Синьорина Офелия Росси занималась своим ремеслом, или делом, или – как сама она предпочитала это называть, беседуя с посторонними, в особенности с клиентками, – исполняла свою миссию сомнамбулы в квартире, занимавшей весь пятый этаж скромного здания по виа дель Фьоре Россо, узкому, извилистому проулку в самом центре лабиринта мощеных улочек старого центра Доноры. Это съемное гнездышко она выбрала вовсе не случайно, поскольку на других этажах того же дома, общим числом шесть, обитало несколько больших семейств, а также располагались мастерские модистки, сапожника и зубодера. На первом этаже, за складом в глубине дворика, находилась еще мастерская бедного матрасника, где он не только работал, но и жил вместе с семьей.

Стоило даме, тайком явившейся по этому адресу, скрыться за дверью вестибюля – и уже никто не смог бы сказать, к кому именно она на самом деле направлялась. Клиентками сомнамбулы, разумеется, были исключительно синьоры, принадлежавшие к прекрасной половине зажиточной городской буржуазии: обитательницам трущоб, женам нищих крестьян, даже супругам скромных служащих или торговцев запрашиваемая плата в пять лир за сеанс была не по карману. В те годы в Доноре пять лир представлялись суммой весьма значительной; в парфюмерной лавке синьора Фердинандо Марджелли на них можно было купить целых пять коробочек «Бриллиантины», чудодейственного средства, которое – как гласила реклама на последней странице местного «Вестника» – не только превосходно отбеливает зубы, но и укрепляет десны, а дыханию, на зависть всем, придает приятный аромат. Флакон «восточного» одеколона, каким пользовался его высочество правящий герцог Саксен-Мейнингенский, стоил в той же парфюмерной лавке от 1,25 до 4 лир, в зависимости от объема.

Эту информацию также можно было найти на странице «Вестника», посвященной рекламе, как, впрочем, и объявление самой синьорины Росси. Учитывая немалые расходы – три публикации по 25 слов – ОДНА ЛИРА. Каждое следующее слово – пять чентезимо, во внимание также необходимо было принять размер букв и занимаемое на странице место, – она долго размышляла, что именно написать, и в итоге остановилась на такой формулировке, заключенной в квадратную черную рамку:

Объявление обходилось в две лиры пятьдесят чентезимо еженедельно, что сомнамбула, впрочем, считала удачной инвестицией. Помимо удовлетворения от того, что ее имя было выставлено на столь широкое обозрение, привлекая тем самым внимание потенциальных клиенток, газетная страница из воскресенья в воскресенье подсказывала ей, какие места – скажем, «Кафе дель Корсо», всегда полное ценителей тонких вин, нежнейшего мороженого, лучшего кофе и изысканнейшей бомбы[1], «Кафе Рома» на площади Анджои, где подавали газированный лимонад, или аптеку Галотти – следует посетить, чтобы собрать информацию, которая так пригодится в ходе бесед с клиентками. Помимо «Вестника», синьорина Росси покупала и читала другие газеты – как местные, так и центральные. Эта не свойственная женщинам привычка, еще в детстве перенятая у отца, теперь оказывалась для нее весьма полезной. Однако об этом сомнамбула предпочитала не распространяться. Клиентки должны были верить, что новости доходят до нее лишь благодаря магнетизму, так что газеты не лежали где попало по дому, а скрывались – вместе с роскошной «Энциклопедией», приобретенной ценою немалых жертв, – в недрах гардероба в спальне.

Как нетрудно заметить, свою миссию сомнамбулы синьорина Росси исполняла только во второй половине дня. Утренние часы она проводила дома за чтением хроники, сплетен и «Писем редактору» в свежих газетах, а в половине одиннадцатого, под предлогом каких-либо покупок и потребности в некоторой физической нагрузке, выходила пройтись, на самом же деле собирая слухи и сведения, абсолютно бесценные для той, кому предстоит, прозревая прошлое и будущее, давать клиенткам советы. Она была обходительна, любезна, умела каждый божий день придумать какую-нибудь невинную причину остановиться поболтать у привратницкой, в аптеке, в салоне телеграфа, на аллее городского парка, где прогуливаются няни самых заметных семейств города, или у рыночного прилавка, да так, чтобы никто не счел ее назойливой или, того хуже, сплетницей.

О ее личной жизни почти ничего не знали: была она вдовой или девицей, имела небольшую ренту или жила лишь на то, что приносили посещения клиенток? Образом жизни синьорина Росси не слишком отличалась от других представителей городского среднего сословия – ни излишеств, ни роскоши, однако же и без долгов или особых лишений. Эта миловидная шатенка лет тридцати одевалась со вкусом, не выходила из дома с непокрытой головой или без перчаток, а для дальних поездок, пускай и редких, нисколько не заботясь об экономии, брала извозчика. Клиенток она принимала в изящно обставленной гостиной, да и прочие комнаты, насколько можно было разглядеть, всегда содержались в чистоте и порядке усилиями прислуги средних лет, которая, будучи женой матрасника, мастера Прото Фигу, весьма кстати жила на первом этаже.

Едва приехав в Донору, сомнамбула принялась искать домоправительницу. Непременным условием, даже более важным, чем способность управляться с делами и чистоплотность, она поставила умение хранить секреты. Мастер Прото с женой, как и их двое детей-подростков, были неграмотными и совершенно не интересовались господской жизнью, словно принадлежали к иному биологическому виду. По-итальянски они понимали и могли, пускай и с некоторым трудом, объясниться, но между собой говорили исключительно на диалекте. Парнишка помогал отцу, дочь была ученицей приходящей швеи.

Жена, Грека Фигу, нисколько не возражавшая против именования служанкой, была весьма сметлива и не только помогала хозяйке с уборкой и готовкой, но и выручала в любой мелкой надобности.

Впрочем, ночевать в квартире она не оставалась, а, приготовив ужин, спускалась на первый этаж, на свой склад, а ее место на пятом этаже занимал тринадцатилетний сын Джоммария, за небольшую плату дремавший на сундуке в коридоре, у самой двери, чтобы синьорина Росси не оставалась до рассвета одна.

Сам мастер Прото в свободное время тоже готов был прийти на помощь, что-нибудь починить или перевезти – с неизменным уважением и без малейшего намека на панибратство. Как же повезло с ними Офелии! Впрочем, она весьма тщательно следила за тем, чтобы Фигу ни на миг не пересекались с посетительницами ее сеансов. Более того, пребывая в полной уверенности, что значение слова «сомнамбула» членам семьи неизвестно, даже не потрудилась объяснить, в чем, собственно, состоит ее ремесло (или миссия): разумеется, исключительно ради конфиденциальности клиенток. И особенно – собственной.

С раннего детства Офелия Росси мечтала путешествовать по миру, однако в последние годы вынуждена была вести жизнь более спокойную и стабильную, более подходящую жене или матери какого-нибудь мелкобуржуазного семейства. Почти семь лет ей пришлось скитаться по Италии, менять имя и место жительства всякий раз, когда сгущались тучи, выправляя поддельные документы и принимая новую личность. В Донору она приехала прошлой зимой, из какого города или деревни – никто не знал; сама же сомнамбула хранила это в строжайшей тайне, хотя наиболее болтливые горожане, разумеется, не скупились на гипотезы и сплетни.

Что касается нового местопребывания, то наш городок Офелия Росси выбрала вовсе не случайно. Она была женщиной предусмотрительной и задолго до того, как возникала нужда в очередном спешном переезде, начинала собирать информацию, изучая особенности всевозможных итальянских городков. К достоинствам Доноры следовало отнести то, что она находилась неблизко от моря, была не слишком большой, достаточно удаленной от других крупных городов и в то же время могла похвастать весьма деятельными предпринимателями: только за последнее время здесь открылись макаронные, мебельные и кожевенные фабрики, спичечные и мыловаренные производства, предприятия по обработке пробки и стекла… В городе располагались суд присяжных и университет, пусть и небольшой, однако сумевший после объединения Италии избежать закрытия или перевода в столицу региона и пользующийся определенной известностью по всей стране, особенно своими естественно-научными факультетами. Здесь с давних пор существовал скромный, но весьма изысканный театр; недавно открылся и второй, покрупнее, названный «Политеама»[2], где ставили и оперу, и драму, а на карнавал устраивали невероятно популярные балы-маскарады. Местный средний класс слыл образованным, но не чурался развлечений и, несмотря на множество церквей и великолепный барочный собор, не отличался особым ханжеством. Что касается торговли, то ей благоприятствовала железная дорога, соединявшая город с портом Понтерра. Нетрудно было предположить, что и сомнамбула найдет здесь местечко, чтобы открыто и честно заниматься своим ремеслом, или, точнее, исполнять свою миссию, оказывая помощь городским дамам, нуждающимся в просвещении и совете.

Но если новое место жительства Офелия Росси могла избрать из множества возможных вариантов, то с родом занятий выбор был невелик. Ничего другого она не умела.

Выросшая в мелкобуржуазной семье в Северной Италии, она получила образование исключительно в расчете на замужество и ни к какому практическому занятию, которое обеспечило бы ей верный кусок хлеба, способна не была. К тому же синьорина Росси считала себя женщиной честной и никогда, ни за что не опустилась бы до недостойного ремесла.

По правде говоря, мужчины и близость с ними вообще внушали ей ужас, главным образом после пережитого позора. Ведь Офелии Росси в самом деле не повезло: в юности она выскочила замуж не за того человека, а прежде – родилась с хрупким здоровьем и с самого раннего детства страдала теми непонятными приступами, причины которых, а тем более лекарства не смог отыскать ни один врач.

В годы, непосредственно примыкающие к эпизоду с простынями, маленькая Офелия, которая волею родителей так и осталась единственным ребенком, могла похвастать отменным здоровьем, не дававшим поводов для беспокойства. Она ходила в школу, училась читать и писать, получая такое же образование, как и все девочки среднего класса. Отец ее служил в мэрии, мать принесла в качестве приданого их нынешний дом с небольшим участком, отведенным под сад и огород. Предполагалось, что дочь ограничится пятью классами начальной школы; но она увлеклась чтением, а книг в доме почти не водилось. Впрочем, отец покупал ежедневную газету и выписывал пару журналов, которые прочитывал от корки до корки. А когда заканчивал, ими завладевала девочка. Она с огромным интересом перелистывала страницы, жадно поглощая материалы светской хроники – как местные, так и полученные из дальних стран. Но с любопытством следила и за новостями о последних научных открытиях; недавних опытах с магнетизмом; о странных обычаях экзотических народов, особенно североамериканских индейцев, которые так яростно и храбро защищали свои земли от белых завоевателей; о сухопутных и морских исследовательских путешествиях. Обширность и разнообразие мира завораживали малышку, а главной ее мечтой – очевидно, неосуществимой – было, став взрослой, отправиться путешествовать.

Правда, до сих пор она удалялась от дома крайне редко, лишь во время коротких поездок в коляске к родственникам или на загородную виллу, куда семейство приглашала синьора Элена.

Сдав экзамены и получив аттестат об окончании начальной школы, девочка целыми днями томилась дома. Она не понимала, почему у нее отобрали романы. Ежедневных газет и ежемесячных журналов явно не хватало, и, за неимением лучшего, она принялась читать и перечитывать все страницы подряд, не пропуская ни одной запятой: раздел экономики, деловые новости, рекламные объявления… Эта привычка, как мы уже заметили, впоследствии оказалась весьма полезна. К счастью, в доме было пианино, и наставница успела разучить с ней несколько простеньких пьес: танцевальные мелодии, оперные арии, романсы. В тех редких случаях, когда семья приглашала знакомых скоротать вечер за кофе, печеньем, сладкими наливками и парой минут музыки, выступления Офелии пользовались успехом. У матери она научилась вести хозяйство, штопать простыни, отцовские рубашки и прочее носильное белье, но тяжелой работы чуралась, поскольку Росси держали прислугу. А вместе с теткой, так и оставшейся жить с ними, Офелия развлечения ради занималась садом.

В будущем девочку ожидал лишь брак с молодым человеком равного положения – государственным служащим вроде ее отца, владельцем магазина, модным портным или кем-то еще, принадлежавшим, как и она сама, к среднему классу: небогатым землевладельцем или промышленником, но и не рабочим или простолюдином. Со временем Офелия вытянулась, изящные черты лица дополняли роскошные темные волосы, в глазах поблескивали лукавые искорки. На здоровье она в целом не жаловалась. Уход за садом, связанный с пребыванием на свежем воздухе и требовавший некоторой подвижности, избавил ее от типичных недугов сверстниц, редко выходивших из дома: крайней бледности, вялости, частых обмороков. В двенадцать лет она прошла конфирмацию и с тех пор вместе с матерью и теткой ходила по воскресеньям и праздникам в церковь, отчитывала новенны[5], но больше по привычке, не слишком стараясь вникнуть в основы религии.

Так минуло несколько лет. Близился восемнадцатый день рождения Офелии, и мать с теткой уже начали присматривать ей подходящую партию. Они подумывали, не обратиться ли к свахе, как это было принято у деревенской родни, однако отец о подобной косности и слышать не хотел. Напротив, считал он, девушке не следовало сидеть дома: нужно больше гулять, ходить в гости, посещать балы-маскарады в фойе театра и воскресные концерты в городском парке – разумеется, в сопровождении кого-либо из родственников.

Приходящей швее заказали элегантные, хотя и очень простые платья, по одному на сезон. Летнее было из розовой тафты с муаровым бантом на талии, очень похожее на то, что Офелия носила в детстве. Впрочем, родня успела забыть о вечере на бельведере синьоры Элены и о происшествии, которое его испортило.

Офелия в сопровождении матери и тетки стала часто выходить из дома. На официальных мероприятиях к ним присоединялся и отец. Вращаться в обществе, заводить знакомства, делиться со сверстницами невинными секретами, быть предметом восхищения молодых людей ей очень нравилось. Вскоре за привлекательной девушкой начали ухаживать. Правда, ни один из претендентов не нравился родителям настолько, чтобы его поощрять, да и сама Офелия никому не выказывала явного предпочтения.

Однажды вечером в фойе театра Масканьи, в антракте между двумя актами оперы, Офелия и ее родные повстречали давно не виденную приятельницу. Она звалась Мария Лонджаве и была в компании молодой женщины, со всей очевидностью беременной, которую представила как свою невестку Фанни.

– Когда ожидаете малыша? – спросила мать Офелии, покончив с подобающими любезностями.

– Месяца через три, – ответила будущая бабушка. – Если будет девочка, назовем Марией, как меня.

Лучезарно улыбнувшись – детей она любила, – Офелия нежно тронула живот будущей матери… и тотчас же почувствовала головокружение. Она зажмурилась, пошатнулась и непременно упала бы, когда бы отец не подхватил ее под локоть и не помог сесть.

– Все от ужина отказывалась: мол, поясок затяну потуже, – вскинулась мать. – Видишь теперь, какие дурные шутки играет с человеком голод?

Из буфета принесли стакан воды и эклер с заварным кремом, заставив девушку поесть и попить.

– Вот моей невестке, в ее-то положении, сам Бог велел падать в обморок, – в шутку заметила синьора Лонджаве. – Но у Фанни железное здоровье.

– Не делайте этого! – утерев губы платком, взмолилась Офелия.

– Чего? – удивилась та.

– Не называйте ее Марией! Если в Виброне одновременно будет две Марии Лонджаве, старшая из них умрет!

– Какая глупость! – вмешалась мать. – Первую внучку испокон веков называли в честь бабушки по отцовской линии, и ничего дурного никогда не случалось!

– Не делайте этого, – повторила Офелия. Смежив веки, она мельком увидела колыбель, стоящую на краю могилы, хотя упоминать об этом не стала. Впрочем, обе Лонджаве были в достаточной степени суеверны, чтобы прислушаться к ее словам.

– Зачем рисковать? – перепугалась синьора Лонджаве. – Назовем Имельдой, в честь другой бабушки, твоей матери, – сказала она довольной невестке, которая в глубине души, невзирая на все традиции, только этого и желала.

– Больше так не делай! Незачем пугать людей! Тебя слышал весь театр! Теперь станут говорить, что ты суешь нос не в свое дело, – укоризненным тоном заявила мать Офелии, когда они вернулись домой. – А этот муаровый пояс все-таки туговат…

И она достала из шкатулки иголку, нитку и ножницы, чтобы его расставить.

Прошло три недели. Беременность юной синьоры Лонджаве протекала благополучно. До такой степени, что воскресным утром, когда муж ее сказался слегка нездоровым, она сама взяла извозчика, чтобы, как обычно, отправиться обедать к матери, жившей на окраине. А заодно рассказать о новом имени для возможной внучки, будучи в полной уверенности, что мать обрадуется такому решению.

Они были уже на полпути, когда две бродячие собаки, с громким лаем гонявшиеся друг за другом, бросились лошади под копыта, и та понесла. Пролетка дернулась, накренилась, вскрикнувшую пассажирку швырнуло на сиденье. Извозчик выровнял едва не опрокинувшийся экипаж, успокоил лошадь и поспешил на помощь молодой женщине, которая стонала, скорчившись от боли. У нее отошли воды, начались родовые схватки.

Тем временем к пролетке сбежались люди. Фанни Лонджаве на руках перенесли в ближайший дом, принадлежавший незнакомой ей семье. В толпе случайно оказалась и повитуха, немедленно предложившая свою помощь, а хозяйка дома великодушно уступила роженице свою кровать.

– Нужно известить мужа, родню, – беспокоилась она.

Однако Фанни становилось все хуже: от боли она не могла даже назвать свое имя или адрес. Роды выдались такими долгими и мучительными, что, разрешившись крошечным синюшным существом, молодая мать потеряла сознание.

– Девочка! – объявила повитуха, перерезав пуповину.

– Живая? Здоровая? – спросила хозяйка дома, которая, будучи матерью троих детей, со знанием дела пришла ей на помощь.

– Покуда жива, да только сильно недоношенная, – ответила повитуха, заворачивая новорожденную в полотенце; несмотря на похлопывания по спине, та до сих пор не пискнула. – Даже и не знаю, сколько протянет.

– Значит, надо ее окрестить, и немедленно, – решила хозяйка дома: она была женщиной крайне набожной и опасалась, как бы бедняжка не попала в лимб[6].

Но какое же имя ей дать? Роженица по-прежнему пребывала без сознания и ответить на этот вопрос не могла. А медлить было нельзя.

– Как вас зовут? – поинтересовалась хозяйка у повитухи.

– Мария Трани, – ответила та.

– Малышка жива только благодаря вам. Назовем ее Марией, а сами вы станете ей крестной.

И вот, поскольку крещение – одно из тех таинств, которое в случае смертельной опасности может совершить кто угодно, синьора, окропив темечко новорожденной водой из бутылочки, доставленной ей из Лурда, произнесла:

– Крещу тебя, Мария, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

– Аминь! – откликнулась крестная, еще легонько похлопав новорожденную по спинке, от чего та наконец захныкала. – Нужно устроить ее в тепле.

Повитухе не впервой было принимать семимесячных. Синьора принесла картонную коробку, в которой раньше хранила мужнины ботинки, ее набили ватой и уложили маленькую Марию. А после занялись матерью, которая понемногу приходила в себя после обморока.

Тем временем на противоположном конце города пышущая здоровьем и энергией синьора Мария Лонджаве, даже не подозревая о случившемся, помогала служанке убрать со стола после воскресного обеда; ее муж и сыновья уже перешли в гостиную, чтобы спокойно покурить, развалившись в креслах. Внезапно синьора уронила фарфоровую вазочку с фруктами, которая разбилась вдребезги, и, прижав руки к груди, закричала от боли. Потом она рухнула, увлекая за собой скатерть и прочую посуду. На шум прибежал муж, но они со служанкой успели лишь перенести супругу на кровать. Пять минут спустя несчастная была мертва.

– Должно быть, инфаркт, – постановил врач, вызванный подписать свидетельство о смерти. – Вот уж не подозревал, что у синьоры больное сердце. Впрочем, отсутствие симптомов еще не означает, что все в порядке. Определенные расстройства могут возникать и без видимых проявлений.

Между тем Фанни Лонджаве, очнувшись в незнакомом доме, смогла наконец назвать имя и адрес мужа, за которым немедленно послали. И без того потрясенный внезапной смертью матери, бедняга обнаружил, что стал отцом недоношенной девочки, готовой вот-вот последовать за бабушкой в могилу.

Однако малышка выжила, а вскоре поправилась и мать. Услышав от хозяйки дома, что девочку окрестили Марией, Фанни Лонджаве пришла в отчаяние. Она тотчас же поняла, что предсказание Офелии, сделанное тем вечером в театре, исполнилось, и была настолько поражена, что не смогла удержаться, рассказав все от начала до конца. Весть мигом разнеслась по городу, передаваемая из уст в уста. Кто-то лишь недоверчиво хмыкал: «Выдумки! Бабьи суеверия!» Но свидетелями приступа головокружения в фойе были многие, и многие слышали те роковые слова.

По городу поползли слухи, что Офелия может предсказывать будущее. А пару месяцев спустя вынуждены были призадуматься даже отъявленные скептики.

Конечно, такого резонанса не случилось бы, не окажись главным героем произошедшего единственный сын префекта, девятилетний мальчик по имени Габриэле, отрада родительских глаз, – отчасти потому, что его мать после столь сложных родов более не могла иметь детей.

На карнавальную неделю в Виброне, как всегда, ожидали конный цирк. Шатер его был не слишком велик и вмещал не так много публики, а желающих взглянуть на представление хватало. Места приходилось бронировать заранее, и касса предварительной продажи открывалась аж за месяц. Разумеется, представителям власти, включая и семью префекта, в знак уважения предоставили лучшие места на премьерном показе, так что им не нужно было посылать слугу выстаивать очередь, чтобы заполучить билеты.

Однако юный Габриэле, припомнив прошлогоднее зрелище, закатил грандиозную истерику. Билета на премьеру ему мало! Он хочет ходить на представление каждый день! Им с гувернанткой – одного его ни за что не отпустили бы – должны предоставить два лучших места на всю неделю! А когда родители попытались отговорить сына, Габриэле разбил копилку и в компании няни занял место в очереди вместе с простыми горожанами. Одновременно с ними за билетами для всей семьи пришла в сопровождении отца и Офелия: она тоже питала искреннюю страсть к конному цирку. В очереди Росси оказались прямо перед сыном префекта, который, сжимая в кулачке все свои мальчишеские сбережения и радостно подпрыгивая, уверял гувернантку: «Вот увидишь, в этом году укротитель непременно разрешит мне погладить львенка!»

В тот же миг Офелия пошатнулась, да так, что ей пришлось опереться на отцовскую руку. И все-таки она отказывалась считать этот случай очередным приступом загадочного головокружения. Должно быть, кто-то из стоящих сзади толкнул ее, едва не уронив. И ведь даже не попросил прощения!

Какое-то время она пыталась забыть об этом эпизоде. Отец ничего не заметил, сознания она ни секунду не потеряла… Наверняка это была просто безобидная случайность.

Шли дни, наступила карнавальная неделя, и в Виброну наконец-то приехал долгожданный цирк. Семье Офелии удалось достать билеты только на четвертое представление, посреди недели, зато Габриэле в первый же вечер восседал между отцом и матерью на почетном месте под парчовым балдахином, отведенном для высших чинов.

Назавтра выглянуло солнце, и по случаю праздника аллеи городского парка наводнили дети в карнавальных костюмах в сопровождении родителей или няни. Префект с женой тоже вышли пройтись, взяв с собой и маленького Габриэля: наряженный Пьеро, он носился как угорелый среди гуляющих, катя перед собой обруч. Его отца подобная энергия поражала и даже восхищала. Вчера семья вернулась домой очень поздно, однако наутро мальчик проснулся в обычное время и тут же потребовал костюм, заявив, что станет носить его весь день не снимая, даже ляжет в нем спать после обеда, а вечером пойдет в театр – на сей раз с гувернанткой. Мать лишь неодобрительно вздыхала. Будь ее воля, она не проявила бы такой снисходительности, но, к несчастью, муж приучил Габриэле твердо стоять на своем. «Хоть с обручем этим своим поосторожнее, не сбей кого-нибудь с ног!» – без устали напоминала она сыну, когда тот проносился мимо. Поглазеть на хороводы, беготню, конфетти и серпантин, игру в волан или в мяч пришли даже бездетные семьи. Офелия, напротив, предпочла бы остаться дома: она боялась, что на нее станут коситься, опасалась злопыхательств. Но отец настоял: «Ты должна показать, что выше всей этой косности! Или, может, из-за досужих сплетен решила всю жизнь взаперти просидеть?»

Так что все четверо надели свои лучшие наряды и отправились прогуляться по усаженным липами аллеям, в самую гущу детской кутерьмы.

Туфли Офелии были новыми, не разношенными. Чувствуя, что они ей жмут, девушка ступала неловко: приходилось быть очень внимательной, чтобы не запнуться о ветку или не поскользнуться на опавших листьях.

Столкновение и впрямь выглядело неизбежным, но чья в том вина? Офелии, что, покачнувшись, оказалась на сантиметр-другой ближе к середине аллеи, или Габриэле, который в неистовом запале попросту не успел увернуться и налетел на нее со своим обручем, сбив с ног? Листья, пальто, измятый колпачок Пьеро, сломанная палочка для обруча – все смешалось, скрывшись в облаке пыли… Слышны были только крики мальчишки, отчаянно голосившего, не в силах подняться, поскольку одна его нога застряла в обруче.

Префект и его жена тут же бросились на помощь, а вместе с ними – и множество других людей. Кто-то, подхватив Офелию под мышки, поставил ее на ноги. Девушка сильно ушиблась и хромала, но, помимо испачканного пальто, сбившейся набок шляпки и, возможно, пары скрытых под одеждой синяков, вроде бы не слишком пострадала. А вот мальчик вопил, стоило только к нему прикоснуться, и, похоже, это не было капризом. Среди присутствовавших оказался врач, который, узнав префекта, посоветовал:

– Лучше его не поднимать. Если лодыжка сломана, опираться на ногу может быть опасно. Я пошлю за носилками.

Потом, опустившись на колени, он осторожно ощупал Габриэле и ласково произнес:

– Ну и дел ты натворил, молодой человек. К счастью, в твоем возрасте кости еще податливы и быстро срастаются. Не думаю, что тебе грозит хромота. Но две недели полного покоя с ногой в гипсе – это уж как пить дать.

– Но ведь сегодня вечером я иду в цирк! – захныкал мальчик.

– Про цирк в этом году можешь забыть, – вмешалась мать. – И потом, ты ведь уже ходил вчера вечером, с нами! В другой раз будешь знать, как носиться как метеор и сбивать людей с ног.

– Это она меня уронила. Подножку мне поставила! – вне себя от ярости завопил Габриэле.

Префект подозрительно и неприязненно поглядел на Офелию. Девушка ужасно расстроилась; родные тоже не понимали, как уладить неловкость.

– Она нарочно! – без конца всхлипывал мальчик.

– Не говори глупостей, – возразила мать, расстроенная ничуть не меньше, поскольку, в отличие от мужа, была убеждена, что во всем виноват сын.

– И я знаю, зачем ей это! Она хочет пойти вечером в цирк, а все места заняты! И она думает, что сможет сесть на мое! Но ты же ей этого не позволишь, правда, пап? Скажи директору, чтобы никого не пускал на мое место!

– У нас есть свои билеты, на послезавтра, – проворчал, едва сдержавшись, отец Офелии. Как же у него чесались руки! Не будь этот сопляк сыном префекта, не случись неладного с его ногой, уже схлопотал бы оплеуху или по крайней мере услышал пару ласковых! Это ж надо: обвинять Офелию, практически взрослую женщину, в ребяческих выходках!

– На моем месте никто не должен сидеть! – продолжал визжать Габриэле. – И на нянином! Я ради них копилку разбил!

– Да что ж ты за эгоист такой? – начала мать, но префект одернул жену:

– Ну же, бедняжка и так весь в слезах!

Тем временем прибыли носилки. Габриэле с величайшей осторожностью переложили на них и отнесли домой. Врач отправился следом и помог устроить мальчика на диване.

Домой вернулось и семейство Росси. Однако Офелия, несмотря на принесенные женой префекта извинения, все еще была расстроена и, отказавшись от обеда, легла в постель. А легкое головокружение приписала падению.

Габриэле же по-прежнему рыдал от боли в лодыжке и, того сильнее, от досады:

– Папа, вели директору цирка никого не сажать на эти два места! Сегодня на представление идет мой друг Луиджи с дядей, мы сговорились: если кто туда сядет, он мне доложит!

– Сейчас же пошлю секретаря поговорить с директором. Уверяю тебя, он сделает, как я попрошу.

У директора и в самом деле не хватило духу ослушаться приказа. Правда, у него мелькнула шальная мысль, что из двух свободных мест под балдахином можно извлечь еще немного денег… Но что, если об этом потом доложат префекту? Стоит ли наживать врага в лице высшего представителя власти в городе, куда он каждый год приезжает со своим цирком?

А чтобы во время представления кто-нибудь, увидев два пустых кресла, под шумок не пересел туда со своих мест, директор велел накрыть их парчовыми попонами с бахромой, перегородить шелковыми шнурами и в качестве финального штриха увенчать парой цилиндров с двойным дном, куда сажали кроликов и голубей: ближе к концу вечера они понадобятся клоунам-фокусникам.

Всю оставшуюся жизнь он не уставал поздравлять себя с этим решением.

Барабанная дробь, возвестившая о начале представления, раздалась минута в минуту. Вольтижеры в блестящих трико крутили сальто на убранных цветами седлах выдрессированных лошадей; воздушные гимнасты, заставляя публику затаить дыхание, без страховки перелетали под куполом с одной трапеции на другую; выступали шпагоглотатели; собаки под музыку ходили на задних лапах, делая вид, что играют на скрипках; жонглеры подбрасывали в воздух невероятное количество разноцветных шаров, не уронив ни одного… Зрители, особенно дети, были в восторге. И среди них – маленький Луиджи, друг Габриэле, который крайне серьезно отнесся к поручению следить, чтобы два свободных места под балдахином никто не занял.

Одним из наиболее популярных и ожидаемых трюков был лев, прыгающий через огненное кольцо. Этого момента директор каждый вечер ожидал с некоторым трепетом, хотя номер без проблем исполнялся уже не один десяток раз, пара дрессировщиков – тот, кто держал обруч, и тот, кто щелкал кнутом, – были опытнейшими мастерами, а лев идеально вышколен. На памяти директора в этом цирке еще ни разу не случалось ни малейшей заминки с огненным кольцом. Да и в других цирках, насколько он знал, тоже.

Но… никогда не говори «никогда». Именно в этот вечер на представлении в городе Виброна прямо на середине прыжка лев вдруг испугался, задел горящий обруч и, опрокинув его, сам завалился вместе с ним. Грива вспыхнула. А поскольку номер исполнялся прямо перед балдахином для почетных гостей, огненный шар, естественно, рухнул на два центральных кресла, к счастью, не занятых. Перевернув их, лев смял оба цилиндра, откуда, опаляя крылья, вылетели голуби; следом занялись парчовые попоны, а с них пламя перекинулось на соседние места. Люди кричали и в ужасе разбегались, не зная, чего им бояться больше – огня или львиной пасти.

Впрочем, директор, униформисты и пожарный расчет, как обычно присутствовавший за кулисами, сумели сохранить хладнокровие: публику мигом вывели из зала, пламя потушили несколькими ведрами воды и мешком влажных опилок, дрессировщики опутали льву лапы цепью и натянули на него прочный кожаный намордник, не дававший раскрыть пасть, при этом зверь, как ни странно, особого сопротивления не оказал… Позже обнаружился и виновник происшедшего: как выяснилось, служитель, кормя в тот вечер хищников, переусердствовал с успокоительным, которым льва пичкали перед каждым выступлением. Знатоки и впрямь отметили, что, выходя из клетки перед трюком, лев выглядел несколько озадаченным, отчего и испугался, потеряв равновесие прямо во время прыжка.

Последствия несчастного случая оказались в конечном счете куда менее серьезными, чем можно было опасаться. Всерьез никто не пострадал, лишь кое-кто из зрителей получил легкие ожоги. Погибли только кролики, в отличие от голубей не сумевшие выбраться из раздавленных и обгоревших цилиндров. Пламя уничтожило подушки, попоны и кресла, которые накрыло рухнувшим балдахином.

Директор без устали благодарил небеса за то, что не поддался алчности, а, напротив, подчинился капризу префекта, оставив свободными два места, предназначенные для мальчика и его няни, которые наверняка погибли бы в огне, как несчастные кролики.

Начальник городской стражи доложил о случившемся префекту, но, поскольку тот уже лег в постель и вынужден был снова одеваться, к его прибытию суматоха уже почти улеглась. Увидев, что осталось от балдахина над почетными местами, он едва не лишился чувств. Там, среди этих обломков, мог оказаться его обгоревший сын… Благослови, Господи, вывихнутое колено, которое спасло Габриэле жизнь!

И тут ему вспомнились слухи, которым он так упорно отказывался внимать: слухи о необычной девушке, обладавшей даром предвидения. Той самой, что не далее чем сегодня утром подставила его сыну подножку – по крайней мере, так утверждал сам Габриэле, – из-за чего мальчик был вынужден остаться в постели и избежал трагедии.

На следующий день, в дополнение к обязанностям, вменяемым ему должностью, он решил провести небольшую церемонию, для чего вызвал синьорину Офелию Росси в префектуру, где публично вручил ей огромный букет цветов и выразил свою бесконечную признательность. Мать Гaбриэле, позабыв былой скептицизм, тоже считала, что ее малыша спасло только чудо.

Новости быстро разлетелись по городу, чему немало способствовали разговоры о пожаре в конном цирке. Отныне семья Офелии при всем желании не смогла бы укрыться от обрушившейся на дочь славы. Земляки являлись к ним в дом с самыми неожиданными вопросами, на которые девушка не могла дать ответа, поскольку не умела вызывать видения по первому требованию: те приходили к ней внезапно, помимо ее воли. А и могла – не стала бы! Превратиться в балаганную диковинку! Не такой судьбы она себе желала! Офелия всегда была тихоней, ей хотелось обычной размеренной жизни, такой же, как у ее матери, возможно, подслащенной приятными воспоминаниями о паре-тройке путешествий – с неизменным, однако, возвращением к домашнему очагу.

К тому же слава провидицы распугивала ухажеров. Предложения замужества, к немалому огорчению отца, стали поступать куда реже. И если прежде он мог позволить себе отказывать в ожидании жениха получше, то теперь готов был удовлетвориться любым зятем, даже самого скромного круга, лишь бы честным и трудолюбивым. Волна сплетен все нарастала, и семейство уже подумывало о том, чтобы перебраться в другой город, хотя бросать дом, работу, родных, друзей, любимые привычки им было бы очень непросто. Наконец Офелия, чувствуя себя виноватой перед родителями, предложила:

– Уеду я. Именно во мне причина всех этих неудобств.

Вот только куда ехать? И чем зарабатывать на жизнь?

Но тут, к ее величайшей радости, она получила весьма неожиданное предложение.

В те годы в Виброне аристократические семейства можно было пересчитать по пальцам, а их члены не вступали в браки с теми, кого считали ниже себя по статусу. Социальная дистанция соблюдалась строго и неукоснительно, даже если по внезапному капризу судьбы какой-нибудь граф или маркиз обнаруживал, что не так богат, как промышленник или служащий, который, не имея ни капли голубой крови, собственным трудом добивался титула кавалера или командора.

Семейство Росси, как мы уже видели, принадлежало к среднему классу: жизнь они вели вполне обеспеченную, однако их дети прекрасно знали, что не могут рассчитывать на помолвку и брак с представителями буржуазной верхушки. Не говоря уже об аристократах.

Вообразите, каково было удивление отца Офелии, когда начальник вызвал его, чтобы передать просьбу о встрече со стороны графа Аччарди; более того, когда этот последний признался, что любит его дочь, и попросил ее руки!

Синьор Росси понятия не имел, где граф мог познакомиться с его дочерью и в достаточной мере ее узнать, чтобы, невзирая на скудное приданое, воспылать столь глубокими чувствами. И, главное, почему после всех тех сплетен, что ходили в городе, новоявленный жених не стал презирать бедняжку, а, напротив, посчитал достойной зваться его женой. Офелия, за которой отец послал, чтобы спросить ее мнения (хотя на самом деле – и в первую очередь – чтобы пролить свет на эту загадку), призналась, краснея, что и впрямь три или четыре раза пересекалась с графом в бальном зале во время последнего маскарада, что маска помогла ей тогда преодолеть стеснительность и они немного побеседовали. О чем? Вроде бы о каких-то пустяках, банальностях: ничего личного, тем более сокровенного.

Ее до крайности удивило, что этой малости графу оказалось достаточно: она не осмелилась бы представить, что он может в нее влюбиться, да и себе никогда не позволила бы о нем задуматься. Слишком уж велика была социальная дистанция, их разделявшая.

Но если все же… если для него эта дистанция не имеет значения… если он в самом деле ее любит и, несмотря ни на что, хочет на ней жениться, то кто она, чтобы отказывать? Живи хоть до ста лет, второго такого шанса не представится.

Синьору Росси не было нужды наводить справки. В городе графа Аччарди прекрасно знали: к своим тридцати пяти годам он не раз занимал различные посты, был даже мэром Виброны. Склонностью к роскоши и расточительству граф не славился, но как-то само собой разумелось, что он пользуется всеми удобствами, приличествующими аристократу: держит собственный выезд с кучером, а также двух-трех верховых лошадей, живет в великолепном доме в окружении дворецкого, камердинера и двух горничных, отвечающих за уборку и кухню, – минимальный штат для знатного синьора. Прекрасно сложен, подтянут, обходителен, одевается элегантно, но не броско. Словом, сказочный принц!

Свадьбу устроили в большой спешке. Мать Офелии заикнулась было, что не успевает собрать приданое, однако жених лишь нетерпеливо отмахнулся. Да и о каком приданом, помимо платьев и носильного белья невесты, может идти речь? Простыни, покрывала, скатерти, посуда, столовое серебро – во всем этом у него дома недостатка нет.

Накануне свадьбы мать заперлась с дочерью в спальне, чтобы дать подобающие случаю наставления. Благодаря любви к чтению Офелия не была совершенно невежественна в том, что ожидало ее на супружеском ложе, но важнейших деталей все-таки не знала, и теперь, после сбивчивых объяснений, они не показались ей особенно привлекательными.

– Ничего, привыкнешь, – только и сказала мать.

О том, что привыкать ей предстоит совершенно к другому, не догадывались тогда ни родители, ни сама Офелия.

Конечно, ее воспитывали в строгости, но лет с пяти, когда в играх со сверстниками миновал период потасовок и подзатыльников, никто больше не поднимал на нее руки – ни в качестве наказания, ни в порыве гнева.

И когда на ее правую щеку обрушился первый удар, да такой сильный, что Офелия невольно пошатнулась, врезавшись в стену будуара, где они имели обыкновение завтракать, потрясение оказалось куда сильнее боли.

Подходил к концу третий месяц супружества. По возвращении из короткого свадебного путешествия новобрачной пришлось привыкать к повседневной жизни, разительно отличавшейся от той, что она вела в девичестве. А также и от той, что она представляла себе, исходя из сложившихся в городе представлений об аристократических замашках и полученных ею сведений о столь внезапно объявившемся женихе. Уже через неделю Офелия пришла к выводу, что, несмотря на все свое богатство, граф Фолько Аччарди отличался едва ли не патологической скупостью. Еда, которую подавали на стол на серебряных блюдах, была скудной и скверной, одежда и постельное белье, если приглядеться получше, – грязными и потрепанными. Заметив удивленный взгляд новой хозяйки, горничные признались, что уже больше года не пользовались услугами прачки. Дворецкий и личный камердинер графа получили расчет. Остались только они, но справляться с таким большим домом непросто. Камины давным-давно не топлены, в просторных залах от холода зуб на зуб не попадает. Единственным чистым, отапливаемым и в изобилии снабженным фуражом помещением виллы была конюшня. Казалось, графу важнее благополучие трех скаковых лошадей, чем прислуги или собственной жены. Той не дозволялось пользоваться экипажем, а если она желала прогуляться, то должна была делать это пешком в сопровождении горничной. Офелия же, со своей стороны, опасалась просить мужа о чуть больших удобствах и пыталась свыкнуться с трудностями.

Когда она рассказала обо всем матери, которую до сих пор не решилась пригласить ни на обед, ни на ужин, ни даже на чашку чая с рюмкой сладкой наливки, та попросту отказалась верить.

– Ты преувеличиваешь, – заявила она едва ли не с усмешкой. – И потом, все эти аристократы – большие оригиналы. Нужно постараться найти подход к графу. Вот увидишь, он еще станет тебя баловать.

С Офелией граф был любезен и обходителен, хотя от влюбленного мужа она ожидала большей пылкости. Впрочем, учитывая ее опыт в этой области, любые сравнения казались неуместными.

Бо́льшую часть дня Фолько Аччарди проводил вне дома: в дурную погоду – за игрой в карты в Благородном собрании, в солнечную – на ипподроме. Жену он с собой не брал.

В конце концов, от одиночества и безысходности, Офелия сдружилась с обеими горничными – особенно с младшей, Изолиной, своей ровесницей. Возможно, теперь, став графиней, ей следовало бы избегать столь близких отношений с прислугой. Однако девушка была хорошо воспитана, почтительна и заботлива, что несколько утешало хозяйку.

Из родительского дома Офелия привезла богатый гардероб: не имея возможности дать за дочерью солидное приданое, отец решил не скупиться хотя бы в этом.

В особенно морозный день, заметив, что Изолина собирается за картошкой и яйцами к обеду – запасов в доме не держали, и за продуктами приходилось ходить каждый день – в одном лишь тоненьком, не раз штопанном жакетике, Офелия в порыве щедрости и сочувствия отдала ей самое невзрачное из своих пальто, пускай несколько лет ношенное, зато на меху и все еще приличное. У горничной навернулись слезы.

– Как же это у тебя не нашлось ничего теплее? – спросила Офелия.

Изолина покраснела:

– Было пальтишко, да пришлось его заложить. Хозяин запретил вам говорить, синьора, но вот уже два года, как он не платит нам жалованья.

Яйца и картошка были позабыты; присев в новом пальто на краешек оттоманки в гостиной, Изолина раскрыла устроившейся рядом хозяйке постыдную тайну графа: тот был по уши в долгах – в основном карточных, однако успел задолжать и всем окрестным торговцам, друзьям, родне, даже прислуге. Из уважения к титулу в городе ему порой еще отпускали в кредит, но это не могло продолжаться долго. Несчастному грозили банкротство, нищета, позор.

– Должно быть, Фолько и в самом деле безумно в меня влюблен, – размышляла вслух потрясенная Офелия, оправившись от минутного замешательства. – Ведь он мог рассчитывать на хорошее приданое, жениться на богачке, которая вызволила бы его из беды…

– Кажется, в прошлом году граф подыскивал себе подходящую партию в городе и округе, – пискнула покрасневшая Изолина, опасаясь обидеть хозяйку. – Многие девушки на выданье, дочери аристократов и богатых промышленников, на всё пошли бы, лишь бы заполучить графский титул. Сколько я знаю, хозяин пять раз делал предложение. Но семьи девушек знали о его финансовых трудностях, и согласия никто не дал.

– Ясно, – растерянно пробормотала Офелия. Выходит, только она сама, отец и вся семья ни о чем не догадывались. Сословная пропасть оказалась столь велика, что истинная картина до них не доходила – только расхожие суждения, представляющие аристократов безумно богатыми. Но по какой же причине, потерпев неудачу, граф не стал дожидаться нового шанса, а обратил свой взор на Офелию, хотя не мог не знать о скромности ее материального положения? Стоит ли ей верить той внезапной любви с первого взгляда, о которой Фолько Аччарди рассказывал отцу? Неужели его чувства оказались сильнее нужды в деньгах? И чем же она, не имея ни гроша за душой, могла теперь помочь мужу, подкрепив свое расположение и благодарность?

Прошла зима, настали теплые деньки. Граф снова зачастил на ипподром, всякий раз седлая ту или иную лошадь. Офелия считала, что он проводит время, катаясь по тенистым аллеям. В верховой езде она не разбиралась, но была убеждена, что упражнения на свежем воздухе благотворно влияют на здоровье мужа, чей цвет лица и впрямь улучшался с каждым днем, как, впрочем, и его настроение. Даже с ней он стал более ласковым.

В Вербное воскресенье, вместо того чтобы, как обычно, уйти сразу после завтрака, граф задержался с женой за столиком в будуаре, который велел Изолине накрыть с особым тщанием, украсив букетиками примул и фрезий (на цветы тратиться не пришлось, поскольку они росли в саду). Он даже несколько раз поднес руку Офелии к губам, поцеловав кончики пальцев. Та была смущена и растрогана, не зная, как истолковать столь непривычное поведение.

– Мы что-то празднуем? – робко поинтересовалась она.

– Мою удачу! Мне невероятно повезло встретить такую необыкновенную женщину, – с улыбкой ответил Фолько. – Женщину, столь не похожую на других. Ты станешь решением всех моих проблем.

– Я? – удивилась Офелия.

– Ты. Пришло время принести пользу. – И он выложил на скатерть листок, на котором карандашом вкривь и вкось были выведены шесть слов, никоим образом, однако, не желавших складываться в осмысленную фразу:

– Не понимаю, – смутилась Офелия.

– Все предельно просто, – объяснил ей муж. – Завтра начинается новый сезон скачек. Это клички участников первого заезда. Тот, кто поставит на победителя, получит весьма приличную сумму. Так что постарайся сосредоточиться и скажи, кто из шестерых первым пересечет финишную черту.

Тут-то потрясенная Офелия наконец поняла: муж просил ее войти в состояние транса, чтобы «подсмотреть» результат будущих скачек. Но для нее все было иначе. Она не умела вызывать видения – те приходили сами, помимо ее воли, и всякий раз внезапно. Офелия не могла предугадать, а уж тем более заранее решить, где и когда это произойдет. К тому же пророческий дар посещал ее крайне редко: последний случай, касавшийся синьоры Лонджаве и ее внучки, наделал много шума уже почти два года назад.

– Ну же! Сосредоточься! – надменно повторил граф.

– Не могу! Это не так происходит!

– А как же тогда?

– Не знаю.

– Не знаешь?! Не прикидывайся дурой!

– Я правда не знаю и никогда не понимала! Оно просто случается… но не потому, что я этого хочу.

– Думаешь, я поверю? Скажи честно: не желаю. Но мне очень хотелось бы знать почему.

– Нет, ты не понимаешь…

– Верно, не понимаю! Кто вбил тебе в голову, что графине не пристало пророчествовать, что это удел цыганок? – Он схватил Офелию за плечи и тряхнул, потом навис над ней, выдыхая слова прямо ей в лицо: – Чего ради, по-твоему, я на тебе женился? Ради твоей очаровательной мордашки, твоих благородных предков? Может, ради твоих денег? Интересно, кстати, почему ты и твоя семейка не воспользовались этим даром, чтобы разбогатеть… Он мог бы навсегда изменить вашу судьбу. Похоже, дело в твоем отце, этом ничтожестве, глупце: ни ловкости, ни фантазии. Я должен был сразу понять… А вот чего я не понимаю, так это с какой стати ты отказываешься. Или предпочитаешь, чтобы кредиторы конфисковали все мое имущество, а меня самого упрятали в тюрьму?

Офелия заплакала. Она от всей души хотела помочь, но это было не в ее силах.

– Хочешь, отвезу тебя на ипподром? – не унимался граф. – Может, имен недостаточно и нужно увидеть лошадей во плоти? Давай же, одевайся, едем!

Рыдания стали безудержными.

– Почему ты мне не веришь? – всхлипывала Офелия. – Это же в самом деле от меня не зависит…

– Может, при помощи трав и настоек? Тебе их отец доставал? Если скажешь какие…

– Нет-нет, никаких настоек! Как ты вообще мог подумать…

– Добыть что-то еще: волос из хвоста каждой лошади, трензеля?.. Может, одежду, что была на жокее?

– О чем ты? Не представляю, что тебе такого наговорили…

– Мне точно не говорили, что ты станешь вести себя как последняя стерва…

Пощечина оказалась столь же внезапной, сколь и сильной. Ударившись о стену, Офелия сползла на пол. Граф подошел ближе и пнул ее в бок ногой. Потом презрительно швырнул в лицо листок с кличками лошадей:

– До полудня назовешь мне победителя! А не то… – и вышел из будуара, громко хлопнув дверью. Офелия услышала, как повернулся в замке ключ.

Даже много лет спустя Офелия вспоминала первые месяцы своего замужества как непреходящий кошмар. Сезон скачек длился несколько недель, и каждый день Фолько пытался вырвать у нее предсказание, позволяющее сделать ставку на победителя. Но угадать она не могла, и граф только терял поставленные деньги. А после колотил жену, добившись, помимо синяков, нескольких весьма болезненных переломов и не позволив вызвать врача: счастье еще, что кости срослись правильно. Он заставил Офелию прекратить всякое общение с семьей. Единственной, кому она могла излить душу, была Изолина, которая, впрочем, кроме холодных уксусных примочек, ничем не могла помочь.

Однако тяга графа к побоям не сошла на нет с окончанием сезона. Чтобы выплеснуть гнев, ему теперь хватало малейшего повода. Он чувствовал себя обманутым и винил жену в честолюбии: мол, желая заполучить титул графини, та сама обольстила его, обвела вокруг пальца. А чтобы о его жестокости не узнали в городе, он запретил Офелии выходить из дома.

Если же кто-нибудь при встрече спрашивал о ней, граф отвечал, что жене нездоровится. Офелии и в самом деле, даже не считая побоев, становилось все хуже. Ее мучили головокружение, рвота, она до крайности ослабела и вынуждена была все время проводить в постели. Фолько теперь не ходил, как прежде, обедать и ужинать в Благородное собрание, а ограничивался все более скудной трапезой дома, за маленьким столиком у постели жены. С нежной заботой, плохо вязавшейся с привычным дурным обращением, он уговаривал ее поесть, а порой даже кормил с ложечки. В такие трогательные моменты Офелия, несмотря ни на что, была готова простить мужа.

