Что бы вы хотели получить на совершеннолетие?
Золотое кольцо с фамильным гербом? Путешествие в далёкие страны? А может быть, собственный дом, где можно начать жизнь с чистого листа?
А что, если вместо этого вам вручат сертификат на покупку раба?
Но что делать, если вместо покорного слуги ты выбираешь того, кто смотрит на тебя ледяными глазами? Того, кто предпочёл бы смерть унижению?
В северных лесах эльфы не кричат, когда умирают.
Это первое, что следует знать любому, кто решится пересечь их земли с мечом в руке. Они уходят молча — так, как учили их предки: с прямыми спинами и холодными глазами, в которых отражается вечность. Кричать позволено только слабым, а эльфы никогда не были слабыми.
До сегодняшнего дня.
Кровавая луна висела над Чащей Проклятий, когда последний воин дозорного отряда упал на колени. Его пепельные волосы слиплись от пота и чужой крови, дыхание вырывалось из груди рваными хрипами, а тело сотрясала дрожь от перенапряжения. Вокруг лежали те, с кем он делил хлеб и опасность последние сто лет. Те, кто доверял ему спину.
Он не кричал.
Даже когда железная клетка захлопнулась, обдирая кожу на запястьях. Даже когда накинули на шею ошейник, выгравированный рунами подчинения. Даже когда его, обнаженного и обессиленного, протащили через полдюжины человеческих городов, выставляя на потеху толпе.
Утро двадцать первого дня рождения Лианы началось с того, что горничная по ошибке принесла завтрак не ей, а Розалинде.
— Простите, миледи! — всплеснула руками перепуганная девушка, вбегая обратно с подносом, на котором остывали круассаны и горячий шоколад. — Я перепутала двери, они такие одинаковые, а леди Розалинда так кричала...
— Кричала? — Лиана приподнялась на подушках, и рыжие волосы рассыпались по плечам огненным водопадом. — Она всегда кричит по утрам. Говорят, это помогает ей проснуться и убедить себя, что она не такая пустая внутри, как кажется.
Горничная прыснула в кулак, но тут же испуганно замерла. В этом доме за смех над старшими дочерями герцога могли и выпороть.
— Не бойся, Мила, — Лиана откинулась обратно на подушки и улыбнулась своим мыслям. — Сегодня особенный день. Сегодня даже мачеха не сможет испортить мне настроение.
Она ошиблась.
Зал для приемов в герцогском крыле был выдержан в тяжелых золотых тонах, которые так любила Ингрид. Тяжелые портьеры, тяжелая мебель, тяжелый запах лилий — Лиане всегда казалось, что здесь не хватает воздуха. Сегодня к лилиям примешивался еще и запах ее духов — приторно-сладкий, навязчивый, заполняющий собой всё пространство.
Ингрид восседала в кресле у камина, словно паучиха в центре паутины. В свои сорок пять она сохранила фигуру и лицо, но взгляд у нее был такой, что хотелось проверить, не завяли ли цветы на ближайшем столике. Черные волосы уложены в сложную прическу, платье темно-бордового бархата, драгоценности — ровно столько, чтобы подчеркнуть статус, но не скатиться в вульгарность. Ингрид умела быть величественной. И беспощадной.
Рядом с ней, словно два тощих цыпленка, расположились сводные сестры.
Розалинда, старшая, унаследовала материнскую темную шевелюру и острый нос, что в сумме давало эффект вечно недовольной птицы. Ей было двадцать три, она была помолвлена с каким-то графом из северных провинций и смотрела на мир так, будто он был ей должен как минимум корону.
Берта, двадцати двух лет, была бледной копией сестры — те же черты, но словно размытые, нечеткие. Она редко говорила, предпочитая кивать и поддакивать, и Лиана иногда подозревала, что Берта просто экономит силы на что-то более важное, чем разговоры с родней.
Отец стоял у окна, спиной к залу.
Герцог Альторнский когда-то был мужчиной, от которого у дам перехватывало дыхание. Теперь его русые волосы тронула седина, плечи ссутулились, а во взгляде поселилась та особенная усталость, которая бывает у людей, слишком долго живших с женщиной, которую не любят. Лиана любила отца. И каждый день немного ненавидела его за то, что он позволяет Ингрид так с собой обращаться.
— А вот и именинница! — голос Ингрид разрезал тишину, как нож. — Проходи, дорогая. Мы заждались.
— Простите, — Лиана присела в легком реверансе, и рыжие локоны снова выскользнули из небрежного пучка, упав на лицо. — Я не знала, что завтрак в честь моего дня рождения будет проходить в парадном зале. Обычно мы едим в малой столовой.
— Сегодня не обычный день, — Ингрид улыбнулась той улыбкой, от которой у Лианы всегда чесались руки. — Сегодня ты становишься совершеннолетней. Пора принимать взрослые решения. И дары.
Розалинда фыркнула. Берта деликатно прикрыла рот веером.
— Мы с сестрами подготовили тебе особенный подарок, — продолжила Ингрид, делая знак служанке. Та поднесла Лиане поднос, на котором лежал свернутый пергамент с гербовой печатью. — Открой.
Лиана развернула. Сертификат. На раба. Именной, с правом выбора на столичном рынке невольников.
— Это... — она подняла глаза на сестер. — Вы дарите мне человека?
— Раба, — поправила Розалинда, растягивая губы в улыбке, которая должна была изображать доброжелательность. — Мы подумали, что в твоем новом поместье тебе понадобятся крепкие руки. Сама знаешь, эти дикие земли кишат опасностями.
— А выбрать можно любого, — добавила Берта. — Какой понравится.
Лиана смотрела на пергамент и чувствовала, как внутри закипает знакомая злость. Они дарили ей человека. Живого человека. Как вещь. Как мебель. И при этом делали такой вид, будто осчастливили ее по-королевски.
— Благодарю, — выдавила она, заставляя свои пальцы не сжимать бумагу в комок. — Очень... практично.
— Мы старались, — Розалинда обменялась с матерью понимающим взглядом.
Ингрид поднялась с кресла и величественно, словно королева на выходе, направилась к Лиане. В руках у нее появилась еще одна бумага. На этот раз — с герцогской печатью.
— А это от нас с отцом, — она протянула документ Лиане, но не отпускала его, заставляя девушку тянуться. — Твое наследство. То, что так долго просила. Вересковый Лог. Поместье на границе Диких Земель. Целый месяц пути отсюда.
Лиана взяла бумагу. Руки слегка дрожали. Это был он. Ее билет на свободу. Дальние земли, где нет мачехи, нет сестер, нет этого тяжелого золота и запаха лилий. Только вересковые пустоши, лес и она сама.
— Отец... — она повернулась к нему, ища поддержки, одобрения, хоть какой-то реакции.
Лорд Ричард наконец обернулся от окна. На его лице застыло выражение, которое Лиана видела тысячу раз — смесь вины, усталости и бессилия. Он посмотрел на жену. Потом на дочь. Открыл рот...
— Твой отец считает, что это прекрасная возможность для тебя проявить самостоятельность, — перебила Ингрид, вклиниваясь между ними, как стена. — Мы оба так считаем. Ты уже взрослая девочка. Пора учиться управлять хозяйством. Конечно, если не справишься — всегда сможешь вернуться. Мы примем тебя с распростертыми объятиями.
«Чтобы ты могла говорить «я же предупреждала» следующие пятьдесят лет», — мысленно закончила Лиана.
— Я справлюсь, — сказала она вслух, и в ее зеленых глазах мелькнул тот самый огонек, который так бесил мачеху. — Обязательно справлюсь.
— Конечно, дорогая, — Ингрид похлопала ее по плечу, словно собачку. — Ты же умная девочка. У тебя все получится.
В воздухе повисла пауза. Лиана ждала, что отец скажет хоть слово. Подойдет, обнимет, пожелает удачи. Но лорд Ричард снова отвернулся к окну, разглядывая сад, в котором когда-то гулял с ее матерью.
— Что ж, — Лиана спрятала оба документа в карман дорожного платья (она специально оделась сегодня так, чтобы быть готовой уехать в любой момент). — Благодарю за дары. Если позволите, я удалюсь в свои покои. Нужно готовиться к отъезду.
— Конечно-конечно, — закивала Ингрид. — Розалинда, Берта, проводите сестру.
— Не стоит, — Лиана уже направилась к двери. — Дорогу я помню.
Она вышла, чувствуя спиной три пары женских глаз. И ни одного отцовского взгляда.
В своих покоях Лиана позволила себе выдохнуть.
Она швырнула сертификат на стол и плюхнулась в кресло, глядя в потолок. Рыжие волосы разметались по подголовнику, зеленые глаза смотрели в пустоту.
— Свобода, — прошептала она.
Потом перевела взгляд на сертификат.
— И раб в придачу. Прекрасно. Просто замечательно.
Она представила, как приведет в свой новый дом какого-нибудь хмурого детину с руками-лопатами, который будет молча колоть дрова и пугать местных крестьян своей физиономией. Или, что еще хуже, смазливого юнца, которого сестры выбрали специально, чтобы дразнить ее — «смотри, Лиана, мы даже о твоих женских потребностях позаботились».
— Ну уж нет, — она резко села в кресле. — Выбирать буду я. И выберу того, кто вас всех перепугает до полусмерти. Хотя бы для того, чтобы вы знали, как дарить людей на день рождения.
Она взяла сертификат в руки, разглядывая печать.
Рынок рабов. Она никогда там не была. Никогда не видела, как продают людей. Мысль об этом была отвратительной. Но с другой стороны... если уж ей суждено владеть рабом (а спорить с традициями и отцовским даром было невозможно), то пусть этот раб будет тем, кого она выберет сама. Кто не будет вызывать у нее отвращение. Кто...
— Кто сможет защитить меня в этих диких землях, — закончила она мысль вслух. — Потому что одной женщине там будет несладко, даже с титулом и бумагами на владение.
Она подошла к окну. Внизу, во внутреннем дворе, уже суетились слуги, готовя карету и лошадей к завтрашнему отъезду. Сестры, конечно, увяжутся за ней до самого рынка — не упустят возможности понаблюдать за ее выбором и потом неделями обсуждать его за ужином.
— Ничего, — Лиана улыбнулась своему отражению в стекле. — Я еще вас удивлю.
Она развернула бумаги с описанием Верескового Лога. Месяц пути. Через горы, через леса, через маленькие городки и большие тракты. Месяц до свободы.
— Я выдержу, — сказала она себе. — Я выдержу что угодно. Потому что в конце этого пути — моя жизнь. Моя настоящая жизнь.
За окном садилось солнце, окрашивая небо в рыжие тона — точно такие же, как ее волосы.
Лиана стояла у окна и смотрела, как уходит ее последний день в отчем доме.
Последний день ее старой жизни.
***
Визуализация Лианы
Столичный невольничий рынок располагался в Нижнем городе, между бойнями и кожевенными мастерскими, и это соседство было не случайным. Запах здесь стоял соответствующий — смесь немытых тел, крови, навоза и чего-то еще, сладковато-тошнотворного, от чего у Лианы защипало в носу еще за два квартала до входа.
— Боже, какая вонь, — Розалинда прижимала к носу надушенный платок, словно это могло помочь. — И как здесь только торгуют людьми?
— Людьми? — Берта хихикнула. — Здесь торгуют всем, что может принести прибыль. Люди, орки, гномы, эльфы... Говорят, в прошлом месяце даже тролля привозили, но его никто не купил, слишком тупой для работы и слишком вонючий для развлечений.
Сестры захихикали, прикрываясь веерами. Лиана молчала, пытаясь не дышать слишком глубоко и одновременно не выглядеть при этом кислой миной, которую так ждали Розалинда и Берта.
Рынок встретил их многоголосым гулом. Десятки, сотни голосов сливались в один непрерывный шум: торговцы выкрикивали цены и расхваливали товар, покупатели торговались, где-то плакал ребенок, где-то ругались стражники, разнимая драку. Крики, лай собак, звон цепей, ржание лошадей — все это смешивалось в какофонию, от которой начинала болеть голова.
— Сюда, леди, сюда! — засуетился подбежавший распорядитель, низенький человечек с бегающими глазками и золотым зубом. — Лучшие товары, самые свежие поступления! Для таких прекрасных дам — только самый лучший выбор!
Лиана рассматривала ряды.
В первом секторе стояли люди. В основном мужчины — крепкие, с мозолистыми руками, явно бывшие крестьяне или ремесленники, проданные за долги или взятые в плен во время мелких стычек на границах. Они стояли молча, опустив глаза, и только иногда кто-то поднимал голову, провожая покупателей затравленным взглядом.
— Скучные, — поморщилась Розалинда. — Эти только и умеют, что землю копать. Тебе нужен кто-то, кто сможет защитить поместье. Смотри дальше.
Во втором секторе были воины. Здесь уже пахло потом и металлом. Несколько наемников с выбритыми висками и грубыми лицами демонстративно поигрывали мышцами, когда мимо проходили потенциальные покупательницы. Один даже подмигнул Берте, отчего та густо покраснела и отвернулась.
— Восемь золотых! — выкрикивал торговец, тыкая палкой в грудь здоровенному детине. — Чистокровный северянин, два метра ростом, любого разбойника голыми руками задушит! Девять лет рабства осталось, почти новый!
— Слишком страшный, — прошептала Берта.
— А что, с ним спать? — фыркнула Розалинда. — Лиане нужна защита, а не муж.
Лиана промолчала. Она действительно искала взглядом кого-то, кто не вызывал бы у нее отвращения. Кого-то, кто не смотрел бы на нее как на кошелек с деньгами или как на самку, которую можно будет со временем... использовать.
— Смотри, эльфы! — вдруг воскликнула Берта, хватая сестру за руку.
Лиана подняла глаза.
Дальний конец рынка был отделен решеткой, за которой стояли клетки поменьше. И в них...
Эльфы.
Она видела их только на картинках в книгах. Высокие, тонкие, с заостренными ушами и глазами нечеловеческих оттенков. В детстве она представляла их прекрасными принцами из сказок, которые приезжают спасать принцесс. Сейчас, глядя на то, во что превратили сказочных созданий люди, ей хотелось закрыть глаза.
В первой клетке сидела эльфийка. Длинные серебристые волосы спутались и свалялись, когда-то красивое лицо было осунувшимся и грязным, а на шее красовался широкий кожаный ошейник с железными шипами. Она смотрела в одну точку перед собой и, кажется, даже не моргала. Рядом с клеткой топтался толстый купец в богатой одежде и прикидывал что-то в уме, загибая пальцы.
— Эльфиек берут в основном в гаремы, — деловито пояснила Розалинда, заметив взгляд сестры. — Говорят, они поют божественно и в постели... ну, ты понимаешь. Мужчины за них любые деньги платят.
— Откуда ты... — начала Лиана и осеклась. Впрочем, о чем это она. Розалинда всегда интересовалась тем, что могло пригодиться для охоты на выгодного жениха.
— А вот и мужские особи, — Берта хихикнула и ткнула пальцем в сторону трех клеток, стоящих чуть поодаль.
В первой клетке сидел пожилой эльф с седой бородой и гордой осанкой, которую не смогли сломать даже цепи. Он не смотрел на проходящих мимо людей, уставившись куда-то в небо, и что-то беззвучно шептал.
Во второй клетке метались двое молодых. Близнецы, судя по одинаковым чертам лица. Они были тощие, злые и, когда кто-то приближался, начинали плеваться и ругаться на своем гортанном языке. Торговец, стоящий рядом, то и дело бил по прутьям палкой, но это помогало ненадолго.
И третья клетка.
Лиана остановилась.
Он сидел в углу, прислонившись спиной к прутьям, и, казалось, спал с открытыми глазами. Русые волосы, давно не мытые, свалялись в колтуны, но даже сквозь грязь и пыль было видно, как они красивы — золотисто-серые, с прядями, падающими на осунувшееся лицо. Кожа, несмотря на побои и грязь, оставалась светлой, почти фарфоровой, и на ней ярко выделялись синяки и ссадины.
Он был обнажен по пояс. Лиана сглотнула.
Его тело... она никогда не видела такого тела. Не уродливо-мускулистого, как у тех наемников в человеческом секторе, а сухого, жилистого, покрытого сеткой старых шрамов, которые только подчеркивали рельеф мышц. Каждая линия, каждая впадина казались выточенными из камня опытным скульптором. Широкие плечи, узкие бедра, плоский живот с твердыми кубиками пресса...
— Смотри не накапай на платье, — хмыкнула Розалинда у нее над ухом.
Лиана вздрогнула и отшатнулась.
— Что? Я просто...
— Просто рассматриваешь эльфа, как голодная кошка сметану, — Розалинда подошла ближе к клетке, разглядывая сидящего с откровенно оценивающим взглядом. — Ничего удивительного. Слышала я про этих длинноухих.
— Что слышала? — не удержалась Берта, подскакивая ближе.
Розалинда понизила голос, но достаточно низко, чтобы Лиана слышала:
— Говорят, они созданы для плотских утех. Их боги, когда создавали эльфов, вложили в них всю возможную страсть. Целуются они так, что у любой женщины подгибаются колени, а то, что у них между ног... — она сделала многозначительную паузу. — Леди Вильсон рассказывала, что у нее был эльф-любовник. Говорит, ни один человек рядом не стоял. Такие размеры, такая выносливость... Она его пять лет держала, пока муж не узнал.
— Правда? — Берта округлила глаза и с новым интересом уставилась на эльфа в клетке.
— А ты думала, почему их так ценят в дорогих борделях? Почему за них платят бешеные деньги? — Розалинда усмехнулась. — Это не просто рабы. Это машины для удовольствия.
Лиана чувствовала, как щеки заливает краска. Ей было противно слушать эти разговоры, противно смотреть, как сестры обсуждают живое существо, словно породистого жеребца. И в то же время... она снова посмотрела на эльфа.
Он не шевелился. Сидел все так же неподвижно, но Лиана вдруг поняла, что он слышит. Каждое слово. И внутри у него сейчас, наверное, все горит от стыда и ненависти.
— Идем отсюда, — резко сказала она и направилась к другому торговцу, торгующему людьми.
Розалинда и Берта переглянулись и пожали плечами.
— Обиделась, — хихикнула Берта.
— Или засмущалась, — поправила Розалинда. — Ладно, пошли. Посмотрим на нормальных рабов.
Они прошли еще несколько рядов. Лиана смотрела на людей, но не видела их. Перед глазами стоял тот эльф. Его волосы. Его шрамы. Его глаза...
— Вот этот подойдет, — Розалинда ткнула пальцем в здоровенного мужика с квадратной челюстью и кулаками размером с небольшие тыквы. — Гляди, какие ручищи. Любого разбойника одной левой...
— Он страшный, — автоматически ответила Лиана.
— Тебе с ним детей не крестить, — фыркнула Розалинда. — Ты защитника ищешь или любовника?
— Я ищу того, кто не будет вызывать у меня отвращение, — отрезала Лиана. — Имею право.
— Имеешь, — вмешалась Берта. — Но смотри, если выберешь какого-нибудь хлюпика, а на твое поместье нападут, мы тебя хоронить не приедем.
Лиана закусила губу. Она прошла еще несколько рядов, рассматривая кандидатов. Вот двое братьев, бывших солдат, с выправкой и чистыми лицами. Но у одного был такой пустой взгляд, что становилось не по себе. Вот молодой парень, почти мальчик, с испуганными глазами — его явно только что поймали и привезли. Он смотрел на всех щенячьим взглядом, и Лиана понимала, что если она его купит, то будет не защищать, а нянчиться.
Вот орк. Огромный, зеленый, со сломанным клыком и злыми глазками. Он смотрел на проходящих девушек с таким откровенным голодом, что Берта взвизгнула и спряталась за спину сестры.
— Этот точно отпадает, — выдохнула она.
Лиана кивнула. Она прошла еще круг. Потом еще. Торговцы наперебой предлагали товар, хватали за руки, зазывали, расхваливали. У нее уже гудело в голове от этого шума, от запахов, от всего этого ужаса, который назывался «невольничий рынок».
