Первым в моё ресторан зашёл Ул’мех, опираясь на обломок сталагмита. За ним вошла Верена, всё ещё с линзой, а Тар’гому пришлось пригнуться под козырьком. Ученики вскочили. Рокан попытался склониться до земли по обычаю стражи, но за стойкой не хватило места, и он сложился, насколько смог.

— Сиди, — послал Ул’мех, и было непонятно, кому.

Он прошёл к стойке, посмотрел на кучки жетонов, на дощечку Бурти, на три остывшие плиты, на Рида. На Риде задержался.

— Верена доложила, и Круг её выслушал, — сказал он. — Все трое сами повторили нужный эффект во время работы. Условие выполнено. Кухня и дом остаются тебе. Испытание закончено.

Я кивнул и выдохнул. Чёрт, как же я вымотался. За стойкой остались вытертые дорожки, рядом остывали три плиты, а в стене блестела жила, которую нельзя царапать. Завтра переставлю чан ближе к двери, потому что так удобнее. Так думают о своём.

— Остальные ограничения остаются прежними, — добавил Тар’гом от двери. — Наверх ты один не выходишь, а тайные помещения для тебя закрыты.

— Понимаю.

— Круг решил дать тебе ещё кое-что. — Ул’мех посмотрел мне в глаза. — Ты принёс городу много пользы, поэтому мы допускаем тебя к обучению Пустоте. С завтрашнего дня ты можешь заниматься с наставником, сидеть на площадке за рынком со всеми и читать начальные трактаты об удержании Пустоты. Их тебе выдадут.

С первого вечера у ворот я шёл к этой фразе. Месяц голодных гор, линза, котлеты на пороге, корень из ила, ловчие у ручья. И вот Ул’мех произнёс её в пустом зале, между грязным чаном и кучками жетонов. Ладони вспотели, и я сунул их в карманы. Ул’мех выдержал паузу. Сейчас будет оговорка.

— Разрешение ещё не результат. Верена живёт с нами двенадцать лет и за это время принесла Гроту много пользы. Удерживать Пустоту в себе она так и не научилась.

— Так и есть, — сказала Верена без всякой обиды. — Людям она даётся плохо. Мне не далась совсем.

Знаю. Она сама рассказала мне это за нашим первым завтраком. Поэтому к разрешению я шёл без иллюзий. Я уже ел Пустоту, и струна отзывалась внутри, а от местной рыбы дно морей дрожало. Значит, часть меня принимала эту силу. Осталось выяснить, какая часть и каким способом. За одно занятие такие вещи не расковыряешь.

— Когда первое занятие?

— Завтра утром. Наставник сам придёт сюда.

— Я буду готов.

Ул’мех кивнул и повернулся к выходу. Почесав Рида за ухом, потому что договор есть договор, Верена вышла следом.

Тар’гом уходил последним и на пороге коснулся моего плеча древком копья. Здесь так здороваются с теми, кто идёт в один отряд. Впервые меня так приветствовал один из его стражей перед выходом за корнем, когда мне ещё велели падать за камень по команде. Сегодня древко коснулось плеча на пороге моей кухни. Такое приветствие предназначалось своим.

Я кивнул ему в спину, и он этого, конечно, не видел.

Дверь закрылась.

Рокан и Бурти переглянулись. Тэй’ла молча начала собирать со стойки жетоны в миску. Рид зевнул.

Свой дом. Своя кухня. Первые деньги в миске за стойкой. Больше месяца назад я шагнул с террасы в дымку, не зная, есть ли внизу дно, а сегодня у меня было утро, к которому нужно подготовить вопросы.

Я пошёл записывать вопросы, оставив ученикам уборку.

Тем же вечером. Западные долины, город на жиле.

К утру я сократил список вопросов к наставнику с двадцати двух до восьми: вычеркнул всё, что можно выяснить самому или спросить у Верены. Такой шанс на обучение упускать нельзя. Оставшиеся вопросы я нацарапал угольком на дощечке. Как Пустота входит в тело и почему из еды я её усваиваю, а из воздуха нет. Куда девается та часть, которую я не усвоил. Отдельно: что чувствует детёныш, собирая свой первый сгусток. Остальное по сути своей уточнения.

С такой шпаргалкой не стыдно встречать любого наставника.

Кухня внизу жила уже без меня. Рокан чистил клубни, складывая их в воду, как я учил. Бурти, гремя горшками, пересчитывал заранее отмеренные порции соли. Я пустил под плиты ровную нить Пламени, а Тэй’ла проверяла ладонью, прогрелся ли первый камень. Рид разлёгся посреди стойки на правах живого контролёра.

— Торгуете сегодня сами, — сказал я. — Лимит помните?

— Шестьдесят порций, по две в руки, — отозвался Рокан, не отрываясь от клубня.

— А если придёт кто-нибудь из Круга? — Бурти поднял голову от горшков.

— Кругу тоже две.

Рид зевнул во всю пасть. В переводе с кошачьего: одобряю, проваливай наверх.

Наставник пришёл, когда деревья над улицей разгорелись в полную силу и у входа начала собираться первая очередь. Старик мехового народа был на голову ниже Тэй’лы. По серой шерсти шли мелкие рыжие пятна, словно на речной гальке. За спиной он нёс плоский короб. Сняв его обеими руками, старик осторожно, без стука поставил короб на пол. Пальцы на миг задержались на крышке. Значит, нёс что-то ценное.

— Кас’дан, — представился он медленным посылом, разделяя слова долгими паузами. Так говорят с детёнышем, который только учится ловить посылы. — Круг велел мне учить тебя.

Из короба он достал стопку тёмных пластин с выдавленными знаками. Стоило приложить ладонь и провести по знакам, чтобы пластина отдала записанный в ней посыл. Местные книги, только вместо чернил чужой голос.

— Вот начальные трактаты об удержании. Теперь они твои.

Я поблагодарил, прихватил дощечку с вопросами и увёл наставника наверх, в комнату отдыха, подальше от очереди и кухонного шума.

Первое упражнение выглядело обманчиво простым. Выпрямить спину. Дышать от живота. Раскрыть ладонь и позвать Пустоту тем же движением, которым пускают воду в жиле гриба: мягко, снизу вверх. Показывая упражнение, Кас’дан за несколько секунд собрал над ладонью серый сгусток размером с орех. Сгусток повис, покачался и растаял по его воле.

— Теперь ты.

Я выпрямил спину. Дышал от живота. Звал.

Внутри Пустота отзывалась, тут никаких сомнений: после завтрака знакомая струна ещё гудела где-то на дне морей. Но над ладонью увы не было ничего. Даже намёка на дрожь воздуха.

— Ты зовёшь горлом, — терпеливо поправил Кас’дан. — Зови животом.

Позвал животом. Пусто.

— Представь, что вытягиваешь нить из шерсти.

Потянул. С тем же успехом можно тянуть нить из лысого колена.

Кас’дан не раздражался. Меняя упражнения одно за другим, он без спешки возвращался к каждому по кругу. За свою жизнь старик явно объяснил это тысячу раз. Начал он с дыхания через счёт, потом перешёл к зову кончиками пальцев. Под конец в ход пошла вода в миске. Я повторял каждый шаг без отсебятины. Уж что-что, а учиться я умею: на кухне того, кто на второй день путает соль с сахаром, до плиты не допускают.

К концу второго часа вода в миске ни разу не шелохнулась от моих усилий, а над ладонью так ничего не появилось.

Опустив руки на колени, Кас’дан долго смотрел на меня тёмными глазами без белков. В ни ни раздражения, ни жалости не появилось.

— Я учил три поколения детёнышей, — сказал он наконец. — У любого из них к концу первого дня был хоть какой-то сгусток. Пусть расползался или капал, но был. У тебя даже не начинается. Твоё тело не слышит зова. Мои методы созданы для моего народа. Человеку они не подходят. Больше мне учить тебя нечем.

Вот так. Мастер без обиняков сообщил: привычными приёмами меня не научить.

Обижаться глупо. Он ведь прав: с ладони у меня всё глохло. Пустота свободно входила через желудок, а на зов не оборачивалась вовсе. Дверь есть, но заперта она с той стороны.

— Другие методы существуют? — спросил я.

Помолчав, Кас’дан поправил стопку, хотя ни одна пластина не выбивалась.

— Когда-то у каждого рода был свой метод. Одни учились через воду, другие через камень; роды тянули силу по-своему. Потом Круг свёл обучение к одному порядку, чтобы любой страж понимал любого ученика. Старые пластины ещё лежат по лавкам: что-то на рынке, что-то у старьёвщиков. Посмотри там. Вдруг что-то отзовётся.

Он помолчал и добавил:

— Верена смотрела. Двенадцать лет.

Уверенности в его посыле не было ни капли. Совет он дал из добросовестности: сам помочь не мог, но оставлять меня совсем без направления для поисков всё же не хотел.

— Спасибо, наставник. Я посмотрю.

Поднявшись, Кас’дан тронул ладонью стопку пластин, прощаясь то ли со мной, то ли с ними, и ушёл. Дощечка с восемью вопросами так и осталась лежать рядом. Половину я даже задать не успел.

Ну что ж. Стандартная программа обучения не подходит. Для кого-то это приговор, для меня обычная ситуация. Всю жизнь так: где все ходят через дверь, мне достаётся форточка. Зато искать обходные пути я умею.

Рынок встретил меня запахом квашеной зелени и густым гулом посылов над рядами. Войдя в этот гул, я двинулся вдоль лавок, высматривая пластины.

В первой лавке пособия нашлись сразу: аккуратные, новенькие, по сто жетонов за связку. Я прослушал начало трактата с верхней пластины. Дышишь от живота, после этого ладонь зовёт силу и вытягивает её нитью. Всё то же самое, что Кас’дан сегодня показывал мне даром, только знаки выдавлены поглубже. Во второй лавке к тем же пособиям предлагали светильник в нагрузку. Щедро, что тут скажешь. Это видимо что бы я ещё и ночью их читал и головой о стену бился…

Закуток старьёвщицы прятался между лавкой пряжи и точильщиком. На циновке лежали кучи пластин без всякого порядка, а над ними сидела старушка с седой шерстью и тёмными глазами, затянутыми мутной старческой плёнкой. Товар она перебирала на ощупь, прикладывая к каждой пластине ладонь. Послушав, откладывала в нужную кучку без единой ошибки.

— Ищи, верховой, — разрешила она, когда я присел у циновки. — Внимательно смотри, чего у меня тут только нет. Всё есть…

Я стал проверять пластину за пластиной. Первая объяснила, как крепить кровлю на доме-грибе, следом попалась детская считалка с приставучим «кап-кап-кап по мху». Уже собрался отложить следующую, но та оказалась вполне толковой схемой разделки панциря болотной твари.

А потом под руку попалась связка из шести пластин на потёртом шнурке. Знаки на них шли волнами, один под другим.

Приложив ладонь, я дал пластине зазвучать. Посыл шёл негромко, с шорохом и провалами старой записи. А ещё он журчал. Вот ей-богу, журчал: вода бежит по руслу, между струями лежит пустота, и слушать надо именно её.

— Что это у вас?

Забрав связку, старушка на мгновение приложила ладонь и вернула пластины.

— Старое, с верхних ручьёв. Так роды воды учили своих, ещё до падения. Но уже не их нет, да и обучение у всех единое. Никто не берёт, теперь так не учат.

Я заинтересованно вертел в руках связку пластин, как вдруг перед глазами вспыхнуло синее окно.

У арки ворот, как и в прошлый раз, пахло влажным камнем и шерстью. Тар’гом стоял на своём обычном месте, у правого края, и слушал доклад дозорного. Меня он засёк ещё от поворота, но сперва дослушал своего подчинённого до последнего слова и только потом повернулся.

— Верховой.

— Старший. У меня дело к дальним отрядам. Мне нужен корень, им нужны жетоны. Хочу поговорить со старшими напрямую.

Несколько секунд Тар’гом молчал. Потом коротко свистнул посылом и отправил одного из молодых стражей вдоль стены.

— Бор’на вернулся вчера. Ир’ва собирается выходить. Тебе повезло. — Он перехватил копьё. — Торговлю и походы обсуждают при Круге. Жди здесь.

Ждать так ждать. При нынешнем лимите у меня было десять дней на договор с поставщиками. Отойдя к стене, я прикинул, с чего начать разговор. Выдавать свою нужду нельзя. Скажешь «мне очень надо» — продавец тут же поднимет цену. Это правило одинаково работает и на рынке у реки, и в пещере на дне аномалии.

Первым пришёл Ул’мех с посохом из обломка сталагмита. Посылы у арки слышны на половину яруса, поэтому звать главу отдельно не пришлось. Встал он у арки по-хозяйски, будто это место за ним и было закреплено.

— Где торговля и походы, там Круг, — сказал он вместо приветствия. — Продолжай, я послушаю.

Следом подтянулись старшие. Первой пришла поджарая пепельно-рыжая женщина: на ходу перекинула моток плетёной жилы с плеча на локоть, кивнула Тар’гому и молча встала в тени. Ир’ва, стало быть.

Второго я бы выцепил из любой толпы. Кряжистый, тёмно-бурый, на полголовы ниже Тар’гома и вдвое шире меня; левое ухо когда-то порвали, и срослось оно острым углом. Он подошёл вплотную, оглядел меня сверху донизу и только после этого представился:

— Бор’на. Ты тот, кто кормит город со сковородки.

— Я тот, кто хочет кормить ещё и твой отряд. Но сначала о деле.

Излагал я коротко, без заходов издалека. Кухне нужен вязкий корень, постоянно. Сборщиков к дальним берегам сейчас не пускают, а дальние отряды всё равно ходят наверх. Пусть приносят корень мне.

Бор’на дослушал и мотнул головой. Ну конечно. Отказать он решил ещё до того, как я открыл рот.

— Нет. Мы ходим за костью и жилами. А корень твой сидит в иле у самой воды. Берег там открытый, отряд на нём видно за два полёта копья. На таком берегу мы сами становимся приманкой. После того, что было у ручья… — Бор’на глянул на Тар’гома. — Ну, ты и сам знаешь. Стоять и ковыряться в иле мы не станем.

— А стоять и не надо, — сказал я. — Слушай, как я это вижу. Никаких отдельных заходов за корнем. Идёте своим маршрутом, занимаетесь своим делом. Попался корень по пути, у брода, на переправе, взяли. Не попался, прошли мимо. Ни объёмов, ни обещаний. Единственное условие: весь собранный корень сначала предлагаете моей кухне.

— Всё равно замедлимся, — сказал Бор’на. — Наклониться, отломить, глазок оставить. Это время. А за время наверху мы платим кровью.

— Поэтому я выкуплю любой объём: принесёте один корень, возьму один; принесёте десять, возьму десять. Три жетона за взрослый корень, жетон за мелкий. Не будет такого, что вы принесли, а я передумал.

Из тени подала голос Ир’ва. Спорить она не собиралась, она уже прикидывала, сколько того корня влезет в мешок:

— Случайный корень на рынке уходит за пять. Когда вообще появляется.

— Ну да, раз в полгода и уходит, — согласился я. — А я беру каждый и всегда. Пять жетонов от случая к случаю или три, зато с каждого выхода. Считайте сами, народ вы походный, у вас со счётом строго.

Бор’на почесал сросшееся ухо. Ага, торг пошёл. Кто спорит о цене, тот уже согласен продавать.

— Четыре, — сказал он.

— Три. И к трём я добавлю то, чего вам никакой рынок не даст.

— Ну-ка.

— Еду. Перед каждым выходом собираю вашему отряду паёк. Бесплатно. По головам и по дням: идёте втроём на два дня, получаете на троих на два дня. Принесли корень, не принесли, следующий паёк всё равно ваш. Вы мне не добычу обещаете, а право первым выкупить то, что найдётся.

Вот теперь они переглянулись. Ир’ва посмотрела на Бор’ну, Бор’на на Ул’меха, а Ул’мех на меня. Ну да, цифры сошлись у всех.

— Твоя еда, — медленно проговорил Бор’на, — это которая с ясностью? Про которую страж с развилки всем уши прожужжал?

— Она самая.

— Тогда не выйдет.

Приехали. Подвоха я ждал в цене, а вылез он совсем с другой стороны.

— Это ещё почему?

Вместо ответа Бор’на полез в поясной мешок и выложил на камень у арки свой харч. Серая плоская лепёшка легла на камень со стуком; край у неё грызли всерьёз и за несколько заходов. Рядом легла горсть сушёных грибов, сморщенных в тёмные комки.

— Дорога, — сказал он и постучал лепёшкой о камень. Раздался сухой деревянный стук. — Наверху огня нет. Совсем. Дым видно, свет видно, запах тянет по долине. Привалов нет: остановился — слушай, а не жуй. Посуды тоже нет. Вот это едим на ходу сутки, двое, трое. А твои оладьи я ел, у зятя отбирал. Горячие — да, хороши. А вот холодная оладья, парень, это мокрая тряпка. К вечеру в мешке она киснет, к утру ей можно раны затыкать. И соус твой мне в сумку не нальёшь.

Стражи у арки заухмылялись. Ул’мех вежливо разглядывал свод пещеры.

Мокрая тряпка. Мои оладьи. Так, спокойно.

Вот ведь зараза. А прав ведь, кругом прав. Выкуп, цена, гарантии. По всем правилам торговли я прошёлся, а самое важное пропустил: мой товар в их жизнь просто не влезает. Повар называется. Ресторатор с двумя звёздами и одной сковородкой.

— Дай. — Я кивнул на лепёшку.

Бор’на хмыкнул и протянул лепёшку. Угол поддался, только когда я дёрнул обеими руками. Пожевал. Пресно, сухо, вязнет на зубах, зато в мешке такую хоть год таскай. Жуёшь долго, челюсть устаёт, а язык всё ещё ждёт вкуса.

— И вот с этим ты охотишься трое суток.

— С этим и водой.

— Ясно. — Я вернул ему лепёшку и отряхнул ладони. — Тогда слушай. Сделаю вам другой паёк. Плотный брусок размером в ладонь. Едят холодным, прямо из мешка, без посуды и без огня. В мешке не крошится, к утру не киснет. Сытнее твоей деревяшки, и ясность при нём. Двух штук хватит на день пути.

— Бруска, — протянул Бор’на недоверчиво.

— Бруска.

— Такой еды не бывает.

— Оладий с ясностью ещё недавно тоже не было. Спроси у зятя.

Бор’на посопел. Возразить было нечем: его собственный зять сегодня утром снова стоял в очереди к моей раздаче.

— Пока что это слова, — сказал он наконец. — Покажешь еду, тогда и договор. Мы с Ир’вой попробуем сами, в деле. Доедет твой брусок в мешке целым, будет тебе корень с каждого маршрута.

— Справедливо. Когда ближайший выход?

— Послезавтра на рассвете, — отозвалась Ир’ва. — Идёт мой отряд. Четверо, на два дня.

— Паёк будет у ворот завтра к вечеру. На четверых, на два дня.

Четверо, два дня, по два бруска — шестнадцать штук. Для первого выхода добавлю ещё четыре про запас. Обещать сытость на день легко, а проверять её им придётся в дороге.

Бор’на ссыпал сушёные грибы обратно в поясной мешок и затянул его.

Ул’мех наконец отвёл взгляд от свода пещеры и негромко постучал посохом о камень. Всё, разговор окончен.

— Круг всё услышал. По три жетона за взрослый корень, по одному за мелкий, так и запишем. — Ул’мех помолчал и добавил без тени улыбки: — Только за вкус еды, которой ещё нет, я не поручусь.

— И не надо, — сказал я. — Завтра попробуете и решите.

Обратно я шёл через рынок, а серая лепёшка со следами зубов всё не выходила из головы. Дожили: когда-то ради моей кухни знаменитости выстраивались в очередь, а теперь я собираюсь доказывать своё мастерство мохнатому мужику с рваным ухом. И всё равно руки чешутся, вот что смешно. Давно у меня не было заказа без фокусов: ни титулов, ни интриг, только продукт, дорога и едок, которому плевать на цветы на тарелке.

Задача, между прочим, серьёзная: сытная холодная еда, лёгкая в переноске, которая переживёт дорогу в мешке и сохранит силу. В прошлой жизни над таким работали целые лаборатории армейских рационов.

Вместо лаборатории у меня каменная плита, котёл и три мохнатых поварёнка.

Ничего. Справлялись и не с таким.

Дома торговля шла полным ходом. Очередь упиралась в соседний гриб, из зала неслось Тэй’лино «Свободная касса!». Рид восседал посреди стойки и одним взглядом пресекал попытки взять третью порцию в одни руки. Судя по дощечке Бурти, до дневного предела оставалось порций пятнадцать. Ещё немного, и лимит выберут, плиты освободятся, а кухня перейдёт в моё полное распоряжение.

Я взял в кладовой несколько клубней и грибных шляпок, по горсти калёных семечек и вымоченных водорослей, утащил всё в закуток у водяной жилы и разложил на доске рядком. Ну что, граждане продукты, сейчас выясним, кто из вас чего стоит.

Прижав ладонь к доске, я замедлил дыхание вчетверо. Обычные краски потускнели, и поверх них проступили серые потоки.

Раньше я подбирал состав вслепую, по струне: звякнуло внутри, значит годится, промолчало, значит мимо. Теперь вся начинка лежала передо мной без подсказок струны. Грибные шляпки светились густо и без дрожи; серый свет лежал слоями по всей мякоти. Клубень рядом еле тлел: пара тонких нитей у кожуры, а внутри крахмальная пустышка. Семечки вспыхивали отдельными острыми точками. Водоросли светились слабо, но тонкие нити тянулись от кончика до кончика без единого разрыва.

Итого: сила в грибах, сытость в клубнях, жир в семечках. А водоросли… похоже, не дают потоку рваться внутри продукта. Не зря Тэй’ла после первой миски зелени разом увидела нити в собственном теле.

Теперь потери. Я отломил пласт грибной шляпки и бросил его на горячий край плиты. Всю жизнь меня заботила корочка, а теперь я смотрел, что делается внутри. Пока мякоть шипела и золотилась, серые слои уплотнялись и собирались к середине.

Я нарочно передержал ломоть, пока тот не почернел и не затвердел. Свечение осталось, но когда я попробовал кусочек, струна внутри едва шевельнулась. Сила в угольке была, только тело её брать отказывалось. Со вкусом та же история: сгоревшее даже желудок принимает с обидой.

Вторую полоску гриба я положил вялиться на тёплый дальний угол плиты и выждал минут двадцать. И вот оно: край задубел, а тонкая серая струйка поползла вверх и растаяла у свода. При сушке досуха продукт терял не только воду.

Ага. Значит, важно не пересушить: подсушивать можно, но снимать надо раньше, чем полезут серые струйки. Записываем.

Три очевидных варианта я перебрал и забраковал прямо там же, у доски.

Печёный клубень в дорогу? Сытно, держится, готовить проще некуда. Только весит много, а силы на грош. Охотник потащит наверх мешок балласта. Отпадает.

Сушёные грибы? Силы полно, хранятся вечно. Только комок сушёного гриба — еда для очень терпеливых: жуёшь его, жуёшь, а сытости никакой, крошки на дне мешка, да и при сушке досуха с той самой струйкой уходит лучшая часть силы. Отпадает.

Похлёбка? Смешно. Вода, огонь, котелок, привал. Всё то, чего у них наверху нет по списку. Бор’на бы даже дослушивать не стал.

Я сидел над разложенными продуктами и катал в пальцах калёное семечко. Что остаётся, если убрать воду, огонь и посуду? То, что человечество придумало задолго до меня: дорожный рацион. Пеммикан, силовые плитки, армейские брикеты. Ни один старый рецепт со здешними продуктами не повторишь, но принцип общий: берёшь самое питательное, убираешь лишнюю влагу, связываешь жиром и густой основой, прессуешь и подсушиваешь. Получается брусок: еды на полдня, а весит совсем немного.

Ну-ка, примерим на местный ассортимент.

Грибы дадут основу и силу; обжарим их до орехового запаха, чтобы тело легче приняло Пустоту. Печёный клубень даст сытость и мягкую массу для связывания крошки. Паста из калёных семечек добавит жир и скрепит смесь.

Водоросли порубим на полоски: они должны помочь Пустоте пройти через смесь без разрывов и не дадут плотной массе липнуть к зубам. Соли — в меру. И никакого вязкого корня: брусок удержат пресс и жир. Корень пусть остаётся для оладий, у него и так работы хватает.

Всё сырьё продаётся на ближнем рынке: дешёвое, ни одного редкого компонента. Готовить можно сразу большим пластом, а потом резать на порции: хоть на отряд, хоть на сотню бойцов. Для больших партий то, что нужно.

И тут нашлась вторая выгода.

Брусок нужен далеко не одному Бор’не. Силу этого мира я принимаю единственным доступным способом, через желудок. Других пока не выдали. Чем больше усваиваемой Пустоты войдёт с одной порцией, тем быстрее наполнятся мои моря. А у троих моих поварят от той же еды крепнут сгустки и проясняются потоки. Значит, под видом пайка я готовлю питание для собственной культивации и заодно для развития персонала. Охотники просто вовремя пришли с заказом.

Мысль мне понравилась. Люблю, когда одно блюдо решает сразу три задачи.

Тем временем Бурти стукнул о доску последним, шестидесятым камешком. Тэй’ла объявила, что порции кончились; очередь привычно поворчала и рассосалась. Рокан загремел мисками, а Бурти провёл угольком итоговую черту и убрал дощечку.

— Заготовку не убирать! — крикнул я из закутка и вышел в зал. — Плиты теперь мои. Сегодня после торговли делаем ещё одно блюдо.

— Опять новое? — Рокан оживился. — Какое?

— Военное, — ухмыльнулся я, глядя на их растерянные лица.

Через час кухня работала без суеты: каждый отвечал за свой участок и успевал за остальными.

Рокан пёк клубни. Два десятка серых кругляшей томились под перевёрнутыми мисками на среднем жаре; из-под глиняных краёв уже тянуло сладковатым печёным запахом, от которого в любом мире сводит живот от голода. Бурти стоял у плиты рядом со ступкой и калил семечки. Очередную партию он высыпал на сухой камень, помешивал до первого щелчка и сразу ссыпал в ступку. Щёлк. Шурх. Щёлк. Шурх. Ни одного сбоя. Ореховый запах пропитал всю кухню. Рид перебрался со стойки поближе и притворился спящим.

Мне достались грибы. Шляпки я нарезал толстыми ломтями и выложил на самый горячий камень, насухую, без единой капли масла. Ломти шипели, отдавали влагу, съёживались и покрывались по срезу золотисто-коричневой корочкой. Главное было снять их вовремя: мякоть уже уплотнилась, а край ещё не начал горчить. Запах и серый свет давали один сигнал: слои внутри ломтей сжимались, становились плотнее, и струна на пробном кусочке гудела низко и сыто. Вот теперь снимаем.

Тэй’ла орудовала ножом над водорослями: крепко отжимала вымоченные ленты и рубила их мелко, зло и очень быстро. Несколько дней у плиты, а ножом она уже работала не хуже иных поваров с трёхлетним стажем.

— В лучших домах так пахнет, — сказала она, кивнув на мой грибной угол. — Покупатели утром передерутся.

— Это не покупателям.

— А кому тогда?

— Охотникам. И вам заодно.

Она хмыкнула, но нож ни разу не сбился с ритма.

Дальше пошла сборка. Печёные клубни, ещё горячие, лопались под ложкой и разминались в плотное пюре; от мисок валил пар. Жареные грибы я порубил в крупную крошку, чтобы в бруске оставалось что пожевать. Бурти растёр калёные семечки в тяжёлую маслянистую пасту, тёмную и блестящую; воткнутая ложка стояла в ней колом.

В котёл отправились пюре, грибная крошка, паста, рубленые водоросли и соль. Я засучил рукава и месил всё руками до плотного теста: оно уже не липло к пальцам, но ещё сохраняло вмятины от ладони.

Раскатав пласт толщиной в палец прямо на чистом камне, мы накрыли его доской и придавили камнями, одолженными у горшков с квашеной зеленью. Пусть уплотнится, пока дальний край плиты остывает до самого слабого жара.

— А теперь самое тонкое, — сказал я команде. — Сушим. Не жарим, не печём. Убираем лишнюю влагу и вовремя останавливаемся.

Пласт лёг на тёплый камень и едва слышно зашуршал. Каждые несколько минут я поддевал его широкой доской и переворачивал: жар шёл снизу, так что стороны приходилось менять. В промежутках я сидел рядом на перевёрнутом ведре и держал ладонь на краю плиты. Серый свет собирался внутри плотными разводами: в грибной крошке гуще, в пюре слабее. Вместе с уходящей водой весь узор медленно стягивался к середине.

Первую партию я всё-таки запорол.

Увлёкся. Узор густел, а я передержал пласт до седых краёв. От них уже поднимались тонкие струйки, знакомые по первому опыту. Снятый с камня пласт был с виду целым, но на разломе сухо хрустнул и осыпался в ладонь горкой крошек. Обломок в кулаке треснул и рассыпался.

М-да. Вот тебе и брусок. Такой в мешке доедет до первого перевала, а дальше Ир’ва будет выгребать мою крупу со дна горстями.

— Испортилось? — Бурти уже был рядом и тревожно заглядывал мне под руку.

— Пересушил. И пасты пожалел. — Я растёр крошку в пальцах: сухая, рассыпчатая, жир едва чувствуется. — Смотри и запоминай, это ошибка дня. Паста здесь работает связкой: растёртое семя держит крошку, а масло не даёт пласту высохнуть насквозь. Мало пасты, и всё рассыпается.

Со вторым замесом я обошёлся умнее. Пасты из семечек положил в полтора раза больше, пюре оставил чуть влажнее, камни для гнёта взял потяжелее, да и пласт под ними пролежал дольше. На сушке уже не любовался узорами, а караулил момент. Едва серые струйки собрались показаться над краем, я снял пласт с камня, чтобы внутри осталась нужная эластичность и масса не крошилась.

Пласт остыл на доске и стал тем, чем должен был. Нож шёл через него, преодолевая упругое сопротивление; срез получался гладким и плотным, в тёмную крапинку от грибов и с зелёными нитками водорослей. Нарезав одинаковые бруски длиной с ладонь, я взял один и согнул. Брусок спружинил, но не сломался. Уронил на стол с высоты плеча: глухой стук, ни крошки. Сунул в поясной мешок, от души потряс и вытряхнул. Целый, сухой, углы на месте.

Вот теперь поговорим, Бор’на.

Два бруска я сразу отнёс к холодной водяной жиле: пусть полностью остынут. Пока мы отмывали кухню после эксперимента, они затвердели. Остальные бруски дошли на доске, и мы завернули их в сухую ткань.

— Пробуем, — объявил я и выставил на стол четыре миски. Пятую, с крошевом от загубленной партии, поставил перед Ридом: этому едоку прочность безразлична, у него всё усваивается. — Тёплый режем сейчас. А эта пара остывала у жилы с момента нарезки. Походный харч обязан работать холодным, поэтому проверяем именно её. Ну а главную проверку устроит мешок Ир’вы послезавтра.

Начали с холодных. Разрезав оба бруска пополам, я раздал куски и первым сунул свой в рот.

Плотно. Зубы входили с усилием, но грызть до боли в челюстях не приходилось. Сначала чувствовались соль и ореховый вкус калёных семечек, за ними — насыщенный, почти мясной вкус жареного гриба, а сладость печёного клубня связывала всё вместе. Под конец водоросли оставляли на языке лёгкий холодок. Жевать приходилось долго, и с каждым проглоченным кусочком сытость ощущалась всё сильнее. Полбруска и вот желудок уже полный.

А потом отозвалась струна.

Низко, плотно, куда гуще, чем от пары оладий. От желудка вниз потянуло знакомым течением, только теперь оно ощущалось целым ручьём вместо прежней ниточки. Сила из бруска входила в тело без сопротивления.

За столом ученики делились впечатлениями один за другим, а я не встревал.

— Целую миску жарёхи спрессовали в один кусок. — Бурти повертел свой брусок и снова откусил. — И орехами пахнет. Холодный, а вкусный.

— Наши в дорогу жуют сушёный гриб. — Тэй’ла отломила от своей половины второй кусок. — После такого его в рот не возьмёшь.

Дожевав, Бурти застыл и вытянул ладонь над столом. Серый сгусток покачался над ней и замер; край натянулся туго, без единой складки. Бурти уставился на него, не мигая.

— Край, — сказал он сдавленно. — Вы гляньте, какой край. Он у меня после оладий держит форму, но он же не такой… цельный.

Никто не глянул. Рокан был занят: держал над ладонью собственный сгусток и молчал. В другой день я бы на такое зрелище экскурсии водил. Сгусток не дрогнул ни разу, а гордец гонял его с пальца на палец, туда-обратно, всё быстрее.

— Наверху за такое дали бы больше жетона, — наконец выдал он, не отрывая глаз от серого комка. — Сильно больше. Учитель, это ведь дорожная еда? Её же караванами брать будут.

— Сначала пусть Ир’ва вернётся живой и довольной, торговец.

Тэй’ла, как обычно, доедала медленнее всех. Съев половину куска, она перестала жевать и уставилась куда-то мимо стола.

— Потоки. — Она провела рукой между серыми нитями. — После оладий они не такие чёткие. А сейчас видно каждую нить.

Поднявшись, Тэй’ла отошла в свободный угол и принялась за упражнения прямо между лавок. Через минуту рядом встал Бурти, а за ним подтянулся и Рокан, так и не выпустивший сгусток из пальцев. Никто их не гнал и не приглашал. Три ученика молча работали с Пустотой посреди кухни: грех терять такую ясность. Недоеденные куски лежали аккуратно завёрнутыми; Бурти, разумеется, первым спрятал свой в тряпицу про запас.

А ведь совсем недавно двое из них считали чистку клубней позором.

Через полчаса троица закончила упражнения и вернулась к столу.

— Всё ещё вижу, — послала Тэй’ла, глядя на нити у стены. — После оладий к этому времени уже проходило.

Я слегка прогрел ещё один брусок на плите и разделил на четверых. Он стал мягче, пах грибами сильнее, и жевать его было приятнее. А струна отозвалась так же, как на холодный. Значит, остывание эффекта не убило. Осталось проверить, что будет с бруском после двух суток в мешке и надолго ли охотникам хватит сытости.

Доев свой кусок, я прикрыл глаза. После более сильной еды стоило проверить, не изменилось ли хоть что-нибудь с удержанием Пустоты. Серые нити текли вдоль стен, толстая жила тянулась над водяным грибом, а моя собственная сила шла от желудка ко дну морей. Я мягко потянул ладонь к ближайшей нити, вдоль русла, ровно так, как учили пластины.

Нить обтекла пальцы и сомкнулась за ними. Снова мимо.

Моя еда укрепляет весь Грот. Я варю Пустоту, прессую, продаю порциями, а сам принимаю её только через желудок. Щедро.

Ладно. Желудок пока справляется. Значит, будем развивать этот способ.

— Слушайте правило, — сказал я и отставил пустую миску. — С этого дня каждый работник кухни получает порцию концентрата. Каждый день, бесплатно, это часть содержания. Сразу после еды выделяем время на практику, прямо здесь, и это тоже работа. Покупателям остаются оладьи. А вот это, — я постучал ногтем по бруску, — для походов и для своих.

Рокан открыл рот, явно с вопросом про цену для караванов, посмотрел на меня и закрыл. Растёт парень.

— А называется как? — спросил Бурти.

— Походный концентрат. Или брусок. Приживётся то, что короче.

Вечером я отнёс Верене два бруска, один перед выходом слегка подогрел, второй оставил холодным, и попросил проверить оба под линзой. Кругу и старшим моих обещаний мало, им нужно её заключение. Учёная обнюхала оба образца, отломила крошку, долго жевала, глядя в потолок, и пообещала ответ к утру. Ученики унесли по небольшому свёртку на пробу своим семьям.

Домой я вернулся уже в сумерках, когда свет деревьев Грота начал тускнеть.

Едва я задвинул за собой засов, в глубине Моря Души зашевелился Вульфрам.

— Маска, хозяин, сама себя не починит. Огрызки, что ты купил, тоже не вечные. Мох, между прочим, сохнет.

— Спечённый мох. Он спёкся лет сто назад, куда ему ещё сохнуть?

— Вот и проверим, — отрезал старик. Даже из Моря Души он умудрялся командовать моей кухней.

Рид дрых наверху, на моховой лежанке. Зал стоял пустой и гулкий, деревья за окном притухли до ночного тления. Расчистив край стойки, я расстелил тряпицу и достал из перстня всё хозяйство: пластинку спечённого мха, осколок донного камня и её.

Маску Туманного Прилива.

Перламутровые пластины легли в ладонь привычной тяжестью, но на этом сходство с прошлым кончалось. Раньше от касания по ним расходилась водяная рябь, а свет стекал внутрь и тонул. Теперь пластины просто отражали тусклое вечернее свечение. Дорогая мёртвая безделушка, и только. Через левую скулу шла тонкая волосяная трещина. Я провёл по ней ногтем. Ни отклика, ни прежнего холода большой воды.

Сорок одна тысяча кристаллов, спор с Клейном, глубинная жемчужина. И трещина толщиной с волос поперёк скулы, которая превратила всё это в сувенир.

— Не гладь, не кошка, — проворчал Вульфрам. — Клади её слева и не путай с образцами. Начнём с малого: жар. Раскаляй ладони без скачков и без рвения. Руки хозяина мне ещё нужны целыми.

Я вызвал Пламя. Фиолетовые язычки легли на кожу и втянулись в неё. Ладони налились сухим жаром; над пальцами задрожал воздух. Родословная не откликнулась: родной огонь ей не вредил.

— Мох.

Зажав пластинку спечённого мха между ладонями, я медленно поднимал жар и слушал материал пальцами. Вульфрам слушал через меня. Целую минуту в зале стояла напряжённая тишина.

— Ещё, — командовал старик. — Ещё. Стой на этом… держи…

На «держи» пластинка повела себя дрянно. Сначала выгнулась горбом, потом покрылась мелкими трещинами. Тусклое серое свечение внутри потекло наружу струйками сразу со всех краёв. Горб просел, оставив в моих ладонях горсть тёплой и бесполезной бурой трухи.

— Труха, — подытожил я, ссыпая остатки на тряпицу.

— Труха была с самого начала, — поправил Вульфрам. — Жар просто это доказал. Этот твой мох годится подпирать дверь. Давай камень, с ним хоть не стыдно работать.

Осколок донного камня выдержал куда больше. Он принял жар всем телом, без единой трещины. Я раскалил ладони так, что воздух над стойкой поплыл, а камню хоть бы что. Остывая, он медленно отдавал тепло ладоням и воздуху.

— О, — сказал я. — Живой.

— Не спеши хвалить. Жар он держит, спору нет. А теперь погляди на него своим новым зрением. Поднеси его к силе и смотри, что будет.

Положив осколок на стойку, я замедлил дыхание. Ближайшая серая нить тянулась вдоль стены от водяной жилы. Я подвинул камень почти вплотную к самому руслу.

Нить дрогнула, обошла осколок по дуге и сомкнулась за ним.

Опять то же издевательство. Ни капли не зацепилось, ни крупицы серого света не осело на поверхности. Точно так же поток обходит и мои пальцы.

— Видал? — спросил я.

— Видал. — Вульфрам тяжело вздохнул. — Жар терпит, силу не держит. А мох твой держал крохи, но рассыпался от первого серьёзного тепла. Вот тебе и вся здешняя кладовая, хозяин: либо крепкое и пустое, либо сыпучее. Для маски не годится ни то, ни другое.

— Объясни толком. Что именно нужно?

— Думай, чему тебя вообще учили. Пластины маски проводят силу от ядра. Трещина разорвала этот путь. Для заплаты нужен материал, который принимает силу не хуже самих пластин. Иначе шов останется глухим. — Он помолчал. — Здешний камень для силы мёртв. А вот железо в том кольце у площади… ты его сам трогал. Оно держит больше силы, чем оба твоих моря, и годами не отдаёт ни капли. Из него можно сделать заплату, которая проведёт силу.

— Металл врат.

— Металл врат. — Голос Вульфрама смягчился; только работа могла так на него подействовать. — И скажу тебе больше, хозяин. Дай мне кусок такого металла, жар и время, и я не просто залатаю трещину. Я переберу крепление пластин целиком, по-своему. Старые мастера делали хорошо, но работали с тем, что было под рукой. С новым материалом Полог должен выйти глубже прежнего. Тогда твою родословную станет куда труднее найти даже тому, кто знает, где искать. А латать вещь такого класса местной трухой я не стану, даже не проси. Портить — не моё ремесло.

Убрав маску в перстень, я отправил следом осколок и тряпицу с трухой, а сам остался у стойки в пустом зале.

Портал местных я разбирать ради маски не собирался, тогда где мне найти подходящий материал?

Утром Верена выложила на стойку оба образца. Точнее, то, что от них осталось: от тёплого половину, от холодного обгрызенный угол.

— Для чистоты исследования, — пояснила она, поправив очки. — Линза показала одно и то же на обоих. Сила усваивается полнее, чем из сырья, ясность держится. Холод эффекту не мешает. Заключение для Круга я написала ещё ночью.

— А доела ты их тоже для чистоты исследования?

— Образец положено проверять до конца, — с достоинством ответила учёная и утащила со стойки последний ломтик.

А вот ответ на вопрос, возникший после вчерашнего разговора с Вульфрамом, за ночь так и не нашёлся. Металл, который держит силу, в Провале точно есть только в двух известных мне местах: во вратах, которые я разбирать не собираюсь, и на западной жиле, куда не суётся даже Круг. Так что маска отправилась в дальний угол перстня. До лучших времён.

К вечеру мы отнесли к воротам свёрток: двадцать брусков, по два на охотника в день и четыре про запас. Взвесив свёрток на ладони, Ир’ва заглянула под ткань, затем молча убрала его в поясной мешок. Ни вопросов, ни благодарностей. Походный народ: проверка покажет.

Двое суток я делал вид, что не думаю про этот мешок. Жарил, торговал, а про себя прикидывал, как там мои бруски трясутся по осыпям. На третье утро от арки прилетел посыл стражи: отряд вернулся.

У ворот уже топтался Бор’на, хотя его отряд никуда не выходил. Ага. Значит, не мне одному не сиделось.

Развязав мешок, Ир’ва вытряхнула остаток пайка на плоский камень. Три бруска легли рядком: углы целые, ни трещины, ни крошева на дне. Четвёртый был обгрызен с торца.

— Сар’ви, — сказала Ир’ва вместо объяснения и кивнула на молодого охотника, который старательно разглядывал свод пещеры. — Свою пару он прикончил к полудню первого дня. Потом ныл. Выдала штрафной из запаса, чтобы не слушать.

— Ныл? — переспросил я.

— Просил, — поправился Сар’ви от свода пещеры.

— Ныл, — отрезала Ир’ва. — Теперь по делу. Шли без огня, ели на ходу. Привалов не делали. Жуёшь долго, зато сытость до вечера, желудок не тянет. А под конец второго дня вот что.

Она вытянула ладонь. Серый сгусток собрался над ней и замер; край натянулся туго, без складок.

— Наверху он у меня всегда течёт, — сказала Ир’ва. — Там Пустота жидкая, держать тяжело. А после твоего харча и наверху держался. У Сар’ви тоже, а он из нас младший.

Взяв обгрызенный брусок, Бор’на повертел его и куснул. Жевал долго, обстоятельно, глядя поверх моей головы. Бор’на изображал раздумье, но решил всё уже на слове «сытость».

— Доедет, — заключил он наконец. — Такой и за пять дней доедет. Ладно, верховой. Считай, договорились.

Ир’ва выложила на камень корни: четыре взрослых, два мелких.

— У брода попались. Отряд не останавливала, сама наклонилась.

Четырнадцать жетонов перекочевали из моего кошеля в её ладонь. Ул’мех, который совершенно случайно проходил мимо арки со своим посохом, постучал им о камень:

— Круг слышал. Три за взрослый, один за мелкий, паёк перед выходом. Так и запишем.

Вот теперь у кухни появился постоянный поставщик. Запас на полке тает, а охотники приносят корень, пока ходят своими маршрутами. В прошлой жизни такой день означал одно: больше не нужно каждое утро бегать по рынку.

Так и зажили.

Следующий месяц прошёл без сбоев. Отряды уходили за костью и жилами, а возвращались ещё и с корнями. Приносили по-разному. Ир’ва стабильно сдавала четыре-пять взрослых с выхода. Отряд Бор’ны однажды приволок одиннадцать; случались и два пустых выхода подряд. Никто никому ничего не был должен. Уговор соблюдали обе стороны: охотники не обещали добычу, а я выкупал всё принесённое.

Бурти завёл вторую дощечку. На одной он теперь записывал расход корня, на другой — приход, и вечерами сводил записи с обеих, шевеля губами. По его подсчётам корня к нам поступало больше, чем расходовалось. После первого подсчёта я велел всё перепроверить. Повторный дал те же цифры. Хорошо, что корней становилось больше.

Лимит мы повышали постепенно. Сначала торговали по восемьдесят порций. Через неделю дошли до сотни, позже до ста двадцати. Очередь всё равно не кончалась: слух про ясность разошёлся по ярусам быстрее, чем Тэй’ла успевала кричать «Свободная касса». Цену я поднял до двух жетонов и написал причину прямо на доске у входа: в цене доставка корня с верхних троп. Народ поворчал всего день. Потом в ту же очередь за те же два жетона встали охотники. После этого спорить перестали: те, кто таскает корень на своём горбу, платят без возражений.

— Я это ещё месяц назад предлагал, — не удержался Рокан, когда Бурти подвёл первый итог по новой цене.

— Предлагал, — согласился я. — Только тогда это была бы цена с потолка, а сейчас цена с доставкой. Покупатель разницу чует, торговец. Запоминай.

Рокан запомнил. По морде было видно: услышанное он уже пересказывает про себя дяде.

На второй неделе кухня перестала зависеть от меня.

Всё это время три плиты грела одна нить моего Пламени, и без меня кухня остывала в прямом смысле слова. Уйду на полдня, и торговля встанет. Решение нашлось у артефактора, в дальнем углу, под связками светильников. Плоские каменные плиты с костяной спиралью, вросшей в нижнюю сторону. Подаёшь в спираль Пустоту, камень греется. Подаёшь больше, греется сильнее. Тот же принцип, что у светильников, только вместо света жар.

— Лежат у меня лет двадцать, — признался хозяин лавки. — Кому они нужны, у всех очаг. Разве что лекари брали, воду греть.

Мне были нужны. Все четыре, что нашлись.

На настройку ушёл день. За это время мы запороли три партии. Подав в спираль силы от души, Рокан спалил первую же партию оладий за десять секунд. Бурти, наоборот, подал слишком мало силы; его оладьи полчаса лежали на камне и так и не подрумянились. Подержав ладонь над камнем, Тэй’ла отсчитала про себя нужное время и поймала режим с третьей попытки.

— Три счёта, — сказала она этим двоим тоном старшего повара. — Учитель месяц назад объяснял. Ладонь над камнем держится три счёта, не два и не пять.

Стоя в стороне, я проверял нагрев плит по серому узору в пробных кусочках. Свет в мякоти уплотнялся к середине без разрывов. К вечеру ученики сами питали плиты Пустотой, и мне впервые не нужно было держать кухню на собственном пламени.

Приятная перемена. Месяц назад плиты без меня остывали. Теперь ученики знали рецепт и сами давали жар.

Концентрат мы гнали большими партиями в свободные часы: пласт на четыре доски, гнёт, сушка, нарезка. Часть уходила отрядам, часть своим. Съев после смены по куску, ученики шли упражняться между лавок. Без напоминаний: практика вошла в распорядок вместе с мытьём котла.

В начале месяца Верена притащила в столовую тяжёлый свёрток длиной в локоть. Водрузив его на стойку, она довольно выпрямилась.

— Мясо гончей. Выкупила у Круга после очистки. — Она поправила очки. — У меня теория. В крови Рида есть древнее демоническое наследие. Обычная еда его не питает, а тут мясо низшего демона, чистое, проверенное. Хочу посмотреть, что будет.

Рид открыл один глаз ещё на слове «мясо». На слове «гончей» он уже сидел на стойке и изучал свёрток с видом ревизора.

— Кормить по графику, — предупредила Верена. — Порция в день, не больше. И записывай, как меняется шерсть.

Кот прислал нам обоим образ: миска, полная до краёв, а рядом рука, чешущая за ухом. Условия сделки, значит. Верена торжественно почесала его за ухом. Договор вступил в силу.

Месяц кот получал мясо гончей по графику. Остаток хранился в перстне, подальше от глаз травоядных соседей. Шерсть залоснилась, бока округлились. Рид снова ходил широким, уверенным шагом. Однажды вечером, при задвинутом засове, Рид развернулся в большую форму. Простояв так несколько минут, бронзовый барс поднял три хвоста к потолку.