Но однажды, когда граф отправился на ежедневную верховую прогулку, к ней в спальню в слезах ворвалась Изолина.

– Вы должны бежать, синьора! И немедленно! Возвращайтесь к родителям, просите их о помощи. Если хозяин узнает, что я вам сказала, то, конечно, уволит меня или того хуже… Мне страшно! Как только вы будете в безопасности, я тоже уйду. Но нужно поспешить!

– О чем ты, Изолина? Как мне идти в таком состоянии? Да и зачем? Что могут сделать родные, чего уже не делает Фолько?

– Может, для начала не класть вам в суп это? – выпалила горничная, достав из-под передника картонную коробку, которую Офелия тотчас узнала, поскольку такое же средство ее мать регулярно рассыпала в подвале. Это был крысиный яд.

Но сюрпризы не кончились.

В обязанности Изолины входило убирать и содержать в порядке комнаты, а с тех пор, как рассчитали камердинера, – и хозяйскую гардеробную. Однако какое-то время назад граф велел ей туда не входить: он сам обо всем позаботится. Когда же сегодня верная горничная из чувства долга все-таки решила заглянуть за дверь, то обнаружила повсюду такую грязь и беспорядок, что недолго думая засучила рукава и принялась собирать с пола разбросанную одежду, протирать пыль, раскладывать по ящикам белье… Наткнувшись на коробку, спрятанную под сорочками, она вспомнила, что на днях видела, как граф добавляет жене в тарелку щепотку чего-то, похожего на соль. Изолина еще удивилась, поскольку другая горничная, выполнявшая теперь и обязанности кухарки, обычно не подавала на стол недосолы. Заподозрив неладное, она продолжила перерывать графское белье, покуда не обнаружила пачку писем, написанных изящным женским почерком и перевязанных голубой ленточкой. Ясное дело, написанных не графиней: исходивший от них аромат был куда богаче простеньких фиалковых духов, которыми пользовалась Офелия. Читать Изолина не умела, но, разумеется, могла понять, что столь плотная кремовая бумага обходится недешево, а почерк вовсе не похож на хозяйкин. Она протянула Офелии пачку писем, и та, взглянув на них, изумилась еще сильнее.

Это оказались любовные послания, адресованные графу Фолько; подпись гласила: «Твоя терпеливая Пенелопа». Первое было датировано сентябрем, сразу по окончании сезона скачек. Девиз, рельефно вытисненный в верхней части каждого листа, гласил: «Я умею ждать». А в самом последнем письме корреспондентка бледно-голубыми чернилами приписала сбоку: «Осталось недолго».

Опасаясь, как бы граф не вернулся раньше времени, Изолина встала на страже у двери, а потрясенная Офелия принялась читать.

Восстановить по этим письмам любовную историю Фолько не составило особого труда. На ипподроме, где из-за отказа жены прорицать будущее граф по-прежнему только проигрывал да наживал новые долги, он повстречал одну недавно переехавшую в Виброну даму, свою ровесницу, правда не голубых кровей, однако принадлежащую к высшему свету. Родившись в весьма богатой семье, та, что сперва подписывалась лишь инициалами, а после стала Пенелопой, вышла замуж за еще более солидного старика-промышленника, который, скончавшись всего через год, оставил ее бездетной владелицей неисчислимого состояния. Обладая огромными деньгами, домами, землями, предприятиями, драгоценностями, произведениями искусства и ценными бумагами, вдова могла позволить себе выйти замуж хоть за последнего нищего – уровень ее жизни не снизился бы и на тысячную долю процента. Но было у нее страстное желание, от которого в первом браке, пусть и без особых мучений, все-таки пришлось отказаться: титул. Впрочем, графа Фолько Аччарди она полюбила не только за это. Будучи женщиной романтичной, она была поражена его тоскливым взглядом, его печальным обликом. По ипподрому ходили слухи, будто граф безутешен не столько из-за долгов, сколько из-за тяжкой болезни молодой жены. Поначалу Пенелопа испытывала к нему только глубокую жалость. И все же от жалости до любви, как это частенько бывает, лишь один шаг. Но она была честной женщиной и не согласилась бы на связь с женатым мужчиной, а тем более не стала бы подталкивать его к измене. Подобным чувствам в ее сердце места не было. К тому же Фолько, на первый взгляд, не отвечал ей взаимностью. Всю свою любовь он отдавал умирающей жене, а Пенелопе приходилось мириться с ролью утешительницы. День за днем принимая исповеди графа, она выслушивала описание ужасных страданий несчастной, симптомов, что усугублялись с каждым часом, мучительных болей, которые ничем нельзя было облегчить. В ушах ее стояли горестные излияния мужа, ужасающегося при мысли, что совсем скоро он останется один, поскольку все врачи, которых он, по его словам, вызывал к ложу супруги, были единодушны: бедняжка проживет не больше нескольких недель, может, месяц.

– Как же я буду без нее? – стенал Фолько.

– Вы не одиноки. Я вас не покину, – сочувственно отвечала ему подруга, в глубине души уже начавшая лелеять новые мысли. Она никоим образом не желала сопернице смерти, и если бы могла, то сделала бы все, чтобы помочь ей поправиться. Но если конец неизбежен… если лекарства от болезни нет… если все врачи в этом уверены… что ж, оставалось только дождаться. Вдовец имел полное право жениться снова, в этом не было ни измены, ни позора. Они не стали бы первыми. Проявив терпение, Пенелопа смогла бы заставить его забыть несчастную или хотя бы отослать ее тень туда, где теснились смутные и сладостные воспоминания далекого прошлого.

Офелия читала, продвигаясь все дальше. Она не верила своим глазам, и виной тому были не только слова Пенелопы, изящно выведенные бледно-голубыми чернилами, но и комментарии графа, записанные карандашом на широких полях кремовых листков, – короткие, не связанные между собой фразы, впрочем абсолютно ясно раскрывавшие его мысли.

Это была первая пометка, которую увидела Офелия. А следующая гласила:

И следом:

Две недели спустя:

Чем дальше читала Офелия, тем сильнее было ее потрясение. Кто бы всерьез заподозрил такое? Впору пожалеть, что не можешь стать той, на кого рассчитывал муж, – настоящей провидицей, способной предсказывать будущее! Тогда бы, заранее обнаружив неверность графа и все его козни, она смогла бы защитить себя, обезопасить!

Но вскоре потрясение сменилось ужасом, ее бросило в холодный пот, по спине побежали мурашки. Офелия вдруг поняла, что защититься от Фолько не в силах. Да и что она могла? Донести на него властям? На аристократа, бывшего некоторое время мэром Виброны? И кто бы ей поверил? Единственной, кто мог подтвердить существование яда, была Изолина, бедная, неграмотная служанка. Конечно, побои могла засвидетельствовать и другая горничная, однако по закону мужья имели право «вразумлять жен и детей». Укрыться у родителей? Но Фолько по-прежнему был ее законным мужем: он запросто мог обвинить Офелию в том, что она оставила супружеский кров, и силой вернуть обратно. Правда, есть еще письма с комментариями. Но доказать авторство будет непросто. Кто-то – да и она сама – мог их подделать, чтобы опорочить доброе имя графа.

Решение одно – бежать, спрятаться так, чтобы ее не нашли. Исчезнуть без следа.

К счастью, вместе с письмами Пенелопы Фолько хранил и несколько похудевшую пачку банкнот, предназначенных на ее «лекарства». Сумма значительная – хватит на дорогу и еще останется на первое время.

Изолина права: нужно поторопиться, пока он не вернулся. Донельзя взбудораженная, Офелия чувствовала, что ей хватит сил подняться с постели, одеться, побросать в саквояж кое-какую одежду и личные вещи. Родителей она предупреждать не стала, решив исчезнуть и для них: в противном случае им тоже грозила бы опасность. Несколько банкнот из «займа» Пенелопы сунула Изолине, чтобы та немедленно покинула дом, а оставшиеся спрятала под корсетом. А прежде чем уйти, накрыла стол к обеду: два прибора, как обычно. В тарелку мужа она высыпала все содержимое коробки с крысиным ядом, тем самым волшебным порошком. На свою аккуратно сложила стопкой письма Пенелопы. И набросала короткую записку, которую оставила посреди стола:

Потом тихонько улизнула через дверь для прислуги и переулками добралась до станции. У платформы уже стоял под парами поезд, из трубы клубами валил белесый дым. Офелии было неважно, куда он направлялся, лишь бы подальше отсюда. «Жутким и прекрасным он промчится монстром…» На сей раз Сатана помог ей выбраться из ада, где она была заточена все эти месяцы.

С тех пор как она бежала из Виброны и принялась исполнять свою миссию по всей Италии, синьорина Росси уже не страдала внезапными головокружениями или непроизвольными случаями ясновидения. Она не раз задумывалась, не исцелилась ли с годами от своей странной болезни, хотя так до конца и не поняла, хочет ли этого. С одной стороны, ее самым горячим желанием было стать обычной женщиной. С другой – лишившись дара, каким ремеслом она могла бы зарабатывать на жизнь? Впрочем, при всей неопределенности положения отсутствие паранормальных явлений, которые она научилась так искусно имитировать, нисколько не мешало Офелии принимать посетительниц, и повсюду, в каком бы городе, где она ни остановилась бы, в ее сомнамбулических способностях не сомневался никто, кроме горстки скептиков-материалистов, крайне малочисленных и практически всегда принадлежавших к мужскому полу. А привычка заранее узнавать кое-что о потенциальных клиентках, чтобы после, разговорив их, оценить реакции, равно как способность имитировать транс и автоматическое письмо, только распространили и укрепили ее славу.

Сеанс, как правило, начинался с банальных любезностей, перерастая затем во все более оживленный диалог, в ходе которого Офелии удавалось выведать у клиентки множество бесценных деталей; вскоре та, поначалу необщительная, уже с удовольствием рассказывала о себе столь искренне участливой слушательнице и оттого сразу чувствовала себя лучше, одновременно раскрывая сомнамбуле причину страданий, что и привели ее сюда. Только тогда Офелия поощряла собеседницу задать вопрос – часто робкий, неуверенный.

Затем наставал момент уронить голову на столик, безупречно изобразив нечто вроде обморока, а после, придя в себя, устремить пустой взгляд сквозь клиентку, словно за ее спиной вдруг возник кто-то еще. Шевеля губами, но не издавая ни звука, Офелия разговаривала с воображаемым духом-проводником, делая вид, что тот открывает ей подробности прошлого собеседницы (наименее банальные из тех, что удалось собрать по округе и записать в тетради или записной книжке под соответствующей литерой). Завоевав таким образом доверие посетительницы, сомнамбула издавала протяжный стон, закатывала глаза, запрокидывала голову, порывисто хватала перо и принималась выводить на листе бумаги, который держала перед собой, продиктованный духом ответ. В искусстве письма с закрытыми глазами ей не было равных: сказывались месяцы тренировок.

Офелия проделывала это так непосредственно и убедительно, что быстро завоевала доверие всех дам в Доноре – как, впрочем, и в тех городах, где практиковала прежде.

Некоторые, вроде жены адвоката Соро, в глубине души не верили, что сомнамбула и впрямь может предсказывать будущее, однако, считая ее женщиной проницательной и невероятно здравомыслящей, регулярно посещали сеансы, чтобы обсудить разнообразные семейные проблемы, спросить совета или просто поболтать о том о сем с умным человеком. А заодно пересказать свои сны.

Сны синьора Анджелика видела часто и с самого детства. Длинные, запутанные, насыщенные деталями, которые потом великолепно помнила и наяву. Ей нередко хотелось поделиться ими во всех подробностях, но она быстро заметила, что сны никому не интересны – ни сестрам, ни подругам, ни, позднее, мужу, хотя тот был человеком чутким и очень любил жену. А мать однажды даже вручила ей брошюрку о правилах этикета, заложив страницы, подчеркивающие, что без спросу рассказывать другим свои сны невежливо.

Поэтому, когда в «Вестнике» появилось объявление сомнамбулы, ей стало любопытно, а не выслушает ли ее с интересом, без раздражения, хотя бы эта незнакомка. Так оно и вышло, пускай явная заинтересованность Офелии не воплотилась ни в полезные советы, ни в неожиданные пророчества. Но синьоре Анджелике эта возможность выпустить пар, это внимание без скучающих зевков доставили такое облегчение, что она решила повторять сеансы: пара заинтересованных, участливых ушей раз в пятнадцать-двадцать дней явно стоили пяти лир. Разве не столько же она тратит на укладку у парикмахера?

Сама сомнамбула тоже высоко ценила эти необычные сеансы, и не только потому, что ей в кои-то веки не приходилось ломать комедию или выдумывать всяческие нелепицы, отрабатывая свои пять лир, но и потому, что синьора Анджелика – довольно редкий случай как для Доноры, так и для тех городов, где она практиковала раньше, – была женщиной весьма образованной: прочла великое множество книг, путешествовала, знала иностранные языки, посещала драматический театр, концерты и музеи, интересовалась политикой… И все это – нисколько не задаваясь, а, напротив, весьма скромно и даже самоиронично. В беседах, советах, книгах и журналах, которыми синьора Анджелика ее ссужала, Офелия черпала знания, недоступные ей в юности, когда доктор, чтобы уберечь девочку от возможных приступов эпилепсии, велел родителям оградить ее от любого умственного напряжения, не давая пищи логике и воображению. Не относись эти две женщины к столь различным социальным слоям, можно было бы сказать, что они сдружились. Разумеется, речь не шла о том, чтобы открыто навещать друг друга, совершать совместные прогулки, а уж тем более появляться вместе в театре или на балах-маскарадах. Светское общество все еще терялось в догадках, к какому сословию отнести сомнамбулу. Обладает ли та достаточным мастерством, чтобы ставить ее в один ряд с уважаемыми актрисами или оперными певицами, выступающими в театре? Или, может, наравне с гадалками, время от времени объявлявшимися в Доноре вместе с бродячим цирком и лишь чуть более уважаемыми, нежели цыганки в пестрых лохмотьях, что побираются близ своего табора на окраине города, выпрашивая монетку в обмен на обещание прочесть будущее по руке?

Офелия ужасно страдала от этого замкнутого, неопределенного положения. Страдала от презрительных или подозрительных взглядов. Женщина, да еще одинокая! Ни семьи, ни мужчины, готового прийти на помощь! Где же ее родные, друзья?

По совету синьоры Анджелики сомнамбула записалась в читальный зал библиотеки, где зачастую и проводила свободные часы. Однако с другими клиентками она себе подобной близости не позволяла. Офелия видела в ней лишь угрозу и, если понимала, что отношения выходят за рамки формальной вежливости, немедленно делала шаг назад, опасаясь раскрыть тайну, которая, в делах будучи скорее преимуществом, только усиливала ее страдания и одиночество.

Дела между тем шли лучше некуда. А однажды ответ сомнамбулы и его последствия даже вызвали в городе значительный переполох, чем немало укрепили ее славу. Началось все с одного из множества вопросов, приходивших, согласно указанным в объявлении инструкциям, по почте. А задала его шестнадцатилетняя девушка, Каролина Пранди, дочь известного доно́рского коммерсанта, незадолго до того потерявшая мать.

Улыбнувшись простодушию этого письма, сомнамбула обратилась к колонке из «Вестника».

Наряду с несколькими заметками, в саркастической манере освещающими последние эксперименты в научной сфере, была там и небольшая статья, озаглавленная «Женщины-математики». Начиналась она так:

Далее приводились выдержки из недавней работы французского ученого Альфонса Ребьера «Женщины в науке», где были перечислены и кратко представлены «шесть величайших вычислительниц, каких только знала история», а именно: Гипатия, убитая за свои исследования; подруга Вольтера Эмили дю Шатле; Мария Гаэтана Аньези, «оракул семи языков, переложившая трактат о возвышенном исчислении латинским стихом»; Софи Жермен; Мэри Сомервилль и Софья Ковалевская.

А вот как завершалась эта статейка:

Особой склонности к математике Офелия Росси не питала, однако запрет на чтение живо напомнил ей отнятые романы – те немногие, что скрашивали юность, – а главное, при упоминании о пощечинах на нее тотчас же нахлынули воспоминания о жестоких привычках «благородного» мужа. Инстинктивно почувствовав сильнейшую неприязнь к безымянному редактору «Вестника» и к отцу Каролины, стороннику тех же взглядов, сомнамбула посчитала, что должна поощрить девушку в ее бунте.

Поразмыслив и сверившись со своей бесценной «Энциклопедией», она решила, что в ответе опишет видение, будто бы явившееся ей во время транса: видение, в котором увенчанная лавровым венком молодая женщина стоит на кафедре в окружении ликующей толпы профессоров в роскошных академических мантиях, отороченных горностаем; сама же она облачена в зеленую тогу, символизирующую точные науки, и у ног ее высятся горы золотых монет. Истолковать это, напишет Офелия, несложно: девушка должна упорствовать в своих занятиях, тогда в будущем ее ожидают слава и богатства. (О любви упоминать не стоит, поскольку в письме Каролины, в отличие от подавляющего большинства остальных, эта тема не поднималась.)

Схватив салфетку, Офелия на скорую руку набросала черновик ответа. Потом она внимательно перечитает его и перепишет на роскошной бумаге, которую использовала при личных встречах, имитируя автоматическое письмо.

Но сперва нужно было подготовиться к приему следующей клиентки, записанной на вечер. И этой постоянной клиенткой была не кто иная, как жена адвоката Соро, ее «почти подруга» Анджелика.

На какое-то мгновение Офелия почувствовала искушение выговориться, рассказать синьоре Анджелике о бедняжке Каролине, попросить совета. Однако в ее профессии превыше всего ценилась анонимность. Вопросы клиенток держались, обязаны были держаться сомнамбулой в строжайшем секрете: в противном случае светские дамы перестали бы ей доверять и никогда больше не пришли бы на сеанс. Или, того хуже, пустили бы слух, что делиться с нею секретами опасно.

Впрочем, подумала Офелия, она вполне могла бы, не упоминая вопроса Каролины, показать синьоре Анджелике вырезку из газеты и поинтересоваться ее мнением о рубрике, которая высмеивала женщин, посвятивших себя изучению точных наук. В конце концов, «Вестник» в Доноре покупали все, и его статьи никак нельзя было посчитать конфиденциальными или связать с каким-либо конкретным читателем или читательницей.

Однако она дождалась, пока подруга-клиентка, по своему обыкновению, сама начнет беседу. Синьора, как водится, принялась пересказывать сон, виденный ночью. Ей снилась девочка лет восьми, не дочь и не родственница, с которой Анджелика гуляла, взявшись за руки, вдоль берега реки. Одета девочка была странно, будто бы отчасти по-мальчишески, и за пояс у нее было заткнуто гусиное перо. В настоящей Доноре реки нет, но во сне этот водный поток протекал совсем рядом с главной площадью. Несмотря на то что место казалось вполне узнаваемым, девочка как-то растерянно огляделась вокруг и спросила синьору – хотя скорее саму себя, словно размышляя вслух:

«И где это я?»

«Разве не видишь? Ты, как и я, в центре Доноры», – ответила Анджелика.

«Значит, ты на своем месте. А я?»

«Ты здесь, со мной».

«Нет-нет, я не об этом! Хотя, наверное, еще слишком рано. Наверное, я еще не одна. Наверное, нас пока четверо», – сказав это, девочка, не снимая одежды, прыгнула в реку и уплыла прочь.

– До чего же нелепыми бывают порой сны, – заметила синьора, но не стала просить сомнамбулу их истолковать. Да и сама Офелия вряд ли смогла бы извлечь из этих бессвязных фраз что-нибудь вразумительное. Любопытно, конечно, подумала она, что во сне синьоры Анджелики тоже упоминаются числа. «Я еще не одна, нас пока четверо…» Нет, ерунда какая-то.

Колонка из «Вестника», длинная и узкая, лежала на столе рядом с принадлежностями для автоматического письма. Сомнамбула подвинула ее в сторону синьоры, поинтересовавшись:

– Вы, случаем, этого не читали? Признаюсь, мне такой юмор действует на нервы.

– Дайте-ка взглянуть… Колонка вышла пару дней назад и, должно быть, как-то проскочила мимо меня. Впрочем, обычно в ней больше яда, чем юмора. Похоже, этот синьор, к тому же не осмеливающийся подписаться, считает себя выше всех других.

Анджелика взяла вырезку и принялась читать вслух. Первая заметка, озаглавленная «Все выше», гласила:

– Возможно, этот венгр и безумен, – заметила синьора Анджелика, – однако в наличии фантазии и даже поэтического чувства ему не откажешь. А сам проект напоминает мне «Гимн Афродите» великой греческой поэтессы Сапфо, там как раз упоминалось нечто подобное…

Об этой поэтессе сомнамбула читала в «Энциклопедии», но ни с одним ее произведением знакома не была, поэтому с интересом и удовольствием слушала клиентку, декламирующую наизусть:

– Разве не восхитительный образ? – добавила синьора, способная, насколько знала Офелия, прочесть эти строки даже на древнегреческом. – Впрочем, люди всегда мечтали научиться летать. Вспомним хотя бы миф о Дедале, соорудившем себе из птичьих перьев крылья, чтобы бежать вместе с сыном Икаром из Критского лабиринта. Однако Икар, не рассчитав, подлетел слишком близко к солнцу, и, когда жар растопил воск, скреплявший перья, бедняга рухнул в море.

Завороженная Офелия слушала ее, словно дитя, внимающее сказке.

– Малютка Ада Лавлейс при всей своей одаренности тоже ошиблась в расчетах, – продолжала синьора Анджелика, – и не сумела оторваться от земли. Что окончательно убедило ее мать в необходимости искоренить в девочке малейшие зачатки фантазии, которые та могла унаследовать от своего негодяя-отца.

«Кто, интересно, такие эта малютка Ада и ее родители?» – спрашивала себя сомнамбула. В Доноре она такой фамилии не слышала, да и столь эксцентричной семьи явно не знала.

– Это было очень много лет назад, – улыбнулась синьора Анджелика. – Ады уже нет с нами: в конце концов ей все-таки удалось взлететь. Она поднялась на небеса, но сперва вышла замуж за лорда, родила троих детей и изобрела вычислительную машину, обладающую, как говорят, невероятными возможностями.

По озадаченному лицу собеседницы жена адвоката поняла, что этими сведениями только сильнее все запутала. Она совсем забыла, что, несмотря на здравомыслие и проницательность, синьорина Офелия Росси не знала другого языка, кроме итальянского, и не могла, подобно ей самой, читать иностранные газеты.

– Это мне муж рассказал, – поспешила объясниться она, поскольку вовсе не хотела унизить бедняжку. Однако правдой это было лишь отчасти: они с адвокатом вместе прочитали историю Ады в одной английской брошюре, где, как ни странно, говорилось о математике, хотя речь и шла о дочери прославленного поэта. Супругам Соро, обожавшим поэзию, особенно нравились произведения самого известного представителя европейского романтизма – лорда Байрона, мрачного и в то же время чувственного английского аристократа, обожаемого и ненавидимого современниками. Из его поэм адвокат предпочитал «Паломничество Чайльд-Гарольда», а Анджелика – «Корсара». Читали они и о жизни Байрона, полной самых невероятных приключений, его скандальных любовных связях, его бегстве из Англии, о поддержке угнетенного народа Греции и смерти в Месолонги.

Кое-что, впрочем, знала и сомнамбула: слава лорда Байрона была столь велика, что о нем порой упоминали даже итальянские газеты. А вот о чем она не подозревала, так это о том, что в свое время супруга поэта – единственная из множества возлюбленных, на которой он официально женился, – уже через несколько месяцев после свадьбы потребовала развода и, забрав пятинедельную дочурку Августу, или Аду, как ее называли в семье, вернулась к родителям. По причинам личного характера (известным, впрочем, всей Европе) бывшая жена так возненавидела поэта, что запретила ему общаться с ребенком, не желая, чтобы девочка страдала из-за того, что, по ее словам, приходится дочерью презренному негодяю. Ада ни в коем случае не должна была избрать отцовской литературной, поэтической стези. Поэтому мать побуждала ее заниматься наукой, и девочка так увлеклась, что, помимо многочисленных исследований и экспериментов, в двенадцать лет попыталась сконструировать пару крыльев, чтобы, прикрепив их к плечам, подняться в воздух. Она долго подбирала материалы для этой конструкции; вычисляла размах крыльев, способных выдержать ее вес; изучив птичью анатомию, вывела соотношение площади их поверхности к остальному телу; даже написала небольшой трактат на эту тему. Мать запретила ей продолжать эти слишком поэтичные изыскания, но занятиям наукой не препятствовала, и, повзрослев, Ада стала одним из самых блестящих математиков своего времени. Однако от отца так и не отреклась, указав в завещании, что хочет быть похороненной рядом с ним: великий поэт и великая ученая. Удивительно, что безымянный редактор «Вестника» не упомянул ее в своей статье…

Это совпадение поразило Офелию. Разве не странно, что в один и тот же день две столь разные клиентки не сговариваясь затронули тему изучения женщинами математики? У синьоры Анджелики, правда, был стимул в виде колонки из «Вестника». Но ведь на странице, которую Каролина вложила в конверт, вполне могло не оказаться заметки о летательном аппарате. Или жена адвоката могла не проявить такой вовлеченности и осведомленности в этом вопросе. Да и на сеанс в тот вечер могла явиться совсем другая дама, чьи интересы ограничились бы изящными пустяками вроде нарядов или ухаживаний… Эти мысли укрепили сомнамбулу в решении побудить Каролину продолжить борьбу. А поскольку ей не впервой было выдумывать экстатические видения, ответ она составила именно в таком духе.

И в дальнейшем, отвлекшись на следующих клиенток и многочисленные вопросы на самые разные темы, уже не вспоминала ни о каких совпадениях.

Каролина, однако, доверилась ответу сомнамбулы и восприняла ее призыв вполне серьезно. С величайшей осторожностью, скрывая свое неповиновение, она продолжала учиться по книгам брата, все расширяя свои знания.

Несколько месяцев спустя один знакомый предложил ее отцу вложить весьма солидную сумму, практически весь свой капитал, в предприятие, способное, по его словам, сделать их миллионерами. Синьор Пранди проявил заинтересованность. Сын, предвкушая, как щегольнет новообретенным богатством, только поощрял это начинание. Однако Каролина тайком от отца записала детали предложения и подсчитала вероятность его успеха. Даже не вдаваясь в подробности, было ясно, что дело попахивает аферой. Собравшись с духом, девушка продемонстрировала отцу столбики цифр и, объяснив свои выводы, умоляла не рисковать капиталом, не губить семью. Напрасно. Отец, едва удержавшись от очередной пощечины, поинтересовался, какими, собственно, компетенциями она обладает для проведения подобных расчетов и оценок. Каролина вынуждена была признаться, что продолжала учиться, а заодно рассказала и о пророчестве сомнамбулы, предрекшей ей лавры и богатство. Это стало последней каплей. Чаша отцовского терпения переполнилась: в наказание за ослушание и за то, что предала огласке сугубо семейные дела, Каролину отослали прочь из Доноры к неграмотным деду с бабкой, в глухую горную деревушку, где не было ни библиотеки, ни даже школы и достать какую-либо книгу, не считая молитвенника, было бы невозможно.

Избавившись от последней помехи, синьор Пранди последовал совету знакомого. Он не только снял с банковского счета все свои сбережения, но и продал дом, где жила семья, со всей мебелью, а также лавку вместе с лицензией на торговлю. Не довольствуясь этим, он назанимал денег у родственников и друзей, еще увеличив вложенную долю. И, как предсказывала дочь, потерял всё. Пришлось ему унизиться до подсобной работы – прибираться на складе, подметать пол, поднимать на рассвете ставни в лавке бывшего конкурента, – а для сына выпрашивать место конюха в семье какого-то дальнего родственника. Каролину он думал оставить жить у деда с бабкой, где у нее, по крайней мере, всегда был кусок хлеба, но дочь решила вернуться в Донору и, не прибегая к помощи отца, устроилась помощницей к монахиням в cиротский приют, при котором действовал небольшой интернат: после надлежащей проверки ей доверили преподавать математику и естественные науки начиная с третьего класса начальной школы.

Скандал в Доноре был грандиозный. Синьор Пранди в серой робе, разом постаревший и осунувшийся, горестно повторял каждому, кто желал слушать: «О, если бы я только последовал совету Каролины!»

Новости, как это часто бывает в небольших городках, передаются из уст в уста весьма приблизительно, и вскоре в Доноре возникло то, что мы сегодня назвали бы городской легендой. Поговаривали, будто Каролина просила у сомнамбулы совета не о целесообразности дальнейшего обучения, а о затеянном ее отцом предприятии, и та, мол, предрекла ему полный провал.

А поскольку провал мог засвидетельствовать каждый, престиж Офелии Росси в городе возрос стократно. Новых клиентов мужского пола ей это не принесло – мужчины стыдились обращаться к тому, что называли оккультными науками, – однако многие горожане, мучимые сомнениями касательно своих деловых интересов, доверяли запросы женам. Давать оценку в подобных вопросах сомнамбуле было весьма непросто, и зачастую ее советы оказывались ошибочными. Но она быстро наловчилась изъясняться столь двусмысленно, что ответственность за ошибку ложилась на бедных жен, которые не могли правильно истолковать ее слова, и об Офелии по-прежнему говорили, что она «еще ни разу не ошиблась».

Решение обосноваться в Доноре Офелия приняла исключительно исходя из удаленности города и самого острова от Виброны и других мест, где ей случалось задержаться прежде. Об истории региона, где расположен город, сомнамбула знала крайне мало: только то, что до недавнего объединения Италии он входил в состав Сардинского королевства со столицей в Пьемонте. Учебники для начальной школы – другой, как мы знаем, она не посещала, – упирали в основном на Рисорджименто[8] и войны за независимость, а дальше не заглядывали.

Офелия родилась и выросла в Виброне, находившейся на севере, в материковой части страны, и потому почти не обращала внимания на то, что происходит на юге. Переплыв море на пароходе «Гульнара», сойдя на берег в Понтерре, добравшись в Донору на дилижансе и очутившись, таким образом, на острове посреди Средиземного моря, она была очень удивлена и довольна тем, что жизнь в этом провинциальном городке, особенно у буржуазии, то есть класса, к которому принадлежали ее клиентки, не слишком отличается от вибронской. Сомнамбула опасалась, что попадет в отсталое, даже отчасти варварское общество, однако, к величайшему своему облегчению, нашла город вполне современным.

То, что Донора расположена всего в нескольких километрах от моря, показалось ей весьма удачным из-за мягкого климата и возможности насладиться вылазками на побережье и пляжи, хотя в первые месяцы Офелия и не могла себе этого позволить. Но однажды в воскресенье, в самый разгар весны, она проснулась с сильнейшим желанием прогуляться на свежем воздухе. Кроме того, ей хотелось отблагодарить семью служанки, чей муж недавно починил ей сломанную ножку стола для консультаций, запросив за эту непростую столярную работу совершенно смехотворную плату. За завтраком ей очень кстати попалось на глаза объявление в «Вестнике», напечатанное рядом с ее собственным:

Офелия немедленно решила воспользоваться этим новым транспортом сама – Ордоле и Гальде как раз располагались у моря – и предложить семейству служанки съездить вместе с ней.

Придорожный пейзаж показался ей очаровательным. Крохотные возделанные поля и дикие заросли цветущего маквиса, источающие терпкий аромат, словно манили расстелить прямо на траве скатерть и перекусить; морская вода, такая лазурная, прозрачная, звала прогуляться по пляжу, помочить ноги у кромки прибоя. Но сильнее всего Офелию поразило множество невысоких башен, видневшихся на прибрежных скалах: древних, часто полуразрушенных.

– Это чтобы защищаться от пиратов, – объяснила ей Баинджа, двенадцатилетняя дочь Греки.

«Пираты в Италии? В конце девятнадцатого века?» – усомнилась Офелия. Интересно, что за древние сказания вспомнила девочка? В школу Баинджа не ходила, книг в руках в жизни не держала… Должно быть, какая-то местная легенда.

Офелия слышала, что и во внутренней части острова есть множество давно заброшенных каменных башен: археологи уверены, что те восходят еще к доисторическим временам. Некоторое время спустя, беседуя, как обычно, с синьорой Анджеликой Соро, она упомянула, насколько ее удивили эти башни на берегу. И тогда жена адвоката рассказала ей о происхождении Доноры.

– В незапамятные времена мы, донорцы, жили у моря, там, где сейчас располагается Понтерра. Однако на нас повадились нападать берберские пираты. Они появлялись внезапно, грабили, захватывали в плен, обращали в рабство. И так нам досаждали, что мы перебрались на этот холм, в каких-то двадцати километрах от моря. С высоты можно было заранее увидеть приближение пиратских кораблей, чтобы спрятаться в лесу или пещере и тем самым избежать плена. Говорят, именно так мы и основали наш город.

– Но когда же это случилось? – переспросила Офелия.

– Очень давно, точнее не скажу. Примерно тысячу лет назад.

Так, значит, это все-таки легенда или, во всяком случае, происходило в доисторические времена. И как только эти башни простояли столько веков…

Но однажды утром, листая «Вестник», Офелия застыла от удивления. На первой полосе она обнаружила статью, во всех подробностях разбиравшую процесс, который вот-вот должен был завершиться в суде Доноры. Процесс этот тянулся уже очень давно, хотя дело относилось вовсе не к доисторическим временам и даже не к Средневековью, как она могла бы предположить, а всего лишь к периоду примерно пятидесятилетней давности. Речь шла о двух городских семействах, которые оспаривали наследство, происходившее с африканского побережья, точнее говоря из Туниса. И это поистине гигантское состояние было накоплено не дедами-прадедами, торговцами или промышленниками, а семилетней девочкой из Доноры, похищенной в начале девятнадцатого века берберскими пиратами и ставшей сперва наложницей, затем законной супругой бея и, наконец, уже после его смерти, матерью правящего бея Туниса. Согласно тунисским законам, ее состояние оценивалось теперь более чем в двести миллионов франков золотом.

И вот теперь, после ее смерти, предстояло решить, должно ли это имущество – за исключением весьма скромной суммы, которую тунисский суд обязан был передать французскому правительству, – перейти к родственникам по мужской линии, унаследовавшим ее фамилию, по женской линии или быть разделенным пополам. За столь сложной международно-правовой проблемой в напряженном ожидании следили все донорцы, как родственники, так и нет.

Офелии показалось, будто она вдруг совершила скачок в прошлое. Девочка, обращенная в рабство и ставшая властительницей Туниса, была ровесницей не далеких предков, а ее собственной бабушки, которую она помнила с детства! И не в приключенческом романе, а в реальной и, что куда важнее, недавней истории! Сгорая от стыда, она решила преодолеть свое невежество и, изучив старые номера «Вестника», а также других газет и журналов, обнаружила, что побережье близ Доноры подвергалось пиратским набегам не только в древности, но и до самого конца восемнадцатого века. Последний крупный набег, опустошивший полуостров Капо Рао, произошел меньше века назад, в 1799 году! Однако маленькую Розетту Паис Луссу захватили в море в Донорском заливе уже в 1817 году, когда она вместе с другими пятью пассажирами и бабушкой на маленьком парусном ялике везла отцу, смотрителю маяка на мысе Рена, корзинку с обедом и ужином (эта деталь напомнила сомнамбуле сказку про Красную Шапочку). Подобное путешествие бабушка с внучкой привычно совершали изо дня в день. Однако на сей раз к побережью тайком подошла тунисская галера, которая, захватив весь экипаж ялика, доставила его в Африку, чтобы продать в рабство или потребовать выкуп. В те годы Тунис весьма активно торговал с европейскими странами, а значит, из добрососедских соображений должен был, по крайней мере теоретически, соблюдать международное право. После настоятельного вмешательства послов России и Великобритании пленники в течение месяца были возвращены. Все, включая и бабушку. Но не малышка Розетта, о которой ничего больше не слышали, не считая того, что сразу после высадки ее выставили на продажу на невольничьем рынке.

Напрасно родные обращались во всевозможные дипломатические представительства, пытаясь ее найти. Казалось, она исчезла бесследно. Несколько лет спустя брат Розетты, к тому времени уже двадцатилетний, отправился в Тунис на поиски, но был немедленно арестован янычарами, избит и под угрозой расправы выслан обратно в Донору. Даже упоминать ее имя и то запретили. Тогда семья сочла девочку пропавшей и постаралась забыть.

Однако, продолжали «Вестник» и другие газеты, лет десять назад тунисское консульство связалось с семьями Паис и Луссу, объяснив им, почему Розетта не была возвращена домой вместе с бабушкой и другими пленниками. Оказывается, на невольничьем рынке в Тунисе миловидную малышку купил опытный работорговец, который, предвидя, что с возрастом красота девочки только расцветет, перепродал ее в гарем бея, Мустафы Раиса, по-видимому падкого на молоденьких, где Розетта и выросла вместе с другими наложницами. Едва достигнув половой зрелости, она, как и прочие, начала удовлетворять желания хозяина, влюбленного в нее и безумно ревнивого. Судьба распорядилась так, что из трех десятков обитательниц гарема именно ей посчастливилось первой родить бею сына, за что он и возвел бывшую рабыню в ранг законной жены, сменив ей имя на Хадиджа. Несколько лет спустя бей Мустафа умер, и ему наследовал Ахмед, сын Розетты, ставшей, таким образом, матерью нового бея. Наконец, как сообщало консульство, скончалась и сама Розетта-Хадиджа, оставив по себе то самое сокровище из сказок «Тысячи и одной ночи».

Получив просьбу о встрече от некой синьоры Маргериты Паис, в замужестве Чилокко, Офелия тотчас же связала девичью фамилию новой клиентки с судебным процессом и решила, что та хочет проконсультироваться о его исходе. На сей раз сомнамбула не могла позволить себе ошибиться в ответе и принялась ломать голову, как бы придумать такую двусмысленную фразу, чтобы та подошла при любом результате и не заставила ее потерять лицо.

Она и представить не могла, что мысли клиентки имеют совершенно иную природу.

Впустив клиентку, сомнамбула никак не ожидала, что, помимо пяти лир, та протянет ей еще и запечатанный конверт.

– От моего брата Антиоко, – объяснила синьора Маргерита Паис.

С тех пор как Офелия покинула Виброну и занялась своим ремеслом, она крайне редко получала запрос от мужчины. Большинство из них, в отличие от ее мужа, не верили в магнетизм. Или стыдились дать другим понять, что верят. В Доноре они избегали даже показываться в районе виа дель Фьоре Россо. А те немногие, кто все-таки к ней обращался, делали это по почте, зачастую даже подписываясь вымышленным женским именем. Поняв это, она возвращала пять лир, отвечая, что не может впадать в транс по просьбе лжеца.

Но кавалер Антиоко Паис, хоть и предпочел доверить письмо сестре, а не почте, притворяться не стал.

– Пять лир в конверте, – смущенно пробормотала новая клиентка.

«Вероятно, вопрос об исходе процесса интересен им обоим», – подумала Офелия.

Послеобеденные часы сомнамбула, по обыкновению, посвящала очным сеансам и лишь поздно вечером, проводив клиенток и поужинав, принималась вскрывать конверты и составлять письменные ответы, которые поутру сносила на почту Грека.

Однако в тот день других посетительниц не предвиделось и Офелия могла без спешки выслушать излияния синьоры Маргериты. Успев привыкнуть к историям всякого рода, на этот раз она даже растрогалась. Безучастное отношение клиентки к огромным богатствам, которые могли ее ожидать, озабоченность – спустя столь долгое время – судьбой похищенной девочки и неуместное огорчение, чтобы не сказать раскаяние в том, что не смогла защитить бедняжку, вызвали у сомнамбулы искренние восхищение и симпатию. Сколько раз самой Офелии доводилось, проникнувшись случаем одной из клиенток, тревожиться о ней, волноваться, когда та не давала о себе знать, и потом еще долго мучиться раздумьями… Безусловно, она искренне хотела бы обладать способностью читать прошлое и влиять на него. Но сейчас, впрочем как и всегда, могла притвориться – и никто не сумел бы распознать ее обман. Кому в Доноре были теперь знакомы обычаи тунисцев начала девятнадцатого века? Да и велика ли беда, если она обвинит бабушку похищенной девочки во лжи?

Притворившись, что входит в глубокий транс, Офелия пробормотала несколько бессвязных слов, будто бы по-арабски. Тихонько пропела нечто заунывное, напоминающее тунисские колыбельные. Заплакала, потом рассмеялась. Прижалась щекой к столешнице, сделав вид, что на минуту-другую уснула безмятежным сном. Наконец, вздрогнув, открыла глаза, утерла с покрасневшего лица пот и, протянув руки через стол, чтобы сжать кончики пальцев синьоры, объявила:

– Ну, вот и я! Я вернулась! Путешествие выдалось долгое…

Маргерита Паис взглянула на нее в полной растерянности, однако почувствовала исходящий от сомнамбулы поток нежности.

– У меня есть сообщение от моего духа-проводника, – продолжала Офелия. – Вам больше не стоит переживать из-за Розетты, синьора; она не страдала, уж точно не так сильно, как вы опасаетесь. Когда пираты высадили пленников в Тунисе, их в ожидании продажи держали вместе. Девочку не разлучили с бабушкой. Вреда им не причинили, обеих на весь тот месяц, пока посольства России и Великобритании вели переговоры об освобождении, с подобающим уважением разместили в доме работорговца. Жившие по соседству дети играли с Розеттой, и та, будучи весьма смышленой, выучила несколько фраз на незнакомом ей языке.

В дом этого торговца каждую неделю в поисках ценных европейских рабов наведывалась в сопровождении свиты лалла, супруга правящего бея. Не будет преувеличением сказать, что она полюбила маленькую Розетту. У нее самой были только сыновья, и она решила удочерить малышку. Не купить как рабыню, а именно удочерить. Уплатив торговцу внушительную сумму, лалла взяла с него клятву не возвращать девочку, как бы того ни требовали Великобритания и Россия. Успокоила она и бабушку. Неужели та не желает малышке добра? Недавно лишившись матери, Розетта оставила Донору едва ли не нищей дочерью скромного смотрителя маяка, а после удочерения стала бы богатой и могущественной. Не прошло и месяца, как бабушка передала девочку супруге бея. Розетта обрела новый дом – не в гареме, с наложницами, а во дворце, вместе с приемной матерью. Именно поэтому она и не вернулась в Донору с другими пленниками.

Девочка выросла в любви и достатке, почете и безопасности. Со временем один из приемных братьев, бывший всего на несколько лет старше, влюбился в нее и решил жениться. Мать благословила молодых и с огромной радостью встретила рождение их ребенка.

В общем, Розетта прожила счастливую жизнь, куда счастливее, чем могла бы прожить в Доноре, и вам, Маргерита, следует изгнать из своих мыслей всякое сожаление и тревогу за нее. Что касается Терезы и Лауры, дух-проводник велел передать, что за них тоже можно не волноваться. Они будут жить при вас, удачно выйдут замуж, подарят вам внуков и закроют глаза, но не раньше, чем вам, еще здоровой и крепкой, исполнится сто лет.

Покончив с ужином, Офелия устроилась в спальне и вновь принялась за пачку освещавших процесс газет, которые отложила в преддверии вечернего сеанса. Вопреки ее ожиданиям, для ответа синьоре Маргерите они не понадобились, поскольку та процессом не интересовалась, но теперь могли пригодиться для письма ее брату. Сомнамбула не впервые читала отчеты о различных слушаниях, хотя, мало что – или вовсе ничего – не смысля в юриспруденции, с некоторым трудом улавливала суть. Но главное она поняла: кавалер Антиоко Паис был человеком крайне агрессивным, едва ли не жестоким, и для защиты своих интересов выбрал самых алчных и беспринципных городских адвокатов. Уже один этот факт вызывал неприязнь, хотя Офелия знала, что для наилучшего исполнения своей миссии ей следует избегать предубеждений.

Вернувшись в гостиную, она вскрыла конверт. К ее удивлению, банкнот по пять лир оказалось две. Два вопроса? Или высокомерный жест, чтобы подчеркнуть, кто здесь заказывает музыку? В самом деле, несколько строк письма больше походили на приказ, чем на просьбу.

Офелия вскипела. Да как этот наглец смеет? Неужели он думает, что магнетизм можно купить и направить в нужное русло, да еще тайком?

До сих пор сомнамбула, в присутствии клиенток или оставшись одна, необычайно искусно имитировала бессознательное автоматическое письмо, вдохновленное воображаемым духом-проводником. Но теперь ей не было нужды придумывать наиболее удобный ответ: слова сами полились из-под пера.

Она отдавала себе отчет в том, что в некотором смысле навлекает на кавалера проклятие. Такого с ней прежде не случалось, поскольку противоречило натуре сомнамбулы, и она не имела ни малейшего представления, подействует это проклятие или нет.

Чтобы клиентки, приходящие записаться на завтрашний сеанс или задать вопрос уже сегодня, не только не встречались на лестничной площадке, но и не знали имен других дам, записанных на какой-либо день, синьорина Офелия Росси придумала весьма хитроумный метод. Принимала она, как мы знаем из объявления в «Вестнике», с двух до семи вечера, в рамках «обычного» сеанса уделяя каждой клиентке примерно три четверти часа. Таким образом, теоретически у нее хватало времени на пять сеансов в день, хотя все интервалы были заняты крайне редко. Столь же редко случалось, чтобы за целый день ни одна дама не просила ее принять, оставив сомнамбулу совершенно свободной.

Вот Офелия и попросила мастера Прото изготовить и закрепить на двери квартиры нечто вроде латунного почтового ящика, разделенного на пять небольших отделений, в окошке которого по утрам обновляла написанной от руки карточкой дату на следующий день. Над каждым из пяти отделений Прото выгравировал время консультации, начиная с двух часов, далее в три, в четыре и так до шести – времени начала последнего приема. Каждое отделение было оснащено матовым стеклянным окошком с узкой прорезью, куда желающая записаться на сеанс должна была, выбрав предпочтительное время, просунуть визитную карточку. Если ячейка оказывалась уже занята (карточка виднелась сквозь матовое стекло, но прочесть написанное на ней имя было невозможно), желающей записаться приходилось выбрать другое время. В крайне редких случаях, когда оказывались заняты все ячейки, предлагалось прийти на следующий день и попытать удачу снова. Как правило, сами дамы на площадку не поднимались: опускать визитные карточки они поручали служанкам.

Только сама Офелия, открыв этот ящик изнутри, могла проверить и занести в реестр, кто и на какое время записался. Таким образом, когда речь шла о малознакомых или вовсе неизвестных дамах, в ее распоряжении было следующее утро, чтобы успеть навести о них справки и обновить свои заметки.

На каждую из клиенток Офелия Росси заводила записную книжку, куда вносила все собранные сведения, включая имена родственников и друзей, а для тех, кто хоть раз побывал у нее на сеансе, отмечала также характер, манеру общения и реакции, которые возникали у них на то или иное «пророчество».

Отдельные тетради предназначались для событий, вызвавших в городе наибольший резонанс, и их участников, для представителей властей, выдающихся людей – в общем, всех тех, о ком упоминали больше одного раза. Она знала, что никто из них никогда не явится со своей проблемой на виа дель Фьоре Россо, но эти сведения в любом случае могли пригодиться, если вплести их в ответы на запросы клиенток.

Была, впрочем, в Доноре и одна синьора, от которой Офелия никак не ожидала запроса. Чему была только рада, поскольку, судя по тому, что сомнамбула о ней знала, в этом – крайне маловероятном – случае получила бы в довесок сплошные проблемы. Тем не менее она добросовестно занесла в записную книжку, посвященную этой особе, все касающиеся ее сведения: впрочем, раздобыть их оказалось нетрудно. Синьора Беатриче Дессарт – точнее, маркиза, как она требовала себя называть, – была одной из самых примечательных жительниц города, а также предметом разнообразных пересудов, которые сама же и подпитывала, будучи убеждена, что они вызваны лишь всеобщим восхищением, приправленным толикой зависти. Донорцы же над ней посмеивались, одни – с добродушным снисхождением, другие – с презрительной холодностью. Мнение донны Беатриче Дессарт о себе самой сильно расходилось с мнениями сограждан. Сходились все лишь в одной немаловажной детали: синьора, или маркиза, была несметно богата. Однако то, как она достигла такого богатства, оценивали по-разному. До сих пор Офелия воздерживалась от однозначного суждения, но, учитывая личный опыт и секреты, которые она день ото дня узнавала о людях, казалось бы, безупречных, склонялась скорее к снисходительной улыбке, нежели к холодности. В высшем свете Доноры маркизу, напротив, по большей части считали, пользуясь местным выражением, «вознесшейся вошью», выскочкой, парвеню, насмехаясь над ней и ее притязаниями на значительность и благородство. Самые доброжелательные – и те считали ее всего лишь чудачкой, городской сумасшедшей.

Имя Беатриче, записанное сомнамбулой в тетрадь вместе с прочими сведениями о маркизе Дессарт, не было настоящим. Эта синьора, единственный ребенок в небогатой семье, державшей скромную бакалейную лавку на окраине города, появилась на свет в Доноре примерно полвека назад и поначалу носила простонародное имя Форика (уменьшительное от Сальваторика) и фамилию Фамигедду. Рано проявив расторопность и ум, она помогала матери за прилавком, отцу – с подсчетами. А благодаря ее красоте вокруг девушки так и вились работящие молодые ухажеры из числа посетителей лавки: они, несомненно, пришлись бы по вкусу любой ровеснице того же социального положения, однако Форика без колебаний отвергала их одного за другим. Ведь, помимо красоты, она отличалась честолюбием и решительностью. И если чего-то не хотела, так это стать в будущем подобием матери. Или заполучить мужа, похожего на отца. Уж лучше в монашки!

