— …И выгнала свекровь невестку на мороз в одной рубахе. А сама легла спать, довольная.

Я перевернула страницу и покосилась на Мишку. Племянник уже не слушал, а сопел, уткнувшись носом в подушку. Отрубился на самом интересном месте, паразит.

Я всё равно дочитала сказку до конца. Про то, как средний сын привёл в дом жену, а свекровь и её со свету сжила. Про то, как муж молчал, ни слова поперёк не сказал. Про то, как в финале всё семейство вышвырнуло старуху за порог, и она сгинула в лесу в зубах волков, и поделом, если честно. Я закрыла книгу.

Сборник народных сказок, потрёпанный, с пятном от чая на обложке. Мишкина мама, моя сестра, притащила с какой-то ярмарки. «Аутентичный фольклор», написано на задней стороне обложки. Ну-ну.

— Надо же, — пробормотала я в тишину детской. — Какая женщина была неприятная.

Три сына. Три! И всех троих она умудрилась сделать несчастными. А еще невесток, мужа и себя в итоге.

Я бы так не смогла. Не потому, что я такая уж святая. Просто… мне бы хватило и одного ребёнка: хоть сына, хоть дочь. Я уже шесть лет пытаюсь получить его и всё никак. Анализы, таблетки, процедуры, надежда… снова процедуры, снова надежда. Приступы отчаяния между всем этим. Последний мужчина, который был рядом, однажды сел напротив и сказал, что так больше не может, что хочет нормальную семью. И ушёл к женщине попроще, в смысле, у которой всё работает как надо.

Мишкина нога дёрнулась. Я машинально заправила её под одеяло.

— Спи давай.

Он, разумеется, не ответил. Я выключила ночник и вышла в коридор. Хороший всё-таки у меня племянник, засыпает быстро, не капризничает.

В прихожей звякнул замок, и в квартиру ввалились румяные Катька с Димой,

— Ой, Яся, а Мишка уже спит? — полушёпотом выдохнула сестра, стягивая сапог. — Ты золото! — она чмокнула меня в щёку. — Слушай, может, чаю? Мы пирог привезли, с яблоками…

— Нет, поеду. Поздно уже.

— Да подожди, я такси вызову, — Дима уже тыкал в телефон. — Три минуты, машина рядом.

Я не стала спорить. Пока ждали, Катька сунула мне в руки контейнер с пирогом: «не спорь, всё равно не съедим», и проводила до двери.

На улице было уже темно и зябко, февраль, будь он неладен.

Такси подали быстро, ехать было минут десять. Я смотрела в окно на мокрый асфальт и почему-то всё думала о той свекрови из сказки.

Ну вот зачем? Невестки не угодили, муж не так смотрит, сыновья не так дышат, а в итоге: лес и волки.

Дома я разогрела вчерашний суп, съела без вкуса, легла. За окном гудел город.

— Дура она, — сказала я потолку. — Я бы так никогда не поступила.

И уснула.

— Срамница… Бесстыжая… Ишь чего удумала…

— Тише ты, матушка услышит…

Я нахмурилась, голоса были незнакомые. И говорили как-то странно, старомодно, будто в кино про давние времена. Может я телевизор не выключила?

Попробовала пошевелиться: тело слушалось, но неохотно, что-то давило на грудь, вокруг пахло воском, дымом и травами.

Где я вообще? Может, я у Катьки осталась? Нет, вроде домой уехала…

— Уже почитай с вечера не поднимается…

— А вдруг и вправду… того?

— Типун тебе на язык! — зашипели прямо над ухом. — Накличешь!

Я резко втянула воздух, и открыла глаза. Над головой висел незнакомый полог из тяжёлой тёмно-красной ткани с золотой нитью. Я медленно села.

Передо мной стояли две девушки, одна сжимала в руках полотенце, вторая — кувшин.

— Матушка-княгиня… — выдохнула та, что казалась постарше, и поклонилась так низко, что чуть не стукнулась лбом об пол. — Проснулись, слава богу…

Вторая просто молчала и смотрела на меня круглыми глазами. Похоже, её моя побудка радовала значительно меньше.

— Где я? — спросила я, оглядываясь.

Кругом все было из дерева: потемневшие балки, резные лавки, сундуки у стен, ни розеток, ни окна нормального, вместо стекла была вставлена какая-то мутная бумага. В углу тлела лампада, от неё то и тянуло воском и гарью.

— У себя вы, матушка-княгиня… в светлице, — ответила старшая из девиц.

Я медленно опустила взгляд. Вместо пижамы на мне была тяжёлая рубаха с красной вышивкой по подолу и рукавам. Запястья звякнули браслетами, пальцы были унизаны кольцами. И это точно была не дешёвая бижутерия.

У меня внутри что-то неприятно сжалось. Матушка-княгиня… Это обращение показалось смутно знакомым.

— Как зовут вашу княгиню? — спросила я.

Девушки быстро переглянулись.

— Ярослава Мстиславовна, — осторожно ответила одна из них. — Жена князя Михаила Ростиславича.

У меня похолодели пальцы, я медленно выдохнула. Меня тоже зовут Ярослава. Яся, Яська, Ярослава Сергеевна, тридцать шесть лет. Вот только никакого мужа у меня нет…

— А дети? — спросила я, сама не узнавая своего голоса. — Дети у вашей княгини есть?

— Трое сыновей, матушка-княгиня, — совсем перепугалась девушка. — Вы что же... не помните?

У меня в висках тяжело стукнуло: трое сыновей, муж князь… вчерашняя дурацкая сказка.

Еще бы я ее не помнила! Про злую свекровь и невесток, которых она со свету сживала. И финал с лесом и волками.

Вот же чёрт. Неужели теперь я — та самая свекровь?

— А невестки? — спросила я, уже чувствуя, как что-то холодное ползёт по спине. — Невестки у меня есть?

У младшей из девушек задрожал подбородок, когда она отвечала:

— Две, матушка…

— И почему их здесь нет? — медленно спросила я. — Если мне вчера стало плохо… они должны быть рядом.

— Жена старшего сына в горнице, матушка-княгиня, — услышала я тихий ответ. — Вы сами велели ей не отлучаться. Сидит, прядёт с утра…

Я нахмурилась.

— А вторая?

Девушки замерли и разом уставились в пол.

— Я спросила, — медленно произнесла я. — Где вторая невестка?!

Они испуганно побледнели и рухнули на колени почти одновременно.

— Не губите, матушка-княгиня! Вы сами вчера велели среднюю невестку выгнать на мороз в одной рубахе. Для науки. А нынче с утра ещё не велели впускать...

Я уставилась на них, не веря своим ушам. То есть, пока я была без сознания, эта несчастная так и должна была стоять на морозе? А если бы я вообще не очнулась?

— И что никто не распорядился впустить? — не поверила я.

— Боялись вашего гнева, матушка…

Мне будто ледяную воду за шиворот вылили.

— Она живая хоть? — тихо спросила я.

Ответом мне было молчание.

Я отбросила одеяло и вскочила с кровати. Тело отреагировало с явным недовольством: пол поплыл, в висках застучало, чужая тяжёлая коса хлестнула по спине. Я ухватилась за столбик кровати и, не дожидаясь пока отпустит, выдохнула сквозь зубы:

— Немедленно привести её в дом.

Обе девки так и остались на коленях.

— Вы оглохли?

Старшая подняла на меня перепуганные глаза.

— Матушка-княгиня… без вашего слова… нельзя же… — они смотрели на меня с видом побитых собак и не двигались.

Да вы серьёзно?! Господи, ну и куры бестолковые…

— Так вот вам моё слово! — рявкнула я так громко, что сама вздрогнула. — Если через минуту эта девушка не будет в тепле, клянусь, я вас обеих сама выволоку во двор и поставлю рядом!

Похоже, приказ впустить замерзающую невестку стал для них большей неожиданностью, чем всё остальное.

— Живо!

Младшая вскочила первой, чуть не выронив кувшин. Старшая подхватилась следом, путаясь в подоле. Обе кинулись к двери, а я, придерживая тяжёлую косу, которая норовила зацепиться за всё подряд, шагнула за ними, и только тут поняла, что босиком.

Ну и чёрт с ним!

Сбоку висела меховая накидка. Я сорвала её с крючка и набросила на плечи. Сердце стучало как бешеное. В голове крутилась только одна мысль: пожалуйста, пусть она будет жива. Пусть это всё ещё можно откатить назад хоть на полшага.

Пока я, цепляясь пальцами за перила, спускалась по узкой деревянной лестнице, внизу уже поднялся шум. Двери в сени распахнули настежь, внутрь потянуло холодом. Сквозняк прошёлся по босым ногам, но я только крепче запахнула накидку.

Служанки метались у порога, кто-то тащил одеяла, кто-то ругался вполголоса. Я спустилась на последние ступени как раз в тот момент, когда двое крепких мужиков в грубой одежде аккуратно вводили в дом девушку, поддерживая её с двух сторон.

Она шла сама, правда, плохо: ноги заплетались, пальцы вцепились в чужие рукава, будто без этого она тут же рухнет. Рубаха на ней была тонкая, сбившаяся, волосы растрепались и липли к щекам.

У меня в груди чуть отпустило. Живая!

— Сюда её, — резко сказала я, указывая на лавку у стены. — Ближе к печи. Только не у самого огня, не обожгите!

Двое мужчин послушно развернулись. Девушку усадили, она сразу же повалилась боком, будто у неё закончились силы держаться прямо.

— Тёплой воды, — бросила я, даже не оборачиваясь. — Не горячей! Вы что, с ума сошли, если её сейчас в кипяток сунете?

Одна из служанок, уже державшая ведро, замерла и виновато попятилась.

— И сухую одежду! Быстро! — добавила я. — Чистую. И одеяла сюда!

Девушка подняла на меня мутный взгляд. Глаза у неё были огромные, испуганные, как у зверька, которого загнали в угол. Губы дрогнули, но она ничего не сказала, только чуть втянула голову в плечи, будто ожидала удара.

Сзади кто-то подал мне таз с водой, я машинально проверила: тёплая, то, что надо.

— Руки ей разотрите, — приказала я. — Только аккуратно. И ноги тоже!

Служанки переглянулись, но взялись за дело.

И тут во дворе что-то загрохотало. Я дёрнулась, и только через секунду сообразила, что слышу лошадиное ржание, и звук все нарастал и приближался.

Я обернулась и увидела в проёме мужчину в тёмной дорожной шубе, припорошенной снегом. Высокий, с прямой спиной, тёмные волосы слегка вились у висков, короткая аккуратная борода только подчёркивала жёсткие черты лица.

За ним в комнату влетел парень лет восемнадцати, растрёпанный, раскрасневшийся от мороза. Он остановился на пороге ровно на долю секунды.

— Марфа! — выдохнул он и рванул вперёд так резко, что один из мужиков едва успел отступить. Он упал перед ней на колени, схватил за плечи, потом, словно испугавшись собственной силы, тут же ослабил хватку. — Марфа… Что с тобой? Ты слышишь? Марфа!

У Марфы слабо дрогнули ресницы, но глаза она не открыла. Парень выдохнул сквозь зубы, будто его ударили, и осторожно прижал её к себе, закрывая ладонями её ледяные пальцы.

— Что с ней сделали?.. — сорвалось у него хрипло. — Что с ней сделали, пока меня не было дома, мама?!

Слово “мама” прозвучало так, будто это было обвинение. Иронично. Всю жизнь хотела услышать его, но сбылось все совсем не так, как мечталось.

Марфа между тем глаз так и не открыла глаза. Лежала у сына на плече тихая, бледная. Я прищурилась. Притворяется? Вполне может быть. Я бы на её месте, честно говоря, тоже притворилась. Сейчас это идеальный способ выставить свекровь последней тварью.

Но сердце почему-то неприятно сжалось. А если не играет? Вдруг ее и правда так накрыло? Рисковать нельзя.

— Лекаря сюда! Живо! — рявкнула я, теряя терпение.

И тут же мысленно скривилась: «Лекаря…». Надеюсь, я не ошиблась и их тут правда тут так называют. Чёрт бы побрал эти «аутентичные сказки» …

— И, если он не появится сразу —добавила я с угрозой, — Я лично притащу его за шиворот!

Хоть знахарь, хоть шаман, лишь бы соображал быстрее, чем эти!

Одна из девок тут же сорвалась с места и вылетела за дверь, остальные прижались к стенам. Я же повернулась к мужу. Он всё так же стоял у порога: не вошёл и шубу не снял.

— Павел, — сказал он негромко, и сын сразу поднял голову. — Неси жену в горницу, там теплее.

Павел, вот значит, как среднего зовут. Он стиснул зубы, но спорить не стал, осторожно подхватил Марфу на руки, и понёс вглубь дома. Я машинально хотела пойти следом, но Михаил шагнул мне навстречу и преградил дорогу.

— Все вон, — бросил он тихо.

Никого не пришлось упрашивать. Через десять секунд в комнате не осталось никого, кроме нас двоих.

Только тогда Михаил неторопливо снял шубу, затем снял одну перчатку, вторую. Аккуратно положил их сверху на мех. Лишь потом повернулся ко мне:

— А теперь, — произнёс он тихо, — расскажи мне, Ярослава… если бы я не вернулся сегодня, Марфа дожила бы до вечера?

Я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание. Так, лучшая защита — это нападение. Нужно срочно что-нибудь придумать! Но пока я подбирала слова, Михаил припечатал:

— Ты всё ещё не смирилась, что Павел выбрал ее, а не ту, что была тебе по душе?

Какую «ту»? Кого именно? Я понятия не имею ни о какой другой невесте, я вообще здесь меньше часа! Но он не дал мне ответить.

— Хочешь, чтобы у сына было то же самое, что у нас с тобой?! — от его раскатистого голоса стало жутко.

Я знала, что он имеет в виду, точнее не знала, но догадывалась. В сказке про это не было ни слова. Там вообще муж появлялся эпизодически, и я как-то не задумывалась, почему он терпел жену так долго. А теперь смотрела на Михаила начинала понимать. Он не выглядел как тот, которому всё равно. Скорее, как тот, кого уже очень давно и очень надёжно загнали в угол.

Интересно, кто постарался? Папочка «злой свекрови», не иначе. Хотя какая разница кто, финал-то сказки я помню отлично. Муж терпел, терпел, и однажды не вытерпел. Вышвырнул за порог, отрёкся и всё. Лес, волки, конец сказки.

И судя по тому, как он на меня сейчас смотрит, этот момент не далеко.

— Поговорим сейчас о нас? — произнесла я осторожно.

Что-то на его лице дрогнуло.

— Нет, — сказал он после паузы. — О нас говорить незачем. Нас давно нет, Ярослава. Есть только дети, и ты их не трогай!

Он уже шагнул к двери, когда та, после короткого стука, распахнулась сама.

— Простите, что вхожу, — сказала служанка, не поднимая взгляда. — Лекарь просит вас подняться к Марфе, Михаил Ростиславич. — С ней все хорошо будет, но лекарь говорит, что вы должны знать… она носит ребёнка.

В комнате стало очень тихо.

Михаил сорвался с места так быстро, что едва успела посторониться, а потом и сама, не думая, шагнула следом.

«Марфа беременна…» — Эта мысль всё крутилась в голове и больно царапала изнутри. Теперь женщина, которая шесть лет не могла выпросить у судьбы даже одного ребёнка, находится в теле той, что едва не погубила беременную невестку. Очень смешно. Просто обхохочешься.

Мужа я догнала у самой двери.

Павел бледный стоял у постели. Лекарь оказался сухоньким стариком с тонкими жёсткими губами и удивительно цепкими глазами. Не красавец-целитель из фэнтези-сериала, конечно. Скорее человек, который уже видел столько болезней, ран и глупостей, что теперь на всё смотрел одинаково хмуро.

Он не обратил на меня почти никакого внимания. Только быстро скользнул взглядом и тут же снова сосредоточился на Марфе.

Потрогал ей лоб, взял за запястье, что-то пробормотал себе под нос. Потом велел принести ещё горячей воды, чистую сорочку, растёртые травы и всем, кроме мужа, отойти подальше.

Я остановилась у стены, стараясь не мешать. Марфа уже открыла глаза, но смотрела мутно, будто не до конца понимала, где она и кто вокруг.

— Угроза была, — наконец сказал лекарь, выпрямляясь. — Но, кажется, обошлось. Ей нужен покой. Тепло.

Павел выдохнул так шумно, будто только сейчас разрешил себе дышать.

Я уже собиралась тихо отступить к двери и не отсвечивать лишний раз, когда лекарь, не поднимая головы, потянулся за кувшином, и вдруг замер, когда его взгляд скользнул вниз к моим ногам.

— А вы, матушка-княгиня… — протянул он, — давно босиком по дому бегаете?

Я автоматически опустила голову вниз, и только сейчас до меня дошло. Я все еще босиком! Отлично. Просто прекрасно.

Я резко выпрямилась, будто это могло как-то исправить ситуацию, и мысленно выругалась. После замечания доктора, на это обратили внимание все: служанки у стены украдкой, Павел мельком, даже Михаил перевёл взгляд вниз, задержался на секунду, и снова поднял на меня глаза.

— Не до обуви было, — отрезала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более уверенно.

— Вижу, — сухо отозвался лекарь.

Он отставил кувшин и шагнул ко мне, я тут же напряглась. Старик остановился совсем близко, прищурился и, не спрашивая разрешения, поднял руку, коснувшись моей шеи.

Пальцы у него были тёплые и шершавые.

— А это у вас от чего? — спросил он.

Я нахмурилась.

— Что именно?

— Пятна, — коротко сказал он.

Пятна?..

Я машинально коснулась кожи под ухом и только сейчас почувствовала лёгкий зуд и жар. Такой, который легко не заметить, если у тебя за последние полчаса чуть не умерла невестка и объявился муж с выражением лица «сейчас кто-то ответит за всё».

Лекарь тем временем уже взял меня за подбородок и повернул к свету.

— Не вертитесь.

Он заглянул в глаза, потом отпустил, но тут же взял за запястье, считая пульс.

И чем дольше считал, тем сильнее хмурился.

— Слабость? — спросил он.

— Да.

— Спали долго?

— С вечера… до утра, — ответила я, не понимая к чему он клонит.

— Хм. — Лекарь тихо цокнул языком.

— Похоже, что вас чем-то вчера опоили, княгиня-матушка.

Я даже не сразу поняла, что это значит.

— Что?.. — выдохнул Павел.

— Кто, — грозно потребовал Михаил, — вчера приносил княгине питьё?

Тишина стала в комнате вязкая, тяжёлая, как перед грозой.

Служанки, толпившиеся у стены с вёдрами и одеялами, невольно сбились теснее. Одна вцепилась пальцами в подол так, что костяшки побелели. У другой задрожал подбородок, и она поспешно опустила голову, пряча лицо, словно это могло её спасти. Третья и вовсе попятилась назад, пока не уткнулась спиной в стену.

Никто не ответил.

— Я спросил, — повторил он всё тем же голосом. — Кто заходил к княгине вчера вечером.

— Жена среднего сына, — выдохнула наконец старшая из служанок. — Марфа сама матушке питьё носила.

Павел медленно повернул голову к жене, и Марфа дёрнулась, как от удара.

— Я… да, но…

Её перебила другая служанка, та самая, что до этого прятала лицо в платке.

— Она после того из светлицы сама выбежала, — выпалила она торопливо. — Вся в слезах. Мы думали, опять не угодила. А матушка-княгиня ей вслед сказали: «Ну и сиди там, пока я не скажу».

Я почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. Вот оно как. Не обязательно было тащить невестку за косу и торжественно швырять в сугроб, как в дешёвой инсценировке злодейства. Всё могло быть куда гаже и проще: Марфа выскочила во двор реветь, а старая Ярослава, бросила ей вслед фразу, которую в доме все восприняли как приказ.

И, если подумать, вполне в её духе было самой опоить себя чем-нибудь сонным, чтобы потом даже не пришлось просыпаться и решать, впускать невестку обратно или нет. Меня аж передёрнуло.

— Это правда? — глухо спросил Павел у жены. — Ты сама носила матери питьё?

Марфа судорожно стиснула край одеяла.

— Да… но…

— Ты знала, что она не проснётся? — продолжал давить он.

— Нет! — торопливо принялась отрицать она. — Нет, я не…

— Тогда зачем? — перебил он.

И именно в эту секунду, как назло, из-за спин раздался чужой голос.

— Она на кухню бегала, — вырвалось у одной из служанок. — Когда кухарки не было.

Все обернулись. Девчонка-служанка тут же побледнела, будто сама не поняла, что сказала, но было уже поздно.

— Сама? — медленно переспросил Павел.

Та закивала, опуская глаза.

— Мы думали… воды взять… или ещё что… А она как будто торопилась… — голос её дрогнул. — И потом сразу к матушке пошла.

Павел медленно повернулся к жене, лицо у него стало совсем серым.

— Марфа… — произнёс он хрипло. — Ты что сделала?

— Ничего! — выдохнула она. — Я ничего…

— Ничего? — влезла одна из служанок, что держала таз. — А кто вчера утром шептался в девичьей, что ребенок сейчас не ко времени? Я сама слышала, когда она это говорила!

Марфа вскинула голову так резко, что у неё с плеча сползло одеяло.

— Я не это имела в виду!

— А что? — жадно подхватила другая. — Княгиня-матушка, князь-батюшка, я подтверждаю, она правда так вчера говорила! Я тоже там была!

Павел отшатнулся так, будто его не словами, а ножом полоснули.

Вот это да! Нет, ну версия, конечно, получалась на редкость правдоподобная: невестка, которую загнала свекровь, не хочет рожать ребёнка в этом доме, и подмешивает что-то в питьё, надеясь усыпить матушку. Сама же в слезах убегает во двор, чтобы там едва не замерзнуть и избавится таким образом от нежеланного дитя, свалив все на свекровь.

Я покосилась на Павла. Судя по его лицу, сынок жену в мыслях уже на костёр отправил. Скор же он на расправу, однако. Надеюсь, это он в меня, то есть, бывшую владелицу тела, а не в папочку.

Я перевела взгляд на Михаила. Тот стоял неподвижно, но глаза всё-таки отвёл. Похоже ему уже не так уютно в собственной уверенности, что главная дрянь в этом доме только я одна. Стыдно стало!

— Какая правдоподобная версия, — пробормотала я себе под нос.

Служанки сразу заткнулись, едва услышав меня. Павел повернулся ко мне, Михаил наконец посмотрел в мою сторону. И тут с кровати сорвалась Марфа.

Лекарь охнул и метнулся к ней, но она уже была на полу, на коленях, прямо передо мной, вцепившись руками в подол моей рубахи.

— Матушка-княгиня! — голос у неё сорвался. — Клянусь чем угодно, клянусь этим ребёнком — я не знала ни про какую отраву! Вы же со мной не разговаривали три дня до того, за то, что я вашу любимую чашку разбила, ну я и хотела помириться, за чаем для вас пошла… — она захлебнулась слезами. — Я бы никогда! Ни вам, ни ребёнку…

Все смотрели на меня, и Павел, и лекарь, и служанки, и даже Михаил. Все ждали моего слова. Я мысленно восхитилась. Надо же, как они удобно устроились! Полчаса назад я была главной злодейкой, а теперь, пожалуйте, матушка-княгиня, рассудите. Логика в этом доме явно живёт своей отдельной жизнью.

И вот тут меня с мерзкой ясностью пронзило: прикажи я сейчас запереть Марфу до самых родов, посадить на хлеб и воду и объявить главной виновницей всех бед, никто мне даже слова поперёк не скажет. Ни Павел, ни, похоже, даже муж.

От этой мысли стало не сладко, а как-то холодно. Потому что одно дело, понимать, что прежняя Ярослава была чудовищем. И совсем другое, вдруг осознать, сколько власти это чудовище имело. Я опустила взгляд на Марфу.

— Подол отпусти, — сказала я наконец. Марфа вздрогнула, но пальцы не разжала.

Я перевела взгляд на Павла.

— А ты что стоишь? Думаешь, мужу к лицу стоять столбом, пока его беременная жена унижается?

Он моргнул, будто не сразу понял, что это сказали ему.

— Подними жену с пола, — произнесла я жёстко. — Немедленно! Или я вправду подумаю, что до мужа и отца ты ещё не дорос. Разве так с женой обращаются?!

Павел дёрнулся, будто его ударили, и метнулся к Марфе.

Я медленно обвела взглядом комнату, остановилась на Михаиле, и чуть приподняла бровь. В этом доме больше женщин не обижают! Запомни, князь.

Позже я так и не смогла объяснить себе, откуда у меня взялась смелость начать командовать. Наверное, это называется наглость или отчаяние, а может просто, когда другого выхода нет, идёшь напролом и надеешься, что все сложится.

Я дождалась, пока Павел усадит Марфу обратно на постель, и только после этого заговорила снова:

— А теперь слушайте все и внимательно! Разбираться, кто, что и кому подмешал, будем потом. Сейчас мне всё равно, кто что видел, кто что подумал и кто уже успел сам досочинить! Марфе нужен покой. Лекарь сказал, что ребёнка удалось сохранить, значит, сейчас надо сделать всё, чтобы так было и дальше.

Я обвела взглядом комнату.

— Так что до моего особого слова никаких допросов, никаких истерик и никаких судилищ у постели больной не будет!

Павел резко поднял голову, будто хотел что-то сказать.

— А ты… — захотелось выругаться на этого великовозрастного ребенка, но я сдержалась, — В следующий раз думай не только о себе! Жена у тебя беременная, едва в себя пришла после ночи на морозе, а ты стоишь с таким лицом, будто это тебя сейчас смертельно оскорбили, а не её едва не угробили!

— Матушка…

— Вот именно, матушка, — перебила я. — Если у мужа на уме одни подозрения, а не то, как сначала жену спасти, значит, воспитали его из рук вон плохо.

Укол был не только к Павлу, конечно, но и к самой себе, потому что кто ж его, спрашивается, воспитывал. Но сын дёрнулся так, будто я ему пощёчину при всех отвесила.

— Я о себе и не думал, матушка… — выговорил он глухо.

— Оно и видно, что не думал! Ни о чём! — отрезала я, и раздражение снова вскипело во мне так резко, что слова сорвались прежде, чем я успела их удержать. Я даже сама не поняла, зачем повернулась к мужу: — Михаил, ну хоть ты ему скажи! Или я не права?

Он тоже явно не ожидал, что я вот так, при всех, вдруг потребую от него ответа. Посмотрел сначала на меня, потом на сына, потом коротко, почти нехотя, кивнул.

— Права, — сказал он спокойно.

Мне этого хватило. Я тут же снова повернулась к сыну, уже не давая ему опомниться:

— Вот и славно! Значит, слушай дальше. Сейчас твоя жена не подсудимая, а женщина, которая после ночи на морозе и такого потрясения должна ребёнка сохранить. Поэтому сядешь рядом, возьмёшь её за руки и будешь делать всё, что велит лекарь. А если я ещё раз увижу у тебя это обиженное лицо, когда на жену смотришь, клянусь, найду для тебя занятие поумнее!

Павел побледнел ещё сильнее, но спорить не стал. Только стиснул зубы и опустился на край постели рядом с Марфой, будто всё ещё не мог до конца поверить, что мать отчитывает его при всех, да ещё и за то, что он недостаточно бережен с собственной женой. Я же обратилась к лекарю:

— А мне самой сейчас ничего не угрожает? — спросила уже спокойнее. — Или я тоже могу в любой момент снова рухнуть без чувств?

— Прямо сейчас не думаю, княгиня, — ответил он после короткой паузы. — Но слабость еще может несколько дней сохраняться и голова кружиться. Надобно вам пить укрепляющее, я его для вас приготовлю.

— Вот и хорошо, — кивнула я. — Тогда как сделаете, отправьте ко мне. А мне, думаю, лучше отдохнуть у себя, пока я еще не до конца поправилась. И очень советую никому не испытывать моё терпение до обеда.

Сказала это и, не дожидаясь ничьего ответа, развернулась к двери. Прожигающие меня взгляды я почувствовала даже спиной.

Господи, я всего один час в этом доме, а я уже успела спасти замёрзшую невестку, пережить допрос мужа, устроить разнос сыну и публично обвинить себя в плохом воспитании! Неплохо для первого утра, Яся. Совсем неплохо.

Я вышла в коридор и только там с запозданием поняла, что совершенно не представляю, куда мне вообще идти. На моё счастье, обе служанки, те самые, что утром дежурили у кровати, быстро спохватились и выбежали вслед за мной.

Старшая пошла впереди, даже не спрашивая, нужно ли меня проводить. Она распахивала передо мной двери, придерживала тяжёлые занавеси в проходах, первой отодвигала засовы. Видимо она просто исполняла привычную службу при хозяйке, но для меня же это было чистым спасением. Оставалось только идти с каменным лицом и делать вид, что я прекрасно помню дорогу сама.

И всё же было еще кое-что странное: на развилке я почему-то заранее знала, что надо свернуть налево. У своей двери безошибочно подняла руку к щеколде, будто тело помнило этот дом лучше меня. Впрочем, так ведь оно и было.

Но как только за мной закрылась дверь, и я оставила служанок снаружи, вся моя внезапная княжеская твёрдость куда-то делась. Я медленно опустилась на край кровати, потом и вовсе легла поверх покрывала, уставившись в уже знакомый полог. Красная ткань с золотой нитью, резной столбик, лампада в углу, запах воска, дерева и сушёных трав: всё это никуда не исчезло, не растаяло, не оказалось дурным сном.

Я прикрыла глаза и выдохнула.

Нет. Нет-нет-нет! Так не бывает!

Люди не засыпают у себя дома после тарелки вчерашнего супа и не просыпаются княгинями в избе размером с хороший коттедж. Люди не попадают в сказки. И уж тем более не попадают в сказки в роли той самой свекрови, которую ещё вчера называли дурой и мечтали скормить волкам.

Я сжала пальцами виски. Может, я в коме? После аварии? После инсульта? После чего вообще человек начинает видеть настолько подробный бред?

Я ущипнула себя за запястье. Больно было по-настоящему.

— Прекрасно, — сообщила я потолку. — Просто прекрасно. Кто-то, значит, в принцесс попадает, а я — в злую свекровь. В ту самую, которую никто не любил и за глаза называл старухой.

И тут в углу, между сундуком и узким окном с мутной вставкой, я заметила небольшое зеркало. Я поднялась не сразу, несколько секунд просто смотрела на него, как на врага, но потом всё-таки подошла.

Зеркало было старое, в тяжёлой резной раме, потемневшее по краям, так что отражение в нём казалось чуть затуманенным. Но разглядеть себя можно было без труда. Из зеркала на меня смотрела не старуха.

Я моргнула и невольно подалась ближе. Лицо было моё и не моё одновременно. Те же черты, тот же овал, но кожа казалась свежее, ровнее, без сероватой усталости, к которой я привыкла в своём настоящем отражении.

Под глазами не было привычных теней, щёки чуть полнее, губы ярче, шея гладкая. И волосы! Господи, сколько же у этой женщины было волос. Тяжёлая тёмная коса лежала через плечо так, что ей можно было в случае опасности отбиваться.

Я осторожно коснулась пальцами щеки. Даже странно, я столько лет смотрела на себя и видела усталость: больницы, анализы, тревога, недосып, попытки держаться бодро, когда внутри уже всё гудит от бессилия.

А эта Ярослава, при всех её чудовищных замашках, жила, похоже, совсем иначе. Ела нормальную еду, дышала свежим воздухом, спала по ночам, не сидела за ноутбуком до двух часов ночи, не пила кофе вместо обеда, не заедала тревогу чем попало.

Я провела ладонью по виску и вдруг тихо хмыкнула. А ведь в сказке её называли старухой. Старуха, как же!

Три сына. Ну и что? В такие времена, если подумать, замуж наверняка выдавали рано. Родила первого лет в восемнадцать, самое позднее в девятнадцать. Павлу на вид сколько? Тоже лет восемнадцать. Значит… Местной Ярославе скорее всего, как и мне: тридцать шесть лет, ну максимум тридцать семь.

Я даже от зеркала отступила, будто меня ведром по голове огрели. То есть местная «ужасная старая свекровь», которой в финале полагалось эффектно сгинуть в лесу и быть сожранной волками, была моей ровесницей.

Я выпрямилась, убрала косу за плечо и усмехнулась:

— Ну что ж, до старухи мне далеко. А значит, посмотрим, чья возьмёт.

Я ещё немного постояла перед зеркалом, потом отвернулась и впервые оглядела комнату как свою. Хотя какая она мне своя? Все тут было чужое: сундук у стены, меховая накидка на лавке, шкатулки, гребни, украшения у зеркала, лампада.

Я медленно прошлась, глядя на вещи с опаской. Было странное чувство, будто в каждом сундуке, в каждой шкатулке прячутся не тряпки и побрякушки, а куски чужой жизни, в которую мне теперь предстояло влезать без спроса.

Когда я проходила мимо двери, снаружи донеслись приглушенные голоса:

— Ох, Маруся, — испуганно шепнул один голос, — больно мягко княгиня с Марфой обошлась. Как бы не задумала чего худого.

— Дура ты, Дуняша, — уверенно ответил второй голос. — Много ли понимаешь! Кровь не водица. Вон старшая невестка, Авдотья, сколько времени в доме, а всё понести не может. Авось и вовсе пустая окажется. А средняя нынче с ребёнком. Естественно, к ней теперь и счёт другой. Первенца из княжьих внуков, чай, носит.

Мне стало жаль эту Авдотью, которой я ещё даже в глаза не видела. Я очень ясно представила, каково здесь живётся старшей невестке.

Даже в моём времени, где уже никто не должен мерить женщину одной только способностью родить, на меня всё равно не раз смотрели с жалостью, как на сломанную.

А здесь, похоже, и вовсе никому не приходит в голову, что детей не бывает не только «по вине бабы». Не родила, значит пустая. И никого не волнует, что для ребёнка нужны двое, и дело может быть вовсе не в ней.

За дверью тем временем снова зашептались.

— А всё ж чудно это, — не унималась та, которую назвали Дуняшей. — Чтобы княгиня сама Марфу в дом пустить велела, да ещё княжича при всех стыдила…

— Чудно, — согласилась вторая. — Только ты языком-то поменьше мели. Такие, как она, просто так мягче не делаются.

Я бесшумно отступила от двери.

Ну что ж. Теперь я хотя бы знала, что одну из них зовут Маруся, другую Дуняша. Правда, которая из них которая, понятнее не стало. Зато стало ясно другое: слуги уже заметили и мою внезапную «мягкость», и Марфину ценность.

Я ещё постояла немного, прислушиваясь, но за дверью быстро притихли. Видимо, решили, что сплетничать под самой княжьей дверью всё-таки вредно для здоровья. Я отошла к окну, продолжая все это обдумывать. Но через какое-то время снаружи раздались осторожные шаги, а потом кто-то едва слышно поскребся в косяк.

— Матушка-княгиня… — донёсся робкий голос. — Это я… с отваром.

Я прикрыла глаза, ну, конечно. Зря я надеялась, что хотя бы час меня не тронут.

— Входи, — сказала я.

В комнату юркнула младшая из служанок. В руках у неё была глиняная кружка, от которой так пахло, что я ещё до первого глотка поняла: ничего приятного меня в ней не ждёт. Девчонка поставила отвар на столик и тут же не отступила.

— Спасибо, — сказала я. — Иди.

Но девчонка не ушла, а стояла, вцепившись в передник, и смотрела себе под ноги.

— Что-то ещё?

— Матушка-княгиня, — выдохнула она почти шёпотом, — простите, но… там… это… по дому уж болтают.

— О чём именно?

— Про отраву, — выдохнула она и поспешно опустила глаза. — В людской слыхали, на кухне слыхали… А после того ключница Прасковья с главной кухаркой сцепились. Одна говорит, без вашего слова из кладовой ничего не даст, а другая кричит, что дом без обеда останется и больная Марфа тоже.

— И? — уточнила я, хотя уже поняла к чему она клонит.

— И князь-батюшка велел вас позвать, — выпалила служанка. — Сказал… — она запнулась, явно боясь передавать слова дословно, — сказал, домашние видеть должны, что вы в здравии. А не то к вечеру слух по всему двору пойдёт, будто вас и впрямь со света сжить хотели.

Я взяла кружку, понюхала и едва не поморщилась. Мне точно нужно это пить? Если вкус у него под стать запаху, то это не укрепляющее, а наказание.

— То есть, — уточнила я, — меня зовут не потому, что без меня дом развалится, а потому что всем срочно нужно полюбоваться, как я ещё не умерла?

— Я не то хотела сказать, матушка… — девушка стремительно побледнела.

Я между тем сделала большой глоток. Отвар оказался именно таким отвратительным, каким и выглядел. Горечь тут же расползлась по языку, прилипла к нёбу, и не сплюнула я только на одном упрямстве.

Я поставила кружку обратно на столик и мрачно посмотрела на тёмную жидкость.

— Потом допью, — сказала я скорее себе, чем служанке. — А может, и нет.

Та, разумеется, сделала вид, что ничего не услышала. Я выпрямилась и одёрнула рубаху, только сейчас по-настоящему вспомнив, в каком виде вообще стою, после утреннего хаоса и босых пробежек.

— Ладно, — сказала я уже твёрже. — Раз князь велел, значит, пойдём показывать дому, что я ещё не собираюсь помирать. — Я очень надеялась, что слова прозвучали уверенно и властно. — Помоги мне переодеться.

Девушка тут же вскинулась.

— Сейчас, матушка-княгиня! Маруся! — крикнула она уже к двери. — Иди скорее, помоги!

Ага. Значит, эту, что принесла отвар, зовут Дуняша. А вторая, это та, что говорила увереннее и умнее, ее зовут Маруся. Через миг в комнату вошла вторая служанка, что была старше. Я молча села на лавку, позволяя им хлопотать вокруг.

Хорошо все-таки, что тут существуют служанки, потому что сама я сейчас не то, что парадное платье найти не смогла, я даже не догадалась бы, где его искать и чем оно отличается от ночной рубахи.

Собирали меня добрых двадцать минут. В итоге на мне оказалось что-то тёмное, тёплое и, по словам Маруси, «как раз такое, чтобы в доме видели силу, а не слабость».

Дуняша тем временем воевала с моей косой, приглаживая выбившиеся пряди, и виновато вздыхая, если дёргала слишком резко. Когда с одеждой и волосами было покончено, Маруся отошла, посмотрела на меня прищурившись и решительно сказала:

— Румян надобно.

— Зачем? — не поняла я.

— Бледноваты вы, матушка-княгиня. Для виду бы…

Я не стала спорить. Если идти показывать всему дому, что я жива и в здравом уме, то выглядеть надо соответственно. Маруся нанесла румяна быстро и умело. Я покосилась в зеркало. Выглядела я после ее манипуляций действительно гораздо лучше.

— Вот теперь как надо, — одобрила служанка, довольная своей работой.

Я мысленно с ней согласилась и кивнула:

— Идём.

Обе служанки тут же подобрались. Маруся, как и прежде, пошла впереди, без лишних слов распахивая двери передо мной, Дуняша шла чуть сзади и сбоку.

Я же старалась делать самый невозмутимый вид, на какой была способна, хотя внутри меня всё было не так величаво. Во-первых, платье оказалось тяжёлым, во-вторых, голова после этого чудесного отвара яснее не стала, зато горечь держалась еще как. А в-третьих, я совершенно не понимала, куда именно меня сейчас ведут и что именно должна сказать, когда доберусь до этой сцепившейся кухонной братии.

Чем дальше мы шли, тем больше я понимала, что весь дом уже на ушах. Где-то хлопнула дверь, за стеной заплакал ребёнок. Навстречу попалась женщина с полотном в руках. Увидев меня, она отступила к стене и поклонилась так поспешно, словно я могла наказать её уже за то, что она дышит в мою сторону.

Чуть дальше двое парней с кадкой воды едва не врезались друг в друга, пока пытались согнуться при виде меня пополам.

Я ничего не говорила, просто шла дальше, но чувствовала, как на меня смотрят. Ну да. Всем же надо убедиться, что я ещё не сдохла.

Чем ближе мы подходили к кухонной половине, тем явственнее нарастал шум. Два голоса перебивали друг друга с таким азартом, что я невольно замедлила шаг.

— Это Прасковья? — уточнила я вполголоса у Маруси.

— Она самая, матушка-княгиня, — вздохнула та. — И кухарка с ней. С утра уже.

Я остановилась перед дверью, выдохнула, расправила плечи и вошла. Внутри оказалось жарко и душно. От печей тянуло теплом, паром и запахом мяса. Вдоль стен стояли столы, миски, горшки, корзины, связки трав, кадки с водой.

Впереди, с тяжёлой связкой ключей на поясе, стояла сухая прямая женщина лет под пятьдесят. Острый нос, сжатые губы, цепкий взгляд — это, должно быть, и была Прасковья, а напротив неё, раскрасневшись и уперев руки в бока, располагалась, по-видимому, главная кухарка: толстая и круглолицая.

Заметив меня, Прасковья дёрнулась первой и вдруг поспешно бухнулась на колени:

— Матушка-княгиня! Да я же для вас стараюсь! После того, что вчера было, как я без вашего слова из кладовой что выдам? А ну как опять кто отраву подсыплет? Я ж не себе берегу, я дому берегу, вам берегу!

— Да что ж она такое мелет, бесстыжая! — тут же взвилась кухарка и, не желая уступать, тоже рухнула на колени, только с другой стороны. — Я Марфе отвар велела варить! И бульон ей нужен, и людям обед нужен! А эта встала поперёк, будто теперь весь дом голодом морить положено!

— А я, значит, просто так поперёк встала? — вскинулась Прасковья. — После того, что с княгиней-матушкой ночью сталось, я и вовсе без нового слова ничего открывать не смею! Опять кто-нибудь в горшок дряни подсыплет, а виновата кто будет? Прасковья! Всегда Прасковья! И без того нынче неспокойно: волки к самой околице подходят, а следы в снегу мужики видели такие, что не поймёшь, зверь шёл или ещё кто.

— Да кто тебе что подсыплет, полоумная ты баба? — заорала кухарка. — Ты сама хуже волка!

— А если опять отрава?!

— А если с голодухи люди падать начнут?!

— Тихо. — я сказала негромко, но этого хватило, чтобы они сразу замолкли.

И тут за моей спиной кто-то кашлянул, я обернулась: в дверях стоял Михаил.

Михаил стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел так спокойно, что сразу стало ясно: помогать он не собирается.

Слушает, значит. Ждёт, как я выкручусь. Именно о такой супружеской поддержке я, конечно, и мечтала всю жизнь.

Я перевела взгляд обратно на Прасковью и постаралась заговорить как можно ровнее:

— Открывай кладовую, давай кухарке всё, что нужно, и перестань орать, как на пожаре.

Честно говоря, я не до конца понимала, в чём именно здесь был спор. Что можно брать из кладовой, что нельзя, но одно я знала точно: людей без еды оставлять нельзя.

Прасковья же посмотрела на меня с таким видом, будто ждала чего угодно, но только не этого. Она вцепилась в ключи так, будто я велела ей не кладовую открыть, а голову себе снять.

— Матушка-княгиня… не могу.

— Это ещё почему? — спросила я уже жёстче.

Она покосилась сначала на кухарку, потом на Марусю с Дуняшей, потом на Михаила и опустила глаза.

— Потому что вы сами велели, — выдохнула она. — К заднему ларю не притрагиваться, и к тому, что в дальней кладовой, тоже. Я бы вам сказала… только не при всех.

На кухне повисла тишина. Я заметила, как Михаил перестал подпирать косяк и едва заметно выпрямился. Ничего не сказал, только посмотрел на Прасковью так, что та ещё ниже опустила голову. О чем это она интересно? Что это за секреты у нее со старой Ярославой были?

Я перевела взгляд с неё на кухарку, потом на вытянувшиеся лица служанок и быстро всё взвесила. Что бы там ни было в этой кладовой, разбираться с этим сейчас, при всех, точно не стоит. Мало ли что прежняя Ярослава туда спрятала.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда поступим так, кухарка прямо сейчас получает всё, что нужно для Марфы и для обеда, а мы с тобой, Прасковья, спокойно идём в кладовую и смотрим, что там у нас такого важного. Заодно покажешь мне те травы, о которых ты толкуешь.

Кухарка первой вскочила на ноги, будто боялась, что я передумаю. Прасковья поднялась медленнее, сжимая связку в руке. Я кивнула ей, мол, веди, и уже развернулась к двери, когда краем глаза поймала движение. Михаил оказался рядом раньше, чем я успела сделать шаг:

— Прасковья, выдай для кухни все, что нужно сама, а матушка-княгиня пойдёт со мной. У меня к ней срочное дело.

Я медленно повернула голову к князю. Нет, ну какая прелесть. Сам вытащил меня из комнаты, дал мне влезть в кухонную свару. А теперь, когда мне стало хоть немного интересно, у него вдруг дело. Сам бы и разбирался тогда.

Но в слух я этого, разумеется, не сказала. Князь тем временем перевёл взгляд на Марусю и Дуняшу:

— Останетесь здесь, поможете на кухне, а княгиню я сам провожу.

Служанки тут же поклонились, Дуняша, кажется, даже облегчённо. Прасковья на мгновение застыла со своей связкой, но кухарка успела ухватить её за локоть и потащить к кладовой.

Михаил направился к выходу, не оглядываясь. Я пошла следом, а куда деваться? Слуги кланялись нам по дороге, я кивала в ответ и пыталась угадать, что за срочное дело. Марфе хуже? Кто-то ещё что-то натворил? Или, может, в доме всплыла ещё какая-нибудь дрянь, о которой мне пока милостиво не сообщили?

К тому моменту, как мы дошли до моей комнаты, я уже успела на придумывать столько бед, что самой стало не по себе.

Только когда за нами закрылась дверь, Михаил наконец заговорил.

— Я просил тебя показаться людям, Ярослава, а не устраивать ревизию и идти таскать мешки с крупой, — голос был низкий, с едва заметной хрипотцой. — Хочешь околеть окончательно?!

Я невольно фыркнула. Он что это, сердится на меня, что себя не берегу?

— Мешки я не таскала. Только хотела посмотреть, о чем там Прасковья толкует. Между прочим…

— Между прочим, почему отвар от доктора так и стоит не тронутый? — перебил он, кивнув на кружку, которую Дуняша оставила на столике.

Ну уж нет! Эту гадость я пить точно сейчас не буду.

— Я в порядке, — сухо ответила я, — Уже пришла в себя. Можешь не переживать, князь.

Он помолчал, потом тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу.

— Погорячился я утром. Увидел Марфу, и подумал, ты опять за старое взялась. Наговорил… лишнего. А ты, выходит, и не виновата была.

Я подняла бровь: это он о том, что сказал: «нас давно нет»? Так вроде по сказке так оно и было, отношения между князем и женой были в ней никакие, где тут лишнее?

Михаил шагнул ближе, и я невольно отступила спиной к столу.

— Я был не прав, — сказал он тихо, глядя мне прямо в глаза.

Затем взял меня за локоть и резко притянул к себе за талию. Я едва успела упереться ладонями ему в грудь, чтобы между нами осталось хоть какое-то расстояние.

— Ярослава Мстиславовна, я пришёл извиняться. Раз уж я виноват… — голос стал ниже, с хрипотцой, — то бери своё.

У меня глаза полезли на лоб.

— …что брать? — переспросила я, искренне надеясь, что ослышалась. — Какое своё? Ключи от кладовой? Или ты про отвар?

Михаил тихо хмыкнул, явно не поверив в мою внезапную «глухоту». Его ладонь скользнула по спине, поглаживая позвоночник. Я дёрнулась, пытаясь вывернуться, но он удержал без особых усилий.

— Не прикидывайся, Ярослава, — проговорил он низко, в самое ухо. — Раньше сама требовала, а я… отговаривался, отмахивался, уходил. Теперь я сам пришёл долг супружеский отдать, первый раз за много лет.

У меня челюсть медленно поехала вниз. Я едва не застонала, злая свекровь из сказки, оказывается, ещё и сексуально домогалась собственного мужа. А теперь этот муж, впервые за годы, сам пришёл «исполнить долг» и ещё гордится подвигом!

— То есть… ты сейчас мне одолжение делаешь? — выдохнула я. — «Ладно, жена, раз я виноват, бери тело, я потерплю»?!

Я извернулась ужом, выскользнула из его рук и отскочила за стол. Михаил же так и остался стоять с растерянным видом. Видимо не ожидал, что, придя героически «принести себя в жертву», его жертва вдруг убежит.

Нужно было срочно что-то придумать. Объективно, князь, был конечно, симпатичный: высокий, с этой тёмной аккуратной бородой и низким голосом, от которого внутри что-то трепетало. Я, может, и не возражала бы в другой жизни. Но в другой жизни я бы знала человека дольше, чем полдня!

А с Михаилом мы познакомились сегодня утром, если считать честно. И за это время, он успел меня обвинить в попытке убийства, заставить идти больной показываться людям, а теперь вот пришёл долг отдавать, как в банк!

Выгонять его сейчас, наверное, в нынешних обстоятельствах не лучшая стратегия. Но и пользоваться «шикарным предложением» настроения не было абсолютно точно.

— Михаил Ростиславич, — произнесла я как можно мягче, — я оценила ваш… порыв. Первый раз сам пришли, да ещё и с таким… щедрым предложением. — Я позволила себе быстрый взгляд чуть ниже его пояса и тут же вернула глаза к его лицу, — Но давайте не сегодня. Я еще слаба после вчерашнего, голова кружится… А если мы сейчас начнём «исполнять супружеский долг», то я рискую отключиться прямо под вами. И что тогда люди скажут?

Я попыталась улыбнуться, хотя внутри всё сжималось от неловкости.

— К тому же… вы утром сказали, что «нас давно нет». Дайте мне хоть пару дней поверить, что это было сгоряча. А то вдруг вы завтра снова передумаете, а я уже привыкну к такому внимательному мужу… — Я провела пальцем по краю стола. — А я, знаете ли, быстро привыкаю к хорошему.

— Значит… не сегодня? — спросил он низко.

— Не сегодня, — подтвердила я, улыбаясь уголком губ.

Михаил смотрел на меня несколько долгих секунд, потом выдохнул, отступил на шаг и кивнул:

— Отдыхай. До завтра попрошу тебя не беспокоить попусту.

Дверь за ним закрылась с тихим стуком. Я осталась одна посреди светлицы. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала версту, я опустилась на край кровати и тихо, нервно засмеялась.

— Это же… 18+, мать его, — выругалась я в пустоту. — В оригинальной сказке такого точно не было.

Остаток дня я провела в светлице. Михаил выполнил обещание: никто меня не беспокоил. Дуняша появлялась дважды, первый раз принесла обед: миску горячей каши с мясом и кружку с чем-то ягодным, поставила на стол и замерла в поклоне:

— Кухарка спрашивает, не желаете ли чего особого к ужину, матушка-княгиня?

