Сара А. ПаркерБаллада о павших драконах

Я обвожу пальцами холодные, известковые грани рваного отверстия в боку..

Я обвожу пальцами холодные, известковые грани рваного отверстия в боку Слатры. Особенно острый край царапает кончик пальца. Боль едва ощутима, это чувство сродни песне потерянного друга. Почти драгоценное; многие шрамы на руках оставлены этой прекрасной серебряной луной.

Ею.

Медленными шагами двигаюсь дальше вокруг свернувшейся Мунплюм к другому отверстию — настолько глубокому, что, просунув туда руку до самого плеча, едва достаю до задней стенки. Проверяю в тысячный раз, убеждаясь, что форма ясна, прежде чем перейти к следующему. Представляю, как недостающие части оказываются в руках, и возвращаю их на место.

Это не прихоть.

Не простое желание закончить работу, словно собираешь сложный пазл.

Это порыв самой души, движущий мною с тех пор, как она сорвалась с неба. Он пронизывает сны и каждый вдох, даже после того, как я нашел Рейв — избитую и окровавленную в той камере.

Прижимаю ладонь к закрытым глазам Слатра.

— Ты снова станешь целой, — хриплю я, сжимая горло, которое приходится прочищать.

Прислоняюсь головой к ее голове, несмотря на жуткий холод, жалящий кожу.

— Клянусь своим существованием, не успокоюсь, пока не найду последний кусок и не верну его тебе.

Она не двигается. Не открывает глаз и не раскрывает своих тайн. И, конечно, не заполняет зияющую дыру в моей собственной груди, словно что-то встало не на свое место. Чувство, ставшее слишком привычным за многие фазы после ухода Эллюин.

Смотрю вниз, в гладкую впадину, в которой она покоилась, прежде чем вылупилась как Рейв, и иного рода боль вспыхивает в моем слишком мягком сердце… игнорировать ее невозможно.

Мысли уносятся к тому, где она сейчас. К тому, как Лири выла и выла, когда, казалось, осознала, что Раэв ушла. Что Рейв оставила ее здесь, в Выжженных землях, решив в одиночку гнаться за местью.

Отойти от любви.

Я чувствовал каждый пронзительный вой всем своим существом. Чувствую до сих пор, всякий раз, когда захожу в ту пещеру или позволяю мыслям Райгана просачиваться сквозь меня оттуда, где он гнездится у входа… Хотя маленькая Мунплюм, кажется, воет теперь меньше. Словно сдается.

Почему-то это хуже.

Целую Слатру между глаз и направляюсь к лестнице, стряхивая иней с бороды, выбираясь из ледяного отлива ее серебряного света навстречу реальности. Продираясь сквозь густые лианы, выхожу в теплый воздух, ставший тяжелым от шторма, что рокочет вдалеке, мимо промокших цветов, роняющих капли в лужи.

Когда дохожу до двери своего номера, хлопанье пергаментных крыльев заставляет поднять взгляд к небу.

Подставляю руку, чтобы подлетевший жаворонок опустился на нее, и сердце подпрыгивает от осознания: весточка может быть от Рейв. Возможно, записка, где говорится, что она небезразлична ко мне, но не вернется. То, что она не смогла сказать в лицо.

Задерживаю дыхание, пока не разворачиваю послание, написанное на родном языке кланов.

Не от Рейв.

Облегчение заливает меня, словно глоток ледяной воды.

Перечитываю письмо от Терроса, оценивая новости о его пути в Ботайм вместе с Рекком, привязанным позади, которого везут навстречу неминуемой гибели.

Радуясь их успехам, сворачиваю «жаворонка» и прячу в карман. Если погода позволит, через два или три цикла они приземлятся в Ботайме.

Рейв будет ждать, несомненно. Готовая содрать с Рекка кожу живьем. Надеюсь, заставит его молить о смерти перед концом.

Надеюсь, вымоет жажду крови из своих вен.

Отгоняя эту мысль, с силой распахиваю дверь и прохожу сквозь занавеси. Убеждаюсь, что они плотно сомкнуты, прежде чем углубиться в покои, проводя пальцами по лютне. Хмурюсь, снимаю ее со стойки, прижимаю к бедру и провожу большим пальцем по истрепанным струнам…

Тенор, вырвавшийся на свободу, бьет под дых — напряженный и резкий. Эхо боли, пронизывающей меня с тех пор, как Эллюин ушла так много фаз назад.

Мелодия моего горя. Моей любви и печали.

Следовало сменить струны давным-давно, но это изменило бы звук. А это ощущалось неправильно. Особенно учитывая, что она — единственная, для кого я играл с тех пор, как Слатра унесла ее в небо. Личная мелодия для ее духа в надежде, что она вернет ее сердце мне.

Возможно, следовало играть усерднее.

Прочистив горло, ставлю инструмент на место, откупориваю чашу со жженым бренди и наливаю выпить. Делаю глоток, спирт обжигает путь в желудок пока открываю ящик столика и достаю стеклянный флакон, который засунул туда более тридцати циклов назад.

Укол вины пронзает при виде клубящихся внутри туманов, словно флакон запирает крошечный ураган.

Упс.

Опускаюсь в кожаное кресло, делаю еще глоток, отставляю чашу, ставлю флакон на стол и вынимаю пробку.

Борг вырывается наружу потоком ворчливого тумана, кружась и расширяясь. Он сворачивается, затем растягивается шире, чем накидка для лежака — почти полностью прозрачный — прежде чем сжаться в плотную колеблющуюся массу, чуть больше меня, черные глаза которой светятся…

Яростью? Нет. Разочарованием.

Это хуже.

— Отсутствующий король вернулся, — бормочет недовольный дух, паря передо мной, словно бледная грозовая туча, привязанная к своему флакону.

— Борг. Я тоже скучал по тебе.

— Твои действия противоречат словам. — Он вытягивает рот в длинную щель, выглядящую как грязная рана. — В следующий раз, когда вздумаешь запихнуть меня в ящик — не делай этого.

Опускаю подбородок, сжимая кулак на груди.

— Ты прав, друг мой. Это было необдуманно. Прошу, прими мои нижайшие извинения.

— Зависит от обстоятельств. — Снова растягивает рот, на этот раз вбок. — Нашел мне банку покрасивее?

Черт.

— Я все еще работаю над этим…

— Ложь. — Он рвется вперед так быстро, что волосы на моих руках встают дыбом. — Больше ста фаз, а я все в той же уродливой штуке, затыкаемый пробкой.

Выгибаю бровь.

— У нее большое окно…

— Бесполезно, если меня кидают в ящик, как ненужную вещь.

Легкая улыбка трогает губы.

— Справедливо.

Борг долго и глубоко принюхивается, приближаясь вплотную к моему рту, словно собирается ввинтиться внутрь и захватить мои органы. Это никогда не перестанет вызывать дрожь, бегущую по позвоночнику.

— Чувствую запах выпивки у тебя в дыхании.

— Действительно.

— Пришел покормить меня?

Тянусь к чаше и подношу к губам, заставляя его отступить ровно настолько, чтобы сделать еще один обжигающий глоток.

— Зависит от обстоятельств, — шиплю я сквозь сжатые зубы, играя в привычную игру.

Он одаривает меня широкой ухмылкой, затем отлетает назад, делая вид, что вычищает туман из-под призрачных ногтей.

— Я до сих пор не слышал ничего от твоей Эллюин, как и остальные. Хотя один сытый брат в Горе недавно наткнулся на фейри, к которой взывали духи, жаждущие поговорить. Любопытно, что некоторые из них были членами падшего рода Неванов.

Сердце едва не выпрыгивает из моей чертовой грудной клетки.

— За солидный кусочек, — продолжает Борг, пока моя кровь закипает, а взгляд его все еще прикован к ногтям, — я мог бы попросить брата разузнать о посланиях, которые они надеялись передать…

— Ты велишь своим братьям немедленно прекратить поиски духа Эллуин, — рычу я с такой силой, что комната дрожит, а пальцы сжимаются так сильно, что по стеклу чаши проходит трещина. — Или кого бы то ни было, связанного с ней.

Борг прижимает призрачную ладонь к тому месту, где, как я полагаю, находится его грудная клетка, словно я только что его ранил.

— Но ты поклялся кормить меня эон, если мне удастся связаться с духом Эллюин…

— Или я выплесну тебя обратно в Туманы.

Съежившись до размера вуто, он смотрит на меня снизу вверх, глаза кажутся огромными на фоне дрожащего тела.

Он не хочет возвращаться туда. Со мной он кормится гораздо лучше.

— А когда мы найдем остальные твои драгоценные лунные осколки? — язвит он, раздуваясь до прежних размеров и вставая в позу надо мной. — Что будет со мной тогда? Снова выплеснешь в Туманы? Или, может, оставишь в ящике, пока не состаришься и не впадешь в маразм, забыв, что я вообще существую?

Его слова колют, смягчая мой настрой. Я знаю, каково это — быть заткнутым пробкой и засунутым в ящик, скрытым от глаз.

— Ты все еще нужен мне, Борг. И у меня полно болезненных воспоминаний, чтобы ты был так же сыт, как все последние сто фаз. Хотя, будь я мудрее, — бормочу я, опрокидывая еще один глоток, — я бы обменял тебя на брата с более приятным аппетитом.

На этот раз обе его туманные руки ложатся на грудь.

— Ты бы не посмел. Я был смиренным слугой.

Голодным, садистским слугой. Но, как бы жутко это ни было, этот дух знает меня почти так же хорошо, как Райган.

Он отведал большую часть моей агонии, моей утраты. Каждый раз, когда он вытаскивает наружу что-то болезненное, я вспоминаю, что нужно проживать каждое мгновение осознанно. Чтить и любить всем сердцем, чтобы сдерживать гниение сожалений.

По большей части.

— Не посмел бы, — подтверждаю я, отвечая за каждое слово. — Ты — верный союзник и очень ценный друг.

Борг сдувается — все, кроме раздутой груди — и возвращается к вычищению тумана из-под призрачных ногтей.

— Какой бы ценной я ни был, у меня есть плохие новости для нас обоих, учитывая мое нынешнее состояние почти полного голодания.

Приподнимаю бровь. Решаю не напоминать ему, что на самом деле он не может голодать.

— К сожалению, мне нечего сообщить о местонахождении остальных твоих любимых осколков, хотя Движущиеся Туманы мигрируют дальше на север, чем за последние сто с лишним фаз. — Он растопыривает пальцы, осматривая плоды своих трудов. — Надеюсь, кто-то из братьев внутри скоро что-то заметит.

Киваю, подавляя укол разочарования.

— Приятно знать.

Он принимается за другую руку, кокетливо произнося:

— Возможно, есть что-то еще, что ты хочешь узнать?

Трудно игнорировать жадную нотку, охрипшую в его голосе.

— На самом деле, есть. Ищу информацию о трех людях.

Он бросается вперед так быстро, что я хватаю ртом воздух, почти скашивая глаза, чтобы удержать его мрачный зрительный контакт.

— Говори…

Делаю еще глоток, чтобы создать хоть какое-то личное пространство, и следующую фразу цежу сквозь зубы:

— Вейя, моя сестра. Кизари, моя племянница. И Роан, мой алхимик. Я отправил им всем «жаворонков», — говорю я, взбалтывая жидкость в чаше. — У меня нет терпения ждать ответа.

Мягко сказано.

Пропасть, оставшаяся после исчезновения Рейв, заполнена беспокойной тревогой, которая ощущается как удары молнии, ветвящиеся по всем моим нежным мышцам и сухожилиям. Я бы позволил Гриму избить меня до полусмерти, лишь бы переключить внимание на что-то другое, но его нет рядом. Никого нет рядом.

— А-а. Позволь проконсультироваться. — Борг отлетает на приличное расстояние, истончаясь в полотно тумана, дрейфующее над полом.

— Не торопись, — бормочу я, затем наполняю рот очередной порцией алкоголя. Стараюсь изо всех сил онеметь.

Почти опустошаю чашу, когда Борг восстанавливает свою обычную форму.

— У меня есть информация о твоем алхимике, — объявляет он, голос вибрирует от голодного восторга. Словно верный зверь, который только что поймал грызуна и бросил мне на подушку.

— Больше ничего о других?

— На данном этапе нет. Но мои братья слушают.

Киваю и наливаю еще выпить, осушая чашу тремя глубокими глотками, обжигая горло до крови.

— Чего ты жаждешь в этот Дей?

— Юный Каан, — выпаливает он, вибрируя от возбуждения — его пальцы скребут воздух, словно длинные лапки клеща. — Чего-то по-настоящему аппетитного, раз уж ты так долго держал меня в ящике.

— Справедливо, — бормочу я, стуча пустой чашей по столу. По правде говоря, могло быть и хуже.

Учитывая нынешнее положение дел, проживание любого воспоминания после того, как Эллюин ушла в Аритию, могло столкнуть меня в пропасть.

Откидываю голову на спинку кресла и закрываю глаза, чувствуя, как Борг надвигается, словно липкое облако, обвивающее меня. Руки касаются плеч, шеи, затем челюсти, пальцы расползаются по щекам.

Наконец, он находит равновесие.

Раздается далекий циклонический звук открывающегося рта, дышащий такой интенсивностью, что он перекрывает глухой стук моего сердца. Затем следует ощущение погружения, словно холодный язык скользит вниз по горлу, проталкиваясь сквозь мои физические слои.

Сквозь волокна моей души.

Все равно давит… наконец, изгибаясь в форме крюка, достаточно свирепого, чтобы содрать с меня кожу изнутри.

Сжимаю в кулак особенно болезненное воспоминание, гнездящееся в углях моих вулканических внутренностей, поднимаю его и заставляю зацепиться за крюк. Борг гудит от восторга, вытягивая его вверх с постоянным усилием…

— Он ведь еще совсем малыш! — Голос Махми звучит так громко и горестно, что сердце пронзает боль. — Прошу, Остерн! Прошу, помилуй…

— Уведите ее обратно в Крепость! — рычит Пахпи через плечо. Его огромная ладонь сжимает мое предплечье так сильно, что кость, кажется, вот-вот хрустнет. Он мчится через двор, волоча меня за собой. На каждый его шаг мне приходится делать четыре быстрых, спотыкающихся.

Стражники бросаются к Махми, несмотря на ее большой, раздутый живот, и тащат обратно тем же путем, которым мы пришли.

Она выкрикивает мое имя — голос ее срывается на хрип и обрывается, когда двери с грохотом захлопываются, разделяя нас.

Дракон Пахпи кружит над головой, достаточно низко, чтобы возмутить воздух и засыпать мне глаза песком.

Я морщусь, часто-часто моргаю, пытаясь сдержать слезы. Если получится перестать плакать, может, мне позволят убежать обратно к Махми и убедиться, что она в порядке.

Но слезы не останавливаются. Как бы я ни старался, они текут и текут.

Мы покидаем двор, проходим под извилистыми деревьями, спускаемся по неровным ступеням, а я изо всех сил стараюсь поспеть за ним.

Ноги наконец подкашиваются.

Обожженная земля сдирает кожу с колен и бедер, оставляя кровавый след. Словно один из моих глиняных маркеров, размазанный по пергаменту.

К тому времени, как Пахпи отпускает мою руку и вырастает передо мной, словно башня, я уже сбит в кровь и каждое движение причиняет жгучую боль. Пытаясь отползти назад, нащупываю рукой край чего-то, и сердце испуганно подпрыгивает.

Оглядываюсь на отверстие позади — темная глотка, словно готовая проглотить…

Теплая влага разливается в штанах.

— Посмотри на меня, Каан.

Я вытираю слезы, чтобы лучше видеть Пахпи. Солнце полыхает у него за спиной, превращая его в гневный силуэт.

Темные волосы убраны под бронзовую корону, которая покоится чуть выше глубоких морщин, прорезавших лоб между суровыми глазами. Мой взгляд скользит к трем бусинам, свисающим с его уха…

Красная.

Коричневая.

Прозрачная.

Мой подбородок дрожит, когда я смотрю на оранжевую кружку в его кулаке, вылепленную моими собственными руками. Без помощи Булдера.

Пахпи вечно велит мне: «Вылепи это, вылепи то! Лепи, лепи, лепи!» Но вещи, которые я ему даю, никогда не бывают достаточно хороши, потому что слова застревают у меня на языке. Зато руки меня слушаются. Я думал: если сделаю что-то идеальное, он будет счастлив.

Я всего лишь хотел улыбки…

— Почему ты плачешь?

Потому что мое сердце болит.

Потому что я работал над этой кружкой целые Деи, а он смотрит на нее так же, как сейчас на меня. Словно разочарован.

Я снова вытираю глаза. — Я н-н-не знаю…

— Это потому, что я задел твои чувства?

Я бросаю взгляд на кружку в его руке, а затем перевожу взгляд на большие коричневые сапоги Пахпи. На них смотреть легче, чем на его сердитое лицо.

— У тебя слишком мягкое сердце, Каан. Прямо как у твоей матушки. И как эта кружка.

Он сжимает кулак.

ХРУСТЬ.

Осколки керамики осыпаются на землю, как раздробленные кусочки моего сердца.

Я глотаю рыдание, но оно обжигает горло. Словно я проглотил солнце.

— Знаю, ты считаешь, что я суров с тобой — твой дед был суров со мной тоже, — но ты забываешь, что ты сын короля, рожденный с изъянами, которые могут запятнать наследие Вейгоров.

Слова вылетают, как драконий рык — тяжелые и ранящие.

Пахпи приседает; его красная кожаная куртка для верховой езды натягивается на широких плечах, когда он указывает на осколки. — Время, которое ты потратил на лепку этого подарка, следовало потратить на борьбу с заиканием. На то, чтобы стать тем, кто достоин короны, которую носитВейгорс тех самых фаз, когда наш предок впервые оседлал Саберсайта.

Я разглядываю корону у него на голове. Все эти острые зубья, вонзающиеся в небо.

Как сказать ему, что я не хочу быть ее достойным? Что я просто хочу быть достоин объятий или улыбки.

Его улыбки.

Лицо его смягчается. Но потом он замечает две бусины, которые Махми вплетала мне в волосы с тех пор, как я впервые услышал песни Игноса

и Булдера… хотя я не слышал Клода иРейн, как надеялся Пахпи.

Его верхняя губа дергается. — Покажи мне то, чем я смогу гордиться, или тебе лучше стать слугой.

Он толкает меня.

Хотя я был готов, это не мешает животу сжаться так сильно, что меня чуть не выворачивает, когда я лечу назад, в темноту.

Я врезаюсь в землю так сильно, что дыхание перехватывает. В ушах звенит, голова становится легкой. Я делаю судорожный вдох, чувствуя новую боль в груди — словно внутри что-то сломалось и теперь впивается в важные органы.

Я смотрю вверх, на свет — круглый и бледный, словно луна Мунплюм…

Пахпи склоняется над краем. Напрягая мышцы шеи, он произносит фразу, которую я никогда не мог произнести правильно, сколько бы раз он ни бросал меня в эту яму.

Булдер содрогается вокруг меня, а затем с лязгом смыкается, запирая в темноте — такой горячей и плотной, что перехватывает дыхание. Но я успеваю выкрикнуть команду, заикаясь. Это лишь заставляет Булдера разлететься на куски, которые обрушиваются мне на голову, едва не раздавив. Я пытаюсь снова, но земля и обломки камня засыпают меня так плотно, что я едва могу пошевелиться.

Страх в груди берет верх.

Я кричу, плачу, царапаю когтями неровную тьму. Молю Булдера услышать мои сбивчивые слова. Но это не помогает. Как и всегда.

Потому что мои слова не работают как надо.

Потому что я не «три-бусина», как Пахпи.

Потому что я слаб, мягкосердечен, бесполезен…

Борг прекращает пить, ослабляя хватку. Словно подсек рыбу за брюхо, а затем выпустил обратно в Лофф, несмотря на то, что внутренности висят наружу.

Я хватаю ртом воздух, широко открыв глаза, пока воспоминание скользит вниз и сворачивается кольцами внутри, судорожно оглядываясь. Уверяю себя, что не заперт под землей, пытаясь вырваться на воображаемом заикании. Что я в своем номере, где в безопасности и один, если не считать моего прожорливого духа.

Борг отлетает назад с протяжным стоном.

— Бедный милый мальчик, — цедит он, оседая туманной подушкой сытого восторга. — Это было та-а-ак вку-у-усно.

Дрожащими руками наливаю себе еще полстакана, опрокидываю в себя и с грохотом ставлю на стол.

— Рад, что тебе хватило, — рычу я, подаваясь вперед и массируя глаза. — Роан?

— Мои братья, обитающие в темнице Ботайма, поговорили с ним.

Позвоночник вытягивается в струну.

— Что значит «чертова темница»?

— Не убивай гонца, — гудит он, гораздо медленнее, чем мне хотелось бы. — Роан сожалеет, что вынужден сообщить: он — и это прямая цитата — «облажался и предстанет перед Советом трех по обвинению в краже Книги Пустоты».

Сердце падает так стремительно, что голова идет кругом.

— Когда?

— Через три Дея, — тянет Борг, зевая. Он уменьшается до тонкой нити тумана и без лишних слов втягивается во флакон. Оставляя меня наедине с тишиной.

Я смотрю в пустоту, мысли мечутся, но от запаха надвигающейся войны никуда не деться.

— Черт, — бормочу я, закупориваю флакон, встаю и прячу его в карман. Направляю ноги к двери, рывком открываю ее и сталкиваюсь лицом к лицу с Пироком — рыжие волосы всклокочены, кулак занесен, будто он собирался постучать. Выглядит так, будто скатился с лежака и приковылял прямо сюда.

Встречаюсь с ним взглядом, готовясь выложить новость о том, что его младший брат ждет суда в Ботайме, но замечаю его бледность. И еще эту необычную панику в широко распахнутых зеленых глазах.

Внутри все обрывается.

— Что случилось?

Пушистая лапка мискунна ложится ему на плечо, осторожно сжимая ткань.

Я хмурюсь.

— Лумо?

Она выглядывает из-за плеча, огромные бледно-розовые глаза на маленьком личике.

— Я тут. — Она карабкается выше, пока не усаживается на плече у Пирока, кутаясь в цветастую накидку, и протягивает ко мне руки.

Хмурясь, подхватываю ее на руки и тут же прижимаю к груди.

Она сворачивается клубком, поджимая длинные конечности и утыкаясь носом в мою рубашку.

Глажу светлую шерстку на ее лице, переводя взгляд на Пирока.

— Она что-то видела?

— Ага. — Он чешет затылок. — Тут, э-э… Грядет падение лун.

Весь воздух покидает мои легкие.

— Плохое, — шепчет Лумо, спрятав лицо в складках моей рубашки. Голос ее едва слышен за моим бешеным пульсом. — Лумо боится.

Сердце сжимается, руки крепче обхватывают ее, стремясь защитить.

Далеко не в первый раз я жалею, что ее видения начались так рано, когда она еще не оправилась от смерти своей матери. Видеть подобное тяжело для любого, не говоря уже о таком крошечном щенке.

— Знаешь, куда они упадут, Лумо?

— Не одна луна. — Она прижимается теснее, словно ищет утешения. — Много лун.

Создатели…

Бросаю взгляд на Пирока, который все еще чешет затылок; вид у него такой зеленый, будто он вот-вот согнется и его вывернет наизнанку. Между нами происходит безмолвный диалог.

— Сколько, Лумо? — Я обхватываю ладонью ее щеку и потираю за ушком, надеясь приободрить. — Ты видела, сколько их упадет?

Она выглядывает.

Глаза наливаются слезами, она обвивает голову пушистым хвостом, прижимая мою ладонь к щеке.

— Слишком много.

Свернувшись калачиком на соломенном тюфяке, смотрю через грязный пол своей..

Свернувшись калачиком на соломенном тюфяке, смотрю через грязный пол своей тесной, давящей камеры на прутья, едва различимые в тусклом свете фонаря. Наблюдаю, как лужица плесени подвергается атаке — медленные капли... капли... капли, срывающиеся со сталактита, снова и снова прокручиваю в голове встречу с Королем Сборщиков.

Что я натворила?

Надо было послать его к чертям, а не мчаться прятать призыв к оружию среди завитков собственной подписи. Если жаворонок попадет туда, куда я думаю, я подставила того, кого люблю. И ради чего?

Ради себя?

Я погрязаю в собственной ошибке, задавленная немыслимым весом горы, осознавая, кто я такая.

Приманка.

Жирная добыча, нашедшая убежище в ловушке. Другого ответа быть не может.

Может, жаворонок не долетит до Каана? Может, он попадет к Па, и моего дядю не втянут в это?

Эта мысль приносит мало облегчения. Определенно недостаточно, чтобы поднять меня с пола и возродить желание выбраться из этого ужасного места.

Сражаться.

Но тишина еще никогда не была такой оглушительной.

Стены — такими близкими.

Кандалы — такими тугими.

Может, мискунн Па уже выяснил, где я. Может, армия идет за мной, готовая вырвать меня из заточения и утащить обратно в Иссорию.

В клетку побольше и покрасивее, где я смогу задохнуться.

Я стону и кошусь на ржавую миску с похлебкой у решетки — последняя трапеза, которую мне подали. Субпродукты и черствый хлеб, украшенные жирными личинками.

Может, я заболею и умру раньше, чем кто-нибудь доберется сюда?

Я зажмуриваюсь, прокручивая этот сценарий. Представляю себя мертвой в этой камере, диадему, трескающуюся и соскакивающую, словно клещ, жаждущий нового хозяина, достаточно сильного, чтобы удержать Эфирный камень.

Только вот такого нет.

Без хозяина, питающего алчные руны, Калис освободится. Станет целым, да, но, увидев меня мертвой в этой камере, он придет в ярость. В глубине души я знаю: он разорвет каждого, кто…

Слабый звук порхающих крыльев, прежде чем что-то опускается мне на ладонь.

Я открываю глаза.

«Ней»

Я хмурюсь так сильно, что кожа вокруг диадемы натягивается, и изучаю три написанные буквы на брюшке маленького жаворонка — безупречно соединенные. Почерк гладкий и изящный.

Идеальный.

Как и должно быть, учитывая, что мне били тростью по костяшкам каждый раз, когда перо хоть немного отклонялось от линии. Королевский титул ничего не значит, если твой Па считает, что с тобой можно обращаться как с монетой, которую никогда не начищают до блеска.

Глядя на эти буквы, трудно игнорировать тяжелый ком в груди. Что-то, похожее на осознание того, что она снова умирает. Что она истекла кровью, рожая меня. Что я никогда не узнаю, чем она пахла. Каким был ее голос.

Как он понижался и повышался, когда она говорила, что любит меня.

Может, я впала в болезненное безумие и просто воображаю присутствие жаворонка?

Я цепляюсь за эту мысль, как кровожадный паразит, пожирая ее, зажмуриваюсь так сильно, что глаза болят. Решив, что жаворонок, которому я шептала для Маэрин много фаз назад, сейчас не лежит кверху брюхом у меня в руке.

Открываю глаза —

«Ней»

Черт.

Может, я сплю? Может, я и подпись выдумала?

Снова закрываю глаза, бормоча обращение к Калису. Пустая песня, от которой губы леденеют, пока я не проваливаюсь в полусон, уносясь куда-то в холодные выси среди звезд. Где мы можем слышать друг друга. Безопасно петь друг другу.

Любить друг друга.

Где Калис цел и не перемолот в труху внутри камня, вживленного мне в лоб.

Сури здесь, а не заперта в королевских норах Мунплюм, спрятанных под Иссорией. Это всегда мешало нам исследовать небеса как одно целое и создать прочную связь.

Впервые я чувствую ее присутствие у себя в груди. Чувствую ее яркую радость от того, как ее крылья режут атмосферу, ее жемчужная шкура холодная, как воздух, целующий мои щеки. Никаких назойливых эскортов, запирающих ее, как они делают, когда мы летаем вместе.

Мы бродим по бесконечному горизонту под сверкающим ковром звезд, какими нам всегда суждено было быть.

Свободными.

Маэрин тоже здесь... кажется.

Может, мне просто хочется, чтобы так было. Чтобы она могла заключить меня в объятия и сказать, что все будет хорошо…

Что-то трется о мою шею, возвращая в ужасную, сырую, зловонную реальность. К кислой вони, которая никогда не теряет своей гнилостной остроты.

Сердце сжимается, когда я вспоминаю о жаворонке.

Открываю глаза, видя, что моя ладонь пуста.

Сон.

Все тело расслабляется вместе с судорожным вздохом облегчения.

Хотя это мило, что некоторые любят собирать призрачных жаворонков и отщипывать их обратные сгибы — молчаливый способ сообщить отправителю, что сообщение не доставлено — я не хочу в это верить.

Что мое сообщение не получили.

Вместо этого я хочу верить, что тот жаворонок добрался до Маэрин. Что она получила записку, но еще не смогла ответить.

Что она услышала меня.

Тело ноет от этой мысли, и я обхватываю себя руками, крепко сжимаясь, шепчу Калису:

— Hov ahka nuieljuak. Hov-at haquil.

Я люблю тебя. Я здесь.

Ответа нет.

Следующие слова срываются:

— Nuieljuakui taf maruli…

Ты не одинок...

Но я одна.

Будь у меня что-то острое, я бы отрезала себе ногу и выскользнула из железных кандалов, только бы снова услышать его голос. Я не думала об этом до этого самого момента.

Похоже, я нарушаю собственное обещание. Превращаюсь в бездумную развалину.

Я стону, бросаю руки на пол и бью кандалами по земле — снова и снова. Звенящий барабан, эхо которого разносится по тесному пространству.

БАМ.

Как был бы разочарован Па моей внезапной несдержанностью. О, как бы он нахмурился. Один из тех взглядов, от которых я раньше пачкала штаны, пока не стала достаточно мудрой, чтобы держать рот на замке и вести себя прилично.

В основном.

БАМ.

Желудок урчит.

Снова смотрю на несъеденную еду, пытаясь выскрести из себя волю доползти туда и съесть эту гадость.

Я не дура. Если я собираюсь найти способ выбраться из этого места, мне нужны силы, неважно откуда они придут. Но после моей нацарапанной подписи и скрытого сообщения внутри, трудно смотреть на ту ржавую миску и шевелящуюся еду и не хотеть выблевать все содержимое желудка прямо на камни.

Вместо этого я смотрю за прутья, в темный туннель, гадая, сколько Деев прошло с тех пор, как я слишком охотно вошла в эту ловушку.

Слишком много.

БАМ.

Я перекатываюсь на бок и сворачиваюсь в узел, как окостеневающий дракон, руки заведены за спину, словно сложенные крылья. Представляю, что это не мои объятия, а чужие — достаточно крепкие, чтобы выбить из меня дух.

— Nuieljuakui taf maruli…

Что-то снова порхает у моей шеи.

Я вздыхаю.

Наверное, еще какая-то тварь пробралась сюда, ища что-то теплое, к чему можно прижаться. Если мне придется убить еще одну моль, чтобы она не отложила яйца в мои волосы, я закричу.

Я тянусь вверх и хватаю порхающую штуку, оттягивая ее в сторону —

«Ней»

Сердце подскакивает. Боль, которую я пытаюсь игнорировать.

… Не сон.

Жаворонок шевелит хвостом, я стряхиваю его с руки, быстро садясь.

Обычно они так не делают.

Я смотрю на лежащую на боку на камне тварь... испачканная, в крови, немного помятая. Последний раз я видела ее, когда нашептала на крылья имя со всей той глупой надеждой, на которую способен человек, цепляющийся за веру в то, что магия существует.

Та самая магия, которая дарует чудеса.

Что я могла просто пожелать Маэрин обратно в этот мир, в свои объятия, если бы только достаточно сильно постаралась. А теперь вот она, обратный сгиб потрачен, выглядит такой же побитой и безнадежной, как и я сама. Как зеркало, в которое не хочется смотреть, разочарованное отражением, которое смотрит в ответ.

Я вздыхаю, откладываю жаворонка в сторону и накрываю небольшой горкой соломы.

Вот так.

Морозный бриз просачивается в камеру, посылая озноб по моей коже. Словно Элара дразнит меня дыханием внешнего мира.

Подавив желание выругаться на нее, я собираю вокруг ног рваный грязный халат, хватаюсь за диадему и тяну. Знакомая тошнота ворочается в животе, голова раскалывается от кричащей боли, будто я пытаюсь вырвать толстые корни из собственного черепа.

Проглотив слюну, собравшуюся под языком, я пытаюсь поддеть ногтями края диадемы, уверенная, что там должна быть печать, которую я могу сломать... несмотря на то, что не нашла ее за бесчисленные попытки в прошлом. И с помощью инструментов куда более острых, чем мои обломанные ногти.

Теплая кровь течет по носу, капая на складки платья, пока я ковыряю, царапаю и поддеваю, а взгляд мой мечется от одной нацарапанной буквы на темно-серой стене к другой. Буквам, которые, кажется, вывел малыш, только учащийся писать.

В этом месте.

Я отвожу взгляд от этой мысли, глядя на потолок, покрытый выгравированными углем лунами. Лунами, которые напоминают мне...

Я зажмуриваюсь и обнимаю свой урчащий живот.

Раздается звук порхающих крыльев, и я хмурюсь, глядя на маленького жаворонка, взмывающего ввысь и стряхивающего стебли соломы, от которых он каким-то образом освободился.

Упорный, ничего не скажешь.

Он отскакивает от закопченных лун, пока не оказывается прямо над моей головой, наклоняется вперед и пикирует, ударяя меня прямо между глаз, прежде чем кубарем покатиться мне на колени.

— Ой, — бормочу я, потирая голову и глядя на жаворонка — неподвижного, с помятым клювом. Это беспокоит меня слишком сильно.

Взяв его маленькую мордочку пальцами, я придаю ей прежнюю форму и замечаю небольшой разрыв на крыле. Словно он прорывался сюда с боем.

Лучше бы он этого не делал. Лучше бы оставался там, бесцельно порхая. Свободным, а не здесь, в этой безнадежной, одинокой дыре вместе со мной.

Я кладу его на колено и прислоняюсь головой к стене, наблюдая. Вздыхаю, когда он переворачивается на спину и снова обнажает брюшко.

«Ней»

Мой взгляд падает на его хвост, обратный сгиб прижат так сильно, что на нем остался слабый след кровавого отпечатка пальца. Я поворачиваю жаворонка другой стороной, и дыхание перехватывает, когда замечаю черную закорючку, исчезающую под складками. Словно кто-то ответил, прежде чем вернуть его.

Я смотрю, сглатывая.

Что мог сказать незнакомец такого, чего нельзя было передать самим фактом возврата? Что-то вроде: «Эй, прости. Этот жаворонок летал без дела какое-то время. Полагаю, получатель скончался. Приношу извинения за вашу утрату».

Хочу ли я это читать?

Определенно нет.

Я кладу жаворонка на пол и закрываю глаза, пытаясь уснуть. Получаю клювом по лицу трижды, точно между глаз. После четвертого раза сворачиваюсь в клубок на боку, стиснув зубы, слушаю, как жаворонок порхает под потолком, и думаю: не стоит ли просто махнуть рукой и прихлопнуть его так, чтобы он навсегда перестал двигаться?

Почему он дразнит меня? Хотелось бы, чтобы он прекратил.

— ХВАТИТ!

Мягкий стук: он падает на пол у меня за спиной.

Оглянувшись через плечо, вижу, что он лежит на боку, неподвижно, клюв вдавлен в мордочку так сильно, что его, кажется, вовсе нет.

Рой вины жалит со всех сторон.

Он просто хочет, чтобы его прочитали, Кузари. Просто прочти чертову записку, и он успокоится.

— Создатели, проклятье.

Медленно распрямляюсь... переворачиваюсь... сажусь и убираю растрепанные волосы за уши. Поднимаю маленького жаворонка, сжимаю его помятый клюв, пока он не встанет на место, а затем разворачиваю его, сегмент за сегментом, пока он не ложится ровно у меня на ладони.

Ого.

Я сворачиваю жаворонка, пока не оказываюсь лицом к лицу с его клювастой мордой. — Это твоя идея подбадривающего разговора?

Он ерзает, переворачиваясь на спину, словно хочет, чтобы его прочитали снова.

Я улыбаюсь впервые за… долгое время, качая головой. — Откуда в тебе столько характера, а?

Еще одно подергивание.

— Ладно, — бормочу я, разворачивая жаворонка и читая послание —

Знакомые черты бьют по лицу, словно пощечина.

Мой взгляд скользит мимо пергамента, вверх по грубой стене камеры — словно я смотрю с неба на темные песчаные дюны. В гладких впадинах между прожилками камня я выискиваю небрежные буквы, глубоко выцарапанные в стене, метаюсь взглядом между жаворонком и стеной, находя неоспоримое сходство в «y»… «а»… «т»…

Кровь стынет в жилах.

Неужели этот ответ написал ребенок? Тот самый, которого держали в этой камере?

Он выбрался?

Глаза жжет, а вместе с тем разгорается пламя надежды за ребрами, когда я читаю послание снова.

Нет, не нужна

На этот раз оно отзывается в груди иначе. Меньше похоже на занозу, больше — на глоток свежего, чистого воздуха.

Они правы. Мне никто не нужен.

Я прожила в клетке всю жизнь. Всякий раз, когда достигала дна, я находила способ вырваться и вдохнуть. Отчаяние кует ключи из самых неприметных вещей.

Да, я облажалась, подписав тот клочок пергамента, который, вероятно, уже летит к Каану, но ничего страшного не случится, если я выберусь и возьму ответственность за свои ошибки.

И если верить этому… это возможно.

Я сворачиваю жаворонка, обхватываю его обеими ладонями и подношу к самому лицу. — Прости, что накричала на тебя, — шепчу я, а затем прячу его в складках у шеи. Раскачиваюсь, косясь на извивающуюся еду, пока прилив решимости разжигает в груди пожар. — Я найду способ выбраться отсюда. Обещаю.

Даже если для этого придется начать жрать ту дрянь.

Бегу по винтовой лестнице, шаги вторят испуганному колочению сердца. Мысли..

Бегу по винтовой лестнице, шаги вторят испуганному колочению сердца. Мысли все еще зажаты между страниц дневника Эллюин, прижатого к моим ребрам. Я спрятала его под украденным лифом платья, примотав полоской ткани, оторваной от нижнего слоя такой же украденной юбки.

Сегодня на рассвете на драконьей спине прибыла Мастер крови. Если она здесь, чтобы проверить кровь моего ребенка, когда я рожу, отцовская линия не потянется к Тироту.

Она потянется на север — к Каану.

Сглатываю стон, стараясь не думать о том, как сильно хочется перегнуться через витиеватые перила из обсидиана и выпустить содержимое желудка с седьмого этажа на сияющий пол внизу.

Никогда прежде не ощущала такой гнетущей ответственности, зная, что мои следующие действия могут привести к войне, способной разрушить мир. Но я не могу оставить дневник себе. Нет.

Каан заслуживает знать правду. Как и Эллу — Рейв.

А Кизари заслуживает этого больше всех.

Решимость делает мой подбородок твердым.

Добраться до кладовой. Переодеться. Выбраться из дворца через потайную дверь в стене, обогнуть Лес плачущих огоньков, подняться по горной тропе и войти в заброшенную нору, где прячется мой возчик вместе с Фёрн — ее эскортом Молтенмау. Вернуться домой, к Каану.

Разбить ему чертово сердце.

— Создатели, — бормочу я, успокаивая пульс.

Расправляю плечи, замедляя шаг, пока спускаюсь по лестнице, пересекающей атриум. Окна демонстрируют всю ярость шторма, обрушившегося на город. Садовники в широких юбках присели над клумбами светящихся цветов, срезая стебли или высаживая новые луковицы, пока Клод швыряет пригоршни снега в стекла.

Сжимаю кулаки, чтобы не сорваться на бег — не привлечь внимания, — и вдыхаю воздух, пропитанный пикантным ароматом цветов, рожденных в Тени.

Прекрасный запах, который, однако, не мешает этому месту казаться лишь красивой, эфирной темницей, в которой мне очень не хочется умереть.

Спускаюсь по тесной лестнице и вылетаю в крыло для слуг, глубоко под землей. Мой путь через бесконечный Уоррен из холодных обсидиановых коридоров постоянно прерывают Терны и невозмутимые дворцовые работники, из-за чего приходится идти медленно. Мимо проплывают причесанные и напомаженные самки, словно величественные взмахи метлы; у каждой подрезано ухо, что отмечает их как «нулевых». Обычай, который ввел Тайрот, когда вонзил свои когти в Тень, — как самец дракона, метящий территорию.

От этого здесь воняет.

Наконец подхожу к закрытой дверце кладовой, обрамленной горящими факелами. Оглядываюсь по сторонам и достаю из кармана маленький флакон. Вынимаю пробку и тут же морщусь от мускусного запаха того пойла, что варит Роан. Судя по едкому аромату, это какие-то экскременты. Стараюсь об этом не думать, выливаю коричневую лужицу на ладонь и размазываю по выпуклой дверной ручке.

Руна слияния, которую я нарисовала ранее, шипит, издает злобный свист, а затем дымится и исчезает.

Ручка щелкает, затем поворачивается — дверь открыта.

Прячу флакон в карман, влетаю внутрь и захлопываю дверь за спиной. Прислоняюсь к ней и выдыхаю с дрожью.

— Твою мать, — бормочу я, срывая браслет с желанием швырнуть его в стену. Вместо этого выуживаю из кармана флакон лунного света, освещая тесную кладовку. Мой облик начинает зудеть, затем слезает, словно обрывки бумаги, и распадается, не долетев до пола.

Смотрю сквозь бледные пальцы на браслет, зажатый в дрожащем кулаке…

Надо было позволить троггу его сожрать.

Прячу эту дурацкую вещь в карман.

Мой взгляд падает на Айду, все еще без сознания лежащую на полу. Под ее головой свернут мой белый плащ, черты лица расслаблены, рот заклеен.

Оглядываю ее скромное серое исподнее, которое выглядит куда удобнее, чем удушающая мерзость, в которую мне предстоит ее переодеть. Особенно учитывая ее… состояние, о котором Тайрот заставил меня узнать.

Вздыхаю, изучая едва заметный округлившийся живот. Все равно злюсь на себя за невнимательность. Качаю головой, присаживаясь рядом.

Я хорошо знаю своего брата. Знаю, на что он способен. Это не то место, где у Айды и ее малыша есть светлое будущее.

Это место, где змеи душат счастье, пока оно спит. Где юных принцесс вырывают из постелей посреди ночи, тащат на спинах чужеземных зверей и увозят в далекий город. Обращаются как с куском кровавика.

Как с валютой.

Это место, где новые мамы умирают на окровавленных простынях в родах. Где секреты гниют до тех пор, пока не становятся достаточно ядовитыми, чтобы отравить мир.

Стиснув зубы, подаюсь вперед, ставлю флакон лунного света на полку между стопками полировочных тряпок и принимаюсь за свой лиф, срывая его с себя с тяжелым вздохом. Впервые с тех пор, как затянула эту проклятую Создателями вещь, я могу полноценно наполнить легкие воздухом.

Натягиваю кожаную одежду, а затем осторожно развязываю, освобождаю от кляпа и переодеваю Айду. Уже собираюсь вытянуть свой плащ из-под ее головы, как вдруг волосы на руках встают дыбом.

Мой взгляд падает на ее лицо — прямо в дерзкие голубые глаза, которые смотрят на меня.

Сердце падает так быстро, что я едва не забываю дышать, ожидая, что она откроет рот и закричит. Обрушит чертов мир одним лишь звуком.

Но она не кричит.

В ее широко раскрытых глазах нет страха. Ни паники, ни гнева. Никакой растерянности. Только два изучающих зрачка за пеленой слез, заставляющих гадать: неужели мы разделили нечто большее, чем просто сходство, пока я носила ее облик?

Неужели частица ее души тоже путешествовала со мной в том душераздирающем путешествии?

Ее взгляд опускается на дневник Эллуин, прижатый к моим ребрам, и моя кровь превращается в лед.

Похоже, ответ найден.

Она закрывает глаза, по щеке катится слеза, а рука ложится на живот, словно щит.

— Ты не должна убивать меня, — шепчет она, поднимая ресницы. — Я ничего не скажу.

Я знаю, что она не скажет.

Ни один здравомыслящий человек не смог бы прочесть слова в этом дневнике и не встать на сторону морали. Тайрот может быть отцом ее нерожденного ребенка, но Эллуин была законной королевой Тени, рожденной по праву крови. История гласит, что послеродовое кровотечение — причина, по которой она не увидела, как растет Кизари, но я в это не верю.

Сомневаюсь, что Айда верит тоже.

Вся эта проклятая ситуация имеет душок, который липнет к мужчине, занимающему сейчас обсидиановый трон.

— Я бы никогда, — отвечаю я, залезая в карман плаща и выуживая увесистый мешочек с кровавиками. Достаточно, чтобы купить небольшую таверну в этой части мира. — Но я должна настоять, чтобы ты ушла, — умоляю я, берет ее холодную руку и заставляя пальцы сжаться вокруг мешочка. — Убирайся из Аритии. Найди безопасное место, подальше от Тайрота Ваэ…

— Не могу, — она высвобождает руку из моей. Из мешочка.

Хмурюсь.

— Не можешь… или не хочешь?

Долгая тишина, новые слезы.

— Тебе пора идти, — наконец шепчет она, отчего по спине пробегает дрожь.

Верно.

Встаю, накидываю плащ, натягиваю капюшон и плотно застегиваю пуговицы, чтобы кожаное одеяние не было заметно.

— Тогда ты, скорее всего, в итоге умрешь, совсем как Эллуин, — бормочу я, бросая мешочек с кровавиками.

Он падает на пол с тяжелым стуком, от которого Айда вздрагивает. А может, это мои слова до нее дошли.

Хорошо.

— Этот мир не добр к женщинам, бастардам или тем, кто не носит бусин, — продолжаю я, бросая выразительный взгляд на клипсу в ее ухе. Хватаю флакон лунного света с полки, засовываю в карман и погружаю нас во тьму. — Помни об этом.

Открываю дверь и ухожу.

Я отвожу руку назад и с силой выбрасываю её вверх,.

Я отвожу руку назад и с силой выбрасываю её вверх, вбивая кулак в лед, который просто отказывается поддаваться.

Еще удар. И еще. Боль пронзает тонкие кости и сухожилия кисти, отдается в локте, подпитывая жажду крови, что бурлит у меня в груди.

Я перепробовала всё. Затачивала сознание в клинок, который лишь гнулся о ледяную корку. Притупляла его до состояния молота, пытаясь пробить путь силой, обыскивая морозную гладь в поисках участка послабее. Потоньше.

Ничего не работает.

Я даже притворялась, что тону, надеясь, что защитные инстинкты той, другой, заставят её вернуться под лед и, быть может, пробить мне отверстие, чтобы выбраться.

Глупо.

Ей либо плевать, либо она прекрасно понимает, что моему сознанию не нужен кислород, чтобы существовать в этой водяной гробнице.

Очередной удар разрывает костяшки пальцев и последние остатки самообладания.

— СУКА-А-А!

План был безупречен: сначала утолить жажду мести, растянув ее на пир из тщательно распланированных пыток, прежде чем заткнуть Рекку глотку его же кишками, зажать нос и смотреть, как он захлебывается, напоминая ему в точности, за что он так жестоко расплачивается.

За убийство моей прекрасной, чудесной Эсси.

За пытки Лири, которую он довел почти до смерти.

Пока моя «Иная» не зашвырнула меня сюда, как один из тех ненужных камней; словно она ждет, что я свернусь калачиком и пойду ко дну, пока она творит бог весть что с этим напыщенным куском дерьма, которого я заманила в ловушку…

Постой.

Может, в этом ответ? Утонуть?

Я резко разворачиваюсь и вглядываюсь в полумрак. Темно, лишь вдалеке мерцает пятнистый свет — словно раздавленная звезда, которая выплеснула свои сияющие внутренности во все стороны.

Я прищуриваюсь, переводя взгляд с одного светящегося пятнышка на другое.

Может, там внизу найдется что-то, чем я смогу разбить лед? Вариант, который я обычно не стала бы рассматривать, но её там нет. Она там, наверху, вершит резню. Вероятно, пирует плотью Рекка Зароса.

Я хмурюсь, вспоминая весь тот хлам, что выбросила под лед. Вещи, которые мне не особо хочется видеть снова. Никогда. Но пока я не ныряю слишком глубоко, всё должно быть в порядке. Теоретически.

К черту.

Оттолкнувшись от льда, я ныряю в прохладную воду, решительно гребя до тех пор, пока что-то длинное и светящееся не путается в моих пальцах, заставляя замереть. Я подтягиваю руку ближе, переворачиваю добычу и, сузив глаза, смотрю на серебристую прядь, которая длиннее моего роста.

Мороз пробегает по коже.

Я видела этот оттенок в гробнице под спальней Каана. Видела в небе к югу от стены, где он переплетался с лентами полярного сияния, порой смешиваясь с той чудной луной, что я так люблю. Я видела его во снах и в болезненных вспышках памяти — этот сияющий тон в сочетании с молочными глазами, обрамленными бледными ресницами…

Нет.

Я отбрасываю эту мысль, смахиваю прядь и погружаюсь глубже в неизвестность.

Найти предмет, чтобы ударить по льду. Выбраться. Вернуть контроль над телом. Превратить последние мгновения Рекка в наяву переживаемый кошмар, ублюдок.

Далекое пятно света разрастается, обретая форму группы ледяных шестигранных колонн, торчащих из темноты. Будто я плыву в темноте над Незерином, гнездами Мунплюма. Еще одна вещь, о которой я отказываюсь размышлять.

Отказываюсь задумываться слишком глубоко.

Я подплываю ближе, притянутая широкой колонной в самом центре — она ниже остальных, окружена более высокими столбами, притаившимися совсем рядом.

Я фокусируюсь на вогнутой выемке, типичной для часто используемого гнездового насеста. А внутри этой выемки — огромная груда сокровищ. В основном серебристые камни в форме яиц, от которых дыхание перехватывает. От которых хочется развернуться, рвануть к поверхности и терпеливо ждать освобождения, чтобы больше никогда не возвращаться сюда.

Возможно, я бы так и сделала, если бы кончики пальцев не чесались вырвать глаза Рекка из орбит, а затем пронзить его чертово сердце.

Рыча, я устремляюсь к одной из высоких колонн и смещаюсь к краю. Заглядываю в темные бездны между столбами в надежде найти что-то полезное, жмурясь, чтобы различить вдалеке очертания…

Камней.

Тысячи камней, застрявших в расщелинах, как давно забытый хлам. Мои камни, каждый из этих замшелых холмиков принадлежит воспоминанию или моменту, который я отбросила с намерением больше никогда их не видеть.

Замечаю особенно острый камень, который швырнула вниз, когда Эсси была у меня на руках — неподвижная.

Безжизненная.

Я вздрагиваю, отводя взгляд.

Черт нет. Туда я не полезу.

Остается лишь один вариант.

Сжав кулаки, я изучаю большую кучу серебристых яицеобразных камней, покрытых светящимся мхом, который колышется от движения воды. Хмурюсь, когда замечаю длинный жемчужный зуб, зажатый среди них. Насколько я вижу, он длиннее моей ступни и наверняка достаточно прочен, чтобы расколоть лед, хотя странно, что я не помню, как швырнула его сюда…

Я игнорирую ту часть себя, которая знает, что я этого не делала. Ту часть, что собирает осколки этой странной, разбитой головоломки, складывая их в нечто слишком большое, круглое и неподъемное для ноши.

Я перемахиваю через пропасть и приземляюсь на пологий склон льда, соскальзывая глубоко в массивное гнездо. Такое огромное, что Ригун мог бы свернуться в нем кольцом, хотя по большей части он бы свисал с краев.

Угол наклона выравнивается, я смещаюсь ближе и замираю перед грудой сокровищ, которая почти выше меня, оценивая обстановку. В отличие от моих камней — выброшенных, как мусор, — эти выглядят любовно оформленными. Оберегаемыми.

Выпестованными.

Мысль, которую я давлю, как жука.

Мне нужно сдвинуть хотя бы один, чтобы освободить зуб. Досадно, ведь трогать чужие сокровища — верный способ разозлить владельца.

Двигаясь вокруг кучи, я ищу лучший подход. Понимаю, что шансы у меня меньше, чем вероятность того, что я смогу произнести свой продуманный монолог перед хотя бы частично сознающим происходящее Рекком.

Сдвинуть ли тот бархатистый на вид камень, напоминающий кусок угля, или синий кристалл в форме слезы, до которого, кажется, немного легче добраться?

К черту, времени нет.

Я смахиваю пряди серебристого мха, засовываю руку в расщелину, хватаюсь за «слезинку» и тяну. Камень поддается, источая нежное рыдание песни, что просачивается сквозь воду — слова, спетые голосом, который я узнаю, пропитанные печалью столь глубокой, что она пропитывает мою кожу. Затапливает кровоток.

Плещется о сердце.

Вскрикнув, я отшвыриваю кристалл с такой силой, что он летит дугой и погружается в расщелину, а я судорожно глотаю ледяную воду в свои переполненные легкие. Медленная, скорбная мелодия заражает мою суть, застревая в голове, как семя печали, о котором я определенно не просила.

Есть причина, по которой я не слушаю Рейн. Я не хочу освобождать место для понимания её языка. Теперь же часть его застряла там, как грязная заноза, которая наверняка будет гноиться.

Ненавижу это место.

Я подавляю нежеланный ком в горле, хрущу шеей из стороны в сторону и оглядываю кучу перед собой.

Определенно, лучше не трогать остальные. Кто знает, что они могут высвободить.

На этот раз осторожнее я просовываю руку в щель и хватаюсь за гладкий саблевидный кусок слоновой кости, дергая его.

Он не двигается.

Я дергаю снова, стиснув зубы, напрягаюсь, вкладывая всю свою ярость и пенящуюся жажду мести в это движение…

Зуб подается так внезапно, что я отлетаю назад, а несколько яицеобразных камней смещаются от толчка. Один из них задевает мою отстраняющуюся руку, и эти мшистые отростки ласкают меня, словно прикосновение хвоста Мунплюма, забрасывая меня в глоток…

иного места.

Куда-то, где я уже не я, а нечто большее.

Более могущественное.

Нечто разъяренное, наполненное гибкой силой, расходящейся между лопаток; грудь раздувается от клокочущего ледяного огня, грозящего прожечь путь вверх по пищеводу…

Иная ныряет в облако тумана, испуская гортанный крик, который переходит..

Иная ныряет в облако тумана, испуская гортанный крик, который переходит в визг, достаточно острый, чтобы разрезать кожу. Она возвещает о своих яростных намерениях убить юную фею, которая пробралась к её гнездовому столбу и украла самое драгоценное яйцо.

Может, она высиживала его слишком долго — с тех пор, как её пару сразили и он истек кровью на землю, — но наконец почувствовала жизнь внутри. С того момента, как она наделила его серебряной нитью мистической энергии, жизнь наконец начала трепетать.

А теперь его нет.

Она вырывается из тумана, ярость извергается из горла, выплескиваясь через раскрытую пасть. Лазурное пламя взрывается, ударяя в высокий гнездовой насест, созданный другим, давно почившим Мунплюмом, превращая его в щепки и разбивая тишину.

Не будет покоя, пока Иная не сожмет вора зубами и не вытрясет из него жизнь. Затем она пирует его плотью — отрывает её от костей полоску за полоской. Облачившись в его кровь, она подождет, пока останки затвердеют от холода, а потом размозжит его в пыль.

Если только сможет найти его.

Вдалеке слышится крик. Грохот. Серия звериных визгов, от которых у Другой встает дыбом загривок, а по спине пробегает дрожь.

Она делает вираж, выслеживая звук, и ныряет сквозь очередную пелену тумана, скрывающую большую часть мест для вывода потомства.

— Уходи, мерзкая тварь! — Сердце Другой замирает от пронзительного голоса, эхом разлетающегося сквозь шум. — Оставь нас!

Туман рассеивается ровно настолько, чтобы она заметила ледяной выступ и мельком увидела маленькую фею — слишком юную для этих мест.

Ей следовало быть в каменном гнезде с теми, кто дал ей жизнь, укутанной в меха, которые феи начали носить, чтобы защитить свою хрупкую кожу. А не здесь, охраняя маленькое снежное гнездо, окруженная дуумквиллами. Колючими хищниками, о которых больно жевать, которые гремят, воют и разоряют норы, вырытые в снегу, — их основная добыча свежие пометы более уязвимых существ.

По той самой причине Иная часто ходит с их иглами, вонзенными в десны.

Она наблюдает за стойкой малышки: маленькие ножки расставлены для битвы, её гневные, но испуганные глаза — такие синие, будто выкованы из пламени, бурлящего в груди Другой.

— Уходи! — кричит она, голос дрожит. Она выставляет вперед кинжал, словно пытаясь компенсировать отсутствие острых зубов или когтей. — Иначе я им воспользуюсь!

Иная замечает, как дрожит её рука, будто она напугана, несмотря на оскаленные зубы и громкие угрозы.

Сложив крылья, Иная пикирует ближе, сливаясь с воздушными потоками, чтобы они не свистели о её шкуру. Она прорезает туман и видит, как самый крупный из шипастых хищников прыгает вперед с воем, и в тот же миг фея вонзает свое оружие в мягкое подбрюшье твари.

Темная кровь брызжет на лицо малышки.

Тварь склоняет голову и взвывает, и что-то внутри юной феи ломается. Она рыдает, пока её добыча падает на землю.

Мертвая.

Остальные скребут снег, воя, длинные языки хлещут по сторонам. Их намерение очевидно.

Напасть сообща. Обезвредить. Убить.

Инстинкты Другой бушуют, толкая её вперед. Ревут, призывая защитить.

ЗАЩИТИТЬ.

Она складывает крылья, прижимает их к телу и бросается вниз. Широко распахнув их, делает вираж и опускается на землю; движение поднимает взрыв снега, который бьет по её серебристой шкуре, дезориентируя верещащих, разбегающихся существ, которые на мгновение забыли, что не они здесь на вершине пищевой цепи.

На вершине — Иная.

Малышка не кричит, не вздрагивает и не пытается бежать. Она падает на колени и загораживает вход, её печальные глаза все еще устремлены на зверя, которого она свалила, и на расползающуюся под ним лужу.

Иная выгибает шею и вращается, позволяя всей ярости и скорби вырваться из груди ударом синего пламени, которое истребляет всё, что поглощает.

Достойный конец для столь бесчестных противников.

Пока она уродует шипастые тела своим пламенем и яростными взмахами когтей, Другой приходит в голову, что, возможно, маленькой фее не нравится убивать. Это объяснило бы взгляд в её глазах и печальный звук, который она издала, когда оружие выскользнуло из груди твари.

Странно, ведь многие феи не чувствуют того же, отнимая жизнь, с радостью приземляя драконов, чтобы спустить их кровь в землю. Препятствуя им обрести покой в Великой Черноте, как любимому супругу Другой.

Но этот взгляд в глазах малышки… он отзывается эхом в сознании Другой, пока она продолжает изрыгать пламя спустя долгое время после того, как пал последний зверь, напоминая о временах минувших. Когда драконы жаждали создать связь с тем, кто достаточно храбр и морально чист, чтобы заслужить её.

А не боялись таких связей.

Отогнав эту мысль, Иная пресекает свое пламя и разворачивается, рыча при виде окружающего хаоса. Тела, настолько тронутые огнем, что они взорвались ледяными осколками, теперь усеивают снег.

Довольная собой, Иная поворачивается к снежному гнезду, но маленькая фея больше не загораживает вход.

Иная замирает.

Серебристый свет исходит из отверстия, разливаясь вокруг, сливаясь с её собственным. Мягкий писк раздается из треснувших остатков яйца, вокруг которого Иная сворачивалась долгие восходы и закаты. Затем слышится бульканье её детеныша, делающего вдох и разрабатывающего крошечные легкие.

Еще один кусок скорлупы отпадает и падает в снег, открывая её прекрасную серебристую малышку, все еще покрытую прозрачной слизью, свернувшуюся так, будто она гнездится в небесах. Начало пути к концу… таков порядок.

Она шевелится. Немного поднимает голову. Пытается вытянуть крылышки, заставляя скорлупу отваливаться, пока порыв ветра доносит её сладкий кожистый аромат до ноздрей Другой.

Самка.

Дочь.

Её тяжелое тело опускается на землю, крылья расправляются.

Чуждое чувство раздувается в груди Другой — огромное и теплое. Изучая стройную шею детеныша и то, как её голова болтается — слишком тяжелая для развивающихся мышц, — Иная упивается этим чувством. Форма любви, которую она никогда не испытывала.

Никогда не считала возможной.

Лениво детеныш приподнимает веки, и сердце Другой болезненно сжимается при первом взгляде на её глаза — темные, усыпанные множеством огней их предков.

Прекрасные.

Они встречаются взглядами через снег, и её кроха издает негромкий звук.

То чувство в груди Другой разрастается до таких размеров, что она опасается за свои ребра. Скулящий звук поднимается к её горлу.

Я тоже люблю тебя, Милая…

Её взгляд переключается на самца феи, лежащего на боку в снежном гнезде, с бледными волосами в беспорядке. Тот же самец, что совершил налет на её гнездо, хотя она больше не испытывает желания проглотить его. Не при виде его защитной позы — его рука обвивает остатки яйца её детеныша, пока он пытается убрать кусочки скорлупы, чтобы она могла освободиться. Освобождает её маленькое, деформированное крылышко от липкой мембраны, которая, должно быть, стала слишком теплой и сжалась, перекрыв кровоснабжение.

— Прости, — всхлипывает он бледными губами, его слова тяжелы от такой печали.

Иная наклоняет голову набок.

Если бы она могла выразить свои слова своей куда более крупной, грозной пастью, она бы сказала ему, что не понимает. Её дитя вылупилось. Нет места печали, только празднование жизни.

Она собирается податься вперед и потереться о гнездо, чтобы как следует понюхать детеныша, когда осознает —

Где Малыш? Маленькая фея, которая отняла жизнь, чтобы защитить это хрупкое гнездо и тех, кто в нем спрятан?

Надеюсь, не раздавлена…

Поднимаясь, Иная заводит голову под живот, оглядывая свои когти и линию хвоста, хлещущего по окружающей резне. Пока не чувствует странный рывок за длинные усики, растущие из её позвоночника.

Иная замирает.

Неужели это —

Что-то тычется в её ногу, чуть выше. Еще один рывок, за которым следует новое шевеление по её шкуре.

Любопытная Иная заводит голову назад, чтобы взглянуть на маленькую фею, примостившуюся между её лопаток — тяжело дышащую, все еще покрытую кровью своей жертвы. Её бледные руки больше не дрожат, но сжаты в кулаки на усиках Другой, держась так крепко, что быстрый пульс её ладоней отдает сквозь чувствительные отростки.

Она смотрит в глаза малышки, горящие такой решимостью, что они светятся.

— Shuile!

Лети!

Иная фыркает.

Это маленькое, хрупкое существо с пальцами, слишком слабыми, чтобы противостоять силе полета, хочет лететь с ней в ледяное, безжалостное небо?

Иная не летает с наездниками. Никогда. Она не подчиняется никому — особенно кому-то столь хрупкому.

Рыча, Иная встряхивается, пытаясь сбросить юную фею обратно в мягкий снег. Она в замешательстве, когда обнаруживает, что та по-прежнему цепляется за тот же пучок, а щеки горят от быстрого биения маленького сердца.

Новая свирепость искажает черты лица малышки, когда она скалит зубы и кричит: — Shuile!

Для такой крохи слово звучит грандиозно, заставляя тишину содрогнуться. Будто Богиня Воздуха слушает.

— Shuile! Shuile! Shuile…

Может, это единственный способ заставить её слезть и прекратить кричать?

Иная смотрит на своего детеныша — хорошо защищенного в объятиях широкоглазого самца — и издает низкий скрежещущий звук.

Она поднимает крылья и с силой опускает их, взмывая в небо с такой мощью, что это могло бы соперничать с падающим драконом, ожидая, что Малыш соскользнет и шлепнется в снег. Она обескуражена, когда этого не происходит, и оглядывается каждые несколько взмахов, чтобы проверить, держится ли та.

Восторг нарастает.

Туманы поглощают их, ударяя по крыльям Другой, пока она черпает ледяной воздух, взмывая выше… работая мышцами со всей своей силой.

Иная не хочет, чтобы маленькая фея разбилась насмерть. Она поймает её, если та сорвется. Вернет на землю, где ей и место, в знак признания крови, которую та пролила, защищая драгоценное яйцо Другой.

Но неважно, как сильно она машет крыльями, как быстро пикирует или поворачивает, Малыш не шелохнется.

Даже когда ленты полярного сияния поднимаются, а потом опускаются вновь.

Даже когда шторм обрушивается и бьет их со всех сторон, покрывая темные волосы малышки инеем и хлопьями снега.

Даже когда Иная взлетает так близко к лунам, что чувствует, как вечное притяжение мира ослабевает, а свет её предков омывает её крылья. Зовя её свернуться и отдохнуть вместе с ними.

Снова поднимаются ленты, изгибаясь так близко, что Иная гадает, не брызнут ли они на неё, как много лет назад, делая её шкуру серебряной.

Но нет.

Они танцуют вне пределов досягаемости, пока Малышка начинает петь; мягкая песня, что то затихает, то усиливается в такт движению лент. Будто она переводит их танец в нечто настолько прекрасное, что на мгновение Иная замирает в полете.

Не борется.

Просто слушает.

Песня взывает к её душе. Тянет, подобно тоске свернуться вокруг яйца спустя долгое время после срока вылупления. Чтобы в конце концов предложить ему немного серебряной сущности, наполнившей её космической песней, которую она наконец начинает понимать; последний всплеск надежды.

Она тянет подобно тоске найти вечное гнездо среди звезд… однажды.

Но не в этот день.

Не с её новым смыслом, примостившимся между крыльев, цепляющимся сжатыми кулаками, поющим, даже когда губы трескаются от холода.

Именно там, так близко к тем, кто вознесся в свой последний покой, Иная сдается впервые за всё своё долгое существование — и перед детенышем, который меньше её когтя. Она поддается своему нарастающему желанию защитить маленькую фею со свирепостью того, кому внезапно есть что терять.

Иная усмиряет свое бьющееся сердце, пока оно не начинает биться в ритме сердца её Малышки, слыша её вздох, когда их связь вылупляется с яростью взрывающейся звезды.

Она не предлагает свое пламя, зная, что её Малышка не готова. Что это сломает её изнутри.

Но она предлагает почти всё остальное.

Через выстраивающиеся нити, соединяющие их, Иная чувствует ледяной поток шока своей Малышки. Её теплое, расцветающее изумление. Чувствует свирепую силу её духа и дикую любовь к тем, с кем она делит кровь.

Она чувствует форму её морального сердца, такого большого и дерзко смелого. Чувствует тяжелую печаль из-за кривого вылупления своего детеныша, знание о её маленьком, поврежденном крыле, не калечащем Другую так же сильно, как её Малышку.

Судьба работает магическими путями, и даже сейчас эти усики плетут узлы, которые, возможно, не будут поняты или развязаны до тех пор, пока не пройдут многие времена. Но Иная знает одно.

Она и её Драгоценная Малышка… они всегда были предназначены друг другу.

Сердце бьется в такт стучащим зубам, пока я спешу по..

Сердце бьется в такт стучащим зубам, пока я спешу по крутым улицам Аритии. Ветер с колючим снегом бьет наотмашь, и мне кажется, что Клод и Рейн сейчас ведут между собой войну.

Чертовы стихии.

Я едва вижу дальше собственного носа — если бы не яркие сферы, парящие над головой, словно крошечные луны. Вероятно, они держатся на продвинутых рунах, каких я раньше не встречала.

В памяти всплывают давние слухи о том, что Тайрот продал Совету трех своего юного протеже в обмен на их вечное покровительство. Мальчишку ценили за уникальный дар: он плел руны так, как никто другой.

Похоже, это правда.

Оглядываюсь через плечо, проверяя, не преследуют ли меня, и сворачиваю за угол. Ледяной порыв впивается в лицо так глубоко, будто кожу сейчас сорвет.

— К-создатели, — клацаю зубами, глубже зарываясь в капюшон.

На улицах ни души — никто не осмеливается бросить вызов буре. Ни единого признака жизни, кроме редких окон, в которых мерцает свет, похожий на огонь голодного костра.

Дрожь пробирает до самых костей.

Здесь красиво. Место искусно «спето». Но оно кажется могилой.

Ускоряюсь, почти бегу вниз по лестнице, зажатой между высокими остроконечными зданиями из обсидиана. Каждому порыву ветра, что врывается в мои пересохшие легкие, я посылаю проклятия. Проклинаю размеры этого чертового города — декоративный лабиринт, который, кажется, вот-вот схлопнется и пережует меня, превратив все свои отточенные структуры в острые зубы разъяренного зверя.

Я не хочу здесь находиться, зажатая в тисках снежных вихрей. Хочу домой, на жаркий, влажный север, подальше от предстоящих тяжелых разговоров. Хочу напиваться крепким пойлом в каком-нибудь кривом игорном притоне, притворяясь, что мир не настолько прогнил, как я думала раньше.

Заворачиваю за угол и наконец упираюсь в высокую черную стену, опоясывающую Аритию. Почти валюсь с ног от холодной усталости и облегчения.

Шорох перьев заставляет меня едва не наложить в штаны. Чувство усиливается, когда я поднимаю глаза и вижу массивного Молтенмау на стене; передние когти подобраны.

Замираю.

Зверь стряхивает корку налипшего снега, открывая грудь, стянутую седлом, — это приносит крошечную долю облегчения.

Не дикий.

Хоть его голова и опущена в позе покоя, красные глаза нагло следят за мной, оценивая с некомфортным любопытством.

Перевожу взгляд на стену под его насестом, туда, где к камню прирос мертвый плачущий висп. Его сухие останки служат бледным стражем единственного неохраняемого выхода… который к тому же является секретом, доступным лишь при активации голодных рун, питающихся теплой кровью.

Наблюдая за зверем наверху, лезу в карман в поисках пузырька с кровью колка, который я припасла. Онемевшие кончики пальцев пронзает острая боль.

— Черт, — бормочу я, выуживая окровавленные осколки стекла и бросая их в снег. Остатки разбитого пузырька.

Неудача.

Высвобождаю клинок и провожу им по ладони. В ране скапливается тепло, и я сжимаю пальцы, стараясь не думать о боли.

Не сводя глаз с любопытного дракона, крадусь к стене, пытаясь игнорировать глубокий рокот, доносящийся из широкой груди Молтенмау. Это суровое напоминание: приблизиться к связанному дракону без всадника поблизости часто расценивается как угроза.

С моей точки зрения, я кровоточу. А кровоточащие существа менее опасны, чем те, что не кровоточат. По крайней мере, я убеждаю в этом саму себя, размазывая влажную ладонь по камню.

Моя кровь впитывается, проявляя очертания невидимых ранее рун, которые начинают шипеть и дымиться.

Стискиваю зубы, упираясь в стену. Надеюсь, гравировка не настолько голодна, чтобы сбить меня с ног и превратить в легкую добычу.

Кровавые знаки растворяются одновременно с моим тающим равновесием…

Три.

Два.

Один.

Часть стены втягивается в небытие, открывая арочный выход из этой прекрасной, бездушной гробницы. Идеальный проем, из которого открывается вид на широкую пропасть и лес плачущих виспов на другой стороне, разросшийся по крутому склону горы. Тонкие деревья швыряет бурей, словно водоросли в бурном потоке.

Спотыкаясь, прохожу сквозь проем.

Камень захлопывается так быстро, что меня едва не выталкивает обратно — будто стена пыталась столкнуть меня с крутого скалистого гребня, на котором построена Арития.

— Держись, Булдер!

Закидываю руку назад. Вцепляюсь в жесткую каменную ладонь, которая вырывается из стены и дергает меня, останавливая. Кажется, будто сердце сейчас вырвется из ребер, пролетит сквозь слепящий вихрь ветра и снега и насадится на скалу где-то далеко внизу.

Гладкая рука каменеет вокруг моих сжатых пальцев, пока я хватаю ртом воздух, пытаясь вернуть свое сердце обратно в чертову грудь.

Было близко.

Все еще наполовину свисая над обрывом, смотрю вверх на Молтенмау. Он изучает меня поверх припорошенного снегом крыла. И всё еще рычит. Наверное, надеется, что Булдер сбросит меня в пропасть, чтобы я стала легкой добычей.

Может, я и не самый преданный его адепт, но Богу земли я нравлюсь достаточно, чтобы не превращать меня намеренно в драконий перекус.

— Снова здесь, Булдер…

Медленно он подтягивает меня обратно, пока я не валюсь к стене, все еще ощущая, как мир качается под ногами.

Противные, паразитические руны.

Отрезаю полоску ткани от плаща и использую её, чтобы перевязать руку. С двоящимся зрением и нечувствительными от мороза пальцами это дается с трудом.

— В-верни меня н-на выжженные равнины дома, — выплевываю я, прячу клинок и поворачиваюсь к скрытой лестнице. Она зигзагом поднимается по гребню, уходит влево вдоль отвесного склона горы, а затем огибает лес. Тропа — реликт былых времен, окончательно стертый битвой снега и ветра.

Мир двоится, сходится, снова двоится…

Вздыхаю.

Если я не упаду и не сверну себе шею, это будет чудо.

Осторожными шагами начинаю опасный путь. Пересекаю склон утеса, когда Молтенмау издает визг такой силы, что он перекрывает завывание ветра.

Разворачиваюсь, щурясь.

Сквозь вихри снега вижу, как зверь расправляет массивные, покрытые перьями крылья. С несколькими яростными взмахами он отрывается от стены и устремляется к огромному шипастому силуэту, который венчает горный город, — окна дворца ярко контрастируют с мутной тьмой.

Дворец.

Сердце пропускает удар.

Меня шатает, когда земля содрогается, словно кто-то щелкнул меня снизу. Быстро. Точечно. Такой толчок бывает только тогда, когда Булдер пытается мне что-то сказать.

Хмурясь, открываюсь навстречу…

Его песня врывается в мои уши. Баритоновая колыбельная; меланхоличная мелодия почти напоминает…

Ту самую, которую он пел Слатре, когда она была в норе в Домме

Сожженной.

Сломанной.

Разворачиваюсь, вглядываясь сквозь бушующую бурю туда, где среди горных хребтов притаилась группа древних, заброшенных нор. В одной из них прячется мой милый возничий, ожидая с Молтенмау.

Ожидая, чтобы отвезти меня обратно в Забвение.

Неприятное чувство, похожее на удар стрелы, вонзается в грудь.

Холодный, голодный ужас.

Вскакиваю на ноги и бегу.

Мои ноющие ноги подкашиваются.

Я спотыкаюсь. Хватаюсь за острый камень и оседаю в его скудное укрытие.

Пытаясь выровнять дыхание, я сжимаю озябшие ладони у рта, чтобы согреть их горячим выдохом.

Наконец убедившись, что не собираюсь упасть в обморок, я смотрю на огромную пещеру впереди — ее едва можно разглядеть, если бы не случайный луч лунного света, прорезающий облака.

Я складываю ладони рупором и издаю жужжащий звук птицы-пучкохвостки. Звук усиливается, отражаясь от острых краев пещеры, прежде чем окончательно затихает.

И я начинаю считать.

Раз… Два… Три… Четыре… Пять…

Мир продолжает расплываться и качаться, пока я вглядываюсь в темноту, ожидая. С каждой секундой узлы внутри меня затягиваются все туже.

Мы договорились на шестидесяти счетах. Если нет ответа — что-то случилось.

Пятьдесят четыре… Пятьдесят пять…

Давай. Ну же. Давай…

Уху-ху-ху

Я едва не плачу от облегчения.

Прошептав тихую молитву Создателям, я откидываю крышку медной лампы Каана и с помощью маленького пламени пробираюсь в дрожащую нору, едва уворачиваясь от кусков падающей породы.

Нам нужно выбраться отсюда. Быстрее.

Я сворачиваю за угол и выхожу в большую гнездовую камеру.

— Раша? — шепчу я, переступая через бледные ветви и обломки обсидиана. Пещера снова гудит.

Трясется. Словно она в ярости.

Раздается резкий треск. Это единственное предупреждение: клин камня падает прямо передо мной, так близко, что чуть не раздавливает пальцы ног.

Я отступаю назад, спотыкаюсь о бревно и падаю на копчик. Боль пронзает позвоночник, лампа Каана отлетает в сторону, но пламя продолжает гореть.

Что за проблема у Булдера?

Я открываюсь навстречу…

Его песня обрушивается на меня с такой силой, что я судорожно вдыхаю воздух. Его тон плотный и гортанный. Тягучая смесь гнева и печали — так непохоже на этого стойкого бога.

Мелодия дробится у меня в черепе, многие слова незнакомы — резкие и зазубренные.

Я прижимаю ладони к голове, пытаясь унять эту трещину в черепе, похожую на разбитое яйцо, но замираю, почуяв запах крови. Она размазана по всей моей левой ладони.

Схватив лампу Каана, я провожу ею над глянцевой красной лужей на земле, поднимаясь, чтобы лучше рассмотреть ее масштаб.

Слишком большой.

— Раша?

Голос срывается.

Я ступаю прямо в кровь и прохожу глубже в логово. Вскрикиваю, когда огромная фигура предстает передо мной в своем ужасающем, опустошающем виде.

Ферн — желто-оранжевый молтенмау Раши — зависла в воздухе, пригвожденная к месту осколками обсидиана, пронзающими ее со всех сторон. Будто она пыталась взлететь при первом же запахе опасности, но была мгновенно пронзена в грудь.

Крылья.

Живот.

Шея.

Мое сердце разматывается, вены, артерии, плоть — все распадается на части, пока не кажется, что внутри ничего не осталось.

Я шатаюсь, глядя на ее голову, свесившуюся под неестественным углом. Глаза широко открыты, красные зрачки помутнели. Клюв приоткрыт, кровь капает с раздвоенного кончика языка: кап-кап-кап.

Зрение двоится, сходится снова. Я гадаю, не мерещится ли мне — не слишком ли сильно меня «взбодрил» этот слив — пока кто-то не произносит серию шипящих слов, от которых волосы на моей душе встают дыбом.

— Jisthh et aagh. Et zist fiyah ke!

Пламя лампы Каана вспыхивает, обжигая ладонь.

Я роняю ее, отпрянув от пожара. Огонь взметается ввысь, ударяясь в потолок, словно струя драконьего пламени. Камера освещается с такой яростной интенсивностью, что я вынуждена щуриться, прикрывая лицо рукой как скудным щитом от лучистого жара.

Горячий, жадный свет освещает всё.

По стенам выстроились многочисленные Шипы, длинные мечи направлены в землю между их ступнями, лица скрыты серебряными шлемами — глаза мерцают, как драгоценные камни, брошенные в свет огня. На мочках их ушей болтаются одинокие бусины, блестящие, как немые угрозы.

Новая команда шипит по пещере, произнесенная крупным мужчиной, более богато украшенным, чем остальные.

Я пронзена его кровожадным взглядом, пока огонь низвергается на прекрасную, сломленную Ферн. Она вспыхивает с такой силой, что камера превращается в печь, воздух портится от едкого дыма обгоревших перьев и драконьей плоти.

Не в силах смотреть, я отвожу взгляд и вижу Рашу: связанную, с кляпом во рту, зажатую между двумя здоровенными воинами, которые вдвое крупнее ее. Ее большие зеленые глаза так широко распахнуты от боли и страха, что из горла вырывается хриплый звук.

— Предательская шлюха, — шипит один из Шипов, толкая ее.

Она едва успевает издать приглушенный крик, прежде чем клинок пробивает ее горло сзади.

— РАША…

Она захлебывается, кровь пачкает кляп.

Мое лицо искажается, губы оттягиваются, мышцы шеи напрягаются, когда я вкладываю всю свою ярость в единственную рычащую команду:

— Gurn ed akin, ah…

Что-то ударяет меня по левой лодыжке.

Булдер исполняет мою волю: часть потолка обрушивается, раздавливая трех Шипов. В то же мгновение я падаю, его песня исчезает. Смытая железной стрелой, которая едва не задела мое ахиллово сухожилие. Эта боль ничто по сравнению с глубокой тоской в груди при виде Раши, которую бросили на землю, как куклу. Безжизненную.

Мертвую.

Окружение превращается в горящее пятно.

Шипы сходятся вплотную. Серебряная петля затягивается на судьбе драгоценного дневника, привязанного к моему животу. Реликвии, обладающей силой изменить… всё.

Я хватаюсь за рукоять кинжала, переводя взгляд с одного солдата в доспехах на другого, гадая, кто из них схватит меня первым. Кому из них мой клинок в итоге вонзится в глаз.

Я лучше умру, чем встречусь лицом к лицу с Тайротом. Лучше сгорю рядом с Ферн и Рашей, чтобы моя душа смогла передать послания Каану через его ручную беспризорницу.

Дыхание перехватывает, когда я замечаю узкую расщелину в стене, уходящую вправо. Ее определенно не было раньше. Вероятно, она ведет глубже в гору, но…

Лучше смерть, чем это.

Молча поблагодарив Булдера, я переставляю здоровую ногу и шарю в кармане плаща. Осматриваю приближающихся палачей. В последний раз смотрю на бедную Рашу, лежащую на земле у них за спинами — ее глаза широко открыты и так душераздирающе пусты. В последний раз смотрю на скелет Ферн, чьи остатки перьев и плоти пожирает Игнос.

— Вы все монстры, — рычу я, преодолевая комок в горле.

Напыщенный смех разражается отовсюду, кроме стоического командира. Насмешливый голос угрожает согнуть меня в три погибели о камень за то, что я подумала, будто смогу незамеченной пробраться в королевство моего брата.

Мои пальцы смыкаются вокруг банки с лунным светом, пока я выдерживаю пронзительный синий взгляд командира.

— Не могу дождаться того дня, когда вы будете вынуждены склониться перед законной королевой и ответить за свои чудовищные преступления.

Между его бледными бровями залегает складка.

Я бросаю банку. Она разбивается, морозный свет взрывается, я хватаю лампу Каана и бросаюсь вверх. И вслепую пробираюсь сквозь шум.

Я шагаю по лужам крови, усеянным ошметками плоти и осколками..

Я шагаю по лужам крови, усеянным ошметками плоти и осколками костей, вдыхая металлический воздух, пропитанный зловонием экскрементов. Один из драконьих клинков Каана вращается между моих окровавленных пальцев. С разворота я швыряю кинжал и смотрю, как он с глухим стуком вонзается в истерзанные остатки содранной грудной клетки Рекка Зароса.

Он висит там, растянутый, с привязанными к столбам руками, голова безвольно свесилась вперед — ни движения. Мертв.

Окончательно мертв.

Трудно быть живым, когда сердца больше нет в груди. Впрочем, я так и не нашла это самое сердце, и решила больше никогда об этом не думать. Если только моя Иная не бросила его в огонь или, может, не выкинула в окно, выходящее на лабиринт грязных улиц внизу — в чем я сомневаюсь, — то я не хочу знать.

Я также не хочу думать о… ней.

О моей Другой.

Не с теми воспоминаниями, которые я только что затолкнула под лед, где им и место, чтобы никогда больше не касаться их.

Я вздыхаю и склоняю голову набок. Оглядываю месиво, которое моя Иная устроила из Рекка, превратив его в нечто совершенно неузнаваемое. Снова сканирую доступные участки кожи, пытаясь найти хоть клочок, который не обгорел.

Безуспешно.

Что бы я отдала, чтобы увидеть, как она сворачивает его в узел и запихивает в камин? По крайней мере, я представляю, что именно так она нанесла такие повреждения, заставив его ощутить, как плавится плоть. Заставив пережить ту же шипящую пытку, которую терпела Лири, когда он подлетел с ней слишком близко к солнцу.

Мой взгляд мечется от одной кровавой рваной раны к другой; каждая, вероятно, нанесена его же сапогами, брошенными в углу, со шпорами, покрытыми падалью. Творческий порыв, который превзошел даже мои собственные садистские планы.

Отдам должное, когда это заслуженно.

Никогда я не видела такой зверской бойни. Она отомстила за Лири и Эсси так тщательно, что работать не с чем. Осталась лишь вспышка ярости из-за шрамов, которые Лири будет носить вечно, да ноющая боль от постоянного отсутствия Эсси.

Из-за него.

Я прочищаю горло и шагаю вперед. Поддеваю кончиком пальца подбородок Рекка, откидываю его голову назад и смотрю в пустые глазницы изувеченного черепа.

Понятия не имею, куда делись его глаза. Еще одна вещь, о которой я не хочу думать.

— По крайней мере, она заставила тебя страдать, — говорю я, преодолевая раздражающий ком в горле, и опускаю руку.

Его голова безвольно падает вперед.

Я вздыхаю, выдергиваю клинок, разворачиваюсь на каблуках, возвращаюсь к двери и швыряю его обратно.

Стук — прямо между его несуществующими глазами.

Я разминаю шею и делаю шаг вперед, когда кто-то стучит в дверь.

— Пароль, — бормочу я, пытаясь вытащить лезвие.

Долгая пауза, прочистка горла, а затем шепот-шипение:

— Рекк Зарос может сожрать банку конского дерьма

Я улыбаюсь, наконец высвобождаю клинок, вкладываю его в нагруженные ножны на бедре и собираюсь открыть дверь, как вдруг понимаю: я была настолько увлечена вымещением ярости на трупе Рекка, что все еще… покрыта им. И больше ничем.

— Секунду.

Иду в уборную, сбрасываю туфли, скидываю остатки кружевного белья и влажной тряпкой стираю большую часть крови Рекка. Одеваюсь в кожаные брюки и мягкую черную тунику, туго зашнурованную на талии, затем натягиваю сапоги, прячу в них кинжалы и снова застегиваю ремни.

Накинув плащ, я протираю плечо, подхватываю дверную ручку с раковины и хмурюсь, заметив серебристое мерцание, обвивающее мое запястье. Почти… бесплотное.

Странно.

Я все еще разглядываю это, направляясь к выходу, вставляю ручку на место и открываю дверь.

— Добро пожаловать, — бормочу я, тут же выхватываю клинок и швыряю его назад, слыша очередной стук.

Наступает пауза, прежде чем мой возничий снова прочищает горло.

— Могу зайти позже, если хочешь?

Я отрываю взгляд от странного свечения и смотрю на Утриса скрестившего руки на своей широкой груди.

Он ерошит густую черную бороду, идеально подходящую к его темной коже и кожаному наряду. Контраст его ярко-голубым глазам — перья Молтенмау, рыжие и коричневые, закрепленные на концах многочисленных косичек с бусинами. Игнос и Булдер.

Сердце сжимается.

Так же, как у Каана.

Я моргаю.

— А?

— Тот самец, — говорит он своим густым северным акцентом, приподнимая бровь. — Ты с ним закончила, или…

Я хватаю еще один клинок, который моя Иная, должно быть, вогнала в стену, и швыряю его в воздух. Он с глухим стуком входит в пустую грудную клетку Рекка, прямо туда, где должно быть сердце.

— К сожалению.

Все, чего я хотела — провести целый цикл, сдирая с Рекка кожу, кроша его ребра, а затем разматывая кишки, пока он не взмолится, чтобы я покончила с этим. Видимо, слишком много прошу.

— Ясно. — Утрис склоняет голову и делает шаг в номер.

Я пинком захлопываю дверь; бумажный жаворонок успевает проскочить в щель, едва не будучи раздавленным. Он порхает, пытаясь сориентироваться, прежде чем метнуться в мою сторону.

Я ловлю его на лету и сую в карман плаща, рядом с мальмером Каана

— Не нужно напоминать, что если ты расскажешь хоть слово, то останешься без лишнего мешка золота, который я припрятала в Домме.

Спрятанного — его местоположение указано на заранее сложенном жаворонке у меня в кармане, готовом улететь к нему, как только мы разойдемся. Не то чтобы он об этом знал.

— Наверное, я еще и прирежу тебя, — пожимаю плечами. — Концы в воду и все такое.

— Твой секрет в безопасности. — Утрис бросает одобрительный взгляд на номер, затем выхватывает кинжал. Он подходит ближе к подстилке, прикладывает лезвие к одной из веревок, удерживающих тело Рекка, и перерезает волокна. — Я видел, как этот кусок дерьма преследовал ту бедную Мунплюм по равнинам, — рычит он, перерезая путы. Правая сторона тела Рекка падает вниз, теперь он висит на левом запястье. — Знай я, как сильно ты собираешься заставить его заплатить, я бы предложил свои услуги бесплатно.

Ну что ж.

Утрис перерезает последнюю веревку, освобождая Рекка. Его изувеченное тело с глухим стуком падает на пол.

— Учту это.

Один за другим Утрис выдергивает мои клинки из тела Рекка и подталкивает их по полу. Я подхватываю их, вслепую протираю и прячу в ножны, снова сосредоточившись на странном мерцающем усике, обвившем мое запястье и запутавшемся в пальцах. Пытаюсь стереть его, но лишь размазываю больше крови по руке.

— Все еще хочешь скормить его анте?

Я поднимаю глаза и вижу, что Утрис уже завернул Рекка в черную ткань и теперь связывает его веревкой.

— Нет, — говорю я, добавляя в голос толику кипящей жажды крови. — По правде говоря, я хочу оставить его связанным посреди улицы на всеобщее обозрение, а потом пройтись парадом по городу, держа его сердце в кулаке.

Утрис открывает рот.

— Но, — перебиваю я, хватаю тряпку с плеча, чтобы вытереть кровь с рук, — сердца нигде не видно, — надеюсь, оно превратилось в кашу на земле, а не лежит пережеванным комком у меня в животе, — и, к сожалению, у меня слишком развит инстинкт самосохранения, чтобы пытаться сделать что-то столь глупое. Так что давай покончим с этим. Удалось найти саван?

— Да. — Утрис вытирает окровавленные руки о ткань. Он открывает сумку, запускает руку внутрь и вытаскивает то, что кажется пустотой. По крайней мере, до тех пор, пока он не встряхивает сверток, открывая серебристую изнанку савана.

Он пеленает Рекка в богато украшенный рунами материал, делая его невидимым, и плотно затягивает, чтобы сверток не развалился.

— Чудесно. Сколько я тебе должна?

— Торговец не заинтересовался кровавым камнем. — Он поднимает взгляд, в его глазах теплая печаль. — Или золотом. На самом деле, вполне возможно, что я встретил любовь всей своей жизни в этот дей. Либо она просто хотела быстро перепихнуться у книжной полки.

Оу.

— Рада за тебя, — произношу я, не желая думать о «людях всей жизни». О губах Каана, касающихся моего виска в норе в Домме, ни о последних словах, которые он мне передал.

«Возвращайся ко мне, Рейв. К нам».

Я комкаю тряпку и бросаю ее в стену, наблюдая, как она сползает в лужу крови.

Такой прекрасный, чудесный мужчина. Такой сомнительный вкус в выборе спутниц жизни. Уверена, если бы он мог видеть меня сейчас, он бы согласился.

Жаворонок в моем кармане выбирается наружу и тычется мне в нос — его крылья и тело в крови от моих предыдущих манипуляций.

Я морщусь и ловлю его.

— Прости. — Я разворачиваю беднягу, и сердце мое уходит в пятки при виде крошечного почерка. Знакомого. Прекрасного. Почерка Каана.

Лунный луч.

Я сглатываю, зажмуриваюсь. Открываю глаза, дыхание перехватывает от едва уловимого намека на его сливочный, терпкий аромат, все еще исходящий от пергамента.

Я читаю дальше, глаза расширяются с каждым колючим словом.

Лунопад приближается.

Моя мискунн предвидела катастрофическое событие. Многие падут, и все сразу.

Хотя она не уверена, когда именно это произойдет, она считает, что до этого еще немало циклов. Возможно, от семнадцати до двадцати, судя по тому, что она уловила в лентах Авроры.

Я открыл ворота Имперской крепости, чтобы мой народ мог найти убежище глубоко в горных норах, и отправил весть вождям деревень, чтобы они готовились.

Я приказал сопровождать Лири в наш самый южный аванпост (к западу от Ботайма) тремя нашими самыми компетентными синими бусинами. Если захочешь встретиться с ней там, деревни на карте не найдешь, но Утрис знает ее местоположение.

Рейв, безопаснее всего для тебя будет находиться под землей, когда луны падут — по крайней мере, пока все не утихнет, а это может занять время. У горного убежища Ма есть глубокий бункер, набитый провизией. Вход можно найти под большим ковром в жилой зоне.

Не упрямься. Пожалуйста, воспользуйся им.

Скоро и другие предвидят лунопады. Как только весть распространится, люди запаникуют. Все станет очень плохо. Никому ничего не говори и, пожалуйста, будь осторожна.

Я здесь, в Б…

Нажми на складку для ответа, если понадоблюсь.

Твой.

Какое-то время я могу только смотреть, дыхание сперто, кровь леденеет, пока я перечитываю одну и ту же строчку снова и снова…

Многие падут, и все сразу.

Создатели.

— Все в порядке?

Мой взгляд резко взлетает вверх, рука сжимается в кулак, как ракушка, пряча пугающее послание жаворонка.

«Никому ничего не говори».

Я делаю глубокий, медленный вдох, чтобы укротить бешеный ритм сердца, и заталкиваю все тревоги, вызванные сообщением, куда подальше, пока они не превращаются в жалкий клочок тумана, плавающий над моим ледяным озером.

Я поднимаю подбородок. Расправляю плечи.

— Все отлично, — лгу я, складывая окровавленный пергамент так, чтобы он не мог улететь из кармана. — Просто расплата за аренду всех комнат в «Сноге». Больше, чем я думала. — Я накидываю капюшон и направляюсь к двери, распахивая ее. — Пойдем?

Утрис кряхтит под весом Рекка, перекладывая его на плечи так, что я едва могу сказать, что он несет невидимый труп.

— Прошу.

Я вытираю каблуки сапог о коврик в пустом каменном коридоре, когда слышу щелчок открывающейся лампы.

Мои шаги ускоряются в такт моему бешено колотящемуся сердцу.

Утрис произносит серию до боли знакомых слов, которые опаляют мою душу и вызывают тошноту, превращая крошечное пламя в яростное пекло, призванное сожрать каждую каплю улик в номере. Именно так, как мы обсуждали перед кровавой бойней, за которую мне хотелось бы получить кредит доверия.

Несмотря на тепло, распространяющееся по коридору, мороз пробегает у меня по спине.

Я спешу, заворачивая за угол.

Прочь.

Хотя заманчиво позволить Игносу пировать Рекком, чтобы закончить с этим быстро, обычный огонь не пожирает… всё. Он насыщается плотью, а затем выплевывает кости и кричащую, дергающуюся душу, оставляя останки, непригодные почти ни для чего, кроме отчаянного бархатного трогга.

Что мне нравится в Ботайме так это то, что он стоит на множестве секретов, включая сеть подземных туннелей, прогрызенных давным-давно чем-то, что теперь стало домом для взрослой анты. Существо, которое пожирает плоть, да, но также проглатывает души, сводя их в небытие.

Рекк Зарос не заслуживает ничего иного.

Как только он будет как следует проглочен… что ж, тогда я займусь кровавым жаворонком в своем кармане.

Кажется, я влипла

Кажется, я влипла.

Борясь за каждый вдох, я оглядываюсь через плечо на узкую расщелину, через которую протиснулась, чтобы попасть… сюда, и задаюсь вопросом —

Далекий топот сапог по камню подтверждает: пути назад нет.

Надо было свернуть раньше, в одну из других трещин в стене.

Смахивая пот и прилипшие к лицу пряди волос, я осматриваю растянувшуюся передо мной пещеру, сканируя злобные лужи магмы, извергающие клубы смога. Взгляд поднимается по массивным каменным колоннам, поддерживающим широкий потолок — будто сам Булдер использует свои руки в качестве опоры.

Это ловушка. Мое снаряжение не рассчитано на такой жар. А что, если я спущусь туда, и единственный выход — смерть в лавовом озере?

Порыв воздуха заставляет пороховые, сернистые испарения бешено танцевать. Словно Клод только что ворвался в пещеру, раздвинув их, как полупрозрачные занавески.

Я прищуриваюсь, глядя на полоску северного сияния, пробивающуюся сквозь пятнистые облака вдали. Выход.

Я обмякаю, мышцы расслабляются.

Спасибо Создателям…

Я изучаю лабиринт хлипких троп, проложенных среди едкой жути. К сожалению, они выглядят такими же надежными, как мое собственное ускользающее равновесие.

Похоже, пора вытащить этот железный болт.

Глядя на торчащий из ступни кусок металла, я морщусь и снова смотрю вверх. — Черт, — бормочу я, опускаясь на задницу, свесив одну ногу над крутым обрывом.

Черт.

Набираю полные легкие воздуха, задерживаю дыхание и выдираю болт, затыкая рот кулаком, чтобы не закричать. Отбрасываю эту дрянь в сторону, из кровавой раны сочится кровь, а песня Булдера ударяет по мне, как унылый плач. Так происходит всегда, когда рядом лава.

Ему не нравится, когда его плавят.

В этом мы похожи.

Я отрываю полоску от подола плаща и перебинтовываю ногу. Уже собираюсь взмолиться Булдеру, чтобы он возвел для меня мост спасения через этот ландшафт гибели, как вдруг кое-что привлекает мое внимание среди обломков обсидиана. Что-то черное, блестящее, но подозрительно круглое и идеально правильной формы.

Сердце замирает.

Похоже на чешуйку Бхарона — массивного, величественного и весьма буйного Саберсайта Тайрота.

Не может быть. Наверняка он заперт в одной из застав ближе к Грани, где воздух хоть немного теплее. Никто в здравом уме не стал бы запирать Саберсайта здесь.

В чертовой Аритии.

Я внимательнее вглядываюсь в пещеру, в кучи обсидиана, сбитые кое-где в острые осколки. Словно кто-то использовал их, чтобы подтачивать свои переросшие когти. Поведение, которое я видела только у драконов, слишком долго содержавшихся в тесных пространствах.

На стенах в многочисленных трещинах вырезаны маленькие серебряные руны… вокруг луж лавы… на каменных островках…

— Создатели…

Это место не случайность, порожденная аномалией вулкана. Это серная клетка.

Я снова бросаю взгляд на далекий выход. На хрупкие выступы, вьющиеся между лавовыми бассейнами.

Я не могу призвать Булдера построить мост, рискуя разбудить Бхарона, но потенциальная возможность расплавиться заживо — риск, на который я готова пойти, чтобы выбраться отсюда.

Набросав в уме самый лучший и, надеюсь, самый прочный путь, я отрываю еще одну полоску от плаща и обматываю нижнюю часть лица, чтобы не задохнуться от испарений. Поворачиваюсь, осторожно спускаясь по скалистому утесу, когда из глубоких недр норы доносится низкий гул…

Черт.

Я не останавливаюсь. Даже не замедляюсь.

Прошло немало времени с тех пор, как я в последний раз видела Бхарона, но я помню его внушительные размеры и яростный территориальный инстинкт. Невозможно забыть его тяжелый, шипастый хвост, которым он колотил любого, кто вторгался в его личное пространство, или то, как он изводил надзирателей, словно жареные окорочка, когда его держали в Домме.

Если он выберется из того места, где свернулся кольцом, я покойница.

Спрыгнув с последних пары футов, я приземляюсь на корточки, и боль пронзает ногу, вырывая дикий крик, который эхом разносится по огромному пространству.

Паника бросает меня в бег, подошвы сапог грозят прилипнуть к раскаленному камню, пока я пробираюсь по рассыпающимся под ногами тропкам, уворачиваясь от брызг лавы. Густой выхлоп застилает глаза, но я рвусь вперед, охотясь за Клодом, который стал для меня порывистым маяком.

Ты сможешь.

Я карабкаюсь на кучу обломков обсидиана, падаю на задницу и скатываюсь с другой стороны, разрезая руки о острые края. Вскакиваю и продолжаю движение, кашляя сквозь повязку; глаза слезятся от пара и серного смрада.

Еще немного вниз по склону, быстрый рывок ко входу в нору — и наружу. Я смогу спрятаться в густом лесу. Дикие вайфы любят гнездиться среди зарослей плачущих огоньков, но риск того, что мою душу высосут, лучше, чем альтернатива.

Смерть.

Потеря дневника.

Я прыгаю на более твердую почву, спринтом направляясь к выходу, когда очередной порыв ветра врывается в нору и сметает смог —

Обнажая Тайрота, преграждающего путь, словно статуя в оловянных доспехах.

В его разноцветных глазах мелькает жестокий блеск, волосы распущены, руки скрещены на груди, укутанной в шкуру какого-то белого зверя, чья безжизненная голова свисает через левое предплечье.

Сердце падает в пятки.

Его губы шевелятся.

Земля дрожит.

Копье из обсидиана с треском вырывается из-под земли по диагонали. Настолько быстро, что я не успеваю осознать это, пока оно не пронзает мое плечо. Кромсает кожу, мышцы и сухожилия.

Дробит кость.

Я чувствую, как оно выходит через спину, замирая от шока и издавая громкий, леденящий душу вой. Боль пульсирует, словно кто-то только что вырвал мне руку.

Я опускаю подбородок, легкие жаждут воздуха, но я могу лишь цедить его по капле, боясь окончательно развалиться, и наблюдаю, как кровь стекает по черному осколку, собираясь лужицей у основания.

Тяжелые шаги брата приближаются, и в голове бьется лишь одна мысль…

Я не могу подвести.

Не могу подвести.

Я сжимаю дрожащие губы, заставляя легкие наполниться воздухом, который с трудом превращаю в слова. Молю Булдера пронзить землю и сделать с Тайротом то же, что он только что сделал со мной.

— Gurdeth aath ahn…

— Gurdeth aath uh nah! — рявкает Тайрот, прежде чем я успеваю закончить, подавляя мою команду. Что-то едва не вырывает мне язык, заставляя рассыпаться каменный шип, начавший было пронзать его грудь.

Я давлюсь и кашляю, чувствуя вкус крови, легкие горят.

Он шагает сквозь остатки моей провалившейся попытки убить его, переступая через разбитую цепь серебряных рун сдерживания — это значит, что Тайрот держал Бхарона в ловушке против его воли.

— Уходишь, не поздоровавшись? — тянет он, его длинные волосы развеваются на горячем, влажном ветру.

Вся моя суть съеживается.

Точно так же, как с Пахпи я всегда чувствую себя ничтожной в присутствии Тайрота. Младший выводок, у которого не хватило порядочности умереть вместе с Ма, когда я забрала ее из этого мира.

— Зачем бы… я… т-тратила… св-свое… дых… — спрашиваю я, вместо того чтобы сказать, как больно мне просто смотреть на него. Его лицо, которое редко улыбается, осуждающие глаза, которые обвиняют меня после каждого моргания.

Вот для чего нужны зеркала.

Он цокает языком.

— Забавно, что ты всегда видишь себя жертвой, Вэйя, когда именно ты отняла у нас всё. — Подойдя достаточно близко, чтобы я могла разглядеть крапинки зелени в его левом глазу, он срывает повязку с моего лица и хмурится, разглядывая меня, словно препарирует картину. — Ненавижу, как сильно ты на нее похожа.

Жаль, у меня не хватает дыхания послать его к черту. По крайней мере, он знал ее. Видел ее. Чувствовал ее запах. У меня ее вовсе не было, а Пах сжег все ее портреты.

Вместо этого я осторожно просовываю руку в складки плаща, нащупывая клинок, пристегнутый к левому бедру.

— Думаю, он тоже так считал. — Его хмурость становится глубже. — Наверное, поэтому он не избавил тебя от страданий, когда ты умоляла об этом.

Я игнорирую его загадочные слова и отвожу назад здоровую руку, собираясь перерезать ему горло, когда моя кисть замирает в воздухе.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать то, что прорычал Тайрот, и заметить тонкое обсидиановое копье, пронзившее мою поднятую руку.

Клинок с лязгом падает на землю раньше, чем накатывает волна острой боли, и теплая кровь стекает по руке, кап-кап-капая с острого локтя.

Тайрот снова цокает языком.

— Скажи мне, сестренка. Что ты делаешь в моем королевстве?

— Ввв… зрю.

Со вздохом он засовывает руку в карман моего плаща.

— Забыл, какая ты саркастичная сука. — Он извлекает мой браслет и машет им у меня перед лицом. — Ты уже вспомнила, когда в последний раз использовала его?

Я не отвечаю. Едва могу сосредоточиться на чем-то, кроме мучительной работы моих легких.

— Буду считать твое молчание «нет». — Он прячет браслет в карман, а затем вытаскивает бронзовый клинок из драконьей чешуи.

Мое сердце колотится о ребра при виде него, оттенок до боли знаком. Такой же, как у Саберсайта, который, как я помню, тяжело взмыл в небо и свернулся в шар, когда мне было всего пять фаз от роду.

Тайрот хватает меня за пучок волос и дергает, впечатывая в каменное копье. Я кричу, лезвие блестит, когда он подносит его к самому скальпу и режет.

Я чувствую, как рвутся пряди, вижу, как клок моих кудрей падает в его руку.

— Что-нибудь, что можно послать в качестве доказательства, когда я сообщу Каану о твоей смерти.

Я леденею настолько, что один удар мог бы разбить меня на куски.

Тайрот издает долгий, низкий свист. Звук рикошетит от стен пещеры, за ним следует гравийный гул — будто у Булдера заурчало в животе. По крайней мере, так я говорю себе, пытаясь убедить, что дракон Тайрота не проснулся от тяжелого сна.

Я все равно дрожу, уверенная, что лучше умру от собственного клинка, чем буду съедена или сожжена заживо.

— Можешь оставить себе свою голову, — тянет Тайрот, глядя на маленький черный мешочек, в который запихивает мои волосы, и затягивает шнурок. Когда он снова смотрит на меня, в его глазах холодная ненависть. — Проведи свою вечность, охотясь на меня с того света, сестренка. Смотри, как я вырежу твоего любимого брата, а затем уничтожу все пекло, пока от них не останутся только руины и кости. Плата за то, что он взял себе то, что принадлежало мне.

Прошипел последнее слово с такой яростью, что я понимаю одну ужасную, пугающую вещь…

Он знает.

Он узнал о Каане и Эллюин

Знает ли он о Кизари? О том, что она не его?

Земля дрожит, все сильнее.

— Но сначала — прощальный подарок. — Он прячет мешочек в карман и наклоняется ближе, нахмурившись, когда разглядывает меня. — Я помогу тебе заполнить пробелы с помощью этого трюка, который я пытался отточить…

Он хлопает в ладоши прямо у моих ушей.

Я дергаюсь, несмотря на то что насквозь пронзена, пытаясь отдернуть голову, чтобы избежать зрительного контакта.

— Замри, — рычит он, дергая меня прямо, и пальцами раздвигает мои веки. — Я не мастер в этом. Одно неверное движение — и я могу задеть что-то важное, а это испортит весь сюрприз.

Я кричу. Не от боли из-за ран, а от того, как мучительно он вламывается в мой разум, словно тупое копье.

Его зрачки расширяются, мое тело обмякает. Мир теряет краски, оставляя только два жирных черных диска, в которые я проваливаюсь, смутно осознавая, как рушатся мои ментальные стены — те, что вечно стояли на страже самых важных частей меня.

Мои внутренности норовят вывернуться наизнанку, когда он пронзает мысли о дневнике. О Каане. Кизари.

Эллюин.

Вместо этого он фокусируется на темном углу, который я даже не замечала, пока он не ткнул туда. Жестоко. Будто пытаясь прикончить нечто, чьи очертания он не может до конца разглядеть.

Раздается болезненный щелчок, словно он только что прорвал какую-то мембрану.

Я ахаю, содрогаясь, когда поток яростного бремени вырывается наружу и сжигает меня изнутри, словно едкий поток яда, заполняя уголки и закоулки, которые я игнорировала более сотни фаз.

Отбрасывая меня… назад.

— Теперь ты помнишь? — спрашивает Тайрот, его голос звучит как скрежет, пока я…

Я стою на коленях в кабинете Паха. Его юная мискунн приселана край стола, с кандалами на тонкой шее. Раскаяние мерцает в больших серебряных глазах существа, когда Пах хлопает моим браслетом по столу, заставляя Хуло вздрогнуть.

Но он смотрит именно на меня. Обращается ко мне.

— Тайроту отказали в паре, так что это единственный выход. Это произойдет так или иначе, но мискунн предсказала гибель мира, если Неваны умрут от чьей-либо руки, кроме твоей.

Мне требуется время, чтобы осознать, что он говорит правду. Чтобы его слова дошли до меня.

Чтобы началась дрожь.

— Нет, — говорю я тихо, под подавляющей аурой Паха. Мой язык деревенеет, как и позвоночник. — Нет, ты чертов монстр. Я лучше умру!

Я вскакиваю и пытаюсь выйти из комнаты, но меня хватает и прижимает к полу брат, которого я ненавижу; тот, кто ненавидит меня не меньше, чем я его.

Я бьюсь, лягаюсь, кричу. Вижу, как вводят Руни, сердце колотится, когда я узнаю короткие белые волосы Миор, еешироко раскрытые глаза, доброе лицо. Такое же доброе, как у ее паха. Но…

Исполненное боли.

Что может означать лишь одно.

Я всхлипываю. Качаю головой. Пытаюсь отползти, но хватка Тайрота становится такой крепкой, что я чувствую назревающие синяки на плечах.

Моя подруга детства преклоняет колени передо мной. Ее коричневая кожа так контрастирует с белой робой, сбившейся на хрупкой фигуре; золотая пуговицаMindweft (сплетение разумов) гордо красуется у основания горла.

Несмотря на сочувствие в глазах Миор, я слишком хорошо чувствую напряжение на ее лице. То, как она дрожит не меньше меня.

Я дергаюсь против твердой хватки Тайрота. Получаю сапогом по ребрам, почти не чувствуя боли, мои следующие слова сдавлены рыданием. — Пожалуйста… не делай этого, Миор. Пожалуйста…

— У меня нет выбора. — Слеза скатывается по ее щеке, вторя моим собственным. — Я буду бережной, обещаю. — Затем мягкая улыбка: — Я бы никогда не причинила тебе вреда.

Мое лицо искажается, вся борьба покидает тело, когда Миор кладет руки на мои щеки. Ее подбородок дрожит, и в ее прекрасных глазах я вижу, как разбивается ее сердце.

— Прости меня, Вейя …

Я проваливаюсь в эти голубые омуты с золотистыми ободками, частицы меня осыпаются, словно перья, сорванные ветром.

Сострадание пролетает мимо — исчезло. Эмпатия уходит следом… Грусть… Мораль. Я падаю, пока не становлюсь скелетом стоического подчинения, связанным лишь нитью мыслей.

Миор уходит, слезы на ее щеках, которые я не могу понять. Пах опускается на колени на ее место и берет мое лицо в ладони, глядя на меня суровыми глазами, которые раньше причиняли боль.

— Теперь, дочь моя. Что ты должна сделать?

Мой ответ следует незамедлительно. — Я должна отправиться в Аритию и отравить семью Неванов.

— Кроме? — рычит Тайрот, впиваясь в меня горящим взглядом.

Я моргаю. Думаю.

— Эллюин Рейв Неван. Эллюин должна жить.

Я слышу, как всхлипываю, когда я…

Я…

путешествую по равнинам, во тьму. Через тайный вход в стене, окружающей Аритию.

Одетая в чужую шкуру, я двигаюсь по темному дворцу, как вайф, размазывая кровь жука-заты позубным щеткам Ахдрика Невана

Юдоры Неван

Хаэдеона Невана

— Нет…

Звук ломающегося камня.

Я падаю на колени. Не чувствую боли, несмотря на тяжесть, все еще засевшую в руке и груди.

Я почти вернулась в Домм, когда мои эмоции прорастают, словно острые перья, разрезая меня изнутри наружу.

Ничего, кроме боли и хронического горя, внутренности скручиваются в узел при мысли о…

Я кричу возничему, чтобы он остановился.

Он не останавливается.

Я прыгаю…

Падаю.

Просыпаюсь в кабинете Паха и умоляю его перерезать мне горло.

Он просто стоит, скрестив руки, наблюдая, как я разбиваюсь вдребезги на полу.

Я тянусь к его клинку…

Он бьет меня в живот так сильно, что меня рвет, и приказывает двум стражникам привести Миор.

Я вижу пару голубых глаз с золотой каймой. Снова падаю… на этот раз гораздо быстрее.

Дальше.

Вокруг меня все так размывается, что когда я наконец останавливаюсь, ничего не выглядит правильным. Уверена, кое-какие части потеряны.

— Со мной все в порядке, Миор?

Ее улыбка не достигает глаз, слеза скатывается по щеке — почти напоминая мне… что-то. — Теперь да, моя подруга. — Она берет мою руку, держа ее нежнее, чем когда-либо. — Я спрятала это в надежном и тихом месте. Это больше никогда не причинит тебе боли.

В воздухе что-то сверкает. Единственное предупреждение, прежде чем кровь брызгает мне на лицо. Прежде чем голова Миор падает с плеч и катится по земле…

Мир обретает резкость, и я обнаруживаю, что содрогаюсь, свернувшись среди кровавых осколков — куски камня все еще вонзены в меня, но я их почти не чувствую.

Это была я.

Все это время я думала, что это Пах…

Но это была Я.

Тайрот отходит, и «пупырышки» на коже на затылке подсказывают мне, что его дракон уже почти рядом. Но страха почти нет, так как вновь обретенные воспоминания кромсают меня изнутри — один точный разрез за другим.

Я убила их.

Отняла у Эллуин семью.

Заставила ее покинуть Тень

Заставила Слатру преследовать ее в пекле ипозволила Тайроту проникнуть в ее королевство.

Я превратила ее в сироту…

Стон вырывается из моего горла, словно кто-то схватил горсть моих внутренностей и вырвал их. Еще один.

Еще один.

Я стону, пока ничего не остается — только пустота внутри, которая ощущается как конец.

Тайрот сплевывает рядом со мной, бормочет резкую команду. — Zugthen, Bharon.

Пируй.

Я слышу его удаляющиеся шаги, заставляя себя оглянуться через плечо. В глаза смерти, которую я заслужила.

Весь воздух покидает мои легкие.

Некогда величественное существо ковыляет ко мне, изорванные крылья безвольно волочатся по магме с каждым болезненным шагом. Он больше не сияет в расплавленном свете, его чешуя потускнела, когти настолько длинные, что почти загибаются внутрь, делая движения медленными.

Мучительными.

Снова встречаясь с темными глазами Бхарона, я пытаюсь найти хоть искру.

То, что осталось от моего сердца, разбивается на крошечные осколки…

Он уничтожил и тебя тоже.

Я опускаю голову, тяжело дыша в ожидании конца. Чтобы эта разрывающая душу боль прекратилась.

Пожалуйста, закончите…

Холодный бриз проносится мимо сломанных рун, оставляя ледяной поцелуй на моей щеке, которого я точно не заслуживаю.

Дыхание перехватывает, когда теплая когтистая лапа смыкается вокруг меня, когти скребут по камню, подхватывая с земли и пронзая вспышкой боли, которая ничто по сравнению с тем пламенем, что разъедает остатки моего сердца.

Я жду, что меня поднесут ко рту Бхарона и бросят внутрь. Разорвут. Жду заслуженного жестокого наказания.

Вместо этого он делает глубокий вдох.

Мгновение покоя, затем все срывается с места, стремительно ускоряясь, прежде чем мы взмываем вверх.

Падаем.

И вот мы уже не в горячем серном воздухе, нас хлещут хлопья снега, а ветер такой холодный, что я наполовину уверена, что меня чертят по небу, словно угольком для рисования. И, возможно, я бы в это поверила, если бы не звук хлопающих крыльев.

Мне требуется слишком много времени, чтобы понять: мы летим на север, к солнцу.

И еще больше времени, чтобы принять: Бхарон не даст мне смерти, которой я так жажду.

— Гранд-канцлер, клянусь своими наградами, — взмолился Роан с белой..

— Гранд-канцлер, клянусь своими наградами, — взмолился Роан с белой сцены под нами. Ее отполированная поверхность сияла, словно луна Мунплюма Он раскинул закованные в кандалы руки, указывая на множество золотых пуговиц, которыми застегнута его грязная, испачканная кровью мантия Руни — Книгаиспарилась.

Я нахмурился, переводя взгляд с происходящего на гудящую толпу свидетелей. Пожалуй, сотня мужчин-Руни заполнила верхний ярус, свысока поглядывая вниз, чтобы посмотреть на расправу над одним из своих.

— Испарилась? — эхом отозвался Гранд-канцлер, постукивая острыми ногтями по изогнутому подлокотнику трона из белого камня, похожего на драконий коготь. — Должно быть, я ослышался.

Он обвел жестом зал, указывая на других четырнадцать членов совета, занявших свои места на таких же тронах, из которых лишь один был пуст.

— Говоричетче, чтобы мои трехбусинные Братья могли тебя услышать.

Многие члены совета подались вперед, закутанные в белые капюшоны. Большинство из них настолько стары, что лишь ежедневная порция кровавого камня не дает их коже превратиться в подобие сморщенного пергамента.

Но это видно по их глазам, подернутым белесой пеленой возраста. По тому, как они двигаются — медленно, словно сделаны из более тяжелого материала, чем остальные.

Роан прочистил горло и повысил голос:

— Вы не ослышались, Гранд-канцлер. И клянусь вам, это не безумие.

Он согнулся в шатком поклоне, обнажив лестницу ребер, выступающих на спине — он выглядел скелетом по сравнению с тем, каким я видел его в последний раз. Когда он постучал в дверь моего номера, спрашивая, есть ли у меня время поговорить.

Я ответил, чтопосле трапезы. Но потом получил наводку по лунному осколку. Первую за более чем фазу. Я исчез до того, как зашло северное сияние, ни с кем не попрощавшись.

А теперь — это.

Роана судят самые могущественные союзники моего покойного паха. Трехбусинные мужи, также одаренные в искусстве Руни.

Моя кровь закипает, когда я думаю о том, как эта группа людей могла бы положительно повлиять на политический расклад, если бы только захотела. Вместо этого они верят, что мир принадлежит им по божественному праву, и они могут лепить его, как пожелают. Что остальные из нас — просто скот с клеймом качества.

Блеял слишком громко — тебя пустили под нож.

Я упорно работал, чтобы сохранить Пекло в покое и избежать политических дрязг с тех пор, как надел корону Паха. Хотел дать своему народу шанс исцелиться, вырасти и процветать после всего, что они пережили при жестком правлении Остерна и последовавшем за ним кровавом захвате власти. Похоже, мир вот-вот истечет кровью, потому что нет ничего, чего бы я не сделал ради Роана.

Я дал обещание его сестре и, честное слово, не нарушу его.

— Все, что осталось на месте — это облако серебряных частиц, которые, казалось… ну, — Роан поморщился, выглядя смущенным, — выскользнули прямо за дверь.

— Ты хочешь, чтобы мы поверили, будто Книга Пустоты — древний артефакт, который, как мы твердо убеждены, был написан самим Калисом — выскользнула из палаты? — надавил Гранд-канцлер, чей грубый голос эхом ударил по стенам амфитеатра. — Из палаты, которая, — добавил он многозначительно, — так плотно защищена рунами против вторжений, что любой, ступивший на порог, тут же погибал. До этогомомента.

Щеки Роана покраснели, а Пирок застонал так громко, что один из Руни бросил на него косой взгляд.

Я толкнул его локтем так сильно, что он крякнул.

— Я знаю, как это звучит.

Роан поправил очки в медной оправе, идеально сочетающиеся с его растрепанными волосами, свалявшимися и покрытыми грязью.

— Я бы сам не поверил, если бы не видел своими глазами. Но я стоял у подставки, собираясь перевернуть обложку после того, как ослабил крепление книги, и… — он взмахнул руками, заставив цепи звякнуть, — пуф. Исчезла.

Члены совета начали совещаться, пока наблюдатели разразились потоком яростного бормотания.

Роан пошевелился, и я мельком увидел его босые ступни. Лодыжки в кандалах, из ран, где железо врезалось глубоко в плоть, сочилась кровь.

Я сжал кулаки.

— Идиот лижет недостаточно задниц, — пробормотал Пирок, роясь в кармане своей поддельной мантии Руни. Он выудил медную флягу и сделал большой глоток. — Он должен стоять на коленях, моля о пощаде.

Между нами повеяло жженым спиртным.

— У них нет доказательств, что он украл книгу, а совет Трех ценит знания и силу выше всего остального. Роан совершил нечто невероятное. Они хотят знать, как.

Я взглянул на чтеца Разума, сидящего за столом рядом с писцом; его немигающий взгляд был прикован к Роану — зрачки расширены, со лба капал пот.

— Они используют этот суд как устрашение.

Надеюсь.

Я заметил, что капли пота текут и по ушибленному лбу Роана, рыжие кудри прилипли к вискам. Знак того, что он истощен и с трудом поддерживает свою ментальную пустоту.

— Пока Роан не бросает им вызов, — прошептал я, — мы должны быть в порядке.

Я могу вытащить его из камеры. Но не смогу воскресить из мертвых.

В нашем мире нет такой силы или власти, способной вернуть душу после смерти того типа, которую совет Трех насылает на тех, кто осмеливается потревожить их безупречные мантии.

Пирок крякнул и сделал еще глоток, пока над амфитеатром проплывала огромная тень.

Я пронзил взглядом хрустальный потолок, наполовину ожидая увидеть падающую на нас луну. Вместо этого зрелый Молтенмау разрезал облака, пролетая почти вплотную — достаточно близко, чтобы задеть одну из покрытых рунами арок из белого камня, опоясывающих Цитадель.

Это лишало Создателей возможности слышать всех, кто внизу, за исключением членов Тройного Совета, чьи брови украшали диадемы, до жути похожие на ту, что носит Кизари.

Ту, которую носила Эллюин…. пока роды жестоко не отняли ее, лишив Кизари шанса узнать мать. Полюбить ее.

От этой мысли сердце сжалось так сильно, что стало больно.

— Тишина! — пророкотал Гранд-канцлер, заставляя толпу умолкнуть.

Роан выпрямился, сдвинув брови. В его ярко-зеленых глазах мелькнула надежда, когда он посмотрел на членов совета.

— Алхимик. Поскольку твои прочные ментальные стены делают наши песни истины бесполезными для отделения фактов от вымысла, ты ставишь нас в затруднительное положение. Ты хочешь, чтобы мы поверили в твою нелепую историю, однако остается фактом: тебя нашли в палате после того, как ты преодолел цепь рун, высеченных здесь эоны назад, чтобы защищать Книгу Пустоты.

Гранд-канцлер указал на других членов совета, поводя широкими рукавами.

— Мы единогласно считаем, что ты мог использовать одну из своих запрещенных техник Руни, чтобы спрятать книгу, и что она до сих пор находится у тебя.

— Это, блядь, притянуто за уши, — пробормотал Пирок.

Роан откинул голову, нахмурившись, и меня пронзило предчувствие беды. Он может быть непревзойденным в создании ментальной пустоты, но его лицо выдает каждую эмоцию. И я видел этот взгляд раньше.

Когда он искренне озадачен чьей-то невообразимой тупостью.

— С величайшим уважением… — Он выставил вперед руки, показывая кандалы — железо, испещренное рунической вязью. — Учитывая, сколько побоев я перенес, будучи брошенным в подземелье Цитадели, я бы воспользовался книгой, чтобы найти способ освободиться отэтого.

Я вздохнул. Остальные ахнули, а зал взорвался ревом и возмущенным скрежетом зубов.

— Освободиться?

— Идет против Совета?

— Он что, ждал, что с ним будут нянчиться после того, как поймали на краже нашего самого священного артефакта?

Гранд-канцлер взмахом руки призвал толпу к порядку.

— Для протокола: какова была причина твоего проникновения в палату?

Роан нахмурился:

— Уверен, причина вполне очевидна, учитывая мои многочисленные письменные запросы на ознакомление с непроявленными страницами Книги Пустоты.

— А-а, да. — Гранд-канцлер поднял с подставки рядом с собой сплющенного жаворонка — Мы получили твои настойчивые запросы. Но наш отказ был продиктован тем, что — говоря проще — любые непроявленные страницы были повреждены еще до того, как книгу нашли и поместили на хранение. А следовательно, они нечитаемы.

Роан скривил губы и переступил с ноги на ногу. Достаточно заметно, чтобы я понял: он пытается отвлечься от очередной конспирологической вспышки — его взгляд метался от одного канцлера к другому.

Не делай этого.

Не…

— В таком случае, конечно, не было никаких проблем с тем, чтобы дать мне посмотреть их, как я и просил, — ответил он, и я едва не выдохнул с облегчением. — Если, конечно, совет Трех не утаивает знания?

Черт.

— Богохульство! — Гранд-канцлер сжал руки в кулаки. — Мы бы никогда.

— Тогда как насчет этого? — Роан посмотрел в небо, подняв бровь — очень выразительный взгляд в сторону каменных арок, оседлавших Цитадель. Он пожал плечами. — Я стараюсь не верить всему, что срывается с губ вайфа, но, по-видимому, на этих арках появились новые невидимые руны, которые защищают это место от падения лун.

Зал ахнул, а я нахмурился.

Это что-то новенькое…

Гранд-канцлер побледнел, а мои брови поползли вверх, когда толпа разразилась потоком шепота.

Черт… Это правда.

Пирок наклонился ко мне:

— Дело дрянь.

У многих в этом зале есть семьи за воротами. Они разнесут этот слух. И как только весть о грядущем падении лун распространится, люди хлынут к Цитадели в надежде найти убежище за ее толстыми, переплетенными железом стенами. Будут бунты. Смерти. И во всем обвинят Роана.

Его будут охотиться до конца его дней… если он переживет суд. Что становится все менее вероятным с каждым словом, слетающим с его социально неадаптированного рта.

Еще один взмах руки канцлера заставил толпу замолчать. Его верхняя губа дрожала, когда он посмотрел на покрасневшего Сплетника Разума, который теперь плакал кровавыми слезами.

— Ты хоть немного продвинулся в том, чтобы взломать его ментальную пустоту?

Сплетник Разума пробормотал невнятное «нет», а затем повалился набок, свалившись со стула на пол.

Гранд-канцлер вздохнул:

— Тогда мы должны инициировать расследование с королем Кааном Вейгером чтобы установить, причастен ли он к этому злонамеренному акту.

Эти слова ударили меня под дых, как тяжелый кулак.

Пирок выругался, а я постарался убедиться, что стена, которую я возвел внутри нашего с Райган общего сердечного пространства, крепка и не подпускает его даже близко. Меньше всего мне нужно, чтобы он почувствовал опасность и ворвался в Ботайм.

— Повестка будет отправлена немедленно. Отказ от исполнения будет расценен как признание вины. Торговые лицензии будут аннулированы, а благосклонность Тройного Совета растает.

Роан окончательно лишился красок на и без того бледном лице. Он открыл рот, чтобы ответить, но после нескольких шепотов Гранд-канцлера по залу пронесся вихрь.

Роан упал на колени, хватаясь за горло, сухожилия натянулись.

Пирок с рычанием бросился вперед. Я придержал его за руку.

— Не надо, — прорычал я себе под нос. — Мы не поможем, если выдадим себя.

Гранд-канцлер встал, насмешливо глядя на Роана сверху вниз.

— По обвинению в государственной измене, учитывая твое намерение внести раскол в Совет и свергнуть нас с наших тронов, мы, Тройной Совет, признаем тебя…

Все члены совета подняли руки:

— Виновным!

— По обвинению во взломе палаты с целью кражи Книги Пустоты мы, Тройной Совет, признаем тебя…

— Виновным!

— По обвинению в препятствовании правосудию путем сокрытия важной информации в своем разуме мы, совет Трех признаем тебя…

— Виновным!

Создатели.

— Роан Ду Алак из пекла, — проревел Гранд-канцлер, произнося фальшивое имя, которое тот носил большую часть жизни, — теперь ты будешь лишен своих наград. Стражи!

Десять стражей с двойными бусинами выскользнули из стен, их белые глаза были устремлены на задыхающегося Роана. Они окружили его и сорвали пуговицы, выдирая их с мясом.

— Два из трех твоих преступлений караются смертью, — продолжил Гранд-канцлер, вонзив ледяной клинок прямо мне в сердце. — А за другое последует наказание огненным бичеванием.

Пирок покачнулся. Только моя крепкая хватка за его руку удержала его от падения.

Гранд-канцлер щелкнул крышкой своего приспособления, и между его пальцев заструилась огненная лента.

Мантию Роана разорвали в клочья, звук трескающейся ткани громко прозвучал в внезапной тишине.

— Не смотри, — прорычал я, когда обнажилась костлявая спина Роана. Когда Гранд-канцлер хлестнул той огненной лентой по его бледной коже. Пирок не послушался, дрожа в моей железной хватке.

Огонь встретился с плотью — раз.

Еще раз.

Тело Роана сгибалось под каждым жгучим ударом.

Запах горелой кожи ударил в нос, горло сдавило от воспоминаний, как Пах подвергал меня такому же жгучему наказанию, крича, чтобы я перестал плакать и взял контроль над чертовым пламенем, пока он превращал меня в месиво.

Я заставил себя смотреть, хотя маленький мальчик внутри меня хотел сжаться и закричать. Хотя все остальное во мне рвалось спрыгнуть с яруса и размозжить череп Гранд-канцлера кулаком. Это принесло бы больше вреда, чем пользы, учитывая, что силы неравны.

Опустошен.

К тому времени, как последний удар растворился, вся спина Роана стала красной, черной и покрытой волдырями, а его тело дрожало, когда он искал холодного утешения на полу.

— Какое разочарование, — прошипел Гранд-канцлер, поправляя рукава дымящимися кончиками пальцев. — Стражи, очистите его, а затем скормите антам. Да помилуют Создатели твою душу.

Я с трудом удерживал Пирока на ногах, пока члены Тройного Совета уходили через выход, а большинство других людей оставались смотреть, как стражи отцепляют кандалы Роана от сцены. Они пнули его, когда он упал, а затем поволокли прочь. Он боролся за каждый вдох, его очки остались лежать на полу. Одинокий, среди кровавого пятна.

— Успею ли я дойти до внешнего входа в городское логово? — прохрипел Пирок, в чьем голосе сквозили застарелый страх и мощная ярость.

— Не уверен, сколько времени займет этот ритуал очищения. — Толпа начала редеть, просачиваясь через многочисленные арочные выходы, пока мы смотрели на пустую сцену. — У нас нет другого выбора, кроме как оставаться в Цитадели и следовать за ними.

Пирок резко повернулся ко мне:

— Но он политически подставил тебя. И Ожоги. Вероятно, еще и войну развязал.

— Это не было его целью.

Он пришел сюда с самыми лучшими намерениями — защитить мой народ от будущих падений лун. Теперь его приговорили к смерти. Если бы я уделил ему внимание, которого он заслуживал в тот день, вполне вероятно, что он не был бы сейчас обожженным, избитым и волочимым на смерть. Это моя вина.

Пирок смотрел на меня, не мигая, челюсти были сжаты.

Я позволил частицам пламени Райгана подняться внутри себя. Почувствовал, как тепло покалывает под кожей, согревая воздух. Почувствовал, как в моих глазах разгораются угли.

Пирок с шипением втянул воздух, вырвался из моей хватки и осушил флягу тремя глубокими глотками — его рука дрожала от едва сдерживаемой ярости.

— Ладно, — прошипел он сквозь зубы, затыкая пробку. — Похоже, сегодня мы все сдохнем.

Слякоть барабанит по моему капюшону, пока мы пробираемся через внешние..

Слякоть барабанит по моему капюшону, пока мы пробираемся через внешние районы Ботайма, следуя тем самым тайным путем, который я разведала еще до прибытия Рекка.

Этот город не похож ни на один из тех, где я бывала раньше. Он линеен лишь отчасти, напоминая нацарапанный лабиринт, прорытый в камне песочного цвета. Будто Булдер схватил охапку разнокалиберных древесных стволов и протащил их сквозь землю, прежде чем та застыла.

Некоторые проходы широки, как Канава в Горе, другие — совсем как этот: узкие безрамные переулки, срезающие путь между главными улицами. Они настолько тесные, что Утрису приходится идти боком, чтобы не застрять плечами.

Я останавливаюсь, чтобы заглянуть обратно в тонкую расщелину, и откидываю капюшон, позволяя слякоти коснуться кожи.

— Все нормально?

— Знаешь, — цедит Утрис, протискиваясь вперед, — он не выглядел таким уж огромным, но я искренне благодарен, что большая его часть осталась лежать на полу в «Бархатных объятиях»

Я бы поклонилась, но едва ли могу присвоить эту заслугу себе.

Мимо проносится птица-свиток — неестественно быстро. Я прослеживаю ее путь взглядом. За ней — еще одна.

Еще одна.

И еще.

Я хмурюсь, слушая далекий рев молтенмау, и холодная тяжесть внутри меня смещается, устраиваясь поудобнее.

— Держись ближе, — бормочу я, снова накидывая капюшон.

Утрис кряхтит, когда я проскальзываю за поворот у самого выхода из переулка. Я замираю, вглядываясь в главную улицу: высокие стены с прорехами окон, ржавые цепи, натянутые от края до края, прогибаются под тяжестью виноградных лоз.

Улица запружена порхающими птицами-свитками и потоком испуганных нуллов, спешащих в одну сторону. К Цитадели.

Некоторые сжимают свернутые свитки, другие прижимают к себе малышей — на бедре, на спине или груди к груди. Большинство несут мешки, набитые пожитками. Это тихая, суетливая толпа; люди то и дело бросают опасливые взгляды по сторонам, стараясь не выпустить из рук близких. Страх сочится из их широко раскрытых глаз и напряженных лиц.

— Стало хуже, — бормочет Утрис позади меня.

— В каком смысле?

— По дороге в Вельветовый Сног я видел лишь нескольких спешащих людей. А птиц-свитков сегодня куда больше обычного. Какие бы новости ни появились, они разлетаются быстро.

Холод ужаса вонзает когти мне в душу.

Я выхватываю птицу-свиток из воздуха. Бедняга бьется, рассекая мне пальцы бумажными краями, пока я не расплющиваю ее на ладони.

— Прости, малыш, — бормочу я, пробегая глазами по тексту. — Времена отчаянные…

Сестра, ужасные новости.

Предсказано падение нескольких лун, причем некоторые из них — прямо над Ботаймом. Часть города может превратиться в руины.

Брат Рикота (который сегодня писал протокол на суде) считает, что на арках появились новые руны, которые каким-то образом защищают Цитадель. Если слух правдив, я уверен, что Тройной Совет откроет ворота для части горожан. Нам нужно оказаться в начале очереди.

Поскольку дед был с синей бусиной, надеюсь, нас с девочками пропустят, ведь они еще не отмечены знаком или бусиной. То же самое касается и твоего нерожденного.

Мне велели держать это в секрете, но я не вынесу мысли, что могу потерять вас всех.

Пожалуйста, приходи.

Г.

Мое сердце падает, взгляд устремляется в небо, к множеству лун. В основном это Молтенмау, но есть и несколько Мунплюмов и Саберсайтов. Ода великой битве, произошедшей здесь много фаз назад.

Я вздыхаю, сворачивая свиток обратно. Не вижу смысла хранить секрет, если его знают уже все.

— Луна падает. Точнее, несколько.

— Что?

— Король сказал мне об этом раньше. До этого еще пятнадцать циклов, но не все в курсе.

Очевидно.

— Создатели…

Я выпускаю птицу, и она возвращается на свой путь.

— Говорят, на арках есть новые руны, которые защищают от них.

С трудом верится. Если бы Тройной Совет извлек подобные знания из Книги Пустоты, они бы уже поделились этим. Если только они не кривее ветки плачущей виспы.

Я подаюсь вперед, глядя вдоль улицы на те самые арки. Они выпирают из высоких белых стен, окружающих центр города, и запирают в клетку сотни огромных башен, похожих на сросшиеся зубы дракона, устремленные ввысь. Над ними с грохотом кружат яркие Молтенмау, а на их крыльях восседают стражники в белых доспехах, внимательно наблюдая за улицами вокруг Цитадели.

— Наверное, поэтому все так рвутся туда.

— Но под ними не хватит места для населения города. Даже близко.

— Нет. И к воротам хлынут не только жители Ботайма, если эта новость выпорхнет за пределы города.

А она выпорхнет.

Сама мысль о том, чтобы застрять в хватке этой гигантской бледно-каменной кандальной стены, пока атмосфера не успокоится, заставляет кожу покрываться мурашками. Ведь только членам Тройного Совета дарован дар слышать Создателей за пределами врат. Меры предосторожности, введенные после той войны, что усеяла небо над нами таким количеством лун.

Страх и все такое.

— Давай двигаться дальше. Чем быстрее мы избавимся от мяса у тебя на спине, тем скорее ты сможешь найти безопасное местечко, чтобы переждать.

— А ты? Что будешь делать ты?

Мои губы сжимаются в тонкую линию, а висок все еще покалывает от воспоминания о несостоявшемся поцелуе. И все это время память о Другой не дает мне покоя. Будто она всплыла со дна моего ледяного озера и улеглась на берегу, готовая разрезать мне ступни каждый раз, когда я ныряю туда, чтобы выбросить лишнее.

— Я еще думаю, — бормочу я и перехожу улицу, лавируя между обезумевшими людьми и снующими в воздухе птицами-свитками. Я точно знаю, чего яне буду делать.

Прятаться в милом, благополучном, уютном домике, пока Каан беспокоится обо всем мире, кроме самого себя.

Он сказал мне дернуть за складку, если он понадобится. Хорошо, потому что мне нужно, чтобы он не сдох.

Я следую за Утрисом мимо колючего куста и через свежепробитую..

Я следую за Утрисом мимо колючего куста и через свежепробитую дыру в стене на грубо вырубленную лестницу. Вдыхаю густой, гнилостный воздух — настолько жутко неподвижный, что он кажется почти осязаемым.

— Gurdeth aahgth … du ien dah, — бормочет Утрис, и земля содрогается. Камень смыкается, словно сделан из глины, погружая нас в кромешную тьму.

Я достаю маленький сосуд с пойманным лунным светом, который приобрела у странствующего торговца за странную цену — прядь волос, — и осматриваю его работу. Гладкая поверхность, словно дыры никогда не существовало.

— Впечатляет. — Я откидываю капюшон, понимая, что работать с сообщником — это чертовски удобно. Жаль, что это ненадолго. — Полагаю, ты неплохо слышишь Булдера?

— Не особо, — бурчит он, перехватывая Рекка поудобнее. — Но я внимательно слушаю и много практикуюсь.

Что ж, молодец. Я не практикуюсь вовсе, а просто выплевываю пару базовых слов и надеюсь на лучшее, когда у меня нет иного выбора, кроме как призвать его. Я привыкла к тому, что меня игнорируют. Иногда он выдает что-то столь же бесформенное, как мои слова, что зачастую ранит сильнее, чем его долгое, осуждающее молчание.

— Я пойду первым, — он начинает спускаться по винтовой лестнице. — На случай, если я случайно уроню этого мудака.

Мы прошли совсем немного, когда атмосферное давление сжалось привычным образом, заставив волосы на загривке встать дыбом. Доказательство того, что мы прошли под арками, которые запирают Цитадель и заставляют Создателей умолкнуть.

Барабанные перепонки сдавило так, что они были на грани разрыва, вызывая видения пылающих битв и брызги кипящей крови —

Я запихиваю воспоминания обратно под свое ледяное озеро и хрущу шеей, гадая, работают ли эти руны так же, как те, что подавляют сражающихся в Ямах Хиндарда…

Любопытство заставляет меня использовать плащ как перчатку, чтобы стянуть железное кольцо с пальца, и я тут же подвергаюсь атаке визгов, рева, хлынувших воплей и —

— Чтоб вас Создатели сдирали, — шиплю я, натягивая кольцо обратно так быстро, что едва не снимаю кожу с кости, и взмахиваю рукой, чтобы стереть кровь, уже сочащуюся из ушей.

Черт.

— Все в порядке?

Нет, я почти уверена, что Клод только что проткнула мне барабанные перепонки.

Утрис останавливается, прищурившись: капли пота стекают с его лба на нахмуренные брови. Его выражение лица быстро сменяется гримасой недовольства.

— Выглядишь так, будто собираешься выблевать свой последний обед прямо на меня. Ты в порядке?

Как сказать, что я, судя по всему, невосприимчива к мощным каменным аркам, призванным подавлять всех, кроме членов совета трех, и при этом не показаться… сумасшедшей?

Невозможно.

— Мне не нравится перепад давления. — Я улыбаюсь, несмотря на свежую струйку крови, вытекающую из правого уха, любезно предоставленную пронзительным визгом Клод. Никогда прежде не слышала, чтобы она так кричала. — Ты выглядишь измотанным. Хочешь разрубить его пополам и разделить ношу?

Утрис одаривает меня весьма осуждающим взглядом, бормочет что-то себе под нос и продолжает спускаться, возможно, думая, что я несерьезна.

Его потеря.

Я остаюсь наедине со своей странной способностью в оглушительной тишине…

Совет трех не допускает таких ошибок. Не зря они имеют больше политического влияния, чем любой монарх, несмотря на то что правят лишь крошечным клочком земли. Им не нужно больше пространства, потому что больше пространства — значит больше ртов, о которых нужно заботиться. Они прекрасно знают: если размазать кусок сала по огромному куску хлеба, много не съешь.

Нет.

Они богаты ресурсами и привередливы в том, кого принимать в свой узкий круг; каждый член Совета одарен и силен сверх всякой меры. И они знают, как использовать эту власть. Безупречно.

А значит, проблема во мне.

И это лучше держать при себе, пока кому-то не взбрело в голову назначить еще одну награду за мою голову.

Воздух стал таким неподвижным и тихим, что каждый вздох кажется ревом. Когда мы выходим к краю подземного озера, он становится еще гуще, наполняясь тяжелым, зловонным запахом. Высокая пещера достаточно велика, чтобы вместить Райгана с его-то размахом крыльев. Я выхожу на небольшую пристань из булыжника и осматриваю чернильную воду: она выглядит достаточно темной, чтобы поглотить душу даже без помощи ант.

— Это оно?

— Оно самое, — ворчит Утрис, осторожно пробираясь по камням.

Я прохожу вперед, глядя на потолок: фреска из сталактитов, покрытая светящимися жуками, отражается в гладкой поверхности воды, делая её похожей на небо в Тени.

Это зрелище тревожит меня так, что я не могу до конца понять причины.

Справа замечаю, что пещера сужается в тесный тоннель, уходящий в темноту. С потолка свисает множество веревок с колокольчиками, уходящих далеко под воду. Очевидно, чтобы оповещать о движении в воде — звенящее предупреждение о том, что пора убираться на хер отсюда.

Я смотрю налево, за гряду неровных камней, и по спине пробегает холодок. Там, в изысканном проёме, начинается пирс из белого камня, вырезанный в форме пасти бледного дракона, чей язык распластался по озеру. А у пирса пришвартованы… лодки. Множество длинных белых лодок с заостренными концами, у некоторых пробиты борта. Будто их протаранил кто-то огромный, пытаясь добраться до еды внутри.

Полагаю, именно так Совет Трех приводит в исполнение смертные приговоры. Не знаю, что хуже: быть скормленным драконам или это.

— Доводилось раньше кормить ант? — спрашивает Утрис, сгружая Рекка на берег. Звук, с которым его голова хрустнула о камни, вызывает у меня болезненное удовлетворение.

Я убираю лунный свет в карман и приседаю, помогая снять саван и развязать тело. — Никогда не имела такого удовольствия.

— Есть кое-что, что тебе нужно знать. — Утрис срывает последние веревки и отбрасывает пропитанный кровью слой ткани; в тусклом свете его глаза сверкают, как ярко-синие драгоценные камни. — У них нет ушей, но движение воды колышет их мембраны, сигнализируя о том, что пир готов. Как только мы сбросим тело, анта выберется из своего логова, — он кивает в сторону тоннеля справа. — Они привязаны к воде, но самые крупные иногда могут частично выбраться наружу, а эта… ну, она огромная. Как только зазвенят колокольчики, нам нужно уходить. Быстро.

Я сдергиваю остатки материи и отбрасываю в сторону. — Что-то еще?

— Да. Если доведется встретиться с ней лицом к лицу, ни при каких обстоятельствах не смотри ей в глаза.

— Почему?

— Это вызов территории. Либо заслужишь ее уважение, либо лишишься всех чувств. А потом будешь умолять её сожрать тебя.

— О…

Занятно.

— Есть последние слова перед тем, как мы его отправим?

— Вообще-то, есть. — Я выхватываю из ножен клинок из драконьей чешуи. Если я не отрублю голову этому мудаку, он может найти способ преследовать меня даже после того, как его засосет в небытие.

Я наклоняю голову Рекка, открывая горло, и провожу клинком по шее — один быстрый срез за другим, перерезая плоть, мышцы и сухожилия. Лезвие упирается в кость, и, чтобы не тратить время на распиливание, я кладу оружие, беру голову в руки и резко дергаю в сторону.

Раздается приятный хруст.

Утрис откашливается, наблюдая, как я рассекаю остатки плоти, убираю клинок и поднимаю голову Рекка, словно трофей. — Так-то лучше.

— Полагаю, ты, а-а… проводив время с одним из кланов?

Скорее, проводила время с королем, который, кажется, повлиял на меня.

— Можно и так сказать.

— Ну, береженого бог бережет. — Утрис хватает Рекка за лодыжки и тащит к воде, процеживая сквозь зубы: — Хотя мы все равно скоро сдохнем. Небо вот-вот наложит в штаны.

Мрачновато. Я определенно не планирую подыхать в ближайшее время.

Мы работаем вместе, аккуратно опуская остатки тела Рекка в воду, почти не создавая ряби. — За Эсси и Лири, — бормочу я сквозь стиснутые зубы, а затем осторожно опускаю голову под воду, наслаждаясь тем, как она катится по пологому дну и исчезает в небытии… ожидая, когда зуд на кончиках пальцев утихнет.

Не утихает.

Движение привлекает мой взгляд.

Я смотрю на пирс, который теперь заполнен множеством фигур в белых одеждах —

— Черт, — шипит Утрис, затаскивая меня за каменный выступ. Но я успеваю заметить фейри, которых они, похоже, конвоируют: окровавленные, связанные веревками, с кляпами во рту, их волокут к лодкам.

Но сердце пропускает удар из-за его огненно-рыжих волос.

Это почти похоже на Пирока… хотя он худее. Бледнее. И выглядит совсем плохо.

Приглушенный крик эхом разносится над водой, за ним следует всплеск, и по поверхности расходятся пугающие круги.

— Его скармливают анте, — цедит Утрис, дергая меня за руку. Он крадется к тоннелю. — Мы должны уходить. Сейчас же.

Немного поспешно, учитывая, что я не на сто процентов уверена, что это не тот самый беспечный, сквернословящий самец, о котором я зареклась беспокоиться.

Я крадусь еще раз взглянуть поверх выступа и вижу, как бедолагу запихивают в лодку, которую тут же толкают в открытое плавание.

Прямо к нам.

— Рейв. Быстрее.

— Мне нужна всего секунда, — шепчу я, щурясь, чтобы рассмотреть лицо пленника, пока люди в белых одеждах спешно уходят через богато украшенный выход. Торопятся, чтобы самих не сожрали, не иначе.

Пленник пытается сесть, двигаясь как-то дергано. Будто его разум мечется из стороны в сторону. Не так вальяжно, как движется Пирок, но это не сильно успокаивает.

Наконец, он оглядывается через плечо в сторону тоннеля, подставляя профиль.

Я ищу на его слишком правильных чертах хоть один из пирсингов Пирока — ничего не нахожу, его кожа местами в синяках. Очевидно, избит. И последнее: волосы — коротко подстриженные сзади и по бокам, а остальное — ворох полубредовых кудрей.

Не Пирок.

Это осознание должно принести облегчение.

Но не приносит.

Зная устройство этого мира, он, вероятно, не сделал ничего, чтобы заслужить такую ужасную судьбу, в отличие от самца, которого я только что сбросила в воду.

Пленник борется с путами, и наши взгляды встречаются. Он щурится, морща лицо так, будто пытается меня разглядеть.

Его глаза расширяются настолько, что, кажется, сейчас выскочат из орбит, и он издает приглушенный крик. Что-то, очень похожее на БЕГИ!

Утрис хватает меня за руку. Тащит к тоннелю, пока мой разум продолжает лихорадочно работать. Мы уже на полпути к лестнице, когда отдаленный звон колокольчика пронзает меня до глубины души.

Я стону.

Личные спасательные операции в прошлом заканчивались для меня плохо. Мне гораздо комфортнее в одиночной роли профессиональной убийцы. Но…

К черту.

Я пинаю Утриса под колено. Он падает назад, ревя, но я успеваю смягчить его вес, обхватываю шею рукой и сжимаю.

Сильно.

Он брыкается, но я уже уперлась в стены, перекрывая поток крови к его мозгу. — Прости за это, но я знаю, что ты, вероятно, под строгим приказом короля не давать мне умереть.

Он дергается с новой силой, совершая резкие, рваные движения. Это почти подтверждает мои подозрения.

Я вздыхаю.

Навязчивый самец.

— Когда очнешься, в кармане найдешь записку с местом, где спрятано твое золото, — говорю я ему на ухо, напрягая все силы, чтобы удержать его на месте.

Его движения слабеют. Становятся менее неистовыми.

— Найди любовь всей своей жизни и увези её в Домм. Живи, Утрис.

Его глаза закатываются, тело обмякает.

Я ослабляю хватку, вкладываю полусложенную записку ему в карман и мчусь вниз по лестнице, врываясь в бухту как раз в тот момент, когда раздается еще один, уже более близкий звон колокола. — Черт, — бормочу я, наблюдая, как самец в лодке кричит уже громче прежнего, а в его глазах столько паники, что это почти заразительно.

— БЕГИ — БЕГИ — БЕГИ — БЕГИ!

— Не если хочешь выжить! — шиплю я, уже готовая сорвать кольцо, когда вижу, как вторая лодка разрезает воду — уверенными гребками, в ней двое.

Взгляд цепляется за копну рыжих волос у самца, сидящего на носу, брови сдвинуты в решимости, зеленые глаза прикованы к пленнику.

Осознание пронзает меня, как лезвие.

Они родственники.

— Создатели…

Мой взгляд переходит на фигуру в белом, стоящую ко мне спиной, дыхание перехватывает, когда я замечаю широкие плечи и уверенные движения, с которыми он работает веслами — яростными, мощными рывками.

Все мое тело холодеет и цепенеет. Как Мунплюм, который только что взлетел в великую тьму и свернулся калачиком, чтобы умереть.

Нет.

Пожалуйста, нет…

Каан резко оборачивается, будто почувствовал мой взгляд на затылке.

Наши глаза встречаются.

Время останавливается.

А глубоко внутри моего ледяного озера что-то рычит.

Мириады эмоций пылают в глазах Каана, словно подожженный лес, но..

Мириады эмоций пылают в глазах Каана, словно подожженный лес, но одна из них подавляет остальные. Она отражается в моих чувствах с мучительной синхронностью.

Ужас.

— О-о-о, блядь, — произносит Пирок, возможно, заметив меня. Хотя я не могу заставить себя оторвать взгляд от прекрасного мужчины, гребущего на этой проклятой Создателями лодке навстречу своему небытию.

Страх впивается в сердце и сжимает его так сильно, что я задыхаюсь. А затем приходит опустошающая ярость из-за ситуации, в которой он каким-то образом оказался.

Мы открываем рты одновременно —

Снова звенят колокольчики, их эфирный сигнал к пробуждению. Близко.

Слишком близко.

Светящиеся жуки на сталактитах начинают гаснуть, когда атмосфера становится иссушенной и пустой. Словно она увяла и умерла вместе с остатками моего самообладания.

Я рычу, направляясь к бурлящей воде, которая теряет свой пятнистый блеск. Глаза Каана расширяются от вспышки дикой эмоции.

Отвлекающей эмоции.

Я отвожу взгляд.

— Рейв…

Его хриплый голос превращается в фоновый шум, когда я хватаю свое железное кольцо, срываю его и прячу в карман. Хаотичные визги Клод с жестокой точностью прорезают барабанные перепонки.

Она правда не любит, когда ее игнорируют.

— Deil de lu, no veirie lui sois teil nahh de larughe, — шепчу я, напевая колыбельную, говорящую о ее порывистой прелести, прославляя ее силу и величие.

Очаровываю ее.

Жестокая мелодия Клод немного стихает, она склоняется к моей песне, хорохорясь под нее.

— Hailen es ta vuilo de.

Она вовлекается в головокружительный танец, который ничуть не отражает мое собственное кататоническое состояние, кружась вокруг меня и приподнимая мой плащ.

— Glei, ei asha tui! — добавляю я, и она проносится по воде, оставляя за собой след из брызг. Она устремляется к Каану, который орет что-то, чего я не могу разобрать; его лицо искажено дикой яростью, которая лишь подстегивает эмоции, бурлящие в моих венах.

Пирок пошатывается, встает на ноги с обнаженным клинком. Он прыгает, приземляется на вторую лодку и начинает рубить путы пленника.

Клод, кажется, хлопает своими воздушными ладонями по выбеленным судам, толкая оба к пирсу. Они скользят по поверхности с таким энтузиазмом, что их заостренные носы задираются вверх, сбрасывая всех троих пассажиров назад в корпуса.

Они пролетают мимо края пирса и врезаются в почти отвесный берег озера, левее выхода. Словно Клод решила, что это фантастический момент доказать, насколько она, блядь, гениальна — следуя моим указаниям, она удвоила требуемые усилия.

У меня едва хватает времени на вдох, прежде чем они врезаются в камень, и корпуса раскалываются, как разбитые черепа. Я морщусь, когда Каан, Пирок и пленник без всяких церемоний вылетают назад в воду.

Создатели, надеюсь, они умеют плавать…

Озеро озаряется, словно оно только что проглотило луну Мунплюм

Это значит…

Я резко разворачиваюсь и смотрю вглубь пещеры. Вижу бледное, блестящее существо, порывисто проносящееся сквозь воду.

Анта

Мое сердце замирает при виде ее. Пугающе прекрасная, с множеством конечностей, напоминающих белые ветви плачущей виспы — длинные и изящные. Кружевные обрывки мембран зажаты в сочленениях между конечностями и ее усикообразным торсом, они раздуваются и сдуваются с каждым рывком в сторону тех, кто барахтается у берега.

Прекрасная, да… но пугающая. Как звезда, прочертившая небо, охотящаяся за тем, чтобы стереть все в порошок.

Беспомощный страх парализует меня. Время растягивается, пока я изучаю расстояние между ней и остальными, пытающимися протиснуться к выходу…

Она доберется до них раньше, чем они успеют пролезть в выход. Она засосет Каана в небытие. Заберет его душу, будто это ничего не значит. Будто он сам — ничто.

Я сейчас увижу, как умрет еще один человек, которого я люблю…

Нет.

Дикий импульс встает на место, словно вправленная кость; что-то свирепое и первобытное поднимается внутри. Дрожь пробегает по спине, выпрямляя ее, знание о том, что я должна сделать, пронзает меня. И я ныряю — с головой в саму себя.

Прямо к моему ледяному озеру.

Смутно осознавая рев мира снаружи, я приземляюсь на морозную гладь с кулаками, полными ярости, и со всей силы обрушиваю их на лед. Волны боли сотрясают мою душу, пока я бью, бью и бью — разбиваю дыру, в которую собираюсь прыгнуть, но тут что-то на берегу привлекает мое внимание.

Кристалл в форме слезы мерцает в полумраке. Словно Моя Иная принесла его из глубин и положила там, ожидая меня. Зная, что я вернусь за ним.

Что он мне понадобится.

Удивительно вовремя…

Я хватаю эту штуку, издавая мучительный вой, когда мелодия Рейн заражает мою систему, подобно смертельной болезни, отягощая меня невыносимой болью. Словно кто-то только что разорвал мою грудь, набил ее камнями, а затем зашил ржавой иглой.

Капли скорбной мелодии Рейн скапливаются в моей душе, пока я карабкаюсь к поверхности своего сознания. Я добираюсь лишь до середины, прежде чем меня начинает корчить от ее депрессивной мощи, и я роняю слезинку с разочарованным криком.

Она пробивает лед и тонет так быстро, что я потрачу драгоценное время, если поплыву вниз, чтобы снова достать эту дрянь…

К черту.

Стиснув зубы, я продолжаю карабкаться и выныриваю с судорожным вздохом. Вижу, что мир изменился: анта ближе, двое из трех мужчин уже взбираются на крутой берег, но недостаточно быстро.

Я делаю еще шаг вперед, пальцы ног касаются кромки воды. Каан выкрикивает мое имя так громко, что я слышу его сквозь яростные вопли Клод.

Ответ потребовал бы от меня сосредоточенности. Я могла бы сделать это, если бы собиралась поговорить с моей любимой Богиней Воздуха.

Но это не так.

Собрав все скорбные фрагменты разбитого языка Рейн, я разминаю шею, мучительно пытаясь придать звукам форму последовательности, которая могла бы сработать. Я настраиваю свою ментальную звуковую ловушку, почти нужного размера, чтобы выделить Рейн, затем делаю вдох. Сжимаю зубы.

Готовлюсь.

Выпускаю…

Песня Рейн обрушивается на меня с такой душераздирающей силой, что колени подгибаются, горло сдавливает от нахлынувшей ненужной эмоции.

Слезы жгут глаза. Слезы, которые я игнорирую — так же, как игнорирую яростные крики Каана, когда шагаю в воду, опускаю плечи и наполняю легкие воздухом.

И я пою.

Это некрасивая песня, словно пазл, в котором не хватает слишком многих деталей; мой рот и язык не приспособлены к тому, чтобы формировать такую тягучую, выворачивающую нутро мелодию. Но когда я захожу глубже в воду, напевая незнакомый, но странно знакомый мотив, происходит нечто невероятное.

Рейн перестает петь свою лужицу из песен печали, отчаяния и пустой любви…

Она перестает петь, и она слушает.

Вода отступает с булькающим ревом, обнажая костяное кладбище, скрытое под..

Вода отступает с булькающим ревом, обнажая костяное кладбище, скрытое под озером. Рейн с готовностью отступает от этого покрывала из останков.

Я бросаюсь вниз по расширяющейся тропе; кости под моими сапогами крошатся, словно крахмальные прутья. Это могло бы обеспокоить меня, если бы я не была раздавлена мелодией Рейн, запертая в пещере с голодными эмоциями, которые только и ждут, чтобы сжевать мое сердце.

Вырвать кишки.

Разрезать меня на куски.

Я борюсь со всеми ними холодными кулаками ярости. Это просто, когда Каан находится так пугающе близко к тому, чтобы быть стертым из этого мира. Но это не останавливает слезы. Не облегчает тупую боль, разрывающую мою грудь пополам, пока вода продолжает расступаться, словно пергамент, который рвут посередине.

Большая часть воды собирается в пенящийся шар у входа в туннель. Эта пробка захватывает анту в своем пузырящемся водовороте, не давая ей добраться до него.

Анта кричит — ее зазубренный визг заставляет воду бурлить и плеваться. Бедная Рейн воет, и этот звук пронзает меня, словно меч, вогнанный между ребер.

Создатели, я долго так не выдержу.

Я рискую бросить взгляд через плечо. Вижу остальных, цепляющихся за крутой берег, который стал намного выше теперь, когда уровень воды упал на десять футов.

Пирок наполовину выбрался на пирс. Каан внизу, удерживает ослабевшего пленника за шиворот мантии.

Пленник соскальзывает, и все тело Каана напрягается: он рывком втягивает мужчину на пирс с невероятной силой. Пирок подхватывает его за край, облегчая задачу Каану, который оглядывается через плечо.

Наши взгляды сталкиваются.

В его полных паники глазах вспыхивает красноватый огонь, напоминая мне пламя Райгана.

Он начинает спускаться.

Я выражаю ему все, что думаю об этой затее. Широко раскрытыми глазами спрашиваю: «Какого черта ты делаешь?»

Его единственный ответ — упрямая решимость. Словно дракон, готовый пробивать горы ради спасения своих.

Я стону.

— Móalarugh, lurin-ah dé arahná vah — ourlah! — выдавливаю я, и каждое слово — болезненный ком, вырванный из слишком сдавленного горла.

Вода за моей спиной пульсирует, как икота, а затем собирается в волну. Она устремляется назад к пирсу, вздымаясь огромной белесой стеной, которая загоняет Каана в угол у выхода, оставляя ему лишь один путь.

Наружу.

Я почти уверена, что слышу его рык, но игнорирую это, оборачиваясь как раз вовремя: анта выбрасывает вперед конечность и прорезает воду так же, как я люблю потрошить людей. Рейн всхлипывает, когда вода извергается, словно внутренности, брызгая вокруг моих ног.

Черт. Черт. Черт.

Я пытаюсь залатать ее своим таким же дырявым диалектом.

— Laúgh eit ooin duh lóun… moorithin — я замолкаю, перебирая в уме ее термин для обозначения «держать». Или что-то похожее по смыслу.

Водяная клетка теряет форму, выпячивается, угрожая обрушиться и утопить меня.

Сердце падает в пятки.

Я отступаю, жалея, что не подержала тот камень чуть дольше… тогда я не была бы настолько беспомощной.

Я неуклюже меняю мотив — что ощущается как попытка разорвать мое и без того израненное сердце, — прося Рейн забрать немного воды у меня за спиной и направить ее в сферу вокруг анты. И, надеюсь, проложить для меня путь назад к пирсу.

— Lúi-ahn url… nariliá la náh mi?

Хотя слова выходят сдавленными, вырванными откуда-то из глубины, Рейн немедленно отзывается, бросаясь в другую сторону, словно прыгая в объятия долгожданной встречи. Она делает клетку анты больше, давая существу размером с луну больше пространства.

И приближая ее ко мне на пугающее расстояние.

Острые конечности рассекают воздух в нескольких дюймах от моего лица, пока я пробираюсь назад через кладбище костей. Каждый хрустящий шаг — хрупкая победа. Я уверена, что еще один лопнувший череп — и я потеряю концентрацию, став просто еще одним скелетом, оставшимся без души, чтобы кричать.

Я бы с этим смирилась, лишь бы Каан выбрался через чертов выход.

Зверь толкает конечности назад, перепонки раздуваются, продвигая ее вперед. Острый бледный клюв прорывается сквозь взбаламученную поверхность, открываясь и обнажая пещеристую пасть, похожую на дверной проем в… небытие.

Она издает ужасающий визг, от которого хочется согнуться и закрыть уши руками — это хуже, чем злая Клод или убитая горем Рейн.

По-настоящему.

Чертовски.

Ужасно.

Теплая струйка крови стекает по шее, пока я ускоряю шаг, распевая громче, отчаяннее. Каждое слово сорвано с окровавленного сердца и брошено сквозь дрожащие губы.

Я всегда думала, что умру смеясь. Маниакальное «идите вы к черту» миру, который имел такой потенциал, но был просран властолюбивыми придурками. Подумать только, что мой последний вздох может стать болезненным всхлипом — это жестокая ирония судьбы.

И то, чего я отчаянно хочу избежать.