— Лиана, мы уже устали, — заныла Берта. — Выбирай уже кого-нибудь, и поедем. Здесь дышать нечем.
— Да, сестрица, — поддержала Розалинда. — Или тебе мало тех вариантов, что мы тебе показали? Может, тебе принца на белом коне подать? Так их здесь не продают.
— Идите к карете, — вдруг сказала Лиана.
— Что? — не поняла Розалинда.
— Идите к карете. Я сама выберу и подойду.
Сестры переглянулись.
— Ты уверена? — прищурилась Розалинда. — А вдруг ты какую-нибудь дрянь выберешь? Нам потом перед отцом отвечать.
— Мне двадцать один год, — ровно ответила Лиана. — Я совершеннолетняя. Я имею право выбирать сама. Идите. Я скоро приду.
Розалинда открыла рот, чтобы возразить, но что-то во взгляде Лианы заставило ее передумать.
— Ладно, — процедила она. — Но, если ты купишь какого-нибудь урода, мы тебе этого не простим. Пошли, Берта.
Сестры удалились, цокая каблучками и возмущенно перешептываясь. Лиана подождала, пока они скроются из виду, и развернулась.
Ноги сами понесли ее обратно. К дальнему концу рынка. К решетке. К маленьким клеткам.
Торговец, толстый, потный мужик с кнутом за поясом, как раз кормил эльфов какой-то баландой, когда Лиана подошла.
— Чего изволите, леди? — расплылся он в улыбке, обнажая редкие желтые зубы. — Эльфов хотите? Лучший товар! Самые свежие, с севера, из диких кланов!
— Тот, — Лиана указала на клетку в углу.
Торговец проследил за ее взглядом и ухмыльнулся.
— А-а, этот. Хороший выбор, леди. Сильный, здоровый, воин. Мы его с трудом взяли, человек десять наших положил, пока заковали. Две недели не жрамши, а все такой же гордый!
Он подошел к клетке и с силой пнул по прутьям.
— Эй, длинноухий! Встать! Покупатель пришел!
Эльф не шелохнулся.
Торговец пнул еще раз, злее.
— Я кому сказал, тварь! Встать, пока плеткой не вытянул!
— Не надо, — тихо сказала Лиана.
Она подошла ближе к клетке, вглядываясь в сидящую фигуру. Эльф по-прежнему не двигался, но она видела, как напряглись мышцы на его спине. Он слышал. Он все слышал.
— Как его зовут? — спросила она.
— Зовут? — торговец хмыкнул. — А кто ж его знает. Они свои имена чужакам не говорят. Мы его просто «северный» зовем. Но вы, леди, можете назвать его, как хотите. Это же раб, ему все равно.
— Откройте клетку, — потребовала Лиана.
Торговец замялся.
— Леди, он опасный. Может...
— Откройте. Я хочу посмотреть на него вблизи.
Скрипнула дверца. Лиана шагнула внутрь.
Вблизи эльф казался еще больше. И еще страшнее. Не лицом — лицо у него было красивым, даже несмотря на грязь и синяки. То, как он смотрел.
Он поднял голову, когда она вошла, и Лиана наконец увидела его глаза.
Темно-синие. Почти черные. Холодные, как северное море. И такие... живые. В них не было пустоты, как у тех солдат в первом ряду. В них горел огонь. Злой, дикий, несломленный огонь.
Он смотрел на нее в упор, и Лиана вдруг почувствовала себя не хозяйкой, пришедшей выбирать раба, а маленькой девочкой, забредшей в клетку к дикому зверю.
— Ты... — начала она и запнулась.
Горло пересохло. Она облизнула губы и начала снова:
— Ты воин?
Молчание.
— Ты умеешь сражаться?
Тишина.
— Ты будешь защищать меня, если я тебя куплю?
Эльф медленно, очень медленно усмехнулся одними уголками губ. И ничего не ответил.
Лиана смотрела на него и понимала, что происходит что-то странное. Она должна была развернуться и уйти. Должна была выбрать того здоровенного мужика с квадратной челюстью, которого предлагала Розалинда. Должна была быть благоразумной и практичной.
Но она не могла отвести взгляд от этих темно-синих глаз.
— Сколько? — спросила она, выходя из клетки и обращаясь к торговцу.
— Тридцать золотых, — быстро сказал тот, оценивающе глядя на ее одежду.
— Двадцать, — отрезала Лиана. — Он тощий, грязный и, кажется, полумертвый.
— Двадцать пять! Он чистокровный северный эльф, леди! Такие на дороге не валяются!
— Двадцать, и я забираю его прямо сейчас.
Торговец задумался, почесывая пузо.
— Двадцать два, и он ваш. Но предупреждаю, леди, — он понизил голос. — Эльфы опасны. Этот особенно. Он не сломался. Такие могут и глотку перерезать своему хозяину, если что не так.
Лиана посмотрела на эльфа. Тот сидел все так же неподвижно, но теперь смотрел не на нее, а куда-то в стену. И в его профиле было столько гордого, ледяного презрения ко всему происходящему, что у Лианы перехватило дыхание.
— Я не боюсь, — сказала она, отсчитывая монеты.
Я перестал считать время где-то на пятый день, когда понял, что солнце встает и садится одинаково безразлично к моему положению. Но тело помнило. Каждая кость, каждая мышца ныла от голода, холода и унижения.
Северные леса пахли сосной, мхом и свободой. Здесь пахло гнилой соломой, немытыми телами и страхом.
Я сидел в углу клетки, прислонившись спиной к холодным прутьям, и учился не чувствовать. Не чувствовать боли в запястьях, стертых кандалами до кости. Не чувствовать голода, который сначала сводил живот судорогой, а потом отпустил, оставив вместо себя пустоту. Не чувствовать стыда, который жег кожу сильнее любого клейма.
Особенно стыда.
Мое тело было выставлено напоказ. Каждый, кто проходил мимо, мог смотреть. Мог оценивать. Мог тыкать пальцем в шрамы, обсуждать ширину плеч, длину ног, форму... всего. Торговец специально не давал одежды — голый эльф стоил дороже. Особенно для женщин. Особенно для тех, кто наслушался сказок о том, какие мы в постели.
Твари.
Я убивал таких, как они. На границе. В бою. Десятками. А теперь сидел и слушал, как две расфуфыренные девицы обсуждают мою потенциальную цену как производителя.
— Говорят, они созданы для плотских утех.
Я закрыл глаза. Сильнее. До разноцветных пятен.
— Целуются они так, что у любой женщины подгибаются колени, а то, что у них между ног... Такие размеры, такая выносливость...
Если бы я мог двигаться. Если бы не цепи. Если бы не магия в этих проклятых ошейниках, блокирующая силу. Я бы показал им, на что способен северный воин. Я бы сворачивал шеи, одну за другой, и слушал бы хруст позвонков как самую сладкую музыку.
Но я не мог.
Я просто сидел и слушал. И ненавидел. Их. Себя. Весь этот мир.
А потом пришла она.
Я почувствовал ее взгляд раньше, чем открыл глаза. Взгляд был другим. Не липким, не оценивающим, не похотливым. Просто... смотрящим. Как смотрят на что-то необычное. На диковинку в зверинце.
Я не шевелился. Пусть смотрит. Все равно уйдет, как и остальные. Купит себе какого-нибудь здоровенного детину с квадратной челюстью и будет спать спокойно, зная, что ее охраняет тупая сила.
— Смотри не накапай на платье, — хохотнула одна из сестер.
Я услышал, как она вздрогнула. Отшатнулась.
— Что? Я просто...
— Просто рассматриваешь эльфа, как голодная кошка сметану.
Дальше они говорили обо мне. О нас. О том, какие мы в постели. Я слушал и внутри меня все закипало. Не потому, что это было оскорбительно — оскорбления я уже научился пропускать мимо. А потому, что она слушала это. Молча. Не останавливала.
Потом они ушли.
Я усмехнулся про себя. Конечно. Что еще ждать от человеческих самок? Им нужны мускулы и покорность. Им нужны те, кто будет лизать руки и выполнять приказы. А я... я даже не открыл глаз. Даже не посмотрел на нее.
Наверное, она решила, что я полумертвый. Или слабый. Или просто ничтожество, которое не стоит даже взгляда.
Пусть.
Так даже лучше. Скоро меня купят для дома утех. Я знал, что это значит. Знакомые воины рассказывали — те, кто побывал в рабстве и сумел сбежать. Дома утех для эльфов — это не просто бордели. Это места, где нас используют до тех пор, пока мы не сломаемся. Или не умрем. Иногда одно равно другому.
Я не доживу до этого.
Сегодня ночью, когда выведут проветриться, я наброшусь на стражника. Пусть убьют. Это будет быстрее и чище, чем то, что меня ждет.
Я снова закрыл глаза и провалился в темноту.
— Эй, длинноухий! Встать! Покупатель пришел!
Удар по прутьям вырвал меня из забытья. Я не шелохнулся.
Еще удар. Сильнее.
— Я кому сказал, тварь! Встать, пока плеткой не вытянул!
— Не надо.
Этот голос. Я узнал его сразу. Тот самый, который спрашивал сестру: «Что? Я просто...».
Я замер, напрягая слух. Она вернулась? Зачем?
— Как его зовут?
— Зовут? А кто ж его знает. Они свои имена чужакам не говорят. Мы его просто «северный» зовем. Но вы, леди, можете назвать его как хотите. Это же раб, ему все равно.
— Откройте клетку.
— Леди, он опасный. Может...
— Откройте. Я хочу посмотреть на него вблизи.
Скрипнула дверца. Шаги. Легкие, почти неслышные. Запах — чистота, цветы и что-то еще, что бывает только у молодых девушек из богатых домов. Сладкое, свежее, чужое.
Я поднял голову.
И встретился с ней взглядом.
Она стояла в двух шагах от меня, и солнце, пробивающееся сквозь грязные прутья, золотило ее волосы. Рыжие. Огненно-рыжие, как осенние листья перед первым снегом. Глаза зеленые, яркие, смотрели прямо на меня без страха и брезгливости.
Она была маленькой. Почти смешной в своей хрупкости рядом со мной. И такая... живая. Слишком живая для этого места.
Я смотрел на нее и не понимал, что происходит. Во мне не было ненависти. Не было желания свернуть ей шею. Только... любопытство. И что-то еще, чему я не мог найти названия.
— Ты... — она запнулась, облизнула губы. — Ты воин?
Я молчал.
— Ты умеешь сражаться?
Тишина.
— Ты будешь защищать меня, если я тебя куплю?
Я усмехнулся. Медленно, одними уголками губ.
Защищать? Ее? Человеческую девчонку, которая пришла купить себе раба, как покупают собаку или лошадь? Она думает, что я буду лизать ей руки и сторожить ее сон?
Я ничего не ответил. Пусть думает что хочет. Все равно уйдет.
Но она не ушла.
Она смотрела на меня, и я видел, как в ее зеленых глазах что-то меняется. Борьба. Между разумом и чем-то другим. Я видел это сотни раз у врагов перед тем, как они бросались в бой. Только здесь не было боя. Был выбор.
Она сделала шаг назад. Потом еще один. Вышла из клетки.
Я усмехнулся про себя. Конечно. Что я говорил?
— Сколько?
Я замер. Что?
— Тридцать золотых, — залебезил торговец.
— Двадцать. Он тощий, грязный и, кажется, полумертвый.
Я чуть не рассмеялся вслух. Она торгуется. За меня. Как за кусок мяса на базаре.
— Двадцать пять! Он чистокровный северный эльф, леди!
— Двадцать, и я забираю его прямо сейчас.
— Двадцать два, и он ваш. Но предупреждаю, леди... Эльфы опасны. Этот особенно. Он не сломался. Такие могут и глотку перерезать своему хозяину, если что не так.
Я ждал. Сейчас она испугается. Откажется. Уйдет.
— Я не боюсь.
Звякнули монеты.
Она купила меня.
Я смотрел на нее сквозь прутья, и впервые за долгие недели внутри шевельнулось что-то, похожее на удивление. Эта маленькая рыжая девчонка, которая пахнет цветами и едва достает мне до плеча, только что отдала двадцать два золотых за дикого эльфа-воина, который может убить ее.
Она или сумасшедшая. Или очень, очень глупая.
Или...
Я не успел додумать. Торговец подошел к клетке с какой-то коробочкой в руках.
— Ну, длинноухий, поздравляю. У тебя новая хозяйка. Сейчас получишь подарок.
Он щелкнул пальцами, и двое стражников вытащили меня из клетки, задирая голову. На шею опустилось что-то холодное, металлическое. Ошейник. Но не простой — я почувствовал, как по коже побежали мурашки магии. Руны засветились тусклым голубым светом и погасли, вплавляясь в металл.
— А теперь, леди, ваша рука.
Девушка протянула руку, и торговец надел ей на запястье тонкий серебряный браслет, такой же исписанный рунами.
— Магическая связка, — пояснил он. — Теперь он не сможет причинить вам вреда. Совсем. Если в его голове возникнет мысль поднять на вас руку, ошейник заблокирует любую агрессию. А если все-таки попытается — браслет предупредит вас. И накажет его. Сильно.
Я почувствовал, как магия вползает под кожу, связывая меня с этой девушкой невидимой нитью. Меня замутило. Это было хуже, чем цепи. Хуже, чем голод. Хуже, чем унижение на публике.
Теперь я не мог даже убить ее, если бы захотел.
Меня наскоро обтерли какой-то грязной тряпкой, накинули на плечи рваный плащ (видимо, чтобы не шокировать прохожих голым телом) и привязали цепью к роскошной карете.
Привязали как собаку.
Я стоял на грязной мостовой, босой, голодный, униженный, и смотрел, как моя новая хозяйка садится в карету. Рыжие волосы мелькнули в проеме двери и исчезли.
— Ну? — донесся до меня женский голос. — Кого выбрала? Показывай.
— И кто это? Какой-нибудь красавчик?
— Эльф.
Тишина. Потом визг — такой пронзительный, что даже лошади шарахнулись.
— ЭЛЬФ?! Ты с ума сошла?! Эльфы опасны! Они дикие! Они...
— Они созданы для плотских утех. – Передразнила Розалинду Лиана. – Ты сама говорила. Так что, может, я просто решила проверить теорию леди Вильсон на практике.
Я замер.
Вот оно. Значит, все-таки. Она такая же, как все. Купила меня для постели. Для утех. Для того, чтобы проверить, правду ли говорят про эльфов.
Ярость вспыхнула внутри, обжигая горло. Я рванулся, забыв про цепь, про ошейник, про магию — и тут же упал на колени, потому что шею сдавило невидимой удавкой. Руны на ошейнике вспыхнули красным, и боль пронзила все тело, выбивая воздух из легких.
— Тихо, тихо, длинноухий, — хохотнул стражник, дергая цепь. — Не дергайся. Теперь ты не опасен. Ни для кого.
Я поднял голову и посмотрел на карету. Она не видела меня. Сидела внутри, улыбалась своим мыслям, довольная покупкой.
Карета тронулась. Цепь натянулась, заставляя меня идти.
Я шел за ней, как собака, босыми ногами по острым камням, и смотрел на ее затылок сквозь грязное стекло. Рыжие волосы. Хрупкие плечи. Двадцать два золотых.
Она даже не знает моего имени.
Она даже не спросила.
Я шел и думал о том, что ночью, когда все уснут, я все равно попытаюсь. Наперекор магии, наперекор ошейнику. Лучше смерть, чем дом утех. Лучше смерть, чем быть игрушкой для этой рыжей девчонки, которая купила меня, чтобы проверить теорию о размерах эльфийского достоинства.
Но в глубине души, там, где я прятал самые постыдные мысли, шевельнулось что-то другое. Воспоминание о ее взгляде. О том, как она смотрела на меня в клетке. Не как на вещь. Не как на инструмент для удовольствия. Как на...
На кого?
Я не знал. И это бесило больше всего.
Меня зовут Кэйлем. Я воин из Северного клана. Я убил сорок семь человек в том бою, прежде чем они взяли меня. Я никогда не просил пощады и не получал ее.
И сейчас я шел на цепи за девчонкой, которая купила меня, чтобы проверить теорию о плотских утехах.
Боги, если вы есть — дайте мне сил дожить до ночи.
Чтобы встретить смерть достойно.
В конюшне пахло сеном, лошадьми и свободой.
Кэйлем сидел на куче соломы в дальнем стойле, которое слуги поспешно оборудовали под его временное жилье. «Для раба сойдет», — бросил управляющий, когда его втаскивали сюда, привязанного все к той же проклятой цепи.
Цепь прикрепили к тяжелому железному кольцу, вбитому в стену. Длина позволяла дойти до ведра с водой и до кучи сена, на которой предстояло спать.
Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на тонкую полоску лунного света, пробивающуюся сквозь щель в крыше. Тело ныло после марша по городу, ступни саднили от порезов, но это была знакомая боль. Боль тела он умел терпеть.
Боль души была хуже.
Чуть позже пришли двое слуг с ведрами горячей воды, жесткими мочалками и едким мылом, и принялись тереть его, как нашкодившего жеребца. Он не сопротивлялся — ошейник все равно не дал бы. Просто сидел, пока они смывали с него грязь, пот и остатки достоинства.
А потом принесли еду.
Настоящую еду. Горячий суп с мясом, свежий хлеб, даже кусок сыра. Кэйлем смотрел на это и не верил своим глазам. Две недели баланды — и вдруг такое. Он подумал, что это последняя трапеза перед смертью. Или перед домом утех, что одно и то же.
Он съел все. До последней крошки. Потому что северные воины не отказываются от еды, даже перед казнью.
Слуги ушли, оставив его одного в темноте. И теперь он сидел и ждал. Чего — сам не знал. Свою рыжую хозяйку? Смерти? Утра?
Дверь конюшни скрипнула.
Кэйлем напрягся, вглядываясь в темноту. Шаги были легкими, но не теми. Не ее шагами. Два человека. Женщины. Хихиканье.
— Тише ты, разбудишь всю конюшню, — прошипел один голос.
— А что, лошади обидятся? — хохотнул второй.
Сестры. Те самые, что обсуждали его на рынке. Кэйлем узнал бы эти голоса из тысячи.
Они подошли ближе, и лунный свет выхватил их лица. Темноволосая, острая, хищная — старшая. И бледная, размытая копия — младшая. Обе в ночных халатах, накинутых поверх сорочек, с распущенными волосами и блестящими глазами.
— Ой, смотри, он здесь, — Берта хихикнула и ткнула пальцем в сторону стойла. — Правда, красивый. Даже чистыми такими... страшными становятся?
— Заткнись, — оборвала ее Розалинда, приближаясь к стойлу. — Эй, длинноухий. Не спишь?
Кэйлем молчал. Смотрел на них и молчал.
— Ну чего ты с ним церемонишься, — Берта подошла ближе, разглядывая его с любопытством ребенка, рассматривающего жука. — Он же раб. Можно делать что хочешь.
— Именно, — Розалинда улыбнулась той улыбкой, от которой у Кэйлема внутри все сжалось. — Мы пришли познакомиться поближе.
Она перешагнула через низкую ограду стойла и оказалась внутри. Подошла вплотную. Слишком близко. Запах ее духов — приторно-сладкий, навязчивый — заполнил его легкие.
— Слушай, длинноухий, — она провела пальцем по его плечу, и Кэйлема передернуло от отвращения. — Твоя новая хозяйка — дура. Она купила тебя, но не знает, что с тобой делать. А мы знаем.
Берта захихикала за ее спиной.
— Говорят, вы, эльфы, мастера по части... ну, ты понимаешь, — Розалинда наклонилась ближе, и ее рука скользнула ниже, к его груди. — Покажи нам, на что способен. Может, мы попросим маму, чтобы она выкупила тебя у сестрицы. У нас тебе будет лучше. Мы умеем благодарить.