— Не желаю, — сказала я. — Пусть сама решает.

Дуняша явно удивилась, видимо, прежняя Ярослава «сама решала» всегда и по каждому поводу, но ничего не сказала и ушла.

В итоге на ужин у меня был хлеб, варёное мясо, мочёные ягоды в плошке и горячее питьё, на этот раз с мёдом.

— Прасковья велела передать, что в кладовой всё в порядке, — сообщила она, расставляя еду. — И что завтра все покажет, как вы велели.

— Хорошо, — кивнула я.

В остальное время, в течении дня, я методично обыскивала комнату: три сундука, два короба у стены, полки с шкатулками. Я перебрала все, одежду, украшения, меховые накидки, гребни из кости, пояса с вышивкой.

Вот только никаких писем, никаких дневников, никакой записки с пометкой: «прочти это, попаданка» не обнаружилось. Прежняя Ярослава либо ничего не писала, либо хорошо прятала.

За окном по-зимнему быстро темнело. Вместе с ужином Дуняша принесла светильник, плошку с маслом и фитилём. Огонёк был маленький, тёплый и совершенно бесполезный для чтения или разглядывания чего-либо мельче монеты.

Я смотрела на этот огонёк и думала, значит, так здесь живут. Если темнеет, то ложишься и ждёшь утра или жжёшь масло, которого, судя по стенаниям Прасковьи о запасах, всегда не хватает.

Я попыталась вспомнить хоть что-нибудь из физики, что проходила в школе: про электричество, лампочку, нить накаливания, вольфрам и вакуум. Принцип примерно я помнила, но как все это воспроизвести понятия не имела.

— Ладно, — сказала я огоньку. — Лампочку я не изобрету. Может, хоть свечи придумаю как получше сделать.

Огонёк не ответил. Я легла на кровать, укрылась и закрыла глаза.

Утром я проснулась, и первые три секунды всё было хорошо. Потом я почувствовала косу на груди, открыла глаза, увидела красный полог, и вспомнила всё, что случилось.

Настроение мгновенно рухнуло. Я до сих пор свекровь в сказке, и сегодня мне предстоит дальше как-то всё разруливать.

— Ну, — сказала я потолку, — просыпайся, Ярослава Мстиславовна. Сегодня будем дальше спасать твою репутацию.

Я крикнула служанок, и Дуняша с Марусей тут же вбежали в комнату. Они умыли меня тёплой водой с душистыми травами, расчесали и заплели мою неподъёмную косу, помогли надеть тёмно-вишнёвый сарафан с золотой вышивкой. Я же все это время чувствовала себя манекеном в музее народного костюма.

Завтрак приказала подать сразу сюда, мне принесли густую пшённую каша с маслом, творог со сметаной, мёд и тёплый сбитень. Было неожиданно очень вкусно. Я ела и думала, что в моём времени такой завтрак стоил бы как поход в дорогой ресторан. Всё натуральное, всё свежее, фермерские продукты, никакой химии и пальмового масла.

После завтрака в дверь тихо постучали.

— Матушка-княгиня, — донёсся голос Прасковьи. — Вы велели показать кладовую. Я готова.

Ну вот и началось. Сейчас посмотрим, насколько глубоко старая Ярослава успела себя закопать.

Мы шли долго: через задний двор, потом спустились по узкой, почти тайной лестнице в полуподвал. Прасковья открыла тяжёлую дверь, окованную железом, и пропустила меня вперёд.

Я вошла и в нос сразу ударило острым запахом сушёных трав, прелого зерна, а от бочек тянуло чем-то кислым.

— С чего начнём, матушка-княгиня? — спросила Прасковья едва слышно.

— С трав, — ответила я. — Про что ты вчера говорила.

Ключница кивнула и повела меня в дальний угол кладовой, где стоял большой, окованный железом сундук и откинула крышку. Внутри аккуратными рядами лежали сушёные пучки, мешочки и несколько глиняных горшочков.

— Вот это вы велели не трогать, — прошептала она. — Особенно вот эти три.

Я наклонилась, на одном горшочке была едва заметная надпись: «Сон-трава» рядом «Белена», «Волчья ягода», «Арсеник»…

Арсеник… это так кажется мышьяк называют? Охренеть! Да у меня тут целый аптечный склад для серийного отравителя.

— Почему ты так боишься? — тихо спросила я. — Думаешь, я тебя обвиню в том, что меня опоили?

— Матушка… все знают, что ключи от этой кладовой только у меня. Если кто-то подмешал вам зелье… то виновата буду я.

— А ещё у кого были ключи? Кто вообще мог сюда попасть?

Прасковья покачала головой.

— Никто. Замок только один, а ключей всего два. Один у вас всегда был, второй — у меня. Я его даже ночью под подушкой держу… — Она вдруг осеклась и посмотрела на меня почти умоляюще. — Матушка, клянусь Богородицей, я ничего вам не подсыпала! Я же вам верой и правдой…

— Верю, — прервала я её. — Но кто-то всё равно это сделал. Значит, либо ключей было больше, либо…

Я замолчала, потому что в голове внезапно щёлкнуло. Постойте-ка…

Вчера я несколько часов методично перебирала все сундуки, шкатулки и короба в своей светлице. Пересмотрела каждую вещь, каждую шкатулку с украшениями. Ключей я среди вещей не видела, ни одного.

— Прасковья, — медленно произнесла я, поворачиваясь к ней. — А где именно я обычно держала свой ключ от этой кладовой?

Ключница моргнула, явно растерявшись от вопроса.

— На поясе, матушка. Вы его всегда носили с собой, на специальном серебряном кольце вместе с другими важными ключами.

Я невольно коснулась пояса. Сейчас там не было никакого кольца, а у меня оказывается и еще какие-то важные ключи были. По спине пробежал холодок, значит, что кто-то мог спокойно заходить сюда, пока я валялась без сознания, а может ключи пропали и еще раньше.

Но показывать Прасковье, насколько я растеряна, было нельзя. Так что, медленно выпрямившись, и стараясь сохранить каменное выражение лица, я спокойно добавила:

— Ладно, а с припасами что? Почему пускать сюда никого не хотела?

Прасковья заметно расслабилась, видимо, обрадовалась, что разговор ушёл от ядов и ключей. Она подошла к другому, ещё более массивному сундуку и с усилием подняла крышку.

— Вот здесь, матушка.

Внутри аккуратными стопками лежали дорогие ткани, серебряные кубки, янтарные бусы, шёлковые пояса и несколько штук тонкого заморского сукна. Всё это явно стоило немалых денег.

— Это остатки приданого старшей невестки, Авдотьи, — тихо произнесла Прасковья. — Вы… почти всё уже купцам распродали. Говорили, что «раз девка не рожает, пусть хоть польза от её сундуков будет».

Я молча смотрела на содержимое.

— Часть серебра вы отправили своему батюшке, — продолжала ключница, опустив глаза. — Говорили, что «князь всё равно не считает, а отцу надо помогать». А остальное… на ваши нужды, на меха, новые украшения, мази, притирочки.

Я молча смотрела на сундук. То есть я не просто стерва, я еще и собственную родню граблю.

— Закрывай, — сказала я наконец. — И больше без моего прямого приказа ничего из этого сундука не трогать. Авдотье… вернём, что ещё можно.

Прасковья посмотрела на меня так, будто я только что заявила, что собираюсь летать на метле.

— Матушка?..

Я обвела взглядом остальные полки и спросила как можно спокойнее:

— Есть что-то ещё, что я велела подготовить?

Ключница помялась, потом неохотно кивнула и подвела меня туда, где стояло несколько больших плетёных корзин и два крепких ларя.

— Вот… собрано для отвоза в лес, — тихо сказала она. — Как вы и приказывали.

Я подошла ближе. В корзинах лежали аккуратно упакованные продукты: большие куски вяленого мяса, мешки с зерном, мёд в запечатанных глиняных горшках, сушёная рыба, соль и даже небольшой бочонок с крепким мёдом.

Прасковья продолжала, не поднимая глаз:

— Если в этот раз опять брать из княжеских запасов, то до лета может не хватить. Особенно зерна и мёда. Люди уже ропщут, что запасы тают. Как прикажете собирать на этот раз, матушка?

Она замолчала, явно ожидая привычных указаний.

— Мы что это регулярно кого-то в лесу кормим?… — медленно проговорила я.

Прасковья кивнула, не решаясь добавить больше.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Это уже не просто тайные яды и распродажа приданого. Зачем старой Ярославе припасы в лес отвозить?

— Напомни-ка, как часто мы всё это в лес отвозим? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Каждое новолуние, матушка. Как вы и приказывали. — Во взгляде ключницы плескался настоящий страх. — И строго-настрого велели, чтобы никто, кроме меня, об этом не знал. Особенно князь.

После возвращения из кладовой я сначала направилась в свою комнату, пытаясь привести мысли в порядок: яды, распроданное приданое, таинственная дань в лес… голова шла кругом!

Но больше всего, сейчас беспокоило другое. Едва закрыв за собой дверь, я бросилась к вещам, которые одевала вчера, потом к шкатулкам, к сундуку с украшениями, к резному ларцу, проверяя по второму кругу… Ключей не было.

Я села на край кровати и несколько секунд просто смотрела в одну точку.

Если я, то есть старая Ярослава, носила их всегда с собой на поясе, то странно, что пропажа обнаружилась только сейчас. А если… княгиня сама их кому-то отдала?

«Кому ты могла их отдать, сволочь? И зачем?» — мысленно обратилась я с своей предшественнице. Та, разумеется, не ответила.

Подозревать всех было бессмысленно и опасно. Если я сейчас начну громко требовать менять замки, тот, кто за всем этим стоит, сразу поймёт, что я что-то раскопала. Нужно действовать аккуратнее.

Я встала, одёрнула сарафан и глубоко вдохнула.

— Ладно, Яся… — пробормотала я себе под нос. — Пора привлекать тяжёлую артиллерию.

— Дуняша! Маруся! — стоило позвать, как служанки мгновенно появились, видимо, дежурили неподалёку.

— Чего изволите, Матушка-княгиня? — поклонились девушки.

— Я хочу видеть князя. Где он сейчас?

Служанки быстро переглянулись, Маруся чуть замялась.

— Князь-батюшка в большой горнице… Там все старосты собрались, приехали из дальних волостей с жалобами и данью. Уже второй час сидят.

— И долго они ещё там будут, как думаешь?

Маруся слегка поклонилась и ответила осторожно, почти извиняясь:

— Трудно сказать точно, матушка-княгиня… Обычно, когда волостей приезжают, князь-батюшка с ними до обеда, а то и до вечерней трапезы сидит. Иногда и дольше, если споры большие.

Дуняша кивнула, подтверждая, и добавила чуть тише, глядя себе под ноги:

— Сегодня много людей собралось… Может, до самых сумерек просидят.

Обе девушки замерли, явно ожидая, что я либо рассержусь, либо прикажу всё равно позвать мужа.

Я немного подумала и спокойно покачала головой:

— Не стоит его тогда отрывать от дел. Но когда совет закончится, и князь освободится, передайте ему, что я хотела его увидеть.

В конце концов ключи пропали не сегодня, несколько часов ничего не решат. А вот если я сейчас вломлюсь посреди совета — это уже будет заметно всем. Лучше дождаться.

Маруся и Дуняша явно облегчённо выдохнули.

— Слушаемся, матушка-княгиня, — в один голос ответили они и снова быстро поклонились.

Я уже собиралась отпустить их, когда с улицы вдруг донёсся громкий, разухабистый шум: лошадиное ржание, мужской хохот, звон бубенцов и чей-то заливистый смех…

Я повернула голову к окну.

— Что это там такое?

— Это, наверное… — начала Маруся и слегка запнулась, — старший княжич, Всеволод Михайлович, с охоты вернулся.

— С охоты, да, — поддакнула Дуняша, но голос у неё был слишком неубедительный.

Я приподняла бровь. С улицы донёсся очередной взрыв хохота, женский визг и звук разбитой глиняной посуды.

— Интересная у него охота, — сухо заметила я.

Служанки покраснели почти одновременно.

— Они… наверное, кабана большого взяли, — промямлила Маруся, глядя в пол. — Вот и… празднуют.

— Да-да, — подхватила Дуняша. — Очень большого.

С улицы снова раздался женский смех, затем чей-то басовитый вопль. Я медленно повернулась к служанкам. Обе девушки стояли, как провинившиеся школьницы, и явно мечтали провалиться сквозь пол.

— Ну идем, — спокойно сказала я.

— Куда, матушка-княгиня? — Маруся и Дуняша одновременно округлили глаза.

— Сына с «охоты» встречать. — мрачно произнесла я.

Когда мы вышли, то картина, открывшаяся передо мной, оказалась ещё «веселее», чем я ожидала.

Посреди двора стоял высокий статный парень лет двадцати: шуба нараспашку, волосы растрёпаны, в одной руке кубок, а в другой — поводья коня. Рядом с ним хихикали две девицы в нарядных платках, а чуть дальше еще какие-то девицы и парни громко ржали, кто-то бренчал на гуслях, кто-то уже лежал в снегу.

А прямо перед ними всеми, в одном тонком сарафане, стояла невысокая худенькая девушка. Длинная светлая коса, почти белая на фоне снега, выбивалась из-под тонкого платка. Лицо у неё было очень бледное, с покрасневшими от слёз глазами и дрожащими губами. Она стояла на снегу в домашних сапожках, обхватив себя руками, чтобы хоть немного согреться.

— Всеволод… пожалуйста, тише. — тихо и умоляюще обратилась она к тому самому шалопаю в распахнутой шубе, — У батюшки совет, люди ждут… а матушка только вчера болела…

«Ага, значит, это и есть Авдотья. А перед ней старшенький», — догадалась я.

— Да ладно тебе, — отмахнулся старший сын, всё ещё улыбаясь. — Я с охоты вернулся, добыча знатная, а ты сразу начинаешь: «тише, тише». Дай человеку хоть немного расслабиться!

— С охоты… — тихо, но отчётливо произнесла она. — А эти размалеванные, значит, тоже часть добычи были? Ты за ними, что ли, охотился?

Всеволод резко повернулся к ней, улыбка стала кривой:

— Что ты сразу придумываешь?! Мы просто повеселились!

Он раздражённо дёрнул плечом и уже собирался пройти мимо жены, когда вдруг заметил меня, стоящую в нескольких шагах. На секунду на его лице мелькнуло удивление, которое быстро сменилось привычной широкой улыбкой.

— Матушка! — громко и весело воскликнул он, широко разведя руки. — А я как раз собирался к тебе зайти!

Он подошёл, слегка пошатываясь, и поцеловал мне руку. Авдотья же стояла чуть в стороне, низко опустив голову.

— Всеволод, — тихо позвала я, но во дворе мгновенно стало очень тихо. — Ты уверен, что ты с охоты пришёл? Что за вид у тебя? И компания? — я смерила румяных девиц, хихикающих за его спиной презрительным взглядом.

Всеволод хмыкнул, всё ещё пытаясь сохранить беспечную улыбку:

— Матушка, ну что ты… Обычная охота. Кабан попался хороший, вот и праздновали немного…

В этот момент Авдотья шагнула вперёд, бледная и дрожащая, и торопливо заговорила, явно ожидая, что сейчас вся вина ляжет на неё:

— Матушка, это я виновата… Я плохо его встретила, совсем не подготовилась… Он же с дальней дороги, устал, а я не вышла сразу, одета не как положено… Со мной ему не весело, я знаю… это я не умею… Это всё из-за меня…

Она говорила быстро, сбивчиво, почти захлёбываясь, и каждое слово звучало так, будто она повторяла его уже сотни раз. Руки у неё тряслись, костяшки пальцев побелели.

«Что же… — мысленно поморщилась я. — Старая Ярослава в выходках этого здоровенного лба всегда ее винила? Или как еще объяснить, что Авдотья вместо него оправдываться начинает?»

Я подняла руку, прерывая девушку, и посмотрела прямо на сына:

— Хорошая охота, Всеволод. Кабана правда не вижу, зато прекрасно вижу, как твоя жена стоит на морозе в одном сарафане, пока ты чужих девок по двору таскаешь.

Всеволод моргнул. Улыбка окончательно сползла с его лица.

— Матушка, ну что ты сразу… — он слегка развёл руками, пытаясь сохранить остатки беспечности. — Мы же просто посмеялись, повеселились немного. Я их даже не трогал, честное слово! Они просто… компанию веселили. Кабан правда был хороший, вот и настроение поднялось.

Авдотья тихо всхлипнула, но быстро прижала руку ко рту.

— Зато я тебя сейчас трону, Всеволод. Через пять минут здесь не должно остаться ни одной лишней души. Праздник окончен.

Всеволод хотел что-то сказать, но я продолжила ещё тише и жёстче:

Я обвела тяжёлым взглядом всю его компанию и добавила, чеканя каждое слово:

— А если хоть кто-то здесь задержится — прикажу выпороть прямо здесь, посреди двора. На глазах у всей челяди. И тебя первого, Всеволод. Чтобы завтра весь город обсуждал, как княжич от матери по заднице получил.

Во дворе повисла мёртвая тишина, даже гусляры замерли. Девицы за спиной сына перестали хихикать и испуганно попятились. Слуги, которые до этого делали вид, что «просто проходят мимо», застыли на месте.

Угрожать взрослому сыну поркой — это, конечно, крайне непедагогично, но, чёрт возьми, тут, похоже, по-другому не объяснить!

Всеволод смотрел на меня с растерянным, почти детским выражением лица. Краска медленно сходила с его щёк.

Я повернулась к Авдотье. Голос мгновенно потеплел:

— Авдотья, пойдём в дом. Ты совсем замёрзла.

Я взяла её под руку. Девушка вздрогнула от неожиданности, но послушно пошла рядом. Когда мы поднимались на крыльцо, я услышала за спиной хриплый голос сына:

— …Расходимся.

Авдотья шла рядом со мной, мелко дрожа. Я крепче прижала её к себе, пытаясь хоть немного прикрыть своим телом от пронизывающего ветра.

У самого крыльца нас догнали Маруся и Дуняша.

— Матушка-княгиня! — выдохнула старшая из служанок. — Куда изволите?

Я остановилась, оглянулась на двор. Хоть голос у Всеволода был хриплый и недовольный, но спорить со мной он не решился, и сейчас раздавал последние указания.

— Сын же говорил, что собирается в малую горницу праздник продолжать, — тихо пробормотала я. — Так что туда и идем, и принесите нам чаю с мёдом и травами. Авдотье нужно согреться.

Прежняя Ярослава, судя по взгляду служанок, в малой горнице прежде чай с невестками не гоняла.

— Матушка… — тут же испуганно пискнула Авдотья, — Может, не надо чаю… Я уже согрелась. Правда-правда. Я лучше пойду к себе, не буду вам мешать…

— Слушать ничего не хочу, — отрезала я. — Не упирайся.

Я решительно потянула ее за собой. Авдотья испуганно пискнула, но сопротивляться не посмела. Я практически утащила её вверх по крыльцу, крепко держа под руку.

Малая горница встретила нас уютным теплом. Я сразу усадила Авдотью на лавку ближе всего к печи, а сама села рядом.

Через пару минут прибежала Дуняша с подносом, на котором было два глиняных стакана с душистым чаем, мёд в небольшой плошке, сушёные ягоды и несколько пряников. Поставив всё на стол, девушка поклонилась и вышла, оставив нас вдвоём.

— Пей, давай, — Я подвинула Авдотье стакан.

Она взяла стакан, но пить не спешила, смотрела на него, будто там мог быть яд. Похоже, раньше Ярослава звала её «поговорить за чаем» только тогда, когда хотела окончательно добить морально или вообще отравить.

Я немного помолчала, давая ей прийти в себя, потом тихо спросила:

— Ну и что ты сама думаешь про сегодняшнее поведение Всеволода?

Авдотья открыла рот, собираясь ответить, но в этот момент дверь скрипнула, мы обе одновременно повернули головы. На пороге стоял хмурый Всеволод. Шубу он уже снял, а волосы пригладил. Он обвёл нас тяжёлым взглядом, задержался на стаканах с чаем, на Авдотье, которая мгновенно сжалась, и наконец остановился на мне.

— Ну и что это такое, матушка? — начал он с порога, голос низкий и злой. — Почему ты меня при всех позоришь? При челяди, при гостях? Как мальчишку! «Выпорю», «вон из дома»… Я что, холоп последний?

Всеволод сделал шаг вперёд, явно распаляясь.

— Я с охоты вернулся, люди радовались, а ты меня при всех… как щенка! Про меня теперь весь двор будет шептаться!

Я спокойно выслушала его тираду и чуть приподняла брови в ответ:

— Это я тебя опозорила? Серьёзно? А не ты сам себя опозорил, Всеволод Михайлович? Ты как с женой на людях обращался? Притащил во двор гулящих девок, сам в шубе нараспашку, а Авдотья в одном сарафане на снегу стоит и мёрзнет. И вместо того чтобы её в дом завести, ты ещё и отмахиваешься от неё, как от надоедливой мухи. Это, по-твоему, нормально для княжича?

Голос у меня становился всё жёстче.

— Ты наследник. Старший сын. Люди на тебя смотрят. Что они сегодня увидели? Что княжич может свою жену на морозе держать, пока сам с чужими бабами веселится? И ты ещё имеешь наглость приходить сюда и жаловаться, что я тебя «опозорила»?!

Всеволод покраснел до ушей. Он явно не ожидал такого поворота.

— Матушка, ну что ты… Я же не специально! Просто повеселились после охоты, а она сразу в слёзы…

Я наклонилась чуть вперёд и посмотрела ему прямо в глаза, не давая отвести взгляд.

— Ты боишься, что теперь весь двор будет шушукаться, будто старший княжич мать слушается? — тихо, почти ласково спросила я. — Ох, Всеволод… Да ты должен Богу молиться, чтобы именно об этом и шептались! Представь, что будет, если другой слух пойдёт! Мол, старший княжич с охоты вернулся, девок целую ватагу притащил, а жену на морозе оставил. Понимаешь, что тогда будет?

Всеволод нахмурился, явно не понимая, к чему я клоню.

— Что? — буркнул он, всё ещё с вызовом.

— Что-что! — жёстко отрезала я. — Скажут: видать княжич-то гулящий, чужих баб портит! — я сменила тон и заговорила ехидным, передразнивающим голосом, — Теперь любая из них через девять месяцев может смело на тебя показывать!

Всеволод резко дёрнулся, лицо пошло багровыми пятнами. Он явно представил, как именно это будет звучать из уст дворовых баб.

— Да не было у меня ничего! — почти выкрикнул он. — Я их пальцем не тронул!

— А при чём тут это? — уже жёстким голосом парировала я.

— Да при том! — вскинулся он, шагнув вперёд. — Пусть болтают, мне что, за каждым языком бегать? Я княжич, между прочим! Охота, веселье — нормальное дело для мужчины. Все так живут!

Я чуть прищурилась, спокойно давая ему выговориться. Когда он наконец замолчал, тяжело дыша, я тихо, но очень веско ответила:

— Вот именно. Ты — княжич. Поэтому с тебя и спрос другой, и интерес к тебе у людей другой. Все видели, как ты во дворе с размалёванными девками гулял, а твоя жена в одном сарафане на снегу стояла и плакала. Теперь каждая из тех девиц, если вдруг «случайно» понесёт, будет кивать именно на тебя. И что ты будешь делать? Чужого ребёнка в дом брать? Или по дворам прятаться? Никто не поверит, что ты не причем.

Я сделала паузу, мысленно усмехнувшись самой себе. Судя по тому, как стремительно бледнел Всеволод, до него мои слова потихоньку начинали доходить.

На миг мне даже стало его жаль. Всё-таки он ещё совсем молодой парень, но я тут же отогнала эти эмоции. Если не напугать его сейчас так, чтобы навсегда отбить охоту к подобным «весельям», потом будет только хуже. А раз так, то надо «дожимать».

Всеволод судорожно сглотнул и тихо, уже без прежней бравады, проговорил:

— Матушка… ну зачем ты так… Я правда ничего такого не делал…

— Репутация, сынок, вещь такая: один раз испачкаешь, потом хоть в кипятке отмывайся, — жёстко ответила я. — И если бы ты с женой ласковый был, слушал её, в обиду не давал — может, кто и поверил бы тебе. А ты что сегодня при всех устроил? Показал всему двору, что Авдотью ни во что не ставишь. На морозе оставил, отмахнулся, как от надоедливой собаки, до слёз довёл. Так кто теперь тебе поверит, что ты ей не изменял? Никто.

Всеволод опустил голову. Щёки его пылали уже не от злости, а от стыда. Он покосился на Авдотью, которая сидела рядом со мной бледная и напряжённая, и впервые за весь разговор, кажется, по-настоящему смутился.

— Авдонюшка… — глухо выдавил он, не поднимая глаз. — Прости. Я… не хотел тебя обидеть.

Авдотья едва заметно кивнула, по её лицу было видно, она сейчас в полнейшем шоке от того, что услышала.

— Одного «прости» теперь мало, сынок, — поспешила добавить я. — Чтобы люди забыли сегодняшний позор и перестали шептаться, тебе придётся очень постараться. Теперь ты будешь носить свою жену на руках. Будешь при всех показывать, как она тебе дорога: и в доме, и во дворе, и когда гости приедут. Чтобы весь двор видел: старший княжич свою Авдотью уважает и любит больше всех на свете. Понял?

Всеволод поднял на меня растерянный взгляд.

— Матушка…

— Иначе, — продолжила я жёстче, — Чужие дети не самое страшное, что случиться может. Потому как репутация изменщика, она же во всем. Если ты в собственном браке верность удержать не способен, то как на тебя в княжестве положиться? Сегодня жену не уважаешь, завтра дружину, послезавтра — весь народ. Все старосты отсюда до самых дальних волостей будут шептаться: «Старший княжич ненадёжный». И когда придёт время, никто не захочет идти за тобой и присягать по-настоящему. Потому что как быть верным тому, от кого самого верности ждать не приходиться?

Конечно, я сильно накручивала, но, если не напугать его по-настоящему, он так и будет продолжать себя вести. Как ещё достучаться, если не через самое больное?

Всеволод сидел уже совершенно белый. Руки его дрожали, он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескался глубокий ужас.

Я выдержала паузу, давая ему до конца прочувствовать сказанное, и тихо, но твёрдо закончила:

— В общем, хочешь, чтобы тебя уважали как будущего князя, начинай с того, что уважаешь свою жену. Иначе… — я развела руками, позволяя ему додумать самому.

Всеволод молчал несколько долгих секунд.

— Я понял, матушка, — хрипло сказал он. — Я… всё понял. — Он повернулся к Авдотье. — Авдонюшка… прости меня. Я сегодня как последний дурак себя вёл.

Я уже думала, что на этом и закончим, но Авдотья вдруг подняла голову.

— Я тебе сколько раз говорила, Всеволод… — тихо, но неожиданно твёрдо произнесла она. — Я тебе не игрушка и не пустое место, если тебе со мной скучно, то так и скажи! А унижать меня при всех… больше не смей!

Всеволод растерянно моргнул. Видимо, такое от всегда тихой и покорной жены он услышал впервые.

«Ого, — мысленно фыркнула я. — Похоже Авдотья наконец почувствовала за собой силу и решила не упускать момент. Умница, девочка, давно пора!»

Я поднялась с лавки.

— Ну вот и хорошо, что вы друг друга услышали, — спокойно сказала я. — А у меня еще свои дела есть. Маруся! Дуняша!

Служанки зашли сразу, стоило позвать.

— Проводите меня к Марфе, — распорядилась я. — Хочу узнать, как она себя чувствует после вчерашнего.

Я вышла, оставив молодых наедине. Идя по коридору, тихо выдохнула и едва заметно улыбнулась. Сегодня я впервые почувствовала, что могу хоть что-то изменить в этом доме, и это чувство очень вдохновляло. Неплохо для второго дня в роли злой свекрови.

Осталось только узнать, куда запропастился третий сын…

В комнату Марфы я вошла тихо, почти на цыпочках. Она лежала на кровати, а неподалеку от нее в углу тихо пряла служанка. Увидев меня, девушка вздрогнула и попыталась приподняться на подушках. Лицо у неё было всё ещё бледное, но уже не такое мраморное, как вчера. За моей спиной тихо вошли Маруся и Дуняша — встали у дверей на случай, если что понадобится.

— Матушка … — прошептала Марфа вместо приветствия.

— Лежи, — я подняла руку и подошла ближе. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше. Лекарь сказал, ребёнок держится. Сердце у него бьётся ровно.

Я кивнула, присела на лавку рядом и позволила себе искреннюю улыбку.

— Вот и хорошо. Значит, будем беречь вас обоих.

Марфа смотрела на меня с осторожным удивлением. Я огляделась.

— А где Павел?

— С батюшкой на совете, — тихо ответила она. — Когда совет начался, Всеволод на охоте был, так что Павел вместо него пошел помогать отцу…

Я мысленно выругалась. Из-за того, что старший лоботряс, среднему вместо него отдуваться на совете. Красавец, Всеволод, ничего не скажешь!

Марфа помолчала, потом повернулась к одной из моих служанок.

— Дуняша… долго ли они там ещё, не слышно? — голос у неё слегка дрогнул.

Дуняша покачала головой:

— Пока не выходили, Марфа Андреевна.

Марфа кивнула, но пальцы её продолжали нервно мять край одеяла, комкая ткань. Она несколько раз сглотнула, будто слова застревали в горле, и только потом, не поднимая глаз, тихо добавила, будто сама с собой:

— Интересно… Павел рядом с батюшкой сидит?

Марфа прикусила губу, взгляд метнулся к двери, потом обратно к одеялу. Было видно, как она пытается держать себя в руках, но у неё плохо получается.

Я удивлённо повернулась к своим служанкам.

— А есть из-за чего беспокоиться? Совет опасен может быть?

Маруся и Дуняша быстро переглянулись. Маруся шагнула ближе и, наклонившись к моему уху, зашептала едва слышно:

— Дочь старосты Силантия с отцом приехала. Он её с собой на совет взял, мол, сыновей нет, пусть дочь учится. А Павел как раз сегодня на совет пошел, вместо брата. Вот Марфа и нервничает, матушка-княгиня…

Я невольно произнесла вслух, искренне удивлённая:

— Дочь Силантия? А что с ней не так?

Марфа резко вскинула голову. В её глазах мелькнула боль, смешанная с обидой.

«Это что… какая-то ее соперница?» — мелькнуло у меня в голове.

Точно, Михаил ведь в первый день как я появилась здесь, что-то говорил про какую-то «другую», которую я якобы хотела вместо Марфы. Неужели дочь Силантия и есть эта «другая»? В комнате повисла тяжёлая, неловкая тишина.

Марфа смотрела на меня так, будто я только что подтвердила все её худшие опасения. Я сухо кашлянула, стараясь сохранить спокойный тон.

— Я к тому, — добавила я уже ровнее, — что на совете им не до глупостей. Там они дела решают. Павел я уверена с отцом сидит. И делает то, что должен, ему там не до… отвлечений. Не переживай, Марфа. Всё будет хорошо.

Марфа отвела взгляд и положила ладонь себе на живот, словно защищая. Несколько секунд она молчала, кусая губу, а потом вдруг заговорила:

— Не переживай… — повторила она мои слова с болезненной усмешкой. — Я тут лежу с животом… А она там, рядом с ним. Будет сидеть, улыбаться, глазки строить… руку «случайно» заденет, под столом ножкой прижмётся к его бедру… А Павел — он же мужчина, устанет… — голос стал высоким и ломким, — и не оттолкнёт.

Она резко замолчала, будто испугалась самой себя.

— Я глупости говорю… — быстро добавила она, опустив голову. — Простите, матушка.

Первым порывом у меня чуть не вырвалось: «А нафиг тебе такой муж, если он на первую же улыбку поведётся?» Но я вовремя прикусила язык, здесь не двадцать первый век. Здесь нельзя просто сказать «найдёшь лучше». Здесь если муж изменит, то виновата всегда жена: «не уберегла», «не удержала», «плохо ублажала».

Я глубоко вдохнула и твёрдо ответила:

— Павел теперь не просто твой муж, он отец твоего ребёнка, а это уже совсем другое. Он не мальчик уже, чтобы на каждую ножку под столом кидаться.

Марфа подняла на меня глаза, в них явно было удивление. Я повернулась к Дуняше:

— А чтобы тебе было спокойнее… Дуняша, сходи сейчас к горнице, где идёт совет. Передай слугам, которые у дверей дежурят: как только Павел выйдет, то пусть сразу идёт сюда, к Марфе, не задерживаясь нигде. Скажи, что это мой приказ.

Дуняша поклонилась и быстро вышла.

Марфа смотрела на меня так, будто я только что совершила чудо. Она открыла рот, но ничего не сказала, только крепче прижала ладонь к животу. Через несколько минут Дуняша вернулась, слегка запыхавшаяся.

— Матушка-княгиня, — быстро заговорила она, — совет только-только закончился. Старосты остаются у нас на ночь, будут вечерять. Павлу я всё передала, он сказал, что сейчас придёт.

— Хорошо, — кивнула я и встала. — Проводите тогда меня к князю. Раз совет закончился, могу поговорить с ним.

Мы вышли из комнаты Марфы, и дверь за моей спиной тихо притворилась.

В доме стоял шум: где-то переговаривались мужчины, скрипели лавки, хлопали двери, слуги сновали быстрее обычного, стараясь никому не попасться под руку. У самой большой горницы мы замедлились. Я уже собиралась войти, когда из проёма вышел Михаил.

— Ты вовремя, — сказал он негромко. — Я как раз собирался к тебе.

«Опять этот взгляд, — мелькнуло у меня в голове. — Как тогда, в светлице, когда он пришёл «долг супружеский отдать». Сейчас он снова смотрит на меня так же…»

Мы отошли чуть в сторону от двери.

— А зачем ты хотел ко мне идти? — спросила я первой.

Михаил посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, потом повернулся к двум слугам, которые как раз проходили мимо:

— Вы двое, идите баню затопите. И чтобы пар стоял хороший.

Слуги замерли.

— Князь-батюшка… так завтра же банный день, утром ведь завтра печи топиться будут…

— Я сказал сегодня, — отрезал Михаил, не повышая голоса, но тон был такой, что желание возражать у слуг отпало. — Устал на совете. Вымыться хочу.

Слуги поклонились и быстро ушли выполнять приказ. Михаил снова повернулся ко мне.

— А ты чего пришла? — спросил он, слегка приподняв бровь. — Про совет спросить? Или про дочь Силантия узнать?

Я чуть опешила, но он не дал мне ответить.

— Сразу скажу, — продолжил Михаил твёрдо, — я их приказал в соседнем тереме разместить. Сюда к нам не пущу, даже не проси. Другие старосты пусть тут ночуют, но ее не позволю.

Я на мгновение растерялась. Он что, решил, что я из-за этой девицы пришла?

— Нет, я не по этому поводу. — Я зажмурилась и только потом добавила, — Я кажется, ключи потеряла.

— Какие именно? — спросил он спокойно.

— Все! — ответила я. — Те, что на поясе были. Там и от кладовой ключ был. Я всё перебрала у себя. Ни в сундуках, ни в шкатулках нигде нет. В общем, или я их потеряла, или их кто-то украл, пока я с отравлением слегла. Поэтому было бы хорошо замки сменить.

Михаил помолчал, глядя на меня сверху вниз. Потом медленно кивнул.

— Замки сменить… Хорошо.

Я уже начала расслабляться, когда он сделал полшага вперёд, почти прижав меня к стене.

— Только этого мало.

— В каком смысле? — я невольно напряглась.

Михаил чуть склонил голову, разглядывая меня так, будто видел впервые.

— Если ключи не потерялись, значит их взяли. Придётся поднимать всех, кто к тебе заходил в тот вечер… трясти людей, лезть в сундуки. Дело серьёзное.

Его взгляд медленно спустился по моему лицу, задержался на губах, вернулся к глазам. Голос стал низким, почти интимным:

— За такую услугу с тебя причитается, Ярослава.

— Что ты хочешь? — у меня пересохло в горле.

Михаил наклонился так близко, что его дыхание обожгло мне висок. Губы почти коснулись уха.

— Сегодня баню уже топят, — тихо произнёс он. — Приходи. Потрёшь мне спину… веничком похлестаешь. Как раньше.

«Точно, как в тот раз, — подумала я. — Тогда он якобы извинялся, а теперь ключи использует как предлог. Ну и выдумщик…»

— Михаил… — голос предательски дрогнул. — Я ещё слаба после отравы. Да и слуги сказали, что баня завтра.

Он не отодвинулся, а наоборот, чуть прижался, и я почувствовала, как сильно бьётся его сердце. Его грудь была горячей даже сквозь рубаху, а тяжёлое и чуть прерывистое дыхание, обжигало кожу у виска.

— Завтра — это завтра, — мягко, но очень уверенно ответил он. — А сегодня я устал, и хочу именно твоих рук.

«Да чего это его так приспичило? — пронеслось у меня в голове. — Он же три года к старой Ярославе почти не подходил, а тут второй раз за два дня сам подкатывает…»

Я попыталась напомнить:

— Я же тебе говорила уже, дай время в твои чувства поверить, а то потом мне будет больно, если ты снова говорить будешь, что «нас нет».

Михаил на секунду замер, но потом тихо, почти нежно усмехнулся.

— Да ты чего… Я же просто про баню. Ничего такого, чистым хочу быть.

Он чуть отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. Взгляд был тёмный и совершенно не «просто про баню».

— Но если ты еще слаба сегодня… То завтра же банный день. — Его глаза потемнели, дыхание стало глубже, а голос упал до низкого, бархатного шёпота, — И тогда ты точно пойдёшь, без отговорок. Договорились?

Его пальцы легко, почти невесомо провели по моей щеке, будто проверяя, не отстранюсь ли я.

— Завтра ты будешь в бане со мной, и будешь делать всё, что я скажу.

Он выпрямился, развернулся и пошёл по коридору, оставив меня стоять с бешено колотящимся сердцем.

«Я буду с Михаилом в бане наедине» — от этой мысли внутри стало жарко и тревожно одновременно. Похоже на этот раз мне уже точно не отвертеться.

Я вернулась в свою светлицу, закрыла дверь и несколько минут просто стояла посреди комнаты, пытаясь унять сердце.

Перед тем как отпустить меня, Михаил с самым спокойным видом попросил «подобрать что-нибудь нарядное» к ужину со старостами. Так я, собственно, и узнала, что вообще должна на этом проклятом ужине присутствовать. И, честно говоря, новость эта выбила меня из колеи не меньше, чем его утренние намёки на завтрашнюю баню.

Ужин со старостами, замечательно!

А если меня там кто-нибудь о чём-нибудь спросит? Вернее, не кто-нибудь, а тот, кого я, по идее, знаю много лет. А я даже по имени никого назвать не смогу!

Я прошлась по комнате, машинально поправляя складки на рукаве.

Силантий с дочерью, опять же… наверняка они захотят перекинуться парой слов. Что если я их не узнаю? Или, хуже того, ляпну что-нибудь совсем неуместное?

И что я сделаю? Спрошу: «простите, а вы кто вообще?» Или ляпну что-нибудь такое, после чего они решат, что княгиня окончательно сошла с ума?

Я невольно фыркнула. Да, это определённо произведёт впечатление.

Я села у окна, глядя на темнеющий двор. Слуги уже носили блюда и кувшины — ужин явно приближался. В голове крутилось всё сразу: ключи, баня, Силантий, завтрашний день… Нужно было срочно придумать, как выкрутиться, не вызвав подозрений.

Интересно, здесь вообще есть что-то вроде… портретов? Ликов? Да хоть какие-нибудь подобия изображений, по которым можно заранее понять, кто есть кто?

Я медленно выдохнула.

Нет. Так я на ужин идти не могу. Нужно каким-то образом хотя бы выяснить, с кем именно мне предстоит иметь дело. И тут меня вдруг осенило. Я резко развернулась к двери.

— Дуняша! Маруся! — позвала я.

Служанки появились почти мгновенно.

— Матушка-княгиня? — поклонились они.

Я на секунду задумалась, как бы сформулировать просьбу так, чтобы не звучать как человек, который внезапно потерял память.

— Я сейчас с князем говорила, — начала я спокойно, — он упомянул, что сегодняшний совет был… напряжённым.

Служанки переглянулись.

— Некоторые из старост, — продолжила я, чуть понизив голос, — остались недовольны. И я почти уверена, что за ужином они не ограничатся трапезой.

Маруся едва заметно кивнула.

— Я хочу помочь князю, — сказала я. — А для этого мне нужно понимать, о чём они думают и как между собой говорят… когда его нет рядом.

Я сделала паузу, будто взвешивая слова.

— Скажем так… мне было бы полезно услышать их разговоры заранее. Но так, чтобы никто не догадался, что я их слышала.

Дуняша моргнула, потом ещё раз, и вдруг её лицо просветлело. Маруся же и вовсе удивилась не моим словам.

— Конечно, матушка-княгиня, — спокойно ответила Маруся. — Вы ведь так уже делали раньше. Прикажите, мы отведём.

Я едва не выдала себя от радости. Значит, старая Ярослава тоже иногда подслушивала чужие сплетни. Отлично!

— Разумеется, — кивнула я с самым невозмутимым видом. — Но сейчас хочу… убедиться, что понимаете, насколько все серьезно и ответственно.

— Мы понимаем, матушка-княгиня, — спокойно и уверенно сказала Маруся.

Дуняша тоже закивала и добавила чуть тише:

— Мы проведём вас так, как вы любите, тихо и незаметно.

Маруся улыбнулась едва заметно, почти по-деловому, и от этой улыбки у меня внутри неприятно кольнуло: значит, это действительно не первый раз, когда «я так люблю».

— Силантий с дочерью в малой гостевой, — продолжила она. — Их отдельно поселили. Там стена тонкая, слышно хорошо. С них прикажете начать или сперва к остальным?

Я на секунду задумалась. В крови разгоралось любопытство и почти детский азарт.

— Сначала к тем, кто в доме, — решила я. — Хочу понять общее настроение. Силантия с дочерью послушаем позже.

— Как прикажете, матушка-княгиня.

Они повели меня узким, почти незаметным коридором, о существовании которого я даже не подозревала. Мы прошли немного в сторону, потом спустились по крутой деревянной лестнице и остановились у очередной скрытой щели в стене. Маруся осторожно отодвинула небольшую деревянную заслонку.

— Здесь, — прошептала она.

Я наклонилась.

Щель оказалась достаточно широкой, чтобы не только слышать, но и видеть. Комната по ту сторону была освещена, и я различила троих мужчин за столом. Один сидел боком ко мне, широкоплечий, с густой бородой; второй — худощавый, с острым лицом, нервно постукивал пальцами по столу; третий, постарше, развалился на лавке так, будто это его дом.

Голоса доносились чётко.

— Я тебе говорю, Фёдор, — буркнул бородатый, — добром это не кончится.

В ответ шумно вздохнул худощавый.

«Один уже есть — Фёдор» — мысленно сделала я пометку.

— Да что ты всё заладил, Гаврил? Князь сам разберётся. — ответил тот.

«Второй – Гаврил» — еще одна мысленная заметка.

— Разберётся? — фыркнул третий, тот, что постарше. — Если князь не наведёт порядок в собственном доме, то Мстислав всем головы поснимает. Ярослава — его любимая дочь. А ты, Федор, сидишь и делаешь вид, что ничего не происходит.

— Да знаю я, чья она дочь, — раздражённо отмахнулся Фёдор. — Только жить с ней нам, а не Мстиславу.

— Жить? — Гаврил коротко усмехнулся, но без веселья. — Это ты сейчас так говоришь. А как он войско подведёт — по-другому запоёшь.

Я чуть сильнее прижалась к щели.

— Ты видел, сколько у Мстислава людей на заставе стоит? — продолжил он, наклонившись вперёд. — И это только те, что на виду. А сколько в лесу — кто их считал?

— Да не полезет он сразу с войной, — нахмурился Фёдор. — Ему это невыгодно.

— Не полезет? — вмешался третий, лениво потянувшись. — Конечно не полезет. Он просто сначала дочку пожалеет, слёзки ей утрёт, а потом уж зятя похоронит… и нас всех разом с ним заодно. Чтоб два раза не ходить.

— А ты не скалься, Семён, — резко бросил Гаврил, даже не оборачиваясь. — Тут не до шуток.

Ага, значит, этот — Семён.

— Он и без войны нас задушит, — добавил Гаврил. — Торг через его земли идёт. Перекроет — и всё. Без соли останемся, без железа. Зиму не переживём.

Я невольно стиснула пальцы. Значит, вот как всё обстоит на самом деле. Похоже я была правда в своих догадках о том, что брак Ярославы и Михаила договорной.

— Не только торг, — вставил Семен. — Ты про лес не забывай.

— Вы что в это верите? — тихо спросил Фёдор почерти, оглядывая собеседников, — Ну в то, что у Мстислава договор с… лесом?

Я стояла, прижавшись к холодной стене, и чувствовала, как по спине ползёт неприятный холодок. Снова о лесе говорят. Может ли быть, что плата, которую старая Ярослава в лес отправляла как то с договором отца связана?

— Я в это не верю, — хмуро мотнул головой Гаврил. — Но проверять бы не рискнул, и руку на отсечение не дал бы.

На секунду в комнате стало совсем тихо.

— Потому и говорю, — добавил он, уже жёстче, — если князь с княгиней вразлад пойдут, худо будет всем.

— А он уже вразлад, — буркнул Семен. — Тут все об этом шепчутся. Говорят княгиня князя в опочивальню уже несколько лет не пускает.

— Вот именно, — многозначительно кивнул Гаврил.

— Михаил сам виноват. — снова принялся ерничать Семен, — Не умеешь жену держать, не бери такую, а коли взял — держи. Или под себя гни, или сам под неё ложись. Либо воспитывай, либо подчиняйся. Третьего не дано.

Я чуть не фыркнула, но вовремя прикусила язык.

— Ты потише, Семён, — резко одёрнул его Фёдор, бросив взгляд на стены. — Дом княжий, не кабак.

«Если бы ты знал, насколько не кабак…» — мелькнула ехидная мысль.

— Да пусть слышат, — отмахнулся тот. — Я не один так думаю.

— Думать можно что угодно, — устало сказал Гаврил. — а вот говорить лучше поменьше.

Фёдор шумно выдохнул, потянулся за кружкой.

— Ладно, — буркнул он. — Чего зря языки чесать. На ужине станет ясно, что к чему. Поглядим как они с друг другом общаются.

Дальше разговор постепенно свернул в сторону чего-то более приземлённого: дороги, людей, поставок, недостачи зерна в одной из волостей. Я ещё какое-то время слушала вполуха, стараясь выцепить полезные мелочи и заодно запомнить лица, а затем отстранилась от щели и тихо выдохнула:

— Тут трое, — прошептала я, оборачиваясь к Марусе. — Остальные где?

— другие разошлись по своим комнатам. Кто отдыхает, кто с людьми своими говорит.

Я медленно кивнула и бросила последний взгляд в щель. Гаврил уже о чём-то спорил с Фёдором, Семён лениво слушал, время от времени вставляя короткие реплики

Главное я услышала, и, кажется, начала понимать еще кое-что.

Михаил тоже уже уловил настроение среди старост, и поэтому так настойчиво меня в баню звал. Ему нужно не просто помыться, а публично показать всем, что между князем и княгиней полный мир и согласие. Что все эти разговоры обычные досужие сплетни. От этих мыслей я заметно повеселела.

Ведь если так… мне и не обязательно идти с ним в баню, а можно просто хорошо сыграть на ужине. Улыбаться, смотреть на него с нежностью, позволить ему при всех касаться моей руки. Пусть старосты ахнут и разнесут по волостям, какая у князя любящая и покладистая жена. Тогда и нужда в банном спектакле отпадёт сама собой.

Я едва сдержала довольную улыбку.

— Пойдём, — сказала я Марусе. — Покажешь мне малую гостевую.

Теперь было самое время посмотреть на «знаменитую» дочь Силантия. Посмотрим, чем же так хороша эта девушка.

Интересно, чем эта девица так угодила прежней Ярославе, что та готова была Марфу со свету сжить ради неё? Хорошее приданое? Влиятельный отец? Или просто послушная?

— Туда лучше через хозяйственный двор, там сейчас пусто. — тихо сказала Маруся.

Мы вышли через боковую дверь. Я сразу пожалела, что не успела накинуть ничего теплого, снаружи ударило морозом. Февраль, будь он неладен. Похоже он одинаково холодный и дома и здесь.

Дуняша шла чуть впереди, оглядываясь. Двор действительно был пуст, только где-то за конюшней переговаривались конюхи, но далеко. Мы быстро пересекли открытое пространство и нырнули в низкую дверь соседнего строения.

Внутри пахло печёными пирогами, видимо гостям подали угощение. Маруся уверенно повела меня по узкому коридору, потом указала на стену:

— Вот здесь, матушка. Слышимость хорошая, я проверяла.

Я невольно задумалась: и кого это она подслушивала, когда «проверяла»? Но тут же отбросила это, не до того сейчас.

Я шагнула ближе и плотно прижала ухо к холодным доскам. Слышимость действительно была хорошей, голоса доносились отчётливо, хотя и приглушённо.

— …какой он всё-таки статный, — мечтательно протянул молодой девичий голос, — Высокий, плечи широкие… И глаза такие серьёзные. Вот только когда он на совете говорил, я ему улыбнулась, а он даже не посмотрел толком. Чурбан деревянный! — последнее было капризным обиженным тоном.

— Забава, ну что ты как девка красная, — усмехнулся отец. — Павел весь в отца просто. Тот княгине никогда не изменял, хоть они уже много лет живут как чужие. И этот видимо тоже старается. Такие мужья самые покладистые, сделаешь его своим, быстро под каблук возьмёшь.

— Матушка Ярослава мне обещала подсобить, — тихо сказала девушка. — И охоту старшему специально устроила, чтобы Павел вместо него на совет пошёл… А он даже не заметил меня толком.

— Заметил, — уверенно ответил отец. — Главное, чтобы княгиня не передумала. Она всегда хотела тебя для Павла.

— Так хотела, да не вышло, батюшка, — с обидой протянула Забава. — Если бы не тот поход…

— Уверен Михаил тогда нарочно взял Павла с собой. — ехидным тоном откликнулся Силантий, — Увёз сына от матери подальше, а там и подсунул ему Марфу. Перед битвой обвенчались, второпях, как водится и всё, назад не открутишь.

— Батюшка, но ведь теперь…

— Теперь другой разговор, — перебил он. — Ярослава жива, здорова, и слово свое сдержит.

— Батюшка, — Забава понизила голос, — Я слышала, как служанки болтали, что Марфа брюхата.