Я так и замер с тряпкой в руках. Месяц назад этот тигр не мог развернуться даже на минуту: тощий кот с тусклой шерстью экономил каждую крошку силы и грел мне бок на привалах. Теперь Рид упирался гребнем в потолок и занимал половину зала. С таким соседом хоть сейчас в горы.

Потом тигр сжался обратно до кота и потребовал добавку.

Восстановился. Уже хорошо. А вот того, на что надеялась Верена, не случилось: ни кокона, ни четвёртого хвоста. Учёная каждый вечер водила над ним линзой, хмурилась и записывала в свиток одно и то же слово. Я в него однажды заглянул. «Ждём».

Ждём так ждём. У меня, между прочим, была та же запись по собственному вопросу.

Освободившись от постоянного нагрева плит, я сосредоточился на освоении Пустоты.

Раз в пару дней я обходил лавки и старьёвщиков, разыскивая старые родовые таблички, созданные до падения. Обычных пособий мне больше не предлагали, весть о странном верховом, скупающем рухлядь, разошлась по рынку. Старьёвщица, продавшая мне «Журчание», теперь встречала меня по имени и сразу выкладывала на прилавок всё, что откопала за неделю.

Находок было мало. На большинстве табличек излагался тот же общий метод Круга, только другими словами. Попалась методика рода камня: сидеть на валуне, молчать и ждать, пока Пустота пропитает тело насквозь. Система промолчала: техника не водная. Я вернул табличку на прилавок. Каменные методы оставим местным.

Дважды старьёвщица приносила то, что нужно.

Первой была костяная пластина рода воды с верхних ручьёв, тонкая, с рисунком капель. Едва я взял её в руки, всплыло синее окно.

Толща сомкнулась за спиной.

Идти в глубь пришлось, как идут по грудь в воде: наклонив корпус, продавливая каждый шаг. От пола до свода стояла сплошная серая толща Пустоты. С каждым вдохом грудная клетка расширялась через силу, будто её стянули тугой повязкой. Уши заложило.

Первые десять шагов я считал выдохи, заставляя себя дышать размеренно. Хотелось развернуться, добраться до арки и там вдохнуть полной грудью. На каждом шаге приходилось напоминать себе: воздух есть, ещё один вдох. К двадцатому шагу стало легче. Я приноровился к давлению и двинулся дальше, чувствуя, как серое нечто плотно облегает плечи.

Оглянувшись, я увидел арку жёлтым пятном света. За ней угадывались копьё Тар’гома и сутулый силуэт Кас’дана. Над самым проёмом по внутреннему изгибу камня тянулась строка знаков, невидимая снаружи.

Я вернулся к арке и приложил ладонь к холодному камню. Знаки сразу отдали посыл. Родовые пластины действовали так же, укладывая в голову готовый чужой мыслеобраз.

«Чтобы повелевать Пустотой, нужно самому стать Пустотой».

Звучит торжественно. А делать-то что? Наставники всех миров любят такие слова: «стань единым с клинком», «слейся с потоком». Мне бы для начала посмотреть, как это делается: куда направить силу, что почувствовать. Ладно, надпись запомнил. Поищем теперь где тут показывают сами приёмы…

Тар’гом со своей стороны арки скорее всего видел, что я застрял у порога, однако окликать и давать новых напутствий не стал. Правила простые. До угасания деревьев время моё, и тратить его у входа или в глубине я волен сам.

Шагов через тридцать стены разошлись.

Зал оказался размером с нашу рыночную площадь. Свод терялся в серой толще, пол блестел, отполированный тысячами ног. По периметру шли ниши в рост, и в каждой стояла живая картина.

Свет шёл от самих картин без мерцания. От каждой ниши по полу протянулась бледная дорожка. Их возраст я даже прикидывать не стал. Народ Тэй’лы ушёл под землю поколения назад, хотя зал выглядел так, будто мастера закончили работу только вчера.

В ближней нише саэрн в старинной накидке подносил ладонь к валуну. Камень истаивал под пальцами слой за слоем, как воск у пламени, без пыли и осколков. Через десяток вдохов валун исчезал, после чего картина начиналась заново. Кто-то до падения уложил в формацию само умение. Теперь она повторяла его век за веком для каждого, кто дойдёт до этого зала.

Во второй нише боец бил копьём с места, коротко, без замаха. В момент удара копьё расходилось: древко оставалось в руках, а наконечник возникал у мишени в дальнем конце картины. Следующий удар доставал цель у самого края, куда копью лететь и лететь. Пространство между древком и остриём в этом ударе попросту не участвовало.

Сколько там до дальней мишени? Шагов сорок. Рука сама примерялась: а если так с острогой? Отставить. До таких ударов мне как отсюда до столицы пешком. Сначала капля, потом мечты.

Возле третьей ниши я застрял.

Практик набирал в себя серые потоки, после чего исчезал целиком, без вспышки и пепла. Был и кончился. Первая мысль вышла мрачной. Хорош путь, если на вершине растворяешь себя в Пустоте сразу и навсегда.

Потом картина пошла дальше, и практик появился у противоположного края ниши. Целый, с тем же узором на накидке. Постояв, исчез снова, чтобы спустя миг возникнуть на прежнем месте.

Я выдохнул. Значит, не самоуничтожение. Перемещение.

У этой ниши я простоял ещё три полных круга записи. С каждым повтором глаз выхватывал новую деталь. Перед исчезновением потоки на миг заливали фигуру целиком, не оставляя зазора, и она становилась неотличима от толщи. Потом серое свободно отпускало её в другом месте.

Стирание материи и удар сквозь пространство. На вершине пути практик уже сам шагал сквозь него. Вот куда ведёт дорога, на которой я топчусь у первой ступеньки, аж ладони зачесались.

В центре зала лежала круглая площадка, обведённая канавкой в палец глубиной. Над ней висела ещё одна, уже учебная запись. Полупрозрачная фигура сидела, скрестив ноги, пока серые потоки тянулись к ней со всех сторон. Меня толща всю дорогу от арки обтекала, а в это тело входила. Граница постепенно истончалась и пропадала вовсе. С этого мгновения фигура вела потоки одним намерением. Поднимала ладонь, следом поднималась толща.

Сначала впустить. Потом стать единым. Управление приходило последним, само, как награда.

Вот он, приём. Я следил за ладонями фигуры, за дыханием, за тем, как толща Пустоты касается её груди и проходит внутрь. Пытался уловить момент, когда практик впускает силу. Запись уже шла на очередной круг, а я всё смотрел, вытянув шею.

Рядом с записью, на краю площадки, сидел живой ученик. Молодой саэрн с гладко уложенной тёмной гривой и узкой светлой прядью у виска. Поза до мелочей повторяла учебную. Между его ладонями висел шар Пустоты размером с капусту, плотный, с чёткой гранью.

Я невольно посмотрел на свою ладонь. Над ней мне удавалось собрать каплю с булавочную головку и продержать её одиннадцать секунд, целиком сосредоточившись на ней. А здесь — целый шар, и саэрн сидит себе спокойно с закрытыми глазами.

Мешать я не стал и двинулся дальше вдоль стены. У дальнего края зала стояла тёмная плита в мой рост, гладкая, с выемкой под ладонь на уровне груди. Верхнюю треть покрывали строки знаков. Принцип знакомый: мерила такого устройства попадались мне и наверху. Приложи руку и получи ответ.

Я приложил ладонь к выемке.

По плите поднялась искра и замерла у самого низа. Ниже засечки, вырезанной над основанием. Знаки возле засечки отдали короткий посыл: сродство детёныша.

Под ней камень был гладким. Даже для детёнышей меру предусмотрели, а я умудрился оказаться ниже. Я убрал руку, выждал и повторил попытку. Искра замерла на прежнем месте.

Хуже детёныша, зато расти есть куда. Врать стела не умела, за это я такие приборы и уважаю.

Прикоснувшись к остальным строкам, я прочёл десятки имён на разной высоте. Ближе к вершине знаки были старинными, как на родовых пластинах с рынка, и смысл доходил с задержкой. Местные гении, надо полагать. Те, кем Исток гордится и кого ставят в пример.

Оставалось проверить круг.

Переступив канавку, я сразу почувствовал себя хуже. Снаружи толща давила, здесь же стояла почти твёрдой, и каждый вдох приходилось забирать с боем. Под ложечкой сосало, в ушах звенело. Я сглотнул и расправил плечи, стараясь освободить грудь для вдоха. Здесь давление было сильнее, чем у входа.

Я сел в паре шагов от саэрна на выемку в камне, отполированную чужими коленями. Замедлив дыхание вчетверо, позвал Пустоту.

Струйка сразу потянулась к руке, и за пару секунд над ладонью собралась капля. У озерца приходилось ждать до полусотни секунд. Я подался к ней, уже улыбаясь. Так быстро! Теперь главное: проверить, сколько она продержится сама.

Капля спокойно висела под взглядом. Я перевёл внимание на соседнее русло и краем глаза увидел, как она вытянулась к нему тонкой полоской. Через мгновение полоска слилась с потоком.

Во второй попытке я дал капле уплотниться, прежде чем отвести взгляд. Края разошлись, едва я посмотрел на канавку под ногами. В третий раз следил за ней дольше, отсчитывая секунды. Всё шло хорошо ровно до того момента, когда я отвлёкся.

Я менял мелочи, уводя внимание рывком или плавно, иногда лишь наполовину. С половиной капля жила, однако такой результат не считался. Держать вполглаза всё равно значит держать. Настоящая проверка одна. Забыл про каплю совсем, а она осталась. У соседа по кругу шар висел между ладонями сам, пока хозяин сидел с закрытыми глазами и, судя по дыханию, думал о чём угодно, кроме него.

У озерца я порой тратил десятки минут на создание одной капли. Здесь благодаря формации хватало нескольких минут. Но стоило переключиться на что-то другое, и вся собранная сила уходила обратно. Значит, здесь я мог чаще повторять опыт. Но до самого удержания ещё предстояло добраться.

К исходу отведённого срока я успел сделать десятка два попыток и только-только начал что-то нащупывать… Стоило только капле распасться, как я уже понимал, что попробую в следующий раз. Припасы лежали в перстне. Я разогнул затёкшую ногу и потянулся посылом к арке:

— Тар’гом, попроси у Круга ещё время. Здесь я собираю каплю за пару минут, у озерца тратил до часа. Хочу остаться и поработать несколько суток. Еда и вода у меня с собой.

Перед самым угасанием деревьев я уловил его ответ и опустил ладонь на колено, чтобы выслушать:

— Круг разрешил. Раз формация помогает, занимайся ещё несколько суток. О конце срока тебя предупредят. Мы с Кас’даном уходим, стража остаётся у арки.

— Спасибо. Я буду здесь, в зале, — послал я ответ и снова подставил ладонь потоку.

О кухне я не тревожился. Рид ещё при выходе остался на хозяйстве за старшего, а ученики после экзамена справлялись и без меня.

Жизнь в Истоке оказалась простой. В перстне ждали лепёшки, вяленая рыба, фляга и стопка собственных оладий. Ел я дважды в сутки, не выходя из зала. Спал у стены, подальше от круга, завернувшись в плащ: сны в серой толще снились серые, зато короткие. Проснулся, поел, сел в круг. Для культиватора в затворе распорядок обычный. Дни считал по трапезам, других часов тут не было. Сосед за всё это время круга не покинул ни разу: похоже, долгие сидения для местных дело житейское.

Первый день я потратил на дыхание, замедляя его вчетверо и ввосьмеро, задерживая после вдоха или выдоха. Капля собиралась то быстрее, то ленивее, но умирала одинаково. Стоило переключить внимание на другое, и она пропадала.

Второй день ушёл на приток. Я звал Пустоту от стены, где толща гуще, затем снизу, от пола. Пробовал вести струйку по дуге и напрямик, садился сразу после еды, на пике ясности, когда русла видны до последней прожилки. Разницы в сборе набралось сколько угодно. Условие смерти не менялось. Ушло внимание, следом ушла капля.

Ещё один подход устроил у самой кромки круга, где толща стояла гуще всего. Даже сесть там оказалось отдельным упражнением, потому что от давления ныли зубы. Капля собралась за один вдох, поставив рекорд, однако моего отвлечения всё равно не пережила.

На третий день сосед закончил.

Шар между его ладонями не лопнул и не растёкся. Он стёк в толщу послушной струёй, как вода в воронку. Саэрн поднялся одним движением. За все эти дни он ни разу не открыл глаз в мою сторону, а теперь посмотрел.

— Можно задать тебе вопрос? — послал я. — Мне нужен совет.

С ответом он не спешил, разглядывая меня так, как старшие ученики смотрят на новичка, который месяц бьётся над первым упражнением. Без злости, с усталым пониманием, что чуда уже не будет.

— Ты тот верховой, которому Круг дал особый допуск, — послал он наконец. Посыл был гладкий, ухоженный, под стать гриве.

— Он самый. Ив.

— Эр’сан. — Лёгкий наклон головы обозначил вежливость. — Совет один. Не трать время Истока.

— Почему ты так решил?

— Потому что ты пришёл зря. — Без насмешки и без злости. Так сообщают погоду. — Долго твоя капля живёт без твоего взгляда?

— Нисколько. Стоит отвернуться, и она пропадает.

— Столько и будет, хоть год просиди в этом круге. — Эр’сан медленно обвёл ладонью зал. — Формация здесь ни при чём, верховой. Дело в тебе. Вы растите моря, копите в них силу, заполняя тело до краёв. Мы рождаемся пустыми.

— Пустыми, — повторил я.

— Наш род жил в Пустоте. Камень висел слоями, между слоями лежала она, и предки дышали ею, как ты дышишь воздухом. Детёныш саэрна приходит в мир без искры внутри. Совсем без. Потом он растит пустое море, и Пустота входит в него сама, как вода в готовое русло. Ей есть куда войти. — Он помолчал. — В тебя входить некуда. Наполнение вытесняет пустое, это порядок вещей. Нельзя налить в полный кувшин. Пустота не борется за место. Она просто не входит туда, где места нет.

— Верховые в Гроте бывали и до меня, — послал я. — Хоть один научился?

— Ты видел женщину с зелёной прядью. Она живёт здесь двенадцать лет, умна и полезна Гроту. — Тон Эр’сана остался прежним. — Спроси у неё, сколько Пустоты она удержала в себе за эти годы. Ответ будет коротким.

Про Верену я и так знал, просто надеялся на продолжение её истории, о котором она молчит. Судя по тону Эр’сана, продолжения не было.

Каждое его слово подходило к моим распавшимся каплям, как пробка к горлышку кувшина. Точно по размеру. Кас’дан с самого начала говорил об отсутствии внутреннего русла. Старшие твердили о сродстве. Эр’сан добавил недостающий кусок. Русло не выроешь, пока земля занята. Если он прав, копать бесполезно. Надо освобождать место.

— Понятно, — отозвался я. — Спасибо за науку. Только уходить я не собираюсь. Научусь.

Эр’сан фыркнул, впервые за разговор выдав в посыле что-то живое.

— Стелу видел?

— Видел, конечно.

— Двадцать пятое имя сверху — моё. — Он сообщил это без нажима, как называют собственный адрес. — Я знаю, о чём говорю. Но пробуй, верховой. Стела рассудит.

Он направился к выходу, а толща расступалась перед ним сама, без единого усилия. У арки Эр’сан даже не оглянулся. Серое сомкнулось за его спиной без шва. Даже уходил он так, как мне пока не светило. Пустота провожала своего.

Я остался в круге один.

Двадцать пятый на стеле, значит. Вот почему от верхних имён шёл такой плотный посыл. Гений, которому Пустота открывает двери по первому стуку, объяснил то, что я третий день выцеживал из неудач по капле. Полному не нальют.

Обидного в его словах было мало, полезного много. Гений не поленился объяснить чужаку устройство мира, а мог молча пройти мимо. За такую науку благодарят, даже если она кончается словами «у тебя не выйдет». Особенно если так и кончается: злее работаешь.

Взгляд сам ушёл к арке, за которой пряталась надпись. Стать Пустотой. В первый день я посчитал её пустой фигурой речи. Зря. Это инструкция, у которой оторвали вторую половину, ту, где объясняют, как именно становиться.

Ладно, начнём с простого вопроса. Чем я, собственно, полон?

Из глубины донеслось сонное сопение Дины. Я прислушался. Вот с кого можно начать. Во мне живут двое. Дина спит во Дворце у самого Первого моря, а Вульфрам сидит при моей душе на привязи из Пламени. Два самостоятельных жильца в одном теле, если не считать хозяина. Какая уж тут пустота. Общежитие.

Начал я, как положено, с проверок.

Сеть на гримуаре первой. Я прошёлся вниманием по узлам, по одному, не спеша: каждый отзывался, каждый сидел там, где я его вязал. Когда-то Вульфрам прятал сеть от линзы пеленой, но пелена лежала сверху, а узлы всегда оставались моими. На пробу я качнул ближний, и сеть отозвалась целиком, до последнего узла. Выйдет старик или нет, хватка не ослабнет.

Дальше Дина. Зал закрыт, чужих поблизости нет. Воздухом она дышит тем же, что и я, а для полного счастья ей нужна разве что миска. Оставалось выбрать место. Пускать её в плотный круг незачем, мало ли как толща примет зверя. Подошёл угол у стены, в стороне от круга и прямого взгляда со входа. Я проверил его собственными лёгкими, постояв и спокойно подышав. Давит терпимо, место годится.

Порядок тоже имел значение. Первой выводить Дину: она телесная, камень и воздух для неё родная среда. Вульфрама последним и на самый короткий срок: снаружи Провал пьёт душу.

Теперь предстояло убедить Вульфрама. Я потянулся к нему по связи и предложил ненадолго выйти из моря души, пока я повторю упражнение.

— Наружу? — Вульфрам отпрянул от края души, натянув огненную привязь. — Ты помнишь, что этот твой Провал делает с душами? Он их пьёт, мальчик. Снаружи я таю.

— Помню. — Я проверил, как отзывается привязь, чуть потянув её к себе. — Будешь рядом. Соберу каплю один раз и сразу верну тебя. Начнёшь истончаться — верну раньше.

— Я и есть память. — Старик поднёс прозрачную руку к лицу, разглядывая пальцы. — Тысячи лет памяти. Отдай Провалу кусок — потеряешь его навсегда. А истает всё, — растаю и я.

— Поэтому следить буду за тобой. — Я приблизился, присматриваясь к его полупрозрачному лицу. — Каплю мне как раз нужно оставить без присмотра. Или ты предлагаешь мне становиться пустым, оставив жильцов на месте?

— Я предлагаю хотя бы раз подумать головой. — Старик сощурил угли глаз. — Хотя о чём это я. Ты уже всё решил, слышу. У твоего поколения решение всегда приходит раньше мысли.

— Зато приходит. — Я отпустил привязь, дав ей провиснуть. — Один раз, Вульфрам. И ты дома.

— Ладно уж, экспериментатор. — Старик махнул рукой и придвинулся к краю души. — Только попробуй увлечься своей каплей. Сам полезу обратно, пока ты на неё любуешься.

Из глубины отчётливо, с чувством, засопела Дина. На старика. Переводить не требовалось: не ворчи на моего человека.

Первой я выводил её. Убирать Дину внутрь умел давно, обратного же пути прежде проверять не приходилось. Не спеша позвал, представил её на берегу Первого моря и потянул. Первый раз ничего не вышло. Образ расплылся, по связи прилетело недоумение, будто я разбудил её и забыл объяснить зачем. Извинившись, выстроил картину заново, медленнее, и опять потянул. Воздух у колен сгустился. На камень шлёпнулись все три-четыре килограмма розового недоразумения с перламутровым панцирем.

Дина повертела головой, оглядела серую толщу золотистыми глазами и утопала в выбранный угол, деловито переставляя короткие лапы. Устроилась там и уставилась на меня: дальше что?

По связи передавалось любопытство. Дина обнюхала камень, потёрлась о него краем панциря и устроилась удобнее. Я выдохнул: с ней всё хорошо. Вот начнёт искать миску или спорить с Вульфрамом, можно будет считать, что освоилась.

Следом вышел старик. Прозрачный, с углями вместо глаз, он повис в шаге над полом.

— Мерзкое место. — Вульфрам брезгливо осмотрел толщу силы вокруг, прижимая руки к груди. — Душу тянет со всех сторон, хоть заворачивайся во что-нибудь.

Дина повернула голову и с явным удовольствием засопела на него уже вживую — всем носом, не жалея воздуха. Снаружи это получалось у неё куда выразительнее.

— И соседи, — добавил старик, даже не глядя в её сторону.

Моря потянуло сразу: знакомый расход, тот самый, что сопровождал каждый его выход. Долго держать старика снаружи было нельзя, да и незачем.

Усевшись, я замедлил дыхание и позвал Пустоту.

Капля собралась за два вдоха и висела над ладонью, пока я смотрел на неё. Я перевёл внимание на Дину в углу.

Капля растеклась по воздуху и ушла. Мгновенно, как все её сёстры.

— Доволен? — осведомился Вульфрам. — Может, вернёшь почтенную душу на место, пока от неё что-то осталось?

Я промолчал, разглядывая пустое место и складывая новую картину. Жильцы снаружи, а хозяин всё ещё полный. Значит, эту причину вычёркиваем. Что тогда остаётся?

Проверка, между прочим, вышла честной. Оба спутника находились в пяти шагах, каждый со своим характером и сопением. Внутри остался только хозяин, однако для Пустоты он по-прежнему выглядел занятой территорией.

Ответ плескался во мне самом. В двух морях до сих пор ходил запас силы. Для стихии, которая не входит в занятое, мои моря были самой занятостью. Кувшин с водой.

— С возвращением подожди, — сказал я Вульфраму. — Ты нужен мне снаружи, потому что опыт будет долгим.

— Долгим? — Старик насторожился. — Насколько?

— Пока я не выскоблю оба моря до дна.

Секунды две угли его глаз молча горели.

— Оба. — Вульфрам втянул воздух, которым не дышал. — Мальчик, я видел много способов угробить себя, парочку даже пробовал. Но осушать моря досуха в дыре, которая жрёт любую энергию… Кто тебя вытащит, если тело откажет?

— Тело не откажет. Уходит запас, вместилище остаётся, со мной такое уже случалось. — Я достал из перстня горсть духовных кристаллов и сложил их горкой у стены, подальше от места, где собирался работать. — А ты на время опыта переходишь на отдельное довольствие. Проверь, сможешь ли тянуть силу прямо из них.

Вульфрам подплыл к горке, недоверчиво щурясь, и протянул прозрачную ладонь. Верхний кристалл засветился, по граням побежала знакомая муть таяния: Провал брал свою долю прямо из воздуха. Но часть силы уходила в старика, это было видно по контуру. Он перестал истончаться, линии плеч и бороды набрали чёткость.

— Расточительно. — Вульфрам повёл ладонью над следующим кристаллом, пробуя перехватить струйку уходящей силы. — Больше половины мимо. В прежние времена за такое обращение с кристаллами били бы по рукам.

— В твоё время много чего было. — Я сравнил его плечи и бороду с тем, как они выглядели сразу после выхода. — А сейчас пальцы у тебя снова чёткие. Этого хватит, чтобы держаться?

— Хватит. — Старик сжал ладонь, затем раскрыл и осмотрел её с обеих сторон. — Пока кристаллы подаёшь.

Главное, мои моря перестали мелеть. Утечка, сопровождавшая каждый его выход, закрылась полностью. Теперь старик жил на кристаллах, а своё можно было тратить без оглядки на пассажира.

— Уговор, — сказал я. — Почувствуешь, что контур плывёт, опыт закончен. Возвращаешься сразу, без споров и геройства.

— Геройство, — проворчал Вульфрам. — Меня в нём тысячи лет не подозревали, сегодня тоже поздно начинать.

— Вот и договорились. Если что, зови голосом. Посыл к концу опыта я могу уже не услышать.

— Дожил, — вздохнул старик. — Основатель Горна при куче тающих камней, нянькой. Работай уже.

Дине я выложил еду у стены: полоску вяленой рыбы и две лепёшки из запаса. Она обнюхала рыбу, покосилась на Вульфрама, придвинула еду лапой поближе к себе и приступила. По связи покатилось сытое довольство. За неё можно было не волноваться.

Пришла очередь основной работы.

Я сел на своё место в круге и запустил Циклон. Маленькая воронка повисла в стороне от ладони. Я держал её в пределах круга, подальше от кристаллов Вульфрама. Обычно навык собирал рассеянную духовную энергию, а здесь вокруг была только Пустота. На вращение воронки уходила сила из моего запаса. Для этого я её и запустил.

Со стороны это, наверное, выглядело нелепо. Человек сидит и старательно расходует силу, ради которой совсем недавно сжёг сотни дорогих кристаллов…

Первое море пошло вниз.

Раньше я на подобное не решился бы даже на спор. У Первого моря жила Дина, и проверять на питомце, что произойдёт после полного осушения, я не собирался. Теперь она сидела у стены, хрустела рыбой, поэтому можно было скоблить.

Отлив отдавался во всём теле. Вода уходила плавно, вместе с ней глохли привычные мелочи. Посыл до стражи у арки теперь съел бы заметную долю остатка. Ясность зрения на потоках держалась, зато руки наливались ватной усталостью, будто я сутки таскал камни. Останавливаться я не стал. Уровень опускался, пока буднично не кончился. Воронка мигнула, запросив ещё.

Я не сразу поверил и провёл вниманием по морю от берега до берега. Дно. Чистое, без единой лужи. Странное ощущение: столько лет я наполнял этот резерв, дрался за каждую его каплю в голодные месяцы, а теперь сам вылил всё до последнего. Руки чесались остановиться. Я не остановился.

Первое море стояло совершенно сухим. Выжимали его и раньше, поскольку драки разрешения не спрашивают. Однако намеренно, по собственному расписанию я осушил его впервые.

Я перевёл оплату на Второе, волевым усилием, как переводят воду из одного русла в другое.

Запас Второго отдавался иначе. Он шёл густо, неохотно, тянулся тёмными нитями, и от каждой отданной доли по телу расходился короткий жар. Если Первое уходило отливом, то во Втором каждую долю приходилось вытягивать, как волокно из плотного жгута. Само море при этом оставалось собой: кровавая его природа никуда не девалась, я тратил содержимое, а не сосуд. Пламя тоже не шевельнулось. Оно горело от души, как горело всегда, и на моё разорение смотрело со стороны. Гримуар под сетью молчал.

Под самый конец меня качнуло. В глазах потемнело, пол круга на миг поплыл. Я переждал, дыша по счёту. Отпустило. У стены шевельнулся Вульфрам. Я поднял ладонь, показывая, что всё в порядке и работа продолжается. Уговор касался его контура, а не моего самочувствия.

Заодно я заглянул на кровавый ярус. Пусто. Остаток, стёкший туда после боя у ручья, за прошедшие недели тихо разошёлся на поддержку тела. Ярус высох без моей помощи.

Когда запас Второго кончился, я погасил Циклон и просидел с минуту, слушая себя. Тело было вялым, звуки доходили глуше. Воля стояла на месте. Восприятие тоже: Журчание настраивало глаза, а не кошелёк, и серые русла зала я видел до последней прожилки. А вот заплатить я больше не мог ни за что. Ни посыла, ни техники. Пустой.

Состояние оказалось незнакомым. Резерв и раньше кончался в драках, но тогда тело знало, что рядом еда с кристаллами и к утру всё снова нальётся. Сейчас я выскоблил себя по собственной воле и сидел внутри этой пустоты, словно в чужом доме. Вокруг было тихо и гулко, каждое движение мысли отдавалось эхом.

— … слышишь меня? — Вульфрам, оказывается, что-то говорил. Его голос долетал снаружи, ушами.

По привычке я потянулся к посылу, однако платить было нечем. Пришлось отвечать ртом.

— Слышу. Работаю.

Дина у стены перестала жевать. По связи толкнулось беспокойство, потому что ей не нравилось, каким я стал изнутри. Я подумал в её сторону что-то успокаивающее. Дошло или нет, но сопеть она перестала.

Замедлив дыхание вчетверо, я позвал Пустоту.

Струйка отделилась от толщи, и над ладонью собралась капля. Я выждал ещё несколько вдохов. Серое лежало над кожей, чёткое, плотное; теперь внутри у меня было достаточно места для него. Я перевёл внимание на камень рядом с коленом.

Когда снова посмотрел на ладонь, по ней уже скользил остаток серой дымки. Я попытался почувствовать, вошло ли хоть что-то в тело. Первое море было сухим, Второе тоже. Вся собранная Пустота вернулась в зал.

Я сидел не шевелясь. Спутники снаружи. Первое море сухое. Запас Второго выскоблен. Кровавый ярус пуст. Из меня вынуто всё, что я умел из себя вынимать, а Пустота смотрела на меня, как смотрела в первый день.

Для неё я оставался полным.

Вульфрам молчал, понимая, что сейчас лучше обойтись без острот. Я снова перебрал список, медленно, пункт за пунктом, как перебирают снаряжение в поисках трещины. Жильцы, Первое, Второе, ярус. Все пункты вычеркнуты. По известным мне правилам внутри уже не оставалось ничего, чем можно быть полным.

А я был.

Хорошо. Раз снаружи ответов нет, посмотрим изнутри.

Закрыв глаза, я ушёл в море души. Внутренний взор оплаты не просил, он был при мне всегда, как слух.

Обычно я заходил сюда по делу, чтобы проверить уровень или глянуть на Дину, и сразу возвращался наружу. Сегодня спешить было некуда. Я осматривался медленно, метр за метром.

Дворец Монарха встретил меня первым. Белые ярусы охватывали оба моря, от главных ворот к воде сбегали лестницы. Сейчас сбегать им было некуда: там, где всегда стояла вода, светлело голое дно, и нижние ступени повисли над пустым берегом. Непривычная картина. Я спустился взглядом по ближней лестнице до самого низа и прошёл по дну Первого моря из конца в конец. Сухо, как я и оставил его снаружи.

Сам Дворец я тронул вниманием, ярус за ярусом. Он отзывался, но отзывался как память: ни в стенах, ни в залах не было ничего, что можно вычерпать и потратить. Решение, ставшее камнем. Форма без веса.

Звёзды таланта висели над ярусами там же, где всегда. Девяносто девять огоньков. Я потянулся к ближней. То же самое: свет есть, вещества нет. Энергию морей я мог выплеснуть наружу, ею платили, её щупала чужая линза. Звёзды пощупать нельзя. Чертёж, вплетённый в меня.

Возле них я задержался дольше, чем требовалось. Просто давно не смотрел. Девяносто девять точек складывались в знакомое созвездие, и от него, как раньше, тянуло спокойной уверенностью. Наполнить кувшин уверенностью тоже нельзя. Дальше.

Следом открылось Второе море. Запас кончился, но само ложе сохранилось тёмным, кровавым и навсегда пропитанным Пламенем. Природа осталась при море, содержимого уже не было. Кровавый ярус над ним пустовал. Я убедился в этом при осушении, однако для порядка проверил снова. Сухо.

Гримуар лежал под сетью, там же, где я его оставил. Узлы держали переплёт, страницы были сомкнуты. Я осторожно коснулся книги вниманием. Сквозь переплёт отзывались заключённые в ней знания — примерно так же, как записи в родовых пластинах. Потянуть из неё силу оказалось так же трудно, как из стен Дворца.

Следом я задумался о Пути Монарха. Вспомнил, как принимал решения, из которых он складывался. Внутри отзывались Дворец и звёзды, но отдельного вместилища силы Путь собой, похоже, не представлял.

На этом список кончался. Я придирчиво, без спешки, прошёлся по нему второй раз, выискивая пропущенный угол. Дворец, звёзды, гримуар, Путь. Но и повторный проход не дал ничего нового.

Дворец, звёзды и гримуар откликались иначе, чем запас в морях. Я пока отложил их: искал силу, которую можно ощутить и израсходовать. Но вдруг я слишком привык искать её только знакомым способом? Что ещё я всё время пропускаю?

Я обвёл море души медленным взглядом, по кругу, как дозорный обходит тёмный лагерь, проверяя, все ли огни погашены.

И остановился.

Свет.

Водное свечение обволакивало море души со всех сторон. Мягкое, как солнце сквозь толщу чистой воды. Я заглянул под лестницы, за стены Дворца, потом поднял взгляд над звёздами. Свет заполнял каждый угол, одинаково ясный и внизу, и наверху.

Он был здесь всегда. Сколько я помню себя с Системой, с самых первых осмотров внутреннего мира. Благодаря ему я видел берега, Дворец и саму воду. И каждый раз смотрел на них, принимая освещение как должное.

Сейчас я смотрел. Долго, в упор.

Моря сухие. Ярус пуст. Пламя горело там, где ему положено, при душе, и его отсвет я знал наизусть: фиолетовый, живой, с рваной кромкой. Водный свет шёл от чего-то другого. Он даже не дрогнул, когда я выскоблил из себя всё до дна. Та же мягкость, та же сытость.

А свет не бывает сам по себе. Лампа жжёт масло, а деревья Грота пьют Пустоту. Моё Пламя вон тоже не бесплатное: ест душу, я проверял. Всякий свет чем-то топится. Исключений из этого правила я ещё не встречал ни в одном из миров.

Я поднялся вниманием к самой кромке свечения и попробовал нащупать в нём ток: откуда льётся, куда уходит. Течения не было, устья тоже. Свет просто был, одинаковый в любой точке. И платы за него никто никогда с меня не спрашивал.

Или спрашивал, а я не видел счёта?

Чем топится этот свет?

Мысль ещё договаривала себя, а внутри уже стало очень тихо, от того что появилась догадка о том, что меня наполняет и из-за чего стихия пустоты отказывается стать частью моей культивации.

Неужели это Система Рыбака?

От осознания этого по спине пробежал холодок…

Смешок вырвался сам, нервный и короткий. В пустом зале он прозвучал особенно глупо.

Ну да, конечно. Чтобы впустить Пустоту, нужно вынь из себя Систему. Совет из той же серии, что «вытащи из человека скелет, пусть ему легче гнётся». Я с минуту искал, к чему придраться в собственной догадке.

Но придраться не получалось.

Оба моря были пусты, Вульфрам находился снаружи, а водный свет внутри меня нисколько не потускнел. За все прожитые месяцы в этом мире мой запас силы не раз менялся: моря мелели и наполнялись, даже Пламя то разгоралось, то едва тлело. Только одно это свечение оставалось прежним. Значит, от моих запасов оно не зависело.

Лампочка без электричества не горит. Здесь вместо электричества духовная сила, но суть та же. Если свечение не расходует мои запасы, у него должен быть собственный источник.

Ладно, допустим, самое нелепое предположение вечера оказалось верным и полон я Системой. Тогда следующий шаг очевиден, только от него уже совершенно не смешно.

Надо вытащить её наружу.

Я опустил взгляд на ладони. Пальцы сжались сами собой. Разжал их и ещё немного посидел, прежде чем смог думать дальше.

Система была со мной с первого рака, пойманного голыми руками. Она хранила навыки, соединяла их в новые техники. Из её слотов я получал снаряжение. На Празднике Плодоношения слот отдал мне удочку прямо в кроне Древа, когда перед целым городом я стоял с пустыми руками. Над водопадом он принял Дину за миг до спуска по отвесной стене, иначе пришлось бы везти её вниз за пазухой. Без помощи Системы я тогда мог и не выбраться.

Гарантий, что вынутое удастся вставить назад, у меня не было. Я вполне мог лишиться Системы насовсем.

Попробовал представить такую жизнь без окон и слотов под рукой. Умения останутся при мне: руки помнят работу, а голова держит рисунки техник. Однако помощник, годами подхватывавший меня на каждом повороте, замолчит без прощаний.

И даже после этого сродство с Пустотой могло не появиться.

Откажусь от попытки, и останусь в Провале. Без сродства оттуда не подняться, ведь за пределами Грота он выпивает духовную силу быстрее, чем удаётся её беречь. А наверху, над Провалом, ждёт Эмма, ждут мои люди, которым обещано возвращение. Концепция у меня одна и звучит просто: вставать между своими и угрозой. Из уютной норы с кухней и учениками между ними и угрозой не встанешь.

Прожить здесь можно сытно и при деле. Обустроить дом, учить молодёжь. Ждать новостей сверху. Только что мне потом отвечать на вопрос, почему я так и не попробовал вернуться? Пожалел Систему?

Придётся рискнуть.

Я расправил плечи. Решено. Теперь бы ещё разобраться, где Система находится и как её оттуда вытащить.

Начнём с очевидного. Штука такой сложности не может висеть в воздухе и питаться хорошим настроением. Пламя вон ест мою душу, проверено лично. Значит, у Системы тоже есть спрятанный во мне источник, а первым кандидатом оставался водный свет, единственный за все время сохранившийся без перемен.

Сперва следовало подготовиться. Если Система погаснет, слоты погаснут вместе с ней, поэтому вещи лучше достать заранее.

Острога вышла первой и легла у стены, следом появилась удочка. Плот я поставил между нишами у дальней стены. В зале размером с рыночную площадь для него хватало места. Слот отдавал вещи послушно, без малейшего намёка на прощание.

Дина проводила плот взглядом и вопросительно сопнула.

— Переезд, — объяснил я. — Пока частичный.

Следом пришла очередь проверить тылы. Горка кристаллов у стены осела на треть, верхние подёрнулись серой мутью, однако контур Вульфрама стоял чётко, без ряби. Я добавил десяток камней из перстня, потому что опыт обещал затянуться, а обещание вернуть старика при истончении никто с меня не снимал.

Вульфрам молча наблюдал за манёврами, но всё-таки не выдержал.

— Меня ты уже выселил, теперь выселяешь вещи, — Вульфрам сощурился, следя за тем, как я выкладываю кристаллы. — Что следующее по списку? Собственное сердце?

— Почти угадал. Система.

Пауза вышла долгой даже по меркам того, кто не дышит.

— Та самая Система, которая всё это время поддерживала твои техники?

— Она, — я кивнул на серую толщу вокруг. — Пустота не входит в занятое. Оба моря я опустошил, тебя вывел, а внутри по-прежнему светится вода. Хочу найти источник этого света и вынуть из себя.

— Вынуть, — с нажимом повторил Вульфрам. — Я пять веков создавал конструкции в море души. Половина разваливается, стоит их вынуть. А уцелевшие редко удаётся вернуть на место.

— Знаю, потому вещи уже снаружи.

Старик поворчал вполсилы и махнул рукой.

— Хотя бы действуй без спешки, — сдался он наконец. — Смотри дважды, тяни один раз.

— Именно так и собирался.

Закрыв глаза, я ушёл в море души.

Теперь осмотр шёл иначе. В прошлый заход я перебирал содержимое в поисках того, что можно вычерпать. Сейчас требовалось найти источник света, поэтому я принялся разглядывать само дно, которое прежде лишь окидывал взглядом.

Обычное дно, виденное сотни раз: светлое, в тонких линиях, которые всегда казались трещинами. Во внутреннем мире человека, пережившего столько прорывов, треснуть могло что угодно.

Внимание опустилось к поверхности и зависло над одной линией.

Трещине положено ветвиться, а эта повторялась цельным узором. Через равные промежутки проступал один изгиб, внутри него другой, мельче, затем следующий. Я вглядывался, пока не различил промежутки между изгибами. Линия состояла из крошечных значков, тесно прижатых друг к другу.

Это были письмена.

Мельчайшие знаки вкладывались один в другой, убегая за предел различимого. Строка тянулась по дну, встречалась с соседними и сплеталась с ними, пока не открылся весь рисунок. Письмена покрывали дно, поднимались по стенам, охватывая внутреннее пространство целиком, от дна до самого верха. Все строки соединялись между собой. Рядом с этой вязью фрески Грота смотрелись детскими прописями.

В глубине знаков ходили водные переливы, неспешные и живые. Свет, заливавший моё море души все это время, сочился оттуда, из письмен, как подсвеченная вода сквозь лёд.

Вот где ты прятался.

Столько лет это свечение казалось обоями рыбацкого наследия, фоном от прежнего хозяина силы.

Обои оказались проводкой.

Подступив ближе, я зацепился восприятием за переливы, и они отозвались тугим током внутри знаков. Настоящий поток прятался в вязи. Я мягко потянул на пробу, как тянут нитку из шва. Поддастся?

Все знаки разом вспыхнули под вниманием.

Внимание. Обнаружена попытка извлечения водной основы.

Извлечение лишит Систему питания. Возможно полное отключение всех функций. Восстановление не гарантируется.

Владелец, вы уверены, что хотите продолжить?

Я замер. В прошлой жизни рабочий компьютер спрашивал примерно так же: «Несохранённые изменения будут потеряны». Там всегда можно было нажать «отмена» и уйти пить чай. Здесь сохраняться было некуда, а несохранённым изменением значился я сам.

Я перечитал строки дважды. Система предупредила прямым текстом и ждала решения. После привычных поздравлений по любому поводу сухое предупреждение заставило меня ещё раз вдуматься в каждое слово.

Спасибо за прямоту, отвечу тем же.

— Продолжаю, — сказал я вслух, чтобы собственное решение услышали и Система, и я сам.

Окно погасло. Голубой свет в глубине знаков дрогнул и начал поддаваться моему усилию.

Теперь я потянул всерьёз.

Основа пошла тяжело. Переливы вытягивались из письмен тонкими жилами, едва поддаваясь. Они сходились, свивались в растущий жгут, пока вязь позади пустела. Знаки теряли глубину и застывали серым: сперва на дальней стене, участок за участком, затем широкой полосой по дну вслед за моим усилием.

С каждой вынутой жилой во мне что-то выключалось.

Первой замолчала связь с Диной. Ощущение её присутствия, тёплое и привычное, ослабло и исчезло. Дина у стены резко вскинула голову, уставившись на меня, и теперь её можно было слышать только ушами.

— Что у тебя там? — не выдержал Вульфрам. — Докладывай. Со стороны ты просто сидишь и седеешь.

— Вынимаю, — отозвался я, не открывая глаз. — Половина уже снаружи.

— Тебе больно?

— Здесь тихо. Просто очень тихо.

— Тихо ему, — проворчал старик. — Я такие узлы вязал пять веков, ответа хуже этого не бывает. Заканчивай скорее, потому что мне неуютно смотреть, как ты пустеешь.

Потом я на пробу позвал статус. Таблица собралась через силу и наполовину, померцала пустыми графами, затем рассыпалась, не дожив до конца строки. Больше окон я не звал: жалко было смотреть. Работа продолжалась в незнакомой тишине, без цифр на краю зрения и готовых подсказок: оставались моё усилие да вязь, которая гасла строка за строкой.

Тянуть оставалось всё меньше. Погасшая вязь уже покрывала дно с большей частью стен, а жгут в моём захвате набрал вес и плотность. Последняя жила держалась дольше всех у самого основания, где письмена уходили в глубину, к границе моря души. Я выбирал её по волокну, боясь порвать основу или себя.

Наконец жила вышла.

В наступившей тишине я услышал, как кровь стучит в висках. Матрица линий осталась целой, но серой, без единой искры в знаках. Просто для проверки я мысленно позвал интерфейс.

Ответа не было. С первого пойманного рака Система отзывалась всегда. Теперь я звал её в пустоту.

— Всё, — я выдохнул и осторожно свёл ладони под тяжестью сгустка. — Основа вышла.

— Ты живой? — тут же отозвался Вульфрам.

— Пока живой, проверяю.

Я открыл глаза и перестал различать потоки Пустоты. Серые русла, которые Журчание держало у меня перед глазами, растаяли, и толща вокруг снова стала простой мутью, как в самый первый день. Слот с техникой умер вместе с остальными.

В ладонях остался сгусток.

Размером с два кулака и тяжёлый, как булыжник со дна. Вода была свита в тугой узел, внутри которого голубоватые переливы двигались по кругу всё так же неспешно, как прежде в письменах. Я держал на ладонях то, что не единожды спасало мне жизнь…

Сгусток внезапно дрогнул.

Переливы ускорились и свернулись воронкой. В глубине мелькнул залитый кровью подбородок под капюшоном.

Меня утянуло внутрь…

* * *

Я стоял на берегу Подлунного Потока, в нескольких шагах от Небесного Рыбака. Того самого, чью смерть однажды показала мне Черепаха. Сгусток затянул меня в его память, в далёкое прошлое.

Рыбак сидел под деревом, тяжело привалившись спиной к стволу. На подбородке запеклась кровь, при каждом вдохе из груди вырывался мокрый хрип. Рядом на отмели лежала Черепаха с расколотым панцирем и свежими рубцами на ластах. Вокруг тянулась молодая трава. Деревни на берегу ещё не было.

Я шагнул ближе. Трава прошла сквозь мои ноги, даже не примявшись, а Рыбак продолжал смотреть на свою ладонь. До него было рукой подать, но ни заговорить с ним, ни помочь я не мог. Всё это уже случилось задолго до моего появления в этом мире.

Над его рукой собиралась золотая сфера. Сквозь её свет проступило море души мастера, словно память позволила заглянуть под поверхность воды. Я по-прежнему стоял у дерева. Передо мной сидел сгорбленный человек, а в свете над его ладонью открывалось всё, что он делал в своём внутреннем мире.

Там простиралось Духовное Море Воды. Волны уходили так далеко, что взгляд терял их прежде, чем находил противоположный берег. Вся эта глубина светилась знакомым голубоватым светом.

Мастер поднимал из воды рисунки техник. Одни разворачивались спиралями, другие складывались в знакомые очертания Системных слотов. Прикоснувшись к рисунку, Рыбак проводил по нему пальцами, поправлял отдельные линии и укладывал в золотую сферу. На её поверхности появлялись письмена, строка за строкой. Те самые, что я несколько мгновений назад погасил.

За движениями проступал смысл работы. Память позволяла следить за замыслом мастера, хотя слов он не произносил. Наследие предназначалось человеку, который ничего не знает о культивации и не сможет спросить наставника. Каждую технику требовалось разобрать на понятные шаги, чтобы ученик сумел повторить её сам. Там, где требовались пояснения, Рыбак добавлял новую строку. Потом возвращался к началу, проверяя, не пропустил ли чего-нибудь.

На его пальцах дрожали золотые блики. Рука опускалась всё ниже, и мастер подхватывал её другой рукой, чтобы продолжить работу.

Сфера была почти готова. Ей оставалось дать силу, которой хватит на долгие годы чужой жизни.

Вдруг, я услышал его короткую мысль… «Больше нечем».

Вода в море души поднялась у берегов и потекла к центру. Рыбак сжимал собственное море, сводя его к одной точке. Отступающие волны обнажали дно; над ним скручивались толстые водяные жгуты, уходившие в сферу.

Мастер закашлялся. Между пальцами руки, прижатой ко рту, выступила кровь.

По мере того как убывало море, слабела его культивация. Сила, до сих пор удерживавшая края ран, уходила в наследие. На плаще расползлось тёмное пятно, следом другое. Рыбак плотнее прижался к дереву, но свободной рукой продолжал стягивать воду.

«Остановись, — донёсся дрожащий голос Черепахи. — Твои раны держит море».

— Знаю, — прохрипел он. — Дай закончить, старая подруга.

Черепаха потянулась к нему и замерла. С рассечённой ласты стекала в воду кровь.

Я смотрел на обнажившееся дно. Собственные моря наполнял по капле, неделями сдерживался, чтобы не истощить их раньше времени. Злился на каждую потерю. А здесь человек отдавал всё, что собирал веками. Из-под его руки текла кровь, с каждым движением становилось труднее дышать. А ведь будущий Наследник, ради которого он это делал, ещё даже не появился в этом мире…

Последние жгуты воды сошлись и сжались в голубое зерно. Оно легло в середину золотой сферы, и по письменам побежал свет. Рыбак опустил плечи. Сфера медленно уменьшилась, пока на его ладони не осталось крошечное семя.

Дальше я помнил. Однажды видел эту протянутую руку глазами Черепахи, когда её память догнала меня на берегу после возвращения из-под барьера. Теперь стоял рядом и смотрел, как тяжело мастеру даётся каждое движение.

— Возьми моё наследие и жди. Тот, кто должен его получить, придёт к тебе сам.

Черепаха сомневалась, спрашивала, как найти достойного в месте, где почти нет духовной энергии. Рыбак слабо улыбнулся. Сказал о голодном путнике, который поймает первый улов голыми руками, и протянул семя к её морде.

Пальцы уже рассыпались золотыми искрами.

Я невольно подался к нему, но протянутая ладонь прошла сквозь плечо. Рыбак прощался со старой подругой. Черепаха звала его, пока последние искры не оторвались от плаща.

Некоторое время она лежала у опустевшего дерева, потом медленно сползла с отмели. Над водой сомкнулись круги.

Берег потемнел. Река замерла, а золотые искры вернулись к стволу, вновь складываясь в фигуру под капюшоном. Воспоминание закончилось. Передо мной остался отпечаток мастера, обращение, которое он сохранил для своего преемника.

— Если ты видишь меня сейчас, значит, уже извлёк основу наследия, — Рыбак поднял голову и посмотрел прямо на меня. — Моя сила больше не поддерживает твои техники. Ты решился продолжить без неё.

