Над книгой работали:

Delphina

Vivastra

Девушка лежит на песке.

Если бы я не видел, как она идет туда, как солнце целует ее кожу, как ее светлые волосы струятся за спиной под красивым черным платьем, я мог бы подумать, что она мертва.

Но нет, она просто лежит там, пачкая и промокая свое красивое платье, в то время как прилив подбирается все ближе и ближе к ее ногам.

Этот маленький городок посреди океана очень странный, я понял это довольно быстро. Все знают друг друга, знают чужие секреты, плачут и смеются вместе. Здесь нет такой анонимности или мирной изоляции, какой я могу добиться в городе.

Сегодня мы похоронили жену моего брата. И их сына. Я не уверен, что хотел бы, чтобы на моих похоронах было так много людей, если бы я вообще хотел похорон.

Но та девушка на пляже? Я видел ее на похоронах. Я еще не знал имен людей, я впервые здесь, чтобы поддержать своего брата, но теперь он и мой младший брат напиваются до отключки в баре, а я смотрю на песок.

Засунув руки в карманы брюк, я спускаюсь с крыльца, солнце согревает мне лицо, и направляюсь к набережной. Песок скрипит под моими начищенными туфлями, а затем я останавливаюсь рядом с ее головой, моя тень падает ей на лицо и загораживает солнце.

— Один час, — бормочет она, словно про себя, — я хотела один час.

И затем она открывает глаза, сразу встречаясь с моими. Они цвета виски, обрамленные густыми черными ресницами. У нее слегка скошенный нос, пухлые розовые губы с выступающим бантиком купидона и веснушки, разбросанные по всему лицу.

— Кто ты? — спрашивает она, оставаясь лежать на спине.

Ее платье задралось до бедер, обнажив подтянутые мышцы и загорелую кожу.

— Колтен, — отвечаю я.

— Ну, Колтен, ты мне загораживаешь солнце, — как ни в чем не бывало отвечает она.

— Странный наряд для того, чтобы загорать, — комментирую я, позволяя своему взгляду блуждать по ее телу.

Если бы она встала, я сомневаюсь, что она была бы намного выше моей груди, даже в туфлях на каблуках. Платье облегает верхнюю половину ее тела, из черного шелка, покрытого прозрачным кружевом, демонстрируя мягкие изгибы, прежде чем юбка расклешивается на бедрах. На которые я сейчас смотрю.

Она прочищает горло, и я встречаюсь с ней взглядом, в выражении ее лица пляшет веселье. О, от этой девушки одни неприятности.

— Я не загорала, — она приподнимается на локтях, — я хотела минутку побыть одна. Все должны были оставаться в закусочной.

Я предполагаю, что она имеет в виду поминки, которые устроили по Грейс и Лео, семье моего брата, и, похоже, мои братья, я и эта странная девушка — единственные, кто не присутствует.

Я сажусь на песок рядом с ней.

— Я не расслышал твоего имени.

Я наклоняю подбородок, чтобы посмотреть ей в лицо, но обнаруживаю, что она уже пытается встать.

— Ванесса, — отвечает она, поднимаясь на ноги, острые каблуки ее туфель тонут в песке, — но ты можешь называть меня Несс.

Улыбка, которой она одаривает меня, может предвещать только неприятности. Эта дьявольская усмешка пробуждает что-то внутри меня, заставляя меня следить за ней глазами, когда она уходит, полная грации, несмотря на песок, и направляется к закусочной.

Я всегда находила покой в темноте.

Просто есть что-то такое в том, как день перетекает в вечер, а затем в бархатистую ночь, это успокаивает нечто в моей душе. Я не могу передать вам, сколько времени я потратила на это, глядя на звезды, как будто могла сосчитать каждую из них, придумывая истории о том, как луна гоняется за солнцем, мечтая о возможности провести одно мгновение в присутствии золотой звезды.

В этом городе самые лучшие ночи, на этом крошечном острове тихо и так темно, что небо не загрязняется ослепительными белыми огнями, как на материке. А чернильная вода, окружающая нас, создает симфонию звуков, настолько успокаивающих, что кажется, будто это мелодия создана специально для души.

Мои пальцы скользят по темной воде, когда я свешиваю ноги с борта причала, вода холодит мою обнаженную кожу, но воздух теплый, а ночь тихая. Лодки лениво покачиваются на воде рядом со мной, а город позади спит, оставляя меня в блаженном одиночестве.

Для такого маленького городка здесь всегда многолюдно, но, полагаю, именно это поддерживает работу заведения. В городе нет ни души, которую я бы не знала. Я выросла здесь и провела последний двадцать один год своей жизни на этом острове, так что я познакомилась со всеми, пусть и мимоходом.

Задрав подбородок к луне, я вспоминаю недавний пляж и мужчину, который нашел меня лежащей на песке.

Он новое лицо в городе, чужое, но, тем не менее, приятное зрелище. Хотя я не встречалась с ним раньше, я слышала о нем от Грейс. Она часами рассказывала о Торине и его братьях, Эверетте и Колтене, но, хотя все были знакомы и с Торином, и с Реттом, Колтен оставался загадкой. До сих пор.

Я бросаю взгляд через плечо на недавно построенный дом у воды, который должен был навсегда стать домом Грейс с ее мужем и сыном. Свет выключен, но яркий серебристый свет луны отражается от окон первого этажа. Трагедия смерти Грейс и Лео сильно ударила по городу, она была моей подругой и человеком, который тоже вырос здесь, и потеря кого-то, кто был так близок к городу и к тому же так молод, потрясла нас всех.

Торин приехал в город несколько лет назад и никогда не уезжал после того, как встретил Грейс. Но теперь ее нет, и он останется совсем один в этом большом доме после того, как уедут его братья. Останется ли он вообще в городе теперь, когда у него больше нет ничего, что связывало бы его здесь?

Он тихий человек, порядочный, насколько я могу судить, но он всегда держится особняком, не то что его младший брат Эверетт, который громкий, очень громкий.

Я все еще смотрю в сторону дома, когда тень начинает двигаться. Дыхание застревает у меня в горле, когда силуэт мужчины направляется ко мне. Широкие плечи, небрежная походка, руки свободно опущены по бокам. Темнота скрывает его лицо, но я уже знаю.

— Привет, беда, — его голос подобен шепоту ветра летним днем, успокаивающей ласке, за которой хочется продолжать гоняться, но она огрубела по краям, став скрипучей и дымчатой.

— Беда? — я возражаю: — С чего ты это взял?

Он останавливается в добрых десяти футах от меня, все еще скрытый ночью, но достаточно близко, чтобы я почувствовала его глубокий мужской запах, что-то землистое и теплое.

С моей стороны абсолютно нечего отрицать, этот мужчина привлекателен до такой степени, что трудно думать. Темные, чертовски темные, прямо как ночь, его волосы темно-каштанового цвета, укороченные по бокам и оставленные длиннее на макушке, так что они по-мальчишески падают на лоб, темные, низко посаженные брови, а глаза такие карие, что их можно принять за черные. Его рот обрамляет многодневная щетина, а с мочки уха свисает единственное кольцо. Он намного крупнее меня, и то, что он стоит надо мной в этот момент, только заставляет меня осознать это еще больше. Он по меньшей мере шесть футов три дюйма против моих пяти футов пяти дюймов — с половиной, потому что половина считается — и широкоплечий, с мышцами, которые натягивают материал его рубашки, облегая каждый изгиб и впадину его тела.

— Я вижу, — его голос почти мурлыкает. — Уже поздно, почему ты здесь?

— Подумываю о том, чтобы поплавать в полночь, — лгу я, снова поворачиваясь к чернильной воде.

Я плавала в этих водах много раз, но никогда не была настолько глупа, чтобы плавать ночью в одиночку.

— Город спит, никто вокруг не видит меня обнаженной.

Он издает сдавленный звук, от которого мои губы растягиваются в улыбке.

— Не паникуй, — шепчу я. — Это всего лишь шутка.

Его ботинки стучат по доскам причала, приближаясь.

— Беда, — хрипло произносит он.

— Ты не отсюда, — заявляю я, — ты третий брат.

— Третий брат? — повторяет он, подходя еще на шаг ближе.

— Неуловимый, — драматично выдыхаю я. — Мы все встречались с Торином, и мы все, конечно, слышали Эверетта, но с тобой никто никогда не встречался. Люди сомневались, существуешь ли ты вообще, когда Грейс рассказывала о тебе и твоих братьях.

— Ну, я существую.

— Ты существуешь, Кольт, — мне нравится, как его имя ощущается у меня на языке.

Еще шаг, и он оказывается прямо у меня за спиной, тепло его тела прижимается к моему позвоночнику.

— Мои братья — единственные, кто называет меня Кольтом, — он говорит.

— Теперь и я тоже, — я полностью поворачиваюсь, скрещивая ноги на причале, пока он продолжает стоять, и поднимаю голову.

Он опускает подбородок и смотрит на меня, не двигаясь ни на дюйм. Я опираюсь на ладони:

— Итак, Кольт, о таинственный, чем ты занимаешься?

Несмотря на темноту, я клянусь, уголок его губ приподнимается в улыбке:

— Много чем, о чем я не могу тебе рассказать.

— Ты шпион? — я шучу.

Он не отвечает.

— Серийный убийца? — я продолжаю, как будто тишина не оглушает. — Просто чтобы ты знал, у меня много друзей, они заметят, если я пропаду.

— Парень? — настаивает он.

— Больше нет. Я слишком молода, чтобы быть связанной, — отвечаю я, пряча улыбку на лице.

Кокетничать забавно, но я не лгу. Я не хотела начинать что-то серьезное; мне всего двадцать один год, едва ли разрешено пить, и я понятия не имею, чем хочу заниматься в своей жизни. Этот сонный городок всегда был моим домом, мысль о том, чтобы покинуть его, пугает меня, но я знаю, что рано или поздно мне придется это сделать, хотя бы для того, чтобы понять, как могла бы выглядеть моя другая жизнь.

И смерть Грейс, женщины всего на несколько лет старше меня, только закрепляет этот факт. Я предназначена для большего, я знаю, что это так; большего, чем закусочная, где мы с сестрой работаем, большего, чем этот остров, просто большего. А время не ждет так долго.

Завязывание отношений сейчас мне только помешает.

Но это не значит, что я не могу пофлиртовать с незнакомцем, который, скорее всего, все равно слишком стар для меня. Однако он не уходит и придвинулся ближе.

— Ты собираешься сесть? — я спрашиваю: — Сними обувь и носки, вода чудесная.

Я разворачиваюсь и опускаю пальцы ног обратно в воду, холодные капли ударяют по голеням, а волны плещутся вокруг лодыжек.

— Сейчас весна, тепло, но недостаточно.

— Поживи немного, Кольт, это случается только раз, — я бью ногами по волнам, поднимая лицо к звездам.

Я чувствую на себе его взгляд, а затем медленно, нерешительно он приседает, садится рядом со мной, его руки тянутся к ботинкам на ногах, когда он снимает их, а затем носки.

Он шаркает, пока не усаживается рядом со мной, а затем опускает ноги в воду. Он испускает вздох, и я воспринимаю это как победу. Некоторое время мы сидим в уютном молчании, пока он не нарушает его вопросом.

— Ты знала Грейс? — спрашивает он.

Я опускаю подбородок и киваю:

— Да, мы выросли вместе.

— Здесь все друг друга знают?

— В общем-то, это маленький городок, — пожимаю я плечами. — Даже если мы их не знаем, мы знаем, кто они. Трудно этого не делать, когда мы видим одни и те же лица каждый день.

— Мне жаль Грейс и Лео, — тихо говорит он, и у меня немного щемит сердце.

Потеря Грейс трагична, но потеря ее маленького сына совершенно опустошительна.

— Я могу представить, что Торин тоже в растерянности.

— Он не в себе, — вздыхает он, — винит себя.

Грейс и Лео попали в трагический несчастный случай, вызванный особенно сильным штормом. Торину удалось выжить, а им — нет. Рэйвенпик-Бэй всегда был и всегда будет подвластен матери-природе. Погода здесь может измениться в мгновение ока, штормы обрушиваются на нас еженедельно, но мы, местные, к этому привыкли. Наши здания защищены от непогоды, а жители обучены тому, как справляться с постоянно меняющейся погодой.

— Это займет время, — говорю я. — Горе пробирает человека до костей, но эти слои восстановятся.

Я выдохнула, воздух между нами стал мрачным. Весь город скорбит, но я могу только представить, какую боль испытывает Торин.

— Две правды и ложь, — я прочищаю горло, подавляя печаль, которая хочет вырваться на поверхность, — это игра.

— Правила? — спрашивает Кольт.

— Я говорю тебе две правды и одну ложь, — объясняю я. — Ты должен угадать, какие из историй правдивы, а какое утверждение является ложью.

— Но я тебя не знаю, — говорит он, и я поворачиваюсь к нему лицом в тот же момент, когда он смотрит на меня.

— Это самое интересное, — ухмыляюсь я.

Свет луны отбрасывает драматические тени на красивые черты его лица, подчеркивая поразительно высокие скулы и острую линию подбородка, темные глаза кажутся бездонными в ночных тенях.

— Я начну первой, — говорю я, постукивая пальцем по губе, легкий ветерок треплет светлые пряди моих волос. — Я умею садиться на шпагат, говорю на трех языках и люблю вязать.

— Вязать, — он немедленно отвечает.

Смеясь, я качаю головой:

— Три языка — это ложь. Моя мама научила меня вязать, и я вяжу с девяти лет. Твоя очередь.

Он прочищает горло:

— Меня усыновили, мне нравится строгать, и я умею управлять самолетом.

Из меня вырывается смех:

— Самолет.

— Как ты узнала? — он хихикает.

— На таком маленьком острове встретишь не так уж много пилотов.

— Я здесь не живу.

— И все же, — пожимаю я плечами. — Ты строгаешь дерево?

— Мои навыки владения ножом выходят за рамки нарезки мяса.

— И тебя усыновили?

— С таким же успехом может быть, — хрипло говорит он, — что Эйвери были единственными, кого я знал. Я Эйвери и всегда буду Эйвери.

— Ладно, — я выдыхаю, — моя очередь.

Остаток ночи смех проходит так легко, что время становится размытым. Мы играем до тех пор, пока небо не начинает светлеть и восходящее солнце не приносит рассвет.

— Ну, Колтен Эйвери, — я встаю, вытягивая ноги, — теперь ты мне больше не чужой. Возможно, мы увидимся сегодня вечером.

Золотой свет раннего утреннего солнца целует его лицо, все жесткие линии и углы:

— Возможно, так и будет, беда.

— Ты не представляешь, сколько от меня может быть неприятностей, — поддразниваю я.

— О, я представляю, — он стоит рядом со мной, — я с нетерпением жду возможности это выяснить.

Я не спал. С тех пор, как оставил Ванессу в доках при первых лучах рассвета, когда золотое солнце ласкало теплые тона ее волос и зажигало глаза.

Черт возьми, она такая хорошенькая. Немного сонная, веки прикрыты, одежда помята, волосы растрепаны морским бризом. Она улыбнулась мне, как маленькая нарушительница спокойствия, какой только могла быть, и я чуть не упал перед ней на колени.

Женщины. Я много бывал с ними на вечеринках, гала-концертах, других мероприятиях. У моих клиентов есть дочери и хорошенькие жены, я вращался в кругах, где женщин преподносят на блюдечке, и в кругах, где они правят, и ни разу они не соблазняли меня так, как это делает она.

И эту женщину я знаю едва ли двадцать четыре часа.

Я не удержался и пошел в доки, когда увидел, что она сидит там одна. Я даже не знаю, зачем я пошел, просто потому, что она была там, и мне тоже нужно было быть там.

Я не ожидал, что проведу там всю ночь, я не ожидал, что буду сидеть под темным небом, а звезды и море станут нашей единственной компанией. Этот сонный городок был не для меня. Я родился в большом городе, родился в семье, которая забыла обо мне, и вырос в месте, где меня никогда не видели, но здесь ты не можешь пройти по улице без того, чтобы кто-нибудь не увидел тебя, даже если они тебя не знают, и не заговорили с тобой. Это похоже на то, что они вложены в тебя, несмотря на то, что едва знают тебя.

Я так привык быть невидимым. Мне нравится моя жизнь с Торином и Эвереттом, моими братьями и отцом, который выбрал меня, но все остальные...

Мне не нравятся люди. Большую часть времени.

Но мне нравится Ванесса.

— И куда ты, черт возьми, подевался? — Эверетт, мой младший брат, вваливается на кухню, когда я пью кофе и смотрю на воду из окна.

— Был снаружи, — я ворчу в ответ.

— Всю ночь? — он усмехается. — Какую невезучую девушку ты убедил выйти из дому? В этом городе не так уж много достаточно молодых людей.

Эверетт несет чушь. Постоянно. Ему нравится заводить людей; он проникает им под кожу и получает удовольствие от их реакции. Он был таким с тех пор, как мы были детьми, и я попал в их семью. Большую часть времени это безвредно.

Я не удостаиваю его ответом, вот тут-то он и получает кайф, и он знает, что я не укушу, даже если он попытается. Ворча, он делает себе кофе и плюхается на диван, утопая в подушках.

— Торин? — спрашиваю я, имея в виду нашего среднего брата. Он только что потерял жену и сына, и из нас троих Торин переживает больше всех.

— Спит, — вздыхает Эверетт. — Я этого не понимаю.

— Что не понимаешь? — спрашиваю я.

— Почему он такой грустный.

Мои глаза закрываются, если бы у страдающего эмоциональным запором могла быть фотография, это был бы Эверетт:

— Его жена и сын умерли, Ретт. Ты можешь дать ему поблажку.

Но Ретт только пожимает плечами:

— Если когда-нибудь настанет день, когда я буду так привязан к женщине, просто избавь меня от страданий.

Я качаю головой и снова поворачиваюсь к воде, вызывая в воображении образы Ванессы, сначала лежащей на песке в своем красивом черном платье, а затем к ней, когда ее ноги скользят по воде, а лицо обращено к небу.

Она была солнцем.

Я был луной.

День и ночь.

Такая женщина, как она, ни за что не стала бы встречаться с таким парнем, как я.

Я провожу следующую ночь, и следующую, и еще следующую с Ванессой. О наших встречах можно судить только в темноте, под звездным небом и луной. Мы остаемся одни, в пузыре нашего молчания, пока не начинает казаться, что мы — единственные два человека на свете.

И с каждой ночью я замечал в ней что-то новое. У нее есть шрам на правом колене в форме полумесяца, и когда я спросил ее об этом, она сказала мне, что упала со скейтборда, когда ей было семь лет, и неудачно приземлилась на камень. Было семь швов, и у нее остался шрам. На вторую ночь я заметил, что она касается своего носа кончиком пальца, когда нервничает, а на третью ночь я заметил татуировку у нее на самом верху бедра.

Мне просто повезло, что я это увидел: ее маленькие шортики задрались, когда она повернулась ко мне и скрестила ноги под собой. Под другим углом я бы никогда не увидел созвездие, нанесенное чернилами на ее кожу. Я не мог хорошенько разглядеть, что это было, но линий было достаточно, чтобы сказать мне, что это было одно из них.

Я не спрашивал, потому что не хотел ставить ее в неловкое положение, но я бы спросил. В какой-то момент.

И вот уже четвертая ночь, Торин и Ретт снова пьяны, а я тайком сбегаю из дома, как подросток, а не взрослый мужик. Я также был старшим из нас троих, что делало все это еще более нелепым.

Но мне не нужно было, чтобы Ретт совал нос в мое дерьмо. И я знал, чем закончится наш разговор, тем более что это пребывание здесь, на острове, продлится всего лишь несколько недель.

Когда я наконец выхожу, мы встречаемся позже, чем обычно, воздух немного холоднее, чем был всю неделю, небо затянуто облаками, которые закрывают звезды, но меня это не останавливает. Я с нетерпением ждал этих часов под темным небом, где были только она и я. Я нашел покой в тишине, нашел свет в темноте и в ней. Это дало мне то, чего я еще не испытывал ни в одном другом аспекте своей жизни.

Мир.

Как будто мир перестал вращаться, трагедии перестали происходить, и на несколько часов остались только мы.

Я не чувствовал себя подавленным или обремененным, не чувствовал себя безжалостным монстром, каким меня знают все остальные.

Я был просто Колтеном.

Я не был брошенным ребенком, которого никто не хотел, я не был востребованным убийцей, в котором все нуждались. Это был всего лишь я.

А я и не знал, что мне это нужно.

Я нахожусь всего в десяти шагах от дома, когда слышу это.

Шорох обуви по гравию, шарканье кого-то, пытающегося быстро отойти, свистящее дыхание. Если бы меня не учили всегда быть начеку, я бы пропустил это. Но подобные ошибки в моей работе означают жизнь или смерть. Я не останавливаюсь для расследования, это предупредило бы кого бы то ни было о том, что я знал об их присутствии, и продолжаю свой путь прочь из дома. Когда я нахожусь достаточно далеко, чтобы они больше не ожидали, что я буду представлять для них проблему, я возвращаюсь другим путем.

Но там, где он плохо скрывал свое присутствие, я это делаю. Я молчу, возвращаясь назад, единое тело с тенями, и если раньше я ворчал по поводу облаков, закрывающих свет луны и звезд, то теперь я тихо благодарен им за это. Они прячут меня, позволяя подойти к дому сзади.

Я сразу же нахожу фигуру, он стоит сбоку от дома, даже не пытаясь прикрыться пистолетом и руками в перчатках.

Убийца.

Я знал, что это произойдет,

Ты не покидаешь организацию. Никогда. А те, кто пытается, никогда не доживают до нескольких недель. Они всегда умирают.

Черт возьми, я даже несколько раз был наемным убийцей на работе.

Они пришли за Торином.

Он публично ушел, все говорили об этом. Они думали, что последняя работа была его возвращением, но после смерти Грейс и Лео он снова сделал заявление, что никогда не вернется. Я надеялся, что они позволят это, особенно учитывая обстоятельства, но моя ошибка заключалась в том, что я думал, что у кого-то из этих людей есть сердце.

Он собирается завернуть за угол, когда я набрасываюсь на него, зажимая рот рукой, чтобы заглушить любые крики или хрюканье. Он отбивается быстрым ударом в живот, который пугает меня, но я не отпускаю его голову, когда он наносит еще и еще, его сильные удары нацелены мне под ребра. После четвертого удара его кулака я чувствую, как что-то трескается.

Я не могу дышать, и моя хватка на нем ослабевает.

Он отскакивает от меня, одновременно нанося сильный удар по моей щеке, от которого разбивается губа. Он тянется за своим оружием, но мне удается вынырнуть из тумана и повалить его на землю, его оружие рассыпается по сухой земле и ударяется о бревна, сложенные в трюме сбоку от дома. Мои руки сжимаются вокруг его горла, когда я сажусь верхом на ублюдка, надавливая на его трахею. Он перестает пытаться причинить мне боль и вместо этого пытается освободиться. Но я был крупнее его, весил больше, и он не мог сбросить меня с себя, пока я медленно вытягивал из него жизнь.

Кажется, проходит целая вечность с того момента, как его тело перестает двигаться подо мной, а руки безжизненно опускаются.

Я падаю рядом с ним, мое дыхание с хрипом вырывается из легких, а ребра натягиваются и пульсируют. Они, по крайней мере, потрескались, если не сломаны, и я чувствую вкус крови на разбитой губе.

Но я не могу отдыхать так долго. Тело не может оставаться здесь.

— Куда ты тайком сбегаешь? — Имоджин, моя сестра, загоняет меня в угол на кухне закусочной, когда я мою руки.

— О чем ты говоришь? — спрашиваю я.

— Каждую ночь, — она толкает меня в бедро, и я пододвигаюсь, давая ей немного места рядом со мной у раковины, — ты уходишь отсюда и не возвращаешься домой.

— И откуда ты это знаешь? — я смотрю на нее.

— Потому что я твоя сестра и я проверяю, — пожимает она плечами.

— Я аннулирую твои привилегии, — говорю я ей. — Я предоставила тебе доступ к моему дверному замку только для важных целей. Не для того, чтобы проверять, когда я возвращаюсь домой.

— Кто еще должен убедиться, что ты доберешься домой в целости и сохранности?

— Когда здесь что-нибудь происходило, Имоджин? — я смеюсь.

Моя сестра взяла на себя роль старшей сестры и мамы, когда наших родителей не стало, и, несмотря на то, что мы обе взрослые, она, кажется, не может смириться с тем, что я могу сама о себе позаботиться. Она бы хотела, чтобы я жила с ней и Шоном, ее мужем, если бы могла, просто чтобы защитить меня.

— Дело не в этом, Несс, — говорит она, — мне нравится знать, что ты дома в безопасности. Мы закрываемся поздно, и уже темно.

Я закатываю глаза:

— Я в порядке. Я просто прогуливаюсь.

Легко лгать об этом, слишком легко. Я не хотела, чтобы кто-нибудь знал о Кольте и наших тайных встречах в доках. Это было наше дело, наш секрет. Это казалось священным, и им нельзя было делиться.

Не то чтобы я скрывала от нее что-то важное, интрижки все время происходят так, что никто не знает. Я не собираюсь влюбляться в этого парня. Мы ясно дали понять, что это только на данный момент, он не останется, я тоже, и после того, как это будет сделано, я все равно никогда его больше не увижу.

Даже если я привязана к нему прямо сейчас. Я могу отпустить его, когда придет время. Ничего страшного.

Я могу заботиться об этом, все будет хорошо.

Мои губы покалывает при воспоминании о его поцелуе. Он целовал меня так, словно мы были единственными людьми на этом маленьком острове. Он безвозвратно завладел мной в тот момент, когда наши руки крепко сжались, а губы слились в поцелуе, который копился в течение нескольких дней глупых игр и долгих часов, проведенных в темноте.

Но он пришел с окровавленной губой и сломанными ребрами, и тот факт, что я не знаю, что произошло, до сих пор тяжелым и тошнотворным грузом лежит у меня в животе. Я даже не могу представить, что здесь происходит что-то подобное, так где же он был до того, как встретил меня на причале?

«Не мое дело», — говорю я себе. Это всего лишь развлечение.

Мы друзья. Вот и все. Друзья, которые обмениваются потрясающими поцелуями.

Я даже не собираюсь касаться того факта, что прошлой ночью я была полностью готова заняться с ним своим первым сексом. Я не могу дать мужчине, по крайней мере, на десять лет старше меня, которого я даже толком не знаю, свою визитную карточку.

Нет.

Я не могу этого сделать.

Я перевожу взгляд на Имоджин, проверяя, догадывается ли она о том, что происходит у меня в голове. Мы с моей сестрой близки, она знает, что я девственница, но ей не обязательно знать, что я подумываю о том, чтобы отдать это мужчине, которого едва знаю, и который ясно дал понять, что он не собирается оставаться рядом.

Я мою руки во второй раз, а затем насухо вытираю их полотенцем:

— Мы открываемся в пять, увидимся у входа! — я кричу сестре, выбегая через вращающуюся дверь.

В закусочной, несмотря на малолюдство здесь, в Рэйвенпик-Бэй, всегда полно народу. Мы — единственный настоящий бар и ресторан в Рэйвенпик-Бэй, и по вечерам здесь особо нечего делать, поэтому мы всегда заняты.

Туристический сезон стартовал несколько недель назад, поэтому наряду с постоянными посетителями мы всегда можем рассчитывать на непрерывную смену новых лиц.

В четыре я переворачиваю табличку на двери и открываю ее, и через несколько минут у нас появляется первый посетитель. Реджи, постоянный посетитель, приходит и садится за стойку. Как по маслу, он заказывает неразбавленный виски и тарелку жареной картошки. Полезно ли это было? Нет. Но ему почти восемьдесят, у него все еще целы зубы, и он управляет рыбацкой лодкой так, словно ему все еще за двадцать, так что он должен делать что-то правильно.

— Иду, Редж, — говорю я ему, хватая бутылку и стакан, прежде чем отнести его заказ на кухню.

Имоджин и Шон присоединяются ко мне в баре несколько минут спустя, готовые к вечерней суете.

Из-за того, что туристы заполняют это место, нет времени остановиться и поговорить, а значит, у моей сестры нет времени задавать мне еще какие-то вопросы. Я не так уж много могу вынести из ее допроса; она тоже это знает.

Запах жира и пива пропитывает мою одежду, мои волосы, и, несмотря на то, что я помыла их перед приходом на работу, они кажутся жирными. Мои туфли начали прилипать к полу за баром из-за обильного количества пролитого алкоголя и содовой. Здесь шумно и многолюдно. Это мой дом.

Мои родители открыли эту закусочную, когда впервые собрались вместе, слишком много лет назад, чтобы сосчитать, и по мере того, как мы с Имоджин росли, мы тоже начали увлекаться. Мои родители умерли несколько лет назад, сначала моя мама от рака, а потом мой папа от сердечного приступа, и с тех пор мы присматриваем за этим местом. Мы унаследовали его как партнерство, и, сколько мы себя помним, Хейлы жили и дышали этим местом.

Но Имоджен знает о моей мечте уехать и получить степень. Я всегда интересовалась медициной и подала заявление о поступлении в колледж. Мы обе знаем, что я не планирую оставаться.

На часах пять минут двенадцатого, когда толпа начинает редеть, и почти полночь, когда я запираю дверь за последним посетителем.

Я опускаюсь в одну из кабинок, переводя дух, прежде чем снова встать на ноги, чтобы привести себя в порядок, готовая завтра повторить все сначала.

Вау, она такая чертовски совершенная.

Я игнорирую острую боль в ребрах, которую причиняет ее удержание, игнорирую жжение на губах, предпочитая пожирать ее. У нее вкус мяты, и она так приятно ощущается в моих руках.

Руки, которым не следует дарить такой подарок. Руки, которые убивали, калечили и причиняли вред, теперь держат этот шар абсолютного солнечного света. Если раньше я не собирался попасть в ад, то теперь попал, потому что взять что-то столь чистое, как Ванесса, будет моим проклятием.

Но проклятие никогда не выглядело так хорошо. И не ощущалось таким совершенным.

Я пробую языком стык ее губ, молясь, чтобы она впустила меня, и когда она открывается для меня, я, не теряя времени, пробую ее на вкус.

Она хнычет мне в рот, ее ноги сжимаются вокруг моей талии, а ногти царапают кожу на моей спине. Я чертовски тверд, мой член жаждет оказаться внутри нее. Но я приму только то, что она даст, и последую любому ее примеру.

Когда она разделась раньше, как в моем собственном маленьком шоу, я чуть не потерял несколько клеток мозга. Изгибы, в которые я хотел погрузить пальцы, искушали меня, ее тело было храмом, перед которым я был готов встать на колени и поклоняться.

Ее бедра двигаются, ее киска трется о мышцы моего живота. Я нежно направляю ее руками, помогая вращать бедрами.

Она задыхается у моих губ, и я не могу удержаться от улыбки, покусывая ее пухлую нижнюю губу.

— Продолжай, — мой голос звучит хрипло между нами, — бери все, что хочешь, беда.

— Я... — всхлипывает она. — Черт, это так приятно.

Я зарываюсь лицом в ее шею, вдыхая аромат морской соли и лаванды, которые были ее шампунем, заставляя ее двигаться рядом со мной, пока я пробую ее кожу языком. Она дрожит, прижимаясь ко мне, ее пальцы впиваются в мои плечи. Я хочу, чтобы она распалась на части из-за меня, я хочу увидеть, как эта красивая девушка разобьется вдребезги.

— Посмотри на себя, Несс, — рычу я в ее кожу, — ты терзаешь меня своей сладкой киской. Ты собираешься кончить?

Она резко выдыхает:

— Да.

— Вот и все, дай мне это, — уговариваю я, — дай мне послушать, как ты поешь.

— Кольт, — стонет она.

— Черт, — стону я, — мое имя на твоих губах...

— Боже... — она всхлипывает: — Да.

Я накрываю ее рот своим в тот момент, когда она прижимается ко мне, проглатывая ее стоны, как мед.

Ее поцелуи становятся томными, ее тело расслабляется в моих объятиях, когда она отходит от оргазма. Я сжимаю ее бедра, грубые кончики моих пальцев царапают ее нежную кожу.

— Это было... — она шепчет со смешком, пряча лицо у меня на плече.

— Чертовски невероятно, — говорю я ей.

Она качает головой, издавая еще один нервный смешок.

— Не смущайся, беда, если бы я мог смотреть снова и снова, наблюдать, как ты распадаешься на части, и чувствовать тебя такой, какая ты есть, я бы это сделал. Я бы позволил тебе использовать для этого любую часть моего тела.

Она отстраняется от моей шеи:

— Ты серьезно.

— Смертельно.

— Я никогда раньше этого не делала, — она мягко отстраняется от меня, и поток холодной воды обжигает мою кожу, как лед.

Это вызывает у меня желание притянуть ее обратно к себе, удержать там, где, как мне кажется, ей самое место.

Во мне растет гордость за то, что я был первым, кто заполучил ее такой. Если я не мог заполучить ни одного из ее других первых, я получил хотя бы это.

— Давай, — я начинаю плыть к шаткой лесенке сбоку от причала, ступая по воде рядом с ней, пока жду, когда она подплывет ко мне.

Я веду ее вверх по ступенькам и помогаю выбраться из воды, наблюдая, как она вылезает. Вода стекает по ее телу, по изгибам груди и задницы, по бедрам, и я никогда раньше не испытывал ревности к воде. Но вот я здесь, завидую, что это на ее теле, а не я.

Я вылезаю вслед за ней и вижу, что она сидит на причале, дрожа от морского бриза, обжигающего ее влажную кожу.

— Ночью тепло, — говорит она сквозь стучащие зубы, — но, очевидно, только когда ты сухой.

— Подожди здесь, — говорю я ей, хватая свои брюки.

Я натягиваю их, все еще мокрые, что само по себе непросто, и трусцой направляюсь к лодке Торина, зная, что на борту будут полотенца и одеяло. Я хватаю их и спешу обратно к Несс, набрасывая полотенце ей на плечи, которое она принимает и быстро начинает вытираться, ее зубы стучат так громко, что они соперничают с шумом океана. Когда она высыхает, то накрывается полотенцем, и мне приходится притворяться, что я не знаю, что она делает под ним, пока она ерзает, снимая мокрое нижнее белье, прежде чем снова надеть свою одежду. Она отбрасывает трусики и лифчик в сторону, прикрывая их полотенцем, прежде чем схватить одеяло и похлопать по месту рядом с собой, выжидающе глядя на меня.

Я сажусь, от влаги на моих ногах мне становится неудобно, но она этого не замечает, потому что я так хорошо это скрываю, и она набрасывает на меня вторую половину одеяла, прежде чем ее щека касается моего плеча, и она ложится так.

— Не уверена, что друзья делают то, что мы только что сделали, — шепчет она.

Мне действительно не нравится это слово.

— Конечно, делают, — пожимаю я плечами.

Она слегка хихикает, звук мягкий и сладковатый:

— Значит, это по-дружески с такой атмосферой.

— Называй меня, черт возьми, как хочешь, но смейся снова.

Она поворачивает ко мне голову:

— Я девственница.

Слова срываются с ее губ, быстрые и высокие.

— Хорошо.

Мои брови хмурятся, когда я смотрю на ее лицо, на ее широко раскрытые и испуганные глаза.

— Черт.

— Несс, дыши, — я постукиваю костяшками пальцев по ее подбородку. — Я не прошу и не беру того, что ты не готова дать. Установи свои границы, я не буду их переступать.

— Ладно, — говорит она, — мне очень жаль.

— Из-за чего?

Она пожимает плечами:

— Я не готова к этому.

Я цокаю языком:

— Ты не извиняешься за это, беда. Никогда не извиняйся за это.

— Разве ты не разочарован?

— Разочарован? — я усмехаюсь. — Я только что был свидетелем того, как ты распалась на части, и все из-за того, что прижималась ко мне. Я не разочарован. Собираюсь ли я пойти домой и трахнуть себя в душе? Да, собираюсь. И я в точности представлю, как ты выглядела, когда я это сделаю. Но я не разочарован тем, что больше ничего не произойдет. Я возьму то, что ты мне дашь, и ничего больше. Если это просто время на этом причале, то пусть будет так.

— Сними это, — шепчет она.

— Что? — спрашиваю я, не уверенный, что правильно ее расслышал.

— Я хочу посмотреть, как ты это делаешь. — Даже в темноте я вижу, как румянец заливает ее щеки. — Покажи мне.

Я хватаю свой телефон из кучи одежды:

— Запиши сюда свой номер.

На следующее утро я сижу за завтраком в доме Имоджин с чашкой кофе в руке, прикусив губу, а мобильный прожигает дыру в кармане.

Это видео.

То видео.

У меня сводит живот, а бедра болят при одной мысли об этом. Видя каждый его великолепный обнаженный дюйм, я знала, что он подтянутый, мускулистый, но не совсем понимала, насколько. Канаты мышц, которые изгибаются и сдвигаются, извиваются и движутся, вены, которые змеятся вокруг толстых рук, большие ладони обхватывают его твердый член.

Я проглатываю стон и допиваю кофе, морщась от кипятка, когда он попадает мне на язык.

Я никогда не делала ничего подобного прошлой ночью, ни издевалась над ним, ни над видео, ни над фотографией, которые я отправила ему после.

Конечно, я снимала обнаженную натуру и раньше, но они лежали просто в папке на моем телефоне, чтобы никогда не увидеть дневной свет. Но видео вдохновило меня, и следующее, что я осознала, это то, что я настраивала камеру и занимала позицию. Мне потребовалась вся моя смелость, чтобы нажать «Отправить».

— О чем ты думаешь? — спрашивает Имоджин, отрывая меня от моих мыслей.

— А? — я заикаюсь: — Что?

— Ты покраснела, — я поднимаю глаза и обнаруживаю, что Имоджин смотрит на меня, приподняв одну светлую бровь. — Разве она не покраснела, Шон? — спрашивает она своего мужа.

— Определенно, здесь немного цвета, — поддразнивает он, облокотившись на стойку и наблюдая за мной поверх края своей кружки.

— Кто он? — внезапно спрашивает Имоджин.

— Кто? — я изображаю сову.

— Человек, из-за которого ты так разволновалась за моим завтраком.

Имоджен жила в доме, в котором мы выросли, мы вдвоем унаследовали его после смерти родителей, и хотя я любила это место, я не хотела жить здесь вечно. Я хотела что-то свое. Имоджин не чувствовала того же. Она выкупила мою долю, и теперь я живу на окраине города, в маленьком бунгало, приютившемся среди деревьев.

Хотя мы всегда завтракаем вместе, по крайней мере, два раза в неделю, за этим самым столом. За тем самым, в котором мы выросли, сидели рядом со стертыми ручками и царапинами.

Шон и Имоджен были вместе столько, сколько я себя помню, влюбленные с детства, которых никто никогда не мог разлучить. Я любила Шона как брата, но не хотела, чтобы он или моя сестра слишком сильно вмешивались в мои дела. И если я не скажу им кое-что, я знала, что они это узнают.

— Я кое с кем встречаюсь, ясно? — я вытягиваю шею, пытаясь прогнать неловкость: — Не придавай этому большого значения, это просто забавная интрижка, которая никогда не продлится долго.

— Кто это? — Имоджен хихикает, как девочка-подросток, узнавшая сплетню: — О, это тот симпатичный парень, с которым я видела тебя вчера в закусочной!?

— Что?

— Ну, знаешь, немного опрятный, в синей рубашке. Он здесь на несколько недель.

— Нет.

Имоджен сдувается:

— Тогда кто?

— Это не имеет значения, Имми, — говорю я ей, поглядывая на часы.

Уже почти пора идти в закусочную готовить обед, поэтому я использую это как предлог.

— Это ненадолго. Я ухожу. Он скоро уедет, так что это просто небольшое развлечение. Но мне нужно готовиться к обеду, ты все еще готова прикрыть меня с четырех?

Она поджимает губы, но роняет:

— Конечно.

Я прощаюсь с ними обоими и выбегаю, прежде чем они успевают задать мне еще несколько вопросов, направляясь к закусочной. Я почти на месте, когда вижу его.

Колтен стоит через дорогу у магазина туристических товаров со своим братом Эвереттом. Эверетт разглядывает что-то в окне, но Кольтен заметил меня в тот же момент, что и я его. Мы никогда не видели друг друга днем, и меня поражает, насколько он на самом деле великолепен. Мои глаза расширяются, а щеки пылают так сильно, что я знаю, что вся раскраснелась.

Нахлынули воспоминания о прошлой ночи, видео крутится на повторе, и я не могу этого вынести.

Я ныряю в закусочную, практически убегая от него, и когда я слышу щелчок закрывающейся за мной двери, клянусь, я слышу, как его низкий смешок следует за мной внутрь.

Она подползает ко мне.

Черт.

Она ползет.

Ее щеки покрыты розовыми пятнами, глаза широко раскрыты, а губы приоткрыты, но она приближается ко мне, а затем садится верхом на меня, обвивая руками мою шею.

— Вот так, — прохрипел я, проводя большим пальцем по ее щеке. — Посмотри, какая ты хорошенькая, когда краснеешь из-за меня.

— Поцелуй меня, — умоляет она.

— Тебе не нужно просить меня, — я обхватываю ладонью ее лицо, большим пальцем перемещаясь от ее щеки к нижней губе, надавливая на пухлую плоть. — Тебе не нужно умолять. Бери, Несс. Бери то, что тебе нужно.

Ее губы касаются моих, руки сжимаются вокруг меня, а ее язык проникает в мой рот. Я встречаю ее пыл, сжимая в кулаке прядь волос, чтобы манипулировать ею в положении, позволяющем мне проникнуть глубже.

Я чертовски тверд, как скала, и она прижимается ко мне всем телом, тепло проникает сквозь материал моих штанов, заводя так чертовски сильно, что я на самом деле беспокоюсь, что у меня вот-вот лопнут штаны.

Она отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, ее бедра на моих коленях, платье высоко задрано. Я позволяю своим рукам ощупать ее ягодицы, наблюдая, как ее плоть уступает под моей твердой хваткой.

— Ты такая чертовски совершенная.

— Покажи мне, — шепчет она.

— Это то, чего ты хочешь?

— Да, — взгляд Ванессы опускается на выпуклость спереди на моих штанах, и она отступает назад, приземляясь на колени, чтобы дать мне пространство. — Покажи мне.

— Самая сладкая беда, — рычу я, поднимаясь на колени, чтобы расстегнуть брюки и стянуть их вниз. — Ты уверена, что хочешь этого?

Она нетерпеливо кивает.

Я вынимаю свой член, сжимая его в кулаке, почти прогибаясь от первого толчка рукой, когда удовольствие разносится по моему позвоночнику.

Застонав, я дергаю рукой вверх-вниз по своему члену, наблюдая за ней, пока она наблюдает за мной.

Она сжимает бедра вместе, румянец все еще заливает ее щеки, а пальцы подергиваются, как будто она хочет помочь себе.

Боже, я хочу, чтобы она это сделала.

— Не мучайся, беда, — стону я, — прикоснись к себе.

Ее взгляд метнулся ко мне.

