— А уходит сколько, Марин? — спросил Ринат.

— Из тех, кто зарегистрировался в августе, например, через два месяца заходят примерно четверо из десяти. Из сентябрьских пока чуть больше. Знаешь, Ринат… там рано делать окончательные выводы.

Он повертел в пальцах карандаш.

— Мало.

— Много, — сказала я. — Ринат, им идти некуда, но они и приходить не обязаны. Форум — это не бензин, без него живут. Четыре из десяти через два месяца для молодой площадки — хороший показатель. Особенно если учесть, что мы продолжаем набирать новых пользователей, а не сидим на одной и той же базе.

— Сколько новых за последний месяц?

Я назвала цифру.

Он помолчал.

— И прирост, говоришь, дешевеет?

— Абсолютли, — почему-то сказала я, ненароком вспомнив Александра Невского. — Пока дешевле, чем месяц назад. Если ничего резко не менять, должно продолжить снижаться.

— Должно?

— Я не гадалка. Рекламный канал можно выжать, аудитория может начать насыщаться, разные факторы могут повлиять. Поэтому я смотрю не только на стоимость привлечения, но и на то, откуда люди приходят и сколько из них остаётся.

— Вот это уже правильный разговор.

Я ещё убеждала его минут двадцать. Объясняла, почему мне сейчас выгоднее покупать дополнительный охват, даже если форум ещё не окупает рекламу, почему первые рекламодатели меняют экономику площадки и почему я не хочу резко сокращать продвижение только потому, что расходы пока выше доходов. Это были мои деньги, в его карман я не лезла. Но я прекрасно понимала, как работает беседа с инвестором, поэтому старательно объясняла ему всю кухню, чтобы он понимал процесс и не дёргался. К тому же, речь шла не о чём-то привычном для него, а о новом слове в коммуникации — развивающейся социальной сети.

Он слушал, задавал короткие вопросы и периодически делал для себя записи.

— Ладно, я понял. Меня устраивает. Делай как эффективнее, держи меня в курсе.

— Ага.

— И найми себе человека на рекламу, Марина! Время пришло. Конкретного человека, который будет созваниваться с серьёзными организациями и ходить туда ножками, чтобы убеждать их размещаться на форуме. Первые три сами к тебе пришли — это чудесно. Но так бывает не всегда. Нужна работа в обе стороны.

Он был прав, и мне это слегка испортило настроение, потому что я собиралась додуматься до этого сама, но чуть позже. Метка над ним, конечно, висела прежняя: [Расчёт: холодный]. Как приклеенная. Я на неё уже почти не смотрела, а когда смотрела, каждый раз получала свой укол в висок и ничего нового.

Битая голова или битый инструмент. Или человек сложнее, чем два слова. Третий вариант мне нравился меньше всех, потому что если человек сложнее двух слов, то у меня внезапно становится гораздо больше работы.

Что ни говори, мне в нём нравилось то, что у него был мужской стержень. Несмотря на наши закулисные взаимоотношения, он не «поплыл». Ринат чётко разделял личную жизнь и бизнес-интересы. Постель после винишка — это одно, а спрашивал он меня по показателям и стратегии «Вместе» полноценно, со всей скрупулёзностью.

Он не пытался купить себе право ничего не понимать только потому, что спал со мной. Не стремился увидеть красивые цифры вместо настоящих, чтобы на душе было спокойнее. Не говорил «ну ты же лучше знаешь, делай как хочешь», когда речь шла о его деньгах. Наоборот, ему было важно разобраться хотя бы настолько, чтобы понимать, где я экспериментирую, где уже вижу результат, а где просто надеюсь, что результат появится.

Хех…

Такой, как Лёша из моего прошлого, уже давно «поплыл» бы и выдал с сияющими глазками что-то вроде: «Я доверяю тебе, любимка. Не буду ничего проверять. Целиком полагаюсь на тебя».

И ведь звучит сначала приятно. Женщина рядом, мужчина ей доверяет, никаких вопросов, никаких лишних разговоров. Можно даже на минуту почувствовать себя королевой. А потом открываешь бухгалтерию и обнаруживаешь, что королева почему-то распоряжается деньгами без контроля.

Хотя… О чём это я? Такой терпила, каким был Лёша, который ставит женщину в центр своей жизни, миллионером, как правило, не становится. Таков парадокс. Мы всеми фибрами хотим быть центром вселенной для мужчины. Но, когда это происходит… мужчину этого мы больше не хотим. Хаха!

Круглый стол у Дегтярёва был в пятницу, в областной администрации, в зале с длинным столом и графинами. Называлось это «Информационная открытость власти и региональные средства массовой информации ». Название такое, что от него засыпает даже стенографистка…

Я приехала за десять минут, села ближе к середине и посчитала людей. Двадцать два человека. Четыре телекомпании, шесть газет, радио, три сетевых издания, включая нас, остальные — пресс-службы. Из тех, кто действительно что-то решает, было пятеро, и все пятеро сидели с одной стороны стола. Остальные в основном пришли послушать, записать пару фраз и потом пересказать их у себя в редакции как важные новости региональной журналистики.

На столе стояли одинаковые стеклянные графины с водой и стаканы на тонких ножках. Вода была тёплая, как бывает в учреждениях, где графин поставили утром и забыли о нём до самого вечера. Рядом лежали блокноты, ручки, несколько папок с гербами и распечатанные программы мероприятия. Всё выглядело солидно и немного сонно.

Первые сорок минут говорили о том, как важно взаимодействие. Селиванов, главный редактор областной, говорил про ответственность прессы и сорвал вежливые кивки. Дама из пресс-службы департамента рассказала, что они готовы предоставлять информацию по запросу в течение семи дней, и в зале кто-то тихо хмыкнул. Причём настолько тихо, что формально никто ничего не услышал, зато услышали все.

Я записывала отдельные фразы, которые могли пригодиться, и мысленно вычёркивала остальные. В таких мероприятиях девяносто процентов слов существуют только для того, чтобы остальные десять выглядели официально.

Дегтярёв вёл всё это спокойно, без нажима. Он вообще умеет так сидеть, что кажется, будто он тут случайно, а на самом деле обсуждают всё то, о чём он договорился до начала. Не перебивал, не спорил по мелочам, иногда задавал уточняющий вопрос, иногда улыбался. Люди постепенно начинали говорить больше, чем собирались, и я подозревала, что именно ради этого он и молчал.

— Марина Андреевна, — сказал он, когда прошёл уже примерно час мероприятия. — У вас, я знаю, есть претензии к семидневному сроку.

— Есть, — сказала я. — Через семь дней новость превращается в справку. Я не прошу отвечать за час. Я прошу разделить: если у ведомства спрашивают, сколько стоил контракт, отвечать надо в течение семи дней. Если спрашивают, почему на улице второй день прорвало трубу, отвечать надо сегодня. Иначе к вечеру город сам придумает объяснение, и оно вам не понравится. Я про прорыв трубы и испорченные сосиски не пишу, если только за этим не стоит нечто более глобальное, как, например, коррупция, но мы же тут все едины в нашем стремлении доносить до людей своевременно качественную информацию. Поэтому, да, мои претензии таковы.

За столом стало чуть тише. Даже те, кто до этого листал бумаги, перестали листать.

— Хмм… Город сам придумает объяснение, — задумчиво повторил Дегтярёв. — Справедливо.

Он улыбнулся и записал.

Я заметила, что он действительно записал, а не просто сделал вид для приличия. Ручка остановилась на секунду, он перечитал написанное и поставил рядом короткую пометку. Мелочь. Но мелочи говорят о человеке больше, чем его выступление. А в отношении депутата лучше сказать — дьявол кроется в деталях.

Дальше разговор пошёл живее. Кто-то предложил сделать единый телефон для запросов редакций, кто-то пожаловался на пресс-службы, которые отвечают письмом через неделю после выхода материала, а один седой мужчина из районной газеты долго объяснял, почему без официального комментария они вообще ничего не могут публиковать. Дегтярёв выслушал всех и почти ничего не обещал. Зато несколько раз уточнил, кто именно отвечает за проблему.

К концу встречи у меня уже сложилось впечатление, что практической пользы здесь будет немного. Такие круглые столы обычно заканчиваются папкой с предложениями, которая потом отправляется в шкаф, где благополучно переживает несколько начальников.

После заседания он поймал меня у гардероба.

— Мы формируем рабочую группу. По информационной политике, с участием практиков. Четыре человека от прессы. Я бы хотел видеть вас.

— Что она делает?

— Готовит предложения. Что-то из них дойдёт до регламента, что-то нет.

— А что даёт?

Он чуть улыбнулся.

— Доступ.

Слово прозвучало настолько просто, будто речь шла о пропуске в соседний кабинет.

— Какой именно?

— Вы будете знать о решениях за две недели до того, как о них узнают разного рода Селивановы. Например.

Вот теперь мне стало интересно. Не из-за красивого названия рабочей группы и не из-за возможности посидеть рядом с чиновниками ещё несколько вечеров, быть в гуще событий, развить нужные знакомства. Информация до того, как она становится информацией для всех остальных, имеет вполне конкретную стоимость.

— А что берёт?

— Время. Пока — только время, Марина Андреевна.

Слово «пока» он произнёс совершенно ровно, и именно поэтому я его запомнила.

Он не стал дожимать меня. Просто попрощался, забрал пальто и ушёл. Хороший признак. Человек, который умеет предложить выгодную вещь и спокойно оставить её на столе, обычно понимает цену собственному предложению.

Я взяла паузу до понедельника. Метку над ним читать не стала. Не из деликатности, а потому, что за последние две недели голова у меня болела уже трижды, и я решила приберечь ресурс для тех случаев, когда от него будет реальный толк.

В другом сервисе мужчина лет пятидесяти сказал, что чёрный «Крузер» у них действительно был, но целый, приехал менять масло. Потом вспомнил ещё одного, но тот оказался «восьмидесятка». Такие разговоры давали ровно столько надежды, чтобы через полчаса снова её отнять.

А ещё в одном месте сухощавый мужик в спецовке выслушал меня до конца, потом посмотрел куда-то мне за плечо, прищурился и спросил:

— А вы, собственно, кто?

— Артём я. Её парень.

— Понятно.

Он вытер руки ветошью, бросил её на деревяху и несколько секунд молчал.

— Ничего не видели.

— Точно?

— Точно.

И ушёл в бокс.

Я постоял в воротах, посмотрел ему вслед, потом вышел на улицу. За спиной гудел компрессор, где-то внутри металлически звякнул инструмент. Обычный рабочий день. Люди ремонтировали машины, меняли масло, ругались на запчасти и собирались домой.

Я сел в машину и записал адрес в блокнот, выделив жирно красным.

Может, он просто не любит, когда чужие ходят по территории и задают вопросы. В этом городе за такое не любят совершенно законно, и на его месте я бы, наверное, тоже сначала поинтересовался, кто я такой и какого чёрта пришёл к нему в бокс.

А может, и не просто. Может, он знает больше, чем говорит.

Доказательством его поведение и прищур не были. Даже намёком толком не были. Просто странная реакция, которую я не захотел забывать.

Отцу Лены я адрес отдал, как и отчёт о проделанной работе по всем остальным. Пусть с ним разговаривают люди, у которых есть удостоверение. У меня нет ни удостоверения, ни права устраивать допросы, а есть только машина, время между больницей и офисом и очень большое желание хоть что-нибудь сделать руками.

Аркадий, кстати, в тот момент, когда я с ним делился результатом проведённой мной «инспекции» по кузовщикам, посмотрел на меня так…

Так…

По-отечески…

В больницу привезли корзину цветов.

Здоровую, из белых и кремовых, в плетёной корзине, с оазисом, с лентой — такие делают не в киоске у остановки, а по заказу и с доставкой. Розы, какие-то мелкие белые цветы между ними, зелень, уложенная так аккуратно, будто каждую веточку измеряли линейкой. От корзины пахло свежей водой, срезанными стеблями и чем-то сладковатым, почти незаметным под больничным запахом.

Медсестра вынесла её из бокса в предбанник и поставила на подоконник, потому что в бокс цветы приносить нельзя. Там человек лежит под мониторами, вокруг аппаратура, трубки, стерильность, постоянные измерения, и ей эти цветы примерно как мне сейчас концерт Киркорова.

Мы с Аркадием, кстати, ничего не покупали пока. Ни он, ни я. Как-то само собой было понятно, что цветы будут потом, когда будет кому смотреть.

В корзине лежала карточка. Плотная, кремовая, с типографским текстом и с одной строчкой от руки:

«Елене — скорейшего выздоровления. Держитесь. В. И. Тарханов».

И под карточкой, аккуратно вложенная, визитка. Новая, более дорогая по дизайну и материалу, чем предыдущая версия.

Я стоял с этой карточкой в руках минут двадцать и честно не мог решить, что это.

Версия первая: воспитание. Человек работает в этом городе, узнал из новостей, что у контрагента, с которым он полгода вёл переговоры, девушка в реанимации, — и прислал цветы. Так делают. Так делают именно те, кого учили, что в приличном обществе на несчастье реагируют жестом, а не молчанием. Он и в переговорах ни разу не хамил, ни разу не повысил голос и ни разу не сказал прямой гадости. Всегда был, в принципе, корректен и спокоен. Из тех людей, после разговора с которыми трудно вспомнить хоть одну конкретную фразу, на которую можно было бы обидеться. Если только не считать весь фон.

Версия вторая: напоминание.

«Мы про вас помним. Мы знаем, как её зовут. Мы знаем, где она лежит. Кстати, вот вам мой номер, разговор ведь не закончен».

Версия третья, плешивая и крайне неприятная: мы тут ни при чём.

«Возможно, вы думаете на нас и хотели бы нас повесить, но это не мы. Мы тут не при делах. Да и вообще — попробуй докажи!»

Я посмотрел на визитку ещё раз. Маленький прямоугольник плотного картона, имя, должность, телефон. Ничего угрожающего. Даже наоборот — всё очень прилично.

Никакой ясности. Что хочешь, то и думай. Это было поганое чувство…

Попробуй предъявить человеку за цветы. А вдруг он не имеет отношения к этому ДТП? Мезенцев для меня был относительно новым персонажем в жизни. Я не знал, где у него проходит красная линия… и есть ли она у него вообще. Не было пока чёткого представления ни про него, ни про Вершинину. Моя помощь следствию в числе прочего и помогала мне приблизиться к ответам на эти вопросы.

Я убрал карточку в карман, визитку тоже. Выбрасывать не стал.

Аркадий на корзину посмотрел, прочитал имя и повернулся ко мне.

— Это кто?

— Представитель екатеринбургского холдинга. Несколько месяцев настойчиво уговаривал меня продать долю в бизнесе. Типа «добродушный инвестор». Я отказал. Он не с того начал. Сначала показал себя с грязной стороны, думал, что я не узнаю. А потом прислал гонца с караваем. Вот этого, что подписался и чья визитка лежала. И получил от ворот поворот.

Он посмотрел на меня внимательно, потом снова на карточку.

— Они обиделись?

— Формально нет. Просто с августа у меня пожарные, трудовая, налоговая, аренда и оператор связи, который вдруг разучился протянуть линию. Давление через административный ресурс и коррупцию.

Аркадий кивнул. Медленно. Лицо у него осталось таким же спокойным, только взгляд стал жёстче.

— В целом — обычная ситуация. Я и сам с такими кренделями сталкивался. Если не считать тот факт, при каких обстоятельствах Лена получила эту корзину цветов. Артём, — строго сказал он. — Вы это следователю сказали? Про ваши трения с екатеринбургским бизнесменом, после которых последовала авария?

— Сказал. Он записал.

Я помолчал, глядя на корзину.

— Аркадий, я вам скажу честно, чтобы потом не было вопросов. Я про эту версию думаю каждый день. И каждый день я себя за неё бью по рукам. Потому что у меня, кроме злости, ничего нет. А когда у человека нет данных, но есть злость, он начинает строить красивые и удобные схемы и потом в них влюбляется.

Аркадий некоторое время молчал.

— Проходили?

— Да, Артём, проходил.

Он снова посмотрел на цветы. Белые лепестки, кремовые бутоны, аккуратная зелень. Очень мирная корзина.

— Правильно думаете, — сказал он наконец. — И думать не переставайте.

Я посмотрел на него.

— В смысле?

— В смысле, что злость вам сейчас мешать не должна. Но и голову выключать тоже не надо. Нужно стараться вспомнить любые детали, которые могут помочь расследованию. Хотя может оказаться и так, что это кто-то, о ком мы бы совсем не подумали. Мы этого не знаем.

Он помолчал и добавил.

— Что касается меня, то у меня по бизнесу не было никаких недопониманий за последние годы. Насколько я помню…

За стеклом бокса тихо пищал монитор. В коридоре кто-то прошёл, шурша бахилами, и дверь снова закрылась.

Я посмотрел на корзину.

Выглядела она очень красиво.

И от этого мне почему-то стало ещё неприятнее.

А проверки, кстати, прекратились.

Вот так же, как начались, — разом.

В понедельник бухгалтер сказала, что из налоговой больше ничего не запрашивают. Причём без всяких объяснений. Ещё непродолжительное время назад она каждый день проверяла почту и нервно складывала документы в отдельную папку, а теперь просто закрыла её и убрала в шкаф. Я спросил, не приходило ли каких-нибудь уведомлений или сообщений о завершении проверки. Ничего. Просто перестали задавать вопросы, словно мы им и нафиг не нужны были.

Во вторник арендодатель, который два месяца тонко намекал на пересмотр ставки, позвонил и вполне доброжелательно предложил подписать продление на прежних условиях. Мол, он хорошо подумал и передумал. Даже поинтересовался, как Лена.

Это было особенно странно. Ещё недавно он жаловался, находил тысячи оправданий для конского повышения. Ничего криминального в этом не было. Обычный разговор человека, который хочет поднять аренду, если не считать процент увеличения. Но теперь он вдруг сам отказался от этой идеи. Без торга, без попытки хотя бы немного увеличить ставку. Я поблагодарил его за «неслыханную щедрость».

В среду оператор связи сообщил Киту, что техническая возможность, оказывается, появилась, и они готовы протянуть линию хоть на следующей неделе. Причём та самая линия, которую до этого несколько месяцев не удавалось протянуть из-за якобы отсутствия этой самой технической возможности. Кит сначала даже переспросил, точно ли речь идёт о нужном адресе.

— Точно, — ответили ему. — Заявку передали монтажникам.

Я попросил сохранить всю переписку и документы по заявке. Не потому, что собирался немедленно устраивать скандал. Просто привычка. Если что-то несколько недель невозможно, а потом внезапно становится возможным, полезно иметь на руках исходную версию происходящего.

Меня перестали останавливать на дороге (чуть раньше перестали, но всё равно, это дополняло общую картину). Ни разу, при том что я мотался по городу по несколько раз в день. Дорога вдруг снова стала просто дорогой.

Все эти вещи по отдельности могли ничего не значить. Но когда несколько независимых неприятностей исчезают почти одновременно, списывать всё на совпадение становится сложнее.

У меня непроизвольно в голове на радостях почему-то заиграла одна легендарная песня и всплыли в памяти те самые слова: «California knows how to party, California knows how to party, In the city of L. A., In the city of good ol» Watts. In the city, the city of Compton, We keep it rockin', we keep it rockin'…'

Интересно, как там в моей прошлой реальности, смогли ли уже найти, доказать и привлечь виновных в убийстве Тупака Шакура? Хмм… В этой реальности, в две тысячи шестом, а воз и ныне там.

Помню этот момент из моей прошлой жизни. Сентябрь тысяча девятьсот девяносто шестого года. А вы помните свой сентябрь девяносто шестого? Я помню…

Мы с пацанами переодеваемся в раздевалке после урока физкультуры и кто-то такой внезапно говорит:

— Ребзя, а вы в курсе, что Тупака грохнули? Расстреляли прямо в машине.

Для части из нас это было шоком, так как часть из нас любила его песни, слушали каждый день. Я тогда шариковой ручкой накарябал заметку об этом на деревянной части вешалки в раздевалке.

Двадцать пять лет всего. Старше на два года был, чем я сейчас.

Да уж…

— Отстали, — сказал мне Кит, сидя у меня в кабинете. Мы обсуждали рабочие дела. — Понял, что тебя не сломать, и отстал Мезенцев.

— Возможно. А, возможно, и нет.

— Ты чего такой кислый? Хорошие же новости.

Я не знал, как объяснить ему, что от такого обилия «хорошего» мне стало откровенно не по себе.

Он смотрел на меня вполне искренне. Для него ситуация выглядела просто: нас прессовали, мы выдержали, теперь перестали. Значит, победили. Можно заниматься работой и не ждать следующей неприятности.

Мне тоже хотелось так думать.

Но слишком уж аккуратно всё закончилось.

Когда тебя давят, ты хотя бы понимаешь, что происходит. Есть входящий поток, есть ответ, есть работа. Когда давить перестают в один день, без причины, без переговоров и без единого звонка, — значит, что-то изменилось. Либо задача снята. Либо решили, что дожимать сейчас неприлично, потому что у объекта девушка в реанимации и это будет слишком заметно даже для их вкуса. Либо задачу переформулировали, и я про новую формулировку узнаю позже. Либо, если причастны, пытаются отвести от себя подозрения «широкими жестами души».

Либо… никакой общей схемы вообще не существовало.

Я мог связать между собой события, которые на самом деле друг с другом никак не были связаны. Инспекции работали по своим основаниям. Арендодатель пересмотрел собственные планы. Связисты наконец нашли возможность. На дороге просто перестали останавливать. А я, находясь внутри всей этой истории, собирал разрозненные эпизоды в одну картину, потому что мозгу так проще.

Я специально держал эту мысль в голове. Но от этого в мыслях был только хаос.

Я всё-таки объяснил почему я не прыгал от радости, коротко.

Кит подумал и сказал:

— Слушай, а может, они всё же относительно нормальные люди? И просто в рамках бизнес-интересов чудят.

— Может.

— Но ты в это не веришь.

— Я в это не верю, — согласился я. — Но проверить не могу, так что живём дальше.

Страшно.

Жутко.

Потому что доказать, что это не я, я не могу. Никак. Я же не стану делать заметку на «Медиа72», мол, «Не виноватая я, он сам пришёл!» Ровно тем же способом, каким он не может доказать, что атака — моя. Мы с ним в одинаковом положении, только он сидит в больничном коридоре, а я в тёплом кабинете с несколькими шикарными рекламными договорами.

Отвратительная симметрия.

Значит, имя водителя нужно мне ещё и для этого. Как только на свет вылезет живой человек с фамилией и с машиной, конструкция в голове Дорохова рассыплется сама, без моего участия. Мне даже оправдываться не придётся. Мне вообще ни разу в жизни не придётся с ним об этом разговаривать, и это будет отлично.

Но, блин, это с учётом того, что имя будет весомое, самостоятельное, а не какой-нибудь ноунейм Олег Бздюхов. Ибо в этом случае он всё ещё может подумать, что я наняла исполнителя.

Я потёрла висок, потом второй. Не помогло.

Достала из ящика таблетки и «вьетнамскую звёздочку», запила таблетки водой из графина, намазала виски, помассировала и посидела ещё немного в темноте…

Вроде всё было под контролем, подстелила себе солому со всех сторон. А тут на тебе, случилось это проклятое ДТП.

Раздался звонок. Это был следователь Потапов.

Я его узнала по первым двум словам. У него манера начинать с фамилии и паузы, будто он не уверен, что попал туда.

— Вершинина? Потапов беспокоит.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. Не отвлекаю?

— Отвлекаете, но говорите.

Он хмыкнул.

— Я по вашему делу, Марина. Вернее, по тому, что вокруг него.

— Слушаю.

— Двигается, — сказал он. — Медленно. Материалы собираем, часть операций уже подтвердили документами. Но там такая история… — он поискал слово. — У них адвокаты. Много. Дорогие. На каждый наш запрос прилетает три жалобы, и не мне, а надо мной. Плюс люди, которые за ними стоят, в области не последние.

— То есть быстро не будет.

— Быстро не будет. Я вам это подтверждаю прямо, как и раньше, чтобы вы не сидели и не ждали, что через месяц кого-то возьмут. Не возьмут, судя по всему.

— Спасибо за честность.

— Пожалуйста. — Он помолчал. — Теперь второе. Не было ничего подозрительного за последнее время? Звонки, машины у подъезда, незнакомые люди, письма? Что могло бы помочь следствию.

Я честно подумала. Вспомнила ложный DDoS, который заказала сама, вспомнила Тарханова с его папкой, вспомнила Дорохова.

— Ничего, — сказала я. — Работаю, ссорюсь с конкурентами, публикую разоблачительные материалы, которые не нравятся тем, о ком пишу, но это обычные рабочие ссоры.

— Хорошо. И вот что. Вы про банк тот пока всё так же не пишите.

— Да, я помню, вы меня просили уже.

— Вот и хорошо, что помните, — повторил он ровно. — Я вам не запрещаю, я не имею права. Я вас прошу. Пока у нас нет обвинения, любая ваша публикация — это сигнал им предпринять новые меры воздействия. Мы уже с вами знаем, насколько они бывают убедительны. И не оставляют следов при этом.

Я взяла карандаш и начала им постукивать по столу.

— Как я вам тогда ещё сказала, я всё написала, что хотела. Пока нового от них ничего на горизонте не маячило.

— Если вдруг всё же решите написать, тогда мой вам совет — нанимайте охрану, — сказал Потапов. — Я серьёзно. Не могу я вас защитить, Марина. У меня нет ни людей, ни оснований выставлять кого-то у вашего дома. Милиция приезжает после, а не до. Я в силах приехать, оформить и работать. Предотвратить я не в силах.

Он говорил это без театра, без нажима, тем же тоном, каким читал бы мне протокол.

Именно поэтому от его слов стало неуютно.

— Интересная мысль, кстати. Я подумаю, — сказала я.

— Подумайте. И, Марина Андреевна… не геройствуйте, пожалуйста. Я за годы своего опыта на этой работе насмотрелся на геройство… Один раз всё обошлось и мы с вами встретились в больнице. Не хотелось бы в следующий раз встречаться с вашей надгробной плитой на кладбище.

Он положил трубку.

И прозвучал он убедительно. Наверняка есть кто-то, кто сейчас сокрушается: «Зря Вершинину не добили». Так может думать даже Дорохов!

К вопросу об охране я вернулась вечером, дома, с чаем и с Алисой на коленях.

Взяла лист. Я всё важное решаю на листе, это привычка из прошлой жизни, и она меня ни разу не подводила.

Слева написала то, что за.

Первое. Меня уже били по голове, и били именно за работу. Один раз это случилось, значит, вероятность не теоретическая.

Второе. Я стала заметнее. Рекламодатели, круглый стол у Дегтярёва, сделка с Ринатом. Я перестала быть девочкой с сайтом и стала владелицей двух активов, у которой есть деньги.

Третье. Врач в апреле сказал мне очень внятную вещь: второй такой удар по голове я могу не пережить. Не в смысле «будет тяжело». В смысле — не пережить.

Четвёртое. Стоит это, по моим прикидкам, тысяч тридцать в месяц, если брать нормального человека с лицензией, а не студента с газовым баллончиком. У меня эти тридцать есть.

Справа написала то, что против.

Первое, и оно перевешивало всё остальное: охранник видит. Он видит, куда я езжу, во сколько возвращаюсь и с кем. Он будет сидеть в машине, пока я в кофейне разговариваю с Герой о вещах, за которые дают срок. Он будет знать про Рината. Он будет знать, во сколько я уехала в тот вечер, когда лёг мой собственный форум.

То есть я меняю одну угрозу на другую и ещё сама плачу ей зарплату.

Второе. Человек, который ходит за мной, — это заявление. Город маленький, к четвергу все будут обсуждать, что Вершинина испугалась. Кому-то это сигнал слабости, а кому-то — наоборот, приглашение проверить, чего я так испугалась.

Третье. Мне нужно будет объяснять это Олесе, Свете, Вере, Маше и матери. Матери в первую очередь. Мама, у меня телохранитель, но ты не переживай, всё нормально.

Четвёртое. Я не смогу больше просто выйти вечером и пройтись до магазина одна. А я, как выяснилось за этот год, очень люблю ходить вечером одна.

Я посмотрела на лист.

Слева было страшнее. Справа было честнее.

Потом я представила эту картину целиком: мужчина в куртке стоит у прилавка, пока я выбираю творог, и терпеливо ждёт, когда я определюсь между пятипроцентным и девятипроцентным. И как я потом еду с ним домой и молчу, потому что о чём мне с ним разговаривать.

— Алиса, — сказала я, — как ты думаешь, нам нужен мужик в прихожей?

Кошка не ответила. Она перевернулась на спину и подставила живот, из чего я сделала вывод, что ей всё равно, лишь бы кормили.

Лист я не сожгла. Убрала в ящик стола.

Решение отложила. Не приняла и не отвергла, просто отложила, и в тот момент мне казалось, что у меня полно времени, чтобы к нему вернуться.

С одной стороны — я показала, что меня не сломить. Это отпугивает часть агрессоров. С другой стороны…

С другой стороны, даю себе обещание — ещё хоть один намёк на угрозу, сразу найму телохранителя. А про банк я и так пока не пишу. Нечего. Они ещё после той серии статей не оправились.

В четверг, в третьем часу, позвонила бабушка.

Я взяла трубку одной рукой, продолжая править чужой текст другой.

— Слушаю.

— Мариночка…

Голос был не её. То есть её, но такой, будто человека вынули изнутри и оставили одну оболочку, которая ещё умеет складывать слова. От былой лихой удали бабушки не было и следа.

Я положила карандаш.

— Ба? Что случилось?

На том конце несколько секунд было тихо. Не совсем тихо — я слышала слабое шипение в трубке, чей-то голос на заднем плане и какое-то движение, будто бабушка то ли ходила по комнате, то ли просто не могла усидеть на месте.

— Мариночка, тут это… папа утром…

Она не договорила. Я слышала, как она набирает воздух, слышала где-то далеко голоса и стук, и ещё, кажется, пёселя, который заходился лаем во дворе.

— Что папа? Ба, скажи словами.

— Умер, — сказала она дрожащим голосом. — Умер утром, Мариночка. Танюшка не может подойти, она… не может она.

Я сначала даже не поняла, что именно она сказала. Слова были знакомые, простые, но почему-то не складывались в смысл.

— Где он?

— Дома. Утром. Танюшка вызвала… Потом приехали. Врач сказал… Всё…

Она заплакала, тихо, почти беззвучно. Я слышала только обрывки дыхания.

— Ба, подожди. Не плачь. Скажи мне, что случилось.

Я никак не могла переварить то, что она сказала.

— Не знаю я, Мариночка. Ночью ещё нормально было. Он вставал, чай себе делал. Всё как обычно, никаких тревожных признаков. Утром Танюшка зашла, а он уже…

Она не закончила.

Я сидела с трубкой у уха и смотрела на календарь.

На настольный календарь напротив, где у меня отмечены тезисно важные рабочие моменты по дням.

Вот по работе на ближайшие недели я успела подумать. Всё. За несколько секунд, спокойно, по пунктам, как всегда.

Ещё подумала, что надо позвонить матери. Потом — что сначала нужно понять, где именно сейчас бабушка и одна ли она. Да дома наверное, у родителей, с чего бы ей быть сейчас одной.

Ни одна из этих мыслей не казалась странной, хотя часть из них была бредовой.

Я просто перебирала всё, что в голову приходило. Видимо, это был мыслительный сбой от крайне стрессовой новости, которая наложилась на суету рабочего процесса, плюсом ещё предостережения Потапова и советы о телохранителе (мол, всё настолько тревожно), жесточайшая конкуренция с Дороховым, и всё это вместе накладывалось на травму головы, которую я получила от нападавшего сразу после того, как покормила уличного котёнка.

Как там это называется научным термином? Острый стрессовый ответ? Когнитивная перегрузка? Вот, в общем, в тот момент я ощутила что-то такое…

И потом я заметила, что карандаш, который, как мне казалось, я положила, лежит не на столе, а на полу, и что свободную руку у меня трясёт мелко и часто, и что я эту руку не чувствую.

Внезапно я ещё и вздрогнула, подскочив на кресле, потому что за окном мерзко, громко и протяжна залаяла уличная собака.

— Ба, — сказала я. — Как это — умер? Он же…

— И это ещё хороший вариант, — добавил я. — Плохой вариант — это когда я живой, но лежу и не разговариваю. Тогда бизнесом надо кому-то рулить. И этот кто-то должен иметь бумагу, а не воспоминания о каком-то разговоре.

Он полистал документы.

— Слушай, а ты чего это всё именно сейчас-то? — спросил он тихо. — Раньше не горело, а тут вдруг. Вот прям из-за случая с Леной?

— Да. Раньше я думал, что у меня в каком-то смысле много времени.

— А теперь?

— А теперь я знаю, что времени у человека столько, сколько ему осталось, и никто заранее не говорит сколько.

Кит немного помолчал, потом посмотрел на папку.

Я тоже помолчал, подбирая слова.

— Поэтому я и решил закрыть этот вопрос сейчас. Пока могу сам поставить подпись и объяснить, что именно хочу сделать.

Кит взял ручку из кармана. Подписал оба экземпляра, убрал потом и долго вытирал ладонь о джинсы.

— Ну и настроение ты мне создал, — сказал он.

— Извини. Уж как есть.

— Да ладно.

Мы проехали ещё квартал.

— Артём, — он повернулся ко мне. — Ты чё, думаешь, это они её? Мезенцев? Или Вершинина?

Я не ответил сразу, потому что вопрос был не тот, на который отвечают с ходу.

— Я много чего думаю, — сказал я. — У меня в голове с той среды крутится всё подряд. Что чёрных «сотых» в городе не так уж много, и половина из них ездит с очень определёнными людьми. Что по мне два месяца ездили катком, а потом резко перестали. Что вчера прислали цветы с подписью. Что пытаются очернить мой мессенджер и канал, всю мою работу. Мысли есть, Кит, и они мне самому не нравятся.

— Ну так и?

— Ну и всё.

Я перестроился и пропустил «Газель».

— Ты пойми разницу. Одно дело, когда тебе в маршрутке наступили на белый кроссовок. Тут можно обернуться и сказать, что ты думаешь про человека и его родню. А тут уголовное преступление, тяжкое, с тюремным сроком. И если я сейчас ткну пальцем в фамилию, потому что мне так удобнее объяснить себе мир, — я не найду того, кто это сделал. Я найду того, кого мне хотелось назвать.

— То есть сидим и ждём.

— Не сидим. Работаем. Аркадий давит сверху, у него связи и характер. Экспертиза уже дала машину. Я объехал сервисы, дал информацию с адресами отцу Лены.

Кит подумал.

— А если найдут и это окажется просто пьяный мужик? Блатной дебил, но пьяный, без злого умысла.

— Тогда это будет просто пьяный мужик, — сказал я. — И я, честно тебе скажу, буду этому даже рад. Потому что пьяного или обдолбанного мужика сажают, и на этом всё заканчивается, как это было с Еф… не важно. Как это бывает. А если там окажется что-то другое, то оно может не заканчиваться очень долго.

Телефон рванул в начале четвёртого утра. Я спал одетый, поверх покрывала, и подскочил раньше, чем понял, что происходит, — рука сама нашла трубку на тумбочке.

Незнакомый городской номер.

— Артём Дорохов? — Женский голос, незнакомый. — Это вторая областная, отделение…

— Да. Что?

— Это по поводу Елены Макеевой. Вы подъезжайте.

— Что случилось?

— Вы подъезжайте, — повторила она.

И положила трубку.

Ну спасибо. Спасибо огромное за информативность.

Я несколько секунд сидел с телефоном в руке и смотрел в темноту. Мозг уже проснулся окончательно, хотя тело ещё не успело.

Я не помню, как оделся. Помню, что вылетел из подъезда в незашнурованных ботинках и что на лестнице чуть не навернулся. Помню, как долго не заводилась машина, — секунды три, наверное, но мне хватило. Не заводилась потому что я дважды крутанул стартер по совсем чуть-чуть.

В голове за эти три секунды успело промелькнуть всё, что я старательно не позволял себе представлять последние дни…

Мельникайте в четыре утра пустая. Я шёл под сотню, где-то и больше, светофоры мигали жёлтым, и на перекрёстке у меня в голове очень отчётливо, холодно и подробно построилась вся конструкция.

Ночью не звонят с хорошими новостями. Да? Ночью звонят, когда у человека остановилось сердце и надо, чтобы родные успели. Ночью говорят «вы подъезжайте», потому что по телефону такое не говорят.

Я ехал, накручивал себя и заранее думал, как буду общаться с родителями Лены там, на месте. И это было настолько мерзкое занятие, что я включил магнитолу, но тут же выключил.

Что вообще можно сказать родителям, если их дочь умерла ночью?

В голове возникали какие-то готовые фразы, и каждая звучала настолько пусто, что хотелось разбить торпеду кулаком.

Стоянка. Приёмный. Лестница, сбитое дыхание от того, что запыхался от бега, потому что лифт я ждать не мог.

Я помню только отдельные куски: запах больницы, слишком яркий свет у входа, металлический звук двери, мои шаги по лестнице. Всё остальное будто осталось где-то между машиной и этажом, где находилось отделение интенсивной терапии.

Свет в коридоре горел весь, и лампа, которую я поменял, так и светила ровно.

Я почему-то сразу на неё посмотрел. Совершенно странная мысль — лампа работает. Значит, хоть что-то сегодня работает так, как должно.

У бокса стоял Аркадий. В свитере, без пальто, волосы торчали. Рядом стояла и Катя.

Они стояли и смотрели на меня, и лица у них были такие, что я на секунду остановился посреди коридора.

Потому что они улыбались.

Не той вежливой улыбкой, которой люди встречают знакомых. Они улыбались совершенно открыто, почти по-детски, и глаза у них были мокрые.

— Артём, — сказал Аркадий. — Она открыла глаза. Даже не верится!

Я не сразу понял смысл этих слов.

Потом понял.

Воздух как будто вернулся в лёгкие, которые работали в режиме максимальной загрузки от моего тревожного бега.

— Чего?..

— Она открыла глаза.

Я дошёл до него, и он поймал меня за плечо.

— Час назад, — говорил он быстро, глотая. — Врач сказал, реакция есть, разговаривает. Слабо, но разговаривает. Она там… Заходите. Врач сказал — по одному и недолго. Мы уже были.

Я кивнул.

Кажется, я даже что-то ответил, но не помню что.

Халат я надевал одной рукой, шапочку натянул криво, бахилы вообще, кажется, не до конца.

В боксе приглушённо горел ночник над кроватью, как и положено для людей, перенесших ЧМТ. Медсестра что-то отмечала в листе и вышла, коротко на меня глянув.

Лена лежала на подушке и смотрела на дверь.