Силантий помолчал, потом коротко ответил:

— Знаю.

— Но хуже всего, — голос девушки задрожал. — что болтают, будто матушка Ярослава её вдруг защищать начала. В дом вернула, лекаря приставила… Что мне теперь делать, батюшка?

Силантий помолчал, потом вдруг ласково ответил:

— Ничего не делай. Ты своё дело знай: улыбайся, и на ужине сядь так, чтобы Павел тебя видел. И больше ничего. А про брюхо, я сам позабочусь.

— Батюшка… — в голосе Забавы послышалась тревога.

— Но Марфа…

— Марфа — не твоя забота, — перебил он всё тем же ласковым тоном. — Бывает, что беременность не держится. Зима, холода, здоровье у неё слабое… Всякое случается.

Забава что-то пробормотала недовольно, но так тихо, что было не разобрать. Я медленно отстранилась от стены. Все это звучало так, что мне совсем не понравилось.

— Всё, — тихо сказала я, оборачиваясь к служанкам. — Возвращаемся. Мне ещё нужно переодеться перед ужином.

Маруся и Дуняша кивнули и спокойно двинулись следом, а вот у меня в голове творился настоящий вихрь.

Брать Марфу на ужин или нет?

Если оставить, то Павел сразу заподозрит неладное, решит, что я снова невестку обижаю. Да и Марфа будет ревновать. Она из-за совета, на котором Забава присутствовала вся извелась, а тут и вовсе сама себя съест.

А если взять, то получился, что я сама ее под угрозу подставляю. Вдруг Силантий действительно задумали что-то против ребёнка?

Я уже почти дошла до двери, когда повернулась к Дуняше:

— Сходи к Марфе. Скажи, что сядет на ужине рядом со мной. И ещё скажи ей, чтобы ела и пила только то, что я разрешу. Не объясняй почему, просто скажи, что я так велела.

— Поняла, матушка-княгиня. — отозвалась служанка.

— И ещё, — добавила я, — Павлу тоже скажи, что б от жены весь вечер пусть ни на шаг не отходит.

Дуняша ушла, а Маруся сразу взялась за дело. Следующие полчаса она облачала меня с той же обстоятельностью с какой полководец снаряжает войско перед битвой: сарафан, пояс, украшения, прическа, поверх лёгкий убор.

— Раз уж ужин с гостями, надо соответствовать. — тяжело вздохнула я, поглядывая в зеркало.

Маруся отступила на шаг и окинула меня взглядом:

— Хороши, матушка-княгиня. Вы сегодня всех затмите!

Когда мы вошли в большую горницу, там уже стоял густой гул голосов и тяжёлые, тёплые запахи праздничного стола. Михаил сидел во главе. Увидев меня, он поднялся.

Я шла к нему не торопясь, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. Подойдя совсем близко, я остановилась, заглянула ему в глаза и тихо, с лёгкой улыбкой произнесла:

— Добрый вечер, муж мой.

Михаил слегка приподнял бровь, явно пытаясь понять, что я затеяла.

— Добрый вечер… Ярослава, — ответил он чуть растерянно.

А я тем временем привстала на носочки, будто собиралась поцеловать его в щёку. Краем взгляда я заметила, как сидящие ближе всего гости затаили дыхание, ожидая что будет дальше. Но в последний момент я мягко провела пальцами по его виску, убирая несуществующую соринку или волосок.

— У тебя ниточка в волосах, — ласково пояснила я, глядя ему прямо в глаза.

На долю секунды во взгляде мужа мелькнуло настоящее замешательство. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но так и не произнёс ни слова. Я же спокойно опустилась на своё место по правую руку от него, словно ничего особенного не произошло.

Михаил ещё секунду постоял, затем резко сел. Кончики его пальцев невольно коснулись виска.

Ещё не все гости успели собраться. Старосты и их люди заходили группами, шумно здоровались, рассаживались. Но стоило кому-то новому занять своё место, к нему сразу наклонялись соседи и начинали что-то быстро шептать. Сплетни в этом доме распространялись очень быстро.

Марфа вошла под руку с Павлом, и тот усадил её рядом со мной, как я и велела, сам заняв место сразу за женой. Он бросил на меня короткий, настороженный взгляд, но ничего не сказал.

Чуть позже в горницу вошёл Всеволод с Авдотьей. Невестка шла с опущенными глазами, но, когда муж слегка приобнял её за талию, заметно заулыбалась. Они сели дальше за Павлом, так как слева от отца уже расположились очевидно наиболее влиятельные старосты: Гаврил и Силантий с дочерью. Судя по всему, Михаил сам так распорядился перед ужином.

Всеволод на мгновение замешкался, заметив изменение в привычном порядке, но ничего не сказал и сел дальше, рядом с Авдотьей.

Именно в этот момент кто-то из незнакомых мне старост тихо хмыкнул и наклонился к соседу, говоря достаточно громко, чтобы я услышала:

— Глянь-ка… Средний сын нынче ближе к отцу, чем старший. Неужто порядок в княжеском доме поменялся?

Я подняла на говорившего взгляд и улыбнулась совершенно безмятежно:

— Так ведь Марфа у нас сейчас на особом положении. — Я сделала небольшую паузу, давая всем услышать. — Когда ждёшь первого внука, хочется, чтобы дитя было поближе.

За столом стало тише, Марфа вскинула на меня удивлённые глаза, Павел кашлянул.

— Внука? — переспросил уже знакомый мне староста Гаврил, — Так это добрая весть, княгиня.

— Очень добрая, — тут же согласилась я. — Я сама уж заждалась. Так хотелось с маленьким понянчиться, что я Михаила всего измучила. Но мы старались, старались, и у нас не вышло. Видно, возраст уже не тот. Так что я очень счастлива что у нас будет внук.

Михаил в этот момент как раз подносил кубок к губам, но услышав мои слова поперхнулся, резко поставил кубок на стол и закашлялся. По горнице прокатился приглушённый гул: кто-то тихо засмеялся, кто-то многозначительно переглянулся...

Я же невозмутимо взяла со стола чистый льняной платочек, повернулась к мужу и нежно промокнула ему бороду в том месте, где капнула капля напитка.

— Дорогой, у тебя тут борода запачкалась, — произнесла я так, чтобы слышали все гости. — Нельзя же так не аккуратно… все смотрят.

Михаил поймал мою руку, перехватив за запястье.

— Ты сегодня… особенно заботливая, жена, — проговорил он низким голосом.

— А как же иначе? — ответила я мягко и улыбнулась ему так, как, наверное, никогда раньше не улыбалась прежняя Ярослава.

Затем спокойно высвободила руку и взяла свой кубок, будто ничего особенного не произошло. Игра только начиналась.

Ужин уже подходил к концу. Гости начали расслабляться, голоса стали громче, смех — свободнее. Я весь вечер зорко следила за всем, что попадало Марфе в тарелку и кубок, и уже почти расслабилась, когда заметила, как Павел потянулся к серебряному ковшику с густым тёмным мёдом.

Явно желая проявить заботу, Павел взял небольшой серебряный черпачок и начал наливать:

— Марфа, попробуй, — мягко сказал он. — Липовый, свежий. Тебе должно понравиться.

Марфа улыбнулась и уже протянула руку за кубком.

— Ты что делаешь?! — вырвалось у меня гораздо громче, чем я планировала.

Павел замер с черпачком в руке, Марфа с протянутой ладонью.

— Она беременна, — сказала я объясняя очевидное, — Ей перебродившее сейчас ни к чему.

Марфа растерянно моргнула, но послушно отдёрнула руку. Павел виновато посмотрел на меня, явно не понимая, в чём провинился. За столом повисла удивлённая тишина. Несколько женщин переглянулись, а Гаврил приподнял бровь, будто я сказала какую-то нелепицу. Никто не возразил вслух, но по лицам присутствующих было ясно: здесь о том, что беременным нельзя крепкое, даже не слышали.

Я мысленно вздохнула. Вспомнились рассказы собственной бабушки про деревенские обычаи: как младенцам губы мазали вином, «чтоб крепче спал», и никто не видел в этом ничего дурного. В этом времени, похоже, те же нравы, и никому ничего не объяснишь.

Но Марфе мёд я всё равно не дам.

— Давай лучше ягодного отвара, — продолжила я, улыбаясь невестке, и вдруг краем глаза заметила, как Силантий коротко поморщился, и посмотрел на кувшин с медом с заметным раздражением.

Он наклонился к дочери и что-то шепнул ей на ухо, Забава кивнула. И тут Силантий громко кашлянул, привлекая внимание.

— Княгиня Ярослава Мстиславовна, — произнёс он с ласковой укоризной, — да что вы, право. В этом мёде ничего дурного нет, напротив, сплошная польза! Особенно для женщины в положении. Липовый, согревает кровь, придаёт сил. Все гости сегодня его пили и только хвалили. Не стоит лишать невестку такого добра.

Он говорил доброжелательно, даже улыбался, но глаза смотрели холодно и внимательно.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но тут поднялась Забава. Она прижимала к груди свой кубок, щёки её слегка порозовели.

— Матушка-княгиня… — начала она смущённо. — У нас в роду есть добрый обычай. Когда за одним столом сидит женщина, что носит под сердцем дитя, и другая, что мечтает поскорее выйти замуж и родить, им надобно вместе выпить сладкого мёда. На удачу. Чтобы и мне передалось ваше счастье.

За столом сразу заулыбались, закивали, кто-то даже растроганно вздохнул.

— Хороший обычай, — одобрительно прогудел Гаврил.

— Очень душевно, — поддержал кто-то ещё.

«Может, они туда что-то подмешали ещё до ужина? — пронеслась в голове страшная догадка. — Что-то безвредное для всех остальных… и очень опасное для беременных. Чтобы вызвать кровотечение, например. Не даром Силантий мед хвалит. Не первый раз за вечер.»

Перестраховаться явно не помешало. Павел тем временем уже протягивал жене наполненный кубок. Марфа улыбнулась и потянулась взять его.

Я смотрела на тёмный мёд и лихорадочно соображала. Отобрать кубок? Слишком подозрительно. Запретить? Выбить из рук? Устроить скандал?

Внезапно в голове мелькнула подходящая идея.

«Ладно, Яся, — мысленно вздохнула я. — Буду сегодня опять плохой свекровью. Зато ребёнок останется цел.»

Я приготовилась «неудачно» взмахнуть рукой и пролить из своего кубка отвар прямо на сарафан Марфы, чтобы потом с чистой совестью отправить её переодеваться и увести с ужина. Подалась вперёд, поднимая кубок, и тут вдруг широким рукавом задела один из стоящих на столе кувшинов. Тот качнулся, я дёрнулась его поймать и не успела остановить движение. Густой тёмный мёд из моего кубка выплеснулся, но не на Марфу, как я хотела, а прямо на колени и живот князя.

«Чтоб тебя! — пронеслось в голове. — Ну кто придумал шить рукава шириной с парус? Ну и мода тут, будь она неладна!»

За столом охнули. Михаил опустил взгляд на мокрые штаны и рубаху, потом медленно поднял его на меня.

Я на долю секунды растерялась, но тут же ухватилась за новую возможность.

— Ох, Марфа! — громко воскликнула я, поворачиваясь к невестке с самым виноватым видом. — Смотри, как я неловко! Немного мёда попало и на тебя!

На самом деле на Марфу попало всего несколько мелких капель на рукав, но я сделала круглые глаза и засуетилась:

— Да как же так… Быстро-быстро иди переоденься, пока не засох. Нельзя тебе в таком виде сидеть. Павел, проводи жену!

Марфа растерянно посмотрела на свой рукав, где и правда темнели две-три крошечные капли.

— Матушка, да там почти ничего…

— Ничего?! — я всплеснула руками. — Для женщины в положении любая мелочь важна!

— Идем, я провожу, — тихо сказал Павел.

Я победно выдохнула про себя. Пока они выходили из горницы, я повернулась к Михаилу, который всё ещё сидел с липким мёдом на штанах, и широко улыбнулась:

— А теперь, дорогой, я помогу тебе…

Не давая никому опомниться, я схватила льняную салфетку и принялась очень энергично тереть.

— Сейчас всё исправлю, дорогой…

Михаил напрягся, дыхание у него сбилось.

— Ярослава… — хрипло выдохнул он, хватая меня за запястье.

— Что? — я подняла невинные глаза, продолжая второй рукой старательно вытирать ему бедро. — Я же должна загладить вину. Ты весь такой… мокрый и сладкий. Мёд никак не отходит, придётся как следует повозиться.

Кто-то за столом поперхнулся. Гаврил откровенно заржал. Всеволод закашлялся, так что Авдотье пришлось пихнуть его локтем. Забава стала красная, как свёкла, а Силантий отвернулся.

Я растерянно моргнула. Что это с ними? И только через секунду до меня дошло, как именно это прозвучало. Особенно в сочетании с тем, что я активно тру мужу бедро. У меня мгновенно вспыхнули уши.

Михаил смотрел на меня сверху вниз тёмным, тяжёлым взглядом. На скулах играли желваки. Он медленно выпустил моё запястье

— Достаточно, — низко произнёс он. — Ужин окончен.

Никто не посмел возразить. Старосты начали подниматься, тихо переговариваясь. Гаврил откровенно ухмылялся в бороду.

— А ты, женушка… — протянул муж, чуть повышая голос, чтобы слышали все, — раз так рвешься загладить вину… пойдём со мной. Поможешь переодеться. — и протянул мне руку.

Я мысленно застонала. Сама же устроила цирк, и не откажешься при всех. С тяжёлым внутренним вздохом я вложила свою ладонь в его. Ладно… дойдём до комнат князя, а там как-нибудь смоюсь. Скажу, что устала, голова кружится и быстренько сбегу к себе.

Я вложила в его ладонь свою, всё ещё красная до ушей.

Михаил крепко сжал мои пальцы и рывком поднял меня на ноги, сразу притянув к себе так, что я оказалась плотно прижата к его мокрому от мёда боку.

И только тут я с ужасом поняла, насколько плохой идеей было так старательно «заглаживать вину» у всех на глазах. Под тканью тело мужа было напряжено так сильно, что я ощутила, как оно настойчиво и горячо упирается в меня. Это было так откровенно, что у меня перехватило дыхание.

Я попыталась чуть отстраниться, но он не дал. Просто крепче прижал меня к себе, будто просто поддерживает жену. Со стороны, наверное, выглядело очень трогательно.

— И не вздумай убегать, — проговорил он мне на ухо хриплым голосом. — Ты сама сказала, что ещё не закончила… «возиться».

От его дыхания по шее пробежали мурашки.

Михаил молчал всю дорогу, и молчание это действовало на нервы сильнее всего. Еще и руку мою держал в своей. Я попыталась аккуратно выдернуть ладонь, просто проверить, отпустит или нет. Не отпустил, даже сильнее сжал.

«Он ее держит не потому, что боится, что убегу. А затем, чтобы слуги видели», — попыталась успокоить я себя. Наверняка все это с его стороны такая же постановка, как и с моей сегодня игра на публику на ужине.

Ладно, думала я, дойдём до моей двери, я скажу спокойной ночи и исчезну с чистой совестью, но Михаил свернул направо, потом свернул ещё раз. Моя спальня осталась где-то в совершенно другой стороне.

— Мы не в мою комнату идем? — спросила я, стараясь говорить ровно.

— У тебя ведь нет моих вещей, — хмыкнул Михаил.

Крыть было нечем, и я мысленно застонала.

«Мёд никак не отходит, придётся как следует повозиться…» — вот надо было такое ляпнуть?! Что на меня вообще нашло?

Дверь в княжескую спальню была тяжелая, с железными накладками. Не отпуская моей руки, Михаил толкнул её плечом, и мы вошли.

Княжеская опочивальня была просторной: большая кровать, покрытая медвежьими шкурами, лавка, накрытая ковром, несколько сундуков. Михаил наконец отпустил мою ладонь, и я сразу отступила ближе к двери.

Он прошёл к середине комнаты, остановился у стола и, не говоря ни слова, начал стягивать с себя рубаху. Я резко отвернулась к стене.

За спиной послышался тихий шелест ткани, затем звон пряжки пояса, похоже очередь до штанов дошла.

— Чего отвернулась? — насмешливо спросил Михаил. — Ты сегодня весь вечер касалась меня, улыбалась, вытирала мне мёд с колен при всех старостах. А теперь вдруг отворачиваешься?

Я стиснула пальцы так, что ногти впились в ладони.

— Потому что я услышала, как старосты между собой говорят, — быстро ответила я, всё ещё глядя в стену. —Они боятся, что если в княжеском доме раздор, то и всё княжество ослабнет. Вот я и решила показать им, что, между нами, мир. Для тебя же старалась, Михаил Ростиславич, чтобы они видели, князь и княгиня заодно.

За спиной повисла тяжёлая тишина.

— Для меня, значит… — немного помолчав спросил муж. — С каких это пор тебя интересы княжества волнуют, Ярослава?

— Я просто догадалась, зачем ты меня в баню звал. Тоже хотел, чтобы все видели, что мы… ладим. Вот я и подыграла тебе на ужине, чтобы старосты подумали так, как тебе надо.

— Ярослава, — произнёс он после долгой паузы. Голос был низкий и усталый. — Ты и глазом, не моргнув прилюдно говорила мне, что видеть меня не желаешь. Что я тебе противен. А теперь вдруг «подыграла»?

Я наконец повернулась к нему, и тут же пожалела об этом.

Михаил стоял уже совсем близко, обнажённый по пояс. Пряжка ремня была расстёгнута, штаны сидели низко на бёдрах. Он смотрел на меня сверху вниз тяжёлым, немигающим взглядом.

Я невольно сделала шаг назад, он шагнул следом. Я отступила ещё, и упёрлась спиной в дверь, а Михаил тем временем продолжал медленно надвигаться.

— Признаю, — тихо сказал он, останавливаясь так близко, что мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо. — Раньше я тоже бывал не прав. Но последние несколько дней… я чувствую, будто что-то изменилось.

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, задержался на губах, потом вернулся к глазам.

— Ярослава… признайся честно. Ты правда ещё ребёнка хочешь, как сегодня говорила? Поэтому вдруг стала такой мягкой? — Он чуть наклонил голову, почти касаясь лбом моего.

Вопрос ударил под дых, будто ножом провернули в старой, не заживающей ране. У меня перехватило горло, а глаза мгновенно защипало.

Я резко дёрнулась, пытаясь отойди, но Михаил мгновенно схватил меня за талию одной рукой, а второй упёрся в дверь рядом с моей головой.

— Не надо… — выдохнула я севшим голосом. — Давай не будем про это. Я… просто усадила Марфу рядом, что б позаботиться о ней на ужине, — голос у меня дрожал. — А остальное просто на ходу сочинила, чтобы про старших не сплетничали… Я не имела в виду, что именно от тебя хочу ребенка…

Его пальцы на моей талии сжались так, что стало больно.

— Что ты сказала? — очень тихо переспросил он.

Я сразу поняла, что ляпнула что-то дурное, но слова уже вылетели. Всё тело Михаила мгновенно напряглось, будто я ударила его. Ревность в его взгляде вспыхнула так ярко, что мне стало страшно.

— И от кого еще тебе ребенок нужен? — сказал он низко, почти рыча.

— Ты не так понял, я просто оговорилась…

Он схватил меня за подбородок и повернул лицом к себе.

— Значит, ребёнка ты все-таки хочешь… — медленно проговорил он, почти касаясь губами моих губ.

«Вот сейчас хорошее время для обморока», — паническая мысль ударила в голову, но в следующее мгновение Михаил наклонился и поцеловал меня. Про обморок я сразу забыла.

Его губы обрушились на мои, не оставляя шанса на отступление. Одна его рука крепко держала меня за затылок, не позволяя отстраниться, вторая властно легла на поясницу, прижимая моё тело к своему горячему, напряжённому торсу.

Я успела еще подумать, что надо бы сопротивляться, и не смогла вспомнить зачем. Мои руки сами нашли его плечи, обнимая его, легко царапая ногтями.

Когда он оторвался, чтобы дать мне вдохнуть, то грозно добавил:

— Если ты хочешь ребёнка… то он будет только от меня. Поняла?

Я не успела ответить, а он уже снова накрыл мои губы своими. Я почувствовала его твёрдую грудь, напряжённые мышцы, жар кожи и то, как сильно он меня хочет. А самое ужасное было то, что мне это понравилось!

Сладкое тепло, которого я совсем не ожидала, разлилось по телу, вызывая тихий, дрожащий стон.

«Что ты творишь, дура…» — мелькнуло в голове. Краду чужую жизнь, чужого мужа, чужие поцелуи…

Его руки тем временем уже скользнули ниже, под пояс сарафана, ладони легли на бёдра, сминая ткань. Неужели это тот же мужчина, который годами отталкивал прежнюю Ярославу, а сейчас смотрит так, будто готов разорвать на части от желания?

— Подожди… — хрипло выдохнула я, едва узнавая свой голос.

Михаил замер, но не отстранился.

— Что? — спросил он низко, с хрипотцой.

«Ты же шесть лет мечтала о ребёнке. — шепнул внутренний голос, — В этом теле все может получится. А теперь, когда он готов тебе дать желаемое, ты вдруг испугалась? Чего именно?»

Я закусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Нет, все это было неправильно. Если я забеременею здесь, что тогда? А вдруг завтра я проснусь дома? А ребенок останется тут…

— Михаил… подожди, — повторила я уже тише, почти умоляюще. — Гости в доме, давай не сегодня…

Но он не отстранился, а лишь сильнее припечатал меня к двери своим горячим телом.

— Ты мне мстишь, Ярослава? — хрипло спросил он. — За все те годы, когда я отказывал тебе? Когда уходил, когда не прикасался… Теперь решила отомстить? Довести меня до этого состояния — а потом сказать «не сегодня»?

Его пальцы уже уверенно потянули завязки сарафана на моей груди. Ткань поддалась легко. Он потянул сильнее, и верх сарафана сполз с плеч, оголяя кожу.

— Сам не знаю, что со мной творится… — выдохнул он мне в губы, почти касаясь их. — Никогда так сильно не хотел чего-либо. А сейчас… будто с ума схожу.

Его ладони скользнули под спущенный сарафан, обхватили обнажённую талию, потом двинулись выше, жадно сминая кожу.

— Позволь мне, Ярослава… — прорычал он, переходя поцелуями на шею, словно метя меня. — Хватит уже меня наказывать.

Разум ещё пытался сопротивляться, а тело уже само выгибалось ему навстречу.

«Пусть…» — слабо подумала я, забывая обо всем на свете в этих горячих объятиях.

И в этот самый момент в дверь отчаянно, почти истерично заколотили.

— Князь! Матушка-княгиня! Откройте!

В первый момент я даже не поняла кто кричит.

— Это Забава! Умоляю помогите, пустите меня!

Забава? А этой-то что здесь надо? Я попыталась отстраниться, но Михаил все еще держал меня.

— Батюшка отравился! Матушка, вы же знаете толк в травах! Спасите его!

Теперь уж и муж остановился, тяжело дыша мне в шею.

— Что ещё за… — раздраженно выругался он.

— Матушка! — снова закричала Забава за дверью. — Пожалуйста! Если вы не придёте сейчас, он умрёт!

Стоило открыть дверь, как Забава буквально ввалилась внутрь. Лицо у нее было белое, а по щекам блестели размазанные слёзы. Белокурые волосы, которые на ужине были уложены в аккуратную косу, теперь растрепались, коса расплелась, и пряди липли к мокрым щекам и шее.

— Там… батюшка… — она задыхалась, хватая воздух ртом, — Он кричать начал… людей не узнаёт… говорит про волков… и руки трясутся так, что кружку выронил…

Мы с Михаилом одновременно переглянулись. Муж сразу шагнул к двери:

— Где он сейчас?

— В малой гостевой… его держат… он пытался в окно выпрыгнуть…

Не дослушав, князь уже вышел в коридор, а я бросилась следом. Привести себя в порядок я успела ещё перед тем, как впустить Забаву, но пока мы шли, всё время машинально поправляла волосы и трогала пояс сарафана. Казалось, на коже до сих пор остались следы поцелуев князя.

По дороге нам попались перепуганные слуги. Кто-то жался к стенам, кто-то крестился украдкой, шепча что-то про «неладное». Голоса донесли обрывками:

— …беснуется, глаза белые…

— …волков кличет, говорит, сейчас придут…

У дверей малой гостевой стояли двое крепких работников, Гаврил и ещё какой-то староста с ужина, имени которого я не помнила. Из-за тяжёлой двери доносился шум: тяжёлые удары, будто что-то врезалось в стену, и хриплый крик:

— Не подходи! Не подходи, сказал! Волки идут! Слышите?! Слышите, как воют?!

Михаил не стал ждать. Одним движением плечом распахнул дверь и вошёл первым, я проскользнула следом.

Силантий полулежал-полусидел на лавке, рубаха на груди у него была разорвана, а глаза казались совсем безумными: зрачки расширились так, что радужки не видно.

— Не трогайте меня! — заорал он, когда Михаил шагнул ближе. — Это она! Она всё… Ярослава… это ее отца волки… они заберут всех! Всех!

Силантий ткнул в меня длинным кривоватым пальцем, и стало видно, как сильно трясутся его руки. Забава за моей спиной всхлипнула и закрыла лицо руками.

Я быстро оглядела комнату: на столе стоял кувшин с остатками какого-то напитка и пустая кружка. Я подошла и взяла ее в руки, затем понюхала. Запах был травяной, чуть горьковатый, с едва уловимой сладостью.

— Лекаря, — бросила я Михаилу. — Немедленно.

— Уже послали, — отозвался Гаврил от двери.

— Волки… — продолжал жалобно хрипеть Силантий, — Они идут… за мной… за всеми нами… Это все княгиня! Она всех погубить хочет!…

Я почувствовала, как все взгляды мгновенно сошлись на мне. Гаврил у двери нахмурился, двое мужиков переглянулись с явным испугом. Кто-то из слуг за спиной охнул.

— Она… она с волками знается! — все бормотал Силантий. — Мстислав… договор… все знают… Она нас всех…

— Молчи, — жёстко оборвал его Михаил. — Сейчас ты бредишь.

В комнату почти вбежал лекарь, одним взглядом окинул комнату, затем подошел к больному.

— Давно началось? — отрывисто спросил он, не оборачиваясь.

— Сразу после ужина, — ответила Забава. — Сначала дрожь, потом крики, судороги. Все про волков говорит.

Лекарь кивнул, приподнял Силантию веко, посмотрел зрачок и тихо цокнул языком.

— Похоже на белену, — пробормотал он.

Забава охнула и прижала ладонь ко рту. Лицо её стало ещё белее.

— Белена… — прошептала она едва слышно. — От неё же… умирают…

У меня в голове всё смешалось. Силантия отравили? Но кто? Он же сам, скорее всего, подмешивал что-то Марфе, чтобы она потеряла ребёнка. Неужели собственным ядом и отравился? Или кто-то другой решил сыграть на опережение? Что вообще происходит в этом доме, неужели каждый второй здесь с ядом в рукаве ходит?

Силантий вдруг дёрнулся на лавке, закатывая глаза, и прохрипел с какой-то яростной радостью в голосе:

— Белена! Только у княгини в кладовой белена есть! Она мне сама хвасталась! Она меня отравила! Чтобы я про волков вам не рассказал!

Сердце ухнуло куда-то вниз. Теперь это уже не так сильно походило на бред больного.

Михаил резко шагнул вперёд, заслоняя меня собой.

— Ты язык-то прикуси, — тихо и страшно сказал он, — пока я сам тебе его не вырвал.

Затем повернулся к лекарю.

— Лечите его. И побыстрее!

— Молоко нужно дать, тёплое. — закивал старый лекарь, — И держать, пока не вырвет всё. Потом в баню, хорошенько пропарить, чтобы яд вышел с потом.

«Баню? — мелькнуло у меня в голове с досадой. — Кто отравление баней лечит?»

Если нет нормального противоядия, то в первую очередь нужны абсорбенты, здесь, конечно, нет таблеток, но уже точно нельзя парить человека, когда он и так едва живой.

— Уголь, — вдруг осенило меня.

Лекарь повернулся ко мне, приподняв седые брови.

— Уголь?

«А если не поможет?» — холодно кольнуло внутри. Тогда точно скажут, что я сначала траванула его беленой, а потом углём добила. Идеальная картина для всех: княгиня-отравительница. Кто-то очень грамотно меня подставлял. И самое гадкое, я даже не знала, кто именно: Силантий сам, Забава или кто-то еще из тени. Но я все же заставила себя сказать:

— Древесный, полностью остывший. Растолочь как можно мельче и дать с водой. Он связывает яд в желудке и не даёт ему дальше впитываться в кровь. — попыталась объяснить своими словами.

Старик смотрел на меня несколько долгих секунд.

— Не слышал о таком применении, — проговорил он наконец. — Но смысл в этом есть. Попробуем.

Он кивнул Дуняше, которая тут же метнулась исполнять приказ. Силантий же снова выгнулся на лавке, изо рта у него потекла густая пена.

Весь вечер лекарь не отходил от Силантия. Я тоже почти не уходила из малой гостевой сидела в углу, внимательно следила за каждым его действием и время от времени вмешивалась. Настаивала, чтобы давали как можно больше тёплой воды, следила, чтобы не поили сомнительными отварами «для изгнания беса», и несколько раз останавливала попытки сделать больному кровопускание. Лекарь косился на меня с удивлением, но спорить не решался.

К ночи Силантий наконец перестал выгибаться и бредить, дыхание выровнялось, дрожь утихла, и он провалился в тяжёлый, но уже спокойный сон. Только тогда я позволила себе подняться и вернутся в свою комнату.

А утром лекарь сам пришёл ко мне в светлицу, выглядел он усталым, но довольным.

— Матушка-княгиня, — тихо сказал он, кланяясь. — Силантий вне опасности. Жар спал, разум вернулся. Он спит. Думаю, к вечеру уже сможет говорить.

Я медленно кивнула, чувствуя, как внутри немного отпускает напряжение, державшее меня всю ночь. Когда лекарь ушёл, я ещё некоторое время размышляла над тем, что вчера произошло и кто за этим все-таки может стоять.

Из коридора донёсся быстрый топот ног, потом чей-то приглушённый окрик. Где-то хлопнула дверь. Я нахмурилась и только теперь поняла, что с самого утра весь терем будто гудит.

Выглянула в окно: снаружи двое слуг торопливо шли с огромной деревянной кадкой, над которой клубился горячий пар. Следом пробежали девушки-служанки с охапками берёзовых веток и стопками чистого белья. И только тогда до меня дошло: Михаил всё-таки не отменил банный день.

Я вздохнула, отошла от окна и позвала:

— Маруся! Дуняша!

Служанки появились почти сразу, но что-то в их поведении сразу насторожило. Дуняша не подняла на меня глаз, а Маруся выглядела такой бледной, будто всю ночь сама лежала при смерти.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего, матушка-княгиня, — слишком быстро ответила Маруся.

Я прищурилась, ну ясно же что врет.

— Тогда почему вы обе на меня посмотреть боитесь?

Девушки испуганно переглянулись.

— Говорите, — уже жёстче приказала я.

Дуняша побледнела ещё сильнее и вдруг первой рухнула на колени.

— Матушка-княгиня, не губите! Я ничего дурного не говорила!

Маруся тут же опустилась рядом с ней, нервно комкая передник.

— И я не говорила, честно-честно!

Я смотрела на них сверху вниз и чувствовала, как внутри медленно закипает раздражение, смешанное с усталостью. Похоже, за ночь сплетни про бред Силантия разошлись, и теперь все дружно решили, будто я не просто отравительница, а натуральная ведьма, которая младенцев волкам скармливает.

— Поднимайтесь, — устало сказала я. — И рассказывайте толком, что именно в доме болтают.

— Матушка-княгиня, только знайте, чтобы не говорили, мы с Дуняшей так не думаем! — осторожно ответила Маруся.

— Конечно не думаете, — мрачно согласилась я. — Просто слегка испугались, что я могу превратить вас в волчиц или ещё что похуже.

Дуняша пискнула и посмотрела на меня круглыми глазами:

— А… а вы правда можете?

Маруся со всей силы пихнула её локтем в бок, а я едва себя по лицу ладонью не хлопнула.

«Господи, ну и дурдом»

— Дуняша, — терпеливо произнесла я, — если бы я действительно умела превращать людей в волков, как ты думаешь, я бы сейчас сидела здесь и слушала весь этот бред? Я бы давно уже отправила пару старост побегать по лесу. Ну, так что там болтают?

— Говорят, Силантий перед тем, как разум потерял, опознал, что вы его отравили…

— И про волков ещё, — быстро вставила Дуняша. — Будто волки за ним пришли.

«Прекрасно, — подумала я. — Что дальше скажут? Что я лично возглавляла волчью стаю?»

— Ещё говорят… — Маруся совсем понизила голос, — что у вас в кладовой белена была.

«У княгини в кладовой травы. Невероятное открытие века!»

— И будто Силантий отравился именно вашей беленой…

— А ещё бабка Акулина сказала, — снова встряла Дуняша, — что у вас глаза ночью странно блестели.

— И это ещё не всё, — обречённо продолжила Маруся. — Некоторые шепчутся, будто князь баню велел топить не для банного дня… а чтобы дом от скверны очистить.

Просто прекрасно, ещё немного, и меня начнут святой водой поливать при встрече.

— Ладно, — пробормотала я. — Хорошо хоть костёр пока не разжигают.

— Что? — переспросила Марфа.

— Ничего, — буркнула я. — Это я о своём. Скажите лучше, где сейчас Михаил? Пока меня окончательно не объявили Бабой-Ягой, надо поговорить с князем.

Маруся снова нервно переглянулась с Дуняшей, потом тихо сказала:

— Князь с самого утра занят, матушка, — тихо сказала она. — Велел весь дом обыскать. Каждую комнату, каждый сундук.

— Ну и как? — спросила я, уже чувствуя неладное. — Нашел что-нибудь?

— Нашли, матушка-княгиня… — Маруся сглотнула. — Мешочек с беленой. В сундуке у ключницы Прасковьи.

Я недоверчиво моргнула. Отравительница Прасковья, та самая ключница? Но зачем ей это? В комнате повисла тяжёлая тишина.

— Быть не может... — медленно выдохнула я.

— Её уже взяли, — почти шёпотом добавила Дуняша. — Сейчас князь ее допрашивает.

Я стояла как громом поражённая. Прасковья? Та самая Прасковья, которая готова весь двор оставить без обеда, лишь бы травы никто не утащил? Это было настолько нелепо, что на секунду я даже потеряла дар речи.

Нет. Тут что-то не сходилось.

— Где князь?

— У себя в кабинете, матушка-княгиня, — торопливо ответила Маруся. — Говорят, никого не принимает. Только десятника вызывал.

— Ведите меня к нему.

Служанки заметались вокруг меня. Маруся быстро подала пояс, Дуняша дрожащими руками поправила косу и накинула мне на плечи тяжёлый тёмно-красный плащ, подбитый мехом. Едва они закончили, как я решительно вышла из светлицы.

Я почти дошла до конца коридора, когда впереди показались двери княжеского кабинета. У входа стояли двое дружинников в тёмных кафтанах с оружием у пояса. Рядом нервно мялся писарь со свитками в руках.

И только тут я вдруг запоздало подумала: а что, если Михаил не захочет меня сейчас видеть? Прикажет не пускать? Но додумать мысль я не успела.

Стоило одному из дружинников шагнуть вперёд со словами:

— Матушка-княгиня, князь велел никого…

Как тело уже само рвануло вперёд.

— В сторону, — приказала я раньше, чем успела это обдумать.

Голос прозвучал так жёстко, что я сама едва не споткнулась от неожиданности.

«Вот это сейчас кто был?..» — похоже рефлексы старой Ярославы все еще давали о себе знать.

Дружинники мгновенно вытянулись и молча расступились. Я даже не стала стучать. Распахнула дверь и вошла внутрь. Михаил был в кабинете один. Сидел за столом и что-то внимательно читал. Рядом лежал раскрытый мешочек с какой-то сушёной травой.

— Я слышала, вы с утра приказали обыскать дом, — вместо приветствия произнесла я. — И… нашли травы у Прасковьи.

Михаил медленно отложил свиток и поднял на меня взгляд.

— Нашли. — кивнул он.

Я сделала шаг ближе к столу.

— И вы решили, что это Прасковья пыталась отравить Силантия? — я, сама не замечала, как говорила все быстрее и быстрее, — Но зачем ей это? Все знают, что у нее есть ключи от кладовой, на неё же первую и подумают! Не настолько же она глупая!

От волнения, слова выскакивали одно за другим, Михаил только качал головой.

— …она же сама тряслась от страха, когда узнали, что меня отравили! Зачем ей рисковать головой ради и травить Силантия?!

Михаил поднял руку, останавливая меня. В его взгляде было глухое недовольство. Он обошёл стол, подошёл к двери, проверил, плотно ли она закрыта, и только после этого вернулся ко мне.

— Думаешь, Прасковья, слишком очевидный вариант? — не громок спросил он, приближаясь ком не.

Я отступила ещё на шаг, он сделал два. Я попыталась увеличить расстояние снова, но дальше было некуда: за спиной оказалась стена. Михаил остановился совсем близко, нависая надо мной. Одной рукой он упёрся над моим плечом, второй осторожно коснулся подбородка, заставляя поднять голову.

— Думаешь, ключница самый очевидный злоумышленик? — его голос стал ниже, — Нет, Ярослава. Первой все подумали на тебя. На княгиню, которая уже давно славится тяжёлым нравом.

— Ну я же тоже не глупее Прасковьи, — выдохнула, глядя ему прямо в глаза. — Стала бы я так подставляться? Ты что решил, что это я?

— Нет, — Михаил качнул головой. — Я так не думаю. — Он наклонился ещё ближе, почти касаясь меня губами. — Но остальные думают.

— Что думают? — я почувствовала, как внутри закипает злость. — Что я хожу по ночам и всех подряд травлю? Сначала себя, потом Силантия?

— Ярослава, послушай…

— Нет, ты послушай! — я уже не сдерживалась. — В сказке такого не было!

Нет, ну правда. Что за бред творится? В сказке, которую я читала племяннику, всё было совсем не так. Не было там никаких ядов, никаких договоров с волками, никаких покушений! Там была злая свекровь, которая изводила невесток, орала на всех и пыталась выгнать Марфу зимой из дома.

— В какой сказке? — вопрос Михаила выбил из колеи, и я поняла, что сболтнула лишнего.

Вот дура!

— В народной, — буркнула я, быстро соображая, как бы выкрутиться, — Я имею ввиду, что всё это похоже на выдумки. Даже в небылицах такого нет.

Несколько секунд Михаил молчал. Потом вдруг коротко выдохнул через нос, будто его утомил этот разговор.

— Белену у неё Прасковьи нашли потому, что я приказал подбросить.

У меня буквально отвисла челюсть.

— Что?!

— Тише, — поморщился он. — Или хочешь, чтобы весь терем услышал?

— Но зачем?

— Старостам нужен виновный, — продолжил он. — Иначе как они разъедутся, слухи разойдутся такие, что никакой правдой потом не перекроешь. Через месяц половина из них сама захочет проверить, насколько далеко можно зайти в неповиновении.

Я почувствовала, как внутри закипает настоящее возмущение.

— То есть ты готов сломать жизнь невиновному человеку, улики подкинуть, под арест посадить, лишь бы тебя не считали слабым князем, который не может порядок навести?

И главное он так легко об этом говорит! А я-то его еще положительным персонажем считала!

Михаил смотрел на меня несколько секунд и вдруг хищно улыбнулся. Этот улыбка мне совсем не понравилась. Он сделал ещё полшага вперёд, полностью прижимая меня к стене своим телом.

— Яся, — обращение прозвучало очень интимно, — так если ты за Прасковью переживешь, то можно и тебя под арест посадить, — проговорил он прямо в губы, — До выяснения всех обстоятельств. Думаю, это тоже отлично всем рты бы заткнуло. Князь строг, но справедлив. Жену даже свою под замок отправил, чтобы порядок был. А что? Власть моя сильна, жена меня слушается… а захочу и под замок посажу за все её выходки.

Я сглотнула, чувствуя, как жарко стало в груди.

— Ты серьёзно? — выдохнула я.

Михаил наклонился ещё ближе, почти касаясь губами моего уха.

— Выбирай, Яся. Или Прасковья посидит пару дней в тёплой комнате, где ее трижды в день поят и кормят, или я тебя официально «арестую». И тогда уж точно никто не посмеет сказать, что князь слабый.

Я уставилась на него, пытаясь понять, он сейчас шутит или рассуждает всерьёз. И вообще… что с ним творится последние дни?

А в голове между тем крутилась совершенно дурацкая мысль: может, ему тоже что-то подсыпали? Не белену, конечно… а какую-нибудь местную «виагру» из лесных корешков? Иначе как объяснить, что к прежней Ярославе он три года почти не подходил, от неё как от огня бегал, а теперь только и делает, что прижимает меня к стенам и предлагает то «в баньку вместе», то «посадить под арест»?

— У тебя вообще план есть? — спросила я, стараясь вернуть в наш разговор деловой тон.

— Настоящий отравитель сейчас затаился. — спокойно ответил он. — Но теперь, когда виновную нашли, он решит, что опасность миновала, расслабится. Начнёт считать себя умнее остальных, а такие люди всегда совершают ошибки.

— Прасковью правда не тронут? — тихо спросила я.

— Я не собираюсь калечить невиновных, Яся. — это прозвучало гораздо убедительнее, чем все его прежние слова, но Михаил вдруг неожиданно усмехнулся. — Хотя вариант с твоим «арестом» мне всё ещё нравится больше.

Стук в дверь раздался неожиданно.

— Князь-батюшка, — донёсся голос из-за двери, — баня готова. Гости ждут.

Я почувствовала, как у меня внутри всё оборвалось. Вот оно, сейчас он скажет, что мы идём вместе…

Но Михаил выпрямился и нехотя отступил.

— Иду. — громко ответил он, а потом посмотрел на меня уже мягче и добавил: — Ты тоже иди. Женскую баню раньше топят, уже, поди, ждут тебя.

Смысл его слов дошел до меня не сразу. А потом, как дошел… То есть мы идем не вместе? Он идёт с гостями отдельно! Тут мужская и женская баня — отдельно?!

А чем тогда были все эти намёки про «потрёшь мне спину»? Издевательство? Проверка? Или у него такой способ флиртовать с женщинами?

«Ну и слава богу, — сказала я себе твёрдо. — Я совершенно не готова стоять перед ним сейчас голой.»

Маруся и Дуняша ждали меня в коридоре. Мы вернулись в светлицу, где они принялись собирать меня в баню — переодели в лёгкую льняную сорочку, собрали волосы, сложили в корзину чистое бельё, веники, травяные настои.

— Матушка-княгиня, — осторожно начала Маруся, — вы как обычно одни пойдёте?

Я не сразу поняла вопрос.

— А что, кто-то хотел со мной?

— Ну… — Маруся чуть замялась, — Вы же велите очень жарко греть, матушка-княгиня. Помните, как Авдотья один раз пришла, и сразу выбежала. С тех пор никто и не просится. Но если вы прикажете — не посмеют отказать. Просто думала, может, велите кого позвать, как компанию. Может, позвать кого из невесток? Авдотью или Марфу? Или… Забаву?

— Нет, — сказала я. — Никого не надо.

Маруся кивнула, будто только того и ждала.

Женская баня оказалась небольшой, но такой жаркой, будто здесь всерьёз пытались сварить человека заживо. Когда мы пришли, Маруся с Дуняшей уже были в длинных льняных рубахах, и они сразу засуетились вокруг меня: помогли снять одежду, усадили на широкую деревянную полку, принялись махать берёзовыми вениками и плескать на раскалённые камни какими-то травяными настоями, наперебой рассказывая о пользе пара для здоровья.

Сначала я честно пыталась получить удовольствие, но получалось плохо. Прежняя Ярослава видимо парилась как в аду, и это даже не было метафорой. Дуняша подливала воду на камни с таким вдохновением, будто это было её любимое развлечение, а у меня уже через несколько минут начала кружиться голова.

— Достаточно, — выдохнула я в какой-то момент, нашаривая ногами пол.

— Матушка-княгиня, вы же только пять минут еще… — начала Дуняша.

— Достаточно, — повторила я. — Выйду в предбанник.

Я накинула льняное полотенце на плечи (размером оно было с простыню, не меньше) и вышла из парной.

Опустилась на лавку, вытянула ноги и прикрыла глаза, переводя дух. И тут я услышала, как скрипнула входная дверь. Неужели кто-то из невесток все-таки решил ко мне прийти?

Я открыла глаза, повернулась на звук и застыла.

В шаге от меня стоял Михаил. Он был полностью одет, но судя по мокрым волосам и чуть влажной рубахе, помыться уже успел.

Из парной выглянули Маруся и Дуняша.

— Вон, — коротко бросил князь служанкам.

Те мгновенно исчезли, словно ветром сдуло. Дверь за ними закрылась с тихим стуком.

Я плотнее запахнула полотенце на груди и подняла подбородок, ощущая лёгкий озноб несмотря на то, что в бане было жарко.

«Какого хрена он сюда припёрся?!» — пронеслось у меня в голове.

Только я наконец хоть немного выдохнула после всего безумия со вчерашним отравлением, расслабилась, как он тут как тут! Ну уж нет, не буду показывать, что он меня врасплох застал! Я заставила себя улыбнуться.

— Что же, — произнесла я, чуть приподняв бровь, — Князь-батюшка, неужели вас веничком плохо похлестали, раз вы за добавкой пришли?

— Можно и так сказать, — он подошел ближе. — Все знают, куда я направился.

«Ах да. Точно… — Я вспомнила подслушанный разговор старост, их шёпот про то, что князь с княгиней спят отдельно, что в тереме неладно, а муж от жены бегает. — Значит, у нас продолжение спектакля. Ну так бы сразу и сказал, чего пугает-то своим внезапным появлением в бане!»

Я откинулась спиной на деревянную лавку, томно выгнула шею и громко, протяжно простонала:

— А-а-а-ах… Михаил…

Михаил от удивления замер на месте, глаза расширились, челюсть слегка отвисла. Он видимо ожидал чего угодно, но только страстных звуков. Я не стала ждать, пока он придёт в себя. Поднялась с лавки, подошла к самой двери, чтобы лучше было слышно, и продолжила уже громче, с хрипотцой и придыханием:

— Ох… да…

За дверью кто-то судорожно охнул.

— Нет… не надо… люди же услышат…

Я обернулась через плечо и выразительно округлила глаза. Ну и чего стоит? Или я одна тут буду стараться?

Михаил моргнул, всё ещё не до конца веря в происходящее. На его лице смешались изумление и досада.

— Ах ты ж, хитрая… — почти беззвучно выдохнул он.

Я отошла от двери глубже в предбанник, поднялась на носочки, и шепнула прямо в ухо князю:

— Разве ты не за этим пришёл? Старосты переживают, что, между нами, не всё ладно, в тереме раздор… Я же тебе помогаю, муж мой.

— Помогаешь, значит, — Уголок его рта дёрнулся.

— Конечно. — Я невинно пожала плечами. — Кто-то же должен спасать твою политическую репутацию.

За дверью снова кто-то зашуршал.

Я тут же повысила голос и с придыханием выдала:

— Михаил… ну не так сильно…

За дверью тут же раздался какой-то глухой грохот, следом сдавленное:

— Ай, чтоб тебя…

А потом торопливое шиканье сразу нескольких голосов. Я закусила губу, чтобы не расхохотаться.

Михаил шагнул ближе, явно решив наконец включиться в спектакль по-настоящему. Его рука уже легла мне на талию, но я тут же шлёпнула его по ладони.

— Ты чего? — обиженно пробормотал он, потирая руку.

— Даже не думай, — гневно прошипела я, — Я тебе княгиня или девка с сеновала? Одно дело притвориться, чтобы слухи успокоить, другое взаправду тут перед половиной дома!

За дверью снова подозрительно притихли. Я тут же повысила голос и с надрывом выдала:

— Михаил… я больше не могу… — затем снова сквозь зубы, уже только ему, — Или подыгрывай нормально, или уходи!

Он несколько секунд смотрел на меня с таким выражением, будто не знал то ли рассмеяться, то ли придушить, потом всё-таки кивнул, принимая правила игры.

— Хорошо… — буркнул он и тут же громко, с хрипотцой прорычал: — Тихо, Яся! Не кричи так…

Я ответила протяжным, дрожащим стоном и несколько раз ударила ладонью по полке, создавая ритм. Михаил подхватил, бил по стене, рычал моё имя. Мы разыграли всё достаточно убедительно: стоны, глухие удары, прерывистое дыхание, со стороны, наверное, звучало весьма правдоподобно.

Когда мы закончили, я быстро оглядела его и недовольно цокнула языком. Выглядел он слишком опрятно для человека, который якобы только что «бурно мирился» с женой в бане. Я решительно потянула его рубаху на груди, растрепала мокрые волосы, сдвинула ворот и даже слегка ослабила пояс.

— Вот так лучше, — пробормотала я. — А теперь иди, — я легонько подтолкнула его к двери. — А я ещё домываться буду.

Когда дверь за ним закрылась, снаружи почти сразу послышалась какая-то возня, торопливые шаги и приглушённые голоса. Судя по всему, зрители спешно делали вид, что вообще случайно проходили мимо.

Некоторое время я ещё сидела в предбаннике. Маруся с Дуняшей обратно не вернулись. Видимо, решили, что после такого княгиню лучше какое-то время не беспокоить. И, если честно, я была им за это благодарна. Так что быстро домылась сама, кое-как ополоснулась тёплой водой и закончила баню. Только когда я окончательно привела себя в порядок и начала одеваться, наконец позвала служанок.

Маруся с Дуняшей вошли внутрь тихо, опустив глаза, обе были красные до самых ушей. Я почувствовала, как у меня самой начинают гореть щёки.

«Ну вот, — мысленно возмутилась я, — всё из-за этого князя! Мне теперь перед собственными служанками стыдно…»

— Матушка-княгиня… — тихо начала Маруся, не поднимая глаз. — Всё ли… в порядке?

— В полном, — ответила я чуть резче, чем хотела.

Служанки больше не проронили ни слова, быстро помогли мне закончить одеваться, аккуратно заплели еще влажную косу и проводили обратно в комнату.

— Принести чего-нибудь, матушка-княгиня? Отвару, мёду?

Я уже открыла рот, чтобы отказаться, но в последний момент передумала.

— Приведите ко мне Прасковью, — сказала я.

Служанки одновременно вскинули головы.

— Матушка… — растерянно начала Маруся. — Так ведь она же заперта. Князь приказал держать её под стражей.

— Ну так пусть её под конвоем и сопроводят, — отрезала я. — Я не собираюсь бегать по всему терему.

