После недолгих раздумий я решил — черт с ними с японцами. Прятаться больше смысла нет. Один черт Хондзё узнает о случившемся. А вернее, кто именно лишил его отряда казаков. Так даже лучше. Поэтому велел семеновцам собираться.

Перво-наперво надо было связать Красильникова и заткнуть ему рот. Эта настырная сволочь пришел в себя и упорно пытался высказаться, но слушать его не было ни малейшего желания. Тут даже казаки проявили больше рвения, чем я. Подозреваю, они уже мысленно парились в бане, ели вкусный борщ и спали в тёплых постелях.

Зубов, коего я, наконец, запомнил и для себя определил, притащил моток веревки от печки, швырнул его на нары. Красильников дёрнулся, попробовал встать. Ему не дали. Сразу четыре руки легли ему на плечи, придавили обратно.

— Ефим Данилыч, — высказался один из белогвардейцев в сторону урядника. — Чего с ним нянчиться? Вывести за барак да и порешить. За то, как он с нами поступил, разговору никакого быть не может.

Остальные казаки загудели одобрительно.

Никифоров пока молчал. Стоял, наматывая конец веревки на кулак, и смотрел на бывшее начальство сверху вниз. Лицо у него было спокойное, а вот кулак сжимался и разжимался сам собой.

Я понял — снова пора вмешаться. Иначе через минуту решение примут без меня, а мне такое не подходит.

Дело вовсе не в том, что жалко Красильникова. Вообще ни разу нет. Во-первых, выстрел услышат японцы. А во-вторых, даже если казаки грохнут есаула колюще-режущим, оставить после себя труп вместо отряда в полсотни душ — это, конечно, шутка знатная, но совершенно ненужная.

— Не марайте руки, господин урядник, — произнёс я негромко.

Никифоров обернулся, посмотрел мне в глаза, а потом невозмутимо поинтересовался:

— Это отчего же?

— Оттого, что с вашим есаулом разберутся теперь японцы. Он им больше не нужен. И более того — опасен для них. Слишком много знает. В частности, кто платил, за что и через кого. Думаю, жить господину Красильникову осталось меньше суток.

Семёновцы переглянулись, одобрительно загудели. Им пришлось по душе, как их новый работодатель разрулил ситуацию.

Я подошёл к есаулу, наклонился к нему.

— Матвей Кузьмич, а ведь всё могло сложиться иначе, — говорил тихо, мои слова предназначались только Красильникову. — Не будь вы таким упёртым кретином, у вас было бы и довольствие, и еда, и будущее. Стоило всего лишь в самый первый раз не нападать на лесопилку, а прийти ко мне и поговорить.

Красильников попытался подняться, но его тут же снова дёрнули назад.

— В сторожку ведите, — велел Никифоров Зубову и ещё двоим казакам. — Обездвижить, дверь притворить. Печку не гасите, пусть в тепле сидит.

Последнее он добавил без всякой издёвки. Просто сказал как есть.

Есаула подхватили под мышки и поволокли на улицу. Правда, предварительно все-таки связали руки и заткнули какой-то вонючей тряпкой рот. Чтобы не начал орать и звать на помощь. Красильников уже даже не упирался. Он прекрасно слышал мои доводы про японцев и хорошо понимал — я прав. Жить ему осталось очень мало. Правда, перед самым выходом ухитрился обернуться и посмотреть мне в глаза.

Взгляд его в этот момент был молящий и виноватый. Если бы не кляп, думаю, начал бы просить о милости. Вопрос в том, что милости нет и не будет. Я не стал убивать его своими руками и не дал казакам, но это вовсе не значит, что пожалел. Свои грохнут есаула быстро. А японцы… не знаю, не знаю…

Думаю, майор Хондзё отыграется на бывшем партнёре за все сорванные операции. Чисто выместит злость.

Урядник постоял ещё секунды три, глядя вслед Красильникову. Потом повернулся ко мне.

— Ваше сиятельство. А с деньгами как поступим?

— С деньгами? — Я глянул на пять тысяч, которые по-прежнему лежали на нарах. — Мы к этим добавим ещё немного.

Шагнул вперёд, вытащил из кармана мешочек с серебром, шлёпнул его сверху. Потом сунул руку внутрь ватника, дёрнул подкладку в том месте, где она была пришита некрепко, и достал свою заначку в иенах. Добавил к серебру.

— Эти деньги, Ефим Данилыч, теперь ваши. В довесок, как видите, идёт аванс от меня. Когда приедем на лесопилку, разделите по совести между своими людьми. Следующая оплата будет первого января.

Белогвардейцы отреагировали как положено. Принялись громко радоваться и восхвалять щедрую руку князя Арсеньева. Вот только мне это слушать точно не хотелось.

— Полноте, братцы. Я не нуждаюсь в дифирамбах. У нас с вами честный уговор, который завтра закрепим на бумаге. Лучше давайте собираться, а я пока поговорю с возчиками. Они там уже, наверное, замучались слишком медленно таскать свои мешки.

Высказался и вышел на улицу.

Светать ещё не начинало, но темнота уже была другая. Не глухая, а какая-то жидкая, с сизым отливом над забором. Мороз держал крепко, градусов под тридцать, и после барака дышалось так, будто в грудь плеснули холодной воды.

Возчики всё ещё возились у пропиточного сарая.

Свои восемь даянов Го отрабатывал добросовестно. Мешки его артель выгружала со скоростью беременной черепахи, останавливаясь через каждые пять шагов поправить ношу. Со стороны — обычная неторопливая работа замёрзших людей.

Го стоял у крайних саней с керосинкой в руке. Я прямиком двинул к нему.

— Мы заканчиваем и уезжаем, — сказал китаец сразу.

— Уезжайте, — согласился я. — И спасибо за помощь.

Он поднял лампу, посмотрел мне в лицо своим единственным рабочим глазом. Дольше, чем требуется.

— Сунь сегодня остался без заработка, — произнёс старший обоза. — Потому что русский князь преследует свои цели. Только дело в том, что князю кусок хлеба не нужен. У него и мясо найдётся. А Суню без этого куска не прожить.

Го фыркнул мне в лицо, как норовистая лошадь, развернулся и пошёл к своим. Его возмущение было мне вполне понятно, а потому необидно.

Я прикинул, сколько мешков осталось на санях. Работы ещё минут на пятнадцать от силы. Значит, надо торопиться. Из ворот мы должны выехать всем скопом. Если первыми территорию покинет обоз, японцы сразу поймут — что-то не то, раз вместо девяти возчиков осталось восемь.

Сделать они, конечно, уже ничего не сделают. Но кипиш выйдет знатный. У охраны оружие приличное. А мои казаки — с кинжалами да парой винтовок. Кстати… куда делось остальное? Помнится, на разъезде у них какие-никакие, а винтовки были. Да и гранаты тоже имелись, это мне ещё Зверев рассказывал.

Я вернулся в барак и первым делом задал этот вопрос Никифорову. Тот ответил, мол, есаул забрал старые винтовки, чтобы заменить их на новые. Всё обещал, что японцы привезут.

— Видать, продал, зараза, — резюмировал урядник.

В общем-то, думаю, вывод был верный, с той лишь разницей, что Красильников сам верил — новое оружие вот-вот придёт.

В бараке тем временем начался форменный бардак, который плавно грозил перейти и на улицу.

Полсотни человек, которым велено собираться, — это, я вам скажу, то еще зрелище. Казаки начали сгребать весь свой скарб. Тюфяки, набитые прелым сеном. Жестяные кружки. Ведро без дужки. Драный полушубок, у которого рукав держался на честном слове и суровой нитке. Один притащил печную дверцу. Зачем — понятия не имею, мне кажется, он и сам не понял.

— Стоять, — рявкнул я через пять минут этого бедлама.

Семёновцы замерли, кто где был. Уставились на меня непонимающими взглядами.

— Господа, послушайте внимательно, — продолжил уже спокойнее. — Рухлядь оставьте здесь. Всю. Личное оружие, у кого какое есть, одежда что на вас — всё. Больше ничего не надо тащить. По прибытию на лесопилку мой управляющий составит список необходимого, согласует его с вашим урядником и всё купит.

Один из казаков, мужик лет сорока, тряхнул в воздухе облезлым тулупом и с обидой произнёс:

— Так добро же, ваше сиятельство. Полушубок вон справный.

Я обвёл взглядом белогвардейцев. Честно говоря, внутри что-то неприятно ёкнуло. Не хреново жизнь их потрепала за эти месяцы, если они ведут себя как бабки, которые не в силах расстаться с хламом. Ну ничего. Отмоем, почистим, вернём былую честь.

— Не полушубок это, а, простите за откровенность, дерьмо полное, — категорично высказался я. — На лесопилке вы получите новый. И потом, братцы, вы не думайте, что у нас много времени в запасе. По-хорошему минут десять, и нам надо покинуть японскую территорию. Поэтому шустро подпоясались, по коням и вперёд.

Мои слова подействовали отрезвляюще. Печную дверцу поставили обратно к стене. Тюфяки полетели на нары. Мужик с полушубком постоял ещё пару секунд, тяжело вздохнул и бросил своё сокровище поверх общей кучи. С таким лицом, будто родственника хоронил.

Народ принялся быстро приводить себя в порядок.

Тот, что ходил в бабьем пуховом платке поверх шинели, платок снял. Свернул вчетверо, сунул под нары и больше на него не посмотрел. Другой старательно разглаживал под ремнём складки, которых там сроду не водилось. Остальные, те, что были раздеты, шустро натянули шинели, бекеши и ватники. У кого что нашлось.

Минут через пять мы всей гурьбой вывалили во двор. Никифоров отдал приказ, и семёновцы организованно рванули к лошадям.

Обоз к этому времени уже закончил с разгрузкой и собирался уже покидать шпальный двор. Никифоров с грустью покосился на мешки, сваленные под навесом. Ему было жаль оставлять всё это здесь. Потом поймал мой строгий взгляд и всё понял.

Японцы возле ворот тоже заметно оживились. Они во все глаза смотрели на то, как суетятся вокруг лошадей белогвардейцы. Унтер вместе с солдатами категорически не понимали две вещи: что происходит и как на это реагировать. Их к такому не готовили.

До сегодняшнего дня семёновцы сидели тихо, что им теперь за вожжа под хвост попала — поди разбери.

Русские вообще народ загадочный. Могут песни орать, могут морды друг другу бить, а могут вот так на рассвете всей толпой вывалиться на улицу. Мало ли что в голову взбрело. Формально ведь никто ничего не нарушил.

Я посоветовал Го не торопиться и ехать вслед за нами. Тот подумал немного, потом кивнул. Тут же появились кони, которых вывели из-под навеса. В темноте насчитал тридцать голов — ошибся. Их оказалось тридцать пять.

Кто и как поедет, семёновцы разобрались между собой очень быстро. Седоков распределили по весу, кому в одно лицо скакать, а кому придется взять с собой товарища. Двоих, которые выглядели откровенно больными, уложили в мои розвальни. Заняло это минуты три, не больше. Вот что значит опыт.

Я забрался на облучок.

Кобыла всхрапнула, повернула голову и посмотрела на меня с таким выражением морды, что мне даже стало неловко перед животным. Она явно намекала, что после мешков ждала отдыха, а не двух новых пассажиров.

— Ефим Данилыч, — позвал я урядника. — Винтовок сколько по итогу набралось? Японцы попробуют нас остановить.

— Четыре, ваше сиятельство. Караульные две да ещё две у ребят при себе были.

Ну хоть что-то. Впрочем, четыре ствола на полсотни человек — это, считай, безоружная толпа. Будем действовать нахрапом.

— Двигаемся, — велел уряднику. — Я первым. Вы за мной, обоз в хвосте.

Никифоров растерялся.

— Первым? Ваше сиятельство, оно бы вернее нам вперёд…

— Вернее, — согласился я. — Только мы сделаем иначе.

Урядник хмыкнул в усы, отошёл и передал распоряжение князя остальным.

Вся наша удалая компания тронулась к воротам.

Казаки шли красиво, колонной в два ряда, стремя в стремя.

Со стороны это, наверное, выглядело нелепо. Впереди еду я на своих розвальнях, за мной шествует отряд белогвардейцев. Замыкает — обоз артели.

Правда, у японцев такое построение смеха не вызвало. Даже наоборот. Теперь они заволновались ещё сильнее.

Унтер развернулся, гаркнул что-то в сторону караулки, оттуда высыпались еще четверо. Итого японцев получилось семеро. Они перекрыли проезд к воротам. Встали цепочкой поперёк, плечом к плечу, и вскинули винтовки. Створки, естественно, тоже были закрыты.