Глаза открыты. Живые. Мутные, но живые, и они нашли меня и остановились.

Я сел на табурет и понял, что не могу выговорить ни слова. У меня свело челюсть.

Я вообще настраивался на худшее по дороге в больницу… Да и все слова, которые я мысленно произносил к такой встрече последние дни, вдруг оказались ненужными.

Я взял её за руку, и пальцы очень слабо, но шевельнулись у меня в ладони.

Этого движения хватило, чтобы у меня внутри всё окончательно поплыло.

И тут во мне включился долбаный аналитик, которого я ненавижу и который меня столько раз спасал.

Потому что я помнил, что было с Вершининой после её травмы. Я это читал у неё на портале, там была заметка, аккуратная и без подробностей, и ещё на «Вместе» люди обсуждали слив, и в тех обсуждениях фигурировало слово «амнезия». Человек не узнавал родственников и близких. Не помнил собственного имени.

Я вдруг понял, чего боюсь больше всего.

Не того, что Лена не заговорит.

А того, что заговорит и не узнает меня. Не будет помнить нашу тонкую связь…

— Ты меня слышишь? — спросил я хрипло.

Она моргнула.

Я наклонился ближе.

— Скажи, как тебя зовут.

Пауза. Долгая, секунд пять, и за эти пять секунд я успел «умереть» примерно четыре раза.

Я смотрел на её лицо и не дышал.

— Лена, — сказала она. Тихо, шершаво и как-то с трудом. — Макеева Лена я, Аркадиевна.

Я почувствовал, как пальцы сами сильнее сжали её ладонь, но тут же ослабил хватку.

— А год какой сейчас?

Она нахмурилась. Будто вопрос был слишком сложным и требовал сосредоточиться.

— Две тысячи шестой, если ничего не изменилось за последние минуты… Ты же не первый уже ко мне заходишь. Все эти вопросы задавали, я отвечала. Медперсонал, родители. Просто говорить что-то трудно, вязко…

Я закрыл глаза.

Несколько секунд просто сидел так, не двигаясь.

— Тём.

Я открыл глаза.

Она смотрела на меня. Смотрела внимательно, снизу вверх (насколько позволял обзор в её неподвижном состоянии), с этим своим выражением, которое я знаю наизусть, — когда она что-то заметила и сейчас скажет.

Я даже не успел ничего придумать.

— Ты чего такой страшный, блин? Выглядишь как-то плачевно, — сказала Лена.

Я засмеялся. Вслух, в голос, ближе к пяти утра, в реанимационном боксе, держа её за руку, и тут же почувствовал, что по лицу у меня течёт слеза, и вытирать это было нечем, потому что обе руки были заняты.

Лена смотрела на меня и чуть заметно улыбалась.

А я сидел рядом и впервые за несколько дней позволил себе поверить, что она действительно останется.

За стеклом стояли Аркадий, Катя и делали вид, что смотрят в другую сторону.

У меня отпустило где-то в районе солнечного сплетения, и я понял, что последние трое суток там был камень размером с кулак.

Она вспомнила институт и то, что у неё висит какой-то типовой расчёт, вспомнила Таиланд, балкон и вентилятор, который скрипел на второй скорости. Вспомнила геккона Кешу, который квакал по ночам из угла, и сказала про него совершенно отдельным голосом, почти нормальным, будто на секунду вылезла из этой кровати обратно в август.

Она помнила мелочи. Какие-то совершенно бесполезные, на первый взгляд, вещи, которые сейчас казались мне доказательствами того, что Лена вернулась.

Она уточнила, сколько время. Потом вдруг нахмурилась и сказала, что ей бы скорее к учёбе вернуться, к парам, чтобы ничего нужного не пропустить и не погрязнуть в долгах.

Я объяснил, что с парами потом разберёмся.

Не помнила она одного — как её сбили.

— Я шла, — сказала Лена и немного задумалась, собираясь с мыслями. — Я шла и думала, что опаздываю в автошколу. А, не, какая нафиг автошкола! Она вечером. Дело ж было до обеда. Я направлялась в ГАСУ. И всё. Дальше свет яркий, прям как в фильмах, и всё. Вы тут.

Она попыталась ещё что-то вспомнить, прикрыла глаза, но через несколько секунд устало отвернулась.

Я не стал её мучить вопросами…

— Так и должно быть, — сказал врач позже, в коридоре, застёгивая на ходу халат. — Амнезия на момент травмы. При тяжёлой черепно-мозговой такое бывает. Она может помнить события до аварии и не помнить сам момент или некоторый период непосредственно перед ним. Насколько память восстановится, сейчас сказать нельзя.

— Совсем никогда?

— Может не восстановиться. Может частично вернуться со временем. Тут заранее никто не скажет.

Он говорил спокойно, без попытки меня успокоить любой ценой.

— И ещё… Она его и не видела, — добавил он. — По крайней мере, судя по тому, что рассказывает. Машина шла сзади. Возможно, сознание уже было нарушено в момент удара. Если мозг не успел нормально сформировать воспоминание о событии, извлечь его потом просто неоткуда.

Я кивнул. Логично, чёрт возьми. Аргумент технически безупречный и абсолютно бесполезный, потому что единственный свидетель, который был к событию ближе всех, теперь вычеркнут из дела навсегда.

Хотя формально она была жива, разговаривала и помнила собственное имя, институт, Таиланд и даже идиотского геккона Кешу. Но именно нескольких секунд, которые были нужны следствию больше всего, в её памяти не оказалось. То есть… Раз машина наехала сзади, Лена не могла разглядеть ни её, ни её номер при всём желании. Но, возможно, в момент наезда из машины могли крикнуть что-то вроде: «Привет тебе из Екатеринбурга!» или «Это тебе за то, что лезете со своим Dornet повсюду!», — но нет, даже с этим не получится. Пустота…

— Главное сейчас, что она вас узнаёт, ориентируется и отвечает по существу, — сказал врач. — Дальше будем смотреть по динамике. После такой травмы память и внимание ещё могут какое-то время работать нестабильно. Ей нужен покой.

Я снова кивнул.

Катя разговаривала с Аркадием о чём-то своём, семейном. Оба смотрели в сторону бокса. Я не вмешивался.

— Всё, — сказал врач. — На сегодня хватит. Ей нужен покой, нужно спать, и вам всем — тоже.

Дав себе мистификационную слабину, я тут же встрепенулась.

— Гера!

Он поднял глаза.

— Я не верю в карму, — сказала я. — Ни в карму, ни в высшие силы, ни в воображаемых друзей, ни в то, что вселенная ведёт бухгалтерию по моим поступкам. Мой отец умер утром в посёлке под Тюменью, а моя кампания п вытеснению конкурента к этому не имеет ни малейшего отношения. Если ты ещё раз соединишь эти две вещи вслух, я начну ругаться. Громко.

Он выдержал мой взгляд. Над ним встало [Упрямство: Спокойное], [Чувство справедливости: Тревожное] и тут же кольнуло в висок, и я метки убрала.

— Понял, — сказал он. — Больше не буду. Это не потому, что ты меня напугала, а потому, что тебе сейчас и без меня хреново.

— Спасибо и на том. Теперь по делу.

Я взяла лист и набросала ему актуальные задачи на ближайшее время.

— Ясно, Марина.

— По Дорохову что?

Гера пожал плечами.

— Всё то же самое. Комментарии идут, объёмы держим, под каждым роликом набирается. Он новых роликов почти не выкладывает, там уже недели полторы тишина, так что мы работаем по старому. Кто-то у него начал чистить, довольно шустро, кстати. Часть снимают в течение дня. Учитывая события в его жизни и предполагаемую гиперзанятость — может, модератора взял.

— Верная мысль. Значит, посадил человека.

— Ага. Значит, посадил.

— Ладно. — Я постучала карандашом. — Продолжаем как есть.

Гера не сразу ответил. Посмотрел на меня, потом на лист в моих руках.

— Паузу не хочешь? Ты уезжаешь, я один, если что-то пойдёт не так, тебя не будет рядом.

— Не хочу. Я же не на дно Марианской впадины спускаться еду в батискафе. Буду на связи. Если какой кипиш — звони.

Он поднял ладони.

— Как скажешь. Это твои деньги.

Он ушёл, а я осталась сидеть и думать о том, что вообще-то он предложил разумную вещь и что нормальный руководитель на паузу согласился бы. Можно было хотя бы несколько дней ничего не трогать. Ничего бы от этого я не потеряла.

Но я не согласилась.

Я не согласилась ровно по одной причине: если я сейчас останавливаю кампанию в тот самый день, когда узнала про отца, я тем самым признаю, что связь между этими вещами существует.

А связи нет. Я в неё не верю.

И раз не верю, то и останавливать нечего.

К тому же, недопустимо, чтобы подчинённые, Гера тот же, видели во мне суеверную слабачку.

Домой я приехала в начале восьмого.

Разделась, поставила чайник, потом… выключила его, потому что чай мне был не нужен. Села на кухне и набрала Рината.

Он ответил после третьего гудка.

— Да. Слушаю.

— Это я. У меня умер отец. Завтра уезжаю в посёлок, выпаду на какое-то время. Форум остаётся в надёжных руках моих айтишников, я буду на связи в случае чего критического.

Пауза.

— Марина.

— Что?

— Что с отцом случилось?

— Утром. Дома. Умер. Мне сказала бабушка, подробностей я не знаю.

Ещё пауза, короче.

— Куда ехать? Я выделю тебе из нашего парка машину с водителем, нормальную, не эту твою тюменскую самодеятельность с такси. И до посёлка, и обратно, и сколько надо там.

— Не нужно…

— Чтобы надёжнее.

— Ринат. Не нужно.

— Деньги? На похороны уходит больше, чем люди рассчитывают, я знаю, о чём говорю.

— У меня есть деньги. Ты ж сделал меня рублёвым мультимиллионером. И свои имеются. У меня всё есть.

Он замолчал, и я слышала, как он дышит.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если понадобится — просто набери. В любое время суток.

— Хорошо. Спасибо.

— И, Марина…

— Я справлюсь.

— Ладно, я понял, — сказал он.

Он положил трубку первым, и я осталась сидеть с телефоном в руке.

Я ещё какое-то время смотрела на экран, хотя там уже ничего не было. Ринат не стал расспрашивать дальше, не начал утешать, не полез с советами. Просто предложил решить то, что можно решить деньгами и организацией процесса. Наверное, поэтому я и согласилась на его помощь мысленно, хотя вслух отказалась. Согласилась в том плане, что если что-то и правда нужно будет, пока я там — я позвоню. Но постараюсь справиться сама.

Алиса возилась под столом с игрушечной мышкой. Той самой драной, с оторванным хвостом, которая ей нравится больше всех купленных. Подбросила её, потеряла, нашла, снова подбросила и погналась за ней в коридор, разъезжаясь лапами на повороте.

Я смотрела на неё несколько минут.

Просто сидела и смотрела, как кошка гоняет по полу тряпичную мышь.

Всё вокруг продолжало существовать совершенно нормально. Холодильник гудел. За окном кто-то ходил по двору, громко разговаривая, хлопнула дверь подъезда. Алиса возилась со своей мышью и вообще не подозревала, что сегодня утром у меня умер отец. Котейка ж, у неё свои кошачьи заботы.

А потом меня накрыло.

Я закрыла лицо руками и заревела так, как не ревела ни в этой жизни, ни, кажется, в прошлой.

Взахлёб, с подвыванием, некрасиво, с текущим носом и трясущимися плечами. Меня выгибало от этого рёва, я хватала ртом воздух и снова начинала. Я пыталась остановиться, вдохнуть нормально, взять себя в руки, но тело будто решило, что сегодня оно само разберётся со всем тем, что я несколько часов держала внутри.

И самое мерзкое — я ничего не могла с этим сделать.

Я привыкла держать себя в руках. Разобраться, разложить, принять решение, перейти к следующему пункту. Даже когда больно, даже когда страшно, даже когда хочется послать всё к чёрту — сначала понять, что делать, а потом делать.

А тут делать было нечего.

Оставалось только плакать.

Я плакала о человеке, с которым за последнее время виделась совсем ничего. Он ведь и в больницу ко мне тогда не смог приехать, только по телефону общались… У каждого свои дела, своя работа, свои заботы. Но я помнила его голос, его привычку сначала выслушать, а потом спокойно сказать то, что действительно думает. Помнила, как он спрашивал, как я, как работа, что у меня получается, что не получается — особенно наша задушевная беседа на Новый год. Его советы я сначала мысленно отправляла куда подальше, а потом… обнаруживала, что он был прав.

Он никогда не пытался меня переделать. Он и Марину Вершинину так воспитывал, очевидно. Просто разговаривал со мной как со взрослым человеком, которому есть что сказать и который сам решит, что с этим делать.

И почему-то именно это теперь оказалось самым страшным.

Я плакала о человеке, которого почти не было рядом.

О мужчине, который был мне не отец. Но был тем, который занимал в моей жизни не менее ценное место.

Я не хотела признавать эту простую вещь. Она была неудобной, неправильной, какой-то слишком сентиментальной. Гораздо проще было считать его просто хорошим человеком из моей фоновой жизни, что досталась мне от настоящей Марины.

И вот сейчас он умер.

И выяснилось, что вместе с ним умерло что-то ещё. Какая-то возможность услышать знакомый голос, адекватно подискутировать о чём-то насущном, получить очередной совет и сделать вид, что я и без него всё знаю. Пусть это и случалось редко…

Этой возможности больше не было.

Алиса пришла на звук, потопталась и запрыгнула ко мне на колени. Я вцепилась в неё обеими руками и продолжила реветь ей в загривок, а она терпела и даже урчала, зараза мохнатая. Я уткнулась лицом в её тёплую шерсть…

Кошка просто лежала у меня на коленях, урчала и никуда не собиралась уходить.

Минут через двадцать отпустило.

Не прошло, конечно. Просто закончилась первая волна, после которой уже можно было дышать, не захлёбываясь. Я ещё какое-то время сидела неподвижно, чувствуя неприятную пустоту внутри и тяжесть в голове.

Потом встала, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало.

Опухшие веки, красный нос, тушь под глазами.

Мудрая утончённая женщина, видавшая в жизни немало рыдала навзрыд. Сама от себя такого не ожидала.

Я постояла перед зеркалом ещё несколько секунд, потом вытерла лицо полотенцем.

Ну и хрен с ним. Этого никто не видит. А кошка никому не расскажет.

Я достала из шкафа сумку и начала собираться. Чёрное платье, чёрный свитер, тёплые вещи, потому что в доме печка и по ночам холодно. Это посёлок — температура ниже, чем в крупном городе. Обувь попроще и практичную. Деньги наличными, сколько было дома, и завтра с утра ещё сниму.

Потом позвонила в диспетчерскую и заказала машину на семь утра.

— Куда ехать? — спросили меня.

Я назвала посёлок. Мой родной Зажопинск, как я его про себя ласково называла первые месяцы, пока не поняла, что это единственное место на земле, где меня ждут просто так.

— Приняла, — сказал диспетчер. — Дорога, правда, после дождей…

— Я знаю, какая там дорога. Семь утра.

Легла я в двенадцатом часу и, разумеется, не сразу заснула.

Лежала, слушала, как по карнизу капает, и думала о том, что завтра надо будет войти в дом, где больше нет живого отца, и посмотреть в глаза матери, брату, бабушке. Для них он был вообще центром мира…

В этот момент мне вспомнилось кое-какое знание из моей прошлой жизни. Знание про Филиппины. Бывала там на отдыхе, на Боракае, например. И однажды довелось там через местных знакомых столкнуться с ситуацией…

Так вот, там похоронные мероприятия в корне отличаются от тех, к которым я привыкла в своих обеих жизнях. Смерть взрослого человека там тоже явление грустное, но не конец света. Никто не падает и в истерике не бьётся об пол. Никто потом на месяцы и годы не уходит в депрессию. Думаю, там смерть воспринимается с более простым подходом — как неотъемлемая и неизбежная часть цикла жизни человека, что ли. Отмерено столько лет? Ну, значит, столько. Человек там умирает — грусть, сдержанные слёзы, тоска. А потом сразу же семья начинает готовиться к многодневному прощальному… не знаю, как это назвать. Застолью. Пусть будет — прощальное застолье.

Готовят комнату, обустраивают там что-то вроде поминального уголка. Тем временем умершего увозят в морг, там подтверждают факт смерти, бальзамируют тело в несколько этапов, надевают верхнюю одежду, привезённую родственниками. А потом укладывают в гроб.

Но гроб специальный — по форме он такой же, как и везде, но умершего накрывает прочное стекло, а сверху уже крышка. То есть тело лежит в герметичном пространстве со стеклянной поверхностью.

Затем, через несколько часов приготовлений и бальзамирования, гроб увозят в дом родственников, заносят в ту самую подготовленную комнату. Устанавливают на подставки, позади стоят канделябры с толстыми свечами, которые по мере догорания постоянно нужно менять на новые. Открывают крышку.

И всё. Любой желающий может подойти, посмотреть на умершего, поцеловать стекло, что-то сказать, попрощаться, сделать фото или видео, чтобы выложить в сторис.

Да. Сделать фото или видео, чтобы выложить в сторис.

И с этого момента происходит своего рода открытие круглосуточного прощального застолья, ориентировочно на одиннадцать-четырнадцать дней.

В это время дом семьи, где стоит гроб, превращается в проходной двор, открытый двадцать четыре на семь. Со столами во дворе и за двором, если двор небольшой, под навесами или крышами на случай дождей. Все члены семьи, все родственники, кто живёт рядом и кто смог добраться, все дети, все соседи. Одним словом — все желающие, кто знал умершего или хотя бы кого-то из членов семьи.

Пиво Red Horse льётся рекой — это что-то вроде российского пива «Охота крепкое». Бесконечные кофе в пакетиках и газировки. В дневное время готовятся большие чаны с едой — там же, во дворе. В ночное время только пиво и снеки. Семья умершего оплачивает все расходы по двухнедельному застолью. Не все пришедшие едят и пьют в полной мере, но тем не менее, бюджет у такого мероприятия получается ощутимый.

Чем занимаются люди две недели? Сидят за столами, играют в карты или в домино, пьют, курят, шумно веселятся, обсуждают дела насущные. Дети бегают по территории и играют, либо сидят рядом с гробом и играют, залипают в смартфонах, танцуют ТикТок-танцы.

Самое тихое время суток — ближе к утру. Несколько детей кемарит рядом с гробом в комнате, взрослые уже разошлись по домам и своим кроватям, чтобы хоть пару часов вздремнуть перед работой.

В последний день прощального периода, вечером, приходит священник, происходит что-то вроде отпевания. Присутствовать могут также все желающие.

На следующее утро после отпевания гроб выносят, устанавливают в катафалк, чтобы везти на кладбище для захоронения.

Причём эта церемония — тоже отдельная история.

Выдвигается катафалк и большая колонна родственников, друзей, соседей; со скоростью медленного шага все направляются по проезжей части, занимая всё её пространство, от дома до кладбища. Если полоса одна в их направлении движения — парализуется всё дорожное движение за колонной до тех пор, пока все не свернут на кладбище.

Потом непосредственно погребение и возвращение к повседневной рутине.

Так это происходит на Филиппинах.

Вспомнилось как-то…

И вот я сидел, держал её ладонь и очень отчётливо понимал, что если я сейчас начну раскладывать её сломанное бедро на этапы, это будет бред. Не то, что ей сейчас нужно.

Ей сейчас не нужен был хладнокровный план проекта. Ей было больно. Она только что вернулась в собственное тело и обнаружила, что это тело пока не слушается и ещё долго не будет слушаться.

— Слушай, Лен, — сказал я. — Это долго и это мерзко. Я не буду тебе говорить, что всё быстро заживёт, потому что такие вещи не происходят быстро.

— Спасибо, — она хмыкнула и тут же сморщилась от рёбер. — Мне очень приятна твоя поддержка…

— Зато у меня есть другое предложение. Я тут буду каждый день. Позитивные эмоции, понимание того, что тебя поддерживают со всем сторон действительно поможет тебе восстанавливаться быстрее, заглушая стресс от того, что с тобой произошло и в каком ты временно состоянии.

— Понимаю. Спасибо.

— Ага. К тому же, как я могу отказаться от вкуснейших бутербродов твоей мамы, которые она сюда носит. Хахаха!

Она засмеялась, схватилась за бок и обозвала меня чем-то, чего я не разобрал.

Через день сообщили, что Лену переведут в общую палату. Аркадий договорился и её положили одноместную.

Как это делается, я опять не спрашивал. Просто утром я приехал, а на двери бокса висела чужая фамилия, и медсестра махнула рукой в конец коридора. Палата была в новом крыле. Одна кровать, отдельный пост в двух шагах, холодильник, стул для посетителей и окно во двор, за которым росли четыре старых тополя.

Лене там явно было лучше. Не потому, что стены были красивее или холодильник новее. Просто там не было постоянного больничного шума. В общей палате кто-то бы разговаривал, кто-то стонал, хлопали бы двери, заходили медсёстры. Здесь можно было закрыть дверь и хотя бы на какое-то время остаться в тишине.

По утрам туда приходил физиотерапевт и делал с её здоровой ногой и руками что-то, от чего Лена шипела, но послушно всё повторяла. Иногда она ругалась на него, иногда на собственную ногу, которая почему-то решила совершенно не желать участвовать в процессе восстановления.

— Ещё раз, — говорил физиотерапевт.

— Вы мне не нравитесь.

— Это нормально. Я здесь не для того, чтобы вам нравиться, а для того, чтобы поставить вас на ноги.

— Шшсс.

И снова делала упражнение.

Когда-то я сам это наблюдал со стороны, когда-то она рассказывала.

Кормили её хорошо. Аркадий отдельно договорился насчёт эксклюзивного питания, и Катя сказала мне об этом с таким смущением, будто извинялась за роскошь.

Я сказал, что после всего, что Лена пережила, последняя вещь, за которую кому-либо стоит извиняться, — это нормальная еда.

Катя улыбнулась и всё равно ещё раз объяснила, что они просто хотят, чтобы Лене было получше.

Я стоял у окна, смотрел на тополя и ловил себя на неприятной мысли.

Некоторое время назад в этом же городе одну молодую женщину ударили по голове у собственного подъезда. Она пролежала в коме две недели, потом очнулась, потом перевелась в отдельную палату, а потом выторговала себе досрочную выписку и врача на дом. Я это знал не из воздуха. Я это знал из её собственного портала, где вышла аккуратная заметка без подробностей, и из обсуждений на её же форуме, где люди подробностей добавили.

Теперь передо мной была почти та же последовательность: тяжёлая травма, реанимация, пробуждение, отдельная палата.

Совпадение было чисто бытовое. Отдельная палата, чтобы человеку было тише спать. У любого, у кого есть деньги, первая мысль ровно такая же.

Но мозг у меня устроен паскудно. Он складывает узоры даже там, где узора нет, и потом ещё требует за это медаль.

Я постоял у окна ещё немного и мысленно перебрал всё заново. Никакой связи. Ни одного факта, который позволял бы её провести. Просто два похожих случая, которые случайно легли рядом в моей голове.

Я эту мысль взял за шкирку и вынес за дверь.

К чёрту Вершинину. Здесь лежала Лена. Она постепенно возвращалась в нормальную жизнь, училась заново пользоваться собственным телом, злилась на физиотерапевта и иногда пыталась спорить с врачами. Вот это было реальным.

А всё остальное я пока оставлял за дверью.

В первую очередь — Марину Вершинину. У неё были свои тексты в изданиях, свои расчёты и своя война со мной. К Лене это не имело никакого отношения. Если только Вершинина это не устроила. И если это окажется так, я с ней буду говорить совершенно иначе и другими методами.

Я посмотрел на четыре тополя за окном и… просто улыбнулся.

Вскоре я привёз Лене её ноутбук.

Он всё это время лежал у меня дома, на тумбочке, потому что она оставила его там, когда последний раз перед ДТП была у меня. Между делом, присмотревшись к нему своим технически продвинутым взглядом ещё дома, я увидел: [Аккумулятор: ёмкость 43%. Ресурс выработан]. Спасибо, дорогой интерфейс.

Съездил, купил новую батарею для её девайса. Заодно купил новинку — USB-модем с SIM-картой — тогдашнюю «флешку с интернетом». Wi-Fi в больничной палате в две тысячи шестом году, конечно, никто не раздавал, а сидеть там неделями без интернета Лене было бы совсем тоскливо. С модемом она хотя бы могла выходить в сеть прямо с кровати. Пусть и очень медленно.

А уже потом, да, привёз.

Dornet у неё стоял и на ноутбуке, и на телефоне. Естественно. Девушка владельца мессенджера сидит в мессенджере с самого начала, это не обсуждается.

Я поставил ноутбук на прикроватный складной столик, развернул экраном к ней и включил.

— Тём, я, наверное, не смогу печатать, — просипела Лена. — У меня в правой руке игла.

— Ты попробуй. В мессенджере мне напиши что-нибудь.

Она попробовала. Медленно, одним пальцем.

«привет»

Я сидел в полуметре от неё, смотрел в свой экран телефона и ответил:

«привет. голосом не говори. болит же»

«ты рядом сидишь. это выглядит так смешно»

«ага. зато голосовые связки не болят, голова не напрягается»

Она посмотрела на меня, и я увидел, как у неё разгладился лоб.

Дальше мы переписывались почти час. Она печатала короткими кусками, отдыхала, потом печатала снова. А я отвечал ей голосом. Я узнал, что медсестра ночью с кем-то ругалась по телефону, что за окном на ветке сидит наглая ворона, которая смотрит в палату, и что нового физиотерапевта зовут Оксана и она довольно непреклонная, но хорошая.

«ворона… знак» — написала она. — «мама тебе рассказывала про первый класс?»

— Рассказывала. Ты принесла ее домой с перебитым крылом. В портфеле. И говорила, что все учебники несла в руке, чтоб вороне было удобно.

«она меня клюнула в палец а потом улетела и не попрощалась»

— Неблагодарная птица.

«просто она была птицей, которая очень любила свободу. несистемная птица. прямо, как мы с тобой»

Через полчаса она уснула прямо так, с рукой на клавиатуре. Я осторожно вытащил ноутбук, закрыл крышку, сложил столик, поставил технику на тумбочку.

И подумал, что за всё время, пока я строил свою переписку для кнопочных телефонов и считал трафик в килобайтах, я ни разу не представлял её вот такой. Человек, которому больно говорить, пишет человеку, сидящему рядом, и от этого им обоим легче.

Ну хоть что-то я в этой жизни сделал не зря.

Мы заговорили про паром.

Она уже могла держать разговор минут двадцать подряд, если не смеяться. Смеяться ей было запрещено рёбрами, и это оказалось самым тяжёлым ограничением из всех.

— Тём.

— М?

— Я тут лежу и думаю всякое.

— Это опасно.

— Не перебивай, я собиралась. — Она подышала. — Я про август. Про паром.

У меня внутри что-то мягко провалилось вниз, как лифт на один этаж.

— И что про паром?

— Ты тогда сказал, что плохо переносишь большие суда. — Она смотрела в потолок. — Тём, я не глупая. У тебя были белые губы. У тебя пульс на запястье стучал так, что я его пальцами чувствовала. Люди, которые плохо переносят суда, зеленеют и идут блевать. В общем, они выглядят как-то не так, как выглядел тогда ты.

Я сидел и молчал.

Вот он, момент. Я его сто раз проигрывал в голове. Девушка лежит с травмированной головой и сломанной ногой, ей нельзя волноваться, и она сама, первая, открывает мне «ту дверь». Заходи. Скажи хоть половину.

Я мог сказать лишь половину. Крупица правды, намазанная обильно слоем выдумки. Мог сказать, что якобы несколько лет назад попал в кораблекрушение и с тех пор с этим живу. Без даты, без конкретики, без две тысячи двадцать шестого, без iPhone 17 Pro Max. Без того, какими станут пропащими и деградирующими многие дамы в двадцать шестом и как их кумир Яночка будет учить «раскрывать ворота», держа горящую свечку прямо перед… собственно… воротами. Без того, как психологини и коучессы в Говнограме начнут массово скамить своих же «сестриц», впаривая «марафоны желаний» и прочее дерьмо в виде дорогостоящих курсов, подтверждая аксиому, что настоящий враг для женщины — это другая женщина.

Просто травма, просто прошлое, просто человек, который не любит рассказывать. Максимально абстрактно.

Это было бы враньём меньшего калибра, хотя и всё же враньём.

— Была одна история, — сказал я. — С водой. Давно. Я про неё не могу говорить, Лен. Не потому что не доверяю. Потому что не могу.

Она повернула голову. Медленно, на свои двадцать градусов.

— Я и не прошу рассказать.

— А что ты просишь?

— Чтобы ты не врал мне про плохую переносимость больших судов, — сказала Лена. — Скажи: не могу. Я приму. Мне двадцать лет, а не восемь. Я понимаю, что у тебя есть весомая причина не говорить. Я понимаю, что это скорее всего как-то связано с тем, чтобы меня защитить. Не вопрос. Просто не выдумывай сказки в таких ситуациях, говори как есть, что не можешь. В душу лезть не буду, манипулировать и изображать из себя обиженную жертву тоже не буду. Главное, чтобы между нами была только честность.

Я кивнул.

— Окей. Договорились.

Она помолчала, и я думал, что тема закрыта. Она не была закрыта.

— Тогда и я скажу, — она набрала воздуха, сколько получилось. — Вы с папой говорили о том, почему они много о тебе не знали? Кто-то из вас поднимал эту тему?

Я не поднимал. Аркадий сам мне это сказал в процессе общения в коридоре. «Она про вас мало говорила. Мы сначала думали, а не женатый ли вы…» — да-да, помнил я про это.

— Было дело, от родителей инициатива этой темы пошла.

— Ну вот.

Она смотрела в потолок и говорила ровно, отдыхая после каждой фразы. Иногда закрывала глаза на несколько секунд, разговор по-прежнему требовал от неё физических усилий.

— Я им и правда мало говорила. Мама два раза спрашивала прямо. Я отвечала: есть человек, у нас всё хорошо, не лезь. Не приставай с расспросами.

— Почему так?

— А ты не понимаешь?

— Не понимаю и в угадайку играть не люблю, — сказал я честно.

Она закрыла глаза.

— Потому что ты ни разу это не назвал… ну то, что у нас…

У меня в груди стало холодно и очень тихо.

Я вдруг вспомнил все наши разговоры за последние месяцы. Все случаи, когда можно было сказать что-то простое и понятное. Когда мы оставались вдвоём, когда она сама подходила к этой теме, когда я видел по её лицу, что она ждёт от меня определённых слов. Я каждый раз находил другие.

Не потому, что не знал, что чувствую. С этим как раз проблем не было.

Проблема была в том, что одно короткое слово меняло слишком много вещей сразу. Да и я не сентиментальный, уже давно нет.

— Тём, ты чуткий, — продолжала она. — Ты приезжаешь, когда надо. Ты серьги, цепочку, кулон выбирал с душою. Ты пять минут стоял и вспоминал, какое я мороженое люблю, я видела. Всё это правда, я не жалуюсь. Но когда я тебе в Паттайе сказала, что люблю, ты мне ответил, что дорожишь мной.

— Я тебе тогда не соврал.

— Я знаю, что не соврал! — она попыталась сказать это громко, сорвалась в кашель и минуту потом лежала, вцепившись в простыню, пока боль в боку отпускала.

Я держал её за руку, ругая себя последними словами.

— Всё, молчи. Молчи, Лен.

Она несколько раз осторожно вдохнула.

— Не буду молчать, — просипела она. — Ещё одну мысль скажу и замолчу.

— Хорошо. Говори.

Она повернула голову ко мне.

— Я не могла их познакомить с человеком, который сам не сказал, кто он мне. Понимаешь? Мама бы спросила: и что у вас? А я что скажу? Ну он мужчина, который мной дорожит? И ладно бы тебе было лет сорок-сорок пять, никаких вопросов не было бы к такой позиции, но тебе всего двадцать три. И они бы не поняли такого прикола. У меня свобода действий и личная ответственность за свою жизнь — это да. Но всё же, когда у меня есть кто-то и всё серьезно, они должны об этом знать. Только я в замешательстве, что именно они должны знать…

Я промолчал.

Формально у меня действительно не было ответа. Не потому, что у меня к ней ничего не было. Как раз наоборот. Я просто оставил всё в каком-то промежуточном состоянии, которое было удобно мне и постепенно стало неудобным ей.

Она посмотрела на меня. Никакого упрёка там не было. Была усталость и совершенно взрослое спокойствие.

— Я не требую. Ты не должен ничего говорить, пока не будешь уверен. Я записку папе написала как раз потому, что ты для меня всё равно был главный. Ну и хорошо, что написала, да?

— Это не просто хорошо, это отлично, что ты эту записку с моим номером написала, — сказал я.

Записка…

Я держал её ладонь и чувствовал себя человеком, у которого только что при нём разобрали стену и показали, что за ней всё это время скрывалось.

Она молчала, потому что я не назвал вслух то, что и так было понятно любому. А я молчал, потому что за моим молчанием стоял мужчина, утонувший в январе двадцать шестого года у острова Ко Лан.

— Лена.

— М?

— Ты со мной не первый день и знаешь, что я не особо склонен распыляться романтическими словами. Если у меня есть что-то к девушке, я это проявляю в поступках, а не в словах. Ты говоришь, что тебе двадцать, а не восемь — это верно. И, как девушка, которой двадцать, как девушка, которая имела неприятный опыт за плечами, ты должна понимать, что поступки говорят громче слов. А слова — всему своё время. У тебя это быстрее, у меня это дольше. Мы ведь не клоны друг друга. Родителям ты можешь спокойно сказать, что мы серьёзно встречаемся, потому что это так и есть.

Она чуть сжала мои пальцы.

— Ладно, — сказала она. — Мне нравится твой ответ. Честный, прямой и по существу.

К Лене приехали из её ВУЗа.

Замдекана лично, при галстуке, с папкой. Женщина из деканата с ним, тоже при полном параде, с коробкой конфет, которую отдали Кате в коридоре. Я был там, Аркадий и Катя, все в сборе. Представители с архитектурно-строительного универа (кстати, да, теперь это был уже университет) предупредили заранее о визите.

Он, замдекана, говорил с Аркадием минут пятнадцать. Академ не нужен, курс сохраняем, зачёты и экзамены сдаст по мере восстановления, в индивидуальном порядке, методички привезут, преподаватели войдут в положение. Если понадобится, кто-то приедет принимать прямо сюда. Дистанционно готовы решать вопросы.

По некоторым фразам в их разговоре у меня закралось впечателение, что Аркадий был то ли закулисным спонсором ТюмГАСУ, то ли кем-то типа того. Не в плане коррупции, а в самом светлом понимании термина «спонсор». Неуверен, правильно ли я понял, но уточнять и расспрашивать я, естественно не стал, это было бы хамством.

Аркадий благодарил ровно и с достоинством. Замдекана благодарности принимал и косился в сторону палаты.

Я стоял в стороне и наблюдал за механикой.

В той жизни у меня одна знакомая девочка сломала руку в конце ноября, и институт ей объяснил, что сессия — это сессия, а рука — это её личные обстоятельства. Никто к ней не приезжал с папкой и конфетами. Никто не сохранял ей курс индивидуальным порядком.

Разница между двумя историями была не в переломе, а в фамилии в зачетке. И, вероятно, в том самом статусе спонсора…

Я не буду делать вид, что мне это не понравилось. Мне это понравилось, и я был искренне рад, что Лена не потеряет год. Но отдельным холодным слоем во мне сидело понимание, как в этом городе устроено движение. Что, впрочем, для меня не было никаким сюрпризом.

К людям с важной фамилией приезжают на поклон.

К остальным приходит формализм и официальщина.

С милицией я решил познакомиться сам.

Позвонил, узнал фамилию, поехал. Дело вёл подполковник Зыков. Кабинет на втором этаже, в конце коридора, окно во двор с решёткой. Чисто. Стол пустой, если не считать канцелярского набора с подставкой для ручек, чёрной подкладкой прорезиненной с двумя дощечками по краям. Папки на полке стояли корешок к корешку, на подоконнике фикус в горшке, протёртый от пыли. А рядом кактус в горшке другого цвета.

Кресло руководителя, но бывалое, годов с девяностых, наверное. Обивка ещё держалась, механизм уже нет — при попытке откинуться спинка недовольно щёлкала и возвращалась обратно.

Сам он оказался мужчиной лет пятидесяти, гладко выбритым, с аккуратной стрижкой с зачёсом и лёгким запахом хорошего одеколона. Вежливый. Нарочито улыбчивый. Предложил присесть.

Затем открыл шкафчик, достал банку кофе, заварил себе, подлил туда коньяка. Спросил, буду ли я тоже. Я отказался.

Банка кофе стояла рядом с чайником и бутылкой коньяка. Хмм… Видимо, таким образом он подбухивал на рабочем месте. С аристократическими замашками, так сказать.

Впрочем, я не удивился вовсе. В те годы очень многие люди в погонах выпивали на своих местах. Кто-то кофе с коньяком деликатно пил, кто-то пиво в банках глушил. А кто-то просто по старинке — водку из бутылки. Как сказала бы та тётка в очках из телека: «Это норма!»

Он спросил, кем я прихожусь потерпевшей, записал. Фамилию, имя, кем работаю, где живу. Несколько раз кивнул, делая вид, что внимательно слушает.

Я отвечал коротко.

Мне хватило минуты, чтобы понять, как будет выглядеть этот разговор.

Я в прошлой жизни, да уже и в этой, просидел за переговорными столами столько, что научился отличать человека, который хочет сделать работу, от человека, который хочет, чтобы работа его не трогала. Это видно даже не по словам. Это видно по тому, как он берёт бумагу.

Тот, кто работает, тянется к листу. Ему интересно, что ты принёс.

Зыков листа не взял. Он его подвинул к краю стола ладонью, потом поправил кончиками пальцев, будто освобождал себе место под чашку.

Потом сделал глоток кофе с коньяком, скорчился и посмотрел на меня поверх кружки.

— Так, Артём Сергеевич. — Он сложил руки на пустой столешнице. — Что вас интересует?

— Меня интересует ход дела.

— Ход дела нормальный. Работаем.

— Конкретнее можно?

Он вздохнул, как вздыхают, когда посетитель не понял с первого раза.

— Конкретнее пока рано. Версий несколько. — Он загнул палец. — Машина может быть иногородняя, проездом. У нас через город трасса, вы понимаете. Вторая версия — угон. Машину угнали, покатались, сбили человека, бросили. Такое сплошь и рядом.

— Заявления об угоне такой машины есть?

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Заявления проверяются.

— Есть или нет?

Зыков не ответил сразу. Поставил кружку на стол, медленно покрутил её за ручку.

— Артём Сергеевич, вы хотите получить сейчас полный расклад по оперативной работе?

