По статистике каждая вторая девушка мечтает оказаться в прошлом или в книге. Но только в теле принцессы, а не сумасшедшей. Почему же мне так повезло?

#МариПопала

Надо бы ещё селфи запостить. И как меня так приложило? Головой?

Я попыталась встать. Глаза так и не открылись, а руки утонули в грязи.

Отлично, молодец, Маша, во что ты теперь вляпалась?

Я потёрла лоб. И, наконец, прозрела. Оказывается, я не сплю, а просто временно ослепла от шока. Но теперь пелена расползлась, и я увидела мир. Точнее, лес кругом и алое пятно на ладони. Я ударилась, что ли? Теперь понятно, почему мне так зашкваристо.

Так, почилю-ка я до приезда скорой.

Я легла обратно в мягкую, но холодную грязь. Лежать мне не нравилось. Зато я вспомнила, как упала с квадроцикла. И, кажется, сильно ударилась. Ничего, сейчас прибегут и помогут. Со мной инструктор, парень и подруга ещё катаются.

Сейчас вернуться.

«Преступление по Достоевскому»

Анна Рудианова

Дорогие читатели, добро пожаловать в новую историю.

Буду благодарна за комментарии и сердечки.

При написании истории ни один автор не пострадал!

Приятного чтения.

За что я не люблю российские дороги? За то, что враг не пройдёт.

#МариВмире

Небо было серым, дорога пустой, лес густым. Даже моторов не слышно, далеко, видимо, уехали. А у меня ресторан через три часа, мне ещё отмываться и фотосессию провести перед выходом. Ну где же спасатели?

Я вздохнула и решила обидеться.

Вот сама встану, сама вызову такси, доеду до города и брошу этого Станислава. У него, всё равно, только имя длинное.

Я шутку запомнила и мысленно запостила в инсте с пометкой на страничку Стасика. Будет знать, как сваливать от девушки, почти жены.

Поднялась на четвереньки, покряхтела, разогнулась до состояния погнутой жерди, замерла.

Это что за жесть на мне?!

Какая-то штора облепила всё моё тело, такая твёрдая в груди и поясе, а к ногам юбкой широкой расходится.

Стоп.

Это платье, что ли?

Средневековое? Что за гадость?

Даже если бы оно ещё чистое было, я б такое не надела. А тут розовое с синими мелкими цветочками, как простыня бабкина, причём бабка должна жить в Новосибирске, или в Перми. Да не обидятся на меня жители Перми и Новосибирска, но рисунок — само зло.

Где мой спортивный костюм от абибаса?! Что это за дешёвка? Где мой телефон?

В шторе карманы были, а вот айфона не было. А в телефоне у меня вся жизнь! Там карты, там контакты, там инста*, в конце-концов! Если я ещё две сторис не выложу сегодня, у меня подписчики убегут!!!

Отряхнулась, собралась.

Осмотрела ещё раз платье, чуть не разрыдалась.

Ткань грубая, как мешковина, но при этом мягкая от сырости. Юбка идти мешает. Рукава в облипку, манжеты на пуговки застёгнуты. Тихая жуть.

Пошла вперёд.

Идти тяжело, дорога изрыта колёсами и неровная, как целлюлит у любовницы моего бывшего парня. Я даже хромать начала.

Долго шла.

И никого кругом, главное.

Только тишина, да птицы поют.

Беспокойно стало. И лес густой, и моторов не слышно, и людей нет. Даже зверей нет. И столбов нет с проводами.

Что делать-то?!

И тут мимо проезжает мужик на телеге. Такой, как в фильмах про древность. Чуть ли не в лаптях и тулупе. Или фуфайке. Короче, настолько бедно выглядит, что захотелось ему на барбершоп денег одолжить. И на сауну. И на маникюр.

И лошадь у него тощая, и с такой беспросветной тоской в глазах, будто прямиком на консервный завод тащится, бедняга.

— Стой! — заорала я, когда мужик меня проехал.

Он не видит, что девушка в беде?!

— Не заметил меня??? — Бросилась я к нему. — Довези до города! Очень замёрзла и ранена я.

Мужик осмотрел меня, сплюнул колосок в землю. Колосок утонул в глубокой луже.

— Пожалуйста, — вспомнила я о воспитании и забыла о брезгливости.

— Рубь, — сказал мужик.

— Что? — Я даже залезать в телегу перестала. Всё равно в платье не получалось ногу задрать. Очень юбка мешала.

Мужик слез с телеги, подошёл, поддержал меня за локоть и помог усесться на груду репы, усыпавшую дно телеги.

— Рубь, — повторил он. — И только до станции. Там сама дойдёшь до врача городового.

Я быстро отвернулась, чтобы не подумать про стоматолога, но вонь из пасти у мужика стояла знатная.

— Деньги. — Мужик протянул грязную руку с неровными, обкусанными ногтями.

Я чуть не расплакалась, но не растерялась.

— Два дам, если быстро доедем! — пообещала со стальной уверенностью в голосе.

Что за кринж тут творится? Пора уже заканчивать с этим спектаклем!

Через двадцать минут мы уже были в городе. Ну как в городе?

В деревне.

Одноэтажные домики тут стояли по обе стороны от дороги, вместо центральной улицы — болото с лягушками, а все люди ряженые. Их немного было. Оно и понятно, на полноценную реконструкцию денег не хватило, зато город отстроили — не поскупились.

Привезли меня к станции электрички, но сделанной в старом стиле. Даже фонари старые, турникетов нет, а кассы деревянные. Поезда не было. Но я порадовалась, что хоть тут смогу вызвать машину.

Да, я впечатлилась размахом прикола. Но веселиться мне не хотелось. Хотелось ванну и бокальчик в рамках анестезии.

— Деньги, — одёрнул меня мудик, то есть мужик, пока я рассматривала девушку в древнем платье и красивой шляпкой. Она шла, неся над собой зонтик, за ней семенил усатый мужчина во фраке и в цилиндре. Как в театре, честное слово.

— Нет у меня денег, чего пристал. — Я оттолкнула мужика и спрыгнула с телеги. Зацепилась подолом и грохнулась лицом прямо в грязь. Натоптанную, удобренною и вонючую. Мимо деловито прошёл конь, намекая, чем удобренную и почему столь пахучую.

По статистике каждая вторая девушка мечтает оказаться в прошлом. Но только в теле принцессы, а не сумасшедшей. Почему же мне так повезло?

#МариПопала

Мы ехали полчаса, и за все полчаса я не заметила ни одного современно предмета. Стройные ряды двух и трёхэтажных домиков стояли в рядок вдоль дороги. Фонарей не было, даже проводов не было. А всё, что было — было странным. Люди, собаки тощие, коровы на улице, курицы. Какое-то страшное место.

И думаете, меня в отель привезли? В номер мой люкс с вайфаем и джакузи?

Где там!

Одноэтажный дом, с высокой крышей казался старыми и одновременно новым. То есть выглядел как древняя изба, но свежеокрашенная. Я с некоторым ужасом переступила порог этой халупы и с тройным отчаянием осмотрела внутренности.

Частный сектор Адлера отдыхает.

Деревянные стены, деревянные стулья, деревянные столы, полки и сундуки, шкафы. Всё из дерева.

Только стаканы на столе стеклянные стоят, пыль собирают.

— А как вас, простите, зовут? — решила я уточнить имя своего спасителя, принимая из его рук платок.

Паренёк слегка смутился, пригладил вихор на затылке и кивнул.

— Да, вы же блаженная. Иван Павлович, то есть Иван просто. Шатов. — Он потёр руки и отступил в тень. В комнате горела лампа, она чадила, не освещая углов, и, кажется, делала комнату только меньше и страшнее. — Что с вами произошло?

Я пожала плечами.

— Сумасшедшая история. Надо мной, кажется, издеваются. Тут люди странные и всё вокруг…

— Да. Вся наша жизнь такая, но вы должны понять, что народ русский он богоносец, и терпеть должен. И вам нести сей крест.

— Так, только бесхребетные нытики говорят. Будешь терпеть — всю жизнь об тебя ноги вытирать будут.

— Нет, в том то и дело, что покорностью мы Бога почитаем.

Я искоса посмотрела на странного типа и покачала головой. И это я-то блаженная. Лучше бы брови постриг. Они у него кустились, как у Брежнева, только белыми были.

— Вы проповедник?

— Я? Ни в коем разе. Но я буду веровать в Бога. Я теперь понимаю, что только в этом спасение и душ и умов наших, затем, лишь чтобы мы новый мир могли принести нашим потомкам.

Говорил он странно, медленно, неторопливо. Я бы за это время успела три речи толкнуть. Но я такие длинные тирады только для сторис записывала и то кусками. А это ещё так витиевато выражался.

— Прогрессом двигает лень и человек, а не бог и трудолюбие. Любили бы наши предки трудиться, до сих пор бы руками стирали. — Я нахмурилась.

— Труд сделал из обезьяны человека. Я ведь вам помочь хочу, я знаю вашу историю. И мне вас очень жаль.

— Так помогите, выпустите меня отсюда.

— Неведом нам замысел Божий, вам надо следовать вашему пути. Вам указующий перст нужен.

— Врач мне нужен, — прервала я полемику, села на деревянную длинную скамью, которая скрипнула по мной жалобно и печально. — И туалет.

— Да, да, сию минуту, туалет, если запамятовали, на улице, — заметался парень, задел плечом дверной косяк и убежал.

Я вздохнула и размяла руки. Глаза закрывались, кровать, даже странная с пуховым платком и цветастым одеялом манила к себе. Но я быстро умылась в маленькой комнатке, похожей на шкаф с дыркой в полу. Кувшина хватило только на лицо и руки. А потом я осмотрела себя в маленькое, круглое зеркальце и совсем поникла.

Я не знаю, как они это сделали. Лицо вроде было моё, и в то же время такое уродливое, словно меня через мясорубку прокрутили, а потом в формате Пикассо собрали с закрытыми глазами. Кожа болезненно-белая, жиденькие тёмные волосы стянуты на затылке в мятый, распушившийся пучок. Худая и костлявая, на шее видны вены, а на лбу чётко обозначились три глубокие морщинки.

И как меня так загримировали? Или это последствия падения? Я плеснула себе в лицо воды. Не помогло. Жуткая тётка из зеркала не исчезла.

Надо думать о другом! О чём? Надо проверить камеры.

Я ринулась осматривать углы, потолок, закутки и тайники. Это лучше, чем плакать по своим наращённым ресничкам, бровкам и маникюру. Но вот губы свои мне было безумно жаль, я в них не один угол ботокса вложила, так что работала я с удвоенным рвением.

Всем отомщу, гадам!

В результате я нашла:

— странную большую бумагу, похожую на деньгу;

— дохлую крысу;

— две хлебные корки и половинку засохшего огурца.

И ни одного жучка или камеры.

Эти люди слишком хорошо подготовились.

Кто в наше время строит дома без батарей, туалет в деревянном сарае на улице? Окна мелкие, размером с лист А четыре, отопления нет, света нет, электричества нет, под ногами сено. Что за кринж?

— Вот она! Пожалуйте, доктор Френцель. — Дверь открылась, пропуская мужчину в котелке и чёрном костюме века этак восемнадцатого.

Выглядел он не как доктор, а как реконструктор. А размер игл и грязь под ногтями выдавали в нём ветеринара. Он не разулся, только снял чёрное пальто и бросил в угол на большой сундук.

3.

Сознание отрицает факты, которые не укладываются в мировоззрение человека, даже самые очевидные.

#МариСильноПопала

Первым порывом было убежать. Где-то же должен быть предел этих декораций. Но сбежать мне не дали.

Пока мы с Иванушкой-дурачком собирали челюсти с пола, я от отвращения, Шатов от смущения, в дверях нарисовался новый мужик и с криком:

— Сестра! — принялся меня обнимать.

Я было обрадовалась, да вонял этот брат как бомж последний, и зуба у него одного не было.

— Не брат ты мне, — отодвинула я от себя жуткого типа. Высокий, кучерявый, большой и страшный. Бр-р-р, с таким братом врагов не надо!

— Тебя два дня не было, сестра! — дыхнул он на меня перегаром.

— И зря вернулась, кажется.

— Я волновался о тебе.

— Ты пьян! Не трогай меня! — Я ударила мужика по рукам.

— Блаженная, — названый брат покрутил пальцем у виска.

И Шатов кивнул, поправляя штаны.

— Я знаю, — сказал, вместо того чтобы защитить меня, и свалил. Вот оно что значило его вещание о терпении! Он просто трус! Оставил девушку с пьяным наедине!

А такой на вид адекватный реконструктор! Вот верь теперь этим мужчинам!

Я как чуяла, что мерзость какая-то случится.

Как только дверь хлопнула, меня ударили по голове. Больно и обидно.

Я закричала, потому что реально больно. Не удивлюсь, если опять кровь пойдёт! Аж зазвенело, и мир покачнулся в рамках убогой комнатухи.

— Ополоумел? — хотелось орать матом, но привычка рилсов понизила градус ругательств до минимума.

— Успокойся уже! Два дня тебя ищу! Ненормальная! Где шлялась? Шлюшничала? — И он опять замахнулся.

Моё тело сжалось, сердце застучало, а ладони намокли.

Я будто всю жизнь боялась этого человека и сейчас не могла ничего сказать. Но мотнула головой и пролепетала, глядя на него снизу вверх.

— Меня чуть не убили. На дороге…

— Да кому ты нужна?

— Это правда! Меня ранили, и нельзя меня больше бить! Я умираю!

— Дура какая, — разразился бранью мужик и пнул длинную скамью у стола ногой. Та с грохотом опрокинулась.

Его красная толстая морда прямо пугала, мужик подкручивал левый ус, как какой-то гусар, и широко улыбался.

— Ты у меня за ум возьмёшься! Перестанешь бродяжничать! — приговаривал он.

А я забилась на кровати в угол, натянула на себя грязное одеяло и всхлипнула. Меня раньше никогда не били. И я совсем растерялась. Да я даже не дралась никогда. Тем более с мужчиной.

— Платье испортили за два рубля. — сетовал мужик, слоняясь по тесной комнатке.

Я следила, как его огромное тело ходит из угла в угол, размахивает ручищами, и тряслась от страха.

Мужик сел и уронил голову на руки, поставленные на локти на столе. Кудрявые редкие волосы липли ко лбу. Рубашка на нём была мятой и грязной.

— Уж, мерзкая баба! У даже в доме нет ничего, и грязь, да кому ты такая нужна? — донёсся до меня его голос.

Это даже нельзя было назвать реалити-шоу. Таких шоу не бывают, за них в тюрьму сажают. Это уже слишком. Я сделала десять глубоких вдохов и медленно сползла с кровати.

Надо уходить отсюда.

Засеменила бесшумно к двери.

— Куда? — закрутился ус.

— Мне бы покушать, — нашлась я, чего соврать. А сердце опять ринулось в безумный стук. Я не просто боялась этого человека, я помирала от страха.

— Вечная попрошайка, — проворчал мужик и сплюнул на пол. — В ящике снедь. — Он махнул на сундук.

Я проверила. Там лежал чёрствый древний хлеб и три яблока. Живот скрутило от их вида.

— А нормальное что-то есть?

— Что?

— Кофе и круассан? Смузи?

— Поплохело тебе? Совсем помешалась. Дура несчастная. Иди в молельню, там покормят.

— Сам иди! И только попробуй меня тронуть! Я на тебя в суд подам!

— Что подашь?

— Заявление в полицию напишу!

— Слово-то какое выучила — «заявление»! Барышня, ей-богу!

— Тебя посадят на месяц!

Мутные глаза мужика, слишком мелкие для его широкого лица, нашли меня и сосредоточились на моей фигуре.

— Коза драная. Сечь тебя надо. Я душу на тебя положил, а она бешеная! — мужик размахнулся неведомо откуда взявшейся плёткой.

И мне прилетело.

Первый удар обжёг мне спину, второй пришёлся по плечу, третий — по ногам, и крик застрял в горле комом. Боль нарастала с каждым взмахом: сначала жгучая, потом глухая, тупая, будто кто-то вколачивал в моё тело тяжёлые гвозди.

4.

Иногда, побег — единственный способ победить.

#МариКринж

Этот изувер меня избил до такой боли, что я потеряла сознание, а когда пришла в себя, его уже не было. В комнате стало темно и тихо. Мой стон показался оглушительно болезненным.

Я потрогала голову и ужаснулась количеству крови. Сердце заколотилось так сильно, что я почувствовала его удары в висках, в горле, в самой ране на голове.

А потом вспомнила, что когда я пришла в себя, на дороге лежала раненая. Меня уже пытались убить. И тоже избили. Это покушение. Меня похитили и теперь издеваются.

Я должна сбежать. Срочно.

Это не шоу «холоп».

Это БДСМ городище.

Я наелась этого до горла.

До свидания!

Я схватила шаль с кровати, обернула голову и плечи.

Но дверь оказалась заперта. И я билась в неё, пока не додумалась потянуть на себя.

Игнорируя пожарную безопасность, дверь открывалась внутрь. Я метнулась тёмным коридором на улицу. Судя по темноте уже наступила ночь, звёзд почти не было — только тусклый свет из окон соседних изб да далёкий огонёк вдалеке.

Но меня мало волновало, куда я пойду.

Подальше отсюда — уже хорошо.

На улице было холодно и ветрено. А грязное платье, ссохшееся и так и не переодетое, тянуло к земле. Какое же оно бесполезное и тяжёлое. Не греет ходить мешает, — я изогнулась и попыталась оторвать подол.

Силёнок не хватило.

«Ладно, — решила я. — лучше в платье, чем без».

И я поковыляла подальше отсюда. Даже вид этого дома меня пугал. Но быстро двигаться я не могла, левая нога безумно болела, и я прихрамывала на неё, да ещё боль во всём теле.

Я прокляла весь этот цирк с его клоунами и из последних сил ускорилась.

Далеко не убежала. Меня поймали могучие руки и голос поинтересовался.

— Вам помочь? Должно быть, вас Лебядкин опять побил?

Я тут же вырвала и вскинула глаза.

Передо мной стоял мужчина лет тридцати, не больше. Худой, сухощавый, в потёртой тёмной куртке. Лицо его было бледным, почти восковой маской, как у вампира, света белого не видевшего лет двести.

Волосы чёрные, коротко остриженные, небрежные торчали в разные стороны и были явно неровно обрезаны. Тёмные глаза смотрели на меня спокойно, без любопытства, без жалости. Он буднично, будто так и должно быть, спросил:

— Вам бы в ночь не идти. Брат ваш ещё более осерчает.

Я задохнулась от возмущения. Злость, обида, страх — всё смешалось в один клубок, и с презрением отчитала:

— Так вы знаете, что он меня бьёт и ничего не делаете? Почему не отвели его в полицию? Не спасли меня? Вы проходимец! как вам не стыдно, мужчина!

— Идемте, я вас чаем напою, — предложил вдруг мужчина. И лицо у него было такое грустное и бледное, будто он одной ногой уже в могиле, а второй в Могилёве, и непонятно, что хуже, да простят меня жители Могилёва.

— Чаю?!

— Вам прийти в себя надо. Очень нехорошо выглядите…

— Никуда я с вами не пойду. Хватит, находилась! Показывайте, где у вас тут камера! — окончательно обозлилась я и стянула штаны с внезапного встречного.

Как ни печально, у него тоже трусов не было.

Мода это тут такая, что ли?

#МариКринж

Хотя нет, это выкладывать не буду!

5.

Дайте волю сильному — и слабых станет намного больше.

#МариПишет

Я пробормотала какие-то слова извинения и бросилась бежать. От этого человека с лицом печального маньяка хотелось срочно оказаться подальше.

Что тут у них за спектакль для одного зрителя?! Меня должны выпустить отсюда! Я на это не соглашалась! Я пролистала в памяти все договоры, которые когда-либо подписывала. Не может быть, чтобы где-то мелкими буковками написали, что меня отправят в концлагерь!

Ноги мои еле топали по грязной, мокрой дороге. Тут не мостили улицы, позволяя грязи пачкать людей и коней. Да тут стояли кони почти у каждого дома. Похоже на них ездили.

Ветер хлестал по щекам, подол мокрого платья путался между ног, спина горела от побоев. Плётка была короткая, но била хлёстко и сильно. Я бежала, задыхаясь, и думала только об одном: бежать, бежать, бежать, пока не упаду.

«Куда смотрит полиция? — мелькнуло в голове. — Почему никто не прибежал на крик? Почему позволяют этому пьяному зверю бить женщину?»

Появилась здравая мысль: снять побои, засудить урода и стребовать компенсацию.

Я доковыляла до угла, где покосившийся забор встречался с кирпичной стеной. Остановилась, чтобы перевести дух. Воздух рвал лёгкие, ноги дрожали. Хотелось лечь прямо на землю и не вставать никогда.

Но жажда справедливости была сильнее.

Я заметила тёмную фигуру с другой стороны улицы и рванула к ней. Беззубый страшный дядька, похожий на разбойника, заинтересованно улыбнулся на моё приветствие.

— Мне нужна полиция. Срочно. Там грабят. — И я махнула в сторону, откуда бежала. — Рубль дам, если приведёшь.

Разбойник рассмеялся:

— Это всегда хорошо. Отчего ж. Да только до угла. Мне нельзя ближе. Наши доходишки, сами знаете, либо сена клок, либо вилы вбок. Я вон в пятницу натрескался пирога, да с тех пор день не ел, другой погодил, а на третий опять не ел. Воды в реке, сколько хошь, в брюхе карасей развёл…

— Ты ел живую рыбу?! Какие дикари! Я и тебе помогу, — пообещала несчастному.

— Странная ты, нам помогать. Иди сегодня, — он махнул рукой, указывая на белое здание с одним фонарём. — А рубь?

— Должна буду! — Я быстро скользнула в двери здании. Было поздно, но доблестные защитники ещё работали.

В полиции меня допросили. Отказались дать телефон и звонить в отель. Я ещё просила политического убежища, мало ли я не в России, но и в этом мне отказали.

Мало того уверили, что я в Российской Империи, в губернии Н, в городе Т. Вот он так и сказал: «город Т». Я даже переспросила, но дальше первой буквы у полицейского не пошло.

Вот гады, даже название городу не придумали!

А когда я пожаловалась, что ранена и умираю, я им показала голову и в красках описала убийство на дороге и в доме, заставили меня писать жалобу на избившего меня и на убийцу.

И тут выяснилось совсем неприятное.

Дали мне в руки ручку перьевую. Деревянный инструмент такой для письма с железкой на конце. Я такие в сериалах видела. И точно знала, что надо им окунуть в чернила, чтобы что-то написать. Чернила мне тоже дали.

Я поставила три кляксы, запачкалась до локтей и написала только:

«Я, Мария Тимофеевна Лебедева, заявляю, что меня пытаются убить…»

И сидела, смотрела на листок и готовилась зарыдать.

Я находилась в жутком шоу, в древнем платье и не умела писать на местной аппаратуре, а нормальную ручку мне никто не дал.

Со стены на меня смотрел бородатый мужик, напротив сидел усатый мужик и следил, как я ставлю новые кляксы, в помещении кроме нас никого не было. Вдоль стен стояли пустые скамейки, на стене висела доска с жуткими лицами, нарисованными карандашом.

Кажется, я сошла с ума, если надеюсь, что мне здесь помогут.

— Ну, возьмите себя в руки, — подбодрил полицейский.

— А это кто? — я кивнула на бородатый потрёт.

— Император Александр II, неужели ж не признали?

Я сглотнула.

— А год сейчас какой?

— 1869. Не зря вас, барышня, блаженной кличут.

— О, так я знаменита?

— Да. За вашим братом уже послали.

— Что вы сделали?

— Глупости бросьте свои. Всех бьют. И грех вам жаловаться, — полицейский разорвал моё заявление и бросил на пол. — Скажите спасибо, что он вас не запер в доме для больных умственно, а заботиться о вас. У Лебядкина золотое терпение.

Забота «брата» отдавалась болью во всём теле. А при такой угрозе вообще сбивала с ног.

— Думала, уйдёшь от брата? — вдруг заорал от двери хриплый голос. И запел:

Я пришёл к тебе с приветом,

Р-рассказать, что солнце встало,

Что оно гор-р-рьячим светом

По… лесам… затр-р-репетало.

Рассказать тебе, что я проснулся, чёрт тебя дери,

Если надежда на лучшее завтра бесследно растаяла, не стоит заглядывать и в послезавтра, живите настоящим.

#МариВыходВсвет

Утром мужик в ещё более страшном настроении. Он говорил отрывисто, морщился и тёр лоб, кинул в меня подгнившим яблоком. Попал, сволочь, и заявил:

— Идём. Будем изгонять из тебя бесов.

Я села на кровати, прижав ладони к коленям. Пальцы дрожали. Вчера я ещё верила, что это какая-то игра, розыгрыш, шоу с камерами, что я сегодня проснусь у себя в кровати, в отеле, в спа, да ладно, даже посреди грязной дороги неплохо было бы открыть глаза, только бы рядом с квадроциклом и телефоном.

Пожалуйста.

Но вот утро наступило…

И…

Где мои серые неинтересные будни?

Почему я опять в этом странном месте?

Совсем никто не придёт меня спасать?

Никаких полицейских, никаких суперменов, никакой защиты? Должен же быть в кошмаре хоть один положительный герой? И желательно, чтобы положил он не на меня. А то достал уже этот пьяный мужик, который называет себя моим братом и бьёт без повода. Это наказание за грехи?

Лебядкин торопил. Солнце ещё не встало, но он хотел, успел к утренней службе.

Теперь мне дали целый таз с водой, и я смогла помыть голову и оттереть кровь. Волосы прилипли к ране на затылке. Больно. Окунула мочалку в воду, провела по лицу. Вода стала розовой. Кожа шелушилась на локтях трескалась от холода и грязи. Плечи и спину я не могла достать, поворачиваться было больно.

По всем законам выживания я должна была уже умереть. Но хромое тело было на удивление живучим. Собственное отражение заставило меня вздрогнуть. Лицо было бледным, под глазами — тёмные круги. На лбу и щеке темнели синяки, жёлто-зелёные, как будто меня били уже несколько дней назад. Хотя подождите!

Меня и били.

И я даже знаю кто!

И наверняка это он меня на дороге приложил и бросил.

Урод!

Губы потрескались, на подбородке запеклась коричневая корка засохшей крови. Волосы поседели у висков, хотя мне только тридцать. Я подняла руку — на запястье тоже синяк. Хотелось побриться, сделать масочку для лица, вымыть волосы шампунем, а не куском мыла. Хотелось вернуться в свою квартиру, включить горячую воду, встать под душ и плакать, пока не кончится вода. Но здесь не было ни душа, ни крема, ни даже фена. Я расчесалась и заколола влажные волосы в прилизанный пучок.

На кровати обнаружилось темно-коричневое платье, от которого воняло нафталином и плесенью.

Понимая, что не могу спорить, молча натянула это тряпьё. Подол волочился по полу, рукава были длинными и закрывали кончики пальцев. В нём я казалась ещё бледнее и худее. Шея тянулась вверх, голова на ней была до ужаса огромной.

Я схватила пудру и попыталась скрыть синяки под глазами, но местная косметика по качеству была ужаснее, чем я предполагала. Пудра скаталась комочками и только ярче выделила белизну кожи.

— Идём же, — Лебядкин схватил меня за локоть и вывел на улицу. Воздух был холодным, сырой туман стелился над землёй.

Люди на улице оборачивались, косились на меня. Кто-то крестился. Кто-то шептался за спиной. Я чувствовала их взгляды. И мне было стыдно. За то, что я, взрослая женщина двадцать первого века, вынуждена идти за пьяным мужиком в этом уродливом платье, с синяками на лице, и за то, что меня ведут в церковь «изгонять бесов».

Я не успевала за Лебядкиным и хромала ещё сильнее.

Церковь была небольшой, каменной, но красивой, с золотым крестом на куполе. Внутри пахло воском, ладаном и сыростью. Свечи мерцали в полумраке. На аналое стоял пожилой священник. Борода его была аккуратно уложена.

В церкви было удивительно много народа.

Брат подтолкнул меня вперёд.

— Батюшка, одержимая. Два дня бродила, бредила. Помолитесь над ней.

Священник посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, по синякам, по опущенным глазам. Он не удивился, не высказал сомнений. Черканул крестом над моей головой и спросил

— Каешься? — Он явно не в первый раз принимал Лебядкина. В его руку перекочевало несколько купюр.

Меня передёрнуло. Я подошла ближе, встала на цыпочки и прошептала ему на ухо, чувствуя запах лука и старого пота от его бороды:

— Этот человек Каждый день меня избивает. Он садист. Пожалуйста, позовите городового. Дайте мне убежище. Я заплачу...

Священник отступил на шаг назад. Его глаза сузились.

— Одурманенная бесами, — сказал он громко, чтобы слышали все собравшиеся. — Бесы вложили в уста твои хульные слова на брата твоего. На колени! Молись! Покайся в блуде и непокорности!

И он взмахнул кадилом прямо мне в лицо. Дым обжёг глаза, в нос ударил резкий запах ладана. Я закашлялась.

— А вы точно священник? — возмутилась я задыхаясь.

— Всю службу простоишь на коленях, — ответил он грозно. — Тогда очистишься. Или дорога тебе в монастырь к затворницам. Там научат уму-разуму.

Просить помощи не стыдно, стыдно ничего не делать.

#МариДрузья

Священник говорил, люди стояли, я стояла на коленях и следила за Лебядкиным. Мне нужно всего пару секунд.

Простояв всю службу на коленях, я едва держалась на ногах, но улучив момент, рванула вон из церкви. Пока тут много народа, он не посмеет меня бить!

В огромных дверях церкви столкнулась с дамой, которая тоже спешила выйти из этого страшного места.

Я от отчаяния чуть не зарыдала. От столкновения я упала на колени, и боль уже не позволила подняться.

Высокая, пожилая, но красивая дама, в чёрном платье из дорогой шерсти, с накинутой на плечи шалью цвета воронова крыла, замерла. Губы её сжались в строгую линию.

— Что вы, милая, о чём вы просите? — внимательно посмотрела она на меня. На голове у неё была шляпка с чёрной вуалью, закрывающая лоб и немного глаза. — Вы несчастны? Вы нуждаетесь в вспоможении?

Я поняла, что сбежать не успела, но в голове появился план. И я радостно бросилась к даме.

— Нуждаюсь! Спасите, — прошептала я, сложив ладони так, будто молилась иконе. — Пожалуйста... он меня бьёт. Каждый день. Я не могу, я умру.

Дама тотчас же быстро вынула из кармана перламутровый портмоне, а из него бумажку и подала мне.

Я, ясное дело, взяла, десятирублёвая купюра выглядела как нарисованные деньги из театра. Специально такую большую сделали, чтобы издалека видно было?!

Надо валить отсюда, пока «мой братик» застыл в шоковом состоянии. При взгляде на него меня пробила мелкая дрожь.

Я засунула деньги в рукав и залепетала:

— Заберите меня отсюда…

— Вы дрожите, вам холодно? — всполошилась дама. Сняла со своих плеч шаль и накинула на меня. — Да встаньте же, встаньте с колен, прошу вас!

Я с трудом поднялась, в который раз прокляв этот ужасный спектакль.

— Где вы живете? Неужели никто, наконец, не знает, где она живёт? — нетерпеливо оглянулась кругом дама.

Вокруг нас столпились люди, и некоторые стали тыкать в меня пальцем.

— Кажется, это Лебядкиных-с, блаженная… — выдал меня один.

А я в ужасе закричала:

— Нет, я не Лебядкина! И вообще, никогда ей не была!

— Вот что я сделаю, я вас теперь, моя милая, с собой возьму, а от меня вас уже отвезут к вашему семейству; хотите ехать со мной? — неожиданно предложила дама, и я аж подскочила от счастья.

— Ах, хочу! — захлопала в ладоши, искоса следя за братом. Тот сделал шаг по направлению к нам. — Только быстрее!

Я схватила даму за руку и поволокла на выход.

Прямо у церкви стояла настоящая карета, чёрная, с блестящими колёсами и лакированными дверцами, как в кино. На козлах восседал кучер в тёмной ливрее.

— Ваша? — Я дождалась кивка дамы и полезла внутрь.

— Как! Вы хромаете! — вскричала дама в испуге и побледнела.

— Нормально всё! — я показала неприличный палец Лебядкину, выбегающему из церкви, он даже цилиндр снял и сжал в руках.

Ну все, больше я не вернусь туда!

Я счастливо рассмеялась.

И тут вспомнила о даме, которая уселась на сидении напротив меня.

— А как вас зовут? — уточнила у неё с улыбкой.

— Варвара Петровна, — хлопнула на меня глазами дама.

Помимо неё, в карете оказалась ещё молодая девушка, красивая, с вьющимися светлыми волосами, уложенными под шляпкой. Она теребила в руке веер и прикусывала губы, будто боясь что-то сказать.

Ехали недолго. Все эти три минуты я радовалась, что сбежала.

Жаль, что недолго. И ехали, и радовалась.

Если про вас пишут гадости, радуйтесь. Ваша жизнь достойна описания.

#МариСоветует

Локация поменялась. Мой новый дом был богатым, красивым и большим, настоящее поместье с белыми колоннами у входа, широким крыльцом, окнами с резными наличниками, со слугами, лакеями и прочей челядью.

