В первую очередь я должен выразить признательность Луизе Найт из Polity за то, что она проявила веру в общую идею и умело руководила работой над книгой, проявляя удивительное терпение и энтузиазм. Дэвид Уинтерс также оказывал ценную помощь на протяжении всего процесса.

Я благодарен моим коллегам из Школы политики и международных отношений Ноттингемского университета, особенно сотрудникам Центра конфликтов, безопасности и терроризма, которые обсуждали со мной аспекты войны чужими руками.

Аргументы, приведенные в книге, более проницательны.

Плимутский центр международных исследований был настолько любезен, что предоставил мне возможность изложить некоторые ключевые идеи книги на приглашающей лекции. Наводящие вопросы, с которыми я столкнулся впоследствии, помогли мне отточить свое мышление по многим вопросам.

Особую благодарность я должен выразить студентам моего курса современных боевых действий в 2011/12 году в Ноттингеме, которые сразу поняли, что я включил прокси-войны в качестве темы в учебную программу, и тщательно изучили вопросы, затронутые в этой книге. Их интеллектуальное любопытство и проницательность побудили меня глубже задуматься о динамике опосредованных войн в современном мире.

Я особенно благодарен трем моим студентам за оказанную ценную исследовательскую помощь. Уилл Джексон, Крис Анквист и Владимир Раута оставались бдительными в поиске полезных статей, отыскивали для меня малоизвестные ссылки и оказались ценными проводниками моих идей.

Будучи в долгу перед всеми вышеперечисленными людьми за их вклад и помощь, я, конечно, несу единоличную ответственность за любые мнения или ошибки, содержащиеся в книге.

В заключение я выражаю благодарность моей жене Ханне, которой посвящена эта книга. Ее любовь и поддержка позволили мне противостоять тирании пустого документа Word, когда я начал писать.

Ее острые комментарии помогли мне сформулировать аргументы по мере развития проекта. Ее теплое поощрение подтолкнуло книгу к завершению. За это и многое другое я бесконечно благодарен.

Эндрю Мамфорд

Опосредованные конфликты представляют собой извечную нить в истории войн. Привлекательность «дешевой войны» доказала свою непреодолимую стратегическую привлекательность для наций на протяжении веков.

Однако прокси-войны остаются недостающим звеном в современных исследованиях войны и безопасности. Они исторически повсеместны, но хронически недостаточно проанализированы. В этой книге предпринята попытка исправить эту ситуацию путем оценки динамики и родословной опосредованных войн от холодной войны до войны с терроризмом и их анализа в рамках концептуальных рамок, которые помогут нам объяснить их привлекательность. В следующих главах будут изложены международные политические и стратегические предпосылки ведения войны опосредованными силами в современном мире, прослежено ее развитие на протяжении последнего столетия и показано, что она является весьма важным фактором в характере современных конфликтов. Также рассматриваются вопросы о том, что определяет войну чужими руками, почему они привлекательны и кто в них сражается.

Кроме того, в книге будет подчеркнуто, почему, учитывая направление войны с терроризмом и известность, достигнутую негосударственными субъектами во время Арабской весны, сейчас важно изучить феномен войны чужими руками.

Чалмерс Джонсон

Опосредованные войны определяются здесь как косвенное участие в конфликте третьих сторон, желающих повлиять на его стратегический исход. Как мы увидим, это предотвращает путаницу с прямым вмешательством или скрытыми действиями. Теоретически будет доказано, что использование опосредованной войны было постоянным элементом современных боевых действий и будет оставаться таковым, поскольку достижение предпочтительного стратегического результата в определенном конфликте равно перевешивается последствиями прямого участия, основанными на оценке интересов, идеологии и риска. Эта тенденция была особенно распространена с 1945 года, поскольку тень ядерной войны обеспечила более острую избирательность в конфликте, учитывая последствия потенциального обмена ядерными ударами.

Там, где выживание государства или группы не поставлено на карту, но увеличение интереса все еще может быть достигнуто, государства и подгосударственные группы исторически зарекомендовали себя как заметные пользователи косвенных методов как средства обеспечения конкретных результатов конфликта.

Цель этой книги не в том, чтобы дать исчерпывающую историю каждой опосредованной войны, ведущейся в современном мире. Вместо этого в нем будут использованы эмпирические примеры, чтобы конкретизировать концепцию войны чужими руками и предложить объяснения ее причин, поведения и последствий в прошлом, настоящем и будущем.

Самостоятельный анализ прокси-войны в значительной степени игнорировался в научных исследованиях по вопросам безопасности. В 1996 году К. Дж. Холсти утверждал, что «война была основным направлением исследований международных отношений на протяжении последних трех столетий». Однако это строго верно только в том случае, если мы понимаем войну под тем значением, которое конкретно охватывает межгосударственные конфликты, в которых ведутся обычные войны. Косвенное участие в насилии — как межгосударственном, так и внутригосударственном — было явно второстепенным в дискуссиях о формах современной войны. Значительная часть теоретических, причинно-следственных и количественных исследований войны в современном мире упускает из виду конфликт в его косвенной форме. Даже значительные работы, такие как «Глобальная холодная война» Одда Арне Вестада, существенно не пропагандируют концептуальное понимание войны опосредованно, несмотря на изложение нарратива о вмешательстве сверхдержавы в Третий мир в ту эпоху. Возможно, это связано с тем, что такие конфликты составляют основную часть фоновой структуры историографии холодной войны. Как концепция, прокси-война не была опытным междисциплинарным исследованием. Эта книга представляет собой попытку изучить обширную, но неискреннюю историческую литературу по прокси-войне и извлечь из нее больше концептуального понимания для аудитории, изучающей международные отношения и безопасность.

Стратегическая мысль Клаузевица подчеркивает меняющиеся характеристики — или «грамматику» — ведения войны от эпохи к эпохе.

Цель этой книги — продемонстрировать, как эволюционирующая «грамматика» ведения войны в современном мире привела к изменениям в восприятии опосредованных войн государствами и негосударственными субъектами и, таким образом, повлияла на их полезность как способа стратегического достижения. В двадцатом веке, на заре эры тотальной войны, режим опосредованного вмешательства приобрел новый резонанс, поскольку последствия участия в открытой войне повлекли за собой повышенный риск большого числа погибших, разрушения инфраструктуры и политического уничтожения. Окончание Второй мировой войны положило начало ядерной эре, резко увеличив риски, связанные с вступлением в войну или угрозой безопасности ядерной державы. Этот парадокс стабильности/нестабильности, вызванный ядерным оружием, возможно, заставил страны искать альтернативные пути реализации своих стратегических амбиций, где последствия были сдержанными, но вознаграждение — ощутимым. Глобальный размах холодной войны вскоре, в середине двадцатого века, продемонстрировал, что участие в опосредованных войнах было удобным средством, с помощью которого сверхдержавы могли оказывать свое влияние и пытаться максимизировать свои интересы в некоторых частях Третьего мира, одновременно снижая риск эскалации конфликта.

Даже после того, как биполярная система уступила место новому мировому порядку в 1990-х годах, опосредованное вмешательство продолжало оставаться постоянным элементом международных конфликтов, поскольку новая эпоха глобализации породила информационную революцию и стала свидетелем возросшей роли негосударственного субъекта в международных отношениях. В течение последнего десятилетия двадцатого века понятие «вмешательство» стало явно связано с зарождающейся повесткой дня «ответственности за защиту» и дебатами вокруг гуманизма. Это в значительной степени затмило продолжающееся присутствие опосредованных интервенций, предпринимаемых по причинам, совершенно чуждым либеральной внешнеполитической повестке того десятилетия на Западе.

Привлекательность войны чужими руками не уменьшилась после 11 сентября.

Мир того времени это был мир, в котором государства «за или против» Соединенных Штатов, по словам президента Джорджа У. Буша. Дихотомизация мировой политики Бушем была направлена на обеспечение их собственных стратегических интересов, поскольку война с терроризмом стала доминировать в дискурсе международных отношений в начале XXI века. Поскольку государственные спонсоры терроризма объединились, чтобы сформировать «ось зла» (на самом деле выдуманную Будем), — режим, с помощью которого все они (и, что важно, их союзники) могли бы продвигать свои стратегические цели, что проявилось в значительной степени благодаря более широкому использованию доверенных лиц.

Однако не только сверхдержавы сформировали ландшафт ведения войны чужими руками. Учитывая более дешевый и часто менее рискованный способ участия в конфликтах, негосударственные субъекты, включая террористические группы, а в последнее время и частные охранные компании, использовались в качестве доверенных лиц. Поэтому в этой книге будет исследован широкий спектр действующих лиц, вовлеченных в опосредованную войну, исторически и современно, чтобы полностью проанализировать не только те государства, которые спонсируют опосредованных участников конфликтов, но и оценить мотивы тех групп, которые сами выступают в качестве опосредованных участников.

Итак, почему война чужими руками является важной проблемой в современном мире? Во многом это связано с двумя основными тенденциями в анализе войны. Во-первых, по словам Джона Мюллера, это «устаревание крупных войн». Тотальная война, или обычные конфликты «государство против государства» между развитыми странами, — это форма конфликта, которая уменьшилась, учитывая меняющийся характер системы государственности и международного порядка в середине — конце двадцатого века. Во-вторых, история говорит нам, что любое строгое научное и военное внимание уделяется борьбе с повстанцами (как это в настоящее время наблюдается во время войны с террором) носит сиюминутный характер и часто длится лишь до тех пор, пока осуществляется развертывание войск. Научные результаты, связанные с войной во Вьетнаме, огромны, однако размышления о природе и способах борьбы с повстанцами ослабли после ухода США. Как следствие американским военным (и действительно, их академическому сообществу) пришлось «заново учиться» борьбе с повстанцами после перерождения войн в Афганистане и Ираке в трясины асимметричных конфликтов. Тем не менее если ситуация, в которой внимание уделялось нерегулярным военным действиям после вывода войск из Вьетнама, повторится после того, как боевые подразделения покинут линию фронта войны с террором, то это неизбежно снова отодвинет борьбу с повстанцами на стратегический задний план. Таким образом, в сочетании с угасанием традиционного государственного контроля на будущее направление боевых действий может сильно повлиять возросшая зависимость от опосредованных конфликтов.

Книга будет разбита на аналитически ориентированные главы, в которых будет предпринята попытка деконструировать основные элементы, составляющие войны чужими руками. В каждой главе будут представлены подробные тематические исследования, которые помогут набросать немного эмпирического материала на концептуальные основы анализа. В главе 1 мы разберем, чем на самом деле является война опосредованными силами. Это определит контуры этой конкретной формы конфликта, поместив ее в более широкую картину современной войны. В этой главе будет подробно рассмотрено предложенное ранее определение, согласно которому опосредованная война — это косвенное участие в конфликте третьих сторон, желающих повлиять на его стратегический исход. В этой главе, часто включаемой в более широкое повествование об истории войн, будет приводиться аргумент в пользу необходимости рассматривать эту конкретную ветвь войны изолированно, поскольку она определяется конкретными мотивами, практикой и составляющими ее участниками. Читателю будет предложено понаблюдать за повсеместностью опосредованных войн в современной истории конфликтов. Вопрос о том, чем является прокси-война, будет освещен путем специального выделения того, чем она не является. Прокси-война не включает в себя открытое снабжение войск. Это представляет собой прямое вмешательство третьей стороны, и это определение будет предложено в этой главе, чтобы адекватно определить само явление войны чужими руками.

В главе 2 будет рассмотрен фундаментальный вопрос о том, почему опосредованное вмешательство привлекает участников международных отношений. Основываясь на оценках личных интересов, можно утверждать, что использование доверенных лиц часто является способом реализации долгосрочных стратегических целей внешней политики и политики безопасности как на региональном, так и на глобальном уровне. Опосредованное вмешательство пересекает границы; разделение государств, учитывая их склонность к достижению стратегических целей независимо от статуса подразделения, отсюда и участие негосударственных субъектов в войне чужими руками. Хотя, следует отметить, исторически сверхдержавы сохраняли более высокую склонность к опосредованному вмешательству. В этой главе будут определены основные причины, основанные на предположениях о личных интересах, относительно того, почему происходят опосредованные вмешательства, а именно идеологические вмешательства, мотивированные большими политическими желаниями (особенно во время холодной войны), и вмешательства, продиктованные соображениями безопасности или стратегическими планами.

В главе 3 будут определены источники государственного вмешательства, но также будут разобраны предположения относительно монополии государств на участие в опосредованной войне путем учета роли, которую могут играть негосударственные субъекты, такие как террористические группы и организации ополчения. В этой главе будет дана оценка источников опосредованного вмешательства в конфликты, освещены распространенные случаи участия государства в опосредованной войне (например, первоначальное участие Америки во Вьетнамской войне), а также источники негосударственного участия, начиная от террористических групп (таких как роль «Хезболлы» во время войны Израиля с Ливаном в 2006 году) и этнических диаспор (таких как американцы ирландского происхождения во время войны в Северной Ирландии).

В главе 4 рассматривается вопрос о том, как ведутся прокси-войны.

Он критически оценит формы поддержки, которую доверенные лица получают от третьих сторон, такие как разведывательная помощь, денежные средства и материально-техническое обеспечение. В этой главе рассматриваются формы вмешательства, с помощью которых государства и негосударственные субъекты участвуют в войне чужими руками.

В нем эти способы участия будут разделены на три основные категории. Предоставление или обучение рабочей силы, такой как кооптированные ополченцы или другие нерегулярные комбатанты, часто было наиболее распространенным способом участия в войне чужими руками, с тем чтобы третьи стороны могли обеспечить прямое влияние на существующий конфликт. Поставка материалов и денег часто является популярным способом скрытого участия через доверенных лиц, позволяя третьим сторонам выступать в качестве отдаленных благодетелей предпочитаемой ими воюющей группировки. Наконец, обмен или распространение информации — это средство незаметного влияния на события, например путем распространения пропаганды или использования Интернета как способа обмена информацией, которая может подорвать позиции противника.

ПТРК Джавелин — типичное оружие прокси-войны. США передавали его многим своим союзникам

Глава 5 обращает внимание на будущее войны опосредованными силами, анализируя тенденции ведения боевых действий и концептуализируя войну опосредованными силами как предсказуемо распространенный компонент конфликтов в XXI веке. Сверхдержавы, особенно Соединенные Штаты, исторически использовали опосредованное вмешательство как способ достижения политического финала. Американские президенты обеих партий не были готовы поступиться интересами США, однако часто, как продемонстрировал Вьетнам и, возможно, еще докажет Ирак, определенные переломные события создают условия, при которых будущие стратегические интересы больше не хотят или не могут обеспечивать дорогостоящие и всеобъемлющие демонстрации американской военной доблести. Так называемый «Вьетнамский синдром» привел к тому, что страна вышла из затяжного и дорогостоящего конфликта в Юго-Восточной Азии, запуганная своим унижением от рук предположительно плохо обученных и оснащенных повстанческих сил. Только после войны в Персидском заливе 1990/91 годов американцы снова развернули свои войска в таком количестве. Так что если американцы не желают жертвовать своими интересами за рубежом, но в то же время неохотно платят за это цену, как это может разрешить эту головоломку? В этой книге утверждается, что неизбежным последствием войны с терроризмом для американского кошелька (по оценкам, только война в Ираке в конечном итоге обошлась в 3 триллиона долларов в разгар глобального финансового спада) и для американской национальной гордости (более 4000 погибших в боях даже после того, как президент Буш провозгласил «миссию выполненной» в мае 2003 года) является то, что США вернутся к участию в войне чужими руками, чтобы максимизировать свои интересы при минимизации своего политического и военного воздействия. Короче говоря, признаки постиракского конфликта в мире указывают на возрождение опосредованной войны в качестве основного способа вмешательства, насилия и (нарушения) порядка.

Однако война чужими руками — явление, не ориентированное на Америку.

Продолжающийся рост Китая как глобальной сверхдержавы поднимает серьезные вопросы относительно того, как он будет осуществлять свое присутствие на международном уровне и действительно ли это увеличивает вероятность его участия в опосредованных войнах без ущерба для его торговых отношений с Западом. Продолжающиеся гражданские войны в Африке предоставили Китаю форум для проявления своей власти в регионе и могут стать началом более напористой китайской внешней политики в ближайшие десятилетия.

Следует добавить, что война чужими руками не является формой конфликта, осуществляемой исключительно государствами. Очень важно рассмотреть вопрос о том, что означает война чужими руками в эпоху негосударственных субъектов и сетевого терроризма. Создание глобальной Аль-Каиды отчетливо повлияло на то, каким образом на региональные конфликты может влиять косвенное участие таких сетевых ячеек, особенно по указке или при сотрудничестве «государств-изгоев». Более того, рост числа частных военных корпораций в конце 1990-х годов, возможно, представляет собой еще один важный указатель будущего направления ведения войны чужими руками, представляющий собой новое высокопрофессиональное средство для осуществления опосредованного вмешательства. Даже после окончательного вывода американских войск из Афганистана США, безусловно, по-прежнему будут стремиться оказывать влияние на ситуацию с безопасностью в этой стране и в регионе в целом. Использование доверенных лиц для выполнения за них своих приказов становится неизбежным следствием и, как таковое, станет важной темой обсуждения в этой перспективной главе.

В заключении будет повторен тот факт, что опосредованная война была постоянным элементом современных боевых действий и заслуживает продолжительного анализа и критического осмысления.

Важно отметить, что в нем также будет дана целостная оценка, с точки зрения истории, результатов опосредованных войн путем выявления общих детерминант успеха и неудачи на эмпирических примерах, приведенных в главах. Это поможет понять всю гамму динамики, влияющей на войны чужими руками, и позволит тщательно проанализировать последствия, которые имели войны чужими руками не только для стран, в которых они велись, но и для ландшафта современных войн. Другими словами, исторически доказано, что опосредованное вмешательство является жизнеспособным средством достижения целей и повышения интереса, и если да, то что прошлое может рассказать нам о будущем направлении ведения опосредованной войны?

Опосредованное вмешательство было распространено по всему спектру военных действий в современную эпоху, от обычных войн государства против государства до множества гражданских войн на континентах; от очагов мятежей, которые сейчас доминируют в стратегическом дискурсе, до необъявленных или ограниченных войн, которые предоставляют возможность нарастания напряженности для маскировки опосредованного вмешательства. В заключении будет предпринята попытка установить оценку опосредованной войны как определяемого направления будущих исследований войны, особенно с учетом указаний на то, что это способ ведения войны, который мы, вероятно, будем видеть чаще, а не реже, в ближайшие десятилетия. Опосредованные войны пронизывают многочисленные уровни глобальной безопасности (международную, региональную, государственную и субгосударственную), и, как следствие, глубокое понимание проблем, угроз и ведения опосредованных войн на этих различных уровнях поможет нам подумать о том, как оценить будущее направление этого неотъемлемого элемента современного конфликта.

Опосредованные войны — это косвенное участие в конфликте третьих сторон, желающих повлиять на его стратегический исход. Они являются составной частью отношений между благотворителем, который является государственным или негосударственным субъектом, внешним по отношению к динамике существующего конфликта, и выбранными им доверенными лицами, которые являются каналом поставки оружия, обучения и финансирования от благотворителя. Такие интервенции на расстоянии вытянутой руки предпринимаются якобы по соображениям максимизации интереса и в то же время минимизации риска. Короче говоря, опосредованные войны являются логической заменой государствам, стремящимся достичь своих собственных стратегических целей, но в то же время избегающим участия в прямых, дорогостоящих и кровопролитных боевых действиях.

Прежде чем мы пойдем дальше, важно рассмотреть опосредованные войны как в их международном, так и в местном контексте. Часто два контекста работают в партнерстве, формируя динамику конфликта. Исторически государства использовали конкретные локальные события (такие как гражданская война), чтобы вызвать изменения в более широкой геополитической среде (такие как подавление конкурирующей идеологии в более широком регионе). Возьмем, к примеру, Тридцатилетнюю войну (1618–1648), в которой протестантская Франция и католическая Испания тайно участвовали на стороне своих единоверцев в Священной Римской империи. Два столетия спустя Гражданскую войну в Америке можно рассматривать через призму опосредованной войны, при которой продажа британского оружия Конфедерации широко интерпретировалась как попытка Лондона извлечь долгосрочную политическую и экономическую выгоду из победы сепаратистских южных штатов.

Аналогичным образом во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов Британия снова опосредованно повлияла на события, вооружив французских военных, чтобы подорвать их общего врага — Пруссию. Еще до окончания девятнадцатого века влияние Промышленной революции на военное оружие расширило возможности для западных стран, в частности предъявлять претензии в иностранных конфликтах. Производство более смертоносного и эффективного оружия стало инструментом переговоров для стратегического влияния на исход войн.

Хотя прокси использовались на протяжении всей истории как средство достижения целей третьих сторон, только в двадцатом веке война через прокси превратилась в распространенную форму конфликтов. Несмотря на официальную позицию нейтралитета, Соединенные Штаты, осуществляя массированные поставки оружия, использовали Тройственную Антанту в качестве посредника для управления событиями в Европе на расстоянии в первые три года Первой мировой войны.

Президент Франклин Д. Рузвельт придерживался аналогичной позиции опосредованного взаимодействия во время Второй мировой войны вплоть до 1941 года.

Действительно, принятие стратегий ведения войны опосредованными силами настолько укоренилось в политике середины двадцатого века, что прямое вмешательство сверхдержавы (такое как вторжение Советского Союза в Афганистан), возможно, стало скорее исключением, чем правилом конфликтов периода холодной войны.

Вмешательство через посредников на расстоянии стало нормой. Утверждения, подобные утверждению Гарольда Тиллемы о том, что в конце эпохи холодной войны «открытое военное вмешательство иностранных государств направляло современные международные вооруженные конфликты», закрывают глаза на распространенность иностранного скрытого и непрямого военного вмешательства и повсеместность опосредованных войн на протяжении всего этого столетия.

Несмотря на то что в прошлом предпринимались попытки объяснить, что влечет за собой опосредованные войны, определенные области разногласий все еще остаются. В 1964 году Карл Дойч назвал опосредованные войны «международным конфликтом между двумя иностранными державами, ведущимся на территории третьей страны; замаскированным под конфликт из-за внутренней проблемы этой страны; и использующим часть рабочей силы, ресурсов и территории этой страны в качестве средства для достижения преимущественно иностранных целей и иностранных стратегий».

Возможно, однако, что определение Дойча слишком ориентировано на государство, поскольку оно игнорирует роль, которую негосударственные субъекты могут играть в опосредованных войнах (как обсуждается здесь, в главе 3), и излишне интернационализирует опосредованные войны (что, возможно, неизбежно в контексте холодной войны, в которой было придумано это определение), упуская из виду зачастую региональную борьбу за власть, которую они представляют.

Поэтому, возможно, для того чтобы лучше понять, что такое прокси-войны, было бы полезно сначала остановиться на том, чем они не являются. Опосредованные войны — это не просто региональные войны, которые, по-видимому, отражают более широкую идеологическую борьбу, осуществляемую сверхдержавами. Они также не являются учениями по прямому военному вмешательству третьих сторон или обязательно формой «тайных действий», которые будут более подробно рассмотрены позже в этой главе. Опосредованные войны не обязательно классифицировать исключительно как происходящие, например когда средние региональные державы сталкивались во время холодной войны, поскольку такое допущение игнорирует другие формы конфликтов, в которых происходят опосредованные вмешательства, а именно гражданские войны.

Необходимы дальнейшие усилия по разъяснению, поскольку в этой книге термины «война чужими руками» и «интервенция чужими руками» будут использоваться взаимозаменяемо. Это основано на понимании того, что государства в первую очередь косвенно вмешиваются в чужие войны, используя доверенных лиц, которые уже участвуют в войне. Условия войны уже существуют и часто усугубляются вмешательством. Более того, эти косвенные вмешательства используются для усиления по своей сути схожих с войной стратегий максимизации интересов или идеологии, хотя и таких, которые сводят к минимуму риски, связанные с прямой войной или интервенцией. Таким образом, в этой книге мы будем ссылаться на опосредованные войны и интервенции через посредников, чтобы объяснить тот же феномен косвенного вмешательства в существующий конфликт со стороны государства — третьей стороны.

Ричард Нед Лебоу в своей книге «Почему нации воюют» охарактеризовал конфронтацию времен холодной войны между двумя главными сверхдержавами и союзниками их противников (понимаемую в этой книге как опосредованную войну, если союзник получает косвенные формы помощи от другой сверхдержавы) как «промежуточное состояние», ни войну, ни мир, и поэтому не включенное в его анализ причинно-следственных связей войн за последние три столетия с использованием большого набора данных. Это симптоматично для того, как понимание динамики и важности опосредованных войн провалилось сквозь трещины в исследованиях безопасности и привело к неполному изучению всего спектра типологий войн в современном мире. Это существенное упущение, особенно если учесть расчеты К. Дж. Холсти о том, что 30 процентов всех войн в период с 1945 по 1995 год были свидетелями той или иной формы внешнего вмешательства, — хотя мы можем предположить, что эта цифра на самом деле намного выше, учитывая, что Холсти не включил в свой набор данных войны за деколонизацию, которые происходили в странах третьего мира в середине двадцатого века, многие из которых содержали очевидное косвенное вмешательство со стороны благодетелей сверхдержав. Действительно, именно модели опосредованного вмешательства в такие антиколониальные войны свидетельствовали о возросшем распространении опосредованных войн, поскольку сверхдержавы искали способы изменить региональную политику в свою идеологическую пользу. Как отмечал Хедли Булл в начале 1980-х годов: «В последние десятилетия способы вмешательства изменились. Теперь незаконное вмешательство, как правило, уступает место ненасильственному, прямое — косвенному, открытое — тайному».

До настоящего времени одна из наиболее существенных попыток признать войну опосредованными силами как самостоятельный вид конфликта, заслуживающий изучения, была предпринята в статье, написанной в середине 1980-х годов израильским ученым Яаковом Бар-Симан-Товом. В этой статье он ставит девять ключевых вопросов, чтобы охарактеризовать «войну опосредованными силами как отдельный вид войны».

Стоит рассмотреть каждый из этих вопросов по очереди и предложить некоторые ответы, чтобы прояснить наше понимание того, что представляет собой война чужими руками:

Нет. Непрямое вмешательство является фундаментальным элементом войны чужими руками (полное обсуждение этого вопроса смотрите в следующем разделе).

Нет. Предположение о том, что опосредованные войны развиваются на основе межгосударственных конфликтов, вводит в заблуждение; однако это не указывает на симметричность таких войн в плане предоставления опосредованных средств.

Более того, такие войны не ограничиваются «малыми государствами», действуя как посредник (как указано в последнем вопросе), поскольку это предполагает, что прокси-войны возникают только из ранее существовавших межгосударственных войн между такими государствами. Они могут подпитываться и другими формами войны, в которых участвуют крупные государства или негосударственные субъекты.

Да. Возьмем, к примеру, советскую оккупацию Афганистана в период с 1979 по 1989 год. Для Советов эта война представляла собой прямую интервенцию, включавшую открытое развертывание большого количества их собственных войск с целью поддержки режима союзников. Однако для американцев это представилось возможностью вступить в войну чужими руками, финансируя и вооружая моджахедов, которые хотели дать отпор Советам. Таким образом, одна и та же война представляла две различные формы вмешательства, прямую и опосредованную, для двух основных сверхдержав (смотрите следующий раздел о динамике опосредованных войн для дальнейшего обсуждения этого вопроса).

Нет. Отнесение конфликта к категории опосредованных войн не обязательно должно подтверждаться самими государствами. Действительно, внешние стороны с большей вероятностью будут называть это «иностранной внутренней помощью», «возможностями долгосрочного прогнозирования» или каким-либо другим подобным семантическим приемом.

Нет. Опять же, не столько вовлеченные стороны, скорее всего, классифицируют себя как вовлеченные в войну чужими руками, сколько более широкое, не вовлеченное международное сообщество. Но более важным моментом остается не то, кто кого просил вмешаться (например, запрос государства-клиента или предложение государства-благодетеля), а то, как само наличие оружия или денег, предоставленных извне, влияет на динамику этой войны.

Иногда с трудом. Часто к просьбе или предложению вмешательства по доверенности приводят уже существующие союзы между государствами. Однако для нас по-прежнему важно различать значение союзника как связанного договором друга, готового разделить кровавую цену войны для достижения общего стратегического видения, и государства-благодетеля, использующего стратегию опосредованной войны именно потому, что они не желают разделять это бремя. Таким образом, отношения по доверенности гораздо более непостоянны, темпераментны и оппортунистичны, чем отношения альянса, которые часто строятся на более общих основах общей идентичности или восприятия угрозы.

Это сводится к субъективной интерпретации мотивов вмешательства (подробнее см. в главе 2).

Нам следует обсудить эти мотивы. Во время таких вмешательств нам всегда нужно помнить о том, что Бертил Дюнер назвал «совместимостью интересов». Это основа отношений «благодетель — доверенное лицо», поскольку они раскрывают предполагаемую взаимную выгоду, которую приносит интервенция, если достигается стратегическая цель, мотивирующая войну опосредованно.

Это, однако, должно быть сформулировано в терминах асимметрии между действующими лицами, традиционно (но не исключительно) охватывающей более мощное, богатое ресурсами государство и менее влиятельное государственное или негосударственное посредничество.

Иногда да. Этот ответ в значительной степени основан на понимании того, что крупные государства могут невольно вести войну чужими руками от имени меньшего государства. Например, возглавляемое американцами вторжение в Ирак в 2003 году и свержение режима Саддама Хусейна осуществили долгосрочные амбиции Ирана, укрепив Тегеран в качестве выдающейся региональной державы, несмотря на отсутствие у американцев желания такого исхода. Достижение стратегической цели через посредников не обязательно должно быть сознательным или обдуманным действием.

Нет. Опосредованные войны не ведутся исключительно государствами или для них.

Особенно в период после окончания холодной войны негосударственные субъекты использовались в качестве доверенных лиц (например, использование Сирией ХАМАСа для нападения на Израиль). В главе 3 подробно рассказывается о том, кто именно ведет опосредованные войны, и исследуется динамика отношений между государствами и негосударственными субъектами.

Отношения между благотворителями и их доверенными лицами зависят от контекста и связаны со множеством вопросов, касающихся согласия, уровней вовлеченности и восприятия возможного выигрыша.

Если мы возьмем в качестве примера использование Советским Союзом опосредованных войн в 1970-х годах, то увидим, как указал Брюс Портер, что в подавляющем большинстве случаев «первоначальным стимулом для советской военной помощи был конкретный запрос от клиента из третьего мира, а не предложение Москвы». Это имеет значение для нашего понимания феномена опосредованных войн, поскольку указывает на то, что они по своей сути не являются результатом властного вмешательства более крупных внешних держав, а часто предоставляют возможности для достижения общей стратегической цели. Результаты, независимо от первоначальной причины или мотива, однако неизменно остаются теми же: усиление региональной напряженности и наводнение страны оружием, деньгами или иностранными «советниками».

Вопрос о ранее существовавших союзах между потенциальными благотворителями и клиентами, конечно, может сыграть большую роль в объяснении возникновения опосредованных войн. Если надежность североатлантического союза влияет на то, решат ли страны вступить в войну в рамках обычного межгосударственного конфликта (такого как запутанные международные договоры, вылившиеся в Первую мировую войну), то нет оснований предполагать, что уровень поддержки со стороны союзников должен, во-первых, ограничиваться войной в межгосударственном смысле, во-вторых, быть прямым, а в-третьих, открытым. Сложная динамика конфликтов или желание избежать международного осуждения могут спровоцировать определенные альянсы на демонстрацию своей солидарности косвенным образом.

Если, как утверждал Аластер Смит, нация с большей вероятностью нанесет ответный удар в случае провокации, когда она ожидает поддержки своих союзников, тогда мы должны учитывать, что выполнение пактов о коллективной безопасности и договоров о союзничестве может быть достигнуто как путем прямого вмешательства третьей стороны, так и путем косвенного участия доверенных лиц.