Я остановил кобылу шагах в десяти от этой живой изгороди.

Колонна за моей спиной тоже встала. Не рассыпалась, не сбилась в кучу — просто остановилась и замерла. Повисла тишина, в которой было очень хорошо слышно, как переступают лошади.

— Назад! — крикнул унтер. — Все назад! Приказа выходить за ворота не было!

Я слез с саней. Медленно, без резких движений, и пошёл к нему. Тулуп с чужого плеча, шапка, валенки. Вид, прямо скажем, не сильно княжеский.

— Стой! — Ствол дёрнулся в мою сторону. — Стрелять буду!

— Не будете, — ответил я и остановился прямо напротив унтера.

Принялся разглядывать его. Внимательно, по-хозяйски.

Держался японец неплохо, надо отдать ему должное. Морда каменная, винтовка на изготовку. Только вот кадык у него ходил вверх-вниз, будто он никак не мог проглотить что-то очень крупное. И правая нога отставлена назад. Так стоят не те, кто собрался стрелять, а те, кто машинально примеряется, куда отпрыгивать.

— Господин унтер-офицер, — произнёс я достаточно громко, чтобы слышали даже самые последние ряды. — Позвольте задать вам всего один вопрос. Вы уверены, что ваши бойцы способны противостоять моим казакам?

Слово «моим» выделил специально. За спиной кто-то тихо и очень одобрительно крякнул.

— У меня приказ! — Унтер повысил голос, чем сразу выдал своё нервное состояние. Люди, у которых всё в порядке, голос не повышают. — Территория охраняется! Я вызову…

— Кого? — перебил я.

Он осёкся.

— Кого вызовете, любезный? До ближайшего поста семь вёрст, не меньше. Пока ваш человек доскачет, пока там разберутся, пока соберутся да выступят — мы уже будем в Харбине пить чай. Вас тут семеро, и это всё, чем вы располагаете.

Унтер молчал.

— А теперь считайте дальше, — продолжил я. — За моей спиной тридцать пять лошадей. До ворот они разогнаться успеют. Простите за прямоту, но вашу охрану сейчас просто снесут к чертям собачьим. Втопчут в мёрзлую землю и поедут дальше, даже шага не сбавив. Уйдёт на это секунд шесть. А, да… Не шесть. Десять. Нам ещё створки открывать. Но было бы неплохо, если бы вы проявили любезность и открыли их сами.

— Мы будем стрелять, — очень неуверенно повторил унтер.

— Не смешите. Скольких вы успеете убить или ранить? Пять человек? Так остальные вам потом за это ещё и по голове настучат.

Будто по заказу, колонна семёновцев качнулась вперёд. Так синхронно, что позавидовать можно. Просто все лошади разом чуть сдвинулись к японцам. Этого хватило.

Унтера буквально отнесло назад. Его тело сработало быстрее головы. Ствол винтовки пошёл вниз.

— Дорогу освободите, — сказал я. — Не мешайте. Люди снялись с довольствия и уходят. Дело житейское. Книжку вашу достаньте, запишите: число, час, выбыло пятьдесят два человека, тридцать пять лошадей. Препятствовать не имел возможности ввиду численного превосходства. Вот так и напишите, слово в слово. С вас потом никто ничего не спросит.

Унтер смотрел на меня секунды три. Потом реально полез в планшет, вытащил свою книжечку. Записал всё мелко, аккуратно. Поставил точку, закрыл книжку, убрал её обратно и застегнул клапан. Только после этого приказал солдатам отступить и открыть створки.

Я вернулся к саням, забрался на облучок, тряхнул вожжами. Моя многострадальная кобыла двинулась вперёд.

Мы выехали со шпального двора.

Японцы стояли по обе стороны от створок и молча смотрели, как красиво, с гордо поднятыми головами и прямыми спинами, мимо них проплывают семёновцы. Последним выкатился обоз Го. Как только крайние сани пересекли черту, ворота тут же закрылись. Подозреваю, их ещё и подперли чем-нибудь на всякий случай. Вдруг мы передумаем и вернёмся.

Отъехали с полверсты, когда кто-то в середине колонны запел. Начал негромко, вполголоса, вроде как для себя. Через десяток шагов подхватили двое, потом ещё, а потом песню тянул уже весь отряд.

Ещё через полверсты откуда-то сбоку вынырнула пролётка. Я узнал её сразу. Гастон. Видимо, он из своего укрытия заметил движение, вылез посмотреть, увидел отряд и понял — мой план удался. Поэтому решил к нам присоединиться.

Поравнявшись со мной, француз натянул вожжи и поехал рядом. Молча, как всегда, без каких-либо комментариев.

Ещё через версту нас обогнал верховой.

Шёл он от шпального двора рысью, забирая по обочине, чтобы не лезть в колонну. Японец в шинели, без винтовки, с сумкой через плечо. Проскакал вдоль строя, ни разу не повернув головы. Попылил дальше, к мосту. Помчался докладывать о случившемся.

Казаки проводили его взглядами.

— Ваше сиятельство, — окликнул меня Никифоров. — Догнать?

— Пусть едет, — махнул я рукой.

Верховой уходил всё дальше и скоро сделался чёрной точкой.

К девяти он будет в городе. К десяти положит бумагу кому надо на стол. Да уж. Времени у господина Красильникова и правда осталось очень мало.

До лесопилки добрались часам к девяти.

Мост миновали без задержек, потом пришлось двигаться по окраине Пристани, сделать небольшой крюк. Соваться такой оравой в узкие улочки, где полным-полно извозчиков, рикш и лотки расположились в три ряда, — верный способ устроить затор. Застрянем до обеда.

Поэтому от съезда с моста мы двинулись вдоль складов и штабелей, мимо угольных ям и глухих кирпичных заборов. Жилых кварталов не задели вовсе. В этом даже имелся неоспоримый плюс.

О том, что казаки перешли на службу к князю Арсеньеву, Харбин заговорит уже сегодня. Это меня не напрягает, а даже наоборот радует. Плюс сто баллов к репутации. Но одно дело обсуждать сплетни, а другое — видеть. Я пока не хотел, чтобы мой отряд светился перед горожанами. Надо казаков сначала привести в порядок. Чтобы выглядели устрашающе и воинственно, а не как толпа погорельцев. Пусть даже очень организованная толпа.

Другое дело, что и здесь зрители нашлись.

У дровяного склада стояли ломовики, грузили сани. Увидев колонну казачьего войска, все шестеро побросали работу и вытянулись столбами. У следующего пакгауза на улицу выскочил сторож, привлечённый шумом. Посмотрел, перекрестился и шустро скрылся обратно за дверь. Возле товарной станции нас проводила взглядами целая артель китайских грузчиков.

Ну и ладно. Что видели, то видели.

А вот дальше я допустил небольшую промашку, которая чуть не превратилась в драму. Причём на ровном месте.

Дело в том, что о моей поездке на шпальный двор знали трое. Корф, Тимофей и Гастон. Последний в данный момент вообще находился со мной. Остальные просто видели, как рано утром князь уезжал со двора. Его сиятельству с какого-то перепугу вздумалось раскатывать на старых убитых санях, в которые запряжена такая же старая убитая лошадь. Бывает. Может, князю не спится да он по Харбину прогуливается, пока не рассвело. Дворянину любая дурь позволительна.

А вот про то, что я собираюсь привести пятьдесят два человека, не знал вообще никто. Сам до конца не верил, что получится, потому и не болтал.

Соответственно, на лесопилке меня ждали одного, в лучшем случае — в компании француза. И то не факт. Гастон уезжал с базы почти на два часа позже.

Мы вывернули из-за поворота и двинулись прямиком к лесопилке. До ворот осталось шагов сто. Впереди ползли мои убогие розвальни, рядом ехал Гастон. Прямо за нами тянулась колонна казаков.

Вот тут и случилась некоторая путаница.

Что творилось внутри, я не видел. Забор у нас глухой, доска к доске, в полтора человеческих роста. Зато прекрасно слышал.

Сначала с вышки заорали. Слов было не разобрать, что-то вроде «Господь всемогущий». Интонация у орущего была испуганной, голос незнакомым. Видимо, в карауле стоит кто-то новый. Корф после моего приказа усилить охрану подтянул в свой отряд ещё несколько парней, которые прежде занимались только хозяйственной работой.

Потом ударили в рельс. Три раза, коротко. Я сначала не понял, по какому поводу. Вообще-то это сигнал тревоги.

Тут же из-за забора донеслись звуки паники, топот, лязг металла. Кто-то надрывался, требуя звать барона. Кто-то отвечал, что барон уже бежит.

А потом на сторожевой вышке клацнула затворная рама «максима». То есть караульный на полном серьёзе решил стрелять из пулемёта.

И только тогда до меня дошла вся нелепость ситуации. Видимо, дежурный, имеющий мало опыта в таких делах, заступил на смену в шесть утра, когда я уже отбыл. За это время он изрядно замёрз и перенервничал. Всё-таки дело ответственное, надо показать себя и своё служебное рвение.

И вот стоит парень, вглядывается в дорогу. И вдруг из-за поворота выкатывается полсотни конных. Ровным строем.

Дальше он раздумывать не стал. Даже не обратил внимания, что перед отрядом плетётся лошадь с санями, а рядом катится знакомая пролётка. Караульный сделал ровно то, что ему велели делать в критической ситуации, — объявил тревогу. Именно этому своих людей учил Корф, когда я сам велел усилить посты и ждать Красильникова со дня на день.

Вот ответственный парнишка и решил — час настал. Явились ироды белогвардейцы громить лесопилку. А тут ещё как назло князя на месте нет.

— Стой! — рявкнул я, разворачиваясь к колонне. — Всем стоять! Оружие не трогать!

Казаки моментально замерли. Кони встали как вкопанные. Загляденье.

— Макар! — теперь заорал в сторону ворот. — Макар, чтоб тебе пусто было! Есть там кто-то адекватный⁈ Старшего зовите!

Моих криков никто не услышал. Или услышали, да не признали. Голос у меня после долгих пафосных речей и двух часов на морозе сел, а видок был очень сомнительный. К тому же орал я, по сути, в глухие доски.

Секунды тянулись отвратительно долго. За это время успел подробно, в деталях представить, как «максим» работает по плотной колонне семёновцев и как потом объясняю Никифорову, зачем привёз его людей на бойню. Отчего-то в голову полезла именно такая перспектива. Что могут и меня зацепить, совсем не думал.

— Князь, — Гастон наклонился в сторону саней. — Ты бы что ли похвалил людей за рвение. Гляди, как стараются. Если, конечно, нас прежде не расстреляют перед собственными воротами.

Француз выпрямился, а потом не удержался и коротко рассмеялся. Весело ему.

И тут за забором раздался знакомый рёв. Такой, что перекрыл вообще всё.

— Куды⁈ Куды, дурьи головы!!! Ослепли совсем⁈ Это ж его сиятельство! Отворяй, кому сказано!

Тимофей.

Ему по всем правилам полагалось лежать в лазарете, но он, судя по громкости голоса, стоял посреди двора.

— Отворяй, я сказал! Руки от ленты убери! Убери руки, мать твою за ногу! Да стащите вы этого блаженного с вышки! Он же сейчас с перепугу по князю стрелять начнёт!

Снова послышались звуки беготни и возни. Потом на вышке кто-то гулко приложился о доски. То ли сам упал, то ли реально начали стягивать. Ещё через минуту створки поехали в стороны, их развели полностью, до упора.

Я тронул вожжи, кобыла обиженно фыркнула, потащила розвальни во двор. Правда, теперь гораздо быстрее. Видимо, поняла, что мы прибыли к финальной точке и теперь от неё наконец отстанут.

Сразу направил её к крыльцу конторы, чтобы не мешать семёновцам распределиться по двору. Гастон сделал то же самое.

Следом потянулись казаки.

И вот тут возникли первые, пока ещё мелкие, проблемы. Двор у нас, конечно, немаленький, но и не Дворцовая площадь. Тридцать пять лошадей — это, оказывается, до неприличия много.

Хуже того, я сам себе всё усложнил перед приездом гарнизонной комиссии. Специально велел вычистить территорию до земли, но штабеля с досками и поленницы не трогать. Чтобы чжунвэй Сюй со своими восемью санями встал у меня во дворе враскоряку. Тогда это отлично сработало. Только фишка в том, что теперь враскоряку встал я сам. Вернее, мой доблестный казачий отряд.