Кэйлем сидел неподвижно, как каменное изваяние. Ее пальцы ползли по его коже, и каждая клетка тела кричала от омерзения. Но ошейник молчал. Он блокировал только агрессию, не защищая от этого.
— Какой упрямый, — Розалинда облизнула губы. — Берта, иди сюда. Поможешь мне разбудить этого красавчика.
Берта нерешительно перешагнула через ограду и приблизилась. В ее глазах горело то же лихорадочное возбуждение, что и у сестры, но примешивался к нему страх.
— А если он... если он укусит? — прошептала она.
— Не укусит. На нем ошейник, дурочка. Он теперь совсем ручной, — Розалинда усмехнулась и дернула за ворот его рубахи, обнажая плечо. Ткань жалобно треснула, открывая взгляду ключицу и часть груди. — Смотри, какой. Горячий. Живой.
Она наклонилась и провела языком по его шее, от уха до плеча. Кэйлема передернуло, но он не издал ни звука.
— Ммм, соленый, — она зажмурилась от удовольствия. — Настоящий воин. Чувствуешь, Берта? Пахнет потом и кожей. И злостью. Боже, как он злится. Это так... заводит.
Берта, осмелев, протянула руку и коснулась его волос. Пряди скользнули между пальцев.
— Мягкие, — выдохнула она. — Как шелк. У людей таких нет.
— У людей вообще ничего такого нет, — хмыкнула Розалинда, и ее рука скользнула ниже, проводя по его животу, по напряженным мышцам пресса. — Смотри, какой твердый. Весь каменный. Интересно, он весь такой твердый?
Она расхохоталась собственной шутке и дернула за пояс его штанов.
— Розалинда! — ахнула Берта, но в голосе ее было не возмущение, а предвкушение.
— А что такого? — старшая сестра уже возилась с завязками, и Кэйлем чувствовал, как штаны начинают сползать с бедер. — Хочу посмотреть, правду ли говорят про эльфов. Говорят, у них там... ну, сама знаешь. Настоящее оружие.
— А если он не захочет?
— А кто его спрашивает? — Розалинда дернула сильнее, и штаны поползли вниз, открывая выступающие тазовые кости. — Он раб. Его дело — лежать и радоваться, что хозяйки молодые и красивые, а не какие-нибудь старые жирные купчихи.
Кэйлем зажмурился еще сильнее. Пальцы сжались в кулаки до хруста, ногти впились в ладони. Если бы не ошейник, если бы не проклятая магия... Он представил, как хватает эту тварь за горло, как сжимает пальцы, слушая хрипы и мольбы. Как бьет головой о стену, раз за разом, пока череп не треснет, как спелый орех.
Но ошейник жег шею, стоило только мысли об агрессии появиться в голове.
— Не дергайся, длинноухий, — прошептала Розалинда ему на ухо, почти ласково. — Расслабься. Тебе даже понравится. Мы умелые, правда, Берта?
— Правда, — пискнула та, но в голосе ее вдруг появились стальные нотки. Она провела рукой по его груди, царапая кожу, и наклонилась, чтобы поцеловать его в ключицу.
Кэйлем сидел, вжавшись спиной в стену, и чувствовал, как достоинство умирает окончательно. Это был последний рубеж. Если они сделают это, если они возьмут его силой, пользуясь магией ошейника — он не переживет эту ночь. Он найдет способ. Вопьется зубами в вену на своей руке, захлебнется собственной кровью, но не даст им насладиться его унижением.
Розалинда уже стянула штаны почти до колен, когда Берта вдруг замерла.
— Слышишь? — прошептала она.
— Что?
— Шаги. Кто-то идет.
— Да кому придет в голову...
Розалинда раздраженно отмахнулась и вдруг, сверкнув глазами, приняла решение. Она рванула подол своей ночной сорочки вверх, обнажая длинные стройные ноги, и одним быстрым движением забралась на эльфа сверху, оседлав его бедра.
— Розалинда! — ахнула Берта. — Ты что делаешь?!
— Хочу почувствовать, — выдохнула старшая сестра, устраиваясь поудобнее на его коленях. Глаза ее горели безумным огнем, дыхание сбилось. — Хочу знать, правда ли все, что говорят.
Кэйлем застыл. Тело предательски реагировало на тепло, на близость, на прикосновения — физиология не слушалась разума. Он ненавидел себя за это. Ненавидел каждую клетку, которая отзывалась на ее движения.
А Розалинда уже начала покачиваться, плавно двигая бедрами, потираясь о него сквозь тонкую ткань спущенных штанов. Ее руки легли ему на плечи, пальцы впились в кожу.
— Ммм, — простонала она, запрокидывая голову. — Берта, он... боже, он такой твердый. Даже сквозь ткань чувствуется.
Она двигалась все быстрее, терлась о него с нарастающим возбуждением, тяжело дыша и постанывая. Сорочка сбилась на талии, открывая взгляду бледную кожу бедер и кружево нижнего белья.
— Давай, длинноухий, — шептала она, впиваясь ногтями в его плечи. — Покажи, что ты не каменный. Почувствуй меня. Хочешь меня, да? Хочешь?
Кэйлем сидел неподвижно, сжав челюсти до скрежета зубов. Взгляд его был пустым, устремленным куда-то в стену. Он не даст им этого. Не даст этой твари насладиться его унижением.
Но тело жило своей жизнью. И Розалинда чувствовала это. Чувствовала каждую миллиметровую дрожь, каждое напряжение мышц.
— О да, — выдохнула она, прикусывая губу. — Ты хочешь. Я знаю. Все вы, эльфы, одинаковые. Только дай волю...
Она дернула бедрами сильнее, почти вскрикивая от удовольствия, и в этот момент дверь конюшни распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.
— А ну отошли от него!
Голос хлестнул как плеть.
Розалинда отшатнулась так резко, что ударилась головой о перекладину. Берта взвизгнула и прижалась к стене.
Лиана стояла в проеме двери, и в лунном свете она была похожа на разгневанную богиню. Рыжие волосы разметались по плечам, ночная сорочка до пят, а в руках — короткий меч, который она сжимала так, будто собиралась рубить им дрова.
Или головы.
— Вы что здесь делаете? — голос ее звенел от ярости.
— Мы... мы просто... — залепетала Берта.
— Проведывали твоего раба, — Розалинда быстро взяла себя в руки, поправляя халат. — Хотели убедиться, что его нормально разместили. А то ты, сестрица, могла и забыть о своем... приобретении.
— Врешь, — Лиана шагнула вперед, и меч в ее руке качнулся. — Я все видела. Ты его лапала.
— Лапала? — Розалинда фыркнула, но голос дрогнул. — Он раб. Его вообще-то для этого покупают. Или ты забыла теорию леди Вильсон?
Лиана перевела взгляд на Кэйлема. Он сидел все так же неподвижно, с обнаженным плечом, и смотрел на нее. В его темно-синих глазах не было благодарности. Только удивление. И что-то еще, чему она не могла дать названия.
— Вон отсюда, — тихо сказала Лиана.
— Что? — Розалинда подбоченилась. — Ты мне указываешь? Я старшая, между прочим!
— Мне плевать, кто ты. — Лиана шагнула к ней, и сестра попятилась. — Это мой раб. Я его купила. И если ты еще раз подойдешь к нему ближе, чем на десять шагов, я тебе этот халат на голову намотаю и выкину в навозную кучу. Поняла?
Розалинда открыла рот, но ничего не сказала. Потому что Лиана подняла меч и ткнула острием ей в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы та поняла: шутить никто не собирается.
— Ты... ты сумасшедшая! — выдохнула Розалинда.
— Возможно. Но это не отменяет того факта, что через минуту ты либо уйдешь сама, либо уйдешь с дыркой в груди. Выбирай.
В наступившей тишине было слышно, как где-то в стойле всхрапнула лошадь.
— Что здесь происходит?
В дверях конюшни возникла Ингрид. Величественная, в шелковом халате, с идеально уложенными волосами — словно она не спала, а ждала своего выхода. За ее спиной маячили двое слуг с фонарями.
— Мама! — Розалинда бросилась к ней. — Она угрожает мне мечом! Из-за раба! Она сошла с ума!
Ингрид перевела взгляд с дочери на Лиану, с Лианы на Кэйлема, сидящего в стойле с обнаженным плечом. Ее тонкие ноздри раздулись.
— Лиана, объяснись.
— Твои дочери забрались в мое стойло и приставали к моему рабу, — ровно ответила Лиана, не опуская меча. — Я попросила их уйти. Они отказались. Я объяснила последствия.
— Мечом?
— Других аргументов они не понимают.
Ингрид смотрела на падчерицу долгую, тяжелую минуту. В ее глазах плясали бесенята ярости, но она была слишком умна, чтобы закатывать скандал посреди ночи в конюшне.
— Розалинда, Берта, — процедила она сквозь зубы. — В свои комнаты. Немедленно.
— Но мама...
— Я сказала — немедленно.
Сестры переглянулись и, злобно зыркнув на Лиану, выскочили из конюшни.
Ингрид шагнула ближе к Лиане. Фонари слуг осветили ее лицо — красивое, холодное, как у статуи.
— Ты пожалеешь об этом, девочка, — тихо сказала она. — Не сегодня. Не завтра. Но пожалеешь.
— Возможно, — Лиана пожала плечами и, к удивлению Кэйлема, не отвела взгляда. — Но сегодня я пойду спать с чистой совестью. А вы, мачеха, пойдете думать о том, каких дочерей воспитали.
Ингрид побелела от злости. Развернулась и вышла, чеканя шаг. Слуги поспешили за ней.
Конюшня снова погрузилась в тишину.
Лиана постояла несколько секунд, глядя на закрывшуюся дверь. Потом медленно опустила меч и повернулась к Кэйлему.
Он смотрел на нее. В темно-синих глазах больше не было удивления. Только холодное, настороженное любопытство.
— Ты в порядке? — спросила она.
Он не ответил.
— Глупый вопрос, да, — она усмехнулась и провела рукой по волосам, убирая с лица рыжую прядь. — Прости их. Они... они не умеют по-другому.
Молчание.
— Я не для этого тебя покупала, — тихо сказала Лиана, глядя куда-то в сторону. — Не для... этого. Ты мне нужен как воин. Как защитник. И все.
Она перевела взгляд на него. В темноте ее глаза казались почти черными.
— Я не знаю, как тебя зовут. Ты можешь не говорить. Но запомни одно: пока ты со мной — никто не посмеет к тебе прикоснуться без твоего желания. Ни сестры. Ни слуги. Никто. Я обещаю.
Она помолчала, потом добавила:
— Ты, наверное, мне не веришь. И правильно делаешь. Но я не вру.
Кэйлем смотрел на нее и молчал. Внутри бушевал ураган. Он не понимал эту девушку. Совсем. Она купила его, надела ошейник, привязала цепью — и теперь обещает защиту? От кого? От своих же?
Это не имело смысла.
— Ладно, — она вздохнула. — Мне пора. Завтра рано вставать. Дорога долгая.
Она уже повернулась уходить, когда он вдруг сказал:
— Кэйлем.
Она замерла. Обернулась.
— Меня зовут Кэйлем.
Впервые за долгое время он произнес свое имя вслух. Для человека. Для своей хозяйки.
Она улыбнулась. Не той насмешливой улыбкой, которую он видел на рынке. А другой — теплой, почти робкой.
— Кэйлем, — повторила она. — Красивое имя. Спокойной ночи, Кэйлем.
Она ушла, прикрыв за собой дверь.
Он остался сидеть в темноте, глядя на полоску лунного света. Впервые за две недели в его груди шевельнулось что-то, похожее на... надежду?
Он тут же задавил это чувство. Надежда — роскошь, которую не могут позволить себе рабы.
Утро в герцогском поместье всегда начиналось одинаково — с криков павлинов в саду и запаха свежих булочек из кухни. Но сегодня все было по-другому.
Лиана не спала всю ночь.
После того, что случилось в конюшне, она вернулась в свою комнату, но сон не шел. Она сидела на подоконнике, глядя на догорающие звезды, и прокручивала в голове снова и снова: непонятную вибрацию браслета, а уже позже его лицо, его глаза, его голос, сказавший имя.
Браслет на запястье пульсировал ровно три раза, когда она бежала через двор к конюшне. Тогда она не придала этому значения — думала, просто показалось, царапина какая-то или удар. Но сейчас, в тишине ночи, она вспомнила слова торговца:
.
Он не пытался поднять на нее руку. Он даже не смотрел в ее сторону, когда сестры терзали его тело. Но браслет пульсировал. Значит...
Значит, он думал о насилии. О том, чтобы убить. И не ее — сестер. Ошейник считывал каждую его мысль, каждое желание свернуть им шеи, и реагировал.
Она представила, что он чувствовал в те минуты. Унижение, когда Розалинда терлась о него. Бессильную ярость, когда не мог даже пошевелиться. И боль — физическую боль от ошейника, который наказывал его за одни только мысли.
А потом она вошла.
И браслет затих.
Почему? Потому что он перестал хотеть убивать? Или потому, что его мысли переключились на что-то другое?
На нее.
Лиана обхватила колени руками и уткнулась в них лбом. Глупая. Какая же она глупая. Купила дикого эльфа, который ненавидит людей, который мечтает о смерти своих мучителей, и думает, что сможет сделать из него защитника?
Он назвал ей имя. Кэйлем.
Но что, если это просто ловушка? Способ усыпить бдительность, чтобы потом, когда ошейник ослабнет или она сама снимет его по глупости...
Она не знала. И это незнание было хуже всего.
Внизу, в конюшне, он тоже не спал. Она почему-то знала это. Чувствовала кожей, каждой клеточкой тела, словно браслет связал их не только магией, но и чем-то еще.
— Кэйлем, — прошептала она в пустоту комнаты. — Кто же ты такой?
Он заговорил с ней. Добровольно. После всего, что сделали с ним ее сестры, после того унижения, после того, как она застала Розалинду верхом на нем с задранной сорочкой... он все равно назвал ей свое имя.
Что это значило? Благодарность? Желание хоть как-то установить связь с тем, кто его защитил? Или просто момент слабости, о котором он пожалеет на рассвете?
Она не знала. Но знала одно: нужно уезжать. Сегодня же. Сейчас. Пока мачеха не придумала новый способ отравить ей жизнь, пока сестры не опомнились от ночного позора и не прибежали жаловаться отцу с новыми требованиями.
Когда первые лучи солнца коснулись крыш, Лиана уже была на ногах.
— Мила, — позвала она горничную, которая дремала в соседней комнате. — Помоги собраться. Только быстро.
— Что брать, миледи? — засуетилась девушка. — Все платья? Шкатулки с украшениями?
— Нет. — Лиана решительно подошла к огромному платяному шкафу и распахнула его. Ряды роскошных платьев — шелк, бархат, парча, кружева — висели ровными рядами, как солдаты на параде. Каждое стоило целое состояние. Каждое было куплено мачехой, чтобы «поддержать репутацию семьи».
Лиана провела рукой по ближайшему — темно-синему, расшитому серебром. Красивое. Бесполезное.
— Только дорожное, — сказала она решительно. — Теплый плащ, пара простых платьев, штаны для верховой езды, сапоги. И мой походный мешок.
— Штаны?! — Мила округлила глаза. — Леди не носят...
— Леди, которая едет в дикие земли на месяц, носит то, в чем удобно, — отрезала Лиана. — Делай, что говорю.
Пока Мила суетилась, собирая вещи, Лиана подошла к тайнику в стене. Отодвинула панель, достала шкатулку. Документы на Вересковый Лог, сертификат на раба, немного золота — достаточно, чтобы добраться до места и первое время не голодать. Все остальное она заберет потом. Или не заберет вообще.
Она оглядела комнату. Свою спальню, где провела десять лет. Где плакала по ночам после смерти матери. Где пряталась от мачехиных насмешек и сестриных подлостей. Где мечтала о дне, когда сможет уйти.
Этот день настал.
— Готово, миледи, — Мила протянула ей туго набитый мешок. — Я... я могу ехать с вами?
Лиана посмотрела на девушку. Молоденькая, глупенькая, но добрая. Единственная, кто не смеялся над ней все эти годы.
— Нет, Мила. Останься здесь. Присмотри за моими книгами, ладно? Я вернусь за ними когда-нибудь.
Она сунула девушке в руку золотой и вышла, не оглядываясь.
Конюшня встретила ее знакомым запахом сена и лошадей. И тишиной.
Кэйлем сидел там же, где она оставила его ночью — на куче соломы, прислонившись спиной к стене. Штаны были застегнуты, рубаха кое-как запахнута на груди. Он поднял голову, когда она вошла, и Лиана перехватила его взгляд.
В темно-синих глазах не было сна. Он тоже не спал.
— С добрым утром, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Как спалось?
Он не ответил. Только смотрел на нее, и в этом взгляде было столько всего, что Лиане стало не по себе.
— Ладно, глупый вопрос, — она подошла ближе, рассматривая цепь, которой он был прикован к кольцу в стене. — Сейчас поедем. Ты как, держишься?
— Куда? — голос его был хриплым, низким, и от этого одного слова у Лианы почему-то мурашки побежали по спине.
— В мое поместье. В Вересковый Лог. Месяц пути, если повезет. Там... там никого нет. Только мы и слуги. И вереск.
Она говорила и говорила, лишь бы заполнить тишину. Потому что, когда он молчал, ей казалось, что он видит ее насквозь. Все ее страхи, все сомнения, всю ее глупую, наивную веру в то, что побег решит все проблемы.
— Я не кусаюсь, — вдруг сказал он, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Можешь не бояться.
— Я не боюсь, — быстро ответила она, но поняла, что краснеет. — То есть... я не тебя боюсь. Я вообще ничего не боюсь. Ну, почти.
Он смотрел на нее, и усмешка становилась шире. Совсем чуть-чуть, но Лиана заметила. И почему-то от этого стало легче.
— Сейчас придут слуги, отцепят тебя, — она кивнула на цепь. — Поведут к карете. Не сопротивляйся, ладно? Я не хочу, чтобы тебя били.
Он ничего не ответил, но кивнул. Один раз. Коротко. И Лиана выдохнула.
— Я скоро вернусь. Надо проверить, все ли готово.
Двор перед поместьем гудел, как растревоженный улей.
Слуги суетились вокруг двух карет — огромной, парадной, в которой обычно ездила мачеха с дочерьми, и маленькой дорожной кибитки, которую Лиана выбрала для себя. В кибитку грузили припасы: мешки с крупой, вяленое мясо, бочонки с водой, теплые одеяла.
Лиана стояла в стороне, кусая губы. Она хотела взять минимум слуг — только кучера и одного охранника, но мачеха настояла на сопровождении. «Для твоей же безопасности, дорогая». Лиана подозревала, что на самом деле эти слуги будут следить за ней и докладывать мачехе обо всем, но спорить не стала. Главное — уехать.
— Выходит наша путешественница! — раздался знакомый голос.
Лиана обернулась. На крыльце стояла Ингрид в утреннем халате, с идеальной укладкой (она всегда вставала раньше всех, чтобы успеть привести себя в порядок до появления слуг). Рядом с ней — Розалинда и Берта, обе с темными кругами под глазами и злыми, невыспавшимися лицами.
— Доброе утро, мачеха, — Лиана присела в легком реверансе, не сводя глаз с сестер. — Не ожидала, что вы встанете меня провожать.
— Как же мы могли пропустить такое событие? — Ингрид улыбнулась своей обычной ледяной улыбкой. — Наша девочка отправляется в самостоятельную жизнь. Мы все так за тебя рады.
— Правда? — Лиана посмотрела на сестер. Розалинда сверлила ее взглядом, полным ненависти. Берта прятала глаза. — Что-то не похоже.
— Розалинда просто не выспалась, — сладко пропела Ингрид. — Ночью ей не спалось. Говорит, какие-то странные звуки из конюшни доносились. Ты ничего не знаешь об этом, дорогая?
Лиана внутренне сжалась, но лицо сохранила невозмутимым.
— Понятия не имею. Наверное, лошади беспокоились. Перед дальней дорогой это бывает.