Внутри же я думала совсем другое: «Ну уж нет, никуда я сейчас не выйду. После этого представления вообще никого из слуг видеть не хочу!»

Маруся с Дуняшей тем не менее с места не сдвинулись, явно не зная, как поступить.

— Сходите к князю, — приказала я, понимая, что по-другому не выйдет, — Скажите, что княгиня просит привести к ней ключницу Прасковью. Он сейчас не откажет.

Последнюю фразу я произнесла почти мстительно. Наверняка не мне одной сейчас стыдно перед домашними. Впрочем, ему полезно, пусть немного помучается. Не все мне одной быть главной героиней сплетен.

— Как прикажете, матушка-княгиня. Служанки поклонились и бесшумно исчезли за дверью.

Я устало опустилась на край кровати и прикрыла лицо ладонями.

— Ну и семейная жизнь у меня… — тихо пробормотала я в пустоту.

Прошло не меньше получаса, прежде чем за дверью наконец послышались шаги. Следом тихо скрипнула дверь. За пару дней, что я ее не видела Прасковья заметно осунулась, под глазами у нее залегли тени. За её спиной мелькнул дружинник, но, убедившись, что ключница действительно дошла до комнаты княгини, сразу закрыл дверь снаружи.

Прасковья же, едва переступив порог и тут же низко поклонилась.

Прасковья едва переступила порог и сразу попыталась опуститься на колени.

— Матушка-княгиня… — голос у неё заметно дрожал. — Не губите! Клянусь всем святым, я никому ничего не подсыпала! Я всю жизнь верой и правдой служила этому дому, никогда в жизни…

— Даже не думай вставать на колени, — перебила я ее, — Сядь там.

Я кивнула в сторону лавки у стены. Ключница поднялась и присела на самый край, всё ещё готовая в любой момент снова распластаться на полу.

— Сначала скажи мне вот что, — начала я. — Тебя там не обижают? Кормят? Не холодно? Никто рук не распускает?

На лице Прасковьи отразилось такое искреннее удивление, что я не сдержала убылки.

— Н-нет, матушка… — растерянно ответила она. — Кормят нормально, и не бьют. Только… стража у двери стоит, и на двор не выпускают.

Я кивнула и перешла к главному:

— Прасковья, я верю, что ты не виновата, и постараюсь как можно скорее уговорить князя тебя отпустить, но сейчас меня беспокоит другое. Скоро новолуние. — я замолчала, подбирая слова.

Если честно, я и сама пока до конца не понимала, что именно творится вокруг этого леса и всех разговоров про волков. Обычные ли это средневековые суеверия и байки, или за ними действительно скрывается что-то реальное и опасное? Волки, «долг», таинственные следы…

В любом случае, принимать решение вслепую было бы глупо. А как разобраться, если единственный человек, который хоть что-то об этом знает, кроме прежней Ярославы, сейчас сидит под замком?

Я посмотрела на Прасковью внимательно и продолжила:

— Ты ведь до этого сама занималась этими посылками. Расскажи мне подробно, как всё обычно происходит.

Прасковья мгновенно заозиралась по сторонам, потом подалась чуть вперёд и заговорила едва слышным шёпотом:

— Матушка… в этот раз всё не собрано. Я же вам говорила тогда, в кладовой… — она нервно сглотнула. — Уже не получится взять незаметно. Князь велел всё пересчитывать, особенно зерно и мёд. Если пропадёт хоть сколько-то, то сразу заметят.

Она замолчала, глядя на меня с тревогой. Я медленно кивнула, делая вид, что обдумываю её слова, хотя в голове уже зрела совсем другая мысль.

— Собирать и не надо, — решительно произнесла я — В этот раз, я сама поеду в лес.

Пожалуй, это был единственный способ узнать, что там на самом деле происходит. Конечно, одной соваться в лес было верхом глупости. Нужно было взять кого-нибудь надёжного для охраны и, главное, понять, как потом вернуться обратно.

— Расскажи мне главное, — тихо произнесла я, наклоняясь ближе. — Куда именно вывозили все эти посылки? К старому дубу? Или есть другое место? И как далеко это отсюда?

— Матушка-княгиня… — выдохнула она испуганно. — Да что вы такое говорите? Нельзя вам в лес! Вакул-кузнец, который мешки с припасами возит, говорит, оставляет все как вы велели под старым дубом на опушке, поутру возвращался, а телега пустая. Совсем пустая! Только волчьи следы кругом, и ни одного человечьего!

Прасковья перекрестилась.

— А как волкам-то мешки развязать? Как бочки открыть? Страшное это место, матушка… Не ходите туда.

Я задумчиво посмотрела в сторону, наконец все начинало складываться в более-менее понятную картину. Либо здесь действительно происходила какая-то мистическая чертовщина… либо кто-то очень старательно хочет, чтобы все именно так и думали.

«Может, никаких чудовищ и нет. Просто местные разбойники решили устроить себе идеальную кормушку» — мысленно хмыкнула я, и если так… то идея отправится в лес становилась ещё заманчивее. Отправить телегу якобы с дарами, а внутри вместо мешков с зерном посадить вооружённых дружинников. Пусть эти загадочные «волки» придут за своими подарочками, там то их и встретят!

Я ещё долго осторожно расспрашивала Прасковью, стараясь не выдать себя лишним словом. Приходилось буквально подбирать каждую фразу, чтобы ключница не заподозрила, что её княгиня на самом деле впервые слышит половину вещей, которые мы обсуждали. Я старалась говорить так, будто просто уточняю детали.

Когда я наконец узнала всё, что могла, кивнула:

— Хорошо, пока возвращайся, а я поговорю с князем, чтобы тебя не держали в строгости. Но об этом нашем разговоре — никому ни слова.

— Конечно, матушка-княгиня, — Прасковья встала и низко поклонилась. — Берегите себя…

Когда за ней закрылась дверь, я долго сидела в тишине, обдумывая услышанное. Теперь нужно было решить вопрос: как попросить у Михаила несколько надёжных людей, не объясняя, зачем они мне на самом деле нужны. В крайнем случае придётся сказать правду… но пока очень хотелось этого избежать.

А еще не мешало бы прежде, чем принимать решение поговорить с этим Вакулом. Он единственный, кто регулярно ездил в лес и якобы видел волчьи следы. А вдруг он врёт? Может и не ездил он ни в какой лес, а продавал припасы на ближайшем базаре. Я набросила на плечи тёплую меховую накидку и вышла из светлицы. Маруся с Дуняшей, увидев меня, тут же подскочили:

— Матушка-княгиня, вы куда-то собрались?

— Да, — кивнула я. — Хочу сходить к кузнице. Проводите меня туда.

Мы вышли из дома, пересекли двор, направляясь в сторону кузницы, где уже слышался мерный стук молота. И тут, не вдалеке от той стороны, где располагалась женская баня, я увидела Авдотью.

Девушка стояла в одной тонкой мокрой рубахе, обхватив себя руками и явно сдерживала слёзы. Рядом с ней стояла Забава с двумя своими служанками. Я тут же остановилась.

— А это ещё что такое? — сама у себя спросила я, и не дожидаясь ответа, направилась быстрым шагом в сторону невестки.

По мере приближения я всё лучше видела, в каком состоянии Авдотья. Кожа на её плечах, шее и руках ярко покраснела и покрылась мелкими волдырями.

— …смотрите, как её всю обсыпало! — громко и брезгливо выговаривала Забава. — Это ж явно какая-то дурная болезнь! Не удивительно, что детей нет. Такие, как ты, только княжеский род позорят.

Я почувствовала, как внутри закипает ярость, но Авдотья же лишь сильнее вжала голову в плечи.

— Не подходи ближе! — голосила Забава. — А вдруг заразная?

И именно в этот момент они наконец заметили меня.

— Что здесь происходит? — грозно спросила я.

Стоящие у бани девушки вздрогнули и резко обернулись. Забава мгновенно сменила презрительную гримасу на сладкую улыбку.

— Матушка-княгиня! А я думала вы отдыхаете после баньки. — начала она и вдруг запнулась. Щёки Забавы моментально залились густым румянцем, видимо и до нее дошли слухи как именно я «отдыхала» в бане вместе с князем. — То есть… я имела в виду… — она окончательно смешалась, не зная, куда деть глаза.

— Я поняла, что ты имела ввиду, — произнесла я спокойно. — Но так и не поняла, что здесь у вас происходит? Авдотья, она тебя обижает?

Авдотья в ответ прикусила нижнюю губу, и мотнула головой. Было видно, что ей очень больно, но она упрямо молчала, не желая давать Забаве дополнительного удовольствия видеть её слёзы.

Забава попыталась оправдаться:

— Матушка, мы просто беспокоились! Смотрите, она вся в пятнах, это же явно какая-то…

— Беспокоились, — язвительно протянула я, прерывая её. — Как трогательно.

Стоите тут в тёплых полушубках, а моя невестка в мокром на холоде. Настоящая забота!

Я сняла с себя тёплую меховую накидку и накинула её на плечи Авдотьи.

— Раз уж ты так сильно переживаешь за здоровье моей семьи, то с сегодняшнего дня будешь лично прислуживать Авдотье до самого вашего с отцом отъезда.

Забава побледнела.

— Матушка-княгиня… но я же гостья… дочь старосты!

— Но ты же сама вызвалась, — сладко продолжила я. — Не ты ли только что уверяла, что очень переживаешь за мою невестку? Да и дочь старосты должна лично показывать пример уважения к княжескому дому.

Забава открыла рот, но так и не нашла, что ответить. Её кулаки сжались под шубкой. Она явно понимала, что попала в ловушку: отказаться — значит открыто проявить неуважение к княгине, согласиться —унижаться перед Авдотьей на глазах у всех.

Я повернулась к невестке, которая смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых смешались удивление, благодарность и лёгкий страх.

— Пойдём, — мягко сказала я, обнимая её за плечи. — Нужно скорее заняться твоей кожей, пока не стало хуже. А Забава… — я бросила короткий взгляд через плечо, — пусть начинает с того, что принесёт тёплой воды и чистые полотенца. Немедленно!

Мы двинулись в сторону комнаты Авдотьи. Маруся, как обычно, чуть впереди, Дуняша сзади. Авдотья шла, кутаясь в мою накидку, и тихо шмыгала носом, пытаясь не расплакаться.

— Дуняша, — сказала я на ходу, — беги за лекарем. Скажи, что это срочно.

— Слушаюсь, матушка-княгиня, — служанка поклонилась и быстро ушла.

Когда мы вошли в комнату Авдотьи, я усадила девушку ближе к свету и осторожно сдвинула накидку с её плеч. Волдыри шли ровными, длинными полосами — явно кто-то специально прошёлся по коже чем-то жгучим. Я нахмурилась.

— Авдотья, расскажи честно, что в бане случилось.

Авдотья долго молчала, кусая губу, потом всё-таки заговорила, едва слышно:

— Я мылась последней… как всегда. Служанки… они всегда спорят, когда надо мне помогать. Перекидывают друг на друга, говорят… — Она запнулась и опустила глаза, явно не решаясь продолжать.

Я вдохнула и повернулась к Марусе, которая стояла у двери.

— Что там про Авдотью говорят? — спросила я холодно. — И не ври, что не знаешь, не поверю.

Маруся побледнела, нервно сглотнула, переступила с ноги на ногу и жалобно посмотрела на меня.

— Матушка-княгиня… я знаю… только не гневайтесь, ради Бога… — она понизила голос. — Примета же есть такая, с пустоцветом в бане сядешь — сама пустоцветом станешь… — договорив, служанка опустила глаза в пол.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

— Интересная примета. — произнесла я, чуть подумав, — Но я еще вот такую народную мудрость знаю: «Кто невестку князя обижает, по спине плетью получает. Кто обидит ее снова, того выгоню из дома!» Расскажи ее всем обязательно, хорошо?

Я дождалась, пока Маруся кивнёт, и повернулась обратно к Авдотье. Голос мой сразу смягчился:

— А теперь расскажи, что было дальше.

— Пришла служанка — не знаю точно, они всегда меняются, когда дело до меня доходит. Сказала: «Сейчас вас хорошенько попарим». Взяла веник и начала хлестать… Сначала было терпимо, а потом так зажгло. Я думала, просто веник плохой, потерплю… Не хотела жаловаться, чтобы опять не сказали, что я капризная.

Она замолчала, опустив взгляд на свои руки.

— А когда вышла в предбанник увидела, что вся в волдырях и моей одежды не нет. Только эта грубая рубаха служанки лежала. — она указала на грубую холщовую рубаху, которая была на ней, — Пришлось в ней через весь двор идти.

В этот момент в дверь тихо постучали, и вошёл лекарь. Старик быстро оглядел комнату, поклонился мне и сразу подошёл к Авдотье. Он осторожно осмотрел её плечи, шею и руки, потрогал волдыри пальцами и тихо хмыкнул.

— Крапива, — уверенно сказал он. — И довольно свежая. Кто-то постарался, чтобы жгло сильнее. Ничего опасного, матушка-княгиня. К утру пройдёт, если правильно обработать.

Авдотья облегчённо выдохнула, видимо, сама до последнего момента боялась, что это может оказаться чем-то серьёзным и заразным.

Лекарь повернулся ко мне:

— Лучше всего сейчас обмазать сметаной или свежей простоквашей. Она хорошо вытягивает жжение. Можно также отвар ромашки с чередой сделать. Но сметана быстрее поможет… — он ещё давал последние рекомендации, когда я оглянулась на дверь.

Забавы, видно, не было: ни с полотенцами, ни без них.

«Ну надо же, — подумала я. — Когда нужно было издеваться над Авдотьей, так она первая прибежала, а как дело делать — ее нет. Очень удобно.»

Я повернулась к Дуняше:

— Найди сейчас же Всеволода и приведи его сюда. И захвати миску свежей сметаны из кухни.

— Слушаюсь, — Дуняша поклонилась и выбежала из комнаты.

Авдотья посмотрела на меня с лёгким испугом.

— Матушка… может, не нужно Всеволода беспокоить? Я сама…

— Нужно, — спокойно, но твёрдо ответила я. — Пусть муж наконец научится о тебе заботиться.

Дуняша вернулась довольно быстро, следом за ней вошёл Всеволод. Увидев красные полосы на плечах и шее жены, он резко нахмурился.

— Что случилось? — спросил он низким голосом.

— Лекарь сказал, — Я взяла у Дуняши миску сметаны и сунула её сыну в руки. — что нужно тщательно обмазать все поражённые места. Ты этим и займешься.

Всеволод взял миску и растерянно посмотрел на Авдотью. Та залилась краской и ещё сильнее закуталась в накидку.

— Матушка… — смущённо пробормотала она. — Не надо… Волдыри… они не только на плечах. Мне… мне стыдно.

Всеволод тоже покраснел, но продолжал стоять с миской в руках.

«Надо же, — мысленно хмыкнула я. — Чего это он-то? Ладно Авдотья — скромница, а этот гуляка ведёт себя так, будто впервые в жизни женскую спину увидел. Хотя, если подумать, со своей женой он может действительно впервые.»

— Кому как не мужу помогать жене. — Я мягко, но настойчиво подтолкнула Всеволода в сторону Авдотьи. — Садись. Инструкции простые: берёшь сметану, наносишь на красные места, дуешь если жжёт. Понял?

«От простого стояния рядом дети точно не появятся, — подумала я про себя. — Особенно когда один вечно с чужими девками шляется, а вторая слишком скромная и запуганная, чтобы первой шаг сделать.»

Всеволод осторожно сел рядом с Авдотьей.

— Повернись… — сказал он жене.

Авдотья, красная до самых ушей, нерешительно повернулась спиной к мужу. Всеволод осторожно отодвинул накидку и начал неловко, но старательно наносить прохладную сметану на её покрасневшую кожу.

Я тихо вышла из комнаты, оставив их вдвоём.

Я посмотрела на них ещё несколько секунд, потом подала знак Марусе и Дуняше. Служанки всё поняли и бесшумно выскользнули из комнаты следом за мной.

«Ну глядишь, и от этих детей когда-нибудь дождёмся…» — фыркнула я про себя.

Силантий лежал на кровати бледный, осунувшийся, но уже в себе и с осмысленным взглядом. Рядом на лавке сидела Забава с самым невинным видом, будто весь день только и делала что с отцом была.

Увидев меня, Силантий попытался приподняться.

— Лежи, — сказала я.

Он не стал настаивать, зато вскочила Забава.

— Матушка-княгиня! Как хорошо, что вы пришли. — торопливо затрещала она, — Батюшке уже лучше…

— Вижу, — кивнула я. — Я очень рада. Но я тебя ждала, Забава в комнате у Авдотьи, а ты не пришла.

— Так… батюшке помощь нужна была, я с ним сидела. — нашлась девица.

— Понятно, — кивнула я. — Но, видишь ли, в чем дело… Лекарь осмотрел Авдотью, и сказал, что у нее действительно может быть что-то заразное. Причем такое, что просто по воздуху передается. А ты рядом с ней как раз на улице стояла. Ты же теперь рядом с больным отцом сидишь…

Силантий на кровати медленно повернул голову к дочери.

— Забава, — произнёс он хрипло, — что за болезнь?

— Да никакой болезни нет! Это же от крапивы у неё… — выпалила Забава и тут же осеклась. — Я имею в виду…

Я сделала вид, что совершенно не услышала последнюю фразу. Лицо моё осталось серьёзным и озабоченным.

— К сожалению, мы не можем рисковать здоровьем всех остальных, — спокойно сказала я. — Если это действительно заразно, ты уже могла подхватить. Поэтому тебе придётся немедленно отправиться в полное уединение. — подумалось, что слова «карантин» они тут скорее всего не знают.

Забава облегчённо выдохнула, решив, что легко отделалась.

— Но… куда меня поселят?

Я слегка улыбнулась.

— К сожалению, в доме сейчас полно гостей, свободных комнат нет. Придётся тебя определить на сеновал за свинарником. Самое главное, там ты никого не заразишь.

— На… сеновал?! Матушка-княгиня, вы серьёзно?!

— Абсолютно, — я пожала плечами с невинным видом. — Это для твоей же безопасности и безопасности твоего отца. Не переживай, я распоряжусь, чтобы тебе туда соломы побольше положили и одеяло дали.

— Княгиня! — Силантий приподнялся на локте, — Что происходит в этом доме? Меня отравили под вашей крышей. Чуть не убили! А теперь мою дочь — на сеновал?! Я этого так не оставлю!

Я повернулась к Забаве.

— Не ты ли сегодня во дворе кричала, что Авдотья заразная? Что к ней нельзя подходить? Что болезнь передаётся?

Забава открыла рот, но потом закрыла и все-таки кивнула.

— Вот видишь Силантий. Я тут не причем. Твоя дочь сама героически предупредила всех об опасности, и, к сожалению, сама пострадала.

Я чуть прищурилась, разглядывая Забаву с задумчивым видом.

— Кстати… — произнесла я медленно, — Забава, повернись-ка. Вот здесь, на шее… Маруся, ты видишь?

Маруся сделала вид, что тоже рассматривает шею девушки.

— Похоже на те же симптомы, что и у Авотьи Тихоновны, — сказала она серьёзно.

Забава схватилась за шею обеими руками.

— Где?! Что там?! — она скосила глаза, пытаясь разглядеть.

Силантий на кровати отодвинулся от дочери к самой стене.

— Ох, ну раз так, то иди Забава, — произнёс он осипшим голосом. — Княгиня потом тебе лекаря пришлет. Правда?

— Конечно, мы ее обязательно вылечим. — мрачно кивнула я.

Маруся остановилась в нескольких шагах от Забавы и почтительно указала рукой на дверь. Когда они уже выходили, я крикнула вслед:

— Не переживай, Забава! Я к тебе сейчас же отправлю лекаря. Будет лечить со всем усердием!

Перед тем как дверь за ними закрылась, Забава обернулась, на ее лице застыло обиженное выражение, глаза блестели от подступающих слёз, а губы дрожали.

«Ну да, — мысленно усмехнулась я. — Старая Ярослава, поди, всегда ей потакала и баловала. А тут вдруг я ее покрывать перестала».

Дверь захлопнулась. В комнате остался только Силантий.

— Ярослава Мстиславовна, — внезапно очень официально обратился ко мне он, — Я думал, разговор этот до вечера подождет, но раз уж вы сами пришли, то давайте сейчас.

— И о чём же ты хочешь поговорить… — начала я и внезапно запнулась.

«Чёрт, а как же его по отчеству? — мысленно выругалась я. — Силантий… Силантий… а дальше? Вот позор-то.»

А в прочем, он же Марфу вчера на ужине чуть не отравил, чтобы выкидыш ей устроить. Что ж, будем считать, что отчества он не заслужил. Я быстро взяла себя в руки и закончила уже ровнее, с лёгкой усмешкой:

— …Силантий. Говори.

— А вы присядьте, княгиня-матушка, в ногах правды нет.

Я кивнула и села на табурет рядом с его кроватью, расправив складки сарафана. Силантий некоторое время молчал, собираясь с силами, потом заговорил низким, усталым голосом:

— Я человек незлобивый, — начал он. — Меня чуть не убили под вашей крышей, но я обиды на вас не держу. Понимаю, нет в том вашей прямой вины. Виновную нашли, князь разбирается. Зла не помню.

«Конечно не помнишь, — ехидно подумала я. — Возраст не тот. Предпочитаешь записывать».

Силантий перевёл дыхание и продолжил:

— Я мог бы шуметь и требовать виры, … но я не такой. Я человек разумный. Но… — он поднял палец.

«Ага, — мысленно кивнула я. — Вот и добрались до "но". С такими людьми всегда так: сначала долго объясняют какие они добрые и хорошие, а потом выкатывают счёт».

— …Есть один вопрос, который давно висит между нашими семьями. — продолжал Силантий, — Нерешённый вопрос, скажем так. И раз уж такое дело…

«Ну, давай уже. Хватит тянуть!», — поторопила я его.

— Павел женат, Марфа дитя носит — это я понимаю, что уж теперь. — Силантий вздохнул с видом человека, который смирился с судьбой. — Но у вас ведь ещё есть младший сын?

«Ни… чего себе…» — Внутри меня всё перевернулось от такого наглого предложения.

Я мгновенно поняла, куда он клонит, и мне очень захотелось встать и уйти от этого разговора прямо сейчас.

Эту ушлую, ядовитую лису, младшему ребёнку? Ну и что что я его еще в глаза не видела, все равно он еще ребёнок! Сколько ему лет вообще? Пятнадцать? Шестнадцать? Семнадцать максимум?

Я быстро взяла себя в руки, чтобы на лице ничего не отразилось, и спокойно ответила:

— Младший сын у нас действительно есть.

«Знать бы еще где он, как он выглядит, и как его зовут!» — съехидничал внутренний голос.

Я очень медленно встала с табурета.

— Но Силантий, ты только что пережил тяжёлое отравление, — сказала я с искренней заботой в голосе. — Тебе нужен покой. Не надо сейчас себя утомлять разговорами.

— Я в полном уме, — быстро сказал он. — И я ещё не договорил. Забава — хорошая девица. Красивая, из достойного рода, послушная. Вас уважает безмерно. Вы же сами хотели, чтобы она женой Павла стала. Вашей правой рукой в этом доме!..

Я подняла руку, останавливая поток его слов.

— Я всё поняла, Силантий. Предложение серьёзное и… весьма неожиданное. Но такие вопросы нельзя решать вот так, сгоряча, особенно когда речь идёт о судьбе моего младшего сына. Я обязательно обсужу это с князем. А сейчас тебе действительно нужно отдыхать и набираться сил.

Я сделала шаг назад и решительно закончила:

— Поправляйся. Я навещу тебя позже. — и не дожидаясь ответа, я повернулась и вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой тяжёлую дверь.

Нужно было срочно поговорить с Михаилом. Я глубоко вдохнула и направилась в сторону его покоев. Михаил оказался в своем рабочем кабинете, как и в прошлый раз у входа стояли дружинники, но увидев меня, они переглянулись, но пропустили без единого слова.

Я толкнула дверь и вошла.

Михаил стоял у стола, скрестив руки на груди, и смотрел на молодого парня лет семнадцати-восемнадцати. А рядом с ними, скромно опустив глаза, стояла совсем молоденькая девушка в простом, но чистом платье. Её рыжие волосы были заплетены в толстую косу, на лице цвели веснушки, а щёки слегка горели румянцем.

Михаил резко повернулся ко мне. На его лице мелькнуло облегчение, смешанное с раздражением.

— Ярослава, — произнёс он. — Ты как раз вовремя.

Парень тоже повернулся. Он был удивительно похож на Мишку, моего племянника из той, настоящей жизни. Те же глаза, тот же разлёт бровей, даже ямочка на подбородке… Только вместо пятилетнего пацанёнка, который сопел у меня под боком, передо мной стоял уже почти взрослый парень лет шестнадцати-семнадцати.

Внутри меня всё резко качнулось.

«Миша…»

Голова закружилась, пол под ногами вдруг стал мягким и ненадёжным. Я инстинктивно схватилась рукой за косяк двери, но пальцы соскользнули.

— Матушка? — встревоженно спросил младший сын, делая шаг ко мне.

Последнее, что я увидела, это как муж резко рванулся в мою сторону, а потом всё потемнело.

Я очнулась ночью. Было темно, только лампада в углу давала мягкий, дрожащий свет. Я лежала в своей постели. Тело было тяжёлым и вялым, а во рту ощущалась сухость. Я попыталась пошевелиться и тихо застонала.

У лавки тут же что-то зашуршало, это Маруся вскочила со своего места и оказалась рядом раньше, чем я успела сесть.

— Матушка-княгиня! — выдохнула она с облегчением. — Лежите, не вставайте! Я сейчас позову князя и лекаря!

— Стой… подожди, — голос получился хриплым и чужим. — Скажи сначала… сколько я…

Маруся замерла на полушаге, но быстро развернулась обратно. Она осторожно присела на край кровати и тихо ответила:

— Три дня, матушка-княгиня, — тихо ответила Маруся. — Лекарь сказал, что вы себя не щадили последние дни, и отвары его не пили, что он вам после отравления, выписал. Вот организм и не выдержал.

Три дня, ничего себе!

— Старосты уехали? — спросила я.

— Уехали, матушка-княгиня, на второй день, — отчиталась служанка. — Силантий до последнего не хотел уезжать. Ходил по двору мрачный, словно грозовая туча, покрикивал на своих людей и даже на наших слуг. С князем они заперлись в кабинете почти на час. О чём говорили — никто не знает. Но когда Силантий вышел оттуда, лицо у него было очень недовольное. После он велел немедленно закладывать повозки и уехал, забрав с собой Забаву.

— А как Прасковья?

— Всё так же, матушка. Ее держат в тёплой комнате при старой кладовой. Кормят нормально, но из комнаты не выпускают. Она каждый день о вашем самочувствии справлялась. Очень переживала, все про новолуние что-то твердила…

Я резко приподнялась на локте, несмотря на слабость.

— Новолуние? Когда оно было?

Маруся посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Вчера, матушка-княгиня. Вы как раз были без сознания.

Я медленно откинулась обратно на подушки. Получается в этот раз повозку не отправили.

Сердце забилось чаще. Это могло быть как хорошо, так и очень плохо. Тот, кто ждал посылку в лесу, наверняка уже заметил её отсутствие. И что теперь будет?

Маруся тем временем заботливо поправила мне подушки и продолжила сама:

— Князь в первую ночь от вашей кровати не отходил, до самого рассвета сидел. Лекарь его уговаривал отдохнуть — только рукой махнул. — Маруся помолчала. — На второй день гостей провожал. Со старостами часть пути верхом проехал, до Красного бора. Сегодня только вернулся, но сразу о вас справился. Сказал, что, если очнётесь, немедленно позвать. Мне сходить за ним?

— Да, позови.

Маруся выдохнула, вскочила и метнулась к двери. За порогом она тихо позвала:

— Дуняша! Просыпайся! Княгиня очнулась! Беги скорее за лекарем, а я к князю!

Я услышала, как за дверью зашевелилась вторая служанка, а затем как быстрые шаги удаляются по коридору. В комнате снова стало тихо, только лампа чуть потрескивала.

Я прикрыла глаза, пытаясь собраться с силами, когда вдруг раздался тихий, но отчётливый стук в оконный ставень.

Тук… тук… тук…

Я резко повернула голову. За небольшим слюдяным оконцем в полутьме явно что-то было. В слабом свете я увидела пару ярко-жёлтых глаз, которые смотрели прямо на меня.

Я моргнула, и желтые точки исчезли. Осталась только тьма за окном и слабое отражение лампады в слюде. Конечно же, мне показалось. После трёх дней в забытьи ещё и не такое привидится...

Я медленно выдохнула, отвернулась от окна и устало потёрла глаза. Дверь тихо скрипнула.

Михаил вошёл бесшумно. В свете лампады его лицо выглядело осунувшимся, под глазами залегли тёмные тени. Он был без верхнего кафтана, только в рубахе и штанах, в которых, видимо, спал.

Несколько секунд он просто стоял на пороге, глядя на меня. Потом резко выдохнул и пересёк комнату за три больших шага.

— Ярослава… — голос у него был низкий, хриплый, будто он долго молчал.

Он опустился на край кровати, и матрас прогнулся под его весом. Большая тёплая ладонь сразу легла мне на лоб, потом скользнула по щеке, по волосам.

— Три дня… — сказал он. — Три дня… Лекарь уже не знал, что и думать.

Я слабо улыбнулась: «Неужели это тот же самый мужчина, который в мое первое утро здесь смотрел на меня как на врага и холодно сказал, что «нас давно нет» и есть только дети?

Я никак не могла совместить того человека с тем, кто сейчас касался ладонью моей щеки.

— Не пугай меня больше так, — прошептал он. — Я уже старый для таких потрясений, Яся.

Я фыркнула и слегка толкнула его в плечо свободной рукой.

— Старый он, видите ли. А я тогда кто, по-твоему? Старуха древняя?

«Ну да», — мелькнуло в голове, — «прежнюю Ярославу именно так в той сказке и изображали. Злая свекровь, сварливая, властная, всем поперёк горла».

Хотя если честно, я всё больше задавалась вопросом: в ту ли сказку я вообще попала?

Там история была короткая и простая. Злая свекровь изводила невесток, всё шло плохо, потом злую бабу выгнали и стало всем хорошо, мораль понятна.

А впрочем… если бы на моем месте осталась та, прежняя Ярослава, то может быть и сложилось бы все по-другому. Кого бы князь тогда подозревал, когда Силантия отравили? Возможно, свою злую жену.

А когда сам Силантий подсыпал травы Марфе, и та потеряла бы ребёнка? Ясное дело, снова бы сказали, что это свекровь довела невестку вечными придирками. А по поводу моего собственного отравления в первый день тут? Да кто бы вообще про него узнал! Старая Ярослава не стала бы звать лекаря к замерзающей Марфе, не стала бы поднимать шум. А без лекаря, никто и не понял бы, что с княгиней что-то не так. Всё списали бы на её очередной каприз или злобу.

Я невольно поёжилась.

Михаил внимательно смотрел на меня, будто чувствовал, что я где-то далеко в своих мыслях. Его ладонь всё ещё лежала на моей щеке, большой палец медленно и успокаивающе гладил кожу.

— Ты любую двадцатилетнюю девицу за пояс заткнёшь, — сказал он очень серьёзно. — И дело даже не в красоте, хотя ты, конечно, красавица. Просто… ты будто светишься. Даже сейчас, после болезни. Я раньше этого и не замечал как-то…

Я откашлялась, пытаясь скрыть смущение, и решила сменить тему, пока совсем не растаяла.

— Ладно… расскажи лучше про младшего. Его долго дома не было… Как он вообще?

Михаил слегка улыбнулся, будто ожидал этого вопроса.

— Олег очень по тебе соскучился. Если бы я его делами не нагрузил по приезду, он бы сейчас тут сидел, у твоей кровати, и ни на шаг не отходил.

«Олег», — мысленно повторила я с облегчением. — «Наконец-то узнала, как его зовут».

И судя по тому, как Михаил это сказал, младший явно был любимчиком прежней Ярославы.

— Пришлось специально ему задания давать, — продолжил Михаил, — чтобы хоть немного отвлечь, иначе он бы совсем извёлся. Он тебе от твоего отца письмо привёз.

«Того самого Мстислава, о котором шептались старосты…» — мелькнула короткая мысль.

Оказывается, Олег всё это время был у деда. Вот почему его не было видно.

— Олежка злой, что я его к тебе не пускал. — Михаил крепче сжал мою руку. — Так что завтра с утра, наверное, сам прибежит. Не прогоняй его, ладно? Он сильно переживал.

— Когда я тогда зашла к тебе в кабинет… там ещё была девушка. Рыженькая, с косой. Я толком не разглядела её в тот момент. Кто это?

Я постаралась спросить как можно небрежнее, хотя внутри напряглась. Вдруг это была какая-то важная персона, которую прежняя Ярослава прекрасно знала.

— Это… — начал он и слегка поморщился, подбирая слова. — Долгая история. Вот завтра придет, пусть сам тебе рассказывает. Тебе сейчас спать надо. Отдыхай. — сказал он наконец, наклонился и потянулся к моему лбу.

Я не знаю почему я это сделала. Может голова ещё кружилась. Может просто не успела сообразить. Я чуть приподнялась на подушке, ровно в тот момент, когда его губы уже почти коснулись моего лба. Вышло совсем не в лоб.

Мы оба замерли, поцелуй получился тихий, тёплый, почти невесомый… от него по телу разлилось такое густое, сладкое тепло. Потом он медленно отодвинулся, но совсем недалеко. Его глаза были тёмные и чуть растерянные.

— Засыпай, Яся. Я рядом посижу.

Я кивнула, чувствуя, как тяжелеют веки. Сон накатывал мягко, но настойчиво. Уже почти проваливаясь в забытье, мне снова померещилось, что на меня сквозь окно смотрят желтые глаза…

Когда я открыла глаза, в комнате было уже светло. Маруся сидела на лавке у окна, увидев, что я проснулась, она тут же вскочила на ноги.

— Доброе утро, княгиня. Как вы себя чувствуете?

— Уже лучше, — хрипло ответила я и попыталась сесть. — Сколько сейчас времени?

— Почти полдень. Князь велел вас не беспокоить, но… — она чуть замялась. — Младший княжич уже второй час под дверью сидит. Говорит, что будет ждать, сколько понадобится.

Я невольно улыбнулась.

— Пусть войдёт. Только дайте мне минутку привести себя в порядок.

Маруся с Дуняшей быстро помогли мне умыться, расчесали и заплели косу, накинули тёплый сарафан. Я ещё не до конца пришла в себя, но хотя бы не выглядела как ожившая покойница.

— Можете впустить его.

В комнату вошёл высокий, худощавый мальчишка лет шестнадцати, ещё совсем безусый, с мягкими тёмными волосами и знакомыми до боли глазами. Действительно вылитый мой племянник Мишка, только выросший, вытянувшийся и немного угловатый. Тот же разлёт бровей, та же ямочка на подбородке.

Олег замер на пороге, глядя на меня широко раскрытыми глазами. А потом рванул вперёд и крепко обнял, да так сильно, что у меня перехватило дыхание.

— Мама… — глухо сказал он мне в плечо. — Ты очнулась…

Я обняла его в ответ, прижимая к себе. Он был ещё не взрослым мужчиной, а большим до боли родным ребёнком.

— Олежка… — имя сорвалось с губ легко и естественно, а на глаза навернулись слёзы. — Не переживай, я в порядке.

Мы стояли так почти минуту. Наконец он чуть отстранился, но рук не убрал.

— Я тебе письмо от деда привёз, — сказал он, доставая из-за пазухи свёрнутый пергамент с печатью. — Велел передать лично в руки.

— Спасибо. Я потом прочитаю, — я аккуратно отложила письмо на столик. — Расскажи лучше, как ты там погостил? Как дед?

Олег опустил глаза и переступил с ноги на ногу. Вид у него стал виноватый.

— Мама… я должен тебе кое-кого представить.

Он резко повернулся к двери, толкнул её и позвал:

— Яра, заходи.

В комнату вошла та самая рыженькая девушка с косой, в простом, но чистом платье, с россыпью веснушек на носу. Она выглядела очень смущённой и одновременно решительной. Олег взял её за руку и выпалил, глядя мне прямо в глаза:

— Это Яра. Я её люблю и хочу на ней жениться. Благословите нас, матушка.

Я смотрела на них, ощущая как улыбка на губах сползает вниз. Он сейчас серьёзно? В голове моментально пронеслось: «Какое, к чёрту, жениться?! Ты ещё ребёнок, Олег!»

— Сколько тебе лет? — деревенеющим голосом спросила я у неё.

— Шестнадцать, матушка-княгиня, мы с Олегом ровесники.

В моём мире в шестнадцать лет не то, что жениться, в кино на взрослые фильмы ходить нельзя! И я прекрасно знала, что бывает, когда женятся слишком рано и слишком неосознанно. Вон Всеволод — вроде бы и взрослый, а всё равно видно, что не нагулялся, и Авдотья из-за него натерпелась. Нет, этому мальчику такой судьбы я не хочу, и этой рыжей девочке тоже.

— Матушка… — осторожно позвал Олег.

— Вы давно знакомы? — спросила я наконец.

— Уже неделю почти. — признался сын, отводя глаза.

Я уставилась на него.

— Неделю?!

— Да, — Олег чуть покраснел, — Я её в лесу нашёл. Она одна была, раненая, еле живая, без памяти совсем. Не помнила ни кто она, ни откуда, ни как там оказалась.

— Неделю, — повторила я второй раз, потому что первый как-то не помог это осознать. — Олег, я правильно поняла, ты нашёл девушку в лесу неделю назад, и теперь хочешь на ней жениться?

— Я полюбил ее! — горячо выпалил он.

— За неделю.

— Да!

Я посмотрела на Яру. Та стояла тихо, смотрела в пол.

— Яра, а ты что думаешь? — спросила я

Она подняла голову. Глаза у неё оказались очень яркого зеленого оттенка.

— Я думаю, — сказала она тихо, — что он мне жизнь спас. Так что теперь куда он, туда и я.

— Олег, — я говорила спокойно, но внутри всё кричало. — Тебе шестнадцать лет.

— Почти семнадцать, — тут же поправил он.

— Почти семнадцать, — повторила я с сарказмом. — Даже если бы тебе было двадцать, я бы сказала то же самое. Вы знакомы неделю, и ты уже хочешь жениться?

Олег упрямо сжал челюсти. Точно такое же выражение лица бывало у племянника Мишки, когда он упирался рогом.

— Я её люблю, — твёрдо повторил он. — И она меня любит. Я уже всё решил.

— А я — нет, — отрезала я.

Плевать, если меня снова начнут называть злой свекровью или домашним тираном. Но прямо сейчас они моего согласия на этот брак точно не получат.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Я глубоко вдохнула, пытаясь держать себя в руках.

— Матушка… — начал Олег с болью в голосе.

— Нет, — жёстче повторила я, и посмотрела на девушку. — Яра, ты можешь остаться у нас. Мы выделим тебе отдельную комнату, будешь жить как гостья. Мы узнаем тебя лучше, ты узнаешь нас. А там… посмотрим.

Олег хотел что-то возразить, но я перебила:

— Это не обсуждается. Если ты действительно любишь эту девушку, то подождёшь… года два. Настоящая любовь от ожидания не умрёт. А теперь ответь мне честно. Что сказал тебе отец, когда ты ему всё это рассказал?

Олег опустил взгляд.

— Он сказал… что сначала надо поговорить с тобой.

Я мысленно скрипнула зубами: «Хорошо устроился, Михаил Ростиславич! Самую неприятную часть свалил на меня.»

— Понятно, — процедила я. — Ладно. Идите оба.

Олег открыл рот, чтобы возразить, но я подняла руку:

— Довольно. Сейчас вы оба пойдёте и дадите мне отдохнуть. Яра, Маруся проводит тебя в гостевую. А с тобой, Олег, мы поговорим позже.

Сын смотрел на меня так, будто я его предала. На секунду мне даже стало больно, он действительно был очень похож на Мишку, когда тот обижался по-настоящему.

— Как скажете, матушка, — холодно бросил он, развернулся и вышел первым. Яра тихо поклонилась и последовала за ним.

Когда дверь закрылась, я устало откинулась на подушки и закрыла лицо ладонями. Господи… шестнадцать лет, неделя знакомства, и вот тебе: «Люблю и хочу жениться»!

Я ещё какое-то время лежала и смотрела в потолок, потом Маруся принесла тёплого взвара с мёдом. Я выпила его маленькими глотками, чувствуя, как силы медленно возвращаются. Взгляд упал на письмо, которое Олег передал мне.

На нем была тёмно-красная печать с родовым знаком, которого я его не знала, но руки сломали ее привычным движением, словно рефлекс прежней Ярославы сработал. Жутковатое ощущение, когда тело делает что-то само, без участия головы.

Сначала мне показалось, что письмо совсем короткое:

«Дочь, давно не получал от тебя вестей. Олег гостил у меня, отправляю его домой здоровым. Береги себя. Отец».

Влиятельный князь с войском на заставе, пишет письмо дочери, а в нем «береги себя», и всё?

Я повертела пергамент в руках, поднесла к свету, пощупала. Не покидало ощущение, что что-то было не так. Поднесла лист чуть ближе к лицу, принюхалась: на пергаменте ощущался едва уловимый кисловатый запах.

«Может быть тут есть тайное послание?» — мелькнуло в голове.

В моей прошлой жизни я знала только один надёжный способ проявлять такие скрытые чернила. Приказав Марусе и Дуняше выйти из комнаты, я осторожно поднесла пергамент к пламени лампады и медленно провела над огнём. Между строк начали проступать буквы.

«Вот это да, — восхитилась я. — как будто не в народную сказку, а в шпионский роман попала».

«Давно не получал от тебя вестей, дочь.

К тому времени, как это письмо дойдёт до тебя, совет старост у вас, скорее всего, уже пройдёт. Пиши подробно: кто приезжал, кто с кем стоял, кто против кого говорил и какие решения были приняты. Мне важно знать расстановку сил, особенно по северным волостям.

«Добро пожаловать в разведку, Ярослава», — мысленно прокомментировала я. — «Вот значит, чем занималась прежняя хозяйка этого тела. Не только невесток гоняла, но еще за собственным мужем шпионила».

«До меня доходят разные слухи. Слышал, муж твой своевольничает. Павла женил вопреки твоей воле, в собственном доме ты стала гостьей, а не хозяйкой. Это неприемлемо. Если решишь, то от князя помогу избавиться.»

Я читала и чувствовала, как внутри все холодеет.

«Сыновья останутся при тебе, а земли через них перейдут под наш общий контроль. Вдовья доля у тебя будет достойная, и человека надёжного рядом устрою.

Пора думать о будущем».

Я остановилась и перечитала этот кусок ещё раз. Мстислав писал так, будто предлагал поменять лошадь на ярмарке, а не зятя.

«Пришли с оказией зерна, воску, мёда. Ты знаешь, как это сделать чтобы никто не заметил.

И главное, мне нужна подписанная князем грамота, такая, что б текст я вписал сам. Найди и отправь в ближайшее время.

После прочтения как всегда не забудь сжечь»

Я медленно опустила пергамент на колени. Зачем я это прочитала? Теперь внутри было тяжело и гадко. Я уже жалела, что вообще нашла этот скрытый текст. Лучше бы осталось короткое, безобидное письмо, и я жила бы дальше в неведении. Теперь же в голове засела эта мерзкая, липкая правда: мой «отец» открыто предлагает мне предать мужа, посадить на княжеский трон вместо него детей.

Прежняя Ярослава похоже получала такие письма регулярно, жгла их, выполняла указания отца.

Я чувствовала себя так, будто невольно стала соучастницей предательства, которого ещё даже не совершила.

— И что теперь делать? — прошептала себе под нос.

Сжечь, и нести это в одиночку? Или показать Михаилу и объяснять, что на самом деле я не хочу от него избавляться? И вообще я новая Ярослава, к старой отношения не имею.

Я аккуратно свернула пергамент и сунула его под матрас. Пусть полежит, пока я подумаю.

— Маруся, — позвала я, и служанка тут же явилась из-за двери, — Помоги мне собраться. Я пойду к Прасковье.

Служанка округлила глаза.

— Матушка-княгиня, вы же едва на ногах стоите! Лекарь сказал…

— Не спорь. — сказала я твёрже.

Маруся вздохнула, но послушалась. Они с Дуняшей быстро помогли мне. Я чувствовала себя ещё слабой, при резких движениях в голове начинало кружиться. Но сидеть дальше в постели я не могла.

Опираясь на руку Маруси, я вышла и направилась в сторону старой кладовой, где держали Прасковью. Стражник у двери, увидев меня, вытянулся и поклонился, затем отпер тяжёлый засов.

В небольшой, но тёплой комнате на узкой деревянной лавке сидела Прасковья. Увидев меня, она резко поднялась и низко поклонилась.

— Матушка-княгиня… Слава Богу, вы живы! Я каждый день молилась за вас…

Я заметила в углу грубый деревянный табурет, подставила его поближе к лавке и опустилась на него.

— Не вставай. — мягко попросила я. Прасковья послушно села обратно на лавку, глядя на меня с тревогой. — Как ты здесь?

Ключница кивнула, не поднимая глаз.

— Всё хорошо, матушка.

Мне было невыносимо стыдно. Князь запер её, чтобы отвести подозрения от меня. И пусть я не была виновата в том, что произошло, чувство вины всё равно жгло изнутри. Хотелось хоть чем-то ей помочь, хоть как-то загладить эту несправедливость.

— Пока ты здесь, — начала я осторожно, — может, хочешь весточку домой передать? Или нужно кому-то из родных помочь? Скажи мне, я распоряжусь.

— Матушка-княгиня… — она запнулась, — вы же знаете, у меня никого нет. Зачем спрашиваете? Разве что… у сына моего сорок дней скоро. А я даже на могилу прийти не смогу…

Голос у неё сорвался, она быстро отвернулась и уставилась в стену.

«Блин… вот черт!» — я выругалась про себя. Я понятия не имела, что случилось с её сыном, но похоже это было свежей и очень тяжёлой раной. И прежняя Ярослава, судя по всему, должна была это знать.

— Я поговорю с князем. В день сорока дней я попрошу, чтобы тебя выпустили хотя бы на несколько часов.

Прасковья вдруг порывисто сползла с лавки, собираясь упасть на колени.

— Матушка-княгиня, спасибо вам…

— Не надо! — быстро остановила я её, схватив за плечи и не давая опуститься на пол. — Не благодари.

Прасковья села обратно, вытирая глаза рукавом. Я глубоко вдохнула и продолжила уже более спокойным, деловым тоном:

— Лучше помоги мне с другим делом. Скажи мне про учёт. Как ты вела приходные и расходные книги? Где они хранятся? И как ты отличала обычные расходы от тех… особых посылок в лес? Я хочу провести полную проверку хозяйства.

Следующие полчаса Прасковья подробно объясняла мне систему учёта. Она рассказывала, где лежит главная книга, где хранятся дополнительные свитки на бересте, как она отмечала «особые посылки» отдельным условным знаком в виде маленького креста.

Чем больше она говорила, тем яснее становилось, что прежняя Ярослава вела довольно сложную и тщательно скрываемую систему «двойной бухгалтерии».

Когда Прасковья закончила, я кивнула:

— Я всё поняла. Обещаю, сделаю все возможное, чтобы на сорок дней тебя точно выпустили.

Прасковья снова низко поклонилась, на этот раз уже молча. Я же поднялась с табурета, и вышла из комнаты.

Первым делом я направилась прямиком в кладовую. Когда я с Марусей и Дуняшей подошли к тяжёлой двери главной кладовой, я достала ключи, которые раньше были у Прасковьи.

Сунула один из связки в замок… тот не повернулся. Я попробовала ещё раз. Может я ключ перепутала? Я вставила другой, но замок не поддался.

«Точно! Я же сама просила Михаила поменять все замки после отравления.» — я чуть не хлопнула себя ладонью по лбу. Теперь старые ключи Прасковьи были бесполезны. Я невольно усмехнулась, хотя ситуация была не самой весёлой.

— Ладно… — тихо сказала я. — Значит, придётся идти к князю.

Я уже разворачивалась, когда краем глаза заметила движение у старой яблони чуть поодаль. В этом месте обычно никто не ходил. Я прищурилась, но с такого расстояния ничего толком не разглядела. Только тени и лёгкое шевеление веток.

Сердце забилось чаще, после письма, которое, я сегодня получила, любое странное движение вызывало подозрение.

— Подождите здесь, — тихо сказала служанкам.

А сама прошла вперед и притаилась за углом хозяйственной постройки.

— …мне лучше уехать, — услышала я голос Яры. — Твоя матушка никогда не даст согласия. Я же вижу, как она на меня смотрит. Я для неё — никто. Простая девка из леса. А ты — княжич, они найдут тебе другую, достойную…

Я осторожно выглянула, и увидела, как Олег схватил девушку за руки:

— Не говори так, я не отпущу тебя. Я уже сказал матери, что люблю тебя. Я буду стоять на своём.

Яра грустно покачала головой, в её глазах блестели слёзы.

— Олег… ты добрый, но я не хочу быть причиной ссоры в твоей семье.

«Ну просто Ромео и Джульетта, — подумала я. — Только вместо Вероны тут княжеский терем, а вместо семейной вражды — я».

— Лучше я уйду сама, пока не поздно. — вдруг воскликнула Яра, вырвав свою руку у Олега, и, не оглядываясь, побежала в сторону конюшен. Олег было кинулся за ней, но заметив меня, резко остановился. На его лице сначала мелькнуло удивление, а потом настоящая обида.

— Матушка! — выдохнул он. — Это ты? Ты всё слышала?! Яра теперь думает, что ты её ненавидишь и никогда не примешь!

Он стоял передо мной, тяжело дыша, сжатые кулаки дрожали.

— Почему ты решаешь за нас? — голос у него сорвался. — Почему не даёшь нам самим выбрать?

— Как это «не даю»? — попыталась возразить я, — Я же не запретила вам видеться. Я просто попросила подождать, разобраться в своих чувствах…

— Конечно не дашь! — вырвалось у него. — Ты Павла на Забаве женить не смогла, а теперь Силантий просит меня на Забаве жениться! Поэтому ты против Яры, да?!

— Откуда ты узнал… — проговорилась я и тут же прикусила язык, но было уже поздно.

Олег замер, глядя на меня широко раскрытыми глазами

— Значит, правда… — тихо, почти шёпотом произнёс он. — Ты действительно все за меня решила!

— Ничего я не решила, ты вообще еще мал о замужестве думать…

— Я всё понял, матушка. — перебил он, делая шаг назад.