Оглянувшись, я вижу, что мне удалось пробить в водяной стене отверстие, достаточно большое, чтобы пирс прошел сквозь него. И он недалеко. Это было бы прекрасно, если бы не Каан: он несется к краю, как разгневанный бог, готовый рухнуть на колени и пробить дыру в самой реальности.

Не уверена, насколько это помогло бы сейчас. Хотя я также не понимаю, как собираюсь забраться на него с такого расстояния. Я могла бы призвать Булдера, но, скорее всего, случайно раздавила бы нас всех.

— РЕЙВ, ОСТОРОЖНО!

Я дергаюсь назад инстинктивно, но недостаточно быстро.

Острая конечность хлещет вперед и полосует мою скулу.

Я сверлю взглядом нападающую анту, и из глубин диафрагмы разворачивается звериная решимость.

Эта сука меня ранила.

Хотя она повредила меня, перед глазами стоит одно: это же отточенное острие может вспороть того сердечного короля, который не умеет принимать свое героическое спасение с улыбкой и помахиванием рукой. У него есть территория, о которой надо думать. Люди, которые его любят. У меня же — пара клинков, скверный характер и зуд в крови, который никак не утихнет.

Я рычу, вскидываю подбородок. Существо выталкивает свою угловатую голову из воды — она напоминает череп Молтенмау, но с более коротким клювом. И более загнутым.

Каан выкрикивает мое имя с новой силой, когда анта опускает голову, обнажая горизонт своих широко открытых глаз.

Я должна отвести взгляд. Это был бы мудрый поступок, учитывая предупреждение Утриса о потере чувств.

Но я этого не сделаю.

Эта сука может забрать мою способность чувствовать вкус, запах и слышать. Она может забрать мои чертовы глаза и уничтожить каждое нервное окончание, пока я не онемею до мозга костей. Мне ничего из этого не нужно… пока Каан в безопасности.

— ТЫ. ЕГО. НЕ. ПОЛУЧИШЬ!

Моя спина врезается в колонну пирса, и наши взгляды сталкиваются. Словно два мира рушатся друг на друга.

Раскалываются.

В этих темных глазах я вижу конец всего, часть меня падает, как звезда, сброшенная через черное небо в Тени. Остальная часть меня стоит твердо, привязанная к чему-то большему.

Чем я сама.

Время растягивается во что-то почти осязаемое, разливаясь внутри, как лавина, сходящая с гор.

Голова анты дергается в сторону. Она вонзает свои похожие на сабли конечности в колонны вокруг меня, используя их как опору, чтобы вытянуться из воды, и принюхивается так близко к моему лицу, что струны моей души натягиваются до предела.

Этого ты тоже не получишь.

Я подаюсь вперед и кричу. Словно при скрещивании мечей, вибрация пробегает по позвоночнику до самых пяток. Но звук, исходящий из меня… он не теплый. Он холодный, как метель, и гортанный, словно вырвался из груди какого-то древнего ледяного зверя.

Я смутно осознаю, что что-то ломается позади — словно мир рухнул у меня за спиной. Смутно чувствую, как волосы на затылке поднимаются; как меня окутывает мощный аромат Каана — твердое объятие в пасмурный день.

Сильные руки скользят вниз и обхватывают меня под мышками. Принимают мой вес.

Рывком поднимают вверх.

Я не моргаю. Не прекращаю свою кричащую атаку, полная решимости разжевать душу анты, если она попытается заявить права на то, что принадлежит мне.

Меня волокут по острым кускам камня, прижимая к широкой груди, которая ревет пламенем для льда, скопившегося в моих легких и венах.

Руки Каана смыкаются вокруг меня с такой мощью, словно он верит, что я вот-вот развалюсь по швам, волоча меня по обломкам пирса, который еще мгновение назад был целым.

Анта вонзает конечности в камень, используя их как рычаг, чтобы выбраться из хватки Рейн, карабкаясь вверх, словно неуклюжий краб мигрирующий против течения.

Какая-то маленькая, первобытная часть меня хочет сделать то же самое. Сразиться с мужчиной, удерживающим меня, и снова броситься к зверю. Бросать ей вызов, пока она не съежится и не отступит в туннель, из которого пришла.

Возможно, я действительно немного брыкаюсь, потому что Каан прижимается губами к моему уху, его хватка становится сокрушительной.

— Если эта тварь еще хоть раз прикоснется к тебе, Лунный свет, я не успокоюсь, пока не отсеку каждую конечность от ее тела, — хрипит он, пронзая меня до глубины души. — Так что либо ты идешь добровольно, либо я оттолкну тебя и брошу вызов сам. Есть мысли?

Моя кровь оттаивает, тело обмякает.

Я поддаюсь его тяге, отступая назад, не сводя взгляда с анты. Издаю тихое обещание разрубить ее на мелкие кусочки и запихнуть в тысячу кипящих котлов, если она хоть раз посмотрит в сторону Каана.

Она перелезает через разбитый пирс резкими рывками, преследуя наше медленное, но неуклонное отступление. Ее покрытое щупальцами тело привязано к воде, словно растянутая пуповина — и глаза смотрят.

Пока нас не поглощает выход, похожий на пасть дракона.

Вода с грохотом взрывает туннель, хлещет у наших ног, а..

Вода с грохотом взрывает туннель, хлещет у наших ног, а затем стекает обратно по лестнице, пока Рейв выскальзывает из моих рук и прижимает меня к стене. К моему горлу приставлен клинок из чешуи дракона. Мой клинок.

Я помню, как вытачивал его несколько фаз назад из одной из чешуек Райгана.

Она подается вперед, оказывается прямо передо мной и рычит — зрачки расширены, клыки оскалены, она дрожит, несмотря на угрожающую позу. Кровь струится из глаз, носа и ушей. Из глубокой раны на щеке.

Слишком быстро.

Если бы она не отпрянула вовремя —

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ноют разбитые костяшки, и борюсь с желанием воткнуть пальцы в землю и разорвать мир пополам. Использую всю выдержку, чтобы не обхватить ее за талию. Чтобы не прижать ладонь к ее спине, стирая остатки пространства между нами, не уткнуться носом в загривок и не вдыхать ее запах — зажмурившись, позволяя биению ее сердца заглушить остаточную боль в груди от осознания того, как близко она была к смерти.

Пирок прочищает горло.

Я бросаю беглый взгляд на него, затем вниз на Роана, который обмяк на ступеньках у его ног. Оба открыли рты от изумления.

Бледные.

Они напуганы. А я — нет. Клинок у горла для меня скорее комплимент.

Рейв пришлось глубоко погрузиться в себя, чтобы говорить с Рейн.

Ей больно, и эту боль она превратила в ярость, которую я с готовностью готов принять.

— Пирок, проводи брата наверх.

Я медленно лезу в карман плаща, достаю окровавленный ключ, который срезал с чьей-то руки, и, не отрывая взгляда от Рейв, передаю его вместе с разбитыми очками Роана, которые подобрал на суде.

— Уверен, он оценит подробности, пока ты будешь снимать с него кандалы.

— Разумеется.

Роан морщится от боли, неуверенно поднимается на ноги и начинает ковылять вверх по лестнице.

Пирок протягивает руку, чтобы поддержать его, но не сходит со ступени.

— Идите. И смотрите в оба, не появились ли еще стражники. Если мы хотим выбраться из Цитадели без последствий, наше присутствие должно оставаться тайной.

— Не уверен, осознаешь ли ты, но, кажется, тебе сейчас перережут горл—

— Она не причинит мне вреда, — бормочу я. Тише, чем рычание Рейв, царапающее мою кожу.

Если не считать легкого подергивания губ, она сохраняет прежнюю позу. Пирок цокает языком, бросает на меня еще один встревоженный взгляд и помогает брату подниматься по извилистой лестнице — их шаги эхом отражаются от гладких стен туннеля.

Все это время я изучаю ее. Изогнутый склон бровей, глаза цвета ископаемого пламени Мунплюм. Ее губы… пухлые и красные, как кровь, стекающая по щекам.

Кожа так бледна в тусклом свете, волосы спутались, влажные пряди прилипли к лицу, и пальцы сами собой тянутся убрать их. Прикоснуться к ней.

Я рассматриваю ее медленно и нежно. Каждый мой взгляд — безмолвное напоминание о том, что она выжила.

— Ты могла бы сейчас ослепить меня, и я бы умер счастливым…

Я едва осознаю, что произнес это вслух, пока она не сглатывает. Это движение заставляет мою руку дернуться с желанием коснуться ее горла. Челюсти. Провести пальцами по затылку, запустить их в волосы —

— Ты просил меня вернуться к тебе, — огрызается она, словно окатывает ледяной водой, напоминая о гневе, бурлящем в моих собственных венах. Так легко забыть обо всем, когда я смотрю на нее.

Стою так близко.

Вдыхаю ее сливочный запах…

— Я всегда полон надежд. До последнего вздоха.

— Эта фраза подразумевала, что будет «ты», к которой можно вернуться.

Я наклоняю голову, доверяя ей, что она сдвинет клинок, иначе она просто перережет мне горло.

— Решила начать заботиться, Лунный свет?

Она снова рычит и отталкивается, увеличивая расстояние между нами. Я замечаю что-то серебристое, запутавшееся в ее одежде на руке и запястье… вроде того. Едва заметно, но оно есть.

Распахнув плащ, она делает резкий выпад ногой. Засовывает клинок обратно в ножны, набитые множеством других клинков из чешуи дракона. Все сделаны из чешуи Райгана.

Все мои.

Я приподнимаю бровь, наслаждаясь волной гордости, нахлынувшей на грудь.

— Хороший арсенал.

Она запахивает плащ, стирает кровь и слезы со щек, скрещивает руки на груди.

— Полагаю, они пригодились?

— Рекк мертв, если ты об этом. Его останки покоятся где-то на дне того проклятого Создателями озера.

Я замечаю движение ее рук, хотя они и спрятаны.

Все еще зудят. Все еще жаждут крови.

Это значит, что убийство Рекка не избавило ее от этой жажды. Она привязана к кому-то другому.

Мое сердце падает так быстро, что подгибаются колени.

— Хорошо, — хриплю я, затем прочищаю горло.

Собираюсь с мыслями.

Она кивает на мои руки.

— Почему ты в крови?

Я вытягиваю пальцы и смотрю вниз, разглядывая кровавые повреждения.

— Разрушить пирс был единственным способом вытащить тебя через выход.

Надеюсь, это не обернется против нас, учитывая, что мне пришлось воспользоваться силой Райгана. Пришлось на мгновение открыться ему, чтобы сделать это, подавляя свои эмоции, чтобы избежать огненного буйства моего чрезмерно опекающего зверя.

Ее брови едва не взлетают на лоб.

— Ты разрушил пирс кулаками?

— С помощью Райгана, — я складываю руки на груди, пряча окровавленные ладони. — Как получилось, что ты слышишь Создателей здесь, внизу?

— Понятия не имею.

— Ты говорила с Рейн —

— Больше никогда.

Я втягиваю воздух сквозь зубы.

— А вот и те самые заоблачные стены, о которые я так люблю разбивать голову. Утрис?

— С ним все решено.

— Ты получила мою записку?

— Да.

— И каков вердикт?

Она вскидывает подбородок.

— Я пережду падение лун в уединении твоей матушки, но у меня есть условие.

Облегчение, какого я никогда не испытывал, заливает грудь.

— Я слушаю…

— Ты будешь там тоже.

На мгновение я замираю — не дыша.

Не двигаясь.

Я хотел бы податься вперед и поцеловать ее — медленно, без спешки. Вечность смаковать это короткое, сильное предложение.

Но —

— У меня есть королевство, которому я должен служить, Лунный свет…

— Королевство, которому ты продолжишь служить после падения лун, потому что останешься жив. Потому что я буду поддерживать твою жизнь.

Моя улыбка так же нежна, как и мое бешено бьющееся сердце.

— Свет моей жизни, ты все-таки решила начать заботиться.

— Иди ты к черту, — бросает она, и моя улыбка становится шире.

— С превеликим удовольствием. Ни единого слова жалобы от меня ты не услышишь.

Ее дыхание сбивается, губы приоткрываются, глаза вспыхивают, а щеки краснеют так, что моя кровь превращается в расплавленный металл. Она сглатывает, прочищает горло и произносит:

— Как бы заманчиво это ни было, от близости с тобой я глупею. Мне нужен острый ум, если я хочу, чтобы твое сердце продолжало биться.

Она думает, что мне нужна защита? Иронично, учитывая, что она уже однажды умерла. Не говоря уже о том, сколько раз она была на волосок от смерти с тех пор.

Я издаю безрадостный смешок и запускаю пальцы в волосы, чтобы отвлечь их от желания схватить ее за плечи и либо потрясти, либо поцеловать.

— Если бы только ты не была слепа к иронии.

— Это еще что значит?

— Я только что наблюдал, как ты предлагаешь себя в качестве приманки, — рычу я, чувствуя, как пламя Райгана снова лижет мою кожу. Словно та его часть, что никогда не покидает меня — дар, связавший нас воедино, — хочет показать ей, насколько хорошо мы можем позаботиться о себе. — Хотя я могу казаться спокойным, считаю важным заметить, что сейчас балансирую на тонкой грани между самообладанием и полной потерей рассудка.

Ее взгляд становится жестким.

— А как, по-твоему, я себя чувствовала, глядя, как ты гребешь прямо к ебучей анте —

— Если вы двое закончили препираться, у нас тут стремительно развивается проблема, — кричит Пирок сверху, голос его звучит странно напряженно.

Я вздыхаю.

Насколько я вижу, у нас много стремительно развивающихся проблем. Например, все луны, которые вот-вот сорвутся с небес. Плюс то, что я не получал вестей от сестры уже несколько циклов, Рейв все еще жаждет крови, и, превыше всего, она не знает, что у нее есть дочь. Или королевство. Или что вся ее семья была отравлена до смерти моим покойным отцом.

— Мы можем закончить это позже, — бормочу я, жестом приказывая Рейв идти вверх первой.

Она хмурится, подражая мне. Стоит на своем.

Я стискиваю зубы.

Создатели, дайте мне сил не закинуть ее на плечо и не отнести туда самому.

— Я не двинусь по этой лестнице, пока ты не пойдешь, Рейв. Не после всего, что я только что видел. Я буду наблюдать, как ты уходишь отсюда живой. Так что, пожалуйста, — рычу я, указывая рукой, — будь гостьей.

Она открывает рот, тут же захлопывает его. Что-то мелькает в ее глазах, прежде чем она прочищает горло и начинает подниматься по лестнице.

Я не праздную победу, хотя знаю, что, вероятно, она будет последней на очень долгое время.

Почти уверен, что именно поэтому она мне ее и уступила.

Я засовываю железное кольцо обратно на палец и поднимаюсь по..

Я засовываю железное кольцо обратно на палец и поднимаюсь по извилистой лестнице навстречу густеющему свету. В такт шагам Каана, в голове пульсируют три слова.

Сохранить ему жизнь.

Внезапно все остальное теряет смысл. Эта мысль звучит так оглушительно, что сердце понимает: она жила во мне дольше, чем я готова признать.

С тех пор… до.

Теперь, когда я осознала это, невозможно поверить, что видела иной путь. Что когда-то считала верным решением отдалиться от Каана.

Нет. Я обязана его беречь, сделать все возможное, чтобы защитить от судьбы, забравшей мою Фэллон.

Мою Эсси.

В груди, словно ледяной уголек, разгорается яростная решимость, а глубоко внутри что-то ворочается — просыпается и наблюдает.

Сохранить ему жизнь.

Я прохожу через арочный проем, который упирается в гигантскую дыру в земле, будто Булдер вонзил в мир копье, а затем вырвал обратно. Сверху отверстие прикрыто ржавой решеткой, которая никак не спасает от летящих крупиц.

Заглянув за край обледеневшей лестницы, спиралью огибающей провал, я попадаю под порывы ветра, пахнущего серой. Дна не видно.

Интересно, сколько людей оступились и рухнули в бездну, обреченные падать вечность?

Я смотрю на Пирока. Он скрестил руки на груди и покусывает щеку изнутри, а его волосы напоминают растрепанную швабру. Пирсинга больше нет — остались лишь дырки. Вероятно, ради осторожности.

Он кивает мне.

Я хмурюсь, решив, что он кривляется, и отвечаю таким же жестом, но с изрядной долей пафоса.

Пирок прочищает горло и кивает на худенького мужчину, сгрудившегося на ступенях. Под ним лежат брошенные кандалы.

— Мой брат, Роан.

Он лезет в нагрудный карман мантии, достает флягу и встряхивает ее.

— Сложно поверить, учитывая нынешнее положение дел, но он забрал себе все мозги. А эта штука пустая, черт возьми.

Он тяжело вздыхает, бросает быстрый взгляд в небо и убирает флягу.

Роан неуклюже машет рукой, глядя на меня так, словно видит призрака. Его очки перекошены, а щека прижата к стене, испачканной алыми брызгами. Такое количество крови бывает, когда внезапно перерезают артерию. Слишком много, чтобы принадлежать ему, даже несмотря на раны на запястьях, лодыжках и ссадины на лице.

— Вижу, здесь было жарко. Сколько людей вы скинули в дыру?

— Около восьми, — пожимает плечами Пирок. — Никто из них не был наготове, хотя, полагаю, это изменится, как только Совет Трех поймет, что у них пропали Стражи.

Он прав.

Сверху доносится пронзительный визг.

Я смотрю вверх, сквозь падающую крупу и далекую решетку, как Молтенмау с розово-голубыми перьями пересекает небо прямо над арками. За ним следует другой, кренится вбок, открывая нам отличный обзор на солдата в броне, вцепившегося в седло.

Это было бы не так пугающе, если бы не мимолетный проблеск еще пяти Молтенмау, пробивающихся сквозь облака намного выше, выстроившись идеальным клином.

Боевой порядок.

— Полагаю, это и есть та самая стремительно развивающаяся проблема? — бормочет Каан прямо за моей спиной, его голос звучит как рокот теплых валунов. Он так близко, что у меня мурашки бегут по коже, а каждый мускул тянется к нему, жаждет коснуться. Обнять. Убедиться, что он в порядке.

Но он не в порядке. Никто из нас не в порядке.

Мы заперты в чертовой Цитадели.

— Ну, мне это определенно кажется именно такой проблемой, — Пирок достает вторую флягу, быстро откупоривает ее и делает глоток. — Весь батальон Совета Трех там, наверху. Роятся так, будто собираются дать отпор целой армии.

— Не армии. Жителям города, — мои слова тонут в зловещей тишине, которую нарушает лишь далекий шум хлопающих крыльев. — Слухи о грядущем падении лун дошли до Ботайма, и, кажется, все уверены, что арки зачарованы для защиты от них.

Роан морщится, пока Пирок выпрямляется, с силой загоняя пробку на место.

— Откуда ты знаешь?

Я сорвала с неба пергаментного жаворонка и сражалась с ним, пока он не раскрыла свои исписанные тайны.

— Не важно.

Роан поправляет очки и щурится на меня сквозь трещины на стеклах.

— Вероятно, она прочитала чужую записку…

Я хмурюсь, чувствуя, как горят щеки. Не знаю, злиться или восхищаться.

— Пугающе точно.

— Привыкнешь к нему, — бормочит Пирок, глядя на кружащих драконов. Молтенмау ревет так громко, что, клянусь, камень содрогается. — Есть идеи?

Каан, сваливает к нашим ногам кучу найденных белых мантий, которые, вероятно, были сорваны с людей, раннее сброшенных в яму.

— Выбираемся на поверхность, а там разберемся.

Мы доходим до пары массивных богато украшенных дверей, по бокам от которых стоят две урны. Подозреваю, что в них набиты мертвые стражники — судя по запаху экскрементов и небольшому пятну крови на полу.

— Похоже, путь уже расчищен, — говорю я, хмурясь, когда подозрения подтверждаются.

Могли бы оставить немного и для меня.

Каан прижимается ухом к двери.

— На нашем пути — да.

— Тебе вряд ли удастся найти пустую урну, — добавляет Пирок.

Я прячу клинок с излишним усердием, испепеляя его взглядом.

— Не обязательно напоминать.

Он хмурится.

— Я не это имел в виду…

— Нам все равно придется соблюдать тишину, — вставляет Каан, кивает и толкает дверь.

Мы входим в круглый зал — настолько огромный и белый, что кажется, будто мы заперты внутри облака. Каждый шаг по полированному полу отдается глухим стуком, утопающим в голодной атмосфере этого места.

У меня бегут мурашки, я осматриваюсь во все глаза, задержав дыхание.

По изогнутой стене расположились сотни одинаковых дверей. Каждая украшена стеклянными каплями пойманного лунного света, подвешенными на витых крюках из руды Ботайма.

— Это…

— Высокая казна, — шепчет Пирок и делает глоток из фляги. Эти слова бьют меня под дых.

Дышать становится тяжело.

Эсси часто говорила об этом месте, мечтала его исследовать. Быть здесь без нее — еще одно болезненное напоминание о том, что я не смогла ее защитить.

Я гоню эту мысль прочь, заставляю легкие наполниться воздухом и вспоминаю наши беседы…

Эсси говорила, что здесь спрятаны самые драгоценные и могущественные реликвии мира. Но больше всего ее занимала история о фейри мужского пола, жившем целые эоны. Первом, кто приручил дракона. Его кожа теперь покрыта таким количеством рун, что он стал чем-то… иным, и его держат за одной из этих дверей.

По крайней мере, так говорят.

Пирок закрывает флягу и хлопает Роана по груди. Тот издает кряхтящий звук.

— Вот место, из-за которого этого идиота скормили анте.

Каан снова прикладывает палец к губам и оборачивается. Роан замедляет шаги, его взгляд прикован к паре дверей. Это единственное место в комнате, где есть хоть намек на цвет — выгравированные серебряные ленты, которые светятся, словно полярное сияние, и слегка движутся. Как будто кто-то вырезал их из неба и пришил к дереву.

Пирок закатывает глаза, берет Роана под руку и направляет к открытому арочному выходу на другой стороне. Я иду следом, но замираю, когда боковым зрением замечаю блеск.

Кожа покрывается мурашками: в воздухе перед дверями, которые так впечатлили Роана, собирается серебряное мерцание. Слишком знакомое мерцание.

Если этот ублюдок Судьбы снова гонит меня в нужном направлении, я взорвусь от ярости.

Оно превращается в металлическое пятно, которое просачивается в узкую щель между дверями и исчезает.

Я сужаю глаза. А что, если там есть что-то, что поможет мне защитить Каана? Что-то могущественное? Создатели, я в долгу перед Эсси и обязана хотя бы взглянуть…

Я подхожу вперед и хватаюсь за ручку. Приоткрываю левую дверь и широко распахиваю глаза: внутри небольшая купольная комната. Она целиком из полированного обсидиана, испещренного точками света, из-за чего кажется, будто это небо Иссории. Будто я могу переступить порог и просто… упасть.

Серебряное сияние обвивается вокруг черного постамента в центре комнаты, словно Пастырь Судьбы просто свернулся калачиком и приготовился ко сну. Однако этого не происходит. Вместо этого из ниоткуда возникает маленькая серебряная книга — не больше моей ладони, но толще, чем мой большой палец. Страницы настолько белые, что светятся, словно пойманный лунный свет.

Я задерживаю дыхание, что-то внутри заставляет подойти ближе и рассмотреть все получше. Будто невидимая лента обвязалась вокруг позвоночника и дернула. Даже мышцы под языком покалывает — я нутром чую, что наткнулась на нечто стоящее.

На нечто могущественное.

— Погодите, — окликаю я остальных. — Я сейчас быстро гляну на эту книгу.

Пауза. Ровно столько времени мне хватило, чтобы переступить порог и оказаться в холодной гробнице, прежде чем Каан выкрикивает мое имя так громко, будто воткнул мне в бок зазубренный кинжал.

Я оборачиваюсь и вижу его в дверях. Его взгляд всепоглощающий, полный бурлящего драконьего пламени.

— Я думал, мы соблюдаем тишину? — шиплю я, разводя руками в немом вопросе: какого черта?

Он продолжает смотреть, не дыша, и вся краска сбежала с его болезненно прекрасного лица. Пирок и Роан проталкиваются за его спину, такие же бледные.

— К… ч… как ты это сделала? — выдавливает Роан, глядя на мои ноги. Будто удивлен, что они все еще прикреплены к телу.

— Сделала что?

— Прошла прямо мимо них. — Он указывает рукой на мерцающие руны, выгравированные вдоль порога — их было трудно заметить, но теперь, когда он указал, они стали очевидны.

Мой взгляд следует за линией.

Она опоясывает всю комнату, а в некоторых местах ответвляется вверх, имитируя прутья клетки — все они сходятся в центре, прямо над постаментом.

— Это должно быть трудно?

— Это должно быть смертельно, — рычит Каан, и его хриплый голос звучит как лезвие пилы, разрезающее воздух.

Смертельно…

Значит, Пастырь Судьбы снова пытался меня убить, этот мерзкий ублюдок.

Я сверлю взглядом воздух вокруг постамента, надеясь, что тварь чувствует мой кипящий гнев.

— Оу.

Книга мерцает.

Он явно решил, что она достаточно ценна, чтобы заманить меня в ловушку. Ха, обломись, теперь я украду ее просто назло этому придурку.

Я делаю шаг вперед, чтобы рассмотреть получше.

Книга перехвачена черным ремнем, закрепленным серебряным лезвием длиннее моего пальца, затупленным на конце. Лезвие, на которое я сужаю глаза.

Уверена, я уже видела такие зубы раньше…

Взгляд падает на обложку, сделанную из чего-то, что напоминает натянутую мембрану крыла дракона. Такой отчетливый оттенок серебра, что меня едва не выворачивает наизнанку.

Я быстро перевожу внимание на черный ремень вокруг книги. Он сделан из материала, похожего на тот, что на обложке, но сквозь кожистую текстуру я вижу…

Звезды.

Тысячи звезд. Далекие.

Мерцающие.

Что-то мрачное проносится сквозь жуткую пустоту, и я хмурюсь, пытаясь разглядеть форму. Мигаю — и оно исчезает. Начинаю думать, что схожу с ума.

— Что это за штука?

— Книга Пустоты, — выпаливает Роан. — Видите, я же говорил этим ржавым старым каргам из Совета Трех, что не крал ее! Они мне не поверили.

— Погоди… Книга Пустоты? Та самая, что, как считается, была написана Богом Эфира? Книга… — я проглатываю оставшиеся слова быстрее, чем порцию крепкого алкоголя.

Книга, о которой часто говорила Эсси. Та, что она мечтала увидеть, но так и не смогла.

— Книга, из которой произошла каждая задокументированная руна? Да. Меня поймали, когда я пытался ее прочитать. Она исчезла до того, как один из Стражей наткнулся на меня и чуть не вышиб мне дух.

— А потом? — спрашиваю я. — Приговорили к смерти?

Его щеки краснеют.

— Верно. — Он снова пытается поправить свои кривые очки — безуспешно. — Совету трех не понравилось, что я объявил на всем собрании, что арки защищают от падения лун, и что они покрыты рунами, которые не показывали остальному миру. — Он замолкает, взгляд мечется к книге и обратно. — Рунами, которые, как я считаю, спрятаны где-то на этих страницах.

— А-а.

Внезапно все встало на свои места.

Я снова оборачиваюсь к книге…

По-моему, Совет трех злоупотребил своими привилегиями. Это целиком и полностью оправдывает то, что я заберу этот очень особенный, очень могущественный артефакт из их помещения. Навсегда.

Я тянусь к ней —

— Что ты творишь? — рычит Каан. Его голос звучит как обвал, заполняющий камеру, и я замираю.

Мой взгляд мечется в его сторону.

— А на что это, по-твоему, похоже?

— На кражу Книги Пустоты из древней защитной камеры, что мгновенно сделает тебя врагом Триумвирата.

— Верно, да. Плевать я хотела на Триумвират, пусть хоть дерьмо жрут.

Его молчание говорит мне, что он не в восторге ни от моей дерзости, ни от моих воровских наклонностей.

Я вздыхаю и машу рукой в сторону Роана.

— Его уже «казнили» за это же преступление. Формально книга ничья, и она может помочь защитить твой народ от надвигающегося падения лун. Давай не будем тратить время на оплакивание моей увядшей морали.

Взгляд, которым он меня одаривает, суше, чем Болтанские равнины. Время тянется, прежде чем Каан набирает полную грудь воздуха и выдыхает.

— Ты права.

Я открываю рот от изумления.

— Я… что?

— Права.

— Громче давай. И с большим энтузиазмом.

Его ответный свирепый взгляд почти заставляет меня рассмеяться, несмотря на дерьмовую ситуацию.

— Давай быстрее, — процедил он сквозь зубы, выдвинув подбородок вперед. — Пока нас никто не поймал.

Я отвешиваю ему преувеличенно низкий поклон и разворачиваюсь, чтобы схватить…

— СТОЙ! — орет Роан, едва удерживаясь от того, чтобы не прыгнуть через порог в комнату ко мне. — Ты можешь упасть в обморок, если коснешься ее голыми руками. Или… хуже.

Каан и Пирок одаривают его яростными взглядами, а первый рычит:

— Объясняй.

— Это не обычная книга, — продолжает Роан, поправляя очки. — Говорят, она вступает в схватку с каждым, кто ее берет.

Звучит весело, только, может, не прямо сейчас.

— Иногда до смерти, — добавляет он, и мои брови ползут вверх. — Есть истории о том, как бывшие члены Триумвирата исчезали из этой самой камеры, оставляя после себя лишь лужи крови. Однажды одна Миндвефт долго сопротивлялась книге, но в итоге стала настолько беспокойной, что ее пришлось оттащить силой. Слышал, они только недавно нашли того, кто, кажется, может приходить и уходить, не сходя с ума и не будучи растерзанным. Пока что.

Ого. Пастырь Судьбы абсолютно точно пытался меня убить.

Козел.

Жаль, у меня не хватит духу содрать с него кожу, когда он в следующий раз залезет в мое личное пространство. Сделаю из него красивый серебряный коврик или накидку.

— Ладно, что ж. В худшем случае меня растерзает книга. Буду знать.

Тишина становится голодной, пока я достаю клинок и отрезаю подол своего черного плаща. Использую ткань, чтобы защитить руки, и поднимаю книгу с постамента — она ледяная, несмотря на плотный слой материи. Как будто я только что вытащила ее из гнезда где-то среди звезд.

Сердце бьется тяжело, а в груди словно сжимается обруч, заставляя меня согнуться.

Я наклоняю книгу, проверяя, цела ли она, прежде чем осторожно заворачиваю в ткань.

— Что теперь?

— Ты выбираешься оттуда, черт возьми. — Вулканические глаза Каана горят, все его тело дрожит, кулаки сжаты по бокам. — Живо.

Я вонзаю металлический крюк в кожистую корку медленно текущей реки..

Я вонзаю металлический крюк в кожистую корку медленно текущей реки магмы, оставляя ярко-оранжевую рану. Из нее вырываются дым и лава, высвобождая настолько свирепый жар, что воздух вокруг искажается, извиваясь от температуры.

Отбросив инструмент, я доверху наполняю ведро жидким расплавленным камнем. Ухожу подальше от обжигающего зноя, поднимаюсь по крутому берегу в темный тоннель. Прохладнее там не становится: воздух в этих подземных лабиринтах представляет собой густую серную дымку, и я сомневаюсь, что когда-нибудь привыкну дышать этой дрянью.

Светящееся содержимое ведра освещает мой короткий путь по тесному проходу — едва выше меня и такой же ширины, — пока я не добираюсь до маленькой купольной пещеры, которую выдолбил в оранжевой породе. Ставлю ведро и трясу банку с огненными вшами, побуждая их проснуться и лучше осветить мое скромное жилище. Условия базовые. Достаточно места для гнезда, плоского камня, на котором можно спать, и пространства, чтобы спрятать немногочисленные пожитки.

Снимаю перчатку и стягиваю на шею плотный платок, благодарный за очищающие воздух руны, которым Роан любезно согласился меня обучить, и наполняю легкие чуть менее ядовитым воздухом. Единственное утешение в этом едком месте, но весьма ценное.

Присаживаюсь на корточки рядом с импровизированным гнездом, которое совершенствовал несколько циклов, и выплескиваю в чашу немного магмы, стараясь быстрее ее разровнять. Придать форму.

Снова.

И, вероятно, не в последний раз, учитывая смог, надвигающийся на инкубатор Саберсайтов из-за чего невозможно выбраться дальше хижин на окраине. Нам остается только сидеть и сходить с ума по гнездам, которые в большинстве своем так и останутся невостребованными.

Для многих в Гондраге создание гнезда — последнее дело в жизни. То, с чем я давно смирился.

Почти.

Выливаю еще магмы, придавая ей форму куском изогнутого металла. Когда результат меня удовлетворяет, плескаю сверху водой из фляги.

Свежий слой шипит и брызжется, выпуская новую порцию серного смога. Поднимаю платок на нос и рот, заправляю его под капюшон и жду, пока руны очистят воздух.

Откидываюсь назад и представляю, как внутри будет лежать яйцо…

Слишком глубоко.

Блять.

Набираю еще порцию, разглаживаю, плещу водой. Отстраняюсь, чтобы оценить заново. Гнездо Инки было сделано из снега и льда, так что это для меня в новинку.

Не хочу все испортить.

Еще один черпак, наклоняю флягу, вытряхиваю остатки и понимаю, как пересохло во рту.

Надо бы раздобыть воды.

Снимаю вторую перчатку, собираю вещи и прячу их под большим пологом, прихватив серебряную чешуйку, которую обтачиваю под лезвие. Накрываю гнездо вторым пологом и ухожу вглубь тоннеля, который прорыл в тот же день, когда здесь оказался.

Здесь никто никому не доверяет, ведь добыть вожделенное яйцо саберсайта почти невозможно. Связь с таким свирепым, могущественным существом — одна из величайших почестей в мире, но не все люди достойны ее.

Воры прячутся в темных углах, поэтому большинство держится особняком. Зарываются вглубь, пока не найдут подземную реку магмы, чтобы построить рядом гнездо.

Хорошо, что я люблю тишину.

Добравшись до конца своего тоннеля, замираю перед камуфляжной тканью, повешенной на входе, и прислушиваюсь. Слышу лишь отдаленный гул и рокот близлежащих вулканов. Отодвигаю полог, поднимаюсь по неровной каменной лестнице, время от времени останавливаясь, чтобы встряхнуть банки с огненными вшами, прибитые к стенам.

Я почти у поверхности, когда стук тяжелых сапог по камню заставляет меня замереть с кинжалом наготове.

Дыхание замедляется, становится ровным, пока я жду.

Вскоре появляется фейри — крупный, широкоплечий, преодолевающий ступени через одну. Коричневая ткань закрывает половину его лица, видны лишь полоска черной кожи, густые брови и широко распахнутые ярко-синие глаза, налитые кровью.

Заметив меня, он сутулится.

— Благословите Создатели, — выпаливает он, и я замечаю сверток ткани у него в руках. Он откидывает материал, обнажая крупное золотое яйцо с идеально симметричными чешуйками.

Сердце пропускает удар. И снова, когда яйцо дергается, словно пытаясь выпрыгнуть из его рук.

Мужчина срывает повязку с лица, открывая синие бусины, вплетенные в длинную бороду. Хотя он бросает взгляд на клинок в моей руке, он не принимает угрожающую позу. И не тянется к собственному оружию.

Я прячу свой нож.

— Юго-западную хижину разрушили. Я едва спасся, — яйцо снова дергается. — Оно начало раскачиваться, как только я прорвался к входу.

И у него не готово гнездо…

Машу ему, чтобы следовал за мной вниз по лестнице, мимо камуфляжной ткани и через мой тоннель. Когда я сдергиваю полог, обнажая гнездо, незнакомец падает на колени.

— Спасибо, — плачет он снова и снова, осторожно опуская яйцо в чашу. Почти идеальная посадка, думаю я. По крайней мере, судя по тем чертежам, что я видел.

Игнорирую неприятный укол ревности — хотел бы, чтобы там лежало мое собственное яйцо. Сосредотачиваюсь на том, что мое гнездо спасает жизнь, которая в противном случае была бы потеряна.

Собираю побольше жидкой магмы, которую он выливает поверх драгоценного сокровища; повторяем этот процесс, пока куча не начинает вздуваться, скрывая яйцо. И мы ждем — стоя по обе стороны от гнезда, скрестив руки на груди, высматривая любые изменения.

Проходят минуты, воздух становится тяжелым от напряжения и тишины, которую мне следовало бы заполнить, но я этого не делаю. С тех пор как Инка ушла, я потерял желание заполнять пустоту чем-то, кроме самого необходимого.

Горе жадно. Иногда рана слишком глубока, чтобы ее зашить. Но даже если бы слова давались легко, сомневаюсь, что выражение моих тревог помогло бы.

Яйцо слишком долго было вдали от жара?

Магма была достаточно горячей?

Гнездо слишком мелкое? Или слишком глубокое?

По глазам незнакомца, прикованным к дымящемуся холмику, вижу, что он думает о том же. Так что тишина — лучший вариант. В конце концов, скоро узнаем — как только на остывающей куче образуется темная корка. Если детеныш не выберется наружу, значит, все кончено. Многие после неудачного вылупления загоняют себя в раннюю могилу, что превращается в двойной смертный приговор.

— Меня зовут Килит, — бормочет он, опускаясь на большой камень, который я использую, чтобы точить клинки. Его взгляд на мгновение встречается с моим. — На случай, если что.

На случай, если ему понадобится кто-то, чтобы вырезать это имя на стене наверху, в общем зале.

Между нами повисает тяжесть, будто рядом с ним присела Смерть, поджидая. Тоже наблюдая за гнездом.

Киваю, сажусь на выступ, который служит мне лежанкой, упираюсь локтями в разведенные колени. Серебряное лезвие в кармане обтачиваю с теми же мыслями.

Я пришел сюда за яйцом. И уйду либо с детенышем, либо никак.

Килит развязывает остатки повязки на лице. Открывается жуткий ожог на боку шеи и правом плече, его зачарованная кожа с броней вплавилась в плоть.

Трудно не смотреть, зная, каково это.

Ожоги в Гондраге — дело обычное, в отличие от опытных целителей Плоти, которые редко заходят за Лофф в эту враждебную часть мира. Поскольку рядом нет никого, кто мог бы подлатать людей до того, как раны затянутся, он, вероятно, будет жить с этим до конца своих дней.

Он отстегивает флягу от пояса и протягивает мне. Принимаю, глотаю ледяную воду и передаю обратно.

— Полагаю, ждешь, пока рассеется смог? — спрашивает он, не сводя глаз с холмика, пока льет воду на свою рану, отчего у меня все внутри сжимается.

Киваю, отворачиваясь.

Он закрывает клапан фляги, колено подрагивает. Либо чтобы сбросить нервное напряжение, либо чтобы отвлечься от боли.

— Не собираешься случайно подниматься на пики Винь?

Снова киваю.

Он хмыкает, вскидывая брови.

— Тогда знай, скорее всего, ты сдохнешь. Там бешеный дракон, который одержим идеей разнести в клочья все, до чего дотянутся когти. Это она сделала, — он кивает на свой ожог. — Разнесла хижину, в которой я был, и пустила огонь через тоннели. Едва унес ноги.

Он говорит это либо чтобы отговорить меня, либо как предупреждение, чтобы я привел дела в порядок. Отправил жаворонка. На ум приходит только одно сообщение, но между нами всегда оставалось много недосказанного. Вероятно, лучше так и оставить.

Достаю серебряную чешуйку из кармана — купленную у торговца в обмен на большую часть накопленных богатств — и роюсь в сумке в поисках зажимов и напильника.

— Ты охотишься заее яйцами?

Поднимаю взгляд.

Он кивает на чешуйку.

— Великий Серебряный Саберсайт. Ты не настолько сумасшедший, чтобы попытаться совершить налет наее логово?

Позволяю своему молчанию стать ответом.

— Охренеть. Ну, удачи, блять. — Он фыркает и указывает на свой ожог. — Этим я обязан ей.

Хмурюсь, глядя на чешуйку, а затем на холмик, который больше не дымится. Начал темнеть.

Создатели, пришло время.

Килит делает успокаивающий вдох.

— Черт, — бормочет он, тряся коленом с удвоенной силой. — Только бы не…

Часть затвердевающей корки вздувается, а затем откалывается от более горячей и яркой магмы под ней. Куски золотой скорлупы пронзают поверхность, медленно выталкиваемые наружу.

Первые признаки успешного вылупления.

Расплавленный комок дергается и растягивается, словно утроба, раскалываясь, когда наружу проталкивается колючая голова — размером с мой кулак, с намеком на золотую чешую, видную сквозь магматическую взвесь.

Детеныш делает вдох, а затем издает хриплый плач. Хороший, сильный звук.

Киваю своим мыслям и встаю, пряча чешуйку в карман. Машу Килиту флягой и ухожу в тоннель, оставляя их связываться узами без моего присутствия, преследуемый тяжелыми словами благодарности, потонувшими в ворохе моих мыслей.

Нет ничего важнее этих первобытных моментов. Возможно, я жаден, стремясь к этой великой чести во второй раз, но я никогда не был тем, кто идет против судьбы. Я должен верить, что все происходит не просто так, иначе я бы давно вернулся на могилу Инки и свернулся рядом с ней калачиком.

Воздух наэлектризован настойчивым скандированием горожан:

Воздух наэлектризован настойчивым скандированием горожан:

— Впустите нас! Впустите нас! Впустите нас!

— Новости разлетаются быстро, — бормочу я, осматривая внешнюю стену из одного из коридоров третьего этажа. Вид открывается на длинный внутренний двор, который словно ров окаймляет комплекс островерхих зданий Цитадели.

Слякоть сменилась снегом, а небо превратилось в темное пятно, сквозь которое прорывается элитный батальон Ботайма. Сплошь Молтенмау. Такие яркие вспышки цвета на фоне тусклого неба.

— НАЗАД! — ревут стражники через усилители, пока драконы заходят на виражи, изрыгая пламя. Жестокая тактика запугивания: попытка усмирить толпу, собравшуюся у мощной стены из руды Ботайма в отчаянной попытке прорваться через ворота.

— Впустите нас! Впустите нас! Впустите нас!

Наземная стража не шелохнется — стоят, словно статуи в белых доспехах, в три ряда на вершине стены. Их так много, что невозможно сосчитать шлемы, которые почти сливаются со снегом. А еще есть организованные группы внизу, во дворе, забитом перед воротами размером с Райган. Если прикинуть, там не меньше трех сотен солдат.

Слишком много для Клода, чтобы удушить всех разом, если мы попытаемся прорваться силой. К сожалению.

— Это единственный выход?

— Да, — Роан поправляет очки. — Если бы я только держал язык за зубами…

— Это не твоя вина, — рычит Каан сквозь зубы. Челюсть сжата, глаза холоднее, чем я видела раньше. — Совет Трех давно напросился, и они это знают. Потому и построили стену. Если долго гадить людям на голову, рано или поздно они ответят тем же.

Красный Молтенмау разворачивается и несется в нашу сторону, словно собирается перемахнуть через арки. Всадник оказывается прямо в поле нашего зрения.

Дерьмо.

Мы отскакиваем от сдвоенных окон, прячась за колонну, но видим троих Стражей с бледными глазами, идущих по коридору. Прямо к нам.

— Опустоши разум и не поднимай головы, — Каан делает знак следовать за ним прямо навстречу Стражам, шагая с плавной уверенностью коренного руни.

Я загоняю эмоции, мысли и все остальное глубоко под лед. Сосредотачиваюсь на покалывании в кончиках пальцев, следуя за ними плавной, неторопливой походкой. Рука в кармане, я готова сорвать кольцо при первом же признаке опасности.

Мы проходим мимо троицы, сворачиваем за угол и заходим в неглубокий дверной проем, вырезанный в форме арки, напоминающей хвост дракона. Даже капля облегчения не просачивается сквозь меня, пока я мучительно обдумываю наши скудные варианты.

— Мы не можем здесь оставаться, — Пирок делает глоток из фляги. — Вопрос времени, когда кто-то заметит, что мы опустошаем разум, узнает Каана или Роана, и тогда нам конец. Попадемся с поличным, имея при себе книгу.

Им пришлось бы содрать с меня рубашку, чтобы обнаружить ее привязанной к телу, а сделать это без того, чтобы их кишки не завязались морским узлом, у них вряд ли выйдет. Но конечно.

— Что если пробраться в подземные тоннели, а затем пробить путь наружу? — спрашиваю я, озираясь по сторонам в высоком коридоре, пальцы наготове у рукояти спрятанного клинка. — Каан скажет, какие слова использовать, а я постараюсь нас всех не раздавить.

Предложение не из заманчивых, но важно быть честной насчет своих слабых способностей к формированию, если от них зависят еще три жизни.

— Булдеру почти невозможно сдвинуть руду Ботайма, так как в ней очень высокий процент железа, а залегает она глубоко под тоннелями, — Роан поправляет очки на переносице. Вероятно, пытается найти лучший обзор сквозь сеть трещин. — Мы умрем там от голода, прежде чем найдем выход, так что вариант провальный.

— Наверное, оно и к лучшему, — шепчу я, скорее для себя.

Я уже собиралась предложить вернуться назад через логово анте, когда Роан бросает косой взгляд на Каана, приподняв бровь.

— Помнишь, как я чуть не взорвал свою исследовательскую камеру?

— Который раз?

Я хмурюсь.

— Это случалось не один раз?

— Обычное дело, — бормочет Каан сквозь зубы.

— Я про тот случай, когда случайно начертил — а потом случайно активировал — новую, неизвестную ранее руну, и она расплавила мой стол, — продолжает Роан, протирая очки краем робы. Будто трещины исчезнут от трения. — Помнишь, она застыла лужей, на которой Пирок поскальзывался целую фазу, пока не психанул и не притащил ковер с лестницы. Она была сделана из…

— Руды Ботайма, — монотонно произносит Пирок, потирая затылок. — Эта штука чуть не довела меня до чертова кровоизлияния в мозг. У меня до сих пор шишка.

Каан скрещивает руки, сурово глядя на Роана.

— Ты хочешь взорвать стену?

Роан медленно кивает, расплываясь в такой широкой улыбке, что все его лицо светлеет. Будто одна мысль о том, чтобы что-то БАХНУЛО, наполнила его жизненной силой и решила девяносто процентов проблем.

— Только небольшой кусочек, — поправляет он, сводя большой и указательный пальцы. — Маленький фрагмент.

Пирок стонет, делает еще глоток и качает головой.

— Не выйдет, — ик, — у нас нет материалов.

— Если не считать вольда Каана и пергаментного жаворонка, мне нужна лишь капля свежей драконьей крови и немного талого снега, чтобы реакция распространилась дальше. — Роан снова смотрит на Каана. — Или что-то равноценное.

Напряжение нарастает. Мой взгляд мечется от Каана к Роану и обратно — они молча переглядываются, ведя беззвучный диалог, который я быстро расшифровываю.

Каан — Дага-Моррк Его кровь усилена связью с Райганом, что делает ее лучшим ингредиентом из списка Роана.

— Категорически нет.

Все трое смотрят на меня.

Роан понурился.

— Почему нет?

Потому что что-то глубоко под ребрами рычит при одной лишь мысли, что Каан впитает руну, способную разнести к чертовой матери стену из руды Ботайма.

— У меня была подруга, которая много чертила, — процеживаю я сквозь зубы, снова оглядывая коридор, чтобы отвлечься от раздражающего комка эмоций, подступившего к горлу. Я виню в этом остатки языка Рейн. заразившие мою систему, словно неизлечимая печаль, которую я мечтала бы игнорировать. — Когда она подмешивала кровь в настойку, иногда падала в обморок. — Я перевожу взгляд на Каана, стараясь сохранить устойчивый зрительный контакт, пока говорю о чем-то настолько… сыром. — Если ты упадешь, всем нам крышка. Тебе в первую очередь.

Его взгляд теплеет.

Он делает шаг ближе, остальной мир размывается, когда он вторгается в мое пространство и заправляет прядь волос мне за ухо.

Я хмурюсь, выпрямляясь.

Он произносит фразу с медленным, нежным спокойствием. Но легче от этого не становится.

— Если я этого не сделаю, мы в любом случае покойники.

Мы собрались у массивной белой урны. Дерево, что растет в ней, достаточно крупное и ветвистое, чтобы скрыть нас от патрулирующих наемников. Западная сторона на удивление тиха по сравнению с восточной, самой дальней от ворот. Здесь почти можно вообразить, что город не охвачен паникой — люди умоляют пустить их в то самое место, из которого мы отчаянно пытаемся сбежать. Если бы не оглушительная какофония драконов в небе, то и дело изрыгающих резкие визги и утробные рыки, утверждающих свое господство.

Каан протягивает руку:

— Пирок, дай флягу.

Пирок бурчит что-то под нос, выуживает флягу из кармана, тремя глубокими глотками допивает остатки и протягивает ее.

Каан достает из складок робы клинок и проводит им по ладони, рассекая плоть. Я чувствую, как та же рана открывается у меня на сердце, и что-то внутри замирает. Безмолвно.

Он зачерпывает горсть снега, сжимает ее в окровавленном кулаке и через открытый носик фляги выдавливает внутрь ровную струю разбавленной крови.

— Если это его убьет…

— Я тоже погибну, — бормочет Роан, чьи губы посинели от холода. Он бросает на меня взгляд поверх съехавших очков.

Он что, считает меня монстром?

— Разумеется, нет, — я разминаю шею и снова сканирую периметр. — Но ты будешь молить о смерти.

Я чувствую, как взгляд Каана обжигает профиль, и краем глаза замечаю, как слегка дернулся его рот. Не понимаю, что он находит в этом забавного. Его вот-вот обескровят. На вражеской территории.

Роан забирает флягу и затыкает ее пробкой. Каан перевязывает руку полоской ткани, оторванной от подола робы. Мы вчетвером выглядываем из листвы, ожидая, когда небо очистится. Спустя целую вечность Роан ковыляет через двор, теряясь в снежной круговерти. По сравнению со стеной он кажется крошечным. Он начинает наносить на нее широкие мазки крови Каана. Слой настолько тонкий, что не стекает. Надеюсь, это значит, что откат будет не слишком тяжелым.

Он заканчивает самую сложную руну из всех, что я видела, возвращается и, прежде чем вытереть окровавленные руки о штаны, отдает флягу Каану.

— Должно сработать, — говорит он, дуя на сжатые кулаки. — Жаворонок?

Каан шарит по карманам штанов и достает промокший клочок пергамента, который, должно быть, не защитили руны от влаги. Все трое мужчин издают стон.

— А если использовать использованный? — спрашиваю я, вытаскивая жаворонка, которого Каан прислал мне раньше.

Роан качает головой:

— Не пойдет. Мне нужен свежий, чтобы обманом заставить его лететь к крови Каана.

— Он прислал мне этот. Не можешь просто прищипнуть обратный сгиб? Уверена, Клод не возразит, если я подтолкну его к руне.

Роан хмурится и берет жаворонка:

— Вечно забываю, что ты слышишь Создателей внутри себя… — он смотрит на меня так, словно я какая-то диковинка, которую он был бы рад препарировать с помощью скальпеля и лупы. — Почему так?

Наверное, по той же причине, по которой я смогла пройти сквозь руны, охранявшие книгу.

— Хотела бы я знать. Я бы разлила это дерьмо по бутылкам и раздала в массы, — мои глаза сужаются. — Насколько большой будет дыра? Навлекать на себя гнев целого батальона всадников — не в моих планах.

— Чуть больше Каана, — уточняет Роан. Он разворачивает жаворонка, проверяет его и складывает снова. — А шум легко заглушат драконы у ворот.

Верно… Каан достает свой Мальмер Я напрягаюсь и отвожу взгляд.

— Ты в порядке, Лунный свет?

— Лучше не бывает, — я киваю на Роана. — Давайте покончим с этим, пока он не околел, а Пирок не протрезвел настолько, чтобы начать думать здраво.

— Она говорит на моем языке, — бормочет Пирок. — Какой план?

— Как только прорвемся, направляемся к подземному каналу, — говорит Каан, изучая тяжелое серое небо. — Если нас раскидает, ближайший вход — у дистиллятора плодов Дурвила,

Там будет легко сбросить хвост, а они не смогут проверить каждый сосуд. Мы обеспечим себе хранилище к западу, за границей.

— Это еще что? — я указываю пальцем.

Все прослеживают мой взгляд. Слева над стеной клубится плотный туман. Он низвергается вниз, словно водопад, заливая двор Цитадели и растекаясь по ярко-белой земле.

— Миэль эт Муйем, — бормочет Каан. — В просторечии — Блуждающие туманы.

— Не думала, что они мигрируют так далеко на север.

— Больше эона не мигрировали. Могут послужить отличным прикрытием, но в них обитает голодный рой беспризорников. Если туман нас накроет, придется держать ухо востро.

Меня пробирает дрожь до самых пяток. Подумать только: идеальное «пошла ты, Рейв» в завершение дня — быть забросанной сообщениями от каждого, кого я заколола или располосовала. Каан снова смотрит в небо, затем щелчком открывает крышку мальмера. Вспыхивает огонек.

Роан прищипывает обратный сгиб на жаворонке Каана и подносит его к пламени. Я с трудом могу на это смотреть — представляю бедную птичку в виде моей прекрасной маленькой Ней. Проходит время, прежде чем антиогненные руны выгорают, и жаворонок наконец вспыхивает.

Я сжимаю губы и прячу железное кольцо в карман, приготовившись к пронзительному визгу Клод… но удивлена, обнаружив, что она уже довольно напевает. Видимо, поняла, что я собираюсь уделить ей немного внимания в этой тесной камере коррупции и контроля. Роан выпускает жаворонка, и тот, охваченный пламенем, начинает хаотично кружить. Я напеваю мягкую, игривую мелодию — совсем не соответствующую тяжести в груди, пока смотрю, как бедняжка сгорает.

— Sheil ath too… aloo ail ah. Preesh, ah, preesh!

Клод хихикает и осторожно подталкивает горящего жаворонка к стене, хлопая по нему воздушными ладошками. С каждым ее игривым порывом пламя разгорается с новой силой. Как будто Игнос наслаждается вниманием Клод, даже если та швыряет его вокруг, как игрушку. Напряжение между нами растет. Мой взгляд мечется между затылком Каана и пылающей птичкой.

— Preesh, ahh Clode. Preesh eehla!

Она в последний раз игриво хлопает по жаворонку, взвизгивая от восторга, когда тот сталкивается с кровяными письменами и рассыпается пеплом на ветру. Руна мерцает — мгновение она выглядит почти красиво, прежде чем превратиться в нечто уродливое. Она втягивается в себя, словно сморщенные губы —

БАХ!

Руна взрывается с такой силой, что звук бьет по ушам. В голове звенят колокола, а жидкая руда с вулканической мощью взмывает в небо… чтобы тут же рухнуть вниз. Сгустки руды барабанят по мостовой, как белые брызги драконьего дерьма. Кажется, вся стена содрогается, когда последние расплавленные остатки обрушиваются на землю, оставляя повсюду грязные лужи. Затем — тишина. Время растягивается.

Я смотрю на зияющую дыру в стене — почти такую же широкую, как ворота с другой стороны. Это не дыра размером с Каана. И уж точно не «легко заглушаемый» хлопок. Жидкая руда продолжает стекать с оплавленных краев в такт моему бешено колотящемуся сердцу, пока в голове пульсируют лишь два слова:

Нам конец.

Я уже собираюсь рвануть остальных вперед, когда Каан валится на землю, словно подстреленный в небе дракон.

Я успеваю подхватить голову Каана прежде, чем она ударяется о..

Я успеваю подхватить голову Каана прежде, чем она ударяется о землю.

Время растягивается. Пирок трясет его, выкрикивая что-то бледнолицему Роану, который выглядит так, словно из него выкачали всю кровь. Когда я смотрю на пугающе обмякшее лицо Каана…

Ледяная ярость внутри меня вскипает с такой силой, что я вздрагиваю.

— Нам нужно уходить, — слышу я собственный голос, хотя едва чувствую, как шевелятся губы. Едва чувствую вообще что-либо, кроме льда, пронизывающего вены, прорезающего меня до самого основания, до чего-то гораздо более масштабного, чем я сама.

Чего-то жестокого и… кровожадного.

— ПОДНИМИТЕ ЕГО И БЕГИТЕ, — рычу я на остальных. — БЫСТРО!

Пирок отдает команды Роану, прежде чем они подхватывают Каана, обхватившего их за шеи своими тяжелыми руками. Голова его безвольно свешивается вперед, и от этого мне хочется разнести небеса в клочья.

Они ковыляют к пролому в стене, слишком медленно; Роан спотыкается, ноги Каана волочатся по земле…

Волосы на затылке встают дыбом.

Я оборачиваюсь и вижу отряд солдат в белых плащах, мчащихся через двор. Четверо передних расходятся в стороны, открывая руни; глаза у него молочно-белые, кожа бледная и пугающе гладкая, на лбу закреплена какая-то диадема.

Он откидывает капюшон, открывая гладкие белые волосы и три бусины, свисающие с уха.

Член Триумвирата.

Меня пробирает дрожь до самых костей. Словно что-то внутри меня выпустило наружу глухое рычание.

Его губы шевелятся. Воздух завихряется, собирая снег с земли. Тяжелый вихрь устремляется в мою сторону…

— Glei ooh ah lah nei voilash shunth! — шиплю я, и Клод делает выброс в их сторону, уничтожая вихрь.

Мой порыв ветра налетает на них. Швыряет назад, как простыни, сорванные с веревки, пойманные в яростный поток.

Но не Член Триумвирата — он твердо стоит против этой мощи. Его роба полощется на ветру, слюна брызжет изо рта, пока он поет с неистовой силой, пытаясь заставить Клод вырвать контроль из моих уст.

Признаю, я чувствую это натяжение — слова словно проглоченная веревка, которую дергают с силой. Никогда раньше такого не испытывала. Обычно я сама была тем, кто дергает, причем зачастую с избытком

Ничто так не помогает осознать, что у Клод определенно есть любимчики, как вид чьих-то легких, выпирающих изо рта. Словно она вручает мне кровавый букет. Мило, когда ты получаешь его в подарок. Но сейчас…

Тот факт, что я чувствую это сопротивление, говорит о том, что я встретила грозного противника. Это могло бы стать отличным тренировочным упражнением, если бы не было настолько, в буквальном смысле, некстати.

Я прикладываю больше усилий, прося Клод показать, насколько мы сильны. С вежливым «пожалуйста» в конце.

Тембр ее песни меняется, словно она улыбается. Она вечно благодарна за мою вежливость; это секретное оружие, спрятанное в заднем кармане.

Она давит снова.

Ноги врага скользят по камню, бледные глаза расширяются. Я нутром чувствую: он видит меня. Видит, что я не одна из них, что я — женщина.

Что на мне нет диадемы.

— Clode. Lui lah moá liriní shooth, — прошу я, словно проворачивая клинок, приставленный к собственной груди, вырывая оружие и превращая его в кулак, который влетает в зубы Члену Триумвирата и затыкает ему рот, делая пение невозможным. — Lui lah veirie te ah. Healah!

Его лицо наливается пурпуром, глаза готовы вылезти из орбит, а кончики моих пальцев зудят от неистового желания призвать еще больше силы. Надавить сильнее.

Прикончить его…

Тяжелый глухой звук драконьих крыльев вырывает меня из транса, воинственные приказы и крики долетают до ушей.

Порыв ветра — предвестник. Зловещее предупреждение Клод о том, что время на исходе.

Что мне нужно уходить.

Я рычу, умоляя ее продолжать затыкать рот Члену Триумвирата, затем разворачиваюсь и бегу, перепрыгивая через блестящие лужи руды, сквозь зияющую дыру в стене. Выскочив в узкий переулок, я замечаю впереди остальных, оглядывающихся, чтобы проверить, нет ли погони.

Разрозненные группы Молтенмау расцвечивают бледное небо красками и яростным пламенем; похоже, они больше не защищают стены Цитадели. Они что-то ищут.

Нас, вероятно.

Я срываюсь на бег и легко нагоняю Пирока, Роана и Каана, пока драконы разрывают облака, взбивая воздух в неистовые потоки, которые хлещут нас со всех сторон, вырывая последние пряди волос из прически.

Трижды нам приходится нырять в укрытия, чтобы не попасться, и наконец мы сворачиваем в менее приметный переулок — город на удивление опустел, если не считать облавы в небесах. Даже ни одного жаворонка из пергамента не пришлось отбивать во время нашего неуклюжего прохода через каменный лабиринт.

Мы уже видим трубы винокурни, когда ноги Роана подкашиваются, и он едва не роняет Каана. Я бросаюсь вперед, готовая забрать его часть ноши, но грохот бьющих крыльев заставляет меня замереть.

Оборачиваюсь.

Тот самый красный Молтенмау, которого мы видели раньше, парит над переулком так низко, что мог бы просунуть голову между стен и прочертить еще более глубокую борозду своим отточенным клювом. Вот только клюв его раскрыт, грудь раздута, оранжевое пламя клокочет в глубине пещеристого горла.

Сердце останавливается, паника накатывает лавиной — мой следующий вздох превращается в ледяной порыв, от которого стынут зубы.

Всадник, примостившийся между расправленных крыльев, ревет, приказывая зверю сжечь нас. Убить. Словно этот день еще недостаточно ободрал нас до костей.

— Ложись! — кричу я, разворачиваясь к дракону лицом.

Пирок выкрикивает что-то, чего я не слышу из-за своего напевного требования к Клод сделать воздух твердым. Стать смелой и сильной.

Снести меня к чертям своим невероятным великолепием.

И прежде всего — я приказываю ей сохранить Каану жизнь.

Она издает восторженный визг, извиваясь, будто формирует прутья клетки, которую я умоляю ее укрепить со всей мощью, и я натягиваю капюшон, напоминая ей о ее красоте. Ее ярости. Ее силе.

Пламя с ревом вырывается из пронзающих воздух клинков Молтенмау, обрушиваясь на нас…

На мгновение я словно пропадаю… заточенная под горой, сердце в горле, мышцы напряжены. Готовясь быть испепеленной пламенем мужчины, чьи пальцы до крови расчесаны от зуда.

Мои руки выбрасываются вперед инстинктивно. То, что я всегда хотела сделать, но никогда не могла — будучи прикованной к столу, пока огонь выковывал из меня монстра. То, что возвращает меня в реальность.

Драконье пламя достигает нас.

Я краем сознания отмечаю, как светятся руны на моих руках и предплечьях; лоскутное одеяло из сияющих шрамов. Висцеральная ода многочисленным ожогам, которые моя плоть поглотила за все эти фазы. Но только кокон из огня свидетельствует о моем позоре.

Она делает это.

Она сдерживает драконий огонь…

Я стойко держусь против испепеляющего потока, рикошетящего от прочного барьера Клод, распевая непробиваемые ноты вопреки леденящему душу шоку. Жар бьет в лицо, пот заливает глаза, привкус крови отравляет каждое слово, срывающееся с языка.

Клод издает болезненный крик, который пронзает мою душу…

Пламя стихает одновременно с тем, как дракон прекращает напор. Клетка Клод дает трещину, обрушивая на меня волну дыма.

Я хватаю ртом воздух, глаза жжет. Оборачиваюсь и вижу, что Роан и Пирок все еще склонились над безжизненным телом Каана, кашляя и глядя на меня с выражением, близким к ужасу. Это должно было случиться рано или поздно.

— Как ты… — Роан сглатывает, поправляя очки. — Как ты это сделала?

— Сказала Клод, какая она эффектная, — хриплю я, затем пошатываюсь, отмахиваясь от дыма. — Никогда не стоит недооценивать (кхе-кхе) силу хорошего комплимента.

Гулкий топот сапог по камню вдалеке — единственное предупреждение перед тем, как что-то звякает вдали. Болезненный укол в правом бедре заставляет замолчать разгневанную, страдающую мелодию Клод.

Железный штифт.

Ты ублюдок.

Рыча, я оборачиваюсь и вижу отряд стражников Ботаймам несущихся через переулок прямо на нас, мимо клочьев тумана и дыма.

Оружие наготове.

Зубы оскалены.

Шеи напряжены в предвкушении песен, которым я не смогу противостоять. К черту.

— Уводите его! — реву я остальным, делая шаг вперед и выхватывая парные кинжалы из ножен. Мечу их так быстро, что движения смазываются.

Один пронзает глаз стражника. Второй входит точно в трахею другого.

Они падают замертво.

Я выхватываю новые кинжалы, из горла вырывается дикий крик…

Еще несколько штифтов прошивают воздух.

Что-то тяжелое и твердое бьет меня сбоку, принимая штифты на себя. В то же время стены переулка передо мной сдвигаются, хлопая с такой силой, что кровь толчками вытекает из узкой расщелины, проступившей посередине, сочась кровавыми останками всех, кого только что раздавило.

Меня швыряет на землю, прямо на спину. Горячая тяжесть тела Каана наваливается сверху, выбивая из меня воздух.

Его локти упираются в землю по обе стороны моей головы, он смотрит на меня глазами цвета пламени Саберсайта — зрачки превратились в щели. Кожа вокруг них трескается, пропуская наружу расплавленное сияние, будто то, что переполняет его внутри, не находит достаточно места.

Верхняя губа приподнимается, обнажая клыки, из него исходит дикая ярость. Дым над нами собирается и расправляется, как драконьи крылья, заставляя меня мгновенно осознать: я смотрю не просто на Каана.

Я смотрю и на Райгана. Пригвожденного под его чудовищной мощью.

Наверное, мне стоило бы испугаться. Впасть в ужас, даже. Но я слишком отвлечена запахом крови Каана. Тем фактом, что он принял на себя штифты, предназначавшиеся мне.

Древняя ярость разворачивается под моими ребрами.

Он, очевидно, не осознает, насколько важен. Не только для своего королевства, но и для этой жаждущей крови убийцы без короны и народа, которому нужно служить. И он просто оттолкнул меня и принял на себя гребаные штифты.

РАДИ МЕНЯ.

Внутри происходит сдвиг. Звук крушения, который, я уверена, слышит весь мир, прежде чем мое тело леденеет.

Мое дыхание вырывается облачком пара.

Я чувствую… ее. Прямо под своей волей. Наблюдающую сквозь меня, пока мои губы обнажаются в оскале, скрежещущем по стиснутым зубам.

Хотя его глаза слегка расширяются, он рычит, и этот тембр настолько утробный, что я чувствую его костями. Чувствую, как он пробегает по мышцам и по коже, покрывающейся мурашками.

Я уже собираюсь попытаться перевернуть его — не в силах побороть первобытный позыв прижать рот к его шее, вдавить зубы в кожу, пока его тело не обмякнет подо мной, — когда звук бьющих крыльев заставляет нас обоих взглянуть в небо.

Кроваво-красное пятно с перьями кружит, как хищник, преследующий запах крови.

Заметив нас, наемник орет единственное слово:

— АТАКА!

Я стону.

Каан роняет приглушенное проклятие, которое звучит слишком мягко для ситуации, где мы оба нашпигованы железом, загнаны в угол и вот-вот превратимся в пепел.

Молтенмау пикирует, клюв раскрывается, обнажая клокочущее в глубине горла пламя.

— Не пора ли нам…

Мощный рев сотрясает землю, ветер свистит, ударяя тяжело и гулко. Словно что-то огромное прорывается сквозь него. Это единственное предупреждение, которое я получаю, прежде чем Райган проносится по небу — пасть раскрыта, зубы оскалены. Настолько близко, что кажется, будто гора пролетела по воздуху всего в тридцати футах над нами.

Он с первобытной свирепостью вцепляется в шею атакующего Молтенмау так, что у меня внутренности переворачиваются.

Болезненный визг, и они исчезают, сцепившись, в быстро надвигающемся тумане, прочь из нашего поля зрения. Мой пульс колотится в унисон с бешеными ударами их крыльев.

Каан ругается сквозь зубы. Поднимает меня с силой, совершенно невозможной для того, кто только что был в отключке, а затем пронзен железными штифтами, до сих пор торчащими из тела.

— Новый план, — рычит он, впиваясь взглядом в своего дракона. Который — насколько я знаю — вообще не должен был здесь находиться. — Нам нужно найти способ оседлать Райгана, пока не слетелся остальной батальон.

Его вулканическая энергия заставляет кожу зудеть, словно внутри него что-то извергается, и следующие слова пробирают меня до костей:

— Он не отступает от боя, даже если тот безнадежен. А я отсюда без него не уйду.

Мы мчимся сквозь густеющий туман, мимо дезориентированных пергаментных жаворонков, которые..

Мы мчимся сквозь густеющий туман, мимо дезориентированных пергаментных жаворонков, которые кружатся на месте и врезаются в стены. Почти не чувствую штифтов в спине, словно плоть стала прочной и твердой, как камень.

Твердой, как драконья чешуя.

Это временная мера, как и энергия, пылающая в жилах, но весьма кстати.

Раздается рев. Гортанный крик. Грохот, от которого содрогается земля… и тишина. Никакого громоподобного биения крыльев Райгана, что может означать лишь одно.

Он на земле.

Страх сжимает сердце так сильно, что оно вот-вот разорвется. Туман стал настолько плотным, что дальше трех футов ничего не видно. Райган не приближался к такому с тех пор, как много фаз назад я нашел его в зыбучих песках. Он избегает этого намеренно, даже если приходится тратить лишние дни, чтобы добраться до цели.

Но сегодня он влетел в туман. Ради меня.

Ради Рейв.

Внутри отзывается панический ритм его пульса, и я сворачиваю в широкий переулок, следуя интуиции. — Сюда.

— Триумвират устроит нам чертов праздник за этот бардак! — орет сзади Пирок. — Можем сразу бить в пыльные барабаны войны и вооружать границы.

Он прав.

Я делал все, чтобы этого избежать. Схватил возчика, чтобы никто не узнал, что я здесь. Запер Райгана, чтобы он не думал, будто мне нужна помощь, но он все равно рванул вперед с грудью, полной пламени, как только я потерял сознание.

Он напал на солдата батальона Цитадели — поступок, который однозначно расценят как акт войны. Учитывая грядущие лунные падения, возмездие может быть не сиюминутным, но оно неизбежно.

Готов поставить на это жизнь.

— Сейчас важно лишь одно: пересечь границу всем нам, включая Райгана, — рычу я, преследуя интуицию по узкому переулку.

Я не могу его потерять. Не знаю, как существовать без него.

И не буду.

В небе над головой мелькает желтая полоса. Мы все вчетвером бросаемся под защиту каменной арки, когда Молтенмау издает знакомый пронзительный визг. Женский.

Панический.

— Бля-я-ять, — бросает Пирок и срывается на бег, преследуя маленького дракона, скользящего сквозь туман. Мы вылетаем во двор в тот момент, когда Маэлл приземляется, распушив золотистое оперение перед подбежавшим Пироком.

— Она не хотела оставаться одна, — бросает он через плечо, пока Маэлл трется о его грудь и обвивает хвостом пояс, ища утешения. Похоже, она готова залезть к Пироку на руки, хотя стала чертовски больше, чем раньше. Вдвое крупнее Лири, только без рыка и зубов.

Где-то в тумане впереди рычит Райган — тяжелый, грубый выговор.

— Ты достаточно взрослая, чтобы понимать, — говорит Пирок. Хоть голос его полон нежности, я согласен со словами.

Маэлл слишком юна и избалована, ее натура слишком нежна и мягка, чтобы лететь в столь враждебную среду.

— Она понесет Роана? — спрашиваю я, поглядывая на мужчину, который прислонился к упавшей ветке и пытается отдышаться. — Может, проще ехать по двое.

— Мы справимся. Лучше беспокойся о том, — бросает Пирок, когда порыв ветра разгоняет туман. Райган стоит на поваленном дереве, принимая угрожающую позу. А под его когтем, впившимся в остатки древесины… пригвожденный к земле красный Молтенмау.

Грудь Молтенмау вздымается в учащенном паническом ритме, глаза вылезают из орбит. Легкая добыча, пока он один, но если весь батальон развернет клювы в эту сторону и поймет, где мы, Райгану придется туго. Особенно если его застанут на земле.

Я смотрю на всадника Молтенмау, который висит в пасти Райгана, как кусок мяса — обмякший и обгоревший.

Мертв.

Я тихо ругаюсь.

Райган рычит сквозь свою растерзанную добычу, не сводя с меня глаз, пока я подхожу ближе. Дыхание его тяжелое, сердцебиение учащается каждый раз, когда туман подбирается слишком близко.

— Dath doon ah, Rygun… (Мы в порядке, Райган…)

Мы в порядке.

Ложь, конечно. Никто из нас не в порядке.

Я стою только потому, что он увидел меня издалека, увидел, как прижали Рейв, а затем — как она бросилась в бой. Он накачал меня таким количеством пламени и энергии, что я едва не сгорел. И до сих пор могу сгореть, если не заставлю его успокоиться.

Держа спину прямо, я делаю еще несколько шагов, надеясь унять панику, полыхающую в его груди. — Dath doon ah, vueh to nahh de. Hast ata. (Мы в порядке, но надо уходить. Быстро.)

Через связь я показываю ему образ Рейв, забирающейся на седло.

Он утробно рокочет, бросает солдата и опускает голову, выпуская дым из раздутых ноздрей. Молчаливое согласие.

Я подхожу, пока рука не касается его залитого кровью носа, в то время как Молтенмау все еще извивается под когтем. — Рейв, лезь по веревкам, — я не отвожу взгляда от глаз Райгана, потирая переносицу его носа, обдаваемый жаром дыхания. — Быстрее. Нам нужно поднять его в небо.

Рейв сканирует туманный двор, проходя мимо его левого бока, хватается за веревки и замирает.

Рычит.

Райган делает то же самое. С юга, запада и востока доносится звук шаркающих сапог.

Желудок сжимается.

Они нашли нас, несмотря на плотную пелену. Крадутся, вероятно, готовят знаменитые баллисты, венчающие город.

Как только Райган взмахнет крыльями, туман рассеется, выдав его. Неважно, насколько он велик или силен — крылья будут уязвимы. Как и нежное брюхо.

У меня остается один выбор. Решение, которое словно проглатываешь семя, из которого вырастет нечто безобразное. Надеюсь, склады вокруг двора пусты. И что все невинные убрались, как только Райган свалил Молтенмау.

Я встречаю Рейв у веревок, замечая клинок в ее руке. — Продолжай лезть, — шепчу я.

Она хмурится, но в кои-то веки не спорит — коротко кивает, прячет клинок и продолжает подъем. Устраивается на попоне, обматывает ремень вокруг запястья и крепко хватается.

Я закидываю ногу за ее спину, занимаю место, просовываю руки мимо ее талии и беру поводья.

Скрежет рычага сотрясает тишину. Единственное предупреждение перед тем, как огромное железное копье прошивает небо, едва не задев левое крыло Райгана.

Рык разрывает горло.

Рейв оборачивается, глядя на меня; ее огромные глаза полыхают ледяным гневом. — Пусти меня…

— Varough duht ah, Rygun… (Сожги все дотла.)

Мой дракон раздувает грудь, разжигая угли внутри.

Рейв бледнеет, затем отворачивается и быстро, в панике, закутывается в плащ — движениями, которые, вероятно, считает незаметными. Не знает она, что я сейчас переполнен пламенем Райгана, его силой, его чувствами. Все, что я слышу — панический стук ее сердца. Все, что чувствую — резкий запах ее страха.

Ее тело напрягается, когда Райган вытягивает шею, открывает пасть и извергает поток пламени, проводя головой слева направо. Туман отступает, съеживаясь перед истребляющей мощью, которая поглощает солдат, превращая фасады магазинов в ярко-красное месиво, стекающее в растущие лужи магмы. Больше там нет места для баллист, убивающих драконов.

Если кто-то и кричит, я этого не слышу, оглушенный внутренним огнем, который распирает мышцы так, будто кожа вот-вот лопнет… пока все вокруг не меняется.

Я подгоняю Райгана прыгнуть с Молтенмау в туманный полог, все еще висящий над нами. Маэлл срывается в вихрь за его спиной, с Пироком и Роаном, примостившимися между ее крыльями цвета солнечного света.

Все, что остается позади — дымящийся нарыв из расплавленного камня.

Райган напрягается под нами, когда мы врезаемся в Блуждающие туманы; Маэлл летит чуть выше защищенного крыла, и оба мчатся к границе, преследуемые грохотом слепо гонящихся за нами драконов.

Рейв удивительно тиха и напряжена, даже когда мы отрываемся от батальона и летим свободно над небесами Ботайма. Мне не нужны слова, чтобы знать, о чем она думает.

Пока мы переживем грядущие лунные падения, война придет в Пекло.

Пульсирующие раны кажутся ничем по сравнению с ледяным ветром, который..

Пульсирующие раны кажутся ничем по сравнению с ледяным ветром, который прорезает слабеющую хватку Барона и морозит меня насквозь. Единственное спасение — обволакивающая темнота, которая раз за разом отпивает по глотку моего сознания, лишь чтобы потом выплюнуть обратно в этот ледяной кошмарный сон.

Ничего иного я не заслужила.

Я смотрю, как Аврора уходит на запад, скрываясь из виду. Как она снова поднимается над восточными пиками. Ожидаю, что когти Барона сожмутся сильнее. Что он раздавит меня ради забавы, либо склонит голову, подтолкнет в пасть и пережует, как перекус на лету. Часть меня — та, что гниет изнутри от совершенных мною ужасных вещей, — даже надеется на это. Но каждый раз, когда я прихожу в себя, мы все еще летим к яркому горизонту, а крылья Барона работают с такой размеренностью, что я сразу замечаю, когда они начинают сбоить.

Когда силы его иссякают.

Он издает глубокий стон, от которого меня потряхивает.

Сердце уходит в пятки, когда он пропускает еще один взмах. И я осознаю, что холодит меня до костей не только морозный воздух, проникающий сквозь зазоры в его хватке.

Его когти тоже.

Сначала они были теплыми — дань расплавленной крови, бегущей по венам. Теперь же огрубевшая кожа на его ладони кажется мертвой и холодной, словно я закутана в сугроб.

Я протягиваю руку — вокруг — и провожу пальцами по мелкой чешуе, защищающей обратную сторону его когтя. Отдергиваю ладонь, будто от ледяных плит; глубокое чувство ужаса заставляет корень языка неметь, а к горлу подкатывает тошнота.

Мы резко теряем высоту, и я захлебываюсь криком, переходящим в рыдания — но не о себе…

А об этом несчастном, измученном звере, который отчаянно пытается добраться до дома, в тепло. Пытаясь разорвать оковы связи, которую, как я полагаю, он когда-то любил, но, возможно, слишком поздно, чтобы спасти себя.

Все это ощущается до чертиков тяжело.

Его движения выравниваются, и темнота снова отпивает глоток моей жизни. Я со всей силой погружаюсь в нее, уходя.

Куда-то, где тепло и хорошо, где воздух густой от ароматов специй, а лицо припекает жаркое солнце. Я невесома, бегу по галечному берегу Лоффа в широко распахнутые объятия. Окутанная сладким, сливочным запахом, который, кажется, знала всю свою жизнь.

Она.

Ма.

Она прижимает меня так крепко, что трудно дышать, но я приветствую это чувство, зная, что в безопасности.

Я зарываюсь лицом в мягкую грудь Ма и позволяю себе сломаться.

Очередной рывок выдергивает меня обратно в холод, в боль. В ледяной коготь, сжимающий мое тело.

В жестокую реальность всех ужасных вещей, что я натворила.

Я открываю глаза и смотрю вниз через узкие щели в хватке Барона…

Сердце замирает при виде зазубренных гор справа от нас; заснеженные равнины так близко, что Барон почти волочит хвост, вспахивая траншею.

Создатели…

Ему не долететь до Пекла.

Ему бы дотянуть до Тени.

Я жмурюсь, глядя сквозь хлещущий ветер на яркий горизонт — он кажется таким близким, но при этом бесконечно далеким.

Барон издает болезненный стон, похожий на отчаянный призыв тепла солнца на свою чешую, бьющийся о его крылья. О желании ощутить горячий камень под когтями и…

Дом.

Он снова шатается, слишком сильно заваливаясь на бок. Желудок скручивает от того, как гравитация швыряет нас вниз, подхватывая вялые крылья Барона, словно флаги, рвущиеся на ветру. Хватка на мне ослабевает, и резкий толчок выбрасывает меня в воздух.

Булдер ревет, а затем стонет от боли, когда Барон ударяется о землю с такой силой, будто я снова в Гондраге и слушаю, как взрываются вершины вулканов. Спустя мгновение пушистый снег поглощает меня, как подушка. Несмотря на это, по плечу пробегает волна пульсирующей боли, каждый удар сердца отдает агонией, и я гадаю, не отказывает ли оно. Не умру ли я прямо здесь, глядя на небо, усыпанное лунами, пытаясь заставить легкие наполниться воздухом.

Дыхание наконец возвращается, медленное и сиплое, затем становится глубже, легче, пока я не начинаю хрипеть так сильно, что понимаю — сейчас вырвет. Я переворачиваюсь на бок и успеваю сбросить содержимое желудка в снег; внутренности сжимаются, а к моменту, когда мышцы расслабляются, челюсть и язык превращаются в один сплошной очаг боли.

Вдали воют хищники, но страха нет.

Все, чего я хочу, — снова упасть в снег, закрыть глаза и позволить тьме забрать меня. Но тут я вспоминаю тот толчок. Понимаю, что Барон бросил меня в мягкое место так, словно хотел не раздавить.

Словно ему было не все равно.

Сдерживая дыхание, я поднимаю голову и, медленно и бережно, встаю на колени — хотя это не мешает приступам боли пронзать плечо, выбивая из легких с таким трудом добытый воздух.

Придя в себя, я использую здоровую руку, чтобы смахнуть снег с лица. Охаю при виде Барона, лежащего неподалеку тяжелой грудой теней — крылья вывернуты, тело накренилось, уязвимое брюхо открыто небу.

То, чего Саберсайты никогда не делают.

Его грудь вздымается слишком медленно, между чешуйками, покрывающими ее, не бурлит пламя. Словно все оно иссякло.

Словно он умирает в холодном мраке, хотя больше всего на свете жаждал солнца.

После всего, что он сделал для меня, я не позволю ему уйти, не зная, что мне небезразлично. В отличие от Тайрота, который променял его на украденное королевство.

Я всхлипываю, с трудом поднимаюсь на ноги, ковыляю к нему через глубокий снег… делаю три шага, когда тело становится легким.

Отстраненным.

Тьма наваливается так сильно и быстро, что колени подкашиваются…

Хотя я не чувствую, как падаю в снег, но просыпаюсь, прижавшись щекой к холодной поверхности, и поднимаю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Барон, шатаясь, встает на четыре лапы — крылья безвольно повисли по бокам, дыхание рваное.

Он поворачивает тяжелую голову и смотрит на меня. Взгляд, который я уже видела — прямо перед тем, как дракон Ма взмыл в небо и, отдав последние силы, отправился к месту своего последнего упокоения среди других лун.

Мое лицо искажается, грудь содрогается от тихого рыдания, горизонт за его спиной пылает, словно прекрасная насмешка. Красивый сон, который так и останется… лишь сном.

Между нами что-то происходит. Тихий момент понимания, который кажется одновременно мутным и кристально ясным.

Он вытягивает шею, глядит на луны в вышине. Издает мучительный стон, который говорит мне: возможно, ему не хватит сил добраться до лун.

Чтобы упокоиться рядом с остальными.

Он поводит шаткими крыльями, все тело дрожит, когда он натягивает истерзанные перепонки —

Ветер усиливается, гудя в них. Словно наполняя парус корабля. Как будто Клод только что явился, чтобы позвать его в небо. Чтобы помочь в последнем полете.

Барон, кажется, замечает это. Укрепляет стойку, делает мощный вдох, расправляет крылья и прыгает.

Я всхлипываю, отворачиваясь от порывов ледяного ветра, пока он поднимается неровными рывками, и глухой ритм его взлетов отдается в воздухе. Грустная песня, которую я заставляю себя слушать, наблюдая, как он почти растворяется в темноте наверху.

Я встаю на колени, наклонив голову. Напрягаюсь, пытаясь следить за его далеким силуэтом, слушая, как постоянные слезы замерзают на щеках.

Слышу его стон облегчения, когда он вырывается из оков гравитации, словно вложил последний выдох в этот звук.

Он плавно входит в светящуюся ауру ближайшей луны Мунплюм, взмывая почти вплотную к ее жемчужной коже, словно ищет ее безмолвного утешения.

Это свет.

Что-то, от чего ребра вокруг сердца, кажется, ломаются.

С одним последним глухим ударом он сворачивается в клубок и укрывает лицо крылом, а затем замирает, пугающе неподвижно — скрипящие, трещащие звуки эхом отдаются в пустоте, когда тело его обращается в камень.

Наступившая тишина оглушает.

Что-то свернулось у меня внутри. Змея, готовая к броску, пока..

Что-то свернулось у меня внутри. Змея, готовая к броску, пока мы несемся на запад сквозь пустоту серых и белых тонов. Тяжелые грозовые тучи сверху, извивающийся туман снизу. А между ними — вой ветра, горсти снега и слишком много времени, чтобы думать. Терзаться всем, что произошло, и просчитывать грядущие последствия. А они будут.

Тяжелые и неотвратимые.

Каан глубже вдавливается в седло, его тело — горячий груз за моей спиной.

Мой взгляд падает на его изрезанные шрамами кулаки, сжимающие поводья: сухожилия натянуты, костяшки побелели. Затем на напряженные предплечья и вздувшиеся вены, по которым так хочется провести пальцами до самых запястий, проскользнуть под кожу туда, где сплетаются жилы, и почувствовать ритм его пульса. Одержимость, с которой почти невозможно бороться. Так же сложно, как вытравить из памяти то, как он прыгнул, заслоняя меня.

Приняв на себя эти проклятые Создателями иглы.

Я впиваюсь взглядом в пространство перед собой. Натягиваю капюшон ниже, чтобы снег не бил по глазам, и прикусываю язык так сильно, что чувствую привкус крови.

Есть вещи, которые мне нужно сказать. Слова обжигают горло. Чувства — словно угли, и я не знаю, как с ними обойтись, чтобы не обжечься. Поэтому они сидят внутри, тлеют, пока тишина между нами становится все гуще.

Мы подлетаем к крутому горному хребту, чьи пики скрыты в облаках. Туман вгрызается в склоны, словно алчный зверь, жаждущий проглотить мир.

Маэль летит ближе к крыльям Райгана, словно ища защиты, и перекрывает мне обзор на Пирока и Роана. Крепкое тело Каана подается вперед, и мы с натугой пронзаем шторм, устремляясь вверх.

Вверх.

Меня так сильно вжимает между Кааном и седлом, что я вижу только внутреннюю сторону капюшона, пока мы наконец не вырываемся в открытое небо. Маэль пронзительно кричит, приветствуя восходящую Аврору, и расправляет крылья, стряхивая корку снега с красивого оперения, — она вся светится подростковой радостью.

Пирок подбадривает её с нежностью, от которой что-то внутри меня оттаивает.

Я поправляю капюшон, чтобы оглядеться. Глаза широко раскрыты: перед нами простирается море золотистых облаков, поцелованных лучами далекого солнца, а сквозь них, сколько хватает глаз, пробиваются острые горные пики. И я понимаю, где мы.

Рядом с границей Пекла и Тени. Горы здесь не сглажены ветром и дождем, а стали круче и острее. Это места, кишащие дикими Молтенмау, которые охотятся и обирают склоны, словно объедая мясо с костей. Эти деревья используют для строительства гнезд в Ботайме, что совсем недалеко.

Места, которые здравомыслящие люди обходят стороной… если только не мечтают о смерти. А я точно не мечтаю.

— Мы не слишком забрали на юг?

Ответа нет.

Райган выравнивает полет, скользя прямо над вершинами, а я поворачиваюсь, глядя на Каана.

И все еще.

Кожа вокруг его глаз… она все так же растрескана, как и в тот момент, когда он сбил меня с ног, и из трещин пробивается огонь. Красноречивое напоминание о том, что Райган все еще делится с ним чем-то. Подпитывает его. Защищает, возможно.

Скорее всего, и то и другое.

Каан опускает взгляд. Моргает, его вертикальные зрачки округляются, часть трещин затягивается, хотя огонь в радужке продолжает яростно полыхать.

Он разжимает руку на поводьях и кладет её мне на талию, нежно сжимая. — Ты в порядке?

Нет.

Есть что-то в том, чтобы видеть этого сильного, независимого самца настолько сломленным, тихо поддерживаемым своим драконом, что внутри словно все кровоточит. Мне хочется спрыгнуть с Райгана, рвануть обратно в Ботайм и кому-нибудь легкие вырвать. Я с трудом убеждаю себя, что риск того не стоит.

— Конечно, — бормочу я, отворачиваясь, и ложь обжигает язык.

Хватка Каана становится крепче, а затем он отпускает меня, возвращая руку к поводьям, пока новые слова продолжают жечь горло, словно огненные звери, запертые за зубами.

Но сейчас не время выпускать их на волю.

Каану нужно сосредоточиться на себе. На том, чтобы держаться, пока мы не доберемся до безопасного места, чтобы его подлатать.

С этой мыслью я загоняю свои яростные эмоции под камень, опуская их на дно ледяного озера внутри себя, зная, что рано или поздно они все равно вырвутся. Пока же я погружаюсь в спокойствие, позволяя огромному жару тела Каана наполнять меня облегчением, а не тревогой.

Он здесь.

Он жив.

Мы выбрались.

Мы летим над пиками, которые, кажется, не имеют конца, а Аврора все сильнее извивается по небу. Почти полдень, когда пронзительный визг Молтенмау заставляет мое сердце сжаться. И становится еще тревожнее, когда я замечаю, как клубится облачность слева, словно там, внутри, что-то движется.

— Там…

Вровень с нами выныривает Молтенмау, золотистый, как облака, над которыми он скользит; солнечный свет целует сияющие кончики его гладкого оперения. Всадница, устроившаяся между его мощными крыльями, облачена в изящный кожаный доспех с полированными вставками, подобранными под тон дракона, — она держится уверенно и статно.

Она подается назад и смотрит на нас, поразительно напоминая Вейя: тот же благородный оттенок кожи, те же красивые черты лица, та же решительная линия челюсти.

Те же коричневые бусины, вплетенные в волосы.

Почти одно лицо, если не считать мшисто-зеленых глаз, огромного живота и длинной каштановой косы, которая тянется за ней, словно канат.

Она подает знак следовать за ней, увлекая своего дракона обратно вниз, сквозь облака.

Тело Каана прижимается ко мне, вынуждая податься вперед. Это единственное предупреждение, которое я получаю перед тем, как Райган складывает крылья и камнем летит в бушующий вихрь — словно это не рискованный маневр, а проверка на доверие.

Мы ныряем с такой скоростью, что кожа натягивается на лице, а снежная крупа жалит щеки. В тот миг, когда мы вырываемся из облачного плена, Райган расправляет крылья. Мои внутренности сжимаются, пока мы парим над широким ущельем между двумя горными хребтами, следуя за огромным Молтенмау, в то время как Маэль летит следом, оглашая воздух криками.

Я все еще борюсь с желанием наклониться влево и вытряхнуть жалкие остатки своего желудка на борт седла Райгана — дабы не испачкать сумки Каана, — когда замечаю дрожащую пелену воздуха над ущельем внизу. Что-то напоминающее купола, накрывавшие платформы во время Великого Снежного Бурана в Дхомме.

Мы спускаемся чуть ниже, и стоит нам пройти сквозь эту пелену, как кожу охватывает странное давление, словно мы проткнули мыльный пузырь.

Вид ущелья меняется. Вместо каменистых склонов, лишенных красок и жизни, перед нами предстает оживленная деревня, выросшая на параллельных склонах гор. Ее рассекает лазурная река с подернутыми инеем берегами, перекинутая через мост искусной работы.

Снег присыпал деревья, смягчающие архитектуру; с узловатых ветвей свисают сферы белого света, но больше всего меня очаровывают сами здания. Сотни островерхих домов, напоминающих тот, куда Каан приводил меня в горах к северу отсюда… но эти — цветные; каждое окрашено в свой оттенок, а окна переливаются, как осколки радуги.

Энергичные Молтенмау снуют над деревней; каждый из них меньше Маэль, оседлан простыми попонами, они носятся кругами. Играют.

Подростки…

Но почему их так много?

Столбы золотого света пробиваются сквозь тучи, заставляя заснеженную деревню искриться, как сокровищницу. Они подсвечивают плоские участки крыш, очень похожие на посадочные площадки — большинство из них достаточно велики лишь для маленького дракона.

Это место… оно для выращивания драконов.

Я все еще любуюсь видом, пока мы пролетаем мимо реки к западной стороне, туда, где в верхней части горы вырыты норы, отчего она напоминает соты.

В то время как Пирок и Роан все еще сидят между ее крыльями, Маэль складывает их и пикирует к нижнему ярусу питомника; это типично для покорных или молодых зверей, оставляющих верхние норы доминирующим, более защищающим драконам. Поэтому я ничуть не удивлена, когда Райган следует за другим Молтенмау к самой высокой площадке — самой большой — к двум отдельным норам, вырытым в скале поодаль. Между ними из камня торчит трио оранжевых башенок, сгрудившихся вместе. Домик смотрителя, понимаю я; быть может, в три этажа, но подавленный двумя норами, зияющими по бокам.

Несмотря на внушительные габариты, Молтенмау приземляется с грацией и легкостью падающего перышка. Райган делает обратное — падает как камень; едва все четыре когтя касаются земли, его голова резко поворачивается, глаза устремлены на Каана, ноздри раздуты, зубы обнажены так, словно между ними идет напряженный внутренний спор.

Что бы это ни было, я, вероятно, на стороне Райгана.

— Где мы?

— В деревне Белун, — шепчет Каан мне на ухо, словно не замечая своего скалящегося дракона, пока накидывает поводья на один из шипов Райгана. — Здесь мы в безопасности.

Слишком поспешное заявление.

— Насколько именно в безопасности? По шкале от одного до «сколько клинков мне постоянно носить при себе»?

Пауза, прежде чем он целует меня в макушку. — Нисколько, Лунный Свет.

Я хмурюсь, продолжая осматриваться, и замечаю, как к нам через припорошенную снегом траву шагает Иная всадница. Каан перекидывает ногу через седло и хватает веревки. Он замирает, стиснув зубы, глаза зажмуриваются. Все расплавленные трещины вокруг них разглаживаются…

И исчезают.

Когда он снова открывает глаза, они выглядят почти нормальными. Я не придаю этому значения, пока его хватка не ослабевает.

Он едва не падает под рычание Райгана; мое сердце уходит в пятки, пока кулаки Каана снова не сжимаются на веревках. Он качает головой — похоже, сам себе — и спускается гораздо медленнее, чем обычно, каждое движение дается ему с напряжением.

Я перекидываю ногу и следую за ним, успевая оглянуться и увидеть, как Каан обнимает незнакомку. Я спрыгиваю с последних нескольких футов и приземляюсь на корточки; по моему раненому бедру пробегает волна боли, когда я трусцой направляюсь к ним. Замедляюсь, когда Каан отстраняется и поворачивается ко мне.

— Рейв, это Сихарна Фарджор. Вождь Белуна.

С лица Сихарны исчезает всякое тепло.

Она хмурится, ее прищуренные глаза бегают с меня на Каана и обратно, наконец останавливаясь на мне. — Тебя зовут Рейв?

— Верно. — Я киваю в знак приветствия.

— Я слышала это имя лишь дважды. — Она смотрит на зажим в моем ухе, затем снова на мои глаза. — Какое твое второе имя?

— У меня его нет.

— Фамилия?

— Она не помнит, — быстро отвечает Каан, кладя руку на плечо вождя. Он слегка качает головой.

У Сихарны дергается глаз, губы поджаты, словно она пытается проглотить остатки своего допроса. Она откашливается, склоняет голову, прижав кулак к груди, и смотрит на меня из-под длинных ресниц. — Что ж, Рейв. Для меня честь принять тебя в нашей деревне.

Я уже собиралась предложить свои услуги по части перерезания глоток в качестве оплаты за ее радушное гостеприимство, когда порыв ветра доносит до меня смешок.

Я поворачиваюсь и вижу ребенка, скачущего вниз по лестнице домика смотрителя с улыбкой ярче солнца. Добравшись до ровного места, она проносится по снегу: желтое платьице развевается вокруг щиколоток, коричневые кудри подпрыгивают. Она, похоже, не замечает огромного Саберсайта, следящего за каждым ее шагом.

За ней, тяжело отдуваясь, ковыляет фея с длинными, растрепанными серыми волосами. Словно ребенок просунул свои маленькие пальчики в ее косу и дергал ее во все стороны.

Сихарна вздыхает и смотрит на Каана, обе руки покоятся на ее беременном животе. — Прошу прощения. Я знаю, что ты устал с дороги, но она не отходила от окна с того самого момента, как вы уехали. Нам пришлось притащить туда лежак, чтобы она хоть немного поспала. Четыре фазы от роду, а она отказывалась покидать домик смотрителя, словно в знак протеста, черт бы побрал этих Создателей.

— Не извиняйся. — Каан опускается на одно колено и ловит спешащего к нему ребенка, прижимая ее к груди — почти идеальная уловка, чтобы скрыть, что его нога на самом деле подкосилась.

Почти.

— Нет большего подарка, к которому можно было бы вернуться, — шепчет он, убирая непослушные кудри с ее лица; его улыбка теплая.

Искренняя.

Они обмениваются парой нежных слов, и у меня под ребрами от этого зрелища вспыхивает что-то странное. Неприятная боль, от которой становится трудно дышать. Что-то, что ощущается как… словно…

Печаль?

Как странно, ведь я вижу лишь улыбки…

Сихарна прищуривается, изучая Каана; ее осанка становится жестче. — Ты здоров?

— В полном порядке, — бормочет он, не переставая улыбаться ребенку, — ложь слетает с его губ так легко, что мои брови едва не ползут вверх. — Рейв, это моя кузина Кори.

Это объясняет сходство.

Сихарна хмурится еще сильнее.

Она обходит Каана и тычет в него указательным пальцем. Хватает всего трех тычков, чтобы он вздрогнул, будто она надавила на одну из его ран.

Я медленно накидываю плащ на кровоточащее бедро, пока Сихарна дергает Каана за воротник, заглядывает внутрь, а затем бормочет что-то на языке, которого я не понимаю. Она поднимает Кори и передает ее той, кто, как я полагаю, является ее запыхавшейся нянькой. — Пожалуйста, отнеси ее домой на полуденный сон, — говорит она, все еще сверля Каана взглядом. — Я скоро спущусь, как только переговорю со своим племянником.

Каан опускает голову.

Присев в реверансе, нянька уносит Кори мимо Молтенмау к лестнице, высеченной в скале, — все это время она успокаивает шумные возражения ребенка. Как только они отходят на достаточное расстояние, Сихарна снова тычет Каана в плечо. — Еще раз солги мне, Каан Вейгор, и я задушу тебя до посинения.

Ну что ж.

Каан вздыхает, упирается кулаком в землю и переносит на него вес, помогая себе подняться. — Я не хотел, чтобы Кори знала, что я ранен, — выдавливает он. — Она и так через многое…

— Если я буду кутать ее в перья, она никогда не выживет в этом мире. Он будет бить ее до тех пор, пока она не забудет, что у нее есть позвоночник, голос и сила, чтобы ими пользоваться.

Каан опускает взгляд в немом подчинении, и я понимаю, что здесь кроется какая-то тяжесть. Что-то, чьей сути я не знаю. — Прошу прощения. Мне не следовало брать на себя лишнего.

Сихарна шипит и машет рукой. Словно физически отталкивает тему в сторону. — Полагаю, ваш возничий остался позади?

— К сожалению. Мне нужно…

— Я послала гонца, как только Райган сорвался с норы. Вскоре после вашего отъезда, если уж на то пошло. Его было не остановить. Он явно предчувствовал, что что-то пойдет не так, и, — она морщится, — судя по вашему грязному, окровавленному виду, я вижу, что так оно и вышло. Что это? Иглы?

— Небольшое неудобство. — Каан скрещивает руки на груди, вероятно, пытаясь скрыть тот факт, что его ладони дрожат. Они дрожат с тех пор, как разгладились трещины вокруг его глаз. Он вскидывает подбородок. — К сожалению, теперь я обуза для этой деревни. Боюсь, Совет Трех не успокоится, пока моя голова не окажется на пике.

Им придется сначала пройти через меня.

Каан резко поворачивается ко мне; его взгляд обрушивается с мощью извергающегося вулкана — глаза полыхают, челюсть сжата, грудь и плечи, кажется, раздались, словно он только что с поля боя. Все это время Сихарна наблюдает за мной из-под выгнутой брови.

Поняв, что произнесла слова вслух, я отвожу взгляд, кончики пальцев так сильно зудят, что мне приходится сделать ровно то же самое, что и Каану.

Скрестить, мать их, руки на груди.

— Что ж, на моем веку ничьи головы на пики не насаживают, — Сихарна выпячивает подбородок в мою сторону. — И на ее, судя по всему, тоже. Вы все еще более чем желанные гости здесь, пока ждете Мунплюма.

Сердце екает, когда я понимаю, что она говорит о Лири… делая это место той самой деревней, о которой Каан упоминал в своем послании.

— Я расставлю дополнительные патрули, чтобы никто случайно не наткнулся на это место.

Каан склоняет голову в знак благодарности. — Мы будем рады занять несколько свободных комнат в домике смотрителя, чтобы не вызывать переполох.

Сихарна бледнеет, глядя на Каана так, будто он нанес ей смертельную рану. Или оскорбил ее, что в данном случае, думаю, может быть даже хуже.

В домике смотрителя?

Я вздрагиваю.

Она качает головой и разворачивается, направляясь к той самой тропе, по которой только что унесли ее дочь, с громогласным возмущением в походке. — Вы остановитесь с нами в семейном гнезде, либо на тропе в снегу! — бросает она через плечо. — Выбирайте сами!

Я решаю, что Каан прав. Мы здесь в безопасности.

Никто не пройдет мимо вождя, а если кто-то и рискнет — я уверена, он об этом пожалеет.

Я следую за Кааном по пятам, спускаясь по крутой лестнице,.

Я следую за Кааном по пятам, спускаясь по крутой лестнице, соединяющей норы. Слежу за каждым движением его широких плеч, за тем, как сжимаются его кулаки и как шоркают по камню сапоги, словно голодный зверь, выслеживающий добычу.

Понимаю, что его желание остановиться в домике смотрителя было продиктовано не столько нежеланием вызывать переполох, сколько близостью к норе, где приютился Райган. Это ничуть не успокаивает беспокойную энергию, вспыхнувшую с новой силой, словно поток драконьего пламени в груди. Как и кровавые дыры на спине его белой мантии из Руни. Дыры, которые я пересчитываю — снова и снова.

Пять.

Пять железных игл, предназначавшихся мне. Которые он принял на себя.

Мы на полпути, когда Каан начинает водить рукой по неровной стене, словно ищет опору. Я уверена, что он вот-вот пошатнется и рухнет со скалы, поэтому подхожу ближе, потянувшись к ремешку на его седельной сумке —

Он сжимает её так, что кожа скрипит, затем подхватывает и перекидывает через плечо. — Мне пришлось бы умереть, чтобы допустить такое, — рокочет он, даже не обернувшись. — Даже тогда тебе было бы трудно вырвать её из моей холодной, окоченевшей хватки.

Я ощетиниваюсь, втягивая воздух сквозь зубы.

Упрямый самец.

Мы забираем Роана и Пирока из нижней норы, где устроилась Маэль, а затем выходим в деревню. Лестница становится положе и вдвое шире, обрамленная узловатыми деревьями, припорошенными снегом и усыпанными светящимися сферами. Чуть в стороне от тропинок стоят яркие дома, похожие на крошечные каменные замки, с освещенными разноцветными окнами и дымящимися трубами, из которых валит пряный дым, наполняющий воздух ароматами аптекарской лавки.

Тропа расширяется. Сихарна останавливается, сгибается пополам и упирается рукой в отвесную стену слева, делая медленные вдохи — носом, выдохи — ртом.

От Каана исходит мгновенный всплеск жара, он выпрямляется. Он отпихивает Пирока в сторону и прорывается вперед, едва успевая схватить Сихарну за плечо —

— Всё в порядке, — цедит она сквозь зубы, поднимая руку. — Если ты можешь тащить свои седельные сумки, выглядя так, будто вот-вот отдашь концы, то я, черт возьми, вполне могу нести себя сама.

Этого почти достаточно, чтобы я преклонила колено.

Она откашливается и устремляется дальше, двигаясь с такой раскачивающейся походкой, что её коса ходит ходуном. — Рожать через семь циклов, а он уже дает о себе знать. Создатели знают, он еще помотает мне нервы.

Пирок усмехается, бросая косой взгляд на Каана. — На случай, если ты пропустил, это было адресовано тебе.

Каан ворчит, бросая на меня взгляд глазами, полными огненного шторма, прежде чем двинуться дальше.

Мы следуем за изгибом тропы, пока не выходим к каменной арке, вырезанной в виде ластящихся Молтенмау, нависающих над пересекающимися металлическими прутьями. Стражники по обе стороны ударяют тяжелыми деревянными посохами о землю. Прижав кулаки к груди, они ревут: — Hagh, aten dah!

Прутья скрежещут, поднимаясь медленными, подергивающимися рывками, словно разевающаяся пасть. Что-то, что напоминает мне о… других вещах.

Я разминаю шею, не в силах успокоить ту сломленную часть себя, которая наполовину уверена, что сейчас выйдет на арену для битвы в серном пекле. Вбить свою совесть в кровавое месиво из жженой плоти и раздробленных черепов.

Сихарна проходит внутрь, и Каан следует за ней. Желая собственными глазами увидеть, что это не какая-то ловушка, я проскальзываю следом.

Игнорируя изучающий взгляд Каана, я вхожу во внутренний двор, покрытый снегом, над которым нависают прижавшиеся друг к другу здания, словно яркая головоломка, где каждое крыло обладает своим неповторимым характером.

Прутья ворот с тяжелым стуком захлопываются, запирая нас внутри.

Я резко оборачиваюсь, рука дергается к рукояти клинка. И только когда Каан подходит достаточно близко, чтобы по коже побежали мурашки, понимаю, что рычу.

— Мы в безопасности, Лунный Свет. — Его горячие, хриплые слова ласкают ухо. — Я не шутил, когда говорил, что оружие не нужно. Это мирное место.

Уверенная в том, что стоит мне открыть рот, поток лишних слов вырвется из горла, я молчу. Но в знак уважения убираю руку с ножен, наблюдая, как Сихарна направляется к зданию желтого цвета, окна которого светятся теплым светом.

— Сюда, — зовет она, не оглядываясь.

Каан проходит мимо, задевая меня — огонь против льда. Это прикосновение я чувствую до самого костного мозга, стискивая зубы, пока снова изучаю эти чертовы дыры на его мантии.

— Можешь остановиться в зеленом крыле, — говорит Сихарна, указывая на небольшое здание, поросшее мхом, в северном конце — изящное, наполовину укрытое желтоватой лозой, с большими окнами, разбитыми на пудровые оттенки. — Моя сестра, пусть Создатели берегут её душу, не потерпела бы иного.

…Она говорит о матери Каана?

Когда я снова смотрю вперед, замечаю, что движения Каана стали более скованными. Словно что-то тяжелое опустилось на его плечи и вонзило когти глубоко в плоть.

— Синее тоже свободно, оно подойдет для Пирока и Роана, — продолжает она, поднимаясь по широкой лестнице к арочному входу, и её голос звучит напряженно. — Но там нет припасов, которые понадобятся вам, чтобы извлечь эти иглы и закрыть раны.

Стражник широко распахивает дверь, хмурясь, пока Сихарна проходит мимо. Нас окутывает аппетитный аромат овощного супа, и мы следуем за ней в просторную залу, напоминающую горное жилище, куда Каан приводил меня раньше, но с более строгими линиями и в теплых тонах. Хотя трудно сосредоточиться, когда стены отражают плач Кори. Звук, который дергает меня, словно кто-то перебирает струны прямо внутри груди, и каждое «ау» — как резкий рывок.

Я замираю, глядя на лестницу, ведущую на антресоли, наполовину скрытые балюстрадой из узловатого дерева и камня. Источник плача Кори.

Внезапно становится трудно двигаться, думать или дышать; все инстинкты на пределе, уши напряжены, улавливая, как нянька Кори пытается баюкать её — кажется, безрезультатно.

Сихарна направляется к деревянной двери под лестницей и распахивает её, указывая на то, что кажется кладовкой. — Роан, угощайся, — говорит она, глядя на антресоли, положив вторую руку под свой выпуклый живот. — Там есть вяленое мясо. И банки с фруктами в меду. Я пришлю другие припасы, как только вы устроитесь.

Роан ковыляет к кладовке, кивает и начинает там рыться.

Сихарна снимает с крючка корзину и протягивает её, оглядывая Пирока рядом со мной. — Помоги ему, не откажешься? Твой брат выглядит почти хуже, чем мой племянник, а ты выглядишь…

— Прискорбно трезвым, — тянет Пирок, подмигивая мне, и бредет вперед. Он берет корзину и заглядывает за дверь. — Есть там что-нибудь, чтобы починить меня?

— Если проявишь фантазию, — бормочет Сихарна, зажмуриваясь, когда плач Кори усиливается.

— Она в порядке?

От звука низкого, рокочущего голоса Каана я понимаю, что он не двигался с тех пор, как вошел в здание… всё ещё стоит у подножия лестницы с седельной сумкой на плече, глядя вверх. Выглядит он увереннее, чем с того момента, как оседлал Райгана и приказал сжечь город.

— К сожалению, это наша новая норма, — говорит Сихарна сквозь стиснутые зубы. Её слова напряжены. Словно занозы, извлеченные из чего-то глубокого и больного. — Её папи пел ей, чтобы она заснула, с самого дня рождения. Она не привыкла к его отсутствию.

Последние два слова бьют меня так сильно, что на мгновение сердце, кажется, останавливается.

Сихарна поправляет осанку, потирая бока своего живота. — Берта обращается с ней так же нежно, как Зиор. Ей лучше всего удается уложить Кори, но та всё равно сопротивляется до тех пор, пока не начинает задыхаться, а глаза не опухают от слез.

В комнате повисает тяжесть, от которой каждый вздох кажется непосильным.

Украденный.

— Какую песню?

— «Мелодия восходящей звезды» была её любимой. Он успевал спеть только до второго припева, как она засыпала. — Черты лица Сихарны немного смягчаются, она опускает подбородок, глядя на живот, и добавляет тише: — Что бы я отдала, чтобы запечатать её в бутыль…

Впервые с тех пор, как я увидела эту суровую вождя, я замечаю трещину нежной уязвимости. На это трудно смотреть, взгляд прикован к месту, где лежит её рука — я впервые по-настоящему осознаю её беременность.

По непонятным причинам на это смотреть еще тяжелее — дискомфортно, какая-то часть меня потрясена до глубины души.

Чувствуя себя так, словно я вторгаюсь в чужую жизнь одним своим присутствием и тем, что слушаю, я смотрю на грубый плетеный ковер на полу, внезапно обнаруживая интерес к его перекрученным волокнам.

Каан опускает сумку на пол. — Можно мне попробовать?

Дыхание перехватывает.

Три коротких слова, но они сотрясают меня. Сдирают с меня кожу, выворачивают наизнанку, пока моё сердце не оказывается выставлено напоказ.

Совершенно уязвимое.

Минута тишины, прежде чем Сихарна смахивает слезу со щеки. — Конечно. Просто… Погоди, я принесу кое-что. — Она проходит через арочный проем и возвращается с большим инструментом, похожим на тот, что у Каана был в Дхомме, но сделанным из белого дерева.

Смотреть на него… больно. Словно крюк вонзился в одно из рёбер и тянет. Я не знаю почему, и не могу понять, почему внезапно мне так отчаянно хочется увидеть, как пальцы Каана извлекут мелодию из этих темных струн.

— Лютня Зиора, — бормочет Каан, осторожно наблюдая за Сихарной.

— Да. Он играл ей. Я никогда не училась.

Каан медлит, его руки кажутся тяжелыми. — Кто-нибудь играл на ней с тех пор, как…

Кори издает новый крик — достаточно пронзительный, чтобы у меня похолодело внутри.

Сихарна прижимает инструмент к груди Каана и отпускает его, он подхватывает лютню за гриф, а она разворачивается и в мучительных порывах вылетает из комнаты.

Каан стоит, словно изваяние, глядя на лютню в своей испачканной кровью руке. Он открывает рот, словно собирается что-то сказать, затем прикусывает губу и поднимается по лестнице, сохраняя стоическое молчание — твёрдый, несмотря на боль.

Собранный, несмотря на разлад. Смерть.

Готовый петь маленькой девочке, чтобы та заснула, несмотря на то, что половина мира давит на его израненные плечи.

И я задаюсь вопросом, как я вообще могла верить, что не влюбляться в этого самца — вариант. Как я могла вообще верить, что способна вырваться из его орбиты.

Он добирается до антресолей и исчезает из поля зрения, пока Кори продолжает плакать. Пирок и Роан продолжают рыться в кладовке, тихо препираясь, а я стою у двери, глядя в пол, на стены. Не зная, куда деть руки, ноги… что угодно.

А потом Каан начинает играть. Медленная, нежная мелодия льется сверху, перебирая изношенные струны моего сердца, сотрясая меня до основания. Заставляя что-то внутри скрипеть, стонать и…

Меняться.

Ноги движутся сами по себе. Вверх по лестнице, через антресоли, мимо растрепанной няньки Кори, которая склоняет голову, когда мы проходим мимо.

Добравшись до потока теплого света, льющегося из открытого дверного проема, я кладу руку на косяк и заглядываю в заботливо обставленную комнату в желтых тонах, где с потолка свисают маленькие самодельные Молтенмау и связанные луны. Под величественным изголовьем кровати, среди сливочного одеяла, свернулась Кори, большой палец во рту, она всхлипывает сквозь сжатые губы, а кожа вокруг больших зеленых глаз покрыта красными пятнами от слез.

Я слегка сдвигаюсь, чтобы проследить за её взглядом. Вижу Каана на полу, с вытянутой ногой, нахмуренными бровями, свободными прядями волос, обрамляющими сильные черты лица, спиной к стене, несмотря на боль, которую он наверняка испытывает. Могучий воин, словно только что сошедший с кровавого поля битвы и помещенный в эту маленькую комнату мягких цветов и форм, баюкающий драгоценный инструмент так, будто у того есть собственное сердцебиение.

Странное чувство узнавания сжимает внутренности, поднимая всё к самому горлу. Словно я смотрю на картину, которую уже видела, но не помню, где и когда. Просто знаю, что видела.

Он поднимает взгляд.

Наши взоры сталкиваются с силой сталкивающихся звезд… затем он открывает рот и поет. Мощный баритон, не похожий ни на что, слышанное мной ранее. Обладающий глубиной и твёрдостью голоса Булдера, смягченный дождем печали, идущей из самой глубины души.

Сырой.

Мучительно красивый.

Кожа покрывается мурашками, глаза щиплет. Каждая мышца в теле ноет, желая свернуться в клубок вокруг распухающего сердца, как пергаментный жаворонок. Чувство, которое лишь усиливается, когда он разрывает зрительный контакт и смотрит на Кори со всей нежностью дракона, охраняющего кладку яиц.

Мой взгляд скользит к малышке, её дыхание выравнивается, веки тяжелеют. Печаль исчезла с её лица. И по какой-то неизвестной причине всё это просто…

Болит.

Вся эта картина болит.

Я отворачиваюсь, быстро и бесшумно спускаясь по лестнице, мимо хмурого Пирока, который теперь нянчится с корзиной подозрительных бутылок. Я вылетаю на улицу, прежде чем сделать следующий вдох, наполняя лёгкие глотком холодного воздуха, который ничуть не облегчает растущее давление в груди. Давление, которое ощущается как…

Моя Иная.

Черт.

Я несусь через двор. Приказываю стражникам выпустить меня, пока внутри всё начинает грохотать. Пока что-то… ослабевает.

Паника растет вместе с раздувающимся давлением того, что сейчас колотится внутри, пытаясь выбраться на поверхность.

— Создатели, — бормочу я, постукивая сапогом по земле и наблюдая, как прутья поднимаются медленнее, чем Аврора. Почти уверенная, что эти стражники вот-вот станут кормом для моей Другой.

Может, если я не буду заглядывать внутрь, она просто… останется там, где ей положено?

Я стискиваю зубы и меряю двор короткими, резкими шагами, пока прутья не скрежещут достаточно высоко, чтобы я могла нырнуть под них и выкатиться наружу. И я бегу, взлетая по лестнице через две ступени, вырываясь за пределы клетки из деревьев, как вдруг это давление взрывается треском и всплеском моего разбивающегося ледяного озера —

Но моя Иная не приходит.

Вместо этого меня накрывает моментом.

Воспоминанием.

Я провожу пальцами по простыням Каана, по его подушке. Слегка перебираю струны его прекрасной лютни, пораженная баритоновой мелодией, от которой я жажду его голоса, его присутствия…

Его самого.

Я сглатываю, сжимая дрожащей рукой бумажного жаворонка (lark). Он не рвется на свободу, несмотря на то, что я сама тщательно сложила каждый сгиб — верно. Бережно и точно, со всей той любовью, которой нет в самом послании.

Возможно, жаворонок знает, что я не хочу отпускать его на волю. Чтобы Каан не прочитал слова внутри.

Там должно быть написано «Я люблю тебя» больше раз, чем звезд на небе. Там должно быть сказано, что он собирается…

Нет.

Это единственный способ защитить его. Единственный способ сохранить ему жизнь.

Струны все еще вибрируют, издавая заунывный звук, когда я отрываю взгляд от лютни и вытагиваю из кармана мальмерКаана. Я не доверяю себе настолько, чтобы хотя бы в последний раз взглянуть на драгоценную резьбу, прежде чем положить её на подушку.

Я выпускаю жаворонка и отворачиваюсь, шум его бумажных крыльев топчет мое сердце. Вспышка боли, а затем… ничего. Будто орган просто сдался.

Возможно, я больше никогда ничего не почувствую.

Возможно, я этого не заслуживаю…

Я стону, дыхание становится тяжелым и быстрым, голова идет кругом.

Или это мир вращается?

Я оседаю на землю и с размаху ударяюсь спиной о каменный утес, впиваясь пальцами в снег, заставляя легкие работать в режиме более длинных и глубоких сокращений. Вдох носом, выдох ртом.

Повторить.

С каждым вдохом я стараюсь расширить грудную клетку, пытаясь освободить достаточно места, чтобы проглотить воспоминание и этот поток неустойчивых эмоций. Но каждый раз, когда я пытаюсь запихнуть их обратно, они ускользают. Как ил, утекающий сквозь пальцы.

Я виню этот гребаный слезный камень. Виню кусочки болезненного языка Рейн, которые отравляют мой организм, смягчая те мои части, что раньше были идеально твердыми. Идеально устойчивыми.

Идеально и надежно спрятанными.

Я виню свое озеро, которое теперь стало на несколько футов ниже, чем до этой очередной атаки из прошлого. Оно словно медленно пересыхает, обнажая всё больше… всего.

Я лезу в карман плаща, обхватываю пальцами мальмер Каана и сжимаю. Я мучительно осознаю, сколько еще взбудораженных грузов разбросано по логову моей Другой — это воспоминание лишь крошечная галька.

Единственная точка в усеянном звездами небе.

Воспоминания, которые я планировала игнорировать до конца своего существования, но, возможно, это было лишь выдаванием желаемого за действительное…

Возможно, величайшим ошибкам Эллюин суждено преследовать меня. Всплывать и бить меня до полусмерти, пока я не стану достаточно сильной и достойной для того самца, что захватил мое холодное, огрубевшее сердце.

Пирок и Роан плетутся за мной через двор, следуя за..

Пирок и Роан плетутся за мной через двор, следуя за моими глубокими следами в хрустящем снегу и обмениваясь колкостями, которые я едва слышу из-за шума падающего снега.

Я поднимаюсь по крутой лестнице зеленого крыла в прохладное сияние световой сферы, свисающей с резного карниза, бросаю сумку и приседаю, чтобы набрать снега. Использую его, чтобы смыть кровь и грязь, которые почти въелись в ладони, — не хочу пачкать дом Мах жизнями, которые я отнял.

Мои руки давно чисты, прежде чем я нахожу в себе силы подняться и взяться за ручку… дверь поддается с пронзительным скрипом петель. Сердце колотится в горле, я хватаю сумку и вхожу в прихожую, вдыхая спертый воздух, лишь слегка подслащенный далеким ароматом ягод люллберри, которыми пахла Маха.

Похоже, стены наконец забывают её. Это ранит сильнее, чем чертовы иглы в моей спине.

Я откашливаюсь и ставлю сумку на пол, оглядываясь. Планировка похожа на дом, который я попросил Булдера построить для Мах ближе к равнинам. Конечно, скопировал отсюда, ведь хотел, чтобы она чувствовала себя как дома, когда приезжала.

Как в её настоящем доме.

Я улыбаюсь, вспоминая, как она впервые переступила порог, обводя взглядом мою неуклюжую подделку. Вспоминая, как она рычала на меня, когда я умолял выровнять стены, как только перестал заикаться — словно хаггин (huggin — существо, чья единственная способность — задушить вас в объятиях до смерти) угрожал мне.

Она обожала тот дом. Но это не меняет того, что мой — просто дымящаяся куча драконьего дерьма по сравнению с этим; безупречно воспетым.

Я приседаю, пока пламя Райгана все еще ревет в моих венах, и провожу рукой по резным узорам на полу — панорама драконов, цветов и лоз. Идеальная ода нежному и любящему сердцу Мах, высеченная ею самой задолго до того, как она связала себя с монстром, породившим меня.

Улыбка гаснет, когда я провожу пальцем по контуру цветка, в котором укрылся саберсайт...

Её отсутствие звучит здесь громче, среди стен, пропитанных её наивностью. Нежная, заботливая душа, которая думала, что сможет сгладить острые углы Пах, — безоглядно тянулась к нему, несмотря на их моральные разногласия. Но мне интересно…

Знала бы она, какую резню учинят их отпрыски — включая меня самого, — выбрала бы она тот же путь? Отказала бы ему? Осталась бы здесь, среди гор, которые так любила?

Выжила бы?

Я отгоняю эти мысли, выпрямляюсь, опираюсь рукой о стену и начинаю стаскивать сапоги, как раз когда Пирок и Роан проталкиваются в дверной проем, словно боясь, что он захлопнется — локти в стороны, все еще препираясь вполголоса.

Наконец добравшись внутрь, Роан легко освобождает ноги из запасных сапог Пирока и проходит мимо низкого кресла к кухонной стойке. Он начинает выгружать припасы из складок мантии, выглядя напряженным, как сжатая пружина. — Ты, э-э… думаешь, она сбежала с книгой?

— Вероятно, — бурчит Пирок, слепо сбрасывая сапоги и роясь в содержимом своей корзины — бутылок с алкоголем хватило бы, чтобы уложить армию. Он бредет к креслу и валится в него, продолжая перебирать варианты. — У неё был такой взгляд, когда она спускалась по лестнице. Будто она от чего-то удирала.

Верно.

Даже самый опытный носитель синей бусины не может провернуть то, что Рейв сделала в логове анте, и не получить долю потрясения. Тот факт, что она так долго держалась — чертово чудо.

Однажды она позволит мне увидеть её трещины. А до тех пор я буду питаться её прерывистым дыханием и сжатыми бровями. Тем, как слегка расширяются её глаза, прежде чем она стирает эмоции с лица. Тяжелой тишиной, которая делает воздух густым всякий раз, когда её мысли устремляются не туда.

— Так что да, думаю, она ушла. Вместе с твоей драгоценной книгой, — продолжает Пирок, выбивает пробку из бутылки и опрокидывает глоток, с шипением добавляя: — Это тебе урок за то, что ты такой паршивый вор, который умудрился попасться.

Я подавляю вздох, пока Роан издает стиснутый стон. — В последний раз говорю, я не пытался её украсть. Только посмотреть. Сомневаюсь, что ты оценишь, ведь я даже не уверен, что ты умеешь читать.

— Я отлично читаю. Просто не вижу смысла строить свою жизнь на нацарапанных словах пыльных старых пердунов, которые проводят свободное время, пережевывая осколки драконьего камня, чтобы продлить свою жадную жизнь, — тянет Пирок, прежде чем сделать еще глоток. — И доверяю я тебе не больше, чем содержимому этой бутылки. — Он закрывает один глаз и смотрит в горлышко. — На вкус как драконья моча.

Твою мать, это будут долгие несколько деев.

— Она вернется, — бормочу я, вешая мантию на крючок. — С книгой. Она знает, как это важно, учитывая защиту, которую та может предложить от грядущих падений.

Тишина кипит, пока Роан возится со своим набором для врачевания, поглядывая на брата. Ему еще нужно прокалить тонкие щипцы, приготовить настойки и бальзамы, да дезинфицировать свои грязные руки.

Все это требует времени.

Нет чести в том, чтобы продолжать принимать силу Райгана теперь, когда я в безопасности, но если я закроюсь от него в ожидании, пока меня «ощипают» и «выжгут», то, боюсь, мне придется доверить Пироку тащить меня наверх, ко сну.

Я смотрю на него сейчас: он играет с огненным шаром, не переставая прикладываться к бутылке. Одно неверное слово — и он превратится в факел.

Избитый и израненный достаточно, я прохожу мимо братьев, хватаю сумку и направляюсь к лестнице, подавляя пламя Райгана, его стойкость и все остальное, чем он пичкал меня, — как только нога касается верхней площадки, я возвожу стену, тратя остатки сил на её укрепление.

Он ревет так громко, что дрожат окна, наполняя ущелье своей яростью, словно неподалеку извергся вулкан.

— Dath doon ah (Успокойся), — внушаю я, хотя теряю равновесие и роняю сумку, шатаясь так, что влетаю плечом в стену. — Dath doon ah, Райган.

Мы в порядке.

Тьма застилает края зрения, усталость наваливается, словно удар бревном по голове. Усталость, которая почему-то пересиливает болезненные проколы в теле, иглы, что скрежещут при каждом вздохе.

— Гребаные кровавые руны, — бормочу я, проходя по коридору в главные покои, залитые разноцветными осколками света из окна. Огромный лож-кровать у дальней стены манит меня, но стоит мне коснуться этих густых желтоватых мехов, как я, скорее всего, впаду в кому.

Райган снова ревет, его ярость бьет по моей внутренней стене, пока я спотыкаюсь к большому арочному окну. Каменный стол и стулья под ним выглядят столь декоративно, что я боюсь их сломать, и испытываю облегчение, когда один из стульев выдерживает мой вес, не рассыпаясь.

Время размывается вместе с угасающим зрением, тени тысяч снежинок вводят меня в бездумный транс.

Мой подбородок дважды ударяется о грудь, прежде чем Роан приковылял в комнату с корзиной Пирока, теперь наполненной медицинскими припасами. Пирок следует за ним с моей сумкой на плече, тремя бутылками в одной руке и кружкой в другой. — Переносим вечеринку сюда, а?

Я ворчу, с трудом удерживая глаза открытыми, пока он бросает мою сумку у ложа, падает в соседнее кресло и начинает заваливать стол своим барахлом.

— Выглядишь как задница.

Логично. Я и чувствую себя как задница.

Пирок достает кусок вяленого мяса из кармана и машет им у меня перед лицом. Я нахожу в себе силы отмахнуться — у меня нет никакого желания есть то, что там лежало.

— Твои проблемы, — говорит он, вгрызаясь в него зубами и одной рукой пытаясь вытащить пробку из бутылки.

— Позволю себе не согласиться.

Роан раскладывает припасы, затем идет в умывальную, наполняет чашу водой и ставит рядом со мной — слишком собран для того, кто сегодня получил огненные плети.

— Сначала разберись со своими ранами, Роан. Тебе понадобятся силы, если ты собираешься выжигать меня.

Он машет у меня перед носом полоской чего-то коричневого, плоского, сморщенного и слегка пушистого, что пахнет тухлыми яйцами и заставляет меня едва не подавиться, возвращая в сознание так же эффективно, как удар по носу. — Я избавляюсь от боли с тех пор, как оседлал Маэль, — говорит он, щурясь на меня сквозь треснувшие очки. Будто проверяет, узнаю ли я его. — Она неустойчива, как пергаментный жаворонок. Я чуть дважды не отрубился.

— Неблагодарный ублюдок, — бубнит Пирок с набитым ртом, наполняя кружку. — В следующий раз прокатишься в её пищеварительном тракте.

Роан откидывает волосы со лба и оглядывается через плечо, едва не тыча предметом в моем руке мне в рот. — Честное слово, это было бы приятнее. Может, если бы ты летал трезвым хоть иногда, ты мог бы задавать ей более плавный ритм.

Пирок грохает бутылкой об стол, закупоривает её и бьет кулаком сверху. — Может, тебе стоит взять свой совет, упаковать его, а потом запихнуть себе в задницу.

Я вздыхаю, отодвигая руку Роана. — Если вы двое собираетесь снова завестись, можете проваливать в синее крыло. Я найду кого-нибудь другого, чтобы вытащить иглы.

Или просто… поспать. Забыть — хоть на мгновение — что я только что развязал войну с Советом Трех. Забыть о лунных падениях, угрожающих королевству, которым я никогда не помышлял править, пока не оказался в кабинете Пах с его головой в руке. Забыть суровые истины, которые я должен вывалить на Рейв, надеясь, что они не подтолкнут её к краю кровавой жажды. А еще есть моя сестра. Кизари. Грим…

— Ешь. — Роан тычет мне в лицо чем-то, подозрительно похожим на помет грызуна.

— Нет.

Он закатывает глаза. — Ягода джитунг. Частично дегидрированная. Она даст тебе прилив энергии. Если только ты не хочешь отрубиться, пока я буду вытаскивать иглы. В таком случае — ложись на ложе, я приступлю.

Я выгибаю бровь.

Не худшее предложение…

Звук скрипящих петель заставляет каждую клетку моего тела замереть, порыв ветра доносит запах Рейв, словно подарок от самой Клод. Я не слышу, как закрывается дверь, не слышу шагов Рейв, но кожа покрывается мурашками от её близости. Я инстинктивно чувствую её присутствие — так же, как Райган чувствует невидимую черту, которую нельзя переступать в полете, иначе гравитация отпустит его.

Я беру дегидрированную-ягоду-джитунг-которая-выглядит-как-дерьмо и кидаю в рот, кусая. Кривлюсь от резкой кислинки, взрывающейся на языке, и пристально смотрю на пустой дверной проем, выискивая движение.

Все остальное растворяется в небытии.

Я краем сознания замечаю, как Пирок открывает крышку своего очага, приказывая Игносу пожирать дрова в резном камине, наполняя комнату теплым светом. Слышу, как Роан прокаливает щипцы, пока мне велят снять рубашку.

Я начинаю расстегивать пуговицы, добравшись до диафрагмы, когда Рейв проходит сквозь дверной проем, словно порыв ледяного ветра — все еще в черном плаще и сапогах, снег припорошил волосы, теперь ниспадающие вокруг нее, словно занавесь тени.

Мои руки замирают.

Я голодно изучаю её нежные черты, не в силах поймать её взгляд, который, кажется, прочесывает все вокруг, кроме меня… останавливаясь на пылающем камине.

Её губы сжимаются.

Она подходит к столу, останавливаясь так близко, что я мог бы податься вперед и опереться головой о её ребра, если бы только был достаточно храбр.

— Книга внизу, у двери, — говорит она, а затем берет одну из бутылок Пирока. Её рука все еще переплетена той странной серебряной нитью, которая вроде бы есть, но… её нет. Я уже собираюсь спросить об этом, как она поддевает пробку большим пальцем и прикладывается к бутылке. Делает глубокий глоток, прежде чем поморщиться — точно так же, как Кизари после того, как попробовала мой мед в Горе.

Мысль, которая сжимает мое сердце.

— Еще бы, — хохочет Пирок, осушая кружку и стукая ею о её бутылку, останавливаясь, чтобы с недоумением взглянуть на призрачный серебристый отросток.

Он указывает пальцем. — Что за херня это такое?

— Не знаю, мне плевать, — бормочет она со скрежетом на лице, направляясь к ложу с бутылкой в руке, хотя её содержимое явно отдает мочой.

Мы с Пироком обмениваемся взглядами.

— Ну, типа того. — Он грохает кружкой об стол, наполняя её снова. — Я думал, ты слиняла. Опять.

Он издает горловой звук, предполагающий, что Роан только что наступил ему на ногу. Это спасает меня от того, чтобы развернуться и пнуть его под столом.

Рейв садится на край ложа. Опираясь локтями на колени, подается вперед и позволяет бутылке повиснуть между ног. — У меня ремиссия, — говорит она, бросая ему полуулыбку, от которой мое чертово сердце загорается.

Затем она наконец встречается со мной взглядом.

Удар молнии был бы мягче. Ощущался бы менее монументально, чем то, как она смотрит на меня — непреклонно.

Я снова принимаюсь за пуговицы, распахиваю рубашку, когда добираюсь до последней. Она бросает быстрый взгляд на мою обнаженную грудь, затем поднимает бутылку и делает еще один глоток.

Приподняв бровь, я высвобождаю руки из рукавов. Хотя движение тянет ребро, в котором торчит чертова игла, я отказываюсь показать хоть намек на боль, сбрасывая рубашку на пол, пока Роан готовит рабочее место.

Я копирую позу Рейв, ягода, которую я разжевал, наполняет меня энергией. Или, возможно, это огонь, бушующий в моих венах.

Не Райгана.

То пламя, что вспыхнуло, когда Рейв разорвала водянистое логово анте, встала на фоне бурлящей воды и посмотрела назад, через плечо, на меня — со слезами на глазах, с необработанными эмоциями, говорящими вещи, в которых я наполовину уверен, что просто вообразил. Хотя надеюсь, что нет.

Когда Роан начинает протирать спину прохладным стерилизующим бальзамом, я поднимаю кулак.

Он замирает. — Все в поря…

— Сначала она.

Рейв замирает с бутылкой у губ, её взгляд становится жестче.

Напряжение растет.

— У нее игла в правом бедре, — поясняю я, не разрывая зрительного контакта. — Сначала она.

Секундная пауза, Рейв издает фыркающий звук, затем делает еще один глубокий глоток и грохает бутылку об пол. Она покачивается ко мне в три плавных шага, берет щипцы со стола, распахивает полы плаща и просовывает ногу в разрез, ставя ступню прямо между моих раздвинутых ног — сердце колотится так сильно и быстро, что я уверен: оно вот-вот лопнет.

Пока она не вонзает щипцы в кровавую дыру на бедре.

— Черт, Рейв.

Она роется внутри, сжимает инструмент крепче, а затем вырывает иглу, даже не вздрогнув, и бросает её на стол рядом с окровавленными щипцами. Вытирает окровавленные руки о плащ, а затем наклоняется ко мне так низко, что мне открывается не самый идеальный вид на её открытую рану — теперь сочащуюся медленной каплей крови.

Я отвожу взгляд.

Она хватает изогнутую иглу, моток ниток, разрывает их зубами. Отбрасывает лишнее, продевает нитку, возвращается к ложу и садится, разрывая дыру в штанах еще шире. Затем плещет на рану спирт. То, что это должно причинять боль, я знаю, но она остается стоической, делая еще глоток, прежде чем поставить бутылку на пол между ног.

Я бросаю на неё сухой взгляд, пока она проталкивает иглу сквозь кожу и начинает зашивать дыру, кровь чавкает при каждом плотском рывке, а та светящаяся прядь, запутавшаяся вокруг её руки и запястья, светится в тусклом свете.

— Итак, — говорит Роан, прочищая горло. — Это экономит мне работу…

— И напоминает, что мне нужно вернуть на место мои чертовы пирсинги, — бормочет Пирок, откидываясь назад, чтобы порыться в кармане.

Роан подталкивает меня. — Наклонись вперед.

Я делаю как велено, упираюсь локтями в колени и заставляю себя смотреть, как Рейв зашивает себя стежок за стежком. Почти уверен, что она пытается мне что-то сказать, хотя вряд ли сама это осознает.

Я едва замечаю, как Роан чистит щипцы и снова прокаливает их. Едва чувствую, как он вонзается в каждую рану, захватывает иглы и вырывает их. Слишком занят тем, как длинные ресницы Рейв отбрасывают тень, окрашивая её ледяные глаза в более темный оттенок.

Сжатый рот, изгиб челюсти, свирепая сосредоточенность на лице — все это жесткая внешняя оболочка, скрывающая то, что назревает внутри.

Она затягивает последний стежок и завязывает узел, используя один из своих клинков, чтобы отрезать нить, как раз когда последнюю иглу вырывают из моего ребра.

Песни Игноса и Булдера ударяют по мне с желанным напором, я вдыхаю воздух и отдаю негромкий приказ.

— Убирайтесь.

Рейв поднимает взгляд

Рейв поднимает взгляд.

Похоже, поняв, что мой приказ относился не к ней, она тянется между ног и сжимает бутылку.

Делает еще глоток.

— Не сочти за неуважение, но раны у тебя чертовски глубокие, — говорит Роан, вытирая тканью кровь, которую я чувствую, стекающей по спине. — Если я не прижгу их, или, по крайней мере, не зашью, ты можешь…

— Sishath, Ignos. Heith asha veh shiel zuisten juth-ah (Сжигай, Игнос. Оставь лишь то, что должно остаться).

Рейв напрягается, а затем отводит взгляд, когда из камина, словно распускающийся бутон, появляется огненная рука — Игнос шипит с алчным ликованием.

Готовый пировать.

— Zist av shún… (Прижги их…)

Роан отпрыгивает в сторону как раз вовремя, чтобы избежать руки, тянущейся ко мне, и пять обжигающих пальцев прижимаются к моим ранам.

По одному на каждую.

Я стискиваю зубы, терпя прижигающую боль и запах жареной плоти… обе эти вещи когда-то ставили меня на колени, преследуемые воспоминаниями о том, как Пах кромсал меня в клочья, приказывая взять под контроль.

Как только я окончательно запечатан, я уговариваю Игноса отступить обратно в камин и струйкой уйти в дымоход, высасывая из комнаты все тепло, пока оба брата эвакуируются, оставляя всё, кроме выпивки.

Холодный свет идет Рейв. Он заставляет её глаза выделяться, словно драгоценные камни, а суровые тени подчеркивают её яростно-величественные черты. Такая красота вскружит голову кому угодно и оставит после себя шлейф разбитых сердец, а она носит её так, словно даже не осознает.

— Ты ошеломительна, — говорю я.

Между её бровей пролегает едва заметная складка. В остальном она неподвижна.

— Я говорил тебе об этом недостаточно. Я жалел об этом каждый дей на протяжении более ста фаз.

Ответа нет.

Входная дверь щелкает, закрываясь, и, несмотря на ледяное молчание Рейв, что-то внутри меня отпускает, позволяя расслабиться в нашей общей атмосфере. Это чувство заставляет меня желать прислониться к ложу с ней, прижатой к моей груди, закрыть глаза и забыть обо всем, что не существует в этой комнате.

Только она выглядит скорее склонной к кровавой резне, чем к тому, чтобы позволить мне заключить её в объятия.

Вздохнув, я тянусь к глиняной чаше и переставляю её на пустой табурет рядом, окуная ткань в воду. Я начинаю протирать грудь и руки, наклоняясь, чтобы снова намочить ткань и выжать грязь.

Только когда Рейв опускается на колени между моих раздвинутых ног, одним быстрым движением лишая меня дыхания и перехватывая руку, я осознаю, что дрожу.

Я прочищаю горло, пока она высвобождает мои пальцы из ткани и забирает её у меня. Она замирает, когда проводит тканью по моей ключице, дугой по грудине — её глаза словно куски льда.

Движения… нежные.

Моя кожа покрывается мурашками от каждого медленного движения.

— Ты никогда не купала меня раньше… — Как и не видел, чтобы она двигалась так мягко и медленно; такой контраст с её взрывной энергией.

Что-то мелькает в её глазах.

Она снова погружает ткань в воду, прежде чем поднять её к моей правой грудной мышце. — Ты всё ещё хочешь нас, Каан?

Хотя её слова столь же непреклонны, как выражение лица, мой ответ тепл. Мгновенен.

— Всегда.

Её ресницы вздрагивают, рука замирает, когда наши взгляды сталкиваются, и мое сердце сжимается с такой силой, будто его только что пронзил клинок. — Ты и я. Не Эллюин. Я.

— Всегда, — повторяю я всей душой.

Она разрывает зрительный контакт и продолжает водить тканью по моей груди. — Тогда мне нужно прояснить одну вещь. — Она снова окунает ткань, глаза сосредоточены на деле. — Если ты умрешь, я не буду тихо утопать в скорби.

В груди, прямо под тканью, трущей левую мышцу, возникает давящее ощущение. — Лунный свет…

— Я не стану просто принимать твое отсутствие как залог привилегии обладания тобой, и не буду вести себя с той же милосердной выдержкой, которой обладаешь ты, — выпаливает она с царственной стойкостью, окуная ткань. Она выкручивает её с такой силой, что костяшки пальцев белеют. — Я разнесу этот мир, чтобы отомстить за твою смерть, Каан Вейгор.

Эгоистичная часть меня почти умоляет её повторить это, снова и снова, пока слова не станут реальностью.

Комната теряет всё тепло, заставляя волоски на моих руках встать дыбом, несмотря на скользящую по ним ткань.

— Мое имя станет проклятием, которое люди не осмелятся шептать, чтобы не навлечь меня на себя, словно бешеного зверя, охотящегося за местью, — рычит она с диким оттенком, от которого у меня встают дыбом волосы на загривке. — Я буду пировать на плоти любого, кто осмелится прошептать дурное слово в твой адрес…

Я перехватываю её запястье одной рукой, подбородок — другой, поворачивая голову так, чтобы видеть её глаза. Хмурюсь при виде её зрачков — частично расширенных и усыпанных искрами света. Но когда я смотрю, они сужаются, блеск поглощается так быстро, что я сомневаюсь, видел ли его вообще. — Я же говорил тебе, Лунный свет. Месть — самое одинокое божество из всех. — Мой голос смягчается, понижаясь. — Я думал, ты уже должна была это понять.

— Я медленно учусь, — парирует она, и я приподнимаю бровь. — К тому же, это предостережение, чтобы ты не делал ничего глупого. Например, не бросался под шквал игл, предназначенных для того, чтобы покалечить меня.

А.

Я смотрю на свои израненные руки, уверенный: если бы она знала, сколько жизней ими отнял — сколько шей сломал и перерезал, — она бы меньше беспокоилась о моем благополучии. По правде говоря, есть только две раны, которые я не переживу:

Потеря моего разозленного дракона, который сейчас топчет веса неба.

Или потеря её.

Её дыхание перехватывает, когда я беру её руку в свою, притягиваю ближе и целую её запястье. — С глубочайшим уважением, — шепчу я со сладостью колыбельной, глядя на неё, — тебе было бы легче заставить мир вращаться, чем убедить меня ставить свою жизнь выше твоей.

Её губы обнажают зубы, несомненно, готовясь выпустить в меня поток огненных слов. Но я не хочу её желчи. Не сейчас.

Я осторожно разжимаю её пальцы на ткани. Хотя её брови хмурятся, она ослабляет хватку. — Что ты…

— Ты говоришь, что медленно учишься, но я-то знаю другое. — Я окунаю ткань, отжимаю лишнее, затем стираю кровь, запекшуюся вокруг тонкого пореза на её щеке — всё её тело напрягается.

Она сглатывает, наблюдая за мной с яростной точностью, следующие слова звучат хрипло. — Просвети меня.

— Когда ты впервые прибыла в Домм, ты плохо владела языком Булдера, несмотря на то, что слышала его громко и четко. — Я снова окунаю ткань, отжимаю её, затем начинаю стирать сажу и брызги крови с её лба и носа. — Не имея причин ставить его в приоритет, ты тратила время на совершенствование других песен, которые считались более полезными, учитывая твое прежнее место жительства. — Я протираю кожу между её сдвинутыми бровями, разглаживая их, затем провожу тканью по её щеке. — Поэтому я давал тебе уроки.

Что-то мерцает в её глазах, направленных мимо меня, в окно. — Уроки…

— Да. Ты страдала от… состояния (бремя Эфирного камня), поэтому мы работали над командами малого масштаба, которые не утомляли бы тебя.

Я провожу тканью по изящной линии её шеи, стирая еще больше полос и пятен крови. И хотя она всё ещё бездумно смотрит за мою спину, она всё же наклоняет голову, открывая доступ к загрязнениям.

Монументальная победа, на которую я боюсь обратить внимание, чтобы она не сбежала.

— Несмотря на трудности, то, на что у меня уходили фазы, ты усваивала за считанные деи. Булдер был глиной в твоих руках.

Прямо как я.

Я снова окунаю ткань, затем начинаю протирать другую щеку. — Ты намного умнее, чем думаешь. Безусловно, достаточно умна, чтобы понять, что этот спор ни к чему не приведет.

Чтобы смягчить удар, я наклоняюсь вперед и осмеливаюсь едва коснуться губами её виска. Когда я отстраняюсь, чтобы заглянуть в глаза, я вижу, как её веки медленно опускаются.

Смягчение её жесткой внешней оболочки.

Не в силах сдержать маленькую улыбку, дергающую мои губы, я убираю её волосы с плеча, чтобы протереть шею сбоку…

— Ты ошибаешься.

Началось. — В чем же, Лунный свет?

— Ты называешь меня способной ученицей, но если бы это было так, я бы не делала этого. — Она тянется вверх, расстегивает плащ и сбрасывает его с плеч, обнажая тонкую черную рубашку, застегнутую до ключиц.

Мое сердце останавливается.

Легкий материал облегает её изгибы, грудь под ним явно лишена стягивающих элементов или поддержки.

Я бы упал на колени, если бы уже не сидел.

Она берет меня за запястье, забирает ткань и кладет мою руку себе на талию. Нежное приглашение, перед которым я не могу устоять, даже в своем ослабленном состоянии. Даже если бы я находился на пороге смерти.

— И почему ты так говоришь? — хриплю я, встречая её взгляд — зрачки-щелки яркого синего цвета, оттененные тяжелыми ресницами.

— Потому что твое прикосновение… распутывает меня. Заставляет с трудом думать. О чем я прекрасно осведомлена. — Она передвигает мою руку вверх, пока та не обхватывает её правую грудь, её соски затвердевают, образуя такие острые пики, что кажется, они пытаются прорезать ткань. — И всё же…

И всё же…

Я опускаю взгляд туда, где моя рука обхватывает её, а затем снова вверх.

Вижу вызов в её глазах.

— Мне показалось, ты сказала, что все твои белые флаги закончились?

Её верхняя губа подергивается, обнажая зубы. — К черту белые флаги.

— Тогда прикажи мне остановиться, — рычу я себе под нос, поднимая руку, пока большой палец не касается затвердевшего соска — едва уловимый стон слетает с её губ, раскаляя мою кровь. Словно она только что влила лаву в мои вены.

Её спина выгибается, тело — немой призыв действовать. Слишком тихо.

Недостаточно.

Я откидываю волосы с её лица, проводя губами по левой скуле. — Прикажи мне остановиться, Лунный свет. — Я подталкиваю её голову в сторону, рисуя следующее признание вдоль линии челюсти. — Ты можешь вернуть свою тишину, а я вернусь к любви на расстоянии, посвящая каждый удар сердца желанию, чтобы ты позволила мне проникнуть тебе под кожу…

Она хватает меня за лицо, вплетая пальцы в мою бороду.

И целует с силой лавины.

Звук, который он издает, — чистый животный рык

Звук, который он издает, — чистый животный рык.

Его руки обвивают меня, прижимая к себе с такой силой, что я чувствую каждое движение его грудной клетки. Слышу размеренный стук его сердца, а от его низкого рокота мой живот сжимается и покалывает.

Тяжесть внутри начинает отступать, сменяясь жаром, вспыхивающим под ребрами, и каждое нежное движение наших губ выдергивает меня из оков страха. Из той паники, что охватила меня при мысли, будто он умрет в этот дей. Что я подведу этого прекрасного самца, который отдает так много, получая взамен едва ли что.

Но он здесь. В безопасности.

Жив.

Он кладет руки мне на лицо, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза, — голодная преданность в его взгляде разрушает меня изнутри. Потому что этот взгляд… это яростное напоминание о том, что его слова чего-то стоят.

Что он ценит мою жизнь превыше собственной, и ничто из сказанного или сделанного мною не убедит его в обратном. Даже моя угроза разнести мир в его отсутствие.

— Создатели, ты меня бесишь.

— Потому что ты любишь меня, — шепчет он, и едва заметная улыбка трогает его губы, когда я не соглашаюсь.

Но и не спорю.

Он снова прижимает меня к себе, стонет мне в губы, пока я перебираю пальцами его бороду и целую его так, будто он — мой воздух. С болезненной ясностью осознаю, что с нашего последнего поцелуя я будто задыхалась. Изнуряла себя голодом, лишая его крепкого аромата, ощущения его грубых рук, движущихся по моей коже, разминающих мою мягкость. Словно он проверяет, реальна ли я до сих пор.

Он сжимает заднюю поверхность моих бедер с той уверенной хваткой, от которой сбивается мой пульс, разводит ноги и приподнимает меня. Наши тела остаются сплавленными, когда он шагает к ложу и садится, мои колени устраиваются по бокам от его бедер.

И я чувствую его… там. Каменная твердость против моей уязвимой сердцевины воспламеняет жар, распространяющийся по связкам, словно теплые корни дерева.

Прорастающий глубже.

Я вращаю бедрами, растирая наши тела глубокими движениями, которые ничуть не утоляют чувство, а лишь подстегивают его, превращая в расплавленное пламя. Ситуация накаляется, когда он берет меня за грудь и проводит большим пальцем по затвердевшему соску, посылая рой наслаждения по моим нервам.

Я стону, откидывая голову назад, выпячивая грудь.

Молчаливая мольба о большем.

Он опускает голову, осыпая поцелуями мою ключицу, ложбинку груди, и его горячее дыхание проходит сквозь тонкую ткань, прикрывающую меня.

Мучительная дразнящая игра.

— К черту эту рубашку, — стону я, срывая её с себя. Пуговицы отлетают, я освобождаюсь, снова подаваясь вперед.

Он издает глубокий горловой звук и берет мой сосок в рот, выкручивая его до предела. Мысли мутнеют, превращаясь в блаженный водоворот при каждом сладостном движении его языка.

— Наблюдать, как ты гребешь в той чертовой лодке навстречу этим звенящим колокольчикам, почти сломило меня, — выпаливаю я, слова срываются без всякой цензуры — сырые и безудержные. — Я не хочу больше никогда так себя чувствовать.

— Знаю, — рокочет он в мою грудь, оставляя дорожку поцелуев вверх по шее, за ухом. — Знаю, Лунный свет.

Не обещание.

Не грубая отповедь.

Лишь мягкое понимание, впитывающее мой гнев, — то, что наполняет меня яростной потребностью.

Мои мышцы напрягаются. Я подаюсь навстречу, целуя его со всей той яростью и страхом, что взрываются под кожей, и то место между ног пульсирует разрушительной болью. Словно пламя, готовое сжечь мир дотла, если его не погасить.

— И эта гребаная руна, — рычу я, просовывая руку между нами, чтобы сорвать застежки с брюк. Хватаю его за руку, увлекая вниз — приподнимаюсь ровно настолько, чтобы открыть ему путь сквозь белье.

Его ответный рык больше звериный, чем эльфийский.

— Эта гребаная руна, — эхом отзывается он, скользя пальцами по средоточию моих нервов. Разводя.

Раздвигая.

Когда он вновь касается меня, я настолько насквозь мокра от желания, что каждое медленное движение грозит опрокинуть меня в бездну, а связки внизу живота натянуты до предела.

— Раз уж мы заговорили об этом, — выдыхаю я, запуская руки в его волосы и выгибая бедра, чтобы ему было проще войти глубже. — Ты должен знать: пока тебя волокли из Цитадели, я сразилась с членом Совета Трех. И, к сожалению, мне не хватило времени, чтобы превратить его легкие в пыль.

Почти.

Он вздыхает.

Вместо того чтобы войти до конца, как я отчаянно жажду, он пульсирует пальцами у моего влажного, ноющего входа, дразня до исступления. — Они скоро развесят наши лица на всех плакатах о розыске…

— И это станет их погибелью.

Он рычит, второй рукой зарывается в мои волосы и слегка дергая так, чтобы мой взгляд устремился в потолок, давая ему свободу целовать мою шею.

Убийственная комбинация: удерживать меня в узле наслаждения, одновременно терзая мои пульсирующие нервы. Пока я не превращаюсь в извивающийся комок сдержанного напряжения, отчаянно желающий взорваться.

— Даже ты не можешь задушить их всех, — рычит он мне в кожу.

Черта с два. Попробуй помешай мне.

Охваченная бешеным желанием впиться зубами ему в горло и показать, насколько дикой я могу быть, я уже готова была выдрать клок волос из его руки, когда он входит в меня пальцами, стирая мою первобытную ярость одним плавным движением.

Я едва не сгибаюсь от облегчения, из горла вырывается глубокий стон, пока он двигается медленными, нежными толчками, наконец ослабляя хватку на моих волосах. Давая мне свободу целовать его.

Обожать его.

— К несчастью для… них и любого… другого, кто угрожает твоему существованию, — выдыхаю я ему в губы, двигаясь в такт его неспешному ритму и гоняясь за этой голодной пульсацией, — нет ничего, что… подстегивало бы меня больше, чем… когда меня недооценивают.

— Неужели?

Да.

— Они придут за… тобой… Я, черт возьми, … сотру их в порошок.

— О, Лунный свет. Я в этом не сомневаюсь.

Он звучит так же «радостно» от моего признания, как я — от поездки через Ботанические равнины в пасти Райгана.

Нулевой уровень восторга.

— Ты чертовски разговорчива для той, что так возбуждена и готова, — рокочет он, вынимая пальцы, чтобы нежно помассировать меня. Мои щеки пылают от его слов. — Может, мне стоит стараться сильнее?

— Не… перетрудись…

Он поднимается, приподнимая меня.

Мои ноги обвивают его талию лишь на мгновение, прежде чем он укладывает меня на спину, растягивая на мехах. Упирается одной рукой в ложе у моей головы и возвышается надо мной, словно могучий Создатель, обретший плоть, — мышцы играют, пока он доводит меня до состояния извивающегося, стонущего, бессвязного месива.

Его вид, его запах, ощущение его пальцев внутри меня… этого достаточно, чтобы превратить меня в расплавленную лужицу. Я абсолютно уверена, что это правильно. Что мы с ним были созданы, чтобы подойти друг другу.

Две части целого.

Эта мысль прорывает плотину реки, которая и так едва удерживала берега, моя сердцевина сжимается, когда по телу пробегает дикая пульсация. Я наклоняюсь вперед, вцепляясь в него. Срываюсь с вершины, разбивающей душу, которая грозит расколоть меня на миллион покорных кусочков.

И всё это время он целует меня с неистовой преданностью, впитывая мои всхлипы, пока наслаждение разрывает меня на части, стирая остатки экстаза с этого набухшего пучка нервов.

Мое тело превращается в растопленное масло, а его улыбка — это улыбка плотского удовлетворения.

Он отстраняется, оставаясь на коленях между моих разведенных ног. Воплощение грубой красоты, чьи глаза заливают меня новой, лихорадочной волной жара.

— Надеюсь, ты не думаешь, что на этом всё, Сир…

Ведь я почти видела, как ты умер сегодня. Не один раз. И ты нужен мне внутри больше, чем воздух.

Я не произношу эти слова вслух, но, судя по его хриплому звуку, он понимает суть по моим глазам.

Он подается вперед, чтобы поцеловать кончик носа… челюсть… колючую кожу вдоль шеи. — Ты узнаешь, когда я закончу, Лунный свет. — Его слова бегут по моей коже, вызывая мурашки. — Ты почувствуешь это до самых костей.

Мое тело волнуется в предвкушении, ненасытное.

Ноющее.

Он собирает мою порванную рубашку до талии. Оставляет поцелуй на бедренной кости, посылающий новый разряд в сердце, и сдвигает белье достаточно, чтобы уделить такое же щедрое внимание складке между бедром и ногой. И всё это время он возится с пряжкой на моих левых ножнах, ослабляя её, и они с глухим стуком падают в меха.

Все мое тело дрожит от предвкушения.

Я приподнимаю ногу, подталкивая её к нему, пока борюсь со вторыми ножнами. Тихая просьба начать расшнуровывать сапоги, чтобы я могла сбросить эти чертовы брюки.

Его низкий смех звучит как перекатывающиеся камни. — У тебя терпения как у наседки-дракона.

Я отбрасываю вторые ножны. — Даже близко нет, — выдавливаю я, пока он начинает ослаблять натяжение перекрестных шнурков, его пальцы работают так медленно, что мне хочется схватить клинок и разрезать их самой. Но это хорошие сапоги.

Удобные сапоги.

Я запускаю пальцы в волосы, дергая за корни, сердце пульсирует в пустоту. С разочарованным стоном я мотаю головой, наблюдая, как снег кружит за мозаичным стеклом окна.

Взгляд скользит к синему осколку стекла, пока очередной шнурок поддается, и шелестящий звук высвобождает что-то внутри меня. Чувство дежавю, от которого мне становится… не по себе.

Неправильно.

Внезапно я не могу отвести взгляд от этого синего осколка. От кружащего за окном снега, уверенная, что я распростерта вовсе не под тем самцом, которому доверяю и которого уважаю всем своим искалеченным сердцем. А где-то в холодном и темном месте, с черными стенами и жемчужным небом прямо за стеклом.

Где-то… знакомом.

Еще один рывок, и я…

Я…

Я считаю снежинки, падающие на балюстраду снаружи, отвлекаясь от мужчины, расшнуровывающего мои парадные сапоги. Хотя этого недостаточно, чтобы стереть ощущение его насмешливого взгляда на моей коже, и я впиваюсь зубами в язык с каждым ослабленным узлом.

Я хочу, чтобы это были его руки, ослабляющие шнуровку.

Каана.

Но так должно быть. Я должна быть маленькой. Тихой.

Держать свой разум… пустым.

Мои руки сжимаются в кулаки в мехах ложа. Все, что я могу — не давать себе сдирать кожу с костей. Не выбить дыру в груди, чтобы раздавить собственное ноющее сердце.

Это неправильно.

Неправильно.

НЕПРАВИЛЬНО…

Лезвие холодит горло — уверенно. Наготове

Лезвие холодит горло — уверенно. Наготове.

Одно неверное движение, и я труп. В этом я не сомневаюсь.

Сидя на пятках среди мехов, я держу руки по бокам, вглядываясь в расширенные зрачки Рейв, но не вижу ни капли узнавания. Второй раз за два дея она бросается на меня с клинком. Только теперь все иначе.

Ее оборонительная поза… пропасть между нами… это пустое смирение, что застыло в ее глазах прямо перед тем, как она рванула ногу, выхватила нож из сапога и рванулась вперед с рыком на губах…

Она принимает меня за кого-то другого.

— Лунный свет. Это я.

Ее взгляд дрогнул.

Я медленно поднимаю руку и накрываю ее ладонь. Рейв вздрагивает, сканируя мои черты, словно судорожные мазки кисти.

— Это Каан.

Жесткость тает на ее лице. Она делает резкий, судорожный вдох, расширившимися глазами уставившись на лезвие, до сих пор сжатое в кулаке.

Краска отливает от ее щек.

Она отпрянула, швырнув оружие, будто оно из огня. Клинок зазвенел по полу, позабытый, пока она смотрит на меня — не мигая. Не дыша.

Я тянусь к ней…

Она вскакивает и устремляется в ванную, исчезая в ее глубине… оставляя дверь настежь.

Приглашение я принимаю.

Скрипит кран, шум льющейся воды заполняет комнату, пока я сползаю с лежака и направляюсь к ванной, нарочито громко ступая — не хочу пугать ее так, чтобы это закончилось моим безвременным убийством.

Я прислоняюсь плечом к косяку, скрестив руки на груди, и вижу ее согнувшейся над каменной чашей, руки упираются в края. Растрепанные волосы закрывают лицо, не давая даже мельком увидеть ее черты.

Тишина густеет. Я был бы рад переждать ее, пока она не будет готова говорить, если бы не одно «но»: она царапает и без того израненную кожу по бокам ногтей.

— Рейв…

— Когда мы были в Домме, ты сказал, что Эллюин связана с… другим. Верно?

Сердце замирает — будто слова развернулись и ударили меня в грудь.

Она вспомнила Тирота? Это тот самый момент, когда она посмотрит мне в глаза и повторит те же слова, что когда-то нацарапала на жаворонке? Слова, которые я и так ношу в сердце: я никогда не буду достаточно хорош для нее. Достаточно силен.

Достаточно.

— Верно.

Она молчит так долго, словно я лежу на дыбе, и мои конечности тянут до предела, а пульс колотит так сильно и быстро, что голова идет кругом.

— Лунный свет, поговори со мной. Пожалуйста.

Она убирает волосы за уши, зачерпывает воду и плещет себе в лицо. Капли все еще стекают по носу, когда она немного выпрямляется, встречаясь со мной взглядом в украшенном зеркале над туалетным столиком, словно черпая в нем силы. То, что я едва могу оценить, будучи опустошенным ее ледяными очами.

В этих глазах — целая бездна мучений.

— Она все еще любила тебя, Каан. — Голос срывается на конце. Будто цепляется за крючок, который одновременно проходит сквозь мою грудь, прокалывает сердце и вырывает его из грудной клетки. — Ты должен знать, — выдавливает она сквозь дрожащие губы, — она любила тебя всем сердцем.

Слова все еще эхом отдаются в ушах, пока я смотрю в пол и закрываю глаза, уверенный: ничто прежде не распарывало меня так чисто.

Ничто не обескровливало так чертовски сильно.

Я даю себе миг, чтобы успокоить бешеный ритм сердца и обрести вид, достойный ее признания. Только когда чувствую, что земля больше не уходит из-под ног, я прочищаю горло и снова встречаюсь с ее отражением.

— Ты… помнишь?

Между бровей ложится едва заметная складка, прежде чем она опускает взгляд на воду, кружащуюся в чаше.

— Не особо. Момент был мимолетным. Скорее чувство, чем что-то еще.

Ложь срывается с ее языка слишком легко, но то, как закрывается ее тело, противоречит словам — плечи подаются вперед, подбородок опускается. То, как она прерывает зрительный контакт, прежде чем преподнести эти слова, словно ложку сладкого сиропа.

Я не принимаю это на веру. Двигаюсь вперед, пока не встаю прямо за ее спиной, и тянусь, чтобы закрыть кран. Затем беру ее руку в свою.

Я тяну — она не двигается.

Тяну снова.

На этот раз она идет — возвращается со мной к лежаку, где ложится на бок, отвернувшись от окна. Странно, учитывая, как она любит снег.

Я снимаю с нее сапоги, укладываюсь позади, а затем притягиваю так близко к груди, что могу следить за каждым ее медленным вдохом, окутывая руками и всем телом. Хоть она и обмякает, переплетая свои ноги с моими, тяжелое молчание заполняет комнату.