— Лошади, — хмыкнула Розалинда, и в ее голосе прозвучала такая злоба, что Лиана невольно сделала шаг назад. — Конечно, лошади. А не твой драгоценный эльф, который...
— Розалинда, — оборвала ее Ингрид, не повышая голоса, но так, что та сразу замолкла. — Не порти сестре прощание.
Она шагнула ближе к Лиане и положила руку ей на плечо. Со стороны это выглядело как жест заботливой матери. На самом деле пальцы впились в кожу так, что наверняка останутся синяки.
— Береги себя в этих диких землях, девочка, — тихо сказала Ингрид, глядя ей прямо в глаза. — Там опасно. Мало ли что может случиться с молодой леди без защиты. Особенно если ее защитник — дикий эльф, который, говорят, только и ждет, чтобы перерезать глотку своей хозяйке.
Лиана высвободила плечо.
— Я справлюсь, мачеха. Не волнуйтесь.
— О, я и не волнуюсь, — Ингрид улыбнулась. — Я просто желаю тебе удачи. Она тебе понадобится.
Из конюшни вывели Кэйлема.
Лиана обернулась и замерла.
Он шел между двумя слугами, и цепь на его шее позвякивала при каждом шаге.
Лиана с удивлением заметила, что на нем уже не вчерашние лохмотья. Кто-то из слуг, по ее вчерашнему распоряжению — выдал ему новую одежду. Черные брюки из плотной ткани, заправленные в удобные высокие сапоги из мягкой кожи. Белая льняная рубашка, свободная, но подпоясанная простым ремнем, и поверх нее — темно-синий жилет, расшитый серебряной нитью. Не роскошно, но добротно. Почти благородно.
Кто-то даже причесал его — волосы больше не висели спутанными космами, а были убраны в низкий хвост, открывая лицо.
Лиана перевела дух. Хорошо. Значит, слуги поняли приказ правильно. Она не хотела везти его как скотину, в грязи и рванье. Если уж он едет с ней, пусть едет как человек. Как воин.
Но даже не это поразило ее больше всего.
Высокий, прямой, с гордо поднятой головой и взглядом, устремленным куда-то вперед, сквозь всех этих людей — он выглядел так, будто не рабские цепи украшают его шею, а боевой трофей. Будто это он победитель, а они — пленники его презрения.
Когда он проходил мимо крыльца, Розалинда не удержалась...
— Смотри-ка, наш ночной гость. Как спалось, длинноухий? Не замерз без компании?
Кэйлем даже не повернул головы. Прошел мимо, как будто она была пустым местом.
Розалинда побагровела и хотела что-то крикнуть, но Берта схватила ее за руку.
— Лиана, — раздался тихий голос сзади.
Она обернулась.
На крыльце, в тени колонны, стоял отец.
Лорд Ричард выглядел постаревшим лет на десять за эту ночь. Под глазами залегли тени, плечи ссутулились, а во взгляде было что-то такое... жалкое, что у Лианы защемило сердце.
— Папа, — она шагнула к нему, но он не двинулся с места. Просто стоял и смотрел на нее.
— Ты уверена? — тихо спросил он. — Там... там дикие земли. Опасно.
— Здесь тоже опасно, папа, — ответила Лиана. — Только по-другому.
Он отвел глаза. Посмотрел куда-то в сторону, на Ингрид, которая наблюдала за ними с хищной улыбкой.
— Я... я напишу тебе, — сказал он. — Как устроишься, сообщи.
— Хорошо, папа.
Пауза. Лиана ждала. Ждала, что он обнимет ее. Скажет что-то важное. Попросит прощения. Хоть что-то.
Но он просто стоял. Молчал. Смотрел в сторону.
— Мне пора, — сказала Лиана, и голос ее дрогнул. — Прощай, папа.
Она развернулась и пошла к карете, не оглядываясь. Если она оглянется, то разревется. А плакать при мачехе и сестрах — последнее, что она себе позволит.
Кэйлем уже сидел внутри кибитки, прикованный цепью к скамье. Рядом с ним оставили место для нее.
Лиана забралась внутрь и села напротив него, чтобы видеть дорогу. Кучер хлестнул лошадей, кибитка дернулась и покатилась по мостовой.
Она смотрела в окно на удаляющееся поместье. На колонны, за которыми стоял отец, так и не решившийся выйти. На мачеху, машущую рукой с притворной нежностью. На сестер, злых и униженных.
— Свобода, — прошептала она. — Ну здравствуй.
Кэйлем молчал. Сидел напротив, глядя в пол, и даже не смотрел на нее.
Она думала, что сейчас будет легко. Что побег — это решение всех проблем. Что за воротами поместья начнется новая, счастливая жизнь.
Но глядя на него — молчаливого, закрытого, — она вдруг поняла: проблемы только начинаются.
У нее есть раб, который ненавидит всех людей. У него есть ошейник, который не дает ему убить ее, но не дает и свободы. У нее есть месяц пути, за который может случиться все что угодно.
— Кэйлем, — позвала она тихо.
Он поднял голову.
— Что?
— Ничего. Просто... спасибо, что сказал имя. Вчера.
Он смотрел на нее долгую минуту. Потом снова опустил глаза в пол.
Кибитка катилась вперед, увозя их от прошлого в будущее, о котором никто из них ничего не знал.
И это было страшнее всего.
Три дня пути пролетели как одно долгое, тягучее мгновение.
Дорога на север тянулась через перелески и поля, мимо сонных деревушек и шумных торговых городков. Кибитка мерно покачивалась на ухабах, колеса отсчитывали милю за милей, а внутри нее, в тесном пространстве, где невозможно было спрятаться от чужих взглядов, двое делали вид, что не смотрят друг на друга.
Лиана ловила себя на том, что ее взгляд то и дело соскальзывает с дорожных пейзажей на него. Как он сидит — прямо, несмотря на усталость, с гордой осанкой, которую не сломили ни цепи, ни голод. Как его пальцы — длинные, с идеальными, словно точеными ногтями — сжимаются в кулаки, когда кибитку сильно трясет. Как его волосы падают на лицо, закрывая скулы, и как он иногда откидывает их назад одним коротким, почти раздраженным движением.
Он был красив. Не той мальчишеской красотой, которой грезили столичные барышни, обсуждая очередного певца или поэта. Другой — суровой, опасной, мужской. Шрамы на его теле не портили его, а делали... настоящим. Каждый шрам рассказывал историю. Каждая линия мышц под тонкой тканью рубашки обещала силу, которую не купишь ни за какие деньги.
Лиана отводила взгляд, краснела и снова смотрела.
Кэйлем тоже смотрел.
Он делал это реже, украдкой, но его темно-синие глаза то и дело останавливались на ней, когда она отворачивалась к окну. Он изучал ее так же, как она изучала его, — с холодным любопытством исследователя, наткнувшегося на неизвестный вид.
Она была странной. Не похожей на тех человеческих самок, которых он встречал раньше. Те смотрели на него как на вещь — с вожделением, с презрением, со страхом, но всегда как на вещь. Она смотрела иначе. В ее зеленых глазах не было ни похоти, ни брезгливости. Только... интерес. И что-то еще, чему он не мог подобрать названия.
Она пахла цветами и чистотой. Она говорила с ним тихо, не приказывала, не унижала. Единственное, что она приказала – накормить его, одеть, обуть. Она вступилась за него перед сестрами, рискуя собственным положением.
Зачем?
Этот вопрос свербел в мозгу не переставая. Люди так не поступают. Люди не видят в эльфах равных. Люди не защищают рабов от своих же.
Она была загадкой. А загадки ему не нравились.
Но еще больше обескураживало то, что он начал замечать детали. Как солнце золотит ее рыжие волосы, когда она сидит у окна. Как она кусает губы, когда о чем-то задумывается. Как смешно морщит нос, когда дорожная пыль лезет в кибитку. Как ее зеленые глаза вспыхивают, когда она смотрит на него и думает, что он не видит.
Он видел. Он видел все.
И это пугало сильнее, чем любой бой.
На третий день пути Лиана приказала остановиться.
— Дальше будет развилка, — объяснила она кучеру, пожилому мужчине по имени Томас, который сопровождал их с двумя вооруженными слугами. — Мы отдохнем здесь часок, а потом поедем дальше. Вы пока лошадей напоите.
— Слушаюсь, миледи, — Томас спрыгнул с к
зел и направился к ручью, журчащему неподалеку.
Лиана подождала, пока слуги отойдут подальше, и повернулась к Кэйлему.
— Выходи, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поговорить надо.
Он вышел, и цепь на его шее звякнула. Лиана поморщилась.
— Отойдем. Туда, к деревьям.
Они отошли на край поляны, где густые кусты скрывали их от любопытных глаз слуг. Лиана остановилась, повернулась к нему лицом и глубоко вздохнула.
— Повернись.
Он нахмурился, но послушался.
Она достала из кармана маленький ключ — тот самый, который дал ей торговец, предупредив: «Не потеряйте, леди. Без ключа ошейник не снять». Ее пальцы дрожали, когда она вставляла ключ в замок на его шее.
Щелчок.
Ошейник упал в траву.
Кэйлем замер. Его рука невольно потянулась к шее, к месту, где не прекращаясь жгла проклятая магия. Кожа была чистой. Он мог дышать. Он был свободен.
— А теперь браслет, — Лиана стянула с запястья тонкий серебряный ободок и положила его рядом с ошейником.
Она подняла на него глаза. В зеленых глазах плескалась решимость и страх.
— Ты свободен, Кэйлем, — сказала она тихо. — Можешь идти. Я не буду тебя держать.
Он смотрел на нее и не верил.
— Что?
— Я сказала — ты свободен. Иди. Лес вон там. Через три дня будешь на севере. Никто тебя не остановит.
— Зачем? — голос его прозвучал хрипло, почти грубо. — Зачем ты это делаешь?
— Затем, что я не хочу держать рабов, — она отвернулась, глядя куда-то в сторону. — Я купила тебя, потому что... потому что не могла не купить. Ты смотрел на меня так... в общем, неважно. Но я не для того, чтобы ты был моей вещью. Ты воин. Ты должен быть свободен.
— Свободен? — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты знаешь, что такое свобода для такого, как я?
Она обернулась.
— Что ты имеешь в виду?
Он подошел ближе. В его глазах горел темный, опасный огонь.
— Посмотри на меня, — он резко рванул ворот рубашки, обнажая плечо. — Видишь?
Лиана увидела. На его коже, чуть ниже ключицы, темнел рисунок — сложная вязь рун, въевшаяся в кожу, словно татуировка.
— Клеймо раба, — сказал он глухо. — Его ставят магией. Оно не смывается. Даже если снять ошейник, любой эльф, увидев это, поймет, что я был в рабстве. Что меня выставляли на продажу. Что мое тело видели чужие.
Он помолчал, и в голосе его зазвенела горечь.
— Мой клан не примет меня обратно. Для них я мертв. Или хуже — предатель, позволивший взять себя живым. Северные эльфы не берут в плен. Северные эльфы умирают с мечом в руках. А я... я выжил. И теперь я изгой.
Лиана смотрела на него, и сердце ее разрывалось.
— Кэйлем, я...
— Ты спрашиваешь, хочу ли я свободы? — перебил он. — Свободы, чтоб быть изгоем? Свободы, чтоб скитаться по лесам, зная, что любой встречный эльф плюнет мне вслед? Что мой народ вычеркнул меня из памяти?
Он шагнул еще ближе. Так близко, что она чувствовала жар его тела.
— Нет, леди. Я не хочу такой свободы.
— Тогда чего ты хочешь? — выдохнула она, задрав голову, чтобы видеть его лицо.
Он смотрел на нее долгую, тяжелую минуту. В темно-синих глазах бушевала буря.
— Я хочу служить той, кто увидела во мне человека, — сказал он наконец. — Той, кто защитила меня от своих же. Той, кто кормит и одевает, и не смотрит как на вещь. Ты странная, Лиана. Ты не похожа на других людей. И я... — он запнулся, словно слова давались ему с трудом. — Я выбираю остаться.
У Лианы перехватило дыхание.
— Но ошейник... — начала она.
— Надень его обратно, — перебил он. — Не потому, что я твой раб. А потому что это единственный способ для меня быть рядом с тобой, не боясь, что мой собственный народ убьет меня при встрече. И потому что... — он отвел глаза. — Потому что я хочу знать, что ты в безопасности. А без ошейника моя магия не заблокирована, и я могу быть опасен для всех. Даже для тебя.
— Ты не опасен для меня, — тихо сказала Лиана.
Он усмехнулся.
— Ты меня совсем не знаешь.
— Я знаю достаточно.
Она подняла с травы ошейник и браслет. Посмотрела на них, потом на него.
— Ты уверен, что хочешь снова надеть это?
— Я никогда не был ни в чем так уверен, как в этом.
Лиана помолчала. Ее пальцы сжимали холодный металл, и в голове билась одна мысль:
— Нет, — сказала она вдруг.
Он поднял на нее удивленный взгляд.
— Что?
— Я не стану, — она разжала пальцы, и ошейник упал в траву. За ним последовал браслет. — Я не буду надевать это на тебя снова.
— Лиана, ты не понимаешь. Моя магия...
— Я понимаю, — перебила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты боишься, что не сможешь себя контролировать. Что твоя ярость, твоя боль, твое прошлое — все это вырвется наружу и навредит кому-то. Возможно, мне.
Он молчал, и это было красноречивее любых слов.
— Но знаешь что? — она шагнула ближе. — Я хочу быть просто человеком, Кэйлем. Не хозяйкой. Не госпожой. Просто человеком, который видит в тебе такого же человека. И если твоя магия начнет бушевать... я постараюсь ее сгладить. Постараюсь быть рядом, чтобы ты не причинил никому вреда.
Он смотрел на нее так, будто видел впервые. Будто она только что сказала что-то на древнем эльфийском, которого он не ожидал услышать из уст человека.
— Ты не понимаешь, — повторил он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Эльфийская магия гнева — это не шутка. Я могу...
— Ты можешь убить меня? — она пожала плечами с такой небрежностью, будто речь шла о погоде. — Можешь. Но не убьешь.
— Откуда такая уверенность?
— Оттуда, — она ткнула пальцем себе в грудь. — Здесь. Я чувствую. Ты злишься на весь мир, на людей, на судьбу. Но не на меня. И если честно... — она запнулась, но продолжила: — Я боюсь не твоей магии. Я боюсь, что ты уйдешь. А я останусь одна в этом дурацком поместье, с этими дурацкими слугами, и буду пить чай в одиночестве и вспоминать, как один эльф назвал мне свое имя.
Она замолчала, поняв, что сказала лишнее. Щеки залились краской.
Кэйлем смотрел на нее. В темно-синих глазах больше не было льда. Только что-то теплое, почти человеческое.
— Лиана, — сказал он тихо.
— Что?
Она подняла на него глаза, и вдруг, сама не зная зачем, сделала шаг вперед и нерешительно дотронулась пальцами до того места на его шее, где еще недавно был ошейник. Кожа была горячей, гладкой, и под пальцами бился пульс — сильный, ровный, живой.
— Знаешь, — прошептала она, глядя на свою руку на его шее, — путь еще долгий. Месяц, если повезет. Мы можем попробовать... стать друзьями? — она подняла взгляд и робко улыбнулась. — Я понимаю, для эльфа это звучит дико. Дружить с человеком. Тем более с той, кто тебя купила. Но... может, попробуем? Просто быть рядом. Разговаривать. Узнавать друг друга. Без ошейников, без цепей, без всего этого.
Он молчал так долго, что она уже начала жалеть о своих словах. Убрала руку, отвернулась, чтобы скрыть смущение.
— Забудь. Глупость сказала. Пошли уже, нас заждались...
— Лиана.
Она обернулась.
Он стоял, высокий, прямой и смотрел на нее так, что у нее внутри все перевернулось.
— Хорошо, — сказал он. — Давай попробуем.
И впервые за все время — впервые с момента их встречи — он улыбнулся. Не той горькой, ледяной усмешкой, которой награждал сестер. А настоящей, теплой, почти робкой улыбкой.
У Лианы перехватило дыхание.
— Правда?
— Правда.
— Ну тогда... — она протянула ему руку, как равному. — Пошли, друг. Нас ждет дорога.
Он посмотрел на ее руку, потом на нее. И медленно пожал ее. Его ладонь была большой, горячей и чуть шершавой от мозолей воина.
— Пошли, — сказал он.
Они вернулись к кибитке. Слуги уже напоили лошадей и с любопытством косились на них, но вопросов задавать не смели.
Лиана забралась внутрь, Кэйлем за ней. Кибитка тронулась.
Какое-то время они ехали молча. А потом он вдруг сказал:
— Лиана.
— Что?
— То, что ты сделала... это много значит. Для эльфа.
Она посмотрела на него. В его темно-синих глазах больше не было льда. Только тепло. Чуть заметное, робкое, но тепло.
— Я рада, — сказала она просто.
И улыбнулась.
Впервые за долгое время — счастливо.
Пятый день пути выдался тревожным с самого утра.
Небо, еще вчера ясное и голубое, к полудню затянуло тяжелыми свинцовыми тучами. Воздух стал плотным, липким, и даже ветер, который обычно гулял по полям, затих, словно притаился в ожидании.
— Гроза будет, — сказал Томас, кучер, с тревогой поглядывая на небо. — Надо бы укрыться где-то, миледи. В чистом поле такое пережидать — себе дороже.
— Сколько до ближайшего постоялого двора? — спросила Лиана.
— Часа три, не меньше. Не успеем.
Лиана выглянула из кибитки. Дорога вилась через редколесье — впереди темнела полоса густого леса. Может, там удастся переждать?
— Гони к лесу, Томас. Там и укроемся.
Кибитка прибавила ходу, подпрыгивая на корнях и ухабах. Внутри Лиана вцепилась в сиденье, чтобы не упасть, и краем глаза заметила, что Кэйлем сидит напряженно, вслушиваясь в что-то, чего она не слышала.
— Что? — спросила она.
— Гроза будет сильной, — ответил он тихо. — Очень сильной. Я чувствую магию в воздухе. Это не просто буря.
— Магию? — Лиана нахмурилась. — Думаешь, кто-то наслал?
— Не знаю. Но такое небо не бывает просто так.
Она хотела спросить еще, но в этот момент небо раскололось.
Удар грома был такой силы, что лошади взвились на дыбы. Кибитка дернулась, завалилась набок, и Лиана больно ударилась плечом о стенку. Крики Томаса, ржание обезумевших животных, треск ломающегося дерева — все смешалось в один сплошной кошмар.
— Держись! — Кэйлем перехватил ее, прижимая к себе, чтобы защитить от падающих вещей.
Еще один удар грома — и лошади понесли.
Лиана на мгновение увидела в проеме двери, как обезумевшие животные рванули вперед, волоча за собой оглобли. Кибитка дернулась в последний раз, перевернулась, и мир погрузился в темноту.
Она очнулась от того, что по лицу хлестал холодный дождь.
— ...ана! Лиана! Очнись!
Голос Кэйлема пробивался сквозь шум ливня. Она открыла глаза и увидела его лицо совсем близко — мокрое, встревоженное, с каплями дождя на ресницах.
— Что... что случилось?
— Буря. Кибитка перевернулась и разбилась, лошади сбежали. Мы одни.
Лиана села, хватаясь за голову. Голова гудела, но, кажется, все кости были целы. Она огляделась.
Они лежали на обочине дороги, в грязи и мокрой траве. Метрах в двадцати валялись остатки кибитки — перевернутое днище, разбитые ящики, разбросанные вещи. Дождь лил как из ведра, превращая все вокруг в одно сплошное месиво.
— Томас! — крикнула она, пытаясь встать. — Томас!
— Их нет, — Кэйлем покачал головой. — Я успел заметить — лошади понесли в лес. Если они не выпали, их унесло далеко. Сейчас мы не найдем.
— Но они же... они погибнут!
— Или нет, — он помог ей подняться. — Сейчас надо думать о нас. У тебя есть что-то из вещей?
