Огонь, всюду огонь... Артуро казалось, что он, непрерывно крича от невыносимой боли, падает и падает в какую-то огненную бездну. И не было не спасения, и не было выхода. Наверное, это и было адом. Но ведь он жив, он же выжил тогда, неожиданно вспомнил он. Наступал короткий миг облегчения, вызванный сильным болеутоляющим, и тогда его посещали обрывки воспоминаний. А потом он вновь с криком проваливался в огненный ад. И в этом аду над ним смеялась ангельски прекрасная Мария Лопес. Это она столкнула его в пылающую бездну, он знал это, и ненависть жгла сильнее, чем боль.

 Мучительная пульсирующая боль уже не оставляла его ни на минуту, и скоро, несмотря на воспитанную с раннего детства выдержку, Итиро понял, что не в силах дольше терпеть. Не открывая глаз, он протянул руку и нажал кнопку вызова.

— Укол, Осанаи-сан? — отлично вышколенная медсестра появилась сразу же и бесшумно.

— Да.

Она сделала укол.

— Что-нибудь еще, Осанаи-сан?

— Нет.

Она бесшумно удалилась, видимо решив, что он будет спать. Но он не спал. Боль постепенно уходила, и он опять ощутил чувство облегчения и успокоения. Он открыл глаза. За окном, которое по его просьбе не закрывалось ни днем, ни ночью, пышно цвела сакура. Как красивы эти усыпанные цветами деревья, безоблачное небо. Легкий ветерок влетел в комнату, и Итиро снова мучительно осознал, что это его последняя весна. А он так любил весну и цветение сакуры...

Приговор врачей не оставил никакой надежды. Смертельная болезнь приковала его к постели, оставив совсем немного времени, чтобы попрощаться со всем, что было ему так дорого. Зная это, он не захотел провести последние дни в клинике. Из сада донесся голос дочери. Его дочери. Сердце его сжалось. Самое дорогое, что у него есть — это его дочь, его Тиэко. Она — единственное его сокровище, только ее он любил больше всех на свете. Как она сможет пережить его смерть? Он редко вспоминал о ее матери — женщине, в которую когда-то был страстно влюблен, но сейчас он как будто бы вернулся в тот давно ушедший год.

Итиро познакомился с ней на курорте в Акапулько, когда был еще совсем юным студентом. Ее звали Лорена дель Вильяр. Она сразу привлекла его внимание — одинокая молодая женщина, белокурая и зеленоглазая. Впрочем, Лорена тоже положила на него глаз. Он был несколько выше ростом, чем обычно японцы, а его мягкий и красивый голос заставлял оглядываться на него не одну женщину. Итиро влюбился в нее, влюбился без памяти. Она была так одинока и несчастна, и он окружил ее вниманием, лаской и заботой. Она бывала нежной и беззащитной, а иногда капризной и нервной. Он расчесывал ее длинные белокурые волосы, носил на руках, дарил цветы и безделушки...

Итиро глубоко вздохнул и прислушался: голоса дочери уже не было слышно, и он опять погрузился в воспоминания. Когда Лорена уезжала с курорта домой, Итиро понял, что не в силах расстаться с ней. Так и получилось, что он тоже оказался в Мехико. Лорена никогда не приглашала его к себе, но Итиро никогда не касался этого вопроса. Он обожал ее и верил ей во всем.

Однажды Лорена пришла на свидание раньше обычного. Итиро привык, что она всегда опаздывала. Она была нервна более обычного, отвечала невпопад, все время открывала и закрывала сумочку и, наконец, призналась:

— Знаешь, я беременна.

Его радость усилила ее раздражение.

— Я хочу сделать аборт. Неужели ты не понимаешь, что будет, если муж узнает об этом?

— Муж? Ты замужем?

— Да, да! Ну, что мне теперь делать?!

Она разразилась слезами и убежала. Он догнал ее.

— Подожди! Только не делай глупостей. Прошу тебя, Лорена!

Он остановил ее и обнял за плечи.

— Ты придешь ко мне завтра, и мы вместе! съездим к врачу. — Он виновато улыбнулся. — Просто... я не знал, что ты замужем.

В его голосе звучало отчаяние.

— Прости меня. Это все нервы. — Лорена взяла себя в руки. Она понимала, что в этой ситуации ей не обойтись без его помощи. — Я действительно замужем. Просто я очень несчастлива в браке. Ты же видишь, что даже на море я вынуждена ездить одна. Мне было так хорошо с тобой...

На следующий день Лорену осмотрел в частном кабинете американский специалист и попросил позвонить ему через несколько дней, когда будут готовы результаты анализов. Когда анализы были готовы, Лорену буквально потрясло известие о том, что она не сможет сделать аборт. «В любом случае, — как сказал ей врач, — это будет ваш последний ребенок, но избавиться от него вы не сможете: слишком велик риск для вашей жизни. Я не понимаю, почему вы не долечились после прошлых родов, но если вы пойдете на аборт, последствия будут необратимы. Вы не проживете и года...»

Расстроенная и злая, Лорена набрала номер Итиро.

— Можешь радоваться, — едко сказала она, — у меня будет ребенок. Мне нельзя делать аборт...

На том конце провода воцарилось молчание.

Затем мягкий голос произнес:

— Прекрасно. Давай встретимся с тобой сегодня. Мне нужно сказать тебе что-то важное...

У Лорены родилась девочка. Роды были легкими, и Итиро почти сразу пустили к ней. Дожидаясь в холле клиники, он не находил себе места, поэтому, когда медсестра сказала, что можно войти, он почти бегом бросился в палату. Лорена лежала, утомленно прикрыв глаза, ее прекрасные золотистые волосы разлетелись по подушке. Услышав его шаги, она открыла глаза.

— Поздравляю тебя, дорогая! — он впервые назвал ее так.

Она не успела ему ответить, потому что в палату вошла медсестра, бережно держа в руках маленький кружевной сверток. Девочку поднесли к матери и положили на кровать рядом с ней. Увидев ребенка, Лорена вздрогнула:

— О Боже! Почему она такая? — потрясенно прошептала она, увидев смуглое личико и раскосые восточные глаза малютки. Это переполнило чашу ее обиды на жизнь. Содрогнувшись, она отодвинулась к стене и прошипела:

— Уберите от меня этого ублюдка!

— Что ты говоришь, — побледнев, произнес Итиро, — это же наша дочь!

Его всегда так нравившийся Лорене голос сейчас подействовал на нее как удар хлыста.

— Наша дочь? Это страшилище не может быть моей дочерью! Мало того, что ты едва не сломал мне жизнь, ты еще и называешь это моей дочерью?!

Оправившаяся от испуга медсестра быстро подхватила ребенка на руки, опасаясь, как бы в припадке ярости женщина не покалечила дитя.

— Ненавижу! Ненавижу тебя и ее! — и Лорена, наконец, разрыдалась.

— Успокойся, — как всегда, мягко сказал Итиро, — она не искалечит тебе жизнь. Тебе не придется даже думать об этой девочке. Я заберу ее, и ты больше ее не увидишь. Я благодарю тебя за то счастье, которое ты мне подарила.

Лорена прекратила рыдать и отняла руки от лица, удивленно глядя на него.

— И прежде, чем я навсегда покину тебя, прими от меня этот маленький подарок. Надеюсь, он заменит тебе ребенка...

Впервые в его голосе послышались чуть холодноватые нотки. Неслышно ступая, он подошел к кровати, долгим непроницаемым взглядом посмотрел на Лорену, положил на стоявший рядом столик блестящую черную шкатулку. Потом развернулся к медсестре:

— Дайте мне дочку.

Он бережно взял сверток из рук женщины.

— И пойдемте, я подпишу все документы.

Они вышли. Лорена осталась одна.

Не задумавшись всерьез о произошедшем, она протянула руку к шкатулке. Та оказалась неожиданно тяжелой и, выскользнув из ее ослабевшей руки, со стуком упала на пол. От удара она треснула, и бриллиантовые капли засверкали перед изумленным взглядом Лорены. Это были самые прекрасные камни, какие она видела в своей жизни. Забыв об осторожности, она резко нагнулась и подняла драгоценности с пола. Она долго и потрясенно разглядывала колье, любуясь великолепной игрой света, и лишь заслышав шаги в коридоре, торопливо спрятала подарок под одеяло.

Одинокая и потерянная бродила Тиэко по огромному фамильному особняку. После смерти отца он казался ей пустым и чуждым, словно эта смерть отняла у дома душу. И опять она переходила из комнаты в комнату, от окна к окну. А вещи, бывшие родными, вдруг стали ненужными. И сад за окном говорил с ней только о бессмысленности существования. Что значит в этом мире ее маленькая жизнь, если даже такой человек, как ее отец...

Он не должен был умирать! Нет! Как он мог бросить ее одну, если кроме него у нее не было в жизни ничего, что хоть немного бы отогрело сейчас ее замерзающую душу. Она не замечала слез, которые тихо струились по лицу. Папа, папа, что же ты наделал... Папа, прости меня, я просто не помню себя от боли... Я никогда не думала, что от одиночества может быть так больно. Папа, ты учил меня быть сильной, ты просил меня быть сильной, когда прощался со мной, а я не могу.

Эвелин прижалась горячим лбом к холодному стеклу окна. Это было окно в комнате отца, в комнате, где он умирал, но не сдавался. Он не был слабым, а она...

Нет! Резким ударом она распахнула ставни, и ветер ворвался в комнату, ветер и дождь, что казался соленым, смешиваясь с ее слезами.

Нет! Отец никогда не закрывал это окно, даже зимой. И он хотел, чтобы она была сильной. Она старалась. Все поражались самообладанию юной наследницы династии Осанаи, которая с редким для ее возраста достоинством справлялась со своим горем. Но это на людях. А потом она возвращалась эта сюда, в этот дом, которому смерть отца нанесла рану не менее тяжкую, чем ей. Она не желала видеть людей здесь, и слуги не попадались ей на глаза, выполняя свою обычную работу.

 Безупречная чистота, вовремя накрываемый стол, чистая одежда, все это говорило ей, что она не одна. Везде были люди, чужие люди. И не было лишь его, единственного, родного... Люди... И сегодня нужно снова идти к ним, улыбаться, быть приветливой. И лишь чуть-чуть печали в глазах — все, что может себе позволить дочь «самого господина Итиро».

Итак, что на сегодня. В кабинете отца — от теперь ее — никого не было, но вся корреспонденция была тщательно разобрана и разложена. И на сегодня... совет опекунов конечно очень старался помочь ей справиться со своим горем, но лучше бы им оставить ее в покое... Нет, фу-у, на сегодня ничего, а вот завтра, завтра, она должна быть почетной гостьей на презентации «Дома моды Марии Лопес», которую устраивала компания «Цусимото». Что ж, значит улыбаться надо будет завтра, а сегодня, пожалуй, надо узнать побольше о об этом «Доме мод». Не может же почетная гостья не знать совсем ничего об этой презентации. Кнопка е селектора связала ее с секретарем.

— «Дом моды Марии Лопес», все что найдете, пожалуйста. Особенно истории я приглашенные.

Презентация проходила великолепно. Мария даже не ожидала, что в столь далекой и чужой стране ее ожидает столь теплый прием. Конечно, реакция японской публики сильно отличалась от экспансивных французов, но сколь вежливы, деликатны и доброжелательны были все, с кем встречались они в этой стране. Вот и сейчас, когда погасли софиты и смолкла музыка, не было ни оваций, ни восторженных криков, но столько людей подходили к ней, с искренней улыбкой прижимая руки к груди и что-то говоря, что даже переводчик, предоставленный в распоряжение мексиканской группы компанией «Цусимото», лишь улыбался и переводил только: «Полный успех», «Потрясающий успех».

И только один человек в этом огромном зале даже не заметил ни красивых платьев, ни музыки, ни всей этой радостной суеты. Это была юная Тиэко Осанаи. Во всем зале она видела только одного человека, только благородный профиль Густаво дель Вильяра приковывал ее внимание. Вот он смотрит на подиум, вот говорит что-то молодому человеку, ах да, Хосе Игнасио Лопесу, вот обращается с каким-то вопросом к переводчику. Наконец, все закончилось. Наконец. Она знала, в каком отеле остановились мексиканские гости. Конечно, нужно было подождать до утра, но это было просто невозможно...

— Дон Густаво дель Вильяр, — по-английски обратился к нему портье.

— Я слушаю вас.

— С вами хотела бы поговорить молодая леди.

— Но простите, — дон Густаво выразительно посмотрел на часы.

— Она говорит, что у нее слишком неотложное дело.

— И где она?

— В своем номере.

— Эта леди иностранка? — в голосе дона Густаво прозвучала некоторая неуверенность.

— О, нет. Просто она не любит репортеров.

— Так она чем-то известна?

— Простите, я не представил ее, — он протянул визитную карточку.

Простой белый прямоугольник с четкой черной надписью «Тиэко Осанаи». Но это имя ничего не говорило дону Густаво, и он недоуменно посмотрел на портье.

— Простите, но мне не известно это имя.

— Компания Осанаи известна во всем мире...

— Компания Осанаи?

В это время в разговор с извинением вмешался подошедший несколько мгновений назад переводчик — представитель компании «Цусимото».

— Прошу меня простить, сеньор дель Вильяр, но я взял бы на себя смелость порекомендовать вам встретиться с этой девушкой.

— Да?

— Тиэко совсем недавно потеряла отца, и если она хочет встретиться с кем-то, на это, наверное, есть очень веские причины. Уже завтра утром газеты сообщат, что первым светским мероприятием, которое посетила молодая наследница династии Осанаи, стала презентация «Дома мод Марии Лопес», устроенная нашей фирмой. Для нас это очень важно...

— Хорошо. В каком номере она находится?

— Пожалуйста, поднимайтесь к себе. Если вы согласны на эту встречу, она через несколько минут подойдет к вам.

Дон Густаво кивнул и не спеша направился к лифту. Рядом с ним шел переводчик, а портье уже, почтительно держа телефонную трубку, говорил Тиэко, что мистер дель Вильяр немедленно примет ее.

«Какая-то странная история», — думал дон Густаво. — «Странная и непонятная. Что за важная встреча, почему так поздно? Хотя, судя по тому, что и их переводчик, и портье знали фамилию девушки...»

Донья Флоренсия уже собиралась идти в ресторан, где они все решили отметить сегодняшнее торжество.

— Ты иди, я подойду чуть позже, — он опустился в кресло и приготовился ждать загадочную визитерку. Но в дверь постучали почти сразу после того, как вышла Флоренсия.

— Войдите.

Стук двери, легкие шаги.

И вот Тиэко стояла перед человеком, от которого столько зависело в ее жизни.

Дон Густаво тоже с большим интересом рассматривал ее.

— Слушаю вас, сеньорита, — мягко произнес он, поняв, что молчание затянулось.

Девушка казалась абсолютно спокойной, и только тот, кто хорошо знал ее, мог бы заметить, что держится она на пределе. В ее испанском почти не было акцента.

— Я приношу вам свои извинения, сеньор дель Вильяр, за то, что побеспокоила вас так поздно... но для меня слишком важным было поговорить с вами... — она замолчала на миг, закусив губу.

— Я постараюсь помочь вам всем, что в моих силах, — нервный и какой-то очень ранимый облик гостьи пробудил в нем сочувствие. Девочка недавно потеряла отца. О чем же таком важном она хочет поговорить с ним?

— Да садитесь же и рассказывайте, — в голосе дона Густаво прозвучало искреннее дружелюбие.

— Благодарю вас, мне просто слишком страшно, — она изящно опустилась в большое мягкое кресло, став в тот же миг словно бы еще меньше и беззащитнее. Потом вынула из сумочки и судорожно сжала в руках какую-то бумажку.

— Мой папа умер две недели назад.

— О, примите мои самые искренние соболезнования. — Она промолчала — какие соболезнования могут помочь... а потом, сглотнув комок в горле, продолжила:

— Дело в том, что я никогда не знала своей матери. Папа не упоминал о ней, не отвечал на мои вопросы. И только перед смертью он отдал мне вот это и назвал имя. — Она развернула метрику, но держала в руках и не решалась отдать.

— Я родилась в Мексике.

— Но почему вы решили, что именно я могу помочь вам? — в его глазах светилось участие.

— Потому что вы должны знать ее, мою мать! — и она дрожащей рукой протянула ему метрику.

Он взял ее, развернул. Все правильно... Мексика, Салина-Крус, отец — Итиро Осанаи, мать — Лорена дель Вильяр. Все поплыло у него перед глазами.

Мать — Лорена дель Вильяр...

Лорена дель Вильяр...

Он побелел и выронил листок.

— Что с вами, сеньор дель Вильяр? — девушка бросилась к нему, чтобы поддержать, но он вдруг с неожиданной силой схватил ее за плечи.

— Твоя мать Лорена дель Вильяр?

 Да, так сказал мне отец...

— Твоя мать — Лорена — чудовище, ненавистное чудовище, — он тряс ее, как куклу, — она в аду, но и оттуда тянет к нам руки.

— Пустите меня, мне больно! — Тиэко пыталась вырваться, с ужасом глядя в побагровевшее, искаженное лицо. А он сквозь кровавую пелену, застилавшую глаза, видел не беспомощную юную девушку, а саму Лорену, Лорену, которой желал лишь одного — смерти. Но она восстала из ада... она снова ворвалась в их жизнь... Что ж, он еще раз избавит от нее мир. Тиэко рванулась из последних сил и вдруг, вырвавшись, упала на пол. Метрика. А теперь бежать, бежать подальше от этого сумасшедшего старика. Но сил не осталось, а он наклонился, протягивая руки к ее горлу.

— Не-ет! — ей казалось, что она лишь чуть коснулась его, пытаясь оттолкнуть, но дон Густаво вдруг, хрипя, завалился на бок, все еще пытаясь вцепиться в нее длинными тонкими пальцами. Тиэко, не помня себя от страха, рванулась к выходу из номера.

До своего отъезда из Японии и Мария, и донья Флоренсия часто навещали дона Густаво. Он лежал в одной из самых лучших клиник, с новейшим оборудованием и лучшими врачами. Поэтому они и надеялись, что дон Густаво поднимется на ноги. А пока они старались всячески порадовать его. Приносили цветы и фрукты. Старались посидеть подольше, насколько позволяли врач и сиделки, рассказывали ему хорошие новости и просто о том, как прошел день, что было интересного, о том, как, когда он выздоровеет, они приведут его домой, и он встретится с родными и друзьями. Мария подробно расписывала ему, что происходило после презентации, как была принята та или иная модель, о своих впечатлениях от Японии.

Но дон Густаво, казалось, не слышал никого.

Когда к нему приходила Мария, его глаза с безумным напряжением обращались к ней. Бессловесный, он, казалось, старается что-то сказать, о чем-то предупредить ее. Мария старалась понять его, уловить, что пытаются сказать ей эти чуть шевелящиеся губы, заглянуть в то, что скрывается за глазами дона Густаво, но все было напрасно.

Напротив, каждый раз после прихода Марии от напряжения у него начинались судороги, врачам приходилось вводить успокаивающее, и в конце концов они запретили посещать больного. После консультации с профессором-психиатром был проведен специальный курс лечения сильнодействующими препаратами в сочетании с гипнозом. И то, что случилось в номере, то, чего никто не знал, но что привело дона Густаво ко второму инсульту, было забыто, загнано далеко-далеко, в самые глубины его сознания. Опасность повторного кровоизлияния была отодвинута. Только изредка к нему возвращались даже не воспоминания — только их бледные тени. Он что-то должен был сообщить Марии, что-то очень важное, что-то... Но что?

Салина-Крус не был курортом для отдыхающих. В основном сюда приезжали действительно больные люди — многопрофильный центр святого Августина славился на всю страну. Сам же городок был достаточно небольшим, и большинство его жителей занималось именно обслуживанием больных людей, приезжающих сюда со всех концов Мексики. Именно сюда и приехала Тиэко в надежде разобраться в своем прошлом и прошлом матери. Ей казалось, что теперь она поняла, почему мать оставила ее. По каким-то причинам и Лорена дель Вильяр, и сама Тиэко, как ее дочь, вызывали ненависть материнской семьи. Реакция дона Густаво была для нее ужасным открытием, ведь он, оказывается, ненавидел ее, даже не зная... За что... Но она узнает, узнает сама.

Доктор поддержал перед опекунами желание девушки уехать в Мексику. Его слишком беспокоила та апатия и безразличие ко всему, которые он наблюдал у своей пациентки после смерти отца. Шок от пережитого в отеле не лишил ее сил, а скорее наоборот. Но она не желала ни с кем обсуждать происшедшее, и он не сказал о том, что дон Густаво не вернулся вместе с родными в Мексику, а остался в одной из лучших клиник Токио, где врачи боролись за его жизнь и рассудок. Нет, считал доктор, ей совсем не надо это знать. Пусть летит, пусть сама выясняет историю своего рождения. Это уже было действием, выводящим к жизни. Он знал, что какой бы ни была правда, Тиэко достаточно сильна, чтобы справиться с ней. Не справиться сейчас она могла лишь с потерей отца, и он еще несколько дней назад боялся, что депрессия приведет ее к попытке покончить с собой. Но сейчас этот страх прошел. Она захотела чего-то, неважно чего — это само уже было отлично. Она начала действовать, пусть по-детски несколько неразумно и беспомощно — сама рванулась в Мексику, — это было еще лучше, и он не только не собирался ее останавливать, но даже наоборот, всячески рекомендовал опекунскому совету не вмешиваться. «Действие нужно ей больше лекарств, а ничего необратимого она не сделает».

И вот теперь он, секретари, телохранители, личная прислуга занимали этаж в одном из небольших, но достаточно комфортабельных отелей Салина-Круса. Все они, кроме сопровождавшего ее в данный момент телохранителя, маялись от жары и безделья. Испанский язык был неизвестен большинству, и поэтому занятий было немного. Девушку здесь никто не знал, и даже охрана ослабила бдительность.

А сама Тиэко в сопровождении незаметного молодого человека, не обращая внимания на изнуряющий зной и раскаленный воздух, быстро шла по узким улицам города. Везде было пусто — это были часы сиесты, когда только иностранцы и могли проявлять какую-то деловую активность. Иностранцы и сотрудники медицинского центра, где больные люди страдают независимо от времени года и дня.

К девушке, разыскивающей мать, отнеслись доброжелательно и попросили ее немного подождать. Сестра Селиста — как значилось на ее значке — направилась в архив, чтобы по номеру метрики и дате рождения попытаться что-нибудь разузнать о сеньоре Лорене дель Вильяр. Тиэко не видела, как услышав это имя, замер в двух шагах от них человек с лицом, полностью скрытом бинтами. Девушка уселась в кресло — ждать.

Ее телохранитель устроился тоже неподалеку, делая вид, что читает газету и кого-то ждет. Забинтованный же человек, окаменев, стоял, не сводя глаз с девушки.

Он понял, насколько был прав, лишь поговорив с сестрой Пепитой, находившейся на ночном дежурстве. Ночь была спокойной, и пожилая женщина, разговорившись, поведала ему всю историю рождения этой полумексиканки-полуяпонки. Дон Аугусто быстро сообразил, что девушка не должна узнать этого. Ведь если она узнает, что мать, которую она так ищет, отказалась от нее, это помешает его планам. Нет, эта девочка сама захочет отомстить за загубленную жизнь матери. Но для этого сестра Пепита должна замолчать...

Сестра Пепита должна была умереть. Иначе она расскажет все Тиэко и разрушит все его планы. Дон Аугусто задумался. Ни у кого не должно возникнуть никаких подозрений. Пусть ее смерть выглядит естественной. Несчастный случай! Это то, что ему нужно. Никто ничего не заподозрит. Сделать это может он сам. Совершенно незачем впутывать кого-то еще. Едущая на большой скорости машина — все, дело будет сделано. Так он и поступил.

Ничего не подозревающая сестра Пепита переходила дорогу, спеша на встречу с Тиэко, когда ее сбила машина, мчащаяся на огромной скорости. Отброшенное ударом тело застыло на обочине. Машина, на секунду замерев около него, рванулась с места и исчезла. Но, к счастью, дон Аугусто просчитался, и сестра Пепита осталась жива. Кто-то из проходящих вызвал карету медицинской помощи, и ее увезли в больницу. Правда, кости, срастались очень медленно, но в остальном состояние сестры Пепиты быстро пришло в норму. Дог Аугусто ничего не знал об этом, он считал, что с ненужным свидетелем покончено.

Когда на следующее утро Тиэко пришла, ожидая встретить пожилую медсестру, в холле ее ждал высокий мужчина с забинтованным лицом и головой.

— Простите меня, сеньорита, но мне хотелось бы поговорить с вами.

— Но я с вами не знакома.

— Увы, — в его голосе послышалась грусть, — вряд ли меня сейчас узнает хоть один человек. Но дело не в этом. Вчера я случайно услышал ваш разговор с сестрой Селистой и понял, что вы дочь Лорены дель Вильяр. Это так?

— Да, — с некоторым интересом Тиэко рассматривала странного сеньора. Темные глаза поблескивали среди бинтов. На нем был легкий полотняный халат, а руки, также как и лицо, были забинтованы и закрыты светлыми перчатками. Голос его звучал глухо.

— Дело в том, что я имел честь хорошо знать вашу несчастную мать.

— Правда?

— А зачем мне было бы нужно обманывать вас?

— Да нет, конечно, что вы, — смутилась девушка.

— Впрочем, если я проявляю навязчивость, просто скажите мне, и я тут же уйду.

— О нет! Если вы действительно знали мою мать, то мне нужно очень о многом расспросить вас.

— Я в вашем полном распоряжении.

И через полчаса, когда они расположились в уютном маленьком кафе, он грустным голосом начал говорить:

— Знаете, я, пожалуй, за всю свою жизнь, а она уж, поверьте мне, была богата приключениями, не встречал женщины с более трагической судьбой, чем судьба вашей матери.

— Что-то подобное я предполагала.

— Почему?

— Ну во-первых, потому что мама оставила меня. Во-вторых... Видите ли, в Японии я попыталась поговорить со своим дедом по матери.

— Доном Густаво? — улыбаясь про себя, перебил ее дон Аугусто.

— Да, а откуда вы знаете?

— Но я же говорил, что довольно неплохо знаком с семьей дель Вильяров. И судя по тому, что я знаю, он не должен был принять вас с радостью.

Девушка кивнула.

— Да, он даже не стал со мной говорить, он попытался задушить меня.

Такого успеха дон Аугусто не ожидал. Теперь она должна поверить.

— Видите ли, на это есть особые причины… дель Вильяры — одно из самых старых имен в этой стране...

Она гордо подняла голову.

— Ну и что. Мне почему-то кажется, что имя моего отца, которое я ношу, не менее известно.

— Простите, но вы не представились.

— Ох, это вы простите меня. Меня зовут Тиэко, Тиэко Осанаи.

Он даже замолчал на мгновение, имени ее отца он вчера не расслышал, а, расслышав, не связал с большим бизнесом.

— Извините за мою бестактность, но не имеете ли вы отношение к корпорации «Осанаи»?

— Да, это наше семейное предприятие. Теперь, после смерти отца — мое. Но мне нет еще восемнадцати, и до моего совершеннолетия всем предприятием управляет опекунский совет.

— А ваша мать знала это? — и он тут же мысленно обругал себя за этот вопрос. Конечно, нет. Стала бы она тогда держаться за мужа-докторишку...

— Вряд ли. Отец перед смертью сказал, что в ее семье обо мне не знают...

— Понятно... Ну а теперь соберите все свое мужество и выслушайте то, что я вам расскажу. Полгода назад ваша мать Лорена дель Вильяр погибла. Ее убили, и убили чудовищно. Она сгорела в автомашине, когда полиция, гнавшаяся за ней, открыла стрельбу.

— Но почему полиция гналась за моей матерью? Она ведь не...

— Нет, что вы. Не смейте даже так думать. Конечно, она не сделала ничего плохого, но у нее были враги... Ее оклеветали, и оклеветали так, что даже полиция приняла все это на веру.

— Кто же сделал это?

— Страшная женщина... Но выслушайте с самого начала. Семья вашей матери столкнулась с ней еще более двадцати лет назад, когда та приехала из деревни в Мехико в поисках красивой жизни. Дель Вильяры были богаты, знатны, а она всего лишь очень красива. Но дон Густаво с детства оберегал своих детей от бед и соблазнов внешнего мира. И брат вашей матери, столкнувшись с подлостью, просто не смог ее распознать. Он полюбил эту женщину. Она уверила его, что тоже любит. Она заставила его жениться, уверила, что ребенок» который был у нее — его сын.

