Что сильнее: страх перед прошлым или жажда будущего?
Она знает о жизни только то, что успела выудить из бабушкиных трав и лесных троп. Привыкла быть невидимой, тихой, незаметной.
Он привык убивать. Наёмник со шрамом на пол-лица и дырой вместо души — ищет лишь одного: забыться там, где никто не задаёт вопросов.
Готова ли она принять его тьму?
И готов ли он — принять её свет?
Осень стояла сухая и холодная — листья облетели, земля промерзла, и каждый шаг хрустел так громко, что Мирра давно бросила попытки двигаться бесшумно. Она собирала коренья. Бабушка сказала: «До снега надо успеть, потом земля каменной станет». Вот она и спешила, проваливаясь в прелую листву и ругаясь сквозь зубы.
А потом наткнулась на него.
Сначала она подумала, что это мертвец. Слишком неподвижно лежал, слишком темная лужа расплылась под боком. Но когда она сделала шаг вперед, он открыл глаз.
Один. Второй заплыл кровью и грязью.
— Не подходи, — выдохнул он, и голос его прозвучал так, будто камни перетирали.
Мирра замерла. Не от страха — от удивления. Он был огромным даже сейчас, когда лежал на спине, придавленный собственной тяжестью. Лицо перепачкано, волосы слиплись, а через левую скулу — от брови до подбородка — тянулся страшный, еще не заживший шрам.
— Я не обижу, — сказала она тихо, хотя кто из них двоих был в положении обижать — еще вопрос.
Он попытался приподняться — и рухнул обратно. Из груди вырвался хрип, больше похожий на рык.
— Глупая девка, — прохрипел он. — Уходи. Здесь скоро будут... нехорошие люди.
Мирра оглянулась. Лес молчал.
— А без тебя они меня не тронут? — спросила она спокойно и опустилась рядом с ним на колени. — Замри. Я посмотрю, что можно сделать.
Он хотел возразить, но сил не хватило. Только смотрел на нее одним уцелевшим глазом — темно-карим, почти черным, и в этом взгляде было столько боли, что у Мирры перехватило дыхание.
Она разорвала подол рубахи, прижала к самой глубокой ране. Он дернулся, заскрипел зубами, но не закричал.
— Терпи, — сказала она. — Я травница. Вытащу.
Волки выли где-то совсем близко, когда она перевязывала его в последний раз. Кровь остановилась, дыхание стало ровнее, и он наконец закрыл глаз — то ли потерял сознание, то ли позволил себе провалиться в спасительную темноту.
Мирра сидела рядом, гладила его по голове, откидывая с лица спутанные волосы, и думала о том, что бабушка будет ругаться.
«Не тащи в дом чужих мужиков, Мирра. От них одни беды».
Но бабушка не видела его глаз. Не видела, как в них, сквозь боль и кровь, плескалась та самая тьма, которую Мирра знала слишком хорошо.
Тьма отверженных. Тьма тех, кому некуда идти.
Она сама была такой, пока бабушка не подобрала ее в лесу много лет назад.
— Ничего, — прошептала она, обращаясь то ли к нему, то ли к воющим волкам. — Выживем.
Она не знала тогда, что эти слова станут началом истории, в которой ей придется выбирать между страхом и любовью.
Весна в Вересковом Логе выдалась ранняя и дружная.
Снег сошел буквально за неделю, обнажив прошлогоднюю траву, первые подснежники и — к всеобщей радости — огромные лужи, в которых с визгом носился Том, пока Лиана не пригрозила выпороть его крапивой. Угроза звучала неубедительно — крапива еще не выросла, да и Лиана с ее огромным животом вряд ли смогла бы догнать шустрого мальчишку.
Мирра стояла на пороге своего дома — того самого, где они жили с бабушкой Элирой, — и щурилась на солнце. В руках она держала ступку с только что истолченными кореньями, пальцы пахли полынью, а в голове было удивительно пусто и хорошо.
Хорошо — потому что весна.
Хорошо — потому что бабушка сегодня не кашляла.
Хорошо — потому что Вересковый Лог оживал на глазах.
Вон там, у ручья, эльфы достраивали третий дом — бревенчатый, ладный, с резными наличниками, которые Финн вырезал по ночам при свете луны. Говорил, что по родным обычаям — чтобы духи леса в дом заглядывали. Люди сначала посмеивались, а потом привыкли. Даже Том как-то попросил вырезать ему на дверях волка — для храбрости.
А там, на пригорке, Кайрен чинил изгородь для коровы Зари.
Мирра отвела взгляд.
Она вздохнула и уставилась в ступку, будто там можно было найти ответы на вопросы, которые она даже себе боялась задавать.
С тех пор прошло несколько месяцев.
Кайрен остался в Вересковом Логе. Строил дом вместе со всеми, охотился, чинил изгороди, рубил дрова. Разговаривал мало, но каждое его слово было весомым. Люди к нему привыкли. Даже Том перестал шарахаться и начал таскаться за ним хвостиком, выпрашивая рассказать про «те случаи, где ты шрам получил».
Кайрен на такие вопросы не отвечал. Только хмурился и уходил в лес.
Но Мирра знала: иногда он смотрит на нее.
Не так, как другие. Не с любопытством, не с жалостью, не с тем липким интересом, который она иногда ловила на себе от заезжих торговцев. Он смотрел так, будто она была чем-то удивительным. Чем-то, чего он не заслужил, но от чего не мог оторваться.
И от этих взглядов у Мирры внутри все таяло.
— Ты опять задумалась, — раздался голос за спиной.
Мирра вздрогнула и едва не выронила ступку.
Лиана стояла на пороге, держась одной рукой за поясницу, и улыбалась. Живот у нее был уже такой огромный, что, казалось, вот-вот лопнет. Элира сказала — до родов недели три осталось, не больше.
— Я не задумалась, — соврала Мирра. — Я корни толку.
— Ага, — Лиана покосилась на ступку. — Толчешь их уже полчаса. В пыль столкла. Из них теперь разве что ветер лечить.
Мирра глянула в ступку и покраснела. Корни действительно превратились в труху.
— Вот видишь, — Лиана подошла ближе, с трудом переставляя ноги, и села на лавку. — О чем думаешь?
— Ни о чем.
— О Кайрене?
— Лиана!
— Что «Лиана»? — та улыбнулась еще шире. — Я не слепая. И не глухая. Все в поселке видят, как он на тебя смотрит.
— Он на меня не смотрит, — пробормотала Мирра, пряча глаза.
— Смотрит-смотрит. Вчера, когда ты воду таскала, он чуть шею не свернул, провожая тебя взглядом. А позавчера, когда ты с Томом смеялась, он даже улыбнулся. Правда, у него эта улыбка жутковатая, но...
— Лиана!
— Молчу-молчу. — Лиана подняла руки в примирительном жесте. — Но знаешь, что я тебе скажу? Он хороший. Я таких навидалась — кто снаружи страшный, а внутри пустой. А у него там... — она постучала себя по груди, — там огонь. Ты только присмотрись.
Мирра молчала, глядя в окно.
Кайрен как раз закончил чинить изгородь и теперь стоял, опершись на топорище, и смотрел куда-то вдаль. Солнце золотило его темные волосы, играло на широких плечах, и Мирра поймала себя на том, что не может отвести взгляд.
— Присмотрелась уже, — тихо сказала она.
Лиана довольно хмыкнула и похлопала ее по руке.
— Вот и славно. А теперь давай-ка завтракать, а то у меня скоро ноги откажут, а ты так и будешь стоять с этой ступкой.
Утро пролетело незаметно.
Мирра помогала бабушке развешивать сухие травы — весь дом уже был увешан пучками полыни, мяты, зверобоя и еще десятка растений, названия которых знала только Элира. Пахло так, что кружилась голова, но Мирра любила этот запах. Он был запахом дома.
— Сходи-ка к Лиане, — велела бабушка, когда солнце поднялось высоко. — Отнеси ей тот отвар, что я вчера заварила. И спроси, как спит. Если опять жалуется на поясницу, добавим коры ивы.
Мирра кивнула, взяла кувшин и вышла.
Дорога к большому дому (так все называли дом Лианы и Кэйлема, потому что он был самым большим в поселке) вела мимо стройки, мимо загона для коровы и мимо того самого места, где Кайрен колол дрова.
Он был там. Конечно, был.
Мирра замедлила шаг. Сама не заметила, как.
— Мирра, — раздалось вдруг.
Она вздрогнула и подняла глаза. Кайрен стоял в двух шагах, держа в руках что-то, замотанное в тряпицу.
— Это... — он протянул ей сверток, и на мгновение его лицо стало почти растерянным. — Тут заяц. Я сегодня утром поймал. Лишний.
Мирра уставилась на сверток, потом на него.
— Заяц?
— Ну да. — Он пожал плечами, пряча глаза. — Ты же готовишь. Ну, с бабушкой. Подумал, пригодится.
Она взяла сверток. Руки их на мгновение соприкоснулись, и по коже побежали мурашки.
— Спасибо, — выдохнула она.
— Не за что, — буркнул он и развернулся, чтобы уйти.
— Кайрен!
Он остановился. Не обернулся, но замер.
— Ты... ты заходи сегодня вечером. Бабушка суп обещала сварить. С зайцем, наверное. — Она запнулась, чувствуя, как щеки заливает краска. — Если хочешь, конечно.
Он постоял молча. Потом кивнул. И ушел к дровам.
Мирра смотрела ему вслед, прижимая к груди теплую еще тушку зайца, и чувствовала, как внутри разливается что-то большое, светлое и очень страшное.
— И долго ты будешь стоять столбом? — раздался насмешливый голос Тома откуда-то сбоку.
Мирра подпрыгнула.
— Ты откуда взялся?!
— Я тут вообще-то с утра, — Том вышел из-за куста и ухмылялся во весь рот. — Всё видел. «Заходи вечером», — передразнил он писклявым голосом. — Ой, не могу. Сватовство!
— Том!
— Ладно-ладно, молчу. — Он подскочил к ней, заглядывая в сверток. — Ого, заяц! А мне ножку дадите?
— Если будешь дразниться — не дадим.
— А если не буду?
— Тогда посмотрим.
Том довольно засмеялся и побежал к стройке — видимо, делиться новостями с эльфами. Мирра вздохнула и пошла к Лиане, чувствуя, как от ушей до пяток разливается предательское тепло.
Вечер наступил быстро.
Мирра накрывала на стол, то и дело поглядывая на дверь. Элира колдовала у печи — суп с зайцем удался на славу, пахло так, что слюнки текли у всех, включая Тома, который крутился тут же, надеясь на добавку.
— Перестань метаться, — буркнула бабушка, не оборачиваясь. — Придет твой Кайрен, никуда не денется.
— Он не мой, — пробормотала Мирра, краснея.
— Ага. И зайца он тебе не носит. И не смотрит так, будто съесть готов. Я старая, но не слепая.
— Бабушка!
— Ладно-ладно. Зови лучше всех к столу, а то остынет.
В дом набилось много народу. Лиана с Кэйлемом, эльфы — Финн и Альдар, Том, конечно, и даже Гром с Айлин (орк с эльфийкой теперь везде ходили вместе, и это зрелище все еще заставляло некоторых удивленно моргать).
Кайрен пришел последним.
Остановился на пороге, словно не решаясь войти. Мирра поймала его взгляд и улыбнулась — робко, но тепло.
— Проходи, — позвала она. — Места хватит.
Он кивнул, перешагнул порог и сел с краю, поближе к двери. Привычка воина — всегда знать, где выход. Мирра уже заметила это за ним.
Суп ели молча — вкуснота не располагала к разговорам. Только Том чавкал так, что Лиана шикала на него через каждые пять минут.
— Кайрен, — вдруг сказала Элира, когда тарелки опустели. — А чего это ты зайца принес? Случайно, да?
Кайрен поперхнулся.
Мирра закрыла лицо руками.
— Ну, — начал он, откашливаясь. — Лишний был.
— Лишний заяц? — Элира подняла бровь. — Я в лесу полвека прожила и ни разу не видела лишнего зайца. Они все нужные.
Кайрен молчал, глядя в тарелку.
— Бабушка, — простонала Мирра.
— Ладно-ладно. — Элира махнула рукой. — Молчу. Но имей в виду, воин, — она ткнула в него ложкой, — если обидишь мою внучку, я тебя такими травами накормлю, что месяц из сортира не вылезешь. Понял?
Кайрен поднял глаза. В них, к удивлению Мирры, не было обиды. Только удивление и... благодарность?
— Понял, — сказал он тихо.
— Ну и славно.
После ужина все разошлись.
Мирра вышла на крыльцо подышать. Ночь стояла тихая, звездная, пахло оттаявшей землей и первой травой.
— Мирра.
Она обернулась. Кайрен стоял в двух шагах, мял в руках шапку.
— Я... спасибо. За ужин.
— Это тебе спасибо за зайца.
Он кивнул, но не уходил. Стоял, переминался с ноги на ногу, и Мирра вдруг поняла, что он хочет что-то сказать, но не может.
— Ты чего? — спросила она тихо.
— Я... — Он вздохнул, провел рукой по лицу. — Я не умею это говорить. Никогда не умел.
— Что?
— Что мне... хорошо. С вами. С тобой. — Он запнулся, словно слова давались ему с трудом. — Я думал, что после всего... не смогу. Не захочу. А тут...
Он замолчал.
Мирра смотрела на него и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
— Я понимаю, — сказала она тихо. — Я тоже не умела. Думала, что лес — это всё, что у меня будет. А потом...
— Что потом?
— Потом я нашла тебя.
Тишина повисла между ними, густая и теплая, как парное молоко.
— Мирра, — выдохнул он, и в голосе его было столько всего, что у нее подкосились колени.
Он шагнул ближе. Совсем близко. Так, что она чувствовала его запах — дым, кожа, лес.
— Можно? — спросил он хрипло.
Она кивнула, не в силах говорить.
Он протянул руку — огромную, шершавую, в мозолях — и осторожно, словно боялся раздавить, коснулся ее щеки. Провел пальцем по скуле, по веснушкам, замер на подбородке.
— Какая ты... — прошептал он.
— Какая?
— Нежная. Светлая. Не такая, как я.
— Ты тоже светлый, — ответила она. — Просто сам не видишь.
Он смотрел на нее долго-долго. А потом наклонился и поцеловал.
Осторожно. Робко.
Мирра закрыла глаза и утонула.
Они не заметили, как пролетел час.
Стояли на крыльце, говорили ни о чем и обо всем сразу. Он рассказывал о лесе, о том, как выслеживает зверя, как читает следы. Она — о травах, о том, какие корни лечат, а какие калечат.
— А это правда, — спросил он вдруг, — что ты можешь увидеть болезнь?
— Не знаю. — Она пожала плечами. — Иногда мне кажется, что я чувствую. Как корни, знаешь? Болезнь — она тоже корни имеет. Где-то глубоко. Если найти главный, можно вылечить.
— И у людей так?
— Наверное. Я не пробовала.
Он помолчал. Потом взял ее руку и приложил к своей груди, туда, где билось сердце.
— А у меня? — спросил тихо. — Найдешь корень?
Она почувствовала, как бьется его сердце — сильно, часто, как у загнанного зверя. Подняла глаза.