Лиана похлопала себя по карманам. Документы на поместье — на месте, в водонепроницаемом чехле, который она предусмотрительно повесила на шею. Остатки денег — в поясе. А все остальное... провизия, инструменты, теплые вещи — все разбросано среди щепок разбитой кибитки.
— Хоть что-то, — пробормотала она, чувствуя, как отчаяние подкатывает к горлу. — У нас ничего нет. Ни огня, ни крыши над головой. Мы погибнем здесь.
— Не погибнем, — голос Кэйлема прозвучал твердо, как сталь. — Вставай. Надо найти укрытие.
Он подхватил ее под руку и повел в лес, под защиту деревьев. Там дождь был не таким сильным — листва задерживала часть воды, но все равно Лиана промокла до нитки и дрожала так, что зубы выбивали дробь.
— Смотри, — Кэйлем указал куда-то в сторону.
Сквозь пелену дождя Лиана разглядела скальный выступ, нависающий над землей, как козырек. Под ним было сухо — дождь туда не доставал.
— Пещера? — с надеждой спросила она.
— Скорее навес. Но для ночевки сгодится.
Они добрались до выступа и рухнули под его защиту. Лиана села на корточки, обхватив себя руками, и попыталась перестать дрожать. Получалось плохо.
— Сейчас, — Кэйлем огляделся. — Тут есть сухая трава и ветки. Среди них можно найти сухие...
— Как? Всё мокрое! — в голосе Лианы прорезались истеричные нотки.
— Эльфийская магия, — коротко ответил он и, к ее удивлению, закрыл глаза.
Она смотрела, как его лицо напрягается, как пальцы сжимаются в кулаки. Воздух вокруг него словно задрожал, и вдруг — она готова была поклясться, что это не почудилось — от его рук пошло тепло. Сухое, жаркое тепло, которое высушило ветки в его руках за несколько секунд.
— Ты... ты умеешь?
— Немного, — он развел небольшой костерок в углублении под скалой. — Огненная магия у эльфов не в почете, но базовые вещи я знаю. Грейся.
Лиана придвинулась к огню, протягивая окоченевшие руки. Дрожь понемногу отпускала.
— А ты? Ты сам не замерз?
— Эльфы лучше переносят холод, — он сидел напротив, и в свете костра его лицо казалось вырезанным из камня. — Но сейчас не до этого. Надо подумать, что делать дальше.
— Что думать? — Лиана вздохнула. — Идти пешком. До ближайшего поселения, если я правильно помню карту, оставалось часа три на лошадях, но теперь… полдня, если повезет.
Кэйлем поднялся, бросив взгляд на затихающий дождь.
— Посиди здесь. Я быстро.
— Куда ты? — Лиана встревоженно подняла голову.
— К кибитке. Может, что-то уцелело из провизии. Инструменты. Одеяла. Без еды мы долго не протянем, а коренья — не та пища, чтобы силы держать.
Она хотела возразить, сказать, что он промокнет, что опасно, что... но он уже исчез за пеленой редкого уже дождя.
Лиана осталась одна. Сидела у костра, подбрасывала ветки и прислушивалась к звукам леса. Где-то ухала сова, шуршали мелкие зверьки, а сердце колотилось где-то в горле — вдруг с ним что-то случится? Вдруг он не вернется? Вдруг...
Он вернулся через полчаса, мокрый, но с довольным выражением лица. В руках он нес узел из какой-то ткани — видимо, оторванной от внутренностей кибитки.
— Смотри, — он высыпал содержимое у костра. — Немного вяленого мяса, почти целая буханка хлеба в масленой тряпице — сухая, представляешь? Нож, огниво, фляга, — он перебирал добычу, и Лиана смотрела на него с восхищением. — И одеяло. Промокло сверху, но середина сухая. Ночью пригодится.
— Ты... ты чудо, — выдохнула она.
Он поднял на нее глаза и усмехнулся.
— Просто воин. Привык выживать.
Они разделили вяленое мясо и хлеб, запивая водой из фляги. Для Лианы эта еда казалась вкуснее любых пиров в отцовском доме. Может, от голода. А может, потому что рядом был он.
— Холодно, — поежилась она, когда ветер задул под навес.
Кэйлем посмотрел на нее. Она дрожала, пытаясь согреться у огня, но пламя не спасало от пронизывающей сырости. Ее губы посинели, пальцы, протянутые к огню, были белыми.
— Иди сюда, — сказал он вдруг.
— Что?
— Иди. — Он откинулся спиной к скале и развел руки в стороны. — Тепло эльфа. Оно сильнее, чем у людей. Я согрею.
Лиана замерла.
— Ты предлагаешь... обняться?
— Я предлагаю тебе не умереть от холода до утра, — в его голосе не было насмешки, только спокойная забота. — Решай.
Она колебалась лишь секунду. Потом подползла ближе и осторожно прижалась к нему спиной, втискиваясь в кольцо его рук. Он был горячим — настолько, что сквозь мокрую одежду чувствовалось жаркое тепло его тела.
— Замерзла совсем, маленькая, — его голос прозвучал у самого уха, и по спине побежали мурашки.
Он укутал их обоих одеялом, прижимая ее крепче. Лиана чувствовала его дыхание на своих волосах, его грудь у своей спины, его руки, сомкнутые на ее талии. Сердце колотилось как бешеное.
— Спасибо, — прошептала она.
— Спи, — ответил он. — Утром будет новый день.
Но она не спала. И он не спал.
В тишине ночи, когда только костер потрескивал да где-то вдалеке ухал филин, Лиана вдруг повернулась в его руках. Медленно, осторожно, оказавшись лицом к лицу с ним.
Он смотрел на нее. В темно-синих глазах отражался огонь.
— Кэйлем, — прошептала она и нерешительно коснулась пальцами его щеки.
Он замер. Ее пальцы были холодными, но прикосновение обожгло.
— Теплый, — выдохнула она, проводя кончиками пальцев по его скуле, по линии челюсти, останавливаясь на губах.
У него перехватило дыхание.
В голове вихрем проносились мысли.
Но когда она смотрела на него вот так — с робостью и нежностью в зеленых глазах — все доводы разума рассыпались в прах.
Он наклонился и осторожно, почти невесомо, поцеловал ее в висок. В рыжие пряди, пахнущие дождем и дымом. Просто поцеловал, прижимаясь губами к ее коже.
Лиана зажмурилась. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.
— Спи, — прошептал он снова, но в голосе появилась хрипотца.
Она уснула у него на руках, согревшаяся, укрытая одеялом и его заботой.
А он не спал.
Он сидел, глядя на огонь, и мысли его были горькими и сладкими одновременно.
Он смотрел на ее лицо во сне — спокойное, умиротворенное, с чуть приоткрытыми губами. Рыжие ресницы отбрасывали тени на щеки. Она была прекрасна. Не той холодной красотой его сородичей, а другой — живой, теплой, настоящей.
Мысль пришла внезапно, но он не стал ее отгонять.
Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри разгорается что-то, чему он не смел дать имя. Что-то, что делало его слабым. И сильным одновременно.
— Я не хочу быть тебе другом, Лиана, — прошептал он в темноту, почти беззвучно. — Мне нужно больше. Я хочу оберегать тебя. Хочу встречать с тобой не одно утро. Хочу...
— Я не против.
Голос прозвучал тихо, но он вздрогнул, как от удара.
Лиана открыла глаза. В их зеленой глубине плескалось то же, что и в его душе.
— Ты не спала? — выдохнул он.
— Нет, — она чуть приподнялась, опираясь рукой о его грудь. — Слышала каждое слово.
— Лиана, я...
Она прижала палец к его губам, останавливая.
— Я не против, Кэйлем. Ты... ты мне тоже нужен. Не как раб. Не как друг. Как... — она запнулась, но договорила: — Как мужчина. Как тот, с кем я хочу встречать рассветы.
Он смотрел на нее, не веря. И вдруг, словно сломав последний барьер, потянулся к ней.
Их первый поцелуй был робким и нежным.
Он коснулся ее губ осторожно, словно боялся спугнуть. Словно она была драгоценностью, которую страшно разбить. Лиана выдохнула ему в губы и ответила, робко, несмело, впервые в жизни целуя мужчину.
Его рука легла ей на затылок, пальцы зарылись в рыжие волосы. Поцелуй углублялся, становился жарче, смелее. Она приоткрыла губы, впуская его, и мир вокруг перестал существовать.
Не было больше бури, леса, холода. Был только он. Его губы, его руки, его тепло.
Он прижимал ее к себе так, будто боялся потерять. Ее руки скользили по его груди, по плечам, зарывались в волосы. Дыхание сбилось, сердца колотились в унисон.
— Кэйлем, — прошептала она между поцелуями, и в ее голосе звучала такая жажда, что у него внутри все перевернулось.
Он скользнул губами по ее шее, вдоль ключицы, и Лиана выгнулась, прижимаясь к нему всем телом. Одеяло сбилось, холод ночи касался кожи, но им было жарко. Так жарко, что могли бы согреть весь лес.
Его руки уже скользили по ее талии, приподнимая край мокрой рубашки, когда он вдруг замер.
— Лиана, — голос его был хриплым, срывающимся. — Остановись.
— Что? — она открыла глаза, затуманенные страстью. — Почему?
Он отстранился, тяжело дыша, и провел рукой по лицу, пытаясь успокоиться.
— Не здесь. Не так.
— Кэйлем, я хочу...
— Я знаю, — он перехватил ее руки и поцеловал пальцы, один за другим. — Я тоже хочу. Больше, чем ты можешь представить. Но не так.
Он поднял на нее глаза, и в них горел темный огонь.
— Твоя первая ночь не должна быть на земле, под открытым небом, после бури, когда ты дрожишь от холода. Не такая ночь, Лиана. Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь тепла, и мягкой постели, и... — он запнулся. — И достойного мужчины, а не дикого эльфа с клеймом раба.
Она смотрела на него, и глаза ее наполнялись слезами. Но не от обиды. От чего-то другого.
— Ты думаешь, мне нужна постель? — тихо спросила она. — Мне нужен ты.
— И я буду у тебя, — он поцеловал ее лоб, веки, кончик носа. — Завтра. Послезавтра. Всегда, когда ты захочешь. Но первая ночь... пусть она будет особенной. Договорились?
Лиана помолчала, потом кивнула и уткнулась носом ему в грудь.
— Договорились.
Он снова укутал их одеялом, прижимая ее к себе. Она чувствовала, как бьется его сердце — сильно, часто, в такт ее собственному.
— Ты не дикий эльф с клеймом раба, — прошептала она в темноту. — Ты мой Кэйлем. Воин. Защитник. И... и мужчина, которого я хочу.
Он ничего не ответил. Только поцеловал ее в макушку и прижал крепче.
Утро после дождливой ночи было хрустальным.
Лиана открыла глаза и несколько мгновений не могла понять, где находится. Над головой — каменный козырек, с которого еще капала вода. Справа — догоревший костер, от которого тянуло теплом и дымком. Слева...
Она повернула голову и замерла.
Кэйлем спал.
Он сидел, прислонившись спиной к стене, и голова его была склонена набок, волосы упали на лицо. Руки все еще обнимали ее, прижимая к себе даже во сне. Дыхание было ровным, глубоким, и впервые за все время его лицо не было напряженным — расслабленное, почти беззащитное, оно казалось моложе и... красивее.
Невероятно красивее.
Лиана смотрела на него и не могла насмотреться. Провела пальцем по его скуле, очертила линию челюсти, коснулась губ.
Он открыл глаза мгновенно — как зверь, готовый к опасности. Но увидев ее, расслабился и улыбнулся. Той самой теплой улыбкой, от которой у нее внутри все таяло.
— Доброе утро, — прошептал он хрипловато со сна.
— Доброе, — ответила она.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. А потом, словно по команде, потянулись навстречу.
Утренний поцелуй был нежным, медленным, сонным. Губы к губам, дыхание к дыханию. Никакой спешки, никакой жадности — только тепло и близость, от которых хотелось мурлыкать, как кошке.
— Ты как? — спросил он, отстраняясь чуть-чуть. — Не замерзла? Не заболела?
— Я замерзла, — честно призналась она. — Но не болею. И вообще, когда ты рядом, мне теплее.
Он усмехнулся и чмокнул ее в кончик носа.
Они еще немного посидели в объятиях, глядя, как солнце пробивается сквозь мокрую листву, заливая все вокруг золотым светом. Птицы заливались на все лады, лес просыпался, и мир казался удивительно прекрасным.
— Надо идти, — вздохнула наконец Лиана. — Нас, наверное, уже ищут. Томас, слуги...
— Да, — Кэйлем нехотя разжал объятия. — Но сначала позавтракаем остатками.
Они доели вчерашнее вяленое мясо, запили водой из фляги и тронулись в путь.
Дорога до ближайшего постоялого двора заняла почти весь день.
Кэйлем вел ее через лес с уверенностью человека, выросшего среди деревьев. Он находил тропы, которые Лиана даже не замечала, обходил опасные места, указывал на съедобные грибы и ягоды. Она шла за ним, чувствуя себя в полной безопасности.
Несколько раз они останавливались передохнуть. Сидели на поваленных стволах, пили воду, смотрели друг на друга. И каждый раз, когда их взгляды встречались, в воздухе проскакивала искра.
— О чем ты думаешь? — спросила она в один из таких привалов.
— О тебе, — ответил он просто.
— И что именно?
— Думаю, как так вышло, что человеческая девчонка с рыжими волосами смогла залезть в душу северному эльфу, который поклялся ненавидеть людей до конца своих дней.
Лиана улыбнулась.
— Магия, наверное.
— Точно, — он взял ее руку и поцеловал пальцы. — Твоя личная магия.
К вечеру они вышли к постоялому двору.
Это было двухэтажное бревенчатое здание с конюшней и трактиром. Над крышей вился дымок, пахло свежим хлебом и жареным мясом. У Лианы даже живот заурчал от голода.
— Томас! — вдруг закричала она, увидев знакомую фигуру у конюшни.
Старик кучер обернулся и расплылся в улыбке.
— Миледи! Живая! — он бросился к ней, чуть не плача от радости. — Мы уж думали, все, пропали вы! Лошади унесли нас аж за три мили, мы еле выбрались, а когда вернулись — никого, только разбитая кибитка. Уж обыскались!
— Все хорошо, Томас, — Лиана обняла старика. — Мы укрылись в лесу. Переждали бурю. А вы как?
— Да мы-то ничего, — Томас перевел взгляд на Кэйлема, и в глазах его мелькнуло удивление — эльф стоял рядом с Лианой не как раб, а как равный. — Лошадей вот нашли, двух. Третья убежала, не поймать. Часть провизии тоже собрали. Но кибитка вдребезги, миледи. Дальше пешком или на лошадях.
— На лошадях, — решительно сказала Лиана. — Переночуем здесь, а завтра купим еще лошадей и поедем дальше.
— Как скажете, миледи.
Постоялый двор оказался уютным.
Хозяин, дородный мужчина с красным лицом, отвел им две комнаты на втором этаже. Лиана настояла, чтобы Кэйлему дали отдельную — и нормальную, не конюшню. Тот только усмехнулся в ответ, но спорить не стал.
— Встретимся через час? — предложила она, стоя у двери в свою комнату. — Я хочу помыться и переодеться. Томас сказал, наши вещи нашли — часть уцелела.
— Хорошо, — кивнул он. — Я тоже приведу себя в порядок.
Час спустя они встретились в общем зале.
Лиана надела простое дорожное платье темно-зеленого цвета, которое чудесным образом уцелело в багаже. Волосы, вымытые и высушенные у камина, рассыпались по плечам огненным водопадом. На щеках горел румянец.
Кэйлем ждал ее за столиком у окна. На нем была свежая рубашка, чистые брюки и сапоги. Пепельные волосы были убраны в хвост, открывая лицо. Когда она вошла, он поднял на нее глаза, и в них вспыхнуло то самое выражение, от которого у нее подкашивались колени.
— Ты красивая, — сказал он просто.
— Ты тоже, — ответила она, садясь напротив.
Они поужинали мясом с овощами, запивая местным вином. Говорили ни о чем — о погоде, о дороге, о том, что ждет их в Вересковом Логу. Но каждое слово, каждый взгляд были наполнены тем, что оставалось недосказанным.
После ужина Кэйлем предложил прогуляться.
— Тут лес рядом. Хочешь посмотреть? Красиво, наверное, при луне.
— Хочу.
Они вышли из постоялого двора и углубились в лес по тропинке, которую он нашел сразу. Луна поднялась над деревьями, заливая все серебристым светом. Пахло прелой листвой и ночной свежестью.
— Красиво, — выдохнула Лиана, останавливаясь на небольшой поляне. — Как в сказке.
— В какой?
— Ну, знаешь... про эльфов и людей. Где они встречаются в лесу и влюбляются друг в друга.
Он подошел ближе.
— И чем заканчиваются такие сказки?
— По-разному, — она повернулась к нему. — Но в хороших — они остаются вместе.
Лунный свет падал на ее лицо, делая кожу фарфоровой, а глаза — бездонными. Кэйлем смотрел на нее и не мог отвести взгляд.
Он притянул ее к себе, и их губы встретились.
Луна уже клонилась к закату, когда они нехотя оторвались друг от друга.
— Надо возвращаться, — вздохнула Лиана, поправляя платье. — Томас, наверное, уже обыскался.
— Пусть ищет, — Кэйлем обнял ее со спины, утыкаясь носом в рыжие волосы. — Я бы остался здесь навсегда.
— В лесу? — рассмеялась она.
— С тобой — хоть в лесу, хоть в пещере, хоть на краю света.
Она повернулась в его руках и поцеловала — долго, медленно, смакуя каждое мгновение.
— Пойдем. У нас еще вся ночь впереди.
Они вернулись на постоялый двор. Вокруг было тихо — все спали, только где-то в конюшне всхрапывали лошади да светились окна общей залы, где дежурил ночной сторож.
— Спокойной ночи, — прошептала Лиана у двери своей комнаты, глядя на него из-под ресниц.
— Спокойной ночи, — ответил он, и в его темно-синих глазах горел тот самый огонь, от которого у нее подкашивались колени.
Она вошла в комнату, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза.
Губы еще горели от его поцелуев. Тело помнило каждое прикосновение. Сердце колотилось где-то в горле.
Тихий стук в дверь заставил ее вздрогнуть.
Она не сомневалась ни секунды.
Распахнула дверь — и он вошел. Стремительно, как ураган, подхватывая ее на руки и закрывая дверь ногой. Щелчок замка — и они уже вдвоем в темноте комнаты, где только лунный свет пробивается сквозь неплотные шторы.
— Не мог ждать до завтра, — выдохнул он ей в губы, неся к кровати.
— И не надо, — ответила она, обвивая его шею руками.
Он опустил ее на постель, и мир снова исчез.
Они срывали друг с друга одежду, не в силах ждать ни секунды. Его губы находили каждый чувствительный участок ее тела, и она выгибалась под ним, забывая дышать. Ее пальцы впивались в его плечи, оставляя следы, и он рычал от удовольствия, чувствуя ее желание.
Кэйлем действовал осторожно, хотя руки его дрожали от желания. Медленно, словно распутывая драгоценный шелк, он потянул вниз лямки ее платья. Ткань скользнула по плечам, открывая его взгляду нежную кожу.
— Какая ты... — выдохнул он, касаясь губами ключицы.
Лиана запрокинула голову, чувствуя, как по телу разбегаются мурашки. Его губы скользили ниже — по плечу, по ложбинке между грудей, по животу, куда он медленно стягивал платье. Каждое прикосновение отзывалось сладкой истомой внизу живота.
Он снял с нее платье полностью и отбросил в сторону. На мгновение приподнялся на руках, и лунный свет залил ее обнаженное тело серебром. Лиана перехватила его взгляд — темно-синие глаза горели восхищением и жадным желанием.
— Не смотри так, — прошептала она, смущаясь.