Челядь… И откуда только слово такое вспомнилось?

В гостиной сидели двое мужчин, и, о жуть-жуткая, тот самый нервный Шатов, который трусов не носит.

Мы с ним вылупились друг на друга, и я мысленно пообещала ему голову открутить, если он меня сдаст Лебядкину. Тот, кажется, понял, голову в плечи втянул и не отсвечивал.

Все молчали, я осмотрела красивую мебель, ковры, картины на стенах, дорогие вазы и камин, старинный расписной потолок почти как в Эрмитаже. Воздух был тёплым — значит, где-то работали батареи. Я удовлетворённо кивнула.

Такая смена обстановки мне нравилась.

И всё, главное, такое настоящее, и опять-таки нигде нет камер. Но как-то же они контент передают зрителю! Не поверю, что такая массовка и обошлась без записи! Чем они финансироваться собираются?

— Стало быть, вы та самая Лебядкина? — задал мне вопрос пожилой мужчина, явно к Варваре Петровне тяготеющий. Он её прямо-таки глазами пожирал. Он поклонился мне и чуть приподнял шляпу.

И тут я заметила, что меня рассматривают даже внимательнее, чем я выискивала камеры. Каждый в зале, кроме разве что Шатова, смотрел на меня с интересом, явно ожидая чего-то.

И привезли не спасать, а судя по предвкушению на лицах, допрашивать или еще чего похуже.

И я мысленно взмолилась, чтобы они меня бить все вместе не ломанулись, а то тут только таким образом все вопросы решаются. Чего я очень бы не хотела.

И, конечно же, стала отнекиваться:

— Никакого отношения к вашим играм я не имею. О, мерси. — Это я сказала лакею, который принёс мне чашечку кофе. — Мне нужна защита, полиция и адвокат.

Я с благодарностью кивнула Варваре Петровне, присела диванчик рядом с красоткой с кудряшками в безвкусном розовом платье и сделала глоток.

Спа мне бы ещё. И массажиста…

— Стало быть, вы считаете себя в праве требовать от нас чего-либо? — задумчиво проговорила Варвара Петровна.

— Это просьба, а не требование. Я пришла к вам за помощью, неужели ваше православное сердце позволит себе оставить человека в беде? — Мой вопрос рассердил хозяйку, и она со звоном отставила чашку на низкий столик. Но промолчала.

Все терпеливо ждали, пока я допью. Под прицелом пяти пар глаз пить было неприятно, но я справилась. Изредка они переговаривались на французском. Явно обо мне.

За это время в гостиную набежал ещё народ: мать кудрявой красотки, которую звали Лизой, парнишка какой-то и ещё одна девушка, которая на меня смотрела с откровенным ужасом.

Вот ведь, все тут меня знают! Одна я такая не всеведущая.

— И что же мы готовы выслушать историю вашу несчастную, — подтолкнула меня к откровениям Варвара Петровна. Как хозяйка дома она расположилась на диване. Тоже пила кофе и теперь ждала зрелищ.

Я с сожалением покосилась на пустую чашку.

— Хорошо, будем играть по вашим правилам. Человек, что называет себя моим братом, тот самый ваш Лебядкин, пытался меня убить. Он проломил мне голову, а затем истязал плёткой. На мне места живого нет, — я задрала рукав, показывая синяк.

Все зароптали. Мужчины отвернулись, а дамы заругались на моё неприличие. Но меня было уже не остановить.

— И если вы не защитите меня, он точно меня убьёт. Точно вам говорю! — Я даже слезу пустила по-театральному большую. — Вы согласны жить в одном городе с убийцей?

Красоточка по имени Лиза пискнула и упала в обморок.

— Господин Лебядкин некоторое время сами их внизу ожидают-с и очень просили о себе доложить-с, — очень вовремя вмешался лакей.

— Это невозможно, Варвара Петровна, — с беспокойством выступил вдруг пожилой мужчина, подхватывая хозяйку дома под руку, — если позволите, это не такой человек, который может войти в общество, это… это… это невозможный человек, Варвара Петровна.

И я с ним согласилась.

— Вы же не отдадите меня ему? — Я подбежала к даме и, опустившись перед ней на колени, схватила за руки.

Нет, если они изменили локацию, назад меня не вернут. Быть такого не может.

Каким-то образом я нарвалась на очень мутную старушку, и её окружение тоже мутное.

Я вдруг подумала, что это всё очень подозрительно, и что-то мне напоминает. Но что-то очень нехорошее, даже неприятное. Смотрят на меня, как на клоуна в цирке.

И захотелось оказаться в другом месте, лучше в другом городе. Современном. В Дубае, например.

— Вы знаете, я не потерплю слухов, и все что вы говорите, это странное… — Тут уже сама Варвара Петровна запричитала и схватилась за сердце.

Ко мне подлетел Шатов и взялся меня поднимать.

— Что вы тут устроили? Как можно? Зачем так унижаться? — бормотал он, цепляясь за меня и вытягивая вверх. Он оказался удивительно сильным, но я отпихнула его руки.

Первое впечатление о мужчине — самое важное и, как правило, ошибочное.

#МариLove

Жена?!

Я уставилась на мою спасительницу. Потом поняла, что речь обо мне и красавчике. Это то есть я — его жена? Как в романах? О круто, он ведь ничего такой, мне нравится.

Генофонд у него великолепный. Даже жаловаться больше не буду. Вот сразу бы всех актёров показали, я б может и не волновалась бы так.

Сердце радостно застучало, гордость смиренно заткнулась, организм предвкушающе возрадовался.

Красавчик молча осмотрел всю нашу притихшую и ожидающую его ответа компанию, чинно и неторопливо подошёл ко мне. Остановился в паре шагов, обдав меня смесью дорогих духов.

И сказал:

— Вам нельзя быть здесь. — И так ласково сказал, нежно, что я насторожилась. Так с психами разговаривают, а я не псих. Ну, может, совсем немного теперь.

— Нет уж, я не вернусь в лачугу. Теперь я живу здесь, — ошарашила я его. И для надёжности ухватилась за колонну обеими руками. И мотнула головой, сбрасывая с себя непонятные чары этого мужчины. Афродизиак они распрыскали что ли?

В глазах красавчика мелькнул испуг, превратившийся в чистый, леденящий ужас. Я таких пронзительных глаз никогда не видела. Их будто подретушировали, чтобы они сияли ярче. И красавчик стал ещё ласковее:

— Подумайте о том, что вы девушка, а я хоть и самый преданный друг ваш, но всё же вам посторонний человек, не муж, не отец, не жених. — Я всё ещё держалась за колонну, и в тон красавчика прокралось раздражение. — Дайте же руку вашу и пойдёмте; я провожу вас до кареты и, если позволите, сам отвезу вас в ваш дом.

— Не позволю. — Я тоже ему улыбнулась. И стала говорить так же как и он: протяжно и ласково, отчего мои слова казались в этой обстановке еще безумнее, чем были на самом деле. И в тоже время интимнее. — Меня два дня убить пытались, не кормят и не дают телефон. Я предлагаю, закончить этот фарс. Самим-то не надоело?

Красавчик побелел, схватил меня за локоть и быстро зашептал мне на ухо:

— Прошу вас без сцен. Я клянусь, что приеду за вами в ближайшее время. Дайте сроку несколько дней. — И потащил меня к дверям.

Меня будто током прошибло. Тело обмякло и глупо повиновалось этому мужчине.

Но я-то знала, что там на улице ждёт мой маньяк с плёткой, чтобы опять мне накостылять. И вцепилась я в красавчика так сильно, будто день мой последний настал.

— Или вы меня переселяете в нормальную гостиницу, или я сожгу нафиг все ваши декорации. Уж не знаю, кто вам заплатил, но я клянусь, что вам больше. Кредит возьму, два возьму. — Я положила ладонь на его руку, наслаждаясь ощущением горячей кожи под тканью. И бросила взгляд на его штаны, гадая, стоит ли проверить достоверность актёра. Организм обрадовался и тут же решил, что стоит. Непременно стоит. Просто жизненно необходимо. — Ну хотите, я перед вами на колени встану?

Рядом с нами сразу нарисовался Шатов и с заиканием попросил:

— Мария Тимофеевна, вам лучше держать себя в руках. Идёмте, я провожу.

Я тут совсем развеселилась. А Шатов как почувствовал мои мыслишки, брюки руками подтянул. Не боись, орёл, с тебя штаны больше снимать не буду. Там неинтересно. А вот с красавчика…

Красавчик недоумённо нахмурился.

И тут его обошёл парнишка-тяфкалка. Он появился как бы из-под локтя красавчика и чуть ли не хвостом завилял.

Да, мне вспомнилось, что красавчик вместе с кем-то появился. Я просто не обратила внимания на второго мужчину. Он был не так харизматичен. И не располагал к себе, скорее отталкивал.

Есть такие люди, которые говорят быстро, ходят нервно и видок у них озабоченный. Они со всеми приветливые, и в то же время вечно где-то подворовывают и кого-то подсиживают. Такой юркий, крайне любезный тип мошеннической наружности. Остап Бендер без харизмы, потому что ни рожей, ни характером не вышел.

— О, это совершенно невероятная история, Мария Тимофеевна не в себе, — тявкал тип быстро и любезно, чем вызвал дополнительную неприязнь. — Она доброту принимает за любовь.

Я этого тявкалку сразу возненавидела. Особенно за это «не в себе». Да, я не в себе. Причём дословно.

Он ходил от одного человека к другому и каждому что-то да вякнул. Был он высокого роста, худой, с бледным лицом и нервными руками.

Я же поняла, что упускаю единственный шанс на горячую воду и нормальную одежду, но красавчик имел какую-то магнетическую власть надо мной. Стоило ему взглянуть на меня и я вся прямо увлажнялась от желания ему угодить. И не только я. Все девушки в комнате смотрели на него с таким же голодом.

Я не успела опомниться, а красавчик уже вытянул меня за дверь и заговорил неторопливо и с расстановкой, ведя по длинному коридору к выходу:

— О наших делать знать всем совсем необязательно. Ваш брат отвезёт вас и позаботится о вас.

— Вот уж нет, — я резко остановилась, и когда он оглянулся, и закрыла ему рот рукой. И само так получилось, что он рот просто открыл, а я размах не рассчитала и пальцы мои оказались у него между губ. Короче, он меня слегка укусил, и сам немного офигел от произошедшего. И, чуть ли не отплёвываясь, отшатнулся.

10.

Не стоит лишний раз налегать на еду, чаще всего это приводит к ВЕСомым последствиям.

#МариЖор

Я буквально выпала перед старым домом, откуда с таким трудом сбежала. Все мысли свелись к одному: поесть и свалить. Бледнолицый маньяк как раз набирал воду из колодца. Да, прямо ведром. Достал и прямо из ведра сделал глоток.

— Недолго тебе жить осталось, там бактерий больше, чем водорода, — буркнула я Бледному. Тот поперхнулся и закашлялся. — Мне нужна еда.

Бледный закашлялся сильнее.

— Я вам не слуга, Мария Тимофеевна, — он оставил ведро и поправил лёгкое пальтишко, которому я всё равно завидовала. Шаль, выданная названым братом, совсем не грела.

— По-братски помоги, а то голова уже кружится, — я отмела все его возражения. — Не оставишь же ты женщину в беде?

— Мне до вас никакого дела…

— Вот и отлично. Покормишь, и я отстану. По рукам?

Бледный кивнул, отвёл меня в свою каморку. Выдал чай и холодные пироги с капустой. Несвежие и кислые. Но всё равно очень вкусные. Я даже прослезилась. Так, хорошо было просто сидеть и кушать, запивая пироги чаем.

— А макиато на кокосовом молоке у вас нет? — уточнила, окончательно согревшись и насытившись. Стало хорошо и хотелось спать.

— Опять вы, Мария Тимофеевна, блаженствуете. — Бледный усмехнулся и покосился на часы.

Я прямо чувствовала, как ему не терпелось выставить меня, ему явно было неприятно моё общество. Но назло ему, я продолжала сидеть и даже подлила себе чаю. Сахара у Бледного не нашлось.

— Хочешь, чтобы все тебя оставили в покое? — Я подпёрла щеку кулаком. Если он так нервничает, значит, ему есть что скрывать? Вдруг я смогу разоблачить его? — Тогда расскажи, зачем вы всё это затеяли? Хотите свести меня с ума? Это шоу? Испытание?

— Откуда вы знаете про договорённость? — В голосе Бледного появилось беспокойство. Рука, сжимающая стеклянный стакан, слегка задрожала.

— Я всё сразу поняла.

— Неправду говорите.

— Вас посадят. — На самом деле, мне было обидно, что и он и трус Шатов бросили меня один на один с мучителем, и позволили ему избивать меня. Они обязаны заплатить за это.

— Вам бы, Мария Тимофеевна, отдохнуть. Вы устали, вот и глупости у вас на уме. Мои дела с Петром Степановичем вас не касаются. И попрошу вас не вмешиваться. Это моё решение, и я твёрдо буду стоять на своём…

Кажется, под эту монотонную и неторопливую речь я и уснула.

Следующее, что помню, это как меня трясут за плечо.

У него были острые, тонкие пальцы, костюм в светлую клетку, светлые волосы и едва заметные редкие усики. Тот самый Тявкалка тряхнул меня ещё раз и известил:

— Прошу вас за мной, Мария Тимофеевна. Николай Всеволодович просил перевести вас в другой дом.

Я проморгалась, пытаясь вспомнить, кто такой этот Николай Всеволодович? И как это Тявкалка здесь оказался?

А мужики уже вовсю таскали вещи в широкую телегу, в которой уже сидел Лебядкин. Вещи были завязаны в тюки и мешки, и «брат» развалился поверх них и вальяжно поигрывал короткой плёткой. Увидев эту картину, я попятилась. Но Тявкалка крепко держал меня за локоть и насильно усадил рядом с Лебядкиным.

— Просьба Николая Всеволодовича, — повторил он. И я вспомнила красавчика и его обещание. Может быть, они решили пересмотреть условия моего участия в шоу?

Бледный стоял рядом и с непоколебимым спокойствием наблюдал, как меня грузят вместе с вещами.

— А этого сразу можно убрать? — тыкнула я пальцем в «брата».

— Куда же мы денем родственника вашего, дорогая Мария Тимофеевна? — затявкал Тявкалка с улыбочкой, от которой усики его задвигались. — Нельзя, увы, выбрать для себя семью, это наше наказание. Но я вас преотличнейше понимаю. Сам имею несчастие страдать по тому же поводу.

— Вы не поняли, он опять будет меня бить, его изолировать надо!

— Помолчи, бешеная! — прикрикнул на меня Лебедкин и показал мне кулак.

Я тут же вся сжалась. Вспомнились и пироги, и чай. Я должна была сбежать, пока была возможность, а я всё прожрала! Дура!

Я не могу с ними никуда ехать!

А если новый дом — это не царские палаты красавчика?

Предчувствие било тревогу. Ладони вспотели, это мог быть страх перед Лебядкиным или просто паника. Я подорвалась, но тяжёлая рука «брата» усадила обратно.

А Тявкалка разулыбался.

— Так будет для всех сподручнее, дорогая наша Мария Тимофеевна. — И телега покатила по дороге, через мост.

11.

Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Любое дело лучше доверить профессионалам.

#МариЗлится

Мои мысли оказались пророческими. Привезли нас в старую лачугу. Что-то вроде деревянного барака на краю города.

Это явно было не улучшение жилищных условий. Это было издевательство. Но всё оказалось ещё хуже, чем я думала.

Стило переступит порог старой лачуги, Лебядкин тут же схватил меня за волосы и поволок в комнату.

Почему я вообще поверила этому красавчику и его Тявкалке? Знала же, что никто не станет меня защищать. Здесь всем параллельно на меня. И этот квест на выживание мне придётся пройти самой.

Лебядкин бил в живот, потом — по лицу, а когда я упала, начались удары по голове. Я пыталась бороться. Не зря же ходила на фитнес два раза в неделю: пресс качала, выпады делала, даже кикбоксинг пробовала. Но этот гад оказался сильнее. Гораздо сильнее. Он отобрал у меня деньги, бил и приговаривал:

— Все бесы из тебя выйдут! Будешь послушная! И тихая! Совсем осатанела! — И водой ещё мне в лицо брызгал. Как потом оказалось святой. И что самое ужасное, он был уверен в своём праве бить меня.

Несмотря на мои мольбы, ко мне, так никто и не пришёл на помощь. Видимо, для этого меня и увезли подальше. Чтобы никто не услышал моих криков.

Когда Лебядкин устал и завалился спать опять посередине комнаты на полу, я всё ещё была в сознании. Поесть было отчасти верным решением, это дало мне хоть какие-то силы.

Я посмотрела на свои тонкие руки, вытерла кровь с губ и приняла решение.

Больше он меня не тронет.

Тело, трясущееся при виде этого человека, содрогнулось от мысли, что придётся бороться против него. Но пока он спал, я смогла взять себя в руки и заставила тело повиноваться.

Я дождалась, пока Лебядкин захрапит особенно громко и смачно. Нашла в неразобранных, сваленных в углу вещах простыни и стопку газет, подкралась и привязала «брату» руки и ноги бельем к деревянной кровати. Попутно отметила, что изба совсем страшная и тёмная. Как можно было в такое место меня переселить?!

Зажала нос, стащила с Лебядкина потные носки, засунула шуршащие листы между босых грязных пальцев на ногах Лебядкина и подожгла.

Я никогда не обучалась пыткам и вряд ли выживу, если этот монстр вырвется. Но раз мне неоткуда ждать помощи, я помогу себе сама. Я видела кучу фильмов о том, как женщина может себя защитить.

Быть слабой — ещё не означает вечно терпеть побои. Я уж точно не собираюсь!

Мой братец заизвивался почти сразу же, закричал, как только почувствовал жар. Заегозил, пытаясь потушить свои ноги. Пламя как раз добралось до кожи.

— А ну, освободи! А не то выпорю! — пригрозил, распахнув глаза. И выгнулся, натянув простыни. Деревянная спинка хрустнула. Если развалится, плохо мне придется.

Но кровать вроде держалась, и я подождала, пока крик станет отчаяннее и безнадёжнее.

— Отпущу, если поклянёшься больше не бить меня и не трогать и не видеться со мной никогда. — Я хлестнула «брата» его же плёткой по груди.

Лебядкин мелко закивал, взгляд его наполнился ужасом.

— Больше никогда, ни разу. Ни пальцем, — запричитал быстро и сбивчиво. — Бес попутал, сестрица. Вот как ты мне ангелом видишься. Успокой свой характер!

— Если ты хоть раз ещё меня тронешь, я тебя убью. Понял?

— Что тут непонятного? Понял! Понял!

Несмотря на крики и уверения, я знала, что его исправит только два года в тюрьме или в армии.

Но не могла же я его реально убить?

Развязала и выставила Лебядкина за порог — прямо в чём был. Без обуви, без носков, без пальто. Захлопнула дверью и задвинула засов. Засов, кстати, единственное хорошее, что оказалось в новом доме.

«Будем брать партизанской войной», — подумала я, прислонившись лбом к засову. Дверь казалась такой ненадёжной, мне бы железный сейф и запереться в нём. Руки дрожали, я всё ещё подсознательно боялась Лебядкина, но теперь могла с ним бороться.

Следующий шаг — сесть на поезд и свалить из этого жуткого места.

Но выяснилась очередная очень неприятная вещь.

#МариЗлится

12.

Для женщины побег от проблем не является слабостью. Мы же и так слабый пол.

#МариВалит

Из-за постоянных побоев я совсем потерялась во времени. Прошёл день или два.

И когда я всё-таки вышла на улицу, уже почти стемнело. Как тут работают, я не знала, но ждать не могла. Чем скорее выберусь отсюда, тем лучше.

У меня не было денег и еды. И я не знала, как тут вызвать водителя. И даже не знала, где находится станция.

Но разве это могло меня остановить?

Решив, что таксисты город знают лучше, я пошла вдоль дороги в поисках кареты или извозчика.

Тёмная фигура вывернула из-за угла и дыхнула на меня перегаром.

— Далеко ли собралась, красавица?

— У меня брать нечего, и вообще я рябая и сумасшедшая! — выпалила быстро. — Найди мне коня. Пожалуйста.

Вор даже растерялся.

— У всех есть что-то, — он провёл грязным вонючим пальцем по моей щеке. Где же ты им ковырял, бомжара?

Я кивнула.

— Сифилис, глисты и дифтерия. Краснуха ещё, видишь пятна?

— Отлично! — обрадовался грабитель и потащил меня на обочину грязной дороги, швырнул в грязь и стал лапать под платьем.

Только этого мне для полного счастья не хватало!

Я извернулась и хлестнула гада плёткой, отобранной у брата. И рванула бежать. С хромотой это оказалось тяжелее, чем я думала. Но тут, слава богу, показалась моя изба, я шмыгнула в неё и закрылась на засов, проклиная это страшное место.

Еле дождалась рассвета, сомневаясь в надёжности засова, я подпёрла дверь деревянным столом. Наконец-то нормально помылась и расчесала волосы. Платьев адекватных в вещах не оказалось, но сильно я не искала. Не знаю, сколько бы я просидела. Я спала урывками, вздрагивала от шагов снаружи.

А утром раздался стук в дверь.

Я видимо, что слишком долго не выходила и лишила гадов шоу, поэтому меня будут выкуривать из логова, но я так просто не дамся! Я перехватила плётку в другую руку и вытерла вспотевшую ладонь о юбку платья.

— Мария Тимофеевна, доброго утра. Я хотел бы справиться о вашем самочувствии. Вчера вы бледны были, — раздалось из-за двери.

И я облегчённо вздохнула.

— Шатушка! — Распахнула дверь и обняла трусливого гада. — Ты-то мне и нужен! — На самом деле, кто угодно. Я оглядела улицу по сторонам. Разбойников нигде не было видно. И втянула парня в избушку.

Щёлкнул замок, стол вернулся на своё почётное место — подпирателя входа.

— Что это вы делаете? — опасливо покосился на плётку в моих руках гость.

А я отпустила его и разгладила ворот старенького сюртука.

— Нервничаю немного. Будь добр, дорогой друг, найди повозку и отвезли меня на станцию. Очень прошу.

Но на вокзале меня ждало разочарование.

Мужчина в окошке сказал странную вещь. Очень странную и неприятную.

За билет я должна была заплатить десять рублей, а у меня все деньги братец ненаглядный, чтоб ему в гробу вертеться, забрал. А идти по шпалам с хромотой, ой как неудобно.

Я посидела на деревянной скамеечке, раздумывая, а не заночевать ли на вокзале. Но толпа цыган меня страшила сильнее, чем перспектива встречи с Лебядкиным, и я повернулась к Шатову, терпеливо ожидающему моего решения. Он честно пересчитал медики в кармане. Бедолаге есть не на что было.

Я тут умру либо от голода, либо от стыда.

— Кто может дать мне… одолжить мне денег? я честно отдам. — спросила парня. Тот почесал густую пшеничную шевелюру неровными прядями падающую на глаза и хмыкнул.

— Ваш брат, у него всегда есть деньги.

Вот это неожиданно.

— Он мне кроме синяков не даст ничего, — я поджала губы. — Но выхода нет. Где ж его искать теперь.

— Так он у Кириллова же ночевал. После того как вы его избили, — сказал вдруг Шатов.

И я уставилась на него.

— А это где?

— Блаженная, — вздохнул парень и пошёл за извозчиком.

Кирилловым звали соседа Шатова. Вернее, звали его Алексей Нилович. То есть папа у него Нил. Как река в Египте.

И вот этот самый Нилович, оказывается, пригрел моего братика.

— Мария Тимофеевна, ваш брат отбыл, и мне не доложили, куда и когда вернётся, поэтому прошу вас подождать его в другом месте, — сухо попросил Кириллов, обходя меня вокруг.

Я уселась за его столом и нагло лопала пряники, запивая холодным чаем. Скатерть была липкой, стакан грязным. Я бы тоже всё отдала, чтобы очутиться в другом месте. Нилович, не дадим друг другу погибнуть?

— Дай десять рублей — уйду,— пообещала я. — Всё это он напокупал?

Кириллов, видимо, очень хотел от меня избавиться. Он вышел, а вернувшись, протянул ме мятую, скомканную в клубок купюру.

Жаль, что тут нет банковских карт.

И мне стало немного обидно, что Лебедкин нашёл где пригреться, а не замер на улице или не встретился с разбойником, как я.

13.

Если тебя не понимают, возможно, это не ты плохо объясняешь, а тебя просто не хотят слушать.

#МариОратор

Чай Кириллов заварил крепкий, прямо чифир, прямо в железном чайнике, который стоял на маленькой железной печке и был чёрным от копоти. В печи пылали дрова. И я передёрнулась, когда искра вылетела и приземлилась на пол. Никто не бросился её тушить. Тут, похоже, все напрочь позабыли о технике безопасности.

И о санитарных нормах.

Туалет всё ещё был на улице.

И о гуманном отношении к людям.

Меня так и не выпустили отсюда.

Я, конечно, уже не сильно надеялась. Но мало ли?

Так что я тихо сидела за столом, обхватив кружку обеими руками, и грелась. Пальцы всё ещё дрожали от холода и злости.

Шатов устроился в углу и молчаливо посматривал в мою сторону. На его взволнованном лице читались явные опасения насчёт моего благополучия. И вообще, выглядел он гораздо хуже меня, так, будто только что вышел из подвала, где его допрашивали трое суток без перерыва. Ну хоть одна хорошая новость.

— Слушайте, сходите к Тихону, — сказал мне вдруг Шатов. — Он бывший архиерей, по болезни живёт на покое, здесь в городе, в черте города, в нашем Ефимьевском Богородском монастыре.

— Психиатр? — оживилась я, отхлёбывая и кривясь. Сахара у Кириллова не нашлось.

— Отец божий.

— Спасибо, пока воздержусь. — Я заглотнула ещё несколько пряников. На сердце неспокойно было, а вдруг вернётся брат мой нелюбимый? А тут я. Но Кириллов предсказал, что до ночи не явится, и бить он меня не даст. Ну-ну.

Я теперь никому не верю.

И поправила плётку в левом рукаве.

— Сходите, чего вам полезнее будет? — настаивал Шатов, ероша спутанные волосы.

— Всерьёз пытаетесь душу мою спаси? Или разум? Думаете, мне помощь нужна?

— Конечно, нужна! Вы великомученица!

— Есть немного, — не стала спорить с ним. Чувствовала я себя не простой мученицей, а прямо за всё человечество вписавшейся. Так что пусть будет “великая». Хоть в чём-то.

Кириллов закатил глаза и внезапно встрял в наш разговор:

— Но в церкви из вас, скорее, бесов изгонять начнут, поэтому не ходите. Для вас это не безопасно.

— Может, и так. — Я тоже склонялась к мысли, что взаимодействовать со священнослужителями мне не стоит. — В любом случае в церкви я уже была. Не понравилось. Давайте так: вы говорите мне цель вашего мероприятия и условия выхода из него. А я плачу вам много денег. Гораздо больше, чем вам обещали за мои мучения. Намно-о-ого больше. Раз в пять? Договорились?

Мужчины переглянулись, пожали плечами и уставились на меня. Заговорил Шатов, медленно и очень аккуратно подбирая слова:

— Мария Тимофеевна, никто вас не неволит, и мы никоим образом не хотим вам навредить. Но вы должны успокоиться и взять себя в руки. Не кричите только…

— Сволочи вы, всё-таки, — улыбнулась двум наглым мордам, которые вовсю изображали вовлечённость в мою судьбу.

Ладно, поиграем.

— Итак, я, видимо, в прошлом? Год этак… — я припомнила полицию. — Тысяча восемьсот какой-то… И император у вас Российский… Александр Второй? Второй же?

— Тысяча восемьсот шестьдесят девятый, Мария Тимофеевна, — Кириллов поднялся, пошуровал за печкой и передал мне несколько газет. Здесь, видимо, принято собирать макулатуру. — Да, венценосный император Александр II Николаевич Романов.

— А я, стало быть, тут от покушения его спасти должна и всю Россию?

— Покушения? — Оба побледнели, и Шатов даже выронил пряник на пол. Впрочем, поднял тут же и в рот засунул.

Танки грязи не боятся, они её едят.

— Ну, так в Питере же стоит «Спас на крови», где его убили. Я там на экскурсии была. Только год точный не помню, надо покопаться в чертогах памяти.

— Вы, ежели, слышали чего, Мария Тимофеевна, забудьте, — прошептал Шатов, оглядываясь на дверь. Он запустил клешню в волосы и нервно зачесался.

— Тогда зачем? Зачем все эти декорации? Перевоспитать меня? Спасти кого-то другого? — Я нахмурилась.

Обычно в квесте вводную дают, а тут только по шее дали. Хоть и не один раз, но толку мало.

Наверное, надо было раньше выяснить условия игры. Может быть, уже бы выпуталась.

Но всё было как-то неприятно, и участвовать не хотелось совсем. Но сейчас, разглядывая чёрно-белую газету с рисунками вместо фотографий и со странным шрифтом с крестообразный ять, я немного успокоилась.

Пункт первый: добыть информацию.

— Хорошо. Допустим, я приняла правила. Прошлое. Ладно. Какое задание? Что надо делать?

— Ничего, просто живите, — буркнул Шатов. — Счастливой будьте.

— Если так надо, я любое задание могу выполнить, — я подмигнула. — Даже самое невероятное.

Шатов подавился чаем, а Кириллов почему-то прикрыл брюки ладонью.

14.

Если для вас развернули реку —

это угроза, а не знак.

#МариЗнаки

Меня определили спать в комнаты, где я раньше жила с Лебядкиным. Оказалось, что Шатов гнездился под крышей в мезонине, Кириллов — в пристройке. А две хорошие жилые комнаты снимал Лебядкин.

Я удивилась такому соседству и тому, что комнаты эти заперли и даже заколотили досками. Общими усилиями доски удалось отодрать. Но не все. Я попросила не выдавать моего места пребывания, опасаясь, что Лебядкин будет меня искать. Мы оставили три доски сверху, и мне пришлось пригнуться, чтобы пролезть под оставшимися.

На правах сестры я стащила из вещей Лебядкина немного денег. Попадёт, конечно, Кириллову. Но это уже не мои проблемы. Заслужил парень. Нечего ютить всякий сброд по ночам.

Кириллов обещал, что будет следить за Лебядкиным и больше бить меня не позволит. Не то чтобы я сильно прониклась обещанием, но что-то мне подсказывало, что он немного сожалеет о своём бездействии. Так же как и Шатов, который всячески пытался меня наставить на путь истинный и даже отвести к отцу Тихону. Я и сама подумывала, что можно бы сгонять, а то такое ощущение было, что я чего-то упускаю во всём происходящем кошмаре.

И немного схожу с ума. Или множко.

С утра первым же делом я опять съездила на вокзал, перепроверила расписание отправлений, и что мой билет активен. Как ни странно, билеты тут продавали не по паспортам. И чтобы уехать мне понадобиться просто показать кусочек зелёной бумаги со штампом об оплате. Его я хранила в лифе платья, не на секунду не теряя из вида.

Знание, что до конца моей каторги осталось шесть дней, крайне улучшило настроение.

Я прошлась по улице, отмечая, что все люди, абсолютно все соблюдают исторический стиль одежды, передвигаются на лошадях верхом или в каретах. И нигде нет проводов или электричества.

Фонари стоят, но их зажигают керосином, я специально у дворника уточнила. И сам дворник был аутентичным: носил белый передник на длинное черное пальто.

Возле церкви была вывешена икона, люди приносили к ней деньги и драгоценности. Из перешёптывания толпы я поняла, что кто-то украл серебряный оклад иконы и убил сторожа церкви. Б-р-р, какие страсти.

Что это всё? Для чего кому-то такое делать? Если бы это было шоу я бы заметила камеры. зрителей.

И ещё: я узнала улицы. В Твери я часто бывала. И пройдя по главной улице, мимо рынка и большого здания с магазинами, которое называлось «Гостиным двором», я вышла к красивому жёлтому дворцу, обнесённому забором.

Путевой дворец Екатерины II.

И кажется, действующий. Люди за оградой, во всяком случае, бегали очень активно. Там я была один раз на экскурсии, сразу после того, как закончили его реставрацию.

Могло ли быть несколько очень похожих дворцов в России? Два, например?

Так. Мне нужен план города.

Его я затребовала у Кириллова, как у архитектора. После некоторых возражений и бурчания он отвёл меня в городской архив, и там я убедилась, что окончательно сошла с ума.

И улицы, и дома, и даже изгиб реки — всё совпадало с городом под названием Тверь. Моей исторической родиной, я там выросла. И если дома и одежду можно воссоздать, то как можно найти реку с такими же берегами, как у Волги?!

Не могли же они вырыть реку специально для меня?!

Я обессиленно закрыла лицо руками.

Одно из двух: либо я сумасшедшая, либо я в прошлом.

— Я ещё не видел людей, которых бы настолько расстроила карта города, – Кириллов подставил лицо осеннему солнцу. Он смотрелся нищим вампиром в потёртом пальто, решившим прогуляться днём.

— А что бы ты сделал, если бы знал, что произойдёт с этим миром?

— Уточните, что именно произойдёт? Потом засуха? Болезни?