Тем не менее одной из наиболее тревожащих тенденций опосредованных войн остается то, каким образом они обладают способностью потенциально перерастать локальные конфликты в более крупные войны. Проблему эскалации необходимо рассматривать в разбивке по потенциальной помощи, приводящей к увеличению числа смертей в ходе гражданской войны, например из-за распространения оружия, даже если первоначальный конфликт остается локализованным в пределах его первоначальных границ, и ее потенциалу к эскалации конфликта за пределами его первоначальных границ путем заключения пактов о коллективной безопасности между соседними государствами или привлечения другой крупной державы. Исторический опыт опосредованных войн показал пагубную склонность к первому типу эскалации при относительном отсутствии второго. Мортон Гальперин утверждал в 1963 году, что то, что он называл «локальными войнами» (по сути, это региональные конфликты с опосредованным вмешательством сверхдержав), не переросло в «центральные войны» (более широкую, потенциально ядерную войну между сверхдержавами) из-за взаимодействия четырех основных факторов: внешнеполитических целей каждой стороны (которые часто сводились к минимизации участия в дорогостоящих иностранных войнах); предполагаемого риска эскалации конфликта (в частности, желания избежать ядерной напряженности); соответствующих представлений о роли силы (а именно взаимного понимания кажущейся полезности опосредованного вмешательства).

В совокупности, утверждал Гальперин, эти факторы создали взаимное американо-советское понимание опасности эскалации конфликта. Эти критерии гарантировали, что опосредованные войны в начале периода холодной войны — и, возможно, на протяжении всей той эпохи — оставались сдержанными конфликтами, которые не провоцировали открытых международных кризисов между Вашингтоном и Москвой.

В качестве промежуточной позиции между невмешательством и прямым вмешательством еще одной ключевой динамикой опосредованных войн, которую следует учитывать, является их изменчивый характер как с точки зрения отношений между благотворителем и опосредованным лицом, так и с точки зрения размера и размаха самого вмешательства. Отношения «благодетель — доверенное лицо» могут меняться с течением времени. Иногда привязанность ухудшается, и доверенное лицо больше не выполняет стратегическую задачу действовать в интересах благодетеля либо потому, что изменилась стратегическая динамика всего конфликта, либо потому, что военные действия доверенного лица недостаточны, слишком рискованны или ниже номинального уровня. Тем не менее в других случаях это влияние доверенного лица растет, и в отношениях с государством-благодетелем происходит смена власти. Результатом такого сдвига может стать возникновение гораздо более равноправного союза между ними, когда доверенное лицо сможет самостоятельно определять больше своих политических целей и военную стратегию. Это, например, произошло в части отношений между Сирией и «Хезболлой» после 2005 года (полное рассмотрение этого дела см. в главе 3).

Наркокартели Мексики — изначально формировались как прокси-силы США для борьбы с мексиканскими левыми, но вышли из-под контроля

Что касается второй текучей динамики таких конфликтов, мы можем установить, что размер и размах прокси-войн не обязательно остаются неизменными. Они могут перерасти в прямое вмешательство, как продемонстрировало американское участие во Вьетнаме в начале 1960-х годов. Во время президентства Джона Ф. Кеннеди число американских военных «советников» во Вьетнаме возросло с 685 до 16 732. Это должна была быть крупномасштабная война чужими руками, стратегия которой, как утверждал Стэнли Карноу, была основана на противодействии Кеннеди «введению американских боевых частей во Вьетнам, хотя он и не собирался признавать поражение». Значительное постепенное увеличение американской «внешней внутренней помощи» Вьетнаму выросло до такой степени, что первоначальные стратегические параметры, которые предостерегали от прямого вмешательства, были отброшены президентом Линдоном Джонсоном после нашумевшего инцидента в Тонкинском заливе в августе 1964 года. Таким образом, мы можем видеть, как в этом примере первоначальная мелкомасштабная прокси-война переросла в крупномасштабную прокси-войну, а затем превратилась в масштабную наземную войну. Война во Вьетнаме является важным эмпирическим доказательством того, как мы должны отличать опосредованное вмешательство (первоначально с участием военных «советников», не участвующих в боевых действиях) от последующего возможного прямого вмешательства (которое привело к гибели всего 56 000 американских солдат). Стоит изучить это различие более подробно.

Чем опосредованное вмешательство отличается от прямого вмешательства и тайных действий

В конце 1960-х годов Ханс Моргентау отметил, что прямое вмешательство третьей стороны, «служащее интересам национальной власти», было «древним и хорошо зарекомендовавшим себя инструментом внешней политики». Однако цель этой книги — продемонстрировать долгосрочную постоянную склонность государств, да и негосударственных субъектов, к прямому вмешательству через посредников.

Чтобы достичь этого, необходимо точно определить, насколько косвенное вмешательство через посредников заслуживает того, чтобы отделить концептуальные границы от тех, которые проводятся для прямых методов вмешательства, включая тайные действия.

Патрик Риган определяет вмешательство как «нарушающую конвенцию военную и/или экономическую деятельность во внутренних делах иностранного государства, направленную против властных структур правительства с целью повлиять на баланс сил».

Однако это определение сохраняет встроенное предположение о том, что все внешние вмешательства инициируются государством (поскольку только государства связаны конвенциями) и являются явными. Такие предположения помогают объяснить малоизвестность дискуссий в литературе о часто скрытых опосредованных вмешательствах, которые имели место в последние десятилетия. Дальнейшие предположения о том, что цель вмешательства основывается на врожденном желании принести стабильность в конкретную страну или регион (как тоже утверждает Риган), также радикально упускают из виду совершенно альтруистический способ, которым предпринимаются многие вмешательства для того, чтобы добиться стабильности (например, за счет конкурирующей региональной державы).

Любое определение опосредованной войны, включающее прямое военное вмешательство, неверно истолковывает то, что, возможно, следует рассматривать как фундаментальный краеугольный камень нашего понимания опосредованной войны: косвенное вмешательство. Прямое вмешательство представляет собой вмешательство третьей стороны и другой вид конфликта, когда государство, например, становится готовым заплатить цену крови за достижение стратегической цели, подвергая опасности свои собственные войска. Стратегия опосредованной войны, с другой стороны, позволяет обойти этот извечный моральный риск войны. Однако есть одно предостережение. Вмешательство третьей стороны может представлять собой способ опосредованной войны, если оно проводится суррогатной силой от имени невмешивающегося канала. Наиболее заметный пример подобной ситуации времен холодной войны произошел во время начала гражданской войны в Анголе в 1975 году, когда кубинские войска предприняли прямую интервенцию, но под эгидой советской опосредованной войны против проамериканских сил. Таким образом, в таких случаях благодетель остается косвенно вовлеченным (СССР поставлял оружие и финансирование) и позволяет суррогатной силе третьей стороны организовать вооруженное вмешательство от его имени (Куба предоставила рабочую силу). Однако это различие сводится на нет, если благотворитель сам начинает вмешиваться напрямую, устраняя необходимость в доверенных лицах.

Более современная иллюстрация этого важнейшего различия между прямыми и непрямыми формами вмешательства возникла в связи с горячими дебатами о растущем использовании робототехники и технологий в военных действиях. Распространение беспилотных летательных аппаратов (БПЛА) во время войны в Афганистане — особенно их использование вооруженными силами США и Центральным разведывательным управлением (ЦРУ) в племенных районах Пакистана, находящихся под федеральным управлением, — поставило использование беспилотных летательных аппаратов в центр американской кампании по искоренению лидеров террористов. Действительно, тогдашний директор ЦРУ Леон Панетта зашел так далеко, что назвал удары беспилотников «единственной игрой в городе с точки зрения попытки подорвать руководство Аль-Каиды». Эта оценка была подтверждена в 2012 году, когда New York Times сообщила, что президент Обама лично контролирует «список уничтоженных террористов», оставляя за собой окончательное разрешение на нанесение удара беспилотником по намеченным боевикам. Члены службы национальной безопасности при Обаме говорили об одобрении президентом «смертоносных действий без заламывания рук», в то время как критики его зависимости от беспилотных летательных аппаратов утверждали, что атаки с БПЛА обеспечивают лишь краткосрочную тактическую эффективность и отвлекают Белый дом от поиска долгосрочных стратегических решений проблемы исламистского терроризма. Однако подобная критика не помешала военным США и ЦРУ сделать беспилотники центром своих усилий по борьбе с терроризмом. Их привлекательность заключается в их легкости, маневренности без участия человека. Они также сравнительно дешевле и долговечнее обычных военных самолетов. Беспилотник Predator (один из наиболее часто используемых беспилотных летательных аппаратов) стоит 4,5 миллиона долларов, что в восемьдесят пять раз меньше, чем истребитель F-22 fi, и он может находиться в воздухе до двадцати четырех часов подряд. Следовательно, беспилотные летательные аппараты привлекательны для правительств с точки зрения финансовых затрат и человеческих ресурсов. Если «Хищник» будет сбит, нет никаких опасений по поводу гибели пилота (это, конечно, предполагает игнорирование высокой вероятности «сопутствующего ущерба» среди невинных гражданских лиц). Вместо этого беспилотные летательные аппараты, действующие сегодня над Афганистаном и Пакистаном, пилотируются более чем в 7000 милях от базы ВВС США в Неваде. Они используют спутниковую связь для управления взлетом, посадкой дрона и выпуском ракеты (обычно ракеты Hellfire с лазерным наведением).

Хотя первоначально «Хищники» использовались только в целях наблюдения, вскоре они были вооружены, что позволило точно координировать удары с очень большого расстояния. К 2008 году в распоряжении США было более 5000 беспилотных летательных аппаратов — вдвое больше самолетов, пилотируемых людьми.

Однако отсутствие пилота-человека не означает, что мы должны автоматически предполагать, что дроны являются новыми представителями в небе. Удаление военнослужащих из летательного аппарата само по себе не является фундаментальной причиной, для того чтобы классифицировать атаки беспилотных летательных аппаратов как аспект опосредованной войны. Исключительно технологическая составляющая этой формы ведения войны не делает беспилотники механизмом убийства по доверенности. Беспилотники могут пилотироваться косвенно, но они выполняют операции напрямую. Беспилотные летательные аппараты имеют военную маркировку США, иногда включая американскую fl ag. Несмотря на то что беспилотные летательные аппараты изготовлены из композитных материалов и управляются со спутника, они являются еще одним проявлением того, как государство напрямую ведет войну с другим государством или негосударственным субъектом. Война с беспилотниками может быть новаторской, даже футуристической по своей концепции, но она остается такой же прямой формой ведения войны, как пилотируемая воздушная бомбардировка или ракетный удар, наносимый с военного корабля. Единственный способ, которым беспилотники могли быть использованы в контексте опосредованной войны, — это если бы они использовались тайно от имени другого государства или группы в конфликте, в котором США не принимали прямого участия.

Но их использование в данный момент США для продолжения своих военных действий прямыми методами в Афганистане означает, что беспилотник в настоящее время не является инструментом опосредованной войны. Однако это не означает, что нельзя сбрасывать со счетов его потенциальное использование в подобных конфликтах в будущем.

Именно фундаментальное различие между прямыми и косвенными формами вмешательства приводит к необходимости отделять опосредованные войны от более широкого термина «тайные действия». ЦРУ формально определяет тайные действия как «операцию, направленную на воздействие на правительства, события, организации или отдельных лиц способом, который не обязательно приписывается спонсирующей державе; он может включать политическую, экономическую, пропагандистскую или военизированную деятельность». На первый взгляд, такое вызывающее определение имеет много общего с характеристиками опосредованных войн, включая их часто тайный характер, использование многочисленных тактик и цель повлиять на результаты. Тем не менее под внешним лоском тайные и опосредованные войны различаются по ключевым вопросам, которые требуют отдельной классификации. По сути, тайные действия требуют от государства размещения сотрудников разведки или сил специального назначения в другой стране. Это представляет собой форму прямого вмешательства. Скрытый характер таких действий не отменяет того факта, что государство А разместило агентов внутри государства В для проведения того, что Уильям «Дикий Билл» Донован, легендарный глава американской армии военного времени, один из создателей Управления стратегических служб (УСС), красноречиво назвал «подрывными операциями за рубежом». Опосредованные войны также могут вестись скрытно, но они основаны на основополагающей предпосылке непрямого прямого участия, когда государство А нанимает доверенных лиц в государстве В для проведения для них «подрывных операций». Сотрудники спецслужб и сил специального назначения, конечно, играют определенную роль в ведении опосредованных войн, но это происходит только в качестве инструкторов и консультантов. Кроме того, следует также отметить, что, как и другие прямые формы вмешательства, тайные действия могут быть следующим шагом, предпринятым государствами после начала опосредованной военной стратегии. Опосредованные войны могут перерасти в более прямые формы тайных действий.

Карта показывает, в каких странах американские прокси, финансировавшиеся через USAID, были наиболее активны

Что касается аналогичной темы, двойное применение стратегии опосредованной войны наряду со стратегией прямого вмешательства также не следует рассматривать как противоречащее. Усилия 2011 года по свержению ливийского лидера полковника Муаммара Каддафи являются идеальной иллюстрацией того, что они не являются взаимоисключающими. Стремясь установить новый политический порядок в Ливии, но не желая полностью задействовать военные ресурсы для достижения этого, некоторые страны НАТО предприняли агрессивную воздушную кампанию для оказания прямой помощи силам повстанцев путем бомбардировок военных объектов Каддафи и узлов связи. Это открытое применение силы стало наиболее наглядным проявлением интервенционистской смены режима.

Однако параллельная стратегия опосредованной войны также была предпринята внешними державами, чтобы подорвать позиции Каддафи и косвенно поддержать дело повстанцев. Просочившиеся документы свидетельствуют о том, что в марте 2011 года, ближе к началу восстания, американцы потребовали, чтобы их союзники из Саудовской Аравии поставляли оружие повстанцам, выступающим против Каддафи, по доверенности, хотя еще предстоит выяснить, был ли этот запрос выполнен. По мере того как весной того же года восстание набирало обороты, уровень участия американских и британских посредников возрастал, и обе страны принимали решения о предоставлении повстанцам телекоммуникационного оборудования, чтобы улучшить их способность координировать атаки на силы Каддафи. К июню многонациональная контактная группа по Ливии собралась в Абу-Даби и коллективно пообещала пожертвовать более 1 миллиарда долларов политическому крылу повстанческого движения — Национальному переходному совету (ПНС). Предполагалось, что этот финансовый акт доверенного вмешательства усилит мощь повстанцев, чтобы они могли приобретать свое собственное оружие. Авиаудары НАТО, возможно, попали в заголовки газет в связи с возможным свержением полковника Каддафи, но косвенное вмешательство помогло повстанцам одержать победу с помощью механизмов косвенной поддержки.

Гражданская война в Испании (1936–1939) — еще один яркий пример того, как прямое и косвенное вмешательство может сосуществовать в одном и том же пространстве сражений. В этом случае мы можем видеть, как внешняя поддержка двух междоусобно воюющих группировок может представлять собой прямое вмешательство третьей стороны (нацистской Германии в поддержку националистов генерала Франсиско Франко) и войну чужими руками (создание Коминтерном Международных бригад на расстоянии вытянутой руки) одновременно. Характеристика конфликта как «опосредованной войны» не обязательно применима ко всем вовлеченным сторонам, как продемонстрирует это конкретное тематическое исследование.

Тематическое исследование: Гражданская война в Испании

Распространенной интеллектуальной тенденцией было воспринимать высокий уровень вмешательства в гражданскую войну в Испании как предвестие более широкой борьбы между фашизмом и его противниками, которая охватит остальную Европу в 1939 году. Энтони Бивор зашел так далеко, что назвал гражданскую войну в Испании «опосредованной мировой войной», учитывая, что количество внешнего вмешательства свидетельствовало о разжигании идеологической борьбы, которую переживал весь континент. Тем не менее мы должны углубить нашу интерпретацию событий в Испании во время этого конфликта, чтобы увидеть, как они предоставили фашистской Германии и Италии, а также коммунистическому Советскому Союзу возможность сдерживать распространение идеологии своих соперников без официального объявления войны. Стратегический интерес к исходу гражданской войны в Испании был важен из-за последствий, которые она повлечет за собой не столько внутри Испании, сколько за ее пределами.

В этом смысле Гражданская война в Испании имеет меньше аналогий со Второй мировой войной и больше с более поздними идеологическими битвами времен холодной войны, в результате чего внешнее вмешательство во внутригосударственные конфликты стало стандартной практикой участия сверхдержав по доверенности.

Несмотря на то что обе воюющие группировки в Испании получали значительные объемы помощи, оружия и финансирования из внешних источников, решающим различием оставалось предоставление Германией и Италией боевого персонала, санкционированного Гитлером и Муссолини, для националистического дела генерала Франсиско Франко. Это контрастировало с опорой республиканцев на иностранных добровольцев для увеличения своих боевых сил и пактом о невмешательстве, которого придерживались союзные державы (за вычетом политического и материально-технического руководства, предлагаемого Советским Союзом). Это косвенное советское вмешательство координировалось Коминтерном, а не централизованно через Кремль, что способствовало еще большему использованию призмы опосредованной войны для рассмотрения этого конфликта.

В августе 1936 года, после переворота Франко, Коминтерн направил делегатов в Испанию, а Сталин санкционировал первую поставку советского оружия в помощь испанским товарищам.

Однако эта советская помощь не была альтруистически пожертвована на благо республиканцев. Русские взяли крупные выплаты из доли республиканского правительства в золотом запасе Испании в качестве оплаты поставок. Возможно, именно получение этой советской помощи позволило Испанской коммунистической партии доминировать над спектром антифашистских фракций, во многом благодаря огромному количеству полученных материальных средств. В течение месяца после приказа Сталина СССР перевез около 100 самолетов и 100 танков, а также множество орудий, боеприпасов, транспортировал грузовики и бронетехнику в Испанию. Импорт-экспортные фирмы были созданы в городах по всей Европе, каждая из которых контролировалась представителем советской тайной полиции, НКВД, в качестве прикрытия для переправки оружия в Испанию. Рассекреченные российские документы показывают, что в период с октября 1936 по август 1938 года СССР отправил в Испанию пятьдесят два судна, груженных оружием. В эти поставки были включены накопленные 331 танк, 657 самолетов и более 400 000 орудий.

Однако эти поставки оружия были не самыми значительными.

В сентябре 1936 года Коминтерн решил создать Интернациональные бригады как массовую добровольческую суррогатную силу для оказания помощи республиканским военным усилиям. На протяжении всей войны 32–35 тыс. мужчин пятидесяти трех разных национальностей записались служить в его ряды. Это число является свидетельством политики Коминтерна, требующей от каждой Коммунистической партии как в Восточной, так и в Западной Европе набрать необходимое количество новобранцев.

Однако, несмотря на свой многонациональный состав, руководство интернациональных бригад, несомненно, было советским.

Интерпретация бригад как советских заменителей подкрепляется постоянным присутствием по меньшей мере 800 советских военных «советников» на протяжении всей войны, которые наблюдали за подготовкой подразделений бригады и командованием ими.

В течение первых четырех месяцев войны стало очевидно, что крупные военные действия опосредованно от имени Советского Союза, как посредством косвенных поставок оружия, так и опосредованных поставок суррогатных вооруженных сил через Коминтерн, оказывали очевидное влияние на форму конфликта.

Это было наиболее очевидно при оценке жизненно важной роли, которую Международные бригады сыграли в предотвращении падения Мадрида войсками Франко уже в ноябре 1936 г.

Фашистские союзники Франко были настолько обеспокоены заметным преимуществом, которое косвенная советская помощь предоставляла республиканцам, что Германия, в частности, стремилась усилить их участие в войне в Испании более прямым образом. Создание и развертывание печально известного легиона «Кондор» в ноябре 1936 года стало самым явным признаком прямого немецкого вмешательства в дела Испании. Легион насчитывал около 100 самолетов (наиболее печально известное участие которых в войне произошло, когда они нанесли ковровые удары по баскскому городу Герника 26 апреля 1937 года), 24 танка и около 5000 военнослужащих.

К началу 1937 года эти немецкие цифры были дополнены прибытием 17 000 итальянцев (преимущественно солдат), развернутых по приказу Муссолини. Считалось, что эти прямые переброски войск стран Оси примерно соответствовали количеству коммунистических заместителей в Интернациональных бригадах, которые перешли границу Испании к концу 1936 г.

Гражданская война в Испании служит ярким напоминанием о том, как две противоборствующие стороны могут использовать взаимоусиливающую пропаганду для повышения уровня внешнего вмешательства прямого или косвенного характера. И республиканцы, и националисты сыграли на опасениях злонамеренного фашистского и коммунистического вмешательства соответственно, чтобы побудить международных союзников направить помощь в духе солидарности. Предстоящий характер внешней поддержки как кажущееся подтверждение пропаганды соперников способствовал эскалации войны и обеспечил одновременное осуществление различных видов интервенции: прямой фашистской интервенции путем развертывания войск и опосредованной коммунистической интервенции путем использования суррогатных сил и поставок оружия.

Основываясь на этом понимании того, каким образом прокси-войны могут быть локализованы в рамках других форм конфликтов, в следующей главе анализируются причины, по которым ведутся прокси-войны, и объясняется, почему они так привлекательны для тех, кто в них участвует.

В чем привлекательность войны по доверенности?

Опосредованные войны возникают, когда государства или негосударственные субъекты, исходя из восприятия интересов, идеологии и риска, соглашаются с тем, что прямое вмешательство в конфликт было бы либо неоправданным, либо слишком дорогостоящим (политически, финансово или материально), которого можно избежать, незаконным или неосуществимым. Цель этой главы — изучить, как государства приходят к этим предположениям, выяснив, почему прокси-войны привлекают тех, кто в них участвует. Какими характеристиками обладают прокси-войны, которые поощряют участников? Как мы можем теоретически осмыслить мотивы, которые государства и негосударственные субъекты имеют для совершения актов косвенного вмешательства в чужие войны? И почему проводятся опосредованные вмешательства, которым отдается предпочтение перед другими способами вмешательства?

Эта книга основана на многотеоретическом понимании того, почему войны чужими руками привлекательны. В основе этого лежит общепринятое реалистическое допущение о том, что расчеты государств и негосударственных субъектов относительно того, вмешиваться через посредников или нет, основываются на неизбежном признании собственных интересов. В этой главе будут предложены эмпирические примеры, которые подчеркивают этот фундаментальный мотив как причину для получения минимального вклада, но максимальной выгоды от зарубежных войн. Хотя это может быть основой, реализм является полезным, но не полностью адекватным теоретическим инструментом. Учитывая сложности опосредованных войн, любое теоретическое объяснение этого явления должно отражать горизонты нашего понимания. Так, например, в этой главе утверждается, что либеральные представления об «устаревании большой войны» могут многое рассказать нам о привлекательности косвенного вмешательства.

Кроме того, утверждается, что реализм недостаточно учитывает важную роль идеологических мотивов в принятии стратегий ведения войны опосредованными силами из-за неотъемлемой роли идеологии в формировании идентичности и, следовательно, в построении альянсов. В нем также утверждается, что взаимодействие с восприятием риска тоже жизненно важно для получения более целостного понимания привлекательности «правдоподобного отрицания» в условиях опосредованной войны.

Еще в середине 1970-х годов Фредерик Пирсон выделил шесть основных причин, по которым государства вмешиваются в дела других стран.

Хотя он прямо не ссылался на косвенное вмешательство, ясно, что изложенные им критерии, безусловно, охватывают некоторые из основных мотивов косвенного вмешательства, рассмотренных в этой книге:

1. Территориальное приобретение

(посредством расширения региональной «сферы влияния» в смысле опосредованной войны).

2. Защита социальных групп (отсюда и включение в эту книгу вопросов, касающихся формирования идентичности и роли, которую этнические диаспоры могут играть в опосредованных войнах).

3. Защита экономических интересов (таких, например, как опосредованные войны, предпринимаемые для установления контроля над ресурсами, как будет показано при обсуждении стратегий опосредованных войн Китая в Африке в главе 5).

4. Защита дипломатических или военных интересов.

5. Идеология.

6. Региональные энергетические балансы.

В дополнение к списку Пирсона необходимо добавить еще несколько мотивов, если мы хотим понять весь спектр причин, по которым предпринимаются прокси-войны.

7. Восприятие вероятного успеха (главным образом в связи с ущербом, причиненным сопернику, непосредственно вовлеченному в конфликт).

8. Восприятие эскалации конфликта (номинально — предотвращение его, что могло бы произойти, если бы было предпринято прямое вмешательство).

В оставшейся части главы будет рассмотрено, как эти различные мотивы стали определять то, каким образом войны опосредованными силами получили столь широкое распространение в международных отношениях, и позволят нам лучше понять, почему привлекательно непрямое вмешательство. Это основано на убеждении, что опора на одну-единственную теоретическую школу ограничивает нашу способность видеть взаимосвязь этих мотивов. Как показывает исторический опыт, многочисленные катализаторы работают бок о бок при анализе причин опосредованных войн. Вкратце возвращаясь к тематическому исследованию из предыдущей главы, мы можем видеть, что Советский Союз начал войну чужими руками в Испании по двум основным причинам: чтобы остановить распространение фашизма и гарантировать, что внутренняя политика испанского республиканского движения перейдет под советский контроль. Это двойное объяснение демонстрирует параллельные мотивы развязывания войны чужими руками: идеологию и интересы.

В этой книге утверждается, что прокси-войны являются основой отношений между благотворителем, который является государственным или негосударственным субъектом, внешним по отношению к динамике существующего конфликта, и их избранными доверенными лицами, которые являются каналом поставки оружия, обучения и финансирования от благотворителя. Следовательно, вопрос о том, кто участвует в опосредованных войнах, требует детального рассмотрения механизмов косвенной помощи, которые создаются между двумя или более государствами, между государствами и негосударственными субъектами, а также между группами негосударственных субъектов. Можно утверждать, что существует четыре типа отношений между этими действующими лицами, которые формировали динамику опосредованных войн в прошлом и настоящем. Это когда:

• государство использует другое государство (в качестве суррогатной силы);

• государство использует негосударственного субъекта (такого как террористическая организация, группа ополченцев или частная военная компания);

• негосударственный субъект использует государство;

• негосударственный субъект использует другого негосударственного субъекта (в качестве суррогатной силы).

Эта глава посвящена деконструкции этих взаимосвязей и изучению того, как недавние примеры косвенного вмешательства раскрывают широкий спектр опосредованных военных ставок.

Она начнется с изучения того, как государства, особенно сверхдержавы, пришли к принятию стратегий ведения войны опосредованными силами в качестве основы своих интересов и возможностей идеологического проецирования. Но прежде чем начать это обсуждение, стоит объяснить, почему около 45 участников международной системы не следует классифицировать как участников войны по доверенности. В частности, на ум приходят две группы: неправительственные организации (НПО) и международные организации (МО). Оба этих участника, возможно, не соответствуют стандартам, определяющим, кто сражается в войне чужими руками, потому что их цели и задачки не укладываются в более широкие рамки того, что представляет собой война чужими руками. НПО, в основном организации по оказанию гуманитарной помощи, и ИОС, а именно Организация Объединенных Наций и ее специальные миротворческие миссии, в основном занимаются облегчением страданий в истерзанных войной общинах и быстрым и мирным урегулированием продолжающегося насилия. Их цели не состоят в том, чтобы добиться победы одной стороны над другой. Просто их присутствие в зоне боевых действий не соответствует тому, чем по сути является опосредованное вмешательство: благодетель должен хотеть продвигать цель войны. Доставка гуманитарной помощи не является продвижением военной цели, равно как и многосторонние усилия по разделению враждующих группировок. Таким образом, неуместно классифицировать НПО или ИО как субъектов, ведущих опосредованные войны. В основном это было прерогативой государств и склонных к насилию негосударственных субъектов (ВНСА).

Не существует единого способа ведения опосредованных войн.

Использование различных стратегий ведения опосредованной войны — давнее явление в истории ведения войн. Таким образом, мы можем воспринимать многообразие подходов именно в том виде, в каком они были применены. В этой главе будут рассмотрены основные компоненты стратегии опосредованной войны и проанализирован каждый аспект, включая предоставление рабочей силы (через суррогаты), доставку материальных средств (таких как оружие), финансовую помощь и невоенные средства (механизмы так называемой «мягкой силы»).

В эпоху, когда мир переживает глобальный финансовый спад, а изображения наполненных бутылками кофров на экранах телевизоров укрепляют отношение Запада к отправке войск за границу, использование прокси-сил имеет как экономическую, так и политическую привлекательность для современных государств. Такое рыночное устройство, которое, казалось бы, ценит жизни одной группы солдат больше, чем другой, может быть нежелательным, даже отвратительным, однако по мере того, как давление новых возникающих угроз увеличивает возможности и устойчивость либеральных государств, характер ведения боевых действий будет адаптироваться в соответствии с процессами глобализации. По мере развития XXI века снижается готовность граждан добровольно вступать в постоянно сокращающиеся национальные армии, растет стоимость передовых военных технологий и, особенно после затяжных и дорогостоящих войн в Ираке и Афганистане, снижается аппетит к повторным экспедиционным действиям против повстанцев. Однако эти симптомы присутствуют, несмотря на неизбежное стремление государств не терять и не уступать стратегические интересы. В сочетании эти сосуществующие пристрастия не обязательно являются взаимоисключающими.

Возможно, можно предвидеть, что более широкое использование марионеточных сил позволит обойти проблемы низкого уровня призыва на военную службу, общественного неприятия потерь и ограниченных оборонных бюджетов без явного отказа государств от своих интересов в конкретном конфликте или регионе. Как утверждал Филип Боббитт в 2003 году: «В будущем использование местных прокси-армий может предложить экономическую альтернативу более дорогому применению американской армии [и] могло бы обеспечить необходимый элемент наземного контроля, не рискуя жизнями американцев в той же степени, что и сухопутные войска США». Указатели, безусловно, указывают в этом направлении. Тем не менее является ли этот путь желательным, остается явно сомнительным.

Центральное значение опосредованных войн для будущего конфликтов — это то, к чему политики и военные лидеры уже готовятся. В отчете Министерства обороны Великобритании за 2010 год, озаглавленном Будущий характер конфликтов, утверждается, что войны в ближайшие десятилетия «будут классифицироваться как мозаика противников, угроз и ответных мер». Нашими противниками будут государства, негосударственные структуры и марионетки; они будут сотрудничать там, где видят взаимную выгоду». Предвидение этого наблюдения вполне может стать очевидным в результате объединения четырех основных изменений в природе современных войн и международных отношений, которые по очереди будут проанализированы в оставшейся части этой главы: возникновение современного «вьетнамского синдрома», который привел к снижению общественного и политического аппетита Запада к крупномасштабным «трясинам» борьбы с повстанцами на фоне глобальной рецессии; рост известности и значения частных военных компаний (ЧВК) в современных условиях; военные действия; растущее использование киберпространства в качестве платформы для косвенного ведения войны; возвышение Китая как мировой сверхдержавы.

Эта книга представляет собой попытку вернуть концепции войны опосредованными силами от ее традиционных коннотаций времен холодной войны, связанных со вмешательством сверхдержав, и переопределить ее параметры как постоянный компонент ведения войны с новой актуальностью для направления войны в современном мире. Если жизнь отвратительна, жестока и коротка, как хотел заставить нас поверить Томас Гоббс, то, по-видимому, она также пронизана постоянным желанием вмешиваться в дела других. Как выразился К. Дж. Холсти, «вмешательство того или иного рода стало нормой» в международных отношениях. Таким образом, опосредованные войны сохранили существенную привлекательность для государств, несмотря на окончание холодной войны, начало (и кажущийся конец) глобальной войны с терроризмом, а также взлет и падение различных конкурирующих государств-сверхдержав.

Прокси-войны являются обычной чертой современных конфликтов, однако при этом сохраняется высокий уровень концептуальной анонимности. Такие конфликты в настоящее время разгораются в современном мире и часто перерастают в более масштабные войны. Это исследование было попыткой осветить особенности опосредованных войн, чтобы способствовать более широкому пониманию причин, поведения и последствий этой часто повторяющейся, но малоприбыльной формы конфликтов. Это попытка, предпринятая при полном признании относительной анонимности ярлыка «война чужими руками» в научной литературе по безопасности, в сообщениях СМИ из зон боевых действий и, что важно, в заявлениях самих политиков о внешней политике и безопасности (во многом потому, что они часто пытаются сохранить любое косвенное вмешательство в секрете).