— Я хочу понять, ищете вы владельца машины или нет.

— Дерзко… Ищем.

— По номеру?

— По номеру, по особым приметам, по базам. По всему, что есть.

— Тогда заявление об угоне должно находиться первым.

Он слегка улыбнулся.

— Вы, я вижу, человек деятельный.

— Я человек ответственный. У меня девушка только с реанимации.

Улыбка у него осталась, но стала заметно меньше. Видимо, этот кофейный алкаш Зыков привык считать себя царьком и что люди боятся ему вопросы задавать, потому что он — представитель власти в мундире. Со мной такие номера не прокатывали, свои права я знал. А ещё знал, что на крайний случай есть вполне себе официальный канал воздействия на ленивого мента — заявление в прокуратуру. Прокуратура для них — надзорный орган и они ох как не любят получать пенделей оттуда.

— Я понимаю.

— Тогда давайте без общих слов.

Он откинулся в кресле, которое снова щёлкнуло.

— Проверяем. Пока машина числится… скажем так, без установленного владельца в связи с обстоятельствами её обнаружения. Нужно время.

— А если она не угнанная?

— Тогда будем устанавливать, кто на ней приехал.

— А если владелец найден?

— С ним поговорим.

— И водитель?

— Если установим, кто был за рулём, разумеется.

Я посмотрел на его кружку.

Кофе с коньяком пах слишком мощно, на весь кабинет…

— Артём Сергеевич, — он улыбнулся мне ровно, как улыбаются в приёмной у стоматолога. — Вы молодой и энергичный. Это хорошо. Но следствие — процесс не быстрый. Тут нужно набраться терпения. Экспертизы, запросы, ответы. Я вам могу пообещать одно: дело в производстве и лежать без движения не будет.

— Обещания, обещания… А что насчёт записей с камер видеонаблюдения? По пути следования транспортного средства, например, до и от места происшествия.

Он напрягся. Похоже, не ожидая увидеть от молодого парня такой напористости и осведомленности в вопросе порядка розыска.

— Записи изымаются.

— Изымаются или изъяты?

Улыбка у него стала ещё на полтона холоднее.

— Изымаются.

Я вышел от него на улицу, постоял на крыльце и минуты три просто дышал ноябрьским воздухом, в котором висела мокрая крупа.

Могу ошибаться. Я себе это честно сказал, вслух, стоя на ступеньках, как дурак. Человек может быть уставшим, может быть заваленным делами, может просто не любить, когда к нему приходят родственники и учат его работать.

Но фикус на подоконнике был протёрт от пыли, а стол был пустой. У человека, который тонет в работе, стол не бывает пустым. У него бумаги лежат стопками и он в них живёт. А Заков, похоже, привык решать все вопросы болтологией и перекладыванием ответственности. Таким много бумаг на столе не нужно. Непонятно только, как это скажется на деле по ДТП!

Аркадию я рассказал, позвонив на сотовый.

Он выслушал, не перебивая.

— Понял вас. Я у него был намедни, — сказал он. — Вышел злой от него. Мне он то же самое пел, только с добавкой про то, что понимает моё горе. И ещё постоянно хлебал кофе с коньяком. Фонило на весь кабинет.

«Намедни», — подумал я… Я это слово слышал крайне редко в своей жизни и ассоциация с этим словом была у меня только одна — Леонид Парфёнов. Интересно, это у меня одного так или нет? Хмм…

— Вы его знаете? Алкаша этого кофейного?

— Я его не знаю. И начальника его не знаю, что хуже. — Аркадий призадумался на пару секунд, судя по паузе. — Ладно. Значит, будем добывать сами. Я уже над этим работаю.

«Сами» получилось примерно за сутки.

Аркадий позвонил мне через день в начале девятого утра, я как раз выезжал с парковки у дома.

— Артём. Доброе утро. Записывайте.

По его голосу я сразу понял, что он не собирается рассказывать всё подряд. Значит, либо уже что-то нашёл, либо получил информацию, которую сначала нужно было аккуратно уложить в голове.

Я съехал к обочине и достал ежедневник.

— Иванов Кирилл Валерьевич. Девятнадцать лет. Студент медакадемии, второй курс. Которая ТюмГМА, — он говорил ровно и медленно, и от этой ровности у меня немного похолодели пальцы. — Машина «Лэнд Крузер», сотка, чёрная. Оформлена на мать. Отец — Иванов Валерий Николаевич, директор областного департамента здравоохранения.

Я записал и посмотрел на собственный почерк. Буквы плясали.

Не от волнения даже. Просто до этого у меня «в разработке» была машина без водителя, а теперь появился человек. Конкретный. С именем, фамилией, возрастом и родителями.

— Достоверность?

— Высокая. Мне это сказали два человека, которые друг с другом не общаются.

— Аркадий, а по этому парню что-то ещё есть?

— Есть. — В трубке зашуршало, он перекладывал бумагу. — Штрафы. Больше сотни за последний год. Превышение, езда где не положено, одна остановка ночью с признаками, которую почему-то оформили как беседу. Мальчик, короче, катается по городу давно и с чувством. А по-простому — беспределит мажор и плевать ему на ПДД и законы.

Я молчал и смотрел в лобовое стекло, на белую какашку от голубя в правом верхнем углу…

Больше сотни штрафов за год — это уже не случайность и не пара эпизодов. Это образ жизни. Человек регулярно нарушал правила, регулярно попадался и при этом каким-то образом продолжал ездить дальше. С таким отцом — оно и понятно; системный чинуша, если что, отмажет.

— И что с ним сейчас?

Аркадий помолчал.

— А сейчас, Артём, начинается самое интересное. Он явился сам. Вчера. Ты же позавчера был у Зыкова, а он приходил вчера.

Я машинально посмотрел на часы, хотя времени с момента разговора с Зыковым прошло достаточно, чтобы это уже не имело никакого значения.

Как рассказал Аркадий, он пришёл с адвокатом, и написал объяснение о том, что был участником дорожно-транспортного происшествия. А почему уехал — потому что испугался, мол, маленький, несмышленый, и покинул место. Под дурачка закосил.

Формулировка была почти детская. Испугался. Растерялся. Уехал.

Только человек, который способен после аварии оставить лежать на дороге девушку, а потом первые сутки (да и последующие) заниматься тем, чтобы его не нашли, вряд ли настолько плохо понимает происходящее.

Освидетельствования по горячим следам, естественно, нет. Там следы уже давно охладели до температуры кубиков льда в морозилке. Ни крови, ни выдоха, ни осмотра врачом в приёмном покое. Эта возможность была безвозвратно утеряна.

Доказать состояние нечем. Никак. Вообще.

Можно было предполагать. Можно было строить версии, вспоминать его предыдущие нарушения и пытаться понять, зачем он наехал и зачем уехал. Но предположение не превращается в доказательство только потому, что оно хорошо ложится на картину. Меня ничего не связывало с той семьёй.

— Ему кто-то очень грамотно объяснил, что делать. Например, адвокат, — сказал Аркадий. — Первые сутки он был занят тем, что не был найден.

— Аркадий, вы назвали фамилию и я вам скажу, что меня с этой семьёй вообще ничего не связывает. А вас?

— Тоже ничего общего. Кроме, может, общих знакомых с Ивановым-старшим. У Кати тоже нет никаких связей с ними.

— Значит, это не может быть заказухой, чтобы насолить вам или мне. Тогда что это вообще было?

Я был в замешательстве.

— Артём, я не следователь, не могу сказать наверняка. Но, по логике вещей, это могла быть частичная неисправность автомобиля. Каким-то образом он всё-таки уехал. Может обдолбанный был, или пьяный. Либо он как-то раньше пересекался с Леной и месть за что-то. Либо…

— Либо он хладнокровный психопат, который решил выйти на охоту? Как Тед Банди?

— Типа того.

Повисла секундная пауза…

— Кстати, Артём, чтобы ты знал, Кириллу Иванову, избрали подписку о невыезде. На два месяца, — сказал Аркадий. — И знаешь, меня немного смутило, как всё это прошло.

— Почему?

— Зыков мог ходатайствовать о заключении под стражу. У него основания были. ДТП с тяжёлыми последствиями, оставление места происшествия, несколько недель фактического отсутствия. Плюс парень за последний год больше сотни раз попадался на нарушениях ПДД. Не единичные штрафы, а постоянная история.

Аркадий ненадолго замолчал.

— Но Зыков этого не сделал. Такое ощущение, что даже не попытался. Подписка — и домой жевать мамины пирожки.

Он сказал это без нажима, скорее задумчиво, будто сам ещё не решил, насколько серьёзно стоит относиться к этому обстоятельству.

— Может, законных оснований для СИЗО ему показалось недостаточно, — сказал я.

— Может, — согласился Аркадий. — А может, причина в другом. Я пока ничего не утверждаю. Но когда следователь в такой ситуации выбирает самое мягкое из возможных решений, я начинаю задавать себе вопросы. И тебе стоило бы.

Мы завершили разговор. Я сидел в машине у обочины, смотрел на дворники, которые размазывали грязь по стеклу, которое я пытался отмыть незамерзайкой через жиклёры, и чувствовал, как во мне меняется температура.

Всё это время я был раздавленным. Это было горе, тупое и бесформенное, с ним ничего нельзя было делать, только терпеть.

А теперь у горя появилась фамилия, возраст и адрес обучения. И вместо ямы внутри у меня встала совершенно спокойная холодная злость.

Злость, с которой я умею работать.

Версию номер один семья Ивановых выкатила уже через два дня.

Она была красивая и почти трогательная. Машину повело. Неисправность рулевого управления либо тормозной системы, автомобиль стал неуправляем, вынесло на тротуар. Мальчик испугался, мальчик молодой, мальчик в шоке уехал, а потом сам пришёл, раскаялся, и вообще семья глубоко скорбит и готова оказать пострадавшей всю необходимую помощь.

Формулировка была рассчитана хорошо. В ней не было ни злого умысла, ни наглости, ни даже попытки оправдаться. Просто трагическое стечение обстоятельств. Железо подвело, молодой человек испугался, потом одумался. А семья готова помочь.

Я это услышал от Аркадия в палатном коридоре.

Он сидел на стуле у окна, держа в руках бумажный стаканчик с давно остывшим кофе. Говорил негромко, почти монотонно, будто пересказывал не чужую версию произошедшего, а содержимое какого-то документа.

— Помощь… — сказал он.

Он произнёс это с очень злым выражением, и я подумал, что не хотел бы оказаться человеком, к которому он однажды придёт разговаривать «по фактам».

— Аркадий, у неисправности есть железо, — сказал я. — Железо не врёт. Тяга либо целая, либо нет. Шланг либо порван, либо нет.

Я говорил спокойно, но внутри меня уже начинало отпускать то тупое оцепенение, в котором я прожил последние дни. Когда человек не знает, что произошло, мозг цепляется за любую версию. Даже за такую, которая выглядит слишком удобной.

— Я примерно об этом же и подумал.

— Кто смотрел машину?

Аркадий усмехнулся одним уголком рта.

— В том-то и дело. Смотрели «специалисты », которых нашла та сторона.

Саркастические кавычки в его голосе были слышнее самих слов.

— Тогда нужно смотреть заново. Официально.

Он посмотрел на меня.

— Уже, Артём. Я вчера съездил к дилеру. К официальному дилеру. Я, кстати, знаком с его исполнительным директором. Не закадычные друзья, но достаточно знакомы, чтобы он сразу подключился к решению проблемы. Тем более, это касалось не только моих интересов, но и его.

Дилерский центр «Тойоты» в городе был один, и им эта история очень не понравилась. Из-за формулировки.

Когда по городу расползается слух, что большой дорогой японский внедорожник сам собой вылетел на тротуар и сбил девушку, потому что у него отказало рулевое или тормоза, — это перестаёт быть делом одной семьи. Это становится вопросом к марке.

Если у дилера завтра кто-нибудь спросит, действительно ли у этой модели может отказать рулевое управление и машина сама уйти с дороги, ответить «нет» на фоне слухов будет безосновательно. Нужно посмотреть конкретный автомобиль и зафиксировать результат так, чтобы потом никто не мог сказать, будто сервис просто отмахнулся.

Экспертизу автомобиля они сделали. Бесплатно, официально, с фотофиксацией, с описанием узлов и с подписями двух инженеров. Если сказать точнее, это была не судебная экспертиза в процессуальном смысле, а официальная техническая проверка автомобиля дилерским центром. Но для первоначальной проверки версии этого было более чем достаточно.

Вывод занимал полстраницы, а сводился к одной фразе. Рулевое управление и тормозная система на момент осмотра исправны, следов эксплуатационных отказов, разрушений и свежих замен не обнаружено, характер скрытых повреждений передней части соответствует наезду на препятствие.

Самое важное здесь было «на момент осмотра». Машину не разбирали до последнего болта и не пытались установить всю историю её движения задним числом. Они зафиксировали состояние тех узлов, на которые ссылалась семья, и ничего, что могло бы подтвердить внезапный отказ рулевого или тормозов, не нашли. А что касается «скрытых повреждений» — это потому, что, естественно, внешний лоск автомобилю семья Ивановых за время, прошедшее с момента ДТП, уже давно навела.

Для красивой версии Ивановых заключения от «Тойоты» оказалось достаточно, чтобы она начала рассыпаться!

Заключение легло к Аркадию на стол. Затем дилер выложил его сам, без нас, на информационном стенде в клиентской зоне и разослал в две городские редакции. «Официальный дилер опроверг версию о технической неисправности автомобиля, участвовавшего в наезде на пешехода на улице Холодильной».

Это тоже было понятно. Дилеру не требовалось становиться участником чужого уголовного дела. Ему требовалось зафиксировать собственную позицию: конкретный автомобиль проверен, заявленная неисправность не подтверждена.

А параллельно, как мне потом рассказал Аркадий, юрист центра съездил к Ивановым и очень вежливо, но в то же время убедительно, объяснил, что распространение сведений о технической неисправности автомобиля, не подтверждённых заводской и дилерской проверкой, может нанести ущерб деловой репутации производителя и дилера. Говорил он, судя по всему, спокойно. Без угроз, без повышенного голоса. Просто перечислил возможные последствия, включая судебное требование об опровержении и возмещении доказанных убытков.

Слово «арбитраж » он тоже, кажется, произнёс. Не потому, что собирался немедленно тащить туда Ивановых, а потому, что любому юристу положено напомнить, что за публичными заявлениями иногда следуют вполне материальные последствия.

Версию про неисправность семья Ивановых после этого больше не произносила. Нигде и никогда. Вообще.

Версия номер два появилась ещё через неделю.

Парню стало плохо за рулём.

Внезапное ухудшение состояния, потеря контроля над транспортным средством, кратковременное нарушение сознания. Справка прилагается. Справка из хорошего учреждения, с печатью, с датой обращения — вот именно, с датой обращения, ага, ёпта. И с диагнозом, который я даже выговорить с первого раза не смог.

Доехала.

Кузя добежал до калитки раньше бабушки и упёрся мне лапами в пальто. Я отодвинула его коленом, но он тут же полез снова, пытаясь лизнуть руку.

Бабушка обняла меня через него. Её пальцы зацепились за воротник, и я наклонилась, чтобы ей было удобнее.

— Приехала, — сказала она мне в плечо.

Я погладила её по спине и посмотрела на дом.

Здесь на Новый год меня, помню, усадили за стол и накормили, а я всё ждала, когда начнут чего-нибудь требовать взамен. Изначально я так думала. Но всё оказалось совсем иначе. С теплом, душой, безвозмездностью. Даже отцовские советы слушала с внутренним спокойствием. Хотя, казалось бы, жизнь повидала, знала побольше, чем он.

Теперь мне захотелось ещё раз послушать его мнение, взгляд на жизнь…

Сашка помог с дорожной сумкой, мы кивнули друг другу молча при встрече. В комнате поперёк прохода стояли табуретки. Я задела одну сумкой и остановилась, не дойдя до гроба.

Отец лежал передо мной, и я смотрела на его лицо. Дома у него всё время находилось занятие, насколько я успела понять за полтора года. Сесть вот так и долго разглядывать его мне раньше в голову не приходило. Да мы и виделись всего ничего.

Теперь он лежал неподвижно, и впервые в жизни мне было некуда торопиться.

Мама подошла сбоку, прижалась щекой к моей щеке.

— Раздевайся, Марин. С дороги поешь.

Я кивнула, хотя от одной мысли про еду подступила тошнота. Разве что небольшой перекус с чаем.

Бабушка рассказала мне всё на кухне. Отец вышел утром к поленнице, где она потом нашла его на земле. Позвала маму, вызвали скорую, но из района та ехала очень долго.

— Инфаркт, сказали. А вечером ещё разговаривали, всё хорошо было.

У меня заболели зубы от сжатой челюсти. Я разжала рот и спросила, сколько он там пролежал до того, как его нашли.

Бабушка покачала головой.

Она не знала. Я почти задала следующий вопрос, про вызов скорой, и вовремя остановилась. Кого я тут собралась допрашивать? Бабушка уже несколько раз повторила про эти томительные минуты ожидания. Ей хватало собственных мыслей, что можно было успеть.

Может, и можно. А может, когда она выбежала к нему, помогать было уже некому. Я сидела за кухонным столом и совершенно ничего об этом не знала.

Потом началась обычная похоронная суета. Та самая, в которой человек ещё толком не успел понять, что произошло, а ему уже нужно решать, где будет могила, кто поедет за гробом, кто встретит машину, какую машину, кому позвонить и сколько денег дать.

У кого-то был телефон кладбища, у кого-то номер ритуальной службы, кто-то уже договорился насчёт венков, но не знал, когда их привезут. Справки лежали в одной папке, документы — в другой, а квитанции почему-то оказывались отдельно.

Я быстро поняла, что если просто спрашивать «что ещё нужно?», список никогда не закончится. Каждый вспомнит что-нибудь новое минут через десять.

— Дай мне бумаги, — попросила я. — И скажи, с кем уже договорились.

Я достала блокнот и перелистнула рабочие записи на первых страницах. Потом стала выяснять про машину и кладбище. Отдельно записала, кто занимается поминками и когда привезут продукты.

Нужно было понять, когда заберут гроб, кто поедет на кладбище заранее и кто встретит людей. Где-то требовалось заплатить сразу, где-то обещали выставить счёт потом. Один человек говорил, что всё уже решено, а через пять минут выяснялось, что решено было только наполовину.

Бабушка отвечала всё увереннее, ей легче давались вопросы, на которые существовал ответ.

Оказалось, кое-кому уже обещали заплатить, но сколько именно, никто толком не понял. Я попросила номер, позвонила и уточнила. Следом пересчитала и разделила на пачки поменьше наличные, которые привезла. В комнате детства своей бывшей, одна, спокойно.

Суммы были не такие, чтобы о них стоило переживать (для меня, но для посёлка — ощутимые), но мне всё равно хотелось видеть их перед собой. Так было проще понимать, что уже оплачено, что обещано, а что ещё предстоит.

Деньги любят счёт и порядок.

Независимо от того, какой бизнесмен по характеру. Хотя есть «диванные иксперды», олигофрены, которые кричат, что человек из бизнеса должен быть таким и таким, и никаким другим, но даже при своей своеобразной модели ведения бизнеса, я трезво понимала, что бывают разные. Да даже тот же Ринат — держится гораздо покладистее меня. При этом не простачок. Далеко не простачок.

Кто-то спокойный, размеренный. Кто-то напористый, агрессивный, кто-то многословный, кто-то молчун, кто-то закончил магистратуру в Оксфорде, а кто-то закончил только девять классов… Успех и удача могут настичь каждого. Вот взять, например, того афериста из моей прошлой жизни, из Питера что-ли. Мутил какие-то мошеннические схемы — попал в тюрьму, отсидел. Вышел и начал мутить схемы уже с королевским размахом. Поехал в Дубай, начал агрессивно окучивать инвесторов своими сказками о «Поле Чудес, на котором вырастают деревья с золотыми монетами вместо листьев», параллельно изображая роскошный образ жизни с первых же денег. Ещё и другом Павла Дурова прикидывался для пущей убедительности. Собрал полмиллиарда долларов на покупку сверхроскошных автомобилей и на… воздух в уши инвесторов.

Каков результат? Нашли его и его жену по частям в пустыне, а дети остались сиротами.

Какова мораль? Деньги любят счёт и порядок — не важно, агрессивный ли, размеренный ли.

Порядок.

И не кидать людей на деньги, разумеется.

К вечеру у меня появился готовый порядок действий. Рядом с каждым делом стояло имя или телефон. Я могла спросить, готово ли, и получить понятный ответ. С организацией эфира, в общем, было много общего.

Только здесь никто не мог перенести дедлайн на завтра. И отменить мероприятие тоже было нельзя.

Я уткнулась в блокнот и исправила цифру, которую сама же написала не правильно. Бывает. От перегрузки в голове.

На следующий день я несколько раз открывала сумку прямо во дворе, чтобы с кем-нибудь расплатиться за одно да за другое по похоронному процессу. Проверяла сдачу и просила подождать, когда меня торопили. Одна из женщин сказала бабушке, что внучка у неё деловая.

Я услышала и почувствовала отвратительное облегчение. Значит, со стороны всё нормально, как и должно быть.

На кладбище пальцы замёрзли так, что я не сразу убрала платок в карман. Мама стояла рядом. Я держала её под руку и в какой-то момент обнаружила, что она сама поддерживает меня за локоть.

За поминальным столом я включила метки, почти не подумав. Женщина напротив наклонилась спросить про мою работу. Мне захотелось понять, зачем ей это сейчас.

[Любопытство], [Бессодержательная беседа] появилось сразу. Я перевела взгляд чуть дальше и увидела такую же надпись, как первая.

По ощущениям, любопытствовала половина стола. Примерно у трети я прочитала [Скорбь: Искренняя]. Соседка, уже успевшая похвалить меня за помощь семье, поглядывала на мой наряд. Хотя он и не был каким-то вычурным, но над ней висело [Расчёт: Попросить денег].

У другой женщины метка была вообще забавная: [Интерес: Сколько стоит]. Я не стала уточнять, что именно она собиралась оценивать — меня, одежду или всё моё имущество целиком.

Я попыталась перевести свой взгляд в другую сторону. Женщина, которая «попросить денег» сделала вид, что не заметила и продолжила рассказывать, как теперь трудно жить.

Когда за левым глазом начало покалывать, я убрала метки и взяла вилку, чтобы воткнуть ей в глаз.

Ой. Оговорилась. Чтобы поесть.

Вот зачем я сюда полезла? За стол этот поминальный вместе со всеми. Лучше бы сказала, что мне нужно погоревать в одиночестве и закрылась бы в комнате у себя. Сидят люди за столом, вспоминают отца, заодно рассматривают богатую городскую девушку. Думают о своих корыстных интересах, чтобы им перепала какая-нибудь помощь.

Хотя, если честно, не все. У некоторых я видела только скорбь.

Мама всё время вставала из-за стола, чтобы подложить еду или унести тарелки. Я поймала её за руку и попросила сесть.

— Сейчас, Марин. Там ещё надо принести.

— Я принесу. Ты поела вообще?

— Поела. Ну что теперь… Печально всё это, Марина, мы столько лет вместе были с твоим отцом… Эхх… Но что есть, то есть. Такова воля Всевышнего, значит.

Она сказала это спокойно, почти буднично. Как будто произнесла фразу, которую уже несколько раз за последние дни повторила самой себе.

Она высвободила руку и ушла на кухню.

Я решила, что так ей легче, ведь мама всегда кормила всех, кто приходил в дом. Занятие знакомое, сразу виден результат. Чего я от неё хочу, чтобы она легла и плакала?

На столе заканчивалась одна тарелка, появлялась другая. Кто-то просил хлеб, кто-то чай, кому-то нужно было убрать пустые блюда. Работа была совершенно конкретная, и результат появлялся сразу. Возможно, поэтому мама за неё и держалась — чтобы отвлечься…

До ночи она мыла посуду. Я стояла рядом с полотенцем, принимала мокрые тарелки и складывала их. Иногда уговаривала её оставить остальное до утра. Мама отвечала, что почти закончила, и доставала очередную миску, салатницу, тарелку снова и снова.

В какой-то момент я сама начала торопиться. Хотелось закончить уборку и лечь. Даже тогда я подумала, что мама справляется лучше меня.

Сашка заглянул на кухню, спросил, можно ли уже убрать лишние стулья. Мама разрешила, и он стал носить их, стараясь не задевать косяк. Я хотела помочь, но он отмахнулся.

— Я сам, Марин. Иди спать, если устала.

Я осталась возле раковины и взяла следующую тарелку. Мама заметила, что я смотрю пристально на брата.

— Он помогает, — сказала она. — Мы тут справляемся. Ты за него не переживай.

Мне очень хотелось согласиться, я уже мысленно вернулась в редакцию, где меня ждали отложенные дела. Мама разговаривает со мной спокойно, рядом с ней остаётся бабушка. Сашка тоже помогает, он уже достаточно большой. Значит, можно уехать и дальше помогать по телефону. Я даже собиралась звонить чаще, вполне искренне.

— Если нужно, я ещё побуду, — сказала я.

Мама вытерла руки и поправила съехавшее полотенце у меня на плече.

— Езжай. Работай, доча. Мы понимаем.

Я приняла её ответ сразу, хотя при желании вполне могла задержаться. Олеся и Гера справлялись, никто меня обратно за рукав не тащил. Просто дома с отцовскими вещами мне становилось хуже, а на работе я надеялась отвлечься.

Перед отъездом я набрала диспетчерскую и попросила прислать именно Вадима.

— Он сейчас в Тюмени, — предупредила девушка.

— Это не проблема. Пусть приедет оттуда. Я оплачу дорогу. Мне нужен водитель, с которым я сюда ехала.

Заново объяснять незнакомому человеку, почему у меня такое лицо, я не хотела. Хотя объяснять никто и не требовал. Но с ним поездка ощущалась как-то комфортнее.

У калитки мама поправила мне воротник.

— Позвони, когда доедешь.

— Конечно. Ты только отдохни сегодня. Бабушка поможет.

Она кивнула. Я села в машину и обернулась уже через стекло. Мама стояла рядом с бабушкой, а Сашка придерживал Кузю.

В первый день после возвращения Маша привела ко мне кандидата на продажи. Собеседование можно было перенести. Я сама попросила оставить его в расписании.

Роме было двадцать пять, раньше он работал торговым представителем «Кока-Колы» по сетям. Он разговаривал так свободно, что мне захотелось проверить, умеет ли он слушать. Слишком гладкая речь иногда оказывается заменой содержанию. Особенно у людей, которые привыкли продавать себя не хуже товара.

— Почему ушли?

— Хочу творческой свободы. В большой компании с этим сложновато.

Он на пару секунд задумался.

— Честно говоря, осточертели все эти корпоративные стандарты, костюмчики, лощеность. Вся эта официальщина, чтобы пускать пыль в глаза. На работе мы проводим достаточно большую часть времени. И я не готов её тратить на то, чтобы одеваться так и говорить то, что мне указывает какое-то тело. Есть задача, я готов её выполнять, но так, как мне комфортно.

— Справедливо. Рекламу продавать придётся по нашим ценам. Свобода будет в пределах здравого смысла. Ну то есть, чтобы не беспределить. Я дорожу деловой репутацией.

— Меня устраивает. Просто там шаг в сторону, и уже объяснительную пишешь. У тебя клиент готов брать, а ты должен сначала правильно отчитаться, почему он готов.

— С начальством разошлись хорошо?

Он впервые задержался с ответом и потёр пальцем край резюме.

— Если совсем честно, поругались.

— Насколько сильно?

— Обратно уже точно не позовут. Марина, а вы совсем ничего не слышали о микроклимате в «Кока Коле»?

— Да особо как-то не приходилось.

— Понятно… Скажем так, одни из самых ненавистных торговых представителей в FMCG. Вроде как напитки всем нужны по умолчанию, но… Знаете, часто бывает так, что ты одновременно по визитам совпадаешь с другими торговыми. И, если у какого-нибудь категорийщика в сети разница практически незаметна — сидит у компьютера, в носу ковыряется, по матрице диктует каждому; то в малом бизнесе она чувствуется прямо очень сильно. Смотришь, как ИП или товаровед улыбается другим и говорит: «Привет, Дашенька! Проходи, посмотрим остатки по сокам!» или «О, Костя, рада тебя видеть! Тут, кстати, та новинка от пряников с прошлой поставки так понравилась покупателям. Я закажу еще!». Но как видят представителя «Колы», человек сразу же меняется в лице, закатывает глаза и говорит: «Блин, снова ты. Иди нахер. Ничего не нужно. Как нужно будет — дам знать. Я сказала — проваливай отсюда! Не беси меня!». К ПепсиКо, главным конкурентам, такого отношения и подавно нет. А всё потому, что начальство у нас какое-то дикое, следом идут такие же дикие супервайзеры, а они уже в свою очередь натаскивают торговых, чтобы были такими же дикими. И каким бы ты замечательным человеком ни был, особенно если ты новичок, у многих клиентов вызывает отвращение сам факт твоего присутствия, поскольку они понимают, из какой компании ты пришёл. Это был ещё один фактор, почему я ушёл. Мне было неприятно, что меня ненавидели по ассоциации с компанией, которую я представлял.

Я чуть улыбнулась. Изображать любовь к бывшему работодателю он хотя бы не пытался. Над ним отметился тег [Искренность: Высокая]

И тут внезапно я вспомнила… Словно вспышка в голове. Секундочку… Да, да, да. Парень не врёт. В прошлой жизни у меня у одной подруги муж там работал несколько лет торговым и рассказывал то же самое. Чуть-чуть позже, чем Рома. Начал во второй половине нулевых и до начала десятых. Это так давно было, что я едва ли помню детали. Вроде как эта дичь исходила от высшего руководства представительства компании в России, недовольство бизнеса было массовым, и в итоге на это обратила внимание штаб-квартира компании. Затем, на рубеже десятилетий сменилось российское руководство компании, появилась новая концепция взаимодействия «Кока Колы» в B2B сегменте и только тогда бизнес и торговые этой компании стали дружить.

Точно, что-то такое смутно всплыло в моей памяти.

Мы разобрали несколько рабочих ситуаций. Я предложила ему продлить договор с недовольным клиентом. Рома сразу спросил, чем именно клиент недоволен и что мы ему обещали при продаже. Потом уточнил, что именно тот хотел получить от размещения, какие результаты уже были и что изменилось за время работы. Несколько раз переспросил, когда именно клиент начал говорить, что реклама не работает.

Я отвечала, а Рома по ходу раскладывал ситуацию на части. Оказалось, что сам результат клиента в целом устраивал, но его раздражало другое: за последние недели откликов стало меньше, а он уже начал сравнивать наши размещения с более дешёвыми вариантами. Рома предложил не спорить с ним о цене, а сначала вернуть разговор к тому, зачем тот вообще покупал рекламу. Потом сформулировал, что именно можно ему показать в цифрах и какой результат имеет смысл обсудить на следующей встрече.

— И что ему нужно говорить? — вкрадчиво поинтересовалась я, прищурившись.

— Присоединиться, — невозмутимо ответил Рома. — Говорить, что понимаем его проблему. Не надо доказывать, что он неправ. Если человек говорит, что перестал получать нужный результат, значит, у него уже есть причина думать об уходе. Сначала надо понять, какой результат ему нужен сейчас. Потом показать, как наше размещение помогает его получить.

— А если скажет, что хочет попробовать другое место?

— Спросить, что именно он хочет получить там такого, чего не получает здесь. Если ответ есть — работаем с ответом. Если нет — значит, он просто устал от текущего варианта и ищет повод что-нибудь поменять. Но у вас, как вы сами упомянули в начале собеседования, есть выгодное преимущество — алгоритмы, направленные на целевую аудиторию. Тут широкое поле для раздолья, чтобы убедить.

Он говорил спокойно, без продавцовского нажима и без попытки понравиться. В какой-то момент я поняла, что он вообще не пытается «уговорить» клиента. Он сначала выясняет, что тот на самом деле хочет, а потом подводит его к продлению как к логичному решению собственной задачи.

Это мне понравилось. Я уже было приготовилась слушать про его умение решать всё обаянием. Такие продавцы обычно очень любят рассказывать, как они «находят подход» к клиенту. Я уже мысленно представляла, как сейчас услышу про улыбку, дружеский тон и мольбы согласиться работать из-за конской скидки, которую мы им предоставим. А Рома в своих тестовых аргументах к скидке даже не притронулся.

Для бизнеса это невероятно полезно.

— Новых рекламодателей ищете сами, — сказала я. — Действующих тоже передадим вам. Следите, когда заканчиваются договоры, заранее обсуждаете продление. Чтобы человек успевал принять решение.

Я посмотрела в окно, задумавшись:

— Предлагаю вам работать и по изданию «Медиа72» и по форуму «Вместе». У меня реклама есть и там, и там. Справитесь?

Я озвучила ему уровень зарплаты с перспективой роста.

— Да, конечно. У меня свой автомобиль. Перемещаться по разным клиентам — привычное дело.

— Хорошо. Я сегодня проконсультируюсь с юристом и бухгалтером как вас правильно оформить на два юрлица.

— Понял, Марина. Спасибо за столь достойное предложение по работе. С кем начинать?

Я передала ему подготовленные бумаги.

Когда он вышел, я посмотрела на часы и обнаружила, что почти всё собеседование думала о работе, перреключив внимание от ситуации с отцом.

Через несколько дней, изучив более подробно интерфейс и возможности моих онлайн площадок, а затем начав активно работать, Рома положил передо мной предложение от «ПепсиКо», с плохо скрываемым удовольствием дожидаясь моей реакции.

Я прочитала название, потом посмотрела на него.

— Вот это поворот. Творческая свобода так называется?

— Точно! Контакты остались. По рынку же все общаются.

Он произнёс слово «точно» с шутливой интонацией, пародируя… эмм… Бивиса, я думаю. Получилось настолько узнаваемо, что я едва не рассмеялась.

— И тебе захотелось именно с ними договориться.

— Да. Первым же делом. В память о мерзком опыте работы в «Кока-Коле». Марина, они готовы у нас размещаться. Вот условия. Клиент международного уровня!

Он постучал по листу. Улыбка у него стала ещё шире.

— Я прекрасно понимаю, что это за клиент. Честно говоря, я удивилась, что ты их привёл первыми. Похвально.

— А я решил не мелочиться.

Я ещё раз посмотрела на бумаги. За несколько дней он успел разобраться не только в том, какие именно рекламные возможности мы продаём, но и в том, кому это можно продавать. Уже успел обзвонить знакомых по рынку, найти нужного человека, договориться о встрече и довести разговор до конкретного предложения.

Я посмотрела сумму. Она вполне оправдывала его хорошее настроение. Договор хотели на год, с обязательным условием об отсутствии рекламного контракта с «Кока-Колой» на этот период.

— У нас с ними ничего нет, — сказал Рома. — Я проверил.

— Да. С «Кока-Колой» мы ещё не работали. А формулировка где? Покажи.

Он сразу ткнул пальцем в нужный пункт. Я прочитала его ещё раз, потом перечитала весь абзац целиком. Вроде ничего подозрительного.

— Они сами это условие предложили?

— Да. Им важно, чтобы главный конкурент не появился рядом.

— А ты что ответил?

— Что для нас это не проблема.

— Правильно.

Мы прочитали этот пункт вместе. Я отправила договор на проверку. Личная обида у сотрудника, конечно, прекрасный двигатель продаж. Желательно только заранее узнать, куда он на ней уедет.

Пока юрист смотрел договор, Рома успел дважды заглянуть ко мне, в перерывах между обзвонами, узнать, нет ли новостей. Я отправила его работать и сама вернулась к текущим делам. В конце концов, контракт уже лежал на столе, а дальше требовалась не харизма, а внимательность.

Юрист переслал договор с несколькими техническими замечаниями, Рома быстро связался с их представителем и согласовал исправления. Без торга, без попыток что-нибудь упростить в нашу пользу. Он просто довёл сделку до нормального состояния.

Когда подписанный экземпляр оказался у меня на столе, Рома даже перестал изображать скромность.

— Ну как?

— Теперь следи, чтобы они через год захотели продлить.

— Сделаем.

— И поздравляю. Хорошая работа. Я довольна.

Я сказала это совершенно искренне. Человек монетизировал ссору с бывшим начальством за несколько дней. Я-то свою злость на Дорохова пока только финансировала. Было чему поучиться…

Ринат позвонил вечером, когда я уже собиралась уходить.

— Как ты?

— Работаю. Сегодня договор хороший подписали.

Я рассказала про Рому, даже пошутила про газировку. Ринат выслушал, поздравил и спросил, нужно ли мне что-нибудь.

— Пока справляюсь. Спасибо, что звонишь.

— Ты поешь, отдохни. У тебя голос усталый.

Я улыбнулась, хотя он этого всё равно не видел.

— Поем.

— Обещаешь?

— Ринат, ну мне же не пять лет. В самом-то деле…

— Хорошо. Тогда просто не забудь.

После разговора я осталась за столом, потому что есть всё равно не хотелось. Работа на сегодня была почти закончена, письма разобраны, несколько документов лежали в папке на завтра. Можно было закрыть ноутбук, и уйти. Но уходить почему-то не хотелось.

Я разрешила себе поплакать до ухода. Через пятнадцать минут умоюсь, а дома покормлю Алису и позвоню маме.

Я потёрла переносицу и придвинула коробку с салфетками. Ещё и подготовилась, блин.

Всё было рассчитано почти как рабочая задача. Время есть. Дверь закрыта. Никто не должен зайти. Салфетки под рукой. Потом умыться, привести лицо в порядок и домой.

Оставалось только заплакать.

Сначала я даже не могла заплакать. Сидела, вспоминала отца и злилась на собственную сухость. Перед глазами почему-то всплывали совершенно бытовые вещи: его голос, руки, привычка что-то поправлять на столе, когда разговаривает. Я пыталась удержать хоть что-нибудь важное, а память вместо этого выдавала мелочи. Да и мне нечего было особо держать в памяти о нём, учитывая время, проведённое вместе…

Потом вспомнила, что мама теперь будет отвечать на звонки без его голоса рядом. Наклонилась над столом, чтобы никто не увидел меня через дверь, и прижала салфетку к носу.

Слёзы пошли сразу, без всякого предупреждения. Я сидела, уткнувшись лицом в ладонь, стараясь плакать тихо. Даже сейчас мне было неловко от собственного плача, будто я занималась чем-то неположенным в рабочее время.

Через какое-то время пришлось взять новую салфетку, и я снова посмотрела на часы. Домой уже пора, но слёзы продолжали течь. Мне становилось стыдно за этот торг с самой собой. Устроила себе перерыв на смерть отца между договором и ужином. Хреновый из меня получился организатор.