Тем летом, когда ей исполнился двадцать один год, Форика отправилась вместе с приходом в паломничество в Нуоро, на праздник Искупителя. Дальнюю родственницу попросили ненадолго подменить ее в лавке. Однако домой блудная дочь не вернулась, а лишь известила письмом, что за эти три дня успела встретить любовь всей своей жизни, за которого намеревалась как можно скорее выйти замуж, и пригласила родителей приехать познакомиться с будущим зятем: тот жил в Нуоро и по роду занятий никак не мог отлучиться. Достигнув совершеннолетия, в отцовском согласии она не нуждалась, хотя и была уверена, что жених всех устроит. Пускай только запросят в мэрии и приходе все необходимые для брака документы и привезут их с собой. Ни днем больше необходимого она ждать не намерена.

Познакомившись с будущим супругом дочери, Фамигедду буквально остолбенели, однако были польщены и счастливы. Даже в самых смелых мечтах они не могли представить, что их Форика повстречает столь невероятного человека, и тот, едва увидев, влюбится в нее, да так сильно, что немедля воспылает желанием жениться. Вот уж в самом деле любовь с первого взгляда! Жених оказался пьемонтцем: высокопоставленным правительственным чиновником, присланным наблюдать за вырубкой деревьев, предназначенных на шпалы для строительства железной дороги – первой железной дороги, которой предстояло пересечь весь остров, с севера на юг. К тому же, будто престижной должности на государственной службе было мало, еще и высоким красавцем-блондином лет тридцати, чьи изысканные манеры яснее ясного доказывали, что он и в самом деле происходит из богатой туринской семьи. По словам Форики, даже аристократической, состоящей в отдаленном родстве с Савойской династией. Звали его – тоже типично для правящей династии – Филиберто, хотя фамилия казалась простой – Дессарт.

Записав эту информацию в тетрадь, Офелия не могла не вспомнить, что в Виброне, благодаря несчастливому браку, она тоже была дворянкой, точнее сказать, графиней. Ах, если бы только донорцы, видевшие в сомнамбуле едва ли не балаганную диковинку, об этом знали! Правда, она успела уяснить, что на Сардинии, в отличие от материковой Италии, существовали две категории аристократии, одна из которых считала другую куда менее знатной. Подлинное, по-настоящему влиятельное дворянство гордилось своим происхождением и титулами, дарованными арагонскими монархами за военные заслуги и героические подвиги в давней борьбе с сарацинами, поскольку восходило еще к позднему Средневековью, когда бóльшая часть острова принадлежала испанцам.

Но по Гаагскому мирному договору 1720 года остров стал собственностью Савойской династии и власть перешла к пьемонтцам. А они тоже любили жаловать дворянские титулы. Так, например, Виктор Эммануил I в 1806 году даровал своим указом дворянство всем, кто посадил или привил не менее четырех тысяч оливковых деревьев. Старые бароны и маркизы каталонской инвеституры презрительно называли таких оливковыми дворянами, отказываясь считать равными себе и при встрече уступать им дорогу, даже если те были старше. Если Дессарты и в самом деле носили титул маркизов, размышляла сомнамбула, они явно относились ко второй категории.

Обычно Офелия старалась не слишком проникаться сложностями клиенток. Еще в самом начале своей деятельности она поняла, что для сомнамбулы лучше всего оставаться нейтральной. Однако это не всегда оказывалось возможным – как, например, в случае с Маргеритой Паис. Вот и маркиза Дессарт вызвала у нее сильнейшую неприязнь с той самой минуты, как переступила порог гостиной. Высокомерие синьоры Беатриче с трудом поддавалось описанию: каждым взглядом, жестом, интонацией она словно бы доносила единственную мысль, точнее догмат: «Я сто́ю куда больше тебя. Ты – никто. Не будь мне нужен твой магнетизм, я бы и словом тебя не удостоила».

Однако, чтобы разъяснить создавшееся в семье положение и разрешить свои сомнения касательно отношений сына со служанкой, маркизе пришлось не только удостоить Офелию словом, но и раскрыть ей кое-какие секреты.

Выслушав эти излияния, сомнамбула пришла в такую ярость, что с трудом сдерживалась. «А, так, значит, ты не в состоянии принять невестку без единой капли голубой крови, да еще и расхаживающую босиком?! Боишься потерять лицо перед горожанами?!» – думала она. Офелии сразу вспомнились слухи о родительской лавчонке, о настоящем имени этой ломаки, сидящей сейчас перед ней, о прозвище, которым ее наградили донорцы, – «вознесшаяся вошь».

В задачу сомнамбулы это не входило и, вероятно, стало бы ей не лучшей рекламой, однако Офелия так разгневалась, что решила преподать этой выскочке урок, постаравшись всеми возможными способами ее унизить.

– Снимите шляпу и туфли! – внезапно велела она.

– Но…

– Повинуйтесь! Я чувствую приближение духа-проводника, а он не сможет с нами общаться, если ваше тело не будет в контакте одновременно с землей и небом.

Клиентка недоуменно оглядела кафельный пол и украшенный лепной розеткой потолок гостиной.

– Повинуйтесь! – настойчиво повторила Офелия. – И с этого момента не смейте произносить ни звука, покуда не станет светло!

Она отошла закрыть ставни, задернула шторы, погасила висящую под потолком керосиновую лампу и, наконец, задула свечи. Комната погрузилась в кромешную темноту. Это позволило применить один трюк: к нему сомнамбула прибегала нечасто, добиваясь, однако, значительного эффекта. Она потихоньку достала из-под подушки своего кресла пухлый клок ваты, которую всегда держала там на всякий случай, смочила его водой с каплей лимонного сока из стакана, где отмокали запасные перья, разорвала пополам и сунула в рот, поместив за верхней и нижней губами. Два других клочка, проделав с ними те же манипуляции, она упрятала за щеки. Язык щипало, Офелия чувствовала терпкость, словно съела незрелую айву… Но именно этого она и добивалась. А чтобы довершить эффект, с головой спряталась под плотную шаль, чуть колыхавшуюся при каждом вдохе.

Когда она заговорила, ее голос стал неузнаваемым, совершенно не похожим на привычный. Казалось, он доносится издалека: невозможно было даже понять, мужчине он принадлежит или женщине. Слова сомнамбула выговаривала медленно, натужно, делая паузы между слогами и время от времени спотыкаясь, как бывает при легком заикании.

– Форика Фамигедду! – произнесла она. – Ты позвала меня, и я явился на твой зов, хотя, возможно, незнание было бы для тебя лучшей участью.

Услышав свое настоящее имя, маркиза вздрогнула, но сумела совладать с собой и не проронила ни слова.

– Должен признаться, – продолжал дух-проводник, – до сегодняшнего дня тебе везло больше, чем ты того заслуживаешь. Но удача не вечна. Берегись! Уже совсем скоро твои будущие сват и сватья, родители жениха Йоланды, получат анонимное письмо, раскрывающее, какими сетями лжи ты опутала мужа. А главное, они узнают, что будущая невестка – вовсе не отпрыск благородного семейства Дессарт, но бастард, плод прелюбодеяния. И, конечно, разорвут помолвку, а заодно ославят тебя на всю Донору. Тебе никогда не удастся пристроить дочь замуж, она не подарит тебе внуков. Правда, у тебя уже есть трое от Аймоне: их он прижил со своей служанкой, признал и растит в Озуни, у дядюшек-пастухов. Эти трое маленьких светловолосых пьемонтцев не ходят в школу, а бегают босиком, приглядывая за овечьей отарой. Твой сын безумно влюблен в Таттану и хотел бы на ней жениться, да она сама против, поскольку, зная твою историю, презирает тебя и не желает иметь ничего общего с Фамигедду.

Однако жизнь твою в итоге разрушит совсем другая служанка. Ее зовут Мария Антония, ей всего семнадцать, и она моет полы в канцелярии интендантства. Твой муж совсем потерял голову и еще до Нового года сбежит с ней, увезет в Турин, а тебе, Форика, оставит в Доноре столь скромный пансион, что едва хватит на жизнь. Дом, как ты знаешь, принадлежит интендантству, и его придется покинуть. Задумайся, не пора ли попроситься официанткой в остерию, что открылась на месте лавчонки твоих родителей, и тем самым замкнуть круг?

Синьора Беатриче, как и было велено, слушала молча, но при упоминании каждого нового несчастья Офелия слышала, что она вздрагивает и шмыгает носом, словно сдерживая рыдания.

С последними словами сомнамбула принялась колотить мысками туфель по ножкам столика, отчего столешница подскакивала, а стоявшие на ней предметы опрокидывались. Часть из них со стуком и грохотом попадала на пол. Воспользовавшись этим переполохом, Офелия мигом стянула с головы шаль, вытащила изо рта клочки ваты и снова спрятала их под подушку. Потом своим обычным, слегка осипшим голосом, словно пробудившись ото сна, заметила:

– Я больше не слышу духа-проводника. Должно быть, он ушел. Надеюсь, его слова вас утешат. Однако подождите еще немного, не двигайтесь и не говорите, пока я не разрешу.

Она распахнула окно. Солнце только зашло, и, когда комнату залило закатным светом, маркиза Дессарт, успевшая воспользоваться темнотой, чтобы утереть слезы и прийти в себя, уже снова надменно восседала в кресле.

– Скажите, синьора сомнамбула, а сами вы слышали, что сообщил мне ваш дух-проводник? – с сомнением поинтересовалась она.

– Нет, когда он овладевает мной, я будто погружаюсь в глубокий сон, а то и вовсе лишаюсь чувств: ничего не слышу, не вижу, словно нахожусь в другом измерении. Все, что было сказано в этой комнате за последние полчаса, останется между вами.

Беатриче Дессарт смерила ее недоверчивым взглядом.

– Я и на йоту не верю в этот ваш магнетизм, – заявила она, поднимаясь. – Не понимаю, как люди могут быть настолько наивны, чтобы проглотить такую чудовищную ложь. Да-да, ложь, и не думайте, что я на нее повелась! Ваш приятель-призрак, или напарник с того света, или, если хотите, дух-проводник – наглый лжец! За мои пять лир он только и делал, что молол нелепейший вздор!

Сколь ни велика была тревога, переполнявшая ее сердце, маркиза в любой сомнительной ситуации предпочитала выглядеть уверенно.

Она резко повернулась и вышла не попрощавшись. А Офелия бросилась в кухню, чтобы прополоскать рот, смягчить оскомину чайной ложкой меда и сплюнуть остатки ваты.

Синьора Анджелика Соро являлась к сомнамбуле два раза в месяц, если, конечно, ей не становилось слишком уж скучно или не снился какой-нибудь по-настоящему странный сон. В подобных случаях интервалы между визитами сокращались.

Обнаружив ее запись на предпоследний вечерний сеанс, сомнамбула искренне обрадовалась, поскольку надеялась в подробностях обсудить с этой синьорой, «почти подругой», последний городской скандал, вызвавший у нее немалые сомнения и даже опасения.

Сеанс жена адвоката начала с привычного рассказа о взволновавшем ее сне, как нарочно, связанном именно с тем скандалом, о котором писали во всех газетах.

Примерно за полгода до этого в Доноре умерла от скоротечного воспаления легких одна юная синьора, жена дальнего родственника адвоката Соро, а следовательно, родня и самой Анджелики. Всего пару лет назад она вышла замуж за успешного молодого инженера, владельца лучшего в городе инженерно-архитектурного бюро, амбициозного, но прекрасно подготовленного и потому высоко ценимого специалиста. Их брак был заключен по любви, а не по сговору между семьями. Когда супруга заболела, муж отчаянно пытался ее спасти; но тщетно он собирал у изголовья несчастной старейших и опытнейших городских врачей и теперь не мог себе простить, что так и не нашел способа излечить возлюбленную. Совершенно обезумев от горя, в день ее смерти он заперся дома, у постели умершей, разогнав прислугу и запретив родным оплакивать бедняжку, а тем более устраивать похороны. Тем же, кто, подобно матери, подсовывал под дверь записки, пытаясь его образумить, инженер Коррадо Лаудати отвечал, что отказывается расставаться с любимой и не позволит унести ее тело: уж лучше он умрет с нею рядом. Ситуация становилась критической, в том числе с точки зрения санитарии и гигиены; власти уже готовы были применить силу, когда теща, пусть и убитая горем из-за смерти дочери, робко предложила решение: неестественное, экстравагантное, оно, впрочем, не было для Доноры чем-то абсолютно новым и, вполне возможно, могло помочь безутешному вдовцу пережить этот ужасный момент. Почему бы не забальзамировать тело бедной Эльвиры, чтобы муж мог держать его дома? В конце концов, ни один закон подобной процедуры не запрещает.

– Не запрещает, поскольку считает невыполнимой, – отмахнулся адвокат Соро. – Конечно, мы знаем, что древние египтяне бальзамировали своих покойников, но не знаем ни техник, ни веществ, которые они использовали.

Однако, заметила ему жена, уже около ста лет в Европе распространены, причем не в среде шарлатанов или самопровозглашенных алхимиков, а в официальных медицинских кругах, анатомические исследования, требующие консервации органов, чтобы дать ученым время их изучить. Как правило, образцы помещаются в стеклянные сосуды, наполненные формалином, жидкостью на основе формальдегида, который и предотвращает разложение. Или же, пока органы еще не тронуты тлением, с них делают восковые слепки. Кое-какие эксперименты в этой области проводились и в Донорском университете. Так, недавно скончавшийся директор Института анатомии, профессор Антонио Луссино, разработал метод сухой консервации человеческого сердца и даже оставил указания, чтобы после смерти его собственное сердце, обработанное подобным образом, отошло городскому Анатомическому музею. Его преемник на кафедре, профессор Винченцо Карена, следуя по стопам Луссино, сумел сохранить десяток образцов человеческого и животного мозга, чтобы студенты могли не только увидеть их в стеклянном сосуде с мерно колышущимся формалином, но и взять в руки, внимательно изучить, ощупать поверхность, научиться различать области разного цвета. Свои эксперименты он продолжал и поныне.

Описанные исследования проводились на медицинских факультетах в соответствии с традиционными методами, предусматривающими обработку каждого из консервируемых органов отдельно. Однако вне академических кругов по всей Европе уже не первый год гремело имя человека, появившегося на свет и работавшего как раз в столице Сардинии: доктора Эфизио Марини, которого хулители клеймили шарлатаном, а на родине упоминали не иначе как под презрительным прозвищем Окаменитель. Он был дипломированным врачом, но добиться признания коллег или сделать карьеру в местном университете так и не смог. А все потому, что неизменно отказывался раскрывать изобретенный им невероятный метод сухой консервации не только отдельных органов, но даже и тел целиком, без видимых разрезов, извлечения внутренностей или использования известных науке химических веществ. Кроме того, тела сохраняли первоначальный цвет и свежесть кожи: они выглядели живыми и способны были принимать самые обычные, естественные позы.

Вдобавок, словно этого было мало, метод предполагал обратимость. Некоторое время спустя эти застывшие статуи, твердые, будто высеченные из камня, можно было снова «размягчить», чтобы придать им иное выражение или позу, отличную от прежней.

На родном острове Окаменителя воспринимали с подозрением, а вот за границей им восхищались. И даже пригласили продемонстрировать свои работы на Всемирной выставке 1867 года в Париже, где их создатель заслужил личную похвалу Наполеона III, который наградил его орденом Почетного легиона. Ему заказали бальзамирование таких известных личностей, как литератор и патриот Луиджи Сеттембрини или сардинский историк Пьетро Мартини. Последнего при жизни ни разу не фотографировали, запечатлев лишь post mortem[11], но не в привычном виде, лежащим на катафалке с закрытыми глазами и сложенными на груди руками в одну из последних минут перед погребением: на фотографии историк был изображен сидящим в кресле в будничной одежде. Никто бы не сказал, что он уже несколько месяцев мертв и лишь кажется живым, настолько тщательно было забальзамировано тело. Окаменитель прославился еще и тем, что, будучи большим поклонником Гарибальди, следовал за генералом в бою при Аспромонте[12], а когда тот был ранен, одним из первых оказал ему помощь; Марини также собрал его кровь и, «окаменив» ее, сделал медальон, который впоследствии подарил самому Герою двух континентов.

В Италии и за ее пределами многие матери, потерявшие дитя в совсем еще нежном возрасте, просили забальзамировать своего малыша, а после выставляли его тело дома, словно восковую куклу.

И вот, пока тело бедной Эльвиры Лаудати не слишком разложилось, вдовец позволил теще призвать Окаменителя, и тот с готовностью согласился подвергнуть покойную своим загадочным манипуляциям.

К несказанному возмущению всех донорцев, окаменевшую красавицу одели в самое элегантное платье и усадили на диване в гостиной: правая рука опирается на подлокотник, ладонь поддерживает щеку. Вдовец, не растеряв прежних навыков, вернулся к работе в инженерном бюро и на многочисленных строительных площадках, однако все свободные часы он теперь просиживал рядом с супругой, общаясь с ней, шепча нежные слова и засыпая градом вопросов, на которые она, разумеется, никак не могла ответить. Слуги тоже согласились вернуться, вытребовав, впрочем, значительное повышение жалованья и настояв на том, что отныне они не станут входить в гостиную, где инженер взялся прибираться и поддерживать порядок самостоятельно, следя, чтобы в вазах, как было заведено при жизни его жены, всегда стояли свежие душистые цветы.

Он снова начал принимать у себя родственников и друзей, хотя те и не слишком охотно его посещали, обескураженные и смущенные присутствием столь необычной хозяйки. Среди немногих, кто, сочувствуя горю и одиночеству молодого инженера, пытался преодолеть неловкость, была и синьора Анджелика Соро.

«Я навещаю его пару раз в неделю. Коррадо принимает меня в гостиной, сам подает чай: горничная-то входить отказывается. Слишком близко к бедняжке Эльвире стараюсь не садиться, – рассказывала она сомнамбуле, – но однажды не смогла отказаться и погладила ее по щеке. Даже не знаю, как и описать, что я тогда ощутила: то ли гадливость, то ли нежность, то ли изумление от того, насколько мягкой и шелковистой оказалась ее кожа».

Рассказ этот до крайности взволновал сомнамбулу. С одной стороны, даже испытывая глубокую жалость к вдовцу, она не отказалась бы хоть разок взглянуть на его окаменевшую супругу. С другой же, находила всю эту историю несколько нездоровой и опасалась, что со временем она приведет к весьма неприятным последствиям.

– Сегодня мне приснился поистине странный сон, – начала в тот вечер жена адвоката Соро. – Был чудесный весенний день, пасхальный понедельник. Мы с мужем и всем его семейством взяли с собой самые разнообразные блюда, сытные и сладкие, какие только готовят к этому празднику, и, уместившись в двух колясках, выбрались на традиционный загородный пикник. Поехал с нами и Коррадо Лаудати – совсем такой же, как сейчас, разве что в куда более приподнятом расположении духа. Он еще не был ни помолвлен, ни женат: я это знала, как подобные вещи обычно знают во сне. Эльвира, девятилетняя малышка, играла с другими детьми, не обращая внимания на будущего мужа. Были там и вы, синьорина Офелия, – единственная чужачка среди многочисленной родни. Прошу меня простить, но мы не в ответе за то, что видим во сне, а уж тем более за то, как ведем себя в чужих снах; однако в моем сне вы точно не уронили себя в глазах собравшихся. Все мужчины, включая и пожилых, вились вокруг вас, Офелия, ухаживали за вами. Но вы не поддавались на заигрывания, не кокетничали – напротив, решительно пресекали их, объясняя, что уже замужем, и просили оставить вас в покое. «Прекратите, не то нам с дочерью придется уехать из Доноры, – говорили вы. – Нет, лучше уедем немедленно!» Решительно направившись к группе детей, вы взяли за руку девочку лет двенадцати, что прыгала вместе с Эльвирой через скакалку. Ту самую девочку, которую я много раз видела во сне, но на самом деле не существующую: во всяком случае, я с ней не знакома и даже никогда не встречала. Однако Коррадо, сделав шаг вперед, преградил вам дорогу. «Вы должны остаться в Доноре, – сказал он, – мы все очень в вас нуждаемся». Потом преклонил колено и поцеловал вам руку. Тут-то я и проснулась.

Никогда еще Офелия не видела глаз столь прекрасных и в то же время печальных. Инженер Лаудати сразу ей понравился. Высокий, стройный молодой блондин, элегантный и в то же время атлетичный, он носил по-военному короткую стрижку, однако в чертах лица, особенно чуть припухлых губах, проглядывало нечто детское. Это лицо сомнамбула видела не впервые, поскольку за предыдущие пять-шесть месяцев фотографии инженера и его жены, как до, так и после ее смерти, в сопровождении статей и заметок об их экстравагантной истории, просто наводнили донорские газеты. В городе инженера хорошо знали и уважали за профессионализм и страсть, с которой он отдавался работе. Но сколько ни вглядывалась в эти фотографии Офелия, зернистые изображения, отпечатанные на плохой газетной бумаге, не могли передавать ни подвижности черт, ни бледности кожи, ни тоски в этих глазах, сейчас покрасневших и опухших от слез. Стремясь подогреть нездоровое любопытство читателей, газеты так и сыпали сплетнями о молодой паре. Вероятно, далеко не все они были правдивы, однако Офелия умела отличать реальность от буйной фантазии. Предоставленной неделей она воспользовалась, чтобы расспросить близких, сестер и подруг детства Эльвиры, горничных, что служили у нее в доме до замужества и после свадьбы, консьержек, кое-кого из врачей, наблюдавших бедняжку во время болезни. Она пообщалась даже с теми, кто, похваляясь близкой дружбой с супругами, на деле водил с ними лишь шапочное знакомство. Особых подозрений это не вызвало. Никто, за исключением синьоры Анджелики, не знал о назначенном вдовцу сеансе, никто не удивился тому, что сомнамбула, как и все прочие граждане Доноры, проявила интерес и любопытство к столь необычной истории, и не связал это с ее профессией (или миссией). Кроме того, Офелия полагалась на свой дар физиономистки и, оказавшись лицом к лицу с вдовцом, доверилась первому впечатлению. На этот раз оно определенно оказалось благоприятным.

И все же в назначенный день и час она ожидала сеанса с некоторым беспокойством. Явившись минута в минуту, инженер Лаудати робко вошел в гостиную и с явным смущением протянул ей банкноту в пять лир.

– Возможно, учитывая исключительность случая, мне следует заплатить больше, – неуверенно проговорил он.

– Все мои случаи исключительны, – решительно ответила Офелия.

По здравом размышлении она решила не показывать, что удивлена необычной просьбой инженера, словно общение с покойными было для нее делом привычным.

– Как вы знаете, мой метод не связан со столоверчением, – пояснила она, усадив его в кресло, предназначенное для клиенток. – Я предпочитаю приватную беседу: посмотрим, совпадает ли это с предпочтениями вашей супруги. Однако для начала расскажите мне немного о ней.

Вместо слов инженер достал из внутреннего кармана пиджака две фотографии и протянул их сомнамбуле, которая притворилась, будто видит их впервые, хотя обе не раз появлялись в газетах. Первая была сделана два или три года назад, в день свадьбы, в ателье известного донорского фотографа. Новобрачных он запечатлел стоящими возле колонны искусственного мрамора, увенчанной двумя целующимися голубками, судя по бликам, алебастровыми. Несмотря на то что длинная выдержка требовала целую минуту сохранять неподвижность, сияющая Эльвира в пышном белом платье, с букетом в руках, была вся движение: вот-вот взлетит такой же голубкой и вырвется за край карточки, навстречу зрителю. Жених выглядел более скованным: он не смотрел в объектив, а опустил глаза, смущенно созерцая безымянный палец левой руки, будто удивляясь невесть откуда взявшемуся обручальному кольцу.

Рядом с первой Офелия положила вторую карточку, где Эльвира в нынешнем ее состоянии сидела на диване в гостиной в той позе, которую придал ей Окаменитель. Вдовец стоял у нее за спиной и, неловко склонившись, держал жену за руку. Сделал фотографию Агостино Лай Родригес, постоянный партнер доктора Эфизио Марини, заносивший изображения всех «произведений» друга в своего рода архив. С этого снимка Лай Родригес отпечатал чуть больше копий, одну из которых подарил вдовцу, чтобы тот мог всегда держать карточку при себе вместе со свадебной. Офелия была удивлена и восхищена тем, насколько живой выглядела Эльвира на этой современной фотографии. И слегка засомневалась, сумеет ли «одолжить» ей свой голос и слова: ведь они тоже должны были казаться живыми и настоящими.

Сомнамбула заранее решила, что не станет выдавать себя за покойную, как делали многие медиумы (и как, в некотором смысле, недавно поступила сама с маркизой Дессарт – хотя в тот раз искаженный голос доносился не с того света, а принадлежал ее духу-проводнику).

Однако Офелия знала, что реально существовавшему голосу, которого она к тому же никогда не слышала, подражать не сможет: так безутешного супруга не обмануть. Куда проще было бы задействовать автоматическое письмо: водить пером с закрытыми глазами, не выходя за край листа, она умела прекрасно.

– Смею предположить, вам еще не доводилось присутствовать при вхождении в транс, – начала она. – Прошу, не удивляйтесь тому, что увидите, когда я покину свое тело. Молчите и не двигайтесь. Когда увидите, как я запрокину голову, закрою глаза, обмакну перо в чернила и коснусь им бумаги, задайте супруге вопрос, на который желаете получить ответ. Вы ведь успели подумать и определиться, что именно спросите?

– Да. Но одного вопроса мало. Мне о стольком нужно спросить! Список вопросов у меня в кармане, я записал их вот здесь, на этом листке, чтобы ничего не забыть.

– Вижу, вопросов немало. Не уверена, что ваша супруга позволит нам задать их все. По крайней мере, не за один раз. Она может устать и удалиться до окончания беседы. Вы же, произнеся вопрос, сосредоточьтесь и ждите. Не волнуйтесь, будьте терпеливы. На то, чтобы Эльвира завладела моей рукой и написала ответ, уйдет какое-то время. Прочтите его, но, каким бы он ни был, не вздумайте спорить. Молча дождитесь, пока я снова не подниму перо и не обмакну его в чернила; потом переходите ко второму вопросу. И так далее, пока не увидите, как я сломаю перо и брошу его на пол. Это значит, что дух вашей супруги решил прервать общение. Такое может произойти в любой момент – как после первого вопроса, так и после десятого. Все зависит от настроения нашей собеседницы.

Услышав эти слова, инженер стал еще бледнее.

«Глядишь, в обморок упадет, так ничего и не спросив…» – подумала Офелия. Вопреки распространенному мнению, большинство мужчин, считала она, куда чувствительнее женщин.

– Но как удостовериться, что на вопросы отвечает именно Эльвира? – пробормотал вдовец.

– Спросите о том, что знаете только вы, о каком-нибудь вашем секрете. Если сочтете нужным, можете задать два вопроса.

Ход был рискованным, но, понадеявшись на собственную интуицию и собранные сведения, она все же решила его попробовать.

Сеанс, как обычно, начался с того, что духу было предложено связаться с присутствующим посредством автоматического письма. Когда настала пора переходить к вопросам, инженер уже едва сдерживался. Его голос дрожал, ладони вспотели. Рука Офелии, сжимавшая прекраснейшее из гусиных перьев, запас которых она хранила в высоком хрустальном бокале и затачивала заранее, тоже взмокла.

– Это и в самом деле ты, Эльвира? – нерешительно спросил инженер.

– Это я, – записало перо.

– Чем ты можешь это подтвердить?

– Ты должен поверить. Но я буду снисходительна.

– Ты помнишь нашу первую встречу?

– Я помню всё.

– Мы были на маскараде. У кого в гостях?

– У твоего кузена Филиппо Соро.

– В какой комнате?

– Не в комнате. На лестнице.

– Мы были одни или с нами был кто-то еще?

– Одни.

– Ты что-то уронила на ступеньку, а я поднял.

– Кроме меня, никто не видел, как ты нагнулся.

– Так что это был за предмет и что я с ним сделал?

– Роза, которую я приколола к вырезу платья. Ты спросил: «Могу я ее сохранить?» Я разрешила. Ты поцеловал ее и положил в карман.

– И где она сейчас?

– Ты засушил ее между страницами книги и поместил в рамку. Рамка висит возле нашей постели.

С каким же облегчением записала сомнамбула эти слова! Она боялась, что не будет знать ответа. Однако тем, что инженер считал тайной, известной лишь им двоим, Эльвира в свое время поделилась с синьорой Анджеликой, которая, растрогавшись, в свою очередь пересказала Офелии. Она вообще успела поведать сомнамбуле столь великое множество историй о молодой супруге – впрочем, ничего бестактного или сугубо личного, – что теперь, вероятно, уже запамятовала, какие именно. Бог знает, кому еще синьора Анджелика проговорилась об истории с розой и помнила ли она об этом. Лишь бы только инженер не показал ей эти листки! Вдовец должен был поверить, что ответ, известный, как он считал, лишь ему и покойной жене, подтверждает подлинность вызванного духа.

– Еще один вопрос. Ты, конечно, знаешь, что я люблю больше всего на свете, не считая тебя? От чего никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не смог бы отказаться?

– От своей работы инженера. Скольких усилий тебе стоило получить диплом, а после сделать свое бюро лучшим в городе! Ты скорее умер бы, чем от нее отказался.

Этот вопрос тоже яснее явного демонстрировал наивность инженера Лаудати. О его едва ли не фанатичной приверженности профессии в семье было известно всем, а сама Офелия узнала, поболтав с синьорой Соро.

Впрочем, этого двойного доказательства оказалось достаточно, чтобы рассеять недоверие вдовца.

– Где ты? – задал он следующий вопрос.

– Там, где свет.

– Близко или далеко от тела?

– Там, где я сейчас, ни «далеко», ни «близко» не существуют.

– Видишь ли ты меня, когда я сажусь рядом? Слышишь ли, когда я говорю с тобой?

– Да. Но не потому, что ты в гостиной. Я вижу и слышу тебя повсюду: в конторе, в твоем кабинете, на строительной площадке, в гостях у матери. В моем мире понятия «где» не существует.

– Но счастлива ли ты там, где ты есть?

– Могла бы быть и счастливее.

– От кого или от чего это зависит?

Однако сомнамбула была уже совершенно измучена. Она исписала ответами два приготовленных листа, для продолжения пришлось бы взять третий. Решив положить конец беседе, она сломала перо, бросила его на пол, после чего рухнула лицом вперед, опрокинув лбом чернильницу и пролив чернила на оба листа, чтобы их нельзя было никому показать.

Инженер был в смятении. Он не понимал, должен ли броситься на помощь Офелии, да к тому же расстроился, увидев, как сильно испачкана бумага. Как теперь перечитать ответы Эльвиры? Впрочем, их он помнил прекрасно. Что, интересно, означало это «Могла бы быть и счастливее»? Нет, непременно нужно записаться на второй сеанс к сомнамбуле!

Переживания молодого вдовца глубоко тронули Офелию. Она не могла не сравнивать искреннее горе супруга Эльвиры с циничными планами своего мужа, с жестокими словами, которые тот нацарапал на полях писем Пенелопы. Побои, презрение и яд остались в прошлом, но воспоминания о том времени по-прежнему наполняли сомнамбулу горечью и страхом. Она боялась, что граф, несмотря на все уловки и переезды, сумеет выследить ее и отомстить. Семи лет со дня исчезновения еще не прошло, и по закону Фолько не считался вдовцом. Чтобы разрешить свои денежные затруднения, женившись на Пенелопе (или, если та его не дождется, на другой богачке), он должен был доказать, что Офелия мертва, а ее тело – неопровержимым образом опознано.

Однако времени предаваться страху у синьорины Росси (читатель, разумеется, помнит, что это ненастоящее ее имя) не было. Казалось, будто в последние недели у донорских дам вдруг возникла острейшая нужда в ее сеансах. Каждый вечер сомнамбула обнаруживала, что все ячейки почтового ящика на двери заняты их визитными карточками. Пришлось договариваться с инженером Лаудати: не могла же она принимать его каждый день, как ему того хотелось, ведь это было бы несправедливо по отношению к другим клиенткам (тем более что придумать столько новых ответов из загробного мира она никак не сумела бы). Сошлись на двух сеансах в неделю. А чтобы инженер не тратил время на хождение туда-сюда, накануне условленных дней Офелия сама вкладывала визитную карточку единственного клиента мужского пола в последнюю ячейку прежде, чем ее успевал занять кто-то другой. Карточку она всегда брала одну и ту же – оставшуюся с первого посещения.

С каждым разом сеансы становились все менее драматичными. Посоветовавшись с синьорой Анджеликой, Офелия решила, что вдовца стоит потихоньку отвлекать от навязчивых мыслей, поощряя его интерес к обычной жизни: это пойдет ему только на пользу. Необходимо было убедить инженера, что он не единственный в мире мужчина, потерявший жену, что у него есть еще время начать все с чистого листа. Молодой, красивый, богатый, умный, достойный, увлеченный работой… Оставалось только немного подождать.

Поэтому сомнамбула внимательно следила за тем, чтобы во время сеансов Эльвира исправно являлась на зов, четко отвечала на вопросы и, что несколько необычно для покойников, сама задавала их, сопровождая ответы вдовца своими замечаниями. А всякий раз, когда он спрашивал: «Ты счастлива?» – отвечала: «Могла бы быть и счастливее». Но не объясняла, каким образом.

– Как долго еще ты будешь меня любить? – спрашивал Коррадо.

– Там, где я сейчас, не существует времени: здесь нет ни «долго», ни «коротко».

– Ты ведь меня не забудешь?

– Память здесь вечна.

– И станешь любить меня одного, как и я не полюблю никого, кроме тебя?

– Любовь велика, ее хватит на всех. Она единственное, что лишь умножается, когда ею делишься…

– Но я уже никогда и никого не полюблю… Я только твой!

– Никогда не говори «никогда». Я хочу, чтобы ты снова был счастлив.

Подобные ответы не вызывали у Офелии особых сложностей. Она без труда вживалась в роль Эльвиры, поскольку и впрямь желала клиенту, вызвавшему у нее столько сочувствия и симпатии, только счастья.

По счастливому стечению обстоятельств Окаменитель в те дни как раз находился в Доноре. Недруги в академических кругах снова и снова требовали продемонстрировать, что его «статуям» спустя некоторое время можно придать гибкость, изменить их позу. Одну из таких демонстраций он согласился проделать над телом Эльвиры.

Посредством сомнамбулы дух несчастной супруги велел избавить ее от всяких признаков жизни, снять дорогое платье и украшения, после чего уложить на кровать в одной ночной рубашке, с закрытыми глазами, скрестив ей руки на груди, словно во сне или в ожидании погребения.

Разумеется, Марини предпочел бы более «живую» позу, однако он счел возможным удовлетворить просьбу вдовца и несколько дней работал в строжайшей тайне, добиваясь желаемого результата.

Когда инженер увидел свою Эльвиру такой же, как в тот день, когда он заперся в квартире с ее телом, с ним приключился нервный срыв, и на следующем сеансе сомнамбуле пришлось изрядно потрудиться, придумывая, как его утешить.

– Я устала. Дай мне упокоение, – написала она, совершенно растрогав инженера. – В конце концов, теперь, когда мы можем общаться через сомнамбулу, тебе уже нет нужды сидеть рядом и шептать мне на ухо.

Убаюканный этой иллюзией, инженер все реже проводил время дома, рядом с супругой, – напротив, стремился продлить сеансы в гостиной Офелии, увеличить их число: не только для того, чтобы задать больше вопросов Эльвире, но и чтобы откровенно поговорить с сомнамбулой, спросить ее совета, рассказать о себе… Он проникся к ней таким доверием и симпатией, так дорожил ее мнением, что два месяца спустя не стал особенно сопротивляться, когда Эльвира рукой Офелии попросила положить ее в гроб и похоронить в семейной капелле.

– Тело останется нетленным, – заверил его Окаменитель. – Если через пять лет мы его эксгумируем, то найдем совершенно таким же, как сейчас, и даже сможем поменять позу.

– Надеюсь, через пять лет кузен найдет себе новую жену и утешится, – заметила на это синьора Анджелика. – А бедняжка Эльвира сможет наконец упокоиться с миром, не подвергаясь более этим жутким экспериментам.

Разум подсказывал Офелии, что в положенный срок инженер так или иначе полюбит другую. Однако в глубине души она вынуждена была признать, что не слишком этому рада. Среди молодых женщин Доноры сомнамбула не видела той, что была бы достойна ее клиента. Который, правда, в скором времени перестал им быть. На последнем сеансе Эльвира рукой Офелии заверила его, что отныне она совершенно счастлива и желает обрести вечный покой без нужды являться на зов живых и отвечать на их вопросы.

– Если ты и в самом деле меня любишь, позволь мне упокоиться с миром и сам постарайся обрести покой и счастье. – Записав эти слова, Офелия поняла, что попрощалась с инженером Лаудати. Да и какой вопрос он мог бы задать на следующем сеансе? Разумеется, теперь их придется прервать, и она уже чувствовала, что будет скучать. Эти встречи, продлившиеся ровно год, по пять лир за сеанс, изрядно увеличили сбережения сомнамбулы. Но разве в деньгах дело?

Они расстались по-дружески, почти нежно. Инженер попытался вручить ей небольшую сумму в качестве дополнительного вознаграждения за предоставленную помощь. Но Офелия отказалась, и он принес извинения, поскольку меньше всего хотел ее обидеть.

Оба понимали, что вне этой гостиной уже не смогут встретиться и столь приятно побеседовать: профессиональные круги, в которых вращался инженер, были куда выше того социального класса, к которому принадлежала сомнамбула.

Жизнь Офелии Росси потекла как прежде, до встречи с инженером. По городу распространился слух, что после общения с покойной супругой молодой вдовец образумился, с прежней страстью вернувшись к работе, и что это заслуга сомнамбулы. Многие дамы просили ее разузнать у покойных родственников самые банальные вещи: счастливы ли они, не стоит ли заказать мессу или молитву, чтобы сократить их пребывание в чистилище. Но никто еще не просил вызвать покойника или покойницу, чтобы расспросить их напрямую: скорее всего, побаивались духовников, хотя Донора считалась сравнительно светским городком, где не стеснялись демонстрировать независимость от церковных предписаний.

Впрочем, клиенток с каждым днем становилось только больше, и по вечерам все ячейки почтового ящика были заполнены. Некоторым дамам приходилось являться по два-три раза, чтобы застать свободную. Офелия даже задумалась, не стоит ли посвятить работе и выходные: скажем, два-три раза в месяц. Правда, так она явно нажила бы себе врагов в лице священников и понимала, что овчинка не стоит выделки. Однако, не будучи занята беседами с клиентками или поисками информации о них, сомнамбула чувствовала себя ужасно одинокой. Ей нужно было найти, чем занять свободное время.

Прежде Офелия никогда не страдала от одиночества – более того, считала его своего рода привилегией, защитой от угрозы, вынудившей ее бежать из родного города. Теперь же она изнывала от недостатка общения.

Благодаря выплатам от инженера и последующему росту клиентуры в последнее время сомнамбула сумела отложить изрядную сумму, и ей пришла в голову мысль посвятить свободные дни благотворительности. В теории выбор казался довольно богатым. Мэрия и состоятельные частные лица Доноры издавна учреждали общества помощи беднейшим горожанам. Которых, кстати, было куда больше, чем мог бы предположить приезжий, прогуливаясь по роскошным центральным улицам. Куда больше, чем вмещали мужское и женское отделения богадельни. Куда больше, чем подопечных дам милосердия из Ассоциации имени королевы Маргериты, что раздавали хлеб, одежду и простыни впавшим в нужду семьям. В этой ассоциации числились многие клиентки Офелии, включая и синьору Анджелику Соро, которая, впрочем, мягко намекнула, что со стороны сомнамбулы было бы бестактно просить равного с ними участия. В лучшем случае речь могла идти об анонимном пожертвовании, но никак не о присутствии на собраниях или совместном посещении бедных семей, ютящихся по подвалам старого города.

В местечках вроде Доноры, где социальные границы блюли весьма строго, а межклассовые контакты допускались лишь временно и исключительно по деловым мотивам, попросту не существовало сословия, способного принять в свои ряды сомнамбулу. А отсутствие рядом мужа делало ее положение еще более двусмысленным.

Только семья служанки с благодарностью и без малейшего смущения принимала ее помощь, будь то приглашение прокатиться на омнибусе к морю или ношеная одежда для матери и дочери. Однако у этих людей тоже было достоинство, и они всегда старались отплатить чем могли. Дочь штопала, сын носил с рынка сумки с покупками в тех редких случаях, когда они оказывались тяжелее обычного. Отец поновлял набитый конским волосом матрас, если тот приходило время перетрусить. Но на интеллектуальном уровне никакого общения с ними у Офелии не складывалось: слишком уж разными были их знания, образование, интересы. Не считая просьб или разъяснений каких-либо конкретных задач, она мало что могла им сказать.

Осень в Доноре выдалась мягкой, погожие дни случались чаще дождливых, и Офелия смирилась с тем, что ее досуг занимают лишь долгие одинокие прогулки.

Выйдя однажды ясным предзимним утром пройтись по окрестностям, она как раз подошла к отведенному под строительство нового квартала пустырю на окраине, где уже вовсю работали, размечая траншеи для водопровода и канализации, геодезисты и каменщики, когда увидела крупную стаю птиц, что плотной массой кружили высоко в небе, то и дело образуя причудливые фигуры и издавая пронзительные, но мелодичные крики. Слишком мелкие, чтобы оказаться гусями, журавлями или иными перелетными великанами, они скорее походили на зябликов или скворцов. Зрелище было настолько впечатляющим, что даже землекопы, оторвавшись от работы, замерли, устремив взгляды вверх. Когда это птичье царство разлетелось кто куда в бескрайнем небе, а потом вдруг собралось снова, образовав идеальную форму сердца, у многих вырвался изумленный вздох. В этот момент двое ближайших к Офелии рабочих, заметив, что она пошатнулась, бросились подхватить бедняжку: впервые за столь долгое время, что она сама не смогла бы и упомнить, на нее снова нашло одно из тех загадочных головокружений.

На зов о помощи сбежался еще десяток работников, хотя большинство по-прежнему глазело на птиц, что всё кружили, смещаясь из стороны в сторону, будто спасаясь от хищника, но не отдаляясь друг от друга и не нарушая порядка, отчего сердце на фоне неба становилось только меньше, плотнее, а следовательно, и темнее. Офелия лишилась чувств всего на несколько секунд, но хватило и этого: она рухнула на руки седовласого каменщика, который, подхватив ее, словно ребенка, крикнул, чтобы принесли воды.

Не успела еще сомнамбула открыть глаза, как услышала знакомый голос:

– Какая неожиданность! Что вы здесь делаете? Что с вами приключилось? Могу я чем-то помочь?

Она заморгала. Над ней, поднеся к ее губам стакан, склонился инженер Лаудати. С их последней встречи прошло уже шесть месяцев, и Офелия ничего о нем не знала. И вовсе не потому, что эти сведения было так уж трудно добыть: всегда ведь можно расспросить в городе или, того лучше, обратиться к синьоре Анджелике Соро, по-прежнему раз в две недели посещавшей сеансы. Нет, это был сознательный выбор. Рано или поздно Офелия ожидала известия, что вдовец обручился и планирует вступить в повторный брак, но вместо радости эти мысли, бог весть почему, наводили на нее тоску.

– Вам лучше? Не послать ли за врачом? – спросил инженер.

– Нет-нет! Со мной все в порядке, – заверила его Офелия. – Это было лишь секундное головокружение.

– Однако я беспокоюсь. У меня здесь коляска. Если хотите, отвезу вас домой.

– Благодарю, но в этом и впрямь нет нужды. Достаточно будет ненадолго прилечь.

Инженер снял пиджак, бросил на землю и осторожно уложил на него Офелию. Стая в форме сердца все еще кружила над ними. Кое-кто из рабочих, забавы ради, принялся швырять камни, думая разогнать птиц, но те были слишком высоко, чтобы до них достать.

«Может, это знамение?» – спрашивала себя Офелия. Но для кого? Под парящим в воздухе сердцем, задрав головы, стояло не меньше трех десятков человек. Кому из них адресовано это послание?

– Что ж, если не хотите ни врача, ни домой, давайте я отвезу вас в ближайшую тратторию. Вам непременно нужно выпить что-нибудь бодрящее, – решительно заявил инженер, прекрасно знавший район, где его бюро получило подряд на строительство.

Отказываться было бы невежливо, подумала Офелия, и позволила проводить себя к экипажу.

– Вот же странно, – продолжал между тем молодой вдовец. – Я повидал немало птичьих стай самых причудливых форм. Но такой, как эта, еще не встречал. Сердце! И именно сегодня, когда мой черед разливать суп на кухне «Безрассудных сердец»!

Это название Офелии уже доводилось слышать от синьоры Анджелики. Речь шла о необычной благотворительной инициативе, несколько лет назад организованной группой приятелей-бонвиванов, профессионалов из высших слоев общества – тех самых, что прежде весьма энергично взялись за создание и передачу под контроль мэрии городской богадельни, предоставлявшей ночлег тем, у кого не было ни работы, ни крыши над головой.

На одном из балов-маскарадов приятели так натанцевались, что пришлось прерваться и перевести дух. Подкрепляя силы разнообразными напитками и лакомствами в буфете, они разговорились о положении рабочих и крестьян, которые, несмотря на свой тяжкий труд, зачастую, особенно зимой, не имели средств пропитания и рисковали скатиться в нищету.

– Нужно найти способ им помочь.

– Но только не обижая: вы ведь знаете, какие донорцы обидчивые! Особенно землекопы!

– В зимний период стоит открыть «Народную кухню»: еда не бесплатная, но питательная и по доступной цене.

– Скажем, десять чентезимо за густой, сытный суп с овощами, бобами и мясом, да еще буханка белого хлеба в придачу… Что думаете?

– Однако нам подобная трапеза обойдется по меньшей мере в пятнадцать чентезимо!

– И где мы возьмем недостающие пять?

– Для начала увеличим число учредителей. Каждый будет безвозмездно вносить по пять лир в год. Остальное соберем по подписке: предложим всем знакомым сделать пожертвования, станем устраивать для состоятельных горожан балы-маскарады, любительские спектакли, концерты, лотереи, шествия с карнавальными платформами… и все это не задешево. Разницу сможем покрыть за счет билетов и прочих добровольных взносов.

– А чтобы сэкономить на прислуге, сами по очереди будем разливать суп нашим «клиентам».

– Не только ради экономии. Здесь важно личное участие, чтобы ближе познакомиться с теми, кому помогаем.

– Вот только, заплатив деньги, они получат право возмущаться, если меню придется им не по вкусу…

– Самим стоять с половником? Слушать, как нищие землекопы ругают практически бесплатный суп? По-моему, это какое-то безрассудство!

– Именно! Так и назовемся: «Безрассудные сердца»! Наш принцип – от сердца, наше средство – безрассудство, наша цель – благотворительность.

И то, что поначалу казалось забавой, сработало.

Как и предполагалось, правление составили десять профессионалов во главе с председателем при двухстах рядовых членах, каждый из которых ежегодно вносил в общий фонд по пять лир, обязуясь также привлекать пожертвования от знакомых и устраивать для развлечения горожан платные мероприятия.

«Народная кухня» работала на протяжении двух самых холодных зимних месяцев. Начав с двухсот мисок супа в день, теперь они обеспечивали сорок тысяч порций за сезон.

– наскоро (недаром он был инженером) подсчитал Коррадо Лаудати, записав результат прямо на бумажной скатерти в траттории.

– Так что сегодня мне тоже предстоит разлить семьсот порций супа. Моя смена, стоит поторопиться.

– Я и понятия не имела, что вы в «Безрассудных сердцах», – заметила сомнамбула. Она еще ни разу не слышала, чтобы инженер с подобным восторгом говорил о чем-то, кроме своей профессии.

Тот достал из кармана и продемонстрировал Офелии карточку, отпечатанную на плотной бумаге.

– Это выдают, когда оформляют членство.

– Я подал заявку три месяца назад, – добавил инженер. – Вспомнил, как Эльвира уговаривала меня ежегодно делать им щедрые пожертвования, как скупала билеты на все их светские мероприятия, даже когда начало подводить здоровье и она совсем не могла выходить… Думала и сама вступить в общество: считала ужасно несправедливым, что женщинам этого не позволяют.

– Сколько всего нам не позволяют! – вздохнула Офелия. – Однако я тоже хотела бы помочь…

– Вы могли бы часок-другой поработать на кухне. Кухарки получают жалованье, но дел много, и они только рады, если кто-нибудь из благотворительниц им помогает. Насколько я знаю, кое-кто из дам, например моя кузина Анджелика, время от времени именно так и поступает. А на карнавальной неделе мы устраиваем танцевальный вечер в «Политеаме». Вы могли бы купить несколько билетов. И даже прийти: я с удовольствием стану вашим кавалером.

Офелия взглянула с недоумением: неужели этому молодому человеку неизвестно, что сомнамбуле не подобает бывать среди дам высшего света?

– Да ведь это же бал-маскарад, – рассмеялся инженер. – То есть можно не только скрыть лицо под маской, соответствующей выбранному костюму, но и с головы до пят закутаться в домино[13]. Вас никто не узнает. Приходите! Обещаю, на протяжении всего бала я буду рядом и ни на минуту не оставлю вас одну. Мне будет в радость отплатить вам за всю ту помощь, что вы оказали своими сеансами!

Но Офелия по-прежнему колебалась. С одной стороны, она давно сгорала от любопытства, жгучего желания увидеть изнутри, на равных, общество, где успела смириться со взглядами свысока, и теперь ей выпала прекрасная возможность сделать это, оставшись неузнанной. С другой стороны, сомнамбула была только рада, что инженер более не погружен в ту пучину скорби, которая едва не свела его с ума, и в некотором смысле гордилась психологической интуицией, направлявшей ее в ходе сеансов. Не ее ли заслуга в том, что вдовец вдруг почувствовал потребность не только вернуться к светской жизни, но и сделать это с пользой, в компании таких веселых, щедрых и остроумных людей, как основатели «Безрассудных сердец»?