– И это тоже. И война. Много воин. И революция…

— Говорите тише, не к чему вам угодить в тюрьму. Я бы сделал всё возможное, чтобы повернуть мир, так как мне выгодно. И спас бы всех, кто мог бы погибнуть. — Кириллов улыбнулся.

Его доброжелательность граничила с откровенной скукой. Он шёл чуть быстрее меня, явно надеясь избавиться от меня как можно скорее.

15.

Прыжки во времени должны сопровождаться психологической поддержкой. Или молитвой.

#МариХроника

Обратно шли пешком, Кириллов сочувственно молчал. Я ругалась, по постепенно успокоилась.

В общем и целом, когда меня перестали постоянно бить, я махнула рукой на весь спектакль и решила пожить немного провинциальной барышней. Дома я в основном занималась ведением блога в инсте* (Примечание: продукт компании Meta, которая признана экстремистской организацией в России). Продавала своё лицо, так сказать. Которое было очень даже хорошенькое. Теперь я поняла, что лишилась спортивной фигуры и привлекательности, то есть это было не моё тело. Хотя выглядела я почти как раньше, создавалось ощущение, что я стала худшей копией себя прошлой.

Попа обвисла, а я её качала почти ежедневно, волосы пожухли, кожа сухая и серая. Хуже всего была, конечно, хромота. Правая нога была короче левой и постоянно подкашивалась, каждый шаг давался с трудом.

И самое важное: у меня не было шрама на ноге. Я ещё в детстве упала на железяку, а теперь хромала на эту же ногу, но шрама не было. Я не могла так сильно измениться всего за пару дней.

Могло ли это означать, что это не моё тело?

Мой разум забросили в далёкое прошлое, в чужое тело?

Теперь я почти смогла это признать.

И пришла к соглашению со своей психикой в том, что если произошло что-то сверхъестественное, мне лучше принять правила игры и дождаться подходящего момента, чтобы вырваться отсюда. Даже если это прошлое, я найду выход, если это шоу — тем более.

Как сказал Шатов, надо просто жить.

Это же лучше, чем думать, что я сумасшедшая и лежу в палате с диагнозом и уткой. Каким бы безумным ни было это предположение, оно привлекательнее справки от психолога.

Так что пока так.

Но я не собиралась сидеть сложа руки.

Поэтому я дала себе один день отдыха, а на следующее утро изучила газеты из макулатуры Кириллова.

Реформы в России идут, но медленно. Крестьяне свободны, но голодные. Города растут, но в них — нищета, сыпной тиф и где-то свирепствует холера. Боже, я даже не знаю, что такое «тиф» и как он лечится!

В Севастополе по инициативе Эдуарда Тотлебена и других участников обороны города открылся музей русского Черноморского флота.

В Мюнхене состоялась премьера оперы Ричарда Вагнера «Das Rheingold».

(примечание: «Золото Рейна». Это первая часть (пролог или «предвечерие») грандиозной оперной тетралогии Рихарда Вагнера «Кольцо нибелунга» (Der Ring des Nibelungen)

На американском фондовом рынке произошла «Чёрная пятница»: курс золота упал на 30% из-за массового вброса драгметалла на рынок Казначейством США.

— Благодарю тебя, госпожа удача, что я не в Америку угодила в тело рабыни какой-нибудь, — произнесла в потолок. Не негритянка уже здорово!

И уткнулась дальше в газеты.

Рабочие закрытой фабрики Шпигулиных вышли на улицы и требуют работы и денег.

Осень будет дождливой, а зима холодной.

Дворянин, сорока лет, с небольшим имением, желал вступить в брак с девицею, образованною, не старше двадцати лет, с приданым. Имеющих цель, просил писать с изложением обстоятельств и присовокуплением фотографии.

Это всё было занимательно и странно.

Как далеко распространяется действие этого мира? Или этого века?

Мне нужно записать ключевые события истории и понять, почему я оказалась именно в этом времени и в этом месте.

В мире не бывает совпадений.

Наверняка есть какая-то цель. Выполню задание, и меня отпустят.

Кто и куда отпустит, пока не уточняла даже в мыслях.

А цель для меня оставалась загадкой и опасностью.

Я сбегала к Кириллову и утащила у него несколько листов и карандаш. Хорошо хоть тут грифель уже изобрели.

Историк из меня оказался плохой. Я исписала половину листа и выдохлась. Всё моё читерство в виде информации о будущем уместилось на двадцати шести строчках.

Всё-таки жаль, что я невнимательно слушала на уроках в школе. Я могла сказать, когда начнётся мировая война, но не знала, что произойдёт в промежутке между 1870-м и 1912-м годами. Получалось, что я абсолютно бесполезная для Российской империи.

Кроме своей никчёмности, я осознала ещё одну вещь: мне нужны деньги.

Соседи ещё кормили меня, но долго это продолжаться не будет. Они сами нищеброды. Куда им удовлетворить мои потребности?

Чем тут зарабатывают на жизнь, я не представляла. Да и эта Мария явно не работала.

Я осмотрела свои руки.

Единственный мой навык: хорошо подвешенный язык и умение продавать свою внешность. Внешность, которой теперь у меня нет.

Минус ресурс.

И что я же умею?

Я вспомнила свой факультет менеджмента, с которого ушла на втором курсе ради прибыльного аккаунта и совсем расстроилась.

16.

Вся наша жизнь — театр.

#МариПоняла

Голос сверху был знаком мне.

Я на цыпочках прокралась по боковой лестнице из сеней в мезонин. В комнате Шатова горел один фонарь, и сквозь щели между дверью и косяком пробивался тусклый свет.

Разглядеть что-либо было трудно, но голосов я различала два: Шатова и его гостя.

Мужчины разговаривали о Боге и о России.

Ну, конечно, чем ещё ночью заниматься в 1870 году ночью двум мужикам? Не сериалы же смотреть.

Темы были слишком философскими и скучными, послушав пару минут, я развернулась, собираясь уйти, но неудачно встала на правую ногу, как раз на ту, на которую хромаю. Стопа подвернулась, и я кубарем покатилась вниз.

Грохот стоял такой, что я и сама испугалась. Будто летела не я, а корова какая-то, вместе с собой повалившая всю лестницу.

Пока я приходила в себя, в сенях появился Кириллов с топором руках. А потом и растрёпанный Шатов спустился.

— Вы в порядке, Мария Тимофеевна? — спросил приятный мужской голос.

Он принадлежал гостю Шатова — Красавчику, которого я видела в богатом доме. Мой внеплановый муж-обманщик. Высокий, стройный, с идеальными скулами и взглядом, от которого у меня мигом потекли слюни и мыслишки пошленькие.

— Мне сказали, что вы в Заречье… Прочем, так даже сподручнее. Могу я с вами поговорить? — добавил он.

Я насторожилась. Но согласилась.

— У Кириллова поболтаем, — сказала я и протянула Красавчику руку.

Он помог мне подняться. Я удивилась, какие у него тёплые, мягкие и ухоженные руки. Мне даже стыдно за свои обломанные ногти стало.

Кириллов насупился, явно не одобряя моего решения, но гостеприимно махнул топором в сторону пристройки.

Кажется, Кириллов уже спал. На его кровати валялось скомканное одеяло, а лампа не горела. На столе стояли две чашки.

Кириллов организовал свет, убрал стол. Помялся у двери, потом понял, что гость ждёт, пока он оставит нас наедине, и ушёл в ночь, плотно прикрыв за собой дверь. С топором ушёл, что хорошо, наверное. Хоть и навевает тревожные мысли.

Красавчик долго неподвижно стоял у стола. Пронзительно смотрел мне в лицо, будто пытался прочитать мои мысли. Потом вдруг улыбнулся — так мило и сладко, что мне скулы свело от предчувствия неприятностей.

— Виноват, напугал вас, Марья Тимофеевна, нечаянным приходом, — сказал он дружелюбнейшим тоном.

— Здравствуйте, — кивнула я, пытаясь вспомнить, откуда я его знаю. Кроме нашей прошлой встречи я точно его уже видела.

Да, он красивый. Очень. Может, поэтому он кажется таким знакомым? Актёр какой-то? Из русского сериала? Я уже говорила, что ненавижу русские сериалы?

Помнилось, он тогда сказал, что я его жена. Или невеста. Но пошутил. И я тоже шутканула. И его гипнотизёрские способности мне не нравятся, потому что прошлая встреча как в тумане у меня.

— Оправьтесь, полноте, чего бояться? Неужто вы меня не узнали? — спросил Красавчик с нажимом. Он подошёл, упёрся руками в стол и опять стал милее и дружелюбнее. — Я как понял: вам с братом худо было жить без меня?

— Серьёзно? — фыркнула я, усевшись за стол и сожалея, что ни чая, ни пряников ни осталось. — неделя прошла! Лебядкин бы меня уже насмерть забил, если бы я его не подожгла. Но за заботу спасибо.

— Подожгли брата?

— Пятки подпалила. Вы-то, спрашивается, зачем появились? Скажите, пожалуйста. — Я невольно перешла на «вы». Этому господину было неудобно тыкать. Он казался таким воспитанным. И таким… богатым. Да, наверное, он тут местная звезда.

— А не хотите ли опять в монастырь? — внезапно спросила «звезда».

— Знаете, господин… — Я пощёлкала пальцами, от возмущения его имя забылось.

— Николай Всеволодович. Ставрогин.

— Ставрогин, Николай Всеволодович… — я покатала имя по губам. Хорошее имя, красивое, благородное.

Знакомое. Точно.

Что-то щёлкнуло у меня в голове.

И тут до меня дошло.

Ставрогин.

Шатов.

Лебядкина.

Спектакль шёл. Хэштеги банились.

— Вы — Николай Ставрогин, сын Ставрогиной? Богатый и красивый? — нахмурилась я, потом зажмурилась и схватилась за голову. — Серьёзно? Достоевский? — Я чуть не расхохоталась. — Вы что, решили мне тут «Бесов» поставить?

Теперь нахмурился Красавчик.

Попала в прошлое?!

Вот что за дичь?

Эти дебилы-организаторы не додумались взять оригинальный сюжет! Они решили использовать классику!

— Фёдор Михайлович в гробу вертится от ваших сценариев! Надо же так произведение испортить! Это же классика! Ты даже не похож на Ставрогина!!! — рявкнула я на… на Ставрогина, получается. Тьфу! — Настоящий Ставрогин — брутальный мужик, красавчик, мечта всех женщин! А ты — бледная моль, тут расселся!

17.

Запоминайте, что читаете. Классика или нет,

никогда не знаешь, куда тебя закинет.

#МариСоветует

Шатов и Кириллов расставляли мебель в пристройке. Шатов изредка вздыхал, даже покраснел, бедняга. Из его стенаний я поняла, что ему было стыдно за всё происходящее и особенно за проведение Ставрогина. А Кириллов ругался сквозь зубы, что пустил меня свою комнату, весь род Лебядкиных сумасшедший, и мы ему последний стул сломали. У лампы отбился носик колбы, но она работала. И теперь пламя то и дело тянулось к потолку через острые сколы.

Я так и сидела в углу. Хохотать перестала, уже хорошо. Истерика немного отпустила.

Но я всë ещë пребывала в странном, будто пьяном состоянии. Происходящее казалось кошмарным бредом. Причём абсурдным и нереальным.

Я даже ущипнула себя за руку. Не проснулась, конечно. Если бы отсюда можно было проснуться, я бы ещё от избиений Лебядкина в психушке очнулась.

— Чего он хотел? — Кириллов опустился на пол рядом со мной.

Даже за руку меня взял и ободряюще похлопал.

Шатов уже ушёл, а я и не заметила. Видимо, Кириллову надоело терпеть меня, вот он и снизошёл до разговора.

Я пожала плечами и сказала:

— Походу, я его жена.

— Вы бредите. Он же дворянин. А вы нищенка и калека.

— Хочешь сказать, что я вру?

— Мне кажется, вы запутались. Слишком много тревог для вас. Чай…

— Ещё слово про чай и я тебе его за шиворот вылью, — угрюмо пригрозила я. — Первое: я не вру. Второе: Я не считаю себя бедной. Третье: У меня есть мозги. И тут я тоже могу стать популярной. А значит — разбогатею и прославлюсь.

— Чем?

— Книгу напишу. — Ляпнула быстро, хотя я и сама пока не придумала. — Или изобрету что-нибудь.

— Вы? — Кириллов вскочил как ужаленный и принялся ходить по комнате — туда-сюда, туда-сюда, как маятник в горизонте. На лице его читалось недоверие и беспокойство. — Это смешно. Вы даже писать-то не умеете.

— Тогда я изобрету ручку! — нашлась я. — И я умею писать! Просто не пером!

Кириллов остановился, посмотрел на меня долго.

— Странная вы.

— Да, блаженная, — кивнула я. — Я знаю.

Он усмехнулся, выпил воды прямо из носика чайника и опять сел на пол возле меня. Помолчал. Потом спросил:

— Вы недовольны? Я должен был прийти раньше?

— Ну что ты… — вздохнула я, не скрывая сарказма. — Спасибо, что вообще явились и вы спасли меня от этого психа. Но я реально недовольна. Я хочу домой.

— А где ваш дом?

— В столице.

— Но поезд у вас до Москвы.

Я открыла рот, чтобы ткнуть Кириллова в его же глупость, и закрыла. Да, в Российской Империи же столица в Петербурге была.

— Плевать. Потом решу ситуацию.

Я привалилась к стене. Голова кружилась. Тело ныло. Всё внутри требовало сна и немного алкоголя (на самом деле, требовало очень много, чтобы уже забыться и расслабиться), но разум не давал расслабиться.

— Я провожу вас до комнаты, — сказал Кириллов и взял керосиновую лампу. Свет качнулся по стенам.

— Стой! — окликнула я. — Дай бумагу и ручку. Тьфу… перо, блин. Карандаш.

Он молча подал мне лист и новый карандаш. Я прижала к груди это богатство, пролезла в свою комнату, подождала, пока Кириллов поставит лампу на стол, и начала писать всё, что знала о романе, в который попала.

Писала быстро, руки дрожали, буквы кривились и сбивались в кучу. Ещё и лампа чадила.

Это же надо!

И кто бы подумал!

Классика! Достоевский.

Как бы всех вас разыскать-то в чертогах памяти? Самое смешное, что мне даже говорили, что я тёзка этой самой Лебядкиной.

А я даже не подумала о возможности реконструкции целого романа. То есть игры по Средиземью, по моему мнению, это нормально, но игры по Достоевскому — полная клиника.

Я напряглась, побилась головой о стол и наконец, вспомнила.

Ставрогин — главный герой романа. Убийца и франт. «Загадочного принца», дворянин, которого Верховенский пытается завлечь в кружок революционеров.

Умрёт.

Верховенский Пётр — главный злодей, манипулятор. Плетёт интриги, сеет хаос в городе и доводит ситуацию до безумия. Организует убийство бывшего соратника Шатова, который отказывается ему подчиниться.

Шатов — второстепенный герой, который пытается выйти из кружка революционеров.

Умрёт.

У него есть жена и, кажется, родится ребёнок…

Они тоже умрут.

Лиза — девушка красивая, с кудряшками в ярком платье, я видела её в первую встречу со Ставрогиным, она влюблена в главного героя.

18.

Если знание — это сила, получается,

Бог — это тот, кто прочитал эпилог?

#МариВопрос

— Кто этот ваш Достоевский? — спросил Кириллов.

— Это писатель, в чьей книге вы тут живёте, — сказала я, глядя прямо ему в глаза. — Так что можете прекратить этот спектакль.

— Мария Тимофеевна, вы, бесспорно, потеряны после случившегося и не можете отличить реальность от выдумки… — начал он, но я перебила.

— Я тебе сейчас в глаз дам, дорогой сволочной актёришка. То, что я Ставрогина не убила, это только от потрясения. И до него руки дотянутся. Вы не думайте, я всех вас засужу за издевательства.

— Хорошо, как скажете.

Я усмехнулась, глядя на то, как он манерно перебирает руками манжеты. Будто и впрямь какой-то исторический персонаж.

А я ведь почти поверила, что в прошлое попала. Реку они для меня развернули, бобры, блин. Как?!

Это может быть какая-то шестимерная реконструкция, виртуальная реальность. Всё что угодно.

— Вы придумали всё это… — Кириллов кивнул на исписанный листок у меня на столе. — Чтобы прославиться?

— Это вы слизали это, чтобы поглумиться! А я вспомнила. Потому что меня чуть не задушил Ставрогин. Это довольно редкая фамилия. Когда тебя душат, сразу лучше вспоминается. И как я сразу не поняла, что это «Бесы»?! Вы же знаете, что это книга?!

Но Кириллов отрицательно помотал головой. И, на всякий случай, прижал к себе пояс штанов.

— Вы же чувствуете, что повторяете чужие слова! Да, что-то было там про слабохарактерного никчёмного слабака, не интересующегося ничем, кроме него самого, — ехидно кольнула Кириллова.

— Это вы про меня? — Он чуть наклонил голову и даже кашлянул от неожиданности.

— Не хотела вас обидеть, ведь на правду не обижаются, но вам действительно плевать на всех в этой истории. И на Шатова, и на Ставрогина, и на меня уж очень сильно!

— На правду не обижаются, Мария Тимофеевна, вы сумасшедшая.

— Мы все играем свои роли. Автор вам и родитель, и бог. И вы не можете отступить от сюжета. Я права?

— Человек сам себе бог. — Кириллов нахмурился и распрямился, явно собираясь спорить. Но я кивнула.

— Согласна. Но вы немного не люди. Вы актёры с прописанным сценарием. Каждый из вас знает, что должен сделать, и сделает это. Шатов — умрёт. — Я стала загибать пальцы. — Верховенский — выстрелит. А ты станешь козлом отпущения, — мстительно отчеканила я. — или просто козлом…

— Откуда эти ваши выводы?

— Достоевский так написал. Он автор романа. Вы не читали историю, по которой работаете? — я рассмеялась.

— Опять ваш Достоевский...

— Отец и мать русской классической депрессии. Бог имперского нуара, основатель триллера и гениальный писатель. Приятно познакомиться, — я шутливо кивнула.

— И теперь вы себя считаете Богом? — с подозрением поинтересовался Кириллов, а я задумалась.

Если знание — это сила. Означает ли это, что я всесильна, если знаю конец истории?

— Скорее всего, нет, но я обладаю определённой силой и могу спасти вас, если захочу. — Решила я проблему сверхсилы. Хотя было бы прикольно.

— От чего?

— От смерти, конечно!

— Смерти нет.

— Кончено же есть! Это забвение! Думаешь, ты умрёшь и тут толпа соберётся тебя поминать? Всем плевать будет! Даже на Ставрогина всем будет плевать. Мне лично только Лизу жалко было. Но её я спасу.

Кириллов отошёл от меня на шаг.

— Я замыслил это потому, что хочу победить в этом! Докажу, что сильнее Бога. И стану сам сверхчеловеком! Преодолею страх смерти…

— Ты станешь разлагающимся биоматериалом, о существовании которого будут знать только черви, пожирающее его. — Я даже кулаком стукнула по столу, хотя и понимала, что спорить с ним бесполезно. Он играет свою роль и вряд ли послушает доводы рассудка. — Это как минимум унизительно. Я, например, хочу, чтобы меня кремировали и пепел на луне развеяли.

— У вас большая фантазия.

— Зато сколько приключений для моих детей! Они меня точно всю жизнь будут помнить. Ведь благодаря мне они слетают на луну!

— Ставить невыполнимые задачи, не значит делать добрые дела.

— Чтоб ты знал, в моём времени уже флаг на луне поставили, недалеко и до экскурсий. Я очень надеюсь.

— Если бы вы изучали астрономию, вы бы знали, насколько далеко луна. И не говорили глупостей. — Кириллов нахмурился, будто он до этого был уверен, что я всё знаю, а тут я вдруг стала странное говорить.

— Это мечта, а не глупость. И никто мне не может запретить мечтать. Тобой управляет желание автора и прописанный сценарий. Тебе бы для начала стать просто человеком, а не планктоном.

— Никто не может управлять человеком! — воскликнул он, но без огня, скорее — как будто повторял заученное. Заново вбивал в себя свои же мысли.

19.

Любые изменения начинаются с малого.

С ноготочков, с бровок, с татуажа.

#МариРестайлинг

Я разозлилась и на Кириллова, и на всех вокруг. Мне было так обидно, что всё это лишь спектакль. Это же я теперь Россию спасти не смогу! А ведь уже уже настроилась! Было б это прошлое, я б таких дел наворотила! В хорошем, естественно, смысле.

А теперь? В романе все события в одном городе! А это значит, они не выпустят меня за его пределы.

Страх холодком прополз по позвоночнику.

И утром я побежала проверять вокзал.

Одноэтажное здание терпеливо стояло на месте и сбегать никуда не собиралось, рельсы тоже лежали спокойно.

Я выдохнула. Ладно. И что теперь?

Первое, что пришло в голову — это привести себя в порядок. Если уж меня заперли в этом городе. Надо соответствовать.

Вооружившись информацией от Шатова, я пошла к модистке в магазин готового платья. Розовое чудо с синими цветочками я торжественно сожгла. Вместо него купила тёмно-серую юбку до щиколотки, белую рубашку с высоким воротом и жилетку из плотной шерсти с красивой вышивкой на груди. Шляпку серую с полями и кожаную обувь на каблучке.

И велела сапожнику сделать каблук на правом ботинке чуть выше — на два сантиметра. Он поставил несколько дополнительных набоек прямо при мне, и теперь я почти не хромала.

А ещё купила деревянную трость. С медной ручкой в виде черепа. Просто не смогла пройти мимо. В ней ещё и лезвие спрятанное оказалось. Мне сначала её продавать не хотели, потому что трость исключительно мужская и негоже девушке с черепами ходить. Но я как в руки её взяла, так и не выпустила.

Хромота с ней почти не чувствовалась.

Волосы, хоть убей, были тонкими, тусклыми и сухими. Решила, что делаю потом комплексное восстановление с маской и кератином, а пока купила себе парик. Такие длинные золотистые волосы до спины, из хвоста лошади, какой-то, судя по плотности и жёсткости. Но меня они вполне устраивали.

Подвела брови, раздобыла у продавщицы румяна, пудру и аналог помады. Буквально через шесть часов я стала нравиться себе в зеркале. Не идеал, конечно. Но уже и не уродка. Даже глаза засияли, они так и остались бледно-серыми. Но теперь казались скорее загадочными, чем больными.

Работница магазина, которую я заставила бегать вокруг меня весь день, восторженно ахнула, увидев мой новый образ. И даже перчатки мне презентовала.

— Я всем скажу, где купила наряды. К вам повалят покупатели, — пообещала я, жалея, что не подготовила визитки.

За все хлопоты оставила расписку от Ставрогина. Так и написала на листках, который мне выдал Кириллов:

«Я, Ставрогин Николай, готов понести затраты за Марию Тимофеевну Лебядкину».

Собиралась дописать: «как за жену свою и единственную любовь», но побоялась, что никто не поверит, и ограничилась миролюбивым «в муниципально-благотворительных целях». Пусть гадают, что сия красота означает. Нарисовала таких писем я десяток. Всю ночь работала, пока бумага не закончилась.

Вопрос денег стоял очень остро.

А мне ещё нужна была еда и новая квартира.

Когда выходила из лавки модистки, на меня налетел мелкий пацан. Ударившись об меня, он споткнулся и растянулся в грязи, заляпав моё новое платье.

Я прищурилась, размышляя, прибить его или заставить чистить мне одежду. Что за непруха такая? Вот стоило только принарядиться!

— Держи вора! Он хлеб у меня украл! — Заорали рядом, и быстрые шаги взбаламутили грязь. — Сейчас покажу, как воровать!

К нам, задыхаясь и расталкивая людей, подбежал толстый мужик. Лицо у него было как у разъярённого быка, красное и злобное, на голове красовалась чёрная фуражка с красным цветком, как у казаков. И поверх одежды он натянул белый передник. Ткань передника трещала от того, как сильно её натянули, живот у мужика был огромным.

Бык схватил ребёнка за рваную рубаху и поднял в воздух на вытянутой руке.

Тут я увидела, что мальчик почти рыдает, глаза у него испуганные до ужаса, а к груди он прижимает надкусанный белый хлеб, вымазанный в грязи.

Я отряхнула платье и очень вежливо попросила:

— Отпустите ребёнка. За хлеб я заплачу, раз уж у вас совести нет.

— У меня совести нет? Он ворует целыми днями! Обнёс половину города! Розгами его надо!

— Этот ребёнок должен учиться, а не бегать по улицам. Вы должны были накормить его и отвести к родителям.

— У меня нет родителей, — пискнул мальчик, извиваясь и пытаясь вырваться.

— Тогда надо было найти для ребёнка дом!

— Я тебе святой, что ли, его бесплатно кормить вора? Ты сумасшедшая? — рявкнул на меня Бык и стал наступать в моём направлении.

Если б не знала, что тут все сценарий читали, удивилась бы. А так понятно, откуда он меня знает!

— Что вы за люди такие?! — совсем рассвирепела я. Надоел мне этот спектакль. Ещё и детей втянули. — Он же ребёнок! Он не виноват, что голоден. Виноваты взрослые.

20.

Важна не демонстрация силы,

а сила демонстрации.

#МариСила

Он совсем не выглядел злодеем или убийцей, скорее менеджером среднего звена. Умным, соображающим, пронырливым, который обязательно впарит тебе страховку от пожара, хотя ты только посмотреть зашла.

Лет двадцати семи, ростом чуть выше среднего, с жиденькими светлыми волосами и усами переползающими в бородку. Не урод, конечно, но лицо ниже среднестатистического: вытянутое, сплюснутое с боков, лоб узкий, нос крючком, глаза — щелочки. Такие всегда играют мерзких советников или прощелыг. Но одет прикольно. В клетчатый костюм, я бы такой и себе купила.

— Благодарю, Петр Степанович. — Я вытерла рот салфеткой и сложила руки на столе в замок. — Пришлось отступить от образа сумасшедшей под давлением вам известных обстоятельств.

Верховенский стрельнул глазами в Ваську, поедающего пирог, и довольно улыбнулся:

— Это каких же?

— Покушение на убийство.

Верховенский закашлялся и принялся бить себя в грудь.

Васька застыл, забыв что должен жевать. Я наклонилась к нему и шепнула:

— Василий, беги домой. Завтра придешь, первый рабочий день у тебя.

Проследила, как он, прихватив остатки еды, рысцой скрылся за углом, и порадовалась, что он такой смышленый и быстрый.

И посмотрела на Верховенского, кторой почти пришел в себя и с недоумением разглядывал меня.

— И что? Даже не хотите узнать, кто меня убить пытался? — Теперь улыбалась я. — Ну, кроме вас, разумеется.

На последних словах Верховенский вспыхнул и закричал, ткнув в меня пальцем:

— Вы сумасшедшая, мнительная женщина! Вас запереть надо! Чтобы не смущать достойных людей!!!

— Значит, даже не отрицаешь? — я выгнула бровь, посмотрев на людей, вновь скапливающихся на улице ради моей персоны.

— Ваши обвинения беспочвенны! Вы не имеете права! И кто вас вообще слушать будет? Все знают, что вы не в своем уме!

— Все мы играем свои роли, — задумчиво протянула я, придав голосу таинственности. — Я со всей неплохо справляюсь?

Серые, почти прозрачные рыбьи глаза уставились на меня.

Я же встала и подошла к Верховенскому вплотную, мы оказались почти одного роста. Для главного злодея он был непростительно мелок и жалок.

— Буду честна. Мне ужасно не нравится твое поведение, — шепнула ему, стараясь чтобы нас не слышали прохожие. И кадык на тонкой шее Верховенского нервно дернулся. — Ты наводишь суету, там где она не нужна, корчишь из себя партийного лидера. Успокойся и направь силы в прибыльную сторону. Тебе чуть позже сообщат куда и когда.

— Что? Откуда вы… — Верховенский подавился, потому что обратилась я к нему слишком интимно, слишком заговорщицки и слишком шпионски.

Он как фанат революции должен был ожидать какого-то связного или мечтать о нем.

А я уточнила, всё так же придерживаясь высокоморального, обвиняющего, учительского тона:

— От тех, кто знает, куда ты катишься И видит, что там, куда ты упадёшь, откровенная дичь. Хватить самоутверждаться за счет партийных кружков и комсомольцев. Ты мешаешь нормальным людям работать.

Верховенский явно не знал, кто такие комсомольцы, и тревожно оглянулся по сторонам.

— Мария Тимофеевна, прошу вас оставить ваши мысли при себе, — быстро и торопливо заговорил он, чуть приглушив голос. Стало слышно, как с противным хлюпаньем утопают копыта лошадей в грязи на дороге и как ругаются извозчики. — Совсем не понимаете, о чем говорите!

— Мне плевать на твои просьбы, — ответила я. Это даже хорошо, что я его встретила. Мне надо просто убедить его в том, что ему нельзя трогать Шатова. И весь сюжет разлетиться в дребезги. — Твои действия убыточны. Ты играешься в заговор. Я знаю, что ты затеял! Не смей поднимать шум. Это бесполезно и только усугубит твоё и без того шаткое положение. И всякие жертвы я запрещаю. То есть, тебе запрещают. Сверху. — Я ткнула пальцем в потолок, состроив свирепую решимость.

Верховенский нахмурился, вдруг потеряв маску беззаботности и веселья, его лицо вытянулось и стало более острым и подозрительным. Он прищурился на меня.

— Жертва уже выбрана, — зловеще прошептал он. — И путь намечен. Вы не имеете права вмешиваться.

— Право? — Я почти рассмеялась. То есть меня поместили в центр романа и пытаются запретить участвовать в сюжете?! — У тебя нет пути, ты же не самурай. Ты летишь в пропасть. И тащишь за собой всех. Возьми себя в руки и стань уже полезным для страны. Не ты творишь революцию, а она создает тебя.

Верховенский схватил меня за локоть и подтянул к себе ближе, его голос сочился недоверием и злобой.

— Вы лжёте. Наговорили тут бессвязных обвинений, а между тем, вы всего лишь безумная женщина.

— О том, что ты глупости собрался делать? Нисколько не лгу. И ты сам понимаешь, что это правда, — я зловеще улыбнулась. — Я знаю, что произойдет дальше. Это бессмысленная смерть. Она не принесёт ни славы, ни радости. Партия не приемлет напрасных убытков. А смерть в любом случае, понесет за собой разбирательства, что обратит на тебя внимание. На тебя, и на нас.

21.

У нас удивительный коллектив,

всё друг друга удавить могут.

#МариПредупредила

Утро я провела в смятении. Поезд у меня намечен на завтра. То есть сгоняю на кружок революционеров, повеселюсь и можно валить. Ведь нельзя отказываться, если тебя приглашают на встречу революционеров. Тем более, если это делает персонаж книги.

С другой стороны: мне бы сидеть тихо и не отсвечивать, а то мало ли что еще учудят.

Но на самом деле я пошла туда, потому что мне жалко Шатова стало. Его в романе шпыняли нещадно, потом ещё и убьют. А он нормальный, кажется, парень. Вон как о Ваське озаботился. Мелкий рано утром прибежал ко мне и спросил что ему делать, а Шатов ему и одежду подогнал новую и коврижку. Сам-то беднота, а мелкого одарил.

Ваське я дала задачу следить за Верховенским и выискать место встреч его с товарищами-уголовниками. То есть заговорщиками.

На всякий случай я еще разок съездила на вокзал и проверила, что железнодорожные пути не разобрали, а поезд, как и обещали будет в полдень. Все боялась эти мастера классики могли бы что-нибудь учудить. Мне все ещё не верилось, что они меня выпустят. И даже пообещала взять Ваську с собой в поездку. На билет теперь у меня были деньги. Я наделала векселей от Ставрогина десятка три. Потом закончилась бумага, а совесть у меня началась.

И все бы ничего, если бы не странное чувство тревоги.

Валить отсюда надо, шептало оно мне. И как можно скорее.

— Я сегодня с вами к Вергинскому пойду. — сказал вечером Шатову, когда Васька доложился о том, где заседают революционеры.

Шатов помотал головой.

— Нельзя вам, Мария Тимофеевна! Точно нельзя.

— Боишься их? Они же друзья твои.

— Не друзья они мне. Я же отошел давно. Но вы кажется, там придетесь в пору.

— Такие же как я сумасшедшие? — Я задорно помахала тростью.

— Им далеко до вас, Мария Тимофеевна.

Тут меня гордость пробрала.

В конце концов, я либо уеду, либо сойду с ума окончательно. А пока — надо развлекаться.

— Зачем вам лезть в эту смуту? Зачем губить себя?

— Потому что они решили убить тебя. А я защищаю. Мы можем этого Верховенского переиграть и сдать в полицию. Как ты на это смотришь?

— Это моя жизнь. И не вам вмешиваться. Я не верю, что он способен на такое.

— Я здесь, чтобы изменить ваш мир, и я сделаю это.

— Я понимаю вас! — Шатов подскочил ко мне и признался: — Сам таким был. Но теперь верю, что Россия двигается в том направлении, которое Богу угодно, и не нам его изменять.

— Ну уж нет, мы должны и будем менять божий замысел. Для этого нас и создал бог! — я хлопнула парня по спине.

— Вас раньше убьют, — раздался недовольный и мрачный голос.

Кириллов стоял в сенях с неодобрением глядя на меня и Шатова.

— Твоими стараниями, возможно, — я пожала плечами. На что Кириллов нахмурился.