Первый десяток вошёл нормально, но сразу упёрся в штабель у бани. Второй начал обходить его слева и наткнулся на поленницу. Кони затоптались, кто-то из казаков крякнул, кто-то был более откровенным и выматерился вслух.

К счастью, Никифоров моментально взял процесс в свои руки. Он рявкнул короткий приказ «рассредоточься!», и семёновцы реально рассредоточились. Думаю, надо взять у урядника несколько уроков, он потрясающе организовал схему «приказ — исполнение». Без всякого перехода в виде «обсудили и поспорили», «подумали и спросили».

Потом казаки начали спешиваться. Те, кто ещё не успел въехать во двор, тоже. Они повели лошадей в поводу — так вдвое компактнее, любой конник это знает.

Урядник занял позицию у ворот, чтобы всех держать под контролем. Он продолжал отдавать приказы, разводя людей десятками. Первый — к бане. Второй — за ним. Третий — вдоль забора, до самой пилорамы. Четвёртый сдал вглубь, ближе к вагону. Пятый выстроился практически за моей спиной. Коней определили ближе к навесу, где обычно стоит Маруся.

Кстати про Марусю. Первым, кто бросился нам навстречу, был Еремей. Он птицей пролетел расстояние от конторы до пролётки, хотя «лететь» там было не особо много. Возница обхватил кобылу за шею и что-то принялся ей нашёптывать в ухо. При этом он умудрялся бросать на Гастона раздражённые недовольные взгляды.

Разлуку с любимой лошадью Еремей пережил тяжело, как и тот факт, что она несколько часов провела в чужих руках.

Помимо Ерёмы были ещё встречающие. Я бы сказал, целая делегация.

Впереди стоял Корф. Барон был при полном параде, в шинели — он с шести утра ждал моего возвращения и, похоже, весь извёлся за это время. Увидев его сиятельство в целости и сохранности, Владимир Николаевич с облегчением выдохнул и посветлел лицом.

Ему объяснять ничего не пришлось. В частности, появление отряда семёновцев. На такой поворот он, конечно, не рассчитывал, однако был одним из немногих, кто знал, куда отправился князь. Стоило ему увидеть казаков, сразу всё понял.

Рядом с бароном прыгал Осеев. Реально прыгал, на одной ноге. Вторая нога была занята тем, что Алексей упорно пытался попасть ею в сапог. Инженер выскочил из барака в чём был, спросонья. Одевался на ходу, обувался, походу, так же.

Дальше стоял Селиванов в распахнутом полушубке, Шаховская, несколько караульных и бабка Арина с половником в руках. Она, пожалуй, выглядела воинственнее прочих. Вид у нашей кухарки был боевой, лицо решительное.

На крыльце конторы замерла Дарья. В руках она держала ведро, из которого сиротливо свисала тряпка. Сегодня очередь Дарьи мыть полы. За этим занятием её, видимо, и застал сигнал тревоги.

Ещё чуть в стороне топтались пятеро мужиков из рабочей бригады Селиванова. У каждого наблюдался какой-то рабочий инструмент. У кого топор, у кого лопата. То есть эти тоже собрались биться за родную лесопилку.

А в самом центре замер Тимоха. К нему я, по сути, и подкатил на санях.

Вахмистр широко расставил ноги, скрестил руки на груди и смотрел на меня таким взглядом, каким на ученика смотрит учитель. Типа — видали? Мой пацан! Тимофей сейчас искренне и от всей души мною гордился. Тем, что я вернулся, что у меня всё получилось, что не только сам приехал, но и целый отряд с собой привёл. Казак быстрее остальных, даже быстрее Корфа понял, что отряд этот действительно мой. Потому как Тимохе вся казачья история известна лучше, чем прочим. Он наверняка знает — полсотни семёновцев просто так не попёрлись бы за князем.

Рядом с вахмистром подпрыгивал на месте и тихо ругался Лебедев. Так понимаю, Сергей Петрович тщетно пытался догнать пластуна, чтобы вернуть его в медчасть. Догнать получилось, а вот с возвращением — хрен там.

Первым подал голос Селиванов.

— Ваше сиятельство, — растерянно произнёс он, оглядывая толпу семёновцев и коней. — Это что ж у нас за гости такие? А как же ж… А чего без предупреждения?

Управляющий сделал два шага вперёд, снова окинул взглядом колонну, потом подался в мою сторону и громким шёпотом спросил:

— Чем мы их кормить-то сейчас будем?

Пётр Иванович в своём репертуаре. Другой бы спросил, откуда взялись, кто такие и не зарежут ли нас ночью. Этот сразу перешёл к сути.

— Это не гости, Пётр, — «успокоил» я управляющего. — Это наш боевой отряд.

Селиванов моргнул, размашисто перекрестился. То ли от восторга, то ли надеясь проснуться. Вдруг это только кошмарный сон.

Я отвлёкся от страданий Селиванова, повернулся к барону.

— Ваше превосходительство, — произнёс с улыбкой. — Принимайте пополнение.

Корф выпрямился, расправил плечи. Даже помолодел как-то, честное слово. Оглядел семёновцев слева направо. Медленно, не торопясь. С высказываниями пока не торопился, изучал, с чем предстоит работать. Вернее, с кем.

Внезапно из того десятка, который выстроился возле бани, раздался громкий, удивлённый голос:

— Владимир Николаевич⁈ Ваше превосходительство?

Барон прищурился, пытаясь понять, кто его позвал.

От десятка отделился пожилой казак с седыми усами. Шёл он быстро, на ходу стягивая папаху. Конкретно к Корфу.

Не дойдя трёх шагов, остановился. Вытянулся. Папаху прижал к бедру, каблуки сдвинул. И доложил, как положено:

— Ваше превосходительство. Младший урядник Мокеев. Пятая сотня, в двенадцатом году под вашим началом служил.

— Мокеев, — задумчиво повторил Корф. — Мокеев…

Он нахмурился, что-то соображая, а потом лицо барона буквально озарилось радостью.

— Ну как же! Помню! Мокеев Иван… Иван Гаврилович!

— Так точно! — обрадовался казак.

— Лагеря под Читой, двенадцатый год. Смотр в августе. — Владимир Николаевич шагнул вперёд. — У тебя на джигитовке подпруга лопнула. Прямо на карьере. Другой бы стянул повод и сошёл, а ты седло коленями зажал и упражнение до конца доделал. Я тебе тогда рубль серебром дал.

Мокеев расплылся в улыбке. Его пышные седые усы поехали в стороны.

— Дали, ваше превосходительство. Дали рубль. А ещё сказали: ежели за амуницией смотреть не буду, вы этот рубль мне… — Семёновец покосился на Арину, смущённо кхекнул. — При барышне не могу сказать, куда обещали рубль тот засунуть.

Наша кухарка, услышав, что её назвали барышней, зарделась как маков цвет. Принялась поправлять платок, повязанный на голову, одёрнула ватник. Я чуть не расхохотался, честное слово. Не потому, что Арина выглядела смешно, просто я её прежде в таком амплуа никогда не видел. Это же бабка Арина! Нянька Никиты! Наш «шеф-повар»!

Корф шагнул вперёд прямо к казаку, стянул перчатку, сунул её в карман шинели и протянул руку. Не по-начальственному, а как равный равному. Такое, пожалуй, только в эмиграции и возможно. Когда на чужбине встречаются генерал и обычный казак. Осколки рухнувшей империи.

— Здравствуй, братец, — сердечно высказался барон.

— Здравия желаю, ваше превосходительство, — кивнул Мокеев, а потом осторожно обеими ладонями схватил руку Владимира Николаевича и несколько раз тряхнул её.

Ясное дело, сейчас первый момент неожиданности пройдёт, ностальгия отступит, и Корф снова станет бароном, начальником моей службы безопасности. Но сейчас он был обычным человеком, увидевшим сослуживца. У него даже в глазах что-то подозрительно блеснуло.

Когда рукопожатие закончилось, Корф спросил:

— А из наших кто ещё здесь?

Мокеев помолчал. Было видно, что ответ ему даётся с трудом. Потом всё же заговорил:

— Из пятой сотни, ваше превосходительство, я один. Есаул Гнездилов под Верхнеудинском погиб, в девятнадцатом. Сотник Панкратов… тоже. Тарасенко тифом сгорел в эшелоне, сам его выносил. О многих давно не слыхал. Но большинство померли. Кто где. — Урядник повёл плечом. — Я, почитай, последний.

Корф опустил голову, выдержал положенную паузу, молча прощаясь с теми, кто ушёл насовсем, потом посмотрел на семёновца:

— Урядник Мокеев.

— Я! — казак снова вытянулся.

— Жду ко мне в контору через час. Вместе с вашим старшим. Будем смотреть, что у нас с людьми, с оружием, и решать насчёт будущей службы.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Мокеев нахлобучил папаху, развернулся и пошёл к своим.

Пока Корф разговаривал со старым знакомцем, Никифоров тоже времени даром не терял. Он сразу подгрёб к Тимофею. Тут обошлось без трогательных моментов. Эти просто постояли, посмотрели друг на друга, а затем молча обнялись.

Дверь конторы скрипнула, на крыльце появилась взволнованная Шаховская. Вышла, остановилась рядом с Дарьей. Княгиня явно наблюдала за происходящим из окна офиса и теперь решила присоединиться. Я заметил, что из бараков тоже выглядывают люди. Пока ещё осторожно, не до конца понимая, как реагировать на происходящее.

И только один человек был откровенно счастлив. Это Дарья. Она поставила ведро на ступеньку и приняла такую позу, будто её сейчас будут писать маслом.

Полсотни статных мужиков, военных, пусть даже пока немного общипанных, — для нашей знойной красавицы это событие уровня гастролей европейского цирка. Она у нас спит и видит, как бы найти себе достойного, а главное знатного мужа.

Я на её заигрывания внимания так и не обратил. Корф женат, да и возраст у него уже почтенный. Тимофея Дарья побаивается. Селиванов вроде при должности, но у него двое детей. А тут целая толпа семёновцев, среди которых всякие урядники. Хоть старшие, хоть младшие. Осталось только определиться, кто достоин её большой и чистой любви.

Дарья глубоко вздохнула, обвела двор сияющими глазами и уже открыла рот, чтобы что-нибудь пропеть.

Не успела.

Шаховская, стоявшая рядом, молча ткнула её локтем в бок. Не по-княжески ткнула, а как обычная тётка, которой смертельно надоело разгульное поведение нерадивой дочери.

— Уймись, — коротко сказала Вера Николаевна.

Дарья охнула, схватилась за бок и с большой обидой посмотрела на княгиню. Однако стрелять глазками перестала и пыл поумерила. Правда, уверен, это ненадолго.

Селиванов тем временем подобрался ко мне вплотную. Наклонился и заговорил громким шёпотом, каким обычно сообщают, что в доме покойник.

— Ваше сиятельство. Тут ведь какое дело. Их же полсотни. У нас два барака, и оба под завязку, ни единого места свободного. Стало быть, третий барак нужен. Строить надо. Прямо сейчас надо, а земля мёрзлая…

— Пётр…

— … и лесу уйдёт немерено, и печи класть, а печника где я вам возьму…

— Пётр Иванович, — я слез с саней, встал перед управляющим и крепко взял его за плечо. — Не суетись. Сейчас сядем и всё прикинем. Дай хоть дух перевести.

Через полчаса в офисе собрался мой «штаб».

Селиванов со своими амбарными книгами, Шаховская, Корф, Никифоров и Осеев, который к тому времени наконец выглядел опрятно, был обут в оба сапога.

Тимофея я честно пытался запихнуть в медчасть, но он туда запихиваться не пожелал. Увязался со мной на совещание.

— Начинаем с жилья, — объявил я, занимая своё место за столом. — Пётр Иванович, докладывай.

Управляющий раскрыл книгу, зачем-то послюнявил карандаш и сразу приступил к отчёту, который выглядел как драматическое выступление.

— Значит, так, ваше сиятельство. Бараков у нас два. В каждом нары в два яруса вдоль обеих стен. Мест по сто будет, ежели в притирку, и это я уже с натяжкой говорю. Народу двести душ ровно. Стало быть, все места заняты, свободных нет ни единого. Вот и весь доклад.

— Считай дальше. Сколько у нас женщин, детей и семейных, а сколько холостых мужиков.

Селиванов засопел и полез в книги. Шаховская молча пододвинула к себе второй том бесконечных «сочинений» Петра и начала листать с конца — у неё свой учёт, по семьям, он в некоторых вопросах точнее.

Возились они минут пятнадцать, переговариваясь вполголоса. Один раз крепко поспорили из-за вдовы Прасковьи, которую Пётр считал за одинокую, а княгиня за семейную, поскольку при ней двое племянников.