— Зачем?
— Говорят, у меня внутри тьма, — ответил он просто. — Я сам ее чувствую. Иногда так и подмывает... сорваться. Уйти. Спрятаться. А рядом с тобой — не хочется. Ты как свет. Может, вылечишь?
Мирра смотрела на него, и сердце разрывалось на части.
— Ты не темный, Кайрен, — сказала она твердо. — Ты просто... уставший. Раненый. А раны я лечить умею.
Он улыбнулся. Криво, через шрам, жутковато. И это была самая прекрасная улыбка на свете.
— Лечи, — сказал он. — Я не против.
Где-то вдалеке запел первый соловей. Весна вступала в свои права.
А на пороге маленького дома, пахнущего травами, стояли двое — огромный, страшный наемник со шрамом через все лицо и хрупкая девушка с глазами цвета молодой листвы.
Весна вступила в свои права окончательно и бесповоротно.
Вереск на холмах еще не зацвел, но уже налился силой — молодые побеги тянулись к солнцу, воздух наполнился терпким, чуть горьковатым ароматом. По утрам над логом стелился туман, молочный и густой, а к полудню рассеивался, открывая небо такой чистоты, что кружилась голова.
Мирра любила это время.
Она просыпалась с первыми петухами, помогала бабушке растапливать печь, развешивать травы, заваривать отвары. А потом, когда солнце поднималось выше и можно было выдохнуть, брала корзину и уходила в лес — собирать то, что успело прорасти после зимней спячки.
В последнее время в корзине стало появляться кое-что еще.
Кайрен начал оставлять подарки у порога.
Сначала это были зайцы — аккуратно разделаные, выпотрошенные, завернутые в лопухи. Потом — утки, пара глухарей, однажды даже молодой кабан, которого Мирра с бабушкой еле затащили в дом.
— Он что, решил нас мясом завалить? — ворчала Элира, но глаза у нее смеялись. — Скоро у нас свой мясной ряд будет.
Мирра краснела, отводила взгляд и ничего не отвечала.
Но подарки не ограничивались мясом.
Однажды утром она открыла дверь и замерла. На крыльце лежала волчья шкура — огромная, серая, с густым подшерстком. Идеальная для зимней шубы. Рядом — связка волчьих клыков, крупных, острых, с едва заметной желтизной на кончиках.
Кайрен стоял в отдалении, делая вид, что поправляет изгородь.
— Это тебе, — бросил он, не оборачиваясь. — На шубу. И на... ну, на что там еще надо.
— Зачем? — растерянно спросила Мирра.
— Зима будет холодная. Я чую.
Она подняла тяжелую шкуру, прижала к груди. Волос был мягким, теплым, пахло от него лесом и снегом.
— Спасибо, — тихо сказала она.
Он только кивнул и ушел в лес.
Шкуру они с бабушкой выделывали почти неделю. Элира учила Мирру, как правильно скоблить, как вымачивать в отваре из дубовой коры, как растягивать на раме, чтобы не села.
— Это тебе пригодится, — говорила бабушка, глядя, как внучка старательно выскребает мездру. — Мужик, он, конечно, хорошо, когда есть, но свое умение никто не отменял.
— Бабушка! — Мирра покраснела до корней волос.
— А что я такого сказала? — Элира притворно удивилась. — Я про шубу. Между прочим, хорошая вещь. Ты из этого волка две шубы сошьешь — себе и ему. А он и не ждет, дурак.
Мирра замолчала, глядя на разложенную шкуру.
Идея понравилась ей.
Она шила по ночам, при свете лучины. Иголка ходила метко, пальцы не ошибались — бабушка научила всему, что знала сама. Первая шуба получилась на славу: мягкая, теплая, с высоким воротником и карманами, какие Мирра видела у заезжих торговцев.
— Хорошо, — одобрила Элира, примеряя. — Мужская тебе тоже удастся.
Мирра шила вторую шубу с особым старанием. Она мерила ее на себя, прикидывала, как ляжет на широкие плечи, как будет сидеть на груди. В темноте, когда никто не видел, она гладила мягкий мех и представляла, как Кайрен будет в ней ходить.
Тяжелый, теплый, надежный.
Как и он сам.
Клыки она собирала отдельно.
Сначала просто перебирала, рассматривая каждый. Они были разные — одни покрупнее, другие мельче, некоторые с едва заметными трещинами. Мирра очищала их от остатков плоти, вымачивала, сушила на солнце.
А потом начала обтачивать.
Работа была тонкой, кропотливой. Она сидела на крыльце, пристроив на коленях дощечку, и терпеливо сглаживала острые края, подравнивала неровности. Клыки становились гладкими, почти блестящими, и Мирра нанизывала их на суровую нить, одну за другой.
— Что делаешь? — спросил как-то Том, подкравшись сзади.
— Бусы, — коротко ответила она, не оборачиваясь.
— Из волчьих зубов? — Том скривился. — Фу, страшно.
— Это красиво, — возразила Мирра. — Северяне такие носят. Для защиты.
— Для кого? Для себя или для Кайрена?
Мирра промолчала, но щеки ее предательски залились краской.
— Ой, да я же вижу! — Том подскочил ближе, заглядывая в лицо. — Это ему, да? Подарок? Свадебный, что ли?
— Том!
— Ладно-ладно, молчу, — он отскочил на безопасное расстояние. — Но ты скажи, когда свадьба-то? А то мы с эльфами уже пари заключаем.
— Какое еще пари?! — Мирра вскочила, забыв про бусы.
— Финн говорит, до снега успеете. А Альдар говорит — на будущий год, ты ж у нас стеснительная.
— Том!!!
Но мальчишка уже улепетывал со всех ног, заливаясь звонким смехом.
Мирра стояла посреди двора, сжимая в кулаке полуготовое ожерелье, и чувствовала, как от макушки до пят ее заливает жар.
А из-за угла дома выглядывала бабушка и тихонько улыбалась в платок.
Ожерелье она закончила через неделю.
Клыки сидели плотно, нить была крепкой. Мирра долго вертела его в руках, примеряла на себя, прикидывала, как оно будет смотреться на грубой мужской рубахе.
Хорошо, решила она. Будет смотреться хорошо.
Но отдать сразу не решилась.
Подарок лежал в потайном кармане, и Мирра носила его с собой повсюду, нащупывая пальцами сквозь ткань. Когда же отдать? Как сказать? Что вообще говорить в таких случаях?
Она понятия не имела.
В тот день они встретились на опушке случайно.
Мирра собирала первоцвет. Кайрен возвращался с охоты, с пустыми руками, но без обычной своей хмурости.
— Не повезло? — спросила она, выпрямляясь.
— Повезло, — ответил он, глядя на нее. — Тебя встретил.
Мирра замерла.
Он подошел ближе. Совсем близко — так, что она чувствовала его запах: дым, кожа, хвоя. И свежий ветер, который гулял по опушке, шевелил ее волосы, его темные пряди, упавшие на лоб.
— Что у тебя там? — кивнул он на ее карман.
— Это... — она запнулась. — Это тебе.
Она вытащила ожерелье. Клыки блеснули на солнце, переливаясь белым и желтоватым.
Кайрен смотрел на них, и лицо его вдруг потеряло всю свою суровость.
— Это ты сделала? — спросил он хрипло.
— Да. Из твоих клыков. Я их долго обтачивала, хотела, чтобы... чтобы красиво было.
Он взял ожерелье из ее рук, повертел, рассматривая.
— Красиво, — сказал он тихо. — Очень красиво.
— Наденешь? — спросила Мирра, и голос ее дрогнул.
Вместо ответа он наклонил голову и протянул ей ожерелье обратно.
— Надень сама.
Ее пальцы дрожали, когда она расстегивала застежку. Кайрен стоял неподвижно, только дышал чаще обычного. Мирра встала на цыпочки, обхватила руками его шею, и клыки легли на грубую ткань рубахи.
Она замешкалась на мгновение. Ее пальцы задержались на его шее, чувствуя, как бьется пульс — сильно, часто, как у загнанного зверя.
— Мирра, — выдохнул он.
Она подняла глаза.
И мир перестал существовать.
Он поцеловал ее так, будто ждал этого всю жизнь. Руки обхватили талию, прижимая к себе, и она почувствовала, каким он был огромным, теплым, живым. Его губы были настойчивыми, жадными, но не грубыми — словно он боялся сделать больно, но не мог остановиться.
Мирра отвечала, не думая, не рассуждая. Пальцы зарылись в его волосы, и она почувствовала, какие они мягкие, как шелк, несмотря на всю его суровость. Кайрен застонал — тихо, почти беззвучно — и прижал ее к стволу старого дуба, нависая сверху, закрывая собой от всего мира.
Она чувствовала его сердце. Оно колотилось в унисон с ее собственным.
Ветер шумел в кронах, солнце золотило опушку, первые бабочки кружили в теплом воздухе. Где-то вдалеке стучал дятел, и птицы заливались на все лады. А они стояли, прижавшись друг к другу, и не могли оторваться.
Когда поцелуй прервался, оба тяжело дышали. Кайрен уперся лбом в ее лоб, закрыв глаза.
— Мирра, — прошептал он. — Я...
— Я знаю, — ответила она. — Я тоже.
Он открыл глаза. В темно-карих зрачках плескалось что-то такое, от чего у нее снова перехватило дыхание.
— Если я что-то сделаю не так, — сказал он хрипло. — Если я... Ты только скажи. Я уйду.
— Не смей, — она прижала палец к его губам. — Не смей даже думать об этом.
Он поймал ее руку, поцеловал пальцы.
— Ты мое ожерелье, — сказал он тихо. — Мой талисман. Мое...
Он не договорил. И не надо было.
Через две недели шубы были готовы.
Мирра долго крутилась перед маленьким зеркальцем, разглядывая себя в сером меху. Шуба сидела как влитая — мягкая, теплая, до пят. Элира одобрительно кивала.
— Хороша.
Мужскую шубу решили продать на ярмарке в соседней деревне.
— Выручим на семена, — рассуждала бабушка. — На инструменты. Да и на подарки молодым, если что.
Мирра сделала вид, что не поняла, о каких подарках речь.
На ярмарку собирались всем поселком. Кэйлем с эльфами везли травяные настои, Гром — резные деревяшки, которые научился делать за долгую зиму, Лиана — вышитые полотенца. Кайрен вызвался сопровождать.
— Дорога дальняя, — сказал он коротко. — Опасно.
Мирра не возражала.
Они шли пешком — так короче. Лес уже оделся в молодую листву, воздух стоял прозрачный и звонкий. Кайрен шел впереди, то и дело оглядываясь на Мирру. На поясе у него покачивалось ожерелье из клыков.
— Ты знаешь, что о нас говорят? — спросила Мирра, когда они вышли на открытое поле.
— Знаю, — ответил он спокойно.
— И что?
— Что мне повезло, — он остановился, подождал, пока она поравняется. — Что я нашел ту, кто меня не боится.
— Ты страшный только снаружи, — сказала она, заглядывая ему в лицо.
— А внутри?
— Внутри ты... — она задумалась. — Как эта весна. Сначала холодно, а потом вдруг — тепло, и все цветет.
Он улыбнулся. Криво, через шрам. И она улыбнулась в ответ.
Ярмарка удалась на славу.
Шубу продали в первый же час — какой-то зажиточный крестьянин из дальнего села дал за нее три золотых, не торгуясь. Мирра стояла за прилавком, пряча радостную улыбку, а Кайрен маячил поблизости, не выпуская ее из виду.
К вечеру все устали, но были довольны. Домой возвращались уже в сумерках, по знакомой дороге. Мирра шла рядом с Кайреном, чувствуя, как он иногда касается ее руки, как ловит взгляд.
— Спасибо тебе, — сказала она, когда за поворотом показались крыши поселка.
— За что?
— За то, что пришел тогда. За то, что остался.
Он помолчал. Потом взял ее за руку — просто так, не таясь.
— Я никуда не уйду, — сказал он. — Пока ты здесь — я здесь.
Они вошли в поселок, когда луна уже поднялась над вересковыми холмами. Где-то лаяли собаки, в большом доме горел свет — Лиана с Кэйлемом, наверное, ждали их с ужином.
Все было хорошо. Спокойно. Уютно.
А утром все изменилось.
Мирра проснулась от крика. Выбежала на крыльцо — и увидела братьев-крестьян, столпившихся у курятника.
— Лиса, — сказал старший, Петр, хмуро. — Зарезала курицу. Одну.
— Может, хорек? — предположил кто-то.
— Ночью никто не слышал?
Люди переглядывались, качали головами. Мирра перевела дух. Всего лишь лиса. Лесная беда, что тут такого.
Но на следующий день пропал поросенок. Следов не нашли — будто сквозь землю провалился.
— Странно, — сказал Кэйлем, осматривая загон. — Поросенок — не курица. Он бы визжал, если бы его тащили.
— Может, сам убежал? — Лиана стояла рядом, поддерживая огромный живот.
— Может, — согласился эльф, но в голосе его слышалось сомнение.
На третий день кто-то вскрыл погреб с припасами. Дверь была выломана, но внутри ничего не пропало — только продукты разбросаны, будто кто-то шарил, искал что-то и бросил.
— Это не звери, — сказал Кайрен, осматривая сломанную дверь. — Звери не ломают засовы.
Он поднял глаза. Встретился взглядом с Миррой.
— Кто-то следит за нами, — сказал он тихо. — И этот кто-то не хочет, чтобы мы его видели.
Мирра похолодела.
А на опушке леса, в густых сумерках, загорелся огонек. Один. Потом другой. Потом — целая цепочка.
Чужаки пришли.
После того, как вскрыли погреб, в поселке поселилась тревога.
Люди запирали двери на засовы, по вечерам не выходили без надобности, а при каждом шорохе вздрагивали. Даже эльфы, обычно спокойные и невозмутимые, стали чаще браться за луки.
Мирра старалась не показывать страха — перед бабушкой, перед Лианой, перед собой. Но по ночам, когда все затихало, она лежала с открытыми глазами и вслушивалась в звуки леса. Ей казалось, что где-то там, в темноте, кто-то ходит. Дышит. Смотрит.
Кайрен пропадал в лесу с утра до ночи. Возвращался хмурым, молчаливым. На вопросы отвечал односложно или вообще молчал.
Она хотела спросить, но боялась. В его глазах поселилось что-то такое, от чего у нее холодело внутри.
Утром четвертого дня Том прибежал с ручья запыхавшийся и бледный.
— Там следы! — выпалил он, хватая Мирру за рукав. — У ручья! Большие!
— Какие следы? — она замерла.
— Человеческие! Но странные... Тяжелые очень. Как будто человек в цепях ходил.
Мирра не стала ждать бабушку. Схватила корзину — для вида — и побежала к ручью.
Следы действительно были странными. Глубокие, вдавленные в мокрую землю, с широким шагом. И вокруг них — ровные полосы, словно что-то волочилось по земле.
Кайрен уже был там. Стоял на коленях, изучал отпечатки, и лицо его было серым.
— Что это? — спросила Мирра тихо.
— Люди, — ответил он, не поднимая головы. — Трое. Может, четверо. Шли отсюда, от старого тракта.