Не сказав больше ни слова, Олег развернулся и быстро пошёл прочь, в ту же сторону, куда несколькими минутами раньше убежала Яра.

Я осталась стоять посреди двора, ощущая как острой тоской сдавило грудь. Олега я воспринимала как родного, как Мишку, только выросшего, и от этого было особенно горько.

«И я тут злодейка, которая мешает счастью молодых…» — грустно подумала я.

— Матушка… — позвала Маруся, подходя ближе вместе с Дуняшей.

— Уйдите, — голос все-таки дрогнул. — Оставьте меня одну.

— Матушка, вы ещё слабы после болезни… — попыталась возразить Маруся.

— Я сказала: оставьте меня — уже жёстче повторила я. — Мне нужно побыть одной.

Они нехотя поклонились и отошли. Когда они скрылись из виду, я медленно пошла вперёд, не разбирая дороги. Я прошла через двор, миновала старые постройки и вышла к небольшой берёзовой роще за теремом. Холодный воздух обжигал щёки, но внутри было ещё холоднее.

«Не умею я быть матерью, я вообще ничего здесь не умею…» — Слёзы наконец прорвались и тихо покатились по щекам.

Вдруг впереди, между стволами, мелькнули два ярких, немигающих глаза. Они висели в воздухе на уровне человеческого роста и смотрели прямо на меня.

Я резко остановилась, те же самые глаза, что я видела ночью из окна, только теперь они были ближе.

— Кто здесь? — хрипло спросила я, отступая на шаг, но никто не ответил.

Я развернулась, чтобы бежать обратно к дому, но в этот момент сзади на меня набросили что-то тяжёлое и тёплое.

— Тихо, княгиня, — прошептал прямо в ухо низкий, чуть хриплый мужской голос.

Последнее, что я услышала, прежде чем потерять сознание, это быстрый топот нескольких пар ног.

Я открыла глаза и не сразу поняла, что уже не сплю. Над головой был низкий потолок, почерневший от копоти, а вокруг бревенчатые стены, между которых мхом были заткнуты щели.

Я лежала на лавке, руки были свободны, ноги тоже. Я машинально себя ощупала: цела, одета, даже сапоги на мне. Это либо очень хороший знак, либо очень плохой.

Последнее, что я помнила — это желтые глаза в темноте, чьи-то руки и голос, шепнувший «тихо, княгиня» прямо в ухо.

Видимо, я отключилась от страха, как последняя трусиха. Раньше я думала, что в кино все эти обмороки от ужаса драматургический приём, а оказалось, тело действительно само решает за тебя, что уже хватит и выключается.

Я медленно села. И тут дверь в комнате скрипнула.

Я дёрнулась, подбирая под себя ноги, будто это могло как-то помочь. В избу один за другим вошли пятеро высоких, плечистых, заросших бородами мужчин в потёртых тулупах. У одного на поясе висел нож, у другого — топор, особо радостным это зрелище назвать было сложно.

Я медленно придвинулась к стене, ища глазами хоть что-то, чем можно было защититься. Под руку попался только глиняный горшок: не самое грозное оружие в истории человечества, но выбора не было.

— Только подойдите, — выдавила я как могла твёрже, хотя голос предательски дрожал, — и я…

Договорить я не успела, передний мужик, тот, что был с топором, вдруг охнул и резко рухнул на колени. Топор со стуком упал на пол. За ним — второй, третий и остальные следом, будто их всех одновременно подкосило.

— Хозяйка… — выдохнул первый, не поднимая глаз. — Простите, не со злом мы…

Я застыла с горшком в руках, не понимая, что вообще происходит.

— Хозяйка, — повторил он громче, и в голосе у него послышался страх, — мы же не со зла вас сюда привезли! Не гневайтесь!

— Простите! — забормотал кто-то сзади. — Не подумавши, оно само так вышло…

Я медленно опустила горшок.

— Вы… — начала я и замолчала, пытаясь сообразить, что вообще тут происходит.

Передний мужик наконец поднял голову. Лицо у него было обветренное, не молодое, а в бороде виднелась проседь.

— Хозяйка, — повторил он, — мы думали… думали, вы от нас отказались. Уж с прошлой осени пайку урезать стали, мы терпели, думали, год тяжёлый, не до нас. А тут совсем не дали. Посылки к новолунию-то впервой за столько лет не пришло. Мы уж и не знали, что думать. Решили: или беда у вас стряслась, или… — он замялся, — или решили вы с нами покончить совсем.

— Покончить, — медленно произнесла я вслух, опуская горшок на лавку рядом с собой. — Вы серьёзно думали, что я приеду в лес и буду вас… убивать?

Мужики неловко переглянулись.

— Ну а чего нам, хозяйка, — буркнул кто-то из задних, не поднимая глаз. — Нам и без того без еды голодная смерть, да ладно бы только на себя… На детушек смотреть, как они с голоду пухнут — это иное дело совсем.

— У вас тут… и дети есть?

В избе на секунду стало тихо.

— А то, как же, хозяйка, — отозвался передний, с проседью в бороде. — Иначе тут и не живут.

Я еще раз обвела взглядом избу. Она была маленькая, бедная, но чистая. Я только сейчас заметила, что в углу стояла маленькая обувь, явно на детскую ножку.

Что-то у меня внутри неприятно сжалось.

— Поднимитесь, — сказала я, наконец справившись с голосом. — Хватит на коленях стоять, я не икона.

Они переглянулись, но послушались, медленно, неуверенно поднимаясь на ноги.

— Кто из вас за главного? — спросила я.

Передний мужик кашлянул.

— Так я все тут до сих пор главный, как мы с вами порешали тогда, ничего не изменилось. Тимошка меня зовут, если помните…

Детское, ласковое прозвище совсем не вязалось с этим суровым, обветренным мужиком.

«Если помните» — я ничего, разумеется, не помнила, но кивнула с самым уверенным видом, на который была способна.

— Ну что, Тимошка, — повторила я медленно, будто пробуя имя на вкус. — Раз уж я здесь, то покажи мне как вы тут живете… — я сделала паузу, — Посмотрю, как вы устроились.

«Так, ладно, — мысленно решила я, поднимаясь с лавки. — Осмотрюсь хоть, может, пойму чего да как».

Тимошка расцвёл, будто я ему медовый пряник пообещала, а не попросила экскурсию.

— Конечно, хозяйка! Сей же час! — он чуть не подпрыгнул и махнул остальным. — А ну, показывайте давайте, чего стоите!

Мужики тоже заметно повеселели, переглядываясь между собой с видом людей, которым только что отменили казнь. Один из них, помоложе, кинулся открывать дверь так резво, что чуть не вышиб косяк плечом.

На улице оказалось светлее, чем я ожидала. Снег уже не лежал ровным слоем, а раскисал, проседая под ногами мокрыми хлюпающими комьями, влажный воздух пах талой землёй, а между деревьями виднелись не одна, не две, а целый десяток крыш, не меньше.

Избы стояли прямо среди стволов, иные так тесно прижавшись к деревьям, что казалось, будто их строили вокруг них специально. На одной из ближайших сосен, высоко над землёй, я разглядела что-то вроде помоста с навесом, а на нём — фигуру человека, неподвижно всматривающегося куда-то в сторону леса.

— Это у вас… дозорный? — спросила я, прищурившись.

— Дозорный, хозяйка, — подтвердил Тимошка с гордостью, будто это было лучшее изобретение человечества. — С тех сосен сразу всю округу видать.

Мы пошли дальше, мимо изб, мимо колодца. Навстречу нам попадались люди: женщина с коромыслом застыла, увидев меня, и поклонилась так низко, что вёдра чуть не расплескались. Старик, чинивший что-то у крыльца, неуклюже поднялся и прижал руку к груди. Кто-то крикнул из-за избы:

— Хозяйка приехала!

И тут же отовсюду начали выглядывать сначала настороженные лица, потом удивлённые, потом расплывающиеся в улыбках.

— Хозяюшка! — выкрикнула какая-то женщина, всплеснув руками.

Из-за угла с визгом и хохотом вылетела ватага детей. Я невольно отступила на шаг: на двоих из них были надеты самодельные шкуры: волчья и, кажется, медвежья, с прорезями для глаз вместо настоящей морды. Дети с азартом гонялись друг за другом, рыча и вскидывая лапы с пришитыми деревянными когтями, а остальная мелюзга радостно визжала и убегала, делая вид, что в ужасе.

Один мальчишка в волчьей шкуре, заметив меня, замер на полушаге, явно не зная, прилично ли сейчас рычать. Я невольно фыркнула.

— Это у вас что, — спросила я тихо у Тимошки, — театральное представление?

Тимошка усмехнулся в бороду, явно довольный, что я заметила.

— Так ваша же придумка, хозяйка. Звериный вой по ночам, шкуры эти, следы особые на снегу оставляем, мужики умеют. Народ-то у нас, сами знаете, какой суеверный. Заслышит вой в чащобе, давно домой бежит, не глядя. Так уже лет десять тут и живем.

— А глаза как делаете? — спросила я, припомнив жёлтые огоньки, что мерещились мне то у окна, то в роще. — Я сама видела пару раз. Светятся прямо в темноте, аж жуть берёт.

Тимошка довольно хмыкнул, явно радуясь случаю похвастаться, и полез за пазуху. Через секунду он вытащил небольшой деревянный короб с двумя круглыми отверстиями, затянутыми чем-то тонким и желтоватым.

— Гнилушки, хозяйка, — пояснил он с гордостью. — Трухлявое дерево особое, в болоте растёт, светится сама по себе, если знать, где брать. А спереди бычий пузырь натянутый, чтобы свет в две точки собирался, вроде как глаза. Издали и не поймёшь, что не зверь, а деревяшка, светящаяся в коробе.

Он повертел коробку в руках, явно довольный произведённым эффектом.

— Мальцы наши такие на палку приладят, да по кустам с ними бегают по ночам, коли надо кого спугнуть.

«Ну вот тебе и волки», — подумала я, наблюдая, как мальчишка в волчьей шкуре снова с радостным рёвом кинулся за подружкой. Не оборотни, не нечисть, а самая обыкновенная маскировка, придуманная, чтобы никто не нашел эту деревню.

Мы прошли ещё немного, и я невольно начала считать дома, людей, лица. Деревенька оказалась небольшой: домов пятнадцать. Взрослых мужчин я насчитала человек двадцать.

— А чем вы тут… живёте? — спросила я, оглядываясь. — Ну кроме моих посылок?

— Грибы собираем, ягоды, орех лесной, — охотно отозвалась одна из женщин, поправляя платок. — Мёд тоже берём, по чести, не весь сразу, по уговору с пчёлами оставляем.

— А охота? — спросила я.

Тимошка покачал головой.

— Охотимся, хозяйка, но по чуть-чуть. Вы же сами запретили, хозяйка.

«Вот опять, я что-то запретила, а я и не знаю, что» — сердито подумала я, в очередной раз ругая прежнюю владелицу тела.

— Людей княжьих в лесу всегда хватает, а ну как заметят, что зверя кто-то промышляет в этих местах не по уставу, да начнут разбираться, кто да откуда. — продолжал Тимошка, — Лучше уж так, по-тихому, по мелочи, чем привлекать внимание.

Я слушала и чувствовала, как у меня внутри всё сильнее закручивается какой-то узел из вопросов. Целая деревня, спрятанная среди деревьев, с дозорными на соснах, с маскарадом из волчьих шкур, с детьми, женщинами, стариками. Зачем Ярослава тайно содержала ее?

Я покосилась на Тимошку, шагавшего рядом с тем же сияющим, преданным видом, и поняла, что вопросов у меня прибавилось куда больше, чем ответов.

— А скажи мне, Тимошка, — спросила я, остановившись у колодца и стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее, — никто отсюда уйти не хочет? Обратно, в обычную жизнь? Я же вижу, тут не сахар: зимой холодно, охотиться боитесь, детей в лесу растите…

Тимошка вдруг резко остановился, и не успела я договорить, как он со стуком осел на колени прямо в раскисший снег. За ним, переглянувшись, последовали и остальные мужики, и даже та женщина с коромыслом, охнув, торопливо опустила вёдра на землю и тоже поклонилась, не побоявшись испачкать подол в талой грязи.

— Хозяйка… — голос у Тимошки дрогнул, — да за что ж вы нас гоните? Мы ж тихо живём, никому не мешаем, всё по уговору…

— Я не гоню! — поспешно сказала я, чувствуя себя полной дурой с этим вопросом. — Я просто спросила…

— Куда ж нам идти-то, хозяйка, — перебил он, не поднимаясь с колен, и в голосе у него теперь звучала уже не паника, а какая-то усталая горечь. — Сами же знаете. Кому ход назад есть, тот давно ушёл бы. А нам туда дороги нет. Что мне, что Фоме, что остальным — кто в розыске, кто долг непогашенный за собой оставил, кто чужого боярина обидел так, что вешать бы стали, не разбираясь. Назад вернёшься в петлю сразу.

— Поднимитесь, — выдавила я наконец, чувствуя, что голос предательски садится. — Я не собиралась вас никуда гнать. Просто… спросила.

— Князь едет! — донёсся вдруг резкий крик с той самой сосны, где сидел дозорный.

В деревне на секунду стало абсолютно тихо, будто все разом затаили дыхание. А потом крик повторился, уже громче, отчаяннее:

— Князь! С отрядом! Дружинники, вооружены, прямо к нам идут!

И тут же всё взорвалось.

Я едва успела обернуться, как мужики из избы, где меня держали, кинулись наружу с топорами наперевес.

— Стоять! — закричала я, выбегая за ними на единственную улочку. — Никто оружие не поднимает! Слышите меня?!

Тимошка замер на полпути, не выпуская топор из рук. За его спиной женщины торопливо хватали детей и тащили их к дальним избам.

— Хозяйка, — выдохнул он, не оборачиваясь, — Там же дружина. Они нас под корень…

— Я сказала — стоять!

Сквозь редкие сосны уже было видно, как из леса выезжает первый ряд всадников. Михаил был впереди, без шлема, в тёмном плаще, и даже на расстоянии я видела, как напряжена его спина.

Я шагнула вперёд, на открытое место, между избами и дружинниками, понимая, что, если сейчас кто-нибудь, с любой стороны, дёрнется, то будет кровь.

— Михаил! — крикнула я, поднимая обе руки. — Это я! Не стреляйте, опустите оружие!

Конь под ним резко остановился. Несколько секунд князь просто смотрел на меня.

— Ярослава, — произнёс он наконец, и голос у него был такой, что мне стало холодно даже сквозь полушубок. — Эти люди тебя похитили. Отойди в сторону.

— Нет.

— Отойди, — повторил он чуть громче.

Дружинники за его спиной зашевелились, перехватывая мечи.

— Меня не держат! — выкрикнула я. — Эти люди не сделали мне ничего плохого! Михаил, опусти оружие, я тебе всё объясню!

Он спрыгнул с коня и в три шага оказался рядом, не глядя ни на Тимошку, ни на остальных мужиков с топорами, будто их вовсе не существовало. Схватил меня за плечо, развернул рывком и задвинул себе за спину, прикрывая собой.

— Дружина, в линию! — крикнул он, не оборачиваясь.

Дружинники медленно расступились в стороны, образуя полукруг, мечи и копья остались наготове.

— Не убивайте никого! — я попыталась выглянуть из-за плеча Михаила, но он только сильнее отодвинул меня рукой.

— Стой за мной, — отрезал Михаил. Затем повернулся ко мне, схватил за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты цела? Тебя били? Трогали?

— Цела, — выдохнула я. — Михаил, правда, ничего…

Он быстро, почти грубо ощупал мои плечи, запястья. Только убедившись, что я действительно стою на ногах сама и нигде не видно крови, чуть отступил.

— Кто из них похитил тебя? — спросил он, оборачиваясь к деревне. Судя по голосу, спрашивал он уже не только меня.

— Кто именно, я не видела, — честно сказала я. — Очнулась уже здесь. Они просто хотели поговорить. Михаил, правда, никто не собирался мне вредить!

— Поговорить, — повторил он и кивнул в сторону деревенских, которые так и стояли с топорами на изготовку, плотной стеной перекрывая проход между избами. — Вот эти? Прости, Ярослава, но не очень-то похожи они на людей, настроенных на разговоры.

— Они испугались! Вы приехали с дружиной, вооружённые, конечно, они… — Я прикрыла глаза и громко и чётко крикнула, — Тимошка! Брось топор. Все бросьте оружие! Сейчас же!

— Хозяйка… они же нас…

— Никто вас не тронет! — перебила я жёстко, но уверенно.

Тимошка дёрнулся первым. Топор у него в руке мелко затрясся, а потом вдруг с глухим стуком упал в снег. Сам он тяжело осел на колени, не сводя глаз с земли перед собой.

Один за другим топоры падали в снег по всей улочке — будто эхо первого. Мужики опускались на колени и через несколько секунд на ногах остались только дружинники, сам Михаил и я.

Один из дружинников вдруг тихо кашлянул.

— Княже, — позвал он, — гляньте на того, с краю.

Михаил чуть прищурился, рассматривая невысокого, коренастого мужчину, который стоял на коленях у самого крыльца одного из домов.

— Подними голову, — велел Михаил.

Мужчина медленно поднял лицо: в глаза сразу бросился шрам через бровь и перебитый нос.

— Фома Кривой, — выдохнули сразу несколько дружинников.

— Княже, да это же Фома, конюх боярина Разумова! Тот, что три года назад боярского сына зашиб насмерть и в бега ушёл! За его голову Разумов награду сулил, по всем заставам грамоты висели!

— А вон тот, седой, похож на Авдея, кузнеца, что от боярина Лыкова сбежал, говорят за недоимки в кабалу, хотели продать. — закричал еще кто-то из дружины.

— А вон тот, рябой, — добавил третий, — точно Глеб Пёстрый. За ним аж из трёх волостей гонялись.

Я видела, как Михаил прошёлся взглядом по коленопреклонённым мужчинам.

— Значит, вот кто здесь собрался… — произнёс он. — Целое гнездо беглых.

Один из дружинников вдруг резко указал на Тимошку:

— Княже! А этот… этот точно Тимошка Рваный. Какую бороду опустил, и не узнать сразу. Помните его? Десять лет назад его на большой недоимке поймали. Он княжеское серебро воровал. Его тогда чуть не повесили, но он сбежал.

Тимошка, стоявший на коленях ближе всех, резко вскинул голову. Глаза у него были отчаянные.

— Неправда это! — хрипло выкрикнул он. — Я не крал! И тогда говорил и сейчас: меня оговорили! Я клянусь! Если, бы не княжна тогда…

Он внезапно замолчал, понял, что сказал лишнее, лицо его побелело, но было уже поздно.

Михаил медленно повернул голову и посмотрел на меня. Все дружинники тоже повернулись в мою сторону.

— Михаил, — шепнула я, чтобы только он слышал, — пожалуйста. Дай мне всё объяснить, прежде чем…

— Объяснишь, — Михаил резко шагнул ко мне, наклонился и одним мощным движением закинул меня себе на плечо, словно я ничего не весила. — Дома. И, видит бог, Ярослава, лучше бы это объяснение было хорошим.

— Михаил! — возмущённо воскликнула я, пытаясь вырваться. — Стой! А люди здесь? Я обещала им, что их не тронут!

— Окружить деревню! — громко приказал Князь, не обращая внимания на мои слова. — Выставить посменно дозор. Оружие не поднимать, но и никого не выпускать. Как решу, что с ними делать, отдам приказ.

Дружинники молча начали расходиться, выполняя приказ. Я продолжала дёргаться у князя на плече.

— Михаил, поставь меня на землю! Я могу идти сама!

Он не ответил, просто подошёл к своему коню, легко закинул меня в седло впереди себя, сам сел сзади и крепко обхватил меня одной рукой за талию, чтобы не упала.

— Домой, — коротко бросил он.

Конь рысью тронулся с места. Дорога домой заняла около двух часов. Я пыталась несколько раз заговорить с Михаилом.

— Там есть женщины, дети… Они не разбойники, они просто…

— Дома, — жёстко оборвал он, не давая договорить. Рука на моей талии только крепче сжалась.

Я пробовала ещё, но реакция была такой же, в итоге я сделалась и просто сидела молча, чувствуя его тепло за спиной и лихорадочно думая, как буду объясняться.

Когда мы въехали во двор терема, там уже собралась вся семья.

Всеволод и Авдотья стояли на крыльце, Марфа держалась за руку Павла. Олег и Яра тоже были там, служанки и оставшиеся дружинники толпились чуть поодаль. Как только Михаил остановил коня, сыновья бросились к нам.

— Отец! — выкрикнул Всеволод. — Вы нашли её?!

— Матушка! — глаза у Олега были красные. — Ты жива… Слава Богу…

Авдотья и Марфа тоже подскочили, на их лицах было искреннее облегчение.

— Что там было?! — наперебой заговорили сыновья. — Кто её похитил? Почему ты нас с собой не взял?!

Михаил не ответил ни на один вопрос, спрыгнул с коня, снял меня с седла и взял на руки.

— Отец, скажи хоть что-нибудь! — потребовал Павел.

— Что с ней? — вторил Олег.

Михаил не обратил на них внимания, молча прошёл сквозь толпу, неся меня на руках, и направился прямиком в мою комнату.

— Михаил, я могу сама идти … — снова попыталась я, но проще было от стены ответа дождаться.

Войдя в комнату, муж ногой закрыл за собой дверь. Затем наконец опустил меня на пол.

— Я спрошу один раз, Ярослава. Это ты стоишь за тем, что у меня в лесу прячутся все эти люди? Ты помогала им прятаться? Ты знала, кто они такие?

— Я не…— вырвалось у меня. — то есть… — я осеклась, понимая, как глупо сейчас прозвучат любые объяснения. И если скажу про то, что я попаданка или память потеряла, наверняка сочтет это издевательством с моей стороны, попыткой сочинить что угодно, лишь бы уйти от ответственности.

В голове вдруг всплыли слова Тимошки: «Я не крал! И тогда говорил, и сейчас говорю: меня оговорили!»

Что если он не врёт? Значит, прежняя Ярослава действительно кого-то спасала от казни. Возможно, из каких-то своих корыстных побуждений, но все же спасла. Стала бы она связаться с настоящими убийцами и разбойниками? Она была жестокой, но не глупой. С такими людьми долго мирно не проживёшь. Они бы выдали себя, перессорились, начали грабить окрестности. А тут, судя по всему, люди годами жили с семьями.

Я глубоко вдохнула и решила давить именно на эту мысль.

— Те люди уже давно тихо живут с женами и детьми. Если бы среди них были настоящие преступники, они бы выдали себя. А Тимошка… он сказал, что его оговорили. Я ему поверила и помогла.

— Моя собственная жена решила за меня, кого казнить, кого миловать, и не сочла нужным сказать мужу ни слова. — произнёс он с нажимом.

— Я… была не права. — примирительно сказала я, хотя и понимала, насколько это слабо. — Но если мы сейчас выдадим их тем, от которого они бежали, то их повесят без разбирательств.

— А если я их оставлю и через месяц выяснится, что среди них убийца, который зарезал десяток людей? — Князь подался вперёд. — Или тебе важнее разыграть благородную спасительницу, чем спросить мужа, не опасно ли это для его земель?

— Я никого не разыгрываю!

— Тогда что ты делаешь, Ярослава? — голос у него дрогнул, — Я три дня сидел у твоей постели, не зная, выживешь ты или нет. Потом ты очнулась, и я думал, наконец-то, между нами, что-то настоящее. А теперь я узнаю, что у тебя есть целая деревня людей, которые называют тебя хозяйкой!

Оправдываться было нечем.

— А этот Тимошка? Когда я приехал, он едва ли не вцепился в тебя! А как он смотрел благоговейно?

— Ты сейчас серьёзно? — вырвалось у меня с искренним изумлением.

Я не верила своим ушам. Он что… ревнует?

— Три года я к тебе не подходил, потому что между неладно было. А теперь, стоило мне снова потянуться к тебе, выясняется, что у тебя есть своя тайная жизнь с несколькими десятками мужиков в придачу.

Ну точно, ревнует.

— Михаил…

— Раньше ты сама ко мне лезла, — перебил он резко, шагнул вплотную, — сама требовала, чтобы я к тебе в постель пришёл. И теперь, я не могу не думать, почему это, стоило мне самому подойти, тебе вдруг недосуг стало. Может, уже нашла за эти три года, кем тоску разогнать?

Я несколько секунд просто смотрела на него, не веря, что он это сказал вслух.

— Ты сейчас спрашиваешь, не спала ли я с этими мужиками в лесу? — спросила я, не желая ходить вокруг да около.

— Я спрашиваю, — голос стал тише, — почему чужие тебе ближе, чем родной муж. Меня это так задевает, что хочется либо тебя под замок посадить, либо…

— Либо что? — выдохнула я.

— Либо напомнить тебе кем ты должна быть на самом деле, — процедил он сквозь зубы, — Не «хозяйкой» какому-то Тимошке, а моей женой!

— Выслушай меня…

— Я не хочу слушать, — он не отступил ни на шаг. — Я уже дослушался до того, что моя жена прячет от меня целую деревню. Сегодня мне разговоры не нужны.

— А что нужно?

Он наклонился, почти касаясь губами моего уха, и от его голоса по коже побежали мурашки:

— Знать, что ты моя. Хоть в этом.

– Михаил… – начала я, но он не дал мне договорить.

Резко наклонившись, Михаил поймал мои губы в жёсткий, отчаянный поцелуй. В нём смешались и страх, и злость, и тревога, которую он все это время держал в себе.

Я не успела ни отстраниться, ни ответить, только тихо выдохнула ему в губы.

Михаил оторвался, его лоб прижался к моему. Дыхание у него было тяжёлым и прерывистым, а его рука лежала у меня на затылке, пальцы путались в волосах.

– Не пугай меня больше так, – прошептал он хрипло. – Я уже не выдержу.

У меня внутри болезненно сжалось. Вот же… князь! Сначала обвиняет меня в том, что я тайком завела себе деревню с несколькими десятками мужиков, потом целует так, что колени подгибаются, а теперь ещё говорит таким голосом, будто я лично виновата в том, что он переживал… Хотя кто если не я?

Если бы прежняя Ярослава не укрывала в лесу беглецов, они бы меня не похитили. И отдуваться за это теперь мне.

– Прости?.. – извинения должно быть звучали глупо, но больше ничего в голову не лезло.

Михаил отпустил меня, несколько секунд смотрел так, словно решал, продолжить ли разговор или снова поцеловать. Затем провел ладонью по подбородку.

– Раз извиняешься, то понимаешь, что виновата. Так что неожиданностью не будет: ты временно отстраняешься от ведения домашних дел. – произнёс он с нехорошим спокойствием.

Я несколько раз моргнула.

– Ключи от кладовых, амбаров и хозяйственных помещений больше не будут храниться у тебя. Все распоряжения по дому будут идти через меня. – продолжил он.

Я открыла рот, но тут же закрыла. Если подумать, всё могло быть и хуже. Ключи заберут, хозяйством займётся кто-нибудь другой, ну и что?

У меня пока будет время подумать, как разгрести всё, что успела наворотить прежняя Ярослава с этой тайной деревней. После похищения и вооружённых мужиков в волчьих шкурах я ещё легко отделалась.

Михаил, однако, не закончил:

– Для остальных ты будешь слишком слаба после пережитого. Скажем, что лекарь запретил тебе вставать и принимать людей. Останешься в своих покоях, у дверей поставлю стражу. Без моего разрешения выходить не будешь.

Я подняла на него глаза.

– Подожди. Ты не просто забираешь у меня ключи. Ты собираешься запереть меня в комнате?!

– Официально я тебя не запираю, – На лице Михаила дрогнул мускул, – ты останешься в своих покоях из-за слабости. Лекарь подтвердит, что тебе необходим покой.

– А неофициально?

– А неофициально это наказание. За то, что ты много лет скрывала от меня целое поселение.

Оправдаться было нечем. Не скажешь же ему, что я вообще не его жена, а он сам князь из дурацкой сказки, которую я читала племяннику перед сном. Для Михаила всё выглядело предельно просто: его жена годами тайком снабжала беглецов и, похоже, собиралась продолжать в том же духе.

С другой стороны, если этих людей и вправду обвинили в том, чего они не совершали, то прежняя Ярослава делала не самое плохое дело. Не верилось, конечно, что она приютила их исключительно по доброте душевной. Наверняка ей что-то от них было нужно. Но корыстный мотив ещё не превращал спасение невиновных в преступление.

– Но знаешь, что вывело меня из себя сильнее всего? – спросил Михаил и тут же сам ответил. – Даже не то, что у тебя от меня секреты. Хотя и это тоже. – Его голос стал жёстче. – А то, что, когда я наконец тебя нашёл, ты встала между ними и мной. Встала на их сторону, Ярослава. Против меня.

– Потому что не хотела, чтобы вы друг друга перебили!

– А если бы этот Тимошка ударил тебя топором?

– Он бы не ударил.

– Откуда ты знаешь?

Тимошка смотрел на меня с преданностью старого пса и называл хозяйкой. Как тут объяснишь? Сказать, что я поверила едва знакомому человеку только потому, что он смотрел на меня преданнее, чем собственный муж? Звучало не слишком убедительно даже для меня самой.

В прочем для прежней Ярославы Тишка же не был едва знакомым.

Не дождавшись моего ответа, Михаил мрачно усмехнулся и направился к двери. По тому, как напряглись его плечи, было ясно: моё молчание он истолковал по-своему. И тут я вспомнила ещё об одном человеке.

– У меня к тебе просьба. У Прасковьи скоро сороковины по сыну. Ты не мог бы отпустить её хотя бы на несколько дней?

Михаил остановился, не снимая руки с дверной щеколды.

– Прасковья уже освобождена.

– Уже? – Я даже забыла, что собиралась сказать дальше.

– Ещё утром. Она вернулась к хозяйственным обязанностям, пока ты не можешь ими заниматься. Все расходы она будет записывать и докладывать мне.

Несмотря на раздражение, внутри немного отпустило. По крайней мере, Прасковья больше не сидела под замком.

– А что будет с деревней? – спросила я, пока он снова не успел уйти.

Пальцы Михаила сжались на щеколде.

– Даже не смей сейчас говорить мне о них.

Перед глазами тут же возникли перепуганные женщины, дети и мужчины, которые при виде дружины хватались за оружие, но не от храбрости, а от отчаяния.

– Но там женщины и дети!

– Я сказал: не смей! – Михаил резко обернулся.

– Что ты собираешься с ними сделать?

– Это больше не твоя забота.

– Ты обещаешь, что никого не казнят?

Михаил смотрел на меня несколько долгих секунд. Лицо его стало непроницаемым, но в глазах всё ещё полыхала та самая злость, которую я уже видела перед самым нашим поцелуем.

– Сейчас, Ярослава, я ничего тебе не обещаю.

– Михаил!

Он распахнул дверь, будто ещё секунда со мной могла заставить его сказать или сделать то, о чём он потом пожалеет. Снаружи вытянулись двое дружинников.

– Княгиня остаётся в своих покоях, – сказал Михаил. – Без моего разрешения не выпускать.

Когда успел охрану поставить? Получается, он внёс меня в комнату, заранее зная, что обратно я уже не выйду.

– Никого к ней не пускать, кроме лекаря и служанок, – продолжил Михаил. – Если понадобится что-то ещё, сообщать лично мне.

– Будет исполнено, князь-батюшка. – хором ответили дружинники.

Михаил шагнул за порог, дверь закрылась, снаружи лязгнул засов.

Я несколько секунд просто смотрела перед собой. Потом коснулась пальцами губ: они всё ещё горели.

– Нет, – строго сказала я самой себе. – Даже не думай.

Перед глазами снова возник Михаил: потемневший взгляд, сжатые пальцы на моём затылке, хриплое «не пугай меня больше». Я сердито опустила руку.

Я успела дважды пройтись от двери до окна и обратно, когда снаружи послышались тихие голоса. Засов отодвинули, и в светлицу вошла Маруся с большим подносом в руках. Один из дружинников заглянул следом, словно убедился, что я всё ещё здесь, после чего дверь опять закрылась.

– Поесть вам принесла, матушка-княгиня, – сказала Маруся, ставя поднос на стол. – Каша с мясом, хлеб, ягоды мочёные. И отвар целебный.

При виде знакомой глиняной кружки я поморщилась.

– Отвар обязательно?

– Лекарь сказал, чтобы весь выпили.

Я взяла кружку и сделала осторожный глоток. Отвар оказался даже хуже прежнего: с таким послевкусием, словно в него накрошили щепок от ближайшего забора.

Маруся поставила поднос на стол, поправила миску, передвинула хлеб, покосилась на дверь и вдруг заговорила:

– Нам князь-батюшка велел ничего вам не рассказывать. Но если вам что-нибудь понадобится узнать… – Маруся снова посмотрела на дверь и почти беззвучно добавила: – Вы только скажите. Я всё разузнаю. И сделаю, что нужно.

Я покачала головой. Втягивать Марусю в наши с Михаилом разборки не хотелось. Одно дело, когда под замком сижу я, и совсем другое, если из-за меня достанется служанке.

– Спасибо, – сказала я. – Но пока ничего не нужно.

Маруся кивнула, затем, немного помедлив, спросила:

– Матушка-княгиня… а где же вы всё это время были?

– В лесу.

– Это мы поняли. Только как вы там оказались? Вчера после разговора с Олегом Михайловичем вы сказали, прогуляться хотите. А потом будто сквозь землю провалились.

– Я сама не всё помню, – осторожно ответила я. – Кто-то подошёл сзади, а дальше темнота. Очнулась уже далеко от дома.

Маруся перекрестилась.

– Олег Михайлович с тех пор места себе не находил. Всё твердил, что не должен был с вами так разговаривать, что, если случится что, он себе не простит.

Я сразу представила растерянного, испуганного Олега, снова и снова прокручивающего в голове наш последний разговор. У меня сжалось сердце.

– Он-то здесь при чём? – резче, чем собиралась, спросила я.

– Решил, что это из-за него вы одна гулять пошли. На коленях князя-батюшку просил взять его с собой вас искать, и сегодня все к вам рвался. Но князь запретил вас навещать. Сказал, вам покой нужен.

– Передай ему, что он ни в чём не виноват, – сказала я. – И что со мной всё хорошо.

– Передам. – Она произнесла это с таким серьёзным лицом, будто мы обсуждали передачу тайного послания через вражеские земли.

Маруся оставила поднос и ушла. Засов за ней снова лязгнул, напоминая, что заботливый муж не просто отправил меня отдыхать, а предусмотрительно приставил к двери двух вооружённых хранителей моего покоя.

Лекарь появился спустя пару часов. Имени его я так и не знала, а спрашивать напрямую было неловко, не говорить же: «Эй, уважаемый, напомни, как тебя зовут». Он велел мне сесть, пощупал пульс, потрогал лоб, заглянул в глаза и заставил показать язык. Потом удовлетворённо кивнул:

– Горячки нет, слабость ещё несколько дней будет, но опасности не вижу.

– А остальные в доме? – на всякий случай спросила я. – Все здоровы?

– Все. – ответил лекарь, складывая обратно пузырьки и мешочки. – Только Марфа да Авдотья за успокоительным отваром приходили. Перепугались за вас обе, особенно когда князь дружину в лес поднял.

– Марфе отвар не повредит? – насторожилась я. – Она всё-таки ребёнка носит.

– Не повредит, – кивнул он. – Я ей слабенький дал. Такой и тем, кто дитя ждёт, можно.

При упоминании ребёнка я невольно вспомнила Прасковью, ведь я до сих пор толком не знала, что с ним произошло. Спрашивать напрямую было нельзя: прежняя Ярослава наверняка была в курсе.

– Хорошо, что сейчас можно помочь вовремя, – задумчиво сказала я. – Так жаль Прасковью, ее сына…

– Да уж… Молодой был, крепкий. – тяжело вздохнул Лекарь – Кто бы подумал, что обычная лихорадка так быстро его унесёт. Обратись он вовремя, может, и вытянули бы.

– Так его можно было спасти? – выпалила я раньше, чем успела подумать. – Почему тогда не спасли? Прасковья не заметила, что он болен?

– Заметила. Как слёг, сразу за мной прибежала.

– Но ты сказал, что поздно позвали.

– Я, должно быть, не так выразился, – лекарь отвёл глаза. – Меня позвали вовремя. Но после того случая, когда из лечебной кладовой пропали дорогие травы, вы запретили лечить дворовых без вашего особого приказа.

Я, кажется, перестала дышать, слушая его.

– Я к вам приходил, но мне сказали, вы отдыхаете и никого не принимаете, а за ослушание велели бить плетьми.

– А Михаил? – мне уже было плевать что это могло выглядеть, будто я совсем не в курсе происходящего, просто хотелось докопаться до правды.

– Князя дома не было.

– Сыновья?

– Княжич Всеволод Михайлович был на заставе. Павел Михайлович уехал с отцом. Олег Михайлович у вашего батюшки гостил.

Он говорил сухо. Наверное, за свою жизнь уже не раз объяснял родственникам, почему не сумел спасти умершего. Только тут причиной была не столько болезнь и отсутствие лекарств, и даже не обычная средневековая беспомощность. Причиной была я.

Не я, конечно, прежняя Ярослава, но легче не становилось. Перед глазами возникла Прасковья, сжавшаяся в тёмной кладовой. Её просьба выпустить хотя бы на сороковой день, чтобы помянуть сына.

– Господи, – тихо выдохнула я. – С сегодняшнего дня принимаешь каждого, кто к тебе приходит!

– Но госпожа…

– Каждого, – повторила я. – Слугу, кухарку, конюха, дружинника, человека из деревни. Если нужна помощь, лечишь сразу. Никаких разрешений ждать не надо.

– Лекарства стоят денег.

– Я все оплачу. – сказала и лишь потом подумала, что хозяйством и деньгами я больше не распоряжалась. Поэтому я добавила, – И поговорю с Михаилом по этому поводу.

И даже если Михаил не захочет платить, я найду, чем покрыть расходы. Например, продам одно из колец. Или меховую накидку. Лекарь кивнул и снова потянулся к сумке, а я всё думала о Прасковье и ее сыне.

Я шагнул за порог и остановился рядом с дружинниками, уйти сразу почему-то не получалось.

– Княгиня остаётся в своих покоях, — велел я, — Без моего разрешения не выпускать. Никого к ней не пускать, кроме лекаря и служанок. Если понадобится что-то ещё, сообщать лично мне.

– Будет исполнено, князь-батюшка!

Дружинники послушно задвинули засов, железо с тяжёлым лязгом вошло в скобы. Звук получился таким громким, словно я не жену оставил в ее же спальне, а запер опасного преступника.

Ярослава не потребовала открыть, не ударила ладонью по створке и даже не крикнула вслед, что я ещё пожалею.

Я задержал взгляд на двери, ожидая хотя бы какой-то реакции, однако было тихо. От этой тишины стало ещё тяжелее.

— Князь-батюшка, а если матушка-княгиня попросит чего? — осторожно спросил Родион, молодой дружинник со шрамом возле левого виска.

— У вас уже есть мой приказ, — ответил я, переводя взгляд с него на стоящего рядом коренастого Данилу, — Что бы княгиня ни говорила, дверь без моего слова не открывать.

Данила кивнул сразу, а Родион чуть помедлив. Оба знали характер Ярославы не хуже прочих слуг и наверняка уже представляли, что начнётся, когда у той уляжется первая растерянность и она окончательно поймёт: я действительно оставил её под охраной и не собираюсь отменять приказ.

— Если ей станет плохо, сразу зовите лекаря, служанок пропускайте без задержки, но следите, чтобы вместе с ними никто не вошёл.

— А сыновей к матушке-княгине тоже не пускать? — уточнил Родион.

— Никого не пускать, пока я не разрешу, — повторил я, хотя при мысли об Олеге внутри неприятно сжалось.

Перед самым отъездом младший сын опустился передо мной на колени, умоляя взять его на поиски, а теперь мне предстояло запретить ему даже увидеть найденную мать.

— Мы поняли, князь-батюшка, и матушку-княгиню без присмотра не оставим, — заверил Данила. — Можете не беспокоиться, незаметно она не выйдет.

Я сдвинул брови, и тот сразу понял, что сказал лишнее. Последние его слова слишком точно напомнили мне, как легко Ярослава исчезла из дома.

— Вот именно, незаметно она больше никуда не выйдет, — сказал я после короткой паузы. — Если с княгиней что-нибудь случится, отвечать будете передо мной оба, поэтому смотрите внимательно и не отвлекайтесь.

Они поклонились, а я наконец заставил себя уйти. В лесу, когда стало ясно, что Ярослава жива, мне хотелось сначала обнять её, потом отругать, а после запереть так надёжно, чтобы она никогда больше не смела меня покинуть.

До сих пор не понимал, что именно со мной произошло в ее комнате. Узнав о ее обмане, я собирался заставить её все объяснить, но стоило вспомнить, что ещё несколько часов назад я не знал, жива ли она, как все закончилось поцелуем.

Раньше Ярослава непременно превратила бы мою слабость в оружие, напомнила бы о супружеском долге или потребовала плату за собственную благосклонность, но сейчас она не попыталась ничего получить взамен, а только тихо выдохнула в мои губы, словно сама испугалась того, что происходило, между нами. Когда она успела так перемениться?

Я провёл ладонью по лицу и заставил себя идти дальше. Сейчас следовало думать не о том, как жена смотрела на меня, а о людях, которых дружина оставила посреди леса под охраной.

Ярослава была уверена, что, стоит ей отвернуться, я велю всех связать и казнить. Неужели за столько лет она так и не поняла, что я не стану рубить безоружных? Или поняла, но всё равно решила, что доверять мне нельзя?

Именно эта мысль злила сильнее всего. Где-то в моих землях стояла целая деревня, а моя жена годами знала о ней, приезжала туда, помогала беглым…

Я свернул к кабинету, где меня уже ждал Никита, мой давний помощник, ведавший княжескими бумагами. Увидев меня, Никита поклонился и отступил в сторону, освобождая проход. Я открыл дверь, пропустил его внутрь и плотно прикрыл её.

– Мне нужно, чтобы ты поднял старое дело Тимошки Рваного, причём сегодня же, – велел я, проходя к столу.

– Того самого Тимофея, которого приговорили за кражу серебра? Громкое было дело, помню его. – переспросил он, медленно опускаясь на лавку. – Его должны были казнить, но за ночь до исполнения приговора он сумел бежать из темницы.

– Именно его я имею в виду, – ответил я, – Сегодня мы нашли Тимошку живым, причём не одного, а во главе целой деревни беглых.

– Сколько там людей и давно ли они обосновались? – Никита сразу перешел на деловой тон.

– Несколько десятков дворов, кузница, колодец, и живут они там не первый год, – ответил я, проходя от стола к окну. На месте усидеть сейчас было сложно. – Тимошка у них похоже старший, но настоящей хозяйкой они все считают Ярославу.

Последние слова дались тяжелее, чем следовало. Никита поднял на меня округлившиеся глаза.

– Княгиню?

— Нет, Бабу-ягу! — рявкнул я и с такой силой ударил ладонью по откосу, что деревянная оконница задребезжала в пазах. — Конечно княгиню! О ком ещё, по-твоему, я мог говорить?!

Никита поспешно отвёл взгляд. Я же стиснул зубы и отвернулся.

– Мне нужны все записи с самого начала, – я заставил себя вернуться к делу. – Первое донесение о недоимке, точное количество пропавшего серебра, имена сборщиков, показания свидетелей и всё, что осталось от допросов. И отдельно найди записи о его побеге. Кто стоял в ту ночь у темницы, кто обнаружил пропажу утром и кого после этого наказали за недосмотр.

Никита молча кивнул, быстро записал распоряжение и поднялся. Я окликнул его прежде, чем он успел выйти.

— Деревню пока не трогать. Передай, чтобы туда отправили свежую смену, муку, соль и крупу, а дружинникам велели без нужды в дома не входить и женщин с детьми не пугать. Если большая часть жителей не виновна в тяжёлых преступлениях, поселение можно будет признать княжеской деревней, – продолжил я, – Люди получат землю и защиту, но будут платить оброк и охранять лесную дорогу, а с их прежними хозяевами мы разберёмся отдельно.

– Ярославе Мстиславовне об этом сообщить? – осторожно спросил Никита.

Перед глазами снова возникло её лицо, когда она потребовала пообещать, что никого не казнят.

– Княгине ничего не говорить, да и вообще никому не слова, – решил я.

Никита вышел выполнять приказ. Я остался один, вернулся и сел за стол, на котором лежали раскрытые бумаги, однако ни одна из них сейчас не имела значения.

Мысли снова вернулись к запертой женщине, которая за последние дни стала мне вдруг ближе, чем была за долгие годы нашего брака, однако вскрывавшаяся сегодня тайна показала, как мало я о ней на самом деле знал.

Долго посидеть в одиночестве мне не дали. За дверью послышались сразу несколько голосов, а потом кто-то настойчиво постучал.

– Входите, раз уж всё равно пришли, – бросил я, отодвигая бумаги.

Большую часть свободных дружинников пришлось оставить в лесу или отправить им на смену, поэтому возле моего кабинета сейчас никто не дежурил. Дверь распахнулась, в кабинет один за другим вошли все трое сыновей. Первым оказался растерянный Всеволод, за ним протиснулся мрачный и явно недовольный Павел, а последним вошёл, даже не пытавшийся скрыть тревогу, Олег.

По их лицам сразу стало понятно, что пришли они вместе не случайно. Видимо решили, что втроём добиться от меня правды будет легче.

– Что с матушкой? – спросил Олег прежде, чем Всеволод успел открыть рот. – Почему возле её двери стоит стража и никого не впускают?

– Потому что я велел её не тревожить, – ответил я, хотя прекрасно понимал, что такой ответ никого из них не устроит. – Ваша мать устала, перемёрзла и сейчас должна отдыхать.

– Для того, чтобы человек отдохнул, обычно не запирают дверь снаружи, –заметил Всеволод. – Авдотья видела дружинников и теперь думает, что с матушкой случилось что-то серьёзное, а ей намеренно не говорят.

За последние несколько дней старший сын удивительно быстро научился ссылаться в случае любого неудобного вопроса на жену.

– Значит, объясни Авдотье, что княгиня жива и находится в безопасности, – сказал я. – Остальные подробности ей сейчас знать необязательно.

– Марфа тоже волнуется, – вмешался Павел. – Она говорит, что матушка едва оправилась после отравы, а теперь снова провела столько времени на морозе. Если ей стало хуже, Марфа хочет быть рядом.

– Ваша мать не умирает, если именно это вы пришли выяснить, – ответил я, чувствуя, как терпение начинает истончаться. – Лекарь её осмотрит, а после я сам решу, кого к ней впустить.

Олег всё это время смотрел на меня так, словно пытался понять, что я недоговариваю, а потом сделал шаг к столу.

– Это из-за меня ее похитили, – произнёс он тихо. – И я должен…

– Ты ничего ей сейчас не должен, – перебил я. – Ярослава исчезла не из-за тебя. Просто кое-кому из проклятой деревни понадобилось с ней поговорить, и эти люди решили не утруждать себя приглашением.

Сыновья уставились на меня так одинаково, что на мгновение стали похожи сильнее, чем когда-либо в детстве.

— Какой деревни? — переспросил Всеволод, переводя взгляд с меня на братьев.

Я с досадой сжал челюсти, слишком поздно сообразив, что зря это ляпнул.

– Из той самой, о которой говорили дружинники? — произнёс Павел после короткой паузы. — Я случайно услышал. Они замолчали, едва меня увидели, а потом сказали, что ты запретил отвечать на вопросы.

— Что ты от нас скрываешь, отец?! — тут же вспыхнул Олег.

— Ничего, что вам следует знать, — ответил я, глядя на него в упор. — В лесу обнаружили поселение, о котором прежде никто не докладывал. Нескольким его жителям зачем-то понадобилась ваша мать, и они решили привезти её к себе силой. Остальное я выясню сам.

— Но почему матушка тогда сидит под стражей? — спросил Всеволод. — Она ведь не виновата в том, что её увезли.

Я сжал пальцы на краю стола, понимая, что ещё один неосторожный ответ породит новые вопросы. Сказать им правду означало вслух признать, что их мать, возможно, много лет совершала преступления, укрывая беглых душегубов. А мне не хотелось, чтобы сыновья начали смотреть на Ярославу с тем же недоверием, которое сейчас мучило меня.

— Ваша мать находится в своих покоях потому, что едва вернулась домой и нуждается в покое, — произнёс я после короткой паузы. — А стража поставлена затем, чтобы никто не мешал ей отдыхать.

Павел хотел возразить, но в этот момент за дверью послышались неторопливые шаги.

— Входи! — крикнул я, еще до того, как успели постучать.

Дверь открылась, на пороге появился лекарь.

— Ну, рассказывай, что там с княгиней, — потребовал я.

– Матушка-княгиня устала, замёрзла и снова довела себя до слабости, однако сердце бьётся ровно, жара нет, – ответил лекарь. – Я оставил отвар, велел служанкам следить, чтобы она поела, и отдельно объяснил, что ещё одна такая поездка закончится для неё значительно хуже.

– Она что-нибудь говорила? – спросил Олег.

– Перед тем как меня отпустить, она дала мне одно распоряжение…

Я прикрыл глаза. Разумеется, даже запертая в собственной комнате Ярослава нашла способ продолжить командовать домом.

– Какое ещё распоряжение? – спросил я.

Лекарь не ответил сразу, а повернулся к Всеволоду и осмотрел его с ног до головы таким внимательным взглядом, что старший сын невольно выпрямился.

– Матушка-княгиня велела мне осмотреть княжича Всеволода, – сообщил старик.

В кабинете повисла тишина.

– Меня? – переспросил Всеволод. – По какой причине матушка решила, что я нуждаюсь в осмотре?

– Потому что вы много лет женаты, а детей у вас нет, – спокойно объяснил лекарь. – Княгиня сказала, что раз Авдотью уже обследовали, травами поили, молитвами отмаливали, то теперь пришла очередь проверить второго человека, без которого ребёнок тоже не получается.

– Матушка не могла сказать именно так, – произнёс покрасневший до самых ушей Всеволод.

– Сказала она значительно подробнее, но я решил пощадить ваши уши, – ответил лекарь. – Кроме того, княгиня велела выяснить, не осталось ли у вас последствий после давней горячки, не было ли ранений ниже живота и не подхватили ли вы какую-нибудь дурную хворь во время своих молодецких похождений.

Павел подавился смехом и закашлялся, Олег уткнулся лбом в ладонь, а я почувствовал, как уголок рта предательски дёрнулся, хотя всего несколько минут назад был уверен, что смеяться сегодня точно не смогу.

– Никакой дурной хвори у меня нет, – процедил Всеволод, переводя взгляд с братьев на меня. – И матушке прекрасно известно, что после свадьбы я не бегал по дворовым девкам.