Давайте возьмем недавний громкий конфликт — восстание в Сирии, начавшееся в марте 2011 года, — и исследуем, как лежащий в основе опосредованной войны компонент привлек внимание некоторых воюющих группировок, не уделяя такой динамике серьезного аналитического внимания.

Усиление репрессий президента Башара аль-Асада против диссидентских групп, выступающих против его кумовства, при захвате власти в начале 2012 года обратило внимание всего мира на то, что казалось последней частью восстаний Арабской весны. Массовые убийства мирных жителей в городах Хомс и Хула вызвали интенсивные дебаты о необходимости и жизнеспособности начала прямого военного вмешательства, возможно, под эгидой Организации Объединенных Наций, с целью положить конец зверствам.

Но в обсуждениях и просьбах некоторых сторон, вовлеченных в насилие, сохранялся отчетливый подтекст, который свидетельствовал о желании превратить конфликт в Сирии в войну чужими руками. На конференции «Друзей Сирии», организованной Лигой Арабских государств в феврале 2012 года в Тунисе, антиасадовский Сирийский национальный совет (SNC) лоббировал делегатов семидесяти присутствующих стран, чтобы разрешить им импортировать оружие, чтобы они могли сражаться с сирийской армией и проправительственными ополченцами. Как заявил представитель SNC: «Если режим не сможет прекратить насилие в отношении граждан, Друзья Сирии не должны препятствовать отдельным странам оказывать помощь сирийской оппозиции посредством военных советников, обучения и предоставления оружия для самозащиты». Эта просьба была равносильна призыву к международному сообществу вмешаться в Сирию через посредников в попытке подорвать авторитет президента Асада и в конечном итоге отстранить его от власти. Тем не менее эти усилия вызвали резкую критику со стороны некоторых мировых лидеров. Премьер-министр Ирака Нури аль-Малики, опираясь на недавний опыт опосредованного вмешательства своей страны, предупредил, что «возможность вооружить любую из сторон конфликта приведет к региональной и международной опосредованной войне в Сирии».

Несмотря на предупреждение Малики, похоже, что как друзья, так и враги режима Асада прибегли к косвенному вмешательству в Сирию, поскольку патовая ситуация в Совете Безопасности ООН затянула возможность прямого вмешательства. В марте 2012 года британское правительство объявило, что удваивает бюджет невоенной помощи сирийским оппозиционным группам на $500,000. Министр иностранных дел Уильям Хейг указал, что помощь будет распространяться на оборудование связи и инициативы гражданского общества. В ходе допроса в Сенатском комитете по вооруженным силам в том же месяце министр обороны США Леон Панетта отказался исключить возможность поставок оборудования повстанческим группам в будущем. К августу 2012 года британское правительство санкционировало поставку «несмертельного оборудования» на сумму еще 5 миллионов фунтов стерлингов антиасадовским группировкам внутри Сирии. Союзники президента Асада, а именно Россия, также разрабатывают прокси-методы, с помощью которых можно поддержать своего союзника. Несмотря на отрицания Кремлем того, что Россия помогала Асаду в репрессиях против собственного народа, в июне 2012 года стало известно, что Россия пыталась экспортировать Асаду боевые вертолеты и ракеты, после того как российское грузовое судно MV Alaed, направлявшееся в Сирию, было остановлено у берегов Шотландии, после того как его содержимое было раскрыто лондонской страховой компании судна. Спекуляции вокруг российской помощи Асаду усилились в октябре 2012 года, когда турецкие военные принудили к посадке российский пассажирский самолет, направлявшийся в Дамаск, по подозрению в том, что он использовался для контрабанды военной техники в Сирию из Москвы. По все стороны этого все более ожесточающегося конфликта, похоже, соответствующие союзники прибегают к опосредованному вмешательству как средству оказания помощи своему делу на расстоянии перед лицом международных разногласий по поводу приемлемости прямого вмешательства. Конфликт в Сирии, рассматриваемый наряду с опосредованным компонентом интервенции в Ливии, указывает на то, каким образом Арабская весна потенциально может превратиться в гигантскую войну опосредованно, как и опасался Нури аль-Малики. Это свидетельствует о сохраняющейся привлекательности опосредованной войны для государств, которые стремятся максимизировать свои собственные интересы и/или идеологическое видение. Рассматриваем ли мы примеры времен холодной войны, войны с терроризмом или Арабской весны, мы можем наблюдать постоянные усилия государств и негосударственных субъектов по вовлечению в формы непрямого ведения войны.

В речи перед конгрессом 20 сентября 2001 года, вскоре после террористических атак 11 сентября, президент Джордж У. Буш задал этот вопрос: «Почему они нас ненавидят?» Его ответ: «Они ненавидят наши свободы — нашу свободу религии, нашу свободу слова, нашу свободу голосовать». Позже он прокомментировал, что был поражен, «что существует такое непонимание того, что представляет собой наша страна, что люди нас ненавидят. Я просто не могу в это поверить, потому что я знаю, насколько мы хороши».

Но насколько мы «хороши» на самом деле? Если мы такие хорошие, почему мы вызываем такую ненависть за границей? Что мы сделали, чтобы навлечь на себя такой сильный «удар»?

Эта книга представляет собой руководство по некоторым мерам политики во время и после холодной войны, которые вызвали и продолжают вызывать «ответный удар» — термин, изобретенный ЦРУ для описания вероятности того, что наши тайные операции в других странах приведут к ответным мерам против американцев, гражданских и военных, дома и за рубежом. Blowback был впервые опубликован весной 2000 года, примерно за восемнадцать месяцев до 11 сентября. Моим намерением при написании этого письма было предупредить моих соотечественников-американцев о характере и проведении внешней политики США за предыдущие полвека, уделяя особое внимание периоду после распада Советского Союза в 1991 году. Я утверждал, что многие аспекты того, что американское правительство делало по всему миру, фактически вызывали ответные атаки со стороны принимающих стран. Я не предсказывал события 11 сентября, но я четко заявил, что акты возмездия грядут и их следует предвидеть. «Мировая политика в двадцать первом веке, — писал я, — по всей вероятности, будет определяться главным образом последствиями второй половины двадцатого века, то есть непреднамеренными последствиями холодной войны и решающим решением Америки сохранить позицию холодной войны в мире после окончания холодной войны».

В течение первого года после публикации Blowback в Соединенных Штатах по большей части игнорировался. Лишь немногие из основных книжных рецензий обратили на это внимание, а орган палаты представителей Совета по международным отношениям, Foreign Affairs, написал, что «Blowback читается как комикс».

Неудивительно, что реакция в других странах мира была несколько иной. Книга была быстро переведена на немецкий, итальянский и японский языки, а редактор иностранных новостей Der Spiegel даже прилетел в Калифорнию, чтобы взять у меня интервью по этому поводу.

Отсутствие интереса внутри страны резко изменилось после 11 сентября 2001 года. Книга была переиздана восемь раз менее чем за два месяца и стала подпольным бестселлером среди американцев, внезапно осознавших или по крайней мере отчаявшихся узнать о некоторых реалиях мира, в котором они жили. Катастрофические события первого года нового тысячелетия не только пролили необычный свет на самопровозглашенную роль Соединенных Штатов как «незаменимой нации» и «последней оставшейся сверхдержавы», но также поставили серьезные вопросы и новые опасности перед другими правительствами, которым внезапно задали вопрос, за или против нашей «войны с террором». Термин «ответный удар» превратился из эзотерического термина, используемого ЦРУ, практически в слово нарицательное, появляясь при обсуждении многочисленных бедствий, которые начали обрушиваться на Соединенные Штаты — от нападений сибирской язвы на сенаторов, СМИ и другие объекты до отмены конгрессом Билля о правах путем принятия Патриотического акта (76 голосами против 1 в сенате и 337 голосами против 79 в палате представителей). Кроме того, во всем мире было широко распространено мнение, что Америка этого добилась.

Действия, которые вызывают ответный удар, обычно хранятся в полном секрете от американской общественности и большинства ее представителей в конгрессе. Это означает, что когда ни в чем не повинные гражданские лица становятся жертвами ответного удара, они поначалу не в состоянии представить это в контексте или понять последовательность событий, которые привели к нему. В своем самом строгом определении «ответный удар» означает не просто реакцию на исторические события, а скорее на тайные операции, проводимые правительством США, которые направлены на свержение иностранных режимов, или на казнь людей, которых Соединенные Штаты хотят уничтожить «дружественными» иностранными армиями, или на помощь в проведении государственных террористических операций против населения за рубежом. Американский народ может и не знать, что делается от его имени, но те, кто получает информацию, наверняка знают — включая народ Ирана (1953), Гватемалы (1954), Кубы (с 1959 по настоящее время), Конго (1960), Бразилии (1964), Индонезии (1965), Вьетнама (1961–1973), Лаоса (1961–1973), Камбоджи (1961–1973), Греции (1967–1974), Чили (1973), Афганистана (с 1979 по настоящее время), Сальвадора, Гватемалы и Никарагуа (1980-е) и Ирака (1991 по настоящее время), и это лишь самые известные очевидные случаи.

В более широком смысле «отдача» — это еще один способ сказать, что нация пожинает то, что посеяла. Хотя отдельные люди обычно знают, что они посеяли, они редко обладают такими же знаниями на национальном уровне, тем более что очень многое из того, что посеяли менеджеры американской империи, держалось в секрете. Как концепция, отдача, очевидно, легче всего воспринимается в ее простых проявлениях. Непреднамеренные последствия американской политики и действий в стране X приводят к взрыву бомбы в американском посольстве в стране Y или гибели американца в стране Z. Конечно, множество американцев были убиты таким образом, от католических монахинь в Сальвадоре до туристов в Уганде, которые просто случайно забрели в скрытые имперские сценарии, о которых они ничего не знали.

Но отдача вряд ли ограничивается такими достаточно простыми примерами. В расширенном смысле это также включает упадок ключевых отраслей американской промышленности из-за ориентированной на экспорт экономической политики наших сателлитов, милитаризм и высокомерие власти, которые неизбежно вступают в конфликт с нашей демократической структурой правления, а также искажения нашей культуры и основных ценностей, поскольку от нас все чаще требуют попыток оправдать наш империализм.

Термин «ответный удар» впервые появился в секретном правительственном документе в отчете ЦРУ о результатах тайного свержения иранского правительства в 1953 году. В 2000 году Джеймс Райзен из New York Times объяснил: «Когда Центральное разведывательное управление помогло свергнуть Мохаммеда Моссадыка с поста премьер-министра Ирана в 1953 году, обеспечив шаху Мохаммеду Резе Пехлеви еще 25 лет правления, ЦРУ уже понимало, что его первая попытка свергнуть иностранное правительство не будет последней. ЦРУ, которому тогда было всего шесть лет и которое было глубоко привержено победе в холодной войне, рассматривало свои тайные действия в Иране как план заговоров по всему миру и поэтому заказало “секретную историю”, в которой будущим поколениям оперативников ЦРУ будет подробно рассказано, как это было сделано. Среди иногда любопытного жаргона шпионского мира — “безопасные базы”, “активы” и тому подобное — ЦРУ предупреждает о возможности “ответного удара”. Это слово… с тех пор вошло в обиход как сокращение для обозначения непреднамеренных последствий тайных операций».

Теракты 11 сентября напрямую связаны с событиями 1979 года, когда ЦРУ, наделенное всей полнотой президентских полномочий, начало проводить свою крупнейшую в истории тайную операцию — тайное вооружение афганских борцов за свободу (моджахедов) для ведения опосредованной войны против Советского Союза, которая включала вербовку и обучение боевиков со всего исламского мира. Различные члены нынешнего кабинета Буша были соучастниками событий 11 сентября. Бывший генерал Колин Пауэлл, безусловно, знает, почему «они» могут нас ненавидеть. Он был последним советником Рональда Рейгана по национальной безопасности, а затем председателем Объединенного комитета начальников штабов при администрации Джорджа Буша-старшего. Среди других — бывший министр обороны Дик Чейни, бывший сотрудник аппарата Совета национальной безопасности Кондолиза Райс, бывшее доверенное лицо Рейгана и эмиссар Саддама Хусейна Дональд Рамсфелд, бывший сотрудник Пентагона в администрациях Рейгана и Джорджа Буша-старшего Пол Вулфовиц и многие другие. На протяжении 1980-х годов эти чиновники разрабатывали и осуществляли тайную войну в Афганистане, а затем, после вывода войск Советского Союза, приняли решение отказаться от американских исламских агентов.

Вторжение СССР в Афганистан было намеренно спровоцировано. В своих мемуарах 1996 года бывший директор ЦРУ Роберт Гейтс пишет, что американские спецслужбы на самом деле начали помогать партизанам-моджахедам в Афганистане не после советского вторжения в эту страну, а за шесть месяцев до него. А в 1998 году в интервью французскому еженедельнику Le Nouvel Observateur советник бывшего президента Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский недвусмысленно подтвердил утверждение Гейтса.

«Согласно официальной версии истории, — сказал Бжезинский Nouvel Observateur, — помощь ЦРУ моджахедам началась в 1980 году, то есть после вторжения Советской армии в Афганистан 24 декабря 1979 года. Но реальность, которую до сих пор тщательно скрывали, совершенно иная: действительно, 3 июля 1979 года президент Картер подписал первую директиву о тайной помощи противникам просоветского режима в Кабуле. И в тот же день я написал записку президенту, в которой объяснил ему, что, по моему мнению, эта помощь вызовет советское военное вмешательство».

Когда его спросили, сожалеет ли он об этих действиях, Бжезинский ответил:

«Сожалеть о чем? Та секретная операция была отличной идеей. В результате она заманила русских в афганскую ловушку, и вы хотите, чтобы я сожалел об этом? В тот день, когда Советы официально пересекли границу, я написал президенту Картеру, по существу: “Теперь у нас есть возможность дать СССР возможность развязать войну во Вьетнаме”».

Бжезинский, Картер и их преемники в администрации Рейгана, включая Джорджа Буша-старшего, Гейтса, Чейни, Рамсфелда, Райс, Вулфовица, Армитиджа и Пауэлла — никто из которых не выступил, чтобы привлечь внимание к этой истории, — все несут определенную ответственность за 1,8 миллиона жертв в Афганистане, 2,6 миллиона беженцев и 10 миллионов неразорвавшихся фугасов, которые последовали за их решениями, а также за «сопутствующий ущерб», нанесенный Нью-Йорку в сентябре 2001 года организацией, которую они помогли создать в годы антисоветского афганского сопротивления.

ЦРУ поддерживало Усаму бен Ладена, как и многих других экстремистских фундаменталистов среди моджахедов в Афганистане, по крайней мере с 1984 года. В 1986 году для него построили учебный комплекс и туннели для хранения оружия вокруг афганского города Хост, где он обучил многих из 35 000 «арабских афганцев». Люди Бен Ладена представляли собой нечто вроде исламской бригады Авраама Линкольна, состоящей из молодых добровольцев со всего мусульманского мира, которые хотели сражаться на стороне афганцев против Советского Союза. В августе 1998 года по приказу президента Билла Клинтона комплекс Хост был обстрелян крылатыми ракетами в отместку за нападения бен Ладена в том месяце на американские посольства в Кении и Танзании. На этот раз ЦРУ точно знало, где находятся цели, поскольку оно их создало.

Усама бен Ладен, богатый молодой саудовец с хорошими связями (он родился примерно в 1957 году), имел хорошие возможности стать близким союзником других друзей ЦРУ: принца Турки Бен Фейсала, главы Истахбарата, саудовской разведывательной службы, и генерал-лейтенанта Хамида Гуля, главы пакистанского агентства межведомственной разведки (ISI), которое Америка использовала для переправки денег и оружия моджахедам, чтобы поддерживать видимость отрицания в отношениях с Советским Союзом. С 1982 года ISI также взяла на себя ведущую роль в вербовке радикальных мусульман для поездки в Пакистан, прохождения обучения и борьбы на стороне Афганистана.

Только после того, как русские отбросили Афганистан в каменный век и потерпели поражение, подобное вьетнамскому, а Соединенные Штаты ушли от смертей и разрушений, которым помогало ЦРУ, Усама бен Ладен повернулся против своих американских сторонников. Последней каплей, по его мнению, стало то, что «неверные» американские войска — около 35 000 человек — остались в Саудовской Аравии после первой войны в Персидском заливе, чтобы поддерживать этот упадочный, яростно авторитарный режим. Правоверные мусульмане — граждане этого королевства рассматривали присутствие войск как унижение для страны и оскорбление их религии. Саудовские диссиденты начали совершать нападения на американцев и на сам саудовский режим. В июне 1996 года террористы, связанные с Усамой бен Ладеном, взорвали апартаменты «Хобар Тауэрс» недалеко от аэропорта Дахран, убив девятнадцать американских летчиков и ранив десятки других.

В том же году обозреватель по международным отношениям Уильям Пфафф сделал разумный прогноз: «Самое большее через 15 лет, если нынешняя политика Америки и Саудовской Аравии будет продолжена, саудовская монархия будет свергнута, и к власти в Эр-Рияде придет радикальное и антиамериканское правительство». Подобный ход событий уже неоднократно происходил в других местах — на Кубе, Вьетнаме, Иране, Греции, Филиппинах и Южной Корее, где коренные народы упорно боролись за освобождение от поддерживаемых америкой диктатур. Тем не менее американская внешняя политика оставалась на автопилоте, вместо того чтобы уйти с места, где присутствие США только усугубляло опасную ситуацию. Только после поражения Ирака весной 2003 года Соединенные Штаты объявили, что они выведут большую часть своих войск из Саудовской Аравии. Однако к тому времени этот жест утратил смысл. Крупные вооруженные силы Соединенных Штатов сосредоточены в близлежащих Катаре, Кувейте, Бахрейне, Объединенных Арабских Республиках и Омане, не говоря уже о недавно приобретенных базах в таких мусульманских странах, как Ирак, Афганистан, Иордания, Кыргызстан, Узбекистан, Пакистан, Джибути, и на территориях с большим мусульманским населением, таких как Косово, Сербия. Все это наводит на мысль о будущем ответном ударе по Соединенным Штатам.

Убийцы-самоубийцы 11 сентября 2001 года не «атаковали Америку», как пытались утверждать политические лидеры и средства массовой информации в Соединенных Штатах; они атаковали американскую внешнюю политику. Используя стратегию слабых, они убивали невинных прохожих, чья невиновность, конечно же, ничем не отличается от невиновности гражданских лиц, погибших от американских бомб в Ираке, Сербии, Афганистане и других местах. Вероятно, это был самый яркий пример в истории международных отношений использования политического терроризма для влияния на события.

Политический терроризм обычно определяется его стратегическими целями. Его первой целью обычно является превращение тех внутренних или международных условий, которые террористы считают несправедливыми, в нестабильные революционные ситуации. Для колеблющегося населения террористические акты призваны продемонстрировать, что монополия действующей власти на применение силы может быть нарушена. Основная идея состоит в том, чтобы дезориентировать это население, «продемонстрировав с помощью явно неизбирательного насилия, что существующий режим не может защитить людей, номинально находящихся под его властью. Предполагается, что это оказывает на индивида не только беспокойство, но и уход от отношений, составляющих установленный порядок в обществе».

Конечно, такая стратегия редко срабатывает по назначению: обычно она приводит к противоположному эффекту, побуждая людей поддерживать любое сильное восстановление власти. Именно это действительно произошло в Соединенных Штатах после терактов 11 сентября, но не обязательно во всем исламском мире, где цель террористов — продемонстрировать уязвимость Америки и дестабилизировать мир развитых капиталистических стран — была слишком эффективной.

Вторая стратегическая цель революционного терроризма состоит в том, чтобы спровоцировать правящие элиты на катастрофическую чрезмерную реакцию, тем самым породив широко распространенное негодование против них. Это классическая стратегия, и когда она срабатывает, последствия могут быть разрушительными. Как объяснил Карлос Маригелла, лидер бразильских партизан, чьи труды оказали влияние на политических террористов в 1960-х и 1970-х годах, если правительство удастся спровоцировать на чисто военный ответ терроризму, его чрезмерная реакция оттолкнет массы, заставив их «восстать против армии и полиции и обвинить их в таком положении вещей». Вторая палестинская интифада 2000–2003 годов иллюстрирует динамику: террористические атаки вызвали мощную и непропорциональную военную реакцию Израиля, которая привела к эскалации цикла новых нападений и ответных мер, полностью милитаризирующих отношения между двумя народами.

В нашем глобализирующемся мире массы, отчужденные такой чрезмерной реакцией, могут быть кем угодно, только не домашними. Бомбардировки Афганистана, которые Соединенные Штаты начали 7 октября 2001 года, причинили огромные страдания многим ни в чем не повинным мирным жителям, и эта картина повторилась в Ираке, где число погибших мирных жителей по состоянию на август 2003 года составляло более 3000 человек, и, по мнению информированных наблюдателей, эта цифра может возрасти до 10 000 по мере сбора дополнительных доказательств. В целом, вместо того чтобы действовать для разрешения кризиса после 11 сентября, Соединенные Штаты усугубили его массированными военными нападениями на Афганистан и Ирак, двумя опрометчивыми и ненужными войнами, которые разожгли страсти во всем исламском мире и оттолкнули огромное большинство в каждой демократической стране на земле.

Две войны, которые Соединенные Штаты начали превентивно, были любимыми проектами групп с особыми интересами, которые использовали теракты 11 сентября в качестве прикрытия для захвата американской внешней политики и реализации своих частных планов. Эти группы интересов включают военно-промышленный комплекс и профессиональные вооруженные силы, близких американских сторонников и советников партии Ликуд в Израиле и неоконсервативных энтузиастов создания американской империи. Эта последняя группа, сосредоточенная в правых фондах и аналитических центрах в Вашингтоне, округ Колумбия, состоит из любителей войны «ястребов-стервятников» (то есть так называемых военных стратегов, не имеющих опыта ни в вооруженных силах, ни в войне), которые воспользовались национальным чувством растерянности после 11 сентября, чтобы подтолкнуть администрацию Буша к конфликтам, которые не имели отношения к уничтожению Аль-Каиды и не увенчались успехом. Вместо этого войны ускорили вербовку большего числа террористов-самоубийц и способствовали распространению ядерного оружия в странах, надеющихся предотвратить аналогичные упреждающие атаки Соединенных Штатов. Спустя два года после 11 сентября Америка, несомненно, находится в большей опасности серьезных террористических угроз, чем когда-либо прежде.

Афганская и иракская войны привели к легким победам американцев, но вскоре обе возобновились как партизанская борьба на истощение. Опыт показывает, что высокотехнологичные вооруженные силы, такие как вооруженные силы Соединенных Штатов, являются неуместными, чрезмерно грубыми инструментами против террористов и партизан. Требовалось международное полицейское сотрудничество для выслеживания террористов и изменения внешней политики, чтобы отделить воинствующих активистов от их пассивных сторонников, чьи жалобы нуждаются в рассмотрении. Цель должна была состоять в том, чтобы превратить сторонников в информаторов против боевиков, тем самым позволив выявить и схватить их. В этом контексте также важны серьезные разведывательные усилия высокого уровня против таких организаций, как Аль-Каида, и обмен разведданными с другими службами, которые могут иметь больший доступ или возможности, чем наши собственные, равно как и совместные усилия по пресечению финансирования террористической деятельности и предотвращению отмывания денег.

Вместо этого после 11 сентября Соединенные Штаты разработали особенно циничную и разрушительную стратегию. Они направили агентов ЦРУ в Афганистан с миллионами долларов для подкупа тех же армий полевых командиров, которые потерпели поражение от талибов, с целью возобновления гражданской войны, пообещав им поддержку с воздуха в их новом наступлении. Таким образом, полевые командиры с небольшой помощью Соединенных Штатов свергли правительство талибов и вскоре вернулись к своим старым методам региональной эксплуатации. Афганистан погрузился в анархию, сравнимую с той, которая царила до прихода к власти безжалостного, но религиозно мотивированного талибана. Пропагандистский аппарат Пентагона заявлял о колоссальной победе США в Афганистане, но на самом деле лидеры «Талибана» и Аль-Каиды сбежали, и страна быстро превратилась в еще более опасную питательную среду для террористов.

В первый год после «освобождения» Афганистана производство опиума, героина и морфина, контролируемое союзниками Америки — военными диктаторами, увеличилось в 18 раз, со 185 до 3400 тонн. Даже премьер-министр Великобритании Тони Блэр признал в январе 2003 года, что 90 процентов потребляемого в Великобритании героина поступает из Афганистана. Ранее колеблющиеся сторонники террористов были втянуты в военизированные организации. Мусульманские правительства, которые в прошлом сотрудничали с Соединенными Штатами, особенно Саудовская Аравия, Египет, Индонезия и Пакистан, сталкиваются с растущим внутренним недовольством. В большинстве стран мира зрелище того, как самая богатая и хорошо вооруженная страна мира использует свою авиацию против одной из беднейших стран мира, быстро подорвало моральное уважение к Соединенным Штатам как к жертве терактов 11 сентября. Наши «превентивные войны» гарантировали, что у афганцев, иракцев и их сторонников в далеком будущем будут достаточные мотивы убивать всех без исключения американцев, особенно невинных, точно так же, как американские военные убивали своих мирных жителей своими кампаниями бомбардировок «шок и трепет», от которых нет защиты.

Война с Ираком, последовавшая за афганским завоеванием, имела еще меньше оправданий и подорвала систему международного сотрудничества, над созданием которой Соединенные Штаты работали со времен Второй мировой войны. Сразу же после 11 сентября американские лидеры начали выдумывать предлоги для вторжения в Ирак. Затем они были некритично распространены американскими печатными и телевизионными СМИ, что привело большинство американцев к убеждению, что Саддам Хусейн представлял непосредственную угрозу их собственной безопасности и что он лично поддерживал Аль-Каиду в ее атаках 11 сентября. Поскольку не было никаких доказательств ни одного из этих утверждений, американская общественность сформировала свое впечатление на основе историй, распространяемых президентом и его последователями, а затем бесконечно повторяемых и приукрашиваемых соучастниками-журналистами и сетевыми изданиями.

Соединенные Штаты будут ощущать последствия этой опрометчивой и плохо подготовленной военной авантюры на протяжении десятилетий. Война уже имела непреднамеренные последствия, заключающиеся в серьезном расколе западного демократического альянса; устранении любого потенциала британского руководства Европейским союзом; серьезном ослаблении международного права, включая устав Организации Объединенных Наций; подрыве доверия к президенту, вице-президенту, государственному секретарю и другим должностным лицам в результате их лжи международному сообществу и американскому народу. Самое главное, несанкционированное военное нападение на Ирак дало понять миру, что Соединенные Штаты не желают искать образ жизни с исламскими странами и поэтому являются подходящей, даже необходимой мишенью для дальнейших террористических атак.

История показала, что самой важной добродетелью в ведении международных отношений является благоразумие — быть осторожным и осмотрительным в действиях, осмотрительным и разумным в том, что говоришь, с подозрением относиться к идеологии и не спешить с поспешными выводами. Во время холодной войны конфронтация сверхдержав требовала высокой степени осторожности с обеих сторон. Ошибка одной стороны, несомненно, была использована другой стороной, и как Соединенные Штаты, так и СССР знали, с какой готовностью другая сторона воспользуется импульсивной и плохо продуманной политикой. После 1991 года и распада СССР Соединенные Штаты больше не ощущали такого давления и, казалось, утратили всякое благоразумие. Например, президент Джордж Буш-старший держал на коротком поводке тех же самых идеологических и неопытных неоконсерваторов, которым в администрации его сына была предоставлена полная свобода действий. Эта потеря здравого смысла гарантирует еще более смертоносную эпоху ответных действий, чем та, которую уже породила политика Америки во время холодной войны.

Озабоченность Соединенных Штатов после 11 сентября была в первую очередь связана с исламским миром. И все же Восточная Азия остается областью, вызывающей большую, возможно, даже еще большую озабоченность. Самыми богатыми спутниками Соединенных Штатов являются Япония и Южная Корея, но они далеко не прочно удерживаются на американской орбите. В декабре 2002 года Исследовательский центр Pew Research Center провел исследование национальных настроений в сорока двух странах. Было обнаружено, что ошеломляющие 44 процента южнокорейцев придерживаются неблагоприятного мнения о Соединенных Штатах, что превышает показатели Франции (34 процента) и Германии (35 процентов). Опрос корейского агентства Gallup, проведенный примерно в то же время, показал, что около 53,7 процента южнокорейцев придерживаются «неблагоприятных» и «несколько неблагоприятных» взглядов на Соединенные Штаты. В эту группу вошли более 80 процентов опрошенных студентов колледжей.

В беднейшей префектуре Японии, на крошечном острове Окинава, около тридцати восьми американских военных баз расположены в соответствии с условиями японо-американского договора о безопасности 1960 года, и восстания против нашего военного присутствия носят повсеместный характер. Как я обсуждаю в этой книге, ситуация на Окинаве столь же нестабильна, как и ситуация вокруг Берлинской стены в 1989 году: когда произойдет неизбежный антиамериканский взрыв, это, вероятно, подорвет все присутствие США в Восточной Азии, точно так же, как прорыв Берлинской стены обрушил все здание советских сателлитов в Восточной Европе.

В других странах Восточной Азии Соединенные Штаты неоднократно вмешивались во внутренние дела Индонезии, крупнейшего исламского государства в мире. Цитируемый выше опрос Pew показал, что если в 2000 году около 75 процентов индонезийцев говорили, что у них сложилось благоприятное мнение о Соединенных Штатах, то к 2003 году 83 процента заявили, что у них сложилось неблагоприятное мнение. Несмотря на давнюю традицию Индонезии расслабленного и неортодоксального подхода к религии, возмущение высокомерным и расистским отношением Америки к мусульманам начало поворачивать страну в сторону исламского фундаментализма и воинственности. Это потенциальная катастрофа для Соединенных Штатов.

Несмотря на очевидность исламского терроризма против Соединенных Штатов, две сверхдержавы Восточной Азии, Китай и Япония, а также милитаризованное противостояние между Соединенными Штатами и Северной Кореей, вероятно, будут иметь большее значение в первые десятилетия XXI века. Китай — самая быстрорастущая экономика на земле, капиталистическая по ориентации, но не демократическая (опровергая заветный принцип американской идеологии о том, что эти два явления неизбежно идут рука об руку). Население Китая с высоким уровнем образования в четыре раза превышает население Соединенных Штатов, и это единственная нация на земле, которая обладает потенциалом для военной защиты от Соединенных Штатов. Китайско-американская война стала бы еще более катастрофическим повторением войны во Вьетнаме.

Япония остается производственной державой, несмотря на то что уже более десяти лет находится в ловушке политического и экономического кризиса, частично вызванного ее покорным подчинением Соединенным Штатам. Северная Корея является одной из трех стран, наряду с Ираком и Ираном, которые президент Буш назвал членами «оси зла» в своем послании 2002 года о положении в Союзе. Хотя Буш настаивал на том, что у Саддама Хусейна было ядерное оружие, у него его не было; тогда как у Северной Кореи оно есть, равно как и ракеты, с помощью которых его можно доставить. Эта книга, в частности, рассматривает последствия, которые уже произошли в регионе Западной части Тихого океана в прошлом и которые почти наверняка последуют в будущем.

После 11 сентября число значительных террористических инцидентов выросло и приобрело еще большую интенсивность. К ним относятся попытка 22 декабря 2001 года Ричарда Рида, гражданина Великобритании, взорвать самолет, направлявшийся в Майами, с помощью взрывного устройства, спрятанного в его ботинке; взрыв 12 октября 2002 года в ночном клубе на Бали, Индонезия, в результате которого погибли 202 отдыхающих, большинство из которых австралийцы; взрывы 13 мая 2003 года в трех жилых комплексах и офисах американского оборонного подрядчика в Эр-Рияде, Саудовская Аравия; убийства тремя днями позже, 16 мая 2003 года, около 33 человек в ресторане и еврейском общинном центре в Касабланке, Марокко; использование заминированного автомобиля 5 августа 2003 года; нападение на новый отель Marriott, символ американского империализма, в Джакарте, столице Индонезии; гибель по меньшей мере 19 человек в результате взрыва у посольства Иордании в Багдаде 7 августа 2003 года; и взрыв здания Организации Объединенных Наций в Багдаде 19 августа 2003 года, в результате которого погиб Сержиу Виейра ди Меллу, специальный представитель генерального секретаря, и многие другие. Также были совершены многочисленные убийства американских официальных лиц и бизнесменов по всему миру, и 184 американских военнослужащих погибли в Ираке за шесть месяцев, прошедших с 1 мая 2003 года, когда президент Буш демонстративно объявил, что война окончена.