Тиэко потрясенно слушала: Ее отец тоже старательно берег свое дитя от всего, что могло причинить ей боль... А дон Аугусто тем временем продолжал:

— Ваша мать и дед все же уберегли его от этой женитьбы. И тогда она возненавидела и их. На деньги, которые давал ей Хуан Карлос дель Вильяр, эта женщина откупила известную мастерскую, потом лимузин, потом... Таким людям, бесчестным и беспринципным, часто удается то, что не удается другим... Но вернемся к истории вашей матери. Эта женщина возненавидела ее. До дона Густаво было трудно добраться. Да и она знала, что сделай несчастной ее дочь, тем самым нанесет ему самый верный удар. Сначала она разрушила брак Лорены, познакомив ее мужа с профессиональной обольстительницей. Твоя мать знала, что он изменяет ей, но у нее был ребенок. У вас была сестра, ее звали Лаура. Эту чистую невинную девушку совратил и обесчестил сын этой ужасной женщины! У вас была сестра, сеньорита, но она умерла, она не вынесла обрушившихся несчастий. Горе вашей матери трудно описать. Казалось, она не сможет оправиться от него. И, воспользовавшись ее беспомощностью, та женщина нанесла удар. Именно вашу мать объявили ненормальной, доведшей до смерти свою дочь. Лорена была слишком потрясена, чтобы оправдываться, но факты... Ваша сестра Лаура умерла при родах. Ребенка Лауры, от сына той женщины, эти люди тоже спрятали. Но вашу мать объявили ненормальной, поместили в тюремную психиатрическую лечебницу, всячески унижали. К счастью, ей удалось оттуда сбежать. Но удача обернулась бедой. Когда она пришла взглянуть на ребенка своей бедной дочери, в нее стреляли, ранили. Совершенно беззащитная раненая женщина, обвиненная в убийстве своей дочери. Она не могла даже просить помощи у отца, везде ее ждала полиция, чтобы вернуть в больницу. Те люди объявили, что Лорена хотела убить и свою внучку, и именно поэтому они стреляли в нее. В полиции поверили их рассказу. Рассказу и деньгам...

Он замолчал, словно не в силах говорить дальше.

— Но вы, — наконец смогла выговорить Тиэко, — Почему вы не считаете маму преступницей?

— Потому, что она была ангелом... Я встретился с ней именно тогда. Та женщина разрушила жизнь не только вашей матери. Меня когда-то звали Артуро д’Анхиле, я был богат, и известен. Я сам помогал той женщине начать ее бизнес, подняться наверх. А потом, выжав как тряпку, она вышвырнула меня и пошла дальше.

Он прикоснулся рукой в перчатке к забинтованному лицу.

— Я был раньше если не красив, то привлекателен. И в этом тоже ее вина. Но хватит о себе. Я помог твоей маме изменить внешность, чтобы полиция не узнала ее. Мы уехали в Париж. Но злодейка и там не оставила ее в покое. Лорена попыталась предупредить тетку графа д’Аренсо о том, что его невинную и наивную дочку уже присмотрел для себя соблазнитель, убивший и ее дочь, сын Марии...

— Так ее, эту ужасную женщину, звали Марией?!

— Да, Мария Лопес, блестящий модельер, и есть чудовище. Никто не может поверить, что за столь привлекательной внешностью скрывается безжалостный ум и черное сердце.

Триумфальное возвращение Марии Лопес из Японии домой было, конечно, омрачено тем, что дон Густаво болен. Но он лежал в прекрасной клинике, и врачи обещали, что через некоторое время к нему вернутся и речь и движение. Вот только перевозить его пока не следовало. Но в остальном все было прекрасно — это был успех, полный успех. После показа новой коллекции дела Марии сразу пошли в гору. Дождем посыпались запросы о новых моделях, приглашения к переговорам, предварительные заказы... И, видит Бог, они в этом очень нуждались. Но теперь все их беды, кажется, остались позади. Фабрика уже начала работу, и скоро Дом моды Марии Лопес широко развернет свою деятельность.

Вот только Виктор... Он очень тревожил Марию. Конечно, после того, как они поженились вторично, после того, как он обрел свою дочь, он стал более веселым и спокойным, но... Мария уже привыкла заботиться о нем, понимая, что сам он просто не отдает себе отчета в смене настроения, в той усталой грусти, что появляется в его глазах перед уходом на работу. Милый Виктор. Когда-то, когда он восстанавливал ее фабрику, продав для этого свой колледж, он отдавал этому все свои силы и был удовлетворен этим. Но сейчас Мария видела, что теперь, когда фабрика, наконец, начинает нормально функционировать, эта работа уже не доставляет ему былой радости. О, он конечно делает все возможное, как и раньше, но просто потому, считает себя должным это делать. Но долг и счастье — разные вещи. И если ее любимый никогда сам не сможет позаботиться о себе, сказать ей, чем же на самом деле хочет заниматься, то она и должна подумать обо всем сама. Иначе нельзя. Виктор — это большой ребенок, такой же вспыльчивый, непосредственный и отходчивый, как и его дочь, малышка Лули. Итак, решено. Она вернет мужу его колледж. Мария тихонько улыбнулась своим мыслям. И он ничего не будет знать до тех пор, пока она не сделает ему этого подарка. Заем ей дадут в банке, одном из тех, с которыми она работала много лет. И под залог своей вновь отстроенной фабрики она получит сумму, нужную, чтобы выкупить колледж маэстро Карено. Не зря он когда-то говорил, что лучше всего себя чувствует учителем. Да, он был талантливым учителем. Но почему был, он снова станет им, снова будет учить детей читать и писать... как когда-то учил ее, Марию.

Дни, а особенно вечера на вилле «Мария» проходили теперь шумно и весело. Правда, молодожены — Хосе Игнасио и Изабелла — все равно стремились потихоньку улизнуть куда-нибудь, что бы побыть вдвоем, но остальные, наоборот, радовались, собираясь вместе. Рита, Мария, Виктор, Роман, Ана и дети: Чучо, Мариита и Лули. Лули чаще всего сидела у кого-нибудь на коленях и откручивала пуговицы своими цепкими маленькими пальчиками. А уж сколько бус и цепочек она порвала...

Мариита, которой Изабелла заменила мать, уже умела стоять, придерживаясь за что-нибудь и слегка покачиваясь на некрепких еще ножках. Правда, передвигаться она предпочитала ползком, что делала с проворством и ловкостью, изумлявшими всех, кроме гордого отца Хосе Игнасио. «Даже ползает моя дочка лучше всех» — думал он. У девочки был веселый шаловливый характер, очень отличавшийся от характера Лули. Она любила веселье, всеобщую суматоху, и этим часто доставляла своим родным причины для беспокойства. Но она искренне не понимала, что плохого сделала, забравшись в шкаф и случайно заснув там. Там ее и нашел Чучо, который был спокоен и рассудителен, несмотря на всеобщую панику и готовность звонить в полицию... Он вообще подружился с девочкой.

— С ней можно договориться.

— А как же Лули? — поддразнивала его Мария.

— Она еще совсем маленькая. Не понимает даже, что такое футбольный мяч.

— Мариита понимает?

— Она все понимает. И иногда уже стоит на воротах.

— Стоит?!

— Ну, сидит, но пытается поймать мяч. Я ей поддаюсь иногда, чтобы не плакала.

Мария ласково трепала мальчугана по голове. Рита с Романом души не чаяли в своем приемном сынишке. Все в доме было спокойно, а Мария с довольным видом поглядывала на Виктора. Ее план развивался очень успешно, скоро Виктор Карену сможет вновь войти в класс.

В день, когда все было сделано, Мария прямо таки сияла от восторга. Она хотела, чтобы все были счастливы. Уже вечером, перед тем, как уложить малышку Лули спать, Мария позволила ей вдоволь наиграться плавучими игрушками в маленьком бассейне, в воду которого она добавила немного ароматной пены. Девочка пришла в такой восторг, что начисто забыла про игрушки, а когда Мария показала дочке мыльные пузыри, восторгу просто не было предела. Правда и сама Мария вымокла так, словно плавала в одежде, но она только смеялась, красивая и помолодевшая, глядя в сияющие глазки дочери. Потом, когда Лули уснула, она, уложив ее в кроватку, пошла в спальню. Виктор не спал — при свете ночника он лежа читал какую-то книгу и ждал ее.

— Виктор, — позвала она.

Он поднял глаза.

— Да, любимая.

— Мне надо поговорить с тобой.

— Что-то случилось? — он встревожился.

— Нет. Успокойся, — она потянулась к нему, взяла книгу и отложила ее в сторону, однако, когда он попытался ее обнять, со смехом увернулась.

— Лежи. И не мешай мне говорить.

 — Я слушаю тебя, Мария.

— Помнишь, ты мне говорил, как нравится тебе работа учителя, рассказывал о своих учениках. Ты помнил все их проделки: кто там натер школьную доску воском, и ты не смог писать?

— Минос Негретте.

— А кто все время приносил в класс муравьев?

— О, это Тота Салинас. Он сейчас учится в университете.

— А ты помнишь ту девочку, красавицу, которая падала в обморок у доски всякий раз, когда не знала урока.

— Как же я могу забыть несравненную Тали Кемпес, — Виктор рассмеялся. Его глаза словно смотрели в прошлое, да и сам он вдруг помолодел на много лет, словно это заботы делали его старше.

— Я еще не забыл ни одного своего ученика, Мария. Я помню их всех, с тех пор еще, как учил и тебя, юную девушку. Должен сказать, что с тех пор у меня не было лучшей ученицы, — он вдруг помрачнел, опустив голову. — Но к чему весь этот разговор...

— Значит, я угадала. Ты любишь свою работу.

— Да, я учитель, Мария, и я люблю учить детей. Но больше жизни я люблю тебя, и я должен помогать тебе. Тебе одной, да еще после болезни не справиться в такой тяжелый период.

— Да? Ты в этом уверен?

— Уверен. Иначе бы я пошел в школу простым учителем.

— И когда бы ты это сделал? 

— Да хоть завтра. 

— Завтра?! Что ж, ловлю тебя на слове, Виктор. — Мария вытащила из-под подушки голубую папку. 

— Только зачем простым учителем, любимый? Твой колледж... 

— Свой колледж я продал, и не будем об этом, — Виктор нахмурил брови и вдруг стал так похож на Лули, что Мария не могла продолжать дразнить своего любимого. Она протянула ему папку. 

— Вот твой колледж. 

Виктор, не веря своим глазам, просматривал документы. Значит, завтра он пойдет не на фабрику, в контору. Завтра он снова начнет учить детей.

— Мария! — голос его дрожал от волнения.

— Да, маэстро Карено. — Мария скромно, как хорошая ученица, опустила глаза.

— Это же чудо, это, это... — он не находил слов.

— Я видела, что ты устал от фабрики...

— Но я даже подумать об этом не мог.

— Теперь ты снова займешь свое настоящее место в этой жизни.

— Да, но...

— Никаких «но». Все уже сделано.

— Но откуда ты взяла деньги?

— Мне дали ссуду в банке.

— Просто так?

— Нет, под залог.

— Под какой еще залог?

— Под залог фабрики, любимый.

— Мария, ты не могла так поступить.

— Почему же. Не только ты можешь пожертвовать всем ради любимого человека.

— А что дальше?

— А то, что я верну ссуду после выполнения первой партии заказов.

— Ты все продумала?

— Конечно. Я просто не могла видеть, что ты не так счастлив, как я.

— Неужели это так заметно?

— Ох, Виктор, Виктор, ты как никто другой никогда не умел скрывать своих чувств.

— И ты рискуешь фабрикой, чтобы только я был счастлив.

— А когда ты продавал колледж, о чем ты думал? О нем?

— Нет. О том, что люблю тебя.

— Вот и я думаю о том, что люблю тебя, Виктор.

Он, наконец, дотянулся до нее, сжал в объятиях, поцеловал,.. Еще... еще... Она отвечала на его поцелуи и тихо смеялась. Сюрприз удался в полной мере.

Маэстро Карено снова вернулся в колледж. Он снова будет учить детей — эта радостная новость уже утром облетела всех обитателей виллы «Мария». А к обеду об этом событии знали уже не только родные, но и знакомые. В адвокатской конторе Хосе Игнасио поделился ей с Луисом.

— Ты не представляешь, как помолодел крестный,

— Да, у тебя замечательная мама.

— Самая лучшая мама на свете, Луис. Но у вас-то с Насарией как дела?

Луис безнадежно махнул рукой.

— Ох, Хосе Игнасио, лучше не спрашивай. Мама у меня замечательная, понимает, что с Насарией я счастлив. А для отца она — глупая деревенщина, вышедшая за меня только ради нашей фамилии. Он никогда не простит меня.

— Ну, может что-то изменит его мнение.

— Надеюсь. Например, внучка или внук. Ты начал разговор первым, а то я бы уже рассказал тебе, что Насария сегодня пошла к врачу. У нас есть серьезные подозрения...

— И ты молчал! Да такое дело надо срочно отметить.

— Подождем, пусть все подтвердится.

— А как ты узнаешь?

— Она обещала позвонить прямо сюда, рассказать все, что скажет врач.

— Отлично. Тогда, если ваши подозрения не беспочвенны, я позвоню Изабелле, и мы вчетвером отметим это событие в каком-нибудь кафе.

— Принято. А вы сами как?

— Пока нет, — Хосе Игнасио вздохнул.

— Значит, у вас будет девочка.

— Это еще почему?

— Ну-у, мы же хотели породниться. Если Насария родит раньше — это будет сын. Значит, у вас — дочь. Муж и должен быть хоть немного постарше жены.

Хосе Игнасио, наконец, понял, в чем дело и расхохотался.

— Над чем ты смеешься?

— А вдруг и Изабелла родит мне сына? То-то ты будешь разочарован.

— Нет, конечно, не буду. Порадуюсь за тебя. Но, — он тоже широко улыбнулся, — очень уж мне хотелось когда-нибудь прийти на свадьбу наших детей. Уж я-то никогда бы не поступил, как отец.

— Подожди еще немного, Луис. Может быть и вправду дон Эстебан не останется равнодушным к внуку или внучке.

— Надеюсь, — опять погрустнев, вздохнул Луис.

Боже, как прекрасны горы Мексики, что уходят в небо, кутая плечи в пушистую зеленую шаль тропических лесов! Как чиста вода в горных реках, как щедры фруктовые рощи, и какое ласковое синее небо над всем этим!

Когда-то в маленькой деревушке, зажатой меж двумя горными хребтами, где джунгли, карабкаясь на крутые склоны гор, скатываются вниз и заполняют ущелье так, что маленькие домики и лачужки, обработанные клочки земли и виноградники кажутся лишь мелкими вкраплениями в стройном океане зелени, жила девушка по имени Мария.

Ей было восемнадцать лет, когда она покинула эти приветливые места и уехала в город, в столицу. Удача улыбнулась ей, и неграмотная девочка стала ведущим модельером Мексики, счастливой женой, матерью и бабушкой, но при этом не превратилась в спесивую светскую даму и не забыла, какая земля взрастила ее...

На следующий день после отъезда из Салина-Крус дона Аугусто Эвелин спустилась в холл гостиницы. Сидевший в кресле с газетой телохранитель торопливо встал и пошел ей навстречу.

— Вам что-нибудь нужно, Тиэко-сан? — спросил он по-японски.

— Я хотела бы немного погулять по городу, — принужденно улыбнувшись, ответила она, — Ты не возражаешь?

— Пожалуйста, Тиэко-сан, — ответил тот, поклонившись.

Эвелин вышла из дверей гостиницы, спустилась по широким ступеням и неторопливо пошла по тихой улице к центральной площади города. Вчера уехал Аугусто. Он сказал, что должен уехать раньше нее, так как в маленьком городке их уже несколько раз видели вместе, и их одновременное исчезновение могло бы вызвать подозрения. Сейчас пришло время и ей последовать его примеру и уехать из Салина-Крус. Эвелин незаметно обернулась. В десяти метрах позади нее по противоположной стороне улицы шел один из ее телохранителей. Он почти не скрывался и был не слишком внимателен, так как тишина и спокойствие городка расслабили их. Салина-Крус не был похож на место, в котором что-нибудь может произойти. Эвелин чуть ускорила шаги, и, дождавшись, когда расстояние между ними увеличится достаточно, нырнула в какую-то подворотню. Оттуда она видела, как телохранитель сначала завертел головой, потом отчаянно заметался, и, наконец, бегом бросился вперед по улице.

Эвелин осторожно выглянула и, убедившись, что он далеко, побежала в обратную сторону, туда, где дон Аугусто должен был оставить для нее машину.

Машину она действительно нашла в условленном гараже, а на заднем сидении она обнаружила смену одежды, теплый плащ и большой пакет сэндвичей. Она была приятно удивлена заботливостью дона Аугусто. Путь до Мехико совсем не казался ей трудным, когда она миновала последние дома Салина-Крус.

Обычно, когда ей приходилось ездить куда-нибудь на машине, ее сопровождал шофер. Но водить машину она училась, и сама теперь без труда справлялась с этим. Ехала она не очень быстро, хотя время и подпирало, но Эвелин боялась, что, попав в аварию, не сможет добраться до Мехико. По сторонам дороги простирались зеленые поля, периодически сменявшиеся небольшими рощицами. Через несколько часов на ее пути попалась бензоколонка. Эвелин остановилась и попросила залить доверху бензобак. Пока работник возился со шлангом, возле машины возникли вездесущие ребятишки в грязной одежде и принялись отмывать машину, сопровождая это занятие веселым гвалтом. Эвелин бросила им несколько мелких монет. Потом она продолжила путь.

Первый городок, попавшийся на ее пути, поразил ее обилием людей и громким шумом. С трудом она вела машину через толпы крикливых торговцев по узким извилистым улочкам, с отчаяньем понимая, что теряет драгоценное время. Выбравшись, наконец, на шоссе, она поехала быстрее. Но вскоре ей пришлось остановиться еще раз. На этот раз причиной задержки послужила одинокая фигурка, голосовавшая на обочине. Притормозив, Эвелин разглядела стройного паренька в джинсах и легкой белой ветровке, под которой был серый свитер. 

— Подвезете до ближайшего городка? — весело улыбнувшись Эвелин спросил он.

— До Оахако?

— Мне все равно, — непонятно ответил он, — до ближайшего.

Эвелин открыла дверцу машины, и парень сел на переднее сиденье рядом с ней. Теперь она могла рассмотреть его более внимательно и подробно.

Он был совсем не похож на мексиканцев, и что-то неуловимо прекрасное было в его лице, что заставило ее сохранить в памяти эти резкие черты. Он был светловолос и светлокож с серыми глазами, смотревшими внимательно и ласково. На плече он нес тощий рюкзачок и толстый кожаный чехол, в котором, как подумала Эвелин, была гитара.

— Как тебя зовут? — спросила она через несколько минут.

— Ринальдо, — ответил он. — Или по-другому — Альд. А тебя?

— Меня — Эвелин... Ты куда едешь?

— Далеко, — улыбнулся Альд. — По дороге, на попутных машинах, иногда пешком...

Они проговорили все время, пока машина ехала по ровной ленте шоссе к городку под названием Оахако, но, наконец, недалеко от города Эвелин остановила машину.

— Знаешь, — она сама не заметила, когда они перешли на «ты». — Я, наверное, сейчас поеду в объезд. Прошлый раз я потратила на петляние по улицам слишком много времени.

— Тогда я выхожу, — снова улыбнулся он. — Спасибо. — И, захлопнув дверцу машины, поднял к плечу сжатый кулак. — Счастливой дороги!

Эвелин помахала ему рукой и свернула на объездную дорогу. Она уже не могла вспомнить, о чем они говорили с Альдом, но он оставил в ее душе теплые воспоминания своей ласковой улыбкой и внимательным взглядом серых глаз. Притом она чувствовала, что новой встречи с этим человеком уже не будет.

Эвелин тряхнула волосами, которые темным дождем опадали на ее плечи. Дорога уводила вперед, и о том, что ждало ее там впереди, нельзя было забывать.

Она еще дважды останавливалась на пути около небольших гостиниц, в которых можно было купить сэндвичи и горячий кофе. Когда она уже подъезжала к Мехико, наступил вечер, и на землю обрушился ливень. Потоки воды размывали пятна фонарей вдоль дороги, и в их неверном свете Эвелин въехала в город.

Суета большого города была для Александро привычней сонного покоя деревни. Явившись столицу, он немедленно снял номер в великолепной гостинице на тихой зеленой улочке и начал соображать, чем же ему заняться теперь.

Еще гостя в родной деревне, он вспомнил о Марии Лопес, которая уехала в Мехико, когда он был еще сопливым, запуганным мальчуганом. Он смутно помнил нежный голос и ласковые лучистые глаза — добрая девушка часто привечала неприкаянного сироту и приберегала для него что-нибудь вкусненькое. Потом она уехала, и он почти забыл о ней. А сейчас ему было тоскливо и муторно. Раньше он думал, что отплатив родным и односельчанам за горькие годы детства, он рассчитается с судьбой и обретет душевное равновесие; однако, кроме чувства опустошенности и разочарования он испытывал лишь нудную, мучительную тоску и жалость. Уж слишком легкой оказалась победа, слишком глубокой — пропасть между ним и теми, кто был его единственными близкими людьми... В городе он вновь подумал о Марии и решил, что уж она-то, выбившаяся в люди, как и он, без чьей-либо помощи, наверняка примет его как равного и поймет.

Алехандро решительно тряхнул головой. Да, это именно то, что ему сейчас так необходимо. Алехандро чувствовал, что сейчас в его жизни настал решительный момент. Перед тем, как нанести визит своим родным, Алехандро решительно разорвал все нити, связывающие его с прошлым. Он устроил все свое состояние, вложив его во многие выгодные операции, и этим обеспечил себя деньгами на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, пережив нелегкую юность, он, даже разбогатев, так и не научился сорить деньгами и жил по-прежнему скромно, находя удовольствие лишь в богатом выборе вин и сигар.

Люди, с которыми ему приходилось иметь дело в прошлом, тоже забыли его. Как только он смог обрести самостоятельность, он сразу уехал в Рио-де-Жанейро и перестал общаться почти со всем окружающим миром, сохранив отношения лишь с двумя-тремя друзьями и полудесятком деловых партнеров.

Таким образом, сейчас абсолютно ничего не связывало его с тем Алехандро, каким он был еще два года назад. Теперь он стал богатым, свободным, независимым... Да, он понял это только теперь — совершенно одиноким. Несколько раз он встречал женщин, которые вызывали у него чувства, похожие на любовь, и каждый раз он так жестоко обманывался в них, что еще больше убеждался: обрести близкого человека ему будет чрезвычайно непросто. Окончательно он утвердился в этой мысли, когда приехал в деревню, которую, несмотря на все перенесенные здесь невзгоды, все-таки любил. Он обнаружил, что стал еще более чужим всем этим людям, чем был в те давние годы, когда, нелюбимый никем, бегал здесь десятилетним мальчишкой. Да, его встретили приветливо, истории, которые он рассказывал о своей жизни, слушали, открыв рты получал знаки внимания от Сальмины, но это было совсем не то, в чем он нуждался и чего он хотел.

И теперь мысли о Марии Лопес приятно согреву его. Он так надеялся, что хотя бы она сможет понять. 

Алехандро еще раз тряхнул головой, отгоняя тоску, и направил машину к дому Марии Лопес Карено.

Он возник на пороге виллы Марии, высокий, стройный, в элегантном белоснежном костюме, скрывая невольное смущение под сверкающей обезоруживающей улыбкой.

Изабелла прекрасно прижилась в семье Марии и очень полюбила маленькую Марииту, став ей заботливой и ласковой матерью. Окрыленная успехом своего Дома Моделей в Японии, Мария вновь к допоздна пропадала на фабрике, и сейчас, несмотря на близившийся вечер, ее все еще не было дома. 

Однако же, в доме Марии уже знали о появлении пропавшего родственника — такую сногсшибательную новость болтушка Маргарита не могла не сообщить по телефону любимой старшей сестре; поэтому появление Алехандро хоть и было неожиданностью, но не слишком удивило спустившегося в гостиную Хосе Игнасио.

Над Мехико шли дожди. Вот и сегодня к ночи небо вновь заволокло тучами, и дождь, сначала тихий, постепенно превратился в настоящий тропический ливень. Потоки воды текли по улицам, крупные капли бились в оконные стекла.

Дождь непрерывно барабанил по крышам роскошных особняков, многоэтажных небоскребов, лачуг на окраинах. Час за часом он, казалось, пытался взять штурмом этот город, принося с собой тоску, грусть воспоминаний и непрошенные слезы. Под шум дождя хорошо засыпать детям, которым он не размывает рай в душе, возвращая к жизни забытую боль. Ночные дожди — «дожди печали», в них нет солнца и смеха радостных летних ливней. В такие ночи особенно тяжело приходится тем, кто много страдал. И даже самым счастливым из них плохо спится под монотонный стук капель, под плач неба. Вилла «Мария», окруженная роскошным садом, казалась черной в мертвом свете неоновых ламп, делающих дождь видимым. Казалось, что все цвета, даже яркий свет реклам, он смыл за ненадобностью в первые свои самые яростные минуты, и сад вокруг виллы тоже был лишь черным и серым. В этом доме много страдали, и дождь, словно чувствуя это, пытался добраться до его обитателей. Он использовал все свои силы, барабаня по крыше, стучась в окна, шурша в траве, что-то нашептывая листвой сада. Он искал лазейки в душах людей за стенами, чтобы проникнуть туда, а утром исчезнуть каплями на солнце, уводя ее за собой...

Марии не спалось. Совсем недавно заснула у нее на руках малышка Лули. Доченька. С тех пор, Мария вновь обрела свое сокровище, прошло почти полгода, девочка подросла. Уже сейчас Мария видела какой красавицей она будет. Колечки темных волос обрамляли нежное личико ребенка, темные ресницы и глаза, которые казались бархатными и ласковыми Но когда малютка сердилась, как грозно хмурила она свои маленькие бровки, до смешного напоминая Марии Виктора. Виктора, который спал за стеной в их спальне, точно так же, как девочка, разметав руки и чуть приоткрыв рот, и лицо его в этот момент было лицом ребенка.

Доченька. Мария осторожно дунула своим дыханием, прогоняя со щеки девчушки прядку волос, которая беспокоила ту. Как она любит свою малютку... как понимает Риту, не хотевшую отдавать девочку. Правильно, в целом свете нет ребенка лучше, чем ее Лули. Уж ночью-то перед собой Мария могла не лукавить, притворно скромничая. Ее дочка была самым прелестным созданием, какое только видели люди. Мария сама кормила ее, сама купала, сама одевала. Она даже сама шила девочке платьица, штанишки, чепчики, создавая новые модели только в одном экземпляре для своей малютки. И шила их она тоже сама, вновь, как много лет назад, усевшись за машинку.

Алехандро медленно ехал по залитым дождем улицам ночного Мехико. Веселое возбуждение вечера уже прошло, а прохладной воздух ночи выветрил остатки хмеля. Он думал о том, что теперь он не один в этом малознакомом ему городе. Скитаясь по свету, он видел много городов, он был своим в Сан-Франциско, Нью-Йорке, Сантьяго, Рио-де-Жанейро... Но нигде у него не было родных, близких ему людей. С женщинами он расставался быстро — ни одна из них не смогла стать для него единственной, возлюбленной. Друзья его были такими же бродягами, как и он... Он чувствовал все возрастающую симпатию к Хосе Игнасио несмотря на то, что они были очень разными — Хосе Игнасио, респектабельный и образованный молодой человек, живущий спокойной обычной жизнью, и он — безродный, бездомный скиталец, прошедший огонь и воду, видевший самое дно этой жизни, познавший ее страшную изнанку, но сумевший выжить и не сломаться. Он был сильным человеком, мужественным и решительным, к нему всегда тянулись слабые, видимо, чувствуя его доброе, великодушное сердце...

От раздумий его отвлек резкий автомобильный сигнал. Он машинально затормозил и, поеживаясь от холодных капель, выглянул из машины.

У кромки тротуара, почти плавая в воде, застыл небольшой автомобиль. Несмотря на дождь, верх его был откинут, и салон заливало водой. Из темноты донесся сердитый девичий голосок:

— Сеньор! Вы не посмотрите, что у меня с машиной?

Алехандро, вздохнув, выбрался под дождь, втайне сожалея о том, что женщинам вообще позволяют водить машину.

— Ну, что там у вас? — поинтересовался он с видом покорности судьбе.

Из терпящей бедствие машины донеслось:

— Почему-то заглох мотор. Да еще тент заклинило, и хоть бы кто остановился... Черт бы побрал этот дождь!

— Откройте капот! — повелительно произнес Алехандро. Девушка послушно нажала кнопку, раздался щелчок. Алехандро откинул крышку и склонился над двигателем, осветив внутренности машины маленьким фонариком. Через некоторое время он нащупал наполовину отошедший проводок и поднял глаза, чтобы сообщить девушке, что через минуту все будет в порядке. Из-за залитого дождем стекла сверкнули огромные, сердитые зеленые глаза. Мгновенно приняв решение, он резким движением оборвал провод и сообщил, захлопывая капот:

— Увы, здесь я ничего не могу поделать.... Я могу подвезти вас до ближайшего отеля, если вы не хотите мокнуть здесь до утра. Кстати, я и сам там живу... А утром вызовем мастера из службы ремонта.