Я замер. Откуда он…

Взгляд Рыбака не дрогнул. Мастер продолжал говорить, не дожидаясь моих ответов. Вот когда должно было открыться это обращение: после извлечения основы. Он оставил его тому, кто сумеет на это решиться.

— Теперь ты знаешь, чем питалось наследие. Я вложил в него своё море, чтобы дать тебе время научиться, — Рыбак прервался, с трудом набирая воздух. — Дальше тебе придётся самому создавать техники и исправлять ошибки. Собери свой инструмент. Найди способ пройти там, где я остановился…

Несколько секунд Рыбак молчал. Потом на изувеченном лице под капюшоном появилась слабая улыбка.

— Иди дальше, рыбак.

Мне хотелось ему ответить, я открыл было рот, но слова так и не вышли… Рыбак передо мной умирал в далёком прошлом, и эту запись он оставил, давным-давно, ещё не зная моего лица.

С его плеч поднялись золотые искры. Всё больше и больше, пока через фигуру не проступил берег. Свет потянулся к небу, и я следил за ним, запрокинув голову, до тех пор, пока не исчезло само небо…

* * *

Зал Истока вернулся рывком. В нише всё так же двигался копейщик, повторяя удар. Учебная формация продолжала работать. Я сидел на прежнем месте со сгустком в ладонях, а сердце колотилось о рёбра, словно у реки только что умирал я.

Все эти месяцы жизни в этом мире, каждое окно и каждое «Поздравляем» появлялось благодаря его морю. Я вытаскивал из слота острогу, запускал технику, а Система расходовала силу того умирающего человека. В ладонях лежал остаток его силы. Я осторожно свёл пальцы, чтобы не выронить сгусток.

А ведь я ещё ворчал на неё. Злился из-за занятых слотов, ныл при застрявшем на восьмидесяти пяти процентах сканировании. Мысленно ругал её за каждую задержку. А он, захлёбываясь кровью, проверял, смогу ли я разобраться в его техниках без учителя. Теперь ещё и отпустил без упрёка. Просил только пройти дальше него.

Спасибо скажу позже и по-настоящему, делом. Сейчас времени на чувства нет, потому что у стены таял Вульфрам.

Контур старика плыл. Борода стала полупрозрачной, сквозь плечо проступала стена. Угли глаз горели вполнакала. Горка кристаллов осела вдвое. Верхние камни стояли серыми и выеденными, один на моих глазах рассыпался в пыль.

— Вульфрам, ты меня слышишь?

— Хватит кричать, — проворчал Вульфрам, с трудом поднимая голову. — Чувствую, надолго меня не хватит. Ещё четверть часа, а может, меньше.

Из перстня я высыпал ещё кристаллов. Верхние засветились, контур чуть набрал чёткость. Старик продержится ещё несколько минут.

Тогда я потянул привязь Пламени, как всегда делал, убирая старика внутрь. Она отозвалась и натянулась, однако вход в море души не открывался. Я тянул, но Вульфрам оставался у стены. Он сморщился, по контуру пошла рябь.

— Брось, — выдохнул он. — Порвёшь связь. Дверь твоя выключилась вместе со всем хозяйством, или ты этого не заметил?

— Я заметил, — отпустив привязь, я кивнул. — Потерпи немного, есть другой ход.

— У него ещё и другой ход нашёлся, — старик скривился, разглядывая собственные прозрачные пальцы. — Излагай свой замысел, стратег.

Излагать было что. Чтобы продержать старика снаружи, требовалось наполнить собственные моря и снова напитать его своей силой, как это было до перехода на кристаллы. В сердце Истока наполнить их можно лишь одним способом.

— Держись ещё немного, — я поднялся, бережно удерживая сгусток в ладонях. — Скоро появится сила.

— Смелое обещание, — Вульфрам опустился ниже, к самым кристаллам, и заговорил почти шёпотом. — Ладно, постараюсь продержаться четверть часа…

Я отнёс сгусток к вещам и уложил у стены, в каменную выемку между удочкой и острогой, подальше от круга. Другого столь надёжного места в зале не было.

— Стереги его, — велел я Дине, и она перебралась ближе, накрыв сгусток лапой.

— А мне что прикажешь? — осведомился Вульфрам.

— Тебе? Не таять.

Вернувшись в круг, я сел, выпрямив спину. Перед глазами стояла серая муть. Привычных потоков в ней больше не было. Я поспешно выровнял дыхание, пока страх не заставил меня вскочить. Журчание лежало в мёртвом слоте, подсказок больше не будет. Зато тело неделями повторяло позу и дыхание, а голова помнила назначение каждого движения.

Значит, вручную.

Я выстроил позу по памяти, сустав за суставом, от разворота плеч до раскрытой ладони на весу. Дыхание животом шло вчетверо медленнее обычного, с мягкой задержкой после выдоха. Слушать требовалось ладонью. Воды в миске у меня не было, но вокруг стояла толща гуще любой воды, поэтому слушал я прямо её.

Несколько минут ничего не происходило. Затем в мути обозначились бледные полосы, медленно текущие вдоль стен. Дыши ровно, не торопи. Русла постепенно проступали яснее, хотя до прежней чёткости было далеко. Я мог следить за ними, различать повороты и слабые завихрения. Значит, всё-таки научился за эти недели.

Я позвал Пустоту.

Струйка двинулась с трудом, вести её пришлось самому, поддерживая ровное дыхание и понемногу направляя поток к ладони. Без рывков и давления. На каплю ушло около двух минут. С Системой я управлялся за несколько секунд. Медленно. Лишь бы на этот раз удержалась.

Над ладонью повисла серая капля с чёткой гранью.

Теперь главное: я целиком перевёл внимание на дальнюю нишу, без жульничества вполглаза. Копейщик в картине бил свой вечный удар. Древко оставалось в руках, наконечник раз за разом возникал у дальней мишени. Я следил за движением копья около пятнадцати секунд, заставляя себя смотреть только на мишень. Потом выждал ещё немного.

Я вернул внимание к ладони.

Капля висела.

— Висит, — хрипло сказал я вслух, улыбаясь до ушей. Три дня я сидел здесь, раз за разом начинал сначала. Вытащил из себя Систему, чуть не угробил старика. И вот она, висит! Дина у стены ответила победным сопением, будто лично собирала эту каплю всеми четырьмя лапами.

— Она держится? — хрипнул от стены Вульфрам.

— Да, всё ещё держится.

— Хм, — старик приподнялся над кристаллами, разглядывая мою ладонь с осторожным интересом.

Я уже повернулся к старику, когда капля шевельнулась и провалилась внутрь меня, как монета в прорезь.

Следом потянулись струйка из толщи и целый ручей. Пустота проникала в море души, к погасшей матрице. Поток закручивался над дном и прокладывал себе путь всё глубже. Я больше не вёл его. Он двигался сам.

Часть серого потока уходила в Первое море. Там Пустота превращалась в привычную духовную силу, и уровень поднимался на глазах. За несколько секунд пришло больше, чем Циклон собирал за месяцы. Во Втором море поток становился багровым, от него по телу расходился жар. Оба моря принимали новую силу, каждое преобразовывало её под себя.

Тело жадно принимало силу, как пересохшая земля — воду под ливнем. Меньше чем за минуту ушла ватная усталость последних часов, руки снова двигались легко. После недель, когда приходилось беречь каждую долю силы, от изобилия кружилась голова. Я одёрнул себя: радоваться будем потом.

Первую же свободную долю силы я толкнул старику по огненной привязи. Поток прошёл по ней прямо к Вульфраму: этой связью я управлял сам, независимо от Системы. Стена перестала просвечивать сквозь плечи Вульфрама. Снова обозначились отдельные волоски в бороде, угли глаз разгорелись.

— Ну вот, теперь другое дело, — донеслось от стены. — Умеешь же, когда припрёт…

Последние слова съел гул, а приток продолжался.

Оба моря наполнились и перестали принимать силу. Пустота всё шла, оставалась серой и скапливалась в море души, где крутилась собственная воронка. С каждым оборотом она втягивала больше Пустоты и от этого вращалась ещё быстрее. Края воронки уже подбирались к стенам моего внутреннего мира.

Снаружи толща зала впервые за все дни пришла в движение. Русла сорвало с привычных мест, и всё серое вокруг потекло ко мне, сходясь над кругом широкой спиралью.

Вскоре зала перестало хватать. Толща прибывала сквозь стены и камень сплошным напором со всех сторон, конца которому видно не было. Сюда шёл весь Исток или даже больше? Проверять было некогда и нечем. Живые картины в нишах тускнели одна за другой: воронка вытягивала силу, питавшую формацию. Камень вдоль канавки круга щёлкнул и разошёлся трещиной. Со свода потянуло каменной пылью. Гул проходил уже по самой скале, и та отзывалась снизу вверх натянутой струной.

Дина прижалась к стене, накрыв лапами сгусток. Рядом дребезжало о камень древко остроги.

— … слышишь меня? — Вульфрам подался ко мне, пытаясь перекричать гул. — Удерживай её! Держи!

Слышу и именно этим занят.

Внутри становилось тесно. Море души гудело от напора, по краям пошла резь. Воронка распирала пространство, которому некуда было расти, и с каждым оборотом боль усиливалась. Ещё немного, и меня начнёт рвать изнутри.

Первым делом я попробовал перекрыть вход, однако воронка тянула уже не через одну ладонь, а сквозь всё тело разом, каждой костью. Пальцем прорванную запруду не заткнёшь.

Перекрыть не можешь? Ладно, тогда направляй.

Водоворот Глубин. Исходный и старый, который я крутил по памяти задолго до любых слияний и Циклонов. Кнопка умерла вместе с Системой, зато при мне остался рисунок: осевая спираль с отводными рукавами. Помнил и то, как её повороты совпадали с дыханием. Руки сами повторили жест, разученный ещё с первым Водоворотом.

Поверх бешеной воронки я начал выкладывать рисунок. Вёл его виток за витком, дыханием задавая ход и волей прижимая каждую петлю к месту, пока та не приживётся.

Первый виток сорвало сразу. Второй продержался пару секунд; только с третьей попытки рисунок начал закрепляться.

Воронка дёрнулась и пошла по заданной спирали. После двух оборотов резь по краям моря души немного стихла. Поток раздулся, набрав силы, и попытался смыть рисунок целиком. Я наложил его снова, выдерживая прежний ритм, петля к петле.

Я заставлял поток повернуть, а он тянул в прежнюю сторону, всё сильнее. Со свода сыпалась пыль. Камень гудел так, что я больше не слышал Вульфрама.

На десятом витке удалось поймать ритм. Рисунок приживался быстрее, чем воронка успевала его смывать, и боль по краям моря души стала слабее. На двенадцатом поток рванул и смыл сразу три витка. От боли в глазах потемнело. В ответ я выложил четыре новых.

Держу. Пока держу.

* * *

Тремя ярусами выше Эр’сан полулежал на подушках в доме своей семьи, не торопясь заканчивать историю о верховом.

— Уже три дня, — посылал он, покачивая чашу с тёплым настоем. — Всё это время он сидит в круге и следит за каплей. Стоит отвернуться, она умирает, тогда человек собирает новую и начинает опять. Ни разу его капля не прожила дольше собственного взгляда. Детёныш держит больше уже в первый год.

Друзья отозвались насмешливыми посылами. Эр’сан довольно откинулся на подушки.

— И этого человека Круг пустил в Исток, — отозвался кто-то с дальнего края стола. — Ещё и дал допуск на несколько суток.

— Потому я и говорю: Круг зря ему уступил, — Эр’сан отпил из чаши. — Верховой решил стать пустым, старшие захотели посмотреть. Он всё равно с Пустотой не сроднится, просиди хоть год или десять: она выбирает своих при рождении, упрямство тут бессильно.

— Ты ему так и сказал? — Сосед слева придвинулся к Эр’сану, ожидая продолжения.

— Выразился мягче, — Эр’сан усмехнулся, ставя чашу на стол. — Посоветовал поберечь время Истока, а в ответ услышал, что он научится. Упрямый. Тут уж с ним не поспоришь. Из такого вышел бы толк, родись он с пустым морем вместо полного.

Смешки снова прокатились по комнате.

Чаша вдруг поехала по столу. Эр’сан придержал её, подумав, что сам задел столешницу, но затем двинулись остальные. Стены дрогнули, настой пошёл мелкой рябью, посуда на полках задребезжала в голос.

Эр’сан осёкся. Свободная Пустота, всегда разлитая по дому тонким слоем, пришла в движение и потянулась вниз, сквозь пол и камень.

Наружу выбегали уже без посылов.

На улице было полно народу, и все смотрели в одну сторону. Вниз.

Над нижними ярусами вращалась серая воронка во весь провал. Её рукава шириной в добрую улицу уходили сквозь камень под нижние жилые ярусы, а толща над Гротом проседала к ним, как небо, решившее стечь в дыру.

Светящиеся грибы гасли волной от нижних ярусов вверх. Следом начали сдавать светильники. У соседнего дома просел и замер грузовой подъёмник, торговые огни вдоль улицы тускнели на глазах. Всё, что питалось Пустотой, отдавало её воронке.

Темнота ползла снизу вверх, и в ней зажигались редкие ручные огни. Кто-то из старших уже уводил семью в глубину дома, подальше от края. Стража на мостках вцепилась в перила, глядя туда же, куда все. Воронка провернулась снова, и по Гроту прошёл незнакомый Эр’сану звук: из толщи горы поднялся глубокий каменный вздох.

— Что творится там, внизу? — Кто-то у перил вытянул шею, заглядывая под мостки, и послал вопрос на всю улицу. — Под нижними ярусами?

Эр’сан молчал. Под нижними ярусами находился Безмолвный Исток, в учебном круге которого сидел оставленный им верховой. Один, с каплей, умиравшей от каждого поворота головы.

Насмешка сходила с его лица. Губы ещё несколько секунд сохраняли улыбку, затем плотно сжались. Человек, чья капля умирала от поворота головы, теперь тянул через себя Пустоту всего Грота.

Этот человек либо погибнет, разорванный входящей в него силой, либо выживет, и тогда на стеле придётся вырезать новую отметку. Обе мысли одинаково не нравились Эр’сану, каждая по своей причине.

— Куда ты собрался? — Один из друзей шагнул ему вслед, растерянно оглядывая улицу.

Не оборачиваясь, Эр’сан бежал к спуску.

* * *

В это время на поверхности, у восточной гряды, было почти темно. Сине-серебряная дымка Провала едва тлела над камнем, темнее здесь не бывало.

Солдаты переговаривались вполголоса, команды передавали жестами. Несколько суток Гхор потратил на то, для чего молодые жалеют времени: подошёл без следа и выбрал точку удара. У стенобитных рам в последний раз проверяли крепёж, пока тягловые твари лежали в упряжи, положив морды на камень. В рядах не горело ни единого огня, поскольку скрытность Гхор ставил выше удобства.

Ближе к голове колонны отдельной группой ждали ловчие с мотками сетей и шестами с петлями. Позади стояла клетка на полозьях. Гхор помнил приказ Лорда: верхового не калечить. Никакого огня, никаких затянутых на шее петель. Доставить живым и говорящим.

Сам Гхор стоял перед грядой глыбой темнее ночи. Вплавленные в плоть полосы металла шли от локтей к запястьям, ловя слабый отсвет дымки. У ноги полководца лежал приземистый зверь ростом ему по грудь, покрытый вдоль хребта наростами костяных пластин. Все пять хвостов шевелились порознь, хлестали по камню. Гхор опустил ладонь, заставив их тоже замереть.

Вход находился здесь. Следопыт указал щели, гончая подтвердила след, однако гряда оставалась камнем с лишайником. Хорошая работа, оценил Гхор ещё в первую ночь. Такую защиту можно ломать день или три, пока город внизу готовится, поэтому он выжидал и выбирал место с менее плотным узором маскировки.

По камню под ногами прошла дрожь, волной поднявшись из глубины через всю гряду. Зверь вскинул голову, расправив хвосты веером. За спиной по рядам прокатился короткий лязг.

— Стоять, — негромко бросил Гхор, не оборачиваясь. — Ждите моего слова.

Армия замерла, лязг стих.

По гряде, где только что лежал голый камень, прошла рябь. Маскировка мигнула, на секунду скала поплыла, и в сером проступили широкая арка с вратами и каменная завеса в глубине.

Что стряслось у хозяев города внизу, Гхор выяснять не собирался. Маскировка могла восстановиться в любую секунду. Бить надо сейчас.

— Рамы, по контуру! — проревел он. — Бей!

Первый удар полководец нанёс сам.

Полосы металла на предплечьях налились тусклым багровым светом, и кулак лёг точно в проступивший контур. Гряда ухнула. В ту же точку одна за другой ударили подготовленные техники, вслед за ними сорвались снаряды рам. Над грядой поднялась туча каменной пыли и зависла.

Формация выдержала три удара. На четвёртом по контуру арки пробежала трещина, разошлась паутиной, после чего каменная завеса просела и рухнула внутрь. Из пролома дохнуло тёплым воздухом. Гхор втянул запах очагов и мокрого камня, предвкушая добычу. Внизу жил город, который не ждал гостей.

— Ловчие, во второй ряд, сети к рукам! — Гхор развернулся к строю и махнул рукой в сторону пролома. — Верхового с острогой брать живым. Остальные в пищу. Вперёд!

Он первым шагнул в пролом, а зверь держался рядом у ноги, разом шевеля всеми пятью хвостами.

Демоны входили в Грот.

Я перестал наращивать витки и удержал те, что уже выстояли. Воронка ударила в них, снова попробовала развернуть, но рисунок остался на месте. Расшириться я ему больше не позволил.

Гул под рёбрами стал ниже.

Я свёл отводные рукава к середине, оставив между ними одинаковые промежутки. Пустота шла по ним, возвращаясь к оси. Резь в море души стихла, и я наконец разжал зубы.

Вот так, теперь не торопись.

Сквозь камень по-прежнему тянуло. Приходилось держать каждый изгиб, пока поток не перестал срываться с заданных витков. Лишь после этого я уменьшил приток. Воронка чуть замедлилась, её края отступили от стен моря души, а с каждым оборотом серая толща плотнее собиралась вокруг оси, освобождая внутреннее пространство.

Что-то стукнуло по полу, и после долгого гула звук показался удивительно громким.

Я открыл глаза. С остроги упал небольшой камешек. Древко больше не дрожало, пыль опускалась на плиты. Вульфрам стоял возле Дины, нахмурив белые брови.

— Закончил ломать гору?

— Пока проверяю.

Внутренний взор вернулся к потоку. Теперь тот вращался в плотном сером вместилище, которое отзывалось за грудиной, чуть глубже привычного ощущения тела. По сравнению с двумя морями оно казалось маленьким, граница ещё оставалась неровной. Я осторожно отвёл струю и вернул назад. Граница выдержала.

Я отвлёкся на Дину, посмотрел на треснувший круг и лишь потом вернулся внутренним взором к потоку. На месте. Раньше за это время успела бы распасться капля, над которой я возился полчаса. А теперь внутри вращалась целая серая толща, и я мог просто смотреть на неё, ничего не удерживая.

Это был зародыш третьего моря. Конечно, до настоящего Моря Пустоты ему ещё расти, зато теперь я мог накапливать собственную Пустоту.

Положив ладонь на грудь, я несколько раз вдохнул без рисунка техники. Приток из зала ослаб, затем прекратился. Вместилище сохранило форму. Первое море было полно, во Втором багровая поверхность мерцала фиолетовым, а гримуар лежал под своей сетью. Оба моря и всё, что находилось в них, уцелели.

Серыми оставались только письмена на стенах.

Я мысленно позвал Систему, но в ответ пришла тишина.

Привычка, оказывается, сильнее любых открытий. Сижу посреди разбитого круга, сам только что удержал Пустоту, а всё равно хочется увидеть знакомое окно. Без помощи наследия даже простая капля отнимала минуты. Сейчас я мог повторить несколько выученных приёмов, остальное предстояло восстанавливать по памяти, с ошибками, на которые не всегда найдётся время.

Мастер оставил мне инструмент. Вряд ли требование идти дальше означало, что инструмент следует выбросить.

Я снова приблизился вниманием к письменам. Вынутая водная основа проходила через всю вязь, но сами знаки уцелели. Помнил даже место, откуда извлёк последнюю жилу. Там строки сходились у нижней границы моря души, образуя тесное переплетение.

Если сила вышла отсюда, здесь же может войти обратно.

— Хочу запустить наследие от Пустоты.

— Малой струёй, — Вульфрам придвинулся, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. — Если знаки начнут расходиться, сразу прекращай.

— Сам не хочу собирать их по всему морю.

Я протянул от зародыша тонкую нить, но у первого знака она замерла. Пришлось прижать её к углублению, в котором раньше двигалась вода, и удерживать несколько мгновений.

На дне письменной бороздки проступил голубой отсвет.

Серая струя сама прошла дальше. Следующий знак засветился целиком, а за ним ожил участок строки длиной с ладонь. Я добавил силы. Свет двинулся по дну двумя расходящимися полосами и поднялся на стены. Вязь постепенно обретала глубину.

Пожалуйста. Ещё немного.

Перед глазами дрогнули буквы.

Начата инициализация.

Я рассмеялся и одним выдохом выпустил весь воздух, а Дина тут же сопнула в ответ. Моего смеха ей хватило, чтобы перестать прижимать голову к панцирю.

Письмена втянули новую порцию Пустоты. От груди к пальцам прокатилась волна силы, и в каждом суставе на миг возникло странное ощущение простора. Потянуло расправить руки, затем свет выровнялся, а надпись сменилась.

Пространственная Система Пустотного Рыбака запущена.

Я прочитал её медленно, задержавшись на каждом новом слове.

Пространственная? — значит, получилось.

— Ну? — поторопил Вульфрам.

— Работает. И название поменяла.

— Вежливая вещь. Мои изделия после переделки обычно просто переставали взрываться.

Я поднялся, опираясь ладонью о колено. Ноги слушались прекрасно. На полу остались мокрые следы от моих пальцев. За время вихря вымок насквозь.

В окне слотов сохранились обозначения, а Журчание вновь показало тонкие течения в зале. Я на миг выключил технику и включил снова. Разница оказалась очевидной. Теперь не приходилось вручную держать всё восприятие. Письмена подхватывали выученный рисунок, а из зародыша тянулась ровная струйка силы.

Раньше этого движения не было. Даже когда я ничего не делал, Система продолжала брать Пустоту на собственную работу. Запас после прорыва казался огромным, но уровень уже понемногу снижался.

— Дина, убери лапу.

Она с недоверием посмотрела на сгусток, затем на меня. Присев рядом, я поднял водную основу, убедился, что голубые переливы всё ещё ходят внутри, и спрятал её в перстень, отдельно от камней и припасов.

Спасибо, мастер. Дальше попробую своей силой.

Дина боднула меня панцирем в колено. Я погладил её шею и открыл восстановленную связь. По краям силуэта прошла серая сетка, на миг проступившая даже на розовых лапах.

Повторная оцифровка. Закрепление связи.

Черепашка исчезла с пола и тут же обнаружилась внутренним взором у Первого моря. До меня донеслось довольное тепло. Дина вытянула шею, осматривая знакомое место, и устроилась у воды.

Следом вошёл Вульфрам. Привязь к Пламени сохранилась, а Система только заново закрепила переход через границу. Изнутри донеслось:

«Вот теперь можешь заниматься своими опытами. На сегодня с меня хватит прогулок».

Острогу я положил поперёк ладоней. Повторная оцифровка заняла дольше прежнего. Серая сила тянулась вдоль древка, проникала в основание пяти зубцов; пространство между ними дрожало, пока очертания не стали снова чёткими.

Пространственная Пятизубая Острога.

Так же изменилась удочка. На её кольцах ненадолго задержался серо-голубой свет, а в описании появился пространственный заброс. Плот у дальней стены исчезал по частям. За настилом пропадали крепления, затем плот целиком занял прежний предметный слот с новой припиской.

Снаряжение снова в слотах. Осталось убедиться, что слово «пространственная» означает хоть что-нибудь полезное.

Я вновь достал острогу и повернулся к обломку, отвалившемуся от края круга. До него было несколько шагов. Обычным выпадом туда не дотянуться.

Подал силу в зубцы и коротко толкнул древко.

Наконечники возникли у самого камня. Раздался сухой треск, обломок покатился по полу. Руки ощутили сопротивление удара, хотя между ними и целью оставался воздух.

Я замер с выставленной острогой.

В нише древний копейщик раз за разом показывал мне именно это. Я взглянул на свои руки, потом на камень в нескольких шагах от зубцов. До сих пор смотреть на тот выпад мог сколько угодно. А сейчас повторил сам.

Улыбаясь, я подошёл к обломку и провёл пальцем по свежим выщербинам. Все пять настоящие. Крайняя мельче остальных, потому что оружие вышло чуть наискось.

Отойдя на несколько шагов в сторону, повторил выпад медленнее. На этот раз зубцы появились ближе, чем я хотел, и лишь задели обломок. Зато внутри отчётливо убыло Пустоты. Оба удара потребовали силы сверх постоянного расхода Системы.

С дальностью ещё возиться. Пока достаточно знать, что могу достать противника через несколько шагов, но попадание само собой не случится.

Я убрал острогу, вызвал удочку и осторожным движением послал голый крючок к дальней плите. Леска натянулась через короткое искажение воздуха. Крючок оказался за плитой, куда обычному забросу мешала ниша. Обратное движение вернуло его в ладонь. Ещё часть запаса ушла.

Для полноценного моря понадобится гораздо больше Пустоты. И тренировки, прежде чем я стану пользоваться этим без оглядки на каждый выпад.

У стелы переливались строки. Возле оставленного мной отпечатка свет то поднимался, то возвращался к основанию, не задерживаясь возле отметок. Похоже, после моего вихря камню требовалось время. Я попробовал проследить за одной строкой, но та снова расплылась.

Внезапно сверху донёсся грохот.

Я вскинул голову. Пыль сыпалась уже возле выхода, далеко от сломанного круга. Следующий удар пришёл откуда-то выше, за ним прокатился крик.

— Это ещё что?

Ответа не было. Я проверил перстень, подхватил оставленную у стены флягу и побежал к арке. Позади ещё светилась стела.

За аркой никого не оказалось. На повороте лежало сломанное копьё. По ступеням тянулись кровавые мазки. Нужно прибавить ходу.

Крики становились громче, навстречу спускалась женщина, прижимавшая к груди детёныша. Второго она тащила за запястье, а малыш едва переставлял ноги. Я пропустил их у стены. Женщина послала обрывочный образ красной морды и прохода, полного чужих тел.

Красные. Здесь.

Ещё немного назад я проверял острогу на камне, пока наверху…

Под ноги посыпалась мелкая щебёнка. Дальше по лестнице было не пробежать, поскольку часть свода обвалилась. Я свернул в боковой ход, который огибал завал, и увидел впереди свет площадки.

Дед Ма’руна стоял у её края. Узнал я его по согнутой спине и перевязанному шерстяной полосой запястью. Этой рукой старик придерживал девочку, никак не желавшую отпустить его мех. Другая женщина уже подхватывала двух малышей, чтобы увести их вниз, к стражам за каменным выступом.

— Иди, — донёсся слабый посыл. — Иди с ними.

Девочка вцепилась крепче.

Сверху по широкому проходу катился рык. Гончая проскочила между защитниками, сбила одного о стену и понеслась на старика. Тот оттолкнул девочку к женщине и развернулся боком, но нога подвела, колено ударилось о плиту.

Я ещё выбегал из бокового хода. До твари оставалось слишком далеко для обычного удара. Метать острогу нельзя: за её спиной стояли люди.

Пустота вошла в зубцы. Я направил их под разинутую пасть и сделал выпад.

Удар дёрнул плечо. Наконечники возникли возле шеи гончей, пробили её насквозь и пропали. Тварь рухнула грудью на край ступени. Задние лапы ещё скребли камень, когда я оказался рядом.

Старик смотрел на меня снизу вверх. На белёсой морде слиплась от чужой крови шерсть.

— Встать сможете? — я подхватил его под локоть.

— Смогу, — дед попытался обернуться к девочке, но девочка плакала рядом с женщиной внизу.

— За ней, до стражей дойдёте вместе.

— Там ещё люди, у домов…

Справа, на жилом ярусе, беспорядочно металась толпа. Отсюда к укрытому спуску вела узкая полоса площадки, прямо перед горловиной верхнего прохода. Защитников оттесняли вниз. Если Красные вывалятся сюда всем строем, жители окажутся отрезаны.

В толпе мелькнула неровная грива Рокана. Парень нёс ребёнка, рядом Бурти поддерживал хромающую женщину. По перилам бежал Рид; кот остановился при виде меня и прислал резкий образ демонов наверху. За его спиной Тэй’ла торопила людей посылами.

Старик потянул меня за рукав, показывая свободный спуск.

— Туда можно уйти.

Я высвободил руку.

— Вам можно. Мне пока рано.

Острога легла поперёк горловины. Страж справа отступил за моё плечо, освобождая место для удара, и подхватил деда Ма’руна. По ступеням уже спускались двое с крюками.

* * *

В это же самое время в опустевшем зале Безмолвного Истока наконец погас последний след вихря. Пыль осела на края треснувшего круга. От учебной формации к стеле прошла полоса серого света, замкнувшись возле отпечатка ладони у основания.

Камень загудел.

Нижняя отметка вспыхнула и поползла вверх вдоль столбца имён. Свет миновал середину и поднялся выше. Против каждого прежнего результата на краткий миг возникала тонкая черта, затем сразу гасла.

На высоте старого рекорда движение не прекратилось.

Отметка поднялась дальше, оставив под собой широкий промежуток чистого камня. По поверхности стелы прошла дрожь. Над прежними строками проступили новые знаки, один за другим складываясь в надпись «1. Ив Винтерскай».

Гул стих. Учебная формация сохранила итог и погасла у основания стелы. В нише напротив застыл копейщик с вытянутым оружием. У арки ещё падали редкие пылинки, но шагов в зале больше не было.

* * *

Первый крюк скользнул по древку. Я отвернул его к стене, толкнул противника плечом в напарника и отступил на полшага, возвращая острогу перед собой. Из прохода давили следующие. Стоило задержаться на одном противнике, и другой мог обойти меня по краю.

За спиной шуршали ноги. Женщина упала возле нижней ступени, Рокан наклонился за ней. Нужна передышка. Хотя бы несколько мгновений, чтобы они успели пройти.

Я направил «Завлечение» на демона с крюком. А что? Приманкой можно заинтересовать и хищника покрупнее рыбы.

И, к моему удивлению, навык отозвался.

Подходящая приманка: мясо гончей.

Взгляд перескочил на следующего, и ответ повторился. Красные лезли друг другу через плечо, однако пока держали строй. Щиты оставались впереди, длинные шесты возвышались над ними. За ближними рядами торчала голова огромного демона. Этот не спешил протискиваться вниз. Поворачивал голову, посылая короткие приказы, от которых строй выравнивался.

Я прижал ближайший крюк острогой к полу.

— Прикройте на мгновение!

Страж шагнул сбоку, выставив копьё. Острога ушла в слот, а в руке появилась удочка. Из перстня я вытащил завёрнутый кусок прежнего запаса гончей, прорвал оболочку крючком. Пальцы испачкались жиром.

Пустота пропитала мясо. Отдельная струя потянулась на «Завлечение», и ближний демон вдруг перестал давить на копьё стража. Его ноздри раздулись. Красные глаза скользнули к моей руке.

Я забросил приманку поверх щитов. Пространственный переход вынес её дальше, чем позволял низкий свод, прямо к середине строя. Леска прошла над головами, не зацепив шесты.

Демон сзади рванулся к крючку. Передний зашипел, попытался ударить его локтем и сам поднял руку к мясу. Приманку сместил вправо, к стене. Сразу повернулось несколько голов, и теснившие нас бойцы качнулись поперёк прохода.

Один со щитом продолжал смотреть на меня. Прижав подбородок к груди, он отступал маленькими шагами на негнущихся ногах. Другой схватил товарища за гриву и ударил лбом в лицо.

Значит, сопротивляться могут. Надо двигать, пока желание сильнее приказа.

Я потянул леску влево и поднял мясо над выступом. Демоны бросились следом. Шест встал поперёк груди заднего бойца, тот опрокинулся, увлекая соседа. У стены хрустнуло древко. Кто-то всё-таки сомкнул зубы, но крючок уже ушёл вверх, и челюсти щёлкнули впустую.

Напор на горловину ослаб.

— Сейчас!

Белый шар пронёсся возле моего плеча. Второй вошёл в толпу чуть выше. Край щита исчез вместе с державшей его кистью, а демона развернуло под ноги остальным. Я перенёс приманку дальше, заставляя уцелевших теснить собственный строй обратно. Защитники шагнули вверх. В проходе появилось место для копий, и новая волна белых пятен ударила по сбившимся Красным.

Над толпой взметнулась рука с металлическими полосами.

Багровый удар прошёл сквозь приманку, мясо разлетелось горящими клочьями, а конец лески обвис. Одновременно сверху обрушился настолько резкий посыл, что я вздрогнул.

— К бою. Держать проход!

Ближайшие к великану демоны отшатнулись. Один зажал уши. Другой рухнул. Командир шагнул между ними, отбрасывая своих с дороги.

— Гхор, верховой здесь, — выкрикнул боец у его плеча.

— Вижу.

Теперь огромный демон смотрел прямо на меня. Полосы на его предплечьях были вплавлены в кожу, между ними набухали тёмные жилы. У ноги двигался приземистый зверь с костяными пластинами по хребту. Пять хвостов задели стену, оставив на ней царапины.

Гхор ткнул пальцем в мою сторону и послал приказ открыто, на весь проход:

— Этого взять живым. Он нужен Лорду.

Зверь прыгнул раньше, чем я успел сменить снасть. Слева мелькнула бронзовая спина. Рид оттолкнулся от перил, разрастаясь в воздухе, и его три хвоста хлестнули над моей головой. Хищники столкнулись грудью, врезались в стену и рухнули на край площадки.

Камень содрогнулся под лапами. Я успел увидеть изогнутые когти Рида на чужой шее, затем Гхор заслонил мне бой.

— Придётся самому, — донёсся его посыл.

Удочка исчезла. Я встретил полководца острогой.

Пространственный выпад я направил ему под плечо. Металлическое предплечье оказалось там прежде наконечников. Зубцы лязгнули, отдача ударила в кисти. Гхор шагнул вперёд и толкнул меня раскрытой ладонью в грудь.

Я успел повернуться. Ладонь задела бок, протащила по плите. Воздух вышибло, но ноги удержали тело у самого края ступени.

Следующий удар я нанёс обычным движением, целя ниже пояса. Демон отвёл древко, потянулся к моему запястью. Я отдёрнул руку и перенёс зубцы к его шее.

Снова металл.

Да что ж так быстро…

Гхор не поворачивал головы вслед за оружием. Смотрел на воздух рядом с собой, ловил краткую рябь. Наконечники только начинали выходить из воздуха, а защита уже закрывала место удара.

Я отступил вправо, уводя противника от спуска. Внизу Бурти помогал стражу протащить носилки за выступ. Верх носилок застрял между камнями. Рядом топтались жители, которым некуда было пройти.

Гхор заметил мой взгляд. Прекратил ловить острогу и пошёл прямо на них.

Пришлось встать поперёк. Удар древком в колено заставил демона укоротить шаг, пространственный выпад к животу развернул его корпус. Пустота убыла, а на металле прибавилась всего одна светлая царапина.

Кулак прошёл возле виска и разбил выступ за моей головой. Осколки обожгли щёку. Гхор тут же раскрыл пальцы, пытаясь прижать меня к стене. Я ушёл вниз, ударил пяткой в его голень и вывернулся под рукой. Демон качнулся совсем немного.

Слишком крепкий. И знает, куда мне нельзя отступать.

На площадке рычали звери. Пятихвостый прижал Рида боком к перилам, но кот рванулся вверх, полоснул противника по морде. Вниз посыпались куски камня. Рид пока держался. Большой формы надолго не хватит, затягивать бой нельзя.

Я вновь ударил в плечо Гхора через пространство. Демон отбил зубцы и наступил мне на край сапога. Кожа треснула, и я выдернул ногу. На этот раз ладонь легла на древко и потянула его к полу.

За спиной всхлипнул ребёнок. Дед Ма’руна застрял на нижних ступенях: носилки перегородили спуск, и страж придерживал его у стены. Бурти упёрся плечом в камень, пытаясь освободить зацепившуюся ручку.

Стражи увидят Разлом. Тэй’ла тоже. Потом придётся объяснять, почему я умею то же, что Красные.

Если доживём до этого разговора.

Я пустил Пламя вдоль зажатого древка. Фиолетовый язык лизнул пальцы Гхора, и демон отдёрнул руку, прикрывая лицо предплечьем. В этот миг острога вышла из захвата. Я шагнул вплотную и вогнал крайний зубец в сгиб его локтя.

Багряная воронка раскрылась в ране.

Она тянула кровь лишь мгновение. Гхор ударил второй рукой по древку, вышиб зубец из плоти. По остроге уже прошла горячая волна. Во Втором море поднялся кровавый ярус, тело отозвалось приливом сил. Запас в зародыше Пустоты остался прежним: сила Разлома питала Второе море, а на пространственные выпады уходила Пустота.

Гхор посмотрел на рану. Кожа вокруг неё потемнела и втянулась. Демон отступил на полшага, уводя локоть от зубцов, и вскинул на меня глаза.

А вот этого ты не ждал.

Потом демон бросился на меня всем телом.

Пригнувшись под захватом, я повернул древко и вбил зубцы сбоку над коленом. Разлом втянул кровь толстой струёй. Гхор рванул ногу назад, а я позволил остроге выйти и тут же коротким движением достал бедро с другой стороны. Зубцы вошли глубже, новая воронка потянула силу из бедра. Под тканью пошла впадина, мышцы вокруг раны свело.

Полководец ударил ногой. Я подставил древко наискось, но меня всё равно отбросило к ступеням. Боль прошила предплечье. Острога едва не выскользнула, пришлось перехватить её у самого основания зубцов.

Гхор больше не тянулся ко мне ладонями. Держал локти прижатыми, защищая раны, и теснил ударами по оружию. Металл звенел о зубцы. Я уходил вдоль стены, каждый раз возвращаясь перед спуском.

Пламя вспыхнуло на свободной ладони. Я бросил короткий язык огня ему под ноги. Гхор перескочил его, открыв бок, но встретил пространственный выпад предплечьем. Я не стал продавливать защиту. Погасил перенос, опустил острогу и ударил обычным движением под нижнее ребро.

Из раны потянулся багровый жгут. Полководец навалился вперёд, пытаясь прижать меня вместе с оружием. Я выдернул зубцы и отскочил, оставив на древке полоску содранной с ладони кожи.

Между металлическими накладками просели мышцы. Гхор всё ещё двигался быстро, но после поворота переставлял повреждённую ногу шире. На лице выступили скулы. Два демона за его спиной попятились, а страж с копьём ткнул одного в грудь, отгоняя к верхним ступеням.

Я глубоко вдохнул и удержал острогу обеими руками. Кисть ныла, пальцы плохо сгибались. Нельзя выпускать древко. Пока зубцы передо мной, Гхор вынужден смотреть на них.

Полководец резко подался влево. Развернуться я не успел: демон ударил справа, плечом. Спина ударилась о стену, и перед глазами поплыло. Металлическая рука легла поперёк груди и придавила к камню.

Он навис надо мной, и я закашлялся от запаха палёной кожи.

Я подал Пустоту в острогу, зажатую между нашими телами. Наконечники возникли за локтем Гхора, в открытом боку. Вспыхнувший в ране Разлом дёрнул его прочь от стены. Давление ослабло ровно настолько, чтобы выскользнуть вниз.

Демон развернулся следом. Я упёр конец древка в плиту, направив зубцы навстречу опускавшемуся плечу. Гхор сам налетел на них. Из новой раны поток хлынул во Второе море, а тяжесть на остроге вдруг уменьшилась.

Полководец осел, согнув колени. Из горла вырвался скрежет. Кожа натянулась на челюсти, глаза ушли глубже. Я вытащил оружие, готовясь уйти от нового захвата.

Гхор прыгнул.

Даже теперь в нём хватало силы, чтобы задавить меня у спуска. Я отступил одной ногой, выставил острогу и вложил в выпад вес всего тела. Все пять зубцов вошли под грудину.

Седьмой Разлом раскрылся внутри.

Демон повис на древке. Пальцы сомкнулись на моём плече, сначала больно, затем всё слабее. Я удерживал оружие, пока багровый поток не иссяк. Гхор сполз на колени. Сухая ладонь разжалась, стукнув по полу рядом с моей ногой.

С площадки донёсся хруст. Рид стоял над пятихвостым зверем, вцепившись тому в горло. Пластины поднимались, хвосты били по камню. Встряхнув головой, кот придавил тушу лапами, и хвосты замерли.

Красные в проходе попятились. Кто-то закричал приказ, но бойцы уже лезли обратно через собственные щиты. Белые шары ударили им вслед. Тар’гом появился у верхнего поворота с отрядом, отсекая тех, кто пытался задержаться. Стражи теснили врага вверх, пока за изгибом не остался лишь топот.

Я выдернул острогу из высохшего тела. Колени дрожали. На нижних ступенях наконец сдвинулись застрявшие носилки, и Бурти провёл за ними последних жителей.

Одна металлическая накладка на предплечье Гхора отошла вместе с сухой кожей. Подцепив её краем зубца, я снял целую пластину.

«Поднеси ближе», — донеслось от Вульфрама.

В изгибах металла стоял серый свет, знакомый по вставкам недостроенных врат.

«Хватит на корпус маски и все повреждённые каналы, — прикинул старик, пока я поворачивал пластину к свету. — Только сначала пусть проверят, что этот красавец на себе носил».

Пластину я завернул в отдельный кусок плотной ткани, после чего отправил острогу в слот. Рядом страж прижимал ладонь к разорванному бедру. Я опустился возле него.

— Руку пока не убирайте, дайте затянуть повязку.

Повязка быстро потемнела. Я подложил ещё свёрнутую ткань, притянул её полосой от собственного рукава. Страж всё пытался поднять голову, чтобы посмотреть наверх.

— Наши там, — я затянул узел повязки. — Лежите спокойно.

Из-за поворота действительно шли посылы Тар’гома. Держать верхнюю арку, раненых вниз, за бегущими не выходить. Вскоре спустился страж и сообщил, что оставшиеся Красные ушли за гряду, бросив рамы у пролома. Наши удерживают вход.

Проход понемногу освобождался. Щиты Красных стаскивали к стене, обломки шестов бросали поверх них. Между телами пробирались жители с полотнищами. Один мужчина остановился возле погибшей женщины и сел рядом прямо на пол. Молча поднял её руку и долго держал между ладонями.

Я отвернулся к носилкам.

Рид уже уменьшился. На бронзовой шерсти темнели полосы крови, левое ухо было надорвано. Кот шагнул ко мне, ткнулся лбом в голень и тут же вернулся к поверженному зверю. Из-под костяной пластины показалась красная полоса. Рид потянул её зубами.

— Ешь, — я присел возле кота, разглядывая надорванное ухо. — Заслужил отдых.

Кот повернул ко мне голову и тут же снова занялся добычей. Рид отгрыз кусок и довольно заурчал, так и не выпуская его из пасти.

У спуска собрались те, кому уже не требовалось бежать. На высохшего Гхора смотрела женщина с разорванной гривой. Когда я подошёл за чистой тканью, женщина отдёрнула к себе корзинку с этой тканью.

— У Красных такие тела остаются после кормления, — пришёл её посыл.

Остановившись, я дал ей место пройти.

— Его убил я. Вас эта техника не коснётся.

— А защита тоже не должна была погаснуть?

Из толпы выдвинулся саэрн с окровавленным плечом.

— Сначала всё потянуло вниз. Потом открылись врата. Ты был в Истоке?

— Был.

— Значит, это ты.

Несколько посылов наложились друг на друга. Один требовал позвать главу, а другой показывал погасшие деревья. Сквозь обрывки прошёл образ рухнувшего свода, под которым торчала чья-то рука.

Я посмотрел вверх. Там уже разбирали завал. Двое стражей держали плиту на копьях, пока под неё полз третий.

— Мой прорыв вытянул Пустоту из формаций, — я повернулся от завала к раненому саэрну. — Пока я справлялся с притоком, защита ослабла. Помогу восстановить то, что повредил.

— А тех, кто под камнем, вернёшь? — женщина стиснула ручку корзины.

Я покачал головой.

— Когда гончая вышла сюда, где были ваши копья? — Рокан шагнул между нами, всё ещё с ребёнком на руках. — Он один встал перед проходом.

— Рокан, — я окликнул, останавливая его и поднял руку.

Парень стиснул зубы, а женщина прижала корзинку к груди и отошла к сидевшему возле тела мужчине. Из её руки свисала полоска чистой ткани, которую она так и не дала мне.

Тар’гом спустился по ступеням. Графитовая шерсть на груди слиплась, поверх старых шрамов шла свежая борозда. Старший стражи поставил копьё между собой и толпой, опираясь на древко.

— У входа стоят стенобитные рамы, — послал он. — Их привели к скрытой гряде. Войско ждало там до того, как ослабла защита.

Саэрн с раненым плечом повернулся к нему.

— Но она ослабла.

— Да. Они воспользовались этим. Только дорогу к нам нашли раньше.

Тар’гом указал на горловину, где лежал Гхор.

— Здесь мы уже отступали. Ив удержал проход, пока ваши семьи уходили вниз. Его зверь остановил тварь с пятью хвостами. Я видел конец боя. Хар’н видел начало.

Хар’н у стены коротким посылом подтвердил слова Тар’гома. Тэй’ла, стоявшая рядом с ним, подняла окровавленные ладони.

— Я провела людей мимо них. Без Ива нас отрезали бы на площадке.

К толпе подошёл Ул’мех. Посох стукнул по ступени, и спорящие расступились. На белёсом меху главы лежала пыль, один край одежды был разорван.

— Кто может ходить, поможет у завала, — послал старик. — Лекарям нужны вода и свободный проход.

— А верховой? — окликнули сзади, когда Ул’мех повернулся к завалу.

— Пойдёт с нами.

Я поднял голову.

— Сам собирался помочь. Но нападение устроили Красные. Если бы я остался внизу, они всё равно пришли бы за вами.

Ул’мех кивнул.

— Это верно. Ты остаёшься в своём доме, твоя кухня нужна людям. Что делать с защитой, решим, когда вынесем живых. Сейчас прекратите толпиться на лестнице.

Спор стихал не сразу. Саэрн с раненым плечом ещё смотрел на мои руки, прежде чем позволил Бурти увести себя к лекарям. Двое жителей обошли высохшего демона по дальней стороне. Тар’гом ничего им не сказал.

Я помог поднять носилки. У верхнего завала страж уже выбрался из-под плиты, поддерживая за голову мальчика. Тот кашлял каменной пылью. Мы приняли его на ткань и понесли вниз.

Когда я вернулся за следующими, площадку осветило зелёным.

Рид застыл над остатками зверя. Вдоль позвоночника поднялась шерсть, все три хвоста распрямились. Кот попытался сделать шаг, но лапа не коснулась пола. Вокруг неё уже сгущался свет.

— Рид!

Я бросился к нему. На мгновение пришёл знакомый образ полной миски, за которым разлилось сонное тепло. Затем образ погас. Я потянулся к Риду через связь, но различил лишь слабый остаток тепла.

Зелёная оболочка сомкнулась над спиной. Передо мной выросла плотная сфера, закрывшая и Рида, и часть останков. По поверхности шли полосы света. Руку я задержал над оболочкой.

В прошлый раз кот вышел из кокона другим. Сейчас под пальцами глухо шумела незнакомая мне сила.

— Дайте пройти!

Верена протиснулась между стражами, поправляя очки. Зелёная прядь выбилась из узла и липла к щеке. При виде сферы учёная выдохнула, прижала линзу к глазу.

— Началось. Всё-таки началось, — она обошла кокон, присела возле основания. — Силы пятихвостого хватило на настоящий прорыв! Я ведь говорила, в Риде древняя демоническая кровь. Вот она и отозвалась.

Верена сияла, разглядывая потоки через линзу, и я чуть разжал пальцы.

— С ним всё нормально?

— Подожди, здесь переход… Да, поток духовной энергии идёт внутрь стабильно.

Верена вплотную приблизила линзу к зелёному краю, а за её спиной кто-то испуганно отступил. Древко Тар’гома перегородило дорогу любопытным.

— Дальше, освободите место.

— Он же ел Красного, — донёсся посыл.

— Того, кто рвал наших, — Хар’н заслонил кокон от любопытных. — Отойдите от зверя.

Я сел возле Верены на корточки.

— Можно перенести его домой?

— Сейчас лучше оставить здесь, — она показала через линзу нижнюю часть оболочки. Внутри, у самого пола, несколько потоков изгибались вокруг неподвижного центра, каждый возвращался к своему месту.