— Хочешь поговорить о…

— Это уже ушло, — говорит она монотонно. Словно дерево, с которого содрали кору.

Ушло…

Утверждение впивается когтями глубоко внутрь.

Я снова закрываю глаза, даю себе минуту, чтобы совладать с собой, прежде чем поцеловать ее в макушку. Понимаю: говорить ей правду о прошлом бессмысленно, когда она, похоже, сама пытается откопать ее. Может, глотает по одной едва перевариваемой истине за раз, ровно столько, чтобы не захлебнуться.

Вместо этого я прижимаю ее крепче, чем когда-либо, и напеваю Песню Тихих Солнц, пока снег колотит в оконные стекла, а холодные тени в комнате кажутся гуще, чем прежде. Словно смыкаются вокруг нас.

Или, может, дело не в тенях, а в откровении, что она все еще любила меня. То, что жаворонок, оставленный в моем люксе, не удосужился повторить.

Она. Любила. Меня. И все же вернулась в Тень.

Связанная с моим братом.

Консумировав брак.

У этой загадки лишь один ответ, очевидный по тому, как она отвела взгляд, прежде чем солгать мне сейчас, превращая то, что выкопала, в нечто более приятное на вкус.

Жаворонок Эллюин был ложью, в которую я слишком легко поверил, — попыткой защитить меня от чего-то, что она явно сочла хуже разбитых сердец. Меньшее из двух зол.

Так что же это было?

Мучительная мысль завязывает внутренности узлом, пока истощение, наконец, пробивается сквозь действие ягод джитунга, которыми Роан меня напичкал, и утягивает в темноту.

Моя ржавая металлическая миска скользит между прутьями, еда расплескивается по..

Моя ржавая металлическая миска скользит между прутьями, еда расплескивается по сторонам, пока посудина с грохотом не останавливается — почти пустая, оставляя за собой лишь горстку серого мяса и крошки плесневелого хлеба.

Забившись в угол камеры, я широко улыбаюсь. Совсем не искренне.

— Спасибо! — щебечу я вслед мужчине в маске, который проносится по темному туннелю за решеткой моего заточения.

Хорошие манеры важны. Особенно когда очарование охраны может оказаться моим единственным шансом на свободу.

Неважно, что мне чертовски хотелось бы проклинать этого ублюдка до тех пор, пока у него кровь не закипит в жилах за всю ту дрянь, что мне приходилось жрать. Если мое счастливое маленькое спасибо заставит его хотя бы замедлиться, бросить взгляд, хотя бы разок вдохнуть воздух в мою сторону… это уже шанс.

Я наблюдаю за ним сквозь прутья своей камеры, затем следующей, еще одной, чувствуя, как надежда угасает, когда он скрывается из виду.

Черт.

Я начинаю считать — от одного до пятидесяти. Жду, чтобы убедиться: он ушел. Только когда я уверена, то приподнимаю обтрепанное одеяло, накинутое на плечи, и показываю маленького жаворонка, лежащего на боку в нише, созданной моими свернутыми ногами.

— Попробую еще раз в следующий обход, — шепчу я. — Но, черт возьми, ты должна нырять быстрее, когда слышишь его приближение. Он чуть не увидел тебя. Это был наш самый опасный момент.

Она виляет хвостом, словно говоря: ну… зато не увидел же, та-а-ак что…

Я вздыхаю, беру ее на ладонь и подношу к самому лицу, пока ее клюв почти не касается моего носа. — Если возникнет опасность, ты должна улетать так быстро, как сможешь. Понимаешь?

Она не двигается. Молчаливый протест, который впечатлил бы меня в других обстоятельствах. Но сейчас речь о ее безопасности.

— Я серьезно.

Ни малейшего движения.

— Ты слишком упряма для своего же блага.

Буквально.

Я подношу ее ближе, хмурясь, пока разглядываю ее разрывы, пятна, зазубрины на клюве. — Это ты так умудрилась стать такой побитой и окровавленной? Из-за упрямства?

Она шевелит крыльями.

По крайней мере, она честна с самой собой.

Она повторяет движение, на этот раз гораздо активнее, хлопая крыльями. Понимаю, что она совсем не была честна, а просто просилась поиграть.

— Ладно, ладно. Но только потому, что ты так мило просишь, — бормочу я, высоко поднимая ее, и замираю. — Вообще-то, сначала тебе нужно нормальное имя. — Я снова подношу ее к лицу. — Я не могу вечно называть тебя маленьким жаворонком. Ты больше, чем просто жаворонок. Ты —

Следующее слово застревает глубоко в горле.

Я прочищаю его, улыбаясь ей, лежащей на боку у меня на ладони.

— Особенная.

Она так долго не двигается, что я начинаю гадать, ответит ли она вообще. Но затем, одним взмахом крыльев, она разворачивается, демонстрируя буквы на боку своего плиссированного брюшка:

Ней

— Это ты? — Я поворачиваю руку так, чтобы она снова смотрела на меня. — Хочешь, чтобы я называла тебя Ней?

Она хлопает крыльями, всего один раз. Это похоже на кивок.

Ком в горле становится таким плотным, что трудно сглотнуть.

— Ну, хорошо, тогда. — Я прочищаю горло и поднимаю ее повыше. — Готова, Ней?

Снова подергивание.

Я набираю полные легкие воздуха и дую на нее с такой силой, что она слетает с ладони и кувыркается в воздухе. Наконец, она расправляет крылья, выравнивается и начинает кружиться в радостном полете, отчего мое сердце сжимается от боли.

— Ты такая чудесная крошка, — шепчу я, наблюдая, как она танцует среди лун, нацарапанных на потолке — большинство из них черным углем, лишь чуть темнее самого камня.

Но я их вижу. Могу различить созвездия давно погибших драконов.

Ней натыкается на рисунок Слатры (Slatra), и все связки в груди натягиваются так сильно, что, кажется, я сейчас лопну.

Закрыв глаза, я прикладываю руку ко лбу и касаюсь Эфирного камня.

— Hov ahka nuieljuak. Hov-at haquil. Nuieljuakui taf maruli.

Я люблю тебя. Я здесь. Ты не одна.

— Fuirten looik-whíle hov.

Я выживу.

Я смотрю вниз на еду, разбросанную по полу, и живот скручивает от боли.

Похоже, пора, черт возьми.

— О, посмотрите на это! — Я шаркаю вперед, чтобы осмотреть свое скудное подношение, которое за этот дей обзавелось еще парой пятен плесени. — Целый банкет! С чего бы начать? — Я подбираю твердый кусок теста, которым можно было бы ранить человека, если швырнуть посильнее. — Буханка луита? С… — я разламываю ее, обнажая внутри зеленые прожилки плесени, — кусочками фруктов нуи! Какое угощение. А еще жареные в сахаре корни канита на гарнир? — говорю я, размахивая палкой, которая подозрительно напоминает чей-то вареный палец. — Мое любимое.

Как всегда, Ней игнорирует меня, пока я играю в эту игру: «убеди себя, что не собираешься съесть что-то протухшее». Я ее не виню. Испанский стыд — тяжкое бремя.

Я уже почти убедила себя, что у меня текут слюнки, когда тянусь за куском мяса с пола —

Я замираю, взгляд цепляется за осколок кости, торчащий из серой плоти.

Смешок вырывается наружу, хотя я тут же прижимаю ладонь ко рту, чтобы подавить звук.

Надо было поблагодарить того дурака, который швырнул мне миску, с куда большим энтузиазмом.

Я хватаю мясо, зубами отрываю кусок, пережевываю дикий привкус и заставляю себя проглотить, отчего желудок скручивает. Уверена, Пах пришел бы в ужас, увидев, как я ем — с грацией дикого зверя.

Было время, я бы дрожала от одной мысли об этом, но сейчас? Это лишь подстегивает меня голодной яростью.

Если он решит проявить свой гиперопекающий характер и каким-то чудом выяснит, где я — пошлет армию на мое спасение — меня радует едкая мысль, что он увидит меня такой:

Замарашкой. Зверем. Совсем не по-принцессам.

Диким позором для имени Вейгор.

Я счищаю зубами последние остатки мяса с кости, пока Ней порхает над головой, словно чертит в воздухе контур короны. — Это поможет нам выбраться отсюда, Ней. — Я поднимаю добытое сокровище — чуть длиннее моего большого пальца, с отверстием посередине, полным костного мозга.

Идеально.

Я зажимаю ее губами и высасываю содержимое, сметая солому в сторону. Ползаю по полу, выискивая…

Вот оно.

Я провожу пальцем по тонкому каменному выступу, об который поранила ногу некоторое время назад, и кладу кость сверху — параллельно.

Ней пикирует, переворачивается на спину и парит над землей с открытым брюшком, пока я подтягиваю закованную в кандалы ногу. — Обещаю, я почитаю тебе чуть позже, — бормочу я, приподнимая ступню, пока кандалы не оказываются прямо над костью. Затем опускаю ногу.

Сильно.

Ней срывается в бешеный полет, словно ее напугали до смерти.

— Прости, — шепчу я со смешком, пока она трется о мою шею, ища утешения.

Я замираю, прижимая ее к себе, и прислушиваюсь — не идут ли шаги? Не слышно ли признаков того, что кто-то услышал звук и идет с проверкой?

Тишина.

Я отпускаю ее, делаю глубокий вдох и приподнимаю кандалы. Вздыхаю с облегчением: кость раскололась ровно посередине.

Две половинки. Длинные.

Идеально.

Я поднимаю их, вскидываю высоко… и улыбаюсь.

Теперь осталось только сточить их по бокам и на концах, пока они не станут достаточно острыми, чтобы вскрыть замки на двери и кандалах. А потом — выбраться из этого лабиринта страданий.

Я приподнимаю лежак, прячу один костяной осколок под собой и начинаю тереть другой о пол — мягкое, ритмичное скрежетание. Все это время Ней игриво порхает вокруг.

Возбужденно.

— Fuirten looik-whíle ou. — шепчу я снова и снова…

Мы выживем.

Несмотря на глубокую, до костей, усталость, сон борется со мной..

Несмотря на глубокую, до костей, усталость, сон борется со мной — позволяет подобраться почти вплотную, а потом отталкивает. Снова и снова.

Виню в этом тишину, запахи, новую обстановку. В глубине души я знаю: это липкие остатки воспоминания, которое я отбросила, использовав его, чтобы задушить камень, который больше никогда не хочу видеть.

Никогда.

И все же я не могу остановить шторм в своей голове, совсем как облака снаружи…

Теперь я уверена: Эллюин была оторвана от Каана против своей воли. Она приняла решение, основываясь на нехватке знаний или под принуждением, связав себя с самцом из своих воспоминаний.

Подкуп, возможно? Хотя трудно представить что-то достаточно важное, чтобы сделать то, что сделала она. Зайти так далеко, чтобы консумировать брак, когда ее сердце так всецело принадлежало Каану.

Его грудь поднимается и опускается под моей головой, сердце бьет тяжелый ритм, приносящий мне пугающе много спокойствия — ровного и утешительного.

Живой.

Я никогда не привыкну к этому звуку. Ощущение свежее, но… древнее. Прикованное к некоторым камням, зарытым глубоко в моем ледяном озере.

Если бы я могла отсеять хорошее, впитать его, я бы это сделала. Но после увиденного — после того, как я прочувствовала удушливую тишину, что забила рот Эллюин и заставила ее чувствовать себя безнадежно пойманной в ловушку, — я не уверена, что у меня когда-нибудь хватит духа проглотить эту правду. Что я смогу смотреть на это, не желая разорвать ткань времени и закричать ей, чтобы она дала отпор.

Чтобы сражалась за Каана так же, как он сражается за все, что любит.

Я шире распластываю ладонь по его груди. Такая сильная и твердая подо мной. Надежная.

Он принял мои слова так мягко. Не обрушил на меня разочарование и даже не предложил копнуть глубже и изучить остальную часть памяти, хотя я абсолютно заслуживала правды, с которой слишком труслива, чтобы встретиться лицом к лицу.

В очередной раз он отдал мне все, ничего не оставив себе.

Я никогда не буду достаточно хороша для этого самца, но я попытаюсь.

Создатели, я, черт возьми, попытаюсь.

Где-то вдалеке пронзительный визг прорезает атмосферу — едва слышный.

Что-то внутри меня меняется так резко, что волна тошноты чуть не выворачивает мне кишки, а холодок пробегает по позвоночнику. Я напряженно вслушиваюсь, но не слышу ничего, кроме уверенного «тук-тук» сердца Каана и его глубокого, ровного дыхания.

Может, показалось?

Я закрываю глаза, пытаюсь очистить разум — уснуть, — но что-то продолжает дергать меня. Словно чувствую смену погоды, но мне нужно увидеть перемены самой: наблюдать, как набухают облака, почувствовать, как сладеет воздух, и ощутить на лице первые снежные вихри.

Жаль только, что уже метет, так что это не погода.

Любопытство берет верх.

Я целую Каана в веки — по очереди, — моля Создателей, чтобы он спал долго и крепко. Медленно, с осторожной грацией, я сползаю с лежака и застегиваю штаны, снимая остатки своей растерзанной рубахи. Натягиваю его, стараясь не обращать внимания на пятна крови и прорехи, заправляю, застегиваю ножны, а затем надеваю плащ и сапоги.

Бесшумно, как шепот, я спускаюсь по лестнице и выхожу в кусачий холод. Накидываю капюшон, ступая во двор, уже покрытый пушистым слоем нетронутого снега, который быстро проминается под моими сапогами.

Я смотрю в небо. Жмурюсь от снежинок, что тут же оседают на ресницах, вглядываясь в плотные серые облака в поисках чего-то необычного. Хотя трудно разглядеть что-то, кроме холодного, бушующего вихря белого и серого.

Я направляюсь к воротам, жду, пока невозмутимые стражники с лязгом откроют их, и выскальзываю наружу, спускаясь по тропинке, петляющей между разноцветными зданиями и заснеженными деревьями.

Деревня спит, ни души. Никаких подростков-Молтенмау, прорезающих небо визгом. Только далекий шум воды и мягкий шорох снега, которые пытаются ослабить тугой узел напряжения в груди.

Мирная тишина, которая ощущается как угодно, только не как мирная.

Пытаясь растереть странное, слегка тревожащее серебристое свечение, все еще путающееся вокруг моего запястья и пальцев, я держу уши востро. Продолжаю сканировать небо сквозь просветы в листве, замечая странные клочья тумана, спускающиеся по склонам восточного хребта. Еще недостаточно густые, чтобы скрывать призраков, но вполне способные сбить с толку любого пергаментного жаворонка, которого ненароком проглотят Движущиеся Туманы.

Ужасно некстати, учитывая грядущие лунопады, хотя, будем надеяться, новости о выходках Райгана долетят на юг не скоро.

Тропа выводит меня к широкой лазурной реке, петляющей по оврагу. Сонные прибрежные постройки выглядят как лавки, закрытые на время сна, с вывесками «закрыто» на декоративных карнизах.

Я выхожу на покрытый мхом мост, который дугой перекинут через реку, касается ромбовидного островка, стойко противостоящего бурному потоку, и перепрыгивает на восточный берег. Остановившись, чтобы опереться на перила, я пользуюсь возможностью осмотреть затянутое облаками небо; снег оседает на поднятом к нему лице, пока я наблюдаю.

Слушаю.

Что-то внутри меня слушает внимательнее.

Далекий звук взмахов крыльев заставляет мое сердце замереть, а затем оно мечется при виде чего-то, что движется среди облаков, как пятно света. Еще один визг — и маленький Мунплюм пробивается сквозь облака, сверкнув светящимися крыльями. Ее изящное бледное тело на фоне серого неба перехватывает дыхание.

Лири.

Я улыбаюсь, откидывая капюшон назад, когда троица оседланных Молтенмау вытесняет ее из облаков, загоняя в овраг под окрики наездников.

Лири наклоняется, позволяя мне разглядеть ее пустое седло, где кожа до сих пор хранит дыры от шпор Рекка, еще не заштопанные.

Она, кажется, внимательно осматривает деревню, ноздри раздуваются. Принюхивается. Ее взгляд бьет по мне с такой силой, что я чувствую это нутром; холодная дрожь пробирает до костей.

Она разевает пасть и визжит — звук, словно по стеклу проводят кучей металлических лезвий.

Наездники Молтенмау кричат что-то неразборчивое, прежде чем Лири складывает крылья и ныряет так быстро, что кажется, вот-вот рухнет в воду. Она расправляет крылья как раз вовремя, чтобы пронестись параллельно реке… прямо на меня.

Я хмурюсь, наши взгляды сталкиваются сквозь кружащий снег.

Время замирает.

Все, что я вижу — ее осыпанные блестками глаза, бездонные сферы в тени опахала бледных ресниц. Все, что я чувствую — судорожный стук сердца и тяжесть в животе, говорящую: что-то здесь не так.

Пасть Лири начинает приоткрываться, обнажая свирепые сабли-клыки и синее свечение, зарождающееся в груди… поднимающееся по горлу…

Создатели, она собирается меня изжарить.

Время срывается с места — чертовски быстро.

Я едва успеваю нырнуть на островок, перекатиться за камень и спрятаться от уничтожающей мощи, что вырывается из ее пасти. Зажимаю уши руками, когда она визжит с такой пронзительной яростью, что, кажется, содрогается сам воздух.

Глухой рокот сотрясает землю, переходя в предупреждающий рык, который может принадлежать только одному дракону.

Я отстраняюсь, глядя вверх сквозь клубы каменной пыли и снега, и как раз успеваю увидеть, как Райган стартует со своего горного уступа далеко наверху. Он вытягивается, ловя воздух, размах его крыльев настолько широк, что сердце пропускает удар — его вытянутый силуэт нависает над небом, как зазубренное пятно.

Он снова рычит — короткие раскаты, которые словно отгоняют Молтенмау, рассеивая их в сторону нор. В духе: «Я разберусь». Все бы ничего, если бы Лири не развернулась, снова не прицелилась в меня, не сложила крылья и…

Атакует.

— Пиздец, — бормочу я, понимая, что спрятаться больше негде, а времени бежать нет.

Я собираюсь воззвать к Клод, хотя на девяносто процентов уверена, что она не выстоит против пламени Мунплюма, как вдруг Райган складывается и падает в овраг с силой падающей луны.

Он хлопает крыльями как раз вовремя, чтобы вырвать Лири из воздуха, хотя ее ответный визг звучит скорее как недовольство. Ее крылья складываются, как у пойманного совмота, пока Райган мощными взмахами поднимается из расщелины, сотрясая деревню и сдувая снег с деревьев. Только когда он приближается к вершинам, он ослабляет хватку.

Лири падает на миг, затем взмахивает крыльями и ловит поток, удерживаясь. Она оглядывается на Райгана, а затем, сложив тело, ныряет — идеально обтекаемая. Как шелковое копье, пущенное в меня.

Снова.

Я стону, выбрасывая руки вперед. — Серьезно?!

Райган с шумом выдыхает дым, а затем падает гораздо быстрее ее маленького тела, подрезая ее. Перекрывает мне обзор — хотя я слышу ее «хонк».

Рык.

Ворчание.

Наконец она попадает в поле зрения, взмывая к облакам в дерганых движениях, которые заставляют меня представить кого-то, кто топает от злости. Райган загоняет ее глубокими, дугообразными маневрами, уговаривая двигаться к норам; каждый взмах его крыльев — как мощный барабанный бой. А она продолжает нырять и пикировать, словно выискивая слабые места в его защите.

Или просто спорит с ним.

Он щелкает зубами у нее за хвостом. Она огрызается, выпуская струю синего пламени ему в лицо, хотя та испаряется, не успев коснуться цели.

Едва-едва.

Он рычит с яростью двух сталкивающихся миров — звук, который вибрирует в воздухе и сотрясает землю подо мной.

Даже Клод, кажется, ежится.

Лири не дрожит, но бросает ему укоризненный «хонк», который тянется и тянется, прежде чем она ныряет в нору — и исчезает.

Сердце продолжает колотиться, как барабан, пока Райган патрулирует небо глубокими, широкими дугами, отбрасывая могучую тень на деревню, которая уже не спит… Тропинки забиты людьми по щиколотку в снегу. Натянув плащи на плечи, они смотрят вверх на суматоху осоловелыми от сна глазами, многие глядят на меня, тычут пальцем, переговариваются.

Или, может, они тычут на сломанный мост?

Я поднимаюсь, отряхивая снег и обломки с плаща, и осматриваю тот самый мост, на котором стояла до атаки Лири. Теперь он — лишь зазубренные куски, разбросанные по реке, большей частью утонувшие в ее бурлящем могуществе. Словно она приготовила свое самое разрушительное пламя и бросила его целенаправленно.

В меня.

Неприятная тяжесть сжимает грудь, заставляя чувствовать себя нервной.

Беспокойной.

Может, я и завоевала доверие Лири в Ботайме — достаточно, чтобы она была рада мне, когда была наиболее уязвима, — но, похоже, теперь она предпочла бы стереть меня с лица земли. А это значит, что я абсолютно, на сто процентов, облажалась.

Постоянная снежная круговерть забивает воздух, пока я тороплюсь по крутой..

Постоянная снежная круговерть забивает воздух, пока я тороплюсь по крутой горной тропе мимо бесчисленных нор, похожих на раззявленные глотки в небытие — большинство из них оглашается гулким эхом спящего Молтенмау. Я чувствую их взгляды каждый раз, когда вылетаю на очередной уступ, бросаясь к следующему пролету лестницы, зигзагами уходящей вверх по скале.

Возможно, учитывая едкую вонь мертвечины, доносящуюся из нор, мне стоило бы беспокоиться о том, что какой-нибудь молодой дракон порвет меня в клочья… тем более что большинство из них недавно оперились, еще учатся добывать пропитание и только открывают для себя охотничий азарт. Но Молтенмау обычно не покидают свои гнезда или норы во время Сна.

И слава создателям.

Я схожу с лестницы на широкую полку, куда Райган загнал Лири. Тут же отскакиваю назад, вжимаясь в покрытую мхом скалу: трое широкоплечих наездников, загонявших ее через равнины, вываливаются из входа в нору, преследуемые языками лазурного пламени, лижущими их пятки.

Мужчина пониже выругивается — он прижимает руку к груди, кожаная куртка порвана, обнажая кровавый разрез у локтя. Словно зацепило когтем.

— Пиздец, — цедит сквозь зубы самый высокий из троицы, отбрасывая со лба небрежные каштановые пряди и бросая взгляд на раненого товарища. — Если она хочет, чтобы седло слетело, пусть сама его, мать вашу, сгрызет.

Остальные что-то бурчат в ответ и тянутся к своим седельным сумкам, сложенным вместе и припорошенным свежим снегом. Я замечаю одинаковые синие бусины стихий, вплетенные в их бороды, землистый цвет лиц и то, как они напряженно сжимают челюсти. Словно их ломит от боли. Верный признак того, что им пришлось долго и тяжело сражаться, чтобы доставить Лири сюда целой и невредимой.

Поступок, достойный уважения.

Они направляются к тропе, их темные плащи развеваются на ветру.

Я выхожу вперед, когда они начинают заворачивать за угол, намереваясь тихо прошмыгнуть мимо, но высокий тип выставляет руку, широко расставляя ноги.

Перегораживает мне путь, как гребаное дерево.

Ему требуется мгновение, чтобы заметить мой клинок из драконьей чешуи, упертый ему в живот, но, заметив, он хмурится — густые брови бросают тень на плоские карие глаза.

— Ты собралась в нору к этой Мунплюм? — ворчит он, стоя твердо, несмотря на явную усталость и тот факт, что от него разит так, будто он не мылся несколько циклов Авроры.

Я киваю.

— Разве не ты была той, на кого она бросилась, как только мы протащили ее сквозь облака?

— Во плоти и крови, — бормочу я, одаривая его безрадостной улыбкой, пока желудок издает голодный, до крайности неловкий рык.

Не вовремя.

— Ну, учитывая, что она атаковала тебя с большей яростью, чем все, на что она охотилась по пути сюда… — он делает паузу, вскидывая брови, — если ты и попадешь в нору, то вряд ли выйдешь оттуда живой.

Так себе мотивационная речь, если честно.

— Этот дракон больше дикий, чем прирученный, — продолжает он. — Мы пытались снять седло, чтобы она не таскала его на себе, когда (в чем я не сомневаюсь) она рванет в Незерин, но она и слышать об этом не хочет. Ригг чуть не лишился руки. А ты лишишься жизни.

Он проходит мимо, не сказав больше ни слова, двое других следуют за ним — рука Ригга истекает кровью прямо на снег. Они не успевают даже отойти на расстояние, чтобы я их не слышала, как начинают ворчать о том, что некоторые люди слишком тупые, чтобы жить.

Жестоко, конечно, но в нынешних обстоятельствах — не совсем несправедливо.

Я прячу клинок и набиваю рот снегом. Пользы никакой, зато желудок перестает урчать так громко, что может разбудить спящего дракона. Или, в моем случае, напугать ту, у которой идеальный слух и внезапно проснувшийся аппетит к тому, чтобы испепелить меня до смерти.

Я подкрадываюсь к рваному входу в нору, откуда исходит мягкое свечение, перешагивая через раздавленные ветки и белые от инея перья. Продвигаясь вперед, я заглядываю в длинное горло туннеля, и сердце екает при виде Лири, свернувшейся на куче старых вывороченных деревьев.

Она сжалась в защитный узел, оскалив зубы и тяжело дыша, а ее глаза сверлят меня со жгучей интенсивностью.

Я вижу усталость в том, как обвисли ее дрожащие крылья, едва удерживаемые у тела. Вижу ее в потускневших клочьях вокруг щек и вдоль шеи, лишившихся своего обычного блеска. Как у угасающей звезды.

О, Лири…

Я поднимаю руки и делаю шаг вперед —

Она рычит, и грубый звук отражается от стен. Он настолько ощутим, что связки в груди сжимаются.

Определенно зла на меня.

— Hais te nel, Líri (Успокойся, Лири). — Я делаю еще шаг. — Shuin oot an pleur, leonari-eh. Ze lui, ze lui… (Все хорошо, милая. Я здесь, я здесь…)

Ее загривок встает дыбом, крылья приподнимаются. Это единственное предупреждение, которое я получаю перед тем, как она бросается вперед. В ее глазах столько обиды, что я на мгновение цепенею.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать —

Кто-то хватает меня сзади. Отрывает от земли.

Меня окутывает запах Каана, я вжата в его грудь — рука обвивает меня, когда Лири проносится мимо, издавая ледяной визг. Она выпрыгивает с уступа и разрезает светящимися крыльями валящий снег, бросая взгляды на меня.

На Каана.

Она не возобновляет смертельные атаки. Вероятно, из-за самца у меня за спиной, излучающего такое количество первобытной доминантности, что подгибаются колени.

— Кажется, она на меня злится…

Рука Каана ложится на мое бешено колотящееся сердце. — Да, — говорит он, ровно и буднично.

Я хмурюсь, поворачиваясь в его руках, чтобы заглянуть в его глаза — темные в полумраке. Яркий силуэт Лири отражается в них, пока он наблюдает за ней.

Его взгляд опускается, встречаясь с моим с подавляющей интенсивностью. — Ты бросила ее, Рейв.

У меня кровь стынет в жилах. — Я…

— В твоих мыслях это могло быть разумным решением, но драконы воспринимают вещи в очень простых тонах. Для нее ты была рядом один дей, заботилась о ней… стала безопасным местом, где можно было приклонить голову. А в следующий миг ты исчезла, и она снова осталась такой же одинокой, какой была всегда.

Что-то во мне внутри обрывается, внезапный холод просачивается сквозь все тело. Как будто меня только что растоптали.

Снова раздается визг, когда Лири прорывается сквозь облака с впечатляющим азартом для такой уставшей и измотанной драконицы.

— Тот дракон был так близок к смерти, когда Рекк привез ее в Домм, что я был почти уверен: она умрет. Я верю, что она цеплялась за жизнь только благодаря той доброте, которую ты ей показала. Более того, вскоре после твоего ухода она издала такой глубокий плач, что мы решили, будто она вновь открыла свои раны, прежде чем руны успели затянуться.

Эти слова прилетают, как серия ударов, от которых перехватывает дыхание.

Его хватка ослабевает, рука поднимается, чтобы убрать волосы с моего лица. Такой нежный контраст с его суровыми словами. — Хотя некоторые драконы жаждут мести так же, как жаждущие крови фейри, другие просто тоскуют по тому, чтобы быть любимыми.

Создатели.

Лири вскидывает голову к небу и издает зазубренный рев, не похожий ни на что, что я слышала раньше — как зов к лунам. Она складывает крылья и ныряет, проносясь в ущелье.

Каан отпускает меня, и я делаю шаг вперед.

Почувствовав чье-то присутствие сверху, я поднимаю глаза и вижу голову Райгана, склоненную над уступом. Его янтарные глаза прикованы к суматохе внизу, как у могучего стража, осматривающего свои земли.

Я дрожу, несмотря на растущую любовь к этому зверю, и замираю у края. Клод взбивает мои волосы, пока я смотрю вниз на деревню.

Из остроконечных заснеженных крыш валит дым, клубясь вокруг Лири, пока она зависает над тем самым островом, где я укрывалась — отсюда она кажется совмотом, порхающим над валуном. Она набирает в грудь воздуха и выдыхает его сгустком бледно-голубого пламени, который повергает меня в панику — жители деревни кричат.

Создатели, она собирается уничтожить это место…

Столб пламени превращается в гриб и врезается в остров с таким ревом, что я ожидаю взрыва, подобного тому, что уничтожил мост. Но я не слышу звука ломающегося камня. Не вижу его обломков, летящих в реку сквозь клубы тумана, который накрывает волнами белого цвета причудливые разноцветные домики.

Пламя теряет всякий цвет, становясь ослепительно белым, и начинает приобретать форму… форму…

— Она строит гнездо для кладки.

Шестигранная конструкция начинает обретать очертания, очень похожую на те многие, что есть у меня… внутри.

Глубоко в логове моей Иной.

Мысль, которую я быстро отгоняю, наблюдая, как Лири делает паузу, чтобы облететь свой прорастающий столп, делает глубокие вдохи, зависает прямо над ним и возобновляет попытки, извергая новую порцию белого пламени.

Добавляя еще один слой.

— Она точно не высиживает яйца. Она едва вышла из подросткового возраста.

— Нет, — тихо говорит Каан прямо у меня за спиной. — Она просто хочет быть повыше.

Сердце падает, когда я слышу все то, что он не говорит вслух.

Она хочет быть там, где я не смогу до нее дотянуться…

— Вероятно, она устала после перелета через равнины и ей нужно отдохнуть перед путешествием на юг, — говорит он, берет меня за подбородок и поворачивает голову так, чтобы я смотрела прямо в его искренние глаза. — Если ты хочешь вернуть ее, Рейв, это будет непросто.

Я долго ищу ответ в его взгляде. Снова смотрю вперед, наблюдая, как Лири добавляет слой за слоем к своей стремительно растущей опоре.

Если я хочу ее…

Но как насчет того, чего хочет она?

Я опускаюсь на корточки, сцепив руки. Разум лихорадочно работает, пока ее опора растет, привлекая все больше широкоглазых зрителей, наводняющих улицы деревни, и мой взгляд фокусируется на седле, зажатом между ее крыльями. На неаккуратных дырах в его клапанах, именно там, где раньше вонзал свои шпоры Рекк.

Тяжелое чувство наполняет грудь.

Она — одно из самых могущественных существ, бродящих по нашему миру, и все же она проводила свои деи, выполняя приказы, подчиняясь командам, которые едва не стоили ей жизни.

Если я чему-то и научилась с тех пор, как Фэллон дрожала у меня на руках в снегу и приказывала мне жить на остатках ее угасающего дыхания, так это тому, что жизнь в кандалах — привязанной к любой длине цепи — это не жизнь. Это существование, лишенное фундаментального элемента:

Выбора.

И если я отброшу свои чувства и подумаю только о том, что для нее будет лучше, то существует только один исход, которым я буду гордиться. Один рискованный, слегка безумный и очень опасный исход.

Держу пальцы крестиком, чтобы это не превратило меня в драконий корм и не уложило в могилу.

— О чем ты думаешь, Рейв?

О том, что мои шансы на выживание — гребаный кошмар. Даже хуже, учитывая, что Лири вполне комфортно чувствует себя, пытаясь меня прикончить, а я бы и в страшном сне не осмелилась ее поранить. Ставит меня в невыгодное положение.

Яненавижу быть в невыгодном положении.

— О том, что мне нужно что-нибудь поесть, — бормочу я, затем вскакиваю и направляюсь к лестнице. Если Мунплюмы чем и славятся, так это острым слухом. А прямо сейчас мое бурчащее брюхо — это смертный приговор. — А потом мне нужно раздобыть сапоги на мягкой подошве и надеяться на чудо, мать его.

Рейв подносит к губам деревянную кружку и делает глубокий глоток,.

Рейв подносит к губам деревянную кружку и делает глубокий глоток, с глухим стуком опуская пустой кубок на низкий стол. Она вытирает с губ блестящие капли воды, подается вперед, устраиваясь на краю сиденья, и снова принимается за корзину с мягкими сапогами, которые одолжила ей Сихарна.

— Есть что-то подходящее?

— Пока нет. — Она вытаскивает черный сапог, с прищуром осматривает его, сгибает и разминает кожу, после чего бросает обратно в корзину. — Каблуки либо слишком толстые, либо чертовски жесткие. — Она убирает выбившуюся прядь волос за ухо и продолжает рыться, не отрывая пристального взгляда от своего занятия. Сосредоточенно.

Колено подпрыгивает в быстром, нервном ритме.

Я наблюдаю за этим, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, чтобы спрятать кулаки — они сжимаются и разжимаются. Словно это простое движение могло унять бешеный стук моего сердца.

Не помогает.

Столб Лири виден из окна слева, он возвышается над деревней. Насмешливое напоминание о том, что должно произойти. В сочетании с беспокойной энергией Рейв, которая медленно, мучительно обвивается вокруг моей груди… Я вот-вот разорвусь на части.

Рейв осматривает коричневый сапог до колена и ослабляет шнуровку настолько, что может просунуть ногу. Когда она начинает затягивать шнурки, я уже вижу, что они велики: кожа морщится при каждом сильном рывке.

— Рейв.

— М-м?

— Много тебе доводилось заниматься свободным лазанием?

Она пожимает плечами, откидывает волосы назад и склоняется еще ниже. — Достаточно.

Эта пружина внутри скручивается так глубоко, что пронзает что-то нежное и живое.

Я смотрю, как она продевает шнурки сквозь петли. — Я… знаю, ты вряд ли помнишь связь со Слатрой, поэтому мне важно кое-что тебе напомнить.

Ее спина выпрямляется, словно она готовится отразить удар клинка, направленный прямо в грудь. Хотя взгляд ее остается прикован к делу — она снова и снова затягивает шнуровку, расправляя ее вдоль голени.

— Существует негласная причина, по которой большинство предпочитает рискнуть разграбить гнездо, чем пытаться приручить взрослого дракона.

Ее поза расслабляется, будто мои слова размяли напряжение в ее мышцах. — О? — Она бросает на меня взгляд, завязывая узел, и вытягивает ногу, чтобы оценить сапог.

— Да. Связь со зрелым зверем может быть…

Она вскакивает, разминает стопу и начинает расхаживать по комнате, привыкая к тому, как сидит сапог.

— …испытанием, — продолжаю я, хотя она уделяет мне лишь малую часть своего внимания. — Открытие разума таким древним, глубоким существам… Это расширяет сознание фейри. Ожидаемо, учитывая, что нас наводняют чувства созданий, которые, как многие верят, изначально не принадлежали этому миру. Процесс, который проливает свет на наши самые глубокие, самые темные уголки. На весь тот ментальный багаж, что пылится где-то в закоулках души.

Учитывая отвращение Рейв к неудобным разговорам о ее прошлом, я ожидаю физической реакции. Вздрагивания, бегающего взгляда.

Чего-то.

Вместо этого она хватает полоску вяленого мяса Пирока со стола и впивается в нее зубами, пережевывая полный рот, пока переступает с ноги на ногу, хмуро разглядывая сапог. — Ментальный багаж — это помеха. Поняла.

— Да. — Я хмурюсь. — Рейв, могут потребоваться циклы, чтобы связь окрепла. Когда это происходит, наездник либо укрощает дракона, либо дракон укрощает его. Некоторые становятся такими же дикими, как их звери, и их редко видят снова — они почти что потеряны для своих близких.

Она вздыхает, запихивает остатки мяса в рот, плюхается на сиденье, развязывает узел и начинает торопливо вытягивать шнурки. — Просто велики, — бормочет она, качая головой. — Разочарование. Я думала, это то, что нужно.

Она либо не воспринимает это достаточно серьезно, либо слишком самоуверенна. И то, и другое может обернуться против нее и оторвать от нее кусок.

— Рейв, прошу. — Ее голова резко вскидывается, взгляд сталкивается с моим. Смягчается. — Это серьезная проблема. Особенно с учетом грядущих падений.

Ее плечи опускаются.

Она дарит мне слабую улыбку, которая не может согреть осколок ледяного страха, застрявший у меня между ребер. — Тебе не о чем волноваться. Я вернусь до того, как ленты Авроры упадут. Может, раньше.

Слишком самоуверенна, похоже. Проклятие моего существования.

— Конечно, если я смогу подняться по этому столбу, не будучи услышанной. — Она сдергивает сапог, бросает в корзину и вздыхает. — Это безнадежно. Возможно, придется лезть босиком.

Руки снова судорожно сжимаются. — В деревне, чуть ниже, есть кожевенник. Он делал все сапоги и куртки для Мах. Уверен, он сможет сделать работу в срочном порядке.

— Нет, я не могу рисковать. — Она снова запускает пальцы в волосы, дергая их. — Лири может улететь. Я упущу свою возможность.

Хмурясь, я бросаю взгляд на лестницу слева, и меня осеняет мысль.

Я отталкиваюсь от стены, пересекаю комнату и протягиваю руку. — Пойдем со мной наверх, — бормочу я, и Рейв вскидывает бровь.

— Наверх?

Я киваю.

Ее губы подергиваются, а ямочки на щеках едва заметно углубляются. — Как бы мне ни хотелось продолжить там, где мы остановились, не нужно ли мне напомнить тебе, что над этой прекрасной деревней завис неприрученный, слегка дикий Мунплюм?

Невозможно сдержать улыбку, наполняющую мои щеки, когда я беру ее за руку и веду вверх по лестнице. — Приятно знать, что ты хочешь, Лунный свет, но я веду тебя не на лежак.

— Тогда куда…

Я останавливаюсь у закрытой двери справа, поворачиваю ручку и толкаю дверь, затягивая ее в небольшую спальню, оформленную в нежных розовых, фиолетовых и голубых тонах. Здесь стоит двуспальный лежак с изголовьем в виде ластящихся драконов, а окна — лоскутное стекло пудровых оттенков — заливают комнату подростковым сиянием… Хотя я стараюсь не смотреть по сторонам. Стараюсь не впитывать это.

Пусть поглотит.

С тех пор как Ма подросла настолько, чтобы обустроить собственный дом, она мечтала о дочери. Но она не прожила достаточно долго, чтобы увидеть, как Вейя пользуется этой комнатой. И не узнала, что та ненавидит розовый цвет.

Я отпускаю руку Рейв и направляюсь к деревянному сундуку в изножье лежака, вырезанному из белого ствола плачущего виспа. Петли скрипят, когда я поднимаю крышку, открывая сокровища внутри: плащи, искусно сшитые топы и кожаные куртки — все того же мшисто-зеленого оттенка, в который она выкрасила это здание, — украшенные бледно-коричневыми пуговицами и изящной отделкой.

— Это принадлежало Мах, — шепчу я, поддевая крышку маленькой шкатулки, в которой хранятся броши для плащей и другие драгоценные украшения. Памятные вещи, которые она не успела передать Вейе.

Вещи, которые Вейя до сих пор не позволила себе принять.

Прочистив горло, я закрываю крышку, ставлю шкатулку обратно в сундук и приподнимаю стопку одежды, открывая пару бледно-коричневых сапог — до щиколоток, мягкая кожа колка податлива в моих руках. Хорошо разношенные за те фазы, что Мах проводила в юности, исследуя эти хребты.

Я улыбаюсь при мысли о том, как она носила их, взбираясь на крутые скалы вокруг деревни; волосы распущены, сердце свободно. Самый искусный мастер коричневых бусин из всех, кого я встречал, хотя она редко взывала к Булдеру, предпочитая передвигаться по его необработанным, зазубренным кряжам так, как он сам того хотел. Возможно, именно поэтому он уважал ее и так охотно склонялся перед ее редкими просьбами.

Я протягиваю сапоги. — У меня такое чувство, что они придутся тебе впору…

Рейв долго смотрит на них, снова встречаясь со мной взглядом. — Каан, я не думаю, что могу…

— Она была бы польщена, если бы ты ими воспользовалась. Как и я.

Рейв сглатывает. Наконец, она протягивает руку и берет их, глядя на сапоги и проводя пальцами вверх-вниз по перекрещивающимся шнуркам.

Тишина звенит между нами.

— Каан…

— Они твои.

Она встречается со мной взглядом, и в этом есть тяжесть. Уязвимость, которая возвращает меня к разговору, состоявшемуся сразу после того, как с нас сняли булавки. — Мне нужно, чтобы ты кое-что мне пообещал.

— Все что угодно. — Я убираю несколько непослушных прядей с ее лица и заправляю за ухо. — Всегда.

— Что ты не станешь вмешиваться. — Она ищет ответ в моих глазах, качаясь, словно маятник. — Что бы ни случилось, я должна сделать это сама.

Я трижды прокручиваю ответ в голове, прежде чем решаюсь произнести его вслух. — Я знаю, Лунный свет.

Никакие слова еще не казались мне такими горькими, царапая саму суть моего сердца.

Моей души.

Но я знаю, что она права. Нет ничего более личного, чем связь с драконом. И этот момент… он не мой. Не наш.

Он их.

Я должен отступить. Заблокировать свои защитные инстинкты. Свой бешеный страх потерять ее… снова. Я должен положить свое сердце на алтарь доверия и вложить каждый вдох в веру, что все будет хорошо.

— Это было слишком просто. — Ее глаза сужаются. — Скажи слова. Точно.

Я поднимаю руку, обхватываю ее лицо. Наслаждаюсь тем, как она подается навстречу моей ладони. — Если ты позволишь мне приготовить тебе нормальной еды перед уходом, я сделаю все, о чем ты просишь. Даже если это значит стоять в стороне и смотреть, как ты лезешь на этот гребаный столб в облака.

Намек на улыбку трогает ее губы. — Не фанатка запасов вяленого мяса Пирока?

Подавшись вперед, я целую ее в кончик носа. — Я могу лучше. — Я целую ее в лоб, задерживаясь, прежде чем прошептать, касаясь ее кожи: — Я оставлю тебя здесь, чтобы ты могла подготовиться.

Я направляюсь к двери, пока не сказал или не сделал какую-нибудь глупость. Пока не поддался порыву пичкать ее советами, пока мы оба не посинеем.

Это не то, что ей нужно, и я не чувствую, что она этого хочет — иначе бы попросила.

Ей нужно, чтобы я был сильной, надежной скалой рядом. Чтобы я подавил свой страх и поверил в нее… иначе я просто очередные кандалы, с которыми ей приходится бороться.

Очередной груз.

Я спускаюсь по лестнице, прохожу через кухню. Выхожу через заднюю дверь в холод, прокладывая свежую тропу через снег, пока не скрываюсь среди груды обледенелых кустарников — в безопасности, вне поля зрения, — прежде чем согнуться пополам и меня вырвало.

Раза (разные существа) снуют по раскрошенной земле на четырех конечностях,.

Раза (разные существа) снуют по раскрошенной земле на четырех конечностях, волоча обмякшие трупы обратно в расплавленные нарывы, которые их породили. Уродливые, мозолистые твари оставляют после себя лишь брызги внутренностей и задымленные рубцы остывающей магмы во время своего поспешного спуска обратно к вулканическому ядру мира.

Все это время толпа ревет — требуя больше битв.

Больше крови.

Больше смерти.

Увенчанный короной из острых, как иглы, зубов, укутанный в тяжелый, потрепанный плащ, Король-падальщик взирает на все это со своего трона из лунного осколка, удобно устроившись в своей просторной и возвышающейся ложе высоко над зрительскими ярусами. То, что составляет самую большую и грандиозную арену в мире, славящуюся своими дикими зрелищами, льющимся рекой угощением и безумным развратом.

Его дворец.

Его королевство.

…По крайней мере, до тех пор, пока он не воссядет на свой законный трон.

Развалившись на куда более простом кресле, Советник Трех вздыхает, недовольство морщит его вытянутое лицо. — Прошло немало времени с тех пор, как я почтил своим присутствием Ямы Хиндарда, но должен сказать, Аркин, я помню, как здесь было гораздо интереснее.

Король-падальщик хмурится, переводя взгляд на кричащую толпу. Ярусы престижных особ, пришедших полакомиться кровавым зрелищем, опустошающих свои кошельки в обмен на места в первом ряду для наблюдения за бойней. Спелые плоды, готовые к сбору.

Эйнар, судя по всему, единственный, кто не получает удовольствия.

Аркин уже готов сказать об этом, когда к нему подходит сервер-ноль, приседает в реверансе и предлагает затребованную кружку медовухи. Она протягивает вторую уважаемому члену Совета Трех; самому молодому из этой почти окаменевшей группы, чьи глаза еще не подернулись мутной пеленой мудрости после слишком многих прожитых фаз, а разум еще отчасти гибок.

Отчасти податлив.

Особый гость Аркина.

Эйнар хмуро смотрит в кружку, затем с грохотом ставит ее обратно на поднос. — Я не пью твою грязную помойную жижу, — рычит он, ударяя сервер тыльной стороной ладони так сильно, что на ее веснушчатой щеке расцветает красный след. — Ты позоришь меня. Найди мне что-нибудь приличное.

Сервер поспешно удаляется из ложи, а Аркин провожает ее взглядом. — Ты покалечил моего сервера.

— Некомпетентность ноля. — Хмурый вид Эйнара становится еще мрачнее. — Они греются в наших городах, в безопасности за стенами, к созданию которых не имеют никакого отношения. Они пьют воду, которую мы очищаем и подаем, дышат воздухом, который мы очищаем, когда наступает лунопад. Меньшее, что они могут сделать — это подать нам что-то, что чертовски можно пить.

Аркин барабанит зудящими кончиками пальцев по подлокотнику своего трона, обдумывая несколько… менее дипломатичных ответов, прежде чем останавливается на: — Возможно, некомпетентность — не совсем подходящее слово. Где были бы твои украшенные бусинами братья, если бы не их преданность шахтам?

Эйнар усмехается, помахивая пальцем. — Подловил меня. К слову, тебе стоит скармливать ямам меньше нолей, а больше зверей. Как только Кадок и Тирот возьмут под контроль Пекло, толпы нолей будут перенаправлены на новые шахты кровавого камня, чтобы мы наконец смогли открыть нетронутые запасы севера.

Рука Аркина замирает.

Интересно…

— Хотя я обеими руками за этот спорт, — продолжает Эйнар, складывая пальцы домиком, — с той скоростью, с которой ты сейчас скармливаешь их раза… ну. Пройдет немного времени, пока их не станет в тысячу раз больше, чем нас, а не наоборот.

— Я приму это к сведению, — врет Аркин, придерживаясь мнения, что любая компетентная бусина земли могла бы сама добывать свой кровавый камень… если бы только соизволила дышать грязным воздухом шахт.

Но нет. Им проще, чтобы все подавалось на блюдечке.

Хотя Аркину не доставляет удовольствия скармливать нолей ямам, это средство достижения цели; почти постоянный поток доходов прокладывает путь к более великому миру, как только его миссия будет завершена.

— А пока, — продолжает Аркин, взмахнув рукой, — наслаждайся шоу.

Звук скрежещущих цепей эхом разносится по амфитеатру, когда поднимаются многочисленные ворота ям. Множество особ спотыкаются, проходя сквозь смог, в масках и одеяниях из разрозненных кусков собранной брони. Некоторые сразу же мочатся от страха, другие пытаются пробиться сквозь прутья, откуда пришли. Лишь один стоит твердо, с бравадой фальшивой уверенности, которая вскоре угаснет.

Толпа ликует — не ради дани, а уже празднуя их неминуемую смерть.

Мужчина в плаще проталкивается сквозь черную бархатную занавеску и кланяется Аркину и Эйнару, поворачиваясь плечами к Советнику Трех— с книгой записей, пером и мешком в руках. — Какие ставки? Возможно, кто падет первым? Или последний выживш…

Эйнар насмешливо фыркает, отмахиваясь от мужчины одним лишь взглядом. Что Аркин находит любопытным, учитывая, что он прекрасно осведомлен: Эйнар любит выигрывать кровавый камень не меньше, чем поглощать его.

Обычно.

Но если — как утверждают его шпионы — запасы Цитадели истощаются…

Король-падальщик приподнимает бровь. — Ты не делаешь ставок, мой друг?

— Не в этот Дей, — бормочет Эйнар сквозь сжатые губы, фактически подтверждая подозрения Аркина. — К тому же мое внимание угасает. Эти битвы были куда увлекательнее, до того как ты потерял своего Огненного жаворонка.

Аркин напрягается при упоминании о ней, собственнический жар проносится по его венам.

— Все остальное, что ступает на арену, просто меркнет в сравнении.

Я не терял ее.

Аркин не произносит слова, жгущие кончик языка. Вместо этого он прихлебывает медовуху, жует свою крупу и продолжает наблюдать за событиями далеко внизу, пока сливочный пергамент жаворонка не опускается на колени Эйнару.

Он быстро разворачивает его, скелетообразные пальцы разглаживают складки с ловкой точностью.

— Создатели, — бормочит он, пробегая глазами по каракулям, все его тело напрягается. Кожа становится еще белее, под стать его струящимся одеяниям. — Вести от Великого Канцлера. Приближается лунопад — Нет. Многие.

Аркин делает еще один долгий глоток, сглатывая. — Да.

Голова Эйнара резко поворачивается, голубые глаза пронзают, сурово выделяясь на фоне его мелового капюшона. — Ты знал?

— Уже некоторое время. Мой мискун упускает немногое. — Аркин наблюдает за подношениями, готовыми к неминуемой битве: некоторые роются в раскрошенном камне и углях, охотясь за спрятанным оружием, разбросанным по огромной арене. — Время еще есть. Чуть больше пятнадцати циклов, судя по утолщению лент Авроры.

Эйнар расслабленно откидывается на троне, его манера поведения смягчается. — Что ж, это очень хорошо знать. Наш мискун упустил это, глупая штука. Я передам информацию в своем ответе. — Он снова смотрит на письмо, брови чуть не врезаются в его гладкую светлую линию роста волос. — Ну, ну. Король Каан Вейгор объявлен вне закона за нападение на Ботайм.

Старые новости для Аркина, но один лишь звук имени его сводного брата заставляет его кости скрежетать, а кончики пальцев зудят так сильно, что стоит огромных усилий не впиться в кожу зубами.

— О?

— Да, похоже, его дракон убил одного из наемников со связью и вывел из строя три баллисты. Шалун, шалун. — Эйнар издает довольный звук и складывает жаворонка в квадрат, который прячет в карман. — Над этими горными хребтами много лун. Полагаю, у тебя есть план, как пережить падения?

— Разумеется. — Аркин указывает на яму внизу; на рой порхающих жаворонков, ныряющих в руки покровителей, теснящихся на ярусах. — Моя процветающая крепость — скоро будет — защищена от лунопадов.

Три-советник хмурится. — Как это возможно?

— Мой титул не лишен веса. — Аркин вскидывает подбородок. — Каждый здесь теперь получает уведомление о грядущем событии и предложение убежища, если они склонятся передо мной как перед законным королем Ожога. Перворожденным сыном покойного Остерна Вейгора.

Хотя он произносит это заявление как удар, Эйнар просто вскидывает бровь, его тон пренебрежителен, когда он говорит: — Я никогда не слышал такого слуха.

— Возможно, потому что я бастард ноля?

Беспечность в тоне Аркина никак не отменяет того факта, что его кожа плавится после слов Эйнара. Подтверждение того, что его пах не заботился о нем настолько, чтобы хотя бы прошептать его имя.

— Это должно быть то самое. — Эйнар подмигивает. — Ты многого добился, несмотря на свои недостатки. Вместо того чтобы спотыкаться выше своего положения, тебе следовало бы гордиться, — говорит он, указывая на арену внизу. — Трать свои амбиции более мудро.

Недостатки…

Спотыкаться выше своего положения…

Трать свои амбиции более мудро…

Аркин постукивает своими изувеченными пальцами по подлокотнику трона. Молчит.

Кипит от ярости.

Ему требуется мгновение, чтобы проглотить жгучие слова, готовые сорваться с языка. Эйнар, в конце концов, важная часть пазла. Отношения, которые Король-падальщик выдерживал многие фазы, словно уголек, тихо раздуваемый, поддерживаемый в живых, теперь готовый быть спрятанным под грудой дров.

Залить его водой было бы ужасной тратой.

Аркин прочищает горло и продолжает, игнорируя последние строки разговора — как будто их никогда не существовало. — В знак моей благодарности всем, кто преклонит колено, каждый может остаться здесь и насладиться шоу. Битвы будут идти без остановки до самого падения; попытка оставить умы незагруженными, пока не осядет опустошение, на какой стадии мои силы двинутся на север и захватят бронзовый трон.

Тишина тянется, долгая и приторная.

Аркин поворачивает голову, встречаясь с взглядом Эйнара. — Могу я рассчитывать на поддержку Ботайма, как только заявлю права на корону?

Эйнар начинает смеяться, сначала тихо, затем сильнее, громче, сгибаясь пополам, пока его тело сотрясается в неистовом ритме веселья.

Аркин наблюдает за ним, пока серверы рассыпаются по ярусам внизу, предлагая угощения обеспокоенным людям. Вызывающие барабаны начинают стучать. Своевременное отвлечение для нервной толпы.

К тому времени, как Эйнар берет себя в руки, слезы уже мочат его щеки.

Возможно, заметив стоическое выражение лица Аркина, всякое веселье исчезает с его лица. — Создатели, ты серьезен.

— Ты считаешь меня неспособным?

Эйнар прикусывает улыбку, дергающую уголки его губ, но Аркин видит ее.

Ненавидит ее.

— Прости меня, старый друг, но Каан Вейгор — это совсем не твой уровень. Тебе было бы мудрее позволить той похоти, что ты чувствуешь к его крови, продолжать гноиться. — Он вскидывает брови, дергает подбородком в сторону обгрызенных кончиков пальцев Аркина. — Несмотря на все те силы, которые ты каким-то образом накопил.

Аркин кипит, пока пять нарывов серы начинают вздуваться на раскрошенной поверхности арены, словно мясистые язвы. Некоторые из них лопаются, извергая магму и отрыжки серного смога, когда раза прорываются к поверхности — подстрекаемые вызывающим стук-стук… стук-стук…

— Значит, Совет Трех не поддержит мои притязания на трон?

— Даже если бы твоя кровь верно пела линии Вейгора, твой предполагаемый пах не признал тебя своим. Не дал титул принца и уж точно не объявил своим наследником.

Каждое слово — еще один мазок огня по плоти Аркина.

Не то чтобы он подавал вид.

— Благосклонность Цитадели крепко держится за близнецов, учитывая их законные королевские притязания и статус три-бусины, — говорит Эйнар, бросая острый взгляд на единственную рыжеватую бусину, болтающуюся на ухе Аркина. — Как я уже упоминал, у Тирота и Кадока есть планы на север.

— Значит, вы намерены судить Каана, осудить его, а затем подарить Пекло близнецам?

— Конечно, нет, — фыркает Эйнар. — Великий Каан Вейгор не просто сдастся сам, но этот… инцидент — это тот триггер, которого мы ждали. Наши источники предполагают, что Каан растил свое ополчение фазы напролет, и, учитывая ту плотную завесу, которую он держит над своим королевством, он единственный, кто по-настоящему знает его мощь. Единогласно считается, что для того, чтобы свергнуть его, потребуется помощь близнецов — и их соответствующих батальонов. Они заслужат свои патриархальные права на возвращение территории через кровопролитие.

Аркин слышит слова, которые он не произносит. Что Совет Трех не хочет марать руки, если у них нет выбора.

— У нас есть договоры с близнецами, — продолжает Эйнар, пожимая плечами. — Они обещают, что любой кровавый камень, добытый из Пекла после войны, будет разделен на троих в обмен на нашу постоянную поддержку.

Трудно не заметить, как голос Эйнара дрожит при упоминании кровавого камня. Никто не полагается на него в утолении своей жажды бессмертия больше, чем члены Совета Трех — пьяные от власти и контроля, отчаянно цепляющиеся за него вечно.

Никто не страдает больше без него.

— Прости меня, Аркин, но все, что ты можешь принести к столу, просто не дотянет.

Улыбка Аркина слаба, его внимание падает на арену битвы. — Конечно.

Хотя он привык к тому, что другие недооценивают его, это никогда не перестает жечь.

— Но ты должен знать, что я всегда буду поддерживающим покровителем этого заведения и тебя. — Эйнар подается вперед, его внимание сосредоточено на пяти раза, вырывающихся из своих расплавленных лон, пробивающихся на поверхность. Все это время подношения ждут битвы, которая, скорее всего, станет для них концом — собранные за большими кусками камня или спрятанные в скалистых щелях, которые приведут к кровавым смертям. — Учитывая, что у нас есть время до падений, я задержусь на шоу подольше.

— Я думал, ты начинаешь скучать от развлечений?

Эйнар потирает свой острый подбородок большим пальцем. — Между нами, большинство моих братьев-бусин не делают ничего, кроме как сидят, собирая пыль, в эти Деи, хрустя осколками кровавого камня, а у тех, кто повеселее, есть свои игрушки, чтобы развлекать себя. Даже без твоего Огненного жаворонка, украшающего сцену, это бьет их застойную компанию.

— Что ж, я польщен, — врет Аркин, предпочитая свою собственную компанию ощущению лизания задницы Эйнара. То, за что он будет испытывать меньше обиды, когда зубастая корона, которую он носит, будет заменена на литую бронзовую.

Он смотрит вниз на разворачивающуюся бойню, к которой привык за эти фазы — средство достижения цели — пальцы постукивают, пока он готовится пустить в ход свое секретное оружие. Находя момент, чтобы оплакать потерю того, что могло бы быть… учитывая, что он представлял, как сам разрывает горло Каана зубами, больше раз, чем мог бы сосчитать.

Он смиряется с тем фактом, что очень полюбил тот зуд, что извивается и корчится под его кожей, жаждая крови. В конце концов, где бы он был без него?

Мертвым.

— А что, если бы мне удалось затащить великого Каана Вейгора на эту арену? Устроить сцену его кончины на глазах у всех — наказание за его выпады против Совета Трех?

Медленно Эйнар поворачивает голову, его суженный взгляд касается профиля Аркина. — Невозможно…

— Но если бы я это сделал?

Время растягивается, пока Эйнар изучает Аркина, возможно, видя его в новом свете.

Оппортунистическом свете.

— Это очень зависело бы от твоей позиции по нетронутым запасам кровавого камня на севере.

— У меня нет к ним интереса.

Эйнар замирает, как камень. Первый рывок на натянутой леске.

— Нет нужды делить на троих, а затем делить снова между твоими братьями-бусинами, — уточняет Аркин. — Совет Трех мог бы получить все.

Как только Аркин получит Пекло, ему не будет нужен кровавый камень, которого жаждет Совет Трех. Он накопил достаточно в ямах, чтобы финансировать войну и поддерживать территорию эоны.

Нет.

Все, чего он хочет — все, о чем он заботится — это смотреть, как проливается кровь Каана, и занять свой законный трон.

Улыбка Эйнара задумчива, в глазах — хищный блеск. — Что ж, мой друг. Это был интересный разговор.

— Я рад, что ты так считаешь.

Раза вгрызается в горло ноля, стоявшего так твердо и собранно, когда начали бить барабаны. Кровь брызжет, когда зверь тащит свою свежую трапезу к расплавленному нарыву, который его породил — исчез.

— Вывод? — настаивает Аркин.

Голодная тишина ускользает.

Эйнар сглатывает, возможно, пытаясь скрыть тот факт, что у него текут слюнки. — Если ты совершишь невозможное, я уверен, ты заслужишь благосклонность Цитадели. И уважение Совета Трех… вечное уважение за то, что ты больше, чем просто подпольный дрессировщик монстров. — Он вскидывает обе брови, изучая расплавленную половину лица Аркина. — Достойный бронзовой короны.

Я обыскиваю обломки моста, разбросанные по бурной реке, проклиная тот..

Я обыскиваю обломки моста, разбросанные по бурной реке, проклиная тот факт, что уровень воды поднялся и скрыл камни, которые я использовала как ступени ранее, черт побери. Теперь мне приходится связывать воедино слова Булдера, пытаясь придать хоть какое-то подобие тропы, чтобы добраться до столба, который, словно нарост, выступает из крупного островка.

На глазах у целой деревни.

Вздохнув, я туже затягиваю косу, опускаюсь на колено и зачерпываю снег. Скатываю его в плотный ком и оглядываюсь на толпу. Люди попрятались под заснеженными навесами, столпились на крутых деревенских улочках, петляющих между домами. Все они стоят на осторожном расстоянии, наблюдая за мной или глядя вверх сквозь мягкий снегопад, о чем-то перешептываясь. Плащи плотно запахнуты, плечи припорошены белыми хлопьями. Им не терпится увидеть зрелище, несмотря на ледяную аномалию, нависшую над деревней — от нее воздух стал таким холодным, что больно дышать.

Я их понимаю.

Не каждый дей увидишь, как кто-то пытается оседлать полудикого, смертоносного Мунплюма. Такая глупость — редкость, как и этот насест так далеко на севере. Пожалуй, это первый случай. Впечатляющий такой «иди ты к черту, Рейв», написанный прямо в центре деревни.

Невозможно не заметить.

Я смотрю на этот насест, окруженный гнездом из замерзших, разбитых деревьев, не переживших взрыв. Из него сочится призрачный туман, начавший скапливаться в овраге. Сооружение расширяется книзу, а верхушка теряется в облаках. Несколько молодых Молтенмау выбрались из нор, пролетая достаточно близко, чтобы обнюхать его, но никто не решился исследовать вершину. Наверное, это мудро.

Лири может быть мала, но Райган не просто так загнал ее в нору у самой вершины горы. Это объясняет тяжелую тишину, давящую на деревню: даже птицы и насекомые знают, что мы находимся рядом с высшим хищником. Прекрасным, но смертоносным.

Без вмешательства Райгана я была бы уже мертва. Если я переживу это… что ж, это будет лишь потому, что она так решит. Но я дала этому дракону обещание, и, черт возьми, я его сдержу. Я лучше рискну жизнью, чем буду смотреть, как она улетает в Незерин, считая, что недостойна моего лучшего проявления.

Я чувствую приближение Каана раньше, чем слышу его шаги.

Прочистив горло, я роняю снежок из блаженно онемевших рук, встаю, расстегиваю плащ и перекидываю его через руку. — Сир.

— Лунный свет.

Его голос проходит по затылку, заставляя меня вздрогнуть.

— Не была уверена, что ты спустишься. — Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы увидеть его силуэт краем глаза. — Чем обязана такой чести?

— Моим вечным обожанием.

Щеки вспыхивают, пока толпа взрывается приглушенным шепотом, и я вскидываю бровь, оборачиваясь.

Вид его — как удар в грудь: руки скрещены, снег запутался в бороде и прядях волос, обрамляющих лицо.

Глаза темнее, чем когда-либо.

Он хорошо это скрывает — страх, который я чувствовала, исходящий от него волнами, пока просила не вмешиваться, что бы ни случилось. Пока он готовил сытную еду, которую мы вместе съели, одаривая меня теплыми улыбками, что окутывали на расстоянии, наполняя уверенной силой и поддержкой.

Он делает глубокий вдох, приближается и протягивает руку. — Хочешь, чтобы я присмотрел за этим?

Я опускаю взгляд на свой плащ, затем на малмр, висящий у меня на груди — яркий на фоне коричневого кожаного одеяния, зашнурованного до самой шеи.

Я не сильна в словах, но если умру в этот дей, мне нужно, чтобы Каан знал. Чтобы видел: в этой жизни я выбираю его.

Громко.

Я разворачиваюсь к нему лицом. Вижу, как его взгляд опускается.

Вижу, как краска отливает от его лица, стекаясь в глаза.

Зажигая их.

Кадык его дергается, из груди вырывается низкий рык, от которого по костям пробегает теплая дрожь. Он забирает мой плащ, делает шаг вперед, обхватывает меня за талию, притягивает к себе и шепчет, прижавшись губами к моему уху: — Однажды, Лунный свет, я надеюсь отплатить за эту великую честь, надев твой улу.

Я хмурюсь, собираясь спросить, что он имеет в виду, но его следующие слова лишают меня дыхания.

— Если ты умрешь, я разорву этот гребаный мир надвое.

Он целует меня в висок — быстро и тепло — затем разворачивается и уходит сквозь кланяющуюся толпу. Хотя он не оборачивается, я слышу, как он произносит формулировку с точностью мастера.

Земля содрогается.

Толпа ахает.

Я резко оборачиваюсь и вижу, как две руки из мягкой глины телесного цвета вырываются из берегов реки, смыкаясь, словно хватающие ладони. Конструкция сплющивается, будто под воздействием невидимой силы, а излишки выпирают, превращаясь в изящные перила. Точная копия предыдущего моста, только без маха.

Он оседает, светлеет, пока вода стекает со стройной конструкции, падая в реку, словно миллионы разбитых слез.

Бесшовный путь, чтобы добраться до столба.

Грудь болит от этого жеста, я благодарна донельзя. Наполовину уверена, что обрушила бы всю гору, попробуй я сама вытянуть хоть пару шатких камней.

Больше всего я благодарна за то, что он не построил мне лестницу или что-то, что облегчило бы подъем. Нет ничего достойного в том, чтобы получать такую помощь.

Я обвожу взглядом толпу. Некоторые перешептываются, разглядывая кулон, которым я хвастаюсь. Может, гадают, кто я, черт возьми, такая.

Знай они правду — что их идеальный король влюбился в опальную убийцу, — они бы, наверное, взбунтовались.

Я прячу сокровище под одежду и перехожу по мосту, огибая каменистые берега островка. Перепрыгиваю через разбитые деревья, которые выглядят почти как стекло, пока не оказываюсь в тени столба. Кожа покрывается мурашками.

Я предвкушаю прикосновение.

Нерешительно протягиваю руку, проводя по необработанной поверхности. Она такая холодная, что кусает плоть, пронзая воспоминаниями о ледяном осколке, которым я выкапывала укрытие для Фэллон и себя после побега от Аркина… гребла снег, пока осколок резал ладони, окрашивая снег в красный…

Я стискиваю зубы, загоняя воспоминание глубоко внутрь, прочь. Намечаю путь вверх по сужающейся конструкции; колонна усеяна плоскими участками, где рост столба замедлялся. Это вовсе не «точки опоры», скорее тонкие выступы, за которые можно ухватиться, и надеюсь, они не отвалятся, но выбирать не приходится.

Усилив ментальный звуковой барьер, снимаю железное кольцо, прячу в карман и встряхиваю руки, подавляя порхающее чувство в груди.

Гребаные нервы. Оставьте меня.

Ставлю ногу на нижний выступ, упираюсь пальцами в выступ повыше, повторяю другой рукой. Наконец переношу весь вес на левую ногу, ставлю правую, привыкая к тому, как мой полный вес давит на крутую грань столба.

Неплохо.

Может, я все-таки не умру.

Толкаюсь вверх, переставляю ногу, тянусь к следующему выступу. Повторяю. Нахожу устойчивый ритм, который становится плавным и бесшовным, чем выше я поднимаюсь.

Время теряет смысл, все мое внимание сосредоточено на постановке ботинок и пальцев, на движении конечностей. На глубоких и медленных вдохах, поддерживающих ровный пульс.

Я не смотрю вниз, краем сознания отмечая, что снег больше не идет. Пытаюсь вспомнить хоть одно дуновение ветра на щеке с тех пор, как начала подъем. Улыбаюсь, тянусь к очередному выступу, обретая покой в уверенности, что Клод и Рейн подбадривают меня своей тишиной. Делают все, что могут, чтобы спасти от смертельного падения.

Знай только Клод, что я задумала, она бы не относилась ко мне с такой грацией.

Но это проблема для Рейв-из-будущего. Рейв-из-настоящего просто хочет добраться до вершины без сучка и задоринки.

Желательно — не будучи пережеванной.

Легкие и ноги горят от напряжения, когда я наконец достигаю тяжелых облаков. Замираю, чтобы отдышаться и размять ноющую руку. Мою вторую руку. Пока я пытаюсь унять сводящую пальцы судорогу, решаюсь взглянуть на деревню внизу… и тут же жалею об этом.

Река яркой полосой разрезает белый ландшафт, а люди кажутся лишь песчинками на улицах.

Это была ужасная затея.

Делаю успокаивающий вдох и тянусь к пушистому подбрюшью облака в поисках опоры. На следующем рывке вверх я оказываюсь ослеплена — будто угодила в мягкую подушку. Приходится всецело положиться на осязание, нащупывая путь дальше, дальше, еще дальше. Вокруг меня холодная и густая тишина.

Слишком холодная.

Верный знак, что я близко.

Каждый удар сердца отдает гулким стуком барабана, пока облако не редеет, превращаясь в кружевные лоскуты. Наконец я вижу вершину. И хвост Лири, свисающий с острого края столба.

От этого зрелища грудь сдавливает.

Замираю, прислушиваюсь. Ловлю плавное, рокочущее дыхание Лири.

Она спит.

Хвала Создателям.

Медленно и осторожно пробираюсь мимо ее шелковистых усиков, помня, насколько они чувствительны. Тянусь вверх, замираю, переводя взгляд с отростков Лири на то серебристое видение, что запуталось в моей руке, и задаюсь вопросом…

Ее хвост дергается, едва не хлестнув меня по лицу. Хотя удар по моим нервам оказывается таким сильным, что я чуть не теряю равновесие. Пульс бьется так бешено, что сквозь шум крови в ушах я едва слышу собственные мысли.

Слишком.

Чертовски.

Близко.

Стиснув зубы, медленно и плавно смещаюсь вправо, бросая взгляды то на ее хвост, то на возможные точки опоры. Оказавшись на безопасном расстоянии, продолжаю подъем. Сердце колотится в горле, пока я наконец не дотягиваюсь до края столба.

Переставляю левую ногу на следующий выступ…

Он крошится и осыпается, с громким грохотом улетая вниз, словно издевательское: «Иди к черту, Рейв!».

Я плашмя прижимаюсь к столбу, сердце колотится так сильно, что, кажется, сейчас меня схватят, выпотрошат и размажут по всей деревне.

Затаив дыхание, слежу за хвостом Лири — не дернется ли? Не услышала ли она? Легкие горят от нехватки воздуха, пока я не осознаю: пронесло.

Закрываю глаза, с шумом выдыхаю через сжатые губы, делаю вдох носом. Повторяю снова и снова, прежде чем решиться потянуться к другому выступу. Перенести вес, подтянуться, заглянуть за край…

Дыхание перехватывает. Лири свернулась клубком на пьедестале, сверкая в золотых лучах. Величественная.

Прекрасная.

Полупрозрачные облака пеленой накрывают ее тело, светящееся крыло, подобно изящному щиту, укрывает лицо от длинных солнечных лучей. Солнце подсвечивает рубцы, которыми покрыты ее перепонки. Вечное эхо ужасных пыток Рекка, оставшееся даже после того, как Агни совершил чудо, затянув раны.

Внутри меня что-то екает, леденя кровь. Я разглядываю шрамы один за другим, отгоняя воспоминания о том, как она мучилась. Вспоминаю, как она ластилась ко мне, находя тихое утешение в моем присутствии. И краду момент, чтобы оплакать — лицо искажается от боли, вторя этому щемящему чувству в груди.

Если бы только моя собственная сломленность не мешала всему, чем мы могли бы стать. Я могла бы остаться с ней, пока она не окрепла, а потом лететь вместе с ней, чтобы выследить Рекка.

Это то, чего она заслуживала. Получить меня всю без остатка. А не жалкие крохи моих кровожадных порывов.

Мне так жаль, Лири…

Зажмуриваюсь, запихиваю комок печали обратно туда, где ему место, и укрощаю сердцебиение. Затем кладу ладонь на верхушку столба, подаюсь вперед, поднимаю ногу и ставлю колено на ровную поверхность…

Ее крыло резко распрямляется.

Огромные, бездонные глаза поглощают меня. Каждая искорка в этих угольно-черных омутах — как жирная точка, отмечающая мою скорую кончину.

Она рычит.

Клянусь, я остро осознаю, что у меня есть лишь один шанс. Если она взлетит без меня, все это было зря.

Наши движения сливаются.

Лири разворачивается в тот самый миг, когда я успеваю встать на площадку обеими ногами. Уклоняюсь в сторону, едва избежав удара ее расправляющихся крыльев.

Она прыгает.

Я тоже.

На мгновение мы зависаем в синхронном полете — два отдельных существа, падающих сквозь облака, и мои внутренности, кажется, подпрыгивают к самому горлу.

Пока я не врезаюсь ей в спину.

Воздух вышибает из легких, я кувыркаюсь в сторону, хватаясь за все, что попадается под руку. Удается запутать пальцы в одной из веревок, крепящих седло, и я вцепляюсь в нее изо всех сил, болтаясь, как кусок мяса на нитке.

Лири ревет, хлеща телом по воздуху, а я держусь из последних сил — сухожилия на руке сводит судорогой, и до того, чтобы разжать пальцы, остаются доли секунды.

Я издаю дикий, оскаленный крик, вскидываю вторую руку и наугад хватаюсь за что-то. Пальцы цепляются за веревку как раз перед тем, как Лири заваливается набок и срывается в небо так резко, что меня чуть не выворачивает наизнанку.

Она набирает высоту мощными рывками, вбивающими меня в ее бок, так что забраться в седло становится почти невозможно. Но она и не подозревает, что это не моя цель.

Стиснув зубы, я ползу по веревке медленными, но уверенными рывками, подгадывая каждое движение под удары ее крыльев. Мышцы рук, спины и плеч вопят о пощаде в этой борьбе за каждый дюйм против туго скрученных волокон. Наконец я добираюсь достаточно высоко, чтобы дотянуться до подпруги, перетянутой через ее грудь, и вижу дыру, проделанную шпорой Рекка.

Охваченная яростным приливом сил, я раскачиваюсь — раз, два, три, — прежде чем удается просунуть пальцы под ремень. Хватка достаточно надежная, чтобы рискнуть отпустить веревку, перекинуть левую руку через ее грудь и…

Схватиться за пряжку.

Краду момент, чтобы перевести дух, а затем вкладываю всю силу в правую руку, стараясь сохранять равновесие, пока левой рукой ощупываю путь дальше… Наконец пальцы нащупывают ремни.

Начинаю вытягивать их из отверстий.

Лишь когда все три ослаблены и держатся только на продетых штифтах, я выдыхаю чуть свободнее. Знаю, что поступаю правильно, несмотря на тяжелый ком печали в горле.

Затем я с силой выдергиваю первый ремень.

Хотя Лири продолжает стрелой нестись ввысь, я замечаю, как она изгибает шею. Ее взгляд прикован ко мне, пока я дергаю второй ремень, освобождая его. Схватившись за третий, последний, я смотрю в ее мрачные, сверкающие глаза. Ее лицо гораздо ближе, чем я ожидала. Достаточно близко, чтобы заглянуть в бездонную глубину ее взгляда. Ощущение такое, будто я уже падаю…

Только не так, как ожидала.

Мы пробиваемся сквозь облака навстречу слабым лучам золотого света, и на моем лице расцветает улыбка. Потому что я обещала Лири, что позабочусь о ней. Что никто больше никогда не причинит ей боли. И Создатели — свидетели, я не шутила.

Даже если это означает спасти ее от самой себя.

— Будь свободна, Лири.

Я выдергиваю последний штифт и отпускаю ремень, чувствуя, как подпруга соскальзывает. Седло Рекка освобождается. Последние его следы исчезают.

И уносят меня с собой.

Лири разевает пасть, будто собираясь извергнуть пламя. Но вместо этого издает пронзительный плач…

И облако поглощает меня целиком.

Гравитация разрывает меня на части

Гравитация разрывает меня на части.

Время растягивается, когда меня накрывает глубокое чувство узнавания. Горькое осознание: я уже делала это раньше.

Падала.

Вместе с этим приходит удушающая волна эмоций, делающая язык тяжелым и неповоротливым. Трудно дышать или даже попытаться вспомнить язык Клод. Прихожу в себя, открываю ментальный звуковой барьер, хватаю ртом воздух и сбивчиво, в панике умоляю ее смягчить мое падение.

— Lui te — nalí vei — shuil, Clode. Lui te — nalí!

Слова срываются с губ так быстро, что я едва их слышу. Хотя, судя по мгновенному протестующему визгу Клод, она поняла мою сбивчивую, прерывистую просьбу. Похоже, ей надоело мое дерьмо. И справедливо: второй раз за два дея я ставлю ее перед выбором между своей жизнью и смертью. Слишком большая ответственность для той, кто предпочитает порхать вокруг, изредка отвешивая тумаки или превращая легкие врагов в труху. Ну или убивая редких идиотов.

Я бы тоже бесилась.

Я пробиваю облачную пелену, и снизу меня бьет стена ветра. Словно Клод присела внизу, склонила голову и выдохнула изо всех сил.

Меня швыряет вверх на несколько тошнотворных мгновений, а затем я снова срываюсь вниз, набирая скорость. Оглядываюсь: Лири унесла нас далеко от деревни. Горная гряда расступилась, река лазурной лентой пролегает через широкий овраг с пушистым снегом, который был бы идеален… чтобы смягчить мое приземление.

Только вот я падаю прямо на скопление острых пиков, обреченная нанизаться на них, как на вертел.

— “Eil ahn — lamathinta! Ahna! Learue — Clode. Learue!”

В этот раз ее выдох бьет меня под дых с такой силой, что я давлюсь воздухом и сгибаюсь пополам, словно лист пергамента. Снова срыв — еще дальше на восток. Еще дальше от манящего пушистого снега.

Черт возьми, плохой план. Придется просить Клод швырнуть меня на запад и надеяться на лучшее.

— “Lui te — nahh vei — aishah lu!”

Тело болтает из стороны в сторону, боковой порыв ветра бьет по груди так сильно, что легкие спазмируют. Я кувыркаюсь по диагонали, краем глаза выхватывая то снег, то небо, то смертоносные пики… снег, небо, пики… и задыхаюсь от невозможности вдохнуть.

Клод в ярости визжит, будто ждет, что я объясню ей, как это исправить. Я бы с радостью, если бы мои легкие не были выбиты в ноль.

Чувствую, как она пытается подхватить меня сжатым потоком воздуха, но я пролетаю сквозь ее призрачные руки.

Ничем хорошим это не кончится.

Очередной пронзительный свист ветра предупреждает: сейчас я врежусь в склон, скорее всего, напоровшись на каменный осколок. Мрачно и поэтично, учитывая, сколько народу я сама переколола клинком за эти фазы.

Карма, похоже, обладает крайне извращенным чувством юмора.

Не желая видеть момент своего превращения в шашлык или кормить панику, извивающуюся под ребрами, зажмуриваюсь —

Меня подхватывают. Дух вышибает, когда меня на несколько суматошных мгновений вдавливает в ледяную грудь, а затем отпускают. Успеваю лишь мельком осознать яростный рокот крыльев Лири, прежде чем врезаюсь в снег и кувыркаюсь, пока не останавливаюсь — лицом вниз, раскинув руки и ноги. Тело — один сплошной очаг боли, голова кружится, словно мир только что прокрутили по небу. Странная реальность: Лири только что спасла мне жизнь. Или ей просто нравится играть с едой?

Скорее всего.

Стону, встаю на колени, а затем и на ноги, отряхивая снег с лица, когда утробный рокот сотрясает меня до костей. Слишком глубокий и хриплый для Лири.

Больше похоже на…

Оглядываюсь влево. Лири сидит в снегу, по колено в сугробе, шерсть на загривке дыбом. Крылья готовы расправиться, зубы оскалены, хвост выгнут — того и гляди хлестнет и переломит хребет. Мой, надо полагать… только вот смотрит она не на меня.

Медленно поворачиваю голову в сторону рычащего звука.

Сердце замирает. Передо мной самый огромный Молтенмау, что я видела: темно-синий, мерцающий в золотом луче солнца. Самец, судя по колоссальным размерам и широкому, приплюснутому клюву.

Он горбится над чем-то пушистым и мертвым, глубокая рваная рана на шее добычи хлещет кровью в снег. Но Молтенмау смотрит не на свой обед. Он смотрит на меня, словно я заявилась сюда, чтобы стащить его еду.

— Только этого мне не хватало, — бормочу я, опускаясь на колени. Принимаю позу подчинения, чтобы показать: на его добычу я не претендую.

Вообще.

Из горла зверя вырывается еще более низкое рычание, он распушает перья на гребне, поднимает крылья. Глаза-бусины бегают между мной и Лири за моей спиной, прежде чем он подается вперед. Два громоподобных шага, от которых дрожит земля.

Чувствуя движение за спиной, слегка поворачиваю голову и вижу, как Лири переходит в наступление. Галопом несется ко мне, взрывая снег каждым грациозным прыжком. Вероятно, она хочет схватить меня, прежде чем Молтенмау решит сделать меня частью банкета, но что-то… внутри меня приказывает оставаться неподвижной и тихой.

Довериться.

Одним плавным движением Лири обвивается вокруг меня и проводит хвостом по моей груди, словно защитным щитом, выпуская низкий рык, вибрирующий в моих костях.

Молтенмау продолжает приближаться — он почти в два раза больше Райгана и определенно достаточно велик, чтобы одолеть Лири. Он разевает пасть, сверкая саблевидными зубами, красные глаза сужены.

Лири сворачивается плотнее, опускает левое плечо и толкает меня. Будто у нее зуд.

Ужасно невовремя.

Мои подозрения отчасти подтверждаются, когда она делает это снова и снова. Я уже собираюсь потянуться и почесать ее шкуру, когда она рычит — густо и мощно.

По его телу пробегает дрожь, перья топорщатся вдоль позвоночника, хвоста, вплоть до ядовитого шипа, торчащего из пучка перьев.

Дыхание перехватывает.

Взрослый Мунплюм мог бы пережить укол… этим. У них шкуры толще. Тела массивнее. Лири — нет. Она станет его основным блюдом на ближайшие деи, а я — хрустящим гарниром.

Я не люблю причинять вред существам, но времена отчаянные, и все такое.

Открываю рот, чтобы призвать Клод вытянуть воздух из его легких — просто чтобы напугать, — но Молтенмау подается вперед и щелкает зубами прямо перед нами.

Слишком близко.

Лири рычит, затем резко поворачивает голову и рычит уже на меня, обдавая лицо ледяным дыханием.

Понимаю, что что-то упускаю. Вглядываюсь в ее позу, в левое крыло, отведенное назад, чтобы дать мне путь к…

Озарение бьет в сердце.

Она хочет, чтобы я залезла ей на спину.

Не раздумывая, хватаюсь за пучок отростков на ее шее, ставлю ногу на сложенную конечность и прыгаю вверх, устраиваясь между лопатками. Пульс колотится бешено.

Лири выпрямляется. Ее крылья выбрасываются вперед, как светящиеся веера, словно она пытается казаться больше, сильнее, принимая доминантную позу.

Молтенмау тянется к нам, делая глубокий, втягивающий воздух вдох, который гудит в двойных отверстиях на вершине клюва. Еще один.

И еще.

Он мотает головой, фыркает, отступает на пару шагов, замирает и издает низкий рокот, переходящий в визг с открытой пастью в небо. Звук замирает, и далекийхомп-хомп-хомп хлопающих крыльев заставляет меня поднять взгляд вверх.

Два Молтенмау рассекают облака: один — всех оттенков розового; другой, меньше чем в половину размера Лири. Вероятно, слеток, с розовыми и голубыми пятнами.

Семья этого самца…

Я бы сочла это призывом к бою, если бы Лири отступила. Но она не дрогнула. Даже когда они приземляются с вихрем снега рядом с убитым животным. Даже когда они тоже принюхиваются, впиваясь красными глазами в нас, пока самец издает еще один глубокий предупреждающий рокот.

Самка опускает голову и разрывает живот животного, обнажая внутренности. Она отступает назад и садится на задние лапы, кровь капает с клюва, хвост нервно дергается из стороны в сторону.

Слеток, пригнувшись, крадется вперед, стрекочет матери, а затем вонзается в рану, жадно пожирая мягкие внутренности. Все это время самец следит за Лири, распушив оперение, выставляя себя напоказ перед семьей в такой защитной позе, что у меня ноет в груди.

Лири пятится.

Она издает тихий стон, резонирующий во мне; болезненная печаль, пока она отходит все дальше и дальше. Словно сейчас — перед лицом этой прекрасной семьи — она потрясена сильнее, чем когда самец угрожал нас обоих проткнуть своим шипом.

Словно ей… больно.

Она разворачивается с такой силой, что у меня перехватывает дыхание, хлопает крыльями и срывается со снега… устремляясь прочь с такой неистовой яростью, что я могу лишь предположить: она забыла одну важную, довольно проблемную деталь:

Я все еще здесь, на ее спине.

И мы несемся в небо.

Земля уходит из-под ног так быстро, что желудок подпрыгивает к..

Земля уходит из-под ног так быстро, что желудок подпрыгивает к горлу.

Заснеженные деревья и острые горные пики уменьшаются с каждым неистовым взмахом крыльев Лири, а моя хватка за ее отростки — единственное, что спасает от очередного смертельного падения.

Я стону, приходя к горькому осознанию: надо было отпустить ее в тот самый момент, когда она оторвалась от земли. Рискнуть и остаться с Молтенмау. А теперь я болтаюсь на драконе без седла, пока она несется к облакам.

Руки начинают неметь, боль расползается по предплечьям, доходит до локтей. Она нарастает с такой силой, что я понимаю: еще немного, и пальцы разжаты.

— Черт…

Сжав зубы, я пытаюсь найти, куда надежнее поставить ноги, и выглядываю из-под мышки. Вижу, что основания крыльев Лири достаточно близко, чтобы упереться в них пальцами.

Надеясь, что она не дернется и не откусит мне голову, ставлю одну ногу… другую…

Никакой реакции.

Упоры позволяют поймать центр тяжести. Теперь я могу менять стойку всякий раз, когда Лири бьет крыльями, прорываясь сквозь облака мощными рывками.

Мы вырываемся наружу, в поток пушистых лучей, идущих от далекого солнца. Миг покоя, прежде чем Лири вскидывает голову и выпускает струю синего пламени вместе с мощным рыком. Громкий звук переходит в подростковый визг, как только пламя гаснет, и она кренится, выравниваясь параллельно золотистому облачному покрову — взмахи крыльев становятся плавными и быстрыми. Она летит на юг с грацией и скоростью брошенного клинка. Словно сбегает с места событий… или несется прямиком к Незерину

Боги, надеюсь, что нет.

Ветер цепляет косу, когда я чуть приподнимаю голову и жмурюсь, вглядываясь вперед: прямо по курсу острый горный пик. Конечно, это меньшее из зол, но если врезаться в него на такой скорости, меня может вышвырнуть куда-нибудь к Стене, если я не разыграю все как надо.

Я пригибаюсь, усиливаю хватку и стискиваю зубы за мгновение до того, как Лири врезается в вершину. Снег взрывается от силы нашей грубой посадки, а сердце находит новое место — зажатое между ребрами.

Тело Лири напрягается, когти впиваются в камень, выравнивая нас. Она выбрасывает голову вперед и испускает пронзительный вопль в небо — протяжный, жалобный, который эхом разносится вокруг, наконец переходя в нечто настолько острое, что моя чертова душа начинает кровоточить.

Ее шея сгибается, голова опускается.

Крылья безвольно обвисают по бокам.

Она тяжело дышит, пока золотистые облака бурлят под нами, облизывая горную вершину. В этой печали разлита такая мягкая тишина, что у меня что-то скручивается внутри.

Я ослабляю руку, тянусь, чтобы погладить ее по шее, но она разворачивается с такой скоростью, что мне приходится снова вцепиться в отростки, чтобы не улететь.

Лири карабкается по хребту, торчащему из облаков, словно кривой позвоночник; камень и снег хрустят под ней с каждым опасным шагом. Она добирается до плоского плато, едва выглядывающего из тумана, и все ее тело клонится вниз — она сворачивается клубком, обвивает себя хвостом и прячет голову под когтем. Она делает глубокий вдох и выдыхает со слабым скулежом, который затихает в тишине, слишком тяжелой, чтобы в ней можно было дышать.

Ей плохо…

Медленными, осторожными движениями я соскальзываю с ее спины и начинаю пробираться к голове —

Она дергается вверх и сворачивается в другую сторону, резко выбрасывая крыло назад, а затем вперед, чуть не сбрасывая меня с плато. Самое понятное безмолвное «пошла вон» из всех, что я когда-либо получала.

Ладно.

Я оглядываюсь, ищу, где бы устроиться, пока не придумаю, что делать дальше, и тут в голове эхом звучат слова Каана…

Некоторые драконы жаждут мести так же сильно, как кровожадные фейри, а другие просто хотят, чтобы их любили.

Оглядываясь через плечо, я вижу, что Лири все еще свернулась светящимся узлом, словно прячется от мира. Вспоминаю, как Эсси свернулась на диване спиной ко мне, пока истекала кровью, пытаясь скрыть свою боль. Как она угасала у меня на руках, а я до боли в сердце желала сделать больше. Быть больше.

Пока я говорила, что люблю ее, чтобы попрощаться, а не…

К черту.

Я подхожу ближе, понимая, что не могу обойти Лири, не рискуя сорваться с острого, крошащегося края плато прямо в облака, что сулило бы еще одно смертельное падение. Я не собираюсь повторять это в ближайшее время, по крайней мере, пока мы с Клод не наладим наши странные отношения.

Единственный вариант — перелезть через Лири, втайне умоляя ее не сбросить меня в небытие. Я уже готова соскользнуть в изгиб ее тела, когда она стонет и снова ворочается.

Замирая, я цепляюсь за ее отростки и смотрю на облачную гладь, дожидаясь, пока она уляжется по-другому. Интересно, чувствует ли себя так же Каан, когда я закрываюсь от него?

Благослови его создатели за неземное терпение.

Чувствуя дыхание Лири, я изучаю, как коготь изогнут над ее лицом, словно маска.

Словно щит.

Хмурясь, я вспоминаю момент, когда сломалась под дождем в Домме, и твердое присутствие Каана за спиной. То, как он обнимал меня, напевая песню, которая вытянула меня с края пропасти. Это всегда помогало… независимо от обстоятельств.

Независимо от того, насколько холодной и одинокой я себя чувствовала.

Я глажу шкуру Лири, и моя успокаивающая песня поднимается из глубины души, проходя через горло, срываясь с полуулыбающихся губ:

Liu ath na, juu ta ne guile no.

Too la too. Too la too…

Лири напрягается подо мной, а затем обмякает, будто каждое медленное слово вытягивает узлы из ее мышц.

Тихо надеясь на успех, я поднимаю ногу и соскальзываю на другую сторону, переходя к следующему куплету.

Liu ath na, juu ta ne guile no —

Ботинки касаются снега, и облегчение разливается по телу, когда она не шевелится. Не пытается перевернуться или сбросить меня в небо.

Прогресс.

Eeah to ail. Eeah to ail.

Han dui garl, igath da se se marth…

Я продвигаюсь вперед, пока не оказываюсь прямо у ее головы. Идеальная позиция, чтобы получить струю пламени, если она вдруг решит, что больше не терпит моего присутствия. Без сомнения, вторая по глупости вещь, которую я совершила за этот Дей.

Eeah to ail. Eeah to ail.

Han dui garl, igath dain to ne…

Холодное дыхание Лири щекочет колени, пока я опускаюсь на снег, а сердце отчаянно рвется на волю.

Я в порядке.

Мы в порядке.

Осторожно поднимаю обе руки, подставляя ладони морозному воздуху, исходящему от ее шкуры. Несмотря на низкое рычание, зарождающееся в глубине горла, я обхватываю руками большой коготь, прикрывающий глаза, и тяну — надеясь заставить ее сдвинуть его.

Умоляя посмотреть на меня.

Рыча, словно взвешивая все за и против того, чтобы смахнуть меня с глаз долой, она подчиняется, но морщится, и глаза зажмурены так сильно, что напрашивается лишь один вывод:

Она мне не доверяет.

Справедливо. Но мне не нужно ее доверие, как и не нужно ее уважение, чтобы сочувствовать ее боли.

Я медленно, нежно провожу большими пальцами по ее бледным ресницам. — Ты скучаешь по своей семье, да?

Тихая уверенность вибрирует между нами. Знакомая; словно моя душа узнает эту боль. Что-то, что кажется слишком тяжелым, чтобы разбираться в этом сейчас.

Лири перестает рычать.

Она снова приподнимает коготь. Я снова заставляю его опуститься.

Провожу рукой между ее глаз, затем медленно вожу кругами по морде. — Я знаю, что подвела тебя, и этому нет оправдания, — шепчу я, не зная, понимает ли она слова. Чтобы усилить эффект, вкладываю намерение в каждое из них, словно высекаю на камне. — Но ты не одна, Лири…

Ее веки приподнимаются ровно настолько, что я вижу под ними темные отметины. Словно приоткрывшаяся дверь.

В горле встает ком, который трудно проглотить.

Я кладу ладони на ее щеки, и ее взгляд, кажется, следит за странной нитью серебряного света, обвивающей мое запястье. — И ты так любима.

Даже Клод затихает, словно подобралась ближе и слушает, затаив дыхание, ожидая ответа.

Тишина, нарушаемая лишь выдохами Лири и далеким рокотом назревающей бури.

Лучше не давить.

Подавшись вперед, я целую ее между ноздрями-щелками и чувствую, как ее энергия напрягается.

Я прочищаю горло, поднимаюсь, надеваю кольцо и обхожу Лири, направляясь к небольшому каменному выступу. Нужно место, где я смогу укрыться и дать Лири покой, который ей так нужен, ведь она взлетела, даже не заметив, что я все еще у нее на спине. Как клещ.

Бедняжка просто хотела побыть одна в снегу, отдыхая под лунами. Больше всего на свете я понимаю именно это.

Я делаю два шага, когда хвост Лири обвивает меня. Нежное объятие — крепкое и сильное, способное выдержать мой вес.

Чтобы притянуть обратно.

Прижав меня к своему телу, она начинает ворочаться вокруг меня, формируя подобие морозного гнезда. Все еще закутанная в мягкие отростки ее хвоста, я смотрю, как она крутится, напряженная как доска, пока суетится, устраиваясь поудобнее в пространстве вокруг меня. Словно я какое-то драгоценное яйцо.

Она замирает, выпуская глубокий, довольный выдох…

Я не дышу. Едва ли могу думать, глядя на серебряную аврору, которая сплетается с лунами, словно шелковые пряди другого хвоста.

Что-то внутри… шевелится. Ослабевает ощущение, что я уже переживала подобные моменты раньше.

С кем-то другим.

Внутри меня происходит сдвиг, будто орган перевернулся набок. Температура тела падает, лед течет по венам, пока поднимается Моя Иная. Словно она собирается вырваться и взять контроль.

Но нет.

Она замирает прямо под поверхностью, тихая и безмолвная. Присутствие, которое кажется куда более монументальным, чем я позволяю себе осознать.

Лири сжимает кольца теснее. Те самые объятия, из которых не вырваться, даже когда отчаянно хочется разорвать мир на куски, чтобы просто поплакать в тишине. У меня остается лишь один вариант: обмякнуть в ее захвате, смахивая надоедливые слезы, которые она стирает нежным нажатием морды. Холодные поцелуи остаются на коже, пока я пою — решив, что нам обеим нужна моя успокаивающая песня, черт возьми.

Время теряет смысл, пока мы лежим вместе, наблюдая, как аврора танцует под беззвучный ритм, целуя каждую луну на своем пути через небо. И я с тихим осознанием слышу, как сердце Лири бьется, словно барабан. Звук, который зовет меня, становясь громче с каждым ударом. С каждой слезой, что катится по щеке, которую целует Мунплюм, такая же потерянная и одинокая, как я все последние двадцать три фазы.

Только когда аврора оказывается прямо над головой, я понимаю, что ее сердцебиение догоняет мое. Почти мгновенное эхо.

Я перестаю петь, склоняю голову набок. Лири опускает свою, открывая мне идеальный вид на свои большие, печальные глаза.

Тихое понимание проскальзывает между нами, когда ее холодное объятие просачивается сквозь кожу, ребра и связывает мое сердце. Нежное давление, от которого мое лицо искажается. Потому что в глубине души я знаю…

Я уже чувствовала это раньше.

Моя Иная отступает, забиваясь так глубоко, что я теряю всякое ощущение ее присутствия. Что-то, что кажется тихим благословением.

Запрятанная часть меня хочет кричать. Биться. Сломаться. Но я топлю эти чувства и держу взгляд Лири, тону в этих бездонных сферах, словно звезда, брошенная через небо. Холодное погружение, такое мучительно знакомое.

Чувствуя бдительное присутствие каждой искорки света вокруг, я замечаю одну, которая манит меня вперед. Далекая серебряная точка, выделяющаяся среди остальных.

Я тянусь к ней. Словно стою на вершине горы, протягивая руку к небу. Делая вид, что могу сорвать эту серебряную точку и прижать к груди, хотя она бесконечно далеко.

Что-то острое вонзается между ребрами, перехватывая дыхание.

Лишая голоса.

В такой агонии, какой я никогда раньше не чувствовала.

Жемчужные крылья обвивают меня сзади, заключая в тесные объятия. Тихое признание боли, готовой обескровить меня изнутри. Но это не лечит.

Оно просто замечает.

Снова это давление. Морозный коготь, сжимающий сердце, осторожно, мягко.

На этот раз сопротивления нет.

Орган размягчается, а затем раскалывается, как скорлупа змеиного яйца. Прохладная боль просачивается внутрь, сердце пропускает удар, а затем начинает биться в унисон с уверенным пульсом Лири.

Она проникает в мою душу, взбираясь среди осколков той пустой оболочки, застрявшей под ребрами, натягивая их на себя, ища тихого утешения рядом с меланхоличным камнем. Потому что, хотя это кажется началом чего-то слишком прекрасного, чтобы постичь, принятие этой связи — молчаливое подтверждение того, что в прошлом уже случалось нечто подобное. Что нечто освободилось внутри меня, чтобы создать пространство, которое заполнила Лири.

И это —

Я не хочу об этом думать. И не хочу чувствовать эту пронзительную боль в груди, которая просто

не

утихает.

Я погружаюсь в себя быстрее, чем когда-либо. Замираю, заметив серебряную нить волоса, запутавшуюся вокруг руки и запястья.

Может, в этом проблема? Эта чертова штука, с которой я сплелась еще в Ботайме?

Срывая ее с яростным остервенением, я бросаюсь к озеру, разбиваю кулаком лед и запихиваю прядь внутрь. Тяжело дыша, жду, что станет… лучше.

Облегчения нет. Ни капли.

Я оглядываюсь через плечо —

Здесь что-то еще.

Рыча, я роюсь в темных камнях, разбросанных по берегу, разбрасываю их, до крови режу руки об острые грани.

Решительно настроенная выследить виновника.

Я ворочаю тяжелый булыжник, взмахиваю рукой и сталкиваюсь с потоком света, который грозит ослепить меня. Медленно опускаю ее, глаза широко распахиваются, когда я вижу светящийся серебряный осколок, вонзившийся в берег — нет.

В меня.

Как я не замечала этого раньше?

Я хватаюсь за него, сердце замирает от того, насколько он холодный. Холодный, как…

НЕТ.

Я отталкиваю эту мысль и тяну. Но как бы сильно я ни дергала, осколок не поддается.

— Черт!

Похоже, я могу либо оставить его здесь, постепенно зарастая им, пока боль не утихнет… либо вырезать. Избавиться от него.

Легкий выбор.

Я хватаю осколок камня и начинаю кромсать плоть вокруг, которая мягче, чем я ожидала. Очень кстати. Режу… режу… режу, чувствуя, как уменьшаюсь, становясь тверже.

Острее.

Губы оттягиваются, зубы оскалены, каждый порез ощущается как удар по душе. Но вместо того чтобы оплакивать потерю нежных тканей, которые я счищаю, я наслаждаюсь этим.

Кому вообще нужно это дерьмо?

Комок отделяется.

Хотя боль все еще на месте, теперь это скорее открытая рана. Меньше похоже на груз, пригвождающий к земле.

Раны я могу пережить. В конце концов, раны — это руки, которые меня сформировали.

Хищная улыбка расползается по лицу, когда я поднимаю комок — на удивление тяжелый для своего размера — и несусь к озеру.

Отказываясь смотреть в сторону колышущегося серебряного света, теперь бьющего из-под льда, я бросаю комок в заранее пробитую дыру.

Плюх.

Он падает в темноту, уменьшаясь, пока не становится размером с серебряную крапинку в глазах Лири.

На мгновение Моя Иная замирает. Остается прямо под поверхностью, будто наблюдает за мной сквозь муть. Вероятно, чего-то ждет.

Понятия не имею чего. И мне, если честно, плевать.

Она ныряет, бросаясь за серебряной точкой с ритмичным глухим звуком, напоминающим взмахи крыльев. То, что могло бы повлиять на меня раньше, до того как я начала себя кромсать, но теперь во мне не осталось ничего мягкого. Только дикая решимость защитить дракона, свернувшегося под моими ребрами. Беречь ее, чтобы она никогда не стала пустой болью в моей груди.

Я разворачиваюсь и возвращаюсь в глубину себя, наполненная хищной силой, которой обвиваю пульсирующее присутствие Лири так же, как она обвила мое тело.

Крепко.

Точу

Точу.

— Знаешь что? — Я поднимаю заостренный кусочек кости, рассматривая его. — Мы почти закончили с этим.

Ней танцует рядом, касается кости, а затем стрелой взмывает к потолку и порхает вокруг закопченных лун. Одной, в особенности — с ее изящными изгибами, плавными склонами и серым пепельным пятном, придающим ей цвет.

Ее любимая.

И моя тоже.

Мягкая улыбка трогает губы, пока я наблюдаю за ней. То, что она так тянется к этому рисунку, наполняет меня теплым чувством покоя; словно она понимает связь между мной и той большой серебряной луной Мунплюм, что упала двадцать три фазы назад.

Я всем сердцем решила в это верить. Так же, как верю, что Калис никогда не станет прежним, пока я не выберусь из этой клетки, не найду оставшиеся осколки Слатры и…

Не сделаю то, что должна.

Я возвращаюсь к своей задаче, прижимая осколок к относительно ровному участку пола, каждым долгим движением снимая лишь тончайший слой кости.

Точу.

Точу…

По коридору раздается визг колес тележки.

Ней ныряет вниз — я едва успеваю подставить ладони, чтобы поймать ее и прижать к себе.

— У тебя это получается все лучше, — шепчу я, подталкивая кость под подстилку, прежде чем накрыть нас обоих одеялом.

Я закрываю глаза, замедляя дыхание до глубокого и ровного. Ней лежит на груди так тихо, словно ее душа только что ускользнула на свободу.

Сложно представить, что когда-то звук этих скрипучих колес вселял в меня надежду. Теперь он внушает лишь ужас. Я так чертовски близка к побегу без помощи этого стоического ублюдка.

Так.

Чертовски.

Близко.

Сердце колотится, колеса все ближе.

Ближе.

Слышится грохот: мою еду швыряют сквозь прутья, и что-то холодное и влажное плещется об мою босую ступню.

— Спасибо! — кричу я с излишним воодушевлением, полагая, что если не продолжу расхваливать эту заплесневелую бурду, он может догадаться, что я что-то затеяла.

В ответ — тишина.

Он увозит тележку, а я жду, трижды пересчитывая все луны на потолке, прежде чем выбраться из-под одеяла.

— Готова? — спрашиваю я, приподнимая Ней.

Она подрагивает крылышками.

Я раскрываю ладонь и дую на нее.

Ней кувыркается в воздухе, порхая обратно к лунам, пока я достаю свои костяные инструменты, осматривая оба. Почти идентичны.

Боги, я хороша.

Сделав успокаивающий вдох, я подтягиваю ногу и втискиваю обе отмычки в замок, закрываю глаза и использую острые кончики, чтобы нащупать внутренности механизма. Словно пытаюсь составить карту местности, паря между мощными крыльями Сури. Трудно представить это без видения эскорта Пах, летящего по обе стороны и зажимающего нас в тиски.

«Это для твоей же безопасности», — говорил Пах каждый раз, когда ловил нас при попытке улизнуть без них. — «Ты принцесса или дура?»

Моя верхняя губа дрожит, обнажая зубы.

Ненавижу то, что своим заточением подтверждаю его правоту. Искру ярости я использую, чтобы удвоить усилия.

Нахмурившись, я поворачиваю штифт, сдвигая металлическую пластинку…

Ней перестает порхать.

Я распахиваю глаза.

Я прячу отмычки, сгребаю Ней в ладонь и прижимаю к колотящемуся сердцу, подпихивая костяшки под подстилку, прежде чем свернуться калачиком и накинуть на нас обоих одеяло. Жду.

Считаю до ста, потом обратно до одного. Повторяю.

Ничего.

Сделав глубокий вдох, я отбрасываю одеяло и встаю на колени.

— Ложная тревога, — шепчу я, затем поднимаю руку и дую на крылья Ней.

Она падает с моей ладони и тут же порхает обратно к шее, зарываясь в мои волосы.

Странно…

— Ты в порядке, — шепчу я, обхватывая ее ладонью. Кладу ее к себе на колени вверх тормашками и потираю большим пальцем то место, где написано ее имя, улыбаясь. — Знаю, перемены пугают, но все будет хорошо. Обещаю. Я позабочусь о тебе, помнишь?

Я приподнимаю край подстилки и достаю обе отмычки, проверяя их на повреждения, когда глубокий, тягучий голос бьет меня под дых.

— С кем ты разговариваешь, принцесса?

Мое тело содрогается с такой силой, что когда конечности инстинктивно сжимаются вокруг моей драгоценной Ней — защищая ее, — это, вероятно, выглядит как самооборона.

Надеюсь.

— Со стеной, — хриплю я.

Мой тюремщик возникает из сгустка тени, подходя вплотную к прутьям; его лицо скрыто в темноте низко опущенного капюшона.

Король Падальщиков.

— Со стеной, говоришь?

Вопрос — словно поток магмы, хлынувший на меня.

Сжигающий.

— Да. — Я пытаюсь выровнять голос. — Думаю, одиночество берет свое.

— Ах. — Он лезет в карман своего потертого плаща, выстаскивает массивный ключ и с лязгом вставляет его в замок.

Черт.

Я подталкиваю отмычки под ягодицы, следя за каждым медленным движением его гибкого тела.

Он открывает дверь под визг ржавых петель, заполняя пространство запахом пыли и пепла; он движется вперед, словно растекающееся чернильное пятно, заставляя меня чувствовать себя слишком маленькой и скованной.

Слишком чертовски беспомощной.

Он опускается передо мной на корточки, и его горячее, зловонное дыхание портит воздух. Меня мутит.

Хотя лицо все еще в тени, пламя моего фонаря блестит в его глазах, делая их похожими на кровавый камень.

— Это тебе, — бормочет он.

Я смотрю мимо хрустящего белого пергамента в форме жаворонка, свисающего между его сжатыми пальцами, и задерживаю дыхание при виде изъеденной кожи по бокам от его ногтей. Словно он раз за разом грыз их зубами, оставляя кровавыми и воспаленными.

Он жаждет крови…

Мой взгляд падает на жаворонка, отчаянно машущего своими маленькими крылышками. Словно он пытается добраться до меня. Заметив мелкие черные пятнышки высушенного цветка маали, разбросанные по пергаменту, мое сердце замирает.

Па…

— Он каким-то образом миновал Движущиеся Туманы и был перехвачен одним из моих стражников.

— Полагаю, ты его читал? — спрашиваю я сквозь набухший в горле ком. Такой слабый всплеск отчаянных эмоций. Потраченный впустую, ведь я на девяносто процентов уверена, что в этом жаворонке нет ничего, что принесло бы мне хоть каплю покоя.

Хоть каплю надежды.

Хоть каплю любви.

Король Падальщиков медленно кивает.

Ладно.

Я прочищаю горло и беру жаворонка. Разворачиваю его.

Кизари.

Я заставил Мастера крови привязать благополучие твоего последнего жаворонка к одной из твоих служанок. Ты бы это поняла, если бы прочла сообщение. Поскольку Марси сгорела в огне, я могу лишь догадываться, что ты злишься на меня и намерена тянуть время.

Советую прекратить этот фарс и немедленно вернуться ко мне, иначе Сури начнет чувствовать боль с каждым прошедшим циклом, пока тебя нет там, где ты должна быть.

Пах.

Звук вырывается из горла непроизвольно — сырой и болезненный.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы остановить дрожь, перечитывая ту роковую строку:

«Поскольку Марси сгорела в огне…»

Дыхание вырывается сбивчиво.

Надо было знать, что он способен на такой коварный и жестокий поступок. Надо было быть осторожнее. Я не была, и теперь Марси мертва.

Я сглатываю слюну, собравшуюся под покалывающим языком.

Она была такой юной, милой и невинной. Ее мать и отец будут сломлены. Дочь, ради которой они так старались… ушла.

Из-за меня.

— Тяжелая любовь, принцесса?

Я игнорирую его вопрос, изо всех сил стараясь опустошить свои эмоции — запихиваю их глубоко внутрь, словно сгребаю мусор под подстилку. Но это не мешает моим рукам дрожать, пока я складываю жаворонка обратно точно по уже намеченным линиям. Стараюсь двигаться достаточно медленно, чтобы дрожь не порвала пергамент и не согнула его в ненужных местах.

Когда жаворонок становится плоским — всего пара движений до того состояния, в котором его нужно раскрыть, чтобы вдохнуть в него жизнь, — я протягиваю его.

— Можешь обращаться с ним бережно, пожалуйста?

Тишина длится долго, прежде чем Король Падальщиков берет его и прячет в карман.

Он не двигается и не подает признаков того, что собирается уходить, пока медленно не протягивает ко мне руку.

Сердце падает в пятки, взгляд падает на его открытую ладонь, кровь так быстро отливает от головы, что меня охватывает головокружение, грозящее погрузить в небытие.

Предположим, он не знает!

Я вкладываю свою руку в его.

Он сбрасывает ее. Снова щелкает ладонью вверх. Открыто.

Ждет.

Моя душа поникает вместе с плечами.

Вздохнув, я лезу под ягодицы, хватаю отмычки и отдаю их.

Он долго и пристально осматривает их, затем прячет.

— У тебя больше боевого духа, чем я считал возможным, — бормочет он, растягивая слова. Наклоняет голову набок. — Кажется, мы больше похожи, чем я думал.

Да иди ты к черту.

— Хотя я уважаю это, — продолжает он, — мой мискунн предвидел твой побег даже без отмычек. Прости, принцесса, но надежда — мощное оружие в неумелых руках. А я не могу позволить себе ошибки.

Я хмурюсь, гадая, о чем он говорит.

Снова он протягивает руку.

Каждая клетка моего тела замирает, а затем начинает дрожать так яростно, что я удивлена, как не слышу, как мои кости стучат друг о друга.

— Нет… — Я сжимаюсь. Инстинктивно сворачиваюсь вокруг извивающейся Ней, словно она чувствует мой нарастающий ужас. — Пожалуйста, не забирай ее. Пожалуйста. Она никому не причиняет вреда. Ее возвратный сгиб уже истрачен. Умоляю…

— Или я уничтожу того, что у меня в кармане.

Осколки льда пронзают мои вены, дыхание становится тяжелым и быстрым, несмотря на ощущение, что чья-то рука обхватила мое горло и сжимает его.

Душит.

Я почти просовываю Ней сквозь прутья и кричу ей, чтобы она улетала. Чтобы летела. Чтобы забыла обо мне и вспорхнула прочь из этого гребаного места. Но существует огромная вероятность, что жизнь еще одной моей служанки или благополучие моей прекрасной Сури привязаны к тому жаворонку, что лежит в кармане Короля Падальщиков.

Я опускаю взгляд на его руку, затем снова вверх. Упираюсь взглядом в эти глаза-кровавики.

— А если я…

— Ответ «нет».

Я всхлипываю, сжимаясь.

Ней каким-то образом выбирается из захвата, летит прямо к моей шее и зарывается в волосы.

Судорожно вдохнув, я поднимаю руки и сгребаю ее в охапку. Ее крылья бьются о мои ладони, как пойманный мотылек-совка. Мое лицо искажается, глаза жжет от слез, которые я не могу сдержать.

— Ты ведь не причинишь ей боли, правда? Пожалуйста. Она — все, что у меня осталось от моей матери…

— Сейчас, Кизари.

Его голос пугающе холоден. Непоколебим. Голос того, кто кажется более мертвым, чем живым.

Я осознаю с раздирающей грудь окончательностью, что ничего из того, что я скажу, не заставит его передумать.

Что я должна отпустить ее.

— Прежде чем я прикажу пламени фонаря сжечь ее в твоих руках.

Тихий всхлип, прежде чем я заставляю свое лицо принять спокойное выражение, хотя слова звучат дрожаще:

— Можно… Можно мне попрощаться? Быстро? Пожалуйста?

На мгновение он просто смотрит на меня, затем один раз кивает головой.

Делая все возможное, чтобы остановить дрожь подбородка, я шепчу тихое «спасибо», затем прижимаюсь губами к своим сжатым пальцам, запершим мою маленькую Ней. То, что я никогда себе не прощу.

Но я не думаю об этом сейчас, пока она бьется в своей клетке — вероятно, сбитая с толку. Пытаясь протиснуться между моими пальцами, чтобы вернуться в безопасность моей шеи.

Ее любимого места.

Вместо этого я смягчаю свое опухшее горло и пою ей, слова звучат медленно и нежно. Песня, которая была со мной так долго, что я не помню, где впервые услышала ее. Все, что я знаю, — по какой-то неведомой причине она значит для меня больше всего на свете. Колыбельная, которую я напевала только себе, не боясь, что другие услышат.

Петь ее перед тем, как этот монстр разобьет мне сердце, — больно, но пою я не для него.

Я пою для моей маленькой Ней. Прощальная песня, чтобы ее не забрали, не зная, как сильно ее любят.

Liu ath na, juu ta ne guile no…

Too la too. Too la too.

Liu ath na, juu ta ne guile no.

Eeah to ail. Eeah to ail…

Ней прекращает порхать и расслабляется в моем захвате. Доверяя мне.

Мой следующий вдох обжигает.

Медленно я подношу руки вперед, затем опускаю их, чтобы они коснулись его ладоней… пытаясь заставить себя разжать пальцы.

Отпустить ее.

Но все, что я вижу, — эти три маленькие буквы. Кровавое пятно. Ее изогнутый клюв, который я так отчаянно хочу разгладить.

Все, что я чувствую, — это физические и ментальные трещины, разрывающие меня, разрушающие в замедленной съемке.

Han dui garl, igath da se se marth.

Eeah to ail. Eeah to ail…

Король Падальщиков вздыхает, затем резко разводит мои руки.

Он встает, держа Ней между своими изъеденными пальцами; она извивается сильнее, чем когда-либо, крылья бьются в такт моему разбитому сердцу. Она рассекает ладонь своего похитителя до крови, которая капает на землю.

— Пожалуйста, будь с ней нежнее. Она не любит, когда ее держат так…

Звук рвущегося пергамента разрывает меня на части, когда он разрывает ее пополам, лишая жизни одним плавным, бесстрастным движением. Я чувствую, как этот же разрыв проходит сквозь волокна моего сердца, раскалывая обе части.

Гортанный стон вырывается из моего горла, искажая лицо в порыве к свободе.

Он бросает ее безжизненные половинки и разворачивается, вылетая из клетки еще до того, как они касаются пола.

Я падаю на то, что осталось от моей прекрасной маленькой Ней, касаясь ее рваных краев, кровавого пятна, изгиба клюва. Я прижимаю ее к груди, прижимаю к самому сердцу — раскачиваясь.

Крича.

Я не слышу, как закрывается дверь клетки.

Не слышу, как он уходит.

Не слышу никаких других звуков, кроме бесконечного воя, который раздирает мне горло и заставляет ребра казаться слованными.

Пока не остается ничего.

Я прижимаюсь ладонью к стене, позволяя ей принять на себя..

Я прижимаюсь ладонью к стене, позволяя ей принять на себя мой вес, и делаю полный вдох — здесь, глубоко под землей, воздух такой холодный и свежий, будто пьешь воду из древнего колодца.

— Hugth att, aht mahn uhn-ah.

Слова скрежещут, проходя через иссушенное горло, и стена откликается на них, послушная мягкому ответу Булдера. В ней как раз достаточно места, чтобы вогнать факел — деревянное древко, покрытое серебряными рунами, которые так отчетливо сияют в тусклом, пыльном свете. Рунами, увековечивающими его горючесть.

Я щелкаю крышкой своего огнива и наклоняю пламя так, чтобы оно вцепилось в веревку, обмотанную вокруг факела. Игнос распознает подношение, закипает в алчном восторге и обвивает его своей пастью.

Теплое сияние озаряет небольшую спальную нишу. Без солнечного света, да, но так глубоко под поверхностью — это будет одно из немногих безопасных мест для сна, когда наступит время лунных падений. Я отталкиваюсь от стены, покачиваясь. Не смею отойти, пока голова не перестанет кружиться.

Медленно прохожу через небольшую общую зону — она только что высечена и отчаянно нуждается в уборке. Простая, но практичная, с выдолбленным в земле очагом и ярусами сидений по краям.

Пара подушек — и все изменится. Так всегда говорила Мах. Я смахиваю каменную пыль с волос и бороды, двигаясь по короткому входному туннелю на звук текущей воды. Выходя на мрачный берег подземной реки, чувствую новый приступ головокружения и опускаюсь на корточки.

— Черт побери, — бормочу я, глядя в землю.

Стараюсь дышать ровно, краем глаза замечая деревенских жителей: они движутся по тропе вдоль реки, перетаскивая мягкую мебель, личные вещи и урны с припасами в жилища, которые я обтесывал последние несколько деев.

Их здесь под сотню вдоль берегов глубокой подземной реки, а арочные мосты, соединяющие стороны, надеюсь, вселят чувство общности и помогут сохранить рассудок.

Несмотря на подготовку, я с тяжелым сердцем осознаю, что многие выйдут из бункеров не такими, какими вошли. Особенно выходцы из моего королевства, привыкшие к солнцу.

Я кручу головой, сцепляю руки на затылке и закрываю ноющие глаза. Перед взором сразу встает Рейв, какой я видел ее в отражении зеркала. Когда она сказала, что Эллюин все еще любит меня…

Глаза распахиваются.

Рыча, я поднимаюсь, переполненный новой решимостью продолжать.

Двигаться.

Быть чертовски занятым.

Визг колес заставляет меня повернуться влево: крупный фейри толкает тележку с факелами. Он кивает и сваливает груз на тропу с грохотом, который разносится по высоким стенам туннеля. Куча достаточно большая, чтобы я мог осветить следующие несколько жилищ.

— Спасибо, — говорю я, и он прижимает кулак к груди.

Я только собираюсь нагнуться, чтобы поднять два факела, как он прочищает горло и отходит в сторону, открывая…

— Дерьмо, — цежу я, качая головой при виде Сихарны — живот выпирает под свободной туникой, на руке висит нагруженная корзина. Сихарна, более тысячи ступеней под землей, в бункере, куда ей запрещено соваться до самых родов!

Я открываю рот, чтобы высказаться…

— Только попробуй, — отрезает она, глядя глазами, похожими на твердые мшистые камни. Несмотря на разницу в цвете, они слишком напоминают Вейю, когда та берет меня в свой безапелляционный оборот. — Попробуй сама походить, когда череп ребенка заклинило в тазу так, что едва можешь выдавить смешок, не обмочившись.

Создатели.

— Чем скорее я убежу его явиться в мир, тем лучше. — Она ковыляет вперед, откидывая за плечо косу с перьями, и проходит мимо фейри, который уже пятится с пустой тачкой. — Ходьба помогает.

Хоть мне и хочется поспорить, я дорожу своей жизнью.

Она сует корзину мне в грудь.

Я заглядываю внутрь: несколько небольших буханок хлеба с семенами и что-то, завернутое в провощенную ткань. Вероятно, мясо и сыр, судя по аромату, от которого воротит, — одна мысль о еде заставляет бороться с тошнотой.

— Хоть я и ценю этот жест…

— Каан Вейгор, не смей отказывать мне в моем состоянии, — рычит она — такое отчитывание я слышал только до того, как мы потеряли Мах. — Я прошагала тысячу ступеней, чтобы накормить твою жалкую задницу. Сама заворачивала мясо и сыр. Это самое близкое к домашней еде, что я могу приготовить. Мог бы хоть булку со мной разделить.

— Создатели, Сихарна. Ты победила. — Я ставлю корзину на тропу, оглядывая свои запыленные тунику и штаны. Впрочем, руки и плечи не лучше: покрыты потом и грязью так, что едва вижу собственные шрамы. — Только… дай немного прийти в себя.

Я прошу Булдера высечь у реки скамью со спинкой; голос мой звучит как изнуренный хрип, отчего Сихарна складывает руки на груди, глядя на меня так, будто собирается оттащить за ухо на поверхность.

— Присядь, прежде чем отправишь меня в могилу раньше времени, — рокочу я, получая в ответ неразборчивое бурчание — она направляется вниз по лестнице, к берегу реки, где я сам недавно пил.

Вдали от теплого света факелов атмосфера холодная и жуткая, от нее по спине бегут мурашки. Вода несется мимо, словно жидкие чернила, пока я опускаюсь на корточки, чтобы сполоснуть руки в ледяном потоке, наблюдая за жителями на ближайшем мосту. Плещу водой в лицо, страдая от далекого скрежета и стона Булдера, смещающего породы вокруг нас; его подталкивают другие бусины стихий, работающие в других частях бункера, хотя он и выражает недовольство их небрежным диалектом.

Пью из сложенных ладоней, холодная вода успокаивает горло, пока я подавляю его песню — тон напоминает времена, когда я был маленьким и напуганным, запертым в темной норе, из которой, как ожидалось, я должен был вырваться. Или умереть при попытке.

Тогда я не понимал, почему он казался таким отчужденным. Мало я знал, что поначалу он таков со всеми.

Булдер чтит преданность. Те, кто не тратит время и усилия, чтобы правильно сформировать его слова, получают в ответ такое же отношение. Будто он взвешивает характер с каждым грубо отесанным словом.

Плещу еще воды на лицо, смывая грязь, и думаю о фазе, когда впервые посетил эту деревню. Когда узнал секреты, вложенные в родословную Мах, и нашел ритм сердца Булдера.

Понял, что формирование — это искусство.

В ту же фазу я вскрыл каменную душу Булдера и обнаружил там ворох слов, слишком мощных, чтобы их созерцать. Словно схватил древний сундук, полный лирических сокровищ, что давили на меня с тех пор.

Никто не должен обладать такой силой.

Встряхнув руками, прочищаю горло и поднимаюсь по лестнице туда, где на скамье сидит Сихарна. Подняв брови, она опустошает корзину, разворачивая свертки с мясом и сыром.

Я только устраиваюсь рядом, как она достает большой сверток в сарже и протягивает мне.

— Что это?

— Что бы ты ни заказывал у Луика. — Она хмурится, глядя на живот, и разминает основание ладонью, отчего кожа вокруг глаз собирается в складки напряжения. — Кори приглядывала за ним, ждала твоего возвращения на поверхность, чтобы отдать. Подумала, это послужит напоминанием, что поверхность еще существует.

Меня пронзает жалость.

— Извини. — Я откладываю сверток. — Время здесь летит незаметно.

— Ты пашешь уже деи, Каан. — Ее взгляд клеймит меня. — Тебе нужен отдых. У нас полно циклов, чтобы закончить это. Простая задача, раз уж нам так повезло с твоей помощью.

Не говорю ей, что пытался отдыхать. Крал моменты между формированием комнат, туннелей и инфраструктуры, чтобы просто лечь на землю и закрыть глаза. Но видел только Рейв, смотрящую на меня из отражения, говорящую, что Эллюин все еще любит меня.

Это выбивает почву из-под ног.

Добавить к этому, что она сейчас укрощает Мунплюм, — я не могу позволить себе больше пары минут покоя. Уж точно не ради подъема на поверхность, чтобы поспать на подстилке, которая сделает только хуже, ведь она пропитана запахом Рейв. Тот самый аромат, что держался на подушке еще долго после того, как Эллюин вывалила на нее мой мальмер и унеслась обратно в Аритию с моим кровоточащим сердцем, зажатым в кулаке. Только для того, чтобы связаться с моим братом.

Забеременеть.

Умереть при родах.

И все это время она

все еще

любила

меня.

Зная, что не вытрясу ответы из этого конкретного камня, не рискнув превратить его в крошку — или, может, закалить давлением, — я отталкиваю мысли, хватаю буханку и разрываю пополам.

— Бункер будет полностью функционален через два дея, со всем, что нужно вашим людям, пока поверхность не успокоится. — Я машу куском мяса. — Хотя вам понадобится больше такого для тех, кто не переваривает здешнюю жирную речную рыбу. Знаю, у вас есть охотники, запасающие дичь впрок. Когда закончу с жильем, помогу им. — Я кладу мясо в булку, покрывая ломтиком сыра. — В зависимости от того, как долго всем придется сидеть внизу, солнечный голод станет большой проблемой для северян, привыкших к лучам. Думаю, полфазы — и выходцы из Пекла начнут слабеть, а рожденные в Тени — вдвое дольше. Я нашел жилу кровавого камня, это поможет предотвратить упадок. Указал на нее Хурилду.

— Спасибо, Каан. Правда. Я просто хочу, чтобы…

Сихарна замолкает на полуслове.

Я искоса смотрю на нее, на мрачную фрустрацию в глазах; она смотрит на живот, нежно потирая его.

Не притворяюсь, что не понимаю.

Она не может рисковать в своем положении, чтобы не отдать слишком много сил в такой деликатный момент. Но для большинства в нашей семье это горькая пилюля. Формирование течет в нашей крови, как ил, как и наша защитная натура, переданная, говорят, от какого-то древнего могущественного секрета.

Потеряв так много в эту фазу, сидеть в стороне, пока другие трудятся ради защиты ее народа и семьи, — для нее отдельный вид пытки.

— Твои силы лучше потратить на сына, Сихарна.

— Знаю. — Она задирает подбородок и с шумом выдыхает. — Давай быстрее ешь, а то, боюсь, тебе придется принимать этого сына.

— Не говори так, — бормочу я, и она улыбается, пока я откусываю булку — уверен, она вкусная, но из-за нервного напряжения я едва чувствую вкус.

— А что с остальным королевством? Они готовятся?

Глотаю, и сытость в животе заставляет чувствовать себя… лучше.

— Жаворонки разлетелись по всему Пеклу, как только я получил известие — и кланам тоже, а также представителям столицы и моим самым сильным бусинам стихий. — Набиваю булку мясом. — Мы формируем подобные бункеры под каждой деревней или поселением, которые принимают помощь и еще не имеют своего, и предлагаем запастись провизией на фазу. Тем, у кого малые резервы, велено направлять семьи на север. Я накапливал нескоропортящиеся припасы фазами, готовясь к раздорам, и хранил их в бункере, который высек под Доммом сразу после коронации. — Отщипываю сыр, добавляя в булку, и думаю о падении Слатры. О том, как подземные падальщики первыми осмелились выйти в густой, удушливый смог, затянувший небо, — те, кому нечего было терять.

И все можно было приобрести.

Лунные падения выявляют в обществе худшее, превращая дома и деревни в трупы, которые люди рвут на части, обдирая до костей. А в нашей известной истории мы теряли только по одной луне за раз.

Никогда — множество.

— Наш мир изменится после падения. — Делаю большой укус, Сихарна кивает, напряжение нарастает.

— Наши семейные корни глубоки здесь, Каан. Я надеялась передать эту деревню Кори однажды. Чтобы она сформировала свое жилище, может, рядом с домом твоей Мах. Или ее бабушки.

Опускаю взгляд и заставляю себя проглотить кусок.

— Мысль о том, что выйдешь наверх и найдешь все сровненным с землей… — Она качает головой. — Создатели, это буквально выворачивает меня.

Ее слова сыплют соль на раны, которые я еще не позволял себе осознать. Страх выйти и найти место Мах разрушенным, или то, что я построил для нее. Или дом, который я формировал для нас с Эллюин — древнюю реликвию нашей любви.

Мысли уносятся к Роану, который, вероятно, все еще в синем крыле, где я видел его в последний раз, сгорбившись над Книгой Пустоты. Несомненно, изматываясь с каждым деем, работая сутками в поисках рун для защиты нашей драгоценной инфраструктуры. Хотя Сихарне я об этом не говорю. Не даю надежды, которая может оказаться напрасной. Если я чему и научился, так это тому, что большие ожидания часто равны большому разочарованию.

Вместо этого кладу руку ей на плечо и слегка сжимаю, хотя знаю, что она ненавидит, когда ее утешают. Или, может, именно поэтому.

Она смеется и сбрасывает мою руку, глядя искоса.

— Твоя Мах так гордилась бы королем, которым ты стал… — Какая-то чуждая нежность смягчает ее черты. — Надеюсь, ты это знаешь.

Я отвожу взгляд. Заталкиваю в рот еще кусок, глотаю и говорю:

— У меня в прошлом скелеты, Сихарна. Много.

— Она бы гордилась, — настаивает она. И хоть я ценю чувства, Сихарны не было там, когда я снес голову Паху.

Она не видела монстра, жаждущего крови, которым я стал. Не слышала моих мыслей и не чувствовала яростных позывов, пульсирующих в крови, когда я боролся с желанием осквернить нашу культуру. Использовать язык Булдера, чтобы сломать… все.

Каждый кусочек мира, который она любит. Мир, который обожала Мах. Он почти превратился в пыль после моей ярости. И превратился бы, если бы Райган не удержал меня. Не вернул с края.

Я почти доел, когда наконец набираюсь смелости задать вопрос, жгущий кончик языка.

— Рейв…

— Все еще рядом. Похоже, они рыщут в округе, прямо за периметром моих часовых. Были замечены и охотящимися неподалеку. Рейв ездит без седла.

— Я так и ожидал.

Напряженный момент тянется.

— Они не выказывали знаков возвращения в норы, Каан. Или общения с часовыми. Если она не выйдет на связь в ближайшее время… — Пауза звучит громче слов. — Ты знаешь, как бывает с некоторыми.

Они не возвращаются.

Никогда.

— Она вернется, — обещаю я, набивая рот, и вытираю руки. Но слова эхом отдаются в огромном туннеле, насмехаясь правдой.

Что они были не такими крепкими, как я думал.

Рейв укрощала Мунплюма раньше, да… но она была моложе. Выводок в глазах дракона.

Теперь она взрослая фейри, прячущаяся от мира боли.

Убеждать себя, что она пройдет через это, не одичав, — пожалуй, самая глупая вещь из всех, что я делал.

Мы прочесываем широкий овраг между двумя зазубренными горами, высматривая движение..

Мы прочесываем широкий овраг между двумя зазубренными горами, высматривая движение среди деревьев, скал и яркой реки, разрезающей все это надвое.

Пучки травы и мелкие цветы цвета солнца пробились сквозь пятна полурастаявшего снега, наполняя воздух сладким запахом жизни. Они манят пушистых белых китзу, которые скачут по лугам, то и дело останавливаясь, чтобы пощипать веточки, пока их огромные уши подрагивают и вращаются.

Мы не обращаем на них внимания, прорезая сгустившиеся облака. Лири приглушила свое свечение, каждый взмах ее крыльев выверен так, чтобы рассекать потоки плавно и бесшумно. Но эти существа — верный знак, что мы в нужном месте, ведь для других существ такая мелкая добыча — идеальный перекус.

Для существ покрупнее.

Голод Лири отзывается в нашей связи, мой собственный пустой желудок урчит, требуя наполнения. Это обостряет чувства. Заставляет меня остро ощущать присутствие крупного зверя в лесу еще до того, как до нас доносится его плотный мускусный запах.

Лири наклоняется, пикируя из облаков. Я перевешиваюсь через ее бок, вглядываясь вниз, и взгляд цепляется за темную фигуру, крадущуюся сквозь подлесок под густыми деревьями —

Бар. Самец. Крупнее большинства.

Мясистый.

Наши сердца вздрагивают в унисон, мышцы под языком покалывает от жадного предвкушения.

Лири дергается — не сомневаюсь, она уже подумывает о нетерпеливом броске и стремительном рывке между ветвями. Но это риск зацепить крыло, что очень больно. Не говоря уже о колючих лозах, обвивающих толстые стволы и путающихся в их нескладных лапах. Я уже столько этих колючих тварей вытащила из мягких подушечек на когтях Лири, что твердо решила: больше никаких прорывов через кроны.

Я ворчу, выражая недовольство.

Она колеблется. Меняет курс, находя мощный поток, позволяющий нам зависнуть — ее глаза так пристально следят за просветами между деревьями, будто голова насажена на пику, а все остальное тело лишь развевается на ветру.

Мы ждем и наблюдаем. Видим, как бар движется к широкому лугу, кишащему мелкими китзу, которых они так любят хватать.

Крошечная белая птица вылетает из кроны на окраине луга. Верный знак: зверь близко. Готовится к атаке.

Я прижимаюсь к спине Лири, наши сердца бьются тяжело и часто, наполняя мышцы приливом энергии.

Полная тишина, и вдруг…

Бар вырывается из чащи куда быстрее, чем позволяет его пухлое, косматое тело; короткие лапы мощные, пружинят с силой спринтера. Его когти вспарывают снег, когда он бросается к группе кормящихся китзу, которые разлетаются кто куда, спасая свои жизни.

Бар издает рев, который, видимо, должен сбить добычу с толку, заставляя некоторых из них кружиться и метаться в сторону. Звук, который мог бы запугать меня до того, как все стало так ясно.

До того, как я поняла, что дикие порывы, которые я последние двадцать три фазы в основном игнорировала — это ключ к более простому существованию, лишенному нужды думать, чувствовать или помнить.

Лири ныряет вниз.

Мое тело так привыкло к скоростным пике, что я чувствую лишь головокружительный восторг, пока мир несется нам навстречу. Клод дергает меня за распущенные волосы, словно пытаясь вырвать их с корнем.

Я скалю зубы, тело напряжено и готово к удару.

В тот момент, когда кажется, что мы сейчас врежемся головой в землю, Лири расправляет крылья и выпускает когти.

Мы обрушиваемся с сокрушительной силой.

Грохот нашего столкновения почти заглушает звук ломающегося черепа бара под лапой Лири. Смерть была столь быстрой, что зверь вряд ли что-то почувствовал.

Птицы поблизости разлетаются, прячась в траве, а я тяжело дышу, тело покалывает от эха нашего падения.

Лири поднимает окровавленную лапу и отходит от добычи, склонив голову, чтобы обнюхать ее. Проверяет, есть ли признаки жизни, пока я облизываюсь, жадно ожидая еды.

Я перекидываю ногу через ее спину и соскальзываю вниз, оценивая бар — едва могу разглядеть что-то из-за его выпирающего живота. Существо достаточно крупное, чтобы кормить нас обеих много циклов, еще и мелким хищникам останется.

Лири толкает тушу носом. Самое легкое движение, от которого туша переворачивается, проливая кровь на снег и наполняя воздух запахом свежего мяса. Это, надеюсь, приманит в район других хищников покрупнее.

Несмотря на сильное желание Лири лететь на юг, я не хочу покидать эти пышные и богатые горы.

Самец, которого я люблю, рядом.

Мое желание быть ближе непоколебимо, как и инстинктивное стремление осматривать окрестные вершины, чтобы убедиться: никто не придет охотиться или причинить ему вред.

Не попытается отнять его у меня.

Лири вонзает когти в пушистое брюхо зверя, фиксируя его. Она широко раскрывает пасть, нити слюны тянутся между острыми клыками, прежде чем она вонзает их в заднюю часть туши и рвет, отрывая лоскут кожи и мяса, который швыряет мне.

Кусок шлепается на снег у моих ног, кровавый и дымящийся.

Я издаю горловой рокот благодарности.

Она фыркает и вонзает зубы в утробу бара, затем резко дергает головой в сторону, ломая ребра и оставляя рваную дыру. Она просовывает всю морду в полость и начинает рыться, выискивая печень.

Ее любимая часть.

Я опускаюсь на колено, хватаю полоску мяса и впиваюсь в нее зубами — она настолько нежная, что распадается во рту без малейшего сопротивления. Значит, зверь умер быстро, без стресса.

Я отрываю еще кусок, пережевывая дичь. Вспоминаю нашу первую охоту. Мой первый кусочек сырого, еще теплого мяса.

Тогда я поморщилась. Скривилась. Все еще цеплялась за крохи своей старой личности. Но чем больше мы летали, тем легче я становилась. Чем меньше жаждала вкуса жареного мяса.

Тем больше я жаждала этого.

Ощущения крови, стекающей по подбородку. Того, как сухожилия рвутся между зубов, и мягкой тяжести только что убитой добычи, падающей в мой пустой желудок. Свобода спать над облаками, где шум остался так далеко внизу; нет нужды говорить, чувствовать или беспокоиться о чем-то, кроме источника нашей следующей еды и осмотра периметра. Держа угрозы на расстоянии.

Лири издает низкий предупреждающий рык. Через приливы и отливы нашей связи я чувствую, как ее чувства обостряются. Верный знак: за нами наблюдают издалека. Впрочем, она не кажется слишком встревоженной.

Как и я, учитывая, с какой скоростью мы можем взмыть в небо и занять оборонительную позицию. Но это вызывает любопытство — на примитивном уровне я осознаю, что делю этот луг с кем-то еще.

С самцом, от которого исходит крепкий запах силы и доминирования.

С моим.

Я запихиваю в рот еще кусок мяса, оглядываясь через заросли мелких деревьев, которые почти не дают укрытия, и замираю, когда слышу —

Песню.

Глубокий баритон, от которого волосы встают дыбом на руках и на затылке.

Я перестаю жевать.

Взгляд цепляется за движение между деревьями, фокусируется на точке у подножия горы. На ленивом водопаде, который стекает по поросшей мхом расщелине в скале, льется в лазурный бассейн и переходит в медленный ручей. И среди пара, поднимающегося от ряби на поверхности бассейна, — широкая, мужественная фигура —

Он.

Рука опускается, пока я рассматриваю мощный рельеф спины Каана, его бугристые мышцы, покрытые таким количеством татуировок. Одной только мысли о них хватает, чтобы заставить меня думать слишком много.

Чувствовать слишком много.

Я собираюсь отвернуться, когда он поворачивается, и теплота в его глазах расплавленного металла наполняет меня тем же жадным восторгом, который я чувствую, паря в облаках на спине Лири. В то же время порыв ветра доносит его запах прямо до моего носа — плотный и крепкий.

Разгоняющий мысли о чем бы то ни было еще.

Глухой рокочущий звук закипает в глубине моего горла.

Я вскакиваю и бросаюсь через луг, тяжелая полоска мяса болтается в сжатом кулаке. Подношение, которое, надеюсь, он оценит.

Лири издает предупреждающий рык.

Я резко разворачиваюсь, рыча в ответ, когда более глубокий рык гремит с того места, где Райган гнездится на вершинах гор, выше низко висящих облаков.

Лири фыркает, пронзая деревья суженным взглядом, прежде чем снова уткнуться окровавленной мордой в разорванное брюхо зверя, повернувшись ко мне спиной. Неохотное подчинение, чтобы я могла отойти от ее охраняемого пространства. К нему.

Но все же подчинение.

Я несусь к источнику, наблюдая, как Каан намыливает тело, размазывая пену по мышцам, пока поет.

Очаровывая меня, притягивая каждым своим мягким словом.

Она — шторм дикой неухоженности, проносящийся сквозь деревья: волосы взметнулись..

Она — шторм дикой неухоженности, проносящийся сквозь деревья: волосы взметнулись набок, лицо и руки перепачканы кровью, капающей с куска мяса, зажатого в сжатом кулаке. Дикий голод мерцает в ее глазах, когда она приближается длинными, кошачьими шагами. Теперь достаточно близко, чтобы я услышал, как хрустит под ее ногами ледяная корка снега и сухие ветки. Вижу, как бьется пульс на сонной артерии — ускоренно.

Точно как мой.

Удерживая ее неистовый взгляд, я продолжаю намыливаться — движения медленные, не несущие угрозы, — и напеваю мягкий мотив, который впервые сыграл для нее много фаз назад. Когда она была хрупкой и печальной, оплакивая потерю семьи и чудовищное обращение с ее драконом. Когда я утешал ее совсем иначе.

Убеждал жить.

Я вижу, что она узнает мелодию, узнает меня по тому, как приподнимаются ее окровавленные губы. По жару в ее слишком черных глазах, зрачки которых так расширены, что едва заметно лишь тонкое кольцо голубого цвета по краям.

Знак надежды, что я еще не опоздал. Что все еще могу до нее достучаться.

Хоть что-то.

Она прокрадывается сквозь полог деревьев на скалистое предгорье, смягченное пышными папоротниками с подмерзшими кончиками, перепрыгивая с камня на камень. Не бросив ни единого взгляда на мой небольшой лагерь, она кладет мясо на поросший мхом валун рядом с источником.

Подношение.

Я приподнимаю бровь, продолжая напевать припев, пока она с рывком сбрасывает куртку — движения быстрые и уверенные. Она принимается за штаны, белье, сапоги, наконец сдергивает тунику через бедра, талию, грудь, обнажая тело во всей его статной красе. Обнажая мой мальмер, все еще бережно покоящийся между ее тяжелой грудью, отчего меня распирает такой гордостью, что перехватывает дыхание, а взгляд скользит по ее темным соскам.

Узкая талия.

Широкие бедра.

Черт.

Я наполняю легкие до краев, фокусируюсь и тяну следующий куплет, пока она бросает грязную тунику — ее иссиня-черные волосы дикой тенью обрамляют тело, заставляя бледную кожу выделяться на резком контрасте. Словно Мунплюм, брошенный в темноту.

Дико красивая. Будто рожденная быть вот такой — одичавшей и свободной от… всего.

Но Кизари нужна она.

Как и ее королевству, раздавленному кулаком моего безжалостного брата.

Она понятия не имеет, какой силой обладает. Какой могла бы стать, если б нашла мужество вытащить наружу свое прошлое и посмотреть ему в глаза.

Я кладу губку на ближайший камень, а она спускается в дымящуюся воду, которая поглощает ее до изгиба талии — вся эта дикая красота издает голодный рык.

Она пробивается сквозь дымку, которая цепляется за нее, словно туманные пальцы, вода плещется о кожу так, что меня пронзает ноющая зависть.

Пока мы не сталкиваемся.

Мое тело обвивает ее, прижимая к себе. Гортанный стон облегчения вырывается из горла, когда она целует меня со всей дикой властностью проголодавшегося дракона — сплошные зубы и хлесткие удары ледяного языка, руки блуждают.

Царапают меня.

Я дрожу после каждого прикосновения. Каждого рваного вдоха. Так близко, что чувствую яростный стук ее сердца, ощущая на вкус ее первобытный аппетит, ее запах, смытый кожистым мускусом Лири. Моя кровь кипит, почти выжигая дыры в коже. Почти испепеляя мою физическую и ментальную стойкость.

Подавляя пульсирующее желание схватить ее за бедро, приподнять и взять так жестко и стремительно, чтобы она обмякла, как замешанное тесто, я собираю мужество, чтобы разлепить нас, уверенный, что расколоть мир было бы проще.

Медленно наклоняю голову, пока мой лоб не касается ее.

Наше дыхание сражается, пока я обхватываю ее лицо, руки дрожат, глядя в ее расширенные зрачки. — Привет, Лунный свет.

В ответ она издает животный рык, который пробирает до самого костного мозга, заставляя мышцы ныть от желания сжаться вокруг нее снова. Дать ей то, чего мы оба хотим.

Ее взгляд падает на мою твердость, прижатую к ее пупку — готовую.

Для нее.

Издав жалобный звук, она впивается когтями мне в спину. Пытается притянуть ближе. Когда это не удается, она начинает покрывать мою шею голодными поцелуями, от которых я чуть не складываюсь пополам, хватает меня за плечи и подтягивается, словно пытается взобраться на дерево. Используя этот упор, она устраивается так, чтобы я мог войти глубоко — бедра широко, спина выгнута, чтобы ее горячая, влажная сердцевина терлась о головку моего яростно стоящего члена.

Мне требуется вся выдержка, чтобы медленно — нежно — дотянуться до своих плеч, схватить ее за руки одну за другой и отцепить их. Когда она снова стоит передо мной на ногах, брови нахмурены, я кладу ладонь ей на плечо и нажимаю ровно настолько, чтобы удержать ее на месте.

Ее хмурый взгляд становится тяжелее.

Она пытается дернуться вперед, ища ответ в моих глазах. Издает короткие ворчащие звуки, которые значат тысячу слов. Но они недостаточно хороши, потому что это не настоящие слова.

Это зверь. Дикий.

Я бросаю взгляд на Лири через деревья — она стоит к нам спиной, сгорбившись над добычей. Проверяю, не изменила ли она позу, теперь, когда я пытаюсь перехватить доминирование у Рейв. Чтобы вернуть ее.

Юный Мунплюм все еще пирует, дергая головой из стороны в сторону, разрывая тушу, сдирая мясо с костей. Даже не смотрит на нас. Поведение отличается от двух последних дей, с тех пор как я покинул деревню на спине Райгана.

Они следовали на расстоянии. Молча осматривали этот луг, с тех пор как я здесь оказался.

Лири знала, где я, но все равно предпочла пировать на лугу. Не бросала мне вызов и не пыталась прогнать. Не встала между нами, когда Рейв начала двигаться сквозь деревья. Все то, что она бы сделала, не будь она готова к приручению.

Все указывает на одно:

Проблема в Рейв. Она предпочла отказаться от мягких сторон своей натуры, нежели столкнуться с той болью, что всплыла во время процесса связи.

Этого почти хватает, чтобы остудить весь пыл в моих венах.

Я поднимаю губку с камня.

Рейв издает низкий рык. Дикое заклинание, на которое я отвечаю тем, что выпрямляю спину. Расправляю плечи.

Ее глаза расширяются, когда я выжимаю лишнюю воду. Напевая беззвучную часть песни, я подношу губку к плечу Рейв и провожу вдоль ключицы, смывая накопившуюся грязь. Капли воды стекают по ее груди, целуя ее напряженные соски.

Складка между ее бровями становится глубже. Это единственное предупреждение, прежде чем она дергается против моей хватки с такой силой, что наши тела сталкиваются.

Она тянется за мою голову и пытается притянуть меня вниз. Пытается разжечь наш поцелуй снова.

Я собираю ее длинные спутанные пряди, сжимаю в кулак и оттягиваю ее голову назад, пока ее грудь не вжимается в мою.

Ее дыхание сбивается, глаза сверкают. Удивление мимолетно, за ним следует рычание, от которого разлетается стая птиц поблизости.

— Я знаю, слова кажутся тебе сейчас излишними, но для меня они все еще кое-что значат, — рокочу я с мягкой твердостью. Удерживая зрительный контакт, я нависаю над ней. — И я не трахну тебя, пока ты сама об этом не попросишь.

Ее звук смягчается, та складка между бровями возвращается.

Я снова поднимаю губку.

Ее взгляд перескакивает на движение.

Я провожу водой по ее руке, через плечо, вниз по груди. Смывая кровь, грязь, сильный мускус Лири. — Всего лишь несколько маленьких слов, Рейв. Это все, о чем я прошу.

Оскалив зубы, она отшвыривает мою руку и бросается вперед, несмотря на мою жесткую хватку за ее волосы. Идет на меня с дикой силой разъяренного Мунплюма.

Тремя быстрыми движениями я заламываю ей руки за спину. Прижимаю ее тело так близко, что чувствую напряжение мышц, пока она борется, пытаясь освободить запястья.

— Используй. Свои. Слова, — я держу голос спокойным, позу жесткой. — Только на них я буду реагировать.

Я провожу губкой по ее рукам, пока она продолжает дергаться и толкаться, рыча. С каждым неистовым движением она, кажется, все больше злится, ее соски так напряжены, что я чувствую, как они трутся о мою грудь. Ее дыхание становится быстрее.

Тяжелее.

Я подаюсь вперед, проводя губкой вниз по ее позвоночнику —

Она впивается зубами мне в плечо.

Я рычу, бросаю губку и резко разворачиваю ее. Пригибаю к поросшему мхом краю источника — камни гладкие и прохладные на ощупь. Мышцы напряжены, я наваливаюсь на нее. — Этого ты хочешь? — рычу я. — Чтобы я трахнул тебя как животное?

Она стонет.

Выгнув спину, она разводит бедра шире, ягодицы раздвигаются в открытом приглашении. Но она не говорит чертовых слов и даже не намекает, что она здесь.

Вся целиком.

Я отстраняюсь и запускаю пальцы в волосы, разочарование гудит внутри. Мечтая, чтобы я мог распахнуть грудь, вырвать все мысли, чувства, несказанные слова и передать их ей, как кровавый пир. То, что она скорее поймет в своем нынешнем состоянии.

Она выгибается, глядя на меня через плечо — сердцевина алеет и набухла от желания. Готовая и жаждущая.

Еще один голодный, животный скулеж почти лишает меня рассудка.

— Нет, Рейв, — качаю головой, губы сжаты. — Только когда заговоришь со мной.

Развернувшись, я иду сквозь воду, двигаясь по медленному течению. Направляюсь к своей одежде, оставленной на покрытом мхом краю бассейна.

Я только тянусь к рубашке, как воздух меняется.

Разворачиваюсь, она бросается, губы искривлены в диком оскале. Мы сталкиваемся, как два дракона, борющихся за доминирование — сплошь резкие движения и утробные звуки, пока мы боремся за перевес. Хотя она свирепа и грозна, в моих венах пульсирует сила куда более крупного зверя.

Поддерживающая меня.

Сжимая ее со всей нежностью, на которую способен, я разворачиваю ее и толкаю к скале, пока ее грудь не оказывается прижата к поросшему мхом камню. Одна рука перехватывает ее руки за спиной, другая широко ложится на челюсть.

Я отвожу ее голову в сторону, заставляя смотреть в сторону моего импровизированного лагеря, устроенного у подножия горы. Лагеря, в котором я жил последние два дея, охотясь на дичь для деревни, надеясь, что она подойдет близко.

Умоляя об этом Создателей.

Ее взгляд мечется между инструментами, свернутым спальником, на котором я спал в одиночестве, небольшим костром, на котором готовил свою последнюю еду. Кучей туш, которые я потрошил, наполняя их полости смесью соли и трав, чтобы сохранить до тех пор, пока не вернусь в Белун. Желательно с ней.

Хотя она наблюдает, уверен — она не видит. Не пока продолжает биться и рычать.

— Я знаю, заманчиво исчезнуть, спрятаться от всего этого, но ты не можешь забрать меня с собой, Рейв.

Часть борьбы уходит из ее тела. Трещина в ее броне.

Слабый проблеск надежды.

Я подаюсь вперед, пока мои губы не касаются ее уха, вкладывая всю чертову боль из груди в одну фразу. — Ты не можешь взять меня в дикие земли с собой.

Как бы я ни хотел ничего, кроме как отпустить все, кроме нее… я не могу.

Если она не выберется из этого; если встретится с дочерью, сказав Кизари, что ее мах жива, но все, что от нее осталось, — это вот это… Это моя епитимья за то, что упустил так много. За то, что не доверился нашей любви столько фаз назад.

За то, что не погнался за ней раньше.

Я наполняю легкие ее запахом, закрываю глаза и прислоняюсь лбом к ее виску. — Вернись ко мне, Рейв…

Моя мольба остается без ответа, заставляя гадать, не была ли та трещина в ее броне мнимой. Не чувствует ли мое жаждущее сердце надежду там, где ее нет.

Если я уже опоздал.

Так чертовски близко к тому, чтобы быть ее. Чтобы иметь великую честь спать рядом с ней, просыпаться с ней, готовить ей еду все оставшиеся дея. Быть способным разделить наши взлеты и падения и построить лучший мир вместе. Мир, достойный ее дочери.

Так.

Чертовски.

Близко.

Но все же так далеко.

Я прочищаю горло и отпускаю ее, удивленный тем, что она не двигается — тяжело дыша, она оглядывает мой лагерь, прижавшись щекой к скале.

Еще одна ложная надежда.

Я разворачиваюсь, иду к одежде, каждый шаг — словно сердце вырывают из груди.

Молча умоляю Создателей, чтобы она не бросилась на меня снова. Отвернуться от нее противно моей душе — сказать «нет» самке, которая правит каждой частичкой моего существа, — но мы не можем быть вместе вот так.

Я паду вместе с ней. Подведу этот израненный мир, который поклялся защищать ценой стольких пролитых рек крови. Подведу ее дочь.

В этом нет чести.

Я беру тунику, вытряхиваю заломы.

— Каан…

Мои легкие пустеют с тихим стоном от звука моего имени на ее губах, в надежде с каждым сбившимся ударом сердца, что мне это не послышалось.

Я поднимаю подбородок, глядя на ее дракона, пирующего в отдалении. — Да, Лунный свет?

Наступает тишина, которая кажется слишком хрупкой.

Я поворачиваюсь и вижу, что она развернулась, теперь стоит лицом ко мне, спиной к скале, руки кажутся тяжелыми по бокам, подбородок опущен. Поза покорности.

Уязвимость.

Я жажду увидеть ее глаза, но они скрыты темнотой ресниц, пока она смотрит вниз на рябь поверхности источника, губы подрагивают.

— Рейв…

— Я поняла.

Слова звучат как удар когтя.

— Ты…

— То, что ты пытался сказать мне тогда в деревне. Это… — пауза, глоток, она хрустит шеей, затем говорит сквозь сжатые губы. — Это… больно.

Никогда еще два слова не звучали так неловко. Словно она пыталась сначала придать им форму ударом, но они все равно выползли извиваясь. И никогда еще два слова не облегчали меня от такой тяжести, дыхание стало легче, свободнее, чем прежде.

Надежда…

Ради нее я с такой легкостью становлюсь дураком.

— Мне жаль, Лунный свет, — я тянусь назад, чтобы положить тунику на край. — Я подозревал, что эта часть процесса может быть… трудной для тебя в этот раз. Ты через многое прошла с тех пор, как приручила Слатру.

Она вздрагивает, будто я ударил ее, снова хрустит шеей, руки сжимаются в кулаки. Словно одно только упоминание ее павшего Мунплюма заставляет ее готовиться к битве, что заставляет меня гадать, не пролило ли связывание с Лири свет на рану, оставшуюся после смерти Слатеры. Не это ли причина, по которой она так мучается.

Голодное, изолирующее горе.

Сильнейший противник, с которым я когда-либо сталкивался.

— Рейв… Связь еще не улеглась, верно?

Легкое покачивание головой наполняет меня облегчением. Ударяет в сердце еще одним проблеском надежды.

Я киваю, уверенный, что скоро она окрепнет. Я знаю об одном самце, которому потребовалось семь циклов, чтобы привыкнуть к связи с особенно буйным Саберсайтом — случай неслыханный, — а она здесь уже почти пять.

— Если ты полностью откажешься от нежной стороны своей натуры, она исчезнет. Ее уже не вернуть…

— Она была потеряна, — цедит она сквозь стиснутые зубы. — Она просто выплюнула ее обратно мне, как расшатанный зуб.

— Кто? Лири?

Рейв качает головой, и мое сердце пропускает удар.

Я возвращаюсь мыслями к моменту, когда прижал ее к себе в Ботайме, Райган растягивал мою кожу, пока мы смотрели в зрачки, которые напоминали мне небо в Аритии. Когда я почти уверился, что чувствую присутствие чего-то… иного, глядящего на меня в ответ.

Мне почти страшно задать вопрос, давящий на грудь.

— Что ты имеешь в виду?

Она оглядывает меня из-под тяжелых ресниц. Хотя вокруг ее зрачков все еще очень мало цвета, я испытываю облегчение, видя, что кольцо стало толще. — Неважно.

Я позволю себе не согласиться. Но если я чему-то и научился с тех пор, как впервые увидел ее после всех этих фаз, проведенных в уверенности, что она исчезла из этого мира, так это тому, что лучше выбирать свои битвы. Или быть заколотым до полусмерти ее словами.

— Горе идет рука об руку с любовью, — говорю я всем сердцем. — Я знаю, заманчиво вырезать боль, но эта рвущая ребра боль — доказательство того, что сначала было нечто хорошее. Нечто, что стоит помнить.

— Я пришла сюда не за лекцией.

— Я знаю, зачем ты пришла, Лунный свет. Это я расставил приманку.

Ее щеки краснеют, будто она смущена тем, что так предсказуема. Она даже не подозревает, что быть желанным ею — величайший комплимент, который я когда-либо получу.

— Хотя ты хорошо это скрываешь, твое сердце безгранично. И твоя любовь способна менять миры. Но не в том случае, если ты будешь продолжать находить способы убежать от того, что заставляет тебя чувствовать.

Ее глаза вспыхивают. — Иди ты к черту.

— В любое время. В любом месте. В любой жизни, — я выдаю полуулыбку. — Пока ты не трахаешь меня в качестве способа попрощаться, я твой, чтобы осквернять меня, как посчитаешь нужным.

Более глубокий румянец заливает ее щеки, и нижняя губа закусывается зубами. Невинная насмешка, которая сеет хаос в моем самоконтроле.

— И что же теперь? — ее подбородок взлетает вверх, чтобы принять вызов в моем голосе, словно она подозревает, что я скажу дальше, еще до того, как я ослабляю хватку. — Ты остаешься или собираешься выйти из этой драки?

— Я никуда не уйду, — клянется она с таким рвением, что я верю ее намерениям. Четыре слова, которые зашивают дыру, терзавшую мое сердце с тех пор, как я вернулся в Домм, чтобы найти ее исчезнувшей. Чтобы найти мой мальмер на подушке — выброшенным.

Ненужным.

— Это будет больно, — я пробираюсь сквозь дымящуюся воду. — Ты уверена, что достаточно сильна?

Ее брови сдвигаются, глаза сужаются от неприкрытой обиды.

Она выпячивает грудь, когда я вторгаюсь в ее пространство. Безмолвный вызов, который нагревает мою кровь. — Иногда я ненавижу тебя.

Нет, Лунный свет, это не так.

— А я люблю тебя каждое мгновение.

Ее дыхание сбивается.

Еще одна трещина в ее защите.

Я обхватываю рукой ее голову, наклоняя, пока мои губы не касаются ее виска. Достаточно сильно, чтобы я мог почувствовать трепет ее пульса — мои следующие слова стали шепотом. — Даже когда это больно.

Она напрягается.

Я подхожу так близко, что каждый вдох — борьба за ограниченное пространство между нами. — Даже когда ты пускаешь колючки или используешь меня, чтобы отвлечься от того дерьма, от которого прячешься…

Она хватает меня за запястье так быстро, что я не успеваю заметить движение, пока она не отстраняется, глядя на меня ясными глазами. Таким дерзким, прекрасным голубым цветом, что пасть на колени — титаническое усилие.

— Неверно, — шипит она.

— Поясни.

— Ты не отвлечение.

Холодок, пробегающий по позвоночнику, говорит мне, что внимание Лири только что оторвалось от еды и теперь — очень пристально — водит по моей спине. Оценивая ситуацию.

Я приподнимаю бровь, сердце колотится. — Тогда кто я, Лунный свет?

Ее губы обнажают зубы, уступая место единственному прорычавшему слову, которое взрывает ноющий орган в моей груди.

— Мой.

Каан издает низкий, громоподобный звук, от которого перед глазами встает..

Каан издает низкий, громоподобный звук, от которого перед глазами встает картина: валуны с грохотом катятся по склону горы. Мне хочется заполнить себя им до краев, так, чтобы не осталось места ни для чего другого.

Ни для боли.

Ни для потерь.

Он обхватывает мое лицо ладонями и целует со всей огненной страстью взрывающейся звезды.

Я таю, стону в его губы, повиснув на нем, как сломанное крыло.

— Еще, Лунный свет. Пожалуйста, — рокочет он, обдавая жаром мои губы и заставляя расслабиться так, как я не могла себе позволить с тех пор, как в последний раз была в его объятиях.

Я собираю всю свою яростную гордость и собственнический голод, пульсирующие в венах, концентрирую их в груди и облекаю в четыре неоспоримых слова клятвы:

— Ты мой, Каан Вейгор.

Он стонет. Тычется лицом мне в шею, оставляя горячий поцелуй, а затем проводит по коже клыками.

Я почти умоляю его укусить. Пригвоздить меня зубами к стене.

Отметить меня…

Меня поднимают с такой легкостью, словно и не нужно прикладывать усилий. В следующий миг я уже отклоняюсь назад, растянувшись на покрытом клочьями мха краю источника.

Он сжимает мою ногу. Откидывает ее в сторону, обнажая меня, и его глаза, похожие на вихри расплавленного металла, держат меня в плену, пока он опускается ниже…

Его рот заявляет права на меня с такой плотской преданностью, что я вскрикиваю, содрогаясь от жадного касания его языка. От того, как он поклоняется каждой интимной частице моей сути — ненасытный зверь, решивший не оставить ни крошки.

Его хватка оставляет следы на моей коже, когда он проникает языком в самую глубину моего жара.

— О,Создааааатели — я извиваюсь, впиваясь зубами в нижнюю губу, чтобы подавить приторные стоны. Чтобы они не разнеслись над лугом, не привлекая лишнего внимания.

Голодные звуки вибрируют где-то внутри меня, и кажется, будто каждый нерв готов разорваться от одного лишь движения его языка.

Выплеснуть меня.

Его мощные плечи напрягаются, когда он меняет позу, пальцами раздвигая меня, чтобы получить лучший доступ к пульсирующему узлу нервов. Я жду, что он атакует его с той же безжалостностью, но его движения становятся неспешными, внимание сосредоточено на чувствительной точке, кружащей в мокрых, мучительных ласках.

Слегка касаясь кончиком языка.

Посасывая с такой нежностью, что мне приходится засунуть кулак в рот, чтобы сдержать крик, рвущийся наружу. Я отчаянно нуждаюсь в большем.

Во всем нем.

Дикий звук вырывается из моего горла, пока я впиваюсь когтями ему в спину, пытаясь притянуть ближе. Сильнее.

Быстрее.

Но он гора. Непоколебимая.

Он открывает глаза и смотрит на меня — два уголька, мерцающих между моими разведенными бедрами.

— Ты здесь не командуешь, Рейв…

Да пошел ты, еще как командую.

