья, когда шли матчи. Вася любил повторять: если хочешь быть успешным комментатором – смотри много футбола. Даже те, кто не был задействован в работе, приезжали в 8–16 как домой, чтобы смотреть футбол вместе.

Василий Уткин, Тимур Журавель и Юрий Розанов на матче Лиги чемпионов «Галатасарай» – «Реал». Стамбул, апрель 2001 г.

Главным в этом был Юра Розанов. Он появлялся в комнате в выходные чуть ли не в 11 утра, задолго до первого матча. Это был его способ побега от других забот – он нырял в атмосферу 8–16. Просмотр у него был особенный: он комментировал комментаторов, отпускал реплики, подсказывал, информировал. Умудрялся параллельно играть в шахматы, делать ставки, готовиться к своему позднему матчу и наполнять комнату особой жизнью. Порой складывалось впечатление, что мы все приходим сюда в гости к Юре. Вася тоже любил присоединяться. Уже став главным редактором «НТВ-Плюс», он перебрался в отдельный кабинет, но все равно раз в день заходил в 16-ю, садился за свой бывший стол, беседовал с Юрой и наставлял молодежь. Кабинет ему положен по статусу, но по-настоящему дома он чувствовал себя именно здесь.

В комнате бывали и эпизодические персонажи, хотя на самом деле мастодонты профессии. Борис Майоров, Владимир Маслаченко… Они не проводили здесь много времени, но непременно оставляли яркий след. Маслаченко мог перед репортажем зайти и разговором о своей футбольной и комментаторской карьере задержать любого молодого коллегу. Так появился мем «попасть под Маслаченко» – значит, застрять в интересном, но долгом рассказе. По-моему, как раз Вася и придумал эту фигуру речи. Майоров, легенда хоккея, обычно заходил только распечатать составы перед испанскими матчами. Но однажды наткнулся на молодежь, игравшую в футбольный симулятор. На экране шел матч «Барселона» – «Реал», и Борис Александрович несколько минут наблюдал, думая, что это реальная игра. А поняв, что это приставка, смешно выругался на себя за несообразительность и ушел комментировать.

То есть комната 8–16 для многих из нас стала эдакой тайной комнатой, куда мы сбегали от остальной жизни в придуманный мир. Хотя почему придуманный? Именно здесь мы учились у Васи профессии, получали разносы от Розанова, общались с легендами. Эти несколько квадратных метров были местом, где каждый из нас на самом деле становился лучше.

Когда предстоит на несколько дней уехать из дома, то, стоя перед уже собранным чемоданом, мучительно думаешь: что бы взять с собой почитать. Времени будет много – хотя бы в самолете. Ранним утром мимо ноутбука в мой портфель еле протискивается «Анна Каренина». Я не очень, честно говоря, понимаю, почему именно она. Наверное, я уже просто опаздывал на самолет. К предмету поездки роман не имел ни малейшего отношения. Ну разве что тем, что был романом: за четыре дня мне предстояло прокомментировать два матча «Челси». Первый, с «Болтоном», должен был стать чемпионским. Второй, ответный в Лиге чемпионов с «Ливерпулем», мог стать чем угодно.

Как можно не успеть в Болтон, если самолет вылетает из Москвы в 8:30? Да никак, всяко успеваешь. Но вылет сперва задерживается на сорок минут, а потом уже в самолете мы сидим (а я сижу с Карениной) почти час. Ждут какого-то важного пассажира для первого класса. Потом, когда мы уже летим, я выясняю, что это, оказывается, некий болельщик «Челси». Летит на футбол с подругой. Пошел посмотреть на болельщика «Челси». Подруга спала на плече, а болельщик расфокусированным взглядом смотрел какое-то кино. На столике перед ним, поблескивая, таял лед в вискаре. На выходе из самолета долгожданный болельщик «Челси» был определенно не готов путешествовать дальше в Болтон. А я уже по его милости опаздывал. Зигзаг «аэропорт – гостиница – вокзал», в поезде до Болтона – милые негры в футболках «Челси». В Манчестере пересадка: не надо будет спрашивать дорогу, просто пойду за ними.

Статья из журнала GQ, 2003, № 11

Какие-то два с половиной часа, и мы уже в другом поезде – пригородном. Он похож на метро. Похожий на бывалого хиппи перец, упершись ногами в качающийся пол, раздает товарищам билеты. Всё как в кино: татуировки на руках, длинные волосы пополам с ежиками, в каждую реплику встревает фамилия футболиста. Лэмпарда называют с ударением на последний слог. Впрочем, по этому чудовищному кокни я собственное произношение корректировать не буду.

Город Болтон лежит словно на расстоянии протянутой руки, в ложбинах между холмами. «Beautiful city Bolton!» – говорю таксисту-индусу. «It’s not Bolton. It’s Preston», – отвечает. Черт разберет… «Анна Каренина» тяжелым кирпичом лежит в портфеле. Откуда-то я помню, точно – не оттуда, что «Престон», кажется, первый чемпион Англии[42]. Мы приехали узнать имя нового. Крохотный стадион «Рибок», и даже менеджер по работе с прессой какой-то крохотный. Он втискивает меня в миниатюрную ложу, где в углу присобачены мой монитор для повторов и комментаторская гарнитура. Разве только она нормального размера. Успел.

Что толку рассказывать о матче? Он был месяц назад. Вялый первый тайм, Иржи Ярошик, вышедший в стартовом составе, все мячи отдал сопернику. Лэмпард не похож на себя. Терри дали по голове и ушиблись об нее, кажется. Нули. «Болтон» упирается, он сам еще не потерял шансов впрыгнуть в Лигу чемпионов. А потом «Челси» собирается, Ярошик начинает как минимум через раз играть на своих, два гола… И всё. «Челси» – чемпион. Камера гуляет по трибуне, где сидят фаны «синих»; многие плачут. Я вижу своего знакомца из поезда, татуированного хипа: этому не до слез, он что-то горланит, размахивая патлами и пытаясь поймать запускаемые игроками «Челси» с поля артефакты – футболки, бутсы… А может, это и не он был, а другой какой-нибудь хип. Уж больно тот был типажный…

У раздевалки «Челси» я оказался минут через двадцать после финального свистка. Попасть туда без помощи человека по имени Брайан было совершенно невозможно; для пущей таинственности не скажу, кто это такой. Этот праздничный антураж роднит, наверное, все выигравшие команды. Все победители счастливы одинаково. Осада телекамер, на которых наклейки компаний из разных стран. Все интервьюируют своих. Голландцы – Роббена (потом он сходит в раздевалку за Кежманом, которого там тоже считают своим), французы – Макелеле, который живописно обнимается с Канделой. Тот-то теперь в противоположной команде, и лучшие годы чемпиона мира и Европы, в отличие от улыбающегося шире скул Макелеле, позади, конечно. Проходя мимо Клода, невозможно не удивиться: этот совершенно непроходимый полузащитник, всеобщая гроза, об которого так больно биться в единоборствах, совсем-совсем маленького роста! Нет, конечно, это не было для меня новостью. В любом справочнике указано. Но вот оказаться рядом и почувствовать, а не вычитать этот парадокс – перешагнуть можно, а обыграть нельзя… Великий человек. На годик, наверное, вопрос с опорником для «Челси» все еще закрыт.

За углом, в нише перед дверью в раздевалку, Роман Абрамович в кругу самых близких друзей. Он не в раздевалке, что поначалу удивительно; но на самом деле нет никаких сомнений в том, что он там уже был, – во всяком случае, пиджак мокрый, и это, конечно, шампанское. Друзьям тоже досталось: кто-то в клубной куртке, которая, судя по брюкам и туфлям, заменила пришедший в негодность пиджак; другой (это Евгений Швидлер из «Сибнефти», которого чаще остальных можно видеть рядом с Романом на играх) уже надел поверх рубашки футболку. Ту самую, что сперва надевали после свистка футболисты, а потом от переизбытка чувств швыряли в сектор вслед за игровой формой. Швидлеру тоже досталось из какой-то праздничной бутылки… Еще один человек, с настолько породистой сединой, что в нем сразу читается англичанин, бережно прижимает такую бутылку – пустую – к груди. Пока ее некуда положить; это не простое шампанское – чемпионское. Там на этикетке так и написано: «"Челси" – чемпион!» Брюс Бак является председателем совета директоров компании «Челси Виллидж», и формально именно он – глава клуба. Главное, впрочем, не в этом; Брюс Бак – джентльмен преклонного уже возраста, и он отлично помнит, как «Челси» стал чемпионом впервые. Собственно, об этом сейчас он и рассказывает Роману: это было в матче с «Манчестер Юнайтед», и по окончании игры «красные» аплодировали своим победителям. Достойное было время, если, конечно, Брюс Бак все правильно запомнил.

Сквозь толпу журналистов, футболистов и просто, вроде меня, забредших на огонек – идет человек. Я обернулся на голос; я сразу его узнал. Такой человек есть в каждом клубе, и даже не важно, супер этот клуб или нет. Полный седой человек с красными пятнами на лице; не знаю, каковы его обязанности в «Челси», но по его виду сразу понятно, что в клубе он работает не один десяток лет, при всех хозяевах, помнит всех игроков – и они помнят его. В «Локомотиве» московском это, например, великий администратор Егорыч Машков. Это он и был, Егорыч, только челсийский. Он говорил только одно слово, и слово это не нуждалось в переводе, он повторял его, показывая глазами на свой видавший виды телефон: «Джанфранко! Джанфранко!» Телефон достался кивнувшему Роману Абрамовичу. «Thanks. Thanks. Thank you» – несложно догадаться, да и догадываться не нужно, что это из своего глухого Кальяри звонил с поздравлениями Дзола, символ «Челси» до прихода Романа.

– Он еще раньше звонил. У него щас игра, он в перерыве звонил из раздевалки, – азартно уточняет Швидлер. К чему, действительно, пропадать такой подробности?

Очень хочется поздравить Смертина, но в раздевалку идти как-то боязно. Мало ли, в конце концов! Тем более что оттуда на ловца выбегают все новые и новые звери, они же – счастливые игроки «Челси». Терри осветил весь предбанник улыбкой. Он любил и обожал всех в этот момент, а до кого мог дотянуться – обнимал. Совершенно нельзя было сказать по этому человеку, что после перерыва его не хотели выпускать на поле – уж слишком сильно ему досталось по голове, почти нокдаун…

– Нет, я ничего не чувствую. Ничего особенного, – говорит кому-то стоящему рядом Роман. – Просто хорошее настроение. Надо Кубок в руках подержать, наверное. Вот это будет чувство!

– Как вы думаете, внутрь можно пройти?

– Конечно. Пошли.

Смертина нигде нет. Я обнаруживаю капитана сборной России при входе в душевую. Он занят самым прозаичным делом на свете – он бреется. Объятия – пены уже почти нет.

– Нашел время бриться!

– Да у нас все всегда бреются после игры.

– Примета?

– Да нет, удобно просто.

О, это, оказывается, традиция. А я и не знал.

– Представляешь, – говорит Смертин, – в Барнауле уже первое мая. Мой день рождения наступил. Я стал чемпионом Англии в свой день рождения…

– Да, и на Пасху.

– И на Пасху. С ума сойти. Ты уже уходишь?

– Я заеду к вам в гостиницу.

Мы едем в гостиницу. Небольшой, предельно уютный… да, в общем, домашний отель под Болтоном. Или уже под Престоном. В общем, неподалеку. Ощущение, что при входе продают футболки «Челси»; во всяком случае, к Роману выстраивается очередь детей и взрослых за автографом или фотографией. Уже внутри навстречу поднимается пожилой человек с татуированными руками и тоже поздравляет. Я его не знаю.

– Это папа Джо Коула, – бросает Роман на ходу и исчезает куда-то – переодеться. Неудобно же оставаться в мокром пиджаке! Коул-старший поздравляет и меня по инерции, что-то говорит (что – понять с моим английским невозможно, это все тот же знаменитый кокни), но мне слова и не нужны – я наслаждаюсь внешним видом. Коул-папа колоритнее всех болельщиков «Челси», вместе взятых. В фильм «Карты, деньги, два ствола» его взяли бы без проб. А еще меня теперь никто не убедит, что обнаружением своего необычного таланта Джо Коул обязан академии «Вест Хэма». Я не видел этой академии и что там за новаторские методы воспитания, вообразить не берусь; зато одного взгляда на папу Джо Коула достаточно, чтобы вообразить, как он следит с намотанным на предплечье ремнем, чтобы сын добежал весь кросс до конца, добросовестно и в норматив. Это метод не новаторский, наоборот, старый. Но действенный. И никакие академии тут уже не нужны.

А вот и Жозе Моуринью. Интересно, его щетина – это все-таки такая имиджевая штука или, как Смертин и все остальные, он тоже просто бреется после игры? Сейчас-то бритый. И маленькая царапина заклеена белым пластырем.

– Жозе, может быть, теперь сложнее будет готовиться к «Ливерпулю»? После завоевания титула трудно не расслабиться…

– Это не важно. И в том и в другом есть свои опасности – сегодня стать чемпионом, завтра… Я сказал команде перед игрой: нам предстоит провести вместе еще четыре дня (заранее было известно, что между играми футболисты останутся на сборе. – Прим. авт.). Так лучше нам провести все четыре эти дня чемпионами, и ничего не ждать, и ни на кого не оглядываться.

– Ярошик неважно сегодня сыграл. Только во втором тайме встрепенулся; взбодрили в перерыве?

– Нет. Мы очень просто и кратко поговорили в раздевалке.

– С Ярошиком?

– Зачем?! Со всеми. Я просто сказал: ребята, вот одни сыграли первый тайм отлично, а другие ужасно. И я могу не уточнять кто; это и так всем понятно. Во второй половине те, кто плохо помогал команде, обязаны исправиться. Вот, всё. Ну, хватит о делах, ладно?

В отдельном зале, где команда ужинает, поздравляют Смертина с днем рождения. За круглыми столами умещается по восемь человек; я смотрю, что за столом с Алексеем – все лидеры команды: Макелеле, Терри, Лэмпард, Чех… Это красноречивее слов. Я уже не в первый раз убеждаюсь в том, что наши за границей практически всегда остаются центром самой главной компании в команде. И это чистая правда про сборную России, что в ней чумовая атмосфера, – наши всегда умеют дружить. Да, борьбу за место в составе Смертин проиграл в этом году; но конкуренты-то – лучшие игроки мира.

Глубокой ночью я возвращаюсь в отель. Второй час по лондонскому времени; Лондон – не Москва, тут в 23:00 как миленькие закрываются все бары, рестораны. Мой отель расположен в двух шагах от стадиона «Челси», и вокруг горланят песни и болтаются маленькими группками человек сорок. Праздник у людей. Где только выпивку берут – все ж закрыто!

Наутро у сувенирного магазина очередь. Открывается он в 11:00, и до момента, когда каждый может купить новые, уже чемпионские сувениры, еще около получаса.

Все правильно. Пятьдесят лет «Челси» не был чемпионом. Люди пьяны и так, одной своей радостью. Ночь кончилась. Скоро «Ливерпуль».

«PROспорт», 2005, май

Герман Ткаченко и Роман Абрамович

Я вообще очень люблю свой день рождения. Не за подарки и не за поздравления. Мне, в общем, везет получать все эти маленькие радости чаще, чем раз в год. Просто день рождения – это тот самый день, который я могу провести так, как хочу сам, и никто мне не скажет, что я не имел на это права, даже если я просто буду валяться вверх ногами на диване. Что, конечно, отнюдь не является ни эстетическим, ни иным идеалом.

В этот раз я придумал себе день рождения заранее. Я хотел от всех смыться. Это замечательно – вы просто не представляете себе как. В прошлом году я сбежал на день рождения в первый раз в жизни, и это было удивительно. Мы гуляли по Барселоне, телефон время от времени потрескивал эсэмэсками, и никто вокруг не знал, какой это прекрасный день, а мы знали, и это добавляло такой беззаботной многозначительности, от которой становится приятно жить.

Тогда я понял, что мне вообще очень удобно сматываться на день рождения, потому что он практически всегда совпадает с еврокубковыми матчами. В начале марта возобновляется Лига чемпионов – первыми ли играми, ответными ли, но она делает это. Значит, можно совмещать приятное с полезным. В этот раз я даже задуматься не успел, как в январе Володя Горбачев, наш руководитель трансляций, в сравнительно недавнем прошлом успешно изучавший физику Солнца, сообщил мне, что моя очередь ехать на Лигу. Я спохватился, сказал: окей – и первым делом заглянул в календарь испанского чемпионата. С чем, так сказать, все это можно совместить. Оказалось, что игра «Бавария» – «Реал», на которую мне предстояло поехать, размещалась аккурат между играми «Севилья» – «Барса» и «Барса» – «Реал». Ну, думаю, надо ехать.

И забыл про это.

И тут звонит мне как-то Михаил. Просто Михаил – позвонил и представился, можно у вас, говорит, две минуты отнять? А я ему говорю, что вот ведь странная вещь: никто и никогда не звонил мне, чтобы две минуты подарить. Только отнять. Жаль, в общем, ну ладно – отнимайте. И Михаил рассказал, что хочет снять меня в рекламе. Какое-то там агентство, у них в названиях одно и то же общее слово «продакшн», делает рекламу МТС, которая будет крутиться в трансляциях чемпионата России по футболу. И вот – не хочу ли я.

Глупо было бы не хотеть футбольному комментатору сняться в рекламе, которая будет идти весь год в матчах чемпионата России. Я так считаю. И я сразу сказал Михаилу, что – да, пожалуйста, я считаю это имиджевым мероприятием, и гонорар меня даже практически не волнует. Сами как-нибудь определите, уверен, что МТС меня не обидит, хоть я и в Билайне вообще-то по жизни.

Ну, вот и все. Это мы разговаривали еще в начале февраля, и вот после этого Михаил стал мне звонить с нарастающей частотой, рассказывая в подробностях о том, где и когда все будет сниматься. Потому что все стремительно менялось. Сначала предполагалось, что снимется эта история в «Лужниках». Но тут ударили морозы, и хоть в «Лужниках» и лежит вечнозеленое поле, но прыгать по нему в минус пятнадцать в трусах и майке все-таки непрактично, неприятно и, скорее всего, будет очень дорого. Михаил проявил удивительную кропотливость в выяснении прогноза погоды на ближайшие недели и пунктуально сообщал мне о колебаниях температур. Это был неплохой бонус к гонорару, в общем, но, честно сказать, я замучился корректировать планы на две недели вперед каждые три-четыре часа. Тем более что обычно у меня не бывает планов дальше послезавтра. В какой-то момент съемки перенеслись в Киев, где вроде бы было потеплее, потом погодные катаклизмы достигли и тех пределов, и Михаил в конце концов позвонил мне и поинтересовался, не смогу ли я на пару дней слетать на съемки в Будапешт.

На пресс-конференции, посвященной выходу фильма «День выборов». Октябрь 2007 г.

Ничего удивительного, кстати. В Венгрии вообще снимается масса реклам и фильмов, потому что там очень недорогой и качественный продакшн.

Ну, я и говорю: полетели. Только просьба: не рассказывайте мне столь же часто о погоде в Будапеште.

В конце концов поездка сдвинулась так, что я должен был улететь в Венгрию в те самые сроки, что моему паспорту полагалось бы лежать на оформлении испанской визы. Международный отдел нашей телекомпании героически встал на уши.

А я прилетел в Будапешт. Вышел из самолета, увидел хлопья снега и понял, что завтра мне предстоит приятнейший день в съемках на улице в летнем антураже. Телефон, сволочь, сел. А я, сволочь не меньшая, забыл зарядку дома. А в Будапеште какие-то сволочи позакрывали все магазины в шесть вечера. Так что Михаил оказался лишен возможности поговорить со мной по телефону, и я с кровожадным отчасти удовольствием (повертитесь, повертитесь, ДОСТАЛИ!!) отправился шляться по Будапешту. Тем более что красоты открылись мне буквально из окна отеля, выходившего прямо на Дунай. Что сказать? Прекрасный город. Никакого снобизма, тысяча с лишним лет, токайское вино, малобюджетное фуа-гра. И гениальный ресторан «Гундель». Мне о нем рассказал друг Кузьма, путешественник и лучший ресторанный критик в нашей сытой стране[47].

В «Гунделе» даже пиджак на меня нашелся. Туда без пиджаков не пускают. Я говорю – ну-ну, поищите, поищите, а они вдруг взяли – и нашли. Там просто не сказать как круто, уютно и вкусно. Будете в Будапеште – идите не задумываясь. Диковина!

Я утром после «Гунделя», в общем, не должен был идти на завтрак, но если бы я и туда не пошел – интересно, где бы меня тогда искал Михаил? Пошел, попил кофе, и у моего столика возник человек, похожий на крайне изможденного Шендеровича[48] без бороды. Это и оказался Михаил, и мы весело поехали на съемки.

Более заунывного дела, чем сниматься в рекламе, просто не существует. Одно было хорошо – день получился на загляденье, и на стадионе Ференца Пушкаша было просто замечательно. Когда еще целый день воздухом-то подышишь? Режиссер клипа на футбольную тему оказался голландцем по имени Ялмар де Хаас. Ну, у нас теперь самое оно – назначать голландца ответственным за все, что с футболом связано. Тоже не фокус, что иностранец снимает, – в России режиссеров на рекламу качественную не хватает. Так что кто чувствует в себе силы – дерзайте!

Съемка такого рода – масса трогательных мелочей. Я привез два комплекта вещей, в которых можно было сниматься. Последовательно облачился в каждый из них, меня сфотографировали телефоном и отправили в Москву – заказчик должен был утвердить внешний вид. Потом – грим. Долго, тщательно и заунывно, потому что язык венгерский ни на что не похож и с гримершей не пококетничаешь. Потом – пора на площадку, курточку снимаем – и начинается дождь. Все как надо. И телефон зарядили.

Среди венгров в массовке оказался один русский парень. Семья переехала жить в Будапешт. Теперь его бабушка в России станет еще одним зрителем чемпионата России – в рекламе будет мелькать несколько лет не виденный внук.

А в остальном – съемки и есть съемки. По тысяче раз повторяешь одно и то же. Желательно сразу на это настроиться и относиться к этой суете со здоровым экзистенциализмом. Когда снимали с крана двух мальчишек, один из которых несет сетку с мячами, а другой его догоняет и один мяч выбивает ногой, дубля с четырнадцатого парень попал мячом в угловой флаг. Ялмар немедленно поднял руку с сотней долларов и сказал, что, если он еще раз попадет до конца съемок туда же, бумажка его. Между прочим, съемки после этого пошли азартнее. А то ведь замерзли ребята.

А вечером сниматься прилетел Игорь Акинфеев. Но его день был следующий, когда я уже улетал в Москву, в напряженных переговорах о том, как же теперь мне успеют оформить испанскую визу.

Ранним московским утром я прикатил к испанскому посольству, расстался с документами, которые предстояло завизировать за один день, и отправился в телецентр – делать «Футбольный клуб». К вечеру этого занимательного дня в комнату вошла Анна Дмитриева и тихо сказала нам с Димой Федоровым, чтобы мы никому не говорили пока, но вот только что «Плюс» подписал с премьер-лигой права на эксклюзивный показ чемпионата России по футболу.

Мы подскочили на месте. Я понял, что в Севилью я уже не попадаю…

Чувства на самом деле немедленно возникли противоречивые. Если объединить их в одно, получится примерно такая сентенция: ну вот, только-только я собрался немножко пожить в свое удовольствие… Ан нет. Снова четыре-пять матчей за уик-энд, понедельники с полотенцем на башке, обучение новых сотрудников с нуля (сам процесс точно не на меня бы рухнул, но последствия этого всегда сказываются во всех направлениях)… Во всем этом есть много хорошего на самом деле. Например, в новых сотрудниках. Потому что периоды пересмотра штатных расписаний обычно становятся временем, когда можно наконец воздать должное тем, кто уже давно заслуживает лучшей доли.

Но вот наша шестнадцатая комната на восьмом этаже… Она, конечно, давно стала частью ведомственного фольклора. И в ней, как под тем грибом в сказке Виталия Бианки, во время дождика может укрыться практически неограниченное количество комментаторов. Но просто уже интересно: сколько? Шестнадцатая – не только метафора нашей жизни, котел, в котором все кипит и варится, она ведь еще и своеобразная реальность. Сидит в ней человек сорок, в большие дни не то что сесть некуда – дышать нечем, компьютеров не хватает, да и вообще ничего не хватает. Например, кассет. У нас с кассетами ситуация ровно такая же, как с немым и звуковым кино в «Золотом теленке»: немого кино уже нет, а звукового – еще нет. Так же вот мы второй год переходим на безленточную технологию.

Я бы сравнил все эти судьбоносные события с рождением ребенка. Третий в семье, живем в коммуналке, но ведь радость! У меня нет сомнений, кстати, в том, что все в конце концов закончится счастливо.

Вернулся из Голландии Тимур <Журавель> с кучей новых историй, но первым делом потребовал рассказа – что тут у нас. Мы с Дементьевым прокомментировали матч «Севилья» – «Барса», и я сразу понял, что вот как не поедешь куда-нибудь – так тебе сразу и вернется этот матч с таким завидным сюжетом и антуражем, словно говорит тебе: а надо было ехать! А вот теперь сам жалей! Мы с Кириллом увлеклись настолько, что дошли в эфире до полупарламентских выражений, за что неудобно до сих пор. Какой бы игра ни была, но, наверное, «вообще пипец» говорить не стоило.

За всеми этими хлопотами наступил день рождения. Совершенно незаметно. Мы ужинали с Тимуром, как вдруг зазвонил телефон, и Дяденька <Юрий Розанов> поздравил с днем рождения. Оказывается, за полночь уже перевалило. Сколько вот помню, в последнее время я всегда отмечал этот момент.

Ну а раз уже не случилось в годовщину сбежать подальше, так я решил действовать на противопоставлении. Утром – пресс-конференция в ТАСС. Встал спозаранку. Потом домой, переоделся из ненавистного пиджака и – хлоп! – отправился на семинар на журфак. То есть не на журфак, а в редакцию «PROспорта» – все это происходит внутри по причине соседства с журфаком[49]. Ну, и ужин в компании старых друзей.

А наутро – в Мюнхен.

В самолете случилась потрясающая история о том, насколько тесен мир. Интересно, что она имела две кульминации, эта история. Я встретил знакомца – не то чтобы близкого друга, но хорошего товарища хорошего товарища – Диму Котенка. Дима – очень известный музыкант, он играет на гобое. Но я знаю его, конечно, с куда более развеселой стороны, с которой наиболее безобидной выглядит страсть к преферансу. В данном случае Дима вез в Мюнхен способного ученика показать какому-то профессору. Ученик представлял собой модно одетого юношу огромного роста, облик которого никак не вязался с классическими представлениями о классических музыкантах. Юноша оказался, помимо всего прочего, повернут на футболе.

Ну, потрындели мы о пятом и десятом, пришла пора садиться в такси в Мюнхене. Ты, говорят, куда? А я в «Мариотт». Это в Мюнхене официальный отель Лиги, и решили что-то мне вот так подфартить в этот раз. Обычно-то в каком-нибудь платяном шкафу селят. Между прочим, это очень важно с точки зрения простого житейского комфорта: если ты живешь в обычном отеле, то тебе приходится ездить своим ходом, что всегда проблема на выходе со стадиона. Попробуй поймай такси в месте, где примерно тем же не прочь заняться еще тысяч пятьдесят человек. А если отель официальный – тебя возит специальный шаттл. Мой рекорд непопадания домой после матча без шаттла – четыре с половиной часа. Было это в городе Ливерпуле…

Так вот. Говорю – в «Мариотт». А у нас, говорит Дима, вот какая-то… И протягивает мне бумажку, на которой написано: «Ойропейшерхоф». А это, между прочим, тот самый отель, в котором мы жили во время чемпионата мира! Сорок дней, как-никак… Мир тесен – раз. А мир тесен – два получилось, когда на следующий день я – после матча, а гобоисты мои – после успешного прослушивания сидели в каком-то ресторанчике в центре Мюнхена, и мне уже пора было торопиться на самолет, Дима вдруг спросил, где я живу в Москве. Я назвал улицу. «Соседи! – кивнул Котенок. – А где там?» – «Напротив "Азбуки вкуса"», – говорю. Глаза Котенка крупнеют: «А номер дома? Номер дома говори!»

В общем, оказалось, что мы с заслуженным артистом живем в соседних подъездах. Надо чаще встречаться, что и говорить, да и где еще встретишь соседа, как не в Мюнхене!

На пути в отель сошел с ума телефон. Оказывается, пока мы летели, президент страны высказался по поводу нашего телеконтракта. Ну, и всем срочно потребовались мои комментарии. Всем пришлось подождать, разумеется.

В общем, жить стало резко интереснее. И с этими мыслями первый день в Мюнхене я просто проспал, отложив прогулки по местам боевой и трудовой на потом.

«Альянс Арена» – место потрясающее. Как раз на этом стадионе, даром что жил я практически в Мюнхене, я ни разу не комментировал на чемпионате мира. Но сперва нужно было получить аккредитацию. Это делается в специальном офисе, который в дни перед матчем всегда открыт. Но прямо накануне игры проникнуть в него бывает тяжело. Чаще всего аккредитации приносят на один из гейтов к стадиону, для поиска которого приходится совершать пешую прогулку вокруг стадиона. На сей раз все было пугающе просто. Я подошел к ближайшему гейту и сказал, что мне нужно получить аккредитацию. Человек сказал только: «Follow me» – и пошел, ведя меня сквозь кордоны, в тот самый офис. Никогда я не проникал на стадион более комфортно.

Главнейшее нефутбольное впечатление от «Альянс Арены» – это музыка. Не только качество звучания, конечно. Просто Германия, в общем-то, страна маршей. И если в других странах на стадионах перед матчем и в перерывах, помимо клубных гимнов, исполняются просто мировые хиты, иногда ассоциативно связанные с темой события, то здесь любая мелодия на стадионе так или иначе напоминала марш. И, знаете, звук объема шестидесятитысячного стадиона в таком вот формате, который как-то сразу заставляет дергаться и руки, и ноги, – это очень сильное впечатление.

И в качестве ностальгии сыграли еще «Футбол из каминг хоум». Ну, честно – практически слезы из глаз. Хорошее было лето!

А матч – ну, так себе матч. Хорошо, что интрига была до конца, а то ведь и рассказывать уже было нечего минуте к семидесятой.

Сразу лег спать, чтобы на следующий день вволю погулять.

И первым делом, конечно, я дунул на вокзальную площадь, как раз к «Ойропейшерхофу». Удивительное чувство посещает, когда вот так вот возвращаешься куда-то. Недавно меня, например, в мою школу в Балашиху пригласили на какой-то юбилей. Ну, ничего не изменилось! Вообще ничего. Стулья на этаже младших классов – те же. От чего, как вы понимаете, радость-то только мне, а ведь ремонта они уже тогда требовали. Те же стены тех же цветов, та же картинка во всю стену с березами на втором этаже. И настолько дико понимать, что – да, все то же самое, а кто-то уже умер за это время, между прочим…

Ну, с мюнхенского лета все живы, по счастью. Я зашел на ресепшн отеля, чтобы сразу выйти – и решить, куда свернуть, налево или направо. Это была дилемма каждое мюнхенское утро. Это был выбор завтрака. Справа была итальянская закусочная, а слева – турецкая. Обе дешевые, вкусные, сердитые, работали практически круглосуточно, так что они нас и встречали поздно вечером, и провожали спозаранку на работу. Я выбрал турка. Сел на улице, хоть и прохладно.

Потом двинулся к Мариенплатц, там пешей прогулки десять минут. Приключился забавный казус. На металлических стульчиках у турка были положены – все-таки холодно, да и дождик случается – специальные непромокаемые подушечки с какой-то рекламой. Я шел по улице, и вдруг какой-то человек, шедший навстречу, показал рукой куда-то мне за спину. Через секунду из-за спины же послышался женский голос – алло, алло! За мной бежала женщина и несла в руке… Ту самую непромокаемую подушечку.

Оказывается, она просто прилипла к тому месту, где спина теряет свое благородное название. Некоторое время держалась, а потом упала. И вот что интересно: пока я шел с этой рекламой на жопе, всем это казалось нормальным! Дескать – ну, мало ли, как удобно ходить человеку, может, он все время на задницу падает, когда по улице идет. Но только эта штука отлепилась, все сразу же решили мне помочь…

Немцы, черт.

Дел у меня практически не было. Надо было зайти в магазин и купить тучу одежды – в Германии самые лучшие магазины для людей моего размера. Попутно в несколько телефонных звонков я разобрался с московскими делами. И – был предоставлен самому себе. Это самое лучшее.

Я всегда стараюсь в такие дни, когда голова ничем не забита, обязательно найти место, чтобы пообедать, когда начинаются сумерки. Делюсь вот ноу-хау. Сидишь, смотришь на город (это надо делать на улице, разумеется), все постепенно меняется – свет, пространство… А ты для этого ничего не делаешь. Это происходит само собой, со сменой блюд.

Последним приключением на пути домой стало только то, что одновременно с ночным мюнхенским «Аэрофлотом» в Москву прилетает миланский рейс, который традиционно трясут на таможне на предмет шопинга. А у меня полный чемодан новых вещей (которые я вообще только в Германии и покупаю обычно, потому что больше толком негде). Ну, удача сопутствовала.

Потом был эфир, а потом мы праздновали мой деньрож уже всей футбольно-клубной бандой. Позже, через конференцию, если кому-то надо будет не без некоторого размаха отметить что-то, чтобы гарантированно было весело, подскажу я вам пару атмосферных местечек… До восьми утра, между прочим. Я, правда, сбежал чуть раньше. Подарили мне боевые товарищи среди прочего книжку «Приговоренный к победе»[50], арманьяк года моего рождения (гигантский напиток, уже его нет) и самое главное – мечта последних лет – телескоп. Я высоко живу, вид из окна все еще не застроен, и когда-то я проговорился Тимуру <Журавелю>, что здорово было бы осмотреть родной город повнимательнее.

К сожалению, когда позавчера удивительно весело и жарко горел завод на Кутузовском, я телескоп еще не настроил.

Последний, десятый день начался непривычно поздно. Когда ложишься в начале седьмого, а накануне летел ночным самолетом, спится великолепно, скажу я вам. Я звал на «Барса» – «Реал» поработать Дяденьку, но он что-то захандрил. А совместная работа только тогда получается по-настоящему классной, когда чувствуешь себя сам в порядке. Ладно, сели мы с Дементьевым опять с твердым намерением не пользоваться полупарламентскими выражениями.

И лучшего «классико» я еще никогда не видел.

Это было последнее поздравление с днем рождения, которое почти не порадовало. Я ведь мог быть там. Вот это был бы номер… Но, с другой стороны, тогда бы я потерял массу других впечатлений. И, может быть, даже так и не получил бы в подарок давно, считаю, мною не понаслышке заслуженный телескоп!

Да я теперь «классико», если захочу, прямо из дома смотреть стану. Вот настрою оптику – так неужели на горизонте где-нибудь за МКАДом я не высмотрю высокие борта «Камп Ноу»? Конечно, высмотрю.

Вот. Вот почему меня не было на блоге 10 дней. Оффтопы закончились, следующий текст будет про футбол. Хотя и не совсем.

Sports.ru, 13–14 марта 2007 г.

Я никогда не пойму людей, которые кривят лицо при известии о том, что Россия получила право на Олимпийские игры. Я даже выбросил из этой фразы слова «право провести», потому что это для документов и резолюций. Мы с вами эту Олимпиаду проводить не будем. Мы просто на ней будем. Зрителями, журналистами, участниками, сочувствующими и так далее. Все. Она – наша.

Ни копейки, ни грана не стоят ровно все аргументы против. Объясню по пунктам.

Вот говорят – показуха. Так любая Олимпиада показуха. Мы с вами гостей в дом приглашаем – это ведь тоже показуха, вы же не суп из пакета им предложите. Нет, сходите в магазинчик, пожарите-попарите что-то на сковородочке, бутылочку в морозилку за полчаса впихнете. Разбросанные вещи, которые в обычной жизни не доставляют вам никакого дискомфорта и даже создают особого рода уют – соберете и куда-нибудь денете…

Олимпиада – безусловно, показуха. Только она является таковой всегда и везде. Весь вопрос в том, что показывать, а что скрывать. Наша страна проведет Олимпиаду через семь лет. Этот период времени, между прочим, включает в себя среди прочего две пары всеобщих выборов – в Госдуму и президентских. Если кого-то что-то не устраивает, есть масса как минимум времени (возможностей, конечно, меньше) изменить любую ситуацию к лучшей. Политическую, экономическую, ситуацию с детской наркоманией, подростковой преступностью и даже с производством автомобилей – кому какая доставляет больший дискомфорт. Так что не стоит ныть – если кого-то не устраивает характер нашей показухи, не складывайте рук. А Олимпиада тут ни при чем.

Я был на четырех Олимпиадах. Каждая из них, вне сомнения, была показухой. Наименее удачные получились в Атланте и Нагано. В Нагано, например, как выяснилось, есть горы, но нет условий для катания на них – в олимпийское время там сплошные туманы. И так бывает каждый год по причинам особенностей тамошнего климата. Городок Нагано – четыре улицы, схематичное изображение которых напоминает линейки для игры в крестики-нолики. Ничего. Провели. Было здорово.

Игорь Рабинер, Василий Уткин и Дмитрий Федоров на Олимпийских играх в Нагано. 1998 г.

А греческая и итальянская показуха были очень даже милы. Во всех отношениях.

Дальше.

О деньгах. Провести Олимпиаду дорого. Но это везде и всегда дорого. В нашей стране элементарно нет спортсооружений высокого класса для зимнего спорта. Их необходимо построить. Построить без повода нам трудно. Мы никогда ничего без аврала не делаем. Спортивные объекты, построенные к московской Олимпиаде, прекрасно служат до сих пор, несмотря на всю авральность своего возведения.

Разговоры о размере пенсий в сопоставлении с олимпийскими бюджетами не стоят выеденного яйца. Ни в одном государстве пенсии не выдержат такого сравнения. И на самом деле все это ровно разговоры Полиграфа Полиграфовича Шарикова, который предлагал все поделить. Без спортивных сооружений в стране нет профессионального спорта. Без профессионального спорта как ориентира для наиболее способных людей в стране нет спорта как такового. Если нет спорта как такового, молодежь находит иные способы занять себя. В двух-трех процентах случаев это книги. В девяноста семи – разновидности безделья, от компьютерных игрух до наркоты. И вложения в спорт являются социальными вложениями.

Наворуют денег? Так дело тут не в Олимпиаде. Как будто и без нее не наворуют… Как будто она, бедная и Белая, тут чему-то причина. Воруют у нас не потому, что проводятся или нет Олимпиады, а потому, что соблюдать законы в стране не обязательно. С олимпийским девизом «быстрее, выше, сильнее» эта проблема связана разве что каламбурно…

Покорежат природу? Окей. Два соображения есть на этот счет. Во-первых, я много раз бывал в Сочи, и у меня совершенно не сложилось мнения, что до сих пор ее там рачительно оберегали. А во-вторых, если в этом видится серьезная опасность, самое время природу защищать, все в наших руках. Вперед.

В общем, всем тем, кто любит порассуждать, чем Олимпиада станет для страны, я бы посоветовал просто вспомнить, что происходящее в стране, относиться мы будем к этому с энтузиазмом или же с осуждением, происходит себе и происходит своим чередом. Подумайте, чем Олимпиада станет для нас. Вот это – наше дело.

Я скажу, чем Олимпиада является для меня. Причем неизменно – вне зависимости от характера олимпийской показухи, политической ситуации, положения дел с воровством и так далее в той стране, где она происходит.

Олимпиада дает удивительное чувство причастности к чему-то страшно важному. Спорт на Олимпиаде чрезвычайно важен – за ним смотрит весь мир. Ты оказываешься в месте, где огромное количество людей одновременно занимаются делом, которому они так или иначе посвятили жизнь. Люди верующие говорят про свои святыни: намолено. Вот молятся и молятся там люди много лет, и становится место особым. Олимпиада происходит каждый раз на новом месте, но слишком много туда съезжается особенных людей, слишком велика их концентрация, там сразу получается «намолено».

Для этого не обязательно быть журналистом и работать на телевидении. Когда проводилась Олимпиада в Москве, мне было восемь лет. Я рос в совершенно нормальной семье, скептически относившейся к режиму, в которой говорить можно было о чем угодно совершенно свободно. Сейчас я прекрасно помню, как в школе нам рассказывали какую-то фантастическую муть о том, что у иностранцев ни в коем случае нельзя принимать подарки – там бомбы могут быть, а в жвачке обязательно окажется иголка. Помню, что в магазинах вдруг оказались продукты, которых не было раньше и не появилось после. Теперь знаю (тогда я не мог обратить на это внимание), что на время Олимпиады из Москвы высылали всякий сомнительный с точки зрения советской власти элемент, чтобы не портил картину.

Хорошо ли это было? Да нет, наверное. Да точно нет. Но такой тогда была наша страна. Она долго шла к тому, чтобы стать такой, и нескоро из этого тупика выбиралась. Но вот так вышло, что мне было уже восемь лет, страна эта была моей и я любил в ней жить. Чувство, как минимум простительное, правда же? Для меня это был колоссальный праздник. Мои папа и мама купили билеты на соревнования по легкой атлетике, я до сих пор помню, что это было 27 июля. Я помню, кто и что из нас (мы ездили в «Лужники» всей семьей) говорил в тот день. Латыш Дайнис Кула выиграл соревнования по швырянию копья… Помню, как рыдал, когда улетал в небо олимпийский Мишка.

Это мое детство, в котором нашлось место празднику. А про коммунизм, иностранцев и колбасу я и так все сообразил в свое время.

Sports.ru, 5 июля 2007 г.

За плечами прекрасный воскресный день. Сходил на футбол. Отличная погода. Было нежарко. Игра получилась – восторг… Это я нарочно написал «восторг», мне воскресный матч на самом деле даже больше субботнего понравился.

Но написать я хочу не об игре (разве что немножко), потому что я её комментировал и по матчу, в общем-то, уже все высказал. Опять же если есть вопросы – есть конфа. Я просто расскажу вам, что был за день. Иногда ведь спрашивают – что делаешь до матча, как готовишься, приметы есть какие-нибудь или нет… Вот я и расскажу.

Проснулся я поздно. Как-то так вышло, что не спал долго, почти до семи утра. Купил накануне массу фильмов, и вот посмотрел один, потом другой, и как-то так прошло время. Часа в 4 спохватился, воспользовался всеми засыпательными приемами, но они все до одного отказали. А волшебную таблетку снотворную пить мне не хотелось. В общем, уснулось как-то само уже под утро. Зато я восход видел. Живу я высоко, видно весь город… Это красиво. Особенно если есть возможность рассматривать подробности в телескоп. Я такой возможностью счастливо обладаю.

У меня есть несколько способов настроить себя перед работой, которыми можно пользоваться по настроению. Матч ЦСКА – «Локо» был особенный для меня. Во-первых, я давно не комментировал. Получилась этакая пауза. Я рассматриваю свою профессию сквозь призму того, что нам, комментаторам, надо постоянно находиться в тренинге. А тут я выпал (отдохнул, на самом деле). Так вот, один из способов настроиться для меня – постараться совершенно не думать о работе. Посмотреть в окно, пройтись по улице, перечитать хорошую книжку – смысл в том, что как бы тренируешь впечатления, и впечатления должны быть иного, не футбольного рода.

На самом деле все способы настроиться на игру сводятся к тому, что в день матча надо жить в свое удовольствие. Запрет у меня есть только один: я стараюсь, когда хороший матч, обязательно прийти на него голодным. В прямом смысле этого слова.

Мое удовольствие в день матча заключалось в том, что я проснулся без будильника, довольно поздно. Поиграл с котами, покормил их, подумал, чем бы этаким заняться. Решил ничем не заниматься. Решил, что выеду из дома пораньше, чтобы и на матч пораньше приехать, и по дороге заехать в один классный магазин, где я на днях присмотрел лампу. И ещё там по соседству есть другой магазинчик, в котором продаются всякие прикольные подарки. А вчера у моего друга, которого я наверняка должен был встретить на футболе, был день рождения. Вот я бы одним махом всех мыслимых зайцев и убил.

Но магазин с лампой оказался, сволочь такая, закрыт. Он совершенно не должен был быть закрытым! Но был. Настроение ухудшилось. Как там моя лампа? Я в понедельник не смогу за ней заехать. Ну как купят? Где я потом такую найду? Мне старая уже надоела, да и вообще в доме явная нехватка осветительных приборов… Да и котам она бы совершенно точно понравилась. Потому что она устроена с маленьким водопадом. Такое у неё широкое основание, сделанное из камушков, и вместе со светом включается небольшой насос, который качает налитую в поддон воду, и она тихим водопадиком стекает по камням. Кот Родион наверняка бы проводил у этой лампы всё свое свободное время! И кот Маховлич, которому от товарища не след отставать, тоже. Сидели бы вокруг неё, журчащей, с видом двух озабоченных профессоров и время от времени трогали бы лапами воду…

И тут такая подстава. Блин, никак я не ожидал такого от любимого магазина.

Кстати, одну лампу я там уже купил. Она в виде утки. Вы видали лампу в виде утки? Ну, правильно – откуда, вы ж у меня дома не были. Правда, котам она абсолютно безразлична, но её я и покупал для себя.

Все эти мысли заняли у меня ровно то время, которое потребовалось пройти от одного магазина для другого. Причем в момент, когда я входил во второй магазин, где подарки, позвонил Дяденька <Юрий Розанов>. У Дяденьки было смутное настроение, он искал человеческого общества и уже нашел общество Тимура <Журавеля>, теперь они сидели в ресторанчике и наслаждались какими-то баклажанами. Они тоже собирались на футбол. Но не работать. Я звал Дяденьку работать, но Дяденька, если уж он что в голову себе вобьёт, бывает с этого несбиваем.

Купил подарок и поехал я к ним. Подарок получился отличный, только на стадион меня с ним не пустили бы ни при каких обстоятельствах.

Ну, отведал и я тех баклажанов. Ничего так. Поболтали мы ни о чем, поржали над чем-то – тут и ехать пора. Дядю я забрал к себе в машину, а Тимур поехал сам с собой. Хотя его машина, думаю, в моей легко бы поместилась, но вот любит человек сам за рулем, что поделать.

И ни слова о матче мы не говорили о предстоящем. Ни единого. Только немножко обсудили Гончара[51]. Дядя комментировал ту игру и поделился важным наблюдением: Гончар, в общем, судил нормально, но он не успевал за игрой, чисто физически не успевал добежать. Несколько раз это сказалось.

Приезжать на «Локомотив» я дико люблю. Это в каком-то смысле мой родной стадион, не потому что я сейчас за «Локо» болею, а потому, что он располагается как раз по той дороге, по которой я, когда был маленький или молодой, ездил из Балашихи в Москву. И постоянно я его видел из окна автобуса или такси. Вот вылезли мы с Юряльбертычем из машины, покряхтели, пошли потихоньку. Погода, воздух. Народу мало. Паровоз стоит красивый, милиция на конях – все атрибуты грядущего противостояния. По дороге стали попадаться знакомые. Говорят – Вагнер приехал! (Это уже и вчера я знал, а вот в пятницу ошибся, не перепроверил и в передаче сказал, что, скорей всего, он не успеет на игру). Молодец, говорю, Вагнер Лав[52], хорошо, что приехал. А судит кто?

И никто не знает, кто судит. Вот вечно так: что сам знаешь – тебе расскажут с умным видом. А что надо – так никто не поможет. Ни-кто!

Конов встретился. Опять с какими-то новостями. Аксенов. Дядя его спрашивает: ты у поля сегодня, Саня, работаешь? Нет, говорит, я посмотреть приехал. Идет Родионов. Ты на тумбе сегодня, спрашивает Дядя? Нет, я, говорит – посмотреть. Потом подтягивается Тимур, про которого я тоже уже давно знаю, что он тоже просто посмотреть. Андронов[53] подтянулся, который, если б работал, появился бы тяжело дышащим и в последнюю секунду. Так что и так ясно, что он тоже сегодня будет заниматься сладким футбездельем… Блин, а я, значит, работай! Не ладится день.

Потом мы долго стояли у угла поля. Травили анекдоты. Я вам расскажу один, всем друзьям все равно уже рассказал. В общем, дядька один вдруг стал чувствовать себя плохо. Дай, думаю, сдам анализы. Пошел в клинику, сдал. Пришел за результатами – и выясняется, что у него всё. Вообще всё, что только можно! СПИД, рак, сифилис, ну, всё. Дядька, естественно, полностью ошарашен… И врач ему говорит спокойным медицинским голосом: вы не волнуйтесь. Вы только не волнуйтесь. У нас отличная клиника, хорошие специалисты, мы вас сейчас положим, будет у вас отдельная палата, кормить будем лавашом и палтусом…

Дядька говорит: а что так? Почему лавашом и палтусом?

А врач ему говорит спокойным медицинским голосом: а потому, друг мой, что только это под дверь и пролезает.

Тут подошёл Леонид Фёдорович Трахтенберг, легенда журналистики. Завидя нас, он приветственно воскликнул: ну вот, теперь понятно, какой матч центральный! Я возразил Леониду Фёдоровичу: наоборот, это вас, когда по телевизору увидишь на трибуне, понимаешь такие вещи. Вчера, если кто помнит, трансляция матча «Спартак» – «Зенит» началась с плана на трибуне, где рядышком сидели Игорь Кваша и Леонид Фёдорович.

– Точно, – улыбнулась легенда в ответ. – Я так и Игорю и сказал: садись со мной, тогда тебя по телевизору покажут, и вся страна тебя увидит.

Ну, как мог Кваша упустить такую возможность?

Появляется Дементьев с Димой Ананко. Объединить этих людей может только совместная работа на тумбе. Вот и ответ на животрепещущий вопрос. Спрашиваю их, кто судит. И эти не знают. Ну, эксперты! Ну, знатоки! Ладно. Пора и честь знать. Дяденька вон уже потрюхал в ложу прессы – занять удобоваримое место. Пойду и я, мало ли. Место у меня гарантировано, но надо же протокол взять. Я-то не могу не знать, кто судит!

Ага. Николаев. И Асатиани в запасе. В четверг был здоров, как конь. Ну, или как паровоз. А теперь он в запасе. Как интересно, думаю! А сам поднимаюсь по лестнице примерно на уровень седьмого этажа – там лифта никакого нет, полезный такой моцион. Поднимаешься, солнце светит, садясь за Москву потихоньку, и вот тут у меня есть одна примета: если я её вспоминаю, то, пока поднимаюсь, смотрю на растущую параллельно лестнице большую сосну. На ней надо увидеть птицу. Если увижу птицу, значит, все будет хорошо. Если не увижу, тоже, но просто интересно подниматься по лестнице и рассматривать сосну. А тут ещё Асатиани[54]… Что же случилось?

Последний отрезок марш-броска к кабине, на которой написаны таинственные слова «Порошок! Не входи!», проходит по верхнему сектору главной трибуны. Я не отказал себе в удовольствии посидеть на воздухе и посмотреть, как команды разминают себе положенное. Трибуны постепенно заполняются, начинают что-то покрикивать… Ух! Хорошо.

Потом я посмотрел на телефон, потому что часы что-то стало в лом носить, выключил его и пошел в кабину.

Там я немного покомментировал.

Потом мы стояли на верхотуре в перерыве и курили. То есть курил только маленький Нобель, который комментировал в соседней кабинке для радио «Спорт», а мы со Стогни[55], который комментировал для телевидения «Спорт», стояли и пялились на закат. Вообще, наверное, из этого стоит сделать примету: если в один день посмотришь своими глазами и на восход, и на закат, то значит, он будет удачным.

Хотя нет. Стой. Если ты уже увидел и восход, и закат, то на кой такая примета, день-то уже прошел? Значит, примета в том, что день БЫЛ удачным? Но если он уже был, то это и так ясно… Хм.

Сошлись на том, что Вагнер зверь.

Потом я ещё немного покомментировал.

И все. И вниз, по лестнице. Кончилась работа.

Хорошо на футболе. Всех видишь. Даже неожиданный кто-то встретится, про которого даже и не думал. Вот, например, после матча очень тепло пообщался с Ахсарбеком Хаджимурзаевичем Галазовым[56]. Приятно видеть этого славного человека в добром здравии. Поговорили, а когда разошлись, я неожиданно подумал – производит ли на Ахсарбека Хаджимурзаевича приятное впечатление, когда малознакомые люди, вроде меня, при случайной встрече называют его по имени-отчеству без ошибок…

Потом к месту, где я подпирал забор в окружении друзей и в ожидании ещё одного друга, того, у которого был день рождения, подъехала большая черная «мерседесина», из которой вылез и встал рядом человек с лицом «все по фигу». Вокруг заметались стюарды с главным каким-то, и главный выговаривал стюардам, что какого черта они пропустили сюда машину без пропуска. Но к человеку ни подчиненные, ни главный так и не подошли, потому что по его лицу и так было все ясно.

Потом из-под трибуны вышел Анатолий Федорович Бышовец[57]. Мы встретились глазами, и он сделал несколько шагов навстречу. Эта встреча могла пророчить как дружеское приветствие, так и выяснение отношений, потому что работа у нас такая – чего в заметке не скажешь. То с любовью к тебе подойдут, то поругаться. Анатолий Федорович почти сразу улыбнулся и сразу сказал, что надо бы увидеться.

Это конечно. Это всегда. Мы с Анатолием Федоровичем не виделись, так чтоб посидеть-поговорить, года четыре. Правда, он честно приглашал меня на юбилей в прошлом году, я до сих пор жалею, что не смог.

Я спросил у Анатолия Федоровича, почему не играл Асатиани.

Потом мы ещё раз улыбнулись, он сел в машину человека с непрошибаемым лицом и уехал на ней.

А потом мы все дождались Германа, поздравили его с днем рождения и поехали посидеть в одно живописное место на закорках у Москвы. Дементьев остроумно назвал это место «местом с видом на музей Ленина». Если вы знаете, где находится музей Ленина, то наверняка заметите, как заметили и все мы, что если откуда-то видно музей Ленина, то видно сразу много других замечательных вещей, и вообще странно среди всех этих вещей для обозначения вида выбирать именно музей Ленина. А Дементини сказал, что там его принимали в октябрята. В общем, оказалось, что из всех видимых объектов только музей Ленина для него обладал достаточным запасом сакральности.

А потом стемнело и как-то само собой опять же поехалось домой. Хоть и не прямо. Но это уже неважно.

Так что если вам будет в дальнейшем интересно, как комментаторы готовятся к матчу и что делают потом, – вот вам ответ на этот вопрос. Занимаемся мы, комментаторы, всякой всячиной. Живем в своё удовольствие.

Всё! Коты скучают. Тьфу на дела, поеду я лампу с ручейком покупать! Понедельник – законный комментаторский выходной.

Ну, вкратце – для тех, кто не знает. Есть такой театр – «Квартет И». Четыре танкиста без собаки – вместо собаки у них режиссер. Впятером они сами себе сочиняют пиэсы, сами в них играют, пишут всякие смешные сценарии – в частности, в последние годы неизменно придумывают «Серебряную галошу»… Ну и, по совместительству, мои хорошие товарищи.

Есть у них абсолютно хитовый спектакль «День Радио». Жить в Москве и не сходить на «День Радио» – непростительная глупость. Речь в нем идет об одном дне одной радиостанции, которая должна провести супермарафон неважно, о чем. Но срочно. Смешно, очень смешно.

«День выборов» – это сиквел «Дня Радио». В этом сиквеле группа радийщиков получает задание от своего хозяина срочно раскрутить на губернаторских выборах в Самарской области некую условную фигуру, чтобы отобрать несколько процентов голосов у действующего губернатора и надавить на него от лица своего олигарха. Вот спектакль и посвящен тому, как происходит предвыборная кампания.

Чего я там делаю? Играю. И в спектакле, и вот теперь уже в кинематографе. Играю того самого кандидата в губернаторы, в прошлой жизни – массажиста олигарха. Слава Хаит, один из авторов, позвонил мне как-то летом и сказал, что для меня, кажется, есть роль. Я спросил, что за роль. Ну, сказал Слава, мы тут написали одного такого очень нелепого человека. Вроде как ты достаточно нелеп, предположил Слава, чтобы попробовать его сыграть.

Вот и играю – начинается третий сезон в театре. Заходите, у нас только одно противопоказание – не приходите с беременными женщинами. Был случай, когда уйти пришлось одной моей беременной знакомой в середине первого акта – боялась, случится что-то непоправимо-преждевременное. От смеха.

Ну вот. Я же о кино собирался рассказать.

Рассказываю.

Опыт киносъемок у меня был. Однажды я снимался в рекламе бензина ТНК. Один день, зато у Бондарчука. Кино – это немыслимое количество людей по сравнению с телесъемками. Ну, буквально тридцатисекундный ролик снимало человек шестьдесят. Причем, когда у меня возникали паузы, я внимательно смотрел по сторонам и пытался найти людей, которые ничего не делают. И нашел двоих мужиков, полеживавших в тени. Вот, думаю, оказывается, столько человек-то и не надо! Поразвели, думаю, халявщиков! А потом я понял, что погорячился. И двое бездельников на самом деле просто двое водителей. Они привезли на площадку автобус и грузовик, а потом увезут. А в перерыве – отдыхают…

В общем, вся штука в том, что кино – очень сложный технологический процесс. И каждая, самая маленькая, функция в нем – это один или два человека. И все, чтоб вы знали – люди творческие. Даже если у каждого из них возникает собственное мнение по тому или иному аспекту работы в день, то это, как вы понимаете, час-другой времени лишнего.

В общем, я вернулся на работу со словами к своим телеколлегам: если вы, друзья мои, говорите, что в Останкино бардак – это просто означает, что вы ни разу не снимались в кино. Да-да!

Бо́льшая часть съемок происходила на корабле. Арендовался теплоход и плавал по Волге. Базировался он в Угличе – и, поскольку моя работа была аккурат через день, я, естественно, приезжал по утрам и уезжал вечерами. Думал одно время пожить на пароходике, воздухом подышать, но – в первый самый день (а следующий у группы был выходной) увидел, как директор картины загружает на корабль невероятное количество копченой рыбы и самогона, понял, что лучше уж мне поберечь здоровье. Нет, эпического пьянства там не было, разумеется, тем более что на волжский воздушок многие участники процесса поехали семьями. Но я-то ведь без семьи. И себя-то знаю. Решил – буду ездить. И ездил.

Олег Фомин, режиссер нашего фильма, оказался феноменально спокойным человеком. Орал за все время только пару раз, и то потому что шумно было. Может, потому что с оператором Васей Сикачинским, горным хохлом – как он сам себя называет, он работает уже кучу лет. Все в общем-то отлажено – бардак бардаком, но это к процессу в целом кинематографическому относится, а если сравнивать с другими фильмами (и артисты, мои временные коллеги, то и дело сравнивали), снималось все у нас удивительно быстро. Временами Олег вполголоса проклинал сценаристов Лешу и Славу, которые написали неприлично много сцен в вечернее время. Дело в том, что вечернее освещение мимолетно, искусственным светом не моделируется, случается в сутки примерно на полчаса, и в эти полчаса каждодневно нужно было умещать какие-то фантастические объемы съемок.

Одно время предполагалось, что роль любовницы олигарха в нашем фильме сыграет Мила Йовович. Ей звонили и ее приглашали. Слава, который по сценарию крутит с ней роман, спешно начал сочинять постельную сцену, а Леша, который по сценарию гей, начал завистливо ему мешать. Но разрешилась коллизия довольно просто: Мила Йовович не приехала. Я считаю – зря.

Очень интересным оказалось наблюдать, как роли, к которым я успел привыкнуть в спектакле в одной трактовке, приобретали совершенно другую – потому что в кино их играли другие артисты. В спектакле есть замечательная маленькая роль провинциального театрального режиссера, который вместе со своей труппой выполняет какую-то предвыборно-креативную работу. У нас в спектакле эту роль играет только один человек – Саша Жигалкин. А было трое, но остался он один, потому что жигалкинский режиссер смешон гомерически, а у других он как-то не получался. Но Жигалкина в фильм не взяли, а взяли совершенно отличающегося от него типически знаменитого актера Евгения Стеблова. И это режиссер, конечно, совершенно другой. Пересказывать отличия, наверное, невозможно – у вас есть простая возможность сравнить самим. Сходить на спектакль и на фильм. Я вам оч рекомендую.

Премьера спектакля «День выборов». Слева направо: Василий Уткин, Леонид Барац, Ростислав Хаит, Дмитрий Марьянов и Александр Демидов. Март 2004 г.

Точно такая же коллизия с ролью попа. Есть там у нас один поп, который совершенно случайно оказывается на предвыборном корабле, но быстро осваивается. В спектакле его играет Алексей Хардиков, а в фильме – Миша Ефремов. Учитывая, что поп в основном навеселе у нас все время, трактовки отличались несущественно, но если за два года спектакля Хардо освоил образ до мельчайшей интонации, то Миша немедленно наплодил какое-то несметное количество импровизаций. Поп, как я уже говорил, оказался на корабле случайно, а в основном там всякие музыканты из разных групп плывут, которые участвуют в предвыборных концертах. И его спрашивают: а вы из какой группы будете? Миша (естественно, в бородатом гриме), не моргнув глазом, ответил: Зизитоп!

Группа легла.

В последний день моих съемок Олег рассказал мне, что Миша очень хотел сыграть роль кандидата. Но решили снимать все-таки меня. Мне даже самому стало отчаянно интересно, как бы его сыграл Миша. Лицедей он совершенно феноменальный, я то и дело «кололся», то есть смеялся, в самый неподходящий момент, работая с ним.

Генерал Бурдун на «Дне выборов» (актер Валерий Баринов)

Замечательный был день, когда мы снимали в воинской части. Есть и такой эпизод в фильме. Ну, и сами посудите – какая же предвыборная кампания без агитации в войсках? Роль генерала Бурдуна (это фамилия учителя труда из лешиславиного детства, теперь она досталась условному начальнику Самарского округа) играл Валерий Баринов, как и в спектакле. Кстати, другой исполнитель генеральской роли, Георгий Мартиросян, появится в фильме в минутной и бессловесной роли, но пока из того, что я видел – это самый смешной эпизод в фильме. Но это – в скобках. Так вот, Баринов очень органично смотрелся среди военных. Ему хотелось отдать честь – настолько натурально. А для массовки согнали ребят-солдатиков, человек двести. Я было их пожалел – дескать, стоят, маются. А Баринов мне на это предложил задуматься, чем бы они занимались, если б мы не приехали. А так – все развлечение.

– Вот я снимался в «Красных Колоколах» у Бондарчука, – продолжил рассказ Валерий (не у того, конечно, которого знаю я – у папы). – Массовка – десять тысяч человек, полная площадь в Ленинграде перед Зимним и ноябрь. Мы приезжаем на съемки в три, а солдаты стоят и прикладами об землю бьют. Бондарчук спрашивает: что такое? А ему отвечают: они тут с семи утра стоят, без еды и туалета. Ты не можешь себе представить, Вась, что тут началось, – прищурился Баринов. – Полевые кухни появились, не преувеличиваю, через пятнадцать минут. У Бондарчука это как-то все моментально получалось. А эта массовочка у нас, – повел бровью заслуженный артист, – это же баловство. Не забивай себе голову.

И мы пошли фотографироваться с солдатиками.

А сегодня у нас то, что называется у киношников «шапка». Последний день съемок обязательно отмечается небольшим банкетом. Вечером еду в Дом кино праздновать шапку, как настоящий артист. Всех увижу, со всеми обнимусь. Интересно, привезут ли на шапку нашу спецсобаку китайской хохлатой породы по имени Муха. У меня ощущение, что я полфильма проносил ее на руках. Буду скучать[65].

Sports.ru, 28 сентября 2006 г.

В центре этого набора агитационных гэгов, шуток, песен и плясок покоится внушительная фигура футбольного комментатора Василия Уткина, который в роли кандидата Цаплина, массажиста, подавшегося в большую политику, наконец получает возможность честно признаться: «Я футбол как-то не очень…»

(Лидия Маслова, «Коммерсантъ»)

Познакомились мы на футболе, в конце девяностых, когда мы, «Квартет И», организовали турнир для театральных команд и позвали Васю прокомментировать матчи. Ему наша театральная атмосфера понравилась, стали общаться неформально уже, не по работе, сначала больше со мной, потом и с Лешей <Барацем>. Васенька тогда и сам еще иногда поигрывал в футбол, в компании Степы Полянского[66], нашего общего товарища. Приходил, стоял в воротах – это он делал не так плохо, как играл в поле.

В общем, начали дружить, играть вместе – сначала в футбол.

После успеха нашего спектакля «День радио» стало понятно, что нужно писать продолжение. Мы думали про «День шахтера» – день города в каком-нибудь шахтерском городке, но потом пьеса как-то плавно сама вырулила на политику, ко «Дню выборов». Вася знал, что мы пишем, и попросил найти ему роль. Мы подумали. В «Дне радио» у нас уже был непрофессиональный актер – Миша Козырев[67], почему бы и не взять Васю. Пусть у него и нет актерского образования, профессиональных навыков, может, и большого актерского таланта нет, но отсутствие всего этого он сполна заменит своей личностью, обаянием.