— Как? — его голос сел до хрипоты.
— Будто я... богиня.
— Ты и есть богиня, — ответил он и снова припал губами к ее коже.
Теперь она не стеснялась. Тянулась к нему, выгибалась под его ласками, чувствуя, как внутри разгорается пожар. Внизу живота пульсировало тепло, становилось влажно, и когда он прижимался к ней бедрами, она чувствовала его плоть — твердую, горячую, готовую.
— Кэйлем, — выдохнула она, вцепляясь в его плечи. — Я... я боюсь.
— Чего, маленькая? — он замер, глядя ей в глаза.
— Розалинда говорила... что первый раз — это больно. Очень. Я...
— Тш-ш-ш, — он поцеловал ее в лоб, в веки, в кончик носа. — Не слушай ее. Я сделаю все осторожно. Только доверься мне.
— Я доверяю.
Она чувствовала его плоть у самого входа — твердую, пульсирующую, горячую. Сердце колотилось где-то в горле. Страх смешивался с желанием, предвкушение — с нетерпением.
Он вошел.
Медленно. Осторожно. Миллиметр за миллиметром, давая ей привыкнуть, прислушиваясь к каждому ее вздоху. Лиана закусила губу, чувствуя распирание, легкое жжение — но не ту острую боль, которой пугала сестра.
— Ты как? — выдохнул он, замерев.
— Хорошо, — ответила она удивленно. — Правда хорошо.
— Тогда... можно дальше?
Вместо ответа она обвила его ногами и притянула ближе.
Он задвигался.
Сначала медленно, плавно, словно боялся сделать больно. Но Лиана уже не чувствовала ничего, кроме нарастающего удовольствия. Оно поднималось откуда-то изнутри, горячей волной растекалось по телу, и она не сдерживала стонов — тихих, срывающихся, удивленных.
— Кэйлем... о, боги...
— Я здесь, — шептал он, покрывая поцелуями ее шею, грудь, губы. — Я с тобой.
Они двигались в одном ритме — сначала робком, потом все более смелом. Комнату наполняли их прерывистое дыхание, тихие стоны, шепот имен. Луна лила серебро на два сплетенных тела, и время остановилось.
Когда все закончилось, Лиана лежала обессиленная, но счастливая. Кэйлем бережно уложил ее голову себе на плечо, укрыл одеялом и поцеловал в висок.
— Больно было? — тихо спросил он.
— Почти нет, — она улыбнулась в темноту. — Ты был очень осторожен.
— Ты стоила того, чтобы быть осторожным.
Она прижалась к нему крепче, чувствуя, как сон смыкает веки. Его рука гладила ее по спине, дыхание успокаивалось, и мир за окном затихал.
— Кэйлем, — прошептала она уже сквозь сон.
— Ммм?
— Я люблю тебя.
Он замер на секунду. Потом прижал ее к себе так крепко, будто боялся потерять.
— И я тебя, Лиана. Больше жизни.
Она уснула в его объятиях, чувствуя себя в полной безопасности. Впервые в жизни — по-настоящему.
Утро следующего дня встретило их солнцем и тишиной.
Лиана открыла глаза и несколько мгновений просто лежала, слушая ровное дыхание Кэйлема рядом. Его рука все еще обнимала ее за талию, волосы разметались по подушке, а лицо во сне было таким безмятежным, что у нее щемило сердце.
Она осторожно коснулась губами его плеча. Он дернулся, открыл глаза и тут же улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нее подкашивались колени.
— Доброе утро, — прошептал он хрипловато.
— Доброе.
Они еще немного полежали в объятиях, но солнце настойчиво звало в дорогу. Пора было решать, что делать дальше.
Томас и остальные слуги ждали их в общем зале. Старик кучер выглядел встревоженным — видимо, отсутствие Лианы и эльфа почти до рассвета не прошло незамеченным.
— Миледи, — начал он осторожно, — мы тут посоветовались... Дальше ехать не на чем. Кибитка вдребезги, лошадей только две осталось. Может, вернетесь в столицу? Отец ваш...
— Нет, Томас, — Лиана покачала головой. — Я не вернусь. Ни за что.
— Но как же вы? До Верескового Лога еще недели две пути, если не больше. Без нормального транспорта...
— Мы поедем верхом, — перебила Лиана, бросив взгляд на Кэйлема. Тот чуть заметно кивнул. — Две лошади у нас есть. А вы... вы поезжайте домой.
— Миледи! — Томас всплеснул руками. — Негоже вам одной, с этим... — он покосился на эльфа и осекся.
— С этим эльфом? — Лиана улыбнулась. — Томас, именно с ним я в большей безопасности, чем с десятком стражников. Поезжайте. Передайте отцу, что у меня все хорошо.
Старик еще пытался спорить, но Лиана была непреклонна. К полудню слуги собрали нехитрые пожитки, погрузились на двух лошадей и тронулись в обратный путь. Томас долго оглядывался, но спорить больше не смел.
Они остались одни.
Дорога на север петляла среди холмов, поросших густым лесом.
Лиана ехала на гнедой кобылке, которую удалось купить у хозяина постоялого двора, Кэйлем — на вороном жеребце, найденном среди спасшихся после бури лошадей. За спиной — походные мешки с провизией и вещами. Впереди — неизвестность.
Их путь лежал через Скалистый перевал — единственную дорогу, соединяющую южные земли с диким севером.
— Красиво здесь, — выдохнула Лиана, оглядываясь по сторонам.
И правда было красиво. Лес уже начал одеваться в осенние цвета — золото, багрянец, охра. Воздух звенел прозрачностью, пахло прелой листвой и хвоей. Где-то высоко кричали птицы, провожая стаи на юг.
— Северные леса красивее, — отозвался Кэйлем, но в голосе его не было прежней горечи. — Там сосны выше, а озера такие чистые, что видно дно на десяток метров вглубь.
— Ты скучаешь? — осторожно спросила Лиана.
Он помолчал, глядя куда-то вдаль.
— Скучаю. Но не так, как раньше. Раньше я думал, что без севера умру. А теперь... — он перевел взгляд на нее, и темно-синие глаза потеплели. — Теперь я понимаю, что дом — это не место. Дом — это человек.
Лиана улыбнулась и протянула руку. Он перехватил ее, поднес к губам и поцеловал пальцы.
Так они ехали — то молча, то перебрасываясь короткими фразами. Лес сменялся полями, поля — перелесками. К вечеру второго дня пути они добрались до подножия Скалистого перевала.
— Заночуем здесь, — решил Кэйлем, спешиваясь. — А утром пойдем на перевал. К полудню будем на другой стороне.
— Там есть где остановиться?
— Должен быть постоялый двор. Я слышал, на перевале всегда останавливаются путники.
Они развели костер, согрели похлебку из припасов. Сидели, прижавшись друг к другу, глядя на звезды. Говорили о всякой ерунде — о том, какой будет их дом в Вересковом Логу, каких животных заведут, как обставят комнаты.
— Я хочу большую кровать, — мечтательно сказала Лиана. — Чтобы ты помещался. А то на постоялых дворах кровати для людей, а ты вон какой огромный.
— Я не огромный, — возмутился он. — Я нормальный.
— Для эльфа — нормальный. Для человека — огромный. Спорить бесполезно.
Он засмеялся — впервые так свободно, легко — и притянул ее к себе.
— Хорошо, леди. Будет вам огромная кровать. А еще что?
— Камин. Большой, чтобы трещал дровами. И чтобы мы сидели у него вечерами...
— И пили вино?
— И пили вино, — согласилась она. — И целовались.
— Это обязательно, — серьезно кивнул он и доказал это прямо сейчас, прямо у костра, под звездным небом.
Они уснули там же, у огня, завернувшись в одно одеяло на двоих.
Утро встретило их туманом.
Густым, молочным, окутавшим подножие перевала так, что не видно было дальше вытянутой руки.
— Плохо, — нахмурился Кэйлем, вглядываясь в белую пелену. — На перевале туман опасен. Можно сорваться в пропасть.
— Что делать?
— Ждать. К полудню должно рассеяться.
Они ждали. Сидели у костра, пили травяной отвар, перешучивались. Но напряжение росло с каждым часом — слишком много времени терялось, слишком близко была зима.
К полудню туман действительно рассеялся, открыв крутую тропу, вьющуюся между скал.
— Едем, — скомандовал Кэйлем. — Только осторожно. Держись ближе к стене.
Они двинулись вверх. Тропа была узкой, лошади ступали осторожно, фыркали, косились на пропасть. Лиана старалась не смотреть вниз — голова кружилась от одной мысли о том, что там, в глубине, острые камни.
— Не бойся, — обернулся Кэйлем. — Я рядом.
Она кивнула, сжимая поводья.
И в этот момент из-за скалы выскочили люди.
Их было пятеро. Грязные, оборванные, с топорами и ножами. Глаза горели хищным огнем.
— А вот и наша богатая наследница! — захохотал здоровенный детина с рыжей бородой, явно главарь. — Слышали мы про тебя, красавица. Герцогская дочка едет в дальние земли. Думала, никто не узнает?
Лиана замерла. Лошадь под ней всхрапнула, попятилась.
— Деньги давай, — оскалился главарь. — И лошадей. И эльфа своего отдай — его тоже продать можно. А сама... ну, с тобой мы тоже развлечемся.
Он шагнул ближе.
Кэйлем спрыгнул с лошади раньше, чем Лиана успела моргнуть.
— Лиана, — голос его был спокоен, но сталь в нем звенела отчетливо, — держись за моей спиной.
— Но у тебя даже меча нет! — выдохнула она.
— Меч — не главное оружие воина, — ответил он, поднимая с земли длинную палку, похожую на посох.
Разбойники захохотали.
— С палкой на нас? — удивился главарь. — Да я тебя голыми руками...
Он не договорил.
Кэйлем двинулся вперед — стремительно, как ветер. Палка в его руках засвистела, описывая дуги, и первый разбойник рухнул, не успев даже вскрикнуть. Второй, третий — они валились, как кегли, под ударами, от которых трещали кости.
— Ах ты тварь! — заорал главарь, бросаясь на него с топором.
Но Лиана уже не смотрела. Она вспомнила, что в мешке, притороченном к седлу, лежит лук — охотничий, небольшой, который она купила на постоялом дворе "на всякий случай".
— На всякий случай, — прошептала она, хватая оружие.
Стрела легла на тетиву сама собой. Она целилась в того, кто заходил Кэйлему со спины.
Выстрел.
Разбойник взвыл, схватившись за плечо.
— Лиана! — Кэйлем обернулся, и в глазах его вспыхнуло удивление. — Молодец!
— Я не просто книги читала! — крикнула она, накладывая новую стрелу.
Еще один выстрел — и второй разбойник, пытавшийся подобраться к лошадям, упал, сраженный в ногу.
Кэйлем тем временем расправился с главарем. Тот лежал на земле, пытаясь ползти, но эльф наступил ему на спину, прижимая к камням.
— Еще кто-то есть? — спросил он тихо. — Или все?
— Все, — прохрипел главарь. — Мы... мы одни.
— Врешь?
— Не вру, не вру! Пощади!
Кэйлем посмотрел на Лиану. В темно-синих глазах плескалась холодная ярость, смешанная с чем-то другим — уважением? Гордостью?
— Что с ними делать? — спросил он.
Лиана подошла ближе. Посмотрела на раненых, на умоляющего главаря.
— Свяжи их. Оставим здесь. Кто-нибудь поедет — подберут. Или нет. Это уже не наша забота.
Кэйлем кивнул и быстро, умело связал разбойников их же поясами.
— Уходим, — сказал он, когда все было кончено. — Быстро.
Они вскочили на лошадей и погнали вперед, прочь с этого места. Только когда перевал остался позади, а впереди зазеленели пологие холмы, Лиана остановилась.
— Передохнём?
— Да.
Они спешились и опустились на траву. Дрожь все еще била Лиану — от пережитого ужаса, от осознания того, что она только что стреляла в людей.
— Ты как? — Кэйлем взял ее лицо в ладони.
— Я... я не знаю. Я никогда... никогда не стреляла в живых.
— Ты спасла мне жизнь, — серьезно сказал он. — Тот, сзади, занес бы нож. Если бы не ты...
Она посмотрела на него. В зеленых глазах стояли слезы.
— Я испугалась, что потеряю тебя.
— Не потеряешь, — он прижал ее к себе, гладя по спине. — Никогда.
Они сидели так долго, успокаивая дыхание. А потом Лиана вдруг рассмеялась.
— Что? — удивился он.
— Мы только что отбились от пятерых разбойников. Я — с луком, ты — с палкой. Мы — команда. Настоящая команда.
Он улыбнулся.
— Команда. Мне нравится.
— И знаешь что? — она полезла в мешок. — У нас остался последний хлеб. Давай разделим. Прямо здесь. Как победители.
— Как победители, — согласился он.
Они разломили краюху пополам и ели молча, глядя, как солнце садится за холмы. Впереди была дорога. Впереди была жизнь. Впереди были они — вместе.
Последний день пути выдался солнечным и теплым, словно сама природа решила сделать им подарок перед финалом.
Они ехали по холмам, поросшим вереском — пока еще редким, но с каждым часом становившимся все гуще. Лиловая дымка стелилась по склонам, ветер доносил терпкий, чуть горьковатый запах цветов, и у Лианы захватывало дух от этой красоты.
— Кэйлем, смотри! — восклицала она, указывая то на особенно пышный куст, то на зайца, выскочившего из-под копыт лошади. — Это же настоящий вереск! Как в сказках! Представляешь, как здесь будет красиво, когда все зацветет?
— Представляю, — улыбался он, глядя не на вереск, а на нее — раскрасневшуюся, счастливую, с развевающимися на ветру рыжими волосами.
— А там, наверное, лес, — продолжала фантазировать Лиана. — Грибы, ягоды... Можно будет ходить собирать. И озеро должно быть — на карте озеро было. Будем купаться летом. А в доме я поставлю большие окна, чтобы солнце заливало все комнаты. И камин — огромный, как мы хотели. И кровать...
— Ты уже говорила про кровать, — рассмеялся он.
— И еще скажу! Кровать — это важно. Особенно когда у тебя такой высокий эльф.
— Опять я высокий?
— Опять. Смирись.
Он пришпорил коня, поравнялся с ней и, наклонившись, чмокнул в щеку.
— Смирился. Что хочешь еще?
— Хочу, чтобы этот день никогда не кончался, — мечтательно сказала Лиана. — Чтобы мы ехали вот так, по вереску, и знали, что впереди — наш дом. Настоящий. Где нас ждут.
— Ждут, — кивнул Кэйлем. — Ты, я и вереск.
— И кровать, — добавила она.
— И кровать, — согласился он.
Они рассмеялись и поехали дальше, предвкушая встречу с тем местом, которое должно было стать их убежищем, их крепостью, их домом.
Вересковый Лог встретил их тишиной.
Сначала Лиана не поняла, что не так. Просто смотрела на холм, где, по карте, должно было стоять поместье, и не видела ничего, кроме почерневших развалин.
— Где... — голос ее сорвался. — Где дом?
Кэйлем молчал. Он уже видел это раньше — сожженные деревни, разрушенные усадьбы, пепелища, от которых пахло гарью и смертью.
— Подожди здесь, — сказал он, спешиваясь. — Я посмотрю.
— Нет! — Лиана спрыгнула с лошади и побежала вперед, спотыкаясь о камни и корни.
Она бежала к тому, что когда-то было домом. К обгоревшим балкам, торчащим из земли, как сломанные кости. К черным стенам, частично уцелевшим, но закопченным до неузнаваемости. К пустым оконным проемам, в которых гулял ветер.
Она остановилась посреди того, что когда-то было залом. Сейчас здесь росли сорняки, пробиваясь сквозь обгоревшие доски пола.
— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет...
Кэйлем подошел сзади, но не тронул, давая время осознать.
— Кто? — спросила она, не оборачиваясь. Голос дрожал. — Кто это сделал?
— Не знаю. Давно. Судя по всему, год или два назад. Трава уже пробилась, кусты растут.
— Год или два, — повторила Лиана. — А мачеха сказала... отец сказал... они говорили, что поместье ждет меня. Что оно в порядке. Что...
Она осеклась и вдруг засмеялась. Нервно, истерично.
— Конечно. Конечно же! Они знали. Они все знали! Ингрид знала, что здесь пепелище. И сестры знали. Потому и дали так легко. Потому и не спорили!
— Лиана...
— Они подарили мне мертвые земли! — закричала она, поворачиваясь к нему. На глазах блестели слезы, но она не плакала. — Понимаешь? Я ехала месяц! Месяц, Кэйлем! Думала о доме, о будущем, о нас! А они просто... просто избавились от меня! Отправили умирать в пустыню!
Она опустилась на колени прямо в траву, посреди пепелища, и закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись — сначала беззвучно, потом все сильнее.
— Я никому не нужна, — рыдала она. — Отцу плевать. Мачеха ненавидит. Сестры презирают. А теперь еще и дом... единственное, что у меня было... его нет. Ничего нет.
Кэйлем опустился рядом. Сел на корточки, потом на колени, и осторожно, боясь спугнуть, обнял ее.
— Лиана...
— Уходи, — всхлипнула она. — Зачем тебе это? Ты свободен. Уходи, пока не поздно. Я ничего не могу тебе дать. Ни дома, ни денег, ни будущего.
— Глупая, — тихо сказал он, прижимая ее к себе крепче. — Совсем глупая девочка.
— Я не девочка, — пробормотала она в его грудь.
— Девочка. Которая не понимает самой главной вещи.
— Какой?
Он отстранился чуть-чуть, взял ее лицо в ладони и заставил посмотреть на себя. В темно-синих глазах горел ровный, теплый огонь.
— Дом — это не стены, Лиана. Не крыша, не окна, не камин, о котором ты так мечтала. Дом — это мы. Ты и я. Здесь, — он прижал ее руку к своей груди, туда, где билось сердце. — И здесь, — коснулся ее груди в районе сердца. — Все остальное можно построить заново.
— Построить? — она всхлипнула. — На что? У нас нет столько денег. Нет инструментов. Нет людей.
— У нас есть руки, — он показал свои — большие, сильные, в мозолях воина. — И у нас есть голова, — коснулся ее виска. — И есть желание. А больше ничего и не надо.
— Но лес вокруг... зима скоро...
— Значит, будем готовиться к зиме, — спокойно ответил он. — Я строил дома в лесу. Я знаю, как. Ты будешь помогать. Найдем уцелевшие постройки, приведем в порядок. Лес рядом — это дрова, это стройматериал. Озеро должно быть — это вода и рыба. Дичь в лесу есть — будет мясо.
— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Это огромная работа. Мы не справимся вдвоем.
— Мы справимся, — он поцеловал ее в лоб. — Потому что у нас нет другого выхода. Потому что мы друг у друга есть. Потому что я не уйду. Никогда. Поняла?
Лиана смотрела на него сквозь слезы. И вдруг — впервые за этот страшный час — уголки ее губ дрогнули в слабой улыбке.
— Правда?
— Правда.
Она обхватила его за шею и прижалась изо всех сил.
— Я так испугалась, — шептала она. — Так испугалась, что останусь одна.
— Не останешься. Никогда. Я с тобой.
Они сидели на пепелище, обнявшись, и ветер трепал их волосы. Вереск шумел вокруг, лиловый и бескрайний.
— Знаешь, — сказала Лиана тихо, успокаиваясь, — а ведь он правда красивый. Вереск. Даже здесь, среди руин.
— Красивый, — согласился Кэйлем. — А представляешь, как будет красиво, когда мы построим новый дом? Когда из окон будет видно это море?
— Лиловое море, — мечтательно протянула она.
— Наше море.
Лиана вздохнула, вытерла слезы и поднялась на ноги. Посмотрела на развалины, на заросший двор, на покосившиеся хозяйственные постройки вдалеке.
— Ну что ж, — сказала она, и в голосе ее зазвенела знакомая Кэйлему решимость. — Значит, будем строить. С чего начнем?