— Сто девятнадцать, — объявил наконец управляющий. — Бабы, дети, старики и все семейные, вместе взятые. Мужиков холостых и бобылей — восемьдесят один. Итого две сотни.

— Отлично, — кивнул я. — Тогда так. Первый барак целиком отдаём женщинам, детям и семейным. Второй барак будет полностью мужской.

Пётр моргнул, зашевелил губами. Принялся заново подсчитывать:

— Восемьдесят один наш да пятьдесят два казака… Это ж сто тридцать три, ваше сиятельство. А мест сто.

— Значит, тридцати трем не хватит… — задумчиво протянул я. — Ну хорошо, поступим следующим образом. Есть ещё медчасть. Две комнаты оставьте под палаты, перевязочную и операционную не трогать. Далее, мастерская Шэня и его спальня остаются. А из остального пространства делаем жилые помещения.

— Павел Александрович! Это же лазарет! — вытаращился на меня Селиванов.

— Это пакгауз, в котором расположен лазарет, — поправил я. — Причём лазарет на одного лежачего больного, который, между прочим, вопреки всем предписаниям доктора каждый день бегает по двору и орёт на караульных.

Тимофей, который пристроился у печки, крякнул, но благоразумно промолчал.

— А если завтра десять раненых? — не сдавался Селиванов.

— Тогда и решим, — категорично заявил я. — У нас тридцать три человека могут остаться под открытым небом. Селим туда наших, не казаков.

— А отчего же не казаков? — искренне удивился управляющий.

— Оттого, что отряд надо держать вместе, а не растаскивать по углам. Владимир Николаевич подтвердит.

— Подтверждаю, — отозвался Корф. — Разбросанные по территории люди — это не отряд, а полсотни отдельных людей. Ночная тревога, и я их полчаса собирать буду.

Управляющий хмыкнул и застрочил карандашом.

— И вот ещё что, — добавил я. — Комнату Манью под жильё не отдавать.

Пётр поднял голову.

— Так она ж пустая, ваше сиятельство. Там аккурат ещё двое встанут, а то и трое, ежели нары в два яруса.

Я поманил управляющего пальцем. Он подался вперёд.

— Ты, Пётр Иваныч, по-моему, забыл, для чего нам служит та комната. Она под склад приготовлена.

В офисе, помимо тех, кто знает о лазе и подземном ходе, присутствовали ещё Шаховская и Никифоров, говорить открыто я не мог.

Селиванов моргнул. Потом до него дошло, и он весьма заметно поменялся в лице.

— Понял, ваше сиятельство, — кивнул управляющий. — Тогда мы из той комнаты аккурат склад и сделаем, как планировали. Перенесём все медицинские принадлежности в неё. Как раз место внизу освободится.

Он выпрямился, записал что-то в книгу с самым безмятежным видом.

— Дальше, — продолжил я. — В мужском бараке пусть поставят третий ярус нар вдоль одной стены. Леса у нас навалом, плотников хватает.

Селиванов задумался.

— Разумно, ваше сиятельство, только потолок там низкий. На третьем ярусе сидеть не выйдет, разве лёжа.

— Лёжа и надо. Они там спать будут, а не в преферанс играть. Сколько времени уйдет на все перестройки, переселения и обустройство?

— В два дня уложимся, Павел Александрович, — отрапортовался Петр.

— Не устраивает, — категорично отрезал я, — Все должно быть готово сегодня к вечеру. Где ты прикажешь людям спать эти два дня? Возле лошадей стоя?

Пётр посмотрел на меня как на деспота и ирода, открыл рот, собираясь что-то возразить, но по моему взгляду понял — не стоит. В итоге просто молча кивнул и сделал очередную пометку.

— Печей хватит на сто тридцать душ? — подал голос Корф.

— Печей-то хватит. — Управляющий тяжело вздохнул. — Дров не хватит. Вы поймите, это ж не только нары. Это полторы сотни пудов хлеба в месяц сверху. Крупа. Сало. Чай. Мыло. Бельё исподнее. Портянки. И тулупы! Вы им новую одёжу обещали?

— Естественно, — подтвердил я.

— Пятьдесят два тулупа! — Пётр аж привстал. — Да где ж я их возьму разом? Вся Пристань лапки кверху задерёт от такого заказа!

— Значит, брать будем не разом, а по частям и у разных людей. — Я посмотрел на Шаховскую. — Вера Николаевна, у вас в общинном запасе что-нибудь осталось?

Княгиня чуть склонила голову, подумала, затем ответила:

— Осталось. Немного, но на первое время хватит. Сегодня выдам всем чистое бельё и рубахи. Тулупы… — она помолчала. — Тулупов у меня восемь будет.

— Восемь так восемь, — согласился я. — Пётр, остальное закупаешь.

Управляющий записал и на всякий случай ещё раз тяжело вздохнул. Для порядку.

Тут в разговор вступила Шаховская.

— Павел Александрович. У меня забота другая, не про тулупы.

— Слушаю.

— Полсотни здоровых мужчин, которые женщину вблизи не видели давно. У нас в общине порядка двадцати незамужних девиц. Вдовых особ не считаю. Поэтому предлагаю следующее. Первое: бабий барак — женская территория. Мужчине туда хода нет ни под каким предлогом, будь он хоть трижды казак. Второе: после отбоя во дворе никого, кроме караула. Третье, и самое главное. За всякую обиду девице спрашивать не с девицы, как это обыкновенно водится, а с мужика. Строго и при всех. И ещё…

Княгиня нахмурилась, помялась, потом всё же продолжила:

— Я знаю, что у вас в городе имеются договорённости с некоторой… как бы это сказать… дамой. По поводу отдыха для наших мужчин. Так вы отправьте их что ли без очереди, казаков. Пусть пар спустят. По возможности прямо завтра.

Я с уважением посмотрел на Веру Николаевну. Нет, ну что же за фантастическая женщина. Будь я постарше, непременно на ней женился бы.

Она, будучи дворянкой, открыто мне сейчас посоветовала отправить семёновцев в бордель мадам Розы, с которой у нас и правда договор. Парни с лесопилки наведываются к продажным женщинам раз в две недели, оплачиваю это всё я по корпоративному счёту.

Никифоров, до сих пор молчавший, вдруг подал голос:

— Дозвольте, ваше сиятельство.

— Говори, — разрешил я.

— Со своих за любое непотребство всегда спрошу. — Урядник посмотрел на Шаховскую. — И спрошу так, что второй раз никому не захочется. Токма и ко мне просьба будет, госпожа княгиня. У вас девицы есть весёлые. Одна вон с крыльца такими глазами по двору стреляла, что у половина отряда шапки поправлять кинулась. Тут ведь как ни спрашивай, ежели с двух сторон охота, оно всё одно случится.

Шаховская помолчала. Потом кивнула.

— Справедливо. С девицами поговорю я. С этой конкретной — отдельно.

Мне на секунду даже стало жаль Дарью.

— Владимир Николаевич, — я обернулся к Корфу. — С этим закончили. Теперь лошади. Что нужно, чтобы тридцать пять голов хорошо себя чувствовали?

Никифоров подобрался. Разговор о конях — это, как выяснилось, для него главное. Про людей он слушал молча и вопросов не задавал, а тут сразу подался вперёд. Ждал, что скажет Корф.

Барон начал загибать пальцы:

— Перво-наперво крыша и три стены. Открытой ставить надо на полдень, чтоб ветер с реки в спину не бил. Пол хоть какой, лишь бы не голая земля. Доски да опилок сверху. Коновязь. Кормушки, по числу голов. Дальше сено, ваше сиятельство. Много сена. На тридцать пять голов до весны — возов сорок, если не жадничать. Овёс. Соль. Скребницы, попоны, подковы. И кузнец нужен, потому как половина коней, уверен, перекована бог знает когда.

Владимир Николаевич подумал, соображая, всё ли перечислил, потом добавил:

— И самое главное — кормить их сразу досыта нельзя. Они голодали. Дай нынче овса вволю — половина к утру ляжет. Неделю надо подымать помалу, сенцом да тёплым пойлом. Место под конюшню предлагаю определить за баней. Там ровно и от ветра закрыто…

Селиванов в этом месте бароновской речи издал характерный стон. Я сразу понял, на что он среагировал.

— Владимир Николаевич, за баней теперь парники.

— Ах ты ж… — Корф осёкся, виновато посмотрел на управляющего. — Верно. Парники. Тогда вдоль восточного забора, за цехом, — предложил бодро. — Только там штабеля горбыля лежат, саженей на двадцать. Ну это мы уберём.

Осеев, который до этого сидел молча, вклинился в обсуждение:

— Ваше сиятельство, — обратился он. — Вы сказали, надо всё сделать за день. Но с лошадьми можем не успеть. Тридцать пять голов, это навес шагов на сорок в длину. Столбы вкапывать надо, а земля мёрзлая.

Я подумал немного, потом ответил:

— А ты не вкапывай.

Инженер удивлённо приподнял брови. Он-то не знает, что князь его когда-то давно сам был инженером.

— Ставь на лежни, — пояснил я. — Кладёшь на землю продольные брусья, к ним крепишь стойки укосинами. Как времянку. Простоит до весны, а весной переделаем по-человечески.

Алексей на секунду завис, осмысляя моё предложение. Было заметно, что он удивлён. Потом кивнул:

— Точно, Павел Александрович. Так быстрее. За день управимся.

Дальше пошло по мелочи, но этой мелочи оказалось на добрый час.

Договорились, что казаков первым делом отведут в баню в три захода, потому что все разом не влезут. Шаховская выдаёт чистое бельё. Драные шинели и бекеши складывают за баней. Пётр Иванович попросил не жечь, сказал, надо перебрать, авось на ветошь сгодится.

Кормить решили сразу после бани. Арина уже потребовала себе в помощь ещё шесть женщин и объявила, чтоб ближайшие пару часов под ногами никто не мешался. Потом осмотр у Лебедева, надо проверить, кто в каком состоянии. Двух больных, которые приехали на розвальнях, сразу после помывки и еды отправить в палату.

Последним пунктом остался договор о найме. Я сказал Никифорову, что завтра он будет готов отдельно для каждого. Только попросил список имён с полными данными, год рождения, звание, место рождения. Настраивался к этому делу подключить стряпчего Соломона, который составлял договор с Ковальским.

Тут же написал Блауну записку.

Мол, уважаемый Соломон Маркович, требуется договор о найме на службу для охраны предприятия, с указанием жалованья, довольствия, порядка расчёта и оснований для расторжения. Прошу поручить вашему стряпчему. Форму отдаю на его усмотрение, но нужна такая, чтобы бумага выглядела как обычный найм рабочих. Готовые пятьдесят два экземпляра прошу прислать завтра к утру.

Запечатал письмо, отдал Селиванову, чтобы тот отправил Еремея. Потом представил лицо Соломона, когда он прочтёт количество экземпляров, и тихо рассмеялся. Думаю, сегодня же к вечеру можно ждать старого еврея в гости. Он не преминет сунуть свой нос на лесопилку, чтобы выяснить — какого чёрта тут у князя происходит.

Наконец совещание закончилось. Селиванов схватил свои книги и понёсся во двор искать Ерёму. Осеев за ним. Никифоров вышел вместе с Корфом, и я слышал, как барон в дверях уже начал что-то втолковывать уряднику про смены и посты.

А вот Тимофей уходить не собирался.

Я пошёл на улицу, он за мной. Там нас попытался подловить Лебедев, чтобы вернуть-таки нерадивого пациента назад в койку, но вахмистр аккуратно взял доктора за плечи и натурально отставил его в сторону, чтобы не мешался на дороге.

— Павел Саныч, — бубнил Тимоха, топая за мной следом.

Хотя я, в общем-то, просто вышел во двор глянуть, что там происходит.

— Что?

— Дык это… — Казак ускорил шаг, пристроился рядом. — Вы бы рассказали, как оно там вышло-то.

— Позже, Тимофей.

— А есаул чего? Сам сознался али припирали?

— Позже.

— А японцы у ворот? Вас как выпустили-то? — Пластун обошёл меня, встал передо мной, загораживая дорогу.

— Тимоха.

— Я ж не любопытства ради, ваше сиятельство, — обиделся вахмистр. — Я ж по делу. Мне надобно знать, как оно у вас там вышло, чтоб в другой раз…

— В другой раз ты уже со мной будешь. А в твоей компании мне плевать на всех с высокой колокольни.

Тимофей сначала расплылся довольной улыбкой, но тут же насупился.