– Мне это неизвестно, – заметил старик. – Именно поэтому я намерен задать несколько вопросов и провести осмотр, а уже после решу, можно ли исключить вашу вину в отсутствии наследника.

– Мою вину? – повторил Всеволод, окончательно потеряв обычное спокойствие. – До сегодняшнего дня никто даже не предполагал, что дело может быть во мне! Отец, ну хоть ты им скажи!

Я посмотрел на покрасневшего старшего сына, затем перевёл взгляд на лекаря и внезапно понял, что распоряжение Ярославы может оказаться полезнее, чем она сама рассчитывала.

– Осмотри заодно и остальных, – велел я. – Раз уж начал, лучше сразу убедиться, что все трое здоровы.

Улыбка исчезла с лица Павла, а Олег резко отнял ладонь от лба.

– Меня-то за что? – возмутился Олег. – Я вообще не женат!

– Однако именно ты ещё недавно просил разрешения на брак, – напомнил я. – Значит, собираешься жениться и когда-нибудь заводить детей. Лучше выяснить всё заранее.

Олег открыл рот, но подходящего возражения сразу не нашёл. Павел же быстро опомнился и отступил от братьев на шаг, будто расстояние могло защитить его от лекарского осмотра.

– А меня проверять незачем, – заявил он. – Марфа беременна.

– Вот и удостоверимся, что ребёнок действительно от тебя, – невозмутимо ответил я.

– Отец! Зачем на мою жену клевещешь? – потребовал он. – Марфа никогда бы…

– Ничего я не утверждаю, – перебил я, с трудом сохраняя серьёзное выражение лица. – Просто хочу быть совершенно уверен. Ты ведь сам недавно подозревал её во всех возможных грехах, не потрудившись сначала разобраться.

Павел вспыхнул, но возразить не посмел.

– Кто последним выйдет из моего кабинета, того лекарь пусть осмотрит первым, – предупредил я.

Сыновья рванули к выходу одновременно. Всеволод едва не столкнулся с Олегом в дверях, Павел бесцеремонно оттеснил обоих плечом, и через несколько мгновений в коридоре раздались быстро удаляющиеся шаги.

Лекарь проводил их задумчивым взглядом, потом повернулся ко мне.

– Осматривать всех троих?

– Да. Начни со Всеволода, как велела княгиня, – ответил я.

Лекарь кивнул, подхватил сумку и вышел.

Никита вернулся к вечеру, но готового ответа не принёс. В старом деле сохранился приказ обыскать дом Тимошки, скреплённый личной печатью Ярославы. Серебро обнаружил Степан, муж Прасковьи, умерший несколько лет назад, и он же стоял у темницы в ночь побега.

Подробностей давнего разбирательства я сам уже и не помнил, однако при виде знакомой печати на документе об обыске невольно нахмурился. Сейчас Ярослава уверяла, что всегда верила в невиновность Тимошки, но десять лет назад именно по ее воле начался обыск, после которого того едва не отправили на виселицу.

Правда само дело сохранилось не полностью. Из него исчезли листы с перечнем изъятого серебра.

– Степана за побег обвинили в недосмотре, – сказал Никита, проводя пальцем по выцветшей строке. – Но через несколько дней наказание отменили по распоряжению княгини.

– Найди всех, кто присутствовал при том обыске, – велел я. – И расспроси их отдельно, чтобы они не успели договориться между собой.

Никита занялся этим сразу, однако ответы появились только на следующий день. Из пяти дружинников один умер, один давно покинул княжество, зато оставшиеся служили неподалёку и ещё помнили дело Тимошки, потому что присвоенная им сумма по тем временам, да и по нынешним тоже, была слишком уж большой.

– Все утверждают одно и то же, – сообщил Никита, раскладывая передо мной новые записи. – Едва вошли в дом, Степан сразу направился к печи, отодвинул стоявшую там лавку и достал мешок из-за каменной кладки.

Один из свидетелей тогда решил, что муж Прасковьи получил точное донесение, поэтому не придал этому значения. Второй запомнил, что Степан нервничал, а после находки отказался развязывать мешок сам и потребовал, чтобы это сделал кто-нибудь другой.

Я снова посмотрел на печать Ярославы под приказом об обыске. Пока найденное ещё можно было объяснить тайным доносом, переданным через княгиню, однако слишком многое сходилось вокруг одного человека.

Но не могла же Ярослава сама велеть подбросить Тимошке серебро, а затем устроить ему побег и десять лет держать рядом, заставив считать себя спасительницей?

Я шла по лесу одна, хотя не помнила ни того, как оказалась среди деревьев, ни того, куда должна была попасть. Подол цеплялся за корни, ветви хлестали по лицу, а где-то совсем рядом протяжно выли волки.

Между стволами вспыхивали желтые глаза. Сначала одна пара, потом другая, третья, и вскоре они окружили меня со всех сторон, двигаясь следом, стоило сделать хотя бы шаг.

Я уже видела этот лес. Именно таким он был на иллюстрации в книге народных сказок, которую я читала племяннику: черные деревья, узкая тропа и волчьи глаза в темноте. Злую княгиню выгнали из дома, и здесь ее должны были растерзать волки.

Вой внезапно оборвался. Из-за деревьев один за другим начали выходить люди в волчьих шкурах, и впереди всех стоял Тимошка. Только смотрел он уже не с прежней преданностью, а с лютой ненавистью.

– Хозяйка пришла, – произнес кто-то за его спиной. – Наконец-то сама к нам пришла.

– Вы должны меня слушаться, – я не хотела говорить, но губы не слушались и выдавали текст против воли. – Я вас спасла. Без меня вы бы погибли.

Тимошка медленно покачал головой.

– Ты не спасла, ты подставила! Мы все узнали! Ты сама подкинула мне серебро, а потом вытащила из петли, чтобы я всю жизнь благодарил тебя за собственное несчастье.

– На меня убийство повесили, – выкрикнул один из мужчин.

– Меня люди твоего отца разорили, а потом объявили беглым вором! – отозвался другой.

– Меня в разбойники записали! Сами обоз ограбили, а свидетелям велели назвать мое имя! – донеслось сбоку.

– А я десять лет прятался за чужую смерть, хотя того человека даже не знал! – раздался еще один голос.

– Это не я, – выдохнула я. – Я ничего такого не делала.

Из темноты выступил Фома Кривой, а за ним показались другие мужчины. Волчьи морды скалились у них на головах, обнажив клыки.

– Ты знала, хозяйка, – заговорили сразу несколько голосов. – Ты все знала.

Мужчины приближались медленно, не поднимая оружия, и от этого становилось еще страшнее. Я попятилась.

– Я дала вам дома, еду и защиту, – произнесли мои губы, хотя я изо всех сил пыталась их сомкнуть. Голос принадлежал мне, но интонации были чужими, надменными и уверенными, словно прежняя Ярослава все еще пряталась где-то внутри и теперь говорила вместо меня. – Вы жили благодаря мне.

– Мы жили для тебя, – ответил Тимошка. – Как псы, которых сначала избили, а потом накормили с руки.

Кто-то тихо зарычал. Остальные подхватили, и человеческие голоса постепенно превратились в тот самый волчий вой, который преследовал меня с первых шагов.

– Я не она! – закричала я. – Слышите? Я не та Ярослава!

Но они уже не слушали. Тимошка натянул волчью морду на лицо, сделал шаг вперед, и остальные двинулись за ним.

Я бросилась бежать. Ветки рвали одежду, мокрый снег проваливался под ногами, а позади раздавался то тяжелый топот, то звериное дыхание. Они не торопились, потому что знали: из этого леса мне живой не выбраться.

Впереди между деревьями показался свет, и я рванулась к нему, уже не чувствуя ног. Почти добежала, почти выскочила из леса, когда чья-то рука схватила меня за волосы и резко дернула назад.

Я проснулась с криком и резко села на постели. Сорочка прилипла к спине, сердце колотилось так, будто я и вправду только что бежала по лесу, спасаясь от людей в волчьих шкурах.

За окном едва начинало светать. Шел четвертый день моего заключения. За это время Михаил ни разу не пришел, сыновей ко мне не пропускали, а служанки на любые вопросы отвечали одинаково: князь занят и велел княгиню не тревожить.

Я провела ладонями по лицу, пытаясь окончательно проснуться, но лес не исчезал. Стоило закрыть глаза, как передо мной снова возникал Тимошка в волчьей шкуре, а за его спиной теснились мужчины, которым прежняя Ярослава искалечила жизнь. Их обвинения до сих пор звучали в ушах настолько ясно, что сон казался не выдумкой, а видением будущего, каким-то образом, просочившимся в мое тело.

Разум подсказывал, что ничего подобного я не видела и видеть не могла. Я сама придумала это все, собрав из обрывков сказки, и недавних событий. Только легче от этого не становилось. А что, если прежняя Ярослава действительно не спасала этих людей, а сначала сама превращала их в преступников?

Тимошке подбросили серебро, после чего княгиня помогла ему бежать и получила преданного человека, готового исполнить любой ее приказ. Если такой способ сработал однажды, почему она не могла повторить его с другими? Одного обвинить в краже, другого объявить убийцей, третьего подставить под разбой, а затем появиться в последний миг и предложить спасение. Человек, которому грозит петля, не станет спрашивать, зачем благородная госпожа рискует ради него. Он будет благодарен за жизнь и считать себя ее должником.

Получалась не деревня спасенных, а тщательно собранное войско людей, которым некуда возвращаться и некому верить, кроме своей хозяйки.

Я спустила ноги с постели, но вставать не стала. Во сне один из мужчин крикнул, что его подставили люди моего отца. Это могло ничего не значить, однако я сразу вспомнила Силантия, бормотавшего о волках, Мстиславе и договоре с лесом. До сих пор я пыталась связать это с настоящей нечистью, но что, если никакого договора никогда не существовало?

Если здесь у меня жители лесной деревни надевали волчьи шкуры, чтобы пугать чужаков и скрывать лица, то люди Мстислава могли делать то же самое в его владениях. Распускать слухи о хозяине, которому служит лес, оставлять на дорогах следы огромных зверей, выть по ночам возле домов непокорных и карать тех, кто осмеливался выступить против князя. Суеверные крестьяне боялись бы не только дружины и наказания, но и самой мысли, что от Мстислава невозможно укрыться, потому что деревья видят, звери слышат, а лес передает своему хозяину каждое сказанное слово.

Он мог годами укреплять власть страхом перед несуществующей нечистью, а потом научить тому же дочь. Мстислав действительно умел заставлять людей бояться. Даже находясь далеко отсюда, он продолжал казаться опаснее любого человека в этом доме.

Я повернулась к постели и приподняла край матраса. Сложенный пергамент все еще лежал там, куда я спрятала его перед отъездом, хотя теперь это место казалось до смешного ненадежным. Любая служанка могла обнаружить письмо, перестилая постель.

Я вытащила пергамент и развернула его. Проще всего было бросить письмо в огонь, как и велел отец, но тогда исчезло бы единственное доказательство того, что Мстислав угрожал Михаилу и собирался захватить его земли.

Если я просто перескажу его содержание, Михаил вполне может решить, что я сочинила очередную историю, пытаясь переложить вину на отца.

Я сложила пергамент. Письмо делало мое положение еще хуже, зато давало Михаилу возможность защититься, если Мстислав не станет ждать моего ответа и начнет действовать сам. Значит, сжигать его я не имела права.

Я поднялась, накинула теплый халат и подошла к двери.

– Позовите князя, – сказала я достаточно громко, чтобы услышали дружинники. – Передайте, что мне нужно немедленно с ним поговорить.

За дверью стало тихо. Затем один из мужчин кашлянул, словно надеялся таким образом выиграть время.

– Князь-батюшка велел не беспокоить его без крайней нужды.

Я крепче сжала письмо.

– Скажи ему, что речь идет о моем отце.

За дверью послышались приглушенные голоса, после чего один из дружинников быстро зашагал по коридору. Второй остался на месте, и еще некоторое время я слышала, как он переминается с ноги на ногу, явно недовольный поручением, которое теперь придется объяснять князю.

Я вернулась к постели, но письмо под матрас уже не положила. Сложила его в несколько раз и спрятала за пазухой, решив не расставаться с пергаментом до разговора с Михаилом. Даже если он не поверит ни единому моему слову, скрытые строки отца хотя бы докажут, что угроза существует на самом деле.

Дружинник вернулся через четверть часа. Засов не отодвинул, а только остановился у двери и сообщил, что князь сейчас занят людьми, привезенными из лесной деревни.

– Он велел передать, что придет, как только освободится, – добавил мужчина. – До тех пор вам следует оставаться в покоях.

Я едва не спросила, кого именно привезли, но вовремя прикусила язык. Если Михаил уже начал разбираться с жителями деревни, значит, за последние три дня он узнал гораздо больше, чем мне сообщали. Возможно, именно поэтому не приходил и не позволял сыновьям со мной видеться.

Оставалось только ждать. Время тянулось мучительно медленно. За окном окончательно рассвело, по двору начали сновать слуги, несколько раз прозвучали голоса дружинников, но Михаил так и не появился.

Запах дыма я почувствовала не сразу. Сначала решила, что где-то слишком сильно растопили печь, но затем заметила тонкую серую полоску, медленно просачивавшуюся из-под двери. Я вскочила и подбежала ближе.

– Эй! – крикнула я, ударив ладонью по створке. – Что там происходит?

Ответа не последовало. За дверью что-то треснуло, потом послышался глухой удар, словно на пол упал тяжелый предмет. Дым пополз быстрее, наполняя комнату едким запахом горелого дерева и масла.

– Откройте дверь! – закричала я, дергая ручку. – Пожар!

Засов снаружи не сдвинулся. Я толкнула дверь плечом, но она лишь задрожала в петлях, а из коридора донесся новый треск, на этот раз гораздо ближе. Прикоснувшись к дереву тыльной стороной ладони, я почувствовала жар и отшатнулась.

Открывать такую дверь было нельзя, даже если бы мне удалось выбить засов. За ней уже горело. Я схватила лежавшую на кресле шерстяную накидку, вылила на нее воду из кувшина и затолкала мокрую ткань в щель под дверью. Потом намочила полотенце, прижала к лицу и опустилась на колени, потому что под потолком уже собирался густой дым.

Окно выходило во внутренний двор. Под ним тянулась крыша крытой галереи, соединявшей это крыло с главным теремом, но до нее оставалось не меньше человеческого роста. Прыжок мог закончиться сломанной ногой, однако выбор между падением и огнем был несложным.

Я сорвала с постели простыню, связала ее с покрывалом и обмотала конец вокруг тяжелой ножки кровати. Дым уже щипал глаза, а дверь начинала темнеть по краям.

Раскрыв окно, я высунулась наружу и закричала. Во дворе пока никто не смотрел наверх, зато из-под крыши коридора уже выбивались первые языки пламени. Я перебросила связанную ткань через подоконник, крепко ухватилась обеими руками и осторожно спустила ноги наружу. Внизу шумели люди, кто-то наконец заметил дым и поднял тревогу, но ждать помощи я не могла. Дерево за спиной громко треснуло, и в комнату через щели ворвался жар.

Я оттолкнулась от стены и начала спускаться. Ткань резала ладони, ноги несколько раз соскользнули по бревнам, а затем узел наверху подозрительно затрещал. До крыши оставалось совсем немного, когда простыня вырвалась из рук, и я рухнула на деревянный скат, больно ударившись коленом.

Несколько мгновений я лежала, пытаясь вдохнуть, потом заставила себя подняться. По галерее огонь уже полз к главному терему, перескакивая с одной сухой доски на другую. Внизу слуги метались с ведрами, выливая воду на стену горящего крыла, хотя большая часть ее стекала по бревнам, даже не достигая крыши.

– Лестницу сюда! – крикнула я, стараясь перекрыть общий шум. – И топоры несите!

Меня услышали не сразу. Один из дворовых поднял голову, замер, увидев княгиню на крыше, а затем бросился за лестницей. Через несколько минут ее приставили к краю галереи, и я начала спускаться, цепляясь саднящими ладонями за перекладины.

Во дворе царил беспорядок. Люди сталкивались, расплескивали воду и кричали друг на друга, а пламя тем временем продвигалось все дальше по крыше галереи.

– Перестаньте лить воду на горящее крыло! – закричала я, хватая за рукав ближайшего слугу. – Там уже нечего спасать. Рубите галерею!

Мужчина уставился на меня так, словно я приказала ему снести весь дом.

– Матушка-княгиня, это же переход…

– Именно по нему огонь доберется до остальных построек! – перебила я. – Несите топоры и разбирайте крышу посередине. Быстрее, пока пламя не дошло!

Несколько дворовых все еще колебались, но старший плотник первым понял, чего я добиваюсь. Он выхватил топор у стоявшего рядом мужчины, вскочил на нижнюю площадку и с силой ударил по опоре галереи.

– Делайте, как княгиня велит! – гаркнул он. – Одни рубят переход, остальные мочат крышу и стены!

Люди наконец перестали метаться. От колодца выстроилась цепочка, ведра пошли из рук в руки, а мужчины с топорами принялись ломать деревянный переход, отделяя горящее крыло от главного дома.

В этот момент из соседнего крыла выбежали Маруся и Дуняша. Обе были растрепаны, но, увидев меня живой, бросились навстречу.

– Матушка-княгиня! Мы думали, вы остались там!

– Я выбралась. Где Авдотья, Марфа, князь и сыновья?

– Ваши невестки возле колодца, обе целы, – ответила Маруся. – Авдотья Марфу от дыма подальше увела. А князь с самого рассвета допрашивает людей у дальних ворот, княжичи вместе с ним. За ними уже послали, но отсюда до старой караульни далеко.

Я посмотрела в указанную сторону и увидела Авдотью, державшую беременную Марфу за руку. Рядом с ними стояла Яра, бледная и перепуганная, но невредимая. Убедившись, что все три девушки выбрались из дома, я снова повернулась к служанкам.

– Маруся, собирай всех, кто выбрался из дома, и пересчитай. Дуняша, расспроси остальных, кого они видели последним, и кто мог остаться внутри. Сами в дом не возвращайтесь.

Обе сразу кивнули. Маруся принялась останавливать выбегавших людей и громко называть их по именам, а Дуняша побежала к сбившимся возле колодца служанкам, расспрашивая, кого они видели последним.

Маруся вернулась первой и сообщила, что почти все обитатели жилого крыла уже находились во дворе. Не хватало только Родиона и Данилы, стоявших возле моей двери, но никто из слуг не видел, чтобы они выбирались из дома.

– Скажите плотнику, что в коридоре могли остаться люди, – велела я. – И нужно остановить огонь, иначе спасать придется уже весь терем.

Топоры один за другим врубались в опоры галереи. Дерево трещало, надломленная крыша проседала все ниже, а пламя уже подбиралось к тому месту, где работали мужчины.

– Все вниз! – крикнул плотник, заметив, как повело одну из балок. – Сейчас рухнет!

Люди поспешно спрыгнули с площадки и отступили. Через несколько мгновений середина перехода обвалилась с таким грохотом, что земля под ногами задрожала, а в воздух взметнулся целый сноп искр.

На мгновение мне показалось, что стало только хуже. Пламя взвилось выше крыши, однако между горящим крылом и главным теремом теперь зиял широкий провал, через который огонь уже не мог перебраться. Люди продолжили поливать соседнюю стену и крышу, но прежней паники во дворе больше не было.

Первым во двор вбежал Олег. За ним появились Всеволод и Павел, а Михаил шел следом, расталкивая оказавшихся на пути людей и не сводя глаз с горящего крыла.

– Матушка! – Олег обхватил меня за плечи, едва не сбив с ног.

– Со мной все хорошо, я выбралась через окно, но возле моей двери могли остаться дружинники. – ответила я, осторожно отстраняя его.

К нам тут же подошла Яра, взяла Олега за руку, тот сразу принялся проверять, что девушка не пострадала. Павел тем временем нашел в толпе Марфу и притянул ее к себе, после чего повернулся ко мне. Всеволод тоже сначала обнял жену, и спросил у меня:

– Матушка, вы ранены?

– Только ушиблась, когда спускалась, – ответила я.

Михаил подошел ко мне последним. Остановившись рядом, он резко притянул меня к себе и судорожно стиснул в объятиях, так сильно, что я на мгновение лишилась воздуха.

– Ты действительно выбралась сама? – спросил он, не выпуская меня, и только теперь я почувствовала, как дрожат его руки. – Я увидел огонь в твоем крыле и решил, что не успел.

– Со мной все хорошо, – повторила я, хотя голос предательски дрогнул. Михаил отстранился ровно настолько, чтобы осмотреть мое лицо, закопчённый халат и покрасневшие ладони, после чего снова прижал меня к себе.

– Лекаря сюда! – крикнул он через плечо, а затем уже тише спросил: – Где были дружинники, которых я оставил у твоей двери?

– Они могли остаться в коридоре, – ответила я. – Родион и Данила не вышли во двор, но через лестницу туда уже не пройти.

Михаил повернулся к подбежавшему плотнику:

– До коридора можно добраться с другой стороны?

– Нет, княже. Там все огнем охвачено, а перекрытия вот-вот рухнут. Кто войдет, обратно уже не выйдет.

Михаил стиснул челюсти.

– Тогда никого внутрь не пускать. – наконец решил он. – Когда огонь утихнет, осмотрите коридор и соседние комнаты.

Затем Михаил коротко расспросил плотника о пожаре. Галерею успели обрушить вовремя, поэтому главному терему огонь больше не угрожал. Горящее крыло уже нельзя было спасти, но пламя не должно было перекинуться на остальные постройки.

– Всеволод, проследи, чтобы всех пересчитали, – распорядился Михаил, по-прежнему удерживая меня за плечи. – Павел, останься с плотником. Олег, найди лекаря и отправь его в мои покои. Потом выясни, кому еще нужна помощь, и вели собрать всех пострадавших в одном месте.

Сыновья разошлись выполнять приказ, а я попыталась отступить, но поврежденное колено тут же подогнулось. Михаил подхватил меня на руки.

– Я могу идти сама, – сказала я, обхватывая его за шею, чтобы не свалиться.

Михаил не ответил. По пути к главному терему он велел Марусе принести в его покои чистую воду, полотенца и одежду для меня.

Вскоре я уже сидела на краю его постели, пока лекарь осматривал ушибленное колено и промывал содранную кожу на ладонях. Серьезных повреждений он не нашел, велел мне отдыхать и вышел вместе со служанками, после чего Михаил сам закрыл за ними дверь.

Несколько мгновений он стоял ко мне спиной, потом резко повернулся и снова притянул меня к себе.

– Когда мне сказали, что горит твое крыло, я решил, что потерял тебя, – произнес он, прижимаясь губами к моему виску. – Я давно так не боялся, Яся. Пока бежал сюда, думал только об одном: пусть ты останешься жива. Пообещал себе, что, если найду тебя живой, закрою глаза на то, что ты скрыла эту проклятую деревню, и дам тебе еще один шанс.

Его ладонь скользнула по моей щеке, стирая след копоти.

– Только больше не лги мне, хорошо? – тихо сказал Михаил. – Еще одной подобной тайны я уже не прощу.

Я кивнула, не доверяя собственному голосу. После всего случившегося мне хотелось лишь прижаться к нему и убедиться, что он действительно рядом, живой и теплый, а не исчезнет, едва я закрою глаза.

Михаил поцеловал меня. Первое осторожное прикосновение быстро стало требовательнее, отчаяннее, я ответила ему с той же жадностью. Дым все еще стоял в горле, ладони саднили, колено ныло, но все это перестало иметь значение, когда его руки сомкнулись вокруг меня.

Я вдруг поняла, что больше не боюсь собственного чувства. Не чужое тело тянулось к мужу прежней Ярославы, не благодарность заставляла меня искать его губы. Я сама хотела этого упрямого, сурового мужчину, который мог запереть меня из-за ярости, а потом обезуметь от мысли, что не успеет спасти.

Михаил оторвался от моих губ лишь затем, чтобы поцеловать щеку, висок и чувствительную кожу возле уха. Его дыхание сбивалось, пальцы дрожали, когда он провел ладонями по моей спине и потянулся к застежкам испорченной одежды.

– Нужно снять с тебя это, – произнес он хрипло. – Все дымом пропахло.

Я не возразила и снова потянулась к нему, не желая терять даже это короткое расстояние, между нами. Его пальцы расстегнули верхний крючок, ткань ослабла, и в тот же миг из-за пазухи выскользнул сложенный пергамент. Письмо упало прямо между нами.

Я замерла, слишком поздно вспомнив, зачем утром звала Михаила. Он медленно отстранился, поднял пергамент и сразу заметил знакомую печать. Только что горевшее в его взгляде чувство погасло, уступив место настороженности, и я поняла, что худшего момента для правды выбрать было невозможно.

Несколько мгновений Михаил молча рассматривал письмо, затем перевёл взгляд на меня.

– От твоего отца? – Он развернул пергамент.

Я невольно задержала дыхание, наблюдая, как его глаза бегут по строкам.

– Что это? – холодно уточнил он, хотя по-моему и так все было очевидно.

– Скрытое послание. Я… случайно обнаружила его, когда поднесла письмо к огню. – я сделала акцент на слове «случайно». Интересно, если я дурочку изображу это сработает?

– «Если решишь, то от князя помогу избавиться», – медленно прочёл он вслух.

Из его уст слова прозвучали еще страшнее, чем когда я читала их про себя.

– «После прочтения, как всегда, не забудь сжечь», – уже громче сказал он и выделил повторив, – Как всегда!

– Михаил…

– Сколько таких писем было?! – перебил он.

– Я… не знаю. – Я ведь действительно не знала, сколько прежняя Ярослава получала таких приказов от отца, и что еще она успела натворить.

– Конечно. – Михаил коротко усмехнулся, – Ты не знаешь. Так много, что не утруждала себя счетом, я полагаю?

Сидеть под этим взглядом я больше не могла и резко поднялась, хоть колено и отозвалось болью.

– Куда ты? – Михаил перехватил меня за руку прежде, чем я успела отойти. – Я не разрешал тебе уходить!

Я попыталась высвободиться, но он дёрнул меня обратно. Больная нога подвернулась, я потеряла равновесие и буквально упала ему на колени. Михаил машинально обхватил меня за талию.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах.

– Ты хоть понимаешь, Ярослава, что я сейчас прочитал? – спросил он уже тише. – Твой отец предлагает тебе избавиться от меня, как от старой лошади. А потом пишет, что земли перейдут под ваш контроль и нового мужа он тебе подберет.

– Я прочитала то же самое, что и ты. Можешь не пересказывать. – я отвела глаза.

Хотелось смотреть куда угодно: на тёмное окно, на собственные пальцы, только не на Михаила. Он же взял меня за подбородок и заставил повернуть лицо к нему.

– И ничего не хочешь мне объяснить? – в голосе звучала плохо сдерживаемая ярость. – На меня смотри, Ярослава! Я с тобой разговариваю.

Я подняла глаза, но ответить всё равно не могла. В голове было пусто, словно вместе с дымом из неё выветрились все мысли. Нужно было что-то сказать, придумать хоть какое-нибудь объяснение, в крайнем случае соврать. Но ни одной убедительной лжи в голову не приходило.

– Почему так, Ярослава? – надрывно спросил он. – Почему каждый раз, стоит мне решить, что больнее ты сделать уже не можешь, как ты наносишь новый удар?

Его большой палец скользнул по моей щеке. Михаил был зол на меня, возможно, сейчас даже ненавидел, но был все еще так близко, что я чувствовала тепло его тела.

– Олег передал мне это письмо ещё до того, как меня увезли в лес, – я наконец заставила себя говорить, – Я его не сожгла. Хотя ты сам видишь, Мстислав велел после прочтения от письма избавиться.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Что я оставила его, чтобы показать тебе. Предупредить об опасности, – твердо ответила я. – Просто всё никак не могла решиться.

– Не могла решиться? – прищурился Михаил. – Несколько дней?

– Да, несколько дней! – раздражение вспыхнуло скорее от страха, чем от злости. – Я прекрасно понимала, что ты увидишь эти строки и решишь именно то, что решил сейчас. Что я годами шпионила для отца, собиралась отдать ему твои земли, а заодно ждала, когда он избавит меня от надоевшего мужа.

– А разве письмо говорит о чём-то другом? – резонно спросил Михаил.

– Если бы я хотела выполнить его приказ, письмо давно лежало бы в печи. Ты бы не увидел ни одной строчки! Сегодня утром я попросила позвать тебя именно из-за этого письма, – продолжила я. – Передала дружиннику. Тебе ведь сообщили?

Михаил опустил глаза на письмо.

– Сообщили, я был занят. Но… если бы я пришел, что ты ожидала услышать после этого? – он тряхнул бумагой в руках.

– Ничего хорошего. – у меня вырвался невеселый смешок, – Скорее рассчитывала, что моё заключение станет бессрочным.

Уголок его рта тоже едва дрогнул, но улыбка так и не появилась. Я смотрела на него и лихорадочно думала, что ещё могу сказать. Кажется, всё разумное уже сказала. И тут в памяти неожиданно всплыл один из наших первых разговоров наедине.

Его совершенно серьёзное лицо, рука на моей спине и потрясающее в его мужской логике предложение: раз уж он виноват, то я могу взять своё. Тогда от подобного «извинения» я едва не сбежала. Сейчас идея внезапно перестала казаться настолько нелепой.

Ну что же, князь. Сам когда-то установил правила.

Я медленно подняла руку и провела пальцами по его щеке. Михаил сразу насторожился, однако отстраняться не стал. Наоборот, его ладонь на моей талии едва заметно напряглась.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Думаю, как загладить свою вину. – совершенно серьезно выдала я.

– Ярослава…– В его взгляде мелькнуло подозрение.

– Помнится, когда виноват был ты, у тебя имелся один очень своеобразный способ просить прощения. – невинно произнесла я и придвинулась ближе. – Ты тогда объяснил мне, что это вполне достойное супружеское извинение.

По тому как его глаза подозрительно сузились, я поняла, что он вспомнил,

– Я совсем не то говорил.

– Правда? А мне запомнилось примерно так: «Раз уж я виноват, бери своё».

Теперь он точно понял, к чему я веду и притянул меня ближе.

– Ты решила, что можешь отделаться от таких улик, соблазнив меня? – голос Михаила остался суровым.

– Я решила попытаться, – честно ответила я. – Но если нет…

Я уже собиралась отстраниться, вот только Михаил не позволил. Его пальцы крепче сомкнулись на моей талии.

– В таком случае… – произнёс он тихо. – Ты сама это начала.

По спине пробежала горячая дрожь.

– Что? – Он склонил голову, в ответ на мою растерянность. Теперь наши губы разделяло совсем немного. – Раз уж виновата, жена, заглаживай.

Несколько минут назад он был в ярости, обвинял меня в предательстве, а теперь его дыхание касалось моей щеки, а в тёмных глазах появилось желание.

Я туго сглотнула. Похоже, теперь Михаил действительно ждал от меня следующего шага. Наверное, следовало остановиться, ведь верность так не доказывают. Вот только я вдруг поняла, что не хочу.

Я посмотрела Михаилу в глаза, задержалась на мгновение, а потом сама наклонилась ближе. Губы едва коснулись его рта, как он коротко выдохнул:

— Яся…

Я поцеловала уже увереннее, слега, втянув его нижнюю губу, и в ту же секунду Михаил ответил. Письмо упало на пол, забытое нами обоими.

Его руки заскользили вверх по моей спине, и я почувствовала, как он снова добрался до уже расстёгнутого ворота. На этот раз Михаил не остановился. Один за другим под его пальцами разошлись оставшиеся крючки, и ткань окончательно ослабла.

Он провёл ладонями по моим плечам, медленно стягивая пропахшую дымом одежду. Я приподнялась, помогая ему, и через мгновение она соскользнула с рук и упала рядом с письмом. На мне осталась только тонкая сорочка.

Я почувствовала его взгляд и смутилась сильнее, чем ожидала.

– Ты так смотришь, будто впервые меня видишь. – прошептала я.

– Такую тебя, – произнёс он, проводя ладонью вдоль моей спины, – Пожалуй, впервые.

От этих слов внутри всё стянулось в горячий узел.

Михаил не торопился. Его пальцы юркнули под тонкую ткань сорочки, коснулись голой кожи поясницы и медленно поднялись выше, оставляя за собой жар. Я вздрогнула, когда он обвёл большим пальцем край лопатки, а потом провёл ладонями вперёд, к груди. Сорочка приподнялась, и холодный воздух комнаты коснулся обнажённой кожи.

Поцелуй был медленным, почти осторожным, но руки его действовали уверенно. Он стянул сорочку выше, и я сама подняла руки, позволяя ткани скользнуть через голову. Теперь я сидела на его коленях совершенно обнажённая, а он всё ещё был полностью одет. Это неравенство почему-то только усиливало ощущение уязвимости и желания.

Я потянулась к застёжкам его рубахи, желая коснуться его кожи, но Михаил перехватил мои запястья и мягко, но непреклонно опустил их, не давая мне взять инициативу. Он целовал шею, ключицы, спускался ниже, заставляя меня тихо всхлипывать и вцепляться пальцами в его плечи.

Через какое-то время он подхватил меня под бёдра, развернул и уложил на постель спиной. Сам быстро избавился от одежды. Я смотрела, как он стягивает рубаху, обнажая широкие плечи и грудь, покрытую шрамами, потом сбрасывает штаны. Еще мгновение и он оказался сверху.

Когда, между нами, не осталось никакого расстояния, я замерла и крепче обхватила его. Дальше я уже не замечала ни потрескивания поленьев в печи, ни запаха дыма, всё ещё въевшегося в волосы…

Я не знала, сколько прошло времени, прежде чем снова начала различать комнату вокруг. Только обнаружила себя лежащей у него под боком, раскрасневшейся, растрёпанной и совершенно не способной собрать мысли в порядок.

Михаил провёл ладонью по моей спине и притянул ближе. Я ещё немного полежала, слушая его ровное дыхание, а потом всё-таки приподняла голову.

– Так что ты решил насчёт меня? – осторожно спросила я, – Снова посадишь под арест в моей комнате?

– Ты забыла? Твоя комната сгорела, – напомнил он и поцеловал меня в плечо. – Так что арест у тебя теперь будет в моей спальне.

– Может, всё-таки обойдёмся без ареста? – попросила я. – Я, между прочим, письмо тебе добровольно отдала. Почти добровольно. Оно само выпало, конечно, но намерение-то у меня было…

– Ох, Яся, Яся… – пробормотал он, обнимая меня крепче и зарываясь лицом в мои волосы.

Я уже решила, что сейчас последует что-нибудь нежное и примирительное, поэтому довольно устроилась рядом. Но Михаил вместо этого подозрительно втянул носом воздух.

– Что? – насторожилась я.

– Тебе в баню надо. – невозмутимо заявил он, ещё раз демонстративно принюхавшись.

– Вот и вся княжеская романтика. – Я возмущённо ткнула его кулаком в плечо.

Михаил поймал мою руку, поцеловал пальцы и снова притянул к себе.

– Зато честно, – усмехнулся он, устраивая меня у себя на груди.

Проснулась я поздно и не сразу поняла, где нахожусь. Несколько секунд лежала с закрытыми глазами, чувствуя непривычную тяжесть чужой руки на талии, а потом события вчерашнего дня вернулись разом: пожар, письмо, обвинения Михаила и наше весьма своеобразное примирение. В баню мы, кстати, так и не дошли, эта мысль заставила меня невольно улыбнуться.

Я осторожно повернула голову. Михаил ещё спал рядом. Я попыталась осторожно выбраться из-под его руки, но он тут же проснулся и сильнее притянул меня обратно.

– Куда собралась? – сонно спросил он.

– Для начала одеться, – ответила я. – А потом выяснить, что осталось от моего крыла…

– Уже выясняют, – сказал он и отпустил мою талию. – Когда ты уснула, я ещё выходил. Ночью огонь окончательно потушили. С утра люди должны начать разбирать завалы.

Я недоверчиво посмотрела на него. То есть пока я после всех вчерашних событий спокойно дрыхла, Михаил успел ещё раз обойти двор, проверить людей, распорядиться насчёт пожара и только потом лечь. На его фоне я начинала чувствовать себя редкостной лентяйкой.

– Мог бы меня разбудить, – пробормотала я.

– Зачем? – Михаил приподнялся на локте. – Ты вчера чуть не сгорела, потом едва с крыши не сорвалась.

– Всё равно неловко. Ты там делами занимался, а я спала…

– Яся, – он посмотрел на меня так, будто я сейчас сказала какую-то особенную глупость, – Если бы ты не велела рубить галерею, пламя могло перекинуться на главный терем. Так что ты дом спасла, тебе не за что себя упрекать.

Я немного смутилась от этой неожиданной похвалы и отвернулась, делая вид, что ищу глазами свою одежду.

– Кстати, – продолжил Михаил, – откуда ты вообще знала, что нужно делать?

Вот этого вопроса я как раз не ждала. Я приподнялась, придерживая простыню у груди.

– Да откуда я знала… – Я неопределённо пожала плечом. – Любой бы на моём месте сообразил.

Судя по взгляду Михаила, насчёт «любого» он сильно сомневался. Я решила не давать ему времени на новые вопросы и сразу сменила тему:

– А Родион и Данила? Их нашли?

– Нашли обоих. – помрачнел Михаил.

По его лицу я сразу поняла, что ничего хорошего сейчас не услышу.

– Живы? – выдохнула я, вглядываясь в его лицо.

– Родион жив. Лекарь говорит, пока нельзя сказать, придёт ли он в себя. Его нашли за боковой лестницей, с разбитой головой.

– А Данила? – спросила, уже заранее догадавшись об ответе, но еще на что-то надеясь.

Михаил отвёл взгляд.

– Погиб. Его нашли неподалёку от твоих покоев. Лекарь считает, что он умер ещё до того, как огонь добрался до коридора, у него был висок проломлен.

Михаил поставил дружинников охранять мою дверь, и именно поэтому Данила попался тому, кто устроил пожар. Я понимала, что сама не виновата в его смерти, но легче от этого почему-то не становилось. У человека была своя жизнь, семья, возможно, дети, а вчера он просто заступил на обычное дежурство и больше домой не вернётся.

Теперь уже не оставалось сомнений, что пожар возник не случайно. Кто-то заранее убрал обоих дружинников, а потом поджёг коридор, прекрасно зная, что дверь моей спальни заперта снаружи.

Михаил, похоже, понял, о чём я думаю, потому что накрыл мою руку своей и крепко сжал пальцы.

– Не вини себя, – сказал он. – Я найду того, кто это сделал, Яся. Или тех… Двоих дружинников так просто не одолеешь. Тот, кто на них напал, должен быть либо очень силён, либо действовал не один.

Через четверть часа в спальню уже пришли Маруся с Дуняшей, принесли мне чистую одежду.

Михаил тем временем уже оделся и собирался выходить. Я наблюдала за ним, пока Дуняша затягивала пояс на моём платье, а потом всё-таки спросила:

– Так мне можно выйти из комнаты? – покосилась на мужа, ожидая очередного списка запретов.

Михаил повернулся ко мне.

– Можно, – коротко ответил он.

Я даже насторожилась от такой лёгкой победы.

– Вот просто так? – недоверчиво переспросила я.

– Не просто так, – ответил он. – За ворота без меня или кого-нибудь из сыновей не выходишь. Во двор можешь, но с дружинником. В лес тем более не едешь. Письма никому не отправляешь и посланников сама не принимаешь.

Я медленно кивнула. То есть арест был снят, но надзор оставался. Что ж, уже не плохо. Вчера утром я была заперта под охраной, а сегодня могла гулять по дому. После всего случившегося требовать от Михаила безоговорочного доверия было бы, наверное, слишком нагло даже для меня.

Воспользоваться новой свободой я решила сразу. Правда, уже у лестницы выяснилось, что свобода у меня теперь идёт в комплекте с новым с крепким дружинником лет тридцати, который почтительно держался в нескольких шагах и перемещался следом, куда бы я ни свернула.

За следующие полчаса я успела пройти почти весь терем. Олег нашёлся почти сразу. Увидев меня в коридоре, он сначала обрадованно шагнул навстречу, а потом заметил дружинника за моей спиной и нахмурился.

– Матушка, это ещё что?! – возмущённо спросил он, кивнув на моего сопровождающего. – Отец тебя сначала запер, теперь своего пса приставил!

Дружинник за моей спиной оскорблённо кашлянул, а я поспешила взять Олега под руку и повести дальше по коридору.

– Ну что ты сразу, – негромко сказала я. – Это не надзор, а охрана. Чтобы со мной ничего не случилось.

– Конечно, – фыркнул Олег. – Очень удобно называется.

Я покосилась на дружинника, который держался достаточно далеко, и всё-таки наклонилась к сыну ближе.

– Пожар был не случайным, – шепнула я.

Олег резко остановился.

– Матушка, ты что такое говоришь? – Он посмотрел на меня почти испуганно. – Не слушай ты всё это. Я ни одному слову не верю.

– Чему именно ты не веришь? – теперь был мой черед удивляться

– Да ничему. – Олег отвёл глаза. – Люди после пожара всякое болтают.

– Какое «всякое»?

– Матушка, не бери в голову, – быстро ответил он и снова потянул меня вперёд. – Главное, что ты жива.

Я прищурилась, но Олег явно не собирался продолжать. Это мне совсем не понравилось. И тут я вспомнила, что, когда только попала в этот мир, младшего сына не было дома именно потому, что он гостил у Мстислава. Пробыл он там достаточно долго, и наверняка дед успел как следует расспросить внука обо всём, что происходило в нашей семье.

– Олег, – спросила я, всё ещё держась за его руку. – Ты ведь перед возвращением долго у деда гостил?

– Ну да, – он удивлённо посмотрел на меня. – А что?

– Я тогда так и не успела тебя нормально расспросить. Как он вообще? О чём вы разговаривали?

Олег пожал плечами, явно не понимая, к чему я веду.

– Обо всём понемногу. Дед спрашивал, как дома дела, как братья, как отец. Про тебя много спрашивал.

Вот это мне уже не понравилось.

– А про что именно?

– Мам, ну откуда я сейчас вспомню? – Олег начал заметно раздражаться. – Спрашивал, как ты себя чувствуешь, как вы с отцом ладите. Про Павла спрашивал, про его женитьбу.

Так-так. А потом в письме Мстислав очень уверенно сообщил мне, что Павел женился вопреки моей воле, а в собственном доме я превратилась едва ли не в бесправную гостью. Конечно, обо всём этом ему могла написать прежняя Ярослава. Только вот теперь появлялся ещё один источник сведений.

– Ты ему рассказывал, что мы с Михаилом ссоримся? – осторожно спросила я.

Олег нахмурился.

– Матушка, мне совсем не нравится, как ты это спрашиваешь. – Олег остановился и посмотрел на меня уже настороженно. – Ты ведь не думаешь про деда ничего плохого?

Если Мстислав действительно успел перетянуть внука на свою сторону, прямым обвинением я только заставлю Олега защищать его ещё сильнее.

– Дед любит тебя, – упрямо сказал Олег, не дождавшись ответа. – И нас любит. Он всегда переживал, что отец с тобой плохо обходится. Говорил, что ты одна против всех остаёшься, когда братья на сторону отца встают. Велел мне тебя во всем слушать и защищать.

Вот оно что. Мстислав объяснил семнадцатилетнему мальчишке, что мать обижают, а он единственный хороший сын, который должен её защищать. И судя по тому, как Олег теперь реагировал на приставленного ко мне дружинника, объяснил довольно успешно.

– Понятно, – только и сказала я.

– Мам, дед хороший, – повторил Олег уже тише. – И ничего плохого не сделает. Когда я уезжал, он всё повторял, что, если тебе понадобится помощь, надо только дать ему знать, и он мигом сам приедет.

Спорить я не стала. К тому же Олег уже смотрел на меня так, будто ещё немного, и сам начнёт допрашивать, почему я вдруг заинтересовалась его поездкой.

– Ладно, – я слегка сжала его руку. – Не сердись. Просто после пожара тревожусь из-за всего подряд.

Я отпустила его и направилась дальше, а дружинник снова пристроился позади. Разговор с сыном оставил неприятный осадок, однако делать выводы было рано. Олег вполне мог просто рассказывать деду семейные новости, даже не понимая, как именно Мстислав их потом использует.

Сгоревшее крыло уже виднелось через открытые во двор двери. Во дворе было людно: мужчины разбирали обгоревшие брёвна и проливали водой ещё тлевшие места. Возле завалов Михаил с Павлом разговаривали с плотником, Всеволод распоряжался рабочими.

Я подошла к сыновьям и мужу, перекинулась с ними несколькими словами, но ничего нового они пока не выяснили. Зато довольно быстро заметила другое: при моём появлении люди замолкали, некоторые отводили глаза. Сначала я решила, что после вчерашнего на меня просто глазеют, но, когда это повторилось ещё несколько раз, стало не по себе.

Стоять во дворе и смотреть, как разбирают завалы, смысла не было, поэтому вскоре я вернулась в терем. И уже там, проходя мимо приоткрытой двери хозяйственной комнаты, услышала приглушённые женские голоса.

– Я тебе говорю, неспроста всё это, – тихо сказала одна из женщин. – Княгиню вчера под стражей держали, а ночью вдруг пожар именно возле её покоев.

Я невольно замедлила шаг.

– Так она сама чуть не сгорела, – возразил второй голос. – Через окно выбиралась.

– Вот именно. И выбралась быстрее всех, а потом ещё сразу сообразила, что галерею рубить надо. Мужики вокруг бегали, не знали, за что хвататься, а княгиня уже распоряжалась.

Интересная получалась логика. Видимо, для доказательства собственной невиновности мне следовало спокойно остаться в комнате и сгореть вместе с ней.

– Да брось ты, – снова возразила вторая. – Зачем ей собственные покои поджигать?

– Чтобы князь пожалел. Все видели, как он вчера к ней бросился, потом на руках унёс. А сегодня княгиня уже по дому ходит, будто и не было никакого ареста. Ещё говорят, дружинников возле её двери кто-то заранее убрал…

Последняя часть мне совсем не понравилась. Одно дело глупая сплетня о том, что я слишком удачно спаслась, и совсем другое, если кто-то намеренно подсовывал людям подробности, превращая их в доказательство моей вины.

Я ещё несколько секунд постояла за дверью, потом всё-таки толкнула её и вошла. Обе женщины замолчали так резко, будто им одновременно рты закрыли. Одна побледнела, вторая тут же опустила глаза.

– Продолжайте, – предложила я. – Мне как раз интересно узнать, зачем я вчера решила себя поджечь.

– Матушка-княгиня… – пробормотала одна из них. – Мы не…

– Кто вам это рассказал? – перебила я.

– Да все говорят… – переглянулись женщины.

– «Все» обычно начинается с кого-то одного. Кто первый сказал, что дружинников убрали по моему приказу?

– Не знаю, матушка-княгиня, честное слово, – поспешно ответила вторая. – Я от кухонных слышала. А они вроде от людей со двора… Уже с утра об этом говорят.

Несколько часов прошло, а у слуха уже не было ни начала, ни автора. Очень удобно.

– Ладно, уходите, – приказала я.

Обе уставились на меня с явным недоверием, словно ожидали как минимум порки.

– И… всё? – не удержалась одна.

– А что, хочешь, чтобы я тебя выпорола?

– Нет, матушка-княгиня! – женщины так поспешно замотала головой.

– Тогда идите. И в следующий раз думайте, прежде чем повторять всё, что услышали.

Обе выскочили из комнаты почти одновременно. Злость никуда не делась, но куда сильнее теперь беспокоило другое. Откуда вообще взялась такая удобная версия событий?

Слишком уж вовремя всё происходило. Я так и не ответила Мстиславу на письмо, хотя он явно ждал ответа. А Олег только что рассказал, что перед его отъездом дед несколько раз повторял: если мне понадобится помощь, достаточно дать ему знать, и он сам приедет.

Неужели меня действительно пытались подтолкнуть именно к этому? Пожар для такого способа убеждения был, мягко говоря, чересчур радикальным, зато слухи подходили куда лучше. Поссорить меня с Михаилом, заставить почувствовать себя чужой в собственном доме, а потом оставить единственный надёжный выход: обратиться к любящему отцу. Я пока не знала, имел ли Мстислав к этому хоть какое-то отношение, но звучало логично.

А что, если не ждать, пока отец сделает следующий ход? Что, если ответить ему то, что он хочет услышать?

Михаил сидел за столом напротив меня, а я всё никак не могла решить, с какой стороны подступиться к собственной «замечательной» идее.

После разговора со служанками я сразу пришла в его кабинет, дождаться пока он придет. Михаил появился минут через двадцать вместе с Павлом, продолжая на ходу что-то обсуждать с ним.

Я ещё несколько секунд слушала их разговор, собираясь с духом, а потом всё же перебила, обратившись к сыну:

— Оставишь нас ненадолго?

Павел слегка приподнял брови, словно хотел спросить, что случилось, но передумал и вышел. Стоило двери закрыться, как вся моя решимость куда-то испарилась.

– Ну? – спросил Михаил, когда молчание затянулось. – Что случилось?

— Я придумала, что делать с… Мстиславом, — выдавила я после недолгой заминки. — С моим отцом.

Брови Михаила сразу сошлись на переносице.

— Начало разговора мне уже не нравится. — мрачно хмыкнул он.

– Я ещё даже ничего не сказала, — возмутилась я, хотя его подозрительность была вполне оправданной.

– Подозреваю, когда скажешь, мне не понравится еще больше. – Михаил откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди, всем видом показывая, что готовится услышать худшее.

– Я хочу ответить ему на письмо, которое ты видел, – продолжила я, заставляя себя не отводить глаз. – Написать, что согласна передать грамоту и помочь в твоём… устранении.

Судя по выражению лица мужа, начинать всё-таки следовало как-нибудь иначе.

– Нет, – отрезал он.

– Михаил, я не собираюсь соглашаться на самом деле, – терпеливо объяснила я. – Я хочу, чтобы он решил, будто я согласилась.

– Я прекрасно понял, чего ты хочешь. Нет.

– Ты хотя бы дослушай!

– Зачем? Чтобы потом отказать тебе более обстоятельно? – сухо поинтересовался он.

Я поджала губы.

– Олег сегодня рассказал мне кое-что про деда. Перед его отъездом Мстислав несколько раз повторил, что, если мне понадобится помощь, достаточно только позвать, и он сам приедет. – Я подалась чуть вперёд. – Вот я и подумала: почему бы не позвать?

Михаил мгновенно напрягся.

– Сюда? – переспросил он с таким видом, будто надеялся, что ослышался.

– А куда ещё? – Я развела руками. – Напишу, что он был прав. Что после всего окончательно поняла, насколько ужасно ты со мной обращаешься. Что из-за тебя я едва не погибла в пожаре.