— Почему следы такие глубокие?
Он промолчал. Но Мирра поняла — люди были тяжелые. Не весом — грузом. С оружием, с доспехами. Или с тем, что несли за спиной.
— Кто они? — спросила она.
Кайрен поднял голову. В его глазах была такая боль, что Мирра отшатнулась.
— Не знаю, — сказал он глухо. — Но они не просто так здесь.
Весть о следах быстро облетела поселок.
Лиана выслушала новости молча, поджав губы. Живот у нее уже был такой огромный, что она с трудом передвигалась, но глаза горели по-прежнему решительно.
— Кэйлем, — сказала она, когда эльф вернулся с дозора. — Надо проверить лес.
— Я сам, — ответил он, беря лук.
— Не один. Возьми Финна и Альдара.
Эльфы ушли затемно, растворившись в сумерках, как тени. Лиана стояла на пороге, провожая их взглядом, и Мирра видела, как она сжимает кулаки.
— Не боишься? — спросила Мирра тихо.
— Боюсь, — ответила Лиана, не оборачиваясь. — Но я не могу показать это. Если я начну бояться — все начнут.
Она помолчала, потом добавила:
— Я уже однажды сбежала от страха. Больше не хочу.
Мирра не нашлась, что ответить.
Кайрен после того дня стал другим.
Он почти перестал спать. Мирра видела в окно, как ночами он сидит на крыльце, всматриваясь в темноту. Когда она выходила, он отводил глаза.
— Иди спать, — говорил хрипло.
— А ты?
— Я посижу.
Он вздрагивал от каждого резкого звука. Рука его постоянно тянулась к ножу — даже когда ветка хрустела под ногой или птица срывалась с ветки. Мирра видела, как он напрягается, когда слышит голоса в лесу, как замирает, вглядываясь в линию деревьев.
Она хотела спросить, что с ним, но не решалась. А потом, на пятый день, она нашла его на опушке.
Он стоял, глядя куда-то вдаль, и лицо его было таким, будто он увидел призрака.
— Кайрен, — окликнула она.
Он не обернулся.
— Ты знаешь, кто это? — спросила она, подходя ближе.
Он молчал долго. Так долго, что она уже не ждала ответа.
— Может быть, — сказал он наконец. — Может быть, знаю.
— Кто?
— Не хочу, чтобы ты знала, — он повернулся к ней. — Я хочу, чтобы ты думала обо мне хорошо.
Мирра смотрела на него, и сердце ее сжималось.
— Я всегда буду думать о тебе хорошо, — сказала она твердо. — Что бы ни случилось.
Он шагнул к ней, взял за плечи. В глазах его плескалась такая боль, что у нее перехватило дыхание.
— Ты не знаешь, что я сделал, — прошептал он. — Ты не знаешь, кто я.
— Знаю. Ты — тот, кто приносит мне зайцев. Тот, кто подарил мне шкуру на шубу. Тот, кто...
— Замолчи, — перебил он. — Пожалуйста. Замолчи.
Она замолчала. Он сжал ее плечи, потом отпустил, резко развернулся и ушел в лес, не оглядываясь.
Мирра осталась стоять на опушке, и ветер трепал ее волосы, и было в этом ветре что-то холодное, невесеннее.
Кэйлем вернулся через два дня.
Он был бледен и молчалив. Эльфы, что шли с ним, тоже не проронили ни слова. Лиана встретила их на пороге, и Мирра видела, как она побледнела.
— Что там? — спросила Лиана.
— Люди, — ответил Кэйлем. — Много. Лагерь у старого тракта. Не местные.
— Разбойники?
— Не похоже. Организованы. Вооружены. Ждут чего-то.
— Чего?
Кэйлем посмотрел на Кайрена, который стоял в стороне, прислонившись к стене.
— Может, он знает, — сказал эльф тихо.
Кайрен поднял голову. Встретился взглядом с Кэйлемом.
— Не знаю, — сказал он. — Но, если они те, о ком я думаю... — он замолчал, сжал кулаки. — Если они, то мы все в опасности.
Вечером того же дня Петр не вернулся с покоса.
Сначала не придали значения — мало ли, задержался. Но когда стемнело, а его все не было, пошли искать. Нашли утром. В овражке, в двух верстах от поселка.
Мирра не хотела смотреть, но ноги сами понесли.
Петр лежал на спине, глаза открыты, в них — удивление. Рана одна — в груди. Тонкая, аккуратная. Профессиональная.
Кайрен опустился на колени, посмотрел на рану. Лицо его стало белее мела.
— Это не разбойники, — сказал он глухо. — Это наемники.
— Откуда ты знаешь? — спросил Кэйлем, стоя над ним.
— Почерк, — Кайрен указал на рану. — Один удар, точно в сердце. Жертва даже не вскрикнула. Так работают только те, кто убивает за деньги.
Он поднял голову. В глазах его была пустота.
— И я знаю, кто это. Клык. Мой бывший... — он запнулся, — товарищ.
— Что ему нужно? — спросила Лиана, стоявшая в стороне с бледным лицом.
— Я, — ответил Кайрен. — Или то, что я могу ему дать.
Он встал, выпрямился. Посмотрел на Мирру — быстро, как будто боялся, что, если будет смотреть долго, не сможет оторваться.
— Я уйду, — сказал он. — Если я уйду, он уведет банду. Вы будете в безопасности.
— Нет, — Мирра шагнула вперед. — Не смей.
— Мирра...
— Ты обещал, — голос ее дрожал, но она держалась. — Ты обещал, что не уйдешь.
Он смотрел на нее. В темно-карих глазах плескалась такая тоска, что у нее сердце разрывалось.
— Я обещал не уходить от тебя, — сказал он тихо. — Но я не обещал не защищать тебя.
— Это не защита! Это...
Он шагнул к ней, взял за плечи, притянул к себе. Шепнул в волосы:
— Я вернусь. Клянусь.
Кайрен ушел на рассвете.
Мирра видела, как он скользнул в молочную пелену тумана, растворился в ней, будто его и не было. Она стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и считала удары сердца. Десять. Двадцать. Пятьдесят.
— Не ходи, — сказала бабушка за спиной. — Только хуже сделаешь.
Мирра стояла молча, не оборачиваясь.
Она прождала некоторое время. Когда солнце поднялось выше и туман начал рассеиваться, Мирра накинула плащ, сунула за пояс нож и выскользнула за дверь.
В лесу было тихо. Слишком тихо.
Птицы молчали. Даже ветер замер, будто притаился. Мирра шла по едва заметной тропе, стараясь ступать бесшумно. Сердце колотилось где-то в горле, но она не позволяла себе остановиться.
Следы Кайрена она нашла на мягкой земле у старого дуба. Свежие, глубокие. Он шел быстро, не оглядываясь. Мирра пошла по ним, как по ниточке, втягивая голову в плечи и прислушиваясь к каждому шороху.
Она нашла его через час.
Он стоял на краю оврага, заросшего молодым орешником, и смотрел вниз. Мирра замерла за стволом старой сосны, затаила дыхание.
Внизу, в лощине, расположился лагерь.
Палатки из грубой кожи, пригнанные к самой земле, чтобы не выделялись. Костер, прикрытый от посторонних глаз навесом из веток. Лошади — полдюжины, не меньше. И люди.
Мирра насчитала пятнадцать, но могла ошибиться — некоторые сидели в тени, разобрать было трудно. Все в кожаных доспехах, с оружием. Не разбойники. Разбойники так не сидят — спокойно, сыто, с ленцой. Эти были воинами. Профессионалами.
Кайрен стоял неподвижно, не делая попытки спуститься. Ждал. Мирра видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Он знал, что его заметят.
И заметили.
Из лагеря поднялся человек. Высокий, широкий в плечах, он двигался тяжело, но уверенно — как зверь, привыкший быть на вершине. Когда он подошел ближе, Мирра увидела его лицо и едва не вскрикнула.
Оно было жестоким. Грубые черты, приплюснутый нос, узкие глаза, в которых застыло что-то хищное. Но главное — шрам. Толстый, багровый рубец рассекал его губу наискось, отчего казалось, что он постоянно ухмыляется.
— Кайрен! — он распахнул руки, будто собирался обнять старого друга. Голос его звучал радостно, но в этой радости было что-то мертвое. — А я уж думал, ты сдох где-нибудь в канаве. А ты вон как устроился. Домик, бабенки...
Он спустился в овраг, приблизился к Кайрену. Остановился в двух шагах, разглядывая его с той особенной, уничтожающей насмешкой, от которой Мирре стало не по себе.
— Слышал, у вас тут даже эльфы завелись, — Клык оскалился, и шрам на его губе дернулся. — Дорогой товар.
Кайрен стоял неподвижно. Голос его, когда он заговорил, был глухим, словно камни перетирались:
— Чего ты хочешь, Клык?
— Дело есть. Крупный заказ — караван с севера. Нужна охрана. Платить будут хорошо. Ты нужен.
— Я больше не работаю.
Клык засмеялся. Смех его был лающим, неприятным, от него хотелось закрыть уши.
— Не работаешь? — он подошел ближе, заглянул Кайрену в лицо. — Посмотри на себя — оброс, одичал. Ты же воин, Кайрен!
Он помолчал, разглядывая шрам на лице бывшего товарища.
— Кстати, хорошо зажил. Помнишь, как ты его получил? За тот заказ в южных землях... тогда еще деревня та...
— Заткнись, — голос Кайрена прозвучал так, что Мирра вздрогнула.
Она никогда не слышала, чтобы он так говорил — с такой ненавистью, с такой болью. Словно каждое слово Клыка вонзалось в него ножом.
Клык ухмыльнулся еще шире. Он получил то, что хотел.
— Не хочешь по-хорошему? — вздохнул он, словно сожалея. — Ну, как знаешь. Мы тогда сами возьмем, что захотим.
Он отвернулся, бросил через плечо:
— У вас там скотина, припасы... и девки, говорят, симпатичные. Особенно одна, рыженькая... хотя нет, та вроде при эльфе. А вот травница молоденькая — очень даже ничего.
Мирра почувствовала, как кровь отлила от лица. Пальцы впились в кору сосны.
Кайрен дернулся. Мирра видела, как его рука потянулась к ножу — и замерла. Он сдерживался. С трудом, но сдерживался.
— Не тронь их.
— А кто мне помешает? — Клык развернулся, глядя ему прямо в глаза. — Ты? — он засмеялся, повернулся к лагерю. — Смотрите, мужики, какой у нас Кайрен стал добрый. Девок защищает. Прямо рыцарь.
Наемники захохотали. Кто-то присвистнул, кто-то бросил грязное замечание. Мирра зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всем лесу.
Кайрен молчал. Только сжимал кулаки так, что костяшки побелели.
— У тебя три дня, — бросил Клык, отворачиваясь. — Подумай. А пока... — он махнул рукой в сторону поселка, — поживите с нашим соседством. Может, передумаешь.
Он ушел в лагерь, не оборачиваясь. Наемники постепенно разошлись, оставив Кайрена одного на краю оврага.
Он стоял долго. Так долго, что Мирра успела занеметь, прижавшись к сосне. Потом развернулся и пошел прочь. Быстро, не оглядываясь.
Мирра подождала, пока он скроется в лесу, и только тогда выдохнула. Дрожащими руками отцепилась от коры, сделала шаг — и чуть не упала. Ноги не слушались.
Она вернулась в поселок другой дорогой, длинным окольным путем, чтобы никто не видел ее лица.
Ночью она не спала.
Лежала на своей лежанке, смотрела в темный потолок и слушала, как бабушка дышит за стенкой. Равномерно, спокойно. Мирра завидовала этому спокойствию.
Когда луна поднялась высоко и все затихло, она выскользнула из дома.
Кайрен сидел на крыльце.
Он сидел, прислонившись спиной к косяку, и смотрел в темноту. Руки его лежали на коленях, и в лунном свете Мирра увидела, что он сжимает что-то в кулаке.
Ожерелье. Ее подарок.
Она подошла и села рядом. Молча. Он не обернулся, но она знала — он знает, что она здесь.
— Ты была там, — сказал он тихо. Это был не вопрос.
— Да.
— Я запретил.
— Я знаю.
Он повернулся к ней. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня — серым, неподвижным, чужим.
— Ты слышала, что он сказал.
— Слышала.
— Про деревню. Про тот заказ. — Он сжал ожерелье так, что клыки впились в ладонь. — Это правда. Я убивал людей. Много. За деньги. И та деревня... там были не разбойники. Просто крестьяне. А я...
Он замолчал. Мирра ждала.
— Мне заплатили, — сказал он наконец. — И я сделал то, за что платили. А потом получил этот шрам. И понял, что... что не могу больше.
Он смотрел на нее, и в его глазах была такая тьма, что Мирра замерла.
— Уходи, Мирра, — сказал он глухо. — Со мной опасно. Всегда было опасно. Ты думала, что вылечишь меня травами? — он усмехнулся, но смех его был горьким. — Тут травами не поможешь.
Она смотрела на него. На его руки, сжимающие ожерелье. На шрам, рассекающий лицо. На глаза, в которых плескалась бездна.
Мирра поднялась, шагнула к нему и, прежде чем он успел что-то сказать, устроилась у него на коленях — прямо в его руках, которые тут же сомкнулись вокруг нее, будто боялись, что она исчезнет. Она чувствовала, как он напряжен — каждая мышца, каждый вздох. Пахло от него дымом и страхом. И еще — чем-то горьким, давним, что въелось в кожу и не выветривалось годами.
— Ты не пугаешь меня, Кайрен, — сказала она тихо, заглядывая ему в лицо. — Ты пугаешься сам. Своего прошлого. Своей тьмы. Но я ее не боюсь.
— Ты не знаешь, что это за тьма, — голос его был глухим, сломанным.
— Знаю, — она положила ладони ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится сердце под ее пальцами. — Это тьма того, кто смог остановиться. Кто понял. Кто ушел. Это не тьма убийцы, Кайрен. Это тьма человека, который выжил.
Он смотрел на нее долго. Так долго, что она начала сомневаться. А потом — выдохнул.
Просто выдохнул. И вся его напряженность куда-то ушла, растворилась в ночной темноте, и плечи его опустились, и руки, сжимавшие ее, стали мягче. Он посмотрел на нее — и в его темно-карих глазах, только что полных боли и страха, зажглось что-то другое. Теплое. Живое.
— Мирра, — выдохнул он.
Она не успела ответить.
Он взял ее лицо в ладони — огромные, шершавые, пахнущие кожей и лесом — и притянул к себе.
Он целовал так, будто она была водой в пустыне, воздухом на дне моря, последним светом перед вечной тьмой. В его губах была отчаянная, почти болезненная нежность — и в то же время такая жадность, словно он хотел запомнить каждое мгновение, каждый вздох, каждое движение.
Мирра выдохнула ему в губы, и он поймал этот выдох, прижал ее крепче, так, что она чувствовала, как бьется его сердце — тяжело, часто, сбивчиво. Ее пальцы зарылись в его волосы, такие мягкие, такие живые под ее дрожащими пальцами. Он замер на мгновение, будто не веря, что она здесь, что она с ним, что она не уходит, не боится.