– Надеюсь, вы сдержите обещание, – в конце концов согласилась она. – Я приду. Поможете мне достать домино? Знаю, можно взять напрокат, но не хотелось бы, чтобы об этом знали в городе…

– Вам нет необходимости брать его напрокат. У меня дома целый гардероб, с десяток будет, и мужских, и женских, – ответил инженер. И рассмеялся, увидев ошеломленный взгляд Офелии: – Мать заказала их своей портнихе, когда нам, детям, пришла в голову мысль поставить оперу Верди «Бал-маскарад».

Сомнамбула знала, что в Доноре весьма распространена традиция домашних спектаклей, которые актеры-любители ставили для развлечения друзей и родственников. Зрителей обычно приглашали бесплатно, но порой труппа объявляла, что выступает в благотворительных целях, и тогда публику просили оставлять пожертвования. В читальном зале Офелия прочла даже либретто оперы, повествующее о заговоре против английского губернатора Бостона, которого враги хотели убить во время маскарада. По сюжету на руку заговорщикам сыграло то, что они, как и прочие участники бала, были полностью скрыты роскошными домино из атласа и шелка. Именно поэтому первоначально опера носила название «Месть в домино», и лишь впоследствии цензура настояла на его замене.

Младшие Лаудати – сам Коррадо, его сестры, кузены и кузины – поставили ее, будучи еще подростками, и неплохо повеселились. Публике повезло меньше, со смехом признался инженер, ведь практически все дети, пытавшиеся исполнять арии Верди, изрядно фальшивили.

– Понятия не имею, как эти домино оказались у меня. Возможно, мать отдала их Эльвире на случай, если та решит ими воспользоваться, но случая так и не представилось, – добавил он. – Впрочем, я уверен, что среди них есть ваш размер. Нынче же вечером достану и осмотрю их, а завтра утром пришлю вам пару с горничной. Не волнуйтесь: девушка она скромная и надежная, никому не расскажет.

Между тем стемнело, и пара, сев в коляску, вернулась в город. Коррадо велел отправляться к «Народной кухне». Но прежде чем надеть фартук и взяться за половник, он представил Офелию старшей кухарке, предупредив, что эта синьора готова на несколько часов поступать в ее распоряжение всякий раз, когда подвернется такая возможность.

На следующий день Офелия явилась в «Безрассудные сердца» и предложила старшей кухарке свою помощь. Она никак не ожидала обнаружить там столько дам самого разного возраста, включая и кое-кого из своих клиенток, занятых по разным углам самыми простыми, неприятными и монотонными действиями вроде чистки картофеля, репы и моркови, лущения фасоли и гороха или промывания свекольной ботвы. Очевидно, настоящие кухарки, не слишком доверяя кулинарным способностям синьор, без всякого стеснения держали их за простых судомоек.

В столь необычной ситуации социальные различия значили куда меньше, и Офелию приняли весьма сердечно. Все, очевидно, знали, кто она и чем занимается. Однако, несмотря на то что даже самые благосклонные из добровольных помощниц, вероятно, сочли желание сомнамбулы присоединиться к ним довольно-таки дерзким, лишь немногие демонстративно держались от нее на расстоянии.

Она же, со своей стороны, с некоторым удивлением узнала в чинной, несколько меланхоличной даме средних лет, что лущила рядом с ней фасоль, жену высокопоставленного чиновника, судьи Адемарo Ардены, председателя городского суда, чей единственный сын скончался меньше месяца назад.

Офелия не раз видела этого общительного восемнадцатилетнего юношу: его нередко можно было встретить в компании сверстников на главной площади, в парке или на променаде вдоль центрального проспекта. Сомнамбуле помнилась приметная внешность молодого человека, строгий профиль древнего римлянина, что так не вязался с его жизнерадостной натурой. Весь город был потрясен этой безвременной смертью, и Офелия не могла представить, что уже в первый месяц траура несчастная мать снова займется благотворительностью. Не исключено, впрочем, думала она, что для бедняжки это единственный способ прогнать скорбные мысли.

Наконец с работой было покончено, и на многочисленных плитах потихоньку начали закипать огромные, чуть помятые котлы, переданные «Безрассудным сердцам» в дар городской казармой. Когда добровольные судомойки удалились в небольшую комнатку, чтобы переодеться и направиться по домам, жена судьи постаралась оказаться у двери вместе с Офелией. Коснувшись ее локтя, она вежливо представилась:

– Здравствуйте, я Лукреция Ардена. Снаружи меня ожидает экипаж. Не соблаговолите составить компанию? Я подвезла бы вас домой.

Сомнамбула опешила: по правилам представиться первым должен человек более низкого положения. Однако, судя по всему, в столь мрачный период знатную синьору не слишком заботили тонкости этикета. Офелия изрядно утомилась, до дома было неблизко, и в иной ситуации она с радостью согласилась бы, однако сейчас, смутившись, принялась отнекиваться.

– Прошу вас. Мне нужно с вами поговорить, – настаивала жена судьи.

Как тут откажешь?

– Мне нужно с вами поговорить, – едва усевшись на мягкие бархатные подушки, повторила синьора. – Но, разумеется, не здесь. Я попросила бы о консультации, но не знаю, какова процедура.

«Только не это! – подумала Офелия. – Наверняка, прослышав и увидев лично, каких замечательных результатов я добилась с инженером Лаудати, она тоже захочет связаться с умершим сыном!»

Этой формы магнетизма сомнамбула не любила и, мучимая каким-то суеверным страхом, предпочитала даже не изображать. До сих пор она успешно выдумывала ответы за покойников, но что, если душа умершего в самом деле завладеет ею, заставив произнести оскорбительные для собеседника слова или подвергнуть опасности саму Офелию?

Однако отказать, в особенности синьоре столь высокого положения, она не могла. Пришлось объяснять механизм работы с ячейками и визитными карточками.

– Могу я записаться на завтрашний вечер?

– Конечно, там как раз остался один свободный сеанс. Если визитная карточка у вас с собой, даже не нужно никого посылать. Просто дайте ее мне, я сама оформлю запись.

Синьора приняла предложение с благодарностью, очень тронувшей Офелию; та, в свою очередь, выразила признательность за экипаж. К счастью, на первый в тот день сеанс ни одна из клиенток не записалась, так что после обеда сомнамбула могла немного передохнуть. Утро в «Народной кухне» выдалось куда более утомительным, чем она ожидала.

Чтобы добыть недостающие, но, как она предполагала, необходимые ей сведения, сомнамбуле не пришлось долго ходить вокруг да около или пролистывать многочисленные газеты.

Семейство судьи в Доноре знали и прежде, но недавняя трагедия вновь привлекла к нему интерес горожан. Потомственные аристократы, чьи предки жили в небольшой деревушке во внутренней части острова, Ардены были крупными землевладельцами и судьями по меньшей мере в пяти последних поколениях. Жениться они имели обыкновение на молодых женщинах, происходивших, в свою очередь, из богатых семей, где мужчины посвящали себя профессиям, так или иначе связанным с юриспруденцией: как правило, на дочерях адвокатов, нотариусов или судей.

В первые годы брака супруги произвели на свет одну за другой пятерых дочерей, очаровательных и умных девушек. Выгодно пристроить их было несложно, однако продолжить отцовскую карьеру ни одна из них, разумеется, не могла. Все в Доноре знали, какое разочарование и стыд испытывает судья. То, что цепочка судей, ведущая от отца к сыну, могла впервые почти за два столетия прерваться, он считал самой настоящей катастрофой.

Наконец, после пяти бесплодных лет, когда Ардены уже потеряли всякую надежду, синьора Лукреция снова забеременела и, к великой радости мужа, родила столь желанного мальчика.

Разумеется, как подсказывает логика и как того ожидали горожане, Джулио Ардена рос, обожаемый матерью и сестрами, отец же воспитывал его с обычной для себя строгостью. Однако достоинства сына судьи признавали и посторонние, поскольку, вместо того чтобы кичиться, Джулио держался необычайно просто. Обладая красотой и покладистым характером, он был отличником в классическом лицее; учителя его ценили, одноклассники – завидовали, ведь, помимо безупречного знания мертвых языков, юноша свободно говорил по-английски и по-французски. Однако он был далек от того, чтобы все свое время проводить за книгами. Джулио часто гулял в компании друзей, занимался различными видами спорта, был завсегдатаем ипподрома, музицировал по праздникам с матерью и младшими сестрами, еще не вышедшими замуж. В отличие от отца, которого, несмотря на величайшее уважение и почет, больше боялись, чем любили, сын нравился как ровесникам, так и взрослым, учителям и знакомым родителей.

Летом Джулио получил аттестат зрелости, и все считали само собой разумеющимся, что осенью он поступит на юридический факультет, дабы соблюсти семейную традицию и со временем, по примеру отца, стать судьей.

В августе семейство, по ежегодной традиции, отправилось провести несколько недель в глубине острова, в своем очаровательном имении на реке Мирто.

Однако из этой поездки Джулио не вернулся. Злой судьбе было угодно, чтобы лодку, в которой он в одиночестве отплыл на середину реки порыбачить, перевернуло внезапной волной. Сам юноша получил удар по голове и потому, даже будучи прекрасным пловцом, сразу пошел ко дну, так и не сумев подняться на поверхность. Он утонул прежде, чем с берега подоспела помощь. Скорбь родных была безмерной.

Из-за сильной жары тело даже не смогли перевезти в Донору и вынуждены были похоронить в полуразрушенной капелле поместья. Церемонию провели предельно просто, в присутствии лишь родителей и сестер. Впрочем, по возвращении в город отец заказал в соборе пышную заупокойную мессу corpore absente[14], после чего, запершись вместе с женой и дочерьми дома, дал знать друзьям и знакомым, что не желает никого принимать, ни с кем разговаривать, а от проявлений сочувствия их освобождает.

Эту донельзя печальную историю, с незначительными вариациями, Офелия прочла во всех городских газетах.

Послушав, о чем болтают на улицах, сомнамбула уяснила, что горожане единодушно соболезнуют отцу, столь жестоко обманутому судьбой в тот самый миг, когда его сын уже готов был сделать первый шаг на пути, ведущем к осуществлению родительских стремлений. Мать, напротив, вызвала общее изумление, а в кругу наиболее отъявленных сплетников – и некоторое порицание, поскольку, несмотря на всем известную набожность, отказалась принять духовника, изъявившего желание ее утешить, а после памятной мессы в соборе, устроенной мужем, так больше и не заказала по умершему сыну ни единой заупокойной службы.

Вместо того чтобы затвориться в четырех стенах, как предписывали законы скорби, она завела привычку ежедневно выезжать из дома, бо́льшую часть времени посвящая благотворительности, в частности оказывала посильную помощь «Народной кухне» «Безрассудных сердец», которые, в отличие от других обществ, сочетали дела милосердия не с благочестивой печалью, а с безудержной радостью и весельем. Не то чтобы синьора Лукреция начала появляться на праздниках, балах и прочих светских мероприятиях – это было бы откровенным скандалом, – однако само предпочтение «Безрассудных сердец», а не, скажем, «Общества Мадонны семи скорбей», «Скорбящего сердца Марии» или им подобных, казалось вызовом общепринятым убеждениям, пощечиной здравому смыслу. Одни считали этот выбор проявлением черствости сердца, другие сочувственно полагали, что горе лишило жену судьи рассудка.

Вечером, усадив синьору Лукрецию напротив, сомнамбула перешла сразу к делу:

– Я разделяю ваше горе и постараюсь сделать все возможное, чтобы вам помочь. Однако вы должны знать, что мне крайне редко случается призывать мертвых пообщаться с теми, кто их любил. За неимением группы людей, которые помогли бы нам, соединив руки, образовать круг, столоверчение отпадает. Но можно попробовать автоматическое письмо, – и она продемонстрировала остро заточенное гусиное перо, чернильницу и лист бумаги.

Клиентка смерила сомнамбулу взглядом, в котором, не будь он так печален, плясали бы ироничные искорки.

– Общаться с покойниками я намерения не имею, – сказала она, помолчав.

– Но разве вы пришли не для того, чтобы поговорить с сыном? – удивилась Офелия, тотчас же пожалев, что решила предвосхитить просьбу клиентки.

– Мой сын жив, хотя муж хочет, чтобы его считали мертвым. Мне казалось, от вас, с вашим даром ясновидения, это не должно было укрыться.

Офелия лишилась дара речи. Впрочем, синьора Лукреция, похоже, решила не придавать подобной мелочи слишком большого значения и продолжила:

– Я пришла узнать, как он, где он, как выживает. На прощание мне удалось сунуть ему в карман лишь немного мелочи.

– Но как же статьи в газетах… – потрясенно забормотала Офелия. – Страдания вашего мужа… Пышная месса в соборе…

– Страдания моего мужа… О, этот человек умеет притворяться… Конечно, он страдает. Но вовсе не из-за потери сына, а оттого, что впервые в жизни кто-то посмел противиться его воле. Вот уж никогда бы не поверила, что он способен на такую жестокость! Сын был ему нужен лишь для того, чтобы потешить самолюбие! Счастье Джулио никогда его не волновало. Как и счастье девочек, но те смирились с его деспотизмом, подчинились ему. Кто бы мог подумать, что именно Джулио пойдет против отца? И что Адемарo так отреагирует? Бедный, бедный мой сын! – разрыдалась синьора Лукреция.

Предложив ей воды, Офелия воспользовалась возможностью сделать глоток самой и утерла выступивший на лбу пот. Какая удача, смущенно думала она, что для клиентки это первый опыт посещения сомнамбулы и что прежде синьоре Лукреции не доводилось сталкиваться с магнетизмом: в противном случае она, конечно, заподозрила бы некомпетентность. Настоящая ясновидящая должна была с самого начала знать, что сообщения о смерти Джулио Ардены – ложь, колоссальная, тщательно подстроенная ложь. Причем, что совсем уж невероятно, подстроенная отцом юноши!

Когда синьора наконец перестала всхлипывать, сомнамбула взяла ее за руки, стиснула их и, запрокинув голову, закрыла глаза.

– Расскажите мне о вашем сыне, – попросила она.

– Это вы мне о нем расскажете. Я же могу рассказать о муже. Сколько в нем эгоизма! Сколько фальши…

– Говорите, говорите. Не волнуйтесь: никто и никогда не услышит ни единого произнесенного здесь слова.

– Не будь мой муж судьей, не знай он законов, думаю, в тот день на берегу реки он убил бы нашего Джулио – вот как сильна была ярость Адемарo. Однако пришлось ограничиться тем, чтобы прогнать его с глаз долой, вычеркнуть из нашей жизни и нашего мира, убедить всех, кто его знал, что Джулио в самом деле погиб, когда опрокинулась лодка, хотя это неправда.

– Так, значит, ваш сын не утонул?

– Нет. Это придумал мой муж, чтобы объяснить, почему после отпуска Джулио не вернулся вместе с нами в город. Когда Адемарo сказал, что изгоняет сына из дома, он нисколько не шутил. А чтобы Джулио не вернулся в Донору или ее окрестности и не обратился за помощью к друзьям, что, конечно, раскрыло бы ложь, мой муж лично отвез его в закрытом экипаже на побережье, в Терранову, посадил под чужим именем на пароход, идущий с острова на континент, и велел никогда не возвращаться. Бедному мальчику пришлось уехать в чем был, не взяв даже теплых вещей на грядущую зиму. Однако он настоял на том, чтобы забрать свою скрипку. Джулио не просил – он просто сообщил нам об этом, тоном столь гневным и решительным, что у отца не хватило духу противиться.

По возвращении Адемарo собрал семейный совет, пригласив и трех замужних дочерей, но без супругов, и крайне сурово заявил, что с этого момента мы должны считать Джулио умершим или, вернее, словно бы никогда и не жившим. В первое время всем пришлось разыгрывать этот фарс с гибелью, носить фальшивый траур. Никто в Доноре не должен был узнать правду. В своем кругу нам не разрешалось вспоминать о нем, обсуждать или даже произносить его имя. Адемарo лично взял на себя труд сжечь немногие фотографии, запечатлевшие Джулио. Предать огню миниатюру маслом, написанную с нашего младшего сына, когда ему было восемь. Но и этого мало – отныне муж запретил нам иметь хоть какое-нибудь касательство к музыке, объявленной корнем всех бед, играть ее или слушать. А рояль и пианино велел унести в подвал и выбросить ключ.

Я пыталась возражать: из материнского сердца не сотрешь воспоминания о сыне, которого ты носила в утробе, вскармливала, растила… Если бы Джулио в самом деле умер, у меня была бы могила, над которой можно всплакнуть. Но представлять, как он скитается по миру, и не иметь возможности помочь… не знать, где он скрылся, как живет, может ли заработать на хлеб той скрипкой, что так ненавистна его отцу… Стал ли уважаемым театральным артистом, поступил ли в классический оркестр? Или пресмыкается бродячим музыкантом, а то и вовсе нищим?

«Для меня он мертв, и так должно быть для всех вас, – недвусмысленно заявил мой муж, вернувшись из Террановы. Я умоляла Адемарo передумать, но он меня оборвал: – И больше мы об этом не заговорим». А после заставил поклясться жизнями дочерей, что я не стану ни упоминать, ни думать о Джулио. Не произносить его имени – что ж, я вынуждена подчиниться. Но не думать? Нет, я беспрестанно о нем думаю!

Умоляю, синьорина Росси, скажите, где сейчас мой сын? Есть ли у него крыша над головой? Сыт ли он? Здоров или болен? Вернется ли когда-нибудь?

Сомнамбулу крайне редко настолько трогал рассказ клиентки. Она вспомнила собственных родителей, после скоропостижного бегства ничего о ней не знавших и, конечно, задававшихся теми же вопросами, что и синьора Лукреция. Однако следом за этой мучительной мыслью явилась и другая. Офелия вдруг с облегчением поняла, как восстановит свою репутацию ясновидящей. Не сумев прочесть недавнее прошлое молодого Джулио, поверив лживой истории о его гибели, она несколько уронила себя в глазах матери, однако добрые вести о его настоящем и блестящих перспективах в будущем заполнят эту лакуну.

Несколько недель назад, словно предчувствуя визит синьоры Лукреции, Офелия выбрала из груды свежих журналов в читальном зале тот, что был посвящен путешествиям. Это тема интересовала ее всегда, а теперь – даже больше обычного, поскольку сомнамбула искала не только новостей со всех концов света или новых маршрутов для путешествий, но и путей отступления на случай, если муж выследит и настигнет ее. С особым интересом она следила за сообщениями, поступавшими из Соединенных Штатов Америки: о стычках между белыми и краснокожими или о невероятном укротителе и искусном охотнике на бизонов, прозванном Буффало Биллом[15]. Обладая предпринимательской жилкой, типичной для его страны, Билл решил воплотить свои героические подвиги на арене, создав «Шоу Дикого Запада» – нечто вроде гигантского конного цирка, который затем провез не только по всей Америке, но и по Европе. До чего же Офелии с ее страстью к зрелищам хотелось хоть разок все это увидеть!

Однако деталь, оказавшаяся сейчас для нее невероятно полезной, встретилась сомнамбуле в экономическом разделе журнала, где была напечатана длинная статья об эмиграции итальянцев в Аргентину, в последнее время только усилившейся. В статье рассказывалось, сколь утомительным, неудобным и нездоровым становится плавание через Атлантику для тех, кто может позволить себе лишь билет третьего класса; кто вынужден ютиться в трюме, куда не проникает ни свет, ни воздух; кому не позволено даже выйти на палубу; кто лишен всякого уединения, ведь койки попутчиков стоят так тесно, что от них не отгородиться даже занавеской; кто питается скудной, нездоровой пищей, больше смахивающей на солдатский паек; кто вынужден всегда быть начеку, чтобы другие бедолаги не украли их немногочисленные пожитки или не покусились на их жен… Этот кошмар настолько поразил писателя Эдмондо Де Амичиса, недавно пережившего подобное плавание, что он написал трогательную книгу очерков под названием «На океане». Впрочем, в статье, попавшейся на глаза Офелии, сообщалось также, что путешественники первого класса проводят две-три недели трансатлантического перехода самым приятным образом: к их услугам роскошные каюты с удобными кроватями, лакеи во фраках, готовые исполнить любое их желание, изысканные блюда за капитанским столом, прогулки по палубе, занятия спортом на свежем воздухе, если позволяет погода, и ежевечерние танцевальные вечера. В состав экипажа каждого судна входил и оркестр, составленный из многочисленных музыкантов: кое-кто из них оплачивал таким образом проезд, другие задерживались надолго, кочуя взад-вперед по океану, поскольку платили на пароходах куда щедрее, чем в сухопутных оркестрах.

И вот теперь Офелия с облегчением подумала: до чего же все-таки удачно, что она прочла ту статью и может показать синьоре Лукреции весьма благоприятную картину эмиграции. Сознание того, что сын не скитается по миру голодным и оборванным, что не играет на улицах за несколько чентезимо, которые прохожие из жалости бросают в разложенный прямо на земле скрипичный футляр, а нашел хорошо оплачиваемый ангажемент на трансатлантическом пароходе, направляющемся в Буэнос-Айрес, стало бы для матери невероятным утешением.

Итак, притворившись, что ее внезапно сморил сон, сомнамбула уронила голову на стол, уткнувшись лбом в скрещенные руки, и несколько минут изображала мерное сопение. А сама тем временем призывала на помощь всю свою фантазию, надеясь воссоздать то, что было ей знакомо лишь по романам.

Открыв наконец глаза, она поймала встревоженный взгляд синьоры Лукреции. И ответила ей улыбкой, полной радости и оптимизма.

– Вы его видели? – с облегчением выдохнула та.

– Да. В настоящий момент он отдыхает в своей каюте. Только что отобедал вместе с другими музыкантами за офицерским столом. К пяти часам вернется в салон: в это время пассажиры первого класса пьют чай и оркестр должен ожидать на эстраде, чтобы усладить их тихой, ненавязчивой музыкой, неспособной помешать беседе.

– Но где же он?

– На борту трансатлантического парохода, полным ходом идущего в Аргентину. Поднялся на борт десять дней назад, в Генуе. Едва прибыв из Террановы на континент, ваш сын узнал, что оркестр «Галилео», который должен был отправляться на следующий день, в последний момент лишился скрипача, и попросил о прослушивании. Его немедленно взяли.

– Но ведь ему всего восемнадцать… А без разрешения отца…

– В порту полно жуликов, готовых справить поддельные документы… В уплату он отдал… Вы уверены, что под одеждой у него не было ничего золотого? Ваш муж, вероятно, не додумался обыскать Джулио.

– Точно! Крестильная цепочка! Она довольно тяжелая. И еще часы… Сомневаюсь, чтобы Адемарo вспомнил о них или стал бы обшаривать карманы. Он был вне себя.

– Я могу спросить его об этом на следующем сеансе, хотя это кажется не слишком важным.

– В самом деле… Мне куда важнее знать, что он намеревается делать, сойдя на берег в Америке.

– Этого пока не знает и он сам. Зависит от того, какие представятся возможности. Однако ему уже удалось отложить изрядную сумму. Оркестрантам неплохо платят, а тратиться на корабле не на что. Оказавшись на суше, Джулио сможет без спешки искать подходящую работу…

– Но он вернется?

Офелия на миг умолкла, прикрыв глаза, словно пыталась прочесть ответ в своем видении, потом уверенным голосом ответила:

– Да, вернется. Пока не могу вам сказать, когда именно. Но вернется.

– Не представляете, синьорина Росси, как вы меня обрадовали! Я хотела бы прийти еще раз, за новыми известиями… и, возможно, адресом, куда можно написать или отправить небольшое вспомоществование…

Конечно, с течением времени подобные вымышленные рассказы становились бы только опаснее, и сомнамбула прекрасно это сознавала. Всегда есть риск, что синьора Лукреция, обретя зависимость от ее сеансов, уже не сможет без них обходиться. К тому же совсем не исключено, что пока она, Офелия, будет длить волшебную сказку об удачливом юноше, нашедшем на другом конце света богатство, любовь и успех, в Донору придет официальное сообщение из какой-нибудь итальянской префектуры о том, что тело Джулио найдено бездыханным в какой-нибудь канаве или в притоне, где он и скончался от ножевого ранения, от голода или болезни…

Оставалось придумать, как убедить бедную мать, что связываться с живыми куда труднее, чем с усопшими, и что из-за особенностей магнетизма это общение может надолго прерваться. Лишь бы только синьора Лукреция считала, что Джулио в безопасности и мчится навстречу счастливой судьбе.

Ни в одном из городов, где после бегства из Виброны надолго или не слишком задерживалась сомнамбула, не случалось такого карнавального безумия, как в Доноре. Все общественные и социальные законы в эту неделю отрицались или выворачивались наизнанку, совсем как в Древнем Риме в период сатурналий. Казалось, выйти из дома под маской, чтобы затевать шалости, танцевать и осыпать прекраснейших женщин цветами, конфетти или просто серпантином обязан каждый горожанин, от нищих обитателей трущоб и окраин до владельцев роскошных особняков в центре. Если позволяла погода, безудержному веселью предавались на свежем воздухе: на пьяцца Кастелло и на проспекте порой невозможно было протиснуться сквозь плотную толпу. На случай дождя власти сооружали навесы, но ведь и под ними не всегда отличишь великосветскую даму от юной служанки, носильщика – от директора банка. Один навес предназначался для городского оркестра, который играл без перерыва. С рассвета и до заката музыканты сменяли друг друга, а если кто-либо выбивался из сил, то подавал знак и на его место немедленно заступал другой. Даже по беднейшим кварталам, даже по трущобам эхом разносились перестук барабанов или звуки аккордеона.

С открытым лицом на улице никто не показывался, но это была единственная общая для всех костюмов деталь. Во всем же остальном они демонстрировали завидное разнообразие: от предельно дешевых, состоящих из обычной простыни, обернутой вокруг тела и увенчанной (или нет) узлом-султаном или ночным чепцом, до изысканнейших, пошитых в лучших местных ателье. Многие мужчины самых разных социальных слоев, особо не мудрствуя, одевались женщинами – великосветской дамой, кормилицей с тряпичным младенцем или горничной.

На виа дель Фьоре Россо тоже было многолюдно, и сомнамбула уже не раз с интересом подходила к окну, чтобы, скрывшись за шторой, насладиться зрелищем, однако придумать себе костюм и спуститься на улицу не решалась. Грека, напротив, собралась с духом и, упирая на исключительность ситуации, пригласила ее прогуляться вместе со всем своим семейством. Костюмы Фигу всегда отличались простотой и дешевизной. Мать и двое детей становились кошками: они с ног до головы заворачивались простыни, а на голове оставляли по два узелка, напоминавшие уши. Отец же попросту натягивал юбку жены и повязывал голову платком, нисколько не смущаясь того, что из-под маски, скрывавшей лицо, обильно торчали усы и борода. Однако, несмотря на любопытство и желание смешаться с толпой, Офелия не нашла в себе смелости принять предложение.

Подруга-клиентка Анджелика Соро просветила ее, что в театрах или заведениях побогаче, где балы-маскарады рассчитаны на состоятельных людей, способных заплатить за билет, ситуация была иной, и границу между буржуа, даже богатыми, и аристократами, к которым приравнивались и офицеры, блюли чрезвычайно строго. В таких местах еще с начала века действовали строгие правила, предписывавшие прятать лицо под маской, а волосы – под шляпой. Синьора Анджелика даже показала Офелии регламент из восьми статей, изданный в 1819 году главным распорядителем зрелищ, кавалером Руддой. Статьи 2, 3, 4 и 5 гласили:

Таким образом, благородному сословию дозволялось, если на то будет их желание, открыто демонстрировать лицо и волосы: все прочие не должны были их показывать. По словам синьоры Анджелики Соро, порой в театре даже вспыхивали шумные перебранки из-за того, что распорядители осмеливались поинтересоваться у какого-нибудь буржуа без маски, благородного ли он происхождения, а то и требовали предъявить дворянский патент. Синьора Анджелика с мужем, люди простого звания, хотя и побогаче иных аристократов, были среди тех, кому предписывалось скрывать лицо и волосы. В отместку они ежегодно заказывали в ателье «Высший шик» костюмы столь изящные и оригинальные, что нередко выигрывали первый приз. В тот год она должна была нарядиться японкой, а ее муж – турком.

Офелия почувствовала легкие угрызения совести оттого, что не могла ответить откровенностью на откровенность и признаться, что сама появится на балу в Жирный вторник в обществе инженера Лаудати. Она опасалась, что, несмотря на весьма широкие взгляды, Анджелика Соро не одобрит подобное сближение сомнамбулы со своим родственником.

Баинджа, дочь Греки, уже вернула ей домино, подрубленное до нужной длины. Старая швея (как утверждалось, с помощью семилетней внучки, чьи тонкие пальчики куда лучше справлялись с шелком, чем ее собственные) прекрасно поработала. Накинув домино поверх повседневного платья, Офелия оглядела себя в зеркале: оно сидело восхитительно – и когда капюшон был откинут на спину, и когда он полностью скрывал лицо.

Теперь оставалось только позаботиться, чтобы никто не увидел сомнамбулу выходящей на улицу в костюме. Фигура в домино могла принадлежать любой из многочисленных обитательниц дома. Однако весьма скромный достаток вряд ли позволил бы им щеголять столь дорогим нарядом. А рисковать, облачаясь в домино по дороге, Офелия не могла.

Впрочем, Баинджа подсказала ей, как не быть узнанной даже при самом неудачном раскладе. Она помогла сомнамбуле завернуться в большую простыню, завязав ее наверху двумя узлами и полностью скрыв домино. Так что из дома следом за бородатым мужчиной, переодетым женщиной, вышли сразу пять «кошек», хотя одна из них под тремя слоями ткани передвигалась несколько неуклюже.

С наступлением вечера Жирного вторника квинтет направился в сторону центра. Офелия вся дрожала, однако Баинджа, заранее продумав каждый шаг, без колебаний направилась к высящимся на углу барочного собора пальмам, посаженным так часто, что между стволами и церковной стеной образовалось нечто вроде ниши, которая и послужила им укрытием. Места здесь хватало только для двоих: родители и брат девочки следили, чтобы никто не подглядывал. К счастью, костюмированная толпа сгрудилась в противоположной части города, возле театров, надеясь поглазеть на сильных мира сего, проникающих внутрь согласно купленным билетам.

Переодевание не отняло много времени. Меньше чем за минуту Баинджа избавила сомнамбулу от «кошачьей» простыни, намотав ее поверх своей и оставив Офелию в великолепном лазурном домино. После чего вытолкала хозяйку из убежища, шепнула вслед «Удачи!», подбежала к родителям и вскоре смешалась с галдящей толпой. Два слоя ткани ее нисколько не беспокоили.

«Хорошо, когда тебе двенадцать», – подумала Офелия. Сама она, напротив, продвигалась вперед чуть ли не ощупью, не смея и на сантиметр сдвинуть украшенную лентами и кружевами маску, что едва выглядывала из-под капюшона.

С трудом проложив себе путь сквозь толпу обладателей более скромных костюмов, она добралась до театра «Политеама». Перед входом уже выстроилась очередь тех, кому посчастливилось приобрести входной билет, и где-то в ее середине виднелась приметная благодаря росту и широким плечам фигура в домино тех же цветов. Заметив сомнамбулу, мужчина двинулся навстречу, чуть приподнял маску – правила не нарушены: они ведь по-прежнему были на улице, – и Офелия узнала те серые глаза, что при первой встрече показались ей невыносимо печальными, а сейчас лукаво и задорно сияли. Она вздохнула с облегчением и, молча опершись на предложенную руку, заняла место в очереди.

Впервые за долгое время сделав несколько шагов под руку с мужчиной, сомнамбула почувствовала, как ее переполняют эмоции, но совсем иного рода, нежели в день свадьбы и во время нечастых выходов в свет с графом Фолько: она вдруг осознала, что сама решила быть здесь и сейчас вместе с человеком, связанным с ней лишь глубокой взаимной симпатией. И это вызвало у нее радостный трепет.

Оказавшись в зале, залитом светом огромных хрустальных люстр на сотни свечей каждая, сомнамбула осмелилась поправить маску, чтобы иметь возможность наблюдать, не нарушая правил, и с любопытством огляделась. Среди множества других домино попадались и яркие, но лазурных, как у нее самой, она не заметила. Большинство же и вовсе были черными. К удивлению Офелии, примерно половина присутствовавших не носили масок: ей и в голову не могло прийти, что в городе столько аристократов. Среди дам она встретила и кое-кого из клиенток, однако понадеялась, что ее не узнают. А вот обладатели самых роскошных костюмов лица скрывали. Впрочем, определить, кто из них кто, не составляло труда, поскольку они сами наперебой сообщали об этом всем друзьям и знакомым. Работницы «Высшего шика» и других дорогих ателье, с их разрешения, тоже не держали язык за зубами, а некоторые костюмы до начала карнавала даже выставляли в витринах. Так что Офелия легко узнала в очаровательной японке и турке с лихо закрученными усами синьору Анджелику Соро и ее мужа.

Танцы еще не начались. На эстраде в углу настраивали свои инструменты музыканты. Увидев несколько скрипок, сомнамбула не могла не вспомнить Джулио Ардену. На балу, разумеется, не было ни его матери, ни сестер. И вовсе не потому, что они, как полагали в городе, по-прежнему носили строгий траур, а судья, несомненно, настоял бы на соответствующем поведении: нет, слишком уж велика была их тревога о судьбе Джулио. Эту тревогу, несмотря на обнадеживающий ответ, выдуманный для матери, разделяла и Офелия. Кто знает, где он сейчас? Здоров ли, болен? Плывет на роскошном трансатлантическом пароходе или прозябает в притоне для бродяг? Неизвестно даже – хотя напрямую задать этот вопрос не осмеливались ни она сама, ни родственницы юноши, – жив он или мертв.

Все это время инженер Лаудати, как и обещал, не выпускал ее руки. Они с Офелией сделали круг по залу. Кто-то приветственно махал им, не узнавая, кто-то встречал остротой, многие глядели с молчаливым любопытством.

Не разучилась ли она танцевать, сумеет ли не ударить в грязь лицом, когда заиграет музыка, волновалась сомнамбула. Последний раз она делала это еще семнадцатилетней, в Виброне: родители посчитали, что для удачного замужества ей стоит чаще выходить в свет. Как же давно это было… После свадьбы с графом Фолько балов она больше не посещала – не потому, что уже подыскала мужа, а потому, что в доме не было денег на подобные пустяки. И теперь боялась споткнуться, сбиться с ритма, подвести своего кавалера. Однако, когда с эстрады донеслись первые ноты, инженер повел ее так уверенно, что Офелии показалось, будто она танцевала все это время.

Между тем маски прибывали, становилось все теснее. Двигаться так, чтобы никого не задеть или не быть задетой самой, оказалось непросто, как и держаться вместе не разлучаясь. В перерыве между танцами особенно разошедшаяся компания под шутки и громкий хохот налетела на них, оторвав друг от друга. Инженера тотчас поглотила толпа. Теперь ее окружали только незнакомцы, и Офелия вдруг ощутила себя брошенной, потерянной. Пока она растерянно озиралась, оркестр заиграл новую мелодию и какой-то офицер, пришедший не в костюме, а в мундире и потому не скрывавший лица, склонился перед ней, приглашая танцевать. Какие порядки царили на балах «Безрассудных сердец»? Не станет ли ее отказ оскорблением? Офицер казался человеком порядочным. Чем стоять столбом среди танцующих, уж лучше принять приглашение. Инженер, несомненно, ищет ее и рано или поздно найдет. Тем более что другого домино подобного цвета в зале не встретишь.

Офелия приняла предложенную офицером руку, и они закружились в такт музыке.

– Кто ты, прелестная маска? Как тебя зовут? – поинтересовался мужчина, обвивая ее за талию и прижимая к себе.

– Угадайте, – ответила Офелия.

– Выговор не донорский… Откуда же ты явилась сюда одна-одинешенька?

Сомнамбула сочла за лучшее не отвечать. Голос, уже выдавший в ней приезжую, мог окончательно ее раскрыть.

По утрам, собирая сведения о клиентках или посещая читальный зал, Офелия без колебаний заводила беседу с великим множеством незнакомцев. Что, если кто-нибудь отметил и запомнил ее акцент, несмотря на все переезды так и оставшийся вибронским? Она решила смолчать.

– У тебя что же, нет кавалера? Или тот, что есть, тебе не по нраву и ты подыскиваешь кого получше? – подмигнул ей офицер. – Если так, ты его нашла.

Офелия снова вздрогнула: в последней фразе она уловила ту же надменность, какой щеголял граф Фолько, полагавший, что вправе решать или, того хуже, действовать, говорить и думать за других, в особенности если речь шла об одинокой женщине.

В этот момент толпа чуть поредела и Офелия увидела всего в нескольких метрах мужскую фигуру в домино тех же цветов, что и у нее самой. Вырвавшись из объятий офицера, она бросилась к тому, кто казался ее спутником. Однако вблизи тотчас же поняла, что ошиблась.

Сложением мужчина вовсе не походил на инженера Лаудати: он был ниже ростом, тщедушнее, слегка сутулился и, похоже, никого не искал, а, напротив, мирно беседовал с китаянкой, не скрывавшей лица. Как такое возможно? И вдруг сомнамбула вспомнила, что лазурное домино с алой лентой придумали вовсе не инженер с кузенами-подростками: оно играло важнейшую роль в мелодраме «Бал-маскарад», которую наверняка не раз ставили здесь же, в театре «Политеама». Вполне возможно, что ярким сюжетом вдохновились и другие. Что ей же делать? Офелия растерянно огляделась по сторонам – и поняла, что сумятица обернулась кошмаром. Потому что совсем рядом, возле эстрады, мелькнуло еще одно лазурное домино с алой лентой. И почему она заметила это только сейчас? Сколько донорцев, мужчин и женщин, выбрали подобный наряд? И как теперь выбраться из этого лабиринта?

Танцующая пара сбила ее с ног, и она непременно упала бы, если бы Красный корсар[16] – без маски и с радушной миной – молча не подхватил бедняжку под локоть. Тем временем третье лазурное домино заметило сомнамбулу и бросилось ей навстречу. На сей раз, узнав стать и решительный шаг инженера, она вздохнула с облегчением. Очаровательная испанская гранд-дама без маски – явно бывшая аристократка или выдающая себя за нее – попыталась преградить ему дорогу и, схватив за руку, увлечь в гущу танцующих. Офелия узнала маркизу Беатриче Дессарт. Но инженер грубо оттолкнул ее и, подхватив сомнамбулу, которую Корсар любезно передал ему с рук на руки, сжал ее в объятиях.

– Идемте отсюда! – взмолилась она. И вдруг в вихре танцующих пар на нее нашло головокружение, куда более сильное, глубокое и продолжительное, чем когда-либо прежде. Инженер сумел увести ее в угол зала. Оконная ниша за плотной шторой позволила им укрыться от посторонних взглядов. Офелия, закрыв глаза, прижалась лицом к его груди, и он молча обнял ее. Мысленным взором она увидела летящую высоко в сером небе стаю птиц, чей силуэт принимал самые разные формы, пока не сложился в одну, в которой безошибочно угадывалось сердце. Птицы разлетались и слетались снова, потом опустились совсем низко, словно стая пыталась накрыть, поглотить ее.

Через несколько минут, показавшихся ей вечностью, Офелия, придя наконец в себя, заметила, что инженер смотрит на нее из-под маски.

– Вам лучше? – спросил он с ободряющей улыбкой. Тем временем добряк Корсар, метнувшись к буфету, принес ей воды. И Офелия поняла, кому предназначалось знамение, появившееся над стройплощадкой и вызвавшее у нее прошлое головокружение. Чувство, которое она считала сердечной дружбой, перерастало во что-то новое. Пройдет совсем немного времени, и оно превратится в любовь. По крайней мере, с ее стороны. Испытывал ли подобное чувство Коррадо (теперь Офелия мысленно называла его именно так, не упоминая ни профессии, ни фамилии), и, если да, было ли оно достаточно сильным, чтобы позабыть Эльвиру, – этого стая птиц не напророчила.

Прежде Офелии не случалось влюбляться. Предложение графа Фолько тогда, в Виброне, она приняла, испытывая лишь облегчение от того, что не останется старой девой, и гордость, что стала избранницей такого – как она считала – богатого и знатного мужчины. Секс в первые месяцы брака, еще до пощечины, оказался для нее неожиданностью. Доходчиво и откровенно никто ей об этом не рассказывал. В романах плотские отношения между влюбленными ограничивались поцелуем в губы и редким поглаживанием щеки. А краткое напутствие, произнесенное накануне свадьбы ее донельзя стыдливой матерью, вышло настолько сбивчивым и уклончивым, что, когда следующей ночью граф бесцеремонно стянул с нее ночную рубашку, забрался сверху и без особых сантиментов лишил невинности, Офелия была потрясена. Она решила, что вышла замуж за единственного в мире мужчину, предающегося изощренным, варварски жестоким ритуалам, цели которых никак не могла уяснить. От души позабавившись, граф вынужден был объяснить, что подобным телодвижениям посвящает себя каждая супружеская пара, ведь в противном случае им никак не завести детей. И что сама она со временем найдет их приятными. Однако этого так и не произошло. Понемногу свыкнувшись, Офелия в лучшем случае находила действия графа терпимыми, а после, когда Фолько начал ее избивать, – решительно неприемлемыми и даже отвратительными. После бегства же она и вовсе хранила целомудрие, с радостью вернув себе право владения собственным телом.

Теоретически муж ее был прав, поскольку, как со временем подтвердили многочисленные откровения клиенток во время сеансов, бо́льшая часть их проблем относилась как раз к сфере интимной жизни – в рамках брака или в тайных отношениях. Сомнамбула с удивлением обнаружила, сколько страданий порождают такого рода желания, если их не удовлетворять, и сколько приносят радости, если – что случалось куда реже – позволить себе им предаться…

Впрочем, физической страсти ни до, ни после бесконечно несчастного брака она не испытывала и давно смирилась, что и в этом не похожа на других. К тому же такой пробел делал ее повседневную жизнь значительно проще.

Однако теперь, помимо симпатии и уважения к личным качествам Коррадо, в ней зародилось и с каждым днем росло пылкое влечение к его телу, и это удивляло, тревожило. Офелия убедила себя, что ее чувствам не стать взаимными – прежде всего потому, что в сентиментальном смысле инженер по-прежнему был во власти сожалений о безвременной кончине Эльвиры и воспоминаний о счастье, разделенном с молодой женой. К тому же социальная разница между положением сомнамбулы и инженера чересчур велика – настоящая пропасть, – а значит, законная связь между ними невозможна. Наконец, словно этих препятствий мало, есть еще разница в возрасте: Коррадо на шесть или семь лет моложе, и провинциальная мораль не позволит ему жениться на перестарке. Сам инженер, похоже, не замечал, что чувства сомнамбулы изменились. После бала он снова стал таким, каким она его знала. Коррадо ценил, что в свободное время Офелия по-прежнему бескорыстно трудится судомойкой в «Народной кухне» и скупает билеты на каждое устроенное «Безрассудными сердцами» мероприятие. Ее саму он находил очаровательной, а беседы с ней – остроумными и вдохновляющими, поэтому, нисколько не заботясь, что тем самым нарушает строгие правила, определяющие взаимоотношения между представителями разных социальных слоев, время от времени предлагал Офелии прогуляться с ним по главной аллее городского сада, выпить шоколаду в уютном зале самого роскошного бара на проспекте, а то и разделить коляску на загородных прогулках, бывших одним из главных развлечений донорцев. На подобные пикники он нередко приглашал родственников и друзей своего круга, не предупреждая их заранее о присутствии сомнамбулы: обнаружив, что им придется провести время в компании «этой женщины», они отводили глаза, обращались к ней свысока или не разговаривали вовсе, а на следующий день выражали инженеру возмущение тем, что их поставили в столь неловкое положение. Однако инженер был так поглощен своим вдовством, что подобные замечания его не задевали: он находил утешение в том, что, даже не будучи знакомой с его супругой, Офелия теперь разделяла с ним воспоминания об Эльвире. Зная, что сомнамбула всегда готова выслушать его, дать совет, Коррадо легче переживал горечь потери, и этого ему вполне хватало.

Даже синьора Анджелика Соро, несмотря на симпатию к Офелии, сочла такую связь неприемлемой и однажды, под предлогом консультации по делу незначительной важности, усевшись в кресло напротив, без обиняков принялась сыпать упреками, что сомнамбула, мол, не знает своего места. Застигнутая врасплох, та на миг растерялась, но тотчас взяла себя в руки и, поблагодарив синьору Соро за непрошеный совет, постаралась скорее закончить беседу. Оставшись одна, она впервые за долгое время позволила себе всплакнуть от избытка чувств. Потом долго молча сидела в своем кабинете в окружении догорающих свечей и, когда успокоилась, вынуждена была признать, что Анджелика снова оказалась права. (Ах, если бы она могла открыть подруге-клиентке, что по браку тоже обладает дворянским титулом: она ведь графиня! Но об этом никто в Доноре не должен был знать.)

Удрученная этим фактом, в следующую встречу сомнамбула попросила инженера проявить деликатность, объяснив, что предпочла бы не появляться рядом с ним, чтобы не навлекать на себя неприятности. Коррадо ушел мрачнее тучи, и Офелия даже опасалась, что больше его не увидит, однако вскоре, к своей невероятной радости, обнаружила, что и ему непросто отказаться от этих встреч. Отныне инженер раз в месяц вкладывал две визитные карточки в соседние ячейки почтового ящика Офелии, а назавтра приходил ее навестить. От десяти лир она, разумеется, отказывалась, он не задавал вопросов, требующих обращения к магнетизму, и оба приятно проводили два часа за чаем, беседуя о том о сем. Офелия старалась не выдавать своих чувств, с каждым днем становившихся только сильнее, а Коррадо общался с ней, как с мудрой старшей подругой, у которой можно спросить совета, предложив взамен помощь и защиту, если таковые понадобятся.

С момента смерти Эльвиры прошло уже два с половиной года: согласно этикету и обычаям Доноры, вскоре Коррадо мог снова считать себя свободным и готовиться ко второму браку. Многие девушки на выданье из лучших городских семей, включая и подруг сестер инженера, уже давно на него засматривались. Он же, никому не оказывая предпочтения, встречаться с ними старался в компаниях по две, по три, а если кто спрашивал, не думает ли он снова жениться, не моргнув глазом отвечал: «Ни за что!»

Квартиру, где он жил с Эльвирой, Коррадо сдал, а сам перебрался к младшей сестре Клементине и престарелой матери: та была только рада возвращению сына, еще и потому, что часто болела и донорские врачи не могли найти средства вернуть ей прежнее здоровье.

Однажды вечером сомнамбула обнаружила в почтовом ящике визитную карточку жены начальника полиции. Эту синьору она время от времени встречала прогуливающейся с подругами по проспекту или по аллеям парка. Однако совершенно не представляла, какая консультация может понадобиться, какую проблему захочет решить дама, пользующаяся в Доноре – благодаря положению мужа и немалому состоянию семьи – такой властью и уважением. Впрочем, она знала, что встреча с новой клиенткой всегда таит в себе сюрпризы. Так что завтра утром ей предстояло основательно потрудиться, чтобы раздобыть сведения об этой синьоре, ведь о частной жизни сильных мира сего люди говорят весьма неохотно. А уж тяжелая рука начальника полиции Доноры была знакома почти всем горожанам, за исключением других чиновников, которых тот считал себе ровней. Достав карточку, Офелия решила отметить в ежедневнике указанное время. И тут, присмотревшись внимательнее, увидела, что имя синьоры перечеркнуто, а сверху бледно-голубыми чернилами выведено от руки:

Улыбка тронула ее губы. Она прекрасно знала, кто такая Джизелла: единственная, весьма избалованная дочь начальника полиции, которая в свои семнадцать, разумеется, еще не обзавелась собственными визитными карточками и потому стянула одну у матери. Кто знает, в какую передрягу она угодила! Правда, с властью отца выпутаться из любой беды было бы куда легче, чем при помощи фальшивого магнетизма. Офелия вдруг поняла, что уже сочувствует Джизелле. В ее возрасте всякая девушка предпочитает держать родителей в неведении, избегая упоминать те мелкие невзгоды, что ей самой кажутся огромными.

Назавтра, распахнув перед девушкой дверь, сомнамбула приготовилась выслушать ее со всей возможной благосклонностью и снисхождением, а если придется, и утешить. Джизелла не была вовсе ей незнакома: Офелия несколько раз видела ее гуляющей вместе с матерью в городском парке, входящей в сопровождении гувернантки в ателье «Высший шик» или сидящей в экипаже, когда ливрейный кучер вез ее к отцу на службу. Как и все девушки из высшего света, она никогда не появлялась на людях одна. Лицом Джизелла не вышла: внушительный нос, нависающий над торчащим подбородком, глубоко посаженные глазки, прыщавая кожа. Однако, будучи рослой, стройной и гибкой, одевалась она с большим вкусом, поэтому впечатление в целом производила приятное. Подруги, среди которых была и Клементина, сестра Коррадо, считали ее милой и остроумной, хотя порой излишне надменной.

Джизелла вошла в квартиру в сопровождении служанки, женщины средних лет, яркой, едва ли не огненно-рыжей, спрятав обе руки в меховой муфточке. Пять лир, как это делали все клиентки, она с порога не протянула.

– Располагайтесь. Сеансы проходят там, – любезно сказала ей Офелия, стараясь не обращать внимания на подобные странности, а также на тот факт, что девушка явилась не с гувернанткой, а со служанкой, на вид довольно неотесанной, несмотря на очаровательный цвет волос.

Бросив служанке: «Жди здесь», Джизелла последовала за сомнамбулой в гостиную, где уже были зажжены свечи, а на столе приготовлены бумага и перья для автоматического письма. Девушка сама тщательно прикрыла дверь, убедившись, что замок щелкнул и никто снаружи не сможет их подслушать.

– Садитесь, – предложила Офелия, указав ей на кресло. Однако Джизелла осталась стоять, злобно уставившись на нее.