— Мне до вас нет никакого дела… до обоих.

— Вот из-за таких как ты к власти и приходят тираны и дебилы! — Я обличающе ткнула пальцев в парня.

— Шатов прав, вам нельзя к ним.

— Вам же дела нет? И что? Не пустите или со мной пойдете?

— Зачем вам это?

— Самоустранение не решит проблем, Кириллов. Проблемы так и останутся. А если я попробую воздействовать на окружающих, может сюжет и изменится. — Я пожала плечами, отметив про себя, что сама-то я планирую самоустраниться. Сбежать. А не спасать всяких там Шатовых.

— Я вас одну не пущу. — решительно заявил Шатов, накидывая старенькое пальто. — Идемте.

— Вам нельзя, — преградил ему дорогу Кириллов. — Не надо с ней ходить. Она писала в своих фантазиях, что убьет вас.

— Мария Тимофеевна предупредила. Я не верю, что кто-то способен на такое.

— А если способен? И даже приходил ко мне? — Кириллов задержал руку Шатова. — Верховенский опасный человек, не играйте с ним.

— Волков бояться — в лес не ходить. — Я проверила, как вынимается лезвие из трости и демонстративно защелкнула клинок. При звоне стали оба и Шатов и Кириллов вздрогнули. — А если хочешь помочь, пойдем с нами.

И непонятно каким вообще образом, вы пошли все вместе.

Шла я за Шатовым по улице, красуясь в новом платье. Ветер бил в лицо, пахло деревней, то есть навозом, свиньями и грязью. За нами семенил Кириллов, старательно делая вид, что вообще идет не с нами и ему просто по пути.

Бледный будущий самоубийца отчего обиделся на меня. И был очень молчалив. И все думал о чем-то.

А я всё думала: почему именно классика? Почему не сказка? Не фэнтези? Не сериал? Только не российский, бога ради!

Я же читала фэнтези! Почему остальным героиням, обычно, везет попасть в историю с восемнадцатью крутыми мужиками, которые за ней бегают и молятся на нее, а мне досталась история, в которой из положительных персонажей один Шатов, да и тот уже с женой и почти с ребенком?! И бегают за мной с плеткой исключительно.

22.

Если принц не идёт к вам,

надо встать и явиться к нему самой.

Пусть радуется.

#МариПришествие

На столе расположились два дымящихся самовара, поднос со стаканами и корзина с нарезанным белым хлебом, как в тюрьме. Чай разливала безбровая сестра хозяйки — молчаливая, злая, и, судя по тому, как мужчины отводили от неё взгляд, — главная в доме.

— Итак, пропустим знакомство, — Верховенский провёл меня мимо удивлённых людей, усадил на стул и придвинул чашку с чаем. И протянул руку ко мне. — Вы, помнится, обещали принести нечто, доказывающее вашу принадлежность к ячейке.

Я протянула ему лист с гимном России. Что ещё может произвести впечатление на этого злодея, я не придумала.

— Это гимн свободной страны, любимой народом. — На слове «свободной» я немного скривилась. Но решительно отмела от себя сомнения. Всяк свободнее, чем тут. И я встала. — Могу спеть.

Россия — священная наша держава,

Россия — любимая наша страна.

Могучая воля, великая слава —

Твоё достоянье на все времена!

Славься, Отечество наше свободное,

Братских народов союз вековой…

— Это кощунство!

— Нас всех посадят!

— Она сумасшедшая! — Возгласы не то чтобы были прямо панические, но явно тревожные.

А молодой парень прыгнул за рояль и принялся наигрывать мелодию, перебивая меня.

Я и раньше знала, что пою не особенно хорошо, но такая реакция немного обидела. Я и не думала, что гимн России когда-нибудь будет звучать так страшно. Но судя по лицам собравшихся, я не пела, а проклинала их.

Тем не менее я допела, а последний припев даже два раза повторила, чтоб запомнили, в какой благополучной стране будут жить. И заранее обрадовались.

Все загудели, как улей.

— Ересь! — закричал кто-то.

— Беснование!

— Бунт против царя!

— Она поёт про страну без царя! — закричал другой. — Без Бога!

— Помешанная! — прошипела девочка-студентка, сжимая кулаки. — Её надо связать и отвезти в монастырь!

— Нет, в сумасшедший дом! — поправил Липутин, уже бледный от страха.

— Пойду-ка отсюда, — самый умный схватил пальто и выскользнул на улицу.

Меня обвинили во всём: в безбожии, в разврате, в желании разрушить страну и подставить их всех. Заодно и в распутстве обвинили, что уж там. Шатов прикрыл глаза шапкой, а Кириллов слился белизной с занавесками.

Кто остался спокоен, так это Ставрогин. Он восседал за столом с видом скучающего принца, неподвластного панике, и даже похлопал мне. Он был одет в красивый белый костюм, волосы лежали идеально. И даже руки на столе он сложил в идеальный замок, ожидая пока меня окончательно заклюют. Голубые глаза притягивали таинственной красотой, а лицо его казалось таким одухотворённым, что мне даже стыдно стало за мой перформанс.

Верховенский же метался из угла в угол, стараясь утихомирить взбесившийся революционеров и не дать им разбежаться.

— Будьте осторожнее в словах, Мария Тимофеевна. Вы опасные вещи громко говорите, необдуманно. — Верховенский сильно, до красноты почесал лоб.

— Что плохого в моих словах? Это ваше будущее, ребята. Каждый человек волен сам выбирать свою судьбу. Он может стать кем хочет и жить где хочет. Ну кроме вас. У вас-то роли заядлых бедняков. — Я показала на чай и белый хлеб. — Вам самим так жить не противно?

— Не каждому дано выбирать, — буркнул Шатов из своего угла и с заметной завистью метнул взгляд в Ставрогина.

— Каждому. В будущем не важно кем ты родился, хоть бедным, хоть женщиной, хоть актёром, хоть негром, — ты можешь стать президентом целой страны, если будешь работать сутками и стремиться к цели. Поэтому для меня нет ограничений, которые сдерживают вас. Я выросла без этих запретов и могу общаться с наравне хоть с самим императором.

— Это говорит больше о вашей необразованности. Вы не понимаете всей опасности ваших заявлений, — вдруг заговорил Ставрогин, заставив остальных испуганно притихнуть. Выглядело это так, будто икона вдруг замироточила. Верховский разве что не перекрестился на него от радости. — Вы не знаете этикета, не знаете французского, вы не знаете экономики, истории.

— Ну, не настолько я дура. Хотя признаю, политик из меня аховый.

Всё это больно било по моему самомнению, но мне, признаться, было плевать на то, что обо мне подумают эти люди. Я их и за людей не считала.

Но пригодились статусы рилсов. И я с достоинством отбила удар:

— Я здесь не для того, чтобы с вами французским мериться. Знание — вещь субъективная. И никто не обладает им полностью, ведь чем больше узнаешь, чем больше неизвестного открывается. Или вы, Ставрогин, вообразили, что можете судить людей по уму и прогрессу? — Я перешла на «вы», интуитивно подражая воспитанным манерам Ставрогина. Я не могла тыкать ему, даже когда грубила. — Вам бы в политике податься. Там любителей молоть языком очень ценят.

23.

Там, где умирает одно божество,

рождается другое.

#МариОтвет

Глядя на Верховенского, который стоял с довольным видом и кивал на восторженные вздохи в его сторону, я сделала вывод, что он паразитирует на главном герое. Пользуется его убийственной харизмой и желанием выпендриться.

Словно теневой кардинал дёргает за ниточки Ставрогина, чтобы добиться своей цели.

Сегодня у него цель: избавиться от меня.

Даже если бы я действительно принадлежала к тайной революционной организации и решила остановить его, у меня бы не получилось. Не убивать же его в самом деле.

Хотя…

Может, именно убийство и остановит сюжет? Спектакль быстро закончиться после гибели одного из актёров.

Но тогда лучше убрать главного героя.

— В таком случае вы бесполезны. И особенно ты Верховенский. — Я положила трость к себе на колени и погладила черепушку.

— Вы высказались, Мария Тимофеевна. Ваша точка зрения интересна и, конечно же, ошибочна. Любой подтвердит мои благие намерения.

— Не строй из себя Бога, Верховенский. Ты боишся даже меня, что уж говорить об охранке, – я демонстративно тяжело вздохнула. — Давай, так. До получения официального распоряжения прекрати мучить людей. И я запрещаю убивать кого бы то ни было.

— Вы не можете здесь командовать или распоряжаться. Мы не подчиняемся вам, — быстро и даже торопливо ответил Верховенский. — Если вам есть, что ещё сказать, просим. А иначе не надо обвинять нас в недоказанном.

— Будут доказательства, если так просите! Я знаю как минимум одного человека, которому я безумно мешаю. — я отодвинула чашку и ткнула кончиком трости в грудь Ставрогину. — Мечтаете меня убить?

Главный герой прищурился. Тут была и надменность, и брезгливость, но судя по потемневшему взгляду я попала в точку. Не просто мечтал, он ночами молился о моей смерти.

— Мария Тимофеевна, у Николая Всеволодовича дуэль была с Гагановым. Вы слышать должны были, — вмешался Кириллов, слегка нахмурившись. — Они не могли вам ничего плохого сделать.

— Ах да, но от кого я могла бы узнать о ней, если бы не от тебя, — я ехидно улыбнулась Кириллову. Он, гад, не напомнил, а я как-то это упустила. Ну стрелялся и стрелялся. С кем не бывает. — Отчего же не застрелил бедолагу? — Я припомнила, что Ставрогин должен был сильно выпендриваться и демонстративно стрелять в воздух или вообще не стрелять. — Взрослых убивать не умеешь? Только женщин и детей?

— Ваши обвинения беспочвенны. — С непроницаемым лицом процедил Ставрогин. — И эти и ранее.

Собравшиеся засуетесь, явно смущённые нашим разговором. А Верховенский запричитал:

— Друзья, друзья, это личный разговор! Прошу, в другом месте. — И совсем злобно в сторону Ставрогина: — А ведь вы не имели права драться…

— У меня тоже есть что вам предъявить Мария Тимофеевна. — Ставрогин резко встал и распрямился. Тело у него, конечно, было офигенное. Он вообще оттягивал на себя всё внимание, даже когда сидел, а когда подошёл ко мне и выложил из кармана сложенный в четверть лист, казался воплощением ходячего соблазна. — Вы использовали моё имя, Мария Тимофеевна. Подпись здесь не моя.

Ой. И зачем только забрал расписку у модистки? Та, видимо, оплаты ходел. Но раз скандал не устроила, значит, Ставрогин не разоблачил меня. Как и ожидалось. Корчит из себя мученика.

А я с самым довольным видом подпёрла кулаком щеку, облокотившись на стол локтем, и улыбнулась.

— Конечно, не ваша. Но вы ведь не против?

Герой скрипнул зубами. Его лицо вдруг перестало казаться красивым, теперь оно было удивлённо злым и перекошенным от оскорблённой чести.

Верховенский рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку.

— Вот так спектакль! Что ж тут происходит? — Его тоненький весёленький голосок делал только хуже. — Оказия какая…

Кириллов отвёл глаза и даже руки спрятал под стол. Ага, бумагу для поделок и перо я у него взяла.

— Это подлог, подделка, кража, обман, — чётко и быстро, словно нарезая слова, отчеканил Ставрогин. — И оскорбление.

— Да, да, чести же оскорбление, — кивнула я, довольная, что удалось его разозлить. — Значит, надо это исправить.

Он не сводил с меня презрительного взгляда. А я разгладила бумажку и, отодвинув хлеб и чашки в сторону, положила перед ним.

— Тогда подпишите его своей рукой, будьте любезны. Это такая малость за ваши преступления. Или ваша совесть со мной не согласна? Да и есть ли у вас совесть?

Ставрогин посмотрел на бумагу. Потом на меня. Опять на бумагу. Я попросила принадлежности для письма, и собравшиеся засуетились. Совсем скоро нашлись и чернила, и перо, и даже пара насмешливых высказываний в мой адрес. Не очень лестных.

Ставрогин стянул белую перчатку с правой руки, кинул на стол, сам сел напротив меня и терпеливо ждал.

— Вы же не станете, мой друг, — Верховенский совсем запаниковал и громко расхохотался. — Она же дурная. Полно вам подыгрывать ей.

24.

Пытаясь выбраться из одной ямы,

главное — не угодить в другую.

#МариОпять

Сказать, что мы свалили очень быстро — преуменьшить нашу панику вдвое. Кириллов чуть ли не насильно вывел меня из дома революционеров и засунув в экипаж.

После устроенного перфоманса мне надо было очень быстро убраться из города. Раз — и нет меня. И помахать ручкой из вагона.

Но знаете, что?

Угадали?

Естественно.

Поезд не приехал.

А я его очень ждала. Каждый день проверяла, чтоб вокзал не сбежал. Всё оказалось до банального проще.

— Пути размыло, — сказал служащий в поношенной фуражке, с лицом, измученным дождём и долгими разговорами с такими же обиженными пассажирами, как я. — Следующий состав завтра. Или когда починят дорогу.

Васька, Шатов и Кириллов, решившие проводить меня, возмущённо загалдели. Нас таких возмущённых набрался целый перрон. Но поезд это не ускорило.

Ждали мы до самого вечера. Несмотря на отсутствие поездов, грязи было много, летали мокрые газеты, цыгане торговали поддельными иконами, запах сырости вызывал тошноту.

— Вам лучше вернуться домой, — заикнулся Шатов, видя, что я на грани отчаяния.

А я на всякий случай выкупила целый вагон в следующим поезд. Но, подумав ещё немного, и пошла к извозчику, дежурившему у входа на вокзал.

— Сколько будет стоить поездка до Москвы? — уточнила у него. Извозчик почесал затылок и озвучил:

— Двадцать рублей. Но вам выгодней подождать общую карету,она больше и дешевле…

— Не вопрос. — Я чмокнула опешивших сопровождающих в щёки. Васька тут же вытерся рукавом, а Кириллов попытался увернуться, но где уж ему. И забралась внутрь, помахав наконец-то ручкой из окна провожающим. Даже Шатов за меня не радовался. — Счастливо оставаться!

Надо было так сделать в первый же день.

Коляска мерно покатилась по грязи, оставляя за спиной весь этот кошмар. Да коляска была старая, скрипела, тряслась и почти разваливалась. Кучер мучил тощую лошадку. Но я временно усмирила дух защитника всего живого. Себя бы спасти.

И смиренно собралась терпеть бездорожье и тряску ещё несколько часов. Или дней. Скорость лошади оставляла желать большего.

Далеко не уехали. Через четверть часа карета моя сломалась. Угодила колесом в лужу, и ось переломилась пополам.

Ожидаемо?

Бесит, просто.

Я вылезла из коляски, вымазалась в грязи до колен и уточнила у кучера:

— И часто у вас такая погода поганая? — На улице было мокро. Ночью опять прошёл дождь, дорога превратилась в одну сплошную лужу, и всех это устраивало. Кроме меня, потому что я хотела домой.

Теперь-то я поняла, откуда пошла поговорка про дураков и дороги. Жаль, что я тут оказалась причастна, да ещё и в дураках.

— Каждый сезон, барыня. Но в этом году ещё хорошо. Раньше дождь целыми днями шёл.

— И как мне теперь обратно добраться?

— Идите по дороге до дому Семёна Яковлевича. Это святой наш. Там вам дадут повозку, а я пока починю-с. Завтра поедем.

— Да-да. Свежо предание, да верится с трудом.

Я подхватила юбки и засеменила к дому на окраине желтеющего леса. Спасибо, трость у меня надёжная. Я ей глубину луж проверяла, прежде чем в грязищу вляпаться.

Дом оказался большой, похожий на терем с расписными ставнями. И коней к длинной палке у стены было много привязано. Я поразмышляла, могу ли просто украсть лошадь, а потом решила, что не стоит. Я всё равно верхом не умею ездить.

Поэтому я вошла внутрь и осмотрелась.

Большое помещение делила на две части железная резная решётка, наподобие ограды Летнего сада в Петербурге. По одну её сторону толпился народ, по другую вальяжно развалился в кресле мужчина.

Я так понимаю, это и был святой, потому что он отвечал толпе за решёткой на вопросы. Люди тянули к нему руки и молились. Купцы, монахи, бабушки с платками, все смотрели на него с благоговением. С помощью помощников-монахов святой откалывал куски от огромной глыбы сахара и дарил некоторым просящим. Очевидно, это было поощрением, потому что других святой прогонял. Один мужик даже на коленях стоял, его только за сахар не сделаешь.

— Семён Яковлевич, — раздался голос сзади у самых дверей, пожилой мужчина сделал шаг к решётке, обращался он к святому. — Видел я во сне птицу, галку, вылетела из воды и полетела в огонь. Что сей сон значит?

— К морозу, — произнёс святой.

И я хмыкнула, ну-ну. Прекрасный экстрасенс.

И тут я заметила красавицу Лизу. Она стояла в светлом платье и сияла. Как и Ставрогина, её словно подсвечивало изнутри. Она казалась элегантнее, прекраснее и умнее всех собравшихся. И смотрелась тут королевой, или барби среди матрёшек.

Стоящий рядом с ней мужчина то и дело бросал на неё печальные и полные любви взгляды. Да, её кудряшки явно не мне одной покоя не дают. Кажется, у главной героини был жених, который потом долго оплакивал её мёртвое тело.

Самые вкусные пирожки познаются

во время надкусывания.

#МариНовыеЛица

— Мария Тимофеевна, — Ставрогин явно хотел пройти мимо, но теперь застыл рядом со мной. Он оказался чрезмерно высоким и пугающим.

Так захотелось его пнуть, чтобы пониже стал.

— Счастливо оставаться! — выпалила я, юркнула под его локоть и выбежала на свежий воздух.

Вот же скопление безумцев! И это ж надо такое написать… Товарищ Достоевский, что же вы делаете? Куда сюжет ведёте?

Стоп.

Я забуксовала в луже.

Это же сцена из романа.

Точно.

И в этой сцене есть рассказчик.

Я резко развернулась на каблуках, чтобы увидеть, как вся разношёрстная компания во главе с красоткой Елизаветой выходит следом за мной и во все глаза меня разглядывает.

— А до города подбросите? — улыбнулась я им, чувствуя, как вода просачивается в хиленькие ботинки. Резиновые сапоги себе куплю. Сегодня же.

На миг Лизы взгляд стал подозрительным, даже презрительным. Она вздёрнула носик, но всё же позвала к себе в коляску, изобразив приветливую улыбку:

— Ах, вот и наша загадочная Мария Тимофеевна! Поедите со мной. — И тут же на Ставрогина зыркнула.

Тот лихо запрыгнул на коня и гарцевал недалеко от коляски, раскидывая копытами грязь. Этакий рыцарь на коричневом жеребце. Так себе оба. Но красоточке нравится. Она только что слюну на него не пускала.

Лиза же должна быть хорошей, почему у меня от неё мурашки по всему телу от страха? Чёрт, должен же найтись здесь хоть один положительный персонаж!

— У тебя удивительно приятный жених. — Чтобы отвлечь девушку от лжепринца, я кивнула на парня, который ранее стоял на коленях в доме провидца.

Он казался тихим и немного прибитым. Но в целом обаяшкой. Немного наивный, но влюблённый взгляд не отрывался от Лизы, намекая на искренность его чувств. С таким и в огонь и воду. Он ехал на коне по левую сторону от коляски и переглядывался со Ставрогиным, который скакал с другой стороны.

Звали его Маврикий Николаевич. И судя по милым ямочкам на щеках — он был тут самой сладкой булочкой из всех возможных.

— Вы слишком самоуверенны, — бросила мне красотка Лиза. — Неужели вы думаете, что вам всё позволено?

— Я вообще ни на что не претендую, но буду благодарна, если расскажешь мне о собравшихся в вашей компании. Познакомь…те нас, уважаемая Елизавета… Елизавета. — И я состроила из себя саму невинность, демонстрируя совершеннейшее непонимание её претензий.

Лиза, кажется, пятнами пошла. Хотя я к ней очень уважительно обратилась. Прямо как к старушке какой-нибудь.

В почётный караул всадников входило ещё несколько мужчин, среди них был Лямшин, которого я узнала по вчерашней сходке. Как и Ставрогин он смотрел на меня с крайним подозрением. Уж не думают ли они, что я за ними слежу?

Всего людей собралось около трёх десятков, не считая Ставрогина, саму Лизу, её жениха и Лямшина. Дамы и парни лет по двадцать, элита города, подающая большие надежды. Будущие политики, врачи и учёные. Но среди них не было ни одного Достоевского.

Они куда дели главного рассказчика?!

— Какой-то капитан, называющий себя вашим родственником, братом жены Ставрогина, по фамилии Лебядкин, мне пишет неприличные письма, — проникновенно зашептала мне Лиза.

— Надеюсь, не откровенного содержания? — так же скрытно зашептала я в ответ.

— Самого ужаснейшего! Он пишет, что вы и Николай Всеволодович… Он жалуется на вас, предлагая мне открыть какие-то тайны про вас и Николая Всеволодовича. Запретите ему меня обижать и избавьте от неприятностей. — Лиза запнулась, покраснела и отвернулась.

Маврикий Николаевич тут же приблизился и уточнил, всё ли с ней в порядке. Вот уж грин флаг заботливый.

— Он немного мечтатель. Он прекратит, — заверила я, хотя не представляла, как воздействовать на пьяницу и садиста. Подходить к нему ближе, чем на километр я не собиралась. Хотя всегда есть вариант убийства одного из действующих лиц. И я кровожадно улыбнулась: — Обещаю.

Помолчала. Потом добавила тише:

— Ставрогин та ещё гнида, не зацикливайся на нём. Он тебя недостоин. Лучше обрати внимание на этого красавчика. Или я надкушу твой пирожочек вместо тебя. — И помахала рукой её жениху. Маврикий-и-где-только-имена-такие-дают тут же подскочил к карете и прямо из седла поклонился мне.

Красоточка побледнела. Губы задрожали.

— Вы… вы не имеете права! — Она осмотрела девушек в коляске и ахнула. — Всё это сумасшедшие мысли. Вы безумны!

И далее показательно меня игнорировала. А едва мы въехали на центральную площадь, как буквально вытолкнула меня из коляски.

— Больше не смейте приближаться ко мне! — прошипела Лиза, и кучер сразу тронул лошадей, будто боялся, что я вскарабкаюсь обратно.

Я осталась одна. Ещё и грязью облили, когда лихо разворачивались. Я и не знала, что коляски в древности умели дрифтить.

26.

Если некуда бежать, строй баррикады.

#МариПерелом

Я переступила порог знакомого дома.

У моих бедняков всё было по-старому.

Шатов зависал в своём скворечнике, Кириллов в пристройке. Но сегодня у нас в гостях задержался Васька.

Он прыгал вокруг Кириллова, который сидел прямо на полу, и пытался вырвать у него из рук мяч. Потом отошёл и прокричал смеясь:

– Ну! Ну!

Кириллов флегматично кинул ему мяч, Васька поймал и бросил обратно. Молнией мяч метнулся в сторону и совсем не к Кириллову, а к стене возле него. Кириллов среагировать не успел, так как увидел меня и даже привстал от неожиданности.

— Вы остались, — произнёс он негромко. В этот момент мяч отскочил от стены и ударил его по голове.

Я ахнула. Васька обернулся и полез ко мне обниматься. По его покрасневшим глазам я поняла, что он плакал. Он и сейчас шмыгал носом повторяя:

— Вернулась! Вернулась! Вы же больше не уедете?

– Кто ж меня отпустит, — я погладила его по голове и улыбнулась поднявшемуся Кириллову. Он тёр висок и смущённо прятал взгляд, не зная, куда себя деть. Ему вроде как неудобно было, что я застала его за игрой с Васькой.

– Спасибо, что позаботился о нём. Я как-то не подумала…

— А мне господин Алексей Нилович подарил мяч! — Васька ткнул пальцем в мяч, который мял в руках Кириллов. Гладкий, красный с ровными швами, размером с теннисный, только не волосатый. — Из самой Америки привёз!

— Ого, вот это ценность, — я сняла мокрую шаль, повесила её на железный гвоздь у двери. — Я и не знала, что дети могут чему-то кроме гаджетов радоваться.

Кириллов отвёл взгляд в сторону. По движению плеч и тяжёлому вздоху я поняла: моё возвращение его не обрадовало. Он продолжал катать мяч по полу, не отвечая мне.

Мария Тимофеевна! — Шатов сбежал по лестнице и крепко меня обнял. — Это надо чаю заварить! Кириллов! Друг мой!

Повинуясь суетливой торопливости Шатова, Кириллов со вздохом поднялся.

— Вы не думайте, у меня есть план. Я всё равно выберусь. Только не сегодня! – заверила я друзей и скривилась. Кириллов опять заварил чифир. Ещё чернее обычного. — Но для начала надо организовать систему обороны и закупиться оружием.

— Зачем? — Васька раскачивался на стуле и кидал мяч в стену, ловил и снова бросал.

Кириллов на каждый удар по стене его пристройки хмурился, но молчал. И вот вроде хороший человек, но такой бука.

— Будем спасать Шатова! – Я ткнула в жертву сюжета своей тростью.

На что Шатов быстро отрицательно покачал головой и отвёл трость в сторону.

— Не надо меня спасать! Ваши методы опасны и неприемлемы. Я ни за что не буду использовать средства, добытые нечестным трудом. Вы шантажируете Ставрогина?

— Ещё даже не начинала. Хотя мысль неплохая. — Я хлопнула ладонью по столу. — Собирайтесь. Идём в магазин. И нет, у тебя нет выбора, Шатушка. Ты или слушаешься, или труп.

Звон раздался громко и резко. Васька попал мячок в стекло.

Что может заменить бронежилет? Да и имеет ли смысл, если стрелять в голову? Пошли мы в итоги к моей модистке.

Та, увидев меня, обрадовалась. Видимо, Ставрогин, несмотря на неодобрение, всё-таки оплатил подделку. Ну и дурак.

Выкатила я поистине невероятные требования.

Конструкция представляла собой нагрудник + спинку + короткие боковые вставки, которые скреплялись кожаными ремнями. Внешний слой состоял из дублёной кожи. Внутри же между двух слоёв войлока прятались металлические пластины.

Вес этого жилета будет не менее пяти килограмм, металл ещё предстояло найти и принести модистке. А оплату я уже передала. Вексель с настоящей подписью Ставрогина нашёл своего владельца.

Чего только не придумаешь ради искривления сюжета.

И выкройку ей нарисовала примерную. Модистка и Шатов пребывали в лёгком шоке. И я оставила обоих снимать метки и обсуждать фасон, всё-таки Шатову в этом весь день ходить. И ночь…

Пока Шатова прокачивали на защиту, мы с Васькой решили прогуляться по торговым рядам. Как-то с нами увязался Кириллов, который тоже пошёл смотреть на броник и теперь, видимо, боялся оставить меня одну.

Он так зорко следил за моим поведением, что мне заранее стало стыдно. Но без выходки не обошлось.

Дальше по улице нас догнал мужчина в сером армяке. Руки его дрожали. Сапоги покрылись грязью.

— Слышали новость? — спросил он шёпотом у Кириллова, оглядевшись по сторонам. — Рабочие с фабрики собираются к губернатору с прошением. Требуют расчёта и прекращения штрафов. Придут с палками. Полиция уже знает. А губернатор никого не слушает. Вы бы поговорили с ними…

Кириллов нахмурился, но отказал.

— Я не имею над вашими соратниками власти и обещать им ничего не смогу. Я всего лишь инженер и с губернатором не вожу знакомств. Чем могу помочь?

27.

Дайте мне горячую воду, газ и электричество

и дайте мне, наконец, расслабиться!

#МариГнездится

Мы свернули к церковной ограде. Невысокий белокаменной собор с зелёными куполами был посвящён «Белой троице», о чём говорилось на деревянной табличке, прибитой к ограде. Возле ворот собралась толпа.

Что-то дёрнуло меня подойти ближе. Чёрт, видимо.

Люди ругались на девушку, которая стояла перед ними на коленях и кланялась, каждый раз касаясь лбом грязной лужи.

Я сразу поняла, что обижают невинную девушку. Сама недавно так же ползала.

— Богохулка! Дьяволица! — Люди, одетые довольно прилично, довольно неприлично орали на девушку, а один мужик даже замахнулся её ударить.

Я подумала, вот она — моя сестра, вместе будем подрывать адекватность этого мира, и сделала шаг вперёд, но Кириллов опередил меня.

— Подождите, давайте решим проблему без рукоприкладства! — Он перехватил занесённый кулак и кивнул на разбросанные перед несчастной книги. — Зачем обижаете барышню?

А я подхватила почти упавшую в грязь девушку, которая оказалась монашкой лет сорока в чёрном чепце и платье.

— Она картинки срамные всем раздаёт! Полюбуйтесь, барышня! — рявкнул мужик и бросил на землю рисованную картинку с полуобнажённой дамой в панталонах.

Очень красивой, надо сказать. И грудь довольно опрятная. Только цвета блёклые и однотипные. Да печать не качественна.

— Не нравится, не смотрите, — сунув трость подмышку, я быстро собрала все листовки, в которых красовались в основном голые женщины, но и пары встречались. В целом ничего страшного. Голых они не видели?! Не понимаю, к чему такая паника?

— Я клянусь, не знаю, откуда они. Слово божие несу! Я не ведаю про них! — распиналась бедная женщина громко и отчаянно. Людей это не убедила. Один побежал за городовым, другой стал пинать её книги по земле.

— Если это запрещёночка, мы её утилизируем. — я скоро разорвала картинки, засунула к себе в карман и показала пустые руки. — Нет ничего. Забыли.

А на неодобрительные шепотки стукнула тростью об землю. Глаза мужчины, самого благонравного, видимо, злобно сверкнули.

— И не разобравшись, вы накинулись на женщину? А ещё православные! — Кириллов покачал головой и помог собрать книги.

Прохожие притихли, посматривая на нас с Кирилловым и хмурясь.

— Нечистая, — сплюнул через плечо один.

— Блаженная, — перекрестился другой.

Мы помогли собрать и сложить все книги в объёмный мешок, который монашка перекинула себе за спину.

— Благодарю вас, — книготорговка вдруг принялась целовать руки Кириллову. — Век молиться за вас буду! Год с колен не встану!

Тот отбивался, как мог, но потом сдался и просто стоял с бедной женщиной в обнимку несколько минут. А когда она ушла, вид у Кириллова был помятый и смущённый. Я рассмеялась.

— Расслабься, хорошее дело сделал! Видишь, какой ты необходимый человек… — Я хлопнула его по спине и не удержалась от подколки. — …если работаешь со мной в паре!

Кириллов буркнул, что лучше уж с сатаной будет в паре. Ну, его выбор, я не настаиваю. Но душу куплю дороже.

Я остановилась у вывески «Товарищество российско-американской резиновой мануфактуры. Санкт-Петербург». Вот и сапоги резиновые, и слой, который заменит сталь в бронежилете.

Ещё мы зашли в магазин нижнего белья, где продавались ночные костюмы и платья, в посудную лавку, в книжный магазин, к свечнику… Короче, посетили все лавки на трёх улицах, расходящихся трезубцем. Планировка Твери мне очень напоминала Петербург, только город поменьше.

— Что вы собрались делать? — Кириллов смотрел, как я раскладываю обновки по полкам.

Новая одежда, новое бельё, свечи, карандаши, обувь, тёплое пальто, штаны и ещё куча всего, что пришлось тащить им с Шатовым до дома.

Я задумалась, действительно, что? Я не могу сбежать, но и мириться с поставленными условиями тоже хочу.

Я всё ещё не была уверена, куда попала.

В прошлое?

В книгу Достоевского?

В нелепое шоу?

В бред моего собственного мозга, почему-то решившего, что «Бесы» — идеальный роман, чтобы сбежать от реальности.

Что бы это ни было, я стану здесь самой успешной женщиной и добьюсь комфорта и признания. И никто мне не помешает…

— Первым делом надо будет купить себе домик со слугами, провести туда газ, отопление и воду, — ответила я и подумала, что очень хорошо, что меня не занесло в роман о войне какой-нибудь, а особенно второй мировой. Тут хотя бы можно привести жилищные условия в соответствии с моими требованиями.

— Сомневаюсь, что это осуществимо. — Кириллов закатил глаза.

— Спорим на вечную должность моего камердинера? — предложила я ему. Мне стало немного обидно, что он не верит в меня.

— Спорить с вами или с Богом? Я предпочту Бога, — Кириллов оставил тюки и поспешил к себе.

28.

Если тебя ударили по одной щеке,

ответь и подставь другого.

#МариПодстава

— Ты отдашь мне все векселя, которые тебе подписал Ставрогин и более к нему не станешь ходить, — заявил Лебядкин, приближаясь ко мне.

Он специально медленно шагал, чтобы нагнать на меня ещё больше страху. Не торопился, чувствуя свою силу.

Я вытерла влажные ладони о подол платья, сердце стучало слишком быстро, я опять реагировала на появление Лебядкина паникой. Но теперь я чувствовала это и контролировала. Я постаралась придать голосу уверенности и строгости:

— У меня нет ни одного документа с подписью Ставрогина.

Это заявление заставило Лебядкина остановиться и оттянуть рыжий ус. Эти усы теперь меня ужасно нервировали. Они казались тараканьими усиками — очень мерзкими и противными.