— Видишь, всё ещё перестраивается. Даже сама оболочка не везде одинаково плотная. При сдвиге потоки могут пересечься. Что тогда случится с Ридом, я не знаю.

Убрать его в Систему хотелось почти до боли. Одно привычное движение, и кот будет в безопасности внутри. Однако переход потребует изменить границу. После того как сам едва удержал вихрь, проверять это на Риде я не собирался.

— Тогда оставим здесь. Ты сможешь остаться с ним?

Верена уже раскладывала возле колена пластинки для записей.

— Смогу. Мне нужны светильник и вода. И чтобы вокруг не ходили.

— Двух стражей поставлю, — Тар’гом оглядел площадку, выбирая место для поста. — Смену пришлю сам.

Я ещё немного посидел возле зелёного света, пока дыхание не выровнялось. Рид спал. Или делал что-то похожее на сон. Тепло из глубины связи не слабело.

— Я скоро вернусь, — я поднялся, держась поближе к сфере. — Рядом останется Верена.

Сфера мерцала, сохраняя медленный ритм.

Следующие часы прошли между завалом и лекарями. Я таскал камни, пока пальцы не начали соскальзывать, потом носил воду. Ученики открыли кухню для раненых и тех, кто остался без жилья. К вечеру у лестницы освободили проход, а на верхнем повороте стражи устроили временную преграду из плит.

С Ул’мехом мы встретились возле недостроенного кольца. Тар’гом слушал доклад охотницы Ир’вы, указывавшей на западный выход. Я дождался, пока она закончит. Старший стражи задержал на мне взгляд.

— Ты просил ещё несколько суток ради одной капли, — тихо послал Тар’гом. — А сегодня бил сквозь пространство. Чему ещё ты там научился?

— Пока самому надо разобраться.

Тар’гом медленно кивнул. Я повернулся к Ул’меху.

— Гхор приказал взять меня живым для Лорда. Все в проходе слышали. Хочу сходить к ним и выяснить, что ему нужно.

Тар’гом повернулся ко мне всем телом.

— Воевать с городом?

— Только разведать. У меня есть маска, Вульфрам берётся её восстановить. Если облик выдержит проверку, смогу пройти под видом Красного.

— Если не выдержит? — Ул’мех прищурился, разглядывая меня.

— Под этим обликом не пойду. Сначала проверю здесь.

Я прислонился плечом к камню. Усталость добралась до поясницы, но стоять на месте было хуже, чем носить воду.

— Они знают вход. Гибель Гхора этого не изменит. Может, Лорд испугается, а может, пошлёт других. Я хочу узнать до того, как у гряды снова появятся рамы. Смогу помешать походу, помешаю.

— Останься до пробуждения кота, — предложил глава. — Ты слишком многое сделал за один день.

Я посмотрел в сторону площадки. Отсюда зелёного света не было видно.

— Верена не знает, когда он проснётся. Ждать столько мы можем не успеть. Я оставлю Рида с ней, если охрана останется.

— Останется, — Тар’гом кивнул в сторону площадки. — Стражи будут охранять Рида.

Ул’мех помолчал, постукивая пальцем по посоху.

— Тогда запрет на одиночный выход для тебя снимаем. Ир’ва покажет путь. Защиту здесь мы восстановим сами, и запасные проходы тоже подготовим. Если придётся уходить, сообщим тебе через дозорных.

Я коснулся металлической вставки кольца.

— Постараюсь достать материалы. Для защиты и для врат. Хочу, чтобы у нас появилась дорога наверх. Сделаю всё, что смогу, чтобы мы вернулись домой.

— Сначала вернись сам, — Ул’мех коснулся моего локтя. — Кухню ученики сберегут.

У порога пахнуло печёными клубнями, и я с трудом сглотнул: только теперь почувствовал, как проголодался. На столах стояли миски, а у дальней стены спали двое детей, укрытые одним полотнищем. Рокан носил воду, Бурти выдавал еду у раздачи, а Тэй’ла молча отодвинула мне порцию и вернулась к плитам.

Я сел на свободный край скамьи. Руки я уже отмыл, но кожа между пальцами всё ещё казалась липкой. Съел оладьи, запил водой. Лишь после этого перестало подташнивать от усталости.

Проверенную пластину положил рядом с маской. По пути Верена осмотрела металл линзой, а страж повторил проверку у верхней арки. Охотничьих меток не нашли. Остаток силы Гхора сидел только в налипшей ткани, которую я снял и сжёг ещё снаружи.

Для работы освободили каменную плиту у окна. Тэй’ла увела младшего из детей подальше от света, а я расстелил ткань, разложив перламутровые части маски. Трещина по левой скуле хорошо просматривалась даже без внутреннего взора. Она разрывала тонкие проводящие линии, оставляя их концы смещёнными.

«Сначала металл, — остановил меня Вульфрам, когда я поднёс ладонь к маске. — Маску пока не грей. Ядро уже целое, не хватало ещё перегревом его угробить».

Фиолетовое пламя охватило пластину. Я удерживал её Духовной Нитью над камнем, понемногу усиливая жар. Края вскоре покраснели, но середина сохраняла форму. Металл с жилы размягчался при таком жаре, при котором обычная пластина уже расплавилась бы.

«Убавь огонь. Прогревай сгиб. Снаружи металл уже размягчился, а внутри ещё холодный».

Я послушался. На изгибе выступила тусклая капля. Вульфрам велел убрать тёмную корку, и я сдвинул её отдельной нитью в каменную чашку. Под ней металл светился без багрового оттенка.

Первую тонкую полоску мы уложили вдоль трещины. Я придерживал перламутр пальцами за холодный край, а старик показывал, куда направлять жар. Слишком сильное пламя заставляло соседние знаки дрожать. Приходилось ослаблять его, немного ждать, затем вновь подводить к повреждённому месту.

Полоска втянулась в разрыв. Сколотые пластины сошлись, однако Вульфрам остановил меня, когда я потянулся за следующей.

«Так ты восстановишь старую форму. Мы можем лучше. Поверни к себе внутренней стороной».

На месте прежних креплений я начал создавать гибкие перемычки. Старик провёл меня по рисунку, связывавшему их с каналами маски. Я повторял путь расплавленной нитью, закрепляя её в мелких углублениях. Несколько раз приходилось возвращаться, потому что при остывании металл тянул соседнюю пластину, изгибая проводящую линию.

«Вот здесь оставь свободнее. Маска должна принимать силу по всему краю».

— Для лица хватало середины.

«Поэтому раньше ты и менял одно лицо. Теперь попробуем развернуть полог вокруг тела. Металл удержит, если ты сам не начнёшь дёргать поток».

Я убавил огонь. Последняя перемычка заняла место у подбородка, соединяя левую половину с правой. По всей внутренней поверхности маски прошёл слабый серый свет, затем погас.

Когда пластины остыли, маска снова выглядела цельной. Только тонкие тёмные линии под пластинами выдавали переделку. Я поднёс её к лицу, прислушиваясь к зародышу Пустоты.

Сила вошла в каналы. Пластины прижались к коже, по шее потянуло прохладой. Представил одного из ловчих, убитых у ручья, с его красной кожей и тяжёлой нижней челюстью. Плечи у него были шире моих; пришлось вспомнить, как они двигались под одеждой. Заодно воссоздал его одежду: поварской фартук среди Красных сразу бросится в глаза.

Полог спустился ниже пояса, охватил ноги.

— Наставник?

Бурти замер с пустой миской. Я поднял руку, и вместо знакомых пальцев увидел широкую красную ладонь с тёмными ногтями.

— Я. Спокойно.

Голос остался моим. Значит, говорить под чужим обликом придётся осторожно. Окликну кого-нибудь по привычке, и вся эта красная кожа может оказаться бесполезной. Бурти поставил миску, подошёл на пару шагов и остановился, вытянув шею.

— Вы стали выше.

Я сделал шаг к стойке. Чужие ноги двигались вместе с моими, одежда складывалась на коленях. Взял миску за край, переставил. Красные пальцы удерживали её без провалов и мерцания. Затем провёл ладонью по столешнице, наклонился за ложкой на полу.

Бурти обошёл меня сбоку.

— Даже когда наклоняетесь, спина другая.

— А теперь нажми на плечо.

Ученик подчинился. Пальцы прошли сквозь видимый край чужого плеча и упёрлись в моё настоящее. Изображение подстроилось под касание, сохранив цельный облик. От толчка пришлось переставить ногу. Вес и сила остались прежними, остановить чужую руку иллюзия тоже не могла. Широкая красная ладонь выглядела так, будто ею можно поднять весь стол, а поднимать пришлось бы моей рукой.

Пройдя кухню, я повернулся в проёме. Рокан отступил от двери, потом сердито выдохнул, узнав мою походку.

— Предупреждать надо.

— Поэтому сначала показываю вам.

Пустота уходила непрерывно. Я остановился, ослабил подачу, и край чужой одежды у колена поплыл. Вернул прежний поток. Облик восстановился.

Вот минимальная сила, при которой держится. От зародыша тянулись два потока. Один питал Систему, другой уходил в каналы маски. Для долгого пути разумнее надевать её ближе к цели.

Я снял полог. Пальцы приобрели прежний вид.

«Работает, — сказал Вульфрам. — Но чужих мастеров среди проверяющих у тебя пока не было».

— Помню. Перед Лордом плясать не собираюсь.

Маску я убрал так, чтобы достать одним движением. Со стойки перенёс в перстень походные бруски, затем проверил флягу. Ир’ва успела показать путь на запад. Нужно идти вдоль низкой гряды до раздвоенной вершины, после неё держаться южнее открытых долин. Места дозоров охотники знали лишь на ближних тропах. Дальше смотреть самому.

Тэй’ла сняла последнюю партию с плиты и подошла ко мне.

— Когда уходишь?

— Сейчас, у верхнего выхода меня пропустят.

Она посмотрела на убранную маску, затем на весло, которое я доставал из-за стойки. Потемневшее дерево было в мучной пыли. Пока стояло здесь, ученики успели заставить его корзинами.

— Значит, наконец полетит?

— Должно полететь, — я стёр пыль с костяных колец и поставил весло у двери. — Проверю снаружи. Кухня на вас. Раненым готовьте отдельно, Верене носите еду к Риду. И занятия не бросайте, занимайтесь хотя бы понемногу каждый день.

Бурти кивнул на записи.

— Продуктов хватит, сегодня ещё принесли от Круга.

— Если понадобится, просите. Кормите и людей, и себя. Стоять у плиты без сна не надо.

Рокан хотел что-то сказать, потёр пальцами неровный край гривы.

— Мы справимся.

Я сжал его плечо, потом коснулся руки Бурти. Тэй’ла обняла меня коротко и крепко, упершись лбом в подбородок.

— Возвращайся. За плитами место оставим.

В доме кто-то позвал добавки. Она отступила, провела ладонью по лицу и вернулась к раздаче.

У сферы стояли двое стражей. Между ними оставили проход к Верене, а остальное пространство огородили обломками перил. Учёная сидела на сложенном полотнище, положив записи на колени. Зелёный свет отражался в очках.

— Всё идёт хорошо, — Верена подняла линзу к оболочке, опережая мой вопрос. — Оболочка уплотнилась, остаётся целой. Внутри сила продолжает двигаться.

Я присел рядом. За светом нельзя было различить даже ухо. Только связь приносила тихое тепло, такое слабое, что хотелось задержать дыхание, прислушаться внимательнее.

— Ты бы видел, какую рожу сделала маска, — я наклонился к кокону. — Сам себя с первого раза не узнал.

Верена улыбнулась, не отрывая линзы от оболочки.

Я осторожно положил ладонь на камень возле сферы.

— Просыпайся спокойно. Я вернусь за тобой.

Посидел ещё немного. Уходить от неподвижного кокона оказалось труднее, чем решать что-либо перед Кругом. Хотелось дождаться знакомого недовольства, толчка в ладонь. Но Рид был занят собой, и торопить его я не имел права.

— Если что-то изменится, я буду здесь, — Верена поправила сбившиеся на коленях пластинки. — До самого пробуждения.

— Спасибо.

Подняв весло, я кивнул стражам. К верхнему проходу пошёл медленно, прислушиваясь к связи с Ридом. На повороте оглянулся. Верена подтянула к себе миску, которую принёс Бурти, и продолжила наблюдение, держа ложку в свободной руке.

За проломом восточной гряды лежал холодный камень. У разбитых рам всё ещё работали стражи, а дальше дозорные следили за долиной. Один махнул мне копьём, показывая свободную площадку.

Я положил весло на землю и подал силу в костяные кольца.

Дерево поднялось на ладонь. Лопасть повернулась и накренилась. Я придержал её ступнёй, затем встал обеими ногами, расставив руки.

Весло накренилось, и камень опасно приблизился к лицу.

Я резко добавил Пустоты и взлетел над грядой.

— Тише! — вырвалось у меня.

Артефакт на окрик не отозвался. Зато стоило ослабить поток, как подъём прекратился. Внизу страж задрал голову. Второй что-то послал ему, но до меня долетел только край чужого веселья.

Прекрасно. Уходил серьёзным человеком, а теперь болтаюсь над входом.

Согнув колени, я перестал дёргать подачу, и крен уменьшился. Попробовал сместить силу к переднему кольцу. Весло медленно, с покачиванием пошло вперёд. При повороте пришлось наклонить тело вместе с лопастью, иначе ноги уезжали из-под меня.

Над грядой тянуло сильнее. Вместе с высотой рос расход, поэтому пришлось осторожно опуститься к скалам, где хватало более тонкой струи.

Проверил зародыш третьего моря. Запас уменьшился после боя и опытов, но внутри ещё оставалась плотная толща Пустоты. Пока я держался на одной высоте, она убывала понемногу. Отток к письменам Системы оставался прежним, а подачу к веслу я мог уменьшать, снижаясь над камнем. Маска лежала выключенной в перстне. По пути буду проверять запас. Если начнёт уходить слишком быстро, сяду и продолжу пешком. Несколько раз прошёл вдоль каменного выступа, меняя направление, пока движения не перестали мешать друг другу.

На повороте руки сами опустились. Я стоял уверенно, чувствуя через подошвы лёгкое дрожание дерева. Позади осталась гряда с огнями стражи. Впереди расходились чёрные долины, над дальними вершинами тускло краснело небо.

Направил весло на запад.

Лопасть ровно разрезала воздух, и скалы внизу поплыли назад. Несколько дней назад я сидел на нём посреди кухни и не мог оторваться от пола. Теперь подо мной прошла расщелина, до дна которой не доставал взгляд.

Я оглянулся на оставшийся позади край и невольно улыбнулся.

Перелетел. Даже ход не сбавил.

Ночь пути на запад подходила к концу. Гряды стали ниже, а долины между ними шире. Раздвоенную вершину я оставил позади через несколько часов после вылета и с тех пор держался южнее открытых мест, как советовала Ир’ва. Дальше знакомых ей троп начинались земли, о которых она знала лишь по рассказам. Туда Круг трижды ходил отбивать жилу. Из последнего похода вернулись двадцать из трёх сотен.

Весло шло без рывков. Снизившись к самым скалам ради экономии Пустоты, я заметил город ещё до выхода на открытый участок.

Сначала показалось, что впереди светится сама гора. Потом за поворотом гряды открылась исполинская воронка в камне. Ступенчатый карьер уходил вниз ярусами шириной с хорошую улицу, на каждом горели огни. Нижние кольца тонули в дыму и рыжем отсвете мастерских, откуда даже сюда доносился стук. Наверху было тише и просторнее: отдельные постройки, широкие площадки, провалы входов в скалу.

Всё понятно без вывесок. Кто выше сидит, тот и хозяин.

Между ярусами тянулись дороги, вырубленные прямо в стенах воронки. Кое-где виднелись подъёмники с грузовыми платформами, которые ползли по наклонным желобам вверх и обратно. В самом центре, на дне карьера, чернел провал, куда сходились дороги нижних колец. Возле края двигались цепочки фигур. Туда спускались рабочие и вооружённые отряды, оттуда выкатывали гружёные повозки.

Похоже, вход в разработки. Прямо посреди города. Удобно устроились.

Я повёл весло ближе и различил на гребне движущиеся точки. По дороге к карьеру шли многочисленные группы, у развилок стояли посты. На двух выступах над верхним ярусом темнели одинокие постройки, скорее всего дозорные башни. Проверять их зоркость на собственной шкуре не хотелось.

Всё, налетался. Дальше пешком.

Уведя весло за гряду подальше от дозорных, я выбрал расселину вне обзора с гребней и опустился на камень. После долгих часов на лопасти я покачивался даже на твёрдом камне, пришлось размять затёкшие ноги. Весло отправилось в перстень, а после глотка из фляги настал черёд маски.

Пластины легли на лицо, по шее потянуло знакомой прохладой. Черты собрал сам: худая красная морда без шрамов и особых примет, которую и через час забудешь. Плечи оставил почти свои. Бурти тогда прошёл пальцами сквозь мнимое плечо до настоящего, а повторять этот фокус в толпе Красных я не собирался. Пусть буду худой, таких не запоминают.

Тем же усилием задал одежду: потёртую накидку и сбитую обувь небогатого Красного из дальнего угла долины. Подняв руки, повернул ладони, наклонился и выпрямился. Облик без единого провала повторял движения тела.

От зародыша тянулись два непрерывных потока: один забирала Система, второй уходил в каналы маски. Толща Пустоты внутри убывала медленно. Вполне терпимо, если регулярно проверять оставшийся запас.

Ну что, пошли знакомиться.

На дорогу к карьеру я вышел из бокового распадка, переждав за камнями первую группу, и пристроился ко второй.

Их было семеро. Впереди шагал широкий Красный с копьём и свёрнутой шкурой через плечо, за ним шли остальные с поклажей. Замыкающий обернулся на мои шаги, смерил меня с головы до ног и задержал взгляд на пустых руках.

Пришлось отвечать беззвучным посылом, как саэрнам: дорога ведёт к городу, иду туда же. Губы не дрогнули, горло молчало.

— Немой, что ли? — замыкающий повернул ко мне голову, поправляя поклажу. Говорил он со скрипом, будто отвык пользоваться голосом.

Я послал согласие, и врать даже не пришлось: рта действительно раскрывать не собирался. Стоит заговорить своим голосом, и маскировке конец прямо на дороге.

— Из каких мест? — обернулся ещё один, помоложе, с обломанным рогом над ухом.

Дальние долины, послал я. Расплывчато, зато пока обошлось без названий, на которых легко попасться.

— А, — молодой тут же потерял ко мне всякий интерес. — Тоже на зов.

На какой ещё зов? Переспрашивать напрямую было опасно, поэтому в ответ ушёл вопросительный образ, короткий, как поднятая бровь.

— Ты в своей дыре совсем ничего не слышал? — скрипучий хмыкнул. — Лорд собирает силу на мохнатых. Нашли их нору. Кто придёт к сбору, тому доля в добыче и мясе. Мы с осени такого не ждали.

— Говорят, наверху уже назначили того, кто поведёт, — молодой кивнул на шагавшего впереди копейщика. — Наши старшие сразу снялись. В поселении остались одни старики.

Я шагал рядом, сохраняя на лице чужое равнодушие. Нора, значит. Доля в мясе. Эти семеро шли за наградой и ещё не знали, что войско уже сходило за своей долей. Остатки похода видел сам: брошенные рамы у пролома, высохшее тело полководца на ступенях. Об этом лучше молчать, ведь немой оборванец, который знает о разгроме раньше городских, до города уже не дойдёт.

Вместо этого я задал посылом вопрос попроще. Где селятся пришлые?

— Куда пустят, — молодой пожал плечами. — Верх не для нас. Верхние кольца поделены со времён первых забоев. Там Лорд и сильные роды. У кого постройка с участком, тот хозяин, за тем и право первенства. Остальные живут при них. Или внизу.

— Наши всегда встают у нижнего въезда, — скрипучий указал вперёд, на дорогу вдоль склона. — В городе без своего угла ты ничей, а ничейных там не любят.

Я пожелал им посылом удачной дороги и добычи. Скрипучий довольно покивал, после чего разговор сам собой угас. Молчаливый попутчик всем удобен.

Дорога вывернула из-за гребня, и карьер открылся совсем близко. Вблизи он давил: стена воронки поднималась слоями, каждый ярус подпирал следующий, у кромки крутились чёрные точки летунов. По главной дороге к верхним воротам тянулись повозки и отряды, там блестело оружие.

Наша группа туда не пошла. Старший с копьём свернул на утоптанную тропу вдоль стены, к боковому рассечению в камне. В глубокой щели пряталась вторая дорога, более узкая, и по ней шли такие, как мы: носильщики с тюками, погонщики при гружёных волокушах, одиночки с пустыми руками. Ни одного блестящего доспеха.

Чёрный вход для тех, кто не хозяин.

Впереди дорога упиралась в постройку с двумя огнями по бокам, возле которой медленно двигалась очередь. Пока мы подходили, снаружи появился отряд охотников с добычей на шестах. Их у постройки вообще не задержали, старший только махнул кому-то рукой.

Сойдя с тропы под предлогом поправить обувь, я проверил зародыш. Запаса пока хватало, облик оставался устойчивым. Красная ладонь на камне выглядела как надо, до последнего тёмного ногтя.

Держится. Теперь бы понять, по каким правилам здесь пускают внутрь.

Я выпрямился и пошёл к очереди.

Очередь стояла плотно. Впереди переминался погонщик при волокуше с тюками, за спиной сопели двое с корзинами на лямках. Постройка у рассечения оказалась приземистой караулкой. Возле неё дорогу перегораживал брус на каменных опорах, рядом стояли четверо стражей в кожаных нагрудниках с нашитыми пластинами. Пятый сидел выше на выступе, положив короткое копьё на колени, и просто смотрел.

Моих попутчиков отделили почти сразу. Скрипучий назвал стражу поселение, брус поднялся, пропуская семёрку в тень рассечения. Прибывшие на зов шли без долгих разговоров. Я к ним не относился, поэтому следом не полез.

Сзади нарастал шум: по наружной дороге к въезду возвращался ещё один охотничий отряд. Впереди трое с копьями, за ними туши на шестах, следом десятка полтора носильщиков с тюками.

— К стене! Освободить дорогу отряду! — рявкнул страж у бруса.

Очередь подалась без второго окрика. Погонщик передо мной рванул волокушу к стене так резко, что тюки закачались.

Старший охотник показал костяной жетон.

— Тринадцать при мне, все заявлены, — бросил он на ходу.

Страж отступил после беглого взгляда, пропуская их без очереди. Мимо проносили шкуры и тёмные туши. От запаха крови я невольно вспомнил гончую, убитую буквально на пороге Грота.

Носильщиков всё же притормозили. Второй страж двинулся вдоль вереницы, тыча пальцем в каждого, а старший охотник шагал рядом, следя за пересчётом. У последнего тюка проверяющий остановился.

— Здесь четырнадцать, а заявлено тринадцать.

Хвост вереницы разорвался. Худой Красный с чужим тюком на плече попятился, переводя взгляд со стража на охотника.

— Я с ними от самой гряды, я нёс…

— Твой? — страж повернулся к старшему.

— Он не мой.

Ближайший к караулке страж ударил копьём снизу вверх, под ключицу. Пришлый ещё падал, а убийца уже выдёргивал древко, упершись ногой в чужое плечо, буднично, как вытаскивают застрявший в бревне инструмент. Раньше тела о камень глухо стукнул тюк. Пятый на выступе даже не привстал.

Очередь не шелохнулась: погонщик передо мной поправил лямку, кто-то позади зевнул.

У меня свело челюсть, и я заставил чужое красное лицо остаться скучающим. Смотри и запоминай. Здесь так пропускают внутрь.

— Забирайте, — страж вытер наконечник о тюк убитого.

Торговец в крашеной накидке вместе с работником подтащил тело к своей телеге и закинул поверх груза. Потом отсыпал стражу у бруса горсть тёмных пластинок.

— Это за груз сверх заявленного, — пояснил торговец кому-то в очереди, перехватив взгляды. — На нижних дворах за свежее дают хорошо.

Пошлина за тело: заплатил и вези наравне с тюками.

Меня замутило. Переведя взгляд на стену рассечения, я дождался, пока отпустит тошнота. Правило простое: при отряде тебя заявляет старший, который за тебя отвечает, а одиночка отвечает сам. К чужой веренице не пристроишься: стража пересчитывает всех до последнего носильщика.

Значит, пойду один, по своей легенде.

Очередь двигалась дальше. Погонщика с волокушей пропустили по жетону хозяина груза, после чего настал мой черёд. Я шагнул к брусу.

Страж возвышался на голову и был вдвое шире меня. Тяжёлый подбородок, шрам через бровь. Он оглядел мои пустые руки и потёртую накидку, задержав взгляд на плечах.

— Кто таков и откуда? Зачем в город?

Без спешки я послал уверенный ответ: дальние долины, малый охотничий лагерь у южных гряд. Лагерь снялся, иду в город за работой. Ни единого звука, только смысл, толкнувшийся к стражу.

— Немой, — скривился тот. — Из какого лагеря?

Я повторил про южные гряды и добавил, что лагерь без имени, снялся после плохого сезона.

— Плохого сезона, — страж опять смерил меня от сбитой обуви до плеч. — Оно и видно. Кости да шкура. Что ты можешь с таким телом? Потаскаешь тюки, переломишься. В забое сдохнешь за смену. Зачем городу ещё один лишний рот?

Я выдержал взгляд. Не задирайся и не гнись, просто стой: хилых здесь презирают, но одним презрением не заколют.

Посылом я назвался поваром, который готовит еду, разделывает туши и работает у котла. Лагерь кормил четыре сезона.

Страж моргнул, потом издал короткий лающий звук, в котором с трудом угадывался смех.

— Повар, — повторил он, обернувшись к напарнику у караулки. — Слыхал? Оно готовит.

Напарник даже головы не повернул, и страж снова навис надо мной.

— Мясо жарить любой умеет, если руки есть. А у тебя и рук-то… — Он поморщился, оборвав себя. — Ладно. Моё дело маленькое, пусть на дворах решают, кому там подыхать.

И на что ты надеялся? Что встретят с почётом? От него требуется направление, остальное сейчас лишнее.

Я шагнул ближе к брусу и посылом уточнил, куда идти тому, кто ищет работу у котла.

— На разделочный двор, к тушам. Там всегда нужны руки, потому что долго они там не живут, — страж хмыкнул собственной шутке. — Возьмут, останешься при деле и при хозяине. Откажут, сразу уходи от стены. Бродяг без хозяина у нас режут ночью, а утром уже никто не ищет.

В памяти всплыла телега. Судьба зарезанных и так ясна. Я повернулся к рассечению и уточнил, где находится двор.

Страж уже терял ко мне интерес. Широким жестом он махнул в глубину рассечения, вниз и влево. Рука с равным успехом могла указывать на двор, провал или все нижние ярусы.

— Иди туда, по запаху найдёшь. Следующий!

Брус поднялся, пропуская меня мимо кровяного пятна, которое никто не собирался затирать. Стены рассечения тесно обступили дорогу, оставив вверху лишь полосу багрового неба. Впереди расширялась дорога, откуда накатывал гул города: железный стук, скрежет камня и рёв вьючных тварей.

Ну что, повар, тебя пустили. Теперь нужны работа и прикрытие, чтобы раздобыть металл, а за одно выяснить, чего Лорд хочет от меня и правда ли готовит новый поход. А без местного «хозяина» следующей ночью мне придётся туго.

Я зашагал вниз, навстречу гулу.

Рассечение выплюнуло дорогу на верхнее из нижних колец. Первым делом я увидел стены, укреплённые костями.

Над дорогой тянулись узоры из черепов и длинных мослов, ряд за рядом, сколько хватало взгляда вдоль яруса. В глазницах стоял тусклый серый свет. Между рядами по скале тянулись каналы огромной старой формации. По ним от черепа к черепу струилась багряная энергия.

По спине прошёл холод. Среди черепов попадались крупные и совсем маленькие. Сколько их здесь? Тысячи, десятки тысяч? Те, кому они принадлежали, когда-то ели, спали, на что-то надеялись, а теперь их кости держат защиту города.

Хватит пялиться. Местные каждый день ходят мимо этих стен, а ты застыл столбом.

Опустив взгляд, я двинулся вдоль края яруса. Внизу раскрывались остальные кольца с дымом мастерских и желобами подъёмников. В центре чернел провал, до которого отсюда предстояло ещё долго спускаться. Я следил глазами за дорогой: с этого кольца широкий съезд вёл на следующее, к развилке у сдвоенных построек. Дальше дорога ныряла под навесы и выныривала у самого дна, где к чёрному краю сходились колеи. Весь путь до дна запомнил.

По ярусу непрерывно тянулся груз. Между волокушами и повозками шли согнутые фигуры с корзинами на спинах. Низшие, мелкие, с потухшими глазами. Они брели вереницами вдоль стены, каждую подгонял погонщик с хлыстом на коротком древке. Один носильщик споткнулся, корзина съехала, и хлыст тут же лёг ему поперёк спины. Потом ещё дважды. Молча выправив груз, низший пошёл дальше со вздрагивающими плечами.

Никто не обернулся, даже другие низшие.

Под накидкой я разжал кулаки, по одному пальцу. Сейчас заступаться нельзя, иначе через минуту вся улица станет выяснять, откуда взялся жалостливый оборванец. Запомни и это.

Рык раздался слева, ближе, чем ожидалось. Из-за поворота между постройками вышла тёмно-рыжая гончая размером с быка. В чёрной гриве на загривке потрескивали искры, жёлтые глаза смотрели прямо на меня. Следом шагал проводник, оставив цепь свободной.

Бежать или тянуться к перстню нельзя. Я продолжал идти прежним шагом, когда гончая поравнялась и сунула морду мне под локоть. Ноздри размером с кулак заходили, втягивая воздух у накидки, пояса и шеи. Горячее дыхание било в кожу под мнимой красной. Хорошо, что не добавил себе ширины: разница между мнимым плечом и настоящим была совсем небольшой. Только от запаха это не спасало. Секунда, затем вторая. Искры в гриве потрескивали у самого уха.

Тварь фыркнула, обдав меня влажным жаром, затем потянула проводника к волокуше с тюками. Я размеренно выдохнул через нос, удерживая плечи на месте. Тревоги она не подняла. Не распознала человека или просто заинтересовалась грузом сильнее? Второй раз добровольно не проверю.

Дальше вдоль яруса тянулись прилавки. Торговый ряд жался к стене между мастерскими. На прилавках лежали шкуры, костяные наконечники, сушёное мясо и глиняная посуда. Я шёл мимо неторопливым праздным шагом, пока взгляд не зацепился за третий прилавок.

Среди крюков и скоб лежал тусклый серый обрезок металла длиной с ладонь. Гранёный скол хранил глубокий серый отсвет, знакомый по вставкам наших недостроенных врат и накладке Гхора.

Сердце стукнуло о рёбра. Спокойно, шаг зеваки должен остаться прежним.

У прилавка я для вида осмотрел крюки, потом взял обрезок. Металл был тяжёлым, холоднее железа на воздухе.

«Он самый. — Вульфрам отозвался прежде моего вопроса. — Чистота ниже, чем в накладке, но жила та же. На сегменты врат пойдёт. Узнай, откуда его берут и почём отдают».

Хотел бы я знать это раньше тебя, старик.

— Руки! — Над прилавком вырос широкий Красный с обожжёнными предплечьями, уже державшийся за рукоять поясного тесака. — Положил на место, вор недобитый. У меня тут не подают.

Я аккуратно вернул металл и без суеты послал, что прицениваюсь и хочу купить.

— Купить, — торговец оглядел мою накидку. Он отпустил рукоять тесака и лениво повёл плечом. — Этот обрезок хочешь? Бери, если наскребёшь. А зачем он тебе, босому?

Пропустив насмешку мимо ушей, я послал следующий вопрос: нужны целые очищенные полосы. Кто их продаёт и сколько просит за полосу?

Торговец хохотнул.

— Полосы, он сказал. — Облокотившись на прилавок, торговец разглядывал меня с любопытством, как говорящую корзину. — Весь металл с разработок делят между собой роды с верхних колец. У каждого своя доля. Полосы отдают только им и тем, кто у них служит. Хоть гору денег принеси, тебе всё равно не отвесят, потому что ты никто и ничей. Понял меня? Сначала хозяин, потом металл.

Я послал новый вопрос: а если самому спуститься туда, откуда идёт металл?

— В разработки собрался? — Он указал большим пальцем за плечо, в сторону провала на дне. — Туда пускают по допуску от владельца забоя, а за каждого отвечает поручитель. Сунешься без бумаги, стража у края спрашивать не станет. Слышал, может, что на корм сбрасывают? Прямо туда, в провал.

Выпрямившись, торговец потерял интерес к разговору.

— Покупай обрезок или уходи отсюда. Ты распугиваешь мне покупателей.

Я отошёл от прилавка и двинулся вдоль ряда, унося две новости.

Нужный металл здесь есть, но одними обрезками врата не собрать. Для сегментов нужны целые очищенные полосы, и помногу.

Значит, стоит искать работу при большом дворе: там о планах Лорда после разгрома узнают раньше дальних долин. Если у хозяина лавки, или как там это здесь называется есть доля в разработках, появится и шанс достать металл. Подобраться к такому поможет моё ремесло. Пусть видят перед собой оборванца: за разделочным столом я покажу, чего стоят мои руки.

Дорога к съезду проходила мимо длинных навесов, откуда тянуло кровью и палёной щетиной. Над крайним поднимался пар.

Разделочный двор. Нашёл по запаху.

Распахнутые ворота я миновал следом за повозкой, поднявшейся по дороге от провала.

В повозке вперемешку лежали короба с рудой и завёрнутые в грубые полотнища туши. У длинного навеса её встретили двое работников и принялись снимать туши и переносить их на разделочные столы.

— Третий ярус, партия сорок вторая! — крикнул возница, оставаясь на месте. — Шесть целых, две половины. Зрелость полная, одна ранняя.

Работник постарше провёл ладонью по свёрткам, черкнул на костяной табличке и махнул в знак приёмки. Возница щёлкнул вожжами. После разгрузки повозка с коробами руды поехала дальше вдоль яруса, к мастерским.

Ни слова о виде зверя, только ярус с партией и зрелость. В Гроте охотники называли добычу прежде, чем сгружали. Здесь всё, видимо, поднимали из одной глубины, поэтому мерили как руду. Местный порядок, привыкай.

На ближнем столе развернули целую тушу. Безволосая, размером с небольшую свинью, со светлым мясом под серой шкурой. Вдоль хребта и на лопатках сидели костяные пластины, гладкие и уложенные чуть внахлёст. Таких я прежде не встречал среди речной или здешней живности. Мало ли что там растёт.

Двор вытянулся между двумя рядами столов под навесами. На перекладинах висели крюки, вдоль проходов тянулись желоба для стока, рядом стояли чаны с водой. Дым с запахом палёной щетины щипал нос; я отвернул лицо и окинул взглядом столы. Десятка два Красных работали без остановки.

— Шарг! Куда сорок вторую, на крюки или в холод? — заорал работник с табличкой в глубину двора.

— Половины в холод, целых на крюки, — Шарг вышел из-за чанов, заняв половину прохода. — Раннюю положи отдельно, я сам гляну.

Говорил он низко и гулко. Красный возвышался надо мной на две головы. Брюхо нависало над поясом, зато плечами он, пожалуй, мог проламывать двери. За поясом висел тесак длиной с локоть, руки до локтей покрывала засохшая кровь.

Управляющий и мясник в одном лице. Вот к нему и пойдём.

Дождавшись, пока Шарг закончит тыкать пальцем в раннюю тушу, я преградил ему дорогу. Прежде чем тот успел меня обойти, отправил посыл: повар, ищу работу, готов сейчас встать к столу.

Шарг остановился и оглядел меня с головы до ног. На тяжёлом лице смешались скука и веселье.

— Повар, — произнёс он. — Немой нищий повар. — Обернувшись к столам, Шарг повысил голос. — Слыхали? К нам повар пришёл!

Двор отозвался хохотом. Один работник стукнул черенком по столу, другой изобразил меня за котлом с оттопыренным мизинцем, вызвав общий восторг.

— Иди отсюда, — Шарг уже терял ко мне интерес. — У меня еда лежит горами. Нужны руки, которые её ворочают, а твои и ложку не удержат.

Я остался на месте и толкнул новый посыл, предложив проверить меня делом. Пусть даст тушу с ножом — я разделаю её или приготовлю мясо, как он пожелает. Если понравится, он берёт меня на работу и даёт место у огня.

Шарг повернулся обратно и теперь смотрел внимательно. Веселья в жёлтых глазах прибавилось, причём нехорошего.

— Проверить делом, — повторил он. — Ладно, оборванец, принимаю. Но добавлю своё, чтоб честно было. Испортишь тушу или твоя стряпня мне не понравится, убью тебя этим тесаком прямо на столе. — Ладонь легла на рукоять. — А остатки скинем в провал на корм. У нас добро не пропадает.

Шарг постучал пальцем по столешнице, будто уже прикидывал, как уложить меня среди туш. Работники согласно покивали.

Милые люди, хоть меню им пиши. Повар дня.

Тесак пугал меня мало. Если начнётся драка, у двора появятся заботы серьёзнее одного повара. Только после неё придётся бежать из города. разрушив все планы. Значит, готовлю так, чтобы вопрос о расправе не возник.

Готовить я умею. Здесь точно не самозванец.

Получив мой согласный посыл, Шарг ухмыльнулся во всю пасть и махнул работникам.

— Дайте ему мелкую из сорок второй и нож. Похороны за мой двор!

Снова прокатился хохот. На свободный стол шлёпнули самую мелкую тушку из партии, размером с поросёнка, с такими же пластинами вдоль хребта. Рядом положили нож.

Взяв его, я провёл большим пальцем поперёк кромки. Тяжёлый клин для рубки, кромка толстая, а на рабочих участках замятая. У пятки кромка загнулась вправо, ближе к середине — влево. Кость перерубить получится, для разделки нож не годится.

— Что, не нравится? — Шарг наблюдал с явным удовольствием. — Инструмент такой же, как у всех. Или повару подать особый, с ручкой из кости девицы?

Отвечать я не стал. Оглядев соседний стол, посылом попросил у ближнего работника второй такой нож. Тот заржал, однако просьбу выполнил: похороны обещали быть интересными.

Второй нож лёг в левую руку обухом вверх. Для дела подходила твёрдая грань без зазубрин. Когда мусата нет, кромку можно править об обух другого ножа.

Я приложил лезвие к обуху под острым углом, коротко и жёстко протянув замятый участок у пятки.

Клац.

Разговоры у ближних столов притихли. Перевернув нож другой стороной, я выправил середину.

Клац. Клац.

Ещё две протяжки прошли ближе к кончику, с обеих сторон.

Клац. Клац.

Всего пять движений, каждое с перехватом. Я осторожно проверил кромку подушечкой пальца: загнутые участки выпрямились. До настоящей остроты этому железу далеко, зато теперь оно будет резать вместо того, чтобы мять.

— Это что за фокус? — один из работников вытянул шею из-за моего плеча, разглядывая лезвие.

Я вытер лезвие краем полотнища, в которое была завёрнута тушка, затем натянул ткань и надрезал её у края. Нож прошёл чисто, оставив за собой ровный разрез. Теперь инструмент годился для работы.

Возле стола становилось тесно: работники подтягивались от чанов и крюков, бросая свои дела. Шарг стоял со скрещёнными руками, без улыбки следя за ножом.

— Кромку выправил, — произнёс он себе под нос. — Об обух. Хм.

Теперь тушка. Её привезли выпотрошенной, со вскрытым и вычищенным ещё внизу брюхом. Я положил ладони на серую шкуру, прошёлся от головы к хвосту и пальцами прочитал скрытое от глаз. Пластины сидели поверх шкуры на отдельных хрящевых подушках, между которыми прощупывались мягкие дорожки. Лопатка прощупывалась легко, плечевой сустав располагался ниже, чем у свиньи. Дальше я нашёл края мышц и суставные сгибы. Строение знакомое, можно разделывать.

Сначала я снял пластины, одним точным движением подрезая хрящевую подушку под каждой. Двенадцать штук легли ровным рядом.

— Гляди, — работник за спиной тронул соседа за локоть и кивнул на снятые пластины. — Каждую одним движением.

Следом шкура. Разрез от горла вниз, и она пошла за ножом одной линией, без пилящих движений. Я снял её с боков двумя пластами, подрезая изнутри, затем свесил оба через край стола. На обоих сохранилась даже тонкая шкура у сгибов ног. За такую работу скорняк спасибо скажет, если здесь вообще водятся скорняки.

Дальше руки вспомнили всё сами. Передние ноги отошли по мышечному шву под лопаткой, без ударов по кости. Каждую заднюю ногу я отвёл в сторону, вскрыл сустав и подрезал связку. Хруст, поворот, и окорок отделился целиком. Вырезку вынул двумя длинными движениями, после чего отложил на чистый край. Самая нежная часть, ради которой затевался спектакль. Рёбра отделил у позвоночника. Затем перерезал хрящи у грудины и разделил рёберные части на одинаковые пластины.

Вытерев нож, я отступил на шаг. Отдельно лежали ноги с окороками, рядом рёберные пластины и вырезка. Ни осколков, ни рваных краёв, стол почти сухой.

Наступила такая тишина, что было слышно, как капает вода из чана.

Шарг подошёл и поворошил куски пальцем. Поднял окорок, быстро осмотрел сустав, вернул на место. Потом взял рёберную пластину и посмотрел вдоль хряща на просвет.

— Аккуратно, — признал он, однако сразу пожал плечами. — Велика ли наука? Любой из моих так порежет, если дать ему день и постоять над ним с прутом. Резать ещё не значит готовить, оборванец.

Шарг шлёпнул на чистый край стола вырезку и придвинул ко мне.

— Вот твоё дело. Приготовь так, чтобы мне понравилось. Огонь найдёшь у дальнего навеса. — Наклонившись ближе, Шарг обдал меня запахом старой крови. — А я пока выберу на столе место под тебя.

Я чуть откинул голову, чтобы вдохнуть подальше от его лица, и взял мясо. Работники загоготали, хотя смеялись уже не все и не так дружно.

Цельной вырезки под тонкой плёнкой хватит на пробу с запасом. В Гроте больше месяца приходилось колдовать над клубнями с грибами и водяной зеленью, придумывая, как досыта накормить травоядных. За это время никто ни разу не грозил зарезать меня за пересоленный суп.

Теперь передо мной лежал лучший кусок мяса на дворе, а от будущего стейка зависело, доживу ли я до ужина.

Соскучился по мясной кухне, говоришь?

До дальнего навеса я не дошёл и десяти шагов.

— Погоди, — Шарг махнул лапой одному из работников. — Жаровню к столу. Хочу видеть, как оно там колдует. Похороны доставим прямо к месту.

Двор охотно загоготал. Ну и ладно, мне так даже удобнее: стол с водой рядом, зрители уже в сборе.

Жаровню приволокли вдвоём. Широкое каменное корыто на ножках доверху заполняли угли с рыжими прожилками. Следом к жаровне явился местный повар, и он мне сразу не понравился.

Жилистый Красный носил засаленный фартук, а полголовы занимала выжженная плешь, будто когда-то он сунулся ею в собственный огонь. Повар глянул на вырезку в моих руках, затем на Шарга и всё понял без пояснений.

— Я кормлю этот двор уже четыре года! — Голос у повара оказался высоким, режущим. Плешивый смотрел только на управляющего, а я для него за этим столом не существовал, как не существует таракан до той минуты, пока не пробежал по тарелке. — А ты подобрал немого с дороги и даёшь ему лучшую вырезку? Он её загубит, а виноват потом кто? Повар. Гони его, пока мясо цело.

Вот, значит, чьё место я пришёл занимать. И он это тоже сообразил.

Шарг устроился на колоде у стола, сложив ручищи на брюхе, и кивнул мне на вырезку.

Плешивый заткнулся, однако остался у жаровни и, скрестив руки на груди, пристально следил за каждым моим движением.

Оглядев припасы под навесом, я мысленно обратился к ближнему работнику:

— Принеси животный жир и крупную соль. Ещё нужна широкая посудина с крышкой, чтобы выдержала жар.

Принесли горшок с застывшим жиром и каменную посудину с щербатой крышкой. Следом появились крупная серая соль и широкое блюдо. Решётка нашлась на жаровне, щипцы висели рядом на крюке. С таким набором жить можно.

Я занялся мясом, снимая с вырезки серебристую плёнку одним длинным потягом и подрезая её кончиком ножа. При жаре плёнка стягивает кусок винтом, а мне такого не надо. Чистым краем полотнища обсушил поверхность: влага мешает ей румяниться.

Запеку в соляной оболочке. Для здешней жаровни с её дикими углями лучшего способа сейчас не придумать.

Вырезка легла на решётку над серединой углей.

Мясо зашипело, потянул аромат жареного, и работники у столов начали оборачиваться.

С нижней стороны одна за другой сорвались первые капли жира.

Угли вспыхнули, будто в них плеснули масла. Рыжее пламя с зелёной каймой выстрелило сквозь решётку и лизнуло мясо снизу. Ах ты ж, щипцы уже были в руке. Я сдёрнул вырезку на чистый край стола, прежде чем огонь успел вцепиться как следует.

Ничего себе уголёк: у нас от трёх капель так яростно не полыхает.

— Ты это видел? — Плешивый вскинул обе руки, поворачиваясь всем телом к Шаргу. — Огня нашего не знает, сжёг кусок, как я говорил. Гони его, чего ещё ждать?

Спокойно, сперва посмотрим, что там получилось на самом деле.

Я повернул вырезку низом вверх. Вдоль одного края тянулась подгоревшая полоса, но углём мясо ещё не стало. Нож снял подпал тонкой стружкой, почти не задев мякоть. Горелое бессмысленно прятать соусом или наглостью, потому что горечь вылезет в первом же куске. Проще срезать подпал, не жадничая.

Шарг молча наблюдал за мной, и его внимание нравилось мне куда больше крика плешивого.

Хорошо. От местного угля жир вспыхивает, поэтому разведём их по разным углам.

Щипцами я сгрёб основную массу углей к дальнему торцу жаровни. У ближнего остался тонкий тлеющий слой, рядом с которым расчистил широкую полосу голого камня. Туда будет стекать жир, ведь гореть там нечему. Получились зоны сильного и слабого жара. Так работает любой мангальщик после первой сгоревшей курицы.

Дальше короткими подходами. Я вернул вырезку на решётку над сильным жаром, положив её более сухим боком. Восемь секунд, поворот, затем ещё столько же. Когда снизу собиралась капля, кусок уходил на слабый жар, ближе к голой полосе. Жир стекал на камень, после чего мясо возвращалось к сильному жару. Корочка ложилась без тёмных пятен, сторона за стороной. Ореховый цвет и запах уже заставляли половину двора втягивать воздух.

Сняв обжаренную вырезку, я покрыл её тонким слоем размягчённого жира. Пару ложек чистого топлёного жира заранее отложил в плошку у тёплого края жаровни, чтобы он разошёлся и пригодился при подаче. Соль смешал в посудине с водой. Промятая до состояния мокрого снега масса хорошо лепилась, держала форму. На соляную подушку я поставил кусок, облепил сверху и с боков, затем огладил ладонями плотный белый холм. Жир остался внутри, соль снаружи, так что мясо дойдёт без открытого пламени.

— Он её солью закопал. — Плешивый на мгновение задохнулся, а затем сорвался на крик. — Шарг, он прячет сырое мясо. Сгубил вырезку, теперь хоронит, чтобы никто не увидел. Отдай его мне, я разделаю обманщика при всех.

Шарг неторопливо перевёл жёлтые глаза с соляного холма на меня. Пора вмешаться, пока плешивому слишком не понравилось звучание собственных угроз.

— Ты хотел попробовать мою стряпню, Шарг. Дай закончить. Соль я сниму перед подачей, а потом сам решишь, сгубил я вырезку или нет.

— Складно поёшь для немого, — Шарг шевельнул пальцем в сторону плешивого. — Ты отойди от жаровни и закрой пасть. Я обещал убить его, если стряпня окажется дрянью, значит, сам убью. Пока пусть хоронит.

Плешивый отступил на два шага, продолжая сверлить меня взглядом. Пусть старается, дырку в соли всё равно не просверлит.

Посудину я перенёс на решётку над слабым жаром, поставив краем над голой полосой. Жар теперь приходил сбоку и снизу вполсилы. Щербатая крышка села неплотно, через зазор выходил лишний пар. Несколько тлеющих углей легли сверху, чтобы тепло шло и от верха. Походная печь из подручного. Оставалось ждать, прислушиваясь.

Двор затих. Из-под крышки тянуло духом жареной корочки и топлёного жира. Один из работников у чанов сглотнул так, что услышали все.

Стоя у жаровни, я порой сдвигал посудину и менял угли на крышке. Готовность я определял по тихому шкворчанию в соляном коконе, силе углей и прошедшему времени. Вырезка была небольшой, толщиной в два пальца. На таком жару ей нужно немного времени, а передержишь, середина посереет. Руки всё помнили, пожалуй, дольше головы.