Помимо терроризма, опасность, которую я предвижу, заключается в том, что мы вступили на путь, не так уж сильно отличающийся от пути бывшего Советского Союза немногим более десяти лет назад. Она рухнула по трем причинам — внутренние экономические противоречия, чрезмерное напряжение империи и неспособность к реформам. Во всех смыслах мы были намного богаче из двух сверхдержав времен холодной войны, так что, безусловно, потребуется больше времени, чтобы подобные невзгоды сделали свое дело. Но нигде не написано, что Соединенные Штаты под видом империи, доминирующей в мире, должны существовать вечно. Последствия второй половины двадцатого века только начались.

Чалмерс Джонсон. Кардифф, Калифорния. Октябрь 2003

Вместо того чтобы демобилизоваться после окончания холодной войны, Соединенные Штаты неосмотрительно взяли на себя обязательство поддерживать глобальную империю. Эта книга — отчет о недовольстве, вызванном нашей политикой, и о видах экономического и политического возмездия, которое, особенно в Азии, может стать их урожаем в двадцать первом веке. Но прежде чем я перейду к порой прискорбным подробностям американской империи, читатель, возможно, захочет немного узнать о том, кто я такой. То, как я пришел к взглядам, представленным в этой книге, может помочь объяснить, почему я выдвигаю их сейчас, спустя десятилетие после окончания холодной войны.

Пятьдесят лет назад, накануне Корейской войны, я был студентом Калифорнийского университета в Беркли по специальности «экономика». Я вообще не думал о Восточной Азии, но, как и большинство американцев, я рассматривал коммунистическую революцию в Китае как опасное, глубоко тревожащее событие в растущей конфронтации нашей страны с тем, что мы тогда называли «коммунистическим блоком». Действовала воинская повинность, и любой молодой человек должен был пойти в армию — кратчайший, но самый опасный, неприятный и неблагодарный способ пройти обязательную службу — или присоединиться к военно-морскому флоту либо военно-воздушным силам для более длительного, но менее трудоемкого прохождения службы.

Я выбрал военно-морской флот — или, скорее, я просто попал в него. Мой отец служил на военно-морском флоте. Во время Первой мировой войны он отправился в Европу рядовым матросом на старом «Сент-Луисе». Летом 1943 года, во время Второй мировой войны, его корабль был потоплен японской торпедой дальнего действия в бухте Айрон Боттом на Гуадалканале. Он выжил и находился в резерве, когда в 1950 году, когда началась Корейская война, его «активизировали» и отправили в Японию для последнего броска на военно-морскую службу. Два моих старших кузена воевали на флоте в заливе Лейте, и мысль о том, что мужчины из моей семьи будут выполнять свой воинский долг на флоте, воспринималась более или менее как должное.

Будучи студентом, я поступил в резерв военно-морской авиации на военно-воздушной базе в Окленде. Я был помощником авиационного машиниста третьего класса и летал на старых торпедоносцах Grumman Avenger. В отличие от подразделения моего отца, моя резервная эскадрилья никогда не участвовала в Корейской войне. Проведя два лета на тренировках и получив степень бакалавра в 1953 году, я стал новоиспеченным прапорщиком.

То, что произошло дальше, изменило мою жизнь, но также было типичным явлением времен холодной войны. Когда мы получили назначение на флот, я был встревожен, обнаружив, что меня назначили на корабль, у которого даже не было названия, — USS LST-883, входящий в состав десантных войск, базирующихся в Японии. Никаких гламурных авианосцев в Средиземном море для меня не было; я превратился в ржавое ведро на Серой Линии. Старший старшина, который был моим инструктором, сказал мне в своей грубой манере: «Джонсон, ты этого не знаешь, но тебе повезло. Те ребята, которые пойдут на авианосцы, будут всего лишь мальчиками на побегушках, но вы отправитесь на корабль всего с шестью офицерами. Вам будут поручены важные дела, которые нужно будет сделать быстро, и вам не придется тратить много времени на щелканье каблуками или вылизывание ботинок». Как оказалось, он был абсолютно прав.

Однажды ночью в конце лета 1953 года я обнаружил, что взбираюсь по отвесному трапу LST, пришвартованного к бую в гавани бывшей японской военно-морской базы в Йокосуке, которая тогда, как и сегодня, была штаб-квартирой Седьмого флота США. Используемые для высадки танков непосредственно на плацдарм во время десанта, LST представляют собой дизельные плоскодонные корабли с носовыми дверями. Лишенные какого-либо киля, они все время качаются, даже стоя на якоре, и здесь не место тем, кого укачивает. Я поднялся на борт «Хати-хати-сан» (883 на японском языке) в качестве офицера связи и покинул борт два года спустя в качестве оперативного офицера.

Хотя мы помогали морской пехоте и армейским подразделениям отрабатывать высадку морского десанта в Корее и Японии и дважды пересекали Тихий океан на максимальной скорости десять узлов, наши дизельные двигатели регулярно выходили из строя. «883-й» довольно долго находился в ремонте либо на военно-морских базах Йокосука, либо в Сасебо. За исключением нескольких выходных в Тихуане, это было мое первое длительное пребывание за пределами Соединенных Штатов, и я был очарован Японией. Поэтому я начал жадно читать ее историю и литературу. Рождество 1953 года я провел в Киото, среди старых храмов Хигасиямы; тогда, в этой бедной послевоенной стране, они все еще были покрыты сорняками и находились в серьезном запустении. Я начал изучать этот язык со старым японским морским офицером, который на самом деле не верил, что иностранец может выучить его, но все равно был рад, что ему платят за уроки.

Потерпевшая поражение в войне Япония 1950-х годов так же отличалась от Японии сегодняшнего дня, как Соединенные Штаты эпохи Великой депрессии от современной мировой «одинокой сверхдержавы». Те из нас, кого тогда привлекала Япония, и представить себе не могли, что два десятилетия спустя это будет первое «чудо» экономики Восточной Азии. Что привлекло нас, так это аспекты художественной и философской культуры великой державы, которые предлагали иностранцу из Соединенных Штатов по-настоящему свежие идеи. Несмотря на то что американская оккупация закончилась годом ранее, я считал само собой разумеющимся, что «Силы Организации Объединенных Наций» заслуживают того, чтобы ездить в отапливаемых железнодорожных вагонах, в то время как граждане Японии дрожали в ледяных вагонах, часто без окон, в конце поезда. Мне также не показалось необычным, что у некоторых предпринимателей Йокосуки хватило здравого смысла построить высококлассный публичный дом исключительно для американских военно-морских офицеров.

Я также считал само собой разумеющимся, что у Соединенных Штатов не было иного выбора, кроме как противостоять злу коммунистического тоталитаризма политически, в военном, экономическом и идеологическом плане; и я предполагал, что холодная война в Восточной Азии по существу не отличалась от холодной войны в Европе. По общему признанию, французы, британцы и голландцы до смешного медленно отказывались от своих азиатских колоний, но американская поддержка европейских империалистов была всего лишь досадным побочным эффектом необходимых глобальных антикоммунистических усилий. Я не сомневался, что Японо-американский договор о безопасности был законным обязательством, призванным защитить Японию от революционных событий в других частях Азии и дать ей время развиться в настоящую демократию.

В 1955 году, освобожденный от несения службы в военно-морском резерве, я поступил в аспирантуру в Беркли. Не торопясь с поиском карьеры, я хотел представить свой опыт в Японии в перспективе, что стало возможным благодаря Закону о вооруженных силах. Хотя я вернулся в Беркли, чтобы изучать современную Японию, я попал под обаяние выдающегося университетского историка Китая Джозефа Р. Левенсона. Возможно, больше, чем любой другой ученый того времени, он преуспел в интеллектуализации китайской истории, вовлекая тех из нас, кто слушал его лекции, в мириады сложностей китайской цивилизации.

Поскольку мои выплаты по счетам военнослужащих заканчивались, я всерьез занялся изучением китайского языка, отчасти потому, что именно там были деньги. Некоторые ведущие интеллектуальные институты того времени — в частности, государственное управление внешней политики и разведки, а также Фонд Форда — тогда щедро платили за привлечение аспирантов к изучению Китая и, конечно же, китайского коммунизма. Я рассматривал эти стипендии не как стимул изучать врага на службе государству, а как прекрасную возможность. У меня и в мыслях не было, что, изучая Азию, я стану таким же копьеносцем империи, каким служил на флоте.

Мой преподаватель, политолог Роберт Скалапино, недавно приобрел у Кеничи Хатано микрофильмы Японского совета по развитию Азии военного времени (Koain), одного из основных органов, с помощью которых Япония эксплуатировала завоеванный Китай. Хатано, бывший чиновник Koain, в 1944 году перевез свои служебные файлы к себе домой, тем самым спася их от бомбардировки Токио. Поскольку я был аспирантом, нуждавшимся в работе и умевшим читать по-японски, Скалапино нанял меня проиндексировать эти некогда строго секретные документы. Зарывшись в них, я обнаружил замечательную историю о том, как после 1937 года японские армии, увязшие во внутренних районах Китая, прибегли к кампании «все жечь, все грабить, всех убивать» против китайского крестьянства и таким образом помогли зародиться самому монументальному и катастрофическому революционному движению нашего времени. Сидеть ночью в одиночестве в университетской библиотеке и читать в этих сухих отчетах офицеров японской армии, отправленных обратно в Токио, о том, как тогда еще крошечная Коммунистическая партия Китая начала организовывать крестьян, переживших жестокость японцев, было откровением — и волнующим. Я знал, что с опозданием на годы стал свидетелем истории, все еще удивительно актуальной для послевоенной Азии, охваченной подобными восстаниями против иностранных оккупационных армий.

Где-то в конце 1950-х я упомянул профессору Левенсону, что западные наблюдатели за китайским коммунистическим движением с 1937 по 1945 год почти единогласно сообщали о поразительной популярности партии среди простых китайцев. Левенсон ответил, что все они дорого заплатили за такой репортаж, поскольку каждый из них впоследствии был заклеймен как левый и возможный предатель сенатором Джозефом Маккарти или другими красными охотниками того времени. Свидетельства Эдгара Сноу, Эванса Карлсона, Агнес Смедли, Нима Уэйлса, Джорджа Тейлора и других из первых рук все еще считались бесполезными в Америке конца 1950-х, поскольку исходили от тех, кто, как считалось, в лучшем случае был идеологически предрасположен воспринимать китайских коммунистов просто как «аграрных реформаторов».

К настоящему времени ознакомившись с рядом документов Императорской армии Японии по Китаю, я ответил, что могу предоставить секретные оценки популярности китайского коммунистического движения в решающий период 1937–1941 годов из безупречно антикоммунистического источника, а именно из японского верховного командования в Китае. Левенсон отметил, что из такой темы получилась бы хорошая докторская диссертация, и поэтому в 1962 году моя диссертация была опубликована под названием «Крестьянский национализм и коммунистическая власть: возникновение революционного Китая, 1937–1945 гг.». Книга оказала значительное влияние на изучение современного Китая. Японские захватчики, утверждал я, создали условия такой дикости, особенно в Северном Китае, что крестьянские массы, пережившие их грабежи, естественным образом тяготели к единственной группе, которая давала им надежду и сопротивление, — Коммунистической партии Китая. Китай проиллюстрировал то, что вскоре должно было стать главным политическим уроком Азии двадцатого века: коммунистическое движение становится массовым только в тех обстоятельствах, когда самым патриотическим поступком является вступление в Коммунистическую партию.

На личном уровне крестьянский национализм позволил мне избежать двух худших обрядов перехода в академическую жизнь — получения работы, а затем пребывания в должности. Меня нанял мой собственный университет. Мне повезло, и я много работал, но я также оказался в нужном месте в нужное время. В 1962 году, в перерыве между исследовательскими работами в Японии и Гонконге, я совершил свой единственный визит в Сайгон. Я был потрясен политикой нашего правительства «тони или плыви с Нго Динь Дьем». Зная то, что я знал о партизанской войне, революционной политике и иностранных армиях, я подумал, что с нашей стороны было ошибкой продолжать ввязываться в то, что явно было гражданской войной во Вьетнаме. Но как только мы сделали это в середине шестидесятых, я был достаточно осведомлен о попытках Мао Цзэдуна экспортировать «народную войну», чтобы поверить, что Соединенные Штаты не могли позволить себе проиграть во Вьетнаме. В этом я тоже был человеком своего времени.

Это оказалось катастрофически неправильной позицией. Проблема заключалась в том, что я слишком много знал о международном коммунистическом движении и недостаточно о правительстве Соединенных Штатов и его Министерстве обороны. В те годы меня также раздражали антивоенные протестующие в кампусе, которые казались мне потакающими своим желаниям, а также ханжами и которые явно не выполнили свою домашнюю работу. Однажды, в разгар протестов, я пошел в университетскую библиотеку, чтобы ознакомиться с тем, что было тогда доступно студентам по вьетнамскому коммунизму, истории коммунизма в Восточной Азии и международному коммунистическому движению. Я был удивлен, обнаружив, что все основные книги стояли на полках нетронутыми. Вывод казался мне тогда очевидным: эти студенты ничего не знали о коммунизме и не были заинтересованы в устранении этого недостатка. Они определяли вьетнамских коммунистов в основном из их собственного романтического желания противостоять политике Вашингтона. Однако, как оказалось, они гораздо лучше меня понимали побуждения Роберта Макнамары, Макджорджа Банди или Уолта Ростоу. Они поняли нечто существенное в природе имперской роли Америки в мире, чего я не смог понять. Оглядываясь назад, я жалею, что не был на стороне антивоенного протестного движения. При всей своей наивности и непокорности, это было правильным, а американская политика — неправильной.

В течение года наблюдения за Китаем (как это тогда называлось) из Гонконга у меня появились предчувствия грядущей Культурной революции, и в 1966 году я написал длинную статью о том, как Народно-освободительная армия Китая превращалась в личный политический инструмент Мао Цзэдуна. Как мы позже узнали, Мао действительно был в процессе объединения с армией — чтобы напасть на саму Коммунистическую партию, ту самую организацию, которую он начал превращать в массовое движение в те годы японской оккупации. Но никто из нас, изучавших тогда Китай, и близко не подходил к тому, чтобы представить, на что будет похожа Культурная революция или какой катастрофой она обернется, и все потому, что Мао Цзэдун хотел отомстить некоторым своим товарищам-революционерам. До того, как жестокость закончилась смертью Мао Цзэдуна в 1976 году, так называемая Культурная революция стала напоминать сталинские чистки конца 1930-х годов. Это разрушило последние остатки китайского идеализма относительно обещания коммунизма.

Культурная революция изолировала Китай от первого, второго и третьего миров. Она стала государством-изгоем, неспособным даже выступить единым фронтом с Советским Союзом в поддержку вьетнамских коммунистов. Китай и Россия были опасно близки к войне. Единственный стабильный человек, оставшийся среди высшего китайского руководства, премьер Чжоу Эньлай, стремился избежать превентивного советского удара по зарождающейся китайской программе создания ядерного оружия, установив отношения с самим дьяволом — Соединенными Штатами. Президент Никсон и его советник по национальной безопасности Генри Киссинджер ухватились за эту возможность, и китайско-американское сближение развернулось — на фоне войны во Вьетнаме, Уотергейта и чистки Китая от всех, кто не был полностью предан культу Мао. Визит Никсона в Китай в 1972 году возродил общественный интерес к неземному Китаю с его иглоукалыванием, Великой китайской стеной, древними культурными артефактами и пандами — как раз в тот момент, когда самая презренная власть двадцатого века превращала реальную землю в прах.

Как и другие иностранные специалисты по китайской политике, я активно пытался понять, что происходит, писал статьи и посещал конференции, на которых обсуждались китайские вопросы. В 1967 году, в возрасте тридцати шести лет, я был назначен председателем Центра китайских исследований в Беркли. Возможно, самым важным действием, которое я предпринял за пять лет работы в центре, было нанять в качестве нашего библиотекаря Джона Сервиса, одного из величайших фарфоровых работников Госдепартамента Америки 1940-х годов, который подвергся жестокому обращению со стороны сенатора Джозефа Маккарти и чья карьера на дипломатической службе была разрушена. Когда после первого визита Киссинджера Чжоу Эньлай сказал американским журналистам, что Сервис был одним из трех американцев, которых китайцы приветствовали бы при возвращении (двумя другими были профессора Джон Фэрбенк и Оуэн Латтимор), мы в центре поспешно помогли организовать его поездку. Я отчетливо помню, как он позвонил мне в тот июльский день 1971 года, когда было объявлено, что президент Никсон принял приглашение Мао Цзэдуна посетить Китай. Как бы сильно он ни ненавидел Никсона, сказал он мне, он должен отдать ему должное как практически единственному мыслимому президенту, который мог совершить такой прорыв.

Кампусы американских университетов конца шестидесятых — начала семидесятых годов не были идеальным местом для тех, кто сомневался в том, что Мао Цзэдун был настоящим бичом бюрократии, или кто сомневался, есть ли вообще хоть капля мудрости в его «Маленькой красной книжечке» высказываний. Кампусный маоизм был повсюду, подпитываемый общей эйфорией по поводу Китая, которую развязали Никсон и Киссинджер. (Давайте не будем забывать, что даже опытные журналисты, такие как Джеймс Рестон и Харрисон Солсбери из New York Times, немного разозлились по поводу Китая, который, как им показалось, они увидели.)

Однако мне было ясно, что китайская «революция» выродилась в иродианское шоу ужасов, разрушительное для жизней всех честных китайцев, за которым, возможно, интересно наблюдать, но оно больше не имеет большого значения для глобального баланса сил. С другой стороны, в Японии происходило нечто интересное, на что, казалось, никто в Америке не обращал серьезного внимания. Летом 1972 года я вернулся в Японию, которая была на пути к тому, чтобы стать самой развитой индустриальной державой на земле. Контраст с моим первым опытом работы на флоте там или с Японией 1961 года, когда мы с женой создали семью в пригороде Токио, был действительно разительным. Экономическое «чудо» Японии (термин, используемый жителями Запада для обозначения чего-то привлекательного, но, с их точки зрения, неожиданного) повсеместно становилось очевидным. Его экономика росла в течение пятнадцати лет примерно на 10 процентов в год, и результаты начали появляться. Япония производила линейку автомобилей, которые американские и восточноазиатские потребители начали покупать в больших количествах благодаря их низкой цене, надежности, топливной экономичности, встроенным кондиционерам и компактным размерам. По дизайну ее камеры, бытовая электроника и корабли, среди многих других продуктов, соперничали в простоте и элегантности с традиционным дизайном ее домов и керамики.

Специалисту по Китаю, разочаровавшемуся в жестокостях Культурной революции, Япония казалась уникальным случаем успешного социализма в одной стране. Государственная бюрократия управляла экономикой, ставя социальные цели, но избегая нерационального использования ресурсов, потери стимулов и крайней жесткости, которые были отличительными чертами советской и китайской экономик. Как она этого добилась? Американцы в значительной степени не были заинтересованы в ответе на такой вопрос, даже несмотря на положительное сальдо торгового баланса Японии, которое начинало раздражать их правительство. Американцев даже не интересовали новые институциональные структуры, созданные Японией для обеспечения высокоскоростного экономического роста, структуры, которые предотвратили бы любое быстрое или легкое решение торгового дисбаланса. Мы по-прежнему смотрели на Японию как на «младшего брата», учащегося у своего послевоенного наставника и подражающего ему. Идея о том, что Япония может экспериментировать с другой формой капитализма, была, если ее вообще можно было вообразить, безусловно ересью. То, что они превосходили нас в производстве и маркетинге определенных основных продуктов, должно было означать, что они жульничали.

Американцы определяли Японию как демократию, организованную вокруг экономики свободного рынка, точно так же, как назывались сами Соединенные Штаты. В своих мемуарах Эдвин О. Райшауэр — самый известный американский специалист по истории Японии и посол в Японии в 1960-х годах, в разгар реализации «плана удвоения доходов» этой страны, — почти не удосужился упомянуть экономику. Поистине удивительным в такой американской близорукости и снисходительности было то, что она сохранялась до конца 1990-х, когда внезапно переросла в презрение к Японии именно потому, что там был другой тип капитализма.

Летом 1972 года один из моих наставников и выдающийся политолог, профессор Дзюнносуке Масуми, призвал меня задуматься о зарождающемся тогда экономическом чуде. Он отметил, что американские ученые вроде меня, как правило, сосредоточивались на политике левого толка и протеста в Японии; практически никто из нас не уделял никакого внимания ее правящей элите. На английском языке было всего несколько исследований о Либерально-демократической партии, которая постоянно находилась у власти с тех пор, как страна восстановила свою независимость в 1952 году, и совсем ничего об огромном бюрократическом государственном аппарате, который поддерживал и направлял экономику примерно так же, как Министерство обороны поддерживало и направляло военно-промышленный и университетский комплекс в Соединенных Штатах.

Мы говорили конкретно о Министерстве международной торговли и промышленности (MITI). Среди знающих японцев в Токио того времени это было открыто признанным автором экономического чуда. Подобно тому, как профессор Левенсон предложил мне заглянуть в оккупированный Японией Китай, чтобы найти корни успеха Коммунистической партии Китая, так и профессор Масуми предложил мне заглянуть в корни MITI, чтобы найти основу для «успешного социализма» в его стране. Я потратил следующее десятилетие на этот проект, написав историю министерства экономики, которая, как я думал, могла бы заинтересовать нескольких специалистов по государственной политике, не читающих по-японски, а также обычную группу японоведов. Тогда я не понимал, что мои исследования непреднамеренно приведут меня к тому, что я впервые ясно увижу очертания империи, которую я так долго некритично поддерживал.

Я уже указывал на свои основные интеллектуальные долги. За помощь в разработке концепции и написании этой конкретной книги я хотел бы поблагодарить следующих людей, которые подарили мне идеи, сказали, что я ошибаюсь, или иным образом вдохновили: Суми Адачи, Кози Амемия, Рон Бевакуа, Стивен К. Клемонс, Брюс Камингс, Джим Фэллоуз, Патрик Ллойд Хэтчер, Джордж Хикс, Джим Импоко, Сэм Джеймсон, Эндрю Янош, Барри Кин, Эндрю Макинтайр, Гэвэн МаКкормак, Йошихико Нака-мото, Масахиде Ота, Мюррей Сэйл, Тим Шоррок, Патрик Смит, Одетте Соуза, Кодзи Тайра, Норман Торп, Чикако Йошида и Эйдзи Ютани. Ежемесячные статьи и презентации на конференциях членов Японского института политических исследований за последние шесть лет также внесли большой вклад в мои размышления. Сандра Дейкстра, мой агент, сыграла важную роль в написании этой книги. В Metropolitan Books Том Энгельхардт был лучшим редактором, которого только мог представить автор, дотошным в оспаривании и уточнении моих идей и моего текста; издатель Сара Берштель поощряла меня своей неослабевающей приверженностью книге. Шейла К. Джонсон был моим постоянным спутником в попытках понять мир, в котором мы живем.

Общины Северной Италии годами жаловались на низкие полеты американских военных самолетов. В феврале 1998 года произошло неизбежное. Истребитель EA-6B Prowler Корпуса морской пехоты с экипажем из четырех человек, один из десятков передовых американских реактивных истребителей и бомбардировщиков, дислоцированных в таких местах, как Авиано, Червия, Бриндизи и Сигонелла, перерезал трос горнолыжного подъемника недалеко от курортного города Кавалезе и сбил двадцать человек, ехавших в одной гондоле, насмерть на заснеженных склонах несколькими сотнями футов ниже. Хотя пилоты морской пехоты обязаны поддерживать высоту не менее тысячи футов (две тысячи, по данным итальянского правительства), самолет перерезал трос на высоте 360 футов. Он двигался со скоростью 621 миля в час, в то время как 517 миль в час считались верхним пределом. Пилот выполнял акробатические трюки на низком уровне, в то время как его второй пилот делал снимки на видеокассету (которую он позже уничтожил).

В ответ на возмущение в Италии и призывы к решительному судебному преследованию виновных пилоты морской пехоты утверждали, что их карты были неточными, что их высотомер не работал и что они не консультировались с подразделениями ВВС США, постоянно базирующимися в этом районе, о местных опасностях. Военный суд, состоявшийся не в Италии, а в Кэмп-Лежене, Северная Каролина, оправдал всех причастных, назвав это «несчастным случаем на тренировке». Вскоре после этого президент Билл Клинтон извинился и пообещал финансовую компенсацию жертвам, но 14 мая 1999 года конгресс отказался от предоставления помощи семьям из-за оппозиции в палате представителей и Пентагоне.

Это был едва ли не единственный подобный инцидент, в ходе которого американские военнослужащие преследовали иностранных гражданских лиц в мире после окончания холодной войны. От Германии и Турции до Окинавы и Южной Кореи подобные инциденты были обычным явлением — как и их обычная развязка. Правительство Соединенных Штатов никогда не возлагает ответственность на политиков или высокопоставленных военных и редко считает, что следует сделать что-то большее, чем принести формальные извинения и, возможно, некоторую финансовую компенсацию, часто минимального рода.

В редких случаях, как в случае с перерезанием итальянского кабельного телевидения, когда такая локальная трагедия поднимается до уровня мировых новостей, что часто кажется американцам самым странным, так это уровень национального возмущения в других странах по поводу того, что американские СМИ изображают, в худшем случае, как явно изолированный инцидент, каким бы трагичным он ни был для вовлеченных. Безусловно, единственная тема, не подлежащая обсуждению в такие моменты, — это тот факт, что спустя десятилетие после окончания холодной войны сотни тысяч американских военнослужащих, оснащенных самым современным в мире вооружением, иногда включая ядерное оружие, размещены на более чем шестидесяти одном базовом комплексе в девятнадцати странах мира, используя самое узкое определение Министерства обороны «крупного объекта»; если включить в него все виды объектов, на которых размещены представители американских вооруженных сил, их число возросло бы до более чем восьмисот. На американской земле, конечно, нет итальянских авиабаз. Такая мысль была бы нелепой. Также, если уж на то пошло, на итальянской земле нет немецких, индонезийских, российских, греческих или японских войск. Более того, Италия является близким союзником Соединенных Штатов, и ни одна мыслимая вражеская нация не угрожает ее берегам.

Все это слишком очевидно, чтобы об этом говорить, и поэтому почти никогда не говорится. Это просто не предмет для обсуждения, а тем более для дебатов на земле последней имперской державы. Возможно, подобное мышление является второй натурой любой империи. Вероятно, римлянам не показалось странным присутствие их войск в Галлии, а британцам — в Южной Африке. Но то, что недосказано, не менее реально и не лишено последствий только потому, что это не является частью какого-либо текущего внутреннего обсуждения.

Я считаю, что американцам давно пора начать подобную дискуссию, чтобы они задумались, почему мы создали империю — слово, которого мы избегаем, — и какими могут быть последствия нашей имперской позиции для остального мира и для нас самих. Не так давно то, как мы разместили гарнизоны по всему миру, можно было обсуждать гораздо более открыто и комфортно, потому что объяснение, казалось, лежало под рукой — в самом существовании Советского Союза и коммунизма. Если бы катастрофа в Италии произошла двумя десятилетиями раньше, это показалось бы не меньшей трагедией, но многие американцы утверждали бы, что, учитывая холодную войну, подобные инциденты были неизбежной платой за защиту демократий, таких как Италия, от угрозы советского тоталитаризма. С исчезновением любой военной угрозы, хотя бы отдаленно сравнимой с той, которую представлял бывший Советский Союз, таких «издержек» стало легко избежать. Американские вооруженные силы могли бы быть давно выведены из Италии, как и с других иностранных баз. То, что это было не так и что Вашингтон вместо этого делает все, что в его значительных силах, чтобы увековечить структуры времен холодной войны, даже без оправдания холодной войны, выставляет такие зарубежные развертывания в новом свете. Для тех, кто хочет взглянуть, они стали ярким свидетельством имперского проекта, который скрыла холодная война. Побочные продукты этого проекта, вероятно, создадут резервуары негодования против всех американцев — туристов, студентов и бизнесменов, а также военнослужащих, — которое может привести к летальному исходу.

Для любой империи, включая непризнанную, существует своего рода баланс, который накапливается с течением времени. Военные преступления, несчастные случаи и зверства составляют лишь одну категорию в дебетовой части баланса, которую Соединенные Штаты накапливали, особенно после окончания холодной войны. Чтобы привести пример совершенно иного рода списания средств, возьмем Южную Корею, нашего давнего союзника. В канун Рождества 1997 года она объявила себя финансовым банкротом и передала свою экономику под руководство Международного валютного фонда, который, по сути, является институциональным суррогатом правительства Соединенных Штатов. Большинство американцев были удивлены экономическими катастрофами, которые обрушились на Таиланд, Южную Корею, Малайзию и Индонезию в 1997 году, а затем распространились по всему миру, нанеся ущерб экономике России и Бразилии. Они с трудом могли себе представить, что правительство США могло приложить руку к их возникновению, даже несмотря на то, что различные американские ученые мужи и экономисты выражали открытую радость по поводу этих бедствий, которые ввергли миллионы людей, ранее питавших надежды на достижение экономического процветания и безопасности, в самую ужасающую нищету. В худшем случае американцы восприняли экономический кризис в таких странах, как Индонезия и Бразилия, как свидетельство того, что выгодная политика «глобализации», поддерживаемая Америкой, работает — что мы эффективно помогаем реструктурировать различные экономики по всему миру, чтобы они выглядели и работали больше как наша.

Прежде всего экономический кризис 1997 года был воспринят как свидетельство того, что наши главные доктринальные конкуренты — быстрорастущие капиталистические экономики Восточной Азии — вряд ли были столь конкурентоспособны или успешны, как они себе представляли. В новогоднем комментарии обозреватель Чарльз Краутхаммер размышлял: «Наш успех — это успех американской капиталистической модели, которая ближе к видению свободного рынка Адама Смита, чем любая другая. Гораздо ближе, конечно, чем азиатский патерналистский клановый капитализм, который так соблазнил критиков американской системы во время лопнувшего азиатского пузыря».

По мере углубления глобального кризиса наше правительство, казалось, больше всего боялось того, что контракты на закупку нашего оружия теперь могут не выполняться. Той зимой министр обороны Уильям Коэн совершил специальные поездки в Джакарту, Бангкок и Сеул, чтобы убедить правительства этих стран использовать все более дефицитные валютные средства для оплаты американских истребителей, ракет, военных кораблей и другого оборудования, которое Пентагон продал им до экономического коллапса. Он также остановился в Токио, чтобы призвать обеспокоенное японское правительство к крупной продаже, о которой еще не договорились. Он хотел, чтобы Япония инвестировала в систему противоракетной обороны театра военных действий, или TMD, противоракетные комплексы, которые Пентагон пытался заставить японцев купить в течение десятилетия. Никто не знал тогда и не знает сейчас, сработает ли TMD вообще — за пятнадцать лет попыток перехвата лишь несколько ракет в ходе по существу фальсифицированных испытаний достигли своих целей, — но это, несомненно, дорого, и продажа оружия, как внутреннего, так и зарубежного, стала одной из важнейших задач Пентагона.

Я считаю, что расточительная трата наших ресурсов на неуместные системы вооружений и экономический кризис в Азии, а также непрерывная череда военных «аварий» и террористических атак на американские объекты и посольства — все это предзнаменования кризиса двадцать первого века в неформальной империи Америки, империи, основанной на распространении военной мощи во все уголки мира и на использовании американского капитала и рынков для форсирования глобальной экономической интеграции на наших условиях, чего бы это ни стоило другим. Предсказывать будущее — это предприятие, за которое ни один вдумчивый человек не поспешил бы взяться. Какую форму наш имперский кризис, вероятно, примет через годы или даже десятилетия, конечно, знать невозможно. Но история показывает, что рано или поздно империи достигают таких моментов, и кажется разумным предположить, что мы чудесным образом не избежим этой участи.