Минута прошла в молчании. Алехандр терпеливо ждал решение незнакомки. Судя по голосу и распущенным мокрым волосам — остального Алехандро разглядеть не успел — девушка была еще очень молода, и, наверное, побаивалась незнакомого мужчины, предложившего ей глубокой ночью сесть в машину... Потом он услышал:

— Да, пожалуй, вы правы. Здесь слишком мокро.

Заглянув в машину незнакомки, Алехандро увидел, что девушка сидит, подобрав под себя ноги и целиком уместившись на сиденье. Пол автомобиля толстым слоем покрывала вода.

Алехандро усмехнулся, видя такую решимость. Он открыл дверцу своей машины и протянул руки, намереваясь перенести девушку через мутный поток дождевой воды. Она дерзко взглянула ему в лицо и встала ногами на сиденье. Глазам его предстала облепленная платьем мокрая фигурка, миниатюрная и изящная, как выточенная из черного дерева статуэтка. Девушка строго и выжидательно смотрела на него, всем своим видом словно говоря: «Ну, что же ты?» Он осторожно взял ее на руки — она, как показалось ему, почти ничего не весила — и перенес на заднее сиденье своей машины.

— Только уговоримся сразу: ты не будешь ко мне приставать. Я этого не люблю.

— Я только что собиралась попросить вас о том же, — буркнула девушка, пожалуй, даже немножко обиженная такой постановкой вопроса.

— Тебя как зовут?

— Эвелин.

— А меня Алехандро. Алехандро Касарес.

Машину они оставили там же, на улице.

Когда они добрались до отеля, Эвелин заказала скромный маленький номер в дальнем крыле. «Не люблю, когда мне мешают», — объяснила она Алехандро. Она разрешила молодому человеку проводить ее до номера. Когда они поднимались наверх в лифте, Алехандро обратил внимание на необыкновенную бледность девушки. Когда они вышли из лифта и оказались в большом полутемном холле, Эвелин покачнулась и, наверное, упала бы на ковер, если бы ее не подхватили сильные руки Алехандро. Он уложил девушку в большое мягкое кресло и на секунду задумался.

— Что с тобой? Ты не больна? — спросил он ее.

— Нет, я просто страшно устала, — чуть слышно пожаловалась Эвелин, и, глядя на ее растерянное личико, Алехандро понял, что она еще моложе, чем он думал.

— Знаешь что, — решительно объявил он, — до утра ты пробудешь у меня.

У девушки уже не осталось сил возразить. Алехандро поднял ее на руки и, осторожно прижимая ее к себе — словно боялся сломать — понес в свой номер.

А интересно, откуда, из каких краев ему голову свалился этот мокрый обессиленный птенчик? Вот именно, птенца она и напоминала ему когда обессилено и неподвижно лежала у него на руках, а он быстро шел по коридору к своим дверям. Ее платье тоже было совсем мокрым — тяжелый шелк отлично впитывал воду. У девушки не было сил даже пошевелиться, и он машинально теснее прижал ее к себе, когда почувствовал сквозь одежду, насколько она закоченела. Сколько же ей пришлось так просидеть... Никак не меньше двух часов. Как бы она не заболела.

— Эй, малышка! Держись. — Он с тревогой почувствовал как запрокинулась и стала тяжелой ее голова.

— Сейчас, сейчас... — он торопливо пытался, удерживая девушку, одновременно открыть дверь в номер. Наконец она распахнулась, и Алехандро вошел в комнату, отчетливо понимая, что если бы проклятая доска не поддалась еще хоть несколько секунд, он просто вышиб бы ее. Так, теперь девушку положить на диван.

— Малыш, ты жива? — Она кивнула бессильно, не открывая глаз и ничего не говоря.

Алехандро не раз приходилось приводить в себя мужчин, терявших сознание от усталости и голода, но никогда он так не волновался. Она была такой миниатюрной, хрупкой... Он осторожно похлопал ее по щекам, нет, не похлопал, скорее погладил. Казалось, больше побледнеть не возможно, но она побледнела, как от непомерного усилия. Ее милые длинные ресницы задрожали. Девушка медленно открыла глаза и опять их изумрудный огонь обжег сердце Алехандро.

— Не беспокойтесь, пожалуйста... все хорошо... — он скорее догадался, чем услышал ее слова.

Да таким, как ты, нужно вообще запретить выходить на улицу без няньки, — он вдруг безумно разозлился на нее и на себя. На себя за нерешительность, а на нее за то... ну в общем за то же самое. Так, быстро открыть горячую воду. Если этого несмышленыша сейчас не согреть, завтра она окажется в больнице... Он вернулся в комнату, где лежала незнакомка.

Так, теперь надо ее раздеть. Черт. Она ведь подумает бог знает что. Он внимательно посмотрел в ее широко раскрытые глаза:

— Слушай, малыш... Тебе надо согреться. Я ничего тебе не сделаю, клянусь. Мне просто надо засунуть тебя в горячую воду. В этой мокрой тряпке тебе не станет теплей.

Алехандро старался говорить ясно и убедительно, чтобы она поняла. Но она вдруг, чуть дрогнув, отрицательно качнула головой.

— Ох, ну не думай ты ничего. Я же пообещал. Свалилась тут на мою голову, возись тут с тобой. Не ем я младенцев, поняла? Я отнесу тебя в ванную.

— И ничего больше, поняла?.. — И он, нагнувшись почти резко стащил с ее ноги маленькую туфельку Ноги у нее совсем заледенели. И вновь его резану мысль о том, какая она маленькая. Вся ее маленькая белая ножка помещалась на его смуглой ладони. Откуда же она сбежала такая... Кто отпустил этого ребенка одного в темноту улиц? Что заставляло ее убежать? Кто посмел ее обидеть...

Когда он стаскивал с нее промокшую насквозь одежду, она закрыла глаза и внезапно покраснела так сильно, как краснеют дети. Лицо, плечи, грудь заливала краска стыда. Даже маленькие ушки казались пунцовыми. Он довольно улыбнулся, поднимая ее на руки. Лучше пусть краснеет, чем быть такой белой... Ванная, пар, горячая вода... Он бережно опустил ее в полную ванную и сам, поддерживая ее голову одной рукой, другой стал поливать ее из душа. Она несколько раз глубоко вздохнула, потом слабая измученная улыбка осветила лицо. Он улыбнулся ее улыбке... Ну ничего, обойдется, должно обойтись. Птенчик неплохо держится, без истерики. Он с удовольствием рассматривал своего маленького найденыша. И вдруг с удивлением отметил, что без одежды она вовсе не выглядит таким уж ребенком. Она была маленькой женщиной, просто миниатюрной. Но, пожалуй, такой красивой фигурки он еще не видел ни у кого. Да, она была совсем не ребенком, особенно теперь, когда краски жизни сменяли так напугавшую его бледность. Ну, хорошо, пусть немного полежит, погреется. Она дышала ровно, но он боялся выходить, вдруг что случиться. За такими все равно необходимо присматривать. Да. Но теперь она была не похожа на ребенка, сбежавшего из дома от жестокой мачехи. Но ведь она убежала явно. Он мог голову дать на отсечение, что раньше ей никогда не приходилось сидеть в сломанной машине на ночной улице. А может быть, ее обидел какой-то негодяй? Мужчина. Какой-то ублюдок посмел к ней прикоснуться... Жаркая волна гнева обрушилась на Алехандро. Кто-то целовал эти нежные губы, обнимая ее... Испуганный голос девушки привел его в чувство, и в зеркальной стене он разглядел свое отражение. Сузившиеся синие глаза, побледневшие губы, челюсти стиснуты так, что... он заставил себя беззаботно рассмеяться, плеснув горячей водой на свое лицо. Воображение...

— Ну что, пришла в себя?

— Да, конечно...

— Ну хорошо, держись, — и он отпустил руку, которой поддерживал ее голову, снял с крючка махровую купальную простыню.

— Вставай.

— Отвернитесь.

— Не смеши, все что хотел, я уже разглядел.

— Ну и что, тогда я этого не видела, а теперь отворачивайся, живо. — Она потянулась за простыней.

Алехандро отдал ее ей и отвернулся к зеркальной стене. Какая же она красавица, с ума можно сойти. И эти глаза. Когда он вернется в Рио, то покопается в своей коллекции камней и постарается найти изумруд, проходя через который, солнечный луч зажжется таким же гневным пламенем, как вот сейчас.

— Мерзавец!!!

Он искренне расхохотался, оборачиваясь и ловя занесенную для удара руку.

— Ты же сама сказала, чтобы я отвернулся. Не взыщи. — Алехандро быстро подхватил ее под руки. — Не брыкайся, а то уроню — но она не ударила его. Спальня, подушки, одеяло.

— Закутывайся. Тебе не надо вылезать. А то придется тебя растирать, — но она полулежала, тихо приходя в себя.

Алехандро достал из бара бутылку и дал Эвелин сделать пару глотков из тяжелого стакана. Она уже не противилась и покорно выполняла все, что он ей говорил. Алехандро набрал номер ресторана и заказал ужин в номер.

Он ни о чем не спрашивал ее, но девушке не спалось, и беседа завязалась сама собой. Она устала от одиночества, в котором пребывала с самой смерти отца, и сейчас ее боль хлынула вместе со слезами, заставляя ее рассказывать этому совершенно незнакомому человеку то, что ей пришлось пережить: похороны горячо любимого отца, известие о страшной смерти матери, побег, потом она купила подержанный, но почти новый автомобиль, приехала в Мехико, а тут ночь, дождь, и никого... Кроме него, Алехандро, боже, как она благодарна судьбе за то, что его встретила...

Почему-то Алехандро было легко с ней. Так еще никогда не было — огромные зеленые глаза, смотрящие из-под одеяла, могли понять все, все его мысли, чувства, боль, сбывшиеся и несбывшиеся надежды... Могли и хотели. Она была совсем открыта для него, могла ответить на любой его вопрос, и, может впервые в жизни, он сам делился тем, что лежало на душе, тем, что заставляло его тосковать по каждой самой маленькой крупице внимания и участия.

Двенадцати лет Алехандро покинул родную деревню и, добравшись на попутных машинах до побережья, как поступали мальчишки во все времена, пробрался на сухогруз, стоявший в порту. Его не прогнали. Правда, он не попал, как ему мечталось, в дальние страны. На судне он стал чем-то вроде мальчика на побегушках, а так как это занятие быстро наскучило его свободолюбивой натуре, он сошел на берег в одном из больших портов. Несколько лет он прожил в одной из подростковых банд, постепенно заслужив уважение крепкими мускулами и независимым нравом. Также ценили его и за незаурядный ум. Он сам, по собственному желанию, пошел в бесплатную школу для бедняков и выучился писать и считать. В какой-то момент он почуял, что скоро он или перейдет от мелких краж и прочих проделок к более серьезным преступлениям, как и другие его портовые сверстники, либо будет вынужден оставить мир городских трущоб.

После этого его можно было встретить в пампасах Аргентины, где он слыл одним из самых ловких гаучо, слышали о нем в каменных джунглях Нью-Йорка, помнили его и в Чикаго, и на американском Западе; приняв участие в какой-то экспедиции, он исследовал джунгли Амазонки и тропических островов... Затем внезапно разбогател в Бразилии, на тамошних изумрудных копях. Ему неслыханно повезло: размер обретенного им богатства превысил даже самые смелые его ожидания.

Эвелин слушала, широко раскрыв глаза. Ее с детства оберегали от тягот самостоятельной жизни; главное, что требовалось от нее — это учиться. Учиться быть наследницей, быть светской дамой, в будущем — стать заботливой женой и матерью. Все, что она видела — это большие города, виллы и курорты, и всегда за нее отвечал кто-то другой. Сначала — отец, который пылинке не давал коснуться плеча своей девочки, теперь, после его смерти — этот несносный опекунский совет...

Между тем Алехандро продолжал.

После того, как он, баснословно богатый, но по-прежнему одинокий, вернулся в Рио-де-Жанейро, жизнь его не стала более счастливой. Он приобрел шикарную виллу в самом престижном из пригородов Рио и решил попробовать свои силы в бизнесе. В эту игру он до сих пор еще не играл. К деньгам Алехандро относился легко. Жизнь приучила его обходиться малым, и он мог позволить себе делать крупные ставки. Он рисковал, но он привык быть первым во всем, и опять, как всегда, удача сопутствовала ему.

Неожиданно для него самого, он оказался признан светским обществом. О нем говорили в тех кругах, мысль о близости к которым никогда даже не приходила ему в голову. И по мере того, как росло его состояние, его старые привычки оказывались милыми чудачествами, а некоторое незнание светских манер вполне сходило за мужественность и производило неотразимое впечатление на здешних дам. Он с равным успехом позволял себе хлопнуть по попке и официанточку в портовом баре, и какую-нибудь графиню, причем неизвестно которой из женщин это нравилось больше...

Он бросил взгляд на девушку и увидел, она сладко спит, тихо посапывая и подложив под щеку ладошку. Алехандро вздохнул, взял бутылку поправил на Эвелин одеяло и, грустно у смехнувшись, направился в соседнюю комнату. Потом остановился, повернул к бару и извлек из него еще пару бутылок. Удобно устроившись в большом мягком кресле, он положил ноги на низенький журнальный столик и, наконец, налил себе полный стакан. Повесть о былом растревожила его душу. Он понимал, что не сможет сейчас заснуть. Напиться? Да нет, пожалуй, как всегда, не получится. Он давно привык пить не пьянея. Это умение не раз выручало его тогда, когда ставкой в игре была его голова. Но сейчас он был не рад этому. Женщины... Именно из-за них он уехал из Бразилии. Войдя в высший свет, он немедленно стал одним из самых завидных женихов, так называемой подходящей партией если не по происхождению, то по деньгам. И что самое смешное, почти до самого конца он так и не понимал этого. Трижды он был близок к тому, чтобы жениться, и если бы ему пришлось когда-нибудь и за что-нибудь благодарить Бога, так только за то, что этого до сих пор не случилось.

Графиня Маргарита... Та самая, которую он тогда хлопнул по попке. Сама возвышенность и изысканность. Одна из тех женщин, которые, как он тогда считал, могут осчастливить любого мужчину. Она сразу же приняла его предложение, плененная, как она сама говорила, его неотразимой мужественностью. Он поверил. Но когда однажды на правах жениха без приглашения, с букетом роз, перелез через стену ее особняка и явился нежданно-негаданно, то увидел свою невесту в объятиях какого-то светского жиголо. Сидеть на подоконнике третьего этажа было несколько неудобно...

— Вот, возьми, дорогой... Сейчас это все, что у меня есть. Я думаю, что они повременят еще немного, если ты заплатишь им проценты. А через месяц, — она грустно усмехнулась, — я стану сеньорой Касарес, и ты сможешь выплатить всю сумму.

— А он и в самом деле так богат, как рассказывают? — у этого мерзавца даже голос был скользкий и липкий...

— Гораздо богаче... — в ее голосе слышалась грусть. — Как жаль, что ты не можешь жениться на мне...

— Что поделаешь, такова жизнь. Твоя семья никогда не примет меня... А я не могу предложить тебе ничего, кроме себя и кочевой жизни в дешевых отелях.

— Мне все равно...

Он перебил ее:

— Не говори так. Те, кому я должен деньги, слишком жестоки, узнав о нашей любви, они не пощадят тебя. А выйдя за него замуж, ты обеспечишь себе богатую спокойную жизнь, встречаться же мы можем по-прежнему. Кроме того, ты должна обеспечить приличное будущее нашему ребенку.

С этими словами он привлек ее к себе.

Так! Алехандро отшвырнул сигарету, рр спрыгнул в комнату.

— Только не надо устраивать сцен! — брезгливо сказал он.

— Врет он, моя радость! Никому он ничего не должен в этом поганом городишке. Впрочем, нет, не во всем: он и в самом деле не может предложить тебе и ничего, кроме кочевой жизни в самых дешевых отелях... он врет тебе, ты — мне, — сказал он, шагнув к ней, — а я врать не люблю... и женщин не бью, так что не трясись. Кстати, насчет ребенка — это правда?

Она побледнела и опустила голову.

Он повернулся к любовнику Маргариты: 

— Ну что ж, ты сам решил свою судьбу. Ты на ней женишься.

— Я не могу, я женат!

— Верю, — сказал Алехандро, — и даже не один раз...

Он повернулся к графине:

— Благородное происхождение я ему... — он помолчал, — обеспечу, а ребенка прокормят и твои родители. Потом с недоброй улыбкой смерил взглядом дрожавшего хлыща:

— Придешь ко мне сам. И не пытайся сбежать — не получится.

— Ты... ты... — беспомощно лепетала графиня.

— Чего не сделаешь для любимой женщины, пожал плечами Алехандро и вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Тонкий луч солнца, стоявшего уже высоко над крышами домов, проскользнул сквозь неплотно затворенные тяжелые красные шторы и защекотал переносицу спящего Алехандро. Поскольку спальня была занята девушкой, Алехандро провел эту ночь одетым в кресле. Впрочем, неудобство ситуации не помешало ему крепко и сладко проспать допоздна.

Наконец, Алехандро открыл глаза. Некоторое время он не мог ничего понять, обводя мутным со сна взглядом легкий беспорядок, царивший в комнате. Потом он медленно начал припоминать события вчерашнего вечера и проснулся окончательно. Рывком распахнул шторы, поставил на место бокалы и тихонько подошел к двери спальни. К его удивлению, дверь была приоткрыта, а, заглянув внутрь, он обнаружил, что спальня пуста.

Кровать была аккуратно застелена, все вокруг прибрано и ничто не напоминало о недавней гостье. Алехандро грустно прислонился к двери, но тут его взгляд упал на предмет, которого он раньше не видел. Это был небольшой брелок из янтаря, похожий на застывшую каплю. В центре его чернела необычной формы фигурка. Внимательно рассмотрев брелок, Алехандро понял, что это иероглиф. Ни одного из восточных языков Алехандро не знал, и поэтому не мог даже представить себе, что значит этот иероглиф.

Но однако брелок был очень красив. То, что он принадлежал Эвелин, Алехандро понял сразу. Он вспомнил, что этот брелок он видел вместе с ключами в руках Эвелин, когда она выбиралась из машины. Сейчас ключей на брелке не было, и Алехандро заключил, что этот брелок Эвелин оставила ему на память.

Но как он найдет девушку? Брелок — это не номер телефона и не адрес. А Эвелин исчезла, не оставив ему никаких координат.

Алехандро грустно усмехнулся, вспомнив, как он хотел найти и подарить девушке подходящий по цвету к ее глазам изумруд. Как он теперь сделает это?

Он разочарованно прошлепал в гостиную, достал из холодильника банку пива и рухнул в кресло. Судьба будто издевается над ним, подумал Алехандро. Сколько женщин висли на его шее, заставляя испытывать только разочарование и брезгливость, а как только встретилась девушка, которая ему так понравилась, она сразу исчезла, точно все это был просто сон.

Алехандро бросил в угол пустую банку. Пусть Эвелин исчезла, но жизнь-то продолжается! Нужно было нанести визит тетушке, поинтересоваться самочувствием Хосе Игнасио и вообще...

И снова, снова мучил Артуро этот ужасный сон: пылающая огнем бездна, его тело, скрученное страшной болью, и смеющееся лицо Марии Лопес. Правда, смех ее порой напоминал смех Лорены дель Вильяр, но это лицо... Артуро видел каждую его черточку, радостные искры в глазах, улыбающиеся губы, сверкающие белизной зубы... Он корчился огне, Мария, хохоча, запрокидывала голову, и очнувшись в холодном поту, Артуро содрогался от ненависти и желания. О, как же она была прекрасна и жестока, эта гордая женщина, его единственная! любовь, его роковая страсть... Нет, его душе не будет покоя до тех пор, пока Мария будет смеяться над ним. О, он настигнет ее, и она будет в его власти.

Она будет принадлежать ему, а потом он ее убьет. Он уничтожит этого ангела ада, и тогда стихнет пламя, перестанет существовать эта огненная бездна, отпустит Артуро из своих объятий, и он, наконец, обретет покой.

Ближе к вечеру у парадных дверей дома Марии остановился красивый дорогой автомобиль. Из него держа в руках охапку ярко-алых роз, вышел высокий молодой человек в белом летнем костюме. Небрежной походкой он поднялся на крыльцо и, войдя, вновь оказался в просторном холле.

Услышав, что кто-то вошел, Мария спустилась вниз и встретила Алехандро, когда он вошел в гостиную.

Увидев Марию, Алехандро потерял дар речи.

Перед ним стояла стройная, элегантная и очень красивая женщина. Наряд великолепно подчеркивал совершенные очертания ее фигуры. Его поразило лицо — он почти не помнил его, кроме ласковых лучистых глаз... Глаза остались те же, только теперь в них он смог увидеть еще и твердую волю, и мудрость, приобретенные с возрастом. Правда, годы почти не оставили отпечатка на прекрасном лице Марии с нежной, розовато-золотистой кожей, точеным носиком и красиво очерченным улыбчивым ртом. Мог ли он узнать в этой ослепительной красавице ту милую деревенскую девчушку, что когда-то подкармливала его, никому не нужного сироту, приберегая кусочки от и без того скудных деревенских обедов? Алехандро не сразу нашелся, что сказать. Мария же сразу узнала его по описаниям Хосе Игнасио.

— Здравствуй, малыш, как ты вырос!

От такого обращения Алехандро растерялся еще больше.

— Ну что же ты стоишь, проходи, рассказывай. Как жаль, что вчера я не смогла с тобой встретиться. Родные сообщили мне о твоем приезде, но у меня было много дел на фабрике.

— Здравствуй, Мария, — наконец смог выдавить из себя заранее заготовленное приветствие Алехандро.

— Вчера я познакомился с Хосе Игнасио...

— Да уж знаю, — почти дружелюбно сказала Мария.

Он почувствовал это «почти».

— Но согласись, что мы не могли не вмешаться...

— Но ведь Хосе Игнасио все-таки адвокат, он не должен был решать подобные вопросы кулаками. Следовало бы вызвать полицию...

Алехандро подумал, что в таком случае Хосе Игнасио ни в чем не провинился перед своей мамой, но промолчал.

Потом на его лице появилась неотразимая улыбка:

— Ну вот, ты почти как прежде, устроила мне выволочку, а теперь угости меня чем-нибудь вкусненьким...

Мария засмеялась. Лед был сломан.

После этого Алехандро стал частым гостем в доме Марии. Он по-настоящему подружился с Хосе Игнасио, был восхищен озорной прелестью Изабеллы, очаровал всех в доме, а дети — те вообще были от него без ума. Даже маленькая Лули, вообще-то боявшаяся посторонних людей, засмеялась сразу же, едва он вошел в детскую.

— Это добрый знак, — смеясь, сказала тогда Рита. — Теперь ты можешь считать себя своим человеком в доме.

Чучо не отставал от Алехандро ни на шаг. Ему нравилась спокойная уверенность и сознание своей силы, которыми веяло от Алехандро. Вдобавок он тоже был сиротой, и они прекрасно понимали друг друга. Рита иногда сердилась, глядя на их шумные игры (в такие минуты Алехандро превращался почти в ребенка), но чаще она не могла смотреть на них без улыбки. Роман тоже был доволен, хотя слегка ревновал сына к Алехандро.

Дела в родной деревне Марии шли прекрасно. Эстела с Маргаритой давно перестали дуться друг на дружку, выяснив все обстоятельства произошедшего по вине Клементе, и снова стали теми нежно любящими сестрами, доверяющими друг другу сердечные и всякие другие тайны. Им было о чем поговорить. Дон Федерико некоторое время был в большой обиде на сына, несмотря на то, что официально простил его. Но постепенно он оттаял, тем более, что Клементе искренне раскаялся в том, что творил. Он так просил отца простить его, так клялся в том, что больше никогда, никогда не будет так поступать, что он понял всю глубину собственного заблуждения, и ему так стыдно перед Эстелой и отцом, что дон Федерико, наконец, поверил ему, обнял сына и с волнением в голосе сказал ему, что очень, очень рад его исправлению. Вспышка страсти у Клементе к Эстеле прошла, а теперь он и сам до конца не понимал, как он мог так поступить. Эстела же была неизменно вежлива, приветлива и сдержана по отношению к нему, как всегда, но по-прежнему старалась как можно меньше видеться с ним, избегала оставаться наедине, словно боялась, что все начнется сначала. И, несмотря на все заверения Клементе в искренности его раскаяния, на то, что он всячески старался загладить прошлые обиды, все же долгое время у нее оставалось некоторое недоверие к нему и боязнь. Эстела просила не торопить ее, когда-нибудь она сможет относиться к нему соответственно, но пока ее хватало только на сдержанную вежливость. Клементе смирился с этим, он не хотел опять обидеть и оскорбить Эстелу. У Маргариты Клементе тоже просил прощения и даже получил его. Но с тех пор их отношения никогда не переступали грани добрососедских. Маргарита сказала ему, что он сам виноват в этом и, хотя теперь все уже встало на свои места, и Клементе понял, что он отвратительно вел себя по отношению к обеим сестрам и отцу и раскаялся в этом, но верить ему она все равно не сможет и полюбить его тоже. Клементе ничего не оставалось, как только смириться с этим и вести себя соответствующе. Впрочем, хотя все уже успокоились, и волнение, вызванное скандалом, улеглось, вся эта история сослужила Клементе дурную службу: он совсем перестал котироваться среди местных девушек.

Раньше, несмотря ни на что, на него заглядывались порою девушки и даже довольно охотно гуляли с ним. Теперь же, если какая-нибудь из девушек вдруг и обращала на него внимание, и, несмотря на недавние события, начинала, не дай Бог, кокетничать с ним, то подружки тут же начинали хором шикать на нее: «И не думай о нем, несчастная! Ты тоже хочешь быть на месте Маргариты Лопес? Чтоб он тебя так же обманул, а потом еще и бросил?» И так до тех пор, пока девушка не прекращала своих попыток завести с ним роман. И Клементе, который, в общем-то, всегда пользовался женским вниманием, ощущал вокруг себя непривычную пустоту. Тем более, что все жители деревни теперь не очень-то охотно разговаривали с ним, его сторонились, бросали косые взгляды вслед и шептались за его спиной. Все это было очень тяжелы наказанием для Клементе, хотя, впрочем, сам тяжелым явилось именно прощение родных. Впрочем, он сам был виноват и отлично понимал, за что расплачивается. Правда, вместе с ним пришлось расплачиваться и Маргарите. Хотя все уже знали правду, но все же отношение к ней тоже стало хуже, Правда, ее жалели, но это ей тоже было неприятно, задевало ее гордость. Маргарита и раньше хотела уехать в город, к Марии, но все откладывала эту поездку, а после этой истории она твердо решила все-таки уехать.

Но тут, совершенно неожиданно для всех, Клементе подружился с Диего. После того, как инцидент был исчерпан, оба они обнаружили некоторое сходство в интересах, тем более что Клементе несколько лет прожил в городе. Диего с интересом слушал его. Впрочем, это была не единственная тема, интересующая обоих. Сам-то Диего начал ухаживать за милой, очаровательной девушкой по имени Хуанита. Она была еще совсем юна и, как не преминули заметить Эстела и Маргарита, очень напоминала Лауру, правда, она не была такой хрупкой и болезненной. У нее были такие же густые белокурые волосы, такое же круглое личико, темные глаза и изящная фигурка. Только характер ее ничем не напоминал Лауру — Хуанита была задорной и веселой девушкой. Кстати, сестры Диего, не сговариваясь, не дразнили его этим сходством. 

Диего же влюбился в нее без памяти и вел себя порою как мальчишка. Ради нее он был готов на все. Он забрасывал ее цветами, подхватывал ее на руки и носил, а она заливисто смеялась. Он распевал под ее окном серенады по ночам и оставлял на крыльце ее дома букеты цветов, которые он собирал для нее, и звал ее замуж за себя. А девушка, смеясь, не отвечала ни да, ни нет, и говорила, что пока не думает выходить замуж, мол, рано еще. Впрочем, похоже было, что ей нравились его ухаживания, и она не прочь, чтобы это продолжалось подольше. А он действительно сходил с ума по ней.

У Хасинто, старшего брата Марии, уже родился сын, потом дочь. Он занимался хозяйством, его собственное ранчо процветало.

«Как плохо, что у нас с Федерико до сих нету маленького», — думала Эстела, перебирая памяти события последнего года. Конечно, всерьез жаловаться ей было не на что. Не так уж много времени пролетело с тех пор, как почтенный Федерико ввел в свой дом молодую жену. «Но, думала Эстела, — может быть, если бы я ребенка, Клементе не устроил бы всю эту катавасию, которая стоила ей стольких переживаний?» Конечно, все кончилось хорошо: Клементе помирился с отцом, и в отношениях с ней не переступает грани дозволенности... Но все равно, слишком свежи были в памяти воспоминания обо всем произошедшем. Эстела понимала, что последние остатки горечи в отношениях между доном Федерико, ею и Клементе исчезнут только тогда, когда в их доме поселится новая, светлая и невинная жизнь. Но время шло, и каждый миг Эстела ждала: вот-вот это случится. И вот однажды...

— Федерико, — сказала Эстела, — может быть, ты свозишь меня к врачу?