— Продавец ясно сказал, что ты расплатилась векселем. И он не один. Где остальные расписки?

— Не твоё дело! Я тебе ничего не отдам! Уходи!

И как он вообще меня нашёл? Следил?!

Лебядкин резко дёрнулся ко мне, его лицо исказилось таким гневом, то у меня все мысли из головы выдуло. Я увидела, как напряглись мышцы на его шее. Заметила, как побелели костяшки его пальцев. Я знала, что будет дальше. Это предчувствие боли пугало и бесило одновременно.

— Сумасшедшая девка! Надо было сразу сдать тебя в молельную! — Лебядкин замахнулся, но я отскочила в сторону.

Снесла стол и ударилась плечом об стену с отклеенными обоями. Даже расстроилась, что у меня такое жилище убогое.

— Не упрямься, вернёшься со мной в Заречье, станешь послушной, и я прошу тебя! — прорычал Лебядкин. — А иначе…

Он угрожающее погрозил кулаком.

Вот уж хватит. Я не собираюсь это терпеть. Я кинула взгляд на трость и решила, что до трости быстрее.

— Я знаю, — ответила сиплым от волнения голосом. — И всё равно у меня нет денег.

Я понимала, что не смогу от него сбежать. Он был быстрее, сильнее, тяжелее, страшнее. Но сила демонстрации — тоже сила. Мне всего лишь надо поднять шум.

— Грабят! Помогите! — заорала громко, толкнула стол ногой в Лебядкина и отпрыгнула в угол. Должно было получиться быстро и красиво. На деле — хромая нога подвернулась, и я рухнула в сваленные на полу вещи, нащупала рукоять трости, торчащую из-под старой рубашки, но ударить не успела.

Стол от моего удара едва ли сдвинулся хотя бы на метр и не замедлил Лебядкина. Тот спокойно обогнул его, но Кириллов, ворвавшийся в комнату, боднул моего гостя головой в спину.

Лебедкин завалился вместе с Кирилловым, и они покатились по полу, обнимаясь, как пьяные собутыльники.

Я же примерилась и стукнула Лебядкина по спине тростью.

Оба драчуна взвыли и раскатились в разные стороны, одинаково потирая бок. Я попала по обоим с одного бока.

— Мегера! — оскалился Лебядкин, а Кириллов мигом вскочил на ноги и, повернувшись к противнику, принял боевую стойку. А именно выдвинул кулаки перед собой и пригнулся. По комплекции он был в два раза меньше Лебядкина, и шансов у него не было.

— Подите вон, вы, ничтожный человек, не уважающий ни семью, ни леди, — потребовал Кириллов с угрозой.

— Вы что делаете, Алексей Нилович? — Лебядкин потёр бок ещё раз. — Это семейное дело. Вас не касается. Мария Тимофеевна забыла о том, что я её брат. Сумасшедшая она, вы же знаете. Она не имеет права без меня даже расписку взять! Она ничтожество! Зачем вам эта дрянь?!

— Вон из дома! Сейчас же! — Кириллов повысил голос.

Лебядкин посмотрел на него, потом на меня, затем на дверь. Выругался и, опрокинув стол, вышел из комнаты. От удара Лебядкина стол перевернулся на девяносто градусов и упал столешницей на пол. Одна ножка треснула, другая надломилась.

— Вы в порядке? — Кириллов помог мне сесть и принялся расставлять мебель. — Стол надо будет купить новый.

— Дом надо будет купить новый, — поправила его я. — И охрану.

Я посмотрела на свои руки. Паника уже отступила, но пальцы всё равно немного дрожали. Зачем мучатся, если есть решение?

— Да, вы правы, он вернётся и будет ещё злее. Но я постараюсь защитить вас… — Кириллов поморщился, когда переворачивал стол. Сквозь белую рубашку проступило алое пятнышко. Это я так сильно долбанула? — Замок можно поставить на дверь.

— Есть у вас бинт и зелёнка? Сможете обработать рану? Раздевайся!

— У меня есть! — явился Шатов. — Прошу прощения, долго одевался. Кто вздумал на вас напасть в такой час?

— Вовремя, — похвалила я.

— Ерунда, само пройдёт. — Кириллов даже на шаг отошёл от Шатова. — А вы не кисейная барышня. Я уж подумал, что револьвер надо было взять, а в его лихо так стегнули! Страшный у вас брат.

— Страшный, да я страшнее. Спасибо за помощь, — поблагодарила я Кириллова, который, закончив с мебелью, не спешил уходить. Стоял рядом и с беспокойством следил за мной.

— Пойдёмте ко мне, — предложил он, прикрывая бок локтем. Как обычно, бледный, он сейчас особенно производил впечатление умирающего. — Я поставлю чайник. Расскажите, что ещё придумали. Вы же не пойдёте с векселями усадьбу покупать.

29.

Избавляться от балласта

лучше всего на голову врагам.

#МариРешает

Утром первым делом я передала с Васькой три записки в разные газеты. В записках значилось, что губернатор рассмотрит жалобы всех рабочих. Через пять дней у управы. Дату поставила наобум. Мне нужно было организовать время и место как можно быстрее. Но я еще требовалось договориться с самим губернатором, которого я не знаю.

Васька выяснил, что рабочие собрались на сходку, их активно подговаривают люди из кружка Верховенского, и остановить их не получится, они все люди сургучные, острые, под работу заточенные, не под говор.

Не знаю, почему меня так пугали эти рабочие, но очень бы не хотелось допустить беспорядков. И если я не могу оказаться далеко от них, надо всего-то предотвратить их.

Всё сводилось к поездке в дом Ставрогиных.

Пробиться в Скворешники оказалось нелегко. Я уже была там — великолепное белое здание казалось дворцом по сравнению с деревянными домами в городе. Оно было каменным и чистым. Как мало, оказывается, надо, чтобы показать богатство. Ну ещё колонны нужны — шесть штук у крыльца. И забор, и комар мимо охраны не пролетит.

Пришлось через лакея передать записку с просьбой встретиться с Верховенским старшим. А когда мне отказали, сделать дополнительную приписку, что пойду к губернатору. Это подействовало, но не так, как я задумывала.

— Что вы здесь рыщете? — Вопрос Николая Ставрогина застал меня врасплох.

Я так растерялась, что даже на месте подпрыгнула. Со мной был Шатов, который тут же оказался передо мной. Взъерошенным воробьём он ощетинился на главного героя, явно защищая меня.

— Мне нужен Степан Трофимович, а не вы, — я демонстративно перехватила трость покрепче.

Плюс у меня в рукаве спряталась нагайка. Так называлась плётка Лебядкина. Она состояла из рукоятки и плети, сшитой из кожаных ремешков и постепенно сужающейся к концу, если надевать её одновременно с платьем, держа за рукоятку, она становилась почти незаметной в рукаве. И легко вынималась, если потянуть за рукоятку из кожи.

А Шатов в случае опасности должен был позвать полицейских. Пока его броня не была готова, он носил лист железа на груди. Короче, мы подготовились.

И теперь стояли на крыльце Скворешников очень воинственные и нервные.

— Вас сестра искала, — сказал Ставрогин Шатову, а когда тот поклонился и торопливо побежал искать её, обратился ко мне. — Степан Трофимович живёт в своём доме в городе, почему ищете его здесь?

Я пожала плечами. Мне казалось, что отец Верховенского жил с матерью Ставрогина в… горе и радости. Но кажется, это только Ставрогин со всеми тут живёт в горе и в радости.

— Ну тогда, может, покажете дорогу?

— Идите за мной. — Ставрогин развернулся и быстро прошёл в дом, хотя должен был позвать извозчика и отправить меня восвояси, то есть в город к Верховенскому.

Я, подумав пару мгновений, оценила риски и решила, что справлюсь. Не станет же он меня убивать?! Да и Шатов где-то рядом.

— Вы не могли бы тратить поменьше? — первое, что попросил прекрасный герой, усевшись за столом в просторном кабинете.

Тратить меньше? Ну-ну, щаз-з-з. Я только больше могу. Это он еще не знает, что я уже у ростовщика обналичила несколько расписок. В лёгкую причем, эээх, не знакомы здесь ещё с мошенниками.

— Я бы ещё и домик себе прикупила. — Я с любовью погладила диван из зелёного бархата, на котором сидела. Красивый, как в музее. — Вы же видели невыносимые условия мои…

— Какой дом? Побойтесь бога, Мария Тимофеевна, вы за три дня потратили больше, чем иной за год тратит!

— И это я ещё не знаю, как тут землю покупать.

— Вас за подделку векселей отправят на каторгу, — предупредил Ставрогин буднично и ровно.

А я так же ответила:

— Вместе поедем, дорогой любимый муж.

Я вдруг поняла, что мы находимся в кабинете совершенно одни. Тут по стенам стояли стеллажи с книгами, посередине стол, два кресла и диван, создавая уютную обстановку. Весь стол у Ставрогина был завален альбомами с распятыми бабочками. Он собирает насекомых?

— Вы совсем ничего не боитесь? — Ставрогин сложил руки перед собой, будто воспитанный ученик. — Он же убьёт вас.

— Не посмеет. Я нужна ему.

— Зачем?

— Манипулировать вами, конечно же. Вы сами не видите, что ли, что пригрели на груди паразита?

— Это вы о себе?

— Это я о вас.

— Я понял, вы не собираетесь останавливаться?

— Я собираюсь отправить вас в полицию с чистосердечным признанием.

— Опять назовёте меня чудовищем? — Лицо Ставрогине светилось таким аристократическим благородством и непоколебимостью, что я невольно засомневалась в собственных словах. А вдруг он реально не злодей, а жертва. И в душе очень хороший и добрый человек?

Но присмотревшись и обнаружив в глубине глаз надменную холодность, я отмахнулась от дурного влияния обаяния главного героя. Не удивительно, что он всех имеет в этой истории, у меня самой от него голова кругом.

30.

Искупление познаётся в беде.

#МариБеда

Зря я сомневалась.

Конечно, моего замаха бы не хватило, но Ставрогин и не сопротивлялся. Он будто знал, что я собираюсь сделать, и даже подставил грудь, спокойно следил, как лезвие приближается к его камзолу.

Но я смогла только порезать его, наверное, сильно, потому что края камзола, жилета и рубашки разошлись в стороны, являя голую красивую кожу. И слабый алый порез. От таких не умирают, конечно же.

Даже если бы я на сто процентов была уверена, что, прикончив его, выберусь из этого мира, я бы не стала убийцей. Меня бы потом бессонница замучила. Я «Преступление и Наказание» читала. С некоторыми поступками и жить потом не захочется.

Поэтому я решила только помучить Ставрогина, уж больно спеси в нём много. В последний момент изменила траекторию и лишь порезала главного героя.

Ставрогин, поняв, что смерть на сегодня откладывается, выхватил мой клинок прямо за лезвие и отшвырнул в стену. И нахмурился, удивлённый моей внезапной агрессией. Или своей покорностью.

— Вы играете в святую, а сами живете на деньги, которые вам не принадлежат. — со злостью сказал он, безрезультатно поправляя на себе одежду. Крови не было, зато вид открывался в разрезе интересный. Ни единого волоска на груди у Ставрогина не было. Фехтовальщик из меня отвратительный, надо будет потренироваться. — Кичитесь правдой, а сами режете людей. Вы хуже меня, Мария Тимофеевна.

— Я в тысячу раз вас хуже, потому что мне плевать на вас и всё, что тут происходит. — Голос подвёл и дрогнул, но я не остановилась. — Но раз уж я здесь, на правах всеведущего читателя, я требую от вас полного подчинения.

— С какой стати?

— Вы и сами хотите этого. Хотите, чтобы вас наказывали за ваши проступки, и беситесь, что никто не решается этого сделать. А сами себя боитесь.

Я замолчала, гадая, отзовётся ли характеристика героя, или я опять ошиблась.

Слышалось только тиканье настенных часов, да скрип моих размышлений. И зачем он только меня мучает? Денег жалко? Жмот. Настоящий жмотяра!

Усмешка Ставрогина исчезла, плечи его поникли. Он так долго смотрел на меня, что у меня в горле пересохло. Такой холеный и красивый, высокий и статный. Мечта всех женщин, особенно предпочитающих классику. Но его идеальное лицо было слишком правильным, а красота слишком кукольной. Не мужик, а кинозвезда с постера нового блокбастера.

Ставрогин так же молча опустился у дивана на колени. В тишине отчётливо скрипнуло дерево под ним, а подо мной — диван. Я от нервов ёрзала как уж на сковородке.

— Простите, — Ставрогин посмотрел на меня снизу вверх. Глаза его блестели, источая такое божественно-невинное сияние, будто я в глаза ребёнка смотрела, дыхание его участилось. — Я сделал много плохого. Я не могу это исправить. Да и зачем, если вокруг все настолько глупы, что могут только восхищаться мной. Но вы знаете, конечно, вы одна все знаете… — Он схватил меня за руки обеими ладонями и прижался к ним. — Я устал тащить это внутри. Простите меня.

Я застыла.

Во-первых, передо мной ещё никто никогда не стоял на коленях. А Ставрогин был слишком красивым, чтобы вообще перед кем-либо на коленях ползать. И не по канону ему!

Во-вторых, вот так, глядя на него с высоты дивана, захотелось жуткого распутства в формате жарких сцен восемнадцать плюс-плюс. И ещё плюс… Много плюсов!

В-третьих, тут явно был подвох. Ведь я знала, что Ставрогин в романе не поимел разве что Верховенского. И то под вопросом, поэтому я вырвалась и вытащила из рукава нагайку.

Сказать, кто сильнее удивился, я на коленопреклонность Ставрогина, или он — на плётку в моём рукаве, я не могу. Но главный герой не успел среагировать, а я сумела ударить и даже попала.

Опять по плечу. Ставрогин дёрнулся, но не отошёл. Смотрел на меня ошалевшими глазами, приоткрыв рот и не понимая, что вообще происходит. И как его посмели бить.

Привыкай, красавчик.

Я встала и, на этот раз прицелившись, хлестнула главного героя по спине. Размашисто так хлестнула, старательно. Звук получился громким. Ставрогин согнулся и упёрся руками в пушистый ковёр. Одет он был в камзол из толстой ткани, так что мне его было не жалко.

И я на радостях ударила ещё раз.

Я услышала не то стон, не то крик. А потом глубокий, ровный выдох.

Голова Ставрогина опустилась ниже. Плечи задрожали, его губы раскрылись, выпустив рваный выдох, а лицо побледнело. Он закрыл глаза.

Я расценила это как попытку попросить пощады, наклонилась к нему, схватила за идеальные шелковистые волосы, потянула вверх и пообещала, с какой-то дурной радостью:

— Я не позволю вам умереть, вы будете мучиться в тюрьме много-много лет. Это ваше наказание. Примите его достойно.

В голубых глазах сверкнула паника.

Я была в восторге, наконец-то я могу всем им тут отомстить! Наконец-то избивают не меня, а того, кто реально заслужил. И если для того пришлось взять правосудие в свои руки, я не против. А очень даже не против.

31.

Если смешать «Войну и Мир» с

«Преступлением и наказанием»,

получиться «Гарри Поттер»

со злодеем в главной роли.

#МариСценарийСломался

Что за жесть?!

Сценарий сломался.

Но мне нравилось. Целоваться Ставрогин умел и практиковал.

Нежно завладел моими губами, коснулся ладонью основания шеи, заставляя запрокинуть голову. Между нами явно проскочила искра, меня во всяком случае бросило в жар.

И мне бы потерять голову от такого красивого поцелуя, но я даже глаза не закрыла.

Потому что всё было не по-настоящему. В книге Ставрогин никогда не просил прощения, не целовался, стоял памятником самому себе, интеллигенции и жуткой гордыни.

А тут ползает возле меня. Он заболел? Его молния ударила, пока он променадом гонял по округе?

Или решил пойти по одной известной ему дорожке: соблазнить и обезвредить?

Ставрогин почувствовал мою сухость и отстранился, растерянно осмотрел меня. Бедняга, так старался, а ему попалась селёдка сушёная, не способная намокнуть от его лобызаний.

— Зачем вы это сделали? От потери крови мозги потеряли? — спросила я, отклоняясь подальше и убирая его руки со своей талии.

Ставрогин молчал. Лицо его выглядело усталым. Постепенно его глаза вновь стали холодными и пустыми. Очнулся?

— Мило, но со мной не сработает, — сказала я. — Подумайте над моим предложением.

Он кивнул, оставшись сидеть на диване. Я же поспешила на выход.

И кончено же, опять не обошлось без неприятностей.

— Доброго дня, Мария Тимофеевна, — голос моей нынешней свекрови жалил неприязнью и презрением. Ничего не осталось от дружелюбной старушки, у которой можно попросить помощи. — Мне доложили, что вы встречались с Николаем Всеволодовичем.

— Добрый день, уважаемая… Ставрогина. — Я поклонилась, потом присела, потом плюнула и пожала руку женщине, забыв, как тут положено воспитанным дамам здороваться.

Господи, да я даже не помню, как её зовут. Стыдно-то как.

А ещё я избила её сына.

Пойду умру от позора.

— Я на самом деле зашла передать вам просьбу о встрече, приходите завтра в полдень у пристани. Вас будут ждать. — От неловкости мой язык стал неуправляемым и решил, что любые слова лучше неловкого молчания.

— И кто же?

— Степан Трофимович… Он просил вас обязательно прийти. Это сюрприз. — Я заторопилась, не собираясь вдаваться в подробности только что придуманной отговори. — Мне, к сожалению, надо бежать, давайте в следующий раз пообщаемся.

О, вспомнила!

— Варвара Петровна, обещайте, что придёте! — Я запрыгнула в повозку и только у дома пришла в себя.

Было жарко и душно. Да почему я попадаю постоянно в какие-то передряги?! Потому что по сюжету неудачница? Фиг вам, дачница я!

Васька отыскался к пристройке Кириллова. Он играл с ним в мяч. Теперь он носил приличную одежду и очень напоминал херувимчик с розовыми щёчками и кудряшками. На фоне мрачного Кириллова, постоянно мечтавшего самовыписаться, он казался солнечным парнем, излучающим доброту и пазитив.

Увидев меня, оба, подскочили.

— Давай свой чай, — попросила я. — И ещё помощь нужна.

— А вы же с Шатовым уходили… — забеспокоился Кириллов.

И я вспомнила про друга.

— Боже, я оставила его в логове врага… Впрочем, там его сестра, выберется, пока оставим это. Как мне найти Верховенского? Старшего.

Васька пожал плечами.

— К вечеру скажу, — и сбежал искать.

Мы с Кирилловым остались одни. Он с беспокойством осмотрел меня.

— У вас на платье следы крови, что случилось?

— Бешеный пёс на меня накинулся, но я отбилась.

— Пёс?

— Об этом приличных девушек не спрашивают, — отбрила я любопытство. А на душе стало неуютно и мерзко. После Ставрогина мне срочно надо было помыться.

И я решила, что это повод привести себя в порядок.

Волосы после удачного шампуня стали выглядеть намного приличнее. Даже парик сняла. И платье показалось мне очень красивым, хоть и слишком пафосным, у него были рукава воланчики и атласная лента на груди. Но в целом смотрелось красиво.

Вечером Васька отвёл меня к Верховенскому старшему. Лакея у Степана Трофимовича (да, я повторила имена героев) не было, жил он в одноэтажном кирпичном доме в центре города. Васька сказал, что тут собирается молодёжь, во главе с Верховенским младшим. Наверняка революцию организуют, неуёмные. Тухлая семейка.

Кириллов вызвался пойти со мной, потому что Шатов всё ещё не вернулся от сестры.

Меняй переменные для лучшего результата.

Это называется «метод тыка».

#МариМеняетВсё

Он лежал на железной койке в местной больнице, больше похожей на приют для бездомных по уровню стерильности и профессионализма персонала, и писал в тетради заточенным карандашом. Наш человек, меня тоже местные перья бесят.

А травмы оказались хуже, чем я подумала. У него обе ноги фиксировали деревянные шины, а бинты тянулись от пяток до пояса. Стесняюсь спросить, как он нужду справляет.

— Кто тебя так? — спросила я, когда мы совершенно беспрепятственно прошли в палату в верхней одежде. Никто даже не поинтересовался, кто мы, не наорали за отсутствие бахил. Красота, одним словом. Жаль только, пол был грязнее улицы.

Одноэтажное здание было довольно ветхим, сквозь щели задувал ветер, а двери не закрывались. Медперсонал был очень занят, на палату нам указала медсестричка с медным тазом в руках.

— На дороге конь понёс, вот я и упал, — он посмотрел на нас и улыбнулся. — С кем имею честь разговаривать?

— Кириллов Алексей Нилыч, — влез мой спутник и пожал руку больному. — Мы с вами виделись у Виргинского. А это Мария Тимофеевна Лебядкина, у неё к вам несколько вопросов.

Антон Лаврентьевич с улыбкой посмотрел на меня. Несмотря на болезненную худобу и бледность, он был достаточно привлекательным мужчиной лет двадцати пяти, темноволосый, с уставшими зелёными глазами и горбинкой на носу. Немного портила его причёска с длинными бакенбардами, почти переходящими в бороду, но не существенно.

Держал он спину ровно, плечи не сутулились, хотя видно было, что он привык работать, согнувшись над столом. Одежда на нём оказалась чистой, воротник белой рубашки застёгнут, рукава подвёрнуты, чтобы не задеть чернила.

На полу возле койки лежали стопками тетради, явно уже исписанные. Некоторые скрепили бечёвкой, словно макулатуру на сдачу, другие валялись вперемежку. Запах дешёвой бумаги смешался с больничными ароматами.

— Что вы записываете? — кивнула я на груды тетрадей.

— Да, увлекаюсь дневниками. Фиксирую события, разговоры. Память коротка, а бумага терпит. — Кольцо на большом пальце блеснуло тусклым серебром, когда Антон Лаврентьевич поправил тетрадь. Указательный и средний пальцы были у него перебинтованы.

— Можно взглянуть?

Рука его легла лист, прикрывая текст.

— Нет, это личное. Записи останутся при мне.

Я нетерпеливо переступила с ноги на ногу и сжала трость в руке. Черепушка на рукояти нагрелась от жара моей ладони. Я чувствовала, что иду по правильному пути.

— Зачем вести такие подробные записи?

— Я чувствую себя обязанным и не могу остановиться. Это хобби, не более.

— А почему о тебе никто не знает в городе? — Я настойчиво бомбардировала рассказчика вопросами. Он моя последняя надежда.

— Я не такая заметная личность, — Антон Лаврентьевич усмехнулся. — Всего лишь хроникёр.

— Кто?

— Тот, кто знает хронологию событий.

— Понимаете, мне нужна ваша помощь, тут ситуация, что меня насильно втянули в вашу историю. — Не зная, как ещё объяснить, я решила идти напролом. А вдруг сработает? А сумасшедшей меня и так тут все уже считают. — Я не собираюсь играть в этом спектакле и очень прошу меня отпустить. Как бы всё закончить?

Антон Лаврентьевич распахнул зелёные глаза в полном недоумении:

— Не понимаю? Это шутка? — Уголок его рта дёрнулся, стирая улыбку. — Вы говорите загадками, сударыня.

— Напишите, — я подошла к рассказчику и для начала решила поэкспериментировать. Ткнула в тетрадь.— Напишите, что всем фабричным рабочим выплатили деньги. Что они довольны. Что их требования удовлетворили полностью. И больше никаких беспорядков.

— Это ещё зачем? Я же не могу писать того, чего не было.

— А вы попробуйте, и оно будет.

— Что за ерунда? Фабрика закрыта. Никто им не заплатит. Зачем? Кому они нужны? — Голос хроникёра сорвался на повышенный тон, он сбивался и явно паниковал.

— Пишите, и ещё кое-что…

Антон Лаврентьевич нервно рассмеялся.

— Не надейтесь. Я понимаю, что вы пытаетесь сделать. Но только ничего не изменится. История будет повторяться бесконечно, и вам её не изменить!

— Да ладно! Ты в курсе ситуации! А ты уже пытался? — Я подалась вперёд вплотную к больному, нечаянно задев его, и он застонал, но кивнул.

— Конечно. Сразу же, как я написал, что Мария Лебедкина не приехала в город, меня пополам сломало! Я больше не буду ничего подобного делать!

— Но Мария реально не приехала! Её убили на дороге!

Кириллов, молчавший до этого, подошёл и уточнил:

— О чём вы оба? Вы же приехали. Вы могли столкнуться неделю назад на дороге?

— Я помню, что сбил женщину на пути в город, — Антон Лаврентьевич почесал лоб. — Она была нищенкой, но я не смог остановиться…

33.#МариБремя

Бремя, которое ты несёшь, важнее того,

о чём ты мечтаешь.

Поэтому не неси чушь.

#МариБремя

Антон Лаврентьевич насупился и сложил руки на груди, явно не собираясь сдаваться. Тоже мне Джордж Мартин упёртый! Ещё и эпилог мне свояешь! а лучше два, с хеппи-эндом!

— Делайте, что Мария Тимофеевна говорит, — неожиданно подал голос Кириллов.

— Вы ей верите? Это же смешно! — Хроникёр так показательно улыбнулся, выдав свою панику, что я рассмеялась. Смех получился безумным, но счастливым.

— Да у тебя руки трясутся, неужели такая тяжёлая просьба? — Я многозначительно повертела в руках трость. Постаралась, чтобы черепушка сверкала исключительно в сторону койки.

— Мне интересно, насколько вы оба безумны и не заразили ли меня своим безумием. — Кириллов прислонился спиной к обшарпанной стене и, засунув руки в карманы, добавил: — Невозможно, чтобы сказанное вами было правдой.

Антон Лаврентьевич взял дрожащей рукой принадлежности для письма и склонился над тетрадью. Идеальным почерком вывел каллиграфически безупречные строки, а я стояла рядом и диктовала, проверяя каждое слово.

«Пётр Верховенский и Николай Ставрогин отправлены под стражу за свои преступления. Иван Шатов жив и находится в своём доме с женой».

Когда карандаш остановился, я затаила дыхание, прислушиваясь к окружающему миру. Теперь всё изменится? Так просто? Может, ещё попросить себе замок и богатыря? Трёх богатырей… Сколько там у Салтана было? Можно?

— Довольны? — Антон Лаврентьевич занервничал сильнее. Он смотрел то на меня, то на Кириллова, то на дверь. Лоб у него покрылся испариной, а губы были сжаты в побелевшую линию.

Кириллов тоже подошёл и прочитал.

— Это что-то вроде рождественского желания? И теперь вы ждёте, что оно исполнится? — спросил он.

— Была такая надежда. — Так как грома и молнии не последовало, так же как внезапной облавы на героев романа, я разочарованно призналась, что идея была глупой и безнадёжной. Это же фэнтези. Это русская классика. Тут только утроение бед возможно.

Антон Лаврентьевич был со мной согласен, он осматривал палату, словно ожидая какой-то катастрофы.

— Если со мной что-то случится, прошу вас передать эти записи Степану Трофимовичу для печати. — Он осторожно опустил тетрадь на пол и, сложив руки перед собой, завертел перстнем на большом пальце.

— А ты не такой скромным, каким пытаешься казаться, — Я прикинула, что тут тетрадей на три «Войны и мира» хватит. Но пообещала. Жалко, что ли? — Не надоело постоянно одно и то же писать?

— Я не чувствую тяжести повторения, — вздохнул хроникёр.

И мне его даже стало немного жалко. Бедолага так мучается, у меня бы уже рука отсохла.

Вдруг потолок над нами хрустнул. Звук оказался резким, гулким, будто кто-то ударил по камню тяжёлым молотом. Мы синхронно вскинули голову. По штукатурке побежала широкая трещина, посыпалась крошка сверху, секунда — и весь чердак рухнул на нас.

— Отойдите! — крикнул Кириллов.

Грохот разнёсся по палате. Обвалились доски, упала тяжёлая балка, держащая свод, в воздух поднялись густые клубы известковой пыли. Я успела только закрыть лицо руками. Каменная крошка больно ударила по голове и плечам. В уши набилась мусорная пыль. Я закашлялась, глаза слезились, дышать стало трудно. Я ничего не видела и даже оглохла на секунду.

Но качнула головой, стряхивая обломки, и крики достигли моего слуха. Послышались тяжёлые ругательства, скрип койки, звон меди и топот ног.

Я попыталась встать, но правая нога, как обычно, подкосилась. Меня подхватил под локоть Кириллов и потащил к двери, а я повисла на нём, нелепо волоча ноги по засыпанному обломками полу.

— Быстрее! Ещё обвалится! — кричал он. — Придите же в себя!

В коридоре уже суетились люди. Врачи, сёстры, пациенты. Все кашляли, отряхивали одежду, протирали лица платками. Кто-то плакал, кто-то громко ругался. Я огляделась. Антона Лаврентьевича среди них не было.

Кириллов, видимо, это тоже понял, он посадил меня прямо на пол возле одного из врачей, и вернулся в палату с несколькими санитарами. Вместе они вынесли хроникёра.

Антон Лаврентьевич висел неподвижно на руках у Кириллова. На лбу у хроникёра кровоточила ссадина, а ноги были неестественно прямыми.

— Все целы? — Врач в помятом халате проверил пульс у Антона Лаврентьевича. Облегчённо кивнул, подтвердив, что тот жив. — Остался там кто-то?

Кириллов отрицательно покачал головой. У него весь пиджак стал белым от пыли, глаза были дикими и испуганными, но видимых ран я не заметила.

Удивительно, что поток обвалился только в палате хроникёра. Остальные пациенты просто прибежали на шум, они рассматривали нас и переговаривались между собой.

— Да, старое здание, давно чинить пора, — почесал голову врач, осматривая слетевшую с петель дверь.

Теперь я его узнала. Он меня осматривал как только я попала сюда. Доктор Френцель, кажется.

34.#МариНевозможное

Иногда самое невозможное на свете —

самое простое:

мир, любовь, солнце.

#МариНевозможное

Проснулась я в своей постели от боли, нога ныла и тянула, так, будто у меня перелом сразу в трёх местах.

Оказалось, что разбудил меня стук в дверь. Васька нетерпеливо расхаживал у порога, заложив руки за спину.

— Мария Тимофеевна…

— Утро доброе, Василий, можешь называть меня просто Босс.

— Как?

— Босс — это самый главный.

— Ого, хорошо Мария Тимофеевна, то есть Босс! — И он весело хрумкунул баранкой.

Я поднялась, поняла, что ходить толком не могу. Спрашивать, кто меня донёс до дома, не стала. Последнее, что я помнила вчера — дребезжание колёс по камням и твёрдую стену повозки, в которую я билась лбом.

Усталость и нервы взяли своё, я уснула быстро и без сновидений. Хроникёр казался сном, а упавший потолок — фантастикой. Нафиг нужны такие повороты сюжета!

— Вечером свидание у Верховенского, нам нельзя расслабляться. — Я потянулась и тут же поморщилась от боли в ноге. — Слушай мою команду, новобранец, собери мне армию.

Мы почти весь день убили на очень сомнительное мероприятие. Полгорода оббегали, вернее, Васька оббегал. А потом пошёл дождь, что в корне рушило мои планы. Почему вдруг я решила поиграть в добрую фею, точно сказать не могу. Но я помнила, что оба героя очень грустно закончили, а как иначе в русской литературе? Вот и захотелось сломать барьеры.

Попробовать хотя бы.

— Ничего не получится, — заявил Кириллов, глядя в окно, как размывает дорогу. Дождь зарядил добротный, почти стеной.

А я расправила юбку нового платья, одёрнула новенькие перчатки, улыбнулась и, прихрамывая чуть сильнее обычного, направилась к двери:

— Мне очень надо, чтобы дождь прекратился… Будем просить у Бога или у хроникёра?

Антон Лаврентьевич нам не обрадовался, он даже попытался сбежать, но куда ему с переломанными ногами?

— А можно вас попросить, прекратить дождь? — Я стряхнула с одежды воду. Несмотря на зонт, меня можно было выжимать.

Пока добрались до больницы — три раза грязью облили, и это притом, что доехали мы в экипаже. Просто экипаж остановился в десяти метрах от входа в больницу, там же разрушено всё. Всё это время Кириллов мужественно терпел меня, висящую на его локте. Хромать было обидно и очень больно.

Хроникёр прижал к себе тетрадь, оставил попытки уползти и отрицательно помотал перебинтованной головой:

— Последствия могут быть печальными.

— Да будет вам, неужели вы верите в этот бред, Мария Тимофеевна, пара строк не остановят погоду! — Кириллов сложил руки на груди и устало вздохнул. Он мужественно мирился с моими заскоками, но тут я, видать, совсем далеко ускакала.

Но я не отступала.

— Это вопрос счастья одно очень важного человека. Ей и так скоро тяжело придётся, жалко мне её. Чисто по-женски.

— Лизавету Николаевну? — уточнил с заметным презрением Кириллов.

— Да не, эта выкарабкается, — я рассмеялась. — Варвару Петровну.

— Ставрогину?! — схватился за голову Кириллов, а хроникёр сжался на койке, будто боялся, что я его сейчас бить начну. — Совершенно самодовольная женщина. Никого ни во что не ставит, кроме сына своего. С чего вам её жалеть? У неё денег больше, чем у губернатора!