— Это вы мне, ваше сиятельство, зубы заговариваете. Чтобы не рассказывать.

— Это я тебе приказываю вернуться в медчасть и слушаться доктора. Вечером, обещаю, сяду и расскажу от начала до конца.

— Вечером вы к поляку поедете, — мрачно сообщил мне Тимофей.

Осведомлённость у этого человека, конечно, феноменальная.

— Хорошо. Значит, завтра, — пришлось поправиться.

Вахмистр пожевал ус, крякнул и потопал через двор. Правда, не в медчасть, а совершенно в другую сторону. К бане, где как раз толклись казаки в ожидании первого захода.

Логика была простая. Раз князь не рассказывает, значит, расскажут другие.

Через полчаса мне довелось услышать финал этого рассказа.

Возле поленницы стояли человек десять семёновцев, а в середине — тот самый детина, что орал в бараке про четвёртый разъезд. Он размахивал руками перед Тимохиным лицом, и голос у него был как у дьякона на Пасху.

— … и вот, значится, стоит он посередь двора. В тулупишке драном, в валенках. А супротив него семеро с винтовками, и все на него смотрят. И говорит он тому япошке…

— Погоди, — перебил вахмистр. — А винтовки-то в него уже наставлены были?

— Наставлены! Аккурат в грудь! А он и глазом не моргнул. Говорит: любезный, а ты уверен, что твои с моими казаками сдюжат? Вот прям так и сказал — с моими казаками!

Я посмеялся и пошёл опять в контору. Мне нужен был Корф. Разыскал его в офисе.

Барон сразу понял, что от него требуется. Подошёл к полкам, на которых лежали книги, вытащил из одной все те бумаги, что я оставил ему перед уходом. И дарственную на Тимоху, и список распоряжений, и указания, кому при какой должности оставаться.

— Он не в курсе? — спросил Владимира Николаевича, под «он» подразумевая, естественно, вахмистра.

— Никак нет. Специально убрал до поры до времени, — ответил Корф. — Верил, что всё сложится хорошо.

Я взял бумаги обеими руками и разорвал их пополам. Потом ещё раз. И ещё, пока не осталась горсть мелких клочков. Сгрёб их со стола в печку, с минуту смотрел, как они занимаются.

Всё. Это было последнее из насущных, требующих немедленного участия дел.

Дальше я наконец занялся собой, и, честно говоря, давно пора было.

Отправился в помывочную. Первая партия казаков заняла баню, поэтому воспользовался душевой. Отмывался долго и остервенело, потому что креозот, оказывается, въедается в кожу не хуже угольной пыли. Волосы пропахли насквозь, а тулуп, в котором я изображал возчика Иванова, вообще было проще сжечь.

Потом вернулся в контору, поднялся на второй этаж к себе в комнату. Селиванов притащил горячего чаю с мёдом и пирогов.

И вот тут меня накрыло.

Организм, который честно терпел мороз, мешки, шпальный двор и активную подготовку к операции по «захвату» казаков, наконец сообразил, что опасность миновала. Голова стала пустой, руки — чужими, а топчан вдруг оказался самой удобной вещью на свете.

Часы показывали половину второго.

К семи мне надо быть у Ковальского. В приличном виде, с ясной башкой и готовыми ответами на вопросы про производство, объёмы и поставщиков меди. Потому что там будут люди с деньгами, а такие люди чужой усталости не прощают.

Значит, четыре часа сна. Больше не выйдет. И то хорошо.

Я плюхнулся на топчан и в одно мгновение, без всяких посторонних мыслей, вырубился.

Проснулся я оттого, что прямо во сне почувствовал — пора. Открыл глаза и понял, что выспался, хотя по всем законам природы должен был дрыхнуть до утра. Жаль, пока не могу позволить себе такую роскошь.

Полежал немного, прислушиваясь к себе.

Голова работала. Тело, правда, ныло всеми мышцами разом и очень настойчиво напоминало, что утром князь Арсеньев таскал на горбу десять мешков гаоляна. Особенно возмущалась поясница. Но в целом состояние было вполне рабочее.

За окном стучали топоры. Причём не в одном месте, а сразу в трёх или четырёх. Стучали азартно, вперемешку с криками и матом.

Судя по звукам, общинники мои пахали как проклятые.

Я оделся, спустился вниз и вышел на крыльцо.

Начало пятого, а на дворе уже темнеет. Маньчжурский декабрь, чтоб его. Не успеваешь толком насладиться морозным днем, как солнце сваливает за горизонт и до утра больше не показывается.

Только вот мои доблестные общинники плевать хотели на какие-то там сумерки

Селиванов велел зажечь всё, что может давать свет. По двору висели керосиновые фонари, штук пятнадцать, не меньше. Их растащили на верёвках между постройками, повесили на воротные столбы, подтянули к стройке. Света они давали прилично, образуя большие желтые пятна на снегу. И в этих пятнах вовсю копошился народ.

За то время, что меня не было, двор изменился до неузнаваемости.

У восточного забора, за цехом, кипела основная стройка. Штабеля горбыля разобрали подчистую и растащили в стороны. На расчищенном месте уже лежали продольные брусья, и на них ставили стойки. Человек двадцать копошились там, добрая половина — казаки, отмытые, стриженые, в свежих тулупах и овчинных безрукавках. Осеев носился вдоль всего этого хозяйства с угольником и орал так, что перекрывал стук топоров.

Из банной трубы валил дым, значит, ещё не все попарились. В принципе логично. В общей сложности я дрых часа четыре. Больше двух партий и не успели бы.

Со стороны столовой тянуло щами. А из мужского барака доносился такой грохот, будто там разбирали крышу.

Селиванов возник рядом секунд через пять. Возник в буквальном смысле, я даже не понял, откуда он взялся. Румяный, довольный, в распахнутом полушубке, с книгой под мышкой.

— Ваше сиятельство! Проснулись? А я вас будить не велел, сказал, пущай отдыхают.

— Докладывай, Пётр Иванович.

Управляющий приосанился, раскрыл свой талмуд. Он вообще выглядел удивительно бодрым и деловитым. Как бы ни причитал Селиванов, но вся эта хозяйственная суета ему на самом деле по душе. Он в ней главный.

— Значится, по порядку. Нары в мужском бараке ставим, третий ярус вдоль обеих стен. Вдоль обеих, а не вдоль одной, — уточнил он с некоторым вызовом. — Кузьма, плотник наш, сказал, ежели уж лезть, так один раз. Мест выйдет больше, чем надо, ну и пущай будет с запасом.

— Правильно сказал. Успеете?

— Дык куда мы денемся. — Пётр покосился на потемневшее небо и вздохнул. — Часа два ещё поработаем, а дальше уж никакие фонари не помогут. Темень, а люди с топорами. Не ровён час, кто себе руку оттяпает. Так что до семи, после всех со двора гоню до утра.

— И как, за два часа управитесь?

— С нарами управимся, ваше сиятельство, за это не переживайте. Там уж немного осталось, к семи закончат и тюфяки набьют. — Управляющий приосанился ещё сильнее. — А главное дело мы уже сделали. Первый барак нынче полностью бабий. Всех женщин, деток и семейных туда свели, покуда вы почивали. Скарб перетаскали, печи растопили, всё честь по чести. Во втором теперь одни мужики остались, наши. Как нары доделают, туда казаков и заселим. Стало быть, ночевать уже все под крышей будут, никто на морозе не останется.

— Хорошо. Как переезд прошёл?

— Дык шумно, конечно, — хмыкнул Пётр. — Бабы полдня галдели, делили, кому какое место. Матрёна с Прасковьей чуть не подрались из-за угла у печки. Но обошлось, Вера Николаевна пришла, посмотрела на них, и обе сразу помирились.

Верю. Шаховская умеет так глянуть, что у людей проходит охота спорить.

— Дальше медчасть, — вдохновенно продолжал Петр, — Перегородки поставлены, две каморки готовы, третью доделывают. Сергей Петрович поначалу ругался, потом сам пришёл и показал, где лучше ставить.

— А комната Манью?

Селиванов покосился по сторонам, сбавил голос.

— Сделали, ваше сиятельство. Полки вдоль стен оформили, как положено. Туда перенесли склянки, тазы, бинты. Носилки притулили в углу. Замок навесил амбарный, здоровенный. Сразу видно — склад.

— Молодец, — похвалил я управляющего.

Он аж расцвёл от моей похвалы. Затем снова продолжил отчёт.

— Дальше навес. Алексей Игнатьич говорит, к темноте крышу закроют. Ну а покуда кони под брезентом стоят, там уже тепло, они и не мёрзнут. Сено я нынче не брал, Ефим Данилыч сказал, ему сперва с кузнецом надобно, а сено завтра. Насыпали того, что есть. Вы, конечно, десять мешков опрометчиво япошкам оставили, — Селиванов покачал головой и поцокал языком. — Ну да ладно, чего уж теперь. Пусть подавятся этим гаоляном. Мы с Никифоровым на утро договорились ехать, вдвоём.

— Вдвоём — это правильно, — согласился я, страдания Петра об утраченном гаоляне пропустил мимо ушей. — Ты торгуйся, а он оценит качество товара.

— Дык я так и рассудил, — обрадовался Пётр. — Он в лошадях разбирается, я в цене. Каждый при своём деле. А кузнеца я уже пригласил. Ерёма как от господина Блауна вернулся, мы на Пристань съездили. Кузнец с полудня работает. Вон, извольте глянуть.

Управляющий ткнул рукой куда-то за баню. Я проследил за направлением селивановской конечности.

Там, на расчищенном пятачке, дымил маленький горн. В темноте он светился особенно ярко, красным. Возле него стоял здоровенный мужик в кожаном фартуке поверх полушубка, а рядом двое парней держали под уздцы гнедого коняку. Мужик как раз зажал заднюю ногу лошади между колен и что-то с ней делал, низко склонившись.

— Коваль, — пояснил Селиванов с видом человека, который лично изобрёл эту профессию. — Не кузнец, а именно коваль, ваше сиятельство, тут разница есть. Кузнец в кузне сидит, к нему коня вести надо. А коваль по дворам ездит со своим инструментом. У него и наковальня переносная, и горн, и подковы в ящике, разных размеров. На извозчичьих дворах да при частях завсегда так делают.

— Разумно,— согласился я.

Мне, если честно, было вообще до фонаря — коваль, шмоваль, хоть сам черт. Главное, что дело делается.

— А то, поддакнул управляющий, — Ефим Данилыч мне ещё утром растолковал, что тридцать пять голов через полгорода гнать — дурь несусветная. Мороз, дорога мёрзлая. У которой лошади подкова слабо держится, та на такой дороге ногу и загубит. Проще, говорит, мастера привезти.

Селиванов покосился на меня и добавил осторожно:

— По деньгам, конечно, дороже вышло. Он же за выезд отдельно берёт.

— Да чёрт с ними, с этими деньгами. Ты скажи, сколько ему возиться?

— Дня три, ваше сиятельство. Он сказал, на одну лошадь полчаса, а ежели копыто запущено, то и час. Сперва старую подкову снимает, потом рог лишний срезает, ровняет. Потом подкову подгоняет на горячую, по копыту прямо. Потом ухналями прибивает. Это гвозди такие особые, их наискось бьют, чтоб наружу вышли, а концы откусывают и заклёпывают.

Я посмотрел на Селиванова с некоторым удивлением.

Ещё вчера мой управляющий про лошадей знал ровно то, что они едят овёс и возят телегу. А сегодня он уже читает мне лекцию по ковочному делу, причём с явным удовольствием.

— Откуда познания, Пётр Иванович?

— Дык рядом постоял, — скромно ответил он. — Интересно же. Я ему и подручных дал, двоих, лошадей держать. Своих дал, не казаков. Пущай учатся, в хозяйстве всякое умение сгодится.

— А сам-то он кто? Кузнец, имею в виду, — на всякий случай уточнил я. — Надёжный человек?

— Мокеев его присоветовал, ваше сиятельство, они с ним где-то пересекались. Мужик как мужик, русский, семейный… — Селиванов осекся, замялся, сообразив, к чему я клоню. — Вы про то, что он три дня по двору ходить будет да глаза по сторонам таращить?

— Именно.

— Понял. Скажу Владимиру Николаевичу, чтоб следили.

Вот за это я Петра и ценю. Ему не надо объяснять дважды. Иногда достаточно вообще ничего не объяснять.

Управляющий снова перевернул страницу.