Однако от чего мы освободились, так это от любого подлинного осознания того, как мы могли бы выглядеть в глазах других людей на этом земном шаре. Большинство американцев, вероятно, не знают о том, как Вашингтон осуществляет свою глобальную гегемонию, поскольку большая часть этой деятельности проходит либо в относительной тайне, либо под удобными рубриками. Многим, возможно, для начала будет трудно поверить, что наше место в мире даже складывается в империю. Но только когда мы придем к пониманию того, что наша страна извлекает выгоду из структур империи, созданной ею самой, и попала в ловушку, мы сможем объяснить многие элементы мира, которые в противном случае ставят нас в тупик. Без веских объяснений мы вряд ли сможем разработать политику, которая принесет нам устойчивый мир и процветание в мире после окончания холодной войны. Что пошло не так в Японии после полувека роста, управляемого правительством под защитой США? Почему появление сильного Китая должно быть кому-то невыгодно? Почему американская политика в отношении прав человека, распространения оружия, терроризма, наркокартелей и охраны окружающей среды кажется столь многим иностранцам воплощением лицемерия? Должны ли принадлежащие американцам и управляемые ими транснациональные компании быть инструментами, бенефициарами или противниками внешней политики Соединенных Штатов? Действительно ли свободный поток капитала так же ценен, как свободная торговля сырьевыми и промышленными товарами? На такого рода вопросы можно будет ответить только тогда, когда мы начнем понимать, что такое Соединенные Штаты на самом деле.

Если Вашингтон является штаб-квартирой глобального военно-экономического доминиона, ответы будут совсем иными, чем если бы мы думали о Соединенных Штатах просто как об одной из многих суверенных наций. У империи есть логика, отличная от логики нации, и действия, совершенные на службе империи, но никогда не признаваемые таковыми, имеют тенденцию преследовать будущее.

Термин «ответный удар», который чиновники Центрального разведывательного управления впервые изобрели для собственного внутреннего использования, начинает распространяться среди студентов, изучающих международные отношения. Это относится к непреднамеренным последствиям политики, которая держалась в секрете от американского народа. То, что ежедневная пресса называет злонамеренными действиями «террористов», или «наркобаронов», или «государств-изгоев», или «незаконных торговцев оружием», часто оказывается ответом на более ранние американские операции.

Сейчас широко признано, например, что взрыв самолета рейса 103 авиакомпании Pan Am в 1988 году над Локерби, Шотландия, в результате которого погибли 259 пассажиров и 11 человек на земле, был ответом за воздушный налет администрации Рейгана на Ливию в 1986 году, в результате которого погибла падчерица президента Муаммара Каддафи. Некоторые в Соединенных Штатах подозревают, что другие события также могут быть объяснены как последствия имперских действий. Например, эпидемия употребления кокаина и героина, охватившая американские города в течение последних двух десятилетий, вероятно, частично была вызвана действиями офицеров вооруженных сил Центральной и Южной Америки или коррумпированных политиков, которых ЦРУ или Пентагон когда-то обучали или поддерживали, а затем поставили на ключевые государственные посты. Например, в Никарагуа в 1980-х годах правительство США организовало масштабную кампанию против социалистически ориентированного сандинистского правительства. Затем американские агенты смотрели сквозь пальцы, когда Контрас, обученные ими военные повстанцы, заключали сделки по продаже кокаина в американских городах с целью покупки оружия и припасов.

Если последствия употребления наркотиков трудно отследить до их источника, то взрывы бомб, будь то в посольствах США в Африке, Всемирном торговом центре в Нью-Йорке или жилом комплексе в Саудовской Аравии, где проживали американские военнослужащие, — это другое дело. Террорист для одного человека — это, конечно, борец за свободу для другого, и то, что официальные лица США называют неспровоцированными террористическими нападениями на своих невинных граждан, часто подразумевается как возмездие за предыдущие имперские действия Америки. Террористы нападают на невинные и незащищенные американские объекты именно потому, что американские солдаты и моряки, стреляющие крылатыми ракетами с кораблей в море, или сидящие в бомбардировщиках B-52 на чрезвычайно больших высотах, или поддерживающие жестокие и репрессивные режимы из Вашингтона, кажутся неуязвимыми. Как писали члены Совета по оборонной науке в отчете 1997 года заместителю министра обороны по закупкам и технологиям, «исторические данные показывают сильную корреляцию между участием США в международных ситуациях и увеличением террористических атак против Соединенных Штатов. Кроме того, военная асимметрия, которая лишает национальные государства возможности участвовать в открытых нападениях на Соединенные Штаты, стимулирует использование транснациональных субъектов [то есть террористов из одной страны, совершающих нападения в другой]».

Наиболее прямая и очевидная форма ответного удара часто возникает, когда жертвы дают отпор после секретных американских бомбардировок, или спонсируемой США кампании государственного терроризма, или спланированного ЦРУ свержения иностранного политического лидера. Сегодня во всем мире можно увидеть, как закладывается основа для будущих форм обратной связи. Например, подсчитано, что с войны в Персидском заливе с 1991 по 1998 год спонсируемая США блокада Ирака времен Саддама Хусейна способствовала гибели примерно полумиллиона иракских мирных жителей из-за болезней, недоедания и неадекватного медицинского обслуживания. Советник президента Клинтона по национальной безопасности Сэнди Бергер гордится мыслью о том, что эта блокада была «беспрецедентной по своей жестокости во всей мировой истории». К 1999 году это все еще не привело к свержению Саддама Хусейна, что было единственной целью американской политики в этом регионе, но обеспечило то, что выжившие иракцы, скорее всего, затаили обиду на американское правительство и его граждан. В то же время внедрение «военизированных тайных операторов ЦРУ» в группы послевоенных инспекторов ООН по вооружениям в Ираке, которым было поручено раскрыть усилия Саддама Хусейна по разработке оружия массового уничтожения, привело к тому, что один из самых многообещающих экспериментов в области контроля за нераспространением был навсегда запятнан.

Ответный удар сам по себе может привести к еще большему ответному удару по спирали деструктивного поведения. Хорошей иллюстрацией этого является реакция правительства на взрывы 7 августа 1998 года в зданиях американских посольств в Найроби и Дар-эс-Саламе, в результате которых погибли 12 американцев, 212 кенийцев и танзанийцев и около 4500 получили ранения. Правительство США незамедлительно возложило вину на Усаму бен Ладена, саудовца, который долгое время осуждал правителей своей страны и их американских союзников. 20 августа Соединенные Штаты нанесли ответный удар, выпустив почти восемьдесят крылатых ракет (стоимостью 750 000 долларов КАЖДАЯ) по фармацевтическому заводу в Хартуме, Судан, и старому лагерю моджахедов в Афганистане. (Одна ракета отклонилась от курса на четыреста миль и упала в Пакистане.) Обе ракетные цели были идентифицированы американской разведкой как предприятия или учебные районы, связанные с бен Ладеном или его последователями. Однако вскоре выяснилось, что разведданные в обоих местах были ошибочными и что ни одна цель не могла быть связана с теми, кого подозревали в нападении на посольства. 2 сентября 1998 года министр обороны США заявил, что он не знал о том, что завод в Хартуме производит лекарства, а не нервно-паралитический газ, когда рекомендовал атаковать его. Он также признал, что связь завода с бен Ладеном была в лучшем случае «косвенной». Тем не менее президент Клинтон продолжал настаивать на том, что он отразил «непосредственную угрозу нашей национальной безопасности», а госсекретарь Мадлен Олбрайт назвала Судан «гадючим гнездом террористов».

Представители правительства продолжают оправдывать эти атаки как «сдерживающие» терроризм, даже если цели оказались не имеющими отношения к какому-либо ущербу, нанесенному объектам Соединенных Штатов. Таким образом, в будущем в мире появляются возможности для отдачи. Те же представители игнорируют тот факт, что предполагаемый организатор взрывов в посольстве Бен Ладен является бывшим протеже Соединенных Штатов. Когда Америка организовывала афганских повстанцев против СССР в 1980-х годах, он сыграл важную роль в изгнании Советского Союза из Афганистана и выступил против Соединенных Штатов только в 1991 году, потому что считал размещение американских войск в своей родной Саудовской Аравии во время и после войны в Персидском заливе нарушением своих религиозных убеждений. Таким образом, нападения на наши посольства в Африке, если они действительно были его работой, являются примером ответного удара, а не неспровоцированного терроризма. Вместо ответных бомбардировок объектов в Судане и Афганистане Соединенным Штатам, возможно, лучше было бы рассмотреть вопрос о сокращении или ликвидации нашего крупномасштабного и провокационного военного присутствия в Саудовской Аравии.

Существуют более эффективные — и, безусловно, менее разрушительные — способы борьбы с угрозой «терроризма», чем немедленное военное возмездие. В 1994 году терпеливые и решительные переговоры, наконец, привели к тому, что Судан передал террориста, известного как Карлос, французскому правительству для суда; а в сентябре 1998 года Ливия, наконец, согласилась передать голландскому суду двух человек, обвиняемых во взрыве авиалайнера Pan Am над Локерби, Шотландия. Последнее соглашение было достигнуто благодаря многосторонней опоре на международное право и экономическую блокаду Ливии и, таким образом, позволило избежать спирали ответных мер и возмездия, которые, несомненно, еще не закончились в случае с бен Ладеном.

Излишне говорить, что ответный удар — это проблема не только американцев. Достаточно взглянуть на Россию и ее бывших сателлитов сегодня, чтобы понять, насколько разрушительным может быть ответный удар империи. Кризис с заложниками в 1996–1997 годах в японском посольстве в Лиме, в ходе которого горстка перуанских революционеров взяла в заложники практически весь дипломатический корпус, вероятно, был ответом на поддержку Японией антипартизанской политики президента Альберто Фухимори и операций японских транснациональных корпораций в Перу. Самой большой политической проблемой Израиля является ежедневная угроза ответного удара со стороны палестинского народа и его исламских союзников из-за израильской политики вытеснения палестинцев с их земель и репрессий против тех, кто остается под их юрисдикцией. Соединенные Штаты, однако, являются самой заметной мишенью для ответного удара в мире, являясь единственной имперской державой в мире, основным источником секретных и полусекретных операций, которые поддерживают репрессивные режимы, и, безусловно, крупнейшим продавцом оружия в целом.

Для имперского народа типично иметь короткую память о своих менее приятных имперских деяниях, но у тех, кто их принимает, память действительно может быть долгой. К числу постоянных источников ответных мер, например, относятся жестокости геноцида, совершенные некоторыми странами в военное время. Япония по сей день пытается справиться с последствиями своих действий в Китае во время Второй мировой войны. Японские реакционеры по-прежнему неохотно сталкиваются со зверствами, совершаемыми в Китае и Корее: изнасилование в Нанкине, вербовка покоренных женщин в качестве проституток для передовых войск и ужасные медицинские эксперименты над военнопленными — вот лишь наиболее известные из них. Но, учитывая течение времени и некоторую выплату компенсации, многие китайцы, вероятно, приняли бы искренние извинения за эти события. Однако японские армии также терроризировали и радикализировали по существу консервативное крестьянское население и тем самым помогли привести Коммунистическую партию Китая к власти, что привело к тридцати миллионам смертей во время Большого скачка вперед и опустошению китайской цивилизации во время Культурной революции. Есть много образованных китайцев, которые никогда не смогут простить Японию за то, что она способствовала такому результату.

Сегодня нам известно о нескольких подобных случаях. Продолжая войну во Вьетнаме в начале 1970-х годов, президент Ричард Никсон и его советник по национальной безопасности Генри Киссинджер приказали сбросить на сельские районы Камбоджи больше бомб, чем было сброшено на Японию за всю Вторую мировую войну, убив по меньшей мере три четверти миллиона камбоджийских крестьян и помогая узаконить кровожадное движение Красных кхмеров при Поле Поте. В своем последующем стремлении к мести и идеологической чистоте Пол Пот добился того, что еще полтора миллиона камбоджийцев, на этот раз в основном городских жителей, были убиты.

Американцы обычно думают о Поле Поте как о каком-то уникальном, самостоятельно созданном монстре, а о его «полях смерти» — как о необъяснимом атавизме, полностью оторванном от цивилизации. Но без дикости правительства Соединенных Штатов времен Вьетнама он никогда не смог бы прийти к власти в такой культуре, как камбоджийская, точно так же, как необразованные крестьянские радикалы Мао никогда не получили бы легитимности в нормальном китайском контексте без разрушений и разврата японской войны. Примечательно, что в своих призывах к международному трибуналу для суда над оставшимися лидерами «Красных кхмеров» за военные преступления Соединенные Штаты потребовали, чтобы такой суд ограничил свои усилия периодом с 1975 по 1979 год — то есть после окончания лет ковровых бомбардировок и до того, как правительство США начало сотрудничать с «Красными кхмерами» против вьетнамских коммунистов, которые вторглись в Камбоджу в 1978 году, отстранили «Красных кхмеров» от власти и пытались принести в страну некоторую стабильность.

Даже империя не может контролировать долгосрочные последствия своей политики. В этом суть ответного удара. Возьмем гражданскую войну в Афганистане в 1980-х годах, в которую советские войска напрямую вмешались на стороне правительства, а ЦРУ вооружало и поддерживало все без исключения группировки, желающие противостоять Советской армии. За годы боевых действий Кабул, некогда крупный центр исламской культуры, превратился в подобие Хиросимы после взрыва бомбы. Американская политика способствовала тому, что Советский Союз потерпел такое же изнурительное поражение в Афганистане, какое Соединенные Штаты потерпели во Вьетнаме. Фактически это поражение настолько дестабилизировало советский режим, что в конце 1980-х годов он рухнул. Но в Афганистане Соединенные Штаты также помогли прийти к власти «Талибану», фундаменталистскому исламскому движению, чья политика в отношении женщин, образования, справедливости и экономического благосостояния напоминает не столько политику Ирана аятоллы Хомейни, сколько политику Камбоджи Пола Пота. Группа этих моджахедов, которых всего несколькими годами ранее Соединенные Штаты вооружили ракетами «Стингер» класса «земля-воздух», возмутилась действиями и политикой Америки во время войны в Персидском заливе и по отношению к Израилю. В 1993 году они взорвали Всемирный торговый центр в Нью-Йорке и убили нескольких сотрудников ЦРУ, когда те ждали на светофоре в Лэнгли, штат Вирджиния. Четыре года спустя, 12 ноября 1997 года, после того как американский суд признал виновным убийцу из Вирджинии, неизвестные в отместку застрелили четырех американских бухгалтеров, никак не связанных с ЦРУ, в их машине в Карачи, Пакистан.

Вполне вероятно, что тайная политика США помогла создать аналогичные условия в Конго, Гватемале и Турции и что мы просто ждем ответного удара. Гватемала является особенно ярким примером американской имперской политики на собственном «заднем дворе». В 1954 году администрация Эйзенхауэра спланировала, а ЦРУ организовало и профинансировало военный переворот, в результате которого был свергнут президент Гватемалы, чья скромная политика земельной реформы считалась угрозой американским корпорациям. Последствия этого привели к марксистскому партизанскому восстанию в 1980-х годах и, таким образом, к поддерживаемому ЦРУ и Пентагоном геноциду крестьян майя. Весной 1999 года в отчете о гражданской войне в Гватемале, подготовленном Комиссией по историческому прояснению, спонсируемой ООН, ясно говорилось, что «американская подготовка офицерского корпуса методам борьбы с повстанцами» была «ключевым фактором» в «геноциде. Целые деревни майя подвергались нападениям и сжигались, а их жители убивались в попытке лишить партизан защиты». По данным комиссии, в период с 1981 по 1983 год военное правительство Гватемалы, финансируемое и поддерживаемое правительством США, уничтожило около четырехсот деревень майя в ходе кампании геноцида, в ходе которой примерно два миллиона человек погибли. Хосе Пертьерра, адвокат, представляющий интересы Дженнифер Харбери, американского юриста, которая потратила годы, пытаясь выяснить, что случилось с ее «исчезнувшим» гватемальским мужем и сторонником партизан Эфраином Бабакой Веласкесом, пишет, что гватемальский военный, арестовавший, пытавший и убивший Бабаку, был «агентом» ЦРУ и получил 44 000 долларов за информацию, которую тот от него получил.

Посетив Гватемалу в марте 1999 года, вскоре после публикации доклада, президент Клинтон сказал: «Важно, чтобы я четко заявил, что поддержка вооруженных сил и разведывательных подразделений, которые занимались насилием и широкомасштабными репрессиями, была неправильной, и Соединенные Штаты не должны повторять эту ошибку. Соединенные Штаты больше не будут участвовать в кампаниях репрессий». Но практически в тот день, когда президент клялся не допускать «грязных трюков» в других странах, его правительство вновь заявило о своей поддержке Турции в ее репрессивной войне против курдского меньшинства.

Курды составляют пятнадцать миллионов человек при населении Турции, оцениваемом в пятьдесят восемь миллионов. Еще пять миллионов курдов живут в основном в пределах досягаемости границ Турции в Ираке, Иране и Сирии. Турки дискриминировали курдов на протяжении последних семидесяти лет и проводили против них интенсивную кампанию геноцида с 1992 года, в ходе которой было уничтожено около трех тысяч курдских деревень и поселков в отсталой юго-восточной части страны. Бывший посол США в Хорватии Питер У. Гэлбрейт комментирует, что «Турция регулярно сажает в тюрьму курдских политиков за деятельность, которая была бы защищена в демократических странах». Европейцы до сих пор не допускали Турцию в Европейский союз из-за ее обращения с курдами. Однако из-за своего стратегического расположения на границе бывшего Советского Союза Турция была ценным союзником Америки и членом НАТО во время холодной войны, и Соединенные Штаты поддерживают отношения без изменений, даже несмотря на исчезновение СССР.

После Израиля и Египта Турция является третьим по величине получателем американской военной помощи. В период с 1991 по 1995 год Соединенные Штаты поставляли четыре пятых военного импорта Турции, который был одним из крупнейших в мире. Правительство США, в свою очередь, зависит от базы НАТО в Инджирлике, Турция, в проведении операции «Обеспечение комфорта», созданной после войны в Персидском заливе для снабжения и защиты иракских курдов от репрессий Саддама Хусейна — в то время как Соединенные Штаты молчаливо соглашаются с жестоким обращением Турции с гораздо большим курдским населением. Одна из очевидных причин заключается в том, что экономическое благополучие таких населенных пунктов, как Стратфорд и Бриджпорт, штат Коннектикут, где производятся вертолеты Black Hawk и Comanche, зависит от продолжающихся крупномасштабных продаж оружия таким странам, как Турция. Во время войны в Персидском заливе старший советник премьер-министра Турции сказал Джону Шаттаку, помощнику госсекретаря по правам человека: «Если вы хотите остановить нарушения прав человека, сделайте две вещи — остановите кредиты МВФ и прекратите помощь от Пентагона. Но не продавайте оружие и не оказывайте помощь, а потом не жалуйтесь на курдский вопрос. Не говорите нам о правах человека, когда вы продаете это оружие».

Поимка в феврале 1999 года лидера курдских партизан Абдуллы Оджалана обнажила природу американского участия в отношениях с Турцией, в данном случае с помощью гамбита ЦРУ, который обещает стать богатым источником ответных действий в будущем. Термин ЦРУ для обозначения этой политики — «подрыв», под которым подразумевается преследование террористов по всему миру. Смысл в том, чтобы вывести их из подполья, чтобы затем сотрудничающие полицейские силы или секретные службы могли арестовать и заключить в тюрьму. По словам Джона Даймонда из Associated Press, «ЦРУ держит свою роль в секрете, а зарубежные страны, которые на самом деле расправляются с подозреваемыми, тщательно скрывают роль США, чтобы не создавать себе проблем». Нет никаких гарантий против неверной идентификации «подозреваемых», и «ЦРУ не направляет официального уведомления конгрессу». Говорят, что подрыв является упреждающей, наступательной формой борьбы с терроризмом. Ричарду Кларку, царю борьбы с терроризмом при президенте Клинтоне, это нравится, потому что он может избежать «громоздких требований к отчетности в конгрессе, которые предъявляются к тайным операциям, проводимым ЦРУ», и потому что «у правозащитных организаций не было бы возможности определить роль ЦРУ». С сентября 1998 года ЦРУ провело операции по подрыву деятельности по меньшей мере в десяти странах. В случае захвата Оджалана Соединенные Штаты «предоставили Турции важную информацию о местонахождении Оджалана». Это был первый раз, когда некоторые подробности кампании по «подрыву» были обнародованы.

Во многих других странах существуют более мягкие или утонченные варианты такого рода скрытых манипуляций, которые могут привести к ответным мерам в будущем. Возьмем лишь один пример: Государственный департамент США недавно опубликовал 22-й том «Международных отношений Соединенных Штатов, 1961–1963», официальную хронику американской внешней политики, в данном случае посвященную отношениям между Соединенными Штатами, Китаем, Кореей и Японией тридцать пять или более лет назад. Тем не менее правительство отказалось рассекретить около 13,5 % документов, которые должны были быть включены в раздел о Японии, особенно материалы, касающиеся военных операций и баз США в этой стране. Впервые Консультативный комитет по исторической дипломатической документации, которому по закону поручено осуществлять надзор за редактированием и публикацией этой почтенной серии, написал в предисловии, что том 22 «не представляет собой тщательного, точного и надежного документального отчета об основных внешнеполитических решениях Соединенных Штатов». Государственный департамент, несомненно, по указанию ЦРУ и Министерства обороны, предпринял необычный шаг, утаив ключевые документы, несомненно, касающиеся среди прочего секретных платежей ЦРУ консервативной, давно правящей Либерально-демократической партии и ее ведущих политиков, а также наличия ядерного оружия на американских базах в Японии, опасаясь, что их публикация может привести к такому ответному удару, на который бедная страна третьего мира, такая как Гватемала, была бы неспособна, но который Япония вполне могла бы предпринять.

В некотором смысле ответный удар — это просто еще один способ сказать, что нация пожинает то, что посеяла. Хотя люди обычно знают, что они посеяли, наш национальный опыт ответного удара редко можно представить в таких терминах, потому что очень многое из того, что посеяли менеджеры американской империи, держалось в секрете. Как концепцию, отдачу, очевидно, легче всего понять в ее самом простом проявлении. Непреднамеренными последствиями американской политики и действий в стране X являются бомба в американском посольстве в стране Y или мертвый американец в стране Z. Конечно, множество американцев были убиты таким образом, от католических монахинь в Сальвадоре до туристов в Уганде, которые просто случайно забрели в скрытые имперские сценарии, о которых они ничего не знали. Но отдача, продемонстрированная в этой книге, вряд ли ограничивается такими достаточно простыми примерами.

От опустошения ключевых отраслей американской промышленности из-за ориентированной на экспорт экономической политики Японии до потоков беженцев через наши южные границы из стран, где поддерживаемые США репрессии создали условия геноцида или где поддерживаемая США экономическая политика привела к невыносимым страданиям, ответный удар может быть нанесен менее очевидными и более тонкими способами и в течение длительных периодов времени. Это также может проявляться внутри страны способами, которые часто неочевидны даже для тех, кто создавал или проводил первоначальную имперскую политику.

Поскольку мы живем во все более взаимосвязанной международной системе, все мы, в некотором смысле, живем в мире отдачи. Хотя первоначально этот термин применялся только к непреднамеренным последствиям для американцев американской политики, есть все основания расширить его значение. Независимо от того, например, отразятся ли когда-либо на Соединенных Штатах какие-либо непреднамеренные последствия американской политики, которая способствовала, а затем усилила экономический крах Индонезии в 1997 году, непреднамеренными последствиями для индонезийцев были ошеломляющие уровни страданий, бедности и потери надежды. Аналогичным образом непреднамеренными последствиями поддерживаемых Америкой переворотов и бомбардировок в Камбодже в начале 1970-х годов стали невообразимый хаос, разрушения и смерти для камбоджийцев позже в течение десятилетия.

Например, наша роль в военном перевороте в Чили в 1973 году практически не отразилась на самих Соединенных Штатах, но имела смертельные последствия для либералов, социалистов и невинных прохожих в Чили и других местах. О характере американской политики в Чили журналист Джон Ли Андерсон сообщает: «План, согласно рассекреченным документам правительства Соединенных Штатов, состоял в том, чтобы сделать Чили неуправляемой при [избранном президенте-социалисте Сальвадоре] Альенде, спровоцировать социальный хаос и осуществить военный переворот. В телеграмме ЦРУ начальнику резидентуры в Сантьяго были четко изложены цели: «Это твердая и неизменная политика, согласно которой Альенде должен быть свергнут путем государственного переворота. Мы должны продолжать оказывать максимальное давление с этой целью, используя все соответствующие ресурсы. Крайне важно, чтобы эти действия осуществлялись тайно и надежно, чтобы правительство Соединенных Штатов и американская рука были хорошо спрятаны».

Ни один обычный гражданин Соединенных Штатов ничего не знал об этих махинациях. Государственный переворот произошел 11 сентября 1973 года, что привело к самоубийству Альенде и захвату власти генералом Аугусто Пиночетом, чьи военные и гражданские сторонники за семнадцать лет пребывания у власти замучили, убили или «исчезли» около четырех тысяч человек. Пиночет принимал активное участие в операции «Кондор», совместной миссии с аргентинскими милитаристами по убийству диссидентов в изгнании в Соединенных Штатах, Испании, Италии и других местах. Вот почему, когда осенью 1998 года Пиночет отправился в Англию на лечение, Испания попыталась экстрадировать его, чтобы он предстал перед судом за геноцид, пытки и государственный терроризм против испанских граждан. 16 октября 1998 года британская полиция арестовала Пиночета в Лондоне и содержала его под стражей в ожидании возможной экстрадиции.

Хотя эта тайная операция затронула лишь немногих американцев, люди во всем мире теперь знают об участии Америки и проявили глубокий цинизм, когда госсекретарь Мадлен Олбрайт выступила против экстрадиции Пиночета, заявив, что таким странам, как Чили, осуществляющим «переход к демократии», должно быть позволено гарантировать иммунитет от судебного преследования бывшим нарушителям прав человека, чтобы «двигаться вперед». Из-за «грязных рук» Америки даже самые благонамеренные заявления о правах человека или терроризме кажутся лицемерными в таких обстоятельствах. Даже когда ответный удар в основном поражает другие народы, он оказывает свое разрушительное воздействие на Соединенные Штаты, унижая политический дискурс и заставляя граждан чувствовать себя обманутыми, если им случится серьезно отнестись к тому, что говорят их политические лидеры. Это неизбежное следствие не только ответного удара, но и самой империи.

Как же тогда быть с самой идеей американской империи или, если уж на то пошло, американского империализма? «Гегемония», «империя» и «империализм» часто использовались как эпитеты или боевые слова. Они лежат в основе осуждения капитализма Марксом и особенно Лениным. Во время холодной войны коммунисты утверждали, что империализм был одним из «противоречий» капитализма и, следовательно, первопричиной классовой борьбы, революции и войны. Однако эти термины также вызывают образы Римской и Британской империй, а также Pax Romana и Pax Britannica, которые, как говорили, сопровождали их. Империализм также ассоциируется с расизмом и эксплуатацией, которые сопровождали европейский, американский и японский колониализм в девятнадцатом и двадцатом веках, и с насильственной реакцией на это, которая доминировала в незападном мире после Второй мировой войны.

Однако, говоря об «американской империи», я не использую это понятие в этих традиционных смыслах. Я не говорю о бывшей колонии Соединенных Штатов на Филиппинах или о таких зависимых территориях, как Пуэрто-Рико; также, когда я использую термин «империализм» в этой книге, я не имею в виду распространение законного господства одного государства над другим; я даже не хочу подразумевать, что империализм должен иметь в первую очередь экономические причины. Более современные империи, которые я имею в виду, обычно скрыты за какой-либо идеологической или юридической концепцией — содружеством, альянсом, свободным миром, Западом, коммунистическим блоком, — которая маскирует фактические отношения между его членами.

По словам Милована Джиласа, Сталин емко описал происхождение таких новых империй в беседе, которая состоялась у него с маршалом Югославии Тито в Кремле в апреле 1945 года, следующим образом: «Эта война не такая, как в прошлом. Тот, кто оккупирует территорию, также навязывает ей свою собственную социальную систему. Каждый навязывает свою собственную социальную систему, насколько это в силах сделать его армия. Иначе и быть не может». Навязывание собственной социальной системы — это именно то, что бывший Советский Союз продолжил делать на территориях, которые он оккупировал в Восточной Европе, и то, что Соединенные Штаты сделали на территориях, которые они оккупировали в Восточной Азии, особенно в Японии и Южной Корее. За сорок лет холодной войны эти первоначальные «сателлиты» стали ядрами советской и американской империй нового типа, только одна из которых — американская империя — сохранилась до наших дней. Природа этой оставшейся империи и то, как она менялась с течением времени, является темой этой книги.

В 1917 году Советский Союз унаследовал более старую царскую империю в Европе и Центральной Азии, многонациональный союз народов, основанный на завоеваниях и особой цивилизации, подобный бывшим империям Габсбургов и Османской империи. Это имперское прошлое, несомненно, повлияло на природу формирующегося тогда Советского Союза, но, говоря о советской империи времен холодной войны, я имею в виду главным образом семь «народных демократий» в Восточной Европе, которые составляли сердце коммунистического лагеря до его распада в 1989 году: Восточную Германию, Польшу, Чехословакию, Венгрию, Румынию, Албанию и Болгарию. Его американским эквивалентом была не НАТО — вдохновленная и поддерживаемая американцами оборонительная реакция Западной Европы на огромные армии и вооружения, мобилизованные Советским Союзом для разгрома Третьего рейха, — а система сателлитов, созданная Соединенными Штатами в Восточной Азии. В свое время к ним относились режимы в Японии, Южной Корее, Таиланде, Южном Вьетнаме, Лаосе, Камбодже, на Филиппинах и Тайване.

Со временем и с развитием гонки ядерных вооружений между Соединенными Штатами и СССР две империи, основанные на сателлитных режимах, созданных после Второй мировой войны, расширились до гораздо более обширных объединений, основанных на идеологии, экономическом взаимодействии, передаче технологий, взаимной выгоде и военном сотрудничестве. Для Советского Союза это был мир, который на короткое время в 1950-е годы простирался от Москвы до Ханоя на востоке и до Гаваны на западе и который даже включал, по крайней мере формально, Китай. Для Соединенных Штатов это стало включать большую часть остального мира — места, где Соединенные Штаты взяли на себя ответственность за поддержание некоторой неопределенной «благоприятной» военной обстановки (то, что Пентагон теперь любит называть «стабильностью») и куда мы настаивали на свободном доступе для наших транснациональных корпораций и финансистов (то, что наши экономисты теперь называют «глобализацией»).

Я полагаю, что между послевоенной политикой Советского Союза и Соединенных Штатов было гораздо больше симметрии, чем большинство американцев готовы признать. СССР в Восточной Европе и Соединенные Штаты в Восточной Азии создали свои спутниковые системы по существу по тем же причинам. В ходе холодной войны СССР предпринял военное вмешательство, чтобы сохранить единство своей империи в Венгрии и Чехословакии. Соединенные Штаты вмешались военным путем, чтобы сохранить единство своей империи в Корее и Вьетнаме (где они потеряли гораздо больше людей, чем СССР в ходе двух своих успешных интервенций).

Самым богатым призом в советской империи была Восточная Германия; самым богатым призом в американской империи по-прежнему остается Япония. Сегодня, подобно Восточной Германии до падения Берлинской стены, Япония остается сфальсифицированной экономикой, созданной и поддерживаемой благодаря холодной войне. Его народ, похоже, все больше устает от американских войск, дислоцированных на их земле в течение последних полувека, и от серых однопартийных режимов, которые правили в Токио почти все эти годы. Унылые лидеры Восточной Германии Вальтер Ульбрихт и Эрих Хонеккер могут показаться почти динамичными по сравнению с премьер-министрами, которых Либерально-демократическая партия Японии поставила у власти с 1955 года.