— Что-нибудь случилось? Ты больна, любовь моя? — встревожился дон Федерико.

— Я думаю, ничего страшного, — сказала Эстела, — просто последнее время неважно себя чувствую. А вчера у меня так сильно закружилась голова, что я чуть не упала.

— Поедем сегодня же! — решительно сказал дон Федерико, — я слишком тревожусь о тебе. А, может быть, это опять нервы? — высказал он предположение.

— Может быть, — улыбнулась Эстела. В глубине души она подозревала, что с ней происходит, но отчаянно боялась в очередной раз обмануться, и потому до поры до времени молчала. Пусть сам доктор скажет ей, что она беременна, и тогда она, наконец, сможет обрадовать своего Федерико.

Но в этот день поездка не получилась — что- то испортилось в машине. Дон Федерико с Клементе к вечеру починили ее и отложили поездку на утро. Дон Федерико был встревожен и поминутно спрашивал Эстелу, как она себя чувствует. Эстела улыбалась: может быть, это ее предчувствие передалось мужу? Сама она все больше была уверена в своих предположениях.

Утро следующего дня выдалось светлое и солнечное. Эстела проснулась с ожиданием радости и тихонько засмеялась. В спальню вошел дон Федерико, который поспешил встать пораньше:

— Карета подана, — пошутил он и нежно поцеловал жену.

Сразу же после завтрака они отправились к доктору.

— Ну-с, — сказал толстенький пухленький врач, доброжелательно поглядывая на молодую женщину, — на что жалуемся?

— У меня кружится голова, доктор, и слабость... — начала было жаловаться Эстела, но он перебил ее.

— Давайте-ка мы вас посмотрим.

От врача Эстела выпорхнула, как на крыльях. Взглянув на ее сияющее от счастья лицо, Федерико почувствовал, как взволнованно забилось его сердце. Он бросился к Эстеле и только открыл рот, чтобы задать вопрос, но она не дала ему сказать ни слова:

— Молчи! Молчи! Я сама хочу сказать тебе это!

Дон Федерико замер в радостном ожидании.

— Милый! У нас будет ребенок!

— Правда? — дон Федерико чуть не пустился в пляс тут же, на улице, — я не ослышался, любовь моя? Наконец-то! — и вдруг заволновался: — ты не устала, дорогая? Скорей садись в машину, поехали домой. Нет, ты только подумай, как все обрадуются, узнав об этом!

По дороге дон Федерико все говорил и говорил, не умолкая, словно в первый раз увидел свою жену после долгой разлуки. Но от радости будущий отец нес такую чушь, что Эстела все время смеялась. Дон Федерико начинал тревожиться, не вредно ли ей так хохотать, и вдобавок вел машину так медленно, сбавляя ход перед каждой кочкой, что совсем замучил этим Эстелу, и она принялась объяснять мужу, что малыш еще совсем маленький, и он может пока за него так не беспокоиться. Но дон Федерико уверял жену, что уж лучше перестраховаться, чем недоглядеть.

— Знаешь, мне просто не верится, — снова и снова повторял он. Эстела прекрасно понимала его состояние. Это молодому — в порядке вещей, а его лет вновь обзавестись сыном или дочкой — настоящее событие.

— Мне и самой с трудом верится, — призналась она — Я все время боюсь — вдруг что-нибудь случится, и... — она не закончила фразу.

— Что ты, дорогая, ну, что может случиться, я с тобой, — поспешил заверить ее дон Федерико. — А что сказал доктор? — вдруг спохватился он, вновь обернувшись к жене.

— Ну, он-то сказал, что у меня все нормально. Он считает, что у меня не должно быть никаких осложнений, но я все равно очень боюсь... — радостное возбуждение грозило обернуться слезами.

Дон Федерико стал успокаивать ее. Его просто распирало от счастья. Наконец-то у них будет долгожданный ребенок. Он не сомневался в том, что Эстела родит ему сына. То-то будет радости! Он представил, как вся деревня будет поздравлять его с прибавлением семейства, и широко улыбнулся.

В деревне новость, действительно, восприняли радостно, ведь, пожалуй, не было человека, которому не нравилась бы добрая и приветливая Эстела. Дон Федерико окружил жену еще большим вниманием и заботой. Теперь она почти ни на минуту не оставалась одна: рядом с ней был либо чуткий и предупредительный дон Федерико, либо кто-нибудь из соседок заходил навестить будущую маму. Замужние подруги с удовольствием делились с ней опытом, рассказывали о том, как растить дитя, что делать, если малыш болен или капризничает. Тогда же Эстела окончательно помирилась с Маргаритой: сестры решили, что грешно держать на дружку обиду, когда в доме такая радость. Клементе, который, по правде сказать, до сих не утратил остатков нежных чувств к Эстеле, успокоил себя мыслью о том, как хорошо, что он в свое время оставил ее в покое. Он видел, как она сейчас счастлива, и не мог избавиться от чувства вины за то, что ее так мучал. Эстела же уже и забыла думать об этом. Она была поглощена мыслями о будущем ребенке и жила ощущением жизни в себе.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? — спрашивал ее дон Федерико каждый день.

— Прекрасно, милый! — отвечала ему Эстела. — Я уже чувствую нашего малыша, он уже здесь, с нами... — И она клала руку мужа себе на живот, хотя, по правде сказать, ее стройная фигурка еще не успела существенно округлиться. Но дону Федерико уже казалось, что он почти что здоровается за руку со своим сыном.

— Здравствуй-здравствуй, сынок, — ласково приговаривал он, а Эстеле казалось, что ее муж помолодел на пару десятков лет.

Дон Федерико регулярно показывал ее доктору, и доктор с удовольствием отмечал, что беременность протекает прекрасно. И хотя Эстела, конечно, волновалась, тем не менее она легко носила ребенка, тем более что, к тому же, она удивительно похорошела. Ее походка стала более плавной, личико округлилось, а большие красивые глаза, казалось, смотрели не то куда-то вглубь себя, не то в будущее, в тот день, когда она покажет своему Федерико его сына.

Все родные радовались приближению долгожданного события. По просьбе Марии Эстела регулярно звонила в город и сообщала о своем здоровье. Мария одновременно радовалась и беспокоилась за сестру: Эстела казалась ей такой хрупкой! А несчастья, перенесенные ей самой, заставляли ее еще больше заботиться о близких: кому, как не ей, Марии, знать, как недолговечно и зыбко счастье в этом мире! «Господи, — молилась Мария, — пусть у Эстелы родится здоровый крепкий ребенок, пусть она будет счастлива!» А довольная Эстела рассказывала ей, как внимателен к ней дон Федерико, с каким нетерпением он ждет рождения сына... Мария обещала немедленно приехать, когда подойдет срок родов. Дон Федерико обещал, что по случаю рождения сына он устроит праздник на всю деревню... Ах, бедный дон Федерико! Мог ли он представить тогда, какой сюрприз преподнесет ему судьба? Впрочем, пожалуй, он не останется на нее в обиде, а пока... Пока у него не было желания думать, что что-то произойдет не так.

Донья Мати прожила долгую и трудную жизнь, и всегда ей приходилось переживать за кого-нибудь. Сначала это были дети, потом пошли внуки, а что говорить о многочисленных соседях, друзьях и знакомых? И всем всегда донья Мац старалась помочь. Теперь донью Мати тревожила судьба Перлиты. На людях та держалась хорошо, но донья Мати чувствовала, какую незаживающую рану оставила в ее душе смерть мужа. Перлита становилась все более молчаливой и грустной. Не было вечера, когда донья Мати не заставала бы ее плачущей над спящим сыном. Донья Мати надеялась, что время хоть немного смягчит ее боль, но проходили месяцы, а ничего не менялось. Предложение показаться врачу Перлита отвергла наотрез — чем они помогли ее Маркосу? ...

— Возьми себя в руки, — убеждала ее донья Мати, — ты должна жить ради своего мальчика. Неужели ты думаешь, что Маркос хотел бы, чтобы ты жила так, как живешь теперь. Ведь ты еще так молода...

— Ах, донья Мати, — отвечала ей та, — я очень стараюсь, но ничего не могу с собой поделать. Я ни на минуту не могу ни забыть о моем Маркосе, ни примириться с его смертью. Иногда мне кажется, что я слышу его голос... Но потом я понимаю, что обманываю себя, и что никто нам уже его не вернет.

Опекунский совет разыскал Тиэко-Эвелин-Марию Осанаи достаточно быстро.

— Вы были так неосторожны, Тиэко-сан... — с поклоном сказал ей Митоморо-сан, глава опекунского совета, давний друг семьи Осанаи, пожилой вежливый японец с непроницаемым лицом.

 — У меня есть свои дела, — холодно ответила Эвелин, нетерпеливо постукивая ножкой об пол.

— Но вы могли бы отдать распоряжения...

— Есть дела, которые я предпочитаю делать сама.

— Но вы не должны забывать, что до вашего совершеннолетия мы отвечаем за вашу безопасность.

— Вы отвечаете за мое состояние, — поправила Эвелин, — а своей личной жизнью я вправе распоряжаться сама.

— Не собирается ли госпожа Тиэко выйти замуж? — серьезно спросил Митоморо-сан, но Эвелин уловила в его голосе едва заметный оттенок иронии и покраснела от гнева:

— Даже если бы это было и так, я не обязана отчитываться в подобных вещах!

— О, конечно, Тиэко-сан! Могу ли я поинтересоваться, закончила ли госпожа Тиэко свои дела?

— По крайней мере, в Салина-Крус. Теперь я намерена остановиться в Мехико.

— Тиэко-сан, вы действительно хотите этого?

— Да, и, возможно, достаточно надолго Митоморо-сан, я бы хотела приобрести здесь виллу... где-нибудь в не очень шумном месте... — голосе девушки появились чуть просительнее нотки. — Как вы уже знаете, здесь жила моя мама…

Митоморо-сан с пониманием отнесся к этому желанию своей подопечной. Ну что ж, почему бы девочке не пожить в Мехико? Наверняка дома ей все напоминает об ушедшем отце, а здесь она, может быть, развеется, тем более, что до совершеннолетия ее участие в управлении компанией не требовалось, а значит, не было необходимости и в ее пребывании в Японии.

Для Тиэко был куплен небольшой особняк в зеленом квартале Мехико. Это было старинное здание в колониальном испанском стиле, с колоннами, альковами и балконами. Особняк был почти полностью скрыт старым запущенным парком, а на засыпанной светлым песком площадке перед домом красовался фонтан с бассейном, в котором плавали золотые рыбки. Войти в дом можно было, поднявшись по мраморной лестнице в несколько ступеней, затем следовали большие двустворчатые двери, просторный холл, украшенный тропическими растениями; высокая лестница в центре холла вела на второй этаж, на окружавшую холл галерею. Два длинных крыла уходили назад, образуя маленький внутренний дворик, так что с фасада особняк казался совсем небольшим.

Кандидо Сантос работал в частной сыскной службе уже несколько лет. Это был невысокий худенький паренек в больших очках с наглым и вредным характером. Он обожал делать пакости, которые зачастую очень раздражали окружающих его людей, Сослуживцы настороженно относились к его проделкам. Если он предлагал принести кому-нибудь кофе или чай, что все уже знали, что в кофе он насыпал полпачки соли, а что он заваривает вместо чая, так и не смог узнать никто. Зачастую сотрудники, залезая в свои сейфы, обнаруживали, что там кто-то побывал. На полях дел, которые они вели, появлялись язвительные комментарии, написанные его детским округлым почерком. Как ему удавалось подбирать коды к сейфам, не понимал никто, но благодаря этому, Кандидо был в курсе всего, что творилось в агентстве.

Свою служебную карьеру он начал с того, что приволок с улицы серого помоечного котенка, такого же тощего и наглого, как и сам Кандидо. Котенок отличался тем, что регулярно помечал обувь всех сотрудников агентства, кроме своего хозяина. Когда котенка попытались вышвырнуть на улицу, Кандидо пригрозил, что уйдет вместе с ним, и их пришлось оставить в покое. Через два месяца после его прихода в контору ему предоставили отдельный кабинет, но не по его просьбе, а по настоятельным требованиям сотрудников, которые отказывались сидеть с ним в одной комнате.

Подражая Шерлоку Холмсу, он играл на скрипке и курил трубку. Ни того, ни другого он дедать не умел, поэтому звуки, доносившиеся из ею кабинета, могли испугать кого угодно: надсадой кашель, время от времени прерываемый звуками скрежета словно железом по стеклу.

Благодаря своему блестящему аналитическому уму и чутью, которое выводило его из совершенно безвыходных ситуаций, в агентстве не было равных ему. Кандидо поручались самые сложные задания, которые он выполнял с неизменным успехом. Каждый раз он уходил из дома в сопровождении кота, который теперь вырос в здоровенного зверя и отзывался на имя Аугусто.

Его способности были оценены по заслугам, и шеф агентства терпел все его пакости, боясь потерять самого ценного своего сотрудника. Зарабатывал Кандидо тоже очень хорошо, что позволяло ему жить на широкую ногу. Когда-то у него была квартира в самом престижном районе Мехико. Но необходимость содержать ее в порядке привела его к тому, что он продал ее и купил себе старый и дряхлый домик на самой окраине, и спокойно жил там в привычном уютном беспорядке.

Поэтому особо сложные и особо важные для агентства задания поручалось выполнять именно ему.

За то время, что упустила Мария, потеряв память, она сильно отстала. В мире моды отстать на год — почти смертельно. Но, восстановив свою фабрику и свозив новую коллекцию в Японию, она начала потихоньку выбираться из этой пропасти. Работы, конечно, было много, но работа давала ей удовлетворение. Сложности, возникшие с поставщиками и потребителями из-за нарушения контрактов улаживал верный Рейнальдо, который мотался из страны в страну не зная передышки. Ана терпеливо ждала его, понимая, что когда-нибудь это должно закончиться, но сейчас ей нужно набраться терпения. Мария всегда помогала своей семье, не могла же ее сестра быть настолько эгоистичной, чтобы оторвать от дела самого нужного сейчас специалиста. И девушка тихонько вздыхала. А Рейнальдо улыбался. Его радовало, что Ана недовольна задержкой — ведь раньше она была так равнодушна к нему, слишком боясь нового разочарования. Но он не разочарует свою невесту. Сейчас осталось совсем немного, он уладит все дела и они поженятся. Но медлить с делами невозможно. Они уже и так потеряли рынок Северной Америки, потеряют и остальные внешние рынки, если он не справится. Но он справится. Ведь он стольким обязан Марии Лопес. И в том, что зависит от его знаний, умений, предприимчивости, она может на него положиться, ничего не опасаясь.

Изабелла очень часто проводила по нескольку часов на ипподроме. Она любила лошадей и верховую езду, ей доставляло удовольствие мчаться на лошади. Это ясное, солнечное утро она тоже собиралась провести там. У входа Изабелла столкнулась с симпатичной темноволосой девушкой с синими, с восточным разрезом глазами. Она давно обратила на нее внимание — они часто встречались на ипподроме и уже здоровались, но не были знакомы и даже не знали имен друг друга. Произнося слова приветствия, Изабелла улыбнулась ей. Они перекинулись несколькими фразами о погоде, после чего Изабелла предложила Эвелин, так звали девушку, покататься вместе. Эвелин согласилась, потому что ей нравилась Изабелла.

Изабелла рассказала ей, что она замужем, но детей у них пока нет, хотя ей бы очень хотелось иметь ребенка. Оказалось, что Эвелин тоже училась в Сорбонне, на филологическом факультете, но недолго и на два курса старше. Изабелла, пытавшаяся вспомнить, где же еще она ее видела, подумала, что, скорее всего, там они и встречались. Она очень обрадовалась.

— Ты помнишь нашего преподавателя французской литературы, профессора Мерсье?

— Ну как же, как он поднимал палец вверх и важно изрекал что-нибудь вроде: «Мы многим обязаны наследию месье Золя.»

— А месье Мопассан, так гордившийся тем, что он однофамилец знаменитого писателя, и не понимавший ни малейшей шутки в свой адрес? Помнишь, как его разыграли и после этого он неделю ходил надутый, как индюк, и ко всем придирался больше обычного?

Они весело рассмеялись, вспомнив этого важного господина, абсолютно лишенного чувства юмора.

— А помнишь, как весь факультет заключал пари на то, что преподаватель немецкого профессор Шруер сделает предложение мадемуазель Саваж?

— А месье Ренье, на лекции которого приходили даже с других факультетов?

— А долгие яростные споры в курилках, после которых даже некурящие студенты, сидящие за компанию, были насквозь пропитаны запахом табака?

Да, им было что вспомнить! И они часто и с удовольствием вспоминали общих знакомых по университету, преподавателей, лекции и экзамены, интересные и забавные случаи из студенческой жизни. Много нашлось и общих увлечений в литературе и искусстве, обе любили заниматься спортом. Они все больше проникались доверием друг к другу.

Изабелла улыбалась, глядя на свою новую подругу. Она ей очень нравилась. Сдержанная, спокойная Эвелин была умна и остра на язык. С ней было интересно общаться.

Они стали проводить вместе свободное от других дел время, не только на ипподроме, но и на теннисном корте, в бассейне. У них всегда находились темы, интересующие обеих. 

Через несколько дней они встретились в бассейне. 

Пробегая мягкой волной, кусок голубого неба плескался у ног. Сидя на краю бассейна, девушки болтали стройными загорелыми ногами в теплой воде и наслаждались томительной негой солнечного дня. Изабелла разглядывала Эвелин. Как ей идет зеленый цвет! Облегающий, сильно открытый купальник еще больше подчеркивал красоту ее изящной, точеной фигурки. Изабелла не подозревала, что сама она — в голубом бикини — выглядела не менее красивой и обворожительной.

Изабелла с увлечением рассказывала о своем отце, которого очень любила:

— Знаешь, он необыкновенный! К нему очень подходит определение «благородный». Он красив, сдержан и умен. И он просто обожает меня. Да и я его тоже. Когда умерла мама, мы остались вдвоем: он и я. Папа всегда старался дать мне самое лучшее, но самое лучшее, самое прекрасное, что свою заботу, внимание ко мне, он никогда не старался подменить ни дорогими подарками, ни деньгами.

— А как ты попала в Мексику? — по интересовалась Эвелин.

— Знаешь, в моей жизни было большое несчастье. Умер мой жених, Димитрий, и мир вокруг меня захлопнулся, как раковина. Раковина, в которой я осталась одна... — Изабелла вздохнула, на лицо ее набежала тень далекого горя. — Но мой отец... Разве мог он оставить меня одну! Он очень переживал за меня, пытался отвлечь от печальных мыслей. Мне казалось, что я никогда не смогу больше любить. — Изабелла задумалась.

Эвелин вопросительно посмотрела на нее.

— Я тогда и не представляла себе, что встречу свою судьбу, свою настоящую любовь. Вначале мы с ним просто дружили. У нас было много общего. У меня умер жених, а он потерял свою жену, она умерла при родах. Мы очень хорошо понимали друг друга. Мы часто встречались, вместе обедали, много гуляли, и говорили, говорили...

— О чем же вы говорили? — потянулась Эвелин, подставляя лицо солнечным лучам.

— Да разве расскажешь, о чем мы конкретно говорили? Особенно сейчас, — засмеялась Изабелла. — Ну, обо всем и не о чем. Ну, сама знаешь, как это бывает...

— Я никогда еще не влюблялась, — задумчиво проговорила Эвелин, почему-то вспомнив того незнакомого молодого человека, который вытащил ее из мокрой машины. Как его звали? Алехандро. А-ле-ханд-ро... Певучее какое имя. Она вздохнула.

— Ты еще встретишь своего единственного. Я уверена, — утешила подругу Изабелла. — Я тоже думала, что любить — это уже не для меня. Однако же в один замечательный день мы поняли, что любим... Господи, спасибо тебе за это счастье.

— Да... — задумчиво протянула Эвелин. Как это, наверное, прекрасно — любить!

— Конечно, — засмеялась Изабелла. — Любить — это прекрасно. Только знаешь... когда любящие ссорятся... Ладно, — оборвала она себя — Не будем о грустном.

— А кто у него родители? Кто он? — поинтересовалась Эвелин.

— О... Его мать исключительная женщина! Она самый знаменитый и дорогой модельер в Мексике — Мария Лопес. Ты не могла не слышать о ней.

— Еще бы, конечно, слышала. Это же живая легенда, — отозвалась Эвелин, умолчав о том, что видела ее на презентации Дома Моды Марии в Японии. Она сумела скрыть изумление. Наверное, это судьба. Первый же человек, который ей по-настоящему понравился в Мексике, оказался связанным с семьей ее врагов. Ее муж и есть тот самый Хосе Игнасио, сын Марии, из-за которой столько страдала ее, Эвелин, мать и о которой ей рассказывал дон Аугусто. Она ничем не выдала своих чувств.

Эвелин взяла с небольшого столика стакан апельсинового сока, покружила в тонких пальцах соломинку. Подняла стакан и, чуть прищурившись, посмотрела сквозь него на солнце.

— В стакане апельсин и солнце-апельсин...

— Чего? — отозвалась Изабелла.

— Да так... Расскажи мне о Марии. Ведь вы живете в одном доме и постоянно общаетесь.

— Мария — совершенно замечательная женщина, — оживилась Изабелла. — Она исключительно красива, обаятельна и при всем этом имеет острый, цепкий ум... — и она принялась увлеченно расписывать Марию Эвелин.

Изабелла вовсе не выглядела несчастной, да и Мария, и Хосе Игнасио по рассказам были вовсе не такими уж корыстными, бесчувственными чудовищами. Может быть, конечно, Изабелла ослеплена любовью к мужу? Но она отнюдь не выглядит наивной дурочкой, которой можно бесконечно морочить голову. Впервые в ее душу закралось сомнение: а не слишком ли старался дон Аугусто убедить ее в том, что Мария такая безумная и жестокая интриганка, а Хосе Игнасио — развратник и лицемер. Но какую цель тогда преследовал он, пытаясь выставить их в таком свете? Или в том, что он рассказывал, есть какая-то доля истины? Но какая? И какую же роль во всем этом играла Лорена дель Вильяр, ее мать? Несмотря на свою молодость и неопытность, Эвелин тоже не была совсем уж доверчивой. Кроме того, Изабелла ей действительно нравилась. У Эвелин никогда не было подруг, и сближение с Изабеллой открыло для нее многие радости дружбы. Все же она до конца не доверяла Изабелле. Но ей хотелось больше думать о Марии и Хосе Игнасио. Она думала, что как-нибудь Изабелла познакомит ее с ними. Это было бы интересно, хотя...

В тот день Мария, возвращаясь с фабрики, была сильно напугана: у дверей ее дома стояла карета «Скорой Помощи». Мария торопливо вбежала в дом:

— Что случилось?! Кто заболел?

— Маэстро Виктор...

— Что с ним?!

— Не пугайся так, Мария, доктор сказал, ничего страшного нет, просто легкая сердечная недостаточность. Доктор сделал укол, и все прошло.

Мария бросилась наверх. Ее Виктору плохо! И ее не было рядом с ним!

Виктор лежал одетый на кровати, немного бледный, но уже улыбающийся, слегка смущенный; весь его вид показывал, что ему очень неудобно за то, что он так всех обеспокоил. Рукав его рубашки был закатан, ворот расстегнут. Мария бросилась к нему.

— Что с тобой, любовь моя?!

— Не пугайтесь, сеньора, — ответил за Виктора врач скорой помощи, убиравший в чемоданчик свои медицинские принадлежности, — с вашим мужем все в порядке. Несколько дней покоя, и он даже не вспомнит, что у него болело сердце. Я полагаю, что это просто от переутомления, и единственное лекарство здесь — отдых. Всего хорошего, сеньора!

С тех пор как Хосе Игнасио близко подружился с Алехандро, он стал вести гораздо более активную жизнь, чем раньше.

Он и Алехандро теперь часто ходили гулять по ночному городу, а с некоторых пор их стала сопровождать и Изабелла, которую тоже покорила спокойная и милая красота тихих ночных улиц, тенистых аллей, высаженных рядами аккуратно подстриженными кустов, освещаемых редкими теплыми огнями окон и желтоватым светом фонарей.

Мария осуждающе относилась к этим ночным прогулкам, считая, что порядочным людям нечего делать в городе ночью, но Виктор не соглашался с ней. В конце концов, ведь они были еще так молоды! Хосе Игнасио и Изабелла уверили Марию, что эти прогулки были совершенно невинными, и что они не могли повлечь за собой совершенно никаких неприятностей.

Но чаша терпения Марии была переполнена, когда произошел следующий случай.

В этот раз они гуляли по окраине Мехико втроем. Светлый ночной воздух пьянил их, молодые сердца наполнялись счастьем. Хотелось сделать что-нибудь необыкновенное, хотелось приключений, свежего ветра в лицо, сражений и победы!

— И награды, врученной прекрасной дамой! — мечтательно протянул Алехандро.

— И поцелуя, — засмеялась Изабелла.

Хосе Игнасио сделал странное лицо, и Изабелла игриво приникла к нему.

— Только в щечку.

Алехандро театрально рухнул перед ней на колени.

— Требуйте от меня любых новых подвигов!

Хосе Игнасио, воинственно раздувая щеки, бегал рядом с ним.

— Предлагаю состязание! — заявил он.

— Какое? — насторожившись, спросил Алехандро, сразу поняв, что ради душевного спокойствия друга придется проиграть.

— Кто быстрее! — подхватила Изабелла. — Благородные рыцари верхом...

— Не верхом! — закричал Хосе Игнасио. — На машинах! Сейчас мы едем на противоположную окраину, а потом сюда — кто раньше.

— Но я лучше вожу машину, — высокомерно заявил Алехандро.

— А я лучше знаю город! — не уступил ему Хосе Игнасио.

— Ну что ж! — вскричал Алехандро, — вперед!

— А как же я? — жалобно спросила Изабелла.

— Прекрасная дама рисковать не должна. Мы отвезем тебя домой, — ответил Хосе Игнасио. — И там ты будешь ждать победителя.

Они отвезли ее на виллу и рванули на машинах сквозь ночной город, чтобы потом из одной точки помчаться обратно, за наградой, обещанной Изабеллой.

Обе машины, взревев двигателями, одновременно сорвались с места. Перепуганные голуби поднимались в небо, отчаянно хлопая крыльями. Вскоре их пути разделились, и Хосе Игнасио потерял из виду машину друга. Им овладел азарт погони, и он все увеличивал скорость, пугая редких прохожих. На его беду, в этот поздний час бодрствовала еще и полиция. Патрульные в машине увидели несущийся с бешеной скоростью автомобиль и пустились в погоню. Хосе Игнасио ничего не замечал. Впрочем, расстояние между ним и преследователями увеличивалось, и хотя полицейские успели заметить номер машины, догнать Хосе Игнасио они не могли.

Вскоре полицейские потеряли его на извилистых улицах, а еще через некоторое время Хосе Игнасио в ужасе обнаружил, что стрелка на счетчике горючего неотвратимо клонится к нулю. Он начал лихорадочно искать выход. Машина замерла на обочине, и Хосе Игнасио понял, что медлить нельзя. На его счастье, рядом притормозило такси и он быстро пересел в него, потребовав от шофера не жалеть колес.

Когда такси остановилось около виллы, машины Алехандро видно не было. Хосе Игнасио радостно вбежал в дом, прижимая к груди купленный в ночном магазине огромный букет роз, и бросил его к ногам Изабеллы. Изабелла, счастливо смеясь, поцеловала его, и Хосе Игнасио заключил ее в нежные объятия.

Прошло около часа, но Алехандро все не появлялся. Наконец, внизу раздался телефонный звонок, и Хосе Игнасио сбежал по лестнице поднял трубку. Он услышал немного виноватый голос Алехандро.

— Хосе Игнасио, извини, я говорю из полиции. Меня задержали за превышение скорости, а потом за то, что нашли в моей крови следы спиртного. Нужно, чтобы кто-то поручился за меня, тогда меня выпустят. Ты можешь приехать?

— Да, конечно, жди, я сейчас выезжаю.

Вернулись они через два часа. Изабелла уже спала, и друзьям ничего не оставалось, как разойтись по комнатам и последовать ее примеру.

Кандидо появился у Эвелин через неделю, Он к развалился (так, по его мнению, должен был сидеть настоящий детектив) в слишком большом для него кресле, попросил разрешения закурить, получил его и, к изумлению Эвелин, достал свою трубку. Старательно пытаясь ее раскурить (именно это, по его мнению, должен был курить настоящий сыщик), он достал из потрепанного портфеля две пухлые папки.

— Вот здесь все о полицейских, — сказал Кандидо, презрительно скривив губы. — Я никогда не питал иллюзий относительно нашей полиции, но эти экземпляры будто подобраны нарочно. По каждому из них давно плачет тюрьма! Вот здесь, — он показал на другую папку — материалы по семье Марии Лопес Карено. Кстати, надо сказать, что их финансовые дела сейчас не в лучшем состоянии. Я бы даже сказал, что они довольно запущены...

— Я этим воспользуюсь, — решительно сказала Эвелин.