На сцене Васенька был органичен. У него была такая, я бы сказал, органичная нелепость внешнего вида. От двухметровой громады ожидаешь обычно брутальности, мощи, даже угрозы, а Васенька – интеллигентный, тихий, у него был мягкий голос, небольшой размер ноги, небольшие руки, ладони. Вот это несоответствие очень легло на роль Цаплина. Но давайте честно, мы бы его не взяли в спектакль просто потому, что он наш приятель, хороший парень, умный, обаятельный человек, смешно шутит. Васенька – это лучший футбольный комментатор страны, которого все знают и любят, то есть такой еще дополнительный маркетинг для спектакля. Смотрите, еще одна грань таланта популярного человека, зрителям прикольно.

Ростислав Хаит и Василий Уткин на футбольном турнире в честь 20-летия «Квартета И». 2013 г.

Почему Васенька? Я всегда его Васенькой звал. Это наша, одесская история, мы так привыкли – с ласкательными суффиксами. Родители нас так звали – Славочка, Лешенька. У нас в Одессе даже диспетчеры такси говорят: машиночка на стояночке.

Газета «Новые Известия», 12 ноября 2003 г.

Вчерашняя премьера спектакля «День выборов» в столичном ДК им. Зуева прошла при полном аншлаге. Всем хотелось поглядеть на очередное творение комического театра «Квартет И», а заодно понять, как вести себя на предстоящих выборах.

Максим Виторган, Эммануил Виторган и Василий Уткин на премьере фильма «День выборов 2» в кинотеатре «Москва»

По сюжету сотрудники радиостанции «Как бы радио», как бы возглавляемой Михаилом Козыревым (настоящим генпродюсером станций «Наше Радио» и «Ультра»), в четыре часа утра получают срочное задание от владельца-олигарха. Надо раскрутить на пост губернатора одной из приволжских областей нужного человека. Все собираются на борту теплохода «Николай Бауман», который отправляется в предвыборный тур. Кандидата в губернаторы (его зовут Игорь Владимирович Цаплин) в «Дне выборов» играл футбольный комментатор и ведущий реалити-шоу «Голод» Василий Уткин».

Как вам понравился спектакль?

Василий УТКИН, телекомментатор, исполнитель главной роли спектакля:

– Мне кажется, в этом спектакле мало вымысла. Вымысел скорее в концентрации этих событий и в характерах персонажей, а во всем остальном мы можем быть свидетелями таких событий каждый день. Мы видим что-то в новостях, на листовках, наклеенных в подъезде, а здесь все события происходят внутри. Не хочу ли я в губернаторы в реальной жизни? Я очень надеюсь, что политика обойдет меня стороной. Я не люблю отказывать людям, а отказывать придется.

В спектакле первым и основным исполнителем роли Цаплина стал Васенька. В дубль к нему играли еще Саша Цекало и Валдис Пельш, но это только потому, что спектакли иногда совпадали с футболом, с его основной работой, и требовались замены. Когда дело дошло до съемок фильма, у нас не было сомнений, кто должен играть Цаплина: конечно, Вася. Фильм в прокате собрал не так много, но потом разлетелся по стране на DVD-дисках, разошелся на цитаты, стал культовым, особенно для нашего поколения[68]. И благодаря Васе, конечно, тоже, и вообще, и среди футбольных болельщиков – «Я футболом не интересуюсь», но эту фразу, кажется, мы придумали, не Васенька[69].

Нам очень повезло, что все так сложилось в «Дне выборов» – с Васенькой. Его Цаплина полюбили. В спектакле есть такая сцена, когда у Цаплина спрашивают: «Игорь Владимирович, а когда у вас день рождения?» Он говорит: «Через два с половиной года.» «Как это вообще?» «Я же родился 29 февраля, у меня день рождения раз в четыре года.»

И потом Леша его снова спрашивает: «Так сколько же вам лет?»

И Васенька вдруг, экспромтом: «Двенадцать».

Мы очень смеялись.

За счет своего выдающегося мозга Васенька понимал, чувствовал, как нужно существовать на сцене, в кадре, и вот эти его потрясающее обаяние, быстрая реакция. Но по своей сути Васенька не был актером, то есть он не мог быть профессиональным актером, который перевоплощается в другого человека. Вася мог играть либо самого себя, либо оттенки себя. Тогда он мечтал сыграть набоковского Лужина[70]. И думаю, у него могло получиться именно потому, что он был похож на Лужина и на описание Лужина, какое есть в романе. Большой, умный, талантливый человек, при этом немножко нелепый, комплексующий, рефлексирующий.

Когда летом 2015-го мы снимали в Астрахани продолжение, «День выборов–2», стояла дикая сорокоградусная жара, Васенька, молодец, все выдержал. По роли он говорит: «Проработав два срока губернатором, я понял, что это не мое». Тогда в Васеньке что-то новое появилось, какая-то трогательность, детская незащищенность, это «не мое» так горько прозвучало. Эта интонация у него появилась как раз в промежутке между съемками первого и второго «Дня выборов». Именно в это время он расстался с Наташей, что далось ему очень тяжело.

Помню, в первое 14 февраля после расставания он прислал мне эсэмэс: «Как же тяжело войти домой, где никого нет, в этот день». А летом 14-го года не стало его отца, с которым Вася был близок.

Было в Васеньке еще что-то не только лужинское, но и довлатовское. Известная русская болезнь. Он то начинал заниматься своим здоровьем, то бросал, но, думаю, постепенно привык жить один, одиночество его больше не тяготило. Вернее, он просто к нему привык. Понял, что по-другому уже не будет. Однажды мы приехали к нему на дачу, он нас прекрасно накормил, у него уже жил енот на даче, мы пошутили, что вот, Вася, ты не одинок, а Васенька говорит: нет, у меня с енотом чисто шапочное знакомство.

И вот эта черта – ради красного словца не пожалеет и… Славца. Больно кольнуть мог. Умел точно, жестко и смешно описать знакомого человека. Знаю, что у него бывали конфликты с близкими людьми, но со мной – нет, никогда. Мы с ним встречались, разговаривали подолгу, о футболе, о жизни, о любви. То ли мы не были так близки, то ли, наоборот, особенно близки, то ли вообще он ко мне относился по-особому, даже с пиететом каким-то, благодарностью – за «День выборов».

Уже после выхода фильма зрители приходили в театр, зная реплики почти наизусть, просто посмотреть вживую, обрадоваться узнаванию. Помните сцену пресс-конференции? Саша Демидов, игравший начальника предвыборного штаба, перед тем как предоставить слово Васеньке, на спектаклях тихо, на ухо нашептывал ему всегда какую-то херню. И я всегда предвкушал эту сцену, это удовольствие, зная, что вот сейчас встанет Васенька, огромный Вася, и он будет пытаться сдержать смех – и у него ничего не будет получаться. Он обязательно рассмеется. Мы смотрели на эту его отчаянную борьбу, и смеяться нельзя, и невозможно не рассмеяться, и сами смеялись, как же мы смеялись, боже мой.

И зрители понимали, что мы все, раскололись, вот это общее ощущение, что смех всех захватывает, и с этим невозможно ничего не поделать.

В этот момент в зале всегда были аплодисменты. Аплодисменты как знак поддержки. Мы все понимаем. Смейтесь на здоровье, мы все понимаем, мы подождем.

А потом Вася, минуту отсмеявшись, говорил по тексту: «У меня, если честно, очень болит лицо».

13 октября 2020 г.

14:04. Уткин – Хаиту. Слав, а ты знал, что на Луне есть несколько совершенно офигенных ресторанов?

14:07. Уткин. Но никто не ходит. Знаешь, почему?

14:07. Хаит. Нет, Васенька, не знал.

14:07. Уткин. Вкусно очень, но никакой атмосферы, совершенно(

14:09. Хаит. Смешно!

24 июля 2022 г.

07:46. Уткин – Хаиту. Вот, рассказали – в Москве перевернулась фура с виагрой. Садовое кольцо до сих пор стоит.

18:16. Хаит. Так, хотелось бы чуть менее известного каламбура…

18:17. Уткин. Я просто соскучился. В таких случаях всегда шлют всякую хуйню.

18:22. Хаит. Это да. Взаимно!

18:23. Уткин. В семье уравнений вот горе. Папу порешали.

18:27. Хаит. Ну, это ты уже как-то запредельно скучаешь.

18:27. Уткин. Ужас.

Привет и здравствуйте. Спасибо, что заглянули. У меня день рождения сегодня. Что не секрет. Сегодня я вдвое старше, чем совершеннолетие, и вдвое младше Никитича. Ровно. Вся конфа уже в поздравлениях, и спасибо вам за это. Я приготовил вам небольшой подарок. Думаю, это станет традицией – ну, насколько вообще можно планировать свое будущее. Знаете, я вот вообще не люблю давать интервью. В принципе. Так вышло, что у моих коллег я прохожу по разряду селебрити, и телефон по чьему-то чужому делу может позвонить когда угодно. Спросят, к примеру, какой бытовой техникой я пользуюсь или насколько часто я вывожу блох у своей собаки. А собаки у меня нету, я с ней уж два года как расстался… И не только с ней. А интервью – штука интимная. Дело в том, что, когда ты известен, твой образ внешний непременно начинает жить несколько другой жизнью, чем ты сам. Порой это забавляет, порой это способно вогнать в депрессию. Но иногда ты соглашаешься с кем-то поговорить в тайной надежде: ну как мы сейчас прорвем эту корку-коросту, хочется же, чтобы, раз уж все равно тебя знают многие люди, ну чтобы они принимали тебя именно таким, какой ты есть. Как ты сам это понимаешь… И разговариваем в итоге про бытовую технику.

В последний раз свезло пару лет назад. Представляете – красноярская газета брала. Парень, про которого я в жизни не слыхал. Он привез мне, конечно, пару номеров своей газеты (вылетело из головы, как называется, помню слоган – «респектабельная газета»), я потом почитал – и убедился, что мне посчастливилось попасть к настоящему профи. Вот это удача большая – когда тебе дарится возможность рассказать о себе взаправду.

Ну я и решил начать новую маленькую традицию. В день рождения я публикую интервью, которое у меня взял – именно для этой цели – мой друг. Постоянные читатели блога уже знают его именно в этом дружеском качестве – Максим Андреев. Суть в том, что близкие люди ведь хорошо знают меня (или тут надо было по грамматике сказать – тебя? Уж и не поймешь). И им не нужно тратить время на то, чтобы в тебе разобраться.

Вот в этом году я попросил взять у меня интервью Макса.

Знаете, очень часто спрашивают: а какой вопрос вы себе бы задали сами? А я не знаю.) Я бы просто иногда хотел рассказать о себе – без вопроса. Желание, в общем, простительное, хотя, возможно, и дурацкое. Интересно, о чем тебя спросит друг…

Кинокритик

и литературный редактор

журнала «PROспорт»

Максим Андреев беседует

с Василием Уткиным

М.А.: К тебе пришла известность в 94-м как к ведущему «Футбольного клуба». Ты сильно изменился за эти 14 лет? Как человек и как профи.

В.У.: Думаю, очень сильно. Как человек – точно, про профи – и говорить не приходится. Более того, сейчас я вообще не могу сказать, что в 94-м я был профи.

М.А.: Это как?

В.У.: Я имею в виду, что профи – это же умения. Степень владения ремеслом. Тогда я об этом знал очень-очень мало. Меня только-только закончили учить, можно сказать. Вот сейчас мне приходится регулярно общаться с новыми сотрудниками. Например, с участниками конкурсов комментаторов. И я им всегда говорю: то, что вы умеете на данный момент, в общем-то, непринципиально. Потому что в процессе вы узнаете и научитесь куда больше и большему. Вот так, например, я уверен, что знания о футболе – не самое главное для начала работы. Потому что сама работа такова, что в процессе, пока все станет ремеслом, узнаешь в разы больше… Собственно, в самой игре я в 1994 году совершенно не разбирался. Очень помогало, что тогда я так не думал.

М.А.: А ты осознаешь, что начал свой профессиональный путь бунтарем и нонконформистом? И что именно это в тебе тогда во многом подкупало? Это были твои козыри – ну, помимо таланта. Я, когда читаю лекции об истории арт-журналистики нашим общим студентам, называю тебя одним из пионеров арт-журналистики – в своей области. Согласен или будешь открещиваться?

В.У.: Если честно, я не очень понимаю сам термин.

М.А.: Какой? Арт-журналистика или нонконформизм?

В.У.: Ну, конечно, первый. Про нонконформизм я знаю более-менее. Вот когда мы начинали заниматься с Федоровым футбольной программой, мы говорили друг другу и тем, кто был с нами (довольно долго эти люди менялись, и коллектива программы, кроме нас, толком не было), что наша задача – просто принести в спортивное телевидение то, чем уже пользуются на радио, на другом, неспортивном телевидении, в журналах. Потому что спортивное телевидение оказалось таким… Довольно консервативным жанром. Если ты все это называешь арт-журналистикой, я согласен.

М.А.: Не совсем. Арт-журналистика – неформальный термин. Иногда арт-журналистами называют молодых людей, которые появились на волне 90-х, на смену ортодоксальным советским журналистам. Это была попытка: а) разговаривать с аудиторией человеческим, уличным и вместе с тем чистым литературным языком, б) превратить журналистику из ремесла в искусство, если хочешь. Сделать ее самостоятельным, а не прикладным предметом. Это отдел культуры «Независимой газеты» и отдел искусств газеты «Сегодня», из которых вышел я, «Взгляд», из которого вышел ты…

В.У.: О, в таком случае я убежденный арт-журналист! Только, по-моему (мы как-то даже болтали с тобой об этом), это просто журналистика и есть. Нормальная настоящая журналистика. Я вышел из «Взгляда», да, но все-таки это довольно условный выход…

М.А.: В смысле?

В.У.: Видишь ли, «Взгляд» – несмотря на то что это был, конечно, прорыв в профессии – исторически все же относится к времени прежнему. Даже если просто перечислить тех, на ком он держался, – это были сливки того, старого телевидения. И подавляющее большинство первого взглядовского поколения, причем даже не в силу возраста, они не удержались в мейнстриме. По разным причинам. Ну, всегда можно сказать, что Листьев мог бы удержаться, но мы этого никогда не узнаем. В новое телевидение вошли те, кого они воспитали, и вот тут я могу с ходу назвать человек десять. А для них самих «Взгляд» стал лебединой песней, и большинство – в том числе ведущие «Взгляда» – в дальнейшем ничего сопоставимого не создали. Во всяком случае, как ведущие. Исключение – Эрнст.

М.А.: Да, это очень большое исключение. Побольше тебя, правда?

В.У.: Точно. Никто ж не отрицает, что «Взгляд» был колоссальным явлением. И исключение это самое – оно из тех пропорций.

М.А.: А как же все-таки с бунтарством и нонконформизмом? Ты как-то ловко ушел от этой темы.

В.У.: Ну – понимаешь, какой из меня бунтарь? Я всегда был любимцем. Сколько у меня было начальников – все меня пестовали и мной гордились. Нет, бывало разное, конечно, с Алексеем Бурковым мы, например, долго буквально враждовали, но вот Анна Дмитриева, к примеру, относилась ко мне всегда как к сыну. И во «Взгляде» я был самый младший, обо мне все заботились. Нет, ну что я за бунтарь. А нонконформист – я не стану спорить по значению слова, но я никогда к себе его не примерял.

М.А.: А я не о начальниках, собственно, о принципах профессии, той самой арт-журналистике. Бунтарство, видишь ли, оттуда вытекает. Ты делал программу, по-настоящему интересную зрителям, непривычно острую, с жесткими, нелицеприятными вопросами и оценками. Это было ново и непривычно – по крайней мере, для нашего футбола: для тренеров, игроков, начальства. И не говори, что это не было бунтом. О твоих проблемах и скандалах с персонажами ФК (Романцевым, например) ходят легенды.

В.У.: Проблем всегда хватало, да. Я просто не помню сколько-нибудь продолжительного отрезка времени, чтоб на нас никто не обижался. В первый раз обиделись на самый первый эфир, причем я даже не снимал сюжет, строго говоря. Евгений Саныч Майоров снимал фотографа Игоря Уткина и попросил меня из этой съемки сделать сюжет. Я написал текст, показал его Майорову, ему все понравилось, а потом Игорь Уткин обиделся до глубины души на фразу, которую я помню дословно: «Как все выдающиеся художники, Игорь Уткин – человек сложный». Мы с Федоровым потом говорили: давайте мы дадим опровержение. Скажем, что Игорь Уткин – человек несложный. Простой. Если мало – давайте скажем, что он примитивный… В общем, никогда нельзя было быть уверенным, что кто-то не обидится. Но что ж из-за этого, программу, что ли, было не делать. Кстати, не здоровается до сих пор Игорь Уткин[71]. Думаю, страшно злится – ведь многие до сих пор думают, что я его сын. И ведь не только меня одного об этом спрашивают. Его тоже. Бедный злюка.

М.А.: Прости, все это было давно. Но ведь ТЕПЕРЬ врагов у тебя гораздо, гораздо меньше, чем друзей. Сегодня у тебя в товарищах больше половины футбольного мира. То есть чуть ли не все персонажи твоих текстов и программ являются твоими друзьями или приятелями! Тебе не кажется, что это не очень хороший симптом? И как тут оставаться не то что арт-журналистом, а просто честным журналистом? Объективным. Неангажированным.

В.У.: Думаю, ты немного преувеличиваешь. В футболе у меня друзей не так уж и много. Причем ровно половина из них были моими друзьями до того, как они пришли в футбол. Например, Дмитрий Иванов и Герман Ткаченко. А другая половина – Хохлов и Радимов. Все, больше друзей в футболе у меня нет. Кстати, первый текст про Радима я написал, когда «Зенит» стал чемпионом. С остальными у меня просто нормальные отношения. Не в последнюю очередь потому, что теперь обиды – редкость. Время поменялось. Потом, в нынешнем поколении футболистов практически все смотрели тот, первый «Футбольный клуб» и порываются называть меня на «вы».

М.А.: Хм. И что – даже Червиченко был твоим другом до того, как купил «Спартак»?

В.У.: Нет, с Червиченко я подружился гораздо позже. Могу рассказать, если интересно.

М.А.: Ну, расскажи.

В.У.: Мы обедали с одним моим товарищем – он не публичен, не буду называть его имя. Не могу сказать в точности, чем он занимается. В общем, агент и около. Он мне рассказывал, что сейчас вот каким-то образом участвует в создании обновленных «Химок» – Андрей их как раз купил. И сказал, что идея такая и такая – тренер Яковенко, игроки молодые и перспективные, но есть опасение, уже чем-то подтвержденное, что Яковенко – тренер очень жесткий, что к нему никто не пойдет. Ну и за обедом я ему говорю, что это же очень просто победить. Яковенко ведь имел прямое отношение к карьере многих известных футболистов. Вот и нужно сделать так, чтобы в прессе появилось интервью, скажем, Смертина, который бы положительно отзывался о роли Яковенко в его карьере. Тем более что он именно так об этой роли тогда и отзывался. Ну, и еще как-то эту мысль стал развивать. Он мне говорит: слушай, а ты можешь это рассказать Андрею? Я ему – вряд ли Андрей захочет со мной встречаться, да и мне это не надо. Но мы встретились. Поговорили о всяком. Вот так, слово за слово, и подружились. Мне те «Химки» были очень интересны, я и сейчас отлично помню состав и слежу за той молодежью.

М.А.: Стоп. Помнится, я редактировал одну из твоих колонок в «PROспорте», где были слова: «Мне позвонил друг, который накануне купил "Спартак"». Или я путаю?

В.У.: Путаешь. Там речь шла о покупке команды, но не «Спартака». Там еще речь шла о том, что цвета он уже выбрал. И что они не красно-белые.

М.А.: То есть о Червиченко и «Химках»?

В.У.: Нет, это было уже после «Химок». Ту команду он покупать в итоге не стал.

М.А.: И все же. Разве твои отношения с Червиченко, Радимовым, Хохловым и другими не мешают тебе в профессиональной деятельности? В оценке «Спартака» червиченковских времен, скажем. Или в оценке проваленного Радимовым матча.

В.У.: Ну, я же свободный человек. Если Радимов провалил матч, никто меня не заставляет об этом говорить или писать. А со своей стороны я стараюсь его не перехваливать. Это в моих собственных силах. Пользы от такой дружбы все равно гораздо больше. Я, например, сам ведь не был футболистом. И если бы не мог спросить о каких-то специальных вещах или просто по ходу общения их не узнавал бы – откуда бы узнал еще? Неоткуда, правильно. И это только один пример. И если ты имеешь в виду тот знаменитый филатовский постулат[72] – ни с кем не дружить из футбольного мира, чтобы не мешало оценкам, – то я совершенно его не придерживаюсь и товарищам не советую. Мало того – вредным его считаю.

М.А.: Как интересно – я и не знал про филатовский постулат. Зато я хорошо знаю киношный мир, где, по моему твердому убеждению, близкое общение с персонажами – продюсерами, режиссерами и актерами – развращает журналиста или критика. То есть это, конечно, дико удобно: в любой момент позвонить тому же Михалкову на мобильный, и он тебе расскажет последние новости про «Утомленных солнцем – 2» и пару-тройку баек про МКФ. Но написать честно про фильм «12» ты после этого не сможешь. Ни под каким видом. Думаю, Филатов примерно это и имел в виду. А ты вот даже как – считаешь эти принципы вредными!

В.У.: Понимаешь, я ведь все-таки говорю о дружбе. Мы нормальные ребята и дружим как нормальные ребята. И мой друг футболист, если сыграет плохо, он не будет ждать, что я о его матче скажу – он сыграл гениально, а публика-дура не поняла. Тут много общего с киношным миром, но есть одно отличие. В кино признание и есть единственный успех. А в спорте мерило успеха все-таки объективнее – победа. А признание – вещь приятная, но все же следующая. Причем, возможно, не сразу следом следующая.

М.А.: Но ты же не будешь спорить, что за многие публикации платятся сумасшедшие деньги, потому что они, в частности, влияют на суммы контрактов. Как актеров, так и спортсменов! И что многие журналисты – и спортивные, и киношные – по совместительству работают агентами. Вернее, агентами и по совместительству журналистами. И что настоящие деньги они получают именно как агенты – за черный пиар. Копеечные журналистские гонорары их вообще не интересуют. И в кино, и в футболе. Вообще в шоу-бизнесе.

В.У.: Отрицать не буду. Ну и что, собственно? Так в любом деле. Кто-то поддается соблазнам, кто-то делает свое дело. Я вообще никогда не задумываюсь, например, проплаченная заметка или нет. У меня есть свой критерий.

М.А.: А ты не думаешь, что, глубоко влезая в футбольный мир, ты подставляешься? Превращаешься из человека – в людена, из магла – даже не в волшебника, нет! – в министра магии. А там и до пожирателя смерти недалеко!

В.У.: Я не знаю, кто такой люден, и я вообще не очень понял твой вопрос. Почему я вообще должен строить свою работу от того, что – нет, не «что подумают люди», – а от того, что они, в принципе, МОГЛИ БЫ подумать?

М.А.: Людены – это персонажи повести Стругацких «Волны гасят ветер», этап превращения человека в инопланетянина. Но я сейчас не об этом. Не только об этом. Видишь ли, ты, как и я, работаешь в «PROспорте». И в нашем журнале существует так называемый «Лексикон прописных истин». И в нем – среди прочих – есть один интересный постулат. Вот как он звучит: «Журналист обязан избегать любых связей, денежных или неденежных, которые могут влиять на объективность его работы или ДАЖЕ СОЗДАВАТЬ ТАКОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ».

В.У.: Знаешь, я очень уважаю и «PROспорт», и его законы, но это правило как будто списано с филатовского постулата. Оно было верным – но для него. Это он для себя так придумал – такое правило игры, которое надо соблюдать. Это ему вот так писалось лучше и интереснее. Ну, а у каждого из нас могут быть свои правила. И если мне удобно общаться с футбольными людьми – почему бы мне этого и не делать? А что скажут – да мне все равно, что скажут! Я сам на это не ориентируюсь и свою деятельность с поправкой на это строить не буду.

М.А.: Ага. А вот скажи, когда ты получал ТЭФИ, у тебя были хоть малейшие сомнения – брать или не брать?

В.У.: Не было ни малейших. А почему ты спрашиваешь?

М.А.: Года четыре назад, когда я еще не работал в «PROспорте», меня Гридасов звал в журнал. Я колебался, и тут мне приснился сон. Что прихожу я в редакцию, а там огромный кабинет с золотой табличкой: Уткин. Хочу войти, а секретарша не пускает. Наконец прорываюсь, а там огромная зала с длинным столом, где на почетном месте стоит ТЭФИ. И ты мне – громовым начальственным голосом: «Макс, ты что, прифигел? Ко мне теперь без доклада не заходят. Записываться нужно».

В.У.: Ну вот видишь, ты в конце концов согласился и вряд ли жалеешь. Посмотрел сон – и пошел в журнал.

М.А.: Совсем не жалею. Но ты не ответил на вопрос.

В.У.: Последний вопрос был про ТЭФИ. Если история была вопросом, то я недоумеваю.

М.А.: Тогда вот тебе еще одна история. В 96 году мне присудили некую престижную премию как лучшему кинокритику России. Премию я не взял и написал текст в «Независимую газету» с объяснениями. Вот фрагмент: «Сегодня отношения журналиста и объекта его исследований, мягко говоря, весьма щекотливы. И становятся щекотливее с каждым днем. Цель современного критика – неприкрытое лоббирование. Объективная, независимая журналистика исчезает, потому что некоторые персонажи текстов практически превратились в работодателей. Поэтому уважающий себя журналист должен в принципе держаться от всяких награждений подальше. Чтобы не скомпрометировать себя окончательно». Не согласен?

В.У.: Не согласен, конечно. Я думаю, что в каждом времени были на эту тему свои заморочки. Но я просто не встречаю препятствий для того, чтобы говорить что мне вздумается. У читателя, конечно, не может быть никаких гарантий. Он не может быть уверен, что то, что он читает, – честно. Но на то и опыт существует. Чем ты старше, тем более осторожно говоришь фразу: «Я тебя люблю». Я могу сказать, как я действую. Если я вижу в тексте мысль – мне все равно, кем она инспирирована. Если мысль цельная, то зачем париться, кто и по какой причине ее высказал? С ней уже возможен диалог. А с каких позиций – ты сам и определяешь. Ты, читатель.

М.А.: А насчет премий и церемоний? Вот Земфира[73], кстати, не так давно премию не взяла.

В.У.: Ну тут у меня нет правил. Я просто в каждом отдельном случае решаю. Я не видел причин не получать ТЭФИ. А негативное отношения ко всем церемониям сразу, на мой взгляд, абсурд.

М.А.: По поводу цельных мыслей. Тебе не кажется, что в последнее время ты растекаешься мыслями по древу? Сколько текстов ты пишешь в неделю? Для скольких мест? На сколько вопросов отвечаешь в конфе? Сколько матчей комментируешь? Сколько передач готовишь? В скольких программах участвуешь? Давай посчитаем.

В.У.: Ну, я пишу для блога. У нас договор – десять текстов в месяц. Чуть больше, чуть меньше. Два текста в месяц для «PROcпорта». Две еженедельные колонки в «Советский спорт». Итого получается двадцать текстов в месяц. «Футбольный клуб» на «Плюсе». «Футбольный клуб» на «Эхе». И конфа. И еще я книжку пишу. Кажется ли мне, что растекаюсь?.. Макс, ну, здесь же нужен конкретный пример. Наверное, чем больше пишешь, тем больше неудачных текстов. Просто потому, что их вообще больше. Одну тему, кстати, я закрою с нового сезона – не хочу говорить какую, она ж продолжается… Просто понял, что она мне надоела. Я думал закрыть в прошлом году, но поддался на уговоры. Сейчас тяну из последних сил. Писать не трудно, мысли кончаются. Вопросов в конфе бывает в среднем сорок в день. Это полчаса утром и столько же вечером. На вопросы мне отвечать интересно. И потом, я это делаю между делом. А в программах я редко участвую теперь. Резко ограничил себя.

М.А.: Но ты же не всегда так много работал, да? Вернее – никогда столько не работал. Это только в последнее время. Это ведь сублимация, правильно? Не деньги ведь?

В.У.: Ну, конечно, сублимация. Меня сейчас нельзя назвать разносторонне счастливым человеком. Мне нравится бывать одному.

М.А.: Когда ты работаешь, ты один?

В.У.: В основном – да. Ну, разумеется, когда я пишу на работе, я не прошу всех выйти из комнаты. У нас маленькая комната и множество народу, но это не мешает.

М.А.: Я про одиночество в экзистенциальном смысле. Тебе оно нравится?

В.У.: Когда ты его выбираешь по мере необходимости из ряда других возможностей – да. Когда оно просто с тобой, вне зависимости от того, хочешь ли ты этого, – нет. Сейчас превалирует второй вариант.

М.А.: И тогда ты как Горлум, да? Или Фродо Бэггинс? Ты вообще ассоциируешь себя с каким-нибудь литературным персонажем?

В.У.: У Толкина, по-моему, нет фигур, к которым можно себя прикладывать. Вообще мне хотелось бы ассоциировать себя с Карлсоном. Это во всех отношениях мой любимый литературный герой и, можно сказать, мой кумир. Крутейший мен. И он очень одинок, да.

P. S. Вчера я принял предложение Сергея Архипова[74]. С понедельника (со вторника, понедельник выходной) я веду утреннее шоу на «Маяке» вместе со Стиллавиным. Посмотрим, что получится. Это новый вызов в жизни, значит, это интересно.

Sports.ru, 6 марта 2008 г.

Наполовину уже написав текст, который я сам придумал как последний перед Новым годом, я должен его переделывать. Я собирался рассказать о важнейших событиях года, которые я видел. Я об этом еще расскажу – их было немало. Но вот сейчас, по горячим следам, я должен сказать, что та развязка, которой сегодня увенчался сезон в «Что? Где? Когда?», – на уровне самых могучих для меня впечатлений. Вы видели. А кто не видел – ну что ж. Случается, что пропускаешь очень, очень важное.

ЧГК – это, конечно, не футбол и не спринт. Это вообще не спорт. Но понятие игры куда древнее. Оно первично. Так что неизвестно, кто выиграет в этом сравнении.

Главная особенность этой игры, что отличает ее от всех других игр и состязаний, кроме, может быть, бокса, – это та игра, в которой собственно состязание и кухня этого состязания, его изнанка, в равной степени являются зрелищем. Мало того – победа добывается в обеих плоскостях. Вот в боксе мы можем слышать, как тренеры подсказывают своим боксерам. Мы слышим их дыхание в паузах. Да и сами предматчевые мероприятия, когда они иногда хватают друг друга за грудки, пытаются запугать, ведут дуэль слов, иногда бранных, – это ведь вовсе не только шоу. Это все работает.

Правда, ничто в боксе не сравнится с нокаутирующим ударом. А вот тут – сравнится. Игре ЧГК тридцать три года, пошел тридцать четвертый. Но вот так вышло, что удивительный человек Ворошилов сочинил действие, которое – про самую суть такого древнего занятия, как игра. Некоторые ведь всерьез думают, что именно возможность предаться игре отличает человека от животного. Не разум. Игра…

И вот мы видели в эту субботу один из величайших матчей этого древнего, хоть и не старого еще действия. Мы видели, как человек выиграл суперблиц на последнем вопросе. В этой игре при счете 5: 5 выпал суперблиц – раунд, который играет один человек, три вопроса по двадцать секунд. Это все равно что в футболе пенальти на последней добавленной минуте овертайма. При ничейном счете, разумеется. Суперблиц не выигрывался много лет. И я могу вам объяснить почему. Ну, так уж вышло. Я малоопытный знаток, но я играл в жизни суперблиц за этим столом.

Дело не в вопросах. Дело в том, что, во-первых, знаток – самый сильный – силен не тем, что он знает, а тем, как он умеет думать. А это в игре – командный механизм. Если команда умеет обсуждать – она добьется успеха; если нет (мало ли, не пошло) – самая сильная срежется. В суперблице этого нет. Ты один на один. И вторая штука: любой знаток после того, как додумается до правильного ответа, должен «перезагрузиться». Когда он отвечает после командной минуты и начинается следующая – это вообще не всегда заметно. Но суперблиц… Самое в нем сложное как раз то, что вот только что, страшным напряжением всего, кроме мышц, ты сам с собой обсудил, пораскинул мозгами и нашел ответ. Все! Это кончилось. Все начинается с нуля.

В футболе, как недавно я прочитал в умном интервью доктора Ярдошвили, многолетнего врача «Локомотива» и иногда сборной, есть штатные ситуации, от которых рвутся мышцы. Мышцы, когда нагружаются, – одни сокращаются, другие тянутся; вот травма возникает, в частности, тогда, когда за растяжением следует новое растяжение, без сокращения, или наоборот – за сокращением сокращение.

Вот суперблиц – это ровно ситуация травмы. Поэтому его никто и выиграть не может. Великие игроки – Илья Новиков[75], Борис Бурда, Ровшан Аскеров[76], Александр Друзь – сыпались на вопросах, которые в другой ситуации они куснули бы нехотя. «На пальце». Я тоже играл суперблиц и проиграл на втором вопросе – который на самом деле был легким, конечно.

А Андрей Козлов, как он сам про себя любит говорить, – он же не знаток в полном смысле этого слова. Он капитан. Он выбирает версии, он редко что-то предлагает сам. Но ведущий предложил ему при счете 5:5 дать волчку выбрать, кто останется играть суперблиц. И волчок указал на него. Неважно, что мы думаем о Козлове, который, конечно, один из идолов этой игры. Важно, что он сам о себе думает. Не думаю, что он когда-то примерял к себе возможность сыграть такой раунд. Но он ведь играет. Он игрок. Выпало. Это величие.

Андрей был и есть выдающийся капитан. Но каждый капитан, как в известной нам с вами игре футбол опорный полузащитник, – непохож на другого. Иногда удивительно непохож. Как так выходит? А так, что и капитан, и опорник – это точка, в которой команда находит свой баланс. И у каждой команды он индивидуальный. Я знаю, что говорю, – я провел в этом клубе всего пять игр, не считая нескольких выставочных, и я играл с очень разными капитанами. И с Козловым в том числе. И сам был капитаном. Так вот Козлов и его непохожесть – в том, что тот вызов, без которого немыслима игра, – то же соперничество – он полностью берет на себя. Он будет ругаться с ведущим, он же судья, он будет выстраивать игроков команды, как детишек, хотя среди них есть академик, – потому, что вот он такой. Зато остальные за этой каменной стеной могут играть.

А тут-то играть было некому. Тут нужно было все делать самому. И в этом тоже величие.

На втором вопросе ведущий мог засчитать Козлову поражение. Андрей ответил «окно», а ответ был «ветровое стекло». Но «ветровое стекло» тоже окно. И вот она, кухня; я уже имел интенсивную переписку с одним моим футбольным другом, который стоял на том, что это жульничество.

Да нет. Жульничество – это если нарушаются правила. Это когда из рукава, это когда пенальти бьют, а его не было. А в правилах ЧГК написано черным по белому: правильность ответа определяет ведущий. И нельзя по-другому, такая уж это игра. Иногда надо с синонимами разбираться, это не то что попал – не попал. И кухня – споры с ведущим, он же судья, – всегда были и будут частью игры. Так что это – правильная ситуация. И я вполне допускаю, что без этого никто и никогда не выигрывал суперблиц.

Потому что я открою вам секрет: сильнее всего на суперблице ведущий помогает игроку вовсе не тогда, когда соглашается считать ветровое стекло окном. Сильнее всего он помогает, когда дает перевести дух между вопросами. Придумывает паузы. Никакими правилами, кстати, это тоже не запрещено.

Он выгнал Козлова на улицу, к автомобилю, который был и призом, и сутью вопроса, на третий, последний пункт суперблица. Там было полегче. Там было не так уж много вариантов. Да что там: сидя в зале, наверное, тоже труднее было бы догадаться. Но неизвестно почему: оттого, что автомобиль был перед Игроком – хоть щупай его, хоть осматривай, но может быть, потому что можно было ополоснуть лицо снегом. А Козлов во время игры – он ведь пылает. Он ведь сжигает себя; он мне говорил перед предыдущей игрой, финалом серии, что не чувствует в себе достаточно сил эмоциональных, чтобы бороться за победу в году; для этого же нужно выиграть две игры подряд… Когда восстанавливаться? И вот он, Андрей, в решающий момент этого решающего матча. И эта горсть снега. Может быть, это помогло больше ведущего, больше всего. Будем выяснять, кто просыпал снег над Москвой в тот великий вечер? Ну, если хотите… А для меня это – Игра. В ней нет мелочей, потому что каждая мелочь сыграть может. Да, поэтому. Не потому, что каждую надо предусмотреть; это как раз невозможно…

И вот он, Андрей Козлов, выиграл для своей команды самый сложный раунд в самый важный момент, когда для отступления не было и в миллиметр карнизика, когда его для этого испытания выбрал волчок – и. о. Судьбы в этой игре. Я вот что хочу вам сказать.

Когда вы начинаете играть… Во что угодно. Вот ровно ВО ЧТО УГОДНО – вы начинаете играть потому, что верите, что такой момент наступит. Такой, в котором все сойдется на вас, – и вы сыграете, и вы победите.

Вот это – зерно игры. Не ЧГК. Любой. С тех времен, когда футбола не было еще и в зачине.

И вот поэтому то, что я видел сегодня, для меня одно из важнейших событий года. Хоть в нем было много всего. И если вы это видели – вы тоже это пережили.

И теперь он еще и магистр. А магистром, в общем, нельзя стать. Им надо быть. Это не достижение, это когда тебя все таковым признают. И Андрей был магистром, когда отдавал свою игру команде Блинова, которая иначе покинула бы клуб. Была такая игра, не буду тяготить подробностями. Он был магистром, когда варил змею. Там был вопрос такой, как фаршируют змею, и они проиграли; так вот, чтобы доказать свою правоту, на следующей игре они всей командой фаршировали змею так, как они ответили. Андрей был магистром и тогда, когда не рассматривал никаких тактических вариантов с чередованием игр: пришла очередь – мы играем. Да, можно проиграть. Но мы же садимся, чтобы победить. Вот мы и играем!

Так что он всегда был магистром. Просто теперь у последнего сомневающегося отпали в этом распоследние сомнения.

P. S. Но эти мысли были бы неполными, если бы я не сказал вот что. Если бы в финале не играла команда Андрея – а это вполне могло бы случиться, в предыдущей игре они проигрывали 3:5 и были очень близки к поражению, – играли бы мы. Команда Блинова. Мало того: в прошлом году, когда мы ждали своей очереди и просто волей расклада, даже не волчка, ничем ни на что не могли повлиять, самый маленький миллиметр, который только бывает в ЧГК, отделил нас от того, чтобы вмешаться. Мы бы сели за стол, если бы Алесь Мухин – его команда играла, а мы, так уж вышло, вынуждены были ждать – выбрал нужную версию из тех, что были на столе. Но он не выбрал. А вообще-то тогда мы просто должны были играть в зимней серии. Но вот такая это игра. Все справедливо. Просто она такая. И в этом году мы обыгрывали команду Козлова. Мы были сильнее нее в весенней серии, когда мы, а не они попали в финал серии. Там мы проиграли. Но финалы серий знатоки не выигрывали два года. Но мы опередили их. То же сделала команда Лены Потаниной осенью, но тогда она это сделала с преимущественной позиции, а мы – с проигрышной. И мы выиграли свой матч со счета 1:5. И любой, кто сидел за этим телестолом, скажет вам, что это, б… подвиг. Я никогда это не забуду. Я не спал потом 48 часов от мощи переживания. Не случись мне просидеть матч с Голландией за спиной Гуса Хиддинка на расстоянии протянутой руки, я бы именно тот случай поставил на полочку самых дорогих впечатлений. Впрочем, и так ставлю – следующим томиком. Я это к чему говорю? Команда Козлова провела величайший сезон. И ее победа грандиозна и несомненна. Но она вот уже час как в прошлом. Начинается новый сезон. Мы команда Блинова. У нас капитан еще сильнее. Мы поборемся.

Запись в блоге Василия Уткина. 16 декабря 2006 г.

Друзья мои! Нет ничего прекрасней, чем играть в ЧГК. Ничего. Азарт, игра, борьба за победу – это все ерунда. Это совершенно не описывает того самого чувства, которое прет, подчиняясь абсолютно материальному закону Паскаля, равномерно по всему телу и мозгу. Я не спал до утра. Обычно в таких случаях помогает рюмка коньяку, но тут не помогла. Тупо смотрел не раз виденное кино…

И притом что ЧГК – отличная игра, дело тут, конечно, не в ней. В первую очередь – не в самой игре. А в том, что ничего, наверное, не может сравниться по адреналину, по всяческому кайфу с реализацией детской мечты.

А сыграть в «Что? Где? Когда?» и было всегдашней детской мечтой. А некоторые ведь уже и не исполнятся…

Меня в этой игре признали лучшим, но, знаете, радости мало. Я хочу выиграть в эту игру. Я уже второй раз играю, правда, в первый раз в совсем уж безнадежной ситуации… Второй раз лучший, но оба раза были поражения. Такое вот невезение. Победить было бы куда приятнее. А будет ли еще шанс, я и не знаю. Еще было очень приятно, что знатоки хвалили. Потом уж, после передачи. Друзь говорит, красиво вопрос про кассы взяли. А я даже и не думал, что вопрос был трудный, как-то сразу в голове само собой догадалось.

Бывают счастливые дни. Когда рождается первенец (в духе времени добавим: или первенка). День рождения; правда, чем дальше, тем в нем счастья меньше. День встречи со старым другом… Вот это как раз очень актуально, ведь живем во время разлук.

А бывает такой день, в котором получилось все. Он не мог быть ни увлекательнее, ни полнее, ни вульгарнее, ни чище. Просто идеальный день. Лучший.

Для меня вне конкуренции таким днем остается тот самый. Накануне у нас даже четкого плана не было. Мы окончательно решили рвануть в Швейцарию на игру вечером, досмотрев четвертьфинал с Португалией. Было поздно и не вполне трезво.

Мы так и не раскачали на выезд Дяденьку. Он поклонник Голландии (а не Нидерландов!!) с 74-го, мне было два года. Ужасно жаль, что я не увидел его эмоций, – то есть Юра болел бы точно за Россию, столько сил было вложено в дискуссии о Хиддинке. Но после матча в нужной компании Розанов наверняка породил бы несколько драматичных мемов.

Но мы решили: едем. Я, Макс Сицкий, который у нас отвечал за все коммуникации, и Геночка <Константин Генич>. Выезд часов в шесть или в пять. Причем мы с Максом заранее запланировали, что проедем через Мюнхен, там позавтракаем. В Мюнхене базировалась наша банда на чемпионате мира за два года до того; решили угостить Костю мюнхенским завтраком.

А потом пошло. Вы бывали за день в пяти странах? Вы спросите, на кой; но разве вы не вспоминали бы такой день? Из Вены в Мюнхен, потом чистая придурь – зарулили в Лихтенштейн, это по дороге, главное – вовремя затормозить, а то проедешь; потом туннели, озера – и вот Базель. Швейцария.

В одиночестве, но я отправился перекусить во Францию. Время было, Базель на границе; я съел-то там дюжину устриц да луковый суп, но зато оформил пента-трик.

Город был оранжевым. Голландские болельщики на любом турнире самые занятные и яркие. Костюмы, экшны, в Базеле они прыгали в речку с достопримечательного моста. Поверьте, их очень не хватало, оранжевых, сами знаете когда – совсем недавно! – на Никольской.

А там – в избытке. Наших было мало: люди брали тур на три матча, к выходу в плей-офф наша сборная не приучила.

Но мы не то чтобы много смотрели по сторонам. Мы потом обсуждали впечатлы с Константином – как-то странно, но нас вело что-то подобное чувству долга. Мы не могли пропустить такой матч. Мы были всего лишь зрителями, почти болельщиками, но мы просто не могли там не быть. Как бы ни были ярки картинки вокруг, мы ждали только игру, ничего кроме игры.

Приехали на стадион. Получили билеты. Служащий что-то буркнул. Тимур (он уже был в Базеле, работал корром со сборной) перевел: проводит, сами не дойдем.

И вот нас ведут, ведут… и мы садимся в первом ряду. Прямо за скамейкой сборной России.

А над нами, рядах в пятнадцати, сидели комментаторы. В том числе Юра Черданцев. Накануне он написал мне. Юра прочитал, что мы хотим приехать на игру, и почему-то воспринял это так, что я хочу сам отработать четвертьфинал…

Но мы так не работали. Я составил расписание на весь турнир до его начала. Изменений по ходу почти не было (ну, например, мы с Юрой решили последний матч наших в группе комментировать вместе, и другую игру в итоге работал незапланированный Казанский. А поди плохо?)

Мы не успели расстроиться, что не увидим игру с более-менее привычной точки. Мы были немедленно взяты этой игрой, которую мы наблюдали на расстоянии вытянутой руки, в полный плен, и нас тащило, как несчастного моряка в рассказе Эдгара По в воронку адского течения Мальстрем, нас влекло, как оторвавшийся аэростат в неведомую страну, и что нас там ждало, чернота или счастье, у нас не было времени подумать.

Хиддинк на бровке работал брутально и артистически. В какой-то момент судья Бузакка изнемог под его выкриками. Бузакка подбежал к Гусу. Они стояли нос к носу, Бузакка на него орал. Мне казалось, что до меня долетают судейские слюни.

А Гус не орал. Он сказал: It’s a football! Not office!

И резко похлопал судью по плечу (или что-то в этом роде); уже сработало – не стоило эскалации, он управлял всем. Бузакка отправился судить.

На описание того Хиддинка не хватало, конечно, Пушкина Александра Сергеича. Но он позаботился заблаговременно:

Выходит Гус. Его глазаСияют. Лик его ужасен.Движенья быстры. Он прекрасен!Он весь как божия гроза…

Голландцы казались до игры страшным соперником. Они просто скомкали в группе Италию; Франция не была им соперницей – они катились гигантским смертоносным апельсином диаметром с лондонское колесо обозрения, оставляя за собой колею. И вдруг после часа стало даже не видно, а почти что слышно, что они не успевают.

Ван Бастен, их тренер, был великий игрок и дельный малый, но он допустил классический просчет. Его команда была суперготова к первому дню турнира и дальше могла только держать уровень. Не прибавлять.

А сборная России прибавляла. Четвертьфинал стал пиком для нее. Эмоциональным. Физически можно было дальше; но как быть с опустошением? Откуда взять мотив? Мы с Розановым шли комментировать полуфинал с Испанией, как на выходной. История Евро уже написалась, дальше можно было бы постараться в другой раз.

Так что упрекать сборную России в том, что и она была ровно в том же состоянии через несколько дней, никак не нам.

Но то было позже. А лучший день в жизни не собирался заканчиваться, он продолжался и вполне мог стать черным. Ван Нистелрой сравнял счет в конце. Дополнительное время, пауза перед ним, когда мы с наших кресел за скамейкой слышали не только слова, мы слышали шипение заморозки, мы слышали, как отматываются тейпы, слышали дыхание – не метафорическое дыхание игры, а тяжелое дыхание наших игроков, которым предстояли еще полчаса…

Чем кончилось, вы знаете. Это был опустошительный матч. В пресс-центре, где все мы встретились, Юра был настолько выхолощен, что несколько раз повторил: ну и кого мы обыграли?!

Знакомое чувство.

Мы приехали к отелю, где жила швейцарская часть нашей команды. Голод был просто животный. Мы почти не разговаривали, мы обменивались какими-то междометиями.

Нам с Геночкой и Максом предстояла дорога домой. Я не вожу машину; я сел и тут же отрубился.

В Вене мы были уже под утро. Макс и Костя отправились спать, а я – писать тексты.

Sports.ru, 22 июня 2023 г.

Хорошо было. А сколько всего успелось посмотреть! Буквально за рукав себя схватил в конце зимы на финале чемпионата мира по бенди: что я тут делаю? Как меня сюда занесло? Помню главное впечатление от игры: атакуют в русском хоккее силами, настолько численно уступающими обороне, что меня это просто шокировало! А как ты их остановишь, раскатившихся, разбежавшихся, – без силовых приемов если… Интриги не было. Наши победили[77]. Зрелище на любителя.

Ровно столь же мало, как и с русским хоккеем, в обычной жизни меня связывает с американским футболом. Тоже в этом году посмотрел финал – Супербоул. Но тут вышло по-другому: матч получился совершенно триллерным. А еще я смотрел его дома в компании Мельникова, который обожает эту странную игру, и он мне все по ходу объяснял. Под коньяк. То-то я ничего, кроме своего ощущения, не помню. Помню только развязку: как молодой парень, выставленный, в общем, на заклание – юный квотербек играл против великого квотербека, да еще команда напротив не проиграла ни одного матча в плей-офф, – в решающий момент поймал мяч невероятным образом, прижав его в воздухе к шлему… Если бы уронил, если бы просто коснулся им земли – они бы проиграли. А он удержал – и они выиграли. Было круто. Правда, Андронов[78] мне написал, что это был не он, но я ж говорю – коньяк. А его оппонента, который был великий, ждала после матча Жизель Бундхен… То-то мы не могли сосредоточиться.

Да, кстати, и не факт, что она с ним и ушла. История об этом умолчала, с того момента я больше ни разу не вспоминал об этой империалистической забаве.

Как забыть удивительный хоккейный финал? В Канаде, с канадцами? Боже мой, я снова был маленьким… Нечленораздельно орал в весеннее окно после гола Ковальчука. Несмотря ни на что, утро выдалось добрым[79].

Я многого ждал, знаете, от Олимпиады. Но когда открытие остается главным событием – видимо, что-то все-таки было не так. Оно вправду было удивительным; и все же. У меня было три по-настоящему сильных олимпийских впечатления. Если говорить о спорте. Первое – это групповая велогонка у мужчин. Я не мог оторваться – это был триллер. Впрочем, это был феномен не только и не столько гонки – на меня сумасшедшее впечатление произвел репортаж моих коллег Лизы Кожевниковой и Юрия Розанова. Велосипед – вид спорта одновременно и технический, и на выносливость. Обычно репортажи о велоспорте, даже самые лучшие, тонут в подробностях одного и второго. В данном случае комментаторы, будучи очень прилично готовы по матчасти, смогли уловить и развивать на протяжении почти шести часов рипорта что-то надспортивное. Интригу. Борьбу личностей. Я был заворожен.

Второе олимпийское впечатление – это футбольный матч Аргентины и Сербии. Я отправился на стадион комментировать это дело. А китайские зрители пришли смотреть вовсе не футбол. То есть не только футбол. Они пришли смотреть на футбол Лео Месси. А его оставили в запасе. Матч для Аргентины-то уже ничего не решал! Я писал об этом заметку с Олимпиады, так что подробно останавливаться не буду, но я впервые в жизни видел, как команду освистывали (аргентинцы последние минут двадцать гоняли мяч под настоящий свист) за то, что она играла не в том составе!

И главное кто. Китайцы… Тише воды ниже травы в обычной олимпийской жизни.

Ну, а последнее и главное – безусловно, баскетбольный финал. Когда Испания давала бой дрим-тим. Дело, конечно, не в Испании. Я бы болел за любую команду против американцев в баскет – просто потому, что они самые сильные. Сходил на полуфиналы (спасибо Дяденьке – выручил, подстраховал), воочию повидал все команды – и ждал финальной игры именно с такой надеждой, потому что было ясно – если кто и даст им бой, то только мои. Испанцы. Главный-то аргумент – не просто приличный состав, а два состава более или менее равных. Узко у испанцев было только в позиции разыгрывающего, потому что травму получил Кальдерон…

И вот тут на первый план вышел этот парень, Рики Рубио. В момент олимпийского турнира ему было 17 лет. Он сыграл бо́льшую часть матча, он совершенно их не боялся. А ведь ему по возрасту еще даже на драфт – рано! Я нашел себе нового кумира на годы. Буду за ним следить… А в итоге испанцы все-таки проиграли. Из-за одного, в сущности, промаха. Сидели у америкосов на колесе, и если бы до самой концовки усидели – дрогнули бы те. Один промах. Это баскетбол.

Вот такие события года у меня спортивные. Я ничего не сказал про Евро… Ну, я о Евро писал много. Самое сильное впечатление описано вот здесь[80]. Это, может быть, самое сильное впечатление в жизни. Думал, Богу душу отдам. Но не понадобилась она пока.

Но было еще и главное. Такое… Самое главное. Дело в том, что я ездил на Евро с папой. Папе в этом году стукнуло семьдесят лет. И вот как-то накануне прошлого Нового года сидел я у родителей и говорю ему: пап, я хочу тебя пригласить за компанию. Папа сразу сказал, что это не нужно, и что это дорого, и что он прекрасно все посмотрит по телевизору, и что лучше он с мамой. Притом что папа у меня вообще-то хорошего футбола не пропускает столько, сколько я себя в его компании помню. Но я умею убеждать. Это один из двух моих действительных талантов. Я ему сказал очень простым голосом: знаешь, папа, я всегда мечтал, чтобы в момент, когда я надену наушники и скажу что-то приветственное, а на поле сборная России будет играть очень важный матч, – вот, пап, я всегда хотел, чтобы ты был рядом со мной. И я думаю, что и тебе бы этого тоже хотелось. А дорого… Не так же это и дорого, пап, не дороже, пап, денег.

Ну, и тут папа, конечно, не мог отказаться.

Мне с ним было замечательно. Он отлично вписался в компанию, он вылечил меня от простуды, он почти не надоедал мне родительскими советами, он подружился с Геночкой. И напоследок я попросил папу (он уезжал из Австрии после окончания квалификации, он ведь у меня работает и на месяц уехать просто не мог) написать что-то от себя. И он написал. На Евро как-то не выпало момента выложить папин опус так, чтобы он пришелся ко двору, – постоянно что-то происходило. А сейчас, я уверен, он думает, что я его потерял. Но это не так. Я уже давно решил, что опубликую его в Новый год. Как возвращение к тому, что и как мы вместе пережили – я с папой, я с вами, вы со своими близкими. И заодно мне не придется повторяться.

И заодно, возможно, чуть больше народу узнает, что мой папа вовсе не Игорь Уткин, спортивный фотограф и совершенно чужой мне, дай Бог ему здоровья всякого, человек. А папа мой – Вячеслав Николаевич Уткин, ученый-физик, кстати, имеющий определенное, хоть и не решающее, конечно, отношение к созданию Большого адронного коллайдера. Вот что он написал, уезжая с Евро. Пусть и вам это поможет снова настроиться на ту удивительную волну, как помогло мне. С Новым годом вас!

(Рассказ ведется от его лица. – Прим. В.У.-мл.)

В детстве я проводил много времени на стадионе. Жил я в небольшом тогда подмосковном городе Балашихе, и стадион был местом общегородского досуга (телевизоров еще не было). В футбол, как, впрочем, и в русский хоккей, играли все: и мой отец, и мои братья, и мои друзья, и отцы и братья моих друзей. Это были мои будни.

Но вот однажды самый старший мой брат, которого я очень любил, взял меня с собой на самый главный стадион – на «Динамо». То, что я увидел, показалось мне сном. Идеальная зеленая лужайка с четкой разметкой была настоящим ковром неповторимого цвета, по которому двигались идеально одетые красно-белые спартаковцы, а на другой стороне сине-белые киевляне. Была разминка, была игра, были очумелые взрывы человеческого восторга. А потом был буфет и бутерброды с любительской колбасой. Ее волшебный запах я ощущаю и теперь, спустя 60 лет, а был 1948-й, и послевоенный голод еще гулял по России.

И вдруг праздник вернулся ко мне. Мой сын взял меня на европейский футбольный форум лучших национальных команд. Все вижу снова ожившим взором. Но теперь меня не удивляют ни зеленый газон, ни отменная форма, включая разноцветные бутсы, ни идеально круглые, уже не кожаные пестрые мячи, ни рев трибун, ни… Меня поражает до высшей степени восторга все это вместе, как огромное стерео, где каждый цветной мазок, каждый звук на месте, и они дополняют друг друга, создавая неповторимое впечатление.

А еще я увидел работу журналистов-телевизионщиков, весьма непростую. Они все время в этой работе: утро, день и ночь. Они сами планируют, сами организуют, сами корректируют, а самое главное – исполняют роли своего многожанрового творчества. И все это с чистого листа, без репетиций. Я, как «верный Руслан», научился различать непонятные человеческие слова «перегон», «включение, «стендап» по действиям этих людей и их последствиям. Без словаря.

Праздник празднуют разноплеменные толпы в национальных цветах, на улицах, площадях и трибунах. А среди наших – публика из Краснодара, Челябинска, Перми, Тулы, Магнитогорска, Казани, Ташкента, Казахстана… И, конечно, из Москвы, Питера и Балашихи. Сегодня на улицах было все желто – это шведы. Они повсюду: в магазинах, лавочках, кафешках, ресторанах и на газонах в различной степени опьянения. Орут, стучат, дудят, поют, прыгают, машут, толпятся. Они уверены – победят. От этого нашествия даже начинают подкрадываться сомнения в нашей футбольной силе. Сейчас среда, 18 июня. Скоро матч. Все мы в разных состояниях и разных предчувствиях. Напряженно… Как-то будет?

(18 июня, 23 часа.) Мы победили и самих себя, и многих скептиков и неверящих. Все! Матч закончился! Мы их победили! Мы красиво победили! Какая радость!

Добрый день! Для меня он особенный. Я сегодня родился. Спасибо всем, кто поздравил, а если забыли или проскочили мимо – ничего страшного. Год назад я завел маленькую традицию: раз в год я прошу кого-нибудь из своих друзей, они же коллеги, взять у меня интервью. На любую тему. Чем я старше становлюсь, тем меньше хочется откровенничать с малознакомыми людьми – и не потому, что чего-то боишься, а потому, что любая откровенность – это доверие. Злоупотребление доверием – самое, пожалуй, обидное, что может случиться в жизни. Год назад мне оказал любезность коллега Андреев. А сегодня я попросил об этом интервьюшном одолжении коллегу Гридасова, у которого самого скоро день рождения. Коллега Гридасов, напомню, – основатель сайта «Спорт Сегодня», ныне известного под названием-адресом Спортс-точка-ру. Он покряхтел-покряхтел, но не отказал. И поговорил. И вот оно, ежегодное интервью, на сайте.

У себя в конференции ты писал, что живешь грустной красивой жизнью. Про свою красивую жизнь хочешь объясняй читателям, хочешь – нет, но вот почему ты грустен? От многих знаний? От осознания своего несовершенства? Или всеобщего? Или оттого, что небо в Москве девять месяцев в году серое, как свалявшийся валенок?

Я грустен от того, что в моей жизни маловато счастья. Неравномерное оно какое-то. У меня много друзей, интересная работа, но нет семьи. В частности. Поэтому в жизни пока есть место всему, кроме главной цели – вырастить детишек.

Что-то я не встречал людей с равномерно размазанным, как масло по бутерброду, счастьем. Помню, в советских закусочных (надеюсь, в Питере они еще остались) масло, красная икра и веточка петрушки лежали строго по центру, а вокруг было много-много простого хлеба.

Ну да, и это, наверное, был красивый (эк ты симметрию расписал) и при этом грустный бутерброд…

Ага, и с водочкой, и в компании друзей, а потом на легкий мартовский морозец, небо бы только наше северное перерисовать. А где ты, в каком городе, в какой компании хотел бы встретить свой день рожденья? Не вообще, а вот этот, конкретный?

Ты знаешь, если в режиме пожелания, то я бы хотел в Барселоне. Я там однажды отмечал. Правда, такой компании уже точно никогда не будет, но это было бы отлично, если бы вдруг сейчас там оказаться, где-нибудь в Олимпийском порту, и в шумном местечке вроде Барки Саламанки посидеть… И много-то народу не надо. Не так, чтобы все. Чтобы вчетвером, впятером. И потом вполпьяна побрести куда-нибудь… День-то фестивальный. День-то пятница. Все открыто до утра… Но я и в Москве неплохо справлю.

У тебя нет такой дурной привычки отмечать прошедший год – на день рожденье ли, на Новый год или в Чистый понедельник – что важного сделал, что не, что хочешь сделать?

Ты знаешь, в смысле планов нет. О будущем не задумываюсь, у меня оно развивается спонтанно. Например, сейчас на работе (не скажу на какой, чтобы избежать конкретики) я «расплачиваюсь» за, в принципе, вскользь брошенную фразу… Мне она будет стоить полгода ударного труда.) Я говорю не о наказании, конечно. Я говорю о рацпредложении, на которое теперь мне же и потратить кучу времени и сил. Но это хорошо. Это просто здорово. А вот точка перезагрузки у меня есть. Когда я приезжаю к родителям (слава богу, это происходит куда чаще, чем Чистый понедельник), иногда я прихожу в совершенно конкретную точку моего старого дома, где я вырос, и говорю себе: вот еще один круг. Вспоминаю что-нибудь. Мне это… Ну, посоветовал – не совсем то слово… Рассказал о таком опыте в своей жизни один товарищ. И после этого очень хорошо становится, понимаешь: вот, теперь новое. Хотя это абсолютно условно, конечно.

А если не в смысле планов (не будем смешить Бога), а такой внутренней корректировки, сверки? «Может быть, кого-то я обидел зря, может, делаю не то». Понятно, что рефлексия бывает чаще, чем Новый год, но все же. Ты написал про «еще один круг», это как годовые кольца, и чем их больше, чем крепче корни, тем внимательней, как мне кажется, следует смотреть на себя и вокруг себя. Тут веточка засохла, тут птички гнездо свили, и не видать ли еще дровосека?

Насчет сверки и корректировки, то у меня это происходит куда регулярнее. Понимаешь, я очень быстро реагирующий человек. Мне часто случается кого-то задеть или обидеть совершенно без умысла. Собственно, поэтому я всегда предпочитаю общаться и существовать в хорошо знакомом кругу людей. Вот, например, наша молодежь на работе, для которой мы, более опытные люди, и я в том числе, чему-то их постоянно учим – вот она знает, что на меня нельзя обижаться, когда я говорю что-нибудь о деле. Я всегда сначала говорю о том, что мне кажется неправильным. А по правилам вроде как полагается сначала хоть за что-то похвалить – это я из курса педагогики помню. Но обижаться просто бессмысленно, потому что если я ошибаюсь – мне это достаточно легко доказать. А если нет, значит, замечание полезно. Но к этому надо привыкнуть. В общем, я часто думаю о том, что кого-то, может быть, задел, совершенно того не желая. Для этих мыслей у меня есть дорога домой. Если же говорить глобально, как ты вопрос поставил… Знаешь, действительно чем дальше живешь, тем большее количество поступков стоило бы пересмотреть. Но жизнь (или кто-то, кто ее учредил) придумала такое отличное средство, как память. Она с возрастом, понимаешь, тоже слегка хужеет, и это гуманно. Многое просто забывается, и рефлексия становится не такой жестокой, если что. <…>

Ну, и не во всех театрах сталкивают конкурента с лестницы, и в газетах-журналах собираются не менее амбициозные люди, чем на ТВ, но если взять твою формулу «грустная красивая жизнь», то получается, что «грустная жизнь» у тебя протекает, как правило, за пределами Останкино, а «красивая» – не без помощи этой популярной в народе иглы. Или не так?

Это так, но отчасти. Тут понимать нужно начинать с другой стороны – если, конечно, хочется. С грустной. Я, понимаешь, люблю свой дом. У меня нет проблем ни с какой компанией – ни с товарищеской, ни с узкодружеской, ни с деловой. Я не скучаю. У меня уютная квартира, в ней есть все, что мне нужно. Мои коты – отличные ребята. Но в определенном смысле все это антураж. Живем мы не за этим, я полагаю. Мне очень не хватает семьи. Не женщин, не общества, не отсутствия одиночества, в конце концов. У меня нет семьи. Это лишает мою жизнь смысла.

Пытаясь осмыслить свое понимание прав человека, я в качестве образца человека не мог отыскать никого конкретней себя – и задал этому человеку ряд наводящих вопросов.

Саша Соколов. Из речи в Университете Эмори на конференции «Переосмысление человека»

Ну, друзья, я был просто шокирован количеством откликов и бурностью дискуссии. Что сказать? Хм, хм… У меня еще русский телефон сел… Так что эсэмэски из России я прочитал только на следующее утро. Ну, в массе своей. Да и не читал бы, честно говоря, – я дико устал накануне. Кстати, меня очень забавляет, что при каждом сколько-нибудь нестандартном комментарии (или даже не целом комментарии, а его фрагменте) немедленно возникает тема алкоголя. Видимо, я набуздырялся в перерыве, потому что в первом тайме комментарий был самый обыкновенный… Тут, господа, как раз тот частный случай, когда имею право обидеться. За пятнадцать минут… Я взрослый человек с обширным опытом в области гастрономии… Что ж я, по-вашему, внутривенно, что ли, ввел?

Тем более что ведь очень легко проследить мой путь на чемпионате мира. Накануне вместе с товарищами (на заднем сиденье Мельнится[84]) я ездил из Мюнхена на вечерний матч в Дортмунд. Соответственно потом возвращался обратно. Это шестьсот верст в один конец. Утром я вел «Футбольный клуб». Вот только бухать нам и остается тут, конечно, – делать-то нефига.