— Следующее. Осмотр Сергей Петрович закончил. Двоих в палату уложил, тех, что на розвальнях приехали. Ещё троих смотрел долго, но сказал, отлежатся. Остальные, говорит, здоровы, только запущены. Шэнь казакам какой-то дряни от вшей наварил, два часа всех мазали. Ох и ругань стояла…

Тут управляющий не выдержал и хихикнул.

— Они, Павел Александрович, сперва не давались. Кричали, мол, у русского казака вшей отродясь не бывало. А Ефим Данилыч подошёл, посмотрел одного и говорит: у казака не бывало, а у тебя, скотина такая, есть. Ну-ка мажь голову, сволочь неблагодарная. Тебя тут отмывают, рожу в порядок приводят, а ты кочевряжешься. Ну и всё, разом присмирели.

Я хмыкнул. Никифоров, похоже, вольётся в нашу общину как родной. Надо обсудить с Корфом, какую должность ему дадим. То, что он казаками теперь командует, это понятно. Но в рамках артели тоже надо какой-то статус обозначить.

— Так, с этим понятно. По еде что? Кормили семёновцев?

— Кормили. — Селиванов вздохнул, но на этот раз вздох был не про деньги, а про что-то другое. — Ох, ваше сиятельство… Как же они намаялись. Я такого сроду не видал. Арина им щи вынесла, а они сидят и не едят. Арина уж заволновалась, думала, что невкусно приготовила. Так они объяснили. Говорят, боимся, вдруг сегодня еда есть, а завтра опять не станет. Мы досыта наедимся, тело обрадуется. Оно же какое, к хорошему быстро привыкает. Потому дурить начнёт.

— Ничего, Пётр, привыкнут к нормальной жизни. Завтра договор подпишем…

Я осёкся, потому что вспомнил главное. Когда написал письмо для Соломона и велел Еремею отвезти, забыл список людей приложить. Главное, уряднику приказ отдал — составить поимённый перечень всего отряда,— и тут же из головы про это вылетело. Видимо, от усталости и недосыпа туго соображал.

— Что такое, ваше сиятельство? — сразу же сделал стойку Пётр.

— Забыл Ерёме к письму для Соломона список казаков приложить, — ответил с досадой.

— А, так вы за это… — облегчённо выдохнул Селиванов. — Не волнуйтесь, Павел Александрович, всё сделали. Еремей уже собирался со двора выезжать, его Тимофей остановил. Вахмистр наш про поручение для Ерёмы слышал, сразу сообразил, что для этих бумаг договорных нужно знать, на кого они составляются. Придержал возницу на полчаса, Никифоров как раз список и подготовил.

Я в сотый раз похвалил Селиванова за исполнительность, особенно в тех вопросах, которые сам упустил, и велел ему продолжать в том же духе. Затем отправился в медчасть.

До встречи с Ковальским оставалось два часа с небольшим. В семь вечера я должен быть в «Виктории». Значит, выезжать в шесть, чтобы с запасом.

До этого мне предстояло сделать одну неприятную вещь. Сообщить Манью о субботнем приёме, куда мы приглашены вдвоём.

Искать девицу отправился в мастерскую Шэня. Она скорее всего там.

Мои предположения оказались верны. Китаянка и правда нашлась в мастерской, в компании травника. Шэнь сидел на низком табурете и что-то методично толок в ступке, Манью замерла у стола. Она аккуратно, стараясь не делать лишних движений, разливала по склянкам густую бурую дрянь.

— Не помешаю? — поинтересовался я вежливо с порога.

— Помешаете, — отозвалась девчонка, не отрываясь от своего занятия. — Но вы всё равно войдёте, зачем спрашивать.

Я усмехнулся, покачал головой. Несколько дней не виделся с китаянкой, успел забыть, какой у неё отвратительный характер.

— Манью, а можно тебя на пару слов?

Она поставила склянку, вытерла руки о фартук и молча пошла к дверям. Мне оставалось только сдвинуться в сторону, чтобы уступить ей дорогу.

В коридоре медчасти было прохладно после жары мастерской и заметно тише. Только за дальней перегородкой стучали молотками — там доделывали третью каморку.

Китаянка привалилась плечом к стене, посмотрела мне в глаза.

— Слушаю, князь.

— Очень хорошо, что слушаешь, только позволь сначала спросить. Я тебя три дня не видел. Ты от меня прячешься или у тебя опять какие-то тайные дела?

Она глянула на меня примерно так, как смотрят на человека, который вошёл в горящий дом и спросил, почему тут дымно.

— Прячусь, князь. Разумеется. Третьи сутки прячусь, потому что мне больше нечем заняться. — Девчонка сложила руки на груди. — А про то, что после Тимофея Ильича у нас не осталось ни мази, ни настойки, ни порошка, вы, конечно, не знали.

— Не знал, — честно признался я.

— Все запасы потратили. Дед заготовки делал, чтобы на зиму хватило, так ничего не осталось. Кровоостанавливающего — нет. Обезболивающего — нет. От нагноения — нет. Оно само из воздуха обратно не появится. Эти три дня, которые вы меня потеряли, я помогала деду готовить новые запасы. Ну и потом… — девчонка усмехнулась, — мне кажется, если бы хотели встретиться, это непременно случилось бы. Я вам так же могу задать вопрос: князь, а куда вы пропали на три дня?

Пожалуй, тут с китаянкой не поспоришь. Она права. Если бы хотел её увидеть, увидел бы. Просто сам был занят так, что мама не горюй.

— И сколько вам ещё этим заниматься?

Постарался, чтобы голос не звучал виновато. Потому как слабенький укол совести всё же почувствовал.

— Думали, за пару дней управимся. — Она кивнула в сторону двери, за которой стучали молотки. — А теперь вы привезли пятьдесят два человека. А значит, те запасы, которые мы планировали сделать, надо умножить раз в десять. Так что вашими усилиями, князь, раньше недели не управимся. Если вы, конечно, ещё полсотни казаков не притащите.

— Постараюсь воздержаться.

Манью фыркнула. Не зло, а как-то устало.

Я помолчал пару секунд, потом перешёл к тому, ради чего, собственно говоря, и явился.

— У меня для тебя есть новость. Не сказать, чтобы приятная.

Китаянка выпрямилась, отлипла от стены. Взгляд её моментально из насмешливого стал подозрительным и напряжённым.

— Говорите. Мне уже не привыкать получать ваши новости.

— Губернатор Бао Гуйцин прислал приглашение на приём в резиденции. Приглашены двое, я и ты. Приём в субботу.

Секунды три Манью молчала. Но при этом не орала и не топала ногами. Даже странно.

— В субботу, — повторила она.

— Да, послезавтра.

— Он видел меня в том платье, — сказала китаянка очень ровно. — Слышал, как я разговариваю, видел, как отвратительно хихикаю и спрашиваю про балы. Как китайский чиновник его положения может после этого прислать приглашение?

— Ты очень старалась оттолкнуть его обычными женскими штучками, — усмехнулся я. — Но не учла одну вещь. Твой расчёт был на человека, которому нужна умная, достойная, хорошая жена. Бао Гуйцин стремится не к этому. Он хочет получить печати твоего отца, его связи и его деньги. Всё остальное вторично. Более того, если в довесок к перечисленному идёт молодая, красивая, но глупая девица, губернатора это не расстроит, а скорее порадует. Дурой управлять проще. Так что твой гениальный план провалился с самого начала. Ты наоборот стала для него более удобной и подходящей.

Манью нахмурилась, отвела взгляд в сторону.

Я всё ещё ждал бурю. Готовился к очередным закидонам этой девицы. Ни черта подобного. Она оставалась совершенно спокойной.

— Хорошо, — произнесла девчонка с невинным выражением лица, чем насторожила меня ещё сильнее.

— Хорошо? — уточнил на всякий случай, вдруг мне спросонья кажется.

— Хорошо, князь. Приём так приём. Позвольте два вопроса. Вы поедете со мной?

— Разумеется, — кивнул я. — Приглашение на двоих. Ты у нас девушка незамужняя, должен кто-то сопровождать. К тому же мы ведь тебя заявляем как подопечную князя Арсеньева. Второй вопрос какой?

— Кто ещё там будет? Из высоких чинов, имею в виду.

Вот тут я совсем напрягся. Она не сказала «мне нечего надеть» или «идите к чёрту со своими приёмами», хотя это было бы логично. Её интересует состав гостей.

— Не знаю, — ответил осторожно. — Учитывая, что приём устраивает губернатор, думаю, там будет много больших чинов всех мастей. Тебе это зачем?

— Просто интересно.

Китаянка старалась выглядеть настолько безобидно, что даже несколько раз игриво хлопнула ресницами, чем окончательно меня убедила — что-то задумала, дрянь такая.

— Манью, надеюсь, никаких сюрпризов не предвидится?

— Ни в коем случае. Извините, князь, мне нужно заняться работой. — Она взялась за ручку двери. — Иначе загустеет, и мы с дедом потеряем весь день. Про субботу я услышала. Спасибо, что предупредили.

Девчонка открыла створку и проскользнула в мастерскую.

Я постоял в коридоре ещё секунд десять.

Что-то она задумала. Совершенно точно задумала, причём соображала на ходу, прямо при мне, и я даже видел момент, когда у неё в голове всё сложилось. Только вот что именно, оставалось загадкой.

Ладно. Разберёмся позже. У меня сейчас другой приоритет.

До выезда оставалось мало времени, и его половину я потратил на то, чтобы перестать напоминать возчика Иванова, в которого превратился ради поездки на шпальный двор.

Для начала Шаховская принесла мне костюм-тройку, отпаренный так, будто ехать предстоит не на встречу коммерсантов, а прямиком на императорский бал. К костюму прилагались белая сорочка, галстук и лаковые штиблеты.

Штиблеты поразили меня в самое сердце. От этого образца безвкусицы я отбивался минут десять. Однако Вера Николаевна была непреклонна. Даже мои доводы о морозе и суровой Маньчжурской зиме ее мало трогали. Княгиня сказала — хватить князю Арсеньеву бегать по Харбину как босяку, — и чуть ли не собственными руками натянула на мои ноги эти чертовы штиблеты

Затем она предложила какую-то бурую смесь, по её заверению способную вернуть моим рукам приличный вид. К мази в комплекте шли ножнички и деревянные палочки с заточенными концами. Княгиня убедительно заявила — последние великолепно справятся с грязью под ногтями.

Я с сомнением посмотрел на «инструмент», подумал — скорее эти острые палочки справится с задачей выпытать что-то очень секретное. Замечательно подойдут для особо жёсткого допроса. Однако вслух ничего не сказал. После штиблет я начал побаиваться рвения Шаховской вернуть князю Арсеньеву благородный вид.

В итоге поблагодарил Веру Николаевну и занялся делом.

Минут через тридцать руки и правда выглядели приличнее, но не так, как было до моего выезда на шпальный двор. Всё равно остались трещины, царапины, шероховатости. Хотя бурая дрянь всё же сработала. Считай, наполовину сделала кожу лучше.

Не то чтобы меня сильно волновали собственные руки, однако взгляд, которым Ковальский на них посмотрел при последней встрече, всё же запомнился. Сегодня у меня важное мероприятие с серьёзными людьми, рукопожатия по-любому предусмотрены. И тут играет роль каждая мелочь. Встречают, как говорится, по одёжке. Конкретно в моём случае ещё и по рукам.

Когда закончил с косметическими процедурами, переоделся, спустился вниз в поисках Гастона. Нашёл его в офисе. Даже странно. Обычно он не отлипает от своего танка.

Француз сидел у печки, с газетой в руках.

— Собирайся, — сказал ему с порога. — Едем в город. Выезд в начале седьмого.

Он опустил газету, посмотрел на мой галстук, потом на лакированные ботинки. Брови лягушатника удивленно поползли вверх.

— Diable! — выругался он, хотя за последнюю неделю французских слов от него я почти не слышал, — Князь, боюсь спрашивать, куда мы отправимся?

— К Ковальскому. Ужин с местными коммерсантами.

— Хм. Значит, одеться надо прилично. — Гастон сложил газету вчетверо, бросил её на стол и поднялся. — Только имей в виду, князь, вот на такое… — палец танкиста ткнул в лакированное убожество. — Я точно не согласен.

Он не удержался, тихо хохотнул и вышел из офиса. Так понимаю, отправился наряжаться.

Только я собрался проследовать за ним, как на пороге обозначился господин вахмистр собственной персоной. Встал в дверях, заполнив собой весь проём, и с ходу выдал:

— Значит, опять берёте с собой француза.

Судя по тону Тимофея, он моё решение осуждал и был с ним в корне не согласен.

— Да, мне надо сегодня посетить одно место и встретиться с серьезными людьми.