Я ещё немного посидела, пока не стало понятно, что сама собой эта история сейчас не закончится. Встала, оделась.

Из кабинета я вышла гораздо позже, с мокрым платком в руке.

Бабушка позвонила очень рано утром. Я увидела её номер и сразу ответила.

— Марин, беда! Мама не проснулась.

Телефон поехал в пальцах, и я перехватила его второй рукой, прижав к уху.

Несколько секунд я вообще не могла понять смысл этой фразы. «Не проснулась» ещё не означало ничего. Люди не просыпаются. Спят дольше обычного. Плохо себя чувствуют. Бабушка могла просто испугаться.

У меня заложило уши…

Мне почему-то захотелось уточнить, пробовали ли её разбудить. Открыла рот и только тогда поняла, что бабушка мне говорит.

— Чего⁇ Когда? — спросила я.

— Сейчас нашли. Врач уже был.

Она плакала и путалась в словах. Я несколько раз попросила её повторить. Врач сказал про сердце. Больше из разговора я почти ничего не поняла, кроме того, что мама умерла.

Я смотрела перед собой на стену и почему-то продолжала слушать отдельные слова, пытаясь собрать из них нормальное объяснение. Сердце. Врач. Нашли. Не проснулась. Всё это никак не складывалось в одну картину, которую можно было бы принять.

Сашка находился дома. Бабушка передала ему трубку, когда я попросила.

— Я приеду, — сказала я. — Сейчас соберусь и выеду.

— Хорошо.

Он вернул телефон бабушке.

Я сидела на краю кровати. На коленях лежало пальто, которое я зачем-то достала из шкафа посреди разговора. До этого утром собиралась на работу.

Я смотрела на него и никак не могла вспомнить, зачем оно мне понадобилось. Потом вспомнила. Выйти из дома. Поехать на работу. Обычное утро. Обычный день.

Только теперь никакого обычного дня не было.

В голове была какая-то путаница мыслей.

Потом набрала диспетчерскую. Попросила найти Вадима, объяснила, что это я и опять надо в тот же самый посёлок. Девушка сказала, что свяжется с ним.

Я позвонила Олесе и после первого же слова начала заикаться. Она сама уточнила, правильно ли поняла, и сказала, что всё возьмёт на себя. Потом позвонила и Гере, дала инструкции.

Я слышала собственный голос и почти не узнавала его. Он был какой-то чужой, с паузами там, где их никогда не было. Я всё ещё пыталась «работать», потому что работа была понятной. Передать задачи. Предупредить. Назначить ответственного. Сделать то, что можно сделать руками.

Когда приехала машина, я ещё искала блокнот. Он лежал в сумке со дня возвращения.

Вадим помог мне сесть, помог с дорожной сумкой и спросил уже на дороге:

— Как вы после похорон? Держитесь?

У меня задёргался подбородок. Я прижала к нему ладонь, но говорить пришлось всё равно.

— Вадим… теперь мама умерла. Я опять на похороны.

Он посмотрел в зеркало и сразу отвёл глаза.

— Простите. Соболезную вам.

Я кивнула. Больше он меня ни о чём не спрашивал.

Дорогу я помнила. Даже место, где машину потряхивало особенно сильно. Теперь Вадим заранее снизил скорость, и я успела заметить это, пока смотрела в окно.

Я смотрела на знакомые дома, на дорогу, на деревья за обочиной и пыталась заставить себя поверить, что еду туда второй раз не из-за отца. Что теперь там лежит мама.

Отец умер вот буквально только что. А теперь и мать. Что за трэш…

В посёлке уже судачили, что мама ушла за мужем.

Я услышала это у нашего дома и так резко повернулась, что заболела шея. Женщина возле калитки сразу замолчала. Вторая, стоявшая рядом, опустила глаза и сделала вид, что очень занята краем платка, а следом — разглядыванием ржавого дорожного знака неподалеку.

Захотелось спросить её, куда именно мама собралась, оставив пятнадцатилетнего сына. Я уже чувствовала, что сейчас сорвусь. Внутри поднялось такое раздражение, что ещё одно слово могло превратить его в крик. Вместо этого взяла дорожную сумку и прошла внутрь.

Бабушка показала мне мамины вещи для похорон. Блузка, юбка, всё аккуратно сложено. Я потрогала ткань и сказала, что подойдёт. Потом открыла блокнот.

В блокноте напротив каждого пункта стояла галочка, и все расходы были записаны. Я отметила это после похорон отца, когда рассчитывалась с людьми. Теперь нужно было звонить по этим номерам ещё раз. Те же самые платежи по второму кругу…

Я долго держала ручку над листом. Хотелось его вырвать. Просто схватить страницу и выдернуть вместе с этими цифрами, фамилиями и телефонами, будто этим можно было избавиться хотя бы от одной части происходящего. Потом пришлось бы переписывать телефоны, и я даже об этом успела подумать.

Я перевернула страницу и начала записывать заново, подглядывая в готовый список. Человек на другом конце провода узнал меня. Я объяснила, что произошло, человек отметил, что в курсе, выслушала соболезнования и спросила про время.

Некоторые после моих слов замолкали на секунду дольше обычного. Кто-то начинал говорить тише. Кто-то снова выражал соболезнования, уже без прежней деловой интонации. А я продолжала спрашивать про время, оплату и то, когда всё будет готово.

Бабушка сидела рядом. При мне она старалась говорить спокойно и постоянно предлагала помочь.

— Я сама, бабуль.

— Да что ты всё сама… Я могу.

— Я знаю.

Она кивала и всё равно оставалась рядом.

Во второй раз всё удалось устроить быстрее. Я ненавидела себя за то, что заметила это.

Знала, кому звонить, что спрашивать, сколько примерно это стоит и в какой последовательности всё делать. После первых похорон уже появился опыт. Чудесное приобретение. Очень полезное. Особенно когда тебе внезапно понадобилось организовать вторые похороны подряд.

На прощании Сашка стоял у гроба и смотрел в сторону. Кто-то прошёл мимо него, задев плечом. Брат даже не повернулся.

Я подошла, поправила ему ворот свитера. Кожа на шее была холодная.

— Саш, ты замёрз? Может, куртку наденешь?

Он пожал плечами.

Я посмотрела на его лицо. Он будто находился здесь только телом. Люди ходили вокруг, разговаривали вполголоса, кто-то плакал, кто-то поправлял цветы, а Сашка просто стоял и смотрел куда-то мимо всех нас.

Я попробовала посмотреть метку. Над ним ничего не появилось.

Сначала я подумала про свою битую голову. За эти дни сильного стресса она вполне могла снова начать сбоить. Перевела взгляд на бабушку, сразу увидела скорбь и убрала надпись. Потом опять посмотрела на брата.

Над Сашкой по-прежнему ничего не появлялось.

У меня свело живот. Я знала, что способность иногда ошибается, но Сашка стоял рядом, и его молчание пугало сильнее отсутствующей надписи. За последние дни он потерял обоих родителей, а теперь едва отвечал даже на простые вопросы.

Пятнадцать лет. Возраст, когда человек уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что происходит, и ещё недостаточно зрелый, чтобы уметь с этим что-нибудь сделать, в силу недостатка жизненного опыта.

Я посмотрела на гроб, потом снова на него.

Я могла уехать в редакцию, ему предстояло каждый день возвращаться из школы в этот дом. В дом, где ещё недавно были отец и мать, а теперь остались только их вещи, фотографии и слишком много свободного места.

Я взяла его за руку. Он позволил, продолжая смотреть в сторону.

Его пальцы были холодными. Я сжала ладонь чуть крепче, и он ответил мне таким же слабым движением.

Так мы и простояли, пока не подошла бабушка.

После поминок бабушка сказала, что они тут сами как-нибудь, что она будет больше времени проводить в доме Сашки, чтобы он не куковал в одиночестве и не натворил делов каких-нибудь нехороших.

Я поставила недопитый чай на стол. Стакан был горячий, и пальцы ещё покалывало от тепла. За окном уже темнело, а в доме всё ещё стоял тот особенный послепоминальный беспорядок: чашки, тарелки, остатки еды, сдвинутые стулья. Люди разошлись, и от этого дом вдруг стал слишком большим и тихим.

— Вы поедете со мной. Пока поживёте у меня, потом куплю квартиру.

— Куда мы поедем, Марин? А дом?

— Закроем. Или продадим. С твоим тоже надо будет решать, сдавать или продавать.

Бабушка отодвинула чашку.

— Я тут почти семьдесят лет живу. У меня огород. Куры, за ними кто смотреть будет?

— С соседями договоримся. Деньги оставлю на первое время. Без кур обойдемся. Всё, что надо — купим в супермаркете.

— В супермаркете… Ты на всё деньги оставить можешь. А жить мне там как? Я ж деревенская, не городская! Ты подумала об этом, Марина?

Кафе «У Вазгена» стояло на выезде из города, между шиномонтажом и заправкой. Неподалеку от кафе «Домашняя еда у Ашота». Я приехал без десяти восемь и минут пять просидел в машине, глядя на вывеску. Две буквы в ней не горели, и получалось «У азге а». Ну, хоть не «У зге». Мелочь, а настроение чуть поднялось.

Внутри было пусто. У входа торчал автомат с игрушками, набитый плюшевыми медведями, и морды у них были такие унылые, что мне захотелось скинуться и вытащить хотя бы одного. За стойкой скучала женщина в фартуке. Из кухни тянуло шашлыком, и я вспомнил, что с утра съел только бутерброды с чаем, а в обед лишь перехватил на ходу один хот-дог с баварской сосиской, со стаканчиком кофе. Живот заурчал так, что я на всякий случай откашлялся.

Парень сидел за дальним столиком, спиной к стене. Лет восемнадцать-девятнадцать, худой, куртка расстёгнута, шапка лежала рядом с кружкой. Он увидел меня, привстал, прищурился, порассматривал пространство за мной у входа (видимо, переживал, не привёл ли я кого), посмотрел в окна, сел обратно, потом опять приподнялся над стулом. Я подошёл первым, чтобы он наконец определился.

— Артём Сергеевич Дорохов?

— Просто Артём. Тебя как?

— Просто Юра я…

Мы пожали руки. Ладонь у него была холодная и чуть влажная, он её тут же вытер о джинсы и сам этого смутился. В кружке плескалось что-то тёмно-красное. Каркаде. Характерный запах. Он потягивал его мелкими глотками, растягивая, как будто чай мог закончиться раньше разговора.

Я заказал латте. Женщина в фартуке спросила, большой или обычный, и я сказал большой. Вечер обещал затянуться.

Пока мне готовили кофе, мы молчали, сидя друг напротив друга. Юра разглядывал автомат с медведями, я разглядывал Юру. Обычный парень. Куртка средняя, кроссовки мокрые от каши на улице (это я заметил ещё когда направлялся к нему), на шее шнурок от телефона. Для подставы от Ивановых он был слишком юный и слишком дёрганый, туда бы прислали кого-нибудь постарше и поспокойнее.

Латте принесли в высоком стакане с ложкой на длинной ручке. Я размешал пенку, чтобы занять руки.

— Почему ко мне? — спросил я первым. — У Лены есть отец. Он этим занимается плотнее, чем я… Давай, Юра, не молчи, начинай говорить.

Юра покрутил кружку за ручку.

— Я про него читал, и по телеку видел. Он… ну, суровый такой. Стоит, смотрит, и вокруг все замолкают. Я бы к нему подошёл и сразу забыл, зачем пришёл. А вы помоложе, почти ровесник, ваши видео внушают спокойствие и доверие.

— Это всё весомые аргументы?

— Для меня да.

Я кивнул. Логика была понятная и даже трогательная. Аркадий Леонидович действительно умел одним появлением снизить громкость в комнате. Я его знал уже достаточно и до сих пор иногда ловил себя на том, что выпрямляю спину, когда он входит.

— Ты Кирилла откуда знаешь?

— Компания общая. Не закадычные друзья, но тем не менее близки, общаемся. Он всегда на машине приезжал, все к нему и липли.

— На «Крузаке»?

— Ага. Мамин, говорил. Но ездил он, мама, по-моему, за руль вообще не садилась. Он на нём и на дискотеки, и на дачи, и просто так по городу, ночью, погонять. Гаишники его тормозили, он звонил папе, и через десять минут ехал дальше. Я сам пару раз видел, потому что сидел в этот момент в машине. Там ведь не только отцом всё ограничивается. У отца на таком посту и менты на аналогичных постах в друзьях. Все замазаны. Поэтому отмазаться от рядового гаишника — это изи.

Все замазаны… Парень шарит.

Я про обилие нарушений ПДД уже знал от Аркадия. Но одно дело цифра в справке, и совсем другое, когда парень напротив говорит «я сам видел». Цифра лежит на бумаге, а это сидео передо мной и пило каркаде.

— Понятно.

Юра ещё раз отхлебнул каркаде и полез в карман куртки. Достал телефон, «Нокию» из среднего ценового сегмента с потёртыми кнопками, в прозрачном силиконовом чехле с кожаными вставками, тыкнул, включив экран и положил на стол между нами. Экран был повёрнут ко мне.

— Вот. Он мне писал. Кирилл. В тот вечер.

Я не сразу взял телефон. Посмотрел сначала на экран, потом снова на Юру. Он глаз не отвёл, только поджал губы.

— Читайте. Там немного…

Сообщений было три.

Первое, судя по временной метке, пришло вскоре после ДТП. Время наезда я знал наизусть, как номер своего паспорта. Получалась разница в двадцать минут, за которые он успел выкрутить руль обратно на дорогу, уехать и достать телефон.

«Кажется, сбил тёлку какую-то! Прикинь, Юрбас!».

Я прочитал и перестал слышать кухню, будто кто-то убавил громкость. Уши заложило от скачка давления. Ложка в стакане с латте стояла неподвижно, и я разглядывал её, потому что смотреть на экран второй раз пока не получалось. Через несколько секунд получилось.

Я снова прочитал строчку. Потом ещё раз, уже медленнее. Буквы никуда не исчезли. Они остались теми же самыми. Должно быть, мне трудно было поверить в увиденное.

Второе сообщение, через некоторое время в тот же день.

«Я бухой и обкуренный. Ахахах! Вот прикол!»

И три жёлтых рожицы с открытыми ртами.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно провалилось. Не от самого признания. От интонации. Будто человек не только не понимал тяжести того, что сделал, но и считал это событие удачным поводом посмеяться.

Третье, через двадцать минут после второго.

«Лан.:) Пофиг. Батя разрулит, он всегда находит что придумать».

Я положил телефон на стол экраном вверх и убрал руки. Они у меня, оказывается, слегка подрагивали, и я сунул их под стол, на колени. Юра заметил и отвернулся к окну.

На улице шёл обычный городской вечер. Редкие машины проезжали мимо, в кафе звякала посуда. Всё вокруг продолжало существовать так, будто в этих трёх сообщениях не было ничего способного перевернуть человеку жизнь.

Мальчик с папой-начальником, машина числится на маме, множество нарушений правил дорожного движения. Никто не ждал, что он трезвый ехал в библиотеку.

Максимальный инфантилизм с непониманием личной ответственности за совершаемые действия.

Хуже всего в этих трёх строчках был кураж. Пацан только что размазал человека по тротуару, и первое, что он сделал через несколько минут, это написал знакомому со смайликами, как про удачный прикол. «Ахахах». Собственно, он дословно и сказал: «Вот прикол!». А Лена в это время лежала на Холодильной с пробитым лёгким и сломанной ногой, а он ржал в телефон.

Я где-то читал, что о человеке лучше всего говорит то, что он делает в первые полчаса после поступка. Кто сказал — забыл, может, сам сейчас и придумал, в этом кафе с медведями. По трём строчкам я Кирилла Иванова уже приговорил, и пересматривать приговор не собирался.

Но приговорил не к убийству, как кто-то с горячей головой мог бы подумать. За такое можно и присесть на много лет. «За такое» — не в смысле «за такое деяние», а «за такое говно». У которого ещё и отец — высокий начальник, вся семья которого виртуозы в том, чтобы публично строить из себя жертв обстоятельств.

Я поднял взгляд на Юру. Он сидел напротив, сжав ладонями кружку, и выглядел теперь совсем подавленным, больше, чем когда я пришёл. Между нами лежал экран с тремя сообщениями, и я вдруг подумал, что для него эти несколько строк, наверное, уже давно стали чем-то вроде занозы, которую невозможно достать.

Юра смотрел на меня и ждал. Я поднял глаза.

— Он тебе так пишет всегда? Со смайликами?

— Всегда. Он вообще… ну, весёлый. Все ржут, когда он рядом. Я тоже ржал.

Он сказал «ржал» и скривился, как от кислого.

— То есть ржал того, когда он был рядом. А не от его сообщений после наезда…

— После этого перестал?

— После этого я дня три телефон в руки брать боялся. Открою, а там это, и сразу закрою. А через какое-то время опять лезу, проверить, вдруг привиделось.

Он говорил всё быстрее, будто теперь, когда начал, уже не мог остановиться.

— Я сначала думал, что если никому не покажу, то как будто этого и не было. Глупость какая-то.

— Я смотрю, в тот вечер только его сообщения. Ты ему не ответил. Почему? — спросил я.

Юра посмотрел на экран, но брать телефон не стал.

— Я испугался дикости его поступка… Никак не смог это прокомментировать. Потом через неделю в компании видел, он вёл себя как обычно. Ну, чуть тише. Я тогда думал, может, показалось. Может, он никого не сбил, просто по пьяни бредил.

— А потом?

— А потом по телевизору показали. Про девушку, про Макеева. Улица совпала, время совпало. Я сложил. Вернее, показали-то не потом, это я увидел потом. Не очень интересуюсь новостями, политикой всякой.

— А стоило бы, Юра. Ты уже взрослый человек.

Он кивнул, будто спорить с этим ему было нечем.

Он снова взялся за кружку, и я увидел, что каркаде в ней почти не убавилось. Держался за неё, как за поручень в автобусе.

— Неделями сложить не мог, — сказал он тихо. — Точнее, сложил-то сразу, а прийти не мог.

— Чего боялся?

Он пожал плечами и поднял глаза на медведей в автомате.

— Всего подряд. Что Кирилл узнает, что папа его узнает, а папа у него полгорода знает. Что меня в компании потом… ну, понятно. Ещё боялся, что вы мне не поверите. Или наоборот, поверите, что-нибудь сделаете, а виноватым в итоге окажусь я. В общем, думал, что мне в любом случае прилетит, если только не залягу на дно.

Он говорил уже совсем тихо. В какой-то момент перестал смотреть на меня и уставился в стол.

— А что изменилось?

— Внутри что-то перевернулось. По телеку сказали, что девушка очнулась. И я подумал, ей же наверняка захочется узнать правду, кто это был на самом деле. Почему… За что… А то они там уже вторую версию придумывают, я слышал. Сначала руль сломался, теперь ему плохо стало.

Он фыркнул.

— Им плевать на Лену. Им главное — отмазать младшего. Плохо ему стало, ага. Я эти эсэмэски наизусть выучил.

На последнем слове голос у него дрогнул.

— Я понял, что Лена и её окружение имеют право знать правду, даже если мне очень страшно…

И он замолчал.

Я его не стал добивать. Нечего было добивать, он и сам справлялся. Девятнадцать лет, общая компания, папа Кирилла — босс в региональном департаменте. Я в его возрасте, в первой своей жизни, тоже не был героем. Я в его возрасте вообще, по-моему, в основном пиво пил и в «Диабло» рубился. И не думал о высоких материях.

Разница была только в одном. Тогда мне не приходилось решать, что делать после того, как мой приятель сбил человека и написал мне об этом с тремя смеющимися рожицами.

— Ты пришёл. Это главное.

Он кивнул, не поднимая головы.

— Я сниму экран, — сказал я. — Разрешишь?

— На что?

Хороший вопрос. Телефон у меня был с камерой, но такой, что на снимках любой текст превращался в кашу. Вернее, не совсем в кашу, телефон-то хороший для своего времени, но… Но была идея получше. В машине, в бардачке, лежала камера для роликов. Я её возил с собой уже месяц, с тех пор как объезжал сервисы. А до новых роликов пока руки всё никак не доходили из-за всей этой чехарды в моей жизни.

— Подожди минуту.

Я вышел на улицу. Снег валил мокрый, крупный. Пока дошёл до машины, плечи промокли. Камера лежала там, где я её оставил. Я достал её и на секунду задержал руку на дверце бардачка, посмотрев в лобовое стекло. В голове мелькнуло неприятное ощущение: если аккумулятор сядет сейчас, второго шанса может не быть…

Я проверил индикатор зарядки. Половина.

Половины хватит.

Я вернулся, отряхнулся у автомата с медведями и сел обратно.

Свет в кафе был жёлтый и слабый. Я из вежливости попросил у женщины за стойкой разрешения пересесть под лампу у окна, и она пожала плечами. Юра тоже перебрался, вместе с кружкой.

Он положил телефон на стол и не отпускал его сразу, словно всё ещё сомневался, стоит ли вообще позволять мне это делать. Всё ещё побаивался парнишка. Потом разжал пальцы.

Первое сообщение снял целиком, вместе с номером отправителя и временем. Потом ближе, только текст. Потом чуть сбоку, чтобы блик от лампы не ложился на слова. Второе и третье сообщения прошли по той же схеме.

Я старался не торопиться. Один раз навёл резкость, сделал снимок, проверил. Потом ещё один. В голове всё время сидела простая мысль: эти фотографии должны быть читаемыми даже не для меня сейчас, а, главным образом, для человека, который увидит их и будет знать, как использовать по назначению. Для Аркадия и их семейного адвоката.

Я убрал камеру и понял, что не помню, что снял.

Руки сделали, глаза видели, а голова в это время была где-то на Холодильной. Попал ли номер в кадр на втором сообщении, я сказать не мог. Читается ли время на третьем, тоже.

Блин, у меня ОКР что ли развивается? Ну нафиг! Надеюсь, что нет!

— Погоди. Ещё раз, — сказал я. — После увиденного думается только об увиденном. Мозг отключается.

— Да, конечно, Артём.

Я снова включил камеру.

Второй заход я делал уже медленно. Каждый снимок смотрел на экране камеры, увеличивал, проверял цифры. Номер Кирилла в верхней строке, дата и время, сам текст, смайлики. Всё читалось.

Я пересмотрел первый кадр. Потом второй. Потом третий. На четвёртом задержался дольше, чем требовалось. Время было видно. Номер был виден. Текст не расплывался. Даже жёлтые рожицы смотрели на меня своими идиотскими открытыми ртами.

Теперь это было не просто сообщение на чужом телефоне. Это была зафиксированная вещь.

Пока я держал камеру над Юриным телефоном, у меня перед глазами всплыло:

[Матрица: битые пиксели]

Над его «Нокией». Аккуратная надпись, серая, как всегда.

Я чуть не ухмыльнулся вслух. Что было бы крайне неуместно для ситуации. Спасибо, дорогой интерфейс. Очень ценно. Передо мной лежит доказательство того, что человек сбил мою девушку пьяным и обкуренным, а мой уникальный дар сообщает мне, что у телефона свидетеля три битых пикселя в левом нижнем углу. Гениально. Как всегда, точно по делу. Ладно хоть что тег не показал уровень качества отображения тех сообщений по шкале ахреневания. И на том спасибо!

Я мотнул головой, и надпись пропала.

— Что? — спросил Юра.

— Ничего. Мысли.

Он снова посмотрел на свой телефон. Теперь уже без всякой улыбки.

Сообщения я попросил не удалять. Ни в коем случае. И телефон не терять, не менять, не давать никому. Юра сказал, что телефон у него один и он всё прекрасно понимает.

— Вы меня не называйте, — сказал он, когда я убрал камеру. — Ладно? Ну, что это от меня.

Я отпил латте. Он уже остыл и стал каким-то слишком приторным и невкусным. Несколько секунд я смотрел в стакан, прежде чем ответить. Хотелось дать ему простой ответ, который снимет страх. Но простой ответ здесь был бы ложью.

— Юр, я тебе честно скажу. Не могу обещать.

Он встрепенулся.

— Почему?

— Потому что есть разница между «не назову» и «не смогу не назвать». Первое я тебе обещаю прямо сейчас. Никому. Ни отцу Лены, ни следователю, ни друзьям. Сам, по своей воле, я твоё имя не скажу.

Он чуть расслабил плечи, но ненадолго.

— А второе?

— А второе… Смотри. Эти запечатленные факты его сообщений сами по себе следователю ничего не дают. Кто угодно мог набрать такой текст на любом телефоне и щёлкнуть его камерой, подфотошопить номер, метки. Чтобы они стали доказательством, нужен твой аппарат с сим-картой, с датой, с реальным номером Иванова-младшего в отправителях. Дойдёт дело до нормального следователя, и он первым делом спросит, откуда у меня эти медиа. Тогда мне придётся или врать ему, или называть тебя.

Юра молчал, не зная, как возразить.

Он несколько раз провёл большим пальцем по краю телефона. Потом посмотрел на меня.

— А если вы скажете, что вам снимки скинул какой-нибудь сопереживающий аноним?

— Юра.

Я посмотрел на него той суровой улыбкой исподлобья, которая вызвала в нём дикое смущение от собственной тупости и он даже покраснел.

Он отвернулся к окну. За стеклом так и шёл снег, фонари расплывались в мокрых разводах, и несколько секунд мы оба молчали.

— Жопа…

— Надо, Юра, надо. Будь смелым до конца, раз начал. Тут не может быть никаких полумер.

Он стиснул зубы.

— Врать я не стану, и правильность тут ни при чём. Если меня поймают на вранье про источник, все мои доказательства превращаются в мусор, а Лена остаётся ровно с тем, что у неё сейчас. Понимаешь?

Он долго смотрел на стол. Каркаде в кружке стояло тёмное и неподвижное.

— Понимаю, — сказал он наконец. — Да и ладно уже, пусть. Ты прав. И про смелость, и про полумеры.

— Точно?

— Я это неделями таскал, как груз на душе. Хватит.

Я кивнул и подумал, что всё же он взрослее, чем сам о себе думает. Так тоже бывает.

— Сколько я тебе должен?

Юра замахал руками так, что чуть не сбил кружку.

— Ничего. Ты чего? Шутишь что ли? Мне и так стыдно, что я столько тянул, а тут ещё деньги брать. Я же не услугу тебе предоставляю, а делаю то, что моя совесть велит. Пусть и совесть моя трусливая… Эхх…

— Ты не тянул, ты пришёл.

— Через хрен пойми сколько времени.

— Всё лучше, чем никогда.

Он замотал головой, и я не стал настаивать. Бывают ситуации, где деньги только всё портят, и эта была из таких.

Женщина в фартуке подошла спросить, будем ли мы что-нибудь ещё. Я посмотрел на Юру, и он помотал головой. Я попросил счёт и, подумав, добавил к нему три шашлыка навынос. Два себе, один ему. Юра начал отказываться, но я сказал, что это ужин, тоже по велению совести, а не оплата, и он замолчал.

Оставалось ещё одно, и я чуть не забыл про него.

— Слушай. Когда ты звонил, ты в трубку сказал что-то типа «Марина, блин». Что за Марина? Она к этому какое-то отношение имеет?

Юра нахмурился и уставился на меня, будто я перешёл на другой язык…

В супермаркет я заехала уже одна. Решила купить еды им домой и себе. Взяла тележку, положила в неё чёрный хлеб и молоко. У полки с консервами остановилась, пытаясь вспомнить, что собиралась готовить бабушка.

Я держала жестяную банку горошка и читала этикетку. Потом поставила её обратно, взяла соседнюю. Я достала телефон. Хотела позвонить и уточнить, что ещё взять к ним домой.

Палец уже лежал на кнопке, когда я поняла, кому собираюсь звонить. Маме…

Банка выскользнула из другой руки. Ударилась о край тележки и упала на пол. Я присела за ней, но подняться сразу не смогла. Пришлось опереться рукой о нижнюю полку.

За мной остановилась чужая тележка. Женщина спросила, всё ли со мной хорошо. Я кивнула, подняла банку и встала. Колени дрожали, будто я долго сидела на корточках.

Я поставила банку обратно в тележку и несколько секунд просто стояла, держась за ручку. Женщина ещё немного посмотрела на меня, потом осторожно объехала. Я даже не заметила, куда она уехала.

Мама умерла. Я стояла возле гроба. Уговаривала бабушку уехать и покупала им квартиру. А теперь держала в магазине помятую банку и хотела, чтобы мама сказала, что ещё взять. Мне нужно было услышать её голос. Можно про любую ерунду. Пусть спросит, поела ли я, и начнёт объяснять, что одними перекусами жить нельзя. Я даже не стану спорить.

От этой совершенно сюрреалистичной мысли меня пробило до жути сильно.

Я смотрела в телефон, пока экран не погас.

Маме я звонила лишь между делами, редко, при этом иногда отвечала торопливо. Когда она приглашала приехать, я начинала объяснять, сколько у меня работы. Она соглашалась. Я слышала это согласие и спокойно возвращалась к своим занятиям. Она никогда не устраивала сцен. Не говорила, что я плохая дочь. Не требовала бросить всё и приехать. Просто соглашалась…

Я ведь всё время считала, что у меня есть куда приехать. Можно месяцами заниматься своим порталом, а потом заказать такси и оказаться на той кухне. Мама начнёт хлопотать, отец подвинет ко мне тарелку. Моё место за столом останется свободным, сколько бы я ни пропадала. Всё потом, потом…

Я умом прекрасно понимала, что родители стареют и могут умереть в любой момент. Да любой может умереть в любой момент — даже дети до шести месяцев, вот, умирают от синдрома внезапной детской смерти. Сама уже успела умереть однажды, опыт имеется. Только собиралась я после этого жить долго и успеть всё, что раньше не получилось. Родители в этих планах тоже почему-то должны были подождать.

Я даже не заметила, как по щеке покатилась первая слеза. Смахнула её тыльной стороной ладони и оглянулась, словно кто-то мог поймать меня на этом.

Я пыталась вспомнить последний разговор с мамой. Вспоминались мои ответы про работу и её просьба беречь себя. Мне хотелось найти там что-нибудь ещё, задержаться на подробности, которую тогда пропустила. В голове было столько разговоров с совершенно посторонними людьми. Я помнила, кто на что обиделся, какие слова стоило подобрать, чтобы человек согласился. А мамины вопросы прослушивала, поглядывая на часы… Потому что постоянно была занята, спешила куда-то.

Теперь я даже не могла вспомнить, чем именно она закончила разговор. Наверное, сказала что-нибудь хорошее. От этой мысли стало совсем плохо.

Вроде чисто технически мама та мне была не настоящей мамой, но… ощущалось всё по-настоящему… Из-за её личности, из-за того, как она относилась ко мне эти полтора года, чуть больше. Я-то для неё была всё той же Мариной Вершининой, а она для меня стала новой мамой на полтора года…

И за эти полтора года я успела привыкнуть к тому, что у меня есть нормальная, адекватная, вменяемая мама. Но всё резко оборвалось…

Ещё и отец…

Я потянула носом… Покатилась слеза…

Потом ещё одна. Я сжала губы, пытаясь остановить их, и почувствовала, как подбородок начинает дрожать.

Из сумки торчал платок, но достать его было трудно, потому что рукой я всё ещё сжимала телефон. Пришлось положить его в тележку и расстегнуть сумку обеими руками.

Мимо шли люди. Кто-то задерживал взгляд. Сейчас мне хотелось только высморкаться, чтобы перестать дышать ртом.

Платок оказался влажным… Я приложила его к лицу и почувствовала, что начинаю обильно плакать. Плечи дёргались, и банку в тележке было видно плохо.

Я стояла возле полки, прижав платок к лицу, и старалась дышать тише. Не получалось. Слёзы текли сами, нос заложило, в горле стоял комок. Я вытерла щёки, но через несколько секунд они снова стали мокрыми.

Я вдруг вспомнила, как мама поправляла мне воротник перед тем отъездом. Совершенно обычное движение. Пальцы поправили ткань, она что-то сказала, я, кажется, ответила. Тогда я уже думала о дороге.

Теперь именно это движение почему-то не выходило из головы.

Постояла ещё немного у полки, пытаясь успокоиться. Мне почему-то казалось, что надо суметь закончить покупки. Довести это до конца.

Телефон зазвонил среди продуктов. Я испугалась и схватила его слишком быстро. На экране было имя Сашки. Я купила ему простецкий телефон Nokia 2310 в желтом корпусе и вставила туда сим-карту, оформленную на себя. Для связи. Строго-настрого сказала — беречь. Не терять и не ломать, иначе последуют санкции.

Мягко говоря, далеко не каждый школьник две тысячи шестого года имел личный мобильник. Но неординарная ситуация требовала неординарных решений.

— Марин, бабушка спрашивает, ты скоро? Ты собиралась нам продуктов прикупить.

Я прижала платок к носу, сглотнула.

— Скоро. В магазине я.

Голос прозвучал хрипло. Я надеялась, что он ничего не заметит.

— Хлеб возьми чёрный. И она спрашивает, ты с нами будешь есть?

Я посмотрела на чёрный хлеб в тележке.

В горле снова встал комок.

— Буду, Саш. Ага… Скоро приеду.

Он отключился. Я ещё немного подержала телефон возле уха, потом убрала в сумку.

Банку поменяла на целую. Выбрала первую попавшуюся, насобирала ещё необходимых продуктов и пошла к кассе. Вернее, не пошла, а поплелась, поникнув в пол…

Ринат приехал ко мне домой после переселения бабушки с братом, через пару дней. Заранее я его не звала. Открыла дверь, увидела пакеты с едой и отступила, чтобы он вошёл.

— Ты опять ничего не ешь? Судя по твоему истощённому виду, — спросил он вместо приветствия.

— Ем.

Он посмотрел на меня и ничего не сказал. Видимо, не поверил.

Он разулся, прошёл на кухню. Достал еду и начал раскладывать её на столе. Я достала тарелки.

Ринат ничего не спрашивал. Я села рядом и сама рассказала, что Сашка забрал шахматы, а кошка теперь ищет бабушку по квартире, мяукает. Всякие несущественные мелочи. О существенном говорилось как-то тяжело. Он слушал, иногда кивал.

— Кузю, значит, тоже забрали?

— Да. Сашка за ним сам следит.

— А бабушка как?

Я пожала плечами.

— Держится. Всё время что-нибудь делает. Осваивается на новом месте.

— А ты?

Я посмотрела на него.

— Я тоже. Осваиваюсь в новом статусе…

Он не стал уточнять.

Я помолчала, потом сама сказала:

— В магазине недавно чуть не позвонила маме. Уже после того, как она умерла. Думала, что с ума потихоньку схожу…

Ринат отложил вилку.

— Зачем?

— Да на автомате, хотела уточнить, что купить. Горошек держала в руке. И телефон уже достала. Палец на кнопке. Потом поняла, что что-то не то.

Голос у меня сорвался. Я отвернулась к окну.

— Чёрт… Я ведь не сумасшедшая?

Ринат ничего не сказал.

— Ну же? Похожа? — ещё раз спросила я.

— Да вроде нет. Но ты перенесла такие потери за короткое время. Мозг может всякие злые шутки с тобой играть от перегруженности, знаешь ли.

— Блин… Самое идиотское, Ринат, что я даже не помню последний её разговор со мной толком, — продолжила я. — Помню, лишь основные тезисы…

Я потёрла лицо ладонью.

— Я всё время думала, что приеду потом. У меня же всегда было это «потом». Работа закончится, дела разгребу, ещё немного заработаю. А потом приеду. А потом ещё и ещё, успеется, мол. Они никуда не денутся…

Последние слова я произнесла уже совсем тихо. Из глаз покатились слезы…

Ринат протянул мне салфетку. Я взяла её и вытерла глаза.

— Вот только не надо сейчас говорить, что я не виновата.

— Не буду. Но корить себя за то, как ты действовала раньше тоже не стоит. Ты ведь искренне верила, что ещё полно времени. Была погружена в работу и не могла себе представить, что так оно случится. Дважды.

Я снова посмотрела в тарелку. Аппетита не было.

Я посмотрела на него чуть внимательнее. Возникло знакомое [Расчёт: холодный].

Надпись раздражала. Мне захотелось немедленно выяснить, что именно он рассчитывает, сидя у меня на кухне, ведя со мной такие задушевные беседы. Потом за глазом кольнуло, и я прекратила смотреть. Вот такой он мужчина. И никогда это, похоже, не изменится…

Ринат протянул руку, положил ладонь мне на затылок. Я опустила голову и посидела так, уткнувшись взглядом в край стола. Его пальцы оставались под волосами, и мне постепенно стало легче дышать.

— Спасибо, что приехал, — сказала я.

Он провёл ладонью по моим волосам и убрал руку.

Я придвинула тарелку. Еда уже остывала, и я всё-таки решила поесть ещё немного.

После ужина мы перебрались в комнату. Я легла, Ринат устроился рядом. Никаких разговоров уже не хотелось. Он просто обнял меня, и я прижалась к нему боком.

Некоторое время я лежала молча, положив голову ему на грудь. Слышала его дыхание, чувствовала, как под щекой медленно поднимается и опускается грудь.

Потом слёзы снова пошли.

Я было попыталась отвернуться, чтобы не размазывать их ему по футболке, но Ринат только крепче обнял меня.

— Плачь, тебе это сейчас нужно. Выпусти печаль и скорбь из себя, — сказал он тихо.

Я уткнулась лицом ему в грудь.

Он гладил меня по голове, иногда проводил ладонью по волосам от макушки к затылку. Я плакала тихо, потом сильнее, с короткими судорожными вдохами. Ринат ничего не объяснял и не пытался подобрать правильные слова.

Через некоторое время я почувствовала, что уже как-то больше не плачется; вытерла лицо, устроилась удобнее и закрыла глаза, чтобы заснуть.

Ринат продолжал гладить меня по голове.

На работе мне становилось легче. Пока Рома обсуждал размещение, я могла слушать его и задавать вопросы. С текстами было труднее. Иногда перечитывала абзац, обнаружив, что совсем не запомнила написанного.

Рассеянность одолевала меня…

Олеся замечала это. Забирала часть материалов, просила только посмотреть спорное место. Я позволяла, хотя ещё недавно полезла бы проверять всё целиком. Иногда ловила себя на том, что просто смотрю в текст и жду, пока смысл написанного снова соберётся в голове. Олеся в такие моменты ничего не комментировала. Просто забирала следующий материал.

Постепенно у меня снова набрался полный рабочий день. Я задерживалась, но теперь сначала звонила бабушке. Спрашивала, что нужно купить. Но бабушка говорила, что в элементарных, таких как покупка продуктов и вещей в дом, они могут позаботиться о себе сами и не нужно заниматься гиперопекой. А вот чем действительно мне стоит заняться — возвращением в свой обычный жизненный ритм.

Листок Олеся принесла, когда я разбирала бумаги на столе. Положила сверху и придвинула ко мне.