Когда шкворчание стало ленивым и редким, я снял посудину с решётки. Прошло именно столько времени, сколько требовалось такому куску. Под крышкой соляной холм уже схватился плотной коркой, потемнел по гребню и отдавал жаром.

— Уже всё готово? — Шарг поднялся с колоды. — Ломай свою скорлупу и подавай.

— Резать пока рано. Мясу надо немного полежать, иначе сок вытечет на блюдо.

— С огня снял, значит, готово. — Шарг наклонил тяжёлую голову. — Я велел подавать.

— Неповиновение! — Плешивый рванулся вперёд, растопырив пальцы с тёмными когтями. — Хозяин велел подавать, а оно кочевряжится. Отдай его мне, Шарг. Я вскрою его этими когтями и выпью силу досуха, при всём дворе.

— Вот теперь разговор пошёл, — управляющий ухмыльнулся во всю пасть. — Заберёшь его, если стряпня окажется дрянью.

Плешивый довольно облизнулся. Милый двор, каждый час новые условия.

Нож я положил рядом с посудиной.

— Ещё тридцать секунд, Шарг. Я для тебя готовлю и хочу подать как следует. Мясо дойдёт, и сразу разрежем.

— Жди свои тридцать, — буркнул управляющий. — Только уговор в силе.

Оставалось ждать под их взглядами. Шарг смотрел скучающе и голодно, плешивый — с ненавистью. Секунда за секундой. Двадцать. Тридцать. Этого достаточно.

Обух ножа расколол корку. Соль сошла крупными пластами, после чего я снял размякший жировой панцирь и смахнул налипшие крупинки. Очищенная вырезка легла на отдельное блюдо. Под слоем жира выступил светлый сок, который ни разу не касался соли. Я бережно собрал его с чистой посуды, смешал с отложенным топлёным жиром и обмазал мясо сверху. Глянец лёг, как лак на дерево.

Я поставил блюдо перед Шаргом и отступил от стола.

Управляющий вытащил из-за пояса тесак, поглядел и отложил. Затем взял со стола нож поменьше, тот самый, который я выправил, и коротко хмыкнул. К вырезке Шарг примерился с таким лицом, будто собирался пилить кость. После соляного холма внутри явно ожидалась пересушенная подошва.

Лезвие вошло в мясо без усилия и показалось с другой стороны.

Шарг застыл, затем повёл ножом ещё раз, отделяя первый ломоть, и поднял его к глазам. Срез оставался розовым от одной корочки до другой, сок выступал мелкими каплями вместо лужи.

— Есть-то можно? — спросил управляющий, так и не повернув головы.

Я подтвердил уверенным посылом и добавил, что лучший кусок находится в середине.

— Из середины, — эхом повторил плешивый, подаваясь вперёд и вытягивая шею. — Сомневается хозяин. Слышите, он сомневается!

Отрезав ломоть из середины, Шарг отправил его в пасть и надолго замолчал.

Шарг медленно жевал, прикрыв глаза. Во дворе стало слышно потрескивание углей. Потом его верхняя губа поползла вверх, обнажая клыки. Оскал ширился с каждым движением челюстей.

Плешивый расправил плечи. Для него приговор уже прозвучал.

— Хозяину не понравилось, — почти пропел повар и выпустил когти на всю длину. — Я же говорил. Иди сюда, немой.

Он двинулся ко мне вдоль стола, словно к уже разделанной туше.

Я отступил на полшага, освобождая руки. За спиной жаровня, справа стол, слева проход к воротам. Если ударить плешивого о край столешницы, он перекроет дорогу остальным на пару вдохов. Дальше — острога из перстня, Пламя по ближайшим и через ворота, пока Шарг не поднялся с колоды. Прикрытие во дворе сгорит, до металла я уже не доберусь, зато останусь жив.

Повар занёс когти для удара снизу, под рёбра. Я сместил вес на заднюю ногу, готовясь встретить его запястье и развернуть тело поперёк прохода.

Однако дотянуться плешивый не успел.

Лапа Шарга на замахе перехватила его запястье, как полено.

— Куда полез? — Управляющий оскалился ещё шире. — Я так скалюсь, когда жрать хочется. А после этого куска хочется ещё.

Плешивый успел только повернуть к нему голову. Второй лапой Шарг ударил снизу вверх, под рёбра, погрузив когти в чужое тело по самые костяшки.

— Хозяин… — Плешивый дёрнулся раз, потом снова.

От раны к плечу Шарга толчками потянулось тусклое багровое свечение, следуя ритму слабеющего сердца. Тот самый способ, досуха. За несколько секунд повар обвис, усох на глазах. Когда управляющий разжал лапу, тело, лёгкое, словно связка хвороста, стукнуло о камни двора.

Меня даже не замутило, и это оказалось самой скверной новостью за день. Видимо, уже привыкаю.

— Выбросьте с отходами, — бросил Шарг. Равнодушно вытерев когти о фартук убитого, он вернулся к столу.

Следующий ломоть управляющий отрезал крупнее первого, тщательно прожевал, после чего потянулся за третьим. Только тогда его взгляд вернулся ко мне.

— Я жру мясо дольше, чем ты живёшь, — Шарг отрезал ещё один ломоть. — Лучше этого нигде не пробовал. — Жёлтые глаза сузились. — А эта падаль четыре года кормила меня подмётками при тех же тушах и углях. Знал бы раньше, что бывает так, выпил бы его ещё тогда.

Вот она, справедливость двора. Плешивого убили, потому что нашлась замена получше, а бросок на меня только дал повод. Запомним эту кухню.

— Будешь моим поваром, — Шарг ткнул в меня пальцем, жирным от сока. — С утра готовишь мне, получаешь жратву и койку при дворе. Сваришь дрянь, ляжешь рядом с ним. — Палец качнулся к телу, которое двое работников уже волокли к телеге с отходами. — Ты всё понял?

В ответ ушло спокойное согласие, без благодарностей. Благодарить было не за что, ведь поваров здесь брали и убивали по одному правилу.

— Раз ты теперь мой повар, тебе полагается имя, — Шарг вытер пальцы о край фартука. — Пока был ничейным, мог ходить без него. А мне надо знать, что орать через весь двор. Как тебя звать?

Настоящее имя отдавать Красным я не собирался. В памяти всплыл повар, который тоже строил кухни на крике, угрозах и чужом страхе. Правда, работников он хотя бы не выпивал досуха.

Рамзи, послал я.

— Рамзи, — повторил Шарг, проверяя имя на языке. — Ладно. С утра ты повар Рамзи. Сваришь дрянь — имя освободится вместе с койкой.

Подходящее имя. Красные, жаровни, повара отправляются на телегу с отходами. Адская кухня уже имелась. Теперь у неё появился свой Рамзи.

— Стойте, — Шарг окликнул работников у телеги. — Кошель с него тоже снимите.

С пояса убитого срезали потёртый кожаный мешочек, и управляющий бросил его мне через стол.

— Вот твоя награда. Он собирался выпить тебя, забирай его добро.

Внутри глухо стукнуло. Распустив завязку, я вытряхнул шесть тёмных пластинок, таких же, какими торговец у бруса платил страже пошлину за тело. Первые местные деньги достались в наследство от Красного, который час назад требовал моей смерти.

— Жалование положу, — продолжил Шарг, отрезая очередной ломоть. — Пластинка в день. Учётчик выдаст её вечером после работы, а еда с койкой идут отдельно.

Работник с костяной табличкой, утром принимавший сорок вторую партию, подошёл на кивок хозяина. Из поясной сумки он достал ещё одну пластинку, плоскую и костяную, с грубо вырезанным тесаком, после чего протянул мне.

— Это знак двора, — учётчик протянул мне костяную пластинку. — Носи при себе и показывай на ярусах, если спросят, чей ты. В разработки знак не пускает. В чужие дворы тоже.

Знак отправился за пазуху, отдельно от кошелька. Деньги — добыча, их могут отнять, тогда как потерять прикрытие было куда опаснее.

Шарг доел вырезку, собрал пальцем остатки сока с блюда и поднялся.

— И вот ещё что, повар. — Он навис надо мной, дыхнув жареным мясом вместо старой крови. Чем не прогресс? — Твои толчки в голову годятся для двора. Наверху ходят высшие легиона. Толкнёшь такому свою немоту в голову, и он оторвёт её целиком, даже разбираться не станет. Повар без головы мне ни к чему, так что почини глотку.

Ответ я послал по легенде, заготовленной ещё в дороге. Горло разбито ударом, немота временная и скоро пройдёт.

— Вот пусть проходит быстрее. — Шарг уже отворачивался к чанам. — Проводи его, покажи жильё, — бросил он учётчику.

Учётчик кивнул на проход между навесами, велев ждать там. Я отошёл в сторону с кошельком мертвеца, знаком двора и новой заботой. Шарг прав, хотя не знает насколько. Маска прячет морду, тело и тряпки, но голос под ней остаётся человеческим. Одна громкая фраза при чужих, и никакой знак не спасёт, так что до утренней смены глотку придётся действительно «починить».

Покинуть двор сразу не получилось: учётчика ждала приёмка. До конца работ он встречал повозки снизу и черкал по табличке, пока я сидел в стороне с миской обрезков и лепёшкой, обещанной едой двора. После ночного перелёта и дня на ногах желудок бурчал громче всего вокруг, поэтому я съел всё до крошки, а миску вернул к чанам. К жилью мы двинулись вечером, когда багровое небо над воронкой стало темнеть.

После назначения и премии я, честно говоря, надеялся хотя бы на отдельную каморку с дверью. Дверь сейчас была нужнее жалования: за ней можно запереться и заняться маской.

Учётчик привёл меня к бараку у стены яруса, затем толкнул дверь.

Внутри стояли двенадцать коек в два ряда, разделённые проходом. Под потолком чадил одинокий светильник. Работники двора вповалку лежали на местах, храпели или резались в кости на одеяле, а двое переругивались через весь барак. Воздух густо настоялся на поте и старой соломе.

— Третья койка слева твоя, — учётчик указал пальцем. — Прежнего жильца сегодня выпили, так что место освободилось.

Прекрасно. В придачу к кошельку мертвеца досталась его койка.

Посылом я спросил про комнату. Повару хозяина полагается хотя бы она?

— Полагается то, что Шарг сказал, — учётчик пожал плечами. — Он сказал про койку, а комнатами распоряжается сам. Кладовые с хозяйственными помещениями не занимать, за это спрашивают.

Понятно. О переселении придётся говорить с Шаргом, причём уже завтра. Снимать маску в этом муравейнике опасно даже под одеялом: тут ворочаются, встают по нужде, подглядывают от скуки.

Посылом я уточнил, обязательно ли ночевать здесь.

Учётчик посмотрел на меня с первым за вечер проблеском интереса.

— Брезгуешь? — Он хмыкнул. — Двору без разницы, где ты дрыхнешь, лишь бы к рассвету стоял на кухне и работе не мешал.

Следом я попросил полотнище с верёвками. Под навесом у дальней стены был свободный угол, где можно повесить гамак.

— Гамак, — повторил учётчик, пробуя чужое слово на языке. — Возьми из тюков старое и порванное. За целое спрошу полную плату, а койка всё равно остаётся за тобой.

Забрав полотнище и верёвки, я вышел во двор. Подходящий угол нашёлся под навесом, вдали от барака и близко к кухне. Сверху крыша, сбоку штабель пустых коробов прикрывает от взглядов. Опорные столбы держались крепко, гамак выдержат. Для сна место годилось, а для работы с маской уже нет. Навес просматривался с двух сторон, так что любой ночной посетитель жёлоба увидит лишнее.

Сперва нужен разговор. Отойдя к стене, я сел на короб и потянулся мысленной речью внутрь.

Вульфрам, есть дело.

«Слышал я приказ Шарга, — старик отозвался с привычным ворчанием, будто его оторвали от созерцания собственного величия. — Весь двор слышал. Твоя немота трещит по швам. Утром станешь к котлам, и после первого же „подай-принеси“ тебя понесут к телеге с отходами».

Спасибо за картину, хотя я и сам догадался. Посылы для кухни не годятся, поскольку тянут силу из Первого моря, которое за день болтовни у котлов опустеет. Нужен голос, подходящий моей красной личине.

«Есть подходящий приём, — оживился Вульфрам. — Прямое преобразование звучания. Говоришь своим горлом, а сила на выходе перекраивает звук. В молодости я так веселил учеников, изображая наставника. Научу за вечер, парень ты рукастый».

И что расходует этот приём?

«Силу Второго моря, из Первого его вести нельзя».

Вот именно. Загибая пальцы, я разложил для старика известные ему вещи, которые он привычно оставлял мне. Второе море тает от любой серьёзной техники. Его пополнение через преобразование Пустоты обходится слишком дорого для запаса, а Пустота уже идёт на Систему и основной полог маски, причём оба этих потока постоянны. Пару фраз твоим приёмом переживу, но рабочий день под окриками Шарга высушит меня раньше любого повара.

«Хм. — Старик взял паузу, потому что вслух признавать мою правоту не любил, а затем просто сменил русло мысли. — Самому тебе пришлось бы вести преобразование силой Второго моря. Но если закрепить рисунок в маске, работу возьмут на себя руны, а питать их можно напрямую Пустотой. Нужны две: слушающая поймает твой голос, затем передаст преобразующей, которая перекрасит звук. Обе сядут рядом с каналом полога и получат короткую ветку от линии питания. Основной полог останется на собственном потоке, а руны на своём. Слушающую придётся постоянно питать Пустотой, чтобы она воспринимала звук. Расход выйдет скромным. Только маску надо снять, а рисунок наносить проводящим металлом. Остаток накладки Гхора целиком ушёл на корпус и повреждённые каналы при прошлом ремонте, так что свободного металла у тебя нет».

Из кошелька плешивого на ладонь высыпались шесть тёмных пластинок. Проводящий металл, которого у меня якобы нет. Или всё-таки нашёлся?

Ну-ка, взгляни внимательнее.

Поворачивая пластинки под тусклым светом двора, я поднёс их к глазам. Вульфрам долго изучал металл моим зрением и тем особым чутьём, которого у него не отобрала бы даже вторая смерть.

«Любопытно. В сплаве есть примесь металла жилы, грязная и битая, вперемешку с дрянью. Сама жила та же. Если выжечь лишнее без потерь, на сами две руны материала хватит. Совсем впритык. А соединения придётся прижимать к старым каналам — на полный рисунок металла уже не останется. — Старик поспешно добавил, упреждая мои мысли: — На врата даже не смотри. Для сегментов эта грязь не годится по чистоте и количеству».

Значит, уйдёт вся премия. На шесть пластинок можно купить одеяло с нормальной миской или подкупить учётчика ради тихого угла. Между прочим, это жалование за шесть дней.

Или голос.

Смешной выбор, если честно. Должность с оплатой уже получена, только немой повар быстро её лишится. Хватит первого высшего или неожиданного окрика. Без голоса я не заговорю о жилье, не подберусь к тем, кто имеет долю в разработках, а двигаться надо выше. Эти пластинки окупятся за неделю.

Решено. Тратим всё. Я ссыпал деньги обратно в кошелёк, отдельно проверив за пазухой знак двора. Он оставался на месте.

«Тогда ищи укрытие, — деловито отозвался Вульфрам. — Тебе нужен камень за спиной и место без чужих глаз. Там снимешь маску, разложишь снаряжение, а дальше я поведу. Поторопись, очистка металла займёт много времени».

Я осмотрел двор медленно, угол за углом. Навес и барак, кухня с чанами, затем ворота. Всюду ходили, спали либо могли появиться в любой момент, поэтому подходящей норы внутри двора не было.

Придётся поискать снаружи.

Полотнище с верёвками осталось свёрнутым на коробах, повешу его после возвращения. За ворота я выскользнул, когда двор окончательно затих.

Ночная улица яруса жила вполсилы. Огни горели через один, груз больше не двигался, только редкие одиночки шагали по своим делам вдоль стены с черепами. Серый свет в глазницах теперь казался ярче. Я шёл не ускоряя шага, поскольку спешащий ночью чужак сам напрашивается на вопросы.

Впрочем, вопросы нашли меня и без спешки.

— Стоять на месте.

Из тени бокового прохода вышли трое с копьями. Приземистый старший с костяной пластиной на груди встал у меня на пути, двое остальных разошлись по бокам. Грамотно расходятся, между прочим.

— Работы кончились. Чей ты и зачем бродишь между дворами?

Я послал ответ, что служу новым поваром у Шарга с разделочного двора, а в общей спальне слишком шумно, поэтому ищу тихий угол.

— Немой. — Старший переглянулся со спутниками. — Повар Шарга. Только сказать можно что угодно. Пойдём к посту, там разберутся, чей ты. Глядишь, к рассвету выяснят.

А мне с рассветом вставать к котлам, причём до смены предстояла вся работа с маской. «Разбирательство» на посту было последним местом, где следовало светиться свежему пришлому.

Медленно, избегая любых резких движений, я достал из-за пазухи костяной знак с вырезанным тесаком и показал его на раскрытой ладони.

Старший наклонился, повернул пластинку к ближайшему огню, даже не забрав её у меня.

— Двор Шарга, — старший сразу потерял ко мне интерес. — Ладно. — Копьё качнулось к тёмной громаде ниже по ярусу. — Не подходи к грузовому двору. На ночь его запирают, а возле него чужих не любят. По общей улице ходи сколько влезет.

Тройка скрылась в своём проходе, сразу потеряв ко мне интерес, и боковые даже не оглянулись. Есть хозяин, значит, есть с кого спросить. Остальное их уже не касалось.

Я глубже убрал знак за пазуху, проверив ладонью, надёжно ли он лёг. Утром у бруса был ничейным, которого дозволялось заколоть и продать с телеги, а теперь стал чьим-то. Кусок кости с тесаком отделял работника от туши.

Место нашлось через сотню шагов, на открытой общей улице вдали от запертого грузового двора. Ниже дороги лежала площадка, заставленная каменными плитами под погрузку. Плиты стояли на рёбрах, рядами выше моего роста, а между двумя рядами темнел карман шага в четыре, с камнем за спиной и одним узким входом. Ни с дороги, ни с верхних ярусов его было не разглядеть. Я обошёл площадку кругом и постоял, слушая. Ни шагов, ни голосов, только далёкий стук из нижних мастерских.

Лучшей норы этот город сегодня мне не предложит. Сойдёт.

В каменном кармане я ещё раз прислушался, сел спиной к плите и снял маску.

Прохлада основного полога стекла с шеи, гася облик. Впервые за сутки пальцы коснулись собственного лица, которое, надо же, осталось на месте.

Из перстня появились малый светильник, направленный в глубину, чашка для окалины и инструменты с прошлого ремонта. Маска легла пластинами вверх. Синеватый перламутр пересекали линии прежнего ремонта, в глубине оставалось целым ядро. Рядом тянулись старые каналы с гибкими перемычками, последняя проходила у подбородка.

«Ну, к делу. — Вульфрам основательно устроился у меня в голове, мастер у собственного горна. — Начнём с металла. Держи пластинку Нитью и грей Пламенем с края. Дрянь пойдёт коркой, снимай её отдельной нитью в чашку. Работай без спешки, потому что перегрев уничтожит примесь жилы вместе с грязью».

Духовной Нитью я подхватил первую пластинку и удержал над ладонью. Пламя Фиолетовой Бездны я подал тонким язычком, питая его душой и ощущая привычную тяжесть за грудиной. Металл поплыл, по поверхности выступила тёмная пена. Второй нитью я виток за витком снимал её в чашку, пока в капле не остался чистый серый отсвет, знакомый по накладке Гхора.

От целой пластинки осталась капля со спичечную головку.

Под светильником она вращалась на нити, показывая, что здесь ходит по рукам. Щепоть настоящей жилы утопили в массе дряни.

Со второй пластинкой управился легче, приноровившись к нагреву и съёму пены. На четвёртой дыхание попало в ритм Пламени. Спустя час переплавились все шесть пластинок, спина затекла, а чашка наполнилась тёмной грязью. Над ладонью висела серая капля величиной с некрупную горошину. Вся моя премия, шесть дней чужого жалования, уместилась в одну горошину.

«Переходим к рисунку. — Старик развернул перед моим внутренним взором схему из двух рун с соединениями и привязкой к питанию. — Слушающую поставим у нижнего края, преобразующую рядом. От линии основного полога проведём к ним собственную короткую ветку питания».

Я примерился, оценил длину линий и остановился.

На сами руны металла хватало. На соединения по полной схеме — уже нет: линии тянулись через половину пластины. Если укладывать рисунок как есть, горошины достанет на первую руну, а вторую замыкать будет уже нечем.

«Так, погоди. — Пауза затянулась. — Рисунок проверенный, я по нему… Ладно. Прижимайся к старым каналам. Обе руны сажай вплотную к линии основного полога, соединяя короткими стежками. Лишний металл сразу снимай обратно в каплю, пока он податлив».

Началась ювелирная работа. Нитью я укладывал расплав тоньше волоса, а Пламя держал слабым, чтобы металл тёк, не повреждая соседние знаки. При перегреве они начинали дрожать, что я помнил ещё по ремонту. Каждый лишний миллиметр возвращался в общий запас. Дважды линия легла с перекосом, поэтому оба раза пришлось снять её целиком. Когда вторая руна замкнулась и голосовая ветка связала их с питанием, от горошины осталась бусинка вдвое меньше.

Впритык, как заказывали.

После остывания металла я надел маску и дождался, пока основной полог соберёт красную морду. Затем негромко произнёс в темноту кармана первую фразу.

— Проверка голоса.

Я заговорил низко, с хрипотцой, подходившей красному облику. Я даже вздрогнул. Собственный голос давно перестаёшь замечать, а теперь моим ртом говорил кто-то другой. Шёпотом повторил фразу и внимательно прислушался: хрипотца совпадала с движением губ без отставания и эха.

Старик, всё действительно заработало!

«Разумеется, иначе и быть не могло. — Надменности в мысленном голосе хватило бы на нескольких наставников. — Теперь проверь громкость».

Дождавшись грохота из нижних мастерских, я повторил ту же фразу с обычной разговорной громкостью.

— Про… — Первый слог вылетел человеческим, лишь затем звук перекрасился в красную хрипотцу.

Я оборвал слово и замер, вслушиваясь в ночь за плитами. Рядом царила тишина, далеко стучали мастерские, так что, похоже, пронесло. На дворе такой сбой означал бы конец. Полслога человеческого голоса из-под красной морды, после которого готовить уже незачем.

Значит, руна запаздывает. Тихую речь она успевает поймать, зато при громкой первый звук вырывается раньше обработки.

«Слушающая расположена слишком далеко от горла, — после паузы деловито отозвался Вульфрам, утратив прежнюю надменность. — Пока звук добирается до неё, он уже выходит наружу. Перенеси воспринимающую часть ниже, к самому горлу, чтобы она ловила звук у истока. Остальной рисунок оставь, переделай только соединительную линию».

Маска снова легла на колени. Я перенёс соединение к нижнему краю, на гибкую перемычку у подбородка, заново укладывая стежок за стежком. Бусинка на нити уменьшилась до крупинки.

Надев маску, сперва прошептал, затем заговорил с обычной громкостью. Под следующий удар мастерских повысил голос, следя за первым звуком, как за каплей на кромке.

Хрипотца появилась с первого слога и сохранялась от шёпота до самой громкой проверочной фразы. Голос звучал цельно.

Вот теперь совсем другое дело.

С минуту я просто гонял фразы: тихо, обычным голосом, снова тихо, пока не поймал себя на дурацкой улыбке под маской. Говорю. Впервые с дороги на город я разговариваю, а не толкаюсь смыслами в чужие головы.

Теперь следовало проверить расход. Замолчав, я потянулся внутренним взором к зародышу и проследил за потоками.

Улыбка сразу сползла. Два прежних потока, на Систему и основной полог, шли как раньше, но рядом непрерывно сочился третий. Как и предупреждал Вульфрам, голосовые руны тянули Пустоту даже в полной тишине. Только «скромным» расход был лишь на словах: ручеёк почти не уступал потоку основного полога.

Я выждал достаточно долго, но он так и не иссяк.

Плохо. За весь день у котлов наговорю от силы час, а заплачу за все остальные часы молчания. Экономия утекала вместе с этим ручейком.

«Поставь ручное запирание, — предложил Вульфрам. — Узел сядет на голосовую ветку. Перед фразой открываешь его усилием, после закрываешь, и Пустота расходуется только во время речи».

Нет, такой способ не годится. Представь кухню, где Шарг внезапно рявкает над ухом «Повар, а ну!» Мне сначала открывать узел, только затем отвечать? Первое слово спросонья или вскрик от ожога выйдут родным голосом. Ручное запирание продержится до неожиданного вопроса. Включение должно происходить само.

«Само, — проворчал старик и умолк, обдумывая моё возражение. — Можно поставить пассивную перемычку на движение горла. Оно шевельнулось — затвор открыл подачу, затихло — снова закрыл. Сама перемычка силы не потребует. Узел сядет на ту же голосовую ветку, работы на четверть часа. Беда одна. Для него требуется металл, а у тебя осталась крупинка».

Я внимательно поглядел на остаток материала, затем на готовый рисунок.

А если укоротить соединение? Линия от слушающей к ветке шла в обход старого знака. Срезав дугу и проложив путь вплотную к нему, я освобожу кусочек металла. Хватит ли его на перемычку?

«У самого знака… — Вульфрам некоторое время прикидывал. — Хватит, если руки не дрогнут».

Сказать оказалось проще, чем сделать. Дуга снялась легко, но новый путь должен был лечь рядом со старым знаком. От малейшего перегрева он поплывёт вместе с моей линией. Пламя подавалось по капле, и я замирал, когда край знака начинал дрожать, продолжая вести стежок лишь после полного затишья. Металла хватало на один узел, без запаса для повторной попытки. Освободившийся кусочек превратился в перемычку на голосовой ветке, крохотную, размером с семечко. Основной канал полога за всю работу остался нетронутым, продолжая без перебоев принимать своё питание.

Я снова надел маску и некоторое время молчал, наблюдая за внутренними потоками. Третий исчез, остались только Система и основной полог. После этого заговорил вслух.

— Ужин готов, хозяин.

Я заговорил с хрипотцой. Поток в голосовой ветке возник с первым движением горла и погас через мгновение после окончания фразы.

Проверку я продолжал, подстраиваясь под город. Под удары нижних мастерских прогнал шёпот, обычную речь, внезапный окрик и обрыв на полуслове. Первый звук неизменно выходил уже как надо, демоническим. А в тишине голосовая ветка энергию не отнимала. Облик держался, край одежды не плыл.

На этом достаточно проверок.

Откинувшись затылком на плиту, я позволил себе посидеть. Премия мертвеца ушла до крупинки, зато из-под маски теперь говорил Красный, сам и без дополнительных усилий, во всех проверках этой ночи. Завтра смогу торговаться, задавать вопросы, отвечать и ругаться с Шаргом, как положено живому повару. После немого толкания смыслов такая возможность казалась роскошью.

«Недурная вышла работа, — снизошёл Вульфрам. — Для ученика».

Ага, для ученика. Посмотрел бы я, как ты укладывал бы стежки без рук.

«Заметь ещё, компактный рисунок вышел изящнее исходного, — не унимался старик. — Пожалуй, оставлю его в своей практике».

В своей практике. Полвечера я выжимал металл из грязных денег и перекладывал его соединения, а рисунок уже стал его. Ладно, пусть тешится. Без схемы Вульфрама я бы возился до рассвета, что мы оба прекрасно понимали.

Испытаний достаточно, потому что запас Пустоты ограничен, а ночь кончается. Инструменты со светильником отправились в перстень. Окалину я высыпал из чашки в щель под плитой и присыпал каменной крошкой, после чего убрал посуду. В кармане не осталось ни капли металла, ни следа огня. Облик был на месте: худой Красный в потёртой накидке.

На общую улицу я вышел неторопливым шагом неприметного работника и направился вверх, к разделочному двору Шарга.

У ворот маячила фигура с фонарём. Это оказался работник ночной смены, который засыпал у чанов, когда я уходил.

— Эй, новый повар. — Он поднял фонарь мне в лицо. — Чего шляешься, тебе же с рассветом к котлам?

Вопрос прилетел в упор, без предупреждения.

— В вашей спальне отдохнуть невозможно, — вслух ответил я раньше, чем успел подумать. — Храп такой, что стены трясутся. Нашёл угол потише.

Из горла вышла красная хрипотца сама собой. Я даже не потянулся вниманием к маске: горло шевельнулось, перемычка открыла питание, и руны перекрасили голос как надо.

— Это да, — работник опустил фонарь. — У нас Гурн как задышит, хоть в чан лезь. Смотри, к рассвету будь. Шарг опозданий не спускает.

— Приду даже раньше хозяина, — ответил я. — Жить мне ещё хочется.

Работник хмыкнул и побрёл к чанам, унося фонарь. Первый живой разговор — и никто не умер. Даже скучно вышло. Ради такого «скучно» я выложил всю премию. Впрочем, обольщаться рано. Сонный работник с фонарём ещё не судья, а настоящий мастер эту маску не проверял.

Под навесом я растянул полотнище между столбами, затянул узлы и, проверив их на рывок, забрался внутрь. Гамак качнулся под моим весом, рваный край свесился до земли. Для ночи сойдёт. Маска осталась на лице, как и должна до возвращения домой. Напоследок я проверил зародыш. Два постоянных потока шли без скачков, а оставшейся толщи Пустоты хватало до рассвета с запасом.

Тело гудело после перелёта, дня у жаровни и ночной работы над рунами. Над краем навеса висела багровая полоса чужого неба, снизу доносился стук мастерских. В гамаке из рваного тюка я лежал уже с должностью за плечами и чужим голосом под маской. Настроение оказалось на удивление сносным.

Завтра накормлю Шарга так, чтобы разговор о комнате начал он сам. Если промолчит, заговорю я: об отдельном жилье и об оплате повыше. Теперь мне есть чем разговаривать.

Глаза закрылись, и я уснул раньше, чем гамак перестал качаться…

Проснулся я затемно, раньше всего двора. Гамак качнулся, отпуская меня, ноги нашли утоптанную землю. Над воронкой ещё висела ночная багровая мгла, у чанов догорал фонарь ночной смены. Первым делом я проверил запас Пустоты в зародыше. Оба постоянных потока тянулись без единого скачка, серая толща над ними не колыхалась. Пополнять её пока не требовалось. Голосовая ветка молчала, как ей и положено в тишине.

— Утро, — вполголоса сказал я сам себе, и красная хрипотца вышла с первого звука.

Значит, работает и сегодня я разговариваю вместо того, чтобы толкаться смыслами. Вот и посмотрим, сумею ли убедить Шарга, что его новый повар стоит отдельной комнаты.

До сих пор кухню двора я видел только снаружи, потому что вчера вся готовка прошла на жаровне у столов. Теперь я толкнул дверь пристройки за чанами и остановился на пороге.

М-да, здесь готовили еду на два десятка ртов.

Под потолком висела паутина в палец толщиной, серая от жирной копоти. Столы покрывали засохшие потёки с сонными мухами. Из котла у дальней стены несло прогорклым жиром так, что запах чувствовался ещё от двери. Рядом громоздились корзины с выданными клубнями и кореньями, стоял таз тёмного мяса. Продукты уже здесь, а положить их некуда. На всю кухню ни одной чистой поверхности.

У очага возились трое. Долговязый демон с вёдрами замер, увидев меня. Низенький толстяк у топки обернулся, продолжая стискивать кочергу. Третий, худой, вздрогнул от стука двери и вжал голову в плечи. Похоже, помощники прежнего повара, которого вчера выпили при мне досуха.

— Я Рамзи, новый повар. А вас как зовут?

— Дрыг, — ответил долговязый и опустил вёдра.

— Бурк, — сказал толстяк, поставив кочергу к очагу.

Худой назвался только после того, как я повернулся к нему:

— Шмыг.

— Вот и познакомились. Дрыг, ставь вёдра к столам. Сперва отмоем их и котёл, потом возьмёмся за посуду.

Дрыг настороженно посмотрел на Бурка.

— А смысл? Рабочие всё равно швыряют в нас миски. Чистые они или грязные.

— Научу вас готовить так, чтобы миски возвращали пустыми. Но сперва покажи, куда здесь мясо положить. Стол занят мухами, котёл — вчерашним жиром.

— Прежний тоже обещал учить, — сказал Бурк. — А мы у него котлы таскали и огонь держали.

Плешивый, выходит, преподавал переноску котлов. Я снял с крюка скребок и взялся за ближний стол. Засохшая корка пошла тёмными пластами, пока трое смотрели, как новый повар скоблит доски собственными руками.

— В такой грязи я готовить не стану. Один до смены не управлюсь, а без завтрака Шарг спросит со всех. Дрыг, меняй воду и мой столы. Бурк, тебе котёл. Шмыг, собери ножи с черпаками и прикрой продукты от мух. За дело.

Имя Шарга подействовало лучше моего обещания. Дрыг подхватил вёдра, Бурк потащил котёл к воде. Шмыг принялся собирать утварь, вздрагивая от каждого звяка.

С котлом пришлось повозиться. Бурк ополоснул его дважды и уверенно выставил на свет, мол, готово. Я наклонился, втянул воздух. Прогорклым жиром несло по-прежнему: вода лишь разогнала налёт по стенкам. Свари в таком котле рагу, и всё оно пропахнет старым жиром насквозь.

— Бурк, ты котёл вымыл или жир по стенкам разогнал? — Я провёл ладонью внутри, показал тёмный след на пальцах. — Песок и зола. Скреби, пока налёт не сойдёт.

Бурк засопел, но взялся заново. Шмыгу я показал, до какого состояния оттирать черпаки: на металле не должно оставаться ни жира, ни засохшей еды.

Грязную тряпку, которой здесь, судя по разводам, возили и по полу, и по доскам, отложил на дальний край.

— Эта тряпка только для пола. Разделочную доску ею больше не трогать.

Шмыг поспешно закивал и чуть не выронил черпак. Прижав его к груди обеими руками, понёс к воде мелкими шажками, глядя под ноги. Я ведь даже голоса не повысил. Представляю, как здесь разговаривал плешивый.

Работа пошла живее. Столы посветлели, котёл наконец запах мокрым камнем вместо старого жира, у продуктов появились закрытые корзины. Войдя во вкус, трое двинулись дальше: Дрыг уже примеривался к стене, а Бурк тянул скребок к полкам под потолком.

До смены оставалось полтора часа, а рагу ещё предстояло протушить. Возьмёмся сейчас за стены и верхние полки — к началу смены котёл останется пустым. Чистота кухни тогда будет интересовать Шарга меньше всего.

— Стойте, — окликнул я. — Стены с дальними полками домоете после раздачи. Сейчас разжигайте очаг и мойте руки. Все трое.

— Так велено же было мыть… — начал Дрыг.

— Я велел приготовить завтрак к смене. Стены подождут, голодные рабочие нет. Займитесь огнём.

Кухня, врать нечего, пока не блестела. Зато столы с посудой годились для работы, ножи тоже, а из котла больше не пахло чужими ошибками. Для первого утра достаточно.

На чистом столе разложили продукты. Таз мяса поставили рядом с корзиной клубней, вязанкой кореньев и горшком топлёного жира. Добавились серая соль да горсть сухой травы, которую я вчера приметил у жаровни. Обычная выдача двора. Здесь из неё годами варили то, чем швырялись.

— Готовим рагу, — сказал я. — Дрыг режет мясо кусками толщиной в два пальца. Бурк следит за котлом и держит жар, Шмыг чистит клубни с кореньями. Каждый делает своё, я подсказываю.

Если я сам сварю рагу, завтра они опять свалят всё в воду. Пусть работают, а я покажу, где ошибаются.

Дрыг взялся за нож. Куски выходили кривоватые, зато вполне пригодные. Шмыг возился с клубнями без спешки, очищая их начисто. Разведя огонь, Бурк налил в котёл воды и потянулся к тазу. Дрыг уже поднимал мясо, примериваясь вывалить всё разом. Следом, судя по приготовленной корзине, туда же собирались отправить клубни.

— Остановились. Таз ставь на стол.

Дрыг застыл с ним на весу.

— Так быстрее же. Всё в воду, огонь снизу, к смене упреет как следует.

— Упреет в серую жижу, которой в вас швыряются уже четвёртый год. — Я забрал таз и поставил на стол. — Воду слейте в чистую посудину, позднее она пригодится. Котёл вытрите насухо, на дно положите ложку жира.

Просто приказать мало. Не поймут, зачем такой порядок, и при первой запарке вернутся к привычному вареву раньше, чем я успею оглянуться.

— Свалите всё в воду разом, снова получите серое варево без вкуса и духа. Сперва мясо обжаривают: корочка придаст всему рагу вкус и запах жареного мяса. После заливают водой и долго тушат на малом огне, чтобы куски стали мягкими. Здесь всё решает порядок.

Бурк слил воду, вытер котёл и растопил жир. Первую небольшую горсть я велел Дрыгу класть по куску, оставляя между ними место.

— Почему по чуть-чуть? — не удержался он.

— Навалишь много, мясо остудит котёл и пустит сок, получится та же варка. Клади свободно, чтобы куски друг друга не касались.

Мясо зашипело. По моей команде Дрыг переворачивал его деревянной лопаткой, пока на боках поднималась тёмно-золотая корочка с сухим блеском. Запах поплыл по кухне, и Шмыг перестал чистить клубни, задрав нос к котлу.

— Теперь нюхай, — сказал я Дрыгу. — Сравни с сырым мясом в тазу.

Он наклонился сначала к котлу, потом к тазу и снова к котлу.

— Другое, — озадаченно выговорил он. — Это же то самое мясо.

— То самое. Разница в том, что с ним сделали. Следующую партию готовь сам.

Вторую горсть Дрыг уже без подсказки заложил по куску, сохраняя просветы. Руки запомнили движение: теперь он укладывал мясо вместо того, чтобы вываливать его. Бурку я показал, когда убавлять жар. Если шипение частит и злится, а корочка темнеет быстрее, чем успеваешь повернуть кусок, углей под котлом слишком много. Слитую воду вернули к обжаренному мясу. Она растворила прижарившийся ко дну мясной сок и стала тёмно-коричневой. Клубни отправились туда позже, когда мясо уже стало поддаваться лопатке.

— А чего сразу не положили? — спросил Шмыг. Впервые за утро у него хватило смелости самому о чём-то спросить.

— Клубням нужно меньше времени, чем мясу. Заложишь вместе, и пока мясо ещё жёсткое, клубни уже расползлись в кашу. Каждому продукту свой срок.

Пока рагу доходило, я продолжал гонять Бурка вокруг котла. Пусть слушает: негромкое бульканье означает верный жар. Забулькало чаще и злее, сдвигай угли. Поначалу Бурк только пожимал плечами, потом всерьёз прислушался и без команды отгрёб пару углей в сторону.

— Зачастило, — пояснил он, почти виновато оглянувшись на меня.

— Верно. Услышал вовремя, вот и спас рагу. Завтра сам убавишь жар.

Следом за клубнями пошли нарезанные кружками коренья и успели дойти до мягкости. Растёртую траву добавили в самом конце. Перед раздачей я снял пробу, передавая ложку по кругу. Дрыг попробовал и замер. Бурк тоже снял пробу, заглянул в котёл, затем посмотрел на меня и снова на варево, словно проверял, та ли перед ним посудина.

— Это из нашей выдачи? — спросил он.

— Из вашей. И сварили его вы, я лишь подсказывал. Добавь щепоть соли и дай траве подышать. — Я вернул ложку. — Досаливай сам, затем пробуй снова.

Шмыг попробовал последним и задержал ложку во рту. Возвращая её, растопырил пальцы и посмотрел на собственные ладони, будто не верил, что тоже приложил руку к этому завтраку.

Рагу вышло вполне честное: густая подлива обволакивала мягкое мясо, а клубни сохранились целыми. До пира далеко, однако за такое миской уже не швыряются.

— Разливать? — Бурк потянулся к стопке мисок.

— Весь котёл сразу не опустошайте. Сперва посмотрим, станут ли рабочие пробовать. Четыре года ваш двор привыкал плеваться от этой кухни, поэтому отвыкать будет со скрипом.

Смена подтянулась с первым светом. Рабочие шли к раздаче привычной вереницей, зевая и переругиваясь, а первый из них, широкий Красный со шрамом через бровь, ладонью отпихнул протянутую миску.

— Убери. Смену своими помоями не задерживай, и без того тошно.

Дрыг за раздачей сразу пригнулся, Бурк втянул голову, а Шмыг вовсе отступил к очагу. Все трое ждали броска. По спинам было видно, что летящую миску они встречали чаще доброго слова.

Помощников я оставил за раздачей, а сам вышел навстречу рабочему. С прежнего повара уже не спросишь. За сегодняшний завтрак пусть спрашивают с меня.

— Вчерашнее я бы тоже миской вернул. — Я зачерпнул рагу и поставил перед ним. — Сегодня попробуй хотя бы ложку. Не понравится — выскажешь всё мне, ребят не трогай.

Со шрамом смерил меня взглядом. К утру весь двор уже знал про нового повара, при котором вчера выпили прежнего. Рабочий хмыкнул, зачерпнул и сунул ложку в пасть, после чего замолчал.

Вторая ложка ушла следом за первой без единого слова. Потом рабочий подвинул миску обратно через стойку.

— Полную давай.

Дрыг налил до краёв, едва не расплескав. Со шрамом забрал миску и отошёл к столу, однако по дороге снова оглянулся, проверяя, хватит ли добавки. Следующие в веренице уже тянули шеи, принюхиваясь, и брали миски без уговоров. Один открыл пасть для привычной ругани, но увидел, как сосед выскребает дно, и молча подставил свою.

У столов стало тихо. Челюсти работали, языки отдыхали. К раздаче одна за другой поехали пустые миски, а из дальнего угла уже крикнули про добавку. Сосед со шрамом отозвался, продолжая есть:

— Не ори. Вычерпаешь всё, сам с новым поваром объясняться будешь.

— Завтрак сварили они, — громко сказал я, кивнув на помощников. — Дрыг готовил мясо, Бурк держал жар. Шмыгу клубни достались. Хвалите их, если понравилось.

Дрыг распрямился и впервые за утро перестал прятать взгляд. Бурк разливал добавку и довольно сопел над каждой миской. Шмыг подобрался ко мне сбоку и спросил вполголоса:

— А завтра? Завтра чему учиться будем?

— Посмотрим по выдаче. Учиться будет чему, это я обещаю.

После раздачи трое сами потащили скребки к недомытым полкам, собираясь закончить утреннее. Пришлось их остановить.

— Полки никуда не денутся, сперва поешьте. Сегодня миской в вас уже не бросят.

Они переглянулись и сели за собственные миски. Первую минуту все трое ели вполоборота к залу, по въевшейся привычке держа раздачу в поле зрения. Потом Дрыг расслабил плечи, Бурк потянулся за добавкой, только Шмыг ещё поглядывал на двери. Спокойный завтрак на этой кухне тоже оказался наукой, причём забытой.

Вскоре появился Шарг. Управляющий прошёл вдоль столов, оглядел гору пустых мисок и моих помощников, которые уже вернулись к работе и живо двигались по кухне без затрещин. Жёлтые глаза остановились на мне.

— Вырезку жарить ты умеешь, это я вчера понял. — Коготь указал на котёл. — Теперь, выходит, и двор накормить способен. Хорошо, тогда слушай. Сегодня у меня обедает начальник шахты. Гость нужный, разговор важный. Накормишь так, чтобы он забыл, где сидит. Испортишь обед, сам знаешь, телега с отходами ездит каждый день.

У Шарга на любой случай одна телега. Если обед удастся, может, наконец найдёт для меня что-нибудь получше.

— Накормлю, — сказал я. — Теперь обсудим продукты.

Гостя я накормлю сам. Если обед удастся, Шаргу труднее будет уверять меня, что койки в бараке вполне достаточно. О жаловании тоже поговорим, пока он помнит, за что меня нанял.

Подробности я вытянул во дворе, пока Шарг проверял привоз. Начальник шахты ведал мясом из глубины, которое приходило с рудой, а управляющий хотел выбить выгодные поставки и размягчить гостя едой. Про металл я молчал. Нанятому вчера повару дела разработок знать не положено, а начнёшь расспрашивать — об этом донесут кому не надо.

— Продукты бери из выдачи, — закончил Шарг. — Той, что кухне положена.

— Из выдачи выйдет сытно. Но ты хотел удивить гостя, а не дать ему ещё одну миску рагу. Открой кладовую.

— Кладовая! — Шарг развернулся всем корпусом. — Ты второй день во дворе, а уже туда метишь. Знаю я вашего брата. Пусти повара к припасам, и к вечеру останутся голые полки.

— Полки меня не интересуют, нужны три блюда на двоих. — Я стал загибать пальцы. — Возьму кусок мяса получше, горшок наваристого бульона и муку с жиром. Ещё сироп, коренья да пару сладких клубней. Каждый продукт назову при тебе. Отборные куски обойдутся дешевле, чем сорванный разговор о поставках на месяцы вперёд.

Шарг сощурился. Довод про поставки попал куда надо: ноздри перестали раздуваться.

— Ладно. Но выбирать пойдёшь при мне. Сам в кладовой распоряжаться не будешь.

В кладовой было прохладно, темно и, в отличие от кухни, прибрано. Ну конечно. Припасы Шарг берёг лучше, чем желудки работников. Я выбрал муку тонкого помола, горшок белого жира и глиняную бутыль с тягучим сиропом. Каплю растёр в пальцах, лизнул. Сладкий, с дымком, годится. Взял связку кореньев, два сладких клубня размером с кулак, кусок мяса с тонкой жировой прослойкой и горшок студенистого бульона.

Шарг сопел за плечом над каждым отложенным продуктом.

— Два клубня? Для гостя одного хватило бы.

— Подача на двоих. Ты ведь тоже за столом сидишь, или гость будет есть в одиночестве?

Управляющий сглотнул возражение. Больше согласованного я не взял ни щепоти и спорить по второму кругу тоже не стал. Пусть уходит в уверенности, что отстоял кладовую от разорения. Главное, всё нужное теперь лежало на моём чистом столе.

— Чтобы к полудню всё было готово, — бросил Шарг от двери.

Времени хватало, если не стоять столбом.

Обед я готовил сам, оставив помощникам подсобную работу. Дрыг носил продукты, Бурк поддерживал жар, Шмыг убирал использованную посуду. Они трудились молча, следя за моими руками. Сам когда-то так же торчал за спиной шефа, пока меня не гнали полотенцем.

Меню сложилось ещё в кладовой: прозрачный бульон с печёными кореньями, следом закрытый мясной пирог. На сладкое пойдёт клубень с сиропом под солёной карамельной корочкой.

Первым я замесил тесто из муки с водой, жиром и солью. Местная мука оказалась сероватой, зато смолол её кто-то на совесть. В пальцах она шуршала без единой крупки. Подливая воду по ложке, я следил, как масса собирается вокруг рук, затем вымесил её до гладкости, скатал в шар и накрыл миской. Пусть отлежится: тогда раскатается без разрывов.

— А зачем ему лежать? — не выдержал Шмыг. — Оно же готово.

— Ты после тяжёлой работы сразу дальше бежишь или переводишь дух? Вот и тесто так же. Помнёшь, дай отдохнуть, тогда оно тебя послушается.

Шмыг покосился на миску с тестом и с того момента обходил её по дуге, стараясь не греметь рядом посудой. Впервые за эти дни я готовил в удовольствие, ненадолго отвлёкшись и от торга, и от забот о маске. Было только тесто, которое отвечало ладоням так же, как в любом из миров.

Мясо я порезал ломтями в половину пальца и обжаривал малыми порциями, как утром показывал Дрыгу. Укладывал куски с просветами, поворачивал, едва схватывалась корочка. Дрыг подошёл поближе: утром он делал то же самое, только медленнее. К запаху жареного мяса примешался дух кореньев, доходивших в углях с краю очага. Шмыг у дальнего стола застыл с грязной плошкой и очнулся, лишь когда Бурк пихнул его локтем.

Обжаренное мясо я соединил с мягкими кореньями, залил бульоном, протушил и снял пробу. Вкус собрался, однако жидкости осталось слишком много. Такая начинка растечётся по дну и размочит нижний пласт теста в кисель. Пирог с мокрым дном уже просит у гостя прощения.

Часть мясного сока я слил в малую посудину и поставил увариваться над сильным жаром. Сок мерно пыхтел, густел и темнел, а я проверял его ложкой. Когда проведённая по обратной стороне ложки дорожка перестала затекать, я снял посудину с огня и вернул густой сок к мясу.

— Смотрите внимательно. — Помощники сдвинулись ближе, пока я поворачивал ложку с начинкой к свету. — Жидкий сок растёкся бы лужей. Теперь он обволакивает каждый кусок и остаётся на месте. Начинка сохранит сочность, тесто выйдет сухим и хрустким.