Кстати, пришлось на три часа выезд из Дортмунда назад отложить из-за того, что один сотрудник совершил несусветную глупость. Не буду говорить кто, не буду говорить какую, это наше внутреннее дело, а рассказываю об этом исключительно для того, чтобы было понятно, насколько коллективен тот вид спорта – телевидение, – которым мы тут занимаемся. Пятеро уставших до последнего предела мужчин потеряли три часа сна – просто из-за недомыслия. Я вообще в постели не был, приехали в гостиницу, душ – и на работу. Кстати, опять же все прослеживается – с работы я выложил обновление блога и отвечал на вопросы конфы…

А вы говорите – бухать.) Отчетность практически поминутная, как в детективе.

О комментарии. Я прекрасно знаю, что то, что я сделал в матче Англия – Тринидад, делать вообще-то нельзя. И что это нарушение канонов профессии. Правда, каноны профессии, как и любые творческие, вещь достаточно условная, и не стоит путать ее с Уголовным кодексом, например. То есть их нарушение – не преступление. Бывают ситуации, которые сами по себе не очень укладываются в рамки. И тогда человек отступает от канона, тем самым давая понять, насколько, в частности, комментатор остро переживает происходящее. Это спорно? Да, это очень спорно. Но, господа, на минуточку: я работаю комментатором уже десять лет, и за это время это первый и, думаю, довольно надолго последний такой репортаж. Вот такой он вышел. Вот так мы это пережили. Это не метод, это не канон, это одна из ряда вон выходящая творческая ситуация.

Далее. Еще один упрек: комментатор должен быть беспристрастным. Друзья мои, вы говорите чушь. Комментатор не может быть беспристрастным, потому что он дает комментарии. Они же оценки. Нельзя ОЦЕНИВАТЬ, НЕ ОЦЕНИВАЯ – оценка вещь по определению пристрастная и субъективная. Вот так я оценил эту игру и игру в игре англичан. Еще раз говорю: спорно. Безусловно говорю: пристрастно. Но в пристрастности нарушения профессии нет. Это и есть само по себе наша профессия, а степень эмоциональности, оценочности, пристрастности мы выбираем сами. В этом и заключается наша комментаторская работа.

Далее. О ненависти к англичанам. Вот, спасибо, позабавили. Жаль, сейчас нигде не выложен архив моей конфы за 2004 год. Я бы выложил сейчас имейлы тех, кто упрекал меня в болении за англичан в четвертьфинале с португалами. Выложил просто для того, чтобы упрекающие меня сегодня в ненависти к ним связались с теми замечательными ребятами, упрекавшими в любви, и вот с ними обсудили этот вопрос. Полагаю, он реально больше никого интересовать не может.

На будущее: контора вообще не принимает упреков ни в ненависти, ни в любви, потому что и на то и на другое контора имеет право и считает это своим личным делом.

Далее. Я, безусловно, понимал, что мой комментарий может не понравиться кому-то. Я не стремился всем нравиться. Это вообще идиотская затея – комментатору пытаться всем понравиться; комментатор встречается со своим зрителем в момент, когда он переживает огромные эмоции, и зрители, как правило, делятся на болеющих за одних и болеющих за других, и в хорошем матче и те и другие изрядно взвинчены. На уровне постановки задачи стараться нравиться – значит заниматься только этим и вообще не комментировать матч. Это невозможно, такие комментаторы живут в эфире месяц-полтора. Потому что просто не понимают сути профессии.

Далее. Если вы меня спросите, чего я хотел добиться, скажу – ничего. Никакой цели я перед собой не ставил. Больше всего в тот момент мне хотелось спать, это было самое сильное желание. Не уверен, но если угодно, можно считать, что во втором тайме я боролся со сном после бессонной ночи, после двух эфиров и так далее. Но это будет очень произвольное объяснение. Я еле досидел первый тайм до конца, там еще одна особенность в Нюрнберге есть – на всех стадионах стюарды носят воду для комментаторов, а там надо было специально кудато идти. Я не пошел с самого начала, уставший, духотища (именно не жара, а как перед сильной грозой)… Ну, натурально, в перерыве я просто помчался за водой и поллитровый стакан выпил на месте.

Так что же произошло?

Да очень просто. Моя задача – рассказывать, моя задача – задача рассказчика. Знаете, это в кино сейчас распространенный достаточно прием (сразу приходит на ум «Джеки Браун» Тарантино): один и тот же эпизод показывается глазами разных персонажей. И, как показывает практика, в силу разных причин эти рассказы бывают разными. Рассказ бывает разным, вот таким, вот ТАКИМ я увидел этот матч. Другой, может быть, увидел бы по-другому. Может быть, кому-то мой рассказ показался неадекватным, кому-то просто не понравился… Меня как рассказчика пропорция, в общем, устроила, если честно. Я вполне удовлетворен реакцией, если брать ее в целом.

Если я кому-то испортил вечер – что ж, я сожалею. Не извиняюсь, подчеркиваю, но сожалею. Стремиться к этому я не стремился, но это неизбежные издержки моей профессии, это в нее заложено, так сказать. Кстати, я с удовольствием почитал на следующий день английские газеты. С удовольствием. Нашел много перекличек. Это к вопросу об адекватности тоже – я не хочу быть адекватнее англичан, меня эта мера вполне устраивает.

Если кто-то, скажу вдобавок, не видит в моем репортаже ничего, кроме шуток, – это вопрос взгляда. Я иногда слышу выражения, что ничего не понимаю в футболе; господа, я с удовольствием рассмотрю конкретные замечания. К сожалению, все это обходится без конкретики обычно. Хотите – на конфу, хотите – на мыло, вы пишите мне, господа, какую важную ситуацию на поле я неправильно разобрал. Ну, сделайте любезную поправку на сиюминутность оценок. Вот матч Аргентина – Сербия, например, я там довольно много говорил о тактике; я ни на что не претендую, я просто стремлюсь к обучению: что я как я там рассказал неправильно? Пишите. Если вы меня поправите, я буду вам благодарен. И вообще не вижу, что тут унизительного. Если можете поправить – ну, поправьте. Только в конкретном случае и по конкретному поводу. От этого всем будет только польза.

А глобальная оценка (Уткин ни хрена не понимает) – она без аргументов не смотрится как-то совсем. Откуда мне, например, знать, что говорящий сам что-то понимает? У него на лбу это не написано, по-моему. Да и лба у него обычно нет, а только никнейм.

Я вообще очень спокойно признаю ограниченность своего знания. Мне кажется, в этом и есть настоящая сила. Я вам скажу, что я очень серьезно готовился к матчам Англии в смысле информации, например, потому что знал, что мне три матча на групповом этапе работать. И даже попросил одного очень сведущего человека о помощи, и накануне каждой игры я получаю очень интересный пресс-релиз – обзор газет, всякие интересные вещи из телепередач в Англии. Если мой помощник мне разрешит, я раскрою его имя, потому что я ему отчаянно признателен. Знаю я о нем тоже только ник, и он самый что ни на есть простой болельщик и телезритель. Просто продвинутый…

Ну, вот, господа. Это практически все, что я имел вам сообщить о своей работе на вызвавшем такие дискуссии матче Англия – Тринидад. До встречи на матче Англия – Швеция… Хи-хи.

Вот мне сказали, что в одном городе принимают ставки на то, кто окажется первым в моем рейтинге. Не знаю, не знаю – за что купил, за то и продаю. Пока же по комментам вижу, что интерес с новыми публикациями растет. Вот пишу четвертую часть и сразу хочу предупредить, что если вам хочется скорее узнать, кто первый, – то здесь вы этого еще не прочтете. Издеваюсь? Возможно… Но невольно. Сегодня я хочу, сообщив еще об одной-двух позициях в рейтинге, рассказать в первую очередь о том, что делает – по моим, естественно, представлениям – топ-комментатора топ-комментатором. Не талантливым, не подающим надежды, а – топ.

Об основных поднятых в комментах вопросах. В основном они милы. Мне нравятся темы типа «ну, почему тот-то так низко, я вот помню один матч…». Ну, прекрасно, други, однако я ведь пояснил в самом начале, что, как я думаю, пришло время судить не по одному матчу. Сегодня случайных людей в профессии практически не осталось, сегодня испортить финальный матч, работая со стадиона, никто не сможет – ну, может быть, кроме какого-нибудь особенного таланта. Нельзя сегодня судить о профессиональных качествах комментатора по его наибольшей удаче, по наивысшей точке вдохновения или совпадения с потрясенным зрителем. Если в этом вы со мной не согласны – дальше можно уже и не читать. Однако я настаиваю на своем – сегодня важно, как ты работаешь каждый день, что ты можешь показать в ситуации обыденной, может быть, даже профессионально тяжелой. Это важнее, потому что таково сегодняшнее время. Сегодня футбольных трансляций бывает по полтосу в уик-энд. И у каждого матча есть свой зритель, для которого он, возможно, самый главный. Вот эта ситуация – объективна. Именно этим живо время в нашей профессии, вот это главное. А все, что кроме, как говорят, легко уладить с помощью зонта. Я не пробовал, но говорят – возможно…

Пятую строчку в пазле моего рейтинга занимает Михаил Мельников.

Мишу часто упрекают в недостатке эмоций. Вот я читал недавно про одного человека, он великий физик. Ученый, в общем. Так он с детства ни слова не сказал. Он вообще не двигается, а разговаривает с помощью компьютерного устройства. Тем не менее он великий физик. Он ни разу в жизни не улыбнулся, просто не может. Но разве это означает, что он не эмоционален? Разве не бушуют там, внутри, бури? Да еще как бушуют.

Это крайний случай, конечно. Это тяжкое увечье. Но я просто хотел сказать, что эмоциональность глубоко эмоциональная вещь. Мельников редко покрикивает в репортажах, не очень часто шутит, но, заметьте, – работая в паре, он обнаруживает, что в состоянии как отшутиться, так и взвинтить темп. Помню, мы на чемпионате мира 2002 года изощрялись как могли, чтобы передачу ежедневную сделать, – мы купили права на показ недели за три до турнира, никакой подготовки, импровизируй себе с листа; так вот, решили, что в программе будет такая рубричка – шутки дня, которые проскакивали в комментарии. Миха попал в этот топ только один раз. Но что это было за попадание! Мяч после чьего-то удара киксанул и попал одному из футболистов в то самое болезненное и уязвимое место, причем сразу не было ясно, что произошло. На повторе, который позволял разобраться, Мельница сказал: «Да, удар получился очень сильным и… в своем роде точным». Сочетание с Мишиным образом, с его лаконичной манерой комментария и замогильным голосом было просто феноменальным.

Лаконичность – вот, как мне кажется, самое точное описание стиля коллеги Мельникова. Понимание красоты этого приема ни в каком творчестве не приходит быстро и легко. Я вот расскажу вам историю из своего опыта кинозрителя. Всегда был равнодушен к творчеству Дензела Вашингтона. Мне казалось, что он одинаков во всех своих фильмах. «Я в предлагаемых обстоятельствах» вместо поиска нового зерна в каждой новой роли. Я утрирую; но в абзаце рассказать о творчестве большого артиста без этого невозможно. И вот я посмотрел «Филадельфию». Как-то так вышло, что этого грандиозного фильма я раньше не видел. Речь там идет, напомню, о том, как заразившегося СПИДом гомосексуалиста (Хэнкс), выяснив обе эти деликатные подробности, брезгливо увольняют из крупной адвокатской конторы, а он начинает, уже медленно и страшно умирая, сражаться за свои права. Дензел играет там адвоката этого человека.

Посмотрите этот фильм. Роль Вашингтона невероятно сложна, потому что по ней он самый простой обыватель. Дом, работа, добропорядочная семья… Ну, совершенно ему по жизни не близки проблемы сексуальных меньшинств, да еще больных. И главное – по органике своего персонажа Дензел не может быть слишком эмоциональным. Не может такой человек гримасничать, как Эдди Мерфи. Он просто обыватель. Обеспеченный обыватель.

И то, как играет Вашингтон своего героя… Одним взглядом порой. Одним поворотом головы. Но в этом, вот вы понимаете, – все. Вот Дастин Хоффманн, он же многоликий гений, но он бы там так не сыграл. Это не скудость багажа актерского, это просто лаконизм. Большего – не надо. Это будет фальшью…

Вот Мельников – он точь-в-точь как Дензел Вашингтон. Его можно недооценивать, но – до поры. Как только вы проникнетесь его удивительной манерой, она вас не отпустит, просто должен прийти тот самый момент. И дальше вы сядете на Мельникова и не слезете с него, потому что он столь же неподражаем, сколь, например, и Дементьев, но в своем ключе. Я думаю, что Мельников сейчас работает именно в той манере, которую когда-то практиковал великий Майоров. Сравнение работы по стилю возможно, хотя, конечно, это просто совпадение, слишком отличается генезис.

А вообще – все как всегда. Комментарий – рассказ; комментатор – рассказчик; важно, чтобы рассказ был интересен и занятен, чтобы он был правдив, а все остальное – индивидуальность повествователя. Мельниковские репортажи, тем более что главная его тема – Южная Америка, в которой далеко не каждый реально разбирается, по своей неторопливости я бы сравнил с эпосом. Вам же не близки герои, например, «Старшей Эдды»? Это выдуманный мир, который открывается вам только в процессе рассказывания. Здесь важно ничего не упустить, важно все сделать в свое время. Мельников как раз таков.

Мне кажется, что профессионально (как я это понимаю) Мельников находится между топ-комментаторами и теми, кто по разным причинам не может быть пока отнесен к этой категории. Как и Казанский (на мой взгляд). Щас объясню. До сих пор мы говорили о комментаторах, у которых реально есть суперкачества. Пирожков – беспримерные знания и умение ими пользоваться необременительно для зрителя. Журавель – диалогичность. Они оба вместе отличаются также тем, на мой взгляд, что довели свой инструментарий комментаторский практически до совершенства, они развивались – и мы видели (ну, кто может, конечно) это их развитие. Стогниенко и Дементьев – комментаторы-самородки, отличающиеся огромным талантом. Еще одно суперкачество Дементьева-эксцентрика. Другого такого ведь нет. Талалаев – лучший из комментаторов-футболистов. Наилучшим образом претворивший свой игроцкий опыт в рамки комментаторского мастерства пока что.

Однако при наличии суперкачеств у каждого из них есть очевидные прорехи там, где прорех быть не должно. Топ-комментатор должен уметь делать все. Нельзя без харизмы. Нельзя на одном таланте, без осознания ремесла, без осознанного применения в разных ситуациях разных инструментов. Нельзя без диалогичности. Нельзя без высокого понимания игры. Еще добавлю, что всегда будет оставаться слабостью недостаточное понимание того, что ты комментируешь игру живых людей, с чувствами и мыслями, с настроением и самочувствием – а не с одной только тактикой. Это обычно приходит с возрастом. И заметьте – тут ведь все наживное. Топ – не каста, это уровень работы, которого ты рано или поздно достигнешь, если сможешь, конечно.

А вот дальше, в топе, важно – насколько, при отсутствии очевидных слабых мест, яркой индивидуальностью ты обладаешь.

Вот Мельников и Казанский, имея, в общем-то, слабые места пока что, вместе с тем обладают индивидуальностью в высшем смысле этого слова. Мельников не эмоционален? Да, это минус. Однако это осознанный отказ, это диктуется избранным стилем. Это не отсутствующее качество – это отвергнутое качество. Казанский недостаточно разносторонен? Да вы просто к нему еще мало привыкли. Работает-то всего год. Но он при этом ни на кого не похож.

Вчера, в очередной раз томим терпимыми муками совести насчет окончания цикла о любимых комментаторах, на вольном пути от рабочего стола к креслу у телевизора я механически снял с полки книжку и открыл ее на первой главе. Книга называется «Виски», а написал ее такой исторический человек, как сэр Роберт Брюс Локкарт – потомок всех самых родовитых шотландских кланов, британский посол в Москве в годы Октябрьского переворота, историческая личность – не стану пересказом отнимать у вас удовольствие вникнуть в эту биографию. И самый первый абзац – сразу предупреждаю, он не короткий – немедленно вернул меня к мысли о том, что пора сесть за текст. Потому что, если подставить в него вместо одного автора другого и вместо одной темы другую, в этом первом абзаце исторического сэра Локкарта полное обоснование того, как и почему стоит подступаться к серьезной теме.

Вот эта цитата.

«Эта книга – мой личный взгляд на историю шотландского виски. Особых оснований для ее написания у меня, возможно, и нет, поскольку я не специалист. Могу лишь сказать, что провел счастливейшие дни юности в Балменахе, на одной из старейших официальных винокурен в шотландских горах. Она стоит неподалеку от бывшего вольного города Кромдейл на реке Спей, ныне – крохотной деревушки, и больше ста лет ею владела семья моей матери. Винокурню построил мой прадед Макгрегор, бывший поначалу бедным фермером, и каждый год, если только дела не удерживают меня за границей, я возвращаюсь сюда, повинуясь инстинкту дома, коренящемуся глубоко в сердце непоседы-шотландца. Связь с прошлым у шотландцев, возможно, прочнее, нежели у любого другого народа, и я полностью разделяю эту романтическую привязанность моих соплеменников. Хотя мой отец и был лоулендером, в моих жилах…»

Длинная, конечно, признаюсь еще раз, цитата. Но учтите – я ее не скопировал мышкой, а набивал ручками. Так что мы квиты – я писал, вы читали. Вот примерно до этого места и я прочитал, поднял глаза, потому что про лоулендеров – тема уже совсем локальная, и пошел обратно к компу. Может, и нет у меня особых оснований для того, чтобы писать о коллегах, но вот так уж распорядилась жизнь, что я в этом живу, дело это люблю и, тысяча чертей, испытываю к своему делу романтическую привязанность. Хоть и начинаю о нем финальный рассказ издалека.

Понимаете, когда вас занимает какая-то мысль, вы находите ее отражение повсюду – так и у меня с этой книгой получилось. Вы чаще или реже сталкиваетесь с этим и, если располагаете досугом, отдаете себе в этом отчет. Я бы еще сравнил это с саундтреком к фильму. Ну, с очень хорошим саундтреком. Вы любите слушать музыку из фильмов? Только не сборники, нет, а вот конкретную мелодическую целостность, которую умный режиссер подобрал к фильму и выстроил в определенной последовательности. А потом это издается на диске, чаще всего с цитатами, и если вдруг ты поклонник таких дисков и слушаешь музыку в машине, в определенный момент ты чувствуешь себя словно внутри фильма. Люди на улице движутся в такт, и даже темпераментные жесты совпадают с репликами-воплями! Да это же Винсент Вега с Мией Уоллес. Плевать, что я проезжаю Сокольники. Звонит телефон. Я выключаю звонок – потом перезвоню, невозможно отвлечься, над страною звучит Jack rabbit slim’s…

Конечно, вам никогда не достичь этого забавного и всепоглощающего эффекта, если вы озабочены, или совершаете срочные звонки, или опаздываете на встречу. Это вопрос внутренней настройки.

Если вам кажется, что я все это время говорил не о деле, – вы заблуждаетесь. Очень даже о деле.

Классный комментатор – как саундтрек. Он относится, он является относительно матча тем же самым, чем является применительно к фильму – музыка к фильму. Он не существует вне как минимум ассоциативной связи с матчем, он сейчас уже существует немножко отдельно, но только потому, что очень удачно родился вместе с фильмом (матчем), был с ним одним целым – и, что важно, не был его прямым отражением. Он учредил собственный мир, в который вы можете вступить. Если захотите, конечно.

Но как этого достичь, рецепта нет. Почему музыка в фильмах Михалкова бездарна, кто бы ее ни писал, а в фильмах Тарантино она поражает? А вот так вот. Нету объяснений. А музыка – есть. При этом у вас, конечно же, есть полная свобода а) не иметь слуха (что не есть зло) или б) подсесть на какую-нибудь другую музыку из другого фильма.

Я рассказываю о топ-комментаторах своего личного хит-парада. Я буду комплиментарен. О том, что отделяет топ-комментатора от не-топ, если коротко – тут не приходится указывать на профессиональные слабые места, их, в общем-то, нет, а критерием становится индивидуальность. Саундтречность.

И сперва – о Владимире Маслаченко.

Если кто-то думал, что мыслима тройка лидеров профессии без Никитича, – друзья мои, вам на гостевые. Конечно, я не забыл, безусловно, я помню, что в самом начале рейтинга собственных пристрастий говорил, что сегодня главное – кто ты есть в каждый из сих моментов, как ты работаешь каждый день. Да! В музыке это тоже очень важно. Полно людей, которые спели один хит, выпустили один альбом… Да. Но к Мику Джаггеру, например, это никак не относится. Ему можно выпустить хоть три чудовищных альбома – он останется Миком Джаггером просто потому, что если это сразу непонятно, то не хрен тут и объяснять. Это данность. Может не нравиться? Может. Достоевского тоже не все читают. Но если ты говоришь, что Федор Михалыч пустое место, – что ж, это характеризует вовсе не FM Достоевского, это характеризует тебя.

В Маслаченко, Мика Джаггера нашего дела, надо нырять. С головой. Между прочим, он основоположник жанра, ныне господствующего. Маслаченко символизировал в свое время приход в футбольный комментарий профессионально игравших в футбол людей, в отличие от Озерова, Синявского и других. Конечно, комментировали люди футбола и раньше – сам Озеров, как помнят любители истории, был приглашен на работу потому, что прежний сменщик Синявского, Виктор Дубинин (я, к сожалению, запамятовал отчество), ушел в какую-то команду главным тренером. Кстати, любопытно: возникала ли у кого-нибудь когда-нибудь мысль пригласить тренером Синявского… Так вот: от комментария артистического, основанного в первую очередь на звучании (а как могло быть иначе в радийную эпоху, которая уже закончилась к тому времени, однако именно в ней формировались титаны), Маслаченко привнес в комментарий аналитику. Он стал первым по-настоящему, без оговорок даже в части генезиса, телевизионным комментатором. Сейчас без аналитики комментарий невозможен, а механическое следование озеровской мелодике смотрится как архаизм.

Правда, телеэпоха моментально раздвинула границы жанра. Комментаторов стало больше. Счет шел уже не на единицы. И это тоже стало веянием времени.

Никитич может быть в чем-то архаичен. Комментарий – это рассказ, повторюсь еще раз; сегодняшняя форма устного рассказа испытывает на себе влияние дневных ток-шоу, радийных диджеев, блогосферы, «Камеди клаба». Так же и в музыке – много чего появилось. Но старина Джаггер остается самим собой, и, если вы упрекнете его в грубости гитарного звучания, – значит, вы просто не захотели в него нырнуть. Если вас раздражает Сасара вместо Касапы (был такой случай), или «тот парень» вкупе с «этим парнем», или что-то в этом роде – что ж, друзья, вы сами виноваты, что сели читать «Преступление и наказание» как детектив. Возьмите книжечку полегче.

Я бы выделил у Маслаченко два важнейших качества. Во-первых, он счастливо избежал возрастного синдрома многих – он не навязывает себя матчу. Он не знает всего на свете заранее; то есть, может быть, он и говорит, что знает, и без этого никуда, потому что от комментатора ждут мнения о возможном развитии событий. Но если все пойдет иначе – он не будет подгонять происходящее под собственное видение. Он посмеется над собой, пусть внутри этой самоиронии и сохранится заметная немногим еще более хитрая ирония в квадрате – потешься, потешься, зритель, ты оказался умнее, но, возможно, только сейчас… Да я даже и точно знаю, что только сейчас. Продолжаем разговор!

И второе. Он умеет быть разным. Вообще стиль Маслаченко характеризуется обилием словесных и смысловых виньеток, ткань его репортажа очень насыщена – но вдруг – хоп! – и он сыграет на таком минимализме, словно вспомнит своего старого соседа по даче, светлой памяти Евгения Саныча Майорова. Вот пример первого – блистательный репортаж о финале Кубка Первого канала. Вот пример второго – блистательный репортаж о матче «Динамо» – ЦСКА во втором круге. Первый – барокко. Второй – ничего лишнего.

Я поставлю Маслаченко на второе место в своем рейтинге, и не потому, что он кого-то хуже. Нет. Я хочу тем самым подчеркнуть, что он во многом вне рейтингов. Говоря о лучших, невозможно обойти его, но он уже вне времени настолько, насколько может быть вне времени человек нашей профессии. Он не определяет мейнстрима сего дня – но он основоположник жанра. Он продолжает его развивать так, как ему больше нравится. В своем праве человек.

Третий в моем списке – Георгий Черданцев. Кстати, обратите внимание – в топ-тройке все три человека будут играющими в футбол. На разном уровне, однако, безусловно, при условии, что ты умеешь этим пользоваться, опыт играющего человека бесценен. В детстве Юра серьезно занимался игрой. Большая удача профессии, что он не стал продолжать это дело любой ценой. Тогда не было бы такого самобытного комментатора.

Юра – бог экспрессии. Настолько эмоционального под настроение комментатора у нас еще не бывало. Эмоционален был Озеров – но это была эмоция прежде всего «за наших»; а эмоция между тем может найтись в каждом матче, и так почувствовать ее, так отразить в чистейшем виде – возгласа, почти песни – может только Юра. Все мы экспрессивны, но для выражения этого есть разные способы, в основном косвенные. Прямо, незамутненно экспрессивен – только Юрка. Может быть, потому что из известных мне коллег только он владеет абсолютно свободно иностранным языком, а именно итальянским. Сам был свидетелем на Олимпиаде в Турине – Юра разговаривает совершенно неотличимо от коренного жителя страны, причем опираюсь тут не на собственный слух никоим образом, а на реакцию аборигенов. Одну тетеньку так и не убедили, причем среди отвергнутых аргументов была аккредитация Игр с фотографией, полным именем и указанием страны.

В силу этого Юра обладает энциклопедическими знаниями об итальянском телевидении. Не знаю, насколько часто он его смотрит, но многофигурные композиции итальянских футбольных ток-шоу он знает наизусть. Я не думаю, что возможны заимствования между национальными школами, это слишком специфично. Однако опыт есть опыт. Воспринять не только мелодику репортажа из чужой традиции, а еще и полностью вникнуть в его канву… Остается только позавидовать.

Я расскажу вам, почему на первом месте Юрий Розанов. Это на самом деле легко.

Когда-то существовала своего рода классическая комментаторская специализация – футбол и хоккей. Последним ее представителем до нашего времени был Евгений Майоров – не случайно, кстати, Розанов его ученик. Связь тут такова, что с точки зрения ремесла хоккей и футбол очень похожие игры и комментируются примерно одинаковым образом. Только хоккей гораздо интенсивнее, там события развиваются быстрее, и все навыки комментирования требуют еще большего проявления – что реакция, что способность компактно формулировать, что игра голосом, что – чуть ли не главное: умение быстро свернуть лирическое отступление и перейти к безыскусной сути дела.

Розанов – как раз такой. Его репортажи футбольные поэтому отличает высокая интенсивность. То, что требуется охарактеризовать, он характеризует быстро и емко. В принципе, это умеет делать любой приличный комментатор, но Розанов – лучше всех. И у него остается достаточно много времени на то, чтобы поделиться любыми другими наблюдениями. А количество этих наблюдений огромно. Вот, кстати, мне кажется, что этим Юра сильнее Владимира Никитича: тому не всегда удается быть лаконичным.

Получается удивительный стиль: с одной стороны, ничего лишнего. Но это – в каждой фразе. А репортаж получается цветист и богат, потому что таких вот отточенных фраз, в каждой из которых только живой смысл и ничего лишнего, – больше.

Розанов невероятно наблюдателен, но наблюдать мало. Очень важно сочетать это с высокой степенью концентрации, и ему это удается. Прежде мы всей комментаторской бандой часто проводили время в «Спортленде»; сейчас значительно реже и потому, что больше футбола показывают доступные каналы, и потому, что работы стало больше. А прежде, зависая в «Спортленде», Розанов мог на часочек отойти отвлечься Черным Джеком по маленькой. Но там, над игровыми столами, под потолком тут и там висели мониторы, где трансляция продолжалась. Розанов – единственный из известных мне людей, который, сидя с опущенной в карты головой, мог следить одновременно еще и за парой игр вплоть до того, что имел четкое представление, например, какая команда сколько на данный момент подала угловых.

Попробуйте повторить при случае.

Но это, конечно, упражнение из серии подготовки космонавтов. Юрий Альбертович, например, обладает качеством, которое вот я в себе несколько лет пытался воспитать и не смог. Он помнит последние три-пять минут игры дословно: кто кому отдавал, с чего началась атака… Заметьте: без нужды он об этом не говорит. Есть ведь любители и каждый нюанс разбирать в режиме онлайн; не так это, настоящий комментатор наблюдения до поры копит! Но когда забивается мяч – если эпизод был показан в полной мере, Розанову не требуется повтор, чтобы его разобрать. Можно не рассмотреть какую-то значимую частность, но игровая суть комбинации видна ему моментально. В аналогичной степени этим вот качеством запоминания, по-моему, обладает один Маслаченко. Отчасти еще – Олег Пирожков, но я и раньше отмечал, что Олег очень собран во время работы. Кроме того, у него, как и у Юры, огромный хоккейный опыт.

У Розанова нет слабых мест. Он может не нравиться вам голосом, походкой, чувством юмора, он может быть объективно не в форме (это случается с каждым, мы как спортсмены – входим в пик и выходим из него), но слабых мест у этого комментатора нет.

Однако на этом уровне на первый план выходит индивидуальность.

Розанов подкупает именно этим. Если бы его жизнь – кстати, это несложно себе представить тем, кто знаком с ее витиеватыми перипетиями, – представить себе в качестве киносценария, то главную роль следовало бы отдать Евгению Леонову. Даже играя короля, Леонов остается простым человеком. Максимально естественным, чуждым позы. Наша работа – работа публичная, работа амбициозная – позу практически всегда подразумевает, а вот у Розанова она полностью отсутствует. Это и делает его абсолютно неповторимым! Роза – самый настоящий Леонов в нашем деле…

Мне будет очень сложно объяснить, чем велик комментатор Розанов. Для меня это даже не убеждение – в убеждении надо убеждать, нужны аргументы, необходимо рассматривать возможность, что это не так… А в данном случае это аксиома. Это как-то вдруг случилось. Любой, кто смотрит спорт, если в этом смотрелище его интересует именно спорт, придет к этому пониманию прямой дорогой, шаг за шагом. Скорость продвижения зависит только от смотрящего.

Он является, пожалуй, единственным топ-комментатором нашего времени, который получил в конце концов широкое признание вследствие признания профессионального, которое сопутствовало Юре практически сразу. Не помню, чтобы его не уважали и не ставили в пример на «Плюсе» (рассматриваю «Плюс» в данном случае не в качестве последней инстанции истины, нет; в данном случае важно, что тут он появился и тут все начиналось. К счастью, и продолжается). Не помню момента, когда бы к Юре относились как к подготовишке, оценивали перспективы… Возможно, это было в разговорах его учителя Евгения Майорова с его (майоровским) товарищем, Дмитрием Рыжковым. Но их обоих давно нет. Теперь не узнать. А в остальном он всегда был Розой, которого стоит слушать, что за сигаретой в коридоре, что перед походом в букмекерскую контору, что просто в дискуссии, которые в нашей шестнадцатой комнате всегда кипели по самым странным вопросам…

Единственная динамика, которая в этом отношении произошла с тех пор, а прошло пятнадцать лет, – Юра перестал быть Розой (или Розонькой), а стал Дядей. На самом деле Дядя – это производное от его стандартного приветствия при входе в комнату и – реже – обращения к собеседнику: «Здрасьте, дяденьки» или «Знаешь, дядь…» Но это – всего лишь историческая правда, мелочь. Если б не соответствовало облику, не прижилось бы никогда. Он же правда Дядя. Достаточно просто посмотреть.

И почему так случилось, что его мнение с незапамятных времен авторитетно, и почему ему никто никогда не завидовал в этой связи, я тоже не смогу объяснить. Это что-то природное. Точно так же я не могу представить себе Юру весельчаком-выпивохой, которым он, несомненно, – да и по собственным рассказам – был, к грусти своих родителей, заметную часть жизни. Как загадкой для меня является то, как – притом что изрядную часть жизни его папы и мамы он больше расстраивал всяким своим шагом – он настолько ценит данное ему воспитание. Точно так же я не могу понять, как я упустил возможность познакомиться с его отцом, крупным юристом, человеком с удивительным складом ума и с не менее удивительным – во многом это одно и то же – чувством юмора. Могу только судить об этих удивительностях по Юриным рассказам и по нему самому. Чувство юмора в нас всегда от родителей; иногда от противного, конечно… Но это не тот случай. Тут легко разобраться.

Я отправлюсь через несколько часов на Юрин юбилей, и там, я уверен, застолье будет в том стиле, который бывал дома у моих родителей. У их родителей. Я имею в виду антураж и еду. И это будет правильно. Люди имеют право меняться, а уклад жизни надо хранить. Так и будет. И при этом Юра ни разу не консерватор.

Есть великая история. Поскольку она публичная, я заранее прошу прощения у фигурантов. Но, как мне кажется, она всем фигурантам только добавляет очков. А случилась публично. В нашей шестнадцатой комнате на восьмом этаже.

Как-то Борис Саныч Майоров обсуждал с Юрой работу на каком-то матче или турнире. Это было давно, очень давно. В первый год работы Борис Саныча на «Плюсе». Смысл сводился к тому, что Борис Александрович собирался сделать всю чистую работу, а Юре предстояло подносить снаряды. Конкретно – не помню.

Помню, как Юра Розанов, глядя прямо в глаза, без искусственного повышения голоса и внешних эффектов, Бориса Майорова послал. Взял – и послал. Ну, тот, понятно, оторопел. Говорит – как так. «А так, – спокойно объяснил Юра. – Евгений Саныч, брат ваш, мне говорил: чувствую, я помру, Борис к вам придет работать. Так вот слушай, говорил он мне, Юра, Борис – мужик правильный, но чуть что – на шею сядет. Потому что он великий. Взаправду. Так вот ты не позволяй».

Вы простите, Борис Александрович и Юрий Альбертович, что я это наружу рассказал. Но в нашей шестнадцатой эту историю знают все. Это фольклор. И он никому не позорен, потому что Борис Майоров крякнул, да и рассмеялся. И они с Юрой очень даже друзья. Все эти годы.

Это, как и все, что происходит с Юрой, – то ли слегка из прошлого. То ли немного не отсюда. А может, он сам какой-то не вполне обычный человек. И есть даже четвертый вариант – может быть, все это вместе. Но все это он.

Уже довольно много лет мне иногда приходится говорить коллегам неприятные вещи. Делать замечания, поправлять. Если возникает спор, я говорю: могу ошибаться. Поговори с Дяденькой, если он скажет, что я неправ, – давай поговорим втроем. И таких разговоров было немало. Все они пошли нам на пользу.

Есть качества личности, а есть качества комментатора. Главное комментаторское качество Дяденьки – он невероятно быстр. Реакция – феноменальная. И при этом (качество тоже редкое и я не уверен, что воспитываемое) – он, комментируя, себя слышит. Успевает понять, что сказал, и если не так – и исправит, и над собой пошутит. Этого у многих успешных комментаторов нет, между прочим.

О его скорости лучше всего судить по его совместным репортажам с Сережей Крабу с молодежных чемпионатов мира по хоккею. Крабу – и его это тоже не умаляет – комментирует то, что было минуту назад, а Дядя – то, что сейчас. Опережает. И вперед заглядывает. Между прочим, это работает. Воспоминания о том, что было, ведь тоже важны. Но работает – благодаря тому, что он все слышит и с этим свойством Крабу играет. Не обижая. Делая.

Его репортаж о финале молодежного хоккейного ЧМ в этом году – образец профессии, доселе невиданный. Там нет гопотного псевдопатриотизма, там нет вот этого деланого высокоумия о тактике et cetera, там вообще говоря – в матче-то – грандиозный сюжет был. Матч-перевертыш. Все время было по-канадски, а вышло по-нашему. А вы послушайте тот рипорт. Вы не найдете в первом периоде противоречия общему резюме. Там нет ни гонимой, ни галимой волны. Там есть страсть, куча наблюдений, там выстраивается сюжет, в момент выстраивания комментатору неведомый… Но он его бережет. Раскрывает – каждую минуту. Но развязку узнает одновременно со всеми. Это величие. Это грандиозная вершина…

А почему он сюжет бережет? Да потому, что им же и наслаждается. В нем фокус! И это метод.

Розанов вообще строго единственный комментатор, который умудряется быть тактичным не в ущерб ни правде события, ни скорости рассказа. Природное. То ли от папы, то ли от мамы. Он еще про бабушек-дедушек не рассказывал. Наверняка были те еще перцы.

Он человек другого времени и другой культуры – в сегодняшнем дне. Это разработанный сюжет в кино и литературе; это работает в двух направлениях – комических («Крокодил Данди») и назидательных («Персидские письма» Монтескье). Но у него это часть натуры. Что не редкость. В нашей стране многие отстаивают ценности салата оливье и осетра с маслиной в пасти на банкете в честь полтоса.

Редкость – что это становится приемом. Редкость и почти уникальность – что человек пользуется своей натурой не для лицемерия или тупизма, а вот так, затачивает себя под прием. Не изменяя себе ни разу… Во я наворотил. Объяснил, такскать… Но это правда.

Только Розанов – по прямой наследник классического русского комментария. Советского – это точнее, до Советов ж не было этого жанра. Он – Озеров сегодня. Он помнит то, что было, и спокойно применяет это, без догмы, не в качестве проверки, к сегодняшней действительности. И все это на новом уровне. Озеров – в прошлом. Розанов никогда не ставил перед собой задачу кого-то заткнуть за пояс; но именно он окончательно уделал и оставил великого Озерова в прошлом. Самим фактом своей работы.

Поэтому мы по нему и сверяемся.

P. S. Сегодня у Юры праздник. День рождения. Полтинник. Он страшно переживал это еще полтора года назад; такой он человек. Я написал этот текст не для того, чтобы сделать ему приятное. Я написал этот текст потому, что он давно сложился в голове, и юбилей – единственный повод это наконец опубликовать.

Будь здоров, Дядь.

Спортивный комментатор Гостелерадио СССР Владимир Маслаченко готовится к репортажу

Запись в блоге. 9 июня

«Футбольный клуб» умрет

По окончании чемпионата мира слагаю с себя (согласовали с руководством) какие-либо административные обязанности на «Плюсе». Не руководитель ничего буду.

В конце года прекращу производство программы «Футбольный клуб». Программа продолжится, нет – я не знаю. Вполне возможно, без меня. Может, нет. Может, да. Программа не моя. Я не единственный автор. Противоречивый вопрос.

В следующем сезоне я хочу быть просто комментатором футбольных матчей. Не хочу ничего вести, ничего готовить, ни за что больше отвечать. Решим, как будет: сейчас говорю только о собственных желаниях.

СОВЕРШЕННО ТОЧНО РЕБЯТА СПРАВЯТСЯ.

Начальствовать (в чем угодно) – наступает новый цикл, пусть будет кто-то другой. Может, и я, но усталость есть. Не хочу. Думаю, и не буду.

Решится.

Причины: пора заняться собой.

Решение бесповоротно.

Щас буду работать в последний раз, как в последний раз.

Выложиться!!!

Ну, а хрен ли.

Ухожу.

22 июля. «Советский спорт»

Уткина позвала «Россия». Ведущий комментатор «НТВ-Плюс» может перейти на работу на другой канал

– Да, действительно, я получил серьезное предложение от ВГТРК, над которым сейчас и раздумываю, – говорит Уткин. – Могу сказать, что это предложение корректно по отношению к «НТВ-Плюс», где я работаю вот уже 16 лет. Так что ситуацию можно назвать рабочей.

29 июля. Из статьи Василия Уткина «Переключая каналы» в газете «Советский спорт»

Закончился чемпионат мира, который я провел в студии «Останкино» с изрядной интенсивностью. В последнем выпуске сообщил зрителям, что больше не буду вести программу «Футбольный клуб». А вел я ее с не очень большими перерывами 16 лет. И сделал это по двум причинам. Первая заключалась в том, что на нашем канале произошла смена поколений, а поколения на футбольном канале «Плюса» в основном произрастают как раз из «Футбольного клуба». А раз произошла – ребятам пора делать программу самим. И вторая причина – я чувствовал, что маловато как-то стало жизненных стимулов. Пора было сделать инъекцию чего-то нового и увлекательного.

Денис Казанский, Василий Уткин, Сергей Акулинин и Тимур Журавель

С президентом компании «Онэксим» Михаилом Прохоровым. 2012 г.

1 сентября. «Советский спорт»

Уткина повысили в должности

Известный телекомментатор и журналист Василий Уткин назначен главным редактором спортивных каналов «НТВ-Плюс».

На новой должности Уткин, по его словам, будет заниматься подбором и работой с творческими кадрами. Директором спортивных программ назначен Дмитрий Чуковский. Анна Дмитриева, ранее занимавшая должность главного редактора, остается на «НТВ-Плюс» и будет заниматься вопросами консультирования.

Дмитрий Федоров, Василий Уткин и Михаил Моссаковский

10 сентября. «Советский спорт»

Из интервью Анны Дмитриевой

– Со стороны вся эта комбинация с назначением Дмитрия Чуковского директором спортивных каналов, а Уткина – главным редактором выглядит как плавные проводы Анны Дмитриевой на заслуженный отдых.

– На самом деле я давно подумывала, что хватит мне уже руководить таким большим и молодым коллективом. Не очень комфортно пребывать в этом статусе, зная, что в декабре тебе уже будет 70.

– Главный редактор Уткин – это как понимать?

– Вася всегда фонтанировал идеями. Какие-то воплощали в жизнь, а некоторые я просто физически не могла осуществить. Вот пускай теперь сам попробует претворить их в жизнь! Думаю, ему новая работа пойдет на пользу чисто по-человечески. Ведь руководить творческим коллективом – это значит быть лояльным по отношению к каждому. Быть звездой с точностью до наоборот.

Когда Уткин вступал в должность, то произнес на общем собрании речь: «Бытует мнение, что я высокомерный и вздорный. Поэтому я сразу приношу извинения всем, кого я обидел, поскольку хочу начать с чистого листа». Очень надеюсь, что у него получится.

Запись в блоге. 6 ноября. 15:20 Оффтоп

Только вымоешь посуду,Глядь – уж новая лежит.Уж какая тут свобода?Тут до старости дожить.Правда, можно и не мыть.Да вот тут приходят разные,Говорят: посуда грязная —Где уж тут свободе быть.Дмитрий Пригов. Банальное рассуждение на тему свободы

Из интервью Василия Уткина электронному журналу FootballMag, 2011 г.

– Главное открытие в должности главного редактора телеканала?

– Да, было неприятное открытие. В принципе, в моей жизни мало что изменилось. Я понимал, что рано или поздно это назначение произойдет. Это была идея Анны Владимировны Дмитриевой. До этого я рассматривал возможность перехода на ВГТРК – и сказал Диме Медникову[85], что вся эта история для меня возможна, только если мы играем в открытую. Меня что-то не устраивало на «НТВ-Плюс», я об этом говорил неоднократно. Переговоры с ВГТРК не собирался держать в тайне. Ситуация была подвешенная. И в один из таких дней я был в гостях на даче у Мити Чуковского. Там же оказалась его мама, Анна Владимировна.

– В Переделкине?

– Нет, это у Корнея Ивановича Чуковского дача в Переделкине, а у Мити Чуковского дача с другой стороны Москвы. Замечательный дом для «своей большой итальянской семьи», как он говорит. И вот мы сидели под липами, что-то приготовили, ели, и вдруг Анна Владимировна говорит: «Я решила – мне пора уйти в сторону. Это решит все вопросы, даст вам возможность управлять каналом так, как считаете нужным. Я об этом уже сказала Самохину[86].

Тимур Журавель, Василий Уткин, Константин Генич и Роман Гутцайт

– Первая реакция?

– Желание ее от этого шага удержать. Потом я понял, что это продуманное решение. Мы долго в тот же вечер разговаривали обо всем этом с Митей. Он сказал – все это конфигурация, люди остаются. Так, собственно, и произошло. Но вот подумайте: я долго находился в коллективе – и тут получил должность, которая заставляет заниматься всем. В том числе зарплатами. День, когда я узнал, кто сколько получает, стал потрясением. Было и другое потрясение. За три месяца столкнулся с несколькими личностными вспышками ненависти. По отношению ко мне лично.

Тимур Журавель, Михаил Шац[87], Василий Уткин, Мария Макарова и Дарья Исаева

С Михаилом Поленовым

С Тимуром Журавелем

С Георгием Черданцевым

– Ничего себе.

– Сейчас понимаю – наверное, мы так все устроены. Однажды случайно оказался в одной компании с коллегой. У нас ровные отношения, не друзья. И вдруг его, что называется, понесло. Наружу вырвались все обиды, записанные в какую-то незримую тетрадь. В том числе те, которые не могли происходить при моем начальственном участии.

– Как отреагировал?

– Меня это погрузило на две недели в состояние глубочайшей депрессии. А после таких историй было три. Все немножечко разные. Я заехал в гости к родителям, рассказал обо всем папе. Спросил – как быть? И он ответил: «Я тоже в один момент превратился из старшего научного сотрудника в замдиректора по науке. И все было точь-в-точь. Так устроены люди. Прошло время – и все успокоилось…» Мы люди одного поколения. Кто-то, наверное, думал, что сам получит это место. У кого-то накопилось – и захотелось швырнуть все это в лицо. У меня такой слабости нет. Хватает других.

– Например?

– Да масса! Я вспыльчивый. Если обнародовать мои телефонные разговоры – наверное, это кого-то заденет. Но никого не подставит, это я точно могу сказать.

– Ты уже бывал в Лондоне?

– Конечно. Раза три.

– Ничего не замечал?

– В каком смысле?

– А вот запах. Запах совершенно другой. Когда понимаешь, что это всякие технические штуки, масло там какое-то, но совсем не похожее на то, что было в «Шереметьево».

Анна Владимировна заражала меня предвкушением моего первого Уимблдона, вспоминая, как сама она впервые приехала сюда в 58 году. Первой из советских теннисистов. Я уже слышал кучу рассказов о Фреде Перри, который до сих пор последний англичанин, который там побеждал, – как он наших взял под свою опеку – и от нее, и от Алика Метревели, но запах?

А мы уже выходим из самолета и идем по трубе в аэропорт.

– Вот. Чувствуешь запах? Самое интересное, что он с тех пор не меняется.

Дмитриева делает несколько шагов в молчании.

– И еще у них совершенно другие, знаешь, сосиски. Вот то, что мы называем сосисками, тут вообще редко встретишь. А их сосиски у нас бы назывались колбасками, наверное. Если бы продавались в 1958 году.

Запах действительно какой-то особый. Стукая чемоданом по пяткам, я неожиданно задумался, как описать его, в каких вообще словах оценивать запахи, чтобы другой человек их потом смог узнать. Не нашел.

Анна Владимировна Дмитриева, Василий Уткин и Татьяна Миткова на церемонии награждения победителей «ТЭФИ–2004»

А сосиски зашипели на сковородке в нашем уимблдоме уже к вечеру. Вы ж не думаете, что мы, когда на Уимблдон приезжаем, в гостиницах живем? Дом. Дом надо снимать. Это и дешевле выходит, если вы, конечно, не для себя одного его снимаете. Уимблдон – это ж предместье лондонское, частные дома, одни поскромнее, другие повыпендрежней. Идешь, идешь между домами, потом вдруг хоп! – и стоит-улыбается тебе человек в форме у калитки в зеленом заборе. Пришли. Вот и корты.

А сосиски здорово вкусные были. Их и до сих пор у нас не встретишь. Нет, я не жалуюсь. Просто рассказываю, какие сосиски любит Анна Владимировна.

Душе Булгакова…

Могу рассказать, чего она не любит. Это тоже достаточно легко. Вот пример истории: наши комнаты на телецентре найти невероятно легко; когда будете – восьмой этаж по большим лифтам – и направо. А дальше, за изгибом коридора, комната передачи Андрея Малахова. Малахова приятно встретить в коридоре – вполне нарвешься на свежий анекдот или какую-нибудь новость обсудишь в красках; тяжелее бывает общаться с редакторами его передачи.

– Алло! – говорит редактор, бодро глядя перед собой в пустоту коридора. – Виктор Филиппович, это с Первого канала, да! У нас программа про инвалидов, а у вас нет ноги… Обеих? Это даже лучше, Виктор Филиппович!

Примерно раз в полгода редактор из малаховской комнаты ловит вас за рукав и начинает говорить вам, глядя в глаза просительно, но уверенно:

– Василий (Дмитрий, Леонид)! Ну, вы не надумали? Мы вас очень, очень просим, может быть, вы уговорите Анну Владимировну прийти к нам на передачу?

– О чем? О душе Михаила Булгакова?

– Да…

– Так зайдите к ней сами!

– Ну, что вы, она даже и говорить не станет… Как, вы не знаете, что в Анне Дмитриевой живет душа Михаила Булгакова?[88]

А впрочем, передача ведь так и не состоялась на Первом канале-то. Не пропустите тогда! Впрочем, и не пропу́стите. Ее не будет потому что. Никогда.

Про такие вещи Дмитриева говорит: «Не приставайте ко мне с этой бессмыслицей».

Канарейке Юрии…

Когда вы окажетесь у Анны Дмитриевой дома, вы не сможете не заметить, что она практически не сидит на месте. Что-то шипит на плите и ненавязчиво требует внимания, продолжается неспешная беседа, бегает вокруг кто-то из внуков, бегает пес. Внимание Анны Владимировны в сложной пропорции делится между всеми этими процессами. А недавно завелась еще и канарейка. Зовут канарейку Юрий, и она певчая. Имя унаследовала от дарителя – Юрия Роста.

Канарейка в дому недавно, но с ней уже связана абсолютно эпическая история. Юрий возник дома, я так понимаю, на прошлый день рождения, тоже вот в декабре. А в январе Дмитриева, конечно же, ездит на «Австралиан Оупен». И в январе канарейка была строго поручена попечению дочери, Марины.

На третий день стал Юрий чахнуть. Неужели они могут тосковать по хозяевам, думала Марина? Вопрос остался риторическим: еще через несколько дней состояние Юрия ухудшилось. Он стал стремительно лысеть. Не ест и не пьет, про песни и речи уж нет. Юрий был спешно доставлен к ветеринару.

Ветеринар посмотрел на клетку, потом на Марину и говорит: и давно это с ним? Понятно. Линяет он у вас. Птицы линяют. Слышали?

К возвращению Анны Владимировны из Австралии на Юрии уже опять что-то успело нарасти. Не пел, конечно, но… Некоторое время у хозяйки Юрия сохранялось убеждение, что за кенаром недосмотрели и купили похожего. По большому счету это такой же сложный вопрос, как с душой Булгакова. Потому что не проверишь…

Пасхальном столе…

Про Дмитриеву можно узнать много интересного. О семье, о друзьях. Да хоть про Фиделя Кастро! Я точно не помню, виделся он с ней или нет, но уверен, что в обоих случаях это была интересная история.

По-настоящему неизвестна Анна Владимировна, пожалуй, только с одной стороны. Для этого нужно знать ее достаточно близко. Она фантастически готовит.

– Приедешь к нам на Пасху? – В трубке голос Мити, сына Анны Владимировны. Ну как тут мимо проедешь? Приезжаю. И выясняю, что пасхальный стол, оказывается, – довольно нормированная вещь. И есть куча блюд, которыми легко заставить стол даже больший, которые готовятся только на Пасху. Вы знали, что на пасхальном столе не бывает горячего? Я не знал.

Пасхальный стол Анна Владимировна готовит всегда сама, включая пару паштетов и я уж не помню чего. Это все от бабушки. Утерян только рецепт блюда под названием «гусарская мазурка».

Что это? Я не стал спрашивать. Интереснее придумать.

Но это история про особенную кухню. А важно другое. Вот придешь с работы на Уимблдоне, а в доме свет горит. На плите сковородка с сосисками, особенными какими-то (несмотря на особенный кулинарный талант, сосиски Дмитриева любит больше всего на свете). Картошечка подмигивает золотом из духовки, к ней уже почти покрошен чеснок – и вот уже она, с маслицем и с ним, колючим, сотрясается в большой миске… Ничего особенного. Просто все ровно так, как не бывает лучше.

– Раньше на Уимблдоне каждый раз было одно и то же меню. Недельное. Вот по четвергам было невкусно, потому что готовили почки. Четверги на Уимблдоне мы не любили. – И – стук, стук! – все быстро ставится на стол – и никаких почек.

За таким столом сидеть можно бесконечно.

…И самом главном

И вот сейчас меня настигает странное ощущение, что рассказываю вам про человека, которого я уважаю безмерно, а еще безмерней люблю, которому многим обязан – житейски и профессионально… И рассказываю какие-то мелочи. Вроде бы ерунду.

Но другое вы знаете. Почти все. И про теннисные успехи, и про комментаторскую работу, и несложно уточнить, сколько именно лет Анна Дмитриева руководила спортивным телевидением, которое сама же, не единолично, но в большой очень степени, и создала.

А самое интересное и важное в ней как раз то, что практически в любой ситуации она остается собой. Набор этих ситуаций неисчерпаем. Она руководит спортивными каналами, гуляя с внуком, и руководит внуком в паузах между трансляциями, если этого требуют жизненные обстоятельства.

Кстати, больше всего, я это точно знаю, она любит не руководить.

«Советский спорт», 10 декабря 2010 г.

В силу известных событий меня в последнее время часто спрашивали, как это женщина может руководить спортивным каналом. Я удивлялся. Я не вижу тут гендерной проблемы и никогда не видел. И пока бунтовал (бунт мой не примирен, а заморожен), дело было совсем не в женщинах.

Спортивные каналы в нашей стране женщиной придуманы и женщиной воплощены, и женщина ими много лет руководила. Анна Дмитриева. И это так же естественно, как яичницу утром пожарить, или почитать перед сном, или размяться перед игрой. Как пригладить волосы перед зеркалом. Как выбрать первокурсника Гарри Поттера сперва в Гриффиндор, а потом на ключевую роль в сборной факультета по квиддичу.

Профессор Макгонагалл знает все заклинания, она знает вообще все, и только она одна встает на борьбу с Волан-де-Мортом. Это же она говорит: я буду оборонять Хогвартс, сколько смогу, делайте свое дело, Поттер.

Это мой любимый герой во всей Поттериане.

Волан-де-Морта нет, а она есть. Анна Дмитриева, человек, который нас всех собрал. Она потом делегировала полномочия, мы дальше и сами собирали, но уже были заражены критериями. И навсегда.

А что вообще дали спортивные каналы? Насчет продаж – поверьте, это очень сложная тема, даже не начинайте копаться – просто будете выглядеть дураками. Мураками.

Спортивные каналы дали возможность видеть спорт как он есть. Я не большой фанат тенниса. Люблю, но не фанат. Но матч в финале «Австралиан, мать его, Оупен», когда играли Надаль и Джокович, я смотрел все шесть или сколько там с лишним часов не отрываясь, не считая заварки чая и… Ну, вы поймете.

Это не было поэмой. Это был документальный роман. За этот жанр, кстати, в минующем году дали Нобелевку по литературе. Мы видели, нам объясняли, что вот есть один (Надаль) и есть другой (Джок). Такие-то и такие-то сильные качества. Но потом в динамике нам рассказывали, как один устает и теряет свою коронную; другой это чувствует и из сил, почти уже последних, туда направляет всю энергию. А тот, первый, борется, забегает под левую, он не сдается – и открывается второе дыхание. И второй (тот, который во мне сидит, – привет Высоцкому) уже понимал, что и его силы на исходе, он чем-то запасся – очками, вяжущими приемами… И изыскивает новые средства.

Так получалась настоящая драма. Два парня, красивых, в расцвете сил, на исходе этих сил бились за что-то, что известно только молодым красивым парням, – ну, не за посудину же почетную. Бились они за то, что это видел весь мир, просто за то, чтобы стало ясно, кто круче, потому что никто из них совершенно не собирался отступать. За то, кто настоящий мужчина, и в результате это оказывалось иллюзорной целью, потому что мужиками были оба, причем безоговорочно.

И вся история – в динамике. Как сначала у одного опускаются руки, он терпит, страдает, потом он воскресает – а тут у другого опускаются руки. И это надо видеть. А никто не видит. А вот затем и комментатор. Ты без него эту драму не поймешь. Ну, смотря какой комментатор, конечно.

Я вижу, как это буднично, спокойно, словно варку яиц в мешочек, разбирает Анна Дмитриева вместе с Александром Метревели. Так и надо рассказывать о битвах, так о них и рассказывают ученые, но они это могут спустя много лет. А она вот может, она и он могут это делать онлайн.

И я знаю, что есть вершины репортажа, на которые мне не подняться. Где не возьмешь голосом. Где не возьмешь каламбуром. Где ты понимаешь, что вот Надаль и вот Джокович (имена другие можно подставить), и для обоих ничего важнее сейчас нет. И для тебя их разбирают прямо по ходу. И так и оказывается.

Рядом с Анной Дмитриевой я чувствую себя как популяризатор науки около ученого. Я был практически ребенком, когда по техническому каналу (я сейчас не буду уточнять, ну, был такой) показывали финал Уимблдона. Играли Пат Кэш и Иван Лендл. Лендл был великий игрок, лет пять первая ракетка мира, но у него не получалось выиграть Уимблдон. Он лез на него лет десять, но не мог. И вот в том финале был один розыгрыш, запись точно не сохранилась, и Дмитриева сказала: все, Лендл сломался.

И Кэш, конечно, выиграл минут через десять. Как он мог вообще после этого не выиграть-то?

И Дмитриева, конечно, могла ошибиться (кстати, рядом не было Метревели). Но она не ошиблась.

«Я рада вас видеть, Поттер» (С).

Так в общих чертах нас и собирали.

Похоже, мы что-то не уберегли, профессор Макгонагалл. Но вы же долго пестовали ту свою идею?.. Так значит, и у нас есть время, а спорт прекрасен. Потому что он про людей, про их жизнь, про их стремления, про то, чему они решили посвятить лучшие годы отпущенного срока.

Вы справились, и мы справимся. Для чего вы нас и собирали-то тогда?..

Анна Дмитриева является единственным человеком, у которого чувство такта, эстетика (вкус) и готовность к действию – одно и то же. Работает вместе, единовременно.

Я приветствую юбилей этого ясного ума, этой выдающейся спортсменки, великого выборщика талантов. Я предвкушаю тесную нешумную компанию, в которую я постучусь сегодня со своим дурацким подарком.

Мне 39 лет. Сегодня. Три года назад я решил завести традицию – давать в этот день серьезное развернутое интервью. В прошлом году не получилось, а перед тем на мою просьбу поговорить отзывались мои друзья – Максим Андреев, один из лучших российских кинокритиков, ныне давно уже занимающийся спортивной журналистикой, и главный редактор журнала «PROспорт» Станислав Гридасов. В этом году я не без грусти поводил глазами по сторонам, потому что очень важная часть такого замысла, конечно, в том, что интервью хоть и деньрожденное, но нужно, чтобы вопросы могли быть любыми. Собеседник нужен, во-первых, маститый (это, как вы понимаете, не возрастная характеристика), а во-вторых, нужно, чтобы он никак от меня не зависел. Вот с этим у меня в последнее время возникли некоторые проблемы… Я долго думал и обратился с просьбой поговорить к Станиславу Минину, блогеру нашего сайта и прекрасному колумнисту «Независимой газеты». Спасибо ему большое! В общем, вот что у нас получилось; вопросы – Станислав Минин, ответы мои.)

– Скажи, ты по-прежнему соблюдаешь традицию – возвращаешься в родительский дом в свой день рождения, фиксируешь еще один сделанный круг?

– А как же. Конечно.

– Ты доволен последним кругом (надеюсь, ты не суеверен и ничего не имеешь против невинного слова «последний»)?

– Нет, я, наоборот, всегда улыбаюсь, когда вижу, как кто-то избегает этого слова. Это ведь просто слово. Как вот знаменитые три шестерки – дело тоже ведь не в соседстве трех знаков, а в том, из чего складывается число. Нет, я вообще недоволен последними кругами. И потому что жизнь сильно изменилась в последние месяцы и я еще не приноровился ее адекватно воспринимать. Да и, к сожалению, перемены в родительском доме все не к лучшему.

– Говоря об изменениях, ты имеешь в виду свой новый статус, новый профессиональный вызов, который ты продолжаешь «примерять»? Ведь со стороны как раз может показаться (и кажется!), что ты достиг всего в профессии и можешь быть доволен…

– Жаловаться грех. Мне очень интересно пребывать в новом качестве, и я могу только еще раз удивиться тому, какой же Анна Дмитриева проницательный человек. Когда у нас были приняты все решения о перестановках на спортканалах, она меня спросила, понимаю ли я, что происходит; ну, я что-то промычал, а она говорит мне: в сущности, меняется только одно. Теперь никому не сможешь сказать, в том числе себе, что тебе что-то не позволили сделать. Я ежедневно убеждаюсь, что так оно и есть. Это не значит, конечно, что возможности безграничны, но все совсем по-другому. Я, например, месяца три вообще не понимал, как писать заметки теперь. Раньше садился и писал – и ни о чем не задумывался. А тут – как отрезало, голова совершенно другими мыслями занята. И это только один пример. На самом деле жизнь изменилась примерно так же сильно, как, допустим, если бы я женился, или вот если вспоминать – как поменялась, когда я начал жить отдельно от родителей.) Что-то в этом роде. Так что я пока не сильно понимаю, в какую сторону и как она идет. Подожду покамест. С выводами.)

– А в отношениях с коллективом «Плюса» – психологически было сложно перестраиваться? Вчера – коллеги, приятели. Сегодня – подчиненные…

– Местами это был очень болезненный процесс. Но это неизбежно. Мы на телевидении; вокруг люди все амбициозные, и вряд ли есть хоть один человек в такой профессии, как наша, который не имел бы на своей памяти пары-тройки случаев, в которых его особенно обидно бы недооценили. Так это или нет на самом деле – неважно. Но такие случаи тоже были. Мне по этому поводу самый лучший совет дал отец, у которого в жизни тоже когда-то произошел… Скажем так – карьерный взлет. Совет был очень простой.

На матче «Спартак» (Москва) – «Рубин» (Казань). Апрель 2012 г.

– Какой?

– Предельно простой: не париться. Так и должно быть. Ну, это такая теория чайника: время от времени пар вырывается.

– У тебя ведь тоже были свои «два-три случая»? Когда недооценили?

– Безусловно. Может, даже и больше.

– И как ты поступал? Находясь еще на «той» стороне…

– У меня был достаточно затяжной конфликт с Алексеем Бурковым, например. Нашим первым директором – светлая ему память! Был момент, когда я получал от него не просто обидные – порой оскорбительные претензии. Он просто меня гнобил какое-то время. Но все кончилось хорошо. Мы нашли общий язык. Тут может быть только один способ – не копить в себе. Случилось что – надо поговорить, значит, не обязательно прийти к согласию, но, по крайней мере, понять, что и почему произошло. Бурков был очень резкий и не всегда справедливый, но абсолютно открытый человек. И движим интересами дела – как он их понимал. Поэтому рано или поздно, если речь шла о деле, он сам ликвидировал все скользкости… Он безвременно умер, хоть и давно – но до сих пор я ощущаю это как личную потерю. Вот я говорю, что было время и он меня гнобил, – но ведь все, что со мной случилось, произошло еще и потому, что они с Дмитриевой когда-то сделали на меня серьезную ставку. Не думаю, что они сидели с какими-то картофелинами и передвигали их по столу, как в фильме «Чапаев», но я всегда знал, что они меня выделяют. В общем, я их не подводил; во всяком случае, сильней, чем самого себя, – ни разу.

– Ты сказал про открытость, и я хотел спросить тебя о ней же – впрочем, о несколько иной открытости. Помнишь, ты написал довольно личную колонку накануне чемпионата мира прошлым летом? На меня это произвело большое впечатление. Я не мог этого понять. Ты ведь знаешь своего читателя. В большинстве своем – агрессивного, насмешливого, закомплексованного, не готового понять. Почему ты открываешься этим людям? Ведь это было довольно откровенно…

– Знаешь, я решил попробовать. Мне хотелось рассказать эту историю. Это одно из самых сильных переживаний в моей жизни. И оказалось, что оно напрямую связано с чемпионатом мира по футболу! Потом, там же главная тема-то абсолютно вечная: вот мы видим работу человека (или слышим), оцениваем как-то – а что у него на самом деле в голове, совершенно ж не представляем себе. Причем даже на таком простейшем уровне, как эмоции. Страшновато было рассказывать, конечно. Я написал этот текст ручкой, в блокноте, сидя на даче, и диктовал в газету по телефону; вернулся домой через два дня и не без трепета открывал почитать комменты. Так срач там вообще отсутствовал как жанр… Вот так-то.)

– Я бы, наверное, вовсе не открывал комменты…

– Ну, порядок же надо было бы навести. В любом случае это был бы урок. Я не думаю, что журналист вообще должен бояться быть откровенным. Прям вот чтобы совсем. Иногда это тоже работает. Иногда только это и работает.