— У меня пока все. Однако, если тебе еще что-то понадобится, я к твоим услугам.

Проводив Кандидо, Эвелин вернулась в кабинет и села за стол. Несмотря на мрачные мысли, которые постоянно лезли ей в голову, она не удержалась от улыбки. «Ну-ну — подумала она, раскрывая первую папку, — посмотрим, что приготовил мне этот юный гений частного сыска».

Габриэла удивленно вертела в руках конверт, потом вскрыла его. Когда она вынимала письмо оттуда выпали какие-то фотографии, три штуки. Габриэла машинально подобрала их и пошла в свою комнату, чтобы спокойно прочитать письмо. Там стояло всего несколько слов о том, что она должна заплатить крупную сумму денег, чтобы эти пленки, компрометирующие ее сына, были уничтожены, и подпись Виктора Карено. В ужасе Габриэла смотрела на фотографии, потом спрятала их в карман, опасаясь, что может войти муж и увидеть их, потом решительным шагом подошла к телефону и набрала номер виллы «Мария».

— Добрый день. Позовите, пожалуйста, сеньора Карено.

— Виктор? — на всякий случай переспросила 1 она, услышав мужской голос, — Это Габриэла, нам нужно срочно встретиться:

Ей стоило больших усилий не высказать ему сразу все, что она о нем думает.

— У тебя что-то случилось? — Виктор, казалось, был удивлен ее звонком.

— Ты еще спрашиваешь... — Габриэла с трудом заставила себя оборвать фразу и нервно оглянулась, услышав шаги, но это был не муж, а служанка, которая зашла за чем-то и сразу же удалилась. — В три часа, у маленького кафе около ратуши.

— Ну хорошо, — Виктор положил трубку.

Все оставшееся до встречи время он размышлял, что же такое могло стрястись и при чем здесь он? Они не виделись с тех пор, как он убежал со свадьбы, когда услышал, что Мария умирает. Конечно, он тогда очень нехорошо пошутил с ней. И понятно, что для нее, как для любой девушки, было страшным потрясением, что жених бросил ее в тот момент, когда они стояли у алтаря, ради другой женщины. Но ведь потом Габриэла вышла замуж! Он знал об этом. Что заставило ее вспомнить о Викторе?

Когда Виктор подъехал к кафе, Габриэла была уже там. Она села к нему в машину.

— Я никогда не думала, что ты способен на такое, Виктор, — начала она с ходу.

— Габриэла...

— Ты просто мерзавец, ты хочешь испортить мне жизнь. Мстишь мне за то, что я не стала твоей женой. Но ты сам виноват в этом. У меня только все стало налаживаться, а ты, ты... — нет, она не плакала, она была просто в ярости. Ошеломленный потоком слов и совершенно не свойственной Габриэле сценой, Виктор просто растерялся.

— Габриэла, я бесконечно виноват перед тобой, прости меня, но ты же вышла замуж, и я не думал...

— Ты не думал! Ну конечно, как может синьор Карено, ах простите, даже маэстро Карено, преподаватель колледжа, заниматься таким грязным делом. Чего ты от меня хочешь, за что? Денег, а еще? Оставь меня в покое, я не желаю вспоминать!

— Габриэла, ну что же все-таки случилось, не понимаю... Ведь прошло уже столько времени…

— Не понимаешь?! Так я тебе и поверила! Габриэла перешла на крик.

Виктор изумленно смотрел на нее, он никак не мог взять в толк, что с ней. 

— Да объясни же ты наконец, в чем дело, — взмолился он.

— Ах, ты ничего не понимаешь! А вот это что?! — Она швырнула ему на колени фотографии. — Денег у тебя нет, на любовницу не хватает, да? Ты добился своего, женился на Марии, а теперь и она тебя не устраивает?

Виктор перевел взгляд с фотографий на Габриэлу.

— Клянусь тебе, я тут совершенно ни при чем, я даже предположить не могу, кто это сделал.

— Да?! — она выскочила из машины, разорвала карточки и швырнула их ему в лицо. — Чтобы я больше не видела тебя, и запомни: если ты еще раз попытаешься меня шантажировать, я расскажу все моему мужу и заявлю в полицию. И позвоню Марии — пусть она знает, каков ты на самом деле! — Габриэла с силой захлопнула дверцу машины. Виктор даже не пытался ее задержать и так и остался сидеть, глядя ей вслед и даже не в силах собраться с мыслями. Потом он заехал к доктору Торресу, потому что плохо почувствовал себя. Доктор, осмотрев его, встревожился не на шутку.

— Боюсь, что дело серьезно, Виктор. Тебе нельзя волноваться, иначе это может плохо кончиться для тебя.

Когда дверь за доктором Райтнесом закрылась, дон Аугусто, Довольно улыбаясь, откинулся на спинку кресла. Доктор был просто необходим ему и то, что он одновременно содержал две семьи, в которых считался единственным мужем и отцом, оказалось просто счастливой находкой. Дон Аугусто очень уважал доктора, он понимал, как трудно тому содержать две семьи на одно жалованье... И понимал, что, раз уж так получилось, то необходимо держать все в тайне и дальше. Иначе доктор останется без обеих жен и без частной клиники, которую содержал на их средства. Конечно, когда клиника начнет давать дохода а она начнет, ведь доктор Райтнес такой прекрасный педиатр, то можно будет уже обойтись без этой лжи. Но женщины ревнивы, и не дай им Бог узнать друг, про друга. Как прекрасно дон Аугусто понимал мелкие сложности жизни доктора Райтнеса. Вот и у него, у дона Аугусто, были тоже свои мелкие проблемы и, если бы доктор помог ему решить их, они бы расстались очень довольные друг другом. И они расстались, придя к обоюдному соглашению.

Да, надо бы вознаградить и Пабло. Этот смазливый болван, пристроившийся в ухажеры к горничной на вилле «Мария», вовремя сообщил, что к малышке Лули вызвали детского врача. Что ж, детский врач поставит ей диагноз. Дон Аугусто искренне надеялся, что, когда Мария узнает то, что он велел сказать доктору Райтнесу, ей будет нехорошо. А потом он использует и доктора. Доктор прекрасный человек, как ему верят люди... глупы люди, сколько у них слабостей, которые можно использовать, ниточек, за которые мох дергать... Вот и эти женщины Виктора, они, осознавая того, сделали, что он, дон Аугусто, захотел. Обе моментально прилетели, теперь Пабло сообщил, что состояние этого придурка Виктора ухудшилось. А теперь второй придурок, доктор Торрес через два дня порекомендует Марии достопочтенного доктора Райтнеса. Его доктор будет находится возле ребенка Марии, он сделает, что ему сказано, и все, и она сама придет к нему. Она узнает его, будет умолять спасти ее дитя. Он стащил парик и перчатки. Надоело, как надоело прятаться, скрываться. Он не пощадит ее, но, может быть, подарит надежду. А перед тем, как убить, отнимет и это.

Звонок телефона отвлек Виктора от печальных размышлений.

— Алло?

— Ваша дочь скоро умрет, ее отравили, — произнес ласковый мужской голос.

Виктор замер, не в силах шевельнуться телефонная трубка, выпав из руки, упала на пол. Боль не тягучая, к которой он уже привык, а как нож, как бритва острая охватила всю левую сторону груди. Лули, его единственный ребенок, его...

Виктор медленно, как-то неловко опустился пол, попытался что-то сделать, хотя бы сказать, хотя бы позвать кого-нибудь... и замер, так и не дотянувшись до лежащей на ковре телефонной трубки.

Вошедший через несколько минут Хосе Игнасио вызвал скорую помощь, а потом позвонил доктору Торресу.

Через полчаса около виллы стояло уже три машины. Врачи суетились вокруг Виктора. Из второй машины бригада врачей уже притащила какую-то сложную медицинскую аппаратуру. Они попросили всех перейти в другую комнату, а сами занялись Виктором. Мария не могла сидеть спокойно, она ходила по комнате туда-сюда и молила бога, чтобы все обошлось. Она давно знала, что у Виктора слабое сердце, но теперь она винила себя в том, что мало заботилась о нем. Ведь последнее время он так плохо чувствовал себя, у него часто бывали сердечные приступы. А он так переживал из-за их ссор. Да еще, кажется, у него на работе были какие-то неприятности, или не на работе? Он сколько раз приходил из колледжа очень усталый и с плохим самочувствием, как-то даже проговорился, что у него был приступ. А тот случай, когда его привез Фернандо? Хоть бы врачам удалось бы спасти его, хоть бы удалось...

— Мама, — Хосе Игнасио попытался ее успокоить ее. — Мама, ты присядь.

В это время вошел доктор Торрес. Мария бросилась к нему.

— Фернандо! Хорошо, что ты пришел, Виктору плохо, я так боюсь за него...

— Ну как я мог не прийти когда тебе нужна помощь, Мария. Не волнуйся, все будет хорошо. Я сейчас же иду к нему, — он прошел в комнату, где врачи пытались спасти Виктора.

— Сядь, Мария, — попыталась успокоить ее Рита. — Положись на Фернандо.

— Ах, Рита, я не успокоюсь, пока врачи, наконец, не скажут, что Виктор в безопасности. Я так виновата перед ним, и если он умрет... Я никогда не прощу себе этого. Я была больше занята фабрикой, работой... и совсем не находила времени для него...

— Не мучай себя, Мария. Ты действительно ни в чем не виновата. И если работа отнимала у тебя столько времени, то потому что надо было восстанавливать дело. Виктор это понимал и не обижался на тебя, — сказал Роман.

Из соседней комнаты вышел доктор Торрес. Мария кинулась к нему.

— Ну, что, Фернандо, он... он жив?..

Доктор Фернандо медленно поднял голову и посмотрел в глаза бледной как полотно Марии. Хосе Игнасио поддерживал ее, а Рита стояла рядом.

— Мария, мы уже ничего не смогли сделать. Ты же знаешь, как плохо работало у него сердце последние дни.

Мария сдавленно вскрикнула и потеряла сознание. Хосе Игнасио подхватил ее и бережно усадил на кресло. Рита побежала за водой, пока Фернандо приводил Марию в чувство. Наконец, она открыла глаза. Доктор Фернандо дал ей успокоительное и поднес стакан с водой. Ее зубы стучали о край стакана, она никак не могла запить таблетку. Она все дрожала, как в лихорадке, ее глаза смотрели в одну точку. Рита держала ее холодные как лед руки, пытаясь их согреть. Она укрыла ее плечи пледом. Но Мария никак не могла согреться. Рита принесла вино, но это тоже не помогло. Хосе Игнасио растерянно стоял рядом.

Вошел Роман.

— Что случилось? Виктор? Что с ним?

— Он умер, — тихо произнесла Рита. — А Мария... — ее взгляд был красноречивее всяких сло.

Роман подошел к сестре.

— Мария, я понимаю твое горе. Я знаю, как любишь Виктора, но ты должна быть мужественой ради своей дочери, иначе Лули погибнет. Постарайся взять себя в руки.

Мария вздрогнула и очнулась от забытья.

— Это ты, Роман. Все случилось так неожиданно, я услышала шум и вошла в комнату, и увидела, что Виктор... — тут она разрыдалась.

— Я знаю, какое это потрясение для тебя, сестра, — ласково сказал Роман. Он повернулся к Рите:

— Уложи ее, все, что нужно, мы сделаем с доктором.

Дон Аугусто был очень зол. Как он ненавидел злость и бездарность своих помощников. Ему о ж на была Мария, Мария Лопес, а вовсе не Виктор црено. Этой женщине по телефону должны были сказать то, что услышал этот идиот. Утешало лишь одно — Виктор никому ничего не успел рассказать. Пабло принес эту весть быстро, чем спас от жестокой расправы дурака головореза, которому он, дон Аугусто, и поручил этот важный телефонный разговор, предположив, что голос бандита и своеобразная манера выражать свои мысли произведет впечатление. Он не ошибся. Впечатление это произвело, но бандит не заткнулся, поняв, что говорит с мужчиной. Хорошо, что у этого Виктора было слабое сердце. Дон Аугусто снял перчатки и принялся внимательно изучать свои багровые руки, тонкие, длинные, словно костяные, пальцы без какого-либо признака ногтей. Руки уже двигались довольно уверенно. Шевеление пальцев, конечно, вызывало еще некоторую боль, но и она постепенно утихала. Но боже, как его раздражал этот идиотский парик. Рубцы зудели, новая кожа раздражалась и болела. А снимать парик было нельзя — один раз увидев его без парика и бинтов, забыть было невозможно. Но свидание с Марией придется отложить из-за такой дурацкой ошибки. Жаль, он уже устал ждать, даже ненавидеть когда-то устанет, хотя и говорят, что месть — это то блюдо, которое надо есть холодным... Может быть и потом, честно признаться, он поторопился. Но уж больно хороша была представлявшаяся возможность. Пабло наблюдал за виллой, а доктор прочно вошел в жизнь маленькой дочки Марии Лопес. Конечно, когда притворит в жизнь свой план, перед ним встанет еще одна проблема — Эвелин, но тогда он и решит... Будет так, как хочет он, а не так, как решила она. Пусть себе тешится, предавая полицейских в руки закона. Он не ребенок.

Дон Аугусто с удивлением поглядел на свои пальцы, которые рвали на мелкие клочки бумажки листы на его столе и внезапно расхохотался. Да, вращаясь среди тупых бандитов и убийц, он тоже изрядно поглупел. Ведь теперь Марии предстоит похоронить горячо любимого мужа... Какая чудесная шутка получилась. Пожалуй, это будет даже интереснее, чем то, что он задумал сначала.

Мария опять погрузилась в свои невеселые мысли. Последнее время ей тяжело давались разговоры даже с близкими людьми. Больше всего ей хотелось остаться одной.

Мария часто думала — почему судьба так несправедлива к ней? Почему ее счастье всегда бывает столь коротким, словно просто хотело подразнить ее? Почему? Ведь она никогда не желала никому зла. Так за что же Бог наказывает ее? В чем ошиблась она, чем согрешила?

Она вновь перебирала в памяти прошедшие годы.

Нет, она никогда не жалела о том, что покинула дом своего отца и уехала в город. Ведь как замечательно у нее получилось с ее швейной мастерской! Кто бы знал, что неграмотная деревенская девушка одарена таким талантом? И вот она уже известный модельер, состоятельная женщина, принятая в свете. Ее руки добиваются самые солидные кавалеры Мехико. Правда, Хосе Игнасио вырос без отца, но зачем ей, Марии, кто-то, кто может оспаривать у нее сыновнюю любовь? А Хуан Карлос... что ж, он сам виноват в своих мучениях. Он совершил слишком большую ошибку, сразу же не женившись на ней, и пусть теперь расплачивается за свою нерешительность!

Но тут в ее сердце закралась еще одна мысль — та, которая даже не могла возникнуть у той, молодой Марии: а что, если причиной того Хуан Карлос предпочел ей Фернанду, были не глупые сословные предрассудки и нежелание Хуан Карлоса нести какую-либо ответственность? Что, если именно беззащитность и хрупкость Фернанды привлекли к ней возлюбленного? Ведь сама Мария Кепи старалась ни от кого не зависеть, показывая, что может обойтись и сама. Быть может, все дело в том, что Хуан Карлос просто не смог почувствовать себя сильным рядом с ней? Марии сделалось горько от этой мысли.

Хосе Игнасио, сынок... Он всегда был рядом с ней, был ее поддержкой и опорой. Как он всегда гордился ей, своей лучшей на свете мамочкой! А она... да, она отдала ему свою любовь, свою юность, она дала ему все, что в свое время было у нее самой... И тут она вспомнила: маленький мальчик смотрит на нее своими черными доверчивыми глазенками и спрашивает: «Мама, мамочка, где мой папа? Когда папочка придет?» И слышала свой непреклонный голос: «Твой папочка уехал, детка. Он вернется очень нескоро». А Хуан Карлос в это же время упрашивал ее разрешить ему видеться с сыном. И позже, когда она сказала Хосе Игнасио, что его отец отказался от нее....

Но сын вырос, выучился, Виктор Карено заменил ему отца. Почему же Виктор не смог действительно стать отцом Хосе Игнасио, почему они с Марией столько времени изучали друг друга? Да, у Виктора было горячее, ревнивое сердце. Но разве не любил он всегда только Марию Лопес, и разве не отталкивала его столько раз она сама? И все же — через годы, через разлуки пронес Виктор свою любовь, он дождался ее, Марию, и стал отцом ее дочери. Господи! Какими же ничтожными показались теперь Марии все их ссоры из ревности, из гордости, из нежелания уступить друг другу.

А еще Мария вспомнила Лауру. Почему, почему она была так жестока к этой кроткой, доброй девочке? Ведь та была совсем непохожа на свою мать, спесивую, жестокую Лорену дель Вильяр. Может быть, подумала Мария, если бы не ее упрямство, не ее желание отомстить за перенесенные боль и унижения, когда она была еще бедна и своими руками строила свое счастье, если бы Лауре не пришлось переживать за свое еще нерожденное дитя, не пришлось скрываться, если бы Мария тогда поддержала ее, Лаура сейчас была бы жива.

Ее ничто не интересовало, жизнь казалась пустой и бессмысленной. Даже фабрика и работа над моделями не занимали ее мыслей и не могли увлечь. После смерти Виктора в ее жизни образовалась пустота, и никто и ничто не могло заполнить ее. Сердце ее сжималось от мучительной боли. Ей казалось, что приди она на минуту раньше в комнату, то ей бы удалось спасти Виктора. Эта мысль часто не давала ей заснуть. Она похудела и осунулась. Иногда, особенно по вечерам, Мария ловила себя на том, что ждет Виктора, прислушивается, не раздастся ли его голос; бывало, ей слышались его шаги, и она замирала в радостном предчувствии, но вспоминала, что его нет. От Риты, Хосе Игнасио и Романа не укрылось это.

— Мария, не изводи себя так. Ты ни в чем не виновата, — уговаривали они ее. Хосе Игнасио постоянно был рядом. Приходили доктор Торрес, донья Мати, тяжело переживавшая смерть сына. С ней, пожалуй, Марии было легче всего, они часто говорили о Викторе, и только эти разговоры приносили Марии некоторое облегчение.

Вечером Рита снова вернулась к так и не законченному несколько дней назад разговору.

— Мария, как ты не понимаешь, ведь надо использовать даже самый маленький шанс, чтобы спасти Лули. Ведь профессор Мартинес такой известный врач, он наверняка сможет тебе помочь.

— Ах, Рита, я уже боюсь. Он же только подтвердит тот диагноз и снова скажет, что уже ничего нельзя сделать. А я уже не могу слышать это каждый день от доктора Райтнеса. Только вчера он ничего не говорил... впрочем, его не было у нас вчера, да и сегодня он все еще не приходил.

— Мария, ты не должна сдаваться. Неужели ты оставишь малышку без помощи? Или ты не любишь ее больше?

— Рита, как ты можешь так говорить? Просто я устала и измучилась. Я уже не верю, что кто-то может спасти ее. Все врачи говорят одно и тоже, все назначают лекарства, а ей не становится лучше.

— Нет, Мария, нет, что ты. Ты не должна так думать. Съезди к доктору Мартинесу, поговори с ним. Ведь про него столько рассказывают, как он ставил на ноги даже самых безнадежных больных.

— Не знаю, Рита, не знаю. С тех пор, как она заболела, я не нахожу себе места, но раньше рядом со мной был Виктор. А теперь, когда он умер... — на глазах у Марии показались слезы.

— Не плачь, Мария, — Рита обняла подругу

 за плечи и усадила на диван. — Я знаю, как ты его любила, но ты должна быть мужественной ради малышки Лули. Неужели ты хочешь и ее потерять?

— Рита, ты жестока ко мне! Как ты можешь даже предположить…

— Мария, ты знаешь, как я люблю тебя. Ведь ты стала для меня не только близкой подругой, но и сестрой. Я совсем не хотела тебя обидеть! Просто ты должна использовать любую возможность, даже самую маленькую, чтобы вылечить Лули. Виктор непременно бы посоветовал тебе съездить к твоему врачу, я уверена в этом. Он так хотел, чтобы ваша дочь выздоровела. И мы все тоже очень хотим этого.

— Ах, Рита, я даже не знаю, что мне делать. Я боюсь.

— Мария, вспомни, сколько ты пережила, когда искала ее. Поезжай к профессору, я уверена, что он сделает то, что не смогли сделать другие врачи. Все будет отлично, Мария.

— Ну, хорошо, я поеду, Рита, раз ты так настаиваешь.

— Вот и молодец, — Рита поцеловала подругу.

Доктор Мартинес подъехал к дому Марии долее, остановился, заглушил мотор. Потом открыл дверцу и подал руку своей спутнице. Ему не хотелось идти в этот дом. Что он скажет этой красивой печальной женщине? Он видел все результаты анализов, разговаривал с врачами, сматривавшими девочку. На него смотрят как на бога в медицине, но рак — болезнь неизлечимая, тем более рак крови. Но отказать в осмотре девочки он не может, не может отказать матери.

Дверь распахнулась, как только доктор Мартинес и Мария подошли к ней.

— Сеньора, доктор склонил голову. — Я ничего не буду говорить, пока не осмотрю девочку.

Мария молча пошла по лестнице. Она открыла дверь в детскую, пропуская вперед доктора. Он осмотрелся. В комнате царил полумрак, окна были плотно закрыты и зашторены.

— Почему здесь так душно? — спросил он. — Почему не открыты окна? На улице очень тепло.

От кроватки отошла Изабелла.

— Доктор Райтнес, — ответила она, — боится малейшего сквозняка. Он считает, что яркий свет раздражает Лули.

— А где он? — поинтересовался Мартинес, подходя к кроватке.

Он позавчера уехал. По каким-то делам уехал. Скоро будет. 

— Раздвиньте шторы, откройте окна и не мешайте мне, отойдите.

Доктор подошел к кроватке, взял Лули на руки. Головка девочки бессильно склонилась ему на плечо. 

— Она очень слаба, доктор, — подошла Мария.

— Она плохо ест? — поинтересовался Мартинес.

— Практически не ест, — вздохнула Мария.

— Ну, ладно...

Доктор Мартинес осматривал девочку очень долго. Мария и Изабелла тихо сидели в уголке, стараясь не мешать ему.

— Где лекарства, которые вы ей даете? — неожиданно обратился .врач к Марии.

— Вот, доктор. Их принес доктор Райтнес, — Изабелла протянула упаковки с таблетками, ампулами, порошками.

Доктор внимательно рассматривал лекарства.

— А это что за пузырьки? На них нет никаких надписей! Откуда вы знаете, что в них?

Изабелла беспомощно обернулась к Марии.

— Но... Доктор Райтнес сказал, что это витамины, это тонизирующее, — подошла Мария.

— И они не помогают? Никакого улучшения?

— Только эти лекарства и поддерживают еще жизнь в Лули, — Мария, всхлипнув, отвернулась.

Доктор молча вытряхнул я ладонь по таблетке из пузырька, подошел к окну я долго рассматривал их. Потом осторожно положил одну штуку в рот, медленно разжевал. Лицо его сморщилось:

— Фу, какая горечь! — с чувством произнес он — Витамины не могут быть такими горькими. Это ... — он задумался. — Впрочем, я не уверен... провести анализ этих... гм... витаминов.

— Господи, доктор! Вы меня пугаете! — на Марии не было лица. — Что это может быть такое?

— Я говорю, я не уверен... Но... Мне кажется, что та таблетка, которую я съел, это — лекарство для понижения давления у взрослых.

— Зачем, доктор? Зачем их выписали Лули?

— Разве у нее повышенное давление? — Мария раз волновалась так, что начала задыхаться.

— Если вы будете так себя вести, — ворчливо сказал доктор Мартинес, — будете так волноваться, я вас саму отправлю в больницу. Успокоить нервы...

— Да как я могу не волноваться, — огромные глаза Марии заблестели от слез, на щеках проступил румянец.

— Сеньора, — серьезно сказал доктор. — Давайте договоримся. Этих лекарств вы своей дочке больше давать не будете. Да, впрочем, я заберу их с собой, в лабораторию. Сейчас я возьму анализ крови у девочки сам и сам отвезу его на исследование. У вашей дочери очень сильная слабость. Это вполне может быть результатом того, что ей давали лекарство для понижения давления. Еще неизвестно но, что в других пузырьках, — задумчиво сказал он. — Сейчас я сделаю девочке укол глюкозы, это ненадолго взбодрит ее. Может быть, она поест. Дайте ей то, что она захочет. Потом нужно обязательно вынести ее погулять. И обязательно сделайте ей ванну из минеральной теплой воды. Вам все понятно? Сеньора?

Мария с надеждой смотрела на него.

— Доктор, неужели вы мне даете какую-то надежду? — голос ее дрогнул.

— Да, даю! — вдруг закричал Мартинес. — Я не нашел у малышки ничего смертельного. У нее ужасная слабость, вялость и я выясню причину этого. И я выясню, кто поставил ей такой диагноз, и, клянусь честью, самое легкое, чем отделается у меня этот коновал, это потеря разрешения на врачебную деятельность! Одним словом, часа через три я приеду. Всего хорошего, сеньоры. Делайте то, что я вам сказал.

— Доктор, я провожу вас, — Изабелла пошла к двери.

— Доктор Мартинес, — окликнула его Мария. — Мы вас очень будем ждать.

Когда Роман вернулся домой, он удивился, что его не встретила жена Рита. Только Чучо, выбежав из спальни и прижавшись к нему, испуганно спросил:

— Папа, а куда девалась наша мама? Она ушла от нас?

— Почему ты так решил, сынок?

— Она не зашла вчера ко мне, она же всегда заходит перед сном. И сегодня ее тоже нет.

— И правда, — удивилась Мария, — где же Рита. Ее не было в доме. А мы за всеми волнениями сегодняшнего дня просто не заметили ее отсутствия.

— Куда же она могла уйти?

— Последний раз я ее видел вчера, когда она сидела у кроватки Лули, — Роман нахмурился.

— Что же с ней могло случиться, ее не было целый день?!

В их сердца закралась тревога.

— Надо позвонить в больницу! Может быть выйдя в магазин, она попала под машину?!

Хосе Игнасио поднял телефонную трубку и последовательно стал обзванивать все больниц Мехико. Постепенно все обитатели виллы «Мария» собирались в гостиной, объятые общей тревогой. Высказывались самые разные предположения.

— А вдруг на нее напали хулиганы...

— А вдруг ее похитили и теперь потребуют выкуп...

Роман мрачно мерил гостиную большими шагами. Сердце подсказывало ему самое страшное, но он не хотел в это верить.

Наконец Хосе Игнасио положил трубку.

— Ни в одну из больниц Мехико она не поступала.

— Что же могло случиться?! — Мария нервно сжала руки.

Мрачно и решительно Роман взял телефонную трубку.

— Я звоню в полицию. Нам надо подготовиться к самому худшему.

Ночью никто не спал, кроме детей. Рита так и не появилась. Утром позвонили из полиции. На одной из улочек на окраине города было обнаружено тело женщины, по описанию похожей на Риту. Ее изнасиловали и расстреляли несколькими выстрелами в упор. Требовалось приехать для опознания.

Роман не хотел, чтобы Мария ехала с ним в полицию. Он боялся, что она не вынесет страшного зрелища, даже если это окажется не Рита. Ей и так столько пришлось пережить в последнее время. И только она чуть-чуть воспрянула духом после визита доктора Мартинеса — и вот тебе. Но Мария настояла на своем.

— Я не смогу сидеть дома и ждать, пока вы с Хосе Игнасио вернетесь. Лучше я пойду с вами и узнаю обо всем сразу.

Все же им удалось уговорить ее посидеть приемной в полиции. Хосе Игнасио остался с ней. Роман пошел на опознание. Когда он вышел, по выражению его лица они поняли, что это все-таки Рита. Новый удар, обрушившийся на их семью совсем подкосил Марию. Постаревший и осунувшийся Роман, с огромным трудом державной себя в руках, все же старался как-то подбодрить сестру, но это плохо у него получалось. Хосе Игнасио не отходил от Марии, Изабелла была к ней особенно внимательна и взяла на себя заботу о и детях. 

— А куда девалась мама? — спрашивал Чучо, — она совсем забыла о нас?

Изабелла, сдерживая слезы, пыталась отвлечь с его от этого разговора. Ну как она могла объяснить мальчику, что его мама уже больше никогда не придет. Но Чучо задал тот же вопрос Роману.

— Мама умерла, сынок, — печально сказал ему Роман. Он взял на руки горько плачущего! мальчика и прижал его к себе.

— Как же мы будем без мамы?

В ответ Роман только вздохнул.

После долгих раздумий Маргарита Лопес все же решила перебраться в город, к Марии. Та уже давно обещала ей, что в случае необходимости поможет и поддержит. Конечно, Маргарита знала, что Марии сейчас тяжело, но она надеялась, что сама сможет чем-нибудь помочь старшей сестре. Все дело в том, что после истории с Клементе Маргарита почувствовала, что жизнь в деревне для нее лишилась каких-либо перспектив. Она распрощалась с родными, села в поезд, попросив Диего, который хотел отвезти ее сам, не беспокоиться, и отправилась в столицу.