Моя загривок встает дыбом, каждый инстинкт ревет, требуя полоснуть и рычать, пока он не окажется прижат подо мной, признавая, как же он ошибается.

Я открываю рот, чтобы ответить —

— Командую я, — рычит он, ладонью надавливая на мой нижний живот. Нажимает, укрощая дикие порывы моих бедер. Другая рука сжимает мое бедро, словно он пригвождает к месту извивающуюся добычу. Это было единственным предупреждением перед тем, как его язык проник глубоко внутрь.

Завихрился.

Вновь толкнулся.

Вся моя сила испаряется.

Голова откидывается назад, спина выгибается. Пухлая добыча, распластавшаяся на камнях, кажется, сама молит о том, чтобы ее пожрали.

Он даже не всплывает, чтобы вздохнуть, пируя на мне с новой яростью, пока я выкрикиваю его имя, впиваясь ногтями в землю.

В свои волосы.

Вего волосы.

Волна жара разворачивается низко внутри. Пронизывает связки, умоляя меня податься навстречу его рту. Но его руки слишком сильны, они удерживают меня на месте.

Завоевывая мое тело, как чертов полководец.

Снова он меняет угол, прижимая мое колено к груди так, что скрыться становится негде, и его язык рисует плавные круги вокруг моего нежного, сжимающегося нутра.

Ненасытная пульсация начинает нарастать, пробегая по мне, словно теплый мед… собирая жар с каждым сладостным движением его языка. Мягкая, подрагивающая преданность этому чувствительному источнику, и мед закипает, грозя выплеснуться.

Он останавливается. Отпускает ногу.

Я рычу, приподнимаясь, чтобы вцепиться в него.

Он перехватывает мои запястья. Закидывает их за спину с такой молниеносной скоростью, что меня прошивает разряд возбуждения, заставляющий сжиматься вокруг абсолютной пустоты.

Я скалюсь ему в лицо. Придурок.

На его губах играет улыбка, полная самодовольного доминирования. — Ты очаровательна, когда злишься.

— Я буду не такой очаровательной, когда мои зубы снова вцепятся в твою кожу, — рычу я, дергая плечами, пытаясь вырваться из его крепкой хватки.

Его улыбка становится кривой.

Он наклоняется и шепчет мне в ухо низким баритоном, от которого каждый дюйм моей плоти покрывается мурашками. — Ошибаешься. — Он целует мочку моего уха, и я каменею… а затем таю, когда он перемещается к виску… и к другому уху… восхитительная пытка для нервов вдоль всей шеи. — Я обожаю, когда ты кусаешь меня. Когда оставляешь метки. Шрамы.

Его слова — кляп, забивающий мне рот.

Но затем он погружает пальцы внутрь.

— О, черт… — стону я, когда он делает движение, затрагивающее что-то глубокое, от чего я едва не завязываюсь в узел. Внутри разливается магма, делая меня настолько мягкой и податливой, что я едва могу пошевелить конечностью.

Мое тело откликается на его неспешные движения, толкаясь навстречу ладони, раздувая этот жар, пока он не начинает зудеть от голода.

Он вынимает пальцы, чтобы сжать свой член. Начинает тереться им о мой раскрасневшийся, набухший вход, заставляя дыхание сбиться.

Подбородок прижимается к груди.

С сердцем в горле я изучаю каждый твердый дюйм его плоти: рука сжимает его, словно он держит могучее оружие, все эти вздувшиеся вены так отчетливо видны сквозь промежутки между побелевшими пальцами.

Загипнотизированная, я скулю в знак одобрения, раздвигая бедра шире. Подаюсь бедрами вперед, обнажая себя еще больше — открытое приглашение вонзиться и трахнуть меня до беспамятства.

Жестко.

Быстро.

Он прижимается к моему входу, и дыхание перехватывает, когда он вместо этого проводит головкой по моей влажности, обнажая алеющий кончик, с которого стекают капли жемчужной смазки.

— Ты заставишь меня молить об этом, да?

— Это бы не помешало, — бормочет он, натирая вниз… вокруг… и снова вниз, не сводя глаз с этих дразнящих движений. Он снова подается к моему входу, и мое дыхание прерывается, весь жар тела устремляется к этой одной ноющей точке.

Я скулю, разводя бедра чуть шире. Принимаю его, когда он толкается вперед, пока кончик не скрывается внутри.

Мои мышцы жадно сжимаются, гладкий бред разливается по венам.

Он отстраняется.

Я стону.

Он толкается снова, и я опять наблюдаю, как исчезает кончик, но он снова отступает.

И снова.

Словно меня кормят объедками, когда я хочу целую тушу, теплую и дымящуюся. Хочу, чтобы моя кровь закипела от ощущения, как его твердость входит в меня с силой завоевателя.

— Трахни меня, — молю я, и голос звучит так жалобно, что я готова ударить себя по лицу. — Пожалуйста.

Его смех звучит как расплавленный металл. — Даже твои изящные манеры не остановят меня от того, чтобы не торопиться, наслаждаясь тем, как ты извиваешься подо мной.

Я проклинаю его, запрокидывая голову. Резко дергаюсь вперед, когда он снова кружит вокруг моего входа, размазывая больше смазки по розовой плоти, превращая меня в распутную развалину.

— К тому же, чем дольше я тяну, тем выше шанс, что твоя связь уляжется, и тогда, возможно, ты не откажешься от своего обещания остаться.

Откажусь…

С приливом беспокойной силы я вырываю руки и хватаю его за толстую шею.

— Я никуда не уйду, — рычу я, скаля зубы и удерживая его лихорадочный взгляд.

Пылающие расселины открываются вокруг его глаз, на груди, оплетают вздувшиеся бицепсы — его собственная дикая сторона поднимается, чтобы встретить мою.

Он берет меня, медленно и плавно, несмотря на вулканические вспышки в его радужках и то, как напрягается шея под моей крепкой хваткой.

Уязвимость смягчает его взгляд.

Тыльная сторона его пальцев медленно, нежно касается моей щеки. Несмотря на набухшие мышцы и весь тот жар, что он излучает, — словно дракон, проводящий когтем по лепесткам распускающегося цветка.

— Я терял тебя так много раз…

Я расправляю плечи и вколачиваю два слова между нами, словно чертов кол в землю.

— Никогда больше.

Голодный рык вибрирует под моей ладонью.

Меня переворачивают так быстро, что кажется, будто мир накренился на оси.

Горячее возбуждение бурлит между ног, когда он разводит мои колени, открывая меня. Издает низкий рокот, от которого выгибается спина, обнажая еще больше.

Он раздвигает меня, пальцами проходясь по моему влажному, ноющему ядру, заставляя содрогаться от предвкушения.

Я оглядываюсь через плечо. Наслаждаюсь его мощной фигурой и ненасытным взглядом — словно дракон в расцвете сил, вены вздуваются под загорелой кожей.

Он выравнивается напротив моего входа, сжимает обе ягодицы и раздвигает меня, как книгу — взгляд устремлен вверх, прямо мне в глаза.

— Твой, — рычит он с грубой преданностью.

Мое дыхание перехватывает, губы приоткрываются в стоне, когда он начинает движение вперед. Не быстро, как я ожидала, что он возьмет меня в этой позиции. Не властным толчком, от которого перехватывает дыхание.

Но так мучительно медленно, что я чувствую каждый наполняющий меня дюйм, и я уверена — он намного больше, чем я помню.

Тяжело дыша, я принимаю его твердую тяжесть, оглядываясь через плечо, пока что-то внутри меня уступает его неспешному темпу. Зачарованная тем, как он стоит надо мной, наблюдая за мной. Этим сокровищным взглядом. Словно он загнал меня в свое драконье логово, чтобы загнать в гнездо, а затем обвиться вокруг меня на вечность.

Он кладет руку мне между лопаток, надавливая. Моя грудь встречается с мягким мхом, прежде чем меня подталкивают под бедра.

Следуя его подсказке, я рисую скользкие круги вокруг того самого узла нервов, и мои мышцы сжимаются на каждом его каменном дюйме. Пока не кажется, что места больше не осталось. Нет пространства, чтобы чувствовать или думать о чем-то, кроме него.

Он меняет хватку, большими пальцами касаясь моего нежного шва, привлекая внимание к самым уязвимым местам…

Я сжимаюсь, дрожа. Развожу пальцы вокруг его толстого ствола, пока он входит в меня в медленном, жадном темпе.

Когда я решаю, что больше во мне просто не поместится, он толкается так глубоко, что передняя часть его мускулистых бедер соприкасается с моими.

Я ахаю, не в силах вздохнуть. Мокрая глина вокруг его дергающегося члена.

Он берет меня в кольцо рук и рывком приподнимает, так что я оказываюсь прижата к его груди, отводя мою голову в сторону. Он осыпает нежными поцелуями линию моей напряженной шеи, пока я выгибаю спину, пытаясь приноровиться к его объему.

— Ты все еще со мной? — рокочет он у моего уха. Баритоновый поддразнивающий тон, который цепляет меня прямо за нервы.

Я рычу.

В едином порыве я высвобождаю руку, верхняя часть тела скручивается, пальцы впиваются ему в волосы. Наши носы соприкасаются, пока я цежу сквозь зубы.

Но один взгляд на шутливую улыбку, разлитую по его красивому лицу, — и я таю, простонав три приторных слова:

— Ты взял меня.

Я впечатываю наши рты друг в друга.

Его рука поднимается и ложится на мою челюсть, пока мы жаждем — языки сплетаются. Бессмысленная битва за доминирование.

Он уже победил. В тот момент, когда я услышала его песню на лугу, заманившую меня вперед.

Каан подкармливает меня горловым звуком, который вибрирует в моем теле, собирая жар низко в паху.

Я подаюсь на него, умоляя толкаться.

Он двигает бедрами, отступает, а затем вонзается с такой силой, что моя грудь подпрыгивает. Ударяя в ту самую глубокую точку, которая плавит меня изнутри.

У меня едва есть момент, чтобы перевести дыхание, прежде чем он повторяет движение. Снова.

Снова.

Неумолимый, он щипает мой сосок, вызывая столкновение ощущений, каждый удар делает меня еще мягче. Стирая все, кроме ощущения, как он вонзается в меня, и резкого покалывания его клыков, грозящих пронзить кожу в ямке моей шеи.

Он просовывает руку между моих ног и перебирает этот жаждущий узелок нервов, его пальцы влажные.

Решительные.

Меня поражает пульс, накрывающий с головой, заставляя мышцы сжаться —

— Каан, я…

— Все, — рычит он, чуть не раздавливая меня в своих объятиях, пока я извиваюсь, согнутая декадентским пульсом своего освобождения.

Лишенная дыхания.

Добровольная пленница властных ударов, мнущих меня изнутри. Словно Каан стоит напротив меня на поле битвы, отвечая удар на удар, пока я не становлюсь слишком слабой и податливой, чтобы защитить себя.

Каждый нерв в нижней части живота, бедрах и ляжках превращается в лаву, обволакивая его каменную мощь…

Меня все еще бьет волнами затухающих шоков, когда его хватка ослабевает.

Он подталкивает меня вперед, пока грудь не оказывается прижата к поросшему мхом камню, его прикосновение скользит вниз по изгибу позвоночника. Он сжимает мои бедра и прижимает мою задницу к себе, продолжая двигаться в ритме медленно накатывающего прилива.

Но угол, под которым он меня держит, то, как он двигается, заполняя меня… я чувствую его повсюду. Я никогда не была такой обнаженной, набухшей, горячей.

— Ухватись за что-нибудь, Лунный свет.

У меня хватает здравого смысла подчиниться, я тянусь вперед, чтобы заклинить пальцы в расщелине.

— Не отпускай. — Он отстраняется и подается бедрами вперед — разгоняя мой пульс. Кормит меня такими властными ударами удовольствия, что я выхожу на еще один пик с рекордной скоростью, за исключением того, что этот ощущается так, будто он зарождается где-то глубже. Из такой дали внутри меня, что я уверена — он разорвет меня изнутри —

Он вынимает.

Мир расплывается, когда меня разворачивают.

Приподнимают.

Ноги обвивают бедра Каана.

Затем он движется сквозь воду, на мелководье у поросшей мхом скалы — шаги с плеском. Задняя часть моих плеч прижата к камню рядом с журчащим водопадом, брызгающим на нас в своей спешке вниз по склону горы, мои бедра под углом, пока меня опускают на толстую плоть Каана. Одурманенная его полнотой, этот отлив удовольствия восстановлен.

Накормлена.

Он хватает меня за бедро, упирает вторую руку над моим правым плечом, затем двигается — толкаясь глубоко и медленно, целуя меня с такой неотложностью, как будто поглощает свою последнюю трапезу. Уместно, учитывая, что я уверена — мы никогда не оправимся от этого. Что мы могли бы застыть прямо здесь, как умирающие драконы — свившись вместе, как малмр Каана, — и это не ощущалось бы такой трагедией.

Его движения ускоряются, каждый настойчивый удар, кажется, пробивает скорлупу его самоконтроля, пока он не начинает вонзаться в меня с такой голодной силой, что кажется, будто мир вот-вот рухнет вокруг нас.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы я могла мельком увидеть его глаза — мягкие, прикрытые с преданностью.

С такой любовью, что можно разбить сердце.

— Это ты и я, — шепчет он, оставляя еще один поцелуй на моей покрытой потом верхней губе. — Ты и я, Лунный свет.

— До самого конца, — мой сдавленный ответ, и энергия взрывается.

Его рука перемещается со стены. Сжимает мою челюсть. Пальцы крепки, пока наш поцелуй превращается в скрежет стонов и горлового рычания. Пока наши тела сталкиваются и перетекают друг в друга, борясь за освобождение.

Я сжимаюсь, и его тяжелый член начинает пульсировать, опустошаясь внутри меня в ритме моего собственного бьющегося оргазма.

Я теряю всякое ощущение времени и себя, впиваясь в Каана, притягивая его ближе. Словно пытаюсь притянуть к себе извержение вулкана и обернуть его вокруг своего тела. Измученная такими бурными ударами удовольствия, что сворачиваюсь, напрягаясь в узел, такой тугой, что кажется — вот-вот лопнет каждое сухожилие.

Вслед за каждым затухающим толчком я обмякаю еще немного, моя сила расхищена каждым замедляющимся движением… пока наши движения не становятся плавными.

Затихают.

Мой подбородок опускается на плечо Каана, голова клонится к изгибу его шеи, пока мы тяжело и часто дышим, наши сердца бьются в таком унисоне, что кажется, будто мы одно целое.

Словно мы связаны.

Я открываю глаза на мир, глядя сквозь деревья, за размытую пелену пара, когда вспышка светящегося движения заставляет меня замереть.

Мой взгляд сужается на Лири, вытирающей окровавленную морду о траву. Она делает это всякий раз, когда заканчивает пировать, так как не любит ощущение запекшейся крови, трескающейся вокруг пасти.

Она поднимает голову, бросая на меня мимолетный взгляд, который пронзает сквозь марлевую пелену, прежде чем она фыркает и смотрит в небо. Словно она собирается…

Все мое тело цепенеет, когда она расправляет крылья и прыгает, барабаня по воздуху клубящимися ударами. Улетая к лунам, но кажется, что она колотит этими же крыльями под моими ребрами, вот-вот проломит их и…

Уйдет.

Не оставив ничего, кроме зияющей дыры в моей груди и пустой полости там, где она когда-то безопасно гнездилась внутри моего быстро бьющегося сердца.

Я не осознаю, что борюсь с Кааном, колотясь о его напряженную мощь, пока он не берет мое лицо в свои мозолистые ладони. Прижимает свой лоб к моему, заслоняя мне вид на все остальное.

— Все в порядке.

Мое зрение фокусируется на его чертах, пока я глотаю воздух, наполняя легкие успокаивающими всплесками его плавящегося запаха.

— Она не уйдет далеко. Все в порядке. Она не оставляет тебя…

Она не уйдет далеко…

Все в порядке…

Она не оставляет тебя…

Я киваю, принимая его твердые слова утешения — уверенности — несмотря на то, как они тревожат мое тихое осознание серебряной занозы внутри себя. Крошечного надгробия, олицетворяющего потерю чего-то слишком большого и тяжелого, чтобы вынести. Принимая его твердые слова, хотя мне хочется разорвать свои ребра и показать Каану, почему это не «в порядке». Почему так не было с того момента, как я очнулась в той камере под горой, которая раздавила меня под своим пылающим кулаком все те фазы назад.

Я киваю, потому что это проще, чем отдать этой серебряной занозе ту честь, которой она заслуживает.

Скользнув внутрь себя, я передвигаю камни на своем берегу. Один за другим я наваливаю их на занозу, строя каменный костер и игнорируя светящееся присутствие за спиной — наблюдающее из-под твердой поверхности моего ледяного озера. Присутствие, которого я когда-то была в ужасе. До сих пор в ужасе, полагаю… но по другим причинам.

По более тяжелым причинам.

Я не оборачиваюсь. Не прекращаю складывать камни, пока через трещины не перестает просачиваться серебряный свет. Никаких следов, кроме кучи камней, прячущей боль еще на один дей.

Когда я стану сильнее. Лучше.

Но не в этот дей.

Пока я работаю, я отдаленно осознаю присутствие Лири, гнездящейся внутри меня, затвердевающей под моими ребрами, как обызвествляющаяся луна. Как я представляю, мир стал, когда он впервые возник.

Холодный, твердый груз, который я баюкаю… как тьма баюкает луны на юге.

— Ты со мной, Лунный свет?

Плотные и рваные слова Каана ударяют, как оружие, которое цепляет мою душу и разрывает меня. Назад, на поверхность, где я встречаю его полные паники глаза.

Его хватка на моем подбородке усиливается, когда он вглядывается в мой взгляд, звук ударов крыльев Лири бьется в унисон с моим тяжелым сердцем.

— Ты здесь?

Я делаю судорожный вдох, обхватываю его лицо ладонями, наклоняю голову и целую складки между его бровями.

— Я с тобой.

Мягкий стон вырывается из его горла, и он обмякает, как израсходованное легкое.

— Ты взял меня, — шепчу я, оставляя еще один поцелуй, от которого, кажется, содрогается все его тело.

…Всегда.

Резкий ветер бьет по щекам, вырывая из липкого сна

Резкий ветер бьет по щекам, вырывая из липкого сна.

Открываю глаза. Темные тучи грозят обрушиться вниз, а я пытаюсь вспомнить, где нахожусь. Как сюда попала.

Сытая ломота между ног разом возвращает все воспоминания.

Связь. Тот короткий миг, когда я позволила себе отдаться дикому порыву и отпустить контроль. Каан у источника.

Во мне.

Мы оба на краю… у скалы… на шкурах в его импровизированном лагере. Снова.

И снова.

Вернулись к источнику, чтобы смыть с себя все, но в итоге мои ноги запутались в его руках, а я, перекинутая через камень, исходила криком, умоляя трахнуть меня так, чтобы мир вокруг разлетелся вдребезги.

Волна жара пульсирует в венах, стоит лишь вдохнуть его пьянящий мускус, похожий на густые сливки, поданные на раскаленном камне.

Щеки пылают.

Я отталкиваю тяжелые шкуры, укрывающие нагое тело, когда порыв ветра приносит запах дыма и жареного мяса.

Оборачиваюсь. Улыбаюсь, глядя, как Каан сидит на валуне у костра. Бурлящий источник служит фоном, смазывая все вокруг, оставляя четким лишь его: обнаженная грудь и руки, мощная кожа, волосы, убранные в небрежный пучок, в котором так и хочется запутать пальцы.

Мой кусок мяса насажен на прут и подвешен над извивающимся пламенем; розовый сок капает на шипящие угли.

— Удивлена, что она позволила тебе забрать его, пока я спала.

Он переворачивает прут и бросает взгляд на Лири, свернувшуюся светящимся узлом под деревом неподалеку. Она рокочет во сне — там же, где была с тех пор, как вернулась из разведки перед самым нашим сном.

— Даже хвостом не дернула. — Он переводит взгляд на меня — теплый.

Захватывающий дух.

На моем лице расцветает улыбка.

Он долго наблюдает за мной, прежде чем поднять руку и указать в сторону.

— Твоя одежда позади. Постирана и высушена.

Я сажусь и вижу аккуратно сложенную стопку вещей, а сверху — тоже сложенное — мое белье.

Вскидываю бровь.

— Ты сложил мое белье?

— С честью.

Поднимаю руку, закрывая лицо, чтобы скрыть улыбку, и провожу пальцами по губам. Прикусываю нижнюю губу, качая головой.

Любуюсь им.

Все эти округлые мышцы, бугрящиеся даже в покое. Его руки… мозолистые и сильные. И дорожка волос, спускающаяся от пупка под пояс свободных брюк из саржи, намекающих на внушительный груз, покоящийся между его разведенными ногами…

Сердце пропускает удар.

Голодная дрожь пробегает по телу, когда я перевожу взгляд на его сочные губы, чуть тронутые усмешкой.

— Что-то на уме, Лунный свет?

Самые непотребные вещи. Честное слово.

— Просто интересно, как за все эти фазы никто другой не свалился на твой лежак и не остался там навсегда.

Улыбка меркнет.

Секунда тишины, затем:

— Дверные цепочки немного отпугивают.

Может, кого-то и отпугивают.

— Ты понял, о чем я. Ты хороший самец, хороший король. И могу сказать прямо: с такими навыками — я поднимаю сложенное белье и машу им в его сторону — вкупе со всем остальным, уверена, ты мог иметь кого угодно.

Его взгляд темнеет.

— Мысль даже не приходила в голову.

Я хмурюсь.

— Ты… никого не подпускал к себе все это время?

Он пожимает плечами.

— Настоящая любовь не проходит, Рейв. Она цепляется, как гиря, даже когда идешь ко дну.

Слова бьют наотмашь. Словно дернули за струну в груди, издавшую такой жуткий звук, что все внутри содрогнулось.

Отвожу взгляд. Не хочу представлять мир, где его больше нет, хотя и знаю, каково это — терять любимых…

Это чувство распада, когда куски твоей души отрываются кровавыми нитями, привязанными к утрате. А потом образуются жесткие корки на месте отпавшего. И пусть они кажутся предательством памяти, это все же лучше, чем сырая боль свежей раны.

Но Каан говорит так, будто корки так и не наросли. Будто он все еще ухаживает за кровоточащей раной со времен смерти Эллюин. И это…

Не могу думать об этом.

— Правда в том, — бормочет он, — что мой лежак казался бы еще более пустым, если бы я делил его с кем-то, кроме тебя.

Создатели…

— Окей, что ж. — Откашливаюсь и надеваю белье. — Боюсь, все это лишь подтверждает мои слова.

Жалкая попытка перевести разговор в безопасное русло, но он клюет на наживку, как голодный зверь, и тепло возвращается в его глаза.

Улыбаясь, он подается вперед и переворачивает мясо.

Я разворачиваю тунику, надеваю ее и отбрасываю волосы в сторону. Вытягиваю из-под ткани мальмер Каана, позволяя ему повиснуть между грудей, подхожу к костру и сажусь на валун напротив.

Отведя взгляд от огня, подпираю подбородок ладонью и смотрю сквозь деревья на спящего дракона.

— Знаешь, — начинаю я, и его страстный взгляд переходит с мальмера на мои глаза, — я припоминаю обещание, что ты не будешь вмешиваться.

Он вскидывает бровь.

— Ты сама пришла ко мне, Лунный свет.

Уверенность в его голосе действует странно. От нее разливается жар.

Я издаю короткий смешок, когда он тянется, берет бурдюк и бросает его через огонь. Ловлю на лету.

— Ну… что там за ухлоо, о котором ты говорил перед моим уходом?

Его лицо озаряет кривоватая улыбка, от которой я таю.

— Тонкая коса. Предложенная добровольно.

Смотрю на него с вопросом.

— Ты чтишь меня, нося мой мальмер, — поясняет он, кивая на него. — Украсить мои волосы косой — это путь Джокулл, способ вернуть эту честь. Тугость косы говорит о многом в отношении твоих намерений.

— Ты хочешь носить мои волосы?

Улыбка становится шире.

— Я бы предпочел носить тебя каждый дей до конца своего существования, но твоего ухлоо будет достаточно.

Мне требуется время, чтобы осознать смысл, но когда доходит, щеки вспыхивают. Тот же жар разливается в груди, заставляя соски затвердеть до боли.

Он смотрит на мою нижнюю губу, которую я втянула между зубов и слегка прикусила. Представляю, как медленно встаю, обхожу костер и сажусь на него сверху. Сдвинув белье в сторону, рву эти саржевые штаны, хватаю его за тяжелую плоть и двигаюсь в медленном темпе, пока он не будет готов войти в мой влажный, ноющий центр…

— Только когда сама почувствуешь, что готова предложить это, — рокочет он с понимающей ухмылкой, а затем наклоняется, чтобы проткнуть мясо, выпуская ароматный сок. — Хотя важно знать: пока я ее не ношу, я считаюсь «незаявленным».

— Серьезно? — Я вскидываю бровь, открываю бурдюк и делаю глубокий глоток. — Что ж, — говорю, закупоривая его, — любой, кто захочет проверить эту теорию, окажется на острие моего клинка. Вероятно, истекая кровью до смерти.

Его смех раскатывается по маленькому лагерю — он явно думает, что я шучу.

А я нет.

Мы погружаемся в комфортное молчание, пока он переворачивает мясо и подбрасывает сухую ветку, которую Игнос тут же пожирает.

Отвожу взгляд, наблюдая за Лири. Поднимаю руку, проводя по груди, словно желая пробиться сквозь ребра и физически ощутить ее присутствие внутри.

— Ты уверен, что связь улеглась? Она должна ощущаться…

— Она даже крепче, чем до сна. — Опускаю руку и качаю бурдюк, слушая плеск жидкости. — Как твердая луна в груди. Теперь ее уже не перековать.

Слышу тихий вздох облегчения.

— Рада, что ты пришел. — Смотрю на бурдюк. — Тяга уйти с Лири была сильной.

Как бы я ни ненавидела это признавать, если это была проверка характера — я провалила ее. Сделала шаг вперед и десять назад.

Если бы Каан не пришел, сейчас я была бы больше драконом, чем фейри. И как бы чудесно это ни звучало, он был прав: это было бы сродни поражению в драке или отказу выйти на ринг. Маленькая, знающая часть меня возненавидела бы себя за это, и ненависть начала бы гноиться. Стала бы ядом.

— Я прекрасно помню это чувство, — бормочет Каан.

Взглядываю на него.

— Что удерживало тебя?

Между его бровей залегает складка, пока он изучает шипящее мясо.

— Мысль о том, что я никогда больше не услышу пение Мах. Или не увижу ее улыбку.

Он говорит это так нежно, но слова бьют, словно камни.

Он встречается со мной взглядом сквозь завитки дыма.

— Почему ты боишься огня, Рейв?

Вопрос застает врасплох, словно клинок под ребра — перехватывает дыхание.

Видимо, научился бить, пока моя чертова защита спущена.

Отвожу взгляд. Откидываюсь назад. Выпрямляюсь.

— Боюсь? — Смеюсь, открываю пробку. Делаю глоток воды. Глотаю.

Хочется чего-то покрепче.

— Звучит так жалко, — бормочу, ладонью вбивая пробку обратно.

Если он видит меня такой, то и другие видят. А это проблема.

Слабости используют.

— Хотел бы, чтобы ты опровергла это утверждение. Посмотри мне в глаза и скажи обратное.

Слова звучат твердо и спокойно, но под ними бурлит насилие. Прямо как под теми чертовыми углями, на которых жарится мясо, шипя и брызгая.

Щелкаю языком и принимаюсь запихивать страх поглубже, отбрасывая все эмоции, кроме той ярости, что вечно скребется под кожей, ожидая выхода. Процесс, который я проходила столько раз, что не сосчитать.

Взглядываю вверх. Вижу, как на лице Каана отражается хмурость — он, несомненно, видит жесткость на моем.

— Я могла бы прямо сейчас шагнуть в этот огонь. Позволить ему пировать на мне, — говорю монотонно. Я — клинок, выкованный под горой, которая погребла столько моей сути, что удивительно, как я вообще еще дышу. — Они бы расплавили меня в лужицу, и я бы даже не дрогнула. Тебе от этого легче?

Его глаза чернеют.

— Нет.

Черт.

Открываю пробку, делаю глоток, задерживаю воду во рту, прежде чем проглотить.

— Огонь выковал из меня монстра, Каан. Я смотрю на пламя и вижу все худшие части себя. И кучу ненужной боли.

— Кто?

Это прозвучало как драконий рык, прямо из пасти Райгана. Каан выглядит воплощением стоического спокойствия и тихого обещания насилия.

— Имя, Рейв. Все, что мне нужно.

Имя…

Если я и усвоила что-то за последние дни, так это то, что некоторые вещи заслуживают того, чтобы их вытащили на свет, даже если я не собираюсь ничего предпринимать. Они этого заслуживают.

Другие же не стоят даже чертова надгробия.

Позволяю эмоциям встать на места, встаю, обхожу костер и сажусь ему на колени. Он открывается, принимая меня, и глаза его расширяются от шока.

Беру его лицо в ладони, пропуская пальцы сквозь бороду, любуясь формой губ… носа… густыми ресницами. Шрамами, которые делают его красоту чем-то куда более значимым, чем все, что я когда-либо видела.

Он того стоит. Каждой крупицы. Я бы прошла через это снова, лишь бы оказаться здесь, на его коленях, вдыхая тот же воздух.

— Последние двадцать три фазы… это один большой погост, Каан. Если начать копать, мы останемся лишь с ямами, в которых спотыкаемся, и кучей костей в руках, — шепчу я, опуская голову и оставляя самый мягкий поцелуй на его губах. Отстраняюсь ровно настолько, чтобы поймать взгляд. — Оставь это. Пожалуйста. Ради нас обоих.

Его рот открывается…

Звук хлопающих крыльев заставляет нас взглянуть в небо. Пергаментный жаворонок несется в нашу сторону. Он идет на посадку прямо в открытую ладонь Каана.

Нахмурившись, он прижимает меня ближе к груди, чтобы свободной рукой развернуть послание.

Кладу голову на сгиб его шеи, наблюдая за спящей Лири. Интересно, как я стала такой удачливой, ведь я этого совершенно не заслуживаю.

Ничего из этого.

Именно поэтому я уверена, что все рухнет, стоит мне хоть на миг опустить щиты.

Каан напрягается подо мной.

Взглядываю вверх, хмурясь от тревоги, исказившей его черты.

— Что случилось?

— Сихарна начала рожать. — Он откашливается и сворачивает записку обратно. — Нам нужно идти. Сейчас же.

Далекий крик пробирает до костей, заставляя вообразить Сихарну, идущую в..

Далекий крик пробирает до костей, заставляя вообразить Сихарну, идущую в бой с копьем в руке, с напряженными жилами на шее, пока она ищет цель.

Мои пальцы сжимают перила до побелевших костяшек.

Оборачиваюсь, глядя в высокое окно лестничной клетки, откуда открывается отличный вид на заснеженный двор поместья. Мой взгляд прикован к окну второго этажа дома Сихарны — оно поблескивает, словно золотой глаз.

Бриз теребит полупрозрачную занавеску, которая едва скрывает суматоху внутри. Четкий силуэт Сихарны мечется из стороны в сторону, словно маятник, отправляясь в путь, что слишком многих сводит в раннюю могилу.

Прижимая руку к животу, она замирает, сгибается пополам — должно быть, борется со схваткой — и испускает еще один яростный крик.

Отвожу взгляд и взлетаю по последним ступеням, стараясь ступать тише, прежде чем добраться до двери в гостевую спальню. Заглядываю внутрь: Кори все еще свернулась калачиком на лежаке под мягким розово-фиолетовым одеялом, которое Мах сшила давным-давно… как свежевылупившийся детеныш в огромном гнезде. Она спит, окруженная ореолом кудрей, с пальцем во рту, купаясь в теплом свете пылающего очага.

Наблюдаю, как поднимается и опускается ее маленькая грудь, и молю Создателей уберечь Сихарну. Чтобы у Кори был шанс снова обнять свою Мах, пока та жива, и чтобы Сихарна получила дар видеть, как растет ее дочь.

Это все, о чем я прошу.

Пожалуйста.

Осторожно закрываю дверь, подавляя желание пойти в последнюю комнату и убедиться, что Рейв там. Жива. Заключить ее в объятия, пока из груди не выйдет эта скованность. Или просто разбудить ее, чтобы не чувствовать себя таким одиноким, беспомощным и… напуганным.

Ужас от того, что я могу потерять еще кого-то, кого люблю.

Заставляю себя спуститься обратно, хватаю со стола одну из украденных у Пирока бутылок и падаю на сиденье в тот самый момент, когда Сихарна испускает еще один душераздирающий крик.

Достаю из кармана Борга, кручу его между дрожащими пальцами, выдергиваю пробку из бутылки и делаю глубокий глоток. Шиплю, когда крепкий алкоголь разливается в животе, подобно потоку пламени Райгана, оставляя на языке привкус чего-то, что застряло в трубе и сдохло.

— Блядь, — хриплю я, разглядывая бутылку.

Качаю головой, делаю еще один глоток, затем вынимаю пробку из сосуда Борга. Ставлю его на сиденье, и он вырывается наружу, превращаясь в клубы бледного дыма.

— Ну-ну… — Он растягивается и извивается, набирая массу, пока не начинает возвышаться надо мной, как долговязое, позирующее облако. Его черные глаза сузились, наблюдая, как я делаю еще один глубокий глоток — без сомнения, самого мерзкого пойла, что мне доводилось пробовать. — Пытаешься снова ко мне подлизаться, да?

— Может, я просто соскучился по твоему лицу?

— Так-то лучше. — Он клубится, оглядываясь назад, без сомнения, любуясь своим отражением в окне. — На меня ведь так приятно смотреть. Погоди… Там снег. Мы рядом с Завесой? — Он замирает, затем дергается, как хвост Мунплюма, и сжимается в углу в непрозрачный комок не больше кулака. — Ты собираешься вытряхнуть меня обратно в Туманы!

Его взгляд мечется по комнате, словно он ищет место получше, где спрятаться. Заметив свой сосуд, он бросается к нему, как из рогатки — так быстро, что едва не застревает в горлышке, пытаясь просочиться внутрь, пока наконец не исчезает в нем.

Вздыхаю, хватаю сосуд и трясу его.

— Борг, мы это уже обсуждали. — Заглядываю в пустоту, прежде чем снова встряхнуть. — Я не собираюсь тебя никуда вытряхивать, кроме как на это сиденье, чтобы ты сделал пару глотков. Или ты не голоден?

Он выскальзывает, растекается по широкой подушке и вновь обретает форму прямо передо мной, становясь таким огромным, что его голова касается низкого потолка.

— Конечно, я голоден. Что за глупый вопрос. — Он наклоняется ближе, его чернильные глаза сужаются, и от прохладного дуновения его близости у меня на руках встают дыбом волоски. — Надеюсь, ты мне не врешь, Каан Вейгор. Доверие призрака не восстанавливается магическим образом. Как только оно пропадет, ты обретешь заклятого врага в лице каждого из моих братьев — больших и малых.

— Я хоть раз лгал тебе, старый друг?

— Ну… нет. Но я провожу много времени в одиночестве. — Он опускается так низко, что мне приходится скосить глаза, лишь бы удержать его мрачный взгляд. Словно он пытается проникнуть сквозь волокна моей души. — Разум ведь так любит крутиться на месте.

Вот что я понимаю лучше всего.

По двору разносится еще один отчаянный крик.

Борг проносится мимо меня, как быстрое облако, его связь с сосудом истончается до тонкой нити, пока он прижимается лицом к стеклу.

— Кого-то калечат?

Делаю еще один глоток из бутылки, шипя сквозь зубы в ответ:

— У тетушки роды.

— А-а. Это объясняет твое угрюмое настроение, — гудит он, и все его тело трепещет у стекла, словно он отчаянно хочет просочиться сквозь преграду и разглядеть получше.

Любопытный засранец.

Он бы попросил меня швырнуть его сосуд прямо в комнату Сихарны, если бы думал, что я соглашусь.

— Что ж, кое-что тебя взбодрит. — Он отлипает от стекла и кружится вокруг, хвастаясь улыбкой, настолько огромной, что кажется, будто кто-то пробил дыру в его лице и вырвал горсть тумана. — Мои братья заметили осколок луны.

Даже удар молнии потряс бы меня меньше.

— Это очень хорошие новости, — хриплю я, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Интересно, какой это фрагмент…

Насколько большой…

Ставлю бутылку, сплетаю пальцы в замок, опираюсь локтями на колени и подаюсь вперед.

— Есть что-нибудь про Кизари, Вейу или Грима, моего заместителя? Он отправился в Гондраг, чтобы забрать яйцо.

— Проверю. — Борг подплывает ближе, словно покачиваясь под музыку, его туманные пальцы растопырены — он осматривает свои заостренные ногти. Он прекрасно знает, что держит меня за яйца. — Что-то еще, мой король?

Пережевываю слова, которые хочу выпустить, гадая, не стоит ли последовать совету Рейв и оставить все как есть. Заткнуть поглубже желание ворошить прошлое.

Но жадная потребность побеждает.

— Я хочу знать, видел ли кто-нибудь из твоих братьев, как Эллюин Неван возвращали в Аритию почти сто двадцать пять фаз назад, как раз перед церемонией связывания с Тиротом. Мне любопытно, была ли она связана или сопротивлялась тем, кто ее вез.

Борг так долго и пристально смотрит на меня, что я понимаю — забыл об учтивости.

— Пожалуйста.

— Сто двадцать пять фаз назад…

Сухость его тона совершенно неуместна.

— Как я и сказал.

— А как же «больше никаких поисков информации об Эллюин Неван»?

— Я передумал, — цежу я сквозь зубы.

Борг издает странный щелкающий звук и возвращается к осмотру своих ногтей.

— Что-то еще? Может, мое туманное сердце на блюдечке?

— Это все.

Он передразнивает мои слова, тая в туманную лужу, которая растекается по полу.

Обхватываю шею руками сзади и зажмуриваюсь. Пережидаю еще два мучительных крика, пока страх раздувается в груди, словно горящий лес. Молюсь, чтобы это был не последний раз, когда я слышу голос Сихарны, полный дикой решимости не подвести своего малыша.

Привести его в этот мир невредимым.

Трудно не представлять, как Рейв издавала такие же звуки, когда ее звали иначе. До того, как ее забрали в небо, погребя внутри остывающего трупа ее любимого дракона…

— Чудесным образом один брат припоминает ту самую группу путешественников, что сопровождала Эллюин обратно в Аритию.

Мои глаза распахиваются: Борг снова в полный рост, он клубится по комнате, разглядывая вещи Ма.

— Они остановились на Эргорских равнинах, пока их драконы охотились.

Меня пробирает дрожь.

Тянусь вниз, хватаю бутылку со спиртным, подношу к губам и делаю долгий глоток, о чем тут же жалею.

— Чего ты хочешь взамен?

Он даже не оборачивается от урны с цветочной гравировкой, в которую засунул голову. Его ответ звучит шелково гладко — с эхом:

— Мое любимое.

Я напрягаюсь.

— Борг…

— Это два по цене одного, — мурлычет он, выныривая наружу. Он изгибается, проявляя пустой интерес к коллекции тарелок, расставленных в нише стены. — Информация о твоей возлюбленной Эллюин и местонахождение осколка луны. Я предлагаю тебе сделку.

— Ты наказываешь меня.

Он пожимает туманным плечом.

— Я все еще в том же скучном сосуде, без цвета и даже без какой-нибудь побрякушки. А пробка отсырела, пока я был у тебя в кармане. Теперь она воняет.

Стиснув зубы, я с силой ставлю бутылку на пол, сжимая руки в кулаки так, что хрустят костяшки. Кладу их на колени, откидываюсь назад, запрокидываю голову и смотрю в чертов потолок.

— Поторапливайся.

— Твои прелюдии оставляют желать лучшего, — говорит он, и слова звучат так вяло, будто я проткнул их булавкой. — Не можешь хотя бы немного изобразить энтузиазм?

Пламя Райгана бурлит под моей натягивающейся кожей, выжигая холод из комнаты.

— Мое терпение на исходе, старый друг.

— Понял. — Он подается вперед, зависая прямо надо мной. — Пожалуйста, не вытряхивай меня.

Низкий рык кипит у меня в горле.

Он издает испуганный визг, а затем открывает свою рваную пасть.

Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть его, когда он начинает прихлебывать, выуживая одно из самых болезненных моих воспоминаний из того места, где оно покоилось среди углей моего прошлого…

Крики Мах эхом разносятся по высокому коридору. Мучительные всполохи, которые режут глубже любой боли, что мне доводилось испытывать прежде.

Мои пальцы сжимают лютню.

Я упираюсь каблуками в стену, не отрывая взгляда от дверей ее покоев, когда ее Саберсайт издаеттакой мощный рык, что коридор содрогается. Звук переходит в утробный вопль, а тяжелый грохот крыльев Джого служит постоянным напоминанием о его присутствии — он кружит где-то совсем рядом.

Не сомневаюсь, что он был бы сейчас с Мах, присматривал бы за ней во время родов, если бы только пролез в дверь. И не сомневаюсь, что она рожала бы в его норе, рядом с ним, если бы Пах позволил.

Кладу лютню на колени и начинаю перебирать струны, играя любимую песню Мах, и пою изо всех сил. Хотя голос то и дело срывается на веселых нотах, совсем не вяжущихся с тяжестью у меня на душе, я продолжаю петь, надеясь, что она слышит. Что песня дарит ей хоть капельку утешения в битве за жизнь моего новорожденного брата или сестры.

Пронзительный вопль заставляет сердце пропустить удар. Пальцы путаются в аккордах.

Стражники по обе стороны от богато украшенных дверей Мах переглядываются. Впервые они нарушили стоическое спокойствие с тех пор, как начались ее крики.

Мое чутье обостряется.

Те же стражники стояли здесь, когда рождались близнецы, и тогда они не шелохнулись ни разу.

Я отгоняю эту мысль и играю громче.

Пою еще сильнее.

Крики Мах затихают.

Я умолкаю, вслушиваясь в тишину. Жду, когда раздастся резкий плач новой жизни, но в ответ — лишь тишина.

Джого издает такой болезненный визг, что у меня закладывает уши, и внутри все холодеет.

Что-то не так…

Двери распахиваются.

Пах влетает внутрь, весь в крови, кожа на нем в пятнах, и двери с грохотом захлопываются у него за спиной. Он останавливается и смотрит на меня свысока.

Его верхняя губа подергивается так же, как перед тем, как он наказывал меня пламенем за нерасторопность. Словно он стоит на краю пропасти и вот-вот занесет ногу… сделает шаг…

Он набирает в грудь воздуха, и я готовлюсь к худшему…

Из покоев Мах раздается пронзительный крик, от которого перехватывает дыхание.

Дверь приоткрывается, и выходит главная служанка Мах, неся вопящего младенца в зеленой пеленке.

— Ваша дочь, государь. — Голос Шеры дрожит, в ее карих глазах нет радости. Они остекленели, будто один вздох — и по щекам побегут слезы. — Она наконец расправила легкие.

Шера медленно идет вперед, пока не оказывается между нами, осторожно подталкивая извивающегося ребенка к Паху.

Пах едва шевелится, лишь поднимает руки, чтобы принять младенца, и опускает взгляд на нее.

Моя сестра.

Она продолжает суетиться, пронзительный звук что-то задевает внутри меня, когда служанка выбегает из покоев с корзиной окровавленных простыней и направляется по коридору. Шера торопливо возвращается в двери, и я мельком вижу босые ноги Мах.

Снова окровавленные простыни.

Служанки слоняются вокруг, понурив головы.

Не знаю, почему кажется, будто весь мир затаил дыхание. Почему я тоже затаил дыхание.

Пах продолжает смотреть свысока на мою извивающуюся, кричащую сестру, его зрачки расширены.

Снова мое чутье обостряется.

Я прислоняю инструмент к стене и поднимаюсь; что-то внутри велит мне подойти к нему вплотную — глаза в глаза. Словно чьи-то руки мягко подталкивают меня в спину, побуждая двигаться вперед.

— Убери ее с глаз долой, — бормочет он с такой ледяной холодностью, что я удивляюсь, как эти слова не оставили на мне вполне реальных и глубоких ран.

Он пихает младенца мне в руки.

Я поднимаю руки и перехватываю ее. Не то чтобы я умел держать детей, но пытаюсь, неуклюже прижимая к себе.

Пах уносится прочь, даже не обернувшись, и, хотя слова были сказаны давно, они эхом звучат в моей голове, будто он до сих пор стоит передо мной. Снова и снова.

Убери ее с глаз долой.

Я жду, пока Пах скроется за поворотом, прежде чем двинуться к дверям. Стражники не спешат открывать их для меня, лишь обмениваются взглядами.

— Ей нужна Мах, — хриплю я, и младенец снова начинает капризничать, издавая пронзительный, дрожащий крик, который пилит мое и без того истончившееся терпение. Ведь не ей одной она нужна.

Мне тоже.

— Сейчас.

Слово вырывается с такой силой, что дрожит пол.

Оба стражника бьют себя в грудь и торопливо распахивают двери.

Все присутствующие в комнате обращают на нас взоры, большинство из них залиты кровью не меньше, чем был Пах. Несмотря на здоровый плач моей сестры, никто не улыбается, в воздухе висит напряжение. Словно я погребен в яме, подобной тем, в которые Пах запихивал меня в детстве, ожидая, когда рухнут стены.

Я подаю подбородок вперед — безмолвная просьба к одной из младших служанок отойти.

Быстро взглянув на старшую, она подчиняется, открывая Мах, лежащую на большом круглом ложе. Ее голова склонена к окнам, каштановые кудри разметались по подушке.

Мои щеки вспыхивают при виде окровавленной сорочки, прилипшей к нижней части ее тела. Никакой скромности.

И все же я делаю шаг ближе.

Служанки, принимавшие роды, склоняют головы и отступают, давая мне обойти ложе, но я застываю на месте при виде широко открытых, налитых кровью глаз Мах. Безжизненных.

Пустых.

Я оглядываю комнату, ожидая, что кто-то объяснит. Скажет, что есть причина, почему она так себя ведет. Обезболивающее? Истощение?

Что угодно.

Моя сестра продолжает кричать, пока я смотрю, ожидая хоть вздоха. Что Мах повернет свои прекрасные зеленые глаза и посмотрит на меня, одарит одной из своих солнечных улыбок, а затем раскроет объятия, чтобы принять дочь.

Но она этого не делает. И грудь ее не вздымается.

И прощальных слов она не произносит.

Я смотрю на сморщенное личико сестры и понимаю, что это мне повезло. Я знаю тепло любви Мах, ее запах ягодной колыбельной, мягкость ее голоса. А она — нет… и…

Она никогда не узнает.

Болезненный стон вырывается с моих дрожащих губ, пока я подушечкой большого пальца разглаживаю печальные морщинки между бровей сестры, подавляя удушливую боль в горле.

Жжение вспыхивает за веками.

Я заставляю себя улыбнуться и опускаюсь на ложе рядом с моей прекрасной Мах, придвигаясь так близко, что чувствую ее угасающее тепло.

— Твоя дочь, — шепчу я, укладывая ее к неподвижной груди Мах. Осторожно перекладываю руки Мах так, чтобы они обнимали сестру, поддерживая ее своими ладонями.

Ребенок перестает кричать, а внутри меня все вопит.

— Она такая красивая, — выдавливаю я, целуя Мах между бровей, пока разрывающая боль в сердце угрожает вырваться наружу и исказить мое лицо.

Разрушить меня.

Я беру себя в руки, отстраняясь.

— Она так на тебя похожа. — Я дарю Мах улыбку, которую, как мне хотелось бы, она могла увидеть. — Но голос у нее немного визгливый. Может, это пройдет…

Я представляю, как она улыбается в ответ. Как говорит, что мечтала о дочери, но никогда не думала, что ей подарят ту, кому она сможет передать имя своей давно ушедшей Мах.

Вейя.

Я представляю, как ее улыбка гаснет, когда она смотрит на меня своими широко открытыми, очень серьезными глазами и просит полюбить эту малышку всем сердцем.

— Всегда, — шепчу я, а затем беру руку Мах и прижимаю ее к щеке Вейи, даря ей уходящее тепло. Зная, что это будет первый и единственный раз, когда она его почувствует.

С рычанием я отшвыриваю Борга прочь.

— Довольно.

— Почему ты вечно прерываешь меня на самом интересном месте? — Он вздыхает, откидываясь назад, словно капризный ребенок. — Мне та-а-ак нравилось.

— Рад, что хоть кому-то, — рычу я, наклоняясь, чтобы поднять бутылку, которую, должно быть, пнул, пока Борг пировал. Выливаю остатки в рот, с трудом проглатываю.

— Не лучший способ общения с другом, — тянет он, превращаясь в туманный узел сытого довольства. — Хотя, учитывая твое нежелание украсить мой сосуд, я не удивлен. Возможно, мы по-разному понимаем слово «друг».

— Ответы. Сейчас же.

— У тебя с терпением так же туго, — гудит он, словно медленно сочащийся кран.

Я рычу.

Он цокает языком, делает еще один полный круг и говорит:

— В Боггите есть гнездо со стерильным яйцом, на нем сидит наседка — розовая Молтэнмо, потерявшая пару. Оранжевый самец решил отдохнуть в небе прямо над ней.

— Слышал о таком. Ее гнездо ближе к центру, верно?

— Верно. И она также насиживает один из твоих драгоценных осколков луны.

Черт.

— А Эллюин? — отрезаю я, пока он начинает просачиваться обратно в сосуд.

— Ушла добровольно. — Эти слова ранят сильнее ножа. — Тихо, но добровольно. Без оков и принуждения.

Затем он исчезает, оставляя меня наедине с голодной тишиной и болезненным эхом его слов.

Я швыряю пустую бутылку через все сиденье и вдавливаю ладони в глаза, пока не начинает казаться, что они сейчас лопнут. Каждая мышца тела напряжена до предела, грозя взорваться. Мое сердце —

Хуже всего приходится ему.

Пытаюсь замедлить пульс. Успокоить взбудораженный поток, пульсирующий в венах. Далекие стоны Сихарны делают это невозможным, как и новое знание о том, что Эллюин ушла добровольно.

Никакого принуждения. Никаких связей. И все же Рейв утверждает, что она все еще любила меня.

Возможно, я цепляюсь за прошлое, как дракон, пытающийся отточить когти о скалу, которая слишком мягка, чтобы это имело значение, но ответ Борга не приносит облегчения. Напротив, он действует совсем иначе.

— Каан?

Мое сердце пропускает удар от звука голоса Рейв.

Я смотрю на нее — она стоит у подножия лестницы, и дыхание перехватывает.

Одна из моих черных туник выглядит мешковатой на ее хрупкой фигуре, подол доходит до середины обнаженных бедер, волосы распущены и небрежными волнами спадают на плечи. Я изучаю ее лицо: брови сдвинуты, в ясных глазах, сияющих в полумраке, читается тревога.

Жива.

Так прекрасно жива.

— Не спится?

Проходит секунда, прежде чем она качает головой, переводя взгляд на окно за моей спиной, когда нас снова достигает очередной крик. Она сжимает перила так сильно, что я задаюсь вопросом: неужели и на нее это действует? Неужели это пробуждает что-то внутри?

Она переводит дыхание, словно колеблется, а затем спрашивает:

— С тобой все в порядке?

Нет.

— Мне тоже не спится. — Я тянусь, чтобы закупорить сосуд Борга, а затем прячу его в карман. — Мах умерла, рожая Вейю, — уточняю я, чувствуя, как рвутся наружу остальные слова.

…А ты умерла, рожая Кизари.

Ее взгляд смягчается, когда она смотрит в окно, а затем снова на меня.

— Мне так жаль, Каан…

В ее голосе звучит мягкость, которой я никогда прежде не слышал. Нежность, почти осязаемая.

Так прекрасно, что причиняет боль.

— Тебе составить компанию?

Этот вопрос — словно долгожданный удар в грудь, от которого тяжесть внутри немного отступает. Словно глубоко внутри часть меня уверена: теперь, когда она здесь, рядом со мной, все будет хорошо.

— Да, Лунный свет. — Я прочищаю охрипшее горло. — Я был бы очень рад.

Я беру из миски круглый моллифрукт (местный плод), кладу на..

Я беру из миски круглый моллифрукт (местный плод), кладу на доску и рассекаю ножом пополам.

В воздухе брызжет сладкий сок, а тишина давит. Ожидающая тишина, похожая на глубокий вдох между криками Мах. Тишина, от которой зудит кожа. Мой взгляд раз за разом метывается мимо Каана, сидящего на диване, к окну, через двор — к той расхаживающей фигуре за колышущейся занавеской.

Я прочищаю горло и снова рублю фрукт, измельчая кусочки.

— Райгану не нравится здешняя дичь? — спрашиваю я, пытаясь заполнить пустоту.

Каан хмурится, под глазами залегли темные тени, которых раньше не было. Возможно, дань бессонной ночи.

— Он совсем не привередлив. Почему ты спрашиваешь?

— Заметила, он на какое-то время улетал на север, пока мы с Лири осматривали деревню. Подумала, улетел охотиться. Странно, ведь в горах еды полно.

— Вряд ли он станет охотиться в этих горах, пока Туманы так далеко на севере, — говорит Каан, закатывая рукава свободной коричневой туники. — Он едва согласился нырнуть между пиками, чтобы подобрать меня чуть раньше.

Я поджимаю губы.

Снова рублю фрукт, ссыпаю кусочки в маленькую миску, убираю нож в ножны, обхожу стол и опускаюсь на диван рядом с Кааном. Протягиваю ему угощение, поджимаю под себя ноги и прижимаюсь плечом к обитой спинке.

— Что-то случилось?

У него сжимаются челюсти, пока он берет кусочек фрукта.

— Давно, да. — Секунду он молчит, счищая бугристую фиолетовую кожуру, обнажая хрустящую золотистую мякоть. — Я охотился на свою первую шкуру грука, чтобы получить Рухат в Клане Джокулл.

— Рухат?

— Право начать строительство палатки в стойбище клана, — подтверждает он. — Пока молодой воин не добудет Рухат, он обязан спать под открытым небом.

— Ах.

— В то время Райган проводил большую часть дней, охотясь неподалеку от границы. Его мах пала в великой битве на равнинах и так и не вознеслась в небо. Он глубоко скорбел и хотел быть поблизости.

Слова звучат грубо, словно он их не репетировал. Возможно, произносит вслух впервые.

— Туманы неестественно сместились к северу. Райган попал в них, охотясь на фаунико, сбился с пути и увяз в зыбучих песках. — Каан кладет кусочек фрукта в миску и принимается чистить следующий. — Я услышал его панику и пошел проверить. Нашел его почти полностью погребенным, он захлебывался песком.

Меня пробирает дрожь, когда я понимаю, к чему он ведет. Что собирается мне доверить.

Историю его связи. То, что большинство фейри хранят в тайне.

Святое.

Я прекрасно осознаю: получить такой дар — величайшая честь. Словно вверяешь свое беззащитное сердце другому, доверяя ему самое ценное.

Осознав это, я тянусь назад и вытягиваю прядь волос из-за затылка.

— Я призвал Булдера, чтобы вытолкнуть его, но он, должно быть, долго боролся. Оказавшись на свободе, у него не осталось сил даже поднять голову, не говоря уже о том, чтобы — Голос Каана дрожит, когда он видит, как я снимаю кожаный шнурок с запястья и обматываю его вокруг пряди, высоко у самых корней. — Лететь, — продолжает он, выкладывая еще один кусок фрукта в миску. Он принимается за третий, пока я завязываю узел. — К сожалению, не я один услышал его крики.

— Пришли другие?

— Многие.

Молча ожидая продолжения, я делю прядь на три части и начинаю сплетать их в ухлоо — туго, очень туго. И все это время взгляд Каана жадно следит за каждым точным движением моих рук, а воздух между нами наполняется чем-то настолько теплым и полным надежды, что, кажется, кроме этого дома ничего больше не существует.

Этого дивана.

Нас.

Когда он начинает говорить снова, голос звучит как гравий.

— Два дея это место было наводнено воинами из разных кланов, с оружием, кулаками и песнями — они верили, что Райгану уже не помочь. Я отбивался.

Чувствуя, как от лица отливает кровь, я каким-то чудом продолжаю работать руками: прядь за прядью, одна под другую.

— Они хотели забрать его тушу?

— Верно. — Он прочищает горло и ставит миску на диван рядом с собой — аппетит, по-видимому, пропал. — Такая добыча прокормила бы любой из крупнейших кланов на равнинах многие фазы. Ни одна чешуйка не пропала бы даром.

Я вспоминаю Клан Джокулл и их стойбище, устроенное внутри выдолбленного трупа Саберсайта, где каждая частица тела используется на благо клана. Представляю Райгана — мертвого, лежащего в земле, а вокруг него суетятся падальщики. От этой мысли внутри все сжимается.

Дергается от желания броситься в бой.

— К концу второго дея, — продолжает Каан, пока я заплетаю остаток длины под его пылающим взглядом, — я выкрикнул столько слов, что заикание, мучившее меня в юности, стерлось в пыль, но я был настолько измотан, что едва стоял на ногах. — Он сжимает кулаки и кладет их на бедра. — Два соседних клана заключили союз и собрали небольшую армию, которая стала бы моим концом, если бы Райган не нашел в себе силы испепелить их пламенем. Тела еще горели, когда он посмотрел на меня, стоящего на коленях в грязи, и я понял: либо я забираюсь к нему на спину, либо он свернется клубком и умрет рядом со мной.

Я замираю, его слова проникают под кожу, словно медленные стрелы.

Проглотив ком в горле, я беру Каана за кулак и разжимаю ему пальцы, побуждая прижать кончик косы, пока сама пытаюсь освободить пучок волос из его кожаного шнурка, нащупывая узел.

Он склоняет голову, открывая мне доступ. Это ощущается… интимно. Словно огромный, свирепый дракон доверяет другому помочь содрать отмирающую чешую, обнажая уязвимые места.

Мне удается ослабить его густые, непослушные локоны, пропитанные его ароматом расплавленного металла, и я использую шнурок, чтобы крепко и надежно связать косу. Не раздумывая, достаю кинжал, прикидываю угол к скальпу и срезаю косу, на секунду оценивая результат.

Убеждаясь, что не облажалась.

— Мы оба выбрали жизнь, — хрипит Каан, застывая, когда я запускаю пальцы в его волосы, ближе к корням.

Я собираю крупную прядь, прикладываю к ней ухлоо и с помощью свободных концов шнурка закрепляю на месте. Готово. Перекидываю косу ему через плечо — длинную, сильную, внушительную.

Хоть она и не идеальна, но заплетена так туго, что почти стоит колом. Похоже, его это не беспокоит: он берет ухлу в руки и смотрит на нее с таким нежным обожанием, что у меня болит грудь от этого зрелища.

— Когда я вернулся в клан, на моем рейди прибавилось точек. Дань жизням, которые я отнял. Я ношу их души, как пятна; хорошие воины, которые просто сражались, чтобы прокормить своих близких. Хотя я бы повторил это снова, в той крови, что я пролил на поле боя, было мало чести.

— Ты ошибаешься.

Каан смотрит на меня, хмурясь.

— Сражаться за другого, кто не мог постоять за себя, не ожидая ничего взамен… — Я провожу тыльной стороной ладони по его щеке. — Ты обрел гораздо больше чести, чем потерял, Каан. Нет никого другого, за кем я добровольно бросилась бы в битву. Никого.

Он делает вдох. Открывает рот…

Сихарна издает мощный крик, который пронзает меня, хватает за что-то внутри и сжимает. Это чувство приходило и уходило с тех пор, как мы вернулись в деревню и забрали Кори.

С тех пор, как я солгала Каану, сказав, что устала, хотя на самом деле что-то внутри меня трещало под тяжестью этих мучительных звуков.

Я думала, мне нужно побыть одной, но теперь, прижавшись к Каану на этом диване — его надежное присутствие помогает легче дышать сквозь эти волны тревоги, — я думаю, это было нужно нам обоим.

Друг другу.

— Забудь, — объявляю я, делая вдох настолько глубокий, что часть дискомфорта уходит. — Сихарна могла бы меня вдохновить.

Честное слово, по щелчку пальцев.

Каан улыбается, но улыбка гаснет, когда он убирает выбившуюся прядь волос за мое подрезанное ухо.

— Однажды та битва может прийти и за нами, Лунный свет…

— Еще один день, еще одна кровавая баня. — Я тянусь мимо него, беру кусочек очищенного фрукта из миски и откусываю, жуя хрустящую мякоть. — Только скажи слово, и я облачусь в броню. Создатели знают, мир стал бы лучше, если бы твои братья не правили двумя третями земного шара, — бормочу я, чувствуя, как кончики пальцев покалывает от желания поскрести края ногтей.

— Вот в этом мы можем согласиться.

Чувствую взгляд Каана, пока доедаю остатки фрукта, глядя в стену.

Как бы приятно ни было воображать, как я вырываю глаза Кадоку и лопаю их ударом кулака, все кажется настолько неопределенным, что невозможно заглянуть дальше, чем на три шага вперед. Что, если после этих событий ничего не останется спасать, не говоря уже о том, чтобы освобождать?

От этого воротит.

— Кстати, о броне. Я… Ну, у меня есть кое-что для тебя.

Я выгибаю бровь, когда Каан достает из-под стола большой сверток, садится обратно и протягивает его мне. Трогаю твиловый бант, колеблюсь секунду и развязываю шнурок, открывая стопку сложенной белой одежды.

— Кожа для верховой езды, сапоги по размеру и новый плащ, — бормочет он, а я поднимаю приталенную куртку — настоящее произведение искусства, сплошь элегантные вставки и плавные линии, которые, кажется, идеально скроены, чтобы подчеркнуть мою фигуру. Самая эффектная вещь, которую я когда-либо видела. — На нее нанесены руны, чтобы защитить тебя от обморожения при езде на шкуре Лири.

Как предусмотрительно. К счастью, до сих пор это не было проблемой.

Он наклоняется вперед, расшнуровывает средний шов и распахивает куртку, демонстрируя подкладку — она испещрена таким количеством светящихся рун, что их трудно пересчитать.

— У штанов есть дополнительная подкладка между бедер, а на каждой вещи — скрытые карманы для твоих клинков, — продолжает он, вертя куртку, чтобы показать потайные прорези. — Я сделал вставки из мелкой чешуи когтей Райгана, которую собирал еще до нашей первой встречи, и покрыл слоем жемчужного оксида для дополнительной защиты. Ничто их не пробьет, так что твоя грудь, спина и плечи в безопасности.

Я поднимаю взгляд, изучая черты его лица, пока он продолжает рассказывать о том и о сём, демонстрируя разные элементы дизайна — он оживленнее, чем когда-либо.

Кажется моложе. Уязвимее.

Почему-то это пронзает болью мою грудь.

— Как только ты полностью облачишься, — говорит он, показывая сапоги из непробиваемой кожи эллок, — ты сольешься с Лири и будешь полностью готова к верховой езде без седла.

— Ты любишь делать подарки…

Он поднимает глаза, кажется, колеблется, потом кивает. Всего раз.

— Надеюсь, все подойдет и стиль понравится. Если нет, портной может переделать…

Я прерываю его слова поцелуем. Его губы сначала твердые и неподвижные, словно я застала его врасплох. Но в следующую секунду он тает, стонет мне в рот.

Он берет мое лицо в свои теплые ладони…

Входная дверь распахивается, впуская порыв снега и ветра вместе с болезненным эхом очередного мучительного крика.

— Надеюсь, вы прилично одеты, — вопит Пирок, смывая весь жар из моих вен, пока он сбивает снег с сапог.

— Рейв вооружена, — рычит Каан, не отпуская мое лицо; его губы касаются моей челюсти, как медленная насмешка.

Ответ Пирока следует незамедлительно:

— Я бы больше волновался, если бы это было не так.

— На ней только это и надето.

Я отстраняюсь, беззвучно шевеля губами: «лжец».

— Звучит как идеальный сценарий для того, чтобы кто-то из вас избавил меня от страданий.

Каан издает глубокий рокочущий звук, напоминающий рык Лири, когда она готовится рвать кусок мяса.

Он откидывается назад и запускает обе руки в волосы, пока я борюсь с желанием наброситься на него, несмотря на неожиданную компанию. Его взгляд все еще прикован к моим губам, когда Пирок входит в комнату.

Он пинком закрывает дверь и топает в комнату, неся корзину с бутылками и плоскую коробку с пряжками. Стая пергаментных жаворонков бьется ему об плечи, спину и голову, яростно хлопая крыльями.

Я выгибаю бровь.

— Твои друзья?

Он ворчит, даже не взглянув в мою сторону.

Я разглядываю его взлохмаченные волосы и безразмерную тунику, свисающую с широких плеч, словно мешковатая простыня, застегнутую не на те пуговицы. И ни капли не заправленную в узкие коричневые кожаные штаны. В общем-то, ничего удивительного, кроме одного:

— Я никогда не видела тебя таким бледным. Ты хоть ешь между пьянками?

— Знаешь что, мне даже нравится еда здесь, на юге. — Он бросает коробку и корзину на стол перед диваном, а затем начинает хватать жаворонков за извивающиеся крылья и швырять в цветочную урну, будто выполняет миссию от самих Создателей.

Он открывает крышку и засовывает их внутрь, одного за другим.

— Я бледный, потому что слушаю, как Сихарна кричит за стеной вот уже хрен знает сколько времени.

Жаворонки продолжают вырываться, но он отбивается, пока наконец не умудряется захлопнуть крышку.

Он издает горестный вздох, плетется обратно к столу, падает на колени и начинает выгружать бутылки рядом с тремя глубокими, весьма нескромными кружками.

— Есть что-то тревожное в том, чтобы слышать, как кого-то, кого ты искренне боишься, так ломают, и мне бы очень хотелось вычистить это из своей головы.

Я пересчитываю бутылки — их явно достаточно, чтобы вычистить его мозг в полное забвение.

Каан выгибает бровь:

— Вижу, управление моей почтой шло успешно последние два дея.

— Я уволился. — Пирок щелкает замками деревянной коробки. — Я решил, что отвечать на твои письма — не цель моей жизни.

— А что тогда цель? — Каан звучит искренне заинтригованным.

— Хрен знает. — Открыв крышку, Пирок достает поле для игры в Скрипи и хлопает им по столу. — Наверное, удостаивать тебя своим присутствием.

Каан бросает на него тот самый сухой взгляд, к которому я уже привыкла. Приятно хоть раз видеть это не по отношению к себе.

Я киваю на доску.

— Вижу, ты готов лишиться всего своего имущества. И гордости.

— Гордости давно нет, — бормочет он, открывает черную шкатулку и высыпает кости. — Роан, скучный ублюдок, слишком занят книгой, чтобы играть со мной, так что остались только вы двое. — Он откупоривает бутылку и наливает подозрительно мутную жидкость в кружку до краев. — Надеюсь, вы не планировали спать. Или устраивать резню…

Я кривлюсь.

— Звучит как камень в мой огород.

— …или трахаться. У вас еще есть дея до того, как небо раздавит нас всех.

Создатели. Кто-то не слишком хорошо справляется с грядущим апокалипсисом. Возможно, идея «вычистить мозг» — не такая уж плохая.

Снова по двору разносится мучительный крик.

— Мы все в твоем распоряжении, — говорю я как раз в тот момент, когда Каан тянется за осколками. Он тасует колоду и отдает мне половину, пока я отодвигаюсь дальше по дивану. Мы вместе готовим доску, Пирок наполняет остальные кружки, осушает свою и снова наполняет до краев.

— Как будем играть? — спрашивает он, изучая свой веер осколков.

Я оцениваю свою фантастическую руку — честно, эта партия уже в кармане — сохраняю невозмутимое лицо и предлагаю:

— На желания?

— Нет, — отвечают они в унисон.

— Слишком быстро. Почему нет?

Каан выгибает бровь:

— Потому что я всё еще в синяках, Лунный свет.

Справедливо.

Я поворачиваюсь к Пироку:

— А у тебя какое оправдание?

— У меня полоса неудач. — Он изучает свой разложенный веер, лениво перетасовывая карты, его бесстрастный взгляд ничего не выдает. — Я уже должен Вейе. Хрен я еще и тебе останусь должен.

Тоже справедливо.

— Двойки и четверки пьют, — продолжает он, хлопает осколками по столу и разворачивает веер в другую сторону. — Первый проигравший выпивает кружку до дна залпом.

Я смотрю на полную кружку и пододвигаю ее к нему, уверенная, что не хочу снова пробовать эту гадость — неважно, насколько хороша моя карта.

— Мы присматриваем за детьми. Кому-то нужно оставаться трезвым. Я великодушно вызываюсь.

— Кори под присмотром. — Пирок кивает на Каана. — Ему пришлось бы выхлебать целую реку медовухи, чтобы опьянеть.

— Правда? — Я смотрю на Каана. — Накопилась устойчивость?

— Сверхзаботливый дракон, — бормочет он, бросая на меня взгляд, прежде чем снова заняться своей рукой. — Он быстро впитывает мои недуги. Мне пришлось бы напоить Райгана, чтобы почувствовать хоть легкое опьянение.

Это… интересно.

И неудобно для моих вкусовых рецепторов.

— Я скучаю по тем дням, когда он еще не стал таким Дага-Моррк, — тянет Пирок, жуя край своего пирсинга на губе. — Мы видели немало дичи.

— Короче говоря, — перебивает Каан, словно стремясь сменить тему, — Кори под присмотром.

Я хмурюсь, когда Пирок пододвигает груженую кружку обратно в мою неблагодарную сторону.

— Что ж. Я рада за нее.

Гортанный стон разносится по двору — четко и ясно, будто Сихарна стоит прямо рядом с нами. Будто Клод лично положил его на стол, чтобы мы «насладились».

Создатели, становится только хуже…

Пирок вскакивает и бросается к дальней стене.

— Кто первый наберет три очка, тот увенчается… — Он срывает с крючка белый венок и размахивает им, красные бутоны поблескивают, словно необработанные драконы, — …этим.

Каан приподнимает обе брови:

— Незаменимая семейная реликвия, которая передавалась из поколения в поколение так долго, что мы даже не знаем, откуда она взялась и что это вообще такое?

Пирок хмурится, глядя на предмет, и пожимает плечами, водружая его себе на голову.

— Если она так важна, нечего ей висеть на крючке и пылиться.

Он только опускается на колени у стола, как дверь снова распахивается, обдавая нас порывом ветра и снега.

Мы все смотрим, как Роан входит в прихожую с оранжевым пером в зубах, треснувшими очками, сдвинутыми на кончик носа, и глазами, устремленными в Книгу Пустоты, раскрытую поверх перчаток. Он пинком захлопывает дверь, машинально сбрасывает уже развязанные сапоги и, словно беспризорник, бредет к кухонной стойке — грязный подол его безразмерного белого халата волочится следом.

Он отодвигается табурет, усаживается с книгой, распластанной на столе, достает из кармана блокнот, открывает его и что-то записывает, прежде чем вернуться к изучению страницы.

Ни «привет».

Ни «пока».

Даже ни одного взгляда в знак признания.

Ну ладно.

Мы молча возвращаемся к игре.

— Все правила поняли? — спрашивает Пирок, прежде чем очередной крик проносится по комнате, переходя в стон, от которого мурашки бегут по коже. — Двойки, четверки и шестерки, — добавляет он, на что Каан и я отвечаем одним и тем же проклятым словом.

— По рукам.

Хищники гогочут и воют где-то в далеком мраке, их крики..

Хищники гогочут и воют где-то в далеком мраке, их крики эхом разлетаются над снежными равнинами и сверкающими ледяными пластами — лишь редкие острые скалы, пробившиеся из-под земли, помогают мне осознать масштаб пустоши. Понять, какое расстояние я преодолела.

И сколько мне еще предстоит пройти.

Дрожь пронизывает тело.

Здесь мир больше, жесточе. Один неверный шаг — и я погребена в тисках между этой бесплодной пустыней и темным, изрытым лунными кратерами небом. И пусть я заслужила это сполна, мне еще многое нужно сделать.

Но сначала…

Я подношу велд (магический фонарь) Каана к своему обнаженному, пульсирующему плечу. При свете осматриваю безобразный рубец из розовой кожи, который я прижгла четыре дея назад, стараясь, чтобы рука не дрожала. Лихорадка, кипящая в крови, не помогает. Как и томительное предвкушение того, что мне предстоит.

— Д-д-да к черту все, — бормочу я, решая, что лучше сначала резать, а потом думать. В любом случае, придется копаться, пока не найду то, что внутри меня осталось. Боль будет одинаковой, куда бы я ни вонзила нож.

Перекладываю велд в другую руку, когда очередной вой дразнит меня.

Я осматриваю окрестности, глядя поверх черных камней, торчащих из земли, как гнилые зубы, в сторону стены белого цвета, возвышающейся над равниной, словно постоянная угроза.

Миэль эт Муэм (Miel Et Muíem) скрывает от меня вид на яркий горизонт, перекрывая путь к Тени. Не то чтобы я верила, что смогу добраться туда после того, как Барон погреб себя в небесах. Никто не выживет на равнинах Эргор без верхового животного. Припасов. Укрытия. Я умру от голода раньше, чем подойду достаточно близко к границе, чтобы открыть связь с Зехи и позвать его, не рискуя его благополучием. Но те Туманы…

Возможно, они — ответ на все вопросы.

Если я пройду сквозь них, скорее всего, лишусь души. Не самый лучший способ уйти. Но если удастся подобраться достаточно близко, чтобы привлечь внимание одного из обитающих там беспризорников, они, возможно, согласятся передать послание Боргу; подготовиться к тому моменту, когда Каан решит откупорить следующую склянку.

Отличный план. К несчастью, ветер, свистящий за камнем, где я укрылась, постоянно мешает добраться до Туманов.

И к тому же, я почти уверена, что умираю.

Стиснув зубы, я двигаю плечом, используя мучительный приступ боли, чтобы нащупать точное местоположение того, что я оставила внутри, прежде чем прижгла рану. Если удастся извлечь это, жар может спасть. Я выживу достаточно долго, чтобы добраться до Туманов.

И искупить вину.

Правая рука дрожит, сжимая нож — рана все еще ноет, сил не хватает даже на то, чтобы нормально сжать пальцы. Одно дело — полоснуть себя по коже. Другое — делать это онемевшей рукой, но выбора нет.

Я приставляю кончик лезвия к сморщенной плоти, сжимаю зубы и давлю, затаив дыхание, пока острая сталь разрывает кожу и уже измученную мышцу. Словно тычешь в кусок вареного мяса, чтобы проверить, остался ли внутри сок.

Не мой сок. Но, учитывая пульсацию в этой области, я не удивлена, видя, как вокруг серебряного лезвия пузырится желтый гной, стекая по груди вслед за хлынувшей кровью.

Несмотря на желание закричать, я задерживаю дыхание, не желая привлекать хищников, рыскающих поблизости.

Не хочу облегчать им задачу.

Рука с велдом дрожит так сильно, что я чуть не роняю его. Темнота застилает углы зрения, но я продолжаю давить, пока лезвие почти не выходит с другой стороны.

Вытащить его труднее — словно скребешь по грубому зерну. Боль такая, что голова откидывается назад, ударяясь о камень, а горло едва не издает сдавленный стон.

Лезвие выскальзывает.

Я обмякаю, содрогаясь так сильно, что едва не заваливаюсь на бок, позволяя кинжалу выпасть из влажных пальцев. Не даю себе ни секунды на передышку или раздумья, прежде чем срываю перчатку с правой руки и вонзаю два пальца в истерзанную плоть.

Время плывет, пока я закрываю глаза и копаюсь в ране, стараясь отстраниться от боли, голова становится легкой.

Холодной.

Даже вой стихает, словно хищники уходят прочь. Или это просто желаемое за действительное.

Мой палец задевает что-то острое, наполняя сердце надеждой.

Я поддеваю предмет другим пальцем, подцепляю и тяну. Осколок черного камня выходит наружу.

Мгновенное облегчение накрывает меня, я сглатываю рыдание. Чувство недолговечно: мой взгляд перемещается с окровавленного осколка на Туманы — они внезапно оказались еще дальше. Словно Клод только что выдохнула мощнейший порыв ветра и отнесла их почти за край горизонта.

Нужно чудо, чтобы дойти до них до того, как я умру от голода или стану добычей. Осознание этого давит, словно каблук сапога, вминающий меня в снег, и из груди вырывается жалкий всхлип, от которого хочется ударить саму себя.

Зрение мутится, голова падает назад, тепло, утекающее из плеча, дарит тихое утешение в этом ледяном мире черного и белого. Словно мягкое объятие, пока смерть тихо берет тебя за руку и слегка тянет за собой.

Рано, Вейя.

Еще.

Чертовски.

Рано.

Я рычу, рывком выпрямляясь.

Очередной вой разрывает тишину равнин, ему отвечает зверь, кажется, с другой стороны.

Возможно, они окружают…

Замечательно.

Не сомневаюсь: если сосредоточусь, то увижу того, кто охотится на меня. Вероятно, притаился в снегу, подбираясь ближе с каждым ударом моего сердца. Но они не получат меня, пока я не исправлю хотя бы что-то из содеянного.

Я подношу велд к кровоточащей ране, пока пламя не касается плоти.

Тает.

Я сдерживаю крик, содрогаясь от приступа боли.

Убедившись, что рана прижжена, опускаю руку и делаю рваный вдох. Давлюсь едким запахом жареной плоти.

Прячу драгоценный велд в карман и шарю в поисках клинка. Сжимая рукоять, прислоняюсь головой к камню и жду — решив зарезать любого, кто попытается меня съесть. Даже если я доживу до того, как Ленты Авроры поднимутся вновь, пришло время ветрам перемениться.

Чтобы Туманы дрейфовали ближе.

Чтобы я смогла передать послание Каану, не умерев прежде. Кто знает, какие проблемы возникнут, когда моя душа покинет это тело. Как трудно будет передать знания.

Сказать брату, что у него есть дочь.

Я не могу вернуть отнятые жизни или исправить королевство, которое обрекла, но могу сделать это.

Я могу все исправить.

Еще один отдаленный вой проносится по коже.

Я поворачиваю голову вправо и осматриваю окрестности, замирая, когда взгляд упирается в темное углубление в зазубренной расщелине у подножия горных хребтов. Скорее всего, один из многих давно забытых входов в древний лабиринт, созданный еще до того, как люди научились строить наземные города с более чистым воздухом и доступом к нашим привязанным драконам.

Надежда перехватывает дыхание.

Если я проберусь в этот туннель, то буду в безопасности, пока Туманы снова не приблизятся. Стану менее приметной целью для окружающих хищников.

Стиснув зубы, накидываю плащ на окровавленное плечо, натягиваю перчатку и натягиваю капюшон на лицо. Затем поднимаюсь на ноги и направляюсь к пещере — каждый тяжелый шаг отдает копьями боли в ногах и бедрах.

Даже на пределе сил это лишь хромающий бег.

Резкий ветер кусает сквозь одежду, заставляя тело ныть, внутренности дрожат. Будто чья-то рука сжала мой позвоночник, сотрясая изнутри.

Мир качается…

Я падаю лицом в плотный снег. Вспышка боли в плече подсказывает, что я разорвала свежую рану еще до того, как кровь успела согреть грудь — тепло хлынуло из вен, вырываясь наружу.

Еще один вой разрывает сердце, выталкивая его к горлу.

С приливом неестественной силы я вскидываю себя на ноги и продираюсь сквозь снег. Окружающий мир размывается, пока я сосредоточена на каждом твердом шаге, приближающем к спасению.

Затылок покалывает от ощущения, что что-то прямо позади меня —

Я ныряю в пасть пещеры, приземляясь так тяжело, что дыхание выбивает из легких.

Перекатываюсь, грудь судорожно вздымается в тщетной борьбе за вдох. С уязвимым ужасом наблюдаю, как три крупных кроула скачут по равнине, несутся ко мне с оскаленными зубами, поднимая фонтаны снега.

Они сокращают дистанцию, пока я разглядываю их скелетообразные тела и обледенелые глаза; звери толкают друг друга в спешке, стремясь ворваться в пещеру и забрать добычу.

Наконец я выдыхаю. Выплевываю одно-единственное предложение, царапающее горло, словно камешки.

— Gerg-agh tah vú!

Булдер с такой силой запечатывает вход в пещеру, что это напоминает мне челюсти дракона, смыкающиеся на куске мяса, погружая меня в слабый запах пыли, сажи и темноту, настолько густую, будто я зажата между кирпичами из сухих чернил.

И оглушительную, пробирающую до костей тишину.

Шарю в поисках велда Каана. Удается открыть крышку и выпустить пламя, пока иная тьма начинает окутывать меня — холод.

Голодный.

Такой, который говорит о том, что я потеряла слишком много крови.

Я стону, чувствуя, как велд выскальзывает из слабеющих пальцев. Слышу, как он катится по земле.

Голова падает на бок, взгляд замирает на маленьком голодном пламени, пока я не проваливаюсь в небытие.

Ощущение призрачного клинка, полоснувшего по позвоночнику, вырывает меня из сна..

Ощущение призрачного клинка, полоснувшего по позвоночнику, вырывает меня из сна так быстро, что глаза лезут на лоб. Я вижу, что все еще на скамье, где, смутно припоминаю, завалилась на бок, прежде чем все погрузилось во тьму.

На крепком столе передо мной в беспорядке разбросаны пустые бутылки из-под Скрипи.

Перевожу взгляд на Пирока, растянувшегося на полу там, где он мертвецки пьяный свалился и теперь храпит. Затем на его брата: тот отключился, уронив голову на стол рядом с Книгой Пустоты, и все еще сжимает перо.

Каан.

Похоже, его нет, так как сапог у двери больше не видно.

Поскольку свидетелей моей агонии нет, я изгибаюсь, мышцы сводит судорогой, из груди вырывается шипение. Боль режет каждый позвонок. Словно когти из прошлого вонзаются в каждую вмятину и выступ, пытаясь выцедить спинномозговую жидкость — мышцы сжаты так туго, что вот-вот лопнут.

Наконец, боль отступает.

Тело обмякает. Закрываю глаза, тяжело дышу сквозь стиснутые зубы; сердце колотится так часто и сильно, что кажется, будто внутри бьют в барабан.

Проклятая кровавая связь…

— Черт, — шепчу я, затем перекатываюсь на спину и вытираю пот со лба, пережевывая это неприятное событие, словно кусок гнилого мяса, застрявший между зубов.

Будет мне урок: не смей забывать о септической оковке Серим.

Как она догадалась, что я жива?

Вздыхаю, решив, что неважно как. Она знает. И явно в бешенстве от того, что я не явилась поклониться ей в ноги. Не исполнила свою роль в потакании ее ядовитой жажде контроля.

Я не скучала по этому дерьму.

Открываю глаза, щурясь от слишком яркого света, пробивающегося сквозь окна, и разминаю виски, чтобы унять пульсирующую от алкоголя боль. Замечаю, что венок все еще на голове. Остатки момента, который казался светлым, несмотря на тяжелую тьму, довлеющую над всеми нами.

Откладываю венок в сторону, снова тяжело вздыхаю.

Пошла ты, Серим.

Сбрасываю легкое одеяло, которое, не помню, чтобы на себя накидывала, и сажусь слишком резко. Голова идет кругом, когда я замечаю жаворонка, бьющегося о плечо. Вижу, что цветочная урна открыта, а жаворонки, которых набил туда Пирок, теперь лежат сплющенной кучей на прилавке.

Похоже, Каан не смог заснуть и решил разобрать почту. Наверное, его вызвали по делам.

Пытаясь игнорировать пульсирующую боль в отекшей голове, разворачиваю складки нового жаворонка.

Лунный свет.

К тому времени, как ты это прочтешь, я, скорее всего, уже улечу в соседнюю деревню.

Их бункер рухнул, им нужна помощь, чтобы привести его в порядок.

Я должен вернуться к восходу.

P.S. — Я отвез Кори к ее мах. Сихарна родила прекрасного мальчика. И мах, и сын здоровы и чувствуют себя хорошо.

Вечно твой.

Напряжение в груди ослабевает, пока я перечитываю записку, фокусируясь на одной строчке:

И мах и сын здоровы и чувствуют себя хорошо.

Меня накрывает такое облегчение, что глаза щиплет. Быстро стираю влагу ладонями, переключая мысли на что-то, от чего не ноет сердце.

Серим. Сука.

Может, ее приказы застряли в Туманах, и она в бешенстве. Зная ее, она будет кромсать меня, пока они не появятся или пока я не приползу на коленях.

Буквально худшее время.

Мышцы спины продолжают дергаться и ныть от жестокого вторжения, мешая нормально дышать.

Если не расхожусь и не разомну позвоночник, буду мучиться фазы напролет.

Прячу записку Каана в карман, вскакиваю и натягиваю штаны и сапоги, которые он подарил — сидят идеально. Застегиваю ножны и укутываюсь в новый плащ, который кажется куда легче, чем я ожидала. Словно Каан понял, как тяжело мне в плотных тканях, удерживающих слишком много тепла.

Улыбаюсь вопреки своему дерьмовому положению, накидываю капюшон и выхожу в холод — на улице ни души, лишь изредка парчовый жаворонок порхает сквозь снег, уворачиваясь от крупных хлопьев. В остальном даже небо молчит.

Должно быть, время сна, значит, мы проспали весь дей.

— Создатели, — бормочу я, шагая через двор, за ворота и вниз по лестнице к реке, разминая руки, спину и шею. Толстый слой снега хрустит под сапогами, свежий снегопад барабанит по капюшону, создавая тихую песню. Я иду через разноцветную деревню, вдыхая дымные, травяные запахи, идущие из высоких труб. Рассматриваю дома, некоторые из которых блестят от редких лучей пудрового солнца, полосами пробивающегося сквозь облака.

Будучи так близко к границе, с холодным воздухом, щиплющим нос, и повсюду цветными окнами, кажется, будто мы в Тени, за вычетом гнетущей власти Кадока. Словно шагаешь в яркий сон, который кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой.

А может, так и есть. Может, это добро тоже будет проглочено. Трудно не думать об этом в преддверии заката луны и после всего, что произошло в Ботайме. С эхом реальности кровавой связи, все еще терзающим мои нервы.

Все кажется временным. Как и благополучие того, кто счел разумным идти за мной — кожа зудит от его наглого присутствия.

Бреду к берегу реки, через мост, который изменил Каан, останавливаясь среди густой рощи под возвышающейся мощью столпа Лири. Идеальное укрытие, если придется перерезать глотку этому ублюдку. Не хочу, чтобы любопытные юнцы выглядывали из окон, потому что не могут спать, и видели, как я вскрываю сонную артерию.

Пьянящий мускус чужого пота доносится с порывом ветра, пока я смотрю мимо поникших ветвей, которые, кажется, тянутся вниз, чтобы испить бурлящей воды, и касаюсь пальцами рукояти клинка.

Кто бы это ни был, он не привык к более теплому климату здесь, на севере…

Воздух меняется.

Я резко разворачиваюсь, с силой впечатываю предплечье в горло высокого незнакомца в черном плаще, приставляя кинжал к его причиндалам. Он издает глухой звук, когда я вжимаю его в узловатый ствол дерева.

Незнакомые зеленые глаза смотрят на меня из тьмы под капюшоном, и хотя его тело расслаблено — поведение, которое подсказывает, что я могу отрезать ему яички, а он даже не дрогнет — напрягшаяся мышца на челюсти говорит об обратном. Как и слова, которые он наконец выплевывает.

— Осторожнее, солдат

Хотя кажется, что он говорит сквозь кляп, что-то в его сиропном голосе заставляет мою кожу ползать. Словно я уже слышала его.

Где-то.

Хмурюсь, наваливаясь всем весом. — Кто ты? И почему ходишь за мной?

Тяжелое молчание затягивается, прежде чем он выцеживает три слова, которые развязывают узел в каждой напряженной мышце моего тела.

— Из пепла.

Вздыхаю.

— Элдинг восстанет, — бормочу я, отстраняясь, прищурившись на незнакомца, который теперь поправляет плащ — вне всякого сомнения, он пришел, чтобы феерически испортить мои грядущие деи. — Как ты нашел это место?

Молчание.

Ясно.

Упираюсь бедром в ствол. — Полагаю, ты здесь, чтобы лично вручить мне вызов к Серим?

— Работа, — поправляет он. — С Туманами так далеко на севере многие жаворонки теряются на циклы, а эта миссия срочная.

— Понимаю.

Он откидывает капюшон, являя миру волосы, как масляные листы, падающие на плечи, украшенные красной бусиной, которая выделяется на фоне черного. Бледная кожа подчеркивает вены на висках, шее и руках, лицо настолько угловатое, что он напоминает мне само слово острый. Запоминающееся лицо.

Безусловно, кто-то, кого я не видела раньше, несмотря на знакомый голос.

— И как Серим узнала, что я выжила?

— Мискун видела тебя здесь в этот дей, стоящей там, где ты стоишь.

Уно?

Вряд ли. Мало кто знает о ней, и я сомневаюсь, что Руз доверил этому самодовольному незнакомцу драгоценное знание о ее существовании.

— Не знала, что есть мискун, лояльная Ат.

Он складывает руки перед собой, глядя на меня свысока. — У Элдинга есть молодая особь на попечении, да.

Прищуриваюсь. — Я никогда не видела эту мискун, и Элдинг не видел меня. — Я кручу клинок между пальцами. Только это и помогает унять беспокойство, грызущее меня. — Учитывая, что никто из них не знает, как я выгляжу, ты либо лжешь, либо есть что-то, чего ты не договариваешь. Что из этого?

Его молчание в ответ не помогает унять вздыбившуюся шерсть. На самом деле, оно сажает семя недоверия так глубоко, что оно немедленно прорастает.

Подбрасываю клинок высоко. Ловлю. — Секреты роют могилы, солдат.

Его глаза темнеют. — Я бы не стал угрожать мне, Клинок Элдинга. И для тебя яСквайр Элдинга...

— Шикарно.

— Мои приказы исходят прямо от самого Элдинга. Угрожать мне — значит угрожать нашему хозяину.

Я издаю невеселый смешок. — Учитывая, что он, похоже, потворствует тому, что Серим пытает меня издалека, используя нашу кровавую связь, чтобы ставить меня на колени каждый раз, когда хочет, чтобы я танцевала, я не уверена, что мне не насрать. Больше нет.

На самом деле, с меня хватит.

— Найди меня, когда Ат вспомнит о своих ценностях и у тебя появятся хоть какие-то ебаные манеры, — бормочу я, направляясь к мосту.

Я как раз убираю клинок, когда его голос настигает меня, заставляя замереть.

— Судьба Процветания зависит от тебя, Клинок Элдинга.

Мои губы подергиваются, мысли возвращаются ко всем тем, кого я..

Мои губы подергиваются, мысли возвращаются ко всем тем, кого я переправляла в Расцвет за те фазы, что работала на Серим в Тени.

Юнцы. Пустые. Уязвимые люди, раздавленные миром, отчаянно нуждающиеся в надежном прибежище.

Я оглядываюсь через плечо.

— Объясняй.

Сквайр Элдинга достает из кармана пергаментного жаворонка и дует на него.

Тот стрелой летит к моей груди, бьется о меня, пока я не хватаю его, бросаю короткий взгляд на Сквайра и принимаюсь разворачивать складки. Замечаю второй, меньший сверток пергамента, который выпадает следом.

Открываю его — это карта.

Боггита.

Хмурясь, принимаюсь читать записку, губы сжимаются при виде размашистого почерка Серим.

Рейв.

Надеюсь, ты насладилась отдыхом. Очень жаль, что ты не сочла нужным сообщить нам о том, что выжила. Если бы ты не была столь эгоистична, мы бы не потеряли столько зеленых новобранцев. На твоих руках много невинной крови.

Стискиваю зубы, видя слова такими, какими они являются на самом деле: эмоциональная манипуляция. Второе любимое оружие Серим, сразу после ее страсти заставлять меня ползать перед ней в мучительной агонии всякий раз, когда она чувствует себя оскорбленной.

Похоже, пока я была в отъезде, трезвея от змеиного яда, она оттачивала и то, и другое о точильный камень.

Чтобы искупить вину, Элдинг дал тебе работу.

Ты должна отправиться на юг, в Боггит, где в западном форпосте Тени лагерем встал фейри с серебряными волосами и серебряными глазами. Он прячется за желтыми двойными дверями, вырезанными в форме солнца. Для твоего удобства я вложила карту его предполагаемого местонахождения и набросок дверей, сделанный мискун.

Твоя Серим.

Вот сука.

Я сворачиваю карту и записку, с яростью заглаживая каждую складку, превращая их в острые, как лезвия, края.

— Этот фейри носит бусину стихий? Политически коррумпирован? Насильник или мучитель детей? И как именно он угрожает Процветанию?

— По всем пунктам информации нет.

Я фыркаю.

— Новое правило: мне нужно больше информации, чем простая записка и разрез на позвоночнике. — Не знаю, что на меня нашло, ноэто… не кажется правильным. — Ты же Сквайр Элдинга? Разве он не доверяет тебе важные детали?

Взгляд, которым он меня одаривает, настолько тяжел, что мог бы поставить на колени большинство людей.

Возможно, дело в более медленном и ровном биении моего сердца — подкрепленном связью с Лири — но его взгляд ничуть не пошатнул моего душевного равновесия. Напротив, инстинкты вибрируют, словно среди нас хищник.

— Мискун предвидела, что этот человек положит конец убежищу, которое мы так старательно строили. Это вся информация, необходимая для выполнения порученного тебе задания.

Склоняю голову набок.

Спорим, его постельные разговоры оставляют желать лучшего? Разбрасывается словами вроде «поручено» и «выполнить задание».

Он именно та дрянь, что пятнает этот мир. И где есть один, найдутся и другие, ибо если я чему-то научилась с тех пор, как выбралась из-под горы, где очнулась все те фазы назад, так это тому, что отношение — будь то хорошее или плохое — распространяется, как болезнь.

— А если я не подчинюсь? — спрашиваю я, размахивая запиской. — Если решу, что с меня хватит выполнять грязную работу Элдинга без капли доказательств того, что кровь, которую я проливаю, что-то меняет, а не просто делает мир еще более кровавым?

Сквайр смотрит на меня так долго, что я начинаю гадать, расслышал ли он меня вообще. Или понял хоть слово.

Цокнув языком, он глубоко засовывает руку в карман и выстаскивает витую перьевую ручку, не похожую ни на что, виденное мной прежде — ярко-красную и блестящую, почти как волосы Эсси. Эта мысль разит, как кинжал, заставая врасплох.

Затем он достает маленький серебряный флакон, от которого сердце замирает: этот богато украшенный сосуд — почти точная копия того, что Серим носит на шее.

Я едва успеваю вдохнуть, как он прижимает острый кончик пера к одной из филигранных гравировок и проводит вниз.

Вспышка боли разрывает позвоночник.

Падаю на колени, глаза лезут из орбит, рот раскрыт. Мои судорожно сжатые легкие не могут вдохнуть ни глотка воздуха.

— Если ты не завершишь миссию, Расцвет падет. Это бремя ты унесешь с собой в могилу, уничтоженная теми, кого когда-то называла знакомыми. У Ат слишком много секретов, чтобы позволить такой, как ты, оставаться на свободе.

Боль полосует меня, цепляясь за что-то внутри живота, словно он свежует меня от пупка до грудины.

— Мы ждем, что ты доставишь посылку в кабинет Серим через семь восходов. Моргни, если поняла.

Я исполняю его просьбу, и это движение слишком уж смахивает на поклон.

На подчинение.

Но несмотря на скверные предчувствия и зудящие инстинкты… возможно, сейчас не лучшее время, чтобы вставать в позу. Ставить еще одну мишень на свою спину, когда я могу просто выполнить работу, спасти Расцвет от гибели, а затем свести счеты, когда буду доставлять Серим ее кровавую посылку.

Эта ублюдочная когда-нибудь отвяжется?

Все еще скованная тугим, спазматическим узлом, я моргаю снова… снова… СНОВА….

Он цокает языком и убирает перо.

Мгновенное облегчение.

Я сгибаюсь пополам, впиваясь пальцами в снег, и подавляю желание выблевать желудок прямо у реки, пытаясь представить мир, где я не просыпаюсь каждый дей к свежей порции блестящего дерьма.

Скомкав записку Серим в кулаке, я сверлю взглядом мужчину, который уже развернулся, взмахнув плащом, и повернулся ко мне спиной. Ярость лижет ребра, словно разгорающееся пламя, пока он неспешно идет по мосту, оставляя тяжелые следы на свежем снегу.

Я дышу сквозь стиснутые зубы, как пыхтящий дракон, и хрущу шеей. Подавляю дикое желание вскочить, схватить его за голову и рвануть ее так резко, чтобы он успел увидеть, как я стою у него за спиной, прежде чем свет покинет его глаза… напоминая себе, что убийство этого мудака — вероятно, не лучший план действий. Хотя я могла бы украсть флакон. Лишить его способности пытать меня через связь Серим —

Холодный разлом в воздухе заставляет мое сердце остановиться.

Я смотрю сквозь листву как раз вовремя, чтобы увидеть Лири, пикирующую на мост. Сложив крылья, она падает тише вздоха, вплоть до того момента, пока не оказывается почти вплотную к фейри. Затем она резко расправляет крылья, когти растопырены, в смелых черных глазах читается хищный азарт.

Сквайр не успевает даже крикнуть, прежде чем она вырывает его с моста — мгновение, и его нет.

Весь скопившийся на ветвях снег разлетается вихрем, когда Лири с силой бьет крыльями, набирая высоту. Она опускает голову, широко разевает пасть, смыкает челюсти на мужчине и одним резким рывком рвет его пополам.

Фонтан крови.

Отрубленная рука глухо падает на мост, а вслед за кровавым шлепком следует красный дождь, орошающий снег.

Я стону, все еще пытаясь переварить шок, когда замечаю знакомую фигуру, стоящую на другой стороне моста, укутанную в плащ цвета ржавчины, с длинной рыжей косой, перекинутой через плечо. Я замечаю небольшой сверток, прижатый к груди Сихарны под льняной накидкой, когда она переходит через арку, размашищая красные пятна каждым нежным, тяжелым шагом.

Щеки горят.

Я попала.

Вскакиваю и поспешно прячу записку в карман, все еще тяжело дыша, счищаю снег с плаща, когда мы встречаемся лицом к лицу.

— Поздравляю, — хриплю я, бросая мимолетный взгляд на ее младенца. — Доблестное усилие.

Она наклоняет голову, и наступает неловкая тишина. Длится и длится, черт возьми, бесконечно.

— Я… ах… — Создатели, провалиться бы мне на месте. — Как ты стоишь? — выпаливаю я, решив, что это лучший способ разрядить обстановку, чем обсуждать отрубленную руку, которую она только что столкнула с моста.

Она приподнимает бровь.

— Потому что у меня нет времени сидеть.

Справедливо.

Я пытаюсь придумать, что ответить — взгляд мечется от ее суровых глаз к кровавым следам, что она оставила позади — когда Лири издает визг дикого восторга где-то в облаках.

Мои веки плотно смыкаются.

— Мне так жаль, — говорю я, хотя не думаю, что ей от этого легче. Мой дракон только что выхватил кого-то с моста в самом сердце ее прекрасной, любимой деревни. Вероятно, пожирает его прямо сейчас.

Сихарна вскидывает подбородок, принимая едва заметную позу, которую я, конечно, не упускаю из виду.

— Это навредит моей деревне? Моим людям?

Ее юнцы.

Она не произносит этих слов, но я их слышу. Чувствую их в глубине своей души.

— Нет. Клянусь своей жизнью и самими Создателями.

С грядущим лунным закатом, вероятно, только моя совесть будет нуждаться в примирении. Пока Лири переваривает секрет того, как погиб этот ублюдок, я буду стоять здесь с широко открытыми глазами, борясь с мыслью, что Ат, возможно, больше не стоит за те ценности, что раньше, или же меня просто заставили в это верить. Да и как может стоять, если Серим — не единственный ядовитый высокопоставленный член организации, жаждущий шантажа с примесью пыток?

Тишина царит, пока Сихарна наблюдает за мной, ее руки крепко обнимают спящего младенца, на которого я так и не могу заставить себя толком посмотреть. Несмотря на это — или, может быть, именно из-за этого — я знаю, что сделала бы все, что в моих силах, лишь бы ни он, ни его сестра не пострадали.

— Хорошо. — Она немного опускает подбородок. — Каан знает, что ты связана кровавой привязью?

Моя голова дергается, словно она со всей силы влепила мне пощечину.

Смотрю на нее, моргая. Счастлива, что проспала большую часть этого дея. Похоже, мне намерены насильно скармливать бесконечную порцию блестящего дерьма, пока я снова не отрублюсь.

Она поднимает обе брови. Тихий упрек за мое молчание.

— Это лишь заставит его волноваться, — выдавливаю я.

— Понимаю. — Она бросает взгляд мимо меня на столп Лири и обратно, кажется, ей трудно поддерживать со мной зрительный контакт. Странно, ведь до этого она держалась так уверенно. — Что ж, поверь той, кто никогда не задавал достаточно вопросов… не скрывай этого от него.

Открываю рот, чтобы ответить, но она перебивает.

— Я никогда не узнаю, где покоится Зиор, потому что в своем упрямом желании защитить мой хрупкий нрав он так и не сказал мне, куда направляется в тот дей, когда исчез.

Ее младенец начинает ворочаться, издавая мягкие булькающие звуки.

Она покачивает его, потирая спинку теми же плавными круговыми движениями, что я видела у нее на животе перед родами.

— Он никогда не встретит своего сына. Никогда не увидит, как растет Кори и как она найдет свою любовь. У меня никогда не будет шанса отомстить за его смерть. — Голос Сихарны срывается на этих словах, она отводит взгляд, сглатывает, прежде чем снова встретиться со мной глазами. — Найди в себе силы открыться ему до конца, Рейв. Он заслуживает этого.

Она разворачивается и проходит половину моста, прежде чем я делаю судорожный вдох, понимая, что так долго сдерживалась, что у меня пересохло в горле.

Задыхаюсь.

Сихарна исчезает между яркими домами. Даже на расстоянии крик ее сына пронзает меня. Сотрясает что-то внутри с такой силой, что я хватаюсь за перила, чтобы не упасть.

Уткнувшись подбородком в грудь, глотаю огромные порции свежего воздуха, который медленно одурманивает, заставляя голову кружиться.

Она права, конечно. Каан заслуживает самой полной правды. Но с грядущим закатом у него и так слишком много забот, чтобы добавлять мое дерьмо к его и без того переполненной чаше.

На его плечах лежит целое королевство.

На моих — маленькая, гадкая кровавая привязь.

Выуживаю помятую записку Серим из кармана и расправляю на перилах, перечитывая ядовитые слова.

Последнее задание. А потом я найду способ навсегда избавиться от Серим. После чего мне нужно найти Элдинга. Поговорить с тем, кому я слепо подчинялась последние десять фаз, раз уж он готов опуститься до уровня тех, кому должен противостоять, чтобы держать меня в узде.

Если он делает это со мной, кто сказал, что он не поступает так же с другими? Кто сказал, что эти угрозы в конце концов не коснутся тех, кого я помогла отправить в Расцвет? Друзей, которых я завела?

Мужчины, которого я люблю?

Что-то внутри меня рычит при осознании того, что я совершенно не готова ко всему, с чем мы столкнулись; прячусь за украшением в ухе, которое защищает от ожиданий, скрываюсь от Создателя, который мог бы помочь мне стать сильным существом с двумя бусинами, с которым никто не посмеет связаться.

Не Рейн, конечно. Она может оставить свою угрюмую печаль при себе. Но Булдер…

Вспоминаю, как мы были в Ботайме. Как Каан раздавил рой боевиков парой брошенных слов.

Булдер мог бы выковать из меня нечто более сильное…

Проблема в том, что на изучение его языка уходят фазы. Некоторые так и не осваивают. Но Каан уже приложил огромные усилия, чтобы научить Эллюин хотя бы сносному владению. Он сам так сказал.

Значит — теоретически — эти же знания есть и во мне.

Где-то.

Если я просто наберусь смелости найти воспоминания об этих уроках, то смогу ускорить обучение. Или, возможно, существует камень, в котором удобно упакован весь язык Булдера. Как та слеза, только менее удручающая.

Решимость ожесточает мои черты.

Выдыхаю тревогу, сжимающую грудь, отпускаю перила и шагаю через мост под аккомпанемент сытого визга моего дракона.

Меня уже переплавляли и перековывали Создатели — против моей воли.

По крайней мере, этот выбор я делаю сама.

— Ты справишься, — выплевываю я, расхаживая из угла в..

— Ты справишься, — выплевываю я, расхаживая из угла в угол по маленькой спальне. Хрущу шеей, готовясь к тому, что предстоит.

Набраться храбрости и войти в логово моей ино й. Как последняя дура.

Срываю плащ и бросаю его на подстилку. Сжимаю кулаки, разжимаю. Внезапно уверенность, которая вела меня через двор и заставила войти в парадную дверь, испарилась без остатка. Та самая уверенность, с которой я скинула сапоги и взлетела по лестнице, даже не взглянув на Пирока, когда он проснулся от собственного храпа и спросил, наступил ли конец света.

У меня всего семь восходов, чтобы добраться до Боггита, устранить цель, доставить частички его змеиной суке в ее фиолетовый дворец боли и, по всей видимости, спасти Расцвет. Ну и себя заодно, полагаю.

Семь.

Восходов.

Тратить время не на что, но я не могу уйти, не поговорив с Кааном. Значит, у меня есть время до его возвращения, чтобы поохотиться за языком Булдера. Вот только теперь, когда я заперлась в этой комнате, готовясь с головой нырнуть в свою внутреннюю свалку, эта мысль превратилась у меня во рту в пепел.

Погрузиться внутрь… рискнуть встретиться с Другим лицом к лицу.

Я к этому не готова. Не уверена, что когда-нибудь буду, но точно знаю: у меня нет сил защитить всех тех, кто пробрался в мое сердце.

И это перевешивает всё.

Я выдыхаю, замираю, дергаю дверную ручку, перепроверяя, хорошо ли заперлась.

Полоса боли проходит от локтя до самых кончиков пальцев, заставляя сухожилия напрячься так сильно, что кисть сводит узлом. Падаю на колени, шипя сквозь зубы и разгибая пальцы, надеясь, что сухожилия не повредятся и я смогу выполнять свою чертову работу хоть с какой-то легкостью. Несомненно, Серим именно этого и добивается.

Сделать все максимально сложным, но не вывести меня из строя полностью. Призвать к порядку.

Обычный яд.

Боль смещается. Взрезает руку, переходит на лопатки и спускается к другой ладони, скручивая ее в такой же узловатый комок, пока я подавляю дикое желание расхохотаться — если бы только у меня хватило на это дыхания.

В глазах уже темнеет, когда боль наконец отступает настолько, что я могу вдохнуть.

Тело обмякает.

Я валюсь на дверь, содрогаясь от судорожных вдохов. Думаю, не бросить ли всё, просто оседлать Лири и лететь прямиком в Гор с одной целью: найти способ заставить Серим разорвать нашу кровавую связь, пусть даже ради этого придется отрубить себе пару пальцев. Это ранит меня так же сильно, как и ее, но к черту всё. Что значат пара потерянных фаланг в обмен на свободу?

Холод заливает вены — это единственное предупреждение, прежде чем меня выдергивает назад и вжимает в разбитую поверхность моего внутреннего озера.

Осколки бьют со всех сторон, словно я попала в кружку, которую трясут с силой, не давая вынырнуть. К тому моменту, как вода успокаивается, я оказываюсь заперта под толстым слоем матового льда, который невозможно пробить, даже если вложить всю душу в каждый удар кулаком.

Я здесь. С ней.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Костяшки пальцев в кровь, я бью, бью…

Через воду доносится хруст.

Я замираю, изучая плотную преграду, но трещина не здесь.

Она…

Движение приковывает мой взгляд к берегу. Туда, где что-то ступает на лед, сочась серебряным светом, который пронзает темную бездну.

Сердце замирает, ладони распластываются, когда эти светящиеся лучи дрейфуют ближе… ближе… под аккомпанемент тяжелых шагов и гулких трещин. Навязчивая мелодия, от которой кожу покалывает, а пульс частит.

Полагаю, ее здесь со мной всё же нет.

Я перемещаюсь, пока не оказываюсь прямо под сильно заиндевевшим участком, наблюдая, как клинки света режут воду, собираясь вокруг. Окружают меня, пока огромное присутствие замедляется прямо сверху и замирает.

Тишина.

Ни звука дыхания, ни стука сердца — меня пронзает покалывающее чувство, что Иной чего-то ждет. Не уверена чего, и узнавать не собираюсь.

Разворачиваюсь так быстро, что голова идет кругом, и ныряю головой вперед к далекому логову. Стремлюсь создать пространство между нами, да, но в основном чувствую облегчение.

Она наверху. Не здесь, не шляется вокруг, пока я ищу.

Это идеально.

Кто знает, как долго это продлится, но было бы глупо упускать возможность получить желаемое и — в идеале — больше никогда не нырять так глубоко.

Создатели, надеюсь, она там никого не съест…

Надо поторопиться.

Добравшись до скопления колонн, я собираюсь протиснуться между ними, но замечаю, что что-то… не так.

В прошлый раз, когда Иная засунула меня сюда, только центральная колонна была обжитой. Теперь же в многочисленных колоннах стерты углубления, и в каждом покоится груда светящихся серебряных камней в форме яиц. Словно Иная неустанно работала, распределяя их по нескольким гнездам.

Хмурясь, я смещаюсь к краю колонны, чтобы лучше рассмотреть центральную, где теперь лежат только два сокровища: бархатно-черный камень, похожий на кусок угля, и овальный камень, испещренный черными и серебряными разводами —

Я отвожу взгляд, чувствуя, как по душе пробегает дрожь: я точно знаю, что не хочу знать, какой секрет хранит этот камень. Двигаюсь к груде чисто серебряных — несомненно, воспоминания моего Другого, судя по флешбэку, который накрыл меня в прошлый раз, когда я случайно к ним прикоснулась.

Зачем она их переместила?

Я подбираюсь ближе к маленькой горке, сердце замирает при виде чего-то черного между камнями: с одной стороны край острый, с другой — гладкий. Словно его обтесали приливы… времени.

— Вы, должно быть, шутите, — бормочу я, нутром чувствуя, что это такое. Осколок камня воспоминаний, заваленный серебряными яйцами — так намеренно, что коснуться его, ничего не сдвинув, невозможно.

Тяжелое чувство в груди подсказывает, что это не просто камень. Это тот самый, который мне нужен.

Я стону, плыву к следующему гнезду в колонне, полному серебряных сокровищ, и вижу еще один черный осколок, спрятанный внизу. Тоже невозможно достать без раскопок и сопутствующей эмоциональной травмы.

Сцепив зубы, я сканирую гнезда. И понимаю, что это такое.

Торговая точка.

Она взяла нужное мне воспоминание, разбила его вдребезги и спрятала осколки под своими яйцами-воспоминаниями. Если я хочу ускорить изучение языка Булдера, придется заплатить цену.

Мне — впитать частички ее прошлого. Воспоминания, которые, возможно, связаны с… Эллюин.

Если она пытается наладить со мной подобие отношений, то будет горько разочарована, увидев «облегченную» версию той храброй маленькой девочки, с которой она когда-то связалась.

Я наклоняю голову, направляю взгляд на далекую поверхность, сжимаю руки в кулаки и наполняю легкие ледяной водой, которая не приносит избавления.

— Я категорически не одобряю! — кричу я, а затем прижимаю подбородок к груди, не желая видеть, ответит ли она хоть что-то.

По спирали, шаг за шагом.

Разворачиваюсь, тащусь к ближайшей куче приготовленного топлива для пыток и падаю на чертовы колени, испытывая энтузиазм человека, который идет к петле. Не пытаюсь понять, какой из камней-яиц причинит меньше боли. Скорее всего, единственный безопасный вариант — вообще к ним не прикасаться. Но я пришла сюда за частицами языка Булдера, и, черт возьми, я не могу уйти с пустыми руками.

На кону слишком многое.

Я шевелю вытянутыми пальцами, прежде чем обхватить камень рукой идернуть… и мгновенно проваливаюсь в тело…

Ее.

Иная скребет черный камень, высекая осколки, которые она пододвигает в..

Иная скребет черный камень, высекая осколки, которые она пододвигает в сторону, разворачиваясь, чтобы повторить движение. Как только вокруг нее образуется зазубренный защитный обод, она сворачивается внутри него, тихонько ворча.

Сигнал своим малышам подобраться ближе.

Аллюм не двигается с того места, где она свернулась узлом у стены норы, глядя на лишенное лент небо. Ее взгляд прослеживает порхающие движения двух юных Мунплюмов, что мелькают в свежем воздухе, словно в танце, такие яркие на фоне бархатной черноты. Подростки схожего размера, их груди полны энергии, которую они сжигают лишь тогда, когда ленты уже давно погасли.

Долгое время Иная наблюдает, сердце ее отяжелено. Она уверена, что сделала бы все возможное, чтобы крылья Аллюм работали как должны. Чтобы сделать малышку достаточно сильной для того, чтобы она могла подняться в небо, играть под лунами, чувствовать напор стремительного ветра и восторг от крутого пике, сложив крылья.

Если бы могла, она отдала бы свои, несмотря на понимание: Аллюм идет собственным путем. А серебристый свет, даровавший ей жизнь, будет лишь… временным. Падающая звезда, которую она будет лелеять всем своим существом до тех пор, пока судьба снова не разведет их пути.

Иная издает жалобный звук.

Аллюм наконец разворачивается. Волоча хвост, она приближается, взбирается на обод и расправляет крылья для равновесия. Как всегда, она заваливается на тяжелый бок.

Иная обвивает хвостом свое дитя и прижимает ее к себе, укрывая под мощным защитным пологом крыла, лишая Аллюм вида на небо.

Это не наказание.

Если она этого не сделает, Аллюм уснет в печали, как бывало прежде. Глядя на луны, рядом с которыми, как она считает, ей никогда не гнездиться, наблюдая за игрой других, а не ощущая, как сильно ее любят.

Несмотря на сердитое гудение в знак протеста, Аллюм смягчается, утыкается носом в тепло, ее большие глаза подернуты дымкой длинных сонных морганий. Она зевает так широко, что в глубине горла виден крошечный бутон синего пламени, а затем прижимается головой к светящейся шкуре Другого, ища утешения.

Все внешние звуки затихают, когда Иная приглушает свой свет и расправляет крыло, окутывая Аллюм; она поворачивает голову, чтобы осматривать вход в нору. И ждет… дольше, чем обычно.

К тому моменту, как до входа доносится мягкий топот ног, Иная уже напряжена от беспокойства: что-то случилось.

Эллюин входит, сжимая кулаки, с новой стрижкой, которая делает ее чуть старше своих двенадцати фаз и обрамляет лицо, озаренное лунным светом. Все еще по-детски мягкое, но напряженное от…

Гнева?

Боли?

Иная замирает.

Если кто-то причинил вред ее Малышке, то оставшиеся удары его сердца сочтены. Иная выследит этого врага, сорвет кожу с его костей, а затем скормит нежное мясо своим детям. Она полакомится тем, что останется, а затем будет хвастаться его кровью еще много восходов.

Она.

Будет.

В ярости.

Эллюин не поднимает глаз, собирая свою отороченную мехом одежду; она перелезает через край гнезда, минуя сжимающееся крыло Иной, и глубоко погружается в защитные объятия. Она устраивается рядом с Аллюм, забивается среди ее отростков и замирает.

Помедлив, Иная придвигается ближе, вдыхая аромат Эллюин и выдыхая струю воздуха на нежную кожу у нее на затылке.

— Я устала, — говорит она голосом, более пустым, чем пустые участки неба.

Иная склоняет голову набок, гадая, не поранилась ли Малышка, когда ей остригли волосы. Столько отрезать от самой себя должно быть… болезненно?

Она не любит использовать их связь, чтобы выведывать то, что Эллюин чувствует в глубине души, но, учитывая такое необычное поведение, она считает это оправданным.

Она открывается и оказывается захлестнута ледяным потоком…

Скорби.

Рыча, Иная толкает Эллюин так сильно, что даже Аллюм шевелится, прежде чем они снова связываются в тугой узел, не оставляя Малышке иного выбора, кроме как отклониться назад.

Иная дует на лицо Эллюин, пока та не открывает глаза и не смотрит вверх. В тот момент, когда их взгляды встречаются, лицо Эллюин искажается.

— Мой брат. Он… — Она зажмуривается, роняя две слезы и задерживая дыхание, словно пытается задушить печаль.

Другой снова подталкивает ее.

Когда Эллюин открывает глаза, в них пылает гнев, подогреваемый синим пламенем боли. — Он сказал мне, что хотел бы, чтобы я оставила его там умирать, — выдавливает она сквозь дрожащие губы. — Он больше никогда не разговаривает — ни разу с тех пор, как мы вернулись из Нетерина — и это те слова, что он выбрал?

Только когда Аллюм издает резкий жалобный звук, Иная понимает, что ее малышка проснулась. Вероятно, чувствуя ту же боль, ведь она никогда не видит своего названого брата; он настолько сломлен, что не может подняться со своего гнезда в большом черном остроконечном доме, где живет кровь Эллюин.

В такие моменты Иная жалеет, что не звучит на той же волне, что и ее Драгоценная Малышка. Если бы она могла, она бы сказала ей то, что знает сама: ее старшая кровь, как бы он ни был сломлен, не всегда будет чувствовать себя так.

Он снова познает счастье.

Другой плотнее обвивает хвостом и Эллюин, и Аллюм. Прижатые друг к другу, они сворачиваются, как две половинки маленькой луны, пока Другой рокочет дыханием — убаюкивающий звук, который в конце концов достигает цели, погружая обоих детей в тихий сон.

Но Иная не спит. Не тогда, когда весь ее мир укутан под обширным щитом ее крыла, а груз их печали давит на ее собственную грудь. Вместо этого она смотрит на темное небо, освещенное ее гнездящимися собратьями; теми, кто нашел свое вечное место для сна над всем этим.

Не в первый раз она задумывается о той серебряной ленте, что всплеснула перед ней все те восходы назад. И дар, и проклятие — быть связанной с приливами и отливами судьбы, что летит лишь в одном направлении, никогда не замедляясь. Особенно в такие моменты, когда она мечтает, чтобы время замерло.

Даже будучи обремененной печалью своих любимых, возможность утешить их — это драгоценный дар. Ведь таких возможностей крайне мало, и они не всегда будут держаться вместе, как сейчас. И не всегда у них будут друг друга.

Но у них естьэтот момент.

Это «сейчас».

И поэтому Иная сжимает кольца, зная, что эта защитная боль — епитимья любви, наслаждаясь каждым ударом сердца, что просачивается сквозь время слишком быстро.

— Ты когда в последний раз спал? — спрашивает Пирок..

— Ты когда в последний раз спал? — спрашивает Пирок откуда-то из кухни, гремя столовыми приборами.

Я откидываюсь на спинку и тру зудящие глаза.

— Сам знаешь, мне нужно меньше, чем остальным.

— И все же. Я бы отдал немало золота, чтобы увидеть…

— Я не собираюсь вышибать дверь наверху, чтобы спать в комнате, где мне явно не рады, иначе Рейв не заперла бы меня снаружи.

Что-то с глухим стуком падает на стол передо мной.

Я открываю глаза и вижу миску с рагу и толстый пласт лепешки дахпа. Вдыхаю густой аромат мяса колк и южных специй.

Хм.

— Спасибо… — Живот сводит от голодного предвкушения, я подаюсь вперед, хватаю ложку и зачерпываю подливку. — Ты сам это сделал?

— Скука обходится дорого, — бормочет Пирок, затем плюхается на сиденье, используя руку как подушку. Щелкнув крышкой на своем вилде, он нашептывает заклинание, и огненный шар срывается с пальца, взмывая высоко вверх. — На вкус, наверное, как задница, так что не обольщайся.

Я отправляю ложку в рот — вкус настолько насыщенный и сытный, что язык покалывает. С трудом сдерживаю стон, когда кусочек мяса тает во рту, стоит лишь слегка надавить.

— Ты чертовски неправ. Это восхитительно.

— Наверное, просто повезло.

Я замираю с очередной ложкой на полпути, пока он гасит огненный шар, выуживает с пола бутылку и делает глубокий глоток. — Хочешь поговорить о том, что тебя гложет?

— Не-а, — отвечает он, делая акцент на букве «п».

— Это связано с…

— Именно.

Ясно.

Пока я ем, в воздухе повисает тишина. Половина миски пустеет за то время, пока он осушает половину бутылки с трактирным варевом.

— Что ж, — бормочу я, зачерпывая еще один увесистый кусок мяса, — что бы тебе ни потребовалось сделать, чтобы облегчить душу, знай — я поддержу.

— Если ты и дальше будешь разрешать нам идти на все четыре стороны, то скоро останешься в одиночестве, — бубнит Пирок, создавая еще один огненный шар, который вертится на кончике пальца.

Справедливое замечание.

— Кстати об этом. — Я киваю на пустой табурет Роана; Книга Пустоты все еще лежит открытой на кухонной стойке. — Он не обмолвился, куда направляется?

— Ни слова. — Пирок подбрасывает огненный шар так высоко, что тот едва не касается потолка. — Просто замер в тот момент, когда ты начал колотить сапогами по порогу. С тех пор как Рейв положила книгу, он не отходит от нее ни на шаг. Даже в уборную с ней таскается.

Я хмурюсь, прожевывая кусок дахпа.

Пирок склоняет голову набок, и брови взлетают так высоко, что почти теряются под мощной копной растрепанных волос. — Тебе не показалось странным, что он просил твой плащ? Он и так был в плаще, который даже не снимал с тех пор, как прибыл сюда. Уверен, на нем есть руны от холода, так что дополнительная защита ему была ни к чему.

Следующий кусок застревает у меня в горле, когда до меня доходит. — Вот мелкий…

Дверь со скрипом открывается, впуская порыв ледяного ветра.

Роан проскальзывает внутрь с моим толстым черным плащом, перекинутым через руку, даже не пытаясь делать вид, что ничего не случилось. Он не встречается со мной взглядом, пока вешает плащ на крючок и стягивает сапоги.

Он отряхивает снег с кудряшек и проходит через комнату, сжимая губы в фирменной виноватой улыбке. Такое выражение лица обычно сопровождает признание, которое заставит меня либо взбеситься, либо впасть в отчаяние, либо — что вероятнее всего — испытать все три чувства разом.

Я кладу ложку в почти пустую миску и складываю руки на груди, ожидая.

Роан забирает Книгу Пустоты и выкладывает ее на массивный стол, затем садится напротив, поправляя очки. Я вскидываю брови, когда он наконец поднимает на меня взгляд. По крайней мере, у него хватает совести выглядеть смущенным, когда он протягивает банку с Боргом, зажатую между пальцами.

Пирок фыркает и садится, качая головой. — Я еще недостаточно пьян, чтобы разбираться с твоим дерьмом, — бормочет он, затем поднимает бутылку и прикладывается к ней.

Мне самому хочется сделать то же самое — изучаю осунувшееся лицо Роана и темные круги вокруг его зеленых глаз: Борг только что разнес его в пух и прах. Если я чему-то и научился, так это тому, что не стоит кормить свежее накормленного вейфа, если только от этого не зависит твоя жизнь. Когда они не голодны, то ведут жесткую торговлю.

Я протягиваю руку и выхватываю банку Борга. — Я думал, ты поумнее.

— У меня острый ум, но здравого смысла — ноль, — пожимает плечами Роан. — Ты же знаешь.

По крайней мере, самокритичен.

— Он дал тебе то, что ты хотел? — Я прячу банку в карман и киваю на книгу. — Секрет расшифровки, полагаю?

Роан выдает короткий смешок и пододвигает книгу ближе к нам с братом. — Я не был настолько амбициозен. Взгляни, и поймешь почему.

Пирок встает быстрее, чем я когда-либо видел. — Пас, — говорит он, не отрываясь от бутылки, и плетется на кухню с видом стоика, отрекающегося от мира.

Я вздыхаю и пододвигаю книгу пустой кружкой, чтобы лучше рассмотреть…

Меня затягивает в пергамент с такой скоростью, что желудок подкатывает к горлу. Я погружаюсь в бесконечное сплетение серебряных нитей, которые движутся и извиваются. Словно клубок змей, они переплетаются, образуя резкие фигуры и последовательности.

Линии изгибаются в локти, заостряются в клинки, способные разрезать все на пути, а затем быстрее, чем успеешь моргнуть, снова смягчаются в плавные, драматичные изгибы. Я почти замечаю знакомую руну, но все снова приходит в движение, путаясь в новом направлении.

Я сужаю глаза, пытаясь сосредоточиться, и мышцы вокруг них напрягаются так сильно, что кажется, будто их выкручивают —

Я отталкиваю книгу на другой край стола, чувствуя, как живот снова скручивает — на этот раз от позыва вывернуть содержимое миски наружу. Я до тошноты ясно осознаю, почему Роан так исхудал за последние несколько деев.

Если я еще хоть раз посмотрю на еду так же, это будет чудо.

— Ты уволен, — бормочу я, пытаясь размять ноющие глаза.

Пирок усмехается, зачерпывая рагу прямо из горшка той самой ложкой, которой, вероятно, кормил меня. — Я знал, что это ловушка, — говорит он с набитым ртом.

Мягко сказано.

— С ней что-то не так. — Я расправляю плечи, чтобы подавить приступ тошноты. — Я видел копии этих страниц. Они совсем не так выглядят.

— Именно, — Роан оживляется больше, чем за все прошедшие циклы, и подпрыгивает на сиденье, словно пружина. — Великий Канцлер не лгал, поврежденные страницы действительно есть. Но он не упомянул перед всем миром, что они показали лишь сжатую версию того, что на самом деле изображено на каждом развороте. Уверен, ты заметил: гравюры на этой странице кажутся бесконечными. И так на каждой. Я уже записал более шестнадцати тысяч рун, которых раньше никогда не видел, а ведь я едва успел поднять обложку.

— То есть ты хочешь сказать…

— Совет трех лишь поцарапал поверхность этой штуки. Да.

Кровь стынет в жилах.

— Могу ошибаться, — продолжает он, — но мне кажется, эта книга обладает бесконечной силой, вырезанной из волокон чего-то, что я никогда раньше не видел. Нигде. Как будто она не из нашего мира. Я… — он морщится, словно прожевывая следующую фразу. — Не смейся, но теперь я верю Совету трех каждой частицей своей души. Что Бог Эфира написал эту книгу.

Во мне не кипит ни капли юмора. Напротив, от этого утверждения по спине бегут мурашки.

Я использую осколок скрипи, чтобы захлопнуть книгу, затягиваю ремень поверх обложки и скольжу взглядом по темному, кожистому материалу, похожему на карман в далекие небеса.

В иное место.

— Не могу не согласиться, — бормочу я, хмурясь, глядя на серебряную саблю, прикрепленную к ремню и тускло поблескивающую в полумраке. — Думаешь, Тройной Совет изучал книгу, приберегая руны на потом? — Добавляю сквозь зубы: — Может, для грядущей войны?

— Трудно сказать. Расшифровка доказывает… ну, что это почти невозможно. Чтобы просто вывести руны, нужно уметь концентрироваться долгое время, не извергая содержимое желудка, не моргая и не теряя сознания. И даже тогда битва едва началась. Это как охота на согласные и гласные. Их еще нужно соединить в слово, не говоря уже о гравируемом предложении.

— Что ж, считай, мой запас способностей исчерпан, — бормочу я, отодвигая остатки рагу подальше из поля зрения. — Наверное, тебе не повезло найти закономерность, по которой защищена Цитадель?

Он морщится, глядя на меня поверх очков. — При таком ограниченном времени… нет.

Разочарование наваливается на грудь тяжелым камнем.

— Но…

Я вздыхаю. — Началось.

— …пока я был в темнице Цитадели, я встретил вейфа, которому было что сказать о молодом протеже, которого Тайрот обменял Совету трех ради их благосклонности. По-видимому, паренек проводил с книгой огромное количество времени и научился безопасно ее изучать. Уверен, именно он наложил руны на арки.

— Мы не вернемся в Ботайм, Роан. Ни за что.

— Он сейчас не в Ботайме. — Озорная ухмылка возвращается, подобно медленно поднимающейся авроре. — По словам Борга, он в Боггите.

Хм.

— Ты знаешь почему?

— Борг сказал, что пацан отказался переводить дальше. Нашел рычаг давления и потребовал позволить ему попытаться добыть яйцо Молтенмо в обмен на свои услуги.

На губах играет слабая улыбка. — Что за рычаг?

Роан пожимает плечами.

— Сколько ему лет?

— Чуть меньше девяти фаз.

Умный малый.

— Ну, Боггит огромный. — Я подхожу к пристенному столу и выдвигаю ящик, чтобы перебрать свитки карт, пока не нахожу нужную. — Ты знаешь, где он разбил лагерь?

— Это все, что я знаю. И, по-видимому, один из членов Тройного Совета нашел способ блокировать его от получения ларок, а значит, мы не можем даже отправить ему весточку и попробовать проследить ее. Но у меня есть план, как его выследить. Для этого требуется…

— Если ты хочешь что-то взорвать, то нет. — Он открывает рот, чтобы возразить, но я его перебиваю. — Особенно если тебе нужна моя чертова кровь.

— Никаких взрывов. Мне нужна только моя кровь, медные листы, припой, пергаментная ларка, чешуя эал, семенная коробочка растения дука, подкрылок жука карани, два помета от…

— Мы отправимся в путь, как только Рейв проснется.

Роан подскакивает в ту же секунду, хватает книгу и вылетает за дверь, пока я не успеваю даже расправить карту на доске скрипи, прижав углы пустыми кружками и бутылками. Я изучаю чернильные линии, взгляд останавливается на широкой полосе древнего леса к северу от Боггита, раскинувшегося между местами гнездования и горными хребтами, в которых мы укрылись.

Лес Хартор.

Последнее пристанище для многих, кто ступает под сень этих массивных деревьев по пути к гнездам Молтенмо, но в то же время — единственный возможный путь к местам нереста, если не приближаться слишком близко к стенам с любой из сторон.

— Раз уж мы направляемся в ту сторону… — Я вытягиваю клинок из ножен и изучаю скопление островов в болотах. — Там, по-видимому, находится лунный осколок прямо… здесь, — бормочу я, вонзая клинок в карту так глубоко в доску скрипи, что оружие остается стоять вертикально.

Я не замечаю, что Пирок навис надо мной, пока он не произносит: — Неудачно. Не уверен, что кто-то когда-либо успешно грабил гнездо так близко к центру.

Я складываю руки и упираюсь в них подбородком. — Я боялся, что так и есть.

Чтобы добраться до осколка, мне придется проложить каменную дорожку. Что вызовет вибрации, которые заметит каждый гнездящийся зверь в округе. Это при условии, что гнездящиеся самки не учуют мой и Райгана доминирующий запах в ту же секунду, как я ступлю на берег, и не начнут визжать, призывая самцов растерзать меня.

Я многое могу вынести, но гром из разъяренных территориальных Молтенмау станет моим концом.

— Постой… это ведь та самка со стерильным яйцом?

Я киваю. — Ее самец устроился на отдых прямо над ней. Если он сорвется во время грядущего спада, велика вероятность, что осколок будет уничтожен.

Кожа покрывается мурашками от приближения Рейв еще до того, как я слышу звук ее шагов.

Следующий вдох — весь состоит из нее.

Я оборачиваюсь, вскинув бровь: она спускается по лестнице, закутанная в жемчужный плащ, который я ей подарил; визор опущен, скрывая пол-лица.

То, как она носит этот спадающий каскадом материал… Напоминает крылья Мунплюма, волочащиеся следом, пока она направляется к кухне без единого признака узнавания. В ее движениях есть хищная плавность, от которой я выпрямляюсь.

Она осматривает рагу, приготовленное Пироком, хмыкает, что звучит как неодобрение, затем захлопывает крышку и принюхивается, пока рука не ложится на охладительный ящик. Она сдвигает каменную крышку и начинает там копаться.

— Похоже, кто-то жалеет о вчерашнем состязании в пьянстве, — шепчет Пирок себе под нос, затем поднимает бутылку в воздух и выкрикивает: — Готова к следующему раунду, Рейв? Или признаешь поражение?

Она издает низкий рокочущий звук, от которого внутри меня все дрожит.

Пирок усмехается, хотя я не свожу глаз с Рейв: она вытаскивает глиняную емкость, набитую сырой вырезкой колк, которую я планировал приготовить для пиршества.

Я ожидаю, что она попросит меня разогреть плиту. Вместо этого она направляется к нам, падает на место, освобожденное Роаном, и поднимает крышку, открывая несколько длинных кусков розового кровавого мяса, в которых начинает копаться голыми руками.

Улыбка сползает с лица Пирока.

Он садится, вскинув брови. — Это… — Он осекается, когда Рейв подносит кусок мяса ко рту и вгрызается в него зубами, жуя. Стон. — О-очень хорошее мясо, чтобы есть его… сырым. И руками, — заканчивает он, бросая на меня взгляд, который говорит об одном:

Какого черта.

Я склонен согласиться.

Рейв хмыкает, проглатывает, хватает второй кусок поменьше другой рукой и чередует их. Кровь стекает по подбородку, она пирует с первобытной свирепостью, которую я видел лишь однажды.

На лугу, сразу после того, как Лири прикончила того бара.

Может, у нее развился вкус к сырому мясу?

Я упираюсь локтями в колени и подаюсь вперед, сцепив руки, наблюдая, как она расправляется с целым куском, прежде чем вскинуть бровь: — Голодная, Лунный свет?

— Желудок Драгоценной зарычал, как зверь. Слишком много яда. Мало мяса. — Все еще сжимая другой кусок, она тыльной стороной ладони сбивает одну из пустых бутылок Пирока, и та катится по столу. — Голод порождает слабость. Я помогаю.

От ее тона по спине пробегает холодок, и я встречаюсь взглядом с Пироком.

Рейв бросает недоеденное в контейнер и подносит его к губам, делая глубокие шумные глотки собравшейся крови.

Пирок морщится. Он открывает рот, явно собираясь что-то сказать, но я останавливаю его жестом.

— Пойду выверну желудок в уборную, — бормочет он, затем подскакивает, оставляет бутылку на столе и направляется к умывальнику быстрее, чем я видел за последние несколько деев.

Ожидаю, что Рейв это прокомментирует.

Вместо этого она кладет контейнер на колени и возвращается к пережевыванию мяса, указывая окровавленным пальцем на мой вонзенный клинок. — Почему это крошечное оружие пытается зарезать стол?

— Я использовал клинок как маркер на карте.

Ее холодный взгляд охотится за мной из-под вуали, кровь все еще капает с ее губ, когда она произносит: — Что эта карта сделала тебе, спутник моей Драгоценной?

Спутник моей…

— На той возвышенности есть гнездо, в котором лежит стерильное яйцо, — говорю я, чувствуя, как нечто внутри побуждает использовать самый мягкий тон, на который я способен. — Согласно надежному источнику, там также лежит лунный осколок.

Рейв застывает, как изваяние. Остатки моего рагу покрываются инеем, мой следующий выдох — облачко пара.

— От какого павшего зверя этот лунный осколок?

Хотя я не вижу ее глаз, я чувствую холодный разрез ее взгляда. Будто клинок вонзился глубоко в душу, грозя перерезать что-то жизненно важное.

— Слатры…

Она вскакивает так резко, что контейнер гремит по столу, а куски мяса разлетаются, забрызгивая карту кровью. — Мы идем сейчас, — отрезает она с таким первобытным авторитетом, словно невидимый зверь оскалился, и клыки зависли над уязвимой кожей моей шеи.

Она пошатывается. Единственное предупреждение, прежде чем ее колени подгибаются.

Я облетаю стол и подхватываю ее, прежде чем она падает, прижимая к себе, пока она тяжело дышит. Будто она только что убежала от кого-то и только сейчас нашла момент, чтобы наполнить легкие воздухом.

— Рейв?

Она откидывает капюшон и визор, щурится на меня мгновение, прежде чем глаза расширяются, вся краска сходит с ее щек, и она лихорадочно осматривает меня. Она отстраняется и хватает меня за руки, пересчитывая пальцы, прежде чем выдохнуть с чем-то вроде… облегчения?

Странно.

— Все в порядке? — Я касаюсь ее щеки, проводя большим пальцем по брови —

Она высвобождается и встает, оставляя мои руки мучительно пустыми. — Я… ходила во сне. Иногда со мной такое бывает. Должна была предупредить.

Я хмурюсь.

На коленях рядом со столом я наблюдаю, как она щелкает языком о небо, ее взгляд опускается на беспорядок, который она устроила. Заметив кровь на руках, она закатывает глаза, затем хватает бутылку Пирока со стола и делает пять длинных глотков, не переводя дыхания.

— Рейв?

Она с грохотом ставит окровавленную бутылку на стол, вытирая рот тыльной стороной руки. — М?

Она отвечает, даже не взглянув в мою сторону.

— Что происходит?

— Ничего. — Она указывает на мой клинок. — Зачем маркер?

Я поднимаюсь, скрещиваю руки на груди и сканирую ее с головы до пят; каждый мускул, кажется, готов в любой момент сорваться с места. Словно она стоит на окраине деревни, ожидая первой стрелы от приближающейся армии, идущей через Туманы.

Я продолжаю смотреть, надеясь, что она встретится со мной взглядом, но она, кажется, намерена изучать карту, осматривая ее так, будто видит впервые.

Я медленно выдыхаю. — Он указывает на местоположение лунного осколка.

Она замирает, как и раньше. Когда наконец смотрит на меня, ее глаза светятся. — В Боггите?

Я киваю.

— Ты планируешь забрать его?

— Я никогда не прощу себе, если не попробую.

— До спада?

Еще один кивок. — Мой долг перед королевством и так тянет меня в ту сторону, что открывает отличную возможность. — Пара секунд напряженной тишины, прежде чем я произношу тихо и медленно: — Если я не смогу его достать… есть большая вероятность, что он будет потерян навсегда. И Слатра никогда не станет прежней.

Я пробираюсь сквозь зубастую пасть норы, мимо сверкающих сталактитов, цепляющихся..

Я пробираюсь сквозь зубастую пасть норы, мимо сверкающих сталактитов, цепляющихся за свод, словно сабли ледяного зверя, готового сомкнуть челюсти. Иней на ветках хрустит под сапогами, пока я натягиваю уздечку выше на плечо, направляясь к Лири, свернувшейся в рыхлое светящееся кольцо — крылья обхватывают ее тело.

Она сжимает крыло, наполовину скрывающее лицо, будто закрывает веер. Ровно настолько, чтобы я видела ее блестящие глаза, наблюдающие за мной поверх края.

Глубокий горловой скулеж доносится из ее груди.

— Мне это тоже не нравится, — бормочу я, оставаясь в паре длинных шагов от нее, когда острая боль пронзает ступню. Я спотыкаюсь, пока та расползается вверх по голени, словно металлический клин, с мучительным усилием расщепляющий кость.

Затем она достигает коленной чашечки и вонзается глубже.

Ноги подкашиваются.

— Ебать… тебя… Серим, — выдавливаю я, сгибаясь у земли, широко открыв глаза, перехватывая дыхание — все мышцы ноги натянулись так сильно, что, кажется, вот-вот оторвутся от кости.

Зрение меркнет, пока боль неистовствует.

Лири жалобно вскрикивает, и меня окатывает ее ледяная аура, когда она обвивается вокруг, словно рыхлый щит. Она толкает меня, напоминая о мучительной памяти моей Иной, все еще тяжелой грузом на сердце, слишком огромной, чтобы запихнуть обратно под мою гладь.

Подобно тому моменту, что она разделила с Эллюин, я не пытаюсь скрыть боль от Лири. Нет смысла, учитывая, что наша связь сейчас зияет пустотой. Приходится сражаться с агонией под сияющим светом моего прекрасного, слишком проницательного Мунплюма.

К тому времени, как сеанс пыток Серим ослабевает, я превращаюсь в дрожащий узел, готовая отрубить себе ногу.

Холодный вздох обдает шею, за ним следуют короткие принюхивающиеся вдохи — Лири тычется в меня с нарастающим напряжением.

Я протягиваю руку и вслепую глажу усики, свисающие с ее челюстей, гадая, планирует ли Серим продолжать пытать меня с такой скоростью, пока я не отдам проклятый сверток. Если так, то впереди у меня тяжелые деи.

Если эта сука заставит меня получить ножевое, я буду в такой ярости.

Пытаюсь встать, спотыкаюсь. Лири поддерживает меня крылом, пока я пытаюсь восстановить дыхание, ожидая, когда кровь отлинет от головы.

Ее морда прижимается к грудине, она вглядывается в меня широко открытыми, немигающими глазами.

Грудь наполняется холодным всплеском ее беспокойства, эмоция настолько насыщенная и сложная, что осознать ее целиком невозможно. Словно чувство высечено из пространства между звездами. Хмурясь, я провожу рукой по одному из шрамов, покрывающих ее щеку.

Она боится потерять меня. Вероятно, не помогает то, что она уже теряла — когда Рекк зарезал ее прежнего всадника, а затем принудил к связи, которая забирала больше, чем давала.

Она свободна от кандалов, но чувствует, что мои все еще на месте.

— Я что-нибудь придумаю, — бормочу я, поглаживая гребень между глаз. Понятия не имею, как именно, но буду решать проблемы по мере поступления.

Я поднимаю уздечку, позволяя ей обнюхать. Она тычется в нее мордой, издавая низкий рокочущий звук, пока я демонстрирую все ремешки и петли.

— Не седло. — Я ослабляю одну из пряжек. — Чтобы мне не приходилось больше тянуть за твои усики, но чтобы ты могла легко сорвать его сама.

Если со мной что-то случится.

На дракона без седла трудно забраться, не говоря уже о том, чтобы удержаться. Не сомневаюсь, что седло Лири стало одной из причин, по которой она вообще приняла Рекка. Твою мать.

Больше никогда.

Напевая успокаивающую песню, я приближаюсь к ее груди. Она хлопает крыльями по земле, чтобы я могла продеть белые кожаные ремни вокруг шеи и за холку, закрепляя их.

Я только тянусь к рукоятям, как полоса боли прорезает позвоночник, так мучительно медленно.

К тому моменту, как она затухает у копчика, меня выворачивает наизнанку, и я дрожу до самых кончиков пальцев.

Руки сжимаются в кулаки —

Гора содрогается короткими толчками, словно Булдер пытается выровнять вершины тяжелыми ударами молота размером с Райгана.

Я смотрю на выход из норы как раз вовремя, чтобы увидеть, как могучий Саберсайт прыгает с выступа над головой, издавая оглушительный рев. Молтенмау Пирока следует за ним, как полоса солнечного света, а Роан сидит в седле позади своего куда более крупного брата.

Пора.

Лири помогает мне забраться на спину мягкими толчками, пока я не устраиваюсь удобно между крыльями. Я делаю глубокие успокаивающие вдохи, обматывая поводья вокруг запястий. Предосторожность. Если Серим будет пытать меня в полете, не хочу свалиться и устроить сцену.

Сцены порождают вопросы. Ни у кого из нас нет на них времени.

Я беру себя в руки и подталкиваю Лири вперед.

Она вылетает галопом в поток порошкообразного света, даже не пытаясь остановиться и осмотреть наши хрустящие ледяные окрестности, прежде чем прыгнуть с уступа. Она расправляет крылья, разрезая простор. Короткий миг, кажущийся застывшим во времени, пока я перегибаюсь, чтобы увидеть залитую солнцем деревню, сверкающую, словно клад, спрятанный между гор.

Я смотрю на три большие луны наверху, вспоминая комнату Кори. О Молтенмау и лунах, висящих над ее постелью. Угроза, болтающаяся над головой, которая вполне может стереть с лица земли это прекрасное место.

От этой мысли в груди что-то сжимается с такой силой, что накатывает тошнота.

Я отвожу взгляд, когда Лири врезается в воздушное пространство рядом с левым флангом Райгана, укрытая от шумных порывов его крыльев. Хоть я и чувствую взгляд Каана на своем лице, отказываюсь отвечать, уверенная, что он видит меня насквозь. Или, возможно, сломает мою решимость справляться со всем в одиночку.

Нет.

Небо рухнет меньше чем через дюжину циклов. У нас заканчивается время, чтобы защитить все, что мы знаем и любим. Важно, чтобы Каан оставался сосредоточенным на поиске этого юного фейри, который, судя по всему, способен стереть большинство наших проблем в небытие. Наложить руны на эту деревню изащитить ее. Вот в чем приоритет.

А не в моих пустяковых сеансах пыток.

Жесткий удар по коленям вырывает меня из теплой тьмы, словно..

Жесткий удар по коленям вырывает меня из теплой тьмы, словно яд, соскобленный с раны — грубые голоса доносятся до меня, как дым на ветру.

— Именно там, где мискунн и говорил

— наш король будет доволен.

Я с хрипом вдыхаю воздух, пропитанный пеплом, пылью и далеким смрадом горелой плоти, и стону при виде своих запястий, закованных в железные кандалы.

Создатели — Что теперь?

Я дергаюсь, пытаясь вырваться из сильных рук, волокущих меня вперед; толстые пальцы впиваются в раненое плечо, будто это, блядь, ручка.

— Прекратите, — бормочу я, пытаясь оторвать подбородок от груди и взглянуть на своих похитителей. Но голова тяжела как камень, и мне остается лишь наблюдать, как мимо проплывает серая каменная земля, о неровности которой время от времени бьются мои несчастные коленные чашечки. А еще черные сапоги, пинающие подолы сажистых плащей моих похитителей, пока они несутся по темному туннелю сквозь вспышки огня.

Каждый тяжелый шаг сделан с такой уверенностью, что я дрожу, несмотря на липкую магму, пульсирующую в моих венах.

— Я могу … идти.

Ложь, конечно. Я не могу идти. Я едва могу дышать. Но последовавшее молчание подтверждает мои подозрения — у парочки, волокущей меня по этой подземной норе, явно сомнительные намерения.

Может, стоило попытать счастья с кроулами?

Мои веки опускаются, пока мир продолжает перемалывать меня, и долгие мгновения тянутся, пока я запоминаю наши повороты. Мысленно откладываю направление, пока они не превращаются в запутанный узел в глубине сознания.

Стены расступаются.

Меня сваливают на землю, словно мешок с костями, хотя основной удар принимает на себя лоб. — Это было не очень … мило, — выдавливаю я, скребя по ножнам, чтобы обнаружить, что они пусты. Те, что в левом сапоге, — тоже.

Проверять правый нет смысла.

Вместо этого я вкладываю все силы в то, чтобы перекатиться на колени, упереться ладонями в меловой пол и опустить голову, пока не нахожу в себе решимость поднять ее.

И все же.

Я в высоком гроте, заваленном покрытыми пеплом … вещами, едва различимыми в скудном свете, пробивающемся от далеких настенных факелов; разбитые украшения, канделябры из давно минувших времен, щиты из драконьей чешуи и ржавые пластины доспехов, которые выглядят так, словно их выкопали из забытых могил. Все аккуратно сложено в высокие стопки, которые напоминают —

Сердце пропускает удар.

Я в логове бархатного трогга?

Оглянувшись, вижу двух своих сопровождающих в черных плащах, стоящих позади со сцепленными руками. Оба в бронзовых масках, поблескивающих в свете огня и сужающихся к крючковатым клювам. Облик, который напоминает мне нечто виденное в книжке с картинками много фаз назад, хотя я никак не могу вспомнить, что именно.

Но одно я знаю наверняка: это сжимающее, липкое чувство в груди … оно велит мне сваливать нахуй.

Сейчас же.

Я пытаюсь встать.

Твердая рука опускается на мое раненое плечо и крепко сжимает, обездвиживая вспышкой боли.

Я шиплю поток проклятий, когда грубый рокот отдается от стен, эхом разносясь повсюду. Словно мы внутри брюха какого-то огромного каменного зверя.

— Тише, Клиар, — плотный голос заполняет пещеру, за ним следует яростная фраза, от которой волосы на затылке встают дыбом: — Hussah tha vish ui ash, seethen. (Звучит на языке сущностей).

Огонь струится из двух дальних настенных факелов. Пылающие змеи, которые скользят вокруг многочисленных груд вещей, освещая огромные формы и размеры заваленной сокровищами пещеры, отчего я чувствую себя крошечной.

Они ныряют в две бронзовые чаши с маслом, взрываясь яростью пламени, которое освещает высокий помост, возвышающийся надо мной, словно угроза. На нем во все стороны торчит массивный трон, построенный из мозаики осколков, на которые я щурюсь.

Изучаю.

Большинство из них цветные, с намеком на перья. Некоторые — в успокаивающих оттенках севера, со вспышками чешуи —

Лунные осколки.

Я осматриваю клад, искусно собранный из зазубренных фрагментов, узнавая лиловые кусочки луны Молтенмау, что недавно упала в Тени. Хотя в основном он сделан из других зверей, собранных из прошлого, которое для нас почти потеряно.

От этого вида сердце содрогается, но именно три отчетливых серебряных осколка выбивают воздух из моих легких. Потому что в нашей известной истории было только два серебряных Мунплюма, и только один из них упал.

Разбитый.

Слатра.

Присутствие проносится мимо меня, словно высокая тень, тяжелая от мужского мускуса, потертый подол его черного плаща волочится по покрытой пеплом земле.

Незнакомец поднимается на помост бесшумными шагами, разворачивается и опускается на трон, кладя бледную корону на его широкий подлокотник. Корона, сделанная, кажется, из множества заостренных зубов какого-то зверя.

Я хмурюсь, изучая пришельца, который теперь сжимает кулак, подпирая им подбородок. Хотя лицо скрыто в тени капюшона, во тьме блестят пылающие глаза.

Наблюдают.

— Те, кто бродит под моей горой, редко уходят … Вейя Вейгор.

Баритон проникает мне под кожу, сквозь мышцы, сухожилия и кости.

Он знает мое имя …

Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно и твердо, когда спрашиваю: — Кто ты?

— Твоя единственная надежда на спасение, по-видимому, судя по смраду этой раны на твоем плече.

Момент тишины, прежде чем я поднимаю кандалы и дергаю ими, заставляя цепи звенеть. Звук, который эхом разносится так сильно, что я с пугающей ясностью осознаю внушительные размеры пещеры. — Мог бы и не говорить.

— Предосторожность, — его скелетообразные пальцы танцуют по острым кончикам этой бледной короны. — Насколько мне известно, много фаз назад ты преклонила колени перед Булдером. Хотя ты, возможно, и не слышишь его так хорошо, как твои братья и сестры, учитывая твое происхождение и некоторую убежденную преданность, я не сомневаюсь, что он благоволил бы к тебе больше, чем к большинству моих подчиненных.

Его слова рассекают ледяными осколками мои вены.

Я не уверена, откуда он все это знает, но ничего хорошего это не сулит.

Моя улыбка кислая, щиплет щеки. — Возможно, ты переоцениваешь меня.

— Сомневаюсь.

Наступает зияющая тишина.

Он наблюдает за мной, постукивая по острым кончикам. Мой взгляд скользит к его пальцам, сердце замирает, когда я замечаю, что они окровавлены на концах. Искусаны до мяса.

Он жаждет крови.

Сильно —

— Скажи мне, Вейя, — мой взгляд встречается с его огненными глазами, зрение двоится. Снова сходится. — Тебе нравится мой дворец? — Он широко разводит руками, демонстрируя свой клад так, что я вспоминаю бархатного трогга. Только почему-то в ее логове я чувствовала себя в большей безопасности.

Больше контроля.

— Ты, а- я пошатываюсь, качая головой, чтобы восстановить равновесие. — У тебя много вещей.

— Есть такое, — еще один промежуток настороженного молчания. — Собранные сокровища. Все выброшенные за многие фазы. Отброшенные.

Собранные —

Блядь.

— Ты Король-падальщик. Я смотрю на его корону, кончики его пальцев, снова на его красные, блестящие глаза. — Ты управляешь подземными боевыми ямами.

— Зови меня Аркин, — его пальцы замирают. — Когда ты оглядываешься, что ты видишь?

— Одиночество.

Я выпаливаю это слово, не подумав, и внутренне ругаю себя за глупость. Я перед самцом, известным тем, что скармливает людей пылающим Ямам Кхиндарда. Кто сказал, что он не бросит меня туда за этот резкий ответ?

Он издает плотный звук в глубине горла, намекая на легкость, которая выдает напряжение, натянутое между нами. Такое сильное, что от каждого вдоха сердце бьется сильнее.

Быстрее.

— Мне любопытно, — бормочет он. — Твой пах, каким он был?

— Почему?

Он пожимает плечами. — Просто пытаюсь оценить твой характер.

Я хмурюсь.

В этом мире есть два типа людей. Те, кто верил в манеру правления Остерна Вейгора — почитая только власть, сея свое семя в каждом уголке земного шара и обеспечивая распространение своего отравленного мышления. А есть те, кто скорбит по тем, кто правил от чистого сердца, ценя людей любого сорта, с властью или без. С титулом или без.

Как Каан.

Как Неваны.

Эта мысль — ком яда в горле. Жестокое напоминание, что так много фаз назад я убила не просто любящую семью, а идолов идеала, который сделал мир лучше.

— Пустой, лишенный сострадания, — хриплю я, голос сдавленный и надтреснутый. Я выбрасываю тяжелую вину, запихиваю ее так глубоко, блядь, что едва осознаю ее присутствие. Пустота заполняется вспышкой бешеной ненависти к самцу, который меня породил, кончики пальцев зудят, когда я выплескиваю новую волну слов. — Импульсивный. Жестокий. Агрессивный. Хочешь, чтобы я продолжила?

Его рука замирает, голос становится почти мягким: — Ты жаждешь его крови на своих руках …

Мои губы сжимаются в полоску.

— Но твой брат отнял его жизнь … Братоубийца — ненавистный во всех королевствах, кроме того, что он украл.

Что-то в том, как он произносит это утверждение, заставляет мою спину выпрямиться.

— То, которое он освободил, — отрезаю я сквозь зубы, прищурившись на самца, воздух между нами становится густым и затхлым. Будто строительный раствор заполняет пещеру. — Каан — хороший король. Хороший самец. Если кто и заслужил отнять жизнь у паха, так это он.

Голова Аркина дергается в сторону. — Неужели?

Я хмурюсь, собираясь спросить, к чему он клонит —

Аркин свистит, низко и протяжно.

Пронзительный звук чего-то, скребущего по камню, заставляет волосы на моих руках встать дыбом.

Тишина закипает, прежде чем отчетливый звукхомп-хомп-хомп пульсирующих крыльев наполняет пещеру вихрем засыпанного пеплом ветра. Словно Клод только что надел платье с широкой юбкой и начал танцевать поверх хлама, вращаясь и разбрасывая тяжелые слои ткани.

Я запрокидываю голову к тьме наверху. Вижу вспышку рыжего, сверкающего оперения, прежде чем очередной порыв пепла попадает мне в глаза. Я тру их, прочищая, когда земля сотрясается от тяжелой посадки, за которой следует пронзительный визг когтей, скребущих по камню.

Ужасный крик разрывает тишину, пахнущий дымом и гнилостным запахом разлагающегося мяса. Заставляя мое сердце биться в агонии.

Я отнимаю кулаки от слезящихся глаз …

Мой пульс разлетается, когда из сумрака над головой Короля-Падальщика появляется крючковатый золотой клюв, клубы дыма вырываются из каплевидных ноздрей зверя.

Существо выбирается из теней, его лицо обернуто в красное оперение, завитое на кончиках, сверкающий оттенок которого поражает меня. Будто оно сходит со страниц одной из книжек с картинками, которые Каан читал мне в детстве.

Я замираю. Дыхание перехвачено.

Разум работает.

У меня галлюцинации … Или, может быть, я все-таки погибла в холодных равнинах, и сейчас меня пожирают кроулы. Либо эта бешеная лихорадка заставляет меня бредить.

Потому что это мифическая птица Феникс. Существо, которое существует теперь только в легендах. Его изображают сказители и художники, а его силуэт сохранился на стенах древних пещер. На Фениксов охотились пока не истребили их полностью. Считалось, что немногие уцелевшие упорхнули в книгу пустоты, откуда когда то и появились — рожденные в ином мире.

По крайней мере, так мне сказала одна харпистка с юга много фаз назад. Но она была под кайфом, зажав травяную курительную палочку между пальцами. Я была так же обдолбана и, честно говоря, больше была заинтересована в том, чтобы наблюдать за движением ее красивых губ, представляя, каково это — чувствовать их прижатыми … в другом месте.

Сейчас я жалею, что не была внимательнее.

Птица Феникс визжит, демонстрируя пасть с острыми зубами, застрявшими с кусочками мяса и костей. Он расправляет свои огромные крылья, золотистые кончики которых задевают стороны огромной пещеры. Идеально обрамляя Аркина, словно крылья принадлежат ему.

Онихумп — подаются вперед, окутывая помост, когда зверь наклоняет голову, ласкаясь к Королю-падальщику.

Я смотрю, тысяча слов завязалась узлом на моем языке.

Аркин вонзает пальцы в рыжее оперение зверя, глубоко чеша. Феникс воркует, закрывая глаза. Видение довольной преданности. Такая любовь, о которой я даже не смею мечтать … заставляя меня понять, что у меня нет галлюцинаций. И я не мертва.

Хотя я — вполне возможно — в полной заднице.

— Ты хочешь услышать историю, Вейя?

— Нет, — хриплю я, наблюдая, как его скелетообразная рука запутывается в этих прекрасных кудрявых перьях. — Но сомневаюсь, что у меня есть выбор.

Горловой звук, который он издает, подтверждает мои подозрения.

— Однажды был молодой бастард, — бормочет он, погружая руку глубже в гриву зверя, его тон заставляет меня поверить, что он говорит о себе. — Хотя его мах была немногим больше, чем ничтожная служанка, его пах надеялся, что он унаследует его сильную кровь и сможет владеть тремя песнями стихий. Ты можешь представить его разочарование, когда мальчик достиг десятой фазы и смог слышать только Игноса.

Мои кости цепенеют, история … знакома. Как удар инструмента, созданного из самой сути моего существа.

— Вскоре после этого его пах встретил ту, кого называли самой красивой фейри, ступавшей по землям к северу от стены, из старинной родословной, искусно одаренной песней Булдера.

Феникс поднимает свой гребень, заставляя его выглядеть так, будто на нем корона из пламени, его золотистые с крапинками глаза сузились на мне так, что я уверена: он представляет, каково это — выклевать мне глаза.

— С ней он связался, забрав ее на север, чтобы она сидела рядом с ним на его бронзовом троне.

У меня перехватывает дыхание.

Бронзовый … Трон.

— Вскоре после того, как они связались, Ковина начала наполняться новой жизнью, — говорит он, произнося прекрасное имя Мах с ленивым языком, который пачкает его. Неуважительно. — Легитимный наследник мужского пола.

Каан …

— Как ты можешь себе представить, интерес Остерна к мах бастарда угас. В то время как она пала в суровые условия своего прежнего существования, снова став жертвой жестоких членов армады Остерна Внйгора, Ковина процветала.

Мое горло сжимается от желания блевануть.

— Ковина … ну, Остерн защищал ее. Так, как никогда не предлагалось низменной мах мальчика.

— Хватит.

Мой голос разносится по пещере, за ним следует голодная тишина. Не то чтобы она длилась долго — следующие слова Аркина тверды, как камень, на котором я стою на коленях.

— Мальчик только что похоронил свою мах, когда ему бросили ведро и дали титул слуги, заставив вычищать грязь с полов, пока его брата лелеяли.

Жгучая боль вспыхивает за моими глазами.

— Каану Вейгору дали титул сына.

Аркин приглаживает гребень на существе, ласкающемся к его груди, в то время как у меня язык ноет от необходимости поставить его на место. Сказать ему, что благосклонность Каана длилась лишь до тех пор, пока он не смог услышать более двух песен стихий. Что он был бит огнем. Погребен в гробницах, из которых он был вынужден выкарабкиваться, заикаясь, высмеиваемый за свой сломленный язык. Что как только родились близнецы, Каана бросили на равнины.

Сказали стать жестче или умереть.

— Несмотря на все, глупый мальчик так отчаянно хотел заставить своего паха гордиться. Чтобы он увидел, что он чего-то стоит. Может быть, даже заслужить такой же титул.

Мое сердце разрывается под этими словами.

Я тоже знаю тяжесть антипатии паха. Разница в том, что у меня был постоянный образец для подражания, который заставлял меня чувствовать себя и любимой, и видимой. Брат, который воспитал и вырастил меня сильной и способной, а не позволил слишком сильно поддаться нездоровым импульсам бросать свою жизнь, как кусок мусора.

— Я не хочу больше слышать —

— Мальчик — продолжает Аркин, — он помнил песню, которую его мах пела, укладывая его спать. Балладу о Фениксе, которая построила гнездо в горах после того, как пережила охоту, избавившую наш мир от ее сородичей. Он отправился на поиски зверя, найдя три золотых яйца.

Мой взгляд скользит к мифической птице, которая трепещет в свободных объятиях Аркина, притираясь глубже. Как будто ищет утешения.

— Вместо того чтобы разграбить гнездо, он заключил сделку со зверем, получив взамен яйцо. Яйцо, которое он забрал в Домм и представил своему паху. Но Остерн был не доволен, как надеялся мальчик.

Дрожь начинается у основания позвоночника, слегка тряся меня.

Затем сильнее. Быстрее.

— Ты знаешь, что он сделал, Вейя?

— Пожалуйста, остановись, — шепчу я, прекрасно понимая, как глубоко жгли слова Паха.

Как сильно ударили его действия.

— Он приказал мальчику положить яйцо на землю, а затем опустил свой сапог на него.

Это утверждение — сжатый кулак, который ударяет меня прямо под грудиной, заставляя глухой звук подняться к горлу.

— Его каблук был еще в грязи, когда он посмотрел мальчику в глаза и сказал ему, что он может претендовать на каждое яйцо в мире, но он никогда не будет достаточно хорош для титула сына Остерна Вейгора. Затем он сказал ему бежать.

Я крепко зажмуриваюсь, слезы текут по моим щекам.

— Можешь угадать, что он сделал дальше?

Да …

Порыв ветра и пепла бьет мне в лицо.

— Посмотри на меня.

Я делаю это, задыхаясь от близости Аркина, теперь присевшего передо мной, пальцы тянутся, чтобы откинуть его капюшон. И хотя я ожидала этого, вид сморщенной, расплавленной плоти на правой стороне его лица все равно достаточно шокирует, чтобы остановить мое сердце.

— Отвратительно, правда?

Я не отвечаю, наблюдая за изуродованной формой его губ, его глаз наполовину расплавлен, уха нет. Его нос выглядит так, будто плоть начала капать с кончика, прежде чем застыть, создавая свирепое впечатление клюва.

Сторона его лица, которая не обожжена, напоминает мне Кадока, но тоньше. Бледнее. И, возможно, с чуть меньшим безумием в глазах. Больше душераздирающего горя, тщательно скрытого.

Но я вижу это.

— Если бы не Клиар, я бы умер в тот дей. Но она спасла меня.