А потом его губы скользнули по ее щеке, по скуле, по закрытым векам, и она почувствовала, как дрожат его руки — огромные, сильные руки, которые могли убить — а сейчас дрожали, обнимая ее.
— Мирра, — прошептал он, отрываясь от нее, и голос его был хриплым, сломанным от чувств. — Если я...
— Не смей, — она прижала пальцы к его губам. — Не смей говорить, что уйдешь. Не смей думать, что ты меня не заслуживаешь.
— Я убивал, — выдохнул он. — Я...
— Ты здесь, — сказала она твердо. — Ты здесь, и ты не тот, кем был. И я не боюсь. Не боюсь тебя, не боюсь того, что было. Я боюсь только одного.
— Чего?
— Что ты уйдешь. — Она взяла его руку, прижала к своей груди, туда, где сердце колотилось так же сильно, как и его. — Что решишь, что так будет лучше. А я останусь одна.
Он смотрел на нее. А потом, медленно, очень медленно, притянул ее к себе и уткнулся лицом в ее волосы.
— Никуда я не уйду, — сказал он глухо. — Теперь уже никуда.
Она сидела у него на коленях, чувствуя, как постепенно успокаивается его сердце, как тает напряжение в мышцах, как он расслабляется — впервые за эти дни, впервые за все время, что она его знала.
— Ты не один, Кайрен, — прошептала она в темноту.
— Знаю, — ответил он и поцеловал ее в макушку. — Знаю.
Луна ползла по небу, ветер шумел в вереске, и где-то далеко, в лесу, горели чужие костры.
— Глупая, — прошептал он. — Совсем глупая.
— Это я уже слышала, — ответила она, улыбаясь в темноту.
Они сидели так долго.
— Что ты будешь делать? — спросила Мирра.
— Не знаю, — ответил он честно. — Если я уйду, они уйдут следом. Если останусь — нападут. И тогда...
— Тогда мы будем защищаться, — закончила она за него. — Всем поселком. Ты не один, Кайрен.
Он молчал. Но рука его, лежащая на ее плече, сжалась чуть сильнее.
— У нас три дня, — сказал он.
— Три дня, — согласилась Мирра. — Много.
— Мало.
— Значит, будем успевать.
Он усмехнулся. Криво, через шрам. И поцеловал ее в макушку.
Три дня.
Три дня, которые растянулись в вечность.
Поселок жил в напряжении, как натянутая тетива. Каждый звук, каждый шорох заставлял вздрагивать. Женщины заколачивали окна, мужчины точили ножи. Даже корову Зарю перевели в сарай поближе к дому.
Кэйлем и эльфы организовали дозоры. Они уходили на рассвете, возвращались затемно, молчаливые и сосредоточенные. Финн, самый молодой из эльфов, вернулся однажды с рассеченной щекой — ветка, сказал он, но Мирра видела, как Лиана побледнела.
— Они не нападают, — сказал Кэйлем за ужином, когда все собрались в большом доме. — Следят. Ждут.
— Чего? — спросил Том, и голос его дрогнул.
— Нас, — ответил эльф. — Нашей слабости.
Лиана, несмотря на огромный живот, командовала как полководец. Она распределяла людей, проверяла запасы, ругалась с Томом, который вместо того, чтобы учиться стрелять, таскался за эльфами.
— Если не научишься попадать в цель, — отрезала она, когда мальчишка в сотый раз промазал, — они убьют тебя первого. Понял?
Том побледнел, сжал лук и больше не промазал.
Кэйлем метался между желанием укрыть жену в самой безопасной землянке и пониманием, что спорить с ней бесполезно.
— Я не буду прятаться, — сказала Лиана, когда он в очередной раз завел разговор. — Я уже сбегала один раз. Хватит.
— Лиана...
— Я рожать буду через две недели, Кэйлем. И я не собираюсь рожать в норе, пока мужики отстреливаются. Я буду здесь. С тобой.
Он посмотрел на нее долгим взглядом, потом обнял, прижал к себе, уткнулся лицом в рыжие волосы.
— Упрямая женщина, — прошептал он.
— Ты сам выбрал, — ответила она, обнимая его в ответ. — Теперь терпи.
Мирра смотрела на них и чувствовала, как сердце сжимается от какой-то странной, щемящей тоски. Ей хотелось, чтобы и у них с Кайреном было так — чтобы он мог вот так, при всех, обнять ее, не стесняясь, не пряча глаз. Чтобы не было этой пропасти между ними, которую он сам вырыл и в которую проваливался все глубже с каждым днем.
Кайрен почти не появлялся.
Он уходил в лес на рассвете, возвращался, когда уже темнело. Злой, уставший, с красными глазами. Мирра носила ему еду, но он ел через силу, по кусочку, и смотрел куда-то в пустоту.
— Тебе нужно спать, — сказала она однажды, застав его на крыльце.
— Не могу, — ответил он глухо.
— Кайрен...
— Я знаю этих людей, Мирра. Я знаю, как они думают. Как нападают. Что делают с теми, кто... — он замолчал, сжал челюсти.
— Что делают? — тихо спросила она.
Он посмотрел на нее. В его глазах была такая боль, что у нее перехватило дыхание.
— Я не хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Не хочу, чтобы ты видела меня таким.
— Каким?
— Тем, кем я был. — Он отвернулся. — Иди, Мирра. Пожалуйста.
Она не ушла. Села рядом, положила голову ему на плечо. Он был напряжен, как струна, но не отстранился.
— Ты должен рассказать им, — сказала она тихо. — Всю правду. Кто ты. Что было.
— Они меня выгонят, — ответил он, и в голосе его не было обиды — только усталость.
— Не выгонят. Это Вересковый Лог. Здесь не судят по прошлому.
Он промолчал. Но рука его, лежащая на колене, сжалась в кулак.
— Если они узнают, кто я, — сказал он наконец. — Если узнают, что я сделал... они не захотят меня защищать. И правильно сделают.
— Ты ошибаешься, — сказала Мирра твердо. — Ты просто боишься.
— Боюсь, — признался он, и это слово прозвучало так тяжело, словно он выдавил его из себя. — Я боюсь, что они увидят во мне того, кем я был. И ты увидишь.
— Я уже вижу, — она подняла голову, заглянула ему в лицо. — Ты не тот, кем был, Кайрен. Просто ты сам этого не понимаешь.
Он смотрел на нее долго. Так долго, что она почти физически чувствовала, как в нем идет борьба. А потом он выдохнул. Просто выдохнул — и вся его напряженность куда-то ушла.
— Завтра, — сказал он. — Завтра я расскажу.
На третий день Кайрен собрал всех у большого костра.
Люди приходили, садились на бревна, переглядывались. Кэйлем стоял рядом с Лианой, эльфы — чуть поодаль, готовые ко всему. Гром, орк, точил свой огромный топор, и звук этот был единственным, что нарушало тишину.
Кайрен вышел в круг.
Мирра видела, как он сжал кулаки, как напряглись плечи. Он стоял перед всеми, огромный, неуклюжий, и впервые за все время она заметила, как он боится.
— Я должен вам сказать, — начал он, и голос его прозвучал глухо. — Кто я. Откуда пришел. Что сделал.
Он рассказывал долго. О том, как стал наемником — молодым, глупым, жаждущим легких денег. О том, как брал заказы на убийства. О том, сколько лет убивал за деньги. Как получал шрам — в пьяной драке после очередного «дела», когда кто-то из своих же ударил ножом.
— Я был лучшим, — сказал он, и в голосе его не было гордости. — Меня боялись. Мной торговали. Я думал, что это и есть жизнь.
Он замолчал. Сглотнул.
— А потом была деревня, — сказал он тихо. — На юге. Заказчик сказал, там банда разбойников. А там были просто люди. Крестьяне. Старики, женщины, дети. Я понял это, когда уже... когда было поздно.
Тишина повисла над поляной.
Мирра смотрела на Кайрена, на его сжатые кулаки, на побелевшие костяшки. Она хотела подойти, обнять, сказать, что все хорошо, но не могла двинуться с места.
— Я ушел после этого, — сказал он. — Ушел от них. Бродил по лесам, прятался. Думал, что замерзну где-нибудь в канаве. А потом... — он поднял глаза, посмотрел на Мирру, — потом меня нашла одна девчонка. Вытащила. Привела сюда. Думала, что я просто раненый охотник. А я...
Он не договорил.
Лиана поднялась первой. Несмотря на огромный живот, она подошла к нему, положила руку на плечо. Такая маленькая, хрупкая рядом с ним. И такая сильная.
— Ты не тот, кем был, Кайрен, — сказала она, и голос ее прозвучал твердо. — Иначе тебя бы здесь не было.
Он поднял глаза. В них была боль, которой нет дна.
— Спасибо, — прошептал он.
— За что? — усмехнулась Лиана. — За правду? Ты сам ее сказал. Это твоя заслуга, не моя.
Кэйлем подошел с другой стороны, встал рядом с женой.
— Ты воин, — сказал он. — Это важно. А прошлое... прошлое остается в прошлом. Здесь не судят за то, что было. Здесь судят за то, что есть.
Кайрен смотрел на них, и в его глазах блестело что-то, чего Мирра никогда не видела раньше.
— Я буду защищать это поместье, — сказал он. — До последнего. Клянусь.
— И мы будем защищать тебя, — ответила Лиана. — Потому что ты свой.
Атака началась на рассвете.
Мирра проснулась от крика. Выскочила на крыльцо — и увидела. Тени скользили между домами, лязг металла, крики. Они пришли.
Кэйлем и эльфы сражались как одержимые. Стрелы свистели в воздухе, мечи звенели, кто-то упал, кто-то закричал. Гром крушил врагов своим огромным топором, рыча так, что у наемников подкашивались ноги. Том стрелял из лука, и Мирра видела, как одна его стрела попала в цель — точно в плечо.
Лиана, забыв о беременности, лупила одного из бандитов поленом по голове. Тот рухнул как подкошенный, и она перешагнула через него, ища следующего.
— Лиана! — заорал Кэйлем, заметив это. — В дом!
— Не сейчас! — крикнула она в ответ.
Мирра металась между ранеными. Альдар упал, схватившись за бок, кровь хлестала между пальцев. Она подхватила его под руку, потащила в дом.
— Держись, — шептала она. — Держись, я сейчас.
Она уложила его на лавку, нащупала рану. Глубоко, но не смертельно. Ее руки двигались сами, пальцы находили нужные травы, сжимали, прижимали, перевязывали. Она не думала, не рассуждала. Только делала.
А потом дверь распахнулась.
Мирра подняла голову — и замерла.
Клык стоял на пороге. Грязный, злой, со шрамом, который сейчас казался черным на бледном лице. В руке — нож, весь в крови. Он ухмыльнулся, увидев ее.
— А вот и наша травница, — сказал он. — Здравствуй, красавица.
Мирра попятилась, но некуда. Стена. Угол.
Он схватил ее за волосы, рванул на себя, вытащил на крыльцо дома, прижал нож к горлу. Лезвие обожгло кожу.
— Кайрен! — заорал Клык, перекрывая шум битвы. — Хватит!
На мгновение все замерло.
Кайрен повернулся. Увидел ее. В его глазах метнулся — сначала ужас, потом — холодная, страшная ярость. Но он сдержался.
— Отпусти ее, — сказал он, и голос его звучал так, что даже бывалые наемники вздрогнули.
— Или что? — Клык прижал нож сильнее, и Мирра почувствовала, как по шее потекла теплая струйка. — Убьешь меня? А она раньше умрет. Выбирай, дружище.
Кайрен смотрел на Мирру. В ее глазах — ни страха, ни мольбы. Только доверие.
— Не смей, — прошептала она, почти беззвучно. — Не смей сдаваться.
Он улыбнулся. Криво, через шрам, почти жутко.
— Прости, маленькая, — сказал он. — По-другому не умею.
Он бросил нож. Он зазвенел о землю, и этот звук показался Мирре самым страшным, что она слышала в жизни.
— Я пойду с тобой, — сказал Кайрен. — Отпусти ее.
— Вот это другой разговор, — Клык ухмыльнулся и толкнул Мирру в сторону. Она упала на колени, ударилась ладонями о каменный пол. — Свяжите его.
Наемники набросились на Кайрена, заломили руки, накинули веревку. Он не сопротивлялся. Смотрел на Мирру.
— Не надо, — шептала она. — Не надо, Кайрен...
Он ничего не ответил. Только глазами — просил прощения.
Когда его вывели, она бросилась следом, но кто-то — может, Клык, может, другой — отшвырнул ее пинком. Она упала в грязь, в кровь, в пепел.
— Я найду тебя! — закричала она, поднимаясь на ноги. — Слышишь, Кайрен? Я найду!
Он обернулся на мгновение. В темно-карих глазах — благодарность, боль и надежда.
— Жди, — прошептал он одними губами. — Я вернусь.
Но Мирра уже знала. Ждать она не будет.
Ночью, когда поселок залечивал раны, Мирра собрала мешок.
Травы. Нож. Фляга. Шнурок с волчьими клыками — те самые, из которых она делала ожерелье, но не успела нанизать.
Она перебирала их в темноте, пальцы скользили по гладкой, обточенной поверхности. Десять клыков. Самых крупных, самых острых. Она планировала сделать из них второе ожерелье — для себя. Но теперь замысел изменился.
Мирра подошла к бабушкиному сундуку, достала маленькую ступку, самую крепкую, и пучок сухих кореньев, которые хранила отдельно от остальных. Белена. Дурман. Волчья ягода. То, что даже она трогала с осторожностью, надевая кожаные перчатки.
Пальцы не дрожали. Рука не ошиблась.
Она растолкла коренья в пыль, добавила сок, выжатый из стеблей, перемешала. Получилась густая, темная, почти черная паста. От нее тянуло горечью и смертью.
Мирра окунула каждый клык в пасту, аккуратно, чтобы не обжечь кожу. Ждала, пока впитается. Потом еще раз. И еще. Пока клыки не стали черными, будто обугленными.
— Что это? — спросила бабушка из темноты. Она не спала. Наверное, не спала уже давно.
— Оружие, — ответила Мирра, не оборачиваясь.
— Для кого?
— Для них.
Она разложила клыки на тряпице, давая им просохнуть. Десять шипов. Каждый — смерть. Достаточно было царапины, чтобы яд попал в кровь. Достаточно было одного укола, чтобы враг рухнул замертво. Белена парализует дыхание, дурман останавливает сердце, волчья ягода плавит рассудок. Вместе они не оставляют шанса.
Мирра взяла самый острый клык, обмотала рукоять сыромятной кожей — чтобы не пораниться самой. Получился нож. Маленький, страшный, смертоносный.
Еще три она спрятала в рукав, закрепив на кожаной полосе — чтобы можно было метнуть одним движением. Остальные — в мешок, в отдельный карман, выстеленный мягкой тряпицей. Пригодятся.
Элира смотрела на нее из темноты. Не пыталась остановить.
— Я знала, что этот день настанет, — сказала бабушка. — Ты всегда была упрямой, как твоя мать.
— Ты расскажешь мне о ней? — спросила Мирра, затягивая мешок. — Когда я вернусь?
— Расскажу. — Элира подошла, перекрестила ее, как в детстве. — Только вернись, девочка. Вернись и приведи его.