Я увидела фамилию Иванов. Ниже стояло полное имя, Кирилл Валерьевич. Дальше Олеся записала должность отца, Валерия Николаевича, директора областного департамента здравоохранения, и номер учебной группы ТГМА Иванова-младшего.

У меня напряглись пальцы на краю листа. Я подняла голову.

— Это по наезду на Макееву Елену?

Олеся кивнула.

Я опять посмотрела на фамилию. Историю с Леной мы держали в работе, я сама просила следить. Теперь появилась зацепка, которую хотелось немедленно проверить. Я уже прикидывала, с чего начать, и чувствовала, что почти могу сосредоточиться без усилия. Даже то, что ещё несколько дней назад расплывалось перед глазами, теперь снова складывалось в понятную последовательность: человек, машина, отец, должность, возможные связи, вседозволенность.

— Марин, это наш жанр. Большая региональная шишка замешана, сын беспредельщик. Там, наверняка, коррупцией не просто попахивает, а смердит. Типичный чинуша этой системы.

Я смотрела на листок дольше, чем требовалось, чтобы прочитать эти несколько строк. Потом подвинула к себе блокнот.

— Да, всё верно! Работаем!

Нет.

Спешка портит. Я знал это по объектам, по серверам, по любому делу, которое делаешь руками: хочешь быстро, получаешь переделку. Мы находились на этапе расследования, а разговор «в подъезде» тут никому не помог бы. Сегодня я снял доказательства, а завтра утром выложу их спокойно, за столом, вместе с камерой и записями по времени. Подготовлю файлы, кстати. И с холодной головой, которой у меня сегодня в наличии не было.

Решение отложить до утра почему-то не принесло должного облегчения. Принесло усталость, обычную человеческую усталость до самых пяток.

Дома я скинул снимки на ноутбук, сделал две копии на разные флешки и одну убрал в сейф. Рядом с той, про которую старался не думать — когда-нибудь данные на ней могут мне пригодиться. Или нет. Сейф щёлкнул, и я постоял перед ним минуту. Потом открыл ещё раз, убедился, что флешка на месте, закрыл и постоял ещё немного.

Блин, опять ОКР-шная хрень! В мои-то годы. Видимо, уровень хронического стресса за последние полгода слишком жёсткий даже для моего молодого организма. В дополнение, например, к генетической предрасположенности к тревожному расстройству у настоящего Артёма Дорохова… Если такое имеет место быть.

Зараза!

Потом лёг и, к собственному удивлению, уснул. Засыпая, перед глазами висели три жёлтых рожицы с открытыми ртами от шокированного изумления, и они уже не смеялись.

Утром я приехал в офис самым первым, так как ночью плохо спалось. Уснул-то я быстро, но не получился полноценный сон. Проснулся в начале шестого утра и не мог больше заснуть. Собрался, поехал на работу. По пути заскочил в круглосуточный супермаркет, взять банку энергетика и ещё какой-нибудь перекус и застал там такую картину… Не с самого начала, но почти с самого. Возле полок с алкоголем, коктейлями и энергетиками шарахалась какая-то подвыпившая пара — мужик да баба. Не прям вусмерть, но было заметно, что они под градусом. И рядом проходил молодой парень. Нормальный, обычный, трезвый. И крепкий. Тётку ту качнуло и она натолкнулась на парня. Но вместо того, чтобы извиниться, она начала на него наезжать, демонстрировать неуважение, матом крыть и строить из себя жертву, которую якобы незаслуженно толкнули. Парень как-то пытался её деликатна успокоить, но она не унималась. А её выпивший спутник сначала просто стоял, качался и молча смотрел на эту сцену. Тут баба, обратив на это внимание, начала громко провоцировать своего мужчину вот этими хорошо известными фразами по методичке: «А ты чего стоишь, руки в карманы? Твою женщину обижают, а ты — как нюня! Ну что за мужик? Совсем нельзя на тебя положиться! Ты должен был уже давно разобраться с обидчиком!»

Натравливала она его, натравливала. Я просто стоял и наблюдал, мысленно жуя попкорн и запивая его «Пепси». В итоге пьяный мужик сорвался и начал наезжать на молодого парня. Парень уже пытался усмирить и его, но не получалось. И вдруг мужик замахнулся кулаком, чтобы ударить оппонента в лицо…

Парень ловко увернулся, резко провёл серию из трёх ударов — под дых, в печень и очень сильно в челюсть. Настолько сильно, что у того вылетел зуб и упал к моим ногам. Пьяный рухнул на пол (благо, полки не задел), его баба начала над ним причитать, жалеть, гладить его, напевать ему о вечной любви. Парень посмотрел на меня, я одобрительно улыбнулся и кивнул ему головой в сторону прохода, дав понять, что ему теперь лучше уйти. Он так и сделал.

Я посмотрел на пол у своих ног, увидел окровавленный зуб и меня пробило на диких громкий смех. Пьяная баба на пару секунд удивленно посмотрела на меня и затем продолжила причитать. Я взял с полки то, зачем пришёл, бросил взгляд в сторону этого отребья и пошёл на кассу.

Ох уж эти бабы-провокаторши. Ох уж эти боевые аленяки. Хахаха! Всё правильно. Аленяка должен страдать — так долго, сколько потребуется. Пока однажды не поймёт, что миссия мужчины не в том, чтобы быть аленякой на поводке.

Серьёзно, зачем, вот просто зачем мужчины строят отношения и женятся на провокаторшах, на бабах, которые упиваются тем, что стравливают мужчин друг с другом?

Мужчина, в силу более крепкого физического развития — это априори защитник в паре и семье. Защитник от критических форс-мажорных ситуаций, связанных с непреодолимой силой. Что же касается всего остального бытового, мудрая женщина всегда руководствуется вопросом, который она себе задает: «А что я сделала со своей стороны, чтобы предотвратить ситуацию, в которой мой мужчина может пострадать?». Ведь это так очевидно, что провокаторши не годны ни для чего. Какие с ними отношения? Какой ещё брак⁈ Всё, чего они заслуживают — коротание жизни в одиночестве с котами и бутылкой дешёвого вина, а потом — в доме престарелых, на зассанных и вонючих матрасах с серыми от грязи подушках.

Подобная женщина — это обуза, которая приходит в жизнь мужчины как паразит и начинает эту жизнь разрушать. Всё равно, что строить отношения с ленточным червём.

Тьфу, блин! Мужчины, не будьте аленяками, баборабами!

Позорище!

Я загрузился в машину, съел перекус с энергетиком и поехал дальше в офис.

Я сидел в кабинете, перебирал подготовленные снимки на экране ноутбука. Смотрел на «ахахах» и три рожицы. Пытался придумать, как это сказать потом Лене. Или же не сказать. Наверное, сначала нужно было самому понять, стоит ли рассказывать человеку, который ещё недавно лежал под аппаратами. Честность — честностью, но, наверное, лучше не стоит. Это может спровоцировать нежелательные последствия для человека с ЧМТ.

В дверь кабинета постучали.

— Артём, есть минута?

Филя. Стоял в проёме, спокойный, как всегда, а за его спиной маячил кто-то незнакомый.

— Заходи.

Филя зашёл и посторонился.

— Это Саня. Саня Суркинов. Друг мой, давно знакомы, он помладше меня. Тут такое дело… Пусть сам расскажет. Я пойду, у меня объект в десять, нужно готовиться и ещё кое-какие дела сделать.

Он кивнул нам обоим и ушёл. Вот так. Привёл, представил, ушёл работать. Филя делал больше, чем говорил, и в этот раз тоже не изменил себе.

Саня остался стоять посреди кабинета. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Видимо, он ждал, пока я предложу сесть, а я ждал, когда он наконец скажет, зачем пришёл.

Выглядел он так, будто сошёл с обложки журнала для мужчин, которые ходят в солярий. Пальто по фигуре, шарф уложен небрежно, но явно с расчётом. Причёска с укладкой. Ботинки чистые, что в предзимней каше само по себе выглядело чудом. Лет двадцать пять, может, чуть меньше. Держался прямо, смотрел уверенно.

Хмм…

Одежда сидела на нём слишком хорошо, чтобы быть случайностью. Видно было, что перед выходом он не просто надел первое, что оказалось под рукой. Даже шарф, который вроде бы лежал небрежно, был уложен именно той небрежностью, над которой обычно приходится постараться.

Прям Марлон Брандо в свои лучшие годы.

— Александр или просто Саня, — сказал он и протянул руку. — Много слышал о тебе, Артём.

— Присаживайся.

Он сел, расстегнул пальто, поправил манжету рубашки, потом вторую. Мимоходом глянул на своё всё ещё заметное ранним утром отражение в окне. Поправил волосы.

— Я, если честно, не совсем понимаю, о чём речь, — сказал я. — Филя не объяснил и до этого не предупреждал. Так что, давай ближе к делу.

— Филя, он такой. Скажет два слова и уйдёт. — Саня улыбнулся, и улыбка у него была отработанная, с ямочкой.

Я видел. Саня отогнул край шарфа так, чтобы стало видно рубашку, и продолжил.

— Я по твоей ситуации. С девушкой твоей. Точнее, со следователем.

И вот тут меня догнала мысль, которую я давно откладывал. Вчера поздним вечером ко мне пришёл парень с перепиской, сегодня ранним утром приходит парень со следователем. Я превратился в человека, к которому ходят с «папками». Что-то Карл Юнг говорил про такое позитивное стечение обстоятельств в преддверии титанических изменений… Только что именно говорил — не помню.

Я посмотрел на Саню ещё раз. Судя по виду, он явно не собирался ограничиваться коротким «есть новости». Значит, и Филя привёл его не просто поздороваться.

— Слушаю, — сказал я.

— Я днём на госслужбе, — начал Саня. — В погонах, офицер, где именно, неважно. А ночью подрабатываю. Девочек вожу. Шмаровоз, скажем так, если поделикатнее.

Он сказал это без всякого смущения, скорее с оттенком гордости, как рассказывают про второй бизнес. И с загадочной улыбкой Марлона Брандо.

— Понял.

— Возможно, это звучит немного абсурдно, но на одну зарплату в погонах не проживёшь, сам понимаешь. Да и не зарплата это, а так — жалкая подачка от государства. А я люблю вкусно покушать. И еще люблю хорошо одеваться. — Он провёл ладонью по лацкану пальто. — Это, между прочим, итальянское. В Тюмени таких два, второе у одного нефтяника.

— Нет, Саня, ни капли для меня это не звучит абсурдно. Не ты первый, не ты последний. И морализаторством я уж точно заниматься не собираюсь. Но, если на то пошло, уж лучше работать на второй работе с проститутками, чем брать взятки, например, за сдаваемый в эксплуатацию объект с нарушениями, который потом сгорит и погибнут десятки людей.

Он кивнул и довольно улыбнулся. Я не думаю, что таким парням, как он, нужно чьё-либо одобрение, но, очевидно, он хотел получить какой-то минимальный сигнал, что тут ему комфортно.

— Ну-ну? Что там? Продолжай.

— Ну вот. Работа такая: привёз, стоишь, ждёшь, забрал, отвёз. Много ждёшь. Одна, например, на работе, две в ожидании в машине. Девочки, пока со мной, много болтают между собой и со мной, кто что. Им хочется выговориться. Мне вообще люди легко рассказывают самое сокровенное… Клиенты разные бывают, и все со своими тараканами. Вот девочкам и есть о чём посплетничать.

Он снова поправил манжету. Я ждал.

— И вот одна на прошлой неделе рассказывает. Есть у неё постоянный, взрослый женатый мужик с семьёй, приходит раз в полторы-две недели. И ладно бы просто приходил, так он платит за страпон.

Я, наверное, изменился в лице, потому что Саня усмехнулся, глядя на меня.

— Ага, я тоже так отреагировал. Но там дальше веселее. Он просит, чтобы она с него не снимала форменную рубашку с погонами подполковничьими. Серо-голубую такую, милицейскую. В ней и… ну, в общем, в ней. В погонах она, естественно, не разбирается, но по описанию я понял звание.

— Похоже, настало время охренительных историй. Ну-ну. Дальше.

Я завертел в руке карандаш.

— Дальше она сидит у меня в машине и ржёт. Говорит, Сань, ты прикинь, я его по телеку видела. Он какое-то дело ведёт, где внедорожник девушку сбил, про которое сейчас все говорят. «Нелечебный внедорожник», как один журналист написал, с намёком на высокопоставленного папу из здравоохранения. Говорит, у меня чуть челюсть не отвалилась, но виду не подала. Зыков это, подполковник тот мусорской. Хахаха, Саня, ну ты прикинь, говорит мне.

Саня замолчал и посмотрел на меня.

Я сидел не двигаясь. Внутри стало оглушительно тихо.

— Она уверена?

— Она его вживую в форме видела со всех сторон и по телеку в этой же форме видела. Лицо запомнила, голос запомнила. Говорит, сто процентов он. Ошибки быть не может.

— Это и есть те самые тараканы, о которых девочки твои любят сплетничать?

— Да-да. И он не единственный такой. Есть и другие латентные среди офицеров — ментовские, прокурорские, разные есть… В дневное время дрючат свои подчинённых, строят из себя невероятно суровых боссов «старой закалки», а по ночам… ну ты понял. И девочки делятся. Поугарать просто. Ночь, ждать долго, скучно. Они мне про кого угодно всё подряд выкладывают.

Я вспомнил Зыкова за его столом. Аккуратно разложенные бумаги, кофе с коньяком, вежливость, за которой не чувствовалось никакой спешки. Хмм… а, может, и правда в нём было что-то такое, страпонистое? Просто я не замечал…

Серо-голубая рубашка с погонами подполковника, значит…

Реверсия ролей как форма психической разрядки, значит…

В эту секунду мне почему-то вспомнился персонаж принципиального жёсткого федерального прокурора Чака Роадса из сериала будущего «Миллиарды». Ну… как «почему-то»? Потому, собственно, и вспомнился!

— А потом я Филе это рассказал, — продолжил Саня. — Просто как байку. Мы с ним пиво пили. А Филя вдруг такой серьёзный стал и говорит: Лена, которую сбили — это девушка моего начальника. Того, который в больнице постоянно сидит. И, вроде как, ходят слухи, что следствие не слишком бежит разбираться и что оно чуть ли не повязано с семьёй Ивановых. Надо помочь.

А слухи-то очень правильные ходят.

— Так-так…

— И я на следующей смене попросил её повторить. На диктофон.

— Так просто?

— А чего сложного. Я ей сказал, что для хорошего человека, у которого девушку сбили — дело которой и ведёт этот Зыков. Она сначала спросила, не подстава ли это. Я сказал, что подставлять её никто не собирается, речь только про клиента. Она подумала минуту и говорит: да ладно, он мне и так надоел со своими погонами. Девочки, они, знаете, добрые. В основном. Артём, тут ведь дело какое… Ты — руководитель бизнеса, создал компанию с нуля. У тебя мессенджер, канал. Да, я слышал про негативные отзывы о твоей работе, но для меня они похожи на мышиную возню. На работе, кстати, среди друзей, да даже с девочками, мы все пользуемся Dornet и очень этим довольны. То есть,, я вижу тебя как умного, достойного человека. Если у тебя есть веские доказательства, что Зыков этот, как доблестный рыцарь борется за права Лены, тогда не вопрос. Посмеялись и забыли. Но, если слухи имеют почву и тебе реально вставляют палки в колёса, то таким компроматом ты сможешь грамотно распорядиться, чтобы тебе на дело назначили адекватного следователя.

— Да, это может сильно помочь. Буду признателен.

Он полез во внутренний карман пальто.

Диктофон был маленький, цифровой, недешёвый. Саня положил его на стол и рядом выложил два снимка, распечатанных на цветном принтере.

— Она согласилась, — сказал он. — Я её не заставлял, если что. Она вообще не боится.

— Почему?

Саня посмотрел на меня, как на ребёнка.

— Артём. У людей, на которых я работаю ночью, крыша такая, что ваш Зыков рядом с ней не подполковник, а мальчик на побегушках. Она это знает. Я это знаю. Зыков, если что, тоже узнает.

Он сказал это вскользь, между делом, и вернулся к снимкам.

— Это она сняла. Когда он под кайфом был. Он таблетки какие-то закидывает, перед этим. Потом минут десять вообще не в себе. Вот она и щёлкнула.

Я взял снимки.

Оба были тёмноватые. Свет приглушённый, красноватый. На первом силуэт мужчины на кровати, полулёжа, голова откинута. Лицо видно неидеально, но видно достаточно, чтобы присмотреться и признать. Причёска, форма носа, подбородок. Я видел этого человека три раза за столом с кофе и узнал бы его и по затылку.

На втором снимке он был снят чуть ближе. Синяя рубашка расстёгнута до середины, погоны на плечах, звёзды читаются. Ниже рубашки ничего не было, и я быстро перевёл взгляд обратно на погоны.

— А как её зовут, кстати?

— Всё, что могу сказать, представляется Анжелой.

— Классика…

Что интересно, в англоговорящих странах женские имена Энджел и Энджела считаются очень красивыми. Да и имя Жанна — тоже не последнее в списке. А у нас и Анжелу и Жанну опошлили, опроститутили. Срамота!

— Включи, — сказал я.

Саня нажал кнопку.

Женский голос, молодой, хрипловатый от сигарет. Она говорила легко, со смешками, иногда Саня задавал вопросы. Как его зовут. Как часто. Что просит. Она отвечала подробно, называла фамилию, называла звание, описывала рубашку, описывала таблетки. Пару раз засмеялась. В одном месте сказала: «Он мне ещё жалуется, что на работе замучили, дело какое-то громкое, все на него давят, чтобы было так, как нужно». Саня спросил: «Какое дело?» Она ответила: «Ну то, где девушку молодую сбили. Он говорит, там папа большой, сверху просят не торопиться».

— Погоди. Ещё раз.

Саня перемотал. «Там папа большой, сверху просят не торопиться».

— Видишь, она тоже слухи не оспаривает, а говорит в унисон. Но ты смотри сам на достоверность информации. У тебя же там ещё и папа Лены этим вопросом плотно занимается, как мне обмолвился Филя. Финальное решение за вами…

Я дослушал запись до конца. Всё это время я сидел, положив руки на стол, и смотрел на диктофон, а не на Саню. Когда запись кончилась, стало слышно, как за стеной Виолетта включила чайник.

Мне было тошно от всей этой истории. Слегка от Сани, сильно от записи и больше всего от себя, потому что я сидел в собственном кабинете и слушал, чем занимается взрослый женатый мужик в постели. Он платит за то… за что платит, и просит не снимать ментовскую рубашку с погонами. Его личное дело, пусть делает, что хочет, при других обстоятельствах я бы про такое и слушать не стал, выключил бы на первой минуте и попросил Саню забрать всё с собой.

А я слушал. Дважды, ещё и перематывал. Потому что этот блюститель порядка, в перерывах между трапезами с кофе и коньяком, затягивал дело. Сверху его попросили не торопиться. С какого верху? По своей внутренней иерархии? Или в целом по чиновничьей? В этом ещё предстояло разобраться. При должности и социальном весе Иванова-старшего, он вполне мог и напрямую вмешаться в процесс.

Хуже всего, что я уже знал, что возьму. Возьму диктофон, возьму снимки, положу их в укромное место и буду думать, как я про всё это расскажу Аркадию. Про Юру, про ночные похождения Зыкова. Где-то там в больнице Лена учится полноценно функционировать заново, ей больно кашлять, першит, когда долго говорит, последствия ЧМТ, а этот подполковник просит «не торопиться», пьёт кофе с коньяком за казённым столом и по ночам, закинувшись колёсами, жалуется проститутке со страпоном о его нелёгкой долюшке. Вот и вся моя мораль на сегодня.

Я скинул файл с записью с диктофона себе на ноутбук, а с него — на флешку.

— Копии фото есть?

— У меня есть на всякий случай. Это тебе.

— Спасибо, Саня.

— Да не за что. — Он встал, застегнул пальто, глянул в окно, поправил шарф. — Я сделал то, что должен

Он улыбнулся, довольный собой, и ушёл. Я отчётливо услышал, как в приёмной он сказал что-то Виолетте, и она засмеялась. Что-то в духе: «А почему у меня в телефоне до сих пор нет номера такой зайки?»

Ну, конечно. Саня — есть Саня. Хех.

Я сидел ещё минут пять. Смотрел на два темноватых снимка и думал, что теперь знаю про Зыкова больше, чем его жена. Знание было отвратительное и полезное одновременно. Нужно было ознакомить со всем этим багажом знаний и улик Аркадия. Сегодня же.

Представляю выражение его лица от всей этой дичи…

— Ты совсем иначе представлялась, — сказал Тимофей.

— Старше?

— Нууу… эээ…

Тимофей немного замялся, и я кивнула с улыбкой.

— Можешь отвечать честно. За это оплату не задерживают и не штрафуют.

— Да, старше. И даже не только дело в интонации, тембре. А ещё и в уверенности. Словно ты уже лет двадцать в деле и знаешь, что почём.

— Голос начальственный. Профессиональная деформация.

— В твои-то годы? Быстро же, однако…

Он улыбнулся и взял меню. Мы замолчали, выбирая еду. Я поняла, что действительно хочу есть, и заказала себе горячее.

— По «Вместе» всё нормально? — спросил Тимофей, когда у нас приняли заказ.

— Да, всё в рабочем режиме. Ты и сам это знаешь не хуже меня, а организационных новостей пока нет. Я хотела просто увидеть тебя. Ты столько всего для проекта сделал, а мы даже за одним столом не сидели.

— Сейчас вообще можно не встречаться. Интернет, времена такие. То ли ещё будет!

— Можно, — сказала я, внимательно разглядывая его причёску. — Но мне захотелось.

Он кивнул, принимая объяснение. Положив меню, он спросил, довольны ли пользователи уже сделанными функциями. Я рассказала без цифр, которые пришлось бы проверять, и он сразу оживился. Уточнил пару вещей про профили, затем вернулся к мобильной версии. Обычный трёп о рабочих моментах, чтобы как-то завязать разговор.

Я слушала, опершись локтем о стол. Его вопросы были конкретными. На них можно было ответить, после чего разговор двигался дальше. Он не пытался выяснить, держусь ли я — после травмы головы, после потери родителей, и уговаривать поберечь себя. Я внезапно поймала себя на желании растянуть встречу.

— Мы сейчас всё больше и больше будем работу обсуждать, — подметила я.

— Уже начали.

— У меня талант. Пригласила человека поесть, устроила совещание.

— Я сам начал. Интересно вживую узнать про плоды моих трудов.

— Плоды… плодовитые. Охват расширяется, людям нравится.

Принесли еду. Я взяла вилку и наконец занялась ужином. Тимофей философствовал что-то про удобство нашего общения через аську. Я согласилась, хотя теперь уже понимала, что личной встречи мне не хватало. За короткими сообщениями сидел настоящий живой человек, который сейчас ел напротив и иногда не сразу находил ответ. Я слушала его и постепенно переставала думать о своих неприятностях.

Мы болтали о том, о сём. Даже перекинулись парой слов о новинках кино.

Перед уходом он спросил, надолго ли я приехала.

— На несколько дней. Думаю, примерно недели полторы. Немного дела, немного отдых.

— Интересное место ты выбрала для отдыха, но, зная тебя, я не удивляюсь. Зимой здесь с отдыхом своеобразно, Марин.

— Мне пока подходит кровать в гостинице. А там видно будет. В Новосибирске есть немало мест, которые стоит посетить.

Мы попрощались у выхода. Я не стала придумывать ему дополнительные задачи по случаю знакомства. Он вернётся к своей работе, а я уже завтра займусь тем, ради чего мысленно привезла два миллиона.

В банк я заехала первым делом, после того, как расположилась и встретилась Тимофеем. Ещё некоторое время назад благодаря собственным оборотам и замолвленному Ринатом за меня словечку я стала для них VIP-клиентом. Это было приятно хотя бы в таких мелочах: когда обычному человеку на выдачу крупной суммы пришлось бы ждать и объяснять, зачем ему столько наличных, мой запрос приняли почти без вопросов. Я заранее предупредила, какую сумму хочу снять, и попросила подготовить деньги в максимально короткий срок.

Деньги выдали быстро. Я пересчитала их прямо у операциониста, убрала в сумку и поехала дальше.

Нет.

Не в сумку. Я убрала деньги в неприметный магазинский пакет, который я до этого ещё приобрела и пошоркала для создания эффекта старины. Довольно практичный способ для переноски большой суммы денег при себе. Налётчик, тот, что хватает и убегает, скорее позарится на сумку, чем на какой-то потасканный пакет из условной «Восьмёрочки».

В букмекерской конторе мне пришлось повторить, на что именно я хочу поставить и сколько.

Я уже перебрала в голове несколько вариантов. У Пак Тхэ Хвана должно было быть три золотые медали, причём в разных заплывах и в разные дни — это да. Можно было разнести ставки по отдельным результатам и получить более предсказуемую схему. Но с точки зрения эффективности мне это не нравилось. Если уж я знаю итог, разумнее было взять самый маловероятный из вариантов, который одновременно давал лучший коэффициент.

Я выбрала наиболее безумный сценарий. Хехе.

Yeah girl, так сказать.

— На Пак Тхэ Хвана. Лучший спортсмен Азиатских игр и три золотые медали по итогам его выступления.

Сотрудник посмотрел в экран, потом на меня. На его лице читался покерфейс. Он ещё раз посмотрел на экран, потом на меня.

— Эмм… Такое нужно отдельно согласовывать.

— Согласуйте.

Я устроилась на стуле. Сумку и пакет держала на коленях. Сотрудник отошёл разговаривать, и у меня появилось время оглядеться. Ничего особенно привлекательного в букмекерских помещениях я по-прежнему не находила. Несколько человек смотрели результаты, кто-то заполнял бумажку, кто-то спорил о коэффициентах. Фонило пивом и сигаретами. Здесь оставить деньги было прощё простого, главное — поверь в сочную рекламу и приди.

Мне же эта прокуренная обстановка могла не нравиться сколько угодно… Достаточно было получить нужную ставку.

Сотрудник вернулся и уточнил сумму. Я назвала её ещё раз. Он убрал руку с мыши и повернулся ко мне.

Два миллиона звучали убедительно. В других обстоятельствах мне бы понравился эффект. Сейчас хотелось закончить. Я уже представляла возвращение домой и новую строчку в своих расчётах. Представляла себя Скруджем Макдаком, радостно ныряющим в гору золота. Приятно было заранее знать, что она, эта новая строчка, там появится.

— Нужно подождать, — сказал он.

— Хорошо. Я подожду.

Пришлось посидеть ещё. Я достала телефон, увидела сообщение от Олеси про кошку. Алиса поела и проверила сумку подруги. Всё шло хорошо.

Когда заявку согласовали, я попросила показать условия. Прочитала имя пловца, затем весь текст ещё раз. Требовалось одновременное выполнение обоих условий. Три золотые медали и признание лучшим спортсменом Игр. Если что-то расходилось, ставка проигрывала.

Я отдельно уточнила это вслух.

Сотрудник подтвердил и показал на запись. Своего рода забота о клиенте, который приносит слишком много денег на слишком странный прогноз.

— Всё правильно, — сказала я.

Никакого внутреннего подвига в эту минуту не происходило. Я просто знала результат. Статья вспоминалась с такой ясностью, что хотелось поскорее закончить формальности и пойти поесть. Будь у меня сомнения, я бы не приехала сюда с этой суммой. Кстати, я вспомнила и то, что его объявят как Most Valuable Player (MVP) пятнадцатого декабря. То есть, по идее мне тут нужно задержаться на две недели. Но это уже были детали, главное всё же, чтобы по медалям совпало.

Хотя…

В общем, сначала — медали.

Передавая деньги из затёртого пакета, всё же ощутила неприятное сжатие в животе. Посмотрела, как их пересчитывают, и отвела взгляд. Отдавать собственные два миллиона непросто даже под хорошую идею.

Но квартиру я оплачивала совсем недавно. Счета и взятки тоже. Переезд. Видимо, сам процесс уже надоел, и организм реагировал на очередное расставание с деньгами без учёта перспектив.

Я забрала документ о ставке, проверила сумму. После этого убрала его отдельно, чтобы не затерялся среди остальных бумаг.

На улице стало легче дышать. Я остановилась возле выхода и закуталась потеплее. Всё, дальше моё присутствие ничего не меняло. Корейскому пловцу оставалось проплыть свои дистанции, а мне спокойно дождаться результата. И потом мы вместе с ним будем очень радоваться.

Да?

Да по-любому!

Почему-то я ещё немного постояла на месте, прежде чем пошла неторопливо искать машину.

Воскресенье. Пак Тхэ Хван выиграл первое золото, и у меня заметно отпустило плечи. Я даже засмеялась над собой. Сама же знала, чем всё закончится, а сидела здесь с напряжённой спиной, будто от моего состояния зависел результат заплыва.

Оставшиеся медали должны были появиться позже — пятое и седьмое. В первой жизни я писала итоговый материал, отдельные дни, их насыщенность событиями запомнила хуже. Это было вполне объяснимо. Имя и общий результат нужны для статьи, расписание после публикации можно забыть. Тем более прошло уже немало времени. Я помнила картину целиком, а детали внутри неё постепенно стирались… Но именно по нему дни я помнила.

Я заказала еду и принялась за работу. Получалось быстрее, чем дома. В одном тексте заметила неудачную формулировку, исправила и сразу объяснила Олесе, почему её лучше убрать. Подруга ответила, что я ожила.

«Высыпаюсь», — написала я.

Отчасти правда. Я действительно спала здесь дольше. Теперь ещё и первый результат подтвердился. Можно было позволить себе некоторое удовлетворение, раз уж за него заранее отдано столько денег. Первые несколько часов я вообще старалась не думать о том, сколько именно.

Олеся позвонила вечером с рабочего. Спросила, когда меня ждать, и рассказала, что кошка уже узнаёт её шаги.

— Скоро. Значит, подходишь на должность котодруга, — сказала я.

— Она меня к миске ведёт сразу после входа, хахаха! Навострив усики. Такая милая и забавная.

— Это инструктаж, хех.

— Тебе самой как там?

Я посмотрела на экран ноутбука. В открытой странице стояло имя пловца. Пока всё было нормально.

— Лучше. Я ещё немного побуду.

— Хорошо. Только с бабушкой созвонись, не забудь. Уверена, она будет рада тебя услышать и что с тобой всё в порядке.

Мне стало неловко. Отвечая на рабочие сообщения, я опять решила, что близкие могут подождать. Всего на час. Потом ещё на час. А потом наступал вечер, и разговор уже переносился на следующий день.

— Ага. Ты права, Олеся. Сейчас позвоню.

Бабушка хотела знать, тепло ли у меня в гостинице. Сашка спросил, когда приеду. Я ответила обоим, затем посидела с телефоном в руке. Нужно было перестать откладывать такие разговоры до «вечера». «Вечером» всегда находилось ещё что-нибудь. А потом… потом ты узнаешь, что отца и матери у тебя больше нет. Вот и дооткладывалась «на вечер».

Перед сном пятого я проверила результаты снова. На этот раз золотая медаль оказалась у другого спортсмена.

Я нахмурилась и приблизила экран. Возможно, открыла не ту дистанцию. Перечитала заголовок, затем саму таблицу. Пак Тхэ Хван в ней присутствовал, только на нужном месте стояло другое имя.

По шее пошёл неприятный жар. Я сняла кофту и положила рядом. Первой мыслью была ошибка на сайте. Такое случается, особенно когда новости торопятся выпустить. В первые минуты после соревнований информация вообще могла обновляться несколько раз.

На другой странице результат повторялся.

Я немного посидела, постукивая ногтем по краю ноутбука. Значит, перепутала порядок. Погоди. Не третье, пятое и седьмое что ли? Хмм…

В моей памяти остались итоговые медали. Могла же я забыть, на каких дистанциях он победил?

Нууу…

Наверное, могла. Это вполне нормальное объяснение. Столько лет уже прошло. Да и не факт, что при переносе из одного тела в другое память перенеслась идеально. И вообще, меня по голове сильно ударяли тут…

Я проверила, что ему ещё предстоит плыть. Времени хватало, соревнования продолжались. Ничего окончательного пока не произошло. После этого закрыла браузер и пошла чистить зубы. Во рту оставался неприятный привкус сушеной рыбы, хотя ела я совсем обычную еду. Странно.

Ложась, включила ноутбук ещё раз. Хотелось убедиться, что на странице по-прежнему речь про эти Игры. В заголовке всё совпадало, ошибку я так и не нашла.

Я выключила свет и долго не могла устроить голову на подушке. Постоянно вспоминала текст статьи, пыталась пройти его мысленно от начала. Лучше всего помнила абзац о лучшем спортсмене и трёх золотых медалях. Даже сейчас могла бы его написать почти без правок.

Значит, всё ещё должно сойтись.

Когда его выступление закончилось с одним золотом, я сначала решила, что читаю промежуточный итог.

Встала с кровати, придвинула стул к столу. Проверила дату публикации, затем фамилию. Открыла результаты отдельно и прошлась по ним ещё раз.

У меня начали мерзнуть пальцы. Я засунула ступни поглубже в гостиничные тапочки и продолжила проверять. Можно было найти ещё один источник. Вдруг все перепечатали ошибку друг у друга, что в новостях совсем не редкость.

Результаты отдельных заплывов совпадали с итогом. Я проверила их до конца, у него действительно оставалось одно золото.

Одно.

Золото.

Одно золото! Не три, не два, а одно, мать его!

Я отодвинулась от стола. Стул скрипнул, когда я перенесла на него вес. Я вздрогнула и отняла руки от стола. Несколько секунд смотрела на собственные руки. Пальцы лежали на коленях и мелко дрожали.

— Какого хрена тут происходит… — раздражённо сказала я.

Совпадение выглядело аккуратным. Депутат Дегтярёв, про которого я… да, кстати, что-то такое припоминаю. Про которого знал только из газет и по фамилии рядом с Вершининой, вдруг вспомнил о камерах ровно после того, как в городе сбили дочь Макеева. Но я устал подозрительно относиться к аккуратным совпадениям. Иногда кто-то наверху просто решает, что хватит, и это тоже случается. А, может… например, он хорошо знаком с Аркадием и проникся его историей настолько, что решил пинка дать всем, кто стоял на пути у этой идеи

— А компетенции, — сказал я, — проверяйте сколько нужно. Мне скрывать нечего. Сети, серверы, хранение данных. Камерами именно как системой я не занимался, врать не буду. Но разберусь. Определённо.

— Это как раз то, что Олег Владимирович хотел услышать, — сказал Сергей Алексеевич, и мне показалось, что он улыбнулся. — Люди, которые говорят «разберусь», у нас в дефиците. В основном говорят «да сделаем», а потом не делают. Значит, понедельник, одиннадцать?

— Буду.

— Отлично. Спасибо что не отказали, Артём Сергеевич. Мы закажем на проходной пропуск на ваше имя. Паспорт не забудьте.

— Не забуду. И вам спасибо за предложение.

— Всего доброго.

Он положил трубку. Я подержал телефон ещё секунду и убрал в карман.

За стеной Виолетта с кем-то мягко и деловито разговаривала по телефону. В техническом отделе громко засмеялись, скорее всего Кэт, судя по голосу. Кит прошёл мимо, заглянул, увидел моё лицо и двинулся дальше, ничего не спросив. В компании шёл нормальный рабочий день. Люди занимались своими делами, звонили клиентам, спорили о каких-то мелочах, смеялись. Обычная жизнь продолжалась, пока моя всё больше напоминала отдельную папку с пометкой «не закрывать».

Да уж… Но, что главное — дополнительный приток денег для моих целей как раз очень кстати.

Я взял куртку и поехал. Остальное могло подождать.

Перед звонком помощника депутата Дегтярёва, кстати, я набрал Аркадия.

— Мы можем сегодня встретиться?

— Что у тебя?

— Вы не поверите. Но у меня то, что очень сильно поможет в расследовании по поводу наезда на Лену и то, что для вас прольёт свет на случившееся. Это не телефонный разговор, и это архиважно, чтобы передать вам. Потому что у вас есть возможности, которых нет у меня. В общем, нужно показать и поговорить.

В трубке стало тихо. Я услышал, как Аркадий выдохнул.

— Я понял, Артём. Через часа полтора у речного. На парковке.

— Буду.

Он отключился. Я подготовил флешку и распечатки снимков сообщений с телефона Юры (по отдельности, крупно), фотографии Зыкова «в неглиже». Положил это в белый плотный конверт, а конверт — во внутренний карман.

На парковке у речного я сначала проехал мимо удобного места. Заметил машину Аркадия, притормозил и вернулся. Он опустил стекло, показал рукой, куда встать.

Я подъехал водительской стороной к нему. Между дверями осталось достаточно места, чтобы можно было передать секретные данные. Дождь мешался со снегом, мокрые хлопья таяли на стекле и оставляли на нём мутные разводы. Когда я открыл окно, холод сразу добрался до левой щеки.

— Привет, — сказал Аркадий. — Рассказывай, показывай, что у тебя есть.

Я протянул конверт через промежуток между машинами. Он взял его обеими руками, убрал в салон и включил свет. Внутри машины стало светлее, и первый лист с моими пометками из разговора с Юрой лёг на его колени. Пока он доставал содержимое, я объяснил про Юру.

— Парень из компании Кирилла Иванова, зовут Юра. Получил от него сообщения в вечер наезда. Долго боялся прийти, потом сам со мной связался. Говорит, что совесть его замучила от того, что он трусливо молчал.

Аркадий уже всматривался в информацию. Я увидел, как у него дёрнулся мизинец на краю листа, и замолчал.

Он придвинул снимок ближе… Прочитал, посмотрел дальше. На секунду закрыл глаза, затем снова опустил взгляд. Лицо у него почти не изменилось, только взгляд стал тяжелее.

Мне захотелось что-нибудь сказать. Хотя бы заранее предупредить про фразу «бухой и обкуренный», про «отца, который разрулит», про «прикол». Но я не знал, что тут наиболее подходящее можно добавить… и только сжал руль.

Сырой воздух лез в рукав. Я подтянул локоть и продолжил ждать. Где-то неподалеку проехал автомобиль, шины прошуршали по мокрому асфальту. Аркадий листал дальше, не торопясь.

— С телефона снимал? — спросил Аркадий.

— Да. Сам. Юра показал переписку, я сфотографировал.

— Сам телефон у него?

— У него. Парень понимает, что может потребоваться подтвердить источник. Я ему строго-настрого сказал сохранять переписку.

Аркадий ещё раз посмотрел на время сообщений. Я рассказал, как проходила встреча. Что Юра говорил, когда пришёл. Чего боялся. Что именно показал. Всё как есть.

Он слушал, изредка уточняя. Ни разу не перебил, чтобы начать ругаться от увиденного, хотя по его лицу уже было видно, сколько усилий это требует.