Я смотрю через его широкое плечо в сторону птицы, когда она распушает перья, золотые крапинки становятся настолько яркими, что светятся в темноте. Освещая ее величественную форму.

Хвастаясь тем, насколько она огромна.

Я сглатываю, взгляд блуждает. Осматривая груды собранного хлама, окружающего нас. Оружие, куски доспехов, шлемы.

Я помню историю. Думаю о жестоких доказательствах его жажды крови, когда ужасная правда оседает, вонзая свои когти в мое вздымающееся сердце.

Мои следующие слова — тяжелый шепот. — Ты хочешь бронзовый трон.

Молча, он смотрит на меня. Позволяя мне утонуть в осознании.

Мой взгляд скользит к окровавленным кончикам его пальцев, и я представляю, как они впиваются в Каана. Или держат клинок, прижатый к его шее, перепиливая.

— Каан совсем не похож на нашего паха, — выпаливаю я. — Остерн ругал Каана за его мягкое сердце. Хлестал его этим, как плетью.

— Няньканье по сравнению с тем, как он обращался со мной. — Тьма охватывает глаза Аркина, его голос становится топором, который рассекает пещеру. — Каан рос в безопасности в утробе Ковины, в то время как мою мах насиловали и избивали до синевы, пока она не умерла — одна на своем матрасе, пока я драил сортир, в который наш брат еще не был достаточно высок, чтобы срать —

— То, о чем Каан был бы лишен узнать!

— Затем он отнял жизнь у Паха, лишив меня моего права, данного Творцами, заставить его заплатить.

— Чтобы отомстить за женщину, которую он любит!

Голова Аркина наклоняется в сторону, как у птицы — движение настолько хищное, что холод пробегает по моему позвоночнику. — Любит, говоришь?

Я захлопываю рот.

Блядь

— Кого он любит?

Я закрываю глаза. Сжимаю их крепко.

Долгая тишина проносится мимо, прежде чем Аркин щелкает языком, затем вскакивает и разворачивается, заряжаясь обратно к своему трону. Он устраивается на месте, поднимает зубастую корону и надевает ее на голову, пронзая меня жестокой улыбкой, прежде чем выкрикнуть приказ, который потрясает меня до глубины души.

— Ворин, приведи мне Гилл. Дай ей знать, что у меня есть разум, в котором мне нужно, чтобы она покопалась.

Я откупориваю свой сосуд и делаю глубокий глоток, осматривая гнетущие..

Я откупориваю свой сосуд и делаю глубокий глоток, осматривая гнетущие серые деревья, склонившиеся над нами, словно хищные звери. Древние; высотой с размах крыльев Райгана, но куда толще его шеи. Их густые кроны не прогибаются под тяжестью множества Молтенмау, с визгом носящихся в небе — к счастью, вне поля нашего зрения.

Приятное обстоятельство, которое очень быстро изменится, если они почувствуют наше присутствие.

Я убираю сосуд в сумку и иду дальше. Догнав наш отряд, растянувшийся в цепочку между долговязыми кустарниками, я продираюсь сквозь ветви, тяжелые от листвы, напоминающей капающую грязь.

То, чем этот лес обладает в неприятном избытке.

Этим, да еще тучами черных насекомых, что кишат в пространстве между высокими кронами и дымящейся, податливой почвой. Их монотонное жужжание хорошо маскирует наши хлюпающие шаги по пути к Боггиту… где-то вдалеке. Близко.

Надеюсь.

К сожалению, я не могу просто спросить, как далеко нам еще идти.

Никаких разговоров, пока не доберемся до древесной хижины, — предупредил Каан, пока мы мазали грязью свои плащи, надеясь скрыть запах и слиться с подлеском, прежде чем отправиться в этот однодейный путь через трясину, оставив наших беспокойных драконов в северных холмах.

Я отбрасываю очередную ветку, и в груди ноет от воспоминаний: как я сидела, жуя хлеб с маслом Эллюин, и листала одну из ее книг для умников, открытую на столе. Чей-то путевой дневник, где красовались искусные зарисовки всех трех мест гнездования и их огненных обитателей.

Там говорилось о древнем законе Боггита, намекая, что все это место — просто один большой болотистый синяк на теле мира. Что оно возникло из-за луны Молтенмау, упавшей с такой силой и тяжестью, что расколола внутреннюю оболочку мира, заставив магму просочиться к поверхности. Размягчив почву и разрушив часть стены. Создав грязь.

Грязь.

Еще больше чертовой грязи.

Там говорилось, что разлом расширялся, пока не укоренился этот лес из окружающих деревьев, стабилизируя ситуацию. Деревья, которые Молтенмау теперь уважают и оберегают.

По всей видимости, они редко прорываются сквозь полог леса. И уж точно не раздирают эти деревья для строительства гнезд. Более того, говорят, что ступить на землю Леса Хартор — смертный приговор от драконов для любого, кто недостаточно скрытен, — поэтому этот путь малохоженый. Наша лучшая надежда добраться до гнездовий, не встретившись лицом к лицу с ополчением Тени.

Хотя сейчас они — наименьшая из моих забот.

Очередной приступ боли полосует позвоночник, словно скачущие камни, едва не ставя меня на колени в третий раз с начала этого ужасного, безмолвного похода. Я замираю, опираясь на дерево, пока мышцы спазмируют от стремительного удара.

Когда я наконец решаюсь перенести на ноги весь свой вес, остальные уже почти скрылись за следующим стволом. И все же мышцы спины отказываются расслабляться, ноя, будто меня избили палкой.

Сжав кулаки, я бросаюсь вперед, хрустя шеей из стороны в сторону. Огибаю дерево и едва не врезаюсь в Пирока, который остановился, склонив голову и уставившись в небо.

Я хмурюсь, прослеживая его взгляд. Цепляюсь за едва различимый силуэт шелковистого хвоста — лишенного своего обычного сияния, — мелькнувшего за веткой, нагруженной листвой.

Сердце падает.

Лири …

Дерьмо.

Сбросив внутренние щиты, я открываюсь ее эмоциям, попадая под ледяной поток тревоги, который едва не выбивает воздух из легких.

Я вздыхаю, уверенная, что мне суждено быть окруженной людьми и существами, которые заботятся слишком сильно.

Которые заботятся до такой степени, что сами навлекают на себя опасность.

Я бросаю взгляд на Пирока, его покрытые грязью брови почти поднялись до самой линии пылающих волос. Молчаливое — и что ты собираешься с этим делать? — написано у него на лице.

Ничего.

Я буквальноничего не могу сделать. У нее нет ни малейшего желания поворачивать назад к горам, когда в груди бурлят такие бурные эмоции.

Я подталкиваю его, чтобы поторопить, решив, что лучше всего притвориться, будто Лири здесь нет, и надеяться на лучшее.

Она тихая. В какой-то мере замаскирована. Пока она остается в кронах и не делает ничего, чтобы приманить Молтенмау, колотящих воздух над головой, все должно быть хорошо. А если все пойдет наперекосяк… что ж.

Похоже, она питает слабость к пережевыванию моих проблем.

Каан оглядывается через плечо, оглядывая остальных, сбившихся в кучу за массивной рыжеватой скалой по щиколотку в дымящейся, зловонной грязи.

Он прикладывает палец к губам, затем указывает на долговязое дерево менее чем в тридцати шагах, чье основание устлано мшистой землей, которая кажется достаточно твердой, чтобы не поглотить нас.

Пригнувшись, он прокрадывается мимо кучки тонких кустарников слева, каждый шаг — мучительно медленный. Убеждаясь, что сапоги не издают того хлюпающего звука, который мы могли позволить себе глубже в лесу.

Только не здесь, на самой окраине гнездовий, где полог леса настолько редкий, что его почти нет. Где одно слишком резкое движение может привлечь нежелательный взгляд и привести к тому, что нас испепелит струя драконьего пламени.

Роан следует за ним, затем Пирок, передвигающийся медленнее, чем капля густеющей магмы. Я плетусь в хвосте, задерживаясь, чтобы поправить капюшон и выглянуть из-за кустов: мир снаружи открылся. Густой лес уступил место бескрайнему пространству бурлящей грязи, изрыгающей пар и серу.

Я сканирую мшистые холмики, торчащие над поверхностью, насколько хватает глаз — одни больше других. Они служат насестами, каждый испещрен россыпью сферических гнезд, напоминающих луны.

Слепленные из веток, деревьев и лоз, каждое гнездо имеет единственное отверстие. Зияющие дыры, достаточно большие, чтобы дракон мог протиснуться внутрь, развернуться и улечься на свои яйца. Болото оживлено множеством ярких Молтенмау, которые носятся повсюду, визжа. У некоторых в когтях болтается обмякшая добыча, другие несут ветки или целые деревья, вырванные с корнем. Материалы для гнездования, которым суждено быть сломанными, подоткнутыми и втиснутыми, пока они не окажутся в идеальном положении.

Глядя в небо, я не могу разглядеть Аврору из-за плотной облачности, хотя по поднятому шуму понимаю, что уже поздно. К тому же большинство гнезд, похоже, заняты как самкой, так и самцом — второй родитель сидит на холмике или кружит прямо над ним. Охраняет.

Похоже, мы не соберем лунный свет, пока не наступит восход Авроры.

Я делаю еще шаг вперед, когда полоска боли прорезает голень, выскребая кость.

Колени подгибаются, я погружаюсь в грязь по самые запястья, дыхание застревает за сжатыми зубами, пока я слежу за удаляющейся фигурой Каана. Молча молясь, чтобы он не решил именно сейчас оглянуться еще раз.

Напряженные мгновения тянутся, пока я борюсь с пыткой, молча проклиная имя Серим. Дату ее рождения.

Чертов цвет, который она так любит.

Я борюсь с дрожью во всем теле, когда боль наконец утихает, и бросаю взгляд на Лири, наблюдающую за мной с толстой ветки над головой. Хотя она не издает ни звука, я чувствую ее тревогу, скулящую во мне, словно смычок, скребущий по истрепанным струнам моего сердца.

Я направляю ей все самые ровные, спокойные эмоции, на какие способна, подавляя инферно ледяной ярости, теперь бурлящее у меня в основании горла. Меньше всего я хочу, чтобы она исчезла в приступе мести без меня.

Медленно вытащив руки из грязи, я отряхиваюсь, кипя от того, что столько фаз терпела эту мучительную, контролирующую херню Серим. Мне следовало найти способ избавиться от этой кровавой привязи еще много фаз назад.

Немного свободы под открытым небом, и все внезапно видится в ином свете.

Я изо всех сил стараюсь скрыть хромоту, направляясь к нашей небольшой группе, собравшейся у основания дерева — к счастью, они слишком заняты, наблюдая, как Роан тихо копается в своей сумке, чтобы заметить, как я едва не клюнула носом в грязь.

Роан выливает флакон коричневого эликсира на ладонь и размазывает его по выступу на стволе, обнажая ряд светящихся рун, которые кипят и искрят. Скрытый дверной проем с чавканьем уходит внутрь.

Каан быстро осматривает меня, хмурясь из-за свежей грязи на руках, прежде чем согнуть колени, повернуться боком и с трудом протиснуться в щель. Роан пробирается легче, а Пирок возится почти так же долго, как Каан, не сумев пригнуть голову достаточно низко, чтобы не удариться.

Как только я проскальзываю внутрь, вход с хлюпаньем закрывается, погружая нас в темноту.

Каан щелкает крышкой своего сосуда: — Heish ath sith, vista thah.

Холод ползет по позвоночнику, когда стайка крошечных огоньков взмывает вверх по полой внутренности дерева. Они вспыхивают на нескольких настенных факелах, освещая винтовую лестницу, уходящую вверх настолько далеко, насколько я могу видеть.

Я прочищаю горло, бросаю сумку, затем отстегиваю свой черный, испачканный в грязи плащ и вешаю его на стену рядом с остальными. Вытерев руки, я опускаюсь на колени и начинаю развязывать сапоги, мышцы спазмируют так сильно, что я едва не теряю равновесие. Это добавляет еще одну порцию злости к моей уже растущей горе проблем.

— Можем мыться по очереди. Уборная и купальня внизу, — говорит Каан, топнув по чему-то, что звучит пусто.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что это люк, затем вскакиваю, скидываю сапоги и начинаю вытаскивать клинки из ножен. Один за другим проверяю их лезвия — убеждаюсь, что они острые.

Острые, как лезвие для горла Серим.

— Самка не покинет гнездо до восхода. Мы устроимся здесь, поедим и отдохнем, пока Роан заканчивает свое изобретение, призванное выследить этого юного протеже, — слова Каана сливаются с фоновым шумом остальных, снимающих сапоги и сумки, хотя мои уши дергаются, когда он добавляет: — Ты в курсе, что Лири шла за нами?

— Да, — бормочу я, вкладывая стальной клинок обратно в ножны и вытаскивая другой. — К счастью, похоже, она понимает необходимость тишины и того, что нельзя повреждать ветви.

— Рейв.

— Каан.

— Посмотри на меня.

Приподняв бровь, я поворачиваюсь, переводя взгляд с закатанных рукавов его коричневой туники вверх, мимо открытого выреза, позволяющего увидеть широкую, поросшую волосами грудь. Встречаюсь с его янтарными глазами — теплыми в свете огня, но подернутыми тенью беспокойства.

Он хмурится, осматривая меня с ног до головы. — Это скрытная миссия. Мы здесь не для того, чтобы кого-то убивать.

Если бы.

— Мы на вражеской территории, — я прячу клинок и снимаю сумку с пола, перекидываю ремень через плечо, прежде чем снова встретиться с его взглядом. — Как по мне, отсутствие подготовки сродни выкапыванию собственной могилы в грязи.

Он долго смотрит на меня, затем издает гортанный звук, взваливает на плечо тяжесть собственной набитой сумки и поворачивается, возглавляя подъем по винтовой лестнице.

Роан следует за ним.

Я жду, пока Пирок двинется первым, на случай если Серим вздумает снова поиграть со мной, но он просто стоит, провожая их взглядом. Как только они исчезают, он поворачивается ко мне, покусывая внутреннюю сторону своего пирсинга на губе. То, что я заметила, он делает, когда мусолит какую-то мысль.

— Ты ведешь себя странно с тех пор, как заперлась в той комнате, — он щелкает крышкой своей фляги. — Что-то не так?

Я смотрю, как он делает глубокий глоток, словно жадно втягивая воздух, и гадаю, не стоит ли ему направить свое беспокойство внутрь себя.

— Ты же знаешь меня, Пирок. Просто порхаю по жизни, — я хлопаю его по плечу и подталкиваю вперед, вверх по лестнице. Уверенная, что отдыхать этой ночью я не буду.

Не до конца.

Я буду бросать вызов своему внутреннему озеру, готовясь глотнуть порцию травмы на ледяной торговой станции моей Иной в обмен на еще одну порцию грубой лексики Булдера.

Серим старается вовсю, чтобы сломить меня, несомненно, ожидая, что я приползу к ее уродливой двери и буду целовать ее пурпурные сапоги. Обломится ей, потому что все, что она делает — это наполняет меня неистовством, подначивая проглотить еще больше слов Булдера, достаточно острых и твердых, чтобысерьезно ее потрепать.

Или, по крайней мере, заставить эту змеиную суку пересмотреть свои жизненные приоритеты.

Я вытряхиваю содержимое сумки на выбранный лежак — один из..

Я вытряхиваю содержимое сумки на выбранный лежак — один из семнадцати удивительно мягких уголков, вырубленных по окружности ствола на этом нижнем ярусе. Еще один виток лестницы ведет на второй этаж, где есть кухня, дополнительные места для сна, множество окон-бойниц и полки, заваленные забытыми вещами, в которых Пирок успел порыться, едва мы вошли, так как забыл собрать запасную одежду.

— Все проголодались? — спрашивает Каан, сидя на центральном кресле, которое в форме крюка занимает почти все пространство. Он копается в своей сумке и выкладывает свертки с провизией на пышную лоскутную обивку.

Где-то наверху Пирок выкрикивает нечто полное энтузиазма, а его брат в ответ что-то невнятно мычит.

— Не я, — бормочу я, запихивая несколько вещей обратно в сумку.

— Ты не голодна? — голос Каана словно окутывает меня. Как теплое объятие после кровавой драки, которая прошла не совсем по моему плану. — После того как шли весь дей?

Желание развернуться, шагнуть в его объятия и попросить держать меня крепче настолько внезапное, подавляющее и новое, что на мгновение я задаюсь вопросом, что со мной не так. А потом понимаю: это, скорее всего, симптом того взрывного чувства у меня в груди.

Любовь.

Мне требуется момент, чтобы собраться, прежде чем я оглядываюсь через плечо. Каан сидит, сгорбившись у открытой сумки, — без рубашки, в тех самых свободных коричневых штанах, которые я искренне ценю. В одной руке он держит сверток с мясом, в другой — узловатый зеленый корень. Его свежевымытые волосы распущены, и капли воды стекают по широким плечам. Зрелище, от которого мне почти хочется открыться Рейн и услышать, какую именно песню она поет, когда скрежещет по этой великолепной коже…

Почти.

Вместо того чтобы сказать ему, как он прекрасен — или что от одной мысли о еде меня подташнивает, — я натягиваю улыбку:

— Не сейчас. Но спасибо.

Его брови сходятся к переносице.

Я отворачиваюсь, улыбка гаснет, и я начинаю рыться в скудных запасах в поисках рубашки, не покрытой грязью. Только успеваю расстегнуть пуговицы, как за спиной возникает плотное, теплое присутствие Каана.

Каждая клеточка моего тела напрягается от такой близости.

Он протягивает руку, обхватывает мой подбородок и заставляет развернуться, пока мы не оказываемся почти грудь к груди. Наклоняет меня, заставляя смотреть прямо в глаза:

— Ты повредила ногу.

Когда он успел это заметить?

— Это был очень долгий, очень грязный путь. Я не раз спотыкалась.

Не ложь. Я просто опускаю тот факт, что Серим — мучительный придурок.

Каан приподнимает бровь:

— Ты еще и спину повредила?

— Я… Что?

Его тяжелый взгляд скользит по моему лицу, словно он выискивает все трещины, которые я пытаюсь скрыть:

— Ты держишься иначе.

Я выпрямляюсь, открываю рот, чтобы сказать… что-то, но тут Пирок спрыгивает с последних ступенек лестницы, приземляясь с глухим стуком, достаточно громким, чтобы разбудить всех драконов в Боггите. Если бы дерево не было защищено рунами.

— Что готовим? Я, черт возьми, умираю с голоду.

Радуясь возможности не врать Каану, я бросаю чистую рубашку на лежак и отхожу в сторону. Вижу Роана за круглым деревянным столом, где разложены все его настойки и инструменты.

Я замираю.

То, как он сгорбился над зеркалом, держа в руке штихель, а глаза наполовину скрыты копной кудрявых рыжеватых волос, заставляет сердце подпрыгнуть к горлу так высоко, что становится невозможно дышать. Это так жестоко напоминает мне о моей милой, павшей Эсси, что на мгновение я проваливаюсь в другое время.

В другое место.

Роан окунает кончик штихеля в порез на ладони и продолжает царапать руны на листе меди. Точно так же, как я снова и снова видела у Эсси.

Это почти заставляет мою грудь провалиться внутрь.

— Создатели, Роан, — Пирок прошагал мимо, его тесная синяя рубашка задралась до середины живота. — Эта комната была прибрана до того, как я поднялся наверх и привел себя в порядок. Как ты вообще функционируешь, окруженный этим хаосом, — уму непостижимо.

Он наматывает на шею толстый желтый шарф и плюхается на кресло, прорывая боковой шов на украденных им красных штанах, затем закидывает руку за голову.

— Самое забавное, что я чувствую то же самое по поводу твоего присутствия, — бормочет Роан, но брат уже храпит.

Каан проходит мимо меня, слегка сжимая плечо. Тихая фраза — я рядом, когда будешь готова поговорить — заставляет меня почувствовать себя последней сволочью из-за того, что я скрываю кровавую привязь.

Сихарна права. Мне нужно быть честной с ним. Но это придется отложить.

Если я расскажу ему до завершения убийства, нет такой реальности, в которой он позволит мне в одиночку отправиться убивать кого-то глубоко на территории его брата, пока меня периодически пытают. Он бы настоял на том, чтобы сопровождать меня. А если бы что-то пошло не так, он бы без колебаний подставил себя под удар.

Это неприемлемо, учитывая, что он отвечает за благополучие целого королевства. Ставки слишком велики. Его выживание — первостепенно.

Я не потяну Каана или Пекло вместе с собой в кровавую грязь. Лучше я потерплю неудачу.

Каан задерживается у стола, скрестив руки, и смотрит на… хаос Роана:

— Как это будет работать?

— Упрощенная версия? — спрашивает Роан, не прерывая работы.

— Пожалуйста.

— Я строю клетку для бумажного вестника. Как я уже говорил, парень каким-то образом заблокирован, поэтому вестники не могут его найти. Но как только я закончу, клетка послужит небольшим карманом нейтрального воздушного пространства, которое нейтрализует блокировку. Потом мы просто сунем внутрь вестника и прикажем ему лететь к протеже. И…

— Используем его как компас, — заканчивает Каан.

— В теории, — Роан делает паузу, чтобы поправить треснувшие очки, и морщится: — Это прототип. И я только что понял, что мне придется учесть Движущиеся Туманы, если они подойдут ближе, учитывая, как сильно они сбивают вестников с толку. Мне потребуется время, чтобы заставить это работать как надо.

У меня падает сердце.

— Сколько времени нужно?

Его глаза переключаются на меня:

— Цикл. Два, самое большее… надеюсь. — Он одаривает меня неловкой кривоватой улыбкой. — Это гораздо более точная работа, чем просто мазнуть кровью по стене и взорвать ее.

Я киваю, отворачиваюсь, убираю волосы с лица и чувствую, как внутри меня все закипает.

Ну, дерьмо.

Я не могу улизнуть, пока не уйдут они. А значит, чем дольше Роан возится с изобретением, тем меньше времени у меня остается, чтобы вернуться к Серим с отрубленным сердцем и глазами в руках.

Время грызет меня.

Пережевывая это развитие событий, как кусок жесткого хряща, я направляюсь к окнам, распахиваю домотканые шторы и ахаю: Лири спускается прямо на толстую ветку передо мной. Она устраивается на ней, приглушая свое сияние, пока почти не сливается с деревом; глаза закрыты, морда прижата к окну с рунами.

Хотя я сомневаюсь, что она может видеть сквозь него, я уверена, что она меня чувствует.

Пирок упирается бедром в подоконник и затыкает пробкой флягу, зевая после своего двухдейного сна:

— Что-то мне подсказывает, что процветающая колония танцующих миритов пострадает в ближайшие пару деев.

Внутри я морщусь.

Я смещаюсь вправо и распахиваю следующую порцию штор, открывая широкий вид на Боггит во всей его дымящейся, булькающей грязевой славе. Ну, или по крайней мере на то, что не скрыто туманом, теперь окутывающим половину болота.

Мой взгляд скачет с одного гнездового холма на другой, цепляясь за странную каменистую тропу, пробивающуюся сквозь грязь, словно ступени. Остатки дорожек, которые использовали для разорения гнезд, несомненно, хотя большинство из них разрушено.

Глядя сквозь узловатые ветви дерева, я вижу, что облака рассеялись достаточно, чтобы открыть небо, усеянное лунами Молтенмау, и этот вид бьет меня прямо в сердце.

— Не знала, что их здесь так много.

Каан встает рядом, и правая сторона моего тела начинает покалывать:

— Лун? Не было. Не до тех пор, пока Кадок не занял каменный трон.

Я смотрю, как он изучает пейзаж. Жду, когда он продолжит:

— Молтенмау выбирают пару на всю жизнь. — Он отодвигает штору дальше, открывая разрушенные остатки стены, которые тянутся пунктирной линией, словно гиганты, съежившиеся в тумане. Указывает туда, где едва можно разглядеть скалистый утес — близнец западного, нависающий над болотом, как два каменных кулака. — Этот аванпост давно используется ополчением Тени. Как и тот, что на западе.

Что ж. Это убийство может быть немного сложнее, чем предполагал Серим.

— Мой источник утверждает, что Кадок заставляет своих боевиков работать от восхода до заката, наблюдая за гнездами и помечая связанные пары. Он так отчаянно пытается наполнить свои казны из кровавого камня, что они прибегают к тому, чтобы приземлять отцов и проливать их кровь в почву. Лишь немногие успевают подняться в небо, прежде чем испустить дух.

Тот крошечный аппетит, что у меня был, скис.

— А как же самка? — слова вырываются хрипло. Словно какая-то глубокая часть меня уже знает ответ.

— Она остается без пары, которая могла бы присматривать за гнездом, пока она охотится, — обычно на восходе. — Тон Каана низок, но в нем такая глубина, что я физически чувствую тяжесть каждого слова, ложащегося мне на грудь. — Пока гнездо пустое, они разоряют его, оставляя лишь скорбящую самку. Некоторые не переживают утрату и сами уходят в небо.

Я отвожу взгляд, хотя это не стирает эхо его слов, тонущих в моем сердце, как капли болезненного языка Рейн. И не унимает зуд на кончиках пальцев, заставляющий меня хотеть раздирать плоть до тех пор, пока там ничего не останется.

— Это трусливо, — продолжает он, и голос его настолько груб, что я задаюсь вопросом, не просачивается ли ярость Райгана сквозь их связь. — Неуважительно.

— А есть ли уважительный способ украсть яйцо?

Он опускает взгляд прямо в меня:

— На равнинах, на диалекте моего клана, есть древняя поговорка: «Gurtg du at en duile … aha grug do neil».

— Что означает?

— Проще говоря: чтобы съесть, нужно сначала предложить, — поясняет он, сканируя болото, отражающееся в его глазах, полных огненного шторма. — Иначе дисбаланс поселится на груди, пока сердце, тело или душа не иссохнут. Или же их заберут из мира преждевременно.

Я обдумываю его слова, скрестив руки и незаметно расчесывая кончики пальцев. Гляжу на болото и замечаю, что туман сместился дальше на запад.

Мой взгляд фокусируется на одиноком, далеком холме, словно Мунплюм, притянутый тьмой. Далеко от всех остальных, окруженный пеной тумана, обрамленный зубчатыми остатками сломанной стены, едва достаточно большой для единственного гнезда, покоящегося на вершине…

Моя Иная смещается так резко, что я едва не теряю равновесие, и холод просачивается сквозь меня, пока она встает, а затем замирает. Как раз там.

Прямо внизу.

Пирок указывает на другое одинокое гнездо, поближе:

— Это то, что с осколком? — он наклоняется вперед, щурясь на яркие облака, скрывающие большую часть неба. — Трудно сказать, если не видишь ее пару.

— Нет.

Я чувствую пытливый зонд их общего внимания, уставившись на далекое гнездо с интенсивностью угасающего пламени, хватающегося за последний вздох. Внезапно я понимаю, что нет ничего важнее сокровища, на котором высиживает эта розовая самка.

Я поднимаю руку и указываю:

— Это вон то.

Звуки, с которыми Роан возится со своими поделками, почти не..

Звуки, с которыми Роан возится со своими поделками, почти не заглушают храп Пирока, доносящийся со второго этажа. Приятная симфония. Я смотрю туда, где Лири все еще висит на нижней ветке, торчащей из ствола, словно неловкая конечность.

Почти нетерпеливо я уставлюсь на гнездо розовой самки — куртка застегнута, грязный плащ висит на табурете неподалеку. Жду, когда она наконец выберется и взмоет в небо.

Я наполняю легкие воздухом, пытаясь унять стеснение, которое продолжает тянуть ребра, прекрасно осознавая, насколько опасна эта миссия. Но это мой собственный беспокойный зуд, который будет грызть меня, пока я не вставлю на место тот самый последний осколок.

Пока Слатра не станет целой.

Переведя взгляд за спину Роана, смотрю на Рейв, растянувшуюся на одеяле в своем уголке. Она спит в одной из моих огромных коричневых рубашек, а волосы разметались по подушке, как пролитые чернила. Губы приоткрыты, глубокого красного цвета в полумраке. Будто она укусила что-то окровавленное, что оставило след.

Смотрю на ее грудь, вздымающуюся в ровном ритме, и сердце сжимается…

Ни один лунный осколок не достался мне легко: некоторые я добыл методами, которыми никогда не буду гордиться, — не то чтобы я о чем-то жалел. За некоторые пришлось заплатить высокую цену, другие чуть не стоили мне жизни.

Тогда мне было плевать. Я верил, что смерть приблизит меня к любви всей моей жизни. Я отправился бы к Эллюин в загробный мир, гордясь тем, что ушел, пытаясь сделать Слатру целой. Ради нее.

Теперь все иначе.

Моя смерть… Она снова разорвет нас. Я это остро осознаю. Но я никогда не буду доволен, пока Слатра остается по разбитой. Если бы все воспоминания Эллюин были у Рейв перед глазами, я уверен, она бы поняла, почему я не могу это отпустить. Потому что самаона не смогла бы.

Я оглядываюсь на болото. Жду.

Первый Молтенмау, показавшийся из гнезда, — ярко-лазурный, почти цвета глаз Рейв. Он с визгом вырывается на свободу, и откуда-то из тяжелых облаков над головой доносится ответный звук.

Гнездо пустует лишь мгновение, прежде чем фиолетово-красный самец пикирует к болоту и приземляется на насыпь перед входом. Он осторожно пробирается внутрь, стараясь не наступить ни на что важное, прежде чем развернуться и подтянуть хвост в узкую сферу — почти полностью скрывшись. Я едва замечаю его через отверстие: он перекатывает яйца, распушив перья, подминает сокровища под себя и устраивается на грядущий дей.

Самки появляются одна за другой, но не та, что мне нужна.

Напряжение вздувается под кожей, пока, наконец, розовая самка не высовывает свой длинный бледный клюв из проема гнезда.

Я чувствую ее гортанный крик в глубине сердца. Скорбный вопль зверя с дырой в груди, которая никогда не заполнится.

Она наклоняет голову, глядя туда, где ее спутник отдыхает за плывущими облаками…

Еще один крик, на этот раз тише. Как тихое приветствие, падающее на глухие уши.

Если бы она только знала, что я слушаю. Что я знаю, как сильно это болит.

Если бы только я мог забрать ее боль.

Воздух холодеет так резко, что мой выдох белеет, как Туман.

Глаза Лири распахиваются — широко. Она, кажется, смотрит прямо сквозь окно, через которое, учитывая руны, я уверен, она видеть не может.

Передние лапы приподнимаются, когти шаркают по ветке, пока плечи не оказываются намного выше головы. Поза подчинения, которая усиливается, когда крылья опускаются. Почти как…

— Поклон.

Я хмурюсь, и сердце замирает, когда замечаю, что Рейв стоит рядом со мной, уставившись в окно с разметавшимися по плечам волосами.

Я собираюсь заговорить, когда замечаю, что ее глаза не ее… они черные, исколотые тысячами светящихся точек.

— Лунный…

Вдали кричит Молтенмау, привлекая мое внимание к розовой самке, покидающей гнездо. Расправив крылья, она пригибается и бросается в воздух, устремляясь ввысь.

Мой взгляд приковывает единственное бледно окрашенное яйцо, лежащее в чаше гнезда рядом с сияющим серебряным осколком. Маленький, но он светится так ярко, что поблескивает в сумраке смога.

Сердце сжимается.

Рейв двигается — босая, движения кошачьи — и направляется к винтовой лестнице. Она спускается, не взглянув в мою сторону, и каждый инстинкт подсказывает: что-то не так.

Я хватаю свой грязный плащ и бегу следом. Едва успеваю добраться до середины лестницы, как вижу, что она хватает с полки в стене одну из многих склянок для выхода.

Она разбивает ее о дерево, высвечивая руны скрытия.

— Блядь.

Выход с чавканьем открывается, и влетают два посланца.

Рейв рычит и отступает от светлого мира за пределами безопасности дерева.

Прикрывая лицо рукой, она, похоже, собирается выйти, несмотря на свою странную неприязнь к свету, затем замирает, смотрит на свои босые ноги и наклоняет голову.

Я быстро прячу посланцев в карман, пока они не успели врезаться в меня, сбегаю по последнему изгибу лестницы и прыгаю на нижнюю площадку.

— Лунный свет, что ты…

Она хватает ботинки и впихивает в них ноги, обращаясь со шнурками, как детеныш, пытающийся завязать узел. С досадой запихнув болтающиеся концы внутрь, она бросается в лес — слишком быстро.

Слишком шумно.

— Создатели, — бормочу я, набрасывая плащ на плечи. Протискиваюсь через выход как раз в тот момент, когда она пробирается вокруг дерева в сторону мест гнездования.

Я понимаю, что именно она делает — безоружная, если не считать ножен, которые она всегда носит. Никаких других средств защиты. Даже немного грязи, чтобы скрыть свой запах.

Я хватаю ее за руку.

Она разворачивается и толкает меня обратно к дереву с дикой грацией хищника, ее рот у моей шеи, дыхание настолько холодное, что почти обжигает кожу.

Лес затихает. Даже хаотичные утренние звуки мест гнездования, кажется, затихают, пока ее клыки задевают вздымающуюся от пульса сонной артерии кожу.

Я сглатываю. Провожу рукой между ее лопаток и чувствую, как мышцы сжаты так сильно, что я представляю Райгана, готового к бою, — крылья расправлены.

Хвост поднят.

Огонь клокочет в груди.

— Ты. Пахнешь. Как. Я. Как Райган, — цежу я, четко проговаривая каждое слово.

Именно так.

Стараюсь изо всех сил пробиться сквозь то, что ею овладело.

— Они набросятся на тебя. Убьют.

Ее рычание становится слабее. Еще немного, когда она отстраняется.

Я замечаю нечто похожее на зачаток синего пламени, бурлящего у нее в горле, прежде чем она закрывает рот, — гадаю, не мерещится ли мне.

Если я, блядь, не схожу с ума.

Ее голова склоняется набок, когда она оглядывает меня долгим взглядом своих странных черных, как эбеновое дерево, глаз, и что-то холодное оседает внутри. Что-то, что кажется правильным, хотя и причиняет боль. Что-то, на что я не хочу смотреть слишком пристально, чтобы не заболело еще сильнее.

— Я принесу ее тебе, когда закончу.

По коже бегут мурашки от ее слов, потому что, хотя это голос Рейв, но это не она. Это голос чего-то другого. Чего-то холодного и древнего.

Чего-то…

Невозможного.

— Ты имеешь мою клятву, спутник моей Драгоценной.

Я цепенею, задыхаясь от пугающего эха ее слов.

Она поворачивается к болоту и пробирается к нему длинными, звериными шагами, оставляя меня сползать по стволу дерева. Словно какой-то древний, ледяной зверь только что вонзил зубы мне в грудь и вырвал сердце.

Каан следует за Иной по илистому берегу, словно веря, что..

Каан следует за Иной по илистому берегу, словно веря, что пернатые звери, правящие этой землей, набросятся на нее.

И, возможно, набросятся.

Но Иная знает: эти дикие драконы не покалечат ту, которую она любит. Их разум не отягощен узами, их действия целиком и полностью принадлежат им самим.

Дикие твари могут изрыгать пламя и освещать небо своими милыми угрозами — или попытаться схватить ее и уволочь обратно в гнезда, чтобы оберегать и поклоняться, — но пока им ничего не угрожает, они не причинят вреда Рейв.

Они не станут добровольно калечить ту, что уже ушла.

Иная прыгает с камня на камень, пользуясь чьей-то старой тропой через палящую трясину. Оглядывается: Каан все еще идет следом — как она и ожидала, — несмотря на то, что его инстинкты, без сомнения, вопят: его разорвут.

Испепелят.

Сожрут.

Этого не будет.

Может, от нее и пахнет им, но пахнет она и самой собой.

Иная достигает конца тропы, снимает железное кольцо Рейв и прячет в карман. Фыркает, размышляя, насколько проще было бы, будь у нее все еще крылья. Впрочем, отправившись на поиски слов Булдера среди потерянных или отброшенных воспоминаний своей Драгоценной, Иная хорошо подготовилась: она произносит команды на том самом диалекте, который Эллюин так усердно оттачивала давным-давно.

Бог Земли внемлет ей, сдвигая каменные выступы под илистой толщей и выталкивая их над бурлящей поверхностью, словно подношение. Формируя путь, ведущий прямо на середину болота, к пустующему гнезду.

Туда, где Иная видит маленький осколок серебра, сияющий, как свет одного из ее предков. Тихий зов, к которому так стремится ее сердце.

Она перепрыгивает с камня на камень, исчезая в тумане, пока Каан плетется где-то позади — в его глазах пылает яростный, защищающий огонь, горящий, точно пламя Саберсайта. Над ними кружат и визжат Молтенмау, небо оживает от громоподобного рева хлопающих крыльев.

Иная наконец достигает острова в центре, того самого, что лежит прямо под погибшим партнером розовой самки — он навечно застыл в безмолвии, его окаменевшее крыло укрывает то, что, как она чувствует, является оружием, пронзившим его грудь.

Печаль охватывает ее при этой мысли. При мысли о параллелях, которые Каан Вейгор пока не осознает.

Иная надевает железное кольцо обратно и ступает на покрытый мхом холм. Под подошвами ее неудобной обуви хрустят сухие ветки, пока она карабкается к гнезду на камнях. К тому серебряному осколку, излучающему холодный свет.

Шагнув в округлое укрытие гнезда, Иная втягивает ноздрями запах пыли и углей, пробираясь в чашу, набитую розовыми и оранжевыми перьями. Вырванное оперение, принадлежавшее как самке, так и ее погибшему партнеру.

Почтительно относясь к этому святилищу, она движется бережно, точно выверяя каждый шаг.

Не обращая внимания на визгливую суматоху снаружи, она опускается на корточки рядом с осколком, разгребает перьевую подстилку, которую самка набила вокруг него, а затем проводит пальцами по острым краям…

Кусок крыла. Того самого, которым она укрывала Аллюм и свою Драгоценную Малышку.

Ее взгляд привлекает пухлое розовое яйцо рядом, нежно окрашенное. Такого же цвета, как основание клюва скорбящей матери. Она тянется к нему, касаясь кончиками пальцев перьевой поверхности, теплой, несмотря на холод внутри.

Пустое. Жизни в нем нет.

Иная настраивается на запахи гнезда, подавленная сильными нотами глубокого горя матери. Понимает: яйцо не осталось неоплодотворенным, как могут подумать другие, — его просто, до боли в сердце, слишком долго оставили без тепла. Возможно, еще тогда, когда самка потеряла партнера.

Грусть наполняет грудь Иной, как камень, который невозможно поднять.

Она тоже знает, каково это — сидеть на яйце, в котором нет жизни, вечно умоляя его вылупиться. Многие циклы… пока серебряная лента не плеснула в ее сердце и не изменила цвет ее кожи, посадив в груди песню — невероятно огромную и бесконечную.

Песню, наполненную весом жизни.

Существования.

Светящаяся нить, которой она когда-то делилась со своим собственным яйцом в надежде, что оно вечно будет петь ту же мелодию ее Малышке, навеки уснувшей внутри. И снова она чувствует желание поделиться ею. Дар, который, она знает, временен, как и все в этом мире.

Как все сущее.

Положив руки на яйцо, она подается вперед и прижимается губами к теплой скорлупе, выдыхая морозный воздух. Веки смыкаются, когда она разматывает нить того светящегося волокна из глубины своей души. И передает его.

Дарит.

Когда она снова открывает глаза, яйцо уже не розовое, а серебряное. Точно такого же оттенка, как ее маленькая Аллюм.

Грустная улыбка трогает губы Иной, она берет осколок — холодный в ее руках.

Дар за дар.

Она разворачивается, прижимая сокровище к груди. Возвращается тем же осторожным путем из чаши, наполненной перьями, и делает шаг на свободу как раз в тот момент, когда возвращается самка, парящая над гнездом, которое теперь поглощает клубящийся туман.

Самка визжит, пламя лижет ее глотку, готовое вырваться наружу.

И хотя Иная теперь в теле гораздо меньшем и хрупком, чем когда-то, с меньшим количеством зубов и когтей, она смотрит самке в глаза — стойка твердая.

Решительная.

Она даже не моргает.

Молтенмау с лязгом захлопывает клюв и склоняет голову набок: между ними проходит безмолвное сообщение… от одной скорбящей матери к другой. То, что громче всего звучит в холодном эхе тишины.

Иная склоняет голову в знак покорности, чувствуя на себе пристальный взгляд самки, пока идет по усеянным туманом камням.

Возможно, почувствовав жизнь, теперь трепещущую внутри яйца, самка, как только путь оказывается свободен, бросается в гнездо. Раздаются пищащие звуки — нежное воркование заботливой матери, пока она распушает перья, лаская яйцо, катая его.

Лелея его.

Иная перепрыгивает с камня на камень, остальная стая теперь мечет оранжевые языки пламени сквозь туман. Жар, выжигающий часть смога и освещающий призраков обжигающего прошлого, выгравированного на ее коже. Тысячи рун, использованных, чтобы сгладить нежную плоть ее Драгоценной… снова и снова.

Движущиеся Туманы чтят мертвых так же, как драконы, собираясь позади Иной, словно расправляющиеся крылья, когда она оказывается лицом к лицу с партнером своей Драгоценной.

Его лицо бледно и осунулось, огонь в глазах угас. Все, что осталось под мантией нахмуренных бровей, — глубокие семена горя. Его взгляд скользит по светящимся насечкам, покрывающим кожу Рейв. Каждый шрам — далекий крик боли, который она никогда не выпускала за пределы своих губ.

Ни разу.

Его внимание переключается на туманные крылья, которые теперь расправляются, крепясь между лопаток Иной. Он сглатывает, лицо дергается, следующие его слова — надтреснутый хрип:

— Что ты такое?

— Ты знаешь, что я такое, Каан Вейгор. Я не живая и не мертвая. Когда-то сломленная, а теперь — Иная одаривает его грустной улыбкой, прижимая руку к осколку, который держит у груди, — почти целая.

Что-то рушится в его глазах.

— К-как?

Иная не смеет произнести правду: она не хочет быть той, кто разобьет сердце этому прекрасному самцу. Но он узнает ее… со временем. Прежде чем все снова встанет на свои места.

Прежде чем равновесие будет восстановлено.

Поэтому вместо этого она говорит ему другую правду. Мягкую, прекрасную правду, достойную его большого, теплого сердца.

— Нет ничего, чего бы она не сделала ради тебя.

Так же, как нет ничего, чего бы Иная не сделала ради своей Драгоценной Малышки.

Каан опускается на колени, его дыхание тяжелое и прерывистое.

— Ее многочисленные истины лежат камнями в моем логове, ожидая, когда их найдут. Ты — самая яркая из них. Возможно, поэтому она так осторожна с ней. В ее жизни самый яркий свет всегда гаснет.

Его лицо искажается, руки сжимаются в кулаки так сильно, что костяшки белеют.

— Кто причинил ей боль?

Слишком многие.

— Это не мои истории, чтобы ими делиться. — Новый выброс пламени освещает ее многочисленные руны. — Ты прав, что не давишь на нее. Прямо сейчас она ищет одну из песен, которые когда-то знала. Я ухаживаю за самыми болезненными фрагментами ее прошлого, отдавая их ей понемногу. Она узнает всю правду, когда будет готова.

Как и ты.

Иная замирает, думая о тяжести всего, что она знает. Думая о том, что, как она уверена, должно случиться. Она убирает руку со своего драгоценного осколка, касаясь его лица — щетина на его челюсти оказалась мягче, чем она ожидала.

— Спасибо…

— За что? — хрипит он, пока очередной всплеск драконьего пламени поджигает ее кожу, а глаза наполняются влагой, стекающей по одной из щек.

Иная улыбается, начиная скользить обратно под поверхность, когда произносит:

— За то, что любишь ее так же сильно, как я.

Она позволяет телу Рейв упасть, зная, что он поймает ее и унесет туда, где она сможет по-настоящему отдохнуть.

Она беззвучно погружается в озеро, когда слышит его отдаленный крик. Убитый горем вопль скорбящего самца, чей мир только что развалился на части.

Аркин то щелкает замком Каана, то защелкивает его снова и..

Аркин то щелкает замком Каана, то защелкивает его снова и снова, высекая вспышки огненного света, пока мы бредем за его порхающим плащом по длинному извилистому тоннелю. А я кричу, брыкаюсь и рычу на каждом шагу, пока меня волокут, не упуская возможности вонзить ногти в руки двух фейри, которые меня тащат.

— Могла бы и поблагодарить, — ворчит один из них, волоча меня мимо факела на стене. Огонь блестит на его бронзовой маске, а в усталом голосе слышно напряжение. — Учитывая, что твои раны только что зашили.

Я заливаюсь маниакальным смехом.

Пусть Аркин и приказал залечить мои раны, вымыть заразу из крови, но я заплатила за это вдесятеро — мой разум вскрыли и вывернули наизнанку. Столько ковыряли и дергали, что мозг кажется одним большим опухшим куском, едва помещающимся в черепе.

Заплатила украденными тайнами. Унижением, когда мои сокровенные моменты изучали — медленно.

Мучительно.

А в довершение всех бед меня еще и обобрали. Вельд Каана конфисковали, похоже, это новая любимая игрушка Аркина.

Я лягаюсь сильнее, кручусь с таким остервенением, что кровь из ран, вырезанных на висках для подавления сна, мажет мне все лицо.

Моя левая рука высвобождается.

Я как раз собираюсь вложить всю силу в удар, чтобы перевернуть ублюдка справа, но Аркин разворачивается, выбрасывает руку вперед и вцепляется мне в горло — пальцы впиваются глубоко, точно когти дракона.

Я царапаю его, пытаюсь оторвать его руку, уверенная, что мои сухожилия вот-вот лопнут под его железной хваткой. Вся кровь приливает к распухшему мозгу, заставляя его давить на черепную коробку...

Перед глазами плывут темные пятна.

Аркин вздыхает, удерживая меня даже после того, как второй самец снова перехватывает мою руку.

— Он прав, знаешь ли. — Аркин щелкает замком Каана, освещая свое узловатое лицо. И снова защелкивает. — Целитель сказал, ты едва цеплялась за жизнь.

Я начинаю ускользать из реальности, проваливаясь в те самые черные пятна, когда руны на висках начинают жечь, словно их клеймят раскаленным металлом.

Плавятся.

Глаза вылезают из орбит, рот открыт в беззвучном крике. Запах горелой плоти наполняет воздух, накрывая воспоминаниями, от которых выворачивает желудок.

Аркин отпускает.

Я обмякаю в крепких руках, слезы катятся по щекам, пока я судорожно хватаю ртом воздух, а замок Каана все щелкает, щелкает, щелкает вдалеке. Чем больше я прихожу в себя, тем слабее шипят руны.

Меня снова тащат вперед сквозь редкие вспышки огня, конечности налились свинцом. Разум затуманен.

Душакричит.

Стены тоннеля раздвигаются. Боковым зрением я замечаю пустые камеры по обе стороны — вонь гнили, плесени и испражнений отравляет каждый мой вдох.

Мы доходим до плохо освещенной камеры, похожей на остальные, петли двери визжат.

Дерьмо.

Я нахожу новый прилив энергии, и окружающее расплывается, пока я брыкаюсь, кричу и пинаюсь, пытаясь выбить их ноги из-под них.

Меня швыряют вперед, я так сильно врезаюсь в стену, что из легких вышибает весь воздух, и я сползаю грудой на пол. Хотя я почти не чувствую боли, слишком много адреналина в венах. Только собираюсь вскочить, как кто-то наступает мне на спину.

Дневник Эллюин впивается в живот, заставляя желудок сжаться от тошноты.

— Лежать!

Я рычу в мокрый камень, в который уткнулась лицом, пока мои оковы крепят к крюку в полу. Как только самец убирает ногу, я вскакиваю и бросаюсь вперед. Врезаюсь в решетку, которая захлопывается прямо перед моим носом.

Звук замка отдается во мне эхом, отражаясь от гнетущих стен, которые сжимаются, словно закрывающаяся книга.

Ключ передают Королю-Падальщику, прежде чем стражники исчезают в темноте, оставляя Аркина по ту сторону решетки. Его глаза под капюшоном блестят в свете фонаря неподалеку.

Хотя он стоит на свободной стороне, я смотрю на него, как на поле боя. Как будто готова повалить его голыми руками, свернуть шею, а потом оторвать голову.

Мне плевать, что мы одной крови. Он намерен навредить Каану; уже фазы напролет он бросает людей на гибель в Ямах Кхиндарда, чтобы собрать средства на его свержение.

Он мне не брат.

Он щелкает крышкой замка, выпуская огонек. Освещает свое жестокое, искривленное лицо.

— Если ты хоть пальцем тронешь Каана, — бормочу я, шатаясь, — ты ничем не лучшенего.

Пах.

Аркин наклоняет голову набок. — Скольких братьев, сыновей, сестер и дочерей убил Каан, когда занял бронзовый трон, Вейя?

Я рычу.

Он хмыкает, косится на соседнюю камеру и прищуривается. — Уговори ее поесть, и я скажу Чтецу разума действовать мягче, когда он возобновит попытки выудить то, что ты прячешь в темном уголке своего разума.

Он захлопывает замок. Взмахнув рваным плащом, он разворачивается и уходит в темноту, которая поглощает все, кроме редких вспышек огня от щелкающего замка Каана.

Я качаюсь. Хватаюсь рукой за холодный прут и оглядываюсь через плечо. Сердце пропускает удар при виде... кого-то, связанного в углу соседней камеры. Рваное одеяло закрывает почти все тело, кроме грязной пряди волос — белых.

Длинных.

На лбу узника виден намек на нечто серебристое, и у меня из легких вышибает весь воздух. Болезненный всхлип вырывается из горла, все мои боли и страдания меркнут перед лицом этого леденящего ужаса.

О нет... Пожалуйста, нет...

Я падаю на пол и ползу по камням. Тяну руки сквозь прутья. — Кизари...

Она шевелится.

Смазанное движение.

Ее рука проскальзывает сквозь решетку, ложится мне на горло и сжимает так сильно, что кровь приливает к голове, напрягая швы моего избитого и истерзанного мозга.

— Ки — за — ри, — хриплю я, накрывая ее руку своей. — Киза — это — я...

Зрение гаснет, пока не остаются в фокусе только ее зрачки. Такие темные и пустые, что, я уверена, они могли бы поглотить целый мир.

Руны на моих висках теплеют...

Зрачки Кизари сужаются, черты лица разглаживаются, возвращается ясный синий цвет глаз. Яркий круг, похожий на вспышку пламени Мунплюма, и сейчас это самое желанное зрелище в мире. Но лицо остается спокойным лишь мгновение, прежде чем исказиться, слезы выступают на нижних веках, а хватка слабеет.

Ее рука падает, как камень.

Я судорожно вдыхаю, наполняя себя всем необходимым, чтобы удержать мозг в сознании. Чтобы руны не жгли. Хотя я не показываю ей свою боль и страх, беря ее лицо в ладони, пока подползаю к решетке так близко, как могу.

— Все хорошо, — хриплю я, переводя взгляд с одного ее глаза на другой — пустые, с темными тенями, которые лишь добавляют ей изможденный вид.

Ее обычно смуглая кожа настолько бледна, что почти прозрачна, скулы выпирают, губы потрескались и потеряли цвет.

— О, Кизари... Что онсделал с тобой?

Она лишь касается руны на моем правом виске, когда я заключаю ее в объятия, притягивая к себе, несмотря на ее скованную позу. Тощая кукла, плечи такие хрупкие, что, я уверена, она сломается, если я сожму ее еще крепче.

Проходит слишком много времени, прежде чем она делает дрожащий вдох, обмякая и начиная трястись. Ее руки наконец поднимаются и обвивают мою спину, пальцы отчаянно цепляются, ища более надежную опору.

— Все хорошо, — шепчу я, осматривая ее камеру. Мой взгляд цепляется за ведро с нечистотами в углу, переходит на кучи нетронутой еды у решетки — гниль. Обесцвеченные куски мяса, покрытые слоем бледных личинок, пирующих на подачке.

— Я здесь, милая.

Мое внимание переключается на одеяло, под которым она пряталась, и я замечаю две половины разорванного пергаментного жаворонка, спрятанные в складках. Я приглаживаю ее спутанные волосы, взгляд поднимается к множеству лун, нацарапанных на потолке, а затем к сажевым буквам на стенах. Конечно, не Кизари. У нее почерк более изящный, буквы соединены без усилий.

Кроме...

Мой взгляд замирает на тонком предложении, выцарапанном так глубоко в сером камне, словно по нему прошлись тысячу раз. Определенно почерк Кизари.

О, дорогая.

Я собираю ее грязные волосы, убирая их в сторону, чтобы потереть ей спину, перечитывая эти три маленьких слова...

— Кто... — я прочищаю горло, все еще саднившее от боли. — За кого ты меня приняла, Кизари?

Она немного отстраняется, любая мягкость исчезает из ее позы и выражения лица, когда она вытирает щеки и вскидывает подбородок. — Как ты здесь оказалась?

Вопрос повисает в воздухе.

Замерев на мгновение, я убираю прядь волос с ее глаз и заправляю за ухо. — Долгая история, но я в порядке... А ты?

— О, я... а-а... я охотилась за лунными осколками, — говорит она, закатывая глаза и смахнув случайную слезу с щеки.

Это совсем не то, о чем я спрашивала, Кизари...

— Мискунн передал мне очень путаное послание, намекающее, что я должна найти оставшиеся части павшего дракона Мах, чтобы... — она вздыхает и качает головой, подбирая порванного жаворонка из складок своего одеяла. — Неважно, — шепчет она, положив обе половинки на ладонь и накрыв сверху другой рукой. — Я здесь. Попалась в ловушку этого безумца.

Я изучаю сгорбленные плечи и опущенный взгляд. Обкусанные ногти. То, как ее руки берегут этого маленького жаворонка, словно самое драгоценное, что у нее когда-либо было.

— За кого ты меня приняла, Кизари? Когда только очнулась?

Что-то мелькает в ее глазах.

— Знаешь, — шепчет она, разглядывая свои сложенные ладони, — Пах учил меня не издавать ни звука. Не спорить и даже не открывать рот, если только меня специально не позовут. Будь маленькой и тихой, говорил он. Маленькие, тихие самки — вот что нужно миру. А не громкие, которые не умеют держать свои мысли при себе и заткнуться к чертям.

Последние слова выплюнуты с такой яростью, что отскакивают от стен эхом.

Я хмурюсь.

Никогда не слышала, чтобы Кизари ругалась. И чтобы говорила с таким ядовитым тоном.

— Вот такой я была фазы напролет. Маленькой. Тихой. — Она поднимает руку, нежно зажав клюв жаворонка между пальцами, пытаясь расправить заломы. — Первый раз я по-настоящему закричала всем своим существом... двадцать три фазы назад.

Она преподносит эти слова как признание. Словно они слишком долго лежали у нее на сердце.

— Я кричала ради него. — Она указывает на камень у себя на лбу. — Ну, в основном.

Мой хмурый взгляд становится глубже. — Ты кричала ради Бога Эфира?

— Калис, — поправляет она с царственной строгостью. — Это его имя. Калис.

Я киваю. Повторяю имя. Интересно, не свело ли это место ее с ума? Аркин тоже копался у нее в голове? Это может свести некоторых с ума, если делать неаккуратно. Может, она сопротивлялась сильнее, чем я? Или недостаточно тихо сидела?

— И он пришел, Кизари? Калис пришел?

— На какое-то время, да...

Чувствую, будто мне загадали загадку, в которой трудно разобраться, а мой избитый мозг пульсирует так сильно, что я не уверена, стоит ли пытаться.

— Почему ты закричала?

Она снова пытается разгладить заломы на клюве жаворонка. — Потому что Паху нужна была милость Ботайма, а я была наградой.

О нет.

Кизари, нет...

— Я была тихой, как учил Пах. До самого конца.

У меня все внутри переворачивается.

— А Великий Канцлер — нет, — продолжает она, ее лицо жесткое, безжалостное — такой контраст с той Кизари, которую я знала. — Не в первый раз. И не во второй. В третий.

— Ты...

— Да. — Она встречается со мной взглядом, ее собственные глаза остекленели. Она никогда не была так похожа на свою Мах, как сейчас. — Я выполнила свой долг как дочь великогоТирота Вейгора.

Моя кровь кипит. Почти расплавляет изнутри, когда я понимаю, что считала ее совсем юной все эти фазы из-за того, как она себя держала. Но это просто маска, которую она использовала, чтобы защититься от ужасов, которые на нее наложил Пах.

Твою мать.

Я думала, Тирот защищал Кизари. Обожал ее до такой степени, что душил своей любовью. Я ошибалась. Была слепа.

Надо было догадаться.

— Вот почему... — я очищаю горло от хрипа. — Вот почему ты предложила себя Создателям в эту фазу.

— Ему я в любом случае надоела. Стал просить о другом. Видимо, я была не очень хороша в этом. — Она пожимает плечами, и полуулыбка на ее разбитых губах говорит мне, что, возможно, это было преднамеренно. — Я предложила себя Создателям как способ оборвать власть Паха надо мной. И потому что... — ее дыхание перехватывает.

— Что?

Та улыбка смягчается. — Мое сердце уже принадлежит одному.

Создатели. Она провела слишком много времени в одиночестве...

Чтобы не зацикливаться на этом, я тянусь сквозь прутья, не пропуская, как она убирает жаворонка из зоны моей досягаемости. Словно думает, что я хочу его отобрать.

Я сжимаю ее руку, понимая, что нет слов, способных исправить нанесенный ей ущерб. Нет шва, который навсегда остановил бы кровотечение этих ран. Но в тишине, возникшей между нами, я клянусь помочь ей обрести покой. Помочь найти место, где ее разум сможет отдохнуть.

Как-нибудь.

— Ты думаешь, он нас отпустит?

Нет, Кизари. Он собирается использовать нас, чтобы причинить боль тому, кого мы обе любим.

Я не произношу этих слов. Все, что ей сейчас нужно — это надежда. И это...

Это я могу ей дать.

— У меня есть то, что ты должна увидеть, — шепчу я, убирая руки от ее камеры. Тянусь вниз, приподнимаю край рубашки и начинаю разматывать полоску ткани, обернутую вокруг талии. Горло сжимается.

Сердце тяжелое.

Было непросто скрыть дневник от того, кто рылся в моем разуме. Может, я и хороша в ментальной пустоте, но с такими ограниченными силами могла защитить лишь немногое. Это чуть не убило меня не раз, но это была бы достойная смерть.

Почетная.

Потому что этот дневник, слова в нем... они личные. Не для кого, кроме Рейв, Каана и моей милой, сломленной племянницы, которой так отчаянно нужно знать, как сильно ее любят.

Это стоило того.

Радинее.

— Руны на висках нужны, чтобы я не спала, — бормочу я, разматывая очередной слой, пропитанный кровью. — Чтобы сломить меня, разрушить защиту, пока Разрушитель разума не сможет извлечь остатки моих секретов. Как только он это сделает, он найдет его. Аркин заберет дневник.

Я снимаю последнюю повязку, вынимаю дневник и изучаю обложку. Чувствую тяжесть секретов, хранящихся внутри.

— Я бы никогда не простила себе, если бы сначала не дала тебе шанс прочитать эти слова.

Я просовываю его сквозь прутья.

Кизари хмурится, кладет жаворонка на колени и принимает тяжесть книги. Она вертит ее в руках, прежде чем провести нежными пальцами по рисунку на обложке. — Это похоже на мáльмер дяди.

— Да.

Я давлюсь этим словом.

— Это красиво, — шепчет она, обводя форму крыла Мунплюма, прежде чем взглянуть на меня. — Оно принадлежит ему?

— Нет. Это... — я делаю паузу, чтобы выровнять дыхание, прежде чем натянуть улыбку. — Это дневник твоей Мах.

Кизари замирает. Словно она внезапно взлетела в небо, свернулась там и окаменела.

— Я, ах, я рискнула отправиться в Аритию, чтобы найти его. — Я смотрю на свои руки, сминая окровавленную ткань в ком. — Я прочитала только последние записи, но думаю... — слова застревают в горле. Я прочищаю его, глядя в ее блестящие синие глаза — такие похожие на глаза ее матери. — Думаю, тебе стоит начать с самого начала.

— Будет больно?

Голос сорвался. Хриплый.

— Да.

Больше, чем ты можешь себе представить.

Ее черты лица искажаются, голова клонится в сторону, пока глаза наполняются слезами, делая их похожими на ледяные омуты. — Не знаю, смогу ли я вынести еще хоть немного боли...

— Знаю, милая. — Я тянусь сквозь прутья, касаясь ее щеки. — Но когда дочитаешь до конца, мне нужно будет кое-что тебе сказать. — Я бросаю взгляд на всю ту нетронутую еду на полу и зажмуриваюсь. Открываю глаза, крепче сжимая руку. — Кое-что, ради чего стоит жить.

Между ее бровей залегает складка.

Она сглатывает, взгляд падает на дневник. Проходит долгий момент, прежде чем она наконец, осторожно, открывает обложку и начинает читать.

Я сижу рядом с ней, держа ее за руку, когда она доходит до мест, от которых ее трясет. Прижимаю к себе, когда она читает об отравлении, унесшем так много ее родных еще до того, как она успела с ними познакомиться, — моя винагрызет меня.

Я вытираю слезы с ее щек, когда она доходит до того, как Слатру преследовала Эллюин по равнинам; вытираю еще, когда она читает о расцветающей любви между Кааном и ее Мах.

Прижимаю ее крепче, когда она читает о беременности, рожденнойиз любви.

Из счастья.

И когда она доходит до конца, оседая у решетки, а слезы становятся слишком быстрыми и тяжелыми, чтобы я могла их вытереть, я приглаживаю ее волосы, прижимаю ее к себе и говорю, что она должна выжить.

Должна.

Потому что благодаря какой-то неведомой магии ее Мах жива. И хотя у ее Мах нет воспоминаний о прошлом, она свирепа, отважна и могущественна...прямо как ее дочь.

Я пробиваю ледяную корку своего озера, преследуемая тяжелым присутствием, которое..

Я пробиваю ледяную корку своего озера, преследуемая тяжелым присутствием, которое шлепает по воде, загоняя меня к поверхности.

А может, она вовсе не загоняет, а просто следует за мной. Возможно, надеясь, что если подберется достаточно близко, мне придется остановиться, повернуться и заговорить.

Ни за что.

Даже если она вцепится мне в ногу и потреплет до полусмерти... хотя лучше бы не надо.

Создатели, и зачем я только подкинула ей эту мысль?

Мурашки пробегают по спине.

Я плыву сильнее, быстрее. Вырываю себя из озера и выбираюсь на берег, возвращаясь в свое внешнее я быстрее, чем когда-либо.

Мои глаза распахиваются.

Судорожно дыша, я проверяю, все ли еще нахожусь в спальном алькове, и испытываю облегчение, не обнаружив между зубами ошметков мяса или крови на руках. Надеюсь, это знак, что моя Иная не устроила кровавую бойню, пока я получала эмоциональных люлей на ее пункте обмена травмами.

— Создатели, — бормочу я, растирая лицо ладонями, отгоняя видения мрачных людей, смотрящих на разрушенный склон горы — за обсидиановые пики засыпанной деревни.

Заглушая эхо разрушительной песни, слетевшей с губ юной Эллюин, когда та стояла рядом с незнакомым, мощным мужчиной с черными, как у меня, волосами, который смотрел на нее с благоговением. Песни, использовавшейся для того, чтобы сдвинуть рухнувший ледник медленными, незаметными шагами, обнажая погребенную внизу деревню...

Множество людей, которые так и не выбрались живыми.

Больше всего на свете я заглушаю волну гордости, которую испытала моя Иная, стоя за спиной маленькой Эллюин и наблюдая, как та поет, пока у нее не подкашиваются ноги... в надежде отыскать хоть одного выжившего среди заснеженной бойни.

Я вздыхаю, запуская пальцы в волосы.

Нет ничего лучше, чем задохнуться от послевкусия мученичества в процессе подготовки к вырезанию сердца из чьей-то грудной клетки.

По крайней мере, сделка стоила того.

Мои руки падают на лежанку, задев кусок пергамента. Нахмурившись, я подхватываю его и пробегаю глазами почерк Каана, чувствуя, как сердце падает куда-то ниже пупка.

Создатели... Сколько же я проспала?

Похоже, глубокие погружения в собственное внутреннее озеро имеют свои минусы. Например, пропуск важных дерьмовых новостей, от которых обычно просыпаешься.

Стоная, я перехожу к действиям. Застегиваю белые кожаные штаны, затягиваю ремешок подходящей по цвету куртки под подбородком и замечаю висящий на крючке у кресла белый плащ, из-под которого пробивается едва заметный отблеск чего-то светящегося.

Я замираю. А затем двигаюсь быстрее, чем когда-либо в жизни.

Резко откинув плащ, я попадаю под волну бодрящего воздуха, от которого по коже бегут мурашки, и прищуриваюсь, разглядывая маленький серебряный лунный осколок — не больше четырех сжатых вместе кулаков. Мерцающий.

Красивый.

Холодная боль разливается между ребрами.

Он сделал это. Он добыл его.

В глазах начинает так сильно жечь, что я крепко-крепко зажмуриваюсь. Жду, пока вспышка боли утихнет, прежде чем снова открыть их, сгоняя желание коснуться зазубренных краев осколка. Погладить плавный изгиб, так похожий на гребень крыла. Взять его обеими руками, прижать к груди и свернуться вокруг него калачиком, словно луна.

Если я сделаю хоть что-то из этого... не уверена, что смогу потом с ним расстаться.

Вместо этого я медленно выдыхаю и набрасываю плащ обратно на осколок, аккуратно загибая края. Поворачиваюсь спиной, отгоняя мурашки, ползущие по спине — до боли похожие на те ощущения, когда я неслась обратно к поверхности моего внутреннего озера.

Только не сейчас.

Я еще не готова с этим столкнуться.

Стиснув зубы, я затягиваю обе кобуры на бедрах, набивая их клинками до отказа, заодно заполняя скрытые карманы на штанах и куртке. Обернув нижнюю часть лица темной тканью, я уже направляюсь к лестнице, как вдруг замечаю грязные сапоги на полу рядом с ней.

Совсем не там, где я их оставила.

Я опускаю маску, сузив глаза на розовое перышко — размером не больше подушечки большого пальца, — зажатое между шнурками. Из тех мягких пушинок, что находят на дне гнезда молтенмау, где высиживают кладку яиц.

Тяжелое чувство ужаса оседает на плечах, взгляд перебегает туда, где спрятан лунный осколок, к записке Каана, засунутой среди простыней... и обратно к одинокому перышку, украшающему мой благословленный Создателями сапог.

— Блядь.

— Они ушли некоторое время назад. Сомневаюсь, что ты их догонишь, даже если побежишь.

Я резко оборачиваюсь и вижу Роана на вершине винтовой деревянной лестницы, ведущей на верхний уровень, — он трет глаза спросонья. Все еще в грязной одежде, словно он закончил свое устройство для поиска протеже, передал его Каану, взбежал по ступенькам, рухнул на тюфяк и вырубился.

— Ох, — бормочу я, а в голове крутится записка Каана...

Когда я вернусь, нам нужно поговорить.

Семь коротких слов еще никогда не звучали так зловеще.

Отодвинув эту мысленную воронку на потом, я сую ногу в сапог и дергаю подбородок в сторону задернутых занавесок. — Где аврора?

— Угасла некоторое время назад. Может, сейчас середина сна? — Роан зевает так широко, что видны коренные зубы. — Они ушли сразу после заката авроры.

Капля везения. Надеюсь, в тех краях, куда я направлюсь, патрулей мало, а Серим проспит всю эту заварушку.

Я как раз завязываю второй узел на шнурках, как голос Роана прорезает сгустившуюся тишину. — Ты ведь... а-а... ты же не собираешься их искать?

— Я не по части спасения, — бормочу я, надеясь, что эти слова докатятся эхом до ледяного логова моей Иной. Сбросят с меня этот налет ожидания, будто я хоть в чем-то похожа на ту маленькую девочку, которую она когда-то баловала. — Я вернусь.

Я срываюсь вниз по лестнице, набрасываю черный грязный плащ, натягиваю капюшон и подхватываю с полки два флакона с эликсиром. Один сую в карман, а второй со злости разбиваю о стену, обнажая светящуюся вязь рун, удерживающих дверь скрытой.

Она распахивается с утробным звуком, впуская меня в окутанный туманом мир, где роятся ошарашенные пергаментные жаворонки, кружащиеся в бессмысленных попытках сориентироваться.

Бедняжки.

Все утопает в таком густом белом мареве, будто я шагаю в каркающее, жужжащее облако — и едва делаю два шага вперед, как дверь за спиной с бульканьем возвращается на место.

Я как заправская воровка шарю по карманам штанов в поисках записки Серим, когда атмосфера вокруг резко холодеет. Воцаряется жуткая тишина, словно все мелкие жучки и пресмыкающиеся разом испарились.

Даже растерянные жаворонки разлетаются.

Воздух меняется, отчего волоски на руках встают дыбом. Губы трогает усмешка.

Я вглядываюсь в плотный туман, выжидая...

Передо мной проявляется крупный силуэт — расправляются крылья. Мрачные глаза моргают так близко, что у меня перехватывает дыхание.

Улыбка становится шире, я поднимаю руку, чтобы погладить покатый участок между глаз Лири, втягивая полными легкими ее дикий, мускусный запах.

Она фыркает, обдавая мою щеку струей бодрящего воздуха, прежде чем ткнуться носом мне в живот. В груди распускается мольба, похожая на ледяной бутон — ее непреклонное желание отправиться со мной.

Я вздыхаю, запуская пальцы в свисающие с ее щек кисточки, соображая, что туман достаточно плотный и она практически растворится в пейзаже. — Ладно, — шепчу я, когда она склоняет голову и подается вперед, едва не вышибая воздух из легких. Требует почесать под челюстью. — Но только потому, что ты доказала, какой тихой умеешь быть.

И еще потому, что я точно знаю: она лишь делает вид, будто у меня есть выбор в этом вопросе.

Мы взмываем в чистое пространство, зажатое между дымчато-розовыми облаками и..

Мы взмываем в чистое пространство, зажатое между дымчато-розовыми облаками и Miel Et Muíem, который сейчас укутывает гнездовья. Лишь на мгновение, прежде чем Лири снова круто уходит вниз — ровно настолько, чтобы у меня оставался четкий обзор стены впереди, едва проступающей сквозь белые волны.

Глядя на зазубренный, осыпной край стены — свидетельство столкновения, потрясшего эти места сотни эонов назад, — трудно не содрогнуться. Зная, что луна рухнула с такой силой, что выбила куски из древнего сооружения. Ранила мир так глубоко, что он чуть не пожрал сам себя.

Одна луна.

Один удар.

Что останется от нас после нескольких падений?

Я отгоняю тошнотворную мысль, поднимая взгляд на башню из белого камня с пробитыми в ней массивными окнами. В три этажа высотой, она возвышается на стене, словно венчающий ее купол, сливаясь с наледью собравшегося снега.

Бастион. И судя по мерцающим внутри факелам, он не пустует.

Я оглядываю плоский грех стены, едва скрытый клубящимся туманом. Укрытия как раз хватит для моих целей, если бы не темный, испачканный в грязи плащ, который трепещет на ветру, словно ебаный боевой стяг. Идеальный контраст на фоне всего этого снега.

Упс.

Я отстегиваю его от затылка.

Клод вырывает его из моих пальцев и утягивает под туман так быстро, что я даже сомневаюсь: не поджидала ли она нас прямо здесь, выжидая, пока я догоню?

Я треплю Лири по шее, затем ослабляю хватку на поводьях и разворачиваюсь лицом к ее хвосту, продвигаясь к задним лапам — подстраивая каждое движение тела под беззвучный взмах ее крыльев. Заняв позицию, я натягиваю маску на нос, усиливаю ментальную звуковую ловушку и прячу железное кольцо в карман.

Я легко сжимаю колени, побуждая Лири прибавить скорость. Лететь так быстро, как только возможно.

Мы рассекаем воздух, словно лезвие — стремительно и бесшумно, проносясь над самой вершиной стены. Так близко, что Лири едва ли не смазывает снег брюхом. Я совершаю прыжок, чувствуя, как ее шелковистый хвост скользит от моей груди до самых кончиков пальцев ног, прежде чем я теряю скорость.

Пригнув голову, я врезаюсь в землю кувыркающейся кучей, затем вколачиваю сапог в снег и резко останавливаюсь. Круто развернувшись, я смотрю, как Лири ныряет в Туман — ее пушистый хвост исчезает последним.

Я поднимаюсь на ноги и бегу.

Пригнувшись, я открываю ментальную звуковую ловушку, напрягаю мышцы шеи и бормочу тихую просьбу к Булдеру подхватить мое неизбежное падение. Звук похож на скрежет камня о камни прямо за зубами. Резкий.

Зернистый.

— Hugh atah duhn. Gurth ahl, Bulder.

В его ровном пении слышится явная заминка — словно он удивлен моим уверенным бегом ничуть не меньше меня самой. Или тому, что я вообще с ним заговорила.

Слишком долгая заминка.

К тому моменту, как я соскакиваю со стены, я уже уверена, что сейчас сорвусь насмерть, а сердце замирает в горле на один захватывающий дух миг... прежде чем я с глухим стуком приземляюсь на каменный уступ, который твердеет прямо под моими сапогами.

Я покачиваюсь, вжимаюсь спиной в стену и прижимаю ладони к камню. Судорожно выдыхая, я жду, пока сердце вернется к привычному ритму.

— Слишком близко, черт побери.

Слишком.

Ебать как.

Близко.

Булдер продолжает свое монотонное пение, словно меня вообще не существует. Я уже собираюсь выругаться на него, как вдруг смотрю вниз и замечаю, что уступ затвердел, приняв форму...чашеобразной ладони.

Хм. Похоже, я ему все-таки нравлюсь.

Мило.

Я выпячиваю грудь и разворачиваюсь, вонзая пальцы в глубокие, похожие на вены трещины в стене. Надежно ухватившись, я переношу вес на вертикальную поверхность и шагаю с каменной ладони, неуклонно продвигаясь сквозь густой туман вниз.

Дважды я чувствую прохладный, быстрый ветерок от пролетающей мимо Лири. Словно она не может удержаться и не проверить, в порядке ли я, несмотря на ровный поток умиротворения, который я транслирую через нашу связь.

Я продолжаю путь, прислушиваясь к песне Булдера, пока она не меняется.

Пустоты.

Я вздергиваю брови и замираю, наполняя легкие воздухом и лихорадочно подбирая идеальную конструкцию предложения, чтобы впечатлить моего нового лучшего друга. Задача не из легких, учитывая, что я еще не усвоила все уроки Каана.

— Hallon dóh gruin, — я морщусь, раздумывая, — surin dahn... fu?

Похоже, я только что знатно всё испортила.

Все мое тело напрягается в ожидании того, что меня сейчас физически смахнут, как паразита.

К моему приятному удивлению, стена прямо перед моей грудью прогибается — образуется глубокая вертикальная воронка. Она распахивается, словно пасть, зияя так широко, что я могу просто повиснуть на руках, закинуть ноги и проскользнуть внутрь, в темную бездну.

Я мягко приземляюсь, рука молниеносно взлетает к рукояти кинжала, пока глаза привыкают к полумраку. Понимаю, что нахожусь в длинном помещении, усеянном множеством ниш в стене, расположенных друг над другом. В каждой — тюфяк, одеяла и...

Я в спальных помещениях.

Дерьмо.

С обнаженным кинжалом я опускаюсь в защитную стойку. Бесполезно, соображаю я, когда зрение адаптируется настолько, что я вижу, насколько пусты все эти ниши — одеяла откинуты и валяются в беспорядке.

Я крадусь вперед, озираясь по сторонам и замечая личные вещи, книги, брошенную на землю одежду, но ни единой живой души.

Странно для этого времени.

Заметив кружку с еще пенистым медом на полу рядом с тюфяком, усыпанным осколками от игры, я замираю, а волна тревоги заставляет кожу покрыться мурашками.

Словно все они подорвались и ушли без предупреждения. Сорвали с себя повседневную одежду. Надели доспехи. Схватили оружие.

Я прячу кинжал и бегом бросаюсь к двери. Куда делись все остальные, я понятия не имею, но оставаться здесь и выяснять у меня нет никакого желания. Мне нужно провернуть самое чистое убийство в моем ебаном существовании, потому что если меня здесь застанут врасплох...

Лучше об этом не думать.

Я смотрю по сторонам в тускло освещенном туннеле: что-то толкает меня повернуть направо, а затем свернуть налево на извилистую лестницу. Еще один длинный коридор ведет мимо новых спален — тоже пустых. Словно все это место лишено пульса.

От этого мои нервы натягиваются струнами.

Следующая крутая лестница выплевывает меня в совершенно другое место — коридоры здесь высокие, полы выложены цветной мозаикой, а стены окрашены в пастельные тона Тени. Я иду через роскошные залы, заставляющие меня чувствовать себя крошечной, с каменными колоннами, вырезанными в виде Молтенмау, застывших на задних лапах и поддерживающих потолок. Это наводит на мысль, что некогда здесь было место искусства и молитвы, а вовсе не военный объект.

И по-прежнему — ни единой живой души. До тех пор, пока я не вбегаю в огромный коридор, оглушенная чьим-то кашлем.

Я отскакиваю назад по лазурной плитке, замирая спиной к пудрово-синей стене, задержав дыхание.

Тишина.

Крадучись вперед, я уже собираюсь заглянуть за угол открытых двустворчатых дверей, как отчетливый звон металла о металл заставляет меня пересмотреть планы. Я закусываю нижнюю губу, перебирая в уме свой новый арсенал словесных трюков и пытаясь придумать что-то подходящее. Что-то достаточно незаметное, на случай если по ту сторону кто-то есть.

Вытащив клинок, я тихо и мягко бормочу Булдеру: —Heil uhn dah... burlin... — Забыв фразу для указания направления, я постукиваю ногтем о стену, надеясь, что запрос переведется верно.

Почти мгновенно формируется смотровая щель размером с мой палец — тихая и идеально круглая, хотя совсем не там, где я стучала.

Прямо возле моей головы.

Какое рыцарство.

Я определенно начинаю ему нравиться.

Я жмурю один глаз и заглядываю в дыру, кровь стынет в жилах, когда я вижу затянутые в шлемы головы многочисленных солдат в кроваво-красных одеждах боевиков Забвения. Каждый вооружен, неподвижен и стоичен; все смотрят на дверной проем, мимо которого я только что собиралась пройти.

— Создатели, — шевелю губами я, а затем морщусь, заметив в самом дальнем углу комнаты троих мужчин-фейри. На всех красуется безошибочно узнаваемая белая броня усеянных бусинами стражей Ботайма, а их наплечники поддерживают тяжелые плащи, которые визуально расширяют плечи и придают им грозное величие.

Уж хуже-то быть не может...

Мой взгляд поднимается одновременно с проваливающимся в желудок сердцем, обводя антресоль второго этажа, опоясывающую залитую солнечно-желтым светом комнату; перила усыпаны лучниками с каменными лицами, их рыжеватые доспехи блестят в отсветах пламени из чаш с маслом. Оружие наготове, стрелы пригнаны — они явно чего-то ждут.

Или кого-то.

Я перевожу взгляд с наземной охраны на богато украшенные двустворчатые двери на дальне стене — тоже желтые, с вырезанным у основания солнцем и расходящимися золотыми лучами. Точь-в-точь как набросок мискунна на карте в моем кармане. А значит, серебряноволосый фейри, которого я должна прирезать, находится где-то по ту сторону всего этого... дерьма.

Досадно. Я надеялась ворваться и выскочить отсюда в мгновение ока.

Такой контингент за мгновение не убрать.

Это контингент «облажался — сдох».

Я разворачиваюсь, прижимаясь затылком к стене и лихорадочно взвешивая варианты.

Боль прорезает мне позвоночник. Словно бесплотное зубило долбит мои позвонки, расщепляя каждый костяной бугорок надвое, прежде чем перейти к следующему.

Я выгибаюсь дугой, теряя равновесие. Падаю на колени, рот приоткрывается, а имя Серим рвется из глубин горла зажатым в тиски рыком.

Она добралась только до середины копчика, когда по коридору раздаются тяжелые шаги.

Мой взгляд резко смещается вправо, сталкиваясь с дерзким медно-карим взглядом безшлемового солдата Забвения — руки замерли на ширинке. Словно он только что застегивал штаны после быстрого визита в нужник.

Он замирает, оглядывает меня с ног до головы, и вся краска сбегает с его щек. В то же самое мгновение я замечаю прозрачную бусину, болтающуюся у него на ухе.

Ледяной ужас пронзает меня насквозь.

Я судорожно втягиваю воздух в легкие, открываюсь Клод и выпаливаю цепочку слов — паническое узнавание расширяет его глаза до предела, когда он тоже начинает говорить.

Хотя я заканчиваю первой — создавая герметичный вакуум, чтобы поглотить наш звук и избежать внезапного нападения стражи, — он оказывается быстрее в своем наступательном требовании. Требовании, которое я слишком хорошо знаю.

Мое сердце падает.

Я выплевываю те же слова. Быстро, но он опережает меня, срывая с моих губ последний порывистый стих.

Клод фыркает, затем запускает руку мне в горло, сжимает мои легкие в кулак — так сильно, что во рту появляется металлический привкус. А затем тянет, словно цепляется за ствол дерева, пытаясь вырвать его с корнем... вместе со всеми сучьями.

Ебать.

Ой.

Серим продолжает кромсать мне позвоночник, в то время как солдат тоже начинает задыхаться; рот широко открыт, он царапает себе горло и грудь точно так же, как я. Словно Клод стоит между нами по локоть в наших горлах, не спеша взвешивать, кто из нас обратился к ней с большим красноречием.

Я, очевидно. Я обожаю эту сучку. Но, полагаю, он закончил первым.

А значит, мне, судя по всему, хана.

Я напрягаю мышцы груди, пытаясь ухватить легкие и удержать их на месте.

Пожалуйста, не убивай меня, Клод. Мы так весело проводим время вместе.

По большей части.

Кровь подступает к горлу. В то же самое время белки глаз солдата заливаются кровью, капилляры лопаются, губы синеют, а все вены на шее и висках вздуваются на поверхность.

Резкая боль пронзает грудную клетку, словно рвутся волокна. Чувство, которого я раньше не испытывала. Предчувствие вонзает в меня когти.

Определенно пиздец.

Я готовлюсь, уверенная, что мои легкие сейчас выплюнет через горло...

Глаза солдата чуть не вылезают из орбит, и я с приятным удивлением замечаю, как красная плоть взрывается на его губах вместе с хлынувшим потоком крови, заливающим подбородок и шею, окрашивая одежду в багрянец. Он падает на колени с остекленевшим взглядом. Словно потухшее пламя.

Клод отпускает меня, пыточная хватка Серим слабеет, и я оседаю на пол, успевая стащить маску, чтобы закашляться и согнуться пополам. К моменту, когда мне удается вдохнуть без риска выплюнуть легкое, лазурная плитка уже усыпана брызгами крови, губы дрожат, а мышцы сводит судорогой.

Я стону, а плотный вакуум Клод все еще плотно обтягивает кожу; вытирая рот тыльной стороной ладони, я поднимаю голову. Смотрю на солдата, раскинувшегося в луже собственной бойни.

Ледяная ярость хлещет меня, как хлыст, кончики пальцев покалывают.

Эта сучья змея чуть не убила меня.

Я вспоминаю узнавание в глазах солдата за мгновение до того, как он обрушил свою атаку на мои легкие, и меня осеняет колючая догадка...

Знали ли эти ублюдки, что я иду?

Не ловушка ли это?

— Змеиная...сука, — выдавливаю я, поднимаясь на дрожащих ногах. Выравниваю дыхание, подтягиваю маску и вырываю из ножен парные клинки, а под ребрами взрывается бешеный запас энергии. Не дикой и необузданной, а холодной.

Хищной.

Я разминаю шею и бросаюсь к открытой двери, расширяя ментальную звуковую ловушку. Настолько широко, что гул Клод и Булдера заглушает все остальное, и каждое резкое или рубленое слово бьет по барабанным перепонкам с такой силой, что из ушей сочится кровь.

Незаметные убийства — это, конечно, мило, но выживать тоже приятно. А факты намекают: если я не уложу этих солдат, они уложат меня.

Я не собираюсь отпускать Серим так легко.

Стоит мне ворваться в проход, как разверзается хаос

Стоит мне ворваться в проход, как разверзается хаос.

Летят стрелы, но с моих губ уже срываются слова, взбалтывая воздух в яростный вихрь, который перехватывает каждый снаряд. Словно Клод только что отрастила пятьдесят рук, хихикая и раскидывая свои смертоносные сокровища.

— Lui, Clode. Luísh eín shashtú-de wha! Plúin, plúin!

Она танцует для меня — вгоняя каждую стрелу в шеи тех, кто их выпустил. О чем я, пожалуй, даже пожалела бы, если бы большинство этих ублюдков не валило Молтенмау, заполняя небо скорбящими самками.

Пусть гниют.

Глаза вылезают из орбит, брызжет кровь, подхватываемая ветряным буруном, окрашивая комнату в красный.

Окрашивая в красный меня.

Я мчусь зигзагом сквозь хаос, уворачиваясь от каменных копий, взмывающих из земли. Беспорядочные приказы срываются с чужих губ.

Если я чему и научилась из уроков Каана для Эллюин, так это тому, что Булдер благоволит заботе и точности. Числа ничего не значат, если никто не уважает правильное произношение.

Одним мощным предложением я отвлекаю внимание Булдера от всех остальных в комнате. Клянусь, я слышу утробный звук — вроде одобрительного хрипа — прежде чем мезонин взрывается.

Куски камня летят по воздуху, тела швыряет, как тряпичных кукол.

Я подзываю Клод ближе, прося ее укутать меня. Щитом, чтобы смягчить шторм из обломков и солдат. Хотя она и ворчит, что ненавидит этот мой новообретенный трюк, она не пропускает ничего. Даже когда кусок булыжника ударяет с такой силой, что она визжит, а затем выплевывает все ругательства, какие я только слышала от нее, в один вопль.

Из ушей снова сочится кровь, и я задаюсь вопросом, не жалеет ли она, что не разорвала мне легкие вместо этого.

Наверное, жалеет.

Я вырываюсь из ее защитной оболочки посреди падающих обломков, швыряя клинок в горло одному из немногих оставшихся на ногах. Он со свистом пролетает в узкую щель его белых доспехов.

В его глазах вспыхивает шок.

Он падает.

Прежде чем он успевает рухнуть на землю, ту же участь разделяют еще трое солдат Тени, падая один за другим. Жертвы моего наполовину опустевшего чехла.

Клод визжит в знак скрытого предупреждения — хороший знак, что она меня не ненавидит. Я крутанусь как надо, чтобы не остаться без головы от белого меча, рассекающего воздух прямо передо мной.

Ботаймианская руда.

Я бросаюсь на стража с бусиной, блокирующего проход, через который я вошла. Уворачиваюсь от трех кинжалов, что он швыряет в меня: один пролетает настолько близко, что распарывает мне маску.

Он выкрикивает приказ, от которого сотрясается земля, отправляя ко мне тончайшую трещину, бегущую молнией. Первый шельф разверзающейся пропасти, готовой раскрыться и сожрать меня целиком.

Но я уже метнула клинок.

Он вонзается ему прямо в глаз в тот самый момент, когда он заканчивает свой отрывистый приказ. Одновременно с этим я совершаю прыжок, выплевывая плотный комок слов.

— JU AATH GRUH!

Земля, зияющая подо мной разинутой пастью, захлопывается, как только последнее слово слетает с моих губ.

Гравитация берет свое.

Я перекатываюсь по все еще содрогающемуся камню. Замираю до того, как страж успевает рухнуть на землю, его тело вздрагивает в предсмертных судорогах.

Я подбираюсь к нему сзади и подхватываю его мертвый, тяжелый вес, используя тело как щит, пока шипящий, пылающий приказ пытается расшатать мои нервы, исторгнутый кем-то с другого конца зала.

Но я уже зашла слишком далеко, погруженная в ледяное оцепенение, в котором жила целые фазы. Когда мое существование крутилось вокруг крошечной камеры, Фэллон и бойцовской ямы, где я сражалась за ее еду.

За ее воду.

Кровавый камень, чтобы она не иссохла от солнечного истощения. Пламя хлещет на меня ударом драконьего дыхания, забивая воздух смрадом паленой плоти и волос. Я давлюсь им, наполняю легкие, а затем обрушиваю шквал удушающих слов.

Странный, кипящий голос вопит в моих барабанных перепонках. Что-то очень похожее на разбитую сердечную тоску, прежде чем пламя увядает. Мне кажется, я слышу, как этот же голос кричит от боли, прежде чем раствориться в облаке дыма.

А затем... ничего.

Не имея времени и терпения размышлять над этой странностью, я отталкиваю тяжелое тело, отказываясь смотреть на обожженное лицо стражника, и поднимаюсь на ноги, задержав дыхание. Наслаждаясь воздухом в легких, я крадусь сквозь кровавую бойню, переступая через куски камня и изогнутые конечности, торчащие из-под завалов.

Моя ментальная звуковая ловушка распахивается настолько широко, что, когда я натыкаюсь на единственного выжившего — ботаймианского стражника, скрючившегося на полу и хватающего ртом воздух с вылезшими из орбит глазами, — я не слышу ничего, кроме буйного гама Булдера и Клод.

Но эти ярко-синие глаза умоляют меня. Словно узловатые руки царапают меня, впиваясь ногтями.

Я опускаюсь на корточки, подбираю из обломков белый меч, приставляю его к его горлу и выдыхаю одно слово.

Клод дует в комнату, наполняя воздухом легкие стража.

Он судорожно вдыхает, краснота слегка спадает с его бледного лица в веснушках. Нос забивает вонь мочи, под ним растет золотая лужа.

Я чуть ослабляю нажим клинка, натягиваю звуковую ловушку и блокирую песни Создателей.

— Кого вы ждали?

— Н-не тебя. — Слова рубленые и резкие. Голос срывается, словно он только что пережил ломку голоса. — Мы здесь по делам С-С-Совета Трех.

— А солдаты Тени?

— Их капитан получил вестника сразу после пиршества, — выпаливает он, тараторя так быстро, что спотыкается на каждом слове. — Приказ из Ботайма п-поймать и замочить короля. Сказать, что он будет здесь.

Я сильнее давлю клинком, оставляя вмятину на его коже.

— Какого короля?

Вся оставшаяся краска сбегает с его щек.

— П-пылающего короля. Каана Вейгора, правителя севера, предателя собственного рода.

Вся теплота уходит из моих вен, кончики пальцев начинает покалывать, пока я оглядываюсь по сторонам, изучая последствия бойни. Кровь. Тела.

Они ждали не меня.

Они ждали его.

Мой взгляд метнулся к дверям впереди: кровь сочится по лучам солнца, глубоко вырезанным в дереве, словно русло багровой реки.

Узел в моем сознании начинает распутываться.

Подозрения нарастают.

— Пожалуйста, н-не убивай меня. У меня м-младшая сестра. Она зависит от к-кровавого камня, что я ей шлю. Она больна.

Я опускаю подбородок, вглядываясь в налитые кровью глаза паренька.

— Мне нужно, чтобы ты передал весточку.

Он кивает так исступленно, что чуть сам себе не перерезает горло занесенным над ним мечом.

— Ты немедленно вернешься в Ботайм и скажешь Триумвирату: если они хоть пальцем тронут Каана Вейгора, я лично разнесу их драгоценную Цитадель в щебень, — произношу я, и в моем голосе звучит низкая дрожь, рожденная рокотом слов на задней части языка.

Пусть я пока не умею ваять так ловко, как Каан, и даже близко не обладаю той точностью, что требуется для возведения столь величественного строения, как Цитадель, но Создатели знают — разнести все к чертям я способна.

— Их расписные арки уберегут их от падения лун, но они рассыпятся прахом под моим гневом. Прямо как каждая кость в их телах. — Я сдергиваю маску, пока Иная поднимается во мне, усаживаясь прямо под кожей. Наверное, подумывая перехватить управление для быстрого перекуса, на который у нас точно нет времени. — Скажи, что ты понял.

Страж вздрагивает. Снова кивает, во все глаза разглядывая меня, и следующие слова вылетают с облачками молочного дыхания:

— Я-я понял. Я передам весточку. Обещаю.

Моя Иная отступает.

Я поднимаю клинок и жду, пока он поднимется на ноги. Хотя он выше меня на голову, от его позы он кажется донельзя маленьким.

Вытирая кровь со щеки, он бросает через плечо косится на солнечные двери, словно колеблясь.

— Что такое?

— Я...Пожалуйста, не трогай Ахви. Он правда хороший парень. Ему досталось больше, чем многим.

Парень?

Еще один кусочек пазла встает на свое место.

...Кажется, я нашла протеже, которого так ищет Каан.

— Я что, похожа на монстра?

Он открывает рот, чтобы ответить...

— Знаешь что, забудь. — Я швыряю меч среди кровавых обломков. — Клянусь Создателями, я не причиню вреда Ахви.

Облегчение расслабляет лицо ботаймианца.

— Твое, эм... Твое послание. — Он откашливается. — Кому передать, от кого оно?

— Заключенная Семьдесят Три, — бросаю я, бросаясь к забрызганным кровью желтым дверям, с ног до головы покрытая кровью, капающей с меня при каждом шагом. — Скажи им, что дракон выблевал меня чертовски злой.

— В смысле беги?

— В смысле беги?

Ахви пожимает плечами.

— Я знаю, что ты не любишь огонь, так что... — Он откидывает крышку своего Вельда. Ярко-оранжевый шар пламени Молтенмау вырывается из спирали, и у меня сердце уходит в пятки.

Я тоже не люблю смотреть, как люди заживо сгорают в огне.

Яйцо снова покачивается, кренясь в другую сторону.

— Дерьмо, — бормочу я, резко поворачиваясь боком. Я делаю рывок вперед и пытаюсь протащить верхнюю часть тела через проем, надеясь вытащить паренька.

Ахви во рту гоняет языком что-то из стороны в сторону, а затем с силой прикусывает. Моя кровь леденеет, когда серебряный блеск расходится волной из его рта, а затем окутывает его, словно сеть. Словно...

Щит.

Он заглядывает мне в глаза из-под растрепанных волос, и по его лицу расплывается робкая улыбка.

— Это потому что он и есть щит.

Я замираю, в глазах от жжения щиплет до боли.

Эсси была бы так впечатлена тобой, малыш.

Он начинает опускать уэлд.

— Погоди...

— Не могу. Он умрет.

Я стону.

Он бросает уэлд прямо посреди легковоспламеняющегося гнезда, и сухие листья вспыхивают куда быстрее, чем мне бы того хотелось.

Бормоча цепочку ругательств, вряд ли предназначенных для ушей ребенка, я пытаюсь вырваться из проема. Как только гнездо наконец выплевывает меня наружу, я разворачиваюсь на каблуках и мчусь к двери, перепрыгивая через плиты с рунами...

Гнездо взрывается в яростной вспышке пламени.

Я круто разворачиваюсь, тяжело дыша, пока драконий огонь пожирает сферу из ветвей и лиан, наполняя комнату взрывом густого, клубящегося дыма. Плотная пелена вскоре скрывает безумное оранжевое пламя, хотя оно все еще бушует, словно пытаясь вырваться из камеры наружу — ударяясь о невидимый барьер, каким-то образом удерживающий бушующий хаос взаперти. Ни единого клубка дыма не просачивается за порог.

Мое сердце замирает в горле, пока я наблюдаю за происходящим из-за баррикады. Тело напряжено.

Разум безумствует.

Внезапно — почти яростно — дым испаряется. Словно какое-то великое создание только что втянуло его обратно вместе с пламенем и всем остальным.

Взору открываются стены комнаты, освещенные тысячами серебряных рун. А затем пологий пол, на котором покоятся тлеющие останки разрушенного гнезда и Ахви... сидящий в самом центре по-турецки, все еще укутанный в свой мерцающий щит.

Сдавленный стон срывается с моих губ, взгляд падает на яйцо у него в руках — уже не такое пудрово-синее, каким оно было прежде.

Оно обуглилось до черноты, и по боку ползет тонкая трещина, которая становится все шире.

Я делаю шаг вперед на залитые рунами плиты, вдыхая влажный воздух, испорченный запахом гари. Еще два шага ближе, когда комнату заполняет звук треска. Словно ломаются кости.

Крупный осколок скорлупы отваливается, но не падает окончательно, все еще держась на липкой пленке под ней.

Ахви улыбается, бормоча тихие слова, пока он осторожно освобождает кусочек скорлупы — мягче, чем я когда-либо видела кого-либо движущимся. Это слишком сильно напоминает мне воспоминание моей Иной.

То, как другой мальчик помогает серебряному Мунплюму с кривыми крыльями выбраться из липкой скорлупы.

Я отворачиваюсь. Смотрю в другую сторону.

Притворяюсь, что даю Ахви пространство и уединение для связи с вылупившимся питомцем, а не давлюсь прошлым, на которое еще не готова смотреть в глаза. Отталкиваю его прочь.

Прочь.

Комнату снова заполняют звуки треска, пока я царапаю кончики пальцев, оглядывая бойню, которую я оставила в прихожей...

Время поджимает.

По пути сюда я миновала немало спальных помещений, и хотя в той комнате полно тел, все указывает на то, что в этом месте обитает куда больше солдат.

Стоит лишь какому-нибудь дозорному наткнуться на убитого солдата в коридоре, как на нас обрушится волна подкрепления. Сражаться за себя было легко. Переживать за ребенка и его только что вылупившегося дракона будет куда сложнее.

Время на исходе.

— Разве он не идеален?

При словах Ахви я поворачиваюсь.

Все еще сидя по-турецки в недрах обугленного гнезда, он приподнимает мясистого розового малыша в воздух, держа под его непропорционально большими крыльями. Крошечное создание абсолютно голое, если не считать редкого пуха на закрытых глазах, гребня и кончика его совершенно голого хвоста, который висит так безвольно, что я бы почти поверила, будто он погиб... если бы не невнятный писк, который он издает, пытаясь — и безуспешно — приподнять свою болтающуюся голову.

— Величественно. — Я бросаюсь вперед, останки гнезда крошатся под моими сапогами. — Пора уходить. — Присев на корточки рядом с ними обоими, я жду, пока Ахви снимет свой мерцающий щит, а затем разрезаю подол его слишком просторного плаща, отрывая кусок ткани.

Затем еще один.

Словно угадав мои мысли, он опускает малыша в импровизированную перевязь, сдергивая осколки скорлупы с его... кожи, пока я осторожно прижимаю внезапно обмякшие крылья к пухлому тельцу крошечного зверя.

— Ты говорила, что не умеешь быстро бегать?

— Я бегаю очень быстро, — поправляет он, выпячивая грудь, — просто недостаточно быстро.

— Моя вина.

— У меня очень слабые легкие. Иногда они подводят...

Приятно знать.

Я складываю материал поверх детеныша и подворачиваю края, пока он не оказывается замотан так туго, будто снова сидит в яйце. Кажется, это его немного успокаивает. — Можно?

Ахви кивает.

Я прижимаю извивающийся сверток к груди, а затем при помощи Ахви использую вторую полосу ткани, чтобы привязать дракончика к себе. Надежно закрепив его, я разворачиваюсь, опускаясь на одно колено, погрузив руки по самые запястья в пепел и уголь. — Забирайся на спину.

Никакого движения.

Я смотрю через плечо и вижу, как губы Ахви трогает робкая улыбка. — Все в порядке?

— Прости. — Его щеки заливает румянец. — Ты никогда раньше этого не делала.

Я понимаю, что мой разум теперь как проходной двор.

Прекрасно.

Я приподнимаю бровь. — Мне требуется обучение?

Он качает головой, все еще улыбаясь, и подается вперед. — Просто хорошее чувство равновесия.

— Что ж, тебе повезло.

Он обвивает руками мою шею, забрасывает ноги мне на бедра и переносит на меня весь свой вес — на удивление легкий для его роста. — Если только Серим снова тебя не ранит, — бормочет он мне прямо на ухо.

Я вздыхаю, подхватываю его руками под колени и резко поднимаюсь. Мысленно моля Создателей, чтобы на пути к выходу нам не попалось ничего, что жаждет нас прикончить.

Я дотягиваюсь назад и натягиваю капюшон Ахви достаточно далеко на лицо, чтобы прикрыть половину, а затем мчусь через разгромленную прихожую, перепрыгивая через обломки и окровавленные конечности.

Мимо обожженных лиц и застывших, безжизненных глаз, которые смотрят в никуда.

Он может быть сколь угодно невозмутим по поводу того, что увидел в моем разуме, но я слишком хорошо распознаю фальшь. За этим равнодушием кроется тихий надлом. За пожатиями плеч и показными улыбками. За привычным спокойствием тех, кто слишком свыкся с тем, что мир вокруг них истекает кровью, и льнет к хаосу, как к близкому другу. Единственной надежной вещи, которая будет рядом — дей за деем.

Единственному, что не умрет.

Этот ребенок... ему нужна вся защита, которую я могу предложить, иначе он вырастет таким же холодным и озлобленным, как я.

Я пролетаю мимо одинокого солдата в коридоре, все еще распластанного среди кровавых остатков его разорванных легких, когда Ахви произносит: — Это ведь худший момент, чтобы сказать тебе, что большинство солдат прячется в лесу в засаде на твоего Каана?

Я резко останавливаюсь, переваривая его слова словно удар в живот.

Вот черт.

Это объясняет пустые спальные помещения. Тишину. Того солдата, который отлучился со своего поста ради справления нужды.

Отряд, с которым я расправилась... был всего лишь запасным планом.

Кончики моих пальцев начинает так сильно покалывать, что мне приходится приложить усилие, чтобы не ослабить хватку на ребенке. — Вообще-то идеальный момент. — Я срываюсь с места, прорываясь по высоким коридорам, пока холодная ярость внутри меня закипает.

— Я знаю, что ты собираешься сделать...

Матнув влево, я подтягиваю Ахви выше на спине. Из-за этого детеныш начинает ерзать и издает невнятный писк, пока я взлетаю по тускло освещенной лестнице. — Думаешь, сработает?

Я чувствую, как он пожимает плечами за моей спиной.

Не сказать чтобы воодушевляющая поддержка. К сожалению, у меня нет других вариантов, которые бы не подвергали риску его собственную шкуру.

Не знаю, как у меня получается постоянно собирать вокруг себя людей, о которых приходится заботиться, но черт побери, это уже выходит из-под контроля.

Я наступаю на плотную кочку, которая с виду кажется надежной,.

Я наступаю на плотную кочку, которая с виду кажется надежной, но сапог тут же проваливается по колено в жижу, прежде чем удается найти опору.

Проклятье.

Оглянувшись через плечо, я знаком велю Пироку взять левее и медленно вытягиваю сапог. Того и гляди зачмокает так громко, что спящую плотину разбудит.

Мы замираем вслушиваясь, не раздастся ли тяжелый гул драконьих крыльев. Молтенмау опасны стаями, но в отличие от мунплюмов, летать бесшумно они не умеют.

Навались на нас целая стая, мы бы уже знали. Но слышно лишь непрекращающееся хлопанье крыльев дезориентированных пергаментных жаворонков. Бедняги мечутся в панике, пытаясь отыскать выход из густого тумана, чтобы наконец доставить послания.

Пирок поднимает на уровень глаз небольшую медленную клетку. Внутри нее наш собственный пергаментный жаворонок отчаянно бьется о прутья, пытаясь протиснуться сквозь узкие зазоры и добраться до юного протеже. Его клюв указывает в пелену тумана, настолько плотную, что за ней ничего не разглядеть. Стена леса может оказаться в десяти шагах, а мы и не заметим.

Отыскав тропу потверже среди блеклого сумрака, мы продвигаемся вперед. Огромные деревья возникают из ниоткуда, стоически вырастая прямо перед носом. Тишина давит с силой голодного хищника — от такой зловещей тишины мысли в голове начинают орать во всю мочь.

Будто им не хватало места для крика.

Перед глазами снова встает образ Рейв, усыпанной бесчисленными истраченными рунами. Слоев рун оказалось так много, что она сияла едва ли не ярче самой Слатры.

Меня преследуют слова, сказанные нами на берегу топей. От одних только мыслей о последствиях в груди будто все разрывается на куски...

Нет.

Если копнуть слишком глубоко, я разлечусь на части, рассыплюсь пеплом, точно Слатра некогда. А сейчас у нас есть дело.

Пирок сжимает мое плечо.

Я оборачиваюсь и вижу, что он смотрит не на меня, а на жаворонка, который теперь колотится уже о потолок клетки.

В дальний угол.

В заднюю стенку.

Я отвечаю Пироку хмурым взглядом.

Либо клетка сломалась... либо…

Волоски на загривке встают дыбом.

Порыв ветра доносит до самого уха рокочущие слова. Будто Клод только что перехватил чей-то приказ и швырнул его в мою сторону.

— Gurth aath ahn aileen duh, Bulder... huth-uh.

Кровь стынет в жилах.

Я шарю взглядом по земле в поисках хоть каких-то признаков возмущения стихии. Булдер в здешних краях настолько слаб, что на отклик по приказу уходит немало времени. По крайней мере, на создание чего-то столь прочного, как каменноекопье.

Между ног Пирока едва заметно взвихрился воздух...

Я отталкиваю его назад.

Он спотыкается в грязи, едва не выронив клетку, но успевает выровнять равновесие.

— Какого хрена? — беззвучно шевелит губами он, тараща глаза, пока из грязевой пучины прямо на месте его недавней стоянки вырастает каменное лезвие. Оно останавливается только на уровне наших плеч — еще чуть-чуть, и парня проткнуло бы насквозь.

Наши взгляды встречаются в молчаливом понимании.

Нас заметили...

Я мысленно отрезаю Райгана за секунду до того, как что-то впивается мне в предплечье, обрывая песнь Булдера. В тот же миг Пирок взмахивает рукой к груди, и его пальцы пачкаются в крови.

Железные шипы.

Стоит больших усилий не зарычать в голос и не поднять на уши все гнездовье. Я показываю Пироку отступать к ближайшему дереву, за которым можно укрыться. Перегруппироваться. И, возможно, вытащить из себя эти сраные шипы.

Он делает пару шагов вперед, как вдруг из грязи взмывает широкая сеть, опутывая его своими путаными петлями. Парня рывком утягивает вверх — так высоко в туман, что он полностью скрывается из виду.

Кровь стынет в жилах.

Этозасада.

БЛЯТЬ.

Выдернув короткий меч из ножен на бедре, я крутанулся на месте, всматриваясь в туман. Выискивая пятна красного на белом фоне.

Понимание накрывает с головой еще до того, как туман редеет. Короткая передышка открывает кольцо солдат Тени, которые смотрят на меня сквозь узкие прорези багровых шлемов. Кто-то сжимает мечи или копья, а кто-то — луки с уже наложенными и прицеленными стрелами.

Горькое осознание выпускает когти.

Скрестим оружие — и на нас ринется толпа разъяренных молтенмау, жаждущих выкурить непрошеных гостей из своего драгоценного леса. Но если не принять бой на этом болотистом поле, нас схватят. Вероятно, передадут Совету трех, а затем казнят за недавние грехи против Цитадели.

Выбор хуже некуда.

Я отступаю на шаг...

Под ногами уходит земля, и меня подбрасывает в воздух так стремительно, что к горлу подкатывает тошнота. Грязевая сеть подхватывает меня и подвешивает посреди густой пелены.

Меч утерян.

Кровь кипит.

Сквозь отверстия сети я замечаю Пирока, который отчаянно борется со своими путами. Он ловит мой взгляд — в его зеленых глазах читается неверие при виде меня в точно таком же положении.

— Твою мать, — беззвучно артикулирует он.

Трудно не согласиться.

Я протягиваю руку вверх и жестом показываю: лезь.

Он кивает, приставляя кинжал к переплетению толстых веревок, в то время как я раздуваю уголек, подаренный Райганом, намереваясь прожечь эти долбаные канаты. Но до слуха доносится скрежет режущихся волокон вперемешку с визгом металла о металл.

Пирок замирает и встречается со мной взглядом.

— Обшиты железной нитью, — беззвучно бросает он, и я сдерживаю рычание.

Если я их сожгу, жидкое железо прольется прямо на меня.

От такой ноши уже не отмыться.

Приходится вытаскивать клинки из потайных ножен в рукаве куртки...

Волоски на руках встают дыбом, воздух замирает, пропитываясь тишиной — куда более глубокой, чем раньше.

Холодной, жадной тишиной.

Сердце падает в пятки.

Лири проносится мимо с бесшумной точностью. Она движется настолько быстро, что кажется белой полосой сквозь молочную дымку, а фигура всадника в плаще на ее спине слишком миниатюрна для Рейв.

Я замечаю странную позу Лири — она прижимает лапы к груди, словно обнимая себя. Или, может быть, прижимая к себе кого-то.

Нет.

Кого-то.

Туман рассеивается от резкого вдоха, будто я угодил в легкие гигантского зверя, только что вытолкнувшего весь воздух наружу. В то же самое мгновение передовое кольцо наступающих солдат падает на колени. Их глаза вылезают из орбит, руки впиваются в дергающуюся грудь и тугие, сжатые шеи, рты раскрыты, лица раскраснелись.

Они жадно хватают ртом воздух, которого никак не могут вдохнуть.

Лири исчезает подобно порыву ветра, оставляя Рейв припавшей к грязи прямо под нашими сетями. На ней дикая ухмылка, безумные синие глаза и столько крови, что она кажется облаченной в доспехи Тени.

В желудке все скручивается в узел.

Её взгляд полосует меня с такой силой, будто может перерезать путы.

— Хватит пытаться сдохнуть ради меня!

Слова звучат приглушенно, словно ударяясь о невидимые стены.

Она глушит наш звук, не давая ему распространяться...

Движение заставляет перевести взгляд: сквозь искаженную стену тумана надвигается более плотный отряд солдат. Я резко оглядываюсь — враги подступают со всех сторон, затягивая петлю.

Никогда прежде я не испытывал столь леденящего, острого страха.

— ВПЕРЕД! — реву я изо всех сил.

Рейв рычит, падает в грязь, подхватывает мой меч, и с хрустом разминает шею. Это последнее, что удается разглядеть до того, как новая волна тумана полностью скрывает её из виду.

И солдат.

И всё вокруг, за исключением одинокого пергаментного жаворонка, кружащегося в растерянности неподалеку.

Затем раздается глухой стук кинжалов и свист рассекающего клинка. Тяжелые, глухие шлепки падающих тел и голос Рейв, плывущий по ветру. Она произносит слова на языке Клода с такой грацией, будто ткет воздушный гобелен, где каждое слово — упругий стежок.

Я беснуюсь, яростно кромсая сеть. Но это все равно что застрять в паутине: чем сильнее бьешься, тем сильнее запутываешься и тем больше веревок приходится резать.

Сердце вот-вот разорвет ребра.

Очередной просвет в тумане открывает Рейв в самом эпицентре алого шторма из солдат. Оскалив зубы, она кружит в хаосе боя, словно сотворенная из ветра, а черные волосы вьются шлейфом за спиной.

Вокруг от легчайшего касания ее клинков падают люди, из перерезанных артерий хлещет кровь, пока я продолжаю кромсать проклятую сеть. Другие задыхаются, выплевывая размозженные куски легких, вцепившись пальцами в горла и забыв про оружие, прежде чем рухнуть в грязь.

То, как она двигается... Смертельный танец безупречной точности, от которого по спине бегут мурашки.

Человек не может так двигаться, если не прошел через слишком многие битвы.

Слишком много смертей.

Очередная пелена тумана закрывает обзор, и я лютую, словно угасающий уголек, полосуя путы.

Снова лязг. Булькающие, обрывающиеся крики. Давление воздуха начинает падать настолько сильно, что я опасаюсь, как бы звук не вырвался наружу...

Голос Рейв вновь вплетается в хаос, затягивая невидимую удавку.

Туман рассеивается.

Вид Рейв — стоящей на коленях, выгнувшись назад почти прямо подо мной, с вылезшими из орбит глазами и лапами, судорожно скребущими по груди — действует точнее собственного клинка, вонзенного между ребрами. Словно что-то разрывает ее изнутри.

Один из солдат поднимается на ноги позади нее. Окровавленной рукой он зажимает глубокую рану на шее и ковыляет вперед, сжав кулак вокруг рукояти небольшого кинжала.

Я выкрикиваю имя Рейв так громко, что чувствую привкус крови.

Еще один свирепый удар клинка — и сеть отпускает. Я камнем падаю вниз, приземляясь прямо на наступающего солдата.

Его тело ломается под моим весом.

В венах бурлит столько вулканической ярости, что в глазах двоится. Движения превращаются в дикие судороги, едва ли осознанные, пока мои руки не смыкаются на шлеме солдата.

Красный металл сминается под пальцами, проваливаясь с такой силой, что глаза вылезают из орбит под брызги крови.

Я разжимаю хватку, позволяя врагу рухнуть в грязь.

Встаю на колени.

Тяжело дыша, я поднимаю голову и смотрю прямо в широко раскрытые ледяные глаза. Вижу, что Рейв больше не скрючена от боли — она застыла, уставившись на меня с приоткрытым ртом. Защитные барьеры рушатся на секунду, прежде чем она лихорадочно возвращает их на место, пытаясь совладать с собой.

Но я уже всё увидел.

Вдали раздается глухоетиу-тиу-тиу летящих шипов...

Я закидываю руку за спину Рейв и валю ее вместе с собой в грязь. Шипы со свистом пролетают мимо, и мы резко вскидываемся, тяжело задыхаясь.

Новая порция воздушной песни Клода срывается с губ Рейв. Она стирает с глаз грязь и награждает меня таким мрачным взглядом, от которого кажется, будто она предпочла бы получить порцию шипов, чем барахтаться в грязи.

Я тихо смеюсь, хотя мне ни капли не смешно. Подбираю меч из кровавой жижи, пока Рейв выхватывает кинжалы из потайных карманов одежды и швыряет их один за другим.

Они находят цели с мягким стуком, за которым следует влажный шлепок падающих тел.

В нашу сторону летит стрела. Я сбиваю ее ударом меча в тот самый момент, когда Пирок с шумом шлепается рядом, тяжело стоня.

— Больно-то как, — выдавливает он, поднимаясь и резким движением отбрасывая грязный капюшон с лица.

Мы втроем отступаем на более твердую кочку, прикрывая друг друга спинами. И хотя грудь Рейв защищают маленькие чешуйки Рыгана, я крепко прикрываю ее сердце рукой, всматриваясь в туман в поисках движения.

Вражеское наступление замедлилось, но я слишком хорошо знаю правила боя. Сомнений нет: они перегруппировываются перед новым рывком.

— Как думаете, сколько их там? — спрашивает Пирок, выдергивая меч из ножен за спиной.

— Больше сотни, — холодно и четко отвечает Рейв. — Лири учуяла их запах перед тем, как сбросить меня. Они окружают нас со всех сторон.

Мы с Пироком выругиваемся хором.

— Есть блестящие идеи? — интересуюсь я, надеясь избежать призыва Райгана. Стоит дракону почуять опасность, он разнесет этот лес точно так же, как в Ботайме, и тогда все гнездовье сорвется за ним.

К тому же он панически боится туманов. Он бы ринулся туда без раздумий, но страх оставит след.

— Есть, — цедит Рейв, словно пробуя на вкус кусок мерзкого мяса. — Но я ее ненавижу.

Я приподнимаю бровь, косясь на нее.

— Не сходите с этой кочки, иначе вас засосет вместе с остальными.

— Засосет? — переспрашивает Пирок.

Рейв вздыхает.

— Чертов слезный камень, — ворчит она, после чего вскидывает подбородок и распрямляет плечи. Она начинает плести смертоносную вязь из языков Булдера и Рэйна, переплетая их в танец, которого не видно глазами, но можно ощутить так глубоко под ребрами, что едва не подкашиваются ноги.

Пускай обрывки, обращенные к Богине Воды, остаются мне непоняты, требования к Булдеру я улавливаю отчетливо. Слышу, как она требует, чтобы камень смягчился настолько, чтобы разрушиться и превратиться в собственную слабую, уязвимую версию.

Слезы прокладывают дорожки в грязи на щеках Рейв, а по болоту пробегает мощная рябь.

Туман отступает прочь, словно Клод наклонился и дунул на нас изо всех сил, открывая отчетливую картину: шеренги наступающих солдат замирают на месте. Их нахмуренные брови и расширившиеся от изумления глаза говорят сами за себя.

Они смотрят друг на друга.

На землю.

Нанас.

Больше сотни сверкающих солдат — и вмиг никого. Их затягивает под поверхность настолько быстро, что они даже не успевают закричать, прежде чем оказаться погребенными в глубинах болота.

Я раздвигаю плоскогубцы, зажимаю сужающиеся концы на металлической дужке серьги..

Я раздвигаю плоскогубцы, зажимаю сужающиеся концы на металлической дужке серьги и скручиваю, придавая ей более округлую форму, с каждым медленным сжатием инструмента унимая легкую дрожь в пальцах.

С каждым изгибом металла.

Мой взгляд переключается с работы на закрытый люк, ведущий на нижний уровень домика на дереве, а затем на густую лужу тумана, которая все еще клубится по полу у моих ног. Пожалуй, это самое долгое ожидание на моей памяти.

Либо ответов я не дождусь, либо Борг снова уснул.

Снова.

Я проверяю, не натекла ли кровь из раны от шипа у меня на спине на подстилку, затем подаюсь вперед и возвращаюсь к дужке. Добравшись до приемлемо круглой формы, я беру банку Борга с верха стеганого матраса, стараясь не потревожить его туманную связь, и аккуратно завожу тонкую металлическую петлю по основанию банки прямо к горлышку. Я затягиваю ее угловатыми движениями плоскогубцев, завершая работу в тот момент, когда Борг поднимается, набирая объем и массу, пока не шлепается навзничь на плюшевое сиденье, превращаясь в пухлую белую подушку.

— Есть новости?

Мой голос звучит хрипло, выдавая всю черноту и хрупкость внутреннего состояния.

— Я добыл те ответы, что тебе требуются, — тянет он с тем же энтузиазмом, с каким Райган откликается, когда я пытаюсь выманить его из раскаленной норы.

— Хорошие новости. — Я откладываю плоскогубцы и выпрямляюсь. — Чего изволишь?

— Спаааать, — выдавливает он со зевком такой ширины, что его голова едва не трескается пополам, после чего чмокает туманными губами и подносит руку к лицу, чтобы смахнуть остатки сна. — Я все еще чувствую привкус печали Роана. Такой свежий, с кислинкой, а ты хочешь его испортить. Ради чего? Ты же знаешь, я не выдам эту чертовски важную крупицу информации, не попробовав твое худшее...

— Мое худшее тебе не перепадет. Не в этот дей.

Я не вынесу этого сейчас.

— Именно.

Я приоткрываю рот, чтобы ответить, но он перебивает меня, склонив голову и глядя исподлобья.

— Хочешь напичкать меня жалкой пищей? Смыть этот изысканный вкус из моего рта осадком обжорливого сожаления? Ты пытаешься порвать меня по швам? Скоро я даже не помещусь в эту уродливую, скучную ба...

Я разжимаю пальцы на его банке, на которой теперь покачиваются три бусины.

Красная.

Коричневая.

Прозрачная.

С моим следующим морганием он взмывает вверх, нависая надо мной, словно привидение. Чьи они?

Его голос дрожит от предвкушения, поднимая волоски на моих руках, пока я изучаю трио трофеев, которые таскаю с собой фазами. Словно жуткий боевой медальон.

— Они принадлежали Паху, пока я не сорвал их у него из уха, — бормочу я, когда он подается вперед, трогая бусины туманными пальцами. Будто пытаясь их схватить. — Теперь они твои.

— Как... как ты угадал мой стиль?

— Интуиция.

Когда Борг поднимает взгляд, его лицо оказывается так близко, что удерживать его в поле зрения стоит усилий. Медленно его рот растягивается в рваную ухмылку, охватывающую все лицо.

Он хихикает, отстраняясь, чтобы покрутиться и потянуться.

— Что ж, мой Король. Я полакомлюсь одним из твоих наименее аппетитных воспоминаний в обмен на нужные сведения. Что у тебя на уме?

Я откидываю голову назад.

— Ты позволишъ выбрать мне?

Он пожал плечами, растопырив пальцы и разглядывая свои призрачные ногти.

— Учитывая твой щедрый жест, я настроен довольно благодушно. Впрочем, не жди, что это надолго. Пробка все еще смердит.

— Учту.

Я тережу большим пальцем бусины Паха, размышляя.

— Как насчет мести? — спрашиваю я глухим голосом.

Отравленным темными мыслями о воспоминании, которое крутится в голове.

Борг качнулся вперед, придвигаясь ко мне и втягивая носом воздух с такой жадностью, что я уже чувствую, как воспоминание скрежещущими рывками выползает из глубин моей души.

— Даааа. — Он сглатывает, словно истекая слюной, объявляя о проснувшемся аппетите. — Это сгодится.

— Чудесно.

— Постоооой... — Память замирает, прекращая рвать меня изнутри. Борг отстраняется ровно настолько, чтобы снова встретиться со мной взглядом, прежде чем бегло оглядеть комнату — в его черных глазах мелькает нечто похожее на беспокойство. — Разве ты не хочешь сначала заглушить боль своим ядом?

— Никакого спиртного в этот дей, — выдавливаю я, ставя его банку на подстилку, прежде чем снова растянуться на матрасе в ожидании удара и зажмуриться —

И тут же вижу Рейв, скорчившуюся от боли на том самом болотистом поле боя, пока смерть надвигалась на нее с клинком в руке. Сразу чувствую, как острый разрез панического страха прошивает меня насквозь.

Я распахиваю глаза, встречаясь с жутким взглядом Борга.

— Давай свое худшее.

После очередного мощного удара головы Райгана Грон обмякает, раскинув оборванные крылья по потрескавшемуся оранжевому камню. Сидя в седле Райгана, я вижу, как гаснет свет в глазах крупного саберсайта, а из его разинутой пасти капает кровь.

Лужицей расплываясь на земле.

Будь я в своем уме, возможно, я бы и пожалел, что Грон так и не поднялся в небо, несмотря на свою свирепую натуру. Но я не в себе: меня затуманила жажда крови Паха на моих руках. Жажда ощутить, как его кости ломаются под моей хваткой.

Вдали бушует битва: из побережья Домм к северу от места нашей посадки поднимаются клубы дыма и крики, пока я набираю полную грудь воздуха, запрокидываю голову и смотрю на бледно-голубое небо.

Ни облачка.

Лишь горсть лун, палящее солнце и круговорот ветра, ставшего свидетелем того, что я сейчас сотворю. И все же я запечатлеваю это в памяти. Каждую луну. Каждый порыв ветра. Запах: ядреная смесь паленого мяса, пота и кожи.

Райган ослабляет хватку на шее Грона, позволяя его голове глухо рухнуть на землю под звон осыпающейся чешуи с капающей пасти дракона. Осколки красного и бронзового цветов ярко блестят под безжалостными лучами солнца.

Перекрывая глубокое, мерное дыхание моего дракона, я слышу, как Пах кашляет и отплевывается откуда-то из-за Грона, куда он соскользнул из седла. Вне поля зрения. Верный знак, что он все еще жив, несмотря на пережитый выброс пламени и кровь, размазанную по спине его погибшего зверя.

Кончики пальцев начинают зудеть.

Медленно обмотав поводья Райгана вокруг одного из его шипов, я перекидываю ногу через седло и спускаюсь по веревкам. Спрыгиваю с последних нескольких футов, приземляясь тяжело.

Земля содрогается под моими ботинками, словно Булдер смотрит сквозь мою кожу прямо в самую суть скверны, отравляющей мою душу.

Он понимает, как мало нужно, чтобы перевесить чашу весов; чтобы сорваться с истончающейся баррикады, удерживающей меня от шага в пустоту собственной груди и разрушения всего мира. Идеальная последовательность тяжело застревает на языке. Жестокий приказ с достаточной силой, чтобы сокрушить... всё.

Я мог бы это сделать, но я больше не хочу заставлять весь мир кровоточить.

Только породившего меня самца.

Райган отступает назад с содрогающим землю рывком, освобождая мне место, чтобы обойти безжизненное тело Грона. Пах выплевывает пару искаженных команд богу Земли, его слова эхом разносятся по сухому воздуху, а из доселе ровной почвы выпирают тупые каменные наросты, преследуя мои шаги.

Он пытается меня проткнуть, но заставить Булдера заостриться до тонкого жала требует красноречивой точности. Острого языка.

У Паха, судя по всему, такого больше не осталось.

Я обхожу шипастый кончик безвольного хвоста Грона. Замечаю кровавый след и иду по нему туда, где Пах пластом распластался на земле, судорожно загребая ее пальцами и волоча себя к валуну, за которым, должно быть, надеется спрятаться, — его ноги безвольно висят.

Бесполезные.

Похоже, нижний отдел позвоночника пострадал, когда Грон рухнул на землю. Да и язык он прикусил, судя по крови, сочащейся изо рта, и тому, как коряво и сбивчиво он формирует слова на языке Булдера.

Я едва не смеюсь над этой иронией.

Он оглядывается на меня через плечо, кончики его бронзовой короны загнулись, словно сломанные стебли, — оплавившись вместе с частью тронутой огнем плоти на его некогда красивом лице. Несмотря на это, в его глазах по-прежнему горит та же неприязнь, что я видел с десяти лет, когда заговорил только с Игносом и Булдером.

Та же неприязнь, что я видел, когда он пытался закопать меня заживо, жег огнем, избивал. Делал все возможное, чтобы сломать меня.

Я не доставлю ему удовольствия признанием, как близок он был к успеху. Удалось бы, не подлатай меня Райган. Не укрепи меня изнутри и снаружи.

Новая попытка поползти, новая порция крови, выплевывающаяся из губ вместе с искаженным приказом.

Я уворачиваюсь от очередного тупого земляного бугра, взметнувшегося из-под земли. Очередная неудачная попытка меня убить.

Схватив его за опаленную руку, я наслаждаюсь его мучительным ревом, волоча по земле и прислоняя к валуну, усаживая его тело. Прямо под палящим солнцем, чтобы свирепые лучи жгли его кровавые, сочащиеся раны, виднеющиеся сквозь прорехи в его красно-коричневых кожаных доспехах.

Я приседаю на корточки, уперевшись локтями в разведенные колени. Смотрю, как он кашляет и хрипит в попытке сделать вдох, пока наконец не встречается со мной взглядом.

На его окровавленных губах расцветает улыбка — должно быть, это причиняет дикую боль, когда половина лица местами обуглена до костей.

— А я и не знал, что в тебе есть стержень, — его слова звучат так слабо, хрипло и невнятно, что их едва можно разобрать. — Чтобы сделать то, что нужно для звания короля.

— У нас с тобой разные определения этого слова.

Новую волну криков приносит ветер, обрушиваясь на нас издалека.

Его искривленная улыбка становится шире.

— По мне так одинаково.

Он прав. Так и есть.

Вся разница в том, что я не испытываю ни малейшего удовольствия от крови, которую вынужден пролить, чтобы смыть оставленную им грязь. И не испытаю облегчения после, потому что моя собственная грязь останется со мной.

Предсмертный крик эхом разносится в вечности. Эта война, сколь бы необходимой она ни была, станет моим бременем навсегда.

— Пекло будет очищено от всех следов того превосходства, которым ты его напичкал.

Я сжимаю в кулаке бусины, свисающие с его уха, и срываю их.

Его яростный крик проносится над равниной.

— Люди будут цениться по их моральным качествам, а не по бусинам, которые они носят, — говорю я, пряча его украшение в карман. — Когда придет мой час покинуть этот мир, корона достанется Вейе, которая дала обет Создателям и не станет продолжать наследие Вейгоров. Я получаю извращенное удовольствие от того, как расширяются его глаза. От того, как подрагивает его верхняя губа, оголяя окровавленные зубы.

— Тебя, Остерн Вейгор, запомнят лишь как тирана, коим ты и являешься. И будь уверен: я не испущу последний вздох, пока не укреплю север. Пока не соберу армию, достаточную для того, чтобы очистить мир от всех твоих кровавых трудов, а затем снести головы Тайроту и Кадоку. Точно так же, как собираюсь снести твою.

— Они будут готовы, — выдавливает он сквозь зубы. — Когда ты придешь, они раздавят тебя, потому что ты слаб. Жалок.

Его слова больше не жгут так, как прежде.

Ничто больше не жжет.

Все меркнет перед лицом нескончаемой боли от отсутствия Эллюин. Перед болью существования в этом мире без нее и сокрушительным знанием того, что ее дочь никогда не узнает, каково это — быть любимой Эллюин Неван.

В этом и заключается главная трагедия. Худшее преступление Паха.

— Как тебе будет угодно.

Я достаю из ножен на поясе маленькую ручную пилу, зубья которой затупились от долгого трения о камень. Демонстрирую ее ему, давая хорошенько разглядеть орудие, которым я собираюсь покончить с ним раз и навсегда.

Хотя он бледнеет, он смеется — холодно и булькающе.

— Ты отрежешь мне голову, и мои секреты умрут со мной. Один из них...

Я хватаю его за челюсть.

— Нет ничего, что ты мог бы предложить мне в обмен на жизнь.

Несмотря на угасающие силы, Пах вцепляется в мои руку и плечо. Жалеет жалкие попытки отбиться, пока моя кровь закипает, а бушующая ярость Райгана прорывается сквозь меня, смешиваясь с моей собственной. Заставляя кожу натягиваться и трещать по швам в безуспешной попытке сдержать звериную мощь, что теперь бурлит в моих венах.

Позади меня Райган издает столь оглушительный рев, что перед глазами встают два хрустальных мира, которые стирают друг друга в пыль на ленивом ветру.

Окровавленные руки Паха безуспешно царапают мою грудь и руки, а его вылезшие из орбит глаза следят за всеми искрящимися трещинами, расползающимися по моей плоти, пока я силой раздвигаю его челюсти, залезаю внутрь и вцепляюсь в то, что осталось от его языка.

— Ты отнял у меня всё.

Я делаю надрез.

Он изрыгает булькающий рев, от которого поток крови заливает его подбородок и грудь.

Я отбрасываю кусок плоти в сторону. Наслаждаюсь густым запахом страха Паха, когда он смотрит на меня выкаченными глазами, словно наконец разглядев порожденного им монстра. Быть может, понимая, что мое большое, согретое любовью сердце стало идеальным катализатором — впитавшим всю боль и утрату, что он в меня вливал, пока это наконец не превратило меня в его самый страшный ночной кошмар.

Сопение и влажные хрипы прорываются сквозь его стиснутые зубы, когда я поднимаюсь, сгребаю в кулак то, что осталось от не опаленных огнем волос, и использую этот надежный хват, чтобы вытянуть его шею. Я подношу зубчатое лезвие к его горлу — но не спереди. Движимый знанием того, что он ощутит каждый тупой срез за тупым срезом, прежде чем эта жизнь окончательно оставит его.

Вдавливая оружие в плоть, я начинаю пилить медленными, звериными движениями.

Он содрогается... корчится... бьется в моей хватке. Издает короткие, булькающие крики, которые захлебываются фонтанами крови, брызгающей на мои руки и землю.

Кипя изнутри, я продолжаю пропиливать окровавленную плоть, губы дрожат, а взгляд прикован к воюющему горизонту. К множеству драконов, сталкивающихся в дымном небе и швыряющих шлейфы пламени среди взрывов яростного дыма.

Но я думаю вовсе не о войне, пока кромсаю сухожилия Паха под угасающие звуки его булькающих криков. Я думаю лишь о тех, кого потерял, вспоминая прекрасную улыбку и теплая объятия Мах. Неистовую любовь и дикий дух Эллюин.

Обе были забраны из этого мира слишком рано.

Брызги крови иссякают, замедляясь по мере того, как я продираюсь через позвоночник, вкладывая чуть больше давления, чуть больше намерения в каждое рваное движение.

Пока тяжесть его безвольного тела не перевешивает ту малость плоти, что мне еще осталось перепилить.

Остаток ткани рвется.

Бездыханное тело Паха падает на землю с глухим стуком, мои пальцы все еще запутаны в его волосах, а разорванная плоть капает, капает, капает на его и без того окровавленную грудь.

Я отбрасываю пилу и выдыхаю, зажмурив глаза.

Часть жара покидает мои венах, зуд на кончиках пальцев утихает, мало-помалу возвращая разуму ясность, какой я не чувствовал с тех пор, как Борг рассказал мне, что Пах срежиссировал падение всей семьи Эллюин. С тех пор, как я выяснил, что породивший меня самец замышлял использовать ее как пешку для захвата власти над миром.

Я пытаюсь упиваться прохладным облегчением свершенной мести, но меня накрывает волна разочарования, когда я понимаю: это ни капли не заполнило зияющую дыру в моей груди. Напротив, эта дыра кажется еще больше теперь, когда у меня не осталось ничего, на чем можно было бы сосредоточиться.

Райган издает пергаментный звук, часть его пламени уходит из моих вздувшихся вен, пока я сглатываю и смотрю вниз. Откалываю оплавленную корону с головы Паха, находя ее тяжелее, чем ожидал. Тяжелой в руке.

Корону, которую я никогда не хотел. Ни разу. Все, чего я хотел — это Эллюин.

Ее прикосновения.

Ее любовь.

Ее прекрасные улыбки с ямочками.

Безусловную любовь Паха.

Я сжимаю губы, сдерживая дрожь, подбирающуюся к подбородку и грозящую выбить меня из колеи окончательно.

Вместо этого я сделаю мир лучше. Потому что Эллюин этого заслуживала. Потому что ее дочь этого заслуживает.

Лучше.

Я делаю два шага к Райгану. Замираю.

Медленно оглядываюсь через плечо на безголовое тело породившего меня самца, открываясь навстречу Булдеру.

Я шепчу наброшенную мелодию, опускаясь до глухой ноты, которая смягчается и округляется.

Земля содрогается, прежде чем глиняный кулак пробивается наружу подобно распускающемуся бутону, плотные пальцы разжимаются, обнажая маленькую каменную кружку, покоящуюся на углубленной ладони. Булдер выжимает из нее воду, оставляя лужицу у основания, которую тут же выпаривает солнце, — кружка светлеет, приобретая более яркий оранжевый оттенок, и каменеет.

Я бросаю голову Паха и корону, которую не могу заставить себя надеть, затем забираю кружку, любуясь ею со всех сторон. Идеально, полагаю я. По меркам гончарного искусства.

Лично мне кажется, в ней нет характера. Нет той же любви, что была в кружке, которую я слепил ему в детстве без помощи слов Булдера.

Я ставлю кружку на колени Паха, укладывая его обгоревшие и окровавленные руки вокруг нее.

— Попробуй разбей это, — бормочу я, подбираю его голову и корону, после чего направляюсь к Райгану, не оглядываясь.

Лишь устроившись между крыльями своего дракона, я призываю его к пиршеству.

— Ради моих Создателей, блять, — выплевывает Пирок, развалившись..

— Ради моих Создателей, блять, — выплевывает Пирок, развалившись на диване. Прижав подбородок к тяжело вздымающейся груди, он наблюдает, как Роан ковыряется в застрявшей глубоко в грудной мышце булавке. — Я думал, ты в этом хорош. Каан не издал ни звука, когда ты вытащил его хреновину.

— Я вообще-то делаю все абсолютно так же, — со вздохом отвечает Роан. — Ты же, напротив, вертишься гораздо сильнее, чем он.

С противоположной стороны дивана, похожего на крюк, я бросаю взгляд на люк в потолке. Он со стуком захлопнулся после того, как Каан взлетел по винтовой лестнице в тот самый момент, когда Роан закончил вытаскивать иглу из его руки.

По дороге назад не было сказано ни слова. Даже когда мы вошли в спасительное укрытие дерева. Но я физически ощущаю их здесь, застрявших между нами. Осязаемых, как взрывоопасная ярость, бурлящая за ребрами и нарастающая с каждым новым воспоминанием о чертовой записке, что все еще лежит у меня в кармане.

Приказ убить сидящего со мной рядом на полу по-турецки юнца, на коленях у которого пристроился детеныш, размахивающий кусочками кровавого мяса, которое дракончик пытается поймать прямо в воздухе, несмотря на то что его глаза все еще плотно срослись. Вероятно, именно поэтому он чуть не откусил ребенку палец.

Как он вообще может представлять угрозу для Расцвета?

Ребенок?

Я заправляю за ухо свежевымытые волосы и наклоняюсь ниже над ведром мыльной воды, с особым энтузиазмом затирая куртку.

Единственное, что я доставлю Серим и Фениксу — это возмездие в виде клинка, вонзившегося по самую рукоять в их сердца. Я потеряла всякую веру в них, в это дело. Я ничуть не удивлюсь, если Расцвет в полной безопасности. Если все это — лишь толстый слой манипуляций. Уловка, чтобы...

Я не знаю. Но я это выясню.

— Нет уж. — Я поднимаю глаза и вижу, как Пирок выхватывает тонкие щипцы. Устроившись сидя, он откидывает со лба грязные волосы и тычет окровавленным инструментом в брата. — Отвали, неуклюжий ублюдок. Я сам.

Роан склоняет голову набок, словно ищет терпения в завитках древесного узора на потолке. — Я почти справился.

Фыркнув, Пирок вгрызается зубами в пробку фляги, срывает ее и отплевывает в сторону. — Единственное, с чем ты почти справился, так это с моим кулаком в твоем лице. — Он делает жадный глоток того, что, судя по всему, является половиной содержимого фляги. Шипит сквозь зубы, прижимает подбородок к груди и снова принимается ковыряться в ране.

Роан разводит руками. — Ладно, пойду приготовлю настойки, чтобы ты сам себя зашил.

Пирок бросает злобный взгляд на брата, который уже спускается вниз по лестнице. Бормоча что-то под нос, он возвращается к делу, а я тем временем погружаю куртку в воду. Продолжаю выскребать скопившуюся грязь между крошечными коготками чешуек Райгана, усыпавших одежду, и попутно гадаю, все ли братья ведут себя подобным образом.

Сама не знаю, отчего эта мысль заставляет что-то глубоко внутри… заныть.

Люк приподнимается.

Каан спускается по винтовой лестнице все в тех же забрызганных грязью штанах, которые облепляют его мускулистые бедра, как вторая кожа. После вмешательства Роана с щипцами он остался с обнаженным торсом, и судя по всему, оттер большую часть грязи с рук и туловища едва пригодной для этого тряпкой.

Еще шаг вниз, и появляется его лицо — в основном чистое, хотя в распущенных волосах и бороде все еще серебрятся грязевые разводы, а глаза при взгляде на меня кажутся угольно-черными, подчеркнутые тенями.

Поражающими меня.

Что-то капает на ступеньку, на которой он замер, и мой взгляд опускается на багровую кляксу. Поднимается снова к разодранной коже на костяшках его правой руки.

Он вытирает их о штаны и производит: — Нам нужно поговорить.

Пирок, Роан и Ахви смотрят на меня, пока неловкое напряжение натягивает воздух до предела.

Кивнув, я погружаю куртку в ведро и обхожу стол. Поднимаюсь по лестнице вслед за Кааном, не сводя глаз с созвездия лун, выбитых чернилами на его вздымающейся спине. На это прекрасное произведение искусства, ныне обезображенное пятью прижженными ранами, полученными в Ботайме.

Он ждет, пока я пройду, прежде чем закрыть люк, отрезая нас от нижнего яруса.

Я отстраняюсь. Начинаю мерить шагами пространство между окнами, откуда открывается широкий вид на густой туман, все еще укутывающий гнездовья и заполняющий весь лес. Поскольку это единственный источник света в комнате, помещение кажется темным.

Захламленным.

Или, может быть, дело во мне, переполненной мыслями и путаными чувствами, от которых швы на мне вот-вот разойдутся.

— Рейв…

— Я связана кровной клятвою, — выпаливаю я, резко разворачиваясь к Каану, стоящему у люка.

Между его бровей залегает складка. Он открывает рот, словно собирается заговорить, но затем передумывает и кивком приказывает продолжать.

— Единственная причина, по которой я нашла Ахви первой, заключалась в том, что в деревне мне приказали убить его, — говорю я, и его глаза расширяются, а я поднимаю руку. — Не лучший мой момент, знаю, но важно отметить: в приказе ни слова не говорилось о том, что он ребенок.

Он снова собирается что-то сказать. На этот раз я прерываю его.

— Моя связывающая, эта сука, никогда меня не любила. Не могу сказать, что пылаю к ней ответными чувствами, учитывая ее склонность пытать меня до тех пор, пока я не повинуюсь. С тех пор как я позволила Fiur du Ath поверить, что Райган сожрал меня после испытания, она дергает за поводья этой клятвои. И это далеко не в первый раз. И точно не в последний.

Он откашливается, скрещивает руки, поджав губы так, будто пытается удержаться от того, чтобы перебить меня.

Вероятно, это мудро.

— Раньше я сопротивлялась боли, считая это нормой. Теперь же, когда я вижу все иначе, мне нужно найти способ разорвать эту клятву, но это не твоя проблема. Это моя проблема. Я просто… — я зарываю пальцы в волосы, а затем упираю их в бока, не зная, куда еще себя деть. Когда и это кажется неуместным, я копирую его позу, скрещивая руки на груди. — Я собиралась тебе рассказать. Прости, что не сделала этого раньше.

Его глаза расширяются, брови взлетают вверх так, что я начинаю сомневаться, стоило ли мне оскорбиться.

Молчание затягивается настолько, что я теряю покой, расцепляю руки и снова сцепляю их. В конце концов, я выгибаю бровь. — Все в порядке?

Он откашливается и прячет что-то в карман. — Честно? Я думал, из тебя придется это вытягивать клещами.

Мой взгляд скользит по его разбитым костяшкам, а затем падает позади него на глубокий след от удара кулаком в несущей колонне. — Ты знал?

— Мне это только что подтвердили, да.

— Как?

— У меня есть ручной Скиталец.

Я сверлю его взглядом, обдумывая услышанное. Пять слов, которые я никак не ожидала услышать в таком сочетании. Ни за миллион фаз.

Я даже не знала, что такая возможность вообще существует.

— Потребуется копнуть в этом вопросе чуть глубже. — Я шарю глазами по комнате в поисках хоть каких-то признаков существа, возможно, прячущегося в темном углу и готового подбросить мне новую порцию блестящего дерьма. — Где ты его прячешь?

— В кармане. Большую часть времени.

Мой взгляд устремляется на бугорок в левом кармане его штанов. Точно по размеру и форме небольшой баночки.

Я сама не образец благоразумия, но это рецепт катастрофы.

— Он скармливает мне информацию.

Мои глаза сужаются, вглядываясь в темные тени под его взглядом. — В обмен на?

— Глотки моих воспоминаний, — слишком быстро произносит он. — И ты ошибаешься. Это не твоя проблема. Это наша проблема. Вот что такое партнерство, Рейв. Вот что означает мой Мальмер. — Он тянется назад, цепляет тонкую косичку, которую я вплела в его волосы, и вытягивает ее вперед. — Вот что это означает.

Мои щеки горят этих слов, как от пощечины, которую я определенно заслужила.

Я набираю в грудь воздуха, чтобы ответить, но он опережает меня.

— Та, что контролирует эту кровную клятву… — Долгая пауза, на челюсти дергаются желваки. — Она использует кляксу исключительно для того, чтобы пытать тебя?

— Да, — выдавливаю я сквозь зубы, пытаясь представить себе реальность, в которой Серим снизойдет до того, чтобы запачкать кровью свои идеально ухоженные ногти. — А что?

Его глаза становятся черными как смоль. — Я пытаюсь выяснить происхождение всех целебных рун, которые ты так тщательно старалась скрыть.

Кровь стынет в жилах, глаза расширяются, а руки безвольно падают по швам — тяжелые.

В голове лихорадочно кружатся мысли.

Он… Он видел.

— Как?

Его брови сходятся на переносице в глубокой морщине. — Разве это имеет значение?

Вероятно, нет.

Я резко разворачиваюсь и направляюсь к окну, глядя сквозь туман, который плавно клубится. Сквозь бледную пелену проступают далекие очертания гнезд Молтенмау, то тут, то там в небо взмывает яркое чудовище, оглушая луны пронзительным криком.

Я бы все отдал, чтобы оказаться там. А не здесь, лицом к лицу с… этим. Прошлым, которое я глубоко закопала, не оставив даже надгробного камня.

Намеренно.

— Кто, Лунный свет? — Несмотря на всю мою стойкость и самообладание, этот вопрос звучит как бунт. Бешеный, словно искусанный клещами зверь. — Я уже просила тебя назвать имя однажды. Я даю тебе еще один шанс сказать все самому, но я все равно выясню.

— Дерьмо, — бормочу я про себя, чувствуя, как меня кусает обжигающее прошлое. Воспоминания о крошечной камере, где было все и в то же время ничего, разделенной с той, кто научил меня говорить и улыбаться.

Мечтать.

— Представь, Рейв. Представь мир, в котором не больно… —

При мягком эхе слов Фаллон — слетевших с губ, звучавших слишком нежно для этого проклятого мира, в который она так сильно верила, — что-то внутри меня надламывается.

Рассыпается.

— Не Серим, — хриплю я. — Моя кровная клятва не имеет никакого отношения к древним рунам.

Большинство из них получены добровольно. Вырванная со сжатыми зубами плата за ту самую самку, за которую я бы отдала жизнь… если бы Аркин лишь попросил меня передать ее.

Не то чтобы я осмелилась выболтать хоть что-то из этого.

— То есть ты помнишь, как получала их? Они появились после падения?

— Да. — Я крепко зажмуриваюсь. — Это было после чертова падения.

Я не замечаю, что он стоит прямо за мной, пока его рука не обхватывает мое запястье, с силой выдергивая руку из-под локтя. Он резко разворачивает меня так, что мы оказываемся почти лицом к лицу, а моя рука служит единственным барьером между нами — поднятая, словно флаг.

— Они — причина этого?

Нет смысла переспрашивать, что именно он имеет в виду: кожа по бокам моих ногтей исцарапана до мяса, местами кровоточит.

Мой взгляд скользит мимо кровавых ран к его глазам — тяжелым, смотрящим в упор.

Нет, Каан. Мои пальцы зудят с тех пор, как я очнулась в той камере; растерянная.

Одинокая.

Бессильная и бессловесная.

— Это определенно не помогало.

Он хмурится, и я чувствую энергию, бурлящую под его кожами. Еле сдерживаемую горячую ярость.

— Оставь это. Пожалуйста.

Он притягивает меня так близко, что между нами не остается свободного пространства.

Я таю в его объятиях. Глина, размягченная мощным напором его присутствия, словно у него есть какая-то невидимая власть над моими мышцами.

Моим позвоночником.

Моей сраной стойкостью.

— Почему, Лунный свет? — Он вглядывается в мои глаза, туда-сюда, пока его вторая рука плашмя ложится мне между лопаток, заставляя дыхание прерваться. — Почему ты не назовешь мне имя?

Потому что я не родилась бесстрашной. Это выжгли из меня по кусочкам, и теперь эти кусочки зажаты в кулаках самца, который преследует мои ночные кошмары.

Потому что эта гора не умеет ничего, кроме как гасить жизни.

— Он чудовище. И… — я ломаюсь под ровным взглядом Каана, пока от моего самообладания не остается ровным счетом ничего.

Ничего, кроме холодной, мертвой правды.

— Я не могу потерять и тебя тоже, — выдавливаю я из себя. — Не могу. А именно это он и делает, Каан. Аркин берет, берет и черт побери берет, пока не остается вообще ничего.

Время растягивается.

Он смотрит на меня так, будто высечен из камня — не дыша. Не мигая. Тяжело сглатывает и это — первый знак того, что он все еще жив.

Он отпускает мое запястье и обхватывает ладонями мое лицо с такой нежностью, что я едва замечаю легкую дрожь в его пальцах, когда он наклоняет мою голову и оставляет теплый поцелуй меж моих бровей. Его губы все еще касаются моей кожи, когда он произносит: — Мы найдем способ избавиться от кровной клятвы. — Непоколебимое спокойствие его тона резко контрастирует с вулканическим жаром, исходящим от него. Тем самым жаром, который появляется лишь тогда, когда он едва сдерживает огонь Райгана. — А затем я выслежу этого Аркина. Я сломаю его или преподнесу тебе на блюдечке, чтобы ты перерезала ему глотку. Это клятва.

Нет…

Он отпускает меня и резко разворачивается, направляясь к люку, в то время как я застываю на месте. Оглушенная дикой паникой. С ужасом осознавая, что я позволила имени Аркина сорваться с губ.

Каан скрывается из виду задолго до того, как мое тело наконец вспоминает, как нужно двигаться.

Я мчусь вниз по лестнице, перемахивая через последние ступеньки, и вижу, как Каан яростно набивает сумки.

— Я могу снять кровную клятву, — произносит Ахви оттуда, где он все еще сидит на полу по-турецки.

Я резко останавливаюсь, его слова тонут в водовороте тишины, пока Роан, Пирок, Каан и я переглядываемся с приподнятыми бровями.

Существует лишь один способ разорвать подобную клятву. Избавить злосчастную банку от ее кровавого содержимого и надеяться, что в какой-то момент его не разбавили — наполовину слив в другую посудину.

К сожалению, учитывая, что ублюдок, которого я встретила в деревне, смог пытать меня с помощью клятвы, которую я никогда раньше не видела, я склонна верить, что мою клятву действительно разбавляли.

Вероятно, многократно.

Серим не из тех, кто забывает создать множество запасных планов. Особенно когда речь идет о сохранении контроля над той, которую она, кажется, презирает больше всего на свете.

Надо мной.

— Ты в этом уверен, Ахви? — спрашивает Роан, присев на корточки у стола, где разбросаны его полуготовые настойки. — Растворить кровную клятву… Это считается одной из величайших невыполнимых задач в мире. Именно поэтому эта практика так порицается.

Ахви повторяет свои слова, на этот раз громче. И заметно медленнее. — Я могу снять кровную клятву.

Ну… блять.

Каан бросает сумку на пол и делает шаг вперед. — Каким образом?

Ахви отщипывает еще один кусочек окровавленного мяса со стола, покачивая им над разинутой пастью дракончика. — Примерно как распутать узел, полагаю.

Подозреваю, что все намного сложнее, но ладно.

— Время гораздо более эластично, чем люди думают. — По спине бегут мурашки, когда Ахви кидает мясо в пасть дракону, вытирает руки о тряпку и смотрит на меня; этот дерзкий серебристый взгляд вонзается якорем на самую глубину. — Но чтобы снять клятву, мы должны находиться в том самом месте, где она была зашита.

Осознание бьет меня настолько сильно, что сердце пропускает удар.

— Нет. Ни за что.

Шансов.

Ноль.

Ахви хмурится. — Но ты же спасла меня, — возражает он с впечатляющим упорством. — Теперь я возвращаю долг жизни. Так и должны вести себя благородные люди.

Это геройство уже начинает утомлять.

— Конечно, ты можешь вернуть долг жизни… — он закатывает глаза еще до того, как я успеваю договорить, — …отправившись на север со своей чертежной палочкой и защищая своими спасающими мир рунами столько деревень и городов, сколько сможешь до падения. Все просто.

— Я дам инструкции Роану. Он чертит не хуже меня.

Роан выпячивает грудь, выглядя самым гордым ублюдком на свете.

— Даже быстрее, вообще-то. — Ахви пожал плечами. — Я устаю. И вообще-то я теперь родитель.

Я смотрю вниз на детеныша, который сейчас отчаянно пытается удержать голову. Она безвольно валится набок, словно у него внезапно отказала шея.

— Знаешь, что действительно утомляет? Два дея, идущих через подземные туннели в попытках отыскать то самое место, где была сшита клякса, потому что у меня нет ни малейшего шанса разглядеть его сверху. Там тысячи других обвалов, которые выглядят точно так же. — Я качаю головой. — Забудь, Ахви. Я найду другой способ.

Его голос срывается на паническую ноту. — Но она чуть не убила тебя дважды только за прошлый цикл!

Черт побери, Ахви.

Все устремляют на меня взгляды. Даже Пирок, примостившийся на диване с поднесенной на полпути ко рту флягой. Словно наблюдение за тем, как я спорю с девятифазовым сопляком, — самое увлекательное зрелище на свете.

— Дважды? — выдыхает Каан.

Я игнорирую его, хотя он теперь смотрит на меня так пристально, что мне кажется, будто сам Райган прижал меня своей лапой к земле, вынюхивая всю правду.

Скрестив руки, я сверлю взглядом Ахви. — Если ты собираешься и дальше рыться у меня в голове, нам с тобой нужно установить несколько основных правил.

— А если мы будем ждать до падения, это место могут разнести в щепки, — давит он дальше. — Тогда я уже ничего не смогу сделать. Мы упустим нашединственный шанс все исправить.

Все?

Сколько еще вещей он намерен исправить?

Прежде чем я успеваю ответить, Каан оказывается передо мной, обхватив мое лицо ладонями и заслоняя собой все остальное. — Рейв…

Ощущая его крепкую хватку, я вдруг понимаю, как сильно дрожу, а в глазах так сильно щиплет от слез, что мне едва удается проморгаться.

— Не проси меня ставить себя выше него, Каан. Только не это.

Его взгляд смягчается, большие пальцы нежно оглашают мои скулы, пока грудь тяжело вздымается, принимая глубокие порции воздуха, от которых идет кругом голова.

— У меня есть четыре дея, чтобы доставить… — …кусочки его Серим… Нет. Ничего подобного. Он не приблизится к этому обрыву. Я отказываюсь.

Каан открывает рот…

Ахви перебивает его на этот раз. — Это единственное место, куда я позволю себя отвезти.

Тишина запускает когти в самую глубь.

Медленно я перевожу взгляд на пацана, встречаясь с чистым серебром его глаз. Ахви смотрит на меня снизу вверх так, будто держит в руках ключ от моего разума, поигрывая им перед моим лицом с нахальной улыбкой.

Вот только он не улыбается, и я тоже; нас обоих переиграл сопляк, едва достающий мне до ребер. Сопляк, который, судя по всему, достаточно покопался в моих мыслях, чтобы точно знать: я не стану заставлять его идти куда-то против воли. Что я не лишу его свободы так, как лишали мою — раз за разом.

Если это единственное место, куда он позволит себя отвезти… значит, мы отправляемся именно туда, хочу я того или нет.

А это значит, что мы едем в Гор.

— К тому же, не переживай за меня. У меня есть щит. Именно так я и убедил Совет трех позволить мне добыть Груффина.

Милое имечко.

Теперь Ахви все-таки улыбается — так широко и лучезарно, что эта улыбка пробивает трещину в моем холодном, ноющем сердце. — Никто не сможет навредить мне через мой щит.

Тошнота накатывает так густо и стремительно, что я вырываюсь из хватки Каана, отступаю к окнам и запускаю когтистые пальцы в волосы, пытаясь выровнять дыхание — медленное, глубокое, которое, впрочем, ничуть не унимает бешено колотящееся сердце.

Мне это не нравится. Ни единая чертова деталь.

И никак не удается избавиться от ощущения, что что-то здесь не так.

— Где это произошло? — спрашивает Каан, и я отталкиваю образы крови и раздробленных костей. Обломки черепов, разлетевшиеся по усыпанному крошкой снега полу.

Воспоминания о том, каково это было, когда мое сердце стало биться настолько медленно, что я поняла: оно отсчитывает свой последний удар…

— В заброшенной шахте.

— В какой именно?

Голос Пирока срывается на ноту, которой я в нем еще не слышала.

Ахви отвечает за меня, возможно, понимая, что мой разум сейчас где-то в холодном и тихом месте. Там, куда я надеялась никогда больше не возвращаться, куда едва не сорвалась в темную бездну, забросив туда воспоминания обо всем, что потеряла во время побега через Эргорские равнины.

— К югу от Гора, — мягко произносит он. — Клятва была наложена на окраине Подзменого города.

Аркин останавливается перед камерой Кизари, встречаясь взглядом с принцессой. Ярко-синие..

Аркин останавливается перед камерой Кизари, встречаясь взглядом с принцессой. Ярко-синие сферы ее глаз, словно мерцающие в темноте кристаллы, таят в себе куда больше жизни, чем при их прошлой встрече.

Когда она безнадежно умоляла о милости, которой просто не существует.

Бледно-голубое платье висит грязными лохмотьями на ее заострившейся фигуре, а длинные волосы стали еще белее, чем прежде. Вся теплота выветрилась из них с тех пор, как он разорвал на куски ее маленького пергаментного любимца.

Аркин размышляет об этом. Находит это занимательным.

Он щелкает крышкой на зажигалке пах, выпуская язычок пламени. Закрывает ее обратно.

— Откройте решетку.

Его голос плывет по туннелю, как потекшая тушь.

Брови Кизари сдвигаются. Она вскакивает на ноги, заправляя за ухо растрепавшиеся пряди волос, пока в маске охранник с лязгом отпирает замок и распахивает решетку. Петли со стоном протестуют.

— Где...

Вопрос Кизари обрывается на полуслове, сменяясь судорожным вздохом. Рука взлетает ко рту, глаза устремлены на тетю, которую волокут по туннелю к свету факелов. Безвольная ноша между двумя охранниками Аркина в масках.

Из носа, ушей и глаз Вейи сочится кровь, руны на висках перечеркнуты, выводя их из строя. В них больше нет необходимости.

Вейя не сопротивляется, когда ее вжимают спиной в прутья внешней стороны камеры, привязывая железной цепью. Темные тени под глазами подчеркивают безжизненность ее взгляда. Глубокое истощение после трех бессонных снов.

Призрачный намек на поражение.

Кизари скована по рукам ножными кандалами, ее привязь к полу ослаблена. Ее выгоняют в туннель, пристегивая к прутьям цепью — настолько короткой, что когда она пытается рвануться к Вейе, чтобы помочь, кандалы больно впиваются в тело.

Кизари подается назад. Впрочем, это не мешает ей бросать испуганные косые взгляды на сломленную тетю.

Аркин смотрит на пустую миску из-под еды в углу камеры Кизари, щелкает зажигалкой: открыто... закрыто... открыто...

Надежда, судя по всему, ожила. Верный знак того, что они поделились друг с другом правдой.

Кизари знает, что ее мах жива. Но знает ли она, что ее пах вовсе не Тирот — король Тени, как все считают? Знает ли она, что ее пах — не кто иной, какКаан Вейгор?

Аркин почти смеется над этой иронией, с щелчком захлопывая зажигалку.

Судьба явно хочет, чтобы он отомстил, иначе порождение Каана не оказалось бы на его пороге. Она улыбается ему, в этом Аркин не сомневается. Предлагая кровь от крови Каана, чтобы утолить его жажду крови.

Кизари исподлобья смотрит на Аркина сквозь спутанные пряди волос. Лишь беглый взгляд, хотя он видит искру света в ее глазах, несмотря на ужасные обстоятельства.

Он улыбается, кончики пальцев так сильно чешутся, что приходится приложить усилие, чтобы не поднести их ко рту и не начать грызть.

— Найдите ее.

Щеки Кизари лишаются последних остатков краски, вызывая у него садистское злорадство.

— Тот, у кого дневник, будет избит.

Вейя шумно выдыхает, словно делая первый вдох после почти утопления. Она резко поворачивает голову, наблюдая, как стражники врываются в обе камеры.

Она кричит сквозь окровавленные губы, собирая все силы, чтобы совладать с цепями: вены вздуваются, сухожилия натянуты. Кизари же замирает настолько неподвижно, что Аркин едва не задается вопросом, не превратилась ли она в камень, такой же твердый, как тот сверкающий самоцвет у нее на лбу.

Стражники рвут в клочья солому из лежаков Кизари и Вейи, разбрасывая ее по грязному полу. Один из них поднимает обе половины разорванного пергаментного жаворонка.

— А с этим что?

— Оставьте.

Бормочет Аркин, выдерживая холодный взгляд Кизари.

— В нем все равно не осталось жизни.

Ее веки трепещут, грозя плотно сомкнуться. Первый знак того, что она сдает позиции.

Дневник находят под ведром для нечистот Кизари, передают Аркину из рук стражника, почтительно склонившего голову.

Принцесса наконец моргает, и слеза прокладывает дорожку сквозь грязь на ее щеке.

— Полагаю, ты должна была усвоить урок.

Бормочет Аркин, размахивая дневником.

— Надежда ведет лишь к боли и разочарованию.

Тихий всхлип срывается с ее дрожащих губ, но она держит подбородок высоко, а глаза полыхают надеждой, которой суждено вскоре погаснуть.

Он разрывает зрительный контакт, поворачиваясь к Вейе, которая бьется так, будто готова содрать кожу с рук ради освобождения.

— Благодарю тебя, сестра.

Он передает дневник стражнику, щелкает крышкой зажигалки, отвлекаясь от зудящей, лихорадочной дрожи в пальцах.

— Если бы ты не пришла и не прояснила все столь очевидно, я бы приложил немало усилий, чтобы сохранить принцессу живой, учитывая, что диадеме требуется носитель для подпитки.

Он пожал плечами.

— Знать, что я могу водрузить ее на своего Феникса, в какой-то мере облегчение. Я слышал, за время своего отсутствия она научилась весьма искусно обращаться с песнями Создателей. Слишком искусно. Лишние кандалы придутся как нельзя кстати.

Вейя перестает сопротивляться, и ее следующие слова срываются с плотно сжатых зубов:

— Как только Рейв узнает правду, она сотрет тебя в порошок. В кандалах или без. Как и Каан.

Этого не случится. Он умрет в течении нескольких циклов.

Аркин не произносит эти слова вслух. Не признает, что ловушка уже расставлена. Он не из тех, кто искушает судьбу.

— Согласен.

Размышляет он.

— Мой Огненный Жаворонок вполне способен стереть меня в порошок. За исключением того, что это я выковал ее. Она боится мало чего на свете, кроме меня.

С резким взмахом плаща он поворачивается к Вейе спиной и сжимает руку в покалывающий кулак вокруг зажигалки брата.

Этот триггер заставляет Вейю снова загреметь цепями, крича в исступленном отчаянии:

— Лучше избей меня! Пожалуйста! Я сделаю все что угодно. ВСЕ ЧТО УГОДНО!

Аркин игнорирует сестру. Переносит жаждущий крови взгляд на Кизари, чьи прекрасные черты лица искажены отвращением.

Она смотрит на него глазами, темнеющими почти до цвета Эфирного камня, и в том, как держится принцесса, Аркин видит своего феникса. В том, как она смотрит на него — так, будто под ее кожей бурлит глубокая, темная ярость.

Еще одно сокровище, понимает он. Ей просто требовалась небольшая огранка.

Но Каан не заслуживает дочери. Не тогда, когда одно его существование потушило жизнь его дорогой мах. Единственной феи, которая любилаего.

Которая дорожилаим.

Кизари собирает во рту комок слюны и плюет Аркину в лицо.

Он усмехается, вспоминая своего феникса при их первой встрече. Пылающую.

Бесстрашную.