– Ты знаешь, что я регулярно читаю твою конференцию. Иногда я не понимаю, зачем она тебе… Нужно, чтобы кто-то (неважно, кто именно) поднимал темы, на которые ты хотел бы вкратце высказаться, чтобы не писать заметку? Ведь большинство вопросов, которые ты публикуешь, тебе, судя по всему, не очень интересны. А ведь это только вершина айсберга, надо понимать…

– Как-то я совершенно не задумываюсь о смысле. Для меня это разновидность дневника. Странная такая, конечно. Но смысл для меня именно в ежедневности. Иногда бывает очень интересно посмотреть, а что я думал по какому-то важному поводу вот тогда. Когда этот повод происходил. В общем, это такой чемодан без ручки. Нести тяжело, но выбросить жалко, потому что там внутри я сложил несколько очень дорогих мне вещей. Просто ручка отвалилась. Вроде можно и другой чемодан купить, но он сам почему-то тоже дорог.

– Ограничить ее тематически не хотелось? Ну, хотя бы игнорировать вопросы вроде «Василий, а что такое любовь?», «Василий, а что такое дружба?»)

– «А лямки пришить к чемодану не пробовали?» «А тачку купить?» «А если не нести, а волочить по земле?» «А если такси вызвать?»

– Прелесть безручечного чемодана в его безручечности?)

– Все действительное разумно… В общем, мой чемодан, он мне дорог.)

– Я тебя и сам хотел спросить про дружбу. Ты часто говоришь о своих друзьях. О том, что кто-то – твой друг. Какой смысл ты вкладываешь в это слово? Друг – это кто? Алексей Венедиктов[90]недавно сказал, что друг – это тот, с кем готов обсуждать семейные дела. У меня другое определение. А у тебя?

– Не знаю. У меня затруднения с определениями, честно говоря. Друг – это такое слово, одно из немногих, что вряд ли нуждается в объяснениях, как вот в геометрии аксиомы. В общем – не определяю специально.

– То есть просто интуитивно чувствуешь, кто друг?..

Нет, я говорю не о чувстве, а о том, возможно ли объяснить. Кратко и полно – не могу. Не было никогда нужды объяснять…

– По-моему, друг – это человек, перед которым ты не боишься выглядеть слабым…

– Да, и это тоже. Но разве это полно? А если я вообще не боюсь выглядеть слабым?)

– Это ведь индивидуальное определение…

– Вот видишь, самые принципиальные споры обычно о терминологии.) Я когда был в нежном возрасте, девочки делали из общих тетрадей такие анкеты, и нужно в них было отвечать.) Там всегда был вопрос о том, что такое дружба, и самый популярный ответ был – «это сыр за 26 копеек».

– Скажи, тебя не тяготит публичность? Ее масштабы? Или это все-таки неизбежное следствие успеха в профессии?

– Ну, это, в общем-то, не может не тяготить время от времени. Я, конечно, не такой человек, чтобы мне вот прямо пройти не давали, но всегда возможна ситуация, что вот устал, или спешишь, или раздражен… В общем, надо побыть одному. А ты в любую секунду можешь вдруг оказаться не один. Но это неизбежно. Поэтому к этому быстро привыкаешь. Приятного тут тоже хватает.

– Например? Приятные стороны публичности…

– Это несложно себе представить. Тебе готовы помочь, тебя рады видеть… Случается – скидки дают. Поди плохо!

– Успеть бы спросить тебя о самой профессии. Ты неоднократно писал, что пора, мол, о профессии поговорить. Обычно сопровождал таким призывом критические рецензии. Не возникало потом ощущение, что, в общем, эта дискуссия нужна единицам? Тебе, в частности. В остальном люди просто работают, получают зарплату и не задумываются о том, зачем, что, как и почему…

– Так это ведь их дело. А вот знаешь сколько мне в ту же конфу пишет людей – как сделать первый шаг в профессии, как то, как се? В общем, это, конечно, критерий своеобразный, потому что таким образом – пиша мне в конфу – в профессию точно не попадают… Но запрос-то колоссальный. Мы на «Плюсе» все время об этом разговариваем между собой, и результат, в общем-то, налицо – у нас абсолютно лучшая бригада комментаторов. Так или иначе – но лучшая. И вообще самое правильное – писать о том, что тебя занимает. Причем это не в том смысле, что вот я уже добился определенного статуса и сам выбираю темы; нет. Даже если ты начинающий репортер и едешь на задание – все равно писать надо о том, что тебя занимает. Это такое упражнение – найти занимательное в том, о чем ты еще утром, возможно, и не знал. И нет такого журналиста, у которого это получалось бы всегда.

– Последняя, «послесавинская» дискуссия о том, каким быть спортивному телевидению, была, конечно, очень увлекательной. Жаль, что большая ее часть, похоже, осталась за кадром… Я о том, будет ли зритель выбирать себе комментатора. Или телевидение будет формировать и вкус, и видение.

– Профессия все равно не в этом. Она развивается своим путем. Меняются средства доставки, меняется то, чем слушают, как смотрят. Но профессия все равно развивается своим путем, впитывая влияния – безусловно, но у нее своя жизнь. Аудитория не имеет тут решающего слова. Как не имеет его в музыке, в живописи… Хоть это и несравненно более высокие жанры. Природа творчества же не в этом. А профессия комментатора – творческая. Это на производстве спрос – ключевое понятие. Это когда колготки делают; уважаемое занятие, просто другое. Спрос определяет индустрию. А творческую профессию не может определять. Влиять – да. Но на нее и погода может повлиять.

– Скажи, для тебя в профессии есть табу? Ну, то, что «ни при каких условиях»?

– Да пожалуй что и нет. Вот возьмем ситуацию… Какую-нибудь однозначную. Например, мат в эфире. Нельзя? Ни в коем случае нельзя! Но, вполне возможно, настанет момент, когда сделать это будет необходимо. Причем я не о «вырвется». Я о приеме, о совершенно осознанной вещи. Ты при этом должен будешь, конечно, сделать это на свой страх и риск, и, скорее всего, ты будешь неправ. Но это возможно. Например, в ситуации, когда Филимонов уронил мяч в ворота. Когда с украинцами играли.

– Тут ведь важно, кто потом скажет, что ты не прав. Филимонов уронил, ты сказал слово на букву «б», и аудитория в этот момент чувствовала то же самое. И коллеги чувствовали. Все чувствовали. И все поняли…

– Я не совсем об этом говорю. Мат – это ультрасильное средство экспрессии. Запретное, табуированное. Но разве мы можем быть уверены, что когда-нибудь, в какой-нибудь ситуации другие средства не окажутся исчерпаны? А наша работа разве не в том, чтобы добиваться взаимопонимания?.. Так что это возможно. И тот, кто нарушит это табу, будет им же, скорее всего, и уничтожен, конечно.

– Интересно, ты по-прежнему считаешь матч Англия – Тринидад своей неудачей? Я, например, считаю, что это было то самое. Когда никак по-другому нельзя. Только издевательски.

– А я и не считаю его неудачей. Разве когда-то считал? Я не считаю, что это какой-то новый способ… Что так надо всегда и это вообще подвергается тиражированию. Но я совершенно о том не жалею, нет. В определенном смысле это было, конечно, тоже преодоление табу…

– А столь бурной реакции на критику Аршавина ожидал?

– Конечно.

– Что в нем особенного?

– Идол!

– Идол именно из-за глянцевости? Ведь есть, например, Жирков. Не глянцевый…

– Нет, Жирков не идол. Идол – это понятие общественного сознания. А Жирков просто очень хороший игрок.

– То есть в Аршавине каждый видит себя? Ну, скажем так, возможного себя. Свое представление об успехе. Так?

– Может быть, но я об этом никогда не думал. Это как-то очень прикладно звучит. Не по-идольски.

– Бывает, что ты разочаровываешься в российском футболе? Теряешь надежду на то, что здесь может когда-то быть «как должно». Хозяйство, отношение болельщиков, культура…

– Никогда не разочаровываешься только в друзьях.

– Семья – по-прежнему твоя главная мечта? Дети?

– Да я уже как-то свыкся с тем, что со мной это может и не случиться. Но другой мечты не завел.

Sports.ru, 6 марта 2011 г.

Чемпионат мира по футболу – это, безусловно, событие из тех, ради которых живешь. Правда, я не имею в виду болельщиков. Футбол, конечно, способен доставлять сильнейшие эмоции. Но если вы при этом не помните, что это всего лишь игра, развлечение, смею предположить, что в вашей жизни чего-то не хватает.

Есть такое замусоленное клише «он опередил время». Обычно им прикрываются, чтобы обозначить неприятие современниками, либо подчеркивают исключительность мышления. Иногда эти тезисы смешиваются в парадокс – участь многих творческих личностей. Но ускользает самый важный элемент – время. Оно должно пройти и прийти. Для того, чтобы все поняли: в той точке этот человек знал, что будет и как будет. А мы не догадывались. Или не хотели. Или даже не думали об этом. Вариантов, как всегда, несколько.

Все это произошло с программой «Три репортера». С ее идеей и реализацией. С Васей.

Я, конечно, не вспомню, за какой «рюмкой чая» Вася решил ввязаться в эту идею и объявил ее нам. Но я хорошо помню имя и фамилию человека, который тогда его вдохновлял. Хантер Томпсон. Вася даже подарил мне «Ромовый дневник» этого борзого американца. Не могу сказать, что я немедленно зафанател от круглосуточных пьянок журналистов в Пуэрто-Рико. Это не так сильно повлияло на мое мировоззрение, как, например, поездка Венички в Петушки.

Но Вася был весь в нем. Синонимом фамилии Томпсон была «гонзо-журналистика». Слово «гонзо» я до этого слышал только в Маппет-шоу – это была синяя симпатичная кукла, творческая личность с носом крючком. Помните? А тут, оказывается, целый жанр. И телевизионный тоже. Если говорить просто, то это съемки от первого лица. Ты ходишь с направленной на себя камерой, поворачиваешь ее в разные стороны и показываешь, что видишь.

Чего? Так это то, чем сейчас занимается любой блогер, скажете вы. Абсолютно. Вот в этом и фокус. Все, что с нами происходит, было придумано уже давно. Только без гоу-про, а камерой наших операторов.

Но тогда, в 2011-м, это казалось чем-то необычным. Сейчас мы уже спокойно воспринимаем снятый на мобильный телефон полнометражный фильм, а тогда представьте наше удивление, когда Вася собрал нас с Тимуром Журавелем и Мишей Поленовым и сказал поснимать на мобильники свои эмоции на дерби «Спартака» и ЦСКА. С этого все и началось. Так появился пилот. Он никуда не вышел. Но мы поняли суть.

Идея программы кристаллизовалось в футбольное приключение. Мы добираемся до пункта А. Затем снимаем жизнь и разными дорогами идем на стадион. Там отдельно друг от друга смотрим футбол. А после игры встречаемся и делимся эмоциями.

Первым нашим городом был Нижний Новгород. Это было уже набело, хотя официально именно этот выпуск и назвали «пилотом».

Миша Поленов добирался туда теплоходом. Мы с Тимуром поездом, а Вася со своим верным оруженосцем, водителем и помощником, Андреем и Кириллом Коломыцами на машине. Кстати, поездку Полеши по реке сняли уже после основной части. Что-то по времени не сходилось, и он рванул на теплоходе «Михаил Булгаков» после всех съемок в Нижнем. Телевидение – монтаж!

Запись в блоге «РадиоУткин». 4 ноября 2011 г.

За несколько часов до.

У меня сегодня особый день – премьера «Трех репортеров». Особый он потому, что, в сущности, переделав кучу передач в жизни, я впервые придумал что-то действительно новое. Не радикально – радикально нового на телевидении не бывает в принципе. Новой бывает только технология. Но что-то, что представляет собой новую творческую задачу для всех нас.

Моя задача была в этой программе по большому счету генпродюсерская. Я отвечал за то, чтобы все состоялось. Во второй, например, я практически не принимал участия в съемках, в кадре практически все делали ребята. Их рассказы вы уже могли полистать на блоге «Футбольного клуба». Авторство передачи, конечно, наше общее.

В данный момент я могу сказать вам лишь то, что работать над «Репортерами» нам было легко и приятно. То есть не то чтоб ни разу не было тяжело, но вот – с удовольствием. В программе вы увидите и совершенно новых людей, вам не знакомых, например автор рубрики, рассказывающей в этой передаче о технических телегаджетах (и пока мы подержим его имя в секрете). В съемках первой программы, той, что будет сегодня, участвовал наш продюсер Кирилл Коломыц – этакий guest star получился. А в роли Дарта Вейдера снялась наш режиссер трансляций, красавица Юля Мордмиллович; этот секрет я раскрою, но только для того, чтобы, может быть, кому-то стало любопытно поразмыслить, откуда в роуд-муви про футбол взялся Дарт Вейдер.

Надо будет Юлю как-нибудь вам показать без костюма и грима. Она у нас красавица.

Наш режиссер Емельян Руднев сейчас следит за тем, чтобы в окончательном варианте не была упущена никакая мелочь, а мы просто сидим и ждем, время от времени подсказывая правописание того или иного титра. С одной стороны, хочется отвлечься от этого тягостного ожидания, а с другой… Вот никак не заставлю себя уйти и подготовить к эфиру «Футбольный клуб».

В общем, приглашаю вас заглянуть в наш эфир сегодня вечером, 22:00, футканал, сразу после ФК (на кабельном «Спорт-Плюсе» премьера в 00:00). Спасибо, что вы с нами.

Вася, Коломыц, Поленов, я, Тимур – ну никак не «Три репортера». А потом еще в эти приключения с нами пускались Миша Моссаковский и Костя Генич. На классический квартет с д’Артаньяном не тянет никак… Вася все это объяснял фирменным словосочетанием: «Это технический вопрос». Название ему нравилось – Дюма вдохновил. Абсолютно точно. Мы с Поленовым и Журавелем – репортеры. Остальное… правильно – «технический вопрос».

Практически все было основано на экспромте. Ну как можно, например, запланировать то, что с тобой случится в дороге? Если заблудится навигатор, например. А в городах о съемках уже договаривались. Тогда не было понятия «продюсирование» в нынешнем смысле слова. Да просто договаривались о съемках по телефону, да и дело с концом.

Мне всегда доставалась роль «парламентского корреспондента». В городах, которые готовились к чемпионату мира, вместе с чиновниками ездили либо по стройкам, либо по местам для них. В первой программе с тогдашним замминистра нижегородского спорта знаменитым биатлонистом Николаем Круговым увековечили на пленке несколько точек, где мог бы быть стадион. Например, была идея построить его на косе гребного канала, а не на том месте, где он стоит сейчас.

У Тимура и Миши всегда находилось что-то поживей чиновников: уроки лезгинки в Махачкале или выездка на ростовских рысаках, покупка раков или… Да ну грех жаловаться. Сейчас сложно сказать, что было самым ярким событием во всех этих приключениях. Наш футбол с Костей Геничем в саранской колонии для иностранных заключенных или там же, в Саранске, занятия по ходьбе – в Мекке этого вида спорта? Акции в защиту троллейбуса в Иванове или прыжки Поленова в бассейн под руководством олимпийского чемпиона Дмитрия Саутина? Появление Васи в Казани на вертолете или его поездка в карете по одесской Дерибасовской? Официальный завтрак с самогоном в селе Тетюши или исследования криминального казанского феномена за десять лет до кинопоявления «Слова пацана»? Вася с усами в сопровождении Кубанского казачьего хора…

И все это в футбольной программе.

Хотя, пожалуй, особенной была Махачкала.

У Васи была странная мечта… сбросить в пропасть автомобиль. Проверить, взорвется ли он, как обычно бывает в кино. Поездка в Дагестан должна была «сказку сделать былью». В Махачкале Вася (разумеется, на свои) купил сильно убитую пятерку «жигулей».

Она была приговорена. Вот только одно обстоятельство мы не учитывали. А куда, собственно, она может упасть. Гор-то в Дагестане в достатке. Но внизу либо люди живут, либо коммуникации проведены. Наши друзья изучили абсолютно весь ландшафт и где-то на третий день нашли подходящий склон. Мы придумали, что заехали на видовую площадку, стали что-то обсуждать (финальная сцена) и нечаянно оперлись на машину. «Жигули» на ручник «забыл» поставить коллега Коломыц… Ну и… полетела ласточка родненькая. Важно заметить, что мы к ней действительно прикипели – все три дня на этой пятерке раскатывали по Махачкале.

Камеры расставляли долго. Дубля не могло быть. А ракурс нужно выбрать без ошибок. Летела она красиво и гимнастически кувыркалась. Но не взорвалась «как в кино». Просто плюхнулась на крышу. Очень эффектно. Вася сиял!

Он любил, чтобы красиво! На Дербентском коньячном заводе мы пришли в погреб. Огромное помещение с бочками легендарного дагестанского. Там же был дегустационный кабинет. Директор завода при нас открыл бутылку 1961 года розлива! «Когда Гагарин полетел», – причмокивая от предстоящего удовольствия, сказал Вася. Мы были в курсе. Но о чем точно не догадывались, так о его следующей фразе. «Давайте вы сейчас мне не будете мешать мою сцену снимать. Вот порог, вот дверь». Ну а что нам оставалось? Мы стояли за ней и слышали, как директор коньячного объясняет Васе принципиальность цвета коньяка, как его лучше покатать в бокале, потом попробовать надо аккуратно…

В это время руководитель нашей дагестанской делегации вдруг сказал: «Тут столько бочек… А что мы, собственно, стоим?»

«А что, и мы можем?»

«А вот. – И с этими словами он откуда-то достал пластмассовую трубу, похожую на гигантский шприц. – Кто первый?»

То есть как первый? Ну у нас же тары нет…

Как это нет? А это что? И он запустил трубку в первую бочку, литров на тридцать.

Стоит ли говорить, что мы продегустировали несколько бочек. Вася же тем временем все катал и катал капли коньяка по небу. К моменту окончания «его сцены» мы были фанатами дагестанского коньячного, а наше мироощущение было искристым, как цвет этого напитка на солнце.

Как вы понимаете, в таком калейдоскопе событий футбол всегда был «техническим вопросом». Конечной точкой встречи и поводом. Узнать самим нашу страну и показать ее зрителям.

Коллеги в комнате 8–16 с интересом и завистью ждали наших баек из поездок. Они прекрасно понимали, что творилось в такой-то компании в таких репортерских поездках. Да их еще и бесило, что из расписания комментаторов выпадало сразу несколько человек на выходные. Им приходилось делать нашу работу. Пока мы сами были на съемках. В то, что иногда было тяжело, – никто не верил.

«Три репортера» в Дагестане: «У Васи была странная мечта… сбросить в пропасть автомобиль»

А сложность, как по мне, часто заключалась в отсутствии четкого планирования. Мне всегда казалось, что съемки можно готовить тщательней и не полагаться на случай. Дело дошло до страшнейшей ругани Васи и Тимура в Ростове-на-Дону. Вася с Полешей и Коломыцем снимали сцену «Рыбалка и уха». Как несложно догадаться, финал этой «сцены» был слегка размыт и вместе с этим размылся тайминг. Тимур в это время ждал оператора в другом месте, и поплыла съемка его части.

Ох, что было. Маленький Тимур орал на большого Васю. Потом Вася орал в ответ. Даже самый страшный скандал, который вы можете представить, смотрелся бы руганью детей в песочнице в сравнении с этой перепалкой. Его слышали оба берега этого чудного города-на-Дону.

Наш режиссер Емеля Руднев вместе с Васей решили разбавить наши гонзо-съемки студийной частью. Для внутренней динамики. Чтобы как можно больше наших друзей по комнате 8–16 получили возможность стать частью этой истории (а хотели сняться в «Трех репортерах» примерно все). И тогда Вася придумал рубрику «Гол комментатора». Задача для коллег формировалась просто: нужно было выбрать красивый гол, который забили в матче, который он комментировал, и самому повторить его на поле. Выставляли ту же точку, ставили стенку (если это был штрафной), скотчем обозначали то место, куда должен влететь мяч, – делали все реалистично. Секундировал и оценивал все Костя Генич. Шмурнов повторял мяч вратаря-бомбардира Рожерио Сени, а Нобель Арустамян, в розовой футболке «Ювентуса», пытался изобразить гол Аллесандро Дель Пьеро.

Спустя несколько лет мы все узнаем слово «челлендж». А тогда это была рубрика в программе «Три репортера».

Особенной историей стала музыкальная тема. Вася был влюблен (это его обычное состояние) в украинскую группу «Скрябин», и особенно в одну песню «Нам казали». Она была не то что на репите. Она была везде, когда рядом появлялся Вася в то время.

Без нее представить программу уже нельзя. Ее мотив всегда появлялся в конце, уже под титры. Но мелодией не буквально, а идейно была пронизана вся программа. На Евро–2012 в Киеве мы даже договорились встретиться с солистом этой команды Андреем Кузьменко. Но мы банально разминулись по времени…

В тот период нашей жизни мы не сильно понимали масштаб нашей работы. Это действительно была наша «гонзо-история», от которой мы получали удовольствие, а после которой (поездки и удовольствия) шли долгие процессы восстановления. Социальных сетей по большому счету тогда не было, и мы не могли понять: нравится ли зрителям то, что мы делаем, или это все-таки больше для себя? Она, наша программа, проходила как-то незаметно. Внутри каскад и фейерверк стихий и историй, но кто нас смотрел? Правильно ли мы идем? Чем вообще занимаемся и не зря ли тратим силы и здоровье?[92]

Вы не представляете, как приятно спустя годы встречать людей, которые говорят спасибо за ту программу и помнят каждый эпизод. Но что еще впечатляет, так это все приемы и ходы, которые придумал «Вася и его команда». «Три репортера» из сегодняшнего времени выглядят очень солидным YouTube-проектом, который максимально отвечает современным нормам большого блогерства. А мы просто так снимали и жили. В пространстве, которое придумал нам Вася. И опередил время.

Михаил Поленов, ведущий программы «Три репортера», о первой встрече с Уткиным в 2004 г.

Я брал автограф у Васи, когда еще не был комментатором. Для меня он тогда был просто космической фигурой – я еще учился в университете и работал в ресторане «Русская рыбалка» в Питере. Как-то Уткин вместе с Радимовым и Булановой оказался за столиком ресторана. Я попросил официантку сходить к ним и попросить большого человека что-нибудь написать. Сам не пошел, потому что тогда работал в отделе, который занимался приготовлением рыбы, был в спецодежде, не лучший вариант был в этом идти. Со стороны наблюдаю: она подходит с бумажкой и ручкой, а Радим как бы уже тянется, чтобы расписаться, но тут бумажку с ручкой резко дают Васе. Это было очень смешно! А вообще в этом ресторане я сначала работал на понтоне, где плавала живая рыба. И прежде чем передавать рыбу на кухню, ее нужно было убить. Потому что если она дергалась под ножом, повара были недовольны – из-за резкого движения рыбы можно было себе что-нибудь отрезать. Поэтому ее нужно было убивать. И, блин, я много убивал в юности… рыбы! Причем можно усовершенствовать орудие убийства, а я его упростил. Вместо специальных приспособлений взял дубину и просто начал бить по голове. Ужасно, конечно, вспоминаю, сразу ком в горле. Тяжелее всего было убивать большую рыбу. Помню, очень долго дубасил пятикилограммовую белугу – она такая здоровая, что рук не хватит показать. Я очень рад, что этим больше не занимаюсь, что это пройденный этап. Хотел бы подчеркнуть, что мне не нравится это воспоминание.

Два репортера: Денис Казанский и Тимур Журавель

Нам казали…

Слова Андрея КузьменкоНам казали стояти – ми стояли,Нам казали лежати – ми лежали,Нам казали кричати – ми кричали,Нам казали качумайте – качумали.Нам казали не моргати – не моргали,Нам казали буде добре – ми чекали,І всі дружно головами їм махали,Ну шо із того всього ми дістали?Приспів:Тара-тай-та-ратата-там,Тара-тай-та-ратата-там,Тара-тай-та-ратата-там,Тара-тай-та-ратата-там.Нам казали свистіти – ми свистіли,Нам казали гудіти – ми гуділи,Нам казали свербіти – ми свербіли,Нам казали дуріти – ми дуріли,Нам казали кусати – ми кусали,

На съемках программы в Дагестане

Показали як ковтати – ми ковтали,І на вуха нам лапшу свою мотали,Ну шо із того всього ми дістали?Приспів.Нам казали «Перестаньте» – перестали,Нам казали «В нас не вийшло» і змотались.А ми сіли покурили і поржали,Ну шо із того всього ми дістали?

2 июня 2015 г.

Из выступления Президента России В. В. Путина на заседании Госсовета по развитию физической культуры и спорта:

«Считаю целесообразным рассмотреть возможность создания общедоступного спортивного канала. Мы с коллегами уже говорили на этот счет, хотел бы сегодня услышать конкретные предложения по этой теме, окончательно сформулированные». (Kremlin.ru)

15 июля 2015 г.

«Матч ТВ» получил статус обязательного общедоступного телеканала – соответствующий указ подписал Президент России Владимир Путин.

22 июля 2015 г.

Генеральным продюсером и заместителем гендиректора объединенной спортивной редакции, создаваемой на базе нового федерального телеканала «Матч ТВ», станет телеведущая, продюсер и IT-технолог Тина Канделаки. («Коммерсантъ»)

Тина Канделаки:

Новое назначение – колоссальный вызов для меня. Имея опыт работы на телевидении и опыт управления компанией, ведущей крупные российские и международные проекты, мне будет очень интересно построить с нуля крупную телевизионную спортивную редакцию.

Василий Уткин в твиттере (@radioutkin):

Тине интересно строить крупную спортивную редакцию «с нуля». Окей. Двадцать лет жизни впустую. Я тогда пойду, наверное. (С нуля, ну офигеть!)

Я корпоративный дисциплинированный человек. Но «редакция с нуля» унизительно. Нас всех унизили. Я обязан сказать это вслух, и будь что будет.

Если новая редакция с нуля – что ж, старую делал я. Вместе с ней иду на помойку. Бывает. У меня тут отличная дыня пропала; что ж, вышел срок!

Надо извиниться, Тина Гивиевна. Неправы. Да, я нарушаю корпоративную этику. Но я обязан защищать свою команду, я ее не по объявлению набрал.

Тина Канделаки:

Уважаемые друзья, коллеги. Если кто-то понял мои слова неправильно, спешу пояснить – когда я говорила про создание редакции с нуля, я говорила про структурный ноль – т. е. то, что объединенной редакции не существовало, т. к. не существовало нового спортивного холдинга, а не про сутевой ноль. Напротив, я убеждена, что у нас много высококлассных профессионалов в области спортивной журналистики, я очень уважаю их труд и с удовольствием поработаю со многими из них. А эмоциональность вашу я понимаю и разделяю, потому что без эмоций в спорте жить нельзя!

23 июля 2015 г.

Василий Уткин в твиттере:

Инцидент считаю исчерпанным. Поздравляю Тину с новой работой – я ведь отлично знаю, какая она интересная. Работа. И Тина, уверен, тоже.

На премьере фильма «Хороший мальчик». 2016 г.

Ксения Собчак —

Василию Уткину:

@radioutkin быстро сдался:) жаль. Вот кто действительно профессионал и должен был бы в нормальной ситуации возглавить такой канал…

Василий Уткин —

Ксении Собчак:

Тока дурак мог поставить меня на эту работу. И я б не взялся. В жизни дела с рейтингами не имел. Планы у меня другие.

5 августа 2015 г.

Тина Канделаки в твиттере после матча «Спарта» (Прага) – ЦСКА – 2:3

ЦСКА молодцы! Вот так, сжав зубы, не сдавшись, вернуться с 0:2 и выиграть – просто идеально для драматургии!

Но это не пьеса, это реальная жизнь, реальная история, которая пишется реальными пацанами.

Поздравляю команду и болельщиков. Ждем следующего шага в Лиге чемпионов!

Василий Уткин в твиттере:

Бог мой, как это небанально, как это тонко! Браво.

О, истина! Сжать зубы. «Собраться и драться, бодаться, кусаться, но вырвать победу на всех». Так писал Грызлов в 2008-м!

Вы ж знали: сжать зубы – уникальный успех спортпобеды? И чтоб глаза горели. Гарантия! Мастерство, тренировки – для убогих. И вставать в 6:30.

6 августа 2015 г.

Тина Канделаки в твиттере:

Знаете, многим #жиробасам нужно пересмотреть свое отношение к спорту. Начинайте тренироваться понемногу, глядишь, втянетесь)

Василий Уткин в твиттере:

Мильоны – вас. Нас тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами! Да, скифы мы, да, #жиробасы мы с раскосыми и жадными очами… (А. Блок)

Мы красная кавалерия, и про нас в субботу вам расскажет некий #жиробас… (готовлюсь работать ЦСКА – «Амкар», распеваюсь).

А мне все похуй, я сделан из мяса, самое страшное, что может случиться… СТАНУ #ЖИРОБАСОМ!!!

Василий Уткин:

Я достаточно спокойно самовыражаюсь, а уж как вы это воспринимаете, ваше дело. Не вижу в этой истории ничего такого, что надо комментировать.

Тина Гивиевна Канделаки мне сейчас не начальник. Я пока знаю только то, что наша редакция <спортивных каналов «НТВ-Плюс»> де-юре ликвидируется с 15 октября и мы все написали заявление об увольнении. Сейчас мой начальник Дмитрий Дмитриевич Чуковский. Его начальника зовут Олег Олегович Колесников. Его начальника зовут Александр Всеволодович Вронский. Его начальника зовут Дмитрий Николаевич Чернышенко. А над ним уж не знаю кто. Наверное, почти что Господь Бог.

Мы с Тиной Гивиевной давние знакомые. И никаких производственных отношений у нас сейчас нет объективно. Я работаю в «НТВ-Плюс», а она назначена генпродюсером «Матч ТВ». Я не знаю, попаду ли я туда.

Меня очень трудно задеть. По поводу жиробаса полностью согласен с Тиной Гивиевной. Я ноги поднимаю в знак согласия! Действительно, жиробасам необходимо пересмотреть отношение к спорту.

Я как раскаявшийся жиробас сообщаю, что с 10 января прошлого года похудел на 85 килограмм, потому что пересмотрел свое отношение к спорту. Пусть другие жиробасы поступят так же. Я их призываю к этому от имени всего московского толстячества.

Немного о себе. Уж извините.

Последняя неделя непросто мне далась. Все началось с шалости, потом переросло в шутку, где, как известно, всегда есть доля шутки; а еще потом все стало серьезно. Так иногда случается.

В принципе рассказывать о спорте на телевидении легко и приятно. Дело это веселое, беззаботное. Но вдруг наступает новое; ты осознаешь. Вот как ты же сам свою маму на «ты» называешь? И вот как если вдруг при тебе кто-то еще начинает делать так же. На «ты».

Я не буду говорить, сколько лет я занимаюсь тем, чем занимаюсь. Это и неважно. Есть люди, которые побольше этим занимаются. Этот срок, 21 год, имеет значение только в том смысле, что он – пол моей жизни. А если взять ее осознанную самостоятельную часть, то и почти вся.

Я заканчиваю.

Хватит.

Надо называть вещи своими именами. Собственно, спортивный комментарий на телевидении – тот жанр, в котором этот принцип остается практическим, а не седой теорией – называть вещи своими именами. То, что происходит сейчас, в моем понимании – позор, и я запрещаю себе думать об ипотеке в этот момент.

Много лет мечтать о том, чтобы делать по телевизору спорт на всю страну. Иногда его делать. Учиться у великих людей. Может быть, плохо учился. Может быть, надо было еще у кого-то научиться чему-то параллельно. О нет, я говорю не о телевидении, я говорю просто о себе.

Так вот: я не для этого потратил половину своей жизни, чтобы теперь смотреть по утрам, как Тина Канделаки, разбудив ни свет ни заря несчастного фотографа, называет свою физкультуру спортом.

Дело не в личности. Дело в чувстве омерзения. Это просто возмутительно. Никто не говорит о спорте настолько банально, тухло и омерзительно, как Тина. Это катастрофа, и это мерзко. Это ровно то, против чего всегда восставали мои учителя – Дмитриева, Майоров, Маслаченко. Или тихо бунтовали. Это то, чему родители приучают противостоять в каждой семье – дешевое лицемерие, банальный карьеризм.

У меня дефицитная профессия, ей сложно заниматься на досуге – то есть заниматься-то можно, просто не прокормишься. Так-то комментировать дома у телевизора всякий горазд, дело это увлекательное!

Но вот так, слово за слово, шутка за шуткой я понял, что дело куда серьезнее, чем я ожидал. Шуточки к черту, ребята.

Я пошел.

Это не шантаж, не ревность и не зависть. Работать на спортканале под руководством Тины Канделаки унизительно, это предательство потраченного на профессию времени. Кому-то, глядишь, и шанс, а я так на это смотрю. Это как водителя нанимать у входа в вытрезвон.

Человек я уже немолодой и на ерунду тратить жизненные силы, простите, не могу. Это слишком большой шанс – сделать национальный спортканал; для этой попытки мы выдержали серьезную конкуренцию и сумели остаться достаточно убедительными, доверительными с нашим зрителем. Для меня это было делом жизни; нет ничего предосудительного в том, что для кого-то другого это карьерный шанс.

Просто уже не моя история. Я в последнее время читать меньше стал. Вот, почитаю.

У меня были сумасшедшие три недели.

Мне сигналили машины на улицах. Люди подходили и интересовались текущим положением дел. Не только на Садовом кольце, но, например, в такой столице, как Иваново.

Я очень благодарен. И я страшно горжусь. Было даже несколько страшно занятных анекдотов; главное в них то, что это не бывает поддельным.

И рассказываю не для того, чтобы ваш интерес, вашу дружескую симпатию, вашу, возможно, даже любовь кому-то предъявить. Да кому это не предъявишь? Ну, как… Это было счастье испытать. Я летал над Садовым кольцом! Это был важнейший поворот моей жизни, это была жизнь без кожи. Я не ожидал и не просил об этом. Но я получил вашу поддержку. Спасибо вам! Спасибо каждому из вас…

Не стану никак спекулировать на этой поддержке. Как я просто запретил поддерживать меня коллегам. Это моя история, только моя.

Просто спасибо вам за каждый встречный клаксон.

По сути: я не отказываюсь от данных мной характеристик. Ни от каких. Но выбора нет. Спортивное телевидение собрано в один пучок; а я занимаюсь этим много лет.

Я считаю себя игроком «Спартака», в который наняли Мурата Якина.

Моя задача – работать честно. Я так и сделаю. Я настроен максимально скептически, вы об этом могли читать раньше. Ну, я потерплю, а там посмотрим.

Мои мнения – вот моя ответственность. Я за них отвечаю; никуда не деваюсь. Ошибусь – извинюсь, жизнь покажет. Не стесняюсь извиняться.

Но решение о том, как мне поступать, – исключительно мое личное дело. Есть у меня слабость – знакомлю с мнением онлайн, издержка искренности. Так будет и дальше, кстати.

Но сейчас я решил, что не брошу свое дело.

У меня не будет никакой должности на «Матч ТВ». Никакой торговли, никаких должностей.

Буду работать сам собой, столько, сколько потребуется. Александр Вронский меня убедил, и мы ударили по рукам.

Я буду работать на «Матч ТВ».

Я комментатор.

Спасибо вам, самое душевное. Никогда не забуду эти недели.

P. S. Утром на спорт не планирую.

9 декабря 2015 г.

Комментатор «Матч ТВ» Василий Уткин принес извинения телезрителям за то, что засыпал во время работы на матче Лиги чемпионов между «Байером» и «Барселоной» (1:1). «Простите, господа, вправду плохо работал первый тайм. Засыпал, причины есть, но никого не волнуют. Сейчас на втором отыграюсь», – написал Уткин в своем твиттере после первого тайма.

Позднее он добавил: «Я постарался исправиться. По-моему, вышло нормально. Еще раз прошу прощения за первый тайм, буквально засыпал. Чисто мои проблемы, конечно». («Советский спорт»)

Странно прозвучит, наверное, но я даже толком не помню, как и когда мы познакомились. Мне казалось, что это был один из Васиных дней рождения, какая-то круглая дата, на празднование которой он ни с того ни с сего вдруг пригласил меня. Типа: а свободна ли ты вечером? Я тут решил свой день рождения в кругу коллег отметить, буду очень рад видеть…

Подходящего подарка у меня дома не обнаружилось, кидаться его искать за пару часов до мероприятия было уже бессмысленно, и я захватила из дома декоративную подушку с затейливой вышивкой, сопроводив процедуру вручения ее юбиляру пожеланиями домашнего уюта и словами: «Подушки, которую собственноручно вышила олимпийская чемпионка, у тебя, Вася, точно в доме нет!»

После этого отношения и завертелись. Уткин довольно часто заезжал к нам с мужем в гости, благо постоянно проезжал мимо нашего дома, возвращаясь с работы, и как-то раз во время одной из таких посиделок спросил: «А ты совсем не помнишь, как я приезжал в ваш дом первый раз – делать с тобой интервью?»

Я вспомнила. Это было самое начало 1990-х, только-только образовался «Спорт-Экспресс», Уткин же работал где-то на телевидении и действительно как-то приехал ко мне домой со съемочной группой. Не помню, что это был за повод и о чем мы говорили под камеру, но хорошо запомнила, как в какой-то момент Вася вытащил из сумки видеокассету с записью футбольного матча, воткнул ее в наш домашний видеомагнитофон и сказал: «Попробуй прокомментировать хотя бы несколько минут».

Какое-то время спустя случилась ситуация, которая значительно поколебала мое отношение к Васе. Один из спортивных сайтов, учредителем и совладельцем которого он тогда являлся, повадился цитировать мои большие интервью громадными кусками, без упоминания авторства[94]. После того как это было проделано с наиболее нашумевшим текстом размером с газетную полосу, я не выдержала. Позвонила Уткину и попросила вмешаться.

«Я не считаю возможным вмешиваться в редакционную политику, – был ответ. – Если ты считаешь, что сайт поступил незаконно, подай в суд…»

Иск в суд действительно был подан газетой и выигран, но для себя я сделала тогда определенные выводы. Не то чтобы обиделась, но поняла: Уткин вряд ли снова станет той частью моей жизни, которая отведена друзьям.

В этом я ошиблась. Каким-то образом Вася снова возник у нас в доме с букетом и какими-то вкусностями, потом прямо из-за стола утащил в ресторан под тем предлогом, что там готовят что-то такое, что непременно нужно попробовать прямо сейчас. На веранде с видом на исторический, порядком захламленный московский пруд он затребовал у официанта кальян, и, глядя на то, как смешно и неумело Василий пытается с этим кальяном обращаться, я как-то вдруг поняла, что сидящий передо мной кумир миллионов и человек, которого знает в стране каждая домохозяйка, несмотря на хорошее образование, эрудицию, известность и прекрасно подвешенный язык в обычной жизни, – всего лишь большой и не очень обласканный жизнью ребенок. Который и жизнь-то свою строит как красивую, кем-то нарисованную картинку. С придуманной любовью и театральным с ней расставанием, с квартирой и загородным домом, построенными для семьи, которой в Васиной жизни так и не суждено было случиться. Да и не могло, наверное, случиться при его образе жизни.

Зачастую мне было крайне сложно отделаться от ощущения, что вся эта внешняя яркость с фейерверками, ресторанами, безвозмездной помощью знакомым, а порой и незнакомым людям, постоянное желание быть в гуще коллег, учеников или просто случайных собутыльников идет от отчаянного желания Уткина скрыть пустоту и боль в собственной душе. Чтобы никому даже в голову не пришло, что там, внутри, может быть холодно, одиноко, а порой вообще беспросветно. И куча проблем со здоровьем в придачу. Василию удавалось превращать все это в шутку, в ерничество, но проблемы никуда не девались, только продолжали множиться. Он довольно мучительно расстался с иллюзией, что может быть счастлив с женщиной, принял как крайне болезненную данность, что уже вряд ли обзаведется детьми, что вообще может быть по-человечески счастлив. Возможно, как раз поэтому использовал любую возможность для того, чтобы делать счастливыми окружающих. Размер его порядком изношенного сердца был в этом плане поистине безграничным.

В силу собственного равнодушия к отечественному футболу не скажу, что была фанатом его комментаторской работы, но тех репортажей, которые видела, было достаточно, чтобы понять всю уникальность Уткина-комментатора. Он относился к футболу, как относятся к любимой женщине: знал о нем все, принимал со всеми слабостями и недостатками и никогда не жалел комплиментов. Порой восхищенных, порой предельно циничных.

Парадокс, но циничный Вася нравился мне больше. Когда мы все-таки восстановили отношения, вновь доведя их почти что до дружеских, я порой звонила ему перед интервью с какими-то футбольными людьми, чтобы нащупать хотя бы приблизительную канву предстоящего разговора. Уткин умел парой-тройкой фраз нарисовать хирургически точную картину, куда идеально вписывал и личность героя, и его профессиональное мастерство, и чисто бытовые характеристики.

Периодически Василий соприкасался с реальным спортом, выезжая на Олимпиады, и испытывал от этого, как мне кажется, неподдельный восторг и благоговение. Мне казалось, что для него это тоже было частью картинки, куда богатое воображение вписывало все сразу: олимпийских богов, факелы, грандиозные победы и не менее грандиозные трагедии. И обязательно его самого – человека, чьими глазами и устами передается история. Уткин необыкновенно остро чувствовал все оттенки человеческих переживаний, а рассказывая о них, словно проживал все это сам. Не всегда, правда, верно, но всегда предельно искренне – как умел.

Мне особенно запомнился его репортаж из Афин, где была дисквалифицирована российская толкательница ядра Ирина Коржаненко. В повествовании о том, как спортсменка в одночасье превратилась из небожительницы в прокаженную, было столько драматизма и сострадания, сколько, наверное, никогда не сумела бы разглядеть в сюжете я сама. Помнится, недоумевала: откуда в этом совершенно неспортивном и внешне нелепом, мешковатом парне столько настоящих чувств и до какой же степени должны быть оголены его нервы, чтобы так остро воспринимать чужую боль?

Тем более шоковым оказался для меня эмоциональный текст Уткина, написанный много лет спустя и адресованный биатлонистам, лишенным медалей Сочи. В нем Вася писал:

Сейчас все эти молчащие спортсмены не понимают главного: они не понимают, кем они перестали быть в глазах тысяч людей. Они обманули, они способствовали обману тысяч людей в момент, когда они были счастливы. А счастье – это очень редкое чувство.

Было так, а оказалось, что все это было неправдой. Думал, что обрел любовь, а она, оказывается, никогда тебя и не любила. А она прекрасно знала, на чем бежала – на чем он бежал. Как говорил один киногерой: «И думал в этот момент ты не о товарищах своих погибших, а о выигрыше в 50 тысяч и о домике в Жаворонках с коровой и кабанчиком».

Это нельзя простить, а понять это очень легко. Не надо сейчас играть в грусть, какая это тяжелая потеря… По сравнению с тем, как вы обманули тысячи людей, которые честно и искренне за вас болели, которые ждали этого, отложили дела, у которых не так уж и много радостей в жизни, по сравнению с этим – то, что потеряли вы, эти медали, кругляшки, деньги, которые вас заставят вернуть, – это все ерунда.

Вы устроены в жизни, приезжаете домой на хорошей машине, вас там ждут жена и дети. Антон Шипулин – вообще депутат. Людям, которые за него не слишком активно проголосовали, объяснили, что они плохо голосовали и бюджета в город меньше дадут, будут дороги хуже. Они нас обманули.

Вы, ребята, бывшие олимпийские чемпионы, вы, обманные чемпионы, предали это чувство счастья, сентиментальность. Наверное, было бы проще, если бы я сейчас упражнялся в ругани на этот счет. Хочется привлечь русский матерный, наверное, вы бы тоже от меня этого ждали. Но вы этого не достойны. Вы не достойны того, чтобы по отношению к этому событию демонстрировать слабость. А мат в этом случае был бы слабостью. Вы – не то, что можно назвать плохим словом, вы предатели. Это скотский поступок.

Я обычно готовлю что-то серьезное по воскресеньям вечером, когда на фоново работающем телевизоре доигрывает какой-нибудь Аргентиной футбольный уик-энд. Тихо так добурливает, как будто тушится на медленном огоньке. Потом, на неделе, в первые пару-тройку дней работы обычно бывает больше, это к среде-четвергу градус жизни спадает, и хочется быть уверенным, что домой ты можешь идти без боязни – как есть. Не обязательно искать товарища поужинать, не обязательно заезжать куда-то и есть под музыку (самая дебильная из московских мод, нигде этого больше нет – чтобы везде музыка играла в едальных местах!). Ты просто приходишь домой, когда приходишь, один или не один, и дом всегда готов тебя встретить настоявшимся супчиком, или каким-нибудь пропитавшимся овощным рагу, или холодной, моментально разогревающейся, но и то ведь вовсе не необходимо, курочкой со всякими забавными нюансами…

Повинуясь желаниям многих посетителей конфы, иногда буду писать в блог про еду. Предупреждаю: я кулинар начинающий и абсолютно своих рецептов у меня нет. Зато все, о чем я буду рассказывать, проверено, понятно, как готовить, всякие нюансы успел опробовать… Ну и, конечно, разветвленная система способов употребления.

Сегодня расскажу, как я готовлю капонату. Это итальянское рагу из баклажанов – спасибо Джейми Оливеру.

Вообще сказать про блюдо, что оно «из баклажанов», значит ничего не сказать. Баклажан из тех продуктов, которые являются холстом, основой, на которую ты наносишь масляные, оливковые, соевые или мясные краски. Баклажаны все впитают, со всем взаимно просочатся. Экспериментировать с блюдом из баклажанов, что-то из него вынимая, а что-то вкладывая, можно бесконечно. В моей компании всех подсадил на баклажаны Тимур <Журавель>. Этот человек, куда бы он ни приходил (за исключением разве что чего-нибудь японского), изучает меню очень просто: находит в нем баклажаны. Не все мы маньяки, конечно, и непосредственно по этому пути никто не пошел. Да и не пойдет. Но мы не могли не заметить, что Тимур, во-первых, находит баклажаны везде. В любой, самой экзотической командировке. И во-вторых, даже в одном отдельно взятом городе, стране или деревне количество вариаций на тему баклажанов не поддается точному исчислению.

Да какой там в городе. В одной отдельно взятой кухне.

Значит, вам потребуется пара баклажанов. Маленькие не берите. Можно взять больше, чем два, но тогда вам придется дольше их обжаривать. Дальнейший процесс легко совместит любое количество ингредиентов в глубокой сковородке, но для обжаривания вы будете задействовать не столько её объем и глубину, сколько площадь днища. В общем, это неважно. Я буду считать, что у вас пара баклажанов – тугих, цветом кожи совпадающих с Дидье Дрогба, поскрипывающих при мытье. Без жалости, отрезав им попки, вы режете их поперек кусками-медалями толщиной в сантиметр. Тоньше не надо. Толще – подавно. Баклажанные медали наибольшего диаметра подлежат разрезанию пополам – на полуокружности. Я ж говорю: их сначала предстоит обжаривать. Располовинив большие, вы сможете их компактнее уложить на сковородной днищади.

Сковородку ставьте на огонь. Я беру чугунную. Собственно, все, что в итоге требует тушения или настаивания, лучше делать в чугуне. Но в данном случае принципиального значения это не имеет. Сковородку активно греем, потом плещем в неё оливкового масла (не вздумайте экстра вёрджин – обычного; оно даже не обязательно должно быть оливковым, просто хорошим без сильного запаха) и ждем пару минут. За эти пару минут окиньте взглядом пространство около плиты. Помимо баклов вас должны ожидать на окрестных поверхностях красная луковица, чесночок – 2–3 зубчика, больше не надо, а если молодой, то полголовки, свежая петрушка (с неё мы снимем стружку), полдюжины спелых мытых помидоров с выражением покорности на вспотевших лицах и уютно поблескивающие баночки с каперсами и оливками. Оливки без начинки и без косточек. Из специй нам будет совершенно необходимо орегано. Не пугайтесь названия – еще орегано называется «душица».

Масло у вас уже готово к опытам. Вы аккуратно выкладываете кружки и полукружья своих баклов в масло. Не вышивая, конечно. И все в один слой у вас не получится. Ну, будете ерошить мешалочкой. Делайте это аккуратно, не разрушая овощ. Жарите баклажаны на большом огне минуты 4–5, обильно посыпав их сухим орегано (ложки две чайные, хотя, чесгря, я в жизни сухие травки ложками не кладу – рукой, рукой). Хотите не смотреть на часы – не смотрите. Смотрите на ваши баклы. Когда их жаришь, они меняют цвет. Из ярко-белых с прожилками на срезе они становятся янтарными, с прозрачинкой. Вот ваши все должны стать такого цвета хотя бы с одной стороны. Для этого вы должны их ерошить с боку на бок в сковородке.

Масло они впитывают моментально, и масло вы можете подливать. Только учтите – немного. Так, чтобы не подгорало. Впитать в себя они могут сколько угодно, но на кой ляд вам жирные баклажаны?

За пять минут вы мелко режете красный лук. Одна из заповедей Джейми Оливера гласит: лук должен быть порезан максимально тонко. Если в крошку (наш случай) – то в крошку. Если ломтиками – то тонкими. Тонкий кусочек лука – праздник, толстый убьет весь сложный набор вкусов. Значит, мелко режете. Чеснок – тоже мелко (как лук). И ещё вы должны окончательно распетрушить петрушку, а именно: обобрать руками листочки со стеблей. Листочки отложите в сторону, а стебли – мелко, в ту же мелочь, что и лук с чесноком, рубить – и все в одну посудинку.

После того, как баклы у вас янтарно помутились, вы высыпаете всё крошево из посудинки в сковородку. Можно ещё добавить масла – самую чуть. В последний раз. Жарите, помешивая в два раза чаще, пару минут.

К этому моменту у вас приготовлены каперсы. Джейми Оливер говорит, что их нужно промыть и вымочить в воде. Я пробовал. Не обязательно. Я просто выливаю из них воду и слегка промываю в проточной воде. Смысл манипуляции понятен – вы добиваетесь менее резкого вкуса. Но по мне – вот как раз резкость нормальная, если только промыть слегка и дать стечь воде. Каперсы, числом пару столовых ложек, чуть больше – отлично, высыпаем в сковородку. Туда же – горсть оливок. Туда же – немного уксуса. Лучше всего – белый винный с травами. Рабоче-крестьянский уксус не надо. Любой хороший винный. Примерно стопку. Вы помните, я говорил про сильный огонь? Так он все ещё сильный! Не убавляйте!! Уксус начинает интенсивно испаряться, вы чувствуете его резкий запах. Я ненавижу его, кстати. Пока чувствуете его достаточно явственно – ждёте. Он должен выпариться почти весь, остальной впитается в наши вместительные баклажаны.

Ещё можно добавить, тоже ополоснув от лишнего маринада в воде, маринованные зеленые перчики. Они, израильские такие, иногда у нас продаются. Одного будет достаточно, я пробовал – вкусно. Но тогда вы чуть меньше каперсов сыпьте, а то вкус из пикантного станет маринованным. Я все-таки перец не кладу. Мне кажется, это унифицирует вкус; в конце концов, перец хоть куда можно класть, и что? Как будто других вкусов нету…

Дальше вы нарезаете ломтиками ваши покорные щекастые помидоры. Достаточно крупными ломтями. Не мельчите, вы не ювелир. Туда их – в сковородку. Перемешиваем, и вот только тут нужно убавить огонь до слабенького, закрыть сковородку крышечкой и тушить пятнадцать минут. Перед тем, как закрыть крышкой, я ещё, руководствуясь советами Елены Сергеевны Вайцеховской, добавляю туда жирную щепотку сахара. Для более интенсивного сокообмена. С этого момента вы можете также начинать солить и перчить. Но я предпочитаю это делать позже – минут за 5 до готовности. Почему? Ну, меня иначе никто не учил, а я так делаю потому, что блюдо уже почти готово и его удобно пробовать.

Через пятнадцать минут вы выключаете огонь под своей сковородкой и засыпаете её содержимое порезанными листочками петрушки, слегка перемешав. Для запаха можно разбрызгать столовую ложку лучшего масла Extra Virgin, какое сыщется в дому (другого не надо). И вот тут – внимание! – если сковорода у вас всё-таки чугунная… О-хо-хо… Счастливец. Оставь ее на плите под закрытой крышкой, и все внутри дотамливается ещё ровно столько, сколько хватит терпения или пока не остынет. Всё! Вот капоната.

Из нюансов. Можно помидоров класть меньше – просто будет меньше соуса. Можно половину количества помидоров конвертировать в сладкие перцы – тогда их лучше заложить чуть позже, им семи минут потушиться вполне хватит. Хотите – добавьте яблоко, будет кислее, только кожицу не забудьте снять (в зубах будет застревать, всё проклянёте). Наверное, можно айву, но это я не пробовал. Зелень может быть любая, кроме кинзы – опять же, она резковата для такого сочетания разного всего.

Заметьте! Я ни слова не сказал о чувстве голода!! Это блюдо сразу есть можно, и будет хорошо!!! Но капоната станет гораздо лучше, если вы, оставив её на ночь на плите, утром уберете в пластмассовый контейнерчик… Поставите в холодильничек… Чисто чтобы не портилась – зимой достаточно на окошко… Капоната будет просачиваться, пропитываться – такова её природа… И вечером, или в обед, вы её открываете.

С чем вы будете есть капонату – неважно. С куском мяса. С котлетой. С вареной курицей. С жареной курицей. С рисом. С водкой. С друзьями. Без всего. На ломтике свежего хлеба. На тосте (потом расскажете, я себе представляю, как это, но хлеба стараюсь не есть).

Но вы будете есть капонату.

Вы полюбите баклажаны гораздо сильнее, чем любите Дидье Дрогба.

А если вы не любите Дидье Дрогба, то вы найдете, кем его заменить в этом тугом, поскрипывающем при мытье сравнении.

Я вас научу, и это вас обрадует – самое, кстати, время. Это несложно. Просто долго.

Но что такое «долго»? Это означает, что о чем-то вы заботитесь загодя. Что-то, пусть и несложное, делаете заблаговременно. Вам нужно проснуться не поздно, отправиться на рынок и выбрать баранью ногу. Обычную. Не ягнячью и не стариковскую. Баранью. Попросите продавца срезать старый жир, и вообще лишний жир – не в нем песня.

Купите ещё молодого чеснока, головки три, и сухой травы по имени тимьян. Перед уходом из дома проверьте, не кончились ли растительное масло без запаха и бальзамико.

Если есть это, главное блюдо у вас готово. Остальное – на ваше усмотрение. Я бы купил предпоследние уже до холодов настоящие пахучие помидоры и сплющенный лук, который некоторые называют «крымским» – тот, который сладкий. Но это к делу прямого отношения не имеет.

Баранью ногу, когда принесёте ее домой, истыкайте тонким острым ножом, и в каждую рану, в каждую! – положите зубчик чеснока. Если зубчики крупные, разрежьте вдоль. Чеснок не жалеть.

Приготовьте соус. Одна часть бальзамико, четыре части растительного масла и тимьяна – советую по первоисточнику – «сколько не жалко». Можете сыпать с единственным условием – это соус. Не паштет. Он должен мазаться.

Бальзамико, к слову, будет отсекаться – с растительным маслом он не смешивается. Ну, черпайте ложкой так, чтобы было и то, и другое. Обмажьте, щедро обмажьте свою ногу этим соусом. И поставьте в духовку. Если вам удалось закрыть дверцу – значит, вы правильно поняли, о какой ноге идет речь.

Главный нюанс: ваша духовка к этому моменту разогрета до 90 градусов. Не шучу. 90 градусов, не больше и не меньше. И забудьте о своей баранине там часов на 6–7. Это непросто, но результат оправдает себя. А соус нужен, потому что такая смесь несколько карамелизуется, создает пленку, которая препятствует избыточному выпариванию соков при готовке.

Подгореть при такой температуре баранина не может. Готовность – плюс-минус трамвайная остановка. Если у вас есть вилка, меряющая температуру, выдержав 6 часов, проткните ногу но кости – температура в 60 градусов будет значить, что нога готова. Ни при каких обстоятельствах ее не солите. Пусть фанаты соли делают свое глупое дело в собственной тарелке.

В чем фокус?

В том, что при 100 градусах кипит вода и расщепляются многие белки. Приготовив баранью ногу при температуре, не достигающей 100, вы сберегаете ей сок и те самые белки. Важно помнить, что для поддержания такой температуры лучше всего годится электрическая плита или духовка. И важно понимать, что 100 градусов – ещё и та температура, при которой погибают многие микробы. Говорят, почти все. У вас они не погибнут. Значит, это должно быть гарантированно хорошее мясо. У проверенного мясника или в хорошем магазине.

Очень хорошо поставить вот так ногу в духовку и отправиться по своим делам. Пересмотреть игру Россия – Германия. Почитать любимую старую книжку. Я рекомендую «Трех мушкетеров», фрагмент, когда д’Артаньян возвращается из Англии и застает своих товарищей кого где. Эпизод с Атосом – величайший. Если вы его не раскусили, вы до сих пор не поняли, ей-ей, про что эта книга. В знаменитом фильме «Приключения Боярского» тема далеко, далеко не раскрыта.

На вечер позовите друзей. Сделайте простейший салат – та самая луковица с помидорами, плюс перец и соль. Просто порежьте овощи. Возьмите простого красного сухого вина. И соусы – ну, дурновкусию препятствий нет, но советую вам – забудьте о них. Попробуйте баранину, как она есть. Вот она как раз такая…

Самое время поговорить с друзьями за жизнь. Тут торопиться некуда. А рецепт – безотказный. Как и многие другие, сочиненные моим другом Алексеем Зиминым, теперь он главред журнала «Афиша-Еда». Именно у него я научился делать ноги.

Завтра большой праздник, друзья мои. К завтрашнему столу я и хочу вам кое-что рассказать. Это итог моего новогоднего опыта, когда я принимал толпу гостей (прекрасную, персонифицированную толпу, мы кидались снежками, пели под гитару и играли в бумажки!), и не в первый раз… И даже не в пятый… Я расскажу вам о беспроигрышном, сравнительно недорогом (уж не фуагра) и, что особенно важно, практически неубиваемом блюде, в котором сосредоточен праздник.

Правда же, никому не придет в голову готовить это ежедневно. Даже при том, что это просто. Ну, не повернется рука! Елку же тоже нарядить недолго? Но мы ж это не ежемесячно делаем, да?

Купите поросенка. Молочного или не совсем. Я вам сейчас все расскажу.

Если у вас нет элементарного взаимопонимания с вашей духовкой, если в ней нет решетки, а только одни противни (такое бывает!) – обзаведитесь, а пока истекайте слюньми. Но вообще-то это есть в большинстве домов.

Теперь идите на рынок! Выберите себе поросенка!

Это не дешево, но и не настолько дорого, чтобы не позволить себе понасерочка к праздничному столу. Выбирать его несложно; я пару раз посылал водителя на рынок исключительно с весовыми характеристиками – на конечном продукте не сказывается. О поросенке надо знать две вещи: первая – он должен быть девочкой. Мальчики воняют. На московских рынках девчата лежат, как спящие Джек-Рассел терьеры, по умолчанию. Малейшая неуверенность – спросите, даже на рынке в такой ситуации в глаза врут редко. И второе: если вы купите понасерочка крупнее 4,5 кг – целиком он в вашу духовку не поместится. Придется отфигачивать голову. Это никак не сказывается на вкусе, но мало ли, может, вы захотите подать целиком, или разделать – но увенчать блюдо румяной улыбающейся башкой и глазами с ресничками… Просто учтите.

А на самом деле важно, сколько народу вы ждете. И насколько народ прожорлив. Ну, отрежете вы башку; ну, что, за столом некому поулыбаться, что ли?

Нам же важно, чтобы все гарантированно получилось. Мой опыт подсказывает, что понасерок – вещь практически неубиваемая. Если вы к нему с любовью и заботой и готовы не отвлекаться, пока он собирается с мыслями в вашей уверенной духовке… Все срастется.

Итак, вы его купите сегодня. Стол у вас завтра, а вы его купите сегодня. Это обязательно. Как минимум ночь, а лучше – до суток ваш поросенок должен быть вами полностью погружен в воду, в которую вы высыплете пачку соли. Самой грубой, что найдете. Естественно, замоченный в соли свин должен стоять в холодном месте. Это можно сделать в тазике (если вы в нем стираете и не цените в качестве приправы стиральный порошок, отполощите без устали), или кастрюля литров на 20. Такую полезно иметь дома.

Вы просто наливаете в свою емкость воды, поросенок должен ей быть покрыт полностью, и в воде должна быть пачка соли. Это никак не скажется на солености продукта. Это сделает мясо мягким – чистая химия! Кстати, это еще и дезинфицирует мясо. Если вы купили понасерочка раньше, сразу его «засолите», потом достаньте, оботрите насухо – и лежать в холодильнике 2–3 дня ему будет совсем нескучно.

Дальше про готовку. Вы достаете свое сокровище, если из воды – просушиваете, и кладете в сторонку. Тут главный вопрос: натирать или не натирать?

В первые два своих поросеночьих раза я натирал поросенка аджикой. Так советовали. У меня вопрос: если вы хотите, чтобы в блюде присутствовал вкус аджики, и она у вас есть – почему ее просто не поставить на стол? С готовеньким? Сосредоточьтесь на свыне. Если она у вас получится (а так и будет), вы ее усладите хоть аджикой, хоть ткемали, хоть терияки – хоть чем. А если натрете – ну, вы ж не управляете вкусом. Соль все-таки немного осталась, аджика может быть злее, может – либеральнее; зачем вам ставить эксперименты? Вам нужно просто тельце, с башкой или без. Сейчас решаем только геометрическую задачу – в духовку, и чтобы поместилось!

Как я говорил, вам в духовке нужна решетка. На противне понасерочка забудьте делать; он сочится, он даже не жирный – какой жир, он молочный – но из него немало всякой жидкости уйдет; на противне она сделает лужу, и ваш зверь будет наполовину печься-жариться, а наполовину вариться в своем соку. Нет; только решетка! И под решеткой – противень.

А на него вы крупно режете лук (половина общего количества) и морковь с сельдереем (вторую половину пополам). Запомните: есть эти овощи не придется! От них нужен запах. Куски должны быть со звено вашего мизинца. Куски должны не вплотную, но заметно покрыть площадь противня. Сверху бросьте 5–6 стеблей розмарина – пусть пропитывают вашу свинскую девочку ароматом!

И все, в общем-то. Вы разогреваете свою духовку на 220, хотите – и погорячее. Ставите посередине решетку с поросеночком, сразу под него – противень с овощами и розмарином. Через 20–30 минут убавьте духовку до 180.

С начала готовки проведывайте поросенка каждые 15–20 минут. Он будет менять цвет, но не весь и не резко. Вам надлежит регулярно смазывать его рабочую поверхность. Чем? Есть два варианта. Или соленая вода (соли должно быть, соразмерно количеству воды, примерно в два раза больше, чем сластена положил бы сахара в это количество чая), или растительное масло – самое простое, никаких virgin – рафинированное из гастронома. Я предпочитаю масло. Задача этого процесса – простое увлажнение. Не должны обуглиться самые близкие к теплу места. Это как крем для (или от) загара: просто загорает ваша свинская девочка чуть интенсивнее…

Пару часов после убавления огня вы вокруг духовки пропляшете. А лучше и больше. Навещайте! Главное – при надлежащем внимании (после 2-х часов можете еще убавить, до 160–150) вы никогда не загубите девочку. Все у вас перед глазами; захотите – можете вообще перевернуть (кстати, укладывать понасерка надо набок, а не пузом вниз). Тогда и другой бочок зарумянится… Это не обязательно. Мало того – это если вам тревожно за уровень загара, а уверенности в готовности нет.

Поросенок готов, если вы, проколов его в шею (самое толстое место), видите только прозрачный сок. Никакой крови.

После этого подержите его еще полчасика, а потом выключите духовку – пускай в ней и остывает. А вернее, НЕ остывает.

Гарнира не надо. Ну, если вы больше ничего не готовили, тогда да, но вообще стол с нормальными закусками до того уже канает. Разломайте поросенка крупными кусками; самыми крупными выйдут, как и у курицы, ножки. Остальные поменьше.

Разломайте на зерна крупный гранат, выложите куски поросенка на блюдо, посыпьте гранатом, подайте на стол все имеющиеся в доме соуса и ледяную водку, и приступайте.

Это ненадолго. Минут на 20. Дольше еще ни один понасерок не прожил на моем столе.

Вот только петь стоило до этого. Дальше вы и ваши гости откинетесь на спинки стульев и станете рассказывать друг другу бывальщины, и покровительственно прихохатывать.

Так и должны строиться домашние вечеринки. Никто и никогда не забудет вашего поросенка. А вы-то чё, вы просто маслицем смазывали…

– В субботу утром у тебя было ощущение, что началась новая жизнь?

– В пятницу я уволился, так что не скрою – в субботу утром у меня было похмелье. Я был за городом, попарился в бане, вышел на снежок. В деревне – в момент, когда за оттепелью случился снегопад, – непредсказуемо скользко. А я как раз купил собаке новый поводок и пошел с ней погулять. Проклял все.

– Упал?