– Вы что, держите меня за такую же идиотку, как те дуры, что приходят к вам на сеансы? – развязно заявила она. – Скажу откровенно: мне не нужен ваш магнетизм! Я пришла, чтобы вас предостеречь.

– Простите, не понимаю, – ответила Офелия, стараясь не показать, как разочарована и одновременно заинтригована этими словами.

– Не стройте из себя невинную овечку! Думаете, в Доноре не заметили ваших поползновений и махинаций? Вы, грязная оборванка, женщина легкого поведения, явившаяся бог весть откуда, имели наглость увлечь и прельстить своими коварными чарами самого богатого и обаятельного мужчину в этом городе, мечту каждой честной девушки! Вот уж где ваш магнетизм оказался как никогда кстати…

«Ах, вот оно что! – с тревогой и возмущением подумала Офелия. – Эта соплячка видела нас вместе. Откуда ей знать, что между мной и инженером Лаудати не может быть ничего, кроме обычной дружбы… Да как смеет она меня попрекать! Кому, как не мне, знать рамки моего положения?»

– Оставьте его в покое, – продолжала между тем Джизелла. – И это не совет, а приказ. Коррадо – мой, и женится на мне еще до Рождества.

«Лишь бы он сам того захотел», – усмехнулась про себя сомнамбула, но смолчала. Ужасно жаль, если это правда: девушка не казалась достойной ее друга. Что связывало этих двоих? И почему Коррадо ничего не рассказал во время последней встречи? Выходит, его доверие не столь глубоко, как она считала?

Офелия глубоко вздохнула, и мысли ее устремились к меняющей очертания стае птиц над строительной площадкой, а после – к видению на балу. То сердце, конечно, способно было подняться куда выше мелочных мыслей самонадеянной девчонки, стоявшей сейчас перед ней.

– Да что ж вы застыли столбом, что молчите как рыба, мерзкая лицемерка! – ярилась Джизелла. – Вы должны мне поклясться, что с этого момента больше не увидитесь с инженером Лаудати! Не станете с ним встречаться, не подойдете ближе, чем на полсотни метров! Не будете ему писать, ничего не передадите на словах! Поклянитесь мне в этом!

Сомнамбула не отвечала.

– Берегитесь! Я упеку вас в тюрьму, выкину прочь из Доноры!

Услышав подобные угрозы, Офелия поняла, что вот-вот утратит самообладание. Однако приходилось сдерживаться.

– Не представляю, как вам это удастся, – спокойно ответила она. – Я всегда уважала закон. Документы у меня в порядке, а моя лицензия сомнамбулы подписана вашим отцом. Не желаете ли взглянуть?

Разоблачения она не боялась, полностью доверяя изготовителям поддельных документов, которые всякий раз, когда приходилось менять место жительства, за весьма солидную плату выправляли ей новые бумаги, столь безупречные, что их невозможно было отличить от настоящих. И до сих пор ей везло. Этой ревнивой девчонке ни за что не распознать фальшивку, состряпанную с таким мастерством.

– Повторяю: держитесь подальше от инженера Лаудати, не то поплатитесь! – прошипела взбешенная Джизелла. Потом развернулась, распахнула дверь и, не прощаясь, вышла в прихожую, где ждала служанка. Офелия не стала ее провожать. Замерев на пороге гостиной, она, скрестив на груди руки, смотрела, как две женщины покидают квартиру. Младшая напоследок сердито хлопнула дверью.

После обморока, вызванного видением стаи птиц в форме сердца, и другого, случившегося на маскараде, Офелию больше не тревожили головокружения, связанные с ней самой или с кем-либо из клиенток. Ей по-прежнему удавалось необычайно искусно имитировать магнетические таланты, и никто в городе уже не сомневался в ее профессиональной компетентности. Впрочем, она прекрасно отличала редкие проявления необъяснимой, таинственной силы, что являла себя столь непроизвольно и непрошено, от сугубо человеческой способности проникать посредством общения в самую суть психологии и характера доверившихся ей людей, которую, будучи сомнамбулой, развила с годами.

Однако в последнее время ей едва ли не каждую ночь стали сниться тревожные сны. Правда, делиться ими Офелия, в отличие от синьоры Анджелики, желания не испытывала. В таких снах ее преследовали убийцы с кинжалами, она падала с огромной высоты, тонула в зыбучих песках – словом, вынуждена была сталкиваться с разнообразными опасностями, спасать или быть спасенной Коррадо или той странной девочкой, порождением сновидений ее подруги-клиентки. При этом в реальной жизни сомнамбула ни разу ее не встречала – вероятно, потому, что девочки попросту не существовало. Сама Офелия предположила, что, наслушавшись рассказов Анджелики Соро, невольно «позаимствовала» девочку для собственных грез. Правда, ей показалось несколько странным, чтобы персонаж, воображаемый или нет, мог перебраться из снов одного человека в сны другого…

С каждой ночью кошмары становились все мучительнее. По утрам, перестилая постель, Грека обнаруживала, что простыни промокли от пота, и вынуждена была их менять. Не раз она, собравшись с духом, спрашивала хозяйку:

– Вам недужится, синьорина? Не стоит ли показаться врачу?

– Я прекрасно себя чувствую, – отвечала сомнамбула. И в самом деле, единственным физическим недомоганием, которое она испытывала, была легкая потерянность от недостатка сна. В качестве предосторожности Грека вместо сына, спавшего обычно на сундуке в прихожей, теперь отправляла ночевать с хозяйкой двенадцатилетнюю Баинджу. Девочка устраивалась на раскладушке в той же комнате, где спала Офелия, и, заслышав, как та ворочается и стонет во сне, тихонько трясла ее за плечо, вырывая из лап кошмара.

Именно Баинджа заметила пятна от пота не только на простынях, но и на матрасе сомнамбулы. Набивка из конского волоса грозила отсыреть, а то и заплесневеть. Девочка позвала отца взглянуть.

– Боюсь, придется вынести его во двор и протрусить, а еще лучше – заменить набивку, – заявил Прото. В матрасах он разбирался и с гордостью именовался мастером, поскольку в свое время успешно сдал цеховой экзамен.

Спросив разрешения у хозяйки, он поднял матрас и, свернув его, взвалил на плечи Джоммарии, чтобы тот снес эту ношу в мастерскую на первом этаже. Офелия же пока переночует на диване в гостиной, который Грека прикрыла большим прямоугольным пледом на подкладке из вощеной холстины.

Матрасы, набитые чистой шерстью, в Доноре могли себе позволить только самые состоятельные семьи. К тому же в жару спать на них бывало неуютно: ими скорее кичились, считая символом богатства. Прочие донорцы, включая и множество знатных особ, предпочитали матрасы из конского волоса, считая их более гигиеничными и неприхотливыми в обиходе.

Натуральный конский волос в Доноре нередко заменяли растительным: его получали из низкорослых веерных пальм, завезенных из Африки и обильно разросшихся вдоль побережья. Каждое лето мастер Прото с сыном отправлялись на заготовки. Пальмовые листья они срезали у основания, не губя само растение, чтобы на будущий год оно могло снова дать побеги, потом грузили в запряженную ослом повозку и везли в мастерскую. Там волокна разделяли при помощи вращающегося барабана, усеянного железными шипами, – такая трепальная машинка была для матрасников просто незаменима. Получившуюся копну рассыпали во дворе и оставляли сушиться на солнце. Мастер Прото старался держать у себя приличный запас набивки.

К моменту, когда решено было перетрусить матрас синьорины Офелии, мастер Прото как раз заканчивал шить новый, заказанный ему служанкой из богатой семьи, чьего имени он не разобрал и, будучи неграмотным, не мог прочесть в заказе, то есть на клочке бумаги, приколотом к отрезу дорогого полосатого жаккарда, предназначенного для чехла. Прото частенько случалось не знать, как именно зовут заказчика, однако это мало его беспокоило, поскольку работа обычно оплачивалась авансом.

Раз в два-три дня служанка заходила проверить, как продвигается работа. Джоммария был совершенно ею очарован. И вовсе не потому, что женщина была молода и хороша собой – как раз наоборот. Нет, мальчишку ошеломил и всякий раз снова приводил в изумление невероятный цвет волос женщины – огненно-рыжий, какого он прежде не видел ни на одной голове, будь то мужской или женской.

Служанка была приветлива и, коротая время, подолгу болтала с отцом и сыном. Заметив, что во дворе появился второй матрас на починку – к тому же не приехавший бог весть откуда на повозке мастера Прото, а спустившийся вниз по лестнице на плече юного подмастерья, – она из чистого любопытства осведомилась, кому тот принадлежит. Джоммария без тени сомнения и даже с некоторой гордостью ответил: матрас, мол, принадлежит сомнамбуле, что живет на пятом этаже. Никто не заметил проблеск удивления и некоторого злорадства, на мгновение мелькнувший в глазах рыжеволосой женщины.

Несколько дней она не показывалась, а без ее одобрения мастер Прото не решался закончить работу, хотя не хватало лишь нескольких финальных швов. Отложив заказ, он взялся за матрас Офелии: вытряхнул старый конский волос, принялся набивать заново. И уже почти закончил, когда объявилась служанка с извинениями: хозяева услали ее на десять дней за город, приводить в порядок домик, куда собирались перебраться на лето.

– Поспешите-ка закончить, – велела она мастеру. – Вижу, осталось совсем немного. Через четыре дня заеду с кучером его забрать.

Потом покрутилась возле матраса сомнамбулы, все еще наполовину распоротого, оглядывая его так же, как хозяйский: пощупала ткань чехла, запустила в прореху руки, чтобы прикинуть мягкость набивки, приподняла за углы, оценив вес, – однако за этими манипуляциями никто не заподозрил неладного, поскольку все видели, как она проделывала то же с матрасом, заказанным ею самой.

– Что ж, для другой клиентки вы тоже неплохо потрудились, – похвалила она мастера Прото. – Надеюсь, синьорина Росси это оценит.

Никого не удивило, что ей известна фамилия сомнамбулы: в конце концов, объявление Офелии, вместе с ее именем и адресом, раз в неделю печаталось на страницах «Вестника».

Матраснику польстили ее похвалы. Он надеялся, что служанка станет повторять их повсеместно, обеспечив ему приток новых заказов.

Четыре дня спустя, когда подкатила хозяйская коляска, оба матраса были готовы. Тот, что принадлежал сомнамбуле, еще с утра снесли на пятый этаж и уложили на кровать. Другой же с помощью кучера, служанки и юного подмастерья погрузили в экипаж. В ходе этой операции тугой пучок на голове женщины чуть растрепался, и та поспешила поправить прическу, не заметив, впрочем, что одна длинная тонкая прядь зацепилась за пуговицу куртки Джоммарии. Мальчишка тоже этого не заметил, однако позже Баинджа, решившая, как обычно, вытряхнуть, почистить и привести в порядок одежду отца и брата, увидела эту прядь. Поразившись столь необычному цвету, она осторожно выпутала волоски из пуговицы и, завязав узелком, положила в шкатулочку, где с детства хранила свои богатства: крошечные осколки бутылочного стекла, обкатанные до полной непрозрачности морскими волнами, причудливой формы камешки, микроскопические раковины улиток, обрезки цветной фольги, стеклянные и керамические бусины – вот и все игрушки, что у нее когда-либо были.

Служанку Джизеллы она не видела и понятия не имела, от кого ей могло достаться новое сокровище.

Тем вечером, устраиваясь на новом матрасе, который Грека застелила свежими, только из прачечной, простынями, тщательно подоткнула и накрыла легким шерстяным пледом, Офелия надеялась выспаться с бо́льшим комфортом, нежели на диване, и наконец-то провести ночь в спокойствии, безо всяких кошмаров.

Поначалу, стоило только лечь, постель показалась ей необычайно мягкой. Свернувшись калачиком, она уже собиралась закрыть глаза, как вдруг содрогнулась: спину пронзила такая острая боль, словно вместе с набивкой в матрас запихнули пригоршню грубой речной гальки. Чтобы спастись от этой боли, Офелия рывком села, испустив стон, который разбудил Баинджу. Девочка тут же привычно подошла к ней – и удивилась, застав хозяйку не во власти кошмара, а вполне еще бодрствующей.

– Что случилось? – спросила она, встревоженная гримасой боли, исказившей лицо сомнамбулы.

Офелия, потирая спину, слезла с кровати.

– Там что-то твердое и острое, – пожаловалась она.

«Неужели папа, зашивая матрас, забыл внутри ножницы? – подумала Баинджа. – Но как же этого не заметили ни брат, пока сворачивал его и нес наверх, ни мама, когда стелила простыни и одеяло?»

Впрочем, это предположение они с Офелией единодушно сочли нелепицей. Прото был одним из лучших мастеров в городе и за долгие годы работы никогда еще не допускал подобных оплошностей.

И все же… Прощупав ткань там, где указала Офелия, Баинджа тоже обнаружила под пальцами нечто твердое. Она даже думала спуститься и разбудить отца, чтобы расспросить его о возможных причинах такой странности. Но любопытство и желание немедленно выяснить, что таит в себе этот колючий бугорок, взяло верх. Вышивальными ножничками, которые синьорина Росси держала в корзинке для рукоделия возле комода, Баинджа – научившаяся этому у наставницы, приходящей швеи, – вспорола десятка два стежков по краю матраса, со стороны изголовья, и сунула внутрь руку. Там и в самом деле оказался какой-то предмет: более того, на ощупь острых кончиков было сразу несколько. Собравшись с духом, девочка схватила его и вытащила на свет. А когда увидела, вскрикнула от ужаса и, швырнув на пол, залилась слезами.

– Кто-то желает вам зла, синьорина, – всхлипывала она. – Видите? Вас сглазили! Это проклятие или, как мы говорим, маццина. Кто-то хочет вашей смерти!

Офелия, скорее заинтересованная, нежели напуганная, подошла ближе, чтобы рассмотреть предмет, так напугавший ее юную компаньонку. Это оказалась петушиная лапа чуть больше десяти сантиметров длиной, с морщинистой желтоватой кожей и весьма острыми когтями, отрубленная у самого основания, а после туго перемотанная черной шерстяной нитью и длинной прядью огненно-рыжих волос, по три-четыре витка каждый.

«Служанка Джизеллы!» – вздрогнула Офелия, опознав их, но ничего не сказала, чтобы еще сильнее не напугать Баинджу. Та, в свою очередь, с изумлением обнаружив «родную сестру» своего сокровища, молча размышляла о том, что может их связывать.

Сомнамбула не знала, что и думать. В Виброне, где она выросла, о подобных суевериях не слыхали, поэтому подклад не вызвал у нее такого же бессознательного ужаса, какой охватил Баинджу. Впрочем, сомнамбула успела понять, что в Доноре, как и по всей Южной Италии, вера в дурной глаз и порчу распространена очень широко, и не только среди людей невежественных.

«А вдруг они правы?» – спрашивала она себя: страх девочки оказался заразительным.

– Нужно скорее позвать маму, – прошептала Баинджа, едва сдерживая рыдания. – К счастью, она умеет отводить сглаз и, будем надеяться, снимет с вас проклятие.

Она сбежала вниз, на первый этаж, и уже через пару минут вернулась с Грекой, накинувшей старую шаль прямо на ночную рубашку. Увидев на полу странный предмет, в котором она, как прежде дочь, узнала маццину, служанка побледнела.

– Непростой это амулет, синьорина Офелия, – воскликнула она. – Такие делают из зависти или из ревности. Вам и впрямь желают зла.

– Но кто?

– А сами-то вы никого не подозреваете? Есть у вас враги?

Офелия вновь смолчала. Она не могла и не хотела верить в подобные предрассудки. Несколькими днями ранее ее поразили и позабавили страницы из биографии «графов-королей» Барселоны, в Средние века всеми силами пытавшихся захватить ту часть Сардинии, что звалась Арборейским юдикатом. Наследник престола, сраженный болезнью, которую врачи тщетно пытались излечить, внезапно возомнил, что стал жертвой колдовства. Тогда король, его отец, прислал ему письмо с таким наставлением:

Слишком уж велика была ненависть, которую, как подсказывал ему опыт, земные властители питали к соперникам. Офелия тогда еще подумала: а что сказал бы столь скептичный и благоразумный государь, заговори с ним кто-нибудь о магнетизме?

Впрочем, магнетизм – явление совершенно иной природы, и Офелия прекрасно это понимала, поскольку изучала его, хотя в совершенстве так им и не овладела, а потому вынуждена была притворяться. Магнетизм помогал ощутить скрытые эмоции и страхи людей, провидеть – задолго до того, как они случатся, – события, иным способом не предсказуемые (но не влиять на них). Первые исследования этого явления относились лишь к XVIII веку, к экспериментам ученого по фамилии Месмер, так что средневековый король явно о нем не слышал.

Несмотря на привязанность к Греке и Баиндже Офелия сознавала, насколько те невежественны, и позволить себе подхватить их примитивные суеверия никак не могла.

– Никаких заговоров от сглаза! – решительно заявила она. – А с этой гадостью я разберусь сама.

Сперва сомнамбула задумалась, не завернуть ли петушиную лапу в лучшую упаковочную бумагу, может, даже перевязать ленточкой, и не передать ли Джизелле вместе с букетом цветов и ироничным пожеланием грядущего счастья. Или, скажем, отправить рыжей служанке с запиской:

Но, поразмыслив, она решила, что, опустившись до их уровня, придаст этим двоим слишком много значения.

Куда лучше было бы просто выбросить «эту гадость» на свалку. Что Офелия самолично и проделала, брезгливо держа петушиную лапу кончиками пальцев, после чего тщательно вымыла руки.

Грека с Баинджей не осмелились спорить. Они знали, что таинственное ремесло синьорины Росси привлекает в ее дом самых знатных донорских дам. И если она с таким спокойствием встретила появление маццины, значит, с подвластными ей силами не управиться ни одной колдунье.

На всякий случай мастер Прото вместо того, чтобы велеть сыну снести матрас обратно в мастерскую, разложил его прямо на полу в квартире синьорины Офелии и, заново вытряхнув из чехла набивку, скрупулезно исследовал каждое волоконце, однако ничего пугающего не нашел. Он винил себя, что недосмотрел за матрасом, пока работал в той части проходного двора, которая примыкала к его складу и отделялась от вестибюля лишь аркой без дверей, куда мог проникнуть кто угодно. Однако, к величайшему облегчению Прото, синьорина Росси не стала его упрекать. Казалось, она уже начисто забыла о происшедшем.

Грека, напротив, отказалась пускать дело на самотек. Несмотря на скептицизм сомнамбулы, она настаивала на мерах предосторожности и в итоге добилась своего: прежде чем ее муж сделал последние стежки, в набивку матраса поместили медальон с образом Мадонны Милостивицы, глубоко почитаемым в Доноре – по преданию, много веков назад она спасла город от чумы, – и несколько листочков маслины с ветви, освященной в церкви в Вербное воскресенье. Вдобавок, будто всей этой защиты было недостаточно, служанка заявила, что первую неделю после того, как матрас снова уложат на кровать, она будет спать на нем сама. Офелия сочла за лучшее не спорить и вернулась на диван. Там ей по-прежнему снились странные сны, теперь, впрочем, не такие пугающие: она больше не стонала во сне, и Баиндже не приходилось вскакивать с раскладушки, чтобы ее будить.

Но однажды ночью ей приснился особенный сон. По переполненной пьяцца д’Италия в час утренних прогулок шла Джизелла – высокомерная и, несмотря на элегантный наряд, довольно нескладная, – ведя на поводке, словно собаку, громадного петуха с разноцветным хвостом. Более того, петух словно бы сам ее выгуливал, выбирая, куда направиться, и гордо выступая впереди. На площади были и собаки на поводках, однако прохожие, казалось, находили абсолютно естественным, что дочь начальника полиции выгуливает владыку курятника.

Потом картинка сменилась, и Офелия очутилась в своей гостиной, только в кресле, предназначенном для клиенток. На ее же собственном месте восседала девочка из снов Анджелики Соро, хотя вроде бы чуть подросшая. Она старательно очиняла перья для автоматического письма, но не простые, гусиные: это были разноцветные перья того самого петуха.

Наяву Офелия отдавала себе отчет, что в жизни не написала ни слова под диктовку предполагаемого духа-проводника, лишь делая вид, что погружается в транс; на самом же деле ответы, выдаваемые за автоматическое письмо, она всегда придумывала сама. Однако во сне ей вроде бы наконец стало ясно, что дух-проводник и впрямь существует: это как раз та самая девочка, сидящая напротив. А значит, все, о чем она говорит, правда.

– Это я надиктовала тебе все написанное прежде. Это я, глава за главой, создаю твою историю, – невозмутимо заявила та. – Герои, события, мысли, чувства, все происходящее – лишь плод моего воображения. Моя фантазия породила тебя, воспользовавшись вырезкой из старой донорской газеты с объявлением о сеансах сомнамбулы, которую моя бабушка зачем-то сохранила.

Признаюсь, сперва я считала тебя не слишком симпатичным персонажем и даже начала описывать как хитрую, лживую плутовку, обманывающую доверчивых людей. Но чем дальше, тем яснее мне становилось, что ты заслужила это право. В конце концов, я сама устроила тебе несчастливый брак с графом, решив, что после такого ты никогда больше не станешь связываться с делами сердечными. В сущности, даже сейчас, когда я, сжалившись, свела тебя с Коррадо, ты по-прежнему можешь вести спокойную, самодостаточную жизнь без мужчины рядом, как делала до сих пор. Сильно сомневаюсь, стоит ли развивать ваши отношения. Не хотелось бы, чтобы они скатились в пошлость и слащавость. Возможно, будет гораздо лучше, если он не ответит тебе взаимностью, если встретит девушку помоложе, посимпатичнее, а главное, своего же круга, если женится на ней, тебя же как подругу попросит стать крестной их детей. Впрочем, не уверена, разрешит ли церковь подобное таинство женщине, публично, в газетах, объявляющей себя сомнамбулой.

То, что случилось в промежутке между твоим побегом из Виброны и прибытием в Донору, я решила не описывать, лишь изредка подбрасывая читателям намеки: пускай сами строят догадки.

Кстати, о религии – просто чтобы удовлетворить их любопытство. Насколько мне известно, донорцы никогда не отличались излишней набожностью и власти над частной жизнью горожан церковь, по сути, не имела. Священники, конечно, не одобряли магнетизм, отказывая на исповеди в отпущении грехов тем, кто его практиковал или к нему обращался. Однако столь откровенное объявление в газете доказывает, что сомнамбула вроде тебя вполне могла спокойно и легально заниматься своим ремеслом, а клиенты вольны были посещать ее – при условии, разумеется, что у них хватило бы средств заплатить за сеанс. В худшем случае в городе просто посмеялись бы над их доверчивостью.

Тебя удивляет, что я перехожу от настоящего времени к прошедшему? Поверь, это не случайность и не грамматическая ошибка. Я не твоя современница, меня еще не существует. Как я уже упоминала во сне синьоры Анджелики Соро, я пока не едина, а разделена на четверти. Части моего генетического кода порознь циркулируют в крови четырех моих бабушек и дедушек, живших в том же городе, что и ты. Чтобы поговорить с тобой сейчас, мне пришлось переместиться в будущее, слить эти гены воедино, а после вернуться назад, в прошлое.

Вижу, ты в замешательстве. Объяснение получилось слишком запутанным? Я употребляю слова, в твое время еще не изобретенные, вроде «генетического кода»? Ничего, не волнуйся. Тебе нужно просто без лишних вопросов следовать тому пути, который я для тебя определю.

Поскольку в следующие десять дней новый матрас не доставил служанке хлопот и никоим образом не помешал ее спокойному сну, Грека сдалась и, подчинившись хозяйке, отправилась ночевать к себе на первый этаж, в каморку при складе. Сомнамбула снова стала полноправной обладательницей своей комнаты и кровати, но, во избежание новых кошмаров, попросила Баинджу поспать еще немного рядом на раскладушке.

Впрочем, будить ее больше не приходилось. Пугающие кошмары понемногу уступили место самым обычным снам, которых Офелия зачастую даже не помнила.

Днем же ее жизнь по-прежнему текла без изменений, совсем как в те месяцы, что предшествовали визиту Джизеллы: ущерба репутации сомнамбулы, очевидно, он не нанес. Напротив, слава ее ширилась, клиенток становилось все больше, и они готовы были неделями ждать возможности к ней записаться. Однако три вечера в месяц Офелия оставляла несколько сеансов свободными: два «обычных» часовых, раз в две недели, – для своей подруги-клиентки Анджелики, и третий, сдвоенный, – ежемесячно, когда принимала у себя инженера Лаудати.

Привязанность и доверие сомнамбулы к этим двум людям с каждым днем только росли, однако если привязанность можно было считать взаимной, то об открытости речь, как это ни печально, не шла – по крайней мере, с ее стороны. Притворяясь той, кем она не была, Офелия все чаще ощущала неловкость, потребность кому-то открыться, рассказать о ранних приступах своего необычайного магнетизма, таких внезапных, непредумышленных, а заодно и о перипетиях, которые привели ее в Донору. Впрочем, сомнамбула знала, что раскрывать эту тайну, независимо от того, кому она будет доверена, чрезвычайно опасно. Достаточно малейшей неосторожности, крохотной, пусть и совершенно невинной, отсылки к детству в Виброне…

Разумеется, инженер и синьора Анджелика подозревали, что в прошлом Офелии кроется какая-то тайна, но из деликатности никогда не поднимали этой темы. А сама она, страшась их осуждения, не решилась рассказать даже о недавнем случае с «проклятым» матрасом, хотя и понимала, что повела себя в той ситуации вполне разумно и достойно одобрения.

Видеть инженера всего раз в месяц, и то лишь как друга, ей становилось все тяжелее. Тоскуя, Офелия нередко видела Коррадо во сне и порой просыпалась в слезах, не в силах объяснить Баиндже, чем так расстроена. Вскоре она и вовсе решила отослать девочку ночевать к родителям на первый этаж, заменив ее Джоммарией. Правда, тот, будучи мальчишкой, к тому же на несколько лет старше сестры, спал не в комнате, а, как и раньше, укладывался на сундуке в коридоре, возле двери, – как говорила хозяйка, «защищая цитадель» (хотя сам он этой метафоры не понимал).

Синьора Анджелика по-прежнему рассказывала ей все свои сны. За некоторыми из них ощущалось неприятие провинциальной жизни, которую супруга адвоката вела в Доноре, особенно узколобости ее окружения. Во сне она страстно желала хоть ненадолго уехать из города, но признавала это желание и наяву. Однако муж ее был в то время занят важным судебным процессом, где выступал на стороне защиты, и разбирательство предстояло долгое. А в подобных делах без помощи жены никак: не до конца доверяя секретарю, синьор адвокат по обыкновению просил ее перепроверить бумаги, репетировал перед ней речи, спрашивал совета, как подготовить или допросить свидетелей… Многолетний опыт научил его, что обратиться к здравому смыслу синьоры Анджелики порой куда полезнее, чем свериться с толкованиями Гражданского и Уголовного кодексов. Впрочем, даже если бы муж и сумел без нее обойтись, Анджелика все равно не имела привычки путешествовать одна.

В других снах синьоры Соро та самая незнакомая девочка несла какую-то нелепицу или занималась странными делами. Однажды, например, она сидела перед инструментом, похожим на небольшой клавесин без ножек, касаясь клавиш кончиками пальцев, и, хотя те не издавали ни звука, выглядела вполне довольной. В другом сне девочка демонстрировала Анджелике пучок разноцветных перьев, разложив их веером: «Это перья из хвоста летающего петуха, – объяснила она. – Их я предпочитаю гусиным, поскольку могу с их помощью написать куда более интересные истории. Каждый новый цвет – новая эмоция или интрига».

Офелия слушала, делала заметки. Упоминание о петушиных перьях было просто поразительным: разве не о том же говорил ей во сне дух-проводник? Однако у нее не хватило духу признаться синьоре Анджелике в своем «сновидческом воровстве» и в том, что девочка стала теперь постоянной гостьей и в ее собственных снах. Сомнамбула корила себя за подобную скрытность, но опасалась, что подруга-клиентка может обидеться.

А вот инженер Лаудати, даже не подозревая о случае с матрасом и проблемах Офелии со сном, в ходе ежемесячных сеансов или случайно, на минутку, столкнувшись с сомнамбулой в «Народной кухне», уже не раз выражал озабоченность ее здоровьем:

– Прошу меня простить, это, разумеется, не мое дело, однако я нахожу, что с прошлой нашей встречи вы похудели и выглядите бледнее обычного. Вы не показывались врачу? Если позволите, я запишу вас на прием к доктору Ферретти: это мой добрый друг, а в последнее время, ввиду ухудшения состояния моей матери, мы стали видеться еще чаще.

Безусловно, по сравнению с прошлой осенью платья сидят на ней чуть свободнее, возражала Офелия, но в остальном она не испытывает никаких недомоганий. Она тронута и польщена тем интересом, который проявляет к ней инженер, однако у нее складывается впечатление, что в ухудшении здоровья скорее можно заподозрить его самого. Уже некоторое время в облике Коррадо все сильнее проступало страдание, если не тяжкий недуг. Сейчас он выглядел значительно хуже, чем в тот день, когда впервые обратился к ней за консультацией, хотя боль недавней утраты и необходимость прибегнуть к услугам Окаменителя могли бы оправдать слабость и лихорадочный блеск глаз. Может, ему не дает покоя состояние матери? Увы, рано или поздно с этой потерей придется смириться, ведь синьора Лаудати не только больна, но и очень стара. Впрочем, подобных комментариев Офелия себе не позволяла: не понимая, чем помочь Коррадо, она не желала портить своими критическими репликами столь важные для нее два часа.

Между тем приближалась новая встреча с инженером: она была назначена на 20 октября. Вместе с Баинджей Офелия заблаговременно навестила ее наставницу-швею, попросив ушить три своих самых любимых платья. Теперь они сидели значительно лучше, а уж какое надеть на сеанс, она решит в последний момент. Ей и в голову не могло прийти, что Коррадо пропустит встречу, не предупредив ее заранее и не предоставив никаких объяснений. К тому же несколько месяцев назад они условились, что в оговоренные даты сомнамбула станет посвящать ему не два сеанса, а целый вечер, полностью лишаясь таким образом дневного заработка. А следовательно, если бы какая-либо веская причина и помешала инженеру прийти на ежемесячную встречу, он непременно предупредил бы Офелию об этом как можно раньше.

Однако двадцатого октября Офелия напрасно прождала его весь день, и с каждым часом тревожилась все сильнее. В голове роились тысячи предположений. Случившаяся в последний момент катастрофа? Или, может, Коррадо обидели слова, которые она ненароком бросила в прошлый раз, даже не заметив, что задела его? Или, разузнав наконец о ее прошлом, он более не считал сомнамбулу достойной своей дружбы?

Впрочем, какой бы ни была причина, правила хорошего тона требовали принести извинения, сказать хотя бы пару слов. И ничто, кроме внезапной катастрофы, не могло оправдать подобного молчания.

Наступил вечер. Грека, как обычно, приготовила ужин, однако Офелия не смогла проглотить ни кусочка. А позже, улегшись в постель, не сомкнула глаз. К печали и тревоге добавились обида и горечь поражения.

Назавтра она поднялась еще до рассвета, едва заставив себя дождаться, когда начнет просыпаться город. Потом вышла прогуляться привычным маршрутом, который совершала, когда намеревалась собрать сведения о новых клиентках. Дошла и до «Народной кухни»: насколько ей помнилось, в тот день инженер как раз должен был заступить на смену, чтобы разливать суп.

И здесь Офелии наконец улыбнулась удача.

– Поинтересуйтесь потом, насколько Лаудати повезло с погодой и благополучно ли переправила их «Гюльнара», – дружески поприветствовав ее, попросила донна Лукреция Ардена, едва начавшая лущить фасоль. – Какое несчастье! Бедная синьора! Хорошо еще, что доктор Ферретти поехал с ними, ведь дети, конечно, ничем не смогли бы помочь, случись у нее новый приступ. Особенно в поезде… Бедная, бедная синьора!

Офелия лишилась дара речи.

– Сейчас, их, наверное, уже разместили в больнице при термах, а синьора Лаудати начала проходить терапию. Будем надеяться, эта подействует лучше прежних, – вмешалась другая добровольная судомойка, чистившая морковь.

– Хорошо еще, помимо доктора, с ней старший сын: будет кому поухаживать и составить бедняжке компанию, – добавила третья, промывая листья мангольда. – Дочка, боюсь, невеликого ума и, раз взяла с собой подругу, в лучшем случае поедет осматривать достопримечательности, а в худшем – кокетничать с каждым встречным юнцом.

Так, не задав ни единого вопроса, Офелия выяснила то, о чем говорил уже весь город, и лишь она одна – знавшая, благодаря ежедневным обходам, «всё обо всех» – пребывала в неведении. Две недели назад состояние матери Коррадо резко ухудшилось, заставив всерьез опасаться за ее жизнь. Доктор Ферретти давно настаивал, чтобы больную перевезли на континент, на термальный курорт, где, помимо целебных вод, подвизалось и несколько врачей, прославившихся на всю Европу успехами в лечении этой болезни. Как только синьора оправилась настолько, чтобы выдержать путешествие, Коррадо, к которому присоединилась младшая сестра Клементина с подругой, организовал переезд, и несколько дней назад они отправились в путь.

Все это Офелия вполне могла понять. Ей даже стало немного легче: ведь она знала, как сильно инженер печется о матери. Но что ему стоило черкнуть пару строк, предупредив об отъезде и отменив следующую встречу? С чего такое пренебрежение?

Следующие несколько дней сомнамбула то сердилась, то грустила. Однако пренебречь работой она не могла, тем более что поток клиенток, ожидающих записи на сеанс, по-прежнему не иссякал. Настал день, отведенный для визита синьоры Соро. Офелия ожидала, что среди прочего Анджелика упомянет и о кузене, возможно, снабдив рассказ какими-то подробностями, объясняющими его молчание. И синьора не разочаровала. Едва успев поздороваться и уплатить пять лир, она хлопнула себя по лбу:

– Какая же я забывчивая! Простите, две недели ношу в сумочке, хотя должна была передать его вам еще в прошлый раз!

Она протянула сомнамбуле конверт, и Офелия, даже не взяв его в руки, узнала почерк инженера. Сердце бешено забилось в груди: «прошлый раз» синьоры Анджелики был семнадцатого октября, за три дня до несостоявшегося визита, причинившего ей столько мук. Если бы письмо было передано вовремя, Офелия не ждала бы понапрасну и не страдала так сильно.

– Прошу меня простить, – продолжала между тем жена адвоката. – В последнее время я ужасно загружена делами мужа, и все, что не касается процесса, просто вылетает из головы.

Впрочем, сказано все это было столь легким тоном, будто подобная забывчивость могла считаться незначительным пустяком. Поэтому Офелия, несмотря на жгучее желание прочесть письмо, не осмелилась вскрывать конверт в ее присутствии, а отложила его в сторону, полностью отдавшись подробностям неожиданных поворотов в разбирательстве, а после – отчету о последних сновидениях подруги-клиентки. Однако понимала она едва ли половину того, что слышала: мысли ее были заняты содержанием письма, столько дней пролежавшего в бархатной сумочке синьоры Анджелики. Офелия предполагала, или, скорее, надеялась, что Коррадо писал ей о матери и о том, что, к сожалению, вынужден был срочно уехать, а значит, не сможет прийти на сеанс. Столь достойный человек не мог поступить иначе.

Чуть позже, когда синьора Анджелика ушла, сомнамбула, лихорадочно вскрыв конверт, прочитала письмо и обнаружила, что оно и впрямь написано в более или менее схожих выражениях. Это ее утешило. Выходит, инженеру она по-прежнему небезразлична. И в куда большей степени, нежели предполагала синьора Соро, – в противном случае та наверняка не отнеслась бы к поручению столь легкомысленно.

Она без конца перечитывала несколько строк, в сущности мало что добавивших к тому, что рассказали ей дамы из «Народной кухни». Однако слова эти были написаны рукой Коррадо и предназначались исключительно для ее глаз. Какое же облегчение знать, что он ее не забыл!

Инженер объяснял, что не стал доверять письмо почте, а передал его кузине, поскольку хотел быть уверен, что сомнамбула точно получит его до очередного сеанса и не станет ждать понапрасну. «Какая наивность», – с нежностью подумала Офелия (хотя и сама прежде не заподозрила бы синьору Анджелику в таком легкомыслии).

Коррадо писал, что уезжает скрепя сердце: бюро работало над крайне важным проектом по заказу мэрии, и коллегам пришлось его подменять. Он уточнял, что пока не в силах предсказать, как долго будет отсутствовать: все зависело от того, поможет ли матери лечение. Однако заверял, что, сколько бы ни продлилось их пребывание в Абано-Баньи, он будет каждую неделю ей писать. И очень надеется, что она найдет время ему ответить, а после, нежно попрощавшись, просил не забывать. («Ах, если бы я могла…» – вздохнула Офелия.)

Но были в письме и строки, вызвавшие у нее некоторое беспокойство. Дамы из «Народной кухни» упоминали, что к семейству Лаудати присоединилась и подруга Клементины, однако не уточнили, какая именно. Коррадо же сообщил, то ли язвительно, то ли смущенно, что подругой этой была Джизелла. По его словам, девушки так шумно и слезно требовали взять Джизеллу с собой, что семейству Лаудати, несмотря на очевидные неудобства, пришлось потесниться, а начальнику полиции с женой – дать своему сокровищу, которое еще никогда не бывало на континенте, но которому они совершенно не умели отказывать, разрешение уехать.

Эти строки, особенно вкупе с тем, что сказал ей Коррадо, когда Джизелла, прикрываясь ложью о будущей свадьбе, явилась к ней с угрозами, должны были бы несколько успокоить Офелию.

Она и в самом деле скорее сердилась, чем беспокоилась. Оставалось надеяться, что Джизелла, будучи по натуре особой поверхностной и непостоянной, осознав, что ни запреты, ни «сглаз», порученный служанке, не возымели действия, уже выбросила из головы свою мелкую страстишку. Возможно, поездка в компании Лаудати и впрямь была не просто капризом, а проистекала из желания познакомиться с континентом.

Сомнамбула еще раз перечитала письмо, находя в изящном почерке инженера странное утешение, будто округлые завитки букв только теснее связывали ее с Коррадо. Потом – тоже скрепя сердце – аккуратно сложила листок, вложила в конверт и убрала в ящик комода.

Итальянская почта, вопреки недоверию инженера Лаудати, в те годы работала исправно, и спустя несколько дней после конверта, переданного синьорой Соро из рук в руки, почтальон вручил сомнамбуле еще один, пришедший из Абано-Баньи. Офелия ожидала его с некоторым волнением, хотя и не сомневалась, что Коррадо сдержит обещание.

В письме он в дружеском тоне пересказывал множество подробностей о термальном курорте – своего рода гостинице с пристроенным больничным отделением, где и разместились приезжие. Синьору Лаудати уже успели осмотреть местные врачи, и лечение, на первый взгляд, пошло ей на пользу. Ее сын после водных процедур вроде бы тоже почувствовал себя лучше – как и его приятель-доктор, вместе с которым они теперь проводили часы в безмятежности и неге. Две девушки, напротив, заскучали, тем более что прочие постояльцы гостиницы оказались сплошь немощными стариками. К счастью, через несколько дней близлежащая конюшня должна была предоставить им экипаж, а медсестра лечебницы предложила в качестве компаньонки свою вдовую сестру чуть за тридцать, которую обычно и нанимали для этих целей клиентки.

Офелия удержалась от немедленного ответа, выждав три дня, прежде чем в свою очередь взяться за перо. Она очень постаралась сохранить тот же искренний, дружеский тон, не впадая при этом в сентиментальность. Правда, рассказывать было почти нечего, если не считать пары незначительных городских происшествий, списка книг, взятых в читальном зале, да известия о том, что в цирке Буффало Билла теперь выступают казаки, арабские наездники и даже несколько индейских вождей: она знала, что ее интерес к «Шоу Дикого Запада» Коррадо воспринимает благосклонно и с пониманием. Что до всего прочего, то на здоровье Офелия не жаловалась, а даже если бы что-то ее и тревожило, она не стала бы об этом упоминать, чтобы не волновать инженера. Распространяться же о работе, а тем более называть имена клиенток она – из уважения к их приватности – не могла.

В следующем письме Коррадо более подробно остановился на здоровье матери. Самый именитый из осматривавших ее профессоров оказался не столь оптимистичен, как его коллеги: согласно его предписанию, синьоре Лаудати придется задержаться на водах дольше запланированного. К счастью, нанятая для девушек компаньонка, энергичная и образованная женщина по имени Аделаиде Сарти, настолько понравилась Клементине с Джизеллой, что те каждый день выезжали в экипаже осматривать окрестности. Успев побывать в аббатстве Пралья и Падуе, они планировали посетить и другие интересные места из списка рекомендаций бедекера[17], также предоставленного лечебницей.

С тех пор письма регулярно курсировали между Абано-Баньи и Донорой, служа, впрочем, скорее свидетельством теплых дружеских отношений, нежели средством передачи каких-либо чрезвычайных известий, поскольку со временем размеренный, едва ли не монотонный ритм обрела и жизнь гостей термального курорта. Коллеги по бюро тоже часто писали Коррадо, стараясь информировать его о ходе работ или запрашивая указания относительно проектов, которые он вынужден был оставить. В ячейке для почты и ключей от его комнаты всегда хватало конвертов с острова, и инженер подолгу просиживал за письменным столом в читальном зале, отвечая на них. Письма к Офелии или от нее легко терялись среди прочих, и о переписке Коррадо с сомнамбулой никто из его спутников не подозревал. Не то чтобы инженер стыдился или пытался ее скрыть – он просто не считал нужным держать остальных в курсе своих дел.

Офелия была настолько измотана бесконечной чередой мыслей, которыми ни с кем не могла поделиться, что, отвечая на письма Коррадо, едва находила в себе силы вести речь о вещах обыденных: о судебном процессе, с головой поглотившем адвоката Соро; о том, что ветер повалил дерево на ипподроме (ни люди, ни лошади, к счастью, не пострадали); о своих повседневных делах, о занятости на «Народной кухне» «Безрассудных сердец». Рассказала (зная, что это его тронет) и о том, что, решив сделать Баиндже подарок, сводила ее в воскресенье на музыкальный утренник в театр «Политеама», где давали оперу Верди «Трубадур». (Не упомянув, правда, что заранее пересказала не умеющей читать девочке либретто, дабы та могла следить за происходящим на сцене. И Баинджа, внимательно ее выслушав, заметила: «Вот вы, синьорина, уверяете, что никакого сглаза нет. Но ведь эта цыганка наслала на сына графа ди Луны порчу, и малыш умер». А на доводы Офелии, что эта история – просто выдумка, только скептически покачала головой.)

Коррадо всегда удавалось найти более захватывающие темы, однако при всей своей интуиции медиума Офелия никак не могла предвидеть, сколь поразительным окажется последнее письмо, врученное почтальоном, потому и открыла его не сразу, решив сперва закончить поиск сведений о новой клиентке. И лишь разобравшись наконец с записями в тетради, посвященной этой синьоре, она уютно устроилась в кресле, предвкушая очередную хронику будничных приключений на термальном курорте, так похожих на все предыдущие. Вскрыв конверт ножом для бумаг и обнаружив, что письмо значительно короче прошлых, Офелия поначалу испытала легкое разочарование. Однако уже с первых строк возблагодарила небеса за то, что сидит в кресле, а не на стуле: от волнения у нее закружилась голова и без подлокотников она, лишившись чувств, непременно рухнула бы на пол.

Коррадо без долгих предисловий просил сомнамбулу стать его женой.

Прежде чем читать дальше, ей пришлось отдышаться, выпить воды, утереть с пылающих щек слезы и дождаться, пока сердце замедлит свой бешеный бег, а в ушах стихнет гул.

В следующих строках инженер просил прощения, что не подготовил ее к этому предложению постепенно и не сделал его лично, еще до отъезда. Однако он был уверен, что Офелия поймет его колебания: будучи взрослыми людьми, оба они не понаслышке знали о том, как предвзято общественное мнение, а ведь препятствия, стоящие на пути этого союза, вовсе не казались воображаемыми.

Однако и непреодолимыми они не были.

Вероятно, писал Коррадо, Офелия и сама заметила, сколь глубоко он страдал от любви, в чем уже несколько месяцев не осмеливался ни признаться себе самому, ни открыться той, что была ее предметом, списывая подавленность на проблемы со здоровьем или тревогу о матери. А видя сдержанность и скромность сомнамбулы, инженер лишь глубже проникся к ней уважением.

Но теперь он наконец решился. Так больше продолжаться не может. Разумеется, Коррадо знал, что предложение станет для нее неожиданностью, однако надеялся на благоприятный исход. Просить немедленного ответа он не осмеливался, однако умолял подумать: не спеша, столько, сколько потребуется. Офелии также следовало учесть, что, хотя родственники и коллеги инженера наверняка станут возражать против их союза, его мать, синьора Лаудати, на их стороне. Более того, именно она и побудила сына признаться. Однажды, оставшись с ним наедине в больничной палате, синьора уговорила Коррадо рассказать о причинах своей хандры. Как и сама Офелия, она всерьез опасалась, что причиной столь удрученного, подавленного вида, помимо болезни или чрезмерной тоски по покойной жене, могли быть серьезные финансовые проблемы, банкротство бюро, карточный долг и даже вызов на дуэль, не приняв который инженер поставил бы под сомнение свою честь…

Когда же Коррадо признался, что причина – в этой невозможной любви, мать вздохнула с облегчением. Лишь бы он был счастлив, а на мнение чужих людей она обращать внимания не станет. «Мы ни с кем не должны считаться, – твердо заявила синьора Лаудати. – Ты не наследник престола, обязанный посадить на трон королеву голубых кровей. Плевать нам на этих самодовольных сплетников-донорцев! Единственное, что тебе нужно, – это одобрение матери, и оно у тебя есть. А с твоими сестрами, если вздумают упрямиться, я и сама разберусь».

Для него эти слова стали бальзамом на душу и побудили сделать следующий шаг. Однако до тех пор, пока Офелия не даст ему ответа, он ни с кем не станет это обсуждать. Единственной хранительницей тайны, помимо них двоих, останется его мать, как раз и посоветовавшая решить все тихо.

Их пребывание в Абано-Баньи продлится еще месяц или чуть больше, так что у Офелии будет достаточно времени, чтобы обдумать его предложение.

Пока же им, вероятно, стоит прервать еженедельную переписку: слишком уж мучительно и неловко для них обоих будет по-прежнему обмениваться банальностями, уходя от главного вопроса. Офелия может ему написать, только если решится ответить до их возвращения. Хотя, возможно, даже в этом случае ей лучше подождать до личной встречи: тогда инженер сможет принять отказ с большей решимостью и уважением, глядя любимой в глаза.

Офелия не верила своим глазам. Она трижды перечитала письмо, прежде чем убедилась, что Коррадо в самом деле хочет на ней жениться. «Да! Да! Да-а-а!» – безотчетно и беззвучно кричало сердце. О, почему он так далеко? Почему нельзя сейчас же, не медля ни секунды, упасть в его объятия, целовать в губы? Почему нужно ждать еще месяц?

Однако разум остужал эти неумеренные восторги сотнями сомнений и тысячами ужасов. Офелия вспомнила угрозу Джизеллы: «Я упеку вас в тюрьму, выкину прочь из Доноры!» И свой ответ: «Моя лицензия сомнамбулы подписана вашим отцом».

И это было чистой правдой. Вот только, подписывая лицензию, начальник полиции, скорее всего, лишь бегло просмотрел документы, предъявленные Офелией по прибытии в город. Сама сомнамбула тогда считала, что подделка исполнена безупречно. «Но возможно ли безупречное совершенство в подобной области?» – задумалась она теперь. А что, если, учитывая столь масштабное событие, как женитьба одного из самых богатых и уважаемых горожан, за которого он, возможно, прочил свою дочь, начальник полиции прикажет подчиненным изучить эти документы более пристально? Если помощники, люди опытные и дотошные, обнаружат, что печать и подпись ненастоящие? Если они раскроют обман? Если правда всплывет и Коррадо узнает, что ее зовут вовсе не Офелия Росси, что она не та, за кого себя выдает? Вдруг он станет ее презирать? А то и возненавидит?

Умывшись холодной водой и приняв для душевного спокойствия пол-ложечки горькой настойки, Офелия подошла к зеркалу. Итак, будем рассуждать здраво. Какова вероятность того, что эти бумаги, прежде всегда бывшие ее защитой, теперь предадут свою обладательницу? Крайне мала, практически ничтожна. Так, может, стоит рискнуть?

Впрочем, а какие у нее варианты? Дождаться, пока Коррадо вернется из Абано-Баньи, и ответить отказом, объяснив, что испытывает к нему исключительно дружеские чувства? Или, побросав в чемодан скудные пожитки, бежать из Доноры, даже не попрощавшись? Но куда?

Никогда еще Офелия так страстно не желала, чтобы дух-проводник, способный дать ей совет, в самом деле существовал. Она вспомнила ту девочку, что являлась им с синьорой Анджеликой во сне, – и тотчас же будто бы увидела на ее губах саркастическую улыбку, услышала голос: «Хочешь быть хозяйкой своей истории? Тогда сама и решай».

Той ночью сомнамбула не сомкнула глаз. Стараясь не шуметь, чтобы не потревожить и не разбудить Джоммарию, как обычно «защищавшего цитадель» на сундуке в коридоре, она ворочалась с боку на бок в постели, как если бы под матрасом по-прежнему лежала проклятая петушиная лапа.

Офелия с таким нетерпением ждала рассвета, что поднялась, едва заметив сквозь ставни первые его проблески. Тихонько прокравшись к небольшому сейфу, который велела вмонтировать в стену кухни, спрятав за посудной горкой, она достала папку с документами. И тут же пошатнулась, привалившись к буфету: ее вдруг охватило сильнейшее головокружение – один из тех редких, непроизвольных пророческих приступов, что всякий раз влекли за собой весьма странные последствия. Однако на сей раз он оказался столь неистовым, что Офелия рухнула на пол и лишилась чувств.