Поезд быстро бежал по узкой дороге меж горных хребтов, поросших густым лесом. Маргарита смотрела в окно и немножко отрешенно размышляла о том, как она будет теперь устраивать свою судьбу. Вдруг она услышала приятный мужской голос:

— Добрый день, сеньорита, — перед ней стоял высокий, худой, щегольски одетый человек лет тридцати с узким лицом и большими добрыми глазами. — Вы скучаете?

Маргарита хотела было возмутиться, вначале, что это один из тех сомнительных субъектов, что пристают к женщинам в поездах, и совсем было собралась сказать ему какую-нибудь колкость, но посмотрела на его открытое, веселое лицо, передумала и ответила:

— Немножко.

— Я ни в коем случае не хотел бы стеснить, сеньорита, но если вы не против, мы могли бы провести время в приятной беседе...

— Почему бы и нет, — Маргарита улыбнулась. Он чем-то нравился ей. В его взгляде она уловила легкий оттенок какой-то детской беззащитности и подумала, что у человека с такими глазами не может быть дурных намерений. Манеры незнакомца были безукоризненными, он был деликатен и ненавязчив, и девушка почувствовала к нему расположение.

— Вы позволите мне присесть? — спросил он.

— Да-да конечно.

Незнакомец опустился на сиденье напротив и, улыбаясь, посмотрел на Маргариту.

Они проговорили всю дорогу до Мехико. Незнакомец оказался весьма разговорчивым собеседником. Он почти не расспрашивал Маргариту, узнав лишь, что та едет в город к сестре. О себе же он рассказывал много и охотно. Выяснилось, например, что он сын очень богатых родителей, но оставил семью, захотев стать самостоятельным и жить интересной жизнью. Это ему удалось: он побывал на Гавайских островах, где занимался катанием на волнах прибоя, учился в нескольких престижных университетах мира, оставляя их через некоторое время из-за каких-нибудь дел, исколесил весь мир в поисках места, где ему захотелось бы остаться жить навсегда, но не нашел, и идет все той же дорогой по городам и странам, не имея собственного угла. Несколько раз ему приходилось выполнять важнейшие правительственные задания, о которых он, к сожалению, не имеет права рассказывать подробно, и каждый раз он справлялся с ними великолепно. Впрочем ему не хотелось бы, чтобы сеньорита подумала, что он хвастается.

Маргарита внимательно слушала его, и в ее глазах медленно разгорался огонек восхищения.

Еще ему пришлось довольно долго проработать в одном авиационном центре, продолжал незнакомец свой рассказ. Вообще, честно говоря, самолеты — его страсть. Он прекрасно разбирался в них, и на многих ему и самому приходил летать. Можно даже сказать, что он собирает коллекцию — коллекцию самолетов разных моделей которые он сам поднимал в воздух...

Он рассказывал так захватывающе интересно, что Маргарита уже не воспринимала ничего, кроме его мягкого, выразительного голоса, сияющих глаз, она словно сама присутствовала в тех необыкновенных местах, где этот человек пережил такие приключения...

Вот, — решила Маргарита, — человек, с каким бы она хотела идти рядом по жизни, какого она хотела бы любить. Нет, не зря она оставила деревню, перед ней словно бы открылась новая жизнь. Да, конечно, у нее всегда есть возможность вернуться обратно, но Маргарита знала, что она этого не сделает. Решение принято. Кстати, Маргарита прекрасно отдавала себе отчет в том, что главное, что ей нужно сейчас для того, чтобы устроить свою жизнь — это выйти замуж. И поневоле чуть ли не на каждого встречного мужчину она смотрела именно с этой точки зрения. Конечно же, и своего попутчика Маргарита тоже оделила вниманием, но быстро погрустнела, ведь это же человек совсем другого круга, богатый, образованный, много повидавший... Разве может ему чем-нибудь быть интересна простая деревенская девушка? Нет, она ему не пара...

— Что-то вы загрустили, сеньорита! Я готов казнить себя за то, что позволил вам заскучать! — в паузе между двумя рассказами отметил попутчик.

— Нет, что вы, — улыбнулась ему Маргарита. — Вы очень интересно рассказываете. Я это так, задумалась о своих проблемах...

В беседе с молодым человеком — его звали Мануэль, — Маргарита скоротала все время поездки до самого Мехико. Продолжая болтать, они вышли из вагона... и тут произошло непредвиденное: бурлящая толпа высыпавших из поезда пассажиров, встречающих и провожающих поезда людей, — словом, шумная вокзальная толпа разделила их, и Маргарита напрасно вертела головой, силясь разглядеть, куда же делся ее попутчик? Но напрасно. Мануэля простыл и след, и Маргарита отправилась в дом к Марии.

Мария была рада ей. Конечно, она была очень занята и редко теперь бывала дома, но, после ухода из жизни Виктора и Риты, она словно осиротела, и теперь словно инстинктивно искала, чем заполнить пустоту, возникшую в ее сердце. Только работа и заботы о близких. Ее жизнь должна быть заполнена до предела, чтобы в ней не оставалось места для тоски и тяжелых раздумий.

Эвелин позвонила Изабелле. 

— Ты свободна сейчас? Давай сходим в кафе-мороженое. 

— Давай, — голос у Изабеллы был совершенно расстроенный.

— У тебя неприятности? — встревожилась Эвелин. — Если ты не можешь...

— Да нет, могу, давай встретимся. Я потом тебе расскажу, в чем дело.

Они встретились за столиком у окна, заказали кофе и мороженое.

— Ну, теперь рассказывай, что у тебя случилось. Поссорилась с Хосе Игнасио?

— Нет, все гораздо хуже, — Изабелла говорила с трудом. — Знаешь, убили подругу Марии, Риту. Она была замужем за братом Марии, Романом. Причем убили зверски, — она вздохнула и вытащила белый кружевной платочек. — И никто не знает, кто это сделал. Полиция так и не нашла никого.

— И вы не можете предположить... кому это понадобилось? — осторожно спросила Эвелин.

— Нет. У нее же не было врагов, — пожала плечами Изабелла. — И вообще, Рита была очень милая, — она вздохнула и с трудом сдержала слезы.

— Не плачь, — ласково сказала Эвелин. — Это большое горе, я понимаю, что тебе тяжело.

— Ах, если бы ты знала, как это ужасно! Я даже не представляла себе, что такое возможно! — Она заплакала, не в силах сдерживаться дольше, — и дома не с кем поговорить, ты прости, что я позвонила тебе...

— Изабелла, — потрясенная ее горем, несмотря на воспитанную привычку сдерживать свои чувства на людях, Эвелин и сама чуть не расплакалась, но стала успокаивать подругу. — Их обязательно найдут.

Вот уже вторую ночь Мануэль Кости не мог спокойно спать. Ему было стыдно. Стоило ему перестать думать о работе, и он начинал думать о девушке из поезда. А думая о ней, вспоминал и то, что наговорил ей тогда. О Боже, ну кто тянул его за язык. Какие Гавайи, яхта, самолеты, машины, какие такие тайные задания мексиканского правительства… Ох! И все это глядя в ее такие восхищенно-доверчивые глаза. Даже в темноте спальни Мануэль чувствовал, что краснеет, и старательно натягивал одеяло по самую макушку. Ну кто, кто тянул его за язык. Захотелось покрасоваться перед незнакомкой с такими поразительными глазами?.. Решил, что без этого вранья она не обратит на него никакого внимания? Как он себя расписывал, слышали бы коллеги. И Мануэль бессонно ворочался на вдруг ставшей жесткой и неудобной кровати. Какое там заснуть, и полежать-то нормально невозможно, не кровать, а доска.

На самом деле Мануэль Кости не был ни плейбоем, ни миллионером, ни даже тайным агентом мексиканского правительства. Он был всего лишь ведущим разработчиком машиностроительной фирмы, хотя сам этого не подозревал. С самого детства чертежи и цифры заменили ему погибших в автокатастрофе родителей. Все небольшое наследство, оставшееся ему после их гибели, он потрать на учебу в США в Массачусетском технологическом. Но потом не ушел в науку, не стал теоретиком. Его приглашали на работу многие серьезные фирмы, но он вернулся в Мексику и устроился на работу в фирму, для которой стал почти золотым дном. На работе он требовал одного: чтобы всегда было под рукой то, что нужно для работы, и чтоб никакое начальство не совалось к нему до завершения работы. Делал он для фирмы гораздо больше, чем другие, получал гораздо меньше, чем делал, но не огорчался и, казалось, просто не замечал этого. Жил он на окраине города, в небольшой квартире, имел далеко не новый автомобиль, а отдыхать ездил в одну горную деревушку, где развлекался ловлей форели. Коллеги — друзей у него не было — никогда не видели, чтобы он пил, курил или сопровождал какую-нибудь красотку. Они чуть посмеивались над ним, но не злословили, так как нрав у Мануэля был спокойный и дружелюбный. Но и его коллег и его начальство раздражало только одно — когда он разговаривал с человеком, то казалось, что его большие, внимательные глаза серого цвета видят того насквозь, и потому сам их обладатель тихонько посмеивается над всеми остальными. Именно своеобразное чувство юмора позволяло ему послать подальше самого директора фирмы, когда тот как-то вздумал вмешаться в творческий процесс. Наверху повозмущались, но оставили Мануэля в покое...

Но если бы его коллеги видели его тогда в поезде, они просто бы не поверили своим глазам. Он и сам себе не верил, впадая в состояние тихого ужаса. Ему очень хотелось найти эту девушку, поговорить с ней нормально, но... Было одно огромное «но». Ведь тогда ему придется признаваться, что он врал и кто он есть на самом деле. Он сам все испортил, сказал бы правду, и сейчас мог бы спокойно разыскивать ее. Она сказала ему свое имя: Маргарита. Сказала, что едет к сестре на некую виллу «Мария», а она — это не он. Девушки с такими глазами не врут. И Мануэль вдруг чувствовал, что, сидя за чертежной доской, бесцельно смотрит на черные линии на белой бумаге. Нет, дальше так продолжаться не может. Он найдет ее, поговорит с ней. Но... и мысли вновь шли по замкнутому кругу, заставляя его краснеть, вспоминая свое вранье.

Однажды Маргарита, как обычно, сопровождала сестру в супермаркет. Походив по набитым людьми и товарами залам, они набрали кучу покупок и совсем собрались было уходить, как вдруг Ана вспомнила, что еще кое-что забыла. Сунув Маргарите в руки кучу пакетов, она попросила ее посмотреть за коляской, в которой сидела Мариита, и снова исчезла в толпе покупателей. Маргарита стояла, прижав пакеты к груди, возле коляски с Мариитой, которая с увлечением и любопытством наблюдала за всем вокруг, и терпеливо ждала сестру. Вдруг она всем телом подалась вперед, отчаянно всматриваясь в людскую круговерть. Не может быть! Эта длинная фигура с лохматой копной волос... Мануэль! Но он далеко, а она не может отойти от Марииты. Господи, что же делать? Пока Маргарита в отчаянии переминалась с ноги на ногу, проклиная эту копушу Ану, Мануэля вновь поглотила толпа. Маргарита едва не расплакалась от обиды и даже немного поворчала на ничего не подозревающую Ану, когда та, наконец, вернулась. Правда, она ничего не стала рассказывать Ане, боясь, что та опять начнет вздыхать над ее наивностью. Итак, принц опять исчез, оставив Маргариту с надеждой ожидать новой встречи.

Но неверно было бы думать, что Мануэль не заметил Маргариту. Однако он так и не решился подойти к этой очаровавшей его девушке, давно уже прокляв свой длинный хвастливый язык. Но он не стал переживать и молча страдать над своей бедой, ничего не делая, чтобы ее преодолеть. Он поступил гораздо проще: сделав вид, что замешался в толпе, он дождался, пока девушки вышли на улицу, выскользнул следом и незаметно сопровождал красавиц, но как мало это значило в его положении... Тем более, что ее домом оказалась вилла «Мария», принадлежавшая известному модельеру Мексики Марии Лопес... Как же он теперь, со своей двойной игрой? Мануэлю было грустно.

Изабелла опаздывала. Хосе Игнасио дожидался ее в кафе уже почти десять минут. Впрочем, он не очень торопился, поэтому эта маленькая небрежность Изабеллы нисколько не портила ему настроения. Он сидел, потягивая из высокого бокала лимонад, и мечтательно улыбался. Он представлял себе, как сейчас в маленький зал, заставленный столиками, торопясь, вбежит Изабелла и бросится целовать его, стараясь заслужить прощение за свою медлительность. На столике перед Хосе Игнасио лежал огромный букет любимых Изабеллой белых роз. Негромко играла музыка, и он в ожидании расслабленно прикрыл глаза. И почти сразу же на них легли, крепко прижав веки, маленькие теплые ладошки. Ощущение это было так приятно, что Хосе Игнасио счастливо улыбнулся и промолчал, желая, чтобы чудесное мгновение продлилось еще хоть немного... Потом он почувствовал на своем затылке легкое нежное дыхание, а затем к его волосам прижались мягкие горячие губы...

— Изабелла, я знаю, это ты, — не выдержал Хосе Игнасио... и тут же наваждение исчезло. Обернувшись, он увидел смущенное лицо совершенно незнакомой ему девушки. Незнакомка сбивчиво лепетала какие-то извинения — она совершенно очевидно приняла его за другого. Хосе Игнасио вежливо успокоил ее, сказав, что она совершенно его не обидела, но его смутили прыгавшие в ее глазах лукавые искорки. Впрочем, несколько минут спустя он уже забыл о недоразумении и думал только о том, что опоздание Изабеллы что-то слишком затянулось. Могли он знать, что его жена, наблюдавшая через большое стеклянное окно, как неизвестная девушка целовала его, спешит, с трудом сдерживая слезы обиды, куда угодно, только подальше от этого проклятого места.

Изабелла захлебывалась обидой. Опять, опять Хосе Игнасио обманул ее доверие... Ей вспомнился Париж, его поцелуи с Ивон. Тогда она поверила ему, и вот опять... Нет, это не могло быть случайностью. Такие вещи не повторяются дважды! Что же теперь делать? Что?

За окном гостиничного номера, в котором жил Алехандро Касарес, шел ливень, подобный тем, что часто обрушиваются на Мехико осенью. Потоки воды размывали огни вечернего города и ему казалось, что сам дождь рыдает над его тяжкой судьбой.

Алехандро Касарес сидел в кресле закинув ногу за ногу. В одной руке он держал большой пневматический пистолет, а в другой банку пива. Множество пустых банок было свалено в углу противоположной стены номера. На душе у него было тоскливо. Кто знает, был ли тому виною или вечер, или дождь, или просто это был один из тех приступов черной меланхолии, что иногда овладевали Алехандро. В такие минуты он вспоминал, что жизнь тяжела и жестока, и что испытания, пережитые им, тяжелым грузом давят на его плечи. Он становился мрачным и циничным, и казался себе гораздо старше, чем был на самом деле. Единственное развлечение для себя он находил в том, чтобы расстреливать пустые пивные банки, слушая их жестяной звон.

Алехандро сделал большой глоток пива, поднял пистолет, швырнул банку и нажал на курок.

Отброшенная выстрелом банка звонко ударилась о стену и упала на пол в груду таких же. В то мгновение в прихожей раздался жуткий грохот.

Алехандро развернулся вместе с креслом и увидел, что в дверях стоит Хосе Игнасио. Он был необычайно бледен, его глаза лихорадочно блестели, а уголки рта подергивались. Весь его вид выражал растерянность, грозящую перейти в панику.

— Алехандро, я не знаю что мне делать... Моя жена... Мы на пороге ссоры.

Алехандро мрачно улыбнулся.

— Женщины, — цинично сказал он и сбил выстрелом еще одну жестянку. — Они все одинаковы. Чего же ты ждал?

— Но послушай! Я знаю, что она встречается с мужчиной, а она сама обвиняет меня в неверности.

Алехандро с удивлением посмотрел на Хосе Игнасио.

— Просто так, без причин?

Хосе Игнасио густо покраснел.

— Нет, она просто увидела меня с какой-то незнакомкой, но честное слово, у нее нет никаких оснований...

— Верю, — грустно сказал Алехандро. — Ну и что? Объясни ей, что...

— Послушай, ты не понимаешь. Дело не в том. Прости, я очень взволнован... Дело в том, что у меня в конторе из сейфа пропали важные документы. Они похищены. Ключ от сейфа был только у Луиса — он ведет это дело — и у меня. И мне угрожает служебное расследование.

— А какое отношение имеет к этому твоя жена?

 — Пойми, я боюсь не за себя?

— А чего ж вы ссоритесь?

— Она не желает ничего слушать. А я не могу ей рассказать. Я даже не могу попросить ее уехать.

— Спокойно, — сказал Алехандро. — Садись. Пива хочешь?

Хосе Игнасио сел и завертел в руках банку с пивом.

Алехандро задумался.

— У нее есть кто-нибудь из родственников, кто живет далеко?

— Да, — растерялся Хосе Игнасио — У отец живет в Париже.

— Ладно, — Алехандро пружинисто поднялся. — Будет тебе завтра телеграмма из Парижа. А нам с тобой пришла пора действовать.

Покинув номер Алехандро, Хосе Игнасио медленно пошел по улице, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Разговор с Алехандро изрядно успокоил его. Вот уедет Изабелла, они с Алехандро распутают этот клубок — и ничто не остановит их!

И тут же он остановился как вкопанный. Как же он мог забыть! Ведь есть еще малышка Мариита, его дочь! Даже после того, как уедет Изабелла, он не сможет ничего предпринять, если не будет спокоен за девочку! Лучше, если ее не будет в Мехико.

Нужно было срочно что-то предпринять. Впрочем, он, кажется, знал, что.

Самолет находился в воздухе уже четыре часа, и Изабелла больше не плакала. Слезы ушли, уступив место тяжким раздумьям. Папа, папа! Единственный человек, который всегда ее понимал. Что же с ним случилось? Почему он прислал такую странную телеграмму? Он ведь явно не сам отправлял ее. Не значит ли это, что ему совсем плохо? Нет, только не это, только не папа! Ее сердце сжималось от страха. Ах, если бы можно было уткнуться в плечо Хосе Игнасио, поделиться с ним своими тревогами... Но ведь она своими глазами видела, как эта мерзавка, закрыв руками глаза ее мужу, целовала его в затылок, как целуют только самого близкого человека... А он — он, улыбаясь, что-то говорил ей. А насчет этой записки — вообще какая-то ерунда... Не собиралась она ни с кем встречаться. И нечего было трясти перед ее лицом этим злосчастным клочком бумаги. А может быть, он хотел ей отомстить? Но за что?

Мысли летели спутанным клубком. Потом ей сделалось совсем дурно.

В Париже никто не встретил Изабеллу. Она была вынуждена нанять такси, чтобы добраться до дома. Это встревожило ее еще сильнее. Неужели отцу настолько плохо?

Встревоженный граф поспешил ей навстречу. Изабелла бросилась к нему на грудь и, рыдая как ребенок, засыпала его какими-то непонятными вопросами.

— Папа! Ты здоров? У тебя все в порядке?

Взяв ее за плечи, граф отстранил Изабеллу, удивленно и озабоченно вглядываясь в ее осунувшееся побледневшее лицо.

— Что с тобой, дочка? На тебе лица нет. У тебя что-нибудь случилось?

— Но в телеграмме было написано, что ты болен...

— Успокойся, дочка, я совершенно здоров, и я не посылал никакой телеграммы...

— Как же не посылал? Вот же она!

Изабелла порылась в сумочке и достала из нее смятый телеграфный бланк. Граф развернул и несколько раз прочитал его.

— Я не посылал этой телеграммы, но все же я очень рад, что ты приехала.

Граф взял ее за руку:

 — А теперь пойдем, ты поешь и расскажешь мне, что у вас там случилось.

— Не посылал... — Изабелла пораженно смотрела на отца. Потом глаза ее потемнели от гнева. — Так значит, это он! Он отправил меня сюда, чтобы без помех встречаться с этой крашеной уродиной!

Комната вокруг нее закружилась, Изабелла тихо вскрикнула и упала бы на пол, если бы граф не успел подхватить ее.

— Ничего страшного, — сказал врач, выходя из комнаты, в которой уложили Изабеллу, — совершенно нормальное состояние. Конечно, первый раз это переживается достаточно тяжело. Она будет раздражаться, капризничать, иногда даже плакать... Главное — это не допускать истерик и правильно питаться. А в остальном для ее состояния — все хорошо. — Он понимающе улыбнулся графу.

— Вы имеете в виду перенесенный ею стресс? — осторожно спросил граф.

— Она перенесла какой-то стресс? — В глазах Доктора появилась тревога. — Это все усложняет. Она не должна волноваться. Иначе это скажется на ребенке.

— На каком ребенке? — граф было озадачен.

— Которого ждет ваша дочь...

— Вы хотите сказать, что Изабелла беременна?

— Вы хотите сказать, что вы не знали это?

Граф широко улыбнулся:

— Спасибо вам, доктор. Вы сняли камень: моей души. Я опасался, что ее странное поведение вызвано какой-нибудь болезнью.

— Она уже пришла в себя?

— Разумеется?

 — Я могу поговорить с ней?

— Конечно. И ей вовсе не обязательно все время находиться в постели. Свежий воздух, но никаких верховых прогулок и никакого тенниса.

На фабрике дела шли все лучше, производство налаживалось, и по новым моделям недавно показанной коллекции уже изготавливались первые оптовые партии одежды. Но вот партнеры Марии. Они вели себя крайне странно. Первой она потерям Бразилию. Теперь контракты разрывали партнеры в Венесуэле. И опять это были те, с кем казалось удалось предварительно договориться, прийти к соглашению.

— Рейнальдо.

— Да, Мария!

Она протянула ему факс. Он побледнел, прочитав.

— Но ведь они обещали... — его кулаки сжались.

— Нет, Рейнальдо. — Мария устало опустилась в кресло. — Они правы. Ведь мы и в самом Деле нарушили все сроки...

— Я говорил, что мы просим их подождать.

— Они ждали… Но больше ждать не могут.

— И что теперь?

— Мне надо лететь туда, Рейнальдо. Может быть, если я объясню им наше положение, они хотя бы не будут поднимать вопросов о штрафах. Это было бы для нас очень тяжело. Конечно, задаток придется вернуть.

— Мария, ты не веришь, что я сделал все возможное?

— Конечно верю, Рейнальдо. Но решать некоторые вопросы могу только я, как владелица фабрики. У тебя просто не было необходимых полномочий.

Мария мягко старалась успокоить разволнововавшегося верного соратника. Но ее сердце начала закрадываться тень сомнения. А действительно ли он сделал все что нужно? Сначала Бразилия, потом Венесуэла... Она, конечно же, не подозревала его в злом умысле, но ему могло просто не хватить сил и уменья. Что ж, значит надо лететь в Венесуэлу. У Марии просто не было сил на это. Но так же не было и другого выхода. А дома ждет ее сокровище, ее Лули, которую придется опять оставлять на попечение Аны. Как же тяжела жизнь. Без верной Риты, без любимого Виктора. Мария отвернулась, чтобы никто не заметил набежавшей слезы. Как тяжело и никого рядом. Никого, на чью руку можно опереться, доверить свои беды. Ну все, хватит. Надо взять себя в руки. Поездка в Венесуэлу неотвратима, значит нечего переживать, надо ехать. В конце концов Венесуэла — это не край света, да и все переговоры не займут много времена

Но почему же все-таки уже вторая страна уходит у нее из рук. Ведь раньше они были рады заполучить любую модель ее Дома моды. И когда к ней вернулась память и она снова взялась за дела, все прежние партнеры были рады ее возвращению. А сейчас их словно подменили.

— А теперь я собираюсь сходить к ним в гости, — сказал Алехандро Хосе Игнасио после того, как ему доставили все нужные сведения.

— Но ты можешь погибнуть! — вскричал Хосе Игнасио.

— А я? — спросил тот.

— Ты будешь ждать моего звонка.

— Расскажи мне хотя бы, куда ты идешь.

— Тогда слушай с самого начала. Твою крестную погубили люди того, кто называет себя Аугусто. Они же выкрали твои документы. Я не знаю, зачем они это сделали, но я это узнаю. А сейчас я попытаюсь завладеть этими документами, чтобы отдать их тебе и заодно доберусь до этого Аугусто и узнаю, кто он такой.

— Но это опасно. С тобой может случится все, что угодно...

— Тогда ты меня похоронишь. За свой счет.

Хосе Игнасио оценил шутку и вымученно улыбнулся.

Алехандро сообщили, что совсем недавно неизвестный человек предложил купить у него материалы дела о торговле наркотиками и рассказали, когда и где состоится сделка. Расставшись с Хосе Игнасио Алехандро поспешил туда. Он не сказал другу что все висит на волоске. Что, если он опоздает, и продажа успеет произойти, то уже ничто не спасет Хосе Игнасио от позора, а, возможно, и от тюрьмы. Но Алехандро надеялся, что не опоздает, тем более, его внутренний голос говорил ему, что все кончится хорошо. Он остановился у открытой двери крошечного полутемного бара под нависшим козырьком, на которой играли сполохи отражавшейся в стекле яркой неоновой рекламы.

За дверью было пусто и тихо. Деревянные столики были свободны, кроме одного, за которым сидели двое мужчин мрачного вида. Один из них, одетый в плащ и огромную шляпу, как раз передавал напарнику синюю тяжелую папку с бумагами. Алехандро встал у стойки и стал ждать. Вскоре тот, что был в шляпе вышел. Тогда одним прыжком Алехандро оказался около их столика и его железные пальцы сомкнулись на горле второго негодяя. Миг спустя тот обмяк. Убедившись, что мерзавец лишь потерял сознание, Алехандро подхватил папку и выскочил за дверь. Второй бандит уже садился в машину, когда какая-то сила вырвала его из салона и прижала к стене дома. Совсем близко от своего лица он увидел полные холодной решимости стальные глаза на красивом мужественном лице. Властный голос произнес:

— От кого ты получил эту папку?

— От дона Аугусто, — проговорил бандит, которому даже в голову не пришло отпираться.

— Где он находится?

— В особняке Артольядо... — он назвал адрес.

Алехандро отшвырнул негодяя, сел в его машину и нажал на газ. Он ехал быстро, но вскоре затормозил у телефона.

— Слушай меня, Хосе Игнасио, — сказал он другу. — Сейчас ты поедешь на Пранко-авеню, дом восемь. У перекрестка стоит голубая «Тойота». Там, на заднем сиденьи, твои документы. А я пойду дальше.

Недалеко отсюда стояла его собственная машина и, пересев в нее, он двинулся в сторону загадочного особняка.

Алехандро остановил машину возле большого и красивого дома на окраине Мехико. Окна особняка ярко горели в ночи, освещая большой сад за решеткой, украшенной медными витыми цветами. Он вышел из машины и пошел вдоль ограды. Скоро он наткнулся на открытую калитку и проник в сад. По узкой, посыпанной песком тропинке он двинулся в сторону дома. Луна озаряла его бледное, решительное лицо, широкую грудь и сжатые кулаки.

Алехандро пружинистой походкой дошел до стены особняка. Над его головой находилось окно, ведущее в неосвещенную комнату. Алехандро подпрыгнул и подтянулся, держась за раму, но его остановил пронзительный свист. В следующее мгновение его схватили за рубашку и резко дернули вниз. Но Алехандро не упал, а приземлился на ноги и сразу же повернулся спиной к стене, оглядывая сад. Перед ним стояли трое молодчиков, а за их спинами к ним приближались еще несколько человек.

Один из стоявших перед Алехандро размахнулся, намереваясь ударить его в лицо, но тот отклонился, и кулак бандита врезался в камень. Бандит завыл, а Алехандро ударил его в грудь, отбросив на двух других, от чего все трое покатились по траве. Следующего Алехандро встретил ударом в челюсть, но тут он неосторожно отступил от стены и почувствовал, что кто-то обхватил его сзади. Перебросив стоявшего через плечо, Алехандро швырнул его за стену и огляделся. Вокруг него стояло больше десяти крепких наемников.

Алехандро не терял ни мгновения. Жизнь научила его драться в портовых кабаках и вечерних барах, драться без правил, используя локти, колени, зубы, драться за свою и не только за свою жизнь. И он сейчас дрался. Трое бандитов лежали на траве, корчась от боли, но удар чем-то тяжелым по голове сзади бросил его на землю. Подскочившие мерзавцы начали бить его ногами по голове и по ребрам, и вскоре Алехандро обняла темнота.

Париж — город-симфония в серых тонах — красив в любое время года. Осень в Париже — это время раздумий, время разлук, время воспоминаний о прошедшей любви, легкой грусти у горящего камина с бокалом красного вина в руках. Осенью повзрослевшая, ставшая более предприимчивой Изабелла улетала из Парижа. Она возвращалась в Мехико к Хосе Игнасио. Она поняла, как сильно любит его, поняла, что многое может простить. Беременность она переносила легко, особенно теперь, когда все тревоги остались позади. А глядя на ее повеселевшее, ожившее личико, успокоился и сам граф. Его дочка — сильная девочка. Но он еще разберется в том, что же происходит в Мехико, что происходит в доме Марии Лопес. Он не любил, когда совпадений было слишком много. Но сегодня его Изабелла возвращается к мужу, и он сам должен проводить ее в аэропорт, посадить на самолет. Девочке теперь надо особо заботиться о своем здоровье. А он воспользуется этой поездкой, чтобы еще раз поговорить с ней. В двенадцать часов был подан автомобиль. Граф усадил дочку на заднее сиденье, сел рядом, сделал знак шоферу. Машина тронулась.