— Деньги есть, а счастья нет — вечная проблема богатых. И я не прошу сделать её владычицей морской, просто останови дождь. Вот злыдни, и чего так ополчились на бедную женщину? Завидуете богатству?

— Ваша блажь обойдётся мне здоровьем! — Антон Лаврентьевич сказал это тихим и слабым голосом.

На что я поинтересовалась:

— Боитесь?

— Нисколько. — Он передёрнул плечами, открыл свою тетрадь и быстро там что-то написал. — Вот, кончено. Теперь уходите и больше не являйтесь! — Мне показали страницу.

Там буковка к буковке было выведено:

«Дождь сегодня перестал».

Ёмко.

— Краткость — сестра таланта, — пробормотала я, завидуя прекрасному почерку.

— Вы же об этом просили? — Антон Лаврентьевич как-то лихо и победоносно улыбнулся. — Мне, с одной стороны, приятно, что вы мне верите, а с другой — страшно.

— Я хватаюсь за любую соломинку, а вы молодец. Вместо того, чтобы написать себе немыслимое богатство или бессмертие, терпите эти издевательства, — я кивнула на перебинтованные ноги.

— Боюсь, если я напишу, что дожил до ста лет, останусь лежать контуженным все это время.

— Все таки боитесь, значит, — я задумчиво кивнула. — Да, всего не предусмотреть. Но если хочешь победить весь мир, победи себя. Однажды вам надоест прятаться, и вы отважитесь на решительные действия. Я буду ждать.

В любви и на войне все средства

от лукавого.

#МариСвидание

Волга в Твери стояла широкая, величавая. В этом месте река делала плавный изгиб, и вода казалась тёмно-синей, почти чёрной под осенним небом. Течение было неторопливым, но сильным — сразу видно, что это главная река России. Берега пологие, местами обрывистые, покрытые жёлтой осенней травой и редкими берёзами. Я запомнила берега другими, полными домов и прохожих, с памятником Пушкину и Афанасию Никитину. С речным вокзалом.

А пока тут построили только длинную деревянную пристань, укреплённую массивными тоже деревянными сваями. Доски, потемневшие от воды и времени, скрипели под ногами. Ходить было страшно.

Но новый колёсный пароход стоил того, чтобы рискнуть жизнью. Белоснежный корпус с золочёной надписью «Вольный» сверкал в заходящем солнце. Два высоких дымохода, выкрашенные в чёрное с красными полосами, гордо поднимались к небу.

Палуба блестела свежей краской, медные детали перил сияли. Пароход выглядел волшебно, я бы и сама на таком покаталась. Но честь выпала Ставрогиной, которая приехала буквально на полчаса позже, чем Верховенский старший.

Их усадили на палубе за стол, накрытый к ужину. Скрипач завёл что-то на классическом. Я координировала действия команды. Пароход должен пройти до Тверцы и обратно. За это время мои жертвы должны были объясниться и влюбиться друг в друга.

Варвара Петровна была в простом чёрном платье. Она сразу оглядела палубу, не обращая внимания на угощение.

— Где Мария Тимофеевна? — спросила она, лицо её выглядело напряжённым. — Я ищу её весь день. Она не живёт с братом.

Верховенский старший, принарядившийся по поводу свидания, нервно посмотрел на боцманскую, где я пряталась. Мне даже подушечку дали, чтобы сидеть удобнее было.

— Давайте поговорим, а затем вместе поищем девушку, — нашёлся Степан Трофимович.

— Что за театральные постановки? — Взгляд Варвары Петровны скользнул по скатертям, по скрипачу, по цветам. Губы сжались в надменную уточку. — Я терпеть не могу фокусов. Не люблю, когда меня водят за нос.

Степан Трофимович повертел цилиндр в руках и аккуратно положил на край стола. На нём был новый сюртук, купленный на деньги Ставрогина, и моя установка: держать себя как мужчина, а не тряпка. И хотя его лицо покраснело от волнения, он мужественно отодвинул стул, ухаживая за своей благодетельной.

— Присаживайтесь. У меня к вам послание. Может быть, это наша последняя встреча.

Они сели друг напротив друга. Скрипач заиграл с удвоенным старание. Официант вынес угощение, заказанное из самого дорого ресторана города. На мой взгляд, пернатая запечённая птица, похожая на перепёлку, была несъедобна, но Варвара Петровна принялась за неё с изяществом королевы. Наверное, вкусно.

Повезло нам, что дождь закончился. И не мог же он идти вечно! Поэтому зонты, припасённые на случай непогоды, не пригодились.

Степан Трофимович подёргал птицу за пернатый хвост, откусил хлеб. Положил его обратно на блюдце, вздохнул, начав свою речь.

— Я должен разрешить между нами некое недопонимание. Я жил рядом с вами не из-за нужды или раболепия, я просто хотел оставаться подле вас всю свою жизнь. На любых условиях, пусть даже лишающих меня достоинства. Нет, дослушайте. Вы женщина великого достатка и великолепного ума. И моё преклонение пред вами безмерно. Но я не согласен выбирать для себя иную женщину или делить вас с кем-либо.

На этом моменте Варвара Петровна начала задыхаться, и Степан Трофимович, отогнав официанта, чтобы не подслушивал, сам налил ей воды. И торопливо продолжил:

— Если для вас это неприемлемо, я вынужден буду уйти. Я не возьму ни жалованья, ни содержания от вас. Вы платили мне за присутствие в вашем доме, но я брал деньги только лишь, чтобы быть рядом с вами. Мне печально, ежели вы разглядели в моей преданности корыстные мотивы или попытку оклеветать вас. Я буду верен вам одной и не допущу каких-либо пересуд, Варвара Петровна.

Варвара Петровна сложила руки перед собой, видно было, что угощение потеряло смысл. Она спрятала руки под стол и нахмурилась.

— Как это понимать? Вы отказались от Дарьи, а теперь и от меня. Мы с вами уже разорвали, к чему это всё?

— Я хочу разойтись друзьями или хотя бы добрыми знакомыми. Годы с вами были лучшими в моей жизни. — Степан Трофимович удивительно красиво говорил. Я, кажется, писала ему что-то похожее, но намного проще. — Я оставляю ваш дом, уеду прочь из города. Но знайте одно: я останусь предан вам. Всегда. До конца дней. Я буду молиться за ваш род. Я буду хранить ваши письма. Я не смогу поступить иначе.

Он замолчал. Официант, повинуясь моему знаку, преподнёс Варваре Петровне огромный букет из алых роз и георгинов.

Варвара Петровна побледнела, схватилась за край стола. Смотрела на букет и не могла заставить себя взять его в руки. В конце концов, сдалась, позволила поставить его рядом с собой в вазу и отчитала:

— Не надо таких сцен. Я не люблю постановок. И цветы явно лишние. Вы актёр, и все ваши действия полны притворства…

В этот момент по обеим берегам Волги зажглись огоньки. Это Василий собрал беспризорников со всего города и заставил каждого сделать по небольшому венку из опавших листьев, а в середину на пересечение прутьев поставить по свече. Эти венки опустили в Волгу, свечи подожгли. И по воде потекли тысячи огоньков, мерцающих в темноте наступившей ночи.

Чёрный пиар тоже пиар,

особенно для нуар.

#МариШок

Бородатый мужик со стены никуда не ушёл, так и висел в здании местной полиции. Я уже знала, что это император Российский империи Александр II, поэтому переглянулась с ним почти дружески.

А вот усатый полицейский, который меня тоже узнал, был настроен довольно агрессивно.

— Ну-с, барышня, что на этот раз натворили? — рявкнул, усадив меня за старый деревянный стол, измазанный чернилами и копотью от масляной лампы. Будто на преступницу кричал.

— У вас ещё лежит моё заявление? Вы нашли убийцу? — В свою очередь, обратилась к нему я. И постаралась сделать очень злое лицо, вспомнила тётку в налоговой. И добавила с угрозой: — У вас срок исполнения истёк вчера, а вы даже не почесались! В чём причина халатности?

Главное в защите — это нападение. Это все знают.

— Не нашли никого, барышня, — полицейский даже не отвёл глаза. Плевать он хотел на все мои претензии разом. У него своя бумага имелась. — Тут на вас написали донесение. Скажите, вы давеча днём пытались зарезать Николая Ставрогина?

Я закатила глаза:

— Вам мамка его донесла? Вот же сыночка-корзиночка! Игры у нас такие. Взрослые. Николаша меня никогда не стал бы обвинять. Вот, смотрите. — Я выложила свой главный козырь — поддельную расписку.

Защитник закона прочитал подпись, перечитал. Впечатлился, брови его поползли вверх.

Будем надеяться, я права, и это его маменька так за сыночка волнуется, что сдала меня. А не у Ставрогина мозг включился. Вот же мамашка! Гадина, чтоб тебе икалось! Старуха злобная!

Я чуть не выругалась, но вспомнила, что цензура блокирует публикации с матом, и исправилась:

— Эта прекрасная женщина, мать то бишь, запуталась. Или завидует.

— Чему завидует? Тому, что вы, — полицейский с нескрываемым восторгом вчитался в свои записи: — порезали грудь Николаю Ставрогину саблей и избили его по спине плетью? Откуда у вас плеть, Мария Тимофеевна?

— Вот-вот, совсем женщина всё перепутала. Старость, видимо, деменция. Вы ещё спросите, откуда у меня сабля! Вот вы представляете меня с саблей? А почему у меня эту саблю, с плёткой не отобрали в доме Ставрогиных?

Полицейский нахмурился, демонстрируя работу мозга, и кивнул.

— Да, что-то не сходится. Да и щупленькая вы, господина Ставрогина бить. Он же вон какой, а вы какая…

— Да, да, такая-такая, да и сам Николай Всеволодович к вам не обращался. И побои не снимал.

— Не обращался, правда ваша. А что снимал, простите?

— Тут ничего кроме воображения пожилой дамы. Вы не думайте, Я Варвару Петровну очень сильно уважаю. Так уважаю, что молиться на неё готова. Но вот возраст, сами понимаете. А перепутала она вот что: меня хотят убить, а не Николая.

— Ну это вы уж придумали… — полицейский раскраснелся, явно сконфуженный ошибочным доносом. И не знал, что же предпринять. Он крутил в руках перо и посматривал то на дверь, то на записи перед собой, среди которых теперь мозолила глаза расписка от Ставрогина.

Я поступала кулаком по столу и выдвинула аргументы. Даже пронумеровала:

— Первое: я заявление вам уже приносила.

— Приносили.

— Второе: я знаю, кто убьёт меня.

— Кто?

— А вот это уже третье. Если приставайте ко мне охрану, убьёте двух зайцев: поймаете моего убийцу и каторжного, который тут по городу шляется.

— Вы знакомы с Федькой Каторжным?

— Поверхностно, но из надёжных источников, я знаю, что именно он попытается совершить злодеяние. Ну, что, поможете мне?

Полицейский пожевал губу и опять нахмурился.

— Затратное это дело, да и о другом Варвара Петровна просила…

— А так? — Я пододвинула расписку к политическому поближе. – Оставите её себе.

— Но тут же нет суммы.

— Сами впишите. Ради моей безопасности Ставрогин не поскупиться.

— Так и ради чего он вам так потакает? — в голосе полицейского появились игривые нотки, и я подмигнула, подтверждая догадку.

— За взрослые игры. Но вам они не по карману.

Послышался смех и улюлюканье.

Ну всё, записали меня в развратницы. Значит, будем соответствовать. Я поправила шляпку и накрутила на указательный палец локон светлых волос.

— Подумайте, кому верить самому Ставрогину или его матери...

— Ладно. Двое городовых. С утра до ночи подле вашего дома стоять будутъ. На три дня, — сдался полицейский. Усы у него топорщились от перенапряжения.

— Может, на неделю? И пусть станут незаметными, как зарплата дворника.

— Это как?

— Незаметные совсем, как шпионы. Пусть переоденутся, чтоб не спалили их раньше времени. На живца же ловить будем. На меня то есть.

37.

Лучшие сообщники — сытые.

#МариАрмия

И мы пошли праздновать.

Почему?

Потому что я порядком задолбалась вкушать удары судьбы и захотелось просто вкушать. Расслабиться и насладиться моментом.

Кто знает, когда меня в очередной раз придут бить. Надоело.

— А это? — Шатов перевёл указательный на двух людей в форме, теперь следующих за мной как приклеенные.

— Это невидимые защитники, мои ангелы-хранители, — я обернулась к ребятам. — Но пока слишком заметные. Как звать?

— Иван и Матвей, мы поняли, барышня, не переживайте. Костюмы сменим, — городовые поклонились и убежали.

Отличная охрана.

А я повела свою армию в ресторан.

Тут он был один, прямо так и назывался «РесторанЪ». Капитан Очевидность им бы памятник поставил.

Вот кто бы мне сказал, что я увижу живого медведя не в цирке, а в ресторане, никогда бы не поверила. Ну и про жизнь в романе — тоже не поверила бы. Но огромный живой медведь как-то совсем из колеи выбил.

Стояло это чудовище прямо на входе в ресторан на задних лапах и приветливо махало гостям передними. Держал его за поводок бородатый цыган, не внушающий доверия. И несмотря на намордник, было страшно.

Я б в такое место не пошла. Но судя по восторгу Васьки и Шатова — это был лучший ресторан в городе.

Ресторан расположился тут же на Соборной площади, в двух шагах от губернаторского дома, я его ещё на сходке рабочих приметила. Трёхэтажное здание с колоннами у входа и вывеской из чёрного дерева с позолоченными буквами. Над дверью горел фонарь на керосине и отбрасывал длинную тень на мостовую, выложенную булыжником. Была уже почти полночь, и надо бы пойти спать, но денёк выдался ужасный. Погода была прекрасной. В связи с этим в первом часу принцесса решила покутить. Устала просто.

— Но мест нет, сожалеем-с, уважаемые гости, — раскланялся мужчина в красной рубахе и с полотенцем, перекинутым через локоть.

И на Ваську красноречиво посмотрел.

То есть он нас не пускает, потому что мы бедные?

Но я в романе! Здесь нет понятия «бедность»!

— Уважаемый, мы целый день работали и теперь очень голодны, почти как ваш мишка, — я мило улыбнулась.

Да, до «Мишлена» вам семимильными зигзагами шагать.

(примечание: старейший и самый авторитетный в мире гастрономический гид, выпускаемый французской шинной компанией Michelin с 1900 года.)

Швейцар покосился на мою одежду, перчатки и шляпку, изрядно помятые в участке, и всё равно покачал головой.

— Госпожа, очень, безмерно, чрезвычайно-с сожалеем-с, мест нет. Да и поздно уже детям в ресторан-с…

— А я думаю, что ради подписи Ставрогина, вы найдёте, где нас устроить, — и я похлопала себя по карманам и протянула мужчине сложенную вчетверо бумагу. — Расписка от Николая Всеволодовича. Он поручается за мой счёт и за гостей, которых я приведу.

Я размяла пальцы. Расписки разлетались с пугающей скоростью, осталось всего несколько. Опять подделывать векселя и идти к ростовщику…

Из-за медведя вышел на шум второй мужичок, представительнее первого, и борода у него была длиннее, и одежда поприличней, долго вглядывался в бумагу, вертел её в руках, смотрел на свет и даже лизнул. Потом кивнул.

— Прошу вас, — он гостеприимно протянул руку в зал.

Нас провели за стол у окна, отгороженный ширмой.

Подали закуски, суп, жареную рыбу, вино. Мальчик ел так, будто боялся, что еду уберут. Шатов сначала не трогал ничего, но потом, увидев, как Васька улыбнулся супу, тоже взял ложку. Он не торопился, двигался медленно и с достоинством. А вот Кириллов себе ни в чём не отказывал и соревновался в поедании сёмги с Васькой.

Он немного нервничал, но постепенно напитки и горячая вкусная еда его расслабили.

— Вы меня несколько пугаете, Мария Тимофеевна, — признался Кириллов.

Я же наслаждалась, наконец, комфортом и спокойствием. Жизнь налаживалась, скоро я свалю отсюда, а пока улыбаемся и играем свою роль.

Ресторан был реально крутой. Высокие потолки, стены в тёмно-бордовых тонах, зеркала в тяжёлых рамах, отражавшие свет свечей.

Официанты тут ходили в белых рубашках с высокими воротниками, поверх — чёрные жилеты с медными пуговицами, вычищенные до блеска. Волосы у них были зачёсаны назад, а к нам они обращались «ваше благородие». Меня это прямо воодушевило, я почувствовала себя этакой барыней с собственными крестьянами. Ну и медведь, конечно же.

Но всё хорошее имеет свойство заканчиваться. По сюжету должна была случиться какая-нибудь мерзость.

Поэтому даже не дождавшись, пока я дойду до десерта, к нашему столику подошли гости. Вернее, их подвёл управляющий, он даже поклонился и заявил:

— А вас уже ожидают, господа, за нашим лучшим столом, — и мне подмигнул.

Ставрогин и Верховенский отряхивали пальто и удивлённо смотрели на нас.

38.

Если где-то намечается бал,

золушка обязательно должна явиться на него

и навести (не)порядок.

#МариАнгажемент

— А я, наоборот, хотел переговорить с вами, Мария Тимофеевна, вот только вас не сыскать ни днём, ни ночью, — проговорил Николай Ставрогин — Дарья подсказала, что вы в тюрьме. И я, признаться, заволновался.

И Верховенский тут же залебезил:

— Даже меня попросили помочь-с, это же надо, такую смуту навели!

В его словах была зависть, он один хотел быть в центре внимания, и только его действия должны были двигать судьбу города. С его клетчатым жутким костюмом ему только клоуном на улицах выступать.

— Я вас попрошу присутствовать на празднике в честь дебютанток. — произнёс Ставрогин таким тоном, что по спине прошлись мурашки митингом.

«Крутой мужик»! — орали они.

А вот мозг сопротивлялся, разгоняя несанкционированное сборище. И я поджала гуды, дабы не выдать своей реакции на влияние главного героя. Поистине дьявольская сила.

— Там я сделаю заявление, — добавил Ставрогин ещё более соблазнительным голосом.

У меня прямо в груди всё похолодело. Я залпом допила вино и предложила:

— Не надо заявления, всё же прекрасно было. Давайте лучше разведёмся.

Кириллов подавился бутербродом, который в этот момент запихивал себе в рот, а Шатов быстро и профессионально перекрестился. Заодно перекрестил и стол, и меня, и Ставрогина. Верховенского крестить побрезговал, о чём красноречиво оповестило его искривлённое лицо.

— Я уже вам дал ответ на это. У вас нет выбора, Мария Тимофеевна. — Ставрогин говорил, не отрывая от меня взгляда. Да ещё и элегантно ладонью провёл по безупречной причёске. Мама дорогая, да он же мной флиртует! Мне страшно. — Смею надеяться, я смогу вас убедить в выгодности вашего положения.

— И ради этого вы собрались устроить перформанс? — Я задумалась.

Праздник точно был в романе, по сюжету после него как раз пожар начался. А это значит: финал близко. Пережить ещё смерть всех персонажей и свободна. С другой стороны, праздник ключевой момент в сюжете, там вроде бы многие погибнут?

И я кивнула.

— Я приду. Но чтобы вы там не заявили, я буду всё отрицать. Вы пока не заслужили ни моего расположения, ни уважения.

— Вы ещё более горды, чем я, и это меня поражает. Хотя в гордости своей я не вижу греха, — заявило это высокородное чмо, то есть герой. — От вас это слышат довольно нелепо.

— Может, и нелепо, но у меня и без вас дел навалом.

— Вы по миру пойдёте без меня.

— Не надейтесь. Это вы по миру пойдёте из-за меня, — и я рассмеялась, окончательно сбросив наваждение и самодовольно разглядывая собравшихся. — А я буду самой перспективной женщиной в стране. Вот увидите, и вместо революции устрою вам процветание, и вместо войны — взаимовыгодное сотрудничество. И Гитлера утоплю. Кто вы такой, чтобы за мной увиваться?

Кириллов прикрыл глаза рукой, явно сетуя на мою недалёкость, а Шатов выглядел настороженным и нахохлившимся, как боевой воробушек, готовый кинуться на Ставрогина.

— В таком случае вы считаете, что я недостоин вас?

— Нисколечко. — Я, может быть, опьянела или страх потеряла. Но меня охраняла полиция, у меня был в запасе хроникёр и уверенность, что я всех одолею. Я вдруг показалась себе удивительно крутой и смелой. — Вам ничего не значит пожертвовать жизнью, и своею, и чужою. Поэтому вы и мучаетесь. Человеком надо быть, а не мазью. Я презираю вас. И как герой вы мне никогда не нравились. Ну, может, личиком немного. Но когда, кроме пафоса ничего за душой, человек мёртв. Вы мертвец, Николай Всеволодович.

— Получается, вы меня уже похоронили? — с каменным лицом произнёс Ставрогин. И после моего кивка резюмировал: — Тогда сделайте вид, что мы с вами не знакомы. Считайте, что нас с вами не было и никогда не будет. Так будет для вас лучше.

И я почувствовала, будто не я его отбрила, а меня помоями окатили.

— Ставрогин, вы красавец! — вскричал Пётр Степанович почти в упоении, с торжеством глядя на меня. Вот уж кому в радость мои неприятности. — Знаете ли, что вы красавец! Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вам поклоняются, это хорошо. К вам никто не подойдёт вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идёт в демократию, обаятелен! Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо, как вы. Я никого, кроме вас, не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк…

Он вдруг поцеловал руку Ставрогину.

Меня передёрнуло, надо бы плётку достать, чтоб таких вот отпугивать. Сейчас ещё, чего доброго, признания перейдут в интим.

Но Ставрогин брезгливо отдёрнул ладонь, вытер салфеткой и встретился со мной взглядом.

Какие ж у него ресницы! Так бы все и проредила!

— А подайте-ка нам самое дорогое угощение, — растянул губы в улыбке Верховенский. Конечно, не ему же платить. — И вино. Мы празднуем расхождение двух сердец.

39.

Любая подготовка требует жертв.

#МариМиротворец

— Приём в честь дебютанток — это бал с чтениями и угощениями. По три рубля билет, — рассказал Шатов. — Его устраивает губернаторша. Ставрогина, говорят, триста рублей пожертвовала и цветы из своей оранжерее. Многие семьи ради него последнее продали, и вы тоже пойдёте туда?

Я нахмурилась. У меня отложилось, что это собрание переросло в массовые беспорядки с пожаром. Хроникёр знает лучше, надо бы у него спросить.

— Конечно, не пойду. Пусть перед Верховенским своим выпендривается. — Я хмыкнула. — С другой стороны, можно отвлечь людей от шалостей вашей ячейки чем-то более масштабным. — Я задумчиво помешала чай. Ложечка стукнулась о края чашки. Раньше я пила чай без сахара, а теперь две ложки кладу. Что же будет с моей хромой фигурой? — Мы можем послать туда миротворца и заодно предупредить губернатора.

— Опрометчиво, — ответил Кириллов, который тоже сидел с нами на своей кухни за самоваром и пил чай. Он поглядывал на меня с неким неодобрением. — И опасно.

Я, уже скорее по привычке, отхлебнула заваристого пойла и откусила пирожок с мясом, который заменял тут круассан. Само собой, и речи не шло о кофе. Дома тут его не заваришь. Васька жевал пирожок с вишней, а мои сообщники — свои уже умяли. Завтрак удался.

Чего не скажешь о вчерашнем ужине. Платье я уже не отстираю, да и комнату подозрительно разгромлена. Я вчера явно буйствовала.

И как только смогла? Ходить нормально и долго стоять я была не в состоянии. Нога всё ещё болела, хоть и слабее, чем накануне. Синяк стал фиолетовым, почти космической расцветки. Надеюсь, это говорит о его заживлении.

— Но тогда пожара не будет даже без записей Антона Лаврентьевича. — я поморщилась, вспомнив алые пятна на бумаге. — Массовые зрелища всегда работают.

— Я слышал про дождь и таинственного друга Верховенского. Это же мистика какая-то! Он способен остановить дождь? — Шатов потёр лоб до красного пятна и подлил себе кипятка.

Кириллов, который, видимо, и рассказал Шатову о хроникёре, отрицательно помотал головой:

— Или он думает, что может всё это. Больше не надо его просить. Он боится своих записей. И может сам себе причинять боль, чтобы доказать свою Божественность.

— Или он может управлять вашим миром. — Я чокнулась чашкой с Кирилловым.

— Этот мир такой же ваш, как и наш, — язвительно напомнил он.

— Умеешь с утра испортить настроение, — я с грустью оглядела пристройку.

Надо уже перебираться в нормальное жильё. Я вот немного боюсь, что у Ставрогина деньги закончатся раньше, чем терпение.

Васька счастливо рассмеялся и заявил:

— Вы такое устроите на балу, что весь город ахнет! Правда же, Мария Тимофеевна? — И с надеждой посмотрел на меня.

А я даже растерялась, я же ничего не умею. Только на камеру красиво позировать, да рилсы постить.

Ну, не могла же я его разочаровать!

Феерия?

Шоу?

Скорее всего, получится квест. И дай бог, нам самим из него выбраться.

В первую очередь я послала Ваську на переговоры с Лизой. Красоточка была именно той движущей силой, которая могла сместить сюжетную линию. И если Верховенский использовал Ставрогина, почему бы мне не попаразитировать на главной героине? Хотя… Какая она героиня? Она такая же жертва, как и я.

Лиза восприняла идею с ужасом, Маврикий Николаевич, что суетился, как обычно, подле неё и подносил нам новые порции мороженого, пока мы сидели в кафетерии, наоборот, воодушевился. Ещё бы, любое моё слово отвлекало его невесту от проклятого Ставрогина. И уже это ему нравилось.

— Вы многое сказали мне тут, — Лиза приложила руки к чашке, словно согревая. Она была одета в красивое светлое платье, шляпка бросала тень на её лоб, при этом удивительно подчёркивая голубые красивые глаза. — Я думаю, что это странная просьба и невозможная.

— Ну, кататься с этими идиотами оно куда веселее, я понимаю. Но тут дело нужное. Я ещё не всё показала просто, — Я замялась, поняв, что возможно обидела девушку. Но она казалась мне недалёкой и глупой, совсем как я когда-то.

— Соглашайтесь, — Маврикий Николаевич буквально упал к её ногам, встав на одно колено. Перехватил левую руку и сжал. — Это удивительно и ново.

— Надо помочь человеку, — поддакивала я, морщась на погоду за окном.

Конечно же, шёл дождь. После того как хроникёр запретил ливень, на следующий же день зарядил мелкий бесконечный зассанец, который не переставал всю неделю. Небо ложилось низко-низко, грозясь упасть прямо в Волгу, а дороги стали совсем не проезжими и болотистыми. И очень просили асфальта.

Удивительно, но третьим в моём списке значился Верховенский старший.

Кажется, я могла бы устроить революцию, если бы не любила мир и порядок больше, чем суету и смуту.

После перформанса, устроенного на Волге, Верховенский старший относился ко мне с недоверием. Удивился, как это меня выпустили, и ещё больше удивился предложенной идеи. Но терять ему было нечего и под давлением моих уговоров сдался. Он, оказывается, и так должен был выступать на празднике, а теперь его выступление заиграет новыми красками.

40.

Больше всего разочаровывают те,

в кого сильнее всего веришь.

#МариСюрприз

Всю эту мокрую неделю мы бегали по лавкам и готовились к квесту. Мне было немного боязно. С одной стороны — я должна покинуть это странное место после окончания сюжета, с другой — я уже привыкла к моим сообщником и без них будет несколько грустно. Особенно без Васьки, он мне стал как брат мелкий.

Но была ещё сторона незаинтересованная, просто для констатации факта: в Тверь пришёл новый поезд, но теперь не мог уехать. Так и стоит на перроне.

Я сама лично просидела в вагоне почти сутки, ела там и спала. Так получилось, что вернувшись на второй день домой, я застала у Кириллова интересного персонажа с чёрными зубами и рваной куртке.

— Неужели каторжный? — с порога ляпнула я, предполагая, что именно так он и должен выглядеть. И кажется, я его уже встречала.

А этот болезный сверкнул злобным взглядом и в одну секунду накинулся на меня с кулаками.

Я даже увернуться не успела. Кулак ударил по плечу, следом я почувствовала холод лезвия у рёбер. В руке напавшего оказался нож. На секунду время остановилось, я попрощалась с этим миром, с жизнью и справедливостью.

Но Кириллов быстро оттянул каторжного в сторону и приложил лбом об стену. Нож покатился по полу. В руке Кириллова появился пистолет, и дуло уставилось на каторжника.

Тут же стало тихо и тревожно.

— Зачем же сразу пистолет, Алексей Нилыч? — Каторжный провёл тыльной стороной ладони по губам, размазав кровь, и кинул на меня взгляд исподлобья. — Она же дурочка. Вы же сами говорили.

— На улице двое полицейских, они схватят тебя, как только я шум подниму. — Я встала и отряхнула одежду. Дышать всё ещё было тяжело и страшно. — Если хочешь остаться на свободе — тебе надо сотрудничать со мной, а не с Верховенским. Я и заплатить могу.

Каторжный сплюнул на пол и прорычал:

— С шавками полицмейстерскими не вошкаюсь. С бабами тоже.

— Вот печально, я думала, ты жизни спокойной хочешь, а ты дурень…

Раздался громкий свист сверху. Я даже подпрыгнула и схватилась за грудь.

А каторжный, воспользовавшись нашей растерянностью, попытался сбежать в окно. Я думала, уйдёт. Но полицейские, услышавшие шум, уже подбежали к пристройке. Один со стороны улицы как раз к окну, второй в дверь. Одеты они были под разносчиков. Увидев пистолет у Кириллова, тут же схватились за свои. Потом схватились за каторжного, оттянули его от окна на сторону улицы и потащили его к извозчику.

— Ведьма! Шальная! — орал каторжный, пока его заталкивали в экипаж.

Когда суматоха утихла, я подняла нож, выпавший из рук каторжного, и уставилась на Кириллова.

— Избавиться от меня решил?!

Тот отрицательно помотал головой.

— Верховенский попросил его приютить. Я не стал отказываться, лучше враг у ворот, чем внезапный. — Он сделал шаг ко мне, но я отступила к дверям и к Шатову, как раз появившемуся из коридора.

Шатов сонным тревожным взглядом осмотрел нас, сам он был без обуви и пытался отдышаться.

— Это опасно, — буркнула я, потирая ушибленный бок. — Каким чудом этот гад меня не зарезал? Повезло же. Он ведь мог поранить Ваську или меня! — прикрикнула я на Кириллова.

— Я следил за ним. — Кириллов недовольно нахмурился. — К тому же вы ночевали в поезде. Зачем вернулись?

И я совсем разозлилась.

— Вот как знала, что не надо возвращаться! И полы там нормальные, а не земляные! — Мне стало до смерти обидно.

Бесит меня этот планктон Кириллов. Только и знает, что якшаться со злодеями. Я, конечно, понимаю, что емо параллельно на меня и на Шатова, и на весь мир, но мог бы и подумать немного, прежде чем убийцу в дом тащить! Да и казалось, что смогла я его двинуть в нужную, добродетельную, сторону.

— Плевать, роман это или нет. Но я могла умереть по-настоящему! — Выкрикнула и некрасиво разрыдалась. Громко с криками, соплями и проклятиями. Рванувшего успокаивать меня, Шатова оттолкнула, гордо шмыгнув носом. — Ну и ладно! Уже ухожу! Счастливого финала! — И укатила на вокзал.

Вещи мне потом привёз Васька.

Так что, временно, я вместе с мелким ночевала в вагоне поезда, который, кажется, не отправится, пока всех здесь окончательно не прибьют.

Васька спал у печки и старожил мои вещи просто потому, что вагоны запирать на станции не полагается.

Всё это печально, особенно если учесть, что рядом бродит Верховенский, мечтающий меня прибить. Одна неудачная попытка его не остановит. Зато я получила бессрочное бесплатное жильё. Я ведь выкупила весь вагон.

Обстановка в поезде была намного лучше, чем в доме. Поезд топили печкой в каждом купе. Убирали раз в день. Во мне даже проснулся дух домохозяйства, и я перестирала местные занавески.

Я и Шатова звала у меня пожить, всяко приличнее, чем в его каморке. Но он отказался.

Кириллова я встречала только в салоне, когда работала с Лизаветой и Маврикием Николаевичем. Я объявила ему холодную войну. Решила, что больше не буду иметь с ним дел. Он прекрасно знает, что меня и Шатова хотят убить, и игнорирует это. Сволочь, похуже Верховенского. Тот хотя бы откровенная тварь, а этот — двуличная.

41.

Если враг слишком умён,

бери внезапностью.

Бери и уноси.

#МариЗаговор

Я ворвалась в помещение с налёту. В самый разгар разговора.

Увидев меня, все тут же замолкли. Смолкло пианино. А Верховенский оборвал фразу на полуслове. Но успела услышать начало:

— Позвольте обратиться к вам, господин майор, донесли бы вы или…

— Что вам тут, барышня? — поинтересовалась сестра Виргинского, встав передо мной и пытаясь таким образом закрыть собравшихся. Смотрела она злобно. — Мы расходимся уже. Встреча закончилась.

— Чаю мне можно? — я прошмыгнула к столу, села напротив Верховенского и Ставрогина, устроившегося у стены. — Или макиато? На кокосовом молоке?