– И не один раз, я еще как дурак в валенках пошел. Без кошек, которые надевают, чтоб не скользить, на улице было оставаться бессмысленно. Чем-то моя прогулка напоминала ранние фильмы Чарли Чаплина.

– То есть ты сейчас живешь в отпускном режиме?

– Фактически да. Какие-то отступные мне заплатили, так что деньги у меня, слава богу, пока водятся. Но я уже знаю, когда закончится этот отпуск.

– Есть определенность с новой работой?

– Нет, я просто знаю, когда закончатся деньги.

– Когда ты перестал уезжать отдыхать в другие города?

– Когда купил дом, я очень люблю там бывать, там красиво. Загородный дом – уютное, обжитое пространство. К тому же в этом доме произошли важные семейные события. Папы в нем не стало.

Московская квартира не стала для меня таким же пространством. Я ее продал, расплатился с долгами, и еще немножко осталось на жизнь (правда, новую машину уже не куплю). Сейчас переезжаю и удивляюсь, сколько хлама я там накопил.

– Ты планируешь работать на Евро–2016?

– Есть пять предложений по кабакам, но, конечно же, я очень хочу работать на самом турнире, хотя это совершенно точно принесет меньше денег, чем работа по кабакам.

– Ты принял предложение Шнура?[96]

– Я еду в воскресенье в Питер. Он хочет, чтобы я вышел с ними на сцену. Он даже называл мой инструмент – тамбурин.

– Ты пел когда-нибудь со сцены?

– Конечно, на паре «Новогодних огоньков», на церемонии ТЭФИ, но был и случай, когда я очканул. На прощальном матче Тихонова в «Лужниках» я должен был спеть: «На трибунах становится тише, до свидания, наш ласковый Тиша». Я сказал, что не моя октава. У меня есть музыкальный слух, но, наверно, для «Лужников» я пока не созрел.

– Как вышло, что ты стал вести не только «Футбольный клуб», но и мероприятия?

– Сначала друзья звали провести что-то связанное со спортом, потом – крутые концерты. И, конечно же, всегда звали на День нефтяника. Первые выходные сентября. Каждый год. А летом – День металлурга, на него звали через раз. В один из Дней металлурга позвонил мне директор Володи Преснякова: «Срочно надо ехать поездом в Вологду. Два гонорара». Я подумал: откуда в Вологде металлурги? Оказалось, отмечали 35-летие «Динамо» – Вологда. Сумасшедший концерт. Матч звезд эстрады с местными ветеранами. Незабываемый день. Евгений Кемеровский, который пел «Братва, не стреляйте друг в друга», нажил в моем лице врага на всю жизнь.

– Почему?

– Приехали пожилые артисты – ну как пожилые, там Пьер Нарцисс более-менее бегал, а остальные не очень. Против них вышли такие жилистые ветераны, в среднем – помоложе артистов, им, наверно, перед этой игрой специально недели две не давали выпивать. К пятнадцатой минуте ветераны вели 3:0. Что делать? Я начал сам производить замены в команде вологодских ветеранов, гнобил в микрофон судью, кричал о гостеприимстве. Зрителям это понравилось, и они начали болеть за артистов. Юра Давыдов забил пенальти – 3:1, потом чудом заковыряли второй. Я поменял у вологжан вратаря на полевого игрока, а счет все равно 3:2, и время заканчивается. Говорю судье: «Вы упустили важный момент – не показали, сколько времени добавлено». Выхожу к полю и поднимаю цифру 7. После этого Пьер Нарцисс оказался с мячом в штрафной, и я крикнул в микрофон: «Немедленно падай!» Нарцисс упал, я – судье: «Это артист! Надо оценить». Поставили на точку, и этот… Кемеровский, первый раз в жизни игравший за команду артистов, почему-то оказался в тот момент на поле и пошел бить пенальти.

Промахнулся.

– Что потом?

– Я подумал: гад какой, весь вечер мне испортил. Кстати, на той игре был Юрий Александрович Севидов, одно время тренировавший вологодское «Динамо». А потом был концерт.

У меня есть друг, много лет занимается шоу-бизнесом. Я ему говорил: «Тут же не на чем деньги спереть. Сколько стоят артисты, все знают, логистика переезда понятна. На чем зарабатываешь?» – «Есть два способа. Первый – шарики. Когда выпускают много шариков, смотрится красиво, но никто ж не знает, сколько шариков улетело. Второй и главный – это салют. По той же причине». Так вот, в честь 35-летия вологодского «Динамо» я видел один из самых крутых салютов в своей жизни. На деньги, потраченные на салют, вологодское «Динамо» совершенно точно можно было вывести в премьер-лигу. Салют круче я видел только один раз.

– Где?

– На китайский Новый год в Гонконге, над заливом. Там играла наша сборная.

– Первый матч, на который ты полетел со сборной России?

– Первый матч Югославии после снятия санкций. 1995 год. Стадион «Црвена звезда» битком, очень дружелюбная атмосфера. Сам Белград – своеобразное зрелище: красиво, вкусно, но практически нет бензина, очень мало машин, напоминало Москву семидесятых. Бесконечное количество пришвартованных катеров на реке Саве – плавать им было не на чем.

А первый раз со сборной от «Футбольного клуба» полетел Дима Федоров. В Шотландию.

– У него тогда очень лиричный сюжет вышел, на фоне шотландских пейзажей.

– Да, тогда еще мы не умели быть настолько циничными. Старались быть трогательными.

– Ты общался с Романцевым во время поездок со сборной?

– С Романцевым всегда были сложные отношения. Тогда уже начиналась его ипохондрия, впоследствии всем заметная. Мы общались нормально, как журналист с тренером, но не душевно. Это потом уже… Мы с ним даже целовались однажды.

– С Романцевым?

– Да. «Спартак» играл с «Зенитом» в «Лужниках» на Пасху, а я комментировал. Мы с ним встретились и поцеловались, как нормальные взрослые русские люди.

– В сборной второй половины девяностых у тебя было несколько друзей – Радимов, например. От чего это зависело – с кем из игроков ты дружил, а с кем не очень?

– А у меня со всеми были ровные отношения. Самые худшие отношения были с Карпиным.

– Почему?

– Он был очень ершистым. Был и есть. Просто тогда журналистом, которого он воспитывал, был я. Перед стыковыми матчами ЧМ–98 с Италией я ездил в Виго на интервью с Мостовым. С Карпиным я тогда даже не поздоровался.

– То есть вы еще раньше поссорились?

– Слушай, ну мы оба заводные. Тогда не срослось, зато потом срослось прекрасно.

А вот разговаривать с Мостовым было мукой. Он самый выдающийся российский талант, страшный фанат здоровья, практически не пьет, но мало чем интересуется за пределами своей персоны.

– Ты как-то способствовал приходу Карпина в «Спартак» в 2008-м. Как именно?

– Я просто давно вбил себе в голову, что Карпин будет хорошим тренером. Я позвонил ему, наши отношения к тому моменту нормализовались, потому что у нас были близкие общие друзья, например Дима Хохлов (вот тоже, кстати, золотой человек!), и сказал: «Я чувствую по всему, что, наверно, тебя скоро позовут». Когда прилетел Карпин, был день рождения Рыжего, нашего всеобщего друга – Андрея Григорьева-Апполонова. У нас был совместный ланч с Валерием, после чего он должен был ехать к Федуну. Но в тот раз встреча не состоялась, Карпин улетел. Но я действительно считал, что Карпин в «Спартаке» – это очень правильный ход, и готов был оказать этому любую поддержку.

– Почему ты считал, что Карпин будет хорошим тренером?

– Возьми Романцева. Он выводил «Спартак» в полуфиналы всех еврокубков, побеждал «Реал» в Мадриде с такими игроками, как Олег Иванов и Валерий Попович. А каким он был игроком? Говорят, это был самый деревянный игрок в «Спартаке». Тренером становится тот, кому не дано сыграть так, как он хочет. Он понимает, как надо, но играть так не может. Карпин – это футболист, который всегда себя превозмогал, ему от природы дано очень мало. Я раз пять слышал от тренеров, что в молодости он был «ни с чем пирожок», – а каким игроком стал! Какая карьера в Испании! В 35 лет возил Роберто Карлоса за милую душу. Поэтому я думал, что он не уймется.

А Мостовому все дано от природы. Если он станет тренером, то не будет понимать, почему остальные не могут играть, как он.

– Какие у тебя воспоминания от общения с Андреем Шевченко?

– Благодаря Шевченко я до сих пор прекрасно ориентируюсь в Милане. В 1999 году я провел там с ним неделю. Мы ужинали с Адриано Галлиани. Очень маленький ресторанчик, куда любили заходить игроки «Милана». Пришел Галлиани и сел с нами – у него тоже, кстати, прекрасный взгляд сенбернара. Я даже научился понимать итальянский, Шева его очень быстро выучил – итальянский по мелодике похож на украинский. Еще Шева тогда показал на 21-летнего малоизвестного Гаттузо: «Смотри, он станет лучшим опорником мира». Я спросил: «Вы в Грузии его, что ли, нашли?»

У «Интера» тогда не было базы – сарай и три поля, а Миланелло – это парк. Прудик, павлины. Кормили, как в неброском итальянском ресторане, – с самыми вкусными в мире колбасой и ризотто. Я дождался Шеву после тренировки, потому что он обещал покатать меня на своем порше. Выходим: в ряд стоят очень хорошие машины, например феррари Роберто Айялы, и вдруг бац, среди них – «Фольксваген-Поло». Я спросил: «Это массажиста, что ли?» – «Нет, – сказал Шева, – это Аббьяти. Вратарь…»

Покататься на порше Шевы я согласился из вежливости, потому что я и в лучшие годы влезал в порше с трудом. Мы едем, Шева спрашивает: «Ты ничего не замечаешь?» – «Кажется, на автостраде дорога узкая». – «Нет, дорога не узкая. Просто мы едем со скоростью 320 км/ч».

Я спросил: «А чего ты с такой скоростью-то гоняешь?» – «А как еще я могу в Монако вечером съездить?»

– У вас тогда не было ощущения, что вы из разных стран?

– Прости, пожалуйста, но раз и навсегда – мы с Андреем из одной страны. Из Советского Союза.

– В 1999-м с этим попроще было.

– Да и сейчас. Я недавно провел два чистых дня в Одессе на новоселье у Славы Хаита. В аэропорту душу помотали, но дальше – все идеально. Привез рыбки – бычки. Отличный нож из рессорной стали купил на Привозе. Я люблю кулинарные прибамбасы, продавец мне сказал: «Если б мне была судьба зарезать свою маму, я бы сделал это этим ножом». Сейчас я этим ножом прекрасно режу салат.

– Когда ты познакомился с Шевченко?

– После драматичного матча со Словенией в Киеве, когда Украина в снегу не смогла отыграться и не попала на Евро–2000. Я смотрел игру из-за ворот, после позвонил Рамизу Мамедову, который играл тогда в киевском «Динамо»: «Рамиз, ну где вы все?» Рамиз заехал за мной, мы приехали – а там гулянка. Я удивился, а Рамиз сказал: «Ты думаешь, после поражения все расходятся по домам и спят зубами к стенке?» Такая своеобразная ситуация способствовала доверительности в общении с Шевой.

– А Мамедов, получается, гулял с игроками сборной Украины?

– Конечно. В те годы – какая гулянка без Мамедова? Он был заводилой в любой компании. Феноменальное чувство юмора. В год, когда «Детройт» стал чемпионом, Мамедов ехал в компании из казино. Кто-то сказал: «Если мы русская пятерка, то я Федоров». Второй сказал: «А я Ларионов». Короче, всех разобрали. И Мамедову остался Козлов. Рамиз сказал: «Нет, я… я Айзерман».

– Чем запомнилась Олимпиада в Атланте?

– Своеобразными условиями работы. У нас не было ТВ-аккредитаций. Только аккредитации пишущих журналистов. Мы не могли снимать в микст-зонах, нам нужно было договариваться с чемпионами или призерами, чтобы они отошли и немножечко где-то перетерли. Туннель легкоатлетического стадиона я не забуду никогда – я провел там очень много времени. Московские переходы и то приличнее выглядят, чем тот бетонный туннель, разве что фекалиями не пахло.

Пробежала Мастеркова – и ждешь ее. А у нее допинг-контроль. Из развлечений в туннеле – только автомат с газировкой. Стоял я там, стоял, от нечего делать столько воды выпил, что с удовольствием сдал бы допинг-контроль за троих. А уйти нельзя. Ждем Мастеркову. Самая каторга была, когда пришли ходоки после пятидесяти километров. Эти сдавали допинг-контроль особенно долго.

– Летом 1996-го ты впервые оказался в США?

– Нет, второй. Причем – второй раз за год. Начали показывать НХЛ на НТВ и меня отправили в Филадельфию. Интересно, что во «Взгляде» меня посылали в поездки с оператором Костей Кряковым (я с ним потом встретился в программе «Большой вопрос») – и, естественно, дуэт Уткина и Крякова называли «Утиные истории». А в Филадельфию меня отправили с оператором Толей Васькиным. Думал: что ж за судьба такая?

В Филадельфии мы сняли красоты города и микст-зону. Еще я Бобби Кларка видел. Он проходил мимо, я сказал: «Hello», он остановился, и я спросил какую-то мелочь не для камеры.

– Чем ты занимался на ЧМ–1998 во Франции?

– Три раза в день выходил в эфир из парижской студии с черной Эйфелевой башней на фоне (жаль, она не сохранилась). Николай Николаевич Малышев, спортивный продюсер Первого канала, принес два или три билета на матч за третье место, а я на том чемпионате не был ни на одной игре и решил, что уж не ради матча за третье место я потеряю эту девственность, и отдал билеты ребятам, остался в студии.

В первый день у нас был единственный вечер, чтобы отметить приезд, – назавтра многие разъезжались по разным городам. Естественно, мы «дали». Закончилось все в семь утра под Нотр-Дамом. Мы описали там несколько кругов и поехали по городу всей бандой. Думаю, со стороны – ну так, теоретически – это могло выглядеть странно. Едут три машины, музыка орет, окна открыты, всем весело. И вот наша кавалькада останавливается на светофоре, все в одном, правом, ряду, а в левом подъезжает полицейский автомобиль. А человеку, сидевшему у нас за рулем, вести машину уже совершенно точно было нельзя. Пауза. У полицейских открывается окно. Проходит секунда. И тут они начинают подпрыгивать на попе под нашу музыку – тыц, тыц. Загорелся зеленый, и мы поехали дальше. Это было абсолютное волшебство.

Потом я был в Париже на финале Лиги чемпионов – 99/2000 «Реал» – «Валенсия», обошел места, так сказать, боевой славы. Поехал на станцию метро, где мы жили, зашел на завтрак в самое обычное сетевое кафе – меня там узнала хозяйка. На обед поехал в ресторан при телецентре. Меня там тоже узнали. Во время чемпионата мира я там к устрицам пристрастился. Чтобы не выглядеть пижоном: устрицы там очень дешевые. Место называется «Медные кастрюльки». В июне–июле 1998-го франк странным образом был равен рублю: можно было заплатить 150 рублей, и устриц тебе приносили бесконечно много – сколько съешь, столько и принесут. Каждый день мы обедали устрицами. Потом правда бросили – уж больно они тестостероновые. Все-таки женщин с нами не было, а для Булонского леса мы тогда не очень созрели, еще не были такими испорченными.

– Твои самые интересные встречи на Евро–2004?

– Половину времени в Португалии я провел с Питом де Фиссером, про которого ты писал. Он просто ходячая энциклопедия – чеха Мареша, игравшего тогда за «Зенит», знал со времен «Богемианса». Еще я на своем странном английском пытался выяснить у него, чем Петр Чех лучше Андреаса Исакссона. Я тогда не понял, но потом увидел. Про Анатолия Вассермана говорят: если интернет погибнет, у него из головы можно будет все скачать заново. Вот Пит знает про футбол все. При этом он не кабинетный работник, везде мотался, в 2004-м был уже довольно нездоровым человеком, но на пике борьбы с раком ездил на юниорский чемпионат в Гамбию.

С Питом мы познакомились на яхте Романа Абрамовича, куда меня однажды занесло случайным ветром. Был скромный домашний ужин. Утка запеченная. А после я уехал, потому что мне в Лиссабоне было где жить. Наутро я прочел, что Абрамович снял для ужина самый дорогой ресторан Лиссабона, специально украсил его цветами и что он всегда ездит с женой в разных машинах, чтобы не подвергать свои жизни опасности. Мне стало интересно, откуда это берется, потому что это было абсолютной неправдой. Там было много папарацци, и только идиот мог не заметить, что Абрамович с женой ездят в лимузине вместе.

На все матчи Абрамович снимал две ложи, потому что иногда к нему приезжали гости. А когда гостей не было, он отдавал все свободные места обслуживающему персоналу: горничным-филиппинкам, работавшим на яхте, матросам, водителям.

– В Португалии ты впервые оказался на яхте?

– Эка невидаль. Но на такой красивой и большой – пожалуй, да. Я там даже кепку спер. Пришел в ней на футбол, Герман Ткаченко спросил: «Ты ее на яхте Романа взял? То-то я заметил, он к тебе охладел». Шутка.

С Германом мы и сейчас очень близкие друзья. Герман и Дима Иванов мне очень сильно помогли, когда у меня были проблемы со здоровьем. Я им буду по гроб жизни обязан. Перед Олимпиадой в Сочи мне нужно было сделать операцию – благодаря Герману и Диме я смог ее сделать в Германии. Я их об этом не просил, они просто знали, что у меня есть проблемы, и предложили мне помощь. Был еще третий человек, но он не так известен.

– С Абрамовичем ты познакомился, когда он купил «Челси»?

– Да, Алексей Алексеич Венедиктов[97] убедил Абрамовича, что нужно как-то объяснить людям эту покупку, и я попал в число редакторов, приглашенных на встречу в «Миллхаусе», через дорогу от «Балчуга». Роман пришел с Германом. Там было человек пятнадцать, кроме меня, причем все спрашивали Абрамовича не о «Челси», а о Ходорковском[98], которого посадили. Редакторы спросили, что хотели, и собрались уходить, а у меня все-таки было несколько вопросов о футболе. В итоге мы еще минут двадцать трепались. Роман признался: он даже не представлял, что покупка «Челси» вызовет такой эффект.

– Три года назад ты описал полет в Ливерпуль с Евгением Гинером на частном самолете Абрамовича: «До сих пор жалею, что из-за этих нервов я забыл записать хотя бы тезисно глобальные тактические воззрения Евгения Ленноровича – он излагал их всю дорогу, и по ходу этого монолога местами проскакивал почти гекзаметр». Что же он тогда излагал?

– Я недолюбливаю его по-людски, но с его футбольным профессионализмом все ясно давно и надолго. Как к профессионалу я отношусь к нему уважительно. Поэтому мало ли что он тогда говорил.

– Как ты познакомился с Гинером?

– При странных обстоятельствах. Он только-только возглавил ЦСКА, а еще имел прямое отношение к Лужниковскому рынку. А мы там играли в футбол. Я тогда только нанял водителя, но своей машины еще не было (я ее купил уже после покушения, потому что мне нужно было ездить с охраной). И вот едем мы в «Лужники» на «жигулях» 13-й модели, машине со вздернутой попкой, и вдруг в нас, прямо под эту попку, въезжает Daewoo. Мы переворачиваемся и едем на крыше. У меня было сдавливание позвонка. Выбрались без приключений, Саша Олейников шутил, что машина внутри пострадала сильнее, чем снаружи. За секунду до милиции подъехал Гинер – видимо, с работы ехал. Он подошел и спросил: «Нужна ли помощь?» Обменялись телефонами, он мне визитку дал, а моя была в бардачке перевернутой машины: «Мне ее неудобно доставать, извините».

– Недолюбливать ты его начал после истории с «Ростовом»?

– Да, после той истории и всех ее последствий. Там были серьезные проблемы и серьезные опасности. Я три месяца ходил с охраной. Удовольствие ниже среднего, скажу тебе честно.

Кстати, матч «Ростов» – ЦСКА я смотрел в гостях у Романа Абрамовича.

– В Москве?

– В подмосковном доме.

– С тех пор вы с Гинером не встречались?

– Я не припоминаю. Я делал шаг к сближению, но понял, что его это не интересует. Не знаю, какой он в этом отношении человек – наверно, понятийный. А я человек вспыльчивый, но отходчивый. Лично на него я зла не держу.

– Незадолго до покушения на тебя и до начала твоей работы в программе «Земля-Воздух» ты говорил, что хочешь уйти из спортивной журналистики.

– Да, я тогда довольно много об этом раздумывал. Поэтому я никогда и не принимал версий о том, что покушение на меня – это какие-то футбольные разборки. Как раз месяц до покушения я в спортивной журналистике практически ничего не делал.

– А почему?

– Ну, интересы приходят и уходят. Иногда задумываешься, куда пойти дальше. Другое дело, что в день покушения я был назначен на матч «Спартак» – «Спарта».

– В какой момент ты передумал уходить из спортивной журналистики?

– Это был процесс. Я продолжал вести «Землю-Воздух», это ушло в зиму, футбола было меньше, потом я влюбился. Я не могу сказать, что я взял и решил – все, пора возвращаться к футболу. Просто это произошло. И сейчас произойдет.

– Твои влюбленности рождались в телевизионной среде?

– Влюбленность у меня была одна, а остальное – увлечения. Я в этом смысле, прямо скажем, не самый везучий человек, но у меня были счастливые моменты.

– ЧМ–2006 ты прожил в каком-то диком режиме, так?

– Я жил в Мюнхене от «НТВ-Плюс», где вел передачу, а от «России», где комментировал, я жил во Франкфурте. Четыреста верст. Проехать от Франкфурта до Мюнхена для меня было как добраться из Балашихи в институт. Мы с моим водителем Андреем проехали порядка двадцати тысяч километров. Когда возвращали машину, нас спросили: «Вы знаете, что после каждых пяти тысяч нужно менять масло?» – «Теперь знаю».

– Это тогда был случай, когда все выпили и некому было садиться за руль?

– Да, я отработал дневной матч, был свободный вечер, и мы поехали в штутгартский Biergarten. Причем я заранее предупредил, что мой водитель на обратном пути не поведет машину, потому что ему тоже хотелось выпить, посидеть в компании. Мы посидели, и выяснилась пикантная подробность – некому вести машину, чтобы возвращаться в Мюнхен. В итоге сел за руль Юрка Черданцев, собрал себя в кулак и попер. Не то чтобы он засыпал, но мы его теребили, подбадривали. В этом месте надо дать титр: «Все номера выполнены профессионалами, не пытайтесь повторять это дома одни». Это из ряда вон выходящий случай. Ну, что нам оставалось делать – в Штутгарте вповалку на полу спать?

– Реалити-шоу «Голод» у тебя сейчас с чем ассоциируется?

– Это было безумное время. Самое ужасное, что на озвучку нужно было ездить ночью, такой был цикл производства. К двум – половине третьего нужно было каждую ночь приезжать в телецентр. Ничего хуже этого со мной не происходило. И не лечь рано, и не встать поздно – ровно посередине. И так три месяца.

Посреди съемок «Голода» был день рождения моего близкого друга. В таком графике я, естественно, держал режим, но в тот день предупредил ребят из программы – давайте по минимуму текста. День рождения был человек на сто, весело, пели, плясали, к двум часам я приехал в телецентр на озвучку. Обычно текст на полторы страницы – а тут на четыре. Я прочел. Мне: «Переговори». – «Почему?» – «Ты медленно разговариваешь». – «Я ж вас предупреждал. Один день за три месяца проекта!» – «Попробуй еще». Я попробовал – опять медленно. Тогда звукорежиссер предложил: «Говори медленно и более басовито, чем обычно». Я все сделал, а он это ускорил, и получился мой обычный голос. Как говорит Сережа Микулик про хорошую рюмочку: «Как к себе домой зашла».

А еще же я во время этого реалити-шоу репетировал «День выборов» в театре, и было довольно утомительно регулярно летать в Берлин на съемки «Голода». Причем репетировал я один. Играть роль я должен был по очереди с Валдисом Пельшем, но его три месяца не было, он снимал документалку для Первого канала, и бедным ребятам приходилось строить график репетиций исходя из одного меня, который непонятно как попал в спектакль. Накануне премьеры в театре принято приглашать всех друзей и играть спектакль для них, почувствовать уверенность, прогнаться в костюмах. Строго накануне. А из-за меня играли еще на день раньше, потому что мне нужно было лететь в Берлин.

Вернулся из Берлина в день премьеры. Самолет сел в три часа дня. Чудовищные пробки. До театра добрался в шесть – издергавшийся, голодный. А есть перед спектаклем нельзя – усыпляет. Выручили Нонка Гришаева и Валера Баринов (это не панибратство с моей стороны, он сам меня просил так его называть). Кстати, во время спектаклей я годами запрещал себе коситься на Валеру – я моментально кололся, а он даже ничего не делал, просто стоял.

– Как ты готовился к дебюту в театре?

– Репетиция – и есть подготовка. Все, что ты можешь прочитать накануне, – чайная ложка по сравнению с тем, что получаешь на первой же репетиции. Так вышло, что читать про театр я начал после того, как стал играть, – например, книжку со статьями про методы Станиславского и Михаила Чехова. Если предельно обобщить, в методе Станиславского ты должен быть разным в каждой роли, а метод Чехова – это «я в предлагаемых обстоятельствах». Я эту книгу все время читаю – она у меня стоит в туалете рядом с книжкой интервью Бродского. Туалетная книга – отдельный жанр, это книга, которую ты уже читал и которую можно читать с любого места. Иногда зачитываюсь, и с туалетом это не связано. Я, кстати, страшно рекомендую сборник интервью Бродского: разные люди спрашивают его примерно об одном и том же, но он же не заучивает ответы, и получается объемная картина: каждый раз он добавляет какой-то нюанс.

– Ты ведь и сам планируешь писать книгу?

– Посмотри, сколько у меня сегодня звонков из издательства «Эксмо». По-моему, пять. Если у них есть интерес, а у меня закончился большой период жизни, наверно, имеет смысл написать книгу. Или хотя бы подумать об этом.

– Но это не будет сборник колонок, как твоя первая книга?

– И первая, и вторая были сборником колонок. Это была не моя идея, но что ж мне было делать – возражать и говорить: не надо? Это был неудачный проект. Когда я писал колонки, они воспринимались хорошо, а в формате книги – не срослось.

– Ты когда-нибудь отмечал дни рождения не в Москве?

– Сорокалетие я отмечал в Киеве. Вернее, я его не отмечал, просто так вышло, что в тот день я оказался в Киеве с Митей Чуковским, нашим руководителем. Мы смотрели оборудование для Евро–2012. С утра провели две встречи, вечером смотрели Лигу чемпионов и, естественно, выпили. А наутро приехали в ТРК «Украина». Телецентр, построенный специально для телекомпании.

Представляешь, у них лифтов нет. Нас встретили очень гостеприимно: «Давайте начнем с пятого этажа». А я еще тогда столько весил! Мы поднимаемся, у меня язык на плече, но мне помог Роман Абрамович.

– Как?

– У меня возник повод остановиться. Он позвонил поздравить меня с днем рождения – как раз между третьим и четвертым этажом. После поздравлений добавил: «Кстати, Василий, если вам будут рассказывать, что мы хотим пригласить Йоахима Лева – не верьте».

А перед следующим днем рождения мне пришла в голову мысль, что я никогда не бывал в Тбилиси. Сказал ребятам: «Сниму в гостинице сколько нужно мест – только приезжайте сами». Казанский с Мельниковым были в командировке в Манчестере, комментировали «МЮ» – «Реал», а на следующий день с пересадкой в Стамбуле прилетели в Тбилиси. Собралось человек десять. Сняли автобусик, съездили в Мцхету.

– Ехать на Олимпиаду–2014 сразу после операции было обязательно или ты сам захотел?

– Как я мог не хотеть на Олимпиаду в родной стране? Тем более я всегда хотел прокомментировать биатлон. К сожалению, возникли побочные эффекты, и у меня пропал голос. Невольно подставил Дениса Косинова. Я готовился комментировать открытие с Анной Дмитриевой, но за день стало понятно, что ничего не получится. Татьяна Тарасова приносила мне свой чудодейственный аэрозоль – ничего не помогало.

– Как вышло, что ты сам снимал себе швы?

– В этом нет ничего сложного. Это делается устройством вроде степлера, а потом снимается специальными щипчиками. Это вообще не больно. В паре мест кровь выступила, но ничего серьезного. В этом нет никакой драмы, хотя все переживали.

Когда думали, что я все-таки смогу комментировать биатлон, я поехал в верхний кластер и меня поселили в доме, где не работал и в принципе не мог работать интернет. Мало того, не работал и телевизор. Мне нужно было лечиться, Зураб Орджоникидзе, заведовавший там медициной, прислал ингалятор, я не мог далеко отходить, и мне реально было нечего делать. Во время Олимпиады в четырех стенах, телевизор молчит, выйти нельзя. Дней пять помурыжили, я позвонил Мите и сказал: «Наверное, ничего не поможет». После этого я три месяца не работал.

– Я правильно понимаю, что изначально «Матч ТВ» просто вывел тебя за штат, но тебя это не устроило и ты решил уйти совсем?

– Да, меня это не устроило. Я понимал, что, если соглашусь на сдельную оплату, мне просто не дадут работать. Я видел, что ко мне нет доверия. Документ о том, что я уведомлен о сокращении штата, я подписал поздно вечером – перед эфиром «Все на матч», который я должен был вести. Началась истерика. Даже главный редактор приехал на эфир. Они думали, что я что-то выкину. Меня это до такой степени удивило.

– А что ты мог выкинуть в эфире?

– Не знаю. Я не могу судить о бабской панике. Все люди вокруг были страшно взвинчены. Ребята, ну за кого вы меня принимаете – меня назначили на тот эфир за десять дней. Для меня было свято, что эфир не мой и я не должен решать там свои проблемы. Например, когда у меня был конфликт с Романцевым, я неоднократно комментировал «Спартак» в Лиге чемпионов.

Тем не менее на следующий день после абсолютно спокойного эфира «Все на матч» мне сказали, что решено временно не назначать меня на эту программу. Меня это укрепило в моей уверенности, и мы договорились о том, что расторгаем контракт. Вот и все. Думаю, со стороны всем все и так понятно.

Летом 2016 года чемпионат Европы по футболу проходил во Франции. Василий Уткин мечтал снова – спустя 18 лет после своего первого звездного часа – оказаться в Париже и триумфально вернуться в профессию. Он должен был комментировать матчи для Первого канала, но в последний момент его кандидатура была заблокирована.

В 2018 году Уткин вспоминал: «Было очень грустно во время Евро. Специально взял на себя очень много работы, чтобы в нее погрузиться: много комментировал на радио, у нас в кабаках, "Джон Доннах", старался много писать. В конце концов попал на два дня в больницу. Не так важно, что за проблема, – тем более что она довольно быстро была решена. Я понял, что все это время ни с кем не общаюсь, ни от кого не получаю энергию – только ее отдаю, только выплескиваю; не мог отделаться от мысли: почему же я не там? А я мог там оказаться очень легко, к этому все шло…

Это опять будет смотреться как жалоба, но я не хочу жаловаться. Меня должен был взять комментировать матчи Евро Первый канал. Я уже подал документы на оформление визы и аккредитацию, но был заблокирован "Газпром-Медиа". Не хочу вдаваться в подробности этой истории, но я знаю это хорошо – от тех лиц, которые там были. Чтобы вернуться, мне нужно специально над этим работать, нужна чья-то воля[99]. Специально работать – это звонить, просить, встречаться, объяснять. Я считаю, это ниже моего достоинства. Я считаю, что достаточно показываю свою квалификацию».

Про Васю что ни вспомни – во всем неповторимость. В каждом поступке и разговоре. Надо бы избегать слов «величие» и «гениальность», ведь и он их не любил (больно затертые), но дело не только в этом: сомневаюсь, что во всем о нем запомнившемся содержится гениальность. А вот своеобразие, уникальность есть во всем.

Весной 2011-го (нашел бы и точную дату, но зачем – Вася бы не заморачивался) мы готовились к новоселью в офисе «Спортса» на Тишинке. Он приехал раньше, чем мы накрыли на стол, и, за тот же стол усевшись, попросил «какой-нибудь ноутбук». И минут за двадцать, если не меньше – пока рядом нарезалось, разливалось и расставлялось, – написал колонку для «Советского спорта».

Эта история и про его востребованность: приехал из одного медиа («НТВ-Плюс») на вечеринку в другое, где был совладельцем и главным автором, и сел писать для третьего, а ближе к ночи поехал в четвертое – был понедельник, день «Футбольного клуба» на «Эхе».

История эта и про то, как легко он работал. Мне сейчас столько же, сколько ему тогда, а о такой легкости и не мечтаю – понял, это что-то врожденное или заложенное в раннем детстве. Дело же не в скорости печатания, а в редком сочетании расслабленности (граничащей с небрежностью) и уверенности в силе своего таланта. Сказал бы, что работал Вася так же, как играл в футбол Роналдиньо.

В последнем своем большом тексте – некрологе Максиму Андрееву – Вася подчеркнул редакторскую чуткость нашего общего друга и признал: «Мои тексты часто просто боятся править. Только б написал». В этом смысле непревзойденной кажется история из весны 2008-го, когда после победы «Зенита» над «Байером» Вася написал в блоге на «Спортсе»:

«"Зенит" сыграл потрясно. Он "Байер" не то чтоб обыграл – он его, в общем, деклассировал. Школярство это все, детишки. Схемы рисуете, о сборной Германии мечтаете… Скалку видели? Есть вообще на немецком языке такое слово – скалка? Ну, а мы этой хренью делаем блины. Blini. Русское блюдо. Не пытайтесь сделать дома, одни – получится комом. Скалка! Раскатали вас. И размазали. В плоский блин. Желающие схавают, помазав по вкусу».

Редактор не решился заменить блины на что-то действительно приготовляемое скалкой, и даже сам Вася, имея возможность в любой момент отредактировать текст, править не стал, оставив скалку для блинов как памятник своей неповторимости. Разве что дописал в конце: «Хорошо-то как… И даже совершенно по барабану, что на самом деле блины делаются по-другому)) Наши, в конце концов, блины. Как хотим, так и делаем!»

Ну, что это, если не редкое сочетание расслабленности (граничащей с небрежностью) и уверенности в силе своего таланта? Такое не наработать, не натренировать, не подделать – только время зря потратите.

Слышал мнение: Уткин прославился, попав в кадр в золотое для ТВ время, и потом уж, в нулевые и десятые, мог писать и говорить что угодно – все принимали с восхищением.

А связь тут, по-моему, другая. Не сначала слава и потом, от нее, вальяжная вседозволенность в работе, а наоборот. Это прославился он 30 лет назад именно потому, что возник на ТВ вот таким, расслабленным и уверенным: посмотрите «Футбольный клуб» 1994 года, убедитесь.

Он не просто появился в ящике в самое свободное для журналистики время, а сполна этой свободой воспользовался – в отличие от футбольных говорящих голов с других каналов (аудиторией, кстати, превосходивших НТВ), работавших в девяностые, как Спарре и Писаревский в семидесятые, и тащивших за собой чемодан штампов, накопленных за полвека советской спортивной журналистикой…

Юрий Трифонов признавал, что в двадцать четыре года «влетел в литературу, как дурак с мороза». Выражение это описывает ситуацию, когда человек оказывается в каком-то месте или положении, не имея представления о происходящем, и потому применимо к 22-летнему Уткину в спортивной журналистике. Многие старшие коллеги долго, уж точно до конца девяностых, считали его выскочкой-нигилистом и возмущались (завидуя, понятно, Васиной славе), что он не только слабо разбирается в футболе и мало знает историю вопроса, но и бравирует этим.

Но в этом ведь и компоненты Васиного успеха. Вырос он, говоря грубо, не на репортажах Николая Николаевича Озерова и заметках Олега Кучеренко в «Совспорте», а на литературе Дюма и Набокова и оказался достаточно нагл, чтобы счесть такой багаж подходящим для въезда в спортивную журналистику и работать не как принято, а как нравилось, как хотелось. Если вкратце – говорил о футболе по-житейски, отвергая штампы, потуги на экспертность и обязательную серьезность.

И в этом не было платоновского переизобретения языка, не было мучительной очистки речи от клише. Вася говорил, как привык в своей интеллигентной подмосковной семье, не усложняя жизнь ни себе, ни нам, телезрителям. Он шел к простоте (разговоров о футболе и отношения к футболу) – и это моментально пленяло.

Мне было восемь-девять лет, но хорошо помню, как стремительно «Футбольный клуб» превратился из еще одной передачи о футболе (вдобавок к «Футбольному обозрению» и «Футболу без границ») в любимую – кажется, хватило одного сентябрьского выпуска 1994 года с обзорами матчей сборных России и Германии, первых и молодежных.

В марте 2008-го – после 16 месяцев дистанционной работы и виртуального соседства с Уткиным на страницах «Спортса» и журнала «PROспорт» – я переехал из Волгограда в Москву и через несколько недель оказался на дне рождения тогдашнего гендиректора нашего сайта. Ближе к полуночи он сказал, что вот-вот подъедет Уткин, и мне не передать словами, что я тогда почувствовал.

Вот с каким ощущением вы ждете в детстве Нового года и прихода Деда Мороза – только умножьте на двадцать два: столько мне было тогда лет – и бо́льшую часть жизни я любил футбол, любил Уткина и в журналистику-то поперся, во многом вдохновленный его стилем.

Оставшиеся минуты я думал, как познакомлюсь с ним, познакомлюсь ли вообще, знает ли он о моем существовании или не обращал внимания, а потом он появился, сам подошел ко мне с Кириллом Дементьевым (тот появился раньше, мы уже познакомились, но Вася об этом не знал) и как бы представил ему меня: «А это Денис Романцов, это о его текстах мы столько говорили».

У меня и много лет спустя перехватывает дыхание, когда вспоминаю эти секунды. А главное – предупреди меня кто, что тем вечером познакомлюсь с Василием Уткиным, я бы и с тысячи попыток не угадал, что произойдет это так необычно. Так неповторимо.

Было это до того неожиданно и впечатляюще, что после вечеринки я около часа бродил по предрассветному Кутузовскому проспекту и пытался надышаться счастьем. Казалось, это сон. Шел же 2008-й: нет соцсетей, расстояние до знаменитостей – как до Луны, и когда расстояние так резко сокращается – ощущение, будто улетаешь в космос. Тем более когда это самая важная для тебя знаменитость.

В конце 2008-го, в разгар кризиса, мы долго сидели без денег, нечем было платить за квартиры, а 1 декабря – отметить десятилетие «Спортса». Атмосфера в подвальчике на Ордынке, где мы ютились, была мрачной, а потом появился Вася с сумкой, наполненной водкой «Журавли», – и начался праздник в тогдашнем нашем стиле, с выключенным светом, питьем почти вслепую и десятками людей в крохотном офисе.

Где-то между первой и второй я проанонсировал появление бывшего комментатора «Плюса» и будущего тренера «Фиорентины» (а тогда блогера «Спортса») Александра Низелика и что-то ввернул про его конфликт с Васей. Тот немедленно возразил:

– У нас не было конфликта. Я просто его уволил. Тебя никогда не увольняли?

– Нет.

– У тебя все впереди, старик.

В разгар вечеринки Вася сел в углу, взял чей-то ноутбук и стал отвечать на вопросы в своей конференции, а потом, когда его все окружили, сказал: «Знаю, Герман должен вам денег – потерпите немного». Честное слово, к тому моменту я забыл о деньгах и даже не сразу понял, о чем речь.

Потом на каждой вечеринке «Спортса» в какой-то момент мы оказывались за одним столом и спорили про тогдашнюю злободневность, про Смородскую, Гинера, Карпина, но больше всего запомнился день рождения сайта в декабре 2012-го. Вася подсел к нам и заговорил про мои колонки о «странном» матче «Амкар» – «Анжи».

От чего-то предостерегал, что-то советовал (в памяти засел вопрос: «Готов ли ты идти до конца?»), но интереснее другое – часа в два ночи Вася вызвал такси, оно приехало, там тикал счетчик, а он сидел с нами еще несколько часов. Когда официанты объявили, что пора закрываться, Вася хотел заплатить им, чтобы поработали еще.

После его ухода с «Матч ТВ» мы договорились об интервью, и это единственное интервью, к которому я и не начинал готовиться. В понедельник забились на среду, а во вторник Вася позвонил и предложил встретиться через час в сербском ресторане на Рочдельской.

Вторник я планировал посвятить подготовке, но вместо этого помчался в ресторан и, конечно, не испытывал проблем с вопросами – было ощущение, что Уткин рядом с детства, как родственник или близкий друг. А разве нужно готовиться к беседе с близким человеком?

Через пару месяцев он окликнул меня на «Арене Химки» после матча ЦСКА и предложил подвезти до дома. До парковки там минут пять, но мы шли все двадцать. Васю на каждом шагу останавливали и протягивали мне телефон: фотографируй.

А потом самый популярный футбольный журналист страны рассказывал на заднем сиденье машины (там запомнился мини-холодильник с фруктовым бельгийским пивом), что комментирует матчи ФК «Солярис» во Второй лиге и Евро U17 на «Евроспорте». К счастью, впереди у Васи был новый – возможно, самый плодотворный с точки зрения его давней любви к опеке молодежи – виток карьеры. Назвал бы его эрой «Эгриси».

Предпоследний раз мы виделись в Ростове перед матчем Швейцария – Бразилия на чемпионате мира – 2018. Он, как и я, ходил вокруг арены и искал вход для журналистов. Его узнали и повели на стадион, а заодно меня и его оператора. Люди так хотели помочь Уткину, что, сами не зная, где вход для прессы, привели нас прямо к тому месту, откуда команды выходят на поле.

Через несколько минут туда должны были выйти из раздевалок Неймар, Марсело, Джака, а пока стояли мы. Люди, проводившие нас, исчезли, а нам-то надо было совсем в другое место. Мы как-то тупо огляделись, и Вася признал: «Слушай, ну мы же совершенно точно не имеем права здесь находиться». Ну и пошли обратно – под удивленно-строгие вопросы: «А как вы здесь оказались?» и «Кто вас сюда пустил?».

Потом выяснилось: то ли накануне, то ли именно в тот день Вася узнал, что больше не будет комментировать чемпионат мира. Но и после этого, почти шесть лет, он был любим и популярен – и продолжал доказывать, что лучший способ быть не таким, как все, – это быть самим собой.

Сегодня школа начинает свою работу. Это школа журналистики, а учиться этой профессии можно исключительно на практике. Поэтому моя школа будет, в сущности, редакцией. Обучающей редакцией, выпускающей совершенно реальное СМИ – маленькое и очень гордое. Говорить, писать и снимать мы будем преимущественно о футболе.

Моим партнером по этому проекту будет основатель сайта «Спорт Сегодня» (ныне Sports.ru), главный редактор журнала «PROспорт» Станислав Гридасов. Мы и будем вести занятия в нашей школе – мы еще не решили, как она будет называться, название уже неплохое, но пока рабочее.

Василий Уткин. 2017 г.

В ближайшие дни мы станем рассказывать вам, что это за история, или, если угодно, – проект. Он некоммерческий. Для его старта есть две причины. Одна из них биологическая: я хочу открыть школу, потому что привык заниматься тем, чем хочу. И вроде бы могу.

Вторая причина – положение в стране. Как никогда важно быть патриотом не в теории, а на деле. Премьер-министр РФ Дмитрий Медведев четко пояснил, что учитель и, шире, преподаватель в России – не столько профессия, сколько призвание, и заниматься этим ради выгоды бессмысленно, а есть смысл в этом, только если чувствуешь к этому настоящую тягу. Так что и нам пора сделать что-нибудь для страны в эти непростые времена.

Это мои мотивы. Станислав расскажет о своих побуждениях сам, уж чего-чего, а выполнять за других их работу я точно не собираюсь…

В ближайшие дни мы с коллегой Гридасовым расскажем вам поподробнее о том, что у нас за школа. Вы можете задавать вопросы в комментах, мы будем их собирать и отвечать по мере необходимости. Через несколько дней мы начнем прием заявок на обучение. И здесь нужно сделать несколько пояснений.

Попасть в школу можно будет, сдав экзамены. Мы полагаем, что первый экзаменационный тест желающие смогут получить со следующего понедельника, 5 сентября. Всего тестов будет 3–4, затем мы проведем собеседование, а там уже и учеба начнется.

Для того чтобы учиться в школе, необходимо быть москвичом, поскольку занятия в школе будут очные. Составленный нами курс не предполагает удаленного обучения. Занятия будут происходить дважды в неделю. Ну, и по мере необходимости – мало ли, может, нам всем понравится, и мы будем встречаться чаще.

Поступить в нашу школу могут молодые люди в возрасте от 16 лет до 21 года. Молодые люди – то есть да, девочек не принимаем.

Наш курс рассчитан на 2 года, каждый год делится на два семестра, апертуру и клаусуру[102]. По итогам каждого экзамены – для тех, кто не получит их автоматом.

Сколько стоит обучение в моей школе? Сейчас скажу главное: в процессе обучения у нас вы, скорее всего (может, и нет – может, вы оболтус?), сможете заработать. Не столько, чтобы обеспечить себя и близких; но на кино вполне может хватить.

Наш курс – не коммерческий. Учить – призвание, учиться – долг. На благо Родины же[103].

Когда в августе 2016 года Вася Уткин сказал мне, что у них со Стасом Гридасовым скоро откроется своя школа, и предложил поучаствовать, я не думал долго. Наши желания совпали. Я хотел преподавать и мог бы это делать в университете и раньше, но жить на это было бы невозможно. А Вася был педагогом, он хотел учить, просто тогда было некого и негде. Думаю, он хотел этого больше, чем комментировать. Так появилась школа, она же редакция.

Первый набор – двадцать человек. Парни. Вася честно признавался, что не сможет учить девушку. Две группы – «английская» и «испанская». Английскую курировал Макс Сенаторов, испанскую – я. Каждый выбирал себе клуб и следил за ним, смотрел матчи, писал о его жизни. Мы с Максом разбирали работы, обычно по четвергам в «Джон Донне» на улице Льва Толстого. Это была рутина, отчасти игровая практика, отработка навыков ясного и осмысленного письма, дисциплина, погружение. В моем случае и в случае «моей» группы это еще был и квест, потому что Ла Лигу в сезоне 2016/17 в России никто легально не транслировал.

Была и не-рутина. Встречи с самим Васей в «Джон Донне» на Таганке. Лекции Стаса Гридасова – например, о том, как литература помогает стать хорошим журналистом, рассказчиком историй, наблюдателем. Беседы с приглашенными гостями: известными журналистами, спортивными и не только, комментаторами, Леонидом Слуцким. Быстро появился и комментаторский факультатив. Желающие приходили в бар, там бронировали стол, комментировали в парах – Англию или Лигу чемпионов. Вася тогда не работал на телевидении, не мог предложить другой практики. Если бы мог, не факт, что школа бы появилась.

Написал – и знаю, что звучит это как сухой отчет. Почти как показания. Ничего необычного. Просто теперь можно почитать, как ярко рассказывают истории Валера Полевиков и Вася Легейдо. Посмотреть видео Вити Кравченко (кто его не знает?). Послушать в эфире ярких и свободных Дениса Алхазова и Митю Бажанова, вдумчивого Артема Борисова, наблюдательного Влада Прусова, обаятельного Дениса Наливайко, интеллигентного Кирилла Дышлового. Чем занимается Кир Воробьев? Комментирует медиафутбол, пишет о баскетболе, ведет стримы? Важно, что в каждом занятии есть отпечаток его личности: он все еще ищет, но он уже многое нашел. А Саша Францев? Он пришел в школу проектировщиком глубоководных роботов из Бауманки, он работал и работает редактором на «Матче», но он же и репортер, а недавно он отучился на режиссерских курсах, и я смотрел его выпускную работу, и сделана она прекрасно, со вкусом, это хочется смотреть.

«Ничего необычного», но все это как-то получилось – и без школы, наверное, не получилось бы…

«Плюсовцы» часто вспоминают, как Вася их «прибивал». Это был метод: если готов раскрываться в публичной профессии, то выдержишь, если не готов, то не очень-то ты был и нужен. Многие ему за это благодарны, хотя полагаю, что психологические травмы они все-таки получили и их развитию потом это могло помешать. Со студентами Вася тоже не миндальничал. Не умел этого. Он всегда был саркастичен. Говорил прямо. Не без резкости. «Идиотизм», «ты хочешь казаться самым тупым», «вам самим себя слушать неинтересно», «какой же ты скучный», «если бы ты был безнадежен, тебе бы этого никто не сказал, только время тратить» – это лишь на поверхности. При этом всегда контрапунктом – «вы же умные» и «вы же талантливые». Мне кажется, что именно эти слова стимулировали. Как и новогоднее «я ни разу пока не пожалел, что связался с вами, надеюсь, что не пожалею и в будущем». Именно эти слова работали. Вася не собирал тупиц, они сразу понимали, какой это человек, как он общается, чего можно ждать и на что лучше не рассчитывать.

2016/17 учебный год. Со студентами первого набора школы Уткина

Сейчас я преподаю там, где люди платят деньги за обучение <в академии «Матч ТВ»>. Они могут быть талантливыми или не очень. И они по-разному, подчас ошибочно, понимают, что они должны получить за эти деньги, отсюда и разочарования. В такой среде сложно быть жестким. Ты сглаживаешь углы, хочешь того или не хочешь. В Васиной школе учились бесплатно. Никаких обязательств, только желание – и согласие с правилами.

Вася и сам не брал на себя обязательств. Он не составлял бизнес-план, у него не было четкого проекта – что должно получиться на выходе. Для него это был эксперимент. Он описал его смысл, когда в январе–феврале в школе случился своего рода кризис смысла – момент, когда все, и студенты прежде всего, должны для себя проговорить, зачем они этим занимаются. Это было неизбежно. Одна неделя – Доренко, вторая – Стогниенко, третья – Микулик, а тут же комментарий в баре, поход на матч, билеты на «Ленинград». На этом очень легко остановиться. И тогда Вася сказал: за эти месяцы вы успели стать бандой. И теперь нам нужно посмотреть, что эта банда «из себя исторгнет». Он привел в пример «Плюс» – там, по его словам, так и было.

Эксперимент был в том, чтобы собрать талантливых (Вася их чувствовал) людей в одном пространстве. Сам Вася становился смысловым и организующим центром этого пространства. Мы были его единомышленниками. Мы помешивали ложкой, а гостей Вася называл ингредиентами, которые он время от времени бросает в кастрюлю. Важно было, чтобы парни сдружились (это случилось, эти связи крепки и сейчас). И гипотеза заключалась в том, что из такой среды, где есть и дружба, и в то же время поиск и свободная дискуссия, появятся хорошие рассказчики, хорошие наблюдатели. Гарантий не было. Не было и учебника, прописанного метода, «делай А», «не делай Б». Среда должна родить сама. Это, кажется, сработало.

«Банда» – важное слово. Но еще важнее слово «редакция». Вася привык работать в редакции. Именно так он видел работу школы: мы не просто проводим вместе время, но что-то делаем и, главное, обсуждаем, что именно мы сделали и что мы сделали не так. К концу 2016 года «Джон Донн» запустил новый сайт. От школы ждали тексты. Парни их писали, мы редактировали и публиковали. Колонки, лонгриды (новогоднее задание), был даже репортаж Влада Прусова и Саши Францева из Орехово-Зуева, города, который иногда считается родиной российского футбола. Быстро стало понятно, кто пишет, а кто только и делает, что готовится писать. Кризис смысла случился именно тогда. С ним школа справилась, работа пошла. Одновременно студенты стали комментировать в барах уже для публики. Тогда еще никто не знал, что в августе 2017 года «Телеспорт» начнет трансляции Ла Лиги, что студенты будут там работать. Вася был комментатором, он не мог не учить этому, даже если пока не знал, куда и кого пристроить.

Среда предполагала постоянное общение. Студентов между собой, студентов с нами, преподавателями, но главное – студентов с Васей. Он мог вдруг написать в чат и попросить в десяти предложениях рассказать, какой репортаж в 2016 году больше всего понравился студентам. Он подхватывал и сам подбрасывал темы для дискуссий, от рэпа до половой этики. Иногда это напоминало диалоги Сократа: Вася подводил к очевидному заключению. Важно было, чтобы студенты спорили и аргументировали. И еще важна была нелинейность пути. Не урок – д/з – урок – д/з, а внезапные задания, нешаблонные, требующие реакции, проверяющие способности человека.

Беда начинающих (а часто и не начинающих) журналистов и комментаторов: они пишут и говорят на искусственном языке. Их зажимают рамки формата, они не видят в работе продолжение жизни. В Васиной школе студенты тоже с этим сталкивались. Например, когда не могли никак родить лонгрид. Когда комментировали и долго думали над формулировками. Когда их разбили на группы и попросили придумать передовицу газет. Формат закрепощает. Метод Васи (так казалось и кажется мне) был в том, чтобы грань между обычным общением, свободным высказыванием и работой, профессией стереть, насколько это возможно. Если ты два часа что-то обсуждал, ты можешь быстро написать. Если ты долго собираешься писать… значит, ты не готов просто. Ты всю жизнь будешь собираться.

Вася не создавал школу комментаторов, но успел сказать главное тем, кто хотел этим заниматься – и занялся, как оказалось потом. Зритель сам хочет посмотреть игру. Комментатор из своего дает только иронию. Пауза необходима. Молчание может быть самым уместным приемом. Внутренний мир комментатора, как и журналиста, сам по себе никого не интересует. Это трудный урок, эго начинающих (и не только) комментаторов часто перевешивает игру. Необходимой профилактикой студенты Васи впоследствии уже были вынуждены заниматься сами, когда у них появились и прямые эфиры, и сопутствующий стресс, и встреча со зрителем, которого ты не видишь, а только себе представляешь. Доступ к трансляциям Ла Лиги, конечно, был бы очень полезен Васе осенью 2016-го, а не год спустя.

Второй поток мы отбирали в августе 2017 года – со Стасом и самим Васей. Проверяли «вступительные» задания, ставили баллы, звали на собеседование, решали, кого берем. Разбивки на группы уже не делали: все должны были заняться Испанией, «Телеспорт» (тогда под видом «Силы ТВ») уже функционировал. Парни из первого потока помогали разбирать работы, параллельно комментируя Ла Лигу. Но так случилось, что сложная личность Васи и новая группа немного не совпали ритмически, он не был готов посвящать студентам столько же времени, как раньше. А после Нового года работу школы, по сути, поставили на паузу.

Студенты первого набора школы Уткина

Можно сказать, что Вася решил открыть школу (или создать банду, редакцию), чтобы побороть чувство одиночества. Что ему всегда нужно было общаться с молодыми людьми – отсюда и история с «Эгриси», которая началась в то же время. Можно сказать, что ночные переписки в чате со студентами – лекарство от скуки. Но если так, то почему это плохо? Невозможно представить, чтобы Вася говорил о своей миссии. Что он хочет воспитать новое поколение комментаторов и журналистов. Это было бы на него не похоже. Когда человеку есть что дать другим, он вполне может руководствоваться не соображениями «зачем», а соображениями «почему».

Из интервью Дениса Алхазова «Я свободная душа и раздолбай»

– А почему решил пойти в школу Уткина?

– Я как-то сидел на толчке, мне звонит папа и говорит, что услышал на радио о том, что Уткин объявил о наборе в школу. Он немного беспокоился, что я после «Матча» ничем не планировал заниматься. Я выполнил задания и отправил на почту – причем не все, но меня пригласили на собеседование. У меня до конца было ощущение, что вроде хочется попасть, но если не получится, то ничего не потеряю.

Я помню собеседование с Гридасовым и Уткиным, и коленка у меня не дрожала. Я чувствовал торжественность момента, что это серьезные дяди, но все равно спокойно относился.

– О чем общались?

– Плохо помню. Ни у кого из пацанов не было впечатления, что их душили вопросами, – просто спрашивали об интересах. Васю и Гридасова как филологов заинтересовала тема Гумилева-акмеиста, об этом болтали. А под конец сказали: «Нам кажется, вы не очень обязательный человек. Вы не прислали полтора-два задания». Говорю: «Ну да, я не очень обязательный человек, но если надо, соберусь».

– Чем конкретно занимались в школе?

– Там было два занятия в неделю: лекция и семинар. Сидели в пивнухе «Джон Донн» на улице Льва Толстого. На лекции могли позвать гостей: Слуцкий, главред «Коммерсанта», Муратов[104], Войцеховская, Карпин.

Были задания разные. Например, сверстать номер «Спорт-Экспресса». Не руками, а придумать, что будет внутри. А это было после матча «Урал» – «Терек» в 2016 году. Мы начали придумывать всякие заголовки в духе Eurosport, довольные собой выступаем. Потом Вася говорит: «Это все очень весело и смешно, вы безумно талантливые. Но никто из вас не сказал, что этот матч – договорной».

На семинарах разбирали тексты друг друга, еще нас делили на команды. Каждая отвечала за конкретный чемпионат. Десять человек следили за Ла Лигой, остальные десять – за АПЛ. И за каждым была закреплена одна команда, но не топовая. Надо было писать еженедельные отчеты. У меня был «Вест Хэм».

Это был сезон 2016/17, а перед ним был топовый 2015/16, когда «Вест Хэм» играл на «Болейн Граунд», знакомый по «Хулиганам Зеленой улицы». В том же сезоне еще зажигал Пайет, а потом он повел себя как крыса.

– Вспоминают, что Вася регулярно устраивал тусовки на даче.

– Да, легендарнейшие.

– Что делали?

– Ну как что? То же самое, что и с тобой сейчас. Только мы сейчас пиво пьем, а там водку и тусовались. Там чего только не было. У него дача крутая: трехэтажный дом, большая территория, банька есть. Сначала играешь угарнейшим образом в «Шляпу», потом смотришь футбол, затем нажираешься и танцуешь под гитару.

С Денисом Алхазовым

На следующий день отмокаете, естественно, по душам с пацанами разговариваешь. Говорят: «Пойдем покурим, да». Мне кажется, судьбы тогда вершились – наутро все забывалось, естественно. Но и все зависело от того, пил Вася или нет. Если нет, то уходил спать в какой-то момент, немного командовал, по типу: «Так, сейчас в баньку, сейчас в бассейн, теперь в футбол идем играть». Он, конечно, с нами не играл, просто наблюдал, как мы бегаем на коробке.

Приехали на дачу как-то, а Вася развязался: «Ребята, я научу вас готовить поросенка. Я непременно научу». А там с ним узбек был, который помогал готовить поросенка, все уже на столе было. Я не представляю, как он со свининой соприкасался, потому что Вася его конкретно готовил: башка, пятачок, хвостик. Он нафарширован весь. Стоит, томится целый день, повторяет: «Я научу вас готовить поросенка». Мы ему: «Вася, мы поняли».

Kick!, 8 мая 2024 г.

Василий Уткин наставил и сформировал целое поколение комментаторов, которые работают после него. Он не был самым простым начальником, но точно – одним из самых могучих и мудрых.

В этом тексте ученики и коллеги Василия делятся опытом работы с ним и отвечают на три вопроса:

1. Мысль или мудрость, которую вы почерпнули от Уткина о профессии.

2. Мысль или мудрость, которую вы почерпнули от Уткина о жизни в целом.

3. Ваша любимая история об Уткине.

Дмитрий Бажанов[105]

1. Вася – невероятно умный и эрудированный человек. Но он никогда не пытался выглядеть умнее всех на свете. И это важнейшая вещь. И в профессии, и в жизни. «Не говори, чего не знаешь» – я это навсегда усвоил.

Доступ к информации сегодня безграничен. И ни один комментатор не может уследить за всем, что происходит в спорте – даже в каком-то конкретном. Как быть? Не надо пытаться объять необъятное и впихнуть невпихуемое.

Если не знаешь какого-то игрока или команду, так и скажи. Это же кайф – видеть что-то впервые. Ты будешь реагировать искренне: удивляться, восхищаться или разочаровываться. Без фальши, хуже которой в нашем деле нет. Ее считывают сразу.

Еще надо помнить, что зритель – твой собеседник. Ты сел не учить его, не засорять ему мозги. У вас диалог. Посредством твоего, комментаторского, монолога. Такой вот парадокс. А раз зритель – собеседник, дай ему подумать. Дай ему согласиться с тобой. Или поспорить. Или обругать. Не довлей над ним.

2. Вася всегда говорил, что успеха хватит на всех. Это не пирамида, куда может залезть только один. На пирамиде вообще неудобно сидеть: все время сваливаешься, а острие упирается в промежность.

Талантливые люди не мешают друг другу. Им всем хватит места под солнцем. Конкурировать – хорошо и правильно, это дает развитие. Вставлять палки в колеса и подличать, чтобы сидеть в топе одному, – плохо и деструктивно. Не надо так.

А еще не надо слишком серьезно относиться к себе и к тому, чем ты занимаешься. Живи весело и умей над собой посмеяться. Самоирония делает тебя неуязвимым. И Вася – король самоиронии. Он любил поддеть сам и всегда смеялся, когда талантливо поддевали его. Так легче жить. Так ты серость превращаешь в цветное.

3. Съемка «Футбольного клуба», Вася говорит о матче «Енисей» – «Рубин». Он хвалит Никиту Глушкова и описывает его гол: обыграл нескольких соперников, прорвался и забил, какая красота!

Прошла неделя. Новая съемка, и Вася снова описывает этот гол. Посмотрел: Глушков действительно забил в том матче, но совсем не так. Говорю об этом Васе. Он фыркнул (так часто бывало, когда его поправляли), достал телефон и показал гол Глушкова. Только на картинке было лето и пальмы. Так что это точно был не Красноярск, где «Енисей» играл с «Рубином».

Я сказал об этом Васе. Он сделал паузу и как ни в чем не бывало ответил: «Значит, я ошибся». В студии хохот! И один человек из нашей съемочной команды говорит: «Вась, а покажи, что хоть за гол-то». Вася, сидя в кресле, отворачивается и с детской обидой отвечает: «Не покажу!» Хохот–2. Большой, 100+-килограммовый ребенок! Он и сам вскоре засмеялся.

Вася доказывает, что возраст – это только цифра. Можно постареть в 18, а можно, как он, вечно оставаться на движе. Проявляй любопытство, пускай в себя новое и будь готов немного рискнуть. А еще если можешь помочь – помогай. И тогда жизнь точно пройдет не зря.

Он объяснял: «Вот мы с тобой общаемся бесцельно, поэтому что-то и произойдет»

Артем Борисов

1. Вася, кстати, обучал не столь афористично. «"Ай-ай-ай" надо кричать так, как будто на тебя едет КамАЗ!» – ну, не вершина, да? Зато он в случае чего очень афористично прикладывал, хотя в свой адрес я ничего не помню. А учить ведь можно только примером. На Васиных матчах какого-нибудь 2004 года я научился почти всему. На очных семинарах – тому, что фраза «Все готово к началу матча» – это конченая пустота. Остальное, как он и любил, происходило само.

2. Была у нас какая-то легкая переписка – и Вася, помимо прочего, говорит: «А я тут решил зазнакомиться с N». N был персонажем, скажем так, неочевидным. Я стал в шутку выяснять, чего вдруг: под проект какой-то? И Вася объяснил мне философию того, о чем все так неистово вспоминают в эти дни, – его невероятной способности создавать среду, отношения, дружбу. «За кого ты, – говорит, – меня принимаешь? Я почти все делаю бесцельно. Вот мы с тобой общаемся бесцельно. Поэтому что-то и произойдет. Если б была цель, мы бы встретились – и не сошлись. Или сошлись и поссорились. Или совпали и сделали ##### [ерунду]».

Он мир создавал, жизнь делал. В этом весь смысл.

3. Однажды в добровольно-приказном порядке съехались к Васе на дачу – он собирался научить нас жарить поросенка. Два дня прошли прекрасно: банька волшебная, мы с Алхазовым наиграли на гитаре примерно все песни на свете, у камина всем сборищем рубились в мафию (Васю прогнали первым), потом в «шляпу» («кто, блин, написал Пичушкина??» – В. У.), пили с аппетитом без перерыва, ели плов, рыбу-гриль, икру, авторский суп, закусывали селедочкой, картошечкой, страшно спорили перед сном, романтик ли Достоевский, бросали кого-то в бассейн, поутру еле приползли на коробку играть в футбол, разбирали Питера Гэбриела по нотам и чуть не скормили еноту Васин палец – в общем, рутина.

Собственно, умеем ли мы с тех пор готовить жареного поросенка? Нет. А надо?

Образец профессионализма в форс-мажорных обстоятельствах

Тимур Журавель

1. Отправляя на первую съемку, Вася сказал мне: «Не бывает неинтересных событий, бывает неинтересный рассказ о них. Смотри, чем оно отличается от остальных, а не чем похоже на другие». Эта мысль со мной на каждом репортаже. Я знаю: если снять все уникальности даже скучного события, получится интересно.

2. Однажды я делал репортаж для «Футбольного клуба», тогда мы выходили в эфир с кассет. Прибежал в студию на 15–20 секунд позже, но Вася уже перешел к другой теме. Очень расстроился, но оправдывал себя тем, что опоздал всего ненамного, – так и сказал Васе. Он ответил, что на телевидении нет разницы между опозданием на 15 секунд и час. После этого я точно не опаздывал с сюжетами, а возможно, и стал тайм-фриком: на все встречи или съемки прихожу заранее.