— До отлета еще полтора часа, папа. Что мы будем делать так долго?

— Я хотел покатать тебя по Парижу...

— И еще раз объяснить, что из-за мелких недоразумений нельзя сразу же разрушать семью? Так ведь?!

Граф де Аренсо улыбнулся. Потом печально вздохнул.

— Ты не представляешь, как мелочи, плохие мелочи, которым веришь, убивают любовь. Более того, они способны убить и самого близкого человека, если нацелены точно ему в сердце.

Сердце Изабеллы сжалось.

— Папа, ты говоришь о маме.

— Я никогда раньше не осмеливался начать с тобой этого разговора. Но когда-нибудь надо же рассказать тебе все...

— Я ничего не спрашивала, боясь, что причиню тебе боль.

— Эта боль всегда со мной, Изабелла. Ты не можешь этого помнить, но мы с твоей матерью очень любили друг друга. Но она была из гораздо более знатной семьи. Тетя Констанца — это ее старшая сестра. Их и было две сестры. Младшая была ангелом, а старшая поклялась разрушить наш брак. Все было как у вас с Хосе Игнасио — записки, цветы. Но были еще и чудесные драгоценности. Я, безусловно, ревновал, но держал себя в руках. Да что там говорить. Твоя тетушка всегда была дьявольски изобретательна. Твоя мать даже представить не могла, что сестра обманывает ее, что все мои измены, похождения и кутежи — всего лишь плод ее воображения. Но Элеонора верила ей, верила и молчала, боясь обидеть меня. Но когда пришла та телеграмма...

— Какая телеграмма?

— Телеграмма, в которой одна из моих любовниц сообщила, что родила ребенка от меня и ждет, когда я наконец разведусь, чтобы сделать ей достойный подарок — свою руку и сердце. Все это было ложью от начала и до конца, но телеграмму принесли во время обеда, а я никогда не скрывал от Элеоноры ни писем, ни телеграмм. Поэтому я не понял, почему она, взглянув на текст, прежде чем передать его мне, вдруг вскочила и выбежала вон. Держа в руках телеграмму, я бросился за ней, но не успел, взревел мотор ее машины. Она прекрасно водила, но в Альпах, где мы отдыхали, дороги несколько отличаются от парижских.

— Ты всегда говорил, что она погибла в автокатастрофе.

— Да, полицейские установили, что она не справилась с управлением. Она умерла мгновенно, не мучаясь. И только через несколько дней я прочитал эту чертову телеграмму.

— И что?

— Понимаешь, я и раньше подозревал о том, кто мой злой гений, но Элеонора ничего плохого не хотела слушать о своей сестре, а если и слушала, то отвечала, что когда они остались одни, Констанца заменила ей мать. Вот поэтому она и осталась старой девой, вот поэтому и беспокоится о сестре, как о своем родном и единственном ребенке. Но тут все стало на свои места. Понимаешь, мы никого не поставили в известность о своем отъезде. Мы уехали вчетвером, чтобы постараться начать новую жизнь, исправить все ошибки. Элеонора, Констанца, я и ты, малютка. Ты тогда была совсем крохой. А телеграмма пришла на мое имя, на виллу, которую мы сняли, уже приехав на место. Ни ты, ни я, ни Элеонора телеграмму не посылали. Оставалась одна Констанца. Она сидела с тобой, когда я вошел. Она смотрела на тебя, и ее лицо было таким нежным, любящим, что я заколебался. Но потом вспомнил Элеонору. Я показал ей телеграмму и сказал, что это она убила свою сестру. Она не понимала, потом поняла, посмотрела безумными глазами, попыталась что-то сказать, и — упала. Инсульт. Именно после него она и стала такой, какой ты ее знаешь, старой женщиной с палочкой.

— Как это ужасно, папа... Но почему?

—Почему я позволил ей жить с нами? О, она просто обезумела, когда ее хотели разлучить с тобой. Врачи сказали, что она умрет, если не получит возможность тебя видеть. Если честно, тогда я хотел, чтобы она умерла!.. Но Элеонору это бы не вернуло. А она раскаивалась, говорила, что сам Бог наказал ее, говорила, что хотела только, чтобы Элеонора оставила меня и они опять жили бы вместе, заботясь о тебе. Говорила, что... Чего она только не говорила...

— И ты пожалел ее.

— Нет, но я не хотел становиться убийцей. И когда ты поссорилась с Хосе Игнасио, я опять вспомнил прошлое. И если бы вы не разобрались сами, я бы покончил с этим, напомнив Констанце о смерти ее сестры. Сейчас-то она изменилась, благословила вас...

— Папа, бедный мой папа...

— Я, наверное, сбивчиво говорю, не обращай внимания. Я впервые рассказываю эту историю.

— Спасибо, что рассказал мне все...

— Я рассказал, чтобы ты поняла, что человеческая злоба может разрушить самое дорогое, что у нас есть. Изабелла, я знаю, ты любишь Хосе Игнасио, так верь же ему. Только это спасет вас от многих бед.

— Я поняла, папа. Я больше не буду так поступать. Я дам ему возможность все объяснить.

— Правильное решение. Но вот мы и приехали. Ты уж извини, если расстроил тебя своим рассказом. И не надо ненавидеть тетю Констанцу. После того инсульта она почему-то стала считать и меня своим родным. Как будто она моя сестра, а Элеоноры не было вовсе. Может быть, так ее мозг защищается от того, что она сотворила. Не знаю. Знаю только, что она искренне любит тебя и теперь желает счастья тебе и Хосе Игнасио. Она очень больной человек и жить ей осталось совсем недолго…

Они вышли из машины. Граф обнял и поцеловал дочь..

— Счастливо, малышка.

— До свиданья, папа.

— Я буду часто звонить, спрашивать, как поживает мой внук.

— Обещаю тебе беречь его, — Изабелла погладила себя по животу.

— Счастливо. Иди. И помни: главное — верить.

Прошла неделя. Хосе Игнасио получил от Изабеллы телеграмму, в которой она сообщала, что прилетает в Мехико. «Люблю, твоя Изабелла»,— заканчивалась телеграмма.

Еще несколько дней после отъезда Изабеллы Хосе Игнасио по инерции дулся на нее, но потом Алехандро развеял все его опасения в неверности жены.

— Слишком похоже, что эта записка предназначалась не столько для нее, сколько для тебя.

— Нет, Алехандро, — возразил Хосе Игнасио. — Ну разве кому-нибудь нужно было, чтобы мы поссорились? Это неправдоподобно!

— Знаю я такие записки, — категорично заявил Алехандро. — Я говорю тебе — это подлог! Да вот посмотри, какими глазами она на тебя смотрит, ну разве она может тебе изменить?

— Наверное, ты прав, — пытаясь скрыть радость, нерешительно сказал Хосе Игнасио. — Пожалуй, я погорячился...

Именно этими словами он и встретил два дня спустя прилетевшую Изабеллу:

— Прости меня, милая, — сказал он ей. — Я был не прав. Просто у меня были большие неприятности на работе, и я очень нервничал. Но нее равно, я не вправе был ни в чем тебя подозревать.

— Что у тебя случилось, любимый? — Изабелла заволновалась и забыла, что хотела немного подуться по приезду.

— Уже ничего, все прошло.

— Ну и хорошо, — ведь главное, что мы снова вместе...

Изабелла не собиралась устраивать мужу сцен, потому что придумала что-то более интересное. Она не стала говорить о том, что у нее будет ребенок, Хосе Игнасио, решив подождать, пока тот заметит все сам. Изабелла знала, что, когда Хосе Игнасио неожиданно обо всем догадается, она почувствует себя отомщенной... ну, не отомщенной, но пусть лучше сам обо всем догадается...

А пока в доме Марии Лопес воцарился хрупкий покой.

Дела у Луиса с семьей по-прежнему не ладились. Мать все так же тайком приходила к сыну, очень хорошо поладила с невесткой. Но отец, дон Эстебан, оставался непримирим. Он говорил, что пока Луис идет против воли отца, он, дон Эстебан, не хочет иметь с ним ничего общего.

Шло время, но в их отношениях ничего не менялось, и Луиса эта ситуация волновала очень сильно. Он любил своих родителей и не мог долго находиться вдали от них.

А тут еще и у Насарии должен был вот-вот появиться ребенок, и будущий отец проводил все дни в радостных заботах.

Когда из сейфа исчезли документы, Луис просто растерялся. Его нервы не выдержали, и он накричал на Хосе Игнасио, и очень испугался, что они поссорятся. Но, к счастью, Хосе Игнасио нашел папку, украденную Рафаэлем Идальго, и они помирились.

— Прости меня, Хосе Игнасио, — сказал ему Луис. — Я виноват перед тобой. Но я даже не мог предположить, как все было на самом деле. Все это так запутанно!

— Ничего страшного, Луис, — ответил Хосе Игнасио. — Я понимаю, что ты волновался все это время. Ведь у вас скоро будет ребенок... Главное, что все хорошо кончилось, и мы остались друзьями.

Наконец, пришел этот радостный, счастливый день, когда Насария родила. Это был крепенький здоровый мальчик, и молодые родители не могли нарадоваться на свое чадо.

Когда все вернулись домой, к ним пришла донья Эльвира. Глядя, как счастлив сын, она и сама чувствовала себя счастливой, а когда она увидела внука, старушка поняла, что именно этой радости ей не хватало для того, чтобы чувствовать себя полностью спокойной.

Прошло еще немного времени. Мальчик рос здоровым и крепким. Но, наконец, неведомыми путями весть о рождении малыша дошла и до дона Эстебана, и пожилой сеньор потребовал, чтобы Луис и Насария с ребенком немедленно появились у него.

Взяв малыша на руки, дон Эстебан долго смотрел на него, потом лицо его стало постепенно смягчаться, и, наконец, он широко улыбнулся.

— Вылитый я, — неожиданно густым голосом проговорил он.

Луис понял, что гроза миновала.

Сурово огядев сына, дон Эстебан закончил: — Воспитанием мальчика буду заниматься я. — Но... — растерянно сказала Насария.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся старый сеньор. — Я не собираюсь отрывать его от матери. Переезжайте жить к нам. Я не могу позволить, чтобы продолжатель моего рода жил в трущобах.

Луис попытался было возразить — жили они отнюдь не в трущобах, но быстро понял, что это бесполезно: для дона Эстебана все, что не было его фамильным особняком, считалось трущобами.

Насария осторожно приняла сына из рук дона Эстебана, и Луис благодарно обнял отца.

Алехандро лежал на диване и безуспешно нажимал кнопку дистанционного пульта, пытаясь найти по телевизору хоть что-нибудь интересное. Лежать он не привык. Если ему и приходилось проводить в постели какое-то время в своей жизни, то больше трех дней (в сознании) он все равно не выдерживал. Сломанные ребра, конечно, болели, но не будь доктор Фернандо Торрес другом семьи Хосе Игнасио, Алехандро давно бы послал все его рекомендации куда-нибудь подальше. Но его братец лично каждый день проверял их выполнение, нарушая строгое указание своей матери больше никогда не встречаться с этим легкомысленным субъектом...

Алехандро лежал в темноте и с закрытыми глазами перебирал воспоминания последних месяцев. Почему-то он снова и снова вспоминал эту девушку по имени Эвелин, которую тогда подобрал на улице под проливным дождем. Алехандро, не обиженному за свою долгую жизнь женским вниманием, казалось, что она не похожа на других женщин, что она отличается от них очень сильно и, несомненно, в лучшую сторону. Он снова видел перед собой ее восточные глаза на смуглом прекрасном лице и ее гибкую стройную фигурку, слышал ее голос...

Телеграмму принесли сразу же после обеда. Ему пришлось несколько раз перечитать ее, прежде, чем до него окончательно дошел ее смысл.

Его двоюродная сестра Аманда приглашала его на крестины своего первого ребенка. Аманде было уже более тридцати лет, она давно отчаялась иметь детей, и рождение ее первенца действительно было событием в многочисленной семье Касаресов. В первый раз Алехандро приглашали на семейное торжество, тем самым признавая его своим. Он не ожидал, что это его настолько обрадует и решил ехать немедленно, начисто выбросив из головы все медицинские рекомендации. Он потянулся к телефону и отдал распоряжение выводить машину из гаража, решив, что подарок купит по дороге. Тут в дверь постучали. На пороге стоял Хосе Игнасио. «Ах я болван, — подумалось Алехандро, — как же я могу сейчас его бросить?» Хосе Игнасио прошел в комнату и плюхнулся в кресло.

— Привет! Как ты себя чувствуешь?

— Лежу! — ворчливо отозвался Алехандро. Потом кивнул на телеграмму:

— Вот, посмотри.

Хосе Игнасио внимательно прочитал телеграмму, потом вопросительно посмотрел на Алехандро.

— Но ведь ты же болен...

— Хосе Игнасио, постарайся меня понять. Ты как-то рассказывал мне, что всю жизнь страдал из-за сословных предрассудков. Тебя не хотели видеть рядом с собой аристократы, меня же не признавали равным даже в деревне, из которой уехала твоя мать... Я поеду туда.

Хосе Игнасио помолчал, потом положил руку ему на плечо.

— Я понимаю, ты должен ехать.

— Вот и чудно. — Алехандро поднялся, чуть поморщившись. — Тогда поедем со мной, ты поможешь мне выбрать подарки.

Нет, решительно, Эвелин не давала покоя загадочная смерть Риты. Слишком странное это было совпадение, и слишком возбужденным выглядел дон Аугусто, когда она спросила его об этом. Она не сможет обрести душевное равновесие, пока не выяснит этот вопрос!

И Эвелин снова позвонила Кандидо.

— Понимаешь, — сказала она, — я боюсь, что здесь что-то не так. Меня не оставляет ощущение, что Аугусто обманывал меня, когда говорил, что не имеет отношения к этой смерти. Я не могу понять, почему...

— Тебе нужно, чтобы я выяснил все об этой смерти и о том, имеет ли дон Аугусто какое-то отношение к ней? 

— Вот именно. Мне нужно это знать...

— Хорошо. Я принесу тебе все, что можно найти на эту тему. Когда тебе нужна эта информация?

— В общем-то, это не срочно, просто я больше не могу продолжать оставаться в неведеньи...

— Понял, — кратко отозвался Кандидо. — Будет.

Молодой детектив уже отыскал дом, где сейчас жил Аугусто, и теперь направлялся туда. Кандидо думал, что ему не составит труда проникнуть в дом, а там, получив возможность наблюдать и слушать, он точно обнаружит присутствие или отсутствие связи Аугусто с недавним преступлением.

Но его предположения не оправдали себя. Когда Кандидо, проникнув через окно в бунгало, которое занимали люди Аугусто, осторожно крался по коридору, сзади него вдруг раздался шорох. Молодой человек не успел увернуться и получил удар чем-то тяжелым по голове, а потом почувствовал, как чьи-то сильные руки грубо поднимают его и несут куда-то.

Когда он пришел в себя, он увидел, что лежит в небольшой и светлой комнате, связанный по рукам и ногам. Его бросили на холодный пол, и веревки больно врезались в тело, заставляя запястья и щиколотки ныть. Комната чем-то неуловимо напоминала больничную палату. Кандидо обвел взглядом помещение и понял, что на этот раз ему не повезло. Он очень пожалел, что в этот раз оставил кота запертым в своем кабинете, исправить этого уже не мог.

Через некоторое время дверь, скрипнув, открылась, и в комнату вошел высокий человек с мощной фигурой, одетый в серый дорогой костюм и шляпу, бросающую тень на его лицо. Самого лица не было видно под ровным слоем бинтов и пластыря. На его руках были черные кожаные перчатки. Кандидо понял, что это и есть дон Августо.

Он подошел к Кандидо и тронул его носком лакированного черного ботинка.

— Ты кто? Что ты делал в моем доме?

— А че? — нахально ответил Кандидо, поняв, что дон Аугусто не знает, с кем имеет дело. — Ты хозяин, раз уж поймал, так звони копам и сдавай меня, а руки вязать не имеешь права. Это я точно знаю.

Это получилось у него настолько убедительно, что Аугусто поверил ему сразу. Он решил, что имеет дело с мелким воришкой, который решил поживиться чем-нибудь, пользуясь царящим в доме после переезда беспорядком. Аугусто разочарованно поморщился.

— Тебя как зовут?

Кандидо, — не стал отпираться Кандидо.

— И сколько ты надеялся отсюда унести?

Кандидо был зол. Первый раз он прокололся так бездарно. Теперь он должен был выкручиваться, причем выкручиваться так, чтобы об этом не узнали сослуживцы.

Он снизу вверх высокомерно посмотрел на Аугусто.

— Ну, судя по тому, как вы одеты, у меня были шансы вынести отсюда весьма много.

— Мой дом битком набит моими людьми, — иронически заметил Аугусто.

Кандидо презрительно скривился.

— Они все неуклюжие как слоны. А я профессионал экстра-класса!

— Чем ты можешь доказать это? — спросил Аугусто, подумав, что, может быть, есть смысл взять на службу этого паренька, к которому он начал чувствовать определенную симпатию.

— Лежа на полу со связанными руками и ногами — ничем.

— А если я развяжу тебя, ты не убежишь?

— Так ведь весь дом битком набит вашими людьми — издевательски повторил Кандидо слова Аугусто.

Аугусто засмеялся странным хриплым смехом. Потом склонился над лежащим Кандидо и распутал стягивающие его веревки. Глядя, как Кандидо растирает затекшие конечности, Аугусто сказал;

— Так что ты можешь мне показать?

Кандидо сделал хитрое лицо.

— А если вам понравится, вы отпустите меня?

— Более того. Если ты мне понравишься, я предложу тебе работать на меня.

— И будете платить?!

— И немало.

— Правда?! — выражение хитрости на лице Кандидо сменилось выражением восторженности, рази! — Тогда я постараюсь изо всех сил!

Кандидо пружинисто вскочил на ноги, пошатнулся, так как кровообращение еще не восстановилось, но устоял и направился к стоящему у стены сейфу. Поколдовав некоторое время над замком, он театральным жестом распахнул тяжелую стальную дверь.

— И так с каждым, — заявил он. — Я еще не встречал сейфа, который не смог бы открыть.

Аугусто решил устроить ему еще одну проверку. — Скажи, а кто навел тебя именно на мой дом?

— Я сам все сообразил. Бунгало в этом районе города стоит очень дорого, и купить его может только богатый человек. Когда прежние владельцы уехали отсюда, я понял, что им предложили большую сумму денег, иначе они не согласились бы продать дом. А когда я увидел, сколько народу помогает вам переехать, я окончательно убедился, что вы богач. Но, — он пожал плечами и вздохнул. — Мне не повезло.

Аугусто изучающе смотрел на стоящего перед ним Кандидо. Он решил, что, пожалуй, действительно наймет на службу этого сообразительного маленького взломщика и сейчас собирался сказать ему об этом.

— Я согласен взять тебя к себе. Мне нужны умные и преданные люди, как ты.

Его слова прервал звук открываемой двери, и комнату вошли, один за другим, несколько Помощников Аугусто.

Один из них посмотрел на Кандидо и перевел взгляд на своего шефа. Его глаза загорелись восхищением.

— Шеф, я всегда считал вас гением, но сейчас вы превзошли самого себя. Как вам удалось выкурить эту крысу из норы? Этого...

— Какого негодяя? — удивленно спросил Аугусто, и Кандидо тоже непонимающе заоглядывался, пытаясь понять, о ком из присутствующих здесь может идти речь.

— Да вот же он! — закричал бандит, указывая на Кандидо.

Дон Аугусто сразу понял, что Кандидо обманул его.

— Что ты о нем знаешь? — спросил он у бандита.

— Он не дает нам покоя уже два года. Это Кандидо Сантос, частная ищейка. Он упрятал за решетку многих моих друзей.

Кандидо понял, что он разоблачен. Он сразу бросился к окну, намереваясь выпрыгнуть, но один из головорезов ударом кулака успел сбить его с ног.

Визит Кандидо в бунгало окончательно вывел дона Аугусто из равновесия. Он внимательно расспросил знавшего Кандидо наемника и теперь представлял, насколько опасным противником тот был. Он даже позвонил в агентство и выяснил, что Кандидо Сантоса нет на месте. На кого же работал этот мальчишка? Он так ничего и не сказал этим проклятым костоломам. Они слишком легко дали ему потерять сознание. Теперь не узнать, кто же на самом деле послал его сюда. Он работал не на полицию, а со времени своей смерти, он, Артуро д’Анхим был связан только с Марией Лопес и Эвелин. Ах нет, был еще и незнакомец, который отнял у него радость расправы с Хосе Игнасио. Этого незнакомца дон Аугусто тоже ненавидел. Этот красавчик не только покалечил достаточно многих его людей, но еще осмелился ударить его самого. А в нынешнем своем состоянии дон Аугусто особенно остро чувствовал боль. От того же, пусть несильного удара в челюсть, он едва не потерял сознание. Этот красавчик тоже заплатит за все. И так трое: Мария Лопес, Эвелин и красавчик драчун. Эвелин, скорее всего, не представляла собой проблему. А проблемы нужно решать. Она одна знает, что он и Артуро д’Анхиле одно и то же лицо. Этого не должен знать никто. Следовательно, она умрет. Ее деньги и те, что он получил в процессе недавних операций, позволят ему безбедно и спокойно жить... Решено. Ее он постарается убрать достаточно безболезненно — она была неплохим подспорьем в его замыслах. Вот красавчик еще поплачет перед смертью...

Лицо дона Аугусто исказила гримаса то ли ненависти, то ли улыбки. Остается Мария. Времени у него не так много, кто бы его не искал. Тогда все будет проще и грубее. Она сама придет, если у него окажется ее девчонка. А она у него будет. Малютку Лули иногда нянчит Каталина, гуляющая с его Пабло. Пабло и принесет девчонку. Мария приедет к нему, послушав по телефону крики своей дочки.

Вечером Эвелин стояла у окна своей комнаты. Ей было очень грустно от того, что все, что ей было до сих пор понятно и не вызывало сомнений, оказалось вдруг гораздо сложнее, чем она могла себе представить. Сначала знакомство с Изабеллой заставило ее усомниться в правдивости того, что рассказал ей Аугусто. Потом дров в этот костер добавило странное поведение самого Аугусто, и, наконец, эта запутанная история с убийством Риты... Она изо всех сил цеплялась за оставшуюся у нее слабую надежду в том, что все-таки ее мать была убита несправедливо. Она верила, что, будь ее воля, все повернулось бы по-другому, и не было бы тех седых волос, что она нашла у себя утром. Эвелин вдруг осознала, что не может больше оставаться в комнате, ей страстно захотелось действия, быть может, даже губительного для нее самой.

Она быстро привела себя в порядок и вышла. Эвелин любила гулять в одиночестве, хотя, конечно же, понимала, что это совсем небезопасно, однако, намеренно повторяла прогулки раз за разом, желая в который уж раз испытать судьбу... Дурные мысли об Аугусто преследовали ее неотступно, она тщетно пыталась связать их воедино и осознать, в конце концов, что же она должна делать, чтобы узнать правду о своей матери.

Эвелин задумчиво остановилась возле края дороги и неожиданно заметила, что уже не одна. Темнота не позволяла разглядеть незнакомца, но Эвелин чувствовала его недоброе присутствие, а какой-то момент даже увидела его неприятный, хищный профиль. Эвелин шагнула назад и, обернувшись, с ужасом заметила, еще одну фигуру, медленно движущуюся в ее сторону. Теперь нужно было только бежать, хотя Эвелин уже в этот момент осознавала, что поздно, слишком поздно...

Она все же попыталась оторваться от преследователей, те не отставали — теперь их было уже трое, а четвертый, возникнув точно фантом, преградил Эвелин путь.

— Подожди... мы твои друзья! — мягким голосом произнес один из незнакомцев. — Не бойся, мы не причиним тебе вреда, — мужчина, он был бородат, протянул Эвелин руку. Другая же оставалась у него за спиной.

— Кто вы, что вам нужно от меня? — Эвелин старалась говорить уверенно, но выходило наоборот.

— Все еще боишься нас, это лишнее. Думаю, нам просто нужно поговорить.

Мужчина улыбнулся,

Из Коста-Рики Мария возвращалась под сильным впечатлением ужасного разговора. Президент фирмы, с которым они столько лет были почти приятели, теперь жестко и доходчиво объяснил ей, что не может до бесконечности ожидать ее поставок, даже из самых искренних и добрых чувств. Марии пришлось выслушать, что после болезни она окончательно утратила и чутье и работоспособность, и что ей лучше всего отойти от дел, чтобы не разориться окончательно.

— У вас очень сильные конкуренты, а вы прекратили развитие... Поверьте мне, на вашем месте я бы ушел сам, пока не потерял все...

Он как-то так странно посмотрел на нее и выражение его лица тоже было странным. Снова и снова повторял он ей одно и то же и в глазах его были жалость и страх.

— Сеньора Мария, поверьте моему, опыту, уходите из бизнеса. Вам не выстоять.

— Хватит, — она тогда оборвала его, резко поднявшись. — Я не уйду из бизнеса и я справлюсь. Это временные трудности. И не надо меня учить делать дела. Повернулась и вышла, а теперь жалела, что не дала ему договорить. Как он там сказал: «Вам не выстоять против...» Против кого? Она считала, что у нее нет врагов, только соперники, которые, побежденные в честной борьбе, один за другим падают к ее ногам. И тоже не становятся врагами. Но слова человека, столько лет работающего вместе с ней, и хорошо ее знавшего не шли из головы.

«Бизнес — это не женское дело, сеньора Мария, а вы еще не поправились, а уже вновь взялись за дела. Не заставляйте тех, кто восхищался вашим умом и талантом столько лет, превращаться в ваших же недоброжелателей. Сверните дела. Скорее сверните дела».

Почему он так говорил, так настаивал на этом... Она уже поняла, что вели себя неправильно, но, хлопнув дверью, отрезала себе и путь и отступленние. Теперь она не может вернуться и попросить его договорить.

«Вам не выстоять против...» А если сделанного не вернешь, то стоит ли так расстраиваться. Мария посмотрела на часы. Скоро уже совсем скоро она будет дома... А там Лули, Хосе Игнасио, Мариита... Все ее родные. Лули — доченька. Когда рос Хосе Игнасио, она была еще слишком молода, чтобы любить своего сына так, как любит сейчас. Ей нужно было работать, чтобы он смог выжить... И он выжил и вырос... Ее Хосе Игнасио. А Лули вся сейчас принадлежит ей. И когда она брала дочку на руки, осторожно прижимала к себе и целовала нежные волосики, маленькие ушки, все ее личико, то волна безудержной нежности и тепла смывала боль всех утрат. Лишь в эти мгновения ее печаль и усталость исчезали, и счастье возвращалось вновь. Так будет и на этот раз, когда она вернется домой. Мария Лопес опять посмотрела на часы. Скоро она будет дома.

Судьба была жестока к Марии Лопес как к человеку, но как к предпринимателю, ей не приходилось сталкиваться ни с одним поражением. Спокойной и гладкой, пусть и нелегкой, были ее дороги к успеху. Глядя на осенний Париж из окна своего кабинета, граф де Аренсо не мог отвлечься от мыслей о Марии Лопес. Приехала дочь, и, казалось, привезла с собой воспоминания. И новая волна тоски по этой чудесной женщине нахлынула на графа. Чтобы справиться с ней, он обычно энергично брался за дела.

Но за этот год, когда он остался один, уже не однажды приходила ему в голову мысль — для кого он делает все это. Изабелла выросла и улетела из гнезда. Теперь у нее своя семья. Внуки — когда-то они еще будут. Да и потом он еще слишком молод, чтобы тешить себя радостью от возни с внуками. Остается работа, но работа ради работы, ради денег казалась ему бессмысленной.