Краем глаза заметила, как Кириллов прикрыл глаза ладонью, а Шатов побледнел и взъерошил волосы. Ставрогин же оставался спокойным, сидел, скрестив руки на груди, веки чуть опущены, будто ему даже скучно тут.

— Кто бы сомневался, Мария Тимофеевна, — Верховенский даже улыбнулся. Гадко так, тоненько. Было понятно, что встреча только недавно началась, у Верховенского ещё пальто не обсохло после дождя. — А я даже рад вам. Но с вами уж точно встречи не получится.

— Ну, почему же, — я сложила ручки под подбородком и тоже улыбнулась. — Не хотели бы меня видеть, поменяли бы место сходки. А так — радоваться надо, что я пришла. Я же кладезь идей и информации.

— Вы кладезь проблем и неожиданностей, Мария Тимофеевна, — Верховенский кивнул хозяйке дома.

И передо мной поставили чашку с чёрным чаем, который я тут же отхлебнула. Очень уж спешила, в горле пересохло. Поморщилась, потому что чай оказался слишком горячим и обжёг мне язык, и сказала:

— А я вот даже знаю, о чём вы спросили. Донесли бы или нет собравшиеся, если бы знали о готовящемся убийстве.

Люди зароптали, не понимая, как я так быстро ухватила суть вопроса. Стулья и половицы заскрипели. Кто-то откашлялся. А я помнила, что подобное обсуждалось буквально во всей книге. Как раз из любимого Достоевского.

— Так вот, давайте я тоже отвечу! — предложила с энтузиазмом, порядком напугавшим Верховенского. Во всяком случае, он как-то перестал улыбаться и уже насторожился.

— Вам не надо. Уходите, — надо мной навис молоденький белобрысый паренёк в костюме военного и с блокнотом в руке. Лет восемнадцати.

Я при взгляде на блокнот сбилась.

Вспомнился хроникёр и его записи. Я к нему забежала давеча, яблок принесла. Он дал мне почитать немного про местные дела. Поэтому я теперь очень хорошо знала последующие события и итог. Неутешительный ни для кого.

— Ну нет же, пусть ответит, — Верховенский остановил парня взмахом руки. — Вы же боялись доносчика. — И на меня посмотрел так обличительно, что понятно стало, кого он на эту роль пропагандирует.

А я кивнула.

— Да, я бы донесла на вас в полицию. Это моя обязанность как законопослушного гражданина.

Хаос поднялся неимоверный. Крики, пианино это опять заколбасило. Люди пытались перекричать мелодию и друг друга. Шатов как-то оказался позади меня и даже руку мне на плечо положил, но я сбросила её и продолжила:

— Но не стану этого делать, вы ведь ничего не замышляете. Есть много вариантов решить вопрос без преступлений. Это и отличает революционеров от бандитов. Вот он бандит, — я показала тростью на Верховенского.

— Иногда молчать — большой талант, коим вы, Мария Тимофеевна, явно не обладаете. А кто тогда революционер? — Спросил Верховенский, явно намекая на Ставрогина.

— Судя по всему — я. — Я развела руками. — Я хотя бы знаю, к чему надо стремиться.

Сестра Виргинского всплеснула руками:

— Тьфу, сумасшедшая! А я-то испугалась. Свезли бы вас в жёлтый дом.

— Пытались уже, — хмыкнул с насмешкой Верховенский.

Шатов наклонился и шепнул:

— Вам уйти надо. Прошу вас.

Но я поднялась и повысила голос:

— Вы можете преследовать какие угодно цели, бороться за свои или чужие права любыми средствами. Только сколько будет стоить ваш новый лучший мир, если вы его на крови построите? Вас не простят ни дети, ни родители, — громко предупредила я.

Кинула взгляд на задумчивого Ставрогина и добила:

— Если решите, что вы не тварь дрожащая, а право имеете, то в первую очередь подумайте на что вам это право. На преступление? Или на собственное мнение? Хватит уже лебезить перед этим клеточнообразным! — И только после этого позволила Шатову вывести себя.

И уже на улице налетела на него:

— Ты зачем пошёл к ним?

— Мне последнее дело сдать надо. И разорвать с ними, — отбивался Шатов от моих укоров.

— Я же говорила, нельзя! И вообще, с ними не встречайся.

— Я хочу решить всё, Мария Тимофеевна. И я знаю, всё знаю. Но я вашей одежде, — он отодвинул ворот и показал броник. — А вы привели к Виргинскому полицию. — Кивнул на разносчика, решившего в дождливый вечер, пройтись около дома Виргинского.

42.

Управлять толпой просто —

стань ей.

#МариКоманда

— Босс, вам к губернатору надо. Встреча же с рабочими. А вы сказали к нему доставить письмо. Вот ответ. — Васька разбудил меня рано утром. Я с тоской посмотрела в окно, отметив, что поезд так и стоит на перроне, по которому теперь весело прогуливались цыгане. Они не боялись ни дождя, ни полицейских.

Неприятненько.

Забрала конверт. Губернатора местного звали Андрей Антонович фон Лембке. Вот как так? Имя русское, а фамилия немецкая? Эх, нет на него деда моего. И он отказался встречаться с рабочими уже в пятый раз. Кто бы сомневался.

Шатов, ночевавший сегодня в соседнем купе, выполз лохматый и опухший. Мы с ним переглянулись.

Для переговоров с рабочими нам нужен был Кириллов. Тянуть больше не имело смысла, встречу назначили на сегодня. Идти к нему было неудобно, страшно и противно. Но я взяла себя в руки, гордость засунула подальше, а опасения оставила на потом. Всё-таки Кириллов мне необходим как инженер.

Как и ожидалось, Кириллов не отнекивался и послушно пошёл с нами. Кажется, ему было параллельно на всех. Он взирал на происходящее с той же невозмутимостью, что и хроникёр - просто наблюдая за событиями и принимая ничью сторону. Так, я во всяком случае, надеялась.

Допрашивать его, передал ли он мои планы Верховенскому, не стала. Он не рассказал мне о злодее, значит, и ему ничего не выдаст, понадеялась я. Кидать претензии показалось глупо и по-детски. Поэтому мы с Кирилловым переглядывались порядка минуты у порога, пока Васька докладывал, что очередной отворот получил от губернатора, а потом Кириллов кивнул и просто сказал:

— Идёмте.

Ну мы и пошли.

Через несколько минут мы, я, Васька, Кириллов и Шатов, стояли возле резиденции губернатора. Без какой-либо надежды на то, что нас примут.

Я передала Ваське стопку утренних газет, купленных по пути, и передёрнула плечами. Собирался дождь, стоять стало неуютно и холодно.

Губернатор среагировал довольно медленно. Прошло целых двадцать минут, слуга всё-таки пригласил нас в кабинет.

Губернатор Твери в 1870 году носил военный костюм с орденами и фуражку с пером. Я бы сказала, что принарядился к нашей встречи, если бы он не оглядел нас с презрением и ленью.

— Добрый день, Андрей Антонович, имею честь представить вам Мирию Тимофеевну Лебядкину и Ивана Павловича Шатова. — Кириллов поклонился.

— Уже донесли, — губернатор смял записку и показал на газеты. — Какую наглость вы на себя взяли, опубликовать такое? Я ничего не имею к этим людям, и связывать меня с ними — это клевета и позор.

— В чём же позор? Вам необходимо утихомирить рабочих, и вы покажете себя в лучшем свете. — Кириллов посмотрел на меня.

— Вы очень поможете рабочим, сделаете доброе дело, — дружелюбно улыбнулась я, выступив вперёд. — Если согласитесь на некоторые уступки. Я тут список накидала.

И я выложила на стол подготовленные записи. На самом деле там значились самые стандартные требования:

— семидневная рабочая неделя;

— отпуск на двадцать восемь дней в году;

— восьмичасовой рабочий день;

— Возможность варьировать график работы и бонусы для участников рабочей партии.

Но для губернатора они показались немыслимыми и абсурдными, о чём он мне заявил в очень нелицеприятной манере, а именно: бросил в меня записями, ещё и оплевал прикрикнув:

— Вы сумасшедшая!!!

Шатов с Кирилловым понимающе вздохнули.

— Вам не обязательно на всё соглашаться, — затараторила я и заговорщицки подмигнула. — В газетах написано, что вы согласились с требованиями, но не написано с какими. Если вы будете предупредительны, то составите свои требования, согласуете их и заставите рабочих их принять. Они ещё и обрадуются.

— Но как же так? — Фон Лембке вчитался в заголовок, а я продолжила:

— Вы убьёте трёх зайцев: успокоите людей, покажете себя умным управляющим и добрым человеком.

— Но у меня нет работы для них. Фабрика закрылась, какой смысл во всех этих уступках, — губернатор протёр белым платком лоб под тяжёлой шляпой. Возможно, оказаться умным управляющим его немного прельщала.

— У вас больница в плачевном состоянии. Я как инженер подтверждаю необходимость ремонта, — Кириллов подал губернатору свёрнутый ватман. Это был план нового здания больницы, ради которого мы и взяли с собой Кириллова. — И мост вы планировали проспонсировать.

В двенадцать часов пополудни губернатор уже пребывал в отличном расположении духа и всё в том же вычурном костюме военного с пером.

Рабочие пришли к управе в срок, все вооружённые подручными средствами: паками, мётлами, молотками. Особенно лопат много встречалось.

Видно было, что они бедные, худые и немытые, почти у всех одежда выглядела страшно старой и холодной. А у нас, между прочим, отвратительный климат.

— Я выслушаю вас, — произнёс губернатор громко. — Но прошу без крика.

43.

Я не волшебник — я ведьма.

#МариШоу

— Не хотите жалованья задолженого? — удивлённо перебил губернатор.

И все собравшиеся наперебой закричали, что, конечно же, хотят и на все согласны. Они радовались уже тому, что их не прогнали, и плевать, на что согласен губернатор. Русский народ искони любил разговор с «самим генералом», собственно из одного уж удовольствия и даже чем бы сей разговор ни оканчивался.

Губернатор выдохнул. Он улыбнулся и кивнул выбежавшему писарю, тот вынес из резиденции губернатора изящный столик, разложил на нём книгу, принадлежности для письма. После всех приготовлений кивнул, открыл книгу и приготовился записывать имена.

Рабочие подходили по одному, брали деньги, расписывались, благодарили и кланялись губернатору. Их лица светлели. Некоторые вытирали глаза рукавом. И все такие счастливые вдруг стали. Вот как мало надо человеку для радости.

А я протиснулась к этому самому умному на вид рабочему и шепнула:

— Я знаю, что вас уверяли в невозможности договориться с властью. И я знаю, кто говорил, что денег не будет.

Мужчина надвинул фуражку пониже на глаза и повернул голову в мою сторону.

— Не верьте ему. Он обманул вас. Он специально натравливал вас на губернатора, надеясь позабавиться, он глупый, избалованный мальчишка. — Продолжила, не собираясь оставлять даже малейшего шанса на победу. — Не надо его слушать.

— Не понимаю, о чём вы говорите. Нам только листовки раздавали, — ответил мужчина, оглядываясь по сторонам и проверяя, не подслушивают ли нас.

— Их печатает Верховенский, надеется, что вашими руками станет уважаемым человеком. А сам чистеньким останется. Будьте осторожны. Губернатор терпелив, но терпение имеет свойство заканчиваться.

Холодный ветер бил в щёки. Тучи скомкались, и начался сильный хлёсткий дождь. Охрана тут же нашла зонты и раскрыла над писарем и губернатором. А рабочие остались мокнуть.

— Сдаётся мне, вы клевещете, — пробормотал рабочий.

Я усмехнулась, поправила тёплое новенькое пальто, купленное по случаю завтрашнего бала.

— Можете уточнить у губернатора. Он всё знает про этого молодчика. Странный тип, скажу я вам. И прочитайте сегодняшние газеты: фон Лембке уже заранее опубликовал статью, что согласен с вашими требованиями. Он изначально понимал ваше тяжёлое положение и заботился о народе. Он бы не бросил вас. — Я вручила рабочему три газеты, специально купленные по этому случаю, а сама раскрыла одну из газет над своей головой. Васька с Шатовым уже бегали между рабочими и раздавал светскую печать.

Все брали, потому что никому не хотелось мокнуть, и, конечно же, все прочитают о том, что Андрей Антонович фон Лембке такой прекрасный человек и ещё утром дал объявление о своей полной протекции к рабочим. Об этом первой полосе написали.

Правда, от дождя газета спасала плохо. Но неожиданно капать на меня перестало совсем.

Кириллов подошёл ко мне и раскрыл надо мной зонт. Ох, как приятно стало, заботливый какой предатель!

— Вы всё рассчитали. — Его бледное лицо посветлело, он, кажется, даже улыбнулся и поправил сбившийся воротник серого пиджака. — Почему газеты поверили в то, что это сообщение фон Лембке?

— Спасибо книгоноше. Святой женщине все верят, это ещё Жанна Д’арк говорила, — я подхватила Кириллова под локоть и поторопила. — И ничего я не рассчитывать. Не получилось бы, выплатила бы рабочим в кредит деньги. Или ещё чего придумала. Но мы губернатора несколько дней обрабатывали, не мог он не согласиться. Смотри, он мне билеты дал. Ты со мной пойдёшь или с Верховенским?

— Я в ваши игры не буду играть, Мария Тимофеевна, — буркнул Кириллов. — Это глупость и безрассудство. Вы не должны вмешиваться, ведь это совершенно не ваше дело.

— Не моё? А если меня убьют из-за Верховенского, это тоже будет не моим делом?

— Вы смешиваете молоко и воду.

— Нет, это ты прячешься от жизни и от решений! Есть хоть что-то, что ты решил в этом мире сам и для себя? Или всем подчиняться станешь?

— Есть одно, что уже принято и его не изменить. А вы меня сбиваете. Мария Тимофеевна. — Оставил мне зонт и ушёл под дождь.

Я смотрела на его серую спину, пытаясь понять, что же с ним произошло, и чем же я вдруг так начала ему мешать, пока Васька не отдёрнул меня.

— Мария Тимофеевна, это удивительно! Спасибо вам! — И непонятно было, отчего он меня благодарит. Он же даже не знаком с этими рабочими. Но стало приятно.

В день события мы утром рано заявились к губернатору. С одной лишь целью предупредить о возможных беспорядках, заставить разбавить алкашку и установить проектор.

Бал реально разделили на два этапа: утренние чтения и ночные танцы. Ровно в полдень под гром оркестра гости устроили давку на входе в дом губернаторши. Смотрелось эпично, как столпотворение утром на «Павелецкой».

— Выступает Кармазинов, — шепнул мне Шатов, когда все наконец-то прошли в зал и сели на железные стульчики с витиеватым литьём. — Самый известный писатель города Т. Он родственник губернаторши.

44.

Безумец и гений

часто ходят рядом,

и, как правило,

мимо здравого смысла.

#МариГениальность

Это был не настоящий фильм.

Просто набор слайдов.

На вид много чудного, а между тем дело ясное, как свечка, и простое, как палец.

За неделю мы сделали около пятисот снимков в лавке фотографа «Брауна», он осчастливился от такого количества заказов и выполнял все мои требования без споров и нареканий.

Фотографии были не обычными, я рисовала или вырезала рисунки из газет и склеивала в коллажи, чтобы создать иллюзия фотошота и объёма. А главной моделью была, конечно же, Лизавета.

Как и все барышни, она полюбила позировать. Тем более что сюжет был необычный.

Изображение на стене показало девочку на набережной. Затем сменилось портретом взрослой девушки, в которой теперь можно было узнать Лизу.

Благоговейное молчание воцарилось в зале. Все лишние звуки стихли. И Степан Трофимович степенно, на манер диктора, заговорил:

— Слышу голос из прекрасного далёка,

Голос утренний в серебряной росе.

Слышу голос, и манящая дорога

Кружит голову, как в детстве карусель.

Лиза на слайде коснулась рукой двери с надписью «Аптека» и оказалась лицом-лицом с молодым человеком. Естественно, Маврикием Николаевичем.

— Я клянусь, что стану чище и добрее

И в беде не брошу друга никогда.

Слышу голос и спешу на зов скорее

По дороге, на которой нет следа.

Они пошли вдоль Невы, а город на их фоне менялся. Здания становились выше, росли, пока не превратились в небоскрёбы. И на последнем слайде к паре присоединился мальчик, сразу понятно, что их сын.

Кто-то в зале перекрестился. Девушка у рояля прикрыла рот ладонью.

Я приостановила слайды, так как Степан Трофимович немного не поспевал за картинкой. Он всё-таки говорил гораздо медленнее, чем я думала. Да как и всё здесь, собственно.

— Слышу голос из прекрасного далёка,

Он зовёт меня не в райские края.

Слышу голос, голос спрашивает строго:

«А сегодня, что для завтра сделал я?»

Финальная картинка изображала семью, стоящую на набережной и с надеждой наблюдающую за изменением мира.

Небоскрёбы вырезали из бумаги, а ребёнка изображал Васька.

Проектор погас, Степан Трофимович, стоявший слева от сцены, вышел на середину и поклонился:

— Это наше будущее, и оно совсем рядом. — Имея в виду кинематограф.

Маврикий Николаевич, сидящий вместе с Лизаветой в зале, зааплодировал первым. Вскочил и поцеловал ручку своей невесте.

— Вы божественны! Вы лучшая из лучших… актриса. — вспомнил он мои слова.

А я мысленно поправила:

«Первая актриса, конечно она лучшая».

В первом ряду встала дама с красными щеками и, обмахиваясь веером, выбежала вон из зала.

— Что это за ерунда? — крикнул мужчина рядом. Он погладил роскошные чёрные усы и заявил. — Вы к чему подстрекаете, сударь!

— Где вы подстрекательство увидели? — я выступила из своего укрытия к Степану Трофимовичу. — Это называется диафильм. Со временем будет общедоступным развлечением. Главную роль в фильме исполнила замечательная и неповторимая Лизавета Николаевна. И её друг Маврикий Николаевич, помогал им Василий Сергеевич, это мальчик, вообще-то. А создал проектор фотограф фирмы Альфреда Лоренса по чертежам Алексея Ниловича Кириллова. В остальном это простая физика и механика. Стекло, линзы, свет. Я показываю, что уже существует.

Из-за колонны выскользнул парень в сером пиджаке, окинул собравшихся взглядом и что-то шепнул рядом сидящей даме. Та вспыхнула и поднялась:

— Никто не станет такое терпеть. Это глупости! Что за непотребство? — прокричала громко. — Это позёрство! Что за стихи антицарские?

— Это простой вопрос. Все мы должны внести вклад в будущее. Люди должны работать ради своей страны, ради того, чтобы нашим детям жилось лучше. — Я погладила улыбающегося Ваську по голове. — Я раньше думала, что знаю абсолютно все, но попав сюда, поняла, что не знаю очень много. И это обидно. Потому что я бы хотела рассказать как устроен двигатель, как мы полетим к звездам. Да. даже не в небо! В небе полет будет обыкновенным делом. Мы высадимся на луне. Мы будем строить острава. А наша страна станет такой огромной, но разрушить ее никто не сможет. — Я говорила и говорила, слова вырывались из меня, будто я подготовилась и пыталась записать их на камеру, а на самом деле, я вдруг захотела доказать всем этим собравшимся здесь людям, что их ждет лучшая жизнь.

Ропот затих, люди стали прислушиваться и качать головами. Некоторые, особенно женщины прикрыли рты веером. Лизавета кивала, и даже Кириллов слегка улыбнулся.

Если держишь в одиночку шар земной,

напрягай не шею, а колени.

Совет тренера.

#МариГруз

Фигура Ставрогина отличалась чрезмерной мужественностью, плечи были слишком широкими, взгляд прожигающим.

Да на меня даже врач так пристально никогда не смотрел. Я почувствовала, как у меня пульс участился в запястьях. Забарабанил, как на допросе.

Сама я то и дело цеплялась взглядом за его губы и размышляла, что мне будет, если начала поцелую главного героя и только потом убью?

Можно так?

Или лучше глумиться уже после его свержения?

Я быстро помотала головой, отгоняя дурацкие мысли.

Легче не стало.

В оригинальной истории Ставрогин соблазнил Лизавету, провёл с нейночь, а потом её растерзала толпа, обвинив в смерти Марии Лебядкиной. Теперь Лизавета точно никуда с главным ловеласом не убежит, и терпеть его придётся мне.

— Я всегда знал, что гений и безумие ходят рядом, но вы удивили даже меня, — говорил Ставрогин красиво, бархатно. Как герой романа. Блин, он и есть герой романа.

— Вас нетрудно удивить, поверьте. И подождите, сегодня будет день сюрпризов. — я отсалютовала ему разбавленным шампанским. Вода чувствовалась даже для меня. Ну ничего, зато никто не подерётся.

И я залпом допила напиток.

— Вы разительно изменились, Мария Тимофеевна. Стали необычной и притягательной. И кажется, это наше взаимодействие сделало вас такой? — выдвинул идею Ставрогин.

И я подавилась глотком.

Ставрогин подал мне платок и даже помог вытереть уголок губ. Пахло от платка так, будто Ставрогин вылил на него литр одеколона.

Я действительно принарядилась. Не так пафосно, как Лизавета в своём голубом платье с грандиозной юбкой, которая шуршала при каждом движении, но тоже выглядела вполне прилично.

Я выбрала светло-бежевое платье с вышивкой из роз, довольно скромное по меркам местной моды, зато подчёркивающее фигуру и мои платиновые волосы, которые теперь лоснились и блестели на солнце, потому что я на них литра три масок угрохала.

Шатов дар речи потерял, как меня сегодня увидел, а Кириллов, наоборот, обрёл. Вот только сказал он не очень приятное. Будем считать, это он от зависти.

— Не надейтесь, вы останетесь одиноким, всеми брошенным неудачником. А я стану вашей вдовой и наследницей всех ваших денег, — заявила я ему, чем вызвала недоумение.

Это меня не удовлетворило. Мне нужны были эмоции, чувства. Желательно бешенство и апокалипсис.

И я придвинулась к Ставрогину ближе:

— Вы же собирались объявить меня вашей женой и что молчите? Струсили?

— Жду подходящего момента...

— Ни цветов мне не принесли, ни подарков. — Я показательно хмыкнула, стараясь, чтобы наше общение выглядело воркованием влюблённой пары. — Не годитесь вы в мои ухажеры.

Краем глаза заметила шоковое состояние Шатова, веселье Васьки, злость Верховенского, который как раз тоже нарисовался на празднике, и раздражение Кириллова.

Двойной агент Кириллов стоял у колонны. Он отказался от вина, предпочтя воду. Его пальцы сжались на стакане так, что костяшки побелели. Он смотрел на нас со Ставрогиным, и не понятно было, о чём он думает. Как сдать меня Верховенскому? Как побыстрее застрелиться? Он встретился со мной взглядом, лицо его побелело. Он сделал резкий вдох, поставил стакан на стул, на котором сидел ранее и направился к выходу. Его остановил Шатов.

— Воздух здесь тяжёлый, — донеслось до меня сквозь воркование Ставрогина. Кириллов отодвинул Шатова с дороги. — Мне нужно пройтись.

Я почувствовала холод в груди, как есть предатель. Что-то знает, но не говорит. Моё преимущество в виде знаний стремительно таяло. И всё из-за одного конкретного человека. Кириллов не откажется ни от своих идей, ни от своей преданности Верховенскому. Не преданности ради даже, а безразличия.

Я понимала, что нельзя переписать уже созданные характеры, но перестала воспринимать местных как героев романа, за исключением разве что Ставрогина. Его сила была слишком подавляющей для обычного человека.

Николай Всеволодович во время моих размышлений снял перчатку, и его длинные аристократические пальцы протянулись ко мне.

— Вы говорите о вещах, которых не существуют, — Ставрогин схватил мою ладонь и поцеловал её. — Откуда такие знания?

— В школе на отлично училась, — соврала я. На отлично я только сериала смотрела. Я не собиралась гнобить главного героя сейчас и при таком количестве народа. Но прикосновение Ставрогина пронзило меня словно молнией. К тому же он меня так и не отпустил, и я чувствовала, что вот-вот поддамся безумной харизме этого гада. И я решила, что тянуть не имеет смысла. Чему быть того не избежать. — Я ваша жена, и всё ваше принадлежит мне, не так ли?

Ставрогин рассмеялся и кивнул.

— Да, при всех признаю, — он обнял меня и притянул к себе. — Мария Тимофеевна Лебядкина жена мне вот уже пять лет. И я её боготворю.

46.

Иногда сам себя не накажешь,

никто не накажет.

#МариПризнание

— Кто поверит вашим наветам? — зло и тихо ответил Ставрогин. Он взял меня за подбородок и подтянул к себе, словно куклу. — Вы, Мария Тимофеевна, играете со своей жизнью.

— Что в вас за сила?

— Я знаю ваше прошлое и будущее. Вы жаждите раскаяния, и вы его получите. Я же обещала. Хотите, я расскажу, как вас убьют?

— Бред! Какой бред! Вы сумасшедшая и меня за собой тащите! — Ставрогин, кажется, не видел ничего. Он схватился за голову и закричал. Завертелся на месте. — Я каждый день это вижу. И я признаю, что должно расплатиться. И я виновен. Знаю, но вы же ничего не сможете мне сделать! Вы черви! — Закричал он. Потом растолкал гостей и выбежал вон, гонимый собственной виной.

Там на улице его ждали мои охранники. Им поручено было схватить его и допросить. Кроме омерзительного поведения, ему вменить было нечего, но я уверена, что он сам на себя вины придумает. Потому что единственное, чего он искал — это наказание. Как я и думала, он хотел искупить свою вину, но не мог. Его все слишком боготворили, пока не появилась я. На меня аура главного героя действовала со сбоями, потому что я уже знала, какой он гад.

С улицы послышались крики.

Верховенский пытался отбить Ставрогина у полиции. При этом Ставрогин сам лез в экипаж, а Верховенский его стягивал.

Вот уже действительно, сам себя не накажешь, никто не накажет.

Я оторвалась от окна и перевела взгляд на собравшуюся публику.

Тут присутствовали многие из кружка революционеров, эти теперь взирали на меня с ужасом.

Ах да, они же уверены были, что я должна подчиняться Верховенскому.

Ну что ж, приятно их разочаровать.

Мать Ставрогина, поняв, что происходит что-то неправильное, выскочила следом за Верховенским, за ней последовал и Верховенский-старший и все остальные члены собраний, кроме Шатова.

Губернатор же покачал головой и выдал, что он так и думал, что этот Ставрогин странный. Его жена нахмурилась, но тут же расплылась в улыбке.

— Вы навели панику не меньше, чем этого хотел Верховенский. — Шатов принёс мне бокал разбавленного вина, чокнулся со мной и предрёк: — Нехорошо закончится.

— Плевать, главное, что мы с тобой останемся живы. — Я хлопнула его плечу.

— Нельзя так, Мария Тимофеевна. Не по-божески. — Он покачал осуждающе головой.

— И что? Побежишь спасать его? Оправдывать? Зная вашу сестру, дорогой Шатушка, она уже летит спасать Ставрогина. Не нужен ты там.

— Вы используете такие же методы, как и Верховенский. Это не делает вам чести. — Шатов скинул мою руку и быстро вышел. Спасать свою сестру, видимо.

Я раздражённо опустошила бокал. Вот так спасаешь их, а они тебе нравоучения кидают. Ну хоть Лизавета беззаботно смеялась вся во внимании своего жениха. Хоть кто-то наслаждается жизнью и не выпендривается.

— Пожар! Пожар! — Ворвался в помещение мужчина в форме. Он подбежал к губернатору, танцующему с женой, и приложил руку к виску. — Горит больница. В неё молния ударила.

— Больница? — я протиснулась ближе и переспросила: — Не Заречье? Точно?

— Точно, — кивнули мне. — Несколько кварталов отсюда. Там дождь как из ведра, а оно не гаснет. Обвалилось всё. Не зря из него людей вывезли. Жаль, что не всех.

Я выбежала на улицу быстрее остальных гостей. И тут же промокла до нитки. Безумный, нескончаемый дождь, сегодня будто взбесился, лил стеной. Низкие облака клубились над Волгой, закрыв солнце, было темно, словно уже наступила кромешная ночь.

Гром ударил так резко, что стёкла в рамах задрожали. Я подпрыгнула от неожиданного и приложила руки к лицу, стирая воду.

Небо разорвала белая молния, зигзагом врезавшаяся в сухую крышу старого дома на другой стороне реки.

— Заречье тоже горит! — заорали люди, тоже вышедшие на улицу и застывшие под навесом крыльца.

Я подобрала юбки и рванула к больнице. Туфли скользили по грязи. Платье потяжелело от воды, и я жалела об отсутствии спортивных штанов в этом времени. Сердце в груди стучало часто и сбивчиво, бегала я ужасно, дыхалки не хватало категорически.

У поворота я столкнулась с Кирилловым. Он уже тащил железное ведро с водой. Лицо мокрое, волосы прилипли ко лбу.

— Вам бы не лезть, Мария Тимофеевна, — буркнул Кириллов, которого я проигнорировала.

Несмотря на дождь, здание горело синеватым пламенем, как будто внутри кто-то включил газовую горелку. Надо было спасать ситуацию.

— Пожар должен был начаться в Заречье с моего дома, — заявила я, оглядываясь в поисках тары.

— Горят перекрытия из дерева и несущие балки наката. Странно это. — Кириллов смирился и показал на колонку, откуда надо было таскать воду. Но вёдер на всех не хватало.

Вскоре появился губернатор фон Лембке, на удивление он командовал чётко, перекрикивая шум ливня.

47.

Иногда одно слово

может спасти миллион жизней.

#МариСлово

«Сегодня никто не умер».

Фраза повторялась около десяти раз, написанная в столбик чернилами. На последней стояла клякса.

— И где только ты раздобыл чернила в больнице? — я сжала ледяную руку Антона Лаврентьевича и шмыгнула носом. — И почему не карандаш?

— Так надёжнее…

— Ты же боялся отката! Зачем полез? Мы бы и сами справились.

— Нет, — покачал головой Антон Лаврентьевич. — Вы правы. Сила нужна, чтобы её использовать.

Он слабо улыбнулся и прикрыл глаза.

— Врача! — закричала я громко, но в шуме общей паники и суматохи меня не услышали.

Ливень всё не прекращался. Гроза так и бабахала над головой. Но огонь пошёл на спад. Было мокро и холодно сидеть вот так на земле, на грязной размытой дороге, которую даже не заасфальтировали ещё. И гадать, от чего умрёт хроникёр. От сотрясения мозга или от переохлаждения?

Неожиданно меня обняли за плечи и потянули в сторону.

— Дайте врачу осмотреть его, — попросил Кириллов настойчиво. Его пальцы впились в меня, не давая вырваться и оттаскивая все дальше от хроникёра. И я кивнула. Обернулась и уткнулась в дешёвое серое пальто.

Антон Лаврентьевич был уже без сознания.

— Никто же не умрёт сегодня? — Я показала Кириллову записку, которую совсем размыло от дождя. — Он же так написал. А ведь день ещё не закончился?

— Никто не умрёт, в том числе и Антон Лаврентьевич, — Кириллов успокаивающе похлопал меня по спине. — Вам бы тоже укрыться.

— Я хочу проследить, чтобы с ним всё было в порядке, — я дёрнулась к хроникёру, но Кириллов не отпустил. Наоборот, прижал к себе сильнее и предупредил:

— Намокнут его записи, и тогда все усилия его будут напрасны. Или вы заболеете. Кто тогда остановит Верховенского?

— А вы хотите, чтобы его остановили? Не похоже что-то… — буркнула я, но позволила поднять себя и увести.

— Я не желаю вашей смерти. — Кириллов как-то обречённо вздохнул. — Несмотря на то что я вас совсем не знаю. Идёмте.

— А Заречье? – вспомнила я и в панике рванула в сторону реки. — Надо его потушить!

Кириллов с досадой выругался.

— Без вас уж там точно справятся. Губернатор послал туда много людей. Идёмте же.

Он, игнорируя мои крики и споры, отвёл меня к себе в пристройку и заварил чай. Я попереминалась, стоя на пороге. С меня на пол очень быстро натекла большая лужа.

— Мне надо переодеться, — Я устало прислонилась к стене. Надо было вернуться в поезд. — Такое платье испортила…

— Я не прав был, прекрасное у вас платье, а не пропащее. И вам очень идёт. Я выдам вам свой костюм, — засуетился Кириллов, отводя взгляд от моих намокших плеч. — Только в вашей комнате не топлено. Сразу возвращайтесь. — Мне в руки сунули стопку одежды.

Когда я вернулась, окончательно замёрзшая, потому что в доме было просто адски холодно, меня закутали в одеяло и подали горячий чай. Как всегда ужасно крепкий и сладкий. Но мне стало теплее уже от того, что Кириллов всё-таки не окончательный предатель, а хоть немного сочувствует мне. Иначе бы бросил рядом с хроникёром. Да и вытаскивать бы его не помогал.

Сам Кириллов тоже переоделся, но в странный полосатый костюм, похожий на пижаму. Сверху он накинул на себя клетчатый плед и сейчас очень походил на бабку из деревни. Он раскладывал на полу записи Антона Лаврентьевича, периодически застывал, вчитываясь в ровные строчки, и немного покашливал. И его озноб не обошёл стороной.