Потом дошёл до снимков Зыкова.

— Это что?

— По следователю. Там запись есть, сейчас включу у себя на ноутбуке. А копия — у вас на флешке. Сначала объясню, откуда взялось.

Он повернул фотографию к свету. Несколько секунд смотрел, затем поднял голову. Потом взял другую. Я пересказал разговор с Саней Суркиновым, упомянул, что тот пришёл через Филю. Про девушку сказал лишь необходимое. Она согласилась рассказать о клиенте и передать снимки.

— Это точно он?

— Да, точно. Ну и на снимки приглядитесь сами.

Аркадий снова вгляделся в одну фотографию. Поджал губы и взял вторую. На ней лицо было видно лучше, и он задержался на ней дольше.

Я достал ноутбук, открыл файл, передал через окно Аркадию. Он включил.

— Голос девушки я изменил, — сказал я. — Для её безопасности. Содержание полностью оставил, ничего не резал, оригинал хранится отдельно.

Он коротко кивнул.

Аркадий прибавил звук и сосредоточенно слушал…

Я уже смотрел на него. Он почти не двигался. Только подбирал пальцами край фотографии рядом под рукой, когда слышал знакомую фамилию. Один раз едва заметно качнул головой, будто услышал подтверждение тому, о чём давно подозревал.

Девушка дошла до просьбы не торопиться с делом, которую озвучил любитель кофе с коньяком. У меня напряглись скулы.

Запись закончилась. Между нами повисла тишина. Аркадий молчал секунд двадцать, и я тоже не пытался начать разговор.

Потом он выдохнул сквозь зубы.

— Вот же пи*арасы!

Я опустил глаза на руль. Одобрительно кивать после такого показалось дурацким. Возражать мне тоже было нечего.

— Не то, чтобы для меня это было каким-то нереальным сюрпризом, Артём. О чём-то таком я и сам догадывался, не считая… кхм… увлечения мента. Но одно дело догадываться, и совсем другое дело — увидеть и услышать всё воочию!

Аркадий сложил листы со снимками и пометками в конверт с флешкой и передал мне обратно ноутбук. Руки двигались плохо, пальцы успели озябнуть. Я потер их друг о друга и на несколько секунд спрятал ладони между коленями, прибавив мощность печки, пока Аркадий размышлял.

— Переписку будем передавать официально, — сказал он. — Адвокату отдадим, заявление подготовим. Пусть смотрят, как правильно всё оформить.

— Согласен. Тут источник известен, скрывать его от своих юристов бессмысленно.

— Сам я снимки эсэмэсок никому раскидывать не стану. Сначала поговорю с адвокатом.

Я кивнул. В этом мы сразу сошлись. Очень не хотелось после всей работы узнать, что по городу уже ходит картинка, а Юра сидит дома под кроватью и думает, зачем вообще решился встретиться со мной. Сначала встретился со мной, а следом — придётся встретиться с лопатой, землёй и лесом? Одно дело — передать материалы тем, кто должен с ними работать, и совсем другое — устроить из испуганного парня публичный источник. Это, скорее всего, в прессу и так просочится потом. И последствия для Ивановых будут ещё более катастрофические. Но наше дело — передать профессионалам.

Отец Лены положил ладонь на конверт.

— А Зыкова «отправим» в город. Начнём с этого, как его… «Медиа72»! Они очень популярные сейчас в сети. Дальше другие крупные редакции. В печатные тоже уйдёт.

У меня внутри неприятно стянулось. Я и сам понимал, для чего взял эти фотографии, но услышать готовое решение было непросто. Пока материал лежал у меня на ноутбуке, он оставался инструментом. Сейчас Аркадий уже превращал его в публичную историю. Хотя я и понимал, что никакой пощады тут быть не может. Неприятно стянулось… я бы сказал, не от сомнений, а о предвкушения.

— Анонимно?

— Разумеется. Организую, дам поручение. Копии снимков и записи, без имен, фамилий, прозвищ. То есть, без упоминания тебя, Сани того и девушки.

Я посмотрел на мокрое стекло перед собой. Вершинина получит материалы на Зыкова. После всего, что у нас происходило, мне предстояло косвенно участвовать ещё и в снабжении её редакции сочным компроматом.

По ходу, жизнь решила проверить, насколько у меня хорошо с разделением задач. Вопрос Лены я уже разобрал отдельно. Оснований приплетать туда Вершинину не осталось. А редакция у неё действительно умела поднимать шум. Пусть паскуда в юбке, наконец, сделает что-то полезное в мою сторону. Она точно не сможет пройти мимо такого материала! Уж если она умудряется филигранно и виртуозно высасывать из пальца статью про спам на моём канале, который сама же и устроила, то тут… не завидую я Зыкову.

— Пусть в редакции сами решают, что публиковать и в каком виде, с какой подачей, — сказал я.

— Поэтому я и разделил. Юрист займётся перепиской. А здесь будет публичная история про подполковника.

— Да-да. План эффективный.

Я провёл большим пальцем по шву руля. Требовалось ещё раз акцентировать внимание на одной важной детали, до того как он начнёт звонить своим людям.

— Только девушку не тревожить. Ни при каких обстоятельствах. Она уже помогла, искать её и устраивать дополнительные разговоры я не хочу.

Аркадий посмотрел на меня внимательнее.

— Имя её тебе известно, кстати?

— Представляется Анжелой. Саня мне сказал только это, когда я задал вопрос.

— Ладно, в принципе, оно и не потребуется. Это же не для суда. Слив компромата — народный суд, там плевать, кто девушка. Смотреть будут на служителя закона, человека в погонах. Остальное её пусть не касается. Там всё довольно убедительно — фото и рассказ в дополнение. А там уже как снежный ком. Скорее всего найдутся и другие люди, в отношении кого Зыков проявлял служебную халатность. Одно потянет другое. К тому же и по факту самой публикации — журналисты могут многое ради рейтингов, «правды и справедливости». Уверен, им не составит труда подтвердить всю эту информацию перед публикацией, чтобы самим не влипнуть. Мы им дадим инструмент. А они уже знают, как такими инструментами распоряжаться грамотно.

От его уверенности мне стало немного спокойнее. Голос я изменил, имя Анжелы договорились не афишировать. Самое разумное, что мог сделать сейчас, это ещё раз обозначить границу, что мы девушку не трогаем и по инстанциям не таскаем.

Я уже видел в своём многолетнем и многогранном жизненном опыте, как легко подобная история могла выйти из-под контроля. Сначала кто-то звонит человеку просто «уточнить обстоятельства». Потом появляется второй звонок, потом просьба приехать, потом начинаются вопросы, на которые человек вообще не обязан отвечать. А Анжела и так сделала больше, чем должна была. Она дала информацию и разрешила использовать снимки. На этом её участие заканчивалось. Единственное… Зыков вполне мог не помнить что он говорил под таблетками. Но если он ходил за специфическими услугами исключительно к Анжеле во всей Тюмени, то он может сразу понять, кто сделал и слил компромат и затаить личную обиду.

И на такой случай у них есть свои спортики и влиятельная крыша.

Хмм…

Мыслей много в голове, но лучше не перегружать свою голову ненужной информацией. Самое главное для нас с Аркадием — добиться справедливости для Лены!

— Вот и отлично. И Юру трогать только по необходимости. Если по закону понадобится свидетельствовать, чтобы материалы приняли и проверили.

Аркадий придвинулся к окну.

— По Юре посмотрим по ситуации. Там адвокат скажет как нужно. Я же понимаю, зачем он пришёл — услышал тебя. Злиться мне на него незачем. Без него мы бы вряд ли узнали подноготную. И он к наезду на Лену не имеет никакого отношения. Малодушный? Да. Но, всё же он постарался исправить свою ошибку.

Я выдохнул и опустил плечи. Видимо, всё это время сидел почти вытянувшись. Будто находился у начальства с объяснительной про опоздание на работу на пять минут.

— Благодарю.

Аркадий продолжал меня разглядывать. Я уже начал думать, что забыл что-то передать, когда он заговорил.

— Ты определённо умён. Думаешь на несколько шагов вперёд. Был бы работником по найму, предложил бы тебе солидную руководящую должность у себя в компании.

У меня потеплели щёки. Я машинально почесал одну и чуть усмехнулся.

— Спасибо за такую высокую оценку, но да, я не на найме. Со своей компанией пытаюсь справиться. Мне по душе своё дело.

— И успешно справляешься со своим делом, судя по всему. Репутация о тебе в городе крепчает положительными отзывами.

— Спасибо на добром слове.

Он немного улыбнулся, но его улыбка сразу пропала, когда взгляд снова опустился на конверт. Несколько секунд мы просто сидели, и я уже решил, что разговор закончился.

— Какого хрена тут происходит… — раздражённо сказала я.

В комнате никто не ответил. Я сама слышала, насколько глупо прозвучал вопрос, и всё равно повторила его про себя. Словно от повторения ситуация могла стать понятнее или хотя бы перестать быть такой нелепой.

Потом достала документ о ставке. Условия были написаны понятно. Никакой возможности прочитать их удобнее для себя я не нашла. Он должен был получить три золотые медали. У него по факту же оставалась одна, и дальнейший выбор лучшего спортсмена уже ничего не менял для моих денег.

Я ещё раз перечитала строчку. Потом следующую. Потом вернулась к первой.

Нет. Всё правильно.

Я положила бумагу на стол и разгладила угол.

Два миллиона ушли.

Твою ж мать!!! Два миллиона!! Как у лудоманки позорной!!! Как у наитупейшего фиша покерного!!!

У меня затряслись руки и ноги. Я вцепилась пальцами в край стола, но это почему-то не помогло. Наоборот, стало ещё противнее от собственной беспомощности. Я могла разобраться с договором на сотни тысяч, просчитать рекламную кампанию, проверить цифры в отчёте, заметить чужую ошибку в тексте статьи. А здесь сама отдала два миллиона, потому что была уверена, что помню будущее. И мало того, что помню, так ещё оно и обязано повториться.

Как и любой мужчина, который обязан!!! Блин!

До этого деньги исчезали хотя бы в понятном направлении! Например, квартира, за которую заплатила. Я видела бабушку на новой кухне и Сашкины вещи в комнате. Даже неприятные расходы на оформление можно было связать с законченным делом.

За сегодняшние два миллиона мне досталась эта бумажка.

Я снова посмотрела на неё, будто могла обнаружить мелким шрифтом какую-нибудь лазейку. Ничего. Обычная ставка, обычные условия, обычный проигрыш.

Я поднесла ладонь ко рту и стиснула зубы. Очень хотелось заплакать, но слёзы не шли. Только мутило, и за глазами начинала пульсировать знакомая боль.

Чёрт. Надо было закрыть ноутбук.

Я закрыла, потом почти сразу открыла обратно. Внутри оставалась дурацкая надежда, что за эти секунды что-нибудь исправили. Может, результат изменился. Может, я неправильно прочитала данные. Может, где-то появилось чудесным образом что-то, что позволило бы вернуть мне мои деньги. Например, только что вышедшее интервью, где шейх Ахмад Аль-Фахад Аль-Сабах сообщит: «Ладно, это была шутка. Розыгрыш. На самом деле Пак Тхэ Хван выиграл три золотые медали».

Ага. Бред.

На экране ничего не изменилось.

Вот теперь я действительно выглядела идиоткой. Приехала восстанавливать запас, привезла чужому дяде два миллиона. Ещё гостиницу оплатила, чтобы расставаться с ними в более удобных условиях.

Я откинулась на спинку кровати и закрыла глаза. Два миллиона. Я несколько раз мысленно произнесла эту сумму, и от этого становилось только хуже. Она уже не выглядела абстрактным числом. За неё можно было купить ещё одну хорошую квартиру бабушке. Можно было оставить деньги в резерве для биткоина. Можно было просто ничего не делать и чувствовать себя значительно спокойнее.

Самое неприятное заключалось в памяти. Я всё ещё знала, что в моей жизни он выиграл три золота. Могла вспомнить работу над статьёй, свои замечания к тексту. Могла почти увидеть тот результат так же ясно, как другие события прошлого.

Только здесь моя статья ничего не подтверждала. Она осталась в другой жизни. Я уже знала, что этот мир способен отличаться, и всё равно принесла букмекеру деньги с полной уверенностью.

О чём именно я думала?

О том, как приятно будет вернуть потраченное. Ещё о том, что мне давно пора получить хоть что-нибудь хорошее. Видимо, где-то по пути я успела решить, что мир обязан учитывать последние обстоятельства моей биографии…

Он их не учёл. Не компенсировал.

И от этой мысли почему-то стало особенно мерзко. Не потому, что мир оказался несправедливым. Это как раз было ожидаемо. А потому, что я сама на несколько минут поверила в обратное.

Я сходила в ванную и умылась. Вода стекала с подбородка на футболку, но переодеваться сразу не захотелось. Вернулась, села на кровать и посмотрела на ноутбук.

Два миллиона.

Я представила их снова не цифрой, а пачками денег, счетами, возможностями, которые только что сама закрыла перед собой.

И…

Расплакалась.

Нет, даже разрыдалась с криком, уткнувшись в подушку…

Можно было поставить ещё. Чтобы отыграться.

Мысль появилась быстро и принесла почти физическое облегчение. Не повезло один раз. Бывает. Результат же оказался другим, а значит, надо просто не повторять ошибку. Найти другой знакомый результат, выбрать что-нибудь попроще. Вернуть хотя бы часть потери, чтобы домой приехать с менее отвратительным ощущением. А там уже остановиться.

Я же смогу, я знаю! Ведь смогла же в прошлом году!

Блин…

Именно так, наверное, и начинается вся эта дрянь. Проигрыш хочется воспринимать не как окончательную потерю, а как временный минус, который можно закрыть следующей ставкой. В голове сразу появляется удобное «зато». Зато следующая зайдёт. Зато я знаю ещё несколько результатов. Зато сейчас выберу осторожнее. Деньги ведь никуда не делись окончательно — они просто пока у другого человека.

Я потянулась к ноутбуку и… остановилась.

Первую ставку я считала настолько надёжной, что ради неё уехала из города. Теперь собиралась искать новую за вечер, с больной головой. Мой финансовый гений развивался стремительно. Скоро можно будет брать плату за возможность посмотреть на меня через решётку в зоопарке.

Я убрала ноутбук подальше. Документ о ставке положила к остальным бумагам и занялась возвращением домой.

Перед отъездом… хмм… всё-таки зашла к букмекеру. Мне требовалось услышать результат расчёта, хотя условия я уже почти выучила. По дороге представляла, что сейчас укажу на какое-нибудь упущение, и мне вернут деньги, попросят прощения, подарят сверху литровую банку чёрной икры в качестве компенсации морального ущерба. Оснований для этого не находилось, но воображению они особенно не мешали. Оно услужливо подсовывало варианты: неправильно трактовали условие, не учли какое-нибудь обстоятельство, появилась ошибка в системе. Я прекрасно понимала, насколько это нелепо, и всё равно перебирала эти варианты один за другим.

Сотрудник взял бумагу и посмотрел ставку в компьютере.

— Не прошла. Условие по золотым медалям не выполнено. Ваша ставка изначально была запредельно рисковая. Но вы решили её сделать. Это ваше решение, ваша личная ответственность, Марина.

У меня дёрнулась щека. Я прижала язык к зубам, пытаясь остановить это движение. Вот теперь всё было сказано вслух. Хотелось хотя бы возразить, заставить его объяснять подольше. Не потому, что он мог сказать что-то новое, а просто потому, что пока он говорил, разговор ещё продолжался, а значит, окончательного конца как будто не было.

— Да, но… до конца Игр ещё есть время, — произнесла я.

Он показал условия. Выступления пловца, от которых зависело количество золотых медалей, закончились. Сотрудник говорил без раздражения, и зацепиться даже за тон у меня не получилось.

Я сама это знала. Ещё в гостинице проверила. Сейчас зачем-то заставляла постороннего человека подтверждать очевидное.

— Понятно, — сказала я, вздохнув.

Он вернул бумагу. Я взяла её и несколько секунд не могла сообразить, куда убрать. Сумка висела на плече, замок находился под рукой. Оставалось открыть сумку и положить бумагу внутрь. Сложность явно превышала мои сегодняшние способности.

Кое-как смогла.

Рядом кто-то спрашивал про другие ставки. Я невольно прислушалась. Человек выбирал исход, уточнял условия и явно рассчитывал получить деньги. Ещё недавно я стояла здесь с таким же намерением, только считала себя значительно осведомлённее окружающих.

Уверенности у меня было на целую отдельную кассу.

Я поймала себя на том, что слушаю его слишком внимательно. На секунду мелькнула прежняя мысль: можно же найти что-нибудь надёжное. Не такое крупное. Просто вернуть хотя бы немного…

Ну совсем немного…

Ну хотя бы «маленечко», как говорят малограмотные люди…

Но я сразу же оборвала эту мысль. Нет!

Я застегнула сумку и вышла, не дожидаясь окончания чужого разговора. У двери пришлось посторониться, пропуская нового посетителя. Он придержал створку, я поблагодарила и вдруг почувствовала, что сейчас всё-таки заплачу снова.

Дошла до угла здания. Там достала платок, высморкалась. На морозце сразу защипало кожу возле носа.

Мне было стыдно и жалко денег. Ещё страшно от мысли, что я больше не могу считать собственную память достаточной гарантией. Раньше она казалась мне почти читерством. Я знала то, чего не знали остальные, и могла использовать это знание. Теперь выяснилось, что память тоже может подставить. Вернее, не память, как таковая, а то, что эта реальность была похожа не на сто процентов на мою оригинальную…

Если сейчас начну перечислять будущие покупки, ради которых собирала запас, станет совсем плохо. Потому что… надеюсь в них всё выстрелит, как и планируется. Ну куда мы без американского ипотечного пузыря? Я проверяла новости в этой реальности, вчитывалась — признаки есть. Ну куда мы все без Сатоши Накамото? Явных признаков пока никаких нет, но в целом вроде как развивается криптография, распределённые сети, b-money Вэя Дая и вся эта история с электронными деньгами и proof-of-work. Насколько я успела поверхностно понять по информации из открытых источников. До биткоина ещё далеко, но необходимые кирпичики уже появляются

Я убрала платок. До гостиницы нужно было доехать, забрать вещи и закончить эту чёртову поездку. С меня хватит.

Позвонила Тимофею, сказала, что будем оставаться на связи, я уезжаю.

В офисе Олеся отдала ключи и на секунду задержала мою руку.

— Марин, ты там вообще спала?

— Спала. Было дело.

— А выглядишь хуже, словно сутками не спала всё это время.

Я с трудом улыбнулась.

— Видимо, Новосибирск мне не подошёл.

Она не улыбнулась в ответ. Я поняла, что сейчас начнутся вопросы, и первой заговорила про кошку. Олеся рассказала как там мой дом за время отсутствия, потом всё-таки спросила, что случилось.

— Устала. Поездка не помогла, бывает. Надеюсь, постепенно приду в равновесное состояние.

Дома Алиса подбежала к двери и начала тереться о сумку. Я села на корточки прямо в коридоре, погладила её. Подниматься не хотелось. Можно было остаться здесь ещё на минуту, пока никто не видел. Кошка мурлыкала и бодалась головой о ладонь, совершенно не интересуясь моими финансовыми катастрофами.

В конце концов ноги затекли, и я встала.

Потом пришлось снова открыть мои расчёты. Нерадостные расчёты. Сумма на экране уменьшилась. Я внесла потерю и долго смотрела на остаток. Потом начала анализировать ближайшие поступления.

Реклама в «Медиа72» и «Вместе» продолжала приносить доход. Арендаторы платили за квартиры исправно. За колонки и заметки я тоже могла получать деньги. Всё это занимало время, зато я понимала, что нужно делать самой. Деньги не возникали из воздуха, зато теперь хотя бы было понятно, откуда они должны прийти.

Следовало откладывать свободные с каждого поступления, стопудово. Сначала закрывать обязательные расходы, затем убирать остаток в запас. С покупками для себя пока можно подождать. Игр в восстановление капитала за несколько дней мне хватило. Повторять этот опыт я не собиралась, даже если мозг время от времени услужливо подсовывал мысль, что можно было бы рискнуть небольшой суммой.

Небольшой суммой.

Я остановилась на этой мысли и усмехнулась.

Нет. Я уже слышала, как это начинается.

Есть способы эффективнее, как поднять денег!

Я открыла список заказанных текстов и прикинула, что смогу закончить быстрее. В дополнение к той моей колонке. Бралась иногда, если тема была интересна и овчинка стоила выделки. В одном материале оставалось перепроверить формулировки, другой требовал ещё посидеть над началом. Раньше я бы отложила их ради более крупной задачи. Или отказалась бы. Теперь небольшие поступления тоже пришлось учитывать всерьёз. Десять тысяч здесь, пятнадцать там — по отдельности смешно, вместе уже получалась сумма, которую можно было отправить в запас.

Я потёрла лоб и придвинула расчёты ближе, продолжив свои размышления. Скорее бы уже крипта пришла. Вот где реальные бабки, а не эти ваши ставки на два миллиона деревянных. А там и развитие моего «Вместе» выйдет на совершенно иной уровень — выведу.

Цифры выглядели хуже, чем до поездки в Новосибирск, зато теперь хотя бы были настоящими.

Бабушкины деньги за дом оставались у бабушки, я не включала их в мои расчёты. Несмотря на мои вложения в их новую жизнь в Тюмени. Пусть спит спокойнее, зная, что у неё есть собственный запас.

Я закрыла расчёты и поиграла с Алисой. Хватит голову перегревать.

На кухне я поставила чайник и достала ресторанную еду. Разогрела в микроволновке. Пока грелось, позвонила бабушке. Сказала снова, что вернулась (до этого сообщала лишь в сообщении), спросила про Сашку. Она позвала его к телефону, и я услышала, как брат идёт из своей комнаты.

После разговора с родственниками стало немного спокойнее. После еды я вернулась к одному из заказанных текстов. Его нужно было закончить скорее. За него заплатят, эти деньги я сразу отложу.

Время накоплений без транжирства!

Я посмотрел на часы. Прошла примерно минута. Зря посмотрел, потому что тут же захотелось сказать, чтобы её укладывали. Пришлось напомнить себе, кто здесь понимает, что и как нужно делать.

Она снова нашла меня глазами.

— Получается?

— Ну да. Ты уже сидишь.

Я постарался улыбнуться нормально, без натянутой бодрости. Получилось, наверное, не очень. Лена прикрыла глаза, потом снова открыла. У неё дрожали губы, и я видел, с каким трудом она удерживает голову.

— Ещё чуть-чуть, — сказала ласковым тоном одна из женщин.

Лена выдержала около трёх минут, после чего ей помогли лечь обратно. Я следил за каждым движением, боясь, что от него станет больнее, и едва дождался, когда всё закончилось.

Она лежала с закрытыми глазами. Подушка под щекой немного смялась. Мне хотелось поправить подушку. Сидеть рядом без дела было мучительно, приходилось сдерживаться. Я дождался, когда женщины сами закончат и отойдут, потом спросил, можно ли сесть рядом.

Мне кивнули.

Некоторое время я просто сидел. Лена дышала через приоткрытый рот, на разговор её пока не хватало. Я положил руку возле её пальцев, чтобы она сама могла взять, если захочет.

Эта хрупкая, но такая сильная девушка приоткрыла глаза и коснулась моей руки.

— Ну как?

— Я бы сегодня на твоём месте больше ничего не делал.

Уголок её рта немного приподнялся.

— А у меня планов полно.

— Переносим. Я тоже так делаю, когда начальство не видит. Хахаха!

— Смешно. Ты так-то сам начальство.

— Поэтому обычно всё удаётся согласовать.

Она слабо сжала мои пальцы. Я хотел продолжить шутку, но заметил, что ей даже улыбаться трудно, и замолчал.

Перед глазами снова возник тот белый конверт у речного.

Хотя…

Нет, конверт разве что на секунду промелькнул в мыслях. А возникло у меня перед глазами иное. Мысль о том, до чего же врачи, медперсонал, бывают разными, хотя ведь все приносят врачебную клятву, основанную на традиции клятвы Гиппократа.

Вот пришёл медперсонал сейчас, кружили над Леной, как заботливые львицы, помогали ей в процессе реабилитации. И так ласково, так душевно… так трогательно всё это выглядело. Что было ещё одной причиной для того, чтобы моё сердце сжималось от увиденного.

Но ведь бывает и… мягко говоря, совсем по-другому.

И вот сейчас как раз мне вспомнился такой случай, который «по-другому». Из прошлой жизни. Смотрел где-то в новостях. Не в России дело было и вроде как в десятых…

Парень, случайно записал на телефон свою операцию — голосами. А потом, когда он это обнаружил, от услышанного он выпал в полнейший осадок. Дело в том, что во время подготовительных мероприятий он включил диктофон на телефоне, чтобы записать рекомендации врача (женского пола) по послеоперационному уходу. Он её расспрашивал об этом. А потом то, да сё, да введение анестезии и телефон в итоге остался у пациента в брюках и оказался под операционным столом. Все про него забыли. Только вот включённый диктофон на телефоне не забыл сам про себя.

И, когда парень отключился, началась операция — пошла лютая жесть со стороны врача, которая проводила операцию. Она в разговоре с коллегами насмехалась над пациентом, что его тошнит от иглы во время использования капельницы. Она сказала, что после пяти минут разговора с ним перед операцией, ей захотелось «дать ему по роже, чтобы взбодрить». Она дико высмеивала его за то, что он окончил колледж, которые в давние времена был женским учебным заведением. Мол, что он «ненастоящий мужчина». Когда ассистентка заметила сыпь на его руке, врач велела избегать прикосновения к этой области потому что та может «подхватить сифак или типа того». Она называла его отсталым, она взахлёб высмеивала даже его… эмм… гениталии. И ещё более дикое то, что врач сказала с усмешкой, что выставит ему счёт и за лечение геморроя, несмотря на то, что у него его не было и это была чистой воды махинация.

И ещё она цинично заключила что-то вроде: «Людишки зациклены на своих болезнях. Им обязательно надо найти у себя какую-нибудь болячку, иначе они не успокоятся».

Парень не растерялся и пошёл с этой записью в суд, по результатам которого врача выгнали с работы и присудили выплатить компенсацию пациенту в размере полумиллиона долларов, если мне память не изменяет.

Справедливость восторжествовала.

Жуткая история. Одна из тех, кто врезается в память на всю жизнь.

Причём, опять эта токсичная фемповестка, опять «мужчина недостаточно настоящий».

Бррр…

Но тут, что я видел в больнице в отношении Лены, согревало мне душу. Она была в надёжных руках.

Конверт, конверт, конверт… Лене эти минуты обошлись гораздо дороже всей моей операции с компроматом.

Очень хотелось, чтобы я мог хоть чем-то поделиться. Силами, например. В этом теле их хватало, несмотря на усталость. Можно было бы спокойно отдать часть и посидеть потом тихо на стуле. Или просто взять на себя что-нибудь тяжёлое, что ей сейчас было нельзя. Но чтобы засчиталось в её выздоровлении.

Таких возможностей мне почему-то не выдали… Свою технику, мотоцикл я ещё мог починить, глядя на подсказки. Здесь оставалось держать Лену за руку и не мешать добрым, порядочным людям, которые умеют ей помогать. В этом ощущалась некая беспомощность.

Она уснула, пока я сидел рядом. Я осторожно высвободил пальцы и поправил рукав, за который она держалась. Потом ещё долго смотрел на ходунки возле кровати. Они стояли у стены, сложенные и пока ненужные. Скоро понадобятся. Надеюсь, очень скоро.

В какой-то момент Лена вернётся домой. Там тоже понадобится помощь, восстановление займёт время. Её родители сделают всё, что нужно, в этом я не сомневался. Но самому тоже хотелось взять на себя часть заботы. Хотя бы предложить, когда станет понятно, как всё организуют. Не лезть со своими решениями, не мешать, а просто сделать то, что могу.

Деньги для этого пригодятся. Они вообще редко мешают. Особенно когда речь идёт о вещах, которые нельзя решить одним звонком или хорошим настроением.

Я снова посмотрел на Лену. Она спала спокойно, дыхание было ровным. От этого становилось немного легче.

Деньги…

Про Кубок Дэвиса я услышал по дороге из больницы. В радиоэфире снова говорили о предстоящем финале в Москве. Россия принимала Аргентину. Я уже видел эти новости, только раньше пропускал их мимо. Сейчас за названием вдруг потянулось знакомое воспоминание.

Россия играет с Аргентиной. Итоговый счёт три-два, решающий матч забирает Сафин.

Я убавил звук, чтобы спокойно подумать, напрячь мозги и вспомнить. В финале всё должно было решиться в пяти матчах: сначала две одиночные встречи, потом парная, затем ещё две одиночные. То есть до последнего дня исход ещё мог быть любым. Но результат я знал. Знал и главное — в пятом матче Сафин обыграет Акасусо и принесёт России победное очко.

До начала оставалось всего-то чуть-чуть. Можно было вполне самолётом успеть в Москву, поставить и вернуться после финала третьего декабря. А четвёртого декабря к одиннадцати утра меня уже ждали в администрации, затягивать поездку нельзя. Если выехать сразу, времени хватало и на дорогу, и на сам финал.

При воспоминании о букмекерах в шее неприятно заныло, я размял её до хруста. Тагир обеспечил мне впечатлений надолго, другой опыт общения с этой публикой тоже не радовал. Но всё это осталось позади, очень давно. Я занимался компанией, жизнь двигалась дальше, у столичных букмекеров обо мне никто и ничего не слышал, а знание результата по-прежнему находилось у меня в голове.

Хотелось использовать его ещё раз.

Я выключил радио и некоторое время просто сидел, глядя через лобовое стекло. Сама мысль казалась слишком простой. Я знаю результат спортивного события, которое ещё не произошло. Могу поставить деньги. Дождаться. Забрать выигрыш. Всё.

У дома я задержался в машине, прикидывая сумму, которую мог взять из своих денег. Впереди кризис, до него стоило увеличить запас. Ещё предстоит возвращение Лены домой. Причин находилось достаточно, хотя я понимал, что желание поставить возникло раньше большей части объяснений.

Ну и ладно. Главное, самому себе не врать, будто я прямо сейчас выполняю исключительно общественно полезную работу.

Семьсот пятьдесят тысяч я мог выделить. Проиграть их было бы неприятно. Очень неприятно, если честно. Но из запасов. Зарплаты сотрудников и деньги на текущую работу, на жизнь при этом оставались на своих местах.

Сумма была достаточно большой, чтобы заставить меня ещё раз всё перепроверить, и достаточно маленькой, чтобы при неудаче это как-то могло сказаться на моём благополучии и стабильности. Именно так я себе это объяснил. И именно это объяснение мне самому показалось самым удобным.

Я выбрался из машины и пошёл домой смотреть рейсы в Москву.

Кит внимательно выслушал меня по телефону.

— Надолго?

— К понедельнику вернусь. Тут как раз выходные на носу. Но если возникнет что-то срочное, какая-то аварийная ситуация, звони.

— Да, ты прав, выходные на носу. Но ты не парься, не впервой уже. Всё будет чётко.

— Знаю. Поэтому и уезжаю спокойно. Сейчас ещё и Паше позвоню по поводу мессенджера.

Он старался не задавать вопросов о цели моей поездки, я просто сказал, что есть кое-какие срочные дела. Мы ещё немного поговорили о делах по работе. Обсудили пару текущих вопросов, и Кит сам добросовестно перечислил, что возьмёт на себя до моего возвращения.

Я поймал себя на том, что собираюсь объяснить очевидное, и вовремя остановился. Кит всё это делал без меня, пока я сидел сутками в больнице. Пару дней командировки, да ещё и которые по большей части выпадают на выходные, компанию не развалят. В конце концов, я не оставлял после себя пустой офис и людей, которые впервые увидели друг друга именно в день моего отъезда.

Потом я позвонил и Паше. Обсудили всё необходимое.

С Леной разговор давался труднее. Перед вылетом я заскочил к ней и сел возле кровати. В палате было тихо, только где-то за дверью периодически слышались шаги и голоса медперсонала. Лена выглядела уставшей даже в тот момент, когда просто лежала и смотрела на меня.

Я сказал, что нужно ненадолго в Москву, старательно подбирая слова. Знаниями о денежных средствах на моих счетах, в полной мере, я владел единолично, поэтому и оставалось только придумать отговорку. Это я к тому, что мне не перед кем отчитываться, например, о том, куда у меня делись несколько сотен тысяч или откуда взялись пару миллиардов долларов. Вот я и сфокусировался чисто на легенде по отъезду; придумал, что по работе, переговоры с потенциальным новым поставщиком сетевого оборудования. Якобы. Заодно, чтобы лично встретиться с основной серверной компанией, обсудить наши планы на будущее сотрудничество. Снова якобы. Но, может, и не якобы. Может, и правда заскочу, кстати.

Крайне маловероятно, что у Лены бы закралось подозрение, что я лечу в Москву на встречу с какой-то девушкой. Но всё же, чтобы не вызвать подозрений о чём-то другом, пришлось врать уверенно и убедительно. Собственно, от этого разговор и давался труднее — не любил я ей врать.

Хотя… врал я ей лишь касательно одной темы. Мои знания, мои теги были тотально секретной информацией от всех без исключения. Если только Вершинина о чём-то догадывалась. Но её догадки меня не касаются.

Лена слушала меня, принимала информацию как есть, допрос не пыталась устраивать. Только иногда морщилась, будто даже короткий разговор требовал от неё больше сил, чем раньше.

— Тебе сейчас как, кстати? — спросил я.

— Устала. Вроде ничего ещё не сделала, а уже устала.

— Ты восстанавливаешься, в тебе есть упорство, воля. А это уже много стоит, Леночка…

Она немного помолчала, затем попросила поправить край одеяла. Я сделал, как она показала. Подтянул его чуть выше, расправил сбившуюся ткань у плеча.

Хотел задержаться подольше, но Лена начала закрывать глаза. Я осторожно коснулся её руки.

— Отдыхай. Как буду в столице — напишу.

— Да уж, меня рубит постоянно. Тоже часть восстановления… Ты тоже там поспать постарайся.

Я кивнул.

Несколько секунд я ещё сидел рядом, хотя она уже почти уснула. Смотрел на её лицо и думал, что совсем недавно не знал, будет ли вообще возможность вот так разговаривать с ней. Из-за беспредельщика Иванова-младшего. Все они хвастаются и упиваются своей безнаказанностью, как тот печально известный кокаинщик и алкаш, мол «я известный актёр, меня все любят, мне каким угодно упоротым можно гонять за рулём!»

Но однажды приходит расплата.

А потом — забвение.

Выйдя из палаты, немного постоял у двери. Теперь особенно хотелось, чтобы поездка получилась удачной. Иначе придётся ещё и объяснять самому себе, ради чего оставил её на эти дни, разбрасывая по ветру семьсот пятьдесят тысяч в «малознакомом» городе.

В Москве я заселился в гостиницу и сразу выложил документы на стол. Нужно было сходить к букмекеру до начала финала. Остальное время оставалось свободным, в принципе.

В номере можно было удобно устроиться перед телевизором. Я включил его скорее по привычке, несколько минут посмотрел новости, потом выключил звук. Мысли всё равно возвращались к важному матчу и к сумме, которую я собирался поставить.

Ещё мне сразу понравилась широкая кровать. Утрируя, после больничных стульев и нескольких недель, когда я практически жил в машине и на ходу, она выглядела почти неприличной роскошью. Одежду достал из сумки и бросил на стул. Сам устроился поверх покрывала. Хотел полежать несколько минут, просто дать голове отдохнуть, но почти сразу погрузился в сон…

Проснулся от собственного телефона. Несколько секунд пытался понять, где нахожусь. Потом увидел незнакомую штору и вспомнил Москву.

Телефон лежал рядом, экран уже погас. Я посмотрел на часы и только тогда понял, что проспал заметно дольше, чем собирался. Прям сильно заметно. По небольшому рабочему вопросу с Пашей разобрался быстро, ему нужно было кое-что уточнить по мессенджеру.

После разговора я опустил ноги на пол и протёр глаза.

Нормальный отдых стоило бы организовать раньше. Хотя у меня для, с позволения сказать, «отдыха», теперь имелась замечательная программа с риском потерять семьсот пятьдесят тысяч. От такого расслабления, наверное, и волосы быстрее растут. Седые преимущественно.

Есть я пошёл уже после душа. Спустился в ресторан гостиницы, выбрал столик в углу возле окна. За стеклом была Москва, по мокрой улице тянулись ряды автомобилей, а в самом зале было спокойно и почти пусто.

Заказал телятину с грибным соусом, запечённым картофелем и овощами-гриль. К ней взял салат из рукколы, помидоров черри и тонко нарезанной пармской ветчины с лёгкой заправкой из оливкового масла и бальзамического уксуса. Мясо принесли небольшим аккуратным куском, с румяной корочкой, а соус оказался густым, сливочным, с лёгким грибным запахом. Картофель был поджарен снаружи и мягкий внутри, овощи сохранили вкус и хруст. Алкоголь заказывать не стал — попросил бутылку «Боржоми». Я ел медленно, не отвлекаясь ни на телефон, ни на телевизор, ни на какие-нибудь разговоры, наслаждаясь вкусом еды и редким ощущением, что хотя бы ближайшие сорок минут от меня ничего не требуется.

После еды уже чувствовал себя нормально и мог заняться ставкой.

О деньгах, к слову, я позаботился ещё дома. Позвонил своему VIP-консьержу в банке и попросил её заранее подготовить к выдаче семьсот пятьдесят тысяч рублей наличными на определенную дату в конкретном московском офисе. То есть, попросил консьержа оперативно связаться с ними и организовать процесс. Она приняла запрос, созвонилась с кем нужно и подтвердила, что сумма будет ждать меня. Поэтому в Москве мне оставалось только приехать в оговорённый офис, получить деньги и радостно отправиться к букмекеру.

Радостно…

С позитивным настроем и верой в то, что то, что я задумал, сработает и сопоставлялось с данными из моей прошлой реальности. И что не возникнет никаких «сюрпризов»…

В букмекерской конторе попросил вариант с точным счётом финала. Победа России над Аргентиной три-два.

Сотрудник показал условия. Я прочитал и ещё раз уточнил, что речь идёт об общем результате встречи сборных — пять матчей, а не о счёте какого-то отдельного теннисного матча. Нужный исход там был, но сумму пришлось согласовать.

Пока ждал, разглядывал листок перед собой. Собственная уверенность по дороге сюда казалась почти обыденной. Теперь рядом находилась касса, и мысли почему-то стали значительно подробнее.

Я действительно помнил победу России. Помнил Сафина в решающем матче против Акасусо. Достаточно хорошо помнил счёт встречи сборных. Именно эти сведения привели меня в Москву.