Он стирает плевок, пока Кизари держит его взгляд — в ее глазах кипит вызов. Она не отступает; ни тени страха не заметно, когда он всем корпусом замахивается и наносит удар кулаком, попадая в висок Кизари с такой силой, что по туннелю разносится хруст, отражаясь эхом от стен.

Она обмякает. Спотыкаясь о прутья, падает в клубок грязной синей ткани, а волосы раскидываются по полу, точно пролитый из разбитого кувшина лунный свет.

Атмосфера содрогается.

Стражники переглядываются, обмениваясь опасливыми взглядами, но Аркин не замечает этой дрожи... опьяненный жаждой новой боли.

Новых страданий.

Жажда крови окрашивает его мир в багровые тона.

Он опускается на одно колено и резко дергает Кизари за воротник платья, ее тело оказывается безвольной ношей, пока он заносит руку и бьет наотмашь, отчего ее голова резко откидывается назад, а с губ срывается тихий всхлип.

Он бьет снова.

И снова.

Разбивая костяшки о плоть ребенка Каана и вспоминая остекленевшие глаза мах, когда он нашел ее мертвой на лежаке — ушедшей.

Представляя, как раскалывается лицо его пах от каждого удара кулака — того самого пах, что славился поразительным сходством со своим вторым сыном, который ныне восседает на бронзовом троне.

Носит бронзовую корону.

Пронзительные крики Вейи превращаются в далекий фоновый шум, пока Аркын мажет руки в крови Кизари.

Лишь когда ее сердце начинает едва теплиться, он отступает назад и заставляет себя выпрямиться, заглушая дикое желание превратить ее в месиво на полу. Перекатывая голову с плеча на плечо, он делает глубокие, судорожные вдохи приоткрытым ртом.

Наслаждаясь вкусом мести.

— Бросьте ее обратно в камеру.

Выдавливает он из себя, находя минуту на то, чтобы полюбоваться кровью, размазанной по его дрожащим кулакам, прежде чем ослабить хватку на зажигалке.

Прячет ее в карман.

Стражники принимаются за замок Кизари, хватают принцессу за щиколотки и волокут обратно в камеру, оставляя за собой багровый след.

Голова Аркина резко поворачивается вбок на звук жалкого, тихого плача Вейи.

Скукожившись на полу, она встречает его взгляд со слезами на глазах, а ее лицо искажено отчаянием.

— Моему Фениксу нужна ее корона.

Он цедит следующие слова, как выплеск пламени.

— Ты, моя дорогая сестра, должна удерживать ее дочь живой до тех пор, пока не придет время отдать камень. Или нет. Обречь мир на гибель. Выбор за тобой.

С этими словами он разворачивается и растворяется во тьме.

Колеса повозки с хрустом перекатывались по россыпи камней, создавая контрастную..

Колеса повозки с хрустом перекатывались по россыпи камней, создавая контрастную симфонию с мягким шорохом снега, барабанившего по натянотому пологу. Лишь изредка эту музыку нарушала Ноив, затягиваясь своей дымной палочкой с тихим потрескиванием.

В остальном — тишина.

Ни завываний ветра, ни недовольного ворчания большого пушистого колка, тянувшего повозку. Ни привычного скрипа старых сочлений, когда телегу раскаивало из стороны в сторону, — потому что ее даже на качало.

— Странно. За все мои фазы извоза по Тропе Деев я еще никогда не видела, чтобы воздух был настолько неподвижным, — хрипит Ноив, выпуская в воздух длинную струю дыма, а одна ее рука небрежно обвивает вожжи. — Клод гоняет границами Булдера в этих местах уже целые эоны. Большинство уже недостаточно стары, чтобы помнить, но когда-то Тропа была вдвое шире. — Еще один глубокий, шипящий вдох. — Я думала, она будет дуть до тех пор, пока не прорвется насквозь.

Хмурясь, я оглядываюсь через плечо и приподнимаю полог, отделяющий Ноив и меня от остальных в грузовом отсеке, скрытом под тугой кожаной аркой.

Пирок занимает больше всего места: он храпит на спине, раскинувшись на пухлых, набитых перьями мешках, которые Ноив везет в Гор. В его руке, прямо на груди, зажата открытая фляга, грозящая пролиться.

Я смотрю на Ахви, свернувшегося калачиком — голова на мешке, а детеныш спиралью устроился на его груди. Оба наполовину укрыты меховым пледом и спят рядом с Рейв, которая примостилась на краешке, прислонившись спиной к борту. Одна ее нога свисает из телеги, она сидит настороже, словно дракон, защищающий свою кладку: спина прямая, подбородок приподнят, взгляд сканирует путь позади нас, а между пальцами пляшет клинок из драконьей чешуи. Время от времени ее губы шевелятся... тихо формируя слова, которые я уже видел на ее губах раньше.

— Не думаю, что у Клода есть выбор, — бормочу я в ответ на размышления Ноив и уже собираюсь отпустить полог, как вдруг Пирок начинает метать голову из стороны в сторону.

— Мне сочувственно. Так сочувственно, — бормочет он во сне со сморщенным лицом. — Почему ты мне не сказал, как сильно, блядь, тебе было хреново?

Рейв замирает, наблюдая, как он еще пару раз мотает головой, а затем поворачивается ко мне, и в ее больших синих глазах плещется тревога.

Быстрее молнии она выхватывает флягу из расслабленной руки Пирока и швыряет ее назад.

— У него ведь их больше одной, верно?

— По меньшей мере еще две. — Я никогда не видел, чтобы он пил так много, хотя не припомню, когда в последний раз он подбирался к Гор так близко. Учитывая все обстоятельства, думаю, это закономерно. — Но он возненавидит тебя за это, — добавляю я.

Рейв, кажется, взвешивает все за и против, бросает короткое «да пошло оно», а затем шарит по глубоким карманам его плаща и находит еще три фляги, которые обрекает на туманную могилу. Выдохнув, она снова усаживается у края и продолжает крутить свой клинок.

— Занимательная деталь.

При звуке голоса Ноевы я поворачиваюсь вперед, устремляя взгляд на узловатую тропу, прорезающую море белизны.

— Рейв? — спрашиваю я, натягивая капюшон от жгучего холода и устраиваясь поудобнее на мягком сиденье, которое оказалось желанной, хоть и неожиданной роскошью.

Ноив кивает. Делает еще одну затяжку из дымной палочки.

— И имя тоже занятное.

Мое сердце замирает.

Она бросает на меня косой взгляд, седая бровь приподнимается на исчерченном морщинами лбу, а следующие слова звучат намного тише, чем я привык слышать от нее.

— Она похожа на одну особу, которую я тоже сопровождала по этой тропе около пятидесяти фаз назад. На ту, что с длинными белыми волосами, очень похожую на ее покойную бабушку. — Наклонив голову, она добавляет: — Совпадение, пожалуй?

Я долго смотрю на нее, прежде чем снова перевести взгляд вперед, скрещиваю руки и откашливаюсь.

— Совпадение, да.

Ноева издает мычание, а затем делает еще один шипящий затяг.

Мои губы сжимаются.

— Ты многое видишь.

— Когда живешь столько же, сколько я, умениевидеть удается лучше всего.

— Раз уж зашла речь... — Я оглядываюсь назад, чтобы проверить, спит ли еще Пирок. — Есть ли новости о Дотии? Я отправил ей жаворонка больше тридцати фаз назад. Ответа не получил, хотя знаю, что Туманы создают проблемы.

Ноева, кажется, колеблется, затем качает головой, понижая голос.

— Я вывозила людей из города контрабандой для королевы, но наша линия связи оборвалась.

— Черт.

Еще один кивок, прежде чем она делает глубокую затяжку и одаривает меня улыбкой.

— О приятном: ты хорошо рассмотрел мои новые подушки? — Она подмигивает, хлопая ладонью по пустой подушке, зажатой между нами. — Сделаны из волокон рафии прямо с севера. Они влетели мне в копеечку.

— Потрачено не зря. Никогда бы не подумал, что доживу до цикла, когда эта телега увидит такие роскошества.

Она снова приподнимает бровь, глядя на меня из-под морщинистого уголка глаза.

— Это была идея Вейи, купленная на выручку от ее последнего пересечения.

Мое сердце колотится при упоминании сестры.

— Ты видела ее с тех пор, как я проезжал в прошлый раз?

— Чуть больше тридцати фаз назад.

Должно быть, она заглянула в Гор по пути в Аритию...

— Она говорила, куда направляется?

— К бархатному троггу.

Я замираю. Почти уверен, что слышу, как Рейв от неожиданности перехватывает дыхание — она наверняка подслушивает.

— Она... вернулась?

Один-единственный кивок еще никогда не производил такого сильного впечатления.

— Выглядела весьма довольной собой. И хвасталась серебряным браслетом, которого на ней раньше не было.

Под ребрами нарастает подозрение, подобное бурлящей лаве.

— На нем были драгоценности?

В глазах Ноевы мелькает огонек.

— И впрямь. И весьма тревожная аура.

— Эта лживая мал... — я обрываю себя, качая головой и перехватывая пикирующего ко мне пергаментного жаворонка.

Я разворачиваю его, ищу почерк Вейи. Видя, что этоне ее почерк, я злюсь еще сильнее.

Она сказала мне, что избавилась от этого проклятого браслета, а потом призналась, что солгала. Несомненно, утаив, что выбросила его в мусоропровод в Горе, прекрасно зная, что я запретил бы ей его доставать.

И на то были веские причины.

Многие смертные были проглочены той пастью. Тот факт, что она выжила — чертово чудо.

— Здесь станет еще жарче, и мне понадобится, чтобы ты ехал сзади, — ворчит Ноив сквозь подрагивающую дымную палочку, ослабляя воротник туники.

Я обуздываю бушующее пламя Райгана, к которому случайно открыл доступ, гашу жар, пряча жаворонка в карман, и мысленно отчитываю себя.

У него есть строгий приказ охранять нору, где Лири и Мэлл прячутся к востоку от Тропы. Возле Гор слишком много разведчиков. Слишком много шпионов сидит на равнинах к югу от стены, чтобы рисковать их полетами куда-либо близко к нашему пункту назначения.

Если я не буду держать Райгана в узде — не сохраню спокойный поток, циркулирующий через нашу связь — он может ослабить бдительность перед остальными. И сорваться ко мне просто для того, чтобы убедиться своими глазами, что со мной все в порядке.

— Прошу прощения. Больше не повторится.

— Мм-хм.

Ноив продолжает пускать клубы дыма сквозь кружащийся снег, пока во мне все кипит в желании узнать, нет ли у Борга вестей о местонахождении Вейи или о том, жива ли она.

Хоть что-нибудь.

Вероятнее всего, она не смогла найти дневник и сейчас топит горе в каком-нибудь закоулке, обирая пьянчуг за игральным столом со Скрипи. А может, она нашла возможность собрать важные сведения о военном положении наших братьев. Но это сдавливающее грудь незнание...

От него тяжело дышать.

— И ты просто... что — швырнул их за край..

— И ты просто... что — швырнул их за край? — Еще один пушистый вихрь перьев оседает мне на колени, пока Пирок роется во втором мешке с ощипанным оперением гоггина, одержимый идеей отыскать выброшенные фляги. — Пропали?

— Пропали, — повторяю я, оглядывая узкую тропу, которая тянется за нами следом, точно ручей в заснеженной грязи. — У меня нет ни желания, ни сил смотреть, как ты задыхаешься собственной пьяной блевотиной, Пирок. Как по мне, это вопрос жизни и смерти. Им пришлось уйти.

Он замирает, словно над чем-то усиленно размышляя, затем издает ворчание и возобновляет поиски, с энтузиазмом раскидывая перья в разные стороны.

— Ты врешь мне. Они где-то здесь.

— Думаешь, я устроила поиск сокровищ с твоими флягами? Серьезно?

Пирок стонет, вытягивает голову и уставится на меня. Из-за рамки из диких рыжих волос, перепачканных перьями, воспринимать его всерьез совершенно невозможно.

— Я знаю, что у тебя паршивое настроение с тех пор, как мы покинули нерестилища, но это не значит, что ты должна портить егомне.

Он прав. Но после двух циклов тяжелого пути я начала понимать, что все не так уж мрачно, как мне казалось.

Даже если Каан обнаружит жилище Аркина, вряд ли он полетит на Райгане в Тень, чтобы выследить его. Для такого крупного Саберсайта там слишком холодно. Ему пришлось бы нанять Молтенмау, а учитывая приближение лунного падения, сомневаюсь, что сейчас найдется хоть один свободный.

У меня есть время укротить его желание отомстить за меня. Убедить его сосредоточиться на более важных вещах.

А ихнемало.

Я вижу нескончаемый поток жаворонков, который он получает. Видела напряженную тревогу на его лице, когда он оставлял Роана в Белуне вместе с толстой пачкой инструкций от Ахви о том, как скопировать руны на арках Ботайма. Слышала, как у него сорвался голос, когда Ноив заговорила о его сестре ранее.

Мое прошлое — это воронка, которая затянет Каана, если я не найду способ помешать ему приближаться к ней. Так что, полагаю, я просто... сделаю это.

Найду способ.

Вдали раздается звон колокольчика, на который Ноева мгновенно отвечает трезвоном собственного — достаточно громким, чтобы пробиться сквозь туман.

Я открываю рот, чтобы спросить, в чем дело.

— Знак, что путь занят, — бормочет Пирок, завязывая мешок куском бечевки. Он заталкивает его в сторону и снова стонет, заваливаясь на пухлую кучу. — В следующий раз тебе должно быть все равно. Было бы здорово.

— Пробовала. Ничем хорошим это не кончается, — бормочу я, поскольку тропа позади нас начинает расширяться. Совсем чуть-чуть, но это верный знак, что мы выходим на другую сторону.

Я шепчу очередную мягкую просьбу к Клод оставаться спокойной, осыпая ее комплиментами по поводу того, как прекрасно она сдерживает порывы ветра, и недоумеваю, почему она не отвечает сразу. Она редко отвлекается настолько, чтобы заставлять меня ждть.

— Впереди телеги, — кричит Ноив назад.

Черт.

Я быстро развязываю задний полог, чтобы он упал и скрыл нас. На всякий случай натягиваю толстый плед повыше на Ахви — он все еще спит, отходя от страшной усталости после долгого путешествия, и тяжело хрипит при каждом вдохе.

Тревога скребется под ребрами.

Каан мог пронести его через Лес Хартор и сделать все от него зависящее, чтобы полет прошел легче, но путешествие на драконе — испытание для любого тела, будь то большое или маленькое, не говоря уже о тех, кому трудно дышать.

Я откидываю его волосы со лба, чтобы лучше разглядеть бледноту. К счастью, его губы и щеки порозовели по сравнению с тем моментом, когда он только привалился к мешкам.

Приоткрыв полог в сторону, я заглядываю в узкую щель, пока мы объезжаем телегу, которая начинает выезжать на тропу. За ней примостилась еще одна... и еще... все они с трудом продвигаются вперед, увлекаемые беспокойными, припорошенными снегом колками, выдыхающими клубы паром из раздувающихся ноздрей.

С моей точки зрения открывается отличный вид на их грузовые отсеки и то, что они везут. В основном это люди, набитые внутрь, как и мы, зажатые между распахнутыми дорожными сундуками, чье личное имущество валяется по всей телеге. Путешественники изо всех сил стараются навести порядок в вещах: кто-то плачет, а кто-то с каменными лицами бросает взгляды назад, в том направлении, откуда мы приехали.

Беспокойство уже впивается в меня когтями к тому моменту, дрожащими руками женщина-фейри затягивает шнуровку на блузке, когда мы объезжаем последнюю телегу в очереди. Она натягивает фальшивую улыбку на лицо, а затем поворачивается, чтобы заключить в объятия плачущего малыша. Утешает его мягкими словами и нежными жестами, несмотря на сгущающуюся тьму в собственных глазах.

Мой следующий вдох обжигает легкие, словно ледяной укус.

Ахви сдавленно ахает, его глаза распахиваются. Встретившись со мной взглядом, они бьют словно пощечина.

В тот краткий миг, пока мы смотрим друг на друга, на нем нет никаких защитных барьеров, и я знаю, что он слышит то, чего слышать не должен. Впитывает чужие травмы, которые ему не принадлежат.

— Я здесь, — шевелю я губами, откидывая его волосы со лба. — Все в порядке.

Ложь, конечно же. Мы оба это знаем. Но он ведется на нее, расслабляясь на мешке.

Он крепко зажмуривается, а затем шепчет:

— Впереди баррикада солдат Тени. Они забирают весь кровавый камень у тех, кто хочет переждать лунные падения вдали от столицы. Не думаю, что они позволят нам легко проехать через ворота. Особенно если увидят меня или найдут книгу в твоей сумке. — Он бросает взгляд на Пирока. — Или...

— Понял, — говорит Пирок, встречая мой широко раскрытый взгляд.

Мы одновременно выругиваемся.

— Вперед, Клод, — шепчу я, ослабляя свою хватку над ней.

Ветер взвывает с такой яростью, что я понимаю: Клод наблюдала за тем, как этот кошмар творится у тех самых ворот, и держала в груди крики, которые не могла выпустить наружу.

Телега покачивается из стороны в сторону, пока я прячу клинок. Начинаю пробираться мимо Пирока по небольшой горе пухлых мешков, отдергивая разделительный полог в тот самый момент, когда Каан процеживает три коротких слова:

— А это что-то новенькое.

Вдали, расплываясь в блеклом сумраке, виднеются очертания военной телеги Тени и высокая прочная баррикада. Железные ворота подвешены между двумя толстыми, покрытыми густыми рунами столбами, которые охраняют многочисленные солдаты Тени в ярко-красных доспехах, бросающих вызов унылому пейзажу.

Похоже, половина отряда находится по эту сторону ворот, а половина — по другую. И хотя отсюда их бусины стихий не разглядеть, я ни капли не сомневаюсь, что на ком-то из них они надеты.

— Когда я проезжал здесь три цикла назад, все было иначе, — цедит Ноив. Не сводя глаз с дороги, она адресует следующие слова мне. — Под полом есть потайное отделение, отмеченное сучком дерева, похожим на глаз. Нажав на него, можно открыть крышку. Предлагаю всем вам залезть туда. Чем меньше вопросов, тем лучше.

Я отпускаю кожаный полог и вижу, что Пирок уже отталкивает мешки с перьями в сторону. Обнаружив сучок, он поддевает крышку пальцами и приподнимает ее, открывая металлическую полость внизу. Длинная и широкая, она исчерчена тысячами крошечных рун, едва различимых в полумраке.

Пирок вглядывается внутрь так, будто заглядывает в пасть Саберсайту.

— Ты хочешь, чтобы мы залезли в металлический гроб, Ноив? Серьезно?

— Это лучше, чем испачкать кровью мои перья, — кашляя, отвечает она. — Там есть отверстие для воздуха, так что вы не умрете. Но я не смогла подобрать нужную последовательность рун, чтобы сделать его звуконепроницаемым. Придется вам держать пасть на замке.

Пирок счесывает затылок, бормочет что-то невнятное, затем стискивает зубы и забирается внутрь, протягивая руку, чтобы взять детеныша, который все еще свернулся сонной клубком колючих пуховых перьев, проросших, как буйная трава.

Ахви подбирается ближе, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Знаешь, я мог бы это исправить... сделать егоабсолютно звуконепроницаемым.

Я мгновенно расплываюсь в улыбке.

— Готова держать пари, что мог бы, — шепчу я, утрамбовывая в углубление его плед и наши сумки. Я помогаю Ахви опуститься вниз и уже собираюсь закрыть их. — Мне нужно, чтобы ты активировал этот щит прямо сейчас.

Он быстро кивает, перекатывая язык во рту. Он прикусывает его, и серебристый отблеск его щита расходится кругами вокруг него, пока я опускаю крышку.

Облегчение развязывает хотя бы часть тугих узлов у меня в груди.

Я как раз возвращаю мешки на место, когда до меня доносится голос Каана — тяжелый и жесткий:

— Рейв, полезай под доски.

Я фыркаю.

— Сам полезай под доски.

Поскольку я знаю, что у него нет ни малейшего намерения это делать, я не задерживаюсь и подползаю к пологу. Протискиваясь наружу, я натягиваю капюшон и протискиваюсь между Кааном и Ноив, втягивая воздух, густой от сладковатого травяного дыма.

— Ого, отсюда видгораздо лучше, — бросаю я, вытаскивая перо из выбившихся прядей волос.

Ноева приподнимает брови.

Из груди Каана вырывается низкий рокот.

— Если кто-нибудь узнает...

— Кого-то из нас. Или ты забыл Ботайм? Засаду? К тому же, — думаю я о стеклянных глазах женщины, которая утешала малыша, и о том, как она старалась незаметно поправить вырез блузки, — это мои охотничьи угодья.

— Мы не на охоте, — цедит Каан.

— Если только солдаты будут вести себя прилично. — Я разминаю шею, кончики моих пальцев покалывают. — На что я очень надеюсь.

— Ты связана кровью.

— Пока еще не умерла.

— Мешок с перьями. Залезай. Живо.

Я хмурюсь.

— Тыхочешь, чтобы я умерла? Готова поставить всю свою коллекцию кинжалов на то, что это первое, во что они вонзят клинки. Нет, спасибо. Мне куда больше понравится вонзать их вних.

— Если вы оба испачкаете кровью мою телегу, я превращу вас в подушки, — бормочет Ноив сквозь дымную палочку, зажатую в уголке рта. — Я прониклась новым уважением к тому комфорту, который они обеспечивают моей больной и несчастной заднице.

Наверное, сейчас не лучший момент говорить ей, что я не особо сильна в чистых и аккуратных убийствах...

Каан с силой натягивает мой капюшон еще ниже, чем требуется.

— Где твоя вуаль?

— Если кто-то увидит мое лицо или твое, я вырежу им глаза.

Он ворчит что-то о том, как молит Создателей о терпении.

Я пробовала это пару раз. Еще одна вещь, которая не работает.

Колк с нетерпеливым фырканьем останавливается у ворот. Она трясет большой квадратной головой, сбрасывая панцирь из снега, скопившийся на шкуре. Очевидно, она раздражена этой назойливой блокадой не меньше нашего.

К Ноив подходит солдат, чей шлем скрывает всё, кроме тонкого рта, носа и красной бусины, свисающей с уха.

Пронзительные зеленые глаза устремляются на нас.

— Каким ветром вас сюда занесло? — Ноив затягивается палочкой, глядя прямо на солдата и выпуская ему в лицо дымную струю.

Удержаться от улыбки трудно.

Он отмахивается от дыма, бросая равнодушный взгляд на меня и Каана.

— Направляетесь в Гор?

— Около того, — отвечает Ноив. — У меня есть перья с моей забитой птицы, надеюсь продать их.

— Город уже забит до отказа. С вас три мешочка кровавого камня за проезд. Меры предосторожности, разумеется, на случай, если вы не уедете до падения.

Три мешочка? Меры предосторожности?

Какая же тупая херня.

Ноив долго и напряженно смотрит на него, затем цокает языком и приподнимает крышку отделения у своих ног. Она вытаскивает три пухлых коричневых мешочка с кровавым камнем и протягивает их.

Хотя она тут же возвращает крышку на место, глаза солдата оказываются быстрее.

— Все остальное, что там лежит, мы тоже заберем.

Я уже тянусь к кинжалу в ножнах, но рука Каана крепко сжимает мое запястье.

Грубиян.

Стиснув зубы, я расслабляю пальцы, надеясь, что он чувствует исходящее от меня раздражение.

— Пожалуйста, — произносит Ноив голосом, почти подходящим для почтительного служения. — Нет ничего лучше, чем набивать карманы нашего короля.

Солдат одаривает ее свирепым взглядом, принимая мешочек за мешочком с кровавым камнем.

— Теперь ваши вещи будут проверены на наличие зайцев, — бросает он так, будто мы только что не оплатили проезд дюжины человек. По крайней мере.

Он и еще три солдата без приглашения и разрешения обходят телегу.

— Всякие ублюдки в эти деи, — бормочет Ноив, щелчком отбрасывая окурок дымной палочки и стряхивая пепел в поднявшийся ветер. — Если спросите меня, все они — сборище невоспитанных дерьмоедов.

До нас доносятся глухие, протыкающие звуки — судя по всему, солдаты вовсю потрошат пухлые, набитые перьями мешки Ноив.

Приподняв бровь, я кошусь на Каана.

Он откашливается.

Слышится звук рвущейся ткани, после чего облако перьев взмывает в воздух, словно водоворот снега.

Ноив вздыхает и достает из набедренного кармана наполовину истлевшую палочку, зажимает ее между губами и поджигает кончик с помощью зажигалки.

— Мерзкие ублюдки, — бросает она, делая глубокую затяжку и одновременно пронзая свирепым взглядом стражников по другую сторону ворот.

Клод кружится и порхает среди перьев, танцуя под свою собственную музыку, пока солдаты завершают обыск и наконец двинулись вперед. Один из них кивком указывает на нас:

— Вылезайте, проверим под сиденьем.

Это начинает надоедать.

Каан спускается первым, несмотря на их отвратительные манеры, изображая хромоту — это ни капли не умаляет его внушительного присутствия, но я ценю старания. Он обходит телегу сзади и помогает спуститься ворчливой, сутулой Ноив.

Я следую за ними, занимая позицию с хорошим обзором на каждого солдата. Идеальная точка, чтобы понаблюдать, как подушки Ноив летят на землю.

Я морщусь.

Клод пускается в более резкий, визгливый танец, раскидывая перья так, будто это праздник. Покалывающее предвкушение внутри подсказывает, что для нее все станет гораздо интереснее.

Каан приближается ко мне, пока доску снимают и ворошат содержимое тайника — хотя у Ноив, похоже, нет ничего, кроме вяленого мяса, пары запасных дымных палочек и еще трех мешочков с кровавым камнем, которые стражники тут же прячут в задней части собственной телеги.

— Чисто! — орет солдат, и все они отступают от телеги так, будто бросают только что растерзанную тушу. Не выказывая ни малейшего желания убирать за собой мусор.

Мы с Кааном как раз делаем шаг вперед, чтобы подобрать подушки, как из телеги доносится еле слышныйсквок.

Сердце падает в горло, я перевожу взгляд на отряд — все они с сузившимися глазами переглядываются друг с другом. Затем смотрят на нас.

Еще один пронзительный, голодный окрик подписывает им приговор.

— Под полом! — орет один из них. — Они кого-то прячут!

Клод откидывает мой капюшон назад, словно выталкивая меня на сцену, пока сама она блаженствует за кулисами, хихикая, как королева хаоса.

У солдата распахиваются глаза, он тычет в меня пальцем:

— Это сука из Тени! Я видел, как ее сожрали!

Я вздыхаю.

Это дерьмо будет преследовать меня повсюду.

— Hail ui, Clode, gail arr enuin. Shuie!

Перья собираются вместе, принимая гибкий, эфирный облик Клод, которая подпрыгивает, хлопает в ладоши и повизгивает от восторга.

Она подлетает к солдату, взмахивает волной своих ветреных волос и дает ему такую затрещину, что он слетает с тропы, как брошенный камень. Его громкий крик обрывается на полуслове, когда он летит в туман, а мои руки уже движутся, вонзая кинжал в глаз ближайшего солдата до того, как тот успевает осознать увиденное.

Кровь брызжет фонтаном, орошая колка — тот невозмутимо жует жвачку.

Каан успевает укрыть Ноив за телегой и уже бросается в самую гущу схватки, когда в меня летят свистящие слова:

Я резко оборачиваюсь и вижу, что у зеленоглазого солдата зажжена зажигалка, а с ее кончика вырываются языки пламени.

Они тянутся ко мне, словно хлынувшие веревки.

Каан совершает прыжок с каменного пика, пробивающегося из-под земли, и выплевывает заклинание, которое уводит огненную угрозу в сторону как раз перед тем, как она успевает меня схватить, вместо этого обвивая того, кто призвал ее к жизни.

Онвспыхивает. Превращается в пылающий факел, испускающий кровью стынущие крики.

Я отвожу взгляд, а огненный канат стягивается так сильно, что солдата разрывает надвое. Словно Игнос взял обе половины своими пылающими кулаками иразорвал.

Кровь брызжет снова.

Запах паленого мяса ударяет в нос, но я глушу страхвнутри. Превращаю его в оружие новообретенной ярости, выхватываю другой кинжал и распахиваю ментальную звуковую ловушку настолько широко, чтобы впустить песню Булдера.

— RUTHIN UT AHN, ATAH!

Слова оставляют скрежещущий след, будто я только что изрыгнула каменные глыбы. Вероятно, потому что я забыла сначала напрячь мышцы шеи.

Четыре кривых копья вырываются из-под земли, пронзая стражников на дальнем конце ворот, пробивая тела под аккомпанемент булькающих криков и хриплых, влажных выдохов. В то же мгновение Каан бросается вперед и полосует по горлу бросившегося ко мне с мечом мужчину. Один мощный удар выглядит до того небрежным, что голова противника начинает безвольно болтаться.

И валится на землю.

Она едва успевает коснуться почвы, как Каан с таким упоением пинает ее ботинком, что она катится до самого края и срывается в бездну. Тело солдата падает между нами, звеня доспехами.

Я поворачиваюсь, осматривая месиво из проткнутых и изрубленных тел, разбросанных по тропе и истекающих кровью в грязный снег — некоторые из них все еще дергаются в предсмертных судорогах.

Мы покончили со всеми ними.

Тяжело дыша через разодранное горло, я вижу, что капюшон Каана откинут назад, а его лицо забрызгано кровью, капающей с бороды. Он смотрит прямо мне в глаза, и свирепая intensidad его расплавленного взгляда едва не выбивает воздух из легких.

Я прячу клинки.

— Это было куда приятнее, чем быть заколотой до смерти в мешке с перьями.

Он ворчит, направляется к другому бездыханному трупу и вонзает меч в шею, забрызгивая себя новой порцией крови.

— Ты создавала копья, — бросает он, кивком указывая на мою работу по ту сторону ворот.

Я сердито смотрю на них, пока Каан продолжает свои ритуальные обезглавливания, причем ни одно копье не повторяет другое по размеру или толщине. Одно из них улетело совсем не туда, пронзив солдата насквозь прямо через основание черепа.

Похоже, над координацией мне еще нужно поработать.

Я указываю пальцем:

— Я целилась ему в задницу так, чтобы она вылезла из мозга. В следующий раз постараюсь лучше. — Я отворачиваюсь, не давая Каану ответить, и оглядываю густо исписанные рунами и наглухозакрытые ворота. — Надеюсь, Ахви сможет проломить их.

Его приглушенный голос доносится из телеги:

— Без проблем!

Чудесно.

Ноив карабкается наверх, уже подобрав украденные кровавые камни и восстановив скамью, устланную единственной подушкой, не испачканной в грязи. Мы с Кааном делаем лишь один шаг вперед, прежде чем она резко разворачивается, пронзая нас грозовым взглядом:

— Нет.

Мы замираем.

Лента воды с глухим стукомплюхается на землю, за ней падает вторая, после чего две коричневые тряпки рассекают воздух и опускаются к нашим ногам.

— Сначала ополоснитесь.

Я уже собираюсь возразить, когда Каан предостерегающе качает головой, опускается на одно колено и подбирает припасы.

— Она скорее скинет тебя с Тропы, чем позволить залезть в таком виде.

Верно.

Я беру тряпку и бурдюк:

— Значит, холодная губчатая ванна.

Ноева вытаскивает полуистлевшую дымную палочку, которую, судя по всему, в какой-то момент заложила за ухо, зажимает ее между губами и поджигает кончик.

— И вы оба купите мне новые подушки! — выкрикивает она сквозь облачко дыма.

Яма заброшена. Пустая сцена, по которой проносится и кружит Клод,.

Яма заброшена. Пустая сцена, по которой проносится и кружит Клод, подбрасывая вверх пожелтевшие плакаты, оторванные от стен. Её визги и завывания — единственный звук, кроме хруста наших шагов по затвердевшему снегу. Его слой настолько толстый, что я сомневаюсь, будто его расчищали с тех самых пор, как появились новости о надвигающемся падении луны. Только редкие следы ног нарушают его гладкую поверхность.

— По крайней мере, Клод развлекается, — бормочу я, когда одинокий бумажный жаворонок пролетает мимо моей головы к завесе тумана, которая размывает обычно ясный вид между обеими сторонами стены, заставляя это место казаться зловещим. Призрачным.

Труп, с которого уже всё забрали.

— Видимо, паника всё-таки началась, — тихо говорит Каан, наблюдая, как жаворонок исчезает в клубящемся тумане. Ахви сидит у него на спине, укутанный в свою грязную белую мантию, которая сливается с окружающей атмосферой.

Туман расходится, открывая проблеск луны Молтенмау, расположившейся в самом подходящем месте, чтобы раздавить Гор до основания, а затем снова смыкается, поглощая вид.

— Ахви, твой щит всё ещё поднят?

Каан приподнимает бровь, бросая на меня тёплый взгляд, смысл которого я не совсем понимаю. Поэтому я его игнорирую.

Ахви кивает.

Заглянув в пустоту его капюшона, я встречаюсь с его глазами, мерцающими, словно серебряные луны.

— Не забудь сказать мне, если почувствуешь хоть чьё-нибудь присутствие.

Его взгляд поднимается.

— Только фейри, или…

Я следую за направлением его взгляда и кладу руку на рукоять клинка, когда замечаю пару больших жёлтых глаз, смотрящих на нас сверху с одного из небесных мостов впереди. Остальная часть крупного пушистого белого существа почти полностью сливается с туманом.

Оно моргает. А затем убегает, взмахнув своим длинным хвостом.

— Всё, что может задумать причинить нам вред.

Ахви снова кивает.

— Мне показалось, я слышал, как один из солдат сказал, что город заполнен до предела, — бормочет Пирок, заглядывая за кривую дверь разграбленного магазина с бутылками, которая едва держится на петлях. Его капюшон надвинут вперёд. Гриффин примотан к его груди бинтами, словно нарост, и хотя сначала Пирок ворчал, он ни разу не убрал руку с маленького детёныша.

Он опускается на одно колено, вытаскивая что-то из обломков, подозрительно похожее на флягу.

— Видимо, он имел в виду Подземный город.

Очередной игривый порыв воздуха танцует рядом с нами, и я вытягиваю из ветра кусок пожелтевшего пергамента, пробегая глазами по размазанному сообщению:

— Ты прав, — говорю я. — Они все внизу.

Это логично. Подземный город куда больше самого города. Он мог бы проглотить всё население Гора одним глотком и всё равно остаться голодным. Но активно разрабатывается лишь небольшая его часть. Остальное заброшено и принадлежит хищникам, что пробираются с юга, а также тем, кто оказался достаточно жестоким или сломленным, чтобы попытаться выжить рядом с ними.

— Там будет настоящая бойня. — Я отпускаю записку обратно Клоду, и тот тут же принимается снова гонять её по воздуху. — Многие уже никогда не выберутся наружу. А те, кому это удастся, больше никогда не станут прежними.

Мои слова эхом отражаются от стен, словно голос призрака.

— Он безобиден, — шепчет Ахви.

Я резко оборачиваюсь к нему, а затем следую взглядом через его плечо к разгромленной лавке. Её витрина разбита, а жёлтые осколки стекла рассыпаны по снегу, словно золотые крошки.

Несмотря на слова Ахви, я смещаюсь вперёд, заслоняя собой Каана, когда через рваную дыру в окне наружу выбирается широко раскрытыми глазами бледнолицый рекк. Его красная одежда изорвана и покрыта грязью, а рыжие волосы свалялись.

Он спотыкается и замирает среди битого стекла, тяжело дыша и глядя на нас глубоко запавшими глазами на исхудавшем лице. На одно короткое мгновение кажется, будто он раздумывает, что делать дальше, но затем лишь крепче прижимает к груди банки с консервами.

И бросается бежать в молочную мглу, оставляя за собой цепочку кровавых следов на снегу.

Туман расходится, словно бледный занавес.

Мой взгляд невольно поднимается к теням, свисающим с самого нижнего небесного моста, будто развешенное для просушки бельё.

— Создатели… — сквозь зубы выдыхает Каан.

Я тянусь за его спину и опускаю капюшон Ахви ещё ниже, скрывая от него тела, подвешенные за шеи. Большинство из них уже обгрызают жирные чёрные грызуны, сумевшие спуститься по верёвкам.

Я рассматриваю их одного за другим.

Сердце колотится, словно боевой барабан.

У тех, кого ещё можно узнать, на ушной раковине такой же надрез, как у меня. Ни одной бусины стихий.

И почти все одеты в ту же рваную, грязную одежду, что была на тех, кому я когда-то раздавала кровавые камни.

Тем, кто жил...

Внизу.

— Похоже, солдаты сначала устроили зачистку, а уже потом открыли Подземный город, — мрачно произносит Каан.

Его голос лишь сильнее разжигает ледяную ярость, лижущую мои рёбра.

Я хрущу шеей.

Закрываю глаза.

До боли крепко.

Если бы Серим позволила мне тогда убить Кадока, этого бы не случилось.

Если бы я доверилась своему чутью и взяла всё в собственные руки — этого бы тоже не случилось.

Я бросаю взгляд на Каана. В его расплавленном взгляде бурлит ярость — та самая, которую я увидела, когда он ворвался в кратер, чтобы сражаться за меня.

Но теперь она тише.

Сдержаннее.

Разноцветный бумажный жаворонок бесцельно порхает в сумраке.

У меня перехватывает дыхание.

Я знаю этого жаворонка…

— Держитесь прямо за мной.

Я быстро иду вперёд под висящими телами, намеренно не поднимая головы, чтобы не дать своей ярости вырваться наружу. Когда вдали показывается «Кудрявое Перо», я замедляюсь, снимаю кольцо и убираю его в карман, одновременно вытаскивая кинжал.

Мы пришли на один цикл Авроры раньше условленного времени доставки, но…

— Там никого нет, — говорит Ахви. Его голос приглушён капюшоном.

Вместе с облегчением внутри меня рождается тяжёлое чувство падения.

Я останавливаюсь.

— А…

— Уно там нет, — мягко отвечает он. — И Руз тоже.

Я проглатываю эти слова так, словно это осколки стекла.

Затем прохожу через разноцветное конфетти из разбитой витрины Руз, внимательно осматривая разграбленный магазин.

Создатели…

Переступив порог холодного, затхлого помещения, я пробираюсь мимо почти пустых полок и клочьев ярких бумажных жаворонков, разбросанных по полу.

Любимые питомцы Руз.

Теперь они разорваны на куски, как и остатки её любимой лавки.

И это ранит меня куда сильнее, чем пустые полки.

Добравшись до задней комнаты, я срываю маскировочное полотно.

Кулак непроизвольно сжимается.

Оружейная разграблена лишь частично.

Всё произошло слишком быстро.

Даже Ат не успели этого предвидеть.

Я знаю, что Серим выжила. Иначе эта змеиная тварь не перерезала бы мне позвоночник, когда мы сходили с повозки Ноив.

Но что стало с Руз и Уно?

И с остальными членами Ат, которые не проявляли ко мне ничего, кроме доброты?

Большинство из них жили здесь.

Процветали здесь.

Ещё задолго до того, как Расцвет лишился всей своей радости.

Они помнили времена до появления Серим — во всём её пурпурном великолепии, когда она говорила о восстании и переменах.

О том, чтобы восстать из пепла разрушенного мира.

Что стало с ними?

Пирок тихо присвистывает, заходя в оружейную.

— Ну, не буду отказываться.

Он косится на меня.

— Кажется, у меня тут кое-чего не хватает.

— Я брала только твои фляги. Всё остальное ты потерял сам.

Я убираю клинок в ножны и начинаю рыться под прилавком Руз в поисках её бухгалтерской книги.

Сердце болезненно сжимается при виде маленького мехового гнезда Уно, спрятанного под разграбленным сейфом.

Не найдя ни книги, ни запаха крови, ни каких-либо следов борьбы, я решаю поверить в ту версию событий, которая нравится мне больше всего.

В ту, где Руз успела схватить Уно и книгу учёта…

…и сбежать.

Мне необходимо в это верить.

Ахви соскальзывает со спины Каана, слегка покачнувшись при приземлении. Он откидывает капюшон и широко раскрытыми глазами осматривается.

— Здесь столько классных вещей.

Я хмурюсь, оглядывая магазин, который выглядит так, словно одна из взрывных рун Роана сработала прямо посреди комнаты, оставив после себя живописный ботанический хаос и лишь несколько уцелевших банок.

Кого-то очень легко впечатлить.

— Мне нужно подняться наверх и кое-что проверить.

Я смотрю на Каана, разминая сводящую бедро судорогой мышцу — очередной прощальный «пошла ты, Рейв» от Серим.

— Ты можешь…

— Я присмотрю за ним, Лунный свет.

Я ставлю сумку на прилавок, чтобы Ахви мог наполнить её, и направляюсь к жуткой фиолетовой двери.

С силой распахиваю её ударом ноги, взлетаю по лестнице и врываюсь в логово змеюки Серим.

Вокруг разбросан весь её фиолетовый хлам.

Здесь тоже всё разграблено.

В отличие от того дня, когда я была здесь в прошлый дей, комнату больше не заливает тёплый свет.

Через разбитое северное окно медленно вползает тонкий слой тумана, укрывая пол полупрозрачной дымкой.

Шелест бумажных крыльев заставляет меня поднять взгляд.

На пурпурном письменном столе Серим, ровно посередине, стоит маленькая серебряная клетка.

Внутри — один-единственный бумажный жаворонок, отчаянно пытающийся протиснуться между слишком тесными прутьями.

Инстинкты вспыхивают, словно тысячи иголок одновременно впиваются в кожу.

Я подхожу ближе.

Совсем не удивляюсь, когда жаворонок начинает следить за каждым моим движением, пока я обхожу стол.

Со вздохом отщёлкиваю замок, распахиваю дверцу клетки и ловлю жаворонка, который тут же устремляется ко мне.

Развернув его, я пробегаю взглядом по почерку Серим:

Р.

Планы изменились.

Мы с тобой свяжемся.

Я смеюсь, роняю записку и тыльной стороной ладони смахиваю клетку со стола.

Она с грохотом катится по полу, пока во мне вскипает ярость.

Сообщение получено.

Громко и предельно ясно.

Феникс вновь увидел видение.

Видение, где я загоняю клинок в глотки ему и Серим.

Я полосую кинжалом вспученную пурпурную обивку её обожаемого кресла.

— Похоже, это место принадлежало кому-то, кто тебе очень дорог?

Поднимаю взгляд.

Пирок неторопливо входит в комнату, хмурясь. Он осматривается, машинально двумя пальцами освобождая одну из растущих перьевых трубочек на макушке Гриффина. Та раскрывается пушистым облачком красивых голубых перьев.

— О да, — бурчу я, дёргая ящики стола.

Все заперты.

— Серим просто бесценное сокровище.

Я просовываю руку под стол и переворачиваю его.

Он с грохотом падает на пол, вздымая пыль и разбивая тишину.

Но мне этого мало.

Я с силой опускаю сапог на хрупкое днище стола и проламываю дерево.

Присев, вырываю щепки, открывая тайник с уже развёрнутыми бумажными жаворонками.

Я быстро перебираю их, выискивая тот, что подписан резким, дёрганым почерком одного конкретного мужчины.

Мужчины, с которым я намерена встретиться лицом к лицу.

Прямо перед тем, как превратить его кишки в красивый гарнир для Лири.

Пока они ещё будут дымиться.

— Жуткое местечко, — морщится Пирок, разглядывая рамку с огромным пурпурнокрылым клещом, пришпиленным к подложке. — Даже жаль, что я трезвый.

— Каждый раз, выходя отсюда, мне хотелось кого-нибудь зарезать.

Заметив нужную подпись, я хватаю квадратик светло-коричневого пергамента и складываю его по уже намеченным сгибам.

Он тут же оживает, пытаясь вырваться из моих пальцев.

Я переворачиваю жаворонка и рассматриваю хвост.

Возвратный сгиб не зажат.

— Этот дей ничем не будет отличаться, — говорю я, наслаждаясь одной лишь мыслью о крови Феникса на своих руках.

Какого...

Я снова разворачиваю жаворонка и убираю его в карман, но замираю, заметив на самом дне ящика ещё одну записку.

Подписана тем же человеком.

На этот раз уже раскрытую.

Я поднимаю её.

СЕРИМ.

ЕСЛИ ОНА ХОЧЕТ СПАСТИ КЛАДКУ РАНЕНЫХ РЕККОВ — ПУСТЬ. ПОЛИТИЧЕСКОГО ВЕСА ЭТО НЕ ИМЕЕТ И МОИМ ПЛАНАМ НЕ МЕШАЕТ. ВЫДЕЛИ ЕЙ ВСЕ НЕОБХОДИМЫЕ РЕСУРСЫ.

МНЕ СТАЛО ИЗВЕСТНО, ЧТО ТЫ ИСПОЛЬЗУЕШЬ...

— Рейв.

Я вскидываю голову.

В дверях стоит Каан.

Рядом с ним Ахви, крепко держащий его за руку.

Сразу замечаю его губы.

Синие.

Слышу тяжёлое, хриплое дыхание, будто каждый вдох даётся ему ценой невероятных усилий.

— Нам нужно уходить, — продолжает Каан. — Внизу что-то рассыпалось. Его лёгкие не справляются.

Я вскакиваю ещё до того, как он заканчивает фразу.

Локтем выбиваю окно, выходящее на подвешенные тела.

Пурпурное стекло разлетается во все стороны.

— Sheil athin, Clode. Soich

Клод врывается внутрь, наполняя комнату свежим ветром.

Я убираю жаворонка в карман, бросаюсь вперёд, снимаю сумку с плеча Каана и начинаю рыться в её гремящем содержимом.

Достаю Книгу пустоты, завёрнутую в два слоя покрывал.

Меры предосторожности.

Учитывая её привычку пожирать людей.

Я разматываю второй слой ткани, опускаюсь перед Ахви на колено и завязываю покрывало на нижней половине его лица.

— Разве твой щит не был поднят?

— Наверное… его нужно немного… подправить. Я никогда не проверял его против… порошков.

Его лицо краснеет.

Взгляд почти упирается в пол.

— Упс.

Создатели...

— Обрушенная шахта, — тихо говорю я, поднимая взгляд на Каана и крепко затягивая узел на затылке Ахви, — находится больше чем в одном цикле Авроры пути отсюда. А если пойдём длинной дорогой, обходя места, где, скорее всего, полно жителей города, получится все два.

Два цикла Авроры...

Через пыльные шахты.

С тяжёлым грязным воздухом.

Который отлично забивает лёгкие.

Я надеюсь, Каан понимает смысл моего взгляда.

Те слова, которые я безмолвно кричу.

Мы должны действовать вместе. Мы обязаны убедить Ахви отказаться от этой проклятой затеи.

— Я... справлюсь, — хрипит Ахви сквозь ткань. — Но Гриффин... не может пойти. Там слишком много... хищников. И он... шумный.

Я обхватываю ладонями его лицо.

Смотрю прямо в серебристые глаза с такой отчаянной решимостью, что едва узнаю себя в отражении его расширенных зрачков.

— Тебе не обязательно это делать.

— Я даже не хочу, чтобы ты это делал.

Я просто хочу, чтобы с тобой всё было хорошо.

— Пожалуйста, Ахв...

Он качает головой.

— Ты... не сможешь... меня переубедить. Песня... внутри меня... говорит, что это... правильно. И что всё... будет хорошо.

Кровь стынет в моих жилах.

Я встречаю растерянный взгляд Каана, скрытый под тяжёлой складкой нахмуренных бровей.

— Что ты имеешь в виду, Ахви? Какая песня?

— Когда-нибудь... всё станет... понятно.

Обещаю.

Я долго всматриваюсь в его глаза.

Жду продолжения.

Но он больше ничего не говорит.

Тяжело вздохнув, я поднимаюсь на ноги и запускаю пальцы в волосы, не сводя взгляда с Каана.

— Мне это совсем не нравится.

Совсем.

— Мне тоже, — тихо отвечает он так, чтобы услышала только я.

Свободной рукой он осторожно убирает прядь волос с моего лица.

И в этот момент меня, словно ножом в сердце, пронзает мысль.

Каан стал бы замечательным Пах.

Таким, рядом с которым я с гордостью стояла бы.

С которым построила бы семью...

Если бы всё сложилось иначе.

Если бы я не была настолько сломана.

— Я присмотрю за Гриффином, — говорит Пирок, развалившись в кресле Сериме.

Он лениво листает запылённую фиолетовую книгу, закинув ноги на перевёрнутый стол.

— Мне всё равно есть чем заняться.

— Меня... это устраивает.

Я приподнимаю бровь, глядя на Ахви, который вдруг стал слишком уж уверенным в своём решении.

— А если он напьётся и забудет его покормить?

Пирок небрежно швыряет книгу через плечо.

— Это было грубо.

И вообще, пьяный и блаженно ничего не чувствующий — я в своей лучшей форме.

Он указывает на меня пальцем.

— Запомни это.

Ну да.

Как же.

— Этот мелкий засранец будет только процветать, — продолжает он. — Я вырастил Молтенмау. Ахви прав. Совсем скоро он начнёт ужасно шуметь, перестанет столько спать и станет жрать как ненормальный.

Он опускает взгляд и начинает осторожно освобождать ещё одну перьевую трубочку Гриффина.

— К тому же... я знаю этот город. Знаю лучшие места для охоты. Голодным он точно не останется.

Постой...

Что?

Я уже собираюсь спросить, откуда он так хорошо знает Гор, когда Каан произносит:

— Эта лавка больше не безопасна. Ты не можешь ждать нас здесь.

Раздаётся тихий голосок:

— Рейв знает одно очень безопасное место.

Кровь леденеет.

Я смотрю на Ахви.

Дышать ему уже заметно легче.

И это лишь помогает мне сердито уставиться на него.

— Ахви, мы ведь уже говорили...

— Он может воспользоваться другим входом!

Он резко стягивает покрывало с лица, и на меня обрушивается вся сила его отчаянного, полного надежды взгляда.

— Ему даже не придётся... подниматься наверх. Он может всё время оставаться... внизу. И тогда я буду счастлив, потому что Гриффин будет в безопасности.

Вот же...

Я резко разворачиваюсь и подхожу к разбитому окну.

Смотрю поверх висящих тел, изо всех сил подавляя желание сгрызть кончики собственных пальцев.

— Создатели... — тихо шепчу я.

Он прав.

Это действительно самое безопасное место.

Эсси потратила целые фазы, создавая его и делая абсолютно надёжным.

Если чему-то я и могу доверять...

То именно ей.

И осознание того, что Ахви чувствует то же самое, ударяет меня в грудь тяжёлым сапогом, не позволяя нормально вдохнуть.

Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь справиться с жжением под веками.

Но оно не проходит.

Поэтому я просто направляюсь к двери, не отрывая взгляда от пола.

— Идите за мной.

Заброшенный воздушный тоннель, в котором я была лишь однажды, выглядит совсем иначе в этом безрадостном свете.

В последний раз я спускалась сюда, когда обустраивала своё убогое убежище, делая его достаточно безопасным, чтобы Эсси могла назвать его домом.

И никогда не думала, что однажды мне придётся воспользоваться этим запасным входом.

Никогда не думала...

Что потеряю её.

Что подведу её.

Я медленно, прерывисто выдыхаю и останавливаюсь возле мусоропровода.

Просунув голову внутрь, смотрю вверх, в темноту, убираю кольцо в карман и открываюсь Булдеру, стискивая зубы от тяжёлого, тягучего звучания его ровной, слишком устойчивой песни.

Ничего не устойчиво, Булдер.

Всё летит к чёрту.

— Guit atah eh, — сквозь зубы произношу я и резко отскакиваю назад, прежде чем меня успевает ударить каменная пробка, сорвавшаяся сверху.

Вместе с ней сверху доносится слабый запах хлеба с баттермином — жестокая насмешка, будто вырванная прямо из глубин моего собственного больного воображения.

Я указываю на отверстие, встречаясь взглядом с Пироком, чьи брови удивлённо взлетели вверх.

— Если заберёшься туда и развернёшься, увидишь вырубленные в стенках выступы. Лезь вверх, пока дальше будет некуда. Потом повернись — найдёшь отверстие, в которое, наверное, сумеешь протиснуться.

Я окидываю его взглядом с головы до ног.

— С трудом.

— Никогда ещё я не чувствовал себя настолько неуверенно, — хмурится он. — И куда именно ведёт этот ход?

— В моё убежище.

Я опускаю взгляд на ладони и вытираю их о плащ.

Хотя они совсем не пыльные.

Просто мне нужно чем-то занять руки.

И смотреть куда угодно, только не на него и не на Каана, который стоит в другом конце тоннеля, скрестив руки на груди, и наблюдает за мной так, как иногда делает.

Когда я точно знаю...

Что он складывает кусочки мозаики.

Тихо пытается меня понять.

— Это тайный вход. Пока будешь через него пробираться, тебя вывернет наизнанку, но эффект временный.

Извини.

Повисает тишина.

Я поднимаю голову.

Пирок смотрит на меня с совершенно ошарашенным выражением лица.

— Ладно... А если я сорвусь?

— Не сорвись. Руны не дадут проходу обвалиться. Бархатный трогг будет ковыряться твоими костями в зубах ещё до конца цикла Авроры.

Я перевожу взгляд туда, где Ахви держит на руках своего детёныша, тихо с ним прощаясь.

— И тогда малыш тебе этого никогда не простит.

Пирок тихо ругается и снова заглядывает в отверстие. Его следующий голос уже отдаётся эхом сверху:

— Это просто пиздец, Рейв.

Для меня тоже.

— Там целый арсенал оружия, есть вода, уборная и место, где можно спать. Но за едой всё равно придётся выбираться наружу, пока Гриффин спит.

Пирок снова высовывается наружу.

Волосы у него теперь торчат во все стороны ещё сильнее.

— Есть ещё что-нибудь, о чём мне стоит знать, прежде чем я отправлюсь покорять эту чёртову дыру?

Да.

Я смотрю на юг, утонувший в тумане.

В этот момент небо ненадолго раскрывается, позволяя увидеть маленькую, чуть кривоватую серебряную луну, которую я так люблю.

Она переплетается с лентами Авроры середины дея.

Но, как обычно, улыбка не появляется.

При виде Насеста Хей я чувствую лишь ледяную скорбь, сжимающую сердце почти до боли.

Перед глазами вновь всплывает воспоминание, которого я коснулась в логове моей иной.

Мгновение, которое я пережила вместе с ней.

Когда я вернулась в собственное сознание, то сразу же отбросила его.

Не захотела смотреть ему в глаза.

Не захотела понять.

Но теперь понимаю слишком хорошо.

Моя иная пыталась показать, что она тоже любила.

Тоже теряла.

Что мы гораздо больше похожи, чем мне хотелось бы признавать...

Я отвожу взгляд.

Запихиваю всё это обратно в глубину сознания.

Прочь.

— Есть одно правило, — хрипло произношу я, встречаясь с яркими изумрудными глазами Пирока, светящимися даже в полумраке. — Ни при каких обстоятельствах не открывай люк в потолке и не поднимайся наверх.

Слова звучат холодно и жёстко.

Совсем не так разбито, обожжённо и кровоточаще, как ощущались у меня в голове.

Пирок хмурится.

— Осмелюсь спросить почему?

— Потому что я так сказала.

Я стремительно прохожу мимо всех, намеренно избегая взглядов Ахви и Каана, и выхожу на опасную тропу впереди.

Глухой удар вырывает меня из сна

Глухой ударвырывает меня из сна.

Я со стоном переворачиваюсь, но он тут же переходит в сухой рвотный позыв — во рту всё ещё стоит мерзкий привкус блевотины.

Чёртова Рейв и её чёртовы руны, вызывающие рвоту.

Я вслепую шарю рукой в поисках своей добытой фляги, выдёргиваю пробку и запрокидываю её над широко раскрытым ртом… и только потом вспоминаю, что она пуста.

Так же пуста, как моё нынешнее желание жить.

— Создатели, добейте меня.

Я перекатываюсь на бок и, опираясь на локоть, сажусь.

Каждая мышца ломит после, без всяких сомнений, самой отвратительной ночи в моей жизни.

Рейв, значит, озаботилась рвотными рунами.

А вот о самых элементарных вещах почему-то забыла.

Например, о нормальном матрасе хотя бы с одним грёбаным пером внутри. Или одеяле. Или подушке. Или хоть чём-нибудь ещё, кроме такого количества оружия, которого хватило бы развязать войну, нескольких роскошных платьев и нарисованных пальцами лун на потолке.

Я тру ноющие глаза, затем хватаю кружку с водой и жадно выпиваю её до дна, смывая мерзкий привкус во рту.

Щурюсь сквозь окно, покрытое морозными рунами, в сторону юга.

Туманы ненадолго расступились, позволяя рассмотреть заснеженные равнины и разноцветные луны наверху, готовые угробить нас всех.

— Зато вид хороший, — бормочу я, ставя кружку обратно.

Игнорируя боль в груди, которая говорит совсем обратное.

Это вовсе не хороший вид.

Это пейзаж одного из самых болезненных воспоминаний моей жизни.

Боль, которую хочется выжечь чем-нибудь настолько едким, чтобы наконец перестать думать.

Я тяжело вздыхаю, осматривая горизонт.

Лент Авроры нигде не видно.

Значит, ещё время Сна.

Проверяю детёныша, свернувшегося рядом колючим клубком.

К счастью, дышит.

Значит, спал я недолго.

Иначе этот маленький засранец давно бы разбудил меня воплями, требуя еды.

Он даже ещё не успел нагадить.

И это прекрасно, потому что устроил себе гнездо прямо из моего плаща и рубашки.

Хотя бы кто-то сегодня отлично выспался.

Я открываю маленький деревянный ящик, который нашёл возле жалкого подобия постели Рейв, убеждаясь, что собранные мной в Канаве навозные личинки всё ещё извиваются, пожирая мох, которым я выстлал дно.

Пусть хорошенько откормятся.

Скоро окажутся в желудке Гриффина.

Тинк. Тинк. Тинк.

Сердце резко подпрыгивает.

Резкий металлический звук доносится сверху.

Откуда-то по ту сторону того самого чёртова люка, через который Рейв строжайше запретила проходить.

Я слишком быстро вскакиваю на ноги для своего ещё не проснувшегося мозга, выхватываю вейл и начинаю осторожно подниматься по вырубленной в стене каменной лестнице.

Замираю прямо под люком.

Жду.

Прислушиваюсь.

Тинк… Тинь-тинь-тинь… ТИНК.ТИНК.ТИНК.

— Чёрт...

Я запускаю руку в волосы и бросаю взгляд вниз, на Гриффина.

Единственное условие Рейв было простым.

Ни при каких обстоятельствах не подниматься наверх.

Но что, если убежище уже обнаружили?

Что, если там засело что-то опасное?

Смогу ли я жить с собой, если ничего не проверю, а потом Гриффина сожрут, пока я прохлаждаюсь внизу?

Нет. Рейв собственноручно меня прикончит.

Тинк...

Тинь-тинь-тинь...

ТИНК.

Тинь-тинь-тинь.

— Да пошло оно.

Я упираюсь ладонью в люк и толкаю его, морщась от жалобного скрипа петель.

Звуки мгновенно смолкают.

Этого достаточно.

Я распахиваю крышку и выскакиваю наверх, мгновенно разворачиваясь и одним быстрым взглядом охватывая всё помещение.

Грубо вытесанное в камне.

Выкрашенное в чёрный цвет.

Большое открытое окно, почему-то не впускающее холод.

Воздух наполнен роскошным запахом свежей выпечки с баттермином и дразнящей смесью специй.

Каждый вдох — настоящее удовольствие.

Слева — чёрная кухня, заваленная грязной посудой...

И хлеб.

Целые горы тёмных ароматных буханок.

Что здесь вообще происходит?

Я обхожу массивный каменный стол, будто выросший прямо из пола, словно кривой гриб.

Он заставлен инструментами и настойками руни.

Роан за подобное душу бы продал.

Моё внимание привлекает расколотый пополам чёрный сверкающий камень.

Внутри — серебристое ядро, похожее на вращающийся шарик.

Почти как жидкость.

Но всё-таки нет.

Я поспешно отвожу взгляд, пока меня снова не стошнило.

Осматриваю широкий каменный диван, накрытый мягким пледом и толстым матрасом, который выглядит невероятно заманчиво для моего измученного тела.

В голову закрадывается очень неприятная мысль.

А вдруг Рейв просто надо мной издевалась?

Заперла меня в своей крошечной каморке, хотя наверху есть целые покои со всем необходимым для нормальной жизни.

Или...

Или здесь живёт кто-то такой же помешанный на ножах, как она.

И сейчас меня выпотрошат.

Создатели …Вот будет досадно.

— Есть кто-нибудь?

Среди беспорядка на столе взгляд цепляется за ярко-красное перо.

Блестящее.

Закрученное на конце.

Почти длиной с моё предплечье.

Хмурясь, я тянусь к нему...

В следующий миг что-то проносится перед глазами.

Слышится лёгкий топот босых ног по камню.

Кто-то выпрыгивает из-за дивана так стремительно, что я едва успеваю вдохнуть.

Точнее...

Она врезается в меня.

Меня отбрасывает назад.

Я тяжело падаю на пол.

Затылок с такой силой ударяется о камень, что вейл выскальзывает из руки.

Мир расплывается. Череп разрывает вспышка боли. К горлу прижимается что-то холодное и острое. Зрение постепенно проясняется.

Я ощущаю тяжесть на груди.

Понимаю, что незнакомка теперь сидит прямо на мне.

Моргнув, избавляюсь от красной пелены перед глазами.

И всё, что удаётся выдохнуть:

— Чёрт...

Фейри, оседлавшая меня… Самое прекрасное существо, которое я когда-либо видел. Белоснежная кожа. Веснушки, рассыпанные по носу и щекам. Черты лица настолько безупречны, будто их сами Создатели вывели в мир.

А волосы...

Они повсюду.

Огромные завитки густых волос необычайно глубокого рыжего цвета. Такого же, как искры в её тёплых янтарных глазах, полыхающих...

Яростью.

А.

Точно.

Я снова ощущаю клинок у своего горла.

Она скалится. Смотрит так, словно стоит мне пошевелиться — и голова слетит с плеч. Наверное, это должно было бы меня беспокоить сильнее. Если бы меня так не завораживали её глаза. Её пряный, необычный запах. И лицо, напоминающее луну Мунплюм, парящую среди алых облаков.

— Как ты сюда попал?

Её голос звучит жёстко.

Осуждающе.

Почти как пощёчина.

— Через запасной вход, — хриплю я. — После него меня выворачивало. Очень долго.

Идиот.

Ну зачем я это сказал?

Теперь она наверняка представляет, как меня рвало.

Её глаза сужаются. Клинок ещё глубже вжимается в моё горло. Так глубоко, что я боюсь даже сглотнуть.

— Ты не мог знать про этот проход. О нём знали только я... и ещё один человек.

Её взгляд внезапно ломается.

— Она умерла.

И уж точно, мать его, никому ничего не рассказывала...

Она резко замирает. Глаза широко распахиваются.

Вспыхивают.

Она медленно втягивает носом воздух.

Очень глубоко.

Мне отчаянно хочется вернуться назад и после той рвоты хорошенько вымыться.

— Это... очень стран...

Она вдруг утыкается лицом мне в шею.

—...странно, — заканчиваю я за неё, потому что все остальные мысли мгновенно испаряются.

По рукам бегут мурашки.

Она снова глубоко вдыхает, опускаясь ниже. Её бёдра прижимаются к моему животу.

Тёплые.

Мягкие.

Дыхание становится рваным.

Я держу руки по швам, стараясь вообще не двигаться.

Клинок по-прежнему упирается мне в горло.

Так глубоко, что каждый удар сонной артерии кажется приглашением смерти.

Ещё один вдох. Теперь у моей груди.

Потом она всей ладонью поворачивает мою голову набок.

Обнюхивает челюсть. Поднимается к виску. Опускается за ухо.

— Создатели... — выдавливаю я. — Пожалуйста... перестань так делать.

Она наконец отстраняется.

— Ты пахнешь...

Голос срывается.

Глаза наполняются слезами.

— Ты пахнешь Рейв.

Она обнажает зубы.

Снова сильнее вдавливает клинок в моё горло.

Кажется, даже рассекает кожу.

— Скажи мне, почему ты пахнешь Рейв!

— Потому что совсем недавно был рядом с ней.

Я говорю гораздо медленнее, чем, наверное, следовало бы.

Но какое-то внутреннее чувство подсказывает сохранять спокойствие.

— Я уснул сразу после того, как выбрался через тот рвотный проход. Меня так выворачивало, что сил совсем не осталось.

— Ты лжёшь.

Слеза скатывается по её щеке.

На мгновение мне безумно хочется стереть её большим пальцем.

— Она умерла.

Её скормили драконам.

Она, мать твою, умерла!

Меня словно дубинкой бьют под рёбра.

Так это подруга Рейв.

И она не знает, что Рейв пережила казнь.

Чёрт.

Я осторожно накрываю ладонью её руку, сжимающую клинок.

— Королевский Саблезуб...

Он вовсе не собирался есть Рейв.

Она мгновенно отдёргивает руку.

Вскакивает и отпрыгивает назад так стремительно, что напоминает вспорхнувшую птицу.

Замирает возле стола.

Ноги обнажены.

Остальное тело почти полностью скрывает большая чёрная рубашка.

Видны лишь кончики дрожащих пальцев.

Надеюсь...

Она дрожит не от страха.

Я медленно приподнимаюсь на локтях.

Чувствую, как по шее стекает кровь из неглубокого пореза.

Её взгляд тут же цепляется за неё. Брови хмурятся. Затем она снова смотрит мне в глаза.

Я осторожно присаживаюсь на корточки, прекрасно понимая, что намного выше неё. Если встану во весь рост...

Она вполне может снова пустить мне кровь.

— Райган унёс её на север.

В Домм.

Её губы приоткрываются.

С них срывается едва слышный звук.

Всхлип.

— Рейв жива.

Глаза закатываются.

И это единственное предупреждение, которое я получаю. Её тело вдруг полностью обмякает.

Я бросаюсь вперёд.

Успеваю подхватить её голову ладонью за мгновение до того, как она ударяется о каменный пол.

Тяжёлый туман бурлит под вой ветра, что пробирает до костей,.

Тяжёлый туман бурлит под вой ветра, что пробирает до костей, окутывая холодный мир зловещими оттенками. Я, пошатываясь, бреду по снегу глубиной до колен, прикрывая глаза рукой. Каждый мой след размазывается кровью, сочащейся из изодранных ступней, а пустой живот урчит так громко, что я уверена — стрекочущие твари где-то вдали услышат его. Бросятся в погоню.

Как и всё остальное, что, вероятно, уже гонится за мной.

Я стараюсь об этом не думать. Крепче сжимаю дрожащий кулак вокруг ключа, за который убила. Кровь стражника всё ещё покрывает мою разорванную тунику и забилась под обломанные ногти. Она до сих пор полосами тянется по моим заиндевевшим волосам — жёстким, как солома, которой был набит наш с Фэллон тюфяк.

К горлу подкатывает ком.

Из-за него трудно дышать.

Я заставляю себя проглотить его. Подойдя к довольно крутому склону, поднимаю взгляд.

— Кажется… нам туда…

Острые камни глубоко режут подошвы, пока я карабкаюсь вверх. Бёдра горят.

Лёгкие ноют.

Сердце…

Холодное.

Склон выравнивается. Его прикрывает серая каменная стена, за которой скопился плотный сугроб. Идеальное укрытие, если вырыть в нём нору. Сделать убежище, которое защитит от ветра и от всего, что может рыскать поблизости в поисках добычи.

— Думаю, здесь мы в безопасности…

Я жду ответа Фэллон. Но, когда её голос не звучит, резко оборачиваюсь, всматриваясь в туман.

В тот самый каменный склон, по которому только что поднялась.

— ФЭЛЛОН!

Мой крик разносится вокруг, но он ничто по сравнению с тяжёлыми ударами сердца, колотящегося так яростно, что, кажется, вот-вот разорвётся.

— Я здесь, глупышка.

Бледная тень проступает из молочной мглы, медленно, но уверенно поднимаясь по склону.

Ноги подкашиваются.

Я падаю на колени, жадно хватая ртом воздух, а Фэллон карабкается ко мне. Добравшись до вершины, она откидывает капюшон.

Открывая свои прекрасные золотистые волосы, растрёпанной вуалью лежащие на плечах.

Её зелёные глаза сияют даже в тусклом свете, несмотря на явное изнеможение, отпечатавшееся на болезненно-бледном лице. На тёмных кругах под глазами. На худых коленях, выглядывающих из-под тяжёлого чёрного плаща, который я набросила на неё, сняв со стражника, чьей кровью теперь почти полностью покрыта сама.

— Ты в порядке? — спрашивает она потрескавшимися, бескровными губами.

Она поднимает руку и касается моей щеки ладонью, и я едва не рушусь под этим прикосновением — оно гораздо холоднее, чем я помню.

— Я думала, что потеряла тебя…

Она опускается рядом со мной, поднимает вторую руку к моему лицу и смахивает случайную слезу с моей щеки.

— Никогда.

Я крепко сжимаю губы. Только так удаётся удержать ужасную дрожь, сотрясающую челюсть, пока я всматриваюсь в её гладкие, тонкие черты. В её глаза — большие и прекрасные, как драгоценности в сокровищнице Аркина.

Ещё одно сокровище, которое он собрал и спрятал в пирующей тьме.

Я прижимаю Фэллон к груди и заключаю её в объятия. Обнимаю так крепко, что чувствую, как боль под рёбрами немного отпускает.

И хмурюсь, понимая, что она дрожит.

Будто рассыпается изнутри.

— Идём.

Я отстраняюсь и натягиваю ей на голову капюшон, защищая от яростного порыва, который без труда прорывается сквозь мои лохмотья.

— Кажется, я придумала, как укрыться от этого мучительного ветра.

Он немного стихает.

Будто Клод меня слышит.

Это кажется странным, ведь совсем недавно она кричала на меня.

Я оборачиваюсь и замечаю осколок ярко-синего льда, должно быть, сорвавшийся выше по склону горы. Идеальный инструмент, чтобы прорезать снег.

— Я вырою нам… — запинаюсь. — Как же это называется? Снежную… эту…

Фэллон выходит вперёд, приседает передо мной и улыбается.

Улыбкой, способной исцелить весь мир, если бы её увидело достаточно людей.

— Ты знаешь это слово.

Правда?

Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь вспомнить…

— Хижину, — говорю я. — Снежную хижину.

Она кивает, и её улыбка становится ещё шире. Затем забирает у меня кусок льда.

Когда лёд исчезает из моих рук, я замечаю, что он глубоко рассёк ладони, оставив рваные порезы, с которых кровь капает на снег.

— Сначала немного отдохни со мной, хорошо? Ты совсем выбилась из сил. И истекаешь кровью.

— С руками всё не так плохо…

— Я не про руки.

Она указывает вниз, и я хмуро опускаю взгляд на свежее кровавое пятно, расплывающееся чуть ниже левой груди.

Ах…

— Меня задела стрела, — тихо бормочу я, позволяя ей осторожно уложить меня на снег.

— Я знаю. Нужно только туго перевязать рану.

Хорошая мысль.

Я зажимаю ключ между босыми коленями, затем вцепляюсь зубами в край своей изношенной рубахи, отрываю длинную полосу ткани и туго перевязываю рану, пока Фэллон внимательно наблюдает.

Когда заканчиваю, она ложится рядом прямо на снег, переплетая со мной руки и ноги.

Вместе мы смотрим на движущийся туман, словно это те луны, которые Фэллон рисовала по всему потолку нашей камеры…

— Это ведь не те облака, о которых ты рассказывала? Цветные?

— Нет, — шепчет она, крепче обнимая меня. — До них ещё долго идти. Но они прекрасны, Рейв. Ради них стоит проделать этот путь. Обещаю.

Я уже собираюсь ответить, когда она поднимает мой сжатый кулак.

— Что у тебя там?

Я разжимаю пальцы, показывая ей тусклый металлический ключ.

Такой сложный.

Такой зубчатый.

Инструмент, которым бесчисленное количество раз отпирали нашу камеру, чтобы вывести меня в логово Аркина — тренироваться в его огне. Или в бойцовские ямы, где я разрывала на части других живых существ, зарабатывая кровавый камень, благодаря которому Фэллон оставалась здоровой.

Живой.

— Это ключ, благодаря которому… — Следующие слова едва не душат меня, прежде чем всё-таки вырваться наружу. — Благодаря которому мы стали свободны.

Я снова крепко сжимаю его.

— Когда он не касается моей кожи, всё становится громким.

Слишком громким.

— Ты меня не предупреждала…

— Так бывает не со всеми.

Она касается крови, вытекшей раньше из моих ушей.

Когда я случайно уронила ключ, и ветер начал на меня кричать.

Снег.

Даже земля пыталась что-то сказать, хотя я не понимала ни слова.

Я хмурюсь, продевая большой палец в кольцо, к которому прежде крепилась цепочка с другими ключами.

— Может быть, тебе стоит сделать из него что-нибудь, что можно носить на пальце, — предлагает Фэллон.

Я хмурюсь ещё сильнее, обдумывая её слова.

Мне нравится эта мысль…

Слыша воодушевление в голосе Фэллон — серебристое сияние теперь озаряет её прекрасное лицо, — я перевожу взгляд туда, куда она указывает.

Разлом прорезает облака, словно кто-то только что разорвал широкое полотно мягкой ткани, открывая тёмное небо за ними и далёкий силуэт маленького серебряного дракона, устроившегося высоко в вышине. Он прикрывает крылом лицо и грудь, и это крыло кажется чуть меньше, чем должно быть для его размера. Совсем как рисовала Фэллон.

У меня щиплет глаза, пока я смотрю на него, а щёки растягивает такая широкая улыбка, что становится больно.

— Всё точно такое же прекрасное, как ты рассказывала.

— Да…

Я крепче сжимаю её ладонь.

— Жаль только, что это не те цветные. Я знаю, они тебе нравятся больше всего.

— Не жалей. Этот… особенный.

Я чувствую, как её щека прижимается к моей. Она говорит тихо, но слова звучат глухо, будто ей что-то мешает на языке.

— Загадай желание, Рейв.

Моё лицо морщится, глаза крепко закрываются, и слёзы, застывая, превращаются в лёд на щеках.

— Я хочу только одного.

Голос дрожит.

Словно разбитые, расколотые на части осколки изо всех сил пытаются удержаться вместе.

Я поворачиваюсь, кладу ладонь на щёку Фэллон и осторожно разворачиваю её лицо к себе.

— Я думала, что потеряла тебя…

Она хмурится, вглядываясь мне в глаза, пока холод всё сильнее окутывает нас. Я провожу обожжёнными, покрытыми волдырями пальцами по её волосам, убирая их за ухо с маленькой выемкой на краю.

Небольшой округлый надрез.

Такой же я сделаю и себе, как только найду что-нибудь достаточно острое.

— Фэллон…

— Да, Рейв?

Моё лицо снова грозит рассыпаться.

Усталость пожирает мои кости.

Глубже.

До самой сути того, что делает меня… мной.

— Не знаю, смогу ли я так дальше.

Я просто хочу закрыть глаза.

И больше никогда их не открывать.

Позволить холоду обнять меня целиком, пока я не перестану чувствовать хоть что-нибудь.

— Я так устала.

Фэллон притягивает меня к себе и целует между бровей. Её следующие слова касаются кожи ледяными выдохами.

— Помнишь, чему я тебя учила о том, что причиняет боль?

Задвинь это глубоко внутрь.

Делай всё, что необходимо, чтобы выжить.

Чтобы продолжать идти вперёд.

— Помню.

— Этот мир огромен и прекрасен.

Она чуть отстраняется, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. Её взгляд твёрже, чем когда-либо.

— Но он ещё и уродлив, жесток и несправедлив. Сердце может вынести лишь определённую тяжесть, прежде чем сдастся. Если понесёшь всё сразу, оно сломается.

Кажется, я уже сломалась.

Её взгляд смягчается, и я невольно задаюсь вопросом, не сказала ли я это вслух.

— Ничего страшного, если ты оттолкнёшь эту боль ещё на один Дей. Если только так ты сможешь продолжать идти вперёд — отпусти её, пока не будешь готова снова нести этот груз.

У меня нет сил признаться, что, наверное, я никогда не буду готова.

Что моё сердце стало таким твёрдым и холодным, что удивительно, как оно вообще ещё бьётся.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что пообещала.

Слова Фэллон звучат гораздо сильнее, чем она сама выглядит — такая хрупкая среди покрытых инеем складок тяжёлого чёрного плаща, с бледной кожей, похожей на снег, осевший на кончиках её тёмных ресниц.

— Всё что угодно, Фэллон.

Всё что угодно ради тебя.

— Ты должна сделать всё, чтобы благополучно пересечь равнины. Понимаешь? Всё. Что. Понадобится.

Тяжесть ложится мне на грудь. Каждый новый вдох даётся с боем.

— Почему ты говоришь это?

— Потому что впереди тебя ждёт гораздо больше. Тебе ещё столько предстоит узнать, понять и ждать с надеждой.

Что-то серебристое вспыхивает в её правом глазу.

Крошечная далёкая искра.

Часть меня хочет дотянуться до неё.

Раствориться в ней.

— Пообещай мне, что будешь жить, Рейв. Что продолжишь дышать. Что не перестанешь бороться за счастье, о котором мы говорили. За цвет. За любовь.

Почему это звучит как прощание?

Я отталкиваю эту мысль.

Так, как учила Фэллон.

Сворачиваю её в узелок, опускаю к ледяному озеру внутри себя, привязываю к камню и бросаю под уже расколотую поверхность.

И заставляю себя улыбнуться, ещё крепче обнимая Фэллон.

Вдыхаю запах её вьющихся волос, прижатых к моей щеке. Несмотря на всю грязь, среди которой мы жили столько, сколько я себя помню, они пахнут свежестью и сладостью.

Они пахнут всем самым лучшим, что было в моей жизни.

Моим всем.

Но мне приходится до боли стискивать зубы, чтобы не сказать ей, что я никогда не стану загадывать желание на луне.

Что всё волшебство, о котором она рассказывала, уже покинуло этот мир.

Что я не уверена, смогу ли когда-нибудь снова полюбить.

— Обещаю, Фэллон.

Я смаргиваю последние остатки боли, чувствуя, как влажные следы на щеках превращаются в кристаллы льда, и сглатываю ком, стоящий в горле.

Задвигаю его глубоко внутрь.

Его больше нет.

— Я буду жить.

Даже если мне потребуется целая вечность, чтобы понять — как.

Я выныриваю из сна так, словно медленно выхожу из воды. Неохотно. И ощущаю, как большой палец Каана мягко проводит по моей щеке, стирая что-то с кожи. Жгучая боль в глазах сразу подсказывает, что именно.

Слёзы.

Я резко сажусь, судорожно втягивая воздух, торопливо стираю ладонями влагу со щёк и прочищаю сдавленное горло, быстрым взглядом окидывая каменную хижину, которую Каан создал для нас после того, как Ахви уснул у него на спине. Она скрыта неподалёку от заброшенной шахты, а её толстые стены позволяют нам говорить открыто, не опасаясь, что нас услышат.

Место, где можно отдохнуть и поесть, прежде чем продолжить утомительный путь сквозь тёмные и опасные глубины внешних корней Подгорода.

Книга Войда всё ещё раскрыта у дальней стены, разливая вокруг своё чистое сияние вместо походного костра, а сквозь зубчатую расселину наверху время от времени просыпаются снежинки. Ахви лежит именно там, где мы его устроили: укутанный моим сложенным плащом, поверх которого, словно тень, наброшен плащ Каана, расшитый согревающими рунами. Они защищают его от холода, который становился всё сильнее с каждым шагом на юг через лабиринт шахт. Почти уверена, что и собственный плащ Ахви тоже расшит такими рунами… но мы решили не рисковать.

Возились вокруг него, стараясь устроить как можно удобнее.

— Прости, — тихо говорю я, оглядываясь через плечо на Каана, всё ещё лежащего на боку, положив голову на свой длинный рюкзак, где ещё заметна вмятина от моей головы.

Тень тревоги ложится на его лицо.

— Не нужно. Ты…

— Ахви… Он… Он…

— Пока ты спала, он дышал ровно. С ним всё в порядке.

Меня захлёстывает облегчение.

Я снова смотрю на мальчика — на несколько серебристых прядей, едва выглядывающих из-под капюшона плаща Каана, — и безмерно благодарна, что, похоже, его щит защищает и от пыльного воздуха шахт.

Если бы не защищал, я даже не знаю…

— Рейв, вам обоим нужно ещё поспать, прежде чем я соглашусь идти дальше.

Я киваю, пропуская пальцы сквозь волосы, затем снова опускаюсь и прислоняюсь головой к его груди, слушая, как тяжело и размеренно бьётся его сердце.

Сильно.

Молчание между нами кажется голодным. Вместо того чтобы ждать, когда Каан его насытит, это делаю я, задавая вопрос, который тяготит меня с той самой минуты, как я впервые встретилась с дрожащим серебряным взглядом Ахви.

— Как думаешь, родители Ахви ещё живы?

Слова звучат едва слышно, мягкие, словно трепет крыльев мотылька-соу.

На миг воцаряется тишина, прежде чем Каан глубоко вдыхает.

Словно собирается с силами.

— Я… думаю, если бы это было так, он бы о них рассказал.

Ненавижу, что он, скорее всего, прав. Ненавижу мысль о том, насколько вероятно, что Ахви уже пережил собственную утрату в таком юном возрасте.

Я ещё теснее прижимаюсь к Каану, слушая, как его сердце отбивает один сильный, безупречный удар за другим, прежде чем он снова заговаривает.

— Это был кошмар во Сне, Рейв?

Я провожу большим пальцем по гладкой поверхности моего нового железного кольца.

— Что-то вроде того.

Каан убирает с моего лица выбившиеся пряди и заправляет их за ухо с моей вырезанной отметиной.

— Хочешь поговорить об этом?

Я обдумываю его вопрос, наблюдая, как сквозь зубчатую расселину медленно падают снежинки. Представляю печальную песню, которую сейчас поёт Рейн, — тихий плач, каким-то образом проникающий глубже, чем самый яростный ливень.

Она видит так много.

Может быть, она плачет потому, что иначе ей просто некуда девать всю эту боль?

— В другой раз. Просто… — Я крепко зажмуриваюсь, и следующие слова срываются хриплым шёпотом. — Обними меня крепче. Убеди, что всё это настоящее.

Он молчит одно мгновение, а затем заключает меня в объятия, всей своей огромной силой давая именно то, что мне сейчас нужно; совсем рядом с тем местом, где закончился мой одинокий путь через равнины. Там, где я впервые нарушила своё обещание Фэллон, раскрыв объятия навстречу смерти и умоляя её забрать меня.

Любовь такой сокрушительной силы, что я почти могу поверить — она не исчезнет в тот самый миг, когда я снова усну.

Я ставлю кружку с водой на низкий столик, бросая взгляд..

Я ставлю кружку с водой на низкий столик, бросая взгляд на незнакомку, распростёртую на кушетке и почти полностью укрытую толстым чёрным пледом. Всё ещё без сознания после обморока, она дышит сквозь едва приоткрытые губы — розовые, как облака за окном, — и мой взгляд цепляется за веснушку, сидящую чуть выше чёткого изгиба верхней губы, немного справа.

Пожалуй, самое прекрасное, что я когда-либо видел. У кого бы то ни было.

Из-под густых волос выглядывает ухо — более вытянутое, чем у большинства фейри.

— Хм…

Я снова всматриваюсь в её бледную кожу и пылающие рыжие волосы. Черты настолько тонкие, что кажутся… нездешними.

— Чтоб меня… — бормочу я, замечая поразительное сходство с портретом, который висел в библиотеке нашего семейного дома до того, как всё пошло по пизде. Наверное, он всё ещё там. Хотя откуда мне знать.

Совпадение.

Наверняка.

Я чешу затылок и заставляю себя отвернуться.

Подойдя к заваленному обеденному столу, я хмуро смотрю на круглый камень, зажатый в металлическом держателе. Изогнутая над ним линза увеличивает тысячи крошечных рун, на вырезание которых ушли бы целые циклы.

И, чёрт возьми, понадобилась бы невероятно твёрдая рука.

Присвистнув, я замечаю десятки расколотых, разбитых и обугленных камней, разбросанных повсюду — каждый, похоже, встретил свою собственную, хотя и одинаково дерьмовую участь, — затем снова оглядываюсь через плечо на спящую незнакомку.

Интересно, чем она тут занимается.

Я перевожу взгляд на лестницу, неловко втиснутую в стену и ведущую к ещё одному люку, в который мне, пожалуй, не стоит лезть без разрешения. Одно дело — числиться в списке тех, кого Рейв хочет прикончить. Совсем другое — вывести из себя Руни, занятую своими экспериментами. Так недолго обзавестись лишней костью.

Или лишиться одной.

На кухне я поднимаю одну из многочисленных буханок и глубоко втягиваю её аромат, различая нотки баттермина, пряности соррин, гонг-ореха, чего-то сливочного…

Ничего себе.

Положив на стол один драб, я достаю кинжал Грима, отрезаю себе ломоть, затем поднимаю крышку с бруском золотистого масла. Такое делают только из жирного молока пушистых южных колков.

И это моя любимая вещь на свете.

Последний раз я ел его…

Ну…

До того, как всё пошло по пизде.

Я кладу на стол ещё один драб, щедро намазываю хлеб толстым слоем масла и откусываю большой кусок мягкого мякиша. Такое чувство, будто тебя со всей силы ударили по лицу сливочно-ореховым совершенством. Солоноватое масло с каждым жевком словно карамелизуется, согревая насыщенный вкус хлеба до чего-то совершенно непревзойдённого.

Вообще ничем.

Никогда.

Я стону, закатывая глаза…

Блядь.

Да.

Я выкладываю на стол ещё три драба и снова откусываю, на мгновение остановившись, чтобы пересчитать буханки.

Их больше тридцати.

Надеюсь, она не подмешала туда чего-нибудь, чтобы устроить массовую бойню среди иерархии. Очень похоже на то, что могли бы провернуть друзья Рейв…

Я пожимаю плечами и меняю ещё небольшое состояние на три дополнительных куска хлеба с маслом, решив, что это была бы не самая дерьмовая смерть.

Мы всё равно все обречены.

Подойдя к огромному проёму в стене, выходящему на юг, я замечаю Ленты Авроры, щекочущие горизонт и возвещающие приближение Дея. Набиваю рот хлебом и ставлю тарелку на каменный стол.

Кривоватый.

Будто его слепили наспех, выкрикнув пару команд и надеясь, что дальше всё само получится.

Продолжая жевать, я наклоняюсь, собираясь высунуть голову наружу…

— Я бы этого не делала.

Мне требуется вся сила воли, чтобы не сбросить человеческую кожу, не выпрыгнуть в окно и не рухнуть навстречу собственной смерти.

Я оборачиваюсь на незнакомку, уже сидящую на кушетке, обхватив согнутые ноги и сжимающую кинжал, который я оставил рядом с ней на столике. Не потому, что мне хотелось умереть.

Просто так казалось правильнее.

Встретиться с её необычным взглядом — всё равно что смотреть прямо на солнце.

Тяжело выдержать.

Сам не знаю почему.

Сглотнув, я снова смотрю на проём в стене.

И замечаю руны, высеченные по всему его зубчатому краю. Некоторые выведены кровью.

Да что там…

Большинство.

Вот оно что.

— Опять рвота?

— Смерть.

Всё тепло мгновенно уходит с моего лица, и я осторожно, очень медленно делаю шаг назад.

— Причём не самая приятная, если мои расчёты верны. А они обычно верны. — Её взгляд скользит к расколотым, обугленным и разбитым камням на столе, затем возвращается ко мне. — Ну… по крайней мере, когда я добираюсь до последнего прототипа.

Ясно.

— Ты бы отлично поладила с моим братом.

И под «поладила» я имею в виду, что вы вместе придумывали бы всё новые способы что-нибудь взорвать, расплавить пару столов и, возможно, заодно что-нибудь починить.

Заморочки умников.

Она склоняет голову набок и так долго смотрит на меня, что я начинаю гадать, не пытается ли она придумать, как повежливее послать меня нахуй из собственного дома.

Скорее всего.

Чтобы хоть чем-то занять руки, я снова беру тарелку с хлебом, поднимаю кусок и салютую им в воздух.

Как последний идиот.

Я поспешно запихиваю его в рот, чтобы заглушить неловкость момента, стону от удовольствия, пока жую, и благодарно размахиваю рукой в её сторону.

Она переводит взгляд с моей внушительной горки хлеба на кучку золотых драбов, которыми я расплатился, затем снова на меня.

На её губах появляется лёгкая улыбка.

— Ты не такой, как остальные.

Удар сапогом по яйцам потряс бы меня меньше.

Я вопросительно выгибаю бровь, надеясь, что она сама пояснит свои слова, не заставляя меня говорить с набитым ртом.

— Я… э-э… какое-то время жила в Подгороде. — Она пожимает плечами, опуская взгляд на кинжал в своей руке. — Если там потеряешь сознание рядом с незнакомцами, очнёшься уже совсем другим человеком. И уж точно не проснёшься богаче.

После этих слов становится чертовски трудно проглотить то, что у меня во рту.

Я оглядываюсь.

Ставлю недоеденный хлеб обратно на тарелку.

— Не стоит говорить такие вещи при мне, — бормочу я, вытирая крошки с подбородка тыльной стороной предплечья.

Она хмурится.

— Почему?

От этого у меня возникает дикое желание ворваться туда и повырывать кое-кому ёбаные сердца.

Я пожимаю плечами.

— Просто не стоит.

Тишина повисает в комнате так надолго, что я машинально хлопаю себя по карманам в поисках фляги, которой у меня нет. В конце концов остаётся лишь скрестить руки, пытаясь выглядеть непринуждённым, несмотря на убийственную ясность, которую сейчас ощущаю.

— Так… — говорит она, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Правда, та тут же падает обратно. — Рейв жива?

Запинка в её голосе больно царапает меня где-то в груди.

И я невольно задумываюсь, не скрывается ли за ней какая-то боль.

Такая дерьмовая, о которой мне, скорее всего, лучше вообще ничего не знать.

— Да. Она немного похожа на одного из тех синих жуков-мусорщиков, которые всё равно продолжают носиться туда-сюда, сколько бы на них ни наступали.

Она фыркает.

— Ты сравнил её с коклержуком?

— Она так заставила меня блевать, что я чуть не сдох. Пока я не перестану чувствовать вкус желчи, она для меня коклержук.

Незнакомка улыбается так широко, что я вижу всю длину её клыков, а щёки вспыхивают ярким румянцем. Какая же поразительная противоположность тому, как совсем недавно её глаза были полны слёз.

— Вообще-то… это всё была я…

Вот оно что.

— Ну, на него ты точно не похожа.

Очередная затянувшаяся настороженная пауза заставляет меня почесать затылок, жалея, что я не вполовину такой умный, как она. Тогда, может, знал бы, что нужно говорить. А не ляпал бы что-то вроде «я блевал» и не намекал, что она какая-то ползучая дрянь.

— Так, эм… — Она снова заправляет за ухо ту же самую прядь. И снова без толку. — Рейв вернётся сюда или…

— Если всё пойдёт по плану, через несколько циклов вернётся. И, как я понимаю, уже без кровной привязки, о которой ты, похоже, не знала?

Её брови резко сходятся на переносице, и вся мягкость исчезает с лица.

— Конечно, знала. И ещё я знаю, что разорвать её невозможно без…

— Она сейчас с учеником Ботайма.

Она бледнеет.

— Ты про того юнца, которого король Тайрот обменял на благосклонность Тройного Совета?

Я киваю.

— У пацана был неограниченный доступ к Книге Войда.

Её глаза становятся такими огромными, что мне на мгновение кажется, будто изнутри на меня кто-то смотрит, заставляя задуматься, не сболтнул ли я слишком много важного этой… незнакомке.

Поздно.

— Он считает, что сможет снять привязку. Без понятия как. Нёс что-то про то, что время растягивается и всё такое.

Её губы беззвучно складываются в слово «ничего себе», после чего взгляд уходит к окну.

И остаётся там.

Хотя глаза открыты и она смотрит наружу, кажется, будто мыслями она совсем в другом месте. Совсем как Роан, когда уходит в себя, пытаясь что-то понять.

— Мне очень хотелось бы с ним познакомиться.

— Хороший он парень. — Я протягиваю руку. — Кстати, я Пирок.

Она несколько раз моргает, возвращаясь к реальности, затем откладывает кинжал и пожимает мою руку так, как это принято у жителей Сумрака. Её ладонь такая маленькая и гладкая.

Полная противоположность моей.

— Эсси, — отвечает она с лёгкой улыбкой, вспыхнувшей в комнате словно молния.

Статическое электричество.

Я отпускаю её руку, опасаясь, что, если сожму чуть сильнее, переломаю ей все тонкие кости.

— Это сокращение от чего-нибудь?

Она кивает, но ничего не объясняет.

Я не настаиваю.

Я слишком хорошо знаю, каково это — прятать своё настоящее имя.

Покусывая пирсинг на внутренней стороне губы, я смотрю в окно, скользя взглядом по тяжёлым лунам, нависшим над Гором после давно отгремевших битв, будто они только и ждут момента, чтобы уничтожить нас всех.

За себя мне не так уж и страшно, а мысль о том, что Роан в безопасности, приносит огромное облегчение.

Но моя сестра…

Да к чёрту прошлое.

Мне нужно её найти.

— Так, небольшой вопрос. Единственный способ выбраться отсюда — снова выблевать собственные кишки, спускаясь по мусорному жёлобу?

По лицу Эсси медленно расплывается улыбка.

Озорная.

Тёплая.

От неё внутри меня разливается ощущение, будто я сделал слишком большой глоток чего-то слишком хорошего, чтобы быть правдой.

— Прости. Я тогда была моложе. В то время это казалось смешным.

Я отворачиваюсь к окну, ожидая, что странное чувство исчезнет.

Но оно не исчезает.

— Всё хорошо?

— Конечно. — Я улыбаюсь той самой улыбкой, после которой люди обычно быстро делают обо мне выводы. Либо начинают стаскивать с себя бельё, решив, что не прочь хорошо перепихнуться без всяких эмоциональных обязательств, либо сразу записывают меня в несерьёзные друзья.

Но она только хмурится.

Я прочищаю горло.

— Есть какие-нибудь советы, как пережить этот удар? В первый раз руны меня знатно приложили. Мне нужно найти сестру, но сделать это будет сложновато, если я останусь в кишках бархатной тро…

Знакомое пронзительное «скварк» обрывает меня на полуслове.

Требовательное.

Голодное.

Эсси почти замирает, прищурившись в сторону люка, ведущего в комнату Рейв.

— Извини. — Я бегом бросаюсь к лестнице. — Я… эм… сейчас вернусь.

Я спускаюсь в комнату, чувствуя, что Эсси идёт следом, несмотря на её почти бесшумные шаги. Подойдя к убогому тюфяку Рейв, я присаживаюсь рядом с маленьким зверьком, который уже давно проснулся и вовсю машет крыльями.

Раскрыв клюв, Груффин стрекочет в потолок. На кончиках его пуховых перьев уже появились голубые кисточки. Красивый будет зверь, но если он заорёт ещё громче, сюда слетится целая стая диких Молтенмау, и на этом всё закончится.

Я откидываю крышку маленькой деревянной коробки, хватаю извивающуюся личинку соу и сразу же заталкиваю пушистую тварюшку Груффину в клюв.

Только он тут же выплёвывает её резким движением раздвоенного языка.

— Ах ты мелкая зараза. Сейчас не время привередничать.

Я пробую дать ему личинку поменьше.

Эту он выплёвывает ещё быстрее.

На третьей попытке Груффин бросается на добычу ещё до того, как я успеваю её отпустить, и едва не откусывает мне, мать его, палец.

— Да чтоб тебя. Маэлль питалась ими, пока у неё полностью не выросли пуховые перья.

Я собираю всех разбежавшихся личинок и складываю обратно в коробку, а Груффин наблюдает за мной — подняв голову, но смешно покачиваясь из стороны в сторону.

Вид у него такой, будто он вот-вот снова разразится своим пронзительным стрёкотом.

— Наверное, ему хочется чего-нибудь похожего на то, что приносили бы родители в дикой природе. Чего-нибудь… кровавого.

— Я могу помочь.

Я оборачиваюсь на Эсси, сидящую на ступеньках с подтянутыми к груди коленями, поверх которых натянута рубашка. Её длинные рыжие волосы делают её похожей на язычок пламени.

— Правда?

Она кивает.

— Оставайся здесь.

Развернувшись, она взлетает по лестнице так легко, словно соткана из воздуха. Когда она оказывается в жилой комнате, её шагов почти не слышно, зато я отчётливо различаю, как с сухим щелчком захлопывается люк.

Дважды.

Когда она появляется вновь, сбегая по лестнице, меньше всего я ожидаю увидеть пушистую белую ногу краула, свисающую из её окровавленного кулака, с лохмотьями мяса вокруг бледного шара кости. Будто её только что выдернули из бедра свежеубитого зверя, вывихнув и оторвав без помощи какого-либо клинка. Вообще.

Всё тепло отливает от моего лица. — Она у тебя просто так тут валялась?

В последний раз мой голос так пищал, когда я переживал половое созревание.

Её щёки вспыхивают почти в цвет волос.

Она опускает подбородок и чешет бровь неиспачканной кровью рукой, лишь на краткий миг поднимая на меня взгляд. Будто стесняется. — Никогда не знаешь, когда пригодится свежая туша.

Ясно.

Совсем не странно.

Я принимаю ногу. Клинком Грима срезаю кусочки окровавленной плоти вокруг сустава и бросаю их в широко разинутую пасть маленького зверя.

Груффин проглатывает их и тут же открывает клюв снова.

— Ну, это работает. — Я срезаю ещё несколько полосок, которые едва успеваю поднести, прежде чем он с возрастающим пылом выхватывает их. Я хмурюсь. — Вообще-то, даже слишком хорошо.

Я продолжаю резать — всё быстрее. Всё меньше забочусь о форме и размере полосок, понимая, что это не имеет никакого значения. Этот засранец всё равно их заглотит.

Хотя Молтенмау не славятся обжорством, я начинаю сомневаться в этой истине, когда Груффин выбирается из гнезда. Пошатываясь, но не сводя глаз с добычи, он крадётся к мясистой ноге, а хвост дёргается, словно обмякший хлыст.

— Да чтоб меня. Погоди, тебе ещё не положено ходить, — торопливо выпаливаю я, вынужденный рассечь голень и добраться до полосок мышц, когда он начинает дрожать всем телом. Обычно Молтенмау делают так, собираясь проткнуть тебя хвостовым шипом. — Блядь.

Я отбрасываю клинок и начинаю рвать мясо голыми руками — так выходит чуточку быстрее. Вероятно, именно эта чуточка решит, останусь я с пальцами или нет.

На лбу выступают капли пота, когда я добираюсь до кости и ногтями соскребаю последние рваные остатки. Я поднимаю над его головой последнюю добытую порцию…

Его веки опускаются.

Он издаёт тихую трель, забирается обратно в самодельное гнездо, неуклюже поворачивается, затаскивая длинный хвост в миску, прячет голову под пушистым голубым крылом и замирает. Движется только грудь от глубокого сонного дыхания.

Я испускаю самый тяжёлый вздох в своей жизни, позволяя последнему кусочку мяса шлёпнуться на пол. — Слава блядским небесам, — говорю я, падая на задницу и глядя на то, что осталось от растерзанного бедра. Затем поднимаю взгляд на Эсси, присевшую на корточки и наблюдающую за нами широко раскрытыми глазами. — Спасибо за мясо. Уверен, ты только что спасла мне жизнь.

— Не за что. Я… — Робость придаёт её чертам особую нежность. — Мне очень нравится, как ты с ним обращаешься. Будто он твой собственный.

— Спасибо. А я почти уверен, что он хочет меня сожрать.

Ещё одна тёплая улыбка.

Ещё одно тёплое чувство в груди.

Я отворачиваюсь и кладу обглоданную ногу на пол, чтобы вытереть окровавленные руки о штаны. — После такого ему должно хватить надолго. — Наверняка. — Пожалуй, воспользуюсь случаем и поищу сестру.

И что-нибудь ещё, что можно будет запихнуть в глотку этой мелкой заразе.

Я оглядываюсь на дыру погибели, заранее содрогаясь от мысли, что придётся протискиваться мимо этих вызывающих рвоту рун…

— Дай мне немного своей крови, и я вырежу руны, которые позволят тебе безопасно входить и выходить через главный вход, — с воодушевлением предлагает Эсси.

Я хмурюсь. — Через главный вход? Ты уверена? Ты ведь почти меня не зна…

— Абсолютно, — перебивает она и кивает так быстро, будто я получил какую-то мифическую награду за то, что ободрал мясо с кости.

— Хорошо. Я очень благодарен. Спасибо. — Я одариваю её полуулыбкой. — Если бы меня вырвало этим восхитительным хлебом, моё сердце могло бы не выдержать.

Её лицо краснеет.

Она открывает рот, закрывает его, затем бросается в умывальную Рейв и возвращается с кружкой и полосой льняной ткани. Присев передо мной, она берёт мой кинжал, вытирает кровь подолом рубашки, затем заключает мою ладонь в свою и распрямляет мои пальцы — её прикосновение уверенное, но нежное. Движения завораживают. Настолько, что я едва не забываю задать важные вопросы.

— Ты ведь не собираешься привязать меня к какому-нибудь предмету? Заставить мою кровь закипать всякий раз, когда проведёшь над ним пылающим уилдом?

Она хмурится и смотрит на меня с такой невинностью, что у меня перехватывает дыхание. — Зачем мне это делать?

— Я… Прости.

Это всё, что мне удаётся выпалить вместо: можешь делать со мной всё, что захочешь. Потому что я этого не хочу. Мне хватило нескольких торопливых ударов сердца рядом с Эсси, чтобы понять: она не из тех, с кем проносишься сквозь пламя, стараясь не обжечься. Ради неё сам себя поджигаешь.

К сожалению, это не для меня.

— Не извиняйся. Ты осторожен. Мне это нравится. — Она опускает взгляд и прижимает кончик клинка Грима к складке на моей ладони. — Мои родители были недостаточно осторожны. Теперь они мертвы.

Она произносит это буднично, словно слова укутаны таким толстым слоем шерсти, что почти не издают звука, а затем сильнее надавливает на клинок. Щиплющая боль меркнет перед тяжёлым ощущением, что Эсси пришлось несладко. Что она пережила то, о чём я, возможно, не хочу знать.

А может, и хочу. Может, я хочу выследить каждого ублюдка, который хоть раз оставил синяк на самой её жизни…

— Ты хочешь найти сестру? — спрашивает она.

Я отрываю взгляд от набухающей в ладони красной лужицы и вижу, что Эсси застыла каменным изваянием, не сводя широко раскрытых глаз с пореза.

— Верно. — Я сливаю кровь в кружку, обматываю раненую ладонь тканью, затем зубами проделываю в повязке прорезь и завязываю узел. — Во всяком случае, таков план.

— Ты её не найдёшь…

От её зловещего тона я промерзаю до самых костей.

— Что ты име…

Она поднимает глаза.

Увидев её расширенные зрачки, я замираю. Внезапно кажется, будто я нахожусь в присутствии чего-то гораздо большего, чем эта комната. Будто меня прижало к стене и я тщетно пытаюсь найти хоть немного пространства, чтобы вдохнуть.

— Я уже чувствовала запах этой крови, — хрипит она, сведя брови над умоляющими глазами. — Когда вырезала кровавые руны для королевы Дотеи Вейгор.

Имя моей сестры бьёт под дых.

Ну… пиздец.

Я чешу затылок и смотрю на Эсси, пытаясь понять, какого хрена только что произошло. Как она узнала, кто я, лишь по запаху моей крови. Это ненормально. Даже для Кровоплётки-самоучки, которой она, как я полагаю, и является.

— Чтобы добраться до неё, тебе пришлось бы прорваться сквозь мои руны. А это невозможно.

Сердце сбивается.

— Ты знаешь, где моя сестра?

Эсси кивает.

— С ней всё хорошо. И она в безопасности.

Облегчение снимает с моей груди огромную тяжесть. Будто сам Булдер сидел на мне гораздо дольше, чем мне хотелось бы признавать, и только сейчас наконец поднялся. — Но падения лун…

— Она глубоко под землёй, в городе пещер, созданном так, чтобы выдержать удар от любого падения.

Блядь.

Какое-то время я не понимаю, что делать. Как сидеть и даже куда смотреть.

Я слышал, что Дотея исчезла. И хотя надеялся на лучшее, какая-то глубинная часть меня считала, что это будет миссия по возвращению останков. Что Кадок наконец сделал то, чего я боялся с того самого мгновения, когда увидел, как они встретились взглядами через зал, полный красок и танцующих пар, много фаз назад, задолго до того, как меня вынудили отказаться от любых притязаний на каменный трон.

Что он сломал мою прекрасную, наивную, слишком доверчивую сестру так, что её уже не починить.

— Я надеюсь вскоре туда вернуться, — тихо говорит Эсси. — Можешь пойти со мной, если хочешь.

От её милого предложения у меня так скручивает живот, будто я снова протиснулся сквозь те вызывающие рвоту руны.

Я заталкиваю это чувство поглубже. Заставляю лицо принять маску безразличия.

— Насколько скоро?

— Не знаю. — Она протягивает мне клинок Грима, накручивая локон на мизинец. — Я работаю над кое-чем, что сначала нужно довести до совершенства. Безопаснее заниматься этим здесь, наверху, где вокруг меньше народу.

Я достаточно долго терпел выходки Роана, чтобы понимать, что это значит:

Что бы она ни делала, это опасно. Меньше людей вокруг — меньше возможных жертв, если всё пойдёт по пизде.

— Ну что ж. — Я опускаю взгляд на ободранную ногу и шумно выдыхаю. — Значит, нам понадобится ещё мясо.

Наш путь по тёмным, пыльным туннелям и пещерам отравлен слишком..

Наш путь по тёмным, пыльным туннелям и пещерам отравлен слишком долгим молчанием, которое смягчают лишь приглушённые шаги. Столь досадная, необходимая тишина, что нам почти ничего не остаётся, кроме как идти, моргать, дышать и… думать.

Слишком часто мои мысли обращаются к Эсси и её великому, чудесному уму. К тому, как она рассказывала об этих туннелях с тревожащей уверенностью человека, который слишком уж примирился с темнотой.

Слишком часто я отгоняю эти извивающиеся мысли. Снова сосредоточиваюсь на том, куда ставлю ноги, на ровном дыхании и молча противостою каждому отточенному порезу, которым одаривает меня Серим, — неотвязная сука.

Мы проходим через высокий зал, из стен которого выступают окаменевшие драконьи кости, — когда-то здесь, вероятно, была богатая жила кровавого камня. Место упокоения погибшего зверя, который так и не поднялся в небо — не успел даже свернуться и окаменеть, — а его древние останки изрыты так сильно, что пещера напоминает гнилой зуб, испещрённый нишами и щелями. Тысячи укрытий для гнездящихся хищников. И хотя я вижу лишь редкие отблески глаз, выглядывающих из темноты, их внимание ощущается лёгкими царапинами на коже.

Они не приближаются. Ни одно существо не спускается из теней и не выказывает намерения начать охоту. Я сочла бы это странным, если бы не вулканическая мощь, исходящая от крупного, грозного мужчины, который неизменно держится в трёх шагах позади меня, неся Ахви на спине.

Эти существа умеют выживать. Не сомневаюсь, большинство из них голодны, но выжившие знают, на что стоит тратить силы. Знают разницу между возможной добычей и неминуемой смертью. Мне доводилось встречаться лицом к лицу со многими тварями, обитающими по эту сторону стены, и я видела, как они принимают это решение, больше раз, чем у меня хватит сил сосчитать.

Мы спускаемся в недра узкого тоннеля, пронизанного резким южным ветром, который колет кожу и превращает наше дыхание в молочно — белый пар.

Туннель начинает светлеть.

Я замедляю шаг, положив руку на рукоять кинжала, и, завернув за угол, оказываюсь в пещере, залитой лунным светом, который падает сквозь обрушившийся потолок. Через зубчатые расселины над головами сыплется снег, подхваченный вьющимся ветром, играющим с моими волосами и треплющим грязный подол плаща.

Сердце колотится быстро и сильно, пока я оглядываю знакомое место во всех его морозных подробностях. Здесь путь обрывается. Возможно, когда-то от одного края до другого тянулся небесный мост, разрушенный обвалом.

Мой взгляд скользит вниз по нагромождению заснеженных валунов и старых расколотых драконьих костей к самому дну зияющей пропасти, где между камнями чернеет полость, похожая на перекрестье, потерявшее один луч. Вход в нижнюю шахту, которая извивается под обвалом, словно раскинувшиеся корни дерева.

Хотя отсюда, сверху, угловатый проём выглядит маленьким, я по опыту знаю, что он достаточно велик, чтобы пролезть сквозь него, не отдавая Булдеру ни единой команды.

— Это то самое место. — Клод подхватывает мой голос и разбрасывает его по многочисленным зубчатым граням пещеры. — Видите ту щель между камнями? — спрашиваю я, указывая вниз. — Нам туда.

Сразу за моей спиной Каан бормочет череду знакомых и незнакомых слов на раскатистом языке Булдера, выстраивая их в последовательность, до которой я бы не додумалась. Камни сдвигаются и размягчаются, превращаясь в лестницу, достойную дворца, вплетённую между древними останками дракона, словно святилище; каждая ступень кажется совершенно одинаковой высоты.

Похоже, мне ещё многому предстоит научиться…

— Что ты делала так далеко отсюда, Лунный свет?

Глубокий голос Каана вновь сотрясает тишину, и всё моё тело отзывается на его слова. Будто я — Создатель, а его голос — баритоновый ключ к полости моей груди.

К моему сердцу.

Я сглатываю. Разжимаю кулаки и заправляю выбившиеся пряди за уши.

— Я сбежала из одного места, — бормочу я, спускаясь по лестнице и топя воспоминания о снежной хижине, которую вырезала осколком льда окровавленными руками. О том, как проснулась от морозного сна и обнаружила рядом холодную, окоченевшую Фэллон.

Мёртвую.

— Перейдя равнины Эргора, я спустилась через тот проём, — говорю я, указывая вверх. — Буря была такой сильной, что мне пришлось укрыться в нижней шахте.

— Возчик высадил тебя здесь? Посреди бури?

Возмущение в его голосе почти осязаемо. Будто он уже готовится убить какого-то беднягу, которого даже не существует.

— Конечно нет. Это плохо сказалось бы на делах, — отвечаю я, выискивая признаки хищников. Обвал достаточно велик, чтобы сквозь него мог пробраться молодой дракон. Нападение чаттерлингов мы, возможно, переживём, но если сюда забредёт дикий Мунплюм в поисках укрытия…

Мы умрём раньше, чем успеем отреагировать.

— Значит, ты была не с возчиком?

— Нет.

— Тогда как ты пересекла равнины?

— Пешком.

Его шаги обрываются.

— Лунный свет, это должно было занять…

— Немало времени, — заканчиваю я за него. Настолько много, что, когда я наконец спустилась на самое дно этой пещеры, то едва могла пошевелить конечностями.

Но этого я не говорю.

Как не говорю и того, что впервые увидела собственное отражение в витрине одного из магазинов Гора — всего через несколько Деев после того, как Серим спасла мне жизнь.

Я помню, хлесткую пощечину потрясения. Не знаю, что именно ожидала увидеть, но представляла себя сильной и способной. Крепкой.

А увидела полную противоположность.

Я добираюсь до расселины между камнями, пригибаю голову и протискиваюсь внутрь, спрыгивая в защищённый туннель. С сердцем в горле жду, пока Каан и Ахви последуют за мной, и оглядываюсь, замечая старую кровь, до сих пор забрызгивающую грубо вытесанные стены.

Вот оно.

Место, где, как я думала, умру.

Я смотрю налево, на маленький лаз, куда тогда забилась, а потом свернулась клубком, словно умирающий дракон: изголодавшаяся, с изрезанными ступнями и телом, покрытым ранами, которые уже начали гноиться.

Раны в моём сердце тоже.

Мысли тянутся к множеству трупов, разбросанных по берегу ледяного озера внутри меня, засунутых под камни или затолканных в тёмные углы, куда я почти никогда не смотрю. Я извлекаю один, зажатый между двумя валунами, и рассматриваю его — кости так тщательно очищены от чувств, что кажутся мелом в моих руках:

Стражники в масках пришли, пока я спала. Попытались схватить меня и утащить обратно в логово Аркина.

Какая-то часть меня едва не опустилась перед ними на колени, умоляя об этом. Вернуться в то тесное пространство, где я существовала рядом с моей прекрасной Фэллон. Остаться наедине с воспоминаниями о ней, вместо того чтобы быть здесь, где её отсутствие ощущалось так остро.

Я сдалась — это я помню отчётливо. Помню желание лишь одного: провалиться в пустоту. Я знала, что это неправильно, но была слаба. Опустошена.

А главное — мне было так невыносимо, блядь, одиноко.

Тогда я не понимала Создателей, как бы громко они ни кричали. Но у меня была… она.

Моя Иная.

Она завладела мной. Совершала ужасные вещи, которые я едва осознавала, пока сама пряталась в глубине. В процессе получила клинком в живот — я заметила это, когда она вновь скользнула под поверхность моего морозного озера, оставив тело куда холоднее, чем до своего появления.

Очнувшись, я увидела Серим посреди тёмного туннеля — яркое цветное пятно в полумраке. Она постукивала ногтем по флакону, свисавшему с цепочки у неё на шее, — гораздо быстрее, чем билось моё угасающее сердце.

На краткий миг я подумала, что Фэллон понравилась бы её куртка — изящная, приталенная, пурпурная, с пучками пушистых фиолетовых перьев, торчавших из отделки. Как у Молтенмау. Я думала об этом, когда Серим сказала, что может не дать моему сердцу остановиться, но сначала я должна накапать своей крови во флакон.

Я велела ей идти нахуй и позволить мне спокойно умереть, но тогда она заговорила о мести. Нарисовала такую прекрасную картину, которая вскоре рассыпалась в моих руках, словно размокший лист пергамента…

— Сильно ли изменилась эта пещера с тех пор, как ты была здесь в последний раз?

От голоса Каана я резко выныриваю из воспоминаний и оборачиваюсь. И он, и Ахви уже пробрались внутрь.

— Нет. А что?

Пока Ахви снимает с моего плеча сумку, забирая её тяжесть, Каан свирепо оглядывает всё вокруг, нахмурившись и принюхиваясь. — Я пытаюсь понять, как тот, кто обладал силой и знаниями, необходимыми для создания кровной привязки, обнаружил тебя так далеко отсюда, где не селятся даже Подземники.

Я открываю рот, собираясь ответить, но тут смысл его слов наконец проникает достаточно глубоко, чтобы зацепиться.

А ведь он прав.

Нахмурившись, я всматриваюсь в тёмный туннель, представляя Серим в её безупречном пурпурном пальто, на котором не было ни единой пылинки. Волосы были аккуратно уложены — гладкие и чистые. Совсем не такие, как у жителей Подгорода или даже у того, кто часто там бывает. Теперь я это понимаю, но тогда… не придала значения, потому что для меня всё было новым.

— Я никогда об этом не задумывалась, — неохотно признаюсь я, роясь в кармане в поисках развёрнутого жаворонка, о котором почти забыла. Того бледно-коричневого, что я нашла в столе Серим, но так и не дочитала.

Я расправляю его на ладони и пробегаю глазами по тексту в ясном свете, проникающем через лаз, сквозь который мы сюда пробрались:

СЕРИМ,

ЕСЛИ ОНА ХОЧЕТ СПАСТИ ВЫВОДОК РАНЕНЫХ НУЛЛОВ — ПУСТЬ. ЭТО НЕ ИМЕЕТ ОСОБОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО ЗНАЧЕНИЯ И НЕ ВЛИЯЕТ НА МОИ ПЛАНЫ. ПРЕДОСТАВЬ ЕЙ ВСЕ НЕОБХОДИМЫЕ РЕСУРСЫ.

МНЕ СТАЛО ИЗВЕСТНО, ЧТО ТЫ ИСПОЛЬЗУЕШЬ ПРИВЯЗКУ, ЧТОБЫ КАЛЕЧИТЬ ЕЁ ГОРАЗДО ЧАЩЕ, ЧЕМ МЫ ОБГОВАРИВАЛИ. НАСТАНЕТ ВРЕМЯ ДРАЗНИТЬ ЗВЕРЯ, НО ОНО ЕЩЁ НЕ ПРИШЛО.

ТЫ ЗАБЫВАЕШЬ, ЧТО У ТЕБЯ ЛИШЬ ОДНА ЗАДАЧА: ДЕРЖАТЬ ЕЁ ПОД КОНТРОЛЕМ И ВЫРЫВАТЬ ПОЛИТИЧЕСКИЕ СОРНЯКИ, УГРОЖАЮЩИЕ МОЕМУ ВОЗВЫШЕНИЮ, ПОКА Я НЕ БУДУ ГОТОВ ВЕРНУТЬ ЕЁ ДОМОЙ. ЕСЛИ ТЫ ПОДВЕДЁШЬ МЕНЯ В ЭТОМ, Я БУДУ КРАЙНЕ НЕДОВОЛЕН.

ЭЛДИНГ.

Моя кровь превращается в бурлящий поток.

Эта переписка… Они говорят обо мне.

Живот сводит узлом, пока я вновь и вновь перечитываю отдельные строки, и вскоре мне начинает казаться, что туннель кренится.

Каан осторожно забирает жаворонка из моей руки, и я наблюдаю, как он читает, всё сильнее хмурясь с каждой просмотренной строкой.

— Ты нашла это в кабинете Серим?

Я киваю.

— Что-то здесь не сходится…

— Согласен, — бормочет он, складывая письмо в аккуратный квадрат и убирая его в карман, после чего оглядывает туннель в обе стороны и согревает руки дыханием. — Давайте покончим с этим. — Он поворачивается к Ахви, который сидит на земле, скрестив ноги, утопая в складках плаща и роясь в моей сумке, окружённый флаконами с настойками, пустой кружкой, деревянной миской и Книгой Войда — без переплёта, раскрытой на, казалось бы, случайной странице. — Ахви, мы можем чем-нибудь помочь?

Мне требуется слишком много времени, чтобы понять: он устроился точно там, где я накапала свою грёбаную кровь в тот флакон.

— Не особо. Тут в основном всё зависит от меня. — Он откидывает капюшон ровно настолько, чтобы я смогла разглядеть за непослушными серебристыми прядями его глаза, в этом тусклом свете напоминающие Ленты Авроры. — Но мне нужна Рейв, чтобы начать намечать петли привязки.

Ясно.

Я делаю, как он велел, и сажусь точно там, где всё произошло. В идеальном месте, чтобы наблюдать, как Ахви высыпает что-то в миску, судя по всему, отмеряя исключительно на глаз. И это заставляет меня переосмыслить каждое решение, которое привело меня к этому моменту.

Смесь начинает клубиться дымом через края, но щепоть земли, зачерпнутая с пола, мгновенно его гасит.

Я складываю одну руку поперёк живота, а кулак другой подставляю под подбородок.

— Всё это выглядит пугающе неточным…

— Точность — это клетка, в которую мы сами себя загоняем. — Ахви пожимает плечами и выдёргивает волос из головы. — Не для всего нужен рецепт. Иногда достаточно лишь капли от сердца. — Он роняет серебристую прядь. В тот миг, когда она касается поверхности, смесь взрывается миллионами мерцающих частиц.

Как вспыхнувшая звезда.

Я смотрю не моргая, не в силах избавиться от ощущения, что вижу нечто… волшебное. Нечто, что Фэллон и Эсси оценили бы куда больше меня.

Ахви наклоняется, просовывает пальцы в мой сапог и вытаскивает клинок. Мои брови взлетают, а затем сходятся на переносице, когда он прокалывает им кончик пальца.

— Эй, эй, эй, — говорю я, а Каан выхватывает злополучный предмет, глубоко нахмурившись. В тот же миг Ахви роняет кровь в мерцающую смесь. — Ты ничего не говорил о том, что понадобится твоя кровь.

— Всего одна капля. — Он мимолётно смотрит на меня, вытирает окровавленный палец о болтающуюся рубаху и начинает размешивать смесь угольной палочкой, которой я раньше никогда не видела. — Я её не хватюсь.

Я повидала достаточно дерьма, чтобы считать иначе.

Я свирепо смотрю на Каана и беззвучно произношу: «МНЕ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ».

— Незачем кричать, — говорит Ахви, используя коричневое перо, которого я тоже прежде не видела, чтобы обвести жидкостью тонкий круг вокруг Книги Войда. Затем он выводит от него линию в мою сторону и очерчивает круг уже вокруг меня. — Мне понадобится кровь. Вообще-то, много.

— Даже не обсуждается.

— Твоя, — уточняет он, закатывая глаза и поднимая кружку. — Не моя.

А.

Я выхватываю клинок и рассекаю ладонь. Каан шипит ругательство, будто я чем-то его оскорбила.

Я приседаю, позволяя красной луже стекать в кружку.

— Сколько — это много?

Ахви отрывает взгляд от мерцающих рун, которые выводит пером вокруг книги, внутри окружающего её круга.

— Полкружки?

Создатели. Он явно собирается нарисовать целую грёбаную фреску.

Бурдюк Каана с глухим стуком падает рядом с моей ногой, и я выгибаю бровь, глядя на него снизу вверх, пока зубами вытаскиваю пробку.

Я пью, пока бурдюк не пустеет, всё это время наполняя кружку кровью. Когда она до половины наполняется моим вязким подношением, я передаю её Ахви и позволяю Каану перевязать мою ладонь полосой, оторванной от его рубахи. Пока он останавливает кровь, Ахви пальцами рисует моей кровью петлю из зубчатых рун внутри мерцающего круга вокруг меня.

— Итак, — бормочет Каан, завязывая повязку и одновременно следя за возникающими рунами, будто это надвигающаяся армия, — что именно здесь происходит?

Важный вопрос, который я намеренно не задавала. Незнание — блаженство и всё такое.

Ахви бросает на меня взгляд — такой быстрый, но ощущающийся словно взмах серебряного клинка.

Я поднимаю руку.

— Может, просто… оставим это тайной…

— Я расплетаю привязку, но это всё равно что вытянуть позвоночник из тела. Без него всё рушится.

Мой взгляд резко встречается со взглядом Каана, а с его лица отливает вся краска.

Похоже, вопросы сильно недооценивают.

— Знаешь что, Ахви… — Я перевожу взгляд на него. — Я весьма привязана к своему позвоночнику.

Хотя его щёки округляются от улыбки, он не поднимает глаз, всё ещё сосредоточенный на своей кровавой работе.

— Я не вытаскиваю твой настоящий позвоночник. Позвоночник времени. Всё равно что потянуть за нить между этим мгновением и тем, когда ты отдала Серим свою кровь.

Я моргаю, глядя на него, затем встречаю растерянный взгляд Каана.

— Ещё никогда я не чувствовала себя такой тупой.

Ахви смеётся, как перезвон колокольчика.

— Ты не тупая. Просто это очень сложно. Я понимаю лишь благодаря песне внутри меня. Она помогает рунам обрести смысл в моей голове.

Мы с Кааном снова переглядываемся.

— Ла-а-адно, — произношу я, наблюдая, как Ахви размашисто размазывает мою кровь по земле, будто укрощает непокорный язык чарами. — Значит, ты дёргаешь за эту нить времени, а потом что?

Он выводит ещё три руны, затем замедляется, когда остаётся место лишь для одной. Начертив половину зловещего символа, он смотрит на меня, покусывая нижнюю губу.

Слишком похоже на нервный тик.

К тому времени, как он наконец набирается смелости заговорить, моё сердце уже пытается вырваться из груди.

— Эти руны создают клетку, которая на краткий миг изменяет ход времени. Поскольку ты стоишь внутри неё, ты… Ну…

— Я что, Ахви?

Его щёки заливает краска.

— Ты вернёшься в то состояние, в котором была за мгновение до создания привязки.

Я таращусь на него, уверенная, что неправильно поняла.

— Ты ведь не имеешь в виду…

— Физически. Да…

Моя кровь леденеет, а паника взмывает так резко и сильно, что под языком собирается слюна.

— Нет.

Не успеваю моргнуть, как уже опускаюсь на одно колено, хватаю Ахви за запястье и удерживаю его провинившуюся руку подальше, не позволяя закончить последнюю руну.

— Этого не будет.

— Но это единственный способ! — выпаливает он. — Я не предупредил тебя, потому что знал, что ты откажешься. Но ты должна это сделать, Рейв. Должна.

Он не понимает.

Когда я накапала кровь в тот флакон, я была почти мертва — именно это дало Серим нить, с помощью которой она спасла мне жизнь, и тем же уродливым ударом приковало меня к её воле.

Без привязки мой скелет вечно украшал бы этот туннель.

Если моё тело вернётся в состояние, в котором находилось до той капли, мне конец. Без нити кровной привязки, способной удержать меня на краю, пока меня исцеляют, эта пещера станет местом моего последнего упокоения.

Брови Ахви сходятся на переносице.

— Ещё как понимаю!

Я хмурюсь.

— Понимаешь что?

— Всё! — Свободной рукой он указывает на Книгу Пустоты, и осознание пронзает меня так сильно, что я опускаю на землю и второе колено.

Он собирается привязать меня к Книге Пустоты. К мифическому предмету, который, судя по всему, на протяжении многих фаз насмерть растерзывал людей.

Создатели, мне и правда пора начать задавать больше вопросов.

— Так, давайте остановимся на мгновение, — или на целую вечность, — и всё обдумаем.

— Всё получится, — с чрезмерным воодушевлением говорит Ахви. Будто пытается уговорить ребёнка выпить лекарство, прекрасно зная, что на вкус оно как дерьмо спангла. — Обещаю.

— Кто-нибудь окажет мне честь и объяснит, что здесь, нахрен, происходит? — цедит Каан, и в его голосе слышится дрожь. Будто ему достаточно одного сорвавшегося камешка, чтобы угодить под обвал.

Если честно, я чувствую себя так же.

Тревога заполняет грудь до отказа. И лишь усиливается, когда я поднимаю глаза и замечаю, что руки Каана дрожат. Наверное, поэтому он и скрестил их на груди. Пытается скрыть.

— Это… немного сложно объяснить.

— Попробуй.

Сказать ему, что меня вот-вот свяжут кровной привязкой со свирепой книгой, пожирающей фейри? Но сначала он увидит, как я превращаюсь в самую слабую и беззащитную версию себя?

Ничего на свете мне не хотелось меньше.

— Рейв боится, что ты увидишь её в таком уязвимом состоя…

Я зажимаю Ахви рот свободной рукой.

— Ах ты маленький предатель.

Полоса боли прорубает мою грудь. Будто Сериме только что вонзила клинок между рёбрами и протащила его вбок — прямо через моё проклятое Создателями сердце.

Сука.

Всё моё тело превращается в один оголённый нерв, скручиваясь от агонии тугим узлом, словно пронзённая копьём змея.

Пульс грохочет в ушах. Так сильно и быстро, что за яростным ТУМ-ТУМ — ТУМ-ТУМ — ТУМ-ТУМ я почти ничего не слышу. Но вижу, как шевелятся губы Каана, когда моё плечо ударяется о землю. Читаю слова, вырывающиеся из его рта, пока он приседает позади Ахви и помогает разжать мою судорожно стиснутую на запястье бедного мальчика руку.

— ДЕЛАЙ! СЕЙЧАС ЖЕ!

Я всё ещё скручена болью, когда Ахви смотрит на меня широко раскрытыми глазами, беззвучно произносит: «Мне так жаль», затем окунает палец в мою кровь и проводит по камню багровую черту.

Завершая последнюю руну.

Руны вспыхивают

Руны вспыхивают.

Я запускаю руки в волосы, и сердце разрывается при виде Рейв, залитой серебристым светом, который сочится из пробудившихся рун. Она скребёт грудь, словно пытается содрать кожу и вырвать из себя куски плоти.

Ахви отползает назад и обхватывает колени, его широко распахнутые глаза полны слёз. — Мне так жаль, — повторяет он, раскачиваясь и глядя на Рейв, скрученную на земле.

— Не твоя… вина, — выдавливает она между сотрясающими всё тело судорогами, и каждый рывок, пережитый со стиснутыми зубами, обрушивается мне на грудину бурей яростных молний.

Наконец её отпускает.

Тяжело дыша, она начинает распутывать узел из скрученных конечностей. — Считай свои… Деи, ты… змеюка сраная, — бормочет она, затем упирается ладонями в землю и поднимается. Вся мягкость сорвана с её лица, сменившись маской холодной, смертоносной ярости.

Она прочищает горло, стряхивает грязь с плаща, выпрямляется, расправляет плечи и щурится на кольцо рун, заливающих её лицо серебристым сиянием. — Не работает. — Она с хрустом наклоняет шею в одну сторону. Затем в другую. — Я ничего не чувствую.

— Почувствуешь…

Тихие слова Ахви эхом проносятся по туннелю, словно призрачный шёпот.

Пока мы ждём, мимо проползает напряжённая тишина.

Я слежу за каждым движением, отмечаю каждый взмах ресниц, каждое подрагивание губ, каждый вдох, но не замечаю ничего необычного, пока она скрещивает руки и постукивает ногой по земле.

Продолжая наблюдать за Рейв, я хмурюсь и поворачиваю голову к Ахви. — Ты уверен…

Дыхание Рейв обрывается. Она крепко зажмуривается и опускает подбородок к груди, а распущенные волосы скрывают почти всё её лицо.

Зарычав, она натягивает капюшон и резко разворачивается ко мне спиной. И хотя движение быстрое, что-то в её руках впивается в меня иглой. Будто это вовсе не её руки, а тонкие ветви, царапающие туман.

Скелетные.

Ахви встречается со мной взглядом. Всего на краткий миг, но этого достаточно, чтобы убедиться: я не схожу с ума.

Стиснув челюсти, я бросаюсь вперёд и обхожу Рейв, пытаясь снова заглянуть ей в глаза. Но с каждым моим шагом она поворачивается ещё немного, продолжая скрывать лицо.

— Рейв.

— Государь.

— Почему ты прячешься.

— Это не считается вопросом, если в конце твой голос не повышается, — отвечает она более хриплым, чем обычно, голосом. — А значит, я не обязана отвечать.

Я скрежещу задними зубами, продолжая кружить за ней, пока она поворачивается, удерживая лицо вне поля моего зрения. В этом есть что-то болезненно символичное.

— Почему ты прячешься? — повторяю я, готовый произнести это ещё на трёх языках, если она, блядь, потребует.

Она пошатывается, а затем подкашивается одновременно с моим сердцем. Весь воздух вышибает из лёгких, когда её колено ударяется о землю, а одна исхудавшая рука с силой опускается на камень, чтобы удержать равновесие, напоминая сеть костей, раскинутую по полу.

Всё моё тело рвётся вперёд — рефлекс, который я не смог бы подавить, даже если бы попытался, — но Ахви хватает меня за руку, не давая пересечь кольцо рун и заключить её в объятия. Я даже не заметил, как он двинулся.

— Нет, — торопливо выпаливает он. — Нельзя. Руны могут разозлиться и растянуть то, что не следует.

Создатели.

Беспомощный, я смотрю на неё, дрожа от потребности крепко обнять. Защитить. Желание становится лишь сильнее, когда она тоже начинает трястись.

Из-под её капюшона сочится кровь и шлёпается на землю, отчего я чувствую себя истрёпанной нитью. — Рейв, поговори со мной, — цежу я. — Скажи хоть что-нибудь.

Грубое отчаяние в моём голосе отскакивает от стен туннеля.

— Я… — кхе-кхе. — В порядке. Можете… — хриплый вдох. — Прогуляться и полюбоваться видами.

Сверху налетает порыв ледяного ветра. Он приносит снежный вихрь, который уплотняется, принимая форму женского лица с длинными, развевающимися волосами.

Призрак поджимает губы и обрушивает на Рейв порыв ветра, срывающий с неё капюшон.

Сердце вонзает иглы глубоко под кожу, пока я вглядываюсь в её впалые щёки и шею, тонкую, словно ветка. Она истощена настолько, что даже рождённому Тенью хищнику едва нашлось бы чем поживиться. Кровь покрывает её растрескавшиеся губы, кожа настолько прозрачна, что каждая вена проступает выпуклой синей дорожкой, а в запавших глазах не осталось и следа той яркой краски, которой они обычно разят. Будто скиталец пил, и пил, и, блядь, пил, пока от неё не остались одни жалкие крохи.

Она смотрит на меня сквозь безжизненные чёрные пряди, и отчаянная, беззащитная боль в её взгляде заживо сдирает с меня кожу.

Её пальцы вцепляются в светлый капюшон и тянут. Слабая попытка натянуть его вперёд открывает мне ужасающий вид её рук, теперь покрытых большими мокнущими волдырями. Словно от обморожения. Или…

Ожогов.

Она снова тянет капюшон, пытаясь укрыться.

— В этом нет смысла, — произношу я всей грудью. — Лунный свет, прошу. потрать силы на дыхание.

Она открывает рот, собираясь заговорить, но тут её глаза расширяются, и она резко сгибается, словно кто-то ударил её ногой в живот. Из посеревших губ выплёскивается ещё больше крови и стекает по подбородку.

Раскалывает моё сердце надвое.

Она обхватывает живот рукой.

— Это, должно быть… — кашель. — Та ножевая рана.

Колени подкашиваются и ударяются о камень, а мой взгляд падает туда, где её рука сжимает складки плаща, словно пытаясь сомкнуть лепестки багрового цветка.

Кровь хлюпает между её пальцами, окрашивая белый плащ в красный и пропитывая его насквозь, продолжая сочиться и сочиться…

Слишком много.

Она теряет слишком много крови.

Мои опасения подтверждаются, когда я смотрю на её горло. Наблюдаю, как толстая вена, тянущаяся вверх под самым ухом, пульсирует медленными, неровными ударами, и каждый тяжёлым топотом обрушивается мне на грудь.

Затаив дыхание, я жду следующего… следующего… следующего… чувствуя себя беспомощнее, чем когда-либо. Не в силах ничего исправить. Запертый в одном из моих уничтожающих душу ужасов Сна, из которого невозможно вырваться.

И всё же… кровь продолжает литься.

Меня затапливает паника.

Я смотрю на Ахви, который теперь стоит на коленях возле Книги Войда, держа перо с кончиком, покрытым той мерцающей субстанцией, которой он рисовал руны вокруг древнего тома.

— Делай!

— Не могу! — выпаливает он, переводя широко раскрытые глаза с Рейв на меня и обратно. — Ей ещё далеко до конца.

— Но она почти мертва.

Он морщится.

Рейв стонет.

Я рычу. Понимаю, что она ждала до самого последнего грёбаного мгновения, прежде чем накапать кровь во флакон Сериме. Вероятно, сделала это прямо перед своим последним вздохом.

— Упрямая женщина.

— Не… самое… подходящее время, — хрипит она, откидываясь назад так, чтобы обе ноги оказались сложены под ней. Как только ей удаётся обрести равновесие, голова начинает качаться, глаза закатываются. Она крепко зажмуривается, затем резко распахивает веки, борясь с тем, чтобы не потерять сознание.

А я всё это время борюсь с желанием разжать кулаки, вонзить пальцы в землю и разорвать весь грёбаный мир на части.

Руны меркнут, словно умирающая звезда, теряя всё своё сияние. Я не жду разрешения — бросаюсь вперёд и прижимаю её к себе, застонав от того, что чувствую. Одни кости, и больше ничего, а каждый её вдох сопровождается предсмертным бульканьем.

Жестокий призрак. Идеальное оружие, созданное, чтобы рассечь мою грудь и вывернуть меня наизнанку.

Взмахом пера Ахви завершает кольцо рун вокруг книги, и они обретают то же сияние, которое угасло в остальных. Когда Ахви поднимает голову, я замечаю, что на его щеках, губах — вообще, блядь, нигде — не осталось ни капли цвета.

Его кровь. Он сказал, что не почувствует её потери.

Он солгал.

— Ахвииии…

— Ты должна по своей воле коснуться книги кровью, — говорит он Рейв, игнорируя мой яростный рык, всё ещё обжигающий горло. — Ты должна хотеть жить.

Кажется, весь мир замирает, когда она смотрит на меня, с поразительной точностью встречаясь со мной взглядом. Она делает долгий, клокочущий вдох, поднимает окровавленную руку и хрипит:

— Я… хочу.

Никогда прежде два коротких слова не заключали в себе столько силы. Никогда не казались настолько судьбоносными.

Она ударяет ладонью по книге.

Из рун пульсирующей яростью взрывается поток ледяного света, ослепляя меня. Он проникает сквозь кожу и кости, вплетается в костный мозг и заставляет лёгкие окаменеть.

А затем прекращается.

Продолжая крепко держать Рейв, я промаргиваюсь, пытаясь различить очертания окружающего мира.

Голова Рейв безвольно склонилась набок… глаза закрыты… рот приоткрыт…

Моё сердце обрушивается внутрь себя.

— Нет…

Ахви заваливается на бок.

Я успеваю выбросить руку и подхватить его голову, прежде чем та ударяется о камень, а затем судорожно ищу пульс у них обоих. У Ахви он есть.

У Рейв — нет.

— Лунный свет… — Я встряхиваю её, убираю волосы с лица. — Проснись.

Ничего.

Я встряхиваю её сильнее.

— Рейв?

Ни единого движения.

Паника раздирает всё внутри моей грудной клетки.

Я притягиваю её лицо к своему, целую те места, где прячутся её ямочки. Прижимаюсь ухом к груди.

Трясу её… сильно.

Она не двигается. Не дышит. Не открывает глаза, чтобы посмотреть на меня, не криво улыбается и не полосует меня словами. Она ничего не делает — лишь безвольно лежит в моих руках, совсем как Мах, когда я обвил её руками новорождённую дочь и притворился, будто она не покинула нас обоих.

— ПРОСНИСЬ!

Мир сужается до туннеля, время растягивается, а что-то внутри меня разрывается — так, блядь, медленно, что я чувствую, как лопается каждое волокно…

Как сдаётся.

Медленная смерть зарождается в самой сердцевине моего существа, пробирается наружу и распространяется, словно чума.

Я понимаю, что кричу, прижимая её к себе так сильно, будто могу снова сделать её целой…

В её груди раздаётся удар. Слабый… едва ощутимый… и всё же для меня он подобен удару кулака. Такой сильный и явственный, что я уверен: он был.

Уверен, что это по-настоящему.

Прошу, пусть это будет по-настоящему…

Я задерживаю дыхание, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и жду, надеясь услышать ещё один удар, умоляя Создателей сделать… это… реальностью.

Я сделаю всё что угодно.

Прошу…

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук…

Моё лицо сводит.

Я отстраняюсь лишь настолько, чтобы обхватить ладонью щёку Рейв и провести большим пальцем по её округлости; уже не такой впалой, как прежде. Она медленно возвращается к своей обычной, здоровой полноте, наливаясь цветом жизни.

— Ты здесь. — Я целую холодный кончик её носа. Гладкую кожу между бровями. — С тобой всё хорошо…

Что-то впивается мне в плечо.

Песня Булдера исчезает так стремительно, что я сразу понимаю: в меня попали иглой.

Подняв голову, я вижу, как множество людей сбрасывают с плеч покрытые рунами накидки, выходя из невидимости. Облачённые в чёрные плащи и бронзовые маски с клювами, они окружают нас со всех сторон; некоторые целятся из луков с натянутыми тетивами.

Засада…

Дерьмо.

Я воздвигаю стену между собой и Райганом. Бросаюсь поверх Ахви и Рейв, заслоняя их собой, в тот миг, когда одна за другой спускаются тетивы.

Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь…

Иглы осыпают камень, впиваются в меня, пронзая незащищённые участки, а под рёбрами закипает вулкан обжигающей ярости.

Слишком долго не прекращается этот град.

Я поднимаю голову и прищуренно скольжу взглядом от одного человека к другому, одновременно укрепляя стену, удерживающую Райгана, ещё одним затвердевшим слоем чешуи. Что угодно, лишь бы не дать ему рвануть на юг, в холод. Всё это время я собираю пламя, которое он подарил мне, когда мы стали Дага-Моррк, и подпитываю его. Чувствую, как нарастающая мощь разрывает кожу, обжигая меня изнутри…

— На твоём месте я бы этого не делала.

Я резко оборачиваюсь. Успеваю посмотреть через плечо в тот миг, когда двое людей в масках расходятся в стороны, словно занавеси, открывая фейри с убранными назад светлыми волосами и длинным пурпурным пальто, плотно облегающим её изгибы.

С мочки её уха свисает белая бусина, раскачиваясь при каждом коротком шаге в мою сторону.

Она останавливается в трёх широких шагах, вне моей досягаемости, и уголки её губ изгибаются, пока она смотрит на меня из-под опущенных ресниц, густо покрытых чёрной краской.

— Во всяком случае, если тебе небезразлично благополучие твоей племянницы.

Упоминание Кизари ошеломляет меня, вырывая из лёгких весь воздух.

Следующие слова имеют вкус драконьего пламени. Обугленные и бурлящие, они обжигают язык, вырываясь наружу.

— Кто ты?

Её улыбка становится шире.

— Та, кого только что избавили от злобной суки, которую ты защищаешь. Уверяю тебя, держать такого зверя на поводке было утомительно.

Серим.

Я рычу, мышцы вздуваются, а кожа лопается от рвущейся наружу угрозы. Люди в масках выхватывают копья и резко направляют их вперёд. Более тридцати острых наконечников нацеливаются на нас.

— Осторожнее, король. — Серим склоняет голову набок, прищурив серые глаза. — Я не боюсь применить силу.

— Я тоже.

Ложь настолько горькая, что я едва ею не давлюсь.

Хотя мне до боли хочется вскочить и прорубиться сквозь её разукрашенный отряд — проламывать черепа, пока не размажу их мозги по всему туннелю, — я не позволю ни одному из окружающих нас ублюдков приблизиться к Рейв или Ахви.

Рейв не хотела сюда идти. Не хотела рисковать, разрушая привязку, из страха подвергнуть мальчика опасности. Если с кем-то из них что-нибудь случится, я не смогу с этим жить.

Им придётся отрезать меня по кускам.

— Моя племянница, — рычу я между кипящими вдохами, сотрясающими всё тело, а в сознании эхом звучат два совершенно иных слова:

Дочь Рейв.

Серим вскидывает подбородок.

— Что с ней?

— Что тебе известно?

Она приподнимает светлую бровь, затем достаёт из кармана жаворонка, держа его двумя пальцами, и бросает приказ влево:

— Отнеси это ему. И забери книгу.

Одно из копий опускается, приказ исполняют.

Я выхватываю жаворонка из мясистых пальцев, замечая лёгкую дрожь в руке мужчины, прежде чем он прячет Книгу Пустоты в складках плаща и возвращается в строй.

Не выходя из защитной стойки, я разворачиваю жаворонка, обвожу всё вокруг резким взглядом, затем быстро пробегаю глазами по тексту — и с каждым проглоченным словом сердце бьётся всё сильнее и быстрее:

Серим достаёт из кармана флакон и встряхивает его.

— Принцесса Кизари умрёт, если ты не выпьешь это зелье и если вы трое не пойдёте с нами, — говорит она, но её слова звучат отдалённо, и мне трудно уловить их за рёвом в ушах. За дикой паникой, вгрызающейся в мои рёбра. — Выбор за тобой.

— Ты совсем, блядь, спятила. Кизари носит Эфирный камень, — слышу я собственный голос, почти не чувствуя, как шевелятся губы, пока мой взгляд впивается в её подпись.

В четыре коротких слова, спрятанных среди росчерков, от которых закипает моя кровь. «Убей этого садистского ублюдка»

— И всё же никто из нас толком не знает, что именно он делает, не так ли? По слухам, он защищает мир, а между тем мы стоим перед клинком надвигающегося падения луны, подобного которому мир ещё не видел. — Сериме пожимает плечами. — Пойдёшь с нами или останешься — это будет на твоей совести.

Я рычу, сминая записку в кулаке и крепче прижимая к себе Рейв.

Я не стану рисковать жизнью её дочери.

— Дай мне слово, что Ахви и Рейв не покалечат, и я пойду без сопротивления.

Серим закатывает глаза и со смехом произносит: — Мы и не собирались причинять вред ребёнку. Он нужен нам лишь для того, чтобы защитить Расцвет. Приказать Рейв заняться тем, что она умеет лучше всего, — убивать — было единственным сценарием, при котором мискунн предсказал именно такой исход. — Она сверкает улыбкой. — Если бы последние семь циклов я не прилагала столько усилий, чтобы мучить её, ты бы не пришёл вместе с ними в это самое место.

Её слова впиваются мне под кожу.

Я — добыча, которую Рейв наняли доставить…

По какой-то причине Ат охотятся за мной.

— Зачем?

Она снова цокает языком. — Увидишь. — Она протягивает флакон с клубящейся фиолетовой жидкостью и, всё ещё улыбаясь, высокомерно смотрит на меня сверху вниз.

Улыбка победительницы.

— Отнеси ему, — приказывает она одному из стражников.

Я закипаю от ярости, пока флакон несут ко мне и опускают в мою ладонь. Не отводя взгляда от самодовольного лица Сериме, я выдёргиваю пробку и одним полным отвращения глотком выпиваю дымное содержимое.

Холод просачивается внутрь, притупляя все мои грани, пока всё не становится гладким, обнажённым и… онемевшим. Моё ощущение пламени Райгана тускнеет, и я остаюсь слепо шарить во внутренней тьме, лишённый чувств и охваченный отчаянной паникой.

Я всё ещё ощущаю, что оно там — где-то, — но не знаю где. Не могу дотянуться до него.

Не могу им управлять.

Рыча, я с такой силой швыряю флакон, что он разбивается о камень.

— Скрутите его, — мурлычет Серим, и её серые глаза поблёскивают. — Уверена, теперь он будет весьма сговорчив.

Я рычу, когда шестеро выступают вперёд, хватают меня за руки и заламывают их за спину, защёлкивая на запястьях покрытые рунами кандалы. Меня вздёргивают на ноги, отрывая от сбившихся вместе Рейв и Ахви, похожих на внезапно оставшихся без укрытия детёнышей. Слишком слабых.

Слишком беззащитных.

Спокойное лицо спящей Рейв — гладкое, без следа напряжения — становится последним, что я вижу, прежде чем мне на голову натягивают мешок. Что-то твёрдое врезается в висок, а затем…

Ничего.

Напрягшимися пальцами вцепившись в выемку, я прячу голову под вытянутой..

Напрягшимися пальцами вцепившись в выемку, я прячу голову под вытянутой рукой и ищу на утёсе из красного камня место, куда можно втиснуть мягкий скальный башмак; подошвы с шипами убраны в набитый рюкзак, висящий ниже. Для последнего подъёма они слишком шумные, несмотря на плохой слух зверей, обитающих в этом грёбаном месте.

Этом.

Грёбаном.

Месте.

Густой, приторный воздух с трудом проталкивается в горло, несмотря на мой очищающий покров и целую фазу дыхательных упражнений, которые я проделал при подготовке. Свирепый жар от ухмыляющегося солнца пронизывает тяжёлый смог, давящий со всех сторон, и кажется, будто я нахожусь в печи. Мягкая глина, из которой выжигают последние капли влаги.

Это недалеко от истины.

Последнюю каплю из бурдюка я вытряхнул слишком давно. С тех пор мне не попалось даже грязной лужи, и во время подъёма меня то и дело преследует уверенность, что всё вокруг чернеет, хотя глаза широко открыты.

Если я скоро не найду воду, всё окажется напрасно. Но я уверен, что слышал, как Великая Серебряная Саберсайта с грохотом выбралась из норы, пока я готовил незаметное укрытие у подножия утёса.

Возможно, это мой единственный шанс.

Мысленно ругаясь, я не могу найти ничего, что выглядело бы надёжнее тонкого каменного выступа, если только не попросить помощи у Булдера. А это привлечёт слишком много внимания. Мой плащ — точь-в-точь цвета суровой местности — может размыть очертания тела, а смог даёт дополнительную защиту от острейшего зрения Саберсайты, но их смертоносному обонянию нет равных. Если они почувствуют колебания от моего присутствия и начнут принюхиваться в мою сторону, мне конец.

Я стискиваю зубы, упираюсь носками в выступ, напрягаю руку и начинаю переносить вес…

Камень крошится.

Пульс взмывает, когда я срываюсь вниз. Я тут же вонзаю кирку в утёс, глубоко загоняя её в уже существующую трещину, которая замедляет падение, а затем полностью его останавливает. Визг металла о камень всё ещё прорезает смог, пока я вишу на сжатом кулаке, словно приманка на крючке.

С сердцем в горле я заставляю себя глубоко дышать, не обращая внимания на разрывающее напряжение в руке, и принуждаю себя успокоиться. Ждать, прислушиваясь к грохоту крыльев… рёву… любому признаку того, что меня заметили.

Ничего.

Лишь далёкий грохот, шипение и треск разъярённого гнездовья.

Я осматриваюсь, пока не замечаю надёжную на вид расселину, куда можно втиснуть ногу, и медленно снимаю нагрузку с руки. Становясь единым… с… камнем, я направляю ступню в зубчатую щель.

Это было слишком близко.

Сделав ещё несколько глубоких, успокаивающих вдохов, я вновь обретаю самообладание и продолжаю медленный подъём сквозь слепящий водоворот красного и серого. К тому времени, как я подтягиваюсь к разинутой пасти норы, дрожит каждая мышца.

Я крадусь в сторону и прижимаюсь к стене, изрезанной бороздами там, где Ара тёрлась о неё мордой и телом, расширяя отверстие. Она одна из немногих известных диких самок Саберсайт, которые сохраняют одно логово, вместо того чтобы менять его по мере роста.

Некоторые верят, что она чего-то ждёт. Надеюсь, это правда и я каким-то образом являюсь частью этого замысла.

Присев, я закрепляю кирку на поясе и свободным концом покрова промокаю пот со лба, пытаясь восстановить дыхание, пока осматриваю огромную пасть норы.

Внутренности сводит волной тревожной тошноты.

Я никогда не видел Ару собственными глазами, но эта нора почти не уступает размерами тем, которые предпочитает Райган.

Она больше, чем я ожидал…

Где-то вдали грохочет вулкан, вызывая сейсмический толчок в воздухе, который ударяет по моей коже.

Я сильнее натягиваю плащ вперёд и, прищурившись, всматриваюсь в тёмное горло пещеры. Хотя я слышал, как Ара улетела, всё равно прислушиваюсь к рокоту. К любому признаку того, что она свернулась в глубине, высиживая яйца…

Гора содрогается. Сверху срываются куски камня, с грохотом разбиваются о землю.

Блядь.

Я открываюсь Булдеру и тихо напеваю успокаивающую колыбельную:

— Kurth do arn, Bulder. Kurth do arth atin nahl goril arn.

Хотя нора перестаёт дрожать, я не могу гарантировать себе безопасность, стоит лишь ступить в этот туннель. Не мог с того самого мгновения, как оказался в Гондраге. Булдер слишком поглощён нескончаемой войной с Игносом — они обмениваются ударом за ударом, и ни один не побеждает и не проигрывает, — поэтому у него почти нет времени прислушаться.

Если нора обрушится, на этом всё. Я умру.

Но назад не поверну.

Убедившись, что гора не собирается подхватить взрывной кашель от соседней вершины, я сжимаю клинок из серебряной драконьей чешуи и шагаю во тьму, двигаясь лишь по ощущениям. Настолько глубоко погружаюсь в песню Булдера, что разум очерчивает изгибы туннеля и куски обвалившегося камня, через которые я переступаю, избегая ушибленного пальца или резкого звука, способного возвестить мою погибель. Повсюду валяются обломки, сдвинутые недавним уходом Ары. Борозда в этом месиве говорит о том, что, выбираясь наружу, она волочила хвост.

Я пользуюсь расчистившимся проходом, и путь становится легче.

Тьма уступает место тёплому сиянию, просачивающемуся откуда-то впереди, и множество серебряных чешуек, рассыпанных по земле, поблёскивают, словно звёзды в южном небе.

Туннель разевает пасть, приглашая меня в огромную куполообразную полость, освещённую медленно булькающей магмой, которая сочится по расселине в стене. Но не она приковывает мой взгляд. И не десятки тысяч чешуек, устилающих пол, словно сокровищница.

Гнездо Ары.

Кратер в земле, достаточно большой, чтобы вместить свернувшегося дракона. Прямо посередине возвышается холм, словно замок, окружённый рвом. На нём должны лежать три покрытых чешуёй яйца… но их нет.

Я опускаю покров, с трудом втягивая воздух, отравленный запахом гниющей смерти, и оглядываю осколки скорлупы и разлагающиеся останки того, что было внутри… огромный валун, который пробил себе путь вниз по холму и в чашу гнезда, а к его краям всё ещё липнут крошки скорлупы, словно следы вины…

Вся воля к борьбе вытекает из моих костей.

Я тяжело бреду вперёд, скатываюсь в чашу гнезда, а оглушительный рёв в голове мешает слышать, чувствовать и думать.

Я поднимаюсь на ноги. Карабкаюсь по холму, давясь горячей вонью маленьких искалеченных существ, которых не хочу видеть, но всё равно заставляю себя посмотреть.

Прекрасные, несмотря на то что сломаны. Почти все серебряные, как их мать, хотя у двоих среди чешуи разбросаны тёмно-красные вкрапления.

Колени с силой ударяются об острый камень.

Я роняю кинжал и дрожащими руками тянусь к осколку серебряной скорлупы. На ощупь он почти такой же, как крошечные чешуйки детёныша, которого когда-то укрывал, — теперь раздавленного рядом с разбитыми останками.

Тяжёлая скорбь грозит похоронить меня под своим чудовищным весом, пока память устремляется назад. Вонзается в тот Дей, когда Пастырь Судьбы подтолкнул меня к торговцу, полировавшему серебряную драконью чешуйку.

Я решил, что мне предначертано получить одно из будущих яиц Ары. Что потеря Инки — вся эта боль и агония — имела какой-то грёбаный смысл. Эта мысль заставляла меня двигаться вперёд в самые тёмные времена, когда попытки разбиться об этот мир уже не могли заглушить зияющую дыру в груди.

Когда я узнал, что Ара отложила кладку, искра вернулась. Обещание новой жизни. Новой надежды.

Разбитой.

Далёкий глухой удар предвещает порыв наполненного смогом ветра, который проносится по норе и закручивается в пещере, но я не встаю.

Не бегу.

Земля содрогается от тяжёлого приземления Ары, а я поднимаю из беспорядочной могилы крупный осколок скорлупы. Осторожно укладываю его на лицо одного из её детёнышей и ищу другие куски подходящего размера, чтобы сделать то же самое с двумя оставшимися.

Драконы не хоронят тех своих мертвецов, которым не удалось подняться в небо, но я точно знаю одно о лунах: большинство из них покоятся, склонив головы, и у всех закрыты глаза.

Не могу представить ничего болезненнее, чем жить после подобной утраты, но мне знакома боль от пустоты распахнутого взгляда, который больше тебя не узнаёт.

Накрыв лицо последнего детёныша, я подбираю клинок и соскальзываю с холма обратно в просторную впадину гнезда. Сижу неподвижно, прижимая оружие к себе, и жду, когда смерть поглотит меня.

Глубокое, хриплое дыхание Ары заполняет пустоту, пока пустота в моей груди пульсирует болью. Дыра, которую я эгоистично надеялся заполнить.

Теперь я чувствую себя клещом в гробнице. Паразитом, явившимся разграбить нечто священное.

Я заслуживаю приближающегося конца. Понимаю, что именно это предназначил мне Пастырь Судьбы.

Полагаю, он знает, что мне следовало умереть вместе с Инкой много фаз назад. Когда нас изгнали из Аритии за отказ преклонить колено перед новым режимом, пронзили железными иглами и погнали перед громовой стаей военных Молтенмау, которые швыряли огонь нам в спины, загоняя за стену, к солнцу.

Пока Инка не рухнула.

Я закрываю глаза, вспоминая, как нас бросили там поджариваться под солнцем, которое пожирало мою прекрасную Инку ненасытными укусами, оставляя на ней вздутые волдыри. Хотел бы я, чтобы они избавили её от мучений. Но вместо этого она, страдая, из последних сил укрывала меня тенью изорванных крыльев, а её вой складывался в мучительную песню, которую мне никогда не вычистить из души.

Когда она разорвала нашу связь — отдала мне остаток своих сил в последней попытке заставить меня выжить, — честь не позволила мне остаться. Наплевать на её жертву и выкопать могилу рядом с ней. Оставить её одну на равнинах было самым тяжёлым поступком в моей жизни и моим величайшим сожалением. Судьба, должно быть, это знает.

Наконец всё исправляет.

Я не поднимаю головы; волосы светлой завесой закрывают от меня всё, кроме кинжала в мозолистых руках. Не обращаю внимания на титаническое существо, которое тяжёлыми, сотрясающими землю шагами входит в пещеру, пока сам проваливаюсь в зияющую дыру в груди.

Удар сбоку выбивает кинжал из моей руки и отбрасывает меня через всю пещеру. Останавливает лишь огромная лапа, придавившая меня к земле; когти вонзаются в камень по обе стороны от моей головы.

Пытаясь вдохнуть среди обжигающих выдохов, бьющих мне в лицо, я смотрю в стальные прищуренные глаза Великой Серебряной Саберсайты — её голова немного меньше, чем у Райгана. Не такая угловатая, с меньшим количеством бивней и рогов.

Её чешуя…

Великолепна.

Будто она облачена в тысячи рельефных пластин брони, и каждая поблёскивает в румяном свете, исходящем от булькающей магмы. Даже рога и бивни, изгибающиеся и пронзающие её морду и хребет, того же серебристого оттенка; они выглядят металлическими, словно Ару выплавил и придал ей форму неземной мастер.

Её величественная красота не делает её менее устрашающей. Особенно сейчас, когда ноздри раздуваются, втягивая мой запах, а рокот соперничает с гулом действующего вулкана, внутри которого мы находимся.

Но после того, как я укрыл осколками скорлупы открытые глаза её погибших детёнышей, мне трудно видеть в ней свирепого, грозного зверя.

Нет.

Я вижу лишь глубокую, израненную боль в её глазах, едва скрытую вполне понятной яростью оттого, что она застала незваного гостя возле могилы своих детёнышей.

Килит ошибалась. Ара не бешеная.

Она всего лишь скорбящая мать, которая разбивает себя об этот мир. Пытается отвлечься от неизмеримой боли утраты своих детёнышей.

Она усиливает хватку; когти смыкаются у меня на спине и прокалывают кожаную одежду, когда Ара поднимает меня к своему лицу. Серебряные глаза сужаются, отражая меня — безвольного в её лапе, ожидающего, когда она меня сожрёт.

Воздух будто кружит вокруг нас — живой, наблюдающий. Возможно, с садистским любопытством ждёт, когда я напрягусь в предвкушении. Закричу.

Возможно, Клод не понимает, что внутри я уже мёртв.

Зарычав, Ара швыряет меня. Простое движение, отправляющее меня в полёт.

Я врезаюсь в стену и оседаю на землю. Со стоном переворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как она тяжело опускает крупное, но несколько истощённое тело в чашу гнезда, а изорванные крылья волочатся за ней, словно серебряный плащ с растрёпанным подолом.

Издав хриплый рокот, она сворачивается клубком вокруг трёх разбитых яиц.

Внутри меня скрежещет дикая ярость.

— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?

Мой голос срывается, эхом отражаясь от необъятных стен пещеры. Но Ара лишь устраивает голову рядом с яйцами и опускает веки, будто не слышала меня. Или ей всё равно.

Неприемлемо.

Я вторгся в место её скорби. Нет ничего бесчестнее.

Моя смерть станет искуплением, которое я с готовностью приму.

Я рычу, пошатываясь, поднимаюсь на ноги. Спотыкаясь, иду вперёд и широко развожу руки, обнажая грудь.

— ПОКОНЧИ С ЭТИМ!

Она открывает один глаз и смотрит прямо на меня один-единственный, разрывающий сердце миг. Затем резко выбрасывает хвост и подсекает мои ноги.

Я с такой силой падаю плашмя на спину, что из лёгких вышибает весь воздух.

Когда мне наконец удаётся вдохнуть, воздух с шипением протискивается сквозь стиснутые зубы.

Я срываю с себя плащ и едва не душу себя, стягивая повязку с лица, не распутав её сначала на шее. А затем бросаюсь вперёд.

Прыгаю.

Приземляюсь ей на спину, кувыркаясь в неудержимом приступе ярости.

Её энергия меняется, и она низко рокочет — так звучит вулкан перед тем, как сорвать с себя вершину и извергнуться.

Она поднимается и встряхивается, пытаясь сбросить меня.

Я перебираюсь между двумя параллельными гребнями шипов, тянущимися по обеим сторонам её позвоночника, — туда, куда она может дотянуться. Может извернуться и сжевать меня, словно назойливый зуд.

Она это сделает. Мне лишь нужно достаточно сильно её разозлить.

Она крутится, яростно швыряет тело из стороны в сторону, но моя хватка крепка, как строительный раствор. Раздаётся ещё один рокочущий рык; она вскидывает голову, затем оглядывается через изгиб расправленного крыла и пригвождает меня серебряным взглядом, застывая словно каменная. Совсем как моя прекрасная Инка в миг после того, как вырвала своё присутствие из моей груди.

Два выдоха обрушиваются на меня, и глаза Ары сужаются от… чего-то. Того, проблески чего я замечаю в собственном отражении с тех пор, как встретил торговца с серебряной драконьей чешуёй.

А затем мы уже не в гнездовой пещере — мы огромными прыжками несёмся по норе, в сгущающуюся тьму. Взмываем в затянутое смогом небо, а потом падаем с такой силой, что мои внутренности сжимаются.

Ара распахивает крылья. Ловит воздух.

Мощными рывками она прорезает клубящиеся пепел и дым. Издаёт рёв, способный соперничать с воюющим грохотом ближайших вершин.

Резкий наклон заставляет меня крепче вцепиться, когда мы устремляемся вертикально вверх, прорываясь из смога, за который я не мог заглянуть с тех пор, как попал в это забытое Создателями место. Прямо к обжигающему солнцу, будто она намерена пронзить его насквозь и пригвоздить к небу.

Вынужденный отвернуться от ослепительной жестокости беспощадных лучей, я пригибаю голову и нахожу опору для ног между её шипами, чтобы прижаться к чешуе всем телом. Отчаянно пытаясь избежать той же смерти, что постигла Инку.

Она слишком многим пожертвовала, чтобы меня сожрало грёбаное солнце, сожравшее её.

Ара кренится, вращается. Дразнит меня испепеляющими лучами. Вынуждает карабкаться всё выше, выше, выше, используя её шипы как лестницу, пока я не устраиваюсь между основаниями крыльев.

Она выравнивает подъём, её крылья взмахивают в ритме с моим бешено колотящимся сердцем, а что-то… царапает меня.