— С осмотра, — он поднялся следом. — Посмотрим, что уцелело, что можно использовать. Найдем место для ночлега. А завтра... завтра начнем.
— Завтра, — кивнула она. — У нас есть завтра.
— Много завтра, — улыбнулся он. — Целая жизнь.
Они взялись за руки и пошли осматривать пепелище. Солнце клонилось к закату, заливая вересковые холмы золотом и багрянцем.
И в этом свете даже руины казались не такими страшными. Потому что там, где двое, — там всегда жизнь. Даже на пепле.
Первый день они провели в разборах руин.
Кэйлем оказался прав: среди обгоревших развалин нашлось немало полезного. Уцелевшие камни, которые можно было использовать для новой кладки. Несколько почерневших, но крепких балок. Кусок железной кровли, чудом не расплавившийся в огне. Даже старый колодец, заваленный мусором, но все еще полный воды.
Они ночевали в полуразрушенной конюшне — единственном строении, где уцелела крыша. Кэйлем натаскал сена, соорудил подобие постели, развел очаг прямо на земляном полу. Было холодно и неуютно, но, когда они засыпали в обнимку, укрытые единственным одеялом, Лиана чувствовала себя почти счастливой.
— Завтра пойду в лес, — сказал Кэйлем, глядя на догорающие угли. — Надо осмотреть окрестности. Может, найду дичь. Или что-то полезное.
— Я с тобой.
— Нет. Ты останешься здесь и будешь разбирать завалы. Нужно понять, что еще можно спасти.
Лиана хотела спорить, но поняла — он прав. Работы было невпроворот, а вдвоем они управлялись быстрее.
— Хорошо. Только недолго.
— К обеду вернусь, — пообещал он, целуя ее в макушку.
Утро следующего дня выдалось туманным и сырым.
Кэйлем ушел на рассвете, растворившись в молочной пелене. Лиана осталась одна, ворочая камни и обгоревшие доски. Работа не шла — мысли то и дело возвращались к тому, сколько всего нужно сделать, сколько денег нужно, сколько людей...
Она так увлеклась своими мрачными размышлениями, что не сразу заметила странный звук.
Шорох. За спиной.
Лиана резко обернулась, хватаясь за нож, который всегда носила с собой после нападения разбойников.
В двух шагах от нее стоял мальчишка.
Лет четырнадцати-пятнадцати, тощий, чумазый, в рваной куртке и огромных сапогах явно с чужого плеча. В руках он сжимал узелок, а в глазах застыл испуг затравленного зверька.
— Ты кто? — выдохнула Лиана, не опуская ножа.
Мальчишка дернулся, будто собираясь бежать, но потом, видимо, понял, что не успеет.
— Никто, — буркнул он. — Проходил мимо.
— Проходил мимо? Здесь? В лесу, где на мили ни души?
— Ну да.
Он говорил дерзко, но взгляд то и дело косил куда-то в сторону. Лиана проследила за его взглядом и увидела свой мешок с припасами, который оставила у стены.
— Ты воровать пришел, — сказала она спокойно. — Да?
Мальчишка дернулся, но не сбежал. Только сжал кулаки и вызывающе уставился на нее.
— А что мне остается? Есть нечего, зимой помру. А вы, богатые, и не заметите, если кусок хлеба потеряете.
— Богатые? — Лиана неожиданно для себя рассмеялась. Громко, горько, почти истерично. — Посмотри вокруг, мальчик. Я живу в конюшне на куче сена. У меня нет дома. Нет денег. Есть только этот эльф, который ушел в лес, да пара мешков с провизией. Богатая, говоришь?
Мальчишка опешил. Обвел взглядом руины, конюшню, закопченные стены — и, кажется, только сейчас понял, где находится.
— Это... это ваше? — спросил он недоверчиво.
— Мои земли. Мое поместье. Вернее, то, что от него осталось.
— А я слышал, сюда леди приехала, новая хозяйка, — пробормотал парень. — Думал, богатая...
— Как видишь.
Они смотрели друг на друга. Тишину нарушал только ветер, шуршащий в вереске.
— Ты местный? — спросила Лиана.
— Ага. Из деревни, что за лесом. Только деревни той больше нет.
— Что случилось?
Мальчишка помрачнел.
— Разбойники напали год назад. Сожгли все. Кто не убежал — тех убили. Я в лесу спрятался, потом сюда прибился. Тут в землянках народ живет, кто уцелел.
Лиана почувствовала, как сердце сжалось.
— Много вас?
— Человек десять. Кто где.
— И вы все в лесу? В землянках?
— А где еще? — огрызнулся парень. — Вам, господам, хорошо — у вас дома каменные. А мы...
— У меня нет дома, — перебила Лиана. — Но есть руки. И есть желание этот дом построить.
Она посмотрела на мальчишку долгим взглядом. Потом, видимо, приняв решение, сказала:
— Как тебя зовут?
— Том, — нехотя ответил он.
— Том, значит. Хочешь есть?
Он сглотнул. Глаза его блеснули голодным блеском.
— А что надо делать?
— Помогать. Таскать камни, расчищать завалы, делать что скажу. За это — еда и ночлег. Идет?
Мальчишка колебался секунду, потом кивнул.
— Идет.
— Тогда садись, — Лиана кивнула на камень. — Сейчас эльф вернется, будем завтракать. И расскажешь мне все про здешние места.
Кэйлем вернулся через час. С двумя зайцами за поясом и странным выражением на лице.
— Я не один, — сказал он, подходя. — За мной...
— Знаю, — перебила Лиана и кивнула в сторону, где Том деловито раскладывал камни. — У нас уже есть один.
Кэйлем посмотрел на мальчишку, потом на нее. В темно-синих глазах мелькнуло удивление, потом одобрение.
— Там еще, — он махнул рукой в сторону леса. — Люди. Я наткнулся на землянки по дороге. Они боятся подойти, но я сказал, что хозяйка не кусается.
— Сколько их?
— Человек пять-шесть. И одна женщина... странная. Она сама захотела пойти. Сказала, что знала твою мать.
Лиана замерла.
— Что?
— Какая-то травница. Живет в лесу давно. Говорит, что когда-то лечила твою маму.
У Лианы перехватило дыхание. Она выросла, зная о матери только по рассказам отца — скупым, неохотным, словно он боялся вспоминать.
— Где она? — спросила хрипло.
— Ждет у опушки. Побоялась идти без приглашения.
— Зови. Немедленно.
Элира оказалась не такой, как представляла Лиана.
Никакой сгорбленной старухи с клюкой. Перед ней стояла женщина лет пятидесяти, с длинными седыми волосами, заплетенными в косу, и удивительно молодыми зелеными глазами. Одежда — простая, домотканая, на плечах — плащ из грубой шерсти. За спиной виднелась девичья фигура — молодая девушка, почти ровесница Лианы, с такими же зелеными глазами и русыми косами.
— Здравствуй, дитя, — сказала Элира, останавливаясь в нескольких шагах. Голос у нее был низкий, певучий. — Я Элира. Травница. А это моя внучка, Мирра.
Девушка робко улыбнулась и присела в легком реверансе.
Лиана смотрела на них и чувствовала, как к горлу подступает ком.
— Вы знали мою маму? — спросила она, с трудом сдерживая слезы.
— Знала, — кивнула Элира. — Я живу здесь сорок лет. Твоя мать приезжала сюда, когда была молодой. Она любила эти земли. Любила вереск. Говорила, что здесь ей дышится легче, чем во дворце.
— Почему она... почему вы не пришли раньше? Почему не написали? Не сказали, что случилось с поместьем?
Элира вздохнула.
— Мы не знали, что оно достанется тебе. Знали только, что старая герцогиня умерла, а новый хозяин сюда не ездит. А потом напали разбойники. Сожгли дом, разорили деревни. Мы ушли в лес, выживали как могли. До вас ли нам было?
Лиана молчала, переваривая услышанное.
— Проходите, — сказала она наконец. — У нас тут не дворец, но есть костер и еда. Поговорим.
Вечером у костра собралось человек десять.
Кроме Элиры с Миррой и Тома, пришли еще двое мужчин — братья-крестьяне, лет тридцати, молчаливые и работящие. И Кайрен.
Кайрен появился позже всех, когда уже стемнело. Высокий, широкоплечий, с грубым лицом и страшным шрамом через левый глаз — от брови до подбородка. Одет в потертую кожаную броню, за поясом — два ножа. Вид у него был такой, что Лиана невольно схватилась за нож.
— Не бойся, леди, — сказал он хрипло. — Я не кусаюсь.
— Кто ты?
— Кайрен. Был наемником. Теперь... никто.
Он говорил отрывисто, словно каждое слово давалось с трудом.
— Что тебе нужно?
— Кров над головой на зиму, — он пожал плечами. — И работа. Я умею драться, умею строить, умею охотиться. Не хочу больше убивать за деньги. Хочу... — он запнулся. — Искупить, наверное.
— Что искупить?
— Много чего, — усмехнулся он криво. — Слишком много, чтобы рассказывать за один вечер.
Лиана посмотрела на Кэйлема. Тот чуть заметно кивнул — эльф чувствовал в этом человеке не угрозу, а боль. Такую же, как у него самого когда-то.
— Оставайся, — сказала Лиана. — Места много. Работы — еще больше.
Кайрен кивнул и отошел к костру, сел в стороне, не смешиваясь с остальными.
Ночь опустилась на Вересковый Лог.
Люди сидели у костра, пили травяной отвар, который заварила Элира, и слушали ее рассказы.
— Твой дед строил это поместье, — говорила травница, помешивая варево в котелке. — Сам выбирал место. Говорил, что здесь особая земля. Сильное место. Долго стоять будет.
— И что случилось? — тихо спросила Лиана.
— Люди, — Элира покачала головой. — Год назад объявилась шайка разбойников. Пришли с юга, разорили деревни, сожгли усадьбу. Тех, кто выжил, разогнали по лесам. Мы думали, что сюда больше никто не приедет. Что эти земли так и останутся мертвыми.
— А мы приехали, — усмехнулась Лиана.
— Вы приехали, — улыбнулась Элира. — И знаешь, я чую — не зря. В тебе есть сила, девочка. Материнская. Она поможет.
Лиана посмотрела на спящих у костра людей. На Тома, который свернулся калачиком у самых углей. На Кайрена, сидящего в тени. На Мирру, которая робко переглядывалась с Кайреном и краснела, когда он на нее смотрел.
— Мы справимся? — спросила она тихо, почти шепотом, у Кэйлема, сидящего рядом.
Он обнял ее за плечи и притянул к себе.
— Мы справимся, — ответил он твердо. — У нас теперь есть для кого стараться. И с кем.
Лиана улыбнулась и закрыла глаза. Костер трещал, где-то в лесу кричала ночная птица, и впервые за долгое время ей не было страшно.
Дом начинался с людей. И эти люди были рядом.
Утро следующего дня началось затемно.
Кэйлем разбудил Лиану легким поцелуем в висок, когда за стенами конюшни еще только-только начинал сереть рассвет.
— Пора, — шепнул он. — Люди уже встают.
Лиана открыла глаза и несколько мгновений лежала, прислушиваясь к новым звукам. За тонкой перегородкой слышались голоса, шаги, позвякивание котелков. Ее люди. Те, кто поверил ей.
Эта мысль была странной и пьянящей одновременно.
Она оделась, наскоро умылась ледяной водой из колодца и вышла к костру. Там уже кипела жизнь: Элира колдовала над похлебкой, Мирра резала хлеб, Томас подносил дрова. Кайрен сидел чуть поодаль, точил нож о камень, и от каждого его движения исходила угрюмая сосредоточенность.
— С добрым утром, — Лиана постаралась, чтобы голос звучал уверенно. — Что в планах?
— Кэйлем говорил, сегодня начнем лес валить, — отозвался один из братьев-крестьян, кажется, его звали Петр. — Фундамент мы вчера осмотрели, крепкий. Можно ставить дом.
— А чем женщины займутся?
— Мох собирать, — ответила Элира. — И конопатить стены. Работы хватит всем.
Лиана кивнула, чувствуя, как внутри разгорается странное волнение. Она никогда не руководила людьми. Никогда не принимала решений, от которых зависела чья-то жизнь. А теперь...
— Я пойду с вами, — сказала она твердо. — В лес.
Кэйлем поднял бровь.
— Ты уверена? Это тяжелая работа.
— Я не из сахарных, — усмехнулась Лиана. — И потом, если я буду сидеть сложа руки, какой с меня толк?
Он улыбнулся той самой теплой улыбкой, от которой у нее внутри все таяло.
— Тогда пошли.
Лес встретил их утренней прохладой и терпким запахом хвои.
Мужчины выбрали несколько высоких прямых сосен — лучший материал для сруба. Кэйлем показал, как правильно валить дерево, чтобы оно не повредило соседние и не раскололось при падении. Кайрен работал молча, но с какой-то пугающей эффективностью — каждый удар топора приходился точно в цель, каждое движение было выверено годами тяжелой жизни.
Лиана сначала просто смотрела, но потом Кэйлем вручил ей топор поменьше и показал, как обрубать сучья.
— Осторожно, — сказал он. — Не спеши. Лучше медленно, но без ран.
Она пробовала, сначала неуклюже, потом все увереннее. Топор слушался плохо, руки быстро уставали, но, когда первое очищенное бревно легло в штабель, она почувствовала такую гордость, будто построила целый дом.
— Молодец, — Кэйлем подошел сзади, обнял за плечи. — Настоящая северянка.
— Я южанка, — поправила она, смеясь.
— Уже нет. Север в крови. Я чувствую.
К полудню вернулись к руинам. Там уже кипела работа: женщины таскали мох, укладывали его сушиться на солнце, братья разбирали уцелевшие камни и складывали их у фундамента.
Мирра, раскрасневшаяся от работы, несла огромную охапку мха и чуть не споткнулась о корень. В тот же миг Кайрен, оказавшийся рядом, подхватил ее за локоть, не давая упасть.
— Осторожнее, — буркнул он, и в его грубом голосе послышалась непривычная мягкость.
Мирра подняла на него глаза — зеленые, как у бабушки, с длинными ресницами. На щеках вспыхнул румянец.
— Спасибо, — прошептала она.
Кайрен кивнул, отпустил ее и отошел, даже не оглянувшись. Но Лиана заметила, как он сжал и разжал кулак, словно пальцы еще помнили тепло ее руки.
, подумала Лиана.
.
Дни летели быстро.
Каждое утро начиналось с одного и того же: подъем затемно, быстрый завтрак, распределение задач. Кэйлем и Кайрен уходили в лес на охоту — дичь нужна была каждый день, чтобы прокормить десяток ртов. Возвращались к обеду, с добычей, и сразу включались в стройку.
А стройка кипела.
Фундамент расчистили, заложили новые камни там, где старые раскрошились. Бревна поднимали на стены с помощью веревок и рычагов — тяжело, медленно, но упрямо. Женщины конопатили щели мхом, обмазывали глиной, и постепенно дом обретал очертания.
Лиана работала наравне со всеми. Руки стерла в кровь, спину ломило, но она не жаловалась. Не могла жаловаться — потому что люди смотрели на нее. Ждали от нее примера. И она его давала.
Однажды вечером, сидя у костра, она поймала на себе взгляд Элиры. Травница смотрела на нее с каким-то новым выражением — не жалости, не снисхождения, а уважения.
— Ты изменилась, девочка, — сказала она тихо. — Когда приехала — была перепуганной птичкой. А теперь...
— А теперь? — Лиана подняла бровь.
— А теперь ты хозяйка. Настоящая. Люди за тобой пойдут.
Лиана почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от грусти — от чего-то другого. От гордости, смешанной с благодарностью.
— Спасибо, — сказала она хрипло. — Это... это много значит.
Три недели пролетели как один миг.
В последний день строительства небо нахмурилось, заморосил холодный дождь, но никто не ушел с площадки. Дом надо было закончить до зимы, и они заканчивали.
Последнее бревно легло на место под дружное «ура». Последняя щель законопачена мхом. Последняя глиняная замазка нанесена на стены.
Крышу накрыли лапником и дерном — временно, до весны, когда можно будет сделать нормальную кровлю. Но внутри было сухо. Внутри было тепло.
Внутри был дом.
В первый вечер в новом доме они зажгли очаг. Огромный каменный очаг, сложенный из уцелевших камней старого поместья. Пламя взметнулось вверх, осветило грубые бревенчатые стены, земляной пол, временные полати, на которых предстояло спать всем вместе.
Но никто не жаловался.
— За новый дом! — провозгласил Том, поднимая кружку с травяным отваром.
— За новый дом! — подхватили все.
Лиана стояла у окна — маленького, затянутого бычьим пузырем, но все же окна — и смотрела, как за стенами падает первый снег. Крупные хлопья ложились на вереск, на свежие бревна, на следы, ведущие к лесу.
Кэйлем подошел сзади, обнял за талию.
— Ты плачешь? — спросил он тихо.
— Нет, — она быстро вытерла щеку. — Это дождь.
— Дождь закончился час назад.
— Значит, снег тает на лице.
Он развернул ее к себе. В темно-синих глазах светилась нежность.
— Ты построила дом, Лиана. Ты, своими руками. Ты можешь гордиться.
— Мы построили, — поправила она. — Без тебя я бы не справилась.
— Справилась бы, — он поцеловал ее в лоб. — Но я рад, что я был рядом.
Сзади кто-то затянул песню — старую, северную, про вереск и долгую зиму. Голоса звучали неуверенно, но с каждым куплетом становились смелее. Том подпевал, фальшивя, Мирра тихонько вторила, и даже Кайрен, сидящий в углу, отбивал такт пальцем по колену.
Лиана смотрела на них и чувствовала, как сердце наполняется теплом.
Ее люди. Ее дом. Ее жизнь.
А за окнами падал снег, укрывая землю белым одеялом. Зима наступала, но они были готовы.
Все благодаря друг другу.
Зима вступила в свои права.
Снег укрыл вересковые холмы белым одеялом, лес замер в морозной тишине, и только дым из трубы нового дома напоминал, что в этих диких местах теплится жизнь.
Прошел месяц с тех пор, как они достроили дом. Месяц тяжелой работы, морозных ночей и маленьких радостей. Лиана просыпалась каждое утро в объятиях Кэйлема, слушала, как потрескивают дрова в печи, и чувствовала себя почти счастливой.
Почти — потому что где-то глубоко внутри жил страх. Страх, что это счастье слишком хрупкое. Слишком ненастоящее. Что однажды все рухнет.
Она гнала эти мысли прочь, но они возвращались. Особенно по ночам, когда Кэйлем засыпал, а она лежала с открытыми глазами и слушала завывание ветра за стенами.
В ту ночь ветер выл особенно громко.
Лиана проснулась от холода. Открыла глаза и поняла, что Кэйлема рядом нет.
Сердце пропустило удар.
Она села на постели, огляделась. В доме было темно, только угли в печи тлели красноватым светом.
А Кэйлема не было.
Лиана накинула тулуп и выскользнула наружу.
Мороз ударил в лицо, заставив поежиться. Луна стояла высоко, заливая снег серебристым светом. И в этом свете она увидела их.
Тени. Множество теней, окружающих дом.
Эльфы.
Они стояли молча, неподвижно, словно изваяния. Высокие, тонкие, с длинными светлыми волосами и холодными глазами, в которых отражалась луна. На них были легкие доспехи, за спинами — луки, у поясов — мечи.
И среди них — Кэйлем.
Он стоял в двадцати шагах от дома, лицом к ним, спиной к ней. Что-то говорил на эльфийском — гортанном, певучем, непонятном. Тени слушали, не шевелясь.
— Кэйлем, — позвала Лиана тихо.
Он обернулся. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня — ни кровинки, ни эмоций.
— Лиана, — голос его звучал странно. Чуждо. — Не выходи.
— Кто это?
— Дозорные моего клана.
У Лианы перехватило дыхание.