3. В нулевые мы с Васей ночью комментировали матч «Индепендьенте» за большим столом с кучей проводов. Вася стал засыпать, а я был молод и боялся его толкнуть. Единственным способом было повысить голос во время репортажа. Но моментов все нет. Наконец слабенько пробили по воротам, и я закричал: «Удар по воротам!» Вася открыл глаза, увидел, как мяч катится к голкиперу, и сказал: «Оскар Устари сегодня хорош, ничего не скажешь». Его мгновенная реакция спросонья очень повеселила, но вообще это образец профессионализма в форс-мажорных обстоятельствах.

Вася не мог не помочь. Это останется в сердце

Михаил Моссаковский

1. Вася долгие годы был моим боссом, наставником и другом. Педагогика от Васи была разной. Он активно использовал и кнут, и пряник. Много подсказывал – и порой подсказ нужно было читать между строк. Мы следили за работой Васи с текстом и голосом, в чем-то даже пытались его копировать. Хотя и догадывались, что это едва возможно. Это как тренироваться с Роналдиньо и учиться его финтам. Сначала нужно понять, как он это делает, а даже если получилось – откуда взять такие быстрые ноги и гуттаперчевые голеностопы?

2. Одно из важнейших умений Васи – задавать чувство стиля и ритма. Для редакции «Футбольного клуба» он был и дирижером, и метрономом, и ударником. И ты либо встраивался в этот ритм, либо нет. Комната 8–16 принимала не всех. Тяжело копировать у Васи чувство ритма и стиля в профессии, но можно и нужно стремиться к нему.

Артем Борисов и Денис Алхазов

Тот самый енот

Вася отлично умел дружить. Для нас он был больше другом или старшим братом, чем боссом. Несмотря на разницу в 10–15 лет, Вася для всех был Васей, а не Василием Вячеславовичем. Никто не был с ним на «вы». То, как Вася отдавался в этой дружбе, не могло не порождать ответное чувство. Вася часто отдавал последнее для коллектива. Например, чтобы порадовать классной тусовкой после последнего эфира в году, чтобы купить кому-то подарок, чтобы помочь деньгами. Не все знают, но некоторым сотрудникам «Плюса» Вася снимал квартиру, просто потому что им было тяжело. А он не мог не помочь. Это останется в сердце.

3. Атмосфера того «Футбольного клуба» была по-творчески раздолбайской. В этом тоже было немного Васи. Например, считалось нормой приносить репортажи уже после начала эфира. Приносить – в прямом смысле. Это была еще пленочная эпоха. Сначала ты шел с кассетой на один этаж в озвучку, затем на другой на монтаж, потом в аппаратную. Помню, на один эфир я сильно опаздывал. Вбежал в аппаратную и увидел, как Вася читает финальную подводку к моему сюжету: «…смотрите в материале Михаила Моссаковского». А кассета у меня в руках. Произошла заминка, Вася пытался найти слова, все было очень неловко. Мне казалось, мир рухнул. Я ушел в 8–16, сел в дальний угол и ждал казни.

После эфира Вася зашел в комнату не в самом благостном настроении. Я ждал разноса, но он обратился ко мне, только когда оделся и был уже в дверях: «Мосс, ты станешь старше, сядешь в кадр, и поверь – у тебя случится такая же ситуация. Только тогда ты поймешь, что я почувствовал». Через несколько лет так и произошло: я работал ведущим, был в эфире, подвел к сюжету, и в «ухо» ровно в тот момент сказали, что его нет. Началась легкая паника, нужно было как-то увести программу в другую сторону, но в голове крутилось только одно: «Вася, откуда ж ты знал?»

«У него не было границы между собой и профессией»

Денис Казанский

1. «Телевизор включают, чтобы футбол посмотреть, а не комментатора послушать. Помогай и не мешай».

Или вот: «На то ты и журналист. Мы не создаем грандиозных образов – мы к ним прислоняемся. И ###### [воруем]». Таких мудростей можно набрать на том. Он и был профессией. Не олицетворением, нет. Это не про «идеальный комментатор». Он так жил. У него не было образа. Он не надевал маску. У него не было границы между самим собой и профессией. Вот что делало его особенным. Гениальным.

2. А ее нет. Потому что он не умел жить в общепринятом контексте этого слова. Он говорил, что хорошие люди вечно не могут нормально устроиться. А он был очень хорошим. Да и какие житейские мудрости могут быть у Карлсона? Он сам писал правила, сам играл с кем хотел, сам шалил и сам жил этим моментом. Он был чемпионом мира по всему: по дружбе, по гудежу, по работе, по отдыху. Он выходил из комнаты, и все понимали, что она уже пустая. Без него было по-другому. И он всегда жил вот в это мгновение.

3. Он был невероятно щедрым человеком. Это мы должны помнить, а все знать. Вася помогал. И нам, молодым, понимая, что на зарплату не сильно протянешь, – давал деньги из своего кармана, как стипендию. Можете сейчас такое представить? Он помогал пацанам из «Эгриси» устроиться в жизни, он помогал совершенно незнакомым людям, когда его просили о благотворительности. Размер его доброты и щедрости был колоссален.

А конкретной любимой истории у меня нет. Потому что он и есть любимая история.

Sports.ru, 26 марта 2024 г.

Когда Вася Уткин уходил с телевидения, мир вокруг будто даже не заметил, что кончается целая эпоха. Сам Вася – тем более. Ни трагедийного надрыва, ни публичного «прощай, эфир». Все выглядело как мягкое сползание – почти естественный жест усталого большого человека, которому тесно в костюме, купленном для другой формы своего тела.

Это был футбольный сезон 2015/16, тот самый сезон, когда матч «Байера» и «Барселоны» внезапно стал поворотной точкой в биографии Васи. В тот день на вечеринке Sports.ru[106], он еще числился человеком эфира «Матч ТВ», хотя внутренне наверняка уже давно уходил от него. Я понял, что Уткин вернется в редакцию как минимум уставшим, а еще со времен «Плюса» было принято в таких ситуациях слегка страховать: вечеринок у нас было много, я часто подменял и самого Васю, и других коллег. Жили жизнь и тусили. И вот тем вечером я писал ему со своей кнопочной Нокии, мол, готов прийти к тебе в пару на «Байер». Он прочел уже после эфира: извини, старик, только увидел.

На матче «Краснодар» – «Локомотив» (Москва). Апрель 2018 г.

После того скандального матча его, вопреки легенде, не выкинули с работы. Напротив – прикрыли, дали передышку, шанс остаться. Но Вася, как всегда, устроил что-то вроде маленькой диверсии: сорвал формат вопрос-ответ для официального канала «Матч ТВ» в фейсбуке[107]. Возможно, это и стало последней каплей. Возможно, он просто устал притворяться, что телевидение – все еще его дом.

Он сам выбрал уход. Телевизор сделался тесным, эфир – душным.

А что дальше – Уткин вряд ли знал.

Переход в новую жизнь выглядел тогда почти смешно: человек, чей голос знала вся страна, не понимал, как завести инстаграм[108]. «Самолюбование, – говорил он мне, – подмена работы». Ему казалось, что фотографировать себя – это что-то странное и несерьезное.

Фигня какая-то, так и говорил.

Летом 2015-го мы с Машей Макаровой все же запустили в инстаграме[109] «Комнату 8–16» – тот самый ностальгический фотоархив футбольного закулисья. И наш мини-проект стал узнаваемым. В считаные месяцы – тысячи подписчиков, сотни комментариев, воспоминания, воскресшие из VHS-пленок. Хоть Вася и ворчал, но ему нравилось. Не признался сразу, но так он вдохновился завести свой аккаунт.

К чемпионату Европы во Франции стало ясно: нужен новый выход к публике. Твиттер – мал, фейсбук[110] – зануден, ютьюб еще не обжит. Оставался инстаграм[111]. Странный выбор для человека, который считал постинг фотографий признаком самовлюбленности, но именно там он заново стал собой.

Появился песец. Точнее, песчиха – белая, мягкая, с настороженными глазами. Ее звали Герда. Вася достал ее, кажется, из зоопарка, и несколько дней подряд я вместе с ними снимал ролики на айфон и монтировал их: Герда выбирает еду, делает «прогнозы» на футбольные матчи. Классика – Пауль-осьминог по-русски, но с тем самым Васиным чувством абсурдного веселья: Герда должна был выбирать между Роналду и Гризманом перед финалом Евро, к кому подползет, тому – песец. Выбрала Роналду – и тот в финале получил травму и пропустил почти весь победный финал Евро–2016. На детской площадке во дворе на Фрунзенской стоял штатив, рядом бегала Рэди, его норвич-терьер, и в воздухе пахло чем-то странно домашним.

Так, в мире животных, началось Васино медийное перерождение. Герда стала символом – ироничным, нежным, немного волшебным. С ее помощью он вернулся туда, где публика все еще ждала. Без камеры, без грима, без суфлера. Просто Вася и его звери. Правда то было неважное время для его здоровья. Мы снимали, я монтировал на телефоне, гулял с Рэди, а заодно следил, чтобы Василий Уткин во сне не выдернул себе капельницу

Так он снова нашел форму, которая ему подходила: неровную, смешную, живую.

И понял, что за пределами телевизора жизнь не просто есть – она, кажется, гораздо честнее.

Уткин всегда тянулся к молодым. Не из тщеславия, не ради ощущения власти – просто в нем жила какая-то внутренняя потребность кого-то вырастить. Возможно, оттого, что своих детей у него не было, а в любви, как он сам признавался, случилось большое разочарование. Телевидение дало ему славу, а потом и наследников. Поэтому он сначала построил себе пионеротряд – маленькую, шумную, пеструю «Комнату 8–16», а следом и свою собственную школу.

За пару тройку лет он собрал там целую банду новых журналистов, комментаторов, корреспондентов – всех тех, кто хотел делать «большую работу». Ему нравилось не просто руководить, а воспитывать: поправить интонацию, вычеркнуть лишнее слово, научить чувствовать кадр, а не просто смотреть на него. Эти ребята потом разошлись по разным редакциям, выросли, стали известными. А он остался тем, кто когда-то запустил их в жизнь, как отец, который не смог быть отцом буквально.

Когда он ушел с «Матч ТВ», все это будто исчезло. Его ученики звонили, писали, предлагали помощь, поддержку. Вася отвечал, что конфликт с Тиной Канделаки – это его личная история, а не наша общая война. «Ром, это только моя история. Я запрещаю вам в нее вмешиваться», – говорил он. Голос звучал мерно, почти устало, но за этой спокойной интонацией чувствовалось главное: он зол, и он готов рискнуть и уйти из профессии, где был бы первым в рейтингах до конца времен.

А потом появились новые люди. Осенью 2017-го рядом с ним оказались ребята из Симпл Спорт и футбольный клуб «Эгриси»[112] – странная, немного утопическая попытка превратить футбольную команду в сообщество, где можно снова учить, направлять, воспитывать. Лаша Бахсолиани, бывший корреспондент «НТВ-Плюс», придумал название – по-грузински, с упрямым звучанием. Они подружились: Вася увидел в этом маленьком клубе шанс построить что-то вроде новой «Комнаты 8–16», только на поле.

Лаша мечтал о «команде со двора», без камер, без лишнего блеска. Вася мечтал о масштабе. Он вложил в «Эгриси» свои деньги, и это был жест не предпринимателя, а воспитателя: «Я хочу, чтобы у этих ребят был шанс. Чтобы у них было что вспомнить». Лаша и Вася моментально поругались на почве разного видения судьбы этой команды. И так никогда не помирились. Когда Уткин умер, Лаша рыдал несколько дней. Им всего-то надо было еще разок поговорить.

Тогда же, в 2017-м, Вася и решил: пора в ютьюб[113]. Телевидение умерло, а интернет только рождался. «Пусть узнают, что я вернулся», – говорил он. Вася позвал меня курировать контент, предложил хорошие деньги. Но я отказался из страха не вытянуть. Вася не обиделся. Он просто сказал: «Подумай. Эра реалити и гонзо контента в ютьюб только начинается».

Он оказался прав, как и почти всегда.

Через несколько лет «Эгриси» стал легендой медиафутбола. Там, где начинали с «ребят нашего двора», появились трансляции, сценарии, комментаторы. Я вышел за «Эгриси» на десять минут уже после смерти босса, но этого хватило, чтобы сдержать обещание самому себе. «Эгриси» не только футбольный проект, а последний урок Васи – доказательство того, что любовь к делу можно превращать в школу, а одиночество растворить в заботе о команде.

С появлением Уткина на ютьюб стало очевидно: вот оно, его место.

Платформа, где не нужно просить разрешения, где можно говорить все, что думаешь, и не ждать, пока монтажер подберет правильный кадр. Свободное поле. Немного хаотичное, немного наглое – как девяностые, в которых он когда-то стал первым телеблогером до того, как само слово «блогер» появилось. Тогда он тоже говорил без суфлера, без купюр, без «согласовано с продюсером». Просто включался – и начинался Уткин. В сущности, это и была его работа – работа Василием Уткиным. Такое вот самомедиа.

Перед матчем «Эгриси»

Ютьюб вернул ему этот драйв. Здесь не нужно было делить кадр с другим лицом, не нужно открывать «новые таланты». Теперь он мог быть собой до конца: комментатор, философ, хулиган, педагог – в одном человеке. У него не было программы, но был свой собственный мир и все хотели туда заглянуть.

Он всегда считал, что любое дело бессмысленно, если не оставить след. Поэтому и здесь вокруг него снова собралась команда – молодые ребята, ученики, последователи. В каком-то смысле его поздняя «школа имени Василия Уткина». Он ворчал на тренды, но первым встраивался в них и повелевал хайпом. Занудствовал про Instagram[114], а потом лайкал посты и сторисы. Насмешливо ругал соцсети, но постил самые абсурдные фотографии, видео, реплики. Типичный Вася: бунтовать против правил, чтобы их же потом переизобрести.

Перед матчем «Эгриси». 2018 г.

В твиттере он играл в старого редактора: язвил, репостил, подкалывал, публично «учил жизни» своих воспитанников. Это не было занудством. Это был урок стойкости – мол, если хочешь быть публичным, готовься к эмоциональной резне. Он любил воспитывать даже там, где казалось, что просто шутит. Все вокруг школа, говорил Вэн Вайлдер из «Короля вечеринок», а Уткин доказывал это каждый день.

На ютьюбе он стал самим собой окончательно. Его монологи не нуждались в сценарии, потому что сценарий – он сам. В споре Вася чувствовал азарт – ту искру, ради которой вообще стоило жить в медиапространстве. Особенно в конфликтах. История с Владимиром Соловьевым стала почти театром двух фигур, каждая из которых слишком крупна, чтобы уступить. Вася был спокоен: если ты веришь в свою правоту, зачем нужен компромисс.

Он сохранял иронию даже в провале. Мог ошибиться – и посмеяться первым. «Ну что делать, ошибся. «Это уже случилось, – говорил он. – Мы все в какой-то степени делаем дерьмо».

Но за всеми этими баталиями стоял человек куда тоньше, чем его публичная оболочка. В ютьюбе он впервые стал виден не как «голос футбольного детства», а как личность – неустроенная, умная, ранимая и, к сожалению, трагическая. Там он говорил не только о спорте, но и о жизни: о людях, ошибках, свободе быть собой. Вот пришла идея в три ночи написать каламбуры – сделает. Пишет такой: «ты знал, что послезавр – это динозавр-лентяй» или вдруг процитировать Лескова с непечатной припиской про «синий хер», от которой любой редактор рухнул бы под стол. А я ему «Джейдон Санчокаксам». В три утра прислать голосовое с песней про «Эгриси» – «тан-тан-тан, здесь еще ничего не придумал» – и смеяться над собой. Никогда их не удалю… Он как-то поздравлял меня с днем рождения. «Армеро, – пишет Вася, – будь всячески счастлив и почаще грусти. Все что можно с довольным еблетом ты уже сделал. Надо искать…»

ФК на ютьюбе стал его последним эфиром, последним классом, последним домом. И в этом доме, как и прежде, звучит смех Васи, его «тан-тан-тан», и фраза, которую может произнести кто угодно, а все ее слышат только одним голосом.

Из интервью Василия Уткина

– Давайте определимся с вашим статусом. Вы говорили, что вы не владелец «Эгриси», потому что в команде нечем владеть – разве что сеткой и мячами.

– Нет-нет-нет. Не только сеткой и мячами. Еще есть два насоса, куча тренировочных фишек, две сумки для мячей. Это уже гораздо больше.

– Хорошо. Можно ли вас назвать генеральным менеджером «Эгриси»?

– Можно меня считать кем угодно. Например, знаешь, какая была должность у Арсена Венгера в «Арсенале»? Miracle Maker. В прямом переводе чудотворец, но в нашей словесной традиции чудотворцем называется Господь. Поэтому – человек, который делает чудеса. Это было у него в контракте написано.

Если хотите, считайте меня генеральным менеджером. Но генеральный менеджер – это должность. А у нас должностей нет, контрактов тоже нет. И не нужны они.

– Доволен ли президент Василий Уткин менеджером Василием Уткиным?

– Наверное, я бы мог тратить на «Эгриси» гораздо меньше денег. В смысле контроля расходов я не очень хороший менеджер.

Но с другой стороны, я же говорю, «Эгриси» – это мое хобби. У меня такое дорогое хобби, другого нет. У меня вообще долгое время была большая проблема – хобби совпадало с работой. Когда-то в старинные времена «НТВ-Плюс» только образовался и появилось большое количество футбольных матчей по выходным. Как-то раз мы, не помню, с кем именно, ночью выходим из телецентра на холодок.

И я говорю: «Блин, а по выходным мне нравится, честно говоря, работать». И приятель отвечает: «Да, конечно, никого нет, никто не мешает. Тишь и благодать».

Потом я сел в машину и подумал: это же просто идиотизм. Как может нравиться работать по выходным? А выходные у тебя когда? Отдыхать тоже нужно иногда, понимаешь?

Мне нравилось работать по выходным, но это лишало меня хобби. А теперь оно есть. Получается, я генеральный менеджер своего хобби. Как это звучит вообще?[115]

…Когда Глеб Алексеев забил победный гол на Кубок России за медийный «Амкал» профессиональному «Кванту», мне сразу вспомнилось, как однажды Вася пригласил на игру «Эгриси» Игоря Корнеева, и тот именно про Глеба сказал, что головка светлая, но слишком он тягучий – а то вторую лигу вполне бы потянул.

И Вася тогда пожал плечами: а когда, интересно, Корень вторую лигу-то в последний раз видел? Да Глеб думает быстрее, чем они там бегают!

И вот в 2025-м Алексеев обыграл вторую нашу лигу – правда, уже в другой команде.

На матче «Эгриси»

Любительская футбольная команда «Эгриси». 2018 г.

Глеба в «Эгриси» привел его закадычный друг Игорь Струнин, которого незадолго до того Вася лично возил на просмотр в «Краснодар» Сергея Галицкого.

Вернулись они оттуда через неделю – Струн улыбался приключению, а вот Вася был откровенно зол:

– Ты представляешь, он за вторую команду первой в двусторонках забивал, а они его не взяли! Сказали, что парень, конечно, не без способностей, но не сильнее тех, кто у них уже есть. Так это же понятно – они пять раз в неделю тренируются, а он один, и вообще продавцом работает! Так возьмите, потренируйте – и он будет лучше ваших! Я ведь и денег за него не просил…

Я плотно подключился к «Эгриси» как к проекту на той стадии, когда Вася там уже единолично верховодил, – Уткин по складу его характера не мог быть ни вице-президентом, ни вообще кем-либо на вторых ролях, если дело нравилось, то включался на полную.

Мне всегда казалось, что «Эгриси» заменил ему опекунство над молодняком на «НТВ-Плюс», – на новом «Матче» этого уже не было, а потом в Васиной жизни не стало и самого «Матча». Он, правда, придумал свою школу журналистики, но это было уже не ежедневное общение, к какому он так привык.

Сначала пошло совмещение проектов – когда на втором наборе Витя Кравченко, будучи футболистом «Эгриси», писал вступительную работу под псевдонимом, а Антон Попов, будущий главный тренер, на собеседовании у двух Станиславов, Гридасова и Минина (я б такое в жизни не прошел), выказал навыки не столько комментатора, сколько футбольного аналитика – за что, собственно, и был определен вскорости Васей в тренеры.

Когда Вася рассказал мне, что собирается серьезно вложиться в команду, которая в формате 8 × 8 бегает не в высшей лиге ЛФЛ СВАО, я спросил: какую он видит в этом цель?

Он ответил: а разве не круто слепить команду из ребят с нашего и соседнего дворов, которая будет постепенно подниматься наверх, ее заметят и начнут о ней говорить?

«Кто начнет, Вась, – бабушки в Медведково, на лавочках у подъездов? Про "Атлетик" Бильбао с Бабушкинского района?»

Но когда первая высота – она же первая лига – была взята, Вася нанял двухэтажный автобус, команда с Кубком каталась по району, люди подходили, узнавали игроков и желали им удачи.

– Ну видишь, начало положено!

– Вижу – но вижу, к сожалению, и конец…

– Где?

– У этого состава. Из него ведь немногие вышку реально потянут.

– Ничего – и новых пригласим, и своих не бросим!

«Эгриси» из ЛФЛ СВАО неожиданно стал каким-то магнитом.

Валера Карпин однажды аж с женой пожаловал!

Посмотрел минут пять на игру – и спросил у меня: а с какого места здесь офсайды мерятся?

Я ответил, что их тут вообще нет.

– Ну и какого хрена тогда центральный нападающий в оборону возвращается?

Стой все время впереди, напрягай вратаря, любой вынос – уже момент!

…Когда Валерий Георгиевич примет «Ростов», Вася организует Антону Александровичу Попову у него стажировку – думаю, что двум коллегам было о чем поговорить…

В раздевалке после матча

А Вася на бровке в Медведково – это было, конечно, шоу. Вот подобьют нашего игрока, свистка нет, и Уткин выкрикивает: терпи, сегодня играем в меньшинстве, у них на одного больше!

Судья останавливает игру и подходит к Васе: давайте, пожалуйста, без голословных обвинений.

– А в чем это и кого я обвинял?! Просто дал совет своему игроку – и все.

– Если вы будете и дальше провоцировать – я вас удалю со стадиона!

– А, так вы в милиции работаете?

– Нет, почему?

– А потому что вывести меня отсюда может только милиционер – меня нет в протоколе на игру!

И несчастный судья понимает, что у него действительно нет власти над этим тучным ворчуном, – а матч же ведь только начался…

Вася честно старался сохранить в составе аборигенов, размахнувшись на две команды: «Эгриси» и «Эгриси-Москва». Но не все, понятно, захотели исполнять первые роли во второй, что было предсказуемо. Когда «Эгриси-М» тоже зашел в северо-восточную вышку, Вася придумал название для матча между ними: дербиси.

И какая же, поверьте очевидцу на слово, это была рубка!

А потом возникла Медиалига.

А где медийность, если не там, где Вася?

Но с 8 × 8 перейти на классический футбольный формат оказалось, понятно, не так просто.

И первые пару сезонов «Эгриси» смотрелся в ней, что называется, участником соревнований – взятым просто для количества и из-за фамилии Уткин. Да и уж больно разношерстным соревнование это было – когда в одной команде чуть не полсостава в настоящей высшей лиге играли, а те, кто против них вышел, – в любительской. Антон Попов к тому времени ушел работать с молодежкой московского «Динамо» – чем Вася, надо сказать, тихо гордился: в игроках там таланта не видят, так мы тренера для футбола большого вырастили.

С нуля!

Я опять спрашивал: ну на этом-то фоне мы точно лузеры, ты и дальше хочешь оплачивать поражения?

Он отвечал, что будет еще на улице нашей праздник…

И он, представьте, наступил. Вратарь наш, Леха Клюкин, начал есть что-то такое, что начал все почти ловить.

И мы доехали до полуфинала в Калининграде, проиграли его по пенальти/буллитам – эх, Панама, что ж ты изменил решение уже при разбеге! – но по ним же выгрызли потом третье место.

И я предложил тогда Васе не ждать финала и последующего награждения – пойдем уже свои медали обмывать!

И пили мы свой бронзовый коньяк, и Васька плакал счастливыми слезами: я ж тебе тогда говорил, что все у нас получится, а ты не верил! А вот на следующий сезон!..

Но следующего в его жизни уже больше не было…

У Васи Уткина день рождения[117].

Я, как водится, его поздравлю. Дозвонившись (друзей эсэмэсками поздравлять – свинство, по-моему) раза с десятого. Телефон будет все время занят.

При этом его хозяин больше не на поздравления будет отвечать. А с кем-то о чем-то договариваться, кому-то что-то объяснять. А мож, и вообще куда-то улетит.

Я редко бываю у него на дне рождения. Это моя проблема. На подъем тяжелый. Я. Хоть и слышишь потом: так было здорово! Ото всех, кто там был.

Кто бы сомневался)))

В последнем интервью Дудю[118] среди прочих вкусностей Вася назвал одно из самых своих лучших качеств. Умение деятельно дружить.

В погоне за скандалами кто-то, может, и не акцентировал внимание на этом. А это самое главное. Умение. Деятельно. Дружить.

Недаром Васю любят даже те, кого он шпынял годами. Те же Дима Шнякин или Паша Занозин. Те, кого он шпынял не меньше, но изначально искренне любя (Мосс, к примеру), – не задумываясь выйдут за него, даже один против пятерых.

Юрий Розанов

Я так не умею. Так деятельно в смысле – не умею. До поры старался. Потом понял, что слабоват в этом смысле против своего друга. Я (надеюсь) умею дружить. Стараюсь держать слово. Все делать в срок. Не отказываю в советах. Со мной, мож, и в разведку можно.

А Вася в такую разведку запросто может опоздать. Просто проспит, к примеру.

Зато, когда мы там увязнем, именно его СМС или звонок расскажут, как нам выбраться и какой материал командованию предоставить. Хоть он там и не был ни разу. И мы за голову схватимся. «И впрямь! Так все, оказывается, просто. А мужики-то и не знали!»

Скажете, гений? Есть немного. Но еще больше дело в том, что он и из дома будет включен больше любого из нас.

Потому что он не просто дружит, а – ДЕЯТЕЛЬНО. И деятельность эта – не для себя и не за себя. «За» и «для» других. И душевно при этом.

Про него можно рассказывать истории, а можно не рассказывать. Потому что любая история про любого из нас будет все равно связана с ним. Пишу вот про Венгера – почему-то Вася рядом. Про Маслака – та же история.

Почти у каждого из его друзей (ну, тех, кого знаю я) был месячишко-другой, когда он с Васей не разговаривал. И у меня было. Но разве бывает иначе у тех, кому ИНТЕРЕСНО? Кто НЕРАВНОДУШЕН? И что на выходе? Вот это и есть главное.

А на выходе то, что не было у меня в жизни в друзьях человека ближе. Более тонко чувствующего. При всей его напускной толстокожести. При всей его кажущейся танкообразности.

И не будет. И пускай не будет. Хватит такого, какой есть)))

У него есть еще много качеств. Одно для меня важнее прочих. Вася необыкновенно щедр. На все. На время свободное, на траты. Пароходики для вечеринок «Футбольного клуба», банкеты – все из этого кармана. Как и его теперешний новый ФК. Он за жизнь свою столько вещей потерял – ужас. А все почему? Да потому что всегда готов вытащить и отдать. Потому ничего не лежит под замком.

Но даже это не главное. Он душой щедр. Она у него намного больше, чем он сам.

«Отдай ему рубаху, руку, душу. Все, что ты можешь – другу отдай». Он пафос с годами любит все меньше. Или вид делает. Но это про него.

Кого он сейчас костерит? Семина? Вы лет через пять спросите у Юрия Палыча, как он к Васе относится. Спросите. Я погляжу.

С днем рождения, дорогой! Сил тебе душевных! Нам всем это очень нужно!

И нас очень-очень много, имей это в виду!))))

Василий Уткин, записи на странице в социальной сети:

5 июня

Дед Мороз, ну где же ты.

9 июня

Итак, как вы уже знаете, я принял, а как могло быть иначе, предложение Первого канала о работе на чемпионате мира. Я буду комментировать футбол и по мере необходимости принимать участие в других проектах Первого в это время, пока не выгонят.

И вот еще что.

Я принял важное, но очень простое для меня решение. Возможность комментировать на домашнем чемпионате мира, заниматься любимым делом в такой дорогой моему сердцу момент – это мечта, исправление моей личной Вселенной.

А потому с легкой душой гонорар от работы на чемпионате мира на Первом я направлю в Благотворительный фонд для содействия решению проблем аутизма в России, в фонд «Выход». И если моя работа на чемпионате порадует вас, поддержите и вы эту благотворительную организацию или просто узнайте о ее деятельности. Аутисты такие же люди, как мы, просто им немного труднее жить, даже простая терпимость к людям с особенностями в развитии будет небольшой, но значимой, а главное – посильной помощью.

P. S. И да, Дед Мороз есть. Если все получится – значит, есть))

– 9 июня вы опубликовали пост, что будете комментировать матчи чемпионата мира. Время и место, где эта новость застала вас?

– За день до этого – в пятницу. В кабинете Константина Львовича Эрнста.

Вообще, предложение работать на Первом канале поступило в последних числах апреля. Тогда мы встречались с руководителем спортивной дирекции Ольгой Черносвитовой. Я достаточно давно неплохо ее знаю – раньше работала в Bosco и вообще вызывает симпатию. По прошествии времени в том числе. Черносвитова сказала, что хочет, чтобы я работал на Первом канале. У этого была предыстория, но к ней потом вернемся.

Я ответил, что не очень в это верю, но почему бы не попробовать. Стало понятно, что это должно пройти через Эрнста. Но понятно было и то, что никто не станет предметно разговаривать о чемпионате мира, пока не состоятся две вещи: инаугурация президента, которая сопровождается огромной телетрансляцией, и парад 9 Мая. Время тянулось, тянулось. Потом еще тянулось. Думаю, у Эрнста имелись свои сомнения. А я скучал. В какой-то момент съездил в Питер повидаться с друзьями – в частности, с Сережей Шнуровым. Дальше в один день звонит Невзоров[120] – мы с ним в теплых отношениях. Не буду пересказывать разговор, но он рассказал, что переговорил с Эрнстом.

На матче «Локомотив» (Москва) – «Динамо» (Москва). 2018 г.

– Вы его не просили?

– Нет. Скорее всего, Шнуров попросил. Но Шнура я тоже не просил.

Через несколько часов после Невзорова[121] мне позвонили и сказали, что Эрнст хочет меня видеть. Я человек разумный и понял, что вряд ли он зовет, чтобы отказать. Это можно было сделать и без встречи. Я приехал, и все так случилось.

– То есть на Эрнста повлиял Невзоров[122]?

– Они разговаривали. И очень давно знакомы, еще с довзглядовских времен. Глебыч долгое время работал советником Эрнста. А повлиял ли… Послушай, все на всех влияют. Я уверяю: есть область знаний, в которой Эрнсту пригодится и твой совет. Просто ты об этом не знаешь. Но такой день наступит, важно его не упустить. Я сейчас покажу одну фотографию. Кто бы мог подумать: был момент в истории России, когда Нобель Арустамян показывал путь Владимиру Путину.

– Зимой говорили, что поверите в Деда Мороза, если сможете поработать на чемпионате мира на ТВ.

– Ну да, я поверил в него. Он действительно существует. Но существуют еще пулеметы. Мороз пришел, подарок передал, но его тут же посекли.

– Вы сказали о предыстории.

– Да. Если помнишь, в канун Нового года я выложил большой пост в фейсбуке[123]. Написал, что, судя по всему, чемпионат мира – мимо меня. Уж если Первый канал показывает класико и не приглашает, очевидно, что планы на меня не распространяются. Но дело в том, что мне предложили прокомментировать класико. Только я этого не сделал.

– Почему?

– Были неприемлемые условия. Мне позвонили в пятницу (22 декабря, пост Уткина появился 18 декабря. – Sports.ru), игра – в субботу. Я готовился всю неделю к эфиру на «Силе». А в Мадриде уже находились два комментатора Первого – Карпин и Дементьев. Я уточнил: «Как же они?» – «Карпин будет там, а вы – в Москве» – «А Дементьев?» – «А ему пока не говорите». Я, естественно, объяснил, что это неприемлемо. Я не хотел так возродиться.

– То есть Первый хотел кинуть Кирилла?

– Это не называется «кинуть» на самом деле. Рабочие отношения – не то же самое, что человеческие. Речь идет о канале, который ведет тяжелую конкурентную борьбу. Он может принимать любые решения. Там этика не совсем то, что нужно, а интересы дела превыше всего. Например, снимается программа с эфира. Человек, может, всю жизнь в нее вложил, но какая разница, если она не нужна.

– А вы ведь для этого писали тот пост? Чтобы вас прочитали, вспомнили и пригласили?

– Все тексты направлены на то, чтобы их прочитали. Все вызывают разные последствия. Но чтобы заметили – не значилось моей целью. Просто это случилось под Новый год. В момент, когда мысли о жизненных рубежах лезут в голову. Я как бы подвел определенный итог и поделился им с друзьями. Но кто-то определенный его, видимо, тоже прочитал. И мне позвонили за сутки до матча, когда полететь в Испанию уже было нельзя. Если бы сказали раньше – один комментатор с канала мог не лететь. Но тут человек уже в городе. У него есть билет, место – он в любом случае пойдет на игру. Он приходит, а комментирует не он. Сидит и смотрит, как коллега комментирует с тем, кто работает из Москвы. Я бы не хотел оказаться на этом месте. Поэтому и отказался.

Кстати, в какой-то мере ситуация повторилась со мной в Ростове. Когда я сидел на трибуне на матче, который должен был комментировать. И тоже с Карпиным. А комментировал не я – Занозин.

Василий Уткин. 18 декабря 2017 г.

Я знал с первого дня, когда Испанию стали показывать в России, что Первый канал хочет показать класико.

Когда это подтвердилось, когда матч встал в программу и я перевел дух между прочими делами – обычно это происходит, когда садишься в машину, – я подумал: вот, смотри – если Первый сейчас о тебе не вспомнит, то ты точно мимо чемпионата мира.

Не вспомнил.

На Первом матч отработают люди, которых я сам бы назначил.

А я мимо чемпионата мира.

Ну, понятно же, если бы дело было в том, что я вышел в эфир бухим, или обкуренным, или просто края потерял, да что бы ни произошло – это дисциплинарный проступок. За это штрафуют, за это я не знаю что делают – но прошло два года, на «Матче» побывали люди, которые не всегда в состоянии с правильным ударением произнести слово «мама», а я нет.

Не то чтобы я об этом жалел.

Я просто понимаю же, что это значит.

Эта тема закрыта. Закрываю ее я и делаю это сегодня, вот прямо сейчас.

Болельщики сборной России на стадионе во время чемпионата мира по футболу в Москве. 2018 г.

У меня зависимое призвание, комментировать матчи можно только в эфире. Конечно, я этого хочу.

И когда чемпионат мира достался России, конечно, я подумал: наконец-то. Конечно, я думал об этом как о точке в своей жизни. Да я и сейчас об этом думаю.

Чтобы выкинуть меня из этой профессии, нужно было мобилизовать слишком большое количество говна. Теперь, чтобы его преодолеть, нужно целенаправленно над этим работать. Тут есть пара секретов, но дело не в них. Просто было бы странно, если бы кто-то ставил перед собой задачу вернуть Васю Уткина в коммент-эфир.

С кого это потребовать и кому поставить в вину, если даже для меня это не является сверхзадачей.

Я хочу сказать лишь то, что вы попали, суки. Да, я должен это признать: вы угодили в самое больное место. Я мечтал о чемпионате мира в России. И мечтал о том, чтобы поработать на нем.

Конечно, я встряхнусь, и, конечно, пойду дальше, и не пропаду, и совершенно точно заработаю больше, чем мне нужно.

Но все это не имеет отношения к мечте.

Или я что-то понимаю в жизни, или Дед Мороз существует.

С сегодняшнего дня я сам себе делаю чемпионат мира. Стану бацать проект, не зависящий ни от кого.

И та горечь, которую я испытываю сейчас, а мне горько, просто адски горько, да, неназываемые, но угадываемые, вы попали в яблоко – о, эта горечь – щепотка соли, которой я сдобрю этот проект. С которым, вполне возможно, прогорю.

А вложу я в этот проект свой талант.

Мой талант – объединять людей, находить людей и деятельно дружить.

И вы будете думать, что я что-то вам пытаюсь доказать…

Но нет, я просто сделаю то, что делаю всю жизнь, просто без вас. Это вы случай в моей жизни, а не наоборот.

Забыли и пошли дальше.

Ой, нет. Пошли дальше. Но ничего не забыли.

– Вы на его месте отказались бы?

– Нет. Это решение канала, а он сотрудник канала.

– В случае с Дементьевым тоже было решение канала.

– Ну да. Но я не считаю необходимым ситуации равнять. Тогда я просто решил, что этого не сделаю.

– Как вам сообщили, что сотрудничество с Первым заканчивается?

– Было смешно. Я прокомментировал Испания – Португалия в Сочи, с утра на машине выдвинулся в Краснодар, чтобы оттуда поехать в Ростов. Дал большое интервью «Афише» по телефону. Следующий звонок был о том, что мы вынуждены приостановиться.

– Кто звонил?

– Не скажу. Какое это имеет значение?

– Ваша реакция?

– Всегда жду худшего, так что оказался прав.

Первый канал прекратил сотрудничество с комментатором Василием Уткиным. Об этом РБК сообщили в пресс-службе телеканала. «Мы благодарим Василия Уткина за блестящую работу на матче Португалия – Испания, с уважением относимся к его частной жизни и просим не строить конспирологических версий», – отметили в пресс-службе. (РБК, 19 июня 2018 г.)

– Но в Ростов и Волгоград вы поехали. То есть если бы из Москвы позвонили и разрешили, вы прокомментировали бы?

– Да, я был назначен. И мне же сказали, что сотрудничество приостанавливается. Конечно, поехал дальше – до Ростова. Там ждал, чем дело кончится. Оно не кончилось. И не должно было кончиться в тот день. А в понедельник все стало ясно. И я из Волгограда улетел в Москву. На следующий день мы встретились с Эрнстом и Файфманом (генеральный продюсер Первого канала. – Sports.ru).

– Как они объяснили отстранение?

– Хочу сразу объяснить. Помнишь, какую формулировку я применил, когда записал видео? Я хочу об этом не рассказывать. Дело в чем. Во-первых, о том, что произошло, очень легко догадаться. Во-вторых, я готов рассказывать, что я сделал. Но зачем я буду помогать тем, у кого это получилось? Я не должен это объяснять. Обращайся к ним.

– А к кому обращаться? Миллеру, Громову (первый замруководителя Администрации президента, курирует вопросы СМИ. – Sports.ru)?

– Ну это уже как хочешь. Сам подумай. Но ситуация – проще не придумаешь.

– Я слышал несколько версий. Одна из них: вы прокомментировали первый матч, и кто-то со Старой площади вдруг услышал ваш голос. Позвонил Эрнсту и сказал: «Костя, это же неблагонадежный человек. Это же Болотная».

– Смотри. О том, что я буду комментировать на Первом канале, сообщила его пресс-служба. Сообщило огромное количество ресурсов. Это один из самых залайканных моих постов в фейсбуке[124], а у меня там немало народу. Плюс фейсбук[125] для телевизионщиков – это такое корпоративное СМИ. После этого я ходил к Урганту, потом канал сделал такой псевдопафосный ролик, который активно крутился дня четыре. Дальше я был в программе «Время» перед матчем Испания – Португалия. Я прокомментировал этот матч, и мне после него позвонили и сказали, что сарафан прекрасный. Потом рассказали, что отличные цифры и что не соглашусь ли я заехать еще и в Волгоград – прокомментировать там игру со Слуцким. Мы с ним даже созвонились и все обсудили. А потом оказалось, что это невозможно.

Я готов допустить, как ты говоришь, что кто-то на Старой площади не знал, а потом узнал. Но думаю, дело не в этом.

– Еще одна версия: вы что-то не то написали в соцсетях. Например, пост про Навального[126], хотя Первый просил не писать о политике во время турнира.

– Не было таких условий, и от этого вообще ничего не зависит. Половина людей видит, что я работал и оказался отстранен, поэтому считает, что это я в эфире произнес слово «Навальный»[127]. Они правда так думают. Поэтому какая разница, говорю я о политике или нет.

Да и потом. Когда меня приглашают в гости на прием фонда «Выход» (Благотворительный фонд содействия решению проблем аутизма, которому помогает Уткин. – Sports.ru), меня просят прийти и не пахнуть говном? Нет. Так и здесь. У меня не возникает сомнений, писать заметки о говне или нет, когда я работаю на чемпионате мира.

– Вы же сами говорили, что неконтролируемый.

– Да. Но это не значит, что у меня слюни изо рта идут на ровном месте. Я в другом случае неконтролируемый.

А здесь очень жесткая и конкретная логика, которую легко понять. И которую я не расскажу. Я и так сказал достаточно, чтобы понять. Хочу пояснить еще одно. В силу особенностей проектов на ютьюбе я сам модерировал хвост комментов. Читал все комментарии, которые там писали. И понял, что у людей возникло ощущение, что Первый каким-то образом меня выгнал или передумал. В воздухе переобулся. Это не так.

Когда мы разговаривали о прекращении сотрудничества, я понял, что у меня есть редкая возможность сказать Эрнсту, что я о нем думаю. В этот момент стало очевидно, что мне он ничего плохого сделать уже не может. И мне нечего его бояться, не о чем просить, потому что только что наше сотрудничество закончилось. И я сказал, что всегда хотел поработать с ним. Мне очень приятно, что эта встреча состоялась. Я сожалею, что так прервалось, но Первый канал здесь совершенно ни при чем. У меня не может быть никакой обиды на него. Вообще.

– По моей информации, Эрнст даже предложил вам поработать осенью на нескольких матчах сборной. А вы сказали, что он разбил мечту, и вышли из кабинета.

– Неправда. Все совершенно не так.

– Но вам предлагали посотрудничать осенью?

– Мы вообще не разрывали отношения, если ты обратил внимание. Первый канал де-юре исполнил контракт. У нас была договоренность о работе, которую я проделал. И по которой он полностью со мной рассчитался. Гонорар еще не выплатил – надо подписать договор. Но выплатит. Хотя я даже не знаю, какой там гонорар.

– Как не знаете, если сразу сказали, что отдадите его на благотворительность?

– Сколько заработаю – столько переведу. Еще и от себя добавлю.

– Вам было неинтересно, сколько заплатят?

– А какая разница, если я с самого начала решил, что не буду получать за это деньги? И сейчас не собираюсь брать. Что я, Дзюба, что ли?

Василий Уткин. 15 августа 2018 г.

Ну что же, назвался груздем – полезай.

Пришли деньги от Первого за чемпионат мира. Мне самому было интересно, сколько там будет. Не успел спросить; ну, мне предложили поработать на чемпионате мира в моей стране – что я, торговаться, что ли, стану.

Как было сказано – все заработанные средства получит фонд «Выход».

Поработал я меньше, чем думалось. Один матч. Уж сколько получилось. Таким получится мой чемпионат. Ну, какой есть – тут никто не виноват.

Один матч.

783 000 рублей.

Что ж, Криштиану играл, я комментировал. Кирилл Дементьев – спасибо за компанию.

Константин Львович, вы человек слова. За это не благодарят – это констатируют.

Когда кому-то заплатят – по факту – за один репортаж больше, ха – скажите!

Я преклоню колена, как Джон Сноу. И даже лучше.

А пока у этой цифры есть один недостаток.

Некрасивая.

Ну, и я настраивался потрудиться попотнее. Да и еще я немножко заработал на ютьюбе на ЧМ…

Так что округлим до миллиона.

До конца недели (я в командировку еду, не успею с ранья) деньги будут отправлены. Квиток опубликую.

А я закончил с комментариями. А) Много дел; б) не хочется напрашиваться; в) хорошая точка. Зарекаться глупо, но сейчас мне совершенно не хочется возвращаться к этой неблагодарной работе. И не хочется мелочиться – во всех смыслах.

Мне повезло поддержать доброе дело. Я очень счастлив.

Охуенный был матч Испания – Португалия, никогда не забуду этот вечер.

– Уже несколько раз вы повторили, что не имеете претензий к Первому каналу. Из-за того, что решение принималось не внутри него, а пришло сверху и Эрнст не мог сопротивляться?

– Я же сказал, что не хочу об этом рассказывать. Я сказал достаточно, чтобы догадаться обо всем. Это не моя загадка, у меня нет проблем.

А к Константину Львовичу действительно не чувствую ничего, кроме благодарности. Я представляю его работу неплохо. Понимаю, что ему приходится выдерживать. Что на его команду давят. Мне кажется, я правильно себе представляю, что команда Первого делает ряд вещей, прилагая большие усилия вопреки разным силам. Находя компромиссы. Это немало. Мне бы на это не хватило сил. А когда мне не хватило бы – я уважаю таких людей.

– Те люди, из-за которых прекратилось сотрудничество с Первым, и те, из-за кого вы не поехали на Евро–2016 (в январе 2018-го Уткин говорил, что не поехал на Евро по решению «Газпром-Медиа». – Sports.ru), – одни и те же?

– Не знаю. Но думаю, что знакомы. У меня есть представление, кто они. Но я не присутствовал при принятии решения.

– Что чувствует человек, чью мечту разбили?

– Не сказал бы, что прям мечта. Что я, маленький, что ли? Но, конечно, мне хотелось прокомментировать домашний чемпионат мира.

– Как не мечта? Вы постоянно говорили об этом.

– Потому что об этом спрашивали. Я мечтал, но ровно так, как может мечтать 46-летний человек. Но у 46-летних мечты не разбиваются – они не сбываются. Разбиваются у 18-летних.

– Слезы были?

– Нет, конечно.

– А когда последний раз плакали?

– Сейчас легко вспомнить. Когда Марио Фернандес забил. Не навзрыд, я все-таки работал. Но слезы навернулись.

– До турнира вам поступали предложения поработать на чемпионате в других странах?

– Да, Средняя Азия, Украина. Но я что, дурак, что ли? У меня в стране происходит чемпионат, а я из страны поеду? Что за бред? Я не собирался уезжать.

– А из России, кроме Первого, обращались?

– Конечно. У меня не было прямого разговора с топ-менеджерами «Матча». Но возникало несколько разговоров с людьми, когда я понимал, что спрашивают оттуда.

Учитывая, как мы расстались и что происходило два с чем-то года, было очевидно, что вряд ли кто-то из топ-менеджеров «Матча» позвонит мне и скажет: «А не выпить ли нам с тобой, Вась, стаканчик вискаря?» Такого разговора получиться не могло. Поэтому шли разговоры через общих знакомых. Естественно, я дал понять, что об этом не может быть никакой речи.

– Это плавные заходы? «Что ты думаешь, как бы отнесся?»

– Да.

– Не так, что «давай на "Матч", дадим тебе зеленый свет»?

– Это вопросы интонаций. Все было понятно. Никто этого не скрывал. Это общие знакомые. Таких разговоров на протяжении полугода начиналось много. Порядка десяти.

– Было ощущение, что после отстранения коллеги и зрители вас похоронили – могли триумфально вернуться в профессию, но потеряли идеальный шанс.

– Кто меня может похоронить? Я делаю что хочу. Наоборот, пропали последние препятствия. И сейчас я даже вижу много плюсов, что так получилось. По крайней мере, теперь мне не нужно объяснять, почему я не работаю на телевидении. Потому.

– И запустили «Футбольный клуб» в ютьюбе.

– Он был бы в любом случае. Но тот вид, который приобрел в итоге, – это третья итерация. Сначала-то мы готовились делать с коллегами проект, который предполагал, что я нигде не работаю. Мне не хотелось идти на матчи. Думал где-то закрыться и смотреть турнир от начала и до конца по ТВ. Писать об этом, говорить и делать выпуски. Все бы происходило на фоне загородного антуража. Проект бюджетный, мы основательно заработали бы. Но потом поступило предложение Первого канала, и идею пришлось задвинуть, потому что она требовала подготовки.

Нельзя же привлечь средства и сказать: «Вы знаете, я передумал, я работаю на Первом канале». Точно так же нельзя говорить Первому: «Ребята, вы знаете, уже 15 мая. Мне надо давать ответ партнерам, а вы все тянете. Я теперь точно не поеду в Сочи комментировать Испания – Португалия». Это было бы глупо. Поэтому я сидел и ждал.

Когда наступила ясность с Первым, стало понятно, что можно делать первые дней десять. Расписание, которое мне предложили, подразумевало путешествие с юга на север к Москве. Я помнил проект «Три репортера» и думал проделать весь путь на машине, проезжая города, села и даже веси. Но между первой и второй весью меня застигла новость, что это прекратится. Я вернулся в Москву, два дня подождал. И запустил третью версию[128].

– В этом плане отстранение помогло развитию ютьюб-канала. До него ролики собирали мало просмотров, после – взрыв.

– Неправда. Давай посмотрим прямо сейчас. Вот самый первый ролик после России и Саудовской Аравии. У него 207 тысяч просмотров. Здесь 39 тысяч, но это больше количества подписчиков в тот момент – их было 29 тысяч. Вот 81, вот 139. Это даже записано еще до звонка Первого канала. Вот тебе 110.

– А потом 800, 300 и 500.

– Да, рост. Но что происходит, то происходит. Кто знает, что было бы – если бы. Конечно, когда мы расставались с Первым, я сказал: «Ребят, извините, но я хочу, чтобы первым объявил это я сам у себя». Любой человек на моем месте поступил бы точно так же.

– Сколько тратите на продакшн?

– Не скажу. Это не ваше дело. Но несколько больше, чем Юра Дудь[129] на выпуск.

– Как? Вы же просто стоите перед камерой и рассказываете колонку. Должно быть меньше.

– На самом деле все сложнее. Но не расскажу. У меня дороже, потому что качественнее.

– Тогда скажите, сколько стоит рекламная интеграция.

– По-разному. В одни программы стояла очередь – накануне или после матча сборной России. Накануне и по итогам финала. Но все это представляет коммерческую тайну.

Я надеялся, что, может, затраты на производство удастся отбить. Так и получилось. Нам удалось отбить и немножко заработать – 25% от вложенной суммы. Вообще, если речь идет о глобальном проекте, то первые шаги я делаю на свои. Если скажу: «Дайте мне миллион рублей на пилот», то ответят: «Старик, может, ты сделаешь проще или сам? Или пополам?» Почему в меня должен верить сторонний человек, если я могу сам? В итоге все получилось оптимистично. Сегодня получил серебряную кнопку ютьюба за 100 тысяч подписчиков. А их уже 190 тысяч. Я горд результатами, динамикой. Особенно тем, что происходит то, чего я ждал.

– Прям ожидали? Дудь[130]думал, что, если у него 100 тысяч будет, – уже супер.

– Юра[131] же не такой опытный человек, как я. Может, ты не помнишь, но в позапрошлом году он решил сделать эпический материал для Sports.ru о «Футбольном клубе». Для этого материала брал у меня большое интервью. Когда расставались, он спросил: «А правда, что ты хочешь сделать "Футбольный клуб" в ютьюбе?» – «Да». – «Думаешь, получится там?» Проходит год, Юра[132] – король ютьюба. А я делаю чуть позже.

– Почему не тогда?

– Такую очередность выбрал для себя в определенный момент. Имелись другие дела и планы. В прошлый год брался за все работы. В каком-то смысле это было подтверждение востребованности. Сначала приходится делать что-то, потом появлялось еще что-то и еще. А какие-то обязательства на тебе уже лежат, неудобно отказываться. И к концу прошлого года мне приходилось тяжеловато. Понимал, что от многого нужно отказаться. В результате запустил канал только сейчас.

– Нет ощущения, что ютьюб – телевидение на коленке?

– Это не так. Просто ютьюб дает очень простой инструментарий для производства. В сущности, ты можешь делать там что угодно. Если бы 10 лет назад мне кто-то сказал, что выйти в прямой эфир из центра Москвы стоит 25 тысяч рублей, не поверил бы. Сейчас такое реально. Дальше вопрос – чем ты это наполнишь. Тут зависит от тебя.

Телевидение на коленке – самое правильное телевидение. Иначе как же так получается, что в 2014-м в стране происходит колоссальное спортивное событие, мы говорим, какая удача – Олимпиада, а что творится со СМИ? Было два спортивных канала, стал один. Во всех спортивных газетах поменялись главные редакторы. Некоторые из них закрылись. «Совспорт» агонизирует. Влияние «СЭ» с каждым годом все меньше. Рейтинговые показатели «Матч ТВ» меньше, чем у «России–2». И платная подписка меньше, чем была у «Плюса».

– Это точно?

– Как может быть больше, если чемпионат России они показывают без геоограничений в ютьюбе? А потом не дают использовать это блогерам, хотя сами только что бесплатно показали. О каком заработке тут речь?

А то, что делаю я, Юра, Парфенов, – это настоящее, прямое и честное телевидение. Не потому, что оно говорит, а как функционирует. Ты собираешь аудиторию и попутно продаешь им товары и услуги. Вот это телевидение.

Традиционные спортивные СМИ – не для читателей. Они для руководителей федераций, тех, кто башляет футбольным клубам. Но это аномальный способ функционирования. Их не очень интересуют тираж и цифры. А меня – очень.

– Не думаете, что ваш ютьюб так попер только из-за чемпионата мира? Дальше цифры будут намного меньше.

– При чем тут эффект? Все знали, что будет эффект, но воспользовался им я.

– Когда вы последний раз бухали?

– Употреблял алкоголь? В конце марта. А 11 месяцев в году практически не пью. Позволяю только на день рождения и вокруг Нового года. Мне так удобнее жить. Мне алкоголь совершенно не нужен. В определенный момент отказался от него – это возрастная вещь. Понял, что от него хуже. Хуже себя чувствую, хуже восстанавливаюсь. Это своего рода диета. Мне надоело, вот и все.

– Тогда в каком состоянии писали твит про Равшана Ирматова?

– Я же сказал, что употреблял в конце марта. Больше того, тот матч я смотрел в ресторане «Бабель» в компании одного бывшего и одного действующего члена Совета Федерации. И вообще там собралась большая компания. А после окончания игры я записал «Футбольный клуб» с названием «Катастрофа Месси».

– Но даже трезвым вы должны были фильтровать базар?

– Я извинился. И, кстати, на прошлой неделе списывался с Казанским. Он комментировал в Узбекистане полуфиналы и финал. И сказал, что Равшан передал мне подарок.

– Это хорошо, но давайте про извинения. Они были, но в очень странной форме. Заканчивались так: «10. Девятого достаточно».

– В них я объяснил логику своего поступка.

– Если бы сидели с Ирматовым за одним столом, могли бы ему в лицо сказать?

– Зачем мне говорить в лицо? Люди, которые говорят, что судья – пидорас, они ему это в лицо произносят когда-нибудь? А он бы судил за столом, как другие играют в футбол? Нет. Ну и вот. Меня вообще удивляет вопрос: «А мог бы ты сказать ему это в глаза?» Вот мне нужно бегать за человеком. А если я про Рауля написал текст, мне нужно бегать за ним тоже? Я журналист.

– Зачем вы наехали на Ирматова изначально?

– Не наехал. Это был эпатаж, попытка изобразить эмоцию.

– И вы специально часто делаете такие эпатажные вещи?

– Да.

– Наезжаете на белорусов, например.

– Это не относится к случаю с Ирматовым, но в целом мне нравится правило, что дураки и гуси существуют для того, чтобы их дразнить.

– Почему белорусы – дураки?

– Я этого не говорил. Ты просто спросил, почему я троллю. Я ответил. Разумеется, надо знать меру, я ее знаю. Если интересует, я не езжу в Белоруссию.

– Почему выбрали ее объектом троллинга?

– Я не выбирал, так получилось. Мне это осточертело уже. Но иногда я продолжаю, когда нарываюсь на ответ, который выдает в отвечающем дурака или гуся.

– Вы понимаете, что оскорбляете нацию?

– Не оскорбляю, неправда.

– «Белорусы – конченые провинциалы».

– А что, это оскорбление? Пусть кто-нибудь из конченых провинциалов подаст на меня в суд. Это не оскорбление. Оскорбление – конкретное юридическое понятие.

– Есть законы, а есть правила, по которым мы живем.

– А есть люди, которые обижаются на местоимение «ты». Те, кому в глаза не посмотреть. А за выражение «## твою мать» на Кавказе вообще убить могут.

– Сейчас я плесну в вас водой. Под юридическое понятие это не подпадет, но вы оскорбитесь.

– Могу оскорбиться, не знаю. Если тебе интересно, попробуй.

– Вы же понимаете, что поступать как вы, – нехорошо?

– Я нехороший человек. Не претендую на то, чтобы называться хорошим.

– Для чего вы это делаете?

– У меня нет какой-то одной причины для объяснения всех своих поступков. Но если мой поступок хоть сколько-нибудь относится к журналистике, то напомню, что журналист – это тот, кто в доме повешенного говорит о веревке.

– Троллинг белорусов…

– Я не троллю белорусов. Если люди, которых я троллю, – из Белоруссии, это не значит, что они для меня белорусы.

– Не думаете, что ведете себя как мудак?

– Мне все равно, как оценивают мои поступки другие люди. Есть небольшое количество людей, чье мнение о поступках меня интересует. И нет ни одного человека, чье мнение меня интересовало бы по каждому моему поступку. Я очень ценю мнение мамы, но не буду спрашивать ее о журналистской деятельности.

– «Ирматов – ишачий сын». Вы повели себя как мудак?

– В определенном смысле, конечно, да, потому что не ожидал той реакции, что последовала. Это как тогда, когда я стер публикацию в инстаграме[133] – собака в окружении овец. Косвенно речь шла о матче «Спартак» – «Терек». Я пошутил на одну тему, а меня не поняли. Конечно, там имело смысл стереть и извиниться, потому что меня не поняли.

– Вы стерли, потому что вам позвонили из Чечни.

– Какая разница откуда? Я стер, потому что меня поняли неправильно. Не могу показать, но есть прекрасная переписка с Магомедом Даудовым. Кстати, после этого случая он неоднократно приглашал меня в Чечню. Делился впечатлениями от встречи с Салахом.

И как ты еще поймешь, что тебя неправильно поняли, если тебе не сказали? Или ты считаешь, что для меня звонок из Чечни – автоматически повод извиниться? Как будто возникало мало конфликтных ситуаций с людьми оттуда. В том числе с окружением «Терека».

– И вы не всегда делали так, как они просили?

– Надо находить общий язык. Реакция обычно бывает быстрая, но она и проходит быстро.

– То есть чеченцы на вас не давили?

– Мы беседовали на эту тему. И я уверяю, что Даудов разговаривал предельно вежливо по сравнению с тем, что можно ожидать в такой ситуации от представителя «Терека». Одно время я собирал факсы. Они пропали, но их накопилось листов 30 – с требованиями принять меры по поводу того, что я говорил на «Плюсе» о клубе из Грозного. И не только я. Там возникали очень разные выражения. И в разговорах разные. В разговоре с Даудовым не было ничего грубее слова «жопа».

– У вас был выбор – удалить или нет?

– Всегда есть выбор.

– Что, если бы вы оставили публикацию?

– Слушай, я сделал поступок, принял решение. А что было бы, если бы я сейчас не заказал клубничный лимонад? Что-то было бы, наверное.

– После того как вы что-то публикуете, а потом удаляете или обещаете, но не выполняете, вас воспринимают ########## [балаболом].

– Знаешь, в мире нет человека, с кем я поспорил лично и не компенсировал ему исполнение пари. Если ты про бритье налысо, то тогда я ни с кем конкретно не спорил, и никто не вправе мне предъявлять. Нет такого человека.

Ты спрашивал меня про воздержание от алкоголя. Первый мой случай как раз был связан с пари. У меня есть знакомый, который тогда держал сеть аптек. Хороший товарищ, собутыльник. Мы разговаривали, и речь зашла о воздержании. Слово за слово – поспорили. На то, что я 7 месяцев не пью. Если проигрываю – 7 дней подряд работаю у него в аптеке в общем зале. Если он – платит деньги. 7 тысяч евро – по тысяче за каждый день, причем все и сразу. Я выиграл, он заплатил. Но если бы я проиграл – честно отработал бы у него.

– Если по поводу бритья ни с кем не спорили, зачем произносили это?

– Да так, вырвалось.

Sports.ru, 23 июля 2018 г.

Июнь. Утро. Море. Яичница со скверным кофе и заботливо газированной водой. Мы уедем через час или чуть раньше, ну нет у нас никаких дел сегодня. Единственная важная задача – футбол хочу посмотреть. Будет играть Аргентина с Исландией. А я буду ехать из Сочи в Ростов. Буду ехать на машине. Я никуда не спешу. Жду позавтракать своего лучшего друга. Он меня снимает; это блог. Вчера я был на диком матче, Испания играла с Португалией. Пока на чемпионате мира не вступили в силу страсти, пока он оставался чем-то вроде букета цветов, подаренного при встрече, или красивой коробки, которую только предстоит открыть, – это был лучший матч.

Криштиану Роналду сделал хет-трик против Испании.

А у меня было два билета на эту игру, я их Кириллу подарил. Он играет за мою команду, он безработный, учится зачем-то в институте физкультуры. Он дернул в Сочи, непонятно как сев в самолет, из комнаты в общежитии, которую делил с тремя акробатами (там, видимо, есть акробатический факультет). Он успел, и мой телефон полон его святым матом по поводу увиденного, почти как моя газировка полна газом. Институт физкультуры точно никогда не отплатит Кире равным впечатлением. Он мальчик, который выбрал футбол образом жизни. И футбол вчера приехал в его страну, и он своими глазами видел лучшего футболиста мира в момент одного из его величайших триумфов…

А я вот сижу и собираюсь в путь, надо успеть по горной дороге, усеянной чача-чурчхельными предприятиями, чтобы за обедом посмотреть на игру другого лучшего футболиста мира. Их же несколько, и все они тут.

А лучшие футболисты недавнего прошлого приехали на них смотреть и веселиться котлетами в моей стране. Хави, сука! Ты блудил в Москве в «Нур-баре» с моим приятелем, который охерел от твоей откровенности и наполнил мой телефон персональным набором междометий.

В свою очередь, Нобель[134] обещал мне обед с тобой в Сочи, который ты проспал, потому что сидел в «Нур-баре». Он уже не состоялся, я уехал из города, Хави. А вчера ты, Хави, сука, будущий лучший тренер мира, ты был причиной моего отчаяния. А мы даже не познакомились.

Минувшей ночью, когда Криштиану уже наверняка по своему перфекционистскому расписанию лег спать, ты, Хави, бухал на Тверской, а Месси, наверно, разруливал очередную истерику в сборной Аргентины, а я стоял посреди аэропорта Домодедово. Я летел комментировать матч Испания – Португалия, обещавший быть великим. Этот матч был моим возвращением в федеральный эфир.

Не, Хави Эрнандес, я ж не дорожу федеральностью. Но вот так вышло, что мой талант – комментировать футбол. А это невозможно делать вне эфира. И так вышло, что я стоял посреди аэропорта Домодедово в первом часу ночи с полным осознанием того, что отдел командировок Первого канала по ошибке отменил мой билет. И у меня нет ни единой возможности попасть в Сочи. Я б в машину прыгнул, со мной водитель 20 лет работает (я слыву неуживчивым), мы б сожгли машину в этой погоне – но никак было не успеть. А мне в Сочи было позарез.

И вот тогда, Хави, сука, я использовал свой последний козырь. Я разбудил в час ночи богатого товарища. У которого есть самолет. Ну, last chance. И мой товарищ объяснил мне разбуженным бубнежом, что и этого шанса у меня тоже нет. Потому что он в последний момент взял в свой прекрасный джет тебя. Teбя, Хави. Ну, что ж ты за тварь…

И вот тогда посреди Домодедова ко мне подошел парень. Я бы сам в жизни его не заметил. У него работа быть незаметным.

Спросил, в чем проблема.

А проблемы уже не было. Моя проблема была поймать такси и уехать из Домодедова домой. Чё? Понятно все.

Но этот парень отвел меня в самолет.

Там в итоге кто-то на рейс не пришел. Господи, вот я бы хотел на этого болвана посмотреть. Который не пришел на сочинский рейс в этот день; я бы его запер лет на пять в комнате с тремя акробатами, из которой мой футболист вырвался, чтобы посмотреть на хет-трик Криштиану.

Но это позже выяснилось. Что этот парень не пришел. А меня уже вели. Без билета, без всего. Потому что парень, который мог это сделать, увидев меня с безумными глазами посреди Домодедова, сказал: да я знаю вас. Конечно, отправим. Ща решим.

И решил.

Это самое высокое признание, которое я получил в жизни.