Мирра поцеловала бабушку в щеку, вышла за порог — и замерла.
На опушке, прислонившись к дереву, стоял Том. С луком за спиной и мешком за плечами.
— Ты куда? — прошипела Мирра.
— С тобой, — он ухмыльнулся. — Не спорь. Я лук хорошо натягиваю, сам видел. И следы читать умею — Кайрен научил.
— Том, это опасно!
— А тебе одной — не опасно? — он подошел ближе, заглянул ей в лицо. — Пошли, травница. Вдвоем веселее.
Мирра хотела возразить, но слова застряли в горле. Мальчишка был прав. Одна она может не успеть.
— Держись рядом, — сказала она. — И делай, что я скажу.
— Есть, — Том вытянулся, изобразив стойку, и тут же сдулся. — Пошли, пока бабушка твоя не передумала.
Мирра на мгновение задержалась, проверила рукав — три клыка на месте, под рукой. Кожаная полоса не жмет, но и не болтается. Если что — удастся выхватить за секунду.
— Готова, — сказала она себе. И они ушли в ночной лес, туда, где в горах горели костры лагеря наемников. В темноте, в тишине, в страхе.
А в поселке, на крыльце, Элира смотрела им вслед и крестила в темноту.
— Вернитесь, — шептала она. — Вернитесь живыми.
Ночной лес встретил их стеной непроглядной тьмы.
Мирра шла вперед, выставив руку, чтобы не налететь на ветки. Том держался сзади, почти дыша в спину. Он пытался храбриться, но Мирра чувствовала — мальчишке страшно. Ей и самой было страшно. Но где-то там, в темноте, в руках у людей, которые не знают пощады, ждал Кайрен.
Страх отступил, сменившись холодной, колючей решимостью.
Они нашли лагерь к тому времени, когда луна поднялась высоко и начала
клониться к закату.
Он располагался в той самой лощине у старого тракта, но теперь это был не просто временный бивак. Палатки стояли кругом, в центре догорал большой
костер, и Мирра насчитала уже не пятнадцать человек, а больше. Клык
подтянул подкрепление. Или те, кто прятался в тени, теперь вышли
наружу.
Кайрена она увидела сразу.
Он сидел у дерева на краю лагеря, привязанный к стволу ремнями. Лицо было разбито — один глаз заплыл, губа рассечена, рубаха
порвана. Рядом с ним, на корточках, сидел один из наемников и что-то
говорил, скалясь в ухмылке. Кайрен не отвечал. Сидел с закрытыми
глазами, и только сжатые кулаки выдавали, что он жив и в сознании.
— Их много, — прошептал Том, прижимаясь к земле. — Нас только двое.
— Нас трое, — ответила Мирра, не отрывая взгляда от лагеря. — Ты
забыл про Кайрена.
— Он привязан! — Том дернулся. — И избит, и…
— Я вижу. — Она перебила его, не повышая голоса. — Поэтому мы будем действовать не силой.
Она отползла назад, в густые кусты, жестом велела Тому следовать за
собой. Мальчишка подчинился, хотя глаза его горели нетерпением и
страхом.
— Слушай меня, — Мирра говорила быстро, тихо, чеканя каждое слово. — У меня в мешке есть травы. Снотворные. Сильные. Если подсыпать их в еду
или питье, они вырубят любого. Даже такого здорового, как Клык.
— А если они не будут есть? — Том нахмурился.
— Будут. Скоро рассвет, наемники после боя обычно пьют. Много. К тому же, у них, наверное, есть пленные. Им нужно будет кормить и поить.
— Она замолчала, прислушиваясь к звукам лагеря. — Я подберусь с
подветренной стороны, пока темно. Смешаю отвар с водой или вином.
— А я? — Том подался вперед.
— Ты будешь ждать здесь. — Она поймала его взгляд. — Если к
рассвету я не вернусь — беги в поселок. Скажешь Кэйлему, где лагерь,
сколько людей. Они придут.
— Нет! — Том схватил ее за рукав. — Я не оставлю тебя!
— Том, — Мирра взяла его лицо в ладони, заставила посмотреть на себя.
— Если я не вернусь, ты — единственный, кто сможет привести помощь.
Понял?
Мальчишка смотрел на нее, и в глазах его стояли слезы, но он кивнул.
Сглотнул. Сжал лук так, что костяшки побелели.
— Понял, — выдавил он. — Но ты вернись, ладно?
— Вернусь, — пообещала Мирра, хотя в душе не была уверена.
Она проверила рукав — три отравленных клыка на месте, на поясе — нож, в мешке — несколько кожаных мешочков с порошком, завязанных крепко,
чтобы не просыпались. Снотворное было сильным, почти смертельным в
больших дозах, но она отмерила ровно столько, чтобы погрузить человека в
глубокий сон, не убивая. Убивать она не хотела. Даже их.
В лагере было темно и тихо. Наемники спали вповалку у костра, кто-то
храпел, кто-то ворочался. Двое караульных сидели у входа, но один уже
клевал носом, а второй время от времени отхлебывал из фляги и смотрел в
сторону, туда, где сидел Кайрен.
Мирра ждала. Ждала, когда луна спрячется за тучи, когда караульные
перестанут вслушиваться в ночные шорохи.
Она скользнула между палатками, пригибаясь, ступая бесшумно. Пахло
дымом, кожей, потом и дешевым вином — у кого-то из наемников фляга
откупорилась, и напиток пролился на землю. Возле костра стояло несколько
фляг и глиняная миска с остатками похлебки.
Мирра опустилась на колени. Пальцы не дрожали. Она развязала мешочек, высыпала половину порошка в миску, тщательно перемешала ложкой, которая валялась рядом. Вторую половину — в ближайшую флягу, заткнула пробку, взболтала.
Никто не проснулся.
Она уже развернулась, чтобы уходить, когда увидела Кайрена.
Он сидел с закрытыми глазами, голова опущена на грудь. Ремни на запястьях впились в кожу, кровь запеклась вокруг. Рядом с ним, на траве, стояла
кружка с водой — не тронутая.
Мирра замерла.
Между ней и деревом — десять шагов. Открытое пространство. Двое
караульных, один из которых все еще не спал. Если она побежит к
Кайрену, ее увидят. Если нет — утром наемники проснутся, и тогда
все кончится.
Кайрен поднял голову.
Даже в темноте, сквозь разбитое лицо, она увидела его глаза. Темно-карие, живые. Он узнал ее. Губы его шевельнулись, но звука не было.
, прочитала Мирра по губам.
.
Она не ушла.
Мирра скользнула к дереву, прижимаясь к земле, замирая на каждом шагу. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всем лесу.
Тень от палатки — короткая, ненадежная. Пучок высокой травы — за ней
можно спрятаться, если лечь плашмя. Сделать несколько шагов, когда
караульный отворачивается. Замереть, когда он смотрит в ее сторону.
Она ползла целую вечность.
Кайрен не сводил с нее глаз. Он перестал шептать «уходи», только смотрел, и в его взгляде была такая боль, что у Мирры разрывалось сердце. Когда она оказалась рядом, он дернулся, насколько позволяли ремни.
— Зачем? — выдохнул он, и голос его был хриплым, сломанным. — Зачем ты пришла?
— Ты обещал вернуться, — прошептала она, доставая нож. — Я пришла
напомнить.
Ремни поддались не сразу — кожаная полоса была толстой, нож не
слишком острым. Мирра резала, чувствуя, как Кайрен замер, не дыша,
прислушиваясь к каждому звуку лагеря. Караульный кашлянул, сплюнул,
отхлебнул из фляги. Мирра перестала дышать. Ей казалось, что он смотрит
прямо на нее. Но наемник только зевнул, потянулся и снова уставился в
костер.
Последний ремень лопнул.
Кайрен поднялся, пошатнулся — руки затекли, ноги не слушались. Мирра подхватила его под локоть, прижалась плечом, чувствуя, какой он тяжелый, как сильно бьется его сердце.
— Я не смогу быстро идти, — прошептал он.
— Сможешь, — ответила она. — У меня есть еще один сюрприз.
Она полезла в карман, достала последний мешочек. Высыпала порошок на ладонь, бросила в догорающий костер. Тот вспыхнул, зашипел, и через
мгновение ветер понес в лагерь густой, сладковатый дым.
— Что это? — спросил Кайрен, втягивая носом воздух.
— Сонная трава. Усиленная. — Мирра потянула его за собой, в темноту,
подальше от лагеря. — Если они надышатся — проспят до полудня.
Они прошли шагов двадцать, когда сзади раздался крик. Короткий, резкий — караульный заметил пропажу. Зажглись факелы, замелькали тени.
— Стойте! — заорал кто-то.
Кайрен рванул вперед, увлекая Мирру за собой. Ноги не слушались, каждый шаг давался с трудом, но он бежал. Бежал так, будто от этого зависела
жизнь. И она зависела.
Том выскочил из кустов, натягивая лук.
— Сюда! — крикнул он. — Я тут тропу нашел, к оврагу!
Они свернули, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь колючие кусты. Сзади — топот, крики, лай собак. Наемники не собирались их отпускать.
Овраг оказался глубоким, с крутыми склонами, поросшими орешником. Том скатился вниз первым, Мирра — за ним, помогая Кайрену, который на полпути поскользнулся и едва не упал. Сверху уже мелькали факелы, раздавались голоса.
— Сюда! — Том нырнул в расщелину между камнями, узкую, почти незаметную. — Я утром нашел, когда дозорил!
Мирра затащила Кайрена в расщелину, следом протиснулся Том. Места было так мало, что они стояли, прижавшись друг к другу, слыша собственное дыхание и тяжелые шаги наемников над головой.
— Ищите! — рычал Клык. — Они далеко не ушли!
— В овраг спустились! — крикнул кто-то.
— Обыскать каждый куст!
Сердце Мирры колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Рядом Кайрен дышал хрипло, с присвистом. Она чувствовала, как он напряжен, как сжимает кулаки, готовый в любую секунду броситься наружу, чтобы прикрыть их собой.
Она взяла его за руку. Сжала. Он замер, потом ответил — осторожно, как будто боялся сделать больно.
Сверху прошли двое. Еще двое. Факелы мелькали, отбрасывая длинные, страшные тени. Кто-то спустился в овраг, прошел в трех шагах от расщелины, ругнулся, споткнувшись о корень, и полез обратно.
— Нет их здесь! — крикнул он. — Ушли!
— Не могли они далеко уйти, — голос Клыка звучал близко, почти над головой. — Ищите! Каждую яму проверьте!
Том, зажатый в глубине расщелины, смотрел на выход. Он видел, как над краем оврага мелькнула тень Клыка, как наемники рассыпались по склону, заглядывая под каждый куст. Мирра и Кайрен прижались к стене, стараясь стать тенью, раствориться в темноте.
— Если они найдут нас — ты беги, — прошептал Кайрен, наклоняясь к Тому. — Ты маленький, юркий. Уйдешь по оврагу, пока они будут заняты нами.
— Я не брошу вас, — Том стиснул лук так, что пальцы побелели.
— Ты не бросишь, ты приведешь помощь, — Мирра обернулась к нему, и в свете далеких факелов ее лицо было спокойным. — Запомни дорогу. Запомни, сколько их. Расскажешь Кэйлему все. Понял?
Том кивнул, хотя в груди все сжималось от страха. Он не хотел уходить. Не хотел оставлять их здесь, в темноте, в руках этих людей. Но Мирра смотрела на него так, что спорить было нельзя.
— Я вернусь, — прошептал он. — Я приведу всех.
— Знаю, — Мирра коснулась его щеки, и улыбнулась. — Ты сильный, Том. Справишься.
Сверху раздался голос Клыка. Теперь он звучал не раздраженно, а спокойно. Слишком спокойно.
— Стойте, — сказал он. — Стойте. Я кое-что вспомнил.
Мирра замерла. Кайрен рядом сжал ее руку так, что хрустнули костяшки.
— У этого оврага есть одна расщелина, — Клык говорил медленно, словно размышляя вслух. — Слепая. Никуда не ведет. Если кто-то туда забьется — выхода нет.
— Проверим? — спросил кто-то из наемников.
— Проверим, — голос Клыка стал почти ласковым. — Только осторожно. Не спугни.
Том услышал, как они спускаются. Один, второй, третий. Шаги становились все ближе. Он видел, как Мирра и Кайрен отступают глубже в расщелину, понимая, что выхода нет. Слышал, как Кайрен шепчет: «Уходи», а Мирра отвечает: «Не смей».
И понял — сейчас они найдут их.
— Том, — шепнула Мирра, даже не оборачиваясь. — Беги.
Он хотел крикнуть «нет», но она повернулась и посмотрела на него — и в ее глазах было столько силы, что слова застряли в горле.
— Беги, — повторила она. — Мы задержим их. Ты должен привести помощь.
Свет факела метнулся по камням прямо над ними.
— Здесь они! — заорал кто-то.
Кайрен рванулся вперед, заслоняя собой расщелину, и в свете факелов его лицо было спокойным. Мирра встала рядом, и Том увидел, как она сунула руку в рукав, доставая что-то маленькое, острое.
— Беги! — крикнула она.
Том больше не ждал.
Он развернулся и бросился в глубину расщелины, туда, где, как ему казалось, была стена. Но Мирра не зря учила его смотреть по сторонам. В прошлый раз, когда они прятались здесь, он заметил узкий лаз в боковой стене — настолько узкий, что взрослый не пролез бы, но он, маленький и тощий, мог протиснуться.
Он нырнул в эту дыру, царапая плечи о камни, слыша за спиной крики, лязг металла, голос Кайрена, рычащего сквозь зубы, и спокойный, холодный голос Мирры:
— Не трогайте его. Я пойду с вами. Делайте что хотите, но его не трогайте.
Том зажмурился, продираясь сквозь каменную щель, и слезы текли по его щекам, но он не останавливался. Не мог. Она сказала бежать. Она сказала привести помощь.
Он вывалился из расщелины с другой стороны оврага, упал в кусты, обдирая руки о колючки, и побежал.
Он бежал через лес, не разбирая дороги, спотыкался о корни, падал, поднимался и снова бежал. Ветки хлестали по лицу, легкие горели, но он не останавливался. Только вперед. Только домой.
В поселке было тихо, когда Том вывалился из леса на рассвете.
Он упал прямо посреди улицы, не в силах сделать ни шагу. Из последних сил закричал — хрипло, надрывно, так, что голос сорвался:
— Помогите! Они в плену! Их схватили!
Первым выскочил Кэйлем. Он подхватил Тома под руки, затащил в дом, усадил на лавку. Лиана, бледная, с огромным животом, стояла в дверях и сжимала край платья так, что костяшки побелели. Элира металась между печью и столом, заваривая что-то успокаивающее.
— Говори, — Кэйлем опустился перед Томом на корточки. — Где они? Что случилось?
Том заговорил — сбивчиво, захлебываясь словами. Рассказал про лагерь, про наемников, про то, как Мирра пыталась отравить вино, как ее схватили, как Кайрен пытался защитить ее. Как Мирра велела ему бежать.
— Их много, — выдохнул он. — Человек пятнадцать, а может, и больше. Клык их главарь. Он… он страшный.
Лиана побледнела еще сильнее.