— Павел Саныч… — завёл уже привычную шарманку пластун.

Я не дал ему договорить, осёк на полуслове:

— Тимофей Ильич, очень тебя прошу, совсем не готов в данный момент спорить. Давай обойдёмся без этого, а?

Вахмистр шагнул внутрь, притворил за собой дверь. Плечи развёрнуты, подбородок вверх.

— Какие споры, ваше сиятельство, — кивнул он с умным видом. — Мы люди простые, приличия знаем. Всего лишь пришёл сообщить вам, что я здоров.

— Позволь не согласиться с твоим утверждением.

— Павел Саныч, ну ей-богу, — продолжал упираться казак. — Швы Сергей Петрович смотрел нынче утром. Сказал, чисто.

— Он сказал «чисто», а не «годен».

— Дык одно и то же!

— Не одно.

Тимоха засопел. Пожевал ус. Потом зашёл с другой стороны:

— Ваше сиятельство, вы поймите. Я казак. У меня служба. Мне лежать никак нельзя. Уже больше недели прошло. Сколько можно-то?

— Сколько нужно. Ты мне слишком дорог, чтобы рисковать твоим здоровьем. Вот как совсем поправишься, тогда и вернёшься к своим прямым обязанностям.

Я шагнул вперёд, положил руку Тимохе на плечо, заглянул ему в глаза.

— Ты пойми, Тимофей, на твоё место никто не претендует. Никто не может его занять. Просто надо ещё немного поберечься.

Вахмистр открыл рот. Закрыл.

Уши у него медленно, от мочек вверх, налились красным. Он отвёл взгляд, кашлянул в кулак и уставился в пол.

— Вернёшься в дело, — добавил я. — Скоро. Как только Сергей Петрович скажет не «чисто», а «годен». И тогда, обещаю, поедешь со мной везде, куда потребуется.

Пластун ещё несколько секунд разглядывал половицы.

— Ну ладно, — буркнул он. — Ладно…

Развернулся и вышел. Дверь притворил аккуратно, без хлопка.

Слишком легко согласился. Тимофей Гардеев так запросто не сдаётся. Спорит до последнего, потом обижается, потом ходит кругами и заводит разговор заново через час. А тут — «ну ладно» и на выход.

Значит, придумал что-то.

Я подошёл к окну, отодвинул занавеску. Пластун как раз пересекал двор. И шёл он не в медчасть, куда ему по-хорошему надо вернуться, а прямиком к воротам, где под фонарём стоял Никифоров и разводил своих людей по сменам. Казаки с первого дня решили приступить к выполнению обязанностей.

Замечательно. Просто замечательно.

Китаянка что-то задумала. Вахмистр что-то задумал. Даже Дарья — и та с утра ходит с таким лицом, будто составляет план военной кампании.

У меня на лесопилке собрались одни интриганы.

Я опустил занавеску, надел шубу и вышел из конторы.

На улице было привычно холодно. Мороз щипал лицо, а по всему двору стучали топоры. Мои работяги торопились успеть до ночи, как велел князь.

Фонари, которых навесил Селиванов, создавали впечатление, будто мы не во дворе лесопилки, а на ярмарке. Ветер раскачивал их из стороны в сторону, поэтому жёлтые пятна весело и задорно плясали по снегу. Для работы не очень удобно, зато смотрится весьма забавно.

Возле восточного забора стояла уже почти готовая конюшня. Её лайтовый вариант. Столбы, навес, задняя стенка, привязь и сенник. Неподалёку от бани всё ещё работал кузнец. Вся эта картина выглядела так по-домашнему приятно, что на душе даже стало как-то легко и радостно.

Ровно минут на пять. Потому что через пять минут ворота открылись и во двор въехал наёмный экипаж. Судя по тому, что караульные распахнули створки без вопросов, прибыл кто-то знакомый.

Хотя чего же я «скромничаю». Вполне понятно кто. Соломон Маркович. Ни минуты не сомневался, что ростовщик непременно примчится на лесопилку.

Другой вопрос — для его появления конкретно в данный момент время совсем не подходящее.

Соломон Маркович выбирался из экипажа долго и обстоятельно, как человек, который твёрдо знает — его подождут. Сначала появилась трость, потом каракулевый воротник и шляпа, затем остальная часть господина Блауна.

Мой партнёр потоптался на месте, поправил шарф и только после этого поднял голову.

Как раз в эту минуту вдоль забора протащили здоровенное бревно. Тащили его восемь человек, все восемь — семёновцы.

Соломон покрутил головой. Оценил обстановку. И лошадей, и толпу работающего народа, и даже кузнеца. При этом губы ростовщика беззвучно шевелились. Он словно подсчитывал что-то.

Я спустился с крыльца, пошёл навстречу.

— Соломон Маркович! Какая радость. Не ждал вас сегодня.

Лукавил, конечно. Ждал, ещё как.

— Ой, не надо мне радости, князь, — отозвался ростовщик, не глядя в мою сторону. Он всё ещё наблюдал за казаками, — И не надо мне «не ждал». Вы меня ждали, потому что являетесь умным человеком, даже несмотря на недостаток в виде молодости. Как только отправили ко мне Еремея с письмом, уверен, сразу и начали ждать.

Я вежливо улыбнулся гостю, попутно соображая, как поступить. Приглашать Блауна на чаепития времени нет совсем. Опоздаю к Ковальскому. Это первая проблема. Вторая — поляк сказал приезжать без ростовщика. Но знает ли сам ростовщик, что его партнёра пригласили на встречу коммерсантов одного? И третья — обидится ли Соломон на такое пренебрежение к его персоне? Так-то с Ковальским меня свёл именно он.

Блаун наконец повернулся ко мне. Оглядел с ног до головы. Задержал взгляд на галстуке, который виднелся из-под распахнутой шубы, и в глазах старого лиса мелькнуло понимание. Он догадался, что его визит слегка не к месту, но совершенно от этого не смутился. Сделал вид, будто менее сообразителен, чем принято считать.

— Павел Александрович, — начал он проникновенно. — Я старый человек. Полчаса трясся в этой пролётке по морозу, отбил себе всё, что у меня ещё оставалось целого, и приехал к вам. Позвольте сказать сразу, чтобы потом не портить хорошую беседу.

Я открыл рот, собираясь признаться Блауну, что мне вроде как некогда, но он даже не стал слушать. Тут же заговорил опять, не дождавшись моего ответа.

— Так вот, князь. Весь Харбин с обеда обсуждает одну новость. И эта новость касается вас. Даже не так. Не одна новость. Их несколько. — Соломон поднял указательный палец в вязаной перчатке. — Первая: князь Арсеньев увёл у японцев целый отряд семеновцев прямо из-под носа. Замечательная новость. Приятная. Я её сам сегодня пересказал два раза и один раз получил за это рюмку коньяка.

Блаун к указательному пальцу добавил безымянный.

— Вторая: князь Арсеньев собирает войско. Эта новость мне нравится меньше, но с ней ещё можно жить. Пусть говорят. Князь у нас молодой, горячий, кровь играет.

Он сделал паузу.

— А третья, Павел Александрович, вам не понравится совсем. Люди спрашивают друг у друга: полсотни сабель — это, конечно, прекрасно. Но с кем наш дорогой Арсеньев собирается воевать? Куда он направит эти сабли?

Ростовщик замолчал и пристально посмотрел мне в глаза.

— Что вы отвечаете? — невозмутимо поинтересовался я.

— Отвечаю? — Соломон искренне изумился. — Совершенно ничего. Потому что мой партнёр не счёл нужным заранее предупредить старого Соломона о таких переменах в своей жизни. Что я могу ответить? Развожу руками и делаю лицо человека, который знает больше, чем говорит. Вы понимаете, что натворили, князь?

— Нанял охрану на предприятие.

— Ой, вэй… — Блаун всплеснул руками. — Ну что за святая детская наивность. Вы наняли кавалерию. И это совсем другая история.

— Да, но в договоре будет указано, что я нанял пятьдесят два сторожа.

— Князь. — Соломон прикрыл глаза и потёр переносицу. — Сторож — это какой-нибудь Афанасий с колотушкой. Он ходит вокруг склада и в полночь бьёт в железку, чтобы воры знали, куда не надо лезть. У сторожа нет лошади и шашки. Сторож не строится в две шеренги и не разъезжает по Маньчжурии колонной под песню, чтобы весь Харбин на это смотрел с открытым ртом.

— Про песню откуда знаете?

— Мне рассказали трое. Причём все трое клялись, что видели лично.

Я не удержался. Хмыкнул и покачал головой.

Замечательно. Через неделю выяснится, что князь Арсеньев и уже две сотни казаков шли под знамёнами с оркестром.

Потом вздохнул, взял Соломона под локоть и всё-таки повёл его к крыльцу. Стоять посреди двора и обсуждать это при моих людях не хотелось совершенно.

Мы дошли до ступеней, я остановился, развернул ростовщика к себе.

— Соломон Маркович, простите великодушно, но долгой беседы у нас с вами не выйдет. Мне нужно уезжать. Прямо сейчас.

Старый лис прищурился, чмокнул губами:

— Позвольте поинтересоваться, Павел Александрович, куда это вы собрались при полном параде на ночь глядя? особенно в таких ботинках. Их блеск слепит даже в темноте.

Врать не имелось ни малейшего желания. Точнее, так было бы проще всего.

По большому счету, могу сказать — дела, поставщики, до утра буду занят. Только Блаун всё равно выяснит правду. Я его знаю. Уже к утру он будет владеть информацией, куда именно ездил князь Арсеньев и по какой нужде. Тогда мелкая ложь превратится в большую, а это для общего дела и для дружбы очень плохо.

— К Ковальскому, — сказал я. — Меня пригласили на ужин с коммерсантами.

Соломон сунул руку в карман пальто, достал часы. Щёлкнул крышкой, посмотрел на циферблат, потом закрыл и принялся перебирать пальцами звенья цепочки. Одно за другим, не торопясь.

— Хорошее дело, — произнёс он после паузы. — Ужин — это прекрасно. Люди должны кушать.

— Соломон Маркович.

— Что «Соломон Маркович»? Я разве сказал плохое слово? Я сказал — прекрасно.

Обиделся. Причём обиделся так, как умеют обижаться только очень умные люди — с достоинством и без единого упрёка вслух. Хуже всего, что ростовщик сам понял, почему его не позвали в общество коммерчески успешных людей. Его, человека, который даёт деньги под проценты. Типа не достоин.

Я взял Блауна за рукав.

— Соломон Маркович, не буду унижать ваше достоинство какими-то нелепыми речами, мол, вас бы тоже пригласили, но не успели или не додумались. Уверен, Ковальский озвучил приглашение только для меня исключительно потому, что в «Виктории» сегодня собираются коммерсанты определённого толка. Вам не нужно принимать это близко к сердцу.

Ростовщик задумчиво пожевал губами.

— Верно говорите, князь. Я всё понимаю. Обиды нет ни на вас, ни на господина Ковальского. Более того, вы только что развеяли мои сомнения о порядочности партнёра. Ценю, что не стали лгать. Это волновало меня в большей мере. Причина, по которой не присутствую на данной встрече, вполне очевидна, она меня не особо трогает. Так что всё хорошо. Езжайте.

Я облегчённо выдохнул, потом попросил Соломона:

— Дождитесь меня.

Он слегка нахмурился, прикидывая, насколько ему подходит данное предложение.

— У Арины сегодня пироги с капустой и рыбник. Квасу вам тоже подаст. Вкусного. Сами знаете, какой у неё квас. — Я сделал паузу. — Когда вернусь, мы с вами закончим столь волнительный и важный разговор. Заодно просветите меня насчёт официальных способов иметь охранный отряд.

Соломон обернулся и посмотрел в сторону столовой.

— С капустой, говорите… — протянул он с сомнением.

— И рыбник.

— Ай, ну что с вами делать, князь. — Ростовщик развёл руками. — Молодой, нахрапистый, вертит стариком как хочет… И ведь знаете, чем брать.

Я проводил гостя до пакгауза, сдал его с рук на руки Арине. Когда вернулся к пролётке, ожидавшей меня во дворе, там уже стоял Гастон. Наёмный экипаж Блауна территорию покинул практически сразу.

Француз, как и обещал, оделся прилично: тёмное пальто, шарф, шляпа. Со стороны — приезжий европеец, скучающий и вполне обеспеченный. Ему сегодня предстоит играть роль моего телохранителя, но пусть видят, каких достойных людей нанимает князь Арсеньев.