Изнутри.

Длинный загнутый коготь скребёт по моему сердцу, посылая ударные волны сквозь грудь. Это единственное предупреждение, прежде чем возникает ощущение, будто лапа пробивает рёбра, сжимает в кулаке орган, который поддерживает во мне жизнь, и стискивает с такой подавляющей силой, что я сминаюсь, проваливаясь внутрь себя, словно скорлупа пустого яйца.

Я всё ещё судорожно хватаю воздух после потрясения, когда меня затапливает серебристая сущность. Настолько могучая и необъятная, что я не могу пошевелиться.

Широко раскрыв глаза, я смотрю на серебряную Аврору, извивающуюся в небе, и чувствую, будто падаю сквозь бесконечную тьму. Безмолвную пустоту, такую одинокую и тихую, что хочется кричать.

А затем мы падаем.

Заваливаемся вперёд, складываем крылья и устремляемся к действующему вулкану, словно пикируем в огненный глаз мира, и наше падение становится всё стремительнее…

Стремительнее.

Мне следовало бы бояться, но я чувствую лишь её. Бездонные очертания разума Ары, её необъятное сердце и огромную пропасть её скорби — такую голодную, что она грозит поглотить меня. Наверное, так и случилось бы, если бы не песня, которую шепчет её душа. Странная, гулкая мелодия, обвивающая меня, словно серебряные ленты, переплетающиеся с лунами наверху.

Песня, в которую я вслушиваюсь, воруя вечные тайны по крупицам.

Я понимаю, что, в отличие от меня — отчаянно ищущего смысл и предназначение в собственной скорби, словно разгребающего рану, — это древнее существо знает свою судьбу. Знает, что не может утонуть в утрате, потому что есть дела, которые необходимо совершить. В одиночестве…

Если только кто-то не решит лететь вместе с ней.

И хотя я чувствую, что одного сильного рывка хватило бы, чтобы вырвать её из моей груди, — что она подарила бы мне смерть, которой я жажду, возможно, сбросив в вулкан, где всё закончилось бы в одно мгновение, — ни одна часть меня не готова позволить ей отправиться в этот путь одной.

Я знаю, что такое одиночество.

Вместо этого я принимаю великую честь и затвердеваю вокруг её присутствия, словно застывающая луна, принимая симбиотический ритм наших сердец, пока мы ныряем в кратер вулкана, проносимся над озером бурлящей лавы и вновь взмываем к небу, вырываясь наружу вместе.

Как единое целое.

Я проталкиваю тяжёлый мешок через входной проём и отпускаю, с..

Я проталкиваю тяжёлый мешок через входной проём и отпускаю, с облегчением выдыхая, когда он с глухим стуком падает на пол внутри. Продолжая держаться за уступ, свободным предплечьем вытираю пот со лба…

Порыв ветра проносится мимо так стремительно, что едва не сшибает меня со стены.

Я вскидываю вторую руку и вцепляюсь в уступ, а сердце наносит тяжёлые удары по внутренностям. Интересно, Клод увидела возможность заставить меня обосраться и подумала: «Блядь, а почему бы и нет?»

Жадно хватая воздух, я смотрю вниз, мимо трепещущего плаща, на зубчатую землю далеко внизу. На клыкастые камни, торчащие из снега и словно созданные для того, чтобы пронзать падающие тела. Жуткий конец, который я успею прочувствовать целиком, прежде чем выдохну последний булькающий вздох.

Не впервые я проклинаю сомнительный выбор жилья Рейв.

Чтобы поспевать за растущим аппетитом Груффина, мне придётся соорудить какую-нибудь систему блоков. Иначе рано или поздно я разобьюсь насмерть, пытаясь дважды за каждый Дей затаскивать сюда мешок упитанных вредителей.

Я вздыхаю и переваливаюсь через морок, скрывающий проём, — в тепло. Краем глаза замечаю Эсси, склонившуюся над рабочим столом точно так же, как в момент моего ухода.

И точно так же, как всё время с тех пор, как Аврора взошла и зашла, а затем снова взошла и зашла.

Закинув внутрь вторую ногу, я усаживаюсь и пытаюсь отдышаться, одновременно расшнуровывая сапоги.

— Если ты слышала, как я там взвизгнул, то нет, не слышала.

Когда Эсси не отвечает одной из своих привычных колкостей — вообще никак не отвечает, — я сбрасываю второй сапог и иду через комнату, снимая на ходу лук, колчан и сумку с добытыми припасами. Как только вижу Эсси в профиль, останавливаюсь.

На лице расцветает улыбка.

Я любуюсь ею: глаза закрыты, волосы кроваво-красным всплеском разметались вокруг лица. Щека расплющена на стопке переплетённых кожей книг, в которых она рылась перед моим уходом, рот приоткрыт, дыхание тихое и медленное.

Давно пора.

Я лезу в карман и достаю два идеально круглых камешка, найденных в Канаве. Кладу их рядом с книгами и начинаю отодвигать открытые флаконы с настойками на случай, если она пошевелится во сне. Осторожно вынимаю резец из её расслабленной руки и уже собираюсь положить его на стол, когда взгляд впивается в блестящий красный кончик…

Кровь.

Я хмурюсь, замечая повязку на её левой руке.

— Блядь, Эсси.

Стиснув зубы, я наклоняюсь и заглядываю в увеличительную линзу, качая головой при виде микроскопических рун, которые она вырезала на камне, пропитывая их кровью.

Что бы она ни задумала, мне это не нравится.

— Сква-а-арк!

Я отступаю и приседаю, замечая Груффина, устроившегося у ног Эсси среди свёрнутого пледа. Один красноватый глаз приоткрыт.

Наблюдает за мной.

Я почёсываю гребень густых перьев над его глазами.

— Так и знал, что она тайком притащит тебя сюда, пока меня не будет.

Он склоняет голову, требуя почесать шею. Когда я повинуюсь, он распушается — у основания перья темнее, чем я ожидал. Резко контрастируют с припудренными кончиками, которые при определённом освещении переливаются всеми цветами.

Если честно, он напоминает мне бархатного трогга: синий и дохуя голодный.

Я глубже запускаю пальцы в перья, и он содрогается всем телом, распушает крылья, а затем широко их раскидывает, демонстрируя внушительный, хотя пока ещё обвислый размах — уже вполовину длины моих раскинутых рук.

Впечатляет для такого юного самца.

Пока он отвлёкся, я пользуюсь случаем и разминаю несколько оставшихся трубочек новых перьев под его клювом.

— Только запомни: сожрёшь её — вылетишь отсюда. Первый полёт совершишь через блевотную дыру, да так, блядь, быстро, что опомниться не успеешь.

Он издаёт тот же скрежещущий звук, какой издаёт Маэлль, заметив добычу. Вот только я покормил мелкого засранца перед уходом. А судя по куче обглоданных тушек рядом с его самодельным гнездом, Эсси тоже кормила его с тех пор.

Он складывает крылья, выгибает голову назад и начинает клевать кости, разбрасывая их, когда обнаруживает, что они обглоданы. Ещё одна швырнутая тушка — и он разбудит Эсси, впервые за несколько Деев задремавшую.

Тяжело вздохнув, я подтаскиваю набитый мешок, сажусь на низкий табурет и принимаюсь свежевать пушистых грызунов, попутно срезая мясо и бросая его прямо в вечно разинутую глотку Груффина, а органы оставляю ему на потом.

Мы погружаемся в быстрый ритм, который отточили за последние несколько Деев: я не страдаю хуйнёй, а он лишь чудом не откусывает мне пальцы.

Когда его грудина выпирает так сильно, что я начинаю бояться, как бы она не лопнула, он сворачивается у ноги Эсси, прячет голову под крыло и снова засыпает.

Я вновь вздыхаю, вытирая окровавленные руки и глядя в мешок на жалкие три оставшиеся тушки, на поимку которых ушла половина Дея.

— Дерьмо.

Может, их хватит надольше, если я перестану срезать мясо и просто буду рубить тушки на куски?

Я чешу затылок, глядя на Груффина. Решаю, что его глотка слишком узкая, чтобы засунуть туда руку, если застрянет кость. А значит, у меня остаётся только один выход:

Отправиться на равнины и добыть что-нибудь крупнее и мясистее обычных вредителей.

— Забыл, как это утомительно, — бормочу я, жалея, что остальные до сих пор не вернулись. Уже не впервые задумываюсь, почему их так долго нет, а узлы в животе тревожат всё сильнее, отчего мой аппетит угасает так же быстро, как растёт аппетит Груффина.

Я шарю вокруг в поисках добытой фляги, а затем вспоминаю, что так и не нашёл, чем её наполнить. Потому что мир рушится, всё пошло по пизде, а Рейв и Каан, вероятно, валяются где-нибудь в заснеженной канаве. И именно я, идиот, вызвался остаться, но не спросил, в какую сторону они направились.

Придурок.

Потерев лицо ладонями, я смотрю на Эсси. Думаю переложить её на кушетку перед уходом, чтобы ей было удобнее спать. Но она может неправильно это понять.

Наверное, не стоит.

Я опустошаю мешок, затем складываю в него ободранные тушки, из которых получится хорошая приманка. Завязав горловину, смотрю на выход, пытаясь найти силы подняться. В итоге вытаскиваю из-под себя табурет и растягиваюсь на полу — суставы ноют, веки отяжелели после того, как я полдня целился в грызунов, обретших новую участь: пожирать убитых фейри, связанных в Канаве.

Трудно смотреть на грызунов и не видеть фейри, которых они грызут. Ещё труднее избавиться от чувства, что я должен что-нибудь с этим сделать, а не сидеть сложа руки и притворяться, будто это не моя проблема.

Внезапно обессилев, я позволяю глазам закрыться.

Совсем немного отдохну. Потом соберу свои вещи и пойду ловить что-нибудь мясистое.

Ненавижу, блядь, ходить к югу от стены. Там всё хочет тебя сожрать. Даже земля жаждет поглотить всё, что движется. А Пах где-то там, в заснеженной могиле, которую я так и не смог найти.

Я вслепую шарю рукой, хватаю с кушетки подушку, подкладываю под голову и мысленно ставлю себе отсчёт.

Сто счётов — и я снова встану.

Я дохожу лишь до двадцати двух, прежде чем усталость утягивает меня во тьму.

Надсмотрщик толкает меня

Надсмотрщик толкает меня.

Сильно.

Я с такой силой врезаюсь в прутья, что нежная кожа на ладонях лопается, разрывая только что залеченные ожоги. Другой надсмотрщик удерживает меня на месте, уперев твёрдые костяшки и клинок между моих лопаток, пока я жду, когда отопрут дверь, кипя от ярости и глядя на Фэллон, свернувшуюся на боку в дальнем углу. Она лежит ко мне спиной, там же, где была, когда меня выволокли из камеры, брыкающуюся и кричащую.

Нетерпение пожирает меня, пока третий надсмотрщик возится со связкой ключей, отыскивая нужный, чтобы вставить его в замок. Наконец дверь распахивается.

Меня заталкивают внутрь, снова приковывают лодыжку к цепи, закреплённой в полу, и снимают кандалы с запястий. Всё как обычно, но я подпрыгиваю на месте, желая, чтобы они поторопились.

— Кровавый камень, — требую я, когда замок с лязгом закрывается, зная, что он стоит там, в туннеле.

Наблюдает, как часто делает.

— Я сражалась, — настаиваю я, глядя сквозь пряди мокрых спутанных волос в темноту за прутьями, куда не дотягивается свет фонаря. — Кровавый камень, который я заработала. Отдай его мне.

— Прошу прощения, Огненный жаворонок. — Аркин выходит на свет и откидывает капюшон, открывая наполовину расплавленное лицо, и смотрит на меня вдоль крючковатого носа. — Но, похоже, кровавый камень больше не нужен.

Конечно, нужен. Он нужен всегда.

Фэллон больна солнечным голодом. Без привычного ей солнца кровавый камень необходим, чтобы она оставалась жива.

Аркин взмахивает изодранным плащом, разворачивается и стремительно уходит по длинному туннелю.

— Подожди, — кричу я, хватаясь за прутья и втискивая лицо в просвет. Сердце колотится, пока он исчезает во тьме. — Подожди!.. АРКИН!

Я хватаю миску и снова и снова колочу ею по прутьям.

Кричу, чтобы он вернулся. Чтобы отдал мне заработанное.

К тому времени, как я поворачиваюсь, подползаю к Фэллон и прижимаю её к себе, горло уже содрано, а шаги Аркина давно стихли. Я верю, что он вернётся с кровавым камнем.

Он должен.

Я больше не стану для него сражаться, пока он этого не сделает. Пригрозю, что выйду на арену и позволю зверям сожрать меня, не принеся ему ничего, кроме разочарованной толпы.

Слишком много времени уходит на то, чтобы успокоить бешеный стук сердца и частое, рваное дыхание. Слишком много — чтобы понять: грудь Фэллон не движется.

— Фэллон?

Тишина.

Я хмурюсь. Беру её за плечо и слегка встряхиваю.

— Эй, Фэллон. Я вернулась. Проснись.

Ничего.

— Фэллон. — Ещё один лёгкий толчок. — Прошу. Это не смешно…

Она не отвечает. Не дышит. Не улыбается, не поёт и не рассказывает мне обо всех чудесах, которыми мы займёмся, когда освободимся. Когда наконец получим возможность жить.

Я немного отстраняюсь и, затаив дыхание, собираюсь с духом, чтобы медленно, осторожно перевернуть её на спину…

Что-то в моей груди раскалывается при виде её безжизненных глаз — широко распахнутых и полных страха. Её последние мгновения застыли в испуганном взгляде и засохшей дорожке рвоты, вытекшей из потрескавшихся серых губ.

Я замираю так неподвижно, что уверена: один лёгкий порыв разобьёт меня вдребезги, пока пытаюсь осознать, что моя прекрасная подруга… моё всё… умерла одна в холодной, зловонной темноте. Она умерла в страхе — это написано в искажённых чертах её лица. Напуганная, а меня не было рядом, чтобы утешить её.

Чтобы обнять, спеть ей и помочь мыслям унестись в другое место. Туда, где тепло, светло и всё наполнено цветами, которые она так любила…

Что-то ударяет меня в грудь. Будто огненный кулак пробил рёбра и обрушился на сердце. Из горла поднимается глухой звук, а я чувствую, как этот орган вспыхивает. Как шипит, плюётся и кипит, пока не ссыхается в твёрдый кусок угля.

Паника в невидящих глазах Фэллон; вонь рвоты, которую я каким-то образом не заметила; искажённые черты и смертельный холод её кожи… Я заталкиваю всё это так глубоко внутрь себя, что уверена: больше никогда не найду.

Натянув наше одеяло Фэллон на плечи, я прижимаю её к груди и напеваю успокаивающую мелодию.

— Всё будет хорошо. Я вытащу нас отсюда, — шепчу я между припевами, убирая волосы с её лица, переплетая наши ноги и отдавая ей всё своё тепло. — Ты снова увидишь небо. Обещаю.

Я добьюсь этого. Даже если это будет последнее, что я сделаю.

Я врываюсь в сознание так, как, по моему представлению, луна врезается в землю, — с такой силой и скоростью, что разбиваюсь изнутри. Раскалываюсь от яростного эха ужаса Сна. Ужаса, который казался таким настоящим и острым, хотя был уродливой

грёбаной

ложью.

Фэллон умерла не в нашей камере. Я вырвала нас на свободу. Она снова увидела небо, а потом умерла в снежной хижине, которую я выкопала для нас обеих, — прижатая к моей груди, пока я спала.

Не одна.

Я торопливо собираю острые осколки ужаса, связываю их вместе и быстрыми, уверенными движениями заталкиваю обратно под своё ледяное озеро.

Исчезли.

Я испускаю дрожащий вздох облегчения, но длится оно недолго: открыв глаза и увидев слишком знакомое окружение, я с жестокой ясностью ощущаю железные кандалы, впившиеся в лодыжку. Грубо вытесанный потолок, украшенный чернильными лунами.

— Блядь.

Я вернулась.

Неудивительно, что мне в горячке снилось это место.

Лёгкие работают изо всех сил, так быстро втягивая застоявшийся воздух, что в пульсирующей голове становится ещё легче. Страх покрывает меня волдырями изнутри, пока я пытаюсь понять, что всё это значит. Что на этот раз забыла или потеряла.

Что произошло после того, как я потеряла сознание?

Сколько прошло времени? Судя по голодной боли в животе… немало.

Луны уже упали?

Каан здесь? Ахви…

При этой мысли сердце разрывается, и меня затапливает ледяная паника. Смертельная рана, которую я туго перевязываю, затачивая непокорные чувства в относительно гладкий клинок. Потому что я отказываюсь принимать реальность, в которой они здесь. В этом месте.

грёбаный

отказываюсь.

Мне удаётся проморгаться сквозь паническую дымку настолько, чтобы заметить хрупкую женщину, крепко прижатую к моей груди. Не Фэллон. Волосы у неё слишком белые и длинные, запах совсем другой.

И всё же…

Я зарываюсь носом в её спутанные, покрытые засохшей кровью пряди, улавливая запах дождя на раскалённых камнях, смешанный со сладкой пряностью цветущих вурилло. Таких, какие растут в большом атриуме в… каком-то месте. Я должна была там бывать: запах знаком настолько, что грудь отзывается болью, словно по натянутой струне щёлкнули пальцем.

Незнакомка с содроганием выдыхает хриплый вдох. Почти такой же звук издают люди, крадущиеся навстречу смерти.

С сердцем в горле я отползаю ровно настолько, чтобы откинуть её назад, вытащить руку из-под её головы и уложить ту на клочок грязной соломы. Начинаю убирать спутанные волосы с её лица, но замираю: сердце сжимается при виде изящной серебряной диадемы, лежащей у неё на лбу… Нет. Прикреплённой к нему. Будто она растёт прямо из кожи.

Осознание обрушивается на меня с такой силой, что рот приоткрывается.

Принцесса Тени. Кизари, кажется, её зовут.

Племянница Каана.

Прямо здесь.

В моей грёбаной камере.

— Создатели…

Мой взгляд скользит к чёрному камню, вставленному в изысканную диадему прямо над сведёнными бровями.

Эфирный камень.

Я тянусь к нему, но замираю, когда что-то внутри меня содрогается. Будто под рёбрами столкнулись два мира. Ледяное онемение растекается по телу. То самое чувство, которое обычно предшествует тому, как моя Иная утаскивает меня назад, бросает в своё морозное гнездо, перехватывает контроль и находит новый способ испортить мне жизнь.

Но она этого не делает.

Вместо этого перед глазами вспыхивает видение: кто-то с длинными светлыми волосами мечется в снежном вихре и плачет, пытаясь сорвать с головы эту самую диадему, свернувшись в такой маленький комочек, что я боялась — она исчезнет…

Воспоминание рассеивается, оставляя в горле судорожный вдох, а в груди — боль, похожую на открытую рану.

Я… знаю её?

Это моя Иная пытается мне сказать?

Я поспешно убираю ещё больше волос с грязного, избитого лица Кизари, наполовину ожидая увидеть черты той же незнакомой фейри…

Это не она. Определённо.

Вместо этого я прослеживаю изгиб тонкого носа, высоких скул, изящного подбородка. Светлых, чётко очерченных бровей…

Она прекрасна. Самая прекрасная фейри из всех, кого я когда-либо видела.

Мне больно просто смотреть на неё. Будто грудину придавили каблуком сапога, который переносит на неё всё больше веса. И в этом нет никакого грёбаного смысла.

Я провожу большим пальцем по её длинным белым ресницам, не в силах понять, почему так отчаянно хочу, чтобы она открыла глаза и посмотрела на меня. Увидеть, как выглядит её улыбка. Услышать её смех.

Что со мной не так?

Нахмурившись, я прижимаю ладонь к её пылающему лбу, и следующие слова срываются хриплым шёпотом:

— Я тебя знаю?

Кто-то судорожно втягивает воздух, а следом раздаётся звук торопливых движений.

Я впиваюсь взглядом в угол тёмной камеры по соседству с нашей и замечаю фейри, прячущуюся в тенях, свернувшуюся в медленно раскачивающийся комок, — покров густых волос спутался вокруг её лица и сгорбленных плеч.

Моё сердце замирает, а затем начинает колотиться так сильно и быстро, что рёбра словно проваливаются внутрь.

Густые вьющиеся волосы…

Веснушки, перечёркнутые кровью…

Блестящие глаза цвета тлеющих углей — пустые. Та пустота, которая появляется во взгляде тех, кто пробыл здесь слишком долго…

— Вейя?

Она моргает, выпуская слёзы, которые прочерчивают дорожки в грязи на щеках, и кивает.

Живот переворачивается.

— Что ты здесь делаешь?

— Я… — Слова захлёбываются, будто это место уже набило ей рот камнями. По щекам скользят новые слёзы, и я тихо ругаюсь.

Глаза Вейи расширяются, когда по коридору разносится топот. Множество шагов.

Тяжёлых.

Паника обхватывает моё горло руками и сжимает.

— Мне т-так жаль, — хрипит Вейя, и от отчаянной высоты её голоса внутри меня всё обрывается.

— За что? — Я хмурюсь. — Что случилось? Каан у него?

При упоминании брата её лицо рассыпается.

Только не это…

Пожалуйста…

— Хотела бы я знать. Но… — Она бросает взгляд в туннель, и я замечаю остатки руны, вырезанной на её виске, — перечёркнутой. — Он знает всё, Рейв. Он… — Её взгляд перескакивает на Кизари, глаза вновь наполняются слезами, и она судорожно втягивает воздух, поднося руки к челюсти и рту. Будто пытается вырвать слова из себя и передать их мне.

— Это сделал он? — настаиваю я, кивая на принцессу. — Аркин её избил?

Вейя кивает, обхватывая колени руками. Опускает голову и вновь начинает раскачиваться, свернувшись так тесно, что её легко принять за измученного ребёнка. В ней не осталось ничего от той свирепости, которую я видела в Домме. Ничего от былой самоуверенности.

Цветок, от которого остался один стебель.

Я смотрю на неё, затем на Кизари и снова на неё, а внутри меня что-то закипает. Жгучий, свирепый холод разливается по венам в руках и оседает на кончиках пальцев — живой.

Ждущий.

Шаги продолжают греметь, становясь такими громкими, что я понимаю: они всего в нескольких поворотах отсюда. Я опускаю взгляд, охваченная странным желанием подхватить Кизари и прижать к себе. Затвердеть вокруг неё, словно умирающий дракон, и защитить всем, что я есть.

Но я знаю лучше и поступаю наоборот. Потому что в этом месте алчности и боли Аркин подбирает всё, кроме костей и покрытых волдырями душ. Он берёт счастливых, живых существ и выжигает, блядь, жизнь из их глаз, превращая их в таких же сломленных и одиноких, как он сам.

А те, к кому я проявляю привязанность…

Они умирают, как бы отчаянно я ни сражалась.

Я осторожно укладываю Кизари в угол, почти уверенная, что она рассыплется, стоит мне отпустить. Словно растрескавшаяся луна, едва сохраняющая форму. А поскольку мне никогда особенно не удавалось удерживать что-либо целым, я снимаю с шеи мальмр Каана и надеваю его ей на голову, укладывая резную подвеску в ложбинку её липкой ладони.

— Мальмр твоего дяди. Он сохранит тебя и придаст сил, — бормочу я, натягивая потрёпанное одеяло на её острое плечо. — Присмотри за ним для меня.

Её пальцы дёргаются, а грохот подкованных сапог становится ещё громче.

Я отстёгиваю плащ, накрываю её и отстраняюсь. По пути к передней части камеры проверяю потайные отделения в поисках клинков и обнаруживаю, что все они пусты.

Ожидаемо, но всё равно разочаровывает.

Хрустнув шеей сначала в одну сторону, затем в другую, я готовлюсь к тому, что приближается. Сосредоточиваюсь на том, чтобы затолкать страх поглубже, замедлить дыхание и успокоить бешеный стук сердца. Тот ритм, который приучен предчувствовать боль, но только когда приходит он.

Когда-то здесь было людно. Скорее всего, это просто толпа стражников, которые идут запихнуть очередную несчастную душу в одну из пустующих камер. Того, кто со временем получит шанс сгореть заживо в Ямах Кхиндарда или быть сожранным Разахом. Или выжить, чтобы его исцелили и снова бросили туда, раз за разом, пока смерть наконец не подарит избавление.

Я жду у прутьев, затаив дыхание и сжав кулаки, чтобы не ковырять кожу по бокам ногтей. Инстинктивно ноги хотят отступить. Убежать в угол, где он меня не достанет. Но я заставляю себя стоять твёрдо и уверенно, изо всех сил заслоняя Кизари, но не слишком явно.

Я борюсь с желанием оглянуться. Проверить её. Убедиться, что принцесса всё ещё дышит.

Уверена, это самое трудное, что я когда-либо делала.

Наконец стражники лавиной появляются в поле зрения — каждый облачён в чёрный плащ и одинаковую бронзовую маску с загнутым клювом. Их достаточно, чтобы повалить дракона.

Определённо пришли за мной.

Я оглядываю растущий отряд, остановившийся перед прутьями моей камеры, но Аркина не вижу, и тяжёлый груз спадает с плеч.

— Потанцевать пришли? — спрашиваю я с легкомысленной ноткой в голосе.

Ложь, в которую я себя облекаю.

Двое стражников выступают вперёд: один несёт новые кандалы, увешанные цепями, другой — ключ, подозрительно похожий на тот, что я украла в прошлый раз, когда удостоила своим присутствием это грёбаное место.

Я бросаю на него один взгляд и выгибаю бровь.

— Последнему стражнику, который сунул в мою сторону такую штуку, я вырвала сердце и запихнула его ему в рот. Потом клювом его маски содрала с него кожу, как с эаля, вытащила кишки, обмотала ими шею и повесила его на этом самом пруте. — Я постукиваю ногтем по упомянутому пруту. — Предупреждаю заранее.

Напряжённая пауза.

Кто-то сзади прочищает горло, а коренастый стражник с ключом подходит ближе и вставляет его в замок.

— Твой погребальный костёр, — бормочу я, высматривая хоть какое-нибудь оружие. И не удивляюсь, когда ничего не нахожу.

Сила в количестве. Похоже, они готовы на всё, лишь бы доставить меня из одной точки в другую невредимой.

Интересно, что чувствуют эти ублюдки, зная, что их послали сюда в качестве жертвенного мяса?

Замок с лязгом открывается. В тот же миг кто-то откидывает крышку уилда и с шипением произносит огненную фразу, от которой что-то внутри меня увядает.

Из инструмента вырываются ленты пламени и так быстро обвиваются вокруг моего тела, что я едва успеваю моргнуть, прежде чем оказываюсь в огненной хватке, чьи языки подбираются слишком близко к коже. Та же извивающаяся сила мечется и внутри меня, приняв облик дикой паники.

Застыв неподвижно, словно статуя, я рычу, смутно осознавая крики Вейи. Как она стоит у прутьев своей камеры и колотит по ним миской.

ЛЯЗГ

На моих запястьях и лодыжках защёлкивают дополнительные кандалы, а другие отстёгивают, освобождая меня от цепи, прикованной к полу. Но, насколько я поняла из наблюдений, лишь по-настоящему искусный носитель красной бусины способен заставить свёрнутую верёвку пламени двигаться в нужном направлении, не теряя формы. Значит, есть шанс, что они не смогут удерживать её на протяжении всего пути.

Я насыщаюсь вспыхнувшей надеждой и жду. Всё тело напряжено, пока я пытаюсь успокоиться. Превратить разум в толстый щит, от которого отскочит этот грёбаный жар.

Напряжённые мгновения отсчитывают удары…

Огонь гаснет, оставляя после себя ленту медленно рассеивающегося дыма.

Я срываюсь с цепи: локти врезаются в груди и маски, с грохотом падающие на пол, выбитые зубы выплёвываются вместе с брызгами крови.

Чьё-то лицо вминается от удара моего лба.

Я впиваюсь зубами в шею носителя красной бусины; кровь хлещет мне в рот, пока я отрываю кусок плоти и выплёвываю его в сторону.

Прорвавшись через открытую дверь, я обматываю цепи вокруг чьего-то горла, и густые удушливые хрипы звучат для меня музыкой. Хотя приятный хруст ломающейся шеи, конечно, превосходит всё.

Он и правда заставляет меня танцевать, несмотря на назойливые оковы.

Ещё одно лицо вминается — на этот раз от удара локтем. Под моим сапогом ломается бедренная кость, а я орудую кандалами как молотом, раскалывая кому-то череп, затем резко разворачиваюсь и повторяю тот же трюк с другим ублюдком, подкрадывающимся сзади.

Я замечаю низкорослого хранителя ключей, который звенит при каждом шаркающем шаге, прячась за одним из товарищей и используя его как живой щит.

Ты мой, кусок дерьма.

Сломав ещё одну шею, я хватаю хранителя за маску и срываю её, обнажая щёку, покрытую красными пятнами. Вонзаю в неё ногти, уже готовая содрать с него лицо, когда что-то твёрдое врезается мне в висок.

Вспышка боли ослепляет, но длится недолго — её смягчает холодная тьма, нахлынувшая со всех сторон.

Я падаю как камень.

Я просыпаюсь с ледяным рёвом, застрявшим в горле, и силой..

Я просыпаюсь с ледяным рёвом, застрявшим в горле, и силой подавляю его, дико озираясь по сторонам. Оглядываю массивный каменный стол перед собой — длинный, вытянутый влево — заваленный ржавыми кувшинами, украшенными изысканной резьбой тарелками с горами еды и десятками кривых, сломанных или потускневших канделябров. В каждом из них торчат свечные столбы, оплывающие воском, с извивающимися языками пламени на вершинах. Вместе они озаряют стол угрожающим оранжевым отсветом, бунтующим против холодного, давящего мрака пиршественной пещеры, которую я знаю слишком хорошо.

Вытравив из себя дикий страх, я пытаюсь разогнать остатки тумана в голове, щурясь сквозь лес огней, познавших вкус моей кожи. Сосредотачиваю всё своё внимание на присутствии, которое ощущаю по ту сторону стола, и смотрю прямо в вулканические глаза, пылающие под насупленным, покрытым капельками пота лбом —

Свеча передо мной вспыхивает и гаснет от моего морозного, жалкого выдоха.

Каан.

Создатели, нет…

Я с ужасом рассматриваю цепи, опутывающие его тело и плотное каменное кресло, к которому он привязан. Цепи толще его бицепсов — вроде тех, что используют, чтобы удерживать драконов, пока из них цедят кровь в землю, — испещрены светящимися рунами, которые будто мерцают при каждом напряжении его бугрящихся мышц.

Мой отчаянный взгляд замирает на колотых ранах на его руках — похожих на те, что разрывали до мяса, а потом кое-как зашили. Переметнувшись к глубокому порезу на голове и запекшейся крови, размазанной по стороне его избитого лица в синяках, моё внимание фиксируется на рте, заткнутом кляпом — черным штрихом, перечеркивающим его профиль.

Поднимаю взгляд, и моё сердце рвётся в клочья при виде нежности в его глазах. Отчаянного страха, направленного на меня.

Я рычу, пытаясь вырваться из кандалов, стягивающих запястья за каменной спинкой моего кресла, — холодные оковы сжаты настолько тупо, что сдирают кожу. Пытаюсь брыкаться, но ноги точно так же скованы и прикованы к полу.

Чёрт.

Я открываю рот, чтобы сказать Каану, что мы найдем выход — что я уже выбиралась раньше, а значит, это возможно, — как вдруг по спине пробегает холод, вздымая волоски на затылке.

Сама моя суть сжимается, скручиваясь в тугой мускулистый узел. Глаза Каана больше не мягкие и уязвимые — они горят обжигающей яростью, направленной на самца, которого я ощущаю за своей спиной.

Король-падальщик.

Дирижёр моих кошмаров во время сна.

Его зловещее присутствие терзает каждый нервный конец, словно Клод в притяжении голодного пламени. Я слишком хорошо знакома с его садистской жаждой доводить жертву до ничтожества.

Мне хочется кричать. Сказать Каану, чтобы он держался спокойно, хладнокровно и не давал ему поводов для охоты. Но я не могу даже привлечь его внимание и не способна заставить себя шевельнуться — настолько я оцепенела в этой гнетущей атмосфере рядом с самцом, знающим каждый слабый шов в моей душе.

Который сам и ослабил эти нити, чтобы сделать их такими.

Протянув руку над моим плечом, Аркин ставит на стол потускневшую тарелку, выставляя напоказ свою кисть — жилистую. Погрызенную.

Способную на чудовищные вещи.

Моё сердце глухо колотится, пока я смотрю на неё; наблюдаю, как он крутит тарелку, пока она не оказывается ровно там, где он задумывал.

— А-а-а, вот ты и проснулась, — голос Аркина настолько обжигает мои нервы, что мне стоит огромных усилий не вздрогнуть, а к горлу подступает желчь, когда тыльная сторона его ладони поглаживает линию моей челюсти. Невнятные звуки Каана вырываются с нарастающей силой. — Как мило с твоей стороны проснуться ради меня.

Яростный гул бьющих крыльев оглушает воздух, после чего сверху раздаётся точёный визг.

Я сглатываю, зная, что она там, наверху. Тварь, которую я никогда не видела, но чей пристальный взгляд ощущала так часто, теперь царапает моё лицо своим собственническим любопытством, будто когтем.

— Тихо, Клиар.

Приказ Аркина проносится по пещере, пока он перемещается в зону моего бокового зрения, к изголовью стола. Он поворачивается, взмахнув обрывкам своего рваного плаща, и опускается в замысловато вырезанное кресло, которое, как я слышала, он стащил из гробницы какого-то бедолаги.

— Мои извинения, сир, — он машет рукой в сторону Каана, затем залезает в карман и вытаскивает оттуда предмет, который начинает перебирать между пальцами. Медный вельд. — Я бы предложил тебе тарелку еды, но у тебя и так рот полон.

Глаза Каана расширяются при виде этого инструмента, всё лицо его теряет краску, после чего он начинает биться в оковах, выплёвывая глухие слова, которые я не могу разобрать. Всё это время моё сердце сильно стучит. Будто Булдер запустил кулаки мне в грудь и крушит там всё подряд.

Прекрати бороться, Каан. Пожалуйста.

Именно этого он и хочет!

— Да, я знаю. Я сказал, что мы разделим трапезу, — я слышу улыбку в голосе Аркина, когда он сжимает кулак вокруг вельда, а затем опускает подбородок на руку. Вторую руку он подносит, как коготь, и ногтем большого пальца начинает ковырять израненную кожу на подушечках пальцев. — Но видя, насколько ты стал похож на Паха, я решил, что мне совсем не интересно слушать всё, что ты скажешь. Тебе придётся просто сидеть и слушать. Думаешь, справишься с этим… брат?

У меня перехватывает дыхание.

Брови Каана сдвигаются к переносице, когда он вглядывается в темноту под капюшоном Аркина: это заявление, похоже, озадачило его ничуть не меньше, чем меня.

Я была уверена, что у Каана всего два брата. Кадок и Тирот.

Два брата.

Одна сестра.

Пах, которым ты мог бы подтереть пол.

Мой взгляд метается между ними двумя, впитывая замешательство Каана и наигранную беспечность Аркина.

Неужели Аркин — единоутробный брат? Если так, то почему Каан узнаёт об этом только сейчас… прикованный к креслу в пещере, источающей палёную вонь пыток?

Я пристально смотрю на Аркина, пытаясь разглядеть его истинные намерения, когда прошлые слова Каана всплывают в памяти, точно эхо пророчества, наполняя меня холодным, тонущим чувством.

Месть — самое одинокое божество из всех, Лунный свет.

Создатели, неужели всё дело в этом? Что движет Королём-падальщиком? Дикая жажда какой-то мести?

— А вот эта… — голова Аркина поворачивается в мою сторону, и я встречаюсь с красноватыми глазами, пылающими в тени его свободно висящего капюшона. — Что ж, я люблю слушать её речи больше всего на свете. Вот только она так редко говорит ради меня. Только когда ей что-то нужно. Не так ли, Огненный Жаворонок?

Это прозвище издевается над моим телом, обещая боль.

Краем глаза я вижу, как округляются глаза Каана. Вижу, как он каменеет, будто комната заполнилась цементом.

Аркин цокает языком, а затем с грохотом швыряет медный вельд на стол рядом с моей тарелкой. Настолько сильно и громко, что я вздрагиваю, подавляя дрожь, когда он убирает руку от инструмента — выставляя его напоказ. Тихая угроза, мерцающая в свете огня.

Как будто мне нужно было напоминание о том, на что он способен.

Он стучит пальцем по вельду… снова… снова… а затем подхватывает сервировочную ложку, торчащую из кучи тушёных овощей, и накладывает немного мне в тарелку, ослабляя тугой узел ожидания, впившийся в мою душу.

Я медленно выдыхаю через нос, используя эту короткую передышку, чтобы осмотреть стол. Выследить хоть что-то — всё что угодно, — что поможет нам освободиться. Освободить Каана из этой извращённой, дерьмовой ситуации.

Моё сердце замирает при виде жаворонка из бледно-коричневого пергамента, которого я выудила из стола Серим: он зажат между гнутыми подсвечниками, и на нём всё ещё видны складки от того раза, когда Каан сложил его в квадрат.

Аркин, должно быть, вытащил его из его кармана…

— Хорошие глазки, — мурлычет он, наклоняется вперёд и сдёргивает его со стола, открывая моему взору ухлу, которую я подарила Каану. Она лежит за ним, свернувшись клубом.

Разрезанная.

Моя кровь превращается в лёд, отчего пульс замедляется, а затем и вовсе останавливается. Настолько долго, что у меня темнеет в глазах.

Аркин срезал её… потому что знает, что она моя. Что она от меня.

И вполне возможно, он знает, что она означает.

Значит—

Я подавляю всхлип, когда Аркин расправляет жаворонка, возвращая ему форму. Тот трепыхается в его пальцах, отчаянно порхая, отчего по моему позвоночнику пробегает мороз.

Он зажимает складку возврата и отпускает его.

Жаворонок описывает крутой вираж, сориентировавшись в пространстве, а затем устремляется прямо к Аркину, камнем падает в его открытую ладонь и замирает, завалившись набок.

Я впиваюсь в него взглядом в полном замешательстве.

Этот жаворонок предназначался Серим от Феникса.

Мой взгляд переводится на Аркина: его улыбка блестит из темноты капюшона. Как насмешка.

Едкая.

Колющая.

Насмешка.

Моё сердце врезается во что-то твёрдое.

Аркин — это Феникс.

Я давлюсь этой ядовитой теорией, пока острые обломки начинают вставать на свои места, слишком быстро, чтобы я успела осмыслить их как следует:

Кровная связь.

Любовь Серим к Фениксу и её такая же ненависть ко мне.

Особое отношение, о котором я никогда не просила.

Понимание вонзается глубоко, выкачивая кровь из моего лица, пока голова не начинает кружиться настолько сильно, что комната плывёт, угрожая повалить моё кресло на покрытый пеплом пол.

Если Аркин — Феникс, это означает—

Это и есть Расцвет.

Вот куда я направляла людей с обещанием лучшей жизни вдали от скверны и душевной боли. В то самое место, которое ломало меня об колено, как сухую ветку, чаще, чем я могу сосчитать.

Это.

Долбаное.

Место.

Моё дыхание становится тяжёлым и частым, со свистом вырываясь из раздутых ноздрей, когда Аркин прячет жаворонка в карман, а затем поддевает пальцами ухлу, поднимая плетёнку, словно мёртвую змею.

— Ты правда думала, что сможешь порхнуть прочь от меня? — спрашивает он издевательским голосом, от которого я чувствую себя ещё более глупой, наивной и…

Такой, такой слепой.

— Тебе следовало знать лучше, Огненный Жаворонок. Искренне, — ухмылка отчётливо слышится в его голосе, когда он заносит ухлу над зажжённой свечой, опуская её всё ниже.

Суживающийся кончик моей плетёнки касается язычка пламени —

Огонь жадно набрасывается, вспыхивая с новой силой и увеличиваясь в размерах, выплёвывая клубы дыма. А моё горло сжимается так сильно, будто его рука лежит у меня на шее, выжимая из меня жизнь.

Аркин щелчком пальца отбрасывает всё ещё пылающую плетёнку, и она летит по дуге, рассыпаясь в воздухе и оседая на стол уже пеплом.

— Я никогда тебя не отпущу, — он сдёргивает мою вилку и одним стремительным движением всаживает её в кучу окровавленного мяса на столе перед Кааном.

Я вздрагиваю, представляя, как эта же вилка вонзается ему в грудь.

— Ты МОЯ! — рявкает Аркин, и его слова прошивают пещерное пространство, отскакивая от стен. Они терзают меня, точно стая голодных до плоти тварей.

Я замираю, словно статуя, не смея шелохнуться. Ни моргнуть, ни даже вздохнуть. Только когда Аркин переключает внимание на вилку, поднимает кусок мяса и швыряет его на мою тарелку, я позволяю лёгким наполниться воздухом — едва не давясь запахом своих палёных волос.

Аркин продолжает методично собирать мне тарелку с едой, кропотливо выверяя каждое движение и бубня под нос о том, как же восхитительно всё пахнет. О том, как он скучал по нашим совместным трапезам.

Последние остатки моей ухлу превращаются в дымящиеся угли, пока я решаюсь встретиться взглядом с Кааном, раздавленная первобытной свирепостью в его глазах, выкрикивающих все те слова, что заглушает кляп.

Я едва заметно качаю головой и тихо умоляю его не клювать на наживку. Не подыгрывать больным, садистским играм Аркина. Каан ещё не понимает этого, но мы ступаем по тонкому лезвию очень острого клинка. Его якобы брат безумен и непредсказуем, он с радостью разобьёт моё сердце в попытке выковать из него ту форму, о которой жаждет. Что ещё хуже — он знает мою слабость: любого, кто пробился сквозь магматическую внешнюю кору увядшего органа в моей груди.

Любого, кого я люблю.

Для Аркина это куда больше, чем просто пир. Это заботливо сервированная пытка, за которой он заставит нас сидеть, пока не покончит со своей дерьмовой трапезой. Единственное, что в наших силах, — это попытаться смягчить последствия.

Сзади раздаётся тяжёлый топот шагов, и взгляд Каана соскальзывает с меня, расширяясь. Он издаёт облегчённый стон, с новой силой возобновляя упорную борьбу против цепей, связывающих его, словно металлический кулак.

Моё сердце уходит в пятки.

— Простите меня, сир, — доносится глубокий голос. — Он закончил с тронным залом. Где бы вы хотели, чтобы он наносил руны дальше?

Он…

Руны…

Взгляд Аркина обжигает боковину моего лица, наблюдая за мной с отточенным любопытством. Несмотря на бешено колотящееся сердце, я подавляю порыв посмотреть. Повернуться и проверить, кто говорит и кто может стоять рядом с ним.

Подать хоть какой-то знак, что меня волнует судьба Ави.

Мою любовь к Каану скрывать, пожалуй, уже поздно, но Ави я могу уберечь. Притвориться, будто мне не терпится взглянуть за спинку кресла и осмотреть его с ног до головы. Сказать ему, что всё будет хорошо.

Что я всё исправлю.

Время становится неосязаемым, пока я вместо этого считавю руны на увесистых цепях Каана. Наблюдаю, как они мерцают при каждом рывке его тела, а его покрытая капельками пота кожа натягивается всякий раз, когда загорается очередной символ — вены вздуваются и выглядят разгневанными. Будто руны причиняют ему боль.

— Сир?

— Пусть принимается за бойцовые ямы, — объявляет Аркин. — Если они не будут защищены к подъёму, будут последствия.

Желчь подступает к горлу — настолько горячая и едкая, что мне трудно сглотнуть, сохраняя при этом непроницаемое лицо.

Невредимое.

Плотная, удушающая маска, которую Аркин ковыряет своим хладнокровным взглядом, пока тишина тянется ещё долго после того, как стихают удаляющиеся шаги.

Так долго, что она начинает чесаться.

— Ты думала, он мёртв.

Прямое наблюдение Аркина выдёргивает пробку из моего горла, выбивая поток непрошеных слёз, которые наполняют глаза и выплёскиваются наружу.

Он подушечкой своего окровавленного большого пальца раздавливает капли на моей щеке, хмурится, глядя на неё, а затем вздыхает, растирая влагу между узловатыми пальцами.

— Ты считаешь меня таким монстром, Рейв?

Да.

Я качаю головой. Медленно, чтобы не испугать его.

Оцепеневшая ложь.

Он втягивает воздух сквозь зубы, будто видит этот жест таким, какой он есть:

Попыткой задабривания.

Напряжение нарастает, словно поднимающаяся плотина. Моё сердце тяжело трудится, а затем будто лопается, когда он наконец снова шевелится и руками подхватывает ещё один кусок мяса, роняя его на мою тарелку.

Я едва не давлюсь от облегчения.

— Что ж, — мурлычет он, — тебе важно знать, что в мои намерения никогда не входила смерть ребёнка. Мискун предсказала определённые исходы на основе информации, которую мы тебе предоставили, и действий твоего связующего. Это была всего лишь маленькая игра, Огненный Жаворонок. Ещё одна песня, под которую ты должна была станцевать.

Я поджимаю губы. Чувствую, как его слова пробивают мои рёбра и калечат всё содержимое грудной клетки.

Ещё один кусок мяса шлёпается на мою тарелку — да так сильно, что брызги крови разлетаются по моей щеке и шее.

— Хотя должен сказать, я ненавижу, когда меня вынуждают прибегать к подобным мерам просто для того, чтобы ДОБИТЬСЯ. ТВОЕГО. ВНИМАНИЯ.

Его слова взрываются во мне с такой силой, что я физически откидываюсь назад. Непроизвольная реакция, от которой моё лицо вспыхивает огнём. Вслед за этим я съёживаюсь от пристального взгляда Каана, пока он бьётся и исходит глухими, невнятными словами, не имеющими формы.

Я бы отдала всё на свете, лишь бы он отвернулся. Ненавижу, что он видит меня такой — вышколенной, словно обученный колк, поворачивающийся за поводья… отдающей Аркину всё свое полное внимание.

Отчаянная попытка погасить его нарастающую ярость.

— Извини, Аркин, — ещё один глухой крик со стороны стола обрушивается на меня. — Я не хотела тебя расстраивать. Просто слишком много всего нужно переварить.

Улыбка Аркина блестит, а следующие слова звучат мягко:

— Каким прекрасным манерам ты обучилась. Извинения приняты.

Ложка мокрых овощей шлёпается на мою тарелку, пока моё достоинство увядает и умирает.

— Ты всегда была стихией, Рейв, — он с громким чавканьем облизывает мясной сок со своих пальцев и большого пальца. — С тех самых пор, как я нашел тебя, спотыкающуюся по пути на юг с этой трещиной в черепе. Твои глаза были такими тёмными и решительными, — он качает пальцем в мою сторону. — Ты добралась бы туда, куда направлялась, пусть даже для того, чтобы умереть на пороге, — пожимание плечами перед тем, как он щепоткой рассыпает что-то хлопьевидное поверх моей еды. — Если бы я не спас тебя.

Я сомневаюсь, что Иная видела это именно так в то время, но пусть будет по-твоему.

Он хватает кувшин и поливает сгустками горячей подливы мою гору еды.

— Мне говорили, будто тот удар разрушил твои воспоминания безвозвратно, но, зная то, что я знаю теперь… Что ж, думаю, где-то там они остались.

Он со стуком возвращает кувшин на стол прямо перед Кааном, обрызгивая его подливой. Она должна обжигать, но он даже не вздрагивает, не сводя глаз с Аркина, который поддевает прядь моих волос и накручивает её на палец так, что у меня мурашки бегут по коже. От этого его тварь начинает трелевать из темноты наверху, будто желая спрыгнуть вниз и выдрать мои долбаные мозги.

— Такая дерзкая, прекрасная ярость не кипит без источника.

Я каменею, охваченная парализующим неведением.

Он что-то знает. Он никогда не ходит вокруг да около темы, если она не достаточно остра, чтобы выцедить из тебя всё до капли.

— Не то чтобы я жаловался, — спешно добавляет он, откидываясь назад, чтобы извлечь из складок плаща знакомый клинок из драконьей чешуи, настолько тёмно-красный, что он кажется почти чёрным.

Райганов.

Один из клинков, что были в моих ножнах.

Он наклоняется вперёд через стол, используя клинок, чтобы отрезать кусок хлеба.

— Твои многочисленные победы пополнили мои сундуки и обеспечили нам безопасность во время предстоящих спадов. И если бы не твои старания в Пелене по устранению определённых угроз, которые в противном случае помешали бы прогрессу, что ж, — его следующие слова вбиваются гвоздями в мягкие, живые ткани моей души, — у меня не было бы армии с бусинами стихий, готовой уничтожить войска моего брата в тот самый миг, когда я пойду штурмом на Домм.

Каан издаёт глухой звук, пока мои мысли крутятся, точно шторм из бритвенных лезвий, врезаясь в воспоминание. Кое-что из того, что Аркин однажды сказал о бронзовой короне.

О короне Каана.

Уже скоро я надену бронзовую корону, и тебе больше никогда не придётся терпеть боль. Я воссяду на законный престол, а ты будешь подле меня вкушать плоды своих битв.

Ужас бьёт под дых с такой силой, что я теряю дыхание, наблюдая, как Аркин отрезает ломоть хлеба, точно лоскут кожи.

Корона всё это время была целью Аркина. С тех пор как я впервые попала в его когти, он использовал меня, выгребал ресурсы — и всё ради того, чтобы свергнуть великодушного короля, вернувшего Пекло к жизни после жестокого правления его Паха.

Теперь Каан здесь. Прикован. Его жизнь под угрозой.

И всё это — моя вина.

Я гнию изнутри от этого осознания, слишком стыдясь встретиться с пылающим взглядом Каана, пока Аркин накалывает кусок хлеба и подносит его ближе, роняя рядом с моей тарелкой.

— Как однажды высек великий пророк Гейсе Лиарт-атан на свитке, который я стащил из его запечатанной гробницы: «Прежде чем собрать плоды своих трудов, мир должен сгореть». — Он хлопает кинжалом из драконьей чешуи по столу, подхватывает вельд, щёлкает крышкой и шипит обжигающее слово: —Вагт.

Я замираю.

Моя Иная шевелится, поднимаясь к самой поверхности кожи, когда из вельда вырывается ошмёток пламени и оседает в когтистой руке Аркина.

— Только тогда из пепла сможет восстать новая жизнь. — Он всматривается сквозь клубящийся огонь, его глаза едва ли не прожигают дыру в лице Каана, пока он подносит пламя так близко к моей щеке, что я чувствую, как его горячий голод целует мою кожу, пытаясь попробовать меня на вкус. — И Рейв будет подле меня, рожая мне сильных наследников, о каких Пах мог только мечтать.

Каан рвётся из цепей и рычит, дикость искажает его лицо, пока я сижу с окаменевшим позвоночником, а желчь подступает к самому горлу. Я давлюсь шоком и тошнотворным отвращением к тому, что задумал Аркин, одновременно пытаясь подготовиться к первому оплавляющему удару.

К тому, что он причинит мне ту же боль, какую когда-то ощутил сам.

Аркин захлопывает крышку вельда, открывает её, снова закрывает… подыгрывая моему и без того бешено колотящемуся пульсу. Когда он швыряет инструмент на стол, мне стоит огромных, сцепивших зубы усилий не вздрогнуть.

Поднося бушующий огонь чуть ближе, Аркин сглатывает — скорее всего, пуская слюни от мысли об увечьях, которые нанесёт мне под аккомпанемент отчаянных, глухих криков Каана. И оставляет меня в полном замешательстве, когда цокает языком, сдавленно произносит команду и сжимает руку вокруг угасающего пламени.

Облегчения почти нет: его рука всё ещё дымится, когда он заправляет выбившиеся волосы мне за ухо.

— Ещё не время, — мурлычет он — слишком, сука, близко, — его дыхание горячей дрожью обжигает бок моего лица.

Он отстраняется, подхватывает мои приборы и начинает крошить мою еду на мелкие кусочки, давая мне ровно столько пространства, чтобы перевести дух. Мой взгляд метается между вельдом и его руками, пока он загребает мясо с подливой на вилку и подносит её к моим губам.

Мой желудок скручивается от такого отвращения, что я едва не приправляю этот кусок струёй рвоты.

— Открой рот, — его приказ гремит, пропитанный деморализующим тоном. — Полагаю, прошли уже деи с тех пор, как ты ела в последний раз, а тебе понадобятся силы.

С таким же успехом он мог бы приказать мне встать на колени.

Взгляд поднимается инстинктивно, находя глаза Каана. Проваливаясь в слишком уязвимую жажду найти убежище в глазах самца, которого я люблю.

Хотя его черты идут волнами — будто прямо под его кожей таится зверь, угрожающий вырваться наружу, — его взгляд оказывается мягкой пристанью, которая тянется через стол и нежно приподнимает мой подбородок. Такая намеренная ласка, несмотря на его очевидную боль, тревогу и ярость.

Аркин хватает меня за челюсть и рвёт моё лицо в свою сторону. Прижимает свой нос к моему и выдыхает единственное оглушительное слово:

— ЕШЬ!

— Я не голодна!

Он замирает. Замирает и воздух, словно Клод завис, чтобы прислушаться. Всё это время я мысленно кляну себя за то, что была такой глупой. За то, что клюнула.

Последствия наступают мгновенно.

С дрожащей, безудержной свирепостью Аркин разжимает мои челюсти и пропихивает вилку сквозь губы, забивая рот тёплым мясом и густым соусом, который стекает по подбородку. Он роняет утварку, впечатывает мою голову обратно в подголовник, сжимает мои зубы и зажимает нос — намек понятен.

Давись и глотай или задыхайся.

Каан дёргается против своих цепей, рыча, пока я жую. Глотаю. Позыв рвоты подкатывает к горлу, но я заставляю себя сглотнуть снова.

Уродливая улыбка Аркина слащава.

— Твои слова стали куда отчетливее с тех пор, как ты покинула меня, — мурлычет он долго после того, как кусок наконец проглочен. Долго после того, как моё дыхание выдохлось, а грудь судорожно ловит воздух. — Мне говорили об этом. Но слышать это вживую — совсем иное.

Он отпускает меня, использует салфетку, чтобы вытереть подливу с подбородка, пока я жадно хапаю воздух так быстро, что голова становится лёгкой и невесомой. Пока угольные глаза Каана убаюкивают меня с той стороны стола, притягивая к себе, несмотря на пропасть между нами.

Аркин поднимается, бросает салфетку в лицо Каану и шествует к дальнему, погруженному в тень концу стола, его развевающийся плащ заставляет языки свечей трепетать и вспыхивать. Более сотни крошечных огней, танцующих для него.

— Мне вот интересно, — раздаётся его голос из темноты, — насколько хорошо ты читаешь?

Его тон поддёвки сочит ядом.

— Любезно предоставленное Вейей, — продолжают слова, пока он сдёргивает что-то со стола, — у меня есть идеальное сокровище, чтобы проверить твои способности.

Каан бьётся в оковах и рычит с нарастающей свирепостью, возможно, осознав, что Вейю тоже схватили.

Заперли в клетке.

Аркин смеётся, возвращается и со свистом сгребает рукой всё с поверхности стола. Моя еда с чавканьем валится на пол, тарелка грохочет с нарастающим эхом, пока он хлопает книгу на камень.

Нет, не книгу…

А—

Каан замирает. Встречает гробовую тишину, пока моя кровь стынет, а взгляд жадно впивается в витиеватый узор, выведенный на обложке. Прекрасное, почти идеальное изображениемальмера Каана — два дракона, сплётшиеся воедино, точно луна.

Мои пальцы дёргаются от желания провести по коже. Ощутить, как страницы перелистываются под ними, прижать дневник к себе и вдохнуть его древний аромат. Потому что это именно он — я узнаю его.

Древний. Дневник кого-то, затерянного для этого мира.

Мой выдох вырывается дрожью.

Медленно я поднимаю взгляд прямо в катастрофические глаза Каана — несказанные слова бьются между нами. Это всё подтверждение, которое мне нужно: этот дневник принадлежал Эллюин. Той версии меня, в которую он влюбился столько фаз назад.

Мне, которую он потерял.

— Это дневник Эллюин Неван, — Аркин наклоняется над моим..

— Это дневник Эллюин Неван, — Аркин наклоняется над моим плечом, его дыхание отдаёт кислятиной, словно вонь гниющих фруктов. — Бывшей принцессы Тени.

Бывшей принцессы…

Тени…

Это заявление рассыпается в моей голове, как комок смятого пергамента, мешая что-либо понять. Предложение, лишённое формы; слова, уносимые давно забытым ветром.

— Ну, пока она не стала королевой, — мурлычет он, приподнимая переднюю обложку и открывая размашистую запись, написанную таким красивым, изящным почерком. Буквы, которые отзываются… внутри. Крошечные кусочки пазла, которые мне хочется сдёрнуть со страницы и прижать к самому сердцу.

Мои.

Эти слова — мои.

Комок подступает к горлу, и его больно сглатывать.

— Не то чтобы она хоть раз подписалась как-то иначе, чем Неван, — бурчит Аркин, переворачивая страницу небрежным взмахом, за который мне хочется его задушить. — Сколько интриги!

Мир вокруг нас размывается, когда я встречаюсь взглядом с Кааном сквозь языки пламени; западающий в душу груз в его глазах говорит мне обо всём, что нужно знать:

Он тоже понятия не имеет, что зажато между этими страницами.

Наверняка что-то ужасное, раз Аркин так ликует.

— Знаешь что, тут полно ненужной ахинеи. Я перескажу кратко.

Глаза Каана вспыхивают, его мышцы напрягаются против цепей, сжимающих его бугрящуюся силу, пока Аркин продолжает листать записи.

— Начинается всё довольно скучно, правда. Эллюин любила своего брата — бла-бла-бла. Чувствовала себя виноватой за травму, которая сделала его калекой.

Эти слова калечат — словно стая драконов камнем падает вниз, терзая меня.

— Она укрощает взрослого Мунплюма в девять фаз, ещё до того, как услышала песни Создателей. Должен сказать, это впечатляет, — продолжает Аркин, пролистывая ещё страницу вперед. — Затем она надевает Эфирный камень и становится объектом договорного связывания, после чего её отправляют в Пекло, когда всю её семью отравляют во сне, и вот тут начинается самое сочное.

— Замолчи.

Я выкрикиваю это. Ору во весь голос.

Слышу, как крик рикошетит от далёких стен.

Аркин наклоняется ниже, сжимает мой подбородок так сильно, что я чувствую, как наливается будущий синяк, и разворачивает меня к себе — его ответ звучит гладким шёпотом, брошенным мне в лицо:

— Нет.

Вопреки здравому смыслу, я удерживаю его беспощадный взгляд, словно наши мечи скрестились.

Он цыкает и отпускает.

Я судорожно вздыхаю, грудь ходит ходуном, когда он снова переключает внимание на дневник, пролистывает несколько страниц вперёд, а затем всаживает кончик своего изуродованного пальца в строчку текста.

— А-а-а, да, а потом она встречает его, — изрыгает он яд и цитирует прямо с пергамента: — «Каан Вейгор — старший сын Короля, только недавно вернувшийся с Болтанических равнин, чтобы присмотреть за Доммом, пока его Пах помогает Тироту укрепить позиции в Аритии». — Аркин поднимает голову, устремив всё внимание на Каана, который дёргается против своих цепей с новой силой, пока кровь капает оттуда, где они местами протёрли кожу до мяса. — Тут она ошибается. Ты не старший сын.

Каан замирает.

Аркин напевает под нос, смотрит вниз и отмахивается от страницы.

— Знаешь, если бы Пах не отрёкся от меня и не приказал своему дракону гнать меня через равнины за то, что я стал таким разочарованием, Эллюин влюбилась бы в меня. Не в тебя.

Каан дёргается настолько сильно, что его тяжёлое каменное кресло с содроганием скребёт по полу, а мерцающие цепи, кажется, сжимаются ещё сильнее. Не то чтобы Аркин хотя бы поднял взгляд — его внимание целиком поглощено страницей, на которой он только что остановился.

— А-а-а, да. Вот здесь ты подарил ей безделушку в знак своей любви. А потом она переспала с тобой, — он цокает языком трижды, качая головой. — Позорно, учитывая, что она была обещана нашему брату.

Слова звенят в моих ушах.

С тихим насилием детали начинают вставать на свои места. Собираясь во что-то слишком болезненное, чтобы на это смотреть.

Слишком разрушительное.

— Подумать только, он связал себя с ней, думая, что она нетронута.

Я вдрагиваю, выныривая из затонувших воспоминаний о самце, двигающемся внутри меня. Не о Каане.

О ком-то другом.

Где-то, где холодно. Знакомо. Величественно украшено, небо за окном тяжело от светившихся лун —

Звук вырывается из моего горла.

— Я знаю, — растягивает слова Аркин, качая головой. — Вот тебе и семейные ценности. — Он снова перелистывает страницу. — Веришь или нет, становится ещё интереснее. Здесь наш дорогой Пах прознал про ваш роман. — Его взгляд вонзается в Каана, который теперь бледнее пергамента, пока он смотрит в тень капюшона своего брата.

Это всё подтверждение, которое мне нужно, чтобы понять: для него это новость. Он не знал.

Аркин пожимает плечами, снова глядя вниз.

— Похоже, вы были недостаточно осторожны, брат.

Каан сидит, словно застывшая статуя, с преследующим его ужасом в глазах, которые не смеют встретиться с моими.

Никогда я так сильно не хотела, чтобы его взгляд был устремлён на меня. Не хотела рвануть вперёд, обвить его руками и сжать изо всех сил. Сказать ему, что мы в этом вместе. Что мы справимся с этим вместе. Потому что мы обязаны.

Потому что—

Что-то крошечное, мягкое и мокрое уютно прижато к моей груди, шевелится, уткнувшись носом в мою грудь.

Я опускаю голову и целую мокрый пучок белых волос. Белых, как…

Чьих-то.

Кого-то, кого я любила.

Вот только эта любовь иная. Любовь, затмевающая всё остальное, пылающая в моей груди, словно дикое пламя—

— Бла-бла, «он сказал мне, что Каан не годен править королевством и недостоин короны», — бубнит Аркин, вырывая меня из воспоминаний, словно выламывая кость из сустава. — На что Эллюин плюнула ему в лицо и выдала какую-то чушь о том, что сама выберет себе короля или не выберет ничего вовсе. Всё обострилось, он пытал её, угрожал нашей сестре. Угрожал тебе, то да сё. «Я ощутила страх, какого не ведала прежде…» А-а-а, да. Вот оно. — Аркин прокашливается, будто готовится произнести речь перед толпой.

Часть меня уже знает, что он скажет. Словно эти слова высечены на моём сердце и душе. Вплетены в самый мозг моих костей.

Были там уже очень долго — с тех пор как я очнулась в своей камере под этой горой столько фаз назад, — просто дожидаясь, пока пыль сдует прочь.

Моё лицо уже оседает, сердце рушится, пока Аркин декламирует прямо со страницы:

— «Он сказал, что если я уйду к следующему подъёму, чтобы подготовиться к церемонии связывания, он обеспечит Слатре безопасный путь обратно в Аритию. В противном случае он оставит её вольер без охраны, пока меня будут тащить через равнины, и я буду вынуждена смотреть, как она убьёт себя, пытаясь последовавть за мной домой. Затем он подошёл вплотную и посмотрел на меня так, будто видел сквозь мой череп. Сказал, что ему доложили, будто моё кровотечение задерживается — о чём я даже не задумывалась до этого самого момента».

Каан издаёт глухой звук, будто ему только что врезали под дых.

— «Он сказал, что это единственный способ дать моему детёнышу шанс на жизнь. Что если Тирот поверит, будто именно он посеял это маленькое семя, растущее в моём чреве, всё будет хорошо. В противном случае нам с Кааном не укрыться нигде, где бы нас не нашли. Они будут охотиться на нас за бесчестие, которым мы запятнали наши семьи».

Каан наконец встречается со мной взглядом, пока две слезы скатываются по его щекам. Пока мои собственные слёзы прорываются наружу.

Он смотрит на меня глазами, несущими невыносимую, сокрушительную боль, и груз, уже лежащий на моей груди, становится слишком тяжёлым, чтобы дышать под ним. Потому что я уже знаю исход. Уже знаю, чем всё закончится.

И Каан даже не знал, что у него есть дочь, запертая сейчас в той самой камере, где я прожила фазы. Прекрасная дочь — выращенная его младшим братом в украшенной столице Тени, — которую я обнимала и укачивала считанные мгновения назад, даже не догадываясь, что она моя.

Наша.

Дочь… рождённая нашей бессмертной любовью в мир, который оставил её избитой, сломленной, едва цепляющейся за жизнь. В мир, который подвёл её.

Так же, как и я подвела её, не слушая Каана. Не позволив ему рассказать мне те «важные истины», которых я так отчаянно пыталась избежать.

Прячась от своего прошлого —

— В следующей записи Эллюин оставляет записку в спальне своего возлюбленного, где говорит ему, что Тирот — более одарённый Отец. Что он лучше подходит для того, чтобы зачать с ней сильное потомство, — Аркин усмехается, бросая взгляд на Каана. — Тут не поспоришь.

Я чувствую, как холодный поток моей Иной шевелится.

Поднимается.

Прислушивается.

— Кизари у меня в старой камере Рейв, — продолжает он, поднимая руку и сжимая пальцы в кулак, — и она сломалась под моим кулаком, словно сухая ветка — без сомнения, потому что твоя слабая кровь разбавляет кровь моего Огненного Жаворонка. Прямо сейчас я не удивился бы, если бы она испускала свои последние вздохи.

Глухой рёв Каана сотрясает воздух. Скрежеща зубами, точно запертый в клетке зверь, он бьётся о цепи, и всё больше крови медленными, стекающими струями расписывает его кожу.

Я не рвусь. Не произношу ни единого слова.

Вместо этого я погружаюсь в гробовую тишину — точно река, которая только что пробила путь в Тень и застыла. Тихая свирепость вливается в мои вены… а может, она всегда была там. Ждала.

Знала.

Моя суть перестраивается вокруг неё, заостряется. Выковывает из меня нечто такое, что должно было бы испугать меня, учитывая порывы, бьющиеся сейчас о струны моего сердца и натягивающие их настолько туго, чтобы удержать этот колотящийся орган.

Но я не испугана. Всё, что я чувствую, — это хладнокровная ярость.

— Затем Эллюин отправляется в Аритию, обречённая сгинуть на своём родовом ложе спустя мгновения после того, как вытолкает Кизари из своего чрева, выплёвывая слова о своей бессмертной любви к тебе, — Аркин поднимает взгляд от страницы прямо на Каана, всё ещё сражающегося до крови с цепями, сжатыми настолько туго, что они оставляют глубокие борозды на его плоти, отчего его вены вот-вот готовы лопнуть. — Не волнуйся, брат. От меня она тоже пыталась сбежать. — Он цокает языком. — Я усматриваю здесь закономерность.

Хотя эти слова бьют, они притупляются. Они бессильны перед листами брони, смыкающимися над моим сердцем; моя собственная боль становится крошечной, молчаливой вещью на фоне мук Каана и знания о том, что наша дочь страдает в моей камере. Возможно, переживает свои последние мгновения без нас рядом, готовых крепко обнять её.

Утешить её.

— Последняя запись — и она отличная, — Аркин поднимает книгу, машет ей, а затем опускает взгляд, чтобы прочитать прямо со страницы: — «Я слышала от одного из его верных помощников, что в этот восход на драконе прибыла Кровавая Лента. Если она здесь для того, чтобы проверить кровь моего детёныша после моих родов, отцовская линия не потянется в сторону Тирота. Она потянется на север — к Каану».

Ещё один глухой рёв.

Ещё один скрежет, когда кресло Каана содрогается и скребёт по полу.

— Любопытно, — задумчиво произносит Аркин. — Наводит на мысль, что Тирот не так слеп, как вы оба думали. А теперь заткнись на этот последний кусочек. Он хорош. — Ещё одно драматичное прокашливание, прежде чем он продолжает: — «Я хочу свернуться калачиком подле Слаты — быть с ней, пока у меня идут схватки, — но я едва могу двигаться сама. Я почти прикована к этому ложу, где умерли Мах и Пах. Где я делала вид, будто зачинаю детёныша, который уже был посеян внутри меня…»

Звуки, издаваемые Кааном, становятся настолько оглушительными, что почти заглушают голос Аркина.

Аркин вздыхает, наклоняя голову набок, и смотрит на Каана глазами, зажжёнными огнём тысячи языков пламени.

— Ну почему ты обязан всё испортить?

За вопросом следует шипение голодных слов, выхватывающее струю пламени из джунглей подсвечников и привязывающее её к руке Аркина. А затем он начинает хлыст-хлыст-хлестать руки, грудь и плечи Каана; движения его становятся всё более свирепыми, удары наносятся с диким азартом.

Красивая кожа Каана сдирается после каждого кровожадного удара, наполняя пещеру запахом палёной плоти, а его рёв превращается в изувеченный крик — что-то в его глазах и искажении лица заставляет меня представить его куда более молодым. Ребёнком, которого рвут на части языки пламени Паха, у которого не было любви. Только боль.

Звук, который издаю я, принадлежит скорее зверю, чем фейри. Всемогущий вопль, вырванный из самой глубины моего болящего сердца, сливается с отблесками чего-то, напоминающего пламя древнего, ледяного зверя.

Аркин замирает, тяжело дыша, и смотрит на меня из-под капюшона; его зрачки настолько расширены, что вся краснота почти исчезла из его глаз.

— Ты никогда не издавала таких звуков ради меня.

— Ты прекратишь, — рычу я — зазубренный срез голоса звучит непривычно для моих ушей.

Он усмехается. Заносит руку назад—

— ТЫ. ПРЕКРАТИШЬ.

Вокруг нас гора содрогается. Даже плеть пламени в руке Аркина, кажется, извивается, когда он замирает, наблюдая за мной с кипящей интенсивностью.

— Ты прекратишь причинять ему боль, и я дам тебе всё что угодно.

Каан всхлипывает сквозь стон, каким-то образом ещё более мучительный, чем звуки, которые он издавал, когда плеть сдирала его плоть.

Я не позволяю этому проникнуть внутрь.

Он всегда будет ставить меня на первое место. И хотя я уважаю это всем сердцем, настала моя очередь быть сильной ради него.

Аркин сглатывает, пуская слюни, его любопытство становится острым и глубоко царапает.

— Ты знаешь, что есть лишь одна вещь, которой я жажду, Огненный Жаворонок…

Чтобы я сражалась ради него.

Горела ради него.

— Я знаю.

— Ты отдашься мне добровольно? Покажешь зрелище, затмевающее всё остальное?

И снова кресло Каана скребёт по полу, глухой звук моего имени долетает до меня снова и снова. Краем глаза я вижу, как он пытается привлечь моё внимание. Заставить меня посмотреть на него.

Я этого не делаю.

Есть только один способ выиграть время для того, чтобы сделать необходимое, не давая Аркину разорвать самуца, которого я люблю, — выплёскивая на него свою кровожадность, пока ничего не останется, — и этот способ: развлекать его. Занять его руки и занять его разум его другой одержимостью.

Я.

Я выравниваю выражение лица. Собираюсь с духом, прежде чем осмелиться заговорить снова.

— Да, Аркин. Я твоя. — Эти слова — пепел во рту, но они производят желаемый эффект: глаза Аркина расширяются от сладострастного ликования. — Бери всё, что тебе нужно, а потом я станцую для тебя в Ямах. Устрою им зрелище, какого они ещё никогда не видели.

Каан рвёт и мечет.

Запрокинув голову, Аркин с наслаждением втягивает воздух полными лёгкими через свой крючковатый, оплавленный нос, торчащий из темноты капюшона, а затем резко прижимает подбородок к груди. Когда он снова смотрит на меня, вся краснота исчезла из его глаз.

— Расчистите стол!

Я укрощаю дикий стук своего сердца, пока фигуры в мантиях и масках спешно высыпают из окружающей темноты, убирая с гигантской плиты наворованные вещи Аркина и остатки нашего нетронутого пира. Меня ссаживают с кресла со всеми мерами предосторожности, подобающими той, кто только что наполовину растерзала отряд конвоиров, и опутывают охапкой цепей, прежде чем перенести на стол, откинуть назад и уложить на него.

Взгляд Каана обжигает мой бок, его глухие звуки причиняют мне куда большую боль, чем я когда-либо позволю ему узнать.

Мне приходит в голову, что он, возможно, думает, будто сейчас увидит, как его брат овладеет мной. Но по сей деи Аркин не позволил себе в отношении меня никаких сексуальных вольностей, хотя и забрал почти всё остальное.

Нет. Для Короля-падальщика секс — это не близость.

Он жаждет совсем не этого.

Стражники заканчивают привязывать меня к столу и отступают обратно в тени, пока Аркин щёлкает крышкой своего медного вельда, высвобождая огненный шар, который он собирает в свою когтистую руку с несколькими шипящими, обжигающими словами. Ещё один щелчок — и он прячет инструмент в карман, бережно баюкая голодное пламя, которое бурлит в его руке, точно шар расплавленного камня, озаряя его лицо, иначе скрытое под капюшоном.

Озаряя его дикую улыбку, которая натягивает самые плотные участки его сплавленной щеки.

Он перекатывает голову, дышит глубоко и ровно, пока в его глазах выковывается ещё больше огня. Обжигающее обещание того, что грядёт.

Я закаляю своё сердце, прежде чем наконец повернуть голову вбок и встретиться с вулканическим взглядом Каана. Пытаюсь не взорваться под ним изнутри.

— Закрой глаза, — говорю я, и моё сердце сжимается. Затем громче, настойчивее, отчаянно пытаясь пробиться сквозь его ревущие метания: — Каан, пожалуйста.

Он замирает, издавая звук, так похожий на стон умирающего дракона, прежде чем зажмуриться; слёзы, соскальзывающие по его щекам, разрывают моё сердце пополам.

Я устремляю взгляд в тени наверху — туда, где, как я знаю, гнездится тварь Аркина, готовясь насладиться зрелищем. В темноту, в которой я раньше скрывалась.

Не в этот раз.

В этот раз я закрываю глаза и ухожу в себя.

Я высекаю гигантскую полынью в ледяной корке на поверхности моего озера — достаточно большую, чтобы поглотить комок связанного страха, который я отказываюсь признавать, но не раньше, чем первая полоса пламени проносится по моей руке, покрывая плоть волдырями так, словно это должно подготовить меня к пылающим ямам, в которые мне предстоит вернуться.

Чтобы сражаться посреди них.

Я каменею, смутно сознавая удушливый рёв Каана, пока сжимаюсь, дёргаюсь и содрогаюсь вслед за плавящимся следом — вонь палёного мяса становится всё гуще.

Всё тошнотворнее.

Всё это время я продолжаю запихивать, запихивать, запихивать свой страх подальше —

Сгинул.

Я следую за ним на расстоянии. Тихо плыву вниз, в самые глубокие, самые тёмные свои глубины — мимо рассекающей воду серебристой сущности, к которой я не смею повернуться, — и извлекаю морозное воспоминание, чтобы укрыться в нём. Воспоминание о крошечной снежной хижине, которую я выкопала для себя и Фэллон вскоре после того, как мы вырвались из этого места.

Вот только Фэллон там нет.

Там только я, одна, с ранами от моего побега с боем. Только я, свернувшаяся на боку и пытающаяся обнять себя, чтобы заснуть, мурлыкая свою успокаивающую мелодию снова и снова. И хотя я представляю, будто говорю с кем-то, кого обещала спасти — освободить, — я просто говорю сама с собой, давая обещание, что буду жить.

Потому что именно этого хотела бы Фэллон. О чём она попросила бы меня в этот миг, здесь, в этой снежной хижине, которую я построила достаточно большой для нас двоих… будь она на самом деле здесь. Если бы я не была вынуждена оставить её мёртвой и одинокой под фреской с нарисованными пальцами лунами, укутанной в плащ стражника, которого я забила ради железного ключа, использованного для побега.

Именно этого она бы хотела, если бы не умерла в одиночестве в той камере, пока я избивала себя до крови в бойцовой яме ради корыстных целей Аркина.

Но я больше не могу прятаться от своего прошлого; запихивать боль подальше и притворяться, будто всё закончилось иначе. Будто я оставила после себя пустую камеру и Фэллон успела увидеть одну из лун, которые она так любила, в последний раз перед смертью.

Не успела.

Я распутываю воспоминание с камня, вокруг которого я его связала, примотав так туго, что оно осталось бы навеки утопленным, не спустись я на глубину, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Я отпускаю его, позволяя ему заменить то, более мягкое, что я выстроила для себя сама. Чувствую, как боль вонзается глубоко.

Утрата.

Затем я плыву к месту, где в последний раз видела камень, похожий на кусок угля, зная, что это такое. Что он содержит в себе, стоит мне лишь дать ему пищу для насыщения. Нечто такое, от чего, как я верю, меня защищала моя Иная, выжидая, пока я стану готова встретиться с Создателем, который провёл столько времени, причиняя мне боль по указке Аркина. Нечто такое, без чего я могла бы прожить всю жизнь.

Вот только Каан обожжён и избит, прикован к креслу и стал добычей для своего жаждущего крови брата.

Вот только наша дочь лежит полумёртвая в той самой камере, которая забрала мою Фэллон.

Они — мои, я — их, и они снова увидят небо. Или, да услышат меня Создатели, мир расколется под моими пальцами.

Аркин проходит в свой покои, стены которых заслонены почти падающими..

Аркин проходит в свой покои, стены которых заслонены почти падающими кучами сокровищ, накопленных им за многие фазы. В основном это вещи, мимо которых другие жители даже не моргнули бы, наткнись они на них. Но Аркин лучше многих знает, что некоторые из самых драгоценных сокровищ мира — это зачастую то, что было потеряно или выброшено.

Забыто.

Он прячет в карман добытый медный вельд и останавливается перед приземистой клеткой, приседая, чтобы щелкнуть по металлическому пруту. Боггит, свернувшийся в глубине, вздрагивает, забиваясь ещё глубже и поворачивая голову с широкими серебряными глазами.

Несмотря на прутья, защищающие его от жаждущего крови самца, он дрожит.

Аркин тихо ухмыляется.

Он потирает руки. Ладони всё еще покалывает от удовлетворения после того, как он впервые за многие фазы облачил свою Огненную Жаворонку в броню. Он проходит через дверной проём в свой загромождённый кабинет, освещённый бушующим очагом. И замирает, видя Сериму, восседающую на бледном деревянном табурете перед его столом — спина прямая, как стрела, волосы уложены, пальто облегает тело, точно гладко выбритая шкура.

Заслышав его шаги, Серим встаёт, кружится и склоняется в низком реверансе:

— Феникс.

В течение долгого мгновения Аркин разглядывает пространство, отмечая, что пыли в воздухе стало меньше. Что на его столе прибрано, а одна из найденных им ваз теперь отполирована и демонстрирует фиолетовый букет сушёных цветов ажурного кружева — так чуждо смотрящийся в его приглушённой обстановке.

Перед его изысканным креслом стоит то, что он принимает за трапезу, накрытую блестящим серебряным колпаком, ещё один — на столе перед Серимой.

Очень самоуверенно.

Аркин обходит стол, точно пролитые чернила.

— Они не растут так далеко на юге, — мурлычет он, щелчком задевая один из цветков. Несколько лепестков отрываются, осыпая стол.

— Нет. Я сорвала их возле стены и высушила во время нашего путешествия сюда, — говорит Серим, садясь, и её тон богат слащавой преданностью. — Подарок из моего поста вашему.

Устроившись в кресле, Аркин наклоняется вперёд, чтобы пробежаться пальцами по острым зубцам своей короны, лежащей на столе, — вещи, которую он пришёл забрать по пути к бойцовым ямам. Теперь же у него чешутся руки от нежелательного присутствия восседающей перед ним самки.

— Учитывая, что это, по сути, мой пост, ты, похоже, весьма уютно устроилась.

Серим открывает рот, закрывает его. Прокашливается, наклоняясь ближе и снимая колпак с еды Аркина:

— Я думала, мы могли бы насладиться—

— Я поел.

Её щёки краснеют.

Медленно она опускает колпак обратно, складывая руки на коленях. Она переплетает пальцы, изо всех сил пытаясь не нервничать под темным взглядом Аркина:

— Простите меня, Феникс. Я предположила—

— Неверно.

Остаток предложения Серим гаснет за поджатыми губами, что-то зреет в её цепких серых глазах. Что-то, что Аркин узнаёт, — эмоция, которая часто зреет в его собственной груди, несмотря на все попытки её скрыть.

Неуверенность.

Она поднимает подбородок, сидя невероятно прямо:

— Я понимаю, что вы расстроены из-за—

— Твоего провала держать меня в курсе испытания моего Огненного Жаворонка? Её предполагаемой казни?

— Неправда, — быстро бросает она сквозь поджатые губы с горьким оттенком в голосе. — Я вычеркнула её имя из книги. Это вина других, что они не передали послание дальше.

— Вот как?

— Именно так, — огрызается Серим. — К тому же я знала, что она найдёт способ пробраться обратно. Она всегда находит.

— Любопытно, — глаза Аркина сужаются на трепещущей точке сонной артерии Серим, пока она сидит, точно статуя. — Мой Оруженосец Феникса прислал жаворонка, которого я получил совсем недавно. Доложил, что ты выглядела удивлённой, когда он лично доставил тебе мои последние приказы. Но, возможно, он ошибся? — спрашивает он, бросая ей кость, которую она жадно подхватывает — её лицо смягчается.

Осанка расслабляется.

Пусть лишь ненадолго.

— Действительно, — она издаёт сокрушённый вздох, тянясь вверх, чтобы поправить идеально уложенные волосы. — Несмотря на… обузистые замашки Рейв, это было тяжёлое время — функционировать без нашего самого острого Клинка Феникса, пока она наслаждалась своим творческим отпуском, учитывая те многочисленные приготовления, которыми вы нас заняли. — Едва заметный подъём подбородка. — Когда мы планируем начать вторжение?

Мы?

Аркин изогнул бровь, полез в карман и вытащил маленький наполненный смогом кувшинчик, который нашёл среди вещей Каана, ставя его на стол для последующего осмотра:

— После спадов лун, — мурлычет он, перебирая бусины, свисающие сбоку. Действие, которое привлекает пристальный взгляд Серим. — Как только пыль уляжется.

Спады, предсказанные на любой дей. Возможно, даже на этот дей.

Сгорая от желания закончить всё до главного события, Аркин машет рукой в сторону выхода:

— А теперь найди себе другое место. Я собираюсь устроить битву, о которой мир будет петь эонами.

Серим колеблется, её внимание мечется к другой двери. Той, что ведёт в спальню Аркина. Двери, к которой она, без сомнения, рассчитывала, что он направит её после того, как они закончат трапезу.

Кое-что, чего ей не следовало ожидать.

Как знает Аркин, ожидания часто становятся причиной великой боли и разочарования. Урок, который он усвоил, когда его Пах опустил сапог на самое драгоценное яйцо.

— А как же Рейв?

Наклон головы Аркина совпадает с тем, как огонь, извивающийся в очаге, кажется, вслушивается в разговор:

— Она будет главным номером программы, разумеется.

Глаза Серим твердеют:

— А после этого? Что вы сделаете с ней потом?

Аркин поднимает бровь и садится глубже в кресло, решая, что драка может подождать, поскольку этот разговор внезапно стал достаточно интригующим, чтобы подстегнуть его в остальном испарившийся интерес.

Он позволяет тишине говорить за себя, ожидая, пока Серим занервничает достаточно, чтобы заставить себя вдаться в подробности.

Это не занимает много времени.

— Вы получили то, что хотели, — огрызается она сквозь сжатые губы. — Я чувствую, что пришло время отпустить её, пока она не повернула свои клинки против нас.

И снова Аркин перебирает пальцами по зубцам своей короны:

— Твоё отношение изменилось с тех пор, как ты потеряла контроль над ней.

Серим усмехается:

— Слово «контроль» я бы использовала с осторожностью. Да, она была ценным ресурсом, но у всего есть срок годности. Она стала дерзкой из-за длинного поводка. Она сильна, непредсказуема, смею сказать, местами бешена.

Серим даже не догадывается, что именно это Аркин и любит в своей Огненном Жаворонке. Мгновения, когда её глаза наливаются тьмой и она высвобождает эту дикую кровожадность во всей её красе. Нечто такое, что всегда заставляет его чувствовать себя чуть менее одиноким в своём пороке.

Есть причина, по которой он заставляет своих последователей носить маски: чтобы не видеть эмоций, кипящих в их глазах, и того, как они вздрагивают, стоит ему открыть рот. Мнения других обжигают почти так же сильно, как фантомная гарь его шрамов, часто преследующая его во сне.

— Я знаю, что ты задумывал, Аркин. Но я боюсь, это только разозлит зверя, — Серим тянется через стол и прижимает к нему ладонь

— Пока Рейв здесь, мы оба в опасности.

Аркин наклоняет голову

— И чего бы ты хотела от меня?

— Убей её, — огрызается она, будто эти слова уже свернулись у неё на языке, готовые наброситься. — Как только она ступит в эту яму, больше не выпускай её. Продолжай призывать раза, пока от неё ничего не останется.

Аркин смотрит на изысканный флакон, висящий на цепи вокруг тонкой шеи Серим, гадая, скорбит ли она о потере связи. Как связующая Рейв, она была незаменима. Но теперь?

Она — не более чем лёгкая мишень, в которую его Огненный Жаворонок так и чешется вонзить когти. Серим, похоже, это осознала.

— Это тот самый миг, Аркин. Всё, к чему мы стремились эти долгие фазы. У тебя есть Король Пекла. Могущественная армия, готовая свергнуть столицу, которая теперь стоит без короны. Сундуки, полные кровавого камня и золота, — её вторая рука поднимается, чтобы сжать флакон. — У тебя есть твоя королева, готовая воссесть на престол подле тебя.

Пальцы Аркина замирают в своём тихом переборе.

Серим, кажется, не замечает, как темнеют его глаза. Если бы заметила, то сделала бы так, как он предлагал ранее, и ушла бы.

Быстро.

— Моя королева, говоришь?

Твёрдый кивок:

— Но на этом троне нет места для троих. Я не стану делить подлокотник с Рейв. Пришло время забрать то, что твоё по праву рождения, и держать монстров запертыми в темноте, где им и место.

Повелительный тон Серим ничуть не смягчает его взгляда. Напротив, он лишь углубляет яму, которую она себе копает.

Если она так презирает монстров, ей не следовало ложиться под одно одеяло с одним из них.

— Ты права, — слова звучат медленно. Задумчиво. — Место есть только для двоих. — Аркин поднимается на ноги. — Сними своё ожерелье и иди за мной.

Глаза Серим расширяются, прежде чем её брови сдвигаются:

— Зачем?

— Потому что я так сказал, — резко бросает он, проходит в свои покои для сна с наигранной беспечностью.

Короткое замешательство — и Серим следует за развевающимся рваным плащом Короля-падальщика, задерживаясь, чтобы поправить причёску перед потускневшим отражением древней бронзовой кирасы, по-видимому, ожидая, что он поведет её к своему устланному мехами ложу. Она замедляет шаг, когда он проходит прямо мимо него и шагает через дверной проём в задней части покоев, углубляясь в тёмный туннель.

Проходит слишком много времени, прежде чем она озвучивает вопрос, который, как чувствует Аркин, извивается за её губами:

— Аркин… куда мы идём?

— Увидишь.

Ответ проглатывается, точно оброненные бродячей собаке обрезки, их шаги отдаются эхом от близких стен. Его шаги — тяжёлые и бухающие; её — упорное цоканье каблуков, стучащих по камню.

Туннель наконец открывается во внешний мир — тоскливый простор густого белого снега, озарённый светящимися лунами Мунплюма, висящими над головой, и редкими лужами тумана, дрейфующими с ленивым ветерком.

Мягкое время сна, тихое, если не считать стаи читтерлингов, вздорящих вдалеке. И всё же Серим дрожит, потирая руки от лютого холода:

— Что мы здесь делаем?

Вопрос вырывается с её посиневших губ клубами пара, делая её уязвимой на вид.

Слабой.

Вещи, которые Аркин считает оскорбительными. Эта самка считала себя достойной быть его королевой, но вот она здесь, съёжилась от холода.

Мир сожрёт её.

— Мы здесь потому, что ты мне больше не нужна, — произносит он со вздохом, выковыривая запекшуюся кровь из-под сбитых ногтей. — Твой рот тёплый, но твои домыслы зудят сильнее, чем мои долбаные пальцы, и мне наскучило твоё присутствие.

Каждое зловещее слово стирает всё больше красок с лица Серим, пока она не становится бледной, как луны Мунплюма, и её глаза округляются им под стать.

Она тянется вперёд и хватает его за бицепс. За правый, который был почти целиком сожжен драконьим пламенем очень давно.

— Аркин, пожалуйста—

— Убери от меня свою руку.

Она отпрянет от огня, зреющего теперь в его глазах, её бьёт дрожь, рождённая вовсе не свежим, кусачим ветром, — возможно, к ней приходит осознание того, что её выбросили. Что самец, известнейший тем, что собирает выброшенные вещи и ценит чужой мусор, просто выбрасывает её.

Аркин поднимает подбородок, глядя на неё из-под опущенных век и гадая, как она справится там, в холодном, тёмном мире. Упадёт ли она или процветёт.

Упадёт ли на колени перед кем-то другим, пытаясь через отсос пробраться обратно на вершину.

— Давным-давно, — произносит он, стряхивая ещё один завиток запекшейся крови на снег, — самец, породивший меня, вышвырнул меня на равнины и велел бежать. Он тоже видел во мне лишь инструмент, который нужно заточить для собственных амбиций, и ничего больше.

Серим втягивает воздух, чтобы заговорить, но её заглушает пренебрежительный взмах руки Аркина.

— Тебя же, как я вижу, волнует только то, что я могу тебе предоставить, — произносит он холодным и сухим тоном — слова зависают лунами между ними… содрогаясь. Угрожая упасть.

Разрушить.

— Учитывая, что у тебя больше нет ничего, чего бы я жаждал взамен, пришло твоё время бежать.

Серим подаётся назад на шаг, её фиолетовый сапог пробивает дыру в нетронутом снегу, простирающемся за её спиной:

— Аркин, любовь моя—

Клиар вырывается из своей норы в горе — вспышка пламени, пронзительно визжащая, пока она рассекает небо. Её распростёртое тело затмевает луну, точно пылающая клякса, оставляя за собой след из красноватой звёздной пыли.

Серим шатается при виде древней, могучей твари, прижав руку к груди, пока клубы панического дыхания едва не затуманивают её лицо.

Птица Феникс поворачивается боком и закладывает вираж, спящий мир пробуждается от тяжёлого гула её пернатых крыльев.

Она поджимает крылья. Камнем падает к каменистому подножию горы.

Аркин ловит округлившийся взгляд Серим, пока крючковатая ухмылка расползается по его лицу:

— Я сказал: беги.

Я мчусь по равнине, мои щёки и пальцы немеют от..

Я мчусь по равнине, мои щёки и пальцы немеют от холода к тому моменту, когда я подбегаю достаточно близко, чтобы встретиться взглядом с Эсси, видя в её глазах вспышки стыда. Провала.

Ничто из этого не имеет никакого смысла.

Волна паники гонит меня вперёд, когда я замечаю, как её рука прижата к животу. Брызги красного на её бледной щеке.

Она истекает кровью.

Дерьмо.

Порыв ветра — и Пелена наступает, угрожая обвить нас своими туманными крыльями. Тявканье и хохот дерут мне нервы: кроулы, без сомнения, переговариваются о нашей грядущей бойне. О том, что совершенно точно сбудется, если мы не уберёмся отсюда к чертовой матери.

Я бегу изо всех сил, быстрее — мои сапоги грохочут по снегу, пробивая дыры, которые почти проглатывают мои голени.

Эсси роняет ремень загруженной упряжи. Делает ещё три дрожащих шага и опускается на колени, её плащ расплывается точно лужа чернил. Она поднимает руку от талии и смотрит на кровь, капающую с пальцев — такую яркую на фоне бледного окружения. Того же красного цвета, что и её пряди, развевающиеся на ветру, точно пламя Сейберсайта.

Вид этого делает со мной кое-что. Пробивает мне грудь, хватает моё сердце и запихивает его в снег.

Она поднимает взгляд — на меня — смирение от изнеможения туманит её глаза, когда за её спиной вырисовывается силуэт. Крупный кроул галопом вырывается из Пелены, его мощная походка контрастирует с узловатыми конечностями и впалыми местами между выступающими костями.

Оскалив зубы, он рычит — белые глаза прикованы к Эсси.

Ярость взрывается за моими рёбрами.

Я выдёргиваю меч и прыгаю. Зверь тоже прыгает, расставив когти, с широкой пастью, истекающей пеной от жажды крови Эсси.

— ПАДАЙ!

Она прижимается к земле.

Я сталкиваюсь с кроулом в сцепке машущих когтей и режущей стали, отбрасывая его назад, приземляясь так тяжело, что толчок отдаётся в позвоночнике. Кишки разлетаются брызгами, когда я мощным взмахом клинка разрубаю тощего зверя пополам.

Я едва успеваю вернуть равновесие, как ещё один нападает на нас сбоку.

Пока Эсси всё ещё лежит плотно к земле за моей спиной, я рассекаю воздух клинком как раз вовремя, чтобы отрубить зверю шею.

Ещё больше крови расписывает снег.

Ещё один вопль ветра превращает туман в слепящий вихрь, размывая наш вид на стену.

На наш выход.

— Чёртово место, — шиплю я сквозь сжатые зубы, поворачиваясь, чтобы увидеть, как ещё один зверь подкрадывается в поле моего зрения. Он нюхает воздух, наклоняет голову и воет на небо.

Я стону, принимая более глубокую стойку, пока Пелена оживает от симфонии голодных воплей.

Сузив взгляд на жутких глазах зверя, я помогаю Эсси подняться на ноги. Держу левую руку защитным щитом перед ней, пока осматриваю наши окрестности, наблюдая, как множество кроулов крадутся из клубящейся Пелены — пять.

Семь.

Девять.

Низко пригнувшись, они скалят губы, обнажая истекающие слюной пасти, и по очереди щелкают зубами в воздухе, выискивая наше самое слабое место.

— В тот миг, когда Пелена расступится, — мурлычу я, и мои глаза метаются по сторонам в попытке предугадать, какой из них нападет первым, — мне нужно, чтобы ты бежала.

— Не хочу тебя пугать, но, учитывая, сколько крови я теряю, в этом действительно мало толку—

Один из более мелких кроулов делает бросок на открытую местность, метя в бок Эсси.

Я разворачиваюсь.

Вздох Эсси паром обжигает моё ухо, её пальцы впиваются в мой бицепс, когда я рычу, вонзая меч вверх, словно пику. Зверь насаживается на него, визжа, пока его плоть, органы и кости уступают место острому вторжению.

Он валится на землю с оглушительным туком.

— Поздно, — сквозь зубы процеживаю я, используя сапог как рычаг, чтобы сдернуть труп с клинка. — Считай, что я напуган.

Пелена щебечет, визжит и рычит, рисуя мрачную мысленную картину огромных размеров стаи и исключая почти каждый вариант.

Кроме одного.

Я вонзаю клинок в землю и лезу в карман штанов, всё ещё осматривая тугую петлю рычащих хищников.

— Надеюсь, ты ничего не имеешь против огня, — бубню я, доставая вельд. — И извини. Сейчас будет грязно.

Эсси делает легкий вдох, когда я отщёлкиваю крышку и открываю себя Игносу, поражённый его шипящим, плюющимся языком — ненасытным, как и всегда. Вечно готовым сжечь что-то дотла.

— Гейш атхх вилл-ва шейт вакат, Игнос! Еет аташ эно — вуи!

Бог Огня рвётся с диким восторгом, без малейшего промедления взмывая из моего вельда и расширяясь бурлящим потоком, который закручивается вокруг нас. Водоворот языков пламени, жаждущий поглощать.

Вспыхивает паника; крики, визги и вой прорезают испепеляющий шум и жадную мелодию пирующего бога.

Воздух накаляется, становясь кислым от вони палёной плоти и шерсти. Настолько въедливой, что я едва не давлюсь.

За моей спиной Эсси качается, наваливаясь всем весом на меня, отчего я чувствую себя более важным, чем когда-либо за всю свою унылую жизнь.

Я расправляю плечи чуть прямее, нахожу её руку и сжимаю её, пока мир вокруг нас горит, ненавидя то, что она вынуждена смотреть на это. Желая, чтобы я мог укрыть её от предсмертных звуков и этой долбаной вони.

Она сжимает мою руку в ответ в знак молчаливого признания, но затем её хватка ослабевает, рука выскальзывает, когда она делает шаг вперёд.

Прочь от меня.

Я плюю ещё один кипящий приказ Игносу, только собираясь взглянуть через плечо, когда воздух меняется, вздымая волоски на задней стороне моей правой руки. Я разворачиваюсь и вижу горящего кроула, который слепо несётся вперёд, пытаясь спастись от огня, въевшегося в его шкуру.

Я рву меч из земли и наношу удар, обезглавливая зверя, прекращая его мучения—

Пронзительный рёв воцаряется в небе, и я с леденящим душу ужасом осознаю ритмичный гул бьющих крыльев. Устрашающий звук голодного дракона.

Создатели, только не сейчас…

Я поднимаю взгляд, сердце замирает, когда красноватый Молтенмау пронзает дым, расправляет крылья, а затем вонзает вытянутые когти сквозь языки пламени, выхватывая пылающего кроула.

— Чёрт.

На его месте могла быть Эсси.

Мне нужно вытащить её отсюда.

Я поворачиваюсь с намерением взвалить её на плечо и рвануть к стене, только чтобы увидеть, как она, шатаясь, бредёт к баррикаде из огня. У меня есть лишь доля мгновения, чтобы осознать увиденное, прежде чем она шагает прямо в пламя.

И исчезает.

— ЭССИ!

— ЭССИ!

Я падаю на колени и ползу по мокрому снегу, снова чувствуя себя двенадцатилетним мальчишкой. Наблюдающим, как Мах проходит по небесному мосту и делает один очень точный шаг за край, пока я орю её имя. Как я смотрю, как она врезается в землю в этом долбаном Канаве так далеко внизу, а потом больше никогда не шевелится.

— ЭССИ… Нет…

Этого не происходит.

ЭТОГО, СУКА, НЕ ПРОИСХОДИТ!

Игнос начинает колебаться, и я отвожу взгляд от места, где исчезла Эсси, слишком испуганный тем, что могу увидеть. Её бездыханное тело в этой жиже — изувеченное.

Мёртвое.

Ещё больше Молтенмау слетается на место происшествия, точно грозовой шторм, бурлящий вверху. Без сомнения, привлечённые вонью жареной плоти, они пронзительно визжат, падая камнем вниз, чтобы выхватить поджаренных зверей. Некоторые подлетают так близко, что их зазубренные хвосты едва не хлещут меня в своей спешке, пока я оседаю на пятки и рву на себе волосы.

Она просто—

ОНА—

Пронзительный рёв наполняет смоговый воздух.

Волоски на задней стороне моей шеи вздымаются, и я поднимаю взгляд—

Прямо в ярко-красные глаза тёмно-фиолетового Молтенмау, пикирующего на меня с расправленными когтями, готовыми сцапать. Самец, судя по его гигантским размерам.

Ритмичный гул его бьющих крыльев обрушивает воздух на мою кожу, взрывая пепел и угли, раздувая угасающие языки пламени.

Вот и всё. Дерьмовый конец, которого я ждал с того самого дня, когда не сумел понять, что Мах собирается сделать. С тех пор как я таскался за ней по замку, словно шумная тень, бубня из-за ссоры с Дотеей и не замечая пустоты в её глазах, которая иногда появлялась… когда она погружалась в мысли о нашей младшей сестре, умершей слишком рано.

Пока не стало слишком поздно.

Пока она не посмотрела на меня искоса, когда ветер путался в её кроваво-красных волосах, а её нога скользила вперёд.

Пока она не падала вниз, пока я орал, чтобы она вернулась ко мне.

Я не съёживаюсь. Вместо этого я откидываюсь назад и смотрю Молтенмау прямо в эти долбаные красноватые глаза. Я обнажаю горло, сжав кулаки, напрягаю каждую мышцу в своём теле и выкрикиваю два оглушительных слова.

— ПОШЁЛ НА ХУЙ!

Что-то сталкивается с моим внутренним барьером с такой силой, что я вдрагиваю от удара. Вспышка паники пробивает меня насквозь перед тем, как визгливый рёв нападает сзади.

Раздаётся порыв воздуха. Оглушительный вздох. Вспышка оперения с жёлтыми и золотыми нитями, пролетающая почти так низко, чтобы коснуться.

Моё сердце грохочет, а затем замирает, когда Маэлль сталкивается со зверем почти вдвое крупнее её, но не раньше, чем чужой дракон вскидывает хвост вперёд и пытается вонзить в меня шип — ядовитое зазубренное остриё мерцает в свете огня.

Слишком близко.

Когти рвут, клювы щелкают. Оранжевые языки пламени выбрасываются, пока оба дракона сражаются за доминирование, Маэлль визжит свою ярость миру, пока я раздавлен страхом за её безопасность.

За её жизнь.

Она слишком мала для этого. Слишком милая и нежная—

— Маэлль! Отступай!

Я поднимаю свою внутреннюю стену и выкрикиваю это через нашу связь. Ничего не получаю взамен, её внимание целиком поглощено тем, чтобы выжить после каждого удара языков пламени.

Каждого удара шипом и атаки с раскрытой пастью.

— ОТСТУПАЙ!

Рёв вырывается с плевком крови.

Второй, куда более мелкий Молтенмау с таким же фиолетовым оперением присоединяется к хаосу из языков пламени и щелкающих клювов — точно воюющие горы.

Сердце колотится, я, шатаясь, поднимаюсь на ноги.

— МАЭЛЛЬ, ОТСТУПАЙ!

Их движения становятся настолько быстрыми и суматошными, что превращаются в месиво из крыльев, впивающихся друг в друга когтями и пастями, распыляя красное по снегу.

Страх сжимает мою долбаную шею.

Маэлль никогда не проявляла интереса к нападению на другого дракона. Никогда не валила ничего, кроме предстоящей трапезы.

Ещё больше крови разлетается брызгами в сопровождении пролитого дождя жёлтых перьев. Зрелище, которое рвёт меня в клочья, пока адреналин Маэлль начинает терять хватку, её движения становятся медленнее… слабее… а более крупные звери доминируют в битве своей синхронной атакой.

— МАЭЛЛЬ! — моё лицо искажается, губы сползают с зубов. — ОТСТУПААААЙ!

Вспышка боли в животе заставляет меня посмотреть вниз.

Я отдергиваю плащ и вижу, что моя рубашка пробита насквозь. Я рву дыру шире и мгновенно жалею об этом, осознавая, что фиолетовый Молтенмау вовсе не промахнулся мимо меня своим хвостовым шипом…

Он зацепил меня. Вонзился на дюйм в моё чрево и провёл его насквозь, по диагонали через мышцы живота. Кровавый срез, обнажающий мои внутренности, едва удерживаемые теперь внутри тела.

— Чёрт.

Одно неверное движение — и всё вывалится наружу…

Маэлль кричит.

Мой взгляд резко взмывает вверх, выискивая её сквозь дым, моё сердце зажато в тисках, которые продолжают давить.

Я шатаюсь, уверенный, что мир рушится. Мои колени впечатываются в снег, пока я судорожно глотаю густые вдохи, словно дышу через тряпку, собирающую всё больше грязи.

Что, вероятно, означает—

Ещё один выворачивающий нутро взгляд на рану — и я замечаю красные вены яда Молтенмау, ветвящиеся от среза и расползающиеся по моей коже.

Я стону, представляя, что он уже делает с моими органами.

Я знаю, что у меня осталось немного времени до того, как я больше не смогу шевелиться. До того, как моё тело сдастся, оставив меня парализованным, но всё ещё бодрствующим и сознающим. Идеальная трапеза, которую сбросят щебечущим детёнышам, неспособная бороться, пока меня медленно рвут на части.

Вероятно, худший способ умереть.

Пошёл на хуй этот самец. Если кто и сожрёт меня, так это Груффин.

Ветер вырывается вперёд, отталкивая Пелену. Я поднимаю взгляд на стену впереди, моё зрение колеблется, раздваиваясь, пока я удерживаю свои кишки вместе и собираю силы, чтобы встать.

Я спотыкаюсь сквозь кладбище дымящихся туш, преследуемый воплями Маэлль, которые дерут меня до костей…

«Отступай!» — орю я мысленно. «Пожалуйста, Маэлль! Пожалуйста, послушай».

Гортанный звук вырывается из меня, рождённый не из моего разорванного живота, а из пищащих звуков, которые она издаёт. Из мучительных криков в небо.

Ко мне.

«Живи… Пожалуйста…»

В ответ эхом отдаётся лишь тишина.

Мои ноги перестают работать.

Я держу руку прижатой к животу, пока валюсь вперёд и шлёпаюсь в коричневую жижу, воняющую мертвечиной, ослеплённый приступом боли. Словно чьи-то когти находятся у меня в животе, разрывая меня пополам, распускают шов во всю ширину.

Моё зрение проясняется, взгляд заостряется. Я издаю мокрый выдох, а затем выкашливаю его обратно с окровавленным плевком.

Сцепив зубы, я поднимаю свободную руку, толкаю её вперёд и пополз через грязь — глаза прикованы к стене. Слишком отчетливо сознавая жуткое онемение, пробирающееся по моим мышцам и поглощающее меня шагами.

Парализующее меня.

Тёплая надежда вытекает из моих вен, сменяясь горьким смирением.

Я не выкарабкаюсь…

Мой следующий вдох становится гуще. Едва достаточный для того, чтобы удержать тьму от сгущения по краям моего зрения.

Мах умерла лицом к земле.

Я не хочу умирать так.

Я укрепляюсь, используя остатки сил, чтобы повернуться на бок, а затем шлёпнуться на спину, жадно втягивая воздух сквозь сцепленные зубы — быстро.

Затем медленнее.

Время растягивается, извивается и томится, пока я смотрю снизу вверх на луны Молтенмау сквозь клубы густого дыма и светящиеся серебряные ленты…

Даже в своей смерти драконы великолепны. В отличие от меня, увядающего в грязи. Подобающе, учитывая, как легко я опустил руки в отношении Дотеи. В отношении территории, которой я, вероятно, был нужен, хотя мне и нечего особо предложить.

И всё же…

Слева от меня происходит смазанное движение, и я наклоняю голову; весь мир дергается от этого движения, заставляя моё тело содрогнуться от рвотного позыва. Мне удаётся удержать свои разорванные кишки в узде, пока я осматриваю созданное мной пекло, ровно в том месте, которое забрало Эсси.

Раздаётся тупой удар. Рябь в воздухе заставляет моё сердце замереть.

Заставляет дрожь подняться по моему позвоночнику.

Огонь начинает извиваться, взмахивать и расти, пульсируя жизнью. Словно детёныш только что вылупился из языков пламени, а теперь расправляет крылья. Наклоняет голову.

Издаёт высокий крик.

На мгновение я задаюсь вопросом, не играет ли Игнос в игры, придавая себе форму больших, трепещущих зверей. Осознаю, что всё куда проще, когда языки пламени отдуваются назад, открывая мифическую птицу Феникс, расправляющую крылья, — всю из пылающих красных перьев и с золотым крючковатым клювом. Картина, сорванная прямо со страниц моего воображения, — без сомнения, — выглядящая точь-в-точь как Мах рассказывала о них перед каждым сном, прежде чем уложить нас с Дотеей в наши постели и пожелать нам спать крепко. Точь-в-точь как я рассказывал о них Роану после того, как он родился ублюдком в нашей семье, удрав в тени в тот самый миг, когда его вырезали из бездыханного тела его мах.

Должно быть, яд уже добрался до моего мозга.

Невероятно детальное явление поднимает крылья и бьёт ими вниз, совершая прыжок, вырываясь из языков пламени, точно взлетая из гнезда, обдавая мою кожу горячим воздухом, который ощущается реальным. Оно рвётся вверх пульсирующими рывками — угли капают с его крыльев с усиками и хвоста, словно капли лавы, которые шипят перед тем, как удариться о землю, — а затем пробивает густое облако дыма, бурлящее в его следе.

Исчезло… словно его там никогда и не было.

И не было, если честно.

Не имея ничего другого делать, кроме как ждать, пока жизнь вытечет из меня, я смотрю на клубящийся дым, кажется, целую вечность, раздавленный мучительными звуками сражающихся драконов.

И я жду. Чего — не знаю.

Может быть, того, чтобы эта долбаная боль в моей груди прекратилась.

Но она не прекращается. Напротив, она становится хуже, когда крошечная, изящная фигура выбегает из окутанной дымом полутьмы, сокрушающей меня со всех сторон. Она одета в мазки грязи и пепла, хотя это ничуть не скрывает её длинные, ярко-красные волосы.

Ничто не смогло бы.

Эсси…

Даже в моём воображении её красота не имеет равных — она мчится ко мне этой трепещущей походкой, точно созданная из воздуха. Я не могу не желать, чтобы у нас было больше времени вместе. Чтобы я не подвёл её, отключившись на земле у её ног, спав, пока она охотилась на равнинах, сожравших уже слишком, сука, много.

Она падает на колени подле меня, паника застыла на её лице, пока она осматривает меня широкими глазами.

Даже близкое соседство её явления заставляет мою кожу чесаться. Я чувствую это. Значит, я буду чувствовать, как меня жрут, если не изойду кровью раньше.

Отлично.

С дрожащими руками она тянется вверх и пытается заправить волосы за уши.

— Чёрт-чёрт-чёрт, — бубнит она, а затем поднимает то, что осталось от моей рубашки; её плоть встречается с моей. Слишком тёплая и реальная.

Больше, чем я заслуживаю.

Она осматривает мою рану. Рвёт мою рубашку шире, чтобы осмотреть остальную часть меня, прослеживая линии этих красных вен смерти своими чертовски красивыми глазами.

— Я… п-прости.

— Сбереги дыхание, — рычит она, не сводя взгляда с моего обнажённого торса.

Будь у меня больше контроля над галлюцинацией, я заставил бы её смотреть мне в глаза до самого конца.

Я использую оставшиеся капли сил, чтобы поднять руку и прижать ладонь к её лицу.

Она делает резкий вдох и наконец встречается со мной взглядом; её глаза плавают в чём-то таком, что я, кажется, искал всю свою жизнь.

— Не смотри на меня так, — отрезает она, опешив и опустив взгляд на мою рану. — Ты не умираешь.

Моя рука падает с её лица. Энергия исчерпана.

Здесь ты ошибаешься, милая…

Возможно, я произношу это вслух, потому что она рычит, а затем садится на меня верхом. Весь воздух выбивает из моих лёгких, когда я смотрю снизу вверх в её свирепые глаза, желая, чтобы все мои мечты сбылись, пока моё сердце не выплюнуло последние стуки.

Пока её сердце всё ещё билось.

— Я не мертва! — Она хватает мою руку, выпрямляет её, а затем распластывает по своей груди, прямо поверх своего колотящегося сердца, которое долбит в меня — сильно и быстро.

Всё это лишь доказывает, что моё воображение очень, сука, добро ко мне.

— Создатели, — бубнит она, а затем вонзает пальцы в мою рану, прошивая меня очень реальным копьём боли. Будто она только что зачерпнула мои выпавшие кишки пылающей ложкой. — Я НЕ МЕРТВ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ!

Думаю, я рвусь, хотя по правде у меня нет дыхания, чтобы издать такой звук, — глядя на её лицо так пристально, что глаза начинают болеть. Я наношу на карту веснушки на её щеках, все ровно там, где им и положено быть; её большие глаза окаменели от поразительной решимости. Тот же взгляд, который появляется у неё, когда она работает над этими долбаными камнями, но куда более интенсивный.

Наконец я смотрю на веснушку над её губой — слишком точно. Слишком идеально, чтобы я мог такое выдумать.

Значит—

Мучительный звук поднимается по моему горлу.

— Но ты будешь мёртв. Очень скоро, если я не сделаю что-нибудь, чтобы исправить тебя. Твои внутренности уже почти вываливаются.

— Ты… П-пппламя—

Её ладонь шлёпает по моему рту, прижимая его и заставляя умолкнуть.

— Сбереги свои силы, — рычит она, и срочность в её голосе связывает меня так туго, что становится трудно дышать. — Я собираюсь исцелить тебя, но мне нужно, чтобы ты доверился мне.

Не думаю, что она осознаёт, какой властью надо мной обладает прямо сейчас. Она могла бы попросить мою душу, и я повязал бы на неё долбаный бантик.

Мне удаётся кивнуть.

Её глаза туманятся чем-то похожим на стыд, прежде чем она подносит запястье ко рту и глубоко впивается зубами, отстраняясь, когда глянцевая краснота выступает на поверхность полукруглой раны. Она колеблется, бубнит несколько ругательств, а затем толкает руку вперёд и прижимает рану к моим губам, заставляя свою кровь капать мне на язык. Наполняя мой рот металлической теплотой, пропитанной вкусом дыма. Словно её суть… опалена.

Я хмурюсь. Пытаюсь промычать своё замешательство, уткнувшись в её плоть.

— Заткнись и глотай!

Её голос ломается на этом приказе.

Не сводя с неё глаз, я подчиняюсь, позволяя мышцам сокращаться. Её кровь проходит по моему горлу, точно масляное пятно, вспыхивающее светом по мере погружения, становясь горячим—

Нет.

Пылающим.

Словно я только что заглотил ведро лавы.

Огонь разрастается с трепещущей яростью, пока не начинает биться о тесные границы моего чрева, намереваясь расплавить меня изнутри.

Я открываю рот, чтобы спросить, что происходит — что она со мной сделала, — но всё, что вырывается наружу, — это рёв.

Эсси сжимает мою руку. Прижимает её к своей щеке. Утыкается в мою ладонь, пока её глаза наполняются слезами, которые переливаются через край, промывая чистые дорожки сквозь пепел на её щеках. Это последнее, что я вижу перед тем, как огонь поглощает меня.

И я падаю, барахтаясь, в темноту.

Ещё один пронзительный крик врезается в мою камеру — одну..

Ещё один пронзительный крик врезается в мою камеру — одну из многих, расположенных по периметру арены.

Я с трудом приподнимаю подбородок с груди, глядя сквозь спутанные, пропитанные потом пряди волос. Струйка крови просачивается в глаз, искажая и без того размытый вид на покрытую волдырями яму для битв впереди.

Мой взгляд цепляется за раза — согбенного и скрюченного, похожего на обожжённого, покрытого коркой фейри без ушей, носа и волос, будто всё это отгорело. Его щелевидный рот распахнут, полный ещё более зазубренных зубов, чем у дракона, а бусинки глаз устремлены на спасающуюся бегством мишень: самку фейри с пылающими рубцами по всем ногам, в чьих широких глазах застыл горячий страх. Её длинные волосы кажутся бледной полосой, пока она мчится по арене, заставляя меня представить Кизари. Не мою племянницу, как меня заставляли верить, а мою собственную плоть и кровь.

Мою дочь.

Прекрасное доказательство того, что любовь, которую мы с её мах делили, была, сука, настоящей.

Это ещё не уложилось в голове, всё ещё дрейфуя на поверхности, словно подарок, который я слишком боюсь притянуть к себе из страха, что он рассыплется у меня в руках. Потому что именно это он и может сделать.

Именно это она всё ещё может сделать.

Убегающая фейри спотыкается, и от этого движения моё нутро едва не выворачивает наизнанку.

— Вставай! — выкрикиваю я, глухо сквозь кляп.

ВСТАВАЙ!

Раза делает бросок. Сбивает её с ног, быстро наклоняет голову и вырывает кусок мяса из её ноги.

Обездвиженная, она воет. З звук, который рвёт меня на части, выбивая всхлип из моего горла, пока она царапает дымящуюся землю. Её тащат назад по зазубренному ландшафту к вулканическому бурлению, которое поглощает их обоих под аккомпанемент моих глухих криков.

Не Кизари, — напоминаю я себе снова и снова.

Не Кизари—

Но она — чья-то чужая дочь. Возможно, чья-то чужая любовь или их смысл существования.

Чьё-то чужое всё, теперь сгинувшее.

Я рву толстые железные кандалы, удерживающие меня под потолком, активируя их руны. Почти приветствую гложущую боль, вспыхивающую в ответ, отчего холодные металлические оковы ощущаются точно зубастые челюсти, впивающиеся сквозь мою плоть и кости.

Жестокость, полагаю. Она меркнет по сравнению с жгучей болью в моей груди. Словно эти же оковы сжаты вокруг моего сердца, сдавливая его при каждом стуке.

Я изо всех сил пытаюсь заглушить неутолимую агонию; взять себя в руки, пока рвут других жертв. Внутренности вырывают наружу, и они шлёпаются на парящую землю. Их предсмертные крики заглушаются рёвом ненасытной толпы, которую я не могу видеть отсюда, снизу. Улюлюканье и вой, которые эхом отдаются ещё долго после того, как большинство зверей уже убрались обратно в свои огненные чрева с новой добычей в зубах.

Я дрожу, несмотря на жару, всё ещё преследуемый тем холодным потоком, онемевшим меня изнутри. Тем флаконом с жидкостью, которую Серим заставила меня проглотить, — второй и третьей дозой, позже влитыми в меня против моей воли.

Вполне возможно, что она оказывает то же действие и на Райгана, и он понятия не имеет о моих страданиях, но я не рискую, выковывая всё больше себя — своей сути — в чешую, которой уплотняю внутреннюю стену, отсекающую его. Стену, которую я укреплял и которая теперь стала настолько плотной, что удерживается даже в те мгновения, когда я терял сознание.

Райган могуч, но так далеко на юге холод отнял бы у него жизнь. Медленная смерть, но она возобладала бы.

Если он почувствует хоть на мгновение, что я в опасности, он выследит меня. Превратит это в ещё большую трагедию.

Я устанавливаю ещё одну прочную чешуйку на место—

Аркин проходит мимо с изысканной короной, свисающей из его руки. Он замирает перед решётчатыми воротами, его рваный плащ развевается в горячем серном выхлопе, доносящемся с арены, отчего его капюшон трепещет. Он сдёргивает его, обнажая затылок — мало чем отличающийся от затылка Паха, когда я срубил его с плеч. Покрытый клочьями тёмных, жиденьких волос, а в остальном — узловатый вихрь плоти, безошибочно изуродованной прикосновением пламени.

Твёрдое доказательство того, что Сейберсайт Паха гнал его через равнины и обуглил изнутри наружу.

Тишина виснет между нами, пока Аркин наблюдает, как последний фейри сходится в поединке с небольшим раза, роющим землю лапой…

— Мах рассказывала мне истории об этих зверях, когда я был мал, — бубнит он так тихо, что я представляю, будто он говорит в основном сам с собой. — Говорила, что это бешеные духи погибших фейри, их разумы изувечены кровожадностью, а тела отлиты из огня. Перекованы Игносом так, как никто до конца не понимает. Они никогда не устают от битвы. Если их уничтожают, угли поглощают их, только чтобы выплюнуть обратно целыми. Или же они пируют. Растут.

Раза делает бросок, успевает сбить молодого фейри на землю и вырывает ему трахею в смазанном движении — и всё это под нарастающий рев кровожадной толпы. Крики и улюлюканье, отдающиеся эхом еще долго после того, как последний зверь зарылся обратно в расплавленное бурление, породившее его.

— Эта орда стала куда больше и куда сильнее с тех пор, как мой Огненный Жаворонок сбежала от меня.

Мне хочется вырвать это имя из его рта; выковать из него оружие и содрать с него кожу. Разорвать его на части, сустав за суставом, за то, что он сделал с моей семьёй.

Я рву свои оковы, замирая, когда решётка на противоположной стороне арены начинает со скрежетом подниматься рывками. Медленно она открывает точёную фигуру кого-то, окутанного тьмой по ту сторону.

Моё сердце ёкает. Дыхание замирает.

Всё выше и выше скребёт решётка, пока не начинает напоминать широко распахнутую пасть.

Она делает шаг сквозь клубы дыма и пара, дразнящие меня лишь мгновенными проблесками. Сначала её ноги — обутые в кожаную обувь, способствующую движению. Определённо не защита от сурового ландшафта почти расплавленного камня, пылающего на арене.

Ещё один клубок дыма открывает почти всё от шеи и ниже: она облачена в потрёпанные пластины серебряной брони, прикрывающие лишь отдельные участки её тела — плечи, грудь и изгиб бёдер. Рваная белая ткань свисает под ней, точно коротко оборванная юбка, её руки сжаты вокруг парных кинжалов — и всё это искажено волнами жара и тумана, поднимающегося над вулканической ареной.

— Восхитительна, не правда ли?

Я игнорирую Аркина, когда мне открывается вид на её лицо, по большей части скрытое полосами и вихрями изысканного серебряного шлема, заключающего в клетку всё, кроме глаз, челюсти и губ. Её бледная кожа не имеет изъянов, на ней нет ожогов, съевших её в отдельных местах до костей, — без сомнения, они исцелились за то смазанное время с тех пор, как её унесли с того стола с таким пустым взглядом, что я уверен: она ушла куда-то глубоко в себя. Но я знаю, что это Рейв. Даже несмотря на то, что её движения скорее звериные, чем принадлежащие фейри, — гибкость, подобающая какому-то элегантному зверю.

Даже несмотря на то, что её глаза чёрные.

Я стискиваю зубы, впиваясь в кляп, в отчаянной попытке выкрикнуть её имя и ощутить её взгляд на себе. Чтобы она знала, что я здесь.

Что я с ней.

Пока она шествует к центру арены, вулканический камень пробуждается, пульсируя светящимся жаром под её шагами под вздохи и вопли шепчущейся толпы. Мой пульс бешено колотится, когда языки пламени устремляются вверх, собираясь между её лопатками и переходя от красного к жёлтому и к яркому, пылающему белому — словно рваные крылья Мунплюма, струящиеся в её следе.

Она переступает через смоговые холмы из красного и серого камня с грацией высшего хищника, пока толпа заходится в размеренном скандировании. Для неё.

— Огненный Жаворонок!

— Я всегда гадал, почему Игнос решил почтить её здесь, — источает патоку Аркин, вожделенно скалясь с одержимым любопытством и выглядя настолько упоённым её присутствием, что меня тошнит до глубины души. — Полагаю, теперь я начинаю понимать смысл, когда мне стало известно её наследие.

Мне хочется взреветь. Втоптать его в землю и сказать ему, что он ничего не понимает.

Он никогда не поймёт.

— Я вижу, как сильно ты её любишь. Я и сам знаю, каково это — потерять то, что любишь. Но посмотри на неё, — самодовольно произносит он, наблюдая, как Рейв останавливается на холмике тлеющей породы, опустив подбородок на грудь, пока эти пылающие крылья окутывают её, точно тонкий кокон. — Она слишком хороша для такого мягкосердечного дурака, как ты.

Слова режут. Куда глубже, чем я когда-либо позволю ему узнать.

— Огненный Жаворонок!

Аркин поднимает зубастую корону, водружает её себе на голову и разворачивается.

Дыхание застревает у меня в горле при полном виде его оплавленного лица. Выглядящего как какая-то тощая, узловатая версия Паха.

— Она научится терпеть меня в твоё отсутствие, — его лицо поддёргивается, пока я разглядываю его, словно он оценивает каждый взмах моих глаз. — Но сначала её нужно как следует сломать, как любого верного зверя.

Я рычу. Бьюсь в оковах.

И не замечаю тонкий карманный клинок в его руке до тех пор, пока он не полосует меня по груди, оставляя неглубокую рану, которая зияет при каждом судорожном рывке.

По пирующему ликованию в его глазах, когда он смотрит, как раскрывается моя кожа, по судорожному вдоху, когда он наносит ещё один срез, он верит, будто я страдаю от его клинка — не ведая, насколько я онемел.

Физически.

Насколько, сука, безнадёжно с его стороны думать, будто любая боль может отвлечь от кистозной раны в моём сердце. От знания того, что Рейв находится в бойцовой яме, став добычей монстра, который только что вскрыл всё её прошлое, а затем запихнул его труп ей в горло ради собственного садистского удовольствия. От знания того, что моя дочь прямо сейчас находится в камере неподалёку, избитая, возможно, сражающаяся за то, чтобы остаться в живых.

Кизари должна быть у меня на руках. Я должен прижимать её так крепко, чтобы она забыла о боли, заставляя её чувствовать себя в безопасности.

Любимой.

— Я бы с удовольствием прикончил тебя, брат… но я привязался к зуду на подушечках моих пальцев. — Аркин поднимает клинок и отступает на шаг, осматривает работу своих рук, затем приставляет его к моей грудине и начинает ещё один мучительный срез. — Расставаться со своей кровожадностью просто ради удовлетворения от того, что я заберу твой последний вдох, кажется пустой тратой. К тому же я предпочёл бы посмотреть, как это сделает она.

Мой взгляд резко взмывает вверх, пульс ревёт.

— Огненный Жаворонок!

— Учитывая, что ты поверил в её записку столько фаз назад — позволил ей порхнуть прочь с твоим потомком в её чреве, — она заслужила право прикончить самца, который подвёл её, когда она нуждалась в тебе больше всего. — Садистская улыбка натягивает уголки изуродованного рта Аркина, исчезая в мгновение ока. — Но сначала прощальный подарок. Чтобы каждый вдох, который ты сделаешь до своего последнего, ты думал обо мне.

Он вонзает маленький клинок между моими рёбрами, направив его к нижней доле моего правого лёгкого. Несмотря на острую вспышку боли, мой глухой рёв предназначается лишь ей — потому что он прав.

Я подвёл Эллюин. Подвёл Кизари.

Так же, как я подвожу Рейв.

Её заставят убить меня, и я знаю, что она никогда от этого не оправится. Это станет концом для нас обоих, так или иначе.

Аркин поворачивает тонкий клинок, будто просунул палец между моими рёбрами, раздвигая их ещё шире.

— Твоей смертью я докажу, что я сильнее тебя, даже если Пах был слишком слеп, чтобы это увидеть. И этим я буду пировать до конца своих деев.

Он выдёргивает клинок.

Я судорожно вдыхаю — слишком поверхностно. Воздуха катастрофически не хватает, чтобы удержать голову от кружения; мой следующий вдох — острый, сопровождаемый мучительным кашлем с металлическим вкусом, выплёвывающим кровь из свежей колотой раны.

Верный признак того, что он пробил мне лёгкое.

Моё зрение раздваивается, пока я смотрю мимо монстра, намеренного уничтожить мою семью. Сосредотачиваю всё своё внимание на Рейв, едва видимой сквозь вихрь дыма.

Я замечаю её глаза — открытые. Смотрящие сквозь решётку на меня; чёрные, мерцающие крупицами света, едва различимыми с этого расстояния. Подтверждение того, что она отдала себя Слатре.

Или, возможно, Слатр забрала её силой. Возможно, она знает о том, что приказано Рейв, и взяла на себя задачу прикончить меня. Защищая Рейв, как она делала это всегда.

Как, я надеюсь, она будет делать всегда.

— Огненный Жаворонок!

Вид перекрывается тем, что Аркин отступает назад, кивая своим стражникам. Они подлетают, перетягивают мои раны полосой чёрной ткани, завязывая коричневую кожаную броню на моих плечах, груди и бёдрах, вполовину прикрывая мои обгоревшие и рваные штаны.

Кто-то выступает вперёд с бронзовой маской, но Аркин поднимает руку:

— Без маски.

Гладкий приказ пускает волну неловкости по камере, точно угрожающий взмах топора. Все замирают. Даже те, кто привязывает кусок кожи к моему правому бицепсу, прикрывая крупный рубец.

— Они должны видеть его лицо. Его смерть на арене станет платой за его военные преступления против Цитадели.

Я закипаю сквозь кляп.

Сделка, без сомнения. В обмен на поддержку Совета Трех в его восхождении к власти на севере.

Умно.

Я лишь надеюсь, что сделал достаточно для своего народа за то время, что восседал на престоле. Что я влил достаточно свободы в их вены, чтобы они не вложили свои руки обратно в кандалы, от которых я их освободил.

Что они будут сражаться за то добро, которое мы так усердно взращивали.

Стражники заканчивают привязывать броню и отступают, пока Аркин подбирается почти так близко, чтобы я мог пробить ему череп ударом своей головы.

— А теперь я скажу тебе то же, что сказал Рейв. — Его голова наклоняется набок. — Если ты хочешь, чтобы твоя дочь и наша сестра выжили, ты устроишь шоу для моей публики, чтобы отвлечь их от предстоящих спадов. Что-то такое, о чём они будут говорить эонами; акт мести, преподнесённый мной в это тёмное и полное испытаний время. Только когда я буду удовлетворён, когда я кивну со своего балкона, моя Огненный Жаворонок дарует тебе избавление казнью.

Вся жажда борьбы покидает моё тело, каждая мышца становится мягкой, точно моё сдувшееся лёгкое.

Он хочет, чтобы я сражался с мах моего ребёнка; с любовью всей моей жизни.

Он хочет, чтобы я убивал её — причинял ей боль ради моей сестры и дочери.

Больное.

Садистское.

Блядь.

— Ты понял, брат?

Мой кивок происходит не сразу. Он даётся мне нелегко. Но он происходит, потому что именно этого хотела бы она. Чего Рейв потребовала бы от меня.

Делай всё необходимое, чтобы гарантировать выживание Кизари и Вейи.

Аркин просовывает свой окровавленный клинок между кляпом и моей щекой и разрезает мокрую ткань.

— СКАЖИ ЭТО! — рявкает он сквозь сверкающие клыки, его глаза широки и налиты кровью, а виски испещрены вздувшимися венами.

— Я… понял.

Никогда ещё я не произносил слов, настолько гнилых, с трудом сглатывая обратно миллион других, которые мне хочется запихнуть ему в горло, пока он не задохнётся. Но мне не хватает дыхания. Не хватает ударов сердца, чтобы тратить их на него.

Всё, чего я хочу, — это чтобы он убрался с моей долбаной дороги, чтобы я мог снова видеть Рейв. Чтобы я мог любить её издалека то короткое время, что мне осталось.

— Хорошо. — Он поворачивается, чтобы уйти, затем останавливается, глядя на меня вдоль своего плеча. — Скажи мне, каково это было?

Возможно, он видит моё замешательство.

— Прикончить Паха. Снести ему голову. — Пауза, затем: — Скажи мне, каково это было. В деталях.

Трудно не заметить лихорадочное отчаяние в его глазах. Жадный голод до того, чтобы я уступил ему хоть каплю того удовольствия, которое, как он думает, я у него украл. Вот только месть не приносит никакого чувства покоя. Избавление от зуда мести лишь приподнимает завесу, обнажая, насколько пустым и одиноким ты стал в результате своего разгула.

Если бы не Райган, не сломанное королевство, которое нужно было выходить, не осколки Слатры, которые со временем пришлось бы выслеживать, и не обещание, которое я дал — сделать этот мир лучше для Кизари, пока голова Паха всё ещё свисала с моего кулака… я мог бы уйти на юг, ближе к месту, где Эллюин испустила свой последний вдох, и выкопать себе неглубокую могилу. А потом похоронить себя в ней.

Я прочищаю горло, забитое кровью, и отдаю Аркину свою правду, не то чтобы он её заслуживал:

— Не так… хорошо, как я… надеялся.

Разочарование затапливает его глаза чернью.

Он резко поворачивает голову и снова смотрит на Рейв, всё ещё стоящую на каменистом холмике, неплотно окутанную рваными крыльями белого цвета. Он втягивает воздух сквозь зубы, а затем уходит, оставляя меня наедине с кольцом стражников, готовых выгнать меня на арену.

Чтобы я был убит той, кого люблю.

— Она умирает! — Я с такой силой с размаху..

— Она умирает! — Я с такой силой с размаху бью поддоном для еды по решётке, что вибрация отдаётся прямо в костном мозге. Поддон гремит, словно бубен, пока я одариваю яростным взглядом стражника в маске, стоящего у дальней стены со сложенными на груди руками. Он ждёт, пока диадема Кизари расколется, чтобы доставить её Аркину.

Рейв.

— У тебя вообще есть долбаное сердце?

Мой единственный ответ — пронзительное эхо моего отчаяния, которое разворачивается и бьёт меня прямо по лицу.

Ни единого движения. Едва ли хоть признак того, что он вообще дышит.

Гнев поглощает меня.

Я заношу руку назад и луплю по решётке снова, и снова, и, сука, снова, пока орю и рычу:

— ОНА — удар — СУКА — удар — УМИРАЕТ!

Моё лицо сползает, hand вымётывает поддон вперёд в последний лязгающий раз. Зажмурив глаза, я прижимаюсь головой к решётке и позволяю своей груди провалиться. Глубокий, разрывающий грудь всхлип — и я сползаю в кучу.

Я подвела её. Дала Кизари дневник, чтобы подарить ей надежду, а он отнял у неё жизнь—

Шорох трепещущих крыльев шепчет по туннелю, и я поднимаю взгляд. Вижу крошечного пергаментного жаворонка, выныривающего из темноты и плавно закругляющегося к нашим с Кизари камерам. Он трепыхается всё быстрее, крылья хлопают всё сильнее по мере приближения.

Впервые с момента смены дежурства стражник подаёт признаки жизни и бросается к жаворонку.

— Не думаю, что это тебе, ублюдок.

Молча он продолжает рваться вперёд.

Я роняю поддон и подскакиваю, рыча, пока перемещаюсь в угол своей камеры, цепляясь за решётку сжатыми и дрожащими кулаками.

Стражник сгребает воздух, пытаясь сцапать жаворонка, но тот под аккомпанемент его шипящих проклятий лавирует боком сквозь прутья камеры через три двери от меня. Моё сердце бьётся в самом основании горла, пока он метается из камеры в камеру, пока наконец не залетает в мою… пролетая мимо меня.

Я всё равно ловлю его — бедняга настолько выветрился и потрепался, что я гадаю, не швыряло ли его в шторме-другом.

— Тебе не положено получать послания, — говорит стражник, его слова заглушены маской. — Отдай его. Живо.

Он подступает ближе.

Я отступаю назад, достаточно далеко, чтобы он не мог просунуть руку и сцапать меня.

— Не слышу тебя, — бубню я, и он рычит, пиная решётку, пока я расправляю складки, открывая послание внутри:

Кизари.

Прости за то, как закончился наш разговор. Ты пришла ко мне за помощью, и я подвёл тебя.

Пожалуйста, прости меня.

Где ты? Я приду, где бы ты ни была. Я понимаю, что ты, возможно, не хочешь меня видеть, и хотя я уважаю это, мне нужно кое-что с тобой обсудить. По крайней мере, пожалуйста, пришли ответ, чтобы я знал, что ты в безопасности.

Каан.

Я смахиваю непрошеные слёзы со щёк перед тем, как снова сложить жаворонка, гадая, дали ли ему уже понять, что Кизари — его дочь. Пытал ли его Аркин этой информацией; дал ли ему всё перед тем, как вырвать обратно. Перед тем, как похвастаться, что она избита почти до смерти, и всё из-за меня.

Я отняла Мах у Каана, а теперь отнимаю у него и дочь—

Короткий, дребезжащий вдох заставляет моё болящее сердце замереть.

Я разворачиваюсь, взгляд резко устремляется туда, где Кизари свернулась под белым плащом Рейв, прижавшись к решётке, разделяющей нас, — моё дыхание перехватывает. Каждое сухожилие натянуто достаточно туго, чтобы лопнуть.

Пожалуйста, нет. Пожалуйста, пусть это будет не то, о чём я думаю…

Её спина расширяется с ещё одним мокрым звуком, который пускает лёд по моим венам. Медленный хрип надвигающейся смерти.

Я сглатываю тяжелую боль в горле, покусывая нижнюю губу, чтобы укротить её дрожь. Зная, что прямо сейчас я могу сделать для неё только одно.

Обнять её. Облегчить её путь к концу с той нежностью, которой она так и не получила от этого мира.

Я игнорирую похотливые взгляды стражника, который снова прислоняется к стене, и устраиваюсь на куче грязной соломы возле прутьев, просовываю руки между ними, а затем притягиваю Кизари к себе — это оказывается сложнее, чем я представляла, её тело ощущается мёртвым грузом, которым трудно маневрировать. Я стараюсь не думать об этом слишком много, заталкивая жаворонка Каана в холодную ладонь его дочери — прямо поверх егомальмера, — а затем прижимаюсь так близко, как только позволяют прутья.

Я начинаю рассказывать истории о временах Эллюин в Домме.

Смеясь, я говорю о том дее, когда на нас напал рой жуков-мури; о том, как даже Клод отказалась помогать нам смахивать их. Хотя, возможно, это было потому, что Эллюин хихикала слишком сильно, чтобы правильно произнести слова.

Я рассказываю ей о том, как — несмотря на то, что на ней был Эфирный камень — Эллюин умела придавать языкам пламени форму бутонов, настолько горячих, что они становились белыми, точно цветы вурилло, рождённые в Тени. Те самые, что всё ещё растут в атриуме её покойной бабки.

В горле встаёт ком, когда я рассказываю ей о том, как однажды увидела Эллюин в глухую пору сна: она забилась в тёмный угол Императорской крепости в окружении этих бутонов. И плакала.

Единственный раз, когда я видела, как она дала трещину.

Я двигаюсь дальше, делясь историями о Каане. О том времени, когда я была молода и потеряна, и о том, как он любил меня всем, что у него было… раздавленная душу давящей виной, когда я осознаю, что получила от него куда больше, чем она когда-либо получит.

Её вдохи становятся поверхностными. Всё более редкими.

Я прижимаю её крепче, сжимаю её руки в своих. Умоляю каждый стук моего сердца подкрепить её сердце, хотя и знаю, что это бесполезно.

— Тебя так сильно любят, Кизари, — эти слова вырываются сквозь забитое горло. — Я здесь. Я с тобой.

Ты не одна.

Тяжёлый, грохочущий стук заставляет меня посмотреть в сторону стражника, который теперь лежит боком на полу. Неподвижный. Словно он только что повалился и заснул. Я бы поверила, что так и есть, если бы не кровавая лужа, разрастающаяся под ним.

Я хмурюсь, звук звенящего металла заставляет мою кожу чесаться.

Мой взгляд сужается на двух крошечных, похожих на когтистые, бледных розовых ручках, подталкивающих связку ключей к замку моей двери. Руках, которые не прикреплены ни к какому телу и парят сами по себе.

Похоже, Плетение Разума всё-таки искалечило меня.

Воздух содрогается, точно брошенная ткань, опадая и открывая бога-мискун, вытянувшуюся во весь рост, её хвост занесён, а большие розовые глаза сужены на задаче протолкнуть один из многочисленных ключей в мой замок — она кажется неведющей о том, что её скрывающий покров только что скомкался на полу.

— Кто ты?

Мискун замирает. Её глаза медленно перекатываются в мою сторону перед тем, как она моргает; хвост взмахивает один раз, увенчанный показательным кисточкой самки, её шерстяная туника испещрена множеством цветных карманов, которые выглядят отлично подходящими для того, чтобы прятать вещи.

— Уно…

— Что ж… что ты делаешь?

Она наклоняет голову набок и хмурится, глядя на меня, её хвост поддёргивается.

— Спасаю, разумеется.

Моё сердце пропускает удар.

Спасает…

— У меня галлюцинации? — спрашиваю я дрожащим голосом, предающим надежду, вспыхнувшую в моём пульсе.

Пожалуйста, пусть это будут не галлюцинации…

— Нет. Но мы должны двигаться быстро, иначе принцесса не успеет попасть туда вовремя, чтобы не умереть.

Оцепенев, всё, что я могу делать, — это смотреть, наблюдая, как Уно перебирает ключи.

Мне следовало бы ощутить большее облегчение, но один взгляд на Кизари — с губами, посиневшими от того, что она хрипит сквозь вдохи, становящиеся всё более поверхностными, — и я уверена, что из этого уже не вернуться.

Она умирает, будь то здесь или—

Где угодно, только не здесь, в этой камере, похожей на гробницу.

Я перехожу к действиям, осторожно распутываясь с Кизари, пока Уно отпирает замок моей камеры, толкает дверь настежь и вбегает на четвереньках со связкой ключей, болтающейся во рту. Она принимается за мои оковы, пока я впитываю грязное состояние её ног; мои глаза округляются при виде брызг крови в её гриве.

Мой взгляд переводится на стражника и разрастающуюся лужу багрянца, просачивающуюся теперь в мою камеру…

Создатели. Мне нельзя попадать к ней в немилость.

Окова спадает, открывая мокнущую стёртую рану.

— Спасибо, — шепчу я, подрываясь на ноги.

— Всегда рада помочь Вейе. — Уно выскакивает за дверь, перепрыгивает через лужу крови и принимается за дверь камеры Киызари, ловкими руками перебирая ключи.

Оказавшись в туннеле, я подбираю покров Уно и набрасываю его себе на плечо, не сводя глаз с окрестностей, несмотря на жуткую тишину.

Неуютное чувство щекочет мою кожу.

— Здесь так тихо…

— Да. Спады лун грядут. Многие.

Предложение звучит мягко, но оно бьёт настолько сильно, что я чувствую этот удар от самой груди и до отвисающей челюсти.

— Когда?

— Скоро.

Знающий надрыв в голосе Уно пускает мороз по моему позвоночнику.

— Мы будем в безопасности снаружи?

— Выбора нет.

Я открываю рот, резко закрываю его, когда замок со щелчком отпирается, затем вбегаю внутрь и падаю на колени рядом с Кизари. Уно принимается за работу, и я хмурюсь, замечая, что она не пытается снять самы оковы. Вместо этого она целит в замок, соединяющий лодыжечный браслет Кизари с цепью, прикованной к полу.

Я указываю туда, где толстый железный зажим уже протёр её кожу в отдельных местах.

— Если тебе всё равно, я бы предпочла, чтобы на ней этого не было, когда она—

— Должны оставить железные оковы. Если Вейя хочет жить, конечно.

Я только собираюсь спросить, что она имеет в виду, как замок со щелчком открывается.

Уно замирает насмерть, если не считать её хвоста, — он поддёргивается вперёд и ложится на лицо Кизари. Её глаза расширяются, бледный розовый цвет превращается в незрячий, переливчатый вихрь, от которого у меня мурашки бегут по коже, а её бледный цвет лица светлеет настолько, что она становится почти прозрачной. После долгого, сжимающего сердце мгновения она возвращает глаза в норму. Её хвост расслабляется, хотя её тон натянут достаточно туго, чтобы лопнуть.

— Мы должны спешить. Или умереть.

— Создатели.

— Ты понеси, — она сдёргивает ярко-розовую пуговицу со своей туники и бросает её на пол. — Уно слишком мала.

Решив не задавать вопросов насчёт пуговицы, я прячу жаворонка Каана в карман, затем подсовываю руки под Кизари. Поднимаюсь, пока она лежит обмякшая и влажная у меня на груди, и посылаю Уно натянутую улыбку:

— Мала, но очень храбра.

Её ответная ухмылка состоит сплошь из сверкающих игольчатых зубов, озаряющих её лицо. Пожалуй, самая жуткая улыбка, какую я только видела.

— Куда?

Уно семенит вперёд, смотрит налево и направо по мрачному проходу, подняв хвост:

— Я думать, сюда… — Она устремляется влево и замирает, поднося хрупкую ручку ко рту. — Я думать.

— Стоит попробовать.

Мы мчимся по сырому извилистому туннелю, который, кажется, тянется бесконечно, лишь скудно освещённому редкими фонарями или пылающими факелами. В тот миг, когда мы пробегаем мимо источника питьевой воды, струящейся по стене в грубо высеченный бассейн, Уно оживляется:

— Да-да. Это правильно.

Она устремляется вперёд.

Я следую за ритмичным покачиванием кисточки её хвоста, похожего на бледную кисть для рисования, порхающую в темноте. Притягиваю Кизари ближе, прислушиваясь к её медленным вдохам.

Если они станут слишком поверхностными, слишком редкими, я остановлюсь, сяду у стены и позволю ей уйти, отдавая всё своё внимание только ей. Без беготни.

Мы приходим к развилке туннеля. Уно всматривается во все три прохода, задирает нос и вынюхивает каждый вариант, её хвост поддёргивается, пока тревожное напряжение сгущается между нами.

— Есть зацепки?

— Уно не знать —

— Она резко разворачивается, ее позвоночник выгибается в защитную стойку, когда волоски у меня на затылке поднимаются.

Я поворачиваюсь якраз вовремя, чтобы увидеть, как гигантское серебристое существо крадется из мрачного туннеля, из которого мы только что пришли, двигаясь со всей играющей силой молодого Сейберсайта. Парные сабли торчат из его широкой пасти, ловя свет от пылающих бра, его грива — пучок лент, играющих с застоявшимся воздухом.

Моё сердце замирает.

Пастух Судеб…

Уно шипит, словно готова вступить в войну, возможно, забыв, что она достаточно мала, чтобы этот массивный величественный зверь использовал её вместо тряпки для пыли. Или вместо носка.

Его щелевидные глаза устремляются на Кизари, и каждая клетка в моём теле замирает.

Я прижимаю её к груди, уже собираясь присоединиться к Уно и, сука, зарычать на эту тварь, но тут зверь скулит, оседая низко на задние лапы, пока не оказывается почти на одном уровне с землёй — чуть ниже уровня моих глаз.

Шипение Уно теряет всю свою силу.

Зверь подбирается ближе, скуля так, что у меня щиплет в уголках глаз. Скулёж, заставляющий думать, что ему больно.

Несмотря на это, я отступаю назад. Задаю ему шаг за шагом, пока мои плечи не упираются в стену.

Я разворачиваюсь, прикрывая Кизари своим телом. Рычу, пока зверь обнюхивает меня, а затем подталкивает лёгким тычком, его тёплый, мокрый язык высушивается, чтобы лизнуть бок моей руки… прямо рядом с лицом Кизари.

Движение привлекает мой взгляд к Эфирному камню, словно что-то внутри него…

Блеснуло.

Хмурясь, я оглядываюсь через плечо, прямо в большие глаза Пастуха Судеб, его щелевидные зрачки становятся круглыми, точно парные луны. Его ленточная грива устремляется вперёд, чтобы баюкать Кизари, точно подушка…

Что, сука, происходит?

Ещё один скулёж — и я бубню проклятие перед тем, как наклонить тело и приоткрыть ограниченный доступ к щеке Кизари.

Пастух Судеб отталкивает меня дальше от стены, чтобы покрыть всё её лицо несколькими крупными лизками. Точно любящий питомец.

Я смотрю мимо зверя прямо в широкие, наблюдающие глаза Уно.

Она пожимает плечами.

Ещё один хриплый вдох дразнит змею тревоги, свернувшуюся в моей груди.

Пастух Судеб отпрыгивает назад, рыча, пока пригибается низко и подкрадывается медленными, но уверенными дугами, сгоняя нас к правому туннелю, — вся мягкость исчезает из его поведения.

Оставляя лишь свирепый, дикий приказ, которому мы должны подчиниться.

Меня ставят на колени перед поднимающейся решёткой, прижав остриё меча..

Меня ставят на колени перед поднимающейся решёткой, прижав остриё меча к моему обнажённому затылку. С меня снимают железные кандалы, что дарит вспышку надежды, которая тут же угасает, когда я узнаю давление в ушах — точь-в-точь такое же, как под арками в Ботайме.

Я даже не даю себе труда искать на стенах нейтрализующие руны, которыми они, без сомнения, испещрены, предотвращая связь с Создателями.

Давясь клубом дыма и запахом запекшейся крови, я получаю пинок под зад и валюсь вперёд на руки и колени. Угли впиваются в мои ладони, пока решётка со стуком вонзается в землю за моей спиной. Я делаю серию коротких, хриплых вдохов, собирая достаточно сил, чтобы подняться и сесть на пятки своих сапог.

Я поднимаю голову.

Толпа издаёт коллективный вздох, улюлюканье и насмешки обрушиваются вниз от тысяч злорадствующих жителей, забивших ярусные балконы. Учитывая, какую шваль привлекают эти бойцовые ямы — тех, кто верен ценностям моего покойного Паха, — я ничуть не удивлен, видя, что большинство зрителей подаются вперёд, и их глаза выпучены от ненависти и садистского ликования.

— ЭТО ДИКИЙ КОРОЛЬ!

— УБИЙЦА СОРОДИЧЕЙ!

— ПРЕДАТЕЛЬ! УБЕЙТЕ ЕГО!

В пространстве между Рейв и мной клубы дыма спадают и приливают, истончаясь настолько, что я могу отчётливо видеть её. Наши взгляды сталкиваются на мгновение, которое кажется вечностью; эти сверкающие чёрные глаза полны тревоги, но в то же время вызывают меня собраться с силами.

Я слегка наклоняю голову в кивке, и её взгляд устремляется к выступающему балкону. Без сомнения, туда, где восседает Аркин.

Наблюдая.

Откуда-то из-за пределов видимости барабаны начинают греметь так сильно, что земля содрогается, — словно сердце Булдера бьётся прямо под нами. Толпа ревёт, колотя руками по балюстрадам, пока участки сурового ландшафта начинают покрываться волдырями и вздуваться.

Эти пылающие крылья расправляются, раскрываясь под вздохи пьяной толпы; более тысячи жителей готовятся пировать при виде моей смерти. Всё ещё ненасытные даже после того, как наблюдали, как столько пустышек испускали свой последний вдох на клокочущий крик о помощи.

О милосердии.

Рейв перекатывает голову, чтобы хрустнуть шеей, вместо того чтобы наклонять её из стороны в сторону. Ещё одно сухое напоминание о том, что я собираюсь сражаться не с любовью всей своей жизни, а с древним существом, которое, как я долго верил, отдало всё, чтобы Эллюин могла вернуться в этот мир. Каким-то образом.

— УБЕЙ ЕГО!

— ПЕРЕРЕЖЬ ЕМУ ГОРЛО!

— ВЫПУСТИ ЕМУ КИШКИ!

Вздутия магмы взрываются, пробитые когтистыми руками, вырывающимися снизу.

Ещё один мокрый вдох хрипит в моём горле, когда что-то блестит в моём боковом зрении; кончик металлической рукояти, торчащий из обломков. Я хватаю рукоять, выдёргивая обугленный клинок. Он тяжелее, чем казался бы меч такого размера, не истекай я кровью, отдавая большую часть угасающих сил скалистой стене, удерживающей Райгана снаружи.

Более дюжины раза выкарабкиваются из своих расплавленных чрев. Они задирают головы, чтобы визжать и рычать, щелкая зубами в воздухе, пока их бусинки глаз перекатываются, находя свою выбранную мишень. В основном они смотрят на неё — уязвимую на вершине холмика, на котором она стоит. Идеально расположенную для того, чтобы быть окружённой, а затем растерзанной стаей.

Без сомнения, это её намерение.

Когда тяжело дышащее, истекающее слюной большинство начинает красться в её сторону, моя верхняя губа натягивается.

Я делаю шаг вперёд—

Она рычит, поднимает руку с кинжалом, не сводя взгляда с приближающегося врага. Тихий приказ держать спину у стены, сосредоточиться на собственных противниках и не давать ей лишнего повода для беспокойства.

С рыком я опускаюсь в защитную стойку. Она делает то же самое, кружась, пока осматривает зверей, обступающих её.

Вмиг раза устремляются в лавинообразный бросок, выбивая камни и угли в своей ловкой спешке. Мой взгляд метается между моим собственным приближающимся врагом и сходящейся ордой Слатры, сердце замирает в горле, когда звери достигают Слатры первыми — слишком быстро.

Толка ревёт с дьявольским восторгом, пока она бросается в бой с рыком на губах и диким блеском в глазах, двигаясь с быстрой, жестокой скрытностью зверя, сорванного с самой вершины пищевой цепи.

Время растягивается, замедляясь. Каждое движение её тела плавное, оттенённое пылающими белыми крыльями, которые взмахивают и поддёргиваются в такт её движениям.

Она не метает свои клинки, как я надеялся, вместо этого используя их точно когти, подбираясь вплотную к обугленным монстрам, визжащим от жажды крови. Словно она наслаждается ощущением их предсмертных вдохов на своей коже.

Я едва не рушусь под тяжестью своего страха, уверенный, что это лишь вопрос считанных ударов сердца, прежде чем коготь полоснёт её там, где она не закрыта бронёй. Но свирепые, ненасытные звери, доминировавшие в яме в предыдущих битвах, теперь выглядят почти жалкими — вопя, когда их горла раскрываются или их внутренности вываливаются наружу. Содрогаясь, когда их головы катятся прочь.

С каждым быстрым и кровавым убийством Слата отшатывается от их оседающих тел лишь с редкими ожогами от близости, которые, кажется, лишь подстёгивают её ярость.

У оставшихся раза нет ни единого шанса.

Я сосредоточиваю всё своё внимание на двух зверях, мчащихся на полной скорости в мою сторону, пока толпа отворачивает свою ревущую ненависть от меня. Переводит свои изголодавшиеся симпатии на неё.

— ОГНЕННЫЙ ЖАВОРОНОК!

Их идолопоклонство перед этим прозвищем наполняет меня яростью, и я реву, разрубая брюхо извивающегося раза, обрызгивая себя кровью, которая обжигает. В то же время другой зверь делает бросок, и моя свободная рука поднимается, чтобы сжать его горло — сжимая.

Он щелкает зубами у моего лица, его дыхание — зловонный выхлоп гейзера, полного гнилого мяса, язык хлещет мимо серых зубов. Его горло наконец ломается, и зверь обмякает, словно кукла.

Я отбрасываю его в сторону, поднимая взгляд. Вижу, как Слата мчится к отступающему зверю, пока другой сидит у неё на пятках, выслеживая её с тревожной скоростью.

Я метаю свой меч.

Он рассекает воздух, и толпа ахает, когда он вонзается в затылок преследующего монстра. С его предсмертным визгом Слата разворачивается, обрызганная кипящей кровью из перерезанного горла своей добычи.

Она не вздрагивает, её взгляд переводится со убитого зверя на клинок, качающийся в его затылке, а затем на меня — тоже качающегося. Она рычит, отбрасывает свою собственную обмякшую тушу в сторону, а затем осматривает арену. Я делаю то же самое, осознавая—

Остались только мы.

Только мы и россыпь истекающих кровью тел, поглощаемых землёй.

Даже толпа притихла в ожидании. Без сомнения, гадая, что произойдёт дальше. Увидят ли они падение Короля Пекла или своей любимой воительницы.

Я знаю ответ. Знает его и она, что очевидно по тому, как она смотрит на меня. С глубиной, слишком иной, чтобы принадлежат фейри. С гортанным состраданием, рождённым из чего-то такого, что знает куда больше, чем мы, простые смертные, способны постичь.

Делая серию коротких, хриплых вдохов, я преодолеваю суровый ландшафт, пока наконец не подхожу к последнему убитому мною зверю. Я с силой выдёргиваю меч из его черепа как раз вовремя, чтобы спасти оружие от поглощения тлеющим нарывом, забирающим раза обратно.

Слатра начинает кружить, и краем глаза я лову её едва заметный кивок.

Вот только передо мной — любовь всей моей жизни. Даже эти сверкающие чёрные глаза, призывающие меня сделать всё необходимое, не могут заставить меня видеть в ней кого-то другого, кроме Рейв. Кроме той сломанной принцессы, которую я кормил в зале, играя песни, от которых раньше улыбалась Мах, в надежде увидеть хоть какой-то свет в её глазах. Дать ей немного сил, чтобы продолжать путь; продолжать бороться за жизнь.

Мысль о том, чтобы замахнуться этим мечом на неё, потратить мои последние мгновения на притворные попытки изувечить её… это идёт вразрез с самой сутью моей души.

Но на кону жизнь нашей дочери. Как и жизнь Вейи.

Слатра подкрадывается ближе.

Чувствуя удушливый груз пристального внимания Аркина, я описываю широкую дугу своим клинком. Хотя толпа и ахает, в этом движении нет ни капли того пыла, что требуется для нанесения ран.

Слатра отпрыгивает прочь, рыча вполголоса, пока шествует за моей спиной:

— Мы должны сделать это правдоподобно!

Я наклоняю голову, лицо искажается. Подавляю порыв уничтожить ком в горле мучительным криком.

И снова пристальный взгляд Аркина дразнит мою кожу.

Ощущая приближение Слатры, я позволяю голове упасть вперёд и издаю клокочущий вдох, затем резко разворачиваюсь и бросаюсь в атаку. Каким-то образом мне удаётся застать её проплох, сбив на участок прохладной земли и оседлав её бёдра с клинком, приставленным к её горлу.

Её крылья трепещут, шок и уважение пылают в её глазах. Пока я не прижимаюсь своим лбом к её лбу, игнорируя ревущую толпу. Трупы, поглощаемые землёй. Горячую кровь на обоих наших телах.

— Я люблю тебя, Лунный свет, — мой голос ломается на этих словах, глаза щиплет, пока образ перед мной размывается. — Ты слышишь меня? Я люблю тебя. И мне жаль…

Мне так, сука, жаль.

Её глаза вспыхивают.

Она толкает с нечеловеческой силой, отправляя меня скользить по камню под вздохи кровожадной толпы. Мне каким-то образом удаётся удержать меч.

Слата вскакивает. Продолжает кружить вокруг меня, пока я переворачиваюсь на бок, встаю на руки и колени.

С боем пробиваю себе путь на ноги.

— Сражайся со мной, Каан Вейгор, — её голос едва ли достаточно громок, чтобы я мог его услышать, — слова произносятся сквозь почти поджатые губы, — но они бьют, точно град камней. — Ты должен сражаться со мной.

Я разворачиваюсь, следя за её хищными движениями. Более сдувшийся, чем моё лёгкое, выжимающее быстрые, хриплые вдохи.

— Я не могу заставить себя… причинить ей боль.

Она сдёргивает свою маску и отбрасывает её в сторону, чёрные волосы развеваются вместе с дымом:

— Ты причинишь куда больше вреда, если не сделаешь этого!

Я всхлипываю. Издаю тот самый звук, за который Пах избил и обожжёг бы меня.

Нахмурившись, она смотрит на землю и осматривает тлеющий ландшафт перед тем, как опуститься на колени и сжать рукоять другого оружия. Меч поменьше освобождается со скрежетом, снимая тяжесть с моих плеч.

Меч против меча… Я могу держать её на расстоянии вытянутой руки.

Я атакуюсь оружием, а не ей.

Я поднимаю своё, что служит для неё единственным подтверждением, необходимым, чтобы рвануть вперёд с диким хладнокровием.

Мы погружаемся в звенящую битву, точно так же, как мы с Рейв погружались в наш танец на Великом Расцвете, — каждое движение наших тел является интимным обменом. Вот только мы танцуем с клинками, рубя друг друга со всем пылом двух жителей, сражающихся со смертью.

Толпа размывается.

Их ликующий шум рассеивается.

Всё ощущается малую малость менее тяжёлым.

И снова Игнос собирается между её лопатками, эти пылающие крылья являются продолжением её тела, взмахивая и танцуя вместе с нашей взрывной дуэлью — наши зубы обнажены, крики и рык вырываются на свободу.

Но как бы я ни старался, трудно забыть, что каждый лязг приближает меня к разлуке с ней. Знание, которое заставляет меня чувствовать себя так, словно меня вот-вот сбросят в одну из тех тёмных нор, которыми мучил меня Пах. Только на этот раз нет никакого спасения, как бы сильно я ни заикался и ни кричал.

На этот раз Рейв окажется в этой норе вместе со мной. Со временем. Она поклялась, что её скорбь будет громкой, если я уйду из этого мира первым, и я верю ей.

Эта мысль заставляет меня споткнуться, толпа ахает, когда я осознаю, что совершенно выбился из сил — грудь пылает, столько влаги просачивается сквозь мои повязки, что я удивлён, как у меня вообще осталась кровь, чтобы сердце её качало.

Мой меч со звоном валится на землю.

Я падаю на колени, руки вонзаются в угли, которые я едва чувствую, пока пытаюсь перевести дух, лёгкие сжимаются короткими, острыми рывками.

Обугленный пергаментный жаворонок пролетает мимо, привлекая моё внимание. Он неуверенно летит прямо к Слатре и врезается в её руку, заставляя её вздрогнуть.

Она рычит, поднимая взгляд на толпу.

Я следую за её взглядом к выступающему балкону, увенчанному пылающими чашами с маслом, и нахожу Аркина, восседающего за узловатой балюстрадой, с водруженной на него жуткой короной.

Он наклоняет голову — молчаливый приказ, прошивающий мои вены льдом.

Время пришло…

Я опускаю подбородок, с трудом перехватывая дыхание, пока слушаю, как Слата подбирает мой меч с земли. Когда я снова поднимаю взгляд, она стоит передо мной, сжимая парное оружие, пока бурливый шторм углей путается с её распущенными волосами, швыряя их из стороны в сторону.

Стоя перед ней на коленях, я складываю руки на коленях, грудь бьётся с каждым мокрым вдохом.

Она поднимает оба меча, приставляет клинки к моему горлу — по одному с каждой стороны; моя кожа чешется, сердце колотится с такой взрывной силой, что я уверен: весь мир может его услышать.

В последний раз я вкушаю полноту этих красных губ, жалея, что не могу увидеть, как они улыбаются. Увидеть, как на этих щеках появляются ямочки от её силы.

Чего бы я только не отдал за нормальное прощание. Чтобы уткнуться носом в изгиб шеи Рейв и запечатлеть поцелуй за её ухом—

Я прекращаю пытать себя, закрывая глаза, чтобы ей не пришлось нести на себе груз моего пустого взгляда, когда дело будет сделано.

— Делай это, — рычу я, подаваясь навстречу холодному нажатию клинков.

Я не прошу её любить Рейв. Заботиться о ней или защищать её. Сам факт того, что она взяла эту обузу на себя, говорит мне о том, что она сделает всё, что в её силах, чтобы не дать Рейв разлететься на осколки.

— Посмотри на меня, пара моей Драгоценной…

Мучительная ламентация поднимается по моему горлу, но я делаю так, как она говорит. Только для того, чтобы увидеть эти пылающие крылья, расправленные так широко и гордо, что я почти могу представить её самой собой.

— Когда увидишь Рейв, скажи ей, что моё сердце всё ещё бьётся вместе с её. — Её щёки наполняются меланхоличной улыбкой. — И что я жду, когда она придет ко мне.

— Что—

Слатра закрывает глаза, и эти пылающие крылья трепещут перед тем, как серебристое мерцание путается вокруг обеих её рук. Кое-что, что я уже видел раньше… когда мы были в Ботайме.

Она вдрагивает, а затем судорожно вдыхает; тяжёлый вдох жаждущего воздуха. Когда она снова открывает глаза, они становятся смелыми, поразительно синими — фокусируясь, осматривая меня с панической спешкой, полосуя по арене, по толпе.

Снова на меня.

Облегчение смягчает её взгляд, согревает её лицо. И это причиняет боль. Удар под рёбра, который почти пробивает их внутрь. Потому что хотя это всё — видеть Рейв значит всё, — я надеялся, что не ей придётся прикончить меня.