— Тебе не обязательно показывать, — я с трудом подбираю слова, поскольку удовольствие от того, что я делаю, и от того, что она наблюдает, душит меня. — Засунь руку себе под платье, — инструктирую я, задерживая взгляд на ее руке, когда она проводит ею по бедру, под платьем. — Отодвинь трусики в сторону.

Она втягивает воздух, когда ее ноги раздвигаются, платье опускается между бедер, прикрывая ее:

— И трахни себя, пока смотришь на меня.

Сладчайший вздох срывается с ее губ, и я наблюдаю, как колышется материал ее платья, когда она запускает под него руку.

— Ты промокла, Несс?

— Да, Кольт.

— Ты воображаешь, что это мой член погружается глубоко, а не твой палец?

Она кивает.

— Ты бы так хорошо меня приняла, не так ли? — я накачиваю свой член, проводя большим пальцем по головке, чтобы размазать по ней преякулят. — Растянутая и широко раздвинутая, ты бы выглядела такой красивой, если бы я был внутри тебя.

Дыхание со свистом вырывается из ее приоткрытых губ, и она покачивает бедрами, оседлав руку, которую держит под платьем. Ее ресницы трепещут, когда она закрывает глаза.

— Посмотри на себя, красотка, — хриплю я, трахая свою руку быстрее, жестче. — Тебе приятно, детка?

— Да, — стонет она, ее глаза немного приоткрываются, чтобы посмотреть на меня. — Я хочу видеть, как ты кончаешь.

— Я близок к этому, — признаю я.

— Я тоже, — шепчет она.

Я чертовски отчаянно хотел увидеть это, почувствовать, попробовать на вкус, воображая все, и этого достаточно, чтобы перешагнуть через край. Я стону, когда проливаю сперму себе на руку, капая на песчаный пол, и она хнычет, наблюдая, как моя рука вытягивает каждую унцию моего удовольствия.

Ее губы приоткрываются, тело напрягается, когда она следует за мной по краю, кончая на свои пальцы.

Долгие минуты мы смотрим друг на друга, мои глаза впитывают сияние ее кожи. Она сияет. Я хочу обладать ею, взять ее, заявить права на нее как на свою. Ее рука лежит на обнаженном бедре, пальцы намокли от возбуждения, и я просто...

Я сжимаю ее изящную ручку в своей и подношу ее пальчики к своим губам, втягивая их в свой рот. Она ахает, когда ее вкус ощущается у меня на языке, такой чертовски сладкий для меня.

Я небрежно иду по городу, засунув руки в карманы, но я наблюдаю. Я ищу их.

Они будут выделяться в таком маленьком городке.

Организация, на которую мы работаем, безжалостна. Никто не уходит безнаказанно: либо ты остаешься до самой смерти, либо ты уходишь и умираешь, хотя тебе этого не скажут. Это слух, который ходит среди нас, шепот в тени, который некоторые люди предпочитают игнорировать и не верить. Мне всегда было любопытно, но я никогда по-настоящему не расследовал это, хотя должен был.

Если бы я знал, я мог бы лучше подготовиться к этому.

Я перехожу улицу и открываю дверь закусочной, обнаруживая, что она кишит людьми, кабинки заполнены, некоторые переполнены, а барная стойка, по крайней мере, в два ряда, в некоторых местах в три, поскольку каждый пытается достать выпивку и заказать еду на обед. В углу играет музыкальный автомат, но громкость закусочной заглушает звук.

Ванесса работает сверхурочно за стойкой, ее кожа блестит от пота, и она не останавливается, переходя от одного посетителя к другому.

Она меня не замечает, чему я рад, я не хотел ее отвлекать. Я пытаюсь не думать о ее словах рано утром, не тогда, когда образ того, как она распадается на части у меня на глазах, все еще так свеж в моей памяти.

Я знал, что это ненадолго, но и не ожидал, что это закончится так быстро.

Тряхнув головой, я отбрасываю эти мысли прочь и оглядываю толпу. Здесь все как обычно: семьи на отдыхе с маленькими детьми, которые хихикают и визжат в кабинках, пожилые пары, одетые в туристическую экипировку, с рюкзаками на полу у ног, вкусно ужинают перед тем, как отправиться в дневную прогулку по скалам. Там местные жители и несколько детей, и я почти уверен, что людей, которых я ищу, здесь нет, пока не нахожу кабинку в углу, в которой в настоящее время находятся трое мужчин.

Двое из них наблюдают за закусочной, но один из них, тот, что сидел между двумя другими, заметил меня.

Он кажется знакомым.

Он приподнимает бровь, и понимающая ухмылка тронула уголок его рта, когда он наклоняется, чтобы что-то сказать мужчине справа от него. Чего бы он ни сказал, этого достаточно, чтобы второй парень, а затем и третий посмотрели на меня.

Черт.

Не в силах сдержаться, я перевожу взгляд на Ванессу, мой взгляд зацепляется за ее непринужденную улыбку, когда она болтает с одним из своих клиентов. Она смеется, и этот звук снимает тяжесть с моей груди, даже если страх и беспокойство тошнотворным омутом клубятся у меня в животе.

Но я осознаю свою ошибку в тот момент, когда мои глаза возвращаются к группе мужчин за столом. Они проследили за линией моих глаз и нашли ее. Слабостью всегда воспользуются.

Нет предела лишениям, которым подвергнется эта группа людей, нет границ, которые они не перейдут. В то время как у большинства из нас есть свой набор правил, свои границы, у тех, кто входит во внутренний круг, их нет. Вот почему у них есть свои места. Фэрроу, главы организации, жестоки и откровенно злы, но люди, которых они выбирают сидеть ближе всех к себе, настолько безнадежны, что я не уверен, что они вообще понадобятся аду.

И я просто поделился с ними своей слабостью.

Я должен был что-то сделать, прежде чем они возьмут это в свои руки.

Я делаю несколько шагов к ним, но они встают, сокращая расстояние между нами.

Тот, что посередине, останавливается передо мной, в то время как младший из троих направляется к стойке бара, ожидая, как будто он не волк в стаде овец, а другой, постарше того, что передо мной, стоит в стороне, засунув руки в карманы.

— Колтен Эйвери, — говорит мужчина посередине, — рад с тобой познакомиться.

— Не могу сказать, что знаю, кто ты, — ворчу я.

— Себастьян Левайн, — он протягивает руку. — Мистер Фэрроу передает вам привет.

— Правда? — я не принимаю предложенную руку, и это, кажется, только забавляет Себастьяна.

Хотя я не знал Себастьяна по имени, я знал его по репутации. Он сидит справа от нынешнего главы «Фэрроу Индастриз». Его место было странным, человек, никоим образом не связанный с семьей Фэрроу, сидел в качестве главы, что было неслыханно. Во главе стола всегда стояли двое Фэрроу.

Больше нет.

Однако Себастьян моложе, чем я ожидал, с грязными светлыми волосами и голубыми глазами, ростом около шести футов двух дюймов и одет в безупречный синий костюм.

— Ты знаешь правила, Эйвери, — продолжает Себастьян. — Мы знаем, где Торин, ему причитается оплата.

— Где в контракте сказано, что расплатой за уход из организации является смерть? — я спрашиваю.

— Никто не уходит, — пожимает плечами Себастьян, — таков закон.

— Хочу предупредить тебя, Себастьян, — я перевожу взгляд на двух других мужчин, убеждаясь, что они знают, что мое следующее заявление адресовано и им тоже. — Подойдешь к моему брату, я убью тебя голыми руками. Никто никогда тебя не найдет.

Себастьян только усмехается:

— Раз уж мы даем нежелательные советы. Встань у меня на пути, и я позабочусь о том, чтобы твоя хорошенькая подружка заняла место рядом с тобой и твоим братом.

Я подхожу к нему, моя грудь прижимается к его груди:

— Убирайся на хуй из этого города.

— Попрощайся, — шепчет Себастьян. — Мистер Фэрроу разрешает тебе хотя бы это за исключительные заслуги Торина перед организацией.

— Не настолько исключительные, чтобы оставить его в живых.

— Есть правила, которые старше, чем этот город, и которым нужно следовать. Это путь.

— Пошли ты и правила на хуй. Подойди к нему, и я убью тебя.

— Через двадцать четыре часа, — он постукивает по своим часам. — Увидимся, Колтен.

Ярость прожигает меня насквозь. Я стою посреди закусочной, а мир продолжает существовать, как будто этого только что не произошло. Разговор был достаточно тихим, чтобы никто не услышал, но, черт возьми, меня взбесило, что мир продолжает, блядь, вращаться.

Я бросаю взгляд на бар, где все еще находится третий мужчина, но теперь он разговаривает с Ванессой, улыбаясь и болтая так, словно не собирался выполнять приказ, если я встану на пути убийства Торина.

Нет. Должен быть способ остановить это.

Черт.

Я жду, пока мужчина закончит с Ванессой, прежде чем выйти, и смотрю ему вслед с ухмылкой на лице, которая была менее дружелюбной и более жестокой. Ванесса замечает меня и открывает рот, чтобы заговорить, ее брови низко опускаются в замешательстве, но я не заговариваю с ней и даже не смотрю на нее слишком долго.

Отвращение к тому, что я только что подверг ее опасности, не позволяет мне получать удовольствие, глядя на нее, ни на минуту.

Когда я наконец выхожу из закусочной, улица пуста, трое мужчин ушли туда, где они решили спрятаться, пока не закончат работу.

Парень, которого я убил, вероятно, был членом внутреннего круга, вот почему на этот раз Фэрроу послал троих из них.

Совсем недавно они хотели, чтобы Торин тоже был в круге, теперь они хотели, чтобы он умер.

У вас когда-нибудь возникало ощущение, что что-то изначально неправильно?

Физически ты в порядке. Все вокруг тоже в порядке. Здесь нет пожаров или стихийных бедствий. Все нормально, но в глубине души у тебя бурлит в животе, по тебе распространяется беспокойство, которое невозможно игнорировать. Покалывание на коже головы, мурашки, бегающие по рукам, и беспричинная тошнота.

Я сжимаю руки на коленях, небо затянуто густыми облаками, которые приносят холод, который накатывает волнами и ерошит мои волосы.

Звезд нет. Луна — размытое серебряное сияние за облаками.

Позади себя я слышу приближающиеся шаги, медленные и почти нерешительные, когда он направляется туда, где я сижу в конце скамьи подсудимых.

— Привет, беда, — тихо говорит он.

— Ты в порядке? — я не могу остановить слова, которые так и вырываются наружу.

Я хотела узнать, в чем дело, с того самого момента, как увидела его сегодня днем в закусочной. Я никогда не видела его таким, как сегодня: брови нахмурены, рот сжат в мрачную линию, а глаза горят. Я хотела сказать, что это был гнев, но я недостаточно хорошо знала его, чтобы распознать эту эмоцию.

Однако я поняла одну вещь: у меня появились чувства к Колтену. Я говорила себе, что они не появятся, но как я могла этого не почувствовать?

И осознание того, что я это чувствую, заставило меня забеспокоиться. Я хотела отгородиться от своих чувств, от своего сердца, потому что у меня было предчувствие, что добром это не кончится.

Думаю, я знала это сегодня утром. Знала и проигнорировала. Я сказала ему, что нам не следует делать то, что мы делали тогда, но у меня было горячее желание отдать ему все. Все свои первые разы. Все для него.

С ним это будет безопасно и правильно.

Я знала, что так и будет.

Возможно, у нас все получится.

А если бы это было не так, со мной все было бы в порядке. Не то чтобы я в него влюблена.

— Я в порядке, — отвечает он после паузы.

— Кто были эти люди?

— Это не важно.

— А выглядело важным.

Он глубоко вздыхает и садится рядом со мной, уставившись на воду, подперев голову руками и уперевшись локтями в колени.

— Кольт?

— Просто будь со мной, — говорит он так тихо, что я почти не слышу слов из-за шума волн, — прямо сейчас. Просто будь здесь, со мной.

— Хорошо, — выдыхаю я, придвигаясь ближе. Я кладу руку ему на ногу: — Что тебе нужно?

Его рука обнимает меня и притягивает еще ближе, прежде чем он утыкается лицом в мои волосы.

— Как может женщина, с которой я только что познакомился, чувствоваться как дом?

Я открываю рот, чтобы заговорить, но слова застревают в горле из-за эмоций.

— Я не подхожу, Несс. Для тебя не подхожу.

— Мы просто друзья, — удается сказать мне, слова на вкус как кислота.

Он слегка посмеивается:

— Просто друзья, — его рука тянется, чтобы соединиться с моей: — Тогда как друг, Несс, все, что мне нужно, — это ты прямо сейчас.

— Хорошо, — выдыхаю я.

Поэтому я держу его за руку, а он держит мою, как будто я — скала, удерживающая его на земле в этот момент. Беспокойство клубится у меня в животе, такое тяжелое, что меня тошнит от этого.

Это только началось. Это еще не могло закончиться, у нас не было достаточно времени.

Я знаю, что это было только сейчас, но «сейчас» должно было длиться дольше.

Мы часами сидим в тишине, наблюдая за водами под темным небом, и когда начинает подниматься солнце, окрашивая небо в красивый барвинковый цвет, его рука отпускает мою. Тучи предыдущей ночи, те, что грозили грозой, так и не выпустили ни единой дождевой капли.

Я хотела сказать, что это хороший знак, почти доброе предзнаменование, но в глубине души я знала, что это не так.

Он не прощается со мной, когда мы оба встаем и направляемся обратно. Вместо этого он смотрит на меня, его плечи опущены, как будто он держит на них вес всего мира, и он поднимает руку, проводя пальцем по моей нижней губе.

— Что случилось? — я пытаюсь снова.

Но он качает головой, опускает руку и уходит. Я остаюсь смотреть ему вслед, солнце поднимается над горизонтом, зажигая кончики волн оранжевым, красным и желтым светом.

В конце концов я иду домой и ложусь спать, ворочаясь с боку на бок, пытаясь собрать воедино события вчерашнего дня. Закусочная. Мужчины. Таким, каким был Кольт, когда я прибыла на пристань. Все это не имело смысла.

А потом я попыталась отговорить себя от такого беспокойства. И чем больше я боролась с собой, тем больше сон ускользал от меня. Я просто не могла успокоиться, хотя глубокая усталость давила на мое тело.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок, делая глубокий вдох, прежде чем сбросить простынь и встать. У меня есть работа, несмотря на недостаток сна. Я никогда не отказываюсь от кофеина, как будто он выходит из моды. Раньше я работала, чтобы меньше спать.

Я одеваюсь и направляюсь в закусочную, где нахожу Имоджин, уже готовящуюся к обеду.

— Ты дерьмово выглядишь, — она приподнимает бровь.

— Не выспалась, — я ворчу и направляюсь за барную стойку. Первым делом я включаю кофеварку.

— Ну, тогда, я полагаю, ты слишком устала, чтобы читать это?

Я поворачиваюсь и вижу, что она держит в руках белый конверт с четким штемпелем колледжа на лицевой стороне.

Мои глаза расширяются, когда в полет взлетает новая стая бабочек.

— Письмо пришло сегодня утром, — она обмахивает им лицо. — Почтальон был очень рад передать его.

— Отдай его мне! — я требую.

Она хихикает и отводит его от меня:

— Почему ты так устала, сестренка?

— Перестань совать нос не в свое дело, отдай мне мое письмо!

Она закатывает глаза и снова смеется, но на этот раз отдает его мне. Я без промедления вскрываю его, разворачивая толстую роскошную бумагу, которая в моих руках кажется золотой.

Мои глаза пробегают по словам, наполняясь слезами, когда я вчитываюсь в каждое слово, напечатанное на странице.

— Я поступила, — шепчу я. — Имми, я поступила.

— Конечно, ты это сделала, — она стоит ко мне спиной, и в ее голосе слышится дрожь. — Я никогда в этом не сомневалась.

— Имми, — я повторяю. — Я поступила.

— Ты поступила, милая, — она поворачивается ко мне, ее глаза, отражающие мои, полны слез.

— Я буду учиться в колледже, — говорю я.

Она кивает.

Конечно, я опоздала на пару лет, но лучше поздно, чем никогда. Я собираюсь в гребаный колледж. Я собираюсь стать врачом.

И тогда я смогу открыть здесь клинику. Этот маленький городок отчаянно нуждался в клинике с новым персоналом и новой подготовкой.

— Ты поступила в колледж, Несс.

Мы делимся новостями с Шоном, когда час спустя он приходит с новой партией продуктов. Есть и слезы, и смех, и чувство меланхолии, которое затаилось где-то по краям. Меня не будет несколько лет.

Но я отчаянно хочу поделиться новостью с Кольтом. Я хочу радоваться, смеяться и плакать от того, что это происходит на самом деле!

К концу моей смены я готова снова встретиться с Кольтом. Несмотря на неловкость вчерашней встречи, я хочу его увидеть.

Я снимаю свою пахнущую маслом одежду и спешу вниз, к докам, занимая свое обычное место в конце. Я пришла пораньше, чтобы успеть полюбоваться закатом, так как я уезжаю, и я уже знаю, что нигде больше не будет таких закатов, как в Рэйвенпик-бэй.

Она вырывается из объятий Себастьяна, его рука крепко зажимает ей рот, в то время как он приставляет пистолет к ее боку, прямо под ребра. Слезы наворачиваются на ее глаза, но они не проливаются, вместо этого страх, абсолютный ужас, просачивается из ее взгляда, когда ее глаза цепляются за мои. В них замешательство.… Как это с ней случилось? Здесь, в этом безопасном маленьком городке.

Из-за меня.

Я подверг ее опасности.

Я должен был прислушаться к предупреждению, должен был лучше защитить ее, но я этого не сделал, и теперь мы здесь.

— Отпусти ее, — рычу я, пальцы дергаются, чтобы дотянуться до моего собственного оружия, но я знаю, что это закончится только трагедией.

— Я предупреждал тебя, Колтен, — говорит Себастьян. — Пропусти нас, и мы отпустим ее.

Война бушует внутри меня. Я мог бы спасти ее, отдав им Торина. Но я и этого не мог сделать.

— Ты знаешь, что я не могу этого сделать, — говорю я тихо, стыд заставляет меня отвести взгляд от Несс.

Я не хотел видеть предательство, которое, я был уверен, светилось бы в этих глазах.

— Жаль, Колтен, — Себастьян говорит: — Она такая хорошенькая, жаль ее терять.

Она вырывается из его хватки, пытаясь освободиться, но он только сильнее вдавливает пистолет, заставляя ее остановиться.

— Я спрошу еще раз.

— Возьми меня, — слова срываются с моих губ.

Все замирают, мне даже кажется, что воздух перестает двигаться, а океан — катиться, как будто то, что я только что сказал, положит всему этому конец. Если бы мои братья проснулись и увидели это, они бы сами убили меня.

Сделать это — все равно что отдать свою жизнь дьяволу.

Внутренний круг неизбежен.

Смерть — единственный выход. Так получилось, что это тема для нашей организации. Я должен задаться вопросом, о чем думал наш отец, когда готовил нас к такой жизни, зная, что это всегда будет заканчиваться кроваво.

— Скажи это еще раз, — на лице Себастьяна появляется ухмылка.

— Фэрроу всегда хотели видеть за столом кого-нибудь из братьев Эйвери. Мы отказались. Я предлагаю себя в обмен на жизнь моего брата. Я буду служить верой и правдой.

— Ты понимаешь, что это значит, не так ли? — Себастьян растягивает слова, убирая пистолет от бока Ванессы, и проводит дулом по ее щеке, шевеля ею золотистые волосы.

Она всхлипывает от этого ощущения, но ее глаза не отрываются от моих.

— Оставь все это. Оставь их всех, — я повторяю то, что слышал снова и снова, и это одна из причин, по которой мы с братьями никогда не хотели этого: — Я забуду о той жизни, которая у меня была.

— Ну, я должен сказать, — Себастьян наконец опускает пистолет, и я перевожу дыхание. — Я этого не предвидел. Но мы не можем пойти и принять предложение от имени мистера Фэрроу. Между вами должна быть заключена сделка.

— Мы сейчас уйдем, — я делаю шаг вперед, протягивая руку к Ванессе, но он не отпускает ее.

— Завтра, Колтен. Мне не очень нравится идея путешествовать по морю ночью. Шесть утра.

Я опускаю подбородок в знак понимания, ожидая, кажется, целую вечность, пока он отпустит Несс. С усмешкой он, наконец, отпускает, нежно подталкивая ее ко мне. Она практически падает в мои объятия, и я обхватываю ее достаточно крепко, чтобы удержать в вертикальном положении, когда у нее подкашиваются колени. Ее лицо утыкается в мою рубашку, и ее плечи слегка вздрагивают, когда слезы, которые она сдерживала, наконец-то выходят наружу.

Больше не произнося ни слова, трое мужчин уходят, только для того, чтобы отсутствовать всего пару часов. На рассвете я буду прощаться.

— Кто они были? — её голос дрожит от этого вопроса, он полон слез.

— Люди, с которыми я работаю.

Она отстраняется от меня, но не слишком далеко, по крайней мере, не пытается вырваться из моих объятий. Ее широко раскрытые водянистые глаза вглядываются в мое лицо в поисках ответов на вопросы, которые она слишком боится задать.

— Опасные люди, Несс. Вроде меня.

— Кто ты? — она сглатывает.

— Тот, кто получил то, чего не заслуживал.

Я наклоняюсь и вздрагиваю, когда она отворачивается от меня.

— Отпусти меня.

— Несс...

— Я сказала, отпусти меня.

Я разжимаю руки, и она отшатывается:

— Они бы застрелили меня?

— Да.

— Ты бы позволил им. — Обвиняет она.

— Это не так просто, Ванесса. Они использовали тебя, чтобы добраться до Торина.

— Я больше не хочу тебя видеть, Колтен, — она шепчет: — Все было ошибкой.

Черт. Больно.

Но я киваю в знак понимания.

Я ожидаю, что она немедленно уйдет, но она этого не делает. Она смотрит на меня, по ее щекам катятся новые слезы.

— Черт! — она шипит себе под нос.

— Ванесса, — пытаюсь я.

— Не надо, Кольт.

— Мне жаль, правда жаль.

— Самое охуенное в том, — рычит она, ругаясь так, словно только что научилась ругаться. — В том, что я, блядь, не думаю, что это была ошибка. Что я не хочу убегать, когда совершенно очевидно, что я должна это сделать!

— Ты должна, — я соглашаюсь.

— Но я не могу, — ее голос понижается до шепота, который ветер хочет увести от меня: — Я, блядь, не могу уйти. Потому что ты уедешь сейчас. Ты уедешь раньше, чем мы договорились.

— Я и не знал, что у нас было соглашение, — говорю я ей, — просто подруга.

— Конечно, у нас было соглашение. Мы оба собирались уезжать. Но этого еще не должно было случиться.

— Чего ты хотела от меня, Несс? — я мягко спрашиваю ее: — Я не могу дать тебе то, что может кто-то другой. Для нас не будет «долго и счастливо», и уж точно этого не будет сейчас. Я никуда не гожусь, беда.

— Я не знаю, чего я хотела, — говорит она мне, — но я не ожидала, что это будет так больно.

— Иди домой, — говорю я мягко. — Не думай больше обо мне.

Она внезапно бросается вперед, ее руки обвиваются вокруг моей шеи, а губы прикасаются к моим. Я обнимаю ее и целую в ответ, вкладывая в поцелуй все, что у меня есть. Но слишком скоро все заканчивается, и между нами возникает пропасть, которая никогда не исчезнет.

— Прощай, Кольт, — она говорит.

Я лезу в карман, пальцы пробегают по грубой деревянной безделушке, которая у меня там. Кое-что, что я сделал для нее, но еще не подарил. Сейчас я не могу. Ей не нужно было горькое напоминание обо мне.

— Прощай, беда.

— Тыква! — ворчу я, переворачиваясь на другой бок в кровати. — Я сейчас! Ты не умрешь с голоду!

Сердитое мяуканье, доносящееся со стороны кровати, говорит об обратном. Я часто сомневаюсь в своих навыках принятия решений, и сейчас как раз один из таких моментов. Но в свою защиту могу сказать, что кот продолжал возвращаться. Каждый день он был там. На моем пороге.

Я каким-то образом нашла систему распределения котов, потому что этот, оранжево-черный полосатый вот, который в данный момент извивается у меня между ног, когда я ставлю ступни на пол, выбрал меня.

Но, боже, какой он громкий. Если я хоть на минуту опаздывала с кормлением, он кричал.

В полудреме я бреду по квартире, шлепая ногами по твердому деревянному полу, направляясь на кухню, где стоят его миски с едой.

Как бы я ни ворчала по поводу кота, у меня все равно было его имя Тыква, — не осуждайте меня, это был Хэллоуин, и он сидел рядом с тыквой! — аккуратно нанесенное на его миски для еды и воды. Схватив еду, я высыпаю ее в миску и ставлю на пол для него, прежде чем сварить себе кофе.

Сегодня у меня не было занятий, но на следующей неделе мне нужно было выполнить убийственное задание, а я еще не закончила даже половину, так что я планировала сделать это сегодня.

Официально я учусь в колледже уже девять месяцев. Было тяжело покидать остров. Тяжело было прощаться с сестрой и шурином, тяжело видеть, как Рути машет мне на прощание, но так же тяжело было каждый день видеть эти доки, зная, что его там нет.

Он исчез.

Исчез.

Мои сообщения оставались непрочитанными и без ответа, хотя я знала, что номер все еще используется — я звонила пару раз или, может быть, пару сотен раз, — но он так и не ответил. Я ловила себя на том, что зависаю над кнопкой удаления его номера больше раз, чем могу сосчитать, но так и не смогла заставить себя сделать это.

Он был опасным человеком, он сказал мне это, я была свидетелем этого, но у меня все еще есть эта странная одержимость им. Как зуд на моей коже, который я не могу почесать.

И это влияло на все.

Я все еще была девственницей. Представьте себе, что сейчас мне почти двадцать три, я опоздала с колледжем, что делает меня намного старше моих одногруппников, что в любом случае неловко, и все еще девственница. Не то чтобы кто-то об этом знал.

У меня есть друзья, но я бы никогда им не рассказала.

Баюкая свой кофе, я прислоняюсь к стойке, наблюдая, как Тыква с удовольствием уплетает свою еду. Я не жила ни в каком студенческом жилье и не делилась им, Имоджин и Шон помогли мне оплатить эту однокомнатную квартиру в квартале от кампуса, пока я подрабатывала в баре, чтобы оплатить оставшуюся часть аренды и свои счета. Делать все это тяжело, но оно того стоит.

Таким образом, я сохранила часть своей независимости, одновременно удовлетворяя потребность моей сестры быть мне матерью, за что я всегда буду благодарна.

Я возвращаюсь в гостиную после того, как чищу зубы и собираю волосы в пучок, хватаю ноутбук, чтобы продолжить задание. Сегодня у меня смена в баре, поэтому я не смогу сделать это вечером, хотя я всегда предпочитала выполнять свою домашнюю работу по ночам.

Однако мне не хотелось видеть всех ребят из колледжа. Сегодня вечером игра, а в игровые вечера в баре всегда полно народу, но нервничала я не из-за этого. Есть парень, и, черт возьми, он донимает меня, требуя свидания. «Нет» было недостаточно хорошим ответом для него, и он загоняет меня в угол всякий раз, когда ловит за стойкой бара. Он в команде, так что нет никаких сомнений, что сегодня вечером я буду загнана в угол по крайней мере один раз.

Я ни разу не встречалась с кем-либо с тех пор, как поступила в колледж, я придерживалась своего правила «без мужчин», тем более что каждый мужчина, которого я встречала, сравнивался с Колтеном, и все они терпели неудачу. Они недостаточно высокие, недостаточно смуглые, они не смеются так, как он, — этим глубоким смешком, который пробирает меня до костей и проникает в мою душу. Они по-другому смотрят на меня, их руки слишком мягкие или слишком жесткие, их глаза слишком голубые или слишком карие.

Они — это не он.

Что просто смешно.

Прошло почти два чертовых года с тех пор, как я стояла на том причале и смотрела, как его лодка исчезает за горизонтом. Так много месяцев прошло с тех пор, как я в последний раз видела его лицо или ощущала его губы на своих, и все же я все еще думаю о нем так, как будто видела его вчера.

Мы даже не спали!

Закатывая глаза на саму себя, я захлопываю ноутбук, сосредоточившись теперь на чем угодно, кроме своего задания, и решаю принять душ, собираясь немного пораньше на работу, поскольку мне больше нечем было заняться и я не могла сосредоточиться ни на чем другом.

Одетая в джинсы и поло, я засовываю ноги в брюки и оставляю кое-что вкусненькое для Тыквы, прежде чем отправиться на улицу. Все равно сейчас вечер, но моя смена начнется только через час, хотя я уверена, что они все равно оценят мою помощь.

— В безопасности доберись домой, девочка, — кричит Кира, одна из девушек, с которыми я работаю, когда я направляюсь к двери.

— Ты тоже! — кричу я в ответ.

Запахивая пальто поплотнее, я выхожу на утреннюю прохладу. Путь домой был недолгим; я проделывала его так много раз в этот утренний час, что уже привыкла к этому. Здесь тихо, умиротворяюще. Ночное небо здесь не производит такого эффекта, как дома, на острове, звезды приглушены всем этим световым загрязнением, и даже луна, несмотря на то, какая она толстая и круглая, выглядит тусклой.

Я больше не получаю такого удовольствия от своих ночей.

Мои шаги громко раздаются на тихих в остальном улицах, эхом разносясь по дорогам, когда ветер шелестит листьями на деревьях.

Я почти дома, когда к моим шагам присоединяется вторая пара.

Я не останавливаюсь, но оглядываюсь назад, через плечо, чтобы увидеть фигуру, идущую за мной. Его шаги шаткие, он шатается влево и вправо, и я уже знаю, кто это.

Черт.

— Ванесссаааааааа, — произносит он мое имя, растягивая звук своим невнятным произношением.

Я ускоряю шаг и лезу в карман за телефоном, вытаскивая его только для того, чтобы обнаружить, что он разряжен. Двойной трах.

Но потом Патрик начинает бежать ко мне, и даже в своем пьяном состоянии он быстр. Страх заставляет мои ноги двигаться, и я срываюсь в спринт, размахивая ногами так быстро, как только могу. Но он все равно быстрее.

Его руки обхватывают меня за талию, и он дергает меня назад достаточно сильно, телефон выпадает из моей руки, а экран разбивается об асфальт.

— Куда ты идешь, красотка? — он что-то невнятно шепчет мне на ухо, от его алкогольного запаха меня почти тошнит.

— Отстань от меня, — я пытаюсь сохранять спокойствие. — Ты пьян, ты не хочешь этого делать.

— О, хочу. — он растягивает слова. — Я хотел этого весь гребаный семестр. Но ты много дразнишь меня и убегаешь.

— Патрик, — я хватаю его за запястья, пытаясь оторвать от себя, но не получается.

— Так что я просто возьму, — шепчет он. — В любом случае, это мое.

— Отстань от меня! — я громко кричу: — Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

Я разворачиваюсь всем весом, наступаю ему на ноги пятками и пытаюсь ударить его головой, но он не отпускает. Он швыряет меня к насыпи на краю тротуара, используя свой вес, чтобы повалить на мокрую траву.

— Отстань от меня! — я кричу. — Помогите мне!

— Заткнись на хуй, — рычит он. — Черт возьми, я хотел тебя так чертовски долго.

— Пожалуйста, — умоляю я, — пожалуйста, не делай этого.

Я чувствую себя такой чертовски беспомощной. Перед тем, как я покинула остров, Имоджин умоляла меня взять аптечку, булаву, электрошокер, я согласилась, чтобы успокоить ее, но так ничего и не взяла. Сейчас я сожалею об этом решении.

Руки Патрика опускаются к краю моего топа, дергая его, но мне удается удержать его, каждую секунду сопротивляясь его попыткам остановить это.

Этого не могло происходить. Мне нужно было, чтобы это прекратилось.

Страх и тошнота прокатываются по мне, но не важно, сколько я брыкаюсь, кричу и сопротивляюсь, он продолжает толкать, тянуть и дергать. Я чувствую, как моя кожа исцарапана камнями в грязи, чувствую, как на моих бедрах появляются синяки от того, что он придавливает их коленями и своим весом.

— Отстань от меня! — бесполезно кричу я, впиваясь в него ногтями так сильно, что чувствую влагу его крови, стекающую по моим пальцам.

— Тебе это понравится, — говорит он мне, — просто, черт возьми, перестань драться!

— По...

Мои слова обрываются на крик Патрика, когда его внезапно отрывают от меня. Он приземляется на спину, и мужчина быстро приближается, нанося один удар, затем два, затем три, его кулак попадает Патрику в лицо. Я слышу, как хрустят кости при каждом ударе, вижу кровь, покрывающую костяшки пальцев мужчины.

Я так застыла, что мне требуется секунда, чтобы увидеть, что Патрик больше не двигается.

— Ты убьешь его! — я бросаюсь вперед, обхватываю его руками, чтобы остановить следующий удар.

Мои глаза наконец-то видят его лицо, и я клянусь, весь чертов мир перестает двигаться.

— Колтен?

Кольт останавливается, выпуская руку, запутавшуюся в воротнике рубашки Патрика, и выпрямляется, темные глаза обшаривают мое лицо, прежде чем выражение его лица смягчается, и он говорит шепотом:

— Привет, беда.

Не следовало приходить.

Именно это я и говорю каждый раз, когда делаю. Всегда кажется, что это в последний раз, но потом я снова здесь. Наблюдаю за ней, любуюсь ее красивым лицом, вижу ее солнечную улыбку, но прячусь от нее. Я никогда не позволяю ей увидеть меня.

Вот почему я в этой кабинке. Здесь темно, окутано тенями, которые скрывают меня от нее, но я могу ясно видеть ее. Ее щеки раскраснелись от жары, тонкие волосы на висках взмокли от пота, а улыбка на лице настолько фальшивая, насколько это возможно.

Я видел ее улыбку. Я видел ее красоту, свет и это на ее лице? Это больше похоже на гримасу, чем на что-либо другое.

Близость к ней вызывает у меня зуд под кожей, но я настолько близко к ней, насколько я позволю себе. Даже когда я вижу, что другой парень подходит слишком близко, даже когда она явно не заинтересована, но он упорствует.

Мои руки сжимаются в кулаки на поверхности стола, ногти впиваются в ладони. Это не первый раз, когда ее приглашают на свидание, пока я смотрю, но она никогда не говорит «да». И мне доставляет слишком большое удовлетворение знать, что она все еще одинока.

Парень пьян, распускает руки, но она держит его подальше и защищает себя, но все же мне требуется вся моя сила, чтобы не выкинуть его в чертово окно.

Я остаюсь в своей кабинке, не сводя с нее глаз, и уже почти близко, когда она наконец смотрит в мою сторону. Черт, я скучаю по ней.

Это вообще нормально?

Быть таким одержимым?

Она смотрит на меня, ее брови в замешательстве опускаются, когда она пытается разглядеть меня как следует, но ей не удается, но пока она сосредоточена на мне, ублюдок снова пользуется преимуществом.

И он заходит слишком далеко.

Я не могу рисковать, когда она видит меня, не тогда, когда это подвергает ее опасности. Теперь, когда я вхожу в ближайшее окружение Фэрроу, у меня есть правила, которым я должен следовать, правила, которые запрещают мне контактировать со своим прошлым. Мне было все равно, что это сделает со мной, но если они узнают, моим наказанием будет их боль. И я никогда не собирался рисковать Нессой. Только не снова.

Выскользнув из кабинки, я направляюсь к вышибале у двери, этот ублюдок даже не смотрит, что происходит в баре, вместо этого он заигрывает с парнишкой из колледжа.

Гнев пульсирует во мне, когда я хватаю его и с силой притягиваю к себе.

— Иди туда, — рычу я. — И, черт возьми, защищай свой персонал!

Ярость заливает его лицо:

— И кто ты, черт возьми, такой?

— Либо ты идешь туда, — я подхожу ближе, — и оторвешь его от нее, либо будешь есть через трубочку всю оставшуюся жизнь, ты меня понял?

Он хочет драться со мной, я вижу войну на его лице, но в конце концов он отступает, поворачиваясь туда, куда я указываю. Он ничего не говорит, пока выводит пьяного парня из бара подальше от Ванессы, и когда он уходит, и мне не позволяют вернуться, я решаю уйти. В конце концов, она бы пришла ко мне, и если бы она была рядом, я бы не смог себя контролировать.

Моя Тесла стоит в дальнем конце стоянки, и хотя я подхожу к ней, я не ухожу. По крайней мере, до тех пор, пока один за другим не начнут гаснуть огни и персонал не начнет расходиться. В воздухе ощущается прохлада, но здесь тихо и практически безлюдно. Я вижу, как Ванесса уходит, машет на прощание всем, кто остался внутри, и мои руки сжимают руль. Следовать за ней ничего не означает. Я знаю, где она живет, где учится. У меня есть расписание ее занятий и график ее работы. Я всегда знаю, где она.

Для меня физически невозможно не знать. Она — наркотик, от которого я не могу избавиться.

Я остаюсь прикованным к месту, наблюдая, как она отходит от бара и исчезает за углом, и продолжаю бороться с собой.

Но я не могу не задаться вопросом.

Что бы она сделала, если бы увидела меня?

Злилась бы? Или была бы счастлива?

Поцеловала бы она меня? Ударила бы меня?

Наше прощание было таким резким и болезненным, что я задавался вопросом, было ли у нее время подумать и понять, что я никуда не гожусь.

В первые несколько недель нашей разлуки она много писала мне, я читал сообщения и так и не ответил. Но она продолжала писать, пока однажды они не прекратились.

Может быть, тогда она поняла, что ей лучше без меня?

«Это в последний раз», — говорю я себе со вздохом. Я не могу продолжать тайком встречаться с ней. Если меня поймают...

Еще один взгляд.

Еще один раз.

Я завожу двигатель и выезжаю со стоянки, медленно двигаясь по улицам на случай, если она все еще идет пешком.

Но прямо впереди я вижу двух человек. Мужчина прижимает женщину к земле, а она борется с ним, ее крики такие громкие, что я слышу их даже на таком расстоянии в своей машине.

От пронзительного крика у меня стынет кровь в жилах, а при виде мелькнувших светлых волос у меня скручивает живот.

Я нажимаю ногой педаль в пол, ускоряясь, направляясь к ним, и внезапно торможу, резко останавливаясь.

Они не видят и не слышат меня, слишком сосредоточены на себе, что позволяет мне легко схватить его.

Он бы изнасиловал ее.

Ярость, которую я испытываю, совсем не похожа на ту, которую я когда-либо испытывал. Она обжигает горячо и яростно, подпитывая мои кулаки, когда я бью ими его по лицу, снова и снова, слыша и чувствуя, как хрустят его кости и трескается кожа.

Кровь согревает кожу на костяшках моих пальцев, смесь моей и его, и его вес тяжелый, когда я поднимаю его, продолжая вколачивать в него удары, хотя он уже давно потерял сознание.

Если бы я продолжил, они бы соскребли его с тротуара. Но я не могу остановиться.

Он собирался изнасиловать ее.

Она кричала.

Она молила.

Никто не пришел, кроме меня.

Он бы изнасиловал ее.

Я прокручиваю это предложение в голове.

Неоднократно.

— Ты убьешь его! — руки обвиваются вокруг моей руки на взмахе, останавливая мое движение вперед, и я поворачиваюсь, наконец-то впервые за долгое время увидев ее лицо так близко.

Она даже красивее, чем я помню. Золотые искорки плавают в глубине ее карих глаз, как звезды в ночном небе, цвета виски и огня. Я бы пересчитал веснушки, усеивающие ее нос, если бы мог, и провел пальцами по ее губам, пока не смог бы запомнить их форму с закрытыми глазами.

— Колтен? — она задыхается, в ее глазах стоят слезы.

Я роняю парня на тротуар, выпрямляюсь, пока не смотрю на нее сверху вниз, когда она изучает мое лицо. Я чувствую, как все во мне смягчается, напряжение покидает меня, когда я по-настоящему смотрю на ее лицо, вдыхаю ее аромат, чувствую ее руки на своем теле.

— Привет, беда, — говорю я на одном дыхании.

На несколько секунд между нами воцаряется тишина, пока, наконец, не раздается:

— Ты здесь.

Я киваю.

Она несколько раз моргает, а затем осматривает улицу, прежде чем ее взгляд останавливается на очень избитом теле на тротуаре. Новый приступ гнева вызывает у меня желание избить его еще немного.

— Он жив?

— На данный момент.

Она отскакивает от меня:

— Нам нужно вызвать скорую помощь! — она плачет.

— Он пытался изнасиловать тебя, Несса. Он не заслуживает твоей жалости.

Она сглатывает.

Вздохнув, я набираю номер своих ребят, сообщая о нашем местоположении и необходимости зачистки, как только они ответят. Они отвезут его в больницу и удалят все записи, свидетельствующие о моем участии. И ее.

— Садись в машину, — мягко приказываю я ей.

Она отчаянно качает головой:

— Ты не можешь быть здесь.

— Я здесь, беда.

— Ты был в баре.

Кивок подтверждает ее подозрения.

— И часто ты это делаешь?

— Последние восемнадцать месяцев, — размышляю я, — да.

— Мы попрощались, Кольт.

— Ты попрощалась. Я согласился.

Я не мог.

— Ты так и не ответил на мои сообщения.

— Потому что тебе было бы лучше, если бы я этого не делал.

— Кольт, — она подходит ближе, но я отступаю.

— Садись в машину.

Я иду в ту сторону, слыша, как она шагает, чтобы последовать за мной, и открываю пассажирскую дверь, чтобы она села. Я не жду, пока приедут мои ребята; я знаю, что они придут и разберутся с беспорядком. Ванесса тихо сидит на пассажирском сиденье, ее руки зажаты между ног, лицо обращено вперед, пустое выражение и водянистые глаза выдают ее эмоции.

Было бы лучше, если бы она возненавидела меня, боролась со мной и сказала мне уйти. Для нас обоих.

Я не ожидал, что так к ней привяжусь. Как будто наши нити натянуты, и без нее я просто не смогу выжить. Она — все, что мне нужно, но чего у меня нет.

Я подъезжаю к многоквартирному дому, в котором она живет, вылезаю и обхожу его с ее стороны, хотя она уже открыла дверь и вышла сама.

— Уверена, мне следует беспокоиться, что ты знаешь, где я живу.

— А ты не беспокоишься?

Она качает головой, холодный ветерок треплет светлые пряди ее волос:

— Нет. Я чувствую некоторое облегчение.

— И почему это, беда? — спрашиваю я, наблюдая, как она направляется к двери в свой многоквартирный дом.

Она делает паузу и снова смотрит на меня.

— Потому что это означает, что ты думал обо мне так же много, как я думала о тебе.

Я все еще чувствую, как мое тело дрожит, адреналин после атаки спадает. Часть меня верит, что у меня галлюцинации, как будто Колтена на самом деле здесь нет.

Он не избивал Патрика до полусмерти на тротуаре и не спасал меня.

Часть меня верит, что я все еще там, на том тротуаре.

Дверь со щелчком закрывается, и я чувствую его присутствие. Ощущаю его каждой частичкой своего существа. Были вещи, которые мне, вероятно, нужно было сделать, позвонить в полицию, вызвать скорую помощь? Подождите, Кольт сказал, что он этим займется, но я, вероятно, все равно должна позвонить в полицию, верно?

Но тогда не подвергнет ли это Кольта риску?

— О чем ты думаешь? — его низкий рокочущий голос вибрирует во мне, и дрожь пробегает по моей спине.

В моей голове царил сумбур эмоций, мне хотелось плакать, злиться, еще немного поплакать и понежиться в ванне. Мне хотелось накричать на него и обнять — все это в одну и ту же секунду.

Я хотела почувствовать что-то еще, кроме этого давящего оцепенения, которое поднималось из моей груди и распространялось.

Патрик пытался изнасиловать меня. И хотя я постоянно повторяю это предложение в своей голове, прокручиваю его снова и снова, как какую-то больную кассету, заклеенную на повтор, я, кажется, не могу к нему привязаться. Как будто на самом деле это не я была раздавлена под его весом, это не моя кожа была исцарапана песком, грязью и камнями на земле.

— У тебя кровь, — Кольт в мгновение ока оказывается передо мной, я даже не слышала его и не видела, как он двигается, но он передо мной, на коленях, руки осторожно тянут за низ моих штанов, пытаясь поднять ногу туда, где кровь просачивается сквозь джинсы.

Я не почувствовала ни крови, ни боли.

— Твои волосы длиннее, — бормочу я, не в силах остановить свою руку, когда протягиваю ее вперед и позволяю кончикам пальцев пробежаться по густой каштановой гриве волос.

Они были намного длиннее, чем когда я видела его в последний раз, он отрастил укороченные бока, и теперь они доходят примерно до середины шеи, концы слегка загибаются вверх.

— Я не могу поднять до колена, беда, — говорит он, глядя на меня из-под ресниц.

Год разлуки заставил меня забыть, насколько он красив, с его глазами цвета ночи и прямым, волевым носом. Его щетина тоже стала гуще, ухоженной и подстриженной, и мне стало интересно, почувствовала бы я себя по-другому, если бы он поцеловал меня сейчас. Серебряное кольцо все еще болтается у него в ухе, и я опускаю взгляд на руки, все еще дергающие меня за штанину, чтобы увидеть несколько колец, украшающих его пальцы, толстых колец, которые хорошо смотрятся на его длинных пальцах.

— Твоя нога, — настаивает он.

— Хорошо, — я опускаю руки, — дай мне секунду.

Я поворачиваюсь в ванную и закрываю за собой дверь, дыша медленно и ровно, пытаясь сохранять спокойствие, пока снимаю с себя испорченную одежду. К джинсам прилипает грязь, но я снимаю их вместе со свитером и хватаю халат, чтобы прикрыться.

Мое колено в полном беспорядке. Кожа разорвана, и сочащаяся кровь стекает по голени алой рекой. Хорошо, и теперь оно болит. Все было просто прекрасно, пока я не увидела, в каком оно состоянии.

Из моего колена вырван огромный кусок, а затем вокруг него ободрана кожа, и, должно быть, я приземлилась на камень или что-то еще во время драки с Патриком. Мои ладони поцарапаны, и на спине тоже есть воспаленные участки.

Черт.

Этот адреналин отлично маскировал все это дерьмо.

Я беру комок салфетки, чтобы вытереть немного крови, а затем ковыляю из ванной, прижимая ее к колену. Я не хотела запачкать кровью весь пол, а моя аптечка первой помощи была на кухне!

— Несс, — голос Кольта заставляет меня остановиться. — Сядь, — приказывает он, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Я чуть не падаю прямо там и тогда, прямо на задницу посреди своего этажа, но я благодарна, что мой мозг способен не отставать, потому что он указывает на стул, который он выдвинул из-за моего крошечного обеденного столика.

— Я могу...

— Садись.

— Да, сэр, — ворчу я.

Я плюхаюсь в кресло, морщась от боли во всех местах.

— Где еще у тебя болит?

— Я в порядке, — пытаюсь я.

— Где еще?

— Мои руки, — я показываю ему свои ладони, они были просто поцарапаны с крошечными капельками крови, которые на самом деле не вызывали особого беспокойства. — И моя спина, в основном внизу. Мне кажется, я на что-то приземлилась, или он, э-э, слишком сильно толкнул меня.

Есть что-то странно гипнотическое в том, чтобы смотреть, как мужчина сжимает челюсти. Челюсть Кольта подергивается, когда он скрежещет зубами, мышцы напрягаются, когда он сосредотачивается на порезе на моем колене. Он достает из коробки припасы, но первая же капля антисептика заставляет меня подпрыгнуть на месте.

— Ублюдок! — я кричу.

— Полегче, — ворчит он, его рука обвивается вокруг моего бедра, чтобы удержать меня в сидячем положении.

— Полегче!? — я рычу: — Это больно!

— Я знаю, детка, но не двигайся, чтобы я мог увидеть повреждения.

Он осторожно проводит по ране, белая ткань становится все краснее и краснее с каждым протиранием.

— Рана не слишком глубокая, — тихо говорит он, продолжая зачистку участка, прежде чем вытереть его насухо и достать из коробки большой белый пластырь.

— Я немного старовата, чтобы носить пластыри на поцарапанных коленях.

— Почему ты должна быть старой? — спрашивает он, умело накладывая повязку, прежде чем взять новую салфетку и начать протирать мои руки.

Я пожимаю плечами:

— Просто кое-что, что, как я думала, мне больше никогда не понадобится.

— Становление взрослым автоматически не означает, что ты не будешь ранить колени, — легкая усмешка растягивает его губы, гнев, который был до этого, ушел. — Возможен просто ожог ковра поверх ссадин.

У меня отвисает челюсть.

Он усмехается:

— Повернись, дай мне осмотреть твою спину.

— На мне ничего нет, — говорю я ему.

На мгновение что-то мелькает в его глазах, но он скрывает это и приподнимает бровь, ожидая, что я сделаю так, как он попросил.

Я встаю и поворачиваюсь, стаскиваю халат с плеч и держу его чуть выше задницы, чтобы оставаться прикрытой ниже бедер. На мне все еще лифчик, так что это не значит, что я полностью обнажена.

Первое прикосновение его пальцев к моей спине заставляет меня подпрыгнуть, их шершавые кончики вызывают шок, хотя я отчетливо вижу мозоли, затвердевшие на кончиках его пальцев.

— Здесь просто немного покраснело, — говорит он чуть громче шепота, его тон похож на скрежет, который самым восхитительным образом царапает мои внутренности. — Может быть, немного побаливает, но я ничего не могу сделать, чтобы помочь тебе почувствовать себя лучше.

— Все в порядке, — говорю я, оставаясь очень, очень неподвижной, в то время как его рука продолжает двигаться по моей коже, прикосновение подобно трепету крыла бабочки.

— Я должен был убить его, — слова произносятся так тихо, что я почти пропускаю их мимо ушей, но в каждой ноте они звучат правдиво.

Если бы я не остановила его, он бы убил Патрика.

Так почему же я его не боюсь?

— Он никогда больше не приблизится к тебе, — клянется он. — Никогда. Я обещаю тебе.

— Что ты собираешься делать? Убьешь его? — я качаю головой.

— Я хочу, — он помогает мне снова надеть халат и делает шаг назад, оставляя расстояние между нами, — я хочу похоронить его за то, что он даже подумал о том, чтобы взять то, что ты не готова отдать. Он бы причинил тебе боль, Ванесса.

— Но он этого не сделал.

— Он сделал тебе больно! — он рычит: — Окровавленное колено и поцарапанные руки — доказательства этого.

— Но ты остановил его, — говорю я ему. — Он не успел ничего предпринять.

Его глаза закрываются:

— Он больше не приблизится к тебе.

— Я тебе верю.

— Тебе надо отдохнуть, — говорит он мне, — мне пора.

— Нет! — я бросаюсь вперед: — Нет, еще нет.

— Беда, — стонет он, словно от боли, — мне нужно идти.

— Просто останься, пока я не усну? — спрашиваю я, от моей уязвимости горло горит. Его темные глаза обводят мое лицо: — Пожалуйста.

Его подбородок опускается в едва заметном кивке, и впервые почти за два года я беру его за руку. Ничто никогда не было так хорошо, как его рука, обвивающая мою, намного больше моей, сильная, но в то же время безопасная и теплая. Кольт не из тех, кто безопасен, но я знала, что с ним я никогда не буду подвергнута опасности.

Его тело возвышается над моим, когда мы направляемся в спальню. Мне нужно было принять душ, но я слишком боялась, что если я выйду из комнаты, он исчезнет, поэтому я веду его прямо к кровати. Он стоит так неподвижно, как будто боится, когда я осторожно опускаю его на матрас, а затем забираюсь рядом. Свет все еще горит, но я не возражала, не тогда, когда я могу смотреть на его лицо. Он смотрит в ответ, запечатлевая мое лицо в своей памяти.

— Мне нравятся длинные, — я снова нежно провожу рукой по его волосам, накручивая одну из длинных прядей на палец, — они тебе идут.

— Ш-ш-ш, беда, — шепчет он, — спи.

— Но когда я проснусь, тебя уже не будет.

Он кивает.

— И я больше тебя не увижу.

Он качает головой.

Жгучие слезы обжигают мне нос и горло:

— Я не понимаю, почему я так сильно скучаю по тебе.

Кольт медленно обхватывает пальцами мое запястье, опуская его, пока оно не оказывается между нами, и его рука накрывает мою, затем он отводит взгляд, опускает его на наши соединенные пальцы и не говорит больше ни слова.

И как бы я ни старалась, с претензией на сон слишком трудно бороться. Я измотана сменой в баре, нападением на улице и эмоциональной перегрузкой, которая все еще бушует во мне. Не в силах остановить это, я засыпаю.

И когда я просыпаюсь на следующее утро, я в постели одна.

Она спит так мирно, так элегантно, ее длинные светлые волосы разметались по подушке, ресницы трепещут, касаясь яблочек щек. Я провожу пальцем по изгибу ее носа, изгибу верхней губы в виде купидона и пухлой нижней. Я считаю ее веснушки, и боль от расставания становится физической внутри меня.

Но прежде чем взойдет солнце, я встаю с ее кровати и подтыкаю ей одеяло, выключая свет перед уходом. В воздухе повеяло холодом, когда я подошел к своей машине и при первой возможности нажал на кнопку набора номера.

— Уборка прошла нормально? — спрашиваю я.

— Да, сэр, он в больнице.

Там, где ему не место.

— Номер комнаты и крыло?

Я набираю данные в своем мобильном и вешаю трубку, вводя местоположение больницы в свой GPS. Дороги тихие, когда я направляюсь туда, больница тоже с пустыми коридорами и минимальным количеством персонала, который не обращает на меня никакого внимания, когда я прохожу по зданию. Я поднимаюсь на лифте на пятый этаж, находя Патрика слишком уютным в отдельной комнате. Он представляет собой месиво из крови и синяков на совершенно белых простынях, но все же даже видеть его в таком состоянии — недостаточное наказание для него.

Он ерзает на кровати и скулит, как маленькая сучка, тянусь к пульту дистанционного управления и кнопке вызова. Он еще не заметил меня, и никакие медсестры не придут ему на помощь.

Я выхватываю пульт и оказываюсь в поле его зрения.

— Привет, Патрик.

— Кто ты? — он бормочет невнятно, слова едва связны из-за опухших уголков его рта.

Я также невероятно доволен, увидев, что у него не хватает зуба.

— Я человек, который хочет убить тебя, — говорю я ему. — Человек, который собирался это сделать, если бы она меня не остановила.

Его глаза расширяются, демонстрируя налитые кровью белки, а затем он открывает рот, чтобы закричать. Я прикрываю его рот ладонью, сильно надавливая на болезненный синяк. Он мечется по кровати, цепляясь за меня, но я нажимаю сильнее:

— Ты будешь слушать меня очень внимательно, Патрик, — говорю я ему. — Ты меня слушаешь?

Он просто продолжает метаться, двигаясь в постели и заставляя кровь просачиваться сквозь повязки, которые у него на лице и теле.

— Не думаю, что ты меня понимаешь, — я закрываю другой рукой его глаз, вдавливая большой палец. — Ты будешь слушать, или умрешь.

Он стонет и кричит:

— Тик-так, Патрик. Прими решение. Я считаю до пяти.

Он борется со мной, как может, а это не так уж сильно.

— Раз, — я считаю. — Два.

Я сильнее прижимаю большой палец к его глазу, чувствуя, как он движется под ним.

— Три. Ты действительно хочешь узнать, что произойдет, когда я дойду до пяти?

Он что-то бормочет и останавливается.

— Прости, я тебя не расслышал. Что это было?

Я поднимаю руку, чтобы позволить ему издать какой-нибудь звук:

— Чего ты хочешь? — он плачет.

— Что ж, я хочу, чтобы ты заплатил за то, что сделал, — говорю я ему, — но твое убийство вызовет множество вопросов. Она будет втянута в это, но если я должен, я сделаю это, ты понимаешь?

— П-пожалуйста, — умоляет он, с его губ слетает слюна.

— Посмотри на себя умоляющего, — говорю я. — Скажи мне, почему я должен слушать, когда ты не послушался, даже после того, как она умоляла тебя остановиться?

— Я ничего не делал!

— Ты уверен в этом, Патрик?

— Ты остановил это!

— Но ты бы сделал это, если бы меня там не было, верно?

Он замолкает.

Я киваю.

— Я знаю, что ты бы сделал. Не имело значения, что она сказала «нет». Не имело значения, что она умоляла тебя остановиться, ты хотел ее, поэтому взял бы то, что тебе не принадлежит.

— Мне очень жаль!

Я усмехаюсь, испытывая к нему отвращение:

— Единственная причина, по которой ты здесь, а не где-нибудь в земле, — это то, что она остановила меня. Единственная причина, по которой я не заканчиваю работу, заключается в том, что это причинит ей еще больший вред. Ты меня понимаешь?

Он отчаянно кивает, кровь сочится из-под бинтов и стекает по лицу.

— Но я узнаю, если ты когда-нибудь снова подойдешь к ней, — я предупреждаю его. — Я узнаю, если ты будешь хотя бы поблизости. Ты будешь держаться от нее подальше.

— У нас общие занятия! — он возражает.

— Тогда уходи.

Я подхожу к окну и поворачиваюсь к нему, его глаза не отрываются от моего тела. Он здесь добыча, а я очень опасный хищник.

— Уезжай из города. Мне похуй, куда ты поедешь, но лучше бы это было подальше отсюда.

Он сглатывает, морщась.

— И никогда не связывайся с ней. Никогда. Даже не вспоминай ее имя.

Когда между нами затягивается молчание, я снова обращаюсь к нему:

— Ты понимаешь меня, Патрик?

— Да.

— Хорошо, — я ухмыляюсь, как будто не совсем готов покончить с ним: — Я дам тебе несколько дней, чтобы закончить все это, но даже если тебе придется переводить больницы, я хочу, чтобы ты уехал до конца недели.

— Кто ты вообще такой? — он хнычет.

— Я принадлежу ей, — говорю я ему. — И я всегда буду защищать ее.

Появились синие галочки, означающие, что он прочитал сообщения, высмеивающие меня. Нет никаких точек, указывающих на то, что он отвечает, никаких сигналов, говорящих о том, что он когда-нибудь заговорит со мной снова, и часть меня жалеет, что я отправила эти сообщения, хотя я имела в виду каждое слово.

Я проснулась в пустой постели и запертой квартире, не было никаких доказательств того, что Кольт когда-либо был здесь, кроме пластыря на моем колене, и я чувствовала себя более одинокой, чем когда-либо прежде.

Вероятно, было бы легче, если бы я вообще никогда его не видела. Прошло восемнадцать месяцев с тех пор, как мы виделись в последний раз, и, конечно, я все еще тосковала, но в конце концов я бы забыла. Теперь пройдет еще год, может быть, два.

Боже, какая я жалкая.

Он, вероятно, думает то же самое. Он старше, ему не нужна студентка колледжа, которая не знает, когда следует понимать намек.

Я проспала до одиннадцати, приняла душ после того, как поняла, что осталась одна, а потом покормила Тыкву, которую вчера вечером случайно заперла на балконе. Он был очень несчастным мальчиком, когда я впустила его, его громкое сердитое мяуканье все еще отдавалось эхом по квартире. Он насмехался над своей едой и в данный момент свирепо смотрит на меня со своего насеста на стуле у окна, его пушистое тело купается в солнечном свете.

— Да, я знаю, — я закатываю на него глаза. — Я ужасный человек, что заперла тебя снаружи.

Он просто продолжает смотреть.

— Я сказала, что сожалею; сейчас ты ведешь себя как настоящий придурок.

Еще пристальнее.

А потом он встает и поворачивается ко мне спиной.

— Вау, — фыркаю я, поглядывая на часы и задаваясь вопросом, не слишком ли рано топить свою жалкую сущность в вине. Я имею в виду, что здесь нет никого, кто мог бы судить меня, и нет занятий.

Приняв решение, я тащусь через всю квартиру на кухню, одетая только в футболку безразмерного размера и трусики, так как мне было слишком лень одеваться и работать продуктивно. Я беру бокал, наливаю вино и готовлюсь сделать глоток, когда раздается стук в дверь.

— Минутку! — я кричу, меня охватывает паника. Никто никогда не появляется без предупреждения. Что, если это полиция!? Патрик умер!?

Черт.

Я бросаюсь к двери, забыв об отсутствии одежды, и распахиваю ее, мое сердце застревает где-то в горле, когда я вижу, кто стоит по другую сторону.

Есть что-то дикое в том, как он смотрит на меня прямо сейчас, его глаза темнее, чем я когда-либо видела, его грудь вздымается так, словно он бежал всю дорогу сюда.

— Колтен? — бормочу я.

— Скажи мне, что ты не это имела в виду. — требует он.

— Что не имела в виду? — я сглатываю, отступая назад, когда он переступает порог, дверь остается открытой.

— Твои сообщения. Скажи мне, что ты не это имела в виду, Несс.

— Мне не нравится лгать, — выдыхаю я, делая еще один шаг назад, когда он полностью заходит внутрь, хватаясь за дверь одной рукой, но не закрывая ее.

— Солги, — умоляет он, — скажи мне, что посылать их было ошибкой.

— Я не могу.

Он толкает дверь, и она с грохотом захлопывается за ним.

— Почему я, беда? — он хрипло произносит, сокращая расстояние между нами, его рука поднимается, чтобы его пальцы могли скользнуть в мои волосы: — Почему ты хочешь, чтобы у меня было что-то такое особенное?

— Потому что ты единственный, кому я доверяю в этом, — признаю я. — Тогда и сейчас, это не изменилось.

— Несса, — стонет он.

— Я не ожидала, что ты придешь, — честно говорю я ему, — я даже не ожидала, что ты все еще будешь здесь.

— Ты сожалеешь об этом?

Я качаю головой:

— Я имела в виду именно это. Я не могу взять свои слова обратно.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Нет, Колтен, — шепчу я, — отнеси меня в постель.

Эти слова что-то ломают в нем, и оставшееся расстояние между нами сокращается одним большим шагом.

Его рот обрушивается на мой в собственническом требовании, язык протискивается между моих губ, пробуя на вкус и дразня, и все, что я могу сделать, это держаться и отдаться ему. Он обхватывает мое лицо ладонями и целует меня, отчаяние исходит от него, когда мы медленно отходим назад, губы все еще соединены, зубы клацают и кусают.

Боже, он такой вкусный. Я цепляюсь за него, прижимая к себе, пока мои колени не ударяются о подлокотник дивана, и я переваливаюсь через него, но, хотя я шокирована этим, кажется, Кольт ожидал именно этого. Его тело следует за мной на диван, ноги раздвигают мои бедра, когда он устраивается между ними. Футболка задирается, собираясь вокруг моей талии, оставляя меня обнаженной в одних белых трусиках.

Он стонет глубоким рокотом, который заводит меня до глубины души:

— Черт, Несс, посмотри, какая ты красивая.

Мои щеки вспыхивают, горят так сильно, что я знаю, он сможет увидеть, что я покраснела, как помидор.

— Черт возьми, я скучал по этому румянцу, — он нежно гладит меня по щеке. — Ты всегда так мило краснела из-за меня.

— Я ничего не могу с этим поделать, — хнычу я.

— Отлично, — рычит он, прикусывая зубами мою нижнюю губу. — Мне это чертовски нравится.

Он двигает бедрами вперед, вдавливая в меня свою твердость, и я чувствую, что становлюсь все более влажной. Я заходила так далеко только с ним, но это кажется естественным, это кажется правильным.

— Когда я вижу тебя в этой футболке, под которой нет ничего, кроме трусиков, — стонет он, — я так чертовски тверд для тебя, Несс.

Я нетерпеливо киваю, руки опускаются к ремню его джинсов, но он только хихикает и хватает мои запястья, поднимая их над головой.

— Ты пока не можешь взять меня, беда, — он хрипит: — Но ты возьмешь, правда, красотка?

— Д-да, — заикаюсь я, когда он одной рукой сжимает мои запястья, а другой проводит по моему телу, хватаясь за внутреннюю поверхность бедра.

— Ты дрожишь, — он хмуро смотрит на меня сверху вниз.

— Не останавливайся, — умоляю я.

— Тебе страшно? — спрашивает он, и его темные брови хмурятся от искреннего беспокойства.

— Нервничаю, — признаюсь я.

— Скажи мне, что ты уверена, что хочешь, чтобы я был здесь, Несс.

— Я уверена, — в этих словах нет ни дрожи, ни колебания.

— Я собираюсь не торопиться с тобой, беда, — обещает он, в его глазах загорается огонь, когда он опускает их туда, где мои ноги раздвинуты, а середина прикрыта белыми трусиками. — Возбуждай свою сладкую киску до тех пор, пока не начнешь умолять меня наполнить ее.

Я чуть не подавилась своим языком, и дьявольская усмешка приподнимает уголок его рта:

— Ты этого хочешь, красотка? Мои пальцы глубоко в твоей пизде? Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя и подготовил к приему моего члена?

Я извиваюсь, моя киска пульсирует, намочив трусики, когда он скользит пальцами ближе к моему центру. Он все время следит за своей рукой, наблюдает, как его палец скользит под мое нижнее белье, и я задыхаюсь от первого прикосновения к моей чувствительной плоти.

— Такая мокрая, — хвалит он, — и все это из-за меня, беда?

— Только из-за тебя.

— Когда ты прикасаешься к себе, ты представляешь меня? — спрашивает он, возбуждая меня нежными ласками к моей киске, извлекая удовольствие, о существовании которого я даже не подозревала.

— Да.

— Ты хочешь, чтобы мой член был глубоко внутри тебя, когда ты трахаешь себя, Несс? Ты представляешь, что это я у тебя между ног?

— Да, — кричу я, когда он обводит мой клитор, мои бедра выгибаются под ним, но он просто прижимает их и мучает меня еще сильнее, сохраняя этот медленный темп, пока я не становлюсь такой влажной и горячей, что становится физически больно.

— Хорошо, — рычит он, — чертовски хорошо.

— Пожалуйста!

— Тебе нужно кончить? Ты так отзывчива для меня, — хвалит он.

Он надавливает сильнее, сохраняя темп, но затем наклоняется и захватывает острый сосок через материал моей футболки, и о, черт возьми!

— Кольт! — кульминация проходит через меня, сотрясая мое тело, пока его пальцы продолжают двигаться.

— Вот так, — наставляет он, — произнеси мое имя, детка.

Он продолжает приближать оргазм, продлевая его до тех пор, пока это почти невыносимо, прежде чем он убирает пальцы от чувствительного пучка нервов и проникает во влагу между моих ног.

— Я собираюсь это снять, — говорит он мне, имея в виду мое нижнее белье, и я едва заметно киваю ему в знак согласия. Оргазм оставил меня вялой, насытившейся, но мы еще далеко не закончили.

Я приподнимаю бедра, чтобы помочь ему снять трусики, и он медленно спускает их с моих ног, натягивая на ступни, прежде чем бросить их на пол и положить обе руки мне на колени, раздвигая их, чтобы обнажить меня.

— Посмотри на себя, беда, ты разложена по всему дивану ради меня. Так чертовски идеально.

У меня не хватило духу чувствовать себя уязвимой, не тогда, когда он смотрит на меня как изголодавшийся мужчина, а похвала производит на мое тело такое действие, которое я не могу описать.

— Я забираю у тебя все самое первое, Несс? — спрашивает он, поднимая на меня свои темные глаза.

Я киваю:

— Да.

Опускаясь, он стонет, и я практически подскакиваю с дивана от прикосновения его языка. Он что-то ворчит в мою сторону, чего я не слышу, но мне на самом деле все равно. Мои ногти царапают подушки на диване, зубы впиваются в нижнюю губу. Трудно не закричать, я отчаянно хочу этого, когда вижу, как его язык проникает в меня, играя с моим чрезмерно чувствительным клитором.

Мои мышцы напряжены, даже дрожат, а сердце бешено колотится в груди.

Я хватаю одну из подушек и кусаю ее, желая свести колени вместе, но он держит меня открытой для себя и не сдается.

Внезапно он отпускает одну из моих ног и хватает подушку, вырывая ее из моих рук, прежде чем бросить на пол.

— Не прячь от меня свои крики, Несс, — хрипло говорит он, глядя на меня снизу вверх, моя футболка задралась до талии, и, видя его там, его рот влажный от моего возбуждения, и ухмылку, играющую на его губах, я почти воспламеняюсь тут же. В этом есть что-то эротичное, в том, что он стоит на коленях между моими ногами, его глаза горят горячим желанием, и это все для меня.

— Я хочу услышать, как ты поешь для меня.

— Кольт, пожалуйста, — умоляю я.

Он усмехается:

— Тебе нужно еще?

— Черт возьми, да.

Он не заставляет меня ждать, его губы опускаются ниже, и он ласкает меня, обращая внимание на этот комок нервов, пока я не чувствую, что начинаю дергаться и вибрировать, давление нарастает в узле, который вот-вот лопнет.

Моя рука вцепляется в длинные пряди его волос, как будто он может оставить меня висеть на краю. Но он этого не делает, и я снова взрываюсь на нем, моя голова откидывается на спинку дивана, когда я сжимаюсь и пульсирую. Он проводит по ней осторожными ласками своего языка, умело доводя меня до тех пор, пока у меня не перехватывает дыхание.

— Такая чертовски красивая, когда ты распадаешься на части, — он долго ласкает меня языком, прежде чем подняться. — Но ты будешь еще красивее, когда насытишься моим членом.

Я несу ее в спальню, едва замечая, куда иду, когда мои губы приникают к ее губам, целуя медленно и томно. Ее руки сцеплены у меня на шее, ее маленькое тело заключено в мои объятия.

Она больше, чем я мог себе представить. Больше, чем я когда-либо могу заслужить.

Я осторожно опускаю ее на кровать и отрываю губы, сосредоточившись на ее футболке. Я хочу, чтобы она была обнажена для меня, я хочу ее тело и ее душу. Она поднимает руки, позволяя мне снять футболку, и я позволяю своим глазам любоваться ею. Мягкие изгибы и гладкая кожа, веснушки усеивают ее плечи, грудь вздымается при дыхании, розовые соски торчат и готовы привлечь мое внимание. Она само совершенство, и на нее почти больно смотреть.

Я стаскиваю рубашку, наблюдая, как она смотрит на меня, пока я раздеваюсь перед ней, ухмыляясь, когда ее глаза изучают каждый дюйм, словно пытаясь запечатлеть меня в памяти. Я делаю то же самое. Я не хочу забыть ни одной части этого, не хочу пропустить ни секунды.

Я сбрасываю штаны и боксеры, мой член тверд и ноет.

— И как это должно поместиться?! — она ахает, приподнимаясь на локтях, словно хочет рассмотреть поближе.

Я глажу себя, позволяя большому пальцу скользить по самому кончику моего члена, к капельке преякулята, вытекающей из головки. Она наблюдает с пристальным вниманием, следя за движением моей руки, когда я дергаюсь.

Я громко рассмеялся:

— Я помещусь, беда, — мои колени опускаются на матрас, и я тянусь за бумажником, который оставил на полу, вытаскивая презерватив, прежде чем позволить ему упасть снова. — Ты так готова для меня, — говорю я ей. — Истекаешь, Несс, я не могу дождаться, когда почувствую тебя на своем члене.

Ее глаза трепещут, когда нервы дают о себе знать, заставляя меня сделать паузу:

— Мы не обязаны.

— Нет, я хочу, — шепчет она, ее руки скользят вверх по моим рукам, когда я нависаю над ней, втискиваясь между ее ног.

— Я буду нежен, Несс, — обещаю я, поднимаясь на колени и разрывая презерватив.

— Я знаю.

Я натягиваю презерватив, мой член уже чересчур чувствителен и истекает, готовый оказаться внутри нее. Но я отказываюсь спешить, я вообще не хочу быть причиной ее боли. Я должен действовать медленно, пусть она привыкнет ко мне.

— Расслабься для меня, — прошу я, ложась между ее ног и устраиваясь поудобнее.

Она глубоко вздыхает, ее глаза изучают мое лицо, и в ее взгляде появляется небольшой страх.

— Все в порядке, — говорю я ей, придвигаясь всего на дюйм. Этого достаточно, чтобы я сделал глубокий вдох.

Ее ресницы трепещут, когда я продвигаюсь еще немного вперед, нежно растягивая ее, но недостаточно. Моя рука обвивается вокруг ее бедра, моя хватка усиливается, когда я контролирую себя и толкаюсь вперед, ее напряженность сжимает мой член, когда я растягиваю ее.

— Ты такой большой, — шепчет она с ноткой боли в голосе, крепко зажмурив глаза.

Я никогда раньше не лишал никого девственности, и, лишая ее, я чувствую себя так, словно дразню дьявола. Как будто я забираю что-то священное, но, черт возьми, я не могу остановиться. Я хотел Нессу с того момента, как увидел ее лежащей на песке. Хотел ее с той первой улыбки, с того первого смеха. Я хотел, чтобы она была моей, и хотя я знаю, что это невозможно, прямо здесь, разделяя это вместе, я чувствую, что она моя.

— У тебя так хорошо получается, — я хвалю: — Ты берешь меня, понимаешь?

Я смотрю между нашими телами, туда, где кончик моего члена погружен в нее, ее киска растягивается, чтобы соответствовать мне.

— Мы так чертовски хорошо смотримся вместе.

— Кольт, — хнычет она, — еще.

— Помедленнее, детка, — говорю я ей, совсем чуть-чуть толкаясь.

— Пожалуйста.

В уголках ее глаз появляются морщинки, когда она сильнее сжимает их, и я знаю, что она чувствует боль.

— Шшш, — я опускаюсь ниже, пока моя грудь не оказывается напротив ее груди, и мои руки обхватывают ее лицо, ее бедра раздвигаются еще шире, чтобы соответствовать мне.

Я прижимаюсь ртом к ее губам, пробуя на вкус ее вздохи и стоны, когда с каждым толчком бедер вхожу все глубже. Я почти там, почти полностью внутри. Ее пятки упираются в мою задницу, и я двигаю бедрами, стараясь делать это медленно и устойчиво, чтобы облегчить это, чтобы ее тело прижалось к моему. Она так сильно растянута, ее киска сжимается вокруг моего члена крепко и неумолимо.

— Так хорошо, детка, — говорю я ей, — с тобой так хорошо. Ты так хорошо ко мне приспосабливаешься. Ты в порядке?

Она кивает в мою сторону:

— Немного больно.

— Я знаю, — успокаиваю я.

Я вращаю бедрами, выходя из нее, а затем снова вхожу, мягко толкаясь, чтобы растянуть ее еще немного. Ее ногти впиваются в мои плечи, ее вздохи и стоны проникают куда-то глубоко внутри меня, и там остаются навсегда.

Я знал, что сейчас она не кончит со мной, только не в этот раз. Я так чертовски близок к этому за такой короткий промежуток времени, и я держусь до тех пор, пока это не становится почти невыносимо больно. Я скольжу в ней и выхожу из нее, толкаясь глубже, двигаясь медленно, но я чувствую, как по моему позвоночнику пробегает волна удовольствия, говорящая мне, что я внутри.

— Я собираюсь кончить, — говорю я ей. — Черт возьми, в тебе слишком хорошо, Несс.

— Мне нужно больше, — настаивает она.

Я хватаю ее за колено, раздвигая для себя, и толкаюсь, полностью погружаясь в нее. Она обволакивает меня целиком, весь мой член втискивается в нее, ее влажность пропитывает меня до основания. С криком ее голова запрокидывается, ее ногти впиваются в меня, вздох боли заставляет мое проклятое сердце сжаться.

Я целую ее подбородок, щеки, шею, пытаясь облегчить ее боль любым доступным мне способом. Я делаю свои толчки медленными и короткими, позволяя ей почувствовать меня и приспособиться. Кусая губы, она издает тихий стон, открывая глаза, чтобы найти мои.

Я едва заметно киваю, пытаясь без слов сказать ей, как хорошо у нее идут дела, как хорошо она чувствуется.

Ее киска такая теплая и влажная, такая чертовски тугая. Я выскальзываю еще немного и двигаюсь вперед, позволяя своему телу прижаться к ней с более сильным толчком.

— Ты такая совершенная, Несс, — шепчу я, мои зубы скользят по ее горлу, — созданная для меня.

— Это твое, — хнычет она, прижимаясь ко мне бедрами, дразня меня.

— Черт возьми, я собираюсь кончить, Несс.

— Дай мне почувствовать это, — умоляет она. — Покажи мне.

Я больше не могу это затягивать.

Я выпускаю сперму в презерватив, тепло ее киски обволакивает меня, ее напряженность выжимает из меня все до последней капли, в то время как ее широко раскрытые глаза, разгоряченные таким вожделением, наблюдают за выражением удовольствия на моем лице.

Мой член дергается внутри нее, когда я зарываюсь лицом в изгиб ее шеи, вдыхая ее аромат, такой пьянящий, что он может прикончить меня. Мне нужно, чтобы она снова кончила на меня, мне нужно, чтобы она кончила на мой член, но я не сомневаюсь, что сейчас ей будет больно.

Я осторожно выхожу из нее, глядя между нашими телами. На ее простынях несколько пятен крови, ее киска набухла, а тело дрожит так, что я чувствую, как вибрирует матрас под нами.

— Пойдем со мной, — уговариваю я ее, помогая подняться с кровати и заключая в свои объятия.

Я включаю душ, контролирую воду и веду ее внутрь, следуя за ней под струи.

— Это всегда должен был быть ты, — шепчет она, слова почти теряются в шуме воды. — Я хотела, чтобы это был ты.

Я глажу ее по мокрым волосам, прижимая к себе на некоторое время, прежде чем мягко отстраняю ее и беру мыло, намыливая ладони. Мои руки начинают с ее плеч, двигаясь круговыми движениями вниз по ее рукам, а затем возвращаются вверх, вниз по грудине, прежде чем я втираю мыло в ее грудь. Она всхлипывает, когда я провожу пальцами по ее соскам, уделяя немного больше внимания затвердевшим вершинкам, прежде чем провожу пузырьками по ее животу к бедрам, а затем между ног.

— Тебе больно? — спрашиваю я ее, нежно массируя рукой между ее бедер, очищая ее и удаляя остатки крови.

— Я в порядке, — говорит она, откидывая голову мне на плечо. — Я хочу большего.

Я усмехаюсь:

— Ты думаешь, что сможешь взять меня снова?

— Нет, — смеется она, — но я хочу. Даже если завтра не смогу ходить.

— Беда, — стону я, — ты даже не представляешь, как сильно я хочу трахнуть тебя так, что ты не сможешь ходить.

— Тогда сделай это, — она говорит: — Не беспокойся о моей боли, мы знали, что будет больно.

— Несс, — вздыхаю я, — я не хочу причинять тебе боль.

— Я хочу, чтобы мне было больно, Кольт. Это делает все реальным, и я хочу тебя, несмотря ни на что. Заставь меня кончить, Кольт, — умоляет она. — Трахай меня, пока я не кончу с тобой. Покажи мне, на что это должно быть похоже. Ты единственный, кому я доверяю.

— Я не знаю, смогу ли я, — признаюсь я. — Я не знаю, будет ли боль слишком сильной, чтобы ты смогла кончить.

— Дай я попробую, — говорит она.

Я провожу руками по изгибам ее тела, запечатлевая в памяти каждую частичку ее тела, прежде чем выключаю душ и веду ее обратно в спальню. Присаживаясь на край матраса, я подвигаю ее, чтобы она встала передо мной, одинокая капелька воды стекает по ее животу, и я наклоняюсь вперед, чтобы слизнуть ее. Она дрожит в моих руках, ее дыхание тяжелое и учащенное, пока я продолжаю очерчивать ее тело пальцами, чувствуя, лаская, боготворя. Ее кожа покрывается мурашками, и она издает нежный вздох, от которого мой член дергается. Все ее звуки, все тихие всхлипы и стоны — лучшая музыка. Я провожу рукой по внутренней стороне ее бедра, осторожно проводя ими по ее киске, наблюдая за ее лицом в поисках любых намеков на то, что это уже слишком.

Она не вздрагивает, ни разу, вместо этого начинает двигать бедрами под моей рукой, возбуждаясь до тех пор, пока я не могу выдержать еще секунду.

Мне нужно снова быть в ней, чувствовать, как ее бедра прижимаются ко мне. Схватив ее сзади за бедра, я нежно подталкиваю ее к себе, пока она не может оседлать мои бедра.

— Сядь на мой член, беда, — наставляю я, — растяни себя. Покажи мне, что тебе нравится.

— Что, если я сделаю это неправильно? — она дышит, нависая надо мной.

— Ты не можешь сделать что-то неправильно, малышка, я обещаю.

Ее руки сжимают мои плечи, а мой кулак сжимает основание члена, я помогаю ей, когда она начинает опускаться, двигаясь медленно, чтобы позволить мне войти. Блядь, она чувствуется так чертовски хорошо, горячая, влажная и тугая. Ее ногти впиваются в мою кожу, когда она снова приподнимается и опускается, вбирая в себя все больше с каждым кругом, пока она полностью не оказывается прижатой ко мне, ее тело прижато невозможно близко, и все же я хотел, чтобы она была еще ближе. Я наклоняю голову, чтобы взять зубами розовый затвердевший сосок, и она прижимается ко мне, издавая стон, от которого мне хочется трахнуть ее жестко и грубо.

Но я этого делать не буду.

— Оседлай меня, беда, — шепчу я, прижимаясь к ее коже.

Она начинает мягко покачивать бедрами, и я медленно опускаюсь, пока моя спина не оказывается прижатой к матрасу, мои руки сжимают ее подтянутые бедра, когда ее голова откидывается назад, ладони на моих грудных мышцах, в то время как она находит ритм, заставляя меня входить и выходить из ее тела, пока она двигается.

Я становлюсь немного одержимым тем, как она выглядит: влажные волосы, откинутые назад, падают волнами, груди подпрыгивают, когда она прижимается ко мне и трахает меня, мой член входит в нее и выходит из нее, это похоже на чертов рай.

— Вот и все, детка, — хвалю я. — Посмотри на себя, такая чертовски красивая.

— Кольт, — она шепчет мое имя, наклоняясь вперед, пока ее губы не прижимаются к моим.

Я держу ее, обхватываю руками, чтобы удержать. Я чувствую, как она вот так трется об меня, покачиваясь всем телом на моем члене, как ее клитор трется об меня.

— Это так приятно.

— Продолжай, беда, — стону я ей в рот, — кончи для меня.

Она целует меня глубоко, продолжая свой ритм, пока я не чувствую, как ее тело содрогается, а киска начинает подергиваться. Она кричит у моих губ, когда ее сотрясает оргазм, и этого ощущения достаточно, чтобы подстегнуть меня самого. Я изливаюсь в нее, впиваясь пальцами в ее кожу, когда удовольствие пронзает меня.

Измученная и потная, она ложится на меня сверху, тяжело дыша, прежде чем соскользнуть и приземлиться на матрас рядом со мной.

— Это было намного лучше, чем я думала, — она хихикает, забираясь на кровать, пока не падает на подушки, ее веки тяжелеют.

— Спасибо тебе, — я лег рядом с ней, — за то, что подарила мне что-то особенное.

Легкая улыбка трогает ее губы, и хотя мне следовало бы уговорить ее пойти помыться, я слишком доволен, наблюдая за ней. Солнце начало садиться за окном, и в квартире воцарилась тишина, если не считать тиканья часов.

Я смотрю, как она засыпает, уткнувшись лицом в подушки, обнаженное тело остывает, на бедрах остаются красные следы от моих рук.

Это все взятое взаймы время, она и я. Тиканье часов показывает, насколько это точно.

Я остаюсь еще на час, наблюдая, как она спит, снова и снова повторяя это в своей голове.

Так и было.

Не более. Я не мог продолжать подвергать ее риску. Она заслуживает большего, чем я.

Итак, по истечении часа я переодеваюсь в свою одежду и лезу в карман брюк.

Маленькая деревянная фигурка в форме полумесяца и звезды лежит у меня на ладони. Я ношу ее с собой каждый день с тех пор, как оставил ее в доках. Луна напоминает мне о ней, но я хочу, чтобы она была у нее сейчас.

Прощаться в первый раз было тяжело, но на этот раз это вырывает что-то из меня.

Кладу фигурку на прикроватную тумбочку, поправляю вокруг нее простыни и задергиваю занавески, оставляя ее спать.

А потом я ухожу из ее жизни навсегда. Я вынимаю sim-карту из своего телефона и разламываю ее пополам, выбрасывая осколки в ближайшую мусорную корзину. У меня не было номеров, сохраненных ни для чего другого, так что она, мои братья… все исчезло.

Больше ни с кем из них не будет никаких контактов, никаких звонков или сообщений от них.

Я сделал то, что должен был сделать, когда заключал сделку, и исчез, как будто меня никогда и не существовало.

Я стону, бросая взгляд на часы на прикроватном столике. Уже полдень, но мне кажется, что я только что легла спать.

Умственно, физически, эмоционально я истощена. Я переворачиваюсь на другой бок в кровати, и лицо мое покрывается оранжево-черным пухом, любезно предоставленным задницей Тыквы, и я резко сажусь.

И вот тогда у меня скручивает живот. Меня накатывает дикая тошнота, и я вскакиваю на ноги, мчусь в ванную и едва успеваю выплеснуть то немногое, что во мне есть.

Должно быть, я съела что-то испорченное. Со стоном я приземляюсь на задницу посреди пола в ванной, плитка холодная и неумолимая, но мой желудок продолжает сжиматься, делая невозможным двигаться прямо сейчас.

Тыква выбирает этот момент, чтобы войти в комнату, запрыгивая на туалетный столик у меня над головой и громко мяукая.

— Я знаю, — стону я, — ты голоден. Просто дай мне минутку.

Он снова воет, но я не двигаюсь, пока мой желудок не перестает переворачиваться, и тогда я осторожно встаю, все еще чувствуя себя не очень хорошо, как будто меня может вырвать в любой момент. Когда я прихожу на кухню, я готовлю что-нибудь для Тыквы, запах еды усиливает тошноту, а затем смотрю на пакеты с покупками, которые оставила на столе, когда пришла вчера вечером. Я успела только убрать скоропортящиеся продукты, прежде чем решила, что слишком устала и это может подождать.

Но если бы я не сделала этого сейчас, я не была уверена, что сделала бы это когда-нибудь. Поэтому, когда я готовлю кофе и выпиваю стакан воды, я сортирую все и раскладываю по кучкам, чтобы было легче убрать.

Убрав все, что было на кухне, я беру сумку для ванной и замираю, уставившись на ярко-розовую упаковку сверху.

Прошлой ночью я взяла прокладки и тампоны на автопилоте, но тогда я об этом не подумала...

У меня задержка.

Я мысленно подсчитываю в уме и понимаю, что прошло примерно две недели. У меня были месячные примерно за полторы недели до тех часов, которые я провела, завернувшись в Кольта. Это был день, который я не могла забыть, как и во время него, так и опустошение после, поэтому я запомнила даты, и у меня определенно задерживаются месячные.

Качая головой, я смеюсь над собой. Наверное, это просто стресс от колледжа и работы. За последние пару недель дела пошли на лад, я с головой ушла в учебу, одновременно подрабатывая в дополнительные смены. Честно говоря, мне не нравилось оставаться здесь одной. Ни разу с тех пор, как Патрик был, хотя он исчез с лица земли, а затем меня бросил Кольт после того, как я подарила ему нечто такое особенное.

Ожидала ли я, что он останется надолго? Нет, конечно, нет, но я не ожидала, что проснусь и обнаружу, что его рядом нет. Это, мягко говоря, задело, и с тех пор я не могла с ним связаться.

Однако он оставил мне подарок. Маленький резной полумесяц и звезду, которые до сих пор стоят на моем прикроватном столике там, где я их оставила. Я часто смотрю на него, вспоминая, как он говорил мне, что любит строгать. Он сделал это для меня?

Я задавала себе этот вопрос снова и снова, но ничто не указывало на то, что он это сделал. Он мог купить это на каком-нибудь блошином рынке и подумать обо мне. Может быть, это была благодарность за хороший трах. У меня не было компании и не с кем было поговорить, кроме моей сестры, чтобы разобраться в этих мыслях, поэтому я часто накручивала себя.

Но представьте себя на моем месте. Я отдала ему свою девственность. Я дала ему кое-что для меня святое, а потом проснулась, все еще липкая между ног, в пустой постели и холодной, тихой квартире. Никакой записки. Никакого сообщения. Просто изоляция.

Так что да, я переживаю по этому поводу. И я зла на него, зла на себя. Я никогда не должна была уступать своей тяге к нему, должна была просто выбрать хорошего парня из одного из моих групп и двигаться дальше по своей жизни. Вместо этого я отдала девственность мужчине постарше, опасному мужчине, который появляется и исчезает, как какой-то чертов фокусник.

Пресыщенна ли я? Да. И я даже не сожалею об этом.

Но эти гигиенические средства пристально смотрят на меня, напоминая мне, что в тот второй раз мы не воспользовались презервативом, он вошел в меня, и у меня не было месячных.

Меня охватывает ужас. Я достаю телефон и дважды проверяю даты, но мои мысленные расчеты верны. У меня задержка на неделю и шесть дней.

— Черт.

Что мне делать? Месяц назад я была девственницей! Месяц! Это не может происходить со мной. Я хватаюсь за живот, когда очередная волна тошноты накатывает на меня вместе с приливом жара. Это пищевое отравление. Это должно быть пищевое отравление.

Но я должна была быть уверена.

Я быстро принимаю душ и одеваюсь, убирая все еще влажные волосы в пучок, прежде чем хватаю ключи и выскакиваю за дверь. Я ни за что не воспользуюсь аптекой кампуса, чтобы купить тест, поэтому запрыгиваю в свою машину и направляюсь в город, практически оставляя ее брошенной на стоянке перед магазином.

Когда я подхожу к нужному мне отделу, я останавливаюсь и смотрю на множество различных марок и типов. Какую из них мне нужно использовать? Некоторые из них очень дорогие, но делает ли это их лучше?

— Ты в порядке, милая? — я резко поворачиваю голову на приятный женский голос рядом со мной.

Я почти уверена, что плачу, и то, как она смягчается и делает шаг вперед, только подтверждает это. Она пожилая женщина, лет пятидесяти, если судить по седине в ее волосах, с тонкими морщинками вокруг глаз и морщинками от смеха вокруг рта. Она похожа на типичную мать, и ее доброта прямо сейчас просто будоражит мои эмоции. Я громко шмыгаю носом. Я даже не совсем уверена, когда я начала плакать, может быть, там, в квартире? По дороге сюда?

Я не знала, но внутри меня было так много паники, тошноты и страха, что я едва слышала свои мысли.

— Шшш, — она нежно гладит меня по руке. — Все в порядке. Тебе нужен тест?

Я киваю, слова застревают в моем горле сквозь комок.

— Хорошо, — она ободряюще кивает, — тебе просто нужно что-нибудь простое, ладно? Смотреть на все это может быть довольно пугающе, не так ли?

Я снова молча киваю.

Но она просто терпеливо улыбается и выбирает с полки два теста:

— Один сейчас, а другой позже, — объясняет она. — Просто подожди у двери, я принесу это, хорошо?

Я роюсь в сумочке в поисках бумажника, хватая пачку банкнот, поскольку я явно забыла, как действовать, но она прогоняет меня и направляется к стойке, поэтому я делаю, как мне сказали, и жду у двери.

— Меня зовут Диана, — говорит она мне, когда возвращается с тестами, спрятанными в бумажном пакете. — Мы собираемся зайти через дорогу в то кафе. Вот мое удостоверение личности, сфотографируй его, ладно? Отправь своей семье.

Мои брови хмурятся, пока мой мозг пытается осмыслить то, что она говорит. Только после нескольких долгих секунд размышлений и неловкого разглядывания я понимаю, что она делает это, чтобы я чувствовала себя с ней в безопасности. Она всего лишь хочет помочь. И прямо сейчас эта доброта от незнакомого человека оказывает огромную помощь. Дрожащими руками я достаю телефон и делаю снимок удостоверения личности, отправляя его Имоджин с коротким сообщением, что объясню позже.

Мгновением позже мой телефон гудит от входящего вызова, но прямо сейчас я не могу общаться со своей сестрой. Я едва могу справиться с собой.

Диана тихо идет рядом со мной, шелест пакета и коробки в мягкой упаковке звучит как число погибших, хотя я знаю, что все не так уж плохо.

Все это может оказаться пустяком. Возможно, я просто опоздаю, и все.

Я делаю несколько успокаивающих вдохов, пытаясь взять себя в руки, пока мы направляемся в кофейню и становимся в очередь.

— Чай? — она спрашивает: — Он успокаивает нервы.

— Да, пожалуйста, — шепчу я. — Спасибо.

— Иди, займи столик, милая. Я принесу его сюда.

Меня все еще трясет, когда я нахожу место и смотрю на свои сцепленные пальцы. Я даже не назвала ей своего имени и не сказала ей больше нескольких слов, и все же она обращается со мной, как со своей собственной дочерью. Возможно, у нее действительно есть свои дети, возможно, ей приходилось делать это раньше.

В этом был бы смысл. И я не знала, как отблагодарить ее за это.

— Поехали, — она пододвигает ко мне чайник с чаем, и его сладость ударяет мне в лицо.

Это какой-то фруктовый чай, и пахнет он божественно. Я наливаю чашку, когда она садится на стул напротив меня.

— Я Ванесса, — говорю я ей, когда чашка наполняется.

Она улыбается:

— У меня есть дочь, — объясняет она, подтверждая мою теорию. — Если тебе интересно, почему я помогла тебе там. Мы это с ней уже проходили, и у тебя был такой вид, будто тебе нужен друг.

— Да, — киваю я, чувствуя новый приступ слез. — Я не знаю, боюсь ли я.

— Вот почему у нас есть тесты, милая. Чтобы ты могла узнать, — мягко говорит она.

— Я даже не знала, какой из них купить, — выпаливаю я. — Если я беременна, как я могу это сделать, если я даже не могу выбрать тест в магазине.

— Как насчет такого, Ванесса, — мягко говорит она, — пойди сделай тест, и когда у тебя будут результаты, можешь начинать беспокоиться о будущем.

— Ты права, — соглашаюсь я, принимая от нее пакет.

Он все еще у меня в руках, когда я иду в ванную, и становится только хуже, когда я запираюсь внутри. Я вскрываю одну из коробок и читаю инструкцию.

— Пописайте на палочку. Подождите три минуты, — я говорю себе: — Пописай на палочку. Не писай себе на руку.

Это самое странное чувство, когда я это делаю, но когда все готово, я закрываю тест крышкой и оставляю палочку сбоку, пока включаю воду и мою руки, намеренно глядя вперед, а не на промежуточный результат теста. Я выгляжу ужасно, мои волосы превратились в комок мокрых светлых прядей, глаза налиты кровью и слезятся, а кожа бледная. Я не выглядела так, когда одевалась, потому что парадная рубашка и пара серых спортивных штанов не очень хорошо смотрятся, соедините это с моими шлепанцами, и у нас получится целое дерьмовое шоу.

Когда мне кажется, что прошло минуты три, я, наконец, перевожу взгляд на маленький экран и опускаюсь на колени.

На меня смотрят две полоски.

Беременна.

Я не знаю, как долго я остаюсь на этом грязном полу, но стук в дверь пугает меня.

— Ванесса?

— Я иду, — шмыгаю я носом.

Я запихиваю тест обратно в пакет, прежде чем снова вымыть руки и выйти из ванной, обнаружив, что она смотрит на меня с озабоченным лицом.

— Результат положительный, — шепчу я. — Я беременна.

— Я приехала так быстро, как только смогла! — Имоджен едва успевает переступить порог, когда скидывает туфли, бросает сумочку и бежит ко мне, где я закутана в одеяла, лицо в пятнах от слез, а волосы выглядят так, будто в них свила гнездо птичка. — Черт, Несс, ты в полном беспорядке.

У меня даже не хватает духу обидеться. Я чувствую себя дерьмово, поэтому знаю, что выгляжу так же.

Меня рвало каждое утро в течение последних четырех дней, и только сегодня утром я набралась смелости позвонить сестре.

Она села на следующий паром после моего слезливого звонка, который, по ее словам, не имел никакого смысла.

Она забирается на диван рядом со мной, натягивает на себя одеяло, намеренно игнорируя пятно от мороженого, чтобы обнять меня:

— Это из-за парня? — она спрашивает так, словно я снова подросток, по уши влюбленный.

— Не совсем, — шмыгаю я носом.

После кофейни и положительного теста я попрощалась с Дианой и отпросилась с работы по болезни. Я не ходила на занятия. Я не выходила из дома. Все, что я на самом деле делала — это заказала еду на вынос, приняла душ и легла спать. Как мне это обработать?

Что мне делать?

— Я беременна, — шепчу я, и новая волна слез застилает мне зрение.

— Прости, что? — Имоджин заикается.

— У меня задержка, — говорю я ей.

— Хорошо, но это не значит, что ты беременна! — она встает: — Стресс может вызвать задержки.

— Я сделала тест, Имми, — я поднимаю на нее глаза. — Два. Оба были положительными.

Она открывает рот, прежде чем захлопнуть его:

— Ладно, возможно, они неисправны?

Я качаю головой.

— Я беременна, Имоджин. И я напугана.

— Кто отец?

Я опускаю глаза на свои руки, прокручивая в голове все, что произошло. У меня вертится на кончике языка сказать ей, но по какой-то причине я этого не делаю. Не знаю, чтобы защитить его или себя, но я пока держу его личность при себе.

— Секс на одну ночь.

Не совсем ложь.

— Ты не знаешь?! — она практически визжит.

— Пожалуйста, не злись, Имми, — мой голос дрожит. — Мне не нужны нотации, мне нужна ты. Мне нужна моя сестра. Мне страшно, Имоджин, я не готова стать мамой.

Имоджен вздыхает и присаживается на краешек дивана.

— У тебя есть выбор, — мягко говорит она.

— Я знаю. Я понимаю.

Я всегда хотела детей; просто не ожидала этого сейчас. Я ожидала брака и стабильности, хорошей работы, отличного дома.… человека, который не исчезнет с лица земли.

— Но эти варианты не для меня, — говорю я ей. — Я не готова быть мамой, но, черт возьми, я ею стану. Я просто собираюсь поплакать из-за этого какое-то время.

Она слегка посмеивается:

— Еще есть время, Несс, тебе не обязательно принимать решение прямо сейчас.

По правде говоря, я просмотрела свои варианты несколько дней назад, я знала, что могу сделать, и приняла решение не делать этого. Было ли это ужасно? Абсолютно. Но я не могла это сделать.

Несмотря на то, что я не была готова, несмотря на то, что это немного нарушило мои планы — без каламбура.

Имоджен обхватывает ладонью мою щеку, совсем как это делала наша мама:

— Меня тошнит, — я говорю ей.

Она съеживается:

— Как далеко мы продвинулись?

— У меня последние месячные были шесть недель назад.

— Ну, я думаю, нам нужно поехать в клинику, получить у них подтверждение и составить план.

— Ты с ума сошла? — спросила я.

Со вздохом она качает головой:

— Я не сержусь, Несс. Я боюсь за тебя, малыш это...

— Тяжело? — заканчиваю я: — Обязательство, от которого ты не можешь просто отказаться? Дети — это многое.

— А как же отец? — она настаивает: — Ты собираешься попытаться найти его?

Я киваю, хотя знаю, что поиски будут безрезультатными. Кольт относится к тому типу людей, которые, если не хотят, чтобы их нашли, не будут найдены.

Скорее всего, я его больше никогда не увижу.

— А колледж?

— Я продолжу, — говорю я. — Я разрабатываю план, как закончить учебу и позаботиться о ребенке.

— Здесь? — она прикусывает губу. — Совсем одна?

— Я могу это сделать.

— Несс, — она снова встает, на этот раз расхаживая взад-вперед, — тебе нужна поддержка. Если ты собираешься родить этого ребенка, тебе нужна твоя семья, может быть, тебе стоит вернуться домой.

— Я собираюсь стать врачом, Имми. Я не могу просто взять и вернуться домой.

— Но ты беременна! — воскликнула она.

Следующие три часа мы обсуждаем один и тот же спор. Взад и вперед, пока я не становлюсь настолько морально истощенной, что отключаюсь на диване. Имоджин не уходит, не так, как я хотела или ожидала от нее, вместо этого она сворачивается калачиком рядом со мной на диване, и мы обе остаемся там до утра, только чтобы возобновить тот же спор.

Я понимаю ее беспокойство, но я должна стараться и делать все сама. Должен быть способ учиться и быть мамой, я знаю, что многие матери делают это. Но я здесь одна, и остров — мое безопасное место.

Через три дня Имоджен уезжает домой, а на четвертый я отправляюсь в клинику на прием.

И я ухожу, зная только то, что я уже знала.

У меня будет ребенок.

И я делаю все сама.

— Мне нужно, чтобы вы потужились, мисс Хейл, — говорит мне акушерка. — Вы готовы.

Я качаю головой, кожа покрыта потом, от боли мне хочется кричать, но вместо этого я сжимаю зубы так сильно, что начинает болеть челюсть.

— Ну же, Несс, — хрипит Имми сквозь собственную боль, но я не ослабляю хватки на ее руке.

Рути стоит по другую сторону от меня, добрая пожилая женщина, которую я знаю с детства и которая была такой же материнской фигурой в моей жизни, как моя собственная мама, и гладит меня по волосам.

— Хорошая девочка, — ласково воркует она, — он почти здесь.

— Я не хочу этого делать, — кричу я.

— Поздновато для этого, милая, — говорит Рути. — Большой рывок.

Мое тело берет верх, и у меня нет другого выбора, кроме как тужится.

— Вот и все, — говорит кто-то, хотя я понятия не имею, кто, — тужься.

Мне кажется, что меня разрывают пополам, ожог и боль от родов выжигают всю оставшуюся у меня энергию. Слезы текут из моих глаз, усталость давит на кости, я с трудом держу колени поднятыми и разведенными.

— Еще раз, — говорит кто-то, кажется, Рути, и я повинуюсь, падая, когда облегчение захлестывает меня одновременно с воплем, сотрясающим воздух.

Звук первого крика моего новорожденного — это то, что, думаю, я никогда не забуду.

— Это мальчик! — акушерка радостно подтверждает.

В следующие несколько минут все происходит так быстро, что моему мозгу трудно за этим уследить, но единственное, на чем я могу сосредоточиться, — это этот крик. Он затрагивает какую-то глубокую, первобытную часть меня, и она набухает, расцветая, превращаясь в теплую сердцевину счастья, которая сидит прямо в моей груди.

И когда его кладут мне на руки, и я вижу его лицо, крепко сжатые крошечные пальчики, я знаю, что сделала то, что всегда должна была сделать.

— Итан, — шепчу я, — привет, малыш.

Слезы катятся по моему лицу, когда я убираю сверток одеял с его щек, чтобы получше рассмотреть его.

Никто не знает его отца, но я знаю, и хотя я назову его фамилией его отца, я сделаю это тайно. Он Эйвери. Итан Эйвери-Хейл, и он само совершенство.

Здесь что-то происходило с семьей Эйвери. Майя, новая жена Торина, ходит взад-вперед по кухне своего большого дома на берегу моря, в камине потрескивает огонь, пока она смотрит в окно.

Я спрашивала, но она просто уставилась на меня и снова принялась расхаживать по комнате.

Здесь необычно тихо, нет ни Эверетта, ни Аррен, ни смеха, ни тепла.

Возвращение на остров сняло огромный груз с моих плеч. Я старалась не отставать от учебы, но Итан нуждался во мне больше, поэтому несколько месяцев назад я бросила колледж, собрала вещи и привезла нас домой. Имоджен почувствовала облегчение от того, что мы были дома, и после возвращения у меня тоже появилось несколько неожиданных друзей.

Майя и ее дочь Харпер приехали на остров в поисках убежища, и она влюбилась в брата Колтена, Торина. Из того, что я слышала от Имоджин, Торин был оболочкой мужчины в прошедшие годы, до Майи и Харпер. Я пыталась предостеречь ее от него, хотя и не знаю почему. Торин — хороший человек; он был добр к Грейс перед ее смертью, и он добр к Майе и Харпер. Он заслуживает счастья, которое обрел с ними.

Наверное, это из-за моего собственного брошенного прошлого и тяжелых секретов призыв вертелся у меня на языке, но я была рада, что она не слушала. Эйвери опасны, но для своих женщин они таковыми не являются.

Даже Эверетт, младший брат, по уши влюбился в Аррен, и я никогда не думала, что этот парень когда-нибудь остепенится. Но за последние несколько недель мы с Аррен стали близкими друзьями.

Ни один из братьев не Колтен, и я должна забыть об этом. У меня есть их племянник, и они не знают, но всякий раз, когда я пытаюсь признаться, у меня перестает работать рот. Прошло два года с тех пор, как родился Итан, и теперь я чувствую, что уже слишком поздно.

— Майя, — я нежно зову ее по имени, — в чем дело?

Прежде чем Майя успевает ответить, в комнату вприпрыжку врывается Харпер с улыбкой на лице и охапкой мягких игрушек, которые она бросает перед камином.

— Итан проснулся, — заявляет она, — мы собираемся устроить чаепитие.

— Продолжай, — Майя натянуто улыбается. — Со мной все будет в порядке. Они скоро будут дома.

— Хорошо, — выдыхаю я.

Итан дремал, когда Майя позвонила этим утром, и я сразу же приехала. Он продолжал спать, поэтому я воспользовалась кроватью Харпер и оставила его там спать, но сейчас я слышу, как он что-то бормочет себе под нос. Это было нелегко, в детстве у него были некоторые болезни, и ему поставили диагноз астма, но сам по себе он всегда был счастлив. Улыбается и хихикает, у него такие же очаровательные маленькие ямочки на щеках и глаза, как у меня. Но во всем остальном он похож на своего отца.

— Привет, милый мальчик, — воркую я, поднимая его с кровати и усаживая себе на бедро.

Его рука мгновенно тянется к моим волосам, его пухлые маленькие пальчики накручивают пряди на них. Я старалась поднимать его как можно выше, потому что он так любит. Кто бы мог подумать, что у детей может хватить силы, чтобы создать ощущение, что они взлетают?

— Мама, — счастливо лепечет он, когда я иду к лестнице.

— Папа! — пронзительный, восхищенный визг Харпер эхом разносится по дому, и я облегченно выдыхаю.

Нервная энергия Майи немного подействовала на меня, и я думала о худшем.

Я слышу быстрые бегущие шаги Харпер, когда она устремляется к двери, за которыми следуют более решительные шаги Майи, и я присоединяюсь к ним у двери мгновение спустя.

— Они дома, — говорю я Майе, которая прерывисто дышит, в ее глазах блестят слезы. — Что случилось?

Но она только качает головой:

— Они все вернулись, — она говорит это так, словно успокаивает саму себя.

Они уходят, направляясь к докам, куда, я думаю, они придут, и я улучаю минутку, чтобы взять куртку для себя и Итана. Холодно, а он только недавно оправился от простуды.

— Пойдем поздороваемся, — говорю я по-детски, что вызывает у меня милую улыбку.

Выглянув в окно, чтобы убедиться, что все они на месте, я замираю, когда вижу третьего человека на лодке.

Длинные волосы, собранные в небрежный пучок, широкие плечи, высокая фигура, полная перекатывающихся мышц. Он одет в длинное черное пальто, а нижнюю половину лица покрывает борода. Он выглядит по-другому и все тот же.

— Колтен, — шепчу я.

Почему он здесь!?

Мое сердце начинает скакать галопом в груди, на затылке выступает пот, а желудок сводит от беспокойства и страха. Его не должно быть здесь! Я убедила себя, что больше никогда его не увижу, что он никогда не вернется.

Он сказал, что никогда не вернется.

Но вот он стоит в доках со своими двумя братьями, Аррен и Майей, и еще одной девушкой, которая так похожа на Аррен, что я предполагаю, они сестры.

Он нежно пожимает Майе руку, и его губы шевелятся, когда он говорит, но они слишком далеко, чтобы я могла разобрать слова, и теперь они идут сюда.

О черт.

Я отступаю от двери, поворачиваю взгляд влево и вправо и замечаю заднюю дверь. Я не могу встретиться с ним лицом к лицу, не сейчас, когда держу Итана.

Я срываюсь с места, бегу так быстро, как только могу, крепко держа Итана, чтобы он не слишком сильно раскачивался, и пробегаю всю дорогу до дома Рути, распахивая дверь, прежде чем захлопнуть ее за собой.

— Боже, Несс, — восклицает Рути, — за тобой что-то гонится?

Я качаю головой, слезы жгут мне глаза.

— Что случилось? — она тут же спрашивает: — Что случилось? С Торином все в порядке?

Мой рот открывается и закрывается, как у рыбы, слова застревают огромным комом в горле. Итан беспокойно ерзает на моем бедре, впитывая мою энергию и желая уйти.

Рути мягко обнимает его:

— Говори, Несс. Что случилось?

— Он вернулся, — эти слова срываются с моих губ шепотом.

— Кто?

— Колтен.

Никто не знает. Никто не поймет.

Темные брови Рути опускаются:

— Колтен? Колтен Эйвери?

Я киваю.

— Хорошо... — она призывает меня продолжить, объяснить, ее взгляд мечется между мной и моим сыном, прежде чем она останавливается на его лице и смотрит. На самом деле смотрит.

Я сглатываю, мой желудок скручивается в узел, когда я вижу, как на ее лице появляется понимание.

— Колтен — его отец, — выдыхает она.

— Тсс, — быстро успокаиваю я. — Пожалуйста, никому не говори!

— Что? Почему нет? Как это случилось??

— Я просто...

Как мне это объяснить?

Рути выдыхает:

— Несс, я знаю тебя всю твою жизнь, — смягчается она, поправляя Итана. — Ты бы не сделала этого без причины.

— Что мне делать? — одинокая слеза скатывается по моей щеке: — Он не должен был возвращаться.

— Дыши, Ванесса, — успокаивает она, — ты поймешь, что делать, когда сделаешь это.

— Мне нужно домой, — я раскрываю объятия для своего сына, — мне нужно время, чтобы все обдумать.

— Ты не сможешь прятаться от него вечно, Несс, — предупреждает она меня. — Это маленький городок. Секреты недолго остаются в неведении. Не знаю, как я не заметила этого раньше, но Итан похож на Колтена. Когда он здесь, люди заметят сходство.

— Я знаю, — я сглатываю. — Я пока не могу встретиться с ним лицом к лицу, Рути. Я просто не могу.

Воздух холодный, ветер, дующий с океана, пощипывает обнаженную кожу моего лица и рук. Майя, новая жена Торина, крепко обнимает его, а Эверетт прижимает Аррен к себе.

Теперь у меня была свобода, благодаря сделке, которую я заключил с Малакаем Фэрроу, но мне пришлось задуматься, не слишком ли далеко зашли мосты, чтобы их сжигать.

— Привет, — встречает меня с розовощекой улыбкой Харпер, падчерица Торина. — Я Харпер.

— Я знаю.

Ее брови опускаются:

— Кто ты? — она спрашивает.

— Колтен. Старший брат Торина.

Она ахает:

— У меня есть еще дядя!?

— Наверное, — сглатываю я.

Последние несколько лет мне приходилось замыкаться, глушить свое сердце льдом, чтобы не поддаваться желанию связаться со своей семьей и Ванессой. Я забыл, каково это — быть чем-то большим, чем просто бесчувственным роботом. Забыл, каково это — жить нормально, не будучи окруженным таким количеством смерти.

Но сейчас я снова в Рэйвенпик-Бэй.

— Ванесса дома, — слышу я, как Майя говорит Аррен, и моя голова резко поворачивается при звуке ее имени.

— Она здесь? — спросил я.

Брови Майи опускаются:

— Да.

Я ухожу, прежде чем успеваю сказать еще хоть слово, ноги быстро заполняют расстояние между доками и домом, пока я не распахиваю дверь.

— Несс! — я зову ее по имени, что-то трепещет внизу моего живота при мысли о том, что я увижу ее в ближайшие несколько секунд, но откликается только мое эхо. — Ванесса?

Позади меня остальные заходят внутрь:

— Кольт? — Тор находит меня: — Ты в порядке?

— Где она? — спрашиваю я.

— Ванесса?

— Да, где она?

— Майя?

Но Майя качает головой:

— Она была здесь минуту назад, возможно, хотела дать всем немного времени.

Я чувствую на себе взгляды и, оборачиваясь, вижу, что Эверетт наблюдает за мной, анализирует меня. Он всегда умел разбираться в людях.

— Загляни к Рути, — говорит он, — она проводит там время.

Аррен сжимает его руку, в ее глазах читается понимание, но он смотрит на нее сверху вниз и качает головой, между ними завязывается безмолвный разговор.

В следующее мгновение я выхожу за дверь и направляюсь к гостинице Рути. Несмотря на то, что я не был здесь много лет, я помню все: дорогу к закусочной и гостинице, тропу, ведущую к пещере, доки. Я помню все.

Когда я толкаю дверь к Рути, меня встречает тепло и запах кофе, пожилая женщина сидит за стойкой администратора с газетой.

— Привет, Колтен, — она по-доброму улыбается мне.

Я встречался с ней всего раз или два, но она смотрит на меня так, словно я никуда не уезжал.

— Рути, — приветствую я, — Ванесса здесь?

Но старуха качает головой:

— Боюсь, что нет.

— Она была здесь?

— Зачем ты ее ищешь? — она вопросительно приподнимает бровь.

Я сокращаю расстояние между нами, как будто она прячется за стойкой, но здесь только Рути и несколько гостей, отдыхающих в вестибюле перед камином. За письменным столом — стена с фотографиями в рамках, на некоторых изображены залив и лодки на воде, на других — живописные края утесов, окаймляющих этот маленький городок, но среди снимков пейзажа разбросаны и другие фотографии. Рути со своим покойным мужем в верхнем левом углу, изображение черно-белое и такое старое, что едва можно связать воедино, еще одно изображение Майи и Харпер, а затем Майи и Торина в день их свадьбы. Я просматриваю их все, почти пропуская изображение двух светловолосых женщин, улыбающихся в камеру.

— Дай мне взглянуть, — прохрипел я, неуверенный, что вижу все правильно.

Рути прослеживает за моим взглядом и со вздохом снимает фотографию, аккуратно кладя ее на стойку передо мной.

Мои глаза меня не обманывают меня. Это Ванесса и Имоджин. Они стоят перед камином, обе сияют, их яркие улыбки так и озаряют их глаза. А Ванесса баюкает свой вздувшийся живот, ее беременный живот большой и круглый. Она сияет. Счастлива.

Беременна.

Что-то трескается у меня в груди, раскалываясь на крошечные кусочки.

Она счастлива. Она пошла дальше.

— Кольт, — говорит Рути с мягкостью в голосе, как будто успокаивает раненое животное.

Но я больше не могу этого видеть, я не могу с этим справиться.

Я не знаю, почему я ожидал, что она не пойдет дальше. Хотя я думал о ней каждый день с тех пор, как ушел от нее, она забыла обо мне.

Это то, чего я хотел, так почему, черт возьми, это так чертовски больно.

— Кольт? — это голос Эверетта позади меня.

Он подходит ко мне и смотрит на фотографию, прежде чем посмотреть мне в лицо, читая выражение моего лица.

— Это не то, что ты думаешь, — говорит он. — Иди и найди ее.

Эмоции разъедают мой желудок, из-за чего мне трудно проглотить даже кусочек пищи. Паста дымится и пахнет потрясающе, миска со сливочно-грибным соусом, которую Имоджен приготовила вчера вечером для семейного ужина, а я забрала остатки. Но я даже не могу заставить себя положить ложку в рот.

Тыква мяукает у моих ног в надежде, что я сброшу ему немного еды, но ветеринар сказал мне, что у него избыточный вес и ему нужно сесть на диету. С тех пор он меня ненавидит. Но это для его же блага. В конце концов, он сдастся и довольно скоро пойдет вздремнуть на свое место на диване.

Итан лег спать больше часа назад, и тишина тяжелым грузом нависла над маленьким бунгало, которое я называю домом. Он всегда был уютным, безопасным местом для меня и моего сына, но сейчас я не могу избавиться от ощущения, что здесь пусто.

Я продолжаю видеть его лицо. Всякий раз, когда я закрываю глаза, я вижу обиженный взгляд, мольбу в его темных глазах, извинение на его губах, которое я не дала ему возможности произнести.

Я не ожидала, что он появится в моем доме. Он услышал плач Итана, он знает, что здесь ребенок, знает ли он, что он его?

Так много вопросов, на которые я хочу получить ответы, но я слишком боюсь их задавать.

Но в одном я уверена. Он снова уйдет.

Он всегда уходит.

Что, если я расскажу ему об Итане, и между ними возникнет связь, но только для того, чтобы он снова исчез? Итан сейчас молод, но что будет, когда он станет старше, и мне придется сказать ему, что его отец не остался рядом?

Я отодвигаю тарелку с макаронами и обхватываю голову руками. Я все еще чувствую себя виноватой, захлопывая дверь у него перед носом. Во мне шевелится столько проклятого сожаления, и я понятия не имею, как с этим справиться.

Я знаю, что должна сказать ему. Он имеет право знать, даже если мне придется рисковать, что он снова уйдет. Но я должна пообещать себе, что не могу впустить его снова, у него могут быть отношения со своим сыном, я не могу и не буду этому препятствовать, но со мной? Я не могу снова быть с ним.

Физически, ментально, эмоционально я не оправлюсь от еще одного разбитого сердца от его рук.

У меня есть сын.

У меня есть сын.

— Мне так жаль, — шепчет Ванесса с надломленным голосом, а глаза наполняются слезами, отчего, кажется, золотые оттенки в ее глазах расплываются.

— Ему два года, — повторяю я, как заезженная пластинка, — прошло так много времени.

Я потерял так много времени. Я не могу осмыслить ни единой мысли, не могу полностью смириться с новостями. Я могу просто думать о том, сколько времени прошло, сколько минут я потерял.

— У меня есть видео и фотографии, — настойчиво говорит она мне, — я все сохранила.

— Он был прямо там прошлой ночью, — я не могу осознать это полностью, это мимолетная мысль, вертящаяся у меня в голове.

Слишком о многом нужно подумать, слишком о многом поговорить. Она сделала все это одна: беременность, роды, растила его последние пару лет.

— Он сейчас с моей сестрой, — объясняет она. — Я хотела тебе сказать.

Я снова поворачиваю голову к ее лицу, слыша, каким напряженным стал её голос от эмоций. Слезы катятся по ее щекам, порозовевшим от холода, кончик носа покраснел.

— После того, как… У меня задержались месячные, и я сдала тест, он оказался положительным. Я пошла в клинику, чтобы подтвердить это, и тогда я попыталась позвонить. Но так и не дозвонилась. Я звонила каждый день в течение шести месяцев. Я отправляла сообщения каждый день. Я так и не получила ответа.

Я сглатываю подступающую к горлу желчь.

— Потом, когда у меня начались схватки, я и тогда позвонила. Я позвонила, когда он родился. Я отправила тебе фотографию из больницы.

В ее голосе столько боли, но в нем есть и яд, и гнев:

— Я звала, и я звала, а тебя там не было, Колтен. Я звонила, но ты не пришел.

— Несс.

— Нет, — она отстраняется от меня. — Я пришла не для того, чтобы возродить то, что между нами было. Я пришла сказать тебе, что ты отец. Никто не знает, кроме Рути. Твои братья не знают.

— Почему ты им не сказала? — спрашиваю я.

— Потому что я была напугана, Колтен. И я была чертовски зла.

Здесь не осталось девушки-солнца. Я не видел ни единого лучика той девушки, которую знал раньше. Она все такая же хорошенькая, как всегда, но выглядит усталой, измученной. Как будто на ее плечи легла тяжесть, и она изо всех сил пытается нести ее.

— Я подарила тебе кое-что особенное, а ты бросил меня. Ты заблокировал мой номер или что ты там еще сделал. Я родила от тебя ребенка, и я была одна. Я бросила колледж и вернулась сюда, потому что была одна. Моя сестра и Рути — единственные, кто помог мне. Как мне было пойти к твоим братьям и сказать им, что ты меня обрюхатил?

Она отступает от меня еще дальше, вытирая слезы, подавляя свои эмоции, а мне нечего сказать.

— Ты можешь встретиться с ним, — ее голос становится ровным, даже если слезы продолжают литься. — Я пока сохраню это в секрете, пока ты не будешь готов рассказать людям, — ее голос звучит так, словно она читает сценарий или контракт, монотонно и без эмоций: — Или, если ты предпочитаешь притвориться, что не знаешь, прекрасно. Я не жду, что ты будешь ему отцом. Ты можешь забыть о нашем существовании, если хочешь.

— Я не хочу этого, — шепчу я.

Она кивает:

— Приходи в четыре. Это перед ужином и временем принятия ванны. У него свой распорядок, и я не хочу его нарушать.

— Он здоров? — спросил я.

Ванесса кивает:

— У него астма, и в первые месяцы мы имели дело с несколькими инфекциями, но да, он здоров, Колтен. Он похож на тебя.

— Он знает? А роды?

— Больно, — смеется она, — боже, как больно.

У меня так много вопросов.

— Ты сделала это в одиночку?

— Ты можешь спросить обо всем позже, — вздыхает она. — Я тебе все расскажу, хорошо?

Я молча киваю. Не могу вымолвить ни слова, физически я чувствую себя разбитым.

Она прощается со мной, и я смотрю, как она уходит, ветер треплет волосы. Мать моего ребенка. Мать моего сына.

Итан Эйвери-Хейл.

Я каким-то образом добираюсь до дома Торина, попадая под шум неистового смеха и детское хихиканье. Мои братья в гостиной, их девочки по бокам от них, пока они играют в игру, а Харпер в центре, корчит странные гримасы и делает движения.

— Кольт! — Ретт кричит: — Шарады, и мы понятия не имеем, что Харпер пытается нам сказать.

В оцепенении я подхожу к ним и встаю за диваном, на котором они все сидят, пока малышка Харпер продолжает корчить рожицы и лепить фигурки.

— Замороженный! — Майя уверенно кричит, но Харпер качает головой.

— Это как-то связано со льдом, — добавляет Аррен.

Но Харпер снова качает головой.

Но здесь я не могу подключиться, слишком много всего происходит внутри меня. Во мне так много боли, что я понятия не имею, как с этим справиться. Для человека, который считал себя эмоционально мертвым, это, конечно, очень сильное чувство.

Мое сердце пропускает удары, а желудок скручивает комок тошноты.

Я молча выхожу из комнаты, направляясь на кухню за бутылкой виски, которую Торин держит в шкафу.

Я смотрю на неё, размышляя о согревающем оцепенении, которое пришло бы после выпивки, но я собирался к Нессе. Я собирался встретиться со своим сыном, и выпивка показалась мне не самой мудрой идеей.

Я чувствовал себя оторванным от всего этого, от всех них. Такое ощущение, что я не их брат, не их семья, я скорее незнакомец, отнимающий у них время.

Мне здесь не место.

— Ты в порядке? — позади меня раздается голос Ретта.

Я оборачиваюсь и вижу, что он небрежно прислонился к дверному косяку, в его глазах блестит огонек, а на губах играет усмешка.

— Прекрасно, — ворчу я.

— Ванесса, да? — он смеется: — Никогда бы не подумал.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — я хватаю бутылку.

— Нет? — он фыркает, забирая у меня бутылку. — Так он не твой сын?

Я поворачиваюсь к нему, рывком отбирая бутылку:

— Ты знал!?

Он приподнимает бровь:

— Не совсем.

— Все в порядке? — следующим на кухню заходит Торин с хмурым выражением на суровом лице.

Он всегда был таким серьезным.

— Кольт только что рассказывал мне о своих отношениях с Ванессой.

— Несс? Правда? — спрашивает Торин.

— Я ни хрена не рассказывал.

Ретт закатывает глаза:

— Ну же, Кольт. Расскажи нам все об этом.

Ретт помешивает в кастрюле, наслаждаясь всеми этими маленькими секретами, в то время как Торин безучастно смотрит:

— Он мой сын.

Слова вырываются у меня с трудом, боль пронизывает каждое. Я так много пропустил. Потерял так много времени.

Она родила моего ребенка без меня, и где я был? Я даже не знал. Она пыталась связаться со мной, но я оборвал все связи. Конечно, мне пришлось это сделать, но легче от этого не становится.

— Что? — Торин хмыкает.

Ухмылка исчезла с лица Ретта, теперь на нем появилось выражение озабоченности.

— Черт, — шипит он себе под нос. — Ты не знал.

— Знал что?! — требует ответа Торин.

— Итан — мой сын, — шепчу я. — У меня есть сын.

— Я думал, ты знаешь, — вмешивается Ретт.

Я качаю головой.

— Черт.

— Что происходит? — Майя входит в комнату с парой пустых кружек в руке.

— Крошка, я приготовлю кофе, — говорит ей Торин. — Нам просто нужна минутка.

— Что случилось?

Я сосредотачиваюсь на их взаимодействии. Сосредотачиваюсь на том, как много Торин уделяет ей своего внимания, прикасается к ней везде, где только может, успокаивает в промежутках, а затем целует ее так нежно, что я задаюсь вопросом, куда делся брат, которого я знал. Он так чертовски счастлив, что это причиняет боль чему-то внутри меня, чему-то, чего не хватает.

Я не знал, как объяснить то, что произошло между мной и Ванессой, не знал, как сказать им, что за считанные недели влюбился в девушку на десять лет моложе меня и никогда не двигался дальше. Как мне сказать им, что я подвел ее так необъяснимо, что пути назад не было?

Ей пришлось делать все это без меня. Несмотря на то, что решение, которое я принял, было правильным, я подвел ее. В то время как я поступал правильно по отношению ко всем остальным, я поступил неправильно по отношению к ней.

Я брал, а она отдавала.

— Давай перемотаем на минутку назад, — говорит Торин, когда Майя выходит из комнаты. — Ты и Ванесса?

Но я просто качаю головой, не желая углубляться в историю.

— Что мне делать? — вместо этого я спрашиваю.

— Ну, старший брат, — прищелкивает языком Ретт с ухмылкой на лице, — ты папочка. Пришло время сделать шаг вперед.

Я просто смотрю на него. У меня нет терпения разбираться с его играми прямо сейчас.

— Ну ни хрена себе, Эверетт, — ворчу я. — Я пропустил два года жизни моего сына. Как мне вернуть это обратно?

— А что насчет Ванессы? Она...? — Торин не заканчивает.

— Я собираюсь приехать сегодня вечером, чтобы встретиться с ним.

И, по правде говоря… Я чертовски напуган.

Больше, чем на любой другой работе, на которой я когда-либо работал. Этот двухлетний мальчик страшнее любой метки, цели или миссии, в которых я когда-либо участвовал.

В доме беспорядок... уф.

По всему полу в гостиной разбросаны игрушки, а книжки с картинками засунуты в каждую дырочку и на каждую поверхность. И я почти уверена, что это засохшее молоко на моей рубашке, но, черт возьми, у меня нет времени что-либо с этим делать, потому что в мою дверь стучат. Мои волосы пахнут яблочным соусом, и их сегодня так часто дергали, что в них могла бы свить гнездо птица.

Беспорядок даже близко не подходил к тому, как я выглядела сейчас.

Тыква заходит на кухню, когда я направляюсь к двери, издавая всемогущий вопль, напоминающий мне, что его ужин скоро.

Он запрыгивает на кухонную стойку, что заставляет меня съежиться, потому что, сколько бы я ни пыталась остановить его, он все равно делает это, каждый раз.

Выдыхая, чтобы успокоиться, я открываю дверь и обнаруживаю Кольта по другую сторону. Он опустошает меня всякий раз, когда я смотрю на него. Его волосы теперь длинные, он собрал их сзади в один из тех сексуальных мужских пучков с парой завитков, которые падают вокруг лица. В ухе поблескивает серебряное кольцо, а на пальцах — кольца. Возраст мягко обводит его глаза, но если бы я не знала, сколько ему лет, я бы никогда не подумала, что ему больше тридцати.

И в его руках прекрасный букет зимних цветов, перевязанный красивой фиолетовой лентой.

Я стараюсь не съеживаться от того, в каком беспорядке я нахожусь по сравнению с ними, и сдерживаю румянец, подавляя порхающих бабочек и узлы в животе.

— Это тебе, — говорит он, протягивая букет мне.

Сглотнув, я принимаю цветы и шире открываю перед ним дверь.

— Спасибо.

Он переступает порог, и я еще больше осознаю, насколько я неопрятна. От него пахнет цитрусами, кожей и специями, и мне не помешал бы душ, мой дом, хотя и выглядит опрятным, на самом деле таковым не является, а мой кот все еще сидит на чертовой стойке, его осуждающие карие глаза оценивают нас с Кольтом.

— Итан в гостиной, — говорю я ему. — Хочешь кофе?

— Кофе было бы неплохо, — улыбается он, но улыбка выглядит натянутой и неловкой.

Черт возьми, у нас когда-нибудь был такой неестественный опыт общения? Нет. Даже когда мы не знали друг друга, мы мгновенно поладили, и теперь мне кажется, что мы совсем не знаем друг друга.

Этот мужчина был в моем влагалище, мне просто нужно было взять себя в руки.

Кольт следует за мной на кухню, хотя я ожидала, что он направится прямо к Итану. Я ничего не говорю, пока наливаю в пару кружек свежий кофе, добавляю в свой сливки и сахар и выжидающе смотрю на Кольта.

— Просто черный.

И вот оно. Я даже не знаю, как этот мужчина пьет свой кофе, но у меня его ребенок. Насколько это заебись?

— Ты хочешь с ним познакомиться?

— Это нормально?

— Конечно, — я жестом приглашаю его следовать за мной.

Итан сидит в своем маленьком кресле, на экране перед ним крутятся мультфильмы. Он что-то бормочет и улыбается сам себе, даже не замечая, как мы входим. Тыква, наконец-то оторвавшись от прилавка, присоединяется к нам, направляясь к моему сыну, где он садится, чтобы еще немного оценить нас.

Кот определенно любит моего сына больше, чем меня.

Колтен долго смотрит на Итана, застыв на месте, пока его глаза блуждают по всему телу, отмечая темные волосы и ямочки на щеках, румянец на щеках и янтарные глаза, изгиб носа и пухлые мизинцы.

Он не прячет от меня выражение своего лица, я вижу каждую эмоцию, мелькающую в нем. Грусть. Сожаление. Тоска. Его глаза остекленели, губы слегка приоткрылись, когда он застыл, уставившись на маленького мальчика, которого мы сотворили вместе.

— Он наш, — наконец шепчет Кольт.

Я киваю:

— Да, он наш.

Он не двигается, просто смотрит, в его глазах буйство эмоций, от которых у меня скручивает живот.

— Ты хочешь войти и...?

— А что, если я ему не понравлюсь?

Я ничего не могу с собой поделать, у меня вырывается смех, достаточно громкий, чтобы напугать Тыкву и привлечь внимание Итана.

— Ему два года, — хихикаю я, держась за живот, словно пытаясь сдержаться. — Ему все нравятся.

Кольт просто смотрит на меня, нахмурив брови:

— Хорошо, но как мне дать ему понять, что я его отец?

Я отрезвляю:

— Так не работает, Кольт. Ты знаешь, что он твой, но Итан нет. Ты должен работать над вашей связью и укреплять ее. Я знаю, все было бы по-другому, если бы ты знал, когда он родился, но мы не можем повернуть время вспять. Ты просто должен быть с ним, быть его отцом.

— Я потерял так много времени с ним, — шепчет он дрожащим голосом, от которого у меня на глаза наворачиваются слезы.

— Но Итан этого не знает, — говорю я тихо, чувство вины поглощает меня целиком. — Он не вспомнит последние два года. Он даже не вспомнит ни сейчас, ни следующее мгновение. Он вспомнит, что ты всегда был рядом, только если ты решишь остаться.

— Почему ты думаешь, что я не останусь?

Чувствуя, как у меня сводит живот, я направляюсь к сыну:

— Потому что ты уходишь, Кольт. Это то, что ты делаешь.

Мой мальчик тихо разговаривает сам с собой, произнося счастливые слова, которые не имеют смысла и даже не являются предложением. Встреча с ним была подобна первому вздоху после слишком долгого пребывания под водой, как будто он всегда был недостающим кусочком головоломки.

У него глаза и нос, как у матери, но Несс права, он похож на меня, с его темной гривой волос и низкими бровями. Он розовощекий и счастливый, и, думаю, это все, на что я мог надеяться.

Мне было физически больно, когда я впервые увидел его, этот крошечный комочек, состоящий из меня и Несс. В горле у меня першило, глаза слезились, и в голове вертелись «что, если». Что, если бы я не уходил? Если бы я был рядом и держал ее за руку, когда у нее были многочасовые роды? Что, если мне удалось бы впервые подержать его на руках, когда он родится?

Я вообще не привык испытывать чувства, особенно когда я подавлял их так сильно, как делал это последние несколько лет, и все эти сильные эмоции словно сдавливают мне грудь.

— Красный грузовик, — Итан указывает на картинку в книге, которую я открыл для него.

— Правильно, малыш, — тихо говорю я, — совсем как у дяди Торина.

Он никак не реагирует на имя моего брата, но, полагаю, этого следовало ожидать.

Мгновение спустя я слышу легкие шаги Ванессы и поднимаю взгляд, когда она возвращается в комнату. Как бы она ни старалась, ей не спрятаться от меня, и боль, которую я ей причинил, написана на ее лице. Не знаю, почему я не ожидал от нее такой враждебности.

— Я не хотел тебя расстраивать, — говорю я ей, когда она останавливается в нескольких футах от меня.

Она опускает глаза в пол.

— Прости, что сорвалась, — отвечает она со вздохом. — Я просто не знаю, как с этим справиться.

Я просто хотел убедиться, что о ней позаботились, что у нее есть все, в чем она нуждается.

— Я бы хотел быть частью его жизни, — меняю я тему, потому что не хочу снова сталкиваться с болью от ее отказа.

Я пришел не для того, чтобы возродить то, что у нас было.

В ее глазах у нас с ней не было никаких шансов. Я сделал это.

Но я полон решимости доказать ей, что никуда не уйду. Что я здесь, и я здесь останусь. Мы с ней теперь навсегда связаны через нашего сына, но я, черт возьми, тоже постараюсь сильнее привязать себя к ней.

Я никогда не забывал, не проходило дня, чтобы я не думал о ней в том или ином аспекте. Она была моим светом в самые темные дни, этой свечой, которая горела в моих тенях и не давала мне сойти с ума. Она сохранила меня человеком.

И, черт возьми, я хочу попробовать с ней. Я хочу знать, какими мы могли бы быть. По-настоящему. Без секретов и дистанции между нами.

— Я не собираюсь скрывать его от тебя, Кольт, — тихо говорит она. — Это никогда не входило в мои планы. Я хотела, чтобы ты знал… Я просто не могла тебе сказать.

— Я понимаю.

И я понимал. Я разорвал наш контакт, не она. Это была не ее вина.

— Но теперь я здесь и я не уйду, Несса.

Что-то сломалось во мне, когда я увидел ее такой сломленной, девушка со скалы и та, что сидит передо мной, больше не та девушка.

Она долго смотрит на меня, ее глаза блестят, но слез нет, а затем она пересекает комнату и садится на корточки перед телевизором, открывая дверцы, прежде чем вытащить большую коробку.

— Здесь есть фотографии, а также пара дисков, фотографий и видеозаписей всего. Я не знала, увижу ли тебя когда-нибудь снова, но на всякий случай... — она пожимает плечами, передавая ее мне. — У меня есть копии всего, так что ты можешь оставить это себе.

Я беру у нее коробку, желая немедленно сорвать крышку, чтобы увидеть все внутри.

— Я... э-э-э, — она ерзает, — мне нужно покупать и уложить Итана спать, ты не против?

Ой.

— Конечно.

— Спокойной ночи, Колтен.

— Спокойной ночи, беда, — выскальзывает мое старое ласкательное прозвище, и я вижу, как она физически вздрагивает, но ничего не говорит и исчезает из комнаты с нашим сыном на руках.

С коробкой в руке я выхожу, закрывая за собой дверь. Снова идет снег, он идет густым слоем и прибавляется к уже покрытой земле. Вдалеке я слышу, как море набегает на берег и края утесов. Я ничего не могу с собой поделать, оценивая внешность маленького бунгало, в основном оно в хорошем состоянии, но двор нуждался бы в некотором уходе, а ее запас дров для костра тревожно мал. Когда она вообще находила время выполнять всю эту мелкую административную работу вместе со всем остальным?

Я знаю, она сказала, что Имоджин помогла ей с Итаном, но это зашло бы слишком далеко.

Это просто вбивает мне в голову, что я должен был быть здесь.

Я должен был растить нашего сына вместе с ней, держать ее за руку, когда она рожала его, баюкать его теми долгими ночами.

Мои ноги хрустят по снегу, когда я возвращаюсь к дому Торина, день уже сменился ночью, город погрузился в темноту, которой у меня никогда не было на материке. Я не могу вспомнить, когда в последний раз видел звезды, не то чтобы я мог разглядеть их сегодня вечером из-за густых облаков.

Коробка кажется тяжелой в моих руках, не в буквальном смысле, но она словно давит на меня, и я одновременно боюсь и взволнован, увидев, что внутри.

Дом Торина освещен, отбрасывая золотистый свет на белое покрывало, а перед домом Ретт и Харпер лепят снеговика, маленькая девочка в зимней одежде и слишком большой шляпе на голове. Она сияет и смеется вместе с Реттом, когда он тащит большой снежный ком на базу, которую они уже построили.

— Привет, дядя Кольт, — с улыбкой приветствует Харпер, и я останавливаюсь.

— Здравствуй.

Ретт усмехается:

— Он такой формальный, — он толкает Харпер локтем. — Может быть, к концу зимы ты сможешь убедить его слепить снежного человека вместе с тобой.

Девушка ахает:

— Ты сделаешь это? — спрашивает она, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Черт.

Ретт ухмыляется, как маленький засранец, которым он и является:

— Может быть.

— Если бы ты это сделал, я бы слепила снеговика вместе со всеми! Пока что папа лучший.

— Я оскорблен.

Харпер закатывает глаза:

— Ты всегда обижаешься, но ты не можешь быть лучшим во всем, дядя Ретт, например, как готовка, маме в ней нет равных. У твоего печенья был вкус муки.

— Господи, малыш, — Ретт похлопывает по снежку, — ты пытаешься меня ранить?

— Ты лучший в прятках! — она успокаивает его.

— Именно так! — Ретт громко кричит, его голос эхом разносится по тихому городу: — Я лучший.

— Что в коробке, дядя Кольт? — спрашивает Харпер.

— Просто мне нужно кое на что взглянуть, — говорю я ей.

— Могу я посмотреть?

— Может быть, в другой раз, — мягко говорю я ей, проходя мимо них в тепло дома.

Я слышу, как они сразу же возвращаются к лепке своего снеговика, в то время как дом наполняется голосами и смехом. Аррен, сестра Аррен Оливия, Майя и Торин сидят в гостиной, в очаге ревет огонь, согревая дом. Торин смотрит на меня и приподнимает бровь, в безмолвном вопросе спрашивая, как все прошло. Я качаю головой, потому что, честно говоря, понятия не имею, как все прошло. Все могло бы сложиться лучше, а могло и хуже, но это не уменьшило чувства пустоты, которое было у меня внутри.

— На плите есть немного еды, — с улыбкой говорит Майя, кладя руку на живот. — Она еще должна быть горячей!

— Спасибо, — я киваю в ее сторону, но не иду на кухню.

Я не мог переварить еду, пока эта коробка оставалась нетронутой. Принося ее в комнату для гостей, я закрываю дверь и кладу ее на аккуратно застеленную кровать.

Кроме двуспальной кровати и комода, тут пусто. У меня с собой немного одежды и еще меньше вещей, поскольку я оставил все на материке. Все это не имеет значения. Мне ничего этого не нужно.

Я снимаю крышку с коробки и нахожу сверху толстый фотоальбом в темно-синей обложке с нарисованными спереди созвездиями. В центре аккуратным почерком нацарапано имя Итана.

Достав ее, я кладу на колени и открываю первую страницу.

Дорогой Колтен,

Если у тебя это есть, значит, ты знаешь об Итане.

Я купила этот альбом в тот день, когда узнала, что беременна, обложка напомнила мне о нас, о времени, которое мы провели в доках. Кажется, что прошла целая жизнь, так много всего изменилось так быстро, а потом случилась беременность...

Я могла бы рассказать обо всем этом, но не буду.

Я делаю паузу, обводя пальцем написанную от руки заметку на внутренней странице, штрихи ручки отпечатались на плотной бумаге, как будто она держала ручку с такой силой, что пыталась размазать чернила по бумаге.

Долгое время это лежало на складе, я чувствовала себя такой глупой после того, как купила его, что не могла даже взглянуть на него. Я имею в виду, я купила его из-за тебя. Я была привязана к тебе, но ты не возвращался.

Но потом мне пришла в голову идея задокументировать все для тебя, на всякий случай, понимаешь?

То, как она пишет… такое ощущение, что она обращается прямо ко мне. Как будто она всегда знала, даже если это была всего лишь маленькая часть ее знания, что я вернусь.

И если ты читаешь это, то, я думаю, ты действительно вернулся. Кто знает, при каких обстоятельствах, но просто знай, что я никогда не хотела держать Итана в секрете.

Он — мое величайшее достижение. Моя гордость и радость.

Величайшее приключение.

Я перечитываю письмо снова и снова, откладывая открытие следующей страницы, чтобы представить, как ее голос обращается ко мне вот так. Как будто она хочет, чтобы я был здесь.

У меня дрожат руки, когда я в конце концов переворачиваю страницу и нахожу несколько фотографий Ванессы на разных стадиях беременности.

На первом фото она одета в синие джинсы и блузку, ее волосы развеваются вокруг нее, когда она сияет в камеру, рядом с ней ее сестра.

Под фотографией нацарапано «На двенадцатой неделе беременности». Я перехожу к следующему и к следующему и понимаю, что она делала еженедельные снимки, одни с другими, другие самостоятельно, показывая, как она продвигается во время беременности. Она прекрасна в каждом из них, у нее округлый живот, широкая улыбка.

Я останавливаюсь на последней фотографии на развороте.

«Тридцать восемь недель беременности».

На этой фотографии она не улыбается полностью, ее рот слегка изогнут, но мое внимание привлекают ее глаза. В них есть что-то, от чего у меня переворачивается внутри, что-то, от чего мне хочется повернуть время вспять, чтобы я мог обнять ее в этот момент.

Я переворачиваю страницу, у меня перехватывает дыхание.

Она лежит на больничной койке, под глазами темные круги, волосы слегка растрепаны в пучке, который она собрала, а в руках у нее самый маленький сверток. Темная шевелюра выбивается из-под груды голубых одеял, и она улыбается так широко, что на это физически больно смотреть.

Итан Эйвери-Хейл.

Шесть фунтов четыре унции.

Родился в 2.35 пополудни двадцать четвертого сентября.

Мое сердце болит в груди.

Не в силах остановиться, я переворачиваю следующую страницу за следующей, просматривая все сделанные ею фотографии его и их двоих. У каждого из них есть дата, чтобы я мог видеть, сколько ему было лет, когда он впервые пошел в парк или впервые поел твердой пищи. Он такой маленький, это хрупкое создание, которое кажется слишком чистым и совершенным, чтобы быть созданным мной. Она была создана для этого, создана быть матерью. Она заботится о нем так, как я никогда не заботился в молодости, и я могу только испытывать огромную благодарность к ней за это.

Я не знаю, как быть отцом.

Я видел кое-что от отца, который выбрал меня вместо того, кто создал меня, но я настолько прогнил за прошедшие годы, что чувствую себя запятнанным этим. Как будто я не гожусь в отцы.

Альбом заполнен изображениями, так много изображений, сделанных за последние пару лет, и я вижу, как проходят недели и месяцы на каждом из них, как Итан взрослеет, становится больше и сильнее. И даже когда я дохожу до конца альбома, я начинаю все сначала, беспокоясь, что что-то пропустил, но просто желая увидеть все это и запомнить.

В коробке есть еще один альбом и маленький пакетик, который позвякивает, когда я беру его в руки. Я вынимаю содержимое и нахожу три USB-накопителя.

Я кладу их рядом с собой, чтобы посмотреть через мгновение, и снова открываю альбом на первой странице, отклеивая фотографию Ванессы, когда она была на шестом месяце беременности. На ней струящееся голубое платье, которое напоминает мне о платье, которое было на ней той ночью в пещере, и она стоит под таким углом, что виден растущий детский животик. Она смотрит на свой живот, нежно поглаживая его, когда улыбка растягивает ее губы и на щеках появляются ямочки.

Я помещаю эту фотографию ниже, а затем перехожу к фотографии, сделанной сразу после рождения Итана, сохраняю ее, а затем пролистываю еще пару страниц до фотографии, сделанной, когда Итану исполнилось восемнадцать месяцев. Они в парке, она держит его спиной к камере и указывает на стаю уток, которые плавают по озеру перед ними.

Мне приходится немного складывать их, чтобы они подошли по размеру, но я прячу каждую из них в свой бумажник, чтобы носить с собой повсюду.

— Скажи привет папочке, — сладкий шепот Ванессы говорит в камеру, она обнажена, ее золотистые волосы собраны сзади, но улыбка широкая, а глаза неоновые. На руках у нее маленький комочек, он спит, пока она укачивает его.

— Сегодня ему четыре дня от роду, — говорит она мне, как будто обращаясь непосредственно ко мне, а не в пустую комнату и камеру. — Сегодня нас выписывают из больницы. Я хотела сразу же начать снимать эти видео, но мы немного испугались из-за его здоровья, и у меня не было возможности, но сейчас он в полном порядке.

Она показывает его в камеру, его мягкое лицо, окруженное множеством темных волос:

— Он все время ест и так много спит, но, по-видимому, это нормально. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Как будто он издает этот скрипящий звук, и я думаю о чем-то ужасном.

Она закатывает глаза, как будто шутит, но я вижу, как блестят слезы.

— Медсестры говорят, что это тоже нормально.

Она несколько секунд качает его, глядя на него сверху вниз.

— Скоро мы сможем вернуться домой. Только я и он.

Она показывает мне крошечного ребенка еще раз, прежде чем выключает камеру и видео заканчивается.

Я не заставляю себя долго ждать, чтобы перейти к следующему видео, боль в груди распространяется по всему телу.

Она сидит на диване, прижимая Итана к груди, пока кормит. Она выглядит такой усталой.

— Это тяжело, — она говорит в камеру. — Это так тяжело. Имми приходит часто, но я чувствую себя такой чертовски одинокой.

Помолчав, она смотрит на нашего сына, нежно поглаживая его по голове:

— Он такой идеальный, Кольт. Я вне себя, как будто во мне столько сильных чувств и столько любви к нему. Мы дома уже неделю, и я почти не спала. Имми вернется завтра, — она выдыхает. — Я сцедила немного молока, так что я очень надеюсь, что он возьмет у нее несколько бутылочек, пока я немного посплю.

Если бы я был там, если бы я знал...

Что бы я сделал?

Я был привязан к Малакаю ради ее безопасности, ради безопасности моей семьи… сделал бы он исключение, зная, что у меня есть сын?

Я заканчиваю это видео и перехожу к следующему, а затем к следующему и к следующему, просматривая каждое из них от начала до конца, ни разу не отрывая глаз от экрана и не сосредотачиваясь ни на чем другом.

Я уделяю Ванессе и нашему сыну безраздельное внимание, как и должен был сделать тогда.

Видеоролики варьируются от веселых до мрачных и сонных. Есть пара кадров, снятых в больнице, когда Итану пришлось лечь туда из-за сильной простуды, гриппа и ужасного приступа коклюша.

Я нажимаю на новое видео, и это начинается в отличие от остальных иначе.

Ванесса в слезах, в доме темно, если не считать единственной включенной лампы, которая отбрасывает тени на ее лицо и подчеркивает темно-фиолетовые синяки под глазами от недосыпа.

На заднем плане я слышу плач Итана.

— Это так тяжело, — всхлипывает она. — Я так больше не могу.

Сглатывая, я борюсь со своими эмоциями, видя мою прекрасную девушку такой сломленной. В ее глазах нет солнечного сияния, не осталось света, она больше ничего не может дать.

— Я так больше не могу, Колтен.

Она шмыгает носом, смахивая слезы со щек, совсем как тогда, в доках. Как будто она злится на себя за то, что расстроилась.

— Учеба убивает меня. Работа убивает меня. Уход за детьми такой дорогой, и нет сна. Я чувствую себя так, словно умираю.

Она резко выдыхает.

— Я чувствую себя такой неудачницей. И я так зла на себя за то, что выбрала это, я решила продолжать учиться, работать и быть мамой, но это так много, и я едва могу прожить день без слез.

Мой большой палец проводит по экрану, как будто я могу вытереть слезы с ее щек, но я не могу повернуть время вспять и быть там. Я не могу ей помочь.

— Я решила уволиться, — она шепчет: — Я сдаюсь, принимаю поражение. Я вернусь на остров на следующей неделе. Мое бунгало все еще пустует, и в нем всего две комнаты, так что я отвезу нас обратно туда. В любом случае, Итану пора обзавестись собственной спальней; он жил со мной последние пару лет, и мне нужна помощь.

Чувство вины разрывает меня на части. Она бросила все ради нашего сына, свою карьеру, свою независимость, свою жизнь, чтобы заботиться о нем, растить его без меня.

Я заставляю себя досмотреть видео до конца, даже если оно продолжает разрывать то немногое, что осталось от моего сердца.

— Тем не менее, он становится сильнее, — добавляет она, — хотя врачи диагностировали у него астму. Они сказали, что это сложно, поскольку он такой молодой. Он проходит лечение, и, кажется, ему становится лучше, и мы будем продолжать оценивать его состояние по мере того, как он будет расти.

Он все еще плачет на заднем плане, но, похоже, это продолжается уже некоторое время. С тех пор ее волосы почти выпали из косы, в которую она их заплела, и усталость давит на нее:

— Пожалуйста, не осуждай меня за слезы. Я не могу заставить их остановиться. У него нет температуры, кашель прошел, его переодели, накормили и вымыли, но я не могу заставить их остановиться. Он не останавливается в плаче, и боже... — стонет она. — Я не знаю, как продолжать делать это в одиночку, поэтому я предпочитаю не делать этого. Я собираюсь покончить с этим прямо сейчас.

Она наклоняется вперед и достает камеру из того места, где она ее спрятала, чтобы записать:

— Я скучаю по тебе, Кольт. И я не знаю, как я могу скучать по чему-то или кому-то, чего у меня никогда не было. Я знаю, ты был бы отличным отцом, и, возможно, все было бы по-другому, если бы ты был здесь.

— Несс, — срывающимся шепотом срывается с моих губ ее имя.

— Я собираюсь прекратить это на пару недель, пока не смогу снова обосноваться на острове. Рэйвенпик-Бэй — наш дом, Итану там понравится, а Имоджин так рада нашему возвращению. Не знаю, известно ли тебе уже, что Торин снова нашел свою любовь. Ее зовут Майя, и у нее есть дочь. Скоро их свадьба, и хотя я знаю, что ты и твои братья опасны, я так счастлива, что он снова обрел свет. Он заботится о ней. Я видела это всего пару дней, но, черт возьми, я желаю такой же любви, какую они разделяют.

Фух, какая же я стерва.

— Ты можешь остаться, — выпаливаю я. — Диван удобный, но я бы развела огонь, может похолодать.

На несколько секунд кажется, что у Кольта хлыстовая травма, и, честно говоря, я не шокирована. Я огрызнулась, а затем предложила ему остаться, и я почти уверена, что если он не собирался уходить, то сделает это сейчас, просто чтобы убраться подальше от меня.

— Что случилось с бойлером? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами:

— Он просто не нагревается. Я позвонила в газовую компанию, но пройдет неделя, прежде чем они смогут прислать кого-нибудь.

— Хорошо, — кивает он, направляясь к остывшему камину, обгоревшие, почерневшие дрова выглядят немного печально среди всего этого пепла.

Итану тепло, я знаю это наверняка, в его спальне идеальная температура, и я действительно разожгла небольшой камин на тех немногих дровах, которые у меня остались. Я планировала выйти завтра, чтобы разобрать дрова, хотя мне следовало сделать это гораздо раньше.

Я знаю, какими суровыми могут быть зимы на острове, но, думаю, пребывание на материке разрушило мое отношение к этому.

Кольт становится на колени перед камином, вычищая его, прежде чем начать разводить огонь принесенными дровами и растопкой, и прежде чем я успеваю что-либо прокомментировать, разгорается красивый оранжевый огонь, освещающий гостиную.

Самое лучшее в этом маленьком бунгало то, что огонь согреет весь дом, и я почти вздыхаю от тепла, которое, я знаю, он принесет.

— Спасибо тебе, — выдыхаю я.

— На диване, да? — спрашивает он.

Я киваю:

— Давай я принесу тебе что-нибудь из постельного белья.

Но он качает головой:

— Несс, иди спать. Поспи немного.

— Но...

— Покажи мне, где Итан, — говорит он. — Я разберусь с ним сегодня вечером и утром. Пожалуйста, отдохни.

— Если это из-за видео… Я была в плохом положении...

— Тсс, Несс. Это не так. Речь идет о том, чтобы разделить это поровну. Ты отдыхай, я разберусь.

— Возможно, он будет выбит из колеи, потому что привык к моему присутствию здесь, — говорю я, чувствуя себя неловко.

— У нас все будет хорошо, — говорит он мне, кивая подбородком в сторону двери. — Иди отдохни, Несс. Тебе это нужно.

— Ладно, что ж, — я прикусываю губу. — Думаю, спокойной ночи.

— Доброй ночи, беда.

Мои эмоции скручиваются в узел в животе, наполовину бабочки, наполовину разъяренный осиный рой. Несмотря на то, что он сказал мне не беспокоиться об этом, я беру запасные одеяла и подушки и крадусь обратно в гостиную.

Он стоит перед разгоревшимся камином, и в его руке маленькая деревянная фигурка. Я спрятала ее раньше, когда он приходил, но как только он ушел, оно вернулось на каминную полку. Без него комната всегда кажется неполной.

Тихонько положив одеяла поближе к дивану, я выхожу обратно, проверяя, как там Итан, прежде чем лечь спать самой.

Мое дыхание вырывается со свистом, когда я падаю на матрас и натягиваю одеяло до подбородка, зарываясь в подушки. Я прекрасно ощущаю его присутствие, хотя он находится в совершенно другой комнате. Я слышу, как он ходит по комнате, слышу потрескивание огня, когда он разводит его, и его мягкие шаги по скрипучим половицам, разбросанным по всему дому.

Мои веки отяжелели и щиплет от усталости, но я почти не хочу засыпать. Это заставляет меня чувствовать себя уязвимой, а я была так полна решимости не быть уязвимой снова. Потому что именно так он заставил меня себя чувствовать. И это так неправильно с моей стороны оказывать на него такое давление, выставлять его плохим парнем, потому что в глубине души я знаю, что это не так.

Но это больно. Так больно вспоминать, как это было, когда были только Итан и я, какой одинокой я себя чувствовала. Больно вспоминать, как я проснулась на следующее утро после того, как разделила себя с Кольтом, и обнаружила, что его нет и он недоступен. Я чувствовала себя использованной. Такой чертовски использованной и дешевой, а потом появился ребенок.

Я переворачиваюсь на бок и заставляю себя закрыть глаза. Было легко отогнать эти воспоминания за последние пару лет из-за того, насколько я была занята, но теперь, когда он здесь, я не могу бороться с ними.

Я на самом деле не думала о том, как глубоко он проникся ко мне. Как много от него вплетено в ткань меня.

Думаю, я любила его тогда. Думаю, после тех нескольких коротких недель я влюбилась в него, и, наверное, говорят, что первая любовь всегда причиняет боль сильнее всего.

В конце концов усталость берет верх, и я теряю сознание только для того, чтобы проснуться от пронзительного крика моего сына.

Однако сейчас светит солнце, пробиваясь сквозь щель в занавесках, а это значит, что я проспала по меньшей мере четыре часа, а это больше, чем когда-либо за последние годы. Перекатываясь на другой бок, я хватаю свой сотовый и включаю экран, чтобы проверить время, забираюсь в постель, и меня мгновенно прошибает пот, когда я вижу, что уже почти одиннадцать утра.

Я проспала почти восемь часов!

Я сбрасываю одеяла, но они падают кучей на пол, в которой я запутываюсь, пытаясь встать с кровати. Мои колени ударяются об пол с громким стуком, который заставляет меня вздрагивать, но я едва могу сосредоточиться на боли, пронзающей мои суставы, поскольку крик Итана все еще эхом разносится по дому.

Черт, как я могла так долго спать!?

Я распахиваю дверь, выбегая наружу и направляясь к комнате Итана. Чувство вины проходит через меня, давя, вбиваясь. Заставляет меня сомневаться в своих материнских способностях, но когда я прихожу в комнату Итана, она пуста, его кровать заправлена, шторы раздвинуты. Но он все еще плачет.

Потом я вспоминаю Кольта.

Он обещал, что Итан будет с ним прошлой ночью. Он дал мне поспать.

Но что-то не так.

Этот крик я слышала раньше, из-за него я бесчисленное количество раз попадал в больницу.

Я нахожу Кольта и Итана в гостиной, огонь в камине все еще ярко горит. Итан в объятиях Кольта, он лежит неподвижно, но всхлипывает.

— Он горячий, — широко раскрытые глаза Колта поворачиваются ко мне. — Я не могу заставить его успокоиться.

— Хорошо, — я бросаюсь на кухню, хватаю термометр и какие-то лекарства на случай, если у него температура, и бегу обратно к ним, снимаю крышку с термометра, чтобы измерить температуру Итана.

Я слежу за циферблатом, как ястреб, вижу, как он ползет вверх, но не настолько высоко, чтобы беспокоиться. Просто простуда или что-то в этом роде. Я выдыхаю и отмеряю несколько таблеток, чтобы помочь ему, прежде чем вставить шприц ему в рот. Он сопротивляется, но в конце концов принимает это.

— Он восприимчив к простуде и гриппу, — объясняю я, помогая успокоить его. Он все еще плачет, но теперь уже спокойнее, когда я глажу его по волосам, а Кольт укачивает его: — У него часто поднимается температура, и ему от этого неудобно, но с ним все в порядке. Он скоро уснет, и я еще раз проверю его температуру, когда он проснется.

— С ним все было в порядке, когда он проснулся этим утром, — Кольт нежно укачивает нашего мальчика, глядя в его покрасневшее лицо. — Все произошло так быстро.

— Ты не сделал ничего плохого, — уверяю я его, — просто иногда такое случается. Посиди с ним, я пойду приготовлю нам кофе.

Я иду на кухню, чтобы налить нам обоим по кружке, а когда возвращаюсь, Итан уже спит. Я ставлю кружку Кольта на стол, а затем свою.

— Ты можешь отвести его спать в его комнату.

— Могу я просто... — он смотрит вниз на нашего сына: — Подержать его?

Я немного таю:

— Конечно, ты можешь.

Трудно не вспомнить, когда Итан был меньше, как было легче баюкать его и нянчиться с ним, но когда он стал старше и крупнее, мне стало трудно держать его так, как сейчас Кольт. И несмотря на то, что он растет и становится слишком большим для меня, чтобы делать то, что делает Кольт, Итан выглядит крошечным на фоне громоздкого телосложения Колтта. Он поглощен массой мускулов, заключен в сильные руки и большие ладони, его баюкают так нежно, что я задаюсь вопросом, считает ли Кольт его хрупким.

— Ты спала? — спрашивает он.

— Слишком долго.

— Восемь часов — это хорошо, — хмурится он. — Именно столько тебе следует спать.

Я смеюсь:

— Я не спала дольше трех-четырех часов за раз, — пожимаю плечами. — С тех пор, как он родился. Теперь я к этому привыкла.

— Ни в коем случае, — ворчит Кольт, — мы так не продолжим.

— Прошло всего пару дней, — пытаюсь я. — Давай просто посмотрим, сможем ли мы войти в рутину и двигаться дальше.

— Я видел те видео, Несс. Я видел, как ты устала, и не верю, что это изменилось. Тогда ты была одна, но теперь ты не одна.

Но он ведь снова уйдет, не так ли?

Я не могла начать доверять ему или положиться на него в этом, потому что это только сильнее ударит по мне, когда все закончится.

Однако я держу язык за зубами. Я была враждебна к нему, резка и неприветлива, и даже если я верю, что он собирается уйти, я должна дать ему шанс сблизиться с Итаном. Мой сын заслуживает отца, и я не хотела быть причиной того, что у него его нет.

Я даю ему невербальный ответ и прижимаю руку к щеке Итана. Ему все еще немного тепло, но он уже устроился поудобнее, глаза закрыты, и он мирно спит.

— Почему ты вернулся, Кольт? — я наконец задаю вопрос, который вертелся у меня на кончике языка с тех пор, как он появился.

Он смотрит на меня, его глубокие карие глаза такие выразительные и открытые, что у меня перехватывает дыхание.

— Я вернулся за тобой, Ванесса, — он шепчет это: — Я вернулся, чтобы починить то, что сломал, но я начинаю понимать, что нет никакого средства исправить ущерб, который я причинил. Я могу только сказать тебе, что мне жаль, даже если извинений недостаточно.

Слезы щиплют глаза. Черт возьми, я так много плакала за последние семьдесят два часа, что удивляюсь, как у меня еще нет обезвоживания.

— Я просто...

— Что просто? — он давит.

— Я отдала кое-что настолько святое для меня, что это было особенным. И ты ушел. Ни записки. Ни сообщения. Ничего. Я думала, между нами есть что-то большее, но я чувствовал себя использованной, Кольт. Как будто я была для тебя игрой.

— Я пытался защитить тебя.

— Никто не просил тебя защищать меня, Кольт.

— То, что ты мне дала, — говорит он, — я очень ценил.

— Прекрати, — я резко встаю. — Пожалуйста, не лги мне.

— Я не лгу, беда. Я ушел...

Паника захлестывает меня, мое сердцебиение учащается так быстро, что я чувствую, как оно стучит у меня в ушах:

— Мне нужно в душ.

Я даже не дожидаюсь ответа, когда отступаю, запираясь в ванной.

И, стоя под горячими брызгами, когда многолетняя сердечная боль калечит мое тело, я плачу. Я плачу до тех пор, пока мне больше нечего дать, плачу до тех пор, пока не почувствую тошноту, слабость и усталость.

Я плачу о том, что у меня могло бы быть, и о том, во что я никогда не позволю себе влюбиться снова.

Он возвращается тем вечером и остается у меня на ночь, хотя я обязательно встаю с Итаном, когда он просыпается около двух часов ночи.

— У меня все получится, — шепчет он.

— Я в порядке, — отвечаю я, открывая дверь в комнату Итана, и вижу, что он стоит в своей кроватке, еще не до конца расплакавшись, но если я не возьму его на руки, он обязательно даст мне знать.

Тыква извивается между ног Кольта, мягко мурлыкая в тихой ночи. Кольт опускает взгляд на кота, прежде чем наклониться и пощекотать пальцами кошачью голову, но затем останавливается и смотрит на меня.

— Почему ты так против того, чтобы я помогал?

— Я не против, — вру я, прижимая сына к бедру и используя Тыкву в качестве фокусной точки, а не лицо Кольта. — Я просто так привыкла к этому.

— Я могу что-нибудь сделать?

Сглотнув, я спрашиваю:

— Посидишь со мной?

В спальне Итана есть двухместный диван, доставшийся мне от Имми, который был покрыт одеялами и подушками с тех пор, как я засыпала на этом диване больше раз, чем могу сосчитать. На мне мешковатые пижамные штаны и легкая майка, в доме тепло благодаря камину, горящему в гостиной, и Кольт немного поколдовал, чтобы котел снова заработал, хотя и сказал, что это временно, так что ремонтнику все равно придется выезжать.

Кольт одет в клетчатые пижамные штаны и белую футболку, туго обтягивающую его мускулы. Его бедро прижимается к моему, потому что диван такой маленький, а он такой большой, и я кладу Итана поперек себя, обхватываю его голову рукой и нежно укачиваю его, но мальчик, кажется, совершенно не засыпает.

Он смотрит на меня своими большими янтарными глазами, на его щеках появляются ямочки, когда он тянется к пряди волос.

У него почти получается, когда вместо этого Кольт протягивает свой палец.

Тыква продолжает любить Кольта, его мурлыканье достаточно громкое, чтобы соперничать с шумом двигателя. Проклятый предатель.

— Я думала, что потеряю волосы, — тихо смеюсь я, снова сосредотачиваясь на маленьких пальчиках, обхвативших гораздо более крупный. — У него такое пристрастие к волосам, и он так сильно дергал мои, что мне приходилось каждый день проверять, нет ли проплешин.

Он смеется вместе со мной, позволяя Итану дернуть себя за палец, и я не могу не наблюдать за ним. Я до сих пор в шоке от того, какими длинными стали его собственные волосы, и завидую тому, что он может стянуть неаккуратный пучок, когда я не могу.

— Ты отрастил волосы, — замечаю я, — и очень сильно.

Он переводит взгляд на меня, и в уголке его рта появляется усмешка:

— Мне не стыдно признать, что ты имеешь к этому отношение, беда.

— Ха!? — я ахаю: — Я!?

Он хихикает.

— В чем моя вина в твоих длинных волосах?!

— Разве ты не помнишь, как лежала со мной в постели и говорила, как тебе нравятся мои длинные волосы?

Мои щеки вспыхивают:

— Это было давным-давно, Кольт.

— Слишком давно. Он спит, — тихо говорит он.

Конечно же, Итан уснул у меня на руках, гораздо быстрее, чем обычно.

— Должно быть, это твой голос, — размышляю я.

Однако я не встаю с дивана, осторожно откидываюсь на подушки и глажу его по волосам.

Кольт сам устраивается поудобнее, и на долгое время в комнате воцаряется тишина. Я собираюсь встать и уложить Итана до конца ночи, но когда я смотрю на Кольта, его глаза закрыты, а рот слегка приоткрыт. Мой кот свернулся калачиком у него на коленях, его большая рука покоится у него на спине.

Я не могу пошевелиться и разбудить его, поэтому наблюдаю за ним, видя в Итане так много от него, что мне физически больно. У меня на груди мой мальчик, а рядом со мной его отец, человек, который украл мое сердце, даже не попытавшись, а потом разбил его и забрал с собой каждый кусочек.

Он остается на следующую неделю; я так привыкла к нему, что больше не покрываюсь потом, когда он приезжает, но мое сердце все еще скачет галопом, а желудок сжимается. Он уже так много сделал, починил вещи в доме, о которых я даже не подозревала, что они сломались, нарубил и запасся дровами, готовил несколько раз, и, черт возьми, горячая свежая еда была подобна раю.

Я больше не убираю его постельное белье, вместо этого стираю его и готовлю для него, и мы по очереди ухаживаем за Итаном всю ночь. На этой неделе я спала больше, чем за последние два года.

И это было... приятно. Видеть его здесь, иметь кого-то, с кем можно поговорить в два часа ночи, когда кажется, что весь мир спит.

Когда я выхожу из душа, в кофейнике стоит свежий кофе, а из гостиной доносится хихиканье, но я слышу женский голос, который застает меня врасплох. Не просто какая-то женщина, а моя сестра.

— Имми? — я врываюсь и нахожу ее и Кольта сидящими на диване, Итана на полу с набором строительных блоков, пока по телевизору крутят мультики.

— О, привет, Несс, — Имоджин встает и подходит, обнимает меня и целует в щеку, прежде чем приподнять бровь, как будто я что-то от нее скрывала. Что, наверное, и произошло. Я никогда не рассказывала ей о Кольте.

— Э-э, так ты познакомилась с Кольтом? — я смущенно прикусываю губу.

Как я делала, когда мы были детьми, и я крала ее любимый свитер.

— О, с папочкой Итана, — в ее голосе слышится такой высокий звон, который говорит мне, что она расстроена, не говоря мне об этом. Черт. — Да, я встречалась с ним.

Я бросаю взгляд через ее плечо, замечая, что Кольт пялится на меня, и когда он встречается со мной взглядом, одними губами произносит слово «извини». Он сказал ей!?

Черт.

— Не злись на него, Ванесса, — Имоджин отступает назад и скрещивает руки на груди. — Он ничего не говорил, но трудно не заметить, насколько они похожи, когда находятся в одной комнате. Он не смог отрицать этого, когда я спросила его.

— Я... — начинаю я.

— Не надо, — вздыхает она, проходя мимо меня на кухню за кофе, который приносит обратно в гостиную, чтобы наполнить чашки себе и Кольту. — Ты солгала мне.

Она часто переходит с места на место, относит кофе обратно на кухню, не предлагая мне чашку, — еще один признак того, что она зла на меня. Моя сестра — наседка, она присматривает за людьми, это то, что она делает, поэтому то, что она не приготовила мне чашку, — признак того, как она зла на меня.

— Это не так просто, — говорю я.

— Ты всегда знала, — спрашивает она, — что брат Торина — отец твоего сына? Мой племянник.

— Да, — я отвечаю.

— И ты скрыла это от меня? Ты скрыла это от него!

В ее тоне прозвучало искреннее и ясное суждение.

— Эй, — встает Кольт. — Это не вина Нессы.

Но Имми просто смотрит на него, и хотя этот взгляд остановил бы более слабого мужчину, Кольт даже не вздрагивает от гнева моей сестры.

Паника поднимается во мне, вода стекает с волос на свитер сзади, ладони липкие, и все давит на меня, кипит и выплескивается, как будто я вот-вот взорвусь.

— Ты солгала, — обвиняет Имоджин. — Ты сказала мне, что не знала. Зачем ты это сделала, Ванесса!?

Черт. Черт. Черт.

Я разваливаюсь на части.

Как это происходит!?

Все шло прекрасно до этого гребаного момента.

— Почему?! — Имоджен нажимает сильнее.

Часть меня понимает, к чему клонит моя сестра, какое предательство она, должно быть, испытывает, зная, что у меня были секреты. Мы всегда были близки, сестрами и лучшими подругами, и мы никогда ничего не скрывали друг от друга. Но я также чертовски злюсь из-за обвинений и неприкрытого осуждения, которые она бросает в мой адрес. Она думает, что ей, как моей сестре, это сойдет с рук.

— Как ты могла так поступить? — она огрызается: — Это жизни людей, Ванесса!

— Ты думаешь, я, блядь, не знаю этого?! — кричу я в ответ, а затем морщусь от того, что испугала Итана, лежащего на полу.

Его широко раскрытые глаза смотрят на нас, мгновенно наполняясь слезами. Но прежде чем я успеваю пошевелиться, Кольт оказывается рядом с ним, поднимает его с пола и прижимает к своей груди. Он кивает мне один раз, молчаливо подтверждая, что все в порядке, что он с ним.

— Ты думаешь, мне было легко, Имми? Ты думаешь, это то, чего я хотела? — спрашиваю я спокойным голосом, даже если чувствую что-то иное.

— Я не знаю, Несс, — говорит Имми, — разве нет? Ты держала это в секрете от всех, кто мог что-то с этим сделать!

— Что, ты думаешь, это было отключение электричества? — я усмехаюсь: — Зная, что у меня был сын Колтена, а его дяди были всего в нескольких минутах ходьбы по улице?

Она приподнимает бровь, сразу приходя к такому выводу.

— Ты хочешь знать, почему я никогда не признавалась в этом? Ты хочешь знать, почему я так долго держала это в секрете!?

— Пожалуйста, просвети меня, Ванесса!

— Мне было стыдно! — огрызаюсь я.

Краем глаза я вижу, как Кольт заметно вздрагивает от моих слов.

— Мне было стыдно, потому что я, черт возьми, влюбилась в мужчину, который так ясно дал понять, что у нас никогда ничего не будет. Я отдала ему свое тело и свою девственность, потому что доверяла ему. А потом он ушел, и я почувствовала себя наивной маленькой девочкой, которую облапошили.

Имоджин смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Я пыталась, черт возьми, пыталась, — говорю я, — снова и снова сказать ему, и когда он не ответил, я испугалась. Я боялась рассказать об этом его братьям, на случай, если они мне не поверят, а потом я испугалась, что они поверят мне и доберутся до него. Я испугалась, потому что я не отошла от этого, и это пугает меня. Я мать, но понятия не имею, что делаю.

— Несс, — начинает Имми.

— И каждый день я в ужасе, потому что не могу допустить, чтобы мое сердце снова разбили. Это разрушило меня тогда, уничтожит и сейчас, но мне нужно думать о своем сыне. Я не могу просто остановиться и дать этому шанс. И я не сказала тебе, потому что не хотела, чтобы ты осуждала меня, Имми. Я не хотела, чтобы люди жалели меня. Я хотела доказать, что могу это сделать и у меня все будет просто отлично!

Я начинаю расхаживать взад-вперед, чувствуя жар и покалывание в голове.

— Ты не имеешь права приходить сюда и судить меня, Имоджин. Я пытаюсь. Я все еще пытаюсь, и Кольт сейчас здесь. Он знает. Я не пыталась скрыть это от него. Он отец Итана, и он хороший отец! Мы работаем над этим, поэтому, пожалуйста, ради всего Святого, просто позволь мне разобраться с этим самой.

Мне было стыдно.

Если что-то и должно было сильно ударить, так это оно.

Ванесса ушла в себя с тех пор, как ее сестра исчезла час назад, почти не разговаривала со мной, едва ли даже смотрела на меня. Она выглядит так, словно вот-вот расплачется, глаза блестят, янтарь ее глаз подобен расплавленному золоту. Она варит кофе, готовит закуски для Итана и убирает — все это в роботизированной манере, но, похоже, она в любой момент развалится на части.

И я не знал, как ей помочь.

На прошлой неделе у нас все вошло в некую рутину, как будто мы двигались по правильному пути, и я собирался начать чинить то, что сломал, даже если мне придется делать это понемногу, кусочек за кусочком.

С тех пор как вошла Имоджин и разорвала ее на части, солнечного света теперь видно очень мало.

И черт возьми, если это не вызвало у меня желания уничтожить целый чертов город.

— Несс, — Итан лег вздремнуть, удобно устроившись на диване, где я оставил его после того, как забаррикадировал подушками и одеялами, а затем устелил пол на случай, если он решит перевернуться.

— Мне просто нужно по-быстрому привести себя в порядок, — говорит Ванесса, стоя ко мне спиной, с напряженными плечами и прямой спиной.

Черт возьми, сейчас она выглядит неуютно в собственной шкуре.

— Беда, — пытаюсь я, осторожно касаясь ее руки, чтобы попытаться отвлечь ее внимание от тарелок, которые сверкали чистотой, но она все еще трет их, как будто на них пригорел жир.

Я прокручиваю все это в голове, прокручиваю ее сокрушенное выражение лица и пролитые слезы. Прокручиваю, как надломился ее голос.

«Мне было стыдно, потому что я, черт возьми, влюбилась в мужчину, который так ясно дал понять, что у нас никогда ничего не будет. Я отдала ему свое тело и свою девственность, потому что доверяла ему. А потом он ушел, и я почувствовала себя наивной маленькой девочкой, которую облапошили».

Боже, я так сильно облажался.

«И каждый день я испытываю гребаный ужас, потому что не могу допустить, чтобы мое сердце снова разбили».

— Пожалуйста, не называй меня так, Кольт.

— Почему? — я спрашиваю, пользуясь тем, что завладел ее вниманием. — Потому что это напоминает тебе о том, что было раньше?

— Да, — признается она.

— Но ты — беда, Несс. Такого рода беда, в которую я хочу попадать и дальше.

— Ты здесь только из-за Итана.

— Нет, — поправляю я ее, — я вернулся ради тебя. Я пытаюсь не из-за Итана, хотя я всегда буду рядом со своим сыном. Я стараюсь для тебя.

Она фыркает, что-то вроде насмешки:

— Пожалуйста, прекрати.

— Я не буду.

Я заставляю ее повернуться, но она опускает глаза.

— Я не остановлюсь, Несс. Потому что я тоже влюбился в тебя. Проводить эти ночи с тобой, смотреть на звезды, наблюдать, как эти темные небеса растворяются в рассвете — это были лучшие ночи в моей жизни. Я хочу жить с тобой, каждую ее сумбурную минуту. Я хочу каждого извинения и благодарности тебе, я хочу беспорядочного утра и тихих вечеров. Я хочу смотреть на луну, встречать каждый закат и считать звезды вместе с тобой, беда.

Ее дыхание сбивается, когда она вдыхает:

— Кольт, — она говорит еле слышным шепотом.

— Я хочу любить тебя, Несс, — я говорю ей: — Каждый день, когда я был там, я думал только о тебе. Когда я был один и занимался тем, что ненавидел себя, именно ты не давала мне утонуть в этой тьме. Я никогда не переставал думать о тебе.

— Кольт, пожалуйста, — умоляет она.

— Как мне это исправить, детка? — я умоляю: — Как мне заставить тебя понять, что ты — моя конечная цель?

Она переводит взгляд на меня, слезы свободно текут по ее щекам:

— Это больно.

— Можно мне налепить пластырь? — я отпускаю шутку и наслаждаюсь смехом, который срывается с ее губ.

Это озаряет меня, как разрыв в облаках после сильного шторма.

— Я не уверена, что пластырь прикроет это,

И хотя ее смех водянистый и все еще пропитан грустью, на лице у нее мягкая улыбка.

— Я могу купить целую коробку пластырей, — я предлагаю: — В магазине продаются пластыри с картинками.

— О, я знаю, — говорит она, когда я вытираю большими пальцами крупные слезы на ее щеках. — Итан не примет никакой пластырь без этой маленькой лягушки.

— Лягушка тоже твоя любимая? — спрашиваю я.

— Нет, мне нравится сова, — она пожимает плечами.

— Пожалуйста, дай мне еще один шанс, Несс, — практически умоляю я. — Пожалуйста.

— Я просто... — она умолкает.

— Дай мне попробовать, — вставляю я.

— Я больше не знаю, как это делается, — она говорит шепотом.

— Пойдем со мной через пару часов, — говорю я. — Когда Итан проснется, пойдем со мной.

— Куда?

— К моим братьям.

Ее лицо бледнеет:

— Что?

— Они знают, беда, — я уверяю ее: — Я сказал им, когда узнал.

— Но никто ничего не знал, даже Аррен.

— Не уверен, что девочки знают, но мои братья знают. Они тоже ничего не собираются говорить.

— Ты угрожал им? — серьезно спрашивает она.

Я не могу сдержать смех, который вырывается из меня:

— Мои угрозы ничего бы не дали, если бы они хотели что-то сказать, они бы это сделали, а потом подрались бы со мной из-за этого позже.

— Зачем нам туда идти?

— Почему бы и нет? — я пожимаю плечами.

— Мы не играем в счастливую семью, Кольт, — говорит она. — Я не могу просто притворяться.

— Я и не прошу тебя об этом, беда. Но смена распорядка дня и несколько других лиц были бы хороши. Я знаю, что твоя сестра причинила тебе боль раньше.

— Она расстроена, потому что я солгала.

— Я понимаю, что это, — заверяю я ее, — но это не означает, что это было правильно.

— Почему ты тоже на меня не злишься?

— Потому что это не твоя вина, — говорю я ей, — а моя.

— Я могла бы рассказать Торину, — возражает она.

— Ты могла бы, и он бы каким-то образом сообщил мне эту новость, но они не знали, что я был с Малакаем, — я рассказываю ей: — К тому времени, как я увидел их сообщение, могло пройти несколько месяцев. Я понимаю, почему ты этого не сделала, и не думаю, что ты была обязана им говорить.

Между ее бровей образуется складка, и она выдыхает:

— Хорошо. Мы можем пойти.

Следующие пару часов мы проводим в некоторой домашней гармонии. Ванесса решает сменить леггинсы и свитер, и когда она спускается вниз вскоре после того, как Итан просыпается, я чуть не давлюсь своим языком.

Это синее платье.

Нет. Голубое платье.

Его трудно не узнать, даже несмотря на то, что весной, когда я впервые увидел его, она подобрала к нему аксессуары, подходящие к зиме. Поверх был надет белый свитер, подвязанный поясом, но юбка осталась свободной и ниспадающей. Не может быть, чтобы я не запомнил это платье, как оно ниспадало на изгиб ее бедер или как оно дразнило до середины бедра. Сегодня на ней пара колготок и темно-коричневые ботинки, но, черт возьми, я бы узнал это платье, даже если бы оно было в лохмотьях.

Я до сих пор помню, как оно свернулось, когда она оседлала мои ноги, и как юбка растеклась у нее между бедер, когда она трогала себя под ней. Это чертово чудо, что я не падаю на колени прямо сейчас и здесь.

— Ты прекрасна, — заикаясь, выдавливаю я, прижимая к себе сына.

Великолепный румянец заливает ее щеки, и она застенчиво заправляет прядь светлых волос за ухо:

— Нам пора?

— Показывай дорогу, беда, — предлагаю я, следуя за ней, когда она направляется к двери, по пути хватая сумку с крючка.

— Ты уверен, что это нормально? — спрашивает она, запирая дверь за нами.

— Да, Несс, — я уверяю ее.

Пока мы спускаемся по тропинке, я подгоняю Итана, поднимая его, пока он не оказывается у меня на плечах, его крошечные ручки сжимают мои волосы, как поводья.

Ванесса смеется рядом со мной:

— Он вырвет тебе волосы, — предупреждает она.

— Возможно, так и нужно, — возражаю я.

Она ахает, как будто я ее обидел:

— Нет!

Я смеюсь, и хотя Итан крепко держит меня за волосы, он не тянет и не рвет их, он использует их скорее для удержания равновесия, пока хихикает от восторга, сидя у меня на плечах. И краем глаза я вижу, как Ванесса улыбается, идя рядом со мной, ее рука касается моей ноги при каждом шаге.

Это то, к чему я могу привыкнуть, то, что я вижу, как мы делаем снова и снова.

Я вижу, как она распухла и сияет из-за другого ребенка, вижу, как она баюкает новорожденного, пока я держу на руках нашего сына. Я хочу познать жизнь с ней.

Мы добираемся до дома Торина десять минут спустя, тащась по снегу и льду, так что наша кожа мерзнет, щеки Ванессы порозовели от мороза, но Итан, казалось, не возражал, даже если его собственные щеки были похожи на мамины. Он визжит от восторга, когда Майя открывает дверь, повторяет свое имя и ерзает у меня на плечах, чтобы я спустил его и подошел к ней, и она с радостью его принимает.

Несс тепло обнимает Майю, когда она входит, и жена моего брата мило улыбается мне, когда я следую за ней. Я не проводил здесь много времени с тех пор, как вернулся, с тех пор, как посвятил свое время Несс и Итану, но я бы никогда не догадался об этом по тому теплому приему, который мы получаем, направляясь в гостиную.

Аррен немедленно бросается к Ванессе, крепко обнимая ее, как вторую сестру, и Харпер тоже там, улыбается ей. Ванесса принимает все это на себя, разговаривая с ними, в то время как я приветствую своих братьев грубыми похлопываниями по спине и сдержанными кивками.

Я думаю, пройдет некоторое время, прежде чем мы будем в хороших отношениях, как раньше, Ретт чувствует себя преданным, в то время как Торин не знает, как справиться с тем, что я сделал для него, чтобы сохранить ему жизнь.

Оливия, сестра Аррен, просто неловко сидит перед камином. Она улыбается и разговаривает, но сразу видно, что ей здесь не место.

Она приветствует меня достаточно любезно, но быстро возвращается к своему телефону, слегка морщась. Мне жаль ее, я понимаю, как трудно приспособиться к такому образу жизни. И она, и Аррен прожили жизнь в центре внимания, постоянно общаясь и проявляя активность, но там, где Аррен испытывает облегчение от одиночества, которое приносит этот остров, Оливия, я могу сказать, нет. Не имело значения, что она собирается выйти замуж за настоящего дьявола, она не девушка из маленького городка.

Когда с приветствиями и разговорами покончено, Аррен опускается на землю рядом со своей сестрой, а Майя подходит к Торину, держа моего сына на бедре. Я знал, что она также была беременна своим первым ребенком от Торина, хотя они еще не объявили об этом публично.

Однако Ретт сидит перед камином, упершись локтями в колени, и пристально смотрит на нас с Ванессой, особенно на расстояние между нами.

— Посмотри на это, — улыбается Ретт, как чеширский кот. — Вся семья снова в сборе.

Он все еще зол на меня, даже если понимает, почему я сделал то, что я сделал, но он не скоро оправится от этого, и у меня такое чувство, что он собирается напакостить мне. Он никогда не сделал бы ничего, что могло бы навредить мне или Ванессе, но протыкать иголками и помешивать в кастрюле определенно входит в его набор навыков.

И мне придется смириться с этим до тех пор, пока он не почувствует, что по-настоящему прикроет меня.

А что касается Ретта, кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем он решит, что отплатил мне за то дерьмо, через которое я заставил его пройти с Аррен.

Похоже, мои братья поделились со своими девочками новостями об Итане, которые, я думаю, облегчили нашу с Ванессой жизнь. Ванесса нежно касается моей руки и направляется к месту рядом с Майей, а Ретт только шире улыбается.

Думаю, мне пора сесть и сыграть в ту игру, которую он собирается начать.

— Мы начинаем жить счастливой семейной жизнью? — Ретт спрашивает Ванессу.

— Ретт, — предупреждает Торин.

— Это просто вопрос, — пожимает он плечами.

— Все было прекрасно, — нервно говорит Ванесса, переводя взгляд на меня.

Я сам сужу кругозор своего брата, он может трахаться со мной сколько угодно, но я скорее умру, чем позволю ему трахаться с Несс.

— Просто прекрасно, — драматично морщится Ретт. — Мой старший брат настолько плох?

Торин стонет, обнимая Майю и притягивая ее к себе, пока ее спина не оказывается у него на груди, а Итан сидит между ними с печеньем, которое Майя стащила с тарелки посреди стола. Он счастлив там, за что я благодарен, потому что будет трудно надрать задницу своему брату с ребенком на руках. Выполнимо, но я бы предпочел этого не делать.

— Мы начинаем к этому привыкать, — защищается она.

— Я представляю, — соглашается он, — так как же это будет работать со свиданиями?

— Ретт, — на этот раз отчитывает его Аррен.

— Это произойдет не скоро, — говорит Ванесса, быстро отводя от меня взгляд, когда эти слова вонзают нож мне в грудь.

— Значит, ты и мой брат...? — он оставляет вопрос открытым, ожидая, пока Ванесса закончит.

Черт. Черт. Черт.

«Не говори этого, детка, — я молча умоляю, — не говори этого».

— Мы не встречаемся, — тихо отвечает она. — Мы и так прекрасно можем быть оба родителями.

Ретт приподнимает бровь и смотрит на меня:

— Это так?

— Мне нужно в туалет, — Ванесса быстро встает и выбегает из комнаты.

Я пытаюсь привлечь ее внимание, но она прижимает подбородок к груди, а ее щеки пылают.

— Майя, — говорю я, в моем голосе больше рычания, чем чего-либо другого, — не могла бы ты забрать отсюда Итана для меня?

— Что ты собираешься делать? — спрашивает она, широко раскрыв глаза.

— Пожалуйста, — прошу я.

Она делает, как я прошу, поднимает Итана и встает с дивана, чтобы подойти к Аррен.

Ретт просто сидит такой самоуверенный:

— Больно, да? — он издевается.

— Одно дело издеваться надо мной, Эверетт, — рычу я, мои шаги съедают пространство между нами, поэтому я смотрю на него сверху вниз. Ублюдок даже не вздрагивает. — Но трахаться с ней, смущать ее.

— Эверетт, — говорит Торин нашему младшему брату, — даже я знаю, что это было низко.

— Она мать моего сына, — рычу я. — Ты должен относиться к ней с хоть каким-то чертовым уважением.

— Ванесса — милая девушка, — пожимает плечами Ретт, полируя ногти о рубашку на груди. — Без неуважения к ней, но ты можешь трахнуться.

— Ретт, хватит, — пытается Аррен, — мы уже говорили об этом.

— Да, ну, я немного подумал об этом, — Ретт встает, толкаясь в меня, но я упираюсь, не двигаясь ни на дюйм, когда мой младший брат подходит ко мне. — Он не может вернуться сюда, чтобы играть в дом, после того, как из-за него тебя чуть не убили.

— Что бы ты хотел, чтобы он сделал!? — спрашивает Аррен.

— Поиграть в дом? — я огрызаюсь: — Я не собираюсь играть в гребаный дом. Я здесь ради своего сына.

— О нем ты никогда не знал, — усмехается Ретт. — Интересно, почему она никому не рассказывала, Кольт. Может быть, это потому, что она знает, что не может тебе доверять.

— Пошел ты, Эверетт.

— Не, чувак, — Рэтт толкает меня в плечо, — пошел ты со своим чертовым комплексом мученика. Что случится в следующий раз, ты просто встанешь и уйдешь? Оставишь мать своего ребенка одну с твоим сыном, чтобы отправиться спасать мир? — он снова пихает меня: — Вытащи голову из своей задницы, Колтен, потому что ты разрушаешь все на своем пути, а ни хрена не исправляешь.

— Не впутывай ее в это, — предупреждаю я.

— Без тебя ей было лучше, — он шепчет это так тихо, но, черт возьми, это звучит чертовски отчетливо в моей голове, и я срываюсь.

Мой кулак врезается в челюсть Ретта, откидывая его голову в сторону, но маленький засранец только смеется.

— Это все, на что ты способен, большой брат?

Я оставляю еще один удар на его лице, ломая ему нос, когда он замахивается на меня, и слышу звук, отдающийся в моей глазнице, от которого боль пронзает мой череп. Я хватаю его за рубашку и швыряю через всю комнату, наслаждаясь тем, как его тело ударяется о стол, рассыпая печенье и разбивая тарелку, на которой оно лежало. Он быстро встает, огонь ревет у него за спиной.

Вытирая нос, чтобы убрать кровь, он снова выпрямляется:

— Ты исчезаешь, — огрызается он, — не давая никому из нас знать, все ли с тобой в порядке, а потом обрюхатил какую-то бедную девушку и снова исчезнешь. Ты, блядь, никакой не герой, Колтен.

— Ты думаешь, это то, чего я хотел!? — я кричу. — Я любил ее! Я, черт возьми, любил ее, но я бросил ее ради вас! Чтобы обеспечить вашу гребаную безопасность.

— Никто не просил тебя защищать нас, Колтен, — шипит Ретт, его слова повторяют слова Нессы, сказанные всего несколько дней назад. — Не пойми меня неправильно, я ценю это, но небольшого предупреждения было бы достаточно. Мы, блядь, Эйвери, ты действительно думаешь, что это было бы так просто? Мы бы с этим справились. Но нет, ты, блядь, взвалил на себя это бремя, а потом втянул в это мою девочку!

— Я извинился за Аррен, Эверетт, — говорю я. — Я сделал то, что должен был сделать.

— Конечно, ты это сделал, — усмехается он.

— Дело даже не во мне, — парирую я. — Дело в Ванессе.

— Да? — Ретт вздергивает подбородок. — Тогда почему она приходит из-за твоего сына, а не остается с тобой? Может быть, это потому, что она знает, что ты будешь притворяться, что ты рядом, но когда дела пойдут плохо, ты исчезнешь.

— Я позову ее, — говорит Аррен с порога, и только тогда я замечаю, что все вышли из комнаты.

Я едва заметно киваю и поворачиваюсь к брату:

— Прости меня, хорошо? — со вздохом я опускаюсь на диван и обхватываю голову руками: — Так много всего нужно исправить, а я даже не знаю, как это сделать.

Фарфор хрустит у него под ногами, когда он пересекает комнату. Он не дает мне какого-нибудь мудрого ответа или даже язвительного комментария, вместо этого его рука опускается мне на плечо в братском жесте, прежде чем он говорит:

— Черт возьми, Майя собирается убить нас.

Я поднимаю взгляд, морщась от состояния гостиной.

— Черт возьми, она убьет вас обоих, идиоты, — Торин скрещивает руки на груди. — В следующий раз, когда вы захотите трахнуть друг друга, как насчет того, чтобы сделать это на заднем дворе, где место собакам.

— Я слишком прекрасен, чтобы драться в грязи, — серьезно говорит Ретт. — Просто скажи своей хорошенькой жене, чтобы она убрала все ценности.

— Осторожно, — предупреждает Торин, — я без проблем закончу то, что начал Кольт.

Ретт хихикает:

— Такой серьезный.

— Разберись с этим беспорядком, Майя и Аррен пошли за Ванессой. Вряд ли это хорошее представление о том, какие мы на самом деле, — отчитывает нас Торин. — Тебе нужно разобраться со своим дерьмом, Кольт, пока ты не потерял ее навсегда.

— Я пытаюсь! — я защищаюсь.

— Недостаточно, — Торин отмахивается. — Убирайтесь.

Трудно вспомнить, что я должен быть старшим, когда Торин ведет себя подобным образом.

Нам с Реттом удается прибраться в гостиной, собирая осколки фарфора с ковра к тому времени, как девочки возвращаются с Ванессой. Они о чем-то смеются, но когда Ванесса видит меня, улыбка сползает с ее лица и она опускает глаза.

Черт.

— Могу я поговорить с тобой? — спрашиваю я, забывая о беспорядке ради моей девушки.

— Он у меня! — Майя тут же вырывает Итана из ее рук.

Кивнув, она поворачивается и направляется обратно в холод, и я следую за ней.

Холодно, по небу плывут серые облака, обещающие еще больше снега. Вода плещется у берега, пенистая и белая, а чайки кричат над волнами. В бухте нет лодок, а хижины, стоящие вдоль берега, закрыты, ставни опущены и заперты на засовы, чтобы бороться с ветром, который постоянно треплет их. Ванесса плотнее запахивает пальто, пряча лицо в вырезе, прежде чем повернуться ко мне.

— Ты весь в синяках, — указывает она.

— Неудивительно, — говорю я. — У Ретта отличный хук справа.

— Я могу только представить, каково вам троим было расти, — она слегка смеется. — Сколько было сломанных носов и разбитых губ.

— Я сбился со счета, — соглашаюсь я. — Мы всегда ссорились в детстве, с тех пор как их отец взял меня к себе и сделал одним из них.

Она кивает:

— Все же приятно видеть вас всех вместе.

— Почему ты ушла? — спрашиваю я.

— Это слишком, — признается она, — а потом ты поссорился со своим братом, и все стали задавать вопросы.

— Все получилось не совсем так, как я надеялся, — соглашаюсь я. — Предполагалось, что это расслабит.

У нее вырывается смех:

— Это, безусловно, было что-то.

Мы продолжаем идти, разговаривая, и к тому времени, когда я понимаю, где мы находимся, мы останавливаемся в конце причала, где сидели много лет назад. С чего все началось.

— Это место никогда не меняется, — восхищается она видом.

— Я рад, что этого не происходит, — добавляю я. — Это освежает мои воспоминания.

Она согласно кивает:

— Я ни разу не была на этом причале с тех пор, как вернулась, за исключением того дня, когда нашла тебя.

На несколько секунд тишина поглощает пространство между нами, единственный шум, заполняющий его, — это шум волн, но я больше не могу держать себя в этом заточении.

Я не могу притворяться, что было бы нормально жить без нее.

— Я не могу отпустить тебя, беда, — говорю я ей, — я не могу быть здесь, где ты, и не хотеть утонуть в тебе.

— Я обнаруживаю, что у меня тоже не очень хорошо получается, — она бросает на меня взгляд, быстро отводя глаза.

— Позволь мне показать тебе, — умоляю я. — Позволь мне показать тебе, как сильно я тебя люблю.

Кровь приливает к моим ушам, а щеки горят, смесь холода и предвкушения согревает меня насквозь:

Нет ничего более правильного, чем она в моих объятиях.

Я прижимаю ее к себе, не оставляя ни единого дюйма между нами, и она спит так крепко, так безмятежно, как будто чувствует то же самое. Ее дыхание ровное, и я чувствую биение ее сердца у своей груди.

Я потерял годы с ней, но больше не пройдет и дня, чтобы я не был с ней. Я хочу быть в ее душе, похороненный под ее кожей, как она похоронена под моей.

Солнце только показывается из-за горизонта, пробивая лучи света сквозь щель в занавеске. Один раз ночью мы с Итаном встали, чтобы все сделать быстро, поэтому я не стал ее будить, а когда он снова уснул, я вернулся к ней.

Она ни разу не пошевелилась, но теперь начинает ерзать, вытягивая конечности, прежде чем сонно приоткрыть глаза.

— Доброе утро, — громыхает она.

— Доброе утро, беда.

— Ты все еще здесь, — она не высвобождается из моих объятий, когда ее янтарные глаза полностью открываются.

— Я же сказал тебе, что не уйду.

Ее щеки вспыхнули:

— Ты спал?

— Да, — лгу я.

Ее глаза сужаются, как будто она понимает это, но она не призывает меня к ответу, вместо этого она извивается напротив меня, пытаясь освободиться.

— Куда ты идешь? — я дергаю ее назад, но теперь ее спина прижата к моей груди, а изгиб ее задницы упирается в меня.

Кровь приливает прямо к моему члену, и чем больше она извивается, тем тверже я становлюсь.

— Нам нужно вставать! — она смеется, пытаясь освободиться, но когда она чувствует, насколько я тверд, она останавливается и оглядывается через плечо, румянец на ее щеках усиливается.

Нет слов, чтобы описать, как сильно я люблю этот румянец, как она не в состоянии скрыть его от меня.

Не сводя с меня глаз, повернув голову, чтобы посмотреть через плечо, она снова прижимается ко мне. Черт. Это было чертовски давно, у меня не было другой с той ночи, когда она отдалась мне, никто не мог сравниться с ней, и теперь она трется своим сладким телом о мое, я почти готов воспламениться.

— Несс, — стону я, предупреждая, умоляя.

— Да? — невинно отвечает она, прислоняясь сильнее, и, черт возьми, я вот-вот сорвусь.

Моя рука опускается на ее бедро, приказывая себе оттолкнуть ее. Я не хотел брать, пока она полностью не поймет, насколько я предан ей, но я вообще не ловлю себя на том, что делаю это. Вместо этого я притягиваю ее к себе, прижимая к своим бедрам. Между нами был всего лишь тонкий материал, для этого не потребовалось бы много времени...

— Я не приму, пока ты не будешь готова, — говорю я ей, но даже я слышу ложь.

— Кто сказал, что я не готова? — она стонет, когда моя рука скользит вверх по центру ее живота, вверх по ребрам, пока я не могу обхватить ладонью ее грудь, сжимая пальцы, прежде чем провести по затвердевшей вершине ее соска.

— Черт, ты такая идеальная, беда, — я прижимаюсь губами к ее плечу. — Мы не должны. Пока нет.

— Это твой способ защитить меня? — она смеется, запрокидывая голову.

— Да, — признаю я.

— Ну, не надо, — рычит она.

Я не видел, как она двигалась, но ее рука теперь между нами, пальцы скользят по моей затвердевшей длине, дразня меня через материал моих боксеров.

— Черт, — хриплю я, отталкивая ее руку, когда толкаю на живот, накрывая ее тело своим. Мой член прижат к центру ее тела, под пышным изгибом ее задницы. — Ты мокрая, детка? — хрипло спрашиваю я.

— Да, — выдыхает она, пытаясь приподнять бедра, но не может этого сделать, потому что я намного тяжелее.

— Я мечтал скользнуть в тебя так глубоко, что ты будешь чувствовать меня там несколько дней. Трахать тебя и слышать, как ты поешь для меня. Я помню, какой теплой и тесной ты была. Ты создана для меня, не так ли, Несс?

Я поднимаю ее руки над головой, вдавливая в матрас.

— Пожалуйста, Кольт, — умоляет она, — не заставляй меня ждать.

— Такая нуждающаяся, беда, — смеюсь я. — Позволь мне позаботиться о тебе, — говорю я, отпуская ее руки. — Оставайся там, где ты есть.

Дрожь пробегает по ее телу, когда я приподнимаю и оседлаю ее бедра, мои пальцы тянутся к поясу ее брюк. Я начинаю стягивать их только для того, чтобы заметить, что она легла в постель без трусиков, и меня встречают упругие ягодицы и ее киска, влажная и блестящая.

Она ерзает, помогая мне спустить ее брюки, пока они не оказываются у колен и не ограничивают ее движения.

Я могу кончить от одного вида этого. Ее спина выгибается, когда она приподнимается на локтях, чтобы посмотреть на меня, ее глаза цвета расплавленного золота горят желанием.

— Такая хорошенькая, Несс, — хвалю я, сжимая ее задницу.

Я провожу рукой, мой большой палец скользит между ее ног, чтобы уделить немного внимания ее влажной киске. Она со стоном опускается, а ее бедра приподнимаются, словно предлагая.

— Скажи мне, что ты моя, детка, — я дразню ее клитор мягкими круговыми движениями большого и среднего пальцев у входа, пока не внутри, но то, как она толкается в ответ, говорит мне, что это то, чего она хочет.

— Я твоя, — шепчет она, — всегда была твоей.

— Ты хочешь кончить? — я надавливаю сильнее, дразня пальцем.

— Боже, да, — умоляет она.

Продолжая так же медленно обводить большим пальцем, я толкаю пальцы глубже в нее, наклоняясь и покусывая мягкий холмик ее задницы. Она извивается подо мной, но когда я оседлал ее, она не может вырваться.

Она так чертовски отзывчива для меня, когда я трахаю ее пальцами, ее влажность покрывает мою руку, она извивается подо мной, ее стоны заглушаются подушкой под ее лицом. Ее кожа слегка блестит от пота, внутренняя сторона бедер скользкая от возбуждения.

— Дай это мне, Несс, — требую я, — кончи мне на пальцы.

Она вскрикивает, пальцы впиваются в простыни, когда ее киска сжимается вокруг моих пальцев, и оргазм сотрясает ее тело.

Я хочу зарыться в нее, трахать до тех пор, пока она не перестанет ходить.

— Так прекрасно, когда ты распадаешься на части из-за меня, беда, — я прокладываю поцелуями дорожку вверх по ее позвоночнику, убирая волосы с затылка, чтобы я мог провести зубами по ее коже.

Ее кожа покрывается мурашками, когда дыхание срывается с губ.

— Трахни меня, пожалуйста, — шепчет она. — Боже, Кольт.

— Я скучал по тебе, беда, — я целую ее в подбородок, и она поворачивает ко мне лицо, захватывая мой рот своим.

— Не заставляй меня ждать, — умоляет она, прикусывая зубами мою нижнюю губу.

К черту все.

Не отрывая губ от ее рта, я стягиваю боксеры, освобождая свой твердый член. Преякуляция стекает с кончика, когда я проскальзываю между ее ног, тепло ее удовольствия разливается прямо по моему позвоночнику.

Я пока не позволяю себе войти в нее, вместо этого я наслаждаюсь ощущением ее на себе, позволяя ее влажности покрывать головку моего члена. Она пытается отодвинуть все назад, пытается поторопить это, но разве она не знает, что у нас есть все время в мире?

Каждая моя минута принадлежит ей.

— Пожалуйста, ты мне нужен, — умоляет она.

— Я твой, — я целую ее.

Я протягиваю руку между нами, хватаю свой ноющий член и подвигаю его к ее входу, дразня, так что только кончик моего члена входит в нее. Черт возьми, она такая тугая и влажная.

Я продвигаюсь вперед еще на дюйм, моя сдержанность на пределе, когда всемогущий вопль разносится по дому.

Монитор на прикроватной тумбочке мигает оранжевыми огоньками, когда из динамика доносится крик Итана.

— Черт, — шиплю я, вырываясь из нее и выбираясь из кровати.

Она пытается сделать то же самое, но запутывается в пижамных штанах и простынях и оказывается грудой на полу.

Я хихикаю.

— Я пойду за ним!

К тому времени, как я прихожу в себя настолько, чтобы выйти из комнаты и направиться через холл туда, где кричит Итан, ее щеки заливаются румянцем.

— Привет, малыш, — я вхожу в комнату, нежно воркуя. Он стоит, держась за поручни своей кроватки, и пытается выбраться из нее. — Я держу тебя, — я осторожно поднимаю его, прижимая к своему бедру, и нежно вытираю крупные слезы, которые катятся по его щекам. — Ты у папочки.

Он шмыгает носом, в глазах все еще блестят слезы, но крики стали тише. Я несу его в гостиную, а затем на кухню.

— Пора завтракать? — я спрашиваю: — Мы так шумим, потому что голодны?

Он сильно трясет головой, отчего его волосы разметались во все стороны.

— Завтрак, — он указывает на коробку овсяных хлопьев, оставленную на кухонном столе.

Посмеиваясь:

— Я понимаю, — я соглашаюсь: — Я тоже капризничаю, когда голоден.

Я беру овсяные хлопья и молоко, подогреваю их на плите, прежде чем добавить измельченную чернику из холодильника. Слезы больше не текут, и он наблюдает за тем, что я делаю, с такой сосредоточенностью, что его маленькие брови хмурятся.

— Вам действительно хорошо вместе, — говорит Ванесса позади меня, теперь одетая в обтягивающие синие джинсы и свитер, ее волосы собраны в пучок.

— Это потому, что я твой папочка, — говорю я Итану с улыбкой, подбрасывая его на своем бедре.

Ванесса улыбается:

— Давай я приготовлю это, ты тоже хочешь? — она спрашивает меня.

— Конечно, — соглашаюсь я, отходя от плиты, пока Ванесса раскладывает завтрак по тарелкам.

Мы садимся за маленький обеденный стол перед окном, за окном яркий день, солнце пытается растопить снег, покрывающий землю. Прежде чем Несс успевает взять ложку, чтобы помочь Итану поесть, я беру ее.

— Поешь, — мягко приказываю я.

— Но...

— Будешь спорить, и я не дам тебе закончить, когда в следующий раз заполучу тебя, — говорю я ей низким голосом.

Ее глаза расширяются, и она прикусывает нижнюю губу, в то время как я просто посмеиваюсь над тем, как трудно ей скрывать свои эмоции.

Я помогаю Итану завтракать, большую часть он ест сам, даже если в итоге больше размазывается по лицу, чем попадает в рот, а я ем в промежутках.

Мне кажется правильным делать это втроем, даже несмотря на тишину между нами, мне комфортно, как будто это продолжается годами, а не всего неделю или около того.

Никогда бы я не поверил, что оттуда, откуда я родом, мне будет дарован такой дар.

Я на краю.

Каждое прикосновение, поцелуй, сказанное шепотом слово заводят меня все сильнее. Мое сердце не перестает биться, и, черт возьми, боль между моих бедер заставляет меня хотеть сорвать с него одежду прямо здесь и сейчас. Не имело значения, что мы стояли посреди единственного продуктового магазина в городе и были окружены людьми, которые знают меня с детства.

— Ты в порядке, беда? — спрашивает Кольт, когда я вздрагиваю от прикосновения его пальцев к моей пояснице.

Я сердито смотрю на него, хватая кофе с полки, чтобы запихнуть его в тележку. Я не понимаю, как он может быть в таком хорошем настроении и не завелся, как я, ведь ему даже ни разу не удалось кончить. Я сделала это и до сих пор балансирую на грани.

— Замечательно, — ворчу я.

Он тихо хихикает и разворачивает остатки печенья Итана, отвлекаясь, пока мы заканчиваем покупки.

— Ты, кажется, немного на взводе, детка, — шепчет он мне на ухо, от его близости и щекочущего дыхания по моей коже бегут мурашки.

— Нет, — вру я, — я в полном порядке.

Последние три года я обходилась без секса и даже без прикосновений мужчины, и все было прекрасно, а теперь посмотрите на меня!? Я, черт возьми, как кошка во время течки. Почти уверена, что подсела бы на член Кольта, если бы он только дал мне добро.

Мои щеки вспыхивают при этой мысли, и я быстро отворачиваюсь, поскольку Кольту, как правило, нравится, когда я краснею, а если он прокомментирует это прямо сейчас, будет только хуже. Я чувствую, как у меня горят уши, а моя бедная губа распухла и болит от того, как сильно я ее прикусила.

Такое чувство, что должны пройти часы, прежде чем я смогу остаться с Кольтом наедине. Итан даже не собирался утром вздремнуть, так что и тогда я не смогла бы взобраться на него, как на дерево.

— Ты уверена? — Кольт продолжает, перегибаясь через меня, чтобы взять чипсы, которые я изо всех сил пыталась достать с верхней полки.

Я поворачиваюсь, когда он все еще стоит у меня за спиной, и быстро смотрю налево и направо, чтобы убедиться, что проход пуст, затем хватаюсь за ремень его джинсов и притягиваю к себе.

— Нет, я не уверена, — шиплю я, тая от его близости. — Мне больно.

— Это правда? — он улыбается, наклоняясь, чтобы коснуться своими губами моих. — Насколько все плохо, детка?

— Я бы позволила тебе трахнуть меня на парковке, настолько плохо, — стону я.

Его глаза немного расширяются от моей прямолинейности, черт возьми, даже я шокирована этим, но, очевидно, у меня есть потребности, для удовлетворения которых он только что зажег спичку.

— Мы вернемся к этому, — стонет он и поступает разумно, отступая в сторону и хватаясь за тележку, чтобы продолжить движение по магазину.

— Как ты можешь быть таким спокойным?! — я шиплю себе под нос.

Он смотрит на меня с ухмылкой на губах:

— Мне пришлось ждать годы, чтобы снова заполучить тебя, Несс. Мне пришлось приучить себя к сдержанности, чтобы не возбуждаться каждый раз, когда я думал о тебе. Поверь мне, внутри я горю желанием войти в тебя.

Вздох отвлекает мое внимание от Кольта, и я резко поворачиваю голову, чтобы увидеть маленькую старушку миссис Кент, смотрящую на нас со смесью ужаса и обиды.

— Извините, миссис Кент, — съеживаюсь я.

Она громко цокает, сжимая свои воображаемые жемчужины, когда проносится мимо. Для милой семидесятилетней старушки она определенно может двигаться быстро.

Кольту не требуется и секунды, чтобы разразиться безудержным смехом.

Я округляю на него свои широко раскрытые глаза:

— Прекрати! — из меня вырывается смешок. — Это не смешно!

Но Кольт продолжает смеяться, что выводит Итана из себя смехом, даже если он понятия не имеет, что тут смешного.

— Боже, она расскажет всем в своем книжном клубе! Мы никогда этого не забудем!

— Позволь ей, — усмехается Кольт, его глаза светятся весельем.

Я закатываю глаза:

— У меня есть репутация.

— И как же изменится твоя репутация, моя самая сладкая беда, — шепчет Кольт, — когда я все-таки трахну тебя на заднем сиденье машины на парковке?

— Этого никогда не случится, — я отмахиваюсь от эффекта, который производят на меня его слова.

— Не испытывай меня, Несс, я без проблем докажу, насколько ты ошибаешься.

Нам удается закончить покупку продуктов без каких-либо инцидентов, но означает ли это, что Кольт остается в моем распоряжении? Нет. Это не так.

В тот момент, когда я заканчиваю делать покупки, мой телефон начинает жужжать, и на экране высвечивается имя Имми. Сегодня она уже в шестой раз пытается дозвониться, но я уклонялась от ее звонков, так как не была уверена, что готова встретиться с ней лицом к лицу после того, что произошло вчера.

Но, наверное, я не смогу игнорировать ее вечно, поэтому нажимаю зеленую кнопку и прижимаю телефон к уху.

— Привет, — нервно отвечаю я.

— Привет, Несса, — отвечает Имми, и ее собственный голос выдает ее тревогу.

— Все в порядке? — я притворяюсь, что между нами все в порядке, как будто она не разрывала меня на части накануне.

— Ты игнорировала мои звонки, — тихо произносит она.

— Просто занята, — вру я.

— Мы с тобой обе знаем, что это ложь.

Я облокачиваюсь на стойку и коротко выдыхаю:

— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Имми.

— Прости меня, ладно? — она выдыхает: — Мне просто было больно, что ты знала и не сказала мне, и что он здесь, Несс.

— Я знаю, — вздыхаю я, — и прости, что не сказала тебе, просто...

— Я знаю, — говорит она, — ты можешь приехать?

Затем она просит:

— Приведи Кольта, я думаю, мне тоже нужно извиниться перед ним за свое поведение.

— Сейчас? — спрашиваю я с писком.

Итан собирался пойти вздремнуть, а Кольт...

— Да, — оживляется она, — я испеку тебе блинчики!

Зная, что если я этого не сделаю, она просто придет к нам:

— Хорошо, мы будем там через десять минут.

Я вешаю трубку и отправляюсь на поиски двух моих мальчиков, нахожу их в гостиной, где Итан развалился на бедрах Кольта, воркуя слова, которые на самом деле не имеют смысла, вроде «овца» и «апельсин». Он может связать воедино несколько предложений, но пока не очень разговорчив.

— Мы, эм, собираемся навестить мою сестру, — я говорю ему: — Ты тоже приглашен, но не чувствуй себя обязанным.

Он ставит Итана на землю и небрежно подходит ко мне:

— Ты хочешь, чтобы я пошел?

Я киваю, за что получаю улыбку, а затем он снова целует меня, отчего у меня перехватывает дыхание и сводит живот.

— Думаю, тогда нам придется подождать еще немного.

Он стучит костяшками пальцев по подбородку:

— Пойдем.

Мне неловко с сестрой Ванессы, но я ожидал этого, и хотя я уважаю решение Ванессы забыть о том, что произошло вчера, я не могу не чувствовать к ней некоторой холодности. Я не очень хорошо знаю Имоджен, как и вообще никого здесь по-настоящему не знаю. Я знаю, что она очень любит свою сестру, но все равно это был дерьмовый поступок. Все дело в уважении и границах.

Точно так же, как я набросился на Ретта, когда он проявил неуважение к ней накануне.

Беседа текла нормально, но мы говорили не о многом, в основном об Итане и обустройстве в городе. Она выпытывала информацию о нас, но Несс пресекла это.

А через час мы уезжаем без нашего сына. Имоджин попросила оставить его у себя на ночь, что сестры делали часто, это давало Несс передышку и Имоджин немного времени наедине с племянником. По их словам, у них было все необходимое для ночлега, и они практически выставили нас за дверь.

Снег все еще падает, покрывая город, и мы с трудом пробираемся сквозь него на обратном пути к бунгало.

И хотя я хотел проводить как можно больше времени со своим сыном, я ожидаю, что Ванесса будет полностью в моем распоряжении. Не будет кричащих наблюдателей, которые помешают мне сделать именно то, что я хотел сделать с ней этим утром.

Когда мы наконец возвращаемся, я разжигаю огонь, чтобы согреть дом, пока Ванесса переодевается во что-нибудь потеплее. К тому времени, как она выходит и разгорается огонь, я успеваю сварить кофе.

— Ты быстро работаешь, — размышляет она с милой улыбкой.

Я откидываюсь на спинку дивана:

— Иди сюда.

Она переоделась в леггинсы и свитер большого размера, ее волосы теперь распущены и струятся по плечам, как жидкий мед. Ее веснушки — одна из моих любимых черт в ней, но ничто и близко не сравнится с тем, как сильно я люблю видеть, как она краснеет.

Она сокращает расстояние между нами, за исключением того, что когда она садится рядом со мной, я вместо этого хватаю ее и сажаю к себе на колени. Она спотыкается и балансирует, но я едва даю ей время прийти в себя, когда прижимаюсь губами к ее губам.

Я целую ее до тех пор, пока не перестаю дышать, пока она не заполняет мои легкие.

— Я хотел сделать это весь день, — шепчу я, захватывая ее губу зубами.

— Сделай это снова, — выдыхает она, наклоняясь, чтобы получить еще.

Я более чем счастлив оказать ей услугу. Она маневрирует, пока не оказывается у меня на коленях, и, буду честен, я уже возбужден. Она двигается по затвердевшей длине в штанах, прижимаясь к ней.

Мои руки обхватывают ее талию, прижимая к себе, ее губы скользят по моим. В дне недостаточно минут, чтобы утолить мое желание к ней. Недостаточно секунд, часов или недель, чтобы исследовать каждый дюйм ее тела, от тела, которое ее обнимает, до души под ней.

— Кольт, — мое имя — мольба из ее уст.

— Я знаю, детка, — я стону, поднимая ее, пока она не оказывается на спине, а я — в колыбели ее бедер.

— Еще.

Она смотрит на меня снизу вверх, ее глаза цвета расплавленного золота, а желание полностью скрывает выражение ее лица.

— Я знаю, что тебе нужно, чтобы я наполнил тебя, детка, — рычу я, покрывая поцелуями ее подбородок и шею, опускаясь руками к подолу свитера, чтобы поднять его и обнажить ее. — Трахнуть тебя так сильно, что единственное, что ты будешь помнить, это я; единственное, что ты будешь чувствовать, это то, что я растягиваю тебя, и ты кончаешь снова и снова.

— Боже, пожалуйста, — она запрокидывает голову, когда я целую ее живот, задирая свитер еще выше, чтобы обнажить груди, прикрытые лишь тонкой полоской кружева, которая никак не скрывает затвердевшие вершины ее сосков.

— Ты молишься ему, беда? — рычу я, прикусывая зубами один из этих бутонов. — Возможно, тебе следует попросить у него прощения.

Я перемещаю рот к другому ее соску, наслаждаясь им так же сильно, как и другим.

— Потому что то, что я собираюсь сделать с тобой, совсем не свято.

Она стонет, когда я отодвигаю кружево и приникаю губами к ее чувствительной обнаженной коже. Ее позвоночник выгибается, ища большего.

— Я был твоим первым, беда, — я двигаюсь вниз по ее телу, задевая зубами и облизывая языком, пробуя соль на ее коже. — Я также намерен стать твоим последним.

— У меня никогда не было никого другого, — выдыхает она, когда я дергаю за ее леггинсы, стаскивая их с бедер вместе с кружевными трусиками, которые на ней надеты. Но ее слова заставляют меня задуматься.

— Что ты сказала?

— Я была только с тобой, — выдыхает она. — Пожалуйста, не останавливайся.

Я этого не ожидал. Совсем. Не то чтобы я ожидал, что у нее появится целый список новых имен, но я и не ожидал, что все еще буду единственным, кто познал совершенство Ванессы.

Я продолжаю стягивать с нее леггинсы:

— Посмотри, какой беспорядок ты устроила, Несс, — я задумчиво смотрю на ее трусики, которые свисают с моего пальца.

Она краснеет, что заставляет меня усмехнуться, а затем я оказываюсь у нее между ног, поклоняясь ей, как она того заслуживает. И, черт возьми, у нее божественный вкус. Она дергается подо мной, ее руки тянутся к моим волосам, которые она распускает из пучка, который я держал в них. Она прижимает меня к себе так, словно предпочла бы быть где-нибудь еще.

Мой язык скользит по ней, покусывая и посасывая, пока я не сосредотачиваюсь на чувствительном клиторе. Я нежно целую ее, пока одной рукой держу ее бедра раздвинутыми, а другой медленно проникаю в нее. Такая чертовски влажная и готовая для меня. Но это не закончится за один, два или три раунда, она нужна мне, как воздух.

У меня впереди годы, за которые стоит наверстать упущенное, годы, стоящие того, чтобы показать ей, как сильно я скучал по ней и тосковал по ней. Она — страстное желание, которое я не смог удовлетворить; желание, которое ничто не могло утолить.

Сейчас я наслаждаюсь ею, пробуя ее на вкус, позволяя дрожи ее тела проходить через меня, пока я поднимая ее все выше и выше, удерживая ее на краю пропасти, пока ее пальцы не вцепляются в мою голову, а мышцы не напрягаются так сильно, что она вот-вот сорвется и взорвется. Я отрываюсь от ее клитора, глядя на нее снизу вверх, между ее ног. Широко раскрытые глаза сосредоточены на мне, когда я медленно ввожу свои пальцы, двигая ими в нежном темпе, изгибаясь так, чтобы коснуться этого сладкого местечка внутри.

— Ты была такой хорошей девочкой весь день, беда, боль была такой сильной, что ты думала, что вот-вот воспламенишься.

— Да, — ее глаза закатываются к затылку, когда я ускоряю темп.

— Такая терпеливая малышка.

— П-пожалуйста, — заикаясь, произносит она.

— Какие манеры, — хвалю я, целомудренно целуя ее чувствительный клитор.

Она подпрыгивает, издавая сладкий тихий стон. Мой рот приникает к ее клитору, и на этот раз я не удерживаю ее на грани, я провожу языком, усиливаясь, пока ее ноги не обхватывают мою голову, и она не скачет верхом на моем лице и пальцах, оргазм сотрясает ее до глубины души. Она повторяет мое имя и кончает мне на язык, и будь я проклят, если это не самая захватывающая вещь, которую я когда-либо испытывал.

Я осторожно опускаю ее, медленно убираю руку и нежно целую нижнюю часть ее живота, ее мышцы подрагивают под моими прикосновениями.

Я ползу вверх по ее телу, полностью накрывая ее своим, прежде чем завладеть ее ртом, целуя, в то время как мой твердый член вдавливается в ее центр.

— Ты в порядке? — шепчу я.

— Боже, да, — шепчет она, — отнеси меня в постель, Кольт.

— Если мы войдем в ту спальню, беда, я не позволю тебе уйти.

— Хорошо.

Она усмехается. Я приподнимаюсь на руках над ней, пока она извивается подо мной, а затем сбрасывает свитер и кружевной лифчик, оставляя себя полностью обнаженной для меня.

Я, не теряя ни минуты, поднимаю ее с дивана, чтобы отвести в спальню.

— Я хочу продолжить с того места, на котором мы остановились, беда, — мурлыкаю я ей в губы, прежде чем опустить ее. — Ложись на кровать лицом вниз.

Ее щеки пылают, но она делает, как я прошу, и забирается на кровать, заползая по ней и показывая мне свою идеальную круглую попку и прелестную киску, блестящую от возбуждения. Она ложится, закидывает руки за голову и поворачивает лицо:

— Вот так?

— Боже, да, — стону я, обхватывая свой член, как будто это облегчит боль. — Приподними бедра для меня, Несс.

Она делает, как я прошу, и я подхожу к краю кровати, хватаю подушку с другой стороны, чтобы подложить под нее и удержать в воздухе. Я провожу пальцем вниз по изгибу ее позвоночника, обводя его, когда он переходит в ее задницу, а затем сжимаю ее. Такая идеальная.

Она поворачивается ко мне лицом:

— Что ты собираешься делать? — спрашивает она, ее голос немного дрожит, но глаза горят, а щеки заливаются румянцем.

— Я собираюсь трахнуть тебя, Несс, — я наклоняюсь, пока мое лицо не оказывается на одном уровне с ее. — Я собираюсь трахать тебя до тех пор, пока ты не забудешь, что мы когда-то были порознь. Трахать тебя, пока ты не сможешь чувствовать меня рядом в течение нескольких дней после, чтобы напомнить тебе, что я никуда не уйду. Я собираюсь доказывать тебе снова и снова, что ты моя, а я твой. И когда я закончу это делать, я буду поклоняться твоему телу, как храму, которым оно является. Благодарить его за то, что подарило мне прекрасного сына, благодарить тебя за то, что дала мне еще один шанс. И когда ты подумаешь, что больше не можешь этого выносить, я собираюсь сделать все это снова, чтобы доказать, что ты можешь.

Ее губы приоткрываются при моих словах:

— А теперь не дергайся, беда, — говорю я ей, хватая подол своей рубашки, чтобы снять ее со своего тела, прежде чем мои руки доберутся до пояса брюк. — Я ждал этого чертовски долго.

— Кольт, — мое имя — молитва из ее уст.

Я забираюсь на кровать, мой твердый член торчит, готовый для нее. Я оседлаю ее бедра, как делал этим утром, и опускаюсь, чтобы покрыть ее, покрывая поцелуями ее плечи и позвоночник, просовывая руку между нами, чтобы убедиться, что она готова для меня. Она облизывает мои пальцы, и я использую это, чтобы распределить влагу по своему члену, прежде чем оказаться на одной линии с ее входом.

— Скажи мне, если это будет слишком, — мягко говорю я ей, совсем немного проскальзывая внутрь.

Она испускает вздох, который превращается в стон, чем сильнее я толкаюсь в нее, ее тугое влагалище растягивается, чтобы соответствовать мне.

— Такая чертовски тугая, детка, — стону я. — Посмотри, как хорошо ты меня берешь.

Я толкаюсь глубже, но медленно, стараясь не причинить ей боль, двигая нежными движениями, пока полностью не оказываюсь внутри, прижимаясь тазом к её ягодицам. От удовольствия у меня чуть мозги не поджариваются.

— Черт возьми, так хорошо, беда.

— Еще, — она немного приподнимает бедра, так что я отстраняюсь и толкаюсь, повторяя это жесткими толчками своего члена, и ее тело не в состоянии выдержать меня.

Шлепки нашей кожи звучат непристойно громко, ее стоны удовольствия просто подстегивают меня двигаться жестче. Я выхожу почти полностью, прежде чем снова вонзиться в нее, вызывая у нее прекрасный стон.

Мои пальцы оставляют синяки там, где я держу ее за бедра, и ее кожа становится влажной от пота, почти как моя, но, черт возьми, это так чертовски приятно. И я не продержусь долго. Не после того, как прошло так много времени с тех пор, как у меня была она или кто-либо другой, если уж на то пошло, и мне требуется всего несколько толчков, прежде чем мои яйца напрягаются, а удовольствие пробегает по позвоночнику.

— Не выходи, — стонет она.

— Несс... — мой голос напряжен.

— Я принимаю таблетки, Кольт. Не смей выходить.

— Черт, — стону я и в следующую секунду изливаюсь в нее, заполняя, толкаясь, чтобы отдать все до последней капли.

Восстанавливая дыхание, я опускаюсь на нее, медленно выходя из ее тела.

Мне нужно больше. Я даже близко не удовлетворил свое желание к ней.

Приподнимаясь, я раздвигаю ее ягодицы, глядя вниз, туда, где я вытекаю из ее тела. Она извивается подо мной, но я не позволяю ей двигаться, поскольку использую палец, чтобы вытереть всю свою сперму и протолкнуть ее обратно в нее.

— Скажи мне, почему у меня такая сильная потребность наполнить тебя и снова сделать беременной, — стону я, убеждаясь, что она впитывает каждую каплю меня, используя мои пальцы, чтобы продолжать трахать ее, что она принимает как чертовски хорошая девочка.

— Черт, Кольт, — хнычет она.

— Тебе это нравится, беда? — спрашиваю я, звук ее влажности и моей спермы заполняет комнату между ее тяжелыми вздохами и стонами.

— Да.

— Тебе нравится идея, что я буду трахать тебя до тех пор, пока не наполню тебя ребенком?

Она стонет в ответ.

— Отвечай мне, беда, — приказываю я, — или я не дам тебе кончить.

— Да, мне это нравится, — стонет она, — но не сейчас.

Я усмехаюсь:

— Пока нет.

И, как я и обещал, я трахаю ее пальцами, пока ее киска не сжимается в моей руке, и она не стонет от наслаждения в подушку.

Моё тело извивается на нем, кожа покрыта потом, сердце бьется миллион раз в минуту. Я потеряла счет тому, сколько времени прошло с тех пор, как мы заперлись и потерялись друг в друге.

Его руки ласкают мою грудь, пока я на нем, его член входит и выходит из меня с каждым движением его бедер. Он так внимателен ко мне, следит за тем, чтобы нажимать на все кнопки удовольствия, которые есть в моем теле, и находит новые, о существовании которых я и не подозревала.

— Посмотри, как ты оседлала меня, беда, — его глаза сосредоточены на пространстве подо мной, где его член входит в меня, наполняя собой. Я измучена, у меня все болит, но я не могу насытиться им.

И, кажется, он тоже не может насытиться мной. Он нужен мне. Мне нужны его руки на теле и его губы на коже, мне нужны синяки, оставленные его пальцами, и укусы, оставшиеся на шее. Его кожа покраснела от следов моих собственных ногтей, его рот распух от моих поцелуев.

Это требование для нас обоих, компенсация за все потерянное время.

Я не знала, что могу кончать так много чертовых раз, не знала, что могу быть возбуждена так долго.

Дневного света больше нет, солнце скрылось несколько часов назад, но мы не покидали эту комнату, за исключением одного раза, чтобы попить, что закончилось тем, что он трахнул меня на кухонном столе, жестко и быстро, его член почти наказывал меня грубыми толчками его бедер. И тогда я снова сильно кончила, так сильно, что, клянусь, у меня перед глазами вспыхнули звезды.

А потом мы снова оказались в постели, его руки массировали мои ноющие мышцы, прежде чем я забралась на него сверху, опустилась на его твердый член и начала скакать верхом.

Он смотрит на меня так, словно я его луна и звезды, прикасается ко мне, как к драгоценности, и я просто коплю все это, позволяю впитаться в трещины моего разбитого сердца, как в клей.

Я наклоняюсь вперед, позволяя своему рту обрушиться на его рот, продолжая быть на нем, его собственные бедра двигаются, помогая движению. Его зубы задевают мою нижнюю губу, и другой угол позволяет моему клитору тереться о волоски у основания его члена, добавляя ощущения, которые не так уж и неприятны.

Я не знаю, как я смогу кончить снова, не тогда, когда мое тело находится в серьезной перегрузке, но я кончаю, моя голова опускается на его плечо, когда я стону ему в шею, его руки опускаются на мои бедра, чтобы заставить меня двигаться и продлить оргазм, пока он не станет слишком сильным, но он не останавливается. Вместо этого он просто переворачивает нас, закидывая мои ноги себе на плечи, наблюдая, как он входит в меня, снова и снова, снова и снова. Это слишком приятно и больно одновременно.

Его обещание, что я буду чувствовать его в течение нескольких дней после этого, казалось невозможным, но теперь я верю. Мои ногти впиваются в его руки, и его бедра начинают дергаться, мышцы шеи напрягаются, когда он входит в меня, снова наполняя.

Он падает сбоку от меня на спину, тяжело и часто дыша, его собственная кожа мокрая от пота.

— Мне нужно в душ, — сонно хихикаю я.

Он ворчит в знак согласия, его собственный рот растягивается в усмешке. Он быстро чмокает меня в губы, прежде чем встать и, обернув простыню вокруг талии, прогуляться по дому и выйти из спальни. В следующий момент я слышу, как открывается кран и вода начинает наполнять мою ванну.

Проходит несколько минут, прежде чем он возвращается, прислоняясь к дверному косяку и скрестив руки на груди, изучая меня своими темными глазами.

— Ты прекрасна, — тихо говорит он. — Я тебе это говорил?

Я улыбаюсь:

— Пару раз.

С глубоким смешком он сокращает расстояние между нами:

— Иди приведи себя в порядок и залезай в ванну, я закончу через минуту.

Я киваю в знак согласия и напрягаю мышцы, которые протестующе кричат. Части моего тела болят, о существовании которых я и не подозревала, и эта боль между ног стала еще сильнее теперь, когда мы закончили.

Я не утруждаю себя ни простыней, ни халатом, чтобы прикрыться, а в ванной у меня были свежие полотенца, так что я начинаю пробираться туда. Я вздрагиваю, когда получаю быстрый шлепок по заднице и обнаруживаю, что Кольт пялится на это как загипнотизированный.

— Перестань пялиться на мою задницу, — я игриво ругаю его.

— Почему? — он надувает губы, сжимая одну из моих щек. — Я чертовски люблю твою задницу.

Я закатываю глаза на такой чертовски мужской комментарий, а затем исчезаю в ванной. Пар, поднимающийся из ванны, пахнет лавандой и жасмином, а на воде появляются пузырьки. Я добавляю немного холодной воды, пока пользуюсь туалетом, а затем залезаю в неё, горячая вода мгновенно успокаивает боль в мышцах.

Вздох срывается с моих губ, когда я погружаюсь в воду, усталость захлестывает меня в тот момент, когда я укладываюсь и отдыхаю на спинке ванны. Вокруг моих ушей лопаются пузырьки, а аромат, поднимающийся вместе с паром, успокаивает и расслабляет меня. Я все еще чувствую болезненность, но с ней легче справиться, когда погружаешься в подогретую воду.

Я слышу, как входит Кольт, и, приоткрыв глаза, вижу два стакана свежего сока, которые он держит в руках. Я сажусь, чтобы принять бокал, который он протягивает мне, и делаю большой глоток, внезапно почувствовав как пересохло в горле.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает он меня, присаживаясь на край ванны.

— Устала, — признаюсь я, — и болит!

— Я же говорил тебе, — он одаривает меня кошачьей ухмылкой, — сядь для меня.

Я ставлю свой стакан и сажусь, наблюдая, как он сбрасывает простыню, которой был обернут вокруг талии, и подходит, чтобы забраться ко мне сзади. Вода опасно поднимается к бортику теперь, когда в ванне два человека, но не переливается, и тогда он снова притягивает меня к своей груди, пока я лежу между его мускулистых бедер.

Между нами не произносится ни слова, когда его руки убирают волосы с моих плеч и он проводит легкими, как перышко, пальцами по моей коже.

— Никогда не думала, что мы окажемся здесь, — тихо признаюсь я.

— Моей целью всегда было вернуться к тебе, — говорит он хриплым голосом у моего уха. — Будь то сейчас или еще через пару лет, я бы вернулся.

— А что, если бы я пошла дальше? — спрашиваю я полушутя, но мне любопытно узнать, что бы он сказал.

— Тогда я бы смирился с тем, что упустил свой шанс, и надеялся, что ты будешь счастлива. Что я был бы счастлив просто быть в твоей жизни, даже если бы это означало, что меня убьет видеть, как другой мужчина любит тебя так, как люблю я.

— Ты бы не попытался забрать меня себе?

— О, я бы так и сделал, — рычит он, — я бы просто сменил тактику. Заставил тебя влюбиться в меня больше, чем ты любила его.

Я качаю головой:

— Я никогда не находила никого, кто мог бы сравниться с тобой.

— Я даже не смотрел на других, — отвечает он.

— Ни разу? — спрашиваю я, пытаясь точно представить, какой была его жизнь в те годы, когда мы были порознь.

— Нет. Каждое лицо, которое я видел, все, что я мог видеть, — это тебя. Ты преследовала меня каждую минуту, когда мы были порознь.

— Звучит неприятно, — пытаюсь я поднять настроение, и его руки крепче обхватывают меня, от этого движения вода переливается через край ванны на кафельный пол. Я побеспокоюсь об этом позже.

— Больно, — признается он, — потому что я запретил себе проверять, как ты, и искать тебя. Ты была наркотиком, которым я не мог насытиться, и каждый раз, когда я видел тебя, мне просто хотелось большего. Я знал, что это не прекратится, поэтому заставил себя остановиться.

— Что значит «проверять меня»? — я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него.

На этот раз его щеки горят:

— Возможно, я несколько раз приходил в твой колледж.

У меня отвисает челюсть:

— Вот почему ты был там той ночью.

Вспышка гнева пробегает по его лицу, но он подавляет ее:

— Я не сожалею об этом.

После того, как это случилось, Патрик исчез, я так и не узнала почему. Приходит осознание, и у меня вырывается вздох:

— Ты убил его!?

Но он просто хихикает, этот глубокий рокочущий смех вибрирует у меня по позвоночнику:

— Нет, беда. Я дал ему стимул уйти.

— Значит, ты угрожал убить его?

— Нет, беда, — он серьезно смотрит на меня. — Я обещал.

Его пальцы теребят влажную прядь моих волос:

— Не было и никогда не будет такой границы, которую я не перешел бы, чтобы защитить тебя, беда. Нет человека, которого я не уничтожу, чтобы обеспечить твою безопасность. Единственная причина, по которой Патрик в конечном итоге не умер, — те неприятности, которые это причинило бы тебе, и с тех пор каждый день я боролся с решением не прикончить его, и даже сейчас, когда я сижу здесь, вспоминая, что он пытался сделать с тобой, мне хочется пойти найти этот маленький кусок дерьма и оторвать ему голову от шеи.

Мое сердце бешено колотится в груди, и его слова подчеркивают, насколько опасен на самом деле этот человек. Для меня он ни в малейшей степени не опасен, но для остального мира он убил бы их всех.

Должна ли я беспокоиться о том, насколько это согревает меня?

Вероятно.

Но это не так.

Я вздыхаю, еще больше расслабляясь в нем, позволяя его рукам смыть последние несколько часов, и к тому времени, как мы забираемся в постель, я так устала, что мои глаза закрываются, как только голова касается подушки.

Следующая неделя проходит в тумане домашнего блаженства и переплетенных конечностей. С Кольтом легко войти в рутину, когда я не пытаюсь активно защитить себя.

И он действительно чертовски хороший отец.

Итан обожает его.

У меня нет ни капли беспокойства из-за того, что Кольт берет на себя некоторые обязанности, например, присматривать за ним, чтобы я могла сходить за продуктами, или сводить его в маленький парк, чтобы я могла что-нибудь сделать по дому. Он также помогает, большую часть дней мой дом безупречно чист, потому что Кольт умудрялся вставать раньше меня, чтобы сделать это, и занимается Итаном во время завтрака.

Даже Тыква любит его.

Я проводила время с Аррен и Майей, как в группе с братьями, так и поодиночке, и никто из них не осуждал меня за мои секреты. Они даже не заговаривали об этом. Как сейчас, мы все сидим на диванах с Рути, в камине пылает огонь, а эта тема даже не поднималась. Даже Рути не упоминала об этом, а учитывая, что именно она обо всем догадалась, я ожидала от нее допроса.

Но она, как всегда, испекла печенье и приготовила свежий кофе. Это было что-то вроде еженедельного мероприятия, хотя я пропустила последнее.

Аррен смеется, рассказывая историю о том, что Ретт сделал на прошлой неделе, но мой разум так занят мыслями о Кольте, что я пропустила половину истории.

— Земля вызывает Нессу, — смеется Майя, потягивая свой напиток.

Харпер на заднем дворе с курами, что неудивительно, а Кольт взял с собой Итана, чтобы навестить своих братьев, так что у меня есть время, и все же я думала только о них.

— А? Что, прости? — бормочу я, наклоняясь вперед, как будто это поможет мне сосредоточиться на обстановке.

Майя выглядит удивленной, в то время как Рути и Аррен просто поднимают брови, глядя на меня:

— Что я пропустила?

— Ты в порядке, сладкая? — спрашивает Рути.

— Э-э, да, — соглашаюсь я, — а почему бы и нет?

— Ты была не в себе с тех пор, как мы приехали сюда, детка, — говорит Аррен. — С Кольтом все в порядке?

— Я имею в виду, да, все в порядке, — начинаю бессвязно бормотать я. — Почему бы ему не быть в порядке? У нас все великолепно, просто совершенно.

На лице Майи не осталось и следа юмора, когда она заговаривает дальше:

— Ладно, выкладывай, что случилось?

— Нет, правда, ничего не случилось. Все действительно было хорошо.

— Так почему у меня такое чувство, что ты не в порядке? — спрашивает Рути.

Я не знала, почему у них сложилось такое впечатление. Все в полном порядке. Блаженно.

Я беспечно пожимаю плечами, хотя чувствую, как мой желудок сжимается от беспокойства:

— Все замечательно.

Я могу сказать, что они мне не верят, но они также не из тех, кто настаивает на том, чего я не готова дать. И, честно говоря, я не совсем уверена, в чем дело. Сегодня утром я проснулась с тяжелым комом беспокойства в животе и весь день пыталась не обращать на это внимания. С тех пор как родился Итан, у меня всегда были приступы беспокойства, особенно из-за его болезней и одиночества, так что, думаю, в этом нет ничего необычного.

Но это не прошло, даже когда я убедила себя, что все в порядке. Я поцеловала Кольта на прощание и обняла своего сына, как сделала бы, если бы они просто заскочили в магазин или в парк, и с ними все было в порядке, когда я уходила.

Я думала, что, может быть, кофе с девочками и немного времени вне дома решили бы проблему, но это мучило меня весь день. Даже не вспоминая прошедшую неделю и то, насколько совершенной она была, я не могла облегчить то, что сейчас происходит.

— О'кей, мои дорогие, — Рути со стоном встает, закатывая глаза, когда мы все бросаемся помогать ей встать. — Это из-за холода, — говорит она, — у меня болят колени. Когда придет весна, я буду в полном порядке.

Мы отступаем:

— Мне пора, — Рути говорит нам: — В это же время на следующей неделе?

Это коллективное соглашение, и после того, как мы помогаем ей убрать кружки и поднос с печеньем, мы втроем выходим, забирая Харпер по дороге. Хотя всю неделю не было снега, было морозно, земля была промерзшей и ледяной, а ветер пронизывающе холодным.

— Увидимся позже, — говорю я, поворачиваясь и направляясь в противоположную от них сторону, обратно к дому.

— Э-э, Несс? — Майя зовет меня: — Разве ты не помнишь, что мы запланировали ужин на сегодня?

Боже, что, черт возьми, со мной не так?

— Ну да, конечно, — качаю я головой.

— Да, ты заставляешь меня волноваться, — говорит Аррен, беря меня за руку. — Что случилось?

— Честно говоря, — отвечаю я, — я не знаю. Сегодня я чувствую себя совершенно разбитой.

— Ну, и когда это началось? — Майя берет свою дочь за руку, а затем переплетает ее свободную руку с моей.

— Этим утром, — говорю я, прикусывая губу, когда мое дыхание вырывается белыми облачками перед моим лицом. — На самом деле я не знаю, почему я так волнуюсь, потому что ничего плохого не происходит.

— Может быть, в этом все дело, — предполагает Аррен.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, я думаю, последние два года были нелегкими, и держу пари, ты всегда беспокоилась о том, что произойдет, если Кольт снова появится.

— Ну, конечно, — соглашаюсь я.

— Держу пари, по-твоему, не все так здорово обернулось, — она приподнимает бровь.

— Нет, наверное, нет, — я ожидала, что аргументы будут честными.

— Я не очень хорошо знаю Кольта, — присоединяется Майя, — Но я знаю, что он не из тех, кто держит обиду, и я знаю, что он не винит тебя за Итана или за то, что ты держала это в секрете.

— Я это знаю, — я смотрю вперед. Отсюда я вижу воду и красный цвет грузовика Торина, резко контрастирующий с белыми и зелеными лесами, граничащими с городом. — Я просто чувствую, что что-то должно произойти.

— Что, например?

— Как будто ему станет скучно и он уйдет, — я шепчу признание. — Когда он вернулся, я пообещала себе, что не впущу его обратно, первые разы мы расставались достаточно болезненно, но теперь в дело вмешался Итан… Я просто не хотела, чтобы мне снова разбили сердце.

— Я думаю, это справедливо, — Аррен сжимает мою руку.

— Но он все равно вошел. И к тому же это было так просто.

— Эти братья Эйвери просто добиваются своего, — пожимает плечами Майя. — Они получают то, что хотят.

Аррен согласно хмыкает и издает смешок.

— Я обманывала себя, если когда-нибудь думала, что не смогу впустить этого мужчину, — я качаю головой, осуждая себя. — Я влюбилась в него так быстро, когда мы впервые встретились, что мне следовало знать, что это не займет много времени.

— Ты все еще любишь его? — тихо спрашивает Аррен.

— Каждой частичкой своего существа, — признаюсь я. — И это пугает меня.

— Я думаю, это нормально, — говорит Майя. — Тебе также нужно подумать об Итане, но ты увидишь, — она говорит с такой уверенностью, — эти люди здесь надолго. И я видела, как Кольт относится к тебе, он любит тебя так же сильно.

Я киваю, но беспокойство все равно свинцом лежит у меня в животе.

Мы быстро возвращаемся в дом и обнаруживаем братьев развалившимися в гостиной у ревущего камина, прогоняющего холод. Харпер немедленно подходит к Итану, который сидит, расставив ноги на полу, с открытой книгой с одной стороны и строительными кубиками с другой, и начинает играть с ним, а я нахожу Кольта на диване позади.

Он улыбается, когда замечает меня, выражение его лица смягчается, и взглядом показывает мне присоединиться к нему на месте рядом с ним. Снимая пальто и обувь у двери, я занимаю свое место рядом с ним, и его рука немедленно обнимает меня, притягивая ближе. Он продолжает свой разговор с братьями, но рассеянно гладит меня по руке, его пальцы так нежно касаются моей кожи, что мое сердце тает.

Это все нервы, говорю я себе. Как сказала Аррен, это справедливо, поскольку я так привыкла к одиночеству, а теперь все по-другому. Но Кольт замечает, что я не присутствую на сто процентов, и поворачивается ко мне:

— Ты в порядке, беда?

Сколько раз за один день вам могут задать один и тот же вопрос?

Я киваю:

— Буду.

Это не ложь, и, честно говоря, я не хотела обсуждать это здесь с ним, если вообще хотела. Это мое собственное внутреннее дерьмо, мне просто нужно разобраться в нем, а затем двигаться дальше.

Он хмурится, но кивает, и когда приносят ужин, его рука остается на моей ноге большую часть вечера. Это дает мне почву под ногами, удерживает меня в комнате, а не в моей голове, и он никогда не узнает, как я благодарна ему за это.

И я знаю, что это беспокойство пройдет, как только я пойму, что история больше не повторится.

Что-то здесь не так.

Спрашивать стало излишним, потому что она дала бы тот же ответ, и теперь, когда мы дома, она сидит, свернувшись калачиком, рядом со мной, пока на ее маленьком телевизоре невероятно тихо крутят фильм. Теперь я знаю, что это не потому, что по телевизору показывают фильм, мы много смотрели телевизор за последние несколько дней, и она рассказала обо всем.

Она задает вопросы, много вопросов, как будто я знаю сюжет и развязку фильмов, которые мы смотрим, когда я сам их не смотрел. Я находил это милым и немного очаровательным, но прямо сейчас она молчит, ее рука лежит на моем животе, большой палец мягко описывает круги.

— Что происходит, Несс? — я спрашиваю, кажется, в сотый раз.

— Я в порядке, — тот же чертов ответ. — Хотя я немного устала.

Итан сразу лег спать, когда мы вернулись с ужина с моими братьями, и с тех пор крепко спит.

— Ты можешь лечь со мной в постель? — тихо спрашивает она.

— Всегда, — я выключаю телевизор, и она запирает дверь, направляясь почистить зубы передо мной. Я присоединяюсь к ней мгновение спустя, хватая свою зубную щетку.

Она определенно ведет себя странно, в зеркале нет зрительного контакта, на самом деле она опускает глаза, как будто в раковине есть что-то привлекательное.

Но в постели она прижимается ко мне, стараясь, чтобы каждая частичка ее тела касалась каждой частички меня. Я целую ее в макушку, и хотя здесь так темно, как только может быть, я чувствую, что она смотрит на меня снизу вверх. А затем она запечатлевает нежнейший из поцелуев на нижней стороне моей челюсти.

— Поговори со мной, — умоляю я.

— Просто поцелуй меня, — отвечает она, двигаясь вверх по моему телу, чтобы захватить мои губы своими.

Я стону от этого ощущения, выдыхаю, когда ее рука начинает скользить вниз по моему животу, по каждому бугорку и впадинке моих мышц.

— Что тебе нужно? — хрипло спрашиваю я.

— Ты, Кольт, — шепчет она, — нужен мне прямо сейчас.

Я перекатываю нас, пока она не оказывается на спине и ее бедра не раздвигаются, мое тело легко проскальзывает между ними. На ней одна из моих рубашек, я надел ее еще до того, как лег в постель, но ожидал увидеть что-то под ней. Только я чувствую обнаженную кожу и жар, ее киску, трущуюся обо меня через мои боксеры.

— Блядь, Несс, — рычу я, медленно двигая своим членом по ней.

Ее ногти впиваются в мою спину, а ступни впиваются в мою задницу, когда она крепче прижимает меня к себе.

— Не заставляй меня ждать, — шепчет она мне в шею.

— Черт возьми, — я дергаю за свои боксеры, освобождаясь, когда она устраивается подо мной, протягивая руку между нашими телами, чтобы обхватить мой член рукой.

Я замираю, урчание удовольствия нарастает в моем горле, когда она нежно поглаживает меня, ее большой палец скользит по головке, чтобы размазать вытекшую из кончика сперму.

Я чувствую ее дыхание на своем лице, когда она тяжело дышит, ее рука ласкает меня, прежде чем я беру дело в свои руки и вырываюсь из ее хватки.

— Ты уже мокрая для меня, беда? — я облизываю ее горло, чувствуя, как ее тело дрожит под моим.

Я не дожидаюсь ответа, хватаю свой член и провожу им по ее киске, чувствуя, как ее влажность начинает покрывать мой ствол.

— Мне нравится, насколько ты отзывчива ко мне, — говорю я темноте. — Держу пари, я мог бы взять тебя прямо сейчас, и ты бы растянулась, чтобы вместить меня.

— Пожалуйста, Кольт.

Я просовываю головку своего члена в нее, постанывая от окружающего меня жара и стеснения. Мне требуется вся моя сила, чтобы не рвануться вперед, но я справляюсь с этим, медленно растягивая ее, наполняя короткими неглубокими толчками, пока не оказываюсь полностью внутри и не могу сказать, где кончаюсь я и начинается она. Она стонет напротив моей кожи, когда я начинаю раскачиваться в ней, ее руки цепляются за меня, пока я держу ее, надеясь, что все, что ее беспокоит, пройдет.

Я буду ее опорой, если ей это понадобится, ее проводником и помощью, я буду тем, кем ей нужно, чтобы я был. Я нахожу ее рот, продолжая двигаться в нежном темпе, двигая нас обоих вверх под постоянным наклоном, мой язык имитирует чувственные движения моего члена, когда он скользит в нее и выходит из нее, терзая этот сладкий маленький чувствительный бутончик, чтобы доставить ей дополнительное удовольствие, которое, я знаю, она любит.

Ее дыхание сбивается у моих губ, а ноги сжимаются вокруг моих бедер, и я могу сказать, что она близко.

— Кончай со мной, беда, — хриплю я. — Отдай это мне.

Впиваясь ногтями достаточно сильно, чтобы пошла кровь, она распадается на части в моих руках, ее киска сжимается вокруг моего члена. Я продлеваю ей это, толкаясь в нее, пока она продолжает падать с края, а затем я следую за ней, теряя себя в ней.

С ней так чертовски легко забыть, что в мире есть кто-то еще, кроме нас.

Когда наше дыхание приходит в норму и мы оба приводим себя в порядок, я прижимаю ее к себе, но мой сон никак нельзя назвать спокойным.

В тот момент, когда я слышу, как дверь за Кольтом со щелчком закрывается, я срываюсь. Мои колени ударяются об пол, а голова опускается на руки, когда льются потоки слез.

Я не могу избавиться от этого давящего чувства в груди, как будто кто-то положил свинцовый груз прямо на мои легкие. Я не могу дышать, не могу двигаться, могу только думать о прошлом, и оно возвращается, чтобы преследовать меня.

Могу только представить будущее, в котором Кольт уехал, и мое сердце разбито.

— Мама, — Итан ковыляет ко мне, неся своего любимого плюшевого мишку. — Держи, мама.

Он кладет медведя мне на колени, нежно поглаживая его, прежде чем потянуть за прядь моих волос, пытаясь привлечь мое внимание. Я смотрю на него своим затуманенным зрением, быстро моргая, пытаясь смахнуть слезы, чтобы лучше видеть его. Он улыбается мне, так похожий на своего отца, что мне физически больно видеть его маленькое личико.

— Иди сюда, малыш, — я хватаю его, сажая к себе на колени, но он просто извивается, чтобы немедленно высвободиться, не желая обниматься, как обычно.

Вместо этого я смотрю, как он идет к входной двери, оглядываясь через плечо, когда указывает на ручку:

— Папа.

Моя грудь трещит, когда я киваю, рыдания нарастают и душат меня:

— Да, это был папа.

Он хмурится:

— Папа, — повторяет он, хлопая ладонью по двери.

Что я наделала? Почему я отослала его!?

Эта боль так сильно сжимает меня, что я не могу дышать.

— Он вернется позже, — обещаю я ему и надеюсь, что я права.

— Дерьмово выглядишь, — комментирует Ретт, открывая дверь.

Я пытался войти, но дверь была заперта, и мне казалось неправильным вламываться в дом моих собственных братьев.

— Не заставляй меня причинять тебе боль, Эверетт, — я ворчу, не в настроении выслушивать его дерьмо.

— Кое-кто чувствует себя подавлено, — смеется он, открывая дверь, чтобы впустить меня внутрь, и отступая в сторону. — Уже в немилости?

— Вот так близко, — я свожу большой и указательный пальцы вместе, — вот так я близок к тому, чтобы сломать твой хорошенький носик.

— О, — насмехается он, — ты считаешь меня симпатичным?

Закатив глаза, я бреду по дому, даже не замечая тепла этого места, когда мне так холодно. Она попросила меня уйти, дать ей пространство, и я не могу понять, что я сделал не так.

Я пытаюсь. Изо всех сил пытаюсь показать ей, насколько я предан, но это бесполезно. Ущерб, который я причинил, необратим, это пятно на белой ткани, и я не знаю, как его исправить.

Я беру на кухне кофе и сажусь в баре на острове, в доме царит тишина, пока я не слышу топот маленьких ножек на лестнице. Секунду спустя Харпер врывается из-за угла, все еще в пижаме, с растрепанными после сна волосами.

— Дядя Кольт! — восклицает она с усмешкой.

— Доброе утро, Харпер, — приветствую я ее.

История с дядей все еще сбивает меня с толку, но дочь Майи очаровательна настолько, насколько это возможно. Мудра не по годам.

— О! Я только что вспомнила, — она останавливается, потянувшись к шкафу. — Подожди здесь! Не двигайся.

«Я не планировал этого, малышка», — думаю я про себя, пока пью кофе и слушаю, как она гремит по дому.

Как только наступит вечер, я вернусь к Ванессе. Мне просто нужно дать пройти этим нескольким часам; дать ей пространство, о котором она просила. Я проявил излишнюю настойчивость? Интересно. Я сделал что-то не так?

Вскоре возвращается Харпер, ее рука сжата в кулак, когда она приносит что-то на кухню с яркой улыбкой на лице.

— Это я сделала! — она сияет, бросая два браслета на кухонный столик.

Они прозрачные, на резинке, на них нанизаны бусинки, они представляют собой смесь синего, фиолетового и белого цветов, а в центре — три бусинки с нанесенными на них буквами. K. В. И.

— Я сделала два, — объясняет она, улыбка не сходила с лица, когда она взяла меньший из двух, — один для тебя. Один для меня.

Она показывает мне свое запястье, на котором уже есть четыре браслета ручной работы, она указывает на первый, поворачиваясь, чтобы показать инициалы М. Т. Х.

— Это для меня, папы и мамы.

Она переходит к следующему браслету. Э. А.

— Это для дяди Эверетта и Аррена.

Она опускает их ниже по запястью, показывая мне браслет, который она носит для Рути и цыпленка Пиклз, а затем для Имоджин и Шона.

Я быстро понимаю, что браслеты, которые она принесла, должны быть добавлены к ее маленькой коллекции на запястье.

— А это тебе, — гордо заявляет она, надевая браслет на запястье, — Дядя Кольт, — Она указывает на букву «К», а затем на «В», — Ванесса, а затем на «И», — Итан.

— Почему? — бормочу я.

— Потому что вы моя семья, — она улыбается мне и снова поворачивается к буфету, доставая шоколадные хлопья, за которыми тянулась до этого. — Мне нравится держать семью поближе.

— Это для меня? — я касаюсь браслета, оставленного сбоку.

— Да, глупыш, — смеется она, — у меня тоже есть по одному для Нессы и Итана, но я думаю, что он слишком мал, чтобы носить браслет, — она как ни в чем не бывало говорит: — Может быть, я сделаю ему другой, побольше, чтобы он мог носить его, когда вырастет.

— Я думаю, это отличная идея, — соглашаюсь я, надевая браслет, который она сделала мне, на запястье.

— Мне нравится иметь семью, — говорит мне Харпер. — Раньше у меня не было большой семьи, только мама.

Я заглянул в прошлое Майи и Харпер и понял, что оно было некрасивым.

— Хочешь моих хлопьев? — она меняет тему: — Они шоколадные.

У меня не хватило духу сказать «нет».

Я стучу в дверь Торина, надеясь и молясь, чтобы на зов ответил Кольт.

Но мне так не везет.

— Ванесса? — отвечает Торин, выражение его лица смягчается от шока.

— Кольт здесь? Мне нужно с ним поговорить, — нервно спрашиваю я.

Он заметно съеживается:

— Кольт ушел двадцать минут назад.

— Ушел? — я задыхаюсь.

В дверях появляется Майя:

— Просто чтобы помочь Оливии, — уверяет она, — он вернется.

Но все, что я слышу, это то, что он ушел. Его здесь нет.

— Ты уверена? — шепчу я, слезы жгут мне глаза.

— Мы уверены, — отвечает Ретт, каким-то образом появляясь в нужное время, — что он вернется за тобой, Ванесса.

Я киваю, даже если мое сердце раскалывается все сильнее. Я должна была этого ожидать. Я сделала это. Я заставила его держаться подальше.

Как я могу ожидать, что он останется рядом, когда я сама попросила его уйти?

— Ладно, — шепчу я, в меня закрадывается сомнение.

— Ванесса, — начинает Ретт, — просто дай ему шанс доказать это.

Моя голова дергается, что напоминает кивок:

— Конечно.

Но я не могу избавиться от мысли, что он ушел навсегда, что он не вернется.

Я зашла слишком далеко. Я — это слишком.

И теперь все кончено.

У меня одна цель.

Исправить все, что было сломано, заштопать ленточку с единственной женщиной, которая держит все мое существо в своих руках.

Я чувствую себя никем без нее.

Лодка рассекает воду, когда я разгоняю ее до предела. Вода неспокойная и бурная, меня швыряет из стороны в сторону, когда я пытаюсь удержать контроль, мне нужно вернуться как можно скорее. Надо мной проносятся облака, крики птиц и бурление воды — единственные звуки, сопровождающие путешествие.

Я вижу шторм, знаю, что он разразится с минуты на минуту. Но я смогу пережить его, я знаю, что смогу. Я буду сражаться с проклятым океаном, чтобы вернуться к ней, если понадобится, чтобы доказать ей, что мы навсегда.

Выровняв дыхание и заставляя себе успокоиться, я замедляю ход лодки. Слишком быстрая езда приведет только к неприятностям. Океан вокруг меня становится все более буйным, и ледяные иглы дождя начинают падать из серых облаков над головой. Моя хватка на штурвале становится стальной, когда я сосредотачиваюсь на горизонте, острова пока не видно, но он должен быть прямо там, чуть дальше.

Она там, она ждет меня.

Волны становятся только злее, вздымаясь подобно мстительным титанам, обрушиваясь на лодку, как будто они затеяли личную вендетту против меня. Дождь усиливается, обрушиваясь потоками, обжигая мою обнаженную кожу и пропитывая одежду. Чем дальше я удаляюсь от суши, тем сильнее становится шторм.

Не возвращаться — это не вариант. Я нужен моему сыну, и женщина на которой я планирую жениться, тоже нуждается во мне. Я нужен ей, даже если она думает, что это не так.

Лодка кренится набок, когда волна ударяет в борт, и я держусь, молясь, чтобы она не перевернулась. Когда все приходит в норму, я следую дальше, борясь с океаном и штормом, пытаясь вернуться.

Но они только усиливаются, сильнее, жестче, быстрее, волны раскачивают маленькую рыбацкую лодку, которая слишком мала, чтобы бороться с таким штормом.

Каждая стена воды бросает вызов моему контролю, раскачивая лодку слева направо, и мне приходится держаться, чтобы не упасть за борт, но по мере того, как облака нависают, а ветер набирает скорость, моя надежда на выживание тает.

Я сражаюсь, насколько могу, сражаюсь на этой маленькой лодке в шторм, который способны пережить только большие суда, и я уже вижу исход этой битвы.

Волна выше, чем я когда-либо видел, обрушивается на лодку, заливая палубу ледяной водой и окатывая меня еще сильнее, ветер добавляет укуса, который я чувствую до костей.

Я не слишком далеко от материка, хотя мне кажется, что я провел на воде несколько часов, и поблизости есть другие лодки, побольше моей, хотя, похоже, у них не так много проблем, как у меня.

Мне придется развернуться, вернуться на берег и переждать шторм. Еще одна волна раскачивает лодку, потом еще и еще, и я изо всех сил пытаюсь развернуться, когда набегает последняя волна и толкает лодку на бок. Все слишком далеко зашло, чтобы что-то исправить, и следующее, что я помню, это то, что я падаю в ледяную воду.

Лодка переворачивается, выбрасывая в океан веревки, дерево и рыболовные снасти, от которых мне приходится уворачиваться, чтобы попытаться выбраться на поверхность. Холод забирает воздух из моих легких, руки и ноги становятся тяжелыми, сердце колотится так сильно, что я чувствую, как оно отдается у меня в ушах.

Я выныриваю на поверхность, борясь с волнами, которые пытаются утянуть меня обратно на дно, пока я яростно барахтаюсь в воде. Рядом хаотично плавает спасательный круг.… если я только смогу добраться до него.

Я плыву изо всех сил, борясь с бурной водой, пока небо темнеет. Перекидывая руку через резиновое кольцо, мне удается надежно ухватиться, но, черт возьми, я устал.

У меня болят кости.

Я промерз насквозь.

Я не смогу вернуться на сушу. Я даже не вижу земли, так далеко и в воде.

Ванесса подумает, что я уехал навсегда. Никто не найдет мое тело, если меня каким-то образом не выбросит на берег, но что от меня останется?

Никто бы не узнал.

Я не успел попрощаться.

Это единственная мысль, которая приходит мне в голову, пока океан продолжает швырять меня, а холод пробирает меня насквозь.

Прощаний не было.

Усталости не требуется много времени, чтобы утопить в ее когтях. Я знаю, чем это заканчивается, как быстро холодная вода может лишить жизни. На этом спасательном круге я долго не продержусь, сколько бы я ни боролся. Я уже чувствую, как мои мышцы начинают сдавать, чувствую, как замедляется сердцебиение.

Я буду бороться так долго, как смогу, но у меня есть минуты, а не часы.

Я надеюсь, она поймет.

Я надеюсь, что она расскажет нашему сыну о его отце. Мои братья позаботятся о ней, Майя и Аррен помогут ей. Я знаю, что так и будет.

Ей будет хорошо без меня, как было хорошо раньше.

Я не хотел оставлять ее, но этот выбор был упущен из моих рук.

Я чувствую, что начинаю соскальзывать, океан продолжает свою безжалостную пытку против меня, мои мышцы замерзли и ослабли.

Где-то я слышу громкий гудок другого корабля, но его как будто заглушает туман, и последнее, что я вижу, прежде чем соскользнуть под волны, — это молния, вспыхивающая в небе.

С тех пор, как ушел Кольт, прошла одна ночь. Он так и не вернулся на остров, как обещали Ретт и Аррен.

Имоджен оставила Итана у себя на ночь, а я сидела на причале, наблюдая за горизонтом и ожидая появления лодки. Я ждала, пока день не перерос в ночь, часами сидела под темным небом, пока холод покусывал меня, как будто пытался содрать с меня кожу. А потом я подождала еще немного, пока город позади меня засыпал. Где-то в море разразился шторм, стаи чаек устремились к острову, и вода стала неспокойной и бурной, но здесь шторм нас так и не коснулся.

Как будто он хотел дать мне отсрочку, поскольку внутри меня бушевала моя собственная буря.

Я просидела там всю ночь, отказываясь от еды и питья, пока ночь не перетекла в день, и только с первыми проблесками рассвета я поняла, что он не вернется.

Я не думала, что у меня осталось хоть немного слез, но сейчас, когда я возвращаюсь домой, их становится еще больше, пальцы рук и ног онемели от холода, волосы спутались от ветра. У меня пересохло во рту, а желудок ноет от того, насколько он пуст, и все же у меня нет никакого желания что-либо есть.

Я хочу своего сына. Я хочу обнять его и посмотреть на его маленькое личико, и я хочу плакать до тех пор, пока мне не станет плохо. Я не в том состоянии, чтобы забрать его или хотя бы присмотреть за ним, поэтому не делаю этого. Я возвращаюсь в свое маленькое пустое бунгало, в котором все еще пахнет Кольтом. Он повсюду, в футболке, оставленной на диване, и туфлях у двери. Он во второй зубной щетке в моей ванной и в упаковке пива в холодильнике. Он — маленькая деревянная резьба, разбросанная по дому, и половица, которая больше не скрипит.

Постель пахнет им.

Раньше было тяжело, но сейчас — настоящая пытка.

Он ушел. И на этот раз это моя вина.

Я еле волочу ноги, когда иду по дому, не обращая внимания ни на жару, ни на свет, когда иду к столу. Прежде чем я попросила его уйти, он работал над небольшой скульптурой, сначала я не могла сказать, что это такое, но теперь, когда я смотрю на нее, на изгибы и края, это женщина, баюкающая ребенка, форма не полностью сформирована, так как он не успел закончить. Его инструменты все еще лежат на столе, старый кожаный футляр раскатан по поверхности. Я провожу пальцами по нему, по инструментам, которые так умело держат его руки.

Сейчас так много маленьких деревянных скульптур, цветов, деревьев и лун, вырезанных им самим и расставленных в разных местах дома.

Я опускаю голову на руки, когда новые слезы обжигают мои глаза, когда они падают.

Физически у меня болит сердце. Болит все.

Внезапный стук в дверь отрывает меня от того места, где я сижу за столом, от громкого и торопливого удара чьего-то кулака по дереву.

Они стучат снова, стучат так сильно, что я слышу, как дребезжит дверь.

Я встаю, медленно продвигаясь к двери, когда раздается еще один глухой удар, как будто они бьют по двери ладонью, стараясь стучать как можно громче.

Еще рано, так что я понятия не имею, кто мог стучать в это время.

Я смотрю в глазок и вижу Эверетта с другой стороны: его волосы растрепаны, глаза налиты кровью, кожа бледная.

— Ретт? — я открываю дверь.

Он врывается внутрь, хватая пальто на крючках.

— Пошли. — Это все, что он говорит.

Я отмахиваюсь от его рук, когда он пытается завернуть меня в пальто.

— Обувь, тебе нужна обувь. Холодно.

— Ретт! — кричу я. Я все еще в ботинках, но он этого не замечает, так как роется в моей обувной полке в поисках ботинок, которые вытаскивает мгновение спустя.

— Надень это. Сейчас же, — требует он.

— На мне ботинки! — кричу я.

— Пальто, — он продолжает: — Холодно.

— Ретт, что, черт возьми, с тобой не так!?

Он замирает, позвоночник напрягается, как будто он только что осознал, где находится и что делает. Если бы я не знала его лучше, я бы обвинила его в том, что он под чем-то.

— Ванесса, — он поворачивается ко мне, его губы сжимаются в мрачную линию, — мне нужно, чтобы ты пошла со мной. Прямо сейчас.

— Нет, пока ты не скажешь мне, что, черт возьми, происходит!

Он несколько раз моргает, словно приходя в себя, а затем поднимает руку, как будто сдается.

— Произошел несчастный случай.

— Несчастный случай? — я повторяю.

— С Кольтом.

Мое сердце уходит в пятки.

— Был шторм, он унес лодку. Его вытащили из воды.

Земля дрожит, она сотрясается у меня под ногами, из-за чего невозможно устоять на ногах. Я слышу, как мои колени ударяются об пол, но я этого не чувствую, я слышу крик, который, как я понимаю секундой позже, исходит из меня. Он вырывается из моих легких, из моего горла. Наступает конец света.

Руки обнимают меня, крепко держат, не давая разлететься на тысячу кусочков. Но едва.

— Ванесса.

Кто-то выкрикивает мое имя.

— Ванесса.

Но я слышу только крик.

— Несс! — еще больше тряски, еще больше боли, еще больше слез.

— Несс, посмотри на меня!

Ретт хватает меня за лицо, заставляя посмотреть на него. Он расплывчатый и расфокусированный, но он прямо здесь, крепко держит мое лицо:

— Посмотри на меня, Несс.

Плач прекращается, всего на минуту, когда я сосредотачиваюсь на его словах:

— Он жив, Ванесса.

— Где он? — спросил я.

Это не похоже на мой голос, но я знаю, что это шевелятся мои губы, мои собственные слова:

— Где он, Ретт?

— В больнице на материке. Сегодня утром Торину позвонили. Ему плохо, Несс.

Я качаю головой:

— Он не может умереть!

— Нам нужно идти! — он требует, теперь более сурово: — Надень пальто. Холодно.

Я засовываю руки в пальто, которое Ретт снял с крючка, не чувствуя тепла, которое оно дает, и запираю за собой дверь. Холод снаружи — ничто по сравнению с тем холодом, который я чувствую, пронизывающим меня насквозь, он не причиняет мне боли, не заставляет меня дрожать. Я чувствую оцепенение, следуя за Эвереттом по снегу к дому Торина.

Торин уже ждет вместе с Аррен и Майей. Они одеты, готовы к отъезду, и нас ждет лодка.

Рассеянно я замечаю, что лодка принадлежит не Торину, а одному из старых рыбаков города, на ней облупилась краска, но она крепкая. Но, конечно, она не будет принадлежать Торину. Лодка Торина уничтожена.

Майя хватает меня в тот момент, когда я нахожусь на расстоянии вытянутой руки, притягивая к себе, а затем Аррен присоединяется сзади. Они обнимают меня, когда я думаю, что не смогу сдержаться.

В моем сознании все как в тумане. Я знаю, что это происходит, но я как будто наблюдаю за этим извне своего тела. Я отправляю сообщение своей сестре, сообщая ей, что происходит, чтобы она могла продолжать присматривать за Итаном вместо меня, и не успеваю я моргнуть, как мы уже на воде, а лодка двигается далеко за ее пределы, чтобы попытаться доставить нас туда как можно быстрее.

Аррен держит меня за руку так крепко, что я не чувствую своих пальцев, и она говорит со мной каждые несколько минут, но я не знаю, отвечаю ли я ей. Все, что я вижу, — это он.

Несчастный случай.

Ему плохо.

Больница.

Он возвращался.

Но у него ничего не вышло.

Новые слезы проливаются, мгновенно становясь холодными, когда ветер хлещет меня по лицу. Поездка на материк была ухабистой и коварной, крики птиц в небе пронзительными и тревожными. Я не знала, что чувствовать и что думать.

Однако это быстро проходит, и вскоре мы бросаем якорь в порту, Торин помогает Майе и Аррен выбраться из лодки, а затем и мне.

Я просто стою там, сцепив колени, с тяжелым сердцем и жду, пока кто-нибудь направит меня. Есть машина, в ней тепло, но она никак не помогает справиться с холодом, который, как я чувствую, действует внутри меня. Играет музыка, но я ее не слышу, кто-то говорит, но это просто шум, а затем в поле зрения появляется большое белое здание больницы.

Страх сковывает мой желудок, и от тошноты становится трудно глотать. Руки направляют меня, а ноги несут, хотя мне кажется, что я не контролирую себя, как будто я работаю только над чистой мышечной памятью.

Лифты и коридоры, врачи и медсестры, голоса, крики, смех — это просто шквал звуков.

Но тут передо мной появляется дверь, скрипит ручка, и я вижу его.

Я вижу его и ломаюсь.

Он лежит на больничной койке, стерильное синее одеяло натянуто до бедер, к нему подсоединены трубки и провода, глаза закрыты. Физически он выглядит прекрасно: у него бледная кожа и темные круги под глазами, но в остальном он выглядит невредимым.

Только он не просыпается. И, похоже, едва дышит.

С нами в комнате врач, он разговаривает с Торином и Реттом, и я слышу слово «гипотермия», прежде чем он продолжает говорить о том, что его вытащили из воды, и он не дышал. Есть слово «утопление». И «повреждение мозга». И «мы не узнаем больше, пока он не очнется».

— К-Кольт, — его имя срывается с моих губ, как прошептанная мольба, чтобы он услышал меня.

Я хватаю его за руку, лежащую поверх одеяла, и это кажется таким холодным по сравнению с теми теплыми руками, которые прикасались ко мне, любили меня и утешали. Ни единого подергивания, когда моя кожа соприкасается с его.

— Почему он такой холодный? — я слышу свой вопрос, проводя большим пальцем по коже на костяшках его пальцев.

Мне никто не отвечает. У меня такое чувство, будто я снова новоиспеченная мама, стоящая у края кровати и наблюдающая за тем, как поднимается и опускается грудь ребенка, чтобы убедиться, что он дышит. Кольт едва двигается, трудно разглядеть, поднимается ли его сильная грудь.

Если бы кардиомонитор за моей спиной не бился ровно, я бы подумала, что он умер. Паника охватывает меня; не кричащая, всепоглощающая паника, которая заставляет тебя набрасываться, а такая тихая, сокрушительная паника, которая, кажется, хоронит меня. Тот тип паники, от которого становится трудно дышать.

— Я не это имела в виду, — шепчу я, втягивая воздух, чтобы попытаться наполнить легкие, — я не это имела в виду. Пожалуйста, не оставляй меня.

— Мы дадим вам немного времени, — говорит доктор.

Тон его голоса вызывает тревогу, как будто он говорит нам подготовиться. Мрачное выражение его лица и опущенные плечи говорят мне, что у него нет надежды на выздоровление. Разве врачи не должны быть полны надежд? Разве они не должны были сказать нам, что делают все, что в их силах?

Этот такого не делает, он просто выходит из комнаты, оставляя нас всех стоять у постели Кольта, молясь, чтобы еще не пришло его время.

Он выглядит таким маленьким на больничной койке, совсем не похожим на человека, которого я знала. Это не Кольт. Это не тот выдающийся мужчина, которого я встретила однажды на пляже много лет назад. Это не тот мужчина, который ходил купаться в полночь или развлекал меня в играх еще долго после захода солнца.

Это не Кольт.

Мое сердце разбивается, чем дольше я смотрю на него, потому что это он, не так ли? Это отец моего ребенка и мужчина, которому принадлежит мое сердце. Мне приходится отвести глаза, боль слишком сильна. Я не знала, что можно физически чувствовать, как твое сердце разбивается, но я могу, я чувствую, как оно раскалывается надвое, боль такая сильная, что мне хочется вырвать ее из своей груди и отдать ему.

Как мне жить без него?

По крайней мере, раньше я знала, что он где-то и был жив, но сейчас, когда он выглядит беспомощным, когда смерть на расстоянии одного дыхания, я не могу представить мир, где его не существует. Что бы я когда-нибудь сказала Итану?

Чья-то рука опускается мне на плечо, и я подпрыгиваю.

— С ним все будет в порядке, — говорит Эверетт, и эти слова адресованы его брату, а не мне.

Я знаю, что у них были свои проблемы, знала, что они боролись за то, чтобы вернуть ту связь, которая была раньше, и даже если я не могла этого видеть, и Ретт, и Торин любят Колтена.

Он их старший брат, не по крови, но это не имело значения. Они выросли вместе, прожили вместе жизнь, и не только я в этой комнате разваливаюсь на части.

Торин выглядит бледным в углу, Майя прижимается к нему, и я могу только представить, насколько это больно. Он точно так же потерял жену и сына. И теперь его брат лежит на больничной койке, и ему приходится наблюдать за всем этим. Мне хочется залезть к нему в голову, чтобы узнать, о чем он думает. Теперь у него есть Майя, и я знаю, что она позаботится о нем.

— Я облажалась, — шепчу я, но с таким же успехом я могла бы выкрикнуть их, потому что все головы поворачиваются ко мне. — Я была так погружена в прошлое и в то, через что мне пришлось пройти, что даже не рассматривала его точку зрения. Я сказала ему, что мне нужно пространство. Я этого не хотела. Мне не нужно пространство. Я была так напугана, — я говорю им: — Так напугана, потому что я никогда не переставала любить его. Я не смогла заглянуть за боль, чтобы увидеть наше будущее, и он подумает, что я не хотела его. Что он мне не нужен.

— Несс, — Аррен подходит ближе.

— Он нужен мне! — кричу я. — Боже, он мне нужен.

Мои слезы капают ему на руку.

— Это все моя вина.

— Это несправедливо по отношению к тебе, — успокаивает Аррен.

— Вернись ко мне, — умоляю я спящего Кольта, — пожалуйста.

Мои пальцы обвиваются вокруг его неподвижной руки:

— Не говори «прощай», — я шепчу, прижимаясь губами к костяшкам его пальцев: — Пожалуйста, Кольт. Мне так жаль. Мне так чертовски жаль.

Прошло три дня.

Врачи теряют надежду. Нет чуда, лекарства или операции, которые могли бы исправить то, через что он прошел. Сейчас он в тепле, его сердце бьется ровно, и он реагирует, но не просыпается. Что бы они ни делали.

Я не покидала больницу, иногда Итан был со мной, но чаще всего его не было. Он слишком мал, чтобы понять, и это разбивает меня каждый раз, когда он зовет папу и хмурится, когда тот не просыпается. Я хотела, чтобы он был здесь, на всякий случай, но видеть эти большие глаза, наполняющиеся слезами, когда его отец не просыпается, даже когда он умоляет, разрушает все, что осталось от меня. Возможно, это эгоистично — не позволять ему бывать здесь так часто, но как объяснить это двухлетнему ребенку?

Если я и спала за последние семьдесят два часа, то в этом кресле у постели Кольта, но большую часть ночей я сидела и разговаривала с ним. Я рассказывала ему истории из тех времен, когда Итан был ребенком, истории, которые мне не удалось заснять для него на видео. Я рассказывала ему историю о Диане и тестах на беременность, о том, как она помогла мне, когда я почувствовала, что тону. Я говорю тихо, но надеюсь, он слышит меня, надеюсь, он понимает, что я его не брошу. Никогда.

Я надеюсь, он понимает, как мне жаль.

Но, несмотря на долгие часы, которые мы проводим наедине в этой больничной палате, мне все еще кажется, что я потеряла его, и мы просто оттягиваем неизбежное.

Он этого не переживет.

Часы посещений уже давно прошли, когда приехала моя сестра. Итан, Рути и Шон на буксире, и он передает мне моего сына, моего прекрасного сына, который так похож на своего отца.

— Привет, милая девочка, — Рути приветствует меня поцелуем в макушку и теплыми объятиями, а моя сестра держит меня за руку, проводя большим пальцем вверх-вниз по пальцам, как она делала, когда мы были детьми.

Шон отстраняется, но то, как он подмигивает мне, дает мне достаточно уверенности, чтобы понять, что он тоже со мной. Моя семья.

Я глажу Кольта по руке:

— Все здесь, чтобы увидеть тебя, малыш, — шепчу я. — Ты знал, что тебя так любят?

Минуту ничего не происходит, но затем его палец дергается. Совсем небольшое движение, но я чувствую его.

— Кольт?

Еще одно подергивание.

— Позовите доктора! — приказываю я, поднимаясь на ноги и склоняясь над ним. — Кольт?

Итан вскрикивает, когда я беру лицо Кольта в свои ладони, баюкая его, пока мои большие пальцы мягко водят кругами по его коже:

— Малыш, пожалуйста, — я умоляю. — Будь со мной.

Неуверенно моя сестра подходит к кровати, суетливый Итан ерзает у нее на руках:

— Доверься мне, — мягко говорит она, а затем кладет нашего сына на кровать. Он мгновенно придвигается ближе к лицу Кольта, и я убираю руки.

Широко раскрытыми глазами, полными страха, я наблюдаю, как наш сын тычет пальцем в Кольта, широкая улыбка не сходила с его лица. Его маленькие ручки обхватывают лицо отца, совсем как мои только что.

— Папочка, — лепечет Итан, проводя руками по лицу подобно тому, как он гладит Тыкву, как будто он пытается быть нежным, но ему просто не хватает моторного контроля, чтобы руки оставались мягкими. — Папочка. Папочка. Папа.

Мое сердце разрывается в груди.

— Папочка, просыпайся. — говорит Итан. — Папочка, нам нужно собрать Лего.

Я просовываю руки ему под мышки, готовая поднять его.

— Все в порядке, малыш, — говорю я ему. — Папа просто сейчас спит.

Печаль сковывает мои конечности, но когда я подхожу, чтобы поднять Итана с кровати, что-то удерживает его.

— Лего? — Кольтен хрипит, не открывая глаз: — Мы должны собрать Лего, да, приятель?

— Ага! — Итан протягивает букву «а».

Мое сердце перестает биться, а затем начинает скакать галопом, колени трясутся.

— Ты проснулся, — выдыхаю я.

— Привет, беда, — его веки открываются, и темные глаза встречаются с моими.

Что-то толкается мне в лицо, теплое и липкое, и шум пробивается сквозь туман в моем сознании.

Что-то падает мне на лицо, и какая-то тяжесть не дает мне пошевелиться.

— Папочка. — Это слово проносится у меня в голове. — Папочка. Папочка. Папа.

Этот тихий голос, я узнал бы его где угодно, и эти руки на моем лице, пухлые пальцы, тыкающие в меня. Итан. Мой мальчик.

— Папочка, просыпайся! — я слышу недовольство в голосе и борюсь с тисками в голове, продираюсь сквозь этот чертов туман, чтобы открыть глаза. — Папочка, мы должны собрать Лего!

ПРОСЫПАЙСЯ, КОЛЬТ!

Я нужен моему сыну. Он здесь. Я нужен ему. Я больше не уйду, я не буду вдали от него ни на гребаную секунду. ПРОСЫПАЙСЯ!

— Все в порядке, малыш. — Этот сладкий голос, словно музыка, пробивается сквозь оставшийся туман. Моя сущность. Самая сладкая беда. — Папа просто сейчас спит.

Нет. Не уходи.

Я чувствую, что вес моего сына начинает подниматься.

Нет. Нет. Нет.

Мне каким-то образом удается обрести контроль над своими конечностями, позволяя своим рукам найти моего сына, когда я прижимаю его к себе, удерживая его рядом, как будто он привязь, и я возвращаюсь на землю.

— Лего? — мой голос срывается, и я изо всех сил пытаюсь заставить свои голосовые связки работать сквозь грубую, как наждачная бумага, текстуру: — Мы должны собрать Лего, да, приятель?

Мои глаза словно налились свинцом.

— Ты проснулся, — она выдыхает, и надлом в ее голосе разрывает что-то жизненно важное внутри меня.

Мне просто нужно увидеть ее лицо, увидеть, что она со мной. Что они оба со мной.

Наконец, я открываю глаза, и первое, что я вижу, — это она:

— Привет, беда.

Ее глаза цвета виски скользят по моему лицу, наполняясь слезами, которые придают им цвет расплавленного золота, а затем рыдание прорывается сквозь тишину, и ее руки хватаются за поручень на краю кровати, как будто это единственное, что удерживает ее на ногах.

Я открываю рот, чтобы заговорить, притянуть ее к себе, обнять и никогда не отпускать, но внезапно происходит резкое движение, когда мужчина в белом халате требует места.

— Мистер Эйвери, — говорит он, и луч фонарика светит мне между глаз.

Ванесса делает шаг назад, осторожно поднимая Итана с кровати, в то время как медсестра присоединяется к врачу и начинает измерять мои показатели. Она стоит в стороне от меня, ее сестра рядом с ней, пока она прижимает Итана к себе и пристально наблюдает.

Я не слушаю ни слова из того, что говорят врачи, улавливаю только отдельные слова, поскольку мое внимание сосредоточено на ней и моем сыне. Слезы тихо катятся по ее щекам, и теперь я более осознанно замечаю темные круги вокруг ее глаз, похожие на темно-фиолетовые синяки. Ее волосы растрепаны и немытые, кожа бледная, а ногти обгрызены до такой степени, что кажется, будто из них течет кровь.

Имоджен продолжает держать ее за руку, и я отвожу взгляд, обнаруживая ее шурина, стоящего у окна, на его лице написано беспокойство, когда он наблюдает за двумя женщинами в своей жизни.

Ванесса выглядит больной. Измученной.

Как долго я был в отключке? Что, черт возьми, произошло?

Когда врачи, наконец, заканчивают ощупывать меня, они отмечают что-то в карте в изножье кровати и говорят мне, что я останусь в больнице еще на двадцать четыре-сорок восемь часов для наблюдения, и советуют позвонить моим братьям.

После того, как они уходят, за ними с тихим щелчком закрывается дверь, наступает тишина.

— Имоджин, — прохрипел я, — ты не могла бы забрать Итана куда-нибудь?

Ее взгляд перебегает с меня на ее сестру, но она неохотно кивает и тянется к племяннику. Ванесса колеблется, но отпускает его, и как только они выходят из комнаты, она отступает еще дальше, прижимаясь спиной к стене.

Долгие минуты мы смотрим друг на друга, и я гораздо яснее вижу, какой измученной она выглядит.

Она судорожно сглатывает, и из глаз снова льются слезы.

— Иди сюда, — тихо приказываю я.

Она быстро встряхивает головой.

— Беда. Иди. Сюда, — я требовательно произношу каждое слово, заставляя ее придвинуться ко мне.

Она останавливается в футе от кровати, на ее лице написана неуверенность, внутри нее идет война, в которую она должна впустить меня, чтобы я мог сражаться за нее.

— Нет, сюда, — я указываю на кровать и место, которое я освобождаю для нее. Все мое тело болит, но будь я проклят, если не притяну ее к себе.

Она осторожно подходит ближе и снимает бортики возле кровати, осторожно забираясь рядом со мной и избегая проводов и трубок, все еще прикрепленных ко мне.

Когда она оказывается достаточно близко, я беру ее за руку и притягиваю к себе, пока ее голова не оказывается у меня на груди, а моя рука не оказывается вокруг ее талии, а другой рукой я обнимаю ее за щеку, чтобы заставить посмотреть на меня. Я касаюсь ее лба, проверяя, нет ли температуры, а затем провожу большим пальцем у нее под глазами, как будто могу каким-то образом стереть темные круги от усталости.

— Ты не следила за собой, — мягко обвиняю я.

Она качает головой:

— Я не уходила, — она съеживается: — Мне действительно нужно в душ.

Моя рука скользит вниз по ее лицу, к ее рту, а затем мой большой палец проводит по ее нижней губе, пухлая плоть податлива мне.

— Как долго? — спрашиваю я.

— Три дня, — шепчет она дрожащим голосом. Я ловлю большими пальцами свежие слезы, которые текут из ее глаз. — Я не знала, проснешься ли ты когда-нибудь.

— Я всегда найду дорогу обратно к тебе, — клянусь я. — Я возвращался за тобой.

Ее ресницы трепещут, еще больше слез капает из ее прекрасных глаз:

— Мне так жаль, Кольт.

— Не стоит, — шепчу я. — Я понимаю.

Она качает головой:

— Ты не должен меня прощать, — ее глаза закрываются, как будто она пытается сдержать свои эмоции, скрыть их от меня. — Я оттолкнула тебя. Я была напугана.

— Посмотри на меня, — мягко приказываю я.

Она мягко качает головой, зарываясь лицом в мою шею под подбородком. Я двигаюсь и провожу пальцем по ее подбородку, заставляя посмотреть на меня.

Большие водянистые глаза, полные слез, смотрят мне в лицо.

— Я возвращался за тобой, — говорю я ей, — я бы продолжил сражаться с океаном ради тебя, Несс. Я проиграл, но все равно боролся. Я буду бороться за тебя.

— Тебе было больно, потому что я отослала тебя, — она фыркает.

Я слегка посмеиваюсь:

— Нет, мне было больно, потому что я решил попытаться побороть шторм. Мы все знали, что я никогда не выиграю. Я понимал, что тебе нужно пространство, я ожидал, что это произойдет, — я честно говорю ей: — Но я не собирался позволять страху помешать нам быть вместе. Мы новички, все это ново, и на это нужно время. Это нормально — нуждаться в этом пространстве, Несс. Мы — это все, беда, и ничто не помешает мне воспользоваться этим.

Ее губы нежно прижимаются к основанию моего горла.

— Ты мать моего ребенка, Несс, и женщина, которую я люблю с тех пор, как встретил тебя на пляже много лет назад. Сейчас у нас нет ничего, кроме времени.

— Ты уверен? — шепчет она.

— Уверен ли я в чем?

— Что хочешь этого со мной? После того, как я так запаниковала, я была уверена, что ты больше не захочешь иметь со мной дело.

Я смеюсь:

— Я никогда ничего не хотел так сильно, как тебя, — я заверяю ее: — Я буду бороться за то, чтобы возвращаться к тебе каждый раз.

— Я была так напугана, — говорит она мне, — что не хотела с тобой прощаться. Я никогда не захочу прощаться.

— Никаких прощаний не будет, Несс. Только «до скорой встречи», слышишь меня? Мы не прощаемся.

— Обещаешь?

— Всегда, беда.

Мой сын сидит у меня на коленях, а смех эхом разносится по кухне в доме Торина. Воздух наполнен запахом свежей еды и костра, а Несс сидит рядом со мной с бокалом красного вина в руке и улыбкой, навевающей все хорошие воспоминания.

Эта улыбка напоминает мне о девушке, которую я нашел лежащей на песке в красивом платье, и о девушке, которая разделась и отправилась купаться в полночь.

Сегодня вечером она надела для меня свое голубое платье, ее светлые волосы распущены и ниспадают на плечи, как жидкое золото.

Итан берет горсть макарон со своей тарелки, запихивая их в рот.

— Пользуйся ложкой, приятель, — я хмуро смотрю на него.

В отместку он хватает еще горсть, размазывая макароны по полу и заливая лицо соусом. Несс хихикает рядом со мной.

— Прямо как твоя мать... беда, — ворчу я, хватая салфетку, чтобы вытереть пятна соуса на его щеках, прежде чем поворачиваюсь и смотрю на Несс, ее улыбка подобна чертову солнечному свету.

Харпер хихикает с другой стороны от меня, а затем пускает пузырьки в своем шоколадном молоке, что вызывает у Итана приступ смеха. Все счастливы.

С тех пор как я вернулся с материка, я официально переехал к Ванессе, и мы проводили долгие ночи, обсуждая все. Я понимаю ее страх и потрачу столько времени, сколько потребуется, чтобы убедить ее, что история не повторится. Я собираюсь заслужить ее доверие и любовь, которую она так щедро дарит мне. Я буду поддерживать ее, несмотря ни на что, и буду рядом с ней.

Это займет время, но она всегда была моей, а я принадлежу ей. Даже те годы, что мы были порознь, я всегда принадлежал ей. Она — моя последняя мысль перед сном и первая мысль утром.

Она — моя семья.

Когда мы возвращаемся домой, уже поздно, Итан спит у меня на руках, поэтому я несу его в его комнату, Несс следует за ним. Он не шевелится, когда я укладываю его, поправляя одеяла, чтобы ему было теплее, прежде чем мы выскальзываем обратно и направляемся в нашу собственную комнату.

Между нами повисает уютное молчание, но я наблюдаю за ней. Она уже раздевается, спиной ко мне, когда я сажусь на край кровати, и у меня встает, когда я представляю ее обнаженной.

— Мне было весело сегодня вечером, — говорит она, расстегивая молнию на платье и снимая его с плеч, обнажая передо мной спину.

Шелестя материалом, платье падает на пол, прежде чем она тянется к бретелькам лифчика.

— Да? — мой голос срывается, когда я представляю, как мои руки касаются ее кожи.

— Нам определенно следует делать это чаще, — говорит она, совершенно не обращая внимания на то, что я пристально смотрю на нее.

Она наклоняется, чтобы поднять свое платье, бросает его в корзину для белья, а затем поворачивается ко мне и замирает, когда понимает, что я наблюдал за ней все это время.

Мой член болит, и становится только хуже, когда я пробегаю глазами по всему ее телу, по стройной шее и груди, по изгибам талии и бедер, а затем вниз по ногам.

На ней только кружевные трусики, и на ее щеках расцветает один из тех прелестных румянцев, которые я так люблю.

— Иди сюда, — мой голос — чистое рычание.

Трепеща ресницами, она подходит ко мне, и в тот момент, когда она протягивает ко мне руки, мои руки оказываются на ней. Я ласкаю ее тело мягкими поглаживаниями, от которых по ее коже бегут мурашки, а дыхание срывается с ее губ.

— Кольт, — шепчет она мое имя.

— Ты понятия не имеешь, какую власть ты имеешь надо мной, беда, — признаюсь я.

— Взаимно, — она подходит ближе, и я провожу руками по ее заднице, сжимая, прежде чем подвести ее достаточно близко, ей приходится забраться на кровать, оседлав мои колени.

Мой рот захватывает один из ее сосков, и у нее вырывается сладостный вздох, ее руки запускаются в мои волосы.

— У меня недостаточно времени, — я ласкаю ее грудь, прежде чем переместиться ртом к другому соску, — чтобы поклоняться тебе так, как я хочу.

Она прижимается бедрами к моему твердому члену, прижимаясь своей обтянутой кружевами киской. Я стону от ощущения ее, мои руки сжимаются на бедрах, чтобы заставить ее тело двигаться поверх моего. Она хнычет и постанывает, и этот звук только усиливает мою потребность в ней.

Быстро двигаясь, я переворачиваю нас, пока она не оказывается спиной на матрасе, и накрываю ее своим ртом, пока ее руки спешат расстегнуть мою рубашку и брюки. Я не осмеливаюсь оторвать свои губы от ее губ, когда снимаю рубашку и помогаю ей спустить мои брюки, освобождая член, из которого уже вытекает преякулят. Я отрываю рот от ее рта только для того, чтобы схватить ее трусики, стягивая их вниз по ногам, и вот я уже там, головка моего члена толкается в нее, ее ногти впиваются в мою кожу.

Ее руки блуждают, прижимая меня ближе, пока я медленно наполняю ее, зубы сжаты, пока я смотрю, как растворяюсь в ее теле, и только когда я полностью внутри, я выпускаю дыхание, которое задерживал.

— Ты такая чертовски совершенная, беда, — шепчу я ей в шею, толкаясь. — Такая чертовски мягкая. — Толчок. — И теплая. — Толчок.

Ее дыхание сбивается, когда я толкаюсь в нее, на этот раз сильнее.

— Ты так хорошо принимаешь мой член, беда, — стону я. — Посмотри на себя, наполненную мной.

Я выхожу почти до конца, прежде чем снова вхожу, жестко трахая ее. Она вскрикивает, ее глаза закрываются, а губы приоткрываются с милым тихим стоном.

— Вот и все, — я наблюдаю за ее лицом, продолжая трахать ее. — Дай мне услышать тебя, Несс, ты издаешь самые сладкие звуки. Ты хочешь кончить?

— Пожалуйста, — умоляет она, ее глаза открываются, чтобы посмотреть прямо на меня.

Перевернув нас, она садится верхом на мой член и начинает скакать, вращая бедрами, чтобы усилить трение к своему клитору, голова запрокинута к потолку, мышцы работают, заставляя ее двигаться, мой член входит в нее с каждым толчком ее тела. Все, что я могу делать, это наблюдать, упиваясь этим экстазом.

— Оседлай меня, детка, — хриплю я, удовольствие пробегает по моему позвоночнику. — Оседлай меня, черт возьми.

— Кольт, — выдыхает она, — я не могу. Ее тело сотрясается. — Я собираюсь кончить.

— Хорошо, — рычу я, толкаясь в нее, когда ее бедра подергиваются, а движения становятся резкими. — Кончай для меня, Несс.

Она вскрикивает, когда ее киска начинает биться в конвульсиях вокруг моего члена, но я не останавливаюсь, я трахаю ее до самого оргазма, удерживая на коленях над собой, пока я нахожу свое собственное удовольствие, изливаясь в нее со стоном. Она опускается на меня, ее дыхание вырывается тяжелыми вздохами, когда мои пальцы пробегают вверх по ее позвоночнику.

— Я люблю тебя, — шепчу я ей, целуя в шею.

Позже той же ночью, когда в комнате темно, и я держу ее в своих объятиях, ни один из нас уже некоторое время не произносил ни слова.

— Ты спишь, беда? — хриплю я в темноту.

— Нет, — шепчет она в ответ, ее пальцы двигаются по моей груди.

— Выходи за меня замуж.

— Что? — она резко встает.

— Выходи за меня замуж. Будь моей женой.

— Ты сейчас серьезно? — спрашивает она.

— Очень серьезно, беда. Выходи за меня замуж.

Я не вижу ее в темноте, но знаю, что она смотрит на меня сверху вниз или, по крайней мере, пытается:

— Стань моей женой. Будь миссис Эйвери.

— Миссис Эйвери-Хейл, — поправляет она.

— Это означает «да»?

— Это значит «да», — шепчет она. — Да, я выйду за тебя замуж.

— Мы можем купить кольцо, — говорю я ей, — любое, какое ты захочешь.

— Кольт, — она останавливает меня на полуслове. — Заткнись и поцелуй меня.

Так я и делаю.

Ноги утопают в песке, солнце только что село за горизонт, зажигая спокойные воды, окружающие Рэйвенпик-Бэй. Музыка продолжает играть позади меня, но теперь я нахожусь дальше от нее, она приглушенная и низкая. Вечеринка продолжается, день нашей свадьбы подходит к концу.

Ванесса ушла минут двадцать назад, сказав, что ей нужно в туалет, но потом я получил сообщение.

Она спросила, помню ли я дорогу к пещере, а я помнил, и когда я сказал ей об этом, она предложила мне встретиться с ней там.

Завернув за угол, я нахожу ее в великолепном кружевном платье, окружающем ее, когда она сидит на одеяле, обложенная подушками, а перед ней маленькая коробочка. Ее светлые волосы собраны в замысловатую прическу с заколотыми локонами и цветами, а кожа сияет, летнее солнце придает ей загар и высвечивает веснушки.

— Привет, — улыбается она мне.

— Жена, — ухмыляюсь я.

— Я хотела побыть с тобой минутку, — говорит она мне, глядя вниз, когда румянец заливает ее щеки. Подойдя к ней, я сажусь напротив нее, беру ее левую руку, чтобы провести пальцем по обручальному кольцу.

Моя.

Она моя.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она нежно кивает:

— Я люблю тебя, — шепчет она.

— Я тоже тебя люблю.

— Это тебе, — она берет коробку свободной от меня рукой и передает мне, а когда я опускаю ее руку, чтобы принять ее, она кладет ее мне на колено, сохраняя контакт.

Коробка аккуратно перевязана розовой ленточкой, поэтому я осторожно снимаю ее, поднимаю крышку и застываю, любуясь тем, что внутри.

Я знаю, что это, я могу ясно видеть, что это, но я не могу до конца в это поверить:

— Неужели это… ты...

— Беременна? — она улыбается мне: — Восемь недель.

— Ты беременна? — я повторяю.

— Я сделала три теста, — она прикусывает губу. — И мы с Аррен съездили в клинику в начале этой недели.

Совершенно верно. Она поехала на материк за своим платьем, должно быть, она сделала это тогда.

— Я не хотела говорить тебе, пока не буду уверена, — объясняет она. — И подумала, что сегодня будет идеально рассказать тебе.

Между нами воцаряется тишина, пока я смотрю на две точки на крошечном экране.

Она нервно переминается с ноги на ногу передо мной:

— Ты в порядке?

— Ты беременна, — я чувствую, как колотится мое сердце, радость, любовь и счастье расцветают в моей груди.

— Ты счастлив? — теперь в ее голосе слышится надлом, и я поднимаю на нее глаза, видя, как ее лицо искажается от беспокойства.

— Счастлив? — я задыхаюсь: — Я счастлив?

Она кивает.

— Я никогда не был так счастлив, беда, — мой взгляд опускается на ее живот, как будто он внезапно должен был вырасти, хотя, конечно, это не так. — У нас будет еще один ребенок.

— Да, Кольт.

Я ставлю коробку на место и снова нежно беру ее за руку, притягивая к себе на колени.

— Спасибо тебе, — шепчу я ей в губы. — Черт. Я не знаю, как тебя благодарить.

— За что ты меня благодаришь? — спрашивает она, нежно целуя меня.

— За то, что дала мне дом, — я целую уголок ее губ. — За то, что ты мать моих детей. За то, что сказала «да» и стала моей женой.

— Ты не должен благодарить меня за это, — мягко говорит она, обнимая мое лицо.

— Но я делаю это, беда, потому что ты дала мне будущее, которого я никогда не ждал. Ты показала мне, на что похожа любовь. Я никогда не перестану быть благодарным за тебя, Несс.

Моя рука касается ее плоского живота.

— Ты мой дом, Несс, — шепчу я ей.

— Всегда.

Под этими темными небесами — то место, где мы начали, и это правильно, это то место, где я обещаю ей свою вечность.