Потому, что мой беззаботный завтрак закончился. И привал обеденный с матчем Месси состоялся по расписанию. В Ростове меня ждал Карпин. Мы вместе должны были комментировать Бразилию. Двадцать лет назад я написал, что он станет тренером и что он будет лучшим комментатором из действующих футболистов. Он не читал, я думаю. Двадцать лет назад он был главным футболистом в стране. Карпин забивал в каждом матче совершенно безнадежного похода сборной России в отборочном турнире, который начался с трех поражений. Я всегда хотел с ним покомментировать. И когда он чуть меньше года возглавлял отдел футбола на «Матче», он, перед тем как возглавить, пригласил меня пообедать. В кафе «Аист», наискосок от «Нур-бара». Расспрашивал, что мешает моей работе на «Матче».

Тот, кто мешает, патентованный мерзавец, выкинет его самого с «Матча» через несколько месяцев. И он либо кто-то, ему подчиненный, примерно в это время звонит, чтобы меня выкинули из эфира Первого. Мне об этом скажут, когда уже темнело, я подъезжал к Краснодару, мы там собирались в хорошей компании смотреть Хорватию, а мой лучший друг монтировал на заднем сиденье минивэна наснятый за день выпуск. И я буду смотреть следующую игру, уже зная, что больше не комментирую чемпионат мира. Это примерно то же самое, что я больше не комментирую никогда. А с Карпиным мы просто поужинаем потом в Ростове.

Ну и вот и что.

Сейчас у меня свой канал. С его помощью я даю работу восьмерым человекам, произвожу два эфира в неделю, и моя футбольная команда играет. И Кирилл даже не живет больше с акробатами. Акробаты переехали.

И я делаю свой канал со своим лучшим другом[135].

А еще я собрал на любительский футбольный матч в Москве в воскресенье пять тыщ народу. Трансляцию мне сделал Артем Шадров, который показывает инаугурации, парады, песни, пляски.

И я работаю с блестящим документалистом, Дмитрием Кубасовым[136]. Я бы сам не смог сделать кино про то, что футбол – способ жить в большом городе. Но я все еще могу сформулировать творческую задачу, купить человеку камеру, я ему ее потом подарю, пусть и дальше кино делает, я люблю его кино)

Так я живу.

По идее, меня-то эта история должна была похоронить. На ТВ валили птиц куда крупнее, но, по-моему, никого не били на таком ранимом взлете.

Но похорон не случилось.

Ну я ж не зря работал 20 лет, и, когда я стою с безумным взглядом посреди Домодедова, мне помогают. Начальники Первого не смогли меня отстоять. Я больше не комментатор, потому что комментариев вне федерального эфира нет как жанра. Да и хер с ним.

Но найдется парень, который рискнул погонами, а он ведь пару законов нарушил – человек, который взял и отвел меня в самолет.

Я вот это заработал.

И за это я работаю с лучшим другом и делаю только то, что хочу. И это смотрит четверть миллиона народу. Это, прямо скажем, не очень много.

Просто парень, который поможет мне заниматься моим делом, всегда находится.

Кстати, футбольная команда у меня ######## [отличная]. Мы побеждаем стильно и деловито.

И – Хави, вот что. По идее, ты мне ужин должен. Но один раз обед ты уже про… моргал. С тебя тренировка. Моих парней мяч тоже любит; посмотришь, как мы это делаем на платформе Лось.

Я думаю, Хави, сука, ты не отдашь. Но вообще ты должен.

А пока посмотри, Хави, как я парню в «Эгриси» устроил Новый год!

Я не помню, как мы познакомились с Васей Уткиным, но я помню, как впервые услышала, как о нем спорили. Это было в Перми, больше 25 лет назад, у нас там проходил региональный тур конкурса «Новости – время местное», который проводил существовавший тогда «Интерньюс». Сидели мы как-то вечером в баре, зашел разговор про футбол. За столом организаторы, преподаватели, жюри, в которое входила и я. В основном за столом был круг московских журналистов, телевизионщиков прежде всего. Футбол (международный) я очень любила с детства, никогда не пропускала чемпионаты мира и Европы по футболу, в разговоре активно участвовала, а он все активнее шел в сторону футбольных комментаторов, кто, дескать, сейчас на телевидении лучший. Подумала, ну наверняка большинство назовет сейчас Владимира Маслаченко. Кто-то и назвал. И тут же загудели остальные – ну чего же Маслаченко, кто может сравниться в футбольных комментариях с Васей Уткиным. Этот напор и перевес за Васю помню до сих пор.

На вечеринке, посвященной 30-летию программы «Взгляд». 4 октября 2017 г.

Я помню Васю во «Взгляде», разве можно тогда было представить, что он станет блестящим футбольным комментатором, помню, как на НТВ, лучшем тогда отечественном телеканале, появился «Футбольный клуб», и, кажется, даже совсем далекие от футбола люди вряд ли могли сказать, что они не знают Васю Уткина. Вася дважды становился лауреатом ТЭФИ, в 2004-м и в 2005-м, как лучший спортивный телекомментатор, а ТЭФИ тогда все-таки оставалась престижной премией, критерием профессионализма, несмотря на все скандалы и конфликты внутри телесообщества.

Помню, как в 2008-м мы вручали приз «Клуба телепрессы», как раз накануне очередной церемонии ТЭФИ. В «Клуб…» входили 13 журналистов, кто подробно писал о телевидении в разных СМИ или рассказывал о ТВ на радио в своих эфирах и программах. Приз «Клуба телепрессы» считался для телика важной репутационной премией. Премий у телевидения было мало, а индустрия ого-го какая. И все шире и шире разрасталась, всем хотелось оценок и наград, а тем более от критически настроенного цеха. Номинаций в нашей премии было мало, мы были сообщество неформальное. Формулировки призов были часто огневые. Кроме номинаций, были еще и спецпризы, и один из них в тот год получил телеканал «НТВ-Плюс», где как раз Вася Уткин тогда вовсю работал. «НТВ-Плюс» получал «За авторский футбол» – по итогам освещения чемпионата Европы 2008 года. Сборная России на Евро–2008 смогла войти в четверку сильнейших команд. Но приз, конечно, мы вручали не за мастерство футболистов, а за мастерство команды телевизионных спортивных комментаторов. Наш спецприз приехал получать Вася Уткин.

Он в интервью «Советскому спорту» тогда сказал:

– Нам приятно получить этот приз. Спорт всегда считался низким жанром, для ограниченной аудитории. Поэтому мы испытываем проблемы, будучи лишенными профессиональной и грамотной критики. Интересно, что большинство телекритиков – женщины. Тем более приятно, что они оценили этот проект и вручили приз «За авторский футбол».

Я так футбол, именно международный, повторюсь, любила всей душой. После нашей камерной церемонии, помню, как мы болтали с Васей. Наверное, тогда мы стали друг другу ближе. Дни рождения у нас у обоих были в марте, я всегда Васю поздравляла. И без напоминаний в ФБ[137].

Помню, как однажды, лет 10 назад, Вася рассказывал мне феерическую историю, как один из новых начальников «Матч ТВ» на рабочем совещании представил Анне Дмитриевой, светлая ей память, комментировавшей популярный теннисный турнир «Кубок Кремля», бригаду, с которой ей предстоит работать во время трансляции, – режиссера и продюсера. Ну, да, они познакомились. Андрей и Кирилл. Теленачальник, конечно, не знал, но получилось лихо – он представлял Анне Дмитриевой ее собственных внуков.

Как-то в 2018-м уже, когда была не самая счастливая Васина пора в мире телевидения, точнее, ее на тот момент уже не было, но была другая. Он прислал мне ссылку и попросил посмотреть, если будет время, их с Алексеем Казаковым проект на ютьюбе – про то, как Вася создавал, тренировал, развивал клуб «Эгриси», ссылка была на выпуск #9, «Все или ничего!».

Я посмотрела, и вот такой был мой пост-эмоция: «Это неожиданно попало в меня не потому, что футбол, а может, потому, что футбол и тут все эмоции – живые. И честно все. Эти, по сути, дворовые команды собрали на большущем стадионе почти 4000 человек и получили телетрансляцию. Да, команда, которую растит и опекает Вася Уткин, проиграла, но это была игра, и это реалити про жизнь и про то, как надеются, мечтают, проигрывают и неожиданно побеждают. Про расставание. И дело, которое любишь. Василий Уткин и Алексей Казаков, вы молодцы. Спасибо за эти эмоции! И это очень качественное реалити, с каждым разом отмечаю уровень картинки и драматургии, хотя она сложилась не по сценарию, жизнь и игра ее создают». Вася был рад, благодарил, что нашла время посмотреть.

Но главная моя история в отношениях с Васей случилась осенью 2017 года. Она про Мечту. И эта история из тех, которые остаются навсегда с тобой. И тут, в этой истории, не играет роли, жив человек или, как в горьком случае с Васей Уткиным, его уже нет на свете. Мы не были с Васей близкими друзьями, и на «ты» мы не перешли, но однажды, совершенно случайно, на вечеринке, посвященной 30-летию «Взгляда», мы оказались с Васей за одним столом, где-то в углу, и никого рядом не было. Никого. Какая-то немного мифическая даже была атмосфера, но вот так. Вокруг шум-гам, огромное количество народу, а мы за столом, где вокруг никого. И Вася стал говорить о своей Мечте[138]. Так страстно, так пронзительно, так искренне, что я была ошарашена. Именно вот этой внезапной для меня степенью откровенности, когда сто раз подумаешь, говорить ли так с близкими, а тут просто со знакомой, да еще и журналисткой, профессия которой – работать для паблика…

Но Вася говорил об очень личном. Тут понятно – это категорически вне паблика. Дальнейшее развитие событий, увы, я рассказать до сих пор не могу, непубличное развитие событий. Но финал в этой части был ошеломляюще счастливым. Мечта Васина сбылась, так, как он хотел и мечтал. Перескажу лишь часть нашей переписки. Когда Мечта сбылась, я поздравила Васю и написала радостно, что помню наш разговор на вечеринке «Взгляда», Вася лаконично ответил: «Спасибо, Арина». А спустя короткое время – Мечта рухнула. Разбилась. История опять-таки с публичными и непубличными деталями, драматическая, конечно. Я написала Васе слова поддержки, как ощущала, он ответил смайлами, а потом дописал: «Все нрм» – и опять поставил смайл-улыбку. Тема эта продолжалась, мы еще раз, спустя время, в переписке к ней вернулись. А потом уже общались только в фб[139].

6 марта я поздравляла Васю с днем рождения. А накануне моего дня рождения, за день, Вася умер. Как удар. Я была на похоронах, даже к маме и к сестре подошла. Прощание – всегда тяжело. Но всегда все по-разному. Но тогда слезы у меня шли потоком. Вася лежал очень похожим на Васю, которого я знала и видела в жизни. Не всегда и не у всех так. Но вот так.

Вася был про многое, он был мегаталантлив и искрил во многих проявлениях своего таланта. Но для меня в памяти он навсегда останется как человек, который МЕЧТАЛ. И его главная Мечта хоть и ненадолго, но осуществилась. И он был коротко, но абсолютно счастлив.

И счастье это как раз в его совершенно неповторимых комментариях. То, о чем тогда спорили мои друзья-товарищи в баре в Перми 26 лет назад, – ну, нет футбольных комментаторов лучше Васи Уткина.

В одной из последних наших личных переписок я среди прочего написала, что я горюю. Вася ответил: «Да чего горевать, все ок». Но нет. Вася, я так и горюю.

Мне повезло феноменально. В детстве смотришь великие соревнования по телевизору, читаешь книги и газеты; потом представляется возможность увидеть их воочию – и, как правило, это совсем другое дело. И даже разочаровываться не приходится – просто ты уже взрослый, приезжаешь работать, обремененный кучей повседневных обязанностей. Например, впервые оказавшись на чемпионате мира по футболу пять лет назад во Франции, просидел весь турнир в серой коробке походного телецентра – так и не сходил ни на одну игру. С Уимблдоном вышло совершенно не так. Я увидел величайший из теннисных турниров именно в том виде, в котором он описывался в книге чешского журналиста Индржиха Гема «Всемирный теннис». И еще в биографиях великих чемпионов буржуйской игры, которые по каким-то соображениям были изданы в Советском Союзе, – Рода Лэйвера и Алтеи Гибсон. Все началось на второй день. Первый ушел на то, чтобы оглядеться по сторонам и развести руками. Это же очень необычно, когда только руку протяни – дотронешься, скажем, до Филиппуссиса, а два шага в сторону – ту же операцию можно проделать, допустим, с Ким Клийстерс. А на следующий день Анна Владимировна Дмитриева, главный теннисный комментатор «НТВ-Плюс», уверенно вела меня, едва начавшего ориентироваться в веселой уимблдонской сутолоке, в пресс-центр – мы собирались начать день с просмотра одной и той же встречи, нужно было взять какие-то справочные бумажки. Практически весь путь она проделала, непрерывно здороваясь направо и налево – в основном по-английски. В чертах лиц угадывалось что-то знакомое: Фред Столле, например, дважды играл здесь в финале во время оно, а теперь комментирует турнир на Австралию; Стэн Смит… А вот главный теннисный журналист на свете, Бад Коллинз. «Хэллоу, Анечка; мы тут все боялись, что ты не приедешь в этот раз». – «Уай, Бад?» – «Я вчера слышал в новостях, что у вас закрыли независимый телеканал, я думал – это твой…»

Наконец, неприметному человеку в смешной панаме Дмитриева сказала вдруг по-русски: «Ну, здравствуй! Сколько лет!» Человек улыбнулся многозначительно: «Тридцать годов… Тридцать годов, как наш Ян победил вашего Алика…» Это ветеран-журналист из Чехии вспомнил, что ровно тридцать лет назад Ян Кодеш победил в финале Александра Метревели. Больше никогда наши теннисисты в здешний финал не проходили.

Я поднимаюсь в комментаторскую кабину, где старинный друг и партнер по репортажам Анны Владимировны, а прежде – лучший советский игрок доперестроечного периода Александр Метревели неторопливо живописует чью-то встречу. Сажусь рядом.

– Алик, примите поздравления. В этом году юбилей вашего уимблдонского финала…

– Да? Действительно, ровно тридцать лет прошло. Спасибо, Вася. А где Анна Владимировна, ей скоро начинать уже…

Почему прохладно в Советском Союзе относились к теннису? Да потому что неолимпийский вид, как бы и нет его вовсе. Это несмотря на то, что внутри страны, причем в особенности среди партийных чиновников, игра пользовалась популярностью, а лучший игрок – Николай Озеров – был одним из самых знаменитых спортсменов. В общем, наши игроки не участвовали в международной теннисной жизни. Уимблдон стал первым турниром, куда направили молодежную сборную, – все потому, что настойчиво приглашал Фред Перри. Это легенда турнира и английского тенниса; до сих пор последний англичанин, побеждавший здесь – было это в тридцать седьмом году. Какой именно он тогда пост занимал, не важно, наверное.

– Я летела как в другую жизнь, – вспоминает Анна Дмитриева. – Представляешь, самый первый запах в аэропорту – такой технический, как бензиновый. И этот запах тут тоже другой был. Потом, когда мы прошли паспортный контроль, я увидела толпу журналистов, кучу телекамер… И сильнее всего удивилась, что они, оказывается, встречали меня. Мы ведь были первыми участниками от Советского Союза!

Дмитриева вышла в финал юношеского турнира и проиграла там Салли Мур. Кто такая Салли Мур, честно говоря, выяснить не удалось. Гуляя то с Анной Владимировной, то с Аликом по Уимблдону, мне даже страшновато вглядываться в разные лица – за каждым может скрываться персонаж из детских уимблдонских книжек. Мягкий грузинский акцент Метревели обращает внимание на броско одетую старушку.

– Ты знаешь, кто это? Это Казалс (в голове немедленно, как отзыв к паролю, возникает имя – Розмари Казалс). Ее папа – Ростропович. То есть не сам Ростропович, а такой был Казалс – лучший в мире виолончелист, только до Ростроповича. Анна Владимировна с ней тут играла. Ты, кстати, знаешь, что у Анны Владимировны была сумасшедшая, суперкрученая подача, когда она подавала снизу?

Алик преувеличивает мою теннисную неосведомленность. Как раз накануне я читал, что бабушка Бекхэма – а это было задолго до появления Дмитриевой на Уимблдоне – стала первой женщиной, кто подавал ударом над головой. Во времена Анны Владимировны снизу, наверное, и вовсе никто не подавал… Ясное дело, подвох.

– Алик, вы мне лучше расскажите, как вы сами играли тридцать лет назад.

– Это я потом тебе расскажу. Потом когда-нибудь. А ты спроси у Ани. Не хочешь? Я сам спрошу тогда.

– Да, я с Казалс играла. Матчбол – а я чувствую, что рук поднять просто не могу, так устала. Ну, не могу же я с корта уйти? И подала каким-то тычком снизу: тюк! Причем еле в квадрат попала. А она, представляешь, так обалдела, что в сетку ответила. О как!

Метревели опять не стал рассказывать о своем звездном часе. Я расспрашиваю остальных – все-таки круглая дата, и история интересная. Алик всю жизнь мечтал выиграть Уимблдон. И юношей тоже играл здесь в финале. И тоже проиграл, тоже бог теперь знает кому. Но там причина была уважительная. Оказывается, в середине турнира, в традиционный выходной – воскресенье, вплоть до последнего времени был такой обычай: теннисисты играли в футбол. Сборная Южной Америки против сборной Европы. Абсолютно всегда Алик принимал участие в этих матчах, и в том – самом первом для себя – ему здорово ударили по ноге. До финала дошел, а дальше уже не смог прилично сыграть.

Русскоговорящий коллега вспоминает: «Да это так себе юбилей. Тогда же, в 73-м, несколько ведущих игроков не приехали на Уимблдон – протестовали против чего-то, я сейчас точно не помню. Метревели просто повезло!» Обращаюсь к Дмитриевой.

– Послушай меня, Вася: не приехало тогда человек пять. И какое все это имеет значение? Алик в полуфинале не кого-нибудь, а Коннорса обыграл!

Вот мне жалко, что Коннорса я здесь никак не встречу. Он не приехал на турнир и вообще давно уже здесь не бывал. А они с Аликом, между прочим, были приятелями. Коннорс, Метревели и Настасэ – самая веселая компания в туре в начале семидесятых годов. Настасэ мы с Аликом уже как-то встретили. Он недавно в мэры Бухареста баллотировался. Почему не выбрали? Ну, не только же девушки в Бухаресте живут!

Мы сидим поздним вечером в английском садике, который окаймляет снятый на время турнира дом. Окрестные жители сдают по сходной цене теннисистам, журналистам, всякому теннисному люду свои дома, и никто не селится в гостиницах – так и удобней, и выгодней. Может быть, сейчас Алик расскажет мне если не про матч с Кодешем, то хотя бы про Коннорса? Обыграл же он его…

– Я тебе лучше расскажу про Арчила. (Я уже знаю: Арчил – друг Метревели, ученый, профессор из Тбилиси.) Меня однажды пригласили на традиционный теннисный фестиваль в Монреаль. Раз в год там перекрывали главную улицу, рисовали корты – и повсюду люди играли. И приглашали ветеранов. А Арчил должен был ехать в Монреаль на какую-то конференцию; я ему говорю – задержись на денек, будет интересно. А был день рождения Настасэ. Знаешь, что такое день рождения Настасэ? Мы там сидим, нас десять человек.

Алик перечисляет имена. Величайшие игроки шестидесятых – Лью Хоад, Розуолл, Коннорс… И самый великий – Род Лэйвер. Есть только два человека, которые выигрывали теннисный «Большой шлем» – все четыре крупнейших турнира за один год. И Лэйвер сделал это дважды!

– А день рождения Настасэ, – говорит Алик, – это так бывает: семьдесят человек девушек сидит, модели, красавицы, нас – человек десять, и в том числе мы с Арчилом. А самого Настасэ нет. Он нам звонит из бара. Мы приходим в бар. Сидим, разговариваем, у Арчила глаза разбегаются – он никогда не думал, что с такими людьми за столом одним посидит. Вдруг Хоад поводит глазами и говорит Лэйверу: Род, что-то ты стал забывать свое дело. Смотри, у нас пиво кончилось. Ну-ка, сбегай в бар! И Лэйвер бежит и приносит пиво – всем, и Арчилу тоже. Он меня спрашивает: как это так? Он же величайший! А я ему говорю – смотри… И весь вечер Лэйвер бегает для всех за пивом. Весь вечер. И в этом баре, и в следующем… А потом я Арчилу объяснил, в чем было дело.

И Алик замолкает, как будто мне и самому должно быть понятно. Но я прошу объяснить.

– Да это же очень просто. Они все – австралийцы. А Лэйвер – самый молодой. Дедовщина у них такая вот установилась, понимаешь… И теперь уже ничего с этим не поделаешь.

– А Арчил?

– А ему потом Лэйвер на коробке сигарет расписался. Хранит на самом почетном месте у себя в Тбилиси.

Между прочим, вечер хоть и прекрасный, хоть и садик английский, а назавтра мне уезжать. А про Кодеша я так ничего и не узнал. Тридцатилетний юбилей единственного нашего участия в финале Уимблдона повисает в воздухе. Последняя попытка. Тщетно. Анна Владимировна читает в кресле перед телевизором; почему так? Почему он ничего не хочет рассказывать?

– Вася, Алик отличный рассказчик и знает массу интересных историй. Но победа на Уимблдоне была мечтой всей его жизни. Понимаешь? Победа, а не финал. В общем, с ним можно говорить о чем угодно, только не о российско-грузинских отношениях и не о том, как он проиграл Кодешу. О чем угодно другом. Неужели не интересно?

«Газета», 8 июля 2003 г.

Я очень привязываюсь к людям. Легко знакомлюсь, схожусь, совершенно нормально и обычно – с удовольствием. А вот расстаюсь тяжело. Просто не получается иначе. Сегодня история будет в основном об этом, там почти не будет застолий, и еды тоже совсем чуть-чуть – чтобы соблюсти законы рубрики на самом деле.

Так вот. Это можно, наверное, даже считать ревностью с моей стороны, и в этом противно признаваться, потому что глупее ревности чувства, конечно, нет. Ревнуют ведь только живых людей, не предметы и не привычки. Это предъявление чувства собственности на то, что ею не является и быть не может, потому что обладает свободой и собственной волей. Вообще некоторые мои коллеги говорили мне, что складывается иногда мнение – кто уходит из нашей банды, тому я этого никогда не прощаю. Это, конечно, неправда, мы, наоборот, дружим, просто уходить можно по-разному, в том числе и предавать по-человечески; это штучные истории, а вот расстраиваюсь я всегда и подолгу переживаю всегда.

Наступало прекрасное лето, и даже оно наступило. Стало меньше работы, больше свободы, и мы как раз обсуждали кое-что новенькое. Например, как-то раз в кафе около Большого зала Консерватории – по-моему, в то время, когда Москва зеленая, это одно из красивейших мест в нашем городе!

День был яркий, яркий. Никто никуда не спешил. Я был в ударе и путано объяснял товарищам, какая клевая может получиться новая передача, в которой надо будет путешествовать, переживать приключения и просто быть самим собой, а больше ничего не делать. Тимур занудствовал, конечно, но, во-первых, он такой всегда, а во-вторых, такой человек в команде просто необходим, потому что мы все по-разному и в разной степени, но, конечно, раздолбаи. А ему всегда нужно, чтобы он все себе четко представлял и спланировал. Мы его используем, конечно, но как иначе жить-то? Вольготно сидеть в кафе с видом на Париж, а кафе у БКЗ именно таково, приятно, когда с руки течет вода из растаявшего льда, а рука тихонько разливает шампанское, которое вот-вот булькнет обратно в ведерко стынуть – но ведь все это имеет смысл только вокруг любимого дела.

Это я загнул, конечно. Ну, если проще и короче – работать, в общем, надо!

Мы перешли к практическим вопросам и взяли вторую. И тут Пупи куда-то заторопился и не среагировал на дружеские подначки типа «ты чё, баран?». И уехал. Ну, и нормал – бывают же всякие дела.

А через пару дней он позвонил и уточнил, иду ли я на «Эхо» в пятницу. Ну да, а что? А надо поговорить. Ну, надо так надо, и после «Эха» мы встречаемся в БД, и разговор сразу рвет меня в клочья. Пупи говорит: я ухожу, такие дела.

Я, конечно, не буду пересказывать этот разговор. Он был, конечно, предсказуем по сюжету – я этого ужасно не хотел, но человек уже все решил. Все такие разговоры одинаковы. Я не буду говорить, что Пупи был совершенно незаменим в нашей банде, потому что на самом деле незаменимы практически все, – разные мы, и в этом весь смысл… И о своих чувствах тоже рассказывать глупо – выйдет сентиментально, и не более…

Но была череда картинок. Вот шестой год, раннее немецкое утро, Кирилл, он же Пупи, трясется с маленькой камерой, которой сам будет снимать настроенческий репортажик про английское фанатье, пытается кемарить на заднем сиденье, а я еду комментировать матч для «России»… Я ему: а собирался в дороге отоспаться (потому что накануне мы, конечно, зажигали)! И он неожиданно серьезно говорит – не спится. Я же через пару часов пойду работать на своем первом матче чемпионата мира!

И я вдруг понимаю: а ведь я тоже.

А в другой раз Кирилл влип в один из своих фирменных анекдотов: мы опять по пути захватили его на четвертьфинал, и он по пути включил камеру-малышку что-то подснять. Пришел на место, и выяснилось, что просадил аккумулятор: забыл выключить… Съездил посмотреть футбол!

Ну, а его замечательный рипорт про голландских болельщиков на Евро? А помните материал про японского мальчика, которого родственники русские увезли в Россию после Фукусимской аварии? Как Кирилл играл с ним в футбол на Ленгорах? Японский подросток мотал его как хотел – он профессионально учился же. Другой бы не вставил, постеснялся, но Кирюхе чувство самоиронии никогда не изменяло – редчайшее, кстати. А потом исполнил мечту мальчугана – устроил ему встречу с Хондой[140]; классный был материал, классный, потому что ни единый шаблон там не мог сработать, а Пупи справился…

И он уходил, и мы сидели и пили. Вспоминали, пьянели. Все было непоправимо. Один парень принял решение, другому оставалось принять этот факт. Потом мы прокатились по Москве, ароматный ветер летел в окна, из которых ответным даром несся «Ленинград». И я не помню, как уснул, но нашел себя утром в постели уже с совершенно другими чувствами: как ломящая головная боль пришла ясность, что там сейчас лучше, что мы сейчас проигрываем по условиям, что там стартуют новые проекты, и я ничего не смогу с этим поделать. И, может быть, единственное определенное, что я могу предпринять, – это добиться ясности: кто еще. Просто чтобы быть готовым. Хоть как-то.

Звонки, назначенные встречи, таблетки. Солнечный день за окном не грел, он словно назло плясал передо мной всей полнотой жизни, которая вдруг выдернулась у меня из-под ног. Пора ехать; я вышел из дому, не нашел машину… И понял, что спьяну я забыл ее вызвать накануне. Ну что ж, такси. Я присел в ожидании на заборчик, не ожидая хорошего, – день, которому я завидовал, и не думал униматься.

И тут случилось чудо.

Из соседнего двора выезжала машина и замерла в трех метрах от меня, пропуская другую. Через большие окна мне хорошо была видна очаровательно стройная девушка и ее парень, атлетичный парень в шортах, сидевший за рулем. Во всей Москве я был последним человеком, чья суббота была хоть чуть похожей на их день, – они, видимо, ехали за город, отдыхать, пикниковать, любить… Машина остановилась еще раз около меня. Я понял, что сейчас мне придется улыбнуться, сфотографироваться и еще раз наглядно упереться в мою собственную депрессию.

Но получилось все иначе.

Парень вышел из машины, улыбнулся и поздоровался. Вышла девушка – как раз с моей стороны. Она сделала шаг и сказала: нам так нравится, что вы делаете. Это вам.

И все. Они сели в машину и поехали, а у меня в руке остался… Персик. Мягкий, прохладный, шелковистый.

Им ничего не было нужно от меня. Это было просто доброе слово. И персик. Наверное, чтобы не померещилось миражом.

И, конечно, все в итоге кончилось хорошо.

P. S. А на следующий день я сидел в кафе в компании своих товарищей – журналистов актуального на тот момент призыва ФК, не звезд-комментаторов, замечу; и мы вели тугой, тяжелый разговор о будущем. Нормальный. Вечерело, мимо на выход прошел какой-то мужик с женой, и вдруг вернулся и говорит: Василий, извините… Можно сфотографироваться? Конечно; я встал и начал искать глазами фотоаппарат. Мужик смутился: Василий, а можно со всеми вами? Это же ваша команда, я их всех знаю, правда, не по именам…

Теперь уже, наверное, всех знает.

Все хорошо было уже в тот момент, куда мы денемся-то.

Без Крида не было бы истории.

Мой любимый, пожалуй, фильм о спорте – «Рокки».

Я еще люблю «Каждое воскресенье» Стоуна, но там, в сущности, с точки зрения изображения богатейшей спортивной натуры интересны зарисовки в треугольнике старого и молодого квотербеков и тренера, которого играет Аль Пачино. Раздражает совершенно натянутый финал этой истории. Вообще взаимоотношения тренера и игрока тем и интересны, что никогда не заканчиваются. Если вы когда-нибудь оказывались хоть немного близки с настоящим игровиком – в меру говнюком, который был ключевым в своей команде, вы знаете, что доказывать нечто важное своему тренеру он продолжает практически всю жизнь. Заочно. В воспоминаниях, совершенно не обязательно закрепленных в книгах. Напротив, читать об этом приходится крайне редко, и подобная правда почти всегда остается фоном, а не выведенной на авансцену основой сюжета. Как раз поэтому в хорошем фильме о спорте самое крутое остается второстепенной линией.

Все видели фильм «Движение вверх», но читали ли вы реальную книгу величайшего баскетболиста Сергея Белова[141]? Как книга она довольно сумбурна и при этом занудна, ее трудно читать, что объяснимо – она практически не обработана литературно. Поэтому и не стала хитом, поэтому и любопытна настоящему исследователю – она реально сделана Беловым, а не умеренно способным журналистом на основании его рассказа.

Так вот: если вы дойдете до описаний больших соревнований, вы убедитесь, что для старика уже Белова после всех побед и поражений, после собственной тренерской карьеры подлинным жизненным триггером остается доказательство своей правоты. С тренерской и жизненной по понятным причинам проще, а вот с игроцкой…

Почитайте. Белов был, во-первых, действительно великий игрок. Уверен – он величайший советский баскетболист. Еще есть Сабонис, но его карьера уже словом «советский» совершенно не описывается.

А Белов – да. Безоговорочно. Но кроме того, что он великий игрок, он еще и одиночка – всю жизнь. И он никогда не был пластилином в тренерских руках. Наоборот – он был данностью, без которой не обойтись.

А любой тренер – Творец. Большой тренер любит мир, в котором он главный. И такой великий бирюк, как Сергей Белов, он как бельмо на глазу. Не ты, тренер, его вылепил, он был уже, и это еще спорный вопрос, кто в чьем мире, кто на чью эпоху пришелся.

Я ушел немного в сторону.

Я вспомнил книгу Белова, потому что вся она строится по довольно монотонному стандарту.

Приходит в команду тренер. У него идеи. Начинает меня переучивать. Ну, ладно. Получается так себе. Я ему высказываю. Он не соглашается. Я в другой раз. Он на своем.

Ну, хорошо. Тут чемпионат. Он не дает мне играть. Сажает, времени мало дает, но я же выхожу и все равно лучший. Высказываю. Поссорились.

А тут полуфинал (четвертьфинал, финал). Выхожу в старте, потом начинается карусель, меня посадили, я сижу на скамейке, мы начинаем проигрывать, больше, больше…

Тут выхожу я. Забрасываю двадцать (тридцать), мы побеждаем, он меня обнимает.

Вариант: мы все равно проигрываем, он не подходит, спустя два года говорит: а ведь ты был прав, Белов.

Вариант: и так никогда и не признает, что я-то прав был.

Вот такие воспоминания.

Хотите – почитайте, там много интересного. Лень – не читайте, главное я вам все равно уже спойлернул.

Второй план! Вооот… В спортивном фильме он тем главнее, чем фильм лучше. В «Каждом воскресенье» старый, некогда большой тренер сталкивается с необходимостью лепить лидера из парня, мягко говоря, без мозгов. Убежденного, что, наоборот, мозги есть только у него. Этот парень – настоящий кусок мяса, он понимает игру не головой – телом, рефлексами, но, вообще говоря, беспредельно туп. Но выхода нет. Старый тренер не может взять его ни авторитетом, ни лобовой атакой, они оба, расставаясь после тренировки или игры, считают друг друга идиотами, но у них общая цель. На пути к которой то, что в игроке кажется (или все-таки является?) тупостью, оборачивается характером, а тренер, в изматывающей тоске вытаскивая из него эту сущность, тоже стряхивает с себя пыль и молодеет. Оба становятся собой.

Финал все мажет. В таких историях нет финала, и в этом соль.

Тема для сериала. В нем все умрут, но выйдет жизнеутверждающе.

Возвращаясь к моему любимому фильму «Рокки». И даже «Рокки 2». И, никуда не деться, «Рокки 4». Как вы понимаете, мой любимый персонаж в нем – не Рокки Бальбоа. Рокки, вообще говоря, и не спортсмен, и не чемпион. Я не вкладываю в это определение главного героя «от противного» ни малейшего отрицательного смысла.

Вообще у этого фильма в первую, вторую и третью очередь совершенно выдающийся, глубоко проработанный сценарий, написанный самим Сталлоне.

Конечно, Рокки не спортсмен. Это и тренер его, ирландец Мик, знает. Он увалень. Отчасти поэтому фильм так круто смотрелся даже в СССР, хоть там и появился в итоге советский боксер в роли монстра. Рокки – он же отчасти Илья Муромец в гибриде с Емелей.

У него есть задатки. Талант. Но живет он не этим. Это не случайность, это закономерность – что к тридцати годам он состоялся только как вышибала долгов.

История Рокки – это история скрытых сил личности, до времени дремлющих. Как в Рокки спит боксер – так же в школьнике спит герой войны, пока война не началась, а в ботанике – герой-любовник, пока любовь не встретилась. Может же и не встретиться.

Бокс так и не становится для него смыслом жизни. Рокки тем и мил. Совсем, совсем не хеппи; но мил. Он все время хочет просто жить. А бокс – это его потайной талант. Сперва он дает ему возможность нормально заработать, потом он его снова время от времени зовет, вплоть до старости, и Рокки возвращается. Сначала потому, что кончились деньги. Потом для того, чтобы отомстить за друга. Сперва долги, потом долг. И совсем в конце – последний долг, он выводит в чемпионы сына Аполло Крида. Оказывается, в этом и был смысл его жизни – в боксе; но Рокки на самом деле изо всех сил пытался прожить другую жизнь – и в ней в итоге не особо преуспел.

Он очень хорош, Рокки. И, конечно, как любой главный герой, в конечном счете скучноват. Его главный долг – оставаться хорошим. Ну, в начале восьмидесятых, а сердце франшизы приходится на это время, так и снимали, время героев вроде Джека Воробья пришло через тридцать лет.

Но главный герой этой истории, как она была в не существовавшей жизни, – это, конечно, Аполло Крид. Кстати, прекрасно сыгранный актером Карлом Уэзерсом. Он потом неплохо поснимался в боевиках, включая «Хищника», дожил в артистической карьере даже до «Мандалорца», но Аполло – лучшая его роль. И, учитывая дальнейшее, актер он весьма ограниченный, это еще и идеальное попадание в роль. Сталлоне ведь еще и продюсер блестящий.

Начнем с того, что не будь Аполло – не было бы никакой истории Рокки. Это ему, великому чемпиону, расфигачившему примерно всех, не удается найти соперника, и он решает дать шанс боксеру-неудачнику.

Строго говоря, это первая и последняя не вполне реалистическая черта Аполло Крида. Такого в боксе как бы не бывало. Но это недоразумение самого бокса, потому что боксер-чемпион и должен быть таким – взбалмошным, эксцентричным, самоуверенным. То, как Крид принимает это решение, – реалистично. Он ведь говорит: мы в Америке, а Америка – страна возможностей, вот я и дам возможность такому парню.

Вот такой компот из стереотипов, бахвальства и маркетинга. Чистый боксер-чемпион.

Естественно, раскручивает бой кучей навязчивых банальностей. Выходит весь в символах Америки. Не готовится – конечно, было б просто смехотворно, если бы такой сумасбродный чемпион готовился к бою против ### даже не с горы – с засранной городской окраины.

И огребает нокдаун. И теряется. Он не понимает, как так.

Но Аполло – спортсмен до мозга костей. Мозг костей не думает, это для мозга головы. Он собирает себя в кучу. Он бьет Слая изо всех сил, а тот стоит, он же увалень. Он упрямый. Просто до тридцати лет Слай-Рокки упрямился в роли лежачего камня, а сейчас он на ринге. Он решил, что не упадет.

Наверное, Крид выиграл этот бой по-настоящему. На ринге он говорит Рокки: реванша не будет; вдумайтесь – какой, к черту, реванш, это был шанс для Хрена из Не-Пойми-Откуда, он проиграл…

Но Аполло – великий чемпион. Ему и победы мало. Ему не любая нужна.

Вот такой и пробивается сам, не благодаря, а вопреки шансам.

Они ведь ровесники; но пока Рокки занимался ерундой и расстраивал тренера Микки, Аполло пробивался и пробился. Если бы он этого не сделал, мы бы в том числе и не узнали Рокки. Если бы Аполло не оставался собой, нутряным спортиком, он бы не дал Рокки второго боя.

Но он дает.

Для Рокки жизнь – это любовь, это тихие радости. Для Аполло жизни вне ринга и не чемпионом – нет.

И вот в этом магия второго плана, понимаете. Потому что про такого Крида нельзя снять фильм. Рокки примитивизирует заданность главного героя, а Аполло задан жизнью, про него фильм невозможно было бы смотреть, там все было бы понятно с первого кадра. Но второй план его бережет. Мы узнаем Аполло Крида постепенно, как он и входит в жизнь Рокки. Он вообще в итоге оказывается очень неплохим парнем, добрым, и это даже не неожиданно.

Второй фильм на самом деле про него. «Poкки 2» начинается с того же места, где заканчивается первый, с концовки боя, но теперь мы слышим больше реплик, мы слышим разговоры в углу – и борьба внутри Крида предстает во всей сбивчивой прямоте.

И потом великая сцена: журналисты в раздевалке, и два огромных мужика, избившие друг друга, не могут стоять, полулежат в креслах. Рокки – уставший парень, он сделал что задумал, он не упал, хоть ему и впервые в жизни сломали нос (и, наверное, не только). Он не понимает, почему Аполло орет. Хотя и победил.

Но дело Аполло никогда не окончено. Ему и победа не любая нужна. Крид говорит: будет тебе реванш; Рокки – какой реванш, ты победил, Крид – слушай ты, ты, ТЫ, я уничтожу тебя, ты должен, готовься, я тебя закопаю – так в переводе на гарлемский английский говорит чемпион, который не в силах встать с кресла, потому что получил главных ######## в своей жизни…

Спорт именно в этом. Великие чемпионы только такие.

Крид – идеальный спортсмен. Он чудо природы и при этом труженик. Он успешен, но ненасытен. Он тщеславен и самоуверен, но щедр. Шанса не жаль.

Многие бы, нарвавшись на упорное сопротивление ноунейма, пошли бы дальше. Почти все. Но у Аполло нет выхода, потому что он должен добиться победы. Такой, которая насытит именно его.

Ненадолго, конечно.

Бокс наполняет смыслом жизнь Рокки, а для Аполло вообще нет жизни вне бокса.

Он уходит, проиграв Рокки, потому что понимает, что время ушло. И возвращается, увидев монстра в лице Ивана Драго. Он умирает на ринге. Смерть-мечта.

Без Рокки не нужен был бы фильм, но без Крида не было бы никакой истории Рокки.

Крид становится триггером и возвращения франшизы. Потому что Рокки что – он всего лишь верен себе, а вообще жена рано умерла, друзья тоже, сын разочаровал и отца, и себя…

Но сын есть у Крида. Незаконный. А как еще, спрашивается, живут великие чемпионы? Все жестко реально.

Сын в папу. То, что было в папе, настолько животно, что и передается не семьей и не воспитанием. Только спермой.

И он столь же безумен. Он приходит к Рокки тренироваться, хотя какой тот, к черту, тренер…

Снова не будь Крида – нового, возрожденного, почти как Феникс, Рокки тихо погружался бы в забвение.

– Как ты победил отца?

– Я не победил твоего отца. Время победило его. (Молчание.) Был и третий бой. Мы бились без зрителей, в зале.

– И кто победил?..

Если вы не смотрели, я вам не скажу. Должна же быть интрига.

P. S. Cepгей Белов был лучшим игроком финального матча мюнхенской Олимпиады. Он набросал больше половины очков сборной СССР и больше любого американца. Но не он отдал пас в те «Три секунды», и не он положил те два очка. В той истории он по прошествии пятидесяти лет как бы на втором плане. Его величие очевидно. Но надо всмотреться. Требуется усилие[142].

День радио (7 мая) – праздник, который я могу и не могу считать своим профессиональным.

Могу – потому что профессии, которой я занимался изрядную долю жизни, не было бы без радио. Я о комментарии. Это радиожанр. Комментировать происходящее онлайн не было бы необходимости, если бы сразу все было видно. Для телевидения эта профессия атавизм – не сейчас, впрочем; сейчас это уже традиция, так просто повелось. И только в отношении спорта.

Не могу – потому что радио всегда было для меня ресурсом дополнительным. Я оказался с «Футбольным клубом» на «Эхе Мск» через неделю после того, как меня впервые отстранили от телеэфира. Это было незабываемо, и я об отстранении, потому что это случилось на следующий день после того, как мы с Димой Федоровым ходили получать ТЭФИ. Новую, молодую, прекрасную премию. Реально шли получать за проект «ФК на ЧМ–98». И не дали. Дали документальному фильму про парашютистов, сигающих с заброшенной телебашни в Ебурге. Суки.

С Антоном Орехом

Для работы на «Эхе» тогда мне потребовалось, конечно, разрешение администрации НТВ. Тех людей, которые меня и почти выгнали. Которые слили нас на ТЭФИ.

В общем, тогда я воспринимал работу на радио как некий суррогат. Да, «Футбольный клуб», да, со мной, но не то… Как «сказано в классике, сказано в календарях» – песок неважная замена овсу.

Но.

Но на «Эхе» «Футбольный клуб» существует до сих пор. Скоро 21 год. И никогда не прерывался. Радио стало местом, где ФК хранится и не умирает ни при каких обстоятельствах. Будь я Волан-де-Мортом, а у кого-то есть и такие ассоциации, «Футбольный клуб» на «Эхе» был бы моим последним неубиваемым крестражем. <…>

Нет ничего древнее передачи информации, мыслей, образов, рифм из уст в уши. И ничего доходчивее. Так мы слушаем песни. Так признаемся в любви. Так с нами мамы разговаривают и, что даже ценнее, – бабушки и дедушки, ведь они с нами обычно остаются не слишком долго.

Я уже шесть лет живу без папы, и нет вернее способа улыбнуться для меня, чем услышать от старого знакомого: «Вась, у тебя смех твоего отца».

Все это звуки.

Радио древней всего, потому что оно органичней всего. Частоты в эфире умрут, инет заменит нечто новое, а идея радио останется.

В силу доступности оно останется самым конкурентным способом жизни СМИ, где за долю аудитории будет идти самая бескомпромиссная сеча. Что будет оптимальной, амбициозной и неумолимой школой для молодых и азартнейшей игрой для взрослых.

Потому что радио всему в профессии учит, а амбиции в полной мере не удовлетворяет. Поэтому молодому надо на радио расти и пробовать большее, а старшему – выкладываться, чтобы не проиграть молодым, это ж тогда такая радиомогилка.

Идеально.

Оно всегда было и будет для всех.

Не уверен, что День радио – мой профессиональный праздник. Он мой человеческий праздник.

Свободы и доступности творчества. Возможности рассказать и быть услышанным.

Та же простота и свобода делает главной игрой человечества футбол. Мне, короче, – сам бог велел.

Велел бы. Если б был.

Sports.ru, 8 мая 2020 г.

Алексей Алексеевич Венедиктов[144] всегда был равнодушен к футболу. Из всего многообразия спорта главного редактора радиостанции «Эхо Москвы» интересовали лишь шахматы и Доротея Вирер. Возможно, поэтому спортивная служба «Эхо», состоявшая в лучшем случае из четырех человек, всегда имела некоторую свободу и независимость в создании материалов. В ее работу очень редко вмешивались, а к самим «спортсменам» относились с некоторым боязливым уважением. На то были причины. Сотрудники службы спорта к спортивным новостям относились ревностно. В 2016 году, когда в авиакатастрофе погибла бразильская команда «Шапекоэнсе», на «Эхе» вышла новость, что футболисты летели на финал Кубка Южной Америки. В следующий час все трое имевшихся на тот момент сотрудников спортивной службы позвонили в редакцию и попросили поправить ошибку. Не Кубок Южной Америки, а Южноамериканский кубок. Разница как между чемпионатом Европы и Лигой Европы. Впрочем, аудитории «Эха», всегда максимально далекой от спорта, было, наверное, все равно.

И все же у футбола на «Эхе» был амбассадор – Сергей Александрович Бунтман. Первый зам главного редактора и его правая рука, многолетний болельщик «Спартака» и «Манчестер Юнайтед». Кабинет Сергея Александровича украшала табличка с надписью «Sir Matt Busby way!», а первым, что видел вошедший в этот кабинет человек, была таблица первых четырех английских дивизионов на липучках. Сергей Александрович обновлял ее каждую неделю, поэтому вы получали исчерпывающую информацию о том, кто сейчас лидирует в АПЛ, а кто вот-вот вылетит из Лиги 2.

На дне рождения «Эха Москвы». 22 августа 2023 г.

«Футбольный клуб» на «Эхе» начал выходить в 2000 году. Сергей Бунтман привел Василия Уткина в кабинет Венедиктова[145], и там состоялся короткий, но, судя по всему, яркий диалог.

Алексей Венедиктов[146]:

Привел его ко мне Сергей Бунтман, это был 2000 год. Тут новый президент, катастрофа с подлодкой «Курск», атаки на нас «Газпром-Медиа».

И приводит в мой кабинет (тогда очень маленький) футбольного комментатора с идеей футбольной передачи.

Я и так футболом не очень интересовался, но субъект мне не понравился сразу – огромный, толстый, настырный.

Я сразу, чтобы отвязаться (другие проблемы), говорю:

– Ну делайте чего хотите, я в этом вообще не разбираюсь, не вижу разницы между офсайдом и инсайдом.

Тогда Вася, вместо того чтобы выметаться из кабинета, берет стул и издевательски тихим голосом говорит:

– Ничего, я сейчас вам это объясню.

Бунтман давится от смеха во время этой получасовой лекции, я вынужден был слушать эту галиматью – и тогда понял: вот человек, нужный для радио.

Так и подружились (хотя я до сих пор разницу между офсайдом и инсайдом не очень).

Так у «Футбольного клуба» появилась радиоверсия. А поскольку версия телевизионная вскоре ушла на спутник, получилось так, что в федеральном эфире остался только радийный «Футбольный клуб».

Каждый понедельник в 23:00 Сергей Бунтман и Василий Уткин усаживались в студию и в течение часа обсуждали актуальные футбольные новости, заодно отвечая на порой абсолютно безумные вопросы слушателей.

Некоторые из этих вопросов могли бы войти в золотой фонд нелепости и абсурда, если бы такой существовал:

«Почему сборная Франции не запрещает Зидану не отмечать голы?»

«Настойчиво прошу ответить мне в прямом эфире, сколько головных голов забил за свою футбольную карьеру в ФК "Самара" нападающий Андрей Каряка?»

«Как вы можете прокомментировать сообщения о том, что у Диего Симеоне есть сын?»

«Почему в эфире используются такие англицизмы, как "офсайд", "пенальти" или "аут"?»

«Собирается ли Фабио Капелло извиниться за отвратительный футбол?»

«Сообщите, есть ли у тренера П. Гвардиолы планы поработать в России?»

«Как развивается футбол на Урале?»

Василий обожал такие вопросы. Часто они становились основой для его грандиозных импровизаций. На вопрос про «тренера П. Гвардиолу» Вася отвечал минут пять. Он очень долго и подробно расписывал рабочий день Гвардиолы. Тренировку, тактические занятия, ранний подъем, короткий перекус, споры с Беккенбауэром (Гвардиола тогда работал в «Баварии»), а затем взял театральную паузу и добавил: «И тут, уже завернувшись в одеяло, Гвардиола хлопает себя по лысине и кричит на каталонском: "Я же забыл написать в Москву, в программу «Футбольный клуб», о своих планах возглавить воронежский «Факел»!"»

Вопрос про развитие футбола на Урале Вася тоже не оставил без внимания. Так родился монолог, который тогда, в 2009 году, разошелся на мемы, по интернету эпохи раннего накопления соцсетей. Хитом, который потом долго цитировался, стала фраза: «Мне снится, что я бью пенальти и на меня смотрит весь пьющий Екатеринбург. Люди, чье мнение для меня важно!»

Вася любил радиоэфир. Тот давал ему больше пространства для полета. В формате «Футбольного клуба» на радио Василий мог развернуться, поговорить о том, что было для него важно и интересно, столько, сколько сам счел бы нужным. Здесь не было сюжетов и не было корреспондентов. Эфир не готовился. Василий приходил и импровизировал. Его спрашивали, он отвечал. Это было что-то вроде аудиодневника. Важный формат для Василия, у которого идей всегда было больше, чем эфирного времени. Все не высказанное в телевизионном ФК, в блоге на «Спортсе», в конференции, в многочисленных колонках, позже – в телеграм-канале можно было довысказать и сформулировать в «Футбольном клубе».

Неслучайно, наверное, радиоверсию «Футбольного клуба» Вася сравнивал с кухней. «Леш, это кухонный разговор, – написал он мне как-то, – вы с другом сидите на кухне и обсуждаете Фергюсона и челнинский КамАЗ. Что может быть увлекательнее?»

Кто такой Жак Брель

Мы с Василием познакомились как раз на вечернем радиоэфире. Это было смертельно жаркое лето 2010-го, чемпионат мира по футболу в ЮАР. Сергей Бунтман добился широкого освещения чемпионата мира в эфире. Каждый день после окончания последнего матча на волнах «Эха» начинался вечерний футбольный эфир, где обсуждались события, случившиеся на полях ЮАР.

Народу не хватало, тогда, по «эховской» традиции, к спортивным эфирам стали привлекать тех, кто в службе спорта не работает, но в футболе разбирается. Таким человеком был и я, в ту пору обычный корреспондент.

И первый же футбольный эфир мне выпало вести с Уткиным. И я… Наверное, будет правильнее всего сказать, что я очень сильно волновался, хотя сам Василий, знай он о моем состоянии, сказал бы другое слово, то, которое начинается с нагромождения согласных.

Эфир у нас был после матча Англия – Алжир. Я готовился три часа и в кабинет Бунтмана, где на «Эхе» всегда смотрели футбол, шел взволнованным, но бодрым.

– Здравствуйте, Алексей, – вежливо поздоровался со мной Василий, – скажите, а вы знаете, кто такой Жак Брель?

Я, по счастью, знал, кто такой Жак Брель. Можно даже сказать, что на продвинутом уровне. Кроме легендарной «Ne me quitte pas», я помнил еще «Quand on’a que l’amour» и, конечно, «Матильду». И все же я был, мягко говоря, шокирован вопросом. Ну, не ожидал… Вася пребывал в максимально расслабленном и благостном настроении. В тот момент он как-то увлекся Брелем. И вот мы полтора часа слушали Бреля…

А как же Англия и Алжир? Вася был уверен, что ничего интересного в этом матче не случится. И оказался прав – 0:0. Самым живым моментом трансляции был тот момент, когда камера показала на трибуне принцев Уильяма и Гарри.

А эфир… В тот день Словения и США выдали огненные 2:2, а малийский судья по причинам, известным ему одному, отменил третий гол звездно-полосатых. Слушая Бреля, Вася настраивался на разговор об этом матче.

Через пару недель мы снова встретились. Эфир после полуфинала Нидерланды – Уругвай. Василий комментировал матч в баре. Формат получался такой. Я начинаю сразу после свистка, а Василий присоединяется, как только доберется от бара до студии.

Коллеги предупредили меня, что Вася может не успеть. Это с одной стороны. С другой стороны, за нами шел музыкальный эфир Бориса Алексеева.

– Алешенька, – взволнованно говорил мне Алексеев, – постарайтесь, пожалуйста, закончить вовремя.

– Я постараюсь, – отвечал я, – но это зависит не от меня, а от уругвайцев и голландцев.

Дальше я пытался объяснить, что в футболе иногда случаются дополнительное время и серия пенальти.

– Хорошо, – сказал Борис Алексеев, терпеливо меня выслушав, – но я очень на вас надеюсь.

На пятнадцатой минуте послематчевого эфира дверь студии открылась и вошел очень довольный Уткин. Он был взъерошен, тяжело дышал и обливался потом, но выглядел счастливым. Как оказалось, Вася бежал. С финальным свистком он выбежал из бара где-то на Дмитровке и пробежал несколько километров до Нового Арбата.

Нидерланды, кстати, обыграли Уругвай 3:2 в основное время. Счастливее Васи был только Борис Алексеев, ведь его эфир начался вовремя. Зайдя в студию, он принялся нас благодарить.

– Мы старались, – с улыбкой ответил Вася. – Я, видите, два километра ради этого пробежал.

Король Эсватини

Примерно за полтора года до чемпионата мира в ЮАР Василий дебютировал на «Эхе» в качестве ведущего главной «эховской» программы – утреннего «Разворота». Общественно-политический эфир, закрывавший утренний радийный прайм-тайм. Его аудитория исчислялась в миллионах слушателей, и Василий просто не мог отказаться от предложения стать его ведущим. Ведь это был новый вызов.

Дело в том, что в 2008-м «Эхо» покинул Сергей Доренко. «Самурай» – как он сам себя называл – утренних, да и не только утренних эфиров ушел так же стремительно, как и пришел. Ни о каких отработках речи не шло. Доренко ушел в ту же минуту, когда объявил об этом, а поскольку уходил он на собственную, открытую специально под него радиостанцию, то «Эхо» он покинул не один. За ним, длинной вереницей, потянулись заинтересованные в новом проекте сотрудники. На какое-то время редакция как будто опустела.

Прошло совсем немного времени, и Алексей Венедиктов[147] решил изменить концепцию утренних эфиров. На смену тандему «мощного мужчины» с «наивной девушкой» пришел тандем двух матерых и маститых мужиков. Так в начале 2009 года на «Эхе» сформировался дуэт Василия Уткина и Антона Ореха. С большими и небольшими перерывами он просуществовал долго. Василий и Орех подружились и заполнили утренний «эховский» эфир иронией. Да, это был, пожалуй, самый легкий из возможных подход к новостям. В том числе и новостям тяжелым. А главной, пожалуй, особенностью этих эфиров было внимание к каким-то невероятным мелочам. Василий с Орехом могли уделить двадцать минут прямого эфира обсуждению истории о том, как Барак Обама поймал муху. В этом обсуждении было столько свободы и легкости, что в 2025 году уже очень трудно поверить, что такое обсуждение в принципе было возможно в эфире федеральной радиостанции. И уж никак невозможно в 2025-м повторить тот опрос, который провели тогда Василий и Орех.

Пройдет довольно много времени, и во второй половине 2010-х дуэт «Двух малых сих» вернется в эховский эфир, но только не на все будни, а лишь на пятницу. Так вот, пройдет лет восемь или девять после истории с мухой, и Василий с Орехом устроят бурное обсуждение истории, случившейся в крошечной стране не юге Африки.

Дело в том, что в один прекрасный апрельский день 2018 года король Свазиленда Мсвати III объявил, что королевство, которым он правит, будет отныне называться Эсватини. Его величество категорически настаивал на том, что это не его каприз, а острая необходимость, ибо – по словам самого монарха – необразованные иностранцы слишком часто путают Свазиленд со Швейцарией.

Надо признать, что в английском языке Свазиленд (Swaziland) и Швейцария (Switzerland) действительно имеют немало общего в написании, хотя перепутать все равно довольно сложно.

Орех и Уткин просто не могли пройти мимо этой темы. Василий радовался как ребенок. Это вообще была его удивительная черта – умение радоваться, восторженно, по-детски, искренне. Я работал в эфирах ведущим очень короткой спортивной рубрики. Василий попросил меня найти что-нибудь о спорте в Свазиленде. Мне удалось найти историю про парня, который отправился из Свазиленда во Францию, чтобы стать там адвокатом. Ну, буквально, я иду в город Бремен, чтобы сделаться уличным музыкантом. Парень, как и герои популярной сказки, был, очевидно, мечтателем. Он не имел юридического образования и не планировал его получать, просто верил, что во Франции любой человек может по щелчку пальца стать адвокатом. До Франции он добрался, несколько месяцев жил в коробке. В какой-то момент стал гонять мяч с какими-то студентами и невероятным образом попался на глаза скауту клуба «Шамбли» из третьего дивизиона. Клуб даже заключил с ним контракт. В общем, адвокатом во Франции любой человек стать не может, а вот игроком клуба «Шамбли», очевидно, да…

Я пересказал историю Васе и Ореху и получил предложение прийти в эфир чуть раньше. То есть ради игрока клуба «Шамбли» хронометраж спортивной рубрики был увеличен на пятьдесят процентов (это примерно 5–7 минут). Надо сказать, что футболистам других клубов, будь они хоть чемпионы мира, хоть обладатели Золотых мячей, за всю историю утренних эфиров ни разу ничего подобного не удалось.

Минут за десять до моего торжественного появления в эфире открылась страшная истина: вся эта история про свазилендского футболиста из «Шамбли» оказалась чистейшим фейком. Ее выдумал какой-то французский блогер. Надо было сознаваться, но эфир-то уже шел, и пауз до моего появления в нем запланировано не было. Я пришел в студию с запиской и сунул ее Ореху. Орех прочитал и отдал Васе. Вася просиял.

– А сейчас, – сказал Вася, когда запустилась спортивная рубрика, – Алексей расскажет вам одну историю. Давайте, Алексей, не стесняйтесь.

Я понял, что Вася что-то задумал, и рассказал историю от начала и до конца и только в конце добавил, что все это, от первого и до последнего слова, вымысел.

– Вот, – многозначительно произнес Василий. – Видите, как круты свазилендские футболисты. Про них придумывают фейки. А ведь это надо заслужить.

Просто песня

«Эхо Москвы» давало Василию творческий простор, Василий взамен делился с радиостанцией своим радушием. Он приходил в редакцию не как приходят домой, скорее как приезжают на дачу – развеяться, глотнуть свежего воздуха, получить приятных впечатлений. На этой даче Василий при этом еще и работал. И если мы говорим об утренних эфирах, то работать приходилось три-четыре часа без перерыва. То есть два футбольных матча.

Где-то на заднем плане оставался редакционный быт. Василий, чувствовавший себя членом команды, старался принимать участие в ее жизни. Он никогда не пропускал выборов главного редактора. Выборы, кроме самых последних, 2019 года, всегда проходили на безальтернативной основе. Василий готовился, и практически всегда Алексей Венедиктов[148] получал от него каверзный вопрос. Вопрос всегда задавался с улыбкой. Уткин давал понять, что он не фрондерствует, а просто подкалывает, потому что иначе ему скучно. Потому что если выборы – часть шоу, то Василий тоже хочет в нем поучаствовать.

Подколы были обоюдными. Через несколько дней после того, как под Василием в эфире «Спорт. ФМ» сломалось кресло, он пришел на «Эхо» вести «Футбольный клуб». Венедиктов[149] лично встречал его в холле.

– Ты не волнуйся, – сказал он, улыбаясь, – тут тебе ничего не грозит, все кресла проверены на прочность!

Это далеко не все. Как-то раз на «эховском» корпоративе Василий вышел на сцену, попросил у изумленных музыкантов микрофон и спел а капелла. Огромный зал, в котором было порядка ста человек, замер. Василия слушали так, как будто он не пел, а комментировал серию пенальти в финале чемпионата мира по футболу. Молча внимали даже сотрудники бухгалтерии.

– Здорово поет Гусев! – сказал кто-то громко, когда Василий закончил.

Уткин проигнорировал. С Виктором Гусевым его перепутали не в первый и не в последний раз.

На «Эхе» такое тоже случалось.

В марте Василию Уткину исполнилось 50 лет. Он уже долго (с 2018 года) не комментирует матчи на аудиторию федеральных каналов, но остается востребованным и ярким: ругается с генеральным продюсером «Матч ТВ» Александром Тащиным, ведет телеграм-канал на 110 тысяч человек, выпускает на ютьюбе «Футбольный клуб» и реалити про «Эгриси», создает отдельный канал для стримов.

Вадим Кораблев поговорил с Уткиным, чтобы понять, как он живет и мыслит без эфиров на миллионы зрителей, которые, казалось, с ним навсегда.

Уткин больше 20 лет вел «Футбольный клуб» на «Эхе Москвы», но в марте программа закрылась вместе с радио. Василий не уедет из России, если не будет угрозы жизни

– Василий, как вы?

– Не могу сказать, что у меня хорошее настроение. Один мой друг сказал в районе 10 марта, что сейчас, чтобы оставаться трезвым, необходимо оставаться пьяным. Думаю, многие прошли эту стадию. Но поскольку она позади, надо работать. Я нахожу успокоение и утешение в повседневных делах. Мне есть чем заняться.

Думаю, перед нами вот-вот встанет вопрос выживания, потому что мы частные предприниматели (Уткин – сооснователь маркетинговой компании Simple Sport. – Sports.ru). Естественно, у нас полная неопределенность, потому что мы работаем на ютьюбе, а он может быть или ограничен, или закрыт в России.

– Что будете делать в таком случае?

– Придумается что-нибудь, как говорил Глеб Жеглов, отдавая все продуктовые карточки на месяц вперед. Главный рекламодатель у тех, кто делает спортивный контент, – букмекерские компании. Им все равно будет нужна реклама. И если какая-то площадка закрывается, мы можем предложить дееспособный проект на другой площадке. Так что мы найдем средства на свое существование.

Думаю, если закроют ютьюб, это приведет к росту популяризации vpn. У меня один знакомый пожилого возраста его освоил, не говоря уж о подавляющем большинстве людей, которые меня окружают. У нас, конечно, не большая компания, не «Газпром-Медиа», но все-таки работают больше 30 человек. И они не должны остаться без работы.

Я думаю над тем, как нам в этой ситуации жить. И как себя вести.

– Вы выпустили «Футбольный клуб» 25 февраля, а потом пропали на месяц.

– У меня на все это наслоилось еще и большое горе в семье – умер близкий человек. Точнее я рассказать не могу, потому что это касается не только меня.

Я не знаю, сталкивался ли ты с этим: когда возникает пауза, потом очень сложно вернуться, потому что непонятно, какую выбрать интонацию, что делать, как делать. По ходу менялась куча законов – возможно, если бы не это, пауза продлилась бы чуть меньше. Нам нужно было принять несколько важных решений о том, как мы работаем. Просто потому, что любое лишнее слово может повлечь за собой катастрофу.

– Многие журналисты уезжают из страны. Вы об этом задумывались?

– Честно говоря, у меня уже второй год нет загранпаспорта. Он закончился во время пандемии, потом я просто не собирался никуда летать. Даже, по-моему, и по стране особенно не ездил – раза два-три за два года.

В общем, нет у меня загранпаспорта. А даже если бы был, я бы все равно никуда не собирался. Куда это, интересно, я поеду из своей страны? Зачем?

– А есть обстоятельства, при которых об этом задумаетесь?

– Мне трудно представить обстоятельства, которые бы сейчас прямо угрожали моей жизни и жизни моих близких. В этом случае я бы задумался о чем угодно, но в своей 50-летней жизни я с этим никогда не сталкивался. Я такие планы не обдумывал и не обдумываю.

– Угроза вашей физической свободе – это угроза жизни?

– Да. Но я с трудом представляю себе подобную ситуацию. Чтобы представить себе такую ситуацию, мне нужно вспомнить какой-нибудь страшный фильм и постараться поставить себя на место несчастного персонажа. Но жизнь с фильмами я стараюсь не путать.

Кстати, если говорить об отъезде коллег: многие из тех, кто собирается уезжать, обдумывают вариант с работой на «Сетанте», которая базируется в Тбилиси. В начале проекта основатели предлагали мне его возглавить – это было примерно за год до того, как пригласили Кирилла Дементьева. Я ответил, что очень тронут, но меня это совершенно не интересует. Потому что я не знаю, зачем мне уезжать из России. У меня здесь семья, друзья, бизнес, футбольная команда. Я правда не понимаю, куда мне ехать.

После моего изгнания с «Матч ТВ» мне много чего предлагали. Поработать в Казахстане, поработать на Украине. Но я всегда отказывался по одной и той же причине. Я работаю на российскую аудиторию, я носитель русского языка. Какие деньги мне это компенсируют?

Я намерен здесь жить, развиваться и заниматься своим делом. Я уже привык, что государство нам не помогает. У нас, собственно, заруба с Соловьевым началась из-за того, что я в эфире «Паноптикума» (были времена, когда мы с Невзоровым[151] выходили в одной программе) сказал, что столько лет плачу налоги, а сейчас выясняется, что государство ничего мне не должно. Оно только обязало платить зарплату сотрудникам. И никак не помогло частному предпринимательству.