Знание будущего уже помогало. Только деньги всё равно предстояло отдавать сейчас, а результат получать потом. Между этими действиями прекрасно помещалось обычное человеческое волнение.

Я вспомнил, сколько раз после прошлых ставок собирался с этой публикой больше не связываться. Тогда хватало причин. Теперь сидел в другой конторе, в другом городе, в другом регионе и убеждал себя, что обстоятельства изменились. Отчасти они действительно изменились, только моё желание получить лёгкие деньги осталось на месте. Хех.

За соседним столом спорили о спорте. Я повернулся на знакомое название. Несколько человек обсуждали составы и шансы команд, перебивая друг друга. Слушать спор передумал и снова занялся своими бумагами. Чужой уверенный прогноз мне сейчас был совершенно не нужен. Своего хватало, ещё бы научиться сидеть с ним спокойно.

Решение уже принял, пора было заканчивать.

Когда сумму подтвердили, я проверил возможную выплату. После вычета поставленных денег выигрыш (чистая прибыль) приближался к семи миллионам. Несколько секунд смотрел на расчёт, затем проверил, правильно ли учёл собственные семьсот пятьдесят тысяч.

Да. Всё выходило очень хорошо.

Сотрудник взял деньги и занялся оформлением. Полученную бумагу я сначала внимательно прочитал. Проверил свои данные и сумму, затем добрался до условий ставки, чтобы ещё на десять раз всё перепроверить. Здесь ошибка обходилась бы дороже, чем на любом моём объекте.

Сотрудник терпеливо ждал. Я заметил это и наконец убрал документ.

— Всё правильно, спасибо.

Он кивнул и переключился на следующего клиента. Мне почему-то хотелось ещё раз что-то переспросить, но я вышел. Бесконечная проверка уже не добавляла надёжности.

В Москве я смотрелся с такими ставками более гармонично, чем в своих краях. Для них я, наверное, был «зажравшимся дурачком с нефтяной периферии, который не знает уже, куда свои нефтеденьги пихать — вырвался от цепких объятий жены и решил покуролесить в столице».

Хорошо. Пусть так и думают.

Я решил пройтись пешком. Воздух помогал прийти в себя. Семьсот пятьдесят тысяч теперь зависели от теннисистов, которые даже не подозревали о моём существовании.

А я бродил по Москве и пытался вспомнить, как провёл бы эти дни обычный человек. Наверное, посмотрел бы город.

Но я собирался вернуться к телевизору.

Финал начался первого декабря. Пятница была обычным рабочим днём, поэтому до начала матчей я решил не сидеть без дела. Заранее связался с партнёрами по серверной инфраструктуре, заехал к людям, с которыми до этого в основном общался по телефону и в чате. Хотел познакомиться лично, на людей посмотреть и себя показать. Заодно обсудить перспективы, планы по расширению и то, как мы будем работать дальше. Ничего срочного, просто нормальный деловой визит, который давно стоило совершить. И к мысли о котором я пришёл в палате у Лены перед отъездом.

После этого вернулся в гостиницу и уже к обеду устроился перед телевизором. Заказал еду в номер.

На экране показывали «Олимпийский». Когда камера нашла на трибунах Марадону, я внимательно смотрел. Диего болел за аргентинцев, активно реагировал на происходящее. Я помнил его на этих трибунах. Увидев знакомый эпизод, позволил себе немного расслабиться.

Пока всё сходилось. Даже такая подробность.

Я снова сверил условия ставки по документу. Бумагу убрал в сумку, чтобы перестала попадаться под руку. Уже понимал, что начинаю вести себя глупо. Написанное на бумаге от моих просмотров не менялось, но оставить её в покое получалось ненадолго. Через какое-то время я снова доставал её, смотрел на цифры и убирал обратно.

Похоже, в стрессовых ситуациях у меня действительно начинало проявляться ОКР. Не первый раз уже такая хренотень…

Вечером, после игры, позвонил Лене. Говорили недолго, она быстро утомлялась. Я рассказал про гостиницу и партнёров по серверам, про телевизор и вкусную еду — не голодаю тут. Чтобы она не переживала. Спросил, удаётся ли отдыхать.

— У тебя там шумно? — спросила она.

Я посмотрел на экран и взял пульт.

— Да передача какая-то фоном идёт. Сейчас убавлю.

— Смотри, если хочется.

— Уже убавил. Рассказывай.

Она рассказала совсем немного. Как прошёл день, кто заходил, что ей удалось поспать. Я слушал и ловил каждую интонацию, пытаясь определить, стало ли ей легче. Иногда задавал короткие вопросы, но специально не затягивал разговор.

После разговора снова включил звук телевизора.

Мне оставалось дождаться окончания финала и вернуться домой. В свободное от просмотра телевизора время я старался не тупить постоянно в номере, а ловил каждый момент, чтоб развеиваться, прогуливаясь по Москве и осматриваясь.

Один раз даже посетил Третьяковскую галерею в Лаврушинском переулке.

Зашёл без особого плана, просто решил посмотреть, что успею. В итоге провёл там несколько часов.

К Репину я подошёл не сразу. А в зале с его работами задержался у «Не ждали ». Картина была знакома ещё со школы, но вживую меня зацепило совсем не то, что обычно рассказывали на уроках. Я долго смотрел на лица… На вошедшего человека, на женщину, на остальных членов семьи. Вроде бы все стоят неподвижно, а ощущение такое, будто сцена продолжается прямо перед тобой, ещё немного и кто-нибудь заговорит.

Потом дошёл до Левитана.

У ' Золотой осени' я остановился надолго. Слишком простой сюжет, если пересказывать словами: деревья, вода, поле, осень. Но на картине всё это почему-то не выглядело простым. Воздух казался прохладным, прозрачным, а жёлтый цвет не был декоративным — скорее напоминал о том, что тепло уже заканчивается. Мне нравилось у Левитана именно это. Он умел сделать пейзаж не просто изображением места, а каким-то состоянием, в которое ты на несколько минут попадаешь сам.

У «Марта» задержался ещё дольше. Там вообще почти ничего не происходило. Снег, дорога, деревья, солнечный свет. И всё равно хотелось смотреть. Наверное, потому, что в хорошей картине иногда достаточно нескольких вещей, если они поставлены на свои места.

Я не разбирался в живописи настолько, чтобы рассуждать о школах и направлениях часами, но хорошие картины отличал. Мне нравилось иногда читать про художников, смотреть каталоги, запоминать работы. В этом было что-то противоположное моей обычной жизни. В бизнесе всё имело функцию: сервер должен работать, договор должен защищать, деньги должны приносить деньги. Картина ничего из этого не обязана была делать. Она просто существовала, и от неё почему-то становилось легче думать…

Я даже вспомнил свою давнюю мысленную договорённость с самим собой: когда действительно стану очень богатым, первым предметом роскоши куплю себе McLaren.

А вот вторым… картину!

Не обязательно какую-то безумно дорогую вещь ради имени на табличке. Мне хотелось настоящий пейзаж. Природу, в которой можно было бы остановиться глазами. Левитана, если когда-нибудь повезёт настолько, что нужная работа окажется на аукционе, или кого-нибудь сопоставимого уровня. Купить её через Christie’s или Sotheby’s, повесить дома и иногда просто стоять перед ней, не включая телевизор и не открывая ноутбук.

В Тюмени я сразу поднял воротник. После тепла в самолёте к холоду ранним утром пришлось привыкать заново. Телефон уже лежал в руке, пока ждал машину. Набрал Лене короткое сообщение, что вернулся и скоро буду рядом.

Потом скинул сообщение и Киту, подтвердил, что добрался. Он ответил что рад и что у них всё нормально. Паше тоже скинул пару строк. Написал им, что утром у меня деловая встреча, приеду в офис после обеда.

Домой вернулся с хорошим настроением. Нет, с отличным! Поставил сумку в коридоре, закрыл дверь и приготовился снимать обувь. На секунду задержался, наклонившись к шнуркам.

Я всё ещё улыбался. В квартире меня никто не видел, можно было не стараться выглядеть серьёзнее.

Какой-нибудь импульсивный человек бы сейчас кинулся во все тяжкие с такой огромной суммой: дорогая тачка, кокс, девочки. Много девочек. Очень много девочек. Вечеринки.

Ну, моей выигранной суммы хватило бы разве что только на колёса тачки мечты, хахаха! Но и не в этом суть. Грамотному банкролл-менеджменту я приучен годами опыта прошлой жизни и второму году этой.

Всему своё время. А пока — скромно, простенько, обычненько.

«П-нятненько?»

Я стал готовиться к предстоящей сегодня встрече с Дегтярёвым, в том числе и по бумагам.

Я приехал в администрацию за двадцать минут до встречи. После московской поездки хотелось никуда не бежать, а просто быть вовремя. Последние несколько дней всё происходило в каком-то ускоренном режиме… скорее — внутренне ускоренном. Даже обычный приезд в назначенное место теперь воспринимался почти как маленькая роскошь, если до начала разговора оставалось достаточно времени, просто спокойно посидеть. Получилось хорошо. Охрану прошёл быстро, куртку сдал, и теперь сидел возле закрытого кабинета с папкой на коленях.

В папке лежали мои расчёты. За выходные, в свободное от ТВ-переживаний и прогулок время, и за чуто времени сегодня утром, я успел собрать общую схему городской системы видеонаблюдения, варианты хранения записей и список вопросов, на которые город должен был ответить до начала нормальной работы. Я специально не стал делать вид, будто всё можно решить одной закупкой оборудования. На бумаге любая подобная система выглядела довольно просто: камеры, кабель, сервер, мониторы. На практике каждый пункт сразу расползался на десяток дополнительных вопросов. Где ставить оборудование? Как защищать его от отключения питания? Кто будет следить за исправностью? Куда складывать записи и сколько времени их хранить? Кто получит доступ к архиву и по какому основанию? Взаимодействие с силовыми структурами? Список оказался длиннее расчётов. Это меня даже немного успокаивало. Когда вопросов много, можно последовательно искать ответы. Хуже, когда все уверены, что уже всё знают.

Я ещё раз пролистал несколько страниц, проверяя цифры. В некоторых местах стояли пометки карандашом — их я собирался уточнить уже на встрече. Пока не было смысла изображать точность там, где исходных данных попросту не существовало. Городская инфраструктура имела слишком много неизвестных, и любые красивые цифры без обследования оставались только красивыми цифрами.

Из кабинета вышла женщина с бумагами. Она придержала дверь плечом, одновременно пытаясь не уронить верхнюю папку. Сергей Алексеевич (как я узнал позже — это был он) поднялся ей навстречу, забрал часть папок и только после этого заметил меня.

— Артём Сергеевич? Доброе утро. Я Сергей Алексеевич. Рано приехали.

— Доброе. Дорогу с запасом посчитал.

— Это у нас редкое качество.

Он улыбнулся и пожал мне руку. Голос я узнал сразу. По телефону он звучал настолько ровно, что я представлял человека из отдельной комнаты для важных переговоров. Сейчас Сергей Алексеевич держал под мышкой чужие папки и явно куда-то торопился. Видимо, рабочее утро началось раньше моего.

Он быстро передал бумаги женщине, коротко уточнил что-то по поводу одного из документов и только потом вернулся ко мне. В администрации уже с самого утра чувствовалась привычная рабочая суета: кто-то проходил по коридору с пачкой бумаг, из соседнего кабинета доносился телефонный звонок, за одной из дверей громко обсуждали какой-то вопрос. Здесь никто не выглядел так, будто понедельник только начался.

— Олег Владимирович заканчивает совещание. Минут пять придётся подождать.

— Хорошо, я понял.

— Кофе?

— Если можно.

Сергей Алексеевич показал на автомат в конце коридора. Я достал мелочь, получил пластиковый стаканчик и сделал глоток. Кофе оказался достаточно горячим, чтобы сначала обжечь язык, а потом уже сообщить о полном отсутствии вкуса. Я посмотрел на стаканчик, словно надеялся обнаружить на нём объяснение происходящего. Государственный подход. День начался правильно.

С кофе я вернулся на место и снова открыл папку. Время до встречи всё равно оставалось, а привычка перепроверять расчёты уже успела закрепиться. Несколько цифр я мысленно прокрутил ещё раз. Вроде всё сходилось. Главным вопросом оставалось не то, сколько будет стоить сама камера, а сколько город готов потратить на всю систему целиком, чтобы это было качественно, и насколько быстро она должна начать работать.

Через некоторое время дверь открылась. Из кабинета вышли двое мужчин, продолжая спорить о каких-то сроках. Один что-то доказывал, второй перебил его уже на пороге, после чего оба остановились и продолжили разговор ещё тише. Сергей Алексеевич проводил их взглядом и пригласил меня внутрь.

Кабинет оказался довольно обычным для такого уровня администрации. Большой стол, несколько кресел для посетителей, шкафы с документами и минимум вещей, которые не имели отношения к работе. На столе лежали разложенные в несколько стопок бумаги, рядом стоял телефон и лежал раскрытый ежедневник. Никакой демонстративной роскоши. Здесь явно привыкли работать, а не производить впечатление.

Дегтярёв поднялся из-за стола. Мы раньше не встречались, хотя фамилию я слышал часто. Он пожал мне руку и показал на место напротив. Располагал Олег Владимирович слишком профессионально. После первых секунд хотелось сразу объяснить ему всё, что знаешь. Для политика очень полезное умение.

— Артём Сергеевич, спасибо, что нашли время.

— Вам спасибо за приглашение.

— Сергей рассказал, чем вы занимаетесь. Ещё Аркадий Леонидович отзывался хорошо.

Я кивнул. Услышать это было приятно. Заодно сразу стало ясно, насколько весомым оказался звонок Аркадия. С моей (недостаточно яркой и продолжительной) биографией меня вряд ли позвали бы сюда обсуждать городскую систему после одного удачного сервера в стоматологии, хехе. Синдром самозванца, едрить твою в дышло.

Я не стал уточнять, насколько хорошо именно меня рекомендовали. Такие вещи обычно лучше не выяснять вслух. Достаточно было понимать, что за приглашением стояла не только моя собственная работа.

Сергей Алексеевич сел сбоку и открыл блокнот.

— Сразу скажу, — продолжил Дегтярёв. — Готового проекта пока нет. Есть предварительные разговоры и очень неприятный повод ускориться. Руководство идею поддержало. История с камерами после наезда на Елену Аркадьевну показала проблему слишком наглядно.

У меня напряглись плечи. Я опустил стакан на стол, чтобы не держать его сильнее, чем требовалось.

Я помнил, как быстро после той истории разговор о безопасности перестал быть отвлечённой темой. Пока проблема существовала где-то в общем городском пространстве, её можно было обсуждать бесконечно: написать записку, провести совещание, поручить кому-нибудь подготовить предложения. После конкретного происшествия всё выглядело иначе. Появлялось понимание, что следующий подобный случай вполне может произойти уже завтра.

— Проблема существовала и до этого, — сказал я. — Просто теперь у неё есть конкретное лицо…

— Согласен. Поэтому хотим начать работу. Нам нужна техническая группа, способная объяснить, что реально сделать, сколько это потребует времени и где нас попытаются обмануть поставщики.

— Попытаются обязательно.

Дегтярёв чуть улыбнулся.

— Вот поэтому вы здесь.

Я открыл папку и достал схему. Бумага слегка загнулась по краю после нескольких дней, проведённых в папке, и я расправил её ладонью перед собой. Начал с самого неприятного. Камера сама по себе почти ничего не решала. Нужны каналы связи и место для хранения. Отдельные люди должны отвечать за обслуживание. Потом требовалось определить доступ к архиву и срок хранения записей. Порядок выдачи материалов милиции тоже следовало утвердить заранее. Если просто закупить коробки и развесить их по городу, получится дорогая коллекция оборудования. Часть сломается. Остальное будет писать картинку такого качества, что на ней тёмный внедорожник легко превратится в светлый автобус.

— Что предлагаете? — спросил Дегтярёв.

— Начать с обследования. Выбрать участки для первого этапа, проверить связь и электропитание. После этого сделать пилот. На нём станет понятно, сколько реально стоит обслуживание. Закупочную цену вам назовут сразу. Настоящие расходы начнутся после монтажа.

Сергей Алексеевич записывал почти каждую фразу. Я перелистнул страницу и показал общую схему.

— Погодите, пока не забыл. Нужно будет со спецами в рекламе или PR продумать соответствующую информационную кампанию. Грамотно, с душой. Чтобы не получилось так, что камеры установим, а люди подумают: «Вот чиновники оборзели, лезут к нам в частную жизнь уже! А ну их нахрен отседова!», — и начнут крушить эти камеры по ночам. ППС-ники точно за всеми не уследят.

Я замолк, посмотрел на их реакции. Подумал, не перегнул ли я с красочным описанием народного гнева, общаясь с теми самыми чиновниками. Они переглянулись с серьёзным выражением лица, помолчали несколько секунд, а потом Дегтярёв как гром раскатился в залихватском смехе. Его помощник подхватил настроение начальника.

— Слушайте, Артём, это вы верно подметили! Важно, чтобы люди отнеслись с пониманием, для чего это нужно и не считали, что мы тут размышляем Большого Брата, как у Оруэлла! Да-да! Сергей, запиши мысль, чтобы потом пустить в работу.

«Он тоже читал Оруэлла. Как и я. Да и другие его рассуждения. Нормальный чиновник, похоже,» — подумал я и с прищуром подкрутил свой длинный ус.

Ах, да… Усов-то у меня не было. Так что подкрутил мысленно.

— Ещё нужен единый центр, — продолжил я. — Иначе записи будут храниться в разных местах, в разных форматах. При каждом происшествии начнётся обзвон людей, которые ушли на обед, заболели или потеряли пароль.

— Центр на стороне города? — уточнил Сергей Алексеевич.

— Да. Оборудование и доступ должны контролироваться городом. Подрядчик может обслуживать систему. Отдавать ему единственную копию архива опасно.

Дегтярёв взял лист и некоторое время рассматривал стрелки. Я рисовал их в спешке, поэтому часть получилась кривой. Несколько раз я пытался переделать схему аккуратнее, но в итоге решил не тратить на это время. Важнее было, чтобы человек напротив понимал логику соединений и видел последовательность этапов. Сейчас схема выглядела чуть менее убедительно, чем у меня дома. Ну и ладно. Зато всё читалось.

— Подрядчик… — задумчиво произнёс Дегтярёв. — Вы сказали по телефону моему помощнику, что крупных систем видеонаблюдения раньше не строили?

— Не строил. Прокладку и обслуживание сетей, клиентских серверов, вопросы по хранению данных мы делаем, текучку разную. С камерами придётся добрать опыт и людей. Я не хочу изображать готового специалиста по всему сразу.

Я специально произнёс это спокойно. В подобных разговорах очень легко начать продавать себя вместе с будущим проектом. Стоило один раз сказать, что умеешь всё, и дальше от тебя будут ждать именно этого. А если проект действительно окажется большим, выяснится всё равно. Лучше сразу обозначить границы компетенций и предложить закрыть недостающие направления специалистами.

И это вопрос не только этики, мужского слова, но и в отдельных случаях могут притянуть за мошенничество.

Дегтярёв ещё раз посмотрел на схему, теперь уже не на стрелки, а на подписи возле них.

— Так. И сколько людей нужно?

— Для обследования соберу небольшую инженерную группу, пока точно по количеству не могу сказать, нужно обмозговать. Дальше будет зависеть от масштаба. Ещё нужен человек со стороны города, который сможет получать информацию от служб и не будет согласовывать каждую розетку две недели.

Сергей Алексеевич поднял взгляд от блокнота.

— Это можно организовать.

— Тогда работа пойдёт быстрее.

Он коротко кивнул и сделал ещё одну запись. Я отметил про себя, что ответ прозвучал без привычного «посмотрим» или «попробуем решить». Похоже, если решение действительно принималось, Сергей Алексеевич предпочитал сразу переходить к практической стороне вопроса.

Мы плодотворно обсуждали проект больше часа. Дегтярёв спрашивал про возможное подключение уже существующих камер. Я объяснил, что сначала их придётся найти и проверить. Заодно выяснить владельцев. Часть оборудования могла оказаться технически непригодной, часть — установленной без единого общего стандарта. Даже если камера давала приемлемую картинку, это ещё не означало, что её можно нормально включить в новую систему. Требовалось понять, какие у неё выходы, куда идёт сигнал, кто отвечает за линию и где физически находится оборудование.

Он хотел знать, можно ли подключать школы и крупные перекрёстки, а позже заняться, например, парками и вокзалами. Можно, если на месте есть техническая возможность и город заранее определит приоритеты. В некоторых местах важнее будет сама камера, в других — возможность передать изображение в центр. Где-то придётся тянуть новые линии, где-то искать существующие каналы связи. А значит, один универсальный расчёт для всего города заранее сделать невозможно.

Фраза «давайте покроем всё» звучала красиво и бесполезно. Даже мой московский выигрыш не позволял относиться к деньгам настолько свободно, а тут речь шла о бюджете. За каждой камерой стояли монтаж, кабель, питание, оборудование для передачи сигнала, обслуживание и человек, который должен был следить за всей этой системой. Если забыть хотя бы половину расходов на старте, через год можно было получить десятки установленных камер и… постоянную головную боль вместо работающей городской инфраструктуры.

Пару раз я ловил себя на желании пообещать больше. Проект выглядел огромным. Моя компания может получить крупный государственный заказ и известность. Там и Dornet найду как пристроить для рекламы и связи. Команда заодно выйдет на новый уровень компетенций. В голове уже появлялись стойки с оборудованием и карта города на большом экране. Я представлял, как первые камеры подключаются одна за другой, как в центре появляется единый архив, как сотрудники получают доступ к нужным участкам города. Приходилось возвращаться к папке и говорить только о вещах, которые мы могли сделать на данном этапе.

Деньги и масштаб здесь были приятной частью задачи. Сложность была в другом: если взять заказ, который заметно превышает текущий опыт компании, ошибки тоже становятся заметнее. Одно дело — неправильно настроить сервер у частного клиента. Совсем другое — получить претензию из-за системы, которой пользуется город. Грамотнее тут делать поэтапно. Сделали в первичном объёме — все рады и довольны, а потом уже экспансия.

— Олег Владимирович, а название-то у проекта будет? — спросил я ближе к концу.

Дегтярёв посмотрел на Сергея Алексеевича.

— Пока рабочее. «Умный город», — ответил помощник депутата.

— Звучит грандиозно.

— Хотим оставить возможность развития. Наблюдение станет первым направлением. Потом можно добавлять другие городские системы.

Я на секунду замолчал. Название действительно было грандиозным, широким. Слишком широким. Но одновременно оно давало возможность не загонять будущую систему в рамки одного конкретного решения. Если всё пойдёт хорошо, к видеонаблюдению действительно можно будет постепенно добавлять другие элементы.

Вот теперь масштаб начал пугать сильнее…

Я поправил край папки.

— Тогда на старте особенно важно заложить нормальную основу, — заметил я. — Если каждый следующий подрядчик начнёт строить собственный отдельный кусок, умным город получится только в названии.

Сергей Алексеевич перелистнул блокнот.

— А доступ? Сейчас запись иногда можно получить через знакомого охранника. В новой системе это как должно выглядеть?

— Доступ должен быть разграничен. У каждого сотрудника своя учётная запись и свой уровень прав. А обращения к архиву нужно регистрировать.

— То есть?

— Кто вошёл в систему, когда, к какой камере или записи обратился. Отдельно фиксировать выгрузку фрагментов из архива. Если кто-то скопировал запись на внешний носитель или передал её дальше, у нас должна оставаться отметка о том, кто это сделал и когда.

Сергей Алексеевич поднял взгляд от блокнота.

— А если сотруднику нужно просто посмотреть запись?

— Просмотр можно разрешить. Вопрос в том, кому именно и к каким камерам. Одному человеку не обязательно давать доступ ко всему архиву. Следователь работает со своим запросом, оператор системы — со своей частью, администратор отвечает за техническую сторону. Права должны зависеть от должности и задачи.

— А копировать кто сможет?

— Только те, кому это действительно необходимо по работе. И желательно не просто дать кнопку «скопировать», а привязать выгрузку к пользователю и времени. Тогда потом можно установить, откуда взялся каждый файл.

Дегтярёв поднял на меня взгляд.

— Журналистам это не понравится.

— Следователям тоже, если доступ останется свободным.

На несколько секунд в кабинете стало тихо. Дегтярёв посмотрел в правый угол потолка, потом на Сергея Алексеевича. Похоже, мысль о том, что новая система должна контролировать не только камеры, но и людей, которые получат к ним доступ, он раньше отдельно не рассматривал.

— Вы сейчас предлагаете нам ещё и программную часть?

— Предлагаю сначала записать требование. Делать всё собственными силами мы пока не готовы. Можно подобрать готовое решение, доработать его под наши задачи и отвечать за общую архитектуру. Мне важно, чтобы потом не получилось так, что камеры и серверы работают, а разобраться, кто и куда заходил, невозможно.

Мне не хотелось хватать каждый кусок проекта только ради суммы в договоре. Соблазн имелся. Ещё какой. Только что я привёз из Москвы около семи миллионов выигрыша (пока — на бумаге) и уже успел почувствовать себя человеком, которому любая задача по карману. Очень полезное состояние перед первым же крупным провалом.

Блин… что-то у меня, видимо, от растущего груза ответственности и стрессовых ситуаций начали проявляться то ОКР, то синдром самозванца. Нездоровая хренотень. Хожу на тайский бокс, это, безусловно, очень помогает в плане самодисциплины и укрепления воли, но всё же… Не записаться ли мне на приём к психологу? Благо, в этом году психологи ещё — психологи, а не олухи, которые: «Короче, слушай, настоящий мужчина должен и обязан; и вообще — чего пришёл жаловаться? Ненастоящим хочешь стать? А?»

Мне определённо стоит подумать о визите к психологу…

— А как защитить архив от удаления? — прервал моё небольшое внутреннее размышление Дегтярёв.

Я на секунду задумался. Вопрос был правильный. Камеры можно защитить от вандалов (физически и информационной работой), сервер поставить в отдельном помещении, но самый опасный доступ обычно получал человек, которому уже доверили ключи.

— Разделить права и делать резервные копии. Плюс физически ограничить доступ к оборудованию. Если один администратор сможет удалить всё без следа, однажды он это сделает. Сам или по просьбе хорошего знакомого.

Я говорил это без особого драматизма. Не потому, что считал всех потенциальными преступниками. Просто систему лучше строить с расчётом на человеческий фактор, а не на вечную порядочность каждого сотрудника. Сегодня человек работает добросовестно, а завтра ему могут предложить достаточно денег, чтобы он посмотрел на правила немного иначе.

— Вы людям совсем не доверяете, как я посмотрю?

— Доверяй, не доверяй, но человеческий фактор никто не отменял. Наивности тут места нет. Поэтому стараюсь людей ставить в положение, где одно чужое предложение решает слишком много.

— Не-не. Всё правильно говорите.

Он откинулся в кресле. Сергей Алексеевич записал мою фразу и подчеркнул пару слов. Я чуть было не попросил не включать её потом в какую-нибудь речь. Удержался. Всё же человек работал, а не собирал мои мудрости для потомков.

Дальше мы перешли к обслуживанию. Я предложил сразу предусмотреть запас оборудования и сроки реакции на поломки. Камеру можно повесить торжественно, с фотографией для газеты. Через полгода она покроется грязью или перестанет передавать изображение. Второе открытие в газету обычно не попадает.

— Причём запас нужен не только на случай серьёзной аварии, — пояснил я. — Какие-то камеры будут выходить из строя — технический сбой, люди, птицы, климатические условия… Где-то понадобится заменить блок питания, жёсткий диск или другое оборудование. Если каждую мелочь придётся заказывать отдельно и ждать поставку месяц, система быстро начнёт разваливаться.

— Нам потребуется обучение сотрудников, — сказал Сергей Алексеевич.

— Потребуется. И понятная инструкция. Система должна пережить отпуск человека, знающего нужную кнопку.

— То есть не должно быть ситуации, когда без одного специалиста никто не понимает, что делать! Это верно.

— Да, именно. Иначе мы просто заменим одного незаменимого человека другим. Лучше сразу сделать документацию и распределить обязанности. Тогда новый сотрудник сможет разобраться без нашего инженера, который будет ездить сюда каждый раз из-за забытого пароля. С одной стороны — это очевидные вещи. С другой стороны — их всё равно важно проговорить и зафиксировать. Потому что то, что очевидно одному человеку, может быть неочевидно другому. А ещё степень образованности и уровень интеллекта у всех разный.

Дегтярёв постучал пальцем по схеме.

— Безусловно. Хорошо. Включите всё это в официальное техническое предложение. Отдельно распишите, что город получает на первом этапе. Без обещаний превратить Тюмень в фантастический фильм за полгода.

— Такие обещания обычно стоят дороже камер.

— Вот их покупать и не будем.

Я улыбнулся. Разговор всё больше уходил от красивой идеи к вполне конкретному проекту. Сколько камер, где их ставить, как передавать сигнал, где хранить архив, кто будет обслуживать оборудование и кто получит к нему доступ. Чем дальше мы разбирали детали, тем меньше всё это напоминало обычную закупку техники.

— В общем, ладно, Артём. Мы все основные позиции проговорили. Ведь так? — уточнил Дегтярёв.

— Так.

— Хорошо. Как я и упомянул ранее, подготовьте официальное техническое предложение по первому большому этапу. Составьте группу. Сергей обеспечит доступ к нужным людям и документам. Через десять дней встретимся ещё раз. Сергей с вами ещё созвонится заблаговременно для уточнения точного дня и времени.

— Договорились.

Я закрыл папку. За продолжительное время встречи первоначальная идея успела превратиться в задачу с конкретными сроками, ответственными и довольно приличным объёмом работы. Теперь отступать было уже сложнее. Да и не хотелось вовсе.

— Справитесь?

— Да, справлюсь, — сказал я уверенно.

— Артём, и такой… немного личный вопрос. Как Лена?

— Спасибо за беспокойство. Лена хорошо, постепенно идёт на поправку. Но с её травмами от наезда процесс этот не быстрый. Мы, её близкие, делаем всё возможное, чтобы ускорить восстановление…

— Понял. Мы с Сергеем желаем ей скорейшего выздоровления.

— Спасибо.

Встреча закончилась. Мы пожали друг другу руки.

На улице я остановился возле машины и посмотрел на здание. Пронизывающий ветер сразу полез под воротник. Некоторое время назад я ездил по сервисам в поисках разбитого внедорожника. Теперь мне предлагали участвовать в системе, благодаря которой следующую такую машину можно будет увидеть на записи. Хотя, не все те сервисы были, так сказать, на виду и в черте города. Но всё же сам концепт для таких чрезвычайных ситуаций, конечно, облегчал поиски преступника.

Я постоял ещё пару минут, глядя на окна администрации. В голове уже складывались первые задачи: кого привлечь, какое оборудование искать, кому поручить обследование существующих линий, где брать людей с опытом работы именно с видеосистемами. Всё это ещё предстояло превратить из разговора в работающую систему.

Я сел в машину и позвонил Киту.

— Ты где? — спросил он.

— Возле администрации. Мне дали десять дней на конкретное техническое предложение по «Умному городу». Повсеместное оборудование наружными видеокамерами.

— Продолжай.

— Я сказал, что соберу группу.

Кит помолчал.

— Понятно. А группа знает?

— Пока нет.

Он хмыкнул.

— Приезжай, Артём. Будем вместе думать, где брать людей.

Виталий Бондаренко пришёл к нам вечером следующего дня. До этого я и Кит успели поговорить с несколькими знакомыми, разместить объявления и выслушать двух специалистов, каждый из которых как бы умел абсолютно всё. Один строил сети любого размера, второй мог управлять любым проектом. На простые уточняющие вопросы оба отвечали значительно хуже. Люди с возможностями швейцарского ножа вообще часто ломались на консервной банке.

Бондаренко начал с вопросов.

Он переехал в Тюмень из Саратова пару лет назад вместе с молодой семьёй. Говорил членораздельно, уверенно, грамотно, последовательно, аргументированно. И с искренней улыбкой. Складывалось ощущение, что он прошёл ораторские курсы. Ну, либо сам по себе такой. За первые десять минут успел уточнить, кто владеет инфраструктурой и кто отвечает за доступ к объектам. Потом спросил, что город понимает под первым этапом. Последний вопрос мне особенно понравился.

— Пока город понимает, что хочет камеры, — ответил я. — Наша задача помочь ему сформулировать остальное.

— Значит, обследование начинается раньше технического задания.

— По сути, да.

— Весело. Ок, парни, я понял!

Он улыбнулся и придвинул мою схему. На полях сделал несколько дополнительных пометок, потом попросил чистый лист и перерисовал один участок понятнее моего.

Я посмотрел на его рисунок. Там появились дополнительные короткие обозначения узлов и несколько вопросов. Виталий не пытался сделать схему красивее. Он пытался сделать её более рабочей.

Кит сидел рядом и почти не вмешивался. По его молчанию я уже умел понимать многое. Сейчас кандидат ему нравился.

— Здесь кто отвечает за резерв? — спросил Виталий.

— Это один из открытых вопросов.

— Тогда запишите крупно. И питание тоже. Если у нас пропадёт электричество или ляжет один из ключевых узлов, первая авария оставит город без картинки как раз в нужный момент.

— Да-да, это уже записано.

Он кивнул, но не стал развивать тему. Похоже, ему было достаточно убедиться, что проблема не прошла мимо внимания.

— И ещё один момент, — добавил он. — Где будет центральное оборудование?

— Пока не решили.

— Тогда это тоже надо определить до закупки. Серверную можно поставить куда угодно только на бумаге. Нужны нормальное питание, вентиляция, ограниченный доступ и понятный маршрут кабелей. Если всё это выяснять после покупки оборудования, мы сначала заплатим, а потом начнём переделывать.

Я сделал ещё одну пометку на полях.

Вот теперь разговор мне нравился ещё больше. Виталий не пытался впечатлить меня количеством терминов. Он последовательно проходил по тем местам, где проект мог развалиться ещё до запуска.

Мы проговорили час с лишним. Виталий не пытался соглашаться со мной для приличия. Он дважды указал на конкретно слабые места схемы, один раз признал, что сам не знает ответа без обследования. После кандидатов, способных починить космический корабль при помощи отвёртки, такая фраза прозвучала особенно убедительно.

— Мне нужен старший группы, я создаю новый отдел на этот долгосрочный проект, — сказал я. — Человек, который сможет держать инженеров вместе и разговаривать с чиновниками нормальным языком.

— Нормальный язык у инженеров или у чиновников?

— Желательно оба. Хотя это уже редкая квалификация.

— С людьми я работать умею. С чиновниками тоже сталкивался, начиная с того, что у меня есть родственник из этой среды. Сначала мне нужно увидеть условия.

— Вы увидите всё, что дадут.

Виталий кивнул и показал большой палец, поднятый вверх.

— Антонина Петровна, ну какое уж тут насилие? Не переживайте. У нас в семье так не принято. Только разговоры по существу.

Я вернулась на планёрку и дослушала про рекламный раздел. Отвечала по делу, даже что-то поправила в цифрах. Внутри уже шёл параллельный процесс. Пятнадцать лет. Три дня прогулов. Ничего страшного. Я сама в его возрасте… нет, я в его возрасте была отличницей и боялась дышать в присутствии классного руководителя. Но три дня прогулов на этой неделе. А были случаи и до этого.

Вечером я приехала с продуктами, посадила брата на кухне и спросила, где он был. По прогулам на этой неделе.

— Гулял. Просто гулял…

Над ним высветились теги [Ложь: Высокая], [Фрустрация: Ощутимая]. Сразу же стрельнуло в висках… Но я всё это — его эмоции, в принципе, и сама понимала, глядя ему в глаза, видя, как его взгляд «бегает» и что он, Сашка, какой-то… потерянный что ли.

— Три дня?

— Ну.

— Саш, «ну» — это не ответ.

Он пожал плечами. Кузя ткнулся ему носом в колено, брат почесал пса за ухом и продолжил смотреть на скатерть.

— Надоело всё. Там все тупые дебилы.

— Я договорюсь, чтобы тебя без выпускных экзаменов приняли в академию наук. Раз ты умнее всех.

— Ха-ха. Смешно.

— Ты, может, хочешь о чём-то поговорить со мной и бабушкой в семейном кругу?

— Нет! — бросил он, засопев.

— Тебя там кто-то обижает?

— Да никто меня там не обижает! Сам обижу кого хочешь, блин! — выкрикнул он гневно.

— Саша, надо ходить в школу. Знания, образование — это твоё будущее. Если только ты не видишь своё будущее в качестве вечно пьющего охранника автостоянки.

— Ладно, ладно, только не грузи.

— Да ты вроде не баржа, чтобы тебя грузить. Я тебе говорю по фактам, как есть. Образование очень важно для человека.

— Ай, ладно, образованная ты наша главный редактор! Буду ходить в эту проклятую школу!

Он демонстративно психанул и убежал в свою комнату, закрывшись.

Бабушка стояла у плиты и слишком старательно мешала суп. Я поняла, что она всё слышит и молчит, чтобы не мешать мне. Это меня почему-то задело. Как будто я приехала с инспекцией.

После того, как он психанул и убежал, она повернулась ко мне, мы переглянулись. Бабушка молча развела руками.

— Может подростковый возраст, гормоны и всё такое?

— Может, бабушка. Либо что-то другое…

Второй звонок был через неделю. Тот же голос, только теперь в нём появилась какая-то новая интонация. Не злость. Скорее неловкость. Та самая осторожность, с которой взрослые начинают говорить о взрослеющем подростке, когда уже понимают, что дежурным «поговорите с ним дома, ну придумайте что-нибудь» дело, возможно, не ограничится.

— Марина Андреевна, Сашу сегодня видели за гаражами. Курил. С компанией из числа старших, которые выпустились из нашей школы после девятого класса пару лет назад, мы их… хорошо знаем.

Последние слова она произнесла особенно аккуратно. Мне даже не требовалось уточнять, что именно означает это «хорошо знаем». Такие элементы редко исчезали из школьной жизни окончательно. Они продолжали крутиться возле младших, били баклуши где-нибудь на школьной спортивной площадке, пили, лазили в форточки, отбирали деньги у интровертных отличников, а по ночам убивали людей в пьяных драках; они знали, кого можно позвать с собой из молодых, кому что предложить и кто из взрослых смотрит на всё это сквозь пальцы.

— Курил??? — недоумевая переспросила я.

— Да. Курил. Причём.,. — она замялась, — физрук говорит, «Беломор ».

Я секунду помолчала. Потом села на край стола, потому что стоять почему-то стало неудобно.

Слово прозвучало совершенно буднично, но внутри у меня что-то неприятно сжалось. Я ещё несколько секунд смотрела в одну точку, пытаясь понять, почему именно эта деталь так зацепила.