Ей привиделось, будто она стоит, улыбаясь, перед зеркалом в подвенечном платье – точно таком же, как у Эльвиры на свадебной фотографии, – держа в руках традиционный букет с одиноким голубым цветком посередине. И стоит не одна: рядом смутно виднелась фигура жениха. Черт его лица она разобрать не могла, однако ростом и телосложением он походил на Коррадо.

Обморок незаметно перешел в глубокий сон, и два часа спустя сомнамбулу обнаружила вошедшая через черный ход Грека, которая уже успела сходить на рынок за покупками. Офелия лежала с закрытыми глазами на полу возле плиты; лицо испачкано углем, высыпавшимся из опрокинутого при падении ведерка, рука по-прежнему сжимает папку с документами. Перепугавшись, что с хозяйкой приключился удар и она скончалась, Грека опустилась рядом на колени и принялась трясти бедняжку. К счастью, тело оказалось теплым, а дыхание колебало грудь.

– Синьорина! Синьорина! – выбившись из сил, окликнула Офелию служанка. Потом, не получив ответа, позвала Джоммарию. Где там этот бездельник, почему до сих пор дрыхнет на своем сундуке? За что получает жалованье, коли не видит, что с хозяйкой неладно?

– Чего еще?.. – едва продрав глаза, зевнул заспанный мальчишка.

Однако Офелия уже пришла в себя. Лицо под пятнами угольной пыли порозовело.

– Все в порядке, Грека, ничего страшного, – улыбнулась она. – Я просто оступилась. Помоги мне подняться. Да, и свари, пожалуйста, кофе! Кажется, я чувствую аромат свежего хлеба…

Позавтракать сомнамбула, против обыкновения, решила за кухонным столом. Сомнения исчезли, беспокоиться не о чем. Видение – пусть и не показав отчетливо лица, но какая разница! – открыло ей, что они с Коррадо поженятся и будут счастливы вместе.

Месяц вынужденного ожидания она проведет в подготовке всего, что нужно для свадьбы. В приданое соберет только кое-что из гардероба: постельного белья и скатертей у Коррадо еще со времен первого брака наверняка больше, чем нужно. Разумеется, жить на виа дель Фьоре Россо, в квартирке, обставленной и устроенной так, чтобы создавать подходящую атмосферу для магнетических сеансов, они не станут: инженер подыщет другое жилье, поближе к центру и поудобнее, в богатом квартале, чтобы не стыдно было принять гостей. Но в дом, где он жил с Эльвирой, супруги не вернутся.

Помимо приданого, важно позаботиться и о застолье: они ведь пригласят уйму народу. Может, стоит позвать на помощь кухонный персонал из «Безрассудных сердец»?

Джизелла и Клементина в дорожных платьях сидели в вестибюле лечебницы, ожидая компаньонку и экипаж. В тот день они решили снова отправиться в Падую, чтобы еще раз посетить капеллу Скровеньи. Идея принадлежала Клементине. В семье Лаудати, как и в семье их кузенов Соро, сыновей отправляли в университет, однако предполагалось, что дочери, закончив начальную школу, тоже продолжат учебу хотя бы лет до шестнадцати, пускай и дома, с частной преподавательницей. Та знакомила их с основами общих знаний в самых разных областях, чтобы впоследствии девушка, если, конечно, захочет, могла углубиться в какую-либо из них, воспользовавшись богатой семейной библиотекой, как поступила синьора Анджелика.

Что же касается Джизеллы, то образование, полученное ею по окончании начальной школы, сводилось к нескольким урокам музыки – не более чем элементарные знания нотной грамоты и сольфеджио, достаточные, чтобы набренчать пару мелодий на фортепиано, – да двум-трем занятиям акварелью. Ни о какой истории искусств речь, разумеется, не шла, так что, когда подруга впервые потащила ее взглянуть на фрески Джотто, Джизелла не только не знала, кто это, но и заявила, что этот тип совершенно не умеет рисовать: надо же, изобразить человеческие тела такими коренастыми! Фрески ей категорически не понравились, и она никак не могла взять в толк, зачем они проделали такой путь, чтобы их увидеть. Впрочем, синьора Аделаиде пристыдила ее, ткнув носом в бедекер. Коррадо, когда ему рассказали, тоже покосился с неодобрением, что уязвило Джизеллу куда сильнее, чем замечания Клементины, которой она, по крайней мере, могла возразить:

– Ты, может, и кладезь премудрости, но об элегантности понятия не имеешь: одеваешься, будто лавочница какая. А вот я на балу в театре «Политеама» выиграла приз за самый изысканный костюм!

Что правда, то правда: жена начальника полиции, разумеется, не позволила бы дочери помогать поварам на «Народной кухне» «Безрассудных сердец», зато открыла ей счет в самом роскошном ателье «Высший шик», где Джизелла могла заказывать любые платья, какие ей заблагорассудится, даже не спросив прежде родительского позволения.

И вот, пока подруги поджидали компаньонку на диване в общей гостиной возле стойки регистрации с замершим за ней портье, входная дверь отворилась, впустив четверых путешественников, двое из которых, судя по внешности, были особами богатыми и важными. Персонал заведения бросился встречать их с почтением и подобострастием, свидетельствовавшими о том, что новых постояльцев знали и ждали. Это были весьма пожилая дама, синьор лет сорока, одетый по последней моде, и два ливрейных лакея. Один из них катил удобное инвалидное кресло на высоких колесах, где, кутаясь в дорогую кашемировую шаль, скорее возлежала, нежели сидела хозяйка, на вид тяжело больная. Другой лакей вез на специальной тележке большой дорожный сундук и четыре элегантных чемодана, а также множество баулов.

– Бедная старушка, – тихо заметила Клементина, глядя на бледное, изможденное лицо больной. – Боюсь, от здешнего лечения ей будет мало толку.

– А сын-то какой красавчик, – шепнула в ответ Джизелла. – Интересно, кто они и откуда? Видела, даже управляющий вышел из кабинета и рассыпается перед ним в любезностях?

Но тут появилась синьора Аделаиде, и девушки поспешили сесть в экипаж. Проходя мимо, они едва не задели того синьора, но он лишь галантно поклонился им в знак приветствия.

Джизелла была польщена и заинтригована. Едва коляска успела отъехать от лечебницы, она толкнула Клементину локтем и воскликнула:

– Вероятно, мы скоро познакомимся с этими синьорами. Твой брат вряд ли станет возражать. Очень надеюсь, что сын после водных процедур не будет все время просиживать у материнской постели, как это делает Коррадо, а уделит немного времени общению с другими постояльцами.

– Простите, синьорина, – вмешалась внимательно слушавшая компаньонка, – но сестра упоминала, что они вовсе не мать и сын, а, как это ни странно, супружеская пара, муж и жена. Они уже бывали здесь в прошлом году, сразу после свадьбы, однако тогда графиня, невзирая на возраст, не жаловалась на здоровье.

– Да ведь она ему в матери годится, – рассмеялась Клементина. – Поверить не могу, что они поженились только в прошлом году!

Джизелла, напротив, была сражена дворянским титулом.

– Аристократы! Граф и графиня! Уж по ливреям-то можно было догадаться! Теперь мы просто обязаны с ними познакомиться!

– Аристократы или нет, мне с такими стариками общаться неинтересно. Уж лучше тогда составлю компанию маме, – возразила Клементина, находившая амбиции подруги нелепыми.

– Он вовсе не такой уж старый. И кажется очень интересным, – рассердилась Джизелла.

– Ваша подруга права, синьорина, – согласилась с Клементиной синьора Аделаиде. – Вам более пристало знакомиться с молодыми людьми вашего возраста.

Однако молодых людей, способных привлечь их внимание, девушки, к сожалению, так до сих пор и не встретили – ни в гостинице, ни в городском парке, где под просторными сводами кованой глориетты[19] играл по утрам оркестр, ни на катке, ни даже на главной площади или в квартале самых роскошных лавок.

Зато графа, который показался Джизелле таким интересным, они встречали каждый день – то в ресторане при гостинице, где он обедал в одиночестве за столиком, уставленным хрусталем и серебром; то в читальном зале, где регулярно писал письма; то в коридорах; то, наконец, в саду, у исходящих паром бассейнов с термальными водами, где летом можно было бы окунуться. Ливрейных лакеев он отослал домой и был теперь всегда совершенно один.

Однажды утром, за завтраком, Джизелла, проходя мимо графа к своему столику, сделала вид, будто споткнулась о длинную скатерть, и опрокинула кофейник. Тут же подскочил официант, девушка, притворившись донельзя расстроенной, рассыпалась в извинениях, граф принялся ее успокаивать: горячий кофе его не обжег и даже не запачкал костюма… В общем, оба воспользовались случаем, чтобы представиться. Граф заверил Джизеллу, что рад новому знакомству. Его супруга не встает с постели и почти все время спит, так что, не считая предельно кратких визитов, с ней даже не посидишь. Врачи, сообщил он, не слишком оптимистичны в прогнозах. А он, несчастный муж, не желает уезжать из Абано-Баньи и потому все время один. Разумеется, он был бы только рад перекинуться парой слов хоть с кем-то, кроме официанта и врача. Джизелла пригласила графа за их с Клементиной столик (Коррадо и доктор Ферретти вставали очень рано и сразу спускались принимать водные процедуры в подвальные помещения, где располагались бассейны). Прогулка в экипаже была в тот день запланирована на послеобеденное время, и после завтрака все трое отправились побеседовать в читальный зал.

Услышав произношение, столь несхожее с его собственным, новый знакомый усмехнулся, и девушкам пришлось объяснить, что они приехали издалека, с Сардинии, и впервые пересекли море. Граф ответил, что на Сардинии не бывал, но наслышан о превосходных качествах сардинских англо-арабских скакунов, его подлинной страсти. Джизелла тут же с гордостью сообщила, что у ее отца как раз есть кобылка этой породы, по кличке Роса, уже успевшая выиграть несколько призов. Общий интерес к лошадям подогрел взаимное доверие, если в этом вообще была нужда. Клементина скучала, слушая, как они сыплют бесконечными техническими подробностями: граф рассказывал восхищенной Джизелле о процентном соотношении кровей, необходимом для получения из чистокровных английской и арабской лошадей столь разносторонне одаренной, а главное, пригодной для скачек породы. В какой-то момент Джизелла воодушевилась настолько, что, не боясь показаться нахальной, спросила, почему граф так поздно женился и зачем выбрал женщину много старше себя.

Однако собеседника подобная нескромность не обидела: напротив, граф весьма откровенно объяснил, что ни он сам, ни его жена не ждали так долго, как предполагает Джизелла. Для них обоих это был второй брак.

В молодости он совершил ошибку: женился на некой девушке, ошибочно полагая, что знает ее. Она же не только оказалась глупой, лживой и чванливой, но и, уверившись в своих паранормальных способностях, подумывала заняться хиромантией, нисколько не считаясь с тем, что графине подобное занятие не пристало. Он, разумеется, этого не позволил, и с тех пор их семейная жизнь превратилась в череду склок и унижений, которые граф, впрочем, из уважения к святости брака терпеливо сносил.

– У нас в городе тоже есть одна потаскушка, выдающая себя за сомнамбулу, – перебила Джизелла, желая придать себе значимости.

Однако граф не стал вдаваться в подробности, а бросил лишь:

– Мир, к несчастью, полнится такими обманщицами. Должно быть, за ней стоит муж-бездельник, живущий за ее счет…

– Нет у нее никакого мужа, – возмущенно вмешалась Клементина. – Наша сомнамбула – достойная синьорина, а вовсе не потаскушка. А ты, Джизелла, просто сплетница и лгунья, раз говоришь подобные вещи! То-то Коррадо разгневается, если услышит! Сама знаешь, как сильно она ему помогла, когда мой брат овдовел!

Она так рассердилась, что Джизелла сочла за лучшее сменить тему. Тем более что происходящее в родном городе двух подруг, название которого он даже не спросил, графа, похоже, совершенно не заинтересовало. Ему не терпелось закончить рассказ о своем первом несчастливом браке. Жена, продолжал он, оказалась столь безнравственной особой, что не раз тайно изменяла ему, а однажды и вовсе сбежала с цирковым акробатом, вызвав скандал и возбудив насмешки горожан.

Джизелла, одновременно возмущенная и растроганная, погладила его по руке. Граф между тем смиренно и печально поведал, чем завершилась история. Не успел бродячий цирк отъехать от города, как фургон, где спали изменщики, загорелся – возможно, из-за опрокинувшейся свечи, – и оба погибли в огне. Впрочем, он, граф, нашел в себе силы простить жену и потребовал, чтобы ее тело захоронили в фамильном склепе.

– Вот это великодушие! – воскликнула Джизелла.

Клементина – и та была тронута.

– Так я стал вдовцом, – вздохнул граф. – После столь чудовищного опыта меня больше не тянуло к женщинам. Одиночество было тягостным, но я боялся нового разочарования. Так, в одиночестве и тоске, прошли еще семь лет. Пока в прошлом году я не решил жениться снова.

– Но как же вас угораздило выбрать такую старуху? – вырвалось у Джизеллы.

Клементина незаметно наступила ей на ногу. Какая бестактность, какое нахальство! Она дружила с Джизеллой уже много лет и, конечно, не понаслышке знала о ее несдержанности, однако никогда бы не подумала, что та дойдет до подобной дерзости. Впрочем, граф, казалось, и на сей раз не обиделся, а спокойно ответил:

– Вы не первая, кого это удивляет, синьорина. Многие задаются тем же вопросом, пускай и без вашей прямоты. Я же это качество весьма ценю, мне нравятся такие искренние, непосредственные люди, как вы.

Джизелла с торжествующим видом вернула должок Клементине, наступив ей на ногу под бархатными оборками дивана.

– Поймите, – объяснил граф, – это вовсе не брак по любви. Хотя, быть может, то чувство, что мною двигало, – тоже в некотором роде любовь: конечно, не та, романтическая, о которой слагают песни и пишут романы для барышень, но, без сомнения, идущая от сердца.

Девушки смерили его недоуменными взглядами. Сами они ни при каких обстоятельствах, даже под дулом пистолета, не вышли бы замуж за восьмидесятилетнего. Граф утер слезу:

– Вы должны знать, что Лоредана, моя нынешняя супруга, вышла замуж за моего дальнего родственника, человека, безусловно, любящего и искреннего. Когда я, будучи еще юношей, остался сиротой, они с женой заботились обо мне. Разумеется, только с точки зрения эмоциональной – во всем остальном я ни в чьей заботе не нуждался: перед смертью отец назначил опекуна, сохранившего и приумножавшего мое состояние. Однако семейным теплом одаривали меня именно Лоредана с мужем, и я отвечал им сыновней привязанностью, время от времени незаметно помогая материально, поскольку был много богаче. Они протянули мне руку помощи во время неудачного юношеского брака и после, в первые годы вдовства. Именно благодаря им я смог пережить многочисленные приступы отчаяния и не пустил себе пулю в лоб. К несчастью, мой родственник испытывал порочную страсть к игре. Когда два года назад он скончался от тяжелой болезни, мы обнаружили, что несчастная Лоредана осталась без гроша и в долгах как в шелках. Бедняжка пришла в отчаяние, она не знала, куда податься, но была – и остается – женщиной слишком достойной, чтобы просить у меня помощи. Впрочем, я и сам чувствовал себя обязанным отплатить за нежность и семейное тепло, которые получил…

– И все же вы могли бы помочь ей деньгами: оплатить долги, устроить в хороший пансион для состоятельных дам и оплачивать дальнейшее пребывание… – не удержалась Джизелла.

– Это соображение высказывали многие, синьорина. Однако мне хотелось дать ей нечто большее: приятное общество, уверенность в том, что моя поддержка не иссякнет вдруг из-за каприза, небрежения или, скажем, брака с какой-нибудь скаредной девицей, не испытывающей по отношению к Лоредане чувства долга. Я знал лишь один способ гарантировать ей, что останусь рядом до конца жизни: жениться.

Джизелла, все еще не до конца убежденная, смахнула слезинку умиления.

– Не думала, что на свете бывают столь щедрые и самоотверженные люди, – заявила она, с восхищением глядя на графа.

А позже, оставшись в номере наедине с Клементиной, саркастически добавила:

– До конца жизни? Вот потеха! Ее жизни, разумеется. И сколько это? Два, от силы три года, учитывая, в каком она плачевном состоянии. Это, конечно, жертва, но вовсе не столь огромная, какой ее представляет граф.

Прежде чем распрощаться, Джизелла набралась смелости и предложила новому знакомому прогуляться с ними после обеда в экипаже. Она даже готова была предоставить ему выбор направления: к примеру, совсем недалеко от гостиницы располагалась конюшня с собственным манежем… Однако тот отказался, не преминув, впрочем, рассыпаться в благодарностях. Он не желал уезжать из города, опасаясь, что жене станет хуже, а персонал лечебницы не сможет вовремя его найти.

– Ну и слава богу, – хмыкнула Клементина, когда они остались одни. – Ты и без того проявила чрезмерную дерзость. И чрезмерную поспешность. Нам следовало сперва спросить разрешения у Коррадо: он явно не обрадуется, узнав, что мы поехали кататься с незнакомцем.

Она уже начинала жалеть, что так настойчиво требовала взять с собой в путешествие подругу.

Вскоре девушки, к которым присоединились и Коррадо с доктором, отправились навестить синьору Лаудати. Вне себя от восторга, они рассказали о встрече, а главное – о благородстве графа, исключительно по доброте душевной женившегося на бедной старушке.

– Поистине достойно восхищения! – воскликнул доктор Ферретти. – Я видел его вчера: в час, когда больные обедают, он входил в палату жены с огромным букетом цветов. Сказать по правде, я был совершенно уверен, что это ее сын. Вот бы с ним познакомиться! Не могу не восхищаться теми, кому хватает духу пренебречь общественным мнением! Сколько пересудов, должно быть, вызвала эта свадьба!

«На наше счастье, общество меняется», – подумал Коррадо, вспомнив о предложении, которое сделал сомнамбуле: до сих пор о нем знала только мать. Если Офелия согласится, невеста тоже окажется старше жениха, хотя в их случае разница в возрасте будет не столь разительна.

В обеденный час граф, оставив свой столик, подошел к ним в ресторане и попросил девушек представить его своим спутникам. И опять Джизелла взяла инициативу в свои руки. Чем сидеть одному у окна, почему бы графу не перебраться к ним, предложила она. Клементина снова пнула подругу под скатертью, но дело уже было сделано. Граф согласился, и Коррадо пришлось просить официантов принести пятый прибор для нового сотрапезника. Впрочем, инженер был слишком хорошо воспитан, чтобы выказывать неудовольствие публично. Чуть позже сестре с подругой еще достанется.

Ему самому граф не слишком понравился. Причину Коррадо вряд ли сумел бы объяснить, однако некоторое недоверие все-таки испытывал. Щегольство нового знакомого казалось чрезмерным, как и то, что граф с ходу выболтал двум едва знакомым девушкам множество весьма личных деталей, хвастал своим богатством, кубками, выигранными на скачках, и все это – без какого-либо поощрения с их стороны. Чрезмерными были и его комплименты красоте и изяществу Джизеллы и Клементины. Да и в целом эти комплименты больше смахивали на ухаживания.

В общем, когда обед закончился и квинтет вынужденно распался, инженер вздохнул с облегчением. И не преминул поделиться своими чувствами с другом-доктором.

– Я предпочел бы держать дистанцию. Да и нашим синьоринам незачем так с ним сближаться.

Правда, учитывая, что все они жили под одной крышей и столовались в одном зале, добиться этого было непросто.

Девушки получили отменную взбучку (честная Клементина не стала сваливать всю вину на подругу) и строгий запрет впредь приглашать графа за их столик или выходить с ним на прогулки.

– Я и без того оплачиваю компаньонку и экипаж, чтобы вы могли без помех поразвлечься, осматривая окрестности, вместо того чтобы заботиться о матери. А ведь, напрашиваясь в поездку, вы уверяли, что станете за ней ухаживать. Пользуйтесь моей щедростью!

– Ладно, не преувеличивай! Брюзжишь, как старая дева, – заметил ему позже доктор Ферретти. – Учти, нам здесь жить еще не одну неделю. Может, граф тебе и не симпатичен, но он не прокаженный, чтобы от него шарахаться. Упрекнуть этого человека нам не в чем, а этикет не позволяет совершенно его избегать, как бы тебе того ни хотелось. Ты что-то вообще в последнее время придирчив сверх меры…

Откуда ему было знать, что дурное настроение и тревога Коррадо вызваны паузой в их еженедельной переписке с Офелией? Что ему слишком тяжело ничего о ней не знать и не давать знать о себе? Инженер очень тосковал по этим письмам, но приходил в ужас от мысли, что однажды получит конверт с единственной строчкой:

Мать, видя, как он переживает, не осмеливалась возвращаться к этой теме, даже оставшись с ним наедине.

Напуганные отповедью Коррадо девушки по-прежнему совершали экскурсии в экипаже, отказываясь от приглашений графа присоединиться к нему в пеших прогулках по городу. Однако каждое утро они старались застать его в ресторане и, пользуясь тем, что Коррадо с доктором, принимавшие в это время водные процедуры в подвале, не могли за ними проследить, приглашали нового друга позавтракать за свой столик. Тот же неизменно заявлял, что благодарен за утешение, которое получает в их обществе. А оно было ему необходимо: по словам графа, здоровье его жены ухудшалось и врачи уже не оставляли ему особых надежд.

– Я должен перед тобой извиниться, – сказал как-то вечером Коррадо доктор Ферретти. – Ты прав, что не желаешь сближаться с графом. Он и в самом деле весьма странный тип, похоже начисто лишенный чувства ответственности. А в некоторых вопросах и вовсе ведет себя хуже ребенка.

– С чего ты это взял? – удивился Коррадо.

– Сегодня утром я стал свидетелем крайне неприятной сцены. Сам я стоял за углом, в коридоре, и собеседники меня не видели. Быть может, если бы профессор заметил свидетеля, он не был бы столь резок, проявив чуть больше уважения. Я говорю о профессоре Брамбано, самом известном враче этой больницы, настоящем светиле. Именно он лечит старую графиню.

– Так что же случилось?

И доктор Ферретти рассказал, что граф как раз возвращался из палаты жены, где завтракала больная, держа в руках салфетки и красивую пустую коробку с маркой лучшей в городе кондитерской. Увидев идущего навстречу профессора Брамбано, он попытался спрятать коробку за спиной, однако та оказалась слишком велика. Тогда граф, напустив на себя безразличный вид, раскланялся, но это не спасло его от гнева профессора.

– Сколько раз я должен повторить, что вашей жене нужно соблюдать прописанную мной диету? Все сладкое и жирное вроде пирожных от Аньези ей категорически запрещено. Для нее это чистый яд!

– Но они так ей нравятся! В прошлом году, во время свадебного путешествия… – промямлил граф, но профессор перебил:

– В прошлом году ваша супруга не заявилась сюда больной. Здоровье у нее, учитывая возраст, было просто железное. И даже сейчас при надлежащем лечении ей вполне под силу поправиться и без особых усилий если не дожить до ста, то хотя бы перешагнуть девяностолетний рубеж. Ума не приложу, как она могла так сдать всего за несколько месяцев…

– Но я ведь и привез ее к вам, чтобы вы ее спасли!

– Так, нечего тут распускать нюни, вы же не ребенок! Я сделаю все, чтобы ее спасти, хотя бы ради собственной репутации! У вашей жены по-прежнему неплохие шансы на выздоровление, однако ей следует неукоснительно соблюдать предписанную мной терапию. Включающую, помимо прочего, и строжайшую диету! Пока же персонал жалуется, что вы уговариваете графиню не относиться к лечению столь серьезно, причем делаете это у них за спиной! А стоит вашей супруге заикнуться, что лекарство слишком горькое, вы тотчас же забираете у нее из рук стакан и выливаете его в раковину!

– Но ведь горькое ей не по вкусу…

– Чтобы проглотить капли, нужна секунда! На сегодняшний день это единственное известное средство, способное спасти ей жизнь! И пока графиня принимала его регулярно, она поразительно быстро шла на поправку. Но потом вы, уж не знаю зачем, стали обращаться с ней, как с избалованным ребенком: позволять отказываться от лекарств, таскать все эти сладости, которые я, кстати, строго-настрого запретил, да еще, как мне недавно доложили, посыпать их сахаром!

– Эти пирожные следует посыпать сахарной пудрой. Так мне сказали в кондитерской.

– И вы, конечно, немедленно приобрели у них два-три пакетика… Два-три? Как бы не так! Два-три десятка, судя по всему, и носите их в кармане, чтобы каждые пять минут посыпать ей торты и пирожные?! Я считал вас разумным человеком, а теперь вижу, что вы категорически безответственны!

– Как жаль… Мне ведь всего лишь хотелось сделать пребывание супруги в этой лечебнице не столь тягостным… Я и подумать не мог, что только все порчу… Уверяю вас, этого не повторится…

– А мне ужасно жаль, что я не верю вашим обещаниям. Предупреждаю, персоналу дано распоряжение во время ваших визитов ни на минуту не покидать палату. И если мне доложат, что вы хотя бы раз вмешались в мои назначения, я не позволю вам навещать жену до тех пор, пока она не поправится.

– И профессор Брамбано прав, – заключил доктор Ферретти. – Даже я, вовсе не светило медицины, а простой провинциальный кардиолог, знаю, что при такой болезни, как у старой графини, из рациона необходимо полностью исключить сладости и сахар.

– Однако, вопреки тому, что рассказывает девушкам ее муж, эта синьора вовсе не при смерти. По словам профессора, если соблюдать план лечения, она еще вполне может поправиться, – заметил Коррадо. – Видишь, что за скользкий тип этот граф! Выставляет себя мучеником, надеясь, что его пожалеют и посочувствуют.

Рассказ брата об этом случае озадачил Клементину. И только Джизелла отказывалась верить, что их новый знакомый на деле безответственнее и хвастливее ребенка.

– Бедняга, должно быть, слегка преувеличивает, но это от волнения. Мама всегда говорила, что мужчины при виде болезни теряют голову.

Однако пару дней спустя некая незнакомая пара, которую девушки совершенно случайно повстречали во время прогулки в экипаже, все-таки заронила в них подозрение, что граф может оказаться лжецом.

В тот день подруги вместе с компаньонкой отправились осматривать сады Вальсанцибио неподалеку от Абано-Баньи, бывшие согласно бедекеру настоящим чудом, задуманным как аллегория таинственного путешествия, каждый поворот которого отмечали статуи, павильоны, протоки, самшитовый лабиринт и даже миниатюрный остров, недоступный для людей, зато населенный множеством кроликов. Именно он сильнее всего привлекал обожавшую животных Клементину. Джизелла же пребывала в дурном настроении. Она предпочла бы остаться в лечебнице и всю дорогу дулась на Коррадо за то, что он буквально вынудил их поехать: мол, не пропадать же деньгам, уплаченным за аренду экипажа. Когда девушки и компаньонка подошли к входу в сады, им пришлось выстоять небольшую очередь в кассу, поскольку посетителей оказалось немало. Сразу за ними место в очереди заняла элегантная пара лет тридцати, причем синьора была на очень позднем сроке беременности. Заметив это, Клементина, не посоветовавшись с остальными, посторонилась и предложила супругам пройти вперед. Джизелла пыталась возражать, а вот компаньонка поступок девушки одобрила и даже выразила сожаление, что сама не заметила положения синьоры и не проявила инициативу.

– Премного вам обязан! – поблагодарил их муж.

Посещение садов привело в полный восторг Клементину, в чуть меньший – синьору Аделаиде, которая уже бывала здесь раньше, Джизелла же и вовсе на полпути фыркнула, что уже по горло сыта как достопримечательностями, так и самодурством Коррадо: он ей не отец, не брат, не опекун и не имеет никакого права заставлять ее делать то, чего не хочется.

– Мне ни капельки не интересно все это старье! – пожаловалась она, надувшись. – Я устала, у меня ноги болят!

– Взгляните, синьорина: там, в глубине, есть павильон со стульями и столиками, где можно выпить газированной воды или чашечку кофе и перекусить. Хотите, посидим вдвоем полчасика, отдохнем, пока ваша подруга закончит прогулку? Мы ведь так и не добрались до Кроличьего острова, а вы вряд ли хотите, чтобы она им пожертвовала.

За Клементину синьора Аделаиде не переживала, поскольку заметила знакомую, водившую, как и она сама, группу туристов: ей вполне можно было довериться. Отпускать девушку одну, да еще вблизи лабиринта, где так легко заблудиться, компаньонка, конечно, не стала бы.

Войдя в павильон, дамы увидели, что там укрылась и пара, которой они уступили место в очереди в кассу. Раскрасневшаяся синьора утирала пот. Ее муж, немедленно поднявшийся навстречу, заявил, что хотел бы отблагодарить их, угостив напитками, и пригласил за свой столик. Оба казались людьми вполне порядочными, так что синьора Аделаиде решила принять приглашение. После того как все представились, супруги – звавшиеся Джеммой и Марчелло Кьярини – рассказали, что владеют и управляют универсальным магазином в одном городке неподалеку, а в Падую приехали несколько дней назад погостить у матери синьоры: та пожелала в момент родов быть рядом с дочерью.

– Какое совпадение! – воскликнула синьора Аделаиде, услышав название города, откуда были родом Кьярини. – В заведении, где остановились эти синьорины и их родственники, как раз находится на излечении одна старая графиня, ваша землячка.

– Надо же! – воскликнул синьор Марчелло. – Должно быть, это донна Лоредана Даниели. Я слышал, что она тяжело больна и муж собирается отвезти ее к профессору Брамбано. Граф тоже с ней?

Джизелла тотчас оживилась. Увидев шанс похвастать знакомством с особой голубых кровей и порассуждать на тему, в последние дни и без того не сходившую у нее с языка, она принялась в очередной раз восхвалять радушие и обаяние графа, а главное – его невероятное благородство. Известно ли синьорам Кьярини, что он женился на этой старой, одинокой, бедной и больной вдове исключительно из чувства благодарности?

– Это он вам рассказал? Надо же, какой фанфарон! – рассмеялась синьора Джемма. – Я знаю донну Лоредану уже много лет, до замужества служила у нее экономкой и могу вас заверить: никогда в жизни она не была ни бедной, ни одинокой. Состояние, унаследованное ею от родителей, – одно из самых крупных и значительных в нашей провинции. Дворцы, загородные поместья, драгоценности, акции, деньги на банковских счетах – думаю, в сумме все это потянет на несколько миллионов.

– Вы заблуждаетесь, – одернула ее Джизелла, – или недостаточно хорошо информированы. Это состояние графа. Я совершенно точно знаю, что, овдовев, синьора Лоредана осталась без гроша в кармане и была всеми брошена!

– Как бы не так! – не удержалась синьора Кьярини, позабавленная и в то же время возмущенная. – У донны Лореданы большая семья. Сестры и другие родственники, не менее богатые, чем она сама, всегда готовы были о ней позаботиться, хотя отменное здоровье и не давало для этого повода. А преданнейшие слуги, старившиеся вместе с хозяйкой, наперегонки бросались исполнять ее распоряжения и удовлетворять капризы. В поддержке и заботе со стороны постороннего человека никакой нужды не было. Не представляю, как графу удалось вскружить ей голову и уговорить на брак. Увы, старость порой затуманивает разум…

Джизелла и синьора Аделаида слушали раскрыв рты.

– Немыслимо! Вы ошибаетесь! – снова пискнула Джизелла. Взгляд, брошенный ею на собеседницу, был полон враждебности и недоверия.

– Так, по-вашему, это граф был беден? – поинтересовалась заинтригованная синьора Аделаиде.

– Я не сказала бы. Небольшое состояние у него имелось. Однако, женившись, он стал, как говорится, настоящим богатеем.

– Невероятно! Немыслимо! – упорствовала Джизелла.

– Об этом в нашем городе и округе знает каждый. Не верите – можете съездить и спросить, хоть у первого встречного.

– Но почему же граф уверял девушек в обратном? – спросила компаньонка.

– О, этого я не знаю. Вероятно, из желания прихвастнуть, выставить себя в лучшем свете… У мужчин бывают подобные слабости. Да и ложь-то не слишком велика. В конце концов, какая разница? Вступив в брак, они объединили капиталы, и теперь оба богаче Креза. Будем надеяться, донна Лоредана проживет достаточно, чтобы успеть насладиться своими деньгами. Ее семья ведь славится долгожительницами: мать дожила до ста трех лет, а ей самой всего восемьдесят четыре.

– Но графиня больна, и весьма серьезно, – растерянно пробормотала Джизелла. – Муж говорит, она при смерти.

– Очередное преувеличение. Этот молодой человек, если его по-прежнему можно так называть, вообще отличается склонностью все романтизировать. Интересно, что он наплел вам о своей первой жене!

– Той, что сбежала с циркачом и погибла при пожаре в фургоне?

– Ну вот, еще одна ложь. То, что она сбежала, – правда, но и только. А уж история с циркачом – просто нелепая выдумка. Бедняжка сбежала, поскольку граф был чудовищно ревнив, хотя она и не давала ему повода. По сути, он держал ее в заточении, не позволяя видеться даже с родителями. А главное – избивал, вплоть до переломов, и отказывался вызвать врача. В городе об этом никто не знал, покуда, уже после ее побега, не рассказали горничные. Так что да, это правда: в конце концов она сбежала, и больше о ней не слышали. Должно быть, несчастная покончила с собой. Однако тело так и не нашли, и пришлось ждать семь лет, прежде чем объявить ее умершей. Именно поэтому граф только в прошлом году смог жениться снова.

Джизелла бросила на синьору Джемму неприязненный взгляд, давая понять, что не верит ни единому слову. Атмосфера стала такой неловкой и тягостной, что синьор Кьярини поднялся:

– Мы опаздываем. Твоя сестра уже час ожидает нас в экипаже, – бросил он жене. Потом обернулся к двум сотрапезницам: – Простите, нам и в самом деле пора. Спасибо за все.

А когда пара, оплатив счет, поспешно удалилась, недовольно пробормотал:

– И чего ради тебе понадобилось изобличать все прегрешения графа?

– Пойми, дорогой, богатый лжец всегда опасен. Лучше бы похвалил, что я предостерегла столь доверчивую юную девушку, – ответила Джемма, с улыбкой поглаживая живот. И от всего сердца пожелала, чтобы ребенок, которого она носила, оказался мальчиком и ему никогда не пришлось столкнуться с обманщиком вроде графа.

Четверть часа спустя, когда вернулась восхищенная Кроличьим островом Клементина, разъяренная Джизелла вкратце пересказала ей все, что наговорила им «эта грубиянка и лгунья, которой мы слишком доверились».

Синьора Аделаиде только кусала губы, чтобы ей не перечить.

– Но знаете что? – злобно прошипела Джизелла. – Меня не проведешь. Она нас обманула. Должно быть, сама была влюблена в графа, а когда он овдовел, хотела выйти за него замуж, стать графиней! Вознесшаяся вошь! Но граф отверг ее, и теперь она мстит, распространяя клевету!

– Не пойму, что вы так расстраиваетесь, – не удержалась компаньонка, дама весьма здравомыслящая. – Какое вам дело до графа и его жены? Можно подумать, вы сами влюбились в этого чудака, которому, между прочим, годитесь в дочери! Инженер Лаудати прав, что не позволяет вам слишком часто с ним общаться. К тому же через несколько недель вы вернетесь на Сардинию и никогда больше его не увидите.

Синьора Лаудати почти поправилась. Графине Лоредане в соседнем отделении тоже стало заметно лучше – к величайшему удовольствию профессора Брамбано, который мог теперь без долгих раздумий отлучиться для участия в конгрессе, где был самым авторитетным докладчиком. Поэтому он со спокойной душой уехал, поручив графиню своему ассистенту.

Можно представить, как изумился и огорчился профессор, получив пять дней спустя телеграмму с известием, что состояние несчастной синьоры внезапно ухудшилось и она скончалась!

Обязанности докладчика на конгрессе по-прежнему требовали его присутствия, и в Абано-Баньи он смог вернуться лишь через неделю, думая, что опоздал к поминальной службе по графине, которую рассчитывал посетить: муж наверняка уже перевез тело в родной город для захоронения в семейном склепе.

Однако, прибыв в лечебницу, профессор узнал, что граф, потрясенный случившимся, лишился чувств, впал в исступление и был госпитализирован в отделение нервных болезней. Ни о путешествии, ни об организации перевозки гроба в подобном состоянии речь, конечно, идти не могла. Поэтому графиню силами персонала похоронили на кладбище Абано-Баньи, в простой могиле, ожидавшей, пока ее, согласно последней моде, украсят изящным надгробием и статуями в стиле либерти. Пока же на мраморной плите, куда Джизелла по поручению графа ежедневно приносила свежий букетик, закрепили только временную табличку с именем.

Вся компания Лаудати была до крайности потрясена этой трагедией. Даже Коррадо, по-прежнему не питавший симпатий к вдовцу, не чувствовал себя вправе запрещать девушкам время от времени утешать его в палате. Особенно усердно отдалась этому занятию Джизелла.

– Если бы у донны Лореданы и в самом деле была большая семья, кто-нибудь непременно приехал бы на похороны и позаботился о графе, – жаловалась она Клементине. – Чем не доказательство, что та вульгарная женщина, которую мы встретили в Вальсанцибио, – всего лишь лгунья? Бедняга и впрямь совсем один на белом свете!

– Если только он нарочно не велел похоронить графиню здесь, чтобы не извещать о ее смерти семью Даниели, – заметила во время одной из последних прогулок компаньонка, потрясенная версией синьоры Кьярини и подозревавшая, что правдивой была именно она, а не романтические измышления, которые граф поведал девушкам. – Да и потом, теперь он вдвое богаче. И когда пойдет на поправку, сможет нанять личного секретаря, как англичане в романах, чтобы тот составил ему компанию.

– А может, по истечении траура женится на молодой женщине, понимающей и любящей, – предположила Джизелла.

– Это была бы уже третья жена… – задумчиво проговорила Клементина. – Надеюсь, на сей раз он найдет кого-нибудь получше той, первой.

«Или уже нашел», – подумала Джизелла, но ничего не сказала.

Мысли синьоры Аделаиде, напротив, переполняли сомнения и подозрения. Однако история казалась ей настолько нелепой, что она не удержалась от шутливого замечания:

– Только представьте, девушки: вдруг объявляется его первая жена, которая вовсе не покончила с собой и не погибла в горящем фургоне…

– Да что вы такое говорите! Мы ведь не в романе Каролины Инверницио! – обиделась Джизелла.

Подруги, как и сама компаньонка, прочитали по меньшей мере дюжину романов этой синьоры из Вогеры, несколько лет назад вышедшей на авансцену литературного мира и с тех пор пользовавшейся невероятным успехом, хотя ее сюжеты почти всегда оказывались абсурдными и неправдоподобными. «Надеюсь, у вас хватит здравого смысла не верить, что подобные совпадения, переодевания и перемены личности возможны в реальной жизни», – выговаривал им Коррадо, несколько раздосадованный тем, что даже его мать, будучи вовсе не несмышленой малолетней фантазеркой, с нетерпением ожидала выхода каждого нового романа этой писательницы.

Синьора Лаудати между тем совершенно излечилась. Близился день возвращения в Донору, и Джизелла ужасно переживала, что придется бросить графа наедине с его горем и приступами отчаяния. И вот, после бессонной ночи, не посоветовавшись ни с кем из спутников, она приняла решение, о котором даже Клементине сообщила только постфактум.

Убежденная, что путешествие и смена обстановки помогут несчастному вдовцу прийти в себя, она пригласила его поехать с ними в Донору. Тот слегка замялся, опасаясь их стеснить, однако Джизелла настаивала. Они с отцом отвезут его в Вилланову, где располагается известнейший завод по разведению скаковых лошадей, и граф сможет что-нибудь себе присмотреть. Прельщенный подобной перспективой, вдовец в конце концов согласился. Он искренне надеялся, что возможность развеяться пойдет ему на пользу.

– Ты должна была спросить разрешения у Коррадо! – рассердилась, узнав об этом, Клементина.

– С какой это стати? Граф едет за свой счет. Места в нашем купе и в каюте парохода он не займет – у него будут свои. А если твой брат настолько брезглив, заносчив и невоспитан, может всю дорогу общаться с доктором Ферретти, не перемолвившись с графом и словечком. Что до меня, Коррадо не имеет права лишать меня его общества. Принимать графа в Доноре тоже не потребуется – он остановится в гостинице. Я как раз знаю подходящую и посоветую ему забронировать там номер.

Дома, проглядывая отцовский «Вестник», Джизелла не раз мечтала однажды воспользоваться рекламным объявлением, которое появлялось там еженедельно и гласило:

«Интересно, что за путешественники останавливаются в этой гостинице?» – всякий раз спрашивала себя Джизелла, воображая людей куда более интересных, нежели донорцы. И теперь это место припомнилось ей как идеальное пристанище для нового друга.

Коррадо и впрямь было бы непросто помешать графу ехать с ними. Впрочем, думал он, в конце концов, это не его проблема. Пускай Джизелла, вернувшись в Донору, сама разбирается с родителями.

Сам же он по мере того, как приближался день отъезда, все сильнее тревожился при мысли об ответе, который даст ему Офелия. Будет это «да» или «нет»? Предсказать не получалось: слишком уж много факторов склоняли чашу весов в ту или иную сторону. В глубине души инженер, однако, гордился тем, что Офелия не ответила на его последнее письмо: ему казалось, что в этом есть скрытый, но явный знак их единения. Нечасто встретишь женщину столь же чуткую, сколь и гордую, мало склонную к сантиментам. И то, что она приняла вызов, прервав их переписку, лишь подтверждало неординарность ее натуры. Да, думал он, Офелия Росси способна его удивить.

И все же порой его одолевали сомнения. Коррадо спрашивал себя, не может ли это молчание, напротив, быть печально красноречивым. Разумеется, всегда можно излить душу, обсудив это с матерью, но инженер предпочитал сохранить свои сомнения до конца. Еще и потому, что решил, получив отказ, никому об этом не рассказывать – и был уверен, что сомнамбула его не выдаст.

За день до отъезда Джизелла и Клементина сопроводили графа на кладбище, чтобы он мог проститься и возложить на могилу жены большой букет цветов. В ожидании статуй гранитчик успел только установить утвержденное надгробие, на котором было высечено:

ГРАФИНЯ ЛОРЕДАНА АЧЧАРДИ, УРОЖДЕННАЯ ДАНИЕЛИ

ВИБРОНА 18… – АБАНО-БАНЬИ 18…

ВОЗДВИГНУТО БЕЗУТЕШНЫМ МУЖЕМ, ГРАФОМ ФОЛЬКО АЧЧАРДИ

ПОКОЙСЯ С МИРОМ

Желая сделать Офелии сюрприз, Коррадо решил не предупреждать ее о возвращении из Абано-Баньи. Однако он не учел, что его мать может написать кузине Анджелике Соро. А та – незамедлительно рассказать обо всем сомнамбуле, которую, впрочем, считала лишь хорошей подругой инженера и никогда бы не заподозрила в намерении выйти за него замуж.

Путешествие на поезде, долгое и весьма утомительное, выдалось несколько неловким, учитывая общество графа Аччарди, который, впрочем, вел себя безупречно, и капризы Джизеллы. Даже синьоре Лаудати не терпелось вернуть ее в руки родителей. К счастью, пароход на Сардинию покинул порт Генуи еще три дня назад и теперь приближался к Понтерре.

Офелия в Доноре, напротив, была совершенно спокойна. После недавнего обморока и видения, явившегося ей тем утром в кухне, сомнамбула более не испытывала ни сомнений, ни колебаний, ни страха, что ее прошлое раскроется. И уже предвкушала, как будет счастлив Коррадо, когда, увидевшись с ним в городе, или, может, поехав встречать «Гульнару» в порт, лежавший всего в двадцати километрах от Доноры, она после столь долгого ожидания наконец ответит ему «да».

В новой, замужней жизни ее ожидало множество перемен. Необходимо было решить, что делать с Грекой. Оставить в качестве горничной? Прислуга из нее, правда, довольно неотесанная, зато абсолютно надежная. Но понравится ли она Коррадо? Не придется ли ей носить белый передник с наколкой? В подобном виде Офелия Греку совершенно не представляла. Она понимала, что в ее повседневной жизни так или иначе многое изменится, и речь не только о прислуге или квартире. Ремесло сомнамбулы она, разумеется, оставит: в этом просто не будет нужды. Ее, как и всех буржуазных дам, станет содержать муж, тем более что своей профессией Коррадо зарабатывал весьма неплохо. Какое же облегчение, что не нужно больше выведывать секреты донорских синьор! Не нужно громоздить ложь на ложь и всякий раз притворяться, изображая правдоподобный транс и выдумывая для каждой из клиенток возможное будущее! Если же однажды с ней вдруг приключится очередное самопроизвольное головокружение, Офелия сделает вид, что ничего не произошло, и никому о нем не расскажет.

Но все это – только после свадьбы. Пока же приходилось принимать клиенток, ее единственный источник дохода. Читать собственное еженедельное объявление в «Вестнике» Офелии уже опостылело, она даже хотела отказаться от публикации, но пока для этого было слишком рано.

Разумеется, узнать, что за навязчивая мысль привела жену профессора к ней на сеанс, было бы для Офелии весьма полезно, хотя и совершенно невозможно. Синьора Карена никогда и никому об этом не обмолвилась: вероятно, в Доноре даже самые близкие ее родственники не знали точно, что случилось с молодой парой на юге на первом году их брака. Паолина лишь дала понять, что этот период выдался непростым, однако все считали, что причиной тому было поспешное рождение двух сыновей. Когда молодому офицеру с женой, снова беременной, пришлось последовать за своим подразделением на другой конец полуострова, их первенец еще не научился ходить. Второй ребенок родился на следующий год уже в Порденоне. Затем батальонный врач наконец вышел в отставку и семья вернулась в Донору, где на свет появились еще четверо сыновей. Именно здесь глава семьи сделал карьеру – в университете и в городской администрации.

Какими далекими казались теперь те первые, беспокойные годы брака! Но только не для Паолины: ей все никак не удавалось забыть прошлое.

Увы, Офелия даже не подозревала об этих мыслях и, конечно, не могла добавить их к тому, что записала о синьоре Паолине на страницах посвященной ей тетради.

Жена этого чудака, профессора анатомии, с досадой думала сомнамбула, расстилая на трехногом столике бархатную скатерть с золотой бахромой, за двадцать семь лет брака не совершила ни единого необычного поступка, не выходила из дома, кроме как по делам хозяйственным, не участвовала в светской жизни Доноры, не бывала на костюмированных балах ни в мэрии, ни в богатых домах, ни даже на тех, что устраивали «Безрассудные сердца». Офелия ни разу не встречала ее на улице, не знала в лицо. Поговаривали, будто она ни красива, ни дурна, а попросту заурядна, как заурядна была и вся ее жизнь после возвращения в Донору.

Еще одна синьора, о которой Офелии оказалось весьма непросто собрать сведения, самая старшая из четверых, что обратились к ней в тот день, родилась не на Сардинии, а больше тридцати лет назад перебралась на остров из Пьемонта вместе с мужем, строительным подрядчиком, и маленьким сыном. Поначалу семья обосновалась в столице, где появились на свет еще два сына, но слишком уж высока была конкуренция и слишком редки возможности заработать. Из всех городов на острове места для строителей в ту пору активнее всего предлагали в бурно растущем Нуоро. Однако и амбиции у главы пьемонтского семейства были недюжинные: дать младшим сыновьям университетское образование (старший уже успел повзрослеть и, отучившись на геодезиста, давно помогал ему в работе). А Нуоро, несмотря на славу Сардинских Афин, которую заслужило это орлиное гнездо, мог похвастать только начальными школами. Юношам из семей побогаче, желающим продолжить обучение, приходилось, оставив отчий дом, ютиться у родни или в пансионе, среди чужаков, в столице или в Доноре. Пьемонтский же подрядчик хотел оставить детей при себе, поэтому усадил жену с ребятишками в экипаж, сам сел верхом и с ружьем наготове проделал долгий путь по ухабистой, полной опасностей дороге, пересекавшей весь остров от столицы до Доноры. Семейство поселилось на просторной вилле сразу за городскими воротами, где через несколько лет нежданно-негаданно родился их шестой сын.

Взявшись за строительство общественных и частных зданий, этот предприимчивый светловолосый гигант за весьма короткое время нажил значительное состояние. Радушный и жизнелюбивый, он был вхож, в том числе и по работе, в самое лучшее общество; одевался с величайшей элегантностью; мраморный бюст, заказанный модному скульптору по собственному образу и подобию, установил при входе в дом и распорядился после его смерти перенести в капеллу в стиле либерти, тогда еще пустовавшую, которую лично спроектировал и выстроил на самом роскошном участке кладбища. Тех, кто задерживался полюбоваться бюстом, неизменно поражали экстравагантный цветок в петлице пиджака и массивная цепочка карманных часов на груди. Одна из служанок рассказывала, что хозяин и в обычной жизни никогда не выходил из дома, не вдев в петлицу свежий цветок, обычно розу или камелию, выращенные в саду, что окружал виллу. Он обедал и ужинал с властями предержащими, участвовал во всех светских мероприятиях, балах и маскарадах «Безрассудных сердец», любительских спектаклях. Посещал театр, покупая абонемент и на драматический, и на оперный сезоны. Регулярно посиживал за столиками уличных кафе. Однако нигде и никогда не появлялся в сопровождении супруги. Поговаривали, будто он стыдится ее простоватости и резких, грубых манер. Но те, кто был вхож в дом, понимали, что жена пьемонтца попросту не желает присутствовать на светских церемониях. В отличие от мужа, она была крайне религиозна, и убедить ее оставить суровую, почти спартанскую жизнь так никому и не удалось. Из дома она выходила только в церковь. Сама Офелия видела ее единственный раз – в Страстную пятницу, когда синьора Марианна возвращалась из паломничества по семи церквям[21], к алтарям из пророщенных в сумраке, под кроватями и пологами, зерен пшеницы, чечевицы и нута, которые затем украшали лентами, фрезией и другими весенними цветами: «ко Гробу Господню», как это называли в Доноре. Высокая, прямая как струна, она была одета в черное, а под строгим платком угадывалась длинная седая коса, по-крестьянски уложенная вокруг головы наподобие короны.