Мария... Он обернулся и посмотрел на разложенные бумаги. Одни только мысли, что он что-то делает для нее, придала ему столько сил, сколько он в себе и не подозревал. Чтобы помочь ей, он уже много дней почти не выходил из кабинета. Мария Лопес слишком близко подошла к своему поражению, чтобы он мог не торопиться. По сути дела, даже после многих лет работы в большом бизнесе, после успешного выхода на мировую арену она оставалась все такой же доброй и доверчивой, какой, вероятно, была, когда шила на своей швейной машинке в доме маэстро Виктора. И сейчас за внешностью блестящего модельера и неотразимой светской красавицы скрывалось по-прежнему нежное и такое ранимое сердце. Она никогда не сталкивалась с тем, что ради денег мужи обманывают жен, друзья превращаются во врагов, матери убивают детей, что покупается и что продается в этом мире почти все. Она не знала, как часто разорившиеся бизнесмены нажимают на курок или исчезают с чужими деньгами, инсценировав разорение. Она не знала, не сталкивалась с этим. Жизнь наносила ей всякие удары, но не втаптывала в грязь. И он не допустит, чтобы грязь коснулась хотя бы края платья его сказочной королевы. Граф грустно усмехнулся своим чувствам, потом мысленно пожал плечами. Пусть она никогда ничего не узнает, пусть даже не догадается, как близка была она к полному краху своего дела. Пусть просто будет счастлива. А он теперь больше не позволит случится ничему подобному. И пусть он будет не рядом с ней, впредь он будет отсюда, издалека, осторожно следить за всеми ее делами, чтобы вовремя поддержать, не дать оступиться, уберечь от неверных шагов. Больше она никогда не подойдет так близко к краю пропасти даже если совсем не вспомнит о его существовании.

Като вынесла Лули в сад. День был солнечный и теплый. Она посадила девочку на скамейку, нарвала для нее букетик цветов и села рядом. С утра малышка была спокойна, и теперь она улыбалась, перебирая цветы и произнося что-то, понятное только ей. Сначала она разложила цветы по скамейке, а потом принялась обрывать с них лепестки. Като же просто грелась на солнышке, предаваясь мечтам о влюбленном в нее Пабло и поглядывая на девочку. И тут — легок на помине — явился Пабло. Он явно обрадовался, застав Като одну.

— Здравствуй, милая, — сказал он ей нежно, бросив внимательный взгляд на девочку, увлеченно возящуюся с цветами. — В доме есть кто-нибудь?

— Здравствуй, Пабло. Дома только сеньора Изабелла с Мариитой и сеньорита Эвелин. — Ей не показалось странным, что Пабло спрашивает об этом, любовь к нему ослепила ее.

Он присел на скамейку рядом с ней и обнял ее за талию, пользуясь тем, что за густой зеленью их не могли увидеть из окон виллы. Като не особенно возражала против его объятий. Скорее для виду. Но когда он попытался ее поцеловать, она оттолкнула его. Он встал и, крадучись, подошел сзади.

Като сделала вид, что не заметила это. Он снова обнял ее и начал целовать ей затылок, потом резким движением закрыл ей лицо платком с каким-то странным запахом. Она не успела даже вскрикнуть. Пабло осторожно отпустил ее и посадил так, что издали можно было подумать, будто ее разморило на солнышке и она уснула. Потом осторожно взял девочку на руки и быстро, не оглядываясь, вышел из сада. На улице, за углом его ждала машина. Он сел в нее и, резко сорвавшись с места, автомобиль помчался по направлению к центру города.

Очнувшись, Като долго не могла сообразить, что же произошло. Уже наступил вечер. Она уснула? А где же Лули? И в ужасе кинулась в дом.

— Сеньора Изабелла, сеньора Изабелла!

Встревоженная Изабелла вышла из комнаты, держа на руках Марииту.

— Что ты кричишь, Като, что случилось?

— Сеньора, я не виновата, я не помогала ему... Клянусь вам!

— О чем ты, Като?

— Сеньора Изабелла, Пабло украл Лули, — дрожащим голосом проговорила девушка.

— Что?! Повтори!

— Пабло украл Лули, — она горько зарыдала.

Изабелла сунула ей в руки Марииту.

— Держи. И никуда не уходи, — и бросилась к Эвелин,

Эвелин трясло, как в лихорадке. Она замерла у окна, прислушиваясь то к телефону, то к улице. Алехандро все не было и не было. Рядом сидела Изабелла.

— Знаешь, я очень боюсь, что с ним что-то случилось. Этот дон Аугусто очень опасен и способен на что угодно.

— Подожди, вечером придет Хосе Игнасио, и я поговорю с ним.

— Я так боюсь, так боюсь за Алехандро.

— Но, может быть, у него нет возможности что-либо сообщить.

— А вдруг его убили? Или ранили, и он лежит где-то без всякой помощи?

Честно говоря, Изабелла была рада, что Хосе Игнасио сейчас будет рядом с ней, и, в то же время, ей было стыдно за эту радость. Хорошо, что Эвелин об этом не знала.

— Подожди, может быть, все не так уж страшно, — утешала она девушку.

— Господи, — с тоской проговорила Эвелин- — Хоть с ними ничего не случилось.

— He волнуйся, Алехандро способен постоять за себя.

— Ну, мало ли, что может произойти...

— Да не волнуйся, Эвелин, подожди, может быть, он просто еще не разобрался со всем этим, — и подумала: а если и правда, не дай Бог, что случилось? С Алехандро у нее были прекрасные отношения, она относилась к нему как брату и, естественно, ее не могла не волновать его судьба.

 И Лули, маленькая девочка, где же она?

— Я не могу больше ждать, — внезапно решившись, произнесла Эвелин, — Ведь это я во всем виновата. 

— Что ты такое говоришь?

— Правду. Я встретилась с Аугусто три месяца назад...

Она рассказывала, рассказывала все, не скрывая ничего, не замечая, как бледнеют лица Изабеллы и подошедшего Хосе Игнасио.

— Но я не знала, клянусь жизнью, не знала, что на самом деле все по-другому! И я не знала» что он задумал, правда, не знала.

Изабелла и ее муж молчали. Затем Хосе Игнасио решительно сказал:

— Я позвоню в полицию, — и он набрал номер капитана Орнеласа, расследовавшего гибель Риты. Он внимательно выслушал Хосе Игнасио.

— Надо было позвонить сразу же, — сурово сказал капитан. Никуда не уходите, сейчас я подъеду. И никакой самодеятельности!

Операция шла уже четыре часа, и даже сейчас никто не мог сказать, есть ли у Эвелин хоть какой-то шанс на жизнь. Пуля прошла слишком близко от сердца... а уже через два часа врач, вышедший из операционной, сказал Хосе Игнасио и Изабелле:

— Плохо, она совершенно не борется за жизнь.

Алехандро не знал всего этого, он только чувствовал, что пока она жива. Он с трудом уговорил врачей подождать вводить ему наркотики, и хотя боль была ужасной, тоже ждал исхода операции. Почему-то, как в бреду, он был уверен, что в тот миг, когда он заснет, смерть остановит ее сердце. Когда он заснет... если он заснет, навсегда погаснут изумрудные огни и для него жизнь потеряет смысл. Он вдруг отчетливо понял это. Если Эвелин умрет, его сердце умрет вместе с ней. Нет, он не будет кричать, рвать на себе волосы, умирать на ее могиле. Просто, если она умрет, в жизни не будет смысла... Странное чувство... Он судорожно вздохнул — дыхание тоже причиняло боль. Час, еще час. Казалось, время застыло, казалось, часы остановились. Медсестра, заглянувшая в его палату, в очередной раз сообщила:

— Все без изменений.

Но он и так чувствовал, что она пока жива и что ее жизнь по-прежнему висит на волоске.

Серый рассвет просачивался в окна центральной больницы Мехико. Хосе Игнасио тихонько рассказывал жене о ночных событиях. Лули спокойно спала на вилле «Мария» в своей кроватке. Днем должна была вернуться Мария, еще не знавшая ничего. А за дверями операционной врачи боролись за жизнь раненой девушки. Они делали все возможное. Впрочем, невозможное они тоже делали... но девушка не хотела им помочь. Она не хотела жить. Опекунский совет, управляющий компанией «Осанаи», в полном составе летел в Мексику. Они очень боялись опоздать. Алехандро по-прежнему отказывался от лекарств. Час, еще час. Исчезла туманная рассветная дымка, небо из серого стало голубым, утренние улицы осветило солнце. Операция продолжалась.

Изабелла спала, положив голову на колени Хосе Игнасио. Прислонившись к спинке дивана, дремал и ее муж. Алехандро не спал... Он слишком боялся потерять Эвелин.

Наконец, из операционной стали выходить хмурые врачи. Один из них направился в сторону

Хосе Игнасио. Разбуженная Изабелла, подняв голову, с испугом смотрела на его недовольное лицо.

— Операция закончилась. Вашу подругу повезли в реанимационное отделение.

— Она жива?

— Пока да. Но несмотря на то, что операция закончена успешно, и пулю удалось извлечь, девушка может умереть в любой момент. Она, как бы объяснить поточнее, не борется за свою жизнь. Я бы сказал даже, что она хочет умереть... Ну ладно, там посмотрим. — И он устало зашагал вслед за своими коллегами.

Хосе Игнасио и Изабелла поднялись. Нужно было возвращаться домой, нужно было рассказать Марии, что произошло в ее отсутствие и что значило все произошедшее ранее. Рассказать и о том, как самоотверженно пыталась она спасти малышку Лули. Но почему она тогда сказала, что у нее были причины поверить Артуро. Они ничего не сказали ей, они все слишком и сразу возненавидели эту девушку, свалив на нее всю вину этого чудовища Д‘Анхиле. И что могло связывать маленькую японскую миллионершу с этим чудовищем... На все эти вопросы ответа просто не было,

Хосе Игнасио закончил свой ужасный рассказ. Мария потрясенно смотрела на него, крепко прижимая к себе Лули.

— Мама, мама, мама, — смеялась девочка. Ее маленькие ручки, крепко ухватившись за длинные пряди ее черных волос, довольно сильно тянули за них.

— Значит, Артуро д‘Анхиле мертв...

— Да, мама, я видел это сам. Я бы не узнал его, если бы не голос. Этот голос я помню с детства, да и теперь вряд ли смогу забыть. Он был совсем безумен, мама...

— Хосе Игнасио, у тебя замечательный брат. Я обязана ему уже тремя жизнями, которые дороже, чем моя. Ты, Мариита, теперь Лули...

— Я горжусь тем, что мы не только братья, но и друзья.

— У него никого нет на свете, Хосе Игнасио...

— А мы, мама...

— Да, мы теперь навеки у него в долгу. Хотелось, чтобы он был счастлив. Хосе Игнасио, скажи мне, сможешь ли ты позаботиться о Лули, если со мной что-нибудь случиться.

— Что ты говоришь, мама!

— Нет, ничего, сынок. Я просто очень устала, вот и лезут в голову всякие глупости. Конечно, все будет хорошо.

— Мама, а что ты скажешь про Эвелин?

— Она преступница и должна ответить перед законом.

— Но капитан Орнелас говорит, что если она в чем и виновата, так это в том, что верила мерзавцу Артуро и давала ему деньги...

— Не будем об этом, Хосе Игнасио. Эта девушка обманула наше доверие, она лгала всем нам, на ее деньги Артуро покупал своих бандитов. И все это без малейшего повода с нашей стороны... Она преступница, независимо от того, что скажет закон.

— Но ведь она пожертвовала жизнью, пытаясь спасти Лули.

— Ну и что, она просто пыталась хоть немного оправдаться в глазах капитана Орнеласа.

— Что с тобой, мама. Ты всегда была такой доброй, а сейчас...

— Эта девчонка не пожалела меня, Хосе Игнасио. Почему я должна думать о ней хорошо? Но хватит об этом. Лули пора укладывать спать.

— Лули, — согласилась малышка. Она очень не любила, когда взрослые кричат, размахивают руками.

— О боже, как я устала! — думала Мария, возвращаясь домой из клиники после разговора с Алехандро. — Будет ли когда-нибудь всему этому конец? Нет, я не хочу больше видеть эту девушку... Виктор... Рита... Теперь эта девушка навсегда связана для меня с этим ужасом... Я не спрошу с нее ни за что, только пусть больше не появляется мне на глаза. Но зачем, зачем ей нужно было все это, зачем она связалась с Артуро д’Агехиле, что плохого ей сделал кто-то из нас? Эта мысль не давала Марии покоя...

В доме Марию встретила Като.

— Сеньора Мария! Вам звонила донья Флоренсия!

— Из Японии? Что-нибудь случилось с доном Густаво?

— Да нет же, они в Мехико, в доме сеньора дель Вильяр... Сеньора Мария, донья Флоренсия просила вас срочно позвонить ей...

Удивленная Мария набрала номер телефона дона Густаво.

— Мария, если можешь, срочно приезжай! — взволнованным голосом сказала ей Флоренсия. — Густаво нужно поговорить с тобой об одном важном деле!

Вздохнув, Мария поспешила к дону Густаво дель Вильяр.

В его доме, когда она появилась там, царила обстановка приезда. Сам дон Густаво ждал Марию в своем кабинете. Ходить он еще не мог, и поэтому она застала его сидящим в кресле на колесах. Ноги его были заботливо укутаны пледом. Мария поразилась, как сильно он изменился: прибавилось морщин, держался старик не так прямо и уверенно, как раньше, и волосы его стали белыми, как снег. Но дон Густаво так, же гордо держал свою серебряную голову, и в глазах его по-прежнему светился ясный ум и молодая душа. Флоренсия была здесь же, она сердечно поздоровалась с Марией, предложила ей присесть.

— Мы только вчерашним вечером прилетели из Японии в Мехико, — объяснила она, — а до тебя, Мария, дозвониться не смогли…

— Мария... — голос дона Густаво звучал непривычно тихо и слабо. Он говорил медленно и осторожно, словно боялся уронить каждое слово. Еще бы — он лишь недавно начал говорить после второго удара. И хотя доктора в один голос твердили, что шансов выжить и встать на ноги у него крайне немного, дон Густаво медленно, но верно шел на поправку. Но сейчас он был сильно взволнован, и Мария видела это.

— Что случилось, дон Густаво? — мягко спросила она, — почему вы так поспешили с возвращением?

— Мария... Хосе Игнасио рассказал мне все...

— Что «все»? — удивленно переспросила Мария, не поняв, что же дон Густаво имеет ввиду: за последнее время произошло столько событий!

— Про девочку... и про Артуро...

— Но Лули в порядке... — не поняв, о ком он говорит, сказала Мария, но тут вмешалась Флоренсия:

— Два дня назад дон Густаво разговаривал по телефону с Хосе Игнасио, и Хосе Игнасио рассказал ему, что произошло в последние дни. И про девушку из Японии, что оказалась замешана в это дело...

— Мария... — снова заговорил дон Густаво. — Это я во всем виноват.

— Вы? — совсем уже ничего не поняла Мария.

— Я… чуть не задушил ее... тогда, в отеле... после презентации...

— Вы — задушили?

— Да. Мне показалось, что это Лорена восстала из ада, чтобы вновь мучать нас, я бросился на нее и едва не задушил бедняжку...

— Но почему, дон Густаво?

— Потому что она — ее дочь!

— Как?! — Мария не верила собственным ушам. Все вокруг перевернулось и никак не могло встать на свои места. Дочь Лорены? Невероятно. Опять Лорена. Почему это имя стало роковым для Марии и ее семьи? И потом — у Лорены ведь не было детей, кроме Лауры...

— Но как? — только и смогла выговорить потрясенная мария.

Дон Густаво грустно улыбнулся:

— Это был внебрачный ребенок. О ней не знал никто, даже я. Все, что я знаю, рассказал мне позавчера твой сын.

— Опять Лорена, — Мария закрыла лицо руками.

— Подожди, Мария, — голос дона Густаво зазвучал увереннее. — Девочка не знала ничего о своей матери. Он отдал ей метрику перед смертью. Она не знала ничего, кроме имени. — дель Вильяр. И она пришла ко мне, а я... прости меня, Мария!

— Но, дон Густаво, почему вы просите прощения?

— У меня помутился разум... Наверное, она приняла меня за чудовище или за слабоумного... И после того, что произошло, она могла поверить всему, чему угодно. Артуро д’Анхиле обманул ее и использовал, как орудие мести... Теперь, если она умрет, это будет на моей совести; точно так же, как и те несчастья, которые обрушились на всю твою семью... — голос дона Густаво пресекся и он отвернулся к окну. Мария молчала, пораженная. Так вот в чем дело!

Так вот почему девушка стала жертвой преступного плана Аугусто! Да, именно жертвой, потому что не хотела никого убивать, и сама теперь находится на грани жизни и смерти! Мария представила себе одинокого, осиротевшего ребенка, напуганного, обманутого, вместо материнского тепла получившего кошмарную историю об ужасных злодеяниях, погубивших ее мать... Щеки Марии вспыхнули от стыда. Разве эта девочка виновата в том, что происходило между Марией и Лореной дель Вильяр, между Марией и Артуро д’Анхиле?.. разве эта маленькая сирота виновата в том, что ее втянули в эту страшную игру? Ведь девушка бросилась на пистолет Артуро, чтобы спасти ее, Марии, дочь, и сейчас умирает, поняв, что была жестоко обманута. И Мария отказала ей в прощении, тем самым отнимая у нее надежду и желание жить. Ведь в душе девочка и так казнила себя за все, что случилось... И теперь из-за собственной гордости Мария становилась ее убийцей.

Марии стало страшно. «Боже, — подумала она, — если я и впрямь такова, значит, я заслуживаю всего, что получила!» Ей снова вспомнилась Лаура и собственное упрямство. Почему дети Лорены должны расплачиваться за свою мать? Нет! Она не допустит, чтобы Эвелин умерла!

— Спасибо вам, дон Густаво, — сказала Мария. — Вы открыли мне глаза!

Старик все еще сидел, отвернувшись к окну. Когда он посмотрел на Марию, глаза его были влажными. Флоренсия держала его темную морщинистую руку в своих ладонях, и что-то приговаривала одними губами.

— Мария, — сказал дон Густаво, и в глаза его Мария увидела страдание. — Мария, скажи ей, что мы — ее семья, что мы не сердимся на нее, что мы ее любим... Быть может, ей станет лучше...

— Да, — твердо сказала Мария. — Я сейчас же поеду в клинику. Не волнуйтесь так, дон Густаво. Она обязательно выздоровеет.

Мария чмокнула старика в щеку и, распрощавшись, поспешила в клинику. Что ж, пусть все ее труды, ее фабрика, все, что она достигла многолетним трудом, идет прахом. Это не значит, что она, Мария Лопес, потеряла свое сердце. Пусть эта девочка останется жива, ей не за чем платить за ошибки старших. Пусть хоть те, кто молоды, будут счастливы...

Белые стены, белый пол, яркие лампы дневного света. В сопровождении медсестры Мария Лопес быстро шла по коридору.

После разговора с доном Густаво все перевернулось в ее душе. Понимание случившегося обрушилось на нее, принося невыносимую боль. Как она могла быть так слепа и жестока. Ее просили врачи, сын, Алехандро, но она, замкнувшись в своей беде, не слышала их. Она приводила в порядок дела, готовилась продать виллу «Мария», но не думала об умирающей девочке, которая ее ждала. Звала, чтобы попросить прощения. Прощения просил и дон Густаво... А если девочка умрет из-за того, что она, Мария, не пришла вовремя... как она сможет тогда смотреть людям в глаза. Палата. Целая стена приборов, контролирующих все, что подается контролю. Белая кровать. Лицо Эвелин тоже казалось совершенно белым. Мраморная маска страдания в обрамлении черного шелка волос... Даже дыхание было незаметно. Как она была молода и прекрасна! В прочем, почему была. Она, Мария, сделает все возможное, чтобы эта девочка, пришедшая после смерти своего отца к отцу своей матери и пережившей такой ужас, осталась жить. Мария опустилась на стул, предупредительно пододвинутый сестрой. Теперь и она ощутила присутствие смерти. Та стояла уже совсем близко от этой кровати. Мария ласково коснулась своей рукой тонкой руки Эвелин.

— Тиэко, девочка...

— Она не слышит, она в глубокой коме, — сестра говорила шепотом.

— Я все знаю. Я прощаю тебя, девочка и сама прошу у тебя прощения за дона Густаво, за то, что не пришла к тебе сразу. Но ты обязательно поправишься, мы все очень этого ждем. И я, и Изабелла, и дон Густаво, твой дедушка. Он не со зла обидел тебя, девочка. Он старый человек, а твоя мать причинила ему страшную боль. И ему показалось, что ты — это она. Но ты совсем другая, ты нежная, добрая и доверчивая. Я знаю, как ты старалась спасти мою Лули, как из-за Алехандро не побоялась полиции. Ты очень мужественная. Так не сдавайся, не умирай. Ты больше никогда не будешь одна, у тебя будем все мы... И твой дедушка очень хочет, чтобы ты простила его. Он очень виноват перед тобой, но очень раскаивается. У него ведь тоже нет кроме тебя ни детей, ни внуков. Никого. Ты нужна ему, Тиэко. И ты нужна Алехандро. Он любит тебя, малышка, по-настоящему любит. Не лишай себя всего этого, не умирай.

Марии казалось, что в теле девушки осталась всего лишь одна маленькая искорка жизни, и ей надо найти эту искорку, пробиться к ней сквозь смертельный холод, не дать ей погаснуть. Неужели поздно, неужели никто и ничто уже не сможет помочь? Нет, надо попытаться! И Мария повторяла то, что так надеялась услышать Эвелин. «Я простила тебя, девочка. Только живи».

Теперь Мария приходила к ней каждый день. Она садилась на стул у кровати и тихонько рассказывала девушке о своей жизни. Почему-то Марии казалось, что Тиэко слушает ее. Во всяком случае, она уже не чувствовала, что смерть здесь, рядом, когда входила в палату к девушке. И почему-то Мария была уверена, что Тиэко не умрет, не дослушав ее рассказа. Поэтому она как бы снова переживала всю свою жизнь и не скрывала ни ошибок, ни сомнений. Все было... Шли дни. Близился суд. Никто из близких Марии не подозревал об этом. Она как всегда все взяла на себя.

А Эвелин уже не умирала. Более того, в ее состоянии наметились какие-то прогрессивные сдвиги. Конечно, до полного выздоровления было еще далеко, но... Медики называли это чудом. Одновременно с Тиэко-Эвелин на поправку пошел и Алехандро.

Как бы ни было тяжело Марии, она все же продолжала заботиться о своих близких. Однажды она случайно услышала разговор Романа и Чучо.

— Папа, как плохо жить без мамы, — заявил Чучо.

— Да, сынок, мне тоже очень-очень плохо без мамы, — печально ответил ему Роман.

— А она больше никогда-никогда не придет?

— Нет, малыш, мама не придет.

Мария вошла в комнату. Роман держал Чучо на коленях и гладил по голове.

— Я хочу поговорить с тобой, Роман.

— О чем?

— Извини, но я услышала ваш разговор. Я подумала, что тебе, наверное, очень тяжело находиться здесь, где все напоминает о счастливых временах. Может быть, вам с Чучо стоит отправиться в какое-нибудь путешествие.

— Спасибо, Мария, за твою заботу о нас, но тебе нужна моя помощь, я не могу тебя сейчас оставить.

— Нет-нет, спасибо, Роман. Со мной останется Хосе Игнасио. А вам с Чучо больше нужен сейчас отдых.

— Спасибо, Мария. Но обещай мне, что, если тебе понадобится моя помощь, ты сразу же дашь мне знать. Хорошо?

— Обязательно, Роман.

— Папа, мы поедем далеко? — осведомился Чучо.

— Да, сынок, далеко. Через несколько дней они уехали.

Наконец состоялась скромная свадьба: Ана стала женой Рейнальдо. Речь о том, что пора бы им пожениться, завела Мария. После смерти Виктора и Риты Ана даже не могла заставить себя заговорить на эту тему. Рейнальдо же терпеливо ждал решения своей невесты, хотя ему и начинало казаться, что она не совсем желает связывать себя узами брака.

— Вы и так слишком затянули со свадьбой, — Мария говорила решительно. — С Аной я еще поговорю, но тебе, Рейнальдо, надо взять инициативу на себя. Я боюсь, что она не верит в то, что ты ждешь ее решения, а тоже вроде тебя сомневается в том, что ты хочешь жениться. И вот еще что... после свадьбы отправляйтесь куда-нибудь путешествовать. Этот дом, — она обвела взглядом стены гостиной виллы «Мария», — помнит слишком много горя. А вдвоем подальше отсюда вы сможете стать по-настоящему счастливыми. 

— Но, Мария, как я могу оставить тебя в такое трудное время. Твои дела... 

Мария махнула рукой.

— Бог с ними, с делами. Счастье важнее. Да и потом, вы же не навсегда уезжаете.

— Нет, нельзя, ты и так потеряла слишком много...

— Рейнальдо, у меня почти не осталось внешних рынков, я знаю. Только Мексика и Франция. Но тут мои позиции достаточно устойчивы. А во Франции, — она замолчала, почему-то вспомнив графа де Аренсо, его бескорыстную, искреннюю преданность ей. — Во Франции никто не разорвал с нами ни одного контракта. Начинать же новых дел в твое отсутствие я не собираюсь...

— Правда?

— Конечно. Потом мы вместе начнем заново завоевывать мир... — он не заметил, с каким трудом дается ей эта ложь, как она устала. Рейнальдо был слишком счастлив. В тот же день Мария поговорила с Аной, и та приняла его предложение, настояв только, чтобы не было слишком шумного торжества.

— Мы уже не так уж и молоды. — Ана немножко кокетничала.

Они не догадывались, что, зная о своем неминуемом разорении и судебном процессе, Мария Лопес просто торопится устроить судьбу близких ей людей. Они не должны пострадать. Их не должна коснуться ее беда. Порадовало ее и известие о помолвке Диего — она вспомнила эту девчушку, чем-то неуловимо напоминавшую ей Лауру. Что ж, Диего не создан для одинокой жизни, и все это время с тех пор, как Маргарита перебралась в город, Мария беспокоилась о своем младшем братце, зная его порывистость и доверчивость. Ну, теперь все будет хорошо, а то, хоть Хасинто и приглядывал за братом, но жил-то все равно своим домом и заботами...

Все вокруг, казалось, нашли свое счастье и только ей, Марии, предстояло в одиночку встретить поражение. На мгновение мелькнула мысль о смерти, но она тут же прогнала ее. Нет. Это слабость. Она раздаст долги, выйдет из тюрьмы. У нее есть дочь — смысл ее жизни. Одиночество. Как это больно. Между Марией и счастливыми близкими словно стояла незримая, но прочная стена, которую они, ослепленные своим счастьем, просто не замечали. Им всем казалось, что если судьба так щедро одарила их, то она благосклонно улыбается и всем остальным. Мария держала себя в руках, не давая своему ужасу перед предстоящими событиями вырваться на свободу. Лули — ее счастье, чудо, лекарство от всех бед. Девочка теперь спала не в детской, а в спальне матери, и это давало душевный покой им обеим. Девочка больше не плакала по ночам. А Мария, глядя на спящую дочурку, находила в себе силы и мужество спокойно прожить еще один день.

Пока Эвелин с Алехандро лежали в клинике, которую содержал очень известный и уважаемый в мире медицины Андриан Торокко, Кандидо быстро выздоравливал. Наконец, настал день, когда его выпустили из больницы, и он в сопровождение своего верного кота примчался к Эвелин.

Впрочем, сопровождал его не только кот. Дело в том, что Кандидо никогда не приходило в голову поинтересоваться, кто же на самом деле его любимец — кот или кошка. И поэтому он до глубины души был поражен, когда его любимый Аугусто принес ему шестерых серых громко орущих котят. Тяжело вздыхая, Кандидо торжественно переименовал Аугусто в Аугустину и смирился с присутствием кучи орущей малышни.

 Таким образом, Кандидо явился навестить Эвелин в сопровождении целой свиты из семи кошек. Эвелин была очень рада снова увидеть своего друга, и они долго разговаривали о разной чепухе.

Когда Кандидо уходил от нее, он наткнулся на поджидающего его у двери Алехандро. Тот был очень решителен и мрачен.

— Надо поговорить.

Они отошли к окну и Алехандро тяжело уставился на собеседника. Кандидо сквозь новые очки радостно смотрел на него.

— Я люблю Эвелин, — агрессивно заявил ему Алехандро.

— Правильно, — авторитетно заявил в ответ Кандидо. — Она того стоит! Замечательная девчонка!

Алехандро непонимающе смотрел на него.

— А ты?

— Что я? — не понял Кандидо. И тут же расплылся в широкой улыбке. — А, понял. На свадьбу! Конечно, приду. И я подарю вам, — он засмеялся в восторге от своей идеи. — Я подарю вам одного из своих котят! Так мы окажемся связаны родственными узами!

Алехандро, наконец, понял, что Кандидо и Эвелин не связывает ничего, кроме глубоких дружеских чувств, и, улыбнувшись в свою очередь, крепко пожал ему руку.

Этим холодным и ясным осенним днем графа де Аренсо разбудил телефонный звонок. Обычно в такую рань его не беспокоили, но этого сообщения он ждал всю ночь. И оно чуть было не опоздало. Именно сегодня контракты, заключенные Марией Лопес с разными фирмами разных стран перед подачей в арбитраж должны быть отданы на экспертизу. А потом, если он не успеет, будет суд. Но он успеет. У него есть только сегодняшняя возможность получить ее бумаги и он ее использует. Он ждал именно этого дня. Он даже не лег в постель, так и дремал в кресле в кабинете рядом с компьютером, факсом и бумагами. Он ждал, и сообщение успело прийти вовремя. Граф помолчал несколько минут, потом пригладил волосы и взял телефонную трубку.