Точно так же, как два сатрапа Германской Демократической Республики добросовестно выполняли все приказы, которые они когда-либо получали из Москвы, каждый японский премьер-министр, как только он вступает в должность, садится в самолет и отчитывается перед Вашингтоном. И как в бывшей Восточной Германии, так и японские избиратели давным-давно обнаружили, что до тех пор, пока они продолжают оставаться союзниками Соединенных Штатов, что бы они ни делали, это, похоже, никогда не изменит их политическую систему. Многие простые японцы научились избегать политики как чумы, участвуя только в местных выборах, где удивительное количество голосует за коммунистов как для того, чтобы зарегистрировать протест, так и потому, что партия компетентна и честна. В Японии политические идеалисты склонны становиться нигилистами, мало чем отличаясь от своих немецких собратьев до 1989 года.

Советский Союз начал создавать свои сателлиты в основном потому, что он не мог конкурировать с щедростью Плана Маршалла Соединенных Штатов по восстановлению истерзанной войной Европы. (Это, конечно, отразило важный исход Второй мировой войны: большая часть Советского Союза была превращена в руины, в то время как Соединенные Штаты остались невредимыми.) СССР быстро осознал, что в конфликте между демократией и тоталитаризмом, развивающемся в послевоенной Европе, он был на менее популярной стороне. В Восточной Европе она не смогла привести своих сторонников к власти через урну для голосования, и поэтому она безжалостно вытеснила местных демократов. Во время чешского государственного переворота в феврале 1948 года и в других местах она импортировала сталинизм, утверждая, что это всего лишь версия социализма.

У Советского Союза была оборонительная потребность обезопасить свои западные подходы. Напротив, после поражения Японии ни один режим в Восточной Азии не был способен угрожать самим Соединенным Штатам, и меньше всего — Китаю, опустошенному войной и революцией. Поэтому мы построили нашу систему сателлитов по более подлинно империалистическим причинам, хотя правительство утверждало, что наши усилия были необходимы из-за естественной агрессии китайско-советского коммунизма и возможности того, что падение любой страны, какой бы незначительной она ни была, к коммунизму приведет к тому, что другие страны рухнут, как набор «костяшек домино», пока цепная реакция не достигнет самого сердца капитализма.

Американское решение о создании сателлитов в Восточной Азии частично вытекало из коммунистической революции в Китае, которая означала, что американские планы по установлению нового послевоенного международного порядка в Восточной Азии, основанного на союзе с Китаем, его союзником военного времени, больше не были жизнеспособными. Хотя мы и не желали начинать войну против народных сил китайского коммунизма, чтобы поддержать падающего лидера-националиста Чан Кайши, мы изменили нашу политику в отношении оккупированной Японии, отказавшись от дальнейших усилий по демократизации страны и вместо этого посвятив себя ее быстрому экономическому восстановлению. Япония, бывший непримиримый враг, заменила Китай в качестве основного восточноазиатского союзника Америки. Правительство США теперь направило свою энергию на защиту Японии и ее превращение в восточноазиатскую альтернативу китайской революции. Хотя мы и не пытались «свернуть вспять» ту революцию, решение президента Трумэна в 1950 году отдать приказ Седьмому флоту защищать Тайвань и охранять Тайваньский пролив, а также решение генерала Дугласа Макартура совершить марш на север к китайской границе во время Корейской войны тем не менее обеспечили враждебность Китая по крайней мере на два десятилетия.

Излишне говорить, что Соединенные Штаты не консультировались с побежденным японским народом по поводу этих решений или по поводу решения культивировать остатки несомненно антикоммунистического истеблишмента этой страны военного времени. Наша опора в некоторых случаях на буквальных военных преступников — например, Нобусуке Киши, бывшего министра вооружений в кабинете военного времени Тодзио, который стал премьер-министром страны в 1957 году, — и на финансируемый ЦРУ однопартийный режим были зеркальным отражением советской политики в бывшей Германской Демократической Республике. Такая политика фактически привела к антиамериканскому восстанию в 1960 году. В ходе крупнейших массовых демонстраций в послевоенной истории Японии протестующие окружили здание парламента и потребовали, чтобы законодатели не ратифицировали продление японо-американского договора о безопасности. Ситуация стала настолько напряженной, что президент Дуайт Д. Эйзенхауэр был вынужден отменить предполагаемый визит. (Первым действующим американским президентом, когда-либо посетившим Токио, будет Джеральд Форд.) Используя свое фальсифицированное большинство, консервативная партия добилась ратификации, оставив американские войска в Японии, и политическая система больше никогда полностью не восстановила доверие общественности. В течение тридцати лет Либерально-демократическая партия успешно предотвращала любые изменения в политической власти и добросовестно узаконивала статус Японии как сателлита Соединенных Штатов. К сожалению, это мало что изменило, оставив фактическое управление страной государственной бюрократии, гарантируя, что любые импульсы, которые граждане могли бы иметь к самоуправлению, атрофируются. К 1990-м годам Япония была второй по богатству страной в мире, но с правительством, удивительно похожим на правительство бывшей Восточной Германии.

Чтобы поддержать Великобританию, Францию и Голландию перед лицом опасений, что остальная Европа может «стать коммунистической», Соединенные Штаты отказались от своих обещаний военного времени помочь освободить колонии этих стран. Вместо этого Соединенные Штаты пришли поддержать или заменить бывших империалистов в войнах, направленных на защиту их довоенных владений. Это означало, что в Восточной Азии, за исключением нашей собственной колонии, Филиппин, мы оказались на неправильной стороне истории. (Даже на Филиппинах, которым мы предоставили формальную независимость 4 июля 1946 года, мы сохраняли огромные комплексы военных баз, пока филиппинцы не изгнали нас в 1992 году.)

В отличие от Европы, основные конфликты времен холодной войны в Восточной и Юго-Восточной Азии были не между демократией и тоталитаризмом, а между европейским колониализмом и движениями за национальную независимость. Нежелание главных европейских держав отказаться от своих колоний привело к национально-освободительным войнам в Индокитае против французов, в Малайе против англичан и в Индонезии против голландцев, во всех из которых Соединенные Штаты поддерживали сторону империализма. Голландцы были окончательно изгнаны из Индонезии; британцы после десятилетней войны наконец признали независимость Малайи, после чего она стала двумя независимыми странами, Малайзией и Сингапуром. После того как французы потерпели военное поражение во Вьетнаме, Соединенные Штаты вели невероятно кровопролитный и затяжной конфликт, прежде чем они тоже были вынуждены отказаться от своей имперской роли там. Соединенные Штаты также поддерживали длительную борьбу с повстанцами на Филиппинах против партизанского движения, которое считало филиппинское правительство после обретения независимости созданием американцев. Только после нашего поражения во Вьетнаме мы начали привыкать к идее, что Восточная Азия отличается от Европы. Откровенность Никсона по отношению к Китаю стала первым признаком того, что некоторое понимание истории Восточной Азии наконец-то начало проникать в умы Вашингтона.

Проблема для Соединенных Штатов заключалась в том, что национальные коммунистические партии заполнили вакуум лидерства в колониальной Восточной Азии. Чтобы предотвратить попадание большей части этого региона, возможно, даже Японии, под влияние националистических коммунистических партий, правительство США время от времени использовало жестокие методы, к которым СССР прибегал в Восточной Европе, чтобы удержать свою сферу влияния. Самым ярким примером этого была роль, которую он сыграл в Южной Корее после 1945 года, история, которая была почти полностью замалчиваема в Соединенных Штатах.

Южная Корея была оккупирована американскими войсками практически непрерывно с момента окончания Второй мировой войны. Это была сцена самого важного вооруженного конфликта начала холодной войны, место, где Соединенные Штаты и Китай воевали друг с другом до упора и заморозили отношения друг с другом на два десятилетия. Благодаря Соединенным Штатам и Советскому Союзу, которые в 1945 году разделили страну для собственного удобства, полвека спустя Корея остается последним местом на земле, границы которого определяются тем, где остановились армии Второй мировой войны. Расцвет Южной Кореи в 1960-х годах как «экономики-чуда» и ее впечатляющий финансовый крах 1997 года были напрямую связаны с ее статусом сателлита Соединенных Штатов.

Южная Корея была первым местом в послевоенном мире, где американцы установили диктаторское правительство. За исключением своего авторитарного президента Ли Сын Мана, она состояла в основном из бывших корейских коллаборационистов с японскими колонизаторами. Несмотря на противодействие корейского народа, потребность Америки в стойком антикоммунистическом режиме возобладала, учитывая оккупацию Северной Кореи СССР. В 1960 году, после того как корейцы, стремящиеся к демократии, свергли Ли, правительство США поддержало Пак Чон Хи, первого из трех армейских генералов, которые правили страной с 1961 по 1993 год. Американцы смирились с государственным переворотом генерала Чон Ду Хвана в 1979 году и тайно поддержали его приказы, которые привели к убийству нескольких сотен, возможно, нескольких тысяч корейских мирных жителей в Кванджу в 1980 году (вероятно, гораздо больше людей, чем китайские коммунисты убили на площади Тяньаньмэнь и вокруг нее в 1989 году). Чтобы прочно удерживать Южную Корею под своим контролем, в 1980-х годах американцы последовательно направляли послами двух высокопоставленных чиновников Центрального разведывательного управления, Джеймса Лилли и Дональда Грегга. Нигде больше Соединенные Штаты так открыто не передавали дипломатические отношения представителям своей главной тайной организации.

Южная Корея сегодня, вероятно, ближе к подлинной парламентской демократии, чем любая другая страна Восточной Азии, но не благодаря американскому государственному департаменту, Пентагону или ЦРУ. Именно сам корейский народ, особенно студенты ведущих университетов страны, посредством демонстраций и уличных столкновений в 1987 году наконец-то привнес в свою страну определенную демократию. После того как демократически избранное правительство Ким Енсама пришло к власти в 1993 году, президент Ким почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы предать суду двух оставшихся в живых диктаторов, Чона и Ро Тхэ У. Они были осуждены за государственный терроризм, подстрекательство к мятежу и коррупцию. Американская пресса освещала судебные процессы лишь минимально, в то время как правительство США игнорировало их как чисто внутреннее корейское дело.

Правление Ли Сын Мана и генералов, поддерживаемых США, было всего лишь первым случаем в Восточной Азии американского спонсирования диктаторов. Список длинный, но он заслуживает повторения просто потому, что многие в Соединенных Штатах не помнят (если они когда-либо знали) того, что жители Восточной Азии не могут не считать важной частью нашего послевоенного наследия. К азиатским диктаторам, спонсируемым США, относятся:

• Чан Кайши и его сын Чан Чингисхан на Тайване (Тайвань начал демократизироваться только в 1980-х годах, после того как администрация Картера разорвала с ним отношения);

• Фердинанд Маркос на Филиппинах (свергнут Корасон Акино и ее движением «Народная власть», после того как президенты Рональд Рейган и Джордж Буш приветствовали его как демократа);

• Нго Динь Дьем (убит по американскому приказу), генерал Нгуен Кхань, генерал Нгуен Цао Ки и генерал Нгуен Ван Тхиеу во Вьетнаме;

• генерал Лон Нол в Камбодже;

• маршалы Пибул Сонгграм, Сарит Танарат, Прапхас Чарусатиен и Таном Киттикачорн в Таиланде (где они, по сути, были смотрителями огромных американских авиабаз в Удорне, Такли, Корате и Убоне);

• генерал Сухарто в Индонезии (приведен к власти с помощью Центрального разведывательного управления и свергнут с помощью Управления военной разведки Пентагона).

У некоторых других была карьера, слишком короткая или неясная, чтобы ее можно было четко запомнить (например, генерал Фуми Носаван в Лаосе). Эти люди принадлежат к той же категории мелких тиранов, которых бывший Советский Союз использовал для укомплектования своих сателлитов в Восточной Европе с 1948 по 1989 год (хотя русские обычно предпочитали милитаристам послушных членов местного аппарата Коммунистической партии).

Правительство США использовало экономику, а также авторитарные режимы, как инструмент построения империи. Наша самая эффективная невоенная политика в Восточной Азии заключалась в обмене доступа к нашим рынкам на терпимое отношение восточноазиатцев к бессрочному размещению наших солдат, самолетов и кораблей в их странах. По общему признанию, после войны во Вьетнаме Соединенные Штаты ненадолго поиграли с идеей отпустить свою империю в Восточной Азии. Президент Джимми Картер рассматривал возможность вывода наших войск из Южной Кореи, особенно с учетом того, что Северная и Южная Корея на тот момент были почти неразличимы с точки зрения нарушений прав человека и политики развития в сталинском стиле. Но в 1979 году ему помешало убийство южнокорейского диктатора генерала Пак Чон Хи и его неспособность политически отказаться от одного спутника в тот момент, когда другой, Иран, открыто восстал против Соединенных Штатов. Когда в последние дни правления администрации Картера Советский Союз вторгся в Афганистан, чтобы поддержать там своих собственных марионеток, любые разговоры об отказе от нашей империи испарились.

В течение 1980-х годов, последнего десятилетия холодной войны, параллелизм между политикой Соединенных Штатов и СССР сохранялся, но с новым географическим акцентом. Оба стремились укрепить или установить марионеточные режимы на территориях, которые находились на их границах или в прилегающих регионах, которые долгое время считались сферами влияния. СССР был озабочен Афганистаном, Соединенные Штаты — Центральной Америкой. Обе сверхдержавы использовали риторику холодной войны для оправдания своих агрессивных действий против гораздо меньших государств — антикапитализм СССР в Афганистане, антикоммунизм Соединенных Штатов в Гватемале, Сальвадоре, Никарагуа, Панаме и на острове Гренада, — хотя капитализм в Афганистане и коммунизм в Центральной Америке были, по сути, абсурдными идеями. Пропагандистские аппараты в Соединенных Штатах и СССР эффективно скрывали от своих народов истинные корни восстания в обоих регионах — религиозное возрождение в Афганистане, оппозицию олигархиям, которые долгое время защищали американские корпорации в Центральной Америке.

Президент Рейган и его директор ЦРУ Уильям Кейси утверждали, что они пытались остановить разрушение «свободного мира» после войны во Вьетнаме. Было ли это действительно их стратегией или просто политической риторикой, никогда не было ясно, но что не могло быть яснее, так это то, что в 1981 году Соединенные Штаты начали операции в стиле Вьетнама в Центральной Америке и вложили большие суммы денег, часто собранных тайно, в поддержку мятежа против сандинистского правительства в Никарагуа, симпатизирующего Кубе Кастро. В то же время разрядка напряженности между сверхдержавами, переговоры о контроле над вооружениями и китайско-американское сближение фактически устранили любую реальную угрозу войны между враждебными лагерями в Европе или Восточной Азии. В то время как американская демонизация Кубы Кастро усилилась, а правительство громогласно утверждало, что инспирированные кубинцами мятежи были величайшей угрозой для полушария, холодная война, по сути, уже закончилась. Сверхдержавы продолжали это делать только в качестве пропагандистского прикрытия для империализма своих соседей.

Нет необходимости подробно описывать здесь многочисленные американские тайные операции в Латинской Америке. Американцы поддержали ряд мероприятий, которые варьировались от широкого использования военизированных эскадронов смерти в таких странах, как Сальвадор, до направленных военными кампаний геноцида в Гватемале, серьезно скомпрометировав американскую риторику о правах человека до конца столетия. Подобные, в основном тайные, операции продолжались на протяжении 1980-х годов и, вероятно, продолжаются до сих пор. Хотя ЦРУ сделало все, что было в его силах, чтобы скрыть американскую руку в этих действиях имперской полиции, сложилась закономерность в раскрытии зверств, совершенных при поддержке Америки, и их последующем отражении. Американская региональная газета — «Балтимор Сан» по делу гондурасских «эскадронов смерти», «Сан-Хосе Меркьюри Ньюс» по делу о торговле кокаином наших никарагуанских контрреволюционеров «Контрас» — публикует отчет, основанный на исследовании своих штатных репортеров. В докладе приводятся доказательства того, что агентство Соединенных Штатов потворствовало военным преступлениям против гражданского населения в Центральной Америке и лгало конгрессу, когда его спрашивали об этом, или оставалось глухим к доказательствам того, что «активы», находящиеся под нашим контролем, были задействованы в таких видах деятельности, как контрабанда наркотиков, которые были чрезвычайно вредны для благосостояния американцев. Пресса истеблишмента — Washington Post, New York Times или Los Angeles Times— затем обвиняет региональную газету в небрежной журналистике; издатель региональной газеты приносит извинения и увольняет репортеров, опубликовавших статью.

Тем временем ЦРУ приказывает своему генеральному инспектору расследовать обвинения. Он должным образом публикует отчет, в котором говорится, что в официальных файлах нельзя найти ни малейших доказательств, подтверждающих эту историю. Месяцы или даже годы спустя исследовательская организация, такая как Архив национальной безопасности при Университете Джорджа Вашингтона, обнаруживает, что существовал второй внутренний отчет генерального инспектора. Второй отчет по-прежнему оспаривает сообщение газеты, но также признает, что суть выдвинутых в нем обвинений была точной. Как говорится во внутреннем ответе ЦРУ на отчет Baltimore Sun, составленный осторожным и эвфемистическим языком империализма, «в докладах ЦРУ конгрессу в начале 1980-х годов недооценивалась причастность Гондураса к злоупотреблениям».

Соединенные Штаты сейчас сталкиваются с целым рядом проблем, которых просто не существовало бы, если бы не имперские обязательства и деятельность, открытые и тайные, сопровождавшие холодную войну. Наиболее распространенным аргументом правительства в пользу такой продолжающейся империалистической активности после этого полувекового противостояния сверхдержав по-прежнему является версия старой «теории домино», дискредитированной во время войны во Вьетнаме: у вооруженных сил Америки и тайных бойцов — ради блага мира — нет иного выбора, кроме как сдерживать «нестабильность», где бы она ни угрожала. В Отчете Министерства обороны о стратегии в Восточной Азии за 1998 год сто тысяч военнослужащих, «развернутых на передовой» на Окинаве и в Южной Корее, объясняются как необходимые для поддержания «стабильности» в регионе. Но нестабильность, в лучшем случае туманное понятие, является нормальным положением дел в международной системе суверенных государств. Нестабильность как таковая не угрожает безопасности Соединенных Штатов, особенно когда нет соперника-сверхдержавы, стремящегося ее использовать.

Фактическое военное вмешательство в жестокие гражданские войны или междоусобицы в таких местах, как Сомали, Гаити, Босния и Косово, было оправдано как «сдерживание личным примером». Даже при том, что Соединенные Штаты, возможно, не имеют очевидной или жизненно важной заинтересованности в исходе этнической, религиозной или междоусобной борьбы в таких местах, сторонники военной активности утверждают, что для нас полезно вмешаться, потому что это показывает как союзникам, так и противникам, что мы не будем «запуганы» или «шантажированы». Считается, что такое вмешательство заставит других уважать нашу силу и авторитетность — и не решаться ввязываться в подобную кровавую борьбу в своих собственных регионах. Но сдерживание примером не работает. Как выразилась внешнеполитический аналитик Барбара Конри, «прерванная интервенция США на Гаити… приведет к возникновению военных диктатур не больше, чем решительные американские меры в отношении Мануэля Норьеги и Саддама Хусейна удержали президента Сербии Слободана Милошевича от достижения его целей в Боснии».

Такие военные вмешательства часто не только неэффективны, но и применение военной силы во имя демократии или прав человека регулярно представляет собой насмешку над самими этими принципами. Что еще более серьезно, необдуманное вмешательство может создать угрозы там, где их раньше не существовало, как это было при вмешательстве Трумэна в гражданскую войну в Китае и при угрозе границам Китая генералом Макартуром во время Корейской войны.

Тридцать лет назад теоретик международных отношений Рональд Стил заметил: «В отличие от Рима, мы не эксплуатировали нашу империю. Напротив, наша империя эксплуатировала нас, истощая наши ресурсы и энергию». Наши экономические отношения с нашими восточноазиатскими сателлитами, например, опустошили нашу внутреннюю обрабатывающую промышленность и привели нас к зависимости от финансового капитализма, появление которого в прошлом было признаком того, что доселе здоровая экономика приходит в упадок. Аналогичная ситуация буквально разрушила бывший СССР. Ведя проигранную войну в Афганистане и соревнуясь с Соединенными Штатами в разработке все более совершенных «стратегических вооружений», она больше не могла противостоять сдерживаемому стремлению Восточной Европы к независимости.

Историк Пол Кеннеди назвал это состояние «имперским перенапряжением». Анализируя Соединенные Штаты в своей книге «Взлет и падение великих держав», он писал, что это тоже невозможно — избежать столкновения с двумя серьезными испытаниями, которые ставят под сомнение долговечность каждой крупной державы, занимающей позицию «номер один» в мировых делах: сможет ли она в военно-стратегической сфере сохранить разумный баланс между предполагаемыми потребностями страны в обороне и средствами, которыми она располагает для выполнения этих обязательств; и сможет ли, как тесно связанный момент, она уберечь технологические и экономические основы своего могущества от относительной эрозии перед лицом постоянно меняющихся моделей мирового производства. Это испытание американских способностей будет тем серьезнее, что она, подобно Имперской Испании около 1600 года или Британской империи около 1900 года, является наследницей огромного количества стратегических обязательств, которые были приняты десятилетиями ранее, когда политическая, экономическая и военная способность страны влиять на мировые дела казалась намного более надежной.

Я не верю, что «широкий спектр стратегических обязательств» Америки был принят в последние десятилетия в основном в результате попыток эксплуатировать другие страны для получения экономической выгоды или просто доминировать над ними в политическом и военном плане. Хотя Соединенные Штаты в прошлом участвовали в империалистической эксплуатации других стран, особенно в Латинской Америке, они также различными способами пытались ликвидировать многие подобные обязательства. Корни американского «имперского перенапряжения» сегодня не те, что у империй прошлого. Вместо этого они больше напоминают те, что привели к падению Советского Союза.

Многим американцам неприятно сравнивать действия, политику или ситуации своей страны с действиями Советского Союза; некоторые осуждают такое сравнение, потому что оно противоречит предполагаемой логике «моральной эквивалентности». Они настаивают на том, что ценности и институты Америки гораздо более гуманны, чем ценности и институты сталинской России. Я согласен. На протяжении всех лет холодной войны Соединенные Штаты оставались функционирующей демократией, права ее граждан были невообразимы в советском контексте (даже если недавнее сохранение самого большого в мире числа заключенных говорит о том, что им следует быть осторожными в критике систем уголовного правосудия других стран). Однако сравнения между Соединенными Штатами и бывшим Советским Союзом полезны, поскольку эти два гегемона развивались в тандеме, бросая друг другу вызов в военном, экономическом и идеологическом плане. В конечном счете может оказаться, что, подобно двум скорпионам в бутылке, им удалось ужалить друг друга до смерти. Корни обеих современных империй уходят во Вторую мировую войну и в их последующее соперничество за контроль над силами, которые эта война развязала. Акцент на издержках холодной войны для Соединенных Штатов также привлекает внимание к наследию этой борьбы. Роль Америки как «единственной сверхдержавы» планеты — лидера миролюбивых наций и покровителя таких институтов, как Организация Объединенных Наций, Всемирный банк и Всемирная торговая организация, — значительно усложняется характером урожая, который мы продолжаем пожинать за неосмотрительные, часто секретные операции, предпринятые в прошлом.

Самое важное из наших наследий времен холодной войны, возможно, находится в Восточной Азии. Богатство этого региона сегодня фундаментально изменило мировой баланс сил. Начиная с Японии, многие страны Восточной Азии адаптировались к биполярному противостоянию времен холодной войны и воспользовались его условиями для обеспечения своего собственного самоподдерживающегося экономического роста. Несмотря на то что быстрый экономический рост некоторых стран региона застопорился или даже рухнул после экономического кризиса 1997 года, это никоим образом не меняет основного смещения глобального центра тяжести обрабатывающей промышленности в Восточную Азию.

Американские политические и интеллектуальные учреждения остаются озадаченными экономическими достижениями азиатов и враждебно относятся к ним, точно так же, как советский истеблишмент оставался озадаченным и враждебным экономическим достижениям англо-американского и западноевропейского капитализма. Однако пришло время осознать, что реальная опасность для Америки сегодня исходит не от недавно разбогатевших людей Восточной Азии, а от нашей собственной идеологической косности, нашей глубоко укоренившейся веры в нашу собственную пропаганду. Как предупреждают социологи Джованни Арриги и Беверли Сильвер, «нет заслуживающих доверия агрессивных новых держав, которые могли бы спровоцировать распад мировой системы, центрированной на США, но Соединенные Штаты обладают даже большими возможностями, чем у Великобритании столетие назад, превратить свою угасающую гегемонию в эксплуататорское господство. Если система в конце концов рухнет, то это произойдет в первую очередь из-за сопротивления США приспособлению. И наоборот, приспособление США к растущей экономической мощи восточноазиатского региона является важным условием некатастрофического перехода к новому мировому порядку».

Соединенные Штаты сегодня отчаянно нуждаются в новом анализе своей роли в мире после окончания холодной войны и в политике, которая могла бы предотвратить еще одну крупную войну, подобную трем предыдущим, в Восточной Азии. Некоторые из значительных изменений, которые грядут в Восточной Азии, уже видны: растущая попытка Китая подражать быстрорастущим экономикам других стран Азии; воссоединение Кореи; необходимость Японии преодолеть свой политический паралич; растерянность Америки по поводу того, как приспособиться к уверенному в себе Китаю и к более независимой Японии; растущее значение Юго-Восточной Азии как нового экономического центра притяжения. Американскую политику необходимо отобрать у военных планировщиков и воинственно настроенных гражданских лиц, в том числе у сотрудников Белого дома, которые сегодня доминируют в Вашингтоне при выработке политики в отношении региона. Американские послы и дипломаты в Азии должны обладать хотя бы элементарными знаниями об истории, языках и устремлениях Восточной Азии. Соединенным Штатам отчаянно нужны другие способы преодоления кризисов, кроме как полагаться на авианосные силы, крылатые ракеты и беспрепятственный приток капитала, точно так же, как им необходимо преодолеть самодовольство и высокомерие, которые характеризуют сегодняшнее отношение американских официальных лиц к Азии.

Терроризм по определению наносит удары по невинным, чтобы привлечь внимание к грехам неуязвимых. Невинные люди двадцать первого века столкнутся с неожиданными последствиями империалистических авантюр последних десятилетий. Хотя большинство американцев, возможно, в значительной степени не осведомлены о том, что делалось и до сих пор делается от их имени, всем, вероятно, придется заплатить высокую цену — индивидуально и коллективно — за продолжающиеся усилия своей страны по доминированию на мировой арене. Прежде чем ущерб от необдуманных триумфалистских действий и сопутствующей им триумфалистской риторики и пропаганды станет необратимым, важно начать новое обсуждение нашей глобальной роли во время и после холодной войны. Нет более подходящего места для начала пересмотра имперской политики Америки, чем с поведения Америки в Восточной Азии.

Около восьми часов вечера 4 сентября 1995 года двое американских морских пехотинцев и матрос схватили двенадцатилетнюю девочку с Окинавы, которая возвращалась домой из магазина, связали ее и заткнули рот кляпом, отвезли на арендованной машине в отдаленное место и изнасиловали. Личный состав морской пехоты. Родрико Харп и матрос Маркус Гилл признались, что они жестоко избивали ее. Кендрик Ледет заклеил ей рот, глаза, руки и ноги клейкой лентой. Описанный в суде знакомым как «танк», Гилл был шести футов ростом и весил 270 фунтов. Он признался в изнасиловании девочки, в то время как двое других утверждали, что они просто похитили и избили ее. Согласно отчету Associated Press о судебном процессе, «судебный переводчик сломался, услышав рассказ [Гилла] о непристойных шутках, которые он и его товарищи отпускали в адрес своей находящейся без сознания и истекающей кровью жертвы». Полиция приобщила к судебному разбирательству найденный в мусорном баке пластиковый пакет, в котором находились три комплекта окровавленного мужского нижнего белья, школьная тетрадь и клейкая лента.

Трое обвиняемых насильников — двадцатидвухлетний Гилл из Вудвилла, штат Техас; двадцатиоднолетний Харп из Гриффина, штат Джорджия; и двадцатилетний Ледет из Уэйкросса, штат Джорджия, — никоим образом не были необычными для военнослужащих США, расквартированных на острове Окинава. Харп был отцом девятимесячной дочери и выпускником программы ROTC в Гриффине. Ледет был бойскаутом и билетером в церкви. Джилл изучал английский с углубленным изучением и выиграл футбольную стипендию. Все они базировались в Кэмп Хансен. Гилл сообщил суду, что трое мужчин пошли на изнасилование «просто ради забавы» и выбрали девушку наугад, когда она выходила из магазина канцелярских товаров.

Несколько недель спустя из своего штаба в Перл-Харборе, Гавайи, командующий всеми вооруженными силами США на Тихом океане адмирал Ричард К. Макке заметил прессе: «Я думаю, что [изнасилование] было абсолютно глупым. За ту цену, которую они заплатили за аренду машины, у них могла быть девочка». Хотя Маку было разрешено уйти в отставку после этого беззаботного комментария, конгресс не проводил официального расследования его руководства Тихоокеанским командованием и не объяснял, почему спустя десятилетие после окончания холодной войны Соединенные Штаты все еще имели стотысячный военный контингент, базирующийся в Японии и Южной Корее. Была только бесконечная пиар-реклама о том, что групповое изнасилование ребенка было исключительной «трагедией», а не следствием военной политики США, и о том, что Восточная Азия «нуждается» в американских миротворцах.

Немногие американцы, которые никогда не служили в вооруженных силах за границей, имеют какое-либо представление о природе или влиянии комплекса американских баз с его массивными военными объектами, почтовыми пунктами, жилыми комплексами для иждивенцев, бассейнами и полями для гольфа, а также связанными с ними барами, стрип-клубами, публичными домами и клиниками венерических заболеваний, которые они привлекают в такой стране, как Окинава. Они могут простираться на многие мили, доминируя над населенными пунктами, а в некоторых случаях и над целыми нациями. В Южной Корее, например, огромные военные городки (киджичон) существовали вокруг всех американских баз со времен Корейской войны. Кэтрин Мун пишет: «В некотором смысле они подобны декорациям для военного присутствия США в Корее, характеризующимся тускло освещенными переулками, мерцающими неоновыми барами с такими названиями, как Lucky Club, Top Gun или King Club. На аллеях звучит громкая музыка в стиле кантри-вестерн или диско, пьяные драки и американские солдаты в военной форме и сильно накрашенные кореянки, идущие вплотную друг к другу, положив руки друг другу на ягодицы». До вывода американских войск с Филиппин в 1992 году в городе Олонгапо, примыкающем к военно-морской базе США в Субик-Бей, не было никакой промышленности, за исключением «развлекательного» бизнеса, который содержал примерно 55 000 проституток и в общей сложности 2182 зарегистрированных заведения, предлагающих «отдых» американским военнослужащим.

В разгар холодной войны Соединенные Штаты построили цепь военных баз, протянувшуюся от Кореи и Японии через Тайвань, Филиппины, Таиланд и Австралию до Саудовской Аравии, Турции, Греции, Италии, Испании, Португалии, Германии, Англии и Исландии — фактически окружив Советский Союз и Китай буквально тысячами зарубежных военных объектов. Только в Японии, сразу после окончания Корейской войны, насчитывалось шестьсот американских объектов и примерно двести тысяч военнослужащих. Сегодня, спустя десять лет после окончания холодной войны, за пределами Соединенных Штатов все еще насчитывается около восьмисот объектов Министерства обороны, начиная от радиорелейных станций и заканчивая крупными авиабазами. Для тех, кто живет вокруг них (и часто зависит от них), базирующийся в них персонал может казаться не столько «миротворцами», сколько оккупантами. Это, безусловно, имеет место на Окинаве, земле, жители которой в любом случае чувствовали себя под оккупацией Японии с семнадцатого века и Соединенными Штатами с 1945 года.