Дорога до Пристани заняла минут сорок. Ерёма гнал ровно, снег на Китайской успели укатать, фонари горели через один, зато витрины светились честно.

Гастон, как обычно, всю дорогу молчал и смотрел в темноту. Разговаривать он не любит вообще, а перед делом — тем более.

«Виктория» встретила нас закрытыми шторами и швейцаром, который распахнул дверь раньше, чем я успел взяться за ручку.

Внутри заведения сидели только шесть человек — пятеро гостей и Ковальский. Никого постороннего. Оркестровое возвышение пряталось в темноте, и сегодня там не было ни одного музыканта. Ковальский закрыл ресторан на вечер целиком — ради встречи с коллегами.

Владелец «Виктории», заметив моё появление, сразу двинулся навстречу.

— Павел Александрович! — Ковальский крепко пожал мне руку и, разумеется, скользнул по ней взглядом. Вроде бы остался удовлетворён. — Минута в минуту. Уважаю.

— Мой спутник, — я кивнул на француза. — Вы его уже видели. Господин Гастон.

— Да, — согласился поляк. — Видел. Вы нас представляли друг другу. Так понимаю, господин Гастон сегодня заботится о вашем спокойствии и безопасности. Давайте проводим его за отдельный столик, ему там накроют и дадут вина.

Ковальский посадил лягушатника в уголок, махнул рукой обслуге. Не успели мы вернуться к гостям, которые уже расположились за большим круглым столом в центре зала, как возле Гастона засуетился парень в белом переднике, повязанном поверх брюк.

Я устроился на свободном месте, с интересом принялся изучать участников сегодняшнего мероприятия. Ковальский сел рядом и, пока остальные переговаривались между собой, быстро назвал мне каждого.

Первым гостем оказался Иван Васильевич Кулаев. Мукомол. Из тех, кто до революции владел не только мельницами, но и золотыми приисками, а после семнадцатого остался с одним чемоданом и харбинской конторой. Кряжистый мужчина лет за шестьдесят, борода лопатой, рукопожатие как у грузчика. О нём я слышал ещё в первую неделю — Кулаев кормит беженцев в столовой на Пристани и содержит классы для детей на станциях дороги.

Вторым — Иосиф Александрович Каспе. Ювелир, а с недавних пор ещё и владелец «Модерна». Невысокий, аккуратный, с очень внимательными глазами человека, который тридцать лет определяет цену любого камня. Гостиницу его фирма построила в тринадцатом году, и с тех пор весь приезжий Харбин, у которого есть деньги, ночует и ужинает именно там.

Третьим Ковальский назвал господина от Торгового дома «И. Я. Чурин и Ко». Управляющий харбинской конторой, Иван Сергеевич Лыков. Сухой, костистый мужичок, лет пятидесяти. Вот на нем я задержал взгляд дольше, чем на прочих.

Дом Чурина — это три универмага в городе, папиросная фабрика, парфюмерная, колбасная, мыловаренный завод, кожевенный. И водочный завод с винными подвалами. То есть напротив меня сидел единственный за этим столом человек, которому мой товар не нужен вовсе. Потому что он делает свой.

Четвёртым был Григорий Борисович Дризин, мельник. Мельницы у него на Пристани, мука идёт по дороге на восток и на юг.

И последним Ковальский назвал Викентия Павловича, от Харбинского общества взаимного кредита. Того самого, который так рвался попасть ко мне на приём.

Мужчины замолчали, наконец, и хозяин представил им меня. Затем поляк лично налил коньяку каждому — по-хозяйски, не дожидаясь официанта.

— Господа, — он поднял свою рюмку. — Прежде чем начнём, прошу несколько минут терпения. Остаётся дождаться ещё одного гостя.

В этот момент хлопнули входные двери. Я обернулся, рассчитывая увидеть очередного коммерсанта. Однако меня ждал крайне неприятный сюрприз. В зал вошёл майор Хондзё.

Ковальский поставил рюмку и двинулся навстречу вошедшему самураю.

— Господа, прошу простить, — произнёс Хондзё, стягивая перчатки. — Дороги нынче отвратительные. Немного задержался.

Швейцар принял у него пальто. Майор оправил тёмный костюм английского покроя, поприветствовал хозяина заведения.

Гости оживились. Кулаев кивнул. Каспе поднял руку в приветствии. Чуринский управляющий даже привстал, приветствуя японца. То есть они с ним знакомы весьма неплохо.

Я тоже поднялся, вышел из-за стола. Собирался поздороваться как приличный человек, хотя, скажем прямо, появление самурая меня немного выбило из колеи. Мы, конечно, непременно встретились бы с Хондзё рано или поздно, но я никак не ожидал, что это произойдёт сегодня. Тем более в такой компании.

— Господин Хондзё, — Ковальский обернулся ко мне, сделал широкий жест рукой, — Позвольте представить. Князь Павел Александрович Арсеньев.

Майор посмотрел на меня, как смотрят на человека, которого видят впервые в жизни.

— Очень рад. — Он коротко, по-европейски наклонил голову. — Сигэру Хондзё. Много о вас слышал, князь.

Я на секунду завис. Этот урод делает вид, что мы не знакомы?

Впрочем, если подумать, ход правильный. Кто из присутствующих видел нас вместе? Никто. Все три раза мы встречались — с глазу на глаз, без свидетелей, если не считать моих людей. Между нами нет ни договоренностей, зафиксированных на бумаге, ни общих сделок, ни совместных ужинов.

А раз никто не видел, значит, ничего и не было. Мы просто два человека, которых сегодня познакомил Ковальский.

Ну что ж. Правила игры приняты.

— Взаимно, господин Хондзё, — протянул самурая руку. — Не могу сказать, что тоже слышал о вас многое, но те обрывки информации, что долетали, дорогого стоят.

Майор пожал мою ладонь. Всё как положено между людьми, которые только что познакомились.

— Рад, что молва обо мне добралась даже до вас, — добавил я, затем вернулся к своему месту и уселся обратно.

— Молва добирается до всех, — согласился Хондзё. — Вопрос только в том, какое количество деталей она успевает растерять по дороге.

Японец занял свободное место, которое по закону подлости находилось ровно напротив меня.

Появление представителя японской разведки не смутило вообще никого. Потому что в Харбине это никого не смущает в принципе.

Токуму Кикан не прячется. Здесь вообще никто не прячется — ни японцы, ни англичане, ни французы.

Все разведки мира сидят под торговыми вывесками, и об их существовании знает каждый лавочник на Пристани. Это не тайна. Это условность, о которой давно договорились: пока человек поддерживает общение с воротилами бизнеса, говорит про фрахт и тару, он коммерсант. Что он делает после ужина — его личное дело, которое никого не касается.

А коммерсант из майора выходит первоклассный. За Хондзё стоит Южно-Маньчжурская железная дорога и японские торговые дома. Стекло, сахар, фрахт, склады в Дайрене, выход на японский рынок. Для мукомола Кулаева и для Каспе с его гостиницей он не «японская разведка», а человек, который может дать вагоны там, где вагонов нет ни у кого.

Так что за этим столом самый денежный гость — именно мой дружище Хондзё.

Подали закуски.

Ковальский держал марку. Балык, икра в серебряной вазочке со льдом, маринованные грибы, польские колбасы, тонко нарезанный копчёный гусь. К этому — три графина воды, две бутылки вина и коньяк.

Разговор пошёл общий, как и положено в начале.

Сначала обсудили дороги. Потом курс даяна, который за неделю подпрыгнул и теперь никак не желал успокоиться. Каспе жаловался на китайские таможенные сборы — говорил, что за последние два месяца их пересматривали трижды, и всякий раз в одну сторону. Дризин добавил, что сборы это ещё полбеды, беда начинается, когда меняется человек, который их берёт.

Кулаев рассказал историю про вагоны, которые у него простояли на станции одиннадцать суток. Все посмеялись. Хондзё тоже посмеялся и заметил, что у Южно-Маньчжурской такое случается реже. Сказал это мягко, без всякой рекламы, но фразу за столом отметили.

Меня пока не трогали, и я этим пользовался.

Смотрел, кто с кем как разговаривает. Кто первым берёт слово, а кто ждёт. Кулаева слушают все, но не потому что он самый богатый, а потому что самый старый и опытный. Каспе говорит мало, зато после его реплики тема обычно меняется. Дризин поддакивает Кулаеву. Викентий Павлович вообще говорит мало, только успевает вставить пару слов, и всегда — про деньги.

Чуринский управляющий вообще не произнес ни слова Ел, слушал, изредка кивал.

Я покосился на Гастона. Он в своём углу изображал эталон европейской скуки. Перед ним стояла тарелка и бокал, к тарелке француз не притронулся, бокал держал за ножку и разглядывал его содержимое на свет.

Танкист, почувствовав мое внимание, быстро посмотрел в ответ, еле заметно кивнул. Мол, все под контролем. Потом отвернулся к окну с видом человека, которому в этом городе смертельно надоело всё.

Молодец. Как всегда исключительно незаметен. За нашим столом на лягушатника до сих пор никто даже не глянул.

Наконец Кулаев поставил рюмку и повернулся ко мне.

— Ваше сиятельство, а расскажите-ка про своё производство. Юзеф Богданович нам тут все уши прожужжал, однако толком никто ничего не знает.

Ковальский развёл руками, дескать, каюсь.

— Расскажу, — согласился я. — Только предупреждаю, Иван Васильевич, я могу долго разглагольствовать о своём обожаемом детище.

— Ничего страшного, с радостью послушаем, — усмехнулся старик. — Я, знаете, сорок лет мельницы ставлю. Мне интересно, как человек дело с нуля подымает. Когда сам всё делаешь, так оно виднее детали.

Я рассказал.

Про то, что взял лесопилку, а к ней в довесок котельную с локомобилем. Про то, что среди моих людей, с которыми мы прибыли из Читы, нашёлся профессор-химик. Про колонну непрерывного действия и про то, что в Харбине такой нет ни у кого, а на Дальнем Востоке я знаю всего лишь две. Про воду из скважины, которую берём с самой глубины, потому что на речной воде получается не продукт, а самая настоящая отрава.

Говорил без цифр, но и без тумана. Кулаев слушал, склонив голову набок. Перебил всего лишь один раз — уточнил, чем топим.

— Своим горбылём, — ответил я. — У меня же все обустроено на лесопилке. Там этого добра столько, что впору соседям продавать.

Старик крякнул одобрительно.

— Толково. У меня на мельницах то же самое, только с лузгой.

— Простите, князь, а объёмы? — вклинился Каспе. Спросил мягко, но по существу. — Мне ведь важно не только из чего вы гоните, но и будет ли товар, к примеру, пятнадцатого числа каждого месяца.

— К февралю выйдем на тридцать вёдер в месяц, — ответил я. — К марту — на сто.

— Сто… — повторил Каспе задумчиво.

— Всё верно.

Дризин тут же спросил про сырьё — сколько беру гаоляна, где и по какой цене. Я ответил и на это. Мельник покивал, что-то прикинул про себя и сказал, что при таких объёмах мне через полгода придётся заходить в закупку иначе, потому что теперешние поставщики просто не потянут моих объёмов.

— Вот об этом, Григорий Борисович, я бы с вами отдельно поговорил, — сказал я.

— Поговорим, — согласился он.

В общем, атмосфера за столом потеплела. Разговор пошёл нормальный, деловой. Пожалуй, если бы не чёртов самурай, можно было бы сказать, что вечер удался. Мы действительно не только говорили на пространные темы, но и прощупывали друг друга на предмет сотрудничества. А я заодно прикидывал, кому из этих господ смогу продать производство через пару месяцев.

Молчал только Хондзё. Молчал и слушал. Ко мне он вообще не обратился ни разу. Изредка разговаривал с Каспе, с Ковальским, с Кулаевым. Со мной — нет. Но при этом смотрел. Не в упор, не вызывающе. Просто время от времени поднимал глаза от тарелки и пялился мне в лицо, ровно и спокойно, пока я объяснял Дризину про гаолян.

Потом наш прекрасный вечер резко поменял направление. Чуринский управляющий отложил вилку, промокнул губы салфеткой, пристроил её рядом с тарелкой. Затем посмотрел на меня с самым доброжелательным выражением лица, какое только можно вообразить.

— Ваше сиятельство, простите мое любопытство, — произнёс он. — Вы вот про колонну свою рассказываете, и очень занятно рассказываете. Только я одного не пойму. Колонна — это ведь медь. И много меди. А в Харбине нынче с медью совсем туго. Позвольте поинтересоваться, где же вы её брали?

За столом стало тихо. Вопрос, заданный Лыковