Над книгой работали:

Delphina

Vivasta

Мои туфли стучат по сверкающему мраморному полу отеля Lauder в центре Портленда, штат Мэн. С высокого сводчатого потолка свисает хрустальная люстра, отбрасывающая золотистый оттенок на стены, обшитые бордовыми панелями, на которых висят несколько редких произведений искусства в роскошных позолоченных рамах, отражающих свет. Пара хорошо одетых сотрудников дежурят за стойкой регистрации, приветствуя всех профессиональной улыбкой и заканчивая каждое предложение любезными «сэр» или «мэм».

Это было именно то место, в котором я часто оказывался. Видите ли, моего рода услуги нанимают не преступники и вдохновители, а бизнесмены, желающие устранить своих конкурентов, богатые и престижные мужья и жены, желающие устранить своих супругов. Либо потому, что с ними поступили несправедливо, унизили, либо потому, что они развелись и сталкиваются с нищетой.

Смерть решает многие проблемы этих людей. Всегда решала и всегда будет решать.

Это ничем не отличалось.

Виктор Лаудер — генеральный директор очень успешной и роскошной сети отелей и курортов по всей территории Соединенных Штатов, и ему понадобились мои особые навыки, чтобы устранить конкурента. Это не тот случай, когда он лучше разбирается в бизнесе и тому подобном, не тогда, когда у него есть столько денег, чтобы решить проблему, даже пальцем не пошевелив.

Это мое первое возвращение на работу после того, как я был ранен и впал в кому два месяца назад. Я подумал, почему бы не начать все сначала с простой работы, особенно когда выплата была феноменальной, а цель обещала быть легкой. И мне даже не пришлось далеко уезжать после того, как я так долго пробыл на острове с моим братом и его новой женой.

— Доброе утро, — приветствую я молодую секретаршу, ее светлые волосы собраны сзади в тугой хвост, белая рубашка натянута на пышной груди.

Ее щеки заливает румянец, а глаза расширяются, когда я улыбаюсь ей и медленно изучаю ее глаза:

— Я здесь, чтобы увидеть Виктора Лаудера. Он ждет меня.

— Я... Он... Пожалуйста, подождите, — заикается женщина, на ее бледных щеках расцветает румянец.

Было начало января, и погода была такой же предсказуемой, как всегда: либо шел снег, либо было пасмурно, и надвигалась угроза снегопада. Вы бы никогда не поверили, что я люблю солнце, особенно если учесть, что я провожу так много времени в местах, где оно редко бывает, но, черт возьми, как бы я хотел сейчас поваляться на песчаном пляже.

— Мистер Лаудер, сэр, — заикаясь, произносит женщина в трубку, отвлекая мое внимание от отвратительно больших дверей и белого покрывала, накрывающего город. — К вам пришел джентльмен.

— Кто? — повторяет она, в панике переводя взгляд на меня.

— Эверетт Эйвери, — я говорю ей.

Она повторяет мое имя, а затем энергично кивает, как будто мужчина на другом конце провода мог ее видеть.

— Конечно, сэр, — выпаливает она. — Я сейчас же пришлю его.

Она изо всех сил пытается положить трубку на рычаг, явно взволнованная:

— Мистер Лаудер готов принять вас, мистер Эйвери, если вы просто пройдете вон в те двери, — она указывает на двери с надписью «Только для персонала». — Это первая дверь справа.

— Спасибо... — я делаю паузу, бросая взгляд на ее сверкающую золотую табличку с именем. — Пенни, я обязательно передам ему, как ты мне помогла.

Она краснеет, и я сдерживаю закатывание глаз от того, как легко это получается, прикидывая, насколько сильно мне нужен хороший трах, поскольку прошло какое-то время, или я просто хотел поскорее с этим покончить. Если бы я захотел, я мог бы уложить милую, раскрасневшуюся Пенни на спину еще до того, как часы пробьют половину одиннадцатого.

Эй, три месяца — долгий срок. Я застрял на острове со своим братом и его новой хорошенькой женой на несколько месяцев после того, как впал в кому. У мужчины есть потребности.

Я не стучу в дверь Виктора Лаудера, как только подхожу к ней. Он лысеющий мужчина, с возрастом его лицо покрылось глубокими морщинами, которые тянутся к глазам и рту. Он высокий и в остальном выглядит относительно подтянутым, и когда я захожу в его кабинет, не обращая внимания на блестящую золотую табличку с именем, прикрепленную к двери, его взгляд устремляется на меня.

— Мистер Эйвери! — он вскакивает из-за своего большого письменного стола из красного дуба, в черном костюме, отутюженном до блеска, и спешит ко мне, протягивая руку в знак приветствия.

— Мистер Лаудер, — я опускаю подбородок, принимая его руку.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — он указывает на блестящее кожаное кресло перед своим столом, и, когда я занимаю его, он снова устраивается за столом, поправляя галстук. — Я ценю ту поспешность, с которой вы ответили на мое электронное письмо.

Я снова опускаю подбородок, становясь тем человеком, которого знают все, кто слышал обо мне. Конечно, вне работы мне было весело, но когда я работал… Я уже не был прежним человеком.

— Полагаю, вы просмотрели файл, который я вам отправил.

— Я просмотрел, мистер Лаудер. Вы хотите устранить своего конкурента и его единственного сына, Кеннета и Малакая Уэров.

Он сглатывает:

— Да.

— Что ж, вы обратились к нужному человеку, — подтверждаю я, протягивая руку за папкой. — Я требую пятьдесят процентов аванса до того, как работа будет выполнена, а оставшуюся сумму — после того, как отправлю подтверждение того, что работа завершена.

— Пятьсот тысяч, верно? — Виктор подтягивает воротник. — За всю работу.

— Верно, — я открываю папку, просматривая маленькие квадратные фотографии, прикрепленные скрепками к первой странице, — подборку снимков отца, владельца ряда перспективных отелей и курортов, и его единственного сына, наследника его предприятия.

Он надеялся покончить с ними обоими, остановить их рост и остаться лидером среди своих богатых клиентов.

— Я могу сделать это за неделю, — говорю я ему.

— Неделя!? — он задыхается: — Почему так долго?

— Потому что, мистер Лаудер, мне нужно понимать их привычки и движения, нужно обеспечить чистоту и тщательность работы, иначе вы окажетесь именно там, где находитесь сейчас, с сокращением прибыли и клиентуры.

Он фыркает:

— Хорошо, но не позже. Я хочу, чтобы этот ублюдок и его сын убрались восвояси. Они уже достаточно отняли у меня бизнес.

— И я сделаю так, чтобы это произошло. — Заверяю я его, вытаскивая карточку из кармана. — Переведите аванс на этот счет, полагаю, мне не нужно говорить, чтобы вы держали это в тайне.

Он кивает и поднимает трубку, набирая номер того, кто отвечает после первого гудка. Пока он разговаривает с кем бы то ни было, я слышу очень женственный стук каблуков по кафелю. Ритмичный звук заставляет мою голову слегка повернуться, чтобы я мог посмотреть через плечо.

И когда она появляется в дверном проеме, ее длинное кобальтово-синее платье облегает каждый изгиб ее тела, блестящие черные волосы перекинуты через плечо, а глаза прикрывают солнцезащитные очки, у меня перехватывает дыхание.

Потому что женщина, которая только что вошла, высосала каждую унцию воздуха из моих легких и лишила кислорода.

Я чувствую это, когда ее глаза, все еще скрытые за очками, несмотря на погоду на улице, останавливаются на мне, а ее сочные пухлые губы приподнимаются в знойной ухмылке.

— Папа, — она переводит взгляд на мужчину за столом, как только он заканчивает говорить по телефону, — мне нужно с тобой поговорить.

Мой телефон издает знакомый звук — деньги зачисляются на мой счет — и я встаю, поворачиваясь лицом к женщине.

Захватывающая дух — только так я могу описать эту женщину. Совершенно опустошающая. Как ураган, сеющий хаос в маленьком бедном городке.

— Он в твоем полном распоряжении, — говорю я ей, снова поворачиваясь к ее отцу. — Я буду на связи.

— Салат для девушки, — заказывает мужчина напротив меня, складывая меню, как будто у него есть какое-то право выбирать, что я ем.

— Думаю, ни хрена подобного, — шиплю я, хватая меню, в которое он не давал мне заглянуть с тех пор, как я села за стол. Я просматриваю ассортимент: — Мне рибай весом в двенадцать унций, — говорю я официанту. — Средней прожарки.

Я чувствую, как глаза моего кавалера впиваются в меня с другого конца стола. Я даже не знаю, почему я иногда ввязываюсь в свидания, они всегда заканчиваются тем или иным плохим образом. Просто так получилось, что это свидание заканчивается прямо перед тем, как оно может начаться. Я буду плохим человеком, каким была всегда, и слухи будут циркулировать, как это всегда бывает.

— Слушай внимательно, Джеймс, — обращаюсь я к нему, когда официант уходит и не может услышать, как я принижаю тупого ублюдка передо мной, — никогда, и я говорю это буквально, никогда, не думай, что у тебя есть право заказывать еду для женщины. Не думай, что у тебя есть какое-то мнение о том, что она кладет в рот или в тело, и не верь, что я буду сидеть здесь и позволять тебе контролировать, как пройдет этот вечер.

Его щеки покрываются красными пятнами, глаза расширяются, но я не даю ему произнести фразу, которая вертится у него на кончике языка, и продолжаю.

— Я взрослая женщина, — рычу я на него, — я могу есть, пить и делать все, что, черт возьми, захочу. Я — приз. Ты… Ты для меня не более чем развлечение, мне было очень скучно, когда я согласилась на это свидание, и теперь я понимаю, что мне было бы лучше съесть баночку мороженого и посмотреть серию «Сынов анархии». По крайней мере, Джекс никогда не подводит меня.

Я потягиваю белое вино и откидываюсь на спинку стула, наблюдая за смесью эмоций, отражающихся на его лице. Во-первых, это замешательство…

«Как это могло случиться со мной? Я!? Я богат, езжу на Мерседесе, у меня есть домик с бассейном!»

Потом наступает гнев...

«Гребаная сука, надеюсь, она подавится оливкой».

И, наконец, у нас есть…

«Мне нужно успокоить девчонку, чтобы я все еще мог уложить ее на спину, и рассказать моим приятелям, что я обругал ледяную сучку из отеля Lauder».

— Аррен, милая, — начинает он, — я просто предположил, что ты любительница салатов. В следующий раз я не повторю ту же ошибку.

Я усмехаюсь:

— В следующий раз? Следующего раза не будет. На самом деле, нет даже этого раза. Я ушла с этого свидания пять минут назад, я пришла только за стейком, в конце концов, девушкам нужно есть.

— Ты стерва, — усмехается он, комкая салфетку и бросая ее на стол. — Сама плати за свою еду!

— Я и собиралась, — я опускаю взгляд на свои наманикюренные пальцы, до блеска полируя их о вырез шелкового платья, которое выбрала для этого вечера. — В конце концов, я зарабатываю больше тебя.

Его лицо приобретает оттенок красного, под стать цвету спортивной машины, которую я разбила в прошлом месяце:

— Пошла ты!

— Пока-пока, Джек.

— Меня зовут Джеймс.

— Достаточно близко, — я пожимаю плечами.

Он выбегает из модного ресторана, спотыкаясь на ходу о собственные ноги, а я просто улыбаюсь в бокал с вином.

Возможно, проблема во мне.

Но я знаю себе цену, а этот человек не может себе этого позволить.

Когда приносят еду, и бедняжка понимает, что меня бросили, ее лицо теряет всякий румянец.

— Не беспокойся об этом, детка, — пожимаю я плечами, хватая столовые приборы со стола, готовая наброситься на еду. — Он того не стоил, но я голодна!

Она вздыхает с облегчением:

— А как насчет его блюда?

— Я заплачу за это, — говорю я ей. — Иди и наслаждайся им или отдай тому, кто захочет.

— Вы Аррен Лаудер, верно? — она нависает надо мной, покусывая губу.

— Так и есть.

— Вы невероятны, мисс Лаудер. Правда.

Я опускаю подбородок:

— Спасибо, — говорю я и вгрызаюсь в сочащийся стейк на своей тарелке.

Шесть из семи дней я работала. Если это была не съемка, то это была реклама, а если это была не реклама, то я была на фабрике, где одобряла новые линии нижнего белья для пополнения ассортимента интернет-магазина. И если бы не это, я была бы в отеле Lauder в центре Портленда, помогала своему отцу, хотя у него под рукой были тысячи сотрудников.

Я была занята.

И устала.

Стук моих каблуков по плитке действует так же благотворно, как стук дождя по жестяной крыше. Было что-то особенное в ровном, сильном постукивании моих туфель по полу. Мне нравилось звучание, и я предпочитала носить туфли на каблуках.

Любовь к каблукам зародилась, когда мне понадобились лишние сантиметры в росте, ведь как модель я и так была ниже среднего роста, а в начале своей карьеры я не хотела, чтобы какая-то часть моего тела, особенно та, которую я не контролировала, влияла на мои шансы на успех.

И в первый год ношения этой обуви на ногах я ее ненавидела, пока однажды не перестала. Конечно, это не самая практичная пара обуви, но я же не собираюсь в них отправляться в поход.

Моя помощница оживленно болтает рядом со мной, постукивая ногтями по экрану мобильного, отвечая на мои электронные письма. Без Сьюзи я была чертовски уверена, что давным-давно бы сгорела и плакала где-нибудь в углу.

Она спасла мне жизнь.

— После съемок сегодня днем, — щебечет она, направляя свою солнечную улыбку в мою сторону, — ты свободна. Ты должна освободиться к трем!

Для субботы это было неплохо, и банка мороженого в морозилке звала меня по имени.

Теперь я могла это увидеть, почувствовать. Я переодеваюсь в шорты и футболку, устраиваюсь под толстым вязаным одеялом, наброшенным на спинку дивана, и уплетаю мороженое с печеньем, пока по телевизору показывают старые серии «Друзей».

О такой простоте можно было только мечтать.

— Мисс Лаудер, — нынешний руководитель отдела маркетинга парфюмерного бренда, для которого я сегодня снималась, высовывает лицо из-за двери.

Я не запомнила его имени, обычно они увольняются в первый месяц, и я знала это только потому, что была лицом этого бренда последние пять лет.

— Они ждут тебя внизу, чтобы сделать прическу и макияж.

— Спасибо, Кевин, — все равно пытаюсь я.

— Курт.

Я морщусь и виновато улыбаюсь ему, мысленно похлопывая себя по спине за то, что, по крайней мере, правильно выговорила первую букву имени.

Мое лицо напудрено и подкрашено, волосы собраны, прежде чем они отводят меня в примерочную, руки хватаются за одежду на моем теле.

— Я вполне способна одеться сама, — я высвобождаюсь из их цепких пальцев, снимаю остальное и хватаю... — Что это, черт возьми, такое?

Тонкие золотые нити материи свисают с моих пальцев.

— Ваш гардероб, — нервно заикается Харриет, координатор гардероба.

— Мне не говорили, что я буду полуобнаженной на съемках.

Нет, у меня не было проблем с тем, чтобы раздеться перед камерой, черт возьми, по всему Интернету, скорее всего, были секс-записи со мной, и мне было все равно, но сначала предупредите девушку!

— Духи буквально называются «Обнаженная», — Сьюзи беззаботно говорит: — Этого следовало ожидать, Рин.

Сьюзи была единственной, кто называл меня Рин. Если подумать, Сьюзи, вероятно, была единственным другом, на которого я могла положиться, но это было только потому, что я платила ей.

Ну, разве это не печальная куча дерьма?

Ворча, я беру материал и ныряю за ширмы, чтобы снять нижнее белье и заменить его этой золотой... штукой.

Ткань есть в тех местах, где ей определенно не место, но с некоторыми регулировками, гарантирующими, что женские части тела и соски полностью прикрыты — что само по себе подвиг — я выхожу и направляюсь в комнату для съемок.

Я нахожусь там три часа, изогнутая под неестественными углами, на кожу нанесены масла, ветер дует в лицо, а золотой облегающий костюм натирает тело, и мои мышцы протестуют против всех поз, которые мне приходится принимать в течение длительного периода времени.

Я резко выдыхаю в тот момент, когда съемка подходит к концу, и позволяю себе бесцеремонно плюхнуться на пол, уставившись на белую плитку и светильники надо мной.

— Ты в порядке? — Сьюзи наклоняется, пока ее лицо не оказывается напротив моего.

— Напомни мне, зачем я это делаю? — я стону, разминая лодыжки.

— Потому что ты любишь свою работу, — перечисляет она, — ты крутая сучка, которая великолепно выглядит перед камерой, и ты исполняешь свою детскую мечту стать моделью.

Я раздраженно выдыхаю.

— Где следующие съемки? — спрашиваю я.

— Двадцать минут езды до центра, — сообщает она, — нам нужно выезжать через десять минут.

Другими словами, подгоняй свою задницу, нам нужно ехать.

Стараясь заглушить стон, я встаю и направляюсь обратно в раздевалку, проскальзывая за ширмы, чтобы снять облегающий костюм, который, надеюсь, никогда больше не увижу. Боже, это было ужасно, выглядело великолепно, но было отвратительно...

Полагаю, мы могли бы сказать это о многих вещах в жизни.

Я тянусь за нижним бельем, которое оставила сложенным вместе со своей одеждой, и замираю.

Мой лифчик был на месте, симпатичный маленький сиреневый с кружевами на чашечках и маленьким бантиком посередине, который находится между грудями, но моего нижнего белья, стрингов в тон, не было.

Я проверяю под скамейкой и по углам. Я передвигаю всю одежду, разделяя ее, чтобы убедиться, что я не сделала того, что мы все делаем в гинекологии, и убрала ее с глаз долой, как будто нижнего белья нужно стыдиться, но нет, их здесь нет.

И если только нижнее белье не может отрастить ноги и уйти само по себе, кто-то украл мои трусики.

Ублюдок.

Я натягиваю лифчик, а затем платье, чувствуя себя немного уязвимой, поскольку под ним я была голой, и высовываю голову из-за ширмы:

— Сьюзи, у меня случайно нет запасной пары трусиков в сумке?

Ее брови поднимаются и хмурятся в замешательстве:

— Прошу прощения?

— Проверь мою сумку, — говорю я ей.

Заикаясь, она роется в моей сумочке, но, пожав плечами, находит ее пустой.

Черт возьми.

— Кто-то украл мои стринги.

Она задыхается:

— Я немедленно вызову охрану!

Я закатываю глаза:

— Не утруждай себя. Не в первый раз, и не в последний. Как думаешь, мы могли бы заскочить в магазин и купить пару?

— У нас есть семнадцать минут, прежде чем мы должны быть на месте, а без пробок ехать не меньше двадцати, — морщится Сьюзи.

— Блядь, ладно.

Без нижнего белья. Я собираю остальные свои вещи и следую за Сьюзи, мы выходим обратно на пронизывающий январский ветер, прежде чем я сажусь в ожидающую меня машину.

Я отсчитывала часы до конца рабочего дня.

Я сбрасываю туфли у двери, со вздохом приземляясь на ноги без каблуков, и направляюсь прямиком в свою спальню, поворачиваю налево, чтобы исчезнуть в гардеробной, уже расстегивая молнию на платье.

Оно со шелестом падает на пол, и я расстегиваю лифчик, простояв обнаженной всего минуту, прежде чем направиться в ванную, принять душ и переодеться в те удобные шорты и футболку, о которых мечтала с самого утра.

Как и планировалось, я закончила с делами к трем, вернулась домой к четырем и легла на диван, заказав еду на вынос к пяти. Мои длинные темные волосы собраны в беспорядочный пучок на макушке, на коже нет никаких средств.

Я уже начала подумывать, не пора ли сократить рабочие часы. Я действительно любила свою работу, но чем больше я ею занималась, тем меньше она мне нравилась.

Теперь дизайн нижнего белья и контроль за производством — это было совсем другое. Я никогда не следила за минутами во время этого, если уж на то пошло, я хотела, чтобы часы замедлились и у меня было больше времени уделять этому, но моделирование становилось рутиной.

Я хотела быть моделью с самого детства, наблюдая за этими великолепными женщинами, запечатленными в журналах и по телевизору, видя их с нанесенным макияжем, идеально уложенными волосами и одеждой, которая выглядела так, словно была создана для них. Я достигла этой мечты, и теперь она стремительно катилась под откос.

Не моя карьера, которая была устойчивой и незыблемой, как скала, а мои чувства к ней.

Я бесконечно просматриваю программы, которые показывают по телевизору, не выбирая ни одной, пока не раздается стук в дверь, а в животе неприятно громко заурчало.

Мальчишка приветствует меня с другой стороны, вручает коричневый пакет, от которого вкусно пахнет, и убегает прочь.

Но мои ноги замирают на пороге, по спине пробегает холодок.

Было ли у вас когда-нибудь ощущение, что за вами наблюдают? Как будто ты не можешь увидеть это, чтобы подтвердить, но ты просто знаешь?

Я оглядываюсь по сторонам, уличные фонари освещают белый снег на тротуарах, но все тихо. Снег мягко падает, увеличивая и без того толстый слой на земле, и легкий ветерок треплет голые ветви деревьев, растущих вдоль дороги. Но здесь нет ни единого человека, на снегу нет следов, кроме тех, что оставили курьер и я.

Я живу на очень тихой улице в Портленде, мой маленький дом спрятан в стороне от дороги, и мало кто знает, где я живу. Мне приходилось иметь дело со слишком большим количеством преследователей, чтобы быть беспечной, и я заплатила чертову кучу денег, чтобы сохранить свою собственность в тайне.

И все же я по-прежнему чувствую, что за мной наблюдают.

Они были прямо там.

Лежали поверх идеально сложенного комплекта одежды. Светло-фиолетовые, как цвета глицинии и кружева, такие мягкие под грубыми кончиками моих пальцев, что я не удержался и сунул их в карман пиджака.

А потом я наблюдал за ее съемками, за ее стройным восхитительным телом, обернутым в золото, как подарок под рождественской елкой. Аррен Лаудер была потрясающе красивой.

Одетая. Раздетая. Дерзкая или милая.

Разорение, ожидающее своего часа.

Обычно я не обращал внимания на семью клиента, если того не требовала необходимость, но Аррен была исключением. Я не мог не обратить на нее внимания.

Она была похожа на первый шторм в сезоне после бесконечных дней палящей жары. Она была дождем и молнией, громом, от которого сотрясаются ваши окна, и ветром, который обрывает деревья.

Прямо как чертов ураган, несущийся, чтобы посеять полный хаос.

Не было никакого способа игнорировать ее, никакого способа притворяться, что ее не существует. Мое внимание было настолько поглощено, что я беспокоился, что никогда не смогу сосредоточиться на чем-то другом.

Я последовал за ней на следующую съемку, наблюдая, как она позирует и улыбается в камеру в красивом голубом платье, подчеркивающем ее оливковый цвет лица. У нее глаза манящего серого оттенка, под стать грозовому небу, которое часто нависало над маленьким городком, из которого я только что приехал, и единственным местом, которое я действительно мог назвать домом. Даже если бы я не жил там постоянно в течение некоторого времени.

Я провел там несколько последних месяцев, сначала навестив брата, который, как я думал, погряз в горе, но это было совсем не так, а потом приходил в себя после ранения. У меня была хижина на этом маленьком острове, которую я любил и построил с нуля, но теперь она была покрыта пылью и пахла старостью и запущенностью.

И все же это был мой дом. Даже если я избегал его.

Но теперь Аррен взывала к чему-то глубоко внутри меня, а ее трусики прожигали дыру в моем кармане. Я стою в темноте, и снег падает мягко, словно перышки, развеваемые ветерком, оседая на уже заснеженную землю.

Она подходит к двери, чтобы взять заказанную еду, останавливается в дверях, чтобы посмотреть налево и направо вдоль улицы, сканируя глазами прямо поверх меня, где я по-прежнему прячусь в тени.

Она привлекала мое внимание больше, чем любая другая работа, больше, чем любое обещание денег. Это случилось со мной впервые, и я никогда не думал, что найду что-то более заманчивое, чем убийство.

Я не знал эту девушку, кроме того, что я нарыл о ней в Интернете, хотя это изменилось после того, как программа, которую я разработал, завершила свою работу по сбору всех данных о ней. К тому времени, когда работа была закончена, у меня было на нее все, вплоть до ее любимого цвета и детского ласкательного имени.

Было ли это законно? Даже и не близко, но программа пригодилась. Мне просто нужно было несколько сведений о человеке, чтобы это сработало, и я мог просматривать текстовые сообщения и журналы звонков, получать доступ к медицинским записям, просматривать их GPS-трекер за последние три года и получать доступ к каждой учетной записи, когда-либо созданной под их именем, от социальных сетей до правительственных аккаунтов. Так что нет, это было нелегально, но это было весело. И мне всегда помогало то, что это давало мне преимущество в работе, доступ к которой был не у многих в моей профессии.

Дверь в ее маленький дом со щелчком закрывается после того, как она некоторое время наблюдала за движением, а затем я вижу, как сдвигаются занавески, которые она плотнее задернула, чтобы никто не мог заглянуть в ее дом. Но она не понимала, что если я захочу войти, я войду. Задернутые шторы и запертые двери вряд ли были для меня препятствием.

И оказаться за дверями Аррен было тем, чего я отчаянно хотел.

Я прячусь, укрываясь от снега, и жду, когда через некоторое время погаснет весь свет, а затем жду еще немного, пока не буду уверен, что она спит. Обычно я не увлекался слежкой за женщинами, большую часть времени в этом не было необходимости, но в этой было что-то такое, что требовало чуть больше внимания. Более тщательный подход, как у охотников за ураганами, которые преследуют торнадо, а не убегают от него, просто чтобы лучше понять его. Риск, вознаграждение и все такое.

Я открываю приложение, подключенное к моей программе, на мобильном телефоне, вижу список файлов, уже собранных на Аррен, и направляюсь прямиком к папке с надписью «Безопасность». Ее PIN-код вот здесь, сверху, и доступ к каналу безопасности. Сначала я отключаю камеры, но не сигнализацию, так как это предупредило бы ее, и вскрываю замок, бесшумно проскальзывая в теплый дом. Панель безопасности тихо пищит, и я быстро ввожу код, отключая ее, после чего в доме воцаряется полная тишина, настолько сильная, что я слышу тиканье часов на стене в кухне.

Даже мои ноги не издают ни звука, когда я прохожу по помещению, проводя пальцами по мебели, отмечая свечи на полках и свежие цветы в вазе на стойке. Здесь пахнет корицей и специями, как будто она только что зажгла свечу, и аромат еще витал в воздухе.

Рядом с пустыми контейнерами из-под еды навынос стоит пустая банка из-под мороженого и винный бокал с остатками красного вина на дне. Одеяло на диване было слегка смято, пульты от телевизора валялись на подушках.

Выйдя из гостиной, я направляюсь по коридору. Все двери были закрыты, кроме самой последней в конце, и сквозь щель пробивался очень мягкий свет. Двигаясь так, чтобы оставаться в тени и вне поля зрения, я направляюсь к этому свету и заглядываю в небольшую щель.

Кровать — это первое, что я вижу, благодаря включенному в стену свету — ночнику, как я понимаю, — ее фигура отчетливо видна под тяжелыми одеялами, ее иссиня-черные волосы рассыпались по бледно-розовым подушкам за головой, утопающей в простынях.

Она не шевелится, пока я продолжаю наблюдать за ней через маленькую щель, но решаю, что этого недостаточно, и слегка толкаю дверь, проверяя, не скрипят ли петли. Когда ничего не происходит, я толкаю чуть сильнее, открываю ее полностью и вхожу в ее спальню.

У меня уже был план относительно ее отца, и работа, которую он хотел, чтобы я выполнил, прямо здесь, с его дочерью, была чем-то таким, чем я никогда не занимался.

Это был плохой бизнес — связываться с семьей клиента, но мне было просто-напросто все равно.

Я подхожу к краю кровати, выбирая положение, при котором она была ко мне спиной, а не спереди. Так было лучше на случай, если она проснется, даже если я хотел посмотреть, какой хорошенькой она выглядит во сне. Трепещут ли у нее ресницы? Приоткрыты ли ее губы, когда она ровно дышит и видит крепкие сны?

Как выглядит это потрясающе разрушительное лицо теперь, когда оно отдохнуло и не хмурится во все стороны, как будто у нее была личная вендетта всему миру?

Разгадать эту женщину было потребностью, подобной зуду под кожей. Жажда проникла так глубоко, что единственным способом удовлетворить потребность было утолить ее. И она была наркотиком, который воспламенил мои вены.

Я осторожно приподнимаю прядь ее волос, чувствуя, как шелковистые черные пряди цепляются за грубые мозоли на моих пальцах, и становлюсь немного одержимым ощущением того, как ее мягкость соприкасается с моей грубостью.

У нее были красивые волосы, такого темного цвета, что они могли бы соперничать с ночным небом, длинные, прямые и блестящие, что мне хотелось намотать их на кулак и потянуть, чтобы ее длинная, изящная шея была готова к моим зубам.

Черт возьми, другой такой женщины, как Аррен, не существовало.

Слегка наклонившись, я подношу волосы, которые держу в пальцах, к носу, вдыхая запах ее кокосового шампуня.

А потом я провожу безбожное количество времени, наблюдая за тем, как она спит, прячась так, чтобы она не смогла увидеть меня, если проснется, и я наблюдаю за каждым поворотом и подергиванием ее тела. Она несколько раз ворочается, переворачиваясь на спину и живот, ее глаза остаются закрытыми, и все же она выглядит беспокойной. Ее дыхание из ровного становится учащенным, вдохи — быстрыми и тяжелыми, а затем она просто останавливается...

И она садится, схватившись рукой за горло, в то время как ее пылающие глаза осматривают комнату.

Умная девочка...

Моя улыбка становится чуть шире, зная, что она не увидит меня, несмотря на ночник.

Она долго ищет то единственное, что кажется неправильным. И когда она не может его найти, она проверяет свой телефон, оставленный заряжаться на прикроватной тумбочке, а затем снова ложится в постель.

Только когда я вижу, что она снова заснула, я выскальзываю за дверь, возвращаю ее в то положение, в котором я ее нашел, и включаю сигнализацию, камеры, как только выхожу из дома.

Возможно, я и могу пройти через ее охрану, но будь я проклят, если оставлю ее открытой для кого-то еще.

Аррен еще не знает этого, но теперь она моя.

— Воскресенье священно, папа! — я шиплю в трубку, пытаясь найти вторую туфлю, одну из которых держу в руке, платье облегает мое тело, натягиваясь до тех пор, пока я не слышу треска швов, поскольку я принимала какие-то странные позы, пытаясь порыться в шкафу в поисках чертовой туфли.

Я могла бы надеть другую пару, но туфли на каблуках телесного цвета были моими любимыми и самыми удобными из всех, что у меня есть. И если мне нужно выглядеть презентабельно в воскресенье, я надену свою любимую пару туфель, черт возьми.

— Я знаю, милая, — успокаивает он, — я бы не просил, если бы мне не требовалось твое присутствие.

— Почему именно мне нужно там быть? — я отодвигаю пару коробок в сторону, замечая носок пропавшей туфли. — Нашла! — восклицаю я.

Мой отец фыркает:

— Они инвесторы, — говорит он, — они попросили тебя присутствовать, потому что однажды ты возьмешь управление на себя, скорее раньше, чем позже, поскольку я не становлюсь моложе.

— Папа, — вздыхаю я, туфля болтается в моих пальцах, — у тебя еще куча времени.

Но мой папа только посмеивается:

— Когда ты будешь здесь?

— Дай мне час, я буду там.

— Спасибо тебе, Аррен, — вздыхает он, — я знал, что могу на тебя рассчитывать.

— Да, — шепчу я, — скоро увидимся.

Линия обрывается, когда я нажимаю большую красную кнопку на экране и прислоняюсь к стене. У меня даже не было времени просмотреть уведомление о том, что мои камеры вышли из строя прошлой ночью, прежде чем позвонил отец и попросил меня прийти.

Я проснулась от странного ощущения, что за мной наблюдают, это разбудило меня, как предупреждающая сирена, ревущая в голове. Но моя охрана была на высшем уровне, и все же неприятная мысль заставляет меня оттолкнуться от стены и двинуться в направлении панели безопасности. Я открываю журнал, пролистывая список невыполненных работ, пока не вижу его, и мое сердце уходит в пятки.

Прямо здесь, на сенсорной панели, прикрепленной к стене, отображается разблокировка моей системы безопасности с помощью PIN-кода. Код от моей панели безопасности был только у меня, моего отца и Сьюзи. Даже с теми преследователями, которые были у меня раньше, никто из них не смог подобраться близко.

Достав сотовый, я набираю номер компании, отвечающей за мою безопасность, и дозваниваюсь до женщины, у которой скучающий и немного усталый голос, если судить по стонущему зевку.

— Да, это Аррен Лаудер, — говорю я, прежде чем сообщить информацию о безопасности, позволяя ей получить доступ к моей учетной записи. — Можете ли вы сообщить, были ли какие-либо сбои прошлой ночью? Между одиннадцатью вечера и двумя часами ночи?

— Я вижу, что система была отключена в двенадцать пятнадцать, — нетерпеливо говорит женщина, — и перезапущена в три.

— Я знаю это, — огрызаюсь я, — я не отключала ее.

— Пожалуйста, подождите.

— Ты серьезно, да?.. — меня прерывает статичная музыка компании. — Блядь.

Прижимая телефон к уху, я направляюсь в свою комнату и бросаюсь на табурет перед туалетным столиком, чтобы, по крайней мере, выглядеть презентабельно на встрече с папой. Нажав на кнопку громкой связи, я кладу мобильник на стол и начинаю наносить макияж, мои нервы на пределе, пока эта чертова музыка угрожает вызвать кровотечение из ушей.

Я уже почти закончила наносить подводку, когда в динамике раздался женский голос:

— Мисс Лаудер?

— Я здесь.

— Похоже, вчера вечером произошел технический сбой, который затронул определенное количество клиентов.

— Технический сбой? — я повторяю, узлы в моем животе немного распутываются.

— Да, мэм, мы приносим извинения за доставленные неудобства, но можем заверить вас, что наши специалисты устранили проблему, как только их предупредили.

Ее роботизированный голос истощает мое терпение.

— И вы не сочли нужным сообщить мне об этом? Я подумала, что кто-то проник в мой дом.

— Приносим извинения за доставленные неудобства.

— Ладно, хорошо, — говорю я, набирая в легкие побольше воздуха и приказывая себе успокоиться.

Эта женщина ни в чем не виновата, даже если ее обслуживание оставляло желать лучшего. Главным здесь было то, что прошлой ночью никто не вломился в дом. Возможно, это была просто паранойя, которая разбудила меня, и сон, который заставил меня думать, что за мной наблюдают. Такое случается. Большую часть времени я сплю как убитая, это с детства — спасибо тебе, травма — так что в этом нет ничего невозможного.

— Спасибо за вашу помощь.

— Конечно, мэм, — говорит она, — И спасибо, что выбрали компанию «Garrison & Son security». Хорошего дня.

Не было времени даже попрощаться, потому что женщина вешает трубку прежде, чем я успеваю открыть рот.

Все было в порядке, говорю я себе. Здесь никого не было.

Я заканчиваю собираться и засовываю ноги в туфли, беру ключи от машины, прежде чем выйти и запереть дом.

Я довела до совершенства искусство ходить на шпильках в любую погоду: в дождь, лед, снег, но однажды этот проклятый холод убьет меня. Последние двадцать четыре часа шел снег, и хотя дороги были в основном расчищены, чего нельзя было сказать о тротуарах. Я включаю зажигание в тот момент, когда завожу двигатель, и нажимаю кнопку, чтобы запустить свой любимый плейлист, прежде чем тронуться с места. Отель был всего в двадцати минутах езды от меня, так что я добираюсь туда с кучей свободного времени. Паркуясь на отведенном мне месте под отелем, я поднимаюсь на лифте в вестибюль, вздыхая от тепла, которое прогоняет зимнюю прохладу.

— Мисс Лаудер, — Диана, одна из старейших сотрудниц моего отца, доброжелательно улыбается мне, и я поднимаю руку в знак приветствия, но тут же замираю на месте.

Мужчина из офиса моего отца и с тротуара перед рестораном стоит в вестибюле. Он непринужденно прислоняется к одной из мраморных колонн, которые гордо возвышаются от пола до высокого потолка, скрестив в лодыжках и засунув руки в карманы. Источающий небрежное безразличие и заманчивую таинственность.

Я не знала, кто он такой и какие у него дела с моим отцом, но было в нем что-то не то,

Он был таким же неотразимым, как и в тот первый день, когда я увидела его, такой же мрачный и загадочный. Его губы растягиваются в полуулыбке, когда он видит, что я пялюсь, и он опускает подбородок, словно в знак приветствия, его глаза медленно, тщательно изучают меня, прежде чем отвернуться.

Я сглатываю.

Что в нем было такого, что вызывало тревогу? Мальчишеское обаяние плейбоя, которое он, кажется, излучал? Или это была скрытая угроза, которой, я знала, он обладал? Просто в нем было что-то такое, что мне не совсем нравилось.

И мне определенно не нравилось, что он постоянно появлялся. Неужели мой отец нанял телохранителя, не сказав мне? Это было единственное объяснение, которое пришло мне в голову.

Мужчина направляется ко мне, и я разворачиваюсь на своих блестящих каблуках, чтобы уйти от него. От его смешка волосы на моей руке встают дыбом:

— Мисс Лаудер, — он здоровается, подстраиваясь под мой быстрый шаг по направлению к конференц-залу.

— Кто вы? — я спрашиваю, — И почему вы, кажется, появляетесь из ниоткуда?

— Эверетт Эйвери, — его рука на моем запястье останавливает меня, — Рад познакомиться.

— Что ж, Эверетт, ты уволен.

Его бровь удивленно приподнимается:

— От чего именно?

— Для чего бы мой отец ни нанял тебя.

— Вы уверены, что у вас есть такие полномочия?

— Ну, поскольку, что бы это ни было, это имеет какое-то отношение ко мне, то, похоже, что имею, — огрызаюсь я.

На это он только усмехается:

— Не все имеет отношение к тебе, принцесса, но я обязательно сообщу твоему отцу твое мнение по этому поводу.

— Подожди, — я хватаю его за рукав, прежде чем он успевает отойти от меня, — Тебя не наняли телохранителем или что-то в этом роде?

Его ледяной взгляд опускается туда, где мои наманикюренные ногти зарываются в материал его безупречного пиджака.

— Меня нанял твой отец, но не для тебя.

— О.

— Разочарована? — его глаза вспыхивают.

— Нет. — я отдергиваю руку. — Просто ты продолжаешь появляться.

— Едва ли это повод для беспокойства, — он наклоняет голову.

— А как насчет ресторана? Снаружи, на тротуаре? — бросаю я в ответ.

— Это очень популярное заведение, мисс Лаудер, я случайно узнал вас после встречи в кабинете вашего отца ранее.

— А сегодня?

— У меня назначена встреча с твоим отцом.

— Сейчас?

Я смотрю на часы у себя на запястье.

— Это займет всего пять минут.

Я все еще не доверяла ему. Ни капельки.

Однако от него приятно пахло, чем-то по своей сути мужским. Мой взгляд опускается на его руки, отмечая грубую текстуру мозолей на его пальцах и то, какими большими они были.

— Чем именно вы занимаетесь, мистер Эйвери? — я поднимаю на него взгляд и вижу, что он уже смотрит на меня, и в глубине его глаз вспыхивает огонь.

Он был не первым мужчиной, который так смотрел на меня, но мне не было стыдно признаться, что он был первым, на кого я отреагировала.

Было что-то очень первобытное в том, как он смотрел на меня прямо сейчас, что-то очень опасное, и по какой-то причине мне это понравилось.

Он наклоняется опасно близко, так близко, что я чувствую дыхание его губ, касающееся раковины моего уха.

— Ну, если бы я сказал тебе это, маленькая буря, мне пришлось бы убить тебя.

Я судорожно втягиваю воздух, но он просто выпрямляется, игриво подмигивает и уходит, насвистывая на ходу.

Я так потрясена, что мне требуется мгновение, чтобы понять, что мелодия, которую он насвистывает, совпадает с последней песней, которую я слушала в своем плейлисте.

Я все еще насвистываю, когда захожу в кабинет отца Аррен и закрываю дверь. Его взгляд встречается с моим:

Мне даже не стыдно.

Я подхожу к Ретту, как только мы выходим из ресторана, прижимаюсь к нему всем телом и завладеваю его губами. На вкус он как виски и неверные решения, и я никогда не пробовала ничего более вкусного.

Прошло много времени с тех пор, как мужчине удавалось что-то сделать для меня. Все они были одинаковы, хотели одного и того же: связать, придавить, контролировать, но с Эвереттом я чувствовала, что могу быть самой собой. Я могла бы быть непримиримой Аррен без каких-либо ожиданий и ограничений.

Он встречает мой поцелуй своим, подавляя его, когда его руки обхватывают мою спину, удерживая меня без возможности вырваться, хотя я и не пыталась. Его язык проникает между моими губами, переплетаясь с моим в битве страсти и доминирования. И меня переполняли смешанные чувства, часть меня хотела подчиниться, отдаться ему, а другая часть хотела, чтобы он умолял.

Итак, это была драка.

Прямо там, на тротуаре, наши губы слились в поцелуе, таком страстном, что в моем мозгу исчезли все связные мысли, пока это не стало единственным, что имело значение.

Ни один из нас не теряет контроля или власти, мои руки крепко сжимают лацканы его пиджака, в то время как его ладони крепко прижимаются к моей спине, как будто мы не можем быть достаточно близки. Слева от нас раздается шуршание шин по растаявшему снегу, но, несмотря на толпу зрителей, мы не остановились.

— Проведи ночь со мной, — хрипло произносит он, прикусывая мою припухшую от поцелуя нижнюю губу.

— Садись в гребаную машину, Эверетт, — практически рычу я, атакуя его рот, пока подталкиваю к машине, которая ждет, чтобы отвезти меня домой.

Я отпускаю его рот только для того, чтобы позволить ему забраться на заднее сиденье, дверцу которого придерживает водитель, который смотрит на все и вся, кроме нас, пока мы практически трахаем рты друг друга языками.

— Ретт, — поправляет он.

— Эверетт, — со стоном выдыхаю я его имя, когда устраиваюсь у него на коленях, платье натягивается буквально на дюйм, когда мои ноги раздвигаются, чтобы оказаться на расстоянии его бедер.

Затем я опускаюсь к нему на колени, ощущая твердую, толстую длину его члена, которая в данный момент натягивает переднюю часть брюк. Он стонет, когда я прижимаюсь к нему, запрокидывая голову, когда мои руки хватаются за его плечи для поддержки, а он опускается на мои бедра, погружая пальцы в мою плоть.

— Блядь, Аррен, — стонет он, направляя мои бедра в медленном, мучительном движении к своему члену.

Мы были похожи на пару возбужденных подростков на выпускном вечере, на заднем сиденье лимузина по дороге домой.

Путешествие обратно ко мне пролетает в вихре зубов, языка и соблазна. Я была готова взорваться, а этот мужчина еще не прикоснулся ко мне. Мне было так чертовски жарко, влажно и жаждуще; я была полностью готова раздеть его прямо сейчас, но тут машина останавливается, и водитель очень громко откашливается.

— Выходи из машины, Аррен, чтобы я мог снять с тебя это гребаное платье и облизать каждый дюйм твоего тела.

— Не дразни меня, Эверетт.

— Посмотрим, кто будет дразниться, когда я разложу тебя на кухонном столе, закинув ноги мне на плечи.

Мне почти удается подавить свой стон и выйти из машины, мои ноги становятся ватными, когда я чувствую, как его тело следует за моим, скользя позади, когда хлопает дверь и машина отъезжает, оставляя нас совершенно одних на улице возле моего дома. Он прижимается ко мне сзади, его грудь прижимается к моему позвоночнику, его рука обвивается вокруг моего бедра, когда он слегка оттягивает меня назад, прижимая свой твердый член к заднице.

— Чего ты ждешь? — шепчет он, убирая волосы с моей шеи, чтобы запечатлеть нежный поцелуй в том месте, где шея переходит в плечо.

— Не разочаровывай меня, Эверетт.

— Тащи свою хорошенькую попку внутрь, маленькая буря, позволь мне показать тебе, насколько сильно я тебя не разочарую.

У меня задрожали руки, чего раньше не было.

Я не нервничала, не стеснялась и не была неуверенна, но прямо сейчас, с Эвереттом, я чувствовала себя не в своей тарелке. И я не могла понять почему.

— Где я должен овладеть тобой в первую очередь, принцесса? — шепчет он, ведя меня вперед.

Тепло дома прогоняет любой холод от стояния на тротуаре, так что эти мурашки по коже — его рук дело.

— Прямо здесь, у входа? — он размышляет, — Склонившись над этим красивым белым диваном?

— Эверетт, — шепчу я.

— Громче.

— Что?

— Произноси мое имя громче, — требует он. — Скоро я заставлю тебя выкрикивать его.

У меня перехватывает дыхание, а сердце учащенно бьется.

Он останавливает нас на полпути между моей гостиной и кухней. Поскольку у дома была открытая планировка, между тем местом, где начинались моя кухня и гостиная, не было стен.

— Мы не ели десерт, — беспечно говорит Эверетт.

— Нет.

— Я любитель десертов, Аррен.

Его пальцы хватаются за молнию на спине моего платья.

— Скажи мне остановиться.

Я не говорю.

Молния быстро скользит по зубцам, разрезая платье на спине, и я чувствую, как шершавый кончик его пальца скользит вниз по моему позвоночнику, прежде чем он кладет обе руки на плечи моего платья и снимает его. В тот момент, когда бретельки спадают с моих плеч, платье падает и растекается у моих ног, оставляя меня в комплекте моего собственного дизайнерского кружевного нижнего белья.

Эверетт шипит сквозь зубы.

— Посмотри, какая ты, блядь, сногсшибательная.

Он ведет меня на кухню, и все это время я молчу, не зная, что мне следует сказать и сделать. Что, черт возьми, со мной было не так?

— Клади свою хорошенькую попку на стол, принцесса. Сейчас же.

Я поворачиваюсь к нему:

— Думаешь, ты здесь все контролируешь? — спрашиваю я.

Он ухмыляется, его глаза скользят по моему телу, как будто говоря: «Это ты сейчас почти голая».

— Ты ведь понимаешь, что я не просто так надела подходящее нижнее белье, верно? — я запрыгиваю на стол, расправляю плечи и пытаюсь вернуть часть своей силы. — Эверетт, милый, ты у меня именно там, где я хочу.

Он слегка посмеивается:

— Это правда?

Я протягиваю руку к бретельке на спине и расстегиваю крючки на лифчике, позволяя ему расстегнуться и упасть с моего тела. Взгляд Эверетта тут же опускается на мою обнаженную плоть. И хотя я чувствую себя немного лучше, моя грудь все еще вздымается при дыхании, мое сердце колотится немного слишком сильно и быстро.

Он стонет, прижимая кулаки к бокам, как будто сдерживается от прикосновений.

— Скажи мне еще раз, — шепчу я, — кто сейчас контролирует ситуацию?

— Чего ты хочешь?

Я ухмыляюсь.

— Прикоснись ко мне, Эверетт.

Мышцы на его щеках перекатываются, когда он прикусывает их зубами и скрежещет. Ледяные глаза останавливаются на мне, когда он поднимает руку и проводит ею вверх по центру моего живота, проводя кончиком пальца по моей грудине и между грудями, к впадинке между ключицами, а затем он разжимает руку и обхватывает ею мое горло.

— Мы можем притвориться, что ты все контролируешь, маленькая буря, — шепчет он, наклоняясь ближе, когда его пальцы сжимаются на моей шее. — Если это то, чего ты хочешь.

Он прижимается сильнее, вынуждая меня уступить под давлением его ладони. Но я не жалуюсь на это. Я позволяю ему толкнуть меня назад, пальцы сжимаются на моем горле, пока позвоночник не прижимается к крышке стола. Он просовывает свое тело между моих ног, его все еще прикрытый член прижимается к моему центру.

— Сиди чертовски неподвижно, принцесса, — рычит он мне в рот, прежде чем начинает спускаться вниз по моему телу, целуя и покусывая.

Его рот находит мою грудь, зубы погружаются в мягкую ткань с правой стороны, прежде чем прикусить мой заостренный сосок, перекатывая его между зубами и вызывая у меня гортанный крик.

Он прищелкивает языком, в то время как его зубы жалят, вызывая буйство ощущений, в которых я не могу до конца разобраться.

Мои мышцы дрожат, когда он прокладывает свой путь вниз по моему телу, от чувствительной груди и ниже по животу, пока не достигает резинки моих трусиков, его пальцы почти нежно цепляются за лямки.

Он поднимает глаза на меня, и кошачья усмешка изгибает его чувственный рот, когда он опускает их, похлопывая меня по бедру, когда хочет, чтобы я приподняла бедра, чтобы он мог полностью снять их.

А потом я оказываюсь прямо там, полностью обнаженная, в то время как он все еще полностью одет.

— Скажи мне еще раз, — его глаза встречаются с моими, когда он смотрит мне между ног, его дыхание обдувает мою киску, которая была бесстыдно влажной и ноющей. — Насколько ты сейчас контролируешь ситуацию, принцесса?

Я смотрю на нее снизу вверх, между ее ног, разложенных на столе, как пиршество только для меня. Ее загорелая кожа покрыта прелестным румянцем, грудь тяжело вздымается и опускается. Она была с подтянутыми мышцами, длинными ногами, изящными изгибами и впадинами, и будь я проклят, если это не вызывало у меня желания вонзить в нее зубы.

Ее черные волосы ниспадают ей на спину, а серые глаза с полуприкрытыми веками следят за каждым моим движением, когда я слегка поворачиваю голову и оставляю поцелуй на внутренней стороне ее бедра. Она судорожно сглатывает.

Она пригласила меня войти. Даже потребовала этого.

Это было то место, где нам суждено было оказаться.

Я медленно поднимаюсь поцелуями по внутренней стороне ее бедра, пока мое дыхание не касается чувствительной плоти ее киски, наслаждаясь тем, как ее голова откидывается назад и она резко выдыхает. Я поднимаю руки, чтобы раздвинуть ее, впиваюсь пальцами в мягкость ее бедер, а затем облизываю ее от входа до клитора, постанывая, когда ее вкус ощущается у меня на языке.

Она вскрикивает снова и снова, пока я боготворю ее киску своим ртом, посасывая клитор губами, когда я убираю одну руку с ее ноги и просовываю палец внутрь нее, ее влажность пропитывает мою руку, пока я трахаю ее пальцами.

— Эверетт! — кричит она.

И вот она снова произносит полное гребаное имя.

— Ретт, — рычу я, покусывая ее зубами, что заставляет ее выгнуть спину и опустить бедра, колени дрожат.

— Не останавливайся, пожалуйста, — умоляет она. — Боже, так чертовски хорошо.

Эй, мне не стыдно признаться, что я мужчина, который любит немного похвалы.

Я трахаю ее пальцами и сосредотачиваю свое внимание на том маленьком комочке нервов, который заставляет ее прижиматься своей киской к моему рту, оседлав меня ради удовольствия и кульминации.

— Да, да, — повторяет она, — я собираюсь кончить, — стонет Аррен.

Я сжимаю пальцы внутри нее, лаская это сладкое местечко прямо внутри, и провожу языком по ее клитору, поднимая глаза на нее, чтобы увидеть, как лицо искажается от эйфории кульминации, как приоткрываются ее губы, как напрягаются и дрожат мышцы, когда стенки ее влагалища сжимаются вокруг моих пальцев.

Я хотел почувствовать ее вокруг своего члена.

Но я хотел, чтобы она кончила мне в рот еще сильнее.

Она начинает дрожать сильнее, ее стоны становятся громче, когда я сильнее вонзаю в нее пальцы и посасываю ее чувствительный бутон. Ее вкус был как гребаный мед, такой чертовски сладкий и совершенный. Вызывает привыкание.

— Эверетт, — кричит она, пока я продолжаю этот мучительный темп, а затем она распускается, громко вскрикивая, когда кончает мне в рот и на язык.

Я достаю из бумажника презерватив и засовываю его в штаны, пока она переводит дыхание на столе, прикрыв глаза и полностью удовлетворенная, глядя на мои руки. Я освобождаюсь и срываю с себя пиджак, расстегивая рубашку, чтобы ничто не мешало мне погрузиться в эту потрясающую женщину. Я натягиваю презерватив и дергаю своим твердым членом раз, другой, так чертовски сильно, что это причиняет физическую боль.

— Раздвинь ноги, принцесса, — приказываю я, — раздвинься пошире для меня.

Она упирается пятками в край стола и раздвигается, ее киска влажна и готова для меня.

Я толкаю в нее кончик своего члена, закатывая глаза при первом ощущении ее на себе, и мне приходится сдерживаться, чтобы просто не податься вперед и не насадить ее на свой член.

— Черт возьми, маленькая буря, — хвалю я, — так чертовски хороша.

— Блядь, — шипит она, — сделай это снова.

Я подчиняюсь, на этот раз проскальзывая немного дальше, ее влагалище растягивается, чтобы вместить меня. Я был в восторге от того, как погружался в ее маленькое упругое тело, как она изгибалась и растягивалась, чтобы соответствовать мне. Как мы чертовски идеально соединились, мое тело уютно устроилось в колыбели ее бедер, глубоко погружаясь в нее, пока она так красиво мяукала, раскинувшись передо мной.

— Еще, — требует она.

— Черт возьми, — стону я, моя сдержанность лопается, и мои бедра рвутся вперед, чтобы вонзиться в нее достаточно сильно, ее тело подскакивает на столе.

Она поднимает руки вверх и заводит их за спину, цепляясь за край, чтобы удержаться на месте, а я, черт возьми, теряю всякий контроль над собой.

— Бляяядь! — я стону, врезаясь в нее снова и снова, ощущение ее тела сводит меня с ума.

Я поднимаю ее ноги вверх и закидываю их себе на плечи, наклоняясь вперед, чтобы опереться ладонями о стол, опускаю подбородок и смотрю, как я вхожу в нее снова и снова.

С моих висков стекает пот, челюсть отвисает от удовольствия.

Я хотел погубить эту гребаную женщину. Погубить ее, заявить на нее права и обладать ею.

— Сильнее, Эверетт, трахни меня сильнее. Сделай так, чтобы было чертовски больно.

Срань господня.

Я протягиваю руку вперед, обхватывая нежный изгиб ее шеи, придвигаясь ближе:

— Заткнись нахуй, Аррен, — рычу я, — и возьми мой член так, будто я, блядь, скармливаю его тебе. Ты хочешь трахаться жестко? — я толкаюсь достаточно сильно, чтобы наши тела громко соприкоснулись, заставляя ее вскрикнуть. — Позволь мне трахнуть тебя жестко.

Я отрываюсь от нее, встаю, хватаю ее за бедра, приспосабливаясь, чтобы дать ей то, что она хочет. Жесткий, грубый трах, синяки от пальцев, бедра сжимаются.

Она вскрикивает, когда я перемещаю ее в более выгодное положение, отпускаю одну ногу, чтобы надавить на нижнюю часть ее живота ладонью, проникая в новые глубины.

— Черт, да, — кричит она, — вот так. Не останавливайся.

— Боже, блядь, — стону я, врезаясь в нее раз, другой, чувствуя красноречивое покалывание по позвоночнику, которое предупреждало меня, что я был чертовски близко.

— Кончи для меня, маленькая буря, — требую я, опуская руку к ее клитору, чтобы я мог провести большим пальцем по ее чувствительному пучку нервов. — Я хочу от тебя еще одного, дай мне еще один.

— О боже, — кричит она, ее киска трепещет вокруг меня, поэтому я уделяю ей больше внимания, возбуждаю ее, толкаясь сильнее, моя собственная кульминация вот-вот должна была настать.

Она вскрикивает, когда ее киска сжимается вокруг моего члена, и ощущение этого вырывает из меня мой собственный оргазм. Я издаю стон, двигая бедрами, не в силах угнаться за неумолимым темпом, который я задавал, а затем изливаюсь, когда она тоже кончает на мой член.

Я падаю на нее, удерживая свой вес, утыкаясь лицом в ее шею сбоку, слизывая соль с ее кожи, пока она тяжело дышит и дрожит подо мной.

— В конце концов... — шепчет она на выдохе, — не разочаровал.

— Я не планирую разочаровывать тебя до конца ночи, принцесса.

— Ты принадлежишь к той редкой породе, которая никогда не бывает полностью удовлетворена? — она смеется.

— С тобой, я не думаю, что когда-нибудь буду удовлетворен.

— Докажи это, — шепчет она.

— Планируй так, маленькая шторм, что к тому времени, как я закончу с тобой, ты, черт возьми, уже не сможешь ходить.

Ее ногти впиваются мне в затылок, ее ноги крепко обхватывают мою талию, когда я толкаюсь в нее, ее спина скользит по кафелю душевой стенки. Горячая вода брызжет на нас, прилипая к моим волосам, когда вода каскадом льется на лицо Аррен, макияж размазан по ее глазам и рту.

А потом, когда мы заканчиваем, ее крики удовольствия звучат у меня в голове, как музыка, я укладываю ее на кровать, приподнимая попку, пока мои пальцы терзают ее бедра, и я проявляю неуважение к ее телу уверенными, сильными толчками, врываясь в нее снова и снова. Наши тела были покрыты синяками в форме пальцев, следами зубов и царапинами. Это было чувственно и чертовски первобытно, и я хотел, чтобы ее метка осталась на мне на всю оставшуюся жизнь.

Кожу на моей спине восхитительно покалывало, мышцы были напряжены и ныли от физической тренировки, которую проводила гребаная Аррен Лаудер.

И она сказала, что я один из тех, кто не совсем удовлетворен, но она, должно быть, говорила о себе. Потому что эта женщина не знала, когда остановиться, не хотела останавливаться, а я продолжал отдавать и отдавал, своими руками, ртом и членом.

Я бы отметил и попробовал на вкус каждый дюйм ее тела.

Я сжимаю ее упругую попку в своих руках, наслаждаясь тем, какой я большой по сравнению с ней, как мои руки могли обхватить ее талию и обхватить горло.

Скользя той же рукой вверх по ее позвоночнику, я беру прядь волос и откидываю ее голову назад, ухмыляясь, когда она вскрикивает от смеси шока и удовольствия, вытягивая свою нежную шею.

Я делаю свои толчки сзади намеренно медленными и жесткими, входя глубоко, положение наших тел позволяет мне попасть в точку, в которую раньше не мог. Она была скользкой и влажной, полностью пропитывая меня, соприкосновение наших тел было ритмом, который я хотел повторить.

Она повторяет мое имя, когда ее киска начинает трепетать вокруг меня, а затем она снова кончает, сжимаясь вокруг члена.

Но на этот раз, когда я кончаю, я выхожу из нее, срываю презерватив и делаю несколько толчков своим твердым, ноющим членом, изливая свой оргазм на кремовую кожу ее спины. Она падает на кровать, вся в поту, с мокрой кожей и волосами, плечи вздымаются, когда она переводит дыхание.

Я опускаюсь рядом с ней, моя сперма все еще оставляет следы на ее коже.

Она поворачивает ко мне свое хорошенькое личико, веки прикрыты от усталости. Было поздно, она устала. Вставая, я прохожу через комнату в ванную и беру теплую мочалку, прежде чем вернуться и вытереть ее.

— Останься, — сонно говорит она, укладываясь на подушки и откидывая простыни на пустой стороне своей кровати.

Я натягиваю свои боксеры на место и выключаю основной свет, ложась рядом с ней.

И пока она лежит, положив руку мне на грудь, и сон быстро овладевает ею, я задаюсь вопросом, понимает ли она, что только что отдала свою жизнь в мои руки.

Когда я нахожу то, чего хочу, я обычно не отказываюсь от этого.

Мне требуется мгновение, чтобы вспомнить, что тело рядом со мной, в постели, в которой только я всегда спала одна, на самом деле было приглашено.

Эверетт лежит на спине с обнаженной грудью и ровно дышит во сне.

На его груди были вытатуированы замысловатыми чернилами резкие изгибы с одной стороны, а на другой была выгравирована голова тигра, дым и тени, окружающие рисунок. Поперек ребер были написаны скорописью слова на языке, который я не могла прочитать.

Mors vincit omnia.

Я провожу по буквам кончиком пальца, жалея, что не знаю, что это значит.

Последние двенадцать часов пролетели как в тумане, от ужина до поцелуя на тротуаре, который в конечном итоге закончился тем, что мы оба были обнажены и стонали. Я боялась, что Эверетт будет таким же, как все, эгоистичным, властным и не стоящим ни минуты моего времени, но я ошибалась.

Этот мужчина точно знал, что делает, и делал это с такой точностью, что не было ни одной части моего тела, которую он не ласкал. Он использовал меня и владел мной так основательно, что я не могла сказать, где заканчивалась я и начинался он. Он, конечно, не разочаровал.

Он был высокомерным и озорным, на его губах постоянно играла игривая ухмылка. Я бы поместила его в ту же ложу, что и всех других плейбоев, которых я встречала за свою жизнь, но это было бы несправедливо по отношению к этому человеку.

Однако что-то было не так.

Я чувствовала это всю ночь, это шевеление на задворках моего сознания, которое требовало моего внимания, но не могло полностью проявиться. Это то, что пробудило меня ото сна. Мягкий свет просачивается из ванной, где Эверетт оставил свет включенным, и я понимаю, что впервые за много лет забыла включить ночник. Я была такой уставшей, что это даже не пришло мне в голову.

Темнота пугала меня, я никогда не забывала об этом, но сегодня ночью забыла...

Я хмурю брови, потому что в голове у меня все смешалось. Что же я упустила? Я не особо задумывалась о свете, возможно, он просто забыл выключить его перед тем, как лечь спать, но что-то определенно не сходилось.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок, прислушиваясь к тихому дыханию рядом со мной, в то время как мой разум безуспешно пытается полностью осознать мысль, которая изначально разбудила меня.

Я прокручиваю в голове последние двадцать четыре часа, начиная с той минуты, когда я нашла Эверетта в отеле, и до того, как проснулась всего минуту назад. Я прокручиваю в голове каждый разговор, каждую минуту этого взаимодействия, и тут до меня доходит, и сердце замирает где-то в горле.

Как он узнал, где я живу?

Я не давала ему свой адрес, и это не было достоянием общественности.

Мое дыхание учащается, когда паника охватывает меня. Откуда он узнал!? А потом я думаю о панели безопасности, о том, как она вышла из строя, и о удобном оправдании, придуманном компанией. Мог ли он быть здесь раньше? Знал ли он код? Компанию?

Боже милостивый, кого я только что пригласила в свою постель?

— Аррен, — хриплый голос Эверетта вселяет в меня страх.

Я вскакиваю с кровати, бросаясь за халатом, чтобы прикрыть обнаженное тело. У меня болело все, в том числе между ног, но я не могла сосредоточиться на этом, когда Эверетт медленно сел, сузив на мне ледяные глаза.

— Аррен.

— Кто ты? — мой голос звучит гораздо тверже, чем я чувствую.

— Что?

— Как ты узнал, где я живу, Эверетт?

Он поднимает руку:

— Аррен, — начинает он.

— И, блядь, не ври! — я громко огрызаюсь: — Как. Ты. Узнал.

Я чувствовала, как у меня дрожат руки, а сердце так сильно колотится под грудной клеткой, что, казалось, вот-вот вырвется прямо из груди.

Он по-прежнему молчит.

— Ты бывал здесь раньше? — спрашиваю я.

— Да, — он отвечает.

— О боже мой, — выдыхаю я, — О мой гребаный боже!

— Принцесса, — он встает с кровати, прикрытый только белыми боксерами, которые надел перед тем, как мы легли спать.

Он был сплошными мускулами и отточенным совершенством, тело, над которым тщательно работали, чтобы оно было лучшим, каким только могло быть. Но он усеян шрамами, старыми и новыми. Они оставляют на его загорелой коже серебристые и розовые отметины различных форм и размеров.

— Не называй меня, блядь, принцессой, — рычу я, слепо тянусь рукой за спину, как будто могу найти что-нибудь, чем можно защититься, — ты гребаный псих!

— Я — это многое, — отвечает он спокойным и уравновешенным тоном.

Мои пальцы натыкаются на керамический горшочек, в котором я держу кисточки для макияжа, и я хватаю его, высыпая содержимое по всему полу, чтобы использовать как оружие.

— А теперь давай просто успокоимся, ладно? — успокаивает он, и это еще больше бесит меня.

— Ты мерзавец! — я запускаю в него горшочек, но не остаюсь поблизости, чтобы посмотреть, попадет ли он в него, вместо этого я убегаю, мчась на кухню, где могу схватить нож.

Я переспала с ним! Черт! Что я наделала!?

И вот я подумала, что этот человек не такой, как все.

Ну, я думаю, что это не так. Он еще хуже.

По крайней мере, с остальными я знала, чего ожидать, но с Эвереттом понятия не имела.

Я должна была прислушаться к предупреждениям, не должна была игнорировать эти кричащие красные флажки.

— Аррен! — Эверетт кричит, но не в гневе.

Мне нужно было найти свой телефон, позвонить в полицию, но, черт возьми, если бы я мог вспомнить, куда я его положил, когда торопился раздеться с Эвереттом. Я хватаю нож с подставки и разворачиваюсь, обнаруживая, что Эверетт торопливо одевается, преследуя меня. Он останавливается, когда видит, что я размахиваю ножом в его направлении.

Брюки низко свисают с его узких бедер, рубашка расстегнута, он смотрит на меня без капли страха или беспокойства по поводу оружия. Нет, он просто засовывает руки в карманы и приподнимает бровь.

— Посмотри на себя, — усмехается он, оценивающе оглядывая мое тело, — ты такая чертовски красивая, когда злишься.

— Не подходи ближе! — я предупреждаю его, когда он делает шаг.

— Ты ударишь меня ножом? — он дразнит.

Этот ублюдок!

— Да!

— Но нам было так хорошо вместе, принцесса, — мурлычет Эверетт, — положи нож.

— Убирайся к чертовой матери из моего дома.

— Давай не будем притворяться, что тебе не нравится риск, — говорит он, обходя меня кругом, но сохраняя дистанцию. — Ты проигнорировала эти предупреждающие знаки. Ты видела их, но я все равно оказалась здесь.

— Ты обманом заставил моего отца работать с тобой, чтобы сблизиться со мной? — я спрашиваю, — чем ты вообще занимаешься?

— Нет, я этого не делал, — говорит он, и я ему верю.

Это значит, что он увидел меня и решил, что я его цель. Возможно, это было просто для того, чтобы затащить меня в постель, возможно, сам по себе он не опасен, но в тот момент, когда эта мысль приходит мне в голову, я знаю, что это неправда. Эверетт был опасен.

— И, боюсь, я не могу сказать тебе прямо сейчас, чем я занимаюсь.

— Убирайся, — говорю я, — пока я не вызвала полицию.

Он смотрит на часы:

— Я вернусь, маленькая буря.

— Нет, не вернешься.

Он ухмыляется:

— Посмотрим.

Он ушел несколько часов назад, но я не могла оставаться в том доме, зная, что он знает, где я. Интуиция подсказывала мне, что за проблемой безопасности стоит он, даже если я не могла этого доказать. Почему я? Почему это должна была быть я?

— Аррен, — говорит мой отец, оттягивая воротник рубашки.

Нервный тик у него с тех пор, как я начала бояться темноты. Смерть моей матери сильно повлияла на всех нас, а у моего отца развился серьезный случай тревоги и депрессии. Сейчас ему было лучше, благодаря нанятым для оказания ему помощи медицинским работникам, но он проявлял признаки всякий раз, когда находился под сильным давлением. Я не знала, что было у него на уме в данный момент, чтобы оправдать такой ответ, но я тоже была сейчас в сильном стрессе.

— Ну и где ты, блядь, его откопал? — рычу я.

Я не могла прямо сказать отцу, что происходит, поскольку это также раскрыло бы мою ночь потрясающего секса с этим мужчиной, и хотя я без колебаний делилась подробностями о своей сексуальной жизни, делиться ими с отцом было похоже на черту, которую я не хотела пересекать.

Но если бы я могла получить больше информации об Эверетте, возможно, у меня было бы больше возможностей лучше защищаться от него.

— Он всего лишь контактное лицо, с которым я работаю, Аррен, это не надолго.

— По какому делу? — настаиваю я.

— Это действительно не имеет значения, — он еще яростнее дергает ее за воротник. — А теперь, если ты меня извинишь, дорогая, мне нужно присутствовать на деловом ужине.

— Можно мне пойти? — выпаливаю я.

— Неужели?

— Да! Я имею в виду «да», — я придаю своему тону отчаяние. — Пожалуйста, было бы здорово провести вечер вне дома.

— Конечно, милая, ты можешь прийти.

Я следил за двумя мужчинами в течение последнего часа; они находились в слишком людном месте, чтобы я мог сделать хороший выстрел, поэтому мне пришлось контролировать и корректировать план. Я обещал Виктору, что работа будет завершена сегодня, и она будет завершена, просто это должно быть сделано в нужное время.

Я останавливаю машину у того же ресторана, у которого они только что остановились, и жду несколько минут, прежде чем последовать за ними внутрь. Отстраняясь, я наблюдаю, как они общаются с владельцем, разговаривая приглушенными голосами, от чего у меня мгновенно встают волосы дыбом. Это было самое темное дерьмо, которое я когда-либо видел, чтобы они вытворяли, но я полагаю, что это могли быть шантаж и взятки, о которых я не знаю.

Старший из них, Кеннет, пожимает руку хозяину, прежде чем они с сыном направляются к столику и садятся. Когда владелец поворачивается ко мне спиной, я проскальзываю мимо него, направляюсь к двери за стойкой регистрации и по узкому коридору нахожу маленькую комнату, которую они называют офисом, где на мониторах транслируется информация с камер наблюдения.

Я просматриваю их, пока не нахожу камеру, которая четко показывает мужской столик, но что-то привлекает мое внимание, и я увеличиваю изображение вдвое.

Аррен здесь. С Виктором и еще одним мужчиной.

Они в отдельном зале прямо за тем местом, где сидят две мои цели. И это кричит о плохих новостях.

Это не было случайным совпадением.

Аррен была зла на меня, но она простила бы меня, я бы позаботился об этом.

Но от всей этой ситуации волосы у меня на затылке встают дыбом. Неправильно. Это казалось неправильным.

Меня воспитали читать комнаты, людей и язык тела, я мог предсказать чей-то следующий шаг, просто изучая их в течение нескольких минут, и у мужчин за столом было это странное чувство спокойствия, как будто они остановились на чем-то и были готовы довести дело до конца.

Я не мог войти туда и потребовать, чтобы Аррен ушла, не выдав себя, и я не мог вывести мужчин в зал, полную людей, не выдав себя. Я так долго обходился без полицейского хвоста, но если бы я прямо сейчас проявил небрежность и устранил угрозу от Аррен, то именно так все и закончилось бы.

Я держу обе камеры включенными, наблюдая за ними обоими, пока мои жертвы едят и спокойно болтают, а Виктор продает то, что, черт возьми, он продает другому мужчине в зале вместе с ним. Аррен тихо сидит, покусывая губу, пока она не становится красной, воспаленной и опухшей. Я ненавижу то, что напугал ее. Я мог бы солгать, когда она спросила меня, бывал ли я у нее дома раньше, но мне и этого не хотелось делать.

Проходит около часа, когда ресторан начинает пустеть, даже персонал бара и официанты уходят, пока не остаются только два человека — мои цели и три человека в зале позади них. Хозяин щелкает замком на входной двери и направляется в мою сторону.

Черт.

Я не испытываю ни малейшего сожаления, когда он входит в дверь, и подпрыгиваю прежде, чем он успевает взглянуть мне в лицо. Мои руки обхватывают его череп, и быстрым, сильным поворотом я сворачиваю ему шею. Он падает к моим ногам, безжизненный, голова вывернута под неестественным углом, пустые глаза уставлены в потолок.

Этот ублюдок явно был в курсе того, что планировали мои цели, и любая угроза в адрес Аррен будет пресечена без вопросов.

Мои ноги бешено стучат, когда я бегу по коридору, рука вытаскивает «Глок», готовая к защите, но зал пуст, когда я выхожу.

— Что ты здесь делаешь!? — я слышу крик Виктора, прежде чем характерный звук выстрела эхом разносится по зданию.

Нет.

— Аррен! — я рычу одновременно с ее криком. Это был тот звук, который пронизывает тебя насквозь, сотрясает кости и сводит зубы.

Я вхожу в дверь под звук второго пистолетного выстрела, смотрю, как гость Виктора, приглашенный на ужин, с глухим стуком падает, ударяясь головой о край стола, и замертво падает на пол. И Аррен, она борется с сыном, пытаясь вырваться от него, в то время как он пытается обхватить ее руками за горло.

— Эй! — кричу я, бросаясь к нему.

Кеннет вздрагивает от моего голоса и стреляет вслепую, попадая Аррен в руку. Она вскрикивает, вопль боли пронзает меня. На заднем плане завывают сирены, их пронзительный звук разносится по комнате, и я не единственный, кто его слышит. Кеннет и Малакай вступают в действие, готовясь к бегству. Они выбегают из комнаты, оставляя мертвых позади.

Я должен был преследовать их, покончить с ними, но я этого не делаю. Я подхожу к Аррен, когда она сползает по стене, бледнея от смеси шока и боли. Ее отец мертв, второй мужчина тоже, и она видела, как все это происходило.

— Я держу тебя, — успокаиваю я.

Ее глаза расширяются:

— Отойди от меня! — она бормочет невнятно, прикрыв глаза, когда усталость пытается овладеть ею.

— Не спи, маленькая буря! — я требую, — полиция почти здесь.

— Я с-скажу им, — заикается она, — что ты сумасшедший преследователь!

— Тише, принцесса, — я надавливаю на рану на ее руке, стискивая зубы, когда она вскрикивает от боли.

Полиция громко кричит, когда врывается в ресторан.

— Сюда! — я кричу. — Кто-нибудь, помогите! Вызовите скорую!

— Сэр, отойдите! — один из приказов офицера.

— Ты можешь рассказать мне, что произошло? — спрашивает другой.

Аррен приваливается к стене, теряя сознание.

— Ограбление, — говорю я им, — я был в ванной и вышел посмотреть на это.

— У нас трое погибших, — слышу я чей-то голос, — один ранен.

Я не последовал за ними в больницу, как бы сильно я ни хотел проверить Аррен, сначала я должен был устранить угрозу для нее. За исключением того, что, когда я приезжаю по адресу магазина, там темно и пусто. Я проверяю систему слежения, которую установил на их автомобилях, вижу, где они в данный момент находятся, и направляюсь к их отелю в нескольких кварталах от отеля Lauder.

Я нахожу машину, но моих целей нигде не было видно.

Черт. Я пробую все трекеры, которые у меня есть, но все они утверждают, что находятся прямо здесь. Если бы я не мог видеть маячок, все еще лежащий на дне машины, я бы поверил, что они нашли его и убрали. Они понятия не имели, что я у них на хвосте, но они ушли в подполье.

Я подслушал разговор копов перед тем, как выйти из ресторана, и они утверждали, что видеозаписи с камеры были стерты, но у них был свидетель. Аррен.

Что означало, что она была их следующей целью. Я выезжаю со стоянки, жму на газ и выезжаю на дорогу, едва не выезжая на полосу встречного движения в попытке добраться до больницы. Они не собираются ждать; они захотят, чтобы ее убрали до того, как она сможет поговорить с копами и сделать заявление. Ведя машину одной рукой, я достаю из кармана сотовый и загружаю страницу с объявлениями о вакансиях, торопливо набирая ее имя.

— Дерьмо! — я рычу, когда всплывает ее имя.

Опубликовано пять минут назад, и на него уже претендовали. Награда составляет полмиллиона, что объясняет, почему она была принята так быстро, но кем, я не знал и не мог видеть.

В любом случае, теперь они были покойниками.

Практически бросив машину перед больницей, я врываюсь внутрь в поисках медсестры, которой можно было бы манипулировать, чтобы она дала мне номер палаты Аррен. Я нахожу и получаю информацию ровно через две минуты.

И, похоже, я как раз вовремя. В ее комнату входит темная фигура в черном плаще, руки в кожаных перчатках, он проскальзывает внутрь, но я следую за ним.

Он нависает над Аррен, лицом к двери, так что видит меня, когда я вхожу. В руке у него капельница, в другой — шприц, наполненный прозрачной жидкостью.

Ублюдок собирался ввести ей передозировку.

— Брось это, — предупреждаю я, протягивая руку за пистолетом.

— Ты стреляешь, и мы оба умираем, — его глаза улыбаются, а губы нет.

Я не узнаю киллера, хотя внезапно появился поток новых имен, доступных для найма, и если этот человек был новичком, то убийство с таким именем, как Аррен Лаудер, несомненно, способствовало бы его карьере.

— Шанс, которым я готов воспользоваться, — я рычу, подходя ближе, — теперь я даю тебе две секунды, чтобы ты бросил гребаный шприц и отошел от моей девочки, прежде чем я всажу тебе пулю между глаз и выброшу в чертово окно.

— Ты Эверетт Эйвери, — парень наклоняет голову. — Ха, я думал, ты покрупнее.

— Один.

— Послушай, чувак, — пожимает плечами парень, — мы все должны зарабатывать на жизнь, — говорит он, собираясь воткнуть шприц и выпустить какое-то лекарство в трубку, которая входит в руку Аррена.

Я бросаюсь к нему, умудряясь оторвать его еще до того, как он успел нажать на шприц, и оттесняю его к стене с окнами. Я бью его головой о стекло, раз, другой, отбиваясь от него, пока он цепляется за меня, пытаясь убежать, но при четвертом ударе по его голове стекло трескается, и брызжет кровь. Я пользуюсь этой слабостью и сильно толкаю его, выталкивая тело в окно, отступая от дрожащих рук, пока он пытается за что-то схватиться, прежде чем броситься навстречу своей смерти, ожидающей шестью этажами ниже.

Теперь у меня оставалось мало времени. Кто-нибудь бы услышал, а если бы и не услышал, то вскоре нашел бы его тело и проследил бы до этой комнаты.

Я бросаю взгляд на спящую Аррен и беру шприц, вздыхая с облегчением, когда вижу, что он все еще полностью полон, а затем отключаю ее аппараты. Судя по всему, ей дают только обезболивающие, на руке у нее повязка с того места, где пронзила пуля. Я откидываю простыни и просовываю руки под ее дремлющее тело, притягивая к себе, а затем убегаю.

И я продолжаю бежать, останавливаясь только один раз у себя дома, чтобы захватить кое-какие припасы и свое оборудование, прежде чем окажусь в доках с телефоном в руке и позвоню своему брату.

Я возвращаюсь на остров, и мне нужна была помощь Торина.

— Что за хрень!? — Торин рычит, гнев искажает его черты, когда он смотрит на спящую девушку у меня на руках, все еще одетую в больничную рубашку, но теперь в моей куртке, укрывающей ее от зимнего холода.

— Нам нужно спрятаться.

— Ретт, ты не можешь просто так похищать женщин!

Он практически рычит:

— Что ты ей дал!?

— Погоди-ка, кто сказал, что я ей что-то давал?

Торин непонимающе смотрит на меня.

— Она под обезболивающими, я еще ничего ей не давал.

— Еще!?

— Послушай, если бы мы не уехали, она бы умерла, а я сейчас не очень нравлюсь девушке, так что да, я дам ей успокоительное, если понадобится.

— Гребаный ад.

— О, тише, брат, — я закатываю глаза на его драматизм, — она злится сейчас, она не будет злиться на меня вечно.

— И, пожалуйста, скажи, — протягивает Торин, качая головой, — почему она на тебя злится?

— Это детали, которые тебе знать не обязательно.

— Если я помогаю тебе похитить эту бедную девушку, то, по крайней мере, ты можешь сказать мне, какого черта ты сделал, чтобы подвергнуть ее жизнь опасности.

— Почему ты предполагаешь, что я имею к этому какое-то отношение?

Он приподнимает бровь.

— Ее отец нанял меня, — огрызаюсь я, — чтобы я уничтожил две цели, но они уничтожили моего работодателя прежде, чем я получил шанс завершить работу. За голову Аррен назначена цена с тех пор, как она увидела, как они это сделали.

— Значит, убрать работодателя? — Торин усмехается: — Нет работодателя — нет выплаты.

— Я потерял цели.

Его смех громко звучит в тихой ночи, эхом разносясь по пустым докам, где на воде покачивается его лодка.

— Ты собираешься пустить нас или нет? — я шиплю.

Он театрально взмахивает рукой:

— Запрыгивай.

Я осторожно передаю Аррен Торину, который отводит ее в единственную каюту под палубой, а сам хватаю из машины спортивную сумку и запрыгиваю в лодку. Торин качает головой, глядя на меня, ведя себя так чертовски высокомерно, как будто у него есть какое-то право думать обо мне хуже из-за того, что я хочу спасти девушку.

Если бы это была Майя, его новая жена, это была бы совсем другая история, и, говоря о Майе...

— Не говори об этом Майе.

— Почему бы и нет?

— Мне не нужно, чтобы она ездила на мне верхом еще бог знает сколько времени.

— Моя жена ни на чем не поедет верхом, — рычит он.

Я фыркаю:

— Черт возьми, Иисусе, Тор, ты когда-нибудь перестанешь ссать на девушку? Мы поняли, она твоя. Это, — я указываю подбородком на нижнюю палубу, — моя.

Он хмыкает, напоминая мне о долгих пяти годах, когда мой брат был всего лишь оболочкой самого себя.

— Она знает об этом? — наконец спрашивает он.

— Она узнает.

— Господи, дай мне сил, — шипит Торин на выдохе, прежде чем начинает уводить лодку подальше от доков и непосредственной опасности.

Я сажусь на скамейку, вдыхая морозный морской воздух. Здесь, на воде, кромешная тьма, огни города и доки — всего лишь точки на горизонте позади меня, как звезды на земле, но небо… черт возьми, небо было прекрасным. Черное полотно, полное ярко-белых мерцающих звезд, океан несколько спокоен, учитывая, что ветер дует как сука, впиваясь в мою кожу.

Мы находимся на воде больше часа, слышим только шум океана и ветра. Торин был сосредоточен на том, чтобы благополучно вернуться на маленький остров и в крошечный городок Рэйвенпик-Бэй, а я пытался придумать план, как обезопасить Аррен, одновременно пытаясь придумать, как справиться с ударом по ее хорошенькой маленькой головке.

К сожалению, это было не так просто. Это закончилось бы только тогда, когда она была мертва.

И я не собирался позволить этому случиться.

— И что же ты собираешься делать дальше, Эверетт? — Торин вздыхает, стоя спиной ко мне и привязывая веревку, пока лодка лениво покачивается на воде у причала.

В Рэйвенпик-Бэй в это время ночи тихо, это сонный городок с его деревенским очарованием и раскинувшимися лесами, которые поднимаются на многочисленные вершины, словно часовые, охраняющие остров. А еще была вершина, давшая название этому городу, по форме напоминающая ворона, она возвышается над устьем залива, как Бог-покровитель, наблюдающий за лодками и городом под ним.

— Каюта все еще в порядке, — я закидываю сумку на причал. — Это будет хорошее место, чтобы оставить ее, пока я не разберусь со всем этим дерьмом.

Я поворачиваюсь, чтобы взять остальные припасы, когда мельком замечаю темные волосы, поднимающиеся по лестнице, медленные и неуклюжие, но, черт возьми, Аррен проснулась на час раньше, чем следовало.

— Дерьмо!

Она выходит на палубу, цепляясь за узкую раму двери, и ее широко раскрытые, полные ужаса глаза останавливаются на мне прямо перед тем, как она издает оглушительный крик.

— Что за херня! — выругался Торин.

Я хватаю шприц, наполненный успокоительным, и бросаюсь к ней, отбиваясь от ее пугающе точных ударов, нацеленных мне в голову, учитывая, что девушка все еще наполовину под действием всех обезболивающих. Мне удается удержать ее руки, пока она продолжает вопить, прежде чем я вонзаю иглу ей в шею.

— Прости, маленькая буря, — успокоительное быстро действует, замедляя ее метания и расслабляя тело, — я действительно не хотел этого делать.

— Я... я... я собираюсь... — она падает, и я подхватываю ее, прежде чем она успевает удариться о землю, поднимая на руки.

— Убить меня? — я заканчиваю то, что, как я предполагаю, она собиралась сказать: — Да, принцесса, я знаю.

Торин смеется:

— Удачи, брат, я ни хрена не имею к этому отношения.

— Пошел ты нахуй, чувак! — я ругаюсь, осторожно выбираясь из лодки на твердую землю. — Я, блядь, помог тебе с Майей, а теперь ты оставляешь меня в дерьме!? Я, блядь, получил за нее пулю и впал в чертову кому, и вот как ты мне отплатил.

— Черт возьми, — ворчит Торин, — ты настоящая заноза в моей заднице, ты знаешь это?

— Просто, блядь, доставь меня на вершину, в хижину.

— Это все еще тридцатиминутный путь, другие тропы недостаточно велики для грузовика.

— Тридцать минут лучше, чем два гребаных часа, если не больше, учитывая темноту.

— Подожди здесь, — ворчит он и стремительно уходит, прежде чем вернуться со своим грузовиком.

Я укладываю Аррен на заднее сиденье, стащив из кабины толстое одеяло, чтобы укрыть ее, прежде чем закинуть спортивную сумку и другие сумки в багажник.

— Ты одет не для похода, Торин.

— Я не собираюсь в пеший поход.

— Будь ты проклят, я не могу нести ее и сумки.

Торин ворчит, как сварливый старик, все тридцать минут, которые у нас уходят на то, чтобы подняться от грузовика, который он припарковал на полпути к единственной пригодной для движения тропе, ведущей на вершину. Хижина находилась в самой глухой части леса, в двух часах прямого пути вверх по тропе за домом Торина. Я приказал построить её, когда мы все открыли остров, но последние пять лет она практически заброшена.

Здесь потребуется глубокая чистка, и я еще раз воспользуюсь своим рычагом воздействия на Торина, чтобы заставить его приносить мне припасы. Он был моим старшим братом; мне было позволено манипулировать им после того, как я помог спасти его жену и чуть не погиб в процессе.

Я отпираю хижину, чертовски замерзший и уставший, но мне нужно было многое сделать, прежде чем я смогу заснуть. Мне нужно было согреть Аррен, привести это место в порядок и попытаться объяснить девушке, что именно сейчас происходит.

Торин уходит, как только может, неохотно соглашаясь принести мне припасы утром.

После того, как я укладываю Аррен в кровать в единственной спальне в хижине, я укрываю ее парой одеял, чтобы она снова согрелась после перехода по неумолимому зимнему холоду, и занимаюсь разведением огня, чтобы отогреть помещение.

Все оказалось именно так плохо, как я и предполагал: повсюду пыль, пустые шкафы, паутина по углам. Но это место должно было стать домом в обозримом будущем, и мне нужно было сделать его таким.

В последний раз, когда я был в Рэйвенпик-Бэй, я игнорировал это чувство спокойствия, которое приносит пребывание у черта на куличках. Я игнорировал тягу к этому домику, месту, который я построил для себя ради тишины и красоты этого маленького острова, но теперь, когда я начинаю делать это место более пригодным для жизни, когда толстая полная луна проникает сквозь дыры в деревьях, освещая свежий снег, я понимаю, что это мой дом.

Ни стерильная квартира на материке, ни множество других домов и квартир, которые я разбросал по всей территории США. Эта хижина, это бревенчатое здание с одной спальней, окруженное только деревьями, камнями и снегом, на этом крошечном острове, постоянно подвергающемся воздействию стихии и измученном бурным морем, является домом.

Остров был похож на Аррен.

Дикий. Красивый. Непредсказуемый.

Она напомнила мне о штормах и небесах, неумолимых морях и ветре. Она была именно такой, какой я ее называю. Бурей. Ураганом.

Так чертовски трудно игнорировать и еще труднее не быть пораженным абсолютной мощью и красотой этого.

Ей даже не нужно было открывать рот, чтобы я понял, что она женщина, которой можно поклоняться.

Свет струится через окно, шторы на котором оставлены раздвинутыми. Я лежу рядом с ним, погребенная под грудой одеял. Мне чертовски жарко. Пот скользит по моей коже, и я поспешно начинаю пинать их ногами, пытаясь остыть.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что это не больница. Здесь нет звуковых аппаратов, вместо этого единственный шум, который я слышу, — это карканье ворона — или, может быть, это была сорока, я не знала разницы, и исчезли стерильные стены и запах, который был просто больничным, кислым, сильным и совсем не успокаивающим. Но где бы я сейчас ни была, пахнет восхитительно, как свежее дерево, горящее в костре, кожей и сосной. Мою руку покалывает, когда я пытаюсь сесть, швы натягиваются изо всех сил, и боль становится тупой, пульсирующей, которую я предпочитаю игнорировать, поскольку адреналин вспыхивает, а сердце набирает скорость.

Так много всего произошло. Мой папа… о боже, мой папа! Наворачиваются слезы, когда я вспоминаю выражение шока, промелькнувшее на его лице за мгновение до того, как его тело обмякло. Они застрелили его! Убили его. Прямо у меня на глазах. Это было как с мамой, снова повторялись: кровь, крики, паника… Это происходило снова.

Я набираю полную грудь воздуха и пытаюсь успокоить дыхание, точно так, как мне посоветовали терапевты, когда я обратилась к ним много лет назад.

Я прокручиваю воспоминание, пытаясь отстраниться от него, чтобы увидеть его яснее, не заставляя свои эмоции затмевать то, что я помню. Это был обычный ужин, я не хотела идти домой, поэтому пошла с отцом, меня там никогда не должно было быть. Это был обычный гребаный вечер... пока это не стало не так.

Я узнала их в тот момент, когда они ворвались в отдельный зал, который мы занимали на вечер. Кеннет и Малакай Уэр были растущей занозой в боку моего отца. Но они были всего лишь конкурентами, они не должны были быть убийцами.

По крайней мере, я так думала.

Они не колебались, когда дело дошло до того, чтобы застрелить моего отца и человека, с которым он ужинал. Это Кеннет нажал на спусковой крючок в них обоих, но именно Малакай пытался прижать меня к земле, чтобы его отец тоже мог прикончить меня.

Там было так много крови. По всему полу, по всей мне. И хотя я могла несколько отстраниться, это не помешало старым воспоминаниям наложиться поверх новых.

Я давлюсь собственным рыданием, хватаясь рукой за горло, как будто это могло остановить образовавшийся комок, угрожающий задушить меня, когда воспоминания о ночи, когда умерла моя мать, проносятся в моей голове. Воспоминания о той ночи, когда она была убита.

Было так темно, мы с отцом ушли куда-то с моей сестрой на вечер, мама плохо себя чувствовала, поэтому осталась дома. Мы жили в безопасном районе, там никогда не случалось ничего плохого. Мы вернулись поздно, и я вошла в дверь первой, я так привыкла приходить поздно и не хотела никому мешать, что оставила свет выключенным. Я могла ориентироваться в этом доме с закрытыми глазами, так что мне это было не нужно, и та ночь ничем не отличалась. Я скинула туфли у двери и шагнула в то, что раньше было гостиной, но тут моя нога наткнулась на толстое мокрое пятно на деревянном полу, и я поскользнулась. Я вскрикнула, когда моя голова ударилась об пол, но потом я заметила, как вокруг мокро, жидкость пропитала мою одежду, она была на моей коже, руках и лице.

— Папа! — я позвала, морщась от пульсации в голове: — Папа, я думаю, там протечка!

Я услышала, как вбежали мой отец и сестра, я все еще пыталась подняться с пола, стараясь снова не поскользнуться, а потом включили свет, и мне пришлось прикрыть глаза от вспышки.

Моя сестра закричала. Это был тот самый звук, который вспоминаешь годы спустя, глубокой ночью, когда все вокруг погружено в тишину. Это тот звук, который пробирает до костей и проникает в самую душу, оставляя на тебе отпечаток изнутри. Когда я, наконец, посмотрела на них, моя сестра рыдала, зажимая рот, как будто это могло сдержать рвущиеся наружу крики, но мой отец пристально смотрел на меня. Мой взгляд упал на мои руки, и тогда я увидела это.

Кровь.

Я была вся в крови. В тот вечер я была одета в белое, но оно было испачкано красным, ею была измазана моя кожа, она была у меня под ногтями.

Я обернулась и сразу же нашла ее.

Мою мать.

Я не знала, что у человека может быть столько крови. Наверное, я никогда по-настоящему не задумывалась об этом. Но я вошла и поскользнулась на ее крови, приземлившись всего в футе от ее неподвижного и безжизненного трупа.

Каждую ночь после этого, всякий раз, когда я выключала свет, у меня возникали воспоминания, я чувствовала кровь на своей коже и просыпалась с криком. Итак, я перестала выключать свет.

И с тех пор так и делаю.

Кровь моего отца брызнула мне в лицо, когда в него стреляли, и, дрожа, я опускаю взгляд на свои руки, обнаруживая ржавые пятна под ногтями. Мне приходится подавить рвотный позыв. Мне нужно было оценить обстановку, понять, где я нахожусь и как сюда попала.

Неужели Уэры пришли и забрали меня? Я помню лодку.

Она закачалась у меня под ногами, когда я попыталась встать после пробуждения в самой крошечной комнате, в которой когда-либо была. Кровать была узкой, простыни царапались, и, боже, запах стоял чертовски ужасный. Как рыба, соль и металл.

Я ухватилась за все, до чего смогла дотянуться, добралась до узких ступенек и поднялась по ним, растерянная и ошеломленная, а когда добралась до верха, мне в лицо ударил пронизывающий холодный воздух, ветер трепал мои волосы и пытался сбросить меня обратно с лестницы.

И тут я увидела его.

Эверетта чертова Эйвери.

Он тоже был там, в ресторане, и на лодке. Он был источником всех кошмаров последнего времени. И он бросился на меня, вонзая что-то в шею. Усталость взяла свое сразу после того, как он вколол мне какой-то наркотик, и он снова вырубил меня.

И вот я здесь.

Он похитил меня.

Эверетт похитил меня.

О. Мой. Бог.

Мне нужно было сохранять спокойствие, но это было чертовски сложно, когда я понятия не имела, где нахожусь, и чертов безумец похитил меня. Я все еще была в больничной рубашке; лекарства все еще разрушали мой организм, и я не знала, где он.

Он был здесь? Если я открою эту дверь, он будет ждать меня?

Я медленно сажусь и ставлю одну ногу на пол, стараясь, чтобы она была как можно тише. Я не хотела стоять на скрипучих половицах, которые могли бы дать ему понять, что я не сплю, но как только обе ноги оказываются на полу, я обвожу взглядом комнату. Здесь все из дерева, бревенчатые стены украшены минималистичными изображениями впечатляющих скал и штормового моря.

Небольшая двуспальная кровать с кучей одеял и подушек. У одной стены стоит комод с выдвижными ящиками и зеркалом, а рядом — платяной шкаф в тон. По обе стороны кровати достаточно места, чтобы человек мог встать, но не более того. Я подкрадываюсь к окну, медленно, уверенно, тихо, и выглядываю наружу, чтобы увидеть деревья и снег, и это все.

Только мили и мили сосен, уходящих в серое небо, с которого сыплется все больше снега. Оказалось, что мы находимся на каком-то склоне, и серые острые камни выступают из-под белого покрова земли, но реального способа определить, насколько глубок снег, не было.

Я пытаюсь открыть окно, но обнаруживаю, что оно затвердело от времени, не открывается больше чем на несколько дюймов, но из-за этой маленькой щели звук проникает внутрь, и первое, что я слышу, — это безошибочный звук волн, разбивающихся о скалы.

Закрывая окно так тихо, как только могу, я поворачиваюсь и направляюсь к двери, прижимая к ней ухо, но когда с другой стороны ничего не слышно, я решаю приоткрыть ее совсем чуть-чуть.

Я сразу слышу шум кофеварки, готовящей свежую чашку, и шипение чего-то готовящегося на сковороде.

Я не одна.

Я отваживаюсь приоткрыть ее еще немного, чтобы выглянуть в холл. Место, где мы находились, было достаточно маленьким, чтобы я могла видеть всю дорогу до входной двери. Стены загораживали то, что было до этого, но я предположила, что это кухня и гостиная.

До сих пор здесь не скрипели половицы, и к запаху бекона и кофе примешивался отчетливый аромат чистящих средств и горящих поленьев. Подкрадываясь к этому шуму и запаху, я мгновенно замираю, когда вижу его спину.

Без рубашки, в одних серых спортивных штанах, свисающих с его узких бедер, он стоит спиной ко мне, а его руки возятся над плитой, пока он готовит. Я осматриваю комнату: кухонный стол завален фруктами, хлебом, кастрюлями и сковородками, в беспорядке перемешаны разные вещи, как будто кто-то перевернул несколько пакетов одновременно. Но я не сводила глаз с этой тяжелой на вид чугунной сковороды, все еще совершенно новой, с липкой этикеткой прямо посередине.

Я бросаюсь к ней, крепко хватаясь за ручку, но остальные предметы с грохотом падают на пол, яйца разбиваются, виноград раскатывается.

Эверетт поворачивается ко мне одновременно с моим замахом, и сковородка бьет его по щеке. Он крутится и ударяется о стойку, тяжело падая, и я, не думая, просто бегу.

Я предпочитаю использовать сковороду в качестве оружия, прыгая в снег, холод и сырость даже не замечая, поскольку адреналин толкает меня вперед.

Инстинкт подсказывал мне, что мне нужно спуститься, для этого мне просто приходилось бороться со снегом, а он был густым. Он доходил мне чуть ниже колен, в некоторых местах даже выше, и я мгновенно насквозь промокала в ледяной воде, кожа краснела, когда лед впивался в мое тело, превращаясь в ледяную воду, которая пропитывала мою одежду и от которой немели пальцы ног.

Но я продолжаю бежать. Я продолжаю бороться, потому что другим вариантом было вернуться в ту хижину с человеком, который похитил меня. Человек, который явно причастен к убийству моего отца.

Мои пальцы крепко сжимают сковороду, суставы рук ноют от того, как крепко я ее держу, а кожу начинает покалывать от холода, но я все равно двигаюсь.

Даже когда я слышу, как он выкрикивает мое имя позади меня.

— Блядь! — я ворчу, потирая место на скуле, которое в данный момент горит. Она чертовски здорово ударила меня сковородкой, так что спасибо ей за то, что использовала чертову кухонную утварь в качестве оружия. У этой женщины чертовски сильный удар. Я чувствовал, как по моей щеке стекает струйка крови из того места, где от удара была рассечена кожа, и я знал, что там будет синяк, но моя скула не казалась сломанной, хотя мне казалось, что она пытается вырваться наружу.

Я потерял сознание на несколько секунд, а когда очнулся, ее уже не было, входная дверь осталась широко открытой. В настоящее время на полу прямо за дверью скопился снег.

Я трясу головой, пытаясь рассеять затяжной туман, и, спотыкаясь, бреду за ней. Она была просто в чертовом больничном халате, хотя на мне было надето не намного больше, чем на ней, когда я спотыкаюсь о свежие следы, оставленные ее гибким телом. Я мог видеть ее темную гриву волос, резко контрастирующую с девственно белым снегом, когда она пыталась сбежать вниз со скалы.

Честно говоря, я был удивлен, что она выбрала правильный путь, но в такую погоду и в такой одежде никто из нас не выдержал бы здесь и тридцати минут.

— Аррен! — я выкрикиваю ее имя, звук моего голоса отражается от деревьев и заставляет стаю воронов взмыть в серое небо.

Она пытается бежать быстрее, но даже в такую погоду я был быстрее.

— Аррен, остановись!

— Отойди от меня! — кричит она в ответ, спотыкаясь и падая лицом в снег.

Она издает разочарованный крик и пытается снова сдвинуться с места, но я уже на ней. Не буду врать, преследование ее по лесу что-то со мной делает. Я хватаю ее за талию и притягиваю спиной к своей груди, избегая ее размахивающих рук и ног, когда она пытается нанести мне удар.

— Отпусти меня! — она размахивается рукой, все еще держащей эту чертову сковородку, и ударяет ею меня по колену.

Я ворчу, но не отпускаю его.

— Прекрати, блядь, драться! — я рычу.

— Я засуну эту сковороду тебе в задницу, если ты меня не отпустишь! — предупреждает она.

Но это просто заставляет меня смеяться. Погоня, драка, от всего этого кровь приливает прямо к моему члену.

— Ты сейчас, блядь, возбужден? — она визжит: — Ты псих!

Я быстро разворачиваю нас, толкая ее обратно в снег, и приземляюсь на нее сверху.

— Я собираюсь внести ебаную ясность, маленькая буря, — рычу я, оказываясь с ней нос к носу. Я держу ее запястья в своих руках, прижимая их, а ее тело подо мной, ноги разведены так, что я нахожусь в колыбели ее бедер. — Ближайший город отсюда находится в двух часах пути в хорошую погоду, а при такой погоде это займет часа четыре, если не больше. Темнеет рано, и если ты думаешь, что сейчас холодно, подожди, пока наступит ночь. Ты никогда не доберешься до города, пока не замерзнешь насмерть, а если этого не произойдет, хочешь встретиться лицом к лицу с гребаным медведем или рысью? Потому что теперь я могу сказать тебе, принцесса, что сковородка не сможет защитить от хищника.

Ее бурные глаза смотрят в мои, словно выискивая ложь в словах. Хотя медведей здесь можно увидеть редко, это не значит, что их здесь нет, и я, черт возьми, прекрасно знал, что в этих лесах водятся рыси, а также бог знает что еще. Она бы никогда не выжила.

— Зато отлично защитила меня от тебя.

Я улыбаюсь ей сверху вниз, и она вызывающе вздергивает подбородок. Я так чертовски идеально сидел у нее между ног, что мог бы прямо сейчас податься вперед и почувствовать ее жар, но я этого не делаю. Я бы овладел ею снова, но предпочтительно, когда она не пытается активно убить меня. Скорее всего, она продолжит пытаться убить меня, но прямо сейчас мы оба замерзли, дрожали и оцепенели. Нам нужно было вернуться в хижину и согреться.

— Я отвлекся, — говорю я ей. — В следующий раз тебе так не повезет. Теперь ты будешь вести себя прилично, чтобы мы оба не замерзли до смерти?

— Нет! — она вызывающе кричит.

— Ради всего святого, принцесса, — я закатываю глаза и использую свой вес и плоды тренировок против нее, быстро забирая у нее сковороду, прежде чем поднять и перекинуть девушку через плечо.

Это было нелегко, особенно когда она била меня, пока я пытался подняться по склону обратно к хижине. Это было совсем небольшое расстояние, но мои ноги онемели, пальцы замерзли, и, черт возьми, было чертовски холодно.

Мне удается доставить нас в хижину примерно через пятнадцать минут, ее борьба затихает, но она все еще пытается вырваться. Я пинком закрываю дверь и бросаю ее задницу на диван, огонь все еще горит, но медленнее, так как мне нужно было подбросить еще дров. Однако он теплый и мгновенно начинает прогонять холод на нашей коже.

— Сними платье, — приказываю я.

— Пошел ты.

— Ты хочешь чтобы я сделал это за тебя? — я приподнимаю бровь и опускаю взгляд вниз по ее телу. — Я сделаю, принцесса. Тебе нужно снять эту мокрую одежду и согреться, и я без проблем помогу тебе.

— Я ненавижу тебя.

— Нет, ты не ненавидишь, — я направляюсь к сумкам у двери и достаю пару своих спортивных штанов и футболку, бросая их на диван рядом с ней. — Ты просто сейчас ничего не знаешь.

— Не говори мне, что, по-твоему, я знаю; я знаю, что ненавижу тебя. Ты похитил меня! Мой отец, блядь, умер, — задыхается она, — И ты забрал меня! Боже мой. Здесь меня никто не найдет.

— В том-то и дело, Аррен, что это единственное место, где ты в безопасности.

— В безопасности!? — она визжит.

— Переодевайся, Аррен. Я приготовлю завтрак.

— С наркотиком? — она усмехается мне в спину.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, — бросаю я через плечо, — так и будет.

Я слышу, как она топает, как рассерженный ребенок, в ванную, а потом хлопает и запирает дверь. Я знал, что окно там слишком маленькое, чтобы она могла пролезть, поэтому я не иду и не требую, чтобы она оставила ее открытой, а сам продолжаю переодеваться, а потом заканчиваю завтрак, который начал перед дракой на снегу. Мгновение спустя включается душ, старые трубы в кабине с шипением оживают, когда нагревается вода, но проходит пять минут, десять, потом пятнадцать, а она все еще не вышла.

Завтрак накрыт, кофе сварен и стоит на маленьком дубовом столике, но она все еще в душе.

Я вытираю руки полотенцем, пересекаю небольшое пространство и стучу костяшками пальцев в дверь:

— Аррен?

— Отвали! — рявкает она.

Насвистывая, я отхожу от двери, направляюсь к кухонной раковине и открываю кран горячей воды на полную, выжидая несколько секунд, прежде чем...

Пронзительный крик эхом разносится по кабине, когда из душевой лейки вырывается холодная вода.

Мгновением позже дверь распахивается, и Аррен, красная от гнева, набрасывается на меня:

— Ты гребаный мудак! — она замахивается кулаком.

— Такая чертовски жестокая, принцесса, — я хватаю ее за запястье прежде, чем ее рука соприкасается с моей кожей, и в следующую секунду она оказывается придавленной мной к дивану.

Ее полотенце распахивается, обнажая ее совершенно восхитительное тело с подтянутыми мышцами и изгибами, в которые можно впиться зубами.

— Я должен предупредить тебя, твоя борьба заводит меня, — я позволяю своим глазам скользнуть вниз по ее телу, там, где оно прижато к моему. — Это похоже на флирт. Ты флиртуешь со мной, принцесса? Тебе не нужно так беспокоиться, я твой.

Ее дыхание вырывается из легких, а челюсть сводит от того, как сильно она стискивает зубы.

— Все в порядке, — размышляю я, наклоняя себя ближе, достаточно близко, чтобы уткнуться лицом в ее шею. — Тебе позволено реагировать на меня, — я говорю, чувствуя, как пятки ее ног упираются в мою задницу, но не пинают, вместо этого притягивают меня ближе.

Ее теплая киска прижимается к моему твердому члену, и я двигаюсь вперед.

Она потрясенно ахает, наклоняя лицо в сторону, когда я облизываю изгиб ее горла:

— Продолжай это насилие, маленькая буря, продолжай бороться.

— Слезь с меня, — стонет она.

Она обхватывает ногами мою талию, что полностью противоречит ее требованию, чтобы я отпустил её, и прижимается к ноющей длине под моими трусами.

Я чуть не теряю пару клеток мозга от того, как это приятно. Ее руки скользят по моей спине, а затем запускаются в волосы, когда она дергает за пряди. А потом, в следующую минуту, я, блядь, лежу на спине на полу перед диваном, а ее очень обнаженное тело прижимается ко мне.

Она смотрит на меня сверху вниз, грудь вздымается, соски торчат, а лицо красиво раскраснелось. Мои руки опускаются на ее бедра, и я сжимаю их, плоть уступает под моей неумолимой хваткой.

Она наклоняется ко мне, терзаясь о мою длину и приоткрывая рот. Черт, я хотел быть внутри этой женщины. Сейчас.

Ее нос касается моего, губы едва слышно шепчут напротив моего рта:

— Если ты хоть на одну гребаную минуту подумаешь, Эверетт Эйвери, что я позволю тебе снова так ко мне прикасаться, то я боюсь, что ударила тебя достаточно сильно, чтобы причинить вред. Я могу заверить тебя, что я, черт возьми, никогда больше не буду твоей.

Я смеюсь ей в рот, облизывая языком складку ее губ:

— Это правда, принцесса?

— Да, — шипит она.

— Тогда почему ты трешься своей маленькой мокрой киской о мой член?

Она слезает с меня так быстро, что можно подумать, будто ее задница горит, а затем хватает полотенце с дивана и оборачивает его вокруг себя, свирепо глядя на меня.

— Просто для справки, — шипит она с таким количеством яда, что может соперничать с гадюкой, — я не была чертовски мокрой. Рядом с тобой я суше, чем в пустыне Сахара.

— Продолжай убеждать себя в этом, принцесса, — обращаюсь я к ее удаляющейся фигуре. — Это мокрое пятно на моих спортивных штанах говорит мне об обратном.

— Я только что из душа! — она возражает.

— Придумай любое оправдание, какое тебе нужно, чтобы иметь возможность спать по ночам. Мы оба знаем правду.

— И что же это за правда, Эверетт? — она останавливается в дверях ванной и поворачивается ко мне.

— Что ты хочешь меня, несмотря ни на что. Не волнуйся, принцесса. Я терпеливый мужчина, я могу подождать. Но сможешь ли ты?

— Придурок, — бормочет она себе под нос, закрывая дверь ванной.

Ее вилка скребет по тарелке, когда она в сотый раз перекладывает один и тот же кусочек бекона с одной стороны на другую.

— Тебе нужно поесть. — бормочу я.

— Зачем ты это делаешь? — она роняет вилку и смеряет меня ледяным взглядом.

— Потому что я оберегаю тебя, принцесса.

— От чего? — она огрызается.

— Твой отец... — я вздыхаю: — Он умер.

— Я осознаю, — ее голос звучит хрипло, словно она борется с комом в горле, — что он был убит. Ты имеешь к этому какое-то отношение!?

— Я работал с твоим отцом, а не против него.

Я не знал, как много ей сказать; хотел ли я испортить то представление, которое у нее сложилось о Викторе? Знала ли она, чем он занимался за дверями этого офиса? Я предполагал, что нет.

— И ты случайно оказался там в то же время, когда он умер? — она скрещивает руки на груди, морщась. — Забавно, как ты просто появляешься, о, подожди, — она щелкает пальцами, изображая удивление. — Ты следил за мной. Все верно, ты чертов сталкер, так что я не должна удивляться, что ты оказался там, верно?

— Как ни странно, Аррен, я был там не из-за тебя, но это был восхитительный сюрприз.

— Восхитительный? — она с отвращением кривит рот. — Мой отец и еще один мужчина мертвы, и ты думаешь, что эта ситуация восхитительна?

— В смерти есть красота, принцесса. Давай не будем об этом забывать.

— В ней нет ничего красивого, Эверетт. Ты больной человек. Позови на помощь.

Она не дожидается моего ответа; она встает из-за стола и закрывается в спальне. Со вздохом я опускаю голову на руки, потирая головную боль от напряжения, которая, как я чувствую, расцветает у меня за глазами.

Она упрямая, своевольная и злая. Прямо сейчас до нее не достучаться. Она все еще должна была пережить смерть своего отца, все еще должна была горевать, и вдобавок ко всему, я должен объяснить, зачем именно я привез ее сюда.

Конечно, я был эгоистичен в большинстве своих рассуждений, но я пытался обезопасить ее.

Никто не стал бы искать ее здесь. Никто не заподозрил бы, что я ее похитил.

И пока я не придумаю, как снять её как цель, она останется здесь.

Уэры умны, я проверял их каждые несколько часов в поисках следов, но они оставались тихими и невидимыми с момента нападения в ресторане. Мне пришлось задаться вопросом, какие связи у них были, чтобы провернуть это, у кого они были в карманах, чтобы содержать свои записи в чистоте, чего даже я не мог предвидеть.

Они не были похожи на убийц, и все же мне доказали, что я ошибался, а такое случается очень редко.

Час спустя я захожу в свой компьютер, проверяя открытый удар в голову Аррен. Другой парень согласился на эту работу после того, как последний был найден мертвым, и время для него было на исходе. Это было стандартно для такого рода обращений: неделя на выполнение работы и подтверждение завершения до выплаты каких-либо денег, а у этого парня оставалось пять дней, двенадцать часов и ровно шесть минут на завершение, прежде чем кто-то другой сможет попробовать свои силы.

Я не знал, кто был нынешним наемным убийцей Аррен, эта информация не была в свободном доступе в этой базе данных, поскольку, согласно правилам организации, это могло поставить под угрозу их миссию, если кто-то хотел получить эту работу и проиграл.

Мужчины и женщины, которые работали подобным образом, были безжалостны, и никто из нас не боялся уступить конкурентам, если это означало солидную зарплату в конце работы.

Мы с братьями долгое время работали в организации, нас обучал наш собственный отец, который до своей смерти был одним из лучших в игре. Торин ушел на пенсию чуть больше пяти лет назад, Колтен, наш приемный брат, был в самоволке бог знает сколько времени, и еще есть я, который, скорее всего, никогда не покинет игру.

Беру телефон, выхожу на улицу и набираю номер своего брата.

— Значит, она еще не надрала тебе задницу? — Торин отвечает со смехом.

— Как тебе удалось заставить влюбиться в тебя Майю?

— Что? — его смех только усиливается.

— Ну, дело было не в твоем солнечном характере, не так ли? — ворчу я. — Ты сварливее голодного медведя.

— Я ничего не заставлял Майю делать.

— Хорошо, но что ты сделал?

— Ничего, Эверетт, это просто случилось.

Я ворчу, но ничего не говорю в ответ.

— Полагаю, твой первый день проходит не так хорошо, как ты надеялся, — я слышал веселье в его голосе и знал, что он просто проглатывает его. — Ты же не ожидал, что она поблагодарит тебя за то, что ты ее похитил.

— Я ее не похищал.

— Как ты это называешь?

— Спрятал ее, пока не придумаю, как обеспечить ее безопасность.

— Это похищение.

— Ну, что ж, оставалось либо это, либо позволить ей умереть. Что, по-твоему, я должен был сделать?

Он вздыхает:

— Я не знаю Ретт, но ты не можешь просто ожидать, что девушка простит то, что ты сделал.

Когда я больше ничего не говорю, он продолжает.

— Почему бы тебе на самом деле не поговорить с ней. Как будто я не знаю, сделай что-нибудь, что ей нравится. Ты забрал ее из ее жизни, Эверетт, тебе нужно отдать немного. И если я чему-то научился, брат, так это тому, что ложь дорого тебе обойдется. Скажи ей правду.

Я не знал, как я собираюсь это сделать, когда она заперлась и пыталась покалечить меня при каждом удобном случае. Я соглашаюсь и вешаю трубку, возвращаясь в тепло дома.

Она вообще не выходит из комнаты. Я разжигаю огонь, готовлю ей кофе и приношу воду, но она открывает дверь только тогда, когда знает, что я ушел.

Теперь солнце село, и на хижину опустилась тишина, затемнив лес вокруг нас.

Дверь в спальню со скрипом открывается:

— Эверетт?

— Я здесь, — отзываюсь я.

Ее босые ноги проходят туда, где я сижу за кухонным столом, передо мной открытый ноутбук, который я закрываю при ее появлении.

— Ты можешь мне рассказать?

Я вглядываюсь в ее лицо, отмечая опухшие, покрасневшие глаза и розовые щеки. Она плакала. Тихо. Одна.

— Рассказать тебе что?

— Почему они это сделали?

Я вспоминаю слова моего брата, сказанные всего несколько часов назад. Я мог бы солгать, сказать ей, что не знаю, и сохранить в чистоте ее представление о своем отце, но если бы у меня была хоть малейшая надежда на ее понимание...

— Я могу.

— Ты собираешься солгать? — она прищуривается, глядя на меня.

— Сядь, принцесса. Я расскажу тебе, — мягко приказываю я.

Он пододвигает ко мне хрустальный бокал, предварительно наполнив его бурбоном, который он достал из-под стойки. Лед звякает о стенки, янтарная жидкость расплескивается по бокалу, и я обхватываю его рукой, поднося ближе.

У него есть свой, из которого он осторожно делает глоток, словно оттягивая ответ на вопрос.

Я проплакала Бог знает сколько часов, тихо всхлипывая, прислонившись спиной к двери, чтобы слышать каждый раз, когда Эверетт подходил к комнате. Я не хотела, чтобы он слышал, как я плачу, не хотела, чтобы он видел, как я разваливаюсь на части прямо там, на полу спальни.

Версия, которую Эверетт должен был получить обо мне, не должна была быть уязвимой. Он никогда не должен был видеть эту мою сторону.

СМИ изображают меня ледяной королевой, дочерью одного из богатейших людей США, необычайно успешной моделью и владелицу бренда, но я никогда не улыбалась в камеру, если мне за это не платили. Я была холодна. Лишена эмоций.

Я была вечно одинока, поскольку, по мнению всех, кто предположительно меня знает, я была слишком разборчива. Мне следовало просто успокоиться. В конце концов, я не становилась моложе. Как насчет детей? И семьи, и всего того джаза, который с этим связан.

Но я отказывалась соглашаться. Я отказывалась показывать какую-либо часть себя миру, который смотрел на меня только как на женщину, носящую чужую фамилию, быть красивой и тихой. Не принимайте эту горечь за неблагодарность за то, что у меня есть и чего я достигла, но только потому, что мне нравилось то, что я делала, и то, что у меня было, не означало, что я должна была садиться и принимать вываливаемые на меня кучи дерьма.

Уязвимость была заслуженной, и в моей жизни было всего несколько человек, которые работали над тем, чтобы доказать, что я могу быть такой версией себя рядом с ними. А Эверетт только доказал, что ему нельзя доверять, и он, конечно же, не заслуживал ничего, кроме ледяной королевы, какой меня знает мир.

Я позволила ему завладеть частью меня, поверила, что он тот, кем он не был, и это моя вина. Я потеряла бдительность, отдала ему свое тело, и теперь я здесь, посреди леса, где-то я не знаю, где; мой отец убит, моя жизнь, вероятно, закончена, и я понятия не имею, что, черт возьми, происходит за пределами этих четырех стен.

— Говори, Эверетт, — я нетерпеливо постукиваю ногтями по бокалу.

— Твой отец связался со мной по поводу определенного набора навыков, которыми я обладаю.

Я чувствую, как у меня дергается челюсть, когда я сжимаю ее в раздражении из-за загадочной манеры, в которой он говорит со мной.

— Выкладывай.

— Я пытаюсь, принцесса, как насчет того, чтобы ты перестала быть соплячкой.

— Ух ты! — усмехаюсь я. — Ты придурок. Ты думаешь, я хочу быть здесь, сидеть за этим дурацким гребаным столом с сумасшедшим?

— Я не сумасшедший..

— Ты мог бы одурачить меня, Эверетт.

Он не заслуживал ни капли доброты с моей стороны. Я могла считать его привлекательным. Я знала, что он мог сделать с моим телом, что он мог заставить меня чувствовать, и эти воспоминания, конечно же, должны были заставить меня отреагировать. Было трудно забыть что-то подобное, когда никто никогда не заставлял меня чувствовать то, что заставил он, но он все равно был мудаком.

— Черт возьми, Аррен, я убиваю людей. Он нанял меня в качестве гребаного киллера!

Моя кровь прямо здесь превращается в лед в моих венах.

— Я наемный убийца, Аррен, и мы с твоим отцом работали над двойным заказным убийством перед его смертью.

— Кого? — шепчу я, горло сжимается от этого слова.

— Кеннет и Малакай Уэры.

Я задыхаюсь от воздуха в легких.

— Нет. Нет, ты ошибаешься.

Он вздыхает и подтаскивает ноутбук поближе, печатая что-то на нем, прежде чем развернуть его и показать мне экран.

Это был банковский перевод от моего отца Эверетту на четверть миллиона долларов.

— Половина моего гонорара, выплаченного за неделю до того, как я должен был уничтожить мишени.

Мой взгляд скользит по дате перевода:

— Неделя уже прошла.

— Я готовился к нападению в ту ночь, когда убили твоего отца.

— Они сделали это, потому что мой отец собирался поступить так с ними?

— Я не знаю, принцесса. Но какая бы причина у них ни была; я выясню это. Твой отец сделал это, чтобы устранить конкурентов, возможно, они думали так же.

Я смотрю в стекло. Мой отец никогда не рассказывал мне о стрессе, с которым он столкнулся из-за того, что Уэры открывались и чертовски быстро разрастались в городе. Мой отец долгое время владел сетью отелей и курортов Lauder, и я знала, что Уэры привлекает часть клиентуры, которая поддерживала ее работу, но я не думала, что все настолько плохо. Нанести смертельный удар по конкурентам? Нет, я не могла в это поверить. Мой отец никогда бы не причинил вреда…

— Я вижу твои мысли, маленькая буря. Это не ложь.

— И я должна тебе поверить? — я резко встаю. — Ты убийца, Эверетт. У тебя банк, полный кровавых денег, ты преследовал меня, похитил меня, и я просто должна верить тому, что ты говоришь. Я знаю своего отца, он бы этого не сделал!

— Ты знаешь, что я говорю правду, но ты слишком увлечена тем, что, как тебе кажется, ты знаешь, чтобы поверить в это прямо сейчас.

— Я хочу домой.

— Я не могу этого сделать, принцесса.

— А почему бы и нет!?

— Потому что ты следующая.

— Прошу прощения!?

— Ты была свидетелем убийства, Аррен, и хочешь верь, хочешь нет, но у меня не было никакого намерения приводить тебя сюда, но когда я добрался до тебя, там уже был кто-то, готовый убить тебя прямо на больничной койке.

— И что, ты мой рыцарь в сияющих доспехах? Я должна благодарить тебя сейчас?

Он непонимающе смотрит на меня.

— Тогда сделай так, чтобы это прекратилось, — огрызаюсь я, — Ты большой плохой убийца, верно. Прекрати это.

— Все не так просто.

— Почему бы и нет?

— Потому что они занесли твою фотографию в базу данных, открытую для всех желающих. Оно не будет убрано, пока они не докажут, что ты мертва.

Мне действительно хорошо удавалось скрывать страх, который пронзал мое тело. Мое сердце бешено колотилось, кожа на спине была скользкой от пота, а в голове крутилась информация, которую я только что получила.

— Значит, я никогда не смогу вернуться? — я изо всех сил стараюсь скрыть дрожь в своем голосе, но знаю, что он слышит это.

Его ледяной взгляд смягчается, и он осторожно закрывает ноутбук.

— Аррен, — начинает он.

— Нет! — я отчаянно отстраняюсь, ошеломленная практически всем.

— Принцесса, дыши.

— Держись от меня подальше, Эверетт. Держись от меня подальше!

Он останавливается, когда я возвращаюсь в спальню. Я попросила ответов, он дал мне их, но мне эти ответы не понравились. Мне не понравилась эта правда, если она вообще была правдой. Он мог лгать.

Он лгал. Он должен был лгать.

Он открывает рот, чтобы заговорить, но я убегаю, захлопывая дверь в спальню, и лихорадочно двигаюсь к единственному большому предмету мебели здесь. Деревянный комод тяжелее, чем я ожидала, но я справляюсь с ним, даже если напрягаю мышцы, толкая его к двери.

Я уберусь отсюда к чертовой матери, и Эверетт не сможет меня остановить.

Примерно на третий день Аррен перестает физически пытаться покалечить меня. Девушка была безжалостна в своих попытках, я бы отдал ей должное, и все в этой крошечной хижине было оружием. Мне пришлось прятать от нее все острые предметы, так как мне не очень нравилась идея быть проткнутым кочергой.

Она пряталась полдня после того, как я рассказал ей о нападении, подтолкнула комод к двери и попыталась разбить окно, но я поймал ее, и после угрозы снести дверь с петель она остановилась.

Я чувствовал себя так, словно имею дело со своенравным подростком после того, как его наказали, за исключением того, что это была взрослая женщина, и она была чертовски упряма.

— Ешь, — ворчу я, ставя перед ней тарелку с едой.

Она сердито смотрит на меня, но берет вилку, и я подхожу к камину, добавляя еще поленьев, чтобы он продолжал гореть и согревал это место.

Снегопад не прекращался уже три дня, за окнами было просто бело и ужасно холодно. На самом деле это было хорошо. Хотя я и не верил, что кто-нибудь найдет нас здесь, но если бы они это сделали, практически любому было бы трудно взобраться на эту вершину во время такой метели. Но это означало, что мы были в ловушке здесь, пока немного не прояснится. Я связался с Торином, но не было никакой возможности доставить к нам какие-либо припасы, пока снег, по крайней мере, не перестанет идти потоками.

Я внимательно следил за досье на Аррена, оно еще не было передано следующему наемному убийце, поскольку до текущего оставалось еще пару дней, и хотя я пытался получить информацию через некоторые из моих самых надежных источников, ни у кого не было нужной.

Уэры все еще прячутся.

Когда Аррен съела все со своей тарелки и ушла дуться перед камином, наблюдая, как за окном мирно падает снег, я улучаю минутку, чтобы понаблюдать за ней.

Так много разных кусочков головоломки, которые нужно сложить вместе. Она была вся из острых углов и яда, ее защита была выстроена так высоко и яростно, что было трудно разглядеть, что скрывается под ней.

Но в такие моменты, как этот, когда в хижине тихо и она не пытается меня убить, я вижу в ней мягкость, которую она никому не показывает. Я понял, что ей не нравится быть уязвимой перед кем бы то ни было, но я видел, как расслабляются ее плечи и приоткрываются со вздохом красивые губки, она в какой-то степени наслаждается спокойствием, которое может предложить этот домик.

— Телевизор старый, — говорю я, убирая кухню и делая несколько маленьких шагов к ней, — но он должен получать сигнал и работать, хотя я сомневаюсь, что там много каналов на выбор.

Ее глаза останавливаются на мне, прежде чем окинуть взглядом мое тело. Сегодня я снова был в тренировочном костюме. Я не мог вспомнить, когда в последний раз так долго обходился без костюма.

Она думает, что я не замечаю, когда она так смотрит на меня, когда ее глаза горят, а на щеках появляется небольшой розовый румянец, как будто она вспоминает ночь, которую мы провели вместе всего неделю назад, до того, как все пошло прахом.

Она отводит глаза и тянется к древнему на вид пульту, нажимая кнопку включения телевизора. Статика приветствует ее, но после нескольких нажатий кнопки она находит прямой канал. Это всего лишь новостной канал, но она устраивается поудобнее на подушках, притворяясь, что восхищена текущим сюжетом, транслируемым на экране, о каких-то новых проектах в сфере недвижимости, происходящих на Восточном побережье.

Я оставляю ее в покое, пока не слышу, как она ахает.

— Прошла почти неделя с тех пор, как было объявлено о пропаже наследницы и модели Аррен Лаудер. Эта история появилась после того, как ее отец, Виктор Лаудер, был найден мертвым в ресторане в центре Портленда, штат Мэн. Власти полагают, что его смерть последовала за чередой ограблений, нацеленных на рестораны и гостиничный сектор города. Сестра Аррен, Оливия, опубликовала заявление в связи с исчезновением своей сестры.

— Аррен, — я тянусь к пульту в ее руке.

— Нет! — она кричит: — Дай мне посмотреть.

Камера показывает предварительную запись Оливии Лаудер, стоящей у входа в отель Lauder. Глаза молодой девушки опухли и покраснели от слез. Она выглядит больной, с темными тенями под глазами и бледным цветом кожи.

— Пожалуйста, — начинает она, и ее голос срывается на этом простом слове.

Рука Аррен подносится ко рту, глаза прикованы к телевизору, пока ее сестра умоляет камеру сообщить какие-нибудь новости о своей сестре:

— Если у кого-нибудь, у кого угодно есть какая-либо информация о моей сестре, Аррен, передайте ее полиции. Она этого не заслуживает.

Аррен подпрыгивает, когда моя рука опускается ей на плечо, но она не отталкивает меня, чего я от нее ожидал. Вместо этого она принимает то небольшое утешение, которое я могу ей предложить.

— Она хотела бы попрощаться с нашим отцом, — Оливия продолжает: — Если вы что-нибудь знаете, позвоните по номеру на экране сейчас и помогите вернуть мою сестру домой.

— Ты можешь что-нибудь сделать? — Аррен шепчет: — Сообщить ей, что я в безопасности?

— Я не могу этого сделать, — мягко говорю я ей. — Я не могу рисковать, чтобы кто-нибудь нашел тебя.

— Но как бы они нашли!? — она огрызается: — Если ты сделаешь это анонимно?

— Потому что это так не работает, принцесса, если люди, которые охотятся за тобой, получат информацию, есть множество способов отследить наводку. Они найдут тебя. Ты этого хочешь?

Она пытается отстраниться от меня, но я не позволяю ей. Я обхожу диван и хватаю ее за подбородок, не сильно, но твердо, заставляя посмотреть на меня своим взглядом, полным ненависти:

— Они найдут тебя, Аррен, и твоей сестре прийдется хоронить не только твоего отца, но и тебя.

— Какого хрена тебя это волнует!?

— Потому что я, блядь, этого не хочу! — я рычу: — Потому что, независимо от того, как долго я тебя знаю, ты заслуживаешь долгой и чертовски счастливой жизни. И если мне придется обеспечивать твою безопасность до конца твоей гребаной жизни, я это сделаю. Потому что я взял на себя ответственность за это чертово сердце в твоей груди и сделаю все, что в моих ебаных хороших силах, чтобы оно билось как можно дольше!

— Я найму телохранителя, — она снова пытается вырваться у меня.

— Никто не сможет защитить тебя лучше, чем я, — шепчу я, наклоняясь ближе. — Никто не встанет между тобой и тем, что тебя преследует.

Ее глаза смотрят на меня, широко раскрытые и наполненные эмоциями, которые, как бы сильно она ни пыталась скрыть, у нее не получается.

— Для тебя нет никого лучше меня, маленькая буря.

Ее губы приоткрываются, и ее дыхание обдает мой рот, пока телевизор продолжает крутить новости за моей спиной, уже переключившись на новую историю о каком-то собачьем приюте на другом конце страны.

— Ты ведь уже знаешь это, не так ли, принцесса? Для тебя нет никого более идеального, чем я.

— Ты мне даже не нравишься, — шепчет она.

Я усмехаюсь:

— Так ты продолжаешь говорить, но я уверен, что это просто красивая ложь. Тебе всего лишь неприятно, что ты не можешь ненавидеть меня.

— Как ты это себе представляешь? — ее язык обводит пухлую нижнюю губу, когда ее взгляд опускается на мой рот.

— Потому что я единственный мужчина, с которым ты была, который может играть этим телом как опытный музыкант. Я единственный мужчина, готовый позволить тебе быть той, кем ты должна быть. Я не хочу раздавливать всю эту власть или затуманивать то, кем ты должна быть. Ты не хорошенькая маленькая женщина, которую можно держать под рукой, ты женщина, которая должна вести за собой гребаную армию. И я просто хочу стать свидетелем этого.

Я наклоняюсь чуть ближе, мои губы шепчут напротив ее губ, прикосновение успокаивает зуд, который я не могу унять:

— Ты не трофей, Аррен. Тебе не место за стеклянными стенами, на всеобщее обозрение. Борись со мной, сколько хочешь, принцесса, мне нравится, когда ты немного жестока, но давай не будем притворяться, что ты, блядь, меня ненавидишь. Ты ненавидишь то, что я сделал, и это справедливо, но ты не ненавидишь меня.

— Я ненавижу.

Я ухмыляюсь, когда мой рот плотно прижимается к ее губам, ожидая пощечины или удара, но этого не происходит.

Я испытываю предел, позволяя своему языку пробежаться по складке ее рта, и когда она приоткрывается для меня, я, не теряя времени, углубляю поцелуй. Я сжимаю в кулаке ее волосы, дергая, пока она не следует моему примеру и не наклоняет голову, позволяя мне войти дальше. Она стонет мне в рот, ее вкус такой чертовски сладкий на моем языке.

Одна рука все еще запуталась в ее волосах, я опускаю другую на мягкий изгиб ее талии, позволяя своим пальцам погрузиться в ее плоть, когда я дергаю ее вперед, прижимая каждый твердый дюйм своего тела к каждой частичке ее. Я ловлю ее вздох ртом, заставляя отступать назад, пока ее колени не упираются в край дивана, а затем опускаю ее вниз, ее ноги раздвигаются, чтобы впустить меня, когда я накрываю ее и целую, пока не оказываюсь в дюйме от того, чтобы сойти с ума.

Телевизор переключается на рекламу, и внезапная громкая музыка сотрясает нас обоих. Внезапно ее зубы впиваются в мою губу, сильно, до крови.

— Черт! — кричу я, отстраняясь от нее.

— Никогда больше не прикасайся ко мне! — она яростно рычит.

Я вытираю языком кровь с губы, кровь стынет у меня в жилах, и даже не замечаю, насколько тверд мой чертов член.

Поворачивая голову из стороны в сторону, я поправляю на себе тренировочный костюм, глядя вниз, на то место, где она остается распростертой на диване. Ее грудь вздымается, кожа раскраснелась, и за ее взглядом нет настоящего тепла.

— Найди меня, когда не сможешь больше терпеть боль, принцесса. Я собираюсь принять гребаный холодный душ.

— Мудак! — вот и весь ее ответ.

Раньше у меня никогда не было проблем с использованием руки. Быстрой дрочки в душе было достаточно, но с тех пор, как я попробовал на вкус этот маленький гребаный ураган, члена в моей руке стало недостаточно.

Я опираюсь одной рукой на кафельную стену душа, другой двигаю вверх-вниз ноющую головку моего члена. И это было прямо там, блядь, освобождение, но оно просто не происходило.

— Блядь! — я рычу, опуская руку, мой член болит и все еще чертовски тверд.

Я выключаю душ и, обернув вокруг себя полотенце, распахиваю дверь ванной и нахожу Аррен на диване, свернувшуюся калачиком под одеялом с пачкой печенья на коленях. Она бросает через плечо яростный взгляд, который внезапно исчезает, когда ее глаза замечают воду, стекающую по моей груди, и стояк, на который я натягиваю полотенце.

— Если ты не планируешь встать на свои гребаные колени и разобраться с этим, принцесса, я предлагаю тебе перестать пялиться на это.

У нее отвисает челюсть.

— Да, что-то в этом роде, — комментирую я, доставая из сумки свежую одежду, так как забыл взять ее с собой в ванную, — но только здесь и на коленях.

Я указываю на пол.

— Свинья, — хрюкает она, возвращая свое внимание к телевизору.

Я не утруждаю себя возвращением в ванную, чтобы переодеться, сбрасываю полотенце и надеваю свежую пару боксеров, а затем брюки.

— Я впечатлен, что ты не пыталась сбежать.

— Я пыталась, — она пожимает плечами, запихивает в рот печенье и изо всех сил сосредотачивается на телевизоре. — Жаль, что эти шесть гребаных замков помешали. Не перебарщиваешь?

— Ну, я подумал, что один тебя не удержит, а два показались мне не такими уж большими, — я достаю из буфета кружки, чтобы сварить кофе. — Шесть показалось мне хорошим числом.

— Ты не можешь просто держать меня в клетке, Эверетт.

Я закатываю глаза:

— Опять это, принцесса?

— Перестань называть меня принцессой, это унизительно.

— Ничего не поделаешь, принцесса, — смеюсь я над ее драматическим вздохом. — Кофе?

— Конечно.

-

Следующий час мы вели себя довольно вежливо; я предположил, что помогла стена из одеял, которую Аррен воздвигла между нами на диване. Хотя она предложила мне печенье, так что, знаете ли, прогресс.

— В этой сумке есть одежда потеплее? — спрашивает она, кладя пульт.

— Тебе холодно?

— Немного.

Она была в моих спортивных штанах и одной из моих футболок, огонь в камине горел жарко и здорово, но за окном все еще валил густой снег.

— Там есть пара моих толстовок, — говорю я ей. — Не стесняйся.

Она едва заметно улыбается мне и встает, прежде чем подойти к сумке, порыться в лежащей там одежде, а затем запирается в ванной.

Я выключаю телевизор, растягиваясь на диване. Становилось поздно, свет снаружи тускнел, поскольку солнце начало садиться за этот пик и крошечный городок у подножия. Я использую время, пока Аррен в ванной, чтобы еще раз проверить свой ноутбук, не находя ничего нового с сегодняшнего утра. Я быстро просматриваю список открытых заданий, и Аррен «все еще открыто» на второй вкладке. Если бы меня здесь не было, я бы работал на многих подобных работах, зарабатывая на обещанных солидных чеках. Но после того, как несколько месяцев назад я впал в кому и заботился о девушке, я уже давно никого не убивал.

В один прекрасный день это был зуд под кожей, а в следующий — жгучее желание.

Когда тебя воспитывают, чтобы ты был хорош в чем-то одном, и это единственное, что ты умеешь, это становится воздухом, которым ты дышишь. Обходиться без этого было все равно что проходить ломку. Кайф. Адреналин. Это как укол прямо в вены. Ты становишься зависимым от кайфа, прилива силы и контроля.

Выполнение заданий дало мне цель. Это было то, для чего я был рожден.

Я сделал много сомнительных решений. Совершал много сомнительных поступков и придерживался линии зла, как будто это была скакалка, и я дразнил дьявола.

Но я полагаю, что если бы я был занят чем-то другим, это было бы идеальным отвлечением.

Внезапно из ванной раздается громкий стук, и я быстро вскакиваю, опрокидывая стул:

— Аррен!? — я стучу кулаком по двери и тянусь к прилавку за пистолетом, который спрятал под ним.

— Я в порядке! — она отвечает, задыхаясь.

— Что ты делаешь?

— Ничего!

Мое подозрение усиливается из-за поспешности, с которой она отвечает:

— Я захожу.

— Не смей!

— Либо открой дверь, либо я ее выломаю.

— Эверетт, не входи сюда! — она кричит.

В душе все еще текла вода, и я слышал этот стук, сопровождаемый ее ворчанием. Какого хрена она там делала?

— Я считаю до трех, принцесса, — предупреждаю я. — Если ты не откроешь дверь до трех, я вышибу эту чертову дверь.

— Эверетт! — кричит она.

— Один.

— Неделай этого!

— Два.

— Черт! — она кричит: — Ой!

— Три.

Я врезаюсь плечом в дверь, раз, другой, старое скрипучее дерево стонет под давлением. Оно раскалывается на третьем ударе и открывается прямо на четвертом.

Я врываюсь внутрь, ожидая найти ее упавшей в душе или на полу, но вместо этого нахожу...

Ее задница торчала из окна, верхняя половина тела застряла в крошечной оконной раме.

Я знал, что она не пролезет, и именно поэтому не беспокоился о том, что она сбежит оттуда. Но было очевидно, что у этой женщины не было представления о пространстве.

— Убирайся! — она кричит.

Ледяной холод проникает сквозь крошечные щели наверху, но, похоже, она застряла в области бедер. В душе текла вода, но она в него не заходила. Время, которое она провела в ванной, было использовано для этой неудачной попытки побега.

Она извивается, пытаясь освободиться, но по какой-то причине не может отступить.

— Ты действительно посмотрела на раму и подумала, что сможешь? — я смеюсь, любуясь видом ее задницы, мои спортивные штаны туго натянулись на пухлых ягодицах ее зада. — Даже ребенок не пролез бы туда, маленькая буря.

— Да, ну, — фыркает она, — ты не оставил мне особого выбора.

— Что еще мне нужно дать тебе, принцесса?

— Отвези меня домой.

— Нет.

— Тогда оставь меня здесь умирать, запертой в этом гребаном окне.

Она издает сдавленный вздох, ее тело неуклюже опускается.

— Этого я тоже не собираюсь делать.

— Я застряла, — она вздыхает.

— Я вижу это.

Я наклоняю голову, заглядывая под нее. Она прижалась бедрами к окну, но не это удерживало ее там. Нет, одежда зацепилась за часть каркаса, запуталась, и чем больше она двигается, тем туже там становится.

— Тебе нужна помощь? — предлагаю я.

— Ну, это очевидно, придурок.

Моя рука поглаживает заднюю часть ее бедра, и она замирает.

— Скажи, пожалуйста.

— Эверетт!

— Ну же, принцесса, используй свои манеры, — поддразниваю я, моя рука скользит вверх-вниз по задней части ее ноги.

Ее тело дрожит.

— Холодно? — спрашиваю я.

— Пожалуйста, — выдавливает она сквозь зубы.

— Хорошая девочка, — хвалю я и наслаждаюсь ее легким вздохом шока. — Мне нужно это отрезать.

— Что?!?

— Они застряли, — советую я, — и это самый простой способ освободить тебя.

— Хорошо, — огрызается она, — но не могли бы мы поторопиться, у меня отморожен нос.

Я смеюсь:

— Еще пять минут и с тобой все будет в порядке, — говорю я ей, оставляя ее свисать с окна, и иду искать ножницы.

Ну, это была не самая умная моя идея. Честно говоря, я действительно думала, что смогу протиснуться сквозь эту щель, хотя и не до конца продумала свой план. Мои бедра не проходили, но я бы смогла высвободиться, если бы не зацепилась штанами за то, что было подо мной.

И я знала, что Эверетт наслаждался этим.

Его смешок все еще звучал в моей голове. И я ненавидела то, что мне нравился звук его смеха. Было чертовски трудно продолжать злиться на него. Я устроила отличное шоу, но, черт возьми, у этого мужчины было больше обаяния, чем я знала, что с этим делать. Обычно я была женщиной, невосприимчивой к подобным вещам, и все же, черт возьми, я была здесь и немного таяла от того, как от этого смешка у меня по спине побежали мурашки.

Я могла бы винить холод, обжигающий мне лицо, но я знала, что дело не в этом.

Я ненавидела свою реакцию на него.

Я могла притворяться сколько угодно, но физически невозможно было отрицать то, что он сделал со мной. Даже запертая в этом чертовом окне, я реагировала на ощущение его руки на моей ноге, так мягко пробегавшей вверх по задней поверхности бедра, но он останавливался в нескольких дюймах от моего центра, а затем опускал ее и проделывал это снова. Это длилось всего несколько секунд, но я все еще чувствовала ожог от его прикосновения, словно это было клеймо на коже.

Лихорадка. Так и должно было быть.

Я слышу, как он возвращается, его веселый свист эхом разносится по ванной.

— Не двигайся, принцесса, — говорит он мне, — я не хочу порезать твою прелестную кожу.

Я замираю, чувствуя, как он тянет за манжету внизу, а затем я чувствую холодное скольжение металла, когда тыльная сторона ножниц движется вверх по моей ноге. Он быстро работает с одной стороной, разрезая ее до пояса, прежде чем перейти к другой стороне.

Если бы я не была так сосредоточена на том, как его пальцы касаются обнаженной кожи моих ног, я была бы оскорблена тем, что вот-вот окажусь с голой задницей и высунусь из окна.

— Почти закончили, — шепчет он.

Я сосредотачиваюсь на ножницах, пока он не отрезает последнюю часть, и материал не спадает. На мне не было нижнего белья.

— Блядь, — слышу я, как он ворчит.

Я начинаю двигаться, мои щеки пылают, несмотря на холод, но он быстро останавливает меня:

— Осторожнее с металлом.

Он помогает мне выбраться, и как только я освобождаюсь и выпрямляюсь, его толстовка спадает на меня, останавливаясь примерно на середине талии, чтобы снова прикрыть меня. Он прижимает мою спину к своей груди и наклоняется, чтобы закрыть окно, защищая нас от холода.

Мои глаза закрываются, когда его губы касаются раковины моего уха:

— Неужели я настолько плох, что ты рискнешь погодой, чтобы сбежать от меня?

Умелые руки убирают волосы с моей щеки, такие нежные по сравнению с тем, как он сжимал и тянул их раньше, достаточно сильно, что я почувствовала восхитительный укол боли в голове, который сотворил со мной такое, о чем я и не подозревала.

Было так странно возбуждаться от внезапного отсутствия контроля рядом с ним, как женщине, которая любила контролировать все, что угодно, что это сбивало меня с толку. Возможно, именно поэтому я так упорно боролась с ним.

Я знала, что мне нужно остаться здесь, даже если я этого не хочу, но логическая сторона моего мозга и упрямая, боевая сторона враждовали. Я не хотела умирать. Страх и горе не помогали, приводя меня в постоянное состояние возбуждения.

— Я чувствую себя в ловушке. — Признаюсь я.

Кончики его пальцев пробегают вверх по моему бедру, останавливаясь на подоле свитера.

— Продолжай говорить, принцесса, что еще? — он шепчет.

— Мне страшно.

Он проводит носом по нижней стороне моего уха:

— И еще?

— Мне невероятно грустно, — мой голос срывается на этом слове.

Откуда, черт возьми, взялась эта уязвимость? Почему я позволила ему увидеть это?

Я с трудом сдерживаюсь, сглатывая комок, подступающий к горлу. Он открывает рот, чтобы заговорить, и я уже могла догадаться, что он собирается сказать, но мне не хотелось это слышать, поэтому я оборачиваюсь.

Прямо сейчас мне нужно было кое-что еще. Мне нужно было остановить эти чувства, остановить эту внезапную волну эмоций, и я точно знала, как прекратить это дерьмо.

Я тянусь к его губам, его руки едва успевают подхватить меня, когда я практически взбираюсь на мужчину, как по дереву. Он стонет мне в рот, это глубокий горловой звук, который посылает волну тепла по моему телу. Он поднимает меня на себя, и я обхватываю ногами его талию, прижимаясь к нему обнаженным телом, когда он поворачивает нас и усаживает меня на стойку в ванной, внезапно поднимая руку, чтобы схватить меня за волосы. Он откидывает мою голову назад, обнажая горло.

Его член дразняще прижимается ко мне, и я знала, что вся намокла из-за него, жгучая потребность быть наполненной и оттраханной пересилила те эмоции, которые пытались поглотить меня несколько мгновений назад.

Эверетт облизывает мне горло, его рука все еще запутывается в моих волосах, заставляя меня оставаться в этой позе для него, оставляя ему полный контроль, когда мои ноги обвиваются вокруг его талии, обнаженные для него под огромной толстовкой, которая задралась, обнажая меня полностью. От него было никуда не деться. Из этого захвата не выбраться. И я обнаружила, что не хочу этого. Мне нравилось давать ему контроль, не беспокоиться о своем следующем шаге или словах, знать, что он здесь главный, а я просто хочу быть на нем.

— Продолжай говорить, маленькая буря, — шепчет он мне на ухо. — Что еще?

— Не надо, — умоляю я, — я не хочу чувствовать, Эверетт.

— Ты не хочешь чувствовать, принцесса? — он усмехается: — Даже это?

Его рука скользит между нами и поглаживает внутреннюю поверхность моего бедра, легкая, как перышко, ласка, которая пронзает меня искрами.

— Только это, — хнычу я, постанывая, когда эта рука в моих волосах сжимается до боли, а моя шея вытягивается еще сильнее.

Его язык облизывает трепещущую пульсирующую точку на моем горле.

— Только это, — повторяет он, — ты хочешь, чтобы я поглотил тебя так основательно, что все, что ты можешь чувствовать, это то, как я работаю между этими прелестными бедрами?

Его зубы впиваются в мою шею, и я вскрикиваю от внезапной боли, мой мозг не в состоянии понять, почему это было так чертовски хорошо и так плохо одновременно. Моя киска сжимается, когда он прижимается ко мне своим твердым членом, мое сердце учащенно бьется, когда я превращаюсь в отчаянное, нуждающееся месиво.

— Да! — я стону.

— Скажи мне, что эта пизда принадлежит мне, маленькая буря, — хрипло требует он, поглощенный своим желанием ко мне.

Я была желанна и раньше, но никогда так, как сейчас, как будто если бы он не заполучил меня, то никогда бы не выжил.

— Ты владеешь ею, — подчиняюсь я.

К черту мою внутреннюю феминистку в этот момент. Он может получить это, если это остановит гребаную боль.

— Это чертовски верно, принцесса. Я владею этим.

Наконец, он вознаграждает меня, проводя рукой по моему клитору, нежными круговыми движениями кончиков пальцев, но этого достаточно, чтобы я захныкала и попыталась потереться о него.

— Я могу заставить тебя забыть обо всем этом на мгновение, Аррен, скажи мне, что это то, чего ты хочешь.

— Это то, чего я хочу, Эверетт, пожалуйста.

— Хорошая девочка, — хвалит он, сильнее прижимаясь ко мне, используя свои пальцы, чтобы довести меня до пика оргазма, но удерживая на краю.

Каждый раз, когда я оказываюсь прямо на вершине, он отпускает, никогда не позволяя мне упасть.

— Пожалуйста! — я умоляю. — Боже, мне нужно кончить.

— Вот что я чувствовал, — рычит он, — балансируя на грани, пока не подумал, что вот-вот сойду с ума.

— Просто... мне нужно, — стону я от внезапного рывка за волосы, останавливая слова на языке.

— Я знаю, что тебе нужно, — хрипит он, — тебе нужен мой член, чтобы заполнить эту нуждающуюся киску, пока все, что ты сможешь помнить, это мое имя, когда будешь выкрикивать его снова и снова.

Он внезапно отпускает мои волосы и поднимает меня со стойки, ставя на ноги, прежде чем развернуть, пока я не оказываюсь лицом к лицу со своим отражением в зеркале.

— Посмотри, какая ты красивая, маленькая буря.

Он задирает подол свитера, захватывая майку под ним, одновременно стягивая их через мою голову. Я была полностью обнажена для него, соски напряглись и болели, грудь вздымалась, а кожа раскраснелась. Я выглядела дико, мои волосы растрепались из-за его руки, щеки горели румянцем от распухших от поцелуев губ.

— Все это было создано для меня, — говорит он мне, — так элегантно, принцесса, — его рука скользит вверх по моей руке и по изгибу плеча, — так много изящества. И эта шея, — он позволяет всей своей руке обхватить мое горло, покрывая его от ключицы до челюсти. — Ты царственна, — заявляет он.

Там, где его кожа была загорелой, моя по сравнению с ней казалась бледной, его руки были грубыми по сравнению с мягкостью моего тела.

— Посмотри на себя, — он ухмыляется у меня за спиной, торжествующе, немного угрожающе, но затем его зубы впиваются в нижнюю губу, когда он опускает свой ледяной взгляд на мои груди, и рука, не держащая меня за горло, поднимается, чтобы обхватить одну из них.

Он толкает руку вверх, позволяя большому и указательному пальцам зажать затвердевший сосок, почти болезненно перекатывая чувствительный бугорок между ними.

Мне хотелось молить о пощаде, но я знала, что он не был готов дать мне ее.

— Я хочу, чтобы ты смотрела, принцесса, — рычит он, — смотрела, как я полностью владею этим телом. Смотри и пойми, что борьба между нами бессмысленна, ты создана для меня и только для меня. Смотри, как я трахаю тебя, и докажу, что нет никого, кроме меня.

Его рука внезапно убирается с моего горла, и он снова хватает меня за волосы, наматывая темные пряди на кулак.

— Наклонись вперед, Аррен, — приказывает он, — но продолжай смотреть.

Дрожа, я наклоняюсь вперед, прижимаясь задницей к его твердой длине, что заставляет его глаза закатиться от удовольствия. Он может контролировать это; я думаю почти легкомысленно, но я тоже контролирую его. Он был в таком же отчаянии, как и я.

— Я собираюсь трахнуть тебя без преград, принцесса, — говорит он мне, — ты возьмешь мой член целиком, и я буду наполнять тебя до тех пор, пока не потеку по этим бедрам.

Никто никогда раньше не трахал меня без презерватива. Я не беспокоилась о беременности; у меня был имплантат для контроля рождаемости, но я чувствовала, что это было слишком интимно. Но я не хотела останавливать его, поэтому позволила ему и смотрела, как он стягивает с себя спортивный костюм, высвобождаясь одной рукой, другой все еще запутываясь в моих волосах.

Он сжимает свой член и наклоняет головку, проводя ею по мне, обнаруживая, что я более чем готова принять его. Мои глаза закрываются от этого ощущения, его толстая головка раздвигает меня, дразня чувствительный пучок нервов, прежде чем он скользит ею к моему входу, надавливая всего на дюйм, мое тело вытягивается, чтобы соответствовать ему.

Внезапный рывок за волосы заставляет мои глаза распахнуться.

— Смотри, как я трахаю тебя, Аррен. Не отводи глаз от зеркальной принцессы, или я заставлю тебя страдать весь остаток дня.

Я опускаю глаза туда, где кончик моего члена исчезает в ее тугом влагалище, ее влажность пропитывает меня. Черт возьми, она была совершенна, ее волосы намотаны на мой кулак, изящная шея выгнута дугой, когда я откидываю ее голову назад.

Мой взгляд устремляется к зеркалу, где ее глаза наблюдают за моим лицом. Я улыбаюсь, глядя на ее расслабленные губы, веки угрожают закрыться от удовольствия, которое я доставляю ее телу. Когда ее глаза прикованы к моим, я врезаюсь в ее тело, погружаясь по самые яйца, ее напряженность сжимает меня, пока ее тело приспосабливается к внезапному вторжению. Она вскрикивает, царапая ногтями столешницу в ванной, и ее глаза закрываются. Я дергаю ее за волосы, и снова ее глаза распахиваются, и она свирепо смотрит на меня.

— Продолжай. Наблюдать. — Я рычу, толкаясь в нее достаточно сильно, чтобы наши тела соприкасались, и ее тело подается вперед с каждым движением моих бедер.

Я оседлал ее сзади жестко и быстро, запустив кулак в ее черную гриву волос.

Ее взгляд становится горячим, и я хватаю ее за бедро той рукой, которая не держит ее за волосы, используя обе, чтобы притягивать ее к своему члену каждым движением бедер.

— Блядь, да, — кричит она.

Мы смотрим друг на друга с искаженными от удовольствия лицами, пока я продолжаю трахать ее, слушая ее крики, как музыку. Она принимает каждый резкий толчок моих бедер, вбирает мой член в свое маленькое упругое тело, но мне нужно быть глубже.

Я отпускаю ее волосы, и ее голова падает вперед, но она исправляется, поднимая подбородок, чтобы посмотреть на меня из-под ресниц. Я наклоняюсь и хватаю ее за бедро, заставляя поднять ногу так, чтобы ее колено уперлось в край стойки, и выпрямляю ее позвоночник, прижимая ее к себе одной рукой за горло. Я приспосабливаюсь и врезаюсь в нее, глядя, как она наблюдает за мной в зеркале, моя рука обхватывает ее подбородок, другая держит ее открытой для меня, и я наказываю ее жесткими, быстрыми толчками.

— Боже, продолжай, — мяукает она, — не останавливайся, Эверетт. Пожалуйста.

— Вот и все, принцесса, — хвалю я. — Посмотри, как хорошо мы подходим друг другу, — говорю я. — Так чертовски прекрасна.

Она чертовски красива в таком виде, все ее тело выставлено на всеобщее обозрение, из ее прелестной киски течет, пропитывая мой член и бедра, когда я жестко трахаю ее. Она так хорошо это воспринимает.

— Поиграй со своей прелестной киской, маленькая буря, — приказываю я, — насаживайся на мой член. Я хочу, чтобы ты кончила на меня всем телом.

Она тут же прижимает к себе руку, проводя кончиками пальцев по своей маленькой нуждающейся киске.

— Раздвинься, — говорю я ей, — дай мне посмотреть, как ты трахаешь себя, Аррен.

Она стонет, откидывая голову мне на плечо, но продолжает смотреть на нас открытыми глазами. Я наблюдаю в отражении, как она раздвигает губы и проводит пальцами по своим складочкам, дразня себя, прежде чем обратить внимание на набухший бугорок в верхней части своей мокрой щели.

— Эверетт, — простонала она мое имя, — я собираюсь кончить.

— Вот именно, — толкаюсь я, чувствуя, как ее внутренние стенки начинают трепетать, когда ее оргазм вырывается на поверхность. — Дай это мне.

Ее влагалище сжимает меня, как порок, как она выкрикивает ее оргазм.

— Бляяяядь! — я стону, мои бедра теряют ритм, когда оргазм прокатывается по позвоночнику.

Я толкаюсь сильно, один, два, три раза, прежде чем теряю себя внутри нее, опустошая себя с долгим стоном.

Она наклоняется вперед, упираясь локтями в стойку, когда я наклоняюсь к ней через спину, мои губы касаются ее шеи. Ее дыхание тяжелое и учащенное, кожа покрыта потом. Встав, я смотрю вниз, когда соскальзываю с ее тела, используя свои руки, чтобы раздвинуть ее, наблюдая, как я вытекаю из нее.

— Так чертовски идеально, — бормочу я, одним пальцем приподнимая сперму и проталкивая ее обратно в нее, трахая ее своим пальцем.

Она требовательно стонет, отталкиваясь от моей руки, требуя большего.

— Какая же ты жадная, — размышляю я. — Хочешь еще, принцесса?

— Мм, — промурлыкала она, снова надавливая на палец.

Я добавляю второй, позволяя ей использовать мою руку, чтобы найти вторую разрядку. Смесь ее и меня пропитывает мою руку, и я добавляю третий палец, растягивая ее.

— Боже, — всхлипывает она.

— Его сейчас здесь нет, маленькая буря, только я. Так что, если ты собираешься кому-то поклоняться, поклоняйся мне.

Я помогаю ей двигаться, двигая пальцами при каждом движении ее бедер, толкая в нее пальцы.

— Чего ты хочешь? — я спрашиваю ее.

— Тебя, — хнычет она, — еще, пожалуйста.

— Сядь задницей на столешницу, — приказываю я, помогая ей повернуть дрожащие ноги и усадить сбоку.

Я опускаюсь на колени между ее ног, пальцы все еще погружены в ее тело, толкаясь в нее, а затем наклоняюсь и засасываю в рот ее набухший клитор, проводя по нему языком и чувствуя, как ее бедра прижимаются к моему лицу.

— Черт! — громко стонет она, хватаясь рукой за мои волосы, чтобы прижать меня к себе.

Я не сбавляю темп, ее рука сжимается в моих волосах, пока она не кончает. Ее киска трепещет на моем языке, но я продолжаю проталкивать руку, продлевая оргазм, пока она физически не отталкивает меня от чрезмерной стимуляции.

Она откидывается назад, опираясь спиной на зеркало, и прищуренными глазами следит за мной, пока я беру тряпки, чтобы вытереть ее.

Я провожу пальцем у нее между ног, ухмыляясь, когда она вздрагивает, и я вытираю ее киску.

— Иди в душ, принцесса. Я приготовлю тебе поесть.

— Единорог, — бормочет она. — Хотя и сумасшедший.

— Прошу прощения?

— Ты единорог.

— Я не понимаю, принцесса, — я натягиваю спортивные штаны, наклоняя голову, пока она берет полотенце, чтобы прикрыться.

— Ну, ты знаешь, вымышленное существо.

— Я могу заверить тебе, что я совершенно реален, или мне нужно доказать это снова?

— Ну, сначала ты заставляешь меня сильно кончать во время секса, а этого никогда не происходило, потом ты делаешь это снова своим ртом, и тебя даже не волновало, что твоя сперма все еще вытекает из меня, а теперь ты собираешься приготовить мне еду? Такое дерьмо случается только в книгах. Мужчины просто так не поступают. Из-за этого почти возможно, что я прощу все это дерьмо с похищением.

Я подхожу к ней, поднимаю руку, чтобы провести по ее пухлой нижней губе. Ее взгляд опускается на мой рот, она готова к тому, что я поцелую ее, но я этого не делаю.

— Я кое-что исправлю для тебя, маленькая буря. Так поступают мужчины. Они боготворят своих женщин, получают удовольствие, наблюдая, как они разваливаются на части, они кормят их и заботятся о них, потому что это то, что они хотят делать. Не путай меня с мальчиками, с которыми ты была раньше. Они не имеют значения. Есть только я. И ты моя.

Ее глаза расширяются, а затем я целую ее, позволяя ей ощутить наш вкус на языке.

— И я не похищал тебя, — я дергаю полотенце, вырывая его у нее, — это называется переезд.

— Похищение, — огрызается она в ответ. — И ты накачал меня наркотиками, давай не будем об этом забывать.

— Ну, ты бы подняла крик на весь город, — защищаюсь я. — Иди в душ.

Я не жду, какую бы реплику она ни приготовила мне в ответ. Я оставляю ее мыться и направляюсь на кухню, мою руки, прежде чем начать готовить ужин из тех ингредиентов, которые у нас остались. Этот снегопад должен был скоро прекратиться, иначе у нас закончилась бы еда.

Я готовлю ужин, когда выходит Аррен с мокрыми волосами, перекинутыми через плечо, пока она вытирает их полотенцем.

— Пахнет потрясающе. Кто научил тебя готовить?

— Я умею готовить, принцесса.

— Твоя мама?

— Я ее не знал. Я рано ушел из дома, — я поворачиваюсь к ней, когда она садится за стол, на ее лице написано любопытство. — Мне пришлось довольно быстро научиться, если я не хотел всю оставшуюся жизнь питаться раменом и яйцами.

— И ты научился этому в перерывах между убийствами людей?

Любопытство… это сука, не так ли?

— Да, принцесса.

— Знаешь, я верила, что такие люди, как ты, существуют, я не настолько наивна, чтобы верить, что наемных убийц не существует, но я никогда не ожидала встретить кого-то из них.

— Мы необходимы, — говорю я ей, доставая тарелки из буфета.

— Как ты это себе представляешь, Эверетт? — спрашивает она.

— Потому что без нас некому было бы убирать жадных и коррумпированных.

— Все еще есть жадные и коррумпированные люди.

— Они всегда будут, но сейчас их немного меньше.

— Но это не единственные люди, для которых ты берешься за работу, не так ли? Мой отец, — ее голос прерывается на этом, — эти цели были просто конкуренцией.

— Я был воспитан для этого, Аррен, мне все равно, на кого я нацеливаюсь. Просто мне за это платят. И теперь есть небольшой осадок, верно?

— Верно, — соглашается она.

Я ставлю перед ней тарелку с едой, протягиваю стакан виски и вилку:

— Тебе не нужно меня бояться, принцесса.

Она берет тарелку:

— Я не боюсь тебя, Эверетт, — ее глаза встречаются с моими: — Мне жаль тебя.

Знаешь, чему тебя не учат в школе?

Как заплетать волосы самостоятельно.

Это дерьмо — целая тренировка рук и головоломка одновременно. Эта часть повязывается поверх этой, а эта — под той, и все это время ваши руки немеют от слишком долгого нахождения в вертикальном положении. И не заставляйте меня начинать, если она недостаточно плотная или вы пропустите какую-то прядь и вам придется все переделывать.

Как я только что сделала.

Я подавляю разочарованный крик и расплетаю косу. Моя сестра заплетала мне косы, а я заплетала ее волосы после смерти нашей матери, но научила нас этому наша мама. Она все время заплетала их нам, даже когда мы стали старше, она делала это изо дня в день. Мои волосы, а потом Оливии.

Я опускаю голову, отогнав воспоминания.

Боже, эта тишина явно сыграла со мной злую шутку. Здесь было так тихо, что можно было услышать, как за окном падает снег.

— Сюда, — говорит Эверетт.

Я резко поворачиваю к нему голову. Он держит расческу и сидит, раздвинув колени, между его ног уже подложена подушка, чтобы я могла сесть.

— Что?

— Иди сюда.

Сгорая от любопытства, я подхожу к нему и сажусь между его колен. Он тут же начинает расчесывать мои волосы, отводя их с лица и аккуратно разделяя на пряди. А потом он начинает... заплетать их в косу.

Он делает это тихо, нежно, просто заплетая мне волосы, как будто делал это всю свою жизнь.

— Как?

— У меня есть племянница, — тихо бормочет он. — Я научился ради нее.

— Сколько ей лет?

— Сейчас девять, — говорит он. — Я познакомился с ней только в прошлом году. Ее зовут Харпер. Она милая, через многое прошла за свою короткую жизнь, и прежние мужчины подводили ее.

— Прежние?

— Она не дочь моего брата, но вполне может ею быть. Майя, моя невестка, приехала со своей дочерью из неблагополучного места, а потом встретила Торина, это мой брат, и я хотел, чтобы моей работой было показать этой маленькой девочке, что не все мужчины такие, как ее отец.

— Что случилось?

— Это не моя история, — говорит он, — но я научился заплетать косы, чтобы повторить ее прическу. Ее мать делает это за нее, но я тоже хотел научиться. Мы с Торином смотрели видео, — он тихо смеется, — даже сходили и купили один из тех манекенов, которые используют в салонах для тренировок.

— Торин тоже научился?

— Да, — отвечает он.

— На самом деле это очень мило, — у меня перехватывает дыхание.

Он завязывает ленту, чтобы закрепить косу, и разглаживает рукой края прически, игриво дергая за кончик.

Находиться рядом с Эвереттом Эйвери было все равно что получить удар хлыстом. Было и жарко и холодно; все менялось от доброты и нежности к сумасшествию и неуравновешенности. Границы между двумя версиями становились невероятно размытыми.

— Ты сказала, что жалеешь меня, — говорит Эверетт, отрывая меня от моих мыслей. — Почему ты жалеешь?

Я поворачиваюсь между его ног и скрещиваю свои, наблюдая, как он откидывается на спинку дивана, его колени раздвинуты, а я продолжаю сидеть между ними.

— Что вместо того, чтобы наслаждаться жизнью, ты ее крадешь.

Уголок его рта приподнимается в подобии ухмылки:

— А ты?

— А что я?

— Ты жалеешь себя?

— Зачем мне это делать?

— Потому что, может быть, ты и не крадешь жизнь, но наслаждаешься ли ты своею?

— У меня есть... была, — поправляю я, — замечательная жизнь.

Он недоверчиво приподнимает бровь:

— Тогда расскажи мне что-нибудь хорошее.

— О моей жизни?

Он медленно наклоняется вперед, и я заставляю себя оставаться неподвижной. Нервы пробегают по моему телу от его близости, то, как мое тело реагирует на него, несмотря на обстоятельства, все еще сбивает с толку.

Его палец касается моего подбородка:

— Да, маленькая буря, что-то хорошее из своей жизни. Что-то, чем ты по-настоящему наслаждаешься, о чем никто другой не знает.

Его взгляд скользит по моему лицу, словно запечатлевая в памяти каждую черточку. Он смотрит на меня так, словно я предмет поклонения.

— Воскресенье, — я задыхаюсь.

— Воскресенье, — повторяет он.

— Они священны, — я говорю ему: — день для меня. День, когда я могу делать все, что захочу. Почитать книгу. Выпить бокал вина. Прогуляться по парку.

— Зачем делать это по воскресеньям? — спрашивает он с искренним любопытством.

— Потому что с понедельника по субботу я принадлежу всем остальным. Журналы, мой отец, отель.

— А твой бутик нижнего белья?

— Это не похоже на работу, — вздыхаю я. — Мне нравится создавать и распространять одежду для любого типа женщин. Я делаю это не для партнеров. В нашем обществе принято считать, что женщины носят нижнее белье для кого-то другого, для мужей и парней, для подруг и жен, но я хотела создать что-то, что заставляло бы людей чувствовать себя хорошо, для них и только для них. Это мой бренд. Создавать что-то для тела, что доставляло бы удовольствие тебе, а не кому-то другому. Если кто-то хочет поделиться этим со своим партнером, то прекрасно, но когда я ношу нижнее белье, я делаю это для себя. Мне все равно, увидит ли это кто-то другой.

— Значит, не только воскресенье.

— Думаю, не только воскресенье, но у меня больше нет свободного времени, — признаю.

— Какие книги ты читаешь? — он меняет тему, но выражение его лица говорит о том, что это не та тема, которую мы забудем.

Мои щеки вспыхивают:

— Я люблю романтику.

Эверетт широко улыбается:

— Да? Что за романтика, принцесса?

— Вся. Мне просто нравится романтика, где все сгорает дотла из-за нее. Когда ничто и никто не сравнится, — в моем голосе появляются задумчивые нотки. — Это тот тип любви, который не существует вне книг, никто не бывает настолько предан.

— Это твое экспертное мнение?

— Это факт, — пожимаю я плечами. — Я ни разу не видела любви, подобной той, что описана в книгах, которые я читала.

— Значит, раз ты ее не видела, значит, ее не существует?

Я открываю рот, чтобы защититься, но мне нечего сказать по этому поводу. То, что я ее не видела, не была свидетелем, не значит, что ее не существует.

— Я думаю, из-за того, что ты этого не испытала, — продолжает Эверетт, нежно поглаживая большим пальцем мою челюсть, — ты веришь, что это невозможно. Но я был свидетелем всепоглощающей, разбивающей сердце любви, о которой ты говоришь. Я видел, на что она способна и к чему может привести, и уверяю тебя, принцесса, она реальна.

— И ты этого хочешь? — спрашиваю я.

— Я работаю над этим, — улыбается он, наклоняясь ближе, сокращая расстояние между нами, пока его губы почти не касаются моих.

Я чувствую тепло его дыхания на своих губах и смотрю в ледяную синеву его глаз. Так близко я могу разглядеть темно-синие крапинки, веснушки, и более светлые участки, которые выглядят как молнии, просвечивающие сквозь синеву его радужки.

Я могла представить, что быть любимой таким мужчиной, как Эверетт, было бы очень сильно, и в моей груди расцветает страстное чувство. Это чувство заставляет меня осознать, насколько одинокой была моя жизнь, какой отгороженной я сама себя загнала в угол.

Тогда я ругаю себя, потому что этот человек зарабатывает на жизнь убийством.

И я всего лишь женщина, на которую он сейчас обратил внимание. Это никогда не продлится долго.

Мы двое, со всеми этими различиями… Мы были просто невозможны.

— Тебе не обязательно там спать, — я стою у входа в коридор, который ведет к единственной спальне в этом домике, покусывая нижнюю губу. Эверетт смотрит на меня с того места, где он растянулся поперек дивана, одеяло лежит у него на бедрах, обнаженная скульптурная грудь выставлена напоказ, темные чернила, нанесенные на его кожу, притягивают мой взгляд, когда свет камина целует его кожу. Одну руку он закинул за голову, растягивая свои мощные мышцы.

Он прекрасный мужчина, каждый его твердый, восхитительный дюйм.

У меня никогда не было ни единого гребаного шанса.

— Ты хочешь, чтобы я спал с тобой, принцесса? — он ухмыляется, замечая, что я пялюсь на него, как на чертов кусок мяса.

С его стороны было нечестно так выглядеть. Как я уже сказала, он был единорогом. С таким же успехом он мог сойти со страницы романтической книги, потому что он соответствовал мечтаниям о каждом книжном бойфренде.

— Нет, — мгновенно защищаюсь я, скрещивая руки на груди, — я просто не вижу особого смысла в том, чтобы ты спал здесь. Здесь не может быть удобно.

— Ты попытаешься убить меня во сне? — дразнит он, садясь.

Его спина такая же красивая, как и грудь, широкие плечи, мышцы, которые перекатываются при движении, но покрыты шрамами. На его плече была новая рана, свежая и розовая, все еще выступающая, и странно напоминала пулевое ранение.

Я отвожу глаза и направляюсь в спальню.

— Я не даю никаких обещаний.

Его смешок следует за мной через дверь, заставляя мои чертовы колени ослабеть и покрывая кожу гусиной кожей.

— Глупая, глупая девчонка, — бормочу я себе под нос, откидывая простыни, чтобы забраться в кровать.

Лампа на прикроватной тумбочке наполняет комнату теплым светом, и я нарочно оставила шторы раздвинутыми, чтобы видеть все еще падающий снег за окном.

За окнами было так много снега, что он почти касался стекол. Эверетт разгребал его каждый день, по нескольку раз в день, просто чтобы было чисто, но это было просто смешно. Как в одном месте могло выпасть столько снега?

Но нельзя было отрицать умиротворения, которое приходило с падающими с неба мелкими белыми хлопьями, я всегда вспоминала о нем в городе, когда у меня действительно было время наслаждаться им, а не бороться с ним.

Лежа на все еще откинутых простынях, мгновение спустя Эверетт входит в спальню в спортивных штанах, низко сидящих на бедрах. Дорожка волос тянется от его бедер к низу брюк, обрамленная восхитительным V-образным вырезом, который подчеркивает его бедра и заставит любую женщину потерять несколько мозговых клеток. Что такого есть в поясе Адониса, что сводит нас с ума?

— То, как ты смотришь на меня, маленькая буря, вызывает у меня желание сделать с тобой по-настоящему плохие вещи, — хрипит Эверетт, делая легкие, контролируемые шаги ко мне и к кровати.

Я вцепляюсь пальцами в простыни, задерживая дыхание, пока он ставит одно колено на край матраса, затем другое, пока не опускается на колени у моих ног и смотрит на меня так, словно хочет съесть.

Голода, который горит в его взгляде, достаточно, чтобы воспламенить все мое тело, и тепло разливается по мне, хотя этот мужчина даже не прикоснулся ко мне.

Не было места ни для каких других мыслей, ни для тревог, ни для горя, ни для гнева, только он и я и адское пламя неоспоримой химии, которая вспыхивает между нами.

Он кладет руку на одну из моих лодыжек, обводя ее пальцами, прежде чем проделать то же самое с другой, усиливая хватку, а затем тянет меня вниз по кровати, легко подтягивая к себе. Я вскрикиваю, прежде чем его тело накрывает мое, и его губы касаются моих губ. Я чувствовала себя беспомощной, и все же большая часть меня не хотела, чтобы меня спасали от него.

Он вдыхает меня так, словно я — тот самый воздух, который наполняет его легкие. Ни один мужчина никогда не поглощал меня так, как Эверетт, и прошло всего несколько дней.

Огонь, конечно, утихнет, он не мог оставаться таким... интенсивным.

Его язык переплетается с моим, руки поднимаются, чтобы обхватить мою голову, чтобы он мог наклонять ее так, как ему хочется. Он доминирует надо мной, контролирует каждый аспект этого, и я не могу не подчиниться этому, позволить ему это. Я не хочу контроля здесь, не тогда, когда я должна контролировать все остальные аспекты своей жизни. Прямо здесь, прямо сейчас, с ним, я хочу, чтобы у него это было. Я не хочу делать выбор, принимать решения, я просто хочу чувствовать это.

— То, как ты таешь для меня, — рычит он мне в рот, его пальцы запускаются в мои волосы прямо перед тем, как он захватывает пряди и слегка тянет, запрокидывая мою голову назад, приподнимая подбородок, пока он смотрит на меня сверху вниз. — Мне нравится, как ты доверяешь мне свое тело. Ты же знаешь, я могу доставить тебе удовольствие.

— Да, — шепчу я, не в силах этого отрицать.

С той первой ночи и по сей день, несмотря на все, что было между ними, я всегда знала, что он будет относиться к моему телу, как к храму.

— Мы неизбежны, принцесса, — он захватывает мою нижнюю губу зубами, добавляя боли прямо перед тем, как вкатывает свой твердый член мне между ног. — Так же, как опустошение, которое приходит после урагана, нас ничто не остановит.

— Это только сейчас, — мое предложение заканчивается стоном, когда он вжимается в меня.

Он смеется:

— Нет, нет, принцесса, — убирает руки от моих волос и спускается вниз по телу, где он задирает майку и обхватывает нижнюю часть моей груди. — Ты моя. Я не делюсь. Я не сдаюсь. Когда ты моя, ты моя. Я забираю тебя.

Он спускается вниз по моему телу, покрывая поцелуями мой живот, заставляя мои мышцы дергаться от прикосновения его губ к моей коже.

— Я буду оберегать тебя и сделаю счастливой. Буду поклоняться тебе. Заботиться о тебе. Уничтожать любого, кто посмеет причинить тебе боль.

Его заявление пугает меня, и я сажусь, готовая заставить его остановиться. Нет, это было слишком. Он — это слишком. Но затем его зубы захватывают сосок, и он прикусывает его, жжения достаточно, чтобы заставить меня вскрикнуть, но затем его язык успокаивает боль, а рука мягко прижимает меня обратно.

— Нет смысла бороться со мной, Аррен, ты была создана для меня. Я не осознавал, что ждал тебя, пока не встретил, и теперь ты здесь, со мной, подо мной, на моем языке, под моими руками, зарывшись так глубоко в мою кожу, что тебя уже не вытащишь.

— Эверетт, остановись, — моя рука скользит в его волосы, сжимая густые темные пряди, чтобы удержать его рот на моей груди.

Я чувствую, как он улыбается мне, а затем переводит свое внимание на другую грудь, и от этого ощущения по моему позвоночнику пробегают мурашки, пока мои бедра не начинают болеть от потребности в нем.

— Прекратить что, принцесса? — он поднимает глаза на меня, глядя из-под ресниц. — Ты хочешь, чтобы я перестал боготворить тебя?

Рука скользит под пояс моих штанов и находит мой мокрый центр, его пальцы скользят по мне так легко, что мне должно быть стыдно за то, насколько я мокрая для этого мужчины.

— Нет, не останавливайся, — умоляю я, — просто заткнись.

— Такая властная, — дразнит он, — но здесь, в спальне, ты не контролируешь ситуацию.

— Это слишком для тебя — продолжать говорить такие вещи, — стону я, когда палец проникает внутрь, мой позвоночник выгибается дугой, отрываясь от матраса.

— Правда пугает тебя, — он целует меня, — но с тобой я не могу лгать.

— Ты меня не знаешь, Эверетт, — мои глаза встречаются с его. — Это говорит похоть.

— Я знаю достаточно, — добавляет он второй палец, — достаточно, чтобы понимать, что нет никого, кто подходил бы тебе лучше, чем я.

— О боже, — вскрикиваю я, когда он прижимает большой палец к моему клитору и двигает пальцами намеренно медленно.

— Ты не любишь меня прямо сейчас, маленькая буря, но будешь, — он обещает.

— Эверетт, — умоляю я.

— Кончай для меня, — шепчет он, целуя меня в подбородок, двигая рукой, пока у меня перед глазами не вспыхивают звезды, и я сжимаю пальцы, погруженные внутрь меня. — Вот так, — хрипит он, — так чертовски красиво, когда ты разваливаешься на части.

Он ласкает меня, пока оргазм не ослабевает, и я не оказываюсь в беспорядке на кровати, конечности отяжелели, грудь вздымается, тело все еще дрожит, когда я опускаюсь.

Он убирает руку, его тело все еще опирается на мое, а затем поднимает эту руку и засасывает пальцы, которые были внутри меня, в рот, постанывая, как будто мой вкус — лучшее, чего когда-либо касался его язык.

А потом он скатывается с меня и накрывает нас простынями, не потрудившись выключить свет, хотя я предполагала, что он это сделает, и мне пришлось бы объяснить почему не стоит.

Но он не спрашивает, вместо этого предпочитая притянуть меня ближе к себе, держа в своих объятиях.

— Разве ты не... — я замолкаю, надеясь, что он понимает, что я пытаюсь сказать.

Но он не отвечает, поэтому я опускаю руку между нами, готовая вернуть то, что он дал мне, но он хватает меня за запястье.

— Ложись спать, принцесса, — бормочет он.

— Но... — я чувствовала, какой он твердый, должно быть, у него все болит.

— Я просто хочу обнять тебя. — говорит он мне. — Просто позволь мне обнять тебя.

На следующее утро я просыпаюсь весь в поту. Густые черные волосы Аррен падают мне на лицо, одна нога и рука прижаты к моему телу, а ее голова покоится у меня на плече. Мои пальцы сжимаются на ее талии, когда я прижимаю ее к себе, и какая-то часть меня расслабляется от того, как идеально ее тело ощущается рядом с моим. Она дышит глубоко и ровно, все еще крепко спя.

Но сегодня утром у меня была кое-какая работа, и мне нужно было встать, чтобы закончить ее до того, как она проснется.

Осторожно высвобождаясь из ее объятий, я укладываю ее обратно и принимаю душ, прежде чем одеться и выйти на улицу. Снегопад наконец прекратился, небо этим утром было ясным и голубым, хотя солнцу еще предстояло потрудиться, чтобы избавиться от всего этого снега на земле. Я разгребаю хижину, убирая все, прежде чем вернуться и сварить кофе, усаживаясь за стол, чтобы подключиться к компьютеру.

Сообщение появляется сразу после загрузки.

«Все готово для тебя. Камеры установлены в трех местах, вот ссылка для доступа к ним. Мы будем на месте по запросу.»

Идеально.

Мне пришлось воспользоваться некоторыми услугами, чтобы сделать это, и, поскольку я не мог быть на материке, это было лучшее, что я смог придумать.

Это было бы не совсем то, что ей нужно, но это лучшее, что я могу дать ей прямо сейчас.

У меня оставалась пара часов до начала, поэтому я провожу свою ежедневную проверку и ищу цели, снова оказываясь в тупике и проверяя задание на Аррен. На эту работу был назначен новый человек, поскольку предыдущий не смог ее найти.

У меня были люди, которые искали цели, но никто не смог получить никакой информации, и был предел тому, что я мог сделать из этой хижины без всего моего оборудования. Они были громкими именами в обществе, как же они могли просто исчезнуть?

Во что именно они были вовлечены и как, черт возьми, я это пропустил?

Я звоню Торину, который подтверждает, что прогноз ясный на ближайшие несколько дней, что дает хижине и крошечному городку у подножия утеса отсрочку от ледяного шторма. Он сказал, что отправится на материк за припасами.

Я не мог рисковать, отправляя его в дом Аррен, чтобы забрать ее вещи, так как кто угодно мог наблюдать и ждать, и все, что для этого потребовалось бы, — это чтобы кто-то последовал за Торином обратно. Он мог постоять за себя, но это был не тот риск, на который я был готов пойти. Это поставило бы под угрозу безопасность, которую обеспечивали этот город и этот дом. Но он мог пойти за покупками для нее.

— Я не куплю одежду для твоей девушки, Ретт, — ворчит он в трубку.

— Всего несколько вещей, — говорю я, — ничего особенного. Возьми Майю, я уверен, она не будет возражать.

— И как я должен объяснить Майе, почему я покупаю женскую одежду?

— Дерьмо. — ворчу я.

— Да, дерьмо.

— Торин, всего лишь несколько вещей, девушка уже несколько дней живет в моих спортивных штанах и майках.

— Я действительно ненавижу тебя. — рычит Торин.

— Я тоже люблю тебя, брат, — смеюсь я. — Я попробую съездить в город и забрать их.

— Не сломай себе шею на этом утесе, Эверетт. Никто тебя не найдет.

— Очаровательно, — я качаю головой: — До скорого.

Торин вешает трубку без прощания, ворчливый ублюдок, и я кладу телефон на стол как раз в тот момент, когда Аррен появляется из спальни.

Она все еще сонная, ее волосы растрепаны, а рот приоткрыт от зевоты.

— С кем ты разговаривал? — сонно спрашивает она, плетясь к стулу передо мной.

Я встаю, чтобы приготовить ей кофе:

— С моим братом.

— Он знает?

— Что?

— Все?

— Да, — говорю я ей, — нас всех воспитывали одинаково. Он знает, что ты здесь и почему. Ему можно доверять.

— Это тот самый, о котором ты мне рассказывал? — она с любопытством спрашивает: — Тот, который женился на девушке с ребенком?

— Ее зовут Майя, Харпер — ее дочь, да. Они тебе понравятся.

Она не выглядит убежденной:

— Я нравлюсь не многим людям, Эверетт.

Я делаю паузу:

— Почему?

— Я не удобная, — пожимает она плечами, принимая кофе с легкой улыбкой, — всегда была. Конечно, я нравлюсь моей семье, и Сьюзи, она была моей ассистенткой. Но у меня нет друзей, только знакомые. Большинство людей терпели меня только потому, что им было что получить.

Я в замешательстве, а потом прихожу в ярость:

— Никто и никогда больше не будет использовать тебя, принцесса. Я этого не допущу.

Но она только вздыхает:

— Все в порядке, правда. Я привыкла к одиночеству, — она смотрит в окно: — Эй, снегопад прекратился.

Аррен не произнесла ни единого слова после окончания службы. Она сидела, завернувшись в одеяла, перед огнем. Но она больше не плакала. Ее глаза были обведены красными кругами, кожа бледная и почти болезненная, и я, черт возьми, не знал, что сделать, чтобы помочь ей.

Я ставлю новую кружку рядом с ней и забираю предыдущую, все еще полную, но давно остывшую. Ее отсутствующий взгляд скользит по кружке, прежде чем она снова возвращается к огню.

Я должен был поверить, что позволить ей увидеть, как ее отец уходит на упокой, было лучшим выходом, но теперь я задаюсь вопросом, сколько вреда я причинил.

Или просто так работает горе? Я не знал, я имел дело только с тремя смертями в своей жизни. Мой отец воспитывал в нас такого рода эмоции, или, по крайней мере, пытался это сделать. На моего брата Торина это не так сильно подействовало; Колтен все равно был просто бездонной пропастью, а я был где-то посередине.

Я не знал, что делать.

— Тебе нужно что-нибудь выпить, принцесса.

— Я в порядке, — бормочет она, глядя в огонь.

Отблески огня танцуют на ее лице, подчеркивая глубокие тени под глазами, засохшие дорожки от слез на щеках. Ее глаза были пустыми, в этом взгляде не было ничего теплого или живого.

— Принцесса, — умоляю я, опускаясь на колени рядом с ней.

Она медленно поворачивает ко мне лицо и позволяет своему взгляду скользнуть по моему телу. Не иначе как со скукой, прежде чем наклониться и поцеловать меня. Это шокирует меня настолько, что на минуту я просто позволяю ей это сделать, прежде чем мой разум снова включается в игру.

Я отстраняюсь от нее, но она следует за мной:

— Остановись, — я приказываю.

— Просто поцелуй меня, — шепчет она, забираясь ко мне на колени и оседлав мои бедра.

— Нет, прекрати, Аррен.

И теперь я понял. Ей не нравились эти чувства; сила горя разъедала ее, и она была готова использовать меня здесь и сейчас, чтобы избавиться от этих чувств. Хотя у меня нет проблем с тем, чтобы позволить ей использовать меня так, как ей заблагорассудится, я не собирался позволять ей хоронить эти чувства, как учили это делать меня.

Я не верю, что то, как я справляюсь с эмоциями, полезно для здоровья, и будь я проклят, если позволю этой женщине утонуть во тьме. Это меняет людей. И Аррен была совершенна такой, какой она была.

— Однажды я позволил тебе отбросить свои чувства, маленькая буря, но не в этот раз. Тебе нужно их прожить.

— Нет, мне больно, — хнычет она, пытаясь поцеловать меня снова.

Я хватаю ее за подбородок, останавливая, и вижу, как новые слезы наполняют ее глаза, делая их почти неонового цвета на фоне темных ресниц и волос.

— Я знаю, это больно, принцесса, но боль показывает тебе, как много жизнь значит. Ты потеряла своего отца, и я не видел, чтобы ты горевала по нему. Тебе нужно оплакать его, детка, иначе ты причинишь себе столько вреда.

— Он бы не хотел, чтобы я плакала.

— Чушь собачья. — рычу я.

— Я в порядке. Я в порядке, — она пытается сказать мне, хотя ее голос дрожит, а слезы катятся по щекам, собираясь в уголках рта.

— Не лги мне, принцесса, — я вытираю ее лицо, ловя пальцами ее печаль. — Поплачь, детка. Я рядом.

Она яростно трясет головой:

— Нет.

— Все хорошо, — успокаиваю я, — с тобой все в порядке.

Из ее груди вырывается неистовое рыдание, и вместе с ним силы борьбы покидают ее. Она падает мне на грудь, ее пальцы вцепляются в мою рубашку, чтобы прижать меня к себе. Я провожу рукой по ее спине, чувствуя, как ее тело дрожит рядом со мной, а ее слезы просачиваются сквозь материал моей рубашки.

— Я потеряла их обоих, — плачет она, — они оба умерли одинаково.

Мои брови хмурятся:

— Кого?

— Моих родителей, — шепчет она.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Мою маму убили, — шмыгает носом она, икая, — ее убили во время взлома в дом. Я нашла ее.

— Черт.

— Это было так жестоко, — шепчет она, — было так много крови.

Я открываю рот, готовый сказать ей, что ей не нужно было рассказывать мне, что ей не нужно было заново переживать это, но она заговаривает раньше, чем я успеваю:

— Было темно, и мы ушли, но моя мама осталась дома, поэтому, когда мы вернулись, я не хотела включать свет и беспокоить ее.

— Принцесса...

— Я поскользнулась на ее крови, — говорит она голосом, полным такой боли, что я удивляюсь, как она не разбилась вдребезги до этого, — приземлилась прямо рядом с ней. Когда мы добрались домой, было уже слишком поздно, она истекла кровью. И я была вся в ее крови. Когда темно, все, что я могу видеть, все, что я могу чувствовать — это ее кровь на моей коже, ее прикосновение к моим ладоням.

Это объясняло использование ночника, думаю я про себя.

— А теперь мой отец, я видела, как в него стреляли, пуля просто прошла сквозь него, как будто он был сделан из ничего. И его кровь попала мне в рот.

С этими словами из ее груди вырываются громкие, сотрясающие душу рыдания:

— И теперь он действительно ушел. Он никогда не вернется. И я не попрощалась.

— Все в порядке, — успокаиваю я, удерживая ее, несмотря на боль, так крепко обнимая ее руками, как будто пытаюсь собрать все ее части воедино.

Так много боли заперто внутри нее, а она никогда не позволяла себе чувствовать её.

— Я не могла остановиться после смерти моей мамы, я должна была продолжать жить, чтобы моя сестра могла продолжать, чтобы мой отец мог продолжать. Если я бы остановилась и они увидели, они тоже сломались бы. Я должна была быть сильной. Чтобы делать то, что мне нужно. Ради семьи. Но я так устала, Эверетт. Я так устала держать все под контролем. Быть оболочкой человека для всех снаружи. Я так боюсь стать никем, что никому ничего не даю, чтобы они не могли использовать меня или причинить мне боль. Я больше не хочу быть хорошей или контролировать ситуацию. Я хочу жить. И дышать. Черт, я просто хочу дышать. И получать удовольствие. И я не могу. Я не могу.

— Я рядом, Аррен, — обещаю я ей, — дыши для меня, принцесса.

Она плачет сильнее, прижимаясь ко мне:

— Я не хочу, чтобы меня знали как ледяную стерву, которая владеет кучей отелей и умирает в одиночестве, Эверетт, но сейчас я даже этого не могу изменить. Потому что, если я вернусь туда, я умру. И кто придет на мои похороны?

Ее конечности сильно дрожат, и она отстраняется от меня, оставаясь у меня на коленях, хватая меня за плечи и пристально глядя мне в лицо.

— Единственные люди, которым будет небезразлично, если со мной что-то случится, — это Сьюзи и Оливия. Остальные либо будут праздновать мою смерть, либо плюнут на мою могилу, потому что я чем-то обидела их. Мои прошлые парни будут приходить и смеяться, потому что они всегда знали, что я умру в одиночестве, потому что я не была доступной и не раздвигала для них ноги или не висела у них на руке, как будто они были моими луной и звездами. Ко мне придут люди, с которыми я работала, и скажут, что ей действительно следовало больше улыбаться, немного пожить. Обо мне нечего вспомнить, кроме постановочных фотографий и отеля, который мне даже не нужен!

— Дыши, — приказываю я, — черт возьми, женщина, дыши!

Она резко втягивает воздух, слегка кашляя, потому что она только что довела себя до такого состояния, что на самом деле, черт возьми, не дышала.

— Господи Иисусе, маленькая буря, ты держишь все это внутри себя, — я глажу ее по спутанным волосам, — в то время как мир должен видеть твою страсть.

— Ты называешь меня маленькой бурей, — шепчет она, — но я всего лишь капелька дождя.

— О, это неправда, — я вытираю слезы с ее лица, хотя они продолжают течь. — У тебя есть сила опустошать, Аррен, всеми возможными отличными способами. Мужчины у тебя были всего лишь мальчишками, которые не могли с этим справиться. Люди, которые использовали тебя, просто точки на твоем радаре, потому что ты намного лучше, чем они когда-либо были. И это не для тебя, Аррен, — клянусь я, — я не остановлюсь ни перед чем, чтобы обеспечить тебе ту гребаную жизнь, которую ты заслуживаешь.

Она падает мне на грудь, шмыгая носом:

— Ненавижу плакать.

— У тебя есть сердце, Аррен, ты просто должна выпустить его из клетки.

Ее рука скользит вверх по моему животу и останавливается на моей:

— Ты тоже, Эверетт. Больше, чем ты позволяешь людям думать.

— Это правда, принцесса?

— Ты ведешь себя как плейбой, — она отталкивает меня и встает. — Но в глубине души ты хочешь того же, чего хотят все.

— Чего?

— Долго и счастливо.

Я не мог держать эту женщину взаперти.

Ей нужно было познать жизнь, и я должен был дать ей это.

Она лежит в моих объятиях; с того момента, когда мы сидели у камина, прошло несколько часов, и все, о чем я могу думать, — это о том, что ей еще предстоит испытать настоящую радость в жизни. Для нее все устроено, спланировано, продумано заранее, а не спонтанно и весело.

Конечно, я жил не так, как она, ежедневно совершал сомнительные с моральной точки зрения поступки, но мне нравится моя жизнь.

И я полон решимости сделать Аррен похожей на нее.

Прямо сейчас я мало что мог для нее сделать, но этот крошечный городок, расположенный посреди океана, был отличным началом.

На следующее утро в окно светило солнце, и снегопад прекратился еще на одну ночь. Хотя земля все еще была покрыта белым покровом, который доходил мне до колен, я был уверен, что мы сможем спуститься по склону утеса.

Аррен лежит ко мне спиной, темные блестящие волосы разметались у нее за спиной. Я поднимаю руку и перебираю прядь между пальцами, ощущая шелковистую длину под грубыми подушечками пальцев. Столько совершенства собрано в моем кулаке.

Я перекатываюсь к ней, прижимаюсь своим телом к ее спине, зарываюсь лицом в ее волосы. Она вздыхает, снова прижимаясь задницей к моим бедрам.

— Просыпайся, принцесса, — шепчу я.

Она стонет и зарывается лицом в подушку, прижимаясь ко мне.

— Ха-ха, — хихикаю я, целуя ее в шею, — пора просыпаться.

— Нет, — она хмыкает.

Я провожу рукой по ее талии, опускаясь к поясу ее — моих — спортивных штанов.

— Просыпайся.

Она выгибает спину, когда я просовываю руку под повязку, обнаруживая ее обнаженной, теплой и манящей. Я провожу пальцем по ее складочкам, вызывая у нее глубокий сонный стон.

— Моя принцесса не хочет просыпаться, но она хочет чувствовать себя хорошо?

— Мм, — напевает она.

Я добавляю второй палец и начинаю чувственно поглаживать ее клитор, дразня тугой маленький бутончик маленькими круговыми движениями, пока не начинает стекать по моей руке.

— Черт, ты у меня такая чертовски мокрая, маленькая буря, — хвалю я.

— Боже, да, — хнычет она, снова прижимаясь ко мне своей задницей.

— Опусти их, — мягко приказываю я.

Она извивается, пока ее треники не оказываются у колен, и я стягиваю боксеры вниз, обнажая свой твердый член. Схватив ее сзади за шею, я толкаю ее еще дальше вперед, давая мне больший доступ к ней, прежде чем хватаюсь за одно бедро и приподнимаю его настолько, насколько позволяют спортивные штаны.

— Я мог бы потеряться в твоем теле, принцесса, — говорю я ей, поднося свой член к ее входу. — Твоя киска похожа на гребаный рай.

Она пододвигается, желая меня так же сильно, как я хочу ее, и я не заставляю ее ждать. Я толкаюсь вперед, погружаясь в нее с глубоким удовлетворенным стоном, ее тепло окутывает меня. Она вскрикивает от моего вторжения, вытягиваясь, чтобы соответствовать мне, но я не останавливаюсь. Я поднимаю одну ногу и жестко трахаю ее, сотрясая наши тела с каждым сильным, глубоким толчком.

— Да, Эверетт, не останавливайся, — хнычет она, царапая ногтями простыни.

Я не планировал этого сегодня утром, но будь я проклят, если пожалуюсь.

Быстрым движением я переворачиваю ее на живот, оседлав ее бедра и приподнимая их вверх. Я продолжаю входить в нее и выходить из нее. В ней так хорошо, так чертовски идеально.

Я трахаю ее сзади, удерживая ее прижатой к себе, пока нахожу удовольствие в ее теле, слушая ее стоны и чувствуя, как она извивается. Я просовываю руку под нее, скольжу пальцами по ее киске, обнаруживая, что она промокла для меня. Она ахает, когда я обвожу пальцами ее клитор и начинаю играть с ним, воздействуя на ее тело так, словно это инструмент, которым я овладел.

— Эверетт! — она плачет. — Ретт!

— Скажи еще раз.

— Ретт!

— Черт! — я рычу, удовольствие пробегает по моему позвоночнику. — Кончай для меня, принцесса. Дай это мне.

— Да, — стонет она.

Я ласкаю ее сильнее, толкаюсь в нее до тех пор, пока не чувствую, как она начинает дрожать вокруг меня, и этого простого ощущения достаточно, чтобы довести меня до оргазма. Она кончает на мой член, и я изливаюсь в нее, наполняя ее под звуки ее криков.

Ложась ей на спину, я вдыхаю ее аромат и целую соль с ее кожи.

— Пора вставать, маленькая буря. Я хочу, чтобы мы кое-что сделали сегодня.

— Ты думаешь, после этого я смогу ходить? — она смеется, звук такой чертовски красивый, что с таким же успехом у меня могло остановиться сердце.

Я провожу рукой по ее обнаженной коже, впитывая ее великолепие:

— Одевайся, детка, тебе пора начинать жить.

Город был сказочным. Это был единственный способ описать это место с заливом и водой, набегающей на берег, впечатляющими краями скал и раскинувшимися лесами. Он был затерян во времени, в зданиях было что-то деревенское, старинное, с досками, которые свисали с подъездных путей и со скрипом раскачивались, когда ветер свистел над городом. Дороги и тротуары неровные, за ними не так сильно ухаживают, но это не умаляет очарования этого места.

Мы направляемся к большому дому, стоящему у самой кромки воды, окна верхних этажей в основном выходят на залив. Перед домом припаркован красный грузовик, сбоку от крыльца сложены бревна, а маленькая темноволосая девочка играет перед домом с... цыпленком.

— Это что, цыпленок? — я шиплю шепотом Ретту, который ухмыляется мне и сжимает мою руку.

Тепло его ладони мгновенно успокаивает, и на минуту я теряюсь в этом ощущении. Часть меня хочет вырваться от него, но большая часть наслаждается волнением эмоций, которое вызывает простое прикосновение. Я не отстраняюсь, и его пальцы только крепче сжимают меня.

— Харпер, — зовет Ретт секунду спустя, его лицо смягчается, улыбка становится ярче.

Маленькая девочка вскидывает голову, и ее глаза так расширяются, что я удивляюсь, как они не вылезают у нее из орбит. А потом она сияет, как в первый день лета.

— Дядя Ретт! — она визжит, бросает цыпленка и тянется к мужчине рядом со мной.

Я вытягиваю руку, готовая дать им двоим немного пространства, но он не отпускает меня. Вместо этого он ловит маленькую девочку одной рукой и умудряется поднять ее, сжимая в крепких объятиях, при этом ее ноги болтаются, а руки обвиваются вокруг шеи Ретта.

— Привет, мини-подружка, — говорит Ретт девушке с белозубой улыбкой.

Боже, он действительно был сногсшибательным. Я была зациклена на их взаимодействии, на том, как изменилась вся сущность Ретта, и все его внимание сосредоточено на маленькой девочке, за исключением единственной точки соприкосновения между нами через наши соединенные руки. Словно прочитав мои мысли, он еще раз сжимает мою руку, словно напоминая, что не забыл, что я здесь.

— Как ты поживаешь?

— Я прекрасно! — радостно говорит она. Внезапное движение у моих ног заставляет меня отскочить назад, пернатое существо кудахчет у моих ног. — Пиклз передает привет! — объявляет Харпер.

Ретт ставит Харпер на ноги в сапогах, и девушка наклоняется, чтобы подхватить птицу, баюкая ее на руках, и цыпленок буквально расслабляется, как будто для них это самое обычное дело.

— Ты красивая, — выдыхает Харпер, обращая на меня свои широко раскрытые глаза. — Дядя Ретт, кто это?

— Харпер, познакомься с Аррен, — очаровательно говорит Ретт. — Я знаю, что она очень хорошенькая, не так ли?

— Самая красивая, — Харпер покачивает цыпленком. — Она твоя девушка?

Я чувствую, как мои щеки горят от их внимания, а в животе неприятно сжимается узел. Эверетт наклоняется и шепчет что-то, чего я не слышу, но маленькая девочка хихикает с тем детским восторгом, который я не уверена, что когда-либо испытывала в детстве.

Затем она поворачивается ко мне с таким невинным, открытым выражением лица, что мое сердце замирает у меня в груди. Она не смотрела на меня так, как смотрел остальной мир, не видела меня такой, какой видели все остальные, это было невинно, чисто и непредвзято. Я всегда говорила, что ненавижу детей, мне не нравится находиться рядом с ними, но мне интересно, говорило ли это обо мне больше, чем о них. Потому что они не сделали ничего плохого, в то время как я делала все неправильно.

Харпер чиста там, где я испорчена.

— Я хочу познакомить тебя с моей мамой! — она берет меня за свободную руку. — Я думаю, она тебе действительно понравится.

— Ты думаешь? — я слегка наклоняюсь, чтобы поговорить с Харпер, улыбаясь ее очевидной радости.

Цыпленок кудахчет, и я отступаю, чувствуя легкое беспокойство по отношению к птице. Но Харпер это нисколько не смущает, она похлопывает его по голове и, развернувшись на пятках, вприпрыжку направляется к дому. Наши ноги хрустят по снегу, и Ретт помогает мне подняться по ступенькам крыльца, чтобы я не поскользнулась на кусочках льда. Он не стучит, просто открывает дверь, наблюдая, как Харпер бежит вперед, и ведет меня внутрь.

Дом мгновенно согревает меня. Он простоват, но современен, с четкими акцентами, смешанными с более грубыми деталями. Это дом, пахнущий кофе и сосной, чем-то женственным и мужественным. Игрушки были разбросаны по полу в гостиной, по телевизору над камином без просмотра крутили мультфильмы, а под ним ровно горел огонь. На диванах были разбросаны покрывала, на полу — подушки, а из кухни доносился очень приятный женский смех, смешанный с глубоким грубым хихиканьем, которое почти напомнило мне Ретта.

Отпуская мою руку, Ретт кладет ее мне за спину, как будто знает, что я сбегу в любую минуту.

Все это казалось очень интимным, очень близким и личным, а я к этому не привыкла.

Мы останавливаемся в дверях кухни, где на плите готовится что-то вкусное, и я вижу их.

Два человека явно влюблены друг в друга. Она невысокая, с темными кудряшками и живыми зелеными глазами, с такой яркой улыбкой, что могла соперничать с солнцем, тогда как он был весь смуглый, с темными волосами и загорелой кожей, но его глаза соответствовали глазам Ретта. Темная борода обрамляет его рот, а кожу покрывают татуировки. Он прижимает женщину к себе, тихо играет музыка, когда они танцуют перед плитой, его большая рука обнимает ее за талию, когда он направляет ее движения, тела соединяются в любой точке, в которой они могут.

— Мама! — Харпер громко объявляет о своем и, в конечном счете, о нашем присутствии: — Смотрите, кто здесь!

— Ретт!? — она ахает, но мужчина, с которым она стоит, выглядит просто взбешенным.

Обручальные кольца на их пальцах показывают, что они женаты. Должно быть, это брат Ретта.

— Не останавливайтесь из-за нас, — растягивает слова Ретт. — Не каждый день я вижу, как мой старший брат делает что-то еще, кроме как хмурится.

Женщина, Майя, я помню, как Ретт называл ее по своему рассказу, улыбается и закатывает глаза:

— Что ты здесь делаешь?

— Просто заскочил повидаться с моим любимым человеком, — он треплет Харпер по волосам, — плюс я хотел вас кое с кем познакомить.

Брат Ретта смотрит на нас, прижимая к себе жену, словно защищая, в то время как Харпер нависает над нами с этим чертовым цыпленком на руках.

— Это Аррен Лаудер, — Ретт мягко подталкивает меня локтем: — Аррен, это Торин, мой брат, и Майя, его жена, моя невестка.

Я сглатываю:

— Приятно познакомиться.

Я все время знакомлюсь с новыми людьми, новыми лицами, именами, окружением, но здесь я чувствую себя не в своей тарелке.

— Моргни один раз в знак «да» и два раза в знак «нет», — улыбается Майя. — Ретт тебя похитил?

Ее слова — шутка, за ними нет никакого смысла, но оба брата стоят мертвенно неподвижно и так тихо, что я слышу, как между ними падает булавка.

Проходит несколько напряженных секунд, а затем Майя ахает:

— Он действительно тебя похитил!?

— Эй, сейчас я все объясню! — Ретт начинает, но Майя уже движется.

— Какого хрена, Эверетт Эйвери!?

Она оберегающе сжимает мою руку, незнакомая женщина, готовящаяся сразиться за меня.

— Я спасал ее! — он защищается.

— Маленькая лань, — вмешивается Торин, — Подожди минутку.

— Ты, — она хмуро смотрит на него, — ты знал и позволил ему это сделать!

— Эй, — пытается защититься он, но она подходит к нему, таща меня за собой, и тычет его в грудь. — Как тебе не стыдно, Торин Эйвери.

— Детка, выслушай его, — мягко говорит Торин, рука Майи сжимает мою.

Я не знала, что сказать или как себя вести. Я была в замешательстве. Мой взгляд скользит по каждому лицу в комнате, от невинных глаз Харпер, смотрящих в замешательстве, до мольбы Ретта, вины Торина и ярости Майи.

— Ты в порядке?! — Майя настойчиво спрашивает меня.

— Я в порядке, — заверяю я, сглатывая.

— Какого хрена ты творишь? — она рычит.

Я не знала, что мне делать! Женщина, которую я не знала, была полностью готова встать на мою защиту, и все же я обнаружила, что не хочу, чтобы она этого делала. Я понимала, почему Ретт сделал то, что он сделал и почему я, я не могла до конца это осознать, но я понимала.

— Все в порядке, — ловлю себя на том, что говорю: — Он сделал это для моего же блага.

Ретт делает защитный шаг ко мне:

— Все не так просто.

— Ты знал, — Майя обращает свой гнев на мужа, — ты знал об этом и не сказал мне!

— За мной охотятся люди, — говорю я Майе. — Эверетт сделал то, что должен был сделать, чтобы вытащить меня из этой ситуации. Он знал, что я не пойду добровольно, так как...

Я останавливаю себя, чтобы не рассказать им, что произошло прямо перед смертью моего отца. Я не забыла, что Ретт практически преследовал мою задницу, но им не нужны были все подробности:

— Он знал, что я не пойду добровольно. Теперь я понимаю.

— Должно было быть что-то еще, что ты мог бы сделать, — говорит она Ретту. — Ты похитил ее.

— Послушайте, давайте все успокоимся на минуту, — мягко приказывает Торин.

Он смотрит на свою жену так, словно она — весь его мир, и хотя Майя все еще явно злилась, она смягчается и принимает его протянутую руку, направляясь к нему. Ретт обнимает меня за талию.

— Я приготовлю кофе, — говорит нам Торин. — Потом мы можем сесть, и вы все объясните.

Он указывает на Ретта.

Мы соглашаемся, и пока они вдвоем остаются на кухне, Ретт ведет меня в гостиную, усаживая перед камином.

— Сними слои одежды, немного согрейся.

Я слегка улыбаюсь ему, делая вдох, чтобы попытаться немного ослабить напряжение в мышцах.

Оставшись одна, я делаю, как предложил Ретт, и снимаю все внешние слои, глядя в сторону кухни, где Майя и Торин варят кофе. Моя грудь сжимается, когда я смотрю на них.

Я не знала их, но любовь между ними была такой ясной и сильной, что напомнила мне наш с Реттом разговор об историях любви.

Я сказала, что такой любви как в романе не существует, и он ответил, что она существует, потому что он ее видел.

И теперь я тоже ее увидела.

В камине пылает огонь, согревая комнату, в то время как Торин и Майя сидят лицом к Ретту, который объясняет Майе ситуацию. Я чувствую на себе ее взгляд, от нее исходит сочувствие, даже несмотря на то, что она хранит молчание, пока рассказывается история.

Харпер играет с цыпленком за окном, маленькая девочка укутана в несколько слоев одежды, шляпа, почти слишком большая для ее головы, постоянно сползает ей на лоб, и время от времени она поднимает руку в перчатке, чтобы поправить ее, отчего она съезжает набок.

Но она улыбалась, смеялась, ее щеки порозовели от холода, яркие глаза сияли. Она была счастлива.

Когда я думала о маленьких городках, мне казалось, что это унылое место, куда можно прийти, когда ты готов умереть. Но это место было совсем не таким. Конечно, было тихо, вокруг было очень мало людей, но здесь было живо.

И я начала понимать, что место не обязательно должно быть переполнено людьми, ему не нужны большие торговые центры или оживленные автомагистрали, чтобы в нем стоило жить. Этот город, эти люди, это был мой дом.

Ретт пугает меня, когда кладет руку мне на плечо, отвлекая от зацикленного взгляда на окне.

— Я очень сочувствую твоей потере, — осторожно говорит Майя, ее глаза смягчаются.

Она действительно красива, у нее темные волосы и зеленые глаза. Шрам пересекает ее бровь, и я вспоминаю, как Ретт рассказывал мне кое-что о ее прошлом и Харпер, и я знаю, что ее история такая же трагичная, как и моя.

— Спасибо, — я сглатываю. — Это как раз то, что я сейчас чувствую.

— Твоя сестра, — присоединяется Торин, — теперь она возьмет на себя управление отелем?

Я киваю:

— Если только я не вернусь.

— Чего ты не можешь сделать из-за цели. В тот момент, когда ты ступаешь на материк, ты подписываешь свидетельство о смерти, — говорит Торин.

Слова не должны были быть резкими, но я все равно вздрагиваю.

— Да.

— Уэры, они заказали убийство? — Майя хмурится.

— Я бы предположил, что да. Аррен — единственный свидетель убийства ее отца.

— Так почему бы тебе не притвориться?

Мой позвоночник напрягается:

— Что?

— Инсценируй свою смерть, — продолжает Майя. — Ретт берет на себя контракт, ты инсценируешь свою смерть, и он отправляет им изображения. Они думают, что ты мертва, и снимают метку.

— Она никогда не сможет вернуться, — мягко говорит Торин своей жене, его рука тянется к ее животу, но затем он останавливает себя и опускает руку, поводя плечами, как будто собирается сделать что-то, чего не должен был.

Ретт, казалось, не заметил внезапной перемены, но я заметила.

— Не обязательно, — Майя незаметно проводит пальцами по руке Торина, — если Уэры решат, что она мертва и больше не представляет проблемы, они выйдут из укрытия. На данный момент они защищают себя, но когда угроза разоблачения исчезнет, у них больше не будет причин прятаться.

— Я что-то не улавливаю, — говорю я, сосредоточившись на паре впереди меня.

Торин и Ретт очень похожи, но там, где Торин был грубым, Ретт был нежным, но у них был один и тот же цвет глаз и волос. Торин немного выше, но по размеру они оба были широкоплечими и подтянутыми. Татуировки Торина покрывали его руки, темные завитки чернил были мастерски выгравированы на его коже, и мне пришлось задуматься, обращался ли Ретт к тому же мастеру, потому что те, что были скрыты под его одеждой, выглядели столь же искусно выполненными.

— Ну, если они подумают, что ты мертва, — Ретт ужасно спокоен рядом со мной, но он напряжен, мышцы одеревенели, и я прищуриваюсь, чтобы увидеть, как дергается мышца на его челюсти.

Ему не нравилось говорить обо мне мертвой, независимо от того, насколько фальшиво это было, но Майя все равно продолжает:

— Ретт сможет убрать их, когда они снова проявят себя. И тогда тебе больше ничто не будет угрожать.

— Это кажется слишком простым, — выдыхаю я. — Что произойдет, когда мир тоже поверит, что я мертва?

— Они не узнают. — тихо говорит Ретт.

— Весь мир знает, что я пропала, — говорю я недоверчиво. — Они наверняка узнают, если я умру.

— Нет, — вздыхает он, — нет, если я сделаю твою смерть чистой и безмолвной. Мир никогда не узнает.

— Значит, я могу вернуться?

— Да, принцесса, ты могла бы вернуться, если бы захотела. Когда это будет безопасно, ничто не помешает тебе вернуться к своей жизни, если ты этого захочешь.

Надежда расцветает в моей груди при мысли, при этом внезапном всепоглощающем волнении от того, что я могу вернуться к своей обычной жизни. Я могла бы заниматься съемками и вести свой бизнес. Я могла бы обедать со Сьюзи и проводить воскресенья на диване, я могла бы держать сестру за руку, и мы могли бы вместе попрощаться с моим отцом. Я бы не пряталась. Мне бы ничего не угрожало.

Я бы не была с Реттом.

Этот шарик надежды лопается так внезапно, что я физически задыхаюсь.

Меня бы здесь не было. На этом крошечном острове с его заснеженными вершинами и спокойной бухтой. Я бы не сидела перед камином. Или не пила кофе, любуясь снегом.

Я была бы просто Аррен Лаудер, наследницей и моделью.

Но я снова была бы с Оливией, ей больше не было бы грустно и больно, потому что она думает, что со мной случилось что-то плохое. Отель продолжал бы работать. Имя моего отца сохранится, и все, что он построил, сохранится.

— Мне нужна минутка, — выдыхаю я, список «за» и «против» становится таким длинным и тяжелым, что я даже не могу понять, чего хочу.

С моей стороны было глупо позволять себе верить, что это именно то, чего я хотела. Я почти не проводила здесь времени, знала Ретта совсем недолго и не могла заставить себя поверить, что эта жизнь подходит мне.

Моя прежняя жизнь подходила мне. Так и должно было быть, поскольку последние почти тридцать лет я потратила на ее построение. И если бы я вдруг изменила это сейчас, внезапно изменила все, чего, как мне казалось, я хотела, все было бы напрасно.

Это было бы провалом.

Ретт отпускает меня, но я чувствую, что все их взгляды устремлены на меня, когда направляюсь к двери и позволяю свежему зимнему ветерку прогнать внезапно охвативший меня жар.

Я глубоко вдыхаю соленый воздух, прислушиваюсь к шуму волн, разбивающихся о берег.

Сладкая музыка Харпер, похожая на смех, сливается с шумом океана и птичьими криками, и мне едва удается увернуться от цыпленка, когда он несется к моим ногам.

— Пиклз! — Харпер хихикает, гоняясь за птицей: — Иди сюда! Тебе нужно вернуться к ужину!

Птица не слушается и продолжает убегать. Но Харпер не выглядит обеспокоенной, вместо этого она гоняется за ней, как будто это игра, в которую они играют ежедневно. И никогда в своей жизни я бы не подумала, что отношения между девочкой и цыпленком могут быть такими чертовски полезными, или что из цыплят, очевидно, получаются отличные домашние животные.

Я сижу на ступеньке крыльца, наблюдая за ними. В конце концов ей удается поймать птицу, и она прижимает ее к груди, прежде чем замечает меня на крыльце.

— Привет! — она сияет.

— Привет, Харпер, — улыбаюсь я.

— У тебя грустный вид, тебе не нужны объятия?

У меня отвисает челюсть:

— Эм, нет, я в порядке.

— Даже от Пиклз?

Я съеживаюсь от вида пернатого существа в ее руках:

— Нет, правда. Я в порядке.

Она надувает губы, ее брови низко нависают над глазами. Она шмыгает носом, прежде чем делает уверенные шаги ко мне, на ее лице написана решимость.

— Вот.

Она не дает мне шанса остановить ее, птица оказывается у меня на коленях, и она хватает меня за запястья, заставляя держать птицу.

— Она любит обнимашки, — с нежностью заявляет Харпер, — просто погладь ее по голове.

— Я и не знала, что цыплятам нравится, когда их гладят, — говорю я, удивляясь мягкости птичьей головки под моими пальцами.

— Пиклз любит, — Харпер садится рядом со мной. — Рути сказала, что Пиклз как собака.

— Кто такая Рути? — спрашиваю я.

— О, она живет в лодже. Я люблю ее. Она печет самое вкусное печенье.

Харпер начинает говорить обо всем и ни о чем, о своей школе и городе, о закусочной, которой руководит женщина по имени Имоджен, и о сыне Рути, Шоне. Она вываливает на меня столько информации, что мне трудно ее запомнить.

— Мне нужно отнести Пиклза в подсобку, — говорит Харпер.

Я передаю ей цыпленка:

— Спасибо.

— Иногда тебе просто нужно с кем-нибудь поговорить, чтобы тебе больше не было грустно.

Я киваю:

— Ты права.

— Дядя Ретт тоже любит поговорить.

Головная боль стучит у меня в висках, отдаваясь в такт пульсу внутри черепа. В доме тихо, но я знаю, что Торин и Майя еще не спят и сидят внизу у камина. Мне просто нужно было немного обезболивающего.

Ретт спит рядом со мной как убитый, и мне приходится убрать его руку со своего живота, чтобы встать с кровати. Я крадучись выхожу из комнаты и осторожно открываю дверь.

Я слышу голоса Торина и Майи, они шепчутся, поэтому я не могу разобрать, о чем они говорят, но я направляюсь на звук, стараясь вести себя тихо, чтобы не разбудить Харпер или Ретта.

Но потом я добираюсь до гостиной и останавливаюсь.

Майя стоит перед камином, Торин перед ней, его большая рука лежит на ее нижней части живота. Ее рука покоится поверх его руки, подбородок опущен, на губах играет нежная улыбка.

— Наш кроха будет в безопасности, — бормочет Торин. — Я не хочу, чтобы ты слишком вмешивалась в то, что происходит с Эвереттом, малышка.

— У нас все будет хорошо, — мягко говорит она.

— Я знаю, что будет, — говорит он, — но после всего, что произошло, я просто волнуюсь.

— Это не наша битва, Торин, но я не собираюсь оставлять Ретта разбираться со всем в одиночку. Он был здесь, когда мы в нем нуждались. Мы нужны ему сейчас.

Между ними повисает тишина, но я не двигаюсь со своего места. Мне казалось неправильным подслушивать, но я хотела увидеть их такими, увидеть, как ярко горит между ними любовь. Было очевидно, что Майя беременна, вероятно, на ранней стадии, и то, как Торин заботится о ней, заставляет мое сердце немного сжаться.

— Мне нравится Аррен, — говорит ему Майя. — Думаю, она подойдет ему.

— Ретт с головой уходит в работу, — вздыхает Торин. — Я не хочу тешить себя надеждами, что это не будет одним из его увлечений, которое ему наскучит.

— Отдай ему должное, Торин, — слегка ворчит Майя. — Он заботится о ней.

Я закрываю глаза, чувствуя, как под веками щиплют слезы.

— Ты права. Он заботится, — соглашается Торин. — Я надеюсь, она чувствует то же самое.

Не желая больше ничего слышать, я намеренно прочищаю горло и вхожу в комнату, производя достаточно шума, чтобы уведомить их о своем присутствии. Они остаются близко друг к другу, но Торин убирает руки с ее живота, вместо этого засовывая их в карманы своих джинсов.

— Аррен, — Майя подходит ко мне, — ты в порядке?

— Головная боль, — я морщу нос. — Я надеялась, у вас есть обезболивающее.

— О, конечно, — она наклоняет голову, приглашая меня следовать за ней на кухню. — Давай я найду что-нибудь для тебя.

Я неловко стою и смотрю, как она достает коробку из шкафа, достает пузырек с таблетками и протягивает их мне. Следующей она достает из холодильника бутылку воды.

Я принимаю и быстро проглатываю две таблетки.

— Этого много, не так ли? — мягко говорит Майя, возвращая мое внимание к себе.

— Чего именно?

Она ухмыляется:

— Братьев Эйвери.

Я улыбаюсь:

— Что заставляет тебя так говорить?

— Они напряженные, — она драматично расширяет глаза. — Клянусь, эти мужчины не знают, когда перестать чрезмерно опекать. Торин не позволяет мне даже поднять бревно.

Мой взгляд опускается на ее живот, прежде чем я успеваю остановить это, выдавая мою осведомленность о ее новостях.

Она кладет руку на живот, и при этом в ней появляется мягкость, как будто она уже может представить, как держит этот маленький сверток на руках.

— Я беременна, а не больна, — смеется она. — Я могу поднять бревно.

— Я думаю, что это универсальный способ, к которому прибегает большинство мужей, когда их жена ждет ребенка, — говорю я, как ни в чем не бывало, и мой тон немного ледянее, чем я хотела.

Я не хотела признавать, что ревную. Ревную к тому, что у них было.

Она наклоняет голову, улавливая все, о чем я умолчала:

— Все в порядке, — она говорит мне.

Я качаю головой:

— Я не уверена, что все когда-нибудь будет хорошо.

— Я думала то же самое, Аррен. До того, как я приехала сюда и встретила Торина, я не знала, как мне продолжать жить, но он показал мне. А потом я нашла свою семью.

— Я рада за тебя, — сглатываю я.

Заметив мое нежелание продолжать этот разговор, она выходит из комнаты, но прежде чем уйти, делает паузу:

— Дай нам шанс, Аррен. Ты многое выиграешь, если разрушишь некоторые из этих стен.

— Спокойной ночи, — говорю я ей в спину, стоя одна на кухне.

Ревность оставила неприятный привкус у меня во рту. До сих пор я никогда не хотела ничего подобного.

Я наблюдаю с кровати за тем, как Аррен надевает свою новую одежду. Ее волосы завязаны полотенцем, тело свежее после душа. Она так чертовски красива, что это причиняет боль.

— Что? — она краснеет, застегивает джинсы и берет свитер, голубой материал свисает с ее изящных пальцев.

— Иди сюда, — мягко приказываю я ей.

Отложив свитер, она покачивает бедрами, направляясь ко мне, закидывая ноги на мои бедра, чтобы оседлать меня.

— Я только что приняла душ.

— И ты пахнешь чертовски аппетитно, — я зарываюсь лицом между ложбинками ее грудей, покрытых тонким черным кружевом, которое, я стараюсь не вспоминать, выбрал мой брат.

— Ты не можешь всерьез хотеть большего, — смеется она, и это звучит так беззаботно, что у меня в груди становится легче.

Мы остановились всего час назад, мне нужно было принять душ, но она, должно быть, чертовски самонадеянна, если подумала, что я не могу и не хочу ее снова.

— С тобой я всегда хочу большего, — признаюсь я, целуя холмик ее груди, затем другой, прежде чем прокладываю поцелуями путь вверх по ее шее и к подбородку. — Тебе больно?

Она кивает, обвивая рукой мою шею.

— Хорошо, — я улыбаюсь ей, — не могу допустить, чтобы ты забыла обо мне.

— Я не уверена, что это возможно, — выдыхает она.

Я быстро целую ее, прижимая к себе, словно для того, чтобы вдохнуть ее душу в свое тело, а затем отпускаю.

— Мне нужно сходить в хижину и взять свою одежду.

— Хорошо, ты хочешь, чтобы я ушла?

— Нет, принцесса, почему бы тебе не провести немного времени с Майей? Она может показать тебе город, если хочешь.

— Да, — улыбается она, — думаю, мне бы этого хотелось.

— Ты думаешь? — я приподнимаю бровь.

— Нет, я бы с удовольствием, Ретт. Я никогда раньше не была в подобном месте.

Я киваю:

— Это мой дом.

Мы медленно прогуливаемся по городу, обе молчим и закусываем свежей выпечкой, которую купили в пекарне. Каждый, кто видит нас, приветствует Майю и тоже по-доброму улыбается мне — теплое, но тихое приветствие.

Несколько часов назад мы высадили Харпер у крошечной школы, и Майя провела мне экскурсию от кладбища до самых доков. Покончив с выпечкой, Майя ведет меня к красивому белому зданию, стоящему в отдалении и окруженному раскидистым сосновым лесом. Мы идем по причудливой мощеной дорожке, из задней части здания доносится квохтанье кур.

— Именно здесь Харпер нашла Пиклз, — объясняет Майя с веселой улыбкой. — Сначала это было странно.

— Могу себе представить, — смеюсь я, — я не уверена, что бы я сделала, если бы мой ребенок принес домой цыпленка в качестве домашнего любимца.

Она согласно кивает:

— Тем не менее, я бы отдала ей что угодно, лишь бы заставить ее улыбнуться. Если это означает, что моя дочь держит цыпленка, значит, это цыпленок.

Дверь перед нами открывается, и на круглое крыльцо выходит пожилая женщина. Доброта сочится из каждого сантиметра тела женщины, из темных глаз, волос и кожи, она лучезарно улыбается Майе, вытирая руки кухонным полотенцем.

— Милая моя, — она заключает Майю в крепкие объятия, как будто прошли недели с тех пор, как они виделись в последний раз, но я сомневалась, что это было так давно.

В том, как женщина смотрела на Майю, была нежность, почти материнская, поэтому у меня возникло ощущение, что ее приветствия всегда были такими теплыми.

— Привет, Рути, — Майя сжимает руку женщины, прежде чем повернуться ко мне. — Это Аррен, Эверетта... — она замолкает и приподнимает бровь, понимающая улыбка растягивает ее губы.

— Подруга, — вставляю я, проглатывая это.

Мы были намного больше, чем друзья — любовники? Друзья, которые трахаются? В отношениях? Я понятия не имела.