– Убедительно, – мрачно заметил Михаил. – Особенно часть про ужасного мужа. Даже придумывать ничего не пришлось.

Я едва не закатила глаза.

– Не перебивай. Я ещё не дошла до той части, где собираюсь тебя предать.

– А я уже начал переживать, что план недостаточно плох. – сухо бросил он.

– Скажу, что достану твою подписанную грамоту. И что готова помочь ему с тобой, раз уж он сам это предложил. Но после пожара ты усилил охрану, следишь за мной, письма проверяешь, поэтому через обычного гонца я ничего передавать не стану. Если он действительно хочет получить грамоту и помочь мне избавиться от тебя, пусть приезжает сам.

– Очень приятно слышать, как жена рассуждает, каким способом удобнее организовать моё убийство. – Он потёр переносицу и тяжело выдохнул.

– Но я ведь его с тобой заранее обсуждаю, – заметила я. – Так что это не считается.

Михаил посмотрел на меня исподлобья, но уголок его рта всё-таки дрогнул.

– Утешила. И тем не менее – нет.

Я шумно выдохнула и откинулась на спинку кресла. Спорить с ним было всё равно что пытаться сдвинуть стену, которая ещё и язвит в ответ.

– Хорошо. Тогда объясни, что ты предлагаешь делать.

– С чем именно?

– Со всем этим. С деревней. С тем что он писал. С тем, что происходит в доме. – Я загибала пальцы, перечисляя. – Тут могут быть люди отца.

Ухмылка Михаила мгновенно растаяла.

– Почему ты так решила?

– Потому что слухи не появляются из воздуха. Сначала пожар, потом разговоры о том, что я в нём виновата, что ты мне не доверяешь, что мы ссоримся, что ты держишь меня едва ли не под замком. Кто-то очень старается сделать так, чтобы я перестала доверять тебе, а ты мне. И кому это выгоднее всего? Он хочет, чтобы я сама пришла к нему. Чтобы решила, что ты враг, а он единственный человек, к которому я могу обратиться за помощью. Письмо ведь было именно об этом.

– Это всё ещё не доказывает, что в доме есть его человек, – возразил Михаил.

– А деревня? – я невольно повысила голос и тут же заставила себя говорить спокойнее. – Ты ведь понимаешь, что я не могла провернуть всё это одна?

От этих слов внутри всё неприятно сжалось. Формально я говорила правду. Вот только сама не имела ни малейшего понятия, кто помогал прежней Ярославе, кого она успела втянуть в свои дела и сколько ещё подобных сюрпризов оставила мне в наследство. Каждый раз приходилось на ощупь разгребать чужие интриги и при этом делать вид, будто я прекрасно помню, что творила собственными руками.

– Тогда просто скажи, кто тебе помогал, – нахмурился Михаил.

– Если бы я знала! – вырвалось у меня резче, чем следовало. Я тут же прикусила язык и отвела взгляд. Сон, который мне приснился, доказательством не был, но я была уверена, что подобным трюкам прежняя Ярослава научилась у отца.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

– Пока Мстислав думает, что ещё может мной управлять, у нас есть шанс его выманить, – продолжила я. – Но что будет, когда он поймёт, что я больше не слушаюсь? Что дочь почему-то не бросается выполнять приказ по первому письму?

– Вероятно, напишет второе, – сухо предположил Михаил.

– А потом третье? И что дальше? Будем годами обмениваться письмами издалека, пока он не устанет?

– Мне нравится этот вариант. Особенно та часть, где он находится далеко отсюда.

– Михаил, – укоризненно протянула я. – Когда он поймёт, что тихо получить желаемое не выйдет, ему придётся действовать открыто. И тогда всё может закончиться уже не письмами и слухами, а войной.

– Ты преувеличиваешь, – нахмурился он.

– Правда? Человек участвовал в создании целой деревни ради своих целей, пытался столкнуть нас, предложил мне помочь избавиться от собственного мужа, и ты считаешь, что на открытый конфликт он не пойдёт?

И ещё припасы… Я невольно вспомнила, сколько всего прежняя Ярослава отправляла Мстиславу. Если он действительно так зависел от этих поставок, значит, с собственными запасами у него всё было далеко не прекрасно.

– И я бы не сбрасывала со счетов ещё одну причину, – осторожно добавила я. – С продовольствием в его владениях всё было не так благополучно, как может показаться.

– Я слышал от старост, что последние годы у них были плохие урожаи, – нахмурился Михаил. – Но ты действительно думаешь, что из-за нехватки продовольствия он решится на войну?

– Если его людям начнёт не хватать еды – вполне. Голодные люди долго покорными не остаются. А Мстислав скорее попробует взять нужное силой, чем станет ждать, пока недовольство обернётся против него. Я, разумеется, надеюсь, даже если он пойдет с оружием, то ты победишь. Но малой кровью это уже точно не обойдётся. – тихо закончила я.

– А если заманить его сюда, обойдётся? – резко спросил Михаил.

– Здесь поле выбираем мы. Люди наши, дом наш. И если он приедет за грамотой и сам попытается сделать то, о чём писал, ему придётся показать своё настоящее лицо.

– Ты хочешь его спровоцировать, – мрачно заключил Михаил.

– Если он явится сам, и попытается сделать что-то из того, что обещал, у нас будет причина его арестовать.

Михаил поднялся и прошёлся по кабинету.

– Ты рассуждаешь так, будто речь об обычном заговорщике, – произнёс он наконец. – Мстислава боятся не только из-за людей и влияния. – О нём говорят разное. Что он владеет колдовством. Что лесные духи приходят на его зов.

– И это твой главный довод? Что у него есть лесные духи?

– Я рад, что тебя это так веселит.

– Меня это не веселит. Просто… Михаил, у нас своих лесных духов целая деревня.

Он уставился на меня.

– Все привыкли бояться Мстислава, потому что считают, будто сила на его стороне. Будто стоит ему захотеть, и сам лес встанет за него. – Я подалась вперёд. – Так давай покажем, что это больше не так.

Муж собирался что-то ответить, но в дверь неожиданно постучали. Почти сразу на пороге появился Павел. По его лицу было понятно, что пришёл он не из-за сгоревшей крыши.

– Отец, – сказал он, переведя взгляд с Михаила на меня. – Лекарь передал, что Родион очнулся.

До комнаты, куда перенесли Родиона, мы добрались почти бегом. У двери стоял дружинник, внутри пахло травами. Родион лежал на узкой кровати, бледный, с перевязанной головой. Глаза у него были открыты, но взгляд оставался мутным.

Лекарь поднялся нам навстречу и предостерегающе поднял руку.

– Едва привел его в чувство, князь-батюшка. Сильно не тревожьте, ему сейчас и говорить тяжело.

Михаил коротко кивнул и подошёл к кровати.

– Родион, слышишь меня? – негромко спросил он, наклонившись ближе.

Молодой дружинник не сразу отреагировал. Потом с трудом повернул голову и попытался сфокусировать взгляд на Михаиле.

– Слышу, князь-батюшка.

– Что случилось у двери княгини?

Родион нахмурился, словно сам пытался собрать рассыпавшиеся воспоминания.

– Не знаю... Данила рядом стоял. Потом... пить принесли.

Я настороженно посмотрела на Михаила. Он тоже сразу подобрался.

– Кто принёс? – быстро спросил он.

Родион снова закрыл глаза. Несколько секунд я уже думала, что он опять потерял сознание, но потом он едва слышно произнёс:

– Прасковья.

Прасковья? Вот про кого я совсем не ожидала услышать. Впрочем, она ведь могла действительно просто принести дружинникам воды.

– Ты уверен? – настороженно переспросил Михаил, наклонившись ближе.

– Она, – Родион слабо кивнул. – Кувшин принесла. Сказала... долго стоим, выпить дала. Данила первый пил. Потом я.

– А дальше? – Михаил нахмурился.

– Не знаю... Голова тяжёлая стала. В сон потянуло. Данила у стены сел, я ещё спросил, что с ним... – Родион поморщился, пытаясь вспомнить. – Потом кто-то пришёл. Кажется... слышал голоса.

Мы с Михаилом одновременно переглянулись.

– Какие голоса? Кто пришёл? – быстро спросил он.

– Не видел. Я уже... плохо соображал. Потом боль... – Родион с трудом поднял руку к перевязанной голове. – Дальше не помню.

– Хватит, – решительно вмешался лекарь и шагнул к кровати. – Ещё немного, и он снова сознание потеряет.

Михаил явно хотел спросить что-то ещё, но всё-таки отступил. Я отошла вместе с ним, а лекарь поправил на Родионе одеяло и только потом повернулся к нам.

– От удара по голове сознание потерять можно, но дыхание у него было слишком тяжёлым, пульс слабым, да и в себя он не приходил дольше, чем я ожидал. Так что… опоили их перед тем, как ударить.

– Думаешь, в воде, что дала им Прасковья что-то было? – Я никак не могла связать услышанное с той Прасковьей, с которой столько раз спокойно разговаривала и которая ни разу не дала мне повода заподозрить что-то подобное.

– Похоже на то, княгиня, – серьёзно ответил лекарь. – Есть травы, от которых сон наваливается, тело слабеет, ноги перестают держать. Данила, видно, выпил больше или подействовало на него сильнее. А Родион ещё какое-то время оставался в сознании после удара, видимо смог отползти пытаясь позвать на помощь. Потому его и нашли на лестнице. А Данила так возле двери и остался...

Зачем Прасковье было опаивать мою охрану? Я всё ещё не могла до конца поверить, что она действительно к этому причастна. Но если всё-таки допустить, что в кувшине что-то было и Прасковья знала об этом, оставался главный вопрос: зачем ей это понадобилось?

Первым на ум снова пришёл Мстислав. Но затем я вспомнила сына Прасковьи, в чьей смерти была виновата прежняя Ярослава. Выходит, у старой служанки и без всяких приказов моего отца имелась более чем веская причина меня ненавидеть.

Михаил уже повернулся к стоящему у дверей дружиннику.

– Возьми двоих и найдите Прасковью.

– Подожди, – я схватила его за рукав.

– Яся, она опоила двоих, а следом кто-то явился к твоей двери и устроил пожар. Данила погиб!

– Но если сейчас её схватить, мы мало что из нее вытянем, а что, если она связана с Мстиславом?

Михаил смотрел на меня так, будто все еще очень хотел сказать снова «нет».

– Ты предлагаешь отдать ей письмо?

– Я предлагаю пока не говорить, что Родион в себя пришел. Давай всем скажем, что он тоже погиб. А я вызову Прасковью и скажу, что мне нужно тайно передать весть отцу. И твои люди проследят, что она делать будет.

– Хорошо, – наконец произнёс Михаил, явно через силу. – Прасковью пока не трогаем.

Я облегчённо выдохнула, но он тут же поднял палец, не давая мне обрадоваться.

– Не радуйся раньше времени. Я по-прежнему считаю, что это ужасный план.

Я не смогла сдержать улыбку, шагнула ближе и, не удержавшись, быстро поцеловала его в щёку. Михаил мог сколько угодно называть план ужасным, но главное было в другом: он согласился.

– Спасибо. – шепнула ему я.

Михаил удивлённо замер, но почти сразу в его взгляде появилось что-то тёплое. Он медленно коснулся пальцами щеки и едва заметно улыбнулся в ответ.

Письмо мы с Михаилом составляли вместе и провозились с ним дольше, чем я ожидала. Сначала написали обычное короткое послание: я пожелала отцу здоровья, пожаловалась, что давно его не видела, и пообещала написать подробнее позже.

А потом началось самое интересное. Между строк я тонким пером вывела разбавленным молоком настоящий ответ, который должен был проявиться только над огнем. Я писала, что Мстислав был прав, что готова достать подписанную грамоту и что после всего случившегося больше не доверяю Михаилу. В конце попросила его приехать самому, потому что такую вещь не решусь передавать через чужие руки.

Последнюю часть мы переписывали трижды. Михаил придирался едва ли не к каждому слову, особенно когда речь дошла до его собственного устранения. Я напоминала, что письмо должно звучать убедительно, он мрачно отвечал, что я и без того слишком убедительно рассуждаю о смерти мужа. Мне самой было неприятно это писать.

Когда молочные строчки высохли и письмо стало выглядеть совершенно безобидно, я передала его Прасковье. Это оказалось куда тяжелее, чем я представляла. Все время, пока объясняла ей, что хочу тайно связаться с отцом, я всматривалась в знакомое лицо и пыталась понять, действительно ли эта женщина желала меня убить?

– Нужно, чтобы князь ничего не узнал, – сказала я, протягивая ей сложенный лист. – Сможешь передать отцу так же, как делала раньше?

– Смогу, матушка-княгиня, – та спокойно взяла письмо. – Не в первый раз.

Впрочем, такой ее ответ еще ничего не доказывал. Она и раньше могла передавать письма Мстиславу, причем не за спиной, а по приказу прежней Ярославы. С другой стороны, если Прасковья действительно причастна к пожару, то я вполне понимала, откуда могла взяться ее ненависть. Эта женщина столько лет хранила верность княгине, а в самый страшный момент не получила от своей госпожи даже такой малости, как помощь лекаря для сына.

Да, конкретно я была не виновна, но в глазах Прасковьи никакой другой Ярославы не существовало. И от мысли, что теперь именно мне приходится улыбаться ей и делать вид, будто ничего не знаю, было физически неприятно.

Когда письмо ушло, нам оставалось только ждать. Первые несколько дней прошли на удивление спокойно. Родион в тайне от всех понемногу поправлялся, сгоревшее крыло разбирали, Михаил со старшими сыновьями готовились к возможному приезду моего отца, а Прасковья продолжала заниматься обычными делами. Я тоже разговаривала с ней как прежде, хотя каждый такой разговор теперь оставлял неприятное чувство. Мне все еще очень хотелось верить, что мы ошибаемся и она не виновна.

После пожара я так и осталась в спальне Михаила. Мои покои все равно сгорели, а искать мне другое место муж, похоже, даже не собирался. Я тоже не возражала. На пятый вечер я легла довольно поздно, но Михаил так и не пришел. Сначала решила, что он опять засиделся с Павлом или Всеволодом, однако время шло, а рядом по-прежнему оставалось пусто. В конце концов мне надоело ждать, и я отправилась его искать.

Приставленный ко мне дружинник, конечно, тут же последовал за мной. До кабинета мы дошли вместе, но у двери он остановился и остался ждать снаружи. Внутри еще горел свет. Я тихо открыла дверь и вошла.

Михаил сидел один за столом. Перед ним стояли кувшин и уже почти пустой кубок, а рядом лежал черновик моего письма Мстиславу. Похоже, ожидание действовало на мужа совсем не так спокойно, как мне до этого казалось.

Я несколько секунд постояла у двери, разглядывая мужа. Волосы растрепались, верхняя застежка рубахи была расстегнута, а взгляд казался усталым и каким-то непривычно тяжелым.

– Надеюсь, ты не собирался допить весь кувшин в одиночку? – спросила я, закрывая за собой дверь.

– Собирался, – честно ответил он и потянулся к кувшину.

Я подошла к столу и перехватила его руку.

– Яся, не мешай. – хмуро произнес он.

– Нет. – Я отставила кувшин подальше и посмотрела на кубок. – Сколько ты уже выпил?

– Недостаточно.

Это мне совсем не понравилось. Я села напротив, но Михаил почти сразу отвел глаза к лежащему на столе черновику.

– Это из-за него? – спросила я, хотя ответ был очевиден.

– Просто решил отпраздновать письмо жены, в котором она обещает помочь собственному отцу меня убить, – с горечью усмехнулся Михаил.

Я хотела что-то ответить, но нужных слов так и не нашла. Михаил, похоже, и не ждал их и продолжил сам:

– Я знаю, что оно ненастоящее, – он устало потер лицо ладонями. – Не надо объяснять мне еще раз. Я сам согласился на этот план, сам сидел рядом, пока ты писала. Разумом я все понимаю.

Я осторожно коснулась его плеча. Михаил поднял лицо и посмотрел на меня.

– Я много лет убеждал себя, что мне безразлично, любишь ты меня или ненавидишь. Мы жили в одном доме, растили сыновей, иногда делили постель, а остальное меня якобы не касалось. Так было проще. – Он помолчал и нахмурился. – Может, если бы я раньше хоть раз попытался увидеть в тебе то, что вижу сейчас, все сложилось бы иначе.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, от чего мне захотелось немедленно сменить тему. Потому что я знала то, чего не знал он. Никакую прежнюю Ярославу он не проглядел. Просто той женщины, которую Михаил видел перед собой сейчас, тогда здесь не было.

– А теперь мне снова хочется возвращаться в постель к жене по вечерам. Хочется знать, где ты, что ты опять задумала, с кем спорила. Почему смеешься. Мне вдруг стало важно, что ты чувствуешь ко мне.

– Говоришь, что хочешь возвращаться, – заметила я. – Вот только сегодня то я тебя так и не дождалась.

Он помолчал, потом провел пальцем по краю листа перед ним.

– Я просто боюсь, что все это ненадолго, Яся, – наконец сказал он. – Что однажды ты передумаешь. Снова решишь, что отец тебе ближе, что я тебе не нужен, и все вернется к тому, как было раньше.

Шутить мне сразу расхотелось.

– Ты правда думаешь, что я могу тебя предать?

– Нет, – неожиданно ответил Михаил и поднял на меня глаза. – В том-то и дело, что сейчас не думаю, верю тебе сам не знаю почему. А потом смотрю на это проклятое письмо… – Он помолчал и с досадой добавил: – Сколько таких писем ты уже писала раньше... Только тогда рядом я не сидел…

Он замолчал, будто только сейчас понял, что сказал вслух.

– Ладно, не бери в голову, – Михаил поморщился и потянулся за кубком, но почти сразу сам же отодвинул его. – Кажется, я совсем с ума сошел.

Я же лишь покачала головой. Что бы я сейчас ни чувствовала и сколько бы раз ни доказывала, что не собираюсь его предавать, прежняя Ярослава действительно могла писать отцу такие письма. Упрекать его за сомнения я не имела никакого права.

Поэтому вместо ответа я просто встала, обошла стол и обняла его. Михаил обхватил меня за талию и прижал к себе. Я уткнулась лицом ему в плечо и несколько секунд мы просто молчали.

– Обещаю, я тебя не предам. – А затем я наклонилась и поцеловала его.

Он ответил сразу, будто только этого и ждал. Сначала поцелуй был осторожным, но ненадолго. Его ладонь легла мне на затылок, вторая сильнее притянула за талию, и через несколько секунд я уже совершенно забыла и про письмо, и про Мстислава, и про стоящего за дверью дружинника.

Михаил резко поднялся, заставив меня отступить к столу, одним движением сдвинул в сторону бумаги, кубок и все, что мешало, а потом подхватил меня за талию и усадил на край.

– Михаил! – успела возмутиться я, когда кувшин покачнувшись упал таки на пол.

– Потом подниму, – коротко ответил он и снова меня поцеловал.

Спорить дальше почему-то совершенно не хотелось. Я обхватила его за шею, притягивая ближе, а муж встал между моих коленей и целовал уже так, что все мысли окончательно разбежались.

Руки его скользнули ниже, уверенно обхватили бедра, приподняли меня чуть выше. Я обхватила его ногами, притянула ближе, и ткань моего платья задралась почти до пояса. Прохладный воздух коснулся кожи, но тут же его сменил жар его ладоней.

— Яся… — выдохнул он мне в губы, и в этом шепоте было столько сдержанной жадности, что по спине пробежала дрожь.

Я сама потянула завязки его рубахи, раздвинула ткань и провела ладонями по груди, по крепким плечам, по напряженным мышцам. Стол под нами тихо скрипнул. Он одной рукой поддерживал меня, второй с силой сжал бедро, притягивая еще ближе, так, что, между нами, почти не осталось пространства. Я отвечала тем же, двигаясь ему навстречу, вцепляясь в его волосы, оставляя на его коже красные следы ногтей.

Судя по всему, возвращаться сегодня в спальню мы собирались еще нескоро.

После той ночи жизнь стала почти обычной. За завтраком спорили из-за каких-то хозяйственных мелочей, Марфа жаловалась, что Павел слишком опекает ее и не дает даже лишний раз во двор спуститься, Олег таскался за Ярой, по поводу Всеволода лекарь мне шепнул, что прописал ему какие-то травы «для мужской силы», а я то и дело ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шуму за воротами. Стоило загрохотать колесам или послышаться копытам, как первая мысль была одна и та же: приехал.

Но приезжали купцы, гонцы от старост, какие-то люди по делам Михаила. Я даже начинала думать, что отец Ярославы и вовсе не поверил письму и сейчас готовит совсем другой ответ. И проверить этого было никак нельзя. Оставалось жить как обычно и делать вид, будто я не жду появления человека, которого сама же пригласила в наш дом, пообещав помочь избавиться от мужа.

Михаил, кстати, после той ночи больше в кабинете не ночевал. По вечерам он исправно возвращался в спальню. К концу второй недели я уже почти привыкла к этому странному ожиданию.

А потом однажды утром во дворе поднялся шум. Я сначала даже не обратила внимания. Кто-то крикнул у ворот, загремели копыта, послышались мужские голоса. Все это за последние дни случалось столько раз, что я спокойно продолжила завтракать.

Пока дверь не распахнулась и в комнату не влетел Олег.

– Матушка! – радостно выпалил он. – Дед приехал!

Я сразу поднялась и поспешила за ним. Пока мы спускались во двор, я пыталась собраться с мыслями. Сейчас мне впервые предстояло разговаривать с Мстиславом лицом к лицу и при этом изображать любящую дочь. Главное было не забыть, зачем мы вообще позвали его сюда, и не выдать себя какой-нибудь глупостью в первые же минуты.

Во дворе уже было людно. Вместе с Мстиславом приехала небольшая свита: дружинники, слуги, люди, державшие под уздцы уставших после дороги коней. Никакого войска, разумеется, но и один князь через чужие земли путешествовать бы не стал. Михаил со старшими сыновьями стояли возле крыльца, встречая гостей, а Олег уже убежал вперед.

Я посмотрела на высокого седого мужчину, который как раз спешился и передавал поводья одному из своих людей, и невольно остановилась. Мстислав повернулся в мою сторону.

– Яся? – настороженно позвал меня Михаил, но его голос я услышала словно сквозь толщу воды.

Потому что передо мной был мой отец. Не отец Ярославы, а мой собственный, оставшийся в другой жизни. Конечно, старше, с сединой и морщинами, которых я не помнила, но те же глаза, тот же нос, даже привычно нахмуренные брови.

Наша с сестрой мама умерла несколько лет назад после болезни, и отец ненадолго пережил ее. Так мы с сестрой остались вдвоем. Я уже много лет знала, что никогда больше его не увижу. А теперь он стоял передо мной.

Мстислав тоже смотрел на меня, а потом его лицо смягчилось.

– Дочь, – произнес он и шагнул навстречу.

– Папа… – выдохнула я.

В следующий момент я уже сама бросилась к нему и крепко обняла, совершенно забыв про устроенную ловушку, и про Михаила с сыновьями, стоявших совсем рядом. Мстислав на мгновение застыл от неожиданности, но затем обнял меня в ответ.

Мстислав ещё несколько секунд держал меня в объятиях, а я только сейчас начала понемногу приходить в себя и понимать, что именно натворила. Во дворе полно людей, рядом Михаил с сыновьями, мы почти две недели готовили ловушку, а я совершенно искренне повисла у отца на шее.

Изображать, выходит, ничего и не понадобилось.

– Вот уж не думал, что ты так соскучилась, – произнёс Мстислав, немного отстраняя меня и внимательно вглядываясь в лицо.

– Сама не ожидала, – ответила я, заставив себя наконец отпустить его. – Увидела тебя и как-то само получилось.

Мстислав усмехнулся, но больше расспрашивать не стал. Я краем глаза посмотрела на Михаила. Муж стоял рядом с Павлом и Всеволодом и смотрел на нас с таким выражением, что мне сразу вспомнился наш недавний разговор о том, как сильно он боится, что я выберу отца, а не его.

Прекрасное начало, ничего не скажешь!

Я уже собиралась подойти к Михаилу, когда рядом кто-то испуганно вскрикнул. Я повернулась и увидела Яру. Девушка стояла в нескольких шагах от нас, вцепившись пальцами в рукав Олега, и смотрела куда-то за спину Мстислава.

– Яра, что с тобой? – младший сын встревоженно тряс ее за плечо, но она не реагировала.

Лицо у неё побелело, губы задрожали, а взгляд по-прежнему был прикован к одной точке. Я проследила за ним и увидела отцовского дружинника, который как раз снимал с древка дорожный чехол, открывая родовой знак.

– Это они… – прошептала Яра, отступая на шаг. – Я помню…

– Что ты помнишь? – быстро спросил Олег.

Яра попыталась ответить, но глаза у неё вдруг закатились, и она начала оседать прямо на землю. Олег успел подхватить её и сам едва не упал вместе с ней.

– Лекаря! – крикнул Михаил, первым оказавшись рядом.

Мы с Мстиславом подошли следом. Олег уже держал Яру на руках.

– Яра, слышишь меня? – позвал он, наклоняясь к девушке. – Яра, открой глаза.

– Кто это? – спросил Мстислав, остановившись рядом и с недоумением глядя на девушку.

Я внимательно всмотрелась в его лицо, на нем не было написано ни узнавания, ни тревоги. Они явно не были знакомы.

– Невеста Олега, – ответила я, всё ещё наблюдая за ним. – Ты её раньше не видел?

– Нет, – произнёс Мстислав и перевёл взгляд на внука. – А когда у Олега успела появиться невеста? Когда у меня гостил ее еще не было.

– Долго рассказывать, дед, – бросил Олег, даже не повернув головы. – Матушка, я отнесу ее в покои. Распорядитесь позвать лекаря.

Олег, не обращая больше внимания ни на приехавшего деда, ни на всё остальное, унес Яру в дом. Мстислав проводил их взглядом, но расспрашивать больше не стал.

За следующий час Мстислава успели проводить в приготовленные для него комнаты, его людей разместили в гостевой части двора, а лошадей отвели на конюшню. Всё происходило совершенно мирно и обыденно, но после странной реакции Яры я уже смотрела на каждого приехавшего дружинника так, будто тот вот-вот вытащит из-за пазухи доказательство всех преступлений моего отца.

Вскоре прибежал Олег и сказал, что Яра очнулась и требует позвать меня и князя. Когда я вошла, девушка сидела на кровати, прислонившись спиной к подушкам. Лицо оставалось бледным, но глаза были ясными. Олег устроился рядом и держал её за руку.

– Яра, Олег сказал, ты что-то вспомнила? – спросил Михаил, первым подойдя к кровати.

– Всё вспомнила, князь-батюшка, – ответила девушка, сильнее сжав пальцы Олега.

– Что именно? – спросила я, присев на лавку возле нее.

– Знак тот вспомнила, – произнесла девушка, кусая нижнюю губу. – На знамени у людей вашего отца. Я его уже видела у нас в деревне. В ту ночь, когда всё сгорело.

– Какая еще деревня? – Олег сильнее сжал руку своей невесты. – Яра, свет мой, ты вспомнила, откуда ты?

– Вспомнила, – кивнула она. – Я из маленькой деревеньки Берестово в Чернолесье. Наши дома почти у самого леса стояли. Мы князю Мстиславу всегда двойную дань платили. Одну как все, князь-батюшка, за землю и защиту, – объяснила Яра, нервно перебирая пальцами край одеяла. – А вторую за лес. Нам с детства говорили, что князь не только от разбойников и чужой дружины бережёт, но и с лесом договор имеет. Потому зверь к деревне близко не подходит, а духи людей не трогают, пока мы платим исправно.

– А дальше что было? – спросил Олег, не сводя с Яры тревожного взгляда.

– Отец в последнее время всё чаще говорил, что никакого договора с лесом нет, – продолжила Яра, немного помолчав. – Что и духов никаких нет. Он несколько раз сам ходил далеко в лес и говорил, что видел там людей. Самых обычных. И что овец наших тоже не волки утаскивали, как все думали, а люди.

– Ваши люди? – переспросил Михаил, нахмурившись.

– Нет, князь-батюшка, чужие, – ответила Яра, покачав головой. – Отец говорил, что они в лесу прячутся и знают, когда у нас скот выпускают, когда обозы идут. Смеялся ещё зло, что мы князю платим за защиту от леса, а потом те же люди нас за нашу же дань и грабят. Я тогда не очень понимала, что он имеет в виду.

Она ненадолго замолчала и прижалась плечом к Олегу.

– Много он такого крамольного говорил, – продолжила Яра уже тише. – Мать ругала его за язык. А перед тем, как всё случилось, отец совсем перестал молчать. Говорил соседям, что хватит платить двойную дань за сказки, что надо собраться всем вместе и ехать к князю Мстиславу. Потребовать, чтобы либо дань уменьшил, либо объяснил, от какого такого лесного зла нас защищает, если по лесу ходят обыкновенные мужики.

– И люди согласились? – спросила я, внимательно наблюдая за девушкой.

– Не все, – ответила Яра, сжав край одеяла. – Многие боялись. Говорили, что отец беду накличет и на себя, и на всю деревню. А потом… его убили.

Последние слова она произнесла совсем тихо.

– А потом к нам приехали люди с такими же знаками, какие сегодня были на знамёнах у князя Мстислава, – продолжила Яра, немного помолчав. – Матушка тогда у сестры своей была, дома только мы с отцом оставались. Отец долго с чужаками разговаривал. Сначала спокойно, потом кричать начали. Я сидела в соседней комнате и почти ничего не слышала. А потом вдруг тихо стало. Совсем. Я испугалась и подошла к двери, в щель посмотрела.

Она замолчала и сильнее прижалась к Олегу. Тот сразу обнял её за плечи.

– Один из тех людей толкнул отца. Не знаю, нарочно так сильно или нет. Отец назад отшатнулся, упал и головой о край лавки ударился. Они сначала ругаться перестали, потом один к нему подошёл, наклонился, потрогал шею и сказал, что помер.

Олег сжал её руку ещё крепче, а Михаил нахмурился.

– И что они сделали после этого? – спросил он.

– Сначала между собой спорили, – ответила Яра. – Я не всё разобрала. Один говорил, что этого не должно было случиться, другой велел искать бумаги. А потом меня увидели. Я от двери отшатнулась, но поздно уже было. Один крикнул, чтобы держали меня, и я побежала через заднюю дверь.

– Они за тобой пошли? – спросила я, уже примерно представляя, чем всё закончилось.

– Пошли, – кивнула Яра. – Я через огород бежала и тогда увидела, что наш дом загорелся. Они его подожгли. В тот день ветер сильный был, сухой, огонь быстро на соседние крыши перекинулся. Пока я до края деревни добежала, уже несколько домов горело. Люди кричали, кто-то воду таскал, кто-то детей выводил, а за мной всё равно двое гнались.

Она на секунду закрыла глаза, словно снова пыталась собрать воспоминания в правильном порядке.

– Дальше хуже помню, – продолжила Яра уже тише. – В лес убежала, долго бежала, пока сил хватало. Потом вроде с тропы свернула, землю под ногами потеряла и вниз полетела. Наверное, в овраг. Головой обо что-то ударилась. А после уже только Олега помню. Как он меня нашёл и к себе привёз.

Михаил выпрямился. По его лицу я сразу поняла, что сейчас он пойдёт к Мстиславу. Причём уже не разговаривать.

– Михаил, подожди, – сказала я, быстро поднимаясь с лавки.

Муж резко повернулся ко мне.

– Люди твоего отца сожгли деревню и убили её отца. – произнес он обвинительным тоном.

– Люди с его знаками, – поправила я, понизив голос. – Пока мы знаем только это.

– Тебе мало?

– Мне достаточно, чтобы задать ему вопросы. Но недостаточно, чтобы хватать его через час после приезда.

Михаил посмотрел на меня с явным недовольством.

– Яся, мы для этого его сюда и позвали, – напомнил он. – Люди расставлены, дороги под наблюдением. Если понадобится, Мстислав отсюда не выйдет.

– Вот именно, – ответила я. – Значит, куда нам торопиться? Он уже здесь и никуда не денется. А если ты сейчас посадишь его под стражу, то на первый же вопрос он ответит, что никакой деревни не жёг и приказа не отдавал. Так что дай мне сначала с ним поговорить и правду выяснить. Пока он считает меня своей союзницей, то может сказать то, чего тебе никогда не скажет. Ты ведь сам хотел выяснить, зачем ему понадобилась твоя грамота и что именно он собирался с тобой делать. Если схватим его сейчас, ничего уже не узнаем.

– И что ты предлагаешь? – спросил Михаил.

– Для начала всем вместе пообедать, – ответила я.

Обед начался на удивление спокойно. Я сидела по левую руку от Михаила, совсем близко к нему, а Мстислав устроился по правую. Стол был поставлен буквой «П», остальные расположились по обе стороны, так что мы трое оказались почти рядом.

Мстислав выглядел невозмутимым и ел с таким видом, словно действительно приехал к нам исключительно повидаться с дочерью и внуками. За столом собралась вся семья, кроме Яры. После обморока лекарь велел ей лежать хотя бы до вечера, и я была этому даже рада. Сажать девушку напротив Мстислава после всего, что она вспомнила, и надеяться, что она случайно ничем себя не выдаст, было бы слишком рискованно.

Впрочем, я сама едва могла скрыть волнение. Умом-то я, конечно, понимала, что сходство с моим отцом ещё ничего не значит. Можно иметь те же глаза, тот же нос и даже одинаково хмурить брови, а по характеру оказаться другим. Но вместо этого какая-то неразумная часть меня всё ещё цеплялась за мысль: а вдруг он не настолько плох?

Трудно смотреть в лицо человеку, которого когда-то любила, и сразу принять, что перед тобой не он, а монстр во плоти.

– Ну что, дочь, как тебе вообще тут живётся? – спросил в какой-то момент Мстислав, отложив ложку и оглядывая стол.

– Да как видишь, неплохо, – ответила я, постаравшись улыбнуться как можно беззаботнее.

– Я пока только вижу, что за тобой даже в собственном доме дружинник ходит. Михаил, неужели настолько жене не доверяешь?

Я невольно покосилась на молодого дружинника, стоявшего у двери. Тот, разумеется, сделал вид, что разговор его не касается. Со стороны действительно всё выглядело не слишком убедительно: вооружённый мужчина последние дни сопровождал меня даже до кухни.

Нужно было как-то объяснить отцу, что положение у меня вовсе не такое ужасное, каким он его себе представляет. Может, если Мстислав увидит, что Михаил меня не обижает, то хотя бы передумает избавляться от собственного зятя? В идеале ещё и про грамоту забудет, после чего мы все мирно разойдёмся и будем делать вид, что ничего не происходило.

– Это я попросила, – выпалила я раньше, чем успела придумать что-нибудь получше.

Мстислав замер с кубком в руке.

– Ты? – переспросил он с удивлением.

– Ну да, – подтвердила я. – Муж у меня вечно хмурый ходит, занятой, и опять же уже не мальчик. А мне нравятся мужчины молодые, крепкие, улыбчивые. Чтобы рядом ходили, как собачки на привязи, на меня одну смотрели и делали всё, что скажу.

Господи, что я несу?

За столом стало так тихо, что я отчётливо услышала, как Павел положил ложку. Я медленно повернула голову к Михаилу. Муж смотрел уже не на меня, а на дружинника у двери. Молодой парень сначала покраснел до ушей, потом зачем-то выпрямился ещё сильнее.

– Князь-батюшка, я… – начал он, запнувшись. – Матушка-княгиня ничего такого…

– Выйди, – спокойно произнёс Михаил, не сводя с него глаз. – С сегодняшнего дня у тебя другие обязанности будут.

– Да, князь-батюшка, – с облегчением ответил дружинник и почти сразу скрылся за дверью.

Я проводила его взглядом. Вот и закончилась моя охрана, по крайней мере, конкретно эта.

– Ну и дочь у меня, – Мстислав вдруг рассмеялся. – Хоть мужа бы пожалела. При всей семье такое говорить.

– А что я такого сказала? – спросила я, стараясь выглядеть невинно.

– Ничего, – коротко ответил Михаил. По его лицу я поняла, что следующим моим охранником станет седой дед лет семидесяти, желательно кривой, хромой и лишённый зубов.

Я наклонилась к мужу, пока Мстислав отвлёкся на Олега.

– Я знаю, что делаю, – прошептала я Михаилу.

– Очень надеюсь, – так же тихо ответил он, повернув ко мне голову. – Потому что пока мне хочется вернуть того дружинника и лично расспросить, насколько часто он тебе улыбался.

– Михаил! Просто подыграй мне, – выдохнула я ему почти на ухо, чуть сильнее сжав его руку под столом.

Спорить было нельзя, поэтому я ограничилась сердитым взглядом. Тем более Мстислав уже с интересом наблюдал за нашим шёпотом.

– Смотрю, неплохо ладите, – заметил он, приподняв бровь.

– Что? Нет, ужасно, – тут же возразила я и почувствовала, как Михаил рядом напрягся.

Хвалить Михаила в открытую было нельзя. Прежняя Ярослава годами жаловалась отцу на мужа, а теперь вдруг заявить, что у нас любовь, счастье и полное взаимопонимание? Мстислав сразу заподозрит неладное. Значит, нужно было продолжать жаловаться.

– Вот, например, недавно у нас был пожар. – продолжила я, недовольно покосившись на мужа. – Я всего лишь с крыши неудачно спустилась, а он потом меня на руках по всему двору и дому таскал. Что я ему дите малое? Совершенно мой авторитет подрывает!

Олег тихо фыркнул. Судя по лицам остальных, моя жалоба на мужа особого сочувствия у семьи не вызвала.

– Яся, ты прыгнула с крыши на галерею, потом с неё во двор, – напомнил Михаил, повернувшись ко мне. – И колено после этого два дня у тебя болело.

– Вот видишь? – пожаловалась я отцу, указав на мужа. – До сих пор помнит.

На лице Мстислава появилось что-то подозрительно похожее на улыбку.

– А должен был забыть? – спросил отец.

– Конечно, – ответила я с самым серьёзным видом. – Я взрослая и самостоятельная женщина, сама способна о себе позаботиться.

– Значит, муж тебя слишком опекает? – уточнил Мстислав.

– Именно! – с облегчением подтвердила я, а дальше продолжила, решив не останавливаться. – И это еще что! Стоило мне один раз пропасть из дома, так он вообще всю дружину в лес поднял.

– Пропасть? – настороженно переспросил Мстислав. – Куда ты пропала?

– Меня похитили, – небрежно ответила я. – Но речь сейчас не об этом.

– Тебя похитили? – у отца чуть вилка из рук не выпала.

– Батюшка, я же сказала, не в этом дело! Меня нашли, вернули домой, всё хорошо. А Михаил после этого двух вооружённых дружинников возле двери поставил. Якобы беспокоился, что снова меня кто-то обидел.

– Тебя похитили, а ты недовольна тем, что муж приставил охрану? – уточнил Мстислав.

– Вот! И ты туда же. А утром после пожара я вообще проснулась последняя, – снова пожаловалась я. – Пока я спала, Михаил уже двор обошёл, с людьми поговорил, завалы велел разбирать.

– А тут-то ты чем не довольна? – не понял Мстислав.

– На то, что меня никто не разбудил! Я княгиня или кто?! – я картинно уперла руки в бока.

– Ты едва не сгорела, – напомнил Михаил. – И колено повредила.

– Вот опять начинается, – вздохнула я, обращаясь к отцу. – «Яся, поспи». «Яся, отдохни». «Яся, лекарь сказал». Работать не дают! А я, между прочим, взрослая и самостоятельная…

– Михаил Ростиславич, ты её, кажется, слишком избаловал. – перебил Мстислав, с сочувствием посмотрев на моего мужа.

– Это я его избаловала! – тут же возмутилась я. – Он меня даже в бане караулит.

Михаил как раз поднёс кубок к губам и от моих слов едва не поперхнулся.

– Я тебя не караулю, – возразил он, поставив кубок обратно на стол.

– Конечно, – согласилась я с самым невинным видом. – Ты просто случайно оказался в женской бане, где я мылась.

– Яся… – произнёс Михаил, посмотрев на меня уже с предупреждением.

– Батюшка, вот видишь? – пожаловалась я отцу, кивнув на мужа. – Даже отрицать толком не может.

– Тяжело тебе живётся, дочь, – произнёс Мстислав, но таким голосом, что я сразу поняла: издевается. Впрочем, я сделала вид, что его тона не поняла.

– Очень тяжело, батюшка, – подтвердила я, решив довести дело до конца. – Вообще никакого покоя мне нет. Мои комнаты сгорели, так муж даже новые мне искать не стал.

– А где же ты теперь живёшь? – спросил отец.

– У него, – ответила я и недовольно посмотрела на мужа.

– Твои комнаты сгорели, – напомнил Михаил. – Куда мне ещё было тебя селить?

– В доме что комнат мало? – с вызовом произнесла я.

– Достаточно. – процедил муж.

– Вот! – Я тут же повернулась к отцу. – Слышишь? Комнаты есть. Но нет, ему, видите ли, спокойнее, когда он знает, где я нахожусь.

– После пожара и похищения я действительно предпочитаю знать, где находится моя жена, – ответил Михаил.

Я выразительно посмотрела на Мстислава.

– Ну и как с таким человеком жить? – спросила я, делая вид, что рассчитываю хотя бы на каплю отцовского сочувствия.

Отец несколько секунд смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Михаила.

– Михаил Ростиславич, у тебя терпение святого, – произнёс Мстислав с усмешкой.

– Батюшка! – возмутилась я.

– А что? – невинно спросил отец. – Я всего лишь поддержал зятя. Ты сама мне последние четверть часа объясняешь, как тяжело ему с тобой живётся.

– Это мне с ним тяжело, – пробурчала я, скрестив руки на груди. – И вообще, я уже наелась.

Мстислав усмехнулся и тоже отодвинул от себя тарелку.

– Тогда покажешь мне дом? – предложил он, поднимаясь из-за стола. – Заодно поговорим спокойно.

Я невольно покосилась на Михаила. Муж встретил мой взгляд и едва заметно кивнул. Всё-таки именно этого разговора мы и ждали.

– Конечно, батюшка, – согласилась я и тоже встала. – Пойдём.

До комнат, выделенных Мстиславу, мы дошли не спеша. Я по дороге показала ему большую горницу, несколько хозяйственных помещений, хотя отец, кажется, больше смотрел на меня, чем по сторонам. Только когда дверь гостевых покоев закрылась, и мы наконец остались вдвоём, Мстислав повернулся ко мне.

– Знаешь, дочь, – произнёс он, – я за обедом многое услышал.

– Надеюсь, ты понял, как ужасно мне живётся, – ответила я, продолжая держаться выбранной роли.

Отец покачал головой.

– Дочь, говоря начистоту, боюсь, другого такого мужа, который будет тебя на руках носить и терпеть все твои выходки, я тебе не найду.

Я несколько секунд смотрела на отца, пытаясь понять, насколько серьёзно он это говорит. Судя по его лицу, вполне серьёзно.

– Я сегодня на вас посмотрел и понял, что всё у вас было не так уж плохо, как ты мне годами рассказывала.

– Это ты после моих жалоб такой вывод сделал? – спросила я, устраиваясь напротив.

– Именно после них, – ответил отец с усмешкой. – Носит тебя на руках, дружину из-за тебя поднимает, караулит, чтобы снова куда-нибудь не влезла. Будь ты немного умнее и поменьше воевала с собственным мужем, могла бы Михаилом вертеть куда лучше. Так, что и избавляться от него, возможно, вообще не потребовалось бы, – спокойно ответил Мстислав.

Я едва сдержала улыбку. Неужели всё и правда могло закончиться без крови и без необходимости выбирать между мужем и человеком, который выглядел точь-в-точь как мой отец? Если Мстислав перестанет считать, что от Михаила непременно нужно избавляться, значит, остается шанс не дать этой истории закончиться семейной трагедией.

– Значит, Михаила всё-таки можно оставить в живых? – уточнила я, стараясь, чтобы облегчение не слишком слышалось в голосе. – Мне просто надо научиться получше вертеть собственным мужем?

– Мне нужны ресурсы, дочь, – спокойно ответил он. – Зерно, мёд, воск. Всё то, что ты раньше отправляла. Последние годы урожаи у нас плохие, запасы заканчиваются. Людей можно сколько угодно пугать лесом, духами и моей дружиной, но на одном страхе долго не удержишь. Их ещё кормить надо.

Моя радость очень быстро начала испаряться.

– Добровольно Михаил столько не отдаст, – продолжил Мстислав. – Несколько обозов ради любимой, как я теперь вижу, жены, может, и отправит. Но постоянно кормить моих людей в ущерб своим не станет.

– Значит, его всё равно придётся убрать? – обреченно уточнила я.

– Если не сумеешь уговорить, то да, – спокойно ответил отец. – Потому я и просил грамоту с его подписью. Пока о его смерти во всех волостях узнают, пройдёт время. А грамота, написанная от имени князя и скреплённая его подписью, даст возможность распорядиться так, будто Михаил сделал это сам. Приказать старостам открыть амбары, отправить обозы, передать управление нужными землями сыновьям. Что именно вписать, я решил бы потом, смотря по обстоятельствам.

Вот, значит, зачем ему понадобился пустой лист. Не просто получить несколько возов зерна, а заранее запастись возможностью распоряжаться чужим княжеством от имени самого Михаила.

Я всё ещё не могла заставить себя смотреть на Мстислава просто как на чужого. Слишком знакомым было это лицо, слишком хотелось увидеть в нём хоть что-то от отца, которого я потеряла много лет назад. Наверное, поэтому его спокойные рассуждения о смерти Михаила злили меня ещё сильнее.

– Жалуешься, значит, что урожаи плохие и людей кормить нечем, – произнесла я, уже не в силах скрывать раздражение. – А сам при этом свои же деревни сжигаешь!

– Какие ещё деревни? – нахмурился Мстислав.

– Яра, та девушка, которую Олег тебе сегодня своей невестой представил, сказала, что ее деревню сожгли твои люди. – выпалила я. – Берестово, помнишь такое?

И только договорив, я поняла, что, возможно, слишком поторопилась выдав эту информацию. Я прикусила язык, но было поздно.

Мстислав несколько секунд смотрел на меня, а потом с досадой провёл ладонью по лицу.

– Не напоминай, – произнёс он. – Я всех, кто к этому делу был причастен, уже наказал. Троих отправил на работы в каменоломни. Говорят же: заставь дурака молиться, он и лоб расшибёт.

– В каком смысле?

– В прямом, – ответил отец с явным недовольством. – Приказ был поговорить с одним человеком. Припугнуть как следует, заставить держать язык за зубами. А эти дурни умудрились его убить. Потом решили, что лучше замести от меня следы, подожгли дом, огонь перекинулся на соседние крыши. Полдеревни сгорело вместе с амбарами, а сколько полей после пожара пропало, я даже вспоминать не хочу.

– Так ты не приказывал никого убивать? – недоверчиво уточнила я. – И Берестово сжигать тоже?

Мстислав посмотрел на меня так, словно уже начал сомневаться в моих умственных способностях.

– Ты меня совсем за идиота держишь, дочь? – спросил он. – У меня и без того с припасами плохо, а я, по-твоему, стану жечь собственные деревни вместе с амбарами и полями, с которых потом сам же дань собираю?

Я молча смотрела на него и чувствовала, как злость понемногу отступает. Мстислав, конечно, от этого святым не становился. Но хотя бы убивать и деревню сжигать он не приказывал, и собственных людей за это наказал. Мне снова отчаянно захотелось поверить, что всё ещё можно закончить без крови.

Если его главная проблема действительно была в припасах, то обязательно ли для её решения убивать Михаила? В конце концов, зерно не только отнимают, его ещё и покупают.

Я никаким экономистом в прошлой жизни не была и деньги умела тратить куда лучше, чем копить. Но для человека из двадцать первого века сама мысль, что нужный товар необязательно производить у себя или отбирать у соседа, казалась совершенно очевидной. Нет хлеба здесь, значит, его покупают там, где он есть. Оставалось только придумать, на что.

Земли у отца были огромные, значительная часть их была, как я знала, покрыта лесами, людей, судя по всему, тоже хватало. Значит, должно быть что-то, что можно продать или обменять на тот же хлеб.

– А почему тебе обязательно нужны припасы именно Михаила? – осторожно спросила я.

– А чьи ещё? – спросил отец.

– Ничьи, – ответила я. – В смысле можно же не отнимать ни у кого, а купить.

– Если бы у меня было столько серебра, чтобы покупать зерно на всё княжество, я бы сейчас с тобой этот разговор не вёл.

– Серебро можно заработать, – сказала я и тут же поняла, насколько глупо это прозвучало.

– Какая неожиданная мысль, – ехидно заметил Мстислав.

– У тебя лес от одного края княжества до другого. Людей в нём столько, что вы умудряетесь изображать волков, следить за деревнями и пугать всех окрестных мужиков. Дружина есть, торговля через земли идёт, а серебра всё равно не хватает.

– И что ты предлагаешь?

– Для начала перестать пугать тех, у кого эти деньги есть: купцов.

– Думаешь, до тебя я не додумался брать пошлину? – спросил Мстислав. – Торг через мои земли и сейчас идёт: большим трактом, в обход Чернолесья. Есть еще короткая дорога через лес, но там почти никто не ездит.

Я чуть в ладоши не захлопала. Вот же оно. Торговля у него уже была, просто Чернолесье в ней почти не участвовало. А если через лес можно было срезать несколько дней пути, хорошая дорога могла переманить сюда тех купцов, которые сейчас вообще шли другими землями.

– Так сделай так, чтобы через твой лес было выгоднее ехать, чем вокруг него. – предложила я, – Дорогу расчисти, охрану поставь и разнеси слух уже не про волков, а про то, что через Чернолесье теперь можно пройти быстро и без потерь. Тогда к тебе пойдут не только те, кто сейчас большой тракт использует, но и те, кто в твое княжество вообще не захаживают.

Мстислав прищурился.

– И ты предлагаешь мне распустить всех людей из леса? – спросил он.

– Наоборот, – ответила я. – Пусть остаются. Только вместо того, чтобы пугать купцов, начнут их охранять.

В сущности, получалась обычная платная дорога только без асфальта и шлагбаума.

Мстислав задумался. Я видела, как он уже прикидывает что-то в уме, и на этот раз отмахиваться от моей идеи не спешил.

– Мысль, конечно, неплохая, – наконец признал он. – Дорогу расчистить можно, охрану поставить тоже. Если купцы действительно пойдут чаще, серебра станет в разы больше.

Я едва удержалась от довольной улыбки.