— Они убьют их, — Том сжал кулаки. — Или продадут. Или… — он не договорил. Не смог.
Кэйлем поднялся. В его глазах горел холодный, опасный огонь.
— Собери всех, — сказал он Лиане. — Эльфов, Грома — Всех, кто может держать оружие. Мы идем за ними.
— Я с вами, — Том вскочил, хотя ноги подкашивались.
— Нет. Ты останешься.
— Это я нашел их! Это я знаю, где лагерь! Я покажу дорогу!
Кэйлем посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.
— Хорошо. Покажешь. Но в бой не лезь. Твое дело — провести нас и укрыться. Понял?
Том кивнул, сжимая лук.
Лагерь наемников прятался в горах, как зверь в норе.
Мирру провели туда с завязанными глазами. Она спотыкалась, падала, ее поднимали, толкали вперед, и она слышала, как камни осыпаются под ногами, как где-то вверху кричат ночные птицы, как стонет ветер.
Когда повязку сняли, Мирра искала глазами Кайрена. И нашла.
Он стоял на коленях посреди лагеря. Цепь, толстая, ржавая, тянулась от его шеи к вкопанному в землю столбу. Руки связаны за спиной, лицо в крови, одежда разорвана. Но он держался прямо. Смотрел перед собой пустым, неподвижным взглядом.
Клык сидел рядом на перевернутой бочке, жевал мясо, чавкая, и довольно щурился.
— Смотрите, мужики, — сказал он, когда Мирру толкнули в центр. — А это кто к нам пожаловал? Наша травница. Сама пришла, не заставила ждать.
Наемники засмеялись. Кто-то присвистнул, кто-то бросил грязную шутку.
Мирра упала на колени — кто-то ударил сзади по ногам. Ладони ободрались о камни, боль обожгла, но она не вскрикнула. Подняла голову и посмотрела прямо в глаза Клыку.
Он замер. На мгновение его лицо потеряло выражение сытой самоуверенности. В ее глазах — зеленых, спокойных, почти прозрачных в свете костра — не было страха. Только холодная, ровная ненависть.
— Ого, — протянул он, откладывая мясо. — А девка с характером. Это хорошо. — Он поднялся, подошел ближе, наклонился, заглянул ей в лицо. — Я таких люблю. Ломать.
Мирра не отвела взгляд.
— И сломаю, — добавил он тихо, так, чтобы слышала только она. — Обязательно. Только сначала посмотрю, как твой воин на это смотреть будет.
Он выпрямился, махнул рукой.
— В клетку ее. Отдельно. И чтоб глаз с нее не спускали.
Мирру подхватили, поволокли к будке — старой перевалочной, сколоченной из толстых досок, с земляным полом и ржавой решеткой вместо двери. Толкнули внутрь, она упала на солому, пропитанную чужим потом и страхом.
— Посидишь тут, красавица, — сказал один из наемников, запирая решетку. — Клык тебя позовет. Праздновать будем.
Они ушли. Мирра осталась одна.
День тянулся бесконечно.
Мирра сидела в углу, сжавшись в комок, и слушала. Голоса, смех, звон посуды. Иногда кто-то подходил к решетке, заглядывал, скалился, говорил что-то грязное. Она не отвечала. Смотрела в одну точку и ждала.
Кайрен был где-то рядом. Она чувствовала это — как чувствовала корни трав под землей, как чувствовала, где болит и где наливается силой.
Ей нужно было до него добраться.
В мешке, который у нее отобрали на входе, остались травы. Но они не нашли то, что было спрятано в подкладке плаща. Сон-трава, высушенная и растертая в пыль. Корень дурмана. Несколько шипов волчьей ягоды, обмотанные кожей. И самое главное — три клыка, отравленные смертью.
Она проверила их на ощупь. На месте.
Теперь нужно было ждать.
Закат окрасил небо в багровый, когда Мирру вытащили из будки.
— Иди, красавица, — наемник подтолкнул ее вперед. — Хозяин зовет.
Она шла медленно, чувствуя на себе десятки глаз. В центре лагеря накрыли стол — сдвинутые бочки, на них — краюхи хлеба, мясо, кувшины с вином. Клык сидел во главе, сытый, довольный, в расстегнутой рубахе.
Кайрен все так же стоял на коленях у столба. Цепь на шее, руки связаны. Он не смотрел на Клыка. Смотрел на нее.
Мирра встретила его взгляд. В темно-карих глазах — боль, ярость и что-то еще. То, что она не могла назвать, но чувствовала всем телом.
— Садись, — Клык кивнул на место рядом с собой. — Праздновать будем.
— Я не голодна, — ответила Мирра, не двигаясь с места.
— А я не предлагаю, — его голос стал жестче. — Садись, сказал.
Она села. Сжала подол.
Клык налил вина, пододвинул к ней.
— Пей.
— Я не пью.
— Будешь пить, — он наклонился, и его пальцы сжали ее подбородок. — Ты моя гостья. А я люблю, когда гости веселятся.
Мирра смотрела на него, и внутри нее что-то застывало, становилось твердым, как лед.
— Ты боишься, — сказала она тихо. — Ты боишься меня.
Клык замер. Потом засмеялся — громко, неестественно.
— Тебя? Девку? — он отпустил ее, откинулся на бочку. — Ты смелая, травница. Мне это нравится. Но смелость — это когда дураков нет. А ты...
— Я здесь, — перебила она. — Одна. Без оружия. В твоем лагере. И ты все еще боишься.
Тишина повисла над поляной. Наемники перестали жевать, переглядывались.
Клык медленно поднялся. Лицо его побагровело, шрам на губе дернулся.
— Ты...
— Я сделаю тебе больно, — сказала Мирра, не повышая голоса. — Не сегодня. Не завтра. Но когда ты забудешь, когда расслабишься — я приду. И ты умрешь.
Она выдержала его взгляд. Не отвела глаз. Даже когда он замахнулся, даже когда удар обжег щеку, и мир на мгновение померк.
— В клетку, — прохрипел Клык, отворачиваясь. — И чтоб не кормить.
Наемники подхватили ее, потащили обратно. Мирра не сопротивлялась. Только на мгновение, когда ее проносили мимо Кайрена, их взгляды встретились.
В его глазах была гордость.
Ночь опустилась на лагерь тяжелая, темная.
Мирра лежала на соломе, смотрела в потолок и ждала. Где-то за стенами перекликались часовые, догорали костры, наемники разбрелись по палаткам.
Когда все затихло, она приподнялась.
Доски стены были старыми, рассохшимися. Между ними — щели. Небольшие, но достаточные, чтобы просунуть руку.
Она нашла ту, что выходила на столб, где был прикован Кайрен.
— Кайрен, — прошептала она. — Ты слышишь меня?
Сначала тишина. Потом — шорох, звон цепи.
— Слышу, — голос его был хриплым, но живым. — Дура. Зачем пошла?
Она прижалась лицом к щели, пытаясь разглядеть его в темноте.
— Затем, что без тебя мне все равно не жить.
Он замолчал. Мирра слышала его дыхание — тяжелое, рваное.
— Что они с тобой сделали? — спросил он.
— Пока ничего. Клык сказал, завтра... завтра у него праздник.
— Мирра...
— Тихо. — У меня есть травы. Сон-трава. И еще кое-что. Они не нашли. Если я смогу подсыпать в еду...
— Ты с ума сошла, — перебил он, и голос его дрогнул. — Тебя поймают — убьют.
— А если не попробую — меня завтра Клык... — она не договорила.
Она услышала, как он скрипнул зубами, как загремела цепь.
— Что нужно делать? — спросил он.
— Мне нужен доступ к котлу с похлебкой. И чтобы никто не видел.
— Я отвлеку их.
— Как?
— Устрою шоу, — ответил он, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Буду беситься на цепи. Кричать, ругаться, подерусь с кем. Они любят на это смотреть. А ты — ты действуй.
Мирра сжала его пальцы.
— Ты справишься? — прошептала она.
— Я воин, Мирра. Я привык терпеть. — Он помолчал. — А ты... ты самая сильная из всех, кого я знал.
Она улыбнулась в темноту. Слезы текли по щекам, но она не вытирала.
— Завтра, — сказала она. — На закате. У нас будет мало времени.
— Хватит, — ответил он. — Должно хватить.
За стеной раздался кашель часового. Шаги приблизились, замерли у будки.
— Иди, — прошептал Кайрен. — Иди и готовься. Завтра мы или умрем, или будем свободны.
Мирра отпустила его руку, отползла в темноту. Села, прижалась спиной к холодной стене, закрыла глаза.
В кармане, на поясе, под подолом — три клыка, отравленные смертью. В рукаве — шипы волчьей ягоды. В маленьком мешке — сон-трава, которую она научилась варить так, что от нее не спасал даже самый крепкий организм.
Она была готова.
Она должна была быть готова.
Снаружи чадили догорающие костры, в горах выли волки, и где-то там, за стенами каменоломни, ждал рассвет.
Мирра разжала кулак, посмотрела на ладонь. На ней остался след его пальцев — теплый, живой.
— Я вытащу тебя, — прошептала она в темноту. — Или умру рядом. Другого не дано.
День тянулся бесконечно долго.
Солнце ползло по небу медленно, будто издеваясь. Мирра сидела в своей клетке, сжимая в кулаке спрятанные в подоле клыки, и ждала. Каждая минута растягивалась в час, каждый час — в вечность.
Кайрен начал ровно в полдень.
Она услышала его раньше, чем увидела — дикий, рваный крик, от которого кровь стыла в жилах. Выглянула в щель и замерла.
Он рвался с цепи, как бешеный зверь. Цепь гремела, столб шатался, наемники выскакивали из палаток, хватаясь за оружие. Кайрен орал на них, ругался, бросался на каждого, кто подходил близко.
— Сдохните, твари! — его голос разносился по каменоломне, отражаясь от скал. — Все вы сдохнете! Клык, ты слышишь меня? Я найду тебя, даже из могилы достану!
Наемники сначала смеялись. Потом начали злиться. Кто-то плюнул, кто-то ударил, кто-то подошел с ножом, чтобы «успокоить».
Клык стоял в стороне, скрестив руки, и наблюдал. На его лице застыла довольная ухмылка.
— Бейте, — разрешил он. — Пусть выдохнется.
И его начали бить.
Мирра зажала рот рукой, чтобы не закричать. Она видела, как Кайрен падает, как его поднимают, как снова бьют. Видела, как кровь течет по лицу, по шее, заливает рваную рубаху. И он молчал. Только смотрел куда-то вверх, на небо, и улыбался.
К полудню он висел на цепи, окровавленный, почти без сознания. Но наемники больше не смеялись. Они смотрели на него с уважением и страхом.
А Мирра знала — он сделал это для нее.
К полудню лагерь наемников ожил.
Запах похлебки разносился над каменоломней, густой и навязчивый. Мирра сидела в своей клетке, прижавшись спиной к холодным доскам, и смотрела, как дым от костра поднимается к серому небу. В животе урчало от голода, но она не чувствовала его. Только то, как бешено колотится сердце, как пальцы сжимают спрятанный в подоле мешочек с сон-травой.
Она ждала своего часа.
Когда похлебку заварили, когда наемники потянулись к котлу с мисками и кружками, Мирра поднялась. Ноги дрожали, но она заставила себя двигаться. Подошла к решетке, позвала конвоира.
— Мне нужно выйти, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Конвоир, здоровенный детина с перебитым носом и маленькими злыми глазками, лениво поднялся с бочки, на которой сидел. Руки его висели на поясе — привычка воина, готового к драке в любой момент.
— Чего? — спросил он, не скрывая раздражения.
— По нужде, — повторила Мирра, глядя на него снизу вверх.
Он выругался, отпер решетку и схватил ее за плечо — больно, до хруста.
— Быстро давай.
Они пошли к кустам, растущим у стены каменоломни. Мирра шла, не оглядываясь, чувствуя спиной его тяжелый взгляд. Сердце колотилось где-то в горле. Она перебирала в голове каждое движение, каждый шаг.
Кусты были чахлыми, колючими, пахли сухой землей и пылью. Мирра сделала вид, что занята делом, присела, подождала. Конвоир стоял в двух шагах, отвернувшись, но не расслабляясь.
— Готова? — бросил он через плечо.
— Да, — ответила она, поднимаясь.
На обратном пути она шла медленно, делая вид, что устала. Костер был уже близко, котёл дымился, над ним суетился повар. Наемники, получившие свои порции, разбрелись по лагерю, но несколько человек еще стояли в очереди.
сказала она себе.
Она сделала шаг, второй — и вдруг, словно нога ее попала в яму, рухнула вперед. Упала прямо у котла, взметнув облако пыли. Ладони ободрались о камни, боль обожгла, но она не вскрикнула.
— Ты, смотреть надо! — рявкнул конвоир, дергая ее за плечо. — Куда прешь, дура!
— Простите, — пробормотала она, поднимаясь на колени. — Камень под ногу попал. Я не специально.
Она отряхнула юбку, поправила рукав — и в этот момент ее рука скользнула в карман. Пальцы, дрожащие, но точные, разжались над самой поверхностью кипящего варева.
Белый порошок упал в бульон — бесшумно, незаметно. Сон-трава растворилась в кипятке, исчезла, будто ее и не было.
Никто не заметил.
Конвоир дернул ее за плечо, поднимая на ноги.
— Пошли, — буркнул он. — Сидеть.
Мирра позволила увести себя обратно. Ноги не слушались, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всем лагере. Она шла, глядя под ноги, чтобы не упасть снова, и считала шаги. Двадцать три шага до клетки. Двадцать три шага, которые могли стать последними.
Конвоир толкнул ее внутрь, запер решетку. Она рухнула на солому, прижалась спиной к холодным доскам и закрыла глаза.
В ушах стучала кровь. В голове крутилось одно:
Теперь оставалось только ждать.
Час прошел медленно. Мирра сидела в углу, сжавшись в комок, и слушала. Сначала ничего не менялось — наемники ели, пили, смеялись, кто-то ругался, кто-то играл в кости. Клык сидел у костра, жевал мясо, довольно щурился.
Потом началось.
Сначала забегали самые нетерпеливые. Потом — те, кто поел первыми. Кто-то схватился за живот, кто-то побелел, кто-то, ругаясь, рванул в кусты.
— Что за дрянь?! — заорал один из наемников, вытирая рот. — Повара сюда!
— Тухлая конина! — рявкнул Клык, поднимаясь. — Я же говорил, не берите у того торговца!
Наемники загалдели, кто-то полез драться с поваром, кто-то побежал за водой. Лагерь гудел, как растревоженный улей.
Мирра сидела в углу клетки, сжимая колени, и ждала.
К вечеру, когда суматоха немного утихла, она попросилась снова. Тот же конвоир, злой и уставший, повел ее, не глядя.
У костра стояли кувшины с питьем. Мирра сделала шаг, споткнулась — на этот раз по-настоящему, от волнения — и рука ее, падая, задела край. Белый порошок ушел в воду, как в бездну.
— Ты что творишь?! — рявкнул конвоир, хватая ее за шкирку.
— Простите, голова закружилась, — прошептала она, глядя на него снизу вверх.