— Я ранее считал, что меняю свою судьбу своим решением, а теперь получается, что это уже было написано и предопределено, — пробормотал Кириллов, не отрываясь от своего занятия. Он сидел на корточках и водил пальцем по одной и той же записи.

Я не стала ехидничать по поводу его маниакального желания самовыписаться из истории, заложенного автором. Это ведь не его вина, что его так настойчиво подталкивают к этому решению.

— Мы все умрём, поэтому считать, что управляешь чем-то через свою смерть — жуткая глупость, — высказалась я, чувствуя, как у меня закрываются глаза. — Это малодушный побег от реальности.

— Это твёрдое и смелое решение, — возразил Кириллов.

И я фыркнула:

— Я ведь когда попала к вам, жутко испугалась. Но у меня и мысли не возникло решить вопрос через смерть. Уж лучше вечная жизнь в безумии, чем счастливый, но бесполезный конец. Я сегодня должна умереть, — я закуталась в одеяла поплотнее. — Если я не проснусь, обещайте, что поможете Шатову вместо меня?

— Глупости. Ваше стремление к жизни убийственно. — Кириллов поджал губы и насупился, как всегда, недовольный. — Что может случиться с вами?

Далее мы сидели в тишине, я устроилась на кровати Кириллова, а сам Кириллов ходил из угла в угол, долго-долго ходил, и как в нём зарядка не закончилась? Мы переглядывались, как уставшие шпионы и молчали. Кириллов иногда падал перед записями на колени и качал головой, в нем явно шла борьба и попытка смириться с тем, что сделал хроникёр. Не каждый день твою историю пишет незнакомый тебе человек, да с такими подробностями. Ясное дела, Кириллову стало страшно. И обидно. Последнее больше, потому что несколько раз он собирался порвать записи, но останавливался и снова ходил по комнате. Так я и уснула.

48.

Почему, когда изменяет мужчина, виновата женщина,

а если изменяют мужчине — тоже?

#МариЖена

Кирилов оттащил меня от двери и ногой захлопнул её.

— Вы зачем каркаете, Мария Тимофеевна?! — зашипел мне на ухо рассерженно и зло. — Специально напугать хотите? Счастлив человек, зачем портить?

Я укусила Кириллова за руку и обернулась к нему.

— Он будет осторожнее зато. Ну же, соберись, остался последний рывок! Если мы спасём Шатова, то и тебя спасём!

— Меня спасать не надо! — процедил Кириллов, сел за стол и уронил руки на согнутые локти. — Если хотите кого-то спасать, идите к Ставрогину. Он, наверное, ждёт вас!

Я посмотрела на напряжённую спину Кириллова, вспомнила, что на мне его вещи и рассмеялась.

— Ты же читал записи хроникёра. Должен уже понять, что происходит.

— Там описаны события только до вчерашнего дня, — донеслось из-под рук.

— Но откуда человек, лежащий в больнице, мог знать всё настолько подробно? — я обняла его за плечи и шепнула ему в ухо. — Словно всеведущий писатель…

Кириллов мигом вскочил, поправил ворот полосатой рубашки и ответил:

— Настоящая правда всегда неправдоподобна, знаете ли вы это?

— Верить или нет — это ваше дело. Я согласна, выглядит невозможным, но против фактов не попрёшь.

— Против вас не попрёшь, Мария Тимофеевна.

— И тут согласна. — Я опять улыбнулась и сложила руки в молящем жесте: — Сходи за платьем для меня. Или за Васькой. Ну, пожалу-у-уста. И за врачом пойдём. Как раз проведаем Антона Лаврентьевича.

— Я вам не слуга! Достаточно уже того, что вас Шатов слушается!

— Ладно, — я притворно вздохнула. — Твой костюм мне тоже нравится. Пусть все знают, что я ночевала тут. А постель у тебя неудобная. В следующий раз у меня спать будем. — И я направилась на выход.

Кириллов остановил меня тут же. Потёр красные уставшие глаза:

— Это даже не его ребёнок. Он жену не видел три года. Она от него к Ставрогину сбежала…

— Ну и что? Это как-то помешает Шатову любить жену? Ставрогин уже сидит, он уж точно не помешает. А попытается, предлагаю застрелить его.

— Вы… — Кириллов нахмурился, изумился, да и махнул рукой, попросил только: — Не разрушьте дом. Я скоро вернусь. — Взял мокрое своё пальто, так и не высохшее после вчерашней ночи, и вышел.

— Купи ещё фруктов и пирожков! — крикнула я ему вслед.

Осмотрелась, на столе осталась стоять чашка с остывшим чаем. Кажется, Кириллов накрыл стол, пока ждал моего пробуждения.

Мне стало приятно от осознания того, что Кириллов об этом позаботился. Он, может, и не спал совсем ночью. Столько на него свалилось. Я-то уже свыклась с мыслью о своём безумии, а вот он ещё считает себя нормальным.

Ну ничего, это не надолго.

Пока я проверяла свои вещи, раздались шаги на лестнице. Я хотела выбежать навстречу, но вовремя остановилась. Это был не Кириллов. Шаги поднялись к Шатову, и состоялся разговор. Довольно громкий, Шатов был напугал и раздражён.

— Эркель, — отрекомендовался гость. — Видели меня у Виргинского.

— Помню; вы сидели и писали. Слушайте, — вскипел Шатов, исступлённо подступая к нему, но говоря шёпотом, — вы сейчас мне сделали знак рукой, когда схватили мою руку. Но знайте, я могу наплевать на все эти знаки! Я не признаю… не хочу… Я могу вас спустить сейчас с лестницы, знаете вы это?

— Нет, я этого ничего не знаю и совсем не знаю, за что вы так рассердились, — незлобиво и почти простодушно ответил Эркель. — Я имею только передать вам нечто и за тем пришёл, главное не желая терять времени. У вас станок, вам не принадлежащий и в котором вы обязаны отчётом, как знаете сами. Мне велено потребовать от вас передать его завтра же, ровно в семь часов пополудни, Липутину. Кроме того, велено сообщить, что более от вас ничего никогда не потребуется.

— Ничего?

— Совершенно ничего. Ваша просьба исполняется, и вы навсегда устранены. Это положительно мне велено вам сообщить.

Я прокралась к лестнице и всмотрелась в гостя. Эркель был молодым офицером в кителе. И да, я помнила его по кружку революционеров. Я притаилась, боясь пропустить хоть слово.

— Итак, я явлюсь за вами завтра ровно в шесть часов вечера, и пойдём туда пешком. Кроме нас троих, никого не будет, — уточнил Эркель.

— Верховенский будет?

— Нет, его не будет. Верховенский уезжает завтра поутру из города, в одиннадцать часов.

— Так я и думал, — бешено прошептал Шатов, — бежал, каналья!

— Да ведь он ещё здесь, не уехал. Он только завтра уедет, — мягко и убедительно заметил Эркель. — Я его особенно приглашал присутствовать в качестве свидетеля; к нему моя вся инструкция была. Но он, к сожалению, не согласился, под предлогом отъезда; да и в самом деле что-то спешит.

— Хорошо, приду, — оборвал Шатов гостя, — а теперь убирайтесь, марш!

49.

Решая, ради чего ты живёшь,

ищи причину не в других, а в себе.

#МариСмерть

Пока Кириллова не было, я рассматривала его пристройку. Нашла пистолет, похожий на револьвер, много чертежей. Не знаю насколько хороших, но прикольных. И ещё кучу вырезок об умерших людях. У всех причина смерти, конечно, самоубийство.

— Мария Тимофеевна, вам решительно не стоит рыться в чужих вещах.

Я вздрогнула от голоса и выронила статьи. Вырезки разлетелись по полу. Теперь скрыть, что я ползала по полкам Кириллова, не удастся.

Кириллов высыпал на стол булочки и хлеб. И зыркал на меня злобно и раздражённо.

— Прощу прощения, пистолет искала. — Я быстренько собрала газеты и положила на место.

— Вы не пойдёте, — коротко бросил Кириллов.

Я хотела возразить, но в комнату вбежал Васька.

С радостным криком он прыгнул мне на шею, и мы с ним закружились по комнате. Будто сто лет не виделись.

— Босс, босс, повитуху я привёл! Арина Прохоровна только что поднялася.

— Умничка мой, — я ласково погладила парня по голове. — И быстро-то как.

— А ещё я за Верховенским следил. Он всю ночь провёл в тюрьме. Утром, когда Ставрогина не выпустили, он злой-презлой ушёл. А Ставрогин сам себя запер за решёткой и выходить отказывается. — Васька рассмеялся. Уселся за стол и принялся жевать пирожки.

— Руки помой! — прикрикнула я на пацана и даже ногой топнула, чтоб ускорить процесс.

— Спасибо, Ки… Антон Нилыч, — я кашлянула, донельзя довольная тем, что кроме еды Кириллов ещё принёс мне коробку с платьем.

Я сбежала приводить себя в порядок. Долго не могла выбрать, как волосы уложить. Хотелось оставить их распущенными, но если придётся опять бегать, лучше убрать.

Кириллов ждал меня с нагретым чайником. Увидев меня, он прикрыл глаза. Глубоко вздохнул и, будто бы смирившись, сказал:

— Вам знать надобно, Мария Тимофеевна… Ночью всё обошлось. Но мёртв Антон Лаврентьевич. Поутру скончался от пробитой головы.

Я отложила пирожок.

— Быть не может. Он не мог умереть, он же написал, что никто не умрёт!

— К сожалению, он слишком сильно повредился. Спросите у доктора Френцеля. Он утром его и нашёл. Я за врачом разу к нему пошёл, но он сказал, что повитуха нужна. Теперь все эти записи всего лишь глупость. — Он показал на кровать, где я аккуратно собрала заметки хроникёра.

— Мне самой надо проверить! — Я подскочила.

— Не делайте этого. Он умом болен был.

— Он спас прошлой ночью много людей. Ты даже не представляешь, что могло произойти. Я-то наивно надеялась, что раз каторжного поймали, пожара просто не будет.

— Неужели, вы верите в его надписи?

— Даже если это неправда, Антон Лаврентьевич верил. И он решился пожертвовать собой ради спасения людей. Уже за одну эту решительность нужно поблагодарить его.

Кириллов следил, как я собираюсь, как Васька наскоро запихнул себе в рот сразу две булки и быстро пережёвывает. И кивнул.

— Я с вами. Шатов занят, а вам лучше не ходить одной.

Антон Лаврентьевич действительно был мёртв. Его тело лежало в отдельной комнате в разрушенной больнице. Сюда его перевезли ожидать похорон, назначенных через два дня. Нас с Кирилловым заставили заплатить за похороны и забрать вещи покойного.

Нам ничего более не оставалось. Я думала, что он не может умереть. Или с его смертью закончится история. Хотя я уже не понимала, что в этом мире реальность, а что сюжет.

Я пыталась понять, почему второстепенный персонаж, который остался жив в конце романа, в моей истории умер? Как это повлияет на нас… я взглянула на Кириллова… всех?

Вернулись домой к Кириллову, я теперь боялась оставлять их одних.

— Одна жизнь ушла, другая на подходе. Надеюсь, это последнее испытание нам в этой истории, я бы не выдержала, — призналась я, слушая причитания сверху. И поморщилась. — Я бы не хотела рожать дома.

Кириллов на это заявление закашлялся.

А я подлила себе чая. Мы принесли всё, что попросила повитуха. И заплатили ей за наблюдение за девушкой. Мне заходить самой наверх было страшно. Я была всеми руками за больницу, но Мария — жена Шатова — отвергла мысль о переезде. Ей было явно нехорошо.

Мы с Кириллов волновались за Шатова, наверное, даже больше, чем он сам.

— Я думаю, человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коли цель достигнута? — сбивчиво пробормотал Кириллов. — В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут как ангелы божии.

— А может быть в этом и есть смысл? Бороться за жизнь, даже появляться на свет через крик боли, чтобы с первой секунды понять, что жизнь достойна боли. И никакая боль не сможет её остановить.

— Если борьба — это жизнь, то смерть — венец жизни.

— Венец — это то, что в конце и подгонять не надо. — Я наставительно чокнулась с ним стаканом чая. — Хватит! На завтра назначили убийства Шатова! Мы должны заманить Верховенского в ловушку и прихлопнуть.

50.

Ловить лучше на живца,

подсекать — на убой.

#МариЛовушка

Это было очень мрачное место, в конце огромного ставрогинского парка, где начинался старый заказной лес и стоял грот из диких камней, со сгнившими столом и скамейками. Огромные вековые сосны неясными пятнами выделялись во мраке, и в двух шагах нельзя было рассмотреть друг друга. Поэтому нам с Кирилловым легко было спрятаться в овраге неподалёку от грота и подготовить всё для Верховенского.

Место оказалось просто ужасное. И как Шатов догадался выбрать его? Далеко, криков тут никто не услышит. Так ещё и пруд рядом. Кажется, в этом-то пруду и притопят труп Шатова.

Я поёжилась, когда в вечерней тьме мелькнули тени.

Верховенский, Липутин и Виргинский принесли фонари и крались как светлячки среди деревьев. Уровень их организации равнялся нулю, говорили они громко, считая себя в безопасности. Хотя я, кажется, уже доказала, что со мной шутки плохи.

Неужели этот урод Верховенский рассчитывал на внезапность? Он же в курсе, что я знаю о его намерениях.

Всех слов мы не разобрали, но будущие уголовники точно спорили, стоит ли убивать Шатова и насколько риск оправдан. Верховенский клялся, что видел донос, и Шатов обязательно сдаст на всех революционеров, и их всех скопом отправят в Сибирь.

— Они настоящие подлецы, — зло прошептал Кириллов рядом со мной.

Я сжала его руку остерегая. Мы находились слишком близко, нас могли услышать. Мы притаились в гроте за грудой хлама из обломков столов и стульев. С каждой минутой становилось всё холоднее. И начался обычный для этого города вязкий затяжной дождь. Зонт открыть возможности не было, и Кириллов укрыл меня своим пальто.

Со нашей стороны отчётливо видны были тени полицейских, спрятавшихся в гроте, но подельники Верховенского их не замечали. Или это я их видела, потому что знала, куда смотреть?

— Так нельзя, господа! — вскричал громко один из заговорщиков и ушёл. И они опять принялись спорить, теперь уже с удвоенным напором, и кричали, пока не появился сам предмет разногласия.

Шатов разглядывал собравшихся исподлобья, уже зная, для чего они тут собрались. Он был лохмат, возбуждён и явно нервничал. Пальто висело расстёгнутое, волосы светились в свете фонарей золотым нимбом.

— Верховенский тоже тут прячется? — насмешливо спросил Шатов. Он подул на руки, и пар вырвался из его рта. На этот вопрос подельники заволновались и заотнекивались.

Верховенский и ещё один мужчина, действительно спрятались рядом. Шатов, должно быть, слышал, как они второпях бежали в укрытие: один в грот, а другой к нам. Меня так и подмывало подползти и садануть Верховенского, который стоял за деревом недалеко от нас прикладом ружья.

— Разве ж вы тут не ради печатного станка собрались? — Шатов потёр свою грудь. — Идёмте.

Он прошёл шагов десять, к гроту, так чтобы с одной стороны оказалась каменная стена грота, и указал под корень большого дуба.

— Тут.

В эту самую минуту сзади на Шатова бросился из-за дерева Толкаченко, а Эркель схватил его за локти. Липутин накинулся спереди. Все трое тотчас же сбили Шатова с ног и придавили к земле.

Свист остановил выбегающего Верховенского, который как раз вытащил пистолет и с безумной усмешкой летел к драке.

Двое полицейских наставили оружие на Верховенского. Ещё трое окружили собравшихся, все были вооружены. Жаль, спрятавшихся в гроте должны были обезвредить до того, как они выбегут.

Кириллов выскочил из засады и остановился возле полицейских, преграждающих злодеям путь к побегу.

— Доложил всё-таки, — сплюнул на землю Лапутин, глядя с ненавистью на Шатова.

— Нет, вас сдал Верховенский, — я ткнула ружьём в сторону остановившегося злодея. Я шла гораздо медленне Кириллова, бежать не могла совсем, поэтому немного отстала. — Он выторговал побег в Европу в обмен на вашу ячейку.

Собравшиеся злоумышленники уставились на Верховенского.

— Это же неправда, Пётр Степанович? — спросил надтреснутым ломким голосом молодой офицер, что приходил к Шатову.

— Он всю ночь в полиции провёл, — подлила я маслица в огонь недоверия. — Боялся, что его самого посадят, иначе зачем бы ему нужна была жертва?

— Врёшь, сволочь, — Верховенский неожиданно развернулся ко мне, блеснул дикими глазами в темноте и выстрелил.

Меня снесло на несколько метров.

51.

Ты получишь только то,

что отдашь.

#МариОблава

Я закашлялась и пожалела, что не изобрела шлем, налокотники и подушку безопасности. В голове так щёлкнуло, что я даже задохнулась.

Слава богу, попал в грудь, а не в лоб.

Я отняла руку от груди, тело болело так сильно, будто его пробили насквозь. Пуля застряла в слоях войлока и кожи. Я ковырнула её и поморщилась.

— Вы, Кириллов, предатель и подлец! — Следующая пуля предназначалась ему, но полицейские опередили Верховенского.

Миг и главный злодей валялся на земле, придавленный храбрым Матвеем, одним из моих верных телохранителей.

Остальные из шайки замерли, боясь пошевелиться.

— И что же я вам сделал, Пётр Степанович? — спросил Шатов, присаживаясь на корточки рядом с Верховенским. — У меня жена родила. Милого мальчика. А вы…

Кириллов помог мне подняться и стряхнуть мокрую листву с пальто. Придерживая за локоть, подвёл к собравшимся.

— Демон…

Лица революционеров вытянулись, будто я восстала из мёртвых. А я похлопала себя по бронежилету, доработать его надо, всё тело гудело от боли.

Из грота привели упирающегося мужчину. Того самого, что спрятался до появления Шатова и рассчитывал напасть на него из засады. Он ругался и вырывался.

— Вы окружены, прошу не сопротивляться, — произнёс старший из полицейских, голосом, срывающимся от волнения, тем не менее пистолет в его руке не дрожал. — Все вы задержаны за подстрекательство к бунту, учинение беспорядков, хранение запрещённой типографии и попытку убийства.

Верховенский дёрнулся. Лицо его покрылось тёмными пятнами. Он упёрся спиной в землю, выгибаясь и пытаясь встать.

— Это она! Она главная! Она всё придумала! — заорал, брызгая слюной, но капая исключительно на себя. — Она революционерка! Она командует сетью! Она посадила Ставрогина! Она меня подставила!

Городовой коротко усмехнулся и распорядился связать оставшихся.

— Не трудитесь, Пётр Степанович, мы слышали ваши рассуждения о смерти господина Шатова. А Мария Тимофеевна под личной защитой командующего находится.

Последние слова возымели странное гипнотическое действие, и более никто не сопротивлялся. Наоборот, даже помогали себя связывать.

Всех быстро связали и увели. Верховенский вырывался, ругался, плевался. Сапоги скользили по грязи, пока его потащили по тропе. Крики улетали в темноту, превращаясь в хрип.

Шатов умчался следом, он спешил к жене.

Я опустилась на землю и почесала вмятину с пулей на груди. На пальцах осталась кровь, видимо, пуля немного задела кожу. Но не сильно, я чувствовал не рану, а общую боль во всём тёте. Значит, не серьёзно.

Всё? Теперь всё закончиться?

— Вы в порядке? — спросил Кириллов, присаживаясь рядом. Он требовательно кивнул на мою грудь.

— Не знаю, — я вытерла руки о юбку. — Как-то всё легко получилось. Не должны они были вырваться или застрелить кого-то? Не бывает так хорошо в классике.

— Он же вас застрелил.

— Я специально его провоцировала. Боялась, что он в голову Шатову будет целиться.

— А если бы целился вам в голову?

— Я же всё равно должна была умереть. Кто обо мне скучать будет?

— Да, такого человека лечить придётся.

Я рассмеялась. Мой смех больно ударил меня по рёбрам и превратился в кашель. Пуля стала ощущаться острее, мне казалось, что я чувствую жар металла на коже.

— Но, если честно, было страшно. Мне на секунду показалось, что я умерла.

Кириллов вдруг погладил меня по руке. Это был простой успокаивающий жест, но в тоже время очень тёплый и нежный.

— Если честно, я тоже испугался. — В тёмных глазах Кириллова отразился свет одинокого фонаря, в руках последнего полицейского. Несмотря на арест злоумышленников, меня не оставили в тёмном лесу. — Обещайте жить долго и счастливо, Мария Тимофеевна.

— Ты во мне сомневаешься?

— Немного, вы лезете в глупости. — он помолчал, отвёл взгляд на тёмные деревья. — Я понял, что вы имели в виду под косвенной виной. И да, я тоже виновен перед Шатовым. И если бы не его жена… Я, возможно, бы и не задумался о его судьбе. Или вашей.

— Ты прекрасно сыграл роль глупого незнайки, повёрнутого только на себе. Но впредь не надо так делать, противно было даже подслушивать.

Кириллов вдруг выпустил мою ладонь, быстро встал и пошёл к городу.

Но кто ж ему даст сбежать?

Я показательно ахнула и попыталась встать. Но не смогла. И когда ко мне подбежал и полицейский, и встревоженный Кириллов, взяла обоих мужчин под руки и неторопливо похромала из усадьбы Ставрогиных, гадая, чем же на этот раз обидела великого инженера.

52.

Для некоторых жизнь — дорога,

для других — перрон.

#МариПуть

Дома всё было по-новому. Кричал с мезонина ребёнок, суетился взволнованный Васька, бегающий с поручениями.

Мы с Кирилловым поднялись к Шатову и долго стояли под дверью, не решаясь войти.

Но Мария крикнула:

— Пусть идут же! Чего же они не идут?!

Жена Шатова лежала в кровати, уставшая вся и мокрая, в ночной пижаме и обнимала ребёнка.

Счастливый и совершенно неземной Шатов сидел на кровати возле неё и, не отрываясь с восторгом, смотрел на свою жену.

— Ну же, кончены ваши дела? — спросила Мария нервно. Она не хотела утром отпускать Шатова и замучила Ваську, которого оставили следить за ней, мольбами и тревогами.

Она вся представляла собой комок измученного невроза. И ребёнок рядом с ней кричал и куксился.

— Всё разрешилось теперь, всё хорошо, но вам действительно лучше уехать, — Кириллов усадил меня на единственный стул, а сам остался стоять.

— Мы тотчас же тронемся! — проворчал Шатов.

— Ну, по моему опыту, далеко мы не уедем, — я улыбнулась и попросила Ваську заварить чай. — Но могу уступить вам часть моего купе.

— Это было бы с вашей стороны божественно, — вскрикнула Мария, подаваясь вперёд и целуя мне ладони. Даже тонкие её руки казались кривыми и непослушными веточками.

Я поморщилась, меня уже осмотрел врач. Пуля оставила лёгкую рану в моей груди и не задела важных органов, срезав только внешнюю часть кожи. Даже до рёбер не дошла. Меня туго перевязали, и наклонялась я теперь с трудом.

— Ерунда, только вы обещайте сделать нашего Шатушку счастливым. Он о вас ночами бредил, — я подмигнула девушке.

А Шатов покраснел как помидорка и принялся отнекиваться, хотя его красные уши с головой выдали.

— Я попробую, — запнулась Мария. И тоже покраснела. — Я теперь знаю, кто подлец, а кто святой… А он подлец и злодей… — И она притихла, баюкая малыша.

Примчался Васька с горячим чаем. И Шатов забрал ребёнка, пока его жена грела руки об чашку и дула на поднимающийся из неё пар.

— А мальчика как назвали? — я погладила новорождённого по маленькой кудрявой голове, прерывая мучительную, тягучую паузу.

— Иваном, — улыбнулась Мария.

Лицо Шатова засветилось, будто внутри его включили прожектор. Да, с такой радостью можно электроэнергию вырабатывать.

— Красивое имя, — мы переглянулись с Кирилловым и поторопились выйти.

Мы казались лишними в их маленьком неожиданном раю.

Собирать мне было нечего, я уезжала налегке, взяв с собой Ваську да Шатовых. К моему огорчению, Кириллов даже не пришёл нас проводить. Только помог вещи погрузить в экипаж, да пожелал хорошей дороги.

Очень малодушно с его стороны.

Я обижалась на него ровно двадцать минут, всё время, что задерживали поезд. А потом состав тронулся, и, к восторгу Васьки, загудел.

Медленно двинулся состав вдоль перрона, прочь от страшного дождливого города.

Окно, возле которого я сидела, запотело. Я провела пальцем по конденсату, вырисовывая смайлик. Наконец-то я уезжаю. Наконец-то…

Конец всем этим дурацким сюжетом и убийствам. Вот он счастливый конец. Я прислушалась к истошному ору ребёнка и добродушному речитативу Шатова в соседнем купе.

Рана, оставленная пулей Верховенского, заныла. Я потёрла грудь и уткнулась лбом об стекло.

53.

Иногда цель нужна не чтобы её достигнуть,

а чтобы к ней идти.

#МариЖизнь

Калитка была не заперта, как и входная дверь.

Я вошла, хмурясь на темноту и пустоту, прошла в пристройку. Кириллов сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Руки на коленях, спина прямая, лицо — спокойное. Такое спокойное, что мне стало страшно. На полу возле него лежал револьвер.

— Кириллов, — позвала я. Голос сорвался, вышел хриплый, чужой.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. И в его глазах — я клянусь, я видела — мелькнуло облегчение. Сглотнул, хлопнул чёрными ресницами, будто не понимая, что происходит.

— Зачем вы вернулись? — спросил он устало и безразлично.

— За тобой.

Я подошла, подняла оружие, открыла барабан — все патроны были в пазах. Я вытряхнула все пули себе в карман. Руки тряслись, еле справилась. Затем убрала револьвер в шкаф.

И только после этого села рядом с Кирилловым. Пол был ужасно холодным. Кириллов не шевелился, не возражал, не спорил, следил за мной молча и ждал.

— А если я попрошу не делать этого? — спросила я очень осторожно.

Кириллов тут же нахохлился:

— Вы так говорите, потому что боитесь, но лишь победив страх, человек станет свободным.

— Ты так меня боишься? — Тут надо бы обидеться, но на дураков не обижаются.

— Я не про вас, вы знаете…

— Тогда от чего ты так хочешь освободиться?

— От всего! От оболочки, от смятений, от соблазнов, от чувств! — Кириллов сжал кулаки и с фанатичной одержимостью уставился на меня. — Только поборов страх смерти, человек сам станет Богом! И будет новый человек! Сильнее и лучше прежнего.

— Как можно стать лучше чем прежде, если ты не даешь себе времени пожить сейчас? Ты даже не знаешь, какой ты сейчас. Всё что угодно будет лучше. Может, отложишь свою идею? — предложила невинно. А заметив, как он нахмурился, добавила. — На пару лет всего. Пока не покажешь мне, что тут и как.

— Вам моя помощь ни к чему. Вы более меня знаете, — пробормотал Кириллов, растирая себе лицо.

— Я тут поняла, что ничегошеньки не знаю, а особенно ничегошеньки не умею. Мы ведь, когда готовились к балу, могли создать двигатель внутреннего сгорания или лазер какой-нибудь. А я только языком молоть могу. Но я обязательно научусь, веришь?

— Верю, в вас такая жизнь бьётся, что вам нельзя не поверить.

— А ещё я очень бы хотела с тобой на мир посмотреть. Ты же не откажешь даме? Иначе я тебя из-под земли достану. В прямом смысле этого слова. И замумифицирую.

— Что?

— Это когда Египтяне мёртвых бинтами обматывали, они там ещё внутренности вынимали перед этим…

— А я так надеялся, что не увижу вас. — Он запнулся и неожиданно помотал головой. — Нет, не так. — Он взял меня за руку и потянул к себе. — Я боялся, что вас не увижу больше. Я должен стать выше всех сегодня, но не могу. Из-за вас не могу.

— То есть ты реально меня боялся, поэтому шугался от меня и к Верховенскому бегал? — Я возмущенно вскочила. — Зря я пришла!

— Не зря же боялся! Вы в моём смятении виноваты! — Кириллов схватил меня за руку. — Я думать ни о чем, кроме вас не могу!

— Да, в красноречии тебе нет равных. Надеюсь, это означает, что ты отказался от своей идеи?

Кириллов покачал головой.

— Нет, но я могу потерпеть ради вас. Ещё некоторое время…

Я задумалась. Уже неплохо.

Но…

— Так не пойдёт. Жить надо ради себя. А не ради кого-то.

Он моргнул. Посмотрел на меня так, будто я заговорила по-китайски.

— Сейчас ты и так Бог, — продолжила я, и голос у меня уже не дрожал, я и сама удивилась своему вдохновенному порыву, хотя сердце стучало бешено и тревожно. Я будто стояла на краю пропасти. И мне предстояло ловить тех, кто бежит по бескрайнему полю. — Ты сам решаешь, как тебе жить. Отвечаешь сам за себя — за свои решения, своё здоровье, за свои деньги, за то, чтобы тебе самому было нормально. Ты и так сам себе Бог. Все сходится.

— А если это так, то я сам выбираю…

— Вот тут промашка, остальные люди — тоже Боги. И ты не можешь выбрать что-то, что навредит мне.

— Вы путаете меня. Как мой выбор навредит вам?

— Напрямую. Я расстроюсь, буду грустить, разобью кулаки о твой лоб.

— Но если я откажусь от этого, тогда в чём смысл всей моей жизни?

— Ты можешь просто жить. Не ради меня, не ради бога, не ради какой-нибудь идеи. Для себя. — я постаралась улыбнуться. — А строить из себя бога можно и после пенсии. Сейчас надо получить всё от жизни.

Кириллов нахмурился:

— Что такое пенсия?

Я засмеялась. Громко, по-настоящему, впервые за последние дни. И так хорошо стало, весело и легко!

Рукописи не горят,

потому что пропитаны душой автора.

А душу уничтожить нельзя.

#МариРукописи

Мы с Кирилловым сходили на похороны к Антону Лаврентьевичу. День выдался мерзкий — ноябрьский, сырой, с таким ветром, что зонт выворачивало наизнанку. Кириллов шёл впереди, молчал, плечи поднял к ушам, воротник пальто задрал. Я семенила следом, стараясь не отставать, потому что он ходил быстро — длинными шагами, будто куда-то опаздывал. Хотя на кладбище не опаздывают. Там вообще никуда не торопятся.

Постояли над свежей могилой, прощаясь с историей и её бесами.

Удивительно, что человек, имени которого я даже не помнила в романе, смог изменить сюжет так радикально.

— Это всё может быть совпадением, — повторял Кириллов. Ему очень не нравилась моя идея о силе хроникёра. Но ни он, ни я доказать ничего не могли.

Ставрогина посадили пожизненно в тюрьму строго режима. За него приходила на суд Дарья свидетельствовать, но только хуже сделала. Оказалось, что к Ставрогину у многих претензии, особенно когда вскрылся его поганый характер. И всё его прекрасные и двоякие действия приобрели однозначно негативный характер. Сестра Шатова — Дарья навещает Ставрогина каждый день. Она даже свидетельствовала против него. То ли помочь пыталась, то ли еще глубже утопить, чтобы уж точно не выплыл. Как бы то ни было, я стала неожиданно наследницей всего капитала Ставрогиных, я от наследства отказалась, так как и сама могу заработать.

Верховенского с его подельниками сослали на каторгу. Расследование было скорым, поверхностным, но строгим. Верховенского обвинили во всех бедах города с легкой руки губернатора, ревнующего, как оказалось, заговорщика к своей жене. Ну и поделом им всем.

Мать Ставрогина и Верховенский-старший с горя отказались от капитала, стали жить вместе, поддерживая друг друга в общей беде. Они горевали некоторое время, да и покинули город. Даже раньше, чем мы с Кирилловым.

Мы же с Алексеем уехали в Питер, нынешнюю столицу Российской империи.

Там нас уже ждали Шатовы. Я должна была стать крёстной, а Кириллов крёстным папой для маленького Ванечки.

Я уезжала, немного тревожась, а вдруг весь этот мир рассыплется? Ведь история закончилась…

Но город стоял, река текла, а дождь не прекращался.

И я вздохнула с облегчением.

Мне показалось, что здесь я узнала намного больше, чем за всю свою прошлую жизнь, а уж почувствовала всё точно ярче. Жить для себя казалось правильным, но когда сталкиваешься с необходимостью бороться эту жизнь, за других людей, появляется смысл существования. Наверное, это и есть главная цель: найти то, ради чего ты захочешь жить.

Теперь мы вышли за границы истории, и она стала бесконечной, расширяясь как вселенная, и нет этому объяснения.

Может быть это и хорошо, некоторые вещи должны оставаться загадками, чтобы был стимул раскрыть их тайну.

Исписанные страницы парили над городом, им не страшен был дождь и ветер. Они появлялись словно ниоткуда и ложились у ног пожилого мужчины с аккуратной бородой.

Мужчина подобрал рукописи и вчитался.

Покачал головой, достал карандаш из кармана и исправил несколько строк.

— Так-то лучше, — пробормотал себе под нос. И зачитал: — Приступая к описанию недавних и столь странных событий, происшедших в нашем, доселе ничем не отличающемся городе, я принуждён, по неумению моему, начать несколько издалека, а именно некоторыми биографическими подробностями о талантливом и многочтимом Степане Трофимовиче Верховенском…