«Беломор». Две тысячи шестой год. Пятнадцать лет.

Пятнадцатилетние пацаны не курят «Беломор» ради вкуса и олдскульности. Он горький, дерёт горло, стоит копейки, и никакой крутости в нём нет. «Беломор» берут, потому что гильза широкая. Табак из него вытряхивают, а внутрь набивают нечто иное. Это я знала из первой жизни настолько же твёрдо, как знала расценки на баннер. Сама я вообще не курила, но у меня тоже была юность, общалась с разными… Знала по отзывам других людей что к чему. Обычная городская грамотность.

Вот только сейчас эта самая «городская грамотность» перестала быть отвлечённым знанием. Она касалась брата Саши.

Физрук, судя по паузе, тоже знал эти нюансы с «Беломором».

— Спасибо, что позвонили.

— Марина, я не хочу лезть с преждевременными выводами, но всё же… Вы понимаете, что это может быть?

— Понимаю.

Я ответила слишком быстро. Даже сама это услышала. Антонина Петровна тоже, потому что после моего ответа несколько секунд молчала.

— Это очень тревожно. Вчера уроки прогуливал, сегодня курит всякие гадости, а завтра что? В открытые форточки полезет? Ой-ой-ой… Аж сердце прихватило… Где же мой «Валидол».

Она помолчала в трубку, но я отчётливо услышала шуршание. Видимо, это и означало поиски «Валидола».

— Марина, я вашей бабушке не стала звонить с такими… эмм… «новостями». Неизвестно, как она может отреагировать. Уж если меня это так сильно проняло… А она в возрасте. Звоню только вам.

От этих слов стало ещё тяжелее. Получалось, учительница уже поняла из первого инцидента и разговоров со мной и бабушкой, кто в семье способен повлиять на ситуацию, а кто скорее всего только расстроится и поохает. Да и бабушка правда в возрасте. Хоть и прыткая, но в возрасте. К тому же только-только, считай, потеряла моих обоих родителей, членов семьи.

— Да, спасибо, Антонина Петровна. Приму меры.

Я положила трубку и ещё немного посидела.

Да уж. У меня в голове (видимо, из-за профессиональной деформации) совершенно спокойным голосом сформировался абзац для колонки. «Подросток, потерявший обоих родителей за один месяц, оказывается в новой школе, в новом городе, с бабушкой, которая в силу возраста и так даёт ему много послаблений и доверяет с лёгкостью, надеясь на лучшее. Взрослые, ответственные за него, считают вопрос решённым. Но так ли это на самом деле?». Абзац получился хороший, резонансный. Хоть сейчас на главную в «Московский комсомолец».

Очередную профилактическую беседу с братом я приехала и провела в тот же вечер.

Третий звонок я уже подсознательно ждала. Не знала, когда он будет, но знала, что будет. И вскоре позвонили.

— Марина Андреевна, извините, что снова вас беспокою. Это Антонина Петровна. Саша сегодня пришёл на последний урок… От него сильно пахло пивом… Он был хмельной. Учительница истории поставила ему двойку в дневник за урок, отправила его домой и сообщила мне. Я уже должна передать информацию администрации… Звоню вот вам… Марина Андреевна, я обязана поставить вопрос о…

— Поняла. Я еду к ним, сейчас же.

— Ммм… Хорошо. Только… не знаю, стоит ли вам сразу говорить с ним на эмоциях.

— Я постараюсь сделать всё по уму.

Я перенесла встречу с новым потенциальным рекламодателем и сказала Вадиму отвезти меня к бабушке. Вадим через пробки довёз меня настолько быстро, насколько это было возможно. По дороге я несколько раз пыталась придумать, с чего начать разговор, и каждый раз приходила к одному и тому же: сначала нужно его увидеть. Не додумывать за него, не строить заранее речь, а просто посмотреть, в каком состоянии он находится. А там — по ситуации. Не в первый раз уже мне оказываться в таких ситуациях. В той жизни, в этой… Правда, это, как правило, происходит в бизнес-воротилами и власть имущими, а не с бунтарской школотой.

Бабушка открыла почти сразу. Увидела меня и по лицу, кажется, поняла всё ещё до того, как я что-либо сказала.

— О, Мариночка! Рада тебя видеть.

— Взаимно. Бабушка, привет. Где Саша?

— У себя. Пришёл, сказал, что плохо себя чувствует, и лёг. А что случилось?

Я сняла куртку и повесила её на крючок.

— Давай я сначала сама с ним поговорю.

— Он что-то натворил?

Я посмотрела на неё и на секунду почувствовала почти физическую жалость. Она ведь действительно могла не знать. Саша вполне мог прийти домой, закрыться в комнате и сделать вид, что ничего особенного не произошло.

Жуя жвачку. Или лавровый лист (если кто подсказал).

— В школе были кое-какие проблемы. Я разберусь.

Бабушка хотела ещё что-то спросить, подняла указательный палец в воздух, но… остановилась. Только кивнула.

Я прошла в комнату Саши и тихо открыла дверь.

Он дремал на боку с раскинутыми ногами. Даже не переоделся. Лежал поверх покрывала, в школьной рубашке, расстёгнутой у горла, и спортивных штанах, выполнявших роль подштанников в это холодное время года. На правой ноге красовался дырявый носок с дыркой на большом пальце, который из нее и выглядывал. А на левой ноге носка не было вовсе. Вид у него был такой, будто он не просто прилёг на час-другой, а выключился там, где смог.

Я закрыла дверь и постояла рядом с кроватью.

В первый момент мне захотелось заботливо накрыть его одеялом.

Во второй — напахнуло алкоголем я вспомнила, зачем приехала.

— Саш.

Он не пошевелился.

— Саша, проснись.

Он что-то пробормотал и свернулся калачиком.

— Саша.

Я легонько потормошила его за плечо. Он дёрнулся, открыл глаза и несколько секунд смотрел на меня совершенно пустым взглядом. Потом сел.

— Ты чего тут?

— В школе сегодня что опять учудил?

Он помолчал.

— Ничего я не чудил. А что?

— Мне позвонила Антонина Петровна.

Лицо у него сразу изменилось. Совсем немного, но я заметила.

— И что?

— Говорит, от тебя пахло пивом.

— Не пил я.

Я посмотрела на него.

— Саш.

— Ну не пил я…

— Да я даже сейчас рядом чую. И по глазам твоим вижу. Не нужно пытаться мне ездить по ушам. Антонина Петровна сказала, что учительница истории тебя отправила домой. Ещё и двойку тебе влепила.

— Да не пил я! Это пацаны пили. Я просто рядом стоял. И дышал. Вот и надышался.

Ага. Классическая отмазка, передаваемая из поколение в поколение. Я несколько секунд молчала.

— Видимо по этой же причине ты носишь потёртые носки с дырками? Пацаны с наждачкой были, а ты просто рядом стоял?

Он стыдливо опустил взгляд.

— Мы с тобой буквально недавно разговаривали про прогулы, Саша.

Он смотрел вниз и молчал

— Потом через несколько дней я разговаривала с тобой про курево за гаражами.

— Ну и? — ответил он обиженно.

— И сегодня ты приходишь на урок с запахом пива. Сказали, так от тебя фонило, что все мухи в классе тут же попадали на пол.

— Я же сказал, что не пил…

— Саш, не нужно разговаривать со мной, как с глупой. Ты пил. Объясни мне, зачем ты всё время оказываешься рядом с теми, кто пьёт, курит и шляется то тут, то там с непонятными целями.

Он не ответил.

— Саш.

— Не знаю. Они крутые, с ними прикольно.

— Вот именно. Ты не знаешь. Ты в одиночку не способен понять, что никакие они не крутые. Это пустоголовые нигилисты, или, точнее, это криминализированные маргиналы с незавидной судьбой. Вот вообще не пример для подражания. Ситуация с тобой становится хуже и нам с бабушкой это не нравится. Мы хотим для тебя лучшего будущего. Ты же любишь компьютеры? Вот и люби! Спустя годы эта любовь приведёт тебя на вершину.

Он резко поднял глаза.

— Ага-ага. И что теперь? Тоже будешь читать мне лекцию?

— Это не лекция. Просто ты, в силу возраста, еще многого не понимаешь. Вот я и пытаюсь тебе объяснить.

Он отвернулся.

Я присела на край его… эмм… лежбища. Между нами оставалось меньше полуметра, но он всё равно выглядел так, будто находится очень-очень далеко.

— В школе уже начинают ставить вопрос, что с тобой делать дальше. Понимаешь?

Он молчал.

— Я не знаю, что именно Антонина Петровна хотела сказать по телефону. Я её прервала на полуслове. Но если это продолжится, разговоры будут уже не только со мной. Будет администрация, комиссия. И дальше всё зависит от того, насколько далеко ты сам решишь зайти.

— Меня из школы выгонят?

— Не сразу. И не за один случай. Но если ты продолжишь прогуливать, курить со старшими, приходить на уроки пьяным, школа не сможет бесконечно делать вид, что это просто плохое поведение.

Он провёл ладонью по лицу.

— Ну и что?

— Что значит «ну и что»?

— А что мне будет от того, что они «не будут делать вид»? Как это проявится?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Пока разговоры. Потом вызовы нас с бабушкой в школу. Комиссия. Контроль. А если ты начнёшь регулярно попадать в истории похуже, уже никто не будет смотреть на это как на подростковые глупости. Ты понимаешь, что можно очень быстро дойти до милиции?

Он ничего не сказал, лишь насупился.

— Сегодня ты стоишь за гаражами с папиросой. Сегодня рядом какие-то старшие пацаны. Сегодня пиво. Потом кто-нибудь предложит тебе что-нибудь ещё. Потом окажешься рядом, когда кто-то что-нибудь украдёт или полезет в драку. И уже неважно будет, что ты сам ничего не делал. Если постоянно находиться рядом с людьми, которые ищут неприятности, однажды неприятности найдут и тебя.

— Ну я же не дебил. Смогу понять, когда дело пахнет жареным.

— Я знаю, что не дебил. Именно поэтому я тобой сейчас так предметно и дипломатично разговариваю, всё объясняю, а не топаю ногами, запрещая тебе дышать. И, Саша, дело даже не в том, сможешь ты понять или нет. Такие старшики будут тебя методично втягивать в свои дела, а потом просто возьмут на понт, типа «Ты не пацан что ли?», — и под таким психологическим давлением, а то и под сиюминутной угрозой, тебе будет очень непросто им отказать.

Он снова опустил голову.

— А если попадёшь в милицию, дальше всё будет совсем не весело. Там никто не станет спрашивать, насколько тебе было скучно или почему ты решил покурить с ребятами постарше. Если дело окажется серьёзным, можно очень быстро получить последствия, которые потом не отмоешь. Ты думаешь, отправиться в специальное учреждение для несовершеннолетних, на так называемую «малолетку» — это приключение? Там никто не будет относиться к тебе с пониманием и заботой как к бедному мальчику, который потерял родителей. Там ты просто один из пацанов, которых привезли за проблемы с законом. И «малолетка» — это сущий ад, в тысячу раз хуже, чем взрослая зона. Я профессиональный журналист и знаю, что говорю.

Он долго молчал.

— А после того, как выйдешь… как бы тебе объяснить… Система устроена так, что значительная часть работодателей от тебя отвернётся из-за строчки об уголовном прошлом. Каким бы замечательным человеком ты потом ни стал. Сам подумай, кому, например, нужен сотрудник, у которого за плечами кража или разбой? Останется только низкооплачиваемый физический труд на износ. Либо… снова туда.

— Я не собираюсь никуда попадать, — буркнул брат. По его взгляду, где-то в глубине, я почувствовала, что он меня слышит и понимает. И глаза у него намокли, если мне не показалось.

В дополнение я воспользовалась своей маленькой хитростью и да, теги показали ярко-красным: [Шок: Умеренный], [Страх: Выше среднего].

— Тогда перестань делать всё, чтобы туда попасть.

Он сжал губы.

— Я не знаю, что мне делать…

Вот это прозвучало уже совсем иначе.

— С чем?

Он пожал плечами.

— Да со всем.

— Со школой?

— И со школой тоже.

— С бабушкой?

— Не знаю.

— С нами?

Он посмотрел на меня без враждебности во взгляде.

— Не знаю, Марина. Со всем этим.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось.

— Саш, я понимаю, что тебе тяжело.

— Не понимаешь! — вскрикнул он.

— Возможно, не до конца. Не буду отрицать. Ты младше меня, более восприимчивый, чем я. И это естественно.

Он посмотрел на стену, в окно, а потом мне прямо в глаза.

— Они оба умерли.

Я кивнула.

— Да, мы потеряли разом обоих родителей.

— Но ты последние годы с нами не жила, у тебя была уже своя взрослая жизнь. А я только с ними и был с рождения. Это другое. Понимаешь, о чём я?

Голос у него дрогнул, и он тут же отвернулся, будто сам разозлился на себя за это.

— Я просыпаюсь иногда и думаю, что сейчас мама зайдёт. Или папа позвонит. А потом вспоминаю…

Он замолчал.

Я ничего не говорила. Просто сидела рядом.

— И всё… Ничего нет…

И в этот момент Сашка уже больше не мог сдерживать слёз…

Он какое-то время проплакался, я присела к нему ближе, обняла. И погладила его по голове.

Саша вытер лицо рукавом, отсел чуть подальше. Глаза его блестели.

— Поэтому мне иногда вообще всё равно.

— Именно на школу и образование?

— Да не. На всё.

— На себя тоже?

Он пожал плечами.

И этого движения мне хватило.

— Вот это меня пугает больше всего, Саш.

— Ну… Я же не собираюсь умирать.

— Да я и не говорю, что собираешься… Я говорю, что тебе сейчас настолько всё равно, что ты перестал считать последствия. А это очень опасное состояние.

Он молчал.

— Ты можешь злиться. Можешь не хотеть разговаривать. Можешь ненавидеть весь этот город, школу, меня, кого угодно. Но нельзя делать вид, что тебе всё равно, когда ты сам себя начинаешь тянуть вниз. В болото.

— А что же мне делать?

— Для начала перестать изображать, что ничего не происходит и гробить своё здоровье.

Он посмотрел на дырявый носок и усмехнулся краем губ.

— Эх… дырявый носок.

Я невольно улыбнулась.

— Я не знаю, как это состояние исправить.

— Поэтапно. Но со школой придётся разобраться как можно скорее. И с той плохой компанией тоже. Я не требую, чтобы ты завтра проснулся другим человеком. Мне нужно, чтобы ты перестал общаться с теми, кто тянет тебя на дно. Найди нормальных друзей. Я уверена, у тебя есть такие ребята в классе, в школе в целом.

Несколько секунд мы сидели молча. Думая каждый о своём и вместе об одном.

Я встала первая.

— Умойся. Переоденься. И нужно поесть что-нибудь.

— Не хочу.

— Пойдём. Там бабушка что-то готовила, когда я только пришла, судя по аромату. В кругу семьи, где тебя очень любят.

Он посмотрел на меня и больше спорить не стал.

Я подошла к двери и остановилась, взявшись за ручку.

— Саш. И запомни на всю жизнь. Никогда не носи дырявые носки. Либо зашивай, либо надевай новые, а старые выкидывай. За деньгами вопрос не стоит. И постоянно меняй носки, чтобы были чистые. Ни одна уважающая себя девушка тебе не… скажем так, не будет с тобой дружить, если заметит у тебя дырявые носки. Вообще, следи за личной гигиеной безупречно.

Он хмыкнул и кивнул.

Я открыла дверь и вышла в сторону кухни.

Бабушка оторвалась от плиты и обратилась ко мне:

— Ну как, достучалась?

Я подошла к ней и обняла.

— Вроде да. Я надеюсь на это.

Она прижалась ко мне, ничего больше не спрашивая.

Через несколько секунд бабушка отстранилась и посмотрела на меня внимательно.

— Останешься кушать?

Я выдохнула.

— Да, бабушка. Останусь. Я и Сашку подбила, чтобы всем вместе поесть, по-семейному.

Честно говоря, от такой напряжённой ситуации во мне проснулся зверский аппетит.

— Сколько времени это занимает?

— Иногда минуту. Иногда дольше. Это не на постоянной основе, выходящей за все разумные границы. Но… достаточно, чтобы я оказался сейчас тут, у вас на приёме.

Психолог что-то черканула у себя.

— Я понимаю, Артём… Это мешает работе?

— Пока нет.

— Пока?

Я посмотрел на неё.

— Ну пока вроде нет… Но я начал замечать это чаще, чем года полтора назад.

Она снова сделала запись.

— Важный момент. Сам факт, что вы что-то перепроверяете, ещё не означает, что у вас обсессивно-компульсивное расстройство.

Я почувствовал некоторое облегчение.

— То есть я не псих и вы не будете закидывать меня «Литием», Юлия? — попытался шуткануть я, чтобы разрядить атмосферу.

— Артём, я бы не стала бросаться такими словами. Это грубое разговорное слово, не медицинский и не психологический диагноз. И насчёт «Лития» — данный препарат прежде всего для биполярного расстройства и некоторых других состояний. По описанным симптомам оснований для него нет.

Я впервые за весь разговор полноценно улыбнулся.

— Хорошо…

— Нам нужно понять структуру и глубину этих эпизодов. Есть ли навязчивая мысль, насколько сильна тревога, возникает ли ощущение, что вы обязаны выполнить действие определённым образом, что происходит, если вы его не выполняете. И главное — насколько это вмешивается в жизнь.

— А если оно пока почти не вмешивается? Ну, вмешивается, но на минималках.

— Тогда это тоже информация.

Она немного наклонилась вперёд.

— Иногда человек действительно просто тревожный и привык перепроверять. Иногда формируется компульсивный ритуал. Разница не в самом факте проверки, а в том, какую функцию она выполняет.

— То есть вы пока не знаете по поводу меня.

— Пока нет.

Мне это понравилось больше, чем если бы она после пяти минут разговора сообщила мне диагноз.

— Ладно, Артём, продолжим нашу беседу. А детство?

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что хочу понять, откуда у вас сформировались привычки справляться с тревогой. Какими были отношения с родителями? Было ли много критики? Нужно ли было постоянно соответствовать каким-то требованиям? Что происходило, если вы ошибались?

Я немного помолчал. Ведь тут пришлось подумать про обе семьи и вывести среднее арифметическое. Благо, в моём случае это было не сложно.

— Ничего экстраординарного.

— Это не значит, что там нечего искать.

— Всякое бывало… Но ничего критичного.

Это было правдой.

Но не всё из правды я мог ей рассказать.

Я не мог сказать, что часть моей жизни вообще осталась в другом мире и закончилась вместе с человеком, которым я когда-то был.

Но если не про детство, а про молодые годы. Вот тут уже я мог бы теоретически рассказать что-то. Но только теоретически. На практике же я не мог рассказать про бывшую жену. Про развод. Про ребёнка.

Про то, как некоторые взрослые женщины способны использовать собственного ребёнка как оружие для мести или как инструмент для монетизации.

Для Юлии Дмитриевны этого человека просто не существовало.

Не было брака. Не было развода. Не было той жизни.

Я сидел напротив неё и выбирал из правды только ту её часть, которую мог произнести вслух.

— Короче говоря, сильной жестокости не было, — сказал я. — Но какая-то критика была. Требования тоже.

— Как вы обычно реагировали на ошибки?

— Старался больше не ошибаться. Словно внутренний голос мне говорил: "Я запрещаю тебе ошибаться', — сказал я с улыбкой, вспоминая мудрые изречения Джейсона Стэйтема.

— У вас прекрасное чувство юмора, значит, ещё не всё потеряно, — ответила она лестно с мягкой улыбкой. — И как? Хороший способ?

— Рабочий.

— Всегда?

Я посмотрел на неё.

— Ну… не так, чтобы всегда, но по большей части.

Она кивнула и что-то записала у себя.

— Расскажите, Артём, что заслуживающего внимания в контексте нашей беседы происходило с вами за последний год.

И тут список получился длинным.

Жёсткий бой в подворотне — не на жизнь, а на смерть. Компания. Конкурент «ТюменьСервис» и Вадим Кузнецов. Попытки заставить меня продать долю так называемому «заботливому инвестору». Давление. Грязные игры. Проверки. Dornet. Гнусные провокации от Вершининой. Всегда — люди, за которых приходилось отвечать.

Потом Таиланд. Паром. Тот момент, когда мне стало настолько плохо, что я подумал, что могу не выбраться, считая спасательные жилеты. В предполагаемом объяснении Юлии сослался не внезапную паническую атаку. От стресса.

Потом Лена, ДТП, травмы, больница, кома, ожидание новостей от врачей.

Я рассказывал спокойно, невозмутимо, почти деловым тоном. Наверное, даже слишком спокойно. Юлия не перебивала.

Иногда задавала короткий вопрос, иногда просила уточнить, иногда возвращала меня к тому, что я сказал минуту назад.

— Когда Лена попала в больницу, что вы чувствовали?

— Страх за неё. Я почувствовал, как она для меня важна…

— Только страх?

Я задумался.

— Бессилие.

— Это для вас знакомое чувство?

— Не то чтобы постоянное, но не люблю его, когда оно возникает и выбивает почву из-под ног.

— Почему?

— Потому что обычно я могу контролировать ситуацию и что-то сделать.

— А там какие ощущения у вас возникали?

— Ощущения того, что я мог только ждать. Как и её родители.

Она кивнула и сделала запись.

— Похоже, вам вообще тяжело находиться в ситуации, где результат не зависит от ваших действий.

Я почему-то захотел возразить. Но не нашёл, что сказать.

— Да. Наверное.

— Поэтому вы стараетесь всё предусмотреть?

— Да…

В кабинете стало тихо. Юлия не пыталась заполнить эту тишину словами, её задача была — слушать меня как можно внимательнее. Учитывая то, что я какую-то информацию говорю с паузами. Я и сам это понимал…

— Выступаю в роли локомотива, тянущего состав…

— Вы очень много на себя взяли, — сказала она наконец. — Работа, люди, ответственность за проекты, близкий человек в больнице. При этом от себя вы требуете не просто справляться. Вы требуете быть уверенным, что справляетесь правильно.

— А разве это плохо?

— Нет. Плохо, если единственным доказательством вашей состоятельности становится отсутствие ошибок.

Я усмехнулся.

— Удобная система. Получается, что… ошибся — плохой, не ошибся — просто пока повезло.

— Вот именно, Артём.

Я посмотрел на неё.

Она сказала это совершенно спокойно, без жалости и без попытки меня утешить. И именно поэтому фраза попала точно.

Мы продолжали общаться, Юлия задавала вопросы, я практически честно отвечал, она что-то записывала.

— Картина постепенно проясняется, но я пока не хочу навешивать на вас громкие диагнозы. Сначала хочу лучше разобраться, как ваши тревоги выражены и как устроены.

Она открыла чистую страницу в блокноте.

— Я хочу, Артём, чтобы до следующей встречи вы просто наблюдали за собой, по возможности. Без переусердствования.

— Записывать?

— Коротко. Не сочинение. Ситуация, мысль, что вы сделали и что почувствовали после этого. Например, скажем: «Прочитал сообщение. Возникло сомнение, что неправильно понял. Перечитал. Стало спокойнее». И всё.

— А если захочется перечитать третий раз? Хах.

— Тоже записать.

— Не запрещать себе силой повторения действий?

— Нет. Пока нет. Я не хочу устраивать вам самодельную терапию до того, как пойму, что именно происходит. Пока не будет полной уверенности.

Я кивнул.

Это звучало разумно.

— И ещё, — продолжила она. — Если окажется, что это действительно обсессивно-компульсивный механизм, с ним можно работать. Для таких состояний есть вполне конкретные методы. Это не разговоры о детстве по кругу.

— А что тогда?

— Когнитивно-поведенческая терапия. В том числе работа с навязчивыми мыслями и постепенным отказом от ритуалов и проверок. Но до этого нам ещё нужно дойти. Постепенно.

Она закрыла блокнот.

— Я бы предложила пока встречаться два раза в неделю.

— Так часто, Юлия?

— Я бы не сказала, что это часто. На начальном этапе — два раза. Не потому, что у вас какой-то тяжёлый случай. Просто информации много, а вы привыкли всё разбирать самостоятельно. Нам потребуется время, чтобы понять, где заканчивается нормальная осторожность и начинается то, что уже управляет вами.

— А таблетки?..

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением и ненавязчивым укором.

— Вы снова собираетесь шутить про «Литий»?

— Не. Извините. Я хочу понимать все варианты.

— Понимаю вас. Сейчас я не вижу оснований начинать медикаментозное лечение только по итогам одной встречи. Я психолог, не врач, поэтому препараты не назначаю. Если в процессе дальнейшей работы появятся основания предполагать, что нужна медикаментозная помощь, я порекомендую обратиться к психиатру.

— Понятно.

— И ещё один момент.

— Какой?

— Вы сегодня несколько раз сказали фразу в духе: «Да у меня всё нормально».

— Было такое.

— Я бы пока эту фразу оставила в покое. Возможно, у вас действительно много чего нормально. Но если бы всё было нормально в том смысле, в котором вы пытаетесь меня убедить, вы бы сейчас не сидели здесь.

Я хмыкнул.

— И, Артём, хочу напомнить: всё, что вы здесь рассказываете, остаётся между нами. Я обязана соблюдать профессиональную конфиденциальность и не разглашать полученную от вас информацию вне оговорённых условий. Так что можете говорить спокойно обо всём, что с вами действительно происходит, без утаивания. Я здесь, чтобы вам помочь.

Она улыбнулась.

Я кивнул и на пару секунд опустил глаза в пол от неловкости…

Время нашего сеанса подошло к концу. Она мне предложила, чтобы я сделал запись на следующий приём вместе с её секретарём.

У двери я остановился и обернулся.

— Юлия Дмитриевна.

— Да?

— Вы мне многое объяснили про то, что у меня может быть что-то похожее на ОКР. Да-да… вы предлагали не разбрасываться пока диагнозами, но я так, для простоты понимания. А что насчёт так называемого синдрома самозванца? Если совсем предварительно, при первом приближении.

Она на секунду задумалась, покрутив ручку между пальцами.

— Я бы пока не спешила называть это синдромом. Во-первых, синдром самозванца — это не диагноз в медицинском смысле. Во-вторых, по тому, что вы рассказали сегодня, некоторые его проявления действительно просматриваются: вам трудно присваивать себе собственные успехи, вы склонны порой объяснять их обстоятельствами, удачей или чужой помощью и при этом гораздо легче принимаете неудачи как подтверждение собственных недостатков. И всё это на фоне того, насколько я поняла, что ваши клиенты и люди, взаимодействующие с вами, вас хвалят. То есть, в вас присутствует объективный профессионализм. Знаете, я бы сказала осторожнее: у вас заметен устойчивый паттерн самообесценивания, который может быть связан с переживанием собственной недостаточности.

— То есть это ещё не синдром самозванца?

— Пока я бы не стала ставить здесь точку. Нам нужно посмотреть, насколько эта схема постоянна, откуда она взялась, в каких ситуациях проявляется сильнее и что именно вы пытаетесь таким образом доказать самому себе. На следующих встречах мы сможем разобраться с этим подробнее.

Я кивнул.

— До встречи, Юлия.

— До встречи, Артём.

На улице было довольно холодно.

Я постоял несколько секунд возле входа, сунув руки в карманы.

Ничего чудесного не произошло — так, чтобы прям вау-эффекта.

Я не стал внезапно спокойный, как удав. Не исчезли проблемы. Компания никуда не делась. Лена всё ещё лежала в больнице. Люди всё ещё ждали от меня решений. А где-то внутри всё так же сидел тот самый неприятный голос, который время от времени спрашивал, не слишком ли много я на себя взял.

Но теперь появилась та, кто профессионально может помочь мне привести свои мысли в порядок. И вот уже от этого мне стало чуточку легче.

Я достал телефон, посмотрел на время и убрал обратно. Потом понял, что я посмотрел на время, не поняв, который час в итоге. Ещё раз достал телефон и посмотрел. На этот раз понял. Убрал обратно.

Зараза.

Нужно будет записать, как Юлия и попросила.

Я направился к своей машине.

Первой вышла грудью вперёд «Медиа72».

Утром Кэт позвала меня к своему компьютеру. Подошла к двери кабинета и произнесла моё имя тише обычного.

На экране была открыта статья. Заголовок я прочитал сразу, затем взгляд перескочил на фотографию. Зыков стоял в форме, обычная фотография высокого качества, чтобы было понятно, о ком речь. Рядом разместили второй и третий снимок, после которого вопрос о достоинстве формы становился несколько сложнее.

Я почувствовал, как нагрелись уши. Хотя видел эти фотографии раньше (вторую и третью). Передавал их Аркадию и сам выбирал материалы. Всё равно смотреть на них в городской новости оказалось странно.

Причём… это же вообще не формат «Медиа72». Но, видимо, Вершинина решила воспользоваться заветами Дружко. В частности: «Хайпанём немножечко».

— С утра висит, — сказала Кэт. — Форумы уже утащили. Там комментарии летят быстрее, чем я читаю.

— Кто подписал?

— Редакционный материал. Они пишут, что получили архив анонимно. Есть аудиозапись.

Я прокрутил страницу. Текст был аккуратным. Редакция отделяла подтверждённые сведения от вопросов, перечисляла должность Зыкова и обстоятельства, требующие служебной проверки. Анжелу не назвали. То ли не стали копать, то ли поняли, что это лишнее и неуместное.

Моё главное условие выполнили.

— Сильно, — сказал Кит за моей спиной.

Я не заметил, когда он подошёл.

— Сейчас остальные начнут перепечатывать. Если только к кому-то тоже не отправили эту анонимку.

— Может, и так, может, и этак, — ответила Кэт. — Как бы то ни было, вот ещё городской сайт. И второй.

Она открывала вкладки. На одном форуме Зыкову успели придумать прозвище. На другом уже начали клепать мемы — простые, незамысловатые, учитывая, что это две тысячи шестой, но от этого не менее хлёсткие. На третьем спорили, имел ли он право носить форму с такими «развлечениями». Участники быстро добрались до старых историй о его работе. Половину я бы не стал принимать на веру, однако людям уже было всё равно. Фотография давала достаточно топлива.

Я вернулся в кабинет. Требовалось проверить предложение по проекту, потом ехать к Лене. Вместо этого открыл статью снова.

К обеду материалы появились почти на всех городских сайтах и форумах. «Медиа72» обновляла текст. Редакция сообщила о начале служебной проверки. Печатные издания тоже это подхватили.

Кто-то дозвонился до областного радио. Знакомый голос ведущего пересказывал историю, пока я уже ехал в больницу.

Фотографии он, понятное дело, описывал словами. Получалось даже ещё жёстче, словно это не ведущий с радио, а какой-то дальний ненормальный родственник Пьера Вудмана.

— В социальных интернет-форумах обсуждают снимки сотрудника милиции…

Я выключил то радио, переключил на радио «Maximum». Уж лучше «Нуждики» послушаю, чем истории о похождениях мента Зыкова. Мне вдруг стало жалко водителей, которые сейчас ехали с детьми и пытались объяснить значение отдельных… предметов. Просветительская работа вышла всесторонней.

Вечером позвонил Аркадий.

— Редакции просят комментарий, — сказал он. — Я отказываюсь.

— Правильно.

— На тебя тоже могут выйти.

— Думаете?

— Да. Потому что ты создатель мессенджера Dornet, известной IT-компании и парень Лены. Журналисты умеют складывать два и два. Иногда получают пять, но это их редко останавливает.

— Справедливо. Что говорить?

— Правду в пределах дела. Ты видел публикацию и ждёшь результатов проверки. Источник материалов тебе неизвестен — если и об этом спросят. Либо тоже откажись. Главное — не ляпнуть лишнего.

Я призадумался…

— Тогда так и скажу, что не комментирую происхождение материалов. Кратко, сдержанно. Пусть хоть какие-то крупицы ответов будут от нашей стороны, раз вы отказываетесь. Чтобы потом не стали выдумывать сами удобный сюжет для большего хайпа.

Он помолчал.

— Согласен, Артём. Дело говоришь.

Первый звонок по рабочему поступил через полчаса (свой личный сотовый я уже давным-давно убрал из публичного доступа). Девушка представилась корреспондентом и спросила, имею ли я отношение к сливу компромата на того, кто ведёт расследование в отношения виновного, наехавшего на мою девушку. Я ответил категорическим «нет» и сказал уклончиво, что служебная проверка должна установить действия Зыкова. Обсуждать сами материалы и личную жизнь следователя отказался.

— Вы считаете, что он мешал расследованию?

— Скажем так, его деятельность вызывала у меня некоторые вопросы, но я не специалист, чтобы давать оценку и пусть в этом разбираются компетентные лица и надзорные органы.

— Вы рады публикации? Ну же, Артём, скажите честно! Наши читатели хотели бы знать.

Я посмотрел на стену кабинета. Можно было сказать уверенное «да» и на следующий день увидеть себя в заголовке с негативным смыслом. Можно было соврать.

— Я хочу, чтобы дело Лены расследовали нормально, по закону.

— Это не ответ.

— Другого ответа у меня не будет.

Она слегка разочарованно поблагодарила и отключилась. Через некоторое время позвонили с другого издания. Потом секретарь начала сразу спрашивать, откуда звонят, и записывать контакты. К концу дня я понял, почему публичные люди иногда повторяют одну фразу до полной потери смысла. Любое дополнительное слово начинало жить отдельно от тебя. Его могли вырвать из разговора, поставить в заголовок, вынести в подводку ведущего, а потом ещё несколько дней обсуждать уже совершенно независимо от того, что ты вообще хотел сказать.

Телевидение подключилось ближе к вечеру. В сюжете показали здание управления и фотографию Зыкова в форме. Потом в кадре появился лист бумаги с закрытой чёрными пикселями частью изображения. Ведущая осторожно произнесла «предмет интимного назначения». Осторожность не помогла. Смысл поняли все.

Кит смотрел выпуск в приёмной вместе с несколькими сотрудниками, которые находились в офисе. Когда я проходил мимо, он улыбнулся.

— Уже по телевизору наш «херой», — сказал он.

— Ага. Вижу.

— Быстро же.

Я тоже так думал. Мы запустили увесистый круглый камень с горы и теперь наблюдали, сколько всего он соберёт по пути. Сначала его подхватили сайты, потом печатные издания, теперь добрались до телевизора. Дальше оставалось только ждать, когда полетят головы с плеч.

— А как ты хотел? Все хотят хайпануть на такой грязной теме и собрать побольше просмотров. Полюбас и до федеральных каналов дойдёт.

На следующий день фотография с погонами на первых полосах продолжала подогревать интерес к теме во всех киосках. Люди стояли и читали газету, прямо не отходя от окошка. История обрастала новыми «подробностями». Формулировки становились всё увереннее, Зыкову припоминали всё, что могли откопать. Досталось и начальнику Зыкова, и ГУВД Тюменской области вместе с генералом Шоблиным.

Завтра, скорее всего, появятся новые статьи с дополнениями. Журналисты не остановятся, будут копать всё на Зыкова, до самого момента его зачатия. Хех.

«Баклажановый следователь милиции».

Главное городское издание подошло к вопросу творчески. Я купил экземпляр. Продавщица радостно посетовала, что тираж быстро заканчивается. Газеты разбирали с утра, к обеду могло ничего не оставаться.

— Народ живо интересуется, — добавила она.

— А то, — ответил я и подмигнул.

Когда я пошёл к Лене в больницу, захватил газету с собой. Возле входа двое мужчин громко обсуждали Зыкова. Один произнёс новый заголовок и засмеялся. Второй сказал, что «Срамота!» и что давно пора было проверить всю их гнилую контору.

Лена встретила меня радостно, как всегда. Я достал газету и положил ей на кровать.

— Вот. Про следака тут, который ведёт дело о наезде на тебя, Лен.

Она посмотрела на первую полосу и усмехнулась.

— Ага. Я уже в курсе.

— Интернет?

— Ну да. «Медиа72». Они с утра несколько раз обновляли материал. Да и на форуме «Вместе» у них бурление говен. Как и у тебя в Dornet.

Она взяла газету, пробежалась глазами по статье, потом открыла разворот и быстро просмотрела статью.

— Ммм… Здесь некоторые детали другие, — подметила она.

— Собственно, поэтому и принёс. Новости такого размера начинают жить своей жизнью. У каждого издания потом появляются свои подробности.

— Угу… Согласна.

Она ещё немного почитала по диагонали и отложила газету.

— А он реально затягивал дело, Тёма?

— Честно говоря, да. Этот чудила неплохо постарался, чтобы твоё дело двигалось как можно медленнее, — сказал я.

Лена вздохнула…

Свежайшие новости я прочитал у кофейного автомата. Автомат загудел, заурчал, что-то внутри него недовольно щёлкнуло и налило внутрь стаканчика коричневую жидкость. В интернете сообщали, что Зыкова в итоге уволили по отрицательным основаниям. Отдельно приводилась формулировка про поступок, несовместимый с требованиями к сотруднику и порочащий честь мундира.

Я перечитал эту фразу ещё раз. «Уволен по отрицательным основаниям». Красиво. Сухо. Почти стерильно. Человек успел превратиться в городскую шутку, жалкое посмешище, а в официальной формулировке остался набор слов, от которых пахло канцелярским шкафом.

Также сообщалось, что непосредственный начальник Зыкова временно отстранён от занимаемой должности. В ГУВД продолжалась служебная проверка: перепроверяли материалы, которыми занимался Зыков, изучали принятые им решения. Причём, формулировки, объясняющие проверку Зыкова и подразделения были написаны обтекаемо, но с тонкими намёками. Чтобы прямо не заявлять о внутренней кухне (видимо, пока этого делать было нельзя), но в то же время, чтобы не выглядеть глупо и чтобы у читателя не складывалось впечателние, что ГУВД проверяют из-за резиновых баклажанов Зыкова. Но мы-то с Аркадием знали реальную причину происходящего… Причину, с которой нам подсобил Юра.

Отдельно подчёркивалось, что проверка пока ещё далека от завершения и окончательные выводы делать рано.

Следствие по самому Зыкову тоже продолжалось. Его статус пока оставался неопределённым, увольнение из милиции не означало прекращения уголовного разбирательства.

Ещё одна сопутствующая новость выглядела куда серьёзнее. По некоторым данным, начальник ГУВД Тюменской области генерал-майор милиции Шоблин подал рапорт об увольнении по выслуге лет. Если информация подтверждалась, окончательное решение по его должности должно было оформляться в установленном порядке.

Я снова посмотрел на экран.

История уже переставала быть историей одного мента с очень специфическими фотографиями. Начинало шататься всё, что стояло вокруг него.

Эка звонко и задорно полетели шапки, а вместе с ними и головы бездельников и коррупционеров!