Он выругался, потащил ее обратно. Но она успела увидеть, как один из наемников подходит к кувшину, как наливает себе полную кружку.
К закату лагерь погрузился в хаос.
Трое самых злобных наемников валялись на земле, не в силах подняться. Остальные метались между палатками, хватаясь за животы, ругаясь, обвиняя друг друга. Клык орал, размахивая ножом, требовал найти виноватых.
— Это ты! — вдруг заорал один из них, показывая на Мирру. Его руки тряслись, лицо было бледным, но в глазах горела ненависть. — Ты, ведьма!
Он бросился к решетке, просунул руку, пытаясь схватить ее за горло. Но пальцы не слушались, и Мирра легко отшатнулась, прижавшись к стене.
— Чем травила?! — шипел он. — Где прячешь?!
— Ничем, — ответила она спокойно. — У меня ничего нет.
В этот момент в клетку вошел Клык.
Он был страшен. Лицо перекошено, шрам на губе дергается, глаза узкие, злые. Он схватил ее за плечи, прижал к стене.
— Это ты, — сказал он, и голос его звучал тихо, спокойно, но от этого спокойствия становилось страшнее. — Это ты их травишь.
— Чем? — Мирра смотрела ему в глаза. В ее взгляде не было страха. Только лед. — У меня ничего нет.
— Я тебя голыми руками удавлю, сучка...
Он замахнулся — и в этот момент снаружи раздался крик:
— Гроза! Ливень! Все в укрытие!
Небо разверзлось.
Дождь хлынул стеной, мгновенно заливая костры, превращая землю в месиво. Ветер выл в ущелье, срывал палатки, валил с ног. Наемники бросились врассыпную, спасая оружие и припасы.
Клык выругался, отшвырнул Мирру и выбежал наружу.
Она упала на солому, чувствуя, как по лицу течет вода, смешанная с кровью. И вдруг — услышала.
— Цепь! — голос Кайрена прорвал шум ливня. — Мирра, цепь! Ключ у Клыка в кармане!
Она не слышала слов, но поняла.
Выскочила из клетки — решетка была не заперта, в суматохе забыли. Побежала к тому месту, где Клык бросил свой плащ. Нащупала карман. В пальцах — холодный металл.
Ключ.
Она рванула к Кайрену. Дождь хлестал в лицо, ветер сбивал с ног, но она бежала. Упала, поднялась, снова побежала.
Он ждал. Висел на цепи, окровавленный, но с горящими глазами. Она вставила ключ в замок. Щелчок.
Цепь упала.
Кайрен обнял ее — коротко, крепко, до хруста костей.
— Бежим, — выдохнул он.
Они бежали под ливнем, слыша за спиной крики. Их заметили.
Первый наемник выскочил из темноты, замахиваясь ножом. Кайрен перехватил его руку, ударил — коротко, точно, без колебаний. Тело упало в грязь.
Мирра видела это. Видела, как лицо его стало чужим — звериным, хищным, опасным. Кровь брызнула ей на лицо, и она зажмурилась на мгновение.
— Не смотри, — рявкнул он, хватая ее за руку. — Просто беги.
Она бежала. В голове стучало одно слово: цена. Это цена за ее спасение.
Второй наемник налетел на нее в темноте. Мирра не успела увернуться, он схватил ее за волосы, занес нож. Она выхватила шип из-за пояса и ударила — не глядя, не думая, наотмашь.
Наемник осел с удивленным лицом.
Кайрен обернулся, увидел. В его глазах — ужас, восхищение, гордость.
— Мирра... — выдохнул он.
— Бежим! — крикнула она, хватая его за руку. — Потом!
Они бежали в горы, в грозу, в ночь. А за спиной — крики погони и вой ветра.
На рассвете, израненные, вымотанные, они вышли к старому капищу.
Полуразрушенное святилище стояло на вершине скалы, глядя пустыми глазницами в долину. Каменные идолы, поросшие мхом, тянулись к небу. В центре — жертвенник, заросший травой.
Мирра упала на колени, не в силах идти дальше. Кайрен опустился рядом, прижал ее к себе.
Внизу, на тропе, зажглись факелы.
Клык шел по следу.
Старое капище встретило их тишиной.
Мирра никогда не была в таких местах. Каменные идолы, полустертые ветрами и дождями, смотрели на нее пустыми глазницами, и в этих взглядах было что-то древнее, тяжелое, нечеловеческое. Они стояли по кругу, словно стражи, охраняющие вход в другой мир. В центре — жертвенный камень, поросший мхом, с выщербленной временем поверхностью. Вокруг — ни одного деревца, только голый камень и небо. Бескрайнее, серое, налитое свинцом.
Мирра оглянулась. Узкая тропа, по которой они поднялись, вилась вниз, теряясь в утреннем тумане. И по ней уже поднимались фигуры. Четыре. Клык и трое его уцелевших бандитов.
— Тупик, — выдохнула она, чувствуя, как страх сдавливает горло. — Мы в ловушке.
Кайрен стоял рядом, тяжело дыша, прижимая руку к раненому боку. Кровь сочилась между пальцев, капала на серый камень, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на капище. Что-то мелькало в его глазах — расчет, надежда, отчаяние.
— Не совсем, — сказал он.
— Что ты задумал?
Он повернулся к ней, и в его взгляде была та самая холодная ясность, которую она уже видела однажды — там, на перевале, когда они отбивались от разбойников.
— Они будут подниматься по одному — тропа узкая, двоим не разойтись. Я встречу их здесь. — Он кивнул на площадку перед идолами. — А ты... — он посмотрел на нее, — у тебя остались травы?
Мирра нащупала за пазухой маленький узелок. Пальцы дрожали, но она развязала его.
— Немного. Сон-трава. Последнее.
— Разожги костер. Брось туда траву. Пусть дым пойдет вниз.
Она поняла. Древний трюк охотников — усыпляющий дым. Если ветер пойдет в нужную сторону, он свалит наемников раньше, чем они успеют подняться.
Мирра бросилась к жертвенному камню. Руки тряслись, огниво выскальзывало из пальцев, но она заставила себя успокоиться. Высекла искру. Еще одну. Трут занялся, пламя лизнуло сухую траву, разгораясь.
Сон-трава зашипела, пуская густой белый дым.
Мирра подняла голову, следя за струйкой. Дым поднимался вверх, к небу, к идолам... и вдруг ветер дернул его в сторону. В сторону от тропы.
— Не туда! — закричала она, вскакивая. — Ветер относит!
Кайрен посмотрел на небо, на дым, на тропу, где уже показалась голова первого наемника. Времени не было.
— Уходи за камни, — сказал он, выпрямляясь. — И не высовывайся.
— Кайрен...
— Сделай, что говорю. — Голос его был спокоен, и от этого спокойствия у нее сжалось сердце.
Она отступила за ближайшего идола, прижалась спиной к холодному камню. Из-за плеча выглянула — и увидела, как первый наемник вылетает на площадку.
Кайрен встретил его ударом. Коротким, точным, без лишних движений. Наемник рухнул, не успев даже вскрикнуть.
Второй поднялся следом, злой, осторожный. Он не бросился сгоряча, а пошел по кругу, обходя Кайрена сбоку. Нож в его руке поблескивал в утреннем свете.
Кайрен ждал. Стоял неподвижно, прижимая руку к раненому боку, и ждал. Наемник сделал выпад — Кайрен уклонился, перехватил его руку, ударил. Тело упало на камни.
Двое.
Мирра выдохнула, но радость была короткой.
Третий наемник оказался хитрее. Он не пошел прямо — залез по скале сбоку, выбрался на площадку за спиной Кайрена. Мирра увидела его первая, хотела крикнуть, но не успела.
Наемник ударил.
Кайрен ушел от прямого попадания, но меч вспорол ему бок — глубоко, страшно. Он пошатнулся, упал на колени. Кровь хлестнула, заливая серые камни, растекаясь темной лужей.
Мирра рванулась вперед, но Кайрен поднял руку — стой.
Наемник занес меч для последнего удара, но Кайрен, не глядя, метнул нож. Тот вонзился в горло, и наемник осел, хватаясь за древко.
Трое.
Но Кайрен больше не мог подняться. Он стоял на коленях в луже собственной крови, тяжело дыша, и смотрел на тропу.
Оттуда поднимался Клык.
Он шел медленно, спокойно, не торопясь. В руке — меч, на лице — ухмылка. Он знал, что выиграл.
— Ну что, воин, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. — Допрыгался?
Кайрен молчал. Только смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде не было страха. Только усталость. И что-то еще — покой.
Клык занес меч.
— Прощайся с жизнью.
Кайрен не закрыл глаз. Он смотрел мимо Клыка, туда, где за каменным идолом пряталась Мирра. И улыбнулся ей. Криво, через шрам, как всегда.
— Живи, маленькая, — прошептал он.
Мирра не думала.
Она вылетела из-за камня, как стрела, как молния, как та самая ведьма, которой ее называли. В руке — шип, последний, отравленный, зашитый в подол. Она бежала, не чувствуя ног, не слыша крика Клыка, не видя ничего, кроме его шеи — открытой, незащищенной, там, где бьется жилка.
Она ударила.
Точно. Туда, где пульс. Туда, где смерть.
Клык замер. Повернулся к ней. В его глазах — удивление. Такое искреннее, почти детское. Он не ожидал. Он никогда не ожидал удара от той, кого считал слабой.
— Ты... — прохрипел он, хватаясь за горло.
— Я, — ответила Мирра, глядя ему прямо в глаза.
Он рухнул. Замертво.
Тишина.
Ветер выл в камнях, идолы смотрели пустыми глазницами, а Мирра стояла посреди капища, сжимая в окровавленной руке шип, и не могла дышать.
А потом она бросилась к Кайрену.
— Не смей умирать! — крикнула она, падая на колени рядом с ним. — Слышишь? Не смей!
Ее руки дрожали, когда она рвала свою рубаху, когда перетягивала рану, пытаясь остановить кровь. Пальцы мгновенно стали красными, скользкими, но она не останавливалась. Жала, давила, зажимала.
— Я не... не собирался... — Кайрен попытался улыбнуться, но изо рта пошла кровь.
— Заткнись! — заорала она, чувствуя, как слезы текут по щекам. — Ты мне должен! Ты обещал вернуться!
— Я вернулся... — прошептал он.
— Нет! Так не считается! — Она прижала ладони к его ране, чувствуя, как теплая кровь сочится между пальцев. — Ты не можешь умереть! Слышишь? Не можешь!
Кайрен смотрел на нее. Сквозь боль, сквозь кровь, сквозь тьму, которая уже застилала его глаза. И вдруг его рука поднялась, коснулась ее щеки.
— Живи, — прошептал он. — Ты самая сильная... из всех...
— Мы вместе, — перебила она, сжимая его руку. — Мы вместе будем жить. Понял? Вместе!
Она зажимала рану, плакала, молилась — всем богам, которых знала, и тем, о которых только слышала. Она не знала, помогают ли молитвы здесь, на древнем капище, среди каменных идолов. Но она молилась.
Где-то далеко, на тропе, послышались голоса. Свои? Чужие? Мирра не разбирала. Она только сжимала его руку и чувствовала, как медленно, очень медленно, слабеет ее хватка.
— Держись, — шептала она. — Держись, пожалуйста. Только держись.
Когда подмога добралась до капища, Кэйлем первым увидел эту картину.
Наемники лежали там, где их настигла смерть — двое на тропе, один на площадке, с ножом в горле. Эльф перешагнул через них, не останавливаясь. Сердце колотилось где-то в горле, но он не позволял себе думать о худшем. За ним поднимались Финн с луком наизготовку, Альдар и Гром, который, несмотря на хромоту, двигался быстрее всех, сжимая в руке окровавленный топор.
Они вышли на площадку капища и замерли.
Мирра сидела на камнях, привалившись спиной к жертвеннику, и держала на коленях голову Кайрена. Ее руки были в крови по локоть — его кровь, смешанная с чужой, уже начала темнеть, подсыхать на коже. Она перевязала его рану своей разорванной рубахой, но ткань быстро пропиталась, и теперь алая капля падала на серый камень, раз за разом, как мерный стук часов.
Вокруг них, полукругом, стояли идолы. Высокие, древние, с лицами, стертыми ветрами до гладкости. Их пустые глазницы смотрели на долину, на небо, на эту странную пару — огромного, окровавленного мужчину и хрупкую девушку, которая держала его голову так, будто это было самое ценное, что у нее есть.
Ветер шумел в камнях, гнал по небу тяжелые облака, трепал рыжие пряди, выбившиеся из косы Мирры. Она сидела неподвижно, не оборачиваясь на шум шагов. Только смотрела в лицо Кайрену, бледное, осунувшееся, с закрытыми глазами. Ее пальцы гладили его волосы — медленно, успокаивающе, словно она баюкала ребенка.
— Живой? — спросил Кэйлем.
Голос эльфа прозвучал глухо, приглушенно. Он сам не узнал свой голос.
Мирра подняла голову.
Кэйлем, видевший многое — битвы, смерть, кровь — на мгновение потерял дар речи. В ее глазах была такая сталь, что, казалось, ею можно резать камень. В них не было страха, не было боли, не было надежды. Только холодная, ровная решимость. Такая же, какая бывает у людей, которые уже прошли через самое страшное и знают, что дальше будет только жизнь. Или смерть.
— Живой, — ответила Мирра, и в голосе ее звенело что-то новое, чего никто из них никогда не слышал раньше. Сталь, ковка, железо. — Но, если он еще раз так сделает, я убью его сама. А потом воскрешу и убью снова.
Эти слова повисли в воздухе, и никто не усмехнулся. Никто не счел их шуткой.
Финн опустил лук. Альдар смотрел на Мирру с удивлением и уважением. Гром, хромая, подошел ближе, опустился на корточки, приложил пальцы к шее Кайрена. Пульс был слабым, но ровным.
— Живучий, — буркнул орк. — Как таракан.
Мирра не улыбнулась. Она смотрела на Кайрена, на его лицо, на котором застыла гримаса боли, на шрам, ставший белым на бледной коже. На губы, которые шевелились, будто он хотел что-то сказать.
Кайрен открыл один глаз.
Темно-карий, мутный от боли, но живой. Он посмотрел на Мирру снизу вверх, и уголок его губ дернулся. Та самая кривая улыбка, через шрам, которую она так любила.
Мирра наклонилась, коснулась губами его лба. Кожа была горячей, сухой, пахла кровью и дымом.
Кэйлем опустился на корточки рядом, осмотрел рану. Лицо его было сосредоточенным, но в глазах мелькнуло облегчение.
— Рана глубокая, но чистая. Если вытащим его отсюда, выживет.
— Вытащим, — сказала Мирра, и в голосе ее не было сомнения.
Она подняла голову, обвела взглядом капище. Идолы, камни, серое небо. Внизу, в долине, лагерь наемников.
— Мы вытащим, — повторила она.
Гром подошел с носилками, которые соорудили из веток и плащей. Финн и Альдар осторожно переложили Кайрена, стараясь не потревожить рану. Мирра не отпускала его руку, шла рядом, сжимая пальцы, чувствуя, как в них теплится жизнь.