Из темноты выступил один из эльфов — высокий, седой, с властным лицом и глазами цвета зимнего неба. На нем был плащ из шкуры белого волка, и каждый его шаг источал силу.
— Так вот где ты, Кэйлем из клана Пепельных, — произнес он на всеобщем языке, медленно, с ледяной насмешкой. — Мы искали тебя полгода. Думали, мертв. А ты греешься у человеческого очага.
— Вождь, — Кэйлем склонил голову, но в поклоне не было раболепия. Только уважение к старшему.
— Мы пришли за тобой, воин. Твой долг перед кланом не оплачен. Ты нужен Северу.
— Мой долг... — начал Кэйлем.
— Твой позор смыт, — перебил вождь. — Мы знаем, что ты не сдался. Что тебя взяли магией и силой, когда ты был ранен. Ты не опозорил клан. Возвращайся.
Лиана смотрела на него, и сердце разрывалось на части.
— Кэйлем, — прошептала она, и ветер унес ее голос.
Он обернулся. В темно-синих глазах бушевала буря.
— Лиана, я...
— Иди, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Ты свободен. Ты всегда был свободен. Я не держу.
— Лиана...
— Иди! — крикнула она, и слезы брызнули из глаз. — Иди к своим! Я справлюсь! Я всегда справлялась! Не смотри на меня так! Не смей!
Она развернулась и побежала в дом, захлопнув за собой дверь.
Прислонилась к косяку, сползла по нему на пол и зарыдала в голос.
Сквозь слезы она слышала голоса снаружи — эльфийскую речь, короткие фразы, шаги. А потом тишина.
Он ушел.
Утро наступило серое и безжалостное.
Лиана сидела у окна, обхватив колени руками, и смотрела на снег. Глаза опухли от слез, лицо осунулось, но она больше не плакала. Слезы кончились.
В доме было тихо. Люди приходили как обычно к ним в дом, где собирались за общим столом, понимали, что что-то не так, и не решались подойти.
Первой осмелилась Элира.
— Девочка, — травница села рядом, осторожно коснулась плеча. — Ты как?
— Нормально, — голос Лианы звучал глухо, безжизненно.
— Не нормально. Я вижу.
— Он ушел, — Лиана посмотрела на нее пустыми глазами. — Вернулся к своим. Я отпустила.
— Знаю, — кивнула Элира. — Я видела.
— И правильно сделала. Он не раб. Он воин. Ему место среди своих. А здесь... что здесь? Руины, снег и кучка выживших. Зачем ему это?
— Ты ему нужна, — тихо сказала Элира.
— Я? — Лиана горько усмехнулась. — Я никто. Просто глупая девчонка, которая сбежала из дома и думала, что построит замок в пустоте.
— Ты построила дом, — возразила Элира. — Ты дала кров людям. Ты спасла нас.
— Без него я бы ничего не построила.
— Без него ты бы не выжила в ту ночь, когда буря уничтожила кибитку. Без него разбойники убили бы тебя на перевале. Но дальше... дальше ты сама. Ты сильная, Лиана. Ты справишься.
Лиана покачала головой.
— Я не хочу справляться. Я хочу, чтобы он был здесь.
— Я знаю, девочка. Я знаю.
Элира обняла ее, и Лиана прижалась к ней, как к матери, которой у нее никогда не было.
— Он обещал, — шептала она. — Обещал, что не уйдет. Обещал, что мы будем вместе. А я... я сама отпустила. Почему?
— Потому что ты его любишь, — просто ответила Элира. — А любовь — это не цепи. Это свобода.
Лиана плакала, уткнувшись в плечо травницы, а за окнами падал снег, заметая следы, ведущие в лес.
Следы, по которым ушел ее эльф.
Лиана просыпалась каждое утро и первым делом смотрела на пустую половину постели. Потом закрывала глаза, считала до десяти и вставала. Надо было жить. Надо было работать. Надо было не дать себе раскиснуть.
Элира взяла ее в оборот с первого же дня.
— Вставай, соня, — говорила она, стаскивая с Лианы одеяло. — Лес ждать не будет. Пока снег не сошел, надо собирать коренья. Весной они силу теряют.
И Лиана вставала. Шла в лес, проваливаясь в снег по колено, училась различать следы зверей, находить под снегом спящие корни, собирать сухие травы, торчащие из-под белого покрывала.
— Это полынь, — показывала Элира. — От жара помогает. Это зверобой — от тоски. А это... — она срывала сухую веточку, — это вереск. Наша гордость.
— Вереск? — Лиана с удивлением смотрела на невзрачное растение. — Он же зимой мертвый.
— Он не мертвый, он спит. А если правильно заварить — силу дает. Северяне верят, что вереск прогоняет злых духов.
Лиана улыбнулась — впервые за долгое время.
— Может, и тоску мою прогонит?
— Тоску, девочка, только время прогоняет. И работа. А вереск просто поможет подождать.
Они возвращались в дом с полными корзинами, сушили травы, развешивали их под потолком, и вскоре в доме запахло лесом — терпко, горьковато, уютно.
По вечерам Элира учила ее варить отвары.
— Вот этот — от кашля. Этот — для бодрости. Этот — для сна. Запоминай, пригодится.
Лиана запоминала. Варила, пробовала, записывала угольком на бересте. Руки пахли травами, в голове прояснялось, и только по ночам, когда она оставалась одна, тоска возвращалась.
Но она не плакала. Слез больше не было.
Мирра и Кайрен стали для всех источником тихого развлечения.
Все началось с того, что Кайрен, всегда угрюмый и молчаливый, вдруг начал... ухаживать. По-своему, неуклюже, но старательно.
Он приносил Мирре самую пушистую шкурку из добычи. Просто клал рядом и уходил, не глядя.
— Чего это он? — шепотом спросил Том у Лианы, наблюдая за этой сценой.
— Думаю, подарок, — улыбнулась Лиана.
— Подарок? Шкурка? — Том скривился. — Странные у него подарки.
— Ты бы видел, какие подарки дарят северные воины своим женщинам. Шкурка — это почти признание в любви.
Том фыркнул, но смотреть не перестал.
Через неделю Кайрен принес Мирре ожерелье. Не купленное, нет — сделанное своими руками из волчьих клыков, аккуратно просверленных и нанизанных на жилу.
Мирра покраснела до корней волос.
— Это... это мне?
— Кому ж еще, — буркнул Кайрен, пряча глаза.
Она надела ожерелье и не снимала его целый день, то и дело трогая пальцами. А Кайрен, сидя у костра, то и дело косился на нее и довольно ухмылялся.
Томас не выдержал.
— Дядь Кайрен, а вы чего ей клыки дарите? Она же девушка, ей бы цветочки, бантики...
— Заткнись, мелкий, — беззлобно огрызнулся наемник.
— А чего сразу мелкий? Я спросить нельзя? — Том подсел к Мирре. — А тебе правда нравится?
— Нравится, — тихо ответила Мирра, и щеки ее снова вспыхнули.
— Странные вы, взрослые, — вздохнул Томас и пошел помогать братьям колоть дрова.
Лиана, наблюдавшая за этой сценой из-за стола, впервые за долгое время рассмеялась. Легко, свободно, по-настоящему.
Элира, сидевшая рядом, довольно кивнула.
— Вот и хорошо, — сказала она. — Смех лечит.
Однажды вечером, когда они сидели у очага и пили вересковый чай, Лиану вдруг резко затошнило.
Она выбежала на улицу, оперлась о стену, и ее вырвало. Дрожа, прислонилась спиной к бревнам, чувствуя, как кружится голова.
— Лиана? — Элира вышла следом, прикрыв за собой дверь. — Что с тобой?
— Не знаю. То ли отвар не тот, то ли рыба вчерашняя...
Элира смотрела на нее долгим, внимательным взглядом. Потом взяла за руку, прижала пальцы к запястью, считая пульс.
— Давно это?
— Что?
— Тошнит. Давно?
Лиана задумалась. И вдруг поняла.
— Третью неделю, наверное. Я думала, это от тоски. Есть не хотелось, а тут...
— Зайдем в дом, — твердо сказала травница. — Разберемся.
В доме Элира заварила какой-то особый отвар, заставила Лиану выпить и уложила на лежанку.
— Теперь жди, — сказала она. — К утру узнаем.
Лиана не спала всю ночь. Лежала, глядя в потолок, и думала. Думала о той ночи на перевале, о первой ночи на постоялом дворе, о всех ночах, когда они любили друг друга, не думая о последствиях.
Утром Элира вошла, села рядом и улыбнулась.
— Поздравляю, девочка. Ты беременна.
Лиана смотрела на нее и не могла поверить. А потом — потом внутри разлилось такое тепло, такое счастье, что она расплакалась. Впервые за месяц — слезами радости.
— Ребенок, — шептала она, прижимая руки к животу. — У меня будет ребенок. Наш ребенок.
— Да, — кивнула Элира. — Ты будешь матерью.
— Он должен знать, — вдруг сказала Лиана, вытирая слезы. — Если он когда-нибудь вернется... он должен знать.
— Вернется, — уверенно сказала Элира. — Я чувствую.
Весна приближалась медленно, но неумолимо.
Снег оседал, темнел, превращался в кашу. Солнце пригревало все сильнее, и на проталинах появлялась первая зелень. Вереск пока не цвел, но уже набухал почками.
У Лианы появился животик.
Сначала незаметный, потом все более округлый. Она ходила по дому, поглаживая его, и разговаривала с малышом. Рассказывала ему про отца, про то, какой он сильный и красивый, про то, как они встретились.
— Он вернется, — шептала она. — Обязательно вернется. Ты только подожди.
Женщины в доме суетились вокруг нее, как наседки. Элира варила особые отвары, Мирра шила распашонки из старой ткани, даже угрюмые братья-крестьяне старались лишний раз не нагружать ее работой.
Однажды вечером, когда они сидели у очага, Лиана вдруг сказала:
— А что, если вереск не только для отваров? Что, если делать из него настои и продавать? В других поселениях?
Элира подняла бровь.
— Продавать?
— Ну да. Мы тут выживаем, а вокруг полно людей, которым нужны лекарства. Зима многих заморила. Если мы соберем побольше, заварим покрепче... может, выручим что-то на обмен? На семена, на инструменты, на ткань?
— Дельная мысль, — задумалась травница. — Я знаю пару деревенек в дне пути. Там люди добрые, менять умеют.
— Значит, весной попробуем, — решила Лиана. — Как сойдет снег, пойдем.
И снег сошел.
В одно утро, когда солнце взошло особенно ярко, они увидели проталины, а на них — первые цветы.
Лиана вышла из дома, подставила лицо лучам и закрыла глаза. Тепло. Наконец-то тепло.
— Лиана! — крик Тома заставил ее вздрогнуть. — Лиана, там!
Она открыла глаза и посмотрела туда, куда он указывал.
На перевале, в лучах утреннего солнца, показались силуэты. Много силуэтов. Люди? Всадники? Она не могла разобрать — далеко, слишком далеко.
— Все в дом! — скомандовал Кайрен, хватаясь за меч. — Женщин внутрь! Мужчины — ко мне!
Сердце Лианы бешено заколотилось. Разбойники? Опять? Сейчас, когда она беременна, когда у них только началась жизнь...
— Стоять, — вдруг сказала Элира, всматриваясь вдаль. — Это не разбойники.
— А кто?
— Эльфы.
Лиана замерла.
Силуэты приближались. Теперь она видела — высокие, стройные, с длинными волосами, развевающимися на ветру. Много. Десять, двенадцать...
И впереди — один. На вороном коне. С пепельными волосами.
— Кэйлем, — выдохнула Лиана, и ноги подкосились.
Она побежала.
Побежала по мокрой траве, по лужам, по грязи, не чувствуя ног, не чувствуя ничего, кроме бешеного стука сердца.
Он спрыгнул с коня, не дожидаясь, пока тот остановится, и бросился к ней.
Она влетела в его объятия с такой силой, что он покачнулся.
— Ты вернулся, — рыдала она, вцепившись в него мертвой хваткой. — Ты вернулся, вернулся, вернулся...
— Вернулся, — шептал он, покрывая поцелуями ее лицо, волосы, губы. — Прости, что так долго. Прости.
— Я думала, ты не придешь. Я думала...
— Тише, тише, маленькая. Я здесь. Я больше никуда не уйду.
Она отстранилась чуть-чуть, чтобы посмотреть на него. И вдруг взяла его руку и приложила к своему животу.
— Кэйлем, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. — У нас будет ребенок.
Он замер. Смотрел на нее, на ее живот, снова на нее. И в темно-синих глазах заблестели слезы.
— Ребенок? Наш?
— Наш.
Он опустился на колени прямо в грязь, обнял ее живот, прижался щекой.
— Спасибо, — прошептал он куда-то в небо, в землю, в нее. — Спасибо.
А позади уже подходили остальные эльфы. Четверо мужчин, три девушки — все молодые, все с такими же пепельными волосами, все смотрели на эту сцену с улыбками.
— Это те, кто пошел за мной, — сказал Кэйлем, поднимаясь. — Они тоже хотят новой жизни. Здесь. С людьми.
Лиана смотрела на них, на свой дом, на людей, вышедших из дома, на Мирру, прижимающуюся к Кайрену, на Тома, открывшего рот от удивления.
— Места хватит, — сказала она, улыбаясь сквозь слезы. — Всем хватит.
Солнце поднималось над Вересковым Логом, заливая холмы золотом. Вдалеке, на проталинах, уже пробивалась первая зелень.
Жизнь продолжалась.
И это было только начало.
Весна вступила в свои права окончательно и бесповоротно.
Вересковые холмы покрылись нежной зеленью, и даже руины старого поместья уже не казались такими мрачными — сквозь трещины в камнях пробивались первые цветы, природа брала свое, не спрашивая разрешения у людей.
Строительство кипело с утра до вечера.
Эльфы, пришедшие с Кэйлемом, оказались не только воинами, но и умелыми мастерами. Четверо мужчин — Альдар, Финн, Сирион и Илтан — с первого же дня взялись за топоры так, словно всю жизнь только и делали, что рубили лес для человеческих домов. Три девушки — Айлин, Лориэль и Таэль — помогали женщинам с травами, учили их эльфийским рецептам настоев и с удивлением рассматривали простой быт людей.
— У вас даже бани нет? — спросила как-то Айлин, тоненькая, светловолосая, с огромными голубыми глазами.
— А зачем? — удивился Том.
— Как зачем? Мыться. Париться. Разговаривать.
— Мы в тазу моемся, — пожал плечами Том. — А разговаривать и тут можно.
Айлин посмотрела на него как на диковинного зверька и что-то быстро сказала подругам на эльфийском. Те захихикали, прикрывая рты.
— Что она сказала? — насторожился Том.
— Сказала, что научит вас цивилизации, — перевел Кэйлем с усмешкой. — Готовься, малый. Эльфийки — народ настойчивый.
Через неделю они начали строить баню.
Первая партия травяных настоев была готова к середине весны.
Элира и Лиана колдовали над котлами дни напролет, сушили, смешивали, фасовали в берестяные туески и холщовые мешочки. Мирра рисовала на них забавные картинки — цветочки, листочки, вересковые веточки — чтобы товар выглядел привлекательнее.
— Кто поедет? — спросила Лиана, оглядывая мужчин.
Кэйлем шагнул вперед.
— Я.
— И я, — добавил Кайрен.
— Возьмите Альдара, — посоветовала Лиана. — Он самый спокойный из эльфов. Не напугает местных.
— А я? — обиделся Том. — Я тоже хочу!
— Ты еще мелкий, — отрезал Кайрен. — В следующий раз.
Том надулся, но спорить не посмел.
Они уехали на рассвете, груженные мешками с товаром. Лиана смотрела им вслед, прижимая руку к заметно округлившемуся животу.
— Вернутся, — сказала Элира, подходя. — Обязательно вернутся.
— Знаю.
Они вернулись через четыре дня.
И вернулись не одни.
Лиана услышала шум еще издалека и вышла за ворота. По тропе, ведущей к дому, двигалась процессия: впереди Кэйлем на вороном, за ним Кайрен с Альдаром, а следом...
— Это что? — выдохнула Лиана.
— Корова! — заорал Том, выбегая навстречу. — Они корову привели!
Рыжая, пятнистая, с большими грустными глазами корова брела на веревке за лошадью Альдара и смотрела на новый дом с философским спокойствием.
— И не только, — Кэйлем спешился, подошел к Лиане, поцеловал в лоб и сунул ей в руки мешочек. — Деньги. И заказы. Целый список.
— Какие заказы?
— Травы. Настои. Мазь от боли в суставах, которую Элира делает. Староста соседней деревни сказал, что у них бабки-знахарки нет, лечить некому. Просил приезжать почаще.
— А корова?
— Это отдельно, — Кайрен подошел, довольно ухмыляясь. — Выменял на три мешка сушеного вереска. У мужика одного корова отелилась, две телочки выжили, а кормить обеих нечем. Вот и отдал.
— Теперь молоко будет! — Том уже гладил корову по морде, и та благосклонно принимала ласку. — И масло! И сыр!
— Сначала научись доить, — хмыкнул Кайрен.
— А чего там учиться? Подоил и все.
Все засмеялись. Даже эльфы, стоящие поодаль, улыбались, глядя на эту сцену.
Жизнь налаживалась.
Через три дня после возвращения мужчин, поздним вечером, когда уже стемнело и все готовились ко сну, в дверь постучали.
Не громко. Коротко. Словно падающая ветка.
Кэйлем, спавший чутко, поднялся первым. Накинул куртку, взял меч и вышел.
Лиана слышала сквозь сон какие-то голоса, потом шаги, потом стук открываемой двери соседнего дома, который только недавно достроили для эльфов.
Утром она узнала все.
— Орк, — сказал Кэйлем за завтраком. — Раненый. Сильно. Еле дополз.
— Орк? — Лиана отложила ложку. — Здесь? Откуда?
— Не знаю. Он без сознания. Альдар и Илтан его в дом занесли. Айлин сейчас с ним сидит.
— Айлин? — переспросила Лиана, и в голосе ее прозвучало что-то... понимающее. — Та самая Айлин, которая вчера жаловалась, что скучает по Северу?
— Она самая, — усмехнулся Кэйлем.
Весна набирала силу.
Вереск зацвел, залив холмы лиловым морем. Воздух стоял густой, пряный, пьянящий. Пчелы гудели над цветами, птицы заливались на все лады, и даже корова, которую назвали Зарей, казалось, довольно мычала, щипая сочную траву.
Айлин выходила орка.
Он пришел в себя на третьи сутки, долго смотрел мутными глазами в потолок, потом перевел взгляд на эльфийку, сидящую рядом, и прохрипел:
— Ты кто?
— Та, кто тебя спасла, — ответила Айлин спокойно. — А ты кто?
— Гром, — он поморщился от боли. — Я Гром.
— Красивое имя.
Орк уставился на нее так, будто она только что заговорила на древнем наречии.
— Ты... ты эльфийка.
— А ты орк. Мы тут все разные. Привыкай.
Гром закрыл глаза и провалился обратно в сон. Но Айлин видела — уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.
В тот вечер они сидели у большого костра — все вместе.
Люди, эльфы и один орк, которого вынесли на свежий воздух, укутав в одеяла. Гром сидел, прислонившись спиной к бревну, и смотрел на огонь. Рядом, неотлучно, сидела Айлин.
Том крутился рядом, разглядывая орка с любопытством.
— А правда, что вы людей едите? — спросил он наконец.
— Том! — одернула Лиана.
— Да ничего, — Гром усмехнулся, сверкнув сломанным клыком. — Правда. Особенно маленьких и нахальных.
Том отскочил, все засмеялись. Даже орк улыбнулся.
— Шучу, — добавил он. — Мы мясо едим. Как все. А людей... только если в бою.
Огонь трещал, звезды мерцали над головой, вереск шумел под ночным ветром. Где-то в темноте ухнула сова, ей ответил волчий вой — далеко, на безопасном расстоянии.
Жизнь кипела. Жизнь продолжалась.
И это было только начало.
Конец первой книги