Площадь острова Окинава составляет 454 квадратные мили, что почти в точности соответствует размеру Лос-Анджелеса и меньше острова Кауаи в Гавайской цепи. Сейчас в нем тридцать девять баз, начиная от базы ВВС Кадена, крупнейшего аэродрома в Восточной Азии, и заканчивая центром связи Собе, известным местным жителям как «клетка для слонов» из-за его причудливых антенн, центром связи с подводными лодками, перехвата телефонных разговоров других людей и разведывательных операций. В 1960-х годах, когда Окинава находилась в непосредственном ведении Пентагона, там насчитывалось 117 баз. Хотя лишь немногие из них примыкают друг к другу, в общей сложности они занимают примерно 20 процентов основных сельскохозяйственных угодий в центральной и южной частях главного острова Окинава. Соединенные Штаты также контролируют двадцать девять районов прилегающих морей и пятнадцать воздушных пространств над Рюкю. Как японская префектура, Окинава занимает всего 0,6 процента от общей площади Японии, но там сосредоточено около 75 процентов объектов, используемых исключительно американскими вооруженными силами, дислоцированными в Японии. С плотностью населения, составляющей 2198 человек на квадратный километр, это один из самых густонаселенных районов в мире. Ни японские, ни окинавские суды или полиция не обладают какой-либо юрисдикцией над этими оккупированными американцами землями, морями и воздушными пространствами.

Американцам, возможно, трудно представить, почему единичный случай изнасилования может вызвать такое возмущение среди жителей Окинавы или поставить под угрозу почти полувековые отношения Японии и Америки в области безопасности. Отчасти причина в том, что трудно понять особые имперские обстоятельства, в которых они живут. Читателю, пытающемуся представить себе, что последует дальше, возможно, пришлось бы перенести ситуацию на Окинаве в Большой Лос-Анджелес, представив, что отборная пятая его часть будет оккупирована аналогичным образом союзными и «дружественными» иностранными вооруженными силами. Кроме того, читатель должен был бы понять, что сама причина присутствия этих баз, оружия и персонала, вдалбливавшаяся в общественное сознание на протяжении сорока лет, — вражда зловещей соседней сверхдержавы и ее блока союзников — на десятилетие утратила актуальность.

Конечно, с точки зрения жителей Окинавы, замечание адмирала Маке просто подтвердило то, что они уже давно пережили: это был не единичный инцидент, совершенный недисциплинированными рядовыми, а часть схемы, игнорируемой, если не оправдываемой, на высших уровнях американской военной иерархии. Но что еще более важно, это самым резким образом поставило вопрос, который все чаще задают сателлиты неформальной американской империи: зачем брать на себя такие расходы? Почему, на самом деле, иностранные войска базируются в таких странах, как Япония, более чем через полвека после окончания Второй мировой войны и более чем через десятилетие после исчезновения Советского Союза как военной угрозы?

Окинава — самый большой остров в цепи Рюкю, который расположен на самой южной оконечности Японии. Его столица, Наха, значительно ближе к Шанхаю, чем к Токио, а культура островов Рюкю отражает сильное китайское и японское влияние. Рюкю ранее были независимым королевством, аннексированным Японией в конце девятнадцатого века, примерно в то же время, когда Соединенные Штаты аннексировали Гавайские острова.

Главный остров Окинава был ареной последней великой битвы Второй мировой войны — также последнего победоносного применения Соединенными Штатами военной силы в Восточной Азии. (Во время Корейской войны высадка генерала Дугласа Макартура в Инчхоне была успешной, но привела к его маршу на север к реке Ялу, что ускорило китайское вмешательство и в конечном итоге привело к тому, что Соединенным Штатам пришлось довольствоваться разделенной Кореей.) Около 14 005 американцев и 234 000 японских солдат и гражданских лиц были убиты в ходе этой жестокой трехмесячной кампании, настолько кровавой, что она стала основным американским обоснованием атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Если использование атомного оружия для прекращения войны предотвратило новую кровавую бойню окинавского типа при вторжении на главные острова Японии, то, как утверждали американцы, это было более чем оправдано.

Памятник, воздвигнутый правительством Окинавы погибшим на войне, открытый в пятидесятилетнюю годовщину окончания войны, является свидетельством того, что жители Окинавы называют «стальным тайфуном». На десятках каменных табличек перечислены имена всех людей, погибших в битве со всех сторон, — японских и американских солдат и связанного с ними персонала (включая журналиста Эрни Пайла), мирных жителей Окинавы и Японии, а также корейских рабов. Битва длилась с апреля по июнь 1945 года и полностью опустошила остров. В сентябре 1945 года американские вооруженные силы оккупировали побежденную Японию, пообещав провести на этих островах, находящихся под властью императора, серию демократических реформ в американском стиле. Окинава, однако, была отделена от Японии и управлялась военными чисто автократически.

С 1945 по 1972 год американские военные офицеры управляли Окинавой как своей исключительной территорией. В 1952 году удержание Окинавы оказалось ценой, которую американское правительство вытянуло из Японии в обмен на подписание скорейшего мирного договора и японо-американского договора о безопасности, который ознаменовал окончание оккупации главных островов Японии. Многие жители Окинавы верят, что император Хирохито пожертвовал ими в 1945 году в бессмысленной битве, призванной добиться от союзников лучших условий капитуляции, и что Токио снова пожертвовал ими в 1952 году, чтобы остальная Япония могла восстановить свою независимость и насладиться началом возвращения к экономическому процветанию. С этой точки зрения Япония чувствовала себя относительно комфортно в связи с японо-американским договором о безопасности в основном потому, что большинство американских военных баз были размещены на небольшом южном острове, где большинство японцев могли игнорировать их и связанные с ними проблемы. (Следует добавить, что в самой Японии все еще есть восемь крупных американских баз, расположенных в Ацуги, Ивакуни, Мисаве, Сагамихаре, Сасебо, Йокосуке, Йокоте и Заме.)

Две крупные войны Америки против азиатского коммунизма — в Корее и Вьетнаме — не могли бы вестись без баз на японской территории. Эти военные аванпосты были важнейшими плацдармами и районами материально-технического обеспечения для проецирования американской мощи на материковую часть Азии, а также надежными убежищами, неуязвимыми для нападения северокорейских, китайских, вьетнамских или камбоджийских войск. Крупные американские штабы, участвовавшие в ведении этих войн, жили в безопасности и комфорте, и американские войска часто наслаждались «R R» (отдыхом и рекреацией) на Окинаве или в Японии, а также в Таиланде, Гонконге и на Филиппинах. В 1965 году адмирал США Грант Шарп, главнокомандующий американскими вооруженными силами на Тихом океане, прямо заявил, что Соединенные Штаты не смогут вести войну во Вьетнаме без своих баз на Окинаве.

Если бы американцам пришлось просить разрешения Японии вести войны с их территории, они получили бы отказ. Но когда в 1950 году разразилась Корейская война, американские военные все еще оккупировали всю Японию, и на протяжении большей части войны во Вьетнаме они по-прежнему управляли Окинавой, как если бы это была их частная военная колония. К концу 1960-х американцы построили свой комплекс из более чем сотни баз, большая часть которых была путем насильственного захвата земли у беззащитных жителей Окинавы, не имевших официального гражданства, правовой защиты или каких-либо прав в какой-либо стране. Когда в разгар войны во Вьетнаме протесты жителей Окинавы против самолетов В-52, баров, борделей, складов нервно-паралитического газа и преступлений, совершенных военнослужащими, достигли критической точки, американцы, наконец, предприняли шаг официального возвращения Окинавы под контроль Японии. Однако ничего не изменилось с точки зрения фактического американского присутствия — за исключением того, что американцы теперь чувствовали себя обязанными оправдывать свое поведение. Они продолжали это делать, положив начало периоду необычайного американского лицемерия, лжи и жадности, который достиг апогея как раз тогда, когда окончание холодной войны, казалось, означало возможный конец ежедневным унижениям, которым подвергались 1,3 миллиона человек на острове.

Вместо этого во время правления администрации Клинтона американцы просто начали изобретать новые «угрозы», которые требовали их присутствия, и предлагать повышенные гарантии своей доброй воли и добрососедства. В ноябре 1995 года в Национальном пресс-клубе в Токио тогдашний министр обороны Уильям Перри заверил японцев: «Базы находятся здесь больше для вашего блага, чем для нашего», утверждая, что «без войск Япония была бы уязвима». Говоря об изнасиловании, Перри добавил: «Американский народ разделяет с вами эту боль». Генерал К. К. Крулак, комендант Корпуса морской пехоты, написал в отношении Окинавы, что «база морской пехоты — это больше, чем набор зданий и оборудования; это сообщество хороших, порядочных и неравнодушных людей, людей с семьями и интересами, далекими от нас». Это люди, которым небезразличны жизни тех, кто находится за пределами их границ». Посол Уолтер Мондейл, который помог разработать лживую схему, в рамках которой американское правительство публично пообещало вернуть окинавцам авиабазу Корпуса морской пехоты в Футенме, но в частном порядке потребовал, чтобы Япония предоставила Соединенным Штатам аналогичную базу в другом месте на Окинаве, настаивал перед прессой непосредственно перед своим возвращением в Штаты, что «мы очень интенсивно пытались быть хорошими соседями для наших друзей на Окинаве».

Безусловно, повседневная жизнь окинавцев в 1990-е годы улучшилась по сравнению с теми днями, когда территория находилась под исключительной американской юрисдикцией. Япония вливала деньги на остров, понимая, что послевоенная экономика материка была построена частично за счет жителей Окинавы и что передача богатства была в порядке вещей. Хотя Окинава по-прежнему остается беднейшей префектурой Японии, к 1990-м годам ее уровень благосостояния достиг 70 процентов от национального. Поскольку Япония является самой богатой крупной страной в мире с точки зрения дохода на душу населения, это означало, что крошечная Окинава теперь намного богаче, чем вся Северная Корея, если не считать одного примера.

Жителей Окинавы сводит с ума не абсолютная депривация, а относительная — осознание того, что американский шум, дорожно-транспортные происшествия, деградация окружающей среды и моральные оскорбления не должны были терпеться. Как выразилась Эцуко Мияги Уцуми, лидер женской коалиции, возникшей после изнасилования 1995 года, «японскому правительству до сих пор удавалось превратить Окинаву, самую отдаленную префектуру, в “мусорную свалку” Договора о безопасности».

Сексуальное насилие, например, остается фактом повседневной жизни. Вскоре после печально известного изнасилования, вызвавшего кризис в японо-американских отношениях, на редакционной странице New York Times сообщила своим читателям, что «поведение американских военных в Японии со времен оккупации в 1945 году в целом было хорошим». Учитывая, что всего за шесть месяцев 1949 года журналист Фрэнк Гибни сообщил, что солдаты убили двадцать девять окинавцев и изнасиловали еще восемнадцать и что в конце 1958 года от четверти до трети Третьей дивизии морской пехоты на Окинаве были заражены венерическим заболеванием, возникает вопрос, что New York Times может счесть плохим поведение.

Аналогичным образом генерал-лейтенант ВВС Ричард Майерс, командующий вооруженными силами США в Японии, утверждал, что изнасилование 1995 года было единичным инцидентом, не характерным поведением «99,99 процента военнослужащих США». Но генерал Майерс просто неправ. По данным консервативной японской газеты «Нихон Кэйдзай Симбун», которая изучала запросы в полицейском управлении префектуры Окинава, военнослужащие США были замешаны в 4716 преступлениях в период с 1972 по 1995 год — чуть меньше преступления в день за все время командования генерала Майерса.

Конечно, большинство из этих преступных деяний не были сексуальными нападениями. Рассел Каролло и команда репортеров из Dayton Daily News просмотрели сто тысяч протоколов военных трибуналов, начиная с 1988 года, чтобы выяснить, сколько военнослужащих предстало перед военными трибуналами по обвинению в изнасиловании и как с ними обращались. Они обнаружили, что с 1988 года военно-морской флот и базы морской пехоты в Японии предстали перед 169 военными трибуналами за сексуальные посягательства, что является самым высоким показателем среди всех баз США по всему миру, на 66 процентов больше случаев, чем в месте номер два, Сан-Диего, где более чем в два раза больше персонала. Поскольку у военно-морского флота есть большая база на Окинаве в Уайт-Бич и еще один контингент в Кадене, а у морской пехоты есть двадцать различных баз, разбросанных по всему острову, «Япония» здесь, по сути, означала Окинаву. Поскольку для получения информации о военных трибуналах требовались месяцы подачи запросов по Закону о свободе информации, а армия обнародовала свои записи только после того, как на нее подал в суд Dayton Daily News, статистика, приведенная в их материалах от 1–5 октября 1995 года, даже не включает армейские данные.

В то время как число зарегистрированных изнасилований в Соединенных Штатах составляет сорок одно на каждые сто тысяч человек, на военных базах на Окинаве оно составляет восемьдесят два на сто тысяч. И это, конечно, считая только сообщения об изнасилованиях. В окинавской культуре для взрослой женщины невыносимо унизительно предъявлять обвинение в изнасиловании (на что часто опирался Корпус морской пехоты, скрывая свои досье). Таким образом, приведенные цифры, несомненно, значительно занижают фактическую частоту изнасилований. Вызывает тревогу тот факт, что в статьях «Дейтон Дейли Ньюс» сообщалось, что военные позволили сотням обвиняемых в сексуальных преступлениях в своих рядах выйти на свободу, несмотря на приговоры военного трибунала. Журнал Nation, рассматривая то, что обнаружили дейтонские репортеры, пришел к выводу: «Сокрытие сексуального насилия является политикой Пентагона».

Но Пентагон, возможно, наконец-то встретил достойную пару в лице группы женщин, преисполненных решимости предать гласности военных насильников и привлечь их к ответственности. Организация «Акт женщин Окинавы против военного насилия» была основана Судзуйо Такадзато, членом городской ассамблеи Наха, и Кэролин Фрэнсис, американской методистской миссионеркой на Окинаве. Они присутствовали на Четвертом форуме ООН по положению женщин в Пекине в сентябре 1995 года и вместе с коллегами представили показательный отчет о том, что пришлось пережить окинавским женщинам во время военной оккупации их страны, в хронологии событий. Вернувшись на Окинаву к новостям о групповом изнасиловании двенадцатилетней девочки, они возглавили мобилизацию жителей Окинавы и их правительства, которая привела к крупнейшей демонстрации протеста в истории Окинавы. Митинг, собравший восемьдесят пять тысяч человек 21 октября 1995 года, потребовал, чтобы правительства США и Японии обратили некоторое внимание на их жалобы. Женщины с Окинавы неоднократно (и без иронии, несмотря на кажущееся безразличие ее мужа к жертвам сексуальных преступлений американских военнослужащих) цитировали речь Хиллари Родэм Клинтон, почетного председателя делегации США на Пекинском женском форуме, о том, что «права женщин — это права человека» и что изнасилование военнослужащими является военным преступлением.

Изнасилование произошло 4 сентября; к 8 сентября полиция Окинавы установила личности преступников на основе записей о взятых напрокат автомобилях и выдала ордера на их арест, но военные не передавали их местным властям до 29 сентября. Широко сообщалось, что эти трое распоряжались своей базой и проводили время, «поедая гамбургеры». Речь идет не о простых задержках, а об «экстерриториальности», одном из исторически наиболее оскорбительных аспектов западного (и японского) империализма в Восточной Азии. С того момента, как Соединенные Штаты включили это в свой договор с Китаем после Опиумной войны 1839–1842 годов (да, это было американское изобретение), «экстралитет», как его неофициально называли, означал, что если европеец, американец или японец совершит преступление в Китае (или сегодня в Японии или Корее, если он или она является членом американских вооруженных сил, женат на них или является ребенком военнослужащего), этот иностранец будет передан его или ее собственным консульским должностным лицам, вместо того чтобы предстать перед судом по законам страны, в которой произошло преступление.

Не будет преувеличением сказать, что китайская революция частично боролась за то, чтобы избавиться от этого унизительного положения, которое просуществовало в Китае до 1943 года. Настойчивость Запада в отношении экстерриториальности отражала убеждение в том, что азиатский закон является варварским и что ни один «цивилизованный» человек не должен подчиняться ему. На самом деле всевозможные китайские преступники воспользовались этим, заявляя о переходе в христианство, или другими уловками, чтобы втереться в доверие к той или иной империалистической державе, чтобы поставить себя вне досягаемости местных законов.

Раздел 5 статьи 17 Японо-американского соглашения о статусе вооруженных сил (SOFA) предусматривал: «Когда военнослужащие США и их семьи совершают преступления, они должны содержаться под стражей властями США до тех пор, пока правоохранительные органы Японии не подадут жалобы в прокуратуру на основании явных подозрений». Хотя это и не было полномасштабной экстерриториальностью, это давало властям США право отказывать японским следователям в просьбах передать подозреваемых, прикрепленных к военным. Задержки, встроенные в систему, часто использовались как возможность для передачи американских подозреваемых обратно в Соединенные Штаты, где они были вне досягаемости японских властей.

Под давлением эскалации протестов на Окинаве и материковой Японии после новостей об изнасиловании Соединенные Штаты и Япония подписали «дополнительное письмо» в SOFA, разрешающее военнослужащим, подозреваемым в изнасиловании или убийстве, быть помещенными под стражу в Японии до предъявления обвинения, если об этом попросят японские следователи. Это стало явным прорывом в американской глобальной политике. В Корее подозреваемых по-прежнему передают местным властям только после вынесения приговора военным судом США. Аналогичным образом в Италии американские летчики, обвиненные в 1998 году в полете так низко, что их реактивный самолет перерезал трос горнолыжного подъемника, в результате чего погибли двадцать лыжников, были возвращены в Штаты для военного суда, где, к возмущению итальянцев, с них сняли ответственность. Конечно, невозможно представить, что американцы согласились бы на такое особое отношение к иностранным военнослужащим, посещающим нашу страну или проходящим обучение в ней. И это именно то, что порождает такое глубокое чувство несправедливости среди жителей Окинавы.

Безусловно, первоначальная реакция Америки на изнасилование вызвала величайший кризис в японо-американских отношениях со времен бурной борьбы против продления действия договора о безопасности в 1960 году. Однако никто не должен удивляться, обнаружив, что сексуальные преступления, от которых страдали жители Окинавы, не прекратились. Всего три месяца спустя, в декабре 1995 года, американские военные опубликовали фоторобот американца, подозреваемого в изнасиловании женщины с применением ножа возле авиабазы Корпуса морской пехоты Футенма. Бен Такара, окинавский поэт и учитель химии в старшей школе Футенма, рассказал Newsweek: «Однажды мы опросили наших учениц, спрашивая, были ли у них какие-либо страшные случаи общения с американскими солдатами по дороге в школу или обратно домой. От трети до половины студентов ответили утвердительно. Дело об изнасиловании… было лишь верхушкой айсберга. Я должен сказать, что японо-американский договор о безопасности не защитил безопасность жителей Окинавы».

Многие из актов, которые так разрушают жизнь жителей Окинавы, менее сенсационны, чем изнасилования, но не менее тревожат жителей этого острова. Примером могут служить дорожно-транспортные происшествия. В воскресенье в начале января 1996 года, через четыре месяца после изнасилования, которое, как утверждается, заставило американские военные ужесточить дисциплину, женщина — морской пехотинец с авиабазы Футенма на большой скорости съехала с дороги на тротуар в Чатане, недалеко от военно-воздушной базы Кадена, в результате чего погибли тридцатишестилетняя Рохита Кинджо и ее дочери, десятилетняя Мицуко и годовалая Марико. Двадцатилетняя младший капрал Лори Падилья, водитель, признала себя виновной по обвинению в профессиональной халатности, приведшей к смерти. Возможно, она была сбита с толку, выехав на левую сторону дороги, как это принято в Японии. Она получила два года тюремного заключения.

Пять месяцев спустя оставшаяся семья Кинджо подала в суд округа Наха на Падилью и двух совладельцев автомобиля marine на шестьдесят два миллиона иен (около 580 000 долларов) в качестве утешения за эмоциональные потери из-за смерти их родственников. Выплата компенсаций в случае всевозможных несчастных случаев является важной и давно принятой частью японской культуры. Ни один из обвиняемых не явился на суд, поскольку один из них уже уехал в Соединенные Штаты (средний срок службы американских военнослужащих на Окинаве составляет всего шесть месяцев). В декабре суд обязал Падилью и двух ее подзащитных выплатить запрошенную сумму, но второй подзащитный к тому времени также покинул Японию, и его невозможно было отследить. У Падильи не было ни сбережений, ни страховки. В конечном итоге американские военные выплатили семье двадцать пять миллионов иен (40 процентов от общей суммы), но взамен вытянули из них заявление о том, что это был подарок от правительства США и что семья, приняв его, отказалась от каких-либо дальнейших претензий к Соединенным Штатам. На данный момент японское правительство выплатило оставшиеся тридцать семь миллионов иен семье погибших.

Было отмечено, что в момент аварии водительницу не арестовывали и не проверяли, была ли она пьяна, а вместо этого доставили в военный госпиталь. Это было, конечно, лишь одно из чуть более тысячи автокатастроф, ежегодно происходящих на Окинаве с участием обслуживающего персонала США (чуть менее двух тысяч для Японии в целом), и это было довольно типично в том смысле, что американские водители обычно не имеют страховки (или по крайней мере недостаточной) и часто покидали Японию к тому времени, когда жертвы с Окинавы предъявляли их в суде.

Только после инцидента с изнасилованием в сентябре 1995 года, в рамках усилий по сокращению американского «присутствия» на Окинаве (как назвал это министр обороны Перри) и спустя пятьдесят один год после их прибытия на Окинаву, американские военные автомобили и грузовики начали носить номерные знаки. До этого у жителей Окинавы обычно не было возможности идентифицировать транспортное средство, которое столкнулось с их автомобилем или ранило их. Потребовалась «жертва школьницы», отметила Okinawa Times, чтобы добиться какого-либо прогресса в превращении американцев в «хороших соседей». На базе ВВС Кадена по-прежнему насчитывается около пятнадцати тысяч лицензированных водителей, и еще двадцать пять тысяч связаны с морской пехотой на Окинаве, включая обслуживающий персонал и гражданских лиц Министерства обороны, учителей и иждивенцев, которые также платят специально сниженные автомобильные налоги. По одной из оценок, если бы они платили по японским расценкам, доходы правительства префектуры Окинава и муниципального правительства Токио увеличились бы на ¥250 млн и ¥200 млн соответственно.

В феврале 1996 года, через месяц после дела Падильи, девятнадцатилетний подросток на мотороллере был сбит машиной, за рулем которой находился главный старшина ВМС США. Отец молодого человека, Дайсуке Эбихара, школьный учитель с материка, рассказал репортеру Japan Timesо о бессердечном отношении военных представителей США. «Никто… не присутствовал на похоронах, не прислал телеграмму или венок с соболезнованиями. А японец, работающий на вооруженные силы США, позвонил моей жене и убедил нас не привлекать адвоката, сказав, что так будет дешевле. Еще до того, как я попал в больницу, они говорили мне: “Мы решим, какую компенсацию вы получите”». Американский представитель, майор Кевин Крейчарек, признал, что вооруженные силы США должным образом не понимали, как обращаться с обычаем solatium в японской культуре. Это побудило доктора Роберта Орра из Nippon Motorola и Американской торговой палаты в Японии прокомментировать, что есть что-то неправильное, когда военные, оккупировавшие Окинаву в течение полувека, никогда не слышали о таком базовом аспекте местных судебных обычаев.

7 октября 1998 года снова произошло неизбежное. Двадцатидвухлетний капрал морской пехоты, находясь в нетрезвом состоянии за рулем на большой скорости, сбил восемнадцатилетнюю старшеклассницу Юки Уэму с ее мотоцикла. Он сбежал, но был задержан бдительным охранником на своей базе, который заметил серьезные повреждения передней части его машины. Возможно, из-за того, что морской пехотинец не смог помочь своей жертве, она скончалась неделю спустя, не приходя в сознание. Затем американские вооруженные силы в течение недели отказывались передавать подозреваемую местной полиции на том основании, что в соответствии с Соглашением о статусе сил Соединенные Штаты не обязаны выдавать подозреваемых, за исключением «тяжких преступлений», пока японский суд не предъявит им обвинения. На этот раз американский посол и премьер-министр Японии поспешили выразить свои соболезнования и предложить деньги в качестве компенсации; они признали, что на карту может быть поставлено многое — от крупномасштабных продаж оружия до места Японии в глобальной стратегии США. Японский суд приговорил совершившего наезд и сбежавшего морского пехотинца к двадцати месяцам тюремного заключения, а в марте 1999 года Корпус морской пехоты начал направлять патрули свободных от службы морских пехотинцев в районы баров вокруг Футенмы, Кадены, Кэмп-Фостера и Кэмп-Хансена в ограниченной попытке обуздать пьянство и беззаконие среди обслуживающего персонала и их иждивенцев.

Даже если они избежат изнасилования или побоев, ни один житель Окинавы не сможет избежать бесконечного шума, который поднимают американцы. Учитель из города Гинован обычно сообщает: «Мое занятие длится пятьдесят минут. Его прерывают по меньшей мере три раза из-за невероятного шума приземляющихся и улетающих самолетов. Мои ученики не слышат меня, поэтому мы просто терпеливо ждем». Только на авиабазе Корпуса морской пехоты Футенма ежегодно совершается 52 000 взлетов и посадок, или 142 в день. Военный аэродром находится в центре Джинована и полностью окружен его окрестностями. Центр густонаселенного города вряд ли является подходящим местом для размещения аэропорта, не говоря уже о военном, и по-настоящему заботливые соседи давно бы перенесли его. Это знают даже морские пехотинцы. В марте 1997 года корпус приземлил свои вертолеты на один день только для того, чтобы учащиеся средних школ Гинована могли спокойно сдавать вступительные экзамены в колледж. «Политика “Не на моем заднем дворе” долгое время мотивировала жителей Окинавы», — утверждает Джозеф Най, политолог из Гарварда и бывший помощник министра обороны по вопросам международной безопасности, которого Пентагон нанял для изучения потенциальных новых «угроз» национальной безопасности, которые могли бы оправдать его дорогостоящее присутствие в других странах. Но Най, предлагая Соединенным Штатам оставить стотысячный контингент в Японии и Южной Корее по крайней мере до 2015 года, как и многие американские официальные лица и политические советники, ни разу не посетил Окинаву, чтобы увидеть, на что на самом деле похож этот «задний двор».

Хотя основной причиной шумового загрязнения на Окинаве являются военные самолеты, есть и другие необычные источники. С 1973 по 1997 год 12-й полк морской пехоты проводил свое время на Окинаве, периодически стреляя калибром 155 мм. Снаряды из гаубиц летят по шоссе 104, где оно входит в деревню Кин (где также произошло изнасилование). Каждый раз, когда морские пехотинцы решали открыть огонь из своих орудий, шоссе приходилось перекрывать. Например, в 1993 году морская пехота выпустила 5606 снарядов по горе Онна на другой стороне шоссе, причинив огромный ущерб окружающей среде, включая неоднократные лесные пожары. Неудивительно, что они также оставили множество неразорвавшихся снарядов на его пологих склонах. Просьбы остановиться, чтобы не повредить туристической индустрии, которая на сегодняшний день является самым важным источником дохода Окинавы, были просто проигнорированы.

Только после изнасилования местный командир морской пехоты приостановил увольнение на три месяца в знак раскаяния. В ответ на продолжающиеся протесты японское правительство наконец нашло на материке площадки для занятий морской артиллерией. При этом было выделено 238 миллионов ¥ для помощи в переселении семей с материка, которые, вероятно, пострадали из-за одного из новых стрельбищ близ Сендая в префектуре Мияги, что побудило мэра Кина с горечью спросить: «Если правительство может предоставить такую компенсацию на материке, почему, черт возьми, не на Окинаве?»

Костюмы для защиты от шума начинают обходиться японскому правительству недешево. В 1982 году около 906 жителей деревень Кадена и Чатан подали иск о шумовом загрязнении против базы ВВС Кадена и попросили суд прекратить ночные полеты. Шестнадцать лет спустя отделение Высокого суда Фукуоки в Нахе обязало центральное правительство выплатить компенсацию в размере ¥1,373 млн тем истцам, которые еще живы. Однако суд не вынес постановления о приостановке полетов с семи вечера до семи утра на том основании, что ничто в договоре о безопасности или во внутреннем законодательстве не позволяет Японии вмешиваться в операции на базе ВВС Кадена. Американские военные любят говорить, что шум от их самолетов — это «звук свободы», но многие жители Окинавы были настолько оглушены, что больше не слышат его.

С шумовым загрязнением тесно связан ущерб, наносимый окружающей среде. Это включает серьезную эрозию почвы в результате артиллерийских обстрелов и повреждение коралловых рифов кораблями и практику высадки морского десанта (несмотря на приверженность США международной инициативе по спасению вымирающих коралловых рифов земного шара). Стоки авиационного топлива и другие токсичные вещества проникают в почву и водные ресурсы в определенных районах острова и, как правило, не контролируются и не очищаются. Как сообщило Главное бухгалтерское управление конгресса США в 1998 году, «базы морской пехоты в Японии и другие базирующиеся на Окинаве вооруженные силы США были проинформированы письмом от 25 августа 1997 года от Управления оборонных объектов правительства Японии в Наха о том, что на коммуникационном объекте Onna были обнаружены токсичные вещества ртуть и полихлорированные дифенилы. Соединенные Штаты закрыли базу и вернули землю Японии в ноябре 1995 года. В письме указывалось, что присутствие этих веществ не позволило вернуть землю ее владельцам и, таким образом, сделать ее доступной для повторного использования. В заключение письма содержится просьба к Соединенным Штатам провести обследование, выявить любое возможное загрязнение и очистить базы, которые планируется закрыть в будущем». Правительство, заявляя о своей приверженности защите окружающей среды, также заявило, что договор о безопасности прямо освобождает Соединенные Штаты от какой-либо ответственности за очистку окружающей среды.

Самым впечатляющим задокументированным экологическим актом на сегодняшний день стал обстрел примерно 1520 снарядами с обедненным ураном, выпущенными в декабре 1995 и январе 1996 года по острову Торисима, расположенному примерно в ста километрах к западу от главного острова Окинава. Эти 25-миллиметровые бронебойные снаряды, каждый из которых содержал 147 граммов урана, впервые были применены Соединенными Штатами во время войны в Персидском заливе. Есть подозрение, что оксид урана, образующийся при попадании такого рода снаряда в цель (наряду с другими газами, выделяющимися при разрушении американцами оружейных складов Саддама Хусейна), мог быть причиной так называемого синдрома войны в Персидском заливе. Более года американцы не сообщали японским официальным лицам об этом открытом нарушении правил Пентагона, в которых указано, что такие боеприпасы должны использоваться только на определенных полигонах на материковой части США. На самом деле никто бы никогда не узнал, если бы Washington Times не опубликовала эту историю. Однако, явно опасаясь своей вины, военные уже направляли войска в Торисиму в марте и апреле 1996 года, но обнаружили только 192 снаряда.

Применение любого оружия с примесью урана в любом качестве в единственной стране на земле, которая испытала атомную войну на собственном опыте, — и особенно учитывая, что «руки», уничтожившие Хиросиму и Нагасаки, были американскими, — по меньшей мере вряд ли вызвало бы хорошую огласку. Фактически, когда история получила огласку, глубоко смущенному премьер-министру Хасимото пришлось признаться, что он узнал о снарядах с обедненным ураном, все еще находящихся на Торисиме, от американцев (которые, несомненно, знали, что история скоро получит огласку) и ничего не предпринял. Когда было раскрыто несанкционированное использование таких боеприпасов на Окинаве, помощник министра обороны по связям с общественностью заверил СМИ: «Никакой опасности для человеческого организма или окружающей среды нет. Уровень радиации [испускаемой пулями с обедненным ураном] примерно вдвое ниже, чем у телевизора 1950-х годов». Но телевизор излучает ультрафиолетовые лучи, а не гамма- или рентгеновские, а ультрафиолетовые лучи не вызывают рак, как поспешили указать японские СМИ. Пули с обедненным ураном, с другой стороны, газифицируются в оксид урана при попадании в цель, такую как танк или земля. Затем этот газ переносится в виде частиц воздуха или пыли в легкие, кровоток, почки и костный мозг, что приводит к возможной лейкемии и опухолям.