Кэйлем задержался на площадке. Посмотрел на убитых наемников, на Клыка, лежащего лицом вниз, с отравленным шипом в шее. Потом на Мирру — маленькую, хрупкую, в чужой крови, которая вела отряд вниз, в долину, не оглядываясь.
— Что за девка, — прошептал он.
И пошел за ними.
Внизу, у подножия горы, их ждал Том.
Мальчишка сидел на камне, сжимая в руках лук, и смотрел на тропу. Когда он увидел носилки, побелел, вскочил, но Мирра покачала головой.
— Живой, — сказала она. — Поможешь нести.
Том кивнул, сглотнул, подхватил край носилок. Руки его дрожали, но он держал крепко.
Они шли молча. Только ветер свистел в ущелье, да камни осыпались под ногами. Мирра шла рядом с Кайреном, сжимая его руку, и считала шаги. Один, два, три... Дорога к жизни была длинной. Но она знала — они дойдут.
Когда поселок показался внизу, когда из домов выбежали люди, когда Элира, крестясь, бросилась к носилкам, Мирра наконец выдохнула.
Она отпустила руку Кайрена только когда бабушка, отстранив всех, склонилась над ним с отваром.
— Вытащишь? — спросила Мирра, и голос ее дрогнул впервые за все это время.
Элира подняла голову. Посмотрела на внучку — на ее лицо, перепачканное кровью, на руки, которые она не разжимала всю дорогу, на глаза, в которых плескалась такая сила, что старая травница невольно улыбнулась.
— Вытащу, — сказала она. — Куда он денется.
Мирра рухнула на лавку, и только тогда поняла, что силы кончились. Что ноги не держат, что руки трясутся, что в голове — пустота.
А где-то за стеной, в доме Элиры, бабушка колдовала над Кайреном, шептала заговоры, заваривала травы. И жизнь, медленно, капля за каплей, возвращалась в его тело.
Они выжили.
Все выжили.
И это было главное.
Месяц прошел с тех пор, как они вернулись из гор.
Вересковый Лог за это время преобразился. Там, где раньше стояли руины, теперь выстроились новые дома — рубленые, ладные, с резными наличниками. У большого дома Лианы и Кэйлема появилось широкое крыльцо, где теперь любили собираться по вечерам. У ручья достроили баню — с тех пор как эльфийки взялись за дело, никто не хотел мыться в реке. Даже Гром, который поначалу ворчал, что «зеленому и так хорошо», теперь ходил в баню каждую неделю.
— Привыкаешь к цивилизации, — хмыкнул как-то Кэйлем, глядя, как орк выходит из бани распаренный, красный и довольный.
— Не привыкаю, — буркнул Гром. — Просто... не хочу обижать хозяек.
Айлин, стоявшая рядом, улыбнулась и ничего не сказала. Но все видели, как она сжала его руку.
Оставшиеся в живых наемники ушли сразу после гибели Клыка. Утром, когда туман еще стелился над каменоломней, они собрали своих раненых, погрузили на лошадей и ушли по старому тракту на юг. Без главаря, без дела, без надежды. Том, наблюдавший за ними из укрытия, сказал потом, что они были похожи на побитых собак — шли, не оглядываясь.
— Правильно, — сказала Лиана, стоя на крыльце с младенцем на руках. — У них был шанс уйти. Они им воспользовались.
Ребенок, которого она родила через неделю после возвращения отряда, оказался девочкой. Рыжей, как мать, и с отцовскими острыми ушами. Назвали ее Элинор — в честь бабушки Элиры, которая приняла роды и, говорят, даже не вспотела.
— Не впервой, — скромно заметила травница. — Я тут всех на свет приняла.
Гром, который при родах стоял за стеной и, по слухам, переломал все ногти, сжимая кулаки, после долго ходил бледный и пил отвар Элиры.
— Ничего, — сказала ему Айлин. — Привыкнешь.
— Не хочу привыкать, — буркнул орк. — Еще раз — и я в лес уйду.
— Не уйдешь, — улыбнулась она. — Ты же теперь свой.
Кайрен поправлялся медленно.
Рана заживала тяжело, Элира меняла повязки два раза на день, поила его горькими отварами, ворчала, что «эти мужики только и умеют, что геройствовать, а ты лечи их потом». Но он не жаловался. Лежал, смотрел в потолок и ждал, когда Мирра придет.
Она приходила каждый вечер. Сидела рядом, держала его за руку, рассказывала о том, что случилось за день. Он слушал, сжимал ее пальцы, и в темно-карих глазах появлялся свет.
— Ты как? — спрашивала она.
— Живу, — отвечал он.
В первый раз, когда он смог подняться, она помогала ему дойти до крыльца. Он опирался на нее, тяжелый, неловкий, и она чувствовала, как бьется его сердце — рядом, близко, живое.
— Спасибо, — сказал он, когда они сели на лавку.
— За что?
— За то, что не бросила. За то, что пришла. За то, что... — он замолчал, глядя на закат.
— За то, что я есть? — улыбнулась она.
— За то, что ты есть, — ответил он.
Первая ночь случилась, когда рана затянулась настолько, что Элира разрешила ему переселиться в свой дом.
— Только без глупостей, — строго сказала она, глядя на обоих. — Сил пока нет.
— Бабушка! — Мирра покраснела.
— Что я такого сказала? — травница притворно удивилась. — Я про тяжести говорю. Не таскай ничего тяжелого, Кайрен.
Он кивнул, пряча улыбку.
Дом Элиры был маленьким, но уютным. Внутри пахло травами, теплым деревом и хлебом. На столе — самовар, на окнах — фиалки, на стенах — пучки сушеной мяты и зверобоя. Мирра постелила свежее белье, зажгла свечи, поставила у изголовья отвар на ночь.
— Ты не спишь, — сказала она, входя в комнату.
Кайрен сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. Свечи освещали его лицо — шрам, темные глаза.
— Жду тебя, — ответил он.
Она села рядом. Сжала его руку, чувствуя, как бьется пульс.
— Ты не боишься? — спросила она тихо.
— Чего?
— Меня. Того, что я сделала.
Он повернулся к ней. Взял ее лицо в ладони.
— Я видел, как ты убила человека, — сказал он. — Я видел, как ты травила их, как бежала под дождем, как не побоялась пойти за мной. И знаешь, что я подумал?
— Что?
— Что ты — самая сильная женщина, которую я встречал. И самая... — он замолчал, подбирая слово.
— Самая что?
— Самая моя.
Мирра не выдержала. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо, и слезы, которые она сдерживала месяц, наконец полились.
— Я боялась, — шептала она. — Я так боялась, что ты умрешь. Что я не успею. Что...
— Тш-ш-ш, — он гладил ее по голове, по волосам, по спине. — Я здесь. Я жив. Ты спасла меня.
— Я не хочу тебя терять, — выдохнула она.
— И не потеряешь, — ответил он.
Она подняла голову. В ее глазах — слезы, страх и надежда. Он посмотрел на нее — и наклонился.
Поцелуй был долгим. Не тем отчаянным, как в ту ночь на крыльце, когда они не знали, что будет завтра. Другим — спокойным, уверенным, полным обещания.
Она чувствовала его губы — сухие, горячие, родные. Чувствовала, как его руки, тяжелые, шершавые, скользят по ее спине, по плечам, по талии. Он целовал ее так, будто хотел запомнить каждое мгновение, каждое движение, каждый вздох.
— Мирра, — прошептал он, отрываясь от нее. — Я...
— Молчи, — она прижала палец к его губам. — Не надо слов.
Она сняла с себя платье. Медленно, не стесняясь. Свечи освещали ее плечи, руки, грудь, и она видела, как он смотрит — жадно, словно она была богиней.
— Какая ты, — выдохнул он.
— Какая?
— Светлая. Нежная. Моя.
Она наклонилась к нему, помогая снять рубаху. Под ней — шрамы. Старые, давние, которые она знала наизусть. И новый — свежий, розовый, от бока до поясницы. Она коснулась его губами, и он вздрогнул.
— Не больно, — прошептал он.
— Я знаю.
Она целовала его шрамы — один за другим, медленно, бережно, словно хотела залечить их поцелуями. Он лежал, закрыв глаза, и дышал часто, глубоко, и руки его сжимали простыни.
— Мирра, — прошептал он. — Я не смогу... Я еще не...
— Я знаю, — она улыбнулась, скользнув губами по его груди, по животу, по краю повязки. — Мы никуда не спешим. У нас есть время.
Она легла рядом, прижалась к нему, чувствуя, как бьется его сердце. Он обнял ее, уткнулся носом в волосы.
— Какие у тебя волосы, — сказал он. — Пахнут травами и солнцем.
— Только для тебя, — ответила она.
Он засмеялся — тихо, хрипло, счастливо.
— Моя, — сказал он. — Только моя.
Они лежали в темноте, слушая, как за окном шумит вереск, как где-то в лесу кричит ночная птица. Свечи догорали, тени плясали на стенах, а они говорили. О том, что было. О том, что будет. О том, что теперь — все по-другому.
— Я хочу построить нам дом, — сказал Кайрен. — Рядом с бабушкой, но свой. Чтобы ты могла разводить свои травы. Чтобы у нас был сад.
— И окна большие, — добавила Мирра. — Чтобы солнце заливало.
Она засмеялась, прижалась к нему.
— А еще, — сказала она, — я хочу детей. Много. Чтобы в доме было шумно.
Он замер. Потом обнял ее крепче.
— Будет, — сказал он. — Все будет.
Они уснули под утро. Мирра проснулась от того, что солнце светило в окно, и Кайрен смотрел на нее.
— Ты не спишь? — спросила она.
— Не могу, — ответил он. — Боюсь, что это сон.
Она приподнялась, поцеловала его в лоб, в щеку, в уголок губ.
— Это не сон, — сказала она. — Это наша жизнь. Настоящая.
Утром Вересковый Лог проснулся вместе с ними.
Из труб шел дым, на крыльце Лиана кормила Элинор, рядом крутился Том, который уже успел сбегать к ручью и принести ведро воды. Эльфы разбирали инструменты — сегодня они начинали строить новый дом. Для Грома и Айлин.
— Ты смотри, — сказал Финн, подмигивая. — У нас тут свадебный сезон начинается.
— Не начинается, — отозвался орк. — Я еще не решил.
— Кто ж тебя спрашивать будет, — засмеялся Альдар.
Айлин, вышедшая на крыльцо, улыбнулась и ничего не сказала. Но все видели, как она сжала его руку.
Кайрен вышел на крыльцо, опираясь на палку. Мирра поддерживала его под руку.
— Смотри, — сказала она, показывая на вересковые холмы. — Зацвел.
И правда, склоны окрасились в лиловый. Море цвета, волнующееся на ветру, пахнущее горько и сладко, как надежда.
— Красиво, — сказал Кайрен.
— Это наш дом, — ответила Мирра. — Наш навсегда.
Он обнял ее. Она прижалась к нему. И они стояли так, глядя на цветущий вереск, на новые дома, на людей, которые стали им семьей.
Внизу, у ручья, Том уже купался, несмотря на крики Лианы. Эльфы спорили, какой стороной ставить бревна. Гром учил Айлин точить топор. Элира вышла на крыльцо, прикрывая глаза от солнца, и покачала головой.
— День будет хороший, — сказала она.
И день был хороший. И жизнь была хорошая. Потому что они были вместе.
А вереск цвел.
Где-то далеко, в южных землях, в богатом особняке, где павлины кричали в саду, а прислуга передвигалась на цыпочках, старуха Ингрид получала почту.
Она сидела в своем любимом кресле у камина, сжимая в руках серебряный нож для разрезания конвертов, и принимала вести из мира, который давно перестал ее интересовать. Счета, приглашения, извещения о налогах — все это она передавала управляющему, не глядя.
Но письмо без обратного адреса, доставленное нарочным в сумерках, заставило ее замереть.
Бумага была грубой, самодельной, пахла дымом и травами. Конверт запечатан не сургучом, а каплей воска, на котором кто-то небрежно оттиснул… цветок. Вереск.
Ингрид разорвала конверт дрожащими пальцами.
Внутри оказалось два предмета. Письмо — короткое, без подписи, написанное твердым, уверенным почерком, который она не узнала. И сухой цветок вереска, зажатый между страницами, словно для того, чтобы она знала — откуда это.
Она прочла письмо. Перечитала. Перечитала снова.
Ингрид сжала бумагу в кулаке так, что побелели костяшки. Лицо ее, всегда бесстрастное, налилось краской, губы сжались в тонкую линию.
Вереск.
Значит, та девчонка не только выжила. Она процветает. Строит дома, растит детей, собирает вокруг себя отбросов со всех концов света — эльфов, орков, бывших наемников. И теперь осмеливается смеяться над ее дочерьми.
Она медленно поднялась с кресла, подошла к окну. Внизу, в саду, Розалинда и Берта прогуливались по аллее, сплетничая, смеясь, не подозревая, что их мать сжимает в руке оскорбление, посланное из диких земель.
— Девчонка, — прошептала Ингрид, глядя на заходящее солнце. — Думаешь, ты победила?
В ее глазах загорался холодный, ровный огонь. Тот самый, который много лет назад заставил ее выйти замуж за герцога, не любя. Тот, который помог ей пережить смерть его первой жены. Тот, который никогда не угасал.
Она развернулась, подошла к камину, бросила письмо в огонь. Бумага вспыхнула, скрутилась, исчезла. Только цветок вереска остался в ее руке.
Ингрид поднесла его к носу. Пахло лесом, дымом и чем-то еще. Чем-то, что она не могла определить, но что вызывало глухое, давно забытое беспокойство.
— Вересковый Лог, — сказала она вслух. — Значит, Вересковый Лог.
Она спрятала цветок в шкатулку из черного дерева, туда, где хранила самые опасные свои секреты. Повернула ключ, убрала его в карман.
— Мы еще встретимся, девочка, — прошептала она в пустоту комнаты. — И тогда посмотрим, кто смеется последним.
За окном садилось солнце, заливая сад багровым светом. Павлины замолкли, прислушиваясь к чему-то. Розалинда и Берта, обернувшись, посмотрели на окна матери.
Им показалось, что на мгновение за стеклом мелькнула тень. Но это была их мать, стоящая у камина, сжимающая в руке ключ от шкатулки.
И это было только начало.
Где-то на севере, в поселке, где вереск цвел лиловым морем, молодая женщина с рыжими волосами держала на руках младенца и смотрела на запад. Ветер приносил запахи юга, и ей казалось, что где-то там, очень далеко, ее ненавидят так же сильно, как когда-то.
— Лиана, — позвал муж из дома. — Иди ужинать. Остынет.
— Иду, — ответила она.
И, улыбнувшись, ушла в дом, где ее ждали.
А вереск цвел, не зная, что на юге, в пыльном особняке, старуха открывает шкатулку, чтобы начать новую игру.
Игру, в которой ставкой будет все.
Конец второй книги.
Дорогие читатели!
Эта книга родилась из одного взгляда.
Того самого, которым Кайрен смотрел на Мирру — удивленный, робкий, полный боли и надежды.
Спасибо, что прошли этот путь вместе с ними. Спасибо, что верили в них. Спасибо, что были рядом.
И помните: даже в самом темном лесу всегда найдется тот, кто придет со светом.
С любовью в сердце,
Ваш автор