По какой причине столь религиозная женщина могла, нарушив церковные предписания, обратиться к ясновидящей, сомнамбула даже представить себе не могла.

Терзавшие синьору Марианну помыслы тоже были тайными, сокровенными, поэтому Офелия не могла ни узнать о них в городе, ни даже представить. Сведения, которые все-таки ей удалось раздобыть, касались сыновей синьоры. Трое младших, как того и хотел глава семьи, отучившись в лицее, поступили затем в университет. Однако средний из них на досуге самостоятельно освоил скрипку и достиг такого мастерства, что был принят в оркестр Муниципального театра. Поговаривали, будто отец позволил ему это только при условии, что он успешно окончит лицей, после чего поступит на медицинский факультет, к которому, по его словам, чувствовал призвание. В городе над этим чудачеством посмеивались, но вполне добродушно. Цветом волос, ростом и красотой юноша пошел в отца, был приятен в общении, остроумен и нисколько не кичился богатством. Сомнамбула волей-неволей сравнивала Джулио Ардену, сына судьи, изгнанного и забытого, скитающегося по свету, возможно погибшего и даже не оплаканного матерью, с этим юным пьемонтцем, которому снисходительный отец позволил беспрепятственно следовать своим склонностям.

К счастью, о третьей даме, записавшейся на тот день (две ячейки так и остались пустыми), сведений хватало с избытком, хотя в Доноре она уже несколько лет постоянно не жила, а лишь наезжала на каникулы с детьми погостить у родителей. По крови эта синьора была чистейшей доно́ркой, и замуж вышла тоже за донорца, высокопоставленного королевского чиновника, который, впрочем, исполнял свои обязанности по всей Италии и каждые два-три года, по карьерным мотивам, вынужден был вместе с семьей перебираться в новый город – от Сицилии до Тосканы, от Венето до Пьемонта.

В этой паре чудачествами отличалась именно синьора, в то время как ее муж, будучи образцовым королевским чиновником, вел себя безупречно. Впрочем, семейство супруги вообще славилось чудаками. Ее отец, известный адвокат-республиканец, друг и сторонник Мадзини, вопреки устоявшимся повсеместно, в особенности на Юге, обычаям предпочитал сыновьям дочерей, которых к тому же и воспитывал весьма либерально, поощряя среди прочего их интерес к политике, путешествиям, новейшим изобретениям и технологическим открытиям. А в их брачные контракты неизменно включал оговорку, что мужьям не дозволяется, как это было тогда принято, пользоваться приданым: оно оставалось в распоряжении жены. Ходили слухи, что в девичестве сестры унаследовали от дяди-архипресвитера огромное состояние – дома, земли, капитал, – братьям же достались крохи. Однако вражды это не породило: в семье царил лад. Более того, поговаривали, будто синьора Мальвина назвала старшую дочь вычурным именем одной выступавшей в городском кафешантане кокотки, бывшей не слишком тайной любовницей брата. Некоторые даже намекали, что на самом деле девочка – дочь той кокотки от молодого человека, а тетя с согласия мужа лишь выдает ее за свою.

Что касается самой синьоры Мальвины, то кормить грудью она не могла или не хотела, и решение доверить единственного сына кормилице в далекой горной деревушке вызвало в Доноре, где тогда жила семья, невероятный переполох. Супруги отдали малыша сразу после родов, а затем, по неясной причине, так ни разу и не навестили, покуда его, отняв от груди, не привезли домой уже умеющим ходить и жевать. Обеих девочек, напротив, оставили дома с другой кормилицей, которую ласково звали мама Титта, и вообще растили с большой нежностью и снисходительностью. Впоследствии, когда семья начала колесить по Италии, синьора Мальвина, чтобы не огорчать дочерей, настояла на том, чтобы брать с собой на всякое новое место и повышенную по такому случаю до няни в белом переднике маму Титту, хотя та была типичной крестьянкой – грубой, невежественной, строптивой, а когда и вороватой. Однажды на Сицилии ризничий застал ее у массивного алтаря, с которого мама Титта перочинным ножом соскабливала позолоту, собирая драгоценную пыль в почтовый конверт. В участке она оправдывалась тем, что, вернувшись на Сардинию, непременно расскажет об этом чуде, да только без вещественных доказательств односельчане ей в жизни не поверят. Муж синьоры Мальвины из-за этого скандала рисковал местом, но сама она так яростно защищала няню, что сумела добиться ее освобождения и прощения.

В курсе супружеской ссоры из-за автомобиля был весь город, так что разузнать о ней не составило труда. Полученные сведения сомнамбула аккуратно занесла в книжечку наряду с именами и возрастом трех детей синьоры, которых частенько видела катающими обруч или играющими в догонялки на аллеях городского парка под присмотром грубоватой няни, охранявшей их с ревнивой свирепостью тигрицы.

В этом случае, удовлетворенно заключила Офелия, информации более чем достаточно, чтобы, имитируя автоматическое письмо, дать подобающий ответ на любой вопрос, заданный этой экстравагантной синьорой.

Совершая утреннюю прогулку, сомнамбула изрядно устала. Ей было жарко, а поднимаясь по лестнице, она даже испытала легкое головокружение, хотя и не придала этому значения.

Пообедав раньше обычного – Грека приготовила овощной бульон, куриную ножку и бланманже, – Офелия решила воспользоваться тем, что первый сеанс в тот день был не занят, и прилечь на диван. Спать она не собиралась, но надеялась часок передохнуть, возможно, уносясь мыслями к Коррадо и предвкушая, как он обрадуется, услышав уже совсем скоро ее ответ. Однако, похоже, утомилась она сильнее, чем думала, поскольку крепко уснула, едва коснувшись головой подушки.

Ей снился странный сон – словно продолжение того, который пересказывала некогда синьора Анджелика.

Пасхальный понедельник, пикник на взморье; все собравшиеся мужчины вьются вокруг нее. Но она не поддается, решительно пресекает их ухаживания, объясняя, что уже замужем. Тут появляется та девочка, что во сне синьоры Анджелики прыгала с маленькой Эльвирой через скакалку, только на этот раз с длинным зеленым пером в волосах. Подойдя к Офелии, она с упреком замечает: «А вот этого говорить не стоило. Как, впрочем, и делать. Выйти замуж было самой большой ошибкой в твоей жизни. Знаю, это моя вина. И все же будь осторожна: за все однажды приходится расплачиваться».

Офелия проснулась в тревожном оцепенении. Каждый удар сердца отдавался гулом. Что могут значит эти слова? Только оглядевшись и узнав собственную гостиную, она с невероятным облегчением поняла, что это был не очередной приступ, а только сон. Но до чего же странный… Как и все, где появлялась та странная девочка.

Ополоснув лицо прохладной водой из умывальника, сомнамбула взглянула на часы и увидела, что до прихода первой клиентки оставалось всего десять минут. Пора готовиться.

Она привычно зажгла по всем углам квартиры благовония, прикрыла ставни и задернула шторы, чтобы создать таинственный полумрак. Разложила на столе бумагу, перья и чернильницу – они понадобятся для автоматического письма. Потом при свете ароматической свечи внимательно перечитала пришедшее утром письмо.

В отличие от всех прочих, утренняя корреспондентка была не просто синьорой, а самой настоящей маркизой, аристократкой из древней испанской фамилии, – не чета худородным нуворишам, возведенным в дворянское достоинство королями-пьемонтцами, всем этим вознесшимся вшам вроде супруга Беатриче Дессарт.

Офелия понимала: в Доноре от подобной иерархии не отмахнешься. Ее давно уже оповестили, что самая гордая и надменная представительница подлинной знати, овдовев, жила уединенно, гнушаясь общением с простолюдинами. Вероятно, именно по этой причине она и не стала просить о сеансе, а доверилась почте. О карточках и ячейках для записи маркиза, разумеется, не подозревала, а рисковать столкнуться в приемной с какой-нибудь горожанкой сословием ниже или даже ожидать в ее обществе сеанса, – нет, такое не подобает последней представительнице легендарного рода, который более ста лет назад, узнав, что Сардиния передана пьемонтцам, отказался подчиниться новым хозяевам. Все они, мужчины и женщины, вместе с арендаторами и издольщиками взялись тогда за оружие и, устроив настоящую партизанскую войну, задали жару савойской армии, покуда не были почти полностью истреблены. Маркиза невероятно гордилась предками, особенно одной пра– или прапрабабушкой, сражавшейся, несмотря на свой пол, так героически, что савойский король пощадил ее и даже принял с воинскими почестями при туринском дворе.

На эту воительницу маркиза едва ли не молилась, что служило в городе предметом множества острот и пересудов. Поговаривали, будто вице-король доносил в Турин, что, помимо истинно мужской храбрости, она славилась еще и густыми гренадерскими усами; сказать по правде, над верхней губой ее наследницы тоже была заметна темная полоска.

А вот о дочерях маркизы никто не осмелился бы сказать ничего дурного. Старшая, восемнадцатилетняя Сперанца, выросла просто на загляденье: такие лучистые зеленые глаза, такие вьющиеся светлые волосы и стройный, гибкий, как тростинка, стан у доно́рок встретишь нечасто. При этом девушка – как, впрочем, и ее младшая сестра Элеонора, миловидная, но не такая красивая, – была скромна и застенчива, в то время как их брат-подросток гордыней и высокомерием, судя по всему, пошел в мать.

Судьбы единственного наследника знатного рода и касался заданный сомнамбуле вопрос. Об этом Офелия узнала еще утром, когда, думая поскорее убрать в кошелек вложенные в конверт пять лир, вскрыла и, естественно, прочла письмо:

«Пф-ф-ф! – презрительно фыркнула Офелия. – Да кем эта зазнайка себя возомнила? А как насчет пристроить дочерей? Или до них ей дела нет? Не оказать ли мне огромную услугу донорцам, посоветовав маркизе как можно скорее перебраться в Индию, где она сможет подыскать своему отпрыску дочь какого-нибудь махараджи?»

Впрочем, об этом она подумает позже. Письменные запросы сомнамбула взяла за правило рассматривать в последнюю очередь, после того как примет дам, явившихся лично. Тем более что, учитывая скудость собранных сведений, чтобы заработать свои пять лир, ей придется лезть из кожи вон: разыгрывать транс, говорить, писать и всячески ублажать клиенток.

Составить ответ, имея возможность спокойно подумать, куда легче.

Сейчас же ей предстояла встреча с первой клиенткой из плоти и крови. Войдя в роль сомнамбулы, она разыграет транс и твердой рукой направит происходящее в нужное русло.

Первой в тот день с просьбой помочь в освобождении дома от атмосферы былого разврата явилась жена пьемонтца.

Синьора Марианна не стала устраиваться поудобнее в кресле напротив Офелии, как это делала, к примеру, Анджелика Соро, а лишь присела на краешек, словно подумывала сбежать. Платье ее было того же серо-стального цвета, что и волосы, туго стянутые суровой тесьмой в пучок: такой, подумала сомнамбула, уже и не распустишь.

Но стоило синьоре с бесконечной робостью задать свой вопрос, как произошло нечто непостижимое. Сомнамбула, утратив всяческий контроль над собственным телом, впервые в жизни впала в подлинный транс, столь продолжительный, сколь и глубокий, и, вместо того, чтобы потихоньку начать раскрывать заранее запланированные подробности, сразу же принялась торопливо записывать. Неведомая сила диктовала ей одно слово за другим; смысла она не понимала, однако воспротивиться никоим образом не могла.

Закончив, Офелия на мгновение замерла, пытаясь прийти в себя, потом опустила взгляд на лист, но разобрать написанное не сумела – мешала все та же сила. Раскрасневшись, вспотев и совершенно выбившись из сил, она посыпала лист песком, чтобы впитались чернила, стряхнула, сложила и сунула в руку синьоры Марианны, в величайшем изумлении наблюдавшей за приступом автоматического письма, о котором была наслышана. Но едва клиентка собиралась спросить о чем-то еще, сомнамбула схватила ее под локоток и молча вытолкала за дверь, после чего в изнеможении рухнула в кресло. Никогда прежде, даже в отчем доме в Виброне, магнетизм не овладевал ее телом столь всеобъемлюще и неодолимо.

Ей даже пришлось снова прилечь на диван, приложив ко лбу тряпицу, смоченную в холодной воде с уксусом. Офелия впала в какое-то забытье. У нее мелькнула тревожная, но далекая и не слишком настойчивая мысль, что вот-вот явится следующая синьора. Не принять ее, не суметь в назначенное время открыть ей дверь всерьез повредило бы репутации сомнамбулы. К счастью, промежутки между сеансами в тот день остались незанятыми. Офелия с огромным трудом удерживала себя в сознании, стараясь не провалиться в глубокий сон. Ей казалось, что кто-то стоит рядом и легкими, прохладными пальцами гладит ее по лбу, разгоняя смятение. Росточка этот кто-то был небольшого, поскольку не склонялся к ней, а будто бы едва возвышался над диваном. «Неужели вернулся дух-проводник, та девочка, что писала петушиными перьями и во сне наговорила мне всякой чепухи? – спросила себя сомнамбула. – Или я попросту схожу с ума?»

Впрочем, скорее всего, то, что она принимала за мимолетную ласку, было лишь прикосновением влажной ткани ко лбу.

Чтобы прийти в себя, ей потребовалось не меньше получаса. Наконец Офелия встряхнулась, с глубоким вздохом поправила прическу, выпила воды, заново разложила на столе письменные принадлежности, заменила несколько особенно оплывших свечей и попыталась сосредоточиться на том, что знала и должна была «открыть» следующей посетительнице – даме, поссорившейся с мужем из-за покупки автомобиля.

Та явилась вовремя. Поздоровавшись и представившись с непринужденностью бывалой путешественницы, привыкшей сталкиваться с необычными ситуациями, она вручила сомнамбуле пять лир и уселась за стол с уверенностью, которой напрочь была лишена предыдущая дама. Однако речь, вопреки ожиданиям Офелии, зашла вовсе не о супружеской ссоре: синьора Мальвина попросила напророчить ей перспективы вложения денег. Помимо опытного образца автомобиля, работающего на бензине, она без ведома мужа приобрела также акции «Миари и Джусти». Вот только принесут ли они прибыль? Или новое изобретение не будет иметь успеха и эти деньги она, считайте, выбросила на ветер?

Ее было бы несложно успокоить, предсказав, что в ближайшие годы эти дьявольские устройства, каковыми, по мнению сомнамбулы, являлись автомобили, ждет невероятный успех. Но Офелия и на сей раз не смогла произнести ни слова. Неведомая сила вновь овладела ею, подчинила волю, затуманила разум, заставила порывисто схватить бумагу, перо и, закрыв глаза, лихорадочно писать слова, смысла которых она не сознавала, фразы, значения которых не понимала. И даже не могла перечитать – опять дала о себе знать таинственная сила, – а лишь вручила синьоре и выпроводила ее не попрощавшись.

Сомнамбула оглядела себя в зеркале. Она была удивлена – нет, потрясена. Что с ней происходит? Впрочем, времени на осмысление оставалось немного: следующая клиентка, невестка шляпника, должна была прийти уже через несколько минут.

Угадать, в чем заключается ее проблема, сомнамбула не могла и поначалу думала перевести разговор на одно из чудачеств профессора Карены. Услышав вместо этого жалобы на возвращение призрака разбойницы Микелины Де Чезаре, Офелия – никогда прежде этого имени не слышавшая – мигом решила, что сперва постарается выведать у синьоры побольше о ее прошлом. И… не смогла произнести даже того первого, самого общего вопроса, с которого обычно начинала нащупывать подход к посетительницам. Как и на двух предыдущих сеансах, ею тотчас овладела неукротимая сила. Откинувшись на спинку кресла, сомнамбула закрыла глаза, нащупала лист бумаги, гусиное перо и принялась лихорадочно писать. Потрясенная синьора Паолина терпеливо ждала, пока Офелия придет в себя, чтобы вместе прочесть и обсудить написанное под диктовку духа-проводника: она была уверена, что эти слова раскроют ей способ упокоить мятежную душу разбойницы.

Однако когда сомнамбула открыла глаза, ее взгляд был пуст, словно она по-прежнему ничего не видела. Посыпав лист песком, Офелия сложила его, сунула в руку синьоры и, не сказав на прощание ни слова, под локоток выпроводила ту на лестницу, захлопнув за ней дверь.

Но и сама не дошла даже до гостиной, рухнув на сундук, служивший кроватью Джоммарии. Она чувствовала себя вконец изможденной, лишенной всяких сил, у нее начался жар. Подошло время ужина, но аппетита не было – напротив, Офелия ощущала легкую тошноту. Она даже хотела немедленно лечь спать, но вспомнила, что должна еще написать ответ донне Эфизии. Откладывать было нельзя: завтра утром служанка маркизы должна его забрать.

Сомнамбула с трудом доплелась до кабинета и уселась за стол. Она уже знала, что ответит этой высокомерной фанатичке, считавшей себя и своего драгоценного сынка выше всех прочих донорцев. Но едва взяв в руки бумагу и перо, Офелия уже в четвертый раз подряд не совладала с собственным магнетизмом. Ей и в голову не приходило, что даже в настолько измотанном состоянии она сможет так быстро и энергично писать под диктовку духа-проводника.

Едва выйдя из транса, сомнамбула, сгорая от любопытства, немедленно попыталась вновь овладеть собой, надеясь прочесть написанное и понять, останется ли донна Эфизия довольна ответом. Но стоило ей перевести взгляд на лист, глаза будто слепли. Бумага сияла первозданной белизной. Офелия снова была вынуждена просушить лист, сложить его, сунуть в конверт и запечатать сургучной печатью. Иначе как не поддаться искушению: ведь письмо до самого утра останется лежать у нее на столе!

Никогда, ни единого раза за всю карьеру сомнамбулы с ней еще не случалось ничего подобного!

Три дамы, побывавшие на приеме, тоже были несказанно удивлены – разумеется, каждая по-своему, поскольку ни на лестнице, ни в вестибюле они не встречались и ничего друг о друге не знали. Однако больше всего их удивило даже не поведение сомнамбулы во время транса и последующее резкое прощание, а написанные ею слова, которые клиентки, едва очутившись на лестнице, поспешили прочесть. И слова эти не имели ничего общего ни с одним из заданных вопросов: ни с былым развратом на вилле пьемонтцев, ни с акциями автомобильной компании «Миари и Джусти», ни с Микелиной Де Чезаре.

Но куда сильнее они удивились наутро, получив карточку с вытисненным гербом маркизы Эфизии, с которой, учитывая социальную дистанцию, не имели ничего общего и даже не были представлены. Та приглашала их вечером в гости, а с собой просила захватить полученные от сомнамбулы ответы. Она, писала эта знатная дама, будет рада встретиться с ними за чаем.

Для всех трех подобное приглашение оказалось совершенно неожиданным. Откуда, спрашивали себя синьоры, маркиза узнала, что они посещали сеанс сомнамбулы и получили письменный ответ? Впрочем, с некоторым удовольствием думала каждая, по крайней мере им представится возможность попасть в прежде недоступную для их сословия гостиную, куда допускались лишь особы, благородные на все четыре четверти своего герба – редкие, отборные экземпляры голубых кровей…

Конечно, приглашение маркизы скорее походило на приказ и могло даже показаться оскорбительным, однако любопытство трех синьор было слишком велико, и ни одной из них не пришло в голову отказаться.

На то, чтобы оправиться от потрясения, вызванного серией неудержимых вхождений в транс, Офелии понадобилась почти неделя. Она знала, что лихорадочно исписала для каждой синьоры по листу, которые после не смогла перечитать, но сколько бы ни пыталась вспомнить хоть пару слов, все было тщетно: восстановить написанное в памяти никак не удавалось. И это тревожило. А если дух-проводник вдруг обернулся одним из тех злобных, жестоких призраков, что диктуют лишь оскорбительную, непристойную ложь? Если заставил Офелию выдать ее собственные тайны? Чего теперь ждать от четырех синьор – благодарности или презрения? Быть может, сплетен? Или даже судебного иска? Сны сомнамбулы снова стали беспокойными.

Но шли дни, внезапные, необъяснимые приступы более не повторялись, четыре клиентки не давали о себе знать, и Офелия понемногу успокоилась. Она надеялась, что скорое возвращение Коррадо, их свадьба и неизбежное завершение ее миссии сомнамбулы положат конец и всей этой паутине лжи.

И вот однажды поутру портовые служащие заметили на горизонте пароход «Гульнара». По их расчетам, судно еще до заката должно было пришвартоваться, а пассажиры – сойти на берег. Новость передали телеграфом в Донору. Поначалу Офелия, каждые два часа посылавшая Греку на почтамт узнать, нет ли вестей, решила дождаться Коррадо дома, чтобы дать ему ответ наедине и насладиться его радостью в четырех стенах, где никто не мог им помешать. Однако в последний момент нетерпение взяло верх. Он не ждет ее в порту – что ж, она сделает ему сюрприз. Узнав, что пароход показался на горизонте, Офелия велела Греке вызвать экипаж, сунула в сумочку несколько банкнот – заплатить извозчику и на обратную дорогу, – потом накинула шаль, чтобы укрыться от морского бриза, и стремглав сбежала по лестнице.

Она так спешила, что позабыла вынуть ключ из замочной скважины крохотного сейфа, где хранила документы и сбережения и откуда взяла деньги на поездку.

Когда коляска подкатила к порту, «Гульнара» как раз причалила. Матросы только спускали трап, но кое-кто из пассажиров уже стоял у фальшборта, готовясь сойти на берег. Был среди них и граф: проснувшись затемно, он не чаял дождаться твердой земли под ногами.

Его спутники в своих каютах еще паковали вещи, чтобы затем передать багаж носильщикам. Коррадо стоял на коленях у койки матери: той всю ночь было плохо, и теперь она не могла подняться. Это, правда, был не один из тех давних приступов, прошедших благодаря водам Абано-Баньи, а всего лишь морская болезнь, но синьора Лаудати сильно ослабела. На помощь пришли Клементина с доктором Ферретти, и добрых полчаса спустя пожилую даму наконец подняли, одели, привели в порядок и проводили к трапу.

Пока ее возлюбленный на борту ухаживал за матерью, Офелия, оставив экипаж ждать у ворот порта, быстрым шагом направлялась к пирсу. Сердце полнилось радостным ожиданием. Издали заметив спускающихся по трапу пассажиров, сомнамбула попыталась разглядеть Коррадо или кого-нибудь из его спутников. Сосредоточившись на этом, она пробиралась к пароходу, не замечая ничего вокруг: ни груд багажа, ни людей, ожидавших, как и она сама, чьего-то прибытия. И потому едва не упала, запнувшись, когда путь ей внезапно преградила мужская фигура.

– Так, значит, ты жива! – услышала она приглушенный, но яростный рык. – И снова путаешься у меня под ногами, чтобы все испортить!

Охваченная ужасом Офелия не верила своим глазам: этим человеком был ее муж, граф Фолько Аччарди, успевший сойти на берег раньше прочих спутников. Сомнамбула инстинктивно отпрянула, пыталась бежать, но граф схватил ее за руку и потащил за башню маяка, в укромный закоулок, где никто не мог их видеть. Его пальцы с такой силой сжали плечо, что она разрыдалась.

– Иммаколата! – безжалостно тряхнул ее граф (что ж, пускай читатель наконец узнает настоящее имя сомнамбулы, Иммаколата, и фамилию – Джильи). – Даже знать не хочу, где ты была и что делала эти девять лет. Мне плевать, да и времени нет. Но я считал тебя пропавшей без вести и требую, чтобы ты по-прежнему ею оставалась. Твоя предполагаемая смерть позволила мне жениться на старухе, овдоветь и получить в наследство несметные богатства. Девчонка из Доноры, дочь начальника полиции, с которой я за время плавания успел обручиться, помимо юной плоти – что ценно и само по себе, – тоже принесет мне солидное приданое. Если ты вдруг объявишься, все рухнет: мой второй брак признают недействительным, лишат наследства, обвинят в двоеженстве, и на девчонке я жениться не смогу. Нет, нет и еще раз нет! Тебе нельзя здесь показываться, ясно?

Граф Аччарди был вне себя.

– Но ведь никто не знает, кто я, не знает моего настоящего имени… Только ты… – дрожащими губами пробормотала Офелия (продолжим называть ее так).

И немедленно схлопотала пощечину, столь же болезненную, как прежде. Из носа хлынула кровь.

– Жить в страхе, ожидая, что ты меня выдашь? Нет, и речи быть не может. – Граф холодно оглядел жену. – Стоило бы тебя убить и тем самым навсегда покончить с проблемой. Тогда я и в самом деле стал бы вдовцом. Но прямо здесь, голыми руками… И как потом избавиться от трупа? Если тело найдут, выяснится, что на момент заключения второго брака ты была жива… Нет, время поджимает. Мои спутники наверняка меня обыскались. Ты должна исчезнуть.

Отвесив Офелии еще одну пощечину, а заодно наградив синяком под глазом, он принялся затравленно озираться.

– Гляди, вон там, слева, в самом конце мола, корабль под парами! Зовется «Дерзновенная», порт назначения – Ливорно! Сходни еще не убрали. Если поспешишь, как раз успеешь взойти на борт.

– Я не могу так просто уехать… Я обещала… Я его не брошу…

– А, так у тебя кто-то есть? Прекрасно. Тогда слушай: если не уедешь, все рухнет, и я прикончу вас обоих. Тебе известно, на что я способен!

Третья пощечина сбила ее с ног.

Невероятно, сколь поспешными и путаными становятся мысли, когда ты вне себя от волнения. Взойти на борт того корабля означало скрыться от Коррадо без единой весточки, заставить его думать, будто она сбежала, лишь бы не отказывать в лицо. То есть, говоря метафорически, разбить ему сердце. Однако, не подчинившись воле графа Фолько, оставшись на берегу, она в буквальном смысле приговорит Коррадо к смерти: граф, вне всякого сомнения, полон решимости убить их обоих. От разбитого сердца можно оправиться. Коррадо доказал это, пережив болезненную потерю Эльвиры. Но от сердца, пронзенного ножом, пробитого пулей, от физической смерти, каким бы способом ее ни причинили, спасения нет. Офелия любила Коррадо. И не находила ничего романтичного в том, чтобы умереть вместе с ним. Ей хотелось, чтобы он жил. А значит, она должна пожертвовать собой ради него. Должна исчезнуть. Снова.

Впрочем, граф истолковал эти колебания по-своему. Он решил, что за освобождение от своего присутствия Офелия потребует денег. В конце концов, уйти вот так, бросив все, с горсткой мелочи в сумочке… Как бы он ни ненавидел эту женщину, но понять ее мог. А главное – спешил как можно скорее от нее избавиться. К счастью, в кармане, в бархатном мешочке, граф хранил кое-какие драгоценности Лореданы, которые намеревался подарить Джизелле – разумеется, в присутствии ее отца, чтобы произвести благоприятное впечатление и не прослыть охотником за приданым. Он нарочно отобрал самое ценное – целое состояние, – поскольку считал, что украшениям предстоит лишь формально сменить собственника: они ведь все равно останутся в семье. Но сейчас куда важнее было избавиться от Иммаколаты. Надо же, сойти на берег – и тотчас столкнуться с ней! Да он принял ее за галлюцинацию! Достав мешочек, граф сунул его в вырез платья и протянул руку, помогая сомнамбуле подняться.

Та взглянула на готовый к отходу корабль. Пассажиры, как раз поднимавшиеся на борт, были одеты невероятно пестро. По сходням провели десяток лошадей; кто-то тащил за собой медведя на цепи, другой нес на плече обезьянку… С какими людьми ей придется разделить это плавание, сможет ли она незаметно с ними смешаться? Вот уж поистине прыжок в неизвестность. Но выбора не было.

– Беги! – велел граф, подтолкнув ее в спину. – Не то опоздаешь. И чтобы я тебя больше не видел!

И Офелия в невероятном смятении бросилась к кораблю.

Получасовая задержка, вызванная недомоганием синьоры Лаудати, стала для Офелии и Коррадо роковой. Как же часто мгновение способно изменить весь ход жизни!

Когда его любимая скрылась в толпе пассажиров на борту «Дерзновенной» и матросы начали убирать сходни, Коррадо с семьей в какой-то сотне метров еще только сходил с борта «Гульнары». Не ожидая встречи с Офелией у трапа, инженер не стал искать ее глазами, а сразу направился к начальнику полиции, приехавшему вместе с женой забрать Джизеллу. О помолвке родители уже знали из каблограммы (они, конечно, предпочли бы, чтобы с ними посоветовались заранее, но, будучи такими же снобами, как дочь, утешились и графским титулом жениха). Официально передав им девушку, Коррадо умолчал, сколько проблем создали попутчикам ее капризы. Мнение о графе он тоже оставил при себе. Тот, напротив, распускал хвост перед будущим тестем, демонстрируя свою утонченность и изысканность. Драгоценностей в подарок невесте он лишился, однако прекрасно знал, что в одном из сундуков лежат другие, не менее ценные. Знала об этом и Джизелла. Граф поинтересовался у будущего тестя, нельзя ли ему оставить багаж на хранение в полицейском участке, который он считал более надежным местом, нежели номер, забронированный в гостинице-ресторане «Эрколе даль Ре». Разрешение было ему предоставлено.

– А на неделе мы непременно свозим тебя в Вилланову выбрать жеребенка. Лучшего, какого только сможешь отыскать. Будет тебе подарок на обручение, – заявила Джизелла. Этой затеи, обещавшей быть весьма дорогостоящей, она с отцом тоже не обсуждала. Родители вздохнули: не успела их милая дочурка вернуться, как уже снова показывает характер!

Распрощавшись с Лаудати, все четверо сели в коляску начальника полиции и направились в город.

Коррадо, тоже сходив за экипажем, усадил в него мать и сестру. «В Донору!» – велел он извозчику, назвав свой адрес. Родню инженер думал высадить у дома, доктора Ферретти – где ему будет угодно, а сам решил незамедлительно отправиться на виа дель Фьоре Россо. Он больше не мог ждать. Всю дорогу мать ободряюще подмигивала сыну, напоминая, что знает его секрет и в смысле ожидаемого ответа настроена оптимистично.

Однако, добравшись наконец до дома сомнамбулы, взволнованный, трепещущий, сгорающий от нетерпения Коррадо столкнулся с Грекой, которая возвращалась с рынка.

– Как же это вашу милость угораздило разминуться с хозяйкой? – поразилась та. – Вы разве не встретились у причала?

Коррадо был в полной растерянности. Выходит, Офелия не стала ждать его дома, а выехала навстречу? Ничего иного слова Греки не предполагали. Но почему же он ее не заметил? Ему пришло в голову, что они, вероятно, разминулись в портовой суете: возможно, сомнамбула до сих пор его ищет. Кликнув экипаж, он снова поспешил в Понтерру. Однако пристань, если не считать матросов и портовых рабочих, оказалась пуста. Тогда инженер вернулся на виа дель Фьоре Россо. Грека, сжалившись, позволила ему войти: она прекрасно знала, что этот синьор, по виду благородный, регулярно бывает в квартире; и уж если хозяйка с таким спокойствием его принимала, то злоумышленником он быть не мог. В доме все по-прежнему оставалось так же, как в момент ухода Офелии.

«Что же она не оставила мне ни строчки? А если, как утверждает служанка, в самом деле отправилась в порт, почему мы не встретились?» – размышлял Коррадо. К тому времени сама Грека тоже понемногу начала проявлять признаки беспокойства. Джоммарию послали с запиской к синьоре Анджелике, но та ничего не знала. И с чего бы Коррадо так заботит местонахождение сомнамбулы, удивилась она. Какое ему, в конце концов, до этого дело? Он ведь едва успел вернуться из длительного путешествия! И все же Анджелика смолчала.

«Где она? Что могло случиться? – волновался Коррадо. – Внезапный обморок по дороге в Понтерру? Нападение грабителей? Несчастный случай? Ударилась головой и потеряла память?» Бедняга не знал, какой еще гипотезой объяснить исчезновение Офелии.

Наутро, собравшись с духом, инженер заявил о ее пропаже властям. От волнения он даже забыл, что пока решил не предавать свое предложение огласке, да и в ответе сомнамбулы вовсе не был уверен. Однако, чтобы подкрепить свое заявление, представил ее своей невестой.

Весть о том, что эта женщина низкого и, откровенно говоря, сомнительного происхождения помолвлена с инженером Лаудати (за которого он некоторое время назад рассчитывал выдать дочь), как громом поразила начальника полиции. Впрочем, чтобы не огорчать молодого человека, он все-таки начал расследование, даже привлек карабинеров, вместе с которыми прочесал окрестности, предложил деньги осведомителям, связанным с преступным миром… Но все было тщетно.

Между тем граф Аччарди, на правах официального жениха ставший постоянным гостем в доме будущего тестя, с интересом наблюдал за поднявшейся суматохой. «Так, значит, инженер и есть тайный жених Иммаколаты? Какое счастье, что мне не пришлось убивать этого типа!» – думал он.

В конце концов, после бесплодных поисков и столь долгого молчания, Коррадо вынужден был сдаться. Офелия исчезла по собственной воле. И побудить ее к подобному бегству, заключил он, могла лишь тактичность – или, скорее, малодушие. Она его не любила, не имела ни малейшего желания выходить за него замуж. Но сказать об этом в лицо у нее не хватило духу.

«Могла хотя бы оставить письмо, все объяснить… Те, что она писала мне в Абано-Баньи, были такими ласковыми, такими искренними! Ей не было нужды исчезать. Куда она подастся, чем станет зарабатывать на жизнь?»

В итоге инженер смирился, хотя и чувствовал себя дважды вдовцом. Все свободное время он теперь посвящал работе «Народной кухни», порой отвлекаясь беседами с синьорой Лукрецией, по-прежнему не имевшей вестей от сына-скрипача. Отчаяние ее было столь велико, что в один прекрасный день она не удержалась и нарушила данную мужу клятву. Ей очень нужно было поговорить о Джулио с кем-то, знакомым с истинным положением вещей, а обсуждать это с дочерьми, вконец запуганными отцовскими запретами, она не могла. Излив душу сомнамбуле и получив ее ответ, синьора Лукреция ненадолго утешилась, но вовсе не была убеждена, что рассказ о плавании в Аргентину – правда. Да и как она могла быть в этом уверена?

Решив, что из внесемейного круга наибольшего доверия заслуживает инженер Лаудати, она опасливо поведала ему, как муж принудил их всех солгать: ведь Джулио вовсе не утонул у них на глазах и не был похоронен в крохотной сельской часовенке – его изгнали, силой посадив на пароход, уходящий на континент, запретили давать о себе знать, а синьоре Лукреции – искать сына.

Коррадо возмутился. Ему и в голову не приходило, что судья Ардена может проявить такую жестокость, причем не только к несчастному Джулио, но и к жене. В чем-то их с синьорой Лукрецией положение было схожим: оба страдали от потери, на которую никак не могли повлиять. Оставалось только надеяться, что пропавшим улыбнется удача и однажды, пускай и не в скором времени, оба вернутся или хотя бы подадут весточку.

Несколько месяцев спустя, поскольку арендная плата за квартиру сомнамбулы больше не поступала, хозяйка квартиры объявила договор расторгнутым и поручила Греке избавиться от обстановки. Служанка могла вынести все на свалку, продать старьевщику или, если что-либо ее заинтересует, оставить себе.

Бумаг сомнамбулы, которых, впрочем, никто в семье по неграмотности не мог оценить, Грека выбрасывать не стала. Она подозревала, что их содержание, особенно тетради, посвященные каждой из клиенток, могло оказаться достаточно важным, а то и компрометирующим или даже опасным: попадаться на глаза посторонним ему явно не стоило.

Все, что удалось найти, служанка отнесла в свою квартирку внизу, спрятав в сундук, где хранила старые простыни, приготовленные на тряпки. Если однажды, думала она, синьорина Росси еще вернется, то будет рада получить их обратно.

Себе Грека оставила лишь изящный столовый сервиз, а остальное велела забрать старьевщику. В квартире было много симпатичных вещей, но их попросту негде было разместить. Именно во время уборки Баинджа, помогавшая матери, и заметила, что сейф за посудной горкой открыт. Внутри обнаружились документы Офелии и все ее сбережения, составлявшие довольно значительную сумму. До крайности встревожившись, Грека немедленно обратилась за советом к синьоре Анджелике Соро, чей муж как-никак был адвокатом. Стоит ли ей уведомить полицию? Адвокат, восхищенный подобной честностью (в конце концов, банкноты служанка могла попросту присвоить), заявил, что займется этим делом бесплатно. По закону, если Офелия не вернется за деньгами в течение года, они перейдут в собственность нашедшего, то есть Баинджи.

Люди и животные вливались на «Дерзновенную» столь плотным потоком, что Офелию, едва ступившую на сходни, буквально втянуло на борт и повлекло дальше: билетные контролеры ее даже не заметили. К тому же вся эта пестрая толпа размещалась не в каютах – они путешествовали третьим классом, в трюме, вместе с багажом и животными, и за все плавание до них больше никому не было дела. Офелия, не разбирая дороги, последовала за ними и забилась в угол, укрывшись за грудой сундуков и свертков. Корпус судна дрогнул. Отчалили, поняла она и наконец позволила себе разрыдаться. Глаз жгло, скула распухла, почернела. На руках, там, где их стискивал Фолько, тоже, должно быть, остались синяки. Взмокшее от пота платье липло к телу, она чувствовала себя грязной. Мысли раз за разом с тоской возвращалась к Коррадо. Что он будет думать, не застав ее в порту? Узнает ли когда-нибудь, что этим бегством Офелия спасла ему жизнь? Но Фолько, Фолько! Что за злая судьба, словно в кошмарном сне, привела его в Донору именно в тот миг, когда перед ней распахнулась новая жизнь? Как графу удалось напасть на ее след? Не по чистой же случайности из всех регионов, на которые два десятилетия назад разделилась свежеобъединенная Италия, он очутился именно на Сардинии? В реальной жизни таких совпадений не бывает. Но кто мог его надоумить? Офелия пребывала в полной уверенности, что укрылась надежно, однако, похоже, ее истинное имя все же раскрыли и донесли графу. Вот только кто? Бедняжке казалось, что она сходит с ума.

Последнее головокружение и видение самой себя в подвенечном платье совершенно убедили сомнамбулу, что ей суждено выйти замуж за Коррадо… Так неужели и собственному дару больше нельзя доверять? Неужели она обманулась? Офелия не раз задавалась вопросом, был ли этот дар благословением или проклятием, и теперь последнее предположение казалось ей как никогда верным. Или, может, она попросту разучилась истолковывать собственные видения? Не мог ли жених, чьи черты ей так и не удалось разглядеть, оказаться кем-то иным – а то и вовсе призраком, то есть никем? Или ее предупреждали о возвращении Фолько? И что ей делать теперь? «Дерзновенная» шла в Ливорно, где Офелия, если повезет, сможет сойти на берег, избежав ареста за безбилетный проезд. Однако никаких связей в этом порту у нее нет, она не знает даже, к кому обратиться. А главное, что потом?

Охваченная этими мучительными раздумьями и тошнотой, которую только усиливала непрерывная качка, Офелия наконец забылась тревожным сном.

– Синьора! Синьора! – шепотом окликнули сомнамбулу.

На коленях перед ней стоял молодой человек лет двадцати трех с открытым загорелым лицом, одетый не по-городскому, а в один из пестрых традиционных нарядов внутренней части острова.

– Синьора, вам плохо? Могу я чем-то помочь? Хотите, принесу воды?

Офелия испуганно уставилась на него. Поначалу она ожидала расспросов: «Кто вы такая и что делаете здесь, среди нашего багажа? Где ваш билет?» Однако, услышав предложение помощи, высказанное столь сердечным и вместе с тем почтительным тоном, почувствовала, что у нее отлегло от сердца. Воду сомнамбула приняла. Заботливо приподняв ей голову, чтобы помочь напиться, юноша заметил синяк под глазом.

– Кто посмел вас ударить? – возмущенно воскликнул он с сильным сардским акцентом. – Это человек сейчас здесь, на борту? Скажите мне, кто он, и я заставлю его заплатить! Женщин и пальцем трогать нельзя!

До чего же отрадно слышать, что в мире еще остались рыцари, что кто-то, даже тебя не зная, готов встать на твою защиту!

– Нет-нет, – пробормотала она с благодарностью. – Тот, кто меня ударил, остался на берегу.

– И правильно сделали, что его бросили! Уж лучше одной, чем в дурной компании, – выпалил незнакомец. – Если хотите, присоединяйтесь к нам. Нам можно довериться – мы люди порядочные. Сам я сард, из Седило, зовусь Антине Брунку.

– А я…

«Вот только каким именем теперь называться?» – мелькнуло у сомнамбулы. Ни Коррадо, ни Фолько не должны ее отыскать. Значит, не Офелией и не Иммаколатой.

– Предпочитаете не говорить… – не стал возражать юный Антине, заметив ее колебания. – Ничего страшного. Меня, как уже было сказано, окрестили в честь Константина, нашего святого покровителя, но в цирке почти все пользуются сценическими именами. Если позволите, мы и вам поможем подобрать подходящее.

Значит, это цирк! Так вот откуда лошади, обезьяна, медведь… Офелия знала, что своих цирков на Сардинии нет, но время от времени на короткие гастроли по побережью и внутренним областям приезжали труппы с континента, поменьше и поскромнее. Сама она после того раза в Виброне, когда спасла жизнь сыну префекта, так и не побывала на представлении. Однако, посещая читальный зал, старалась отслеживать в журналах новости обо всех великих цирковых династиях, о шатрах и аренах, с каждым годом становившихся масштабнее, о все более зрелищных номерах и все более экзотических животных, с которыми эти цирки колесили по Европе, словно и не было никаких границ, о том, что их принимали даже при монарших дворах, включая и двор английской королевы Виктории.

Впрочем, этот цирк, как поняла Офелия, когда Антине представил ее товарищам, был всего лишь крохотным, скромным семейным предприятием и с трудом зарабатывал себе на пропитание. Диких животных, не считая дряхлого ручного медведя да обезьяны, циркачи не держали – разве что возили вместе с лошадьми старого ослика, по необходимости раскрашивая его белыми полосами и превращая в зебру.

Вешать на них дополнительное финансовое бремя Офелии было совестно.

Однако когда она – заботами Антине – немного успокоилась и попыталась привести в порядок платье, то нащупала за вырезом помеху и сразу вспомнила, как Фолько, прежде чем подтолкнуть ее в сторону корабля, что-то туда сунул. Когда же обнаружила бархатный мешочек с драгоценностями, то была и вовсе, без преувеличения, ошеломлена. Офелия никак не думала, что Фолько не найдет иного способа от нее отделаться, и потому едва могла поверить в подобную щедрость. Впрочем, каковы бы ни были мотивы этого «подарка», само его наличие изрядно улучшало положение беглянки. В точности оценить стоимость драгоценностей она не могла, но сознавала, что, продав их, все вместе или по одной, сможет протянуть по меньшей мере год, а то и два. Это позволит ей перевести дух и что-то придумать – или хотя бы подать весточку Коррадо. Офелия сознавала, что никогда больше его не увидит, но не хотела выглядеть в его глазах черствой, бессовестной трусихой и жестокосердной лгуньей, способной исчезнуть без малейшего объяснения.

А главное, это сокровище, которое она твердо решила ото всех скрыть, давало сомнамбуле возможность присоединиться к цирковой труппе прямо сейчас, и не в качестве побирушки. Среди драгоценностей нашлось изящное рубиновое колье с сапфирами и бриллиантами. Сами камни были невелики: исключительную ценность вещице придавало их количество. При помощи ногтей и плоской шпильки Офелия отделила крохотный рубин, завернула в платок и сунула в карман. Теперь оставалось лишь дождаться случая и предложить его в уплату за место в фургоне семейства Барлетта – именно так звались хозяева цирка.

С Сардинии в Тоскану цирк Барлетты возвращался, пополнившись тремя новыми участниками. Двумя были Антине и его старший брат Бакизио, нанятые за то, что в последние пять лет они неизменно становились победителями Ардии – рискованной ритуальной скачки, которую наездники из Седило ежегодно устраивали (и до сих пор устраивают), пытаясь обогнать, обойти соперников на очень узкой и крутой тропе вокруг церкви святого Константина. Кроме того, братья, вдвоем или поодиночке, могли исполнить самые эффектные и опасные конные трюки. И, разумеется, выдрессировать лошадей, чтобы те беспрекословно им подчинялись: на Сардинии они славились умением поймать и объездить немногих диких лошадей, что еще водились в глубине острова. Директор Барлетта считал обоих весьма ценным дополнением к труппе: ведь он намеревался принять участие в Международном цирковом слете, запланированном на будущий месяц в Маремме по случаю приезда в Италию «Шоу Дикого Запада» Буффало Билла. А главным событием слета должно было стать состязание между американскими и итальянскими укротителями. Самыми опасными соперниками для Буффало Билла были, по-видимому, табунщики из Чистерна-ди-Латины, но даже само участие в состязании добавило бы престижа любому цирку и непременно увеличило бы его аудиторию.

Третьим же элементом, обогатившим, пусть и не по своей воле, цирк Барлетты, стала как раз Офелия. Правда, талантами, годными для выступлений, эта неприкаянная душа не обладала: рассказывать новым товарищам о своей долгой карьере сомнамбулы (вполне способной преобразиться в гадалку или предсказательницу) она не стала, поскольку решила, что подобным ремеслом никогда больше заниматься не будет и никому в этом не признается. Однако синьора Барлетта, видя ее одиночество и отчаяние, сжалилась и предложила бедняжке присоединиться к цирку в качестве костюмерши (шить в той или иной мере умеют все женщины, и Офелия в юности тоже кое-чему научилась), да еще приглядывать за обезьянкой по кличке Душка, которая сразу к ней привязалась, но в отличие от медведя, не выносила постоянного сидения в запертом трюме: приходилось следить, как бы она не сбежала на палубы первого или второго класса и не набедокурила.

Те, кто не выступал на арене, обычно не пользовались псевдонимами, и все же, поняв, что новоприбывшая по соображениям безопасности желает сохранить инкогнито, новые спутники не стали задавать лишних вопросов, когда она представилась Элизой Морелло. Отныне и мы станем называть ее этим именем.

Итак, сойдя на берег, Элиза намеревалась презентовать рубин синьоре Барлетте. Пока же она смиренно и с бесконечной благодарностью принимала великодушную заботу хозяйки и всех артистов цирка.

Плавание затянулось, отчасти потому, что море было неспокойно, и времени на раздумья у новоиспеченной Элизы оказалось предостаточно. Главным предметом ее горестных помыслов оставался, разумеется, Коррадо. Тщательно взвесив все обстоятельства этих отношений, бывшая сомнамбула наконец осознавала, что, пусть и без злого умысла, вела себя как последняя лгунья. Инженер предстал перед ней без прикрас: он не скрывал ни слабости безутешного вдовца, ни наивности клиента, слепо верящего в автоматическое письмо и общение с покойными, ни щедрости, побудившей его в свободное время раздавать беднякам суп, а после, поставив любовь выше классовых различий, – и презрения к общественных устоям… Она же в ответ продемонстрировала лишь фальшивое имя и дар, магнетизм, которым на самом деле не обладала и не умела управлять. Принимая ухаживания Коррадо – надо сказать, бесконечно почтительные, – а затем предложение руки и сердца, сомнамбула не упомянула, что уже замужем и, следовательно, их брак был бы недействителен.

Потрясенная первой в жизни влюбленностью, она собиралась ответить на предложение инженера согласием, по собственному легкомыслию нимало не задумавшись, что могло случиться, если бы Фолько каким-либо образом выследил ее и объявился в Доноре уже после того, как они с Коррадо поженятся и, возможно, заведут ребенка. По закону, помимо обвинения в прелюбодеянии и двоемужии, граф мог бы вытребовать себе и малыша, отняв его у отца. И как ей только пришла в голову мысль подвергнуть честного, уважаемого, чувствительного и великодушного человека такому унижению, такой мучительной боли? Да, сейчас их с Коррадо сердца разбиты, однако бывшая сомнамбула не могла не признать, что должна благодарить судьбу: встретить Фолько на пирсе еще до того, как Коррадо сошел на берег, было, в сущности, невероятной удачей.

Тем временем в Доноре Джизелла сгорала от нетерпения. Отец, успевший слегка восстановить свой авторитет, отчитал ее за поспешность: как можно обручиться, если знакома с человеком всего несколько месяцев! И даже не спросить разрешения! Он заявил, что не позволит дочери выйти замуж немедленно, как того хотели бы они с графом, – придется подождать по меньшей мере год. И неважно, что жениху уже за сорок, – Джизелле-то еще не исполнилось и восемнадцати!

Сам граф, из соображений приличия, по-прежнему размещался не в доме начальника полиции, а в гостинице-ресторане «Эрколе даль Ре», где занимал лучший номер, зато обедал и ужинал неизменно у невесты.

Парочка побывала во всех великосветских салонах Доноры, где Джизелла похвалялась титулом жениха и щеголяла подаренными им драгоценностями. Впрочем, разговоров об этом хватило ненадолго: с куда большим интересом и вниманием здесь обсуждали исчезновение сомнамбулы. Бывшие клиентки в один голос оплакивали ее, с безграничной уверенностью подтверждая эффективность магнетизма (четыре дамы, последними получившие нелепые одинаковые ответы, в великосветских салонах не бывали, так что их особое мнение огласки не получило). Несмотря на чужое имя, под которым она была известна в городе и размещала рекламу в газете, Фолько без труда узнал в этой ясновидящей свою жену Иммаколату. Так вот почему он встретил ее на пирсе в Понтерре! «Интересно, как она вообще оказалась в Доноре? – размышлял граф. И, естественно, не мог не задаться следующим вопросом: – Но почему в браке со мной Иммаколата не захотела применить те же способности, которые здесь продавала кому угодно за жалкие пять лир? Стольких проблем могла избежать, и меня от них избавить… Всем, значит, можно, а мне – нет? Что со мной не так?»