— А почему просто не отлить лишнее куда-нибудь и выбросить? — спросил Дрыг.

— Выбросишь сок — потеряешь вкус. Уваришь — он останется в пироге. Видишь, как теперь держится на ложке?

Начинку я отставил остывать.

— А чего ждать? Закрыли бы сразу. — Дрыг уже усвоил, что за вопросы на этой кухне не бьют.

— Горячая начинка распарит тесто изнутри и раньше времени растопит жир. Пусть остынет, тогда низ пропечётся равномерно.

Тем временем я раскатал два пласта. Нижний уложил в смазанную жиром жаропрочную посудину с высоким бортом, наполнил остывшей начинкой и накрыл вторым пластом. Края защипнул косой, посередине верха прорезал отверстие для пара.

С углями обошёлся по вчерашней науке, поскольку местный жар был лют и коварен, а жир вспыхивал от трёх капель. Угли под посудиной я разровнял тонким слоем, без единой горки, затем накрыл её тяжёлой каменной крышкой. Уже на крышку уложил несколько углей вдали от открытого пламени, чтобы жар охватил пирог со всех сторон. Кусаться на этой кухне есть кому и без него.

Пока пирог доходил, я занялся остальным. Бульон прогрел, не доводя до кипения, снял с поверхности жир и процедил через чистую ткань. Он получился янтарным и прозрачным: сквозь него было видно дно. Печёные коренья порезал и разложил по глиняным плошкам. Запечённые в углях сладкие клубни освободил от кожуры, уложил в малую жаропрочную посудину, промазал сиропом. Пара углей на крышке дала верхний жар. Сироп схватился блестящей коркой, которую перед подачей я присыпал крупной солью. На сладком она будит вкус лучше любых уговоров.

Пирог я проверил ближе к концу выпечки. Приподнял крышку: тесто покрылось румяной коркой без подпалин, у края выступили прозрачные капли жира, из отверстия толкался мясной пар. Шмыг за моим плечом издал звук между вздохом и стоном.

— Готов? — шёпотом спросил Бурк.

— Готов, только резать рано: пусть постоит. — Вчерашний урок с вырезкой годился и здесь. — Поспешишь, сок хлынет на блюдо, отправив насмарку всю работу с увариванием.

Помощники прибрали рабочий стол, а я оглядел подачу. Бульон был прозрачным, корка пирога подрумянилась, на клубнях уже схватилась карамель. Такой стол подать не стыдно.

Вытерев руки, я отправил Шмыга доложить Шаргу, что можно накрывать.

Для гостя накрыли в стороне от общих столов, под отдельным навесом. Начальник шахты оказался жилистым Красным на голову ниже Шарга. Вместо левого уха у него срослись костяные пластины, похожие на старый ожог. Гость говорил скупо, смотрел цепко и с порога оглядел двор вместе с чанами и работниками, ничего не упуская.

Подавал я сам. Первым поставил бульон с печёными кореньями, янтарный и чистый, с парой тёмных ломтиков на дне. Гость поднял плошку к глазам и всмотрелся в бульон.

— Прозрачный, — обвинил он Шарга. — У вас похлёбка всегда была похожа на болото.

Шарг лишь повёл плечом, предоставляя повару разбираться самому. Гость выпил всё до дна и больше замечаний не сделал. Хороший знак.

Следом я поставил на середину стола пирог.

Оба демона замерли перед румяным куполом. Шарг переводил взгляд с пирога на меня и обратно. Такого блюда управляющий явно не встречал ни на одном столе города. Гость постучал когтем по корке.

— Знаю я тебя давно, Шарг, — сказал он. — Скупее тебя в карьере только камень. Навалил побольше корки, а мяса под ней на один зуб, угадал? Пока сам не увижу, чем ты меня кормишь, пробовать не стану.

Шарг набрал воздуха. Сейчас начнётся спор о щедрости, в котором управляющему похвастаться нечем. Я успел раньше, потому что доверия тут не выпросишь, его показывают.

— Смотри сюда.

Нож с сухим хрустом прошёл сквозь корку. Из разреза толкнулся густой мясной пар, заставив обоих демонов качнуться к столу. На срезе открылась начинка: тёмное мясо вперемешку с кореньями в блестящем густом соке. Её я не пожалел: положил почти до верхней корки. Я поддел лопаткой широкий кусок и перенёс на тарелку гостя, сохранив начинку в тесте. Ни капли не упало мимо.

Начальник шахты наклонился над открытым срезом.

— Хм. Мяса больше, чем корки. — Он с откровенным недоверием покосился на Шарга, словно знакомого скупердяя подменили. — Ладно, попробую всё-таки.

Первый кусок гость жевал без спешки, пробуя незнакомое. Корка хрустнула, он двинул челюстями раз, другой, а затем жевание ускорилось. Костяные пластины у виска шевельнулись. Начальник шахты замолчал и от тарелки больше не отвлекался, насмешки кончились вместе с первым куском.

Шарг отхватил себе порцию вдвое больше. Он подбирал коркой сок со дна тарелки и урчал так, что дребезжала посуда. Вчерашний голодный оскал был на месте.

Когда тарелки опустели, я подал десерт. Разрезал карамельный клубень на ломтики и раздвинул их веером. Блестящая корка с крупинками соли тихо треснула, и оба демона повернули головы на звук. Гость заранее скривился, поддел пробу когтем, сунул в пасть — и замер. Потом съел порцию до последнего волокна и провёл пальцем по плошке.

— Сладкое с солью, — сказал он. — Кто ж так делает… — Остаток карамели исчез с пальца. — Выходит, надо именно так.

От прежней настороженности гостя не осталось следа. Начальник шахты откинулся, оглядел пустую посуду и повернулся к Шаргу.

— Такой обед можно получить ещё раз?

— Можно, — шире оскалился Шарг. — Смотря как договоримся о тушах.

Я убирал посуду без спешки. Демоны заговорили о поставках при мне: повара, который забирает тарелки, они уже перестали замечать. Тем лучше, послушаю.

— Условия такие, — говорил Шарг. — Часть туш пускаешь мне отборными по прежней цене. Плату за доставку убираешь, возить будешь за свой счёт.

— Ишь ты. — Гость скорее развеселился, чем разозлился. — Пирог у тебя хорош, тут спорить не буду. Только отборная туша дороже рядовой, а перевозка жрёт своё. Вкусная еда этой разницы не отменяет. Нет.

— Тогда предлагаю кормить тебя этим столом каждую неделю. Каждую, понял? Такого обеда нет больше ни у кого в карьере.

Гость побарабанил когтями по столешнице, прикидывая выгоду. По глазам видно.

— За еженедельный обед… — Он ещё раз задумался. — В ближайший месяц каждая десятая туша пойдёт тебе отборной без доплаты. Только месяц, Шарг. Общий объём и остальные платежи остаются прежними. Дальше поглядим, стоит ли твой повар продолжения.

— Добавь доставку в договорённость.

— Доставку оплачиваешь отдельно, — отрезал начальник шахты. — Возим по-прежнему. Если условие тебя не устраивает, забирай туши у ствола сам.

Шарг посопел, шевеля губами. Он прикидывал выгоду от отборных туш и затраты на обеды. Судя по морде, всё сошлось в его пользу.

— Идёт. Договор на месяц, каждая десятая туша отборная, обед раз в неделю. Доставка оплачивается отдельно.

— Согласен, — подтвердил гость. — Месяц, десятая туша отборная, обед за тобой. При поваре и сказано.

Так они подтвердили условия, глядя друг другу в глаза, и на этом торг закончился.

Начальник шахты уходил довольным, наевшись пирога и сохранив плату за перевозку. Общий объём поставок тоже остался прежним. В чужой торг я не вмешивался, вопросов о разработках задавать не стал, хотя язык чесался. Услышанного хватало: мой обед принёс Шаргу месяц отборных туш, а повторять эту работу мне теперь каждую неделю.

Шарг даже после такого обеда пытался свалить на гостя доставку. Сам мне прибавку точно не предложит. Поговорю сейчас, пока вкус пирога у него ещё во рту.

Едва гость скрылся за воротами, Шарг повернулся ко мне.

— Слушай сюда, Рамзи. С этого дня ты мой шеф-повар. Помимо моего стола теперь отвечаешь и за приёмы с важными гостями. Утренняя кухня с твоими тремя тоже остаётся. — Он произнёс это тоном, каким вручают великую награду, и начал разворачиваться к чанам.

— Погоди. Новую должность я услышал. А условия?

Шарг остановился.

— Каких условий тебе ещё надо? Я тебя к себе приблизил. Другие за такое место глотку рвут.

— Вчера я уже был твоим поваром за пластинку в день, койку и еду. Теперь на мне твой стол и гости, от которых зависят поставки. Работы прибавилось, Шарг. Давай поговорим о жаловании.

Жёлтые глаза резко сузились. Шарг шумно засопел, но ругаться не стал. Телега с отходами в этот раз даже не всплыла. Похоже, после сегодняшнего обеда швыряться поваром ему стало жалко.

— Ну, называй свою цену.

— Две пластинки в день.

— Целых две! — Шарг всплеснул лапами. — Да я тебя лучше кормить стану, с хозяйского стола. Ставка прежняя, жратва моя. Ты и так живёшь за счёт двора.

— Еду с койкой ты дал мне вчера. За них я накормил двор. Сегодняшний обед принёс тебе отборные туши на месяц. За такую работу я хочу две пластинки.

— Полторы, — Шарг выставил коготь. — И скажи спасибо, что вообще со мной торгуешься.

— Две. Отборные туши целый месяц идут тебе без доплаты, ради этого гость будет ждать моих обедов каждую неделю. Сам прикинь, кто больше выигрывает от уговора.

Уходом я не грозил, ведь идти мне некуда, да и незачем. Стоял, не отводя глаз, пока Шарг тяжело сопел и шевелил губами, перебирая свою выгоду.

— Ладно, — буркнул он. — Получишь две в день с сегодняшнего. Учётчик всё оформит.

Две пластинки. После ночного ремонта маски кошелёк пуст до дна, так что миска с хозяйского стола мне бы не помогла. Осталось выбить дверь.

— Ещё нужна отдельная комната при кухне.

— Опять требуешь! — Шарг хлопнул ладонью по столбу навеса, осыпав с крыши труху. — В бараке у тебя койка есть, прибавку ты выторговал. Вот и спи там, радуйся.

— Теперь я отвечаю разом за утреннюю кухню и твои приёмы. Встаю раньше всех, ложусь позже остальных. Барак на двенадцать глоток превращает отдых в мучение, ты сам слышал этот храп.

— Остальные работники там спят и не дохнут.

— А тебе они не готовят обеды, от которых зависят поставки. Хочешь такие обеды каждую неделю — дай мне высыпаться. Комната нужна для работы, а жалование — плата за мастерство.

Про главную причину Шаргу знать было не положено. В бараке я не мог снять маску даже на вдох. Сказанного хватало: в хорошем поваре Шарг сам был заинтересован.

Шарг жевал губами. Долго, с чувством.

— При кухне есть пустая кладовка, — наконец выдавил он. — Бери её. Но помещение принадлежит двору. Уйдёшь или сдохнешь, оно вернётся двору.

— Мне годится.

Учётчик пришёл по кивку, выслушал хозяина, черкнул по своей табличке и снял с общего кольца тяжёлый костяной ключ с грубыми зубцами.

— Ставка две пластинки с сегодняшнего дня, выдача каждый вечер после работы, — сказал он, передавая ключ. — Кладовка при кухне теперь за тобой, за порчу спрошу.

Ключ лёг в ладонь, и пальцы крепко сжались. За спиной остались поместье на Южном холме и торговый дом с рестораном в городе у Провала. Сейчас меня по-настоящему грел костяной ключ от кладовки в демоническом карьере.

Своя дверь, за которой можно запереться, снять маску и хотя бы час побыть с собственным лицом. Первый выделенный мне одному угол в этом городе. Конечно, собственность двора, зато дверь запираю я.

Кладовку я осмотрел сразу, благо она находилась в трёх шагах. Каморка два на три шага, каменные стены и дощатый топчан. Под потолком темнела отдушина с кулак. Окон не было, дверь прилегала плотно и запиралась изнутри тем же ключом, так что барак со своим храпом и подглядываниями мог навсегда обо мне забыть.

— Настоящие хоромы, — сказал я вслух почти довольно, услышав привычную хрипотцу.

Обе уступки пришлось выдирать по отдельности: деньги и дверь. У Шарга даром не достаётся даже труха с навеса.

Я уже прикидывал, как обживать кладовку, когда управляющий от души хлопнул меня по плечу. Даже хрустнуло.

— И вот ещё что, повар. Раз готовишь для моего стола, значит, тебя можно назвать личным помощником. А такое дело у нас отмечают, как велит обычай. — На этот раз Шарг оскалился почти торжественно. — Сегодня идём в Дом Фантазии, причём плачу я.

Дом Фантазии. Название ничего мне не объясняло. Переспрашивать я пока не стал. Приглашение в круг начальника обещало знакомства, которых на кухне не заведёшь. После жалования и своей двери получил ещё и это. Хороший день, что ни говори: на рассвете скоблил чужую грязь, сейчас стою шеф-поваром с ключом в кармане.

Радуемся и широко улыбаемся. Главное поменьше болтать, пока не разберусь, что там у них за обычай.

Я проверил знак двора за пазухой. Он оставался на месте. Ключ сунул поглубже и зашагал следом за Шаргом к воротам, решив пока смотреть, слушать и вовремя кивать.

От ворот двора Шарг свернул на подъём, к соседнему кольцу. Шагал размашисто и сыто порыкивал себе под нос. Завидев его тушу, встречные носильщики заранее жались к стене. Мне оставалось поспевать следом да глядеть по сторонам. День и без того удался. Жалование выросло вдвое, в кармане лежал ключ от собственной двери. Теперь предстояло выяснить, что за обычай прилагается к новой должности.

На нижних кольцах продавали еду прямо с огня. У жаровен толпились рабочие со смен. Торговец шлёпал в миски куски со шкворчащего листа, сгребал пластинки и рявкал, чтобы следующий шевелился. Захватанные миски споласкивали в одном ведре и снова пускали по кругу. Вода давно стала мутной жижей. Сесть было негде. Ели стоя, локоть к локтю, а задержавшихся над едой выдавливали из ряда плечами.

Рядом из глиняных кувшинов разливали питьё. Единственную кружку привязали жилой к лотку. Покупатель заикнулся, что пойло жидкое, и получил в ответ рык. Не нравится, вали к соседям, у них ещё жиже. Он подумал и остался.

Очередь всё равно стояла у жаровен и кувшинов.

Платят тут за сытость и скорость, чтобы горячее упало в желудок до темноты. Присесть или получить миску чище вчерашней здесь не предлагает никто, вот никто и не просит. Пока не предлагает.

Дальше по кольцу пошли заведения повеселее. Над входами горели фонари, из дверей тянуло куреньями и кислым питьём. Возле одного входа двое Красных молча мутузили друг друга, до тёмных брызг на камне. Прохожие обходили их по широкой дуге, даже голов не поворачивая. Только двое зевак у стены лениво спорили на пластинку, кто свалится первым.

Вышибалы у дверей скучали, пока сцепившиеся драчуны не влетели в гостей на пороге. Тут скука кончилась. Одного выдернули из клубка и зашвырнули в сточную канаву, второго приложили о стену и отпустили сползать. С прежними сонными мордами вышибалы вернулись на место. Зеваки разошлись ни с чем, потому что оба драчуна свалились разом и спор сорвался.

Гостей не трогай. Остальное здесь дракой не зовут. Правило простое, зато соблюдается лучше многих законов.

— Ямы. — Шарг мотнул подбородком на фонари. — Пьют, орут, играют в кости и подолгу бьют морды. Мелкий люд там обмывает сделки.

— А мы?

— Мы с тобой пойдём выше. — Он приосанился на ходу. — Хорошую сделку и нового помощника отмечают в Доме Фантазии, так заведено. Туда пускают не всякого. Запомни, повар. С кем обмыл дело, с тем и будешь дела вести. Начальник шахты со мной в яме пить не сядет, зато в Дом придёт как миленький.

До Дома Фантазии пришлось подняться ещё на полвитка по дороге вдоль карьера. Здесь было заметно чище. Площадку перед входом выметали, порог отскоблили добела. Светильники не чадили и не мигали. У дверей дежурила охрана в одинаковых ремнях с костяными бляхами. Один охранник распахнул створку и наклонил голову.

— Господин Шарг. Дом рад тебе.

Внутри открылся просторный зал с низкими столами и мягкими лежаками вдоль стен. Пахло смолистым курением вместо горелого жира. Пол здесь мыли, посуду держали без сколов. Гостя встречали у дверей, провожали к месту и помнили имена без подсказки. При нас грузному Красному в дорогом поясе поднесли питьё раньше, чем тот открыл пасть. Довольное урчание подтвердило, что его тут ждали. Едва завидев Шарга, пожилой Красный за стойкой потянулся к верхней полке за тёмной бутылью. Любимое питьё управляющего тоже знали.

Ага. У кого хватает пластинок, тот платит ещё и за внимание к себе, за запомненное имя и место получше. Улица продаёт сытость, а этот Дом предлагает поклон у двери. Наблюдение я отложил до лучших времён.

Хозяйка вышла к нам сама. Крупная Красная в годах, ростом почти с Шарга, носила на рогах бронзовые кольца. Когда она наклонила голову, те едва слышно звякнули. Говорила хозяйка мягко, но от одного её взгляда двое охранников у стены выпрямились.

— Шарг. — Она оглядела нас обоих. — Уже слышала про сделку с шахтой и нового помощника. Быстро ты управился.

— А то. — Шарг оскалился во всю пасть. — Начальник шахты у меня сегодня пальцем остатки с тарелки собирал. Месяц отборных туш, поняла? Теперь весь карьер обзавидуется.

— Карьер уже слышал, как ты всю дорогу радовался вслух. — Хозяйка повернулась ко мне, качнув кольцами на рогах. — А это, выходит, причина твоей радости?

— Вот он, Рамзи. — Шарг подтолкнул меня вперёд. — С сегодняшнего дня мой шеф-повар. Прими его как следует, за всё плачу я.

— Поздравляю, Рамзи. — Взгляд хозяйки неторопливо прошёлся по мне сверху вниз. — Щедрый у тебя начальник. Встреча оплачена, можешь выбрать любую из моих девочек.

Теперь картина сложилась. Дом Фантазии продавал гостям встречи с работницами наедине, и Шарг привёл меня сюда вовсе не пить.

Отказаться при хозяйке значило плюнуть в его щедрость на глазах у зала, после чего начнутся вопросы. А вопросы мне нужны меньше всего. Ладно, подарок приму, но что окажется внутри, решим отдельно.

У стойки висела костяная табличка, исписанная именами. Рядом от пола до потолка поднимался столб с частыми насечками, одна из которых светилась красным в верхней трети, не мигая.

— Видишь столб? — Шарг раздулся от удовольствия. — Дом слушает комнаты, и чем там громче, тем выше ползёт свет. Имя гостя пишут на доску, отметку ставят напротив. — Коготь ткнул в светящуюся насечку. — Моя отметка. Восемь лет никто выше не забрался.

Взяв у стойки уголёк, Шарг размашисто вывел на табличке «Рамзи», хотя меня никто не спрашивал.

— Не подведи, помощник. Пусть Дом видит, кого я выбрал.

Гости за ближними столами оживились. Судя по всему, новое имя на доске само по себе служило развлечением, и кто-то уже громко ставил пластинку на то, что новичок весь вечер промолчит.

Так, к подарку прилагается соревнование, а к нему ожидания начальника. У доски я спорить не стал, решив сперва выяснить, что позволяют правила Дома.

— Один вопрос, хозяйка, — сказал я. — Слышал, в таких Домах действует первое правило. Здесь исполняют желания гостя. Верно?

— Это первое и главное. — Бронзовые кольца легко качнулись. — Желание гостя свято.

— Именно гостя. Не того, кто платит?

Шарг набычился. Хозяйка посмотрела на меня внимательнее, и в её жёлтых глазах мелькнуло веселье.

— Гостя, — мягко повторила она. — Кто платит, тот дарит. Что делать с подарком, решает тот, кому подарили. Так было при моей матери, так будет при мне.

— Это ещё что за… — начал Шарг.

— Правило Дома, Шарг. — Хозяйка говорила всё так же мягко, однако управляющий осёкся на полуслове. — Ты щедро подарил встречу, весь зал это видел. Дальше вечер принадлежит гостю.

Складно устроено. Правило берегло Дом от склок между гостями и дарителями, а сегодня заодно защищало меня.

Шаргу осталось повести плечом: дарю так дарю, мне не жалко. Щедрым покровителем он остался, и большего мне не требовалось.

По мановению хозяйки в зал вышли пять непохожих друг на друга работниц. Кожа первой отливала золотом, а с порога она затянула что-то тягучее. Вторая двинулась вдоль столов, покачивая запястьями в браслетах.

— Гость поставит новую отметку, — пообещала она, кивнув на столб. — Со мной это удаётся через раз.

Ещё две наперебой звали меня к доске с именами и на ходу спорили, чья комната громче. Пятая молча осталась у стены, сложив руки и ничего не обещая про отметки.

— Суккубы, — с гордостью сказала хозяйка. — Все до одной. Они меняют облик под желание гостя, и кого захочешь увидеть, ту и увидишь. Такой род.

Вот оно что, суккубы. Если спросят, почему я о них ничего не знаю, скажу, что в наших дальних долинах их не встречал. Целый род демонов, живущий чужими желаниями, стоило запомнить.

Четыре из пяти обещали мне лучший вечер в жизни. Пятая не обещала ничего.

— Эту, — сказал я.

— Лиру? — Хозяйка приподняла бровь. — Тихую выбрал. Гости её редко замечают.

— Мне тем лучше.

— Хоть бы голосистую взял, — буркнул Шарг, покосившись на столб. — Иди уже, помощник. Не позорь мой выбор.

Пока Лира шла через зал, я ненадолго прикрыл глаза, заглянув внутренним взором в зародыш. Серая толща стояла спокойно. Оба постоянных потока тянулись без рывков, голосовая ветка спала до первого слова. Запаса хватит на вечер и обратную дорогу. Я давно научился проверять его при чужих глазах, так что со стороны гость лишь устало прикрыл веки.

— Идём, гость, — сказала Лира.

Я последовал за ней к дальнему выходу, ничего никому не пообещав. Ни близости, ни насечек на чужом столбе.

За створками тянулся коридор с рядом одинаковых комнат, из одной глухо доносился смех. Лира отворила предпоследнюю дверь.

Комната была небольшой и тёплой. На полу лежал ковёр, у широкого ложа стоял низкий столик с кувшином. У стены тлела жаровня, на краю которой грелись гладкие камни. Рядом на полке лежали костяные валики и чистые полотна. Порядок здесь держали не хуже, чем в зале. Гул гостей проникал внутрь приглушённым. Значит, звуки отсюда всё-таки доходили до костяного столба.

Задвинув засов, Лира обернулась. Теперь она выглядела стройной Красной с мягкой походкой и медленной улыбкой. Иллюзия сидела гладко, без ряби и зазоров.

— Гость устал, — промурлыкала она, протянув ладонь к моему плечу. — Позволь…

— Без рук. — Я отступил на шаг.

Ладонь замерла в воздухе, после чего Лира плавно убрала её. Судя по отсутствию обиды, отказы случались и раньше.

Полог рисует облик, но тело остаётся прежним. Мимолётный хлопок вроде Шарговых он переживёт, ведь плечи я оставил почти своими. Долгие ищущие прикосновения работницы опаснее. Привыкшие ощупывать гостей пальцы могли заметить даже небольшое расхождение между видимым телом и настоящим.

— Как пожелает гость. — Её улыбка даже не дрогнула. — Многие предпочитают двигаться без спешки.

Лира приблизилась без прикосновения и заглянула мне в глаза. Виски закололо, под теменем расплылось тепло. Посыл? Похоже, только мне ничего не передавали: ни слов, ни образов. Наоборот, пытались узнать, чего я хочу.

Мягкое чужое касание скользнуло мимо мыслей, глубже, к морю души и самому Дворцу Монарха.

Там его встретили.

Очаг в груди фигуры на троне впервые вспыхнул сам, без приказа. Жар рванул наружу вдоль чужого касания и разорвал его.

Стиснув волю, я вернул огонь в очаг. Пламя подчинилось сразу, однако голова уже отяжелела, руки ослабли. Вспышку питала сама душа, и я пока не понимал, во что мне обошёлся этот самовольный удар.

Я согнул и разогнул пальцы. Зародыш цел, моря целы, полог выдержал. Вспышка миновала все привычные запасы, отчего становилось лишь тревожнее.

Отшатнувшись, Лира прижала пальцы к виску.

— Жжётся по-настоящему, — выдохнула она, сразу растеряв всё мурлыканье. — У гостя защита, такая бывает у практиков.

В ответ я лишь медленно наклонил голову, оставляя ей любые догадки. Снаружи всё оставалось спокойным, полог держал. Хорошо, что в мысли полез суккуб из Дома, а не кто-нибудь из высших легиона. Как бы он отреагировал на такой отпор, проверять не хотелось.

Лира разглядывала меня заново, склонив голову набок, и наверняка прикидывала, откуда у повара защита практика. Пусть. Защита у Красного подозрений не вызовет, в отличие от человеческого лица.

Собралась она быстро. Улыбка вернулась на место, голос опять сделался бархатным.

— Хорошо, я тебя не трону. Можешь раздеться сам, а я…

— Нет, это лишнее.

— В Доме любят одну игру. — Браслеты на её запястьях отозвались звоном. — Гостю завязывают глаза, потом он ищет меня на звук. Я быстрая, гость, поэтому иные ловят до утра. Ещё никто не жаловался, а тому, кто нашёл, я достаюсь вся.

Искать её вслепую, на ощупь, всем телом вперёд. Худшей забавы для моего полога не придумать.

— Всё равно не найду. Дальше.

Лира отступила, воздух вокруг неё поплыл. Передо мной встала широкоплечая Красная в чешуйчатом доспехе, с копьём за спиной.

— Может, гостю по нраву сила? — Голос стал ниже, обрёл командную хрипотцу. — Можешь побороть меня, если сумеешь.

Бороться. С моим-то пологом.

— Нет.

Воздух снова поплыл. Теперь напротив стояла хозяйка Дома с кольцами на рогах, заговорившая тем же мягким голосом.

— Или власть? Многие мечтают, однако боятся попросить.

— Тем более нет.

Третьей явилась фигура, с головой закутанная в тёмное покрывало. В прорези виднелись одни глаза.

— Тогда тайна… — Теперь она говорила с дрожью. — Гость снимет покрывало и…

— Ничего снимать я не буду, искать или отгадывать тоже.

С каждым отказом Лира нервничала всё сильнее. Плечи под покрывалом сжались, пальцы комкали ткань. Наконец облик поплыл сам, и передо мной опять оказалась стройная Красная. Улыбка больше не держалась.

— Гость, скажи прямо, чего ты хочешь. Я исполню любое желание. Если ты выйдешь недовольным, Дом спросит с меня.

— И как именно спросит?

— Плетей не будет, если ты об этом. — Она усмехнулась одним углом рта. — Хуже. После недовольного гостя меня месяц ни к кому не выпустят, а то и два. Поверь, для нас это страшнее плетей.

Почему месяц без гостей так страшен, я уточнять не стал. По её лицу было ясно, что преувеличения здесь нет.

Вот как всё устроено. Шарг дарит, гость желает, она за всё отвечает. Просто отсидеть вечер и уйти уже не выйдет, потому что моё «ничего не надо» обернётся наказанием для Лиры.

— Я тебя не выгоню и жаловаться тоже не стану, — сказал я. — Сделаем так. Раз время оплачено, потратим его на разговор. Уходя, скажу хозяйке, что получил всё желаемое, и это будет чистой правдой. Только с одним условием.

— С каким условием?

— Убери образы совсем и перестань угадывать, кем мне надо тебя видеть. Говори сама, от себя. Ролей на сегодня хватит.

— Разговор, значит, — медленно произнесла она. — Гости платят за ночь со мной, а этот хочет поговорить. Ты первый такой на моей памяти. И хозяйке подтвердишь, что доволен?

— Подтвержу, слово даю.

— Слово гостя. — Лира хмыкнула, и впервые в этом звуке проскользнуло что-то живое, а не отработанное на сотне вечеров. — Ну, попробуем.

Она отошла к столику, налила себе из кувшина и выпила залпом, безо всякой томности. Первое за вечер движение, которое Лира сделала для себя.

Воздух дрогнул в последний раз, и морок стёк с неё. Передо мной стояла худощавая женщина с пепельно-сиреневой кожей и короткими гладкими рогами. Невысокая, узкая в кости. Плечи и верх спины, открытые рабочим нарядом, пересекали старые шрамы. У левой лопатки под кожей проступала неровность, оставшаяся после старой травмы. Держалась она прямо, избегая резких поворотов.

— Ну вот, — сказала Лира уже без напускной томности. — Такая я настоящая. Гостям такое не показывают: скука и никакой фантазии.

— Мне годится. — Я кивнул на ложе. — Садись. Разговор долгий.

— Годится, правда? — Она хмыкнула. — Обычно гости сразу требуют вернуть красавицу.

— Красавица за весь вечер ни разу не заговорила от себя. С тобой интереснее.

Лира осторожно села на край ложа, опираясь обеими руками. Между нами осталось полкомнаты.

— Откуда эти следы? — Я кивнул на её плечо.

— От работы. — Лира повела плечом, тут же поморщившись. — Гости разные ходят. Иным надо доказать свою силу, а удобнее всего делать это на нас. С гостя за наши травмы здесь не спрашивают, значит, сдерживаться незачем. — Она усмехнулась. — Верхние насечки на столбе видел? Громче всего здесь кричат не от радости.

— Того гостя хотя бы наказали?

— Гостя? — Лира посмотрела на меня с таким выражением, словно я спросил, наказывают ли здесь дождь. — Он поставил отметку вечера, и ему за это налили.

Перед глазами встала светящаяся насечка рядом с довольной мордой Шарга. Сколько верхних отметок выбито по чужим спинам? Соревнование гостей разом потеряло всё веселье. Спрашивать, как Шарг добился своего рекорда, уже не хотелось.

— Почему же ты остаёшься?

— А куда суккубу деваться? — Она глянула на меня почти с жалостью. — Ты про наш род хоть что-нибудь знаешь? Вижу, что нет. Мы едим мясо, однако сытость нам даёт другое. Нужен контакт, гость, прикосновение к человеку или демону в миг, когда чувства бьют через край. Страх, злость, восторг, отчаяние — что угодно, лишь бы всплеск. Постель для этого не обязательна, если тебе интересно. Просто Дом каждый вечер даёт поток гостей. Где ещё столько взять?

— А без Дома, в одиночку?

— Суккуб в одиночестве голодает. — Она сказала это буднично, глядя мимо меня. — Издали не насытишься, поэтому пришлось бы самой лезть в чужую драку или искать убитых горем, лишь бы кого-нибудь коснуться. Долго так не протянешь.

Слово «человек» она обронила спокойно, между делом. Расспрашивать я не стал: пришлому из дальних долин положено пропускать такое мимо ушей.

Значит, сытость им приносит сильный всплеск. Боль и постель для этого не обязательны. Просто причинять боль здесь привычнее. Разгадка наказания тоже нашлась. Месяц без гостей означает для суккуба голод.

Пока Лира говорила, я наблюдал за тем, как она сидит. Прежде чем повернуться, она ненадолго замирала, словно примеряясь к движению. Похоже, берегла спину.

— Давно у тебя такая спина? — спросил я.

— Какая именно?

— Ты садишься так, словно у тебя кол вдоль хребта. И лопатка вон бугрится. Видно же.

— А, ты про это. — Она дёрнула углом рта. — Уже года три. Один гость доказал, какой он сильный. Срослось как срослось, потому что лекарь Дома занимается теми, кто работать не может. А я могу.

В голосе не было ни жалобы, ни просьбы. Для Лиры это оставалось обычным порядком вещей.

— Тогда у меня есть предложение. — Поднявшись, я подошёл к жаровне с камнями. — Сразу честно скажу, я не лекарь и то, что срослось криво, не исправлю. Могу попробовать расслабить напряжённые мышцы, чтобы стало легче двигаться. Хочешь?

Она сощурилась и чуть отодвинулась, заново оглядывая меня. Впервые за вечер на лице проступило откровенное недоверие без профессиональной гладкости.

— Руками? Ты ведь сам запретил руки.

— Я попросил тебя не трогать меня. Сперва прогрею твою спину камнями через сложенное полотно поверх одежды, затем осторожно пройдусь костяным валиком. Станет больно — сразу говори, я остановлюсь. Продолжать или нет, каждый раз решаешь ты.

— Странный ты, Рамзи. — Она произнесла имя медленно, врастяжку. — Все хотят трогать, а этот наоборот. — Лира помолчала, глядя на камни. — Ладно. Только учти, спину мне уже лечили. Один умник давил так, что потом неделю лежала.

— Поэтому я давить не стану.

— Все вы так говорите… — проворчала она без прежней опаски.

Этот приём я вынес из прошлой жизни. После четырнадцатичасовых смен спина отваливалась у всей кухни. Спортивный массажист, работавший с моими поварами, показал, как осторожно разминать напряжённые мышцы по обе стороны позвоночника, не давя на сам хребет и обходя свежие травмы. На себе я проверял это сотни раз.

— Свежие раны есть? Ноги не немеют и слабее не стали?

— Нет, ничего такого. — Она фыркнула. — Я целая, гость, насколько здесь можно оставаться целой.

Лира легла лицом вниз. Я сложил полотно вчетверо и укрыл её спину поверх одежды. Камни с края жаровни по очереди проверил на своём запястье. Они были тёплыми и кожу не жгли. Я разложил их по обе стороны позвоночника, отступив на два пальца, а травмированное место у лопатки обошёл. Лира лежала без движения. Только подчёркнуто мерное дыхание выдавало ожидание подвоха.

— Тебе тепло? Камни не жгут?

— Тепло, — с недоверием отозвалась она. — И это вся помощь?

— Пока лишь начало. Пусть спина прогреется, дальше возьму валик.

— Костяной валик? — Она хмыкнула в ложе. — Им же гостей по плечам охаживают для настроения.

— Сегодня у него другая служба.

Пока камни грели спину, я расспрашивал про Дом. Сначала Лира отвечала нехотя, по слову, но затем разговорилась. Хозяйка держит Дом дольше, чем сама Лира здесь работает. Суккубов в городе мало, почти все устроены при таких заведениях. Наверх, к сильным родам, их не пускают, а вниз, к баракам, им самим незачем.

— А ты как попала в Дом? — спросил я между делом.

— Не твоё дело, гость.

— Справедливо. — Я по очереди тронул камни. — Не горячо?

— В самый раз.

Остывший камень отправился обратно на край жаровни, его место занял тёплый. Минуты шли, тепло делало своё. Плечи под полотном опустились на палец, дыхание удлинилось. Тело поверило теплу быстрее, чем голова поверила гостю.

Я убрал камни обратно на край жаровни, взял костяной валик и медленно, почти без нажима повёл через полотно вдоль длинных мышц спины. На третьем проходе у самой лопатки Лира зашипела и дёрнулась.

Валик я убрал сразу.

— Больно?

— Терпимо, — процедила она в ложе.

— «Терпимо» не годится. Терпеть здесь нечего и незачем. — Я отвёл валик ниже, на ладонь от больного места. — Продолжаем? Могу вовсе обойти лопатку.

Лира ответила не сразу, не поднимая головы.

— Продолжай. Только вернись туда, где ты вёл раньше, у поясницы… — Она помолчала, прислушиваясь к себе. — Там отпустило. Три года тянуло, а сейчас прошло.

Вернувшись к пояснице, я повёл валик длинными проходами от крестца вверх. Лира дышала всё ровнее и медленнее. Сперва я работал по краю зажатого места, потом кругами приближался к середине. Узел поддавался с трудом. Я не торопился и следил за её реакцией. Постепенно Лира перестала напрягаться под валиком. Когда узел наконец распустился, Лира охнула на всю комнату, в полный голос и без малейшего стеснения.

— О-ох… Вот так, ещё раз сделай так же!

— Сделаю, только дыши ровнее.

В этих стенах стесняться, похоже, вообще не принято. Ну и пусть себе охает, лишь бы становилось легче.

Перед каждым новым местом я снова спрашивал согласия.

— Можно пройти вдоль правой лопатки? Старые следы обойду.

— Ох… давай проходи.

— А шею трогать?

— Не надо. — Она напряглась под полотном. — Шею никому.

— Значит, никому, — согласился я, возвращаясь к лопаткам.

Её запреты я принимал без вопросов, как она принимала мои. Лира расслаблялась. Похоже, к тому, что гость сразу принимает её отказ, она привыкла куда меньше, чем к боли.

Вскоре Лира сама принялась лениво допрашивать меня о разном.

— Гость, а ты женат?

— Нет.

— А чего тогда такой правильный? С женатыми хоть понятно, почему они смирные.

— Просто работа тяжёлая, — ответил я чистую правду.

— У всех работа. — Она повозилась, удобнее устраивая щёку. — А где тебя такому выучили? Только не ври про дальние долины. В долинах спину не разминают, там её ломают.

— Показал один старый мастер, давно и далеко отсюда.

— Всё равно ведь врёшь.

— Вру, — согласился я.

Лира фыркнула прямо в ложе.

— Хоть честно врёшь. Половина гостей и так не умеет. — Она помолчала. — Ладно, мастер так мастер. Встретишь, передай от меня поклон.

В зале Шарг сидел за лучшим столом у стойки. Питьё с каждым глотком казалось ему всё кислее.

Хозяйка подошла с вечной мягкой улыбкой и опустилась напротив.

— Ну что, Шарг, слышно твоего помощника? — Она повела рогом в сторону костяного столба. — Вот и мне ничего не слышно. Тихо у него в комнате, словно в пустой кладовой, хотя другие гости давно отметились.

Шарг засопел. Помощника он сам выбрал, привёл и оплатил вечер из своего кошелька. Отметки на табличке напротив «Рамзи» всё ещё не было, а позор в таком деле ложится на выбравшего. Скажут, что глаз у Шарга уже не тот и он набрал молчунов.

— Погоди, ещё услышишь, — буркнул Шарг без прежней уверенности.

— Все вы так говорите про своих. — Хозяйка разглядывала собственные кольца. — Помнишь Гурдага? Тот тоже привёл помощника и хвалился на весь зал. Помощник просидел вечер в углу комнаты, а Гурдаг потом полгода сюда носа не казал. Может, и ты выбирал только по стряпне? Стряпня, Шарг, дело кухонное, а тут…

Договорить она уже не успела, потому что из дальнего крыла донёсся звонкий вскрик в полный голос. За ним последовал второй, ещё более протяжный.

На костяном столбе загорелась нижняя насечка. Затем свет перешёл на следующую и пополз выше.

Гости за ближними столами разом обернулись к столбу, кто-то присвистнул. Вскрики шли один за другим, становясь всё громче, и свет полз следом без остановки. Сначала миновал треть столба, затем половину.

— Ну? — Шарг всем корпусом развернулся к хозяйке. — Где теперь твой молчун? Кому там якобы ничего не слышно?

Хозяйка промолчала, продолжая смотреть на столб.

Свет добрался до верхней трети и приблизился к старой красной отметке Шарга. Когти сами впились в столешницу. Внутри грызлись два зверя — гордость за собственный нюх на работников и глухая досада. Всё-таки восемь лет.

Свет замер вровень с отметкой Шарга — и поднялся выше.

Зал взвыл, гости застучали по столам. Кто-то заорал, требуя показать героя вечера, а хозяйка медленно поднялась, не отрывая взгляда от столба.

За соседними столами уже спорили, чей это Рамзи и откуда он взялся. Оттуда донеслось «Шарга повар», и грудь сама развернулась шире.

Шарг допил одним глотком и оскалился. Ладно, рекорд теперь чужой, зато поставил его Шаргов повар, его находка. Сам разглядел и привёл. Выходит, новая насечка наполовину его, Шарга.

Ну, почти его.

Узел под правой лопаткой поддался, заставив Лиру в очередной раз охнуть на всю комнату. Вдруг она замерла, приподняла голову и прислушалась. Из зала доносился гул, сопровождаемый стуком по столам и свистом.

Лира покосилась на дверь, потом на меня. Подмигнула и громко, с чувством выдала в сторону двери:

— Ах-х! Золотые руки у гостя! Зо-ло-ты-е!

Вообще-то хвалить меня можно было вполголоса.

— Это сейчас что было? — всё-таки спросил я.

— Потом поймёшь, гость. — Лира уткнулась в ложе, пряча ухмылку. — Давай уже доделывай.

Её комната, ей виднее.

Вскоре я отложил валик, свернул полотно и, отступив, велел вставать без рывков.

Лира села, повела плечами и покрутила головой, после чего вдруг застыла.

— Больше не тянет, — озадаченно сказала она. — Слушай, правда не тянет. Три года со мной это ходило, я уже сроднилась.

Я уложил валик на полку.

— Это временно, — предупредил я. — Может хватить на несколько дней, может кончиться раньше. Старая травма осталась при тебе, работа тоже. Когда снова потянет, грей и никому не позволяй давить на хребет.

— Поняла тебя, лекарь. — Лира поднялась, и воздух вокруг неё привычно поплыл. К двери уже шагала стройная Красная с медленной улыбкой. У порога она обернулась. — Спасибо, гость.

В зале нас встретил рёв.

Гости стучали по столам и свистели. Одни тянули в мою сторону кружки, другие орали, чтобы новичка немедленно записали на следующий вечер. На костяном столбе выше всех отметок, не мигая, горела новая насечка, оставив внизу старую красную. Напротив имени «Рамзи» на табличке уже вывели жирную черту. Незнакомый Красный тыкал в неё когтем, что-то втолковывая соседу.

Вот зачем Лира подмигивала и хвалила меня во весь голос. Её выкрик стал для зала доказательством, что гость получил желаемое, поэтому с неё спрашивать не за что. Заодно она решила отблагодарить меня по правилам Дома.

Рекорд Дома Фантазии теперь мой. И всего-то понадобилось размять больную спину костяным валиком через сложенное полотно. Было бы смешно до слёз, если бы каждый второй в зале не повторял имя Рамзи. Слухи в карьере бегают быстрее патрулей. Скоро обо мне заговорят и за пределами Дома.

Шарг шёл ко мне через зал, широко растопырив лапы.

— Рамзи! — Хлопок по плечу отдался в зубах. — Восемь лет стояла моя отметка, и хоть бы кто подобрался. Целых восемь лет! Теперь говори, как тебе это удалось.

— Сначала выяснил, чего хочет спутница, — сказал я. — Потом сделал. Всё.

— Не юли. — Шарг навис надо мной, понизив голос до заговорщицкого рыка. — Сам приём говори. Что ты сделал особенного, какой хват применил? Или слово тайное знаешь? Может, я тоже хочу вернуть свою отметку.

— Потому и говорю, что надо спросить и выслушать.

— Да что ты заладил! Спросить каждый может. Я вон всех каждый день спрашиваю, и что?

— А что тебе отвечают?

— Что положено, то и отвечают. — Шарг рявкнул и осёкся, сообразив, что сказал.

— В этом весь приём, господин управляющий, — промурлыкала Лира, снова гладкая и невозмутимая. — Спросить может каждый. А вот выслушать… Тебе, боюсь, и восьми лет не хватит выучиться.

За ближними столами заржали. Шарг уже набрал воздуха для ответа, однако хозяйка подошла ближе.

— Девочка права, — мягко сказала она. Теперь хозяйка смотрела на меня почти без прежней снисходительности. — Правило Дома гласит, что у каждого гостя своё желание. Твой помощник умеет его найти. Редкий дар. Береги такого.

Шарг обвёл глазами полный ухмылок зал. Продолжать допрос при всех значило выставить себя завистником, и сообразил он это быстро.

— Хех. — Шарг выпрямился и грохнул кулаком себе в грудь. — А я что говорил? Я помощников выбирать умею. Моя школа!

Какая школа учит слушать, уточнять никто не стал.

Понемногу гости вернулись к питью и спорам. На нас ещё оглядывались, однако кружки мне больше не совали. Шарг устроился героем вечера при собственном поваре, и такое положение его целиком устраивало.

Перед уходом я подтвердил хозяйке, как и обещал, что встречей доволен и получил всё желаемое.

У самых дверей меня нагнала Лира.

— Гость, — произнесла она вполголоса, только для меня. — У меня бывают свободные дни. Захочешь ещё поговорить, спроси у входа, мне передадут. Сразу честно, задаром я не работаю, комнат Дома не дам, и не надейся. Зато можно посидеть где-нибудь без столба со свечением и доски с именами. Ты хотя бы спрашиваешь.

— Спасибо, но обещать не стану.

— Все вы так говорите. — Она подмигнула мне и ушла в глубину зала.

Знакомая вне двора и целый род демонов, о котором утром я ничего не слышал. Для одного вечера неплохо. Правда, в довесок шло громкое имя, так что незаметным в этом Доме мне больше не быть.

Обратно мы шли под ночными фонарями, а Шарг гудел без остановки: про свой нюх, про морду начальника шахты, когда тот услышит, чей повар побил отметку Дома. Теперь в карьере призадумаются, с кем стоит вести дела, обещал Шарг то ли мне, то ли самому себе. Разговор моего участия не требовал, хватало вовремя кивать. У ворот двора управляющий наконец вспомнил о делах.

— Утром зайдёшь к учётчику и возьмёшь закупочные деньги. Они идут отдельно, жалования твоего не касаются. Купишь для моего стола лучшие коренья и травы. Со знаком двора тебе продаст любой, нас знают все. И переплачивать не вздумай.

— Возьму деньги и всё куплю, — сказал я. — Где искать лучшие коренья?

— У дороги, там стоит целый ряд. Торгуются, как зверьё, но со знаком двора тебя не обманут. — Шарг зевнул во всю пасть, разом потеряв интерес. — Всё, повар. Утром жду завтрак, и чтоб не хуже сегодняшнего.

Он утопал к своему дому, а я свернул к кухне.

Закупка позволяла выйти в город от имени двора и поговорить с торговцами. Знак Шарга откроет любой лоток, а покупатель с деньгами вправе расспрашивать сколько угодно, лишь бы брал товар. Начну с продавцов у дороги, по которой идут отряды. Они могли слышать разговоры воинов Лорда или хотя бы заметить, сколько их прошло в последние дни. Мне нужны вести о «норе мохнатых», разговоры в городе о Гроте и поисках саэрнов. Заодно выясню, готовится ли новый поход.

В кладовке я запер дверь костяным ключом, стянул маску и размял занемевшее под ней лицо. После гудящего зала тишина за собственной дверью показалась лучшей частью вечера.

— Коренья так коренья, — сказал я в темноту собственным, человеческим голосом. — Заодно расспросим торговцев об отрядах Лорда…

Утром я варил завтрак вместе с помощниками, как накануне. Дрыг резал мясо и обжаривал его малыми партиями, Бурк держал жар, Шмыг чистил клубни и стоял на раздаче. Смена ушла сытой, миски вернулись пустыми, а котёл оставили отмокать после завтрака.

Едва я вытер руки, у навеса объявился учётчик, держа под мышкой костяную табличку.

— Закупочные, — сказал он, отсчитывая мне в ладонь двенадцать пластинок, после чего черкнул на табличке закорючку. — К жалованию отношения не имеют. Остаток вернёшь, цены назовёшь, я запишу. Список короткий: коренья для стола управляющего да травы. Шарг велел брать лучшие.

— Помню, что велел.

Знак двора висел у меня на шнурке под одеждой. Я тронул знак через ткань и пошёл вниз, туда, где вдоль дороги тянулся торговый ряд.

По главной дороге ходили отряды. За съестными лотками начинался рынок, где продавали шкуры, глиняную посуду, костяные наконечники и сушёное мясо. У самой дороги стояли корзины с кореньями и лежали связки сушёных трав. Покупателей в утренний час было немного, поэтому торговцы переговаривались между собой охотнее, чем зазывали.

Пока я шёл вдоль корзин, по дороге протопал отряд с копьями и щитами из костяных пластин. Шли мерно. Передний рявкнул «К стене!», и торговцы без спора прижали лотки к камню. Я отступил вместе со всеми. Отряд шёл на восток, к верхним воротам. Третий за утро, если считать от двора.

Первый лоток с кореньями держал сухой Красный с обломанным рогом. Я перебрал верхний слой: коренья оказались сносными, но мелкими, с вялой шкуркой.

— Со знаком двора Шарга хожу, — сказал я. — Для стола управляющего нужны крупные. Где их взять?

— Крупные были восточные. — Торговец развёл лапами. — Восточных нет и не жди. Дорогу закрыли, торговых не пускают, ходят одни отряды да ловчие. Что было, то съели. Бери южные, других не будет.

— Надолго закрыли?

— А кто ж мне доложит. — Он оскалился без злобы. — Пока Лорд мохнатых не найдёт, надо думать.