Проблемы периодически возникают. Но надо выживать.

– Вы привыкли свободно и изящно высказываться. Останется ли в России место для людей, которые делают это на большую аудиторию?

– Вадим, ты задаешь пафосный вопрос, а я уже объяснил на бытовом уровне. Я не могу сказать, есть ли место.

У меня нет никакого отношения к тем, кто не считает возможным здесь оставаться по каким угодно причинам – некомфортно, опасно. К тем, кто считает, что есть угроза физической свободе – а она есть, и очень серьезная. Люди уехали, я их совершенно не осуждаю, они сами выбирают условия работы. Я никуда уезжать не собираюсь.

Уткин бросил алкоголь, занимается с гантелями и ностальгирует по попсе 90-х. Мама Василия беспокоится, что его больше нет на ТВ

– Вы отмечали 50-летие?

– Нет. Не было никакого настроения отмечать.

– Что-то особенное чувствуете? Кто-то говорит, что это ощутимый рубеж.

– Я убедился, что ты чувствуешь этот рубеж, только когда о нем тебе говорят. А если этого не делать, то и нет никакого рубежа. День и день, господи.

И потом то несчастье, о котором я рассказывал, случилось буквально утром 7 марта. У меня и не было особо времени на осмысление 50-летия.

– Я знаю, что многие хотели сделать про вас фильм или большой сюжет, но вы доверили его Вите Кравченко. Почему ему?

– Мне так или иначе нужно было выбрать кого-то одного, потому что дать по этому поводу пять интервью – как-то некрасиво, правда? У меня с Витей очень своеобразные отношения. Наверное, я имею право считать его своим воспитанником в каком-то смысле. Когда мы с ним познакомились на футбольном поле под моим окном, где проходил первый отбор «Эгриси», он работал в Газпроме менеджером среднего звена, недавно переехал в Москву. Ему надо было где-то играть в футбол.

Сейчас он делает блог. У него был к этому интерес, он поступал к нам на второй созыв школы журналистики.

– И как вам?

– Мне показалось, что вышло довольно душевно. По крайней мере, я был откровенен. Витя, по-моему, тоже доволен. С просмотрами нормально (видео набрало 230 тысяч просмотров. – Sports.ru).

Понимаешь, Витя ведь очень хорошо знает мою жизнь, он в ней хорошо ориентируется. Ему не нужно объяснять, что такое «Эгриси» для меня. Он не будет задавать по этому поводу дурацких вопросов.

Если бы захотел снять Тимур Журавель, то я бы с удовольствием согласился. Но у него были другие дела в это время.

– То есть вы выбирали из тех, с кем вам комфортно?

– Мне показалось, что наилучший способ – отдать это тем, кто меня хорошо знает, вот и все. Потому что я собирался быть откровенным, а об откровенности, если ты ей разбрасываешься, потом часто жалеешь. Вот о том, что ты кого-то обосрал, на кого-то наехал, наорал, – никогда не жалеешь. В крайнем случае можно извиниться. А если что-то откровенное про себя рассказал… Все потом туда полезут, по-своему поняв и подумав, что все-то теперь обо мне знают. Но это очень маленький фрагмент картины.

Знаешь, в доютьюбовскую эпоху был популярен вопрос: «За что вам стыдно?» Да, у меня есть вещи, за которые мне стыдно, но это мое. Я могу с этим как-то жить, с друзьями обсужу. Но не с людьми, которые начнут мурыжить это в комментариях.

И потом, внешнее представление о моей жизни чаще всего забавляет. Два раза в год – весной и осенью – мне звонят федеральные каналы и говорят: «Василий, мы делаем программу о домашних любимцах, хотим снять вашего енота». Сезонный интерес к енотам. Мой енот живет на даче в вольере. Еноты – не домашние животные. Если держать его дома постоянно, нужен дрессировщик. Енот настолько шальной, что ведет себя как подвыпивший 4-летний ребенок.

– Вы говорите, что у многих людей неправильное представление о вашей жизни, а я как раз хотел лучше узнать ваш быт, самые элементарные вещи. Чем вы занимаетесь дома в свободное время?

– Мало времени провожу в квартире, она у меня – чтобы переночевать в основном. Утром я могу что-нибудь написать, кино смотрю, делаю зарядку. Вы, наверное, удивитесь, но у меня дома есть гантели. И я ими пользуюсь по назначению.

– Сколько раз в неделю?

– По настроению. Но сейчас почти каждый день. Не то чтобы это было для меня большой проблемой, но я после тяжелого отрезка в жизни принял решение на длительное время отказаться от алкоголя. Вообще. Так просто нельзя. Сейчас должны волновать другие вещи. Алкоголь – деструктивное переживание.

– Это отличное решение.

– Я тоже так думаю.

Еще чем занимаюсь… У меня есть несколько недосмотренных фильмов. По вечерам смотрю на ютьюбе то, что накопилось за день. И потом у меня проблема: обе мои команды сейчас играют в высшем дивизионе, поэтому, как правило, один из двух выходных я провожу в таком прекрасном месте, как Медведково (район на северо-востоке Москвы. – Sports.ru). Дорога в один конец у меня занимает в лучшем случае час. В итоге целый день я не смотрю футбол и потом, в понедельник-вторник, стараюсь нагонять.

В остальном у меня бывают встречи, разные другие дела в городе.

– Вам что-то еще доставляет такое же удовольствие, как спорт?

– Да много чего. Общение с друзьями, хорошая книга. Читаю, правда, сейчас достаточно мало, но тем не менее.

Сейчас вот слежу за здоровьем. Давно этим не занимался, многое о себе узнал.

– Каким образом следите?

– В середине февраля я оказался в больнице. Это было планово, но проблемы нашлись. Они были успешно решены, но тем не менее. Просто для мужчины 50 лет – это возраст, когда обязательно нужно проверить сердце. В моем окружении был не один и не два случая – лучший друг отца умер в 50 лет. Был здоровый человек – и просто стоп машина.

Проводил другие исследования. Стараюсь навести порядок. Ну и коль скоро я отказался от алкоголя, стараюсь похудеть.

– Вы сказали про книги. Когда смотрел ваши интервью, зацепило, что про книги вы всегда говорите особенно красиво. Какая у них роль в вашей жизни?

– Сейчас я мало читаю – не знаю почему, честно говоря. Как-то сбился фокус, мне трудно сосредоточиться. Когда провел в больнице 4–5 дней, взял с собой «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте, давно собирался – и прочитал с большим удовольствием. Потому что в больнице нечего делать, меня ничто не отвлекало. Блистательная совершенно книга. Знаю, что она лежит в основе очень многих современных литературных ходов, изменила американскую литературу.

С тех пор я только одну книжку прочел. Зато сейчас я занимаюсь очень интересной работой – много читаю вслух. У меня был незакрытый гештальт – я никогда не зачитывал аудиокнигу. И вот сейчас это сделал. Не думаю, что имею право рассказывать, какую именно книгу. Но эта книга про футбол.

– А какая книга сильнее всего повлияла на вас?

– Я тут не оригинален – «Три мушкетера». Один из моих любимых писателей – Фазиль Искандер. Очень удобно написан его роман «Сандро из Чегема», он состоит из новелл. Можно перечитывать кусками, чем я иногда и занимаюсь.

– Вы как-то рассказывали, что за вечер прочитали «Собачье сердце».

– Не за вечер, это было даже быстрее. Нашему курсу нужно было прочесть статью. Чтобы это сделать, нужно было записаться в читальный зал института на определенное время, потому что эта статья была все время занята. У меня закончились занятия, до записи оставалось еще два часа, и я пошел в читальный зал и взял «Собачье сердце». Не мог оторваться, прочитал часа за три, а до статьи так и не добрался. Вышел просветленный.

Это вообще было удивительное время, оно никогда не повторится. Не потому, что моя молодость не повторится, а потому, что трудно себе представить, что ты живешь-живешь, много читаешь, получаешь удовольствие, а вдруг оказалось, что тебе была доступна лишь четверть всей литературы. А есть еще огромное количество всего в мире. Не только то, что было запрещено в СССР, а еще то, что в СССР издавать не приходило в голову.

Это было колоссальное впечатление – на тебя как будто обрушился водопад новой информации, нового всего. В это время мы читали всегда и везде. Для меня было счастьем, что дорога в институт из Балашихи занимала полтора часа, потому что эти полтора часа я читал. Шел в переходе метро и держал перед собой какой-нибудь журнал или книжку. Все деньги уходили на книжки, потому что их можно было купить только у спекулянтов.

– Это было самое счастливое время вашей жизни?

– Безусловно. Юность, как и у любого нормального человека, – самое счастливое время в жизни. Самостоятельная жизнь, новые друзья, новые разговоры, первый секс. Еще бы.

– Вы включаете дома музыку?

– Я регулярно слушаю музыку, но слушаю практически все, что идет. А так я люблю классический англоязычный рок и русский рок конца 80-х – начала 90-х. Могу послушать целенаправленно The Beatles, The Rolling Stones. Кит Ричардс написал выдающиеся мемуары, я их всем рекомендую. Еще The Kinks, Creedence. Дэвида Боуи, разумеется, хотя это не совсем рок. Цой, «Аквариум». Могу посмотреть на ютьюбе какой-нибудь хороший концерт – отчасти в качестве фона.

Ну и есть замечательные русские попсовые песни начала 90-х, под которые у меня происходили какие-нибудь приключения. Они мне о них напоминают. Есть, например, совершенно дурацкая песня «Чашка кофию». Если бы ты знал, какой у меня был вечер под нескончаемое повторение этой песни. Я даже не стану рассказывать.

– Очень хочется послушать.

– Ну мало ли что хочется.

А «Он уехал прочь на ночной электричке…». Один наш товарищ почему-то мог в любое время пользоваться пароходиком на Москве-реке летом. И однажды мы туда заехали где-то посередине ночного кутежа, когда блуждали с друзьями по городу. Это был первый раз, когда меня отстранили от эфира НТВ, 1999 год. И мы полночи плавали на этом пароходе и пели про ночную электричку.

Я убедился, что очень круто плавать по Москве-реке, потому что ты плывешь мимо мест, где вроде бы бываешь каждый день, но с реки все это выглядит совершенно иначе.

– Какие у вас отношения с мамой?

– Если говорить в целом – отношения с мамой у меня очень теплые и близкие. Давай я скажу, что она долгое время каждый год жила у меня на даче, но два последних года этого не было из-за пандемии. И я точно знаю, что этой весной она снова приедет и мы будем регулярно подолгу видеться, потому что я буду приезжать на выходные. Не знаю, что будет в магазинах, но я выберу самое вкусное из того, что мама любит. Мы посидим у нее в домике, который на нашем участке ей построил папа. Его с нами нет уже почти восемь лет.

Будем пить чай, мама сварит суп, пожарит котлеты. И главное – утром приготовит сырники. Я обожаю мамины сырники. Больше нигде их есть не могу. Никогда не заказываю на завтрак в ресторанчиках.

На следующий день что-нибудь приготовлю уже я, чтобы было приятно и маме, и сестре.

– Мама дает вам советы? Прислушиваетесь?

– Мама дает очень много советов, но я не могу к ним прислушиваться, потому что это советы из совершенно другой жизни. Мама до сих пор считает, что если я не работаю на телевидении, то это ужасно, ничем не заменимо. Она не понимает, что я бы сейчас там уже и не работал, даже если бы у меня такая возможность была.

– Как вы объясняете, что вы в порядке?

– Трудно. Много раз одно и то же, иногда горячусь. Но что поделать. Не все можно объяснить маме. Но я очень жду весны.

– У вас есть человек, которого вы можете назвать лучшим другом?

– Один?

– Может быть, их несколько.

– У меня есть очень близкие друзья, конечно. Сейчас можно сказать, что это уже не обязательно люди, с которыми я ежедневно общаюсь. Это Влад Радимов, это Дима Иванов, бывший генеральный директор «Динамо». Серега Микулик (легенда российской спортивной журналистики. – Sports.ru), но с ним как раз я вижусь очень часто, и это очень хорошо. Мой партнер по бизнесу и очень близкий товарищ Сергей Меньшиков, гендиректор компании Simple Sport. Леша Казаков, он был одним из основателей журнала «Афиша», много лет работал на СТС. Сейчас у него вышел замечательный сериал «Заступники», я его всем рекомендую. Близкие друзья – Тимур Журавель, Герман Ткаченко. Митя Чуковский, с которым мы работали на «Плюсе» и вместе им рулили.

Пусть не обижаются те, кого забыл.

– Как много близких друзей. Вам важно, чтобы рядом были люди, с которыми можно поделиться личным?

– Безусловно. Папа у меня был человеком экономным, он мне все время говорил: «Вась, сколько же времени ты проводишь в ресторанах». Я отвечал: «Пап, ну я же живу один». Мне нужна компания, нужно общение. Я могу дома сварить себе картошку, но ведь это совсем другое дело.

Конечно, мне регулярно нужна компания. Ну, как и любому нормальному человеку. Думаю, это даже не очень зависит от семьи, потому что человеку в семье тоже нужна компания. Просто приходится объяснять, что сегодня мы с друзьями пойдем выпить пива.

– А какие качества должны быть у людей, которых вы к себе подпускаете?

– Вот уж не знаю, как будто это какой-то экзамен.

– Они все разные?

– Безусловно. Радим вон вообще в «Зените» работает, и ничего. У меня доверительное общение очень широко развернуто, есть несколько компаний, в которых я чувствую себя очень свободно. Это и компания ребят из «Квартета И», и мои недавние коллеги, с которыми у нас бывают задушевные разговоры, и ребята из «Эгриси». Например, Антон Попов, наш главный тренер, привез мне из Саратова огромную щуку. Сейчас мы будем из нее делать котлеты, а остатки – хвост, плавники, голову – на уху. Прекрасная уха получится.

– Вы несколько раз говорили, что не планируете заводить семью. Вам просто уже будет непривычно с кем-то жить?

– Во-первых, непривычно. Во-вторых, я не готов. Допустим, родится у меня сейчас ребенок. Мне 50 лет. Я привык жить совершенно другой жизнью и не очень готов к этой ответственности. Вот именно к этой. Мне есть о ком позаботиться. Витя все меня допрашивал, правда ли, что я отношусь к ребятам из «Эгриси» как к детям. Не как к детям. Скорее как к младшим братьям, это гораздо точнее. У нас доверительные отношения, но они взрослые люди и сами могут за себя постоять.

А брать на себя такую ответственность… Вот родился ребеночек… Я думаю, пусть лучше ребеночек родится у кого-то другого, пусть выберет себе другого папу. Я в себе в этом отношении не уверен.

Уткин не согласен, что у комментаторов меньше шансов стать звездами, – просто у них не получается. Сам он равняется на Джереми Кларксона

– Еще одно ваше большое дело – школа журналистики. Почему вы этим занимаетесь?

– Я хочу подчеркнуть, что это нельзя называть школой, потому что сейчас без лицензии образовательной деятельностью заниматься нельзя. Это мы для краткости называем школой. Во-первых, у нас обучение бесплатное. Во-вторых, мы не даем никаких дипломов и не ставим оценок. По большому счету это клуб по интересам.

Почему я этим занимаюсь? Потому что могу. Смотри, у меня несколько талантов. Главный – я офигенно пишу некрологи. Второй талант – как ни странно, я действительно неплохой педагог. Я люблю этим заниматься, и, судя по результатам, у меня что-то получается.

Первый раз я предложил эту историю Стасу Гридасову, основателю «Спортса», после ухода с «Матча». Вопрос, который мне в основном задавали: «Если ты собираешься делать это бесплатно, тебе как минимум нужно помещение». А у нас в это время как раз возникло соглашение с сетью баров «Джон Донн». И я подумал, что соединить школу журналистики и пивную – это всегда просившийся союз, который почему-то никому не приходил в голову. Разумеется, мы не пьем на занятиях, но тем не менее.

Мы придумали школу, просто чтобы было весело. Это должно напоминать работу классической редакции. И мы очень увлеклись, сдружились. Большинство ребят обращаются ко мне на «ты», против чего я никогда не возражал. Да и в «Эгриси» так же.

Сейчас у нас третий созыв, мы занимаемся этим при поддержке «Фонбет». Они часто делают репортажи у себя в приложении, поэтому тоже заинтересованы в том, чтобы у них были комментаторы. А когда был более-менее готов первый выпуск школы, мне позвонил тогдашний шеф «Телеспорта» Илья Рустамов и сказал: «Представляешь, мы купили чемпионат Испании, хотим с тобой поговорить». И у меня как раз были комментаторы – так возникла основа «Телеспорта».

Сейчас большинство ребят продолжают работать в эфире: Артем Борисов и Денис Алхазов – на «Окко», иногда там комментирует Владик Прусов. Денис Наливайко сейчас на «Сетанте» в Тбилиси, Кирилл Дышловой комментирует теннис. Есть еще Вася Легейдо, из него комментатора не вышло, у него очень своеобразный голос – как он сам говорит, еще противнее, чем у Кирилла Дементьева. Зато Вася пишет занятные истории.

Это вкратце итоги нашей первой группы. Не все хотели быть в профессии, кто-то просто развлекался, но я считаю, это очень неплохой результат.

– Получается, вы остаетесь одним из главных поставщиков людей в профессию.

– Это меня как раз совершенно не волнует. Я чувствую, что могу заниматься пацанами, и этим занимаюсь. Это меня очень развлекает.

– То есть не думаете об этом как о миссии, которую все еще можете выполнять лучше других?

– Ненавижу слово «миссия».

Ну а третий мой талант – это про который все думают, что он главный. Журналистика, комментарий и так далее. Ну и еще я готовлю неплохо. Но это не талант.

– Вы согласны, что профессия комментатора перестала быть звездной? Комментаторы больше не единственные проводники в мир спорта.

– Не согласен. Это зависит от комментатора. Не звездная просто потому, что их стало много? А блогеров еще больше – и что, среди них нет суперзвезд? Почему-то связываются две эти вещи странным образом – что спорт теперь комментировать может каждый. Хорошо, а писать книги всем запрещено? Запрещено открывать каналы на ютьюбе? Нет, каждый может.

Безусловно, профессия меняется со временем, изменения в жизни диктуют изменения средств. Я просто не понимаю, почему, если кто-то не может, нужно объяснить, что не сможет никто?

– Как минимум стало тяжелее: намного больше площадок, намного больше информации. Тяжелее удивлять.

– Так я и говорю: на ютьюбе полно блогеров, но есть суперзвезды. Пожалуйста. Обилие площадок – это открытая конкуренция. А конкуренция рождает звезд, разве нет?

– В идеале так, но мы этого не видим.

– Наверное, просто кто-то не очень старается. Я согласен, что нынешнее поколение пока не дало выдающихся медийных людей. Звезда – это же понятие медийное, это про общественное сознание, не обязательно про мастерство. Я не вижу никакой невозможности не быть звездой. Это абсолютно возможно. Думаю, профессия просто немножечко замерла. Безусловно, требуются какие-то новые ходы, новые способы, но они пока не найдены.

Но я, в общем, с этим закончил. Мне не очень интересно комментировать, хотя я с удовольствием иногда это делаю. Но я считаю, что просто так забавляюсь.

– Если раньше мне казалось, что вы еще можете вернуться, то в последние полгода это ощущение пропало. Я больше не верю, что вы будете комментировать много и серьезно.

– Во-первых, у меня на неделе два стрима – это по форме комментарий, соседствующий жанр. Во-вторых, я притормозил работу на «Окко», но, наверное, мы возродим эту практику. В-третьих, зачем мне к этому возвращаться? Зачем?

– Потому что вы это отлично делаете.

– Я это отлично делал.

– Ну вы же понимаете, что при желании быстро наберете форму.

– В том-то и дело, что при желании. А зачем? Для чего?

– Комментарий больших событий – это медийность, внимание.

– Мне медийности хватает по горло, я все время вхожу в десятку самых цитируемых журналистов в стране по «Медиалогии» – притом что меня нет на федеральных каналах. И это касается не только спортивных журналистов, а вообще всех журналистов страны. Цитируемость у меня как у Губерниева, практически идентичная. А он постоянно в эфире.

И это такое общее мнение, что вот, нынешние комментаторы – не то, что прежде. Я-то прекрасно знаю, из чего состоит профессия. Это ремесло. Здесь от таланта до качественной работы очень-очень далеко. Когда люди так говорят, они, конечно, имеют в виду Маслаченко, еще кого-то. Но они имеют в виду и меня, правда же? Так вот, я прекрасно знаю, что я, во-первых, не в форме. Во-вторых, смотрю гораздо меньше футбола. В-третьих, я найду еще и в-пятых. И мне ведь надо будет соревноваться с собой молодым – на кой?

Для этого нужны какие-то очень серьезные мотивы, а я вполне удовлетворен тем, что у меня получается.

– Вы сказали недавно, что равняетесь на Хантера Томпсона и Джереми Кларксона. Чисто для проверки: это не ирония?

– Нет. Хантер Томпсон – родоначальник жанра, который называется гонзо. Который я совершенно обожаю, в который я втащил Витю Кравченко. Примерно в нем мы делали программу «Три репортера», которую мне очень приятно вспоминать. Разумеется, я изучал творчество Хантера Томпсона, его личность (она мне совершенно не близка).

А Кларксон – просто журналист номер один в мире. Помимо того что у него колоссальные возможности, он знает их предел. Вот знаешь, что он говорил про трусы?

– Интересно.

– Он развивал мысль, что есть предел совершенству, почти любому ресурсу. Взять, например, трусы. Он рассказывал, что часто бывает в командировках, когда приходится жить в спартанских условиях, и знает способ носить одни трусы четыре дня. Первый день их носишь чистыми, второй день – задом наперед. Потом выворачиваешь на другую сторону и повторяешь манипуляцию. Так можно ходить четыре дня, но пятый – уже невозможно.

Ну как не любить такого человека?

– Вы еще чему-то учитесь?

– Учиться можно на каждом шагу, просто смотреть вокруг и что-то для себя выцеплять. Чаще всего это просто какое-то неожиданное наблюдение. Очень помогают развиваться гаджеты. Недавно в этом отношении катализатором выступил Витя, я увидел у него новую модель камеры и немедленно заказал две таких – современный вариант GoPro. Тоже профессиональная, но еще меньше, и я подумал, что это очень удобно, потому что я смогу снимать себя. Это очень большая проблема для «Эгриси», потому что наиболее известный персонаж этой истории все-таки я. У меня в жизни редко происходят запланированные интересные события, но если я буду снимать себя сам, это можно сделать в любой удобный момент.

Я уже почти овладел камерой. Это тоже большой толчок в развитии. Удивляешься, до чего человеческая мысль дошла.

– Василий Уткин – лучший комментатор в истории России?

– Я же сказал: у меня нет такого понятия об успехе. Я думаю, что я сыграл свою роль. Безусловно.

А лучший или не лучший – мне все равно. Вот сколько было опросов на сайте «НТВ-Плюс», я никогда их не выигрывал. Никогда. Какое-то время меня это занимало, а потом я понял, что и не надо.

У меня есть две ТЭФИ, но обе я подарил.

– А вы о чем-нибудь жалеете?

– Я жалею, что больше никогда не смогу прокомментировать матч с Розановым. Это было ни с чем не сравнимое чувство восторга. Мы действительно иногда заканчивали друг за друга сложносочиненные конструкции. Друзья у меня есть и ближе, коллеги найдутся поярче, но такого напарника больше никогда не будет.

– Вы о чем-то мечтаете?

– Похудеть.

– Это прямо мечта?

– Ну, тяжеловато стало. Я периодически этим занимаюсь. Как говорил Депардье: «Я за время жизни похудел на 400 килограммов». То толстеешь, то худеешь.

А так… Нет у меня больших мечтаний.

– Вы счастливы?

– Я счастливый человек, который живет прекрасной грустной жизнью.

Я вообще не очень про домашний уют. Один живу, сами понимаете. Но уют тем не менее есть, и о нем вспоминаешь вдруг, когда чего-то лишаешься.

В общем, разбил я тут чайник.

Я к чаю отношусь без культа, в принципе, спокойно в чашке заварю. Я чайник для другого покупал. Тогда еще полагал, что как-то жизнь устроится, что стану заваривать и разливать как минимум на две чашки, ну и вот купил – ничего особенного.

Не то чтоб дорого.

Но – в Лондоне.

В «Хэрродс».

Веджвудский фарфор.

На самом деле просто чайник.

Иногда я называл его Рафаэлем, но без фанатизма, конечно. В 2003 году я впервые попал на Уимблдон, а на Уимблдоне первым делом я попал на игру юного Надаля. Это был его – игрока – и мой – зрителя первый матч турнира Большого шлема. Он играл с длинногачим[152] и тоже юным хорватом Анчичем. Анчич годом раньше выбил Федерера. В том самом году, в третьем, Федя первый раз и выиграл Уимблдон, а Надаль просто дебютировал.

Отчаянная была игра.

Надаль выиграл в четырех сетах.

Это было утро первого дня Уимблдона. Совершенно не главный корт. Мы пришли на этот матч с Анной Дмитриевой и Аликом Метревели. Мы на входе вместе досматривались с Мартиной Навратиловой, они поздоровались с Аликом, как добрые друзья, мы так вместе и пошли к тому дальнему корту, где играл юный Надаль с Анчичем.

По пути к нам присоединился Ги Форже. Дмитриева сплетничала с ним по-французски, Алик хихикал на своем английском с грузинским акцентом с Мартиной, и вдобавок к ним присоединился по дороге Макинрой. Встреча добрых друзей.

Вот так мы вместе посмотрели первый матч Рафы Надаля на Большом шлеме. Там еще Борг зашел. По-свойски, мимоходом.

Так вот, первый день моего первого Уимблдона на этом заканчивался, работать надо было на другой день, а в этот я поехал в город. И купил в «Хэрродсе» чайник.

Не пижонский. Но – веджвудский фарфоровый. Не помню, сколько стоил. Фунтов полтораста. Я гульнул.

Я был влюблен тогда. Я не только чайник, я тогда колечко с камушком купил. Выбирал) В общем, планировал жизнь.

В этом смысле Надаль меня сделал. Он потом выиграл 22 Шлема, а я так и не женился. Но тот чайник я разбил только в этом апреле.

Будни.

Думаю, надо ж новый купить.

Поехал в английский магазин. Дорогой. Но, слушайте, я иду купить элемент домашнего уюта. Кроме прочего – прежний элемент служил мне почти 20 лет.

Офигенный выбрал.

Ничего особенного. Просто изящный веджвудский чайник.

Сорокет.

Посмотрел в стороны. Уж не знаю, чего на фарфор так цены взлетели. Ну да, я был готов. В конце концов, я понимал, что я покупаю чайник второй раз за двадцать лет. Я буду его ставить на стол следующие 20 лет. Ну, если не разобью; могу же… Но все же.

Но не сорокет же!!

Глянул попроще. Я так думал.

Вы поймите, мне не жалко. Это просто хроники удивления. Сорок – это стартовая сумма…

И тогда, удрученный, я посмотрел на дизайнерскую полку. Мне глянулся железный чайник. Красивый.

Я взял его в руки. Потискал. Подумал – мой! К черту Веджвуд. Сойдет!

Внутри нашел ценник. 27.

Знаете, купил.

Во-первых, красивый.

Во-вторых, прежний, фарфоровый, прослужил без малого 20 лет.

А этот железный.

Он не разобьется.

Маловероятно, что его спиздят.

Потерять чайник, наверное, можно, но этот кейс того, полагаю, стоит. Пока что я не читал историй о пропаже чайника!

В общем, я его купил.

Смотрю на него ежевечерне – чай-то пью – и думаю: может, все-таки сына родить. Кому-то этот чайник должен потом достаться.

Он же железный.

ГЮ: Дорогие наши зрители, вы тоже прокляты и будете теперь на все слова смотреть и искать в них деепричастия.

13:47. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

Сегодня особенный день в моей жизни. Сегодня 10 лет, с ума сойти, моей команде – «Эгриси». 10 лет назад «Эгриси» сыграла свой первый матч)

Для меня это повод еще раз объясниться.

«Эгриси» основана не мной. Основатель «Эгриси» – Лаша Бахсолиани, сотрудник (на тот момент) «НТВ-Плюс». Именно Лаша и его друзья основали команду. Я стал помогать ей позже. Потом возникла ревность… Не хочу о горьком. Мне и тогда было жаль, и сейчас.

Но именно щас, именно потому я знаю, что «Эгриси» может жить вне зависимости от имени босса. Крайне живучий проект, прилипчивый, как… Ну, что прилипает?)

«Эгриси». Начало

Нам 10 лет. У нас куча скелетов в шкафу. Но это нормально для любой квартиры в многоэтажном доме на Бабке.

Там многие начинали. Но важно, где мы сейчас. Это общий труд.

Я никогда бы не посмотрел в сторону любительского футбола, если б не Лаша.

Я вряд ли бы влюбился в городской футбол, если б не Кулик.

Все сложнее, все труднее объяснить, но – парни, кам бэк. Возвращайтесь.

Нам 10 лет.

Не у каждого клуба есть такая история. Так не нам ее и делить.

Когда говорят – «Эгриси», команда Васи Уткина – это поверхностное утверждение.

«Эгриси» – команда Васи… это значит немного другое.

У меня нет другой команды. «Эгриси» не принадлежит мне. Это я принадлежу «Эгриси».

Парни играют, а я им помогаю.

Все просто.

С юбилеем!

13:54. Сергей Меньшиков, бизнес-партнер Уткина. Как у тебя дела?

13:55. Уткин. Самым обыкновенным образом. Вчерашний вечер стал самым необычным за несколько лет.

13:57. Уткин. Перечитал «Остров сокровищ». Что-то немыслимое.

14:01. Меньшиков. Круто как!! Ты прям за один вечер всю книгу проглотил?

14:01. Уткин. Так она небольшая.

14:04. Уткин. «Остров сокровищ» – уникальный роман.

14:05. Уткин. В общем, он про футбол, если разобраться.

14:51. Игорь Струнин, капитан футбольной команды «Эгриси». Как вы?

14:51. Струнин. В «Симпле»?

15:33. Уткин. Привет. Сегодня нет. Сегодня я товарища хороню. <О ком говорит Уткин, установить не удалось>

15:29. Антон Попов, бывший тренер «Эгриси», выпускник школы Уткина. С юбилеем <сердечки>

15:29. Попов. Не знаю про первую половину, но вторая половина охуительна и навсегда в сердце!)

15:31. Уткин. Это процесс) Ты его часть, поэтому тебе поклон в землю, без тебя ничего бы не было!

15:32. Уткин. Путь от Гончарова до Волгограда мы прошли вместе!)

15:34. Попов. Вместе!

15:34. Уткин. Без тебя ничего бы не было. Как я рад, что встретил тебя![159]

«Эгриси» десять лет спустя

17:41. Денис Казанский, спортивный комментатор. С 10-летием!!!!

17:42. Уткин. Потратил больше, чем ты на сыновей)

21:58. Уткин – Тимуру Журавелю. Вдруг ты думаешь, что мне подарить на д. р.

22:01. Журавель. Есть какие-то пожелания?)

22:02. Уткин. Да.

22:02. Уткин. Подари мне флешку с нашим с Тео фильмом «Сборная России как своя компания»[160].

22:12. Журавель. <ударить по рукам>

2 мартаГодовщина смертиЮрия Розанова

08:46. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

Будут большие матчи, будут важные события; не исключено, что потребуется мой голос.

Но мне всегда, в самый счастливый момент, будет не хватать тебя, Юра. Я чувствую сквозняк от того, что это место свободно.

Представляю, как тебе там скучно. Там ведь не принимают ставок… И исход каждой анонимной шахматной партии известен.

Не жди меня. Я еще пока поборюсь. За себя и за тебя.

16:02. Игорь Струнин. Как дела?

16:06. Уткин. Обед готовлю. Как ты?

16:06. Струнин. Вы на даче?

16:07. Уткин. Ага. Чего хотел?)

16:07. Струнин. Да просто

16:08. Струнин. Завтра будете?

16:08. Уткин. Обязательно.

16:08. Уткин. Вообще не вопрос.

16:09. Уткин. Я и в прошлый раз на игру ехал. Не знал про солнечную бурю. Хуйнуло не по-детски.

После матча чемпионата России «Зенит» – «Спартак» – 0:0

21:30. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

Что ж, это была наиболее бездарно проведенная суббота года.

22:08. Уткин – Владиславу Радимову. Джикия был лучшим.

22:13. Радимов. В смысле?

22:14. Уткин. Я как будто полтора часа всматривался в работу миксера.

22:15. Радимов. Поясни (смайлы).

22:23. Уткин. В общем, Абаскаль снова показал, насколько компетентен. Сказал, че делать, и улетел в Москву.

22:25. Уткин (ответом на «Поясни»). Динамично. Интенсивно. Без начала и конца.

22:52. Радимов. А ты где?

22:53. Уткин. Дома. Где мне быть.

22:53. Радимов. В городе?

22:53. Уткин. Я не Прокоп, у меня есть дом))

22:53. Радимов (ответом на «Я не Прокоп, у меня есть дом). <смеется>

22:54. Уткин (ответом на «В городе?»). Нет. На даче. Утром на игру поеду.

01:19. Антон Орех. Вась, прости – но почему ты в коляске?

01:20. Уткин. Коленка болит очень.

01:21. Орех. Не пугай! Если что – очень отличный травматолог есть! Ни секунды не сомневаюсь, что у тебя есть замечательные доктора, но обязан предупредить.

01:21. Уткин. Там было 300 м льда. Я перестраховался.

01:22. Орех. Ну тогда ладно. В любом случае – ты уж там не хворай! А то как же, в конце концов:))…

01:24. Уткин. Я щас в Казахстан полечу, тоже для подстраховки взял.

01:25. Уткин. Идти долго.

3 марта«Эгриси» – «Изумруд»

15:08. Антон Попов. Вперед, «Эгриси») раздробить камушек.

17:30. Александр Францев, шеф-редактор «Футбольного клуба», выпускник школы Уткина.(Переслано от: pavel)

Тут в одном чате обсуждался вопрос – «а кого еще так будут хоронить, с цветами и прочим», и какой-то чувак здраво сказал – «Романцева. Больше некого».

И я так вдумался, и да, rings true. Олег Иваныч остался единственным народным героем, больше их нет.

17:30. Уткин. Ерунда это.

17:31. Уткин. Был я и на похоронах Черенкова, и на похоронах Старостина. Ничего там не было подобного.

18:19. Уткин – Антону Попову. Просто проклятье. Ударов штук 150, один забили, проиграли 1:2. При подавляющем преимуществе(

18:19. Попов. Я смотрел(

18:19. Попов. Опять рикошет, и обрез в середине.

18:19. Попов. Постоянно на воротах.

18:20. Уткин. И ведь не поймешь, в чем проблема. Из любого положения удар мимо ворот.

4 мартаИнтервью с Галиной Юзефович

11:17. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

Оффтоп.

Поговорил про книжки, любимых писателей, чтение, да и вообще с Галиной Юзефович. Полагаю, вышло неплохо)

15:54. Станислав Гридасов (смотрит интервью с Галиной Юзефович). Ты совершенно точно знаком с Даниловым, я его приводил к нашим студентам.

15:55. Уткин. Да, конечно.

15:55. Уткин. Если б мне фото тогда показали. Но я боялся перепутать. С Елизаровым же спутал.

16:32. Уткин. А вью неплохое?

17:03. Гридасов. Хорошее, грустное, но я пока только первые 20 минут послушал.

5 марта

18:41. Станислав Гридасов. Когда завтра на работе будешь?

18:41. Уткин. Не знаю пока.

18:41. Уткин. Впритык к делам.

6 мартаДень рождения

01:40. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

И спросит Бог:никем не ставший,зачем ты жил?Что смех твой значит?Я утешал друзей уставших —отвечу я.И Бог заплачет[161].

09:15. Константин Генич, спортивный комментатор. Василий Вячеславович, с днюхой!!! И мадридский «Реал» с днюхой!!!

09:31. Уткин.)))

10:44. Дмитрий Бажанов, редактор «Футбольного клуба», выпускник школы Уткина. Кейн как лихо подвез вчера!))

10:44. Уткин. Сам кайфанул[162].

12:38. Станислав Гридасов. Решил, во сколько в студию приедешь?

12:38. Уткин. Ну, в полчетвертого где-то. В 4.

12:40. Гридасов. Подскочу.

15:50. Гридасов. Сижу в твоем кресле!

15:56. Уткин. Оно и не такое выдерживало)

15:58. Гридасов. И долго мне греть твое место?

15:58. Уткин. Еще полчаса.

15:59. Гридасов. Догрею до высокой температуры.

16:00. Уткин. Не сможешь.

17:11. Пост в телеграм-канале «Здесь был Тимур». Тимур Журавель

В день рождения Васи Уткина вспомнился фильм про сборную России. они сделали его вместе с Димой Федоровым.

Для 1996 года это был прорыв. куча неформальных съемок, игроки настоящие живые люди. я пересмотрел тот фильм сейчас и офигел. по сегодняшним меркам это тоже выглядит свежо. Черчесов читает интервью Тихонова, Юран травит какие-то байки, Бесчастных хвастается европейским шоппингом.

круть Васи, безусловно, в том, что он обрушил шаблоны и сильно опередил время. а наша удача, что мы оказались тогда рядом и смогли чему-то научиться. эти знания актуальны и помогают до сих пор.

В общем, с Днем, Вася.

17:01. Игорь Рабинер. Вася, привет. Это Рабинер. С прошедшим. Здоровья и мира тебе.

17:31. Уткин. Спасибо, Игорь!

19:26. Пост в телеграм-канале Moss. Михаил Моссаковский

С Михаилом Моссаковским. 6 марта 2024 г.

Заехал поздравить этого крепыша. Вася немного грустит. С ним это случается в его ДР. Если есть свободная минута, напишите пару теплых слов ему в ленту. Если еще не. Там и пост в его телеге есть, как будто как раз для этого.

С Днем Рождения, Вась. Не грусти)

20:07. Уткин – Гридасову. 2 «Сильмариллиона» за день.)

20:14. Гридасов. Ну вот! Осталось еще 2!

20:10. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

Убедили! Начинаю.

21:14. Уткин – Журавелю. Оч тронуло, что вы залипли на сборную-компанию)

21:15. Журавель. Да, так и было. Сами офигели)

21:25. Уткин. Почти 30 лет прошло. Все уже старые. А были молодые)

21:32. Журавель. Ну есть и старее.

21:37. Роман Нагучев, спортивный комментатор. Вась, я тебя очень люблю!

21:38. Уткин. Тогда помирись с моей компанией) <имеется в виду «Симпл спорт»> Никто никому не желал зла. Непонимание. Давай преодолеем)

21:39. Нагучев. Я и ребят очень люблю, но еще злюсь! Это недолго)

21:41. Нагучев (пересылает фотографию, на которой дает щелбан Уткину). Это все еще моя любимая фотка с тобой)

21:41. Уткин. Преодолей. Это эго так или иначе. Вместе добьемся большего. Обнимаю)

21:42. Нагучев. И я тебя!

21:58. Уткин – Галине Юзефович. В итоге сегодня на мой д. р. я получил в подарок 7 «Сильмариллионов».

22:00. Юзефович. А я вас поздравляю и желаю мира) и новых литературных и киношных открытий и радостей, ну насколько это возможно.

7 марта

09:47. Станислав Гридасов. Пережил плохой день?

11:54. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

Сборную Казахстана ждет главный матч в истории. Стыки за выход на Евро, полуфинал против Греции. Если Казахстан пройдет, главным матчем в истории станет следующий, то есть финал) Мы с FONBET решили, что я должен быть на месте событий. Сборная Казахстана едет в Грецию, а я еду в Казахстан. Будем смотреть полуфинал вместе!

Жду вас в Алматы 21 марта. Я буду живьем комментировать матч Греция – Казахстан. Плюс будет розыгрыш призов, вкусная еда и отличная компания. В общем, должно быть бодро и весело.

16:26. Уткин – главному тренеру «Эгриси» Илье Лисицыну. Я говорил тебе про такого парня – Ваню Муравлева?

16:33. Уткин. Он нам вряд ли пригодится. Пупс, красавчик, в ЛФЛ центр, на большом поле по краю бегал.

Но так вышло, что он порвал кресты, играя за нас. Я ему помог немного с операцией. Он хочет команду потренить, по ходу восстановления. Я посчитал, что неудобно отказывать. Потренируется парень с нами, ты не против?

18:48. Лисицын. Нет, конечно. Пусть приходит.

17:35. Уткин – Галине Юзефович. Сильмариллионов уже 16.

17:38. Юзефович. Василий, давайте charity-sale, Толкин с автографом Уткина в пользу какого-нибудь фонда?

17:39. Уткин. Это мы подумаем.

8 марта

08:02. Уткин – Станиславу Гридасову (отвечает на сообщение от 7 марта). Пережил)

08:07. Уткин. Я очень тяжело перенес. Просто разрушен был. Но наступил следующий день. Отступило!

18:00. Алексей Казаков. Васенька, прости, я позавчера сломал палец на ноге и как-то увлекся всякими травмпунктами и прочей ебалой и все проебал. Поздравляю, дорогой друг!

18:01. Уткин. Спасибо, родной!

9 марта

11:17. Уткин – Станиславу Гридасову. А у меня сегодня енот умер.

11:20. Гридасов. О Господи.

11:22. Гридасов. Хоронить сегодня?

11:22. Уткин. Уже

11:23. Уткин. Позавчера его фруктами угощал, а тут он че-то взял и умер.

11:24. Гридасов. Сколько лет прожил он у тебя?

11:24. Уткин. 14.

11:25. Гридасов. Нормальный срок. Дастин в 12 умер.

11:26. Уткин. Да не в том вопрос. Просто хоть бы что веселое случилось.

20:47. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

Оказывается, уже месяц как не стало Алексея Спирина. Выдающегося арбитра, он был одним из лучших судей своего времени. Не только в России. В мире.

Мы не раз его вспомним. Он был веселый дядька, с ним была куча историй. Но сейчас надо просто сложить ладони и помянуть.

Спирин прославился, помимо прочего, казусом. Его не назначали на матчи леверкузенского «Байера».

«Байер» – медицинский концерн. И главнейший его продукт – аспирин.

А. Спирин.

Больше ничего, только имя) Но – не назначали. А то мало ли.

Дядя Леша был отличный мужик, с ним была тьма историй. Но сегодня просто помолчим.

12 марта

15:39. Уткин – главному редактору сайтаSports.ruВладу Воронину. Диктует по телефону свою версию любимых комментаторов страны для проекта Sports.ru:

1. Анна Дмитриева и Александр Метревели

2. Денис Казанский

3. Денис Алхазов

4. Роман Гутцайт

5. Юрий Розанов

17:11. Уткин – своему водителю Андрею. Приезжай, плз, в 18:30.

13 марта

10:30. Уткин – своему водителю Андрею. Андрей, планы поменялись. Стартуем в 14:30.

20:27. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

В выпуске на завтра осталось дописать резюме матчу «Атлетико» – «Интер». Прочее ушло в монтаж.

Релиз в четверг утром. В 11, как всегда.

И про Ивича, и про Абаскаля, и про Факел, Вяльбе, сборную, и даже немного про ПМС.

14 марта

11:14. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

«Футбольный клуб», свежий выпуск; благоволите —

КРАСНОДАР: очканули все

Краснодар сошел с ума? / Спартак: жизнь без Промеса / Ливерпуль убил Ман Сити / Новый фаворит ЛЧ

12:09. Уткин – своему водителю Андрею. Андрей, приезжай ко мне в полвторого.

13:30. Евгений Слюсаренко, главный редактор «Советского спорта». Василий) есть ли Муза по многочисленным новостям?

И кстати – а не хочешь высказаться на больную тему: ехать / не ехать на Олимпиаду?

ОКР: не ехать.

Минспорта считает: обязательно ехать.

Вяльбе против, Губерниев за… и вот это.

13:35. Уткин. Я щас в течение получаса сяду в машину на дачу ехать и по дороге напишу.

15:13. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

Ребят, там у Кости день с недохвалом проходит. Напишите ему, что он гений!

Репост с канала Коммент. Генич

Мало отзывов по вчерашней работе на ЛЧ. Но, по-моему, это было блестяще. Я в хорошей форме

16:41. Уткин – Евгению Слюсаренко. Можно завтра? Клянусь!

16:42. Слюсаренко. Вась, завтра газета не выходит))) давай тогда в воскресенье на понедельник.

16:42. Уткин. Ок.

16:42. Уткин. Я тут с нобелевским лауреатом почти всю дорогу пропиздил.

16:43. Слюсаренко. Дай угадаю.

16:43. Слюсаренко. Муратов[163], что ли.

16:43. Слюсаренко. Не Алексиевич же.

16:43. Уткин. Нет, что ты. Ганди.

15 мартаУмер Ширвиндт

15:05. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

Какая удача, что мы увидим 2 игры «Реала» с «Сити»[164]!

20:22. РИА «Новости»: «Народный артист РСФСР Александр Ширвиндт умер на 90-м году жизни.

21:03. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

Прощайте, дядя Шура. Пухом вам земля.

16 марта

10:47. Уткин – Сергею Меньшикову. Мне дядю Шуру так дико жалко.

10:48. Уткин. Я недолго его знал, но близко.

10:50. Уткин. Дома у него бывал.

10:59. Уткин – Тимуру Журавелю. Так мне жалко дядю Шуру…

11:00. Уткин. Грущу второй день.

11:06. Меньшиков. Да (но 90 лет же! Уже прям старенький был(

11:09. Уткин. Ну да.

11:09. Уткин. Но он моя ролевая модель.

11:18. Уткин.

Переслано от: Юрий Рост «Взгляд»

ШИРВИНДТ – НАША ЖИЗНЕННАЯ УДАЧА

…Раздал Создатель нам карты. Кому какие. И каждый выбирает игру. Кто бридж, кто преферанс, кто секу… А Шура играет на первый взгляд в простую, а на деле сложнейшую игру (спросите у профессионалов) – в дурака. Он не избавляется от карт, побивая старшей младшую, создавая иллюзию мгновенного (и временного) превосходства, а набирает себе полколоды и выстраивает кружевные комбинации, не унижающие соперника, но демонстрирующие красоту и остроумие его игры. Он не проигрывает, потому что не стремится выиграть.

…Хотя кто знает, что у этого природного Артиста, благородного и доброго человека внутри?

Теперь мы не узнаем этого никогда.

Одиноко и страшно без тебя, Шура!

11:40. Уткин – Денису Казанскому

Переслано от: Лентач

Вчера умер Шигеичи Негиши, создатель караоке. <…> Шигеичи умер в возрасте 100 лет.

11:40. Казанский. Ширвиндт отправил в грусть. Все понятно, но все равно.

Шигеичи поменяем как он любил, конечно.

11:41. Уткин. Дядя Шура – боль.

11:42. Уткин. Я даже всплакнул вчера.

11:43. Уткин. Ты же общался с актерами?

11:44. Казанский. И продолжаю.

11:45. Уткин. Вот у дяди Шуры не было грани между образом и собой.

11:47. Уткин. Давно выстраивал себя, глядя на него. Еще и общаясь иногда.

11:48. Казанский. Он как-то парадоксально просто шутил. Вот тут природа невероятного.

11:48. Уткин. Так это и ответ. Он просто так разговаривал.

11:50. Уткин. Мне сегодня написал близкий человек: слушай, ну, он старенький же, ему почти 90.

11:52. Уткин. Другая оптика. Не понимает человек.

11:57. Казанский. Бывает. Уже нет сил внимание на такое обращать. Я Норильска насмотрелся. Депруху просто флягами надо выжимать. Но там все нормал. Голосуем за будущее.

11:58. Уткин. А я сижу, грущу и понимаю: уходят люди, которые были моими ориентирами. Теперь я должен. Может, и неправда, но в моей вселенной так. Я должен заступить на их место. Куда они меня привели.

Я смотрю на то, как они прожили свою жизнь. Господи, дай мне сил хотя б немного соответствовать.

12:02. Казанский. Это вряд ли тебя успокоит, но ты уже много как и чем соответствуешь)! По тебе сверяли и сверяют часы. Просто невероятное количество людей!

12:27. Уткин.

И снова седая ночь,И только ей доверяю я.Знаешь, седая ночь, ты все мои тайны.Но даже и ты помочьНе можешь, и темнота твояМне одному совсем, совсем ни к чему.)))

12:29. Уткин. Мне ж тут Жора Крыжовников набрал))

12:34. Уткин. Но если не интересно, то и на хуй)

12:42. Казанский. В смысле? Так и сказал? Я вбегаю в студию «Кинопоиска». 3 минуты до эфира.

12:47. Уткин. Его впечатлило, что я считал в фильме <«Слово пацана. Кровь на асфальте»> Ромео и Джульетту.

16:25. Тимур Журавель. Да, но великая жизнь, 90 почти лет.

22:56 Антон Орех. Спасибо тебе, Василий! Блудили по Подмосковью, но с твоим уверенным и спокойным голосом это было не так отчаянно! <Имеется в виду Яндекс-навигатор, чьим голосом Уткин стал в 2016 г.> Обнимаю!

17 марта

12:09. Уткин – своему водителю Андрею. Андрей, приезжай завтра в 11:30.

13:40. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

О, а у меня дата-то какая сегодня полукруглая!

17 марта 1989 года меня взяли на работу во «Взгляд». 35 лет назад.

Формально я не могу сказать, наверное, что это 35 лет работы именно на телевидении. А по сути – могу)

18 марта

09:00. Андрей, личный водитель. Вася, доброе утро! В Москве сейчас пробки. К 11, наверно, не приеду. К половине двенадцатого скорее.

09:30. Уткин. Так и просил)

Андрей:

На следующий день после записи «Футбольного клуба» Вася уехал к себе на дачу. В понедельник, 18-го, я его с дачи забирал. По дороге домой заехали на Патриаршие в парикмахерскую, Вася постригся, побрился. 20-го он должен был лететь в Алма-Ату.

Сергей Меньшиков:

20-го мы должны были лететь вместе в Алма-Ату на большое партнерское мероприятие. Васю пригласили там прокомментировать матч сборной Казахстана с Грецией. Все билеты были проданы. Вася плохо себя чувствовал, у него сильно болела нога, и мы ему заранее заказали специальное кресло-каталку, чтобы он мог передвигаться.

13:06. Уткин – главному тренеру «Эгриси» Илье Лисицыну. Мы не растем. У тренера нет плана на концовку игры, чтоб, кто надо, подышал. И команда прибавила в концовке. Я не вижу никакого прогресса. Я вижу результат. И в отрыве от него меня не интересует ничья вера в прогресс, в том числе твоя. Март, а сезон в ЛФЛ практически просран. Больше не хочу про веру и развитие. Без результата – ни слова.

13:09. Лисицын. Хорошо. Я услышал.

13:14. Уткин. Илюш, я не ветер в камышах, чтоб меня слышать. Я доверяю тебе. Но ты злоупотребляешь моим доверием. Делай что-нибудь.

13:19. Лисицын. Я не злоупотребляю доверием. Я делаю все возможное для результата команды. Мы создаем моменты каждые 3 минуты матча. Играем хорошо. Я работаю над всеми проблемными местами[165].

19 марта

09:48. Сергей Меньшиков. Доброе утро! Как твое самочувствие?

10:30. Уткин. Ужасно.

10:31. Уткин. Через полчаса наберу.

10:57. Меньшиков. Ох(((

10:57. Меньшиков. Хорошо!

11:57. Меньшиков. Ну ты как, наберешь? Или мне позвонить?

12:03. Меньшиков. Я переживаю за тебя – мне приехать к тебе?

12:12. Уткин. Скоро наберу.

12:12. Меньшиков. Окей.

13:24. Уткин звонит Меньшикову.5 мин.

13:49. Меньшиков звонит Уткину.2 мин.

Сергей Меньшиков:

Я сказал Васе, что надо срочно вызывать скорую, лучше кардиологическую. Сам ушел искать платную скорую через интернет, а он сказал, что пока вызовет обычную. Решили, кто быстрее приедет, тот им и займется.

13:54. Меньшиков. Держи в курсе, плз. И обязательно сохрани кардиограмму и заключение врача (это на случай, если нам придется разъебываться со штрафами).

13:55. Уткин. Вызвал. Жду.

13:55. Меньшиков. Ок! Если что-то потребуется, говори – мы приедем к тебе.

Андрей, личный водитель:

Я приехал за Васей к двум. Вася часто опаздывал, то есть почти никогда не выходил вовремя, так что я спокойно его ждал у подъезда, ждал больше часа.

14:48. Меньшиков. Как ты? Приехала скорая?

14:49. Уткин. Жду.

Андрей:

Где-то в начале четвертого приехала скорая. Я понял, что это к Васе, поднялся вместе с врачами в квартиру. Врачи сняли кардиограмму, сказали, что, возможно, тромб в легком и надо срочно госпитализироваться. Вася отказывался ехать, говорил, что у него есть свой кардиолог, он обратится к нему, а вы просто окажите мне первую помощь и уезжайте. Они его уговаривали. Вася позвонил своему кардиологу, тот тоже сказал: езжай с ними.

15:35. Илья Лисицын. Босс, привет. Убираю из заявки следующий список людей на ЛФЛ:

Кока, Коча, Самоходкин, Овечкин, Воробьев, Дасаев.

Добавляю:

Дима Локо

Панкратов

Табриз

Юрчик

15:36. Уткин. Ок.

Сергей Меньшиков:

Вася позвонил мне, когда скорая сняла кардиограмму. Сказал: «Походу пиздец, врачи говорят: тромб». Он очень нервничал. Потом сказал: «Ладно, давай, пора собираться в больницу. Держим связь через Андрея».

Андрей:

В квартире мы пробыли примерно полчаса. Я оставил машину у подъезда, поехал в Первую Градскую с Васей на скорой. О чем говорили по дороге? Да ничего такого. Врачи успокаивали Васю, говорили, что в Первой Градской хорошее кардиологическое отделение.

Сергей Меньшиков:

С Васей уже бывали подобные ситуации. Аритмия, скорая. Я не думал, что…

Андрей:

Когда я стоял у дверей реанимации, оттуда вышли врачи со скорой, те, что забирали Васю, парень и две девушки. Они мне сказали, что не волнуйтесь, все с вашим Васей будет хорошо. Я еще взял телефон у врача, сказал, что, как Вася выйдет из больницы, мы их обязательно отблагодарим.

Сергей Меньшиков:

Было понятно, что в Алма-Ату мы уже не летим, пока ждал звонка от Андрея, начал искать замену Васе. Вася бы мне не простил, если бы мы потеряли этот заказ. Решил позвонить Роме Нагучеву, узнать, может ли он.

18:01. Официальное время смерти Василия Уткина.

Андрей:

Ждал около часа, может, чуть больше. Вышли два врача, сказали: извините, все, что можно, мы сделали, но Вася скончался. Я вышел на улицу. Позвонил Меньшикову и Ане, сестре Васи. Получается, один я проводил Васю в последний путь. Сколько мы с ним проработали? Почти 24 года. С Васей я начал работать 10 октября 2000 года. Это был день рождения его папы.

Сергей Меньшиков:

Мне позвонил Андрей. Сказал, что Вася умер. Я позвонил Гридасову, потом Микулику.

Андрей:

Васиной маме я не смог позвонить. Не набрался смелости.

Минута молчания в знак траура по Василию Уткину перед началом товарищеского матча между сборными России и Сербии. 21 марта 2024 г

Станислав Гридасов:

18:19. Звук в телефоне у меня был выключен, вижу на экране, что звонит Меньшиков. Почему-то стало нехорошо. Сергей как-то замялся, еще ничего не сказал, но я почему-то сразу понял, что Вася умер. Если честно, этого звонка я ждал, боялся последние полгода.

18:51. Сообщение в одном из «инсайдерских» телеграм-каналов: «Вася Уткин – умер. Что-то с сердцем. Жуть!»

Станислав Гридасов:

Мы договорились с Сергеем, что пока никуда сообщать о смерти Васи не будем. Опасались, что его мама узнает об этом из новостей, а не от Ани. Но через один из рабочих чатов информация утекла. И понеслось.

18:54. Константин Генич. Охереть… Вася… Как так?????

18:56. Михаил Моссаковский. Невозможно поверить. Нет слов и не будет. Пустота.

18:57. Алексей Казаков(звонит Уткину). Аудиозвонок. Нет ответа.

18:59. «Коммерсантъ». Умер спортивный журналист Василий Уткин.

18:59. Ксения Собчак. Какой кошмар. Созвонилась сейчас с друзьями – умер Вася Уткин. Невозможно поверить. Да, Вася был нездоров, но вот так…

19:01. РИА «Новости». Спортивный комментатор Василий Уткин скончался в возрасте 52 лет, сообщает любительский футбольный клуб «Эгриси», которым он владел.

19:04. Денис Казанский.

Вася.

Последний раз был в сети в 15:37.

Пока не понимаю ничего…

Его с нами нет…

19:05. Галина Юзефович. Просто. Не. Могу. Поверить. Вася, как же так, мы еще столько всего не обсудили же… Мы же про «Сильмариллион» только начали. Про комментарий Долинина к «Дару» буквально только заикнулись. А наши деепречастия – столько их накопила, чтобы вам рассказать…

19:28. Пост в телеграм-канале «Настоящий РадиоУткин»

Друзья. Это правда. Васи больше нет с нами.

Информация о церемонии прощания будет опубликована на этом канале позднее. Просим отнестись с пониманием.

Мы, как и вы, потеряли друга, коллегу, учителя и просто очень хорошего человека.

Коллектив программы «Футбольный клуб».

19:29. Казаков – Уткину. Пока, мой дружочек любимый.

Конец марта 2024 года, мы едем с семилетним сыном в машине по подмосковной трассе. Сыну скучно. Сын просит включить аудиокнигу:

«Он увидел его на мосту Ла-Турнель, где Планше – так звали слугу – плевал в воду, любуясь разбегавшимися кругами. Портос утверждал, что такое занятие свидетельствует о склонности к созерцанию и рассудительности, и, не наводя о нем дальнейших справок, увел его с собой».

Ну и тут меня накрывает. Ветеранам, страдающим ПТСР, как правило, достаточно какой-то незначительной детали в окружающем пейзаже, чтобы провалиться в травматическое воспоминание. Этих плевков Планше было достаточно, чтобы провалиться в скорбь об ушедшем друге.

Это была любимая сцена Васи. Он часто упоминал ее как демонстрацию величия «Трех мушкетеров». Меланхоличный Планше, наблюдающий за падением своей слюны в реку, – этот образ приводил Васю в восторг не меньше, чем Портоса.

Вообще, публично признаваться в том, что твой самый любимый роман – «Три мушкетера», – довольно смелый эстетический жест. Примерно, как завтрак на бастионе Сен-Жерве. Не каждый себе это может позволить. Признаться в этом – это почти то же самое, что признаться, что книги ты не читаешь совсем.

Ну либо надо было быть Васей – то есть быть человеком, который совершил филологическую революцию в спортивной журналистике. Быть человеком, который выпустил на футбольное поле целое полчище самых отъявленных тропов. Вот вперед пошла синекдоха, пас метонимии, ближе к штрафной случается анафора: «Ждет. Тянет. Медлит. И в итоге – бьет!» – а за ней мяч попадает самому надежному игроку Васиной команды – Парономазии: «Кросс Крооса! Не вышло даже круассана». Тут уже Вася в шаге от обэриутов.

В общем, этот человек мог себе позволить признаваться в любви к Дюма-отцу.

Впрочем, в последние годы жизни Вася стал менее дерзким и на первое место уже выставлял «Дар» Набокова. Но внутренний балашахинский подросток все же не выдерживал и добавлял: «Это я на самом деле вру, просто хочу умнее выглядеть, а так-то, конечно, главные – "Три мушкетера"».

Я такой дерзости себе позволить не мог и, как человек, который вечно пытается выглядеть умнее, презрительно кривил губы на все Васины восторги в адрес Дюма-отца и наносил сильный укол в выпаде: «Ну просто все вы, спортивные журналисты, – троечники с грязными ногтями, и вот это и есть ваш истинный уровень – один за всех и все за одного. Мы-то, московские интеллектуалы, если уж и выбираем из подростковых романов – то только "Остров сокровищ". Вот где Фауст. Вот где Мефистофель».

И дальше мы с Васей, как школьники, до одури спорили, кто круче: Дюма или Стивенсон. Мы даже в какой-то момент разработали совместную литературоведческую теорию о причинах величия этих двух романов – в «Трех мушкетерах» главные герои, по сути, какая-то шпана при дворе короля Людовика. Они вечно пьют, вечно кого-то убивают на дуэлях. Все как один социально опасны, и по каждому плачет тюрьма.

У Васи была еще отдельная литературоведческая теория, в которой он доказывал, что Атос на протяжении ВСЕГО романа не появляется трезвым. По мнению Васи, человек реально не выходил из запоя ни на одну страницу романа.

И вот в этом как раз причина величия «Трех мушкетеров» – то, что главные герои здесь, с одной стороны, редкие твари, но при этом не влюбиться в них невозможно. Потому что у них есть честь, у них есть благородство, у них есть дружба.

В «Острове сокровищ» ровно обратный прием, там как раз главный злодей – Джон Сильвер – это прямо-таки Мефистофель детской литературы, дьявол с улыбкой и добрым лицом. Такой мог бы появиться где-нибудь в «Братьях Карамазовых». Это изощренное, очень умное и чрезвычайно обаятельное зло – и от этого оно еще страшнее.

Но вот сейчас, думая о Васе, понимаю, почему сборная французских мушкетеров все-таки побеждает сборную английских пиратов, пусть и в добавленное время.

В «Трех мушкетерах» был еще один слой. Это не только погони, дуэли и алкодебоши, но это еще и кодекс, свод правил, это почти скрижали:

«Скрывайте свои раны, когда они у вас будут».

«Не выдавайте никому своей скорби».

«Любопытные пьют наши слезы, как мухи пьют кровь».

Что-то же есть тут от «Экклезиаста»?

Или вот такое: «Всем известно, что у пьяных и влюбленных есть свой ангел-хранитель».

Ну или самое банальное: «Один за всех и все за одного». Тут еще один шаг, и так мы до блаженного Августина доберемся – «Трое суть одно».

Но ведь когда в детстве ты играешь в мушкетеров, ты не просто машешь шпагой, ты уподобляешься этой троице, и в тебя вдруг проникает и их этический кодекс, и эта экзистенциальная тоска Атоса.

Вася, мне кажется, почти никогда не выходил из пространства этой книги.

Был такой детский рассказ Леонида Пантелеева – «Честное слово», где дети играли в парке, поставили мальчика охранять штаб, а потом разбежались и его позабыли, а тот продолжал охранять, потому что дал честное слово. И пока автор рассказа не нашел уже в сгущающейся темноте офицера, который мог бы его освободить от данного слова, тот отказывался уходить.

Вот это вылитый Вася. Все дети уже позабыли мушкетеров, а Вася продолжал в них играть до самой смерти.

«Три репортера», которые мы с ним вместе снимали, – эта рифма как бы на самой поверхности.

«Вась, почему ты в программу, которая называется "Три репортера", зовешь такую кучу людей? Это же бред». – «Бред – это то, что ты говоришь, Леш. В "Трех мушкетерах" же их четверо, и ничего». – «Хорошо, но у тебя-то в кадре их уже шестеро». – «Разумеется, а есть еще де Тревиль, есть Планше, есть Гримо, есть Мушкетон, наконец». Ну вот и поговорили, спорить дальше бесполезно.

Один из самых близких людей в Васиной жизни – это водитель Андрей. Это был самый верный оруженосец Васи всю его жизнь. И когда Вася перечитывал сцену с меланхолично плюющим в реку Планше, он явно представлял на мосту Андрея. При этом Андрей, конечно, был вовсе не Планше, он – в силу своей феноменальной молчаливости – настоящий атосовский Гримо. Ну и потому что Вася, конечно же, хотел быть, был и всегда им останется – Атосом, графом де Ла Фер.

Все, конечно, хотели записать Васю в Портосы (это всегда был критичный момент в начале детской игры – кто же будет Портосом?). Вася – большой, Вася – толстый, Вася – сильный, Вася – обжора, Вася – пьяница. Но это, конечно, полная глупость.

Вася, конечно же, стопроцентный Атос.

Человек, который лучше всех знал про дружбу и имел верных друзей, но при этом был пронзительно одинок. Самая трагичная фигура в книге. Портос – веселый жизнерадостный пьяница, Атос пьет, чтобы приглушить боль.

Именно Атос задавал тон и стиль мушкетеров, и ровно это же делал Вася в мире комментаторов. Вот этот весь его «филологический стиль» комментирования – это было настоящее дворянство. У них у обоих было вот это ощущение надлома, и они оба гасили его блистательным едким юмором и вином.

И оба они, конечно, были самыми обаятельными и самыми важными героями в своих романах. Без них бы это все было куда более серым и не таким талантливым.

Ну и чтобы сбить немного пафос в финале, любимая загадка Василия Уткина. Сцена. За столом сидят Атос и Арамис, на столе между ними стоит рюмка водки. Внимание, вопрос: как называется эта картина?

Ответ – Атос, Полтос и Арамис.

Мы встретимся, друг мой, мы обязательно встретимся!