Каждый мини-кризис, подобный этому, сам по себе является мини-примером ответного удара, поскольку американская имперская политика и установки, давно предпринятые, проявляются в конкретных инцидентах. Каждый из них еще больше подрывает не только долгосрочную американскую политику в Азии, но, что гораздо важнее, долгосрочное отношение японцев к американцам в целом. У американцев есть опыт деградации некоторых из самых изысканных субтропических ландшафтов Тихого океана, а также лишения жителей Окинавы средств к существованию, на которые они могли бы разумно рассчитывать, если бы базы не были расположены среди них. Общеизвестно в американском фольклоре, что такие базы ценны для местной экономики, народы которой имеют в них корыстные интересы. В случае с Окинавой это не может быть дальше от истины. Его основной отраслью сегодня является туризм. Наличие такого большого количества разрозненных американских объектов, а также более пятидесяти тысяч американцев, которые не платят налогов и не заинтересованы в будущем Окинавы, никак не повышает привлекательность островов для японских и тайваньских туристов.

Как отмечает экономист и редактор Ryukyuanist Кодзи Тайра: «По самым лучшим оценкам, доходы, прямо или косвенно получаемые базами, составляют всего 5 процентов от валового внутреннего продукта Окинавы. Это слишком маленький вклад для предприятия, расположенного на 20 процентах земли Окинавы. Учитывая выбор мест размещения баз, если бы эти районы использовались как часть гражданской рыночной экономики, они должны были бы приносить более 20 процентов ВВП Окинавы [валового внутреннего продукта]. Фактически США и Япония вынуждают экономику Окинавы ежегодно терять безвозвратно 15 процентов своего ВВП. В условиях демократии такое злоупотребление налоговыми полномочиями государства недопустимо». Согласно Nikkei Weekly, японской деловой газете, совокупный доход от баз, включая внебазное потребление американскими военнослужащими, зарплаты примерно восьми тысяч окинавцев, работающих на базах, и арендную плату, выплаченную японским правительством окинавским землевладельцам за землю, на которой расположены базы, составил ¥162 миллиарда в 1994 финансовом году, или 4,9 процента от валового дохода префектуры.

Большая часть площадей на материке, используемых под американские базы, принадлежит японскому правительству, и на них вплоть до 1945 года размещались военные объекты японской императорской семьи. На Окинаве практически вся земля, занятая базами, была изъята у частных владельцев либо во время битвы за Окинаву, либо в 1950-е годы. Как свидетельствовал бывший губернатор префектуры Окинава Масахидэ Ота, специалист по послевоенной истории острова, в деле о землях базы в Высоком суде Фукуоки 22 декабря 1995 года: «Сразу после битвы за Окинаву, насильственно удерживая выживших в концентрационных лагерях, они [американские военные] немедленно оцепили всю землю и выделили ее для военного использования в той степени, в какой они хотели, для обеспечения военных целей США. Это было сделано так, как будто вы рисовали линии на пустой карте. Когда жителям разрешили вернуться домой из лагерей, они обнаружили, что их родные города исчезли за колючей проволокой».

Этот процесс захвата на острие штыка с последующим сжиганием домов и возделанных полей бульдозерами продолжался на протяжении 1950-х годов. Возражения жителей Окинавы против американского произвола и нежелание выплачивать соответствующую компенсацию привели к первым демонстрациям против присутствия США и к избранию в 1956 году мэра Нахи-коммуниста. Вслед за этим американцы отменили закон, по которому был избран мэр, лишили его должности и использовали Центральное разведывательное управление для передачи денег его консервативным оппонентам.

Протестное движение, длившееся с 1952 по 1957 год, было первой из трех крупных волн протеста, направленных на установление демократии на Окинаве. Его вопросами были право на свободу слова для жителей Окинавы, создание профсоюзов, надлежащая компенсация за экспроприированные земли и всенародные выборы главы исполнительной власти. Вторая волна достигла пика в конце 1960-х; ее проблемами были использование B-52, базирующихся на Окинаве, для бомбардировок Вьетнама и влияние изолированных военных борделей, которые обслуживали черно-белых солдат, недалеко от базы ВВС Кадена. Это движение привело к возвращению Окинавы под суверенитет Японии. Третья волна, возникшая после дела об изнасиловании 1995 года, все еще продолжается. Хотя ни один из них не может претендовать на победу — которая по определению не будет достигнута до тех пор, пока не будет закрыта последняя база, — они придали Окинаве особую политическую культуру. В отличие от основных островов, где после войны союзническая оккупация даровала народу сверху демократию и «мирную конституцию», Окинава — единственная японская община, жители которой боролись за ту демократию, которой они наслаждаются.

В 1950-х годах одной из наименее известных американских тактик захвата земли при одновременном сдерживании мятежных настроений экспроприированных фермеров было предложение им земли в Боливии и помощь в эмиграции. Однако по прибытии в Боливию окинавские фермеры обнаружили, что земля представляет собой почти непригодные для использования джунгли, и американцы не собирались оказывать какую-либо обещанную финансовую помощь. Поскольку они не были ни американскими, ни японскими гражданами, им некуда было обратиться за помощью, и поэтому они оказались во власти местности, климата и своих боливийских соседей. Большинство первых поселенцев умерли от болезней или бежали в боливийские города, в Перу или Бразилию. Те немногие, кто выжил в Колонии Окинава, как ее называли, к северу от Санта-Крус, Боливия, сегодня, после почти невероятно трудной жизни, являются сравнительно успешными фермерами. Однако из примерно 3218 идентифицированных эмигрантов, которых американцы отправили в Боливию в период с 1954 по 1964 год, только 806 (включая их потомство) проживают там сегодня.

Большая часть земли, которую американцы занимают на Окинаве, по-прежнему законно принадлежит 31 521 человеку или семье, которые в силу различных законов вынуждены сдавать ее в аренду японскому правительству, которое, в свою очередь, безвозмездно сдает ее в субаренду американцам. Эти договоры аренды должны периодически продлеваться. В 1991 году новоизбранный губернатор Ота воспользовался полномочиями, предоставленными ему в соответствии с законами о принудительной аренде, чтобы продлить около 2636 договоров аренды, срок действия которых истек. По его словам, это было «самое трудное решение в моей жизни» — правящая Либерально-демократическая партия поставила экономическую поддержку Окинавы в зависимость от сохранения баз. В конце 1995 года, когда движение, вдохновленное изнасилованием, уже росло, он отказался продлевать еще какие-либо истекшие договоры аренды, вынудив премьер-министра Хасимото играть политически непривлекательную роль лакея Пентагона. Ему пришлось самому продлевать договоры аренды.

Значительное число мелких землевладельцев стали явными антивоенными землевладельцами, в том числе около трех тысяч интеллектуалов с Окинавы и материка, которые купили участки земли размером с носовой платок в знак протеста против продолжающегося американского присутствия. Они известны как домовладельцы «одного цубо» — цубо площадью 3,3 квадратных метра — и оказались серьезной занозой в боку Токио. В мае 1997 года, когда подошло время продления договоров аренды многих арендодателей «одного цубо», стало ясно, что правительство префектуры не спасет лицо Токио, принудительно продлив их. Поэтому премьер-министр Хасимото представил парламентский закон, который передал весь контроль над арендой земли базы центральному правительству. Этот закон почти наверняка неконституционен по нескольким причинам — он лишает граждан Японии их прав собственности без надлежащей правовой процедуры и применяется только к одному месту, Окинаве, хотя статья 95 Конституции предусматривает, что ни один закон не может действовать в отношении определенной территории без согласия ее населения.

Самым известным из антивоенных землевладельцев Окинавы является Шоичи Чибана. В 1945 году его дед, вооруженный только бамбуковым шестом, попытался защитить свою землю от захвата и был застрелен. Эта земля, с тех пор находящаяся в руках американцев, сегодня находится на месте объекта связи Sobe, одной из многочисленных американских установок на Окинаве для подслушивания разговоров окружающих стран, включая Японию, и для связи с американскими подводными лодками. Весной 1996 года срок аренды этой земли истек, и Чибана отказался продлевать его. В результате, вплоть до вступления в силу закона Хасимото годом позже, американцы незаконно оккупировали землю Чибаны. К большому раздражению американского и японского правительств, полиция Окинавы вынудила американцев открыть свои ворота для Чибаны и позволить ему посетить свою землю. 14 мая 1996 года он и двадцать девять друзей легально проникли в Центр связи Sobe, устроили пикник на лужайке, спели окинавские песни и провели поминальную службу по своему деду и отцу. Японское правительство пойдет практически на все, чтобы избежать повторения этого широко освещаемого и сфотографированного события.

Один из вариантов, на который это пойдет, — потратить большие суммы государственных денег на покрытие расходов на базы, тем самым превратив Пентагон в центральный компонент японского лобби в Вашингтоне, округ Колумбия. Ни по какому договору Япония не обязана делать это. В Соглашении о статусе вооруженных сил четко указано, что «Соединенные Штаты будут безвозмездно нести для Японии все расходы, связанные с содержанием вооруженных Сил Соединенных Штатов в Японии», за исключением «строительства объектов». Но в мае 1978 года Шин Канемару, тогдашний глава Японского оборонного агентства и один из легендарных влиятельных лиц Либерально-демократической партии, договорился о пожертвовании Японией 6,2 миллиарда ¥ на поддержку вооруженных сил США. Канемару назвал это омоияри есан, или «бюджетом сочувствия», потому что американское правительство заявило Токио, что оно испытывает бюджетные трудности после войны во Вьетнаме и не может покрыть все расходы на свои базы в Японии. Первоначально omoiyari yosan покрывал только медицинскую страховку японских гражданских лиц, работающих на базах, но с тех пор американцы ежегодно просили увеличить бюджет sympathy, и к 1997 году он составил 273,7 миллиарда ¥ (2,36 миллиарда долларов), что более чем в сорок четыре раза превышает первоначальную сумму.

Излишне говорить, что американская пресса почти не сообщала об этих событиях; и Пентагон, конечно же, никогда не использует термин «бюджет сочувствия», предпочитая вместо этого эвфемизм «поддержка принимающей страны». Согласно отчету Министерства обороны за 1998 год о «вкладе союзных государств в общую оборону», поддержка Японии принимающей страной является самой щедрой из всех. Она покрыла 78 процентов расходов на содержание 42 962 американских военнослужащих на своей территории, в то время как Германия оплатила только 27 процентов расходов на содержание 48 878 американских военнослужащих, базирующихся там. Из «Омоияри йосан» за 1997 год чуть более половины, или ¥146,2 млрд, пошло на выплату заработной платы японцам, которые, среди прочего, оказывают около 1472 отдельные услуги американским войскам в качестве переводчиков, садовников, официанток и маникюрш; ¥ 95,3 млрд пошло на благоустройство американских квартир, полей для гольфа и церквей; ¥ 31,9 млрд — на оплату коммунальных услуг, поставляемых на базы.

Общий бюджет японского правительства на базы в 1997 финансовом году составил ¥647 миллиардов, включая арендную плату, выплачиваемую землевладельцам за использование их земли, инвестиции в меры по борьбе с шумовым загрязнением и средства на «перестройку» баз на Окинаве во исполнение обещаний, данных американцами после инцидента с изнасилованием («перестройка» была официальным японо-американским эвфемизмом для перемещения баз вокруг в пределах Окинавы, но фактически не меняла их каким-либо существенным образом). Общая сумма государственной бюджетной поддержки вооруженных сил США на 28 миллиардов ¥ превышает весь бюджет префектуры Окинава на 1997 год, что в 2,2 раза превышает расходы Японии на субсидии университетам и в 2,1 раза превышает сумму, которую она тратит на центры дневного ухода. У Соединенных Штатов есть военные базы в девятнадцати странах, но Япония — единственная, кто оплачивает все расходы на местных служащих. Какой бы экономический интерес ни проявляли некоторые жители Окинавы к наличию этих объектов, возникает вопрос, почему остальная Япония мирится с таким использованием национальных налоговых средств.

В мае 1997 года 296 граждан Японии из двадцати девяти префектур подали иск в окружной суд Осаки, утверждая, что омоияри есан нарушает статью 9 пацифистской конституции Японии, и требуя, чтобы им была возвращена сумма их национальных налогов, потраченных на базы. Это был первый иск, в котором юридически оспаривалось использование государственных средств на содержание американских вооруженных сил, и его спонсоры говорят, что частично он был мотивирован инцидентом с изнасилованием в 1995 году. Учитывая тот промежуток времени, который может потребоваться ультраконсервативной судебной системе Японии для разрешения того, чего она в принципе не хочет касаться, крайне маловероятно, что этот иск когда-либо будет завершен. Однако глобальный экономический кризис, начавшийся в Восточной Азии в 1997 году, вполне может означать конец omoiyari yosan, когда в следующий раз дело дойдет до повторной авторизации. Даже угодливо проамериканское правительство Японии может обнаружить, что в наступающем столетии у него есть дела поважнее, на которые можно потратить свои деньги.

Тем не менее, согласно Pacific Stars and Stripes, в 1998 году морская пехота попросила японцев построить для них то, что в случае завершения строительства в 2003 году станет крупнейшим полем для гольфа на Окинаве. Новый объект площадью четыреста акров на целине в районе хранения боеприпасов Кадена заменит поле для гольфа Awase Meadows площадью 116 акров в урбане Наха, которое американцы согласились вернуть для «гражданского использования», если Япония предоставит им аналогичные объекты в других частях острова. Правительство не имеет желания строить новое поле для гольфа, отмечая, что на территории военно-воздушной базы Кадена уже есть поле на восемнадцать лунок. (В Кадене также есть дорожка для боулинга на двадцать шесть дорожек, два спортивных зала, два парка, два театра, две библиотеки, три плавательных бассейна, четыре теннисных корта, семнадцать бейсбольных бубен, четыре клуба для офицеров и рядовых, академия верховой езды, балетная студия и школа послушания собак.) Но это объекты военно-воздушных сил, как сказал подполковник. Билли Бердуэлл, заместитель директора по связям с общественностью вооруженных сил США в Японии, объяснил: «Мы хотим, чтобы общественность знала, что это не будет очередное поле для гольфа на авиабазе Кадена. Это будет морской объект, управляемый морской пехотой».

В 1996 году генерал К. К. Крулак, комендант морской пехоты, был настолько обеспокоен тем, что инцидент с изнасилованием может вынудить его войска отказаться от шикарных офицерских клубов и полей для гольфа на Окинаве, что предложил переместить 3-ю дивизию морской пехоты в Дарвин, Австралия. Эта идея провалилась, когда стало ясно, что Австралия не будет выплачивать такие же прибыльные пособия, чтобы сделать морских пехотинцев счастливыми.

Фактически префектура Окинава вынуждена оплачивать многие другие расходы, связанные с размещением баз. По оценкам, в стране насчитывается около десяти тысяч детей смешанного происхождения — отпрысков неизвестных или давно ушедших в прошлое американских отцов и окинавских матерей, — которых префектура обязана поддерживать и давать образование. Во время своего визита в Вашингтон в 1998 году губернатор Ота указал Курту Кэмпбеллу, заместителю помощника министра обороны по Восточной Азии и Тихоокеанскому региону, что «у нас на Окинаве сложилась ситуация, когда дети с двойным гражданством и одним из родителей — американцем не получают надлежащего образования». Он попросил, чтобы им разрешили бесплатно посещать школы на базах. Кэмпбелл, которому было три года, когда в 1960 году был подписан пересмотр договора о безопасности, отделался от семидесятичетырехлетнего Ота стандартным ответом, который скрывает природу фактического американского колониализма на Окинаве: он призвал губернатора обсудить подобные вопросы с правительством в Токио. Поскольку Окинава является частью Японии, Соединенные Штаты теперь делают вид, что их военные базы находятся там в результате выделения Японией мест для базирования. Это равносильно постоянному сговору Соединенных Штатов и Японии против Окинавы.

Что, по словам правительства США, оно делает на Окинаве спустя пятьдесят пять лет после окончания Второй мировой войны? На протяжении всего послевоенного периода Соединенные Штаты колебались между двумя основными аргументами: силы находятся там либо для того, чтобы защищать Японию, либо для того, чтобы сдерживать Японию. Хотя одно противоречит другому, каждое из них поочередно воскрешается, в зависимости от текущей ситуации в Восточной Азии, и используется для оправдания политики, которая была впервые сформулирована для решения условий, существовавших в 1951 году, когда велись переговоры по мирному договору и договору о безопасности, и которые прекратили свое существование по крайней мере два десятилетия назад. Даже в 1951 году Японии не грозила опасность нападения со стороны другой страны, и еще менее она была способна напасть на одного из своих соседей.

Согласно статье 5 Японо-американского договора о безопасности, целью договора является защита Японии. Излишне говорить, что в документе не объяснялось, от кого следует защищать Японию, и не говорилось о том, нуждается ли Япония в помощи Америки для самозащиты. Не предпринималось никаких попыток вторгнуться на главные острова с тех пор, как монгольский флот, посланный Хубилай-ханом, был рассеян «божественным ветром» в 1281 году нашей эры. После битвы за Окинаву в 1945 году американцы, по сути, отказались от идеи вторжения и вместо этого обратились к разгрому Японии с помощью ядерного оружия, стратегических бомбардировок и блокады.

После Второй мировой войны только бывший Советский Союз мог предположить такое вторжение, хотя нет никаких свидетельств того, что он когда-либо серьезно рассматривал возможность этого. Представители министерства обороны США и Японии любят повторять, что чрезмерное бремя Окинавы во время холодной войны является результатом «стратегического расположения» острова. Но Окинава вряд ли была удачно расположена для защиты от СССР, который в любом случае самоликвидировался десять лет назад.

Пентагон регулярно предполагает, что Япония сталкивается с потенциальными угрозами со стороны Северной Кореи и Китая. Но Северная Корея — это потерпевший крах коммунистический режим, неспособный прокормить свой собственный народ и все еще вовлеченный в едва подавленную гражданскую войну с Южной Кореей, которая вдвое густонаселеннее, бесконечно богаче и полностью способна защитить себя. Японское правительство решительно выражало свои собственные опасения по поводу потенциального ракетного нападения Северной Кореи с тех пор, как Пхеньян в августе 1998 года выпустил ракету над Японией в процессе запуска небольшого спутника. Реальная угроза, однако, заключается в том, что склонная к самоубийству Северная Корея, которая сама чувствует угрозу со стороны мощи Соединенных Штатов, может доставить какое-нибудь оружие террора (если оно у нее есть) в Японию на лодке и взорвать его там в качестве последнего, хотя и бесполезного акта возмездия за жестокое колониальное правление Японии и послевоенную враждебность по отношению к ней. Это произошло бы с опозданием более чем на полвека, став худшим ответным кошмаром и ужасающим напоминанием о том, что акты империи редко забываются теми, кто от них пострадал. Однако на сегодняшний день нет никаких доказательств того, что Северная Корея склонна к самоубийству. Общественное мнение в Японии, по сути, по-прежнему с глубоким подозрением относится к заявлениям Америки о том, что Северная Корея представляет угрозу. В 1994 году, когда в средствах массовой информации впервые всплыла информация о возможном существовании северокорейского ядерного арсенала, в ходе опроса мнений четырех стран японцы назвали Соединенные Штаты «самой большой угрозой миру во всем мире», за ними следует Россия и только потом Северная Корея.

Представление о том, что основной целью договора о безопасности была защита от китайского экспансионизма, или «сдерживание» Китая, или предоставление платформы, с помощью которой Соединенные Штаты могли бы осуществить военное вмешательство в Тайваньский пролив для защиты Тайваня, бывшей колонии Японии, от нападения материкового Китая, является очень неловким и опасным для Японии. В собственном мирном договоре Японии с Китаем, положившем конец Второй мировой войне, Япония четко признала Тайвань частью Китая. Китайские лидеры регулярно напоминают Японии, что расширение сферы действия договора о безопасности за счет включения Тайваня прямо нарушает обязательства, которые Япония давно взяла на себя перед Китаем.

Японская общественность (и даже консервативная правящая партия) ни в коем случае не верят, что их стране угрожает Китай. Широко признано, что высокоразвитые силы обороны Тайваня эффективно сдерживают любые формы военного захвата материковой части. Для общественности, учитывая то, что Япония сделала в Китае во время Второй мировой войны, серьезный конфликт с этой страной из-за Тайваня немыслим. Японцы также приветствуют эволюцию бывшей революционной Народной Республики от ее акцента на противостоянии своим бывшим империалистическим угнетателям к внутреннему развитию через торговлю с ними. Политика Японии заключается в том, чтобы сделать все, что в ее силах, чтобы приспособиться к возрождению Китая на мировой арене. Он также учитывает, что Китай, несмотря на возрождение, по-прежнему имеет валовой внутренний продукт всего в 560 миллиардов долларов по сравнению с 5 триллионами долларов Японии и 7,2 триллиона долларов США; оборонный бюджет в 31,7 миллиарда долларов по сравнению с 47 миллиарда долларов Японии и 263,9 миллиарда долларов США; и, возможно, целых 149 единиц стратегического ядерного оружия по сравнению с 7150 единицами США.

Согласно опросам общественного мнения, японская общественность неоднократно выражала большую озабоченность колебаниями в политике США в отношении Китая, чем тем, что Китай сделал или может сделать с Японией. Учитывая крупные военные экспедиционные силы, которые Соединенные Штаты держат в Японии, реальные опасения заключаются в том, что усиление американской воинственности по отношению к Китаю может спровоцировать ответные действия Китая против баз в Японии. Это одна из причин, по которой бывший премьер-министр Японии Морихиро Хосокава выступает за сохранение японо-американского союза при одновременном выводе постоянных войск США с территории Японии.

Японцы тоже обладают способностью защитить себя от любой вероятной неядерной угрозы своей безопасности. Располагая вторым по величине военно-морским флотом в Тихом океане, большим количеством эсминцев, чем у Соединенных Штатов, и 120 истребителями-перехватчиками F-15, Япония вполне способна справиться с любым вызовом, который может возникнуть, включая вызов своему торговому флоту. Шунджи Таока, военный корреспондент газеты Asahi, утверждает, что Япония уже давно полностью способна обеспечить собственную воздушную, морскую и наземную оборону и должна полагаться на Соединенные Штаты только в их «ядерном зонтике». По словам Таоки, если Соединенные Штаты выведут свои войска, Японии не нужно будет дополнительно увеличивать свои расходы на оборону для поддержания своей безопасности.

Итак, если американские войска находятся в Японии не для защиты Японии, могут ли они быть там, чтобы сдерживать ее? Является ли их роль «почетным сторожевым псом» (гобанкен-сама), как утверждали многие консервативные японские политики в послевоенные годы? Самое известное выражение на этот счет пришло от генерал-лейтенанта. Генри К. Стэкпол, командир 3-й дивизии морской пехоты на Окинаве, в интервью 1990 года Washington Post. По его словам, его войска были подобны «крышке в бутылке», не дающей монстру возрожденного японского милитаризма выпрыгнуть наружу и, как в первой половине двадцатого века, угрожать другим странам Восточной Азии. Версии этой точки зрения часто встречаются в американской прессе; типичный пример также из Post: «Соседние страны, особенно ярко помнящие японскую агрессию во время Второй мировой войны, также обеспокоены тем, что если США выведут свои войска, Япония почти наверняка наращивает собственную военную мощь».

Одна из проблем этой теории заключается в том, что Соединенные Штаты долгое время подталкивали Японию к наращиванию именно той военной мощи, которую она должна сдерживать. Правительство продает Японии больше современного оружия, чем какой-либо другой стране или территории, за исключением Саудовской Аравии и Тайваня. Это позволило лицензировать технологию истребителя General Dynamics F-16 (производным от которого в Японии стал FS-X); компания продала Японии передовые корабельные системы противоракетной обороны Aegis, сверхсложные самолеты управления AWACS, батареи противоракетной обороны Patriot, а широко разрекламированными угрозами об опасностях «государства-изгоя» Северной Кореи даже добилась согласия японцев помочь финансировать исследования по созданию противоракетной системы. И это лишь поверхностный анализ передачи вооружений и технологий США. Кроме того, представители администрации и Пентагона призвали своих японских коллег проявить стратегическую смелость при развертывании японских сил обороны в Азии — на самом деле гораздо смелее, чем хотелось бы большинству японцев.

Пентагон сегодня является наиболее важной политической силой внутри Японии или за ее пределами, призывающей к значительному расширению военной роли Японии в мировых делах. Согласно опросу общественного мнения, проведенному газетой Asahi, 43 процента японской общественности выступили против и только 37 процентов одобрили расширенные Руководящие принципы американо-японского сотрудничества в области обороны, которые две страны подписали в 1997 году. Они обязывают Японию поддерживать американские войска во времена «чрезвычайной ситуации» многими формами помощи — открытием гражданских аэропортов Японии для американских военных операций, сотрудничеством с американскими силами в обезвреживании мин, введением морского эмбарго и другими видами прямых военных операций. Эти руководящие принципы, как заявила в редакционной статье газета Asahi, фактически переписали договор о безопасности без консультаций ни с японским парламентом, ни с Конгрессом. Такая продолжающаяся американская политика, несомненно, служит поддержанию американской гегемонии в Тихом океане, но не имеет никакого отношения к предполагаемой роли «сторожевого пса».

Как прокомментировал бывший губернатор Окинавы Ота: «Что на самом деле происходит в Японии, так это то, что практически без публичных дебатов появляются один за другим гипотетические враги и громко заявляются о потенциальных угрозах. Люди говорят о необходимости сохранения американского военного присутствия и принятия законодательства для решения чрезвычайных ситуаций в области национальной безопасности, не предпринимая никаких шагов для размещения баз в своих собственных общинах». Пентагон понимает, что он не может выдвинуть реальную угрозу Японии или любой другой стране в Восточной Азии, которая потребовала бы передового развертывания американских войск. Как упоминалось в главе 1, поэтому компания решила положиться на нечто, сравнимое со старой теорией домино, используемой для оправдания войны во Вьетнаме. Согласно этой теории, страны по всей Азии и в других местах «стали бы коммунистическими», если бы Северному Вьетнаму позволили выиграть гражданскую войну. Поскольку коммунизм давно перестал быть врагом, новой абстрактной опасностью является «нестабильность». Утверждается, что «дестабилизирующий» акт вывода американских войск из Азии вызовет серьезную опасность. Эта новая, чрезвычайно расплывчатая доктрина косвенно признает, что целью американских войск в Японии является не защита и не сдерживание Японии, а просто предотвращение предполагаемых опасностей их отсутствия своим присутствием. Японцам внушают веру в то, что в этих неизвестных будущих конфликтах они будут иметь огромную, хотя и неуказанную, долю.

В 1995 году эта новая теория, подобная домино, получила классическую формулировку в серии эссе бывшего помощника министра обороны Джозефа Ная. Очень мало касаясь конкретных сценариев или угроз, он утверждал в журнале Foreign Affairs, что «безопасность подобна кислороду: вы склонны не замечать ее, пока не потеряете». В «Вашингтон пост» он сформулировал это так: «Наше передовое присутствие обеспечивает стабильность — кислород, — который помог обеспечить экономический рост в Восточной Азии». А в публикации Министерства обороны он предложил: «Присутствие вооруженных Сил Соединенных Штатов в Азии также способствует демократическому развитию в Азии, предоставляя ясный, легко наблюдаемый пример американского военного присутствия».

С тех пор такие формулировки вошли в официальную культуру Вашингтона и теперь подаются как катехизис. Например, 24 марта 1997 года вице-президент Эл Гор сказал американским военнослужащим и их семьям на военно-воздушной базе Йокота близ Токио: «Мир и безопасность Тихоокеанского региона зависят от вас». И Пентагону настолько понравилась эта идея, что он объявил о своем намерении оставить войска в Корее на неопределенный срок, даже после объединения Северной и Южной Кореи. Министр обороны Уильям Коэн также защищал сохранение присутствия в Японии, настаивая на том, что любой вывод войск создаст опасный «вакуум власти», который «может быть заполнен способом, который не укрепит стабильность, а ослабит ее».

Самая очевидная проблема с этими утверждениями заключается в том, что они просто не подтвердились. Когда «нестабильность», наконец, обрушилась на регион, американские передовые базы не принесли утешения. Экономический кризис, начавшийся в 1997 году, показал, что в Восточной Азии безопасность — это не кислород, а деньги, которых вам может не хватить, пока они не будут извлечены. Присутствие американских вооруженных сил в регионе не предотвратило нестабильность — в некоторых случаях хаос, — которая последовала за этим кризисом. Фактически Пентагон только усугубил ситуацию, продолжая пытаться продавать чрезвычайно дорогие системы вооружений странам, которые больше не могут себе их позволить. Что касается вклада вооруженных сил в экономический рост, бывший премьер-министр Японии Морихиро Хосокава высказал следующее резкое замечание: «Именно после вывода американских войск из Индокитая и Таиланда в 1970-х годах экономический рост в Юго-Восточной Азии набрал обороты, и экономические отношения с Соединенными Штатами начали расширяться. Экономика Филиппин пришла в упадок, после того как американские войска покинули страну в 1990-х годах. Этот опыт показывает, что между иностранным военным присутствием и экономическим ростом практически нет связи».

То, что передовое развертывание американских войск приносит «стабильность» в Восточную Азию, является, конечно, ложным силлогизмом, и, со слов военного стратега полковника Дж. Гарри Саммерс-младшего, эквивалентом использования elephant bane в Нью-Йорке. Elephant bane — химический репеллент, распространяемый африканскими фермерами, чтобы держать слонов подальше от своих садов. Полковник Саммерс предполагает, что теоретики Пентагона подобны жителю Нью-Йорка, который распространяет слоновью отраву по своей квартире, а затем превозносит ее преимущества, потому что не встречает слонов. Стратегия «работает», потому что угроза иллюзорна. Реальной долгосрочной угрозой стабильности в Восточной Азии является экономический кризис, вызванный решимостью Америки сохранить свою систему сателлитов и собственную региональную гегемонию еще долго после того, как она утратила все экономические или политические обоснования времен холодной войны, которые у нее были.

Почему Соединенные Штаты на самом деле все еще находятся на Окинаве? Для их военнослужащих ответ очевиден. Им нравится базироваться там по тем же причинам, по которым войскам бывшего Советского Союза нравилось базироваться в Восточной Германии. Жизнь в одной из военных колоний их страны была для офицеров и рядовых мужчин и женщин обеих армий лучше, чем все, что большинство из них могло бы испытать дома. Как говорится в неофициальном путеводителе по американским военным базам на Окинаве, «Если вы предпочитаете жить с видом на красивый залив Кин-Бей из высокого здания, [Кэмп] Кортни [штаб-квартира 3-й дивизии морской пехоты] предоставляет сотни живописных жилищ в виде девятиэтажных жилых комплексов». Для нужд семьи Марин в покупках: «При стоимости строительства более 11 миллионов долларов [Camp] Foster Exchange является самым новым в Тихоокеанском регионе. Он предлагает все удобства современного торгового центра. В свободное от работы время морские пехотинцы [Camp] Hansen могут пользоваться двумя самыми красивыми пляжами на острове, Кин Ред и Кин Блю». Все военнослужащие, проходящие действительную службу на Окинаве, получают либо бесплатное жилье на базе, либо огромные жилищные пособия в размере от 900 до 2000 долларов в месяц, в зависимости от звания и размера семьи. Эти льготы дополняются щедрыми пособиями на прожиточный минимум, которые для капитана или майора с одним иждивенцем составляют около 700 долларов в месяц. Это не жизнь в лишениях.

Окинава по сути все еще остается военной колонией Пентагона, огромной конспиративной квартирой, где «Зеленые береты» и Разведывательное управление Министерства обороны, не говоря уже о военно-воздушных силах и Корпусе морской пехоты, могут делать то, на что они не осмелились бы в Соединенных Штатах. Она используется для проецирования американской мощи по всей Азии на службу фактической великой стратегии США по увековечиванию или усилению американской гегемонии в этом важнейшем регионе. Американские военные являются автором и главным бенефициаром этой стратегии, и именно они руководят ее реализацией. Это становится ясно, когда мы обращаемся к некоторым из их секретных глобальных (и особенно азиатских) действий, о которых они полностью осведомлены, но о которых другие части правительства и народа — нет.