– Только есть одна проблема, – продолжил отец. – Если я перестану пугать людей лесом и сделаю дорогу безопасной, за что тогда брать вторую дань с крестьян, что у леса живут? – спокойно спросил Мстислав. – Сейчас они платят мне не только как князю, но и за защиту от нечисти. А если защищать будет не от чего, этот доход я потеряю.

– А много ты сейчас с этой второй дани получаешь? – спросила я.

– Не столько, сколько хотелось бы, – признал он. – После последних неурожаев брать с деревень почти нечего.

– Так ты держишься за дань, которой почти нет? – спросила я. – Батюшка, да я бы на твоём месте вообще на год её отменила, а лучше на два.

– Ты совсем с ума сошла? – спросил Мстислав. – И чем я дружину кормить буду?

Даже без экономического образования было понятно, что бесконечно увеличивать поборы нельзя. Если после сборщика у крестьянина не останется ни зерна на посев, ни еды для семьи, в следующий раз брать будет уже не с кого. В моём времени целые страны и города снижали налоги и давали льготы, чтобы люди к ним ехали и открывали дело. Почему здесь должно работать наоборот?

– Дружину прокормить проще, чем всё княжество. Часть серебра получишь с новой короткой дороги. На первое время припасы можно попросить у Михаила, например в обмен на беспошлинный проезд по новой короткой дороге, – ответила я. – И ему выгодно и тебе, потому что получишь зерно сейчас, когда оно нужнее всего.

Отец задумался, а я продолжила, пока он не успел найти очередную причину, почему всё невозможно.

– И крестьян пока оставь в покое. Если у людей нечем будет поле засеять, откуда ты в следующем году урожай возьмёшь? Дай им год без поборов, новым поселенцам вообще два. А когда дорога заработает, то купцам надо будет где-то ночевать, лошадей менять, телеги чинить. Появятся постоялые дворы, конюшни, кузницы, торги. Тогда с обычной дани ты куда больше получишь, чем сейчас выжимаешь своей двойной из полупустых деревень.

На мой взгляд, это вообще было самым очевидным. Просто Мстислав, похоже, привык считать только то, что можно забрать сегодня.

Ну давай же, отец, соглашайся! Пусть хоть в этот раз всё закончится хорошо. Худой мир всё-таки лучше доброй войны.

Мстислав некоторое время смотрел на меня, а потом вдруг усмехнулся.

– Это ты у Михаила всему этому научилась? – наконец спросил он.

– А что? – осторожно спросила я.

– Да ничего, – ответил отец. – Просто раньше подобных речей от тебя не слышал. Если это его влияние, значит, Михаил не такой уж глупый, как я думал. Может, и правда не стоит торопиться от него избавляться. Внукам ещё есть чему у отца поучиться. Да и тебе, как вижу, на пользу пошло.

Внутри у меня всё буквально запрыгало от ликования. Неужели получилось? Неужели мы сейчас действительно сидим и обсуждаем не то, как убить Михаила и поделить его земли, а то, как оставить мужа в живых и ещё заставить обоих князей получить от этого выгоду? Главное теперь было не испортить всё слишком довольным видом.

– Я после твоих слов тоже задумалась, батюшка, – произнесла я, стараясь говорить как можно спокойнее. – Может, я действительно раньше неправильно с Михаилом обращалась. Присмотрюсь к нему ещё, глядишь, и правда научусь получше им командовать.

– Вот это уже больше похоже на мою дочь, – одобрительно ответил он.

Я улыбнулась и впервые за день позволила себе немного расслабиться. Ещё утром я готовилась к тому, что придётся выбирать между отцом и мужем, а теперь Мстислав сам заговорил о том, что Михаила можно оставить в покое. Если они ещё и сумеют договориться насчёт зерна и дороги, то, может быть, вся эта история действительно закончится мирно.

Я уже открыла рот, собираясь закрепить успех, когда со двора донёсся какой-то шум.

Сначала я даже не обратила внимания. В доме и без того весь день было полно людей, во дворе разгружали вещи Мстислава, дружинники менялись у ворот. Но почти сразу кто-то громко закричал, потом зазвучало ещё несколько голосов, а по коридору быстро застучали чьи-то сапоги. Дверь распахнулась, и в комнату вбежала Дуняша. Девушка была так бледна, что я сразу вскочила.

– Матушка-княгиня! – выдохнула она, прижав руку к груди.

У меня сразу пропало всё недавнее спокойствие.

– Что случилось? – я быстро подошла к ней.

– Там дружина… ворота закрыли… – пролепетала служанка.

– Дуняша, нормально говори, – потребовала я, – Что произошло?

– На нас напали! – выпалила девушка.

– Кто напал?! – одновременно спросили мы с Мстиславом.

Дуняша посмотрела сначала на меня, потом на отца, и почему-то сразу побледнела ещё сильнее.

– На нападающих ваши знаки, князь, – наконец выговорила она.

Я медленно повернула голову к Мстиславу. Отец смотрел на меня с таким же ошеломлением. Кажется, мы оба совершенно одинаково не понимали, что происходит.

Долго смотреть друг на друга нам не дали. В коридоре снова раздались шаги, а затем вошли сразу четверо дружинников. Старший коротко поклонился мне:

– Княгиня, Михаил Ростиславич велел вас и Мстислава Святославича увести от сюда, – сказал он.

– Увести или взять под стражу? – с вызовом спросил отец, оглядывая мужчин.

– Князь велел, чтобы вы оставались вместе с княгиней до его распоряжения, – осторожно ответил дружинник.

Можно было назвать это как угодно, но смысл я поняла. Во рту пересохло, ещё несколько минут назад я радовалась, что Мстислав согласился оставить моего мужа в живых, а теперь люди под знаменами отца штурмовали наш дом.

– А сам Михаил где? – спросила я, уже направляясь к двери.

– Во дворе, княгиня, – ответил дружинник. – Нападающих ещё на лесной дороге заметили. Князь успел поднять людей и ворота закрыть.

От этих слов мне стало немного легче. Значит, Михаила всё-таки не застали врасплох. Он сам много дней готовился к приезду моего отца, приказал следить за дорогами и держал дружину поблизости. Конечно, он вряд ли ожидал, что нападение начнётся именно сейчас, когда предполагаемый предводитель этого нападения сидит в доме, но хотя бы к самим неприятностям муж оказался готов. Я только сейчас заметила, что всё это время сжимала пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь, и заставила себя разжать руку.

Двое дружинников пошли впереди, ещё двое остались за нами. Дуняша тоже дёрнулась следом, но я остановила её.

– Останься здесь, – распорядилась я. – И дверь закрой.

– Да, матушка-княгиня, – испуганно ответила служанка и тут же попятилась обратно в комнату.

Мы быстро пошли по коридору. Снаружи уже отчётливо слышались крики, иногда доносился звон оружия, но пока всё это казалось достаточно далёким. И всё равно от каждого особенно громкого удара я невольно напрягала плечи. На повороте коридора, где окна выходили прямо во двор, я замедлила шаг.

Внизу было полно дружинников. Главные ворота стояли закрытыми, поперёк них лежал тяжёлый деревянный брус, на стенах стояли люди с луками. Михаил действительно всё предусмотрел. При виде закрытых ворот я вдохнула чуть глубже: дом пока неприступен.

– Эти идиоты решили брать княжеский терем двумя десятками людей? – с раздражением произнёс отец, тоже остановившись у окна. – Я их сюда не посылал.

– Очень надеюсь, что это правда, – Голос прозвучал куда спокойнее, чем я себя чувствовала.

Мстислав хотел что-то ответить, но тут со стороны хозяйственного двора раздался крик, все разом повернули головы.

– Хозяйственные ворота! Там прорвались! – донеслось со двора.

Между лопаток неприятно засвербело. Ближний к нам дружинник выругался, а затем коротко бросил, обращаясь к отцу:

– Идёмте, князь.

Второй уже подтолкнул Мстислава в сторону коридора. Отец недовольно дёрнул плечом.

– Руки убрал, – процедил он, но спорить не стал и, зло выдохнув пошёл дальше.

Мы миновали следующий коридор. Шум, ещё недавно доносившийся только со двора, теперь звучал совсем рядом. У меня вспотели ладони, и пришлось несколько раз вытереть их о юбку. Чем ближе становились крики, тем меньше мне нравилась мысль, что мы идём именно в ту сторону. Мы как раз дошли до открытого перехода, соединявшего гостевую часть с внутренними покоями, когда рядом что-то свистнуло. Я даже не сразу поняла, что произошло. Дружинник, шедший первым, дёрнулся и осел на колени. Из его плеча торчала стрела.

– Назад! – крикнул второй мужчина, разворачиваясь к нам.

Ударила еще одна стрела. Дружинник позади меня вскрикнул и врезался спиной в стену, схватившись за бок. Я замерла всего на секунду, а потом Мстислав схватил меня за руку и буквально втолкнул в ближайшую комнату. Двое оставшихся дружинников затащили туда раненых и захлопнули дверь.

Сердце колотилось где-то почти в горле, несколько первых вдохов получились короткими и рваными. Пришлось заставить себя сосредоточиться на раненом, а не на том, что происходит снаружи.

Я опустилась рядом с мужчиной, которому стрела попала в плечо. Он был бледный, но в сознании и уже пытался сам ухватиться за древко.

– Не трогай! – сказала я, перехватывая его руку. – Хуже сделаешь.

Пальцы у меня дрожали, и я сильнее сжала его запястье, чтобы он этого не заметил.

– К воротам! – прокричал кто-то за дверью. – Быстрее! Остальные за мной!

Отец выругался.

– Я сейчас выйду и закончу это безобразие. – Мстислав резко направился к выходу, но один из дружинников тут же перегородил ему дорогу.

– Отойдите, князь, – сказал он. – Михаил Ростиславич велел вам оставаться с княгиней. Мне приказано вас не выпускать.

– Уйди с дороги, – предупредил отец.

– Не могу, князь.

Я только открыла рот, собираясь поддержать дружинника и напомнить отцу, что за дверью вообще-то стреляют, но не успела. В следующую секунду Мстислав схватил его за руку, рванул на себя и со всего размаху впечатал плечом в косяк. Дружинник не ожидал нападения и только успел коротко выругаться, прежде чем отец ударил его ещё раз. Мужчина тяжело осел на пол. Второй из уцелевших бросился к Мстиславу.

– Князь!

Он успел ухватить отца за плечо, но Мстислав резко развернулся и ударил его в лицо. Тот отшатнулся, зацепился ногой за лавку, а отец тут же добавил ещё один удар. Дружинник рухнул рядом с первым.

Раненый у стены попытался подняться, но едва опёрся рукой о пол, как скривился и снова осел назад. Второй, тот, у которого стрела торчала из плеча, дёрнулся следом, однако я сама удержала его за руку.

– Да лежи ты! – рявкнула я и тут же повернулась к отцу. – Ты что творишь?!

Отец уже наклонился к одному из тех, что был без сознания, и вытащил его меч из ножен.

– Исправляю то, что устроили от моего имени, – ответил он.

– Ты только что избил людей, которые нас защищали! – возмущённо сказала я, бросаясь следом. – Если сейчас выйдешь с мечом, то как это, по-твоему, будет выглядеть со стороны?

– Я разберусь, – отрезал отец.

Я сердито скрипнула зубами. Мужчины в моей новой семье очень уж любили сначала «разбираться», а потом уже выяснять, что именно произошло. И ведь самое страшное, что я прекрасно понимала: оставить его одного тоже нельзя. Если Михаил увидит вооружённого Мстислава среди нападающих, объясниться будет почти невозможно. От одной этой мысли живот неприятно свело.

– Я иду с тобой, – сказала я.

– Ярослава...

– Ты уже двух моих дружинников уложил. – перебила я. – Так что нет уж, я с тобой.

Отец недобро посмотрел на меня, но спорить дальше не стал. Я быстро повернулась к раненым:

– Никуда не лезьте, – бросила им.

Мстислав вышел в коридор, а я следом.

Нам пришлось спускаться по боковой лестнице. Чем ниже мы оказывались, тем громче становился шум. Теперь я уже отчётливо слышала удары металла, ругань, топот и чьи-то команды. На первом этаже дверь в хозяйственный двор стояла распахнутой. Я выглянула наружу и сразу поняла, что всё стало значительно хуже, чем было несколько минут назад.

Во двор прорвались люди. Человек семь или восемь, но они уже успели пройти от хозяйственных ворот почти до середины двора. Наши дружинники теснили их к стене, однако несколько нападающих вместо того, чтобы вступать в бой, пробирались вдоль построек в сторону главных ворот.

Я видела мечи, слышала тяжёлое дыхание мужчин и вдруг отчётливо почувствовала металлический запах крови. Меня слегка замутило, но я заставила себя смотреть дальше. Где-то среди этих людей были Михаил и сыновья.

Оказавшись во дворе, отец попытался перекричать шум.

– Стоять! – рявкнул он, шагнув вперёд. – Оружие бросить! Всем прекратить!

Ближайший к нам мужчина обернулся первым. Ещё один на мгновение замер, отбивая удар дружинника Михаила, но дальше ничего не произошло. Во дворе кричали сразу с нескольких сторон, звенело оружие, кто-то отдавал приказы у ворот. Голос отца просто утонул во всём этом.

– Да остановитесь вы, дурни! – снова заорал Мстислав.

На этот раз один из его людей всё-таки услышал и растерянно опустил меч.

– Князь?.. – выговорил он, не сводя с Мстислава глаз.

– Оружие бросай! – приказал отец.

Мужчина послушался, но остальные продолжали драться. А те, кто остался снаружи, вообще ничего не знали. Я облизнула пересохшие губы и оглянулась по сторонам. Должен же быть способ заставить их хотя бы посмотреть сюда. Пока они не видят отца, всё это не закончится.

И тут я заметила помост над воротами, где стояли наши лучники. У стены рядом с лестницей висела какая-то большая металлическая пластина, а возле неё на ремне болталась тяжёлая колотушка.

– Отец! – крикнула я, хватая Мстислава за рукав.

– Что ещё?! – раздражённо спросил отец, оборачиваясь.

– Наверх! – Я показала на помост над воротами. – Оттуда тебя увидят!

Мстислав проследил за моей рукой и сразу понял. Мы направились к лестнице, но едва успели сделать несколько шагов, как справа раздался свист. Что-то с силой ударило в деревянный столб рядом со мной. Из дерева торчала стрела.

Я несколько секунд смотрела на неё, а потом до меня дошло, что она вошла в столб почти на уровне моей головы. Я даже не успела испугаться как следует, просто стояла и смотрела на древко, ещё мелко дрожащее после удара. А ведь следующая вполне может прилететь уже не в столб.

– Ярослава! – рявкнул Мстислав и схватил меня за плечо. – К стене!

Я послушалась. Над нами щёлкнула тетива. Один из лучников с помоста выстрелил куда-то за хозяйственные постройки, после чего махнул нам рукой.

– Уходите, княгиня! – крикнул он.

У лестницы я наконец увидела Михаила. Он был ближе к главным воротам вместе с Павлом и Всеволодом. В руке был меч, на плече виднелось что-то тёмное, то ли грязь, то ли кровь. У меня сразу неприятно сжалось под рёбрами. Муж повернул голову и увидел меня.

– Яся! – донёсся его голос.

Я невольно притормозила. В этот момент один из нападающих вырвался из схватки сбоку и бросился на Михаила. Я только увидела занесённый меч и успела испуганно вскрикнуть, но Павел оказался ближе. Он встретил мужчину ударом и не дал тому добраться до отца. Я забыла и про лестницу, и про Мстислава. Сердце так сильно ударило о рёбра, что стало больно.

– Ярослава! – резко бросил Мстислав, уже ступая на лестницу. – Наверх!

Я стиснула зубы и заставила себя отвернуться. Чем быстрее мы доберёмся наверх, тем быстрее отец сможет остановить своих людей и тем скорее вся эта бойня закончится.

– Иду! – крикнула я и двинулась за Мстиславом.

На последних ступеньках подол зацепился за доску, я едва не полетела назад. Пришлось ухватиться обеими руками за перила и сердито дёрнуть юбку. Ладони скользнули по дереву от пота, и я испуганно перехватилась покрепче. Только свалиться отсюда не хватало! Почему в книжках женщины в подобных платьях, как у меня, всегда бегают по крепостным стенам легко и красиво? Вот закончится это все, введу здесь моду на женские брюки!

Сверху двор оказался виден гораздо лучше. Люди, прорвавшиеся через хозяйственные ворота, уже почти все были оттеснены от середины двора. Но снаружи главных ворот оставалось ещё немало людей Мстислава. Отец вышел ближе к краю помоста.

– Прекратить! – крикнул он. – Всем сложить оружие!

Несколько человек снаружи подняли головы, но часть даже не обернулась. Мы добрались сюда, чуть не словили стрелу, а они всё равно его не слышат!

Я метнулась к висевшей у стены металлической пластине, схватила тяжёлую колотушку обеими руками и ударила. Грохот получился такой, что я сама вздрогнула и чуть не выронила её. Ударила ещё раз, затем еще.

Пальцы уже начинали неметь, а после каждого удара ладони неприятно ныли от отдачи, но останавливаться я не собиралась, пока хотя бы половина этих безумцев не поднимет головы.

– Стоять! – снова рявкнул Мстислав, перегнувшись через ограждение. – Всем моим людям сложить оружие! Я не отдавал приказа нападать!

Я перестала бить и замерла, сжимая колотушку обеими руками. В ушах всё ещё звенело, собственное дыхание казалось слишком громким. Ну пожалуйста. Хоть сейчас послушайтесь его!

Люди начали переглядываться: кто-то ещё держал оружие, кто-то просто смотрел наверх, а кто-то уже откровенно пятился от стены. Во дворе тоже начали останавливаться.

– Князь?.. – донеслось снизу.

– Оружие бросили! – снова приказал Мстислав. – Немедленно!

Меч упал на землю, потом ещё один. Я наконец выдохнула, но тут заметила возле ворот какое-то движение. Один из людей Мстислава, кажется, не понял, что происходит, и попятился назад с поднятым мечом, дружинник Михаила бросился к нему.

– Михаил! – крикнула я, – Они сдаются!

Муж повернулся к воротам:

– Кто оружие бросил, не трогать! – громко приказал Михаил. – Остальным дать сложить!

Команду подхватили дальше, и наши начали отступать от тех, кто перестал сопротивляться. Только теперь всё действительно стало стихать.

Мстислав первым направился к спуску вниз. Я пошла следом, осторожно придерживая подол и внимательно глядя под ноги. Теперь, когда все наконец закончилось, свернуть себе шею на лестнице было бы особенно обидно.

Я едва успела ступить на землю, как увидела Михаила. Меч он уже убрал, но на правом плече рубаха потемнела от крови.

– Ты ранена? – спросил муж, оказавшись рядом, и сразу схватил меня за плечи.

– Я нет, а вот у тебя кровь, – я перевела взгляд на его плечо. – Тебя задели?

– Царапина, – коротко произнес он и, не удовлетворившись моим ответом, быстро осмотрел меня с головы до ног. – Вместо того, чтобы оставаться в доме под охраной, полезла на стену под стрелы!

В его глазах было все и сразу: злость, еще не прошедший страх и очень явное желание запереть меня где-нибудь. Неожиданно поймала себя на том, что сейчас его суровый взгляд меня совсем не тревожил. Кажется, к княжеской манере переживать за меня я начинала привыкать.

– Я правда цела, – я осторожно коснулась его предплечья.

– Если вы двое закончили нежности, – вмешался Мстислав, – я бы все-таки узнал, кто отдал моим людям приказ напасть.

– В этом наши желания полностью совпадают, – ответил муж и махнул одному из дружинников. – Старших вести ко мне. Остальных разоружить и проверить, нет ли среди них раненых. Лекаря сюда.

– Слушаюсь, князь-батюшка, – ответил дружинник и сразу побежал выполнять приказ.

Во дворе уже начали наводить хоть какое-то подобие порядка. Раненых оттаскивали к крыльцу, возле стены складывали оружие. Большинство людей Мстислава выглядели скорее растерянными, чем побежденными.

От них отделился рослый дружинник с проседью в бороде. Он встал перед нами, затем опустился на одно колено.

— Это я повел людей, князь, — произнес он, не поднимая головы. — Виноват перед тобой, коли неверно понял твой приказ.

– Глеб? Про какой еще приказ ты говоришь? – нахмурился Мстислав – Я таких приказов не отдавал.

Глеб сунул руку за пазуху. Двое наших тут же схватились за мечи, но он только вытащил сложенный в несколько раз пергамент.

– Вот, князь-батюшка, – сказал мужчина и протянул письмо Мстиславу. – Я сберег.

Отец выхватил пергамент, развернул и начал читать. Уже через несколько строк его лицо изменилось.

– Это что еще за дрянь? – выговорил он.

Я подошла ближе, пытаясь заглянуть в письмо. Почерк был таким же как в письме, которое Олег привез от деда: такие же буквы, тот же наклон строк. Внизу темнела печать. Я пробежала глазами текст: если к условленному часу князь сам не выйдет за ворота и не пришлет человека с отменой приказа, следовало считать, что Михаил захватил его силой, а Ярославу удерживает против воли. В таком случае людям велено было войти в усадьбу и освободить обоих. Я перечитала последнюю часть еще раз.

– Когда князь в дом вошел, ворота закрылись. Час прошел, другой. Отмены не было. Вот я и решил, что все случилось, как в грамоте написано. – пояснил Глеб.

Мстислав выругался, ткнув пальцем в строчки:

– Почерк мой, но я этого не писал!

– И печать похожа, – произнес Михаил, забирая пергамент и внимательно рассматривая оттиск.

Мстислав посмотрел на него с таким выражением, будто вопрос о собственной печати счел личным оскорблением.

– Моя печать сейчас при мне, – ответил он и сунул руку под кафтан. Через мгновение на его ладони лежал тяжелый перстень

Михаил сравнил оттиск на письме с печатью, потом нахмурился еще сильнее.

– Если не знать, что искать, разницы почти не видно, – сказал он и повернулся к старшему дружиннику.

– Когда именно тебе передали эту грамоту? – спросила я.

– В тот же день, когда от вас письмо князю пришло, матушка-княгиня, – ответил Глеб. – Князь почти сразу велел собираться в дорогу, а мне перед отъездом гонец эту грамоту передал. Сказал, приказ особый, открывать только после того, как князь уедет.

– И тебя не удивило, что я сам тебе ничего не сказал? – закатил глаза Мстислав.

– Удивило, князь-батюшка. – заметно смутился Глеб. – Только в грамоте было сказано, что дело тайное. Я и решил, что потому вы при людях ничего говорить не стали.

Кто-то заранее знал, что после моего письма отец сразу соберется сюда, и успел сделать для Глеба тайный приказ. Тот, кто знал суть моего послания, а также прекрасно знал почерк Мстислава и как выглядит его печать.

– Прасковья, – имя само вырвалось у меня.

– Никита! – крикнул Михаил, одному из своих людей. – Приведи сюда Прасковью.

Через несколько минут со стороны хозяйственных построек показались трое дружинников. Двое вели Прасковью под руки. Платок у нее сбился набок, седые волосы растрепались, а подол платья был перепачкан грязью. Следом шел тот самый мужчина, которого Михаил приставил за ней следить после показаний Родиона.

– У хозяйственных ворот взяли, князь-батюшка, – доложил он, остановившись перед Михаилом. – Как бой начался, она сперва пыталась от меня избавиться. Сказала, будто княгиня велела бежать к лекарю за помощью, а сама через сушильню пошла к задним воротам, а я за ней. Увидела, что не отстал, побежала. Там и перехватили.

Прасковью подвели ближе. Она тяжело дышала после бега, но, увидев меня, перестала вырываться и выпрямилась. Ни страха, ни раскаяния на ее лице я не увидела, лишь усталость и такую неприязнь, что стало не по себе.

– Это ты подделала этот приказ? – спросил Михаил и протянул ей пергамент.

– Я, князь-батюшка, – ответила Прасковья.

Она даже не попыталась оправдаться. Наоборот, посмотрела прямо на меня, и губы ее дрогнули в горькой усмешке.

– За столько лет я столько ваших писем насмотрелась, что подчерк подделать раз плюнуть. – голос ее звучал спокойно, – Что мне теперь отпираться?

– Почерк еще можно срисовать. Но печать мою ты где взяла? – потребовал Мстислав, шагнув ближе к Прасковье.

– Не брала я вашу печать, князь, – фыркнула она. – С одного из старых писем оттиск сняла, потом велела такую же вырезать. Не точь-в-точь, конечно, но для того, что б обмануть дружинника хватило.

– Хорошо, – произнес Михаил, – С приказом разобрались. Теперь скажи, зачем тебе все это понадобилось?

Прасковья перевела взгляд на меня. Страха в ее глазах по-прежнему не было. Только старая, давно накопленная обида.

– Я все сделала, чтобы люди наконец увидели, какая вы на самом деле, княгиня! – ответила она.

Я несколько секунд смотрела на Прасковью, не понимая, что она имеет ввиду, но та уже продолжила, и голос ее становился все увереннее.

– Думаете, если Марфу обратно в дом пустили да Авдотью вдруг защищать начали, все сразу забыли, какой вы были? – спросила Прасковья. – Как невесток своих изводили? Слуг за людей не считали? За каждую мелочь пороть велели, еду запирали, лекарства жалели?

Я невольно отвела взгляд и только тогда заметила движение возле крыльца. К нам шли сыновья. Всеволод поддерживал Павла под локоть, хотя сам прихрамывал. У Павла была рассечена губа, на рукаве темнела кровь. Олег шел чуть позади, растрепанный, с грязью на лице и обнаженным мечом в руке. И, кажется, все трое слышали, что говорила Прасковья. Я почувствовала, как неприятно похолодели ладони.

– Прасковья, хватит, – произнес Михаил, тоже заметив сыновей.

– Почему же хватит, князь-батюшка? – та резко повернулась к нему. – Детей стесняетесь? Они лучше меня знают, какая у них мать.

Сыновья встали рядом. Мне вдруг стало трудно смотреть на них.

– А мой сын? – продолжила Прасковья, снова повернувшись ко мне. – Он же молодой был совсем. Я к дверям вашим приходила, просила разрешить лечить. А вы отдыхали и принимать меня не пожелали.

На этот раз никто ее не перебил. Я видела, как изменилось лицо Олега. Павел нахмурился и посмотрел на меня, потом на Прасковью. Всеволод стоял совсем неподвижно.

Мне вспомнился финал сказки. Как все решили, что больше терпеть злую свекровь нельзя, и выгнали ее из дома.

В дверь забарабанили так, что я сразу проснулась. Михаил рядом недовольно пошевелился, приподнял голову с подушки. За дверью уже торопливо заговорила Дуняша:

– Матушка-княгиня, вставайте скорее! У Марфы воды пошли.

Сон слетел окончательно. Последние недели мы все ждали этого дня. Я отбросила одеяло, спустила ноги с постели и потянулась за платьем.

– Давно? – спросила я, торопливо одеваясь.

– Да недавно совсем, – отозвалась Дуняша за дверью. – Марфа еще с вечера говорила, будто поясницу тянет, только никого тревожить не хотела. А под утро сильнее схватило. Маруся к ней зашла, тут воды и пошли. За повитухой уже послали, лекаря разбудили.

– Хорошо, сейчас приду, – сказала я и наконец справилась с платьем.

Михаил к этому времени уже сидел на краю постели и застегивал рубаху.

– И не смотри так, – предупредила я, нащупывая на лавке пояс. – Марфа рожает.

– Я слышал, – улыбнулся муж, – Вместе со всем домом.

Я только фыркнула, затянула пояс и вышла в коридор. Дуняша ждала у двери, переминаясь с ноги на ногу. Я по привычке повернула к горницам сыновей, но оглянувшись, увидела Дуняшу в совсем другой стороне.

– Матушка-княгиня, нам туда же, – позвала она и показала рукой в другой конец коридора.

– А Марфа? – спросила я.

– Так Марфа там, – ответила Дуняша, и на ее лице появилось осторожное недоумение. – В бане.

Я уже открыла рот, чтобы спросить, зачем роженицу среди ночи потащили в баню, но вовремя остановилась. Что-то такое я ведь когда-то читала. Кажется, еще в школе, а может, потом в какой-нибудь статье про старый быт: женщины нередко рожали именно в банях. Там тепло и вода рядом.

– Точно, – пробормотала я, больше себе, чем Дуняше.

– Там уже натоплено, Маруся все приготовила. – рассказывала служанка, пока мы направлялись в ту сторону.

Я же шла следом, окончательно просыпаясь. Во дворе было еще сумрачно, и от бани тянулся ровный дым. У двери уже стояла Маруся с охапкой чистого полотна, а чуть поодаль маячил Павел. Увидев меня, он сразу шагнул навстречу, но Маруся не дала ему заговорить.

– Нет, княжич, – сказала она, перехватывая полотно поудобнее. – И не просите. Марфа велела вас не пускать.

В другое время Маруся, пожалуй, и взгляда бы на Павла лишний раз не подняла. Но сейчас у нее за спиной рожала Марфа, и это, видимо, давало служанке редкое право не обращать внимания ни на княжеское происхождение, ни на недовольное лицо молодого мужа.

Павел остановился и хмуро посмотрел на дверь.

– Матушка, ну хоть вы им скажите, – возразил он торопливо. – Я мешать не стану. Посижу только.

– Вот снаружи и посидите, княжич, – отрезала Маруся и первой открыла мне дверь.

Я задержалась рядом с Павлом. В моем времени присутствие мужа на родах давно никого бы не удивило, и первая мысль была даже подсказать Марфе, что зря она его гонит. Пусть бы увидел, чего жене стоит появление наследника. Но почти сразу я одернула себя. Рожает Марфа, а значит, и решать ей. Если ей спокойнее без мужа, то мое мнение тут значения не имеет.

– Матушка, вы только скажите ей, что я здесь, – попросил сын, снова посмотрев на дверь. – Если вдруг позовет.

– Скажу, – пообещала я и наконец вошла внутрь.

В бане было тепло, пахло дымом и травами. Марфа сидела на широкой лавке, опираясь спиной на свернутое покрывало, а рядом с ней хлопотала пожилая повитуха. Волосы у невестки были распущенны, на висках блестела испарина, но, увидев меня, она все-таки улыбнулась.

– Матушка, – сказала Марфа и протянула мне руку. – Хорошо, что вы пришли.

– Павел просил передать, что он за дверью, – сказала я, вкладывая ладонь в ее пальцы. – И очень страдает.

Марфа прикрыла глаза и даже тихо усмехнулась.

– Пусть страдает, – ответила она, а через мгновение сильнее сжала мою руку, потому что началась новая схватка.

Дальше время потянулось совсем иначе. Сначала Марфа еще пыталась разговаривать, спрашивала, который час и что там делает Павел, но постепенно ей стало не до разговоров. Схватки становились чаще, и после каждой она все дольше приходила в себя, тяжело опираясь на мою руку. Повитуха оставалась удивительно спокойной, время от времени просила Марфу пройтись, давала ей пить.

К полудню в бане стало совсем тихо. Даже Маруся перестала суетиться и теперь выполняла распоряжения повитухи почти без слов. Марфа устала настолько, что между схватками просто закрывала глаза, положив голову мне на плечо, а когда боль возвращалась, снова цеплялась за мою ладонь.

– Матушка, я больше не могу, – выговорила она в какой-то момент, с трудом переводя дыхание.

Я убрала влажную прядь с ее щеки и посмотрела ей в лицо.

– Можешь, – сказала я, крепче обхватывая ее. – Назад-то теперь все равно не получится.

– Умеете вы утешить, матушка. – попыталась улыбнуться девушка, но улыбка вышла измученной.

А потом события пошли быстрее. Повитуха уже не отходила от Марфы, Маруся несколько раз меняла воду, мне велели пересесть. И вскоре баню заполнил первый детский крик.

– Дочка, – сказала повитуха, и ее суровое до этого лицо наконец смягчилось. – Хорошая девочка, крепкая.

Марфа облегченно закрыла глаза, а я смотрела на крошечного орущего человечка у повитухи на руках и вдруг поняла, что плачу. Ну надо же, я стала бабушкой!

Повитуха тем временем уже завернула девочку в чистое полотно и поднесла Марфе.

Снаружи послышался Павел:

– Матушка! – позвал он через дверь. – Что там? Почему ребенок плачет?

– Потому что родился, – ответила я, не удержавшись от улыбки. – Вернее родилась.

Девочка недовольно пискнула, повозилась в полотне, но рдом со своей мамой почти сразу притихла.

Повитуха осмотрела Марфу, велела ей спокойно лежать и только после этого разрешила ненадолго вынести ребенка отцу. Я взяла маленький теплый сверток в руки. Она оказалась совсем легкой. Крошечное красное лицо, сморщенный нос и темные влажные волосики у самого лба. Девочка шевельнулась, и я машинально прижала ее крепче.

Я столько раз представляла, каково это – держать на руках новорожденного. Почему-то всегда думала, что в такой момент я обязательно сразу пойму, что именно должна делать. На деле же просто боялась навредить ей. Она была совсем маленькая, совершенно незнакомая и при этом уже своя. Кажется, я уже даже любила эту девочку. Вот так сразу, даже имени еще не зная.

Я вышла в предбанник.

– Дочка, – провозгласила я, чуть отогнув край полотна. – Смотри.

– Моя? – спросил Павел, поднимая на меня совершенно растерянный взгляд.

– Нет, соседская, – ответила я. – Конечно, твоя.

Павел рассмеялся и протянул руки. Я передала ему девочку, придерживая голову, а он сразу стал серьезным и прижал ее к груди так бережно, будто боялся даже дышать.

За его спиной появился Михаил. Он сначала посмотрел на сына, потом на внучку и протянул руки без единого слова.

– Осторожно, батюшка, – предупредил Павел, неохотно отдавая ребенка.

– На тебя похожа, – сказал муж, покосившись на меня.

– Рано еще разбирать, на кого она похожа, – возразила я и протянулась за ребенком. – Давайте сюда.

Михаил отдал мне внучку, хотя напоследок осторожно провел пальцем по ее крошечной щеке. Я отнесла девочку обратно Марфе, и та сразу потянулась к дочери. Увидев, как она прижимает ребенка к себе и что-то говорит ей, я с неожиданной остротой вдруг подумала, как жаль, что я никогда не видела такими Всеволода, Павла и Олега. Не знала, какими они были младенцами, кто из них громче плакал, кто быстрее засыпал на руках.

В дом Марфу перенесли только спустя некоторое время, когда повитуха наконец решила, что можно. Павел шел рядом, то заглядывая жене в лицо, то проверяя, не сползло ли покрывало с ребенка. В какой-то момент Марфа поймала его за запястье:

– Павел, если ты еще раз поправишь это покрывало, я сама тебя укрою им с головой, – предупредила она.

К вечеру дом немного успокоился. Марфа спала, девочка лежала рядом с ней, а Павел не отходил от их постели.

Я вышла во двор, невольно прислушиваясь не доносился ли тонкий требовательный писк из крыла, где расположились молодые родители. Бабушка, к этому слову мне еще предстояло привыкнуть.

Солнце уже село, от кухни пахло свежим хлебом. У ворот двое дружинников меняли караул, переговариваясь вполголоса. Я задержалась возле крыльца, вспоминая, как через эти ворота вломились люди Мстислава.

Тогда, после признания Прасковьи, мне казалось, что все уже позади. На деле мы еще долго разбирались, кто ранен, кто успел сложить оружие и сколько бед натворил поддельный приказ.

Прасковью все-таки отправили в дальний монастырь под надзор. Михаил согласился на это не сразу. Он не собирался выдавать за раскаяние ее слова во дворе: она сама призналась и в отравлениях, и в пожаре, и в поддельной грамоте, из-за которой люди сошлись с оружием. Перед отъездом Прасковья сказала, куда спрятала связку ключей, снятую с моего пояса после той первой отравы. Замки к тому времени сменили, но хоть эта загадка разрешилась. Прощаться я с ней не стала. Не знала, что сказать женщине, которая потеряла сына из-за жестокого приказа прежней Ярославы, а потом пыталась погубить меня. Да она, пожалуй, и слушать бы не стала.

Мстислав задержался у нас на несколько дней. После нападения он хотел поскорее забрать своих людей и уехать, Михаил же не собирался отпускать его прежде, чем они договорятся, что делать дальше. Я несколько раз заходила к ним и всякий раз заставала один и тот же спор, только бумаги на столе лежали в разном порядке.

Отцу требовалось зерно до нового урожая. Михаил был готов помочь, но не за счет собственных деревень. Мстислав сначала сердился, будто мы с мужем нарочно хотели оставить его людей голодными. Потом сам начал считать, сколько возов нужно сейчас и сколько он сумеет вернуть, если купцы действительно пойдут через Чернолесье.

– Через лес они не поедут, пока там по ночам воют твои молодцы, – сказала я тогда, придвигая отцу карту дороги. – Хоть десять караулов рядом поставь.

В итоге договорились о вполне земных вещах. Михаил выделил зерно на еду и посев до следующего урожая, с записью каждого обоза. Мстислав обязался открыть короткую дорогу, поставить на ней охрану и отвечать за купцов, которым обещает безопасный проезд. Наши купцы на первые два года освобождались там от пошлины. Для остальных ее назначили заранее. Заодно отец отменил тот самый второй побор с деревень, который брал будто бы за защиту от лесной нечисти. С обычной данью на ближайший год тоже пришлось повременить: с голодного поля нечего собирать.

Берестово в этих разговорах я забыть не позволила. Отец согласился дать уцелевшим лес на постройку домов и зерно вместо того, что сгорело.

Вскоре после отъезда Мстислава пришли первые вести о дороге. Михаил показал мне записи: купцы стали ездить чаще, а зерно, которое мы отправили отцу, дошло до нужных амбаров. Мне хотелось верить, что этого окажется достаточно и у него больше не появится повода угрожать моему мужу. Впрочем, Михаил и сейчас велел проверять каждую грамоту, приходящую от Мстислава. Тут я была с ним согласна.

С лесной деревней оказалось сложнее. Михаил распорядился переписать дворы, и теперь припасы привозили открыто, с записью у писаря.

Старые обвинения разбирали по одному, но за давностью лет уверенно сказать, кто виноват, оказалось почти невозможно. Улики почти везде были лишь косвенные, а настоящих свидетелей не осталось, часть показаний выглядела слишком удобной, будто их специально подгоняли под уже готовый ответ. В итоге Михаил решил не карать людей за то, что невозможно доказать.

Мне до сих пор было неприятно думать, какую роль во всем этом сыграла прежняя Ярослава. Но теперь хотя бы можно было исправить то, что еще поддавалось исправлению.

Михаил сам ездил к соседним землевладельцам, у которых когда-то числились беглые люди из той деревни, и договаривался с ними. Кому-то вернули часть долга, кому-то предложили замену или еще какие-то уступки.

В конце концов за деревней закрепили право оставаться на княжеской земле. Когда Михаил объявил об этом, лесные жители сначала просто молчали, а потом в деревне поднялся шум и гам. Старики плакали, женщины обнимали детей, а мужчины – женщин, праздник длился неделю. Деревню стали называть Волково.

Но лесная деревня была не единственным делом, которое осталось мне исправить. Сундук Авдотьи все это время стоял в кладовой. Я попросила у ее служанок список того, что входило в приданое, и последние месяцы понемногу собирала его заново. Что-то удалось найти в доме, что-то купить. Для этого я продала часть украшений прежней Ярославы.

Я не стала рассказывать Авдотье, откуда взялись новые ткани, серебряные застежки и драгоценности. Не потому, что хотела сохранить тайну, а потому, что это не было подарком. Я всего лишь возвращала ей то, что другая я, никогда не должна была у нее забирать.

А еще лекарь с тех пор принимал дворовых без моего особого разрешения. Мы с Михаилом поспорили только о том, откуда оплачивать дорогие травы, но спор закончился довольно быстро, когда я напомнила ему о сыне Прасковьи.

Не скажу, что теперь у нас все лечились чудесным образом и никто не болел. Чудес в этом мире, к сожалению, не прибавилось. Но у людей появилась возможность получить помощь и надежду на исцеление. А иногда надежда и есть самое важное.

Беременность Авдотьи, кстати, лекарь подтвердил. Она сама принесла мне эту весть и, пока рассказывала, заметно нервничала.

Всеволод больше не пропадал на охоте целыми днями, однако Михаил по привычке самые хлопотные дела оставлял себе и Павлу. Я не хотела, чтобы к рождению ребенка старший сын так и оставался не у дел, и однажды сама подошла к мужу:

– Пусть Всеволод съездит по заставам и проверит смены, – предложила я. – Павел за него уже достаточно наездился.

– Старший может ошибиться, он этим еще не занимался, – заметил Михаил, нахмурившись над цифрами.

– Если ошибется, то сам и поправит, – ответила я и подала ему перо. – Как ему научиться если в стороне стоять?

В итоге Всеволод все-таки ошибся. В ведомости он поставил не ту отметку, и из-за этого управляющий приготовил не тот обоз. И едва вернувшись он поехал обратно в дождь, чтобы разобраться. Михаил уже собирался послать с ним Павла в помощь, но я напомнила ему наш разговор.

Зато в следующий раз сын сделал уже все точно и вовремя. На охоту он по-прежнему иногда выбирался, только больше не пропускал из-за нее дела. А возвращаясь, сначала заглядывал к Авдотье.

Олег же продолжал спорить со мной о свадьбе. Но я своего слова не изменила: сначала им нужно узнать друг друга, дать Яре время как следует вспомнить собственную жизнь. Силантий снова заикнулся о Забаве, но получил от Михаила отказ. Олег после этого два дня ходил за отцом следом, явно рассчитывая услышать, что раз Забавы больше нет, то с Ярой можно обвенчаться немедленно, но не услышал.

Яра, к моему удивлению, первая попросила не торопить ее. Она отыскала мать, которая в ту страшную ночь была у сестры, и уехала к ней. У матери после всего случившегося почти ничего не осталось, и ей нужно было помочь восстановить хозяйство.

– Я не отказываюсь от Олега, матушка, – сказала она, когда мы говорили об этом. – Но не хочу потом всю жизнь думать, что ушла к нему, когда мать осталась одна.

Олег сначала воспринял это тяжело. Ему хотелось уже назвать Яру своей, объявить всем, что они будут вместе, но в конце концов он согласился подождать. Они договорились о свадьбе через год.

Из дома снова донесся требовательный детский плач. Похоже, маленькая княжна с первого дня решила показать, что ее мнение придется учитывать. Я невольно улыбнулась и вернулась к крыльцу.

Я по-прежнему иногда вспоминала свою сестру Катьку, ее мужа Диму и любимого племянника Мишку. Очень хотелось услышать хотя бы одну весточку о них. Особенно о Мишке: он, наверное, еще немного подрос с той ночи, когда я читала ему сказку. Я не знала, смогу ли когда-нибудь узнать, что с ними. Это было тяжело, и мне не хотелось притворяться, будто новая семья заставила совсем перестать о них думать. Наверное, некоторые люди остаются с нами навсегда, даже если мы больше не можем их увидеть. А любовь к тем, кого потерял, не мешает любить тех, кто рядом.

У самого крыльца меня остановила Дуняша. Она уже успела переодеться после Марфиных родов и теперь держала в руках стопку свежего полотна.

– Матушка, лекарь просил вас заглянуть к бане, – позвала она, – Мы там наконец все устроили, как вы велели. Утром хотели показать, но раз вы не спите, то может сейчас глянете?

Я пошла за ней. С тех пор как лекарь стал принимать дворовых, я все думала, чем еще можно ему помочь. В лекарствах я ничего не понимала, зато однажды увидела, как служанка положила использованную повязку рядом с чистыми полотнами. После этого мы долго спорили: я просила мыть руки перед каждым больным, держать чистую воду отдельно и вываривать полотно для перевязок. Лекарь сначала обиделся. А потом сам принялся следить, чтобы у рукомойника не переводилось мыло.

Самым трудным оказалось не найти нужные вещи, а убедить людей пользоваться ими. Мыло в доме было и раньше, но его берегли, как дорогую покупку, а не как средство, которое может помочь сохранить здоровье. Я уже начала думать, как сделать так, чтобы его хватало не только для лекарской и господских покоев. Если удастся наладить варку при дворе, возможно, со временем оно перестанет быть чем-то, что достают только в особых случаях.

– А воду для питья теперь держат под крышкой и своим ковшом черпают, – добавил лекарь, выходя из бани. – Маруся ответственная. Я ей один раз напомнил, она потом сама за всеми следить стала.

Я усмехнулась и хотела ответить, но Дуняша приподняла крышку большого котла, поставленного у печи, где вываривали полотно. От горячего пара сразу запахло травами и чистой тканью. Я отступила и зажала рот ладонью. Еще утром этот запах мне не мешал. Сейчас пришлось отвернуться и постоять, пока тошнота немного не отступила.

– Княгиня? – лекарь подошел ближе и остановил Дуняшу, собиравшуюся подать мне воды. – Вы сегодня ели?

– Ела, – ответила я, все еще не решаясь убрать ладонь ото рта. – Меня просто от трав мутит. Вы в этот раз с какими-то новыми варили?

Лекарь не ответил. Он посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на Дуняшу.

– Скажи-ка, давно ли госпожа хворала?

– Хворала? – Служанка нахмурилась, перебирая в памяти последние дни. – Да вроде нет, матушка-княгиня только уставала больше обычного, – сказала она и вдруг замерла. – Хотя... – Она посмотрела на меня, потом на лекаря. – А ведь и правда. Кажется, уже больше месяца прошло. Почти два.

– Что почти два? – не сразу сообразила я.

– Женских дней не было, – ответила Дуняша. – Я подумала, что вы сами знаете. Вы ведь после болезни долго слабость чувствовали, да и дел столько было...

Шесть лет я считала, сверяла, ждала каждой задержки и боялась снова ошибиться. А здесь столько всего случилось, что я перестала следить за этим. Попробовала вспомнить и не смогла.

– А вы к чему это? – я растеряно переводила взгляд со служанки на лекаря и обратно.

– Думаю, вы дитя ждете, – сказал Лекарь наконец. – Срок небольшой. Я еще приду вас осмотреть, но сомнений у меня мало.

Столько раз я представляла себе этот разговор. Только не здесь, не в чужом теле и уж точно не в тот день, когда у меня родилась внучка.

– Пока никому не говорите, – попросила я, когда лекарь поднялся. – Михаилу я скажу сама.

Лекарь кивнул и пошел в дом. Я осталась сидеть на лавке, глядя перед собой. В голове почему-то было пусто. Я столько ждала, что однажды услышу эти слова, а потом смирилась: своего ребенка у меня не будет. Здесь у меня появились Всеволод, Павел и Олег. Пусть их родила другая Ярослава и я узнала их уже взрослыми, они все равно стали мне родными. Я думала, что мне этого достаточно. Теперь лекарь сказал, что я беременна, а я даже не могла понять, верю ли ему и что мне делать дальше. Так и сидела, пока не услышала шаги по двору.

Михаил вышел на крыльцо с моей шалью в руках. Наверное, собирался позвать меня домой, но, увидев у бани, сразу направился ко мне.

– Ты почему здесь сидишь? – спросил он, останавливаясь рядом. – Дуняша сказала, тебе стало дурно.

– Уже прошло, – ответила я и встала. – Лекарь говорит, у нас будет ребенок.

Шаль сползла у него с руки, и Михаил поймал ее у самой лавки. Он выпрямился, посмотрел на меня, словно хотел что-то спросить, и только тогда сел.

– Он уверен? – спросил муж, не выпуская шаль.

– Говорит, что да, – ответила я и опустилась рядом. – Срок еще маленький.

Михаил глянул на мой живот, тут же смутился. Мне вдруг захотелось рассмеяться, а вместо этого защипало в глазах.

– Ты рад?

– Яся, – Михаил повернулся ко мне и взял мою руку. – Очень. Я просто сижу и думаю, как же я сразу не заметил. А ведь и правда, ты не хворала в этом месяце!

Он развернул шаль и укрыл мне плечи. Пальцы задержались у моей шеи, он поправлял край, который давно лежал как надо. Я же смотрела на мужа и боялась, что лекарь ошибся.

Но не объяснять же Михаилу про шесть лет в другом мире, когда я так отчаянно мечтала стать мамой. Поэтому я просто прижалась щекой к руке мужа, и не выдержав, все-таки заплакала.

– Я что-то не так сказал? – Михаил отодвинулся, чтобы посмотреть мне в лицо, но я удержала его за рукав. – Яся, тебе страшно? Но ведь ты молодая еще, ничего страшного, родишь. С мальчиками у тебя роды легко проходили. Уверен и тут все благополучно будет.

Видимо, он решил, что меня напугала мысль о родах в моем возрасте. Что ж, понять его можно: по местным меркам я уже давно не девочка, а рожать мне предстояло без больницы, анализов и всего того, к чему я привыкла в своем времени.

От его слов слезы почему-то полились еще сильнее.

– Да, мне страшно. – призналась я, вытирая щеку краем шали. – Но и радостно тоже. Лекарь сказал, а я до сих пор не верю, что он говорил обо мне.

Михаил ничего не ответил. Он придвинулся обратно, поцеловал меня в висок, в мокрую щеку, осторожно коснулся губами другой, будто собирался таким способом успокоить. Когда я повернула голову, его следующий поцелуй пришелся мне в уголок рта. Я сама потянула его ближе. Михаил обнял меня крепче, я ухватилась за ворот его рубахи и почувствовала, как он улыбнулся прямо во время поцелуя. Лавка была узкая; пришлось повернуться к нему всем телом, чтобы не съехать с края. Он помог мне устроиться, не отрываясь, провел ладонью по спине поверх шали, потом забрался пальцами под нее, целуя меня под ухом, и я только тогда поняла, что его рука на моей талии задержалась совсем не для того, чтобы просто погладить.

– Михаил! – Я уперлась ладонью ему в грудь. Он сразу отстранился, хотя по его лицу было видно, каких усилий это стоило. – Нельзя сейчас, срок маленький. Вдруг что-нибудь случится?

После стольких лет ожидания мне было страшно даже дышать не так.

– Лекарь сказал, что нельзя? – спросил муж, убирая руку из-под шали.

– Я не спросила, – призналась я. Щеки горели, и сердиться на него было трудно: я сама только что не давала ему отодвинуться. – Мне пока страшно. Завтра поговорю с ним.

Михаил кивнул и поправил шаль у меня на плечах.

– Подождем, – сказал он и, заметив, что я все еще держу его за рубаху, не удержался от улыбки. – Только ты меня тоже пожалей.

– Тебя пожалеть? – переспросила я, глядя на его расстёгнутый ворот. – Хорошо. Целоваться разрешаю.

Он рассмеялся, и я тоже наконец засмеялась. Моя щека опять стала мокрой, и Михаил на мгновение остановился, но я поцеловала его первой, чтобы он не начал спрашивать, почему я плачу.

Ведь плакала я от счастья.