Она роняет мечи под недовольное улюлюканье разочарованной толпы, и паника вспыхивает с новой силой.

— Рейв—

Она подступает вплотную, хватает меня за обе стороны лица, а затем целует — крепко.

Мягко.

Всё, что между этим.

Её губы и язык пахнут углями — кое-что, что я не подвергаю сомнению, пока рассыпаюсь под её чарами, точно под серенаду во время войны.

Тихо я молюсь о том, чтобы она сделала это прямо сейчас. Просунула кинжал сквозь моё сердце, пока я сплетён с ней, в единственном месте, где я с радостью умер бы.

Она отстраняется, наклоняет мою голову, пока наши лбы не прижимаются друг к другу, а затем смотрит на меня с мучительным избытком… избытком—

— Я тоже люблю тебя, — даёт она клятву с такой самоуверенной грацией, словно вбивает кол в землю и поднимает флаг на его вершине. — И тебе не за что просить прощения.

Я изо всех сил пытаюсь перехватить хоть капли воздуха после её заявления, открывая рот, чтобы заговорить—

Всё содрогается, гудя в синхроне с паническими криками толпы, словно что-то гигантское только что ударило по горе сверху.

Словно спад лун.

Глаза Рейв расширяются, и я смотрю через её плечо, вверх, мимо террасы Аркина. Даже он осматривает далёкий потолок, испещрённый светящимися рунами, которые должны защищать от спадов лун.

Ещё одно сотрясение всей горы вызывает шторм визгов и криков.

Я поднимаюсь на ноги, шатаясь. Хмурюсь, когда ощущаю трепет внутри себя, ровно там, где восседает пламя Райгана. Единственный пульсирующий трепет, просачивающийся по моим венам, точно глоток тепла.

Тоник снова выгорает…

Рейв разворачивается, поворачиваясь ко мне спиной.

— Обними меня руками.

Я делаю, как она говорит, распластывая ладони по её животу, тоскуя от этой близости, пока спрашиваю прямо у её уха:

— Что ты делаешь, Лунный свет?

— Завершаю это, — сквозь зубы выжигает она — уверенная.

Решительная.

— Но Кизари и Вейя—

— Не выберутся из той камеры живыми, если мы сами их не вытащим. Я бы поставила на это долбаный мир.

В её тоне нет печали. Нет неуверенности. Ничего, кроме мощного отвращения к самцу на террасе вверху, который теперь вожделенно смотрит на нас сверху вниз, пронзённый клинковым взглядом Рейв.

Аркин наклоняется вбок, передавая какие-то слова одному из своих последователей в маске, замирая, пока Рейв начинает поднимать руки — обе обмотанные этими светящимися серебряными лентами.

Она сжимает парные кулаки, переворачивает их, а затем поднимает мизинцы. Универсальный пошёл на хуй, вызывающий коллективный вздох.

— Рейв—

— Гутхх ин таиссах ваугх, Игнос! — выкрикивает она, кипящее предложение, от которого мой пульс взмывает вверх, — каждое слово исполнено с идеальным шипящим купоросом ненасытного акцента Игноса. — Гейст шуутх багхх, шекин та!

Её слова отдаются эхом, преследуемые слушающей тишиной, усыпанной редким издевательским смехом. Но она завладела их вниманием.

Так что они все видят тот самый миг, когда каждый уголёк или тлеющий камень воспламеняется, пульсируя от ликования. Голодный смешок Создателя, сбросившего оковы, готовящегося вонзить зубы в трапезу… отвечающего на призыв Рейв к оружию.

Что означает: они все осознают в одно и то же мгновение, что оказались заперты в клетке со зверем, сорвавшимся с цепи.

Облачённая в серебристые нити, которые я забрала из логова своей..

Облачённая в серебристые нити, которые я забрала из логова своей Иной, я удерживаю пылающий взгляд Аркина. Одариваю его острой улыбкой, от которой, надеюсь, его пробирает до самых костей — этого ублюдка.

Когда Игнос приготовился, ожидая, пока я укажу ему направление на обещанную трапезу, я растягиваю силки своего внутреннего звука, освобождая место для песни Булдера, обрушивающейся на меня, точно камнепад.

— Бутх ду дунтх, Булдер. Хотх-от туэ!

Он издаёт ворчливый звук, словно знает, что я задумывала, и ничуть этим не заинтересован, но неохотно подчиняется.

Земля содрогается, а затем начинает ходить ходуном.

Плотный треск рассекает воздух.

Толпа кричит, народ бросается врассыпную, когда арена раскалывается перед нами. Словно невидимые когти только что схватили её и раздвинули во всю ширину. Крепко держась друг за друга, мы с Кааном успеваем сохранить равновесие, стоя на самом крошащемся краю зияющей, раскалённой раны, выдыхающей горячий воздух и дым в пещеру.

Похоже, над моей координацией направлений ещё стоит поработать.

Каан заставляет меня сделать шаг назад, прочь от голодного обещания бесконечного, опаляющего падения, пока я слушаю, как Булдер монотонно бубнит о том, что Игнос пирует на нём, точно паразит, всё ещё содрогаясь. Я сочувствую, посылая ему мысленные слова облегчения. Обещаю выходить его раны успокаивающей песней, как только мы закончим разносить это долбаное место в дребезги и спасать нашу семью.

Он издаёт раскатистый вздох, но затихает, раскрываясь ещё шире.

Я улыбаюсь, предлагая Игносу добровольную трапезу из вкуснейшего камня там, в нутре рушащегося ущелья глубоко под горой. Прошу его пировать со свирепостью, какой прежде не было, не то чтобы он нуждался в подбадривании.

Каждый уголёк на арене гаснет, словно смываемый волной в глотку ущелья, погружая нас в полутьму, которая пускает вопящий шторм тревоги по тем, кто ещё не успел сбежать с переполненных балконов.

Губы Каана касаются моего уха, его голос хрипит, когда он произносит:

— Я знаю, что… ты делаешь, Лунный свет…

Ещё бы.

Он научил меня многим из тех слов, что я только что использовала.

— Я знаю, что с направлениями у меня дерьмово, но у меня нет времени вымерять их до точности, — говорю я голосом, который мне не принадлежит, а звучит грубо. Дань дрожи, сотрясающей меня изнутри наружу, точно законченную дрянь, жаждущую дозы бурлящей кровью мести. — Вся толпа скандировала, требуя твоей смерти. Я слышала это от… — с самого дна своего озера. — Неважно. Если парочка из них сдохнет от выплеска, они это заслужили.

— Я беспокоюсь не о них.

Оу.

Странно сентиментально, учитывая всё происходящее.

Булдер ворчит из-за боли в животе, отчаянно пытаясь извергнуть магму, бурлящую теперь у него в нутре. Отличное начало, но мне нужно, чтобы он был безутешно несчастен.

Я завлекаю его шелковистым воркованием, заставляя подавить порыв выплеснуть всё фонтаном во все стороны, а затем встречаюсь с яростным взглядом Аркина сквозь рябящие волны жара — его костяшки побелели, пока он сжимает балюстраду. Он выглядит так, словно хочет поступить по-трусливому и сбежать, но не может заставить себя оторвать лихорадочный взгляд.

— Жаль это говорить, но я планирую по-настоящему вздрючить его.

— Дело не в—

Ещё один громкий грохот сотрясает гору сверху. Одиночный камень выкалывается и летит вниз под крики паникующей толпы, создающей затор в выходах.

Я смотрю на созвездие мерцающих рун, высеченных по всему потолку, улыбка цепляется за мои губы, когда я замечаю узор, закольцованный вокруг отверстия, которое теперь служит туннелем для ветра и снега бурлящего снаружи шторма. Узор, который наводит на мысль, что Ави спроектировал укрепление с изъяном.

Моя улыбка недолговечна, когда одиночный чёрный коготь пробивает отверстие, а затем скребёт по бокам, словно пытаясь использовать дефект как способ сорвать крышу с горы.

Чёрный коготь, который я узнаю.

За моей спиной Каан замирает — его руки, обвивающие мой живот, каменеют.

Всё-таки не спад лун. А Райган, пытающийся добраться до Каана.

— Чёрт, — бубню я, когда коготь отступает, только для того, чтобы тлеющий глаз заглянул вниз сквозь дыру — зрачок сужается на Каане с сокрушительной преданностью. Рёв Райгана оглушает воздух, проникает вниз и взрывает пещеру, взмывая вверх.

Каан качается, наваливаясь всем весом на меня, выкрикивая чужеродные команды, которые теряются в шуме, его треснувший голос предаёт его. В его панической спешке вырываются четыре слова на языке, который я понимаю:

— ТАМ СЛИШКОМ ХОЛОДНО ДЛЯ ТЕБЯ!

Там, снаружи — да, но здесь, внутри… не так уж и сильно. И хотя руны отлично подходят для того, чтобы удерживать что-то снаружи, я сомневаюсь, что они так же хороши в удержании вещей внутри.

Каан выкрикивает ещё одну серию отчаянных команд, замолкая, когда я тянусь назад и кладу ладонь ему на щеку — прикосновение якорится к пылающему нарыву гнева, боли и хладнокровной ярости, зреющему в моём сердце.

Я напрягаю шею и язык, выдавая шипящие и закалённые слова в идеальном, жутком синхроне. Приказы Игносу и Булдеру, которые скрежещут, кипят и оплавляются с моих губ.

Оба Создателя затихают на мгновение, словно застыв в шоке. Я представляю, как они смотрят искоса друг на друга, раздумывая, прежде чем пожать друг другу руки вместо того, чтобы для разнообразия врезать друг другу под дых.

Земля гудит.

Гора содрогается.

Клод смеётся, будто наблюдает за всем происходящим, пируя уцелевшими душами своих врагов.

Удерживая рубиновый взгляд Аркина, я поднимаю подбородок и отдаю могучий приказ:

— Лувтх ат уин шиитх, Булдер ан Игнос. Найлен!

Струя магмы вырывается из ущелья с вулканической силой, принимая форму двух статуарных богов, стоящих спина к спине. Булдер — плотный и широкоплечий. Игнос — поджарый, но мощно сложенный, с буйством пылающих волос.

Аркин отпрянет от этого зрелища, когда я выплёвываю финальный, кипящий приказ. Восемь могущественных слов, которыми он может, сука, подавиться:

— Лахвуу де ан балкоон ат на… шунеруин рат!

Булдер и Игнос поворачиваются в синхроне, взводят свои расплавленные кулаки и обрушивают их на балкон Аркина. Сокрушительные удары, которые раскалывают, крошат и плавят платформу — снова и снова. Разрушая её горячими взмахами мести, пока я закипаю изнутри наружу; представляя каждый взмах шипящим срезом по его гнилой душе.

Представляя каждый взмах ещё одним ударом, нанесённым не расплавленными марионетками, а Кааном… Кизари… Вейей—

Фэллон.

Каждым жителем, которого он посчитал достаточно ничтожным, чтобы выкачивать в эти ямы ради забавы более удачливых, более могущественных фейри, перед которыми он так отчаянно хотел себя доказать.

Пока балкон не начинает напоминать лопнувшую кисту. Истекающую, зияющую рану, которую Аркин никак не мог бы пережить.

Лихорадочный триумф наполняет меня до краёв, но каким-то образом оставляет голодной.

Райган ревёт так громко, что воздух содрогается.

Я поднимаю взгляд:

— Дуитх ашш уин лувтх. Буста!

Мой буйный приказ отправляет гигантский кулак, вбивающийся вверх в потолок. Трещины пробегают сквозь него, словно скорлупа яйца, швыряя осколки камней, которые падают дождём… валясь из зазубренного люка в бушующий снаружи шторм.

Зазывая его внутрь.

Снежные, циклонические ветры закручиваются спиралью вниз; такой контраст с горячим камнем под нашими ногами.

Райган втискивается в отверстие и начинает пробиваться сквозь него, наполняя пещеру своим огромным, дышащим присутствием под мучительные крики ядовитой толпы. Людей, пришедших пировать на страданиях других. На страданиях Каана.

Моя кровожадность пускает слюни.

Я напрягаю мышцы шеи, заостряю язык и выдаю ещё одну серию рычащих слов. Мои магматические явления бурлят, смахивая балконы, сгребая вопящую орду, словно они всего лишь жуки на подоконнике.

Один за другим крики угасают, но ярость во мне продолжает реветь.

Райган наконец прорывается внутрь. Покрытый коркой льда, он выглядит так, словно на нём броня, — любые видимые чешуйки настолько матовые, что кажется, будто они поглощают свет. Хотя у меня есть лишь доля мгновения, чтобы рассмотреть его перед тем, как Создатели внимают моей просьбе залить его большими шлепками магмы.

Он издаёт оглушительный рёв.

Теперь, истекая расплавленным камнем, он вонзает когти в горячие, податливые стены и карабкается по внутреннему фасаду, расправив крылья, волоча брюхо по расплаву. Словно пестик, медленно притирающийся по краям глубокой ступы. Продвигаясь, он выливается в эту бойню, терзая оставшихся людей, у которых всё ещё есть на чём стоять, и тех, кто ещё не успел просочиться сквозь забитые выходы.

Он не пирует. Просто скрежещет ими, словно уткнулся лицом в миску с мясом, а затем встряхивает головой, выплёвывая то, что осталось. Предлагая им похожий конец, как и тем, на чью битву за право жить в этой чёртовой бессердечной яме они пришли посмотреть.

Всё это время я пою Булдеру и Игносу, пока хватка Каана на мне сжимается. Думаю, он, возможно, говорит со мной — даже орет, — но я ничего не слышу из-за тяжелого пульса в ушах.

Остальной мир сжимается до нераздельного ничтожества, пока я подгоняю Создателей приказами, которые начинают сжигать меня изнутри наружу, взрываясь с ненасытной потребностью выскоблить каждую последнюю крупицу гнилой долбаной сути Аркина из-под этой тяжёлой горы. Словно вырывая ядовитое сердце, артерии которого болтаются на обугленном органе, увядающем в моей когтистой руке. Вот что я представляю, пока пою.

Пою.

ПОЮ—

Нас гонят к зазубренному выходу, который дышит снежными порывами ледяного..

Нас гонят к зазубренному выходу, который дышит снежными порывами ледяного ветра. Снежный шторм, какого я никогда раньше не видела. К сожалению, Уно ни секунды не колеблется перед тем, как броситься в эту круговерть, мгновенно растворяясь в ней.

Чёрт—

Я резко разворачиваюсь, одаривая яростным взглядом Пастуха Судеб:

— Это не может быть правильным путём!

Он опускается низко и рычит, его плечи вздуваются угрозой наброситься.

Я качаю головой, поджав губы, пока поспешно укутываю Кизари в плащ Рейв, натягивая капюшон ей на голову. Ещё один предупреждающий рык заставляет меня ответить тем же звуком перед тем, как я шагаю в тёмный и воющий буран, пробиваясь сквозь налипающий снег.

Почти слепая.

До тошноты дезориентированная.

Сука, замерзающая.

Хотя я не слышу Рейн или Клод, у меня возникает ощущение, что что-то не так. Чувствую это в хаотичных порывах, разрезающих мою одежду, пока мои лёгкие саднит при каждом звенящем вдохе.

Мы долго не протянем снаружи. У меня уже горят пальцы рук и ног от холода, конечности дрожат настолько сильно, что каждый шаг сквозь снежное месиво ощущается как выигранная битва. И это при том, что на мне сапоги. Рубашка с длинным рукавом. Штаны с рунами, отбивающими худший холод. А вот крошечная мискун…

— УНО! ГДЕ ТЫ?

Вопящая мольба, затерянная в вое ветра. Но рёв далёкого дракона прорезает этот шум.

Вспышка оранжевого свечения привлекает мой взгляд где-то впереди. Словно только что отщёлкнули крышку вельда величиной с сапог. Хотя что-то подсказывает мне, что он кажется такого размера лишь потому, что находится далеко.

Бойцовые ямы?

Ещё один порыв снега перекрывает мне обзор, и Пастух Судеб упирается своей плотной головой между моими лопатками. Сильно. Подгоняя меня вперёд с такой силой, что я едва не качусь кувырком в снег.

У меня нет сил жаловаться, вся концентрация уходит на то, чтобы держать Кизари прижатой к себе, сохраняя устойчивость, пока я аккуратно двигаюсь вперёд в надежде, что этот буйный ублюдок не гонит меня прямо с обрыва.

— УНООО!

Что-то дёргает меня за штанину.

Я смотрю вниз и нахожу крошечную мискун, смотрящую на меня снизу вверх и держащую в лапках малюсенькую баночку с пленённым лунным светом, которая, должно быть, была спрятана в одном из её карманов. Её большие розовые глаза светятся на фоне нашей вьюжной обстановки, её ресницы, шерсть и туника покрыты густым слоем снега и льда.

— Уно нашла место! — выкрикивает она. — Следуй!

— Но— Я оглядываюсь назад только для того, чтобы увидеть, что Пастуха Судеб больше нет за нами. Словно он подтолкнул меня головой, а затем ему наскучил холод, и он сбежал.

Ублюдок.

— Быстренько! — Уно выбрасывает руку вперёд, указывая пальцем.

Я щурюсь вдаль. Замечаю тёмное пятно неподалёку — скорее всего, скальный выступ, защищающий ущелье под собой от ветра и летящего снега.

Укрытие…

И снова Уно дёргает меня за штанину. Она ведёт меня вперёд, пробивая путь шаг за шагом, мой взгляд прикован к светящемуся маяку, зажатому в её кулачке.

Я онемела по самые колени к тому моменту, как мы ступаем под скудное укрытие скалы; осколки камней и обглоданные кости хрустят под моими сапогами. Все доказательства, необходимые для того, чтобы понять: мы нашли убежище в логове какого-то хищника.

Никаких рун. Никаких исцеляющих тоников или настоек.

Только камень, кости и редкая передышка от шторма.

Любая капля надежды, которая была у меня на заявление Уно о спасении Кизари, гаснет, словно залитое водой пламя.

Если и есть что-то хуже смерти в камере, так это смерть на слоях костей, принадлежавших столь же несчастным существам.

Я перебарываю ком скорби, забивший горло, и использую край сапога, чтобы отпихнуть в сторону кое-какие останки, создавая подобие гнезда, чтобы осторожно уложить Кизари, сворачивая покров Уно как подушку для её головы.

Сцепив зубы, я осторожно отвожу капюшон в сторону, чтобы видеть её лицо. И мгновенно жалею об этом. Не в силах сдержать всхлип при виде её посиневших губ и восковых черт.

Я бы поверила, что она уже скончалась, если бы не то, как её глаза движутся под веками. Словно она ищет что-то в темноте.

Она делает ещё один хриплый вдох, и я заправляю морозные волосы за рассечённую щёку, делая всё возможное, чтобы скрыть синяк на её виске. Точно клякса чернил, занявшая треть её прекрасного лица.

— Всё хорошо, — мурлычу я — откровенная ложь.

Ничего хорошего в этом нет.

Это не я должна быть здесь прямо сейчас, утешая Кизари во время её последних вдохов. Это должны быть Рейв и Каан и ложе, настолько тёплое, чтобы ощущаться как объятия.

Это должны быть они.

Металлический звон привлекает моё внимание к Уно, склонившейся над оковой Кизари: она перебирает ключи, проверяя их. Выыскивая нужный. Я беру руку Кизари в свою, ценя старания Уно сделать её пребывание более комфортным.

Замок со щелчком отпирается.

Шторм полностью теряет всё своё дыхание, последние снежинки опускаются, припудривая склон горы, а затем… ничего. Лишь тишина, настолько плотная, что каждое движение моего тела издаёт шум.

Моя кожа чешется от ощущения, будто за нами наблюдают, и я оглядываю плато за пределами защищённого хребта, не находя злорадствующих хищников. Я открываю себя Булдеру, но он так же молчалив. Та затаённая тишина, которую он демонстрировал до…

До того, как Слата пала.

Чувство дурного предчувствия распускается во мне, когда я поднимаю взгляд. Вижу, как тяжёлые облака разрываются, рассеиваясь настолько быстро, что я едва верю, что это наяву. Лунный свет затапливает крутой склон горы, выливаясь на кладбище сбившихся в кучу Мунплюмов, сплетённых с полдневной Авророй.

Уно дёргает меня за рукав.

Я встречаюсь с её широкими глазами, переполненными отражениями светящихся лун.

— Вейя должна идти. Найти камень, чтобы спрятаться за ним.

Она хочет, чтобы я оставила Кизари? Позволила ей умереть в одиночестве?

Серьёзно?

Я опускаюсь на землю рядом с племянницей и баюкаю её щёку так, чтобы удерживать палец на её слабеющем пульсе.

— В этом нет чести, — говорю я с сухой решимостью. — Я никуда не уйду.

— Вейя не понима—

— Нет. Даже спад лун не отрвёт меня от неё.

Уно шипит:

— Я предупреждала.

Она снимает окову.

Моё сердце тяжелеет, когда глаза Кизари резко раскрываются, смотря прямо на меня, но на самом деле не видя. Без сомнения, тот самый просветлённый миг, который бывает у некоторых перед тем, как они поддадутся смерти.

Слёзы наворачиваются у нас обеих на глазах, её лицо искажается так, что я чувствую, будто на моей груди лежит гора.

— Я здесь, — шепчу я, проводя большим пальцем по её щеке. — Я с тобой, дорогая.

Ты не одна.

Её руки поднимаются. Дрожа, она вонзает пальцы в края своей диадемы и тянет — словно пытается вырвать её. Когда та не поддаётся, её лицо оседает ещё сильнее, руки впиваются, пальцы въедаются так глубоко, что она рассекает себе кожу, и поток слёз устремляется из уголков её глаз.

Я беру её руки в свои, собираю её пальцы вокругмальмера Каана, всё ещё висящего у неё на шее, и мягко сжимаю.

— Всё хорошо, — шепчу я, давясь каждым выстраданным словом. — Тебе не нужно беспокоиться. Я доставлю его туда, куда нужно.

Её тело содрогается со всхлипом, и что-то вспыхивает в её глазах перед тем, как она делает длинный, хриплый вдох, заставляющий её грудь подняться до отказа. Затем её губы начинают двигаться, мурлыча вереницу певучих слов, которых я никогда прежде не слыхала.

— Хов ахка нуиельжуак. Хов-ат хаквиль. Нуиельжуки таф марули.

Атмосфера содрогается, её вибрации проходят сквозь мою плоть и кости, поддразнивая тошноту, подступающую к горлу.

— Гов туу, гелунитх ват кин жист, хов-ат хаквиль, Каэлис. — Её песня становится более отчаянной. Натянутой. — Гуитин-дал май. Квиалн. Туу тан атаруиле—

Я хмурюсь, всматриваясь в её незрячие eyes, полные неистовства.

Что-то не так…

— Уно, ты видела это в своём предсказании?

Мой единственный ответ — голодная тишина. Похожая на то, как чувствуешь себя в присутствии Мунплюма, но куда более интенсивная.

Осторожно поднимаясь, я ищу мискун, находя лишь цепочку следов. Крошечные кратеры, испещряющие снежное плато, ведущие за камень, напоминающий серого пса. Что касается защиты от спада лун… довольно бесполезно.

— Ун—

Ледяная сила обрушивается на меня с такой мощью, что я лечу по воздуху. Словно получив пощёчину от сейсмического гула, пульсирующего от извергающегося вулкана. Вот только никакого долбаного вулкана здесь нет.

Я качусь, кувыркаюсь. Врезаюсь лицом в слежавшийся снег, весь воздух со свистом выбивает из моих лёгких.

Всё болит, но ничто не сравнится с гулом в моих ушах. Каким-то образом это одновременно самый громкий звук, который я когда-либо слышала, — заглушающий всё остальное, — но при этом призрачно тихий.

Вокруг меня снег сходит распадающимися слоями, падающими жертвой этой пульсации. Меня толкает назад, волосы стегают по глазам и рту, рвя за корни. Мне требуется слишком много времени, чтобы осознать: я соскальзываю назад — кое-что, что напоминает мне, как меня швыряло и толкало волнами во время игры в Лоффе, когда я была мала.

Я оглядываюсь через плечо. Вижу, как земля уходит из-под ног.

Обрыв.

Чёрт.

С оскалом на губах я впиваюсь пальцами в камень, находя выемки, чтобы упереться носками сапог, — сохраняя устойчивость.

Я решаюсь поднять взгляд. Щурюсь сквозь странный, хаотичный шторм—

Ничто больше не выглядит прежним.

Скальный выступ исчез, словно вершина горы только что откололась и рухнула в небытие. Кизари находится в самом эпицентре продолжающегося взрыва, пускающего ряби по атмосфере, точно волны жара, всё так же лёжа ровно там, где я её оставила. Всё так же поя. Всё так же цепляясь замальмер Каана.

Но она больше не смотрит на меня.

Она смотрит вверх, пока струи серебряного света просачиваются из Эфирного камня, точно масло по воде. Тысячи их, завивающихся лентами вокруг, сплетающихся воедино, сгущающихся в форму широкоплечего существа, стоящего на коленях подле неё.

Поразительный, неземной самец, облачённый в серебряный плащ с истрёпанным подолом, развевающийся от пульсирующих волн.

Он может похвастаться копной смоляных чёрных волос, иссиня-черной кожей и поразительными серебряными глазами, мерцающими, словно далёкие солнца, зажжёнными равной долей ярости и преданности. Они полосуют по Кизари, осматривая каждый синяк, порез и крупицу грязи, которой она измазана.

Эти серебряные ленты продолжают вырисовывать его силуэт, пока с нежностью поднимающейся Авроры он осторожно подхватывает Кизари на руки — его рот тоже шевелится в бесшумных строфах. Слова, которых я не слышу, но ощущаю высекающимися на моей коже, точно руны.

Он сжимает руки, прижимая её обмякшее тело к своей широкой груди так, что я представляю, как Булдер обнимает Рейн, пытаясь удержать её единым целым… даже несмотря на то, что это безнадёжно.

Поток серебряного света просачивается из этого существа в многочисленные раны Кизари, и я ахаю, поднимая взгляд. Встречаюсь с этими неукротимыми серебряными глазами.

Это длится лишь мгновение перед тем, как меня выплёвывает, словно кусок выплюнутого мяса.

Я опускаю подбородок, обнажая затылок в знаке подчинения, пока опускаю взгляд в землю, чувствуя себя измельчённой. Словно меня только что пропустили через мясорубку.

Ещё одна волна бьёт меня с такой силой, что моя кожа едва не сходит с костей, нечеловеческая мощь делает дыхание невозможным.

Она поддевает мои пальцы вверх… вверх—

Меня швыряет через плато, я барахтаюсь. Успеваю впиться когтями в выемку и остановить себя от скольжения мимо равнин и, возможно, до самого Овлаева.

Всплеск теряет достаточно своей мощи, чтобы я смогла перевести дух, жадно глотая воздух, пока нахожу прочное место, чтобы упереть сапог, и смотрю вверх сквозь бьющие по лицу волосы, цепенея от страха перед тем, что увижу.

Я всхлипываю, осознавая, что всё было не зря. Потому что посреди бурлящего мрака они двое изменились.

Кизари больше не обмякшая, бездыханная и не прижата к груди самца.

Нет.

Она стоит на ногах, прижав ладони к его груди, её белые волосы развеваются. Её кожа… не имеет изъянов и озарена здоровым, светящимся свечением.

Самец улыбается с нежным облегчением, его руки скользят по лицу Кизари. Словно он наносит на карту форму и ощущение её черт. Она баюкает одну из его рук, затем подступает ближе, и атмосфера пульсирует, когда он заключает её в свои верные объятия, одна его ладонь распластана между её лопатками. Другая баюкает затылок и укладывает её в изгиб под его подбородком с такой великодушной преданностью, что у меня щиплет в глазах.

Всё ещё поя, Кизари растворяется в этих объятиях, выглядя более умиротворённой, чем я когда-либо её видела.

Более дома.

И я осознаю, насколько глупа я была, сомневаясь в ней, когда она говорила мне, что её сердце уже принадлежит Создателю. Теперь всё сходится в идеальный смысл.

Это он.

Бог Эфира.

Огромные крылья начинают подниматься из-за волнистых складок того, что я считала просто плащом, выпрямляясь в доминирующий серебряный размах — почти той же формы, что и у Райгана, но истрёпанные и обвисшие. Словно куски были вырваны прочь.

По мере того как они расправляются, я замечаю тёмные исподы, кожаные мембраны, похожие на окна в нераспознаваемые небеса. Мрачные бездны, усыпанные звёздами и странного вида лунами, и—

Они взмахивают вперёд, заключая Кизари в интимные объятия, они двое подходят друг другу так, что это заставляет меня вспомнить омальмере Каана.

Две идеальные части единого целого.

Я настолько упоена — без дыхания от суровой силы их катастрофической любви, — что не замечаю, как некоторые из лун содрогаются на своих высоких насестах и падают вниз, к покрытым снегом равнинам.

Пока первая из них не наносит удар.

Рейв продолжала выкрикивать приказы с мстительностью сожжённого Создателя. Её пышущие..

Рейв продолжала выкрикивать приказы с мстительностью сожжённого Создателя. Её пышущие жаром чемпионы бились в конвульсиях, разрывая котлован, который всё больше напоминал бурлящий жерлом вулкан.

Вся моя боль улетучилась в нывшем от облегчения теле, когда я прижал руки Рейв к её груди и уткнулся лицом в её напряжённую шею.

— Ты достала его, — произнёс я, сжимая её в объятиях и пытаясь заставить её выдохнуть, пока она не извергла новые заклинания. — Никого не осталось. Всё кончено.

Она запела громче.

Яростнее.

Гора продолжала плавиться вокруг нас, стекая в ущелье и питая сущности.

Размазывая их.

Хотя Райган получал искреннее удовольствие — потираясь о горячие, вязкие стены, будто пытался унять глубокий зуд, — кожа Рейв становилась горячее с каждым ударом сердца. Словно её охватил жар.

— Лунный свет, хватит!

Чемпионы растаяли, теряя форму. Погрузились обратно в пропасть, из которой возникли, хотя Рейв всё ещё продолжала петь.

Она зарычала, вырвалась из моей хватки и бросилась вперёд, оря прямо в пасть горы со всей яростью бешёного дракона:

— Luvth at uin shiith, Bulder ahn Ignos! НАЙЛЕН! НАЙЛЕН! НАЙЛЕН! LUVTH AT UIN—

Я рванул вперёд и дернул её на себя, уводя от края. Её грудь вздымалась, пока я держал её испятнанное кровью лицо с обеих сторон и смотрел в смоляно-чёрные глаза, в которых не осталось ни единого проблеска света.

Это была не Слатра. Лишь верный признак того, что она подобралась слишком близко к своей жажде крови.

Её брови сдвинулись, пока она жадно глотала дымный воздух и пыталась вырваться из моих рук.

— Всё кончено, — повторил я, тихо умоляя её отпустить. Вернуться ко мне. — Всё кончено, Лунный свет. Ты сделала это. Мы в безопасности. Мы живы.

Черты её лица смягчились.

Она покачнулась, и её взгляд скользнул по расплавленному котловану.

Слов больше не было. Никаких яростных песен, обращённых к Создателям. Лишь едва заметное дрожание подбородка, пока она делала короткие, резкие вздохи носом, будто пытаясь успокоиться.

— Мы живы, — повторил я с большей выдержкой, чем та, которой обладал на самом деле. — Мы. Живы.

В её глаза вернулась синева.

Она подняла руки и положила их поверх моих.

— Ты в порядке, — прошептала она, когда лунный свет заполнил котлован и озарил её запрокинутое лицо. — Скажи мне, что ты в порядке.

— Я…

Пронзительный вопль заставил меня вскинуть голову и увидеть, как из зева расплавленной чаши вырывается огромное золото-красное пернатое чудовище. Оно прыгнуло, расправив крылья со брызгами жидкого камня, и взмыло к небу, подняв вихрь углей.

Существо, похожее на…

— Птицу-феникс, — прохрипела Рейв, пока тварь рвалась к пролому, который они пробили вместе с Райганом. К выходу в чистое небо над нами.

Чудовище развернулось, открыв нам свою спину.

Моя кровь стыла в жилах при виде знакомой фигуры, восседавшей между его крыльев, в короне из прикреплённых зубов и развевающемся рваном плаще.

Аркин.

Он каким-то образом выжил.

Рейв одеревенела в моих крепких объятиях; её шок и ярость ощущались физически в натянутом между нами напряжении, расцветая во мне, будто удар пламени. В то же время Райган выгнул спину и принял боевую позу, скаля зубы и издавая нутряной рокот.

Вызов на бой, призыв встретиться на этом поле битвы, где он закрепил своё превосходство.

Аркин бросил быстрый взгляд на нас, а затем выпалил целую цепочку приказов к отступлению, от которых птица-феникс, казалось, мотала головой, протестуя. Вместо того чтобы позволить ей пикировать и встретить нас с честью, он погнал существо ввысь, показав, насколько он бесхребетен на самом деле.

Насколько труслив.

Знакомый зуд вспыхнул на кончиках моих пальцев.

Птица-феникс вырвалась из котлована и рванула на север, в сторону Тени, скрывшись из виду. Рейв дёрнулась в моих руках, рыча. Словно ей страстно хотелось вырастить собственные крылья и выследить их.

Добраться до своей мести.

Я сжал её плечи—

Земля содрогнулась с такой силой, что мы едва не потеряли равновесие, а затем по ней пошла дрожь… словно судорога по всему телу. Нечто подобное я ощущал лишь трижды в жизни.

Моё сердце сжалось в груди, точно камень.

— Нет… только не сейчас! — прорычал я, взглянув на россыпь лун Мунплюм, гнездившихся над нами. Я с хладнокровным ужасом наблюдал, как одна из лун поменьше покачнулась… покачнулась… и рухнула вниз, исчезая из виду и прочерчивая по небу пылающую рану. Похожая рана разверзлась у меня в груди; сердце билось так тяжело и быстро, будто рёбра удерживали бешёного зверя.

Мы не готовы…

Нам всё ещё нужно найти Кизари. Нам всё ещё нужно спасти нашу дочь.

— Создатели, защитите нас всех, — прохрипел я и закрыл глаза. Я сильно зажмурился, пока гора содрогалась от силы близкого падения, сопровождаемого тяжким плачем Булдера. Словно он только что получил стрелу в живот.

Я сглотнул, собрался с силами, насколько мог, и повернул голову Рейв так, чтобы она была вынуждена посмотреть на меня. В её измождённом лице, стиснутых зубах и широких, немигающих глазах шла война.

Та же самая война, что бушевала во мне самом.

Если Аркин сбежит, история повторится. Он впадёт в спячку, проложит себе путь обратно к власти и восстанет вновь. Он придёт за нашей семьёй — в этом я был уверен. Никто из нас не будет в безопасности, пока он жив.

Но наша дочь нуждается в одном из нас.

Прямо сейчас.

Я прижал ладонь к щеке Рейв; её челюсть натянулась под моей окровавленной рукой.

— Райган с радостью умчит тебя на север, чтобы ты могла выследить его. — Мир снова содрогнулся, едва не поставив нас на колени. Или, возможно, это была тяжесть данного момента; невыполнимого решения, готового расколоть нас пополам. — Если ты хочешь быть той, кто покончит с ним, Рейв… он твой.

Время растянулось, пока она вглядывалась в мои глаза, водя взглядом из стороны в сторону, словно маятник. Её зрачки расширились так сильно, что превратились в тёмные зеркала, отражавшие осыпающееся небо. Разрушающийся мир вокруг.

Пока проблеск уязвимой синевы не отозвался болью у меня в груди, отозвавшись легкой дрожью на её подбородке.

— Я не хочу этого. — Её голос надломился, становясь тверже. Увереннее. — Я просто хочу её.

Это признание наполнило меня нарастающим облегчением и глубокой, первобытной гордостью.

На этот раз она выбирает не гонку за смертью. Но жизнь.

Она выбирает нашу дочь.

Она выбирает любовь.

Я прижал её к себе, прикоснулся губами к её лбу и зажмурился.

— Иди к ней, Лунный свет.

Несказанные слова последовали за этим, пронизывая натяжение моих рук и глубокий трепет, охвативший меня. Безмолвное обещание, исходившее из самых глубин моего существа, звучало в каждом моем судорожном выдохе. Я покончу с самцом, который использовал тебя. Пытал тебя. Который пытался выжечь всё нежное из твоей души.

Ради тебя, ради нашей дочери и ради любого другого, кому он причинил зло.

покончу

с этим.

— Но твои раны…

— Мешают, но не смертельны, — прохрипел я, отстраняясь ровно настолько, чтобы увидеть её глаза, озаренные отражением другой луны, срывающейся со своего насеста. — Я выживал и при похожих травмах без незамедлительной помощи.

Она, кажется, колебалась, её верхняя губа подрагивала. Словно она хотела что-то сказать.

Мир снова содрогнулся; воздух больше не был чистым, а затянулся смогом настолько, что я бы закашлялся, если бы не подавлял этот позыв снова и снова.

Рейв скупо, по-деловому кивнула.

— Я люблю тебя, — поклялась она, и я впитал её слова.

Позволил им дать мне сил.

Эхом отозвался на них перед тем, как запечатлеть последний поцелуй на её губах.

— Иди. Найди её. И скажи Кизари, что я…

— Ты скажешь ей сам, — повелела она с царственной свирепостью, от которой мне захотелось опуститься на одно колено, а затем шагнула прочь, вырвавшись из моих рук так, как, я представлял, мышца вырывается из кости.

Неохотно.

— Что бы это ни было, Каан Вейгор, ты скажешь ей сам. — Она сглотнула, сдерживая слезы, которые уничтожали меня. — Я всё исправлю. Я клянусь.

С этими словами она развернулась и рванула вперёд, прыгая между расплавленными лужами, устремилась к стекающему лавой арочному проходу и исчезла.

Исчезла в мгновение ока.

В тот миг, когда я потерял её из виду, мои лёгкие свело судорогой, прорезав меня серией мокрых, раздирающих кашлей. К тому времени, как приступ утих, я задыхался, опустив голову и пытаясь сосредоточиться на центре тяжести, пока мир продолжал трястись и кричать. Пытаясь не упасть без Рейв, которая удерживала меня.

Её отсутствие оставило только боль; каждый порез, ожог, плеть и колотая рана в моём лёгком теперь свирепствовали.

Я покачнулся—

Хвост Райгана подцепил меня, предотвратив смертельное падение в пышущее паром ущелье. Я даже не заметил его приближения.

Он ткнулся в меня мордой, обнюхивая мои окровавленные повязки.

Я сделал хриплый выдох, глядя в его слишком тёмные глаза. Угли, лишённые воздуха.

— Ew shathta mal — hein ák, — выдавил я из себя.

Тебе не следовало приходить.

Он фыркнул с дерзким неповиновением.

Покачав головой, я схватился за один из его бивней, чтобы удержаться, погружаясь внутрь себя — больше не холодный и онемевший, каким был от тоника. Не с тех пор, как последние его эффекты сгорели, пока Райган пробирался через брешь, созданную Рейв.

Я прошел сквозь разрушенные остатки барьера, который воздвиг в надежде скрыть свою боль от Райгана, а затем снес в тот миг, когда понял, что он пришёл.

Что он прилетел на холод ради меня.

Я прижал ладонь к стене, которую обнаружил за той, что пробил. Чешуйчатая баррикада, подобной которой я никогда не видел, того же цвета спекшейся крови, что и Райган.

Его стена.

'Luk uhn mei bárk úin. Ruif.'

Пусти меня обратно. Пожалуйста.

Снаружи он подтолкнул меня гладкой частью челюсти, направляя к своему боку с настойчивой, но бережной спешкой. Понятный приказ для меня — поторапливаться, блядь, и садиться верхом.

Со вздохом я обошёл его, задержавшись, чтобы вытащить из обломков меч и кинжал. Первый я задвинул в неиспользованные ножны за спиной, а лезвие поменьше засунул в кожаную одежду.

Добравшись до остатков седельных верёвок, которые ещё не сгорели, я провёл рукой по участку чешуи Райгана, всё ещё лишённому блеска, и замер — обнаружив, что чешуя ледяная, несмотря на ванны из лавы.

— Райган…

Он щёлкнул пастью у меня за спиной. Так близко, что я ощутил, как воздух сжался от этого хруста.

Я рыкнул через плечо, сжал зубы и принялся карабкаться по верёвкам — каждый болезненный рывок питался решимостью покончить с этим. Снять голову Аркина, а затем доставить Райгана в тепло.

Выжить, чтобы мы могли вернуться к нашей семье. Чтобы я мог сказать Кизари, что не было и дей, когда бы я не желал, чтобы она была моей… с самого первого дей, как она появилась в этом мире.

Ни.

Единого.

Дей.

Я прочистил горло, перекинул ногу через Райгана и глубоко уселся на изорванный вальтрап — ни поводьев, ни ремней, за которые можно было бы держаться, не осталось. Вместо этого я сделал всё по-старинке: наклонился вперёд и сжал кулаками два из множества шипов, что тянулись параллельно вдоль его хребта.

Райган тяжело вздохнул подо мной, подняв голову и устремив взгляд в смоляное красное небо, озаренное вспышками израненного мира. Он расправил крылья и глубоко, мощно взмахнул ими, его тело натянулось, когда он взмыл в воздух.

— Lukith — kai hik atuín — da zun, — вырвал я из себя между резкими вдохами.

Погнали за ним к солнцу.

Чем дальше я уходила от арены, тем реже попадались камеры...

Чем дальше я уходила от арены, тем реже попадались камеры. Словно Аркин перевёл всех поближе, готовясь к фазе беспрерывных боёв. Возможно, чтобы развлечением держать своих покровителей на крючке после заката, а между делом пробираться в их политические карманы.

От этой мысли кончики моих пальцев зазудели от желания содрать с него, блядь, лицо. И я надеялась, что Каан прямо сейчас этим и занимается.

Я кашляла от клубов пыли, на высокой скорости преодолевая последний поворот тоннеля, перепрыгивая через расширяющиеся трещины и упавшие валуны, когда мне в голову пришла мысль, от которой сердце подскочило к самой горлу, едва не заставив меня подавиться.

А что, если он перевёл Вейу и Кизари?

Нет. Он бы не стал.

Если бы всё прошло по его плану, он притащил бы меня обратно в эту грёбаную камеру, которая и так уже отняла слишком многое. Он упрятал бы меня туда, всё ещё испачканную кровью Каана, и заставил бы смотреть, как гниёт наша дочь — как ещё один способ сломать меня. Я была настолько уверена в этом, что, добежав до своей пустой камеры и увидев, что в камере Вейи тоже никого нет, споткнулась. Удержалась, схватившись за решётку.

Ключи со звоном упали на землю.

Мир содрогнулся с такой силой, что меня бросило на колени. Я сжала решётку, оскалилась и закричала:

— БЛЯ-А-А-А-ТЬ!.. БЛЯТЬ-БЛЯТЬ-БЛЯ-А-А-А-ТЬ! — Я тяжело дышала, воздух резал лёгкие, как лезвие; я сжала зубы, пока моё лицо искажалось от боли. — Блять, — выдохнула я намного тише на этот раз. Меня раздавило жалким, ядовитым поражением.

Пока я не заметила под собой холодную лужу крови. Мёртвого стражника на полу за большим упавшим камнем.

Я осмотрела место происшествия, и надежда устремилась по моим венам.

Неужели Вейя дотянулась и убила стражника? Достала ключи? Вытащила Кизари?

Мой взгляд зацепился за розовую пуговицу, затерявшуюся в растрепанной соломе на подстилке Кизари, и у меня перехватило дыхание.

Уно, Ах ты крошечное чудо.

Я мгновенно поднялась на ноги, прошла через открытую дверь, сжимая пуговицу Уно в кулаке, и стала разгонять пыльный воздух, ища новые улики. Что-нибудь, что указало бы мне направление, куда они ушли.

Моё внимание привлек кусочек кремового пергамента, а намёк на маленькое крыло подарил мне ещё один глоток надежды. Пока я не разгребла солому и не увидела следы когда-то помятого клюва. Крошечный разрыв на крыле. Длинный и неаккуратный разрыв прямо посередине—

Мои ноги подкосились.

Мир сжался в точку.

Всё онемело, кроме жгучей боли в глубине глаз и давящей тяжести в груди, которая вот-вот рухнет.

Каким-то образом я заставила себя шевельнуться. Сделала усилие и дотянулась до передней половинки моей прекрасной малышки Ней, в которой больше не трепетала жизнь.

Которой больше… нет.

Я коснулась её клюва — такого знакомого, который я столько раз сжимала между пальцами.

Едва не дрожа от захлестнувших чувств, я подняла её крошечное тельце и положила на ладонь, разгребая солому вокруг, пока не увидела вторую половину. Впервые с тех пор, как расправила её возвратную складку и бросила, я увидела эти три изящные буквы.

ней

Я крепко зажмурилась, давая волю горячим слезам, которые потекли по щекам.

Мои мысли тогда, в Домме… Я была права.

Ней всё это время предназначалась мне. Она была моей. Посланием от моей дочери, которая нуждалась во мне. А я отправила её обратно, дав тяжелый, холодный и пренебрежительный ответ, который она, должно быть, получила, находясь в этой камере.

В этой.

Грёбаной.

Камере.

Я застонала и повернулась. Стал смотреть на всё совершенно другими глазами.

Я могла бы предотвратить это. Могла бы расправить возвратную складку, когда Ней впервые прилетела ко мне пять фаз назад. Позволила бы ей привести меня к Кизари. Но я этого не сделала. Сразу же отвергла мысль о том, что кому-то вообще могу быть нужна.

Я могла бы предотвратить это…

Очередной толчок сотрясает мир.

Несмотря на рокочущие порывы, угрожающие сбить меня с ног, я едва замечаю, как за моей спиной рушится тоннель. Пока резкий порыв ветра не бьёт меня по лицу, словно пощёчина ладонью. Будто Клод примчалась сюда из холодного снаружи только для того, чтобы отлупить меня.

Я открываюсь её песни, уже собираясь заорать на неё, чтобы она сделала всё самое худшее, на что способна, но прежде чем успеваю, её визгливая, паническая мелодия полосует мои барабанные перепонки с силой бритвенного лезвия.

— Geil shoole! Marlúe!

Быстрее сюда! Пожалуйста!

Я хмуро оглядываюсь через плечо и вижу, что путь, откуда я пришла, завален. В другом же направлении — едва ли хоть осколок камня сдвинулся с места. Будто Булдер и Клод работают ради одной и той же цели.

— Sheith liu tail uin КИЗАРИ, — отвечаю я, собираясь выдать те же слова на языке Булдера. Чтобы дать им обоим понять: есть только одно место, куда я намерена идти, так что они либо ведут меня туда, либо пусть ищут кого-то другого, кто исправит их дерьмо.

— Yeil! — визжит Клод, и её следующие слова разрядом молнии бьют прямо в моё сердце. — Savei luin uil. Marlúe!

Да.

Ты нужна ей.

Пожалуйста.

Я уже на ногах и мчусь прочь из двери раньше, чем успеваю сделать следующий вдох, пряча мою прекрасную, сломанную Ней в карман и преследуя западающий в душу зов Клод.

С каждым взмахом огромных крыльев Райган всё ближе подбирался к..

С каждым взмахом огромных крыльев Райган всё ближе подбирался к уступающей позиции птице-фениксу.

Всё глубже в пронизывающий холод.

Вокруг нас продолжали стремительно и в пламени рушиться луны. Их живые собратья рассекали хаос, рассекая его ревом и стенаниями по своим падающим предкам. Огненные вспышки вздымались к небу при каждом соприкосновении с землёй; Равнины Эргора теперь заволокло густым смогом. Но весь огонь этого мира не смог бы согреть ту сторону, которой никогда не касалось солнце.

Мои голые руки закоченели и судорожно сжались вокруг обледеневших шипов Райгана, а пот и мокрые окровавленные повязки покрылись ледяной коркой к тому моменту, как мы подобрались достаточно близко, чтобы я смог различить чёрное пятно потрепанного плаща Аркина, трепетавшего на ветру. Победа казалась настолько близкой, что до неё можно было дотронуться… пока неустойчивый взмах крыльев Райгана не заставил всё внутри меня сжаться от страха.

Паника вспыхнула мгновенно.

Я сильно накренился влево, пока он пытался выровняться; моё сердце сжалось в тугой узел, когда до меня дошло ужасающее осознание: его состояние намного хуже, чем он пытается показать.

— Ней. Huk atáh TUÍL.

Он вскинул голову и взревел — упрямый боевой клич соединился с серией свирепых взмахов, с неистовым намерением толкая нас вперёд.

— HUK ATÁH TUÍL. DAHN NAH.

Райган не откликался, будто меня здесь и вовсе не было, рассекая Подвижные Туманы, которые покрывались ямками, поглощая луну за луной и изрыгая опухоли пламени и обломков камня.

Впереди птица-феникс лавировала сложным зигзагом сквозь хаос — демонстрируя пугающую тактичность и ловкость — и уворачивалась от опасных рикошетов.

Райган следовал за её хаотичным маршрутом; каждый глубокий, размашистый взмах его крыльев приближал нас… ближе… еще ближе… пока мы наконец не подобрались на расстояние, позволявшее ему ударить по птице-фениксу своим пламенем.

— Varoughin ail, Райган!

Он набрал полную грудь воздуха, подался вперёд и выдохнул сноп подрагивающих углей, за которым последовал визгливый, полный скорби стон, от которого у меня кровь стыла в жилах.

Он не может извергнуть пламя…

Он слишком сильно замерз…

Он затряс головой, глухо рыча от досады. В то же время я выкрикивал отчаянные приказы в сторону ближайшего удара падающей луны, пытаясь подчинить себе огненный взрыв и заставить его рвануть в нашу сторону. Молил его обдать Райгана достаточным количеством тепла, чтобы растопить лёд, сковавший его кровь.

В ответ я получил лишь тишину. Словно Игнос был слишком отвлёчен, чтобы слушать.

— Sheish tah, Игнос. Vush. Vush hiss tha!

Сделай что-нибудь. Пожалуйста.

Пожалуйста, помоги ему.

— VUSH.

Никакого ответа…

С мощным, пробивающим воздух взмахом крыльев Райган рванул вперёд, вытянул шею и щелкнул пастью, пытаясь сцапать тонкие перья хвоста птицы-феникса — звук напомнил хруст ломающейся кости.

Они ускользнули прямо из-под носа, будто в танце.

Чудовище резко повернуло голову, чтобы взглянуть на нас; его узкие вертикальные зрачки сузились так, что я почувствовал себя жертвой, хотя преследователями были мы. Аркин сделал то же самое, напрягшись и глубже вжимаясь в оперение существа. Единственное предупреждение, которое мы получили перед тем, как птица-феникс кувыркнулась в воздухе, вонзая когти в нежное брюхо Райгана.

Стена между нашим общим пространством сердец содрогнулась с такой силой, что чешуйка откололась. Это позволило мне почувствовать, как когти распороли его плоть и прошлись сквозь мускулистую мякоть его живота.

Райган запрокинул голову и взревел так, как никогда раньше. Я зарычал вместе с ним, обернувшись через плечо как раз вовремя, чтобы увидеть, как птица-феникс переворачивается и камнем падает вниз, прямо в Туманы, а Аркин всё так же восседает на её спине.

Нет—

— Duin kai. Atáh marus thun atka-ain.

Не преследуй. Подожди, пока они снова вынырнут.

Я кричал ту же просьбу сквозь нашу связь, в гулкую темноту за крошечным отверстием. И не получил ничего в ответ, кроме покалывающего чувства его дикой жажды обеспечить безопасность мне и моей семье.

С оскалом, полным пропитанной болью ярости, Райган наклонился вперёд и устремился вниз, к Туманам, которые когда-то очень давно едва не лишили его жизни. К птице-фениксу, обдававшей нас углями, сыпавшимися с её оперения.

— Atáh duin. ATÁH DUIN!

С каждым учащённым ударом моего сердца Райган сокращал дистанцию до более изящного, но куда более лёгкого зверя, распахивая пасть.

Готов.

Он снова щёлкнул зубами совсем рядом с извивающимся хвостом, когда птица-феникс пробила кратер в Туманах и исчезла. Туманная пасть, в которую мы ворвались вслед за ней, словно одна из падающих лун. Зажатые со всех сторон, будто попали в лавину из белых, потерянных, трепещущих жаворонков — некоторые не успели вовремя увернуться и с маху бились о моё лицо, руки и ладони, оставляя странные порезы, похожие на царапины от бумаги.

Меня раздавил тошнотворный страх; перед глазами встала картина, как Райган увяз в земле под Миэль Эт Муем много фаз назад, бился и загонял себя в ещё более глубокую могилу.

— Hals, Райган. HALS.

СТОЙ.

Он расправил крылья.

Я вжался в него, сердце колотилось с бешеной скоростью, пока он замедлялся до плавного скольжения сквозь жуткую муть. Я приподнялся и развернулся, ища хоть какие-то следы птицы-феникса. Огненный след.

Хоть что-то.

Но всё, что я видел, — это белизна, изрезанная далекими вспышками пламени, и каждый взрыв сопровождался мучительными стонами Булдера.

Нам нужно убираться отсюда…

— Gash utun ath, Райган. Ruif.

Лети к небу. Пожалуйста.

Сквозь крошечную брешь в его стене я показал ему картины того, как в нас врезается луна до того, как мы успеем покончить с этим. Он недовольно мотнул головой, но я почувствовал его решимость по тому, как расслабилось его тело.

Он наклонился, устремляясь к небу, когда перед моими глазами поплыл одинокий уголёк—

Растопыренные когти камнем обрушились на нас сверху.

Они впились с обеих сторон в шею Райгана под аккомпанемент пронзительного клёкота — птица-феникс теперь использовала его как насест, находясь ко мне спиной. Маёвр, давший ей беспрепятственный доступ к незащищённому лицу Райгана.

Я почувствовал тот миг, когда первый удар клюва пришёлся в цель, вонзаясь в его правый глаз. Почувствовал, как он превращается в месиво под силой этого изогнутого золотого клюва. Звук, который издал Райган, был пронзительным и надрывным; дрожащий клёкот, способный заставить сердце кровоточить.

Мир размылся. Всё, кроме султана перьев, мелькавших взад и вперёд, пока птица-феникс продолжала наносить удары.

Удар.

Это, а ещё чёрное пятно потрепанного плаща Аркина, метавшееся на ветру.

Я приподнялся, удерживая равновесие, несмотря на хаотичные движения Райгана. Словно Клод смягчала моё продвижение по его ледяной, покрытой шипами шее.

Рыча сквозь короткие, резкие вздохи, я уворачивался от перьев хвоста, выжидая момент, пока чудовище не присело на шее Райгана, а затем прыгнул, сжав кулаками алое оперение. Я ожидал, что птица-феникс заметит это, но она была слишком занята попытками пробить череп Райгана, и каждый удар вырывал из него всё новые куски.

Райган продолжал мощно бить крыльями, издавая визгливый клёкот. Этот молящий зов гнал меня вперёд; мышцы горели, пока я изо всех сил подтягивал своё тело выше… выше…

Я подобрался достаточно близко, чтобы почувствовать вонь тела Аркина. Услышать его яростные приказы убивать.

Убивать.

УБИВАТЬ.

Я вытащил меч из ножен за спиной, ненавидя то, что всё дошло до этого, вскинул его высоко над головой и быстро всадил оружие глубоко в оперение птицы-феникса — глубоко, пробивая прочную чешую и плоть под ней. В следующее мгновение я рванулся вперёд, сгреб плащ Аркина, прижал его спиной к своей груди и потянулся за кинжалом—

Птица-феникс крутанула головой так быстро, что движение размылось.

Я уставился прямо в окровавленную, раскрытую пасть чудовища, мимо рядов острых сабель, направленных прямо в сжимающийся зев. Её красный язык был подобен лезвию, взвившемуся вверх, пока зверь издавал мокрый шипящий звук, словно змея, готовящаяся к броску.

Аркин тяжело дышал и извивался в моем железном захвате, пока я упирался сапогами в меч, вбитый в спину птицы, сжимал в кулаке охапку перьев и орал:

— SHATHUN, РАЙГАН!

ТРЯСИ!

Его рёв стал громовым знаком согласия, прежде чем он забился, точно щелкающий хлыст. Имея всего две точки опоры, птица-феникс приняла на себя основной удар; её швыряло с такой силой, что она была вынуждена разжать хватку и взмыть сквозь туман и смог. Она барахталась, её крылья хаотично и судорожно бились, угрожая сбросить нас.

Корона Аркина слетела.

Я прижался ближе к птице, впиваясь в неё коленями.

Я потерял ориентир, где верх, а где низ.

Слова Пах звучали в моей голове, пока хватка начинала слабеть, твердя мне о том, насколько я, блядь, слаб. Я бунтовал против них, сжав кулаки и на моем бьющемся в конвульсиях брате, и на его визжащем чудовище, упираясь сапогами в шишковатую рукоять меча.

Наш полёт начал выравниваться; Райгана нигде не было видно, пока Аркин изрыгал пылающие приказы, которые, казалось, оставались неуслышанными. Я разжал кулак, обвил рукой шею Аркина и сжал её.

Его голос сошёл на хриплое клокотание, пока он вился и брыкался в моих руках, а затем резко дёрнулся.

Я ощутил внезапный удар в живот, словно он просто замахнулся рукой назад и нанёс слепой удар кулаком. На какое-то мгновение я подумал, что это всё.

Просто удар.

Пока меня не накрыла знакомая вспышка теплой, колющей боли. Я осознал, что в моем животе теперь торчит инородный предмет.

Я взревел, уже собираясь ослабить хватку на его чудовище — чтобы освободить другую руку и, рискуя рухнуть в пылающую бездну, сломать Аркину его грёбаную шею, — когда Райган ударил сбоку.

Всё произошло так быстро, что я увидел лишь горячую, глубокую глотку и взмах сверкающих зубов до того, как он впился в птицу-феникса под аккомпанемент треска, хруста ломающихся костей и её пронзительного, исполненного ужаса клёкота.

Аркин забился в судорогах, задыхаясь сквозь рёв, пока я изо всех сил пытался удержать его; этот звук был настолько полон скорби, что просочился сквозь мою твёрдую, мстительную оболочку, задев что-то внутри.

Пышущее жаром дыхание Райгана обжигало мою ногу, пока он рычал сквозь полный окровавленный рот, а затем сложил крылья и устремился к скрытой туманом земле с такой стремительной скоростью, что я понял: он не собирается приземляться безопасно.

Моё сердце заколотилось так тяжело и быстро, что мир размылся в алое пятно.

Он собирался вбить птицу-феникс прямо в твёрдую, беспощадную землю. Разбить чудовище о неё.

Разбиться самому в своем отчаянном порыве покончить с этим.

Я повернулся, пристально вглядываясь в его испачканный сажей глаз, когда он наконец поднял ту стену между нами, словно обнимая своими рёбрами самую нежную часть моей души — открывая мне свою сторону нашего общего сердца. Обычно это была камера бушующего, алого пламени, но теперь она пустовала, если не считать одинокого уголька, мерцавшего во мраке.

Моё горло сжалось так сильно, что следующий вдох застрял в нём.

Он довёл себя до предела…

Этот последний шаг — всё, что у него осталось…

Взгляд Райгана смягчился, и сквозь нашу связь он призвал меня отпустить. Прыгнуть. Спастись. Когда я не ответил, он взревел это — словно когтистые кулаки забились в мою душу.

Я ответил ему печальной улыбкой:

— Aburr — ath tuíl, Райган.

Мы в этом вместе.

Он зарычал сквозь набитую пасть, а затем крутанул телом в мощном рывке, который ослабил мою хватку на оперении птицы-феникса. С исполненным боли криком я оторвался от Райгана, всё ещё сжимая Аркина у своей груди, пока тот вопил, призывая своего зверя.

Туманы неслись слишком быстро между нами, и я вложил всю свою ярость в хватку на самце, ответившем за всё.

Мы падали одно мгновение. Всю жизнь.

Райган ударился о землю первым. Хотя я этого не видел, я услышал его рёв одновременно с оглушительным ударом и тяжелым, глубоким грохотом Булдера.

Мое собственное приземление показалось лишь пощёчиной по сравнению с болью, волнами расходившейся сквозь нашу связь; весь воздух выбило из моих лёгких, пока мы катились по снегу и льду. К тому моменту, как мы замедлились, во мне бурлила такая кипящая кровью ярость, что я онемел и ослеп ко всему, кроме скулящего самца в моих руках.

Я приземлился поверх Аркина, сжав его рёбра коленями с обеих сторон и прижав одну из его рук. Другой он царапал меня, пока земля снова содрогалась от очередного падения, окрасившего Туманы в красный цвет.

Сейсмический взрыв отозвался оранжевым свечением, озарившим каждый изуродованный контур полурасплавленного лица Аркина.

Его глаза вылезли из орбит, пока он жадно ловил воздух ртом, а его рука больше не царапалась, а поднялась между нами, точно щит.

— Я твоя кровь. Я—

Я схватил его за запястье. И с такой силой впечатал ладонь в его челюсть, что едва не снес его голову с позвоночника.

Его глаза вспыхивают от страха, когда он отчаянно и судорожно пытается вырваться, издавая глухие звуки мучения и пытаясь сбросить меня с себя.

Интересно, видит ли он Пах? Слишком хорошо осознавая, что из всех нас я больше всего на неё похож. Возможно, он даже думает, что я собираюсь воззвать к нашей связи Дага-Морк и испепелить его в драконьем пламени Райгана.

Но я не Пах.

Даже если бы у Райгана осталось хоть немного пламени, я бы не стал этого делать. И я не буду выкрикивать слова Создателям, пока Игнос наконец не услышит, предлагая ему плоть этого самца так же ревностно, как он предлагал плоть Рейв. Но я отомщу за свою семью и положу конец мучениям Аркина; это единственное лекарство, подходящее тому, кто настолько неизлечимо отравлен жаждой крови.

Моя рука сильнее сжимает его челюсть.

Глаза Аркина расширяются, пока он издаёт очередную серию звуков сквозь стиснутые зубы. Заглушённый — точно так же, как он заглушал меня, пока я смотрел, как он сжигает Рейв до костей.

— Ты причинил боль моей любимой, — сквозь зубы процедил я, а затем отпустил его руку, сжал кулак и вломил ему по лицу, чувствуя, как проваливается его скуловая кость.

Он издаёт тонкий, дрожащий звук, его рука хаотично дергается, пытаясь схватить и оттолкнуть меня. Но я — гора железной воли.

Непоколебимая.

— Ты причинил боль моей дочери. — Слова рокочут со свирепостью рычащего дракона, и на этот раз мой кулак врезается ему в челюсть. Удар оказывается настолько сильным, что всё его лицо меняет форму, а кровь и зубы разлетаются во все стороны, когда его голова откидывается.

Ещё один слабый взмах и попытка ударить рукой — на этот раз совсем беспомощная.

— Ты заточил мою сестру.

Удар.

— Покалечил Райгана.

Удар.

Он задыхается сквозь серию булькающих звуков, пока царапает меня ногтями, слишком тупыми, чтобы раздирать мою кожу; его ноги бьются в судорогах, тело корчится. Глаза широкие, налитые кровью, в них бушует паника, ведь он, без сомнения, понимает: его минут осталось совсем немного.

Удары его сердца сочтены.

Меня пронзает укол жалости, который напоминает мне, что я не мертв внутри. Даю ему разрастись. Даю ему выпить остатки тепла из моего сердца, прежде чем снова поднять окровавленный кулак.

— Ты мне не кровь, — рычу я, а затем вбиваю костяшки так глубоко в его лицо, что его мозги превращаются в кашу и выплескиваются наружу, кровь брызжет мне на щеку и грудь, пока меня обдаёт вонью его мочи и дерьма.

Без паузы я ломаю ему шею, затем сжимаю кулаком его волосы и приподнимаю. Выдёргиваю кинжал, которым он меня ударил, и использую его, чтобы перерезать ему шею короткими, пилящими движениями.

Она поддаётся куда медленнее, чем у Пах, без помощи зазубренного лезвия, и снег окрашивается алой лужей к тому моменту, когда его верхняя часть тела наконец валится назад, всё ещё протекая, точно неисправный кран.

Я бросаю его голову.

Этому поступку не нужно время, чтобы дойти до сознания. Его когти уже глубоко вонзились, подкатывая внутренности к самому горлу.

Луны продолжают врезаться в землю, пока я поворачиваюсь в сторону и меня тошнит.

Мои лёгкие работали на пределе, пока я преследовала почти непрерывный..

Мои лёгкие работали на пределе, пока я преследовала почти непрерывный порыв смолистого, бушующего ветра сквозь лабиринт дрожащих тоннелей, всё выше и выше, к выходу на склоне горы.

Я замерла, резко затормозив с широко распахнутыми глазами. Смотрела сквозь странные, рябящие волны в воздухе на рушащийся мир вокруг.

Луны сокрушительно неслись сквозь пылающее небо, оставляя за собой выжженные полосы, похожие на зияющие раны. Каждый раз, когда одна из них врезалась в землю, изрыгался гриб из огня и камня под скорбные стенания Булдера. Эти звуки были полны такой боли, что мне казалось, будто его кости разбирают на части, дробят и плавят.

Я подняла взгляд. Оценила небо, всё ещё усыпанное лунами.

Сколько ещё ударов сможет выдержать мир, прежде чем станет непригодным для жизни? Прежде чем—

Холод пронёсся сквозь меня, когда моя Иная приподнялась во мне. Что-то заставило меня посмотреть на юг, туда, где насест Хэ покачивался на месте, будто невидимые руки пытались вытряхнуть его — выкрасть драгоценное серебряное яйцо из гнезда во тьме.

— Нет…

Пожалуйста, нет. Пожалуйста, оставайся прямо там, где висишь—

Он пошатнулся… пошёл вниз. Сначала медленно, а затем всё быстрее, распорывая небо, пока мои колени не подкосились от слабости.

Моя Иная подобралась так близко к поверхности, что знакомое онемение угрожало утянуть меня на дно. Она остановилась на самом краю, смотря моими глазами, словно выглядывая из подоконника. Вместе мы следили за этой маленькой кривой луной, совершавшей свой последний путь, срезавшей путь за изгиб горизонта, прежде чем её далёкое столкновение содрогнуло мир.

Грубый звук вырвался из моего горла — скорее звериный, чем фейский, но в равной степени принадлежавший нам обеим.

Клод толкнула меня сзади.

Я споткнулась, вылетев в ревущий хаос, который угрожал подхватить меня и сбросить с горы. Я припала к земле, впиваясь пальцами в треснувшие щели в камне, содрогаясь от оглушительного шторма. Будто выдох, который никогда не остановится для нового вдоха.

Но там было что-то ещё.

Гудящее эхо забивало мой мозг так сильно, что мне хотелось сжаться в комок и зарыдать. Вместо этого я зарычала, пытаясь понять: то ли Клод направила меня не в тот тоннель, то ли она на самом деле взрастила ко мне достаточную ненависть, чтобы пытать меня, — когда трещащий звук разнёсся сквозь воющий шум.

Земля под моими ногами ушла.

Я устремилась вниз вместе с ней, крича. Не от страха, а от досады.

Клод абсолютно точно выманила меня сюда только для того, чтобы Булдер сбросил меня со склона горы.

Ублюдки.

Весь воздух выбило из моих лёгких, когда я врезалась во что-то твёрдое, кожистое, ледяное и… движущееся. Извивающееся подо мной, точно—

— Лири…

Я раскрыла свою грудь, позволяя её присутствию затопить меня. Она запричитала, и этот звук перешёл в радостный клёкот, пока я находила опору, упираясь ногами в зачатки её крыльев. Я успела обвить пальцы вокруг её поводьев до того, как она отвернула от потока камней и снега, летевших к густому, подсвеченному огнём смогу, который начал собираться над равнинами.

Она виляла из стороны в сторону, а затем взмыла вверх, словно собиралась вырвать нас за пределы хватки гравитации, открывая мне пугающий вид на равнины, испещрённые сотнями огненных столкновений, насколько хватало глаз. Ударные волны расходились по плотному и пыльному облаку выхлопов, поднимавшемуся с каждым свирепым ударом, который принимала на себя земля.

Моё сердце сжалось от этого зрелища, паника нарастала. Было трудно поверить, что к концу всего этого хоть что-то останется.

Лири крутанулась и замерла, подавшись телом вперёд. Затрепетав крыльями, она опустила голову и шею, открывая мне ничем не заслонённый вид на сглаженную вершину горы. На то, что казалось эпицентром расходящихся волн.

Я прищурилась сквозь шторм к самому центру, и моё сердце остановилось при виде светло-голубого платья, которое я узнала. Длинные бледные волосы развевались на ветру. Кизари… зажатая в широких, мускулистых объятиях крылатого существа, подобного которому я никогда не видела.

Защитная ярость заставила мою верхнюю губу оскалиться, обнажая клыки, но затем я всмотрелась глубже.

Внимательнее.

Увидела, как нежно он прижимает ладонь к её щеке; тоску в мягких изгибах лица Кизари; нежный наклон её головы, когда она смотрит на него снизу вверх, и её губы шевелятся, произнося слова, которых я не слышала, хотя видела намерение в её взгляде.

Любовь.

Вглядываясь ещё пристальнее, я осознала, что эти волны расходились не просто вниз, в ущелья горы и по равнинам, но и вверх. К оставшимся лунам, всё ещё ненадежно висящим в небе, некоторые из которых уже угрожающе пошатывались… созревая для падения—

— Блять.

Луны… Они падают из-за них. Странная энергия, исходящая от этой любящей пары, сотрясает атмосферу с такой силой, что сбивает луны с мест, с катастрофической силой обрушивая их на землю.

Моё сердце ёкнуло в такт очередному стремительному падению.

Моя дочь уничтожает мир…

— Создатели, — промурлыкала я, и что-то словно наклонилось вперёд, шепча мне на ухо. Твердя мне, что луны будут продолжать падать, пока небо не опустеет, если что-то не изменится. Если этот странный, бушующий шум не рассеется.

Я сжала челюсть, прижалась к Лири и подтолкнула её вперёд. Она плотно прижала крылья к бокам и камнем пошла вниз — её тело было обтекаемым, устремляясь головой вперёд к Кизари, прямо в бурлящий поток, который угрожал содрать кожу с моих костей, делая каждый вдох судорожной битвой. Несмотря на это, Лири держалась стойко и стремительно… пока грохот не нанёс яростный удар и не вырвал её крылья, расправив их достаточно широкими, чтобы они поймали ветер, точно парус, и швырнули нас вбок.

Лири не кричала от паники или боли, но с каждым судорожным толчком издавала яростный клёкот, будто отчитывала небо. Приказывая ему оставить её в покое.

Очередная разрушительная волна; очередной хаотичный крен. Сквозь всё это я успела заметить Вейу, которая изо всех сил пыталась ползти к Кизари, прижавшись телом к каменному плато, на котором не было ни снега, ни чего-либо незакреплённого.

Она рвалась вперёд с пределом сил, стиснув зубы, мышцы её лица были напряжены, а волосы коричневой полосой угрожали оторваться от скальпа. Она продвинулась на фут, беззвучно рыча на этот хаос—

Очередной порыв заставил её скользнуть назад, и моё сердце повторило это движение, ощущая, будто оно вот-вот вырвется из груди, к тому моменту, когда она снова нашла опору — ещё дальше, чем там, откуда начинала.

Вспышка ярких красок привлекла мой взгляд к зазубренному серому камню, который медленно крошился. К маленькому, цветно одетому мискунну, укрывшемуся в его разрушающемся убежище.

Уно…

Мы встретились взглядами ровно настолько, чтобы я поняла: она предвидела это. Надеюсь, она также увидела, что мы все выживем.

Если мы сможем подобраться достаточно близко, возможно, я смогу попросить указаний?

Короткий просвет между волнами заставил меня снова направить Лири вниз. Она прижала крылья так плотно к туловищу, что превратилась в светящуюся стрелу, падающую почти прямо к угасающему укрытию Уно, оказавшись почти у цели до того, как ударила очередная волна.

Лири заскользила вбок. Она вонзила когти так глубоко в землю, что мы резко остановились. Только моя судорожная хватка за её поводья удержала меня от того, чтобы быть сорванной и выброшенной в небо.

Она опустилась низко, её грива, хвост и усы мечущимися отростками вздымались от гудящих порывов, пока я сползала по её боку в укрытие, созданное её выгнутым телом, жадно делая глубокие и куда более лёгкие вдохи.

Я всматривалась в бурлящие окрестности, замечая, что Уно находится так же далеко, как Кизари и её преданный спутник.

Чёрт возьми, ползти сначала к ней за полезными советами будет совсем неэффективно.

Похоже, придется действовать вслепую.

Я уже собиралась сделать шаг в бушующий хаос, когда Вейя с воплем подплыла скользящим движением к нам. Я схватила её за запястье за мгновение до того, как она могла слететь с обрыва, а затем дёрнула в свои объятия.

Она обмякла, издав тяжелый навзрыд всхлип, который был красноречивее тысячи слов.

— Я не могу добраться до неё! — Она посмотрела на меня налитыми кровью глазами; её волосы растрепал ветер, а щёки покраснели от холода. — Мне так жаль, Рейв. Я…

— Помогла вытащить мою дочь из той грёбаной камеры, — проорала я, затягивая её глубже в укрытие.

Она побледнела, широко распахнув глаза, её губы беззвучно сформировали два слова, которых я не смогла разобрать из-за шума:

— Ты знаешь.

Я кивнула.

— Я всё исправлю, — гаркнула я с большей уверенностью, чем ощущала на самом деле, не чувствуя твёрдой почвы на этой незнакомой территории. Страшась того, что именно Кизари разорвала Ней пополам. Что я ей не нужна и она даже не хочет меня видеть.

Больше не хочет.

Так или иначе, мы должны остановить падение лун, пока ещё есть что спасать.

— Оставайся здесь!

Я проскользнула мимо Вейи, открылась Клод и запела стойкий мотив. Самую безупречную, блядь, песню, которая когда-либо сходила с моих губ.

Она подчинилась, превратившись в щит, чтобы смягчить разрушительную силу, исходившую от Кизари; её ответы звучали сквозь стиснутые зубы. Словно непреклонный, но слегка раздражённый бросок в самый эпицентр ада.

Я шагнула вслед за ней, покидая укрытие сжавшегося тела Лири, прищурившись на ледяной порыв.

Этот хаос напоминал сотни ударов кулаками, избивавших меня снова, и снова, и снова, угрожая вырвать волосы и почти сбивая на землю, несмотря на помощь Клод. Но каким-то чудом мне удалось сделать один победоносный шаг вперёд.

Сдвинуть гору показалось бы меньшим подвигом.

Я остановилась, тяжело дыша, намечая следующий шаг и вновь собираясь с духом. Вытолкнула другую ногу вперёд — быстро, чтобы не рисковать потерять равновесие. Всё это время я осыпала Клод сказаниями о её красоте и доблести. Восхищалась её свирепой силой и грацией. Умоляла её держаться; довести меня туда.

Ещё один шаткий шаг вперёд. Ещё один.

Каждый шаг давался с жгучим трудом, кожа на моих щеках натянулась, волосы угрожали оторваться от скальпа, чем ближе я подходила к Кизари.

Но я не останавливалась. Не сомневалась, даже когда очередной яростный напор выбил весь воздух из моих лёгких.

Крылатое существо шевельнулось. Повернуло голову, чтобы посмотреть назад через своё широкое плечо, мимо шлейфа трепещущего плаща и изогнутого размаха серебряных крыльев, встречаясь со мной взглядом. Дерзким.

Вызывающим.

Его губы шевелились, но я ничего не слышала. Хотя мне казалось, что она, возможно, его слышит… вспоминая, как она смотрела на него. Глазами, полными любви, надежды и облегчения—

Он успокаивал мою дочь. Он пел песню, которая дарила ей утешение.

Он делал то, что, как мне казалось, мне самой так и не выпало шанса сделать для неё.

Я не стала бороться с завистью, колотившейся у меня в животе. Вместо этого я приняла этот удар. Почувствовала, как моё дыхание сбилось от его силы. Потому что рядом с этой завистью гнездилось другое чувство, бережно державшее её за руку.

Благодарность.

Он был здесь, обнимая её, а его глаза лучились безграничной защитной обожающей любовью. Он любил её с такой силой, что мир вокруг них рушился.

И до меня внезапно дошло, что наша дочь нашла свою большую любовь ещё до того, как мы вообще нашли её. Что за то время, пока меня не было или пока я была потеряна в неведении — за то время, что Каан провёл в уверенности, будто Кизари — дочь его брата, — она переросла своё детство.

Мы всё пропустили. Каждую мелочь.

Это отняли у нас — у её прекрасного, великодушного пах, — и мы никогда этого не вернём.

Именно с этой мыслью я сломалась, грудь треснула, пока я продвигалась дальше вперёд. Вместе с этим песня Клод сорвалась с моих губ, и её щит рассеялся так быстро, что я ожидала мгновенно оказаться выброшенной в небо.

Но этого не произошло.

Даже в своей наивысшей силе она не могла сравниться с бурлящим потоком, который едва ли усилился в её отсутствие. Это означало, что я прорывалась вперёд исключительно силой собственного желания быть рядом с Кизари.

Ещё шаг, и я оказалась почти на расстоянии вытянутой руки от—

Него.

Почти достаточно близко, чтобы поднять руку и провести пальцами по струящейся мембране его великолепных серебряных крыльев, чуть левее того места, где они выступали между его лопаток.

Я не спрашивала его имени. В этом не было необходимости, когда оно каким-то образом отозвалось эхом во мне.

Каэлис.

Но на таком близком расстоянии я заметила, что он не совсем материален, разглядев Кизари сквозь него, когда присмотрелась получше — её глаза были закрыты, щека прижата к его груди.

Эти серебряные ленты, струившиеся из камня на её лбу, активно вплетали Каэлиса в существование…

Нахмурившись, я снова встретилась с ним взглядом.

Мир вокруг нас потерял форму, запах, звук, оставив лишь две поразительные серебряные сферы, напоминавшие луны Мунплюм. Заставив меня почувствовать себя так, словно я повисла где-то между теми, что всё ещё оставались в небе, в одиночестве в пустоте тихой темноты, казавшейся вечной.

Часть его существа, которую я не могла увидеть — едва ли могла ощутить, — мягко продвинулась вперёд, стирая грани между нами, пытаясь исследовать мою душу и заглядывая в её самые глубокие и тёмные уголки. В те части меня, на исследование которых я уж точно не тратила времени или которые попросту игнорировала.

Намеренно.

В некоторых местах он задерживался, будто перелистывал пыльную фолиант-книгу, разжегшую его интерес; с другими, более уязвимыми частями обращался бережно. Настолько осторожно, чтобы не причинить мне боли или дискомфорта, что у меня всё внутри заныло от желания зарыдать.

Это было похоже на то, как из коробки достают вещи: всё поднимают, тщательно рассматривают, заворачивают в мягкую ткань и аккуратно укладывают обратно. И хотя я должна была почувствовать, будто в моё личное пространство вторглись, будто меня слишком глубоко разглядели, ни одно из этих чувств так и не пришло.

Потому что, пока он читавал меня, он также питал меня фрагментами самого себя.

Рассказывал о одиночестве, более бесконечном, чем само небо; о сокрушительной, терзающей, раздирающей боли, подобной которой я не могла и вообразить, и которая, однако, блекла по сравнению с глубоким чувством предательства, засевшим у него между рёбер.

Дойдя до моих намерений, он замер, передавая мне проблески своей безграничной и непостижимой любви к моей дочери — словно сопоставлял их, взвешивал, — прежде чем отступить тем же путём, каким пришёл. Мягко и безболезненно, оставляя после себя тихое чувство… разрешения.

Я тяжело вздохнула, когда мир со страшным, схлопывающимся треском вернул свои очертания, а по щекам потекли слёзы.

Сердце превратилось в месиво.

Я склонила голову в тихой благодарности, но не дала этому мгновению затянуться, боясь, что если задержусь, он передумает, решит, что я недостойна, и сбросит меня с горы.

Мой шаг вперёд был мгновенным — сквозь него.

Прямо в объятия Кизари.

Она ахнула, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на меня. Поразительные синие глаза, которые подхватили моё сердце и приютили его, выжав из моего горла сдавленный стон.

Она перестала петь. Перестала дышать.

Не успела даже моргнуть, как Каэлис втянулся обратно внутрь камня, уничтожив странный шум и оставив нас замурованными в леденящей тишине, которая напугала меня до глубины души. Несмотря на это, я держала её всем своим существом, уперев одну ладонь между её лопаток, а другой касаясь её лица — исцелённого.

Здорового.

Живого.

— Ты здесь, — задохнулась она, всматриваясь в мои глаза с такой яростной надеждой, что я была уверена: она ищет в них что-то конкретное, вот только если бы я знала, что именно. Если бы я знала её привычки и повадки — хоть что-то о ней. — Ты пришла.

Я открыла рот и закрыла его. Изо всех сил пытаясь найти правильные слова для этой прекрасной, взрослой женщины, которая смотрела на меня так, словно я сотворила этот мир рука об руку с Создателями.

Но я этого не делала.

Всё, что она получила от меня, — это жаворонок, передавший ей приказ держаться, когда я была нужна ей больше всего на свете.

Я посмотрела на мальмр Каана, всё ещё висевший на её шее, сглотнула и снова подняла взгляд. Не сумев придумать ничего более нежного, я решила довериться холодной, болезненной правде… потому что она не дитя, от которого нужно скрывать вещи, маскируя уродливую реальность красивыми словами. Она взрослая, а мы всё пропустили.

Мы пропустили абсолютно всё.

— Я жалею, что не пришла раньше, — прошептала я, проводя большим пальцем по её брови точно так же, как, я была уверена, делала когда-то давно.

Её глаза расширились, прослеживая движение моей руки. Кроме этого, она оставалась неподвижной. Настолько замершей, что я поймала себя на мысли, не забыла ли она, как дышать. Моя догадка подтвердилась, когда её глаза закатились, и она упала в обморок, обмякая.

Но я поймала её.

Возможно, впервые с тех пор, как я привела её в этот мир более сотни фаз назад… Я поймала её.

Мои внутренности наконец перестали судорожно сокращаться

Мои внутренности наконец перестали судорожно сокращаться.

Харкая кровью и желчью на снег, я осознал, что мир уже какое-то время не содрогается…

Неужели луны перестали падать?

Я поднял голову, прищурился сквозь мрак смога, заставляя лёгкие делать короткие, хриплые вдохи, которые лишь сильнее их забивали. Лающий кашель угрожал распороть меня изнутри, отозвавшись болью в двух колотых ранах, игнорировать которые стало просто невозможно.

Проверять их не было никакого смысла. Я был уверен, что лёгкость в голове вызвана вовсе не тем скудным пропитанием, что доставалось нам с момента пленения, а непрерывной утечкой крови, сочившейся из моих промокших повязок. Словно раны удерживали моё дыхание как могли, пока моя работа не была завершена.

И я был благодарен за это.

Избегая взгляда на окровавленный изгиб изуродованного рта Аркина и его помутневшие, незрячие глаза, я оторвал полосу от его плаща и обвязал ею нижнюю часть лица, чтобы пыльное загрязнение не забивало лёгкие. Всё это время большая часть моего сознания находилась внутри, бережно лелея оставшийся уголёк Райгана. Дуя на него. Умоляя его вспыхнуть. Но как бы я ни старался, он продолжал угасать.

Моя потребность быть с ним взорвалась изнутри, наполнив меня силой, необходимой для того, чтобы подняться и выкрикнуть слово, озирая окружающий мрак:

— Райган!

Его уголёк потерял ещё немного своего блеска—

Паника охватила меня, когда я резко повернулся, ища хоть какой-то знак, в каком направлении смотреть. Хоть что-нибудь.

— Райган!

Очередной раздирающий грудь кашель едва не лишил меня сил, но вся боль мира блёкла перед осознанием того, что мой дракон умирает. Он умирает, а меня нет рядом, чтобы сказать ему, что всё в порядке, что он может устремиться в небо.

Оставить меня.

Потому что он не сделает этого; не сделает без меня рядом, подталкивающего его. Он умрёт один в леденящей тьме, отданный на терзание хищникам. Его кровь уйдет в землю, окаменеет, и в конце концов её заберут жадные люди; за его ценные чешуйки и бивни будут драться, пока не останутся одни лишь кости… навсегда затерянные в снегу.

Я выбрал направление и споткнулся, сделав шаг вперёд, грудь судорожно вздымалась.

— Райган!

Что-то начало вырисовываться впереди, проступая сквозь мрак и заставляя моё дыхание прерваться. Но всякая надежда рухнула, когда я увидел, что существо слишком мало, чтобы быть Райганом; оно хромало, используя левое крыло вместо передней лапы.

Я замер.

Из мрака показался клюв птицы-феникса, всё ещё красный от крови Райгана. Я ожидал, что она рванёт вперёд и прикончит меня, но она смотрела не в мою сторону. Вместо этого её кроваво-красные глаза были устремлены на изувеченное тело у меня за спиной, а тихий скорбный клёкот прорезал тишину.

Я шатнулся в сторону, пока она тяжело тащилась мимо, открывая идеальный вид на её измельчённое и разорванное крыло, оставлявшее кровавый след на снегу.

С хриплым плачем, отзывавшимся эхом моей собственной агонии, чудовище рухнуло подле Аркина, и кончик её клюва уткнулся ему в грудь.

Оно содрогнулось.

Трещащие, щелкающие звуки исказили тишину, когда оно начало уменьшаться: когти втягивались в ступни, крылья увядали в изящные руки, прижатые друг к другу. Его тело уплотнялось в отдельных местах, перья таяли, превращаясь в изгибы бледной, обнажённой кожи, а клюв отступал, формируя утончённое лицо.

Я не мог взять в толк, что за грациозная фейри лежит, свернувшись калачиком, подле моего убитого брата вместо птицы-феникса, уткнувшись головой ему в грудь, на подушке из пролитых красных волос… гадая, не потерял ли я больше крови, чем думал. Не мерещится ли мне всё это.

Только так это можно было объяснить.

Она издала булькающий выдох и навек замерла с моим мечом, торчащим из её спины—

Застонав, я повернулся. И спотыкаясь, побрел по кровавому следу, который она оставила.

— Ruif, Райган. — Тьма сгущалась на краю моего зрения, подступая всё ближе. Угрожая смыканием. — RUIF…

Грохочущий выдох донесся до меня. Едва не разорвал мою грудь.

Я побежал, неверно ступая по окровавленному снегу и смогу на ногах, которые едва чувствовал. Подошёл к краю кратера, из которого, судя по окровавленным выбоинам на крутом ледяном склоне, птица-феникс, должно быть, выбралась.

Это был мучительный спуск в эту чашу; часть кожи содралась с моих рук, когда мне пришлось съехать по большей части склона, пока ландшафт снова не выровнялся. Я вскочил на ноги и рванул вперёд сквозь пыльный мрак. Из моего горла вырвался исполненный боли всхлип, когда холм из зазубренной тьмы начал обретать форму, возвышаясь над грудой светящихся осколков лун.

Шаткой поступью огибая скомканное крыло Райгана, я двинулся к его правой лапе — вытянутой, с чешуей, покрывшейся инеем.

Словно он был изваян изо льда.

Я застонал, подходя к той стороне его лица, которую клевали; его глаза больше не было. Всё, что осталось, — измочаленная пустота, сочившаяся кровью на снег.

Упав на колени, я прижал ладони к его челюсти и посмотрел вверх, на его оставшийся глаз, прямо в его умирающую душу. Он издал долгий выдох облегчения, который выпотрошил меня изнутри.

Я открылся Создателям, сделал хриплый вдох и выкрикнул поток отчаянных просьб. Но в ответ пришла лишь тишина. Словно они были слишком раздавлены скорбью по своему израненному миру, чтобы слушать.

Я снова прошипел Игносу:

— Vaugh — aith ish-áth, Игнос. VISH AITH.

В последующей тишине холод вонзился ещё глубже. Тысяча его ледяных мечей нацелилась на моего дракона, пробиваясь сквозь его чешую.

Обратившись внутрь себя, я посмел взглянуть на его оставшийся уголёк, едва мерцавший жизнью. Моя собственная сторона была озарена лишь единственным пламенем, которое он мне подарил; тем, что связало нас вместе и сохраняло мне жизнь в то время, когда моё сердце сдалось.

Без колебаний я поднял пламя, что связывало нас, и его жидкие раскалённые корни натянулись.

— Ew tua zin-ath — ooshá.

Ты всё ещё можешь выжить.

Я собрался передать его обратно и разорвать нашу связь навсегда. Дать ему достаточно энергии, чтобы переместиться туда, где тепло. Возможно, к одному из свежих мест падения лун—

Он передал мне воспоминание. Видение меня, испачканного кровью, цепляющегося за птицу-феникса, пока мы кувыркались сквозь враждующий смог. Как он умолял меня отпустить и спастись, только чтобы я отказался, выкрикивая: «Aburr — ath tuíl, Райган».

Мы в этом вместе.

Затем он впечатал чешуйчатую стену между нами, заблокировав меня.

Почувствовать, как его челюсть сомкнулась на мне, было бы не так больно.

— Ruif!

Мольба захлебнулась новой порцией крови.

Я покачнулся.

С оглушительным стоном Райган зачерпнул меня своей лапой. И только оказавшись оторванным от земли, я осознал, что у меня больше не осталось ничего, что могло бы удерживать меня на ногах.

Что моё тело тоже отказывает.

Я расслабился в его лапе, позволяя мышцам обмякнуть впервые с тех пор, как Рейв спала рядом во время нашего путешествия по Подгородью. До того, как всё изменилось.

— Lukith át — utun ath tah — tuíl, Райган. Ruif.

Полетели в небо вместе. Пожалуйста.

Вместо того чтобы расправить крылья, он прижал меня к своей груди. Настоятельно и так близко, что я оказался прижат к его холодным чешуйкам, а медленный, редкий глухой удар его сердца молотил рядом со мной.

Он издал гудящий звук, который сказал мне обо всём. О том, что он очень хочет увлечь нас оба в поднебесье — вместе, — но ему не хватает сил даже на попытку.

Моё сердце треснуло, когда он использовал те крошечные остатки энергии, чтобы сдвинуться с места малыми, но мощными движениями, сворачиваясь в свободный узел, напоминавший луну. Он укутал меня своим крылом, оставив лишь изорванное оконце в небо, едва различимое сквозь густой смог. Но оно было там. Хоть что-то, на чём я мог сосредоточиться, напевая песню, которую Мах так любила слушать. Та самая, которую я играл для неё, когда она производила на свет Вейу, надеясь, что она принесёт Райгану хоть какое-то подобие покоя.

Но я напевал её и по другой причине.

Чтобы заглушить звуки его прерывистых вдохов, не желая проживать эти заключительные мгновения в мучительных догадках, станет ли очередной глухой удар его сердца последним. Станет ли этот вдох его предсмертным выдохом.

Не желая слышать, как он окаменевает вокруг меня, здесь, внизу, в снегу, так бесконечно далеко от неба.

Желая хотя бы верить, что мы уйдем в небытие одновременно, укутывая себя в неведение до того самого мига, пока нас не расколет пополам.

Я думал о Рейв. Думал о нашей дочери.

Молился Создателям, чтобы они наконец нашли друг друга — чтобы они были вместе. Мысль, которая придала мне сил, когда веки стали слишком тяжёлыми, чтобы продолжать держать их открытыми.

Что-то шевельнулось рядом. Остроконечная тень, настолько огромная, что я почти принял бы её за дух Райгана, взмывающий к небу… если бы не серебряная чешуя, сверкнувшая в свете рассыпанных осколков лун.

Могучий рёв разорвал тишину перед тем, как ласковая тьма поглотила меня.

Я повернула регулятор на фонаре, свисавшем с моей руки, наполняя..

Я повернула регулятор на фонаре, свисавшем с моей руки, наполняя тесную спальню тёплым светом. Озаряя Ави, свернувшегося калачиком в центре большой подстилки, втиснутой в угол комнаты. Он выглядел умиротворённым, находясь в безопасности… если бы не громоздкий Ловец Судеб, свернувшийся вокруг него, точно пушистое серебряное гнездо.

Я вздохнула, поставила фонарь на маленький приставной столик и развернула сложенное одеяло. Наклонившись над дергающимся хвостом зверя, я накрыла Ави плотным пледом, поправив его над плечами мальчика. Пока я это делала, Ловец Судеб глубоко вздохнул, выдохнув с низким рокотом. Заработав от меня уже семнадцатый косой взгляд с тех пор, как я обнаружила, что он пробрался в нашу нетрадиционную семью.

Только я подумала, что избавилась от этого причиняющего неприятности ублюдка, как Ави сообщил мне, что это своего рода его питомец. Теперь, полагаю, мы с ним застряли.

Ави зевул, его голос всё ещё был густым от сна, когда он произнёс:

— Привет, Рейв.

— Привет, малыш. — Я села, протянув руку, чтобы убрать растрепанные пряди серебряных волос с лица Ави — всё ещё слишком бледного на мой вкус. — Ты как себя чувствуешь?

Рядом с ним Ловец Судеб открыл оба глаза, смотря на меня из-под тяжёлых век.

— Не ты, — уточнила я. — Ты ходишь по тонкому, как пергамент, льду. Съешь его — и я сделаю из тебя коврик. Или чучело.

Ави улыбнулся.

— Я же говорил тебе, он не причинит мне вреда.

Повезло ему. Я же, с другой стороны, возможно, должна буду начать спать с одним открытым глазом, если судить по нашим прошлым встречам.

Ави запустил пальцы в ленточную гриву Ловца Судеб, и зверь закрыл глаза, переходя на пилящее мурлыканье.

— Он друг. Я обещаю.

Я нахмурилась.

— И как вы стали друзьями?

Он мельком взглянул на серебряные ленты, переплетенные вокруг моих рук, яркие в тусклом свете. Ленты, которые подавили нейтрализующие руны в боевой яме Аркина, как, я полагаю, одна из них сделала и в Ботайме.

Ленты, которые спасли нас.

— Скоро всё станет понятно, — прошептал он, и его улыбка из теплой и светлой превратилась в… кое-что другое. Возможно, в меланхолию.

Во что-то, о чём мне не хотелось размышлять слишком глубоко. Не тогда, когда всё ощущается хоть капельку устойчивым.

— Хорошо. — Я погладила его по щеке. — Я буду прямо за дверью. Поспи ещё.

Он кивнул, снова зевул, затем закрыл глаза и сразу же начал дышать глубоко и ровно. Здоровые вдохи благодаря очищающим рунам, высеченным по всем стенам и мерцающим в тусклом свете.

Я приглушила фонарь, погрузив их почти в полную темноту, затем прошла через арочный проем, разделяющий две спальни, в более просторное помещение.

Два фонаря давали достаточно света, чтобы Пидра могла делать свою работу — облачённая в белое Плетущая Плоть хлопотала над всё ещё бессознательным телом Каана на ближней стороне массивной подстилки. На её дальнем краю под бледными мехами лежала Кизари, тоже без сознания. Раны Каана были видны; раны Кизари… нет.

Пидра прижала свежую повязку к груди Каана, закрывая одну из двух ран, которые приходилось заживлять поэтапно. Всему виной оружие, пробившее не только мышцы и кожу.

Я прислонилась к дверному косяку и с въедливой точностью наблюдала за каждым её движением, обдирая кожу по бокам ногтей.

Она посмотрела на меня через плечо светло-зелёными глазами; кожа в уголках её глаз сморщилась, под ними залегли тёмные тени. Дань тому, как тяжело она работала со времён… всего произошедшего.

— Как Ави?

— К нему вернулось немного краски. — Я оценила её бледность, теперь почти серую, под стать толстой, жёсткой косе, спадавшей до самого таза. — Очищающие руны очень помогли. Спасибо. Не уверена, что у него хватило бы сил нанести их самому.

Короткий кивок, прежде чем она вернулась к своей задаче.

— Я здесь почти закончила. Если присядешь в углу, я займусь твоими ранами—

— Не горит. — Я скрестила руки, скрывая плохие повязки, которыми обмотала ожоги на руках. — Тебе нужен отдых. Я в порядке.

Ложь, разумеется. Я не в порядке. Но с моими самыми большими недугами… она помочь не сможет. В этом я была уверена.

Пидра вздохнула, завязывая узел на повязке.

— Как знаешь. — Она убрала свои настойки в испачканную сажей сумку и принялась собирать окровавленные тряпки, сложенные кучей возле подстилки.

— Оставь их, Пидра. Я сама выброшу.

Она нахмурилась, хотя её глаза быстро смягчились. Она слабо улыбнулась и кивнула — возможно, зная про едкое зелье Серим.

О том, насколько жестоко его использовали.

Аркин, может, и мёртв, но я сомневалась, что всеми его последователями двигал лишь страх или принуждение. Некоторые верили в него. Верили, что он изменит мир к лучшему.

Когда выбор невелик, даже самое тухлое мясо кажется аппетитным.

А под этой горой живёт армия Фиур ду Ат, в которой мы ещё даже не начали разбираться. Не говоря уже о том, что нам только предстоит найти Серим. Я не выпущу из виду ни единой капли крови Каана, чтобы эта сука не нашла способа внзить в него свои змеиные клыки.

— Я вернусь, как только поеду и посплю. Тогда я буду готова сшить его мышечные волокна воедино. — Она закинула сумку на плечо. — На обратном пути в свою спальню я проведаю Вейу.

— Это было бы хорошо, спасибо.

Она понимающе приклонила голову, пока я шла открыть ей дверь. Как только она вышла, я с глухим стуком затворила её и задвинула засов, выдыхая медленный, дрожащий вдох.

Крошечная трещина.

Я прочистила горло, взяла себя в руки и обошла подстилку. Присев на корточки подле Кизари, я наклонилась ближе и прошептала ей на ухо:

— Ты мне тоже нужна…

Она не ответила, укрывшись где-то глубоко внутри. Возможно, прячась от вещей, которые не должны были случиться. От боли, которой никогда не должно было быть.

Кончики моих пальцев закололо, пока я изучала черты её прекрасного лица, абсолютно уверенная, что сделала бы всё что угодно, лишь бы забрать её боль.

Всё что угодно.

Я убрала волосы с её лба, ощупывая диадему, вцепившуюся в её лоб, точно грёбаный паразит, мечтательно желая сорвать её. Это считается великой честью — охранять Эфирный камень, но я никак не могла избавиться от ощущения, что в этом нет совершенно никакой чести.

Что, несмотря на всё увиденное на вершине той горы, тяжесть этой диадемы как-то причиняет ей боль.

Я попыталась отмахнуться от этого чувства, но оно продолжало грызть меня изнутри.

Сжав губы, я залезла в карман и вытащила малышку Ней. Всё такую же безжизненную, как и в тот миг, когда я нашла её в камере, но снова целую — сшитую тонкой белой нитью, которую я вытащила из плаща, подаренного Кааном.

Развернув её, я открыла слова внутри…

Я снова сложила её, придав нужную форму, и замерла, сделав последний изгиб. Затаив дыхание, я ждала, взлетит ли она на этот раз. Но она просто лежала на моей ладони, не шевелясь.

Погибла.

Я находила слабое утешение лишь в том, что, хоть Ней и была потеряна, мы с Кизари нашли друг друга. Думаю, именно этого Ней и хотела с того самого мига, как её впервые сложили из бумаги.

Вот что делало её особенной.

Она была тем тихим стежком, что упорно связывал нас воедино, мягко подтягивая друг к другу. Я лишь жалела, что её нет рядом, чтобы увидеть, как вся её тяжёлая, трепетная работа принесла плоды. Чтобы быть с нами, как одна семья.

Я вложила Ней в расслабленные пальцы Кизари, а затем подтянула шкуру до самого её подбородка. Перебравшись к краю подстилки, я забралась на неё и примостилась между нею и Кааном, опустив голову ему на плечо.

Он шевельнулся, и моё сердце ёкнуло, когда его рука поднялась, прошла над животом и легла мне на талию, наполняя меня настолько плотным комом чувств, что стало больно дышать. Он наклонил голову в сторону и открыл глаза. Я впервые увидела их с тех пор, как мы попрощались в яме.

Мой подбородок задрожал, когда наши взгляды встретились с такой нежной силой, что поймать падающую луну показалось бы менее значительным событием.

Густой, сдавленный звук застрял за его дрожащими губами, когда его взгляд скользнул мимо меня — туда, где была Кизари. Туда, где лежала наша дочь — дышащая.

Живая.

Он крепко зажмурился, его лицо исказилось от боли. И хотя он не издал ни звука, я услышала всё.

Его облегчение.

Его боль.

— Райган…

— Не сейчас, — промурлыкала я, подняв руку и прижав ладонь к его челюсти, ощущая густую бороду под пальцами. Грубую неухоженность, которую я бережно сгладила.

Его горло дернулось, прежде чем он кивнул, и тишина снова повисла между нами. Когда он наконец снова открыл глаза, то посмотрел на меня взглядом, полным тоски.

— Слатра хочет, чтобы ты знала: её сердце всё ещё бьётся в такт с твоим, — произнёс он, и его слова были густыми, словно сироп. — И что она ждёт.

Я попыталась ответить. Сглотнула.

Попробовала снова.

— Я знаю, — прохрипела я наконец, продвигая пальцы выше по его лицу, пока их подушечки не коснулись его разбитой, покрытой синяками скулы. Одной из слишком многих ран. — Тебе нужно вернуться к сну. Тебе это необходимо.

Его лицо снова готово было исказиться от муки, каждый мускул в его теле натянулся струной, точно эта каменная гора, под которой мы были погребены.

— Я боюсь, что открою глаза — и всё это окажется сном, — прохрипел он, и его голос надломился. — Что вы обе…

— Спи, — попросила я, проводя пальцем вниз по его носу, снова по щеке. Изучая все изгибы его лица. — Пожалуйста, Каан.

Он всматривался в мои глаза, и между его бровями пролегла морщинка.

— Эти слова обладают слишком большой силой на твоих губах, Лунный свет.

— Правда? — Я подарила ему улыбку, куда более лёгкую, чем ощущала на самом деле. — А я и не заметила.

— Враньё, — прошептал он с едва заметным движением губ. Тень улыбки, исчезнувшая в то же мгновение.

Он поднял руку, провёл мозолистым большим пальцем по одной из моих ямочек, пока его тело расслаблялось, а черты лица смягчались.

Он наконец закрыл глаза.

Я наклонилась вперёд и поцеловала оба его века, и густой звук вырвался из его горла до того, как сон утянул его прочь, туда, где он мог укрыться ещё ненадолго. Это всё, чего я желала для него прямо сейчас. Чтобы его душа получила шанс подышать, прежде чем он столкнётся с суровой реальностью всего произошедшего.

Я снова посмотрела на нашу дочь, чья грудь поднималась и опускалась в медленных, но мерных ритмах. И снова задумалась о том, как я всё пропустила.

Абсолютно всё.

Как получилось так, что она дошла до того, чтобы написать эти три одиноких слова на бумажном жаворонке, отправленном тому, кто давно покинул этот мир. Какую боль она, должно быть, испытывала в тот момент. Через какие ужасы ей пришлось пройти.

Кончики моих пальцев закололо. Та моя сторона, что жаждала дикой, кровавой мести с самого первого дей, когда я пришла в себя под этой горой, припала на лапы, изойдя пеной в ожидании ответа.

В ожидании своей опоры.

Я протянула руку и большим пальцем разгладила брови Кизари, прежде чем запечатлеть поцелуй между ними.

Её бледные ресницы затрепетали в ответ.

Я взяла её руку в одну свою ладонь, а руку Каана — в другую, черпая силу в их присутствии, пока закрывала глаза и погружалась внутрь себя, аккуратно снимая серебряные ленты, переплетённые вокруг моих рук. С глубокой благодарностью я положила их на камень, а затем разобрала каменный погребальный костёр, который нагромоздила поверх осколка на берегу своего внутреннего озера.

Обнажая его чистое свечение.

Прижав его к груди, я двинулась к кромке льда, сковавшего озеро, и свободной рукой пробила полынью, достаточно большую, чтобы скользнуть внутрь. Без единого колебания я погружалась в свои глубины, выходя к светящемуся логову моей Иной… где огромный Мунплюм свернулся на своём гнездовом насесте, излучая серебряный свет, который я видела лишь у одной другой.

У той маленькой, кривой луны, которую я так любила.

Её крыло веером укутывало тело, оставляя из этого положения видимым лишь хвост, свисавший с края насеста.

Я не метнулась прочь и не попыталась скрыться. Не бросилась обратно на поверхность. Вместо этого я подплыла ближе, опустившись на край насеста… наполненная тихой меланхолией, готовой расколоть меня на части. Потому что здесь, внизу, царила тишина, повествовавшая о роковой вести. Ни глубоких, рокочущих вдохов.

Ни биения сердца.

Она здесь, но… её нет. Потому что я потеряла и её тоже.

Я потеряла и Слатру.

С этим тяжёлым камнем, засевшим в моей груди, — грузом, который, как я теперь осознала, оставался там с того самого мгновения, как я очнулась в обличье Рейв, — я протянула руку и провела пальцами по кожистой части её хвоста.

Ощущение от прикосновения к ней было настолько знакомым, словно я вернулась… домой.

Я улыбнулась, несмотря на жгучую боль в глазах, и эта улыбка стала шире, когда от моего прикосновения по её телу пробежала дрожь.

Я продвинулась дальше по насесту, проводя пальцами по её морозной коже, ощущая, как под ними скользят тонкие складки. Когда кожа перешла в шелковистые нити на кончике хвоста, я прижала серебряный осколок ближе к сердцу, с трудом пытаясь сглотнуть. И ещё сильнее затаила дыхание, когда её хвост слегка приподнялся, и шелковые нити сомкнулись вокруг моего тела, точно в свободном объятии, — это движение было медленным и нежным, раскалывавшим меня пополам.

Её крыло сжалось, подтягиваясь, и моё горло перехватило, когда на виду показались её бледные ресницы, а затем — подёрнутые искристым блеском сферы, настолько бездонные, что я почувствовала, будто падаю. Не понимая, почему именно я ожидала увидеть их молочно-белыми.

Слепыми.

И испытав такое мучительное облегчение от того, что они были не такими.

Слишком много чувств боролись за первенство, пока я впитывала её образ жадными взмахами глаз. Она составляла две трети от размера Райгана, излучая древнее угасание, словно её душа была закалена самими веками.

Или, возможно, из-за слишком великих потерь.

Я положила свободную ладонь между её щелевидными ноздрями. Ровно на то самое место, на которое, как я верю, прикладывала голову, когда мы вместе парили в небе. Её веки затрепетали в тот миг, когда я прикоснулась к ней, а глаза смягчились от чувства, похожего на облегчение. Похожее ощущение отозвалось во мне, будто целая гора свалилась с моих рёбер.

Слатра наклонила голову, подставляя боковую часть лица. Прося почесать, как мне показалось.

Моя улыбка расцвела мгновенно; пальцы поднялись, сплетаясь вокруг её длинных усов, вонзаясь в то место, откуда они прорастали из её скул, и глубоко массируя. Каким-то образом я знала её чувствительные точки — словно моя рука опережала меня на два шага.

Или, возможно, отставала на два шага.

Её глаза прикрылись в тихом удовольствии, и она издала переливчатый звук, который умиротворил что-то у меня внутри. Словно сгладил дыбом стоящую холку, торчавшую дыбом долгие фазы.

Меня поразило, как легко я могла бы потерять себя здесь, внизу. Как просто могло бы утечь время. Что со Слатра, в этом странном месте, настолько отрезанном от остального мира, я была наполнена глубоким чувством принадлежности, которое отчаянно пыталось пригвоздить меня к месту осознанием. Пыталось вновь подтвердить то, что сказал мне Каан после того, как показал ту большую, прекрасную серебряную луну, над воссозданием которой он так усердно трудился.

Словно слушая мои мысли, Слатра открыла глаза, и я была поражена тяжёлым намерением в её печальном взгляде. Моё сердце заколотилось, когда она шевельнулась, разворачиваясь и открывая мраморный, двухцветный камень в центре своего вогнутого гнезда:

Серебряный и чёрный.

Воспоминания нас обеих, слитые воедино.

Я изучила его издалека.

— Это… — Я посмотрела на Слатру, пока тишина застыла вместе с нами, а я пыталась протолкнуть подкативший к горлу ком глубже. — Это та причина, по которой мы всё пропустили? Причина, по которой я потеряла…

Слово застряло, задушив меня. Но я почувствовала его у себя в груди. Почувствовала, как оно лежит там, точно ледяная луна, застрявшая между рёбрами.

Тебя.

Слатра снова приблизила голову, и я почувствовала, как её мысли лучатся сквозь меня, точно тихий шепот, обращённый к моей душе. Что она никогда не была для меня потеряна. Что она со мной прямо сейчас.

Вместе.

Моё лицо готово было исказиться от боли.

— Всегда?

Её ответом было одинокое эхо, которое, казалось, длилось бесконечно.

Я кивнула, хотя мне хотелось кричать.

Биться в конвульсиях.

Плакать.

Убежать от этой боли и никогда не оглядываться назад.

Но я поклялась, что больше не буду этого делать. Что я покончила с тем, чтобы прятаться. Убегать от того, что ранит, и от тех, кого люблю.

Поклялась, что буду сильной во всём, что действительно имеет значение.

Я продвинулась глубже во вогнутое углубление, села, скрестив ноги, подле одинокого камня и положила осколок рядом с ним…

Подарок за подарок.

Слатра шевельнулась, скользя вокруг меня, чтобы принять форму уютного гнезда, подбираясь так близко, что я могла бы податься вперёд и прислониться головой к её морде.

Я удерживала её пристальный взгляд, черпая в нём силу, пока поднимала камень и прижимала его к своей груди — позволяя прошлому наполнить меня, точно глоток ледяной воды. Унося меня куда-то в холодное и тёмное место, в тело, слабое и пронизанное болью.

Я осознала совершенно внезапно, что Слатра показывает мне тот самый миг, когда я встретила свою дочь.

Миг, когда я привела Кизари в этот мир.

— Вот так, Ваше Величество. Ещё одно усилие—

— Вот так, Ваше Величество. Ещё одно усилие—

Глубокий клёкот Слатры разрывает небо снаружи, подгоняя меня. Сквозь нашу общую связь та же настойчивость отзывается яростным рёвом.

Я подавляю крик, используя его как рычаг, чтобы потужиться, чувствуя, как моё тело растягивается, когда плечики дитя продвигаются вперёд. Всё остальное выходить гладко и с бурным приливом облегчения.

Все мои мышцы расслабляются настолько резко, что моя голова откидывается на изголовье.

Я судорожно и жадно глотаю воздух, пока нервное напряжение заполняет комнату…

Я тужилась так долго. Слишком долго, судя по взглядам, которыми перебрасываются повитухи, тихо передвигаясь вокруг подстилки, точно призраки в белых одеждах.

Оглушительная тишина берет верх, нарушаемая лишь частыми, резкими хлопками.

Панические шепотки доносятся от двух повитух, смотрящих на моё дитя на подстилке между моих разведённых ног. На подстилке, которая уже забрала слишком многих моих близких.

Она не заберёт ещё одного.

Она не заберёт моего ребёнка.

Я приподнимаюсь, опираясь о каменное изголовье, и смотрю на повитуху, пытающуюся растираниями вернуть жизнь в моё обмякшее, безжизненное дитя:

— Отдай мне ребёнка.

— Ваше Величество, мы делаем всё, что в наших силах. — Она поднимает взгляд, и с её лица сходит всякая краска; в её мрачном взгляде я вижу правду. Она верит, что мой ребёнок ушёл слишком далеко.

Слатра взревела так громко, что зазвенели оконные стёкла.

Повитуха бросает испуганный взгляд на открытые двери балкона:

— Она… Она была без дыхания слишком долго—

— ОТДАЙ ЕЁ МНЕ.

Сноп синего пламени врывается через двери, озаряя комнату лазурным свечением.

Повитуха вздрагивает, а затем резко принимается за дело. Перерезает нашу пуповину и пеленает мою дочь.

Я разрываю на себе ночную рубашку под аккомпанемент взмахов крыльев — пуговицы разлетаются от затылка до пупка, обнажая мою грудь. Некоторые из повитух опускают головы, словно чтобы даровать мне уединение.

Но я знаю лучше. Знаю, что они скрывают слёзы на своих глазах. Доказательство того, что они уже потеряли надежду.

Они верят, что моё дитя безнадёжно. Я этого не принимаю.

Серебряный свет затопляет спальню: Слатра пролетает так близко к дворцу, что меня обдаёт холодным порывом от её бьющих крыльев, когда мою дочь кладут мне на грудь. Я не трачу время на то, чтобы разглядывать её черты, впитывать её образ или вдыхать её запах — быстро разворачиваю её из пелёнок и укладываю её обмякшее тельце на свою обнажённую грудь, придерживая её головку сгибом руки.

Я растираю её спинку твёрдыми, но нежными движениями, напевая песню, которую Мах пела мне в этой самой комнате. Мелодию, которая всегда заставляла меня чувствовать себя счастливой и защищённой.

Любимой.

Liu ath na, juu ta ne guile no …

Too la too. Too la too.

Liu ath na, juu ta ne guile no—

Мне велят тужиться снова.

Я натуживаюсь, слёзы свободно текут по щекам, пока мой послед выходит с горячим потоком, который не останавливается, точно вытащили пробку из раковины… или плавно отпустили душу.

Я пытаюсь не зацикливаться на этой мысли. Не размышлять о том факте, что тело, кажется, пытается устремиться вслед за моей дочерью к её концу.

Она останется, даже если я уйду. Я вдохну в неё свой последний вдох и сделаю так.

Eeah to ail. Eeah to ail.

Han dui garl, igath da se se marth …

Тряпки запихивают мне между ног, и каждую вытаскивают тяжёлой от крови, сбрасывают в ведро и уносят прочь из спальни. Вспомогательные настойки силой заливают мне в горло и втирают в живот, прежде чем повитуха начинает давить мне на брюшину, массируя матку так, что я бы закричала от боли, если бы непрекращающееся молчание моей дочери не сдирало с меня кожу до смерти. Медленно.

Заботливо.

И всё же я продолжаю растирать её спинку. Ритмично похлопывать.

Петь ей.

И всё же я отказываюсь оставлять надежду, цепляясь за неё всеми остатками моих угасающих сил.

Eeah to ail. Eeah to ail.

Han dui garl, igath dain to ne …

Всё содрогается.

Раздаётся пронзительный звук скрежета камня, когда Слатра впивается когтями в карнизы, находя опору на той части дворца, которая не строилась для сидящих драконов. Вихрь светящегося движения — и одна из повитух не в силах сдержать визг, когда Слатра вслепую просовывает свою огромную голову через дверной проём балкона, едва помещаясь.

Комната наполняется резким холодом, излучаемым её шкурой.

Она подаётся вперёд, обнажая часть шеи и заполняя пространство своим огромным присутствием. Все повитухи, кроме двоих, съёживаются у дальней стены.

Следующий куплет с трудом пробивается сквозь моё перехваченное горло.

Lio lo na, lo na …

Я смотрю в молочные глаза Слатры, благодарная за её присутствие.

Благодарная за то, что мне не приходится проходить через это в одиночку.

Duali do, shooth ait nui la …

Она втягивает носом воздух, издавая глухие причмокивания, пока я растираю.

Похлопываю.

Пою.

Несмотря на её слепоту, сквозь тяжёлый глухой удар нашего общего сердца я чувствую, насколько сильно работает её обоняние.

Чувствует.

Ощущает.

Она издает низкий скорбный клёкот, в котором отзывается моя собственная агония. Нежно-нежно она тыкается носом в затылок моей дочери, поскуливая. Мягко побуждая её дышать.

Жить.

Lio lo na, lo na—

Слатра фыркает и подается назад. Я хмурюсь, переводя взгляд вниз, где синеватое личико моей дочери сморщивается.

Она издает дрожащий плач, который пронзает комнату, и из моего горла вырывается похожий звук — я едва не сгибаюсь под тяжестью рухнувшего на грудь облегчения.

Я дрожу, распрямляясь из узла, в который, сама того не замечая, была стянута. Где-то вдалеке слышу, как ахают повитухи, восхваляя Создателей. Некоторые падают на колени, вскрикивая или целуя пол.

Моя дочь делает глубокий вдох, перед тем как закричать снова — пронзительно, на три лада. Словно она опустилась на самый край своей гибели и восстала, перепуганная, отчаянно пытаясь вырваться.

Я прижимаю её ближе. Успокаиваю её, пока Слатра обнюхивает нас обеих, и совсем не удивляюсь, слыша шепотки о том, что моё кровотечение начало замедляться. Нет на свете места, где я хотела бы оказаться больше, чем здесь, с ней.

Время размывается…

Слатра остается, несмотря на покой, заполнивший спальню; тихий страж, пока я пою, разглаживая большим пальцем бровь дочери. Я повторяю это движение снова и снова, пока все складки не сглаживаются с её лица.

Я целую её в головку, ища черты Каана в её утончённом личике. Нахожу его в тоне её кожи и сильном размахе скул. Но уж точно не в пушке белых волос, так похожих на волосы Мах.

Мое горло перехватывает от этой мысли — я знаю, как она гордилась бы, будь она здесь.

Хотя сама я собой не горжусь.

Мах вступила в союз ради любви вопреки всему, натянув до предела политические узы. Она нашла способ поступиться всем, кроме любви к Пах, оставаясь при этом справедливой и честной к своему народу. К своим обязанностям Королевы Тени.

Я же пошла по единственному пути, который смогла увидеть, но, тем не менее, по пути, который стоил Каану… этого.

Возможности быть здесь, когда я рожала. Встретить свою дочь в первый раз. Приветствовать её в этом мире своей силой и тёплым присутствием.

Слатра издает жалобный клёкот, когда новые слёзы катятся по моим щекам, и я тихо даю себе клятву быть сильнее.

Лучше.

Сгладить несправедливость в этом мире. Сделать его лучше, так или иначе. Ради нашей дочери.

Ради—

— Её зовут Кизари, — объявляю я на всю комнату со всей силой, какую только могу наскрести, произнося второе имя Мах через ком в горле.

Тихая ода им обоим — и ей, и Каану.

Моя единственная надежда — что в один из дей Каан и Кизари увидят эту связь, протянутую через поколения. Что помимо глубокого чувства наделения её частичкой моей прекрасной, милой Мах, есть более широкая причина, по которой я дала дочери имя, начинающееся на «К».

— Кизари Неван Вейгор, — шепчу я, потому что к черту Тайрота за то, что заставил меня взять его имя. За то, что не дал мне выбора.

Моё имя будет жить. Через мою дочь.

Боковым зрением я вижу, как каждая повитуха склоняет голову, а одна из них подсаживается к столу. Она записывает имя Кизари на официальном свитке с объявлением, который передают через дверь — без сомнения, вручая одному из множества стражников, заполняющих коридор снаружи. Вскоре его зачитают толпам, заполнившим улицы Аритии, ожидающим вестей об исходе моих родов.

Повитуха накидывает шаль мне на плечи, оберегая мою стыдливость, пока Кизари тычется носом в мою грудь, ища пропитание. Я снова оплакиваю отсутствие советов Мах, неловко направляя сосок в ротик Кизари.

Она присасывается, мягко потягивая. Её крошечная ручка похлопывает вокруг, усаживаясь на мой палец.

Улыбка трогает мои губы.

Вся борьба покидает наши тела, едва мы находим нежный ритм, свернувшись вместе, точно оба дракона на мальмре Каана.

Я предпочитаю игнорировать тихое предчувствие того, что этот миг — подарок. Что он не продлится долго.

В моем сердце прямо сейчас нет для этого места.

Когда повитуха подходит к моему боку с подносом, уставленным трио флаконов, я едва отвлекаюсь, настолько заворожённая веером бледных ресниц Кизари на её щеке. Тем, как её крошечное тельце так безупречно сворачивается рядом со мной, и тихими сосательными звуками, которые она издает.

— Это поможет вам вывести остатки последа без дальнейшего кровотечения, — говорит повитуха, указывая на фиолетовый флакон.

Я беру его и вслепую выпиваю.

Она указывает на коричневый рядом.

— Это для притока молока, а это для—

Раздается визгливый рёв. Вспышка оранжевого пламени разрывает небо, наполняя комнату яростным свечением.

Вскрики повитух тонут в свирепом рыке Слатра.

Она выдёргивает голову из дверного проёма так быстро, что врезается в косяки, и волна боли отзывается сквозь нашу общую связь. Впрочем, это последнее, что я чувствую перед тем, как она впечатывает монолитную серебряную стену между нами. Закупоривает меня, а затем отталкивается от дворца, будто пытается защитить меня от ярости своих мыслей и эмоций.

Не то чтобы это помогает.

Паника колотится в моей груди, когда трио Молтенмау проносится мимо окон, преследуя след Слатры. Из виду, хотя я слышу их визг.

Их рёв.

Я срываю своё железное кольцо и открываюсь Клод, слушая, как она с писком уносится прочь от извержений драконьего огня—

Звук испаряется, точно погашенное пламя.

Моя голова начинает идти кругом, словно меня затягивает под озеро из нефти. Мне требуется слишком много времени, чтобы понять: меня опоили. Что есть ужасная причина, по которой я больше не слышу Создателей.

Дикая вспышка ужаса сдирает с меня кожу.

— Кто-нибудь, заприте—

Дверь распахивается настежь с такой силой, что повитуха визжит.

Моё сердце подскочило к самому горлу, когда Тайрот ворвался в комнату с диким блеском в своих разномастных глазах.

Я заслонила Кизари руками, подгребая шаль вокруг нас обеих, пока волна тошноты угрожала вывернуть меня наизнанку. Чувство, которое лишь усилилось, когда в спальню, хромая, вошла фейри-Руни; золотая пуговица, приколотая у неё на затылке, была отпечатана бусиной крови.

Кровавый Шёлк.

Тайрот замер у края подстилки, скрестив руки на груди, с распущенными волосами. Хотя на нём была свободная чёрная рубашка, засученная до локтей, — нечто намекающее на то, что он расслаблен и спокоен, — выглядел он совсем не так.

Суровость в его глазах была той же самой, что я видела за секунды до того, как он поркует людей плетями пламени. Вырезает им языки. Срывает головы прямо с плеч одними лишь голыми руками.

— Оставьте нас.

Его голос был громовым ударом, который никогда не обходился без синяков.

Повитухи повалили из комнаты поспешным маршем, пока я опустила взгляд на свою дочь. Попыталась поднять руку, чтобы провести большим пальцем по её брови… только для того, чтобы понять: мои конечности налились тяжестью, отравленные настойкой. Что он крадёт наше мгновение, кусочек за кусочком.

Он забирает всё.

Вместо этого я считала пальчики Кизари, снова и снова, слушая, как она пьёт молоко. Стиснула губы против дрожи, угрожавшей подступить к подбородку.

Кровавый Шёлк уронила свою сумку. По комнате разнеслись звуки позвякивания, пока она высекала кольцо из рун на полу рядом со мной — быстро, но точно. Всё это время мой дракон сражался вдалеке, синее и оранжевое пламя сталкивались в небе, пока режущий взгляд Тайрота пытался изрубить меня на куски.

Мне хотелось свирепствовать. Кричать. Но я не делала ни того, ни другого, зная, что это бесполезно. Это лишь отнимет остатки этого убывающего мига, который у меня есть с Кизари, превращая его во что-то уродливое и рваное.

Я не хочу оставлять её с этим эхом.

Я не буду.

— Если прольёшь хоть каплю крови моей дочери, я убью тебя.

Спокойствие моего голоса ничем не выдавало защитную жестокость, раздиравшую мои внутренности.

Я оторвала взгляд, чтобы встретить беспощадный взор Тайрота. — Пусть это будет не в этот дей и не в этой жизни, но Создатели мне свидетели: я отомщу твоему телу и твоей грязной, гнилой душе.

Он изогнул бровь.

— Самка?

Что-то в том, как он это произнёс, заставило меня вздрогнуть, будто он заострил эти слова в булавки и только что вонзил их в её плоть.

Его бесстрастный взгляд скользнул вниз к Кизари, а затем снова вверх. С смертельным спокойствием он произнёс:

— Какое разочарование. Она, без сомнения, вырастет точно такой же, как ты. Дрянной шлюхой.

Я зарычала.

Он улыбнулся — редкое явление, заставлявшее меня хотеть содрать эту улыбку с его лица, хотя она исчезла в мгновение ока.

— Давай, Затия.

Я располосовала Тайрота взглядом, всё ещё рыча, когда игла впилась в пятку Кизари. Хотя она пошевелилась, она не оторвалась от моей груди, снова принимаясь за сосание.

Тайрот стоял стоически и неподвижно, черты лица собраны, он удерживал всю власть в своих сжатых кулаках, пока капля крови смешивалась с редкой настойкой и капала внутрь кольца рун, которые начали светиться боковым зрением.

Жидкость разрасталась во все стороны, точно корни дерева.

Мне не нужно было смотреть, чтобы понять: два самых толстых ветвления указывали на меня и куда-то ещё. На север, туда, где, без сомнения, находился Каан. Я не смотрела, но увидела тот миг, когда Тайрот перевёл своё внимание на растекающуюся настойку.

Мгновение, когда его черты лица ужесточились, а подозрения подтвердились.

Он приподнял подбородок, веки опустились, пока его взгляд не превратился в щелевидный мрак.

— Шлюха.

Я проигнорировала его, предпочтя провести свои последние удары сердца с той, кто имеет значение, опустив взгляд на Кизари… жалея, что не могу наклониться и поцеловать её бледные ресницы. Вместо этого я запела ей — начав песню Мах с самого начала, нежно продвигаясь по мелодии.

Я успела пропеть всего два куплета, когда Тайрот пробормотал фразовое копьё.

Булдер не ответил незамедлительно, словно потратил мгновение на то, чтобы воспротивиться приказу. Или, по крайней мере, я предпочитала верить в это: что он надеялся, будто у меня есть силы сместить своё тело в сторону.

У меня их не было.

Я поперхнулась, когда зубец из камня вонзился мне в спину, пробив рёбра со скрежетом и раздирающей болью. Моя грудь заполнилась потоком холода перед тем, как он вырвался из меня спереди, брызнув кровью на лицо Кизари.

Она вздрогнула. Открыла глаза — не настолько широко, чтобы я успела разглядеть их цвет, прежде чем Тайрот вырвал её из моей груди.

Кровь подкатила к моему горлу вместе с зазубренным криком, выкованным из глубин, о наличии которых я и не подозревала. Хотя для меня пронзительный плач Кизари ударил куда больнее.

Острее.

Тайрот укутал её в ткань, а затем прижал к своей груди, пока жизнь стремительно покидала мои вены, а моё тело расслаблялось куда быстрее, чем паникующий разум, всё ещё цепляющийся за каждую деталь, какую мог судорожно выхватить.

Кровавый Шёлк, хромая, подошла к моему боку и принялась собирать свои вещи. Она вскинула взгляд, посмотрела на меня широкими, печальными глазами—

Ещё одно резкое предложение слетело с губ Тайрота.

Каменная пика пробила нижнюю часть челюсти Кровавого Шёлка, вырвавшись через верхнюю часть её черепа; кровь сочилась из её всё ещё открытых глаз — теперь помутневших и безжизненных.

Протолкнувшись мимо неё, Тайрот протянул руку, чтобы пошевелить диадему, привязанную к моему лбу; его верхняя губа сжалась, угрожая дернуться в оскал, когда головной убор не сдвинулся с места.

Он вздохнул, поднёс Кизари достаточно близко, чтобы подразнить меня её запахом. Прикоснуться — притянуть ближе к своей груди, где ей самое место, — если бы я только могла поднять руки.

Руны на диадеме запульсировали тёплым толчком перед тем, как один из множества когтистых отростков ослаб. Словно булавка, медленно выскальзывающая из моего мозга…

Из моего черепа…

Я прошипела сквозь порванный и клокочущий вдох, когда он снова обхватил пальцами диадему, на этот раз рванув её почти достаточно сильно, чтобы сорвать меня с пики.

Кусок отламывается, точно едва закостеневший струп, ещё не готовый отвалиться, но являющийся верным знаком того, что я больше не подходящий хозяин. Что металлический паразит признаёт моё дитя лучшим, более сочным лакомством, из которого можно пить силы.

Потому что я умираю.

Тайрот смотрит вниз на мою дочь, извивающуюся и плачущую у него на руках, и я вынуждена в угасающем ужасе наблюдать, как он прижимает диадему к её крошечному лбу.

Ощутив её присутствие, металлические нити заворачиваются внутрь, изгибаясь под её форму, прежде чем впиться. Точно когти.

Её ответный визг угрожает вырвать моё сердце; этот звук куда болезненнее, чем смертельная рана, выпивающая из меня жизнь.

— Отдыхай с миром, зная, что она никогда не узнает, какой грязной шлюхой ты была, — бубнит Тайрот, бросая на меня последний яростный взгляд, прежде чем качнуть головой и повернуться к двери, закрывая от меня вид на Кизари.

Я кричу, но ни звука не вырывается наружу.

Я бьюсь в конвульсиях, но ни одна конечность не шевелится.

Затем я осознаю, что так и не сказала Кизари, что люблю её, и моя душа раскалывается, точно упавшая луна, а струны моего сердца надрываются.

Рвутся.

Рёв Слатры сотрясает дворец. Перерастает в скорбный плач, отзывающийся в моём болящем сердце, когда оно делает свой последний, тяжкий удар—

И я падаю во тьму, которой нет конца.

Сознание Эллюин вырвано из сердца Слатры, точно оборванная артерия, оставляя..

Сознание Эллюин вырвано из сердца Слатры, точно оборванная артерия, оставляя за собой зияющую, сочащуюся кровью и пульсирующую дыру. Неизмеримая боль расходится по её грудной клетке, словно та вырвалась наружу вместе с кусками плоти.

Осколками костей.

Нитями вен.

Агония, которую она испытывала лишь дважды до этого: когда потеряла свою пару и когда её маленькая Аллюм взмыла в небо и погрузилась в вечный сон.

Слатра ревёт так громко, что её предки содрогаются в великой черноте; она колотит крыльями по воющему ветру, поглощённая дикой, скрежещущей яростью.

Она бросается вперёд. Смыкает челюсти на шее Молтенмау — последнего из трёх чудовищ, что слишком долго удерживали её вдали от её Драгоценной Малышки. Она вырывает глотку самца, кровь брызжет во все стороны, когда она выпускает его тяжёлое тело из когтистой хватки. Поступок, который обычно принёс бы ей великую печаль — повергнуть дракона, принуждённого к битве садистской жадностью фейри, — но сердце Слатры больше не цело.

Последняя причина для его биения исчезла.

Слатре не нужно зрение, чтобы почувствовать направление ко дворцу; каждое молочное пятнышко в её глазах — это вспыхивающее сознание далёких сородичей, помогающее ей набросать очертания мира. Даже без них обезумевшая Богиня Воздуха издаёт достаточно звуков, чтобы обрисовать всё в мельчайших подробностях, хлеща по душераздирающим контурам происходящего.

Павших драконов.

Раздора.

Смерти.

Слатра врезается во дворец когтями вперёд, вонзаясь в карнизы и стены, построенные, чтобы выдерживать мощь дракона. Они крошатся под её бешеной хваткой, пока она карабкается навстречу кровавому запаху Эллюин, прокисшему от агонии её последних мгновений.

Добравшись до открытого прохода, Слатра вырывает огромные куски из строения. Вгрызаясь в него, точно в свежую добычу. Взмахнув головой, она сбрасывает ещё один кусок размером с дом на город внизу — не то чтобы её волновало, куда он упадёт. Её заботит лишь то, что она должна благополучно добраться до своей Драгоценной Малышки; предсмертные мысли Эллюин яростным эхом отдаются в сердце Слатры. Трагедия, которую она клянётся исправить каждой частицей своего существа.

Она протискивает коготь, плечо и голову в зубчатую дыру, принюхиваясь. Вбирая запах всего, что произошло с тех пор, как её прогнали от гнезда Эллюин.

Она тянется к её телу—

Пронзительный плач дитя Эллюин вонзается занозой в её душу.

Рыча, она резко поворачивает голову на звук, обнюхивая самца, сжимающего малышку в дерзком, жадном объятии.

Использующего её как щит.

Дитя, чьим благополучием Слатра уж точно не рискнёт, даже чтобы поразить… его.

Она раскрывает пасть. Позволяет Тайроту Вейгору увидеть клубящееся пламя, сидящее у неё на языке и хлещущее между зубами. Питается паническим грохотом его сердца, отдающимся эхом, подобным рёву, в её чутком слухе, гадая, сделает ли он с ней то же, что сделал с её Драгоценной Малышкой.

Посмеет ли он.

Возможно, он чувствует назревающую бойню, которую высвободит, если попытается помешать Слатра добраться до тела Эллюин, потому что его губы остаются плотно сжатыми.

Слатра переключает внимание. Мягко тычется носом в бок Эллюин, обнюхивая острый кусок камня, всё ещё торчащий из её груди.

Тихий скулящий звук поднимается по её горлу.

Осторожно она снимает Эллюин с осколка. Сломленную и безвольную, слишком легко складывающуюся в чаше большого когтя Слатры.

Её внимание снова переключается на самца, вцепившегося в дитя, которое ему не принадлежит, пока она прижимает Эллюин к своей груди, снова рыча. Излучая тихое обещание, что время Тайрота придёт.

Она позаботится об этом.

Она отступает куда деликатнее, чем появилась, запрокидывая голову к небу в тот миг, когда освобождается из логова, слишком сильно пахнущего концом её Драгоценной Малышки. Её огненным духом, бушевавшим до самого последнего вдоха.

Мир нуждается в ней, но он ещё не настолько сломлен, чтобы осознать это.

Слатра поднимает крылья и разжимает хватку на осыпающейся башне, взмывая в небо — её молочные глаза устремлены на прекрасную спящую Аллюм, обернувшуюся вокруг погибших сородичей Эллюин.

И она летит. Вверх к ним, так, как представляла себе много раз с тех пор, как наблюдала, как Аллюм сворачивается в клубок и отпускает жизнь. Она просто никогда не думала, что всё будет именно так. Что она будет подниматься с такой печалью в сердце, сжимая свою Драгоценную Малышку… теперь уже не такую маленькую.

Со своей собственной Драгоценной Малышкой.

Она летит, пока атмосфера не становится холодной и тихой — слишком далеко для Клод, чтобы обитать там, — и делает свой последний вдох до того, как гравитация теряет над ней свою хватку. Она пикирует достаточно близко, чтобы провести хвостом по крошечному крылу Аллюм, а затем сворачивается.

Обернувшись вокруг Эллюин, словно баюкая самое драгоценное яйцо, она находит тихое место среди множества своих возлюбленных предков…

Вот только она не отдаёт себя смерти.

Вместо этого она развязывает ту серебряную ленту, вплетённую в волокна её души, нежно распутывает каждую свободную нить, пока та не превращается в беспокойный клубок, пульсирующий самой сутью бытия. Затем она вытягивает его из-за своих рёбер.

Сажает его глубоко в грудь Эллюин.

И хотя он исчезает, поглощённый смертельной бездной внутри её Драгоценной Малышки, она находит тихий покой в надежде, что он пустит корни. Что он вырастет и будет пульсировать жизнью, чтобы у Эллюин появился шанс вернуться к своей собственной Драгоценной Малышке.

Чтобы у неё был шанс сказать ей, что она её любит.

С этой надеждой, пылающей в её сознании, Слатра испускает свой последний ледяной выдох на лоб Эллюин, прежде чем её тело обращается в камень.

Серим продвигалась сквозь ледяной смог — оазис выдержки и статности..

Серим продвигалась сквозь ледяной смог — оазис выдержки и статности среди тусклого хаоса окружающего её разорения, плотно запахнув вокруг тела плащ с фиолетовыми кисточками. Она то и дело бросала взгляды то на крошечное металлическое приспособление в одетою в перчатку ладони, то на усыпанное лунами небо, едва различимое сквозь дымку, с каждым резким шагом по снегу сверяя своё местоположение.

В её серых глазах горел суровый блеск, который Клод определенно заметила, пронесясь совсем близко, чтобы разглядеть получше, прежде чем порхнуть прочь.

Любопытно.

Это любопытство лишь возросло, когда Серим с щелчком закрала приспособление, убрала его в карман и опустилась на колени в припорошённый пеплом снег поверх безымянной могилы — ровно в том месте, на которое указала мискунн, — принявшись копать руками.

Ей не потребовалось много времени, чтобы сгрести кучу окровавленного снега. Чтобы обнажить два тела.

Серим сделала паузу, сдёрнула шарф с губ и тяжело вдохнула воздух, всё ещё отравленный пылью и обломками, хотя его уже не хватало для того, чтобы забить лёгкие, пока она жадно делала глубокие победные вдохи.

Она улыбнулась так широко, что её клыки блеснули, заметные любопытному Создателю, кружившему неподалёку в вихревых потоках, подлетая ближе — слишком зацепленному интригой, чтобы переключить внимание на что-то другое.

Серим продолжала копать, вкладывая всё тело в это движение; пряди её безупречно уложенных волос выбивались из причёски. Наконец она обнажила достаточное количество тела Аркина, чтобы схватить его промёрзшую руку и с рывком, рывком, рывком вытащить его из остатков снега, цедя сквозь сжатые губы.

— Ты — тяжёлый — лживый, бесполезный мешок — со стервозным дерьмом, — процедила она, вытаскивая его застывший труп и голову из снежной могилы, подальше от рыжеволосой самки, намертво застывшей среди снега… запечатывая судьбу бедного существа.

Гарантируя, что и она не восстанет из пепла.

Серим вздохнула, вытирая пот со лба, и опустилась на колени подле изуродованного трупа.

— Я никогда не работала так усердно, как ради тебя, и ты только посмотри, чем ты мне отплатил. Измазав своей замерзшей кровью все складки моих любимых перчаток. Ты хоть знаешь, как трудно было найти именно этот фиолетовый оттенок краски? Особенно сейчас, — процедила она, пытаясь выскрести кровь из глубоких швов и сдаваясь с закатыванием глаз. — Конечно, не знаешь. Ты, блять, безнадёжен.

Она продолжала бранить труп, пока расстёгивала свою сумку, рылась мимо Книги Войд, завёрнутой в слой ткани, а затем вытащила свой флакон для связывания крови, открутив крышку, прежде чем отложить и то, и другое в сторону. Затем она подняла кинжал и отрубила кусок мёртвой плоти Аркина без единого вздрагивания от отвращения, бросив его в горлышко.

— Бережёного Бог бережёт, — огрызнулась она, пока флакон шипел и дымился, выдёргивая струйку мутно-розового дыма.

Закупорив флакон обратно, она накинула цепочку на шею, порылась в сумке, достала бутылку крепкого алкоголя и вылила прозрачную жидкость на мёртвого самца, на которого возлагала такие большие надежды.

Он владеет её сердцем. Её преданностью.

Всем.

Но нет ярости страшнее, чем у отвергнутой женщины.

Она закинула сумку на плечо и поднялась, вытащив серебряное огниво из подбитого мехом кармана.

— К несчастью для тебя, ты провалился. Теперь ты будешь коленопреклонен передо мной, — прошипела она, а затем щелкнула крышкой, открывая язычок пламени, отразившийся в её суровом взгляде.

Клод пискнула, метнувшись прочь.

Недостаточно быстро.

Огниво было брошено, и тело Аркина вспыхнуло в ущелье шипящего, брызжущего огня.

Серим наблюдала, как он горит с безопасного расстояния, ожидая, пока труп распадётся на пепел и угли. Ожидая, когда чудо, подарившее Аркину жизнь столько фаз назад, схватит его за глотку и превратит во что-то, что никогда больше не повернётся против неё.

Во что-то, что будет относиться к ней с неземной преданностью — именно так, как она того заслуживает.

Игнос бушевал, Клод визжала, пока за спиной Серим сквозь мрак спотыкался самец, шатаясь навстречу пламени и запаху горящей плоти. Статный, хоть и обветренный самец с небритой челюстью, белыми волосами, ясными синими глазами и окровавленной шкурой, накинутой на его широкие плечи. Защита от лютого холода и от мира, который выглядел совсем не так, как тогда, когда он в последний раз обозревал его со спины своего серебряного Мунплюма, паря между гор в одном строю со своей сестрой.

Серим повернулась, улыбаясь, когда встретилась с ним взглядом:

— А, я как раз надеялась найти тебя здесь.

Самец замер, его бледные брови сдвинулись в гримасе. Частично замешательство. Частично настороженность.

Недостаточно последнего.

— Я вас знаю? — спросил он, и его голос прозвучал глубоким рокотом; он провёл языком по сухим, потрескавшимся губам, пока его взгляд метнулся к языкам пламени. К горящему телу Аркина, шипевшему и брызгавшему жиром, выталкивавшему в небо дым с характерным запахом.

Голод, осознала Серим. Отчаянная разновидность, которая не разбирает средств. Верный признак того, что он брел по апокалиптическим равнинам, с трудом выживая и пытаясь сориентироваться.

— Пока ещё нет.

Пламя начало извиваться и вздыматься, биться вырвавшимся снопом алого оперения с золотистыми кончиками, от чего глаза самца округлились: до него постепенно доходило, что он наткнулся на нечто… необъяснимое.

Очень похожее на него самого.

— Одна особенная мискунн предположила, что ты можешь забрести в эту сторону, — произнесла Серим, роясь в своей сумке и доставая полоску вяленого мяса, завёрнутую в вощёную ткань. Она протянула её ему. Предложение пропитания, которое не заставит воскресшего принца ненавидеть себя позже. — Хедеон Неван.

СООТВЕТСТВИЕ ВРЕМЕННЫХ ПЕРИОДОВ

СООТВЕТСТВИЕ ВРЕМЕННЫХ ПЕРИОДОВ

ПК/ПОСЛЕ КАМНЯ

Отслеживание времени/фаз после того, как Эфирный камень был дарован Неванам.

ДК/ДО КАМНЯ

Отслеживание времени/фаз до того, как Эфирный камень был дарован Неванам.

ЛЕНТЫ АВРОРЫ

Полосы серебристых светящихся лент, тянущихся к обоим полюсам мира (северному и южному) и вращающихся вокруг их оси. По лентам Авроры фейри отслеживают время сна и бодрствования.

ЦИКЛ АВРОРЫ

Полный цикл Авроры — это время, необходимое для того, чтобы ленты Авроры один раз обогнули весь мир. Цикл Авроры эквивалентен нашим двадцатичетырехчасовым суткам.

ВОСХОД/ПОДЪЁМ АВРОРЫ

Время цикла Авроры, когда на восточном горизонте зарождается Аврора.

ЗАКТ/СПАД АВРОРЫ

Время цикла Авроры, когда Аврора заходит за западный горизонт.

ДЕЙ

Время цикла Авроры, когда она движется по небу над головой. В это время жители этого мира часто бодрствуют.

СОН

Время цикла Авроры, когда ленты Авроры не освещают небо. В это время жители этого мира спят.

ФАЗА

1 000 циклов авроры (сродни году). Ленты Авроры становятся немного толще в течение фазы, а затем истончаются на тысячном цикле. Этот убывающий ритм отслеживает фазу от начала до конца.

ЭОН

100 фаз / 100 000 циклов авроры.

СООТВЕТСТВИЕ ВОЗРАСТА

1 фаза жизни = 1 000 циклов авроры.

24 фазы жизни = 24 000 циклов авроры.

ТЕРМИНЫ

ЭФИРНЫЙ КАМЕНЬ

Маленький чёрный камень (размером с подушечку взрослого большого пальца), вставленный в серебряную диадему. Эта диадема срастается с головой носителя и охраняется родом Неван. Каэлис (Бог Эфира) находится внутри камня.

АРИТИЯ

Столица Тени.

БЕЛУН

Самая южная деревня/аванпост Пекла. Поскольку она находится так близко к Сумраку, именно в этой деревне многие жители Пекла выращивают детёнышей Молтенмау, если у них хватает смелости рискнуть добыть яйцо.

БОГГИТ

Гнездовья Молтенмау. Находятся в Сумраке и представляют собой обширные заболоченные пустоши. Молтенмау строят свои гнёзда на устойчивых холмах, сооружая огромные шары из деревьев и веток и откладывая внутрь яйца. Как только яйца начинают покачиваться, самец Молтенмау дышит пламенем на конструкцию — это жизненно важная часть процесса вылупления.

КРОВАВЫЙ ШЁЛК

Тот, кто наделён уникальной властью над кровью. Они могут определять семейное происхождение, использовать чью-то кровь, чтобы причинить человеку боль или заставить его чувствовать наслаждение, и т. д.

КНИГА ВОЙД

Написана Богом Эфира. Каждая официальная руна была взята из этой книги. Она хранится в Высшей Сокровищнице в Цитадели под охраной Три-Совета.

БОТАЙМ

Нейтральный город. Резиденция Три-Совета.

БОТАЙМСКАЯ РУДА

Добывается в тоннелях глубоко под Ботаймом; содержит высокий процент железа, и Булдеру практически невозможно её сдвинуть.

СВЯЗАННЫЕ

Эквивалент супругов. Сказать «мы связаны» — всё равно что сказать «мы поженились».

ВЫРЕЗ

Круглая выемка на кончике уха фейри, выглядящая так, словно крошечное существо откусило кусочек ушной раковины. Если у кого-то есть вырез, это означает, что он нулл и не слышит ни одну из песен стихий. Это распространено не везде — только в определенных королевствах.

ДАГА-МОРК

Тот, кто настолько связан со своим драконом, что может использовать его силу и огонь. Эта связь скорее миф, чем реальность.

САМКА-ДРАКОН

Мать-дракон.

ДОММ

Столица Пекла.

КАНАВА

Главная магистраль в городе Гор.

КРОВАВЫЙ ДРАКОНИЙ КАМЕНЬ

Добывается из земли в местах, где пролилась кровь дракона. Основная валюта в Сумраке и Тени. Если его истолочь и употребить, он обладает множеством целебных свойств.

ЗРЕНИЕ ДРАКОНА

Способность видеть следы старых рун — то, что в противном случае можно увидеть только при свете драконьего пламени.

ДРЕЛГАД

Секция стены, отведённая для армии Сумрака, где размещаются её новые новобранцы.

ПТИЦА-ФЕНИКС / ПТИЦА-ФЕНИКСА (УБИЙЦА)

Убийца на службе Фиур ду Ат.

ОРДИНОНОСЕЦ ПТИЦЫ-ФЕНИКС

Передаёт приказы от Птицы-феникса другим членам Фиур ду Ат.

БУСИНА СТИХИЙ

Их носят, чтобы показать, может ли существо слышать песни стихий. В разных королевствах существует разная мода. В Сумраке их носят как серьги. В Пекле или Тени они украшают волосы, бороду или одежду владельца.

КРАСНЫЙ: Игнос (огонь)

СИНИЙ: Рейн (вода)

ПРОЗРАЧНЫЙ: Клод (воздух)

КОРИЧНЕВЫЙ: Булдер (земля)

ФИУР ДУ АТ

Мятежная группа, борющаяся против тирании, распространяющейся по королевствам (преимущественно в Сумраке). Их влияние простирается по всему миру.

ПЛЕТУЩАЯ ПЛОТЬ / ПЛЕТУЩИЙ ПЛОТЬ

Тот, кто обучен искусству использования рун для исцеления плоти, мышц и органов.

РАСЦВЕТ

Подземное тайное убежище под управлением Птицы-феникса, расположенное в нераскрытом месте где-то на юге.

ЛЕС ХАРТОР

Древний лес, окружающий места гнездования Молтенмау.

ПРИЗРАЧНЫЕ ЖАВОРОНКИ

Жаворонки, которые не способны добраться до пункта назначения, обычно из-за того, что получатель скончался. Эти жаворонки бесцельно порхают всю оставшуюся жизнь.

ГОНДРАГ

Гнездовья Саберсайт. Находятся прямо под солнцем, где очень жарко и непригодно для жизни большинства людей. Очень скалистая местность с множеством вулканов и реками лавы. Саберсайты гнездятся в укрытиях и лощинах этих вулканов. Как только их яйца начинают покачиваться, они либо зачерпывают лаву из вулканов и изрыгают её в гнёзда, либо обдают гнёзда драконьим пламенем — это жизненно важная часть процесса вылупления.

ГОР

Столица Сумрака.

ГРАНДМАХ

«Бабушка».

ГРАНДПАХ

«Дедушка».

ХИЖИНА ВЫЛУПЛЕНИЯ

Хижина, обычно расположенная на окраине различных драконьих гнездовий. В ней обычно разбивает лагерь тот, кто украл яйцо, чтобы успешно выводить маленьких драконов в их естественной среде обитания, обеспечивая безопасное и здоровое вылупление.

ВЫСШАЯ СОКРОВИЩНИЦА

Расположенная в Цитадели Ботайма, Высшая Сокровищница хранит особые и уникальные предметы, принадлежащие Три-Совету, включая Книгу Войд.

КЛАН ЙОКУЛЛ

Один из многих воинских кланов, проживающих на Болтанских равнинах. Эти кланы славятся тем, что взращивают сильных и одарённых воинов. Каан вырос в клане Йокулл.

ЛОФФ

Огромный водоём, окружающий гнездовья Саберсайт, точно бирюзовая радужка. Известен тем, что является домом для древних чудовищ и непредсказуемых погодных условий.

МАХ

«Мать».

МАХМИ

«Мамочка».

МАЛЬМР

Резной кулон ручной работы, который представители воинских кланов Болтанских равнин дарят тем, за кем ухаживают. Часто изготавливается из драконьей чешуи, кости, меди или камня.

МИЭЛЬ ЭТ МУЕМ

Подвижные Туманы. Эти туманы перемещаются по всему миру, но редко заходят слишком далеко на север.

ПЛЕТУЩИЙ РАЗУМ / ПЛЕТУЩАЯ РАЗУМ

Тот, кто обладает уникальной способностью проникать в чужой разум. Встречаются крайне редко.

НЕТЕРИН

Гнездовья Мунплюм. Находятся в Тени, на самом южном полюсе мира. Здесь суровый холодный климат непригоден для жизни большинства людей. Мунплюм гнездятся на гигантских шестигранных ледяных столбах. Как только их яйца начинают покачиваться, самец Мунплюм либо обдает яйца ледяным пламенем, либо укутывает их льдом и снегом — это жизненно важная часть процесса вылупления.

НУЛЛ

Тот, кто не слышит ни одну из песен стихий. В некоторых королевствах им подрезают уши, чтобы показать это.

ПАХ

«Отец».

ПАХПИ

«Папочка».

БУМАЖНЫЙ ЖАВОРОНОК

Рунированные бумажные квадраты со связующими линиями. Будучи сложенными (в форму жаворонка), эти записки перелетают к тому, кому предназначено послание. Надёжный способ связи в этом мире.

РЕИДИ

Точечная татуировка на спине воина с Болтанских равнин. Каждая точка обозначает победу, а покрытая татуировками спина — знак великой силы и чести.

РУНИ

Тот, кто научился повелевать символами из древней гробницы, которые, как верят некоторые, Каэлис (Бог Эфира) написал в отчаянной попытке быть услышанным. Они носят белую бусину и/или белые одеяния с пуговицами вдоль центрального шва, фиксирующими одежду. На этих пуговицах высечены различные символы, обозначающие таланты Руни. Для разных уровней мастерства пуговицы изготавливаются из разных материалов: дерево — начальный уровень, алмаз — самый продвинутый.

САМЕЦ-ДРАКОН

Отец-дракон.

СКРИПИ

Игра на удачу и стратегию, распространенная по всему миру. Используемые карточки похожи на игральные карты, но украшены изображениями различных существ.

СОЛНЕЧНОЕ ГОЛОДАНИЕ

Болезнь, поражающая фейри, которые слишком долго обходятся без солнца. В основном поражает фейри из Пекла и Сумрака.

ПЕКЛО

Северная треть мира. Здесь всегда солнечно, поэтому очень жарко, а в некоторых частях часто бушуют штормы. Здесь есть тропические леса и песчаные равнины, а также огромные водоёмы.

СУМРАК

Средняя треть мира — широкая полоса земного шара. Здесь облака всегда красочные, поскольку эта земля навечно погружена в свет «золотого часа». Здесь холодно, часто выпадает снег, дождей никогда не бывает, хотя иногда идёт мокрый снег.

Огромная каменная стена опоясывает эту широкую часть мира, точно ремень. Большинство жителей Сумрака построили себе дома прямо внутри неё. В густонаселённых районах в стене прорыт траншея, фактически разделяющая её надвое и создающая защищённую канаву с небесными мостами, протянутыми из стороны в сторону.

ТЕНЬ

Южная треть мира. Сюда не проникает солнечный свет, поэтому край навечно погружён во тьму — единственным источником света служат ленты Авроры и свечение, исходящее от лун Мунплюм. Здесь очень холодно, всё покрыто снегом; самая холодная часть — самый южный полюс, известный как Нетерин.

ШИПЫ

Солдаты Аритии.

ТРИ-СОВЕТ

Совет из древних трехбусинных элементалей и очень знающих Руни. Они обладают определённым влиянием на королевства благодаря своей великой силе и иногда вмешиваются в политические дела. Они пребывают в Ботайме — нейтральной территории, не подпадающей под власть ни одного короля или королевы.

СЛУХАЧ ИСТИНЫ / СЛУХАЧКА ИСТИНЫ

Тот, кто обладает уникальной способностью распознавать чужую ложь. Они не так сильны, как Плетущие Разум, но встречаются чаще и ценятся Короной за способность определять, слышит ли человек песни стихий — в основном среди юнцов, которые только начали слышать песни и пытаются избежать призыва.

УХЛУ

Способность клана Йокулл отвечать на честь ношения подаренного мальмра. Тонкая косичка из волос, добровольно отданная и вплетённая в волосы получателя. Плотность плетения косы говорит о многом относительно намерений.

ПОДГОРОДЬЕ

Большой зазубренный разлом в земле под стеной Сумрака (прямо под Гором — столицей Сумрака).

Он испещрён заброшенными шахтами по добыче кровавого драконьего камня и является приютом для бездомных. Некоторые из этих шахт рушатся, и существа по обе стороны стены пробираются туда в поисках укрытия, что делает это место очень опасным для жизни.

ПИКИ ВИН

Секция Гондрага. Великая Серебряная Саберсайт гнездится на пиках Вин.

СТРАЖИ

Двухбусинные «ученики» Три-Совета.

ВЕАЛЬД

Небольшое портативное устройство с рунами, способное удерживать различные стихии в их чистейших формах. Огонь, воздух, воду, землю и даже драконий огонь — хотя такие веальды редки, поскольку для их создания требуется кровь Дага-Морк.

СУЩЕСТВА / СОЗДАНИЯ

АНТЕ

Водное существо, которое пожирает плоть и проглатывает души, отправляя их в небытие. Одно из них гнездится под Ботаймом.

КРОУЛ

Стайные существа, охотящиеся на заснеженных равнинах с южной стороны стены в Сумраке. Плотоядные.

ДУМКВИЛЛ

Колючие хищники, которые гремят, воют и совершают набеги на норы, вырытые в снегу. Их основная добыча — новорождённые детёныши более уязвимых существ.

ПТИЦА-ФЕНИКС

Мифическое птицеподобное создание, рождённое из пепла и пламени.

ФЕЙРИ

Самые обычные жители этого мира. Они не бессмертны, но обладают исключительно долгой продолжительностью жизни.

У фейри заострённые уши и острые клыки, а их природа исполнена первобытных инстинктов.

ЛОВЕЦ СУДЕБ

Крупное серебристое кошачье создание, являющееся скорее легендой, чем реальностью. Тех, кто его видел, часто считают безумными или страдающими бредими фантазиями за их рассказы о том, как зверь подталкивал их к принятию решения, отличного от первоначально задуманного.

ФОНИКО

Крылатые кожистые звери с коротковатыми шеями и большими печальными глазами. Они меньше половины размера среднего Молтенмау и способны сливаться с ржаво-каменистой породой Пекла. Они могут цепляться за скалы и потолки и обладают крыльями, как у летучих мышей.

На них можно ездить верхом.

МИСКУНН

Существо ростом по колено с белой шерстью и белоснежной кожей, пуговчатыми чертами лица и острыми зубами. У них гибкое тело, которое складывается, словно у сумчатого, и длинный хвост с кисточкой. Они способны видеть будущее, хотя эти видения спорадичны и подлежат изменениям.

Эти существа умеют говорить.

МОЛТЕНМАУ

Драконы, обитающие в Сумраке. Они покрыты перьями, их морды острые и клювообразные. Их оперение представляет собой яркую смесь цветов — ни у одного из двух Молтенмау нет одинаковой цветовой палитры. Они могут с комфортом путешествовать в любую точку мира, и подружиться с ними или украсть у них яйцо проще всего.

МУНПЛЮМ

Драконы, обитающие в Тени. У них кожистая, светящаяся кожа серых, перламутровых, переливчатых и белых оттенков. Их глаза большие, чёрные и искрящиеся, морды округлые, шеи длинные, а тела изящные. Их хвосты длинные, похожие на кисти из шелковистых нитей.

Они холодолюбивые создания и не переносят солнца — их кожа сгорает, а глаза не приспособлены к столь яркому свету. Они очень хитры, поэтому подружиться с ними или украсть у них яйцо сложнее всего.

РАЗА

Существа, рождённые в Пекле, о которых говорят, что это свирепые духи погибших фейри, чей разум изуродован жаждой крови.

САБЕРСАЙТ

Драконы, обитающие в Пекле. Это крупные массивные создания с чешуёй, шипами и мордами с мощными бивнями. Они бывают самых разных цветов: ржавого, бронзового, красного, коричневого, чёрного и золотого. Они очень любят тепло и не могут долго выживать на лютого холоде Тени. Они могут быть крайне буйными и агрессивными, и подружиться с ними или украсть у них яйцо почти так же трудно, как у Мунплюм.

БАРХАТНЫЙ ТРОГГ

Крупные, долговязые существа, которые любят копиться и пировать мусором. У них четыре руки, длинные чёрные волосы и синяя бархатистая кожа. Они поглощают воспоминания из съеденного мусора и извергают их в виде светящихся липких лент, вытягиваемых из зияющих отверстий на ладонях, используя эти ленты для украшения своих логов.

Эти существа умеют говорить.

ВЕЙФ

Редкие, долговязые, туманоподобные создания, обитающие в густых завесах тумана, где они гложут души в обмен на послания от мёртвых.

Эти существа умеют говорить.

ПЕРСОНАЖИ

АДРИК НЕВАН

Бывший Король Тени. Партнёр Эудоры Неван, отец Эллюин и Хедеона Неван.

АРА

Великая Серебряная Саберсайт.

АВИ

Юный вундеркинд, которого Тайрот отдал Три-Совету в обмен на их благосклонность.

АЛЛЮМ

Мунплюм Хедеона Невана.

АРКИН ВЕЙГОР

Также известный как Король-Стервятник. Сын Остерна Вейгора.

БАРОН

Саберсайт Тайрота Вейгора.

БОРГ

Ручной вейф Каана.

БУЛДЕР

Один из пяти Создателей — Бог Земли.

КАДОК ВЕЙГОР

Нынешний Король Сумрака. Партнёр Дотеи Вейгор, отец Туруна Вейгора, сын Остерна и Ковины Вейгор, родной брат Каана и Вейи, а также близнец Тайрота Вейгора. Единокровный брат Аркина Вейгора.

КАЭЛИС

Один из пяти Создателей — Бог Эфира.

КЛОД

Одна из пяти Создателей — Богиня Воздуха.

ДОТЕА ВЕЙГОР

Нынешняя Королева Сумрака. Партнёр Кадока Вейгора и мать Туруна Вейгора.

ПТИЦА-ФЕНИКС

Глава Фиур ду Ат.

ЭЛЛЮИН НЕВАН

Бывшая Принцесса Тени. Дочь Адрика и Эудоры Неван, сестра Хедеона Невана. Наследница семейной линии, которой был доверен Эфирный камень.

ЕССИ

Юная подруга Рейв, которую та спасла из Подгородья. Есси живёт с Рейв в Горе и отличается большим умом.

ЭУДОРА НЕВАН

Бывшая Королева Тени. Партнёрша Адрика Невана, мать Хедеона и Эллюин Неван. Наследница семейной линии, которой был доверен Эфирный камень.

ФАЛЛОН

Друг Рейв, которого она потеряла давным-давно.

ГРИМ

Правая рука и заместитель Короля Каана.

ГРАФФИН

Вылупившийся детёныш Молтенмау, принадлежащий Ави.

ХЕДЕОН НЕВАН

Бывший принц Тени. Сын Адрика и Эудоры Неван, брат Эллюин Неван. Наследник семейной линии, которой был доверен Эфирный камень.

ИГНОС

Один из пяти Создателей — Бог Огня.

КААН ВЕЙГОР

Нынешний Король Пекла. Старший сын Остерна и Ковины Вейгор. Родной брат Кадока, Тайрота и Вейи Вейгор. Единокровный брат Аркина Вейгора.

КОРИ ФАРЙОР

Дочь Сихарны Фарйор. Двоюродная сестра Каана, Кадока, Тайрота и Вейи Вейгор.

КИЗАРИ ВЕЙГОР

Принцесса Тени. Дочь Каана Вейгора и Рейв/Эллюин Неван. Внучка Остерна и Ковины Вейгор. Наследница семейной линии, которой был доверен Эфирный камень.

МАЭЛЛ

Молтенмау, принадлежащий Пайроку.

МИОР

Прославленная Плетущая Разум из Пекла. Дочь Вруна.

НОЭВЕ

Возничий, часто ездящий по Пути Дей.

ОСТЕРН ВЕЙГОР

Бывший Король Пекла. Партнёр Ковины Вейгор, отец Аркина, Каана, Кадока, Тайрота и Вейи Вейгор.

ПАЙРОК

Не слишком полезный придворный из Императорского двора Короля Каана. Брат/сестра Роана.

РЕЙН

Одна из пяти Создателей — Богиня Воды.

РЕКК ЖАРОС

Прославленный охотник за головами.

РОАН

Придворный Императорского двора Короля Каана. Брат/сестра Пайрока.

РУЗ

Владелец заведения «Кудрявое Перо» в Горе.

РАЙГАН

Саберсайт Каана.

Серим

Высокопоставленный член Фиур ду Ат.

СИХАРНА ФАРЙОР

Вождь Белуна. Сестра Ковины Вейгор, мать Кори Фарйор, тётушка Каана, Кадока, Тайрота и Вейи Вейгор.

СЛАТРА

Мунплюм Эллюин Неван.

ТАЙРОТ ВЕЙГОР

Нынешний Король Тени. Сын Остерна и Ковины Вейгор. Родной брат Каана и Вейи, брат-близнец Кадока Вейгора. Единокровный брат Аркина Вейгора.

УНО

Ручной мискунн Руза.

УТРИС

Воин Пекла.

ВЕЙЯ ВЕЙГОР

Принцесса Пекла. Дочь и младший ребёнок Остерна и Ковины Вейгор. Родная сестра Каана, Кадока и Тайрота Вейгора. Единокровная сестра Аркина Вейгора.

ВРУН

Владелец «Кудрявого Пера» в Домме.