Но какой прок без конца ворошить далекое прошлое? За эти годы граф настолько преуспел, что и без помощи магнетизма решил все свои финансовые проблемы. А теперь ему повезло перехватить и саму Иммаколату, отправив ее куда подальше, пока она не навредила грядущим успехам.

Впрочем, роль галантного кавалера Джизеллы, завсегдатая салонов, ведущего беседы исключительно о пустяках, скоро наскучила Фолько. Его натура требовала заключать сделки, обсуждать с умными мужчинами политику; требовала физической активности, посещения ипподрома, азарта рискованных ставок. С унаследованным от Лореданы состоянием он мог позволить себе любимое времяпрепровождение – конечно, при условии, что впредь будет более осмотрительным в том, какие суммы поставить на кон.

Однажды, заскучав сильнее обычного, он совсем потерял терпение и набросился на Джизеллу с упреками:

– Я осыпал тебя драгоценностями, но обещанного твоим отцом жеребенка так и не дождался…

Выслушав жалобы дочери, начальник полиции с неохотой признал, что слово нужно держать. И в служебном экипаже отвез обрученную парочку на конный завод в Вилланову – горное селение, славное победами своих сардинских англо-арабских скакунов на лучших ипподромах мира. За ними приезжали – или заказывали доставку – со всех сторон света, от Норвегии до Южной Африки, от Англии до Саудовской Аравии. Вилланова также славилась объездчиками, что дрессировали лошадей перед продажей: многие из них ездили учиться мастерству аж в Австрию, в Высшую школу верховой езды.

В загоне конного завода паслось семь жеребят разных мастей, уже объезженных и готовых к продаже, один другого красивее и стройнее. Граф решил опробовать всех, чтобы затем выбрать из семерых того, кто лучше подходит под его посадку, послушен командам, однако не теряет при этом горячности. Первым ему подвели серого. Джизелла с отцом вошли вместе с графом в загон и теперь наблюдали за ним, опершись на ограду.

– Лучше постойте снаружи, – заявил Фолько. – Я хочу слегка его разгорячить. Представьте, что вы в Америке и смотрите родео.

– Он вас еще не знает. Поначалу лучше проявить сдержанность, – предостерег объездчик. – Будьте с ним помягче.

Начальник полиции, сам опытный наездник, тоже посоветовал графу быть осмотрительнее. Однако тот полагался на свои навыки и, желая блеснуть ими перед невестой, сразу дал шпоры.

В трюме «Дерзновенной» Антине Брунку тем временем давал цирковым лошадям овса. Поскольку кормушек на корабле не было, Элизе приходилось ему помогать, подвязывая торбы к лошадиным мордам. Душка, пристегнутая длинной цепочкой, уже привычно восседала на плече бывшей сомнамбулы. Поднеся торбу с овсом гнедому жеребцу, Элиза погладила его морду, и обезьянка приревновала. Свесившись с плеча, она ухватилась за гриву и дернула что есть силы. Гнедой сердито фыркнул, заржал и взбрыкнул.

В тот же миг Элизу настиг приступ головокружения, она пошатнулась. К счастью, Антине, бывший совсем рядом, поддержал ее, не позволив упасть. Вскоре головокружение прошло, так что сомнамбула не придала ему значения. От качки на борту корабля, особенно при неспокойном море, у нее всегда кружилась голова, но приписывать это магнетизму…

А в Вилланове, в загоне англо-арабских жеребят, серый под графом, почуяв шпоры, взвился на дыбы и сбросил седока. Пролетев несколько метров, тот с воплем рухнул наземь. Собравшиеся бросились на помощь, но встать Фолько не смог, а когда его попытались поднять, разразился громкими стонами. Объездчик косился озабоченно и недовольно. Только уважение к начальнику полиции удерживало его от попреков: «Сами напросились! Сколько можно говорить: помягче!» Графа с величайшей осторожностью уложили на доставленные носилки. Потом двое служителей манежа так же бережно подняли его и погрузили в экипаж. Когда коляска покатила вниз по дороге, ведущей в Донору, Джизелла горько разрыдалась. Ее всхлипывания мешались со стонами жениха. Отец молчал, поджав губы.

– Немедля в больницу! – велел он, едва вдали показался город.

Санитары выгрузили из экипажа носилки и в сопровождении двух сестер-викентианок[24] в накрахмаленных чепчиках-корнетах скрылись за большими воротами. Джизелла с ними пойти не решилась.

Все последующие дни у нее тоже не хватило духу навестить жениха в больнице. Справляться о нем девушка посылала рыжеволосую служанку, а сама, трепеща, ожидала свежих новостей дома. Жизнь графа была вне опасности, однако состояние только ухудшалось. Наконец, неделю спустя, врачи послали за начальником полиции.

– Мы сделали все возможное, – заявили они, – но падение выдалось просто катастрофическим. Ни единого целого позвонка. Если не случится чуда, ходить и пользоваться правой рукой бедняга уже не сможет.

– Ему предоставили самое современное кресло-каталку, – добавила сестра. – Увы, графу придется провести в нем всю оставшуюся жизнь. Желаете его видеть?

Начальник полиции скрепя сердце последовал за ней в палату парализованного. Откуда ему было знать, что пострадавшие шейные позвонки совсем не держали голову несчастного и та повисла набок, едва не касаясь груди…

«Лучше б разбился насмерть, – подумал начальник полиции. – Какая жизнь его теперь ждет?»

– Мужайтесь! – выдавил он. – Вот увидите… – Но дальнейших слов подобрать не смог. Граф взглянул на него с ненавистью и попытался плюнуть в лицо.

– Ай-ай-ай, шалун! Так не годится! – пожурила его сестра, утирая бедняге рот, словно падение повредило не только кости, но и мозг и взрослый мужчина вдруг превратился в умственно отсталого, в несмышленого младенца.

На самом же деле разум графа оставался совершенно ясным, и только ярость его с каждым днем разгоралась сильнее. «Донорские врачи – невежды, кретины, ничего не смыслящие в медицине, – думал он. – Я готов отдать все деньги, лишь бы уехать отсюда в Париж, в Берлин, в Москву, даже в Америку, если придется. В мире, вне всякого сомнения, найдутся профессора, способные поставить меня на ноги! К счастью, со мной будет молодая жена – она будет рада объездить весь мир. Как только Джизелла зайдет меня проведать, мы это обсудим. Что бы там ни говорил ее отец, нам нужно как можно скорее пожениться и немедленно убраться из этого проклятого города».

Он был уверен, что девушка по-прежнему его любит: тому хватало доказательств – и когда еще была жива Лоредана, и после, во время плавания, и по прибытии в Донору. Граф считал, что она не появляется только из чувства вины; кто, в конце концов, предложил в подарок лошадь, сыгравшую с ним столь злую шутку? Пускай в итоге начальник полиции так ее и не купил и мерзкая тварь осталась в Вилланове.

Однако Джизелла попросту не могла его навестить, поскольку слегла с сильнейшим нервным приступом. Мысль о том, что отец решит силой выдать ее замуж за графа, приводила девушку в ужас. Как там он выразился по поводу лошади? «Слово нужно держать!»

Впрочем, отцовская честь тоже имела границы.

– Дочь за калеку я не отдам, каким бы богачом он ни был, – заявил начальник полиции, оставшись наедине с женой в спальне. – Хорошо еще, велел обождать со свадьбой, не то уж месяц назад бы сыграли, как она хотела. И навсегда осталась бы привязанной к этому неудачнику. Жаль только, от него вот так, в два счета, не отделаешься. Врачи говорят, не считая спины, телом он крепок и в добром здравии. Но чтобы больше никаких мне капризов! На сей раз Джизелле придется подчиниться.

И Джизелла, поломавшись для виду, с невероятным облегчением подчинилась.

В больнице графа навещали только Коррадо да доктор Ферретти. Забыв неприязнь, которую испытывали к нему в Абано-Баньи, они каждый день приносили бедняге цветы, сладости и журналы, старались поддержать разговор и быть во всем полезными, хотя ни слова благодарности так и не дождались.

Между тем начальник полиции через сеть управлений по всей Италии навел справки, не осталось ли у графа Аччарди родни: кто-то ведь должен был заботиться о нем после выписки из больницы. Сам он этого делать не собирался. Из-за мимолетной любовной связи, навязанной каким-то калекой его невинной, несознательной дочери? Еще чего!

Выяснилось, что кровных родственников у графа нет. Оставались лишь Даниели из Виброны – братья, сестры, кузены и племянники покойной донны Лореданы, его предыдущей жены, – достаточно многочисленные и, как заключил начальник полиции, достаточно богатые, чтобы взвалить на себя подобную ношу. Не удосужившись поинтересоваться их мнением, он спешно организовал перевозку графа из Доноры в Виброну – пароходом, а затем поездом, на носилках, в сопровождении трех санитаров, не считаясь с расходами. Однако в день отъезда провожать несчастного на пароход не стал и даже не нашел времени попрощаться. Вместо него на пристань поехал Коррадо – один, поскольку доктор Ферретти был занят с пациентами.

Впрочем, граф и в этот день встретил его крайне неприветливо: не удостоил и словом, не поблагодарил, не ответил на прощальные напутствия. И только когда инженер Лаудати уже выходил из каюты, едва слышно прохрипел вслед:

– Вы, верно, знаете, что женщина, на которой вы намеревались жениться, лгала вам? Она уже была замужем за мной.

«Бедняга! – подумал Коррадо, не сумев понять, как сомнамбула связана с графом. – Похоже, спиной не обошлось: он и умом тронулся. Да поможет ему Господь».

И сошел с корабля.

Сойдя на берег в Ливорно, цирк Барлетты направился к большой поляне в центре Мареммы, где в те дни, помимо «Шоу Дикого Запада» Буффало Билла, собралось уже с полсотни цирков самых разных типов, размеров и национальностей почти со всей Европы. Элизу, как мы видели, пригласили разделить с труппой это путешествие. Покинуть цирк она могла в любой момент, но, не зная, куда податься, с благодарностью решила остаться.

Переходы старались делать короткими, а в городках покрупнее и вовсе задерживались на денек-другой, чтобы дать представление.

За время пути Элиза понемногу свыклась с образом жизни циркачей, столь непохожим на тот, что сама она вела в Доноре, Виброне и других городах, где ей случалось жить после первого бегства. Сколько бы она ни читала журналы, ей и в голову не приходило, что люди и впрямь могут жить все вместе в тесных фургонах, в постоянном движении, и при этом ежедневно тренироваться – ведь номера некоторых артистов были так опасны, что требовали безупречного исполнения: иначе, например, воздушные гимнасты или метатель ножей рисковали бы не только своей, но и чужими жизнями. Однако между участниками труппы не наблюдалось ни малейшего напряжения – они шутили, помогали друг другу и без лишних споров соблюдали установленные правила, понимая, что иначе хрупкое равновесие, царящее в караване, немедленно рухнет.

Добравшись наконец до поляны, где уже собрались почти все участники слета, труппа нашла себе местечко вдали от центра: там размещались самые маленькие, незначительные цирки. Артисты разбили лагерь, выгрузили багаж, устроили животных, поставили шатер. Предполагалось, что в Маремме они задержатся по меньшей мере на два-три месяца – условия довольно-таки непривычные. Однако приезжих со всей Италии оказалось так много, что представления можно было давать хоть каждый вечер – и это при полном стечении публики, а значит, гарантированном заработке.

Вокруг, сколько видела Элиза, простирался настоящий город с улицами и площадями, где здания заменяли палатки и фургоны, и мелкой речушкой, откуда собравшиеся черпали воду. Толпы людей в причудливых нарядах, бродившие среди этого поистине вавилонского смешения языков, каким-то непонятным образом ухитрялись объясняться друг с другом. Для посетителей устроили большие шатры, где можно было отведать блюда разных стран; в других оркестры крупнейших цирков по очереди играли на танцполе классическую, бальную, или народную танцевальную музыку. Был даже шатер, где съехавшиеся со всей Италии фотографы, установив свои оснащенные магниевыми вспышками аппараты, за определенную плату делали портретные снимки, проявляя и вручая их клиентам всего через двадцать четыре часа. Посетители могли выбрать традиционный фон и позировать, поодиночке или группами, в элегантных костюмах, предназначенных для торжественных случаев, или в шутку, при помощи картонных тантамаресок, изображать настоящих цирковых артистов наиболее живописных амплуа. Дагерротипы вручались исключительно самим заказчикам, и те могли быть уверены, что снимки не попадут в чужие руки, а при необходимости могли оплатить дополнительные копии. Здесь же выставлялись и лучшие фотографии артистов всех присутствующих цирков, которые без помех мог приобрести на память любой желающий (или, по особому разрешению, журналисты, публиковавшие их в газетах). Журналистов со всей Европы, кстати, среди прочих собравшихся бродило множество, поскольку событие обещало быть весьма неординарным.

Элиза ужасно боялась, что в их числе может оказаться кто-нибудь из Виброны или Доноры, скажем из «Вестника», и ее узнают, хотя это было крайне маловероятно, тем более что от шатра и цирковых фургонов она почти не отходила. Правда, иногда наступал ее черед идти к реке за водой или покидать убежище по какому-либо иному поручению. Так что несколько тревожных дней спустя она решила сделаться неузнаваемой – по крайней мере, на первый взгляд. И способ для этого выбрала самый практичный: изменить цвет волос, от природы темно-каштановых. С помощью синьоры Барлетты, тактично не спросившей о причине, Элиза перекрасила их в светлый блонд, как у шведок. А для пущей убедительности сменила и псевдоним, сообщив всем, что отныне предпочитает зваться Уллой. Порой, проходя мимо зеркала, она и сама путалась, зато чувствовала себя в куда большей безопасности (хотя в обществе незнакомцев старалась не раскрывать рта, чтобы не выдал акцент, по-прежнему мешавший вибронский выговор с донорскими нотками).

Дни она коротала, приводя в порядок костюмы артистов, часто порванные или испачканные, в то время как для успеха номера им всегда следовало быть (или хотя бы казаться) ослепительно новыми. За штопкой и шитьем – с практикой пришел и опыт – времени для размышлений у бывшей сомнамбулы стало еще больше, чем на корабле. Жизнь бродячих циркачей казалась ей совсем непохожей на жизнь оседлых горожан, особенно буржуа и аристократов Доноры, придававших такое большое значение сословным и классовым различиям. Предрассудкам, что создали столько сложностей ей самой, Коррадо, а порой и клиенткам.

Здесь, под куполом цирка, тесно сосуществовало множество очень разных людей, однако никто из них не считал себя ниже или выше других: ни укротитель львов, ни уродливый карлик-клоун, ни уборщик, сметающий с арены опилки и экскременты животных. Различий в происхождении и социальном положении здесь не существовало, равно как и бюрократии, документов или законов, за исключением одного – обязательного и соблюдаемого всеми: взаимного уважения. В противном случае ты должен был уйти, но и уйти был волен каждый. Некоторой властью обладал лишь директор, имевший, подобно капитану корабля, право сочетать браком – правда, лишь временным – тех, кто трудился под его началом. Мерилом человека здесь служили его отношение к другим и профессиональное мастерство или готовность принести пользу всей труппе. Талантами Улла не блистала, она была посредственна даже как швея и штопальщица, и все же ни разу не почувствовала презрения, как это бывало в Доноре, когда она осмелилась выезжать с Коррадо на загородные пикники в компании его родственниц.

Однако настал день, когда вместе с другими коллегами по цирку Барлетты ей все же пришлось покинуть свое убежище. Антине и Бакизио намеревались поучаствовать в грандиозном состязании по объездке диких лошадей и мареммских буйволов, проходившем в обширном загоне в самом центре поляны. Вся труппа цирка – артисты и персонал – из солидарности решила отправиться с ними, чтобы поддержать и подбодрить братьев, и Улла никак не могла остаться в стороне. Кроме того, она питала симпатию к Антине, еще на корабле первым вставшему на ее защиту, и это чувство было взаимным.

Компания во главе с директором Барлеттой вышла заранее, поскольку сегодня им предстояло проделать долгий путь по бесконечным улицам и площадям, то и дело останавливаясь, чтобы поприветствовать и обнять старых, давно не виденных коллег. Те в ответ приглашали их в свои шатры продемонстрировать новые невероятные номера, составлявшие их особенную гордость.

В числе давних знакомых семейства Барлетта была и одна молодая француженка, единственная в Европе владелица и директриса собственного цирка с необычным названием Le Cirque Invisible, «Цирк-невидимка». Поприветствовав итальянских друзей, мадемуазель Тьерри решила продемонстрировать им одно из своих последних «приобретений», что как раз репетировало, сидя на трапеции, почти под самым chapiteau[25]. Это был юноша лет двадцати с красивым, строгим лицом, так не подходящим к его клоунскому наряду – пестрому, нелепому, расшитому лентами, блестками и оборками, – и огромным дырявым башмакам, в каких не то что кульбит или сальто не сделаешь, но и по канату до мостика едва дойдешь. В самом деле, сидел он почти неподвижно, предельно сосредоточенный и, пока пять воздушных гимнастов, одетых бабочками с крылышками из марли, синхронно кружили вокруг него в воздухе, безо всякой страховочной сетки перелетая с одной трапеции на другую, играл на крохотной скрипочке.

– Спрашиваем, откуда он, – молчит, – объяснила директриса. – По-французски говорит чисто, но есть у меня подозрение, что он итальянец. Впрочем, как вам известно, мы обязаны уважать инкогнито, если артист того пожелает. А псевдоним он себе брать не захотел, и теперь его зовут просто Месье Скрипач. Публика поначалу немного теряется, но к финалу неизменно приходит в восторг. Люди приходят взглянуть на него по несколько раз подряд, кое-кто даже ездит следом за нами из города в город. В конце номера Месье Скрипач должен снять ботинки, чтобы спуститься на мостик, а затем вниз по лестнице. Руками он пользоваться не может, поэтому помогает себе ногой и роняет ботинки на арену. Не представляете, сколько зрителей бросается ловить их на лету, чтобы оставить себе на память. К счастью, они готовы уплатить за свой трофей любую цену, так что к каждому новому представлению нам приходится делать новую пару. У меня в фургоне целая куча запасных; хвала небесам, наш бутафор – хороший сапожник и может нашить их сколько угодно.

Улла подумала, что исполнять подобный номер без страховочной сетки – чистое безрассудство, ведь руки Месье Скрипача заняты инструментом и смычком. Как же он удержится, задень его одна из «бабочек»?

Она прищурилась, пытаясь лучше разглядеть музыканта. И вздрогнула. Этот строгий римский профиль был ей знаком. Улла попыталась представить его без колпака, но в этом не было нужды. Несмотря на нелепый клоунский реквизит, лицо юноши она узнала безошибочно. Да ведь это Джулио Ардена, сын донорского судьи, изгнанный отцом из родного дома! Какими же судьбами он попал в «Цирк-невидимку»? До чего тесен мир! И вместе с тем до чего он велик! И до чего велик этот временный Город цирков, где, по странному совпадению, она именно в нужный момент проходила мимо шатра мадемуазель Тьерри!

За свое инкогнито Улла не тревожилась, и не только по причине светлых волос: Джулио Ардена не мог ее узнать, поскольку никогда не видел. А вот мать юноши, синьора Лукреция, несмотря на всю ложь, выдуманную, чтобы ее утешить, должно быть, по-прежнему опасалась, что юноши уже нет в живых. И бывшая сомнамбула чувствовала себя обязанной предоставить ей доказательства того, что Джулио, напротив, жив и здоров. Но как этого добиться, ничем себя не выдав?

Эта мысль так ее измучила, что Улла почти утратила интерес к состязанию с участием Антине и Бакизио.

Покинув «Цирк-невидимку», труппа Барлетты продолжила путь к центральному загону, где циркачи, пожелав обоим храбрецам ни пуха ни пера и пообещав держать за них кулачки, отыскали себе в толпе зрителей места получше и все состязание неистово поддерживали своих. Те, хоть и не победили – чего, впрочем, никто и не ожидал, – показали себя весьма достойно. Улла кричала, хлопала, скандировала вместе со всеми, но словно бы издалека, и за происходящим в загоне следила будто сквозь сон, отчаянно пытаясь найти способ избавить несчастную мать от тягостных сомнений.

Возвращаться в лагерь синьор Барлетта решил другой дорогой, надеясь увидеть еще кого-то из старых друзей. На сей раз путь их лежал мимо шатра фотографов, и Улле вдруг пришло в голову, что среди выставленных на продажу портретов цирковых артистов вполне может оказаться и карточка Месье Скрипача. Она попросила товарищей подождать минут десять, и те легко согласились, поскольку супруги Барлетта, встретив очередного потерянного и вновь обретенного друга, шумно отмечали это событие.

Улла нерешительно вошла в шатер, опасаясь наткнуться на какого-нибудь журналиста. Возможно, они там и были, но если и так, ее появление осталось незамеченным. Она направилась к прилавку, где продавались фотографии артистов. Их было слишком много, надежды таяли… Как долго ей придется искать? И вдруг… Вот же он, во втором ряду! Поясной портрет: Месье Скрипач со своей скрипкой, его лицо с классическими чертами, легко узнаваемыми, несмотря на черный грим вокруг глаз и рта. Был здесь и другой дагерротип, запечатлевший юношу в полный рост в окружении акробатов-бабочек.

Она выбрала портрет крупным планом: может, синьору Лукрецию он не так сильно встревожит? Внизу были вытиснены два имени: артиста, Месье Скрипач, и цирка – «Цирк-невидимка». На обороте карточки стояло имя фотографа. Улла решила, что добавлять ничего не нужно, и, расплатившись, попросила еще за чентезимо вложить фотографию в конверт из плотной бумаги без каких-либо надписей. Его она спрятала в карман, пришитый на всякий случай изнутри к лифу простенького, будничного платья костюмерши.

Вечером, уединившись наконец в фургоне, который делила с дочерьми Барлетты, занятыми в тот момент чествованием двух героев дня, она запечатала конверт, указав адрес синьоры Лукреции. Того, что ее узнают по почерку, Улла не боялась, поскольку была более чем уверена: синьоре Ардене попросту не с чем будет его сличить.

Наутро она передала конверт Антине, попросив не разглашать отправителя, и молодой человек сложил письмо вместе с корреспонденцией артистов и директора: ее он через день отвозил верхом в ближайший городок, где было почтовое отделение.

Целых четыре дня понадобилось, чтобы конверт, отправленный Антине, добрался до Доноры и горничная подала его на серебряном подносе синьоре Лукреции, как раз надевавшей платье попроще: она собиралась на волонтерскую смену в «Народную кухню». Оставшись одна, синьора, не ожидавшая никаких писем, с интересом его оглядела. Как ни странно, письмо оказалось адресовано именно ей. Но кто мог его послать? Почерк был незнакомым, своего имени на обороте отправитель не указал. На штемпеле поверх итальянской марки читалось название городка, о котором синьора Лукреция, впрочем, даже не слышала. В самом же конверте явно лежал не лист писчей бумаги, а нечто более жесткое, твердое. Какое-то мгновение она колебалась, не в силах решить, вскрыть его сразу или отложить до возвращения из «Народной кухни». Потом все-таки сдалась и, взяв костяной нож для бумаг, заложенный меж страниц брошенного на тумбочке романа, уверенным движением разрезала конверт. Внутри обнаружилась карточка в оттенках сепии. Поняв, что это фотография, синьора Лукреция достала ее – и с бешено колотящимся сердцем осела на пуфик. Будь она более трепетной натурой, непременно упала бы в обморок. Однако невзгоды, пережитые в долгом и непростом браке, начиная с вечного недовольства судьи отсутствием наследника, закалили ее, и она ограничилась тем, что, глубоко вздохнув, налила себе стакан воды из хрустального графина, стоявшего на тумбочке рядом с романом. Потом взглянула на часы, удостоверившись, что муж успел отправиться в суд и не войдет в их общую спальню за забытыми запонками. По-прежнему сжимая в руках фотографию, метнулась запереть дверь. Наконец поднесла карточку к лицу и, поцеловав, разразилась рыданиями. А поскольку чувство юмора не отказывало ей даже в минуты невероятного волнения, вспомнила, как престарелая деревенская тетушка, особа эксцентричная настолько, чтобы изъясняться исключительно пословицами и поговорками, проделывая то же самое с фотографией мужа-солдата, неизменно восклицала:

От этой нелепой фразы губы синьоры Лукреции едва заметно дрогнули – в ней снова затеплилась робкая надежда.

Так, значит, Джулио жив! Она узнала его сразу, несмотря на клоунский грим: эти черты, эти глаза, эта улыбка отличали ее единственного сына с самого рождения. Улыбка… Он выглядел счастливым. И скрипку прижимал к щеке, словно возлюбленную. Правда, на нем не было фрака, да и в целом Джулио не походил на классического музыканта, играющего в оркестре крупного театра, о чем мечтал в юности. Но где же он? Кажется… и синьора Лукреция со слезами на глазах прочла две строчки внизу: «Месье Скрипач» и «Le Cirque Invisible» – «Цирк-невидимка».

Итак, ее сын во Франции, служит в цирке с весьма необычным названием… Она перевернула карточку. И ожидаемо прочла на обороте название фотоателье… расположенного в Неаполе. Снова загадка… Как же хочется обсудить все это с тем, кто погружен в ее тайну! Скажем, с сомнамбулой – но ведь она бесследно исчезла… Тут супруга судьи вспомнила, что уже доверилась инженеру Лаудати, а сам инженер сегодня как раз дежурит вместе с ней по «Народной кухне». И с облегчением сунула фотографию в сумочку, решив взять ее с собой, чтобы показать Коррадо.

Уже садясь в коляску, синьора Лукреция подумала, что, наверное, следовало бы захватить с собой конверт. Время поджимало, но она все равно велела кучеру подождать и торопливо вернулась в комнату, однако в спешке сунула конверт не в то отделение сумочки, где лежал дагерротип, а в другое, более узкое.

Добравшись до «Народной кухни», синьора извинилась перед старшей поварихой за опоздание и получила работу на сегодня: начистить целую гору артишоков. Дело было нелегким; предстояло срезать с головки колючие чешуйки, всеми силами стараясь избегать острых шипов, поскольку каждый укол оказывался крайне болезненным. В домах побогаче кухарки для этой цели надевали старые кожаные перчатки, однако на «Народной кухне» подобные тонкости никого не заботили, и синьора Лукреция взялась за дело голыми руками, всецело сосредоточившись на задаче. Мысли о фотографии Джулио если и не отошли на второй план, то стали менее навязчивыми. Покончив с работой, она, как и другие помощницы-судомойки, обычно ехала домой, но, чтобы поделиться своей дилеммой с инженером, нужно было сперва дождаться, пока сварится суп и раздатчики разольют его по мискам. Времени на это уходило немало, ведь каждый клиент приносил собственную посуду, и порой вовсе не миску, а кособокий кувшин с узким горлышком или даже старый оцинкованный рукомойник: приходилось внимательно следить, чтобы и в этом случае все получили равные порции.

Сил вернуться домой синьора Лукреция в себе не находила. К тому же она опасалась, что, встретив пришедшего к обеду мужа, не сможет скрыть волнения, поэтому решила убить время прогулкой в городском парке, тем более что до него было рукой подать. Велев кучеру предупредить домашних, что она останется обедать с комитетом «Безрассудных сердец», жена судьи направилась по тенистой аллее к бассейну с золотыми рыбками, где присела на скамейку и, вконец сморенная усталостью и тревогой, уже через минуту тихонько задремала.

В этот момент, читатель, мы с моим петушиным пером могли бы наказать синьору Лукрецию за неосторожность: какой-нибудь воришка завладел бы ее сумочкой и скрылся, присвоив немногочисленные ценности. От документов, способных вывести на прежнего владельца, включая фотографию и конверт, он, конечно, избавился бы, а все прочее снес бы старьевщику, не брезгующему ношеным платьем.

Но я вовсе не хочу прослыть жестокой, а тем более обесценить счастливое совпадение, позволившее Офелии найти и узнать Месье Скрипача даже на огромной фестивальной поляне. Поэтому наша история продолжится и синьора Лукреция проснется, никем не потревоженная – обнаружив, что шея немного затекла, зато сумочка надежно зажата под мышкой, – как раз вовремя, чтобы вновь дойти до «Народной кухни» и столкнуться с окончившим смену Коррадо.

– Синьор инженер, прошу, задержитесь, мне нужно с вами поговорить. И немедленно. Со мной приключилось нечто весьма необычное, и я была бы благодарна за совет, – выдохнула она, едва поздоровавшись. – Только там, где нас никто не знает.

Коррадо отвел ее в скромную тратторию на окраине, где обычно угощал каменщиков и подсобных рабочих, отмечая завершение стройки. У синьоры от волнения кусок не лез в горло, но инженер настоял, чтобы она хоть что-нибудь съела и выпила глоток вина для восстановления сил.

– Итак, я весь внимание, – сказал он, когда с едой было покончено. Время обеда давно миновало, и траттория, если не считать старухи-подметальщицы, была пуста.

Синьора Лукреция открыла сумочку и выложила на скатерть дагерротип.

– Это мой сын Джулио, – сказала она, погладив карточку. – Одет он, как видите, несколько странно, зато, хвала Господу, жив. По крайней мере, был жив, когда сделали этот снимок.

– Но откуда он у вас, синьора? – удивился Коррадо. – Ваш сын его прислал?

– Нет, что вы, он ничего подобного не сделал бы: ведь письмо вполне могло попасть в руки отца или кого-то из слуг, считающих его мертвым. Так что да, фотографию я получила по почте, но явно не от него. Вот только не знаю, от кого и откуда. И мне нужна ваша помощь, чтобы это выяснить.

– Узнать откуда не так уж сложно. Был на марке штемпель?

Синьора кивнула: был, но названия этого места она прежде не слышала.

– Вам не кажется странным, что название цирка и псевдоним Джулио – французские, а фотоателье расположено в Неаполе? – добавила она.

Коррадо взглянул на карточку, повертел ее в руках. Страстным любителем цирков он не был, но вспомнил, как некоторое время назад прочел в газете, что в Италии пройдет Международный цирковой слет, приуроченный к состязанию между американскими охотниками на бизонов и мареммскими пастухами. Статья оказалась довольно интересной и запечатлелась в памяти инженера, поскольку в ней приводилось сравнительное описание принятых в разных странах способов возведения chapiteau, а также механизмов, облегчающих их сборку, разборку и транспортировку.

Международный слет был отличным поводом свести французский цирк и неаполитанского фотографа, о чем Коррадо и заявил синьоре.

– Нужно выяснить, не из Мареммы ли отправлено письмо. Вы случайно не сохранили конверт? Хотите, пошлем за ним к вам домой? Быть может, я сумею опознать место.

– Не нужно никого никуда посылать! Конверт у меня с собой! – синьора обиженно принялась рыться в сумочке. – Не пойму только, куда он задевался… А, вот же! Немного помялся…

Она протянула конверт инженеру. Коррадо первым делом обратил внимание на марку.

– Да, городок этот я знаю. Он как раз в Маремме, вероятно, даже неподалеку от фестивальной поляны. Быть может…

И тут инженер осекся, не сумев сдержать изумленный возглас. Без особого интереса переведя взгляд ниже, на адрес синьоры Лукреции, выведенный на конверте, он узнал знакомый, даже слишком знакомый почерк Офелии. Тот самый, каким сомнамбула в долгие месяцы разлуки писала ему в Абано-Баньи нежные письма, что так старались выглядеть всего лишь дружескими.

Значит, Офелия была в Маремме и повстречала юного Джулио Ардену! Или, может, просто увидела где-то его фотографию. Похоже, она присутствовала на цирковом слете – но в каком качестве? Возможно, только проездом и давно уехала… Кто знает, где она теперь… Где? С кем?

Однако Коррадо, подобно самой синьоре Лукреции, с надеждой ухватился за единственный достоверный факт: в момент отправки письма – а на штемпеле стояла и дата – Офелия была жива.

Синьора Лукреция не слишком удивилась, узнав, что фотография послана сомнамбулой.

– Я всегда считала Офелию не только умной, но и благородной, – заметила она. – Она, конечно, понимала, что вещественное доказательство успокоит меня лучше любых слов. Вдобавок у нее достало смелости опровергнуть собственные измышления, признав, что слишком уж доверять магнетизму не стоит: ведь, по ее словам, Джулио должен был плыть на пароходе в Аргентину, а фотография доказывает, что он уехал во Францию и нашел себе место там. Сомнамбула легко могла оставить эти сведения при себе, но не стала…

Ее сын жив, нашел работу по душе и крышу над головой, пускай тряпичную, а не кирпичную, думала синьора. Возможно, по достижении совершеннолетия, когда отцовский авторитет перестанет его сдерживать, Джулио еще вернется в Донору, не побоявшись вызвать своим «воскрешением» скандал и опозорить судью с его ложью. На большее она не рассчитывала – вполне хватило бы и этого.

Чувства Коррадо, напротив, были далеки от благодарности. Раз уж Офелия написала синьоре Ардене, почему не черкнула несколько строк и ему? Хотя бы «Я жива»! То, что он узнал ее почерк на конверте, адресованном совершенно другому человеку, – всего лишь нежданная удача.

Если бы мать Джулио не предъявила вместе с фотографией еще и конверт, если бы уничтожила его, порвала в спешке или потеряла, сочтя бесполезной деталью, он узнал бы новости только о скрипаче, но не о женщине, в которую по-прежнему был влюблен.

И все же, пускай и невольно, этим посланием сомнамбула дала инженеру единственную зацепку, чтобы попытаться ее отыскать.

Недолго думая, он распрощался с синьорой Лукрецией, заскочил в банк за деньгами и поспешил домой. Мать еще спала. Будить ее Коррадо не стал, а, наскоро собрав чемодан, позвал Клементину.

– Мне нужно срочно уехать по работе, – бесстыдно солгал он. – Позаботься о маме, ты уже достаточно взрослая. В крайнем случае попроси помощи у замужних сестер.

– Когда ты вернешься?

– Понятия не имею. Обещаю подать весточку.

– А куда?..

Но Коррадо вышел, не дав ей закончить фразу, и с чемоданом в руке поспешил к веренице наемных экипажей на площади.

– В Понтерру! – велел он первому попавшему извозчику. – Двадцать лир сверху, если успеем к пароходу!

– К какому пароходу? – переспросил тот.

– К «Дерзновенной». Мне нужно попасть в Ливорно.

До самой высадки мысли его были заняты Офелией. «По крайней мере, объясниться она должна», – думал Коррадо, разрываясь между тоской, любовью и обидой.

Время на борту инженер коротал, составляя письменные инструкции сотрудникам. Он отдавал себе отчет, что, уехав вот так, никого не предупредив, поступает безответственно. Последние несколько месяцев его бюро выполняло важный заказ по расширению сети городского водоснабжения, и эту работу, крайне сложную, Коррадо, по сути, бросал на середине. Справятся ли в отсутствие главного инженера младшие партнеры, техники и строители, не наделают ли ошибок, уложатся ли в сроки, установленные муниципалитетом? В противном случае им могут не заплатить, а сам подряд отобрать, передав конкурирующему бюро. Но главный риск – потеря репутации, заработанной долгими годами упорного труда. Еще прошлой зимой Коррадо пришел бы в ужас от подобной перспективы, однако теперь воспринимал ее лишь как мелкую неприятность. Даже если заказ отберут и передадут кому-то другому, мир не рухнет.

Плавание, с учетом штиля, выдалось непривычно коротким. Сойдя на берег в Ливорно, инженер поспешил на почту и опустил в ящик полдюжины писем, покончив тем самым с рабочими вопросами. Однако оставался еще один, самый важный и мучительный: где сейчас Офелия? По-прежнему на цирковом слете или успела оттуда уехать? Когда: два-три дня назад или едва отправив фотографию? В каком направлении? И как в этом случае ему, Коррадо, отыскать тех, кто ее вспомнит и подскажет, куда двигаться дальше? Быть может, Джулио Ардена, Месье Скрипач?.. По крайней мере, одна зацепка – «Цирк-невидимка» – у инженера была.

Наняв легкую, быструю коляску, он в два дня добрался до городка в Маремме, название которого прочел на почтовом штемпеле, и снял комнату в единственной гостинице. Здесь останавливались многие из тех путешественников, кто ежедневно, верхом или в экипаже, отправлялся на большую фестивальную поляну, чтобы взглянуть на представления самых разных цирков или на состязания объездчиков в центральном загоне. Прежде чем подняться в номер, Коррадо расспросил соседей, не знакома ли им некая Офелия Росси, подробно описав ее внешность и предположив, что, возможно, она может выступать в качестве сомнамбулы, гадалки, хиромантки… Однако никто ее не видел и сведениями о ней поделиться не мог.

Тогда инженер отнес наверх чемодан, умылся, стряхнул дорожную пыль, тщательно побрился и надел чистый костюм: если им суждено встретиться, он хотел предстать перед Офелией в наилучшем виде. Потом велел сменить лошадь, поскольку та, что везла его от самого Ливорно, совсем выбилась из сил, и отправился на поляну.

Увидев ее издали, он поразился размаху циркового слета. Поляна больше смахивала на город, и весьма многолюдный. Пытаться напасть здесь на чей-то след, подумал Коррадо, все равно что искать иголку в стоге сена. Тем не менее, оставив коляску под присмотром сторожа, он решительно нырнул в толпу, заполонившую улицы и площади.

Увиденное привело инженера в замешательство. Здесь будто смешались два совершенно разных народа. Большинство составляли люди, казавшиеся ему колоритными, но чудаковатыми, начисто лишенными всякой элегантности, стеснения и стыда; шумными, суетливыми, с экзотическими животными на поводках и цепочках. И мужчины, и женщины щеголяли вычурными прическами или экстравагантными головными уборами. С первого взгляда было ясно, что все это – цирковое племя, и царящий кругом Вавилон – их обычная, повседневная жизнь. Другой народ – как потрясенно заметил Коррадо, куда менее многочисленный, – состоял из нормальных людей вроде него самого, приехавших на слет из любопытства, чтобы взглянуть на представления, попробовать экзотические блюда, сфотографироваться в необычных нарядах. И так же, как он, потрясенных этим столкновением с циркачами. С некоторым облегчением инженер заметил, что по крайней мере среди этих людей социальные различия еще просматриваются: кто-то побогаче, кто-то скромнее в средствах; кто-то, как он сам, носит идеально сидящий костюм классического кроя, пошитый из английской ткани, котелок или цилиндр – по последней моде, но строгий, без излишеств; женщины одеты либо как мелкие буржуа, едва ли не простолюдинки, либо со строгой элегантностью, как то подобает путешествующей даме; мужчины при неизменных галстуках. Однако именно эти люди выглядели сейчас странно и неуместно, словно пришельцы с другой планеты. Коррадо в своем лучшем костюме, надетом, чтобы произвести впечатление на Офелию, если ее все-таки удастся отыскать, в жизни не чувствовал себя столь неловко.

Наконец инженер смог собраться с духом и углубился в лабиринт шатров и бивуаков, поминутно озираясь по сторонам и расспрашивая о темноволосой сомнамбуле-итальянке. Ему указывали разных гадалок и хироманток, но Офелии среди из них не оказалось. Прошел он и мимо цирка Барлетты, однако названия не узнал – да и могло ли быть иначе? Когда труппа гастролировала по Сардинии, Коррадо принимал водные процедуры в Абано-Баньи, а когда сошел в Понтерре по трапу «Гульнары», «Дерзновенная» с циркачами на борту уже отплыла. Кроме того, он ведь искал «Цирк-невидимку»… Искал – и нашел! Первым делом инженер принялся расспрашивать мадемуазель Тьерри, стоявшую у входа в шатер, об итальянце, известном как Месье Скрипач. Однако, признав в нем такого же итальянца и оценив столь явно респектабельную внешность, директриса сочла Коррадо родственником, явившимся по поручению семьи отыскать Джулио (насколько ей было известно, тот сбежал по собственной воле), или даже полицейским, желающим его арестовать. Дабы защитить юношу, она ответила, что скрипач-акробат – венгр, а вовсе не итальянец, и пять дней назад покинул ее цирк, уехав в Венгрию, чтобы вступить в цыганский оркестр. А как только инженер отошел, послала к Джулио мальчишку сказать, чтобы тот спрятался, день-другой не участвовал в представлениях, не выходил из фургона в одной и той же одежде и вообще был предельно осторожен.

Устав и приуныв, Коррадо зашел перекусить в шатер-ресторан, где с удивлением отметил, сколь необычно питается этот народ. Казалось, впрочем, что другие посетители – вероятно, из соображений эксцентричности – уже успели оценить подобное меню. С сожалением вспомнив вкуснейший суп, который он разливал на кухне «Безрассудных сердец», а порой пробовал и сам, инженер отведал самое простое блюдо, какое только смог найти, выпил легкого вина и присел отдохнуть на скамью у длинного стола.

Между тем ничего не подозревающая Улла вышла с другими циркачками к реке, чтобы набрать воды: ее вечно не хватало каждому лагерю. Река протекала неподалеку от шатра-ресторана, так что Коррадо, восстановив силы и снова принявшись за поиски, никак не мог пройти мимо. Стоя на коленях на берегу, Офелия как раз зачерпнула оцинкованным ведром воды, однако судьбе было угодно, чтобы инженер, рассеянно оглядевшись, не узнал бывшую сомнамбулу: его обманули светлые волосы, обезьянка на плече и то, что прочие женщины звали ее Уллой. Он уже почти прошел мимо, когда Офелия подняла глаза – и узнала его сама. Ей тотчас пришло в голову, как опрометчиво было отправлять дагерротип, установив тем самым пусть и мизерную, но все же очевидную связь с Донорой. Коррадо ни в коем случае не должен был ее отыскать. Вскочив, она накинула на голову шаль, взлетела по склону и припустила в противоположную от цирка Барлетты сторону. Однако скрыть таким образом лицо оказалось не самой удачной идеей. Если это и помогло оставаться неузнанной, то обзор ограничило значительно. Не заметив полное ведро воды, Офелия споткнулась, опрокинула его и растянулась в образовавшейся грязной луже едва ли не у самых ног Коррадо. Тот, движимый рыцарскими чувствами, немедленно бросился к ней и подхватил под руки, чтобы помочь подняться. Невольно прижавшись щекой к щеке незнакомки, инженер увидел ее совсем близко и, несмотря на светлые волосы, узнал.

– Офелия! – воскликнул он. Оба застыли, словно лишившись дара речи: так внезапны были эта встреча и эти объятия.

– Я не… не… – выдавила наконец Офелия.

И тут, после секундного замешательства, Коррадо взорвался:

– О чем вы только думали?! Исчезнуть вот так, без единого слова! Я требую объяснений!

– Да, я должна объясниться, – прошептала она сквозь слезы. – И молить о прощении. Вы вправе меня ненавидеть. Но когда я расскажу вам все, ваша ненависть будет стократ сильнее…

Другие циркачки, видя, что какой-то прилично одетый незнакомец кричит на Уллу и трясет бедняжку за плечи, бросились ее защищать. А обезьянка Душка, сорвав с головы Коррадо шляпу, принялась колотить ею по спине инженера. Но Улла заслонила его собой:

– Ступайте, ступайте. Я знаю этого синьора и сама с ним разберусь.

Те неохотно подняли ведра и удалились, забрав Душку.

Найти уединенное место, чтобы спокойно поговорить, Офелии с Коррадо оказалось непросто. Однако судьба им благоволила, приведя в укромный уголок меж двух гигантских шатров, где пару не было видно с дороги.

– Итак? – потребовал Коррадо, не зная, радоваться ему, удивляться или злиться.

– Вы имеете право знать всё. Я уже наговорила вам слишком много лжи. Но теперь скажу правду, чтобы вы поняли, сколь презренную женщину намеревались взять в жены.

И Офелия поведала ему эту правду. Инженер слушал, недоверчиво качая головой. А она рассказывала все с самого начала: от первых загадочных «припадков» в Виброне до замужества за графом, бегства, скитаний по Италии под видом сомнамбулы и недомоганий, предвещаемых неконтролируемыми головокружениями. Рассказала, как обманывала его, выдумывая ответы Эльвиры с того света. Призналась, что позволяла за собой ухаживать, зная, что он ищет не интрижки, а брака – желание, которого она никак не могла удовлетворить, поскольку уже была замужем. Рассказала, как встретила Фолько в Доноре именно в тот момент, когда спешила встретить «Гульнару», о новом бегстве на корабле, о цирке… Даже о том, что на самом деле ее зовут вовсе не Офелия, а Иммаколата.

Коррадо не верил своим ушам. Как мог он купиться на всю эту ложь? А она – как могла она так его обмануть? Неужели в ее сердце нет и капли любви?

– Вы правы, я заслуживаю полной меры вашего презрения, – произнесла наконец Офелия. – Возвращайтесь домой, подыщите себе достойную супругу. Я же так и останусь жить среди паяцев, чье ремесло – обманывать публику, выдавая себя за того, кем не являешься.

Коррадо считал подобное поведение коварным и жестоким, однако и ненавидеть эту женщину не мог. А в глубине души даже пытался найти ей оправдание.

– Что ж, на этот раз вы лгать не стали, – сказал он. – А месяц назад и вовсе проявили великодушие. Если бы вам не пришло в голову утешить синьору Лукрецию, отправив ей ту фотографию, я никогда бы вас не нашел.

– Вот только лучше бы этого не случилось! Лучше бы вы забыли меня, полюбив другую! Но еще не поздно. Уезжайте! Я вас недостойна!

Споры продолжались добрых полчаса. Нам нужно расстаться навсегда, настаивала Офелия. Однако Коррадо едва успел ее отыскать и, несмотря на тяжкие признания, вовсе не хотел потерять снова.

В итоге они договорились все обдумать и встретиться снова на том же месте через три дня. Она торжественно поклялась, что не воспользуется этим временем, чтобы сбежать, и объяснила, где расположился цирк Барлетты, чтобы Коррадо всегда мог ее найти.

– Но лучше не ищите встречи. А если через три дня не явитесь, если вернетесь домой, так со мной и не повидавшись, я пойму. Слишком уж мы разные.

Расставшись наконец с Офелией, Коррадо сел в коляску и вернулся в гостиницу. Он был потрясен и не знал, что думать. А главное, так и не мог поверить, что услышал всю правду.

Следующие три дня инженер безотлучно просидел в своем номере, отдавшись размышлениям и сомнениям. Любит ли он Офелию как прежде – или ненавидит? В нем словно два разных человека, и каждый гнет свое. Вспомнился вызубренный в лицее Катулл:

Офелия, закрывшись в своем фургоне, тоже рыдала, мучительно и безудержно. Коррадо мог сколько угодно превозносить ее великодушие по отношению к синьоре Ардене, но она себя великодушной не чувствовала. Инженер рассказал ей о несчастном случае с Фолько и о том, что отец Джизеллы отправил графа обратно в Виброну, парализованного, но еще живого. Несмотря ни на что, он по-прежнему оставался ее мужем. Будь она в самом деле такой великодушной, вернулась бы к нему и посвятила бы себя заботам о калеке. Но нет, Офелия знала, что не способна на это; слишком уж сильна была ее ненависть, слишком переполняло сердце презрение. Может, стоило хотя бы вернуть драгоценности, которые Фолько вручил ей на пристани в Понтерре? Ну уж нет! Если графу чего и недоставало, то явно не денег, а умения поступать по совести и уважать чужую жизнь.

Но раз Фолько жив, она не может выйти замуж ни за кого другого. Считала, что может, но ошиблась. Никакой свадьбы не будет, даже если – что за нелепое предположение? – Коррадо ее простит.

Тем не менее, дорогой читатель, Коррадо простил ее и решил остаться с ней на всю жизнь.

Три дня промаявшись в гостиничном номере, перебрав все, в чем призналась Офелия (он никак не мог привыкнуть называть ее другим именем, и нам тоже стоит уважать эту его склонность), инженер пришел к выводу, что она действовала исключительно из самозащиты. Однажды Фолько уже пытался ее отравить: разве могла она позволить себя выследить, чтобы повторить попытку? Но ложь – словно несущаяся с горы лавина: сорвавшись с языка, она становится только больше, и остановить ее невозможно. Офелия вовсе не желала Коррадо зла, и даже на «Дерзновенной» сбежала лишь потому, что пыталась его спасти.

А главное, он без нее не мог.

Но и вернуться с ней в Донору тоже не мог. Не мог просить жить с ним на положении любовницы, терпеть презрение чинного общества. Хотя… К чему вообще возвращаться в Донору? Что ему стоит отказаться от прежней жизни, полной предрассудков и лицемерия? Какое право он имеет просить Офелию меняться теперь, когда она наконец обрела покой и вполне довольна жизнью? Быть может, нужно измениться самому? Что он теряет? Репутацию лучшего в городе инженера? Не слишком ли высока цена за несчастье, за одиночество?

В назначенный день инженер явился в укромный уголок между двумя шатрами с чемоданом. Коляску и лошадь он отослал в Ливорно с одним из постояльцев, которому пришла пора возвращаться домой, и не преминул заплатить за хлопоты. Не имея возможности одеться менее формально, поскольку других костюмов у него не было, Коррадо, по крайней мере впервые во взрослой жизни, обошелся без галстука.

– Я решил остаться с тобой, – заявил он, едва увидев Офелию и сразу безотчетно перейдя на «ты». – Если ты, конечно, пожелаешь. Но прошу, умоляю – пожелай!

Она ахнула, поскольку мысленно уже смирилась с прощанием. И вымолвила, запинаясь, словно пытаясь привыкнуть к этому новому обращению:

– Ты – мое единственное желание.

А подсобный рабочий, заглянув в закуток меж двух шатров в поисках кролика, сбежавшего от фокусника, увидел, как блондинка-швея из цирка Барлетты бросилась на шею прилично одетому синьору благородной наружности, и тот прижал ее к себе, словно ровню.