Я взял две связки южных, сторговал третью в довесок и не спешил отходить. У соседнего лотка широкий возчик, весь в пыли, рассказывал торговке про разгром. Она слушала вполуха, видимо, слышала эту историю уже не раз.

— … Гхора, говорю, высушил. Полководца! Одним касанием, досуха, только шкура осталась. Верховой этот ростом с ворота, из пасти огонь, глаза белые. Наши от него бежали до самой гряды.

— Врёшь, — лениво отозвалась торговка. — Мне вчера говорили, огонь у него из рук. И рост обычный.

— Много понимает твой вчерашний. Мой шурин с тем войском ходил. Огонь из пасти!

Я стоял рядом, перебирая коренья. Рост с ворота, белые глаза, огонь из пасти, войско бежит до гряды. Приятно послушать о себе от знающих людей. Шурин, надо полагать, разглядел всё с гряды, до которой добежал первым.

— А потом? — спросила торговка. — Второй-то раз ходили?

— Ходили. — Возчик сплюнул. — Гонец на летуне приказ принёс: снова в нору. Вошли через пролом, а там пусто. Ни мохнатых, ни домов ихних. Голый камень, будто выскребли. Всей норы как не бывало.

— Как это, всей норы как не бывало?

— А вот так. Была нора и нет норы. Лорд велел искать дальше, все гряды кругом прочёсывают. За верхового, слышь, награда обещана. За живого. Такая, что мне за десять лет не свезти.

— Тебе и за двадцать, — сказала торговка, и оба заржали.

Пусто. Чтобы занять пальцы, я переложил корень из руки в руку.

Пустые пещеры радовали: похоже, Красные вошли в мёртвый камень уже после того, как город снялся с места. Возчик не поминал пленных, хотя такое он наверняка приплёл бы к рассказу. Дед Ма’руна, ученики, Верена, Рид в коконе. Хотелось верить, что ушли все и целыми. Если возчик не врал, мои успели уйти до возвращения Красных.

Я затянул бечёвку на купленной связке. Для утра на чужом рынке и такой вести было достаточно.

Награда за живого верхового тревожила сильнее. По городу ходил повар Рамзи, и в том же городе обещали награду за его поимку. Пока что живым. Паниковать рано, лицо у Рамзи чужое. Забывать об этом тоже не стоило.

Дальше по ряду я купил травы у торговки с рогами в медных кольцах. Она развязала пучки, дала растереть лист между пальцев; горечь сразу ударила в нос. Трава свежей сушки.

— Знак Шаргова двора? — Она глянула на костяную пластинку, которую я показал вместе с деньгами. — Это у Шарга, что ли, повар отметку в Доме Фантазии перебил?

— Говорят.

— То-то он вчера по кольцу шёл, как надутый пузырь. — Отсчитав сдачу, она отвернулась.

Слухи здесь бегали быстрее патрулей, тут я вчера не ошибся.

У крайнего лотка старик с проваленным боком морды торговал вялеными хвостами. Возчик добрался и сюда со своим рассказом, однако старик слушал его без веселья, приглядывая за товаром.

— Нора уходила и раньше, — сказал он, когда возчик выдохся. — Два раза на моей памяти. Мохнатые собираются и уходят, а куда — ищи ветра. Только далеко они не бегают, не тот народ. Осядут где-то рядом, в грядах. Наши прочешут все щели, рано или поздно отыщут.

— Когда найдут-то?

— А когда найдут, тогда и найдут. — Старик пожал плечами и отвернулся к товару.

Рядом, значит. Красные тоже так думают: прочёсывают ближние гряды вместо похода за горизонт. Только о направлении старик ничего не сказал: искать пришлось бы во всех окрестных грядах.

Первым делом хотелось простого. Дождаться ночи, достать весло, слетать к старому входу и посмотреть своими глазами. Дорогу вдоль гряды до раздвоенной вершины я помнил. Весло несло меня по ней целую ночь, обратный путь занял бы ещё одну.

Хотелось, но не годилось. У пролома можно было наткнуться на поисковые отряды с гончими, которые берут след по затёртому камню. А своих, судя по рассказу возчика, я бы там уже не нашёл. Рисковать пологом и головой ради осмотра голых стен? Возчик уже описал их во всех подробностях. Чистая глупость.

Всю обратную дорогу вдоль ряда я возвращался к одной догадке.

Тар’гом говорил, что город собирают и уносят, а старое место запечатывают. Как именно уносят, он умолчал. Если по частям, руками, потребовались бы недели. У Грота были считаные дни, раненые после боя и кокон Рида, который Верена запретила даже сдвигать с места. Руками бы не успели.

В Безмолвном Истоке я видел древнюю запись, где практик вбирал серые потоки и переносился целиком, без дороги. Металл врат держал в себе Пустоты больше, чем оба моих моря. Недостроенное кольцо, два незавершённых сегмента. Для дороги наверх его силы тогда не хватило. А для прыжка недалеко, всем городом?

Вероятнее всего, старейшины воспользовались кольцом и перенесли Грот целиком, с Ридом и Вереной, со всеми, кто мне там дорог. Проверить было нечем. Догадка, и только.

Прикрыв глаза на полмига, я потянулся к связи. Тепло на месте. Слабое, без перепадов. Я даже не был уверен, что чувствую связь, а не убеждаю себя в этом. Ни местонахождение, ни состояние кота по этой связи определить нельзя; о коконе оставалось гадать.

Ул’мех обещал сообщить через дозорных, если придётся уходить. Как весть от дозорных найдёт Красного повара в городе Лорда, я не представлял, но Ул’мех слов на ветер не бросал. Значит, ждать вести, а пока собирать слухи у торговцев и заниматься металлом, ради которого я сюда шёл. Врата стоят недостроенные. Когда Грот найдётся и придёт пора закончить врата, металл понадобится так же, как вчера.

С этими мыслями я повернул обратно и срезал путь через рынок.

У края рынка, между лавкой глиняной посуды и третьим подъёмником, в стене яруса темнел широкий проём, заложенный досками. Над ним нависал каменный козырёк со вбитой скобой, на которой прежде держался навес. Прошёл бы мимо, но торговец глиной переставлял горшки у самой стены.

— Чьё? — спросил я, кивнув на доски.

— Ничьё теперь. — Торговец выпрямился. — Хозяин на зов ушёл, с войском. Не вернулся. Продаётся, у старшины кольца спрашивай. Внутри комната справная, вырублена глубоко, сзади ещё закуток. И ниша снаружи с затвором, вон она. Бери, сосед будешь.

— Подумаю.

Сосед вернулся к расставленным у стены горшкам. Мимо прошли двое в дорогих поясах, спустившиеся с верхних колец; один задержался у глиняного лотка поторговаться. Народ с пластинками ходил здесь сам, безо всякого зова.

Я оглядел проём ещё раз, прикидывая, где поставить столы. Широкий вход с улицы, по которой рынок гонит народ с утра до сумерек. Комната под зал, закуток под кухню, снаружи запираемая ниша. У третьего подъёмника, под скобой. Надо запомнить.

Собственный зал дал бы мне доступ к нужным людям, которого никакой прибавкой к жалованию не получишь. К Шаргу гости приходят по его зову и когда ему надо. Владельцы забоев за мой стол сядут без приглашения управляющего. Одна беда. Пока утренняя кухня держится на мне, Шарг ни в какой зал меня не отпустит. Проще выпросить у него собственный тесак.

Вот с этого конца и начнём.

На дворе я сдал учётчику остаток пластинок, назвал цены, убрал коренья и травы в хозяйскую кладовую. Помощники домывали котёл. Подождав, пока Шмыг развесит черпаки, я собрал всех троих у стола.

— Слушайте задачу. К концу недели вы готовите утренний завтрак сами, от выдачи до раздачи. Я стою в стороне и молчу.

— Сами? Совсем сами? — Дрыг недоверчиво выпрямился во весь рост.

— Совсем.

Дрыг с Бурком переглянулись через весь стол, а Шмыг только сглотнул.

— А если испортим? — тихо спросил он. — Вся смена без завтрака. Нас же…

— Значит, научитесь готовить так, чтобы не испортить, — сказал я. — С завтрашнего утра и начнём.

Назавтра я разделил кухню на три хозяйства. Дрыгу отдал разделку, ножи и порции, а Бурку достались очаг с котлом. Шмыг отвечал за заготовки, порядок закладки и раздачу. День за днём мои подсказки становились короче.

Взамен подсказок появилось новое правило. Прежде чем делать, назови следующий шаг вслух и объясни почему.

— Мясо дожарилось, — говорил Дрыг, снимая партию. — Следующую режу мельче. Почему… — Он задумывался, шевеля губами. — Потому что эти куски с хребтовой части, они жёстче. Мельче кусок, скорее дойдёт.

— Верно.

— Тогда почему всё мясо не резать мелко, раз скорее?

— А ты сам как думаешь?

Дрыг смотрел на сковороду, на котёл, снова на сковороду.

— Мелкое сохнет, — сказал он наконец. — Крупный кусок сок держит.

Ответы на «почему» и «зачем» он выдавливал из себя медленно, зато усвоенное держалось намертво. Бурк объяснял хуже, зато котёл слушал чутко, и объяснения почти не требовались. Заслышав зачастившее бульканье, он убавлял жар раньше, чем я успевал повернуть голову. На вопрос «почему» у него находилось одно слово: «Частит».

Со Шмыгом пришлось повозиться. Руки у него были верные, глаз точный, однако начинал он только по команде. Стоял над готовыми к закладке клубнями и ждал, когда скажут.

Я молчал.

Шмыг переминался, косился то на меня, то на котёл. За это время я успевал протереть половину стойки.

— Клубни закладывать? — не выдерживал Шмыг.

— Ты у себя на раздаче тоже будешь спрашивать? Не спрашивай. Скажи.

— Клубни… пора. Мясо уже мягчеет, а им доходить меньше.

— Раз пора, чего стоим?

К пятому дню Шмыг первым заговаривал о следующем шаге, хоть и вполголоса. На шестой перестал коситься на меня. Смена съедала завтрак и уходила довольная. С каждым завтраком помощникам требовалось всё меньше подсказок. Такой ход учёбы меня вполне устраивал.

Вечерами, когда двор затихал, учётчик выдавал мне две пластинки, после чего я запирался в кладовке. Жалование за день, когда мы ходили в Дом Фантазии, учётчик выдал вместе с платой за следующий, даже напоминать ему не пришлось. Костяной ключ в замке, маска на полке. Два на три шага собственной тишины.

Там же, в кладовке, шёл опыт, о котором никто не знал.

Внутренним взором я проверял зародыш утром и вечером. Днём, пока маска сидела на лице, Пустота непрерывно уходила на Систему и полог; голосовая ветка включалась лишь во время речи. Заперев дверь кладовки, я снимал маску. Тогда полог засыпал, оставался отток Системы. И всё-таки вечерний уровень выходил ниже утреннего.

На едва заметную полоску. Назавтра повторялось то же. Обычная выдача двора, клубни да рядовое мясо, восполняла меньше, чем уходило за день.

В Гроте такой задачи не было, там Пустота стояла в самом воздухе. Здесь воздух не давал ничего, еда давала мало. Полоска за полоской толща сползала вниз. Через месяц такой жизни полог поплыл бы у всех на глазах.

Зато на дворе имелось мясо туш из глубины. Светлое, плотное, с тех самых туш, что приходят снизу вместе с рудой, с костяными пластинами вдоль хребта. Я готовил из него начальнику шахты и пробовал при готовке. Тогда по телу расходилось знакомое течение, то самое, что в Гроте шло от любой местной еды. Если Пустота где-то и была в здешней еде, то в этом мясе.

Проверить догадку было просто: несколько вечеров подряд я клал в свою миску больше мяса из глубины и сравнивал уровни. Полоска убыли делалась тоньше. На четвёртый вечер убыль стала едва различимой, а когда я добавил мяса ещё, полоска исчезла совсем. Вечером толща стояла там же, где утром.

Гипотеза подтвердилась, но для верности я выдержал ещё два вечера на том же режиме. Полоска не вернулась. Мяса из глубины хватало на дневной расход Пустоты при условии, что ночью я снимал маску.

Радоваться тут было чему, но с оглядкой. Режим покрывал только текущий расход. Один пространственный выпад заметно убавил бы запас, а восстановить его быстро я не мог. Перелёт на весле или долгий разговор чужим голосом тоже потребовали бы дополнительной Пустоты. Пока я лишь восполнял повседневный расход, а накопить больше не получалось. Покидать город в таком виде было бы дурной затеей. Ещё одна причина обустраиваться здесь надолго.

На седьмое утро я встал у дверного косяка, убрав руки за спину.

Помощники приняли выдачу без меня. Развернув мясо, Дрыг присвистнул: куски оказались темнее обычного, с грубой жилой. Старая туша. Он глянул в мою сторону, а я уставился на стену. Стена интересовала меня чрезвычайно.

Первым заговорил Шмыг. Он взял кусок с разделочной доски, помял и поддел ножом волокно.

— Это к смене не поспеет. — Шмыг сглотнул, но договорил. — Жила на жиле. Пока такое размягчится, клубни в кашу разойдутся.

— Так дольше варим, пока не размягчится, — сказал Дрыг.

— А клубни куда? Они дольше не умеют.

— Жару подниму, — предложил Бурк. — Мясо скорее дойдёт.

— На сильном жаре оно снаружи разлезется, внутри ремнём останется, — возразил Дрыг и осёкся. Помолчав, он кивнул сам себе. — Ладно, режу мельче. Совсем мелко, мельче не бывает.

— Тогда я его ставлю первым, — Бурк засопел, прикидывая, — и держу на тихом. Долго держу. А ты, Шмыг, клубни попридержи.

— Заложу, когда мясо начнёт поддаваться. — Шмыг кивнул сам себе. — Проверять буду ножом.

Разошлись по местам без команды. Дрыг искрошил жёсткие куски вдвое мельче обычного, почти в крошево. Вид неказистый, зато успеет приготовиться. Смене нужен завтрак к сроку, а не красивые крупные куски.

У косяка я простоял до самой раздачи. Пальцы дважды просились вмешаться: сперва Бурк замешкался с крышкой, потом Шмыг потянулся к клубням раньше срока. Оба раза помощники справились раньше меня. Бурк сам снял крышку, Шмыг ткнул ножом в мясо, поморщился и отставил корзину с клубнями.

Перед раздачей я снял пробу. Рагу вышло проще моего, без обжарки до корочки и слоёв вкуса. Зато мясо легко жевалось, клубни держали форму, соли было сколько надо. Порций хватало на всю смену с добавкой.

Молодцы. Вслух я сказал другое.

— Раздавайте.

Рабочие выхлебали котёл до дна, как всегда. Знакомый детина со шрамом, который неделю назад первым рискнул попробовать наше рагу, зачерпнул, прожевал и кивнул Шмыгу как своему. Кто-то спросил Шмыга, чего это повар сегодня подпирает косяк. Не поднимая глаз от черпака, тот ответил: «Завтрак сегодня наш». Сказал тихо, но я услышал. Рабочий тоже услышал, пожал плечами и протянул миску за добавкой.

Шарг явился к концу раздачи, зачерпнул прямо из котла пробным ковшом и долго перемалывал, ворочая всей челюстью.

— Твоё? — спросил он меня.

— Их. Я к котлу не подходил. От выдачи до раздачи всё сами, вон, смена подтвердит.

Шарг посмотрел на помощников. Дрыг выпрямился во весь свой рост, Бурк спрятал лапы за спину, Шмыг попытался стать тоньше черпака.

— Хм. — Управляющий облизнул ковш. — Выходит, и без тебя не отрава. Гляди-ка. А чего тогда я тебе плачу, повар?

— Об этом и хочу поговорить. Завтра, после обеда начальника шахты. Есть дело, на котором двор может заработать.

— Опять пластинки клянчить будешь. — Шарг прищурил жёлтый глаз. — Я тебя, Рамзи, уже успел выучить. Как открываешь рот про дела, у меня в кошельке дыра появляется.

— В прошлый раз после моего рта у тебя появился месяц отборных туш.

Шарг хмыкнул, прикидывая. Спорить тут было трудно даже ему.

— Ладно, — буркнул он. — Завтра так завтра. Но учти, сперва скажешь, сколько я заработаю, а потом всё остальное.

После этих слов он утопал по своим делам. Я вернулся к помощникам: те старательно делали вид, будто ничего не слышали.

— Слышали же всё, — сказал я. — Завтрак ваш, и завтра тоже ваш. Я рядом, если что-то пойдёт совсем не так. Но не пойдёт.

На восьмой день помощники сами кормили смену, а я готовил второй еженедельный обед.

Из отборной туши мне досталась грудина с рёбрами. Я обжарил её до тёмной корочки и уложил в глиняный горшок на подушку из кореньев, купленных у дороги. Залив грудину крепким отваром, я запечатал крышку тестом и оставил горшок на тихом жаре. Мясо томилось, пока кость не стала выходить без усилия, а коренья отдавали отвару всё, что копили в земле.

Сняв крышку, я слил сок и уварил до блеска, после чего вернул к мясу и снова запечатал горшок тестом. К горшку пошли тонкие лепёшки с зеленью и сладкие клубни под солёной карамельной коркой, которые в прошлый раз заставили гостя замереть с ложкой.

Горшок я вскрыл при госте. Тесто хрустнуло, пар поднялся столбом. Жилистый Красный с костяными пластинами вместо левого уха повёл ноздрями, как гончая на след.

Ел гость молча, подчистую: обсосал кость, лепёшкой подобрал сок со дна, под конец сгрыз карамельную корку до последнего осколка. Потом отодвинул посуду и посмотрел мимо Шарга, прямо на меня.

— Повар, через неделю что подашь?

— Смотря что придёт с рудой. Есть пожелания?

— Клубни эти повтори. — Коготь стукнул по пустой плошке. — И корку на них сделай толще. В прошлый раз тонкая была, в этот тоже.

— Толще будет горько. Могу сделать вторую корку отдельно, на черепке.

— Делай. — Он помолчал и добавил: — Слышал, повар Шарга и в Доме Фантазии первый. Везучий у тебя двор, Шарг. Не по уму везучий.

Шарг набрал воздуха для ответа, но гость уже поднялся. По пути к воротам он бросил, что подтверждает уговор по тушам. Управляющий двинулся провожать, морщась на каждом шагу. Под конец обеда гость вспомнил о хозяине только затем, чтобы назвать его везучим дураком.

Я отметил другое. Гость заказывал следующую подачу мне, со мной же спорил о корке, на Шарга даже не оглянулся. Знакомство стало личным, хотя до разработок отсюда далеко. О металле пока рано заикаться; для этого разговора понадобится время. Теперь у меня был повод заговорить с ним без посредничества Шарга.

Шарг вернулся от ворот, плюхнулся на лавку под навесом и уставился на меня.

— Ну, говори своё дело. Сколько я заработаю?

Я сел напротив и выложил на стол одну пластинку.

— Первый же обед принёс двору месяц отборных туш. Один гость за одним столом. Теперь смотри: таких гостей в городе много, и каждый готов платить за подобный вечер. Ты же накрываешь раз в неделю, да и место для приёма у тебя одно. Я предлагаю открыть заведение для гостей: отдельный зал, где каждый вечер подают мои ужины за плату.

Про себя я уже звал его рестораном, но Шаргу это слово пока говорить было рано.

— Заведение, — недоверчиво повторил Шарг. — Это вроде ям? С жаровней и пойлом, что ли?

— Вроде Дома Фантазии, только про еду. Вечером гостя сажают за стол и подают три блюда. Довольный, он платит, уходит, а на следующий день приводит приятеля.

— И как такое зовётся? — подозрительно спросил Шарг.

— Там, откуда я родом, это называли рестораном.

— Ресто… — Шарг запнулся на середине и махнул лапой. — Тьфу, язык сломаешь. Заведение, и всё тут.

Пусть зовёт как хочет; спорить о названии я не стал, лишь бы он вложился в дело.

— И кто за всё это платит сперва? — Шарг подался вперёд. — Помещение купи, посуду справь, и продукты тоже с моего двора пойдут. А барыш твой вилами по воде писан. Знаешь, что у меня с такими затеями делают? Телега с отходами каждое утро со двора уходит, вот туда их и грузят.

Она как раз скрипела у ворот. Шарг ткнул в телегу когтем для наглядности.

— Поэтому начнём с малого. У третьего подъёмника возле рынка я присмотрел помещение с закутком под кухню. Хозяин с похода не вернулся; место продаётся, старшина кольца оформит. Меню короткое, три подачи из продуктов, которые двор и так берёт. Посуду возьмём простую, а расширяться будем из заработанного, ни пластинкой раньше.

Шарг вытянул у меня из-под руки прутик, которым я собирался чертить, и принялся вычёркивать в воздухе сам.

— Вторая жаровня не нужна, — рыкнул он. — Хватит тебе одной.

— Обойдусь и одной.

— Посуду возьмёшь с двора, битую тогда спишем.

— Битую гостям не поставлю. Возьму простую целую, без росписи.

Шарг посопел, прикинул убыток от десятка простых мисок и махнул на посуду лапой.

— Столы… — Он прищурился. — А зачем тебе вообще помещение, повар? Вот двор, вот навес. Ставь столы тут, гости придут, я разрешаю. И покупать ничего не надо.

— Пойдём. — Я встал и повёл его на два шага от навеса. — Дыши.

Шарг втянул воздух. Над двором висел обычный дворовый дух палёной щетины и крови с разделки. У ворот стояла отходная телега.

— Ну, двор как двор, — заключил он, потянув носом ещё раз, поглубже.

— Вот именно. Рабочей столовой такой запах не мешает, смена приходит есть. А гость платит за вечер: в Дом Фантазии ты ходишь под крышу, где тебя знают, помнят твоё имя и наливают любимое питьё раньше просьбы. За поклон у двери ты платишь охотно. У рынка народ ходит сам, с пластинками, мимо моей двери. Здесь гостей надо звать, туда они придут без зова.

Шарг долго жевал губами. Хлопнул лапой по столбу навеса так, что с крыши посыпалась труха.

— Хитро поёшь. — Он ткнул в меня когтем. — Ладно, куплю нору у рынка, только сперва сам гляну, что там за комната. Пока своими глазами не увижу, ни пластинки не дам.

— Смотри сколько хочешь. Только до покупки договоримся о моей доле.

— Чего⁈ — Шарг поперхнулся. — Какой ещё доле?

— С выручки заведения. Иначе не берусь.

Управляющий навис над столом всей тушей, приём знакомый ещё по торгу за жалование. Сейчас ростом придавит, затем голосом.

— Ты в своём уме, повар? Помещение чьё? Моё. Продукты чьи? Мои. Посуда моя. Значит, и доход весь мой. А ты работаешь за жалование, две пластинки в день, как уговорено. При свидетеле, между прочим, уговорено!

— Верно, поэтому предлагаю уговор поменять. — Я выложил на стол рядом с первой пластинкой ещё две. — Три доли из десяти с выручки мои, семь твои. А взамен я отказываюсь от жалования. Совсем. Если гостей нет, продаж тоже нет, и ты мне ничего не должен. Ни пластинки, ни полпластинки, хоть месяц, хоть два.

Шарг открыл пасть и тут же закрыл: отказ от верных пластинок в его голове не помещался. Сам он верное за возможное даже под ножом не отдал бы.

— Совсем откажешься? — недоверчиво переспросил он. — А жрать что будешь, если гостей не насобираешь?

— Это моя забота, в свою стряпню я верю. Ты же рискуешь только тем, что уже собрался потратить.

Шарг опустился обратно на лавку. Нависать перестал, и с этого мгновения торг пошёл всерьёз.

— Хм. — Он поскрёб брюхо. — Ладно, повар. Об этой твоей доле я говорить согласен. Говорить, понял? Но порядок такой. Сперва из выручки возвращаются мои расходы на покупку и посуду. Что останется, то и делим.

— Нет.

— Что значит нет⁈

— То и значит. При таком порядке расходы у тебя будут всегда. Стоит записать новую закупку или новый горшок, как делить опять нечего. Моя доля идёт со всей выручки, с первой пластинки. Свои расходы покрывай из семи долей.

— Да это грабёж среди дня! Семь долей, а расходы все мои?

Орал он в четверть силы, больше для порядка. Жёлтые глаза уже щурились на мой кошелёк.

— Давай посчитаем. — Я подвинул к нему три пластинки. — Столько будет стоить ужин с гостя. Десять гостей за вечер дадут тридцать. Мои три доли из десяти составят девять. Тебе достанется двадцать одна. Продукты с двора и топливо на десятерых обойдутся около десяти. Останется одиннадцать за вечер, Шарг, если прочих расходов не будет. Из этих денег вернёшь потраченное на помещение и посуду. И жалование мне платить больше не надо, ещё две в день сбережёшь.

Шарг склонился над столом, шевеля губами. Он дважды пересчитал всё сам, с каждым разом сопя умиротворённее.

— Одиннадцать в вечер… — Он вскинулся. — А если гостей пять придёт вместо десяти?

— Тогда мне достанется четыре с половиной, тебе — десять с половиной. Продуктов на пятерых уйдёт меньше. Часть твоей доли всё равно останется на прочие расходы и возврат вложенного, просто помещение окупится позже.

— Гладко считаешь… — Шарг побарабанил когтями. — Продукты с двора по какой цене считать будешь?

— Цены на продукты запишем сегодня при учётчике и закрепим заранее.

— Это ещё зачем?

— По закреплённым ценам будет видно, окупается зал или сидит в убытке. Задерёшь их в записях, и к концу месяца по табличке выйдет, что заведение убыточное, пора закрывать. Торговаться я у тебя уже поучился, Шарг. Мастерство твоё уважаю, потому и страхуюсь.

Довольный Шарг заржал, приняв это за похвалу.

— Ладно, записывай свои цены. А продажи кто считать будет?

— Учётчик будет записывать продажи каждый вечер на своей табличке; проверить их сможем оба. Теперь про работу. — Я убрал пластинки обратно в кошелёк. — В пределах уговорённых расходов меню и подачу определяю я, как и число гостей на вечер. Ты не меняешь меню и не назначаешь своих обедов в зале. Если захочешь привести гостей сверх принятых заказов, сперва согласуешь со мной.

— В моём заведении⁈ — Шарг опять начал раздуваться. — Мне — не приводить⁈

— В твоём заведении тебе принадлежат семь долей из десяти. Захочешь посадить приятеля, скажешь утром, вечером его встретит лучший стол. Но если без предупреждения ввалятся пятеро твоих гостей, когда посадка расписана, я толком не накормлю ни их, ни платных. Осрамимся на весь рынок, и одиннадцать пластинок в вечер превратятся в те самые вилы по воде. На таком условии я берусь. Если оно тебе не подходит, ищи другого повара с отметкой в Доме.

Последнее попало больно: Шарг скривился, затем махнул лапой.

— Ладно, согласую, — выдавил он наконец и сплюнул в сторону отходной телеги. — А обеды начальника шахты? Уговор-то висит.

— Остаются на весь обещанный месяц. Готовлю их днём, до вечерней работы зала. Продукты оплачивает двор, отдельной платы за обеды я не беру. Продление и другие частные приёмы, когда захочешь удивить нужного гостя, обсудим заново.

— Отдельно он обсудит… — проворчал Шарг. Судя по глазам, слова «удивить нужного гостя» легли ему на душу.

Учётчика позвали под навес. Тот выслушал и записал: доля три из десяти со всей выручки, расходы из доли управляющего. Следом внёс цены двора по закреплённому списку и ежевечерний учёт продаж.

Отдельными строками легли полномочия шефа по меню, подаче и числу гостей. Следом записали условия обедов для начальника шахты. До конца обещанного месяца я готовлю их днём, на продуктах двора, без отдельной платы.

Новые условия действуют со дня нынешнего. Жалование по вчерашний день выплачено полностью, дальше ставку заменяет доля. До открытия выплат мне нет. Кладовка и питание при дворе остаются за мной, но кладовка по-прежнему принадлежит двору. Испытательный срок длится месяц. Если дело не пойдёт, Шарг вправе закрыть заведение, выплатив мою долю со всей полученной выручки до пластинки.

— При свидетеле и сказано, — заключил учётчик, пряча табличку.

— И последнее. — Я кивнул в сторону кухни, откуда старательно не выглядывали три головы. — Утреннюю смену насовсем передаём им троим. Они готовы, ты сам ел их завтрак.

— Пусть варят. Каждому по полпластинки в день накину, заслужили. Но если смена хоть раз уйдёт голодной…

— Не уйдёт. — Я окликнул помощников: — Слышали? Кухня ваша. Кто и когда ведёт смену, решите сами, втроём.

Головы исчезли. За стеной что-то грохнуло; Дрыг пробасил «по очереди», Бурк засопел громче обычного, а Шмыг пискнул, что раздачу не отдаст никому. Договорятся.

Учётчику Шарг велел сходить к старшине кольца и оформить покупку после осмотра, а мне поручил принять помещение и готовить открытие. Назавтра он сам протопал к рынку, обошёл комнату, поворчал на рассохшиеся доски в проёме и на цену. У старшины он сбил четверть цены, и к полудню девятого дня учётчик принёс купчую на костяной пластине.

Шарг явился передать помещение к вечеру того же дня и сразу заговорил о своих планах.

— Значит, так, повар. — Он встал посреди комнаты и обвёл лапой дальнюю треть. — Вот отсюда и до стены будут лежать мои тюки. Шкуры и кость на обмен. У меня на дворе хранить негде, а тут стены, замок. Добро пропадает, а помещение всё равно моё.

Комната была вырублена глубоко, с прямыми углами, но чудес не вмещала. При Шарге я промерил её шагами вдоль и поперёк, вслух.

— Смотри, зал на три стола по четыре места, всего двенадцать гостей. Здесь стойка с раздачей. В закутке кухня, у прохода в него оставим угол под мойку. Грязную посуду тогда уносят с ближнего к кухне края, не через весь зал мимо чистых мисок.

— Теперь клади сюда твои тюки, — продолжил я, отчертив ногой его треть. — Уберём стол, а мойке места уже нет. Гости будут сидеть носом в шкуры; между тюками мне придётся подавать боком. Мы уговорились за месяц проверить, живёт заведение или нет. Склад займёт треть комнаты, гости не захотят сюда возвращаться. И как мы тогда поймём, нужен ли им ресторан?

— Тю. — Шарг поскрёб рог. — Место ему подавай. А ты столы теснее сдвинь. Проходы вон какие, полк прогонишь. Поставь четыре стола вместо трёх, вот тебе и место вернулось, ещё и гостей больше.

— Давай проверим на деле, не на словах.

Столов ещё не было, поэтому мы разметили их досками от заколоченного проёма: четыре по-Шарговски, с проходами в две ладони. Я взял широкую доску вместо подноса и поставил на неё пару горшков.

— Ты подавальщик, несёшь гостям ужин. Я второй, иду с посудой навстречу. Разойдись со мной.

Шарг фыркнул, подхватил вторую доску и двинулся по проходу. До середины мы дошли, не задев разметки. Но места разойтись не хватило: брюхо Шарга упёрлось в меня раньше, чем мы поравнялись. Попробовав протиснуться боком, управляющий сдвинул разметку соседнего стола. Втянул брюхо; доска позади уехала со скрежетом. На третьей попытке Шарг плюнул, шагнул внутрь размеченного квадрата и пропустил меня, оказавшись как раз там, где полагалось сидеть гостю.

— Разошлись, — сообщил он с достоинством.

— Разошлись. Только ты сейчас стоишь у гостя в миске. Гость под тобой, Шарг. Он уже заплатил три пластинки и очень удивлён.

Шарг поглядел себе под ноги, на воображаемого гостя, и захохотал так, что с козырька снаружи посыпалась пыль. Отсмеявшись, он смёл доски лапой в сторону.

— Ладно, ладно. Тесно тут у тебя. А тюки мне куда девать прикажешь, в отходную телегу?

— Зачем в телегу. — Я вывел его наружу, к боковой нише с каменным затвором. — Клади сюда. Отделение запирается, вход с улицы, замок будет твой. Товар в зал не попадёт; всё, что ты собирался класть внутри, в нишу влезет, я мерил. В комнате останутся проходы и мойка у кухонного закутка. Она отнимает одно место. Гостей будет одиннадцать вместо двенадцати.

Шарг сунул голову в нишу, простучал костяшками затвор и прикинул что-то на пальцах.

— А затвор-то крепкий, — с уважением прогудел Шарг из ниши.

— Одиннадцать мест останется… — Он пожевал губами в последний раз. — А, забирай. Твоя взяла: без мойки нельзя, в тесноте гостя подавим. Тюки завтра перетащу.

Он вытащил из-за пояса костяной ключ и вложил мне в ладонь, придавив когтем.

— Три дня тебе, повар. Через три дня открываемся, и чтоб к вечеру тут сидели гости с пластинками. Я приду первым. Согласовано? — Последнее слово он выговорил врастяжку, с издёвкой, но ключ отпустил.

— Согласовано, лучший стол за тобой.

Ключ лёг в ладонь тёплым, нагретым за Шарговым поясом. Второй костяной ключ за девять дней. Один открывает кладовку размером два на три шага, другой зал на одиннадцать гостей. Для повара, вошедшего в город с чужим лицом и пустой сумой, неплохо.

Шарг утопал вниз по кольцу, распугивая носильщиков; задвинув засов, я остался один.

Пустая комната отзывалась на шаги гулом. Я прошёлся по ней ещё раз без разметки, мысленно расставляя три стола и стойку с раздачей. В закутке разместятся очаг с разделкой, у прохода к нему встанет мойка. Мест будет одиннадцать. Меню из трёх подач я мог написать хоть сейчас. Продукты двор даст по записанным ценам. За посудой тоже далеко ходить не придётся, сосед торгует глиной за стеной.

Оставалась серьёзная проблема: некому обслуживать гостей.

Я стою у огня: когда готовишь три подачи на одиннадцать гостей, от очага не отойдёшь. Значит, нужны подавальщики. Встретить гостя, принять заказ, поднести, убрать грязное и взять три пластинки, не обсчитав.

Где их взять? Помощники заняты утренней кухней двора. Работники с разделки грубы, да и Шарг их не отпустит. Крикун с улицы сунет гостю миску в зубы, как у жаровен. Низшие под хлыстом глаз поднять боятся. Выучить кого-то с нуля? За три дня я не выучил бы даже Шмыга, а он из всех самый понятливый.

В прежнем ресторане за зал отвечала Элиза. С одного взгляда она видела, устал гость или пришёл праздновать. Здесь таких нет, и за три дня они не появятся.

Я остановился у запылённого окна. Вдали алели огни жаровен. Мысль щёлкнула, как кромка ножа об обух. Я рассмеялся, и по пустой комнате прокатился чужой хриплый смех.

Вот оно.

Я запер зал и пошёл вверх по кольцу, на ходу прикидывая, что понадобится к открытию. Шарг, правда, скорее всего решит, что его повар спятил…

Вернувшись с рынка, я нашёл Шарга на дворе под навесом: он проверял вечернюю выдачу, а учётчик заканчивал запись на табличке. Свидетель торга уже под рукой. Отлично. У Шарга удивительно быстро портилась память, когда разговор заходил о моих правах.

— Шарг, есть решение про обслуживание в зале.

— Официантов уже нашёл? — Управляющий отодвинул миску. — Быстро ты управился.

— Искать их не буду, потому что зал обойдётся без официантов. Гости станут готовить сами.

Шарг замер с приоткрытой пастью, затем медленно повернулся к учётчику, проверяя, слышал ли тот такой же бред.

— Сами, — повторил он. — Гость платит три пластинки, приходит в моё заведение и сам стоит у жаровни? Рамзи, ты головой о затвор ударился? В Доме Фантазии гостя на руках носят. За это и платят.

Учётчик на всякий случай отступил на шаг, прижав табличку к боку. За нашими спинами продолжалась вечерняя выдача. Работники таскали корзины, поглядывая на орущего управляющего без всякого любопытства, поскольку к торгу под этим навесом здесь привыкли.

— В Доме Фантазии платят за то, чего сам не получишь. Дослушай, потом ругайся. — Присев напротив, я объяснил задумку. — На каждый стол ставим небольшую глиняную жаровню с углями. Мясо заранее нарезаю, замачиваю в приправах, готовлю соусы и подношу к столу. Гость сам кладёт куски на решётку, снимая по вкусу. Один любит с кровью, другой до угольков. Под носом шипит мясо, сосед хвастается своей корочкой. Уже развлечение, Шарг. За вечер у такой жаровни спорят громче, чем у твоего пробного ковша.

— Хех, спорят. — Шарг покосился на котёл, у которого утром пробовал еду помощников. — А если гость мясо спалит? Заплатит три пластинки, сожжёт всё в уголь и заорёт, будто двор его обокрал. Виноватым останусь я.

— Нарезка тонкая и замочена так, что испортить её ещё постараться надо. Первую партию каждому кладу и переворачиваю сам, показывая порядок. Потом у гостя получается, причём собственными руками. Собой он доволен вдвойне, а приятелю станет рассказывать, как жарил мясо. Лучшей рекламы за пластинки не купишь.

— Развлечение, значит… — Шарг поскрёб рог. — А жрать кто им поднесёт, кто встретит и уберёт?

— Я встречу гостей, поднесу наборы, а когда они уйдут, уберу со столов. Один повар управится, мест всего одиннадцать. Стоя над каждой порцией у огня, я бы уже не успел, а здесь жарить станут сами гости. Тебе и названным заранее особым гостям приготовлю лично, как уговорено.

— Мне лично. — По глазам видно, это ему понравилось, хотя сдаваться сразу Шарг не умел. — Гость работает, а платит за обслуживание. Кто на такое пойдёт?

— Тот, кому нужно мясо лучше, чем в яме, и вечер веселее домашнего. Посчитай по моим цифрам. Официанту придётся платить каждый день, даже если зал пуст. Жаровни покупаются один раз. Твои семь долей сохранятся, расходов станет меньше, а гость получит занятие на весь вечер. Вместо ожидания он сам жарит мясо, после чего весь вечер доволен собой.

Шарг долго сопел, гоняя мысль по кругу, а потом ткнул когтем в учётчика.

— Жаровни запишешь в мои вложения отдельной строкой, вместе с помещением и посудой. — Он повернулся ко мне. — Понял, повар? Всё это моё. Не перепутай.

— Принято. Каждая жаровня твоя, внесём в запись.

Учётчик черкнул по табличке, закрыв вопрос быстрее, чем я ожидал. Когда считает собственный доход, Шарг соображает стремительно. Даже талант других замечает, если ему положено семь десятых.

Наутро, в десятый день моего пребывания в городе, я отправился за жаровнями к гончару, который торговал за стеной зала и первым рассказал о помещении. Услышав заказ, сосед расцвёл. У него нашлись низкие горшки под угли, подсушенные ещё в прошлом месяце. Оставалось аккуратно подрезать края под решётку и приладить широкие бортики.

— Под жаровни дам керамические подставки, — добавил гончар, прикидывая размер ладонями. — Дерево у тебя сухое, а от углей жар идёт сильный. Поставишь жаровню на подставку, тогда стол останется цел.

— Подставки давай вместе с тремя жаровнями к послезавтрашнему вечеру. Четвёртую сделай про запас.

— К вечеру успею две, остальные отдам утром следующего дня, — прикинул он. — Печь как раз разогрета. Для тебя постараюсь. — Гончар хлопнул меня по плечу пыльной ладонью. — Видишь, удачно ты рядом устроился. У тебя гости, у меня заказы.

С подачей разобрались, оставалось составить меню, ради которого гости вернутся и приведут других.

От гончара я направился к торговому ряду. На всё оставалось два дня. Мясо двор даст по согласованным ценам, а основу для соусов и приправы выберу сам.

Ряд жил как обычно. Отряд протопал к верхним воротам, торговцы привычно прижали лотки к камню и продолжили разговор после его прохода. Закрытая восточная дорога стала для них обыденностью.

— Восточных нет, — сказал знакомый торговец с обломанным рогом раньше, чем я открыл рот. — И спрашивать бесполезно. Пока мохнатых ищут, ничего оттуда не жди.

— Давай южные, четыре связки, только крупные снизу не прячь.

Торговец заржал и выложил связки так, чтобы крупные коренья оказались сверху. Южные коренья я уже знал. Плотные, с горчинкой, они годились для замачивания. У торговки с медными кольцами на рогах взял свежесушёные травы двух сортов, горькие после растирания листа. Получились бы добротные приправы к мясу со двора, ничего не скажешь. Только любой, кто умеет держать нож, соберёт такие же, и преимущества перед жаровнями у ям этот набор не даст.

Дойдя до конца ряда, я уже поворачивал назад, когда под прилавком крайнего лотка заметил корзину. Из неё торчали связки сморщенных тёмно-красных стручков с восковым блеском.

— Что это за стручки?

— Огневик называется. — Торговец безнадёжно махнул лапой. — Не бери, повар, наши его не едят. Один храбрец откусил на спор и потом полдня просидел в поилке. Мне огневик навязали в довесок с южным обозом, третий месяц лежит.

Отломив кончик стручка, я тронул его языком. Рот сразу обожгло до слёз, однако под жаром прятался глубокий вкус, копчёный и фруктово-сладкий. В прошлой жизни хорошие кухни дрались бы на аукционе за перец с таким характером.

— Говорил же, — сочувственно заметил торговец, пока я сглатывал. — Чистая отрава. Воды тебе дать?

— Пока не надо. Я ещё вкус не понял.

Ближе к хвостику жгучесть слабела, поэтому следующий кусочек я подержал на языке дольше. Так и есть. Сильнее всего жгли перегородки с налипшими семенами, а в мякоти яснее чувствовался копчёный фруктовый вкус. Чрезмерно остро? Стручок целиком, пожалуй. Зато в соусе с выверенной жгучестью этот вкус никто на кольце не повторит. Когда-то оладьи кормили весь Грот, а «Таёжный Огонь» продавал рыбу лучше меня самого. По двум мирам я знал, что фирменный соус держит гостей крепче любой вывески.

— Забираю всю корзину. Сколько хочешь?

— Всю?.. — Торговец поперхнулся. — Отдам за две пластинки, только смотри не передумай.

Расплатившись, я уложил связки поверх кореньев и пошёл вверх по кольцу. При каждом шаге сухие стручки шуршали в корзине. Рецепт ещё предстояло подобрать. Зато я только что купил у демона перец, которым тот боялся приправлять еду. Карьера развивается в правильном направлении.

До открытия оставались два дня, и работа нашлась на каждый час. Днём я принимал у гончара жаровни, примеряя их к столам на подставках, размечал зал со стойкой и договаривался с двором о выдаче к открытию. Первую жаровню мы испытали прямо у соседского лотка. Засыпав угли и поставив горшок на подставку, подержали ладони под столешницей. Дерево осталось едва тёплым, отчего гончар засиял так, словно сам открывал заведение.

Вечерами я запирался в кладовке, ставил на пол малую жаровню и работал с огневиком. Продукты приносил уже вымытыми и нарезанными, чтобы в каморке размером два на три шага осталось только готовить пробные смеси. Там же ужинал мясом из глубины поверх обычной выдачи. На ночь оставался без маски, экономя Пустоту: днём к расходу на полог прибавлялись долгие разговоры. Мяса из глубины по-прежнему хватало лишь на текущие нужды.

Вечером, накануне открытия, я занялся окончательной доводкой соуса. Обжёг стручки над углями, поворачивая щипцами до пузырей на кожице. От нагретых стручков потянуло копчёным и сладким. Обожжённый огневик отправился под миску отпотевать, после чего кожица почти сама сошла лентами. Самые злые перегородки с семенами я выскреб черенком ложки, стараясь не тереть глаза даже тыльной стороной ладони. Этот урок любой повар выучивает раз и навсегда.

Потом в котелке сходились растёртый огневик, печёные южные коренья, травы и кислая заправка из вымоченной гущи. Сладость вместо сахара давал уваренный клубень.

Первая смесь вышла зверской. Я уварил её чересчур усердно, отчего жгучесть сгустилась вместе с соусом. Капля попала на язык, вкус кореньев исчез, остался чистый пожар. Пришлось посидеть с открытым ртом, дожидаясь, пока жжение утихнет. Такое подашь лишь на спор, как тот стручок храбрецу. Урок ясен. При уваривании соус становится острее. Значит, огневика нужно меньше: лишнюю жгучесть не выпаришь.

Во второй пробе я испугался собственного пожара и переложил сладкого. Жгучесть присмирела вместе с самим огневиком. Получилась сладкая грязь с горчинкой, без своего вкуса. Пробу я перекатывал по языку, выискивая тень копчёной фруктовой ноты, и ничего не нашёл. Такое варят на любой кухне из чего угодно, гость за ним второй раз не вернётся. Значит, в отходы.

Хватит шарахаться между крайностями. В третью пробу пошло вдвое меньше огневика, чем в первую, зато я оставил щепоть семян, чтобы тепло доходило до горла. Сладкого взял столько же, сколько в первый раз, а кислой заправки — на треть больше. Котелок снял с углей, едва соус начал густеть.

Я попробовал третью смесь. Сначала пришла сладость с кореньями, следом копчёный фруктовый вкус огневика. Только в конце защипало язык, но уже без слёз. Приятная острота держалась долго; хотелось зачерпнуть ещё. Макнув в соус жареный кусок из дневной пробы, я прожевал его с прикрытыми глазами. Жир глушил лишний жар, а тот будил мясной вкус. Получилось. Я улыбнулся с набитым ртом и тут же макнул мясо ещё раз. Вот это уже можно ставить перед гостем. Главное, самому до открытия всё не съесть.

Я запил водой и потянулся за соусом, чтобы проверить послевкусие без мяса. И вдруг замер.

В море души, во Дворце Монарха, в груди фигуры на троне вспыхнула белая точка. Прямо в очаге Пламени Фиолетовой Бездны. На долю мгновения его сердцевина стала ослепительно-белой и тут же вернулась к фиолетовому.

Ложка стукнула о край миски. Я даже не заметил, как опустил руку.

Что за хрень⁈

Я уставился внутрь, стараясь поймать хоть последний белый отблеск. Пусто. Фиолетовый огонь, привычные очертания. Да я же видел! Только что!

— Стой. — Вульфрам оборвал меня раньше, чем я успел его позвать. — Ты тоже видел?

Тоже. Меня так и подбросило. Захотелось вскочить, пройтись по кладовке, немедленно попробовать снова. Я вцепился свободной рукой в край койки. Сиди. Сначала узнай, что это было.

— Белую сердцевину. На миг. Вульфрам, что я сейчас сделал?

— Значит, старику всё же не почудилось. — Вульфрам замолчал, причём пауза тянулась непривычно долго. — Твоё пламя меняло жар и силу. Цвет оставался прежним всегда.

— Из-за соуса?

— Не знаю.

Я даже про ложку забыл. Вульфрам мог обозвать меня идиотом, послать читать трактат, потребовать десять лет практики. Сейчас он молчал вместе со мной и смотрел на мой очаг.

— Не лезь туда наугад, — добавил он наконец. — Сначала наблюдай.

Сидя на койке с ложкой в руке, я смотрел внутрь. Очаг вновь горел привычно фиолетовым, без белой искры. Слабости не было, моря оставались на месте, зародыш Пустоты убывал обычным ходом. В момент вспышки я только пробовал соус.

Совпадение проверить легко. Нужна ещё одна проба под наблюдением, однако рука с ложкой остановилась на полпути.

Нет, торопиться не стоит. Одной пробы хватило, чтобы изменился огонь. Что произойдёт после второй, ни я, ни Вульфрам не знали. Завтра вечером открытие, мне ещё заканчивать зал и принимать мясо. Проверять собственную душу на прочность сейчас не время. Горшок отставлю, а к опыту вернусь, когда смогу следить за пламенем, не думая о гостях и углях.

— Отложу проверку, — сказал я Вульфраму. — После открытия вернусь.

— Пламя твоё, тебе решать. — Ворчание вернулось, отчего стало спокойнее. — Запоминай всё подряд, включая еду и собственное состояние. Потом пригодится.

Прежде чем убрать жаровню, я ещё посидел, прислушиваясь к очагу. Фиолетовое горение шло тихо, каждый отсвет был знаком. Пламя досталось мне в пещере Броулстара, прошло через прорывы и бои. Его жар менялся, сила росла, однако цвет держался всегда.

Я запомнил всё, что сумел: третья проба соуса, огневик с семенами, кусок мяса, обычная усталость. Причину вспышки ещё предстояло выяснить. Ни моря, ни запас Пустоты от пробы не изменились; откликнулся только мой очаг. Оснований считать соус опасным для гостей я пока не видел. Я перелил его в глиняный горшок и задержался над надписью.

«Поцелуй Бездны».

Сначала сладко, потом за горло берёт. Для здешней публики почти нежность. Такое название запомнят и без объяснений.

Я запечатал горшок и вписал соус в меню. Подавать понемногу, к любому мясу, об остроте предупреждать. Добавку гости попросят сами.