— О, боже мой, — выдыхает Рути, — удачи тебе, милая, он определенно нечто.

Я потрясенно смеюсь:

— Это точно.

— Заходите, — она проводит нас внутрь. — Клянусь, вот-вот начнется еще одна снежная буря.

Я переступаю порог, навстречу мгновенному теплу и комфорту, до меня доносится запах свежего хлеба, смешанный с кофе и горящими поленьями. Это был своего рода гостиница, уютная, причудливая и невероятно тихая.

— Весной и летом у нас становится больше работы, — объясняет Рути. — Не всегда бывает так скучно.

— Я думаю, здесь прекрасно, — честно говорю я.

На стенах висят картины с множеством различных сцен, которые все напоминают о маленьком городке, от залива до зданий, которые не вышли за рамки времени.

Рути похлопывает меня по руке:

— Садитесь, вы двое, я принесу кофе.

— Она никогда не останавливается, — Майя закатывает глаза. — Я пытаюсь, но она отмахивается от меня, как от мухи, если я встаю у нее на пути.

— Она тебя очень любит, — замечаю я.

Майя кивает:

— Так и есть. Харпера и Торина тоже. Даже Ретта, когда она может перестать жаловаться на его выходки.

— Я так понимаю, он доставлял неприятности?

— У него отличное умение заводить людей, — Майя смеется.

Не было ни малейшего сомнения, что это неправда. Игривый и очаровательный. Мои щеки пылают, и я быстро отвожу взгляд, ковыряя облупившийся лак на ногтях.

Майя не говорит мне об этом, и я благодарна за это, и когда Рути возвращается, с ней другая женщина. Примерно того же возраста, что и Майя, с длинными волнистыми светлыми волосами, в которые вплетены более темные пряди цвета меда и карамели. А на ее бедре темноволосый мальчик, не старше двух лет, с гривой темных кудрей, обрамляющих круглое лицо. Он ничем, кроме глаз, не походил на женщину, обнимавшую его. Большие и круглые, цвета виски, обрамленные пышными темными ресницами.

— Ванесса, — Майя вскакивает и берет на руки маленького мальчика, который с восторгом хихикает от ее внимания.

Ванесса протягивает мне руку, и я быстро пожимаю ее.

— Аррен, — представляюсь я.

— Кажется, все парни Эйвери собираются вместе, — улыбается она, но в ее глазах появляется грусть, которую, я не совсем уверена, осознает ли она.

Рути ставит поднос с четырьмя чашками на стойку, в центре которой дымится кофейник со свежим кофе. Там есть тарелка с печеньем и маленький кувшинчик со сливками и сахаром.

— Так как ты познакомилась с Реттом? — спрашивает Ванесса, показывая мальчику палец, чтобы он обхватил его своими пухлыми пальцами.

— Он взялся за работу для моего отца, — глаза Ванессы расширяются, и я понимаю, что мы с Майей не единственные, кто точно знает, чем занимаются Эйвери. — И вроде как все пошло не так, — я съеживаюсь, оставляя все как есть.

Майя слегка сочувственно улыбается мне, передавая печенье маленькому мальчику у нее на руках.

— Он твой? — спрашиваю я Ванессу.

При этих словах она сияет:

— Так и есть. Это Итан.

Разговор завязывается легко, и мы говорим обо всем и ни о чем в промежутках, я рассказываю им о нижнем белье, которое помогаю разрабатывать, а Ванесса рассказывает мне о колледже. Она училась на врача, но с тех пор, как родился Итан, у нее мало что получалось. Теперь она навсегда вернулась на остров после того, как из-за последней поездки скучала по дому. Она сказала мне, что хотела бы, чтобы это было место, где вырос ее сын, и во время своего последнего визита она оставила своего сына с друзьями, но чувствовала неправильно находиться так далеко от него. Я могла только представить, каково это, должно быть, — оставить часть себя позади. Я открываю рот, чтобы спросить еще, но дверь позади нас резко открывается, с такой силой ударяясь о стену, что дребезжат рамы для картин.

— Это дверь, Эверетт, — уже ругается Рути, — а не баррикада, она открывается, как любая другая.

— Я тоже рад тебя видеть, моя дорогая Рути.

Она закатывает глаза, но на ее губах появляется улыбка:

— Преступник.

Несмотря на эти слова, Ретт подходит к ней и целует в щеку в знак приветствия, прежде чем подойти ко мне, и его рука находит мою поясницу.

— Тебе понравилась экскурсия?

— Этот город такой красивый, — мои слова звучат почти мечтательно.

Его рука тянется к моим волосам, и он приглаживает их, пальцы царапают мою кожу головы почти так сильно, что я мурлычу. У меня была новообретенная любовь к чему-то, а именно к нему, играющему с моими волосами.

Торин прижимается поближе к Майе, его рука сразу же находит ее живот.

Даже я, посторонняя, чувствовала себя здесь как в семье, как дома.

Мы заканчиваем в закусочной, где я знакомлюсь с еще большим количеством людей, Имоджен и Шон управляют единственной закусочной в городе. Мы все втискиваемся в маленькую кабинку, смех за столом такой громкий, что заглушает музыкальный автомат, играющий олд-кантри в углу. Здесь было полутемно, но тепло и пахло жареной едой и пивом.

Все можно было сравнить с тем, что было раньше, и это было совсем другое. Я бы никогда не побывала в подобном месте на материке, хотя там их было много и они всегда казались мне такими веселыми, но это плохо сказывалось на моем имидже.

Но здесь я не была Аррен Лаудер, богатой наследницей. Я была просто Аррен, и я могла наслаждаться пивом и жареной едой, если бы захотела.

Харпер воркует с Итаном, который разбрасывает на пол больше еды, чем кладет в рот. Ретт сидит рядом со мной, его рука лежит у меня на спине, но с тех пор, как мы приехали, он сосредоточен совсем на другом. Я прослеживаю за линией его глаз и вижу, что он сосредоточен на мальчике, его брови низко нахмурены в задумчивости, эмоция, которой я не могу дать названия, исказила его лицо.

— Ты в порядке? — я наклоняюсь и шепчу.

Он быстро поворачивается ко мне, в последний раз переводя взгляд обратно на ребенка:

— Я в порядке, — он отвечает, но неделя, проведенная в непосредственной близости от него, дает мне некоторое представление о том, что он лгал.

Что-то неприятное скручивается у меня в животе, невероятно внезапно становясь кислым.

Я беру свое пиво и выпиваю содержимое несколькими глотками.

— С тобой все в порядке!? — Ретт недоверчиво хихикает.

— Просто отлично, — пищу я, — совершенно нормально. Могу я заказать еще? — я спрашиваю проходящей официантки.

— Конечно! — она весело щебечет.

К тому времени, когда мы заканчиваем вечер и возвращаемся в дом Торина, я уже навеселе. Ладно, я пьяна. Мои ноги подкашиваются подо мной, но Эверетт поддерживает меня, смеясь, когда я спотыкаюсь и лепечу что-то невнятное.

— Я держу тебя, принцесса, — шепчет он, — я не дам тебе упасть.

Возможно, я немного завелась от мыслей:

— Он твой? — выпаливаю я.

— Кто мой, маленькая буря?

Торин и Майя идут дальше, Харпер держит свою мать за руку, являя собой образ идеальной, милой маленькой семьи.

Мои брови хмурятся,

— Итан.

— Сын Ванессы?! — он задыхается.

— Если только не найдется другой, — я икаю, — Итан.

Он молчит рядом со мной, и это нисколько не помогает. Я имею в виду, если я действительно подумаю об этом, у мальчика такие темные волосы, что в этом не было ничего невозможного.

— Я имею в виду, что это нормально, — продолжаю я невнятно. — Иметь ребенка.

— Итан не мой, принцесса.

— Откуда ты это знаешь? Я видела, как ты смотрел на него.

— Чтобы Итан был моим, — останавливает он нас, притягивая меня к себе лицом. Его лицо плывет у меня перед глазами, двигаясь и кружась, отчего меня немного подташнивает. — Мне пришлось бы спать с Ванессой, и я могу заверить тебя, что я не был в ее постели, а она — в моей.

— О.

— Да, о, детка, — он нежно касается моего подбородка костяшками пальцев.

— Но ты смотрел, — шепчу я.

— Он напоминает мне кое-кого, вот и все. Аррен, он не мой. Я не знал, что у Ванессы есть ребенок; она держала это в секрете.

— Ну вот, теперь я чувствую себя глупо.

— Ты ревновала, маленькая буря? — я вижу, как улыбаются все три его лица.

— Нет, — я надуваю губы, но затем мой желудок скручивается: — О боже.

Ретт быстро убирает мои волосы с лица, когда меня тут же тошнит от пива и еды, которые я в изобилии съела ранее.

Так что теперь вместо того, чтобы просто чувствовать себя глупо из-за своего предположения, я также чувствую себя дерьмово.

Я отвожу Аррен обратно в хижину, она замерзла, устала и проголодалась, но эта чертова улыбка не сходит с ее лица.

Моя тоже.

Потому что, будь я проклят, если не хотел сделать это снова.

Она моется в ванной, пока я разжигаю огонь, чтобы снова обогреть это место, а когда она возвращается, я накрываю ее охренительной кучей одеял, чтобы она не замерзла, пока пламя не сделает свое дело.

Однако сейчас я обхожу этот вопрос стороной. Нам нужно было придумать способ инсценировать ее смерть и сделать ее как можно более реальной, и я ненавидел это. Независимо от того, сколько раз я позволяю себе отвлекаться, сколько раз я говорю себе, что ее смерть — это не реальность, это наполняет меня таким ужасом, что калечит.

Потому что эта грань такая тонкая.

Что, если что-то пойдет не так?

Заявление о работе уже вызвало подозрения, поскольку я работал с ее отцом всего несколько недель назад, но взять еще задание на Аррен? Мне оставалось надеяться, что моей репутации хватит, чтобы избежать вопросов. Я был жестоким, по крайней мере, так считали люди, у меня не было ни преданности, ни морали, и именно таким я хотел, чтобы люди видели меня.

Никаких эмоциональных связей, просто хладнокровный убийца. Это означало, что люди не могли использовать меня. Не могли использовать тех, кто мне дорог, против меня.

Мои братья были разными, поскольку работали в одной профессии, и никто не был настолько глуп, чтобы преследовать лучших в своем деле, но я многое сделал, чтобы не привязываться к людям.

До Аррен.

И теперь я так безвозвратно влюблен в нее, что мне было физически больно притворится, что она умерла. И не только это, но и мое имя в базе данных, которое заявит об убийстве. Мое имя. Ее смерть была на мне.

Независимо от результата, к которому мы стремились, независимо от того, что это был лучший способ обезопасить ее и вернуть ей жизнь, мне не было стыдно признаться, что это напугало меня.

Потому что что, если меня недостаточно, чтобы защитить ее?

Что, если инсценировка ее смерти толкает нас за эту невидимую черту? Что, если это искушение судьбы?

Сглатывая желчь, которая обжигает мне горло, я раздуваю огонь, передвигая горящие поленья, чтобы положить в него еще кусочек. Из поленьев с громким потрескиванием вырвались тлеющие угольки.

Теперь я понимаю горе Торина. Понимаю его так, как не мог раньше. Когда умерли Грейс и его сын, я действительно не мог понять, почему это так сильно ударило по Торину. Он был оболочкой того человека, которым был раньше, горе съедало его изнутри.

То, что я не попытался понять его лучше, сделало меня совершенно бессердечным, но нас воспитывали так, чтобы у нас не было подобных слабостей. Каким бы ни был их брак, я предположил, что он хотел продолжить наше семейное наследие и использовал Грейс для этого. Они быстро поженились и завели ребенка, так что мне и в голову не пришло, что он на самом деле может быть влюблен.

Я полагаю, что необходимость делать это сейчас, с Аррен и первым человеком, которого я когда-либо по-настоящему любил, была ценой, которую мне пришлось заплатить за эгоизм, с которым я привык мыслить.

Я помог своему брату с Майей, потому что видел, что она значила для него, видел, что она сделала для него, как она вернула его обратно, и знал, что она нужна моему брату. Я никогда не думал, что окажусь с ними в одной лодке.

Я бросаю взгляд на Аррен, которая задремала на диване, укрывшись горой одеял, так что видна была только ее макушка.

Завтра.

Завтра мы подготовим сцену, и я загружу изображения на сайт. Пройдет несколько часов, прежде чем я получу ответ, приемлемы ли изображения или нет, но если я собираюсь это сделать, то есть только один способ покончить с этим.

Успех.

Они поверят, что она мертва, потому что это сделал я.

Я не промахиваюсь. Я не совершаю ошибок.

Насколько им будет известно, Аррен Лаудер больше не станет проблемой.

От этого изображения у меня сводит желудок, и мне трудно удержаться от тошноты.

Это выглядит слишком реалистично, что во всех смыслах было хорошо, за исключением того, что при взгляде на него все становилось чересчур реальным.

Волосы на затылке Аррен слиплись от моей крови, там образовалась лужица, в которой плавает несколько прядей. На ее бледной щеке виднелась кровь, а сажа, которую я нанес ей под глаза, придавала безжизненный вид, так как ее кожа была очень светлой. Ее глаза безжизненно смотрят в окно, отблески пламени отражаются на ее коже.

Я снял несколько разных ракурсов, стараясь не подходить слишком близко к тому месту, где кровь была на ее затылке, поскольку там нет пулевого ранения, но этого должно быть достаточно. Они должны быть достаточно убедительными.

— Ты отправишь их? — Аррен ерзает рядом со мной.

— Да, — киваю я, закрывая изображения и вставая с дивана, чтобы подключить телефон к ноутбуку.

— Они выглядят настоящими, — она идет за мной на кухню и садится по другую сторону стола. — Сколько времени это займет?

— Через несколько часов они проверят изображения на подлинность. Я узнаю, поступят ли деньги.

— Ни денег, ни свободы, — шепчет она.

— Именно так, принцесса.

— А что произойдет, если деньги не будут внесены?

— Я буду занесен в список подозреваемых.

Она ахает, расширяя глаза:

— Ты станешь мишенью!?

Мне не нужно давать ответ, чтобы она поняла правду.

— Эверетт! — она ругается. — Торин знает об этом?

— Он знает.

— И он просто позволил тебе это сделать?

— Он не позволял мне ничего делать. Он знает, что я справлюсь.

— Мы оба будем вечно убегать, Ретт, — ее глаза блестят. — Если бы я знала...

— Это сработает, — я произношу эти слова, заставляя себя поверить в них.

Загружая фотографии в базу данных, я отмечаю работу как выполненную. Я мог бы провести следующие несколько часов, глядя на экран, мог бы мучить нас обоих беспокойством, но я этого не делаю. Я закрываю ноутбук и смотрю через стол на свою девушку. Она ковыряется в вмятине на столе, на ее лице появляются тревожные морщинки.

— Я хочу сводить тебя кое-куда, — говорю я ей, глядя в окно, где все еще ярко светит солнце. — Оденься потеплее и надень ботинки.

Аррен держит меня за руку своей рукой в перчатке, ее дыхание вырывается белыми клубами перед лицом. Когда мы выходим из-под прикрытия деревьев, ветер внезапно хлещет по нашим телам, отчего ее волосы развеваются вокруг лица. Впереди маячит край утеса, и от этого укола страха у меня волосы встают дыбом.

Но Аррен ничего подобного не чувствует. Ее рука выскальзывает из моей, когда благоговейный трепет уносит ее вперед, к краю утеса и открывающемуся за ним виду.

Мои ноги остаются на месте. Я хотел, чтобы она это увидела, но это не означало, что я должен был приближаться к этому чертову краю и отвесному обрыву. Я слышал, как море разбивается об острые скалы на самом дне, слышал пронзительные крики птиц, борющихся с прибрежным ветром, который делал океан внизу бурным и неумолимым. Аррен подходит тревожно близко к краю обрыва, ее волосы развеваются на ветру. Маяк находится прямо напротив нас, свет выключен, так как день был ясный, и за пределами этого городок больше походил на конструктор Lego, чем на настоящий город, цвета зданий резко контрастировали с окружающей его зеленью.

Лодки, как крошечные муравьи, сновали по воде возле доков, и я даже мог разглядеть дом Торина, красное пятно снаружи, его грузовик. Не было никакой возможности разобрать, ходят ли люди по улицам или по докам, не так высоко, но было безмятежно. Мирно. Только пока я не смотрю вниз.

Аррен резко поворачивает голову ко мне, оглядываясь через плечо с улыбкой, которая соперничала даже с солнцем. Она сияет, глядя на меня, все в ней отражает красоту, которая ее окружает.

— Подойди и посмотри! — она кричит, оборачиваясь: — Вода выглядит нереальной с такой высоты.

— Мне и здесь хорошо, принцесса.

Она снова поворачивается ко мне:

— Что?

— Не подходи слишком близко к краю, — говорю я ей.

Она с любопытством наклоняет голову, оценивающим взглядом.

— Ты напуган, — на ее лице появляется усмешка: — Ты боишься высоты.

— Нет, это не так, принцесса, — лгу я.

Затем она полностью поворачивается ко мне, ее глаза светятся озорством и игривостью.

— Аррен, — предупреждаю я, мне не нравится, куда, по-моему, клонятся ее мысли.

Она делает осторожный шаг назад, камни сдвигаются под ее весом. Между ней и краем обрыва все еще было добрых десять футов, но в животе у меня закружилась тревога.

— Ты не боишься, да? — она дразнит, делая еще один шаг назад.

Я делаю шаг вперед.

— Принцесса, остановись, — предупреждаю я.

— Или что? — она приподнимает бровь и облизывает зубы: — Что ты собираешься делать, мой большой страшный убийца?

— Иди сюда и узнай, — говорю я ей, надеясь привлечь ее к себе.

— Или подойди сюда и скажи мне, — она делает еще один шаг назад, теперь ее отделяет шесть футов от края. — Ты боишься высоты, признайся в этом, — говорит она.

— Маленькая буря, — практически умоляю я.

Еще шаг, и расстояние между ней и краем становилось опасно коротким, изматывая мои нервы. К черту все это.

Я направляюсь к ней, и она делает два шага назад, оставляя себя чертовски близко. Сильный порыв ветра сбросит ее прямо с этого чертова края. Я хватаю ее и тяну назад, увеличивая расстояние между ней и краем.

Она смеется, когда я останавливаю нас:

— Это не смешно, ты бы не пережила такого падения.

— О, я знаю, — она целует меня в уголок рта, — но я бы не упала.

— И откуда ты могла это знать? — я рычу, сердце все еще бешено колотится в моей груди.

— Потому что ты никогда бы этого не допустил.

— Не делай так больше, — шепчу я ей в холодные губы, ее дыхание согревает мое собственное.

— Ты боишься.

— Да, маленькая буря, я боюсь высоты.

— А я боюсь темноты, — говорит она мне шепотом, который почти заглушается воем ветра. — Нет ничего постыдного в том, чтобы признаться в страхе, Эверетт. Страх поддерживает в нас жизнь.

— Из-за страха тебя также могут убить, принцесса.

— Страх делает тебя человеком, — утверждает она.

— Страх делает тебя человеком, — соглашаюсь я, беря пальцем ее за подбородок, чтобы наклонить ее лицо к своему, — пожалуйста, держись подальше от края.

— Да, сэр, — слегка поддразнивает она, прижимаясь своими губами к моим, — здесь так красиво.

— Я не уверен, что вид делает место красивым, — говорю я. — Скорее, компания.

— Очарователен, как всегда.

Сумма в размере 500 000 (пятисот тысяч) долларов США, внесенная Эверетту Уокеру Эйвери компанией Farrow Industries.

— Пятьсот тысяч, — выдыхает Аррен. — Черт возьми, я дорого стою.

Тошнота, охватившая меня в тот момент, когда я заметил уведомление на ноутбуке, рассеивается, когда я поднимаю глаза и замечаю веселье на лице Аррен. Это должно было быть болезненно и тошнотворно, и все же она находила это чертовски забавным.

— Что ты хочешь с ними сделать? — спрашиваю я.

— С деньгами?

Я киваю, беру ее руку, лежавшую на столе, и провожу пальцами по каждому из ее пальцев.

— Благотворительность? — она говорит: — Я бы хотела пожертвовать их.

— Просто выбери один или несколько фондов, я разберусь с остальными.

— Итак, теперь мы планируем наше эпическое возвращение, верно? — ее глаза блестят: — Мы можем вернуться.

— Я понаблюдаю за Уэрами, — говорю я ей. — Когда они покажутся, мы сможем сделать свой ход. Без них мы не сможем вернуться. Нам нужно действовать быстро, чтобы покончить с ними обоими, прежде чем они пронюхают, что ты все еще жива.

— Как ты собираешься это узнать?

— У меня есть свои способы, принцесса, — я целую середину ее ладони, — не беспокойся об этом.

— И что теперь?

— Мы можем продолжать в том же духе, здесь мы пока в безопасности. Хотя скоро пойдет снег, в городе нам будет лучше.

Мы добираемся до дома Торина к тому времени, как солнце садится и с океана набегают тучи, принося с собой ледяной ветер и обещание еще большего количества снега. Все было спокойно, несмотря на бурное море, которое намерено разбивало этот крошечный остров, все шло по плану. Они верили этим снимкам, поверили, что Аррен где-то мертва, убита выстрелом в затылок и оставлена гнить. Их не очень заботило, что случилось с телом после завершения работы, некоторые добавляли дополнительные инструкции, например, требовали убрать или обставить это как несчастный случай, но была только одна инструкция, и она заключалась в том, чтобы убить ее и оставить.

Я был рад этому, поскольку большинство дополнительных мероприятий требовали дополнительных доказательств, таких как яма в земле, тело, завернутое в брезент и брошенное внутрь, и я думаю, что если бы нам пришлось зайти так далеко, я бы, скорее всего, сошел с ума.

Но мой банк потяжелел на пятьсот тысяч долларов, пока я не смог перечислить средства на благотворительность, как просила Аррен.

Позже той ночью мы лежим в постели, когда Аррен поворачивается ко мне, мягкий свет лампы ложится на ее щеку:

— Фэрроу Индастриз, — тихо говорит она.

— А что насчет них? — спросил я.

— Вот кто произвел оплату.

— Да, — киваю я, — мой отец работал на них до того, как мы с Торином родились, и продолжал работать до его смерти. Он готовил нас для них.

— Это просто кажется таким нормальным.

— Фэрроу используют предприятия, чтобы спрятать деньги, заработанные благодаря их списку. От огромных корпораций до крошечных кафе и отелей. Они перекачивают деньги в каждый из бизнесов и размещают деньги в банках каждого бизнеса, которые затем игнорируются Farrow Industries. Платежи за рабочие места всегда поступают через них. Они получают долю от каждого контракта.

— Насколько они могущественны?

Честно говоря, я точно не знаю. Никто не знает семью, которая всем этим управляет. Они известны просто как Фэрроу. Это мог быть один мужчина, а могло быть и двадцать. Они остаются анонимными, вероятно, чтобы защитить свои собственные задницы, поскольку они жадные, эгоистичные придурки и всегда были ими.

— Ты проработал на них всю свою жизнь, — отмечает она.

— Я никогда не знал ничего другого. Они приносили мне деньги, а деньги — это все, чего я хотел, с самого начала, это и отдельное наследство моим братьям от отца. Но если ты разозлишь «Фэрроу», ты узнаешь об этом. Еще никому не удавалось успешно покинуть их ряды, не погибнув.

— Торин?

— Он был первым. Он был любимцем, хотя, возможно, они дали ему свободу, раз он принес им столько денег.

— Похоже, они ужасные люди.

— Когда ты рожден во тьме, нет ничего невозможного. Мир алчен и коррумпирован, и смерть разливается гораздо чаще, чем можно себе представить.

— Торин, — продолжает Аррен, — знал ли он, что из-за выхода на пенсию его могли убить?

— Да, — подтверждаю я, заправляя ее волосы за ухо, — но он был готов рискнуть этим ради Грейс и своего сына. Я думаю, Ферроу были уверены, что он вернется, и он вернулся... Но это имело последствия. Трагические.

— Что случилось? — спросила я.

С долгим, тяжелым вздохом я отвечаю:

— Его жена, ради которой он ушел из организации, умерла вместе с их маленьким сыном.

Краска отливает от ее лица:

— Они убили их?

— Нет, я думаю, было бы легче, если бы они это сделали. Они погибли во время шторма. Мы с Торином отправились на материк искать работу, к тому времени он уже вышел на пенсию, но я убедил его выполнить со мной последнее задание. Мы часто работали вместе, и я хотел заполучить своего брата. Он согласился. Мы выполнили работу и получили деньги. Я остался на материке после того, как все было сделано, а Торин сел на ту лодку со своей женой и сыном. Торину удалось вернуться, а им — нет. Он винил себя за это. Долгое время мой брат чахнул здесь, на этом острове, пять лет он ни с кем не разговаривал, никого не видел, практически ничего не делал по-настоящему, пока не появились Майя и Харпер.

Она придвигается ближе, ее рука скользит по моей груди,

— Если они узнают...

— Они не узнают. Теперь, когда оплата произведена, никто никогда больше не взглянет на нее. Для них ты мертва, и дело сделано. Если бы они собирались разобраться в этом, то сделали бы это, когда я отправил фотографии.

— А как насчет того, что ты отправишься за заказчиками?

— Они не являются частью организации, их смерти даже не заметят.

— Итак, ты во всем разобрался?

— Чтобы обезопасить тебя, — говорю я ей, — я сожгу этот гребаный мир.

— А еще говорят, что романтика умерла, — она громко смеется. — Мне не нужно, чтобы весь мир горел, Эверетт. Просто верни мою жизнь. Нашу жизнь.

— Я дам тебе лучше.

Солнце палит так ярко, что летняя жара становится почти невыносимой. Откинув волосы с затылка, я поднимаюсь на крыльцо домика, чтобы хоть немного укрыться от солнца. Нас окружали деревья; можно было бы ожидать хоть какой-то тени, но ее нет.

Но мой маленький огород процветал прекрасно. Оказывается, я люблю возиться в саду. Скучно, я знаю, но такие обыденные дела, как обрезка роз и уколы шипами, мне никогда не предлагались. Ретт говорит, что новизна со временем сойдет на нет, но прошло два года с тех пор, как я начала этим заниматься, а я еще не потеряла интерес.

Не похоже на вязание крючком или изготовление свечей, которые я пробовала ранее, или на несколько других увлечений до этого.

Раньше у меня не было времени, но теперь оно есть. В перерывах между управлением бизнесом по производству нижнего белья, которым я в основном занималась онлайн, и редкими поездками на фабрики и склады, которые были немногочисленны. У меня были стопки альбомов для рисования, где я работала над новыми дизайнами, но в перерывах между ними я сделала вот что.

Ретт в основном наблюдал, пока я это делала, раз или два он пытался помочь, но этот человек был как слон в посудной лавке вокруг растений, он топтал мои цветы, поэтому ему проход сюда запрещен.

Кстати, о Ретте, он уже должен был быть дома.

Он взял Уокера, нашего трехлетнего сына, в город, чтобы провести время с Майей, Торином и их потомством, но это было несколько часов назад. Я смотрю на часы, может быть, я ошиблась, но часы показывают правильное время.

Достав сотовый, я набираю его номер.

— Долго же ты, маленькая буря, — хрипит он мне в ухо, отвечая после первого гудка.

— Что случилось? — я задыхаюсь, представляя ужасные вещи: — Ты ранен?

— Почему бы тебе не прийти и не найти меня, принцесса? — его хрипловатый тон пробуждает во мне осознанность, и мои глаза устремляются к толстой стене деревьев передо мной. — Или, возможно, ты можешь пойти побродить, и я найду тебя.

— А что будет, если ты найдешь меня? — я выдыхаю, точно зная, что произойдет.

— Ты обнажена под этим красивым желтым платьем, маленькая буря?

Я поднимаю платье, все еще разговаривая по телефону с мужем, и стягиваю нижнее белье с ног, прежде чем поднять их и стянуть кружево с пальца. Я знала, что он мог видеть меня, он был где-то за деревьями, спрятался и ждал. Я размахиваю нижним бельем, как флагом.

— Теперь да.

— Беги, маленькая буря, — рычит Ретт в трубку. — Я умираю с голоду, а прямо сейчас ты выглядишь достаточно аппетитно, чтобы тебя съесть.

— Конечно, — я спускаюсь с крыльца на солнце, — я не против поиграть в твои игры, потому что, даже когда я проигрываю, я всегда выигрываю.

Он хихикает, и я вешаю трубку, делая глубокий вдох, прежде чем сорваться с места.

Мы играли в эту игру много-много раз, иногда это длится часами, иногда — минутами.

На этот раз я была нуждающейся, он всегда делал меня нуждающейся, так что, возможно, я облегчу ему задачу.

За прошедшие годы он кое-чему научил меня, как вести себя тихо, как быть незаметной, и он часто проклинает то, как хорошо он научил меня, поскольку я сбегала от него больше раз, чем ему хотелось бы признавать.

Я пробираюсь сквозь деревья, ступая легко, чтобы не шуметь во время бега. Я использую деревья, чтобы развернуться, забрасываясь все глубже в лес, но я знаю, что он позади меня. Я чувствую его присутствие, он занимает все больше места.

Я перепрыгиваю через поваленное дерево и разворачиваюсь, но натыкаюсь прямо на твердую обнаженную грудь.

— Привет, принцесса, — он улыбается мне сверху вниз, его кожа блестит от пота, его улыбка озорная и игривая, полная греховных обещаний.

— О нет, — я изображаю разочарование, — ты меня поймал.

Его глубокий смешок начинается прямо перед тем, как его руки обхватывают меня за бедра, и он приподнимается, заставляя меня обхватить ногами его талию. Он уже был твердым, прижимаясь ко мне через материал своих штанов.

Он находит свободное место и встает на колени, опуская меня на спину, прямо посреди леса.

Где-то рядом я слышу голоса туристов, пытающихся пробиться к вершине, и мой голос застревает у меня в горле.

— Ретт, — широко раскрытые глаза встречаются с его.

— Не хочешь, чтобы тебя поймали, маленькая буря, тебе лучше помолчать. Я же сказал тебе, что умираю с голоду и не собираюсь ждать.

Его руки нетерпеливо задирают мое платье, обнаруживая меня обнаженной и мокрой для него, и, как он заявил, он ест так, словно чертовски проголодался. Я прикрываю рот рукой, чтобы остановить крики, пока он умело работает со мной, облизывая и посасывая чувствительную и нежную плоть своим ртом, в то время как его пальцы проникают в меня, толкаясь в меня все сильнее и сильнее.

Небо и деревья кружатся надо мной, удовольствия почти слишком много и в то же время недостаточно. Его пальцы работают сильнее и быстрее, мои крики становятся громче, и их все труднее заглушить.

А затем я взрываюсь у его рта, позвоночник выгибается дугой, отрываясь от лесной подстилки, когда волна проносится сквозь меня.

Он не дожидается, пока я остановлюсь, а сам сбрасывает штаны и врезается в меня одним сильным, уверенным толчком, заполняя меня и растягивая, чтобы я подошла ему.

— Так хорошо, принцесса, — стонет он, — так чертовски хорошо.

— Не останавливайся, — умоляю я, царапая его спину, впиваясь ногтями в кожу.

Его зубы впиваются в мою кожу, боль от укуса только усиливает острое удовольствие, разрушающее весь мой организм.

С каждым толчком он входит глубже, подталкивая меня ближе ко второму оргазму.

— Черт возьми, — хрипит Эверетт, — я никогда не смогу насытиться тобой.

Мои ногти впиваются, вероятно, до крови, когда он подталкивает меня к последнему выступу, кульминация сотрясает все мое тело и подталкивает его.

Он приземляется рядом со мной, мы двое — потное, задыхающееся месиво. Я чувствовала, как он вытекает из меня, мои бедра все еще дрожали от последствий того, что он со мной делает.

Вся наша жизнь теперь была настолько идеальной, насколько я только могла пожелать.

Мы — сказка.

И не имело значения, со сколькими штормами нам пришлось бороться, чтобы добраться сюда, важно то, что мы сделали это. Впереди был ясный горизонт, и вечность только начиналась.

Так что же дальше?

Конечно, следующим будет наш третий и последний брат!

Это все равно тревожно, больно и прекрасно.

Серия «Рэйвенпик-Бэй» будет продолжена "Под этими темными небесами".