Утро в день открытия началось с хлопот по залу: я заканчивал расстановку и принимал продукты. К очагу время от времени прислушивался, но белая вспышка больше не повторялась.

К вечеру над входом у третьего подъёмника зажглись два масляных фонаря. В зале ждали три стола с жаровнями на подставках. Угли я раздул заранее, мясо нарезал и разложил по глиняным блюдам. На одном лежали кусочки в кореньях с травами, на втором в кислой заправке. На третьем — мясо без маринада для тех, кто не доверяет чужим приправам.

Соусы стояли в мисочках. Для «Поцелуя Бездны» я выбрал самые маленькие и пометил их углём. Двор прислал свежую утреннюю партию мяса. Я резал поперёк волокна и тонко, чтобы над углями куски доходили за несколько вдохов, не успевая пересохнуть у неопытного гостя. Возле каждого блюда лежали тёмные щипцы для сырого и светлые для готового. Рядом ждала чистая миска, куда следовало снимать куски с решётки.

Дым тянуло к широкому дверному проёму. Окно в глубине я расклинил ещё днём, проверив тягу на пробных углях.

Шарг явился первым, как обещал. Пройдясь по залу хозяином, он простучал костяшками столы. Потом вышел наружу, проведал свою нишу с тюками и вернулся к лучшему столу у стены.

— Корми меня, повар, лично и по нашему уговору.

Я жарил у его стола сам, снимая куски по очереди. Начал с кислой заправки, продолжил кореньями, а чистое мясо с «Поцелуем Бездны» оставил напоследок. Распробовав соус, Шарг крякнул, вытаращился и шумно выдохнул, после чего подставил миску.

— Дай ещё этого соуса. Жжётся, но бросить никак не выходит.

— «Поцелуй Бездны». Гостям буду давать маленькими порциями, с предупреждением.

— Какой ещё поцелуй?

— За ласку доплачивать не надо.

— Хозяину порцию побольше. — Шарг придвинул миску ближе и накрыл её ладонью. — И запиши себе, что этот жгучий соус на сторону продавать нельзя. Пусть за ним сюда ходят.

Надо же, я собирался неделю подводить его к этой мысли, а Шарг дошёл сам после третьей миски.

За вечер через дверь прошли пятеро платных. Пришли двое торговцев с нижнего кольца, служащий со шкурного двора и немолодой работник рудника, носивший на поясе костяную пластинку смены. Последнего сопровождал молчаливый спутник. Первый торговец с порога потребовал официанта. Вместо ответа я усадил его у жаровни, разложил перед ним блюда и показал порядок, который потом повторял каждому. Куски надо класть и переворачивать по шипению, а готовое снимать светлыми щипцами в чистую миску, не касаясь раскалённого бортика.

— Выходит, я сам готовлю? — Торговец недоверчиво подцепил кусок самым краем щипцов.

— Сам. Зато с поваром теперь можешь ругаться без посредников.

Через десяток вдохов он уже не отдал бы щипцы даже под угрозой ножа. Дальше гости справлялись сами, причём с азартом. Торговцы заспорили, чьё мясо сочнее, и потребовали рассудить. Победителем я назвал того, кто дал куску отлежаться. Проигравший сразу положил новую партию, собираясь отыграться.

Работник рудника ел молча, но его соусник с «Поцелуем Бездны» опустел трижды. За третьей порцией он всё-таки спросил, из чего сделана «эта жгучая радость». Из южного стручка, ответил я, а рецепт мой. Посетитель наклонил голову, принимая объяснение, и досуха вытер соус лепёшкой.

Переходя между жаровнями, я успевал встретить гостей у двери, поднести блюда, сменить прогоревшие угли и отнести грязную посуду к мойке у кухни. Обходить с ней весь зал не приходилось. Пока я справлялся один, как и рассчитывал. У огня стояли гости, а мои руки оставались свободными для зала. Пожалуй, хватило бы и на полную посадку, хотя разговаривать у столов уже не получится. Проверять пока было не на ком.

Служащий на пороге пообещал привести напарника, а проигравший спор торговец поклялся отыграться на этих же жаровнях. Хорошие слова. Только за тремя столами весь вечер пустовали места. Из одиннадцати посадочных заняли шесть, причём одним из гостей был Шарг.

Я вышел на порог. Внизу у ям огни горели гуще, оттуда волнами доносился рёв. Кого-то били, зрителям это явно нравилось. После закрытия рынка народ с пластинками шёл мимо моих фонарей вниз, на шум. Я видел эти ямы ещё в первый вечер с Шаргом, однако забыл о них, прикидывая, откуда придут гости.

— Ну что, повар, за весь вечер пять гостей и пятнадцать пластинок. — Шарг выбрался на порог следом, ковыряя в зубах. — Мои жаровни стоили дороже.

— Это первый вечер, а о зале ещё никто не слышал. Пятеро расскажут знакомым, завтра придут новые. Так оно работает, Шарг.

— Посмотрим. — Он смерил взглядом огни у ям, затем мои фонари. — Завтрашний вечер всё покажет.

Когда Шарг ушёл вниз, я вернулся к столам, собрал посуду и снова оглядел пустые места. Гости должны рассказать о жаровнях. Наверняка расскажут.

На следующий день выяснилось, чего стоили эти обещания.

Весь тринадцатый день я усердно готовился к полной посадке в зале. Нарезал свежую партию мяса, часть распределил между двумя маринадами, остальное оставил без приправ. Затем наполнил маленькие соусники «Поцелуем Бездны». К сумеркам раздул угли во всех трёх жаровнях, после чего встал у двери.

Через дверь прошли двое, рудничный со своей молчаливой тенью. Он снова трижды брал «Поцелуй Бездны», ел неторопливо и дочиста. Служащий с напарником так и не появился. Ещё засветло, проходя к подъёмнику, он виновато развёл лапами и ткнул когтем вниз, к ямам. Сегодня там шли бои со ставками, туда собирался весь двор. Торговцы вовсе пропали, поэтому угли в двух жаровнях из трёх весь вечер прогорали зря.

Шесть пластинок за вечер. Я проводил рудничного, задвинул засов за последним гостем и ещё не собрал посуду, когда в дверь ударили. Вошёл Шарг, а за его плечом маячил учётчик с табличкой.

— Садись, повар, считать будем. — Шарг уселся за лучший стол и грохнул кулаком по столешнице.

Учётчик принялся зачитывать строки одну за другой. Первый вечер принёс пятнадцать пластинок выручки, доля повара составила четыре с половиной. За второй получили шесть, из них повару полагалось без малого две. Расходы от помещения до жаровен шли отдельно, все подтверждённые и полностью из семи долей управляющего. Читал он без нажима и ничего не приукрашивал. С такой выручкой вложения не вернутся и за несколько месяцев.

— Слыхал? — Шарг навис над столом. — Я тебе нору купил, посуду дал и жаровни глиняные оплатил. За оба вечера выручка — всего двадцать одна пластинка. Всё, Рамзи, я закрываю заведение.

— Мы договорились о месяце испытательного срока. Это записали при свидетеле вместе с условием о доле, а зал отработал всего два вечера.

— Всё записано, — без всякого выражения подтвердил учётчик, сверяясь с табличкой. — Испытательный срок длится месяц, запись есть.

— Запись! — Шарг вырвал у него табличку и потряс ею. — Она была про дело, которое кормит, а не про пустую нору, куда я месяц стану сыпать пластинки. Что ты вчера обещал мне на этом пороге? Гости расскажут, придут новые. Сегодня явились двое, повар. Твоего слова хватило на один вечер, теперь предлагаешь до конца месяца кормить пустую нору?

Учётчик молча забрал табличку. Судить, что означает запись управляющего, он не собирался. В одном движении уместилась вся власть двора. Условия записаны слово в слово, но заставить Шарга соблюдать их некому.

— Уговор звучал иначе, — напомнил я. — Но даже при закрытии ты обязан выплатить мою долю со всей выручки. Этот пункт тоже записан.

— Выплачу, — оскалился Шарг. — Получишь свои шесть пластинок с небольшим до последней крошки. Потом слушай, что будет. Кто-то должен вернуть вложенное мною, раз гости его не вернули. Вернёшь ты, пойдёшь ко мне на двор рабом. Работать станешь до полного возврата всего, что я вложил, плюс сверху за ожидание. Учётчик посчитает по-честному, можешь не бояться.

Рабом.

Ножка моего стула скребнула по камню. Я уже подался вперёд, прежде чем понял, что встаю. Перед глазами оказалась широкая шея Шарга. Он ещё шевелил губами, объяснял что-то про ожидание, а я смотрел на эту шею и с трудом заставлял себя слушать.

Вот же ублюдок.

Я ему кухню поднял. Выбил отборное мясо на месяц, придумал это заведение. Два вечера без толпы, и он уже подбирает мне ошейник. Причём сидит спокойно. Уверен, что я сейчас начну просить.

Я медленно сел обратно и только тут заметил, что вцепился в край стола до судороги в большом пальце. Разжал руку и положил её на колено, чтобы Шарг не видел.

Силой я отсюда выйду. Шарг со своей разделкой меня не удержит. А потом по городу пойдут ловчие, дорога к металлу закроется, и всё выстроенное здесь рухнет. Именно этого мне сейчас и не хватало.

Но от одной мысли о рабском бараке спину обдало холодом. Там каждую ночь маску не снимешь. Полог поплывёт у всех на глазах, и за живого верхового сбегутся охотники за наградой. Шарг даже не представляет, куда меня толкает.

Я посмотрел ему в глаза. Пусть ждёт просьбы. Долго будет ждать.

— Ты покупал помещение, Шарг. Меня ты не покупал.

Он перестал шевелить губами. Учётчик отвёл взгляд к табличке.

Злость всё ещё трясла изнутри, зато слова теперь находились легко. Оправдываться я не собирался. Шарг понимает доход. Вот о нём и поговорим.

— Давай честно посчитаем оба варианта, раз уж учётчик здесь, — предложил я.

— Какие ещё варианты ты придумал?

— При первом я становлюсь рабом. Раб на дворе стоит как работник кухни, а прежнему повару ты платил пластинку в день. Пусть моя работа уходит в долг по той же мере. Раздели вложения на пластинку в день, потом добавь проценты. Сколько получится, учётчик?

Пошевелив губами над табличкой, тот назвал срок в несколько лет. Шарг насупился, явно недовольный цифрой.

— Раб жрёт меньше, чем ты себе выторговал, — буркнул управляющий, уже без прежнего напора.

— Готовить он тоже станет по-рабски. Ты ел мою еду и дворовую до меня, поэтому сам прикинь, какой угостишь начальника шахты. Это при условии, что я всё время здоров, а кормишь меня ты за свои. Живых денег я тебе не принесу: будешь просто списывать по пластинке долга за день моей работы.

Я дал цифре улечься, наблюдая, как Шарг молча скребёт когтем столешницу.

— Вариант второй: заведение с полным залом. Одиннадцать гостей дадут тридцать три пластинки за вечер, из них тебе достанется больше двадцати. Если продукты и топливо обойдутся по пластинке на гостя, у тебя останется около двенадцати на возврат вложений. Вложенное вернётся за недели, дальше такую сумму зал будет приносить каждый вечер годами. Повар, перебивший твою отметку в Доме Фантазии и выбивший двору месяц отборных туш, в рабском ошейнике принесёт пластинку в день. Во главе полного зала тот же повар даст дюжину. Заведение твоё, поэтому сам решай, какой из двоих нужен двору.

— Полный зал, говоришь? — Шарг фыркнул, хотя прежний рык уже исчез. — Где он? Вчера пришли пять гостей, сегодня двое. Ты уже обещал рост, повар, и вчера я съел твоё обещание. Сегодня им сыт не буду. Хочешь отсрочку, предлагай что-то весомее слов.

— Предлагаю три дня. К вечеру шестнадцатого все одиннадцать мест займут платные гости. Если соберу меньше, стану твоим на названных условиях, без споров и торга. Соберу полный зал, заведение продолжит жить, а о рабстве при мне ты больше не заговоришь. Вечером учётчик придёт и собственными глазами проверит, заняты места или пустуют.

Шарг долго жевал губами. Я сидел напротив, не отводя глаз. Всё нужное уже прозвучало. Первый, кто заговорит после названной выгоды, уступит, и управляющий понимал это не хуже меня. Его взгляд бегал между табличкой учётчика и холодными жаровнями. Видимо, Шарг выбирал покорного раба на дворе или дюжину пластинок каждый вечер. Выбор всё же не затянулся.

— Получишь три дня, до вечера шестнадцатого. — Наконец он принял решение. — Или зал полон, или ты мой. Заруби себе, повар, полный означает все одиннадцать задниц на местах и с пластинками. Десятерых мало. Своих дружков на собственные деньги рассадить не вздумай, учётчик спросит каждого, кто таков.

— Одиннадцать платных гостей. Годится.

— Учётчик, записывай и зови свидетеля, чтобы потом никаких вывертов.

За свидетелем далеко идти не пришлось. Гончар ещё возился с товаром у своей стены, увязывая на ночь горшки. Он дважды выслушал условие и переспросил про срок, после чего сочувственно покосился на меня. Жаровни сделал он, поэтому тоже хотел, чтобы соседское заведение выжило. Гончар подтвердил услышанное. Учётчик записал условие и прочёл вслух. К вечеру шестнадцатого дня платные гости должны занять все одиннадцать мест. Если условие выполнено, заведение работает дальше, а требование отработать вложения на дворе снимается. Если нет, Рамзи переходит на двор до полного возврата вложений с процентами.

— Свидетель подтвердил. Записано, — заключил учётчик, пряча табличку.

Шарг ушёл без прощания. Гончар немного потоптался, пробормотал «давай, сосед, вытащи это дело» и тоже скрылся. Я остался среди трёх холодных жаровен.

Я откинулся на спинку стула и дал себе минуту спокойно подышать. Пальцы ещё болели от края стола. Я потёр ладонь и только теперь выдохнул до конца. Стоило закрыть глаза, и снова видел перед собой шею Шарга. За два мира я работал на разных начальников и терпел самодуров, но собственностью ни разу не становился. Начинать сейчас тоже не собирался.

Три дня. Немало, если знать, что делать. Пока я знал только, чего делать без толку. Формат работал, пришедшие гости оставались довольны и трижды просили соус. Зал пустовал по другой причине. Вечером гости шли за чем-то помимо еды, поэтому менять лучшее на кольце меню бессмысленно. Следовало понять, что именно привлекает моих гостей внизу, где они сейчас ревели в полный голос.

Оставшуюся посуду я снёс к мойке, снял передник и запер зал. Рёв снизу доносился даже сюда. На него и пошёл.

Чем ниже я спускался, тем гуще становилась толпа. После смены работники и носильщики с грязными лапами стекались к ямам из всех проходов. У входа никто не спрашивал знак или имя, требовалась лишь пластинка за порог. Втрое дешевле моего ужина.

— К следующему бою не поспеем. — Двое впереди сорвались на бег.

Из дверей ямы пахнуло пролитой выпивкой; внутри было жарко от набившихся зрителей. С Шаргом мы проходили мимо этих дверей по пути к Дому Фантазии. Теперь я заплатил за вход и прошёл внутрь. Круглый зал ступенями спускался к утоптанной площадке за костяным барьером высотой по пояс. Там всерьёз дрались голыми лапами двое Красных. У одного была рассечена бровь, другой приволакивал ногу, а вокруг ревели ступени.

Взяв у стойки миску жареных хрящей, я устроился сбоку у барьера. Хрящи пережарили и пересолили до ломоты в скулах, однако зрители этого словно не замечали. Еда нетронутой стояла под локтями. К мискам тянулись лишь в паузах между схватками.

Хозяин ямы мог нанять повара втрое хуже меня — никто бы не заметил. Дешёвая выпивка лилась рекой, к стойке постоянно тянулись лапы с приготовленными пластинками. Платящие даже не смотрели, что им наливают.

— Две на хромого! — Сосед справа потряс зажатыми в кулаке пластинками. — Кто держит ставку? Две на хромого!

Желающие находились охотно. После каждой сшибки зрители выкрикивали новые ставки, а распорядитель у барьера едва успевал запоминать, кто с кем поспорил. Когда его боец пропустил удар, сосед слева взвыл, хлопнул себя по рогам и сразу увеличил ставку из чистого упрямства. Отступаться он явно не собирался. Ради этого азарта сюда и пришёл. Понять это следовало до открытия, а не после двух пустых вечеров.

Хромой ударил рассечённого, отбросив на подавшийся барьер. Боец перевалился через кость прямо на ближний стол и смёл миски.

Двое вышибал возникли раньше, чем зрители успели отпрянуть. Один зашвырнул бойца обратно на площадку, второй плечом прикрыл стол с гостями. Правило было простым. Гостей не трогай. Держалось оно на этих крепких плечах.

Я жевал угольный хрящ и вместо бойцов разглядывал ступени. Служащий со шкурного двора орал за хромого рядом с напарником. Чуть дальше тискал пластинки, не мигая, один из моих торговцев, тот самый спорщик о сочности. Вчерашние гости были довольны моей кухней, а сегодня пришли сюда. Отлично я изучил местные вкусы. Соус понравился, но сломанный нос оказался интереснее.

Причина ясна. Здесь выбирали бойца, ставили на него и вскакивали при каждом пропущенном ударе: на кону были собственные пластинки. Можно орать во всё горло, проиграть последнее, схватить соседа за грудки и через миг выпить с ним. Пережаренные хрящи жевали без единой жалобы. Одной кухней эту публику не перебить, для них еда лишь приложение к вечеру. Гостей привлекали бой, ставки и возможность поспорить с соседом об исходе.

Хрящ замер на полпути ко рту. Азарт — вот чего не хватало моему залу. Ведь торговцы и у меня увлеклись, едва начали спорить, кто лучше жарит мясо.

Вспомнился костяной столб в Доме Фантазии. Светящиеся насечки обозначали рекорд, на который таращился весь зал. Каждый гость хотел вписать своё имя выше. Тот же азарт со зрелищем, только причёсанные под дорогую крышу.

Вспомнилась и Лира. Тогда в комнате она объяснила, что суккубов кормит сильное чувство гостя, причём восторг годится не хуже других эмоций. Нужны прикосновение и сам миг всплеска, издали не насытишься. Обычное довольство ужином Лиру не накормит. Если звать её в мой зал, гостям придётся дать возможность получить яркие эмоции. Радоваться и злиться, спорит перекрикивая друг друга не слабее, чем здесь.

Лира умела менять облик, угадывать желания и удерживать внимание гостя. Возможно, с её помощью ужин удастся превратить в представление, которого не будет ни в одной яме. Только сначала надо узнать, возьмётся ли она за такое.

Согласится ли хозяйка отпустить Лиру и чего потребует, оставалось гадать. В Доме её, похоже, берегли слабо, зато хозяйка своего точно не упустит. Сама Лира тоже вправе отказаться. Пока предложить ей можно зал у рынка и долю в будущей выручке.

Оставался отдельный вопрос о защите от лап особо восторженных гостей. Правило «гостей не трогай» здесь работало, а правила «работниц не трогай» я в этом городе нигде не встречал. Одних слов для защиты мало. Лира сама предлагала спросить её у входа в свободный день ради разговора вне Дома. Этой же ночью так и сделаю. Сперва выясню, нужна ли ей такая работа и на каких условиях она согласится.

На площадке хромой добивал рассечённого под общий рёв. Зрители на ступенях вскочили, сосед справа приплясывал и требовал свой выигрыш. Исход был ясен, поэтому финал я досматривать не стал. Оставив недоеденные хрящи на барьере, выбрался из ямы против потока запоздалых зрителей. Затем зашагал вверх по кольцу к цветным огням над воротами Дома Фантазии. После ямы ночной воздух казался ледяным. Я прибавил шагу.

У меня оставалось всего три дня, что бы заполнить зал. Начнём с Лиры…

До Дома Фантазии оставалось полвитка по дороге вдоль карьера. Я поднимался к цветным огням над воротами. Рёв бойцовских ям давно остался позади.

Охранник узнал меня и взялся за створку.

— К Лире, Рамзи? Комнату спрошу.

— Позови её сюда. Только поговорить.

— Снаружи?

— Здесь за разговор пока не берут?

Красный хмыкнул и подозвал служанку из двора, велев передать мою просьбу.

Лира вышла, придерживая накидку у горла.

— А я ведь говорила: в свободный вечер.

— Ты занята?

— Уже нет. Идём, пока ещё кому-нибудь не понадобилась.

Мы отошли вдоль ограды, за угол, куда не доставал свет над воротами. Лира остановилась у запертой лавки. Из Дома сюда долетали музыка и голоса, но нашего разговора охрана уже не услышала.

— У меня для тебя работа, — сказал я. — Нужна помощница в заведении у третьего подъёмника.

Я рассказал ей про пустой зал и предложил устраивать представления за ужином. Лира выслушала, затем уточнила, будут ли девушки оставаться с гостями после выступления. Я сказал, что такого у нас не будет. Пусть посетители платят за следующий вечер, если им понравится нынешний.

— Девушки вместо бойцов?

— И ни одного переломанного ребра за вечер.

— Гости обидятся.

— За дракой пусть идут обратно в ямы.

Лира принялась выяснять, что придётся делать ей самой. Я объяснил, что хочу передать помощнице весь зал, вместе с рассадкой и обслуживанием. Сам буду готовить. Она предложила оставлять знакомым ей гостям Дома места у стены: возле входа они будут хватать проходящих девушек за руки.

— Тебе и решать, — сказал я. — Для этого зову.

— Почему я?

— Ты мне помогла и заодно устроила такое, что теперь даже охранник знает моё имя. Для начала годится.

— А ты ведь так и не понял, зачем я кричала, пока в зал не вышли.

— Вот именно. Ты о гостях подумала раньше меня.

— Я бы пошла, Рамзи. Только Мать меня не отпустит. У меня долг перед Домом.

— Тогда поговорим о выкупе.

Лира запахнула накидку.

— И вместо Матери ты сможешь велеть мне что угодно? Сегодня миски носить, а завтра передумаешь.

— Завтра их ещё мыть придётся. С этим помогу. Остальное можем записать в уговоре.

Лира попросила включить туда и то, что я сказал про гостей после выступления. Я согласился.

— В комнате ты слова сдержал. Хотя про мастера наврал.

— И признался. Мог бы ещё родословную ему придумать.

— Только не вздумай так шутить при Матери.

— Отведёшь?

— Отведу. — Лира повела меня обратно к воротам. — Только долг у меня такой, что ты ещё передумаешь.

У входа она велела охраннику пропустить нас к Матери. Через двор мы прошли к освещённым дверям. Из общей залы тянуло куреньями; Лира провела меня между лежаками, обходя гостей с чашами. Один узнал меня и позвал к своему столу. Я показал на спутницу. Красный заржал и пожелал нового рекорда.

Обойдётся. Мне хватило нынешнего.

За общей залой Лира открыла дверь на лестницу. Стоило закрыть её за собой, и музыку стало едва слышно. Мы поднимались вдоль стены при свете единственного светильника наверху; здесь Лира заговорила тише.

— У Матери третья ступень, — предупредила спутница. — Спорить с ней, как со мной, не советую.

Лестница вывела нас к комнате над двором. Лира постучала в косяк, а изнутри разрешили войти.

Хозяйка сидела над счётной доской. Рядом лежали стопки долговых табличек, перехваченные шнурами.

— Садись, Рамзи. Лира, побудь с нами. Чем же ты нашему гостю угодила?

— Помогла мне, — ответил я, занимая стул. — Хочу забрать её к себе. Нужна помощница в зале.

— Нет, Рамзи. Лира останется в Доме.

— Какой на ней долг?

— Триста пластинок. Но можешь не лезть за кошелём, повар. Завтра остальные девочки начнут искать гостей побогаче. Я этим Домом управляю, а не распродаю его по частям.

В кошель лезть и правда незачем. Даже если вытряхнуть подкладку, триста не наберётся.

Я предложил хозяйке долю в представлениях. Девушки Дома будут выступать у моих жаровен, меняя облик и разыгрывая сценки. Пока одна выступает, остальные обслуживают столы и касаются гостей, когда те хохочут или восторженно кричат. Плату за вход будем считать отдельно от выручки за еду. Если проба удастся, контракт Лиры перейдёт ко мне.

— И гостям запретим хватать девушек без их согласия, — добавил я.

Хозяйка убрала счётную доску в ящик.

— Моя мать кормила суккубов. Её мать тоже. Ты провёл с одной из них вечер и решил нас поучить?

— Предлагаю попробовать. Девушки будут возвращаться к вам сытыми и без увечий.

Хозяйка выпустила духовное давление. Её рука оказалась у моего лица, коготь лёг под челюсть. На кончике набухла капля.

— Одна капля уничтожит твоё море души, — сказала Мать. — Сразу и целиком. А ты всё сидишь в моём Доме и объясняешь, что я плохо кормлю девочек.

Меня вдавило в спинку стула. Давление стискивало грудь, мешая вдохнуть; Лира выговорила «Мать» и осеклась, упёршись ладонью в косяк. Едва я предложил пробный вечер, коготь Матери оказался у моего горла. Дёрнусь, и она даже руку двигать не потрудится. Ладони остались на коленях. Я закончил вдох, удерживая подбородок над остриём, и дождался, пока Мать договорит. Вот и познакомились поближе.

— Половина платы за вход ваша, — продолжил я. — Четыре девушки на один вечер. Провалюсь — утром они вернутся к прежней работе. Проба удастся — будете получать деньги каждый день.

— Ты ещё и торгуешься?

— Затем и пришёл.

— Сколько возьмёшь за вход? — спросила хозяйка, не убирая когтя.

— Две пластинки. Ещё три за еду.

— Мне половину со всех пяти.

— Нет. Продукты покупает Шарг, готовлю я. Деньги за еду делим с ним. Вам половина входа.

Мать убрала руку от моего горла и вытерла каплю о лоскут из ящика. Духовное давление спало. Лира отпустила косяк, но от двери не отошла.

Мать достала счётную доску. Теперь её интересовало, сколько раз за вечер сменятся гости. На доске она подсчитывала выручку от платы за вход, а я объяснял, как чередовать представления.

— Рекорд тебе Лира сделала, — произнесла хозяйка. — Не перепутай, чья там заслуга.

— Потому я прошу девушек. Сам выступать не собираюсь.

— Половина входа мне, а девочка тебе. Не слишком ли хорошо устраиваешься?

— Триста вы с неё получите один раз. А за вход вам будут платить, пока у нас идут представления.

Мать вернулась к доске. Прибавила к выручке за одну полную посадку ещё столько же и оставила результат подсчёта перед собой. Затем вынула чистую табличку и вписала имя Лиры вместе с её долгом.

Я проследил, чтобы рядом появилось и моё: контракт передаётся по результату пробы, отдельной платы за него не будет.

— После того как я проверю, удалась ли проба. Своих девочек я знаю. При тебе будут смеяться, а мне расскажут, что у тебя происходило.

— Мать, можно спросить? — вмешалась Лира.

— Спрашивай.

— А кто гостю руки уберёт, если он не послушается? Рамзи ведь у жаровни будет.

— Шарг, — сказал я. — Лично.

— У двери встанет? — Мать оставила строку недописанной. — Весь вечер? Пик третьей ступени ты хорошо пристроил, повар.

— Пусть любуется представлением. Вмешаться успеет.

— Он это тебе сам пообещал?

— Утром договорюсь. Пока не получите его подтверждение, никого не присылайте.

Обещанную охрану Мать вписала отдельной строкой.

— Четверо, Лира в их числе. Остальных выберу сама. День?

— Шестнадцатый, к вечеру. Успею подготовить зал.

— Тебе как раз к сроку. Про пустые столы я тоже слышала.

— Приходите посмотреть на занятые.

— Сначала посмотрю, в каком состоянии вернутся девочки.

Хозяйка закончила запись и дала мне прочесть. Всё было записано, как договорились; условие передачи контракта я проверил особенно тщательно. Мать дождалась, пока верну табличку, и обратилась к Лире:

— Сама пойдёшь?

— На пробу пойду.

— Вот и пробуйте. А мне ещё работать.

На лестнице Лира взялась за мой рукав и повернула лицом к светильнику.

— Кожу не задела?

— Нет.

— Я зайду к тебе до представления, — сказала Лира. — Посмотрю, куда ты нас собрался ставить. А то, может, у тебя весь зал кухня.

— Там и для гостей место есть.

— Вот их и подвинем.

Лира проводила меня через зал к воротам. У лежаков ещё гремели чашами; на дороге сквозь музыку стал слышен скрип подъёмника. Я спускался вдоль карьера к рабочим кольцам. Внизу горели кузни, а возле жаровен уже собирались те, кому предстояло идти на ночную смену.

До разделочного двора добрался, когда огни под навесом погасили. Между опустевшими столами прошёл к кладовке и запер дверь. О Шарге подумаю утром. Сейчас от меня требовалось только добраться до подстилки, и уж с этим я справился без переговоров.

Утром проснулся от грохота во дворе: разгружали привезённые туши. Пока я собирался, за дверью успели поругаться из-за тележки и позвать учётчика. Я вышел под навес. Рабочие растаскивали мясо по столам, у весов Шарг спорил с поставщиком. В туше ему не нравилось всё, кроме вырезки, которую он велел отложить для себя. Я дождался, пока договорятся о цене.

— На шестнадцатый вечер пригласил к нам девушек Матери. Охрана на тебе.

— Девок из Дома? К нам?

— Четверых. Мать отпустит, если ты поручишься за их безопасность.

Я передал остальные условия и приготовился объяснять, сколько принесёт полный зал. Шарг расхохотался, ткнул в меня пальцем и обратился к учётчику:

— Слыхал? Мать девок за ворота не выпускает, а этот притащит их к моим жаровням! Да я сам у двери встану. Обойдётся старая без моего общества.

Приберегу доводы до следующего раза.

— Подтверди ей сегодня. Иначе никого не пришлёт.

— Сходим. Учётчик, ты запись возьми. Чтоб она потом лишнего не приписала.

Сразу уточнили и наш уговор. С еды мне по-прежнему шли три доли из десяти, расходы оставались на Шарге. Плату за вход решили считать отдельно: половина Матери, вторую оставляем в кассе заведения на расширение. Шарг согласился, и учётчик записал новые условия.

После работы на дворе я уложил мясо в корзину и отправился к рынку. У третьего подъёмника носильщики разбирали прибывший груз; разносчики предлагали еду тем, кто ждал своей поклажи. Я прошёл вдоль лотков к гончарной лавке и отпер соседнюю дверь.

Выкрики торговцев доносились в зал, пока я относил корзину в кухонный закуток. Для выступлений выбрал место у стойки, видное от всех трёх столов. Их сдвинул к стенам, освобождая девушкам площадку, затем вышел к гончару за плошками для огней. Тот отдал их дешевле, выговорив место на первом представлении.

Знает, стервец, когда торговаться.

— Шарг уже всему ряду рассказал, — сообщил сосед. — Завтра сам у подъёмника встану, приглашать буду. У тебя гостей прибавится, у меня заодно на горшки посмотрят.

На следующий день, закончив дела во дворе, я вернулся к своим жаровням: нужно было подготовиться к завтрашнему вечеру. Миски с мясом занимали полку за полкой. Когда с рынка начали уносить непроданный товар, в дверь заглянула Лира. За ней вошли остальные девушки; с собой они принесли табличку с подтверждённым уговором.

Я зажёг плошки, чтобы девушки посмотрели площадку при вечернем свете. Одну пришлось перенести: за её пламенем не было видно лиц. Лира попросила блюдо и прошла с ним от кухни к дальнему столу.

— Здесь цепляемся, — сказала она, упёршись в спинку стула. — Разверни стол.

Я развернул. Со второй попытки блюдо прошло.

Заодно договорились, как менять гостей. Пять пластинок — за один ужин с представлением, примерно на час. Потом девушки отдыхают, мы убираем столы и впускаем следующую очередь. Об этом Лира предупредит каждого до оплаты. Остаться ещё на один ужин можно, только если никто не ждёт снаружи, и за те же пять пластинок.

— Теперь показывайте что-нибудь, — предложил я. — Проверим с дальних мест.

— Завтра увидишь вместе со всеми.

— Я же повар. Мне завтра на мясо смотреть.

— Значит, будешь слушать.

На шестнадцатый день учётчик пришёл до открытия. У двери уже стояли желающие, и ему пришлось протискиваться мимо знакомого мне торговца.

— Я тут первый был! — заявил тот, заслоняя проход.

— Тогда первым и плати, — предложил учётчик.

Я раздувал угли, когда заняли последний стул. Снаружи продолжали спорить, кто за кем пришёл. Шарг втиснулся в проём и объяснил, что раньше конца представления мест не будет.

Учётчик подошёл к стойке.

— Все одиннадцать. Каждый заплатил сам. В прошлый раз я тут двоих записывал. Занесу.

— Занеси. И дай прочитать Шаргу.

Управляющий забрал табличку прямо у него из рук.

— Вижу я. Неси мясо, повар, они уже стулья грызут.

Хорошо-то как. Торговец у стены требовал свою порцию, гончар напоминал, что записался на вечер раньше остальных. Спорьте, родные. Сегодня я даже за это на вас не сержусь.

Я показал первому столу, как обращаться со щипцами, разнёс по жаровням сырое мясо и вернулся к огню: двоим знакомым Шарга следовало приготовить лично. Решётки зашипели по всему залу. Запах жира потянулся к двери, и снаружи заныли громче.

Торговец у стены перевернул свой кусок и ткнул щипцами в сторону пустой площадки.

— Мясо мы и на дворе поедим, повар. Где девки из Дома? Или Мать одну тебя прислала?

Стол у стены загоготал. Лира стояла у края стойки в привычном облике стройной Красной и разглядывала торговца, склонив голову к плечу. Как менять свет, мы условились заранее. Сам номер я ещё не видел.

Лира кивнула мне. Я сдвинул вырезку на край решётки, где жар слабее, и пошёл вдоль стены гасить плошки. Одну за другой, кроме двух у площадки.

Зал погрузился в полумрак. Под решётками тлели угли, и их красный свет снизу ложился на подбородки и рога гостей. Гогот у стены сбился на полуслове.

У стены устроились девушки с инструментами, принесёнными из Дома. Одна зажала между коленей плоский барабан, обтянутый тугой кожей, и ударила ладонью. Глухой удар отдался в каменном полу и столешницах под локтями гостей.

Бум. Бум-м.

Удары повторялись медленно, в такт сердцу. Вторая поднесла к губам костяную дудку. Над залом потянулась хрипловатая мелодия: дудка брала всё выше, затем снова переходила на низкие ноты. Самая молодая встряхнула руками, звякнув костяными браслетами, и под этот ритм Лира вышла на площадку.

Вместе с ней по залу поплыл сладкий смолистый дым курений из Дома Фантазии. Запах лёг поверх чада жаровен, и гости у ближнего стола повели ноздрями.

Поначалу танцовщица почти не двигалась. Постояла между плошками, давая залу себя разглядеть.

Потом повела плечом, и накидка сползла по руке до локтя. Лира не стала её удерживать. Тёмная ткань стекла до поясницы, и Лира поймала её кончиками пальцев, оставив волочиться по полу.

На ней остались узкая полоса шёлка на груди и низко сидящая на бёдрах юбка с разрезами до самого пояса. Угли снизу залили красным голые плечи и тонкую талию, кожа влажно заблестела.

Барабан ударил снова. Лира повела плечами, прогнулась в пояснице и качнула бёдрами вслед за ударом. Замерла, не закончив движения, дразня.

Она подняла руки к шее, провела ладонями по бокам, огладила талию и положила руки на бёдра. Скользнула на шаг в сторону, провела носком по камню и замерла, чуть выставив бедро. Пальцем поманила кого-то из темноты — и тут же отвела руку, не дав подняться.

Лира переводила взгляд с одного гостя на другого. На кого смотрела дольше, тот переставал жевать.

Шипели решётки. У первого стола кто-то забыл перевернуть мясо, и никто ему не напомнил.

Лира сошла с площадки. Шла она от бедра, неторопливо, ставя ногу с пятки на носок. В разрезах юбки при каждом шаге мелькало бедро, накидка ползла следом по камню.

Возле гончара она замедлила шаг, и морок поплыл. Бёдра округлились, грудь стала полнее, по спине легла толстая коса до пояса. Пышная Красная с ямочками на щеках склонилась над гончаром, опустив косу ему на колени, и улыбнулась только ему.

Гончар сглотнул. Его сосед медленно повернул голову.

— Так вот ты почему горшки такие пузатые лепишь, — выдохнул он.

Стол прыснул, но тихо, будто смеяться в голос сейчас запрещалось. Лира уже шла дальше.

У дальнего стола сидел рудничный завсегдатай со своей молчаливой тенью. К нему Лира подошла совсем другой: высокой, строгой, с тяжёлыми рогами в кольцах тёмного металла.

Обошла его стул, ведя когтем по спинке, и остановилась у него за плечом. Склонилась к самому уху, но так ничего и не сказала. Рудничный отложил щипцы и выпрямился на стуле. Его спутник уставился в свою миску.

Барабан застучал чаще, дудка взяла ноту выше. Теперь Лира меняла облик быстрее. У следующего стула она обернулась стройной девушкой с широко раскрытыми глазами. Молодой носильщик, пришедший с торговцами, так и замер с открытым ртом.

Два шага — и возле его соседа уже покачивалась смуглая хищница с выкрашенными в чёрное когтями. Она набросила накидку гостю на шею и потянула к себе, медленно, пока ткань не соскользнула с его загривка. Сосед носильщика качнулся следом вместе со стулом, а накидка упала ему на колени.

Облик держался, пока гость смотрел, а затем стекал, и из него выходила следующая женщина. Лица я больше не успевал запомнить. Запоминал гостей: кто вцепился в край стола, а кто и вовсе перестал дышать.

У меня самого пересохло в горле, на языке осел горький вкус дыма. Жаровня пекла сквозь передник, вырезка доходила на краю решётки, а я стоял столбом и смотрел.

Барабан смолк. Осталась одна дудка, на низкой ноте, тянувшейся без конца. Лира дошла до торговца.

Тот так и держал щипцы. Лира поставила ногу на край его стола возле самой решётки и поднялась на стол. Угли осветили её снизу: колено, изгиб бедра, живот, подбородок. Над жаром она качнула бёдрами раз, другой, медленно, по кругу.

С каждым её вдохом морок менялся. Чужие лица сменяли друг друга, пока Лира не остановилась на одном. Какое досталось торговцу, я не разглядел: Лира стояла ко мне спиной. Зато разглядел его самого. Щипцы выскользнули у него из пальцев.

Дзынь.

Лира медленно склонилась к нему. Пряди повисли над углями; до торговца, наверное, донёсся запах курений от её волос.

Лапа торговца поднялась сама и потянулась к её щиколотке.

Лира посмотрела на эту лапу. Только посмотрела.

Лапа замерла на полпути и осталась висеть над столом. Опустить её торговец даже не догадался.

Тогда Лира коснулась его подбородка кончиками пальцев. Дудка оборвалась.

Зал не дышал. Я тоже.

Одиннадцать Красных, пришедших за мясом и зрелищем, сидели в красной темноте не шевелясь. Лира прикрыла глаза. По её мороку прошла дрожь, и на миг облик поплыл весь сразу. Когда Лира снова подняла веки, глаза у неё блестели.

Она убрала пальцы. Сошла со стола так же неторопливо, как поднималась. Сосед носильщика протянул ей накидку обеими лапами. Лира набросила её на плечи и за шаг до площадки вернула себе прежний облик стройной Красной. Барабан ударил последний раз.

Кто-то выдохнул. Громко, со свистом.

Зал взревел. Гости вскакивали, опрокидывая стулья, и колотили по столам; на жаровнях дребезжали решётки. На площадку полетели пластинки. Одна звякнула о плошку, другая докатилась до моих ног.

— Ещё! — заорали от первого стола. — Ещё давай!

— Видал? Нет, ты видал, какая она у меня была?

— У тебя⁈ Она у меня была!

Гончар с соседом заспорили, кому досталась лучшая, но тут же полезли в кошели за пластинками.

Торговец так и сидел с поднятой лапой, пока сосед не опустил её за него. Только тогда он моргнул, нашарил на столе свои щипцы и хрипло спросил у всех сразу:

— Это что сейчас было?

— Это ты девок из Дома требовал, — напомнили ему за столом.

Торговец медленно кивнул. Потом вытряхнул на стол кошель и сгрёб пластинки к краю, в сторону площадки.

Рудничный завсегдатай, от которого за все вечера я не слышал и десятка слов, наклонился к своему молчуну:

— Ещё раз так мимо пройдёт, и завтра я в шахту не спущусь.

Молчун кивнул, не отрывая глаз от площадки. Молодой носильщик всё ещё сидел с открытым ртом. Сосед захлопнул ему челюсть ладонью, и стол опять загоготал.

Снаружи заколотили в створку. Очередь услышала рёв и требовала пустить хоть посмотреть. У двери Шарг держал кусок мяса в пальцах, не донеся его до рта, и даже не обернулся.

Я снова зажёг плошки. Лира шла к стойке, и гости отодвигали стулья, пропуская её. Один протягивал ей свою чашу, другой пытался сунуть пластинку прямо в ладонь. Лира улыбалась, но ничего не брала. Щёки у неё потемнели от румянца, двигалась она неторопливо.

— Ну что, повар? — спросила она. — С дальних мест видно?

— От стойки хватило.

Я поставил перед ней блюдо с мясом, политым соусом.

— Держи. Теперь зал твой.

Лира посмотрела на блюдо, потом на меня и рассмеялась. Подхватила его и понесла к первому столу. Головы в зале повернулись следом.

Шарг наконец донёс мясо до рта, прожевал и подошёл к стойке.

— Восемь лет хожу к Матери, — сообщил управляющий. — Восемь! Хоть бы раз так показали.

— Ты просил?

— А они предлагали?

Кто бы сомневался.

Шарг забрал миску и вернулся к двери.

Дальше вечер покатился сам. Между номерами девушки помогали Лире с подносами, а на площадку выходили по очереди. Одна изобразила стражника у третьего подъёмника, и зал узнал его с первого рявканья: «Без знака не пущу!» Другая танцевала, пока гости отбивали ей ритм по столам. Самая молодая остановилась у хохочущего гостя, положила ладонь ему на шею и прикрыла глаза. Гончар требовал повторить стражника. Торговец требовал повторить Лиру.

Я перевернул вырезку. Корка вышла ровная, с тёмным краем. За спиной ревел полный зал Красных. Три дня назад Шарг за этими самыми столами подбирал мне ошейник, а теперь стоял у двери и сторожил мою затею.

Я ухмыльнулся и положил на решётку следующую порцию.

Лира принесла очередную стопку пустых блюд. Тут со стола у прохода донеслось:

— Ко мне сядь.

Красный с металлическим кольцом в ноздре поймал за запястье одну из других девушек. Та удерживала поднос на другой руке.

— Отпусти. Здесь нельзя.

— Я на третьей ступени, девочка. Мне повар запретит?

От Красного ударило духовным давлением. Он потянул девушку к себе, а свободной рукой отодвинул край стола. Гончар подался вместе со стулом, освобождая место. Сосед придержал его за рукав, когда тот открыл рот. Девушка перестала тянуть запястье на себя.

— Я сейчас, только поднос поставлю…

У жаровни давление стиснуло мне виски. На площадке замерла танцовщица; в зале слышалось только шипение мяса на решётках. Я снял мясо с огня. Ну, Шарг. Теперь твоя работа.

Шарг поставил миску на стойку.

— Руку убрал.

Красный поднял голову. Шарг придавил его духовной силой и в тот же миг ударил кулаком в висок. Череп хрустнул.

Шарг перехватил мёртвого за шиворот, не дав свалиться на девушку, и выволок в проход. Освободив запястье, она прижала поднос к груди. Сидевший рядом гончар помог ей отодвинуть стол обратно.

Сосед убитого убрал миску с края стола, по которому протащили тело.

— Из-за девки, Шарг?

Управляющий уже вышел за порог. На освободившийся стул никто не пересел, хотя за столом теснились.

— Мясо снимайте, — сказал я ближним гостям.

Торговец взял щипцы. На его решётке уже чадил обугленный край.

Шарг вернулся с порога, забрал свою миску.

Девушка попыталась объяснить ему, что только попросила гостя отпустить руку. Слова путались; она всё ещё стояла с подносом, а мясо на нём остывало.

— Ты всё верно сделала, — сказал я. — Отнеси, тебя ждут.

Девушка осталась на месте, дожидаясь, что скажет Шарг. Управляющий обратился ко всем:

— Девочки сами выбирают, к кому подходить. Кому не нравится, дверь вон там.

Выходить никто не стал. Девушка донесла мясо до дальнего стола; гости освободили ей место, убрав локти. Она дождалась, пока они снимут с решётки готовые куски, и помогла разложить новую порцию. К соседнему столу подошла уже с предложением соуса.

Гончар попросил повторить стражника. Со второго стола его поддержали, и девушка у стены отозвалась знакомым рявканьем. Когда засмеялись первые гости, остальные девушки снова пошли между столами.

К концу первого представления Лира явилась на кухню с двумя пустыми соусниками.

— Им ещё, а я больше не могу, — сообщила она.

— Соуса?

— Кормиться, Рамзи. Сыта. — Она засмеялась, поставила посуду рядом с котелком. — Ещё два представления работать, а я уже сыта.

За её спиной требовали следующий номер. Лира даже не повернулась: смотрела на меня и ждала, пока я отложу щипцы. Я оставил их на блюде.

— А остальные?

— Ещё ходят. Но скоро тоже всё. Мы с ними поспорили, кто первая наестся.

— Победительнице положен отдых.

Я подвинул ей табурет. Лира уселась, вытянула ноги в сторону от прохода и принялась с удовольствием смотреть на работающих подруг. Когда за столом опять расхохотались, только улыбнулась. На кухню заглянула другая девушка, забрала поднос вместе с соусниками.

Лира проводила её взглядом и рассмеялась снова. Я вернулся к жаровне. Вот такой смех мне, пожалуй, нравился больше, чем рёв всего зала.

За вечер мы приняли три очереди. После первого представления торговец попытался остаться на повтор, но Шарг указал на дверь: снаружи уже ждали следующие. Пока девушки отдыхали, мы с Лирой убрали посуду и подготовили столы заново. Новым гостям снова показывали щипцы, подавали мясо и разыгрывали стражника. Смех был тот же, лица за столами другие.

Последних гостей Шарг выпроваживал, когда в светильниках осталось масла на донышке. Красные у порога наперебой изображали стражника. Получалось плохо, зато громко.

Пока девушки собирались в Дом, учётчик разложил выручку по мешочкам. Я выгребал угли и слушал звон пластинок за спиной.

Назавтра я снова шёл с мясом через рынок. Наш зал ещё не открылся, а у гончарной лавки пришлось обойти хвост очереди, вытянувшейся от моей двери. Впереди спорили: вчерашний торговец привёл двух приятелей, и один требовал пропустить их первыми, потому что про всё узнал ещё утром.

— Утром! — возмутился торговец. — А я вчера тут сидел. Говорю тебе, стражник вылитый. Даже рог тот самый.

— А повар? Говорят, здесь нарушителей сам повар убивает.

— Повар готовит, — сообщил я, протискиваясь с корзиной. — Если хотите поесть, дайте пройти.

За спиной принялись выяснять, кто наврал про повара. Пока они спорили, ко мне в зал вошёл рудничный завсегдатай с новым знакомым.

— Ему соус сразу дай, — попросил он. — Я обещал показать, от чего у него рога вспотеют.

Теперь и за мой соус обещания раздают. Шаргу понравится.

В очереди всё чаще попадались торговцы с тугими кошелями, хозяева мастерских и управляющие с верхних колец. Для рабочего пять пластинок были тратой на особый случай. Эти же приводили приятелей и платили за двоих, не торгуясь. Услышав цену, они спрашивали только, когда освободится стол.

Девушки пришли вчетвером, как вчера. Лира отвела меня к мойке, подальше от двери.

— Мать отпустила нас ещё на вечер. Сегодня придёт смотреть сама. — Она понизила голос. — Про кольцо в ноздре ей рассказали раньше, чем мы добрались до Дома.

— Кто рассказал?

— Весь карьер. Убитый гость третьей ступени — такое по кольцам разносят быстрее твоего соуса. — Лира оглянулась на подруг. — Мать велела передать: вчера ты девочек отстоял. Если сегодня хоть одну схватят, контракт она порвёт при тебе. И больше ни одна из Дома к твоим жаровням не подойдёт.

Девушка, которую вчера поймали за запястье, раскладывала у стойки соусники. Заметив мой взгляд, она натянула рукав на браслет.

Я посмотрел на дверь. Снаружи ждали гости с пластинками, и среди них вполне мог оказаться ещё один, уверенный, что на третьей ступени ему никто не указ.

Вчера судьбу зала решали одиннадцать гостей. Сегодня её решит одна Красная с каплей на когте…

Следующий том читать ТУТ: https://author.today/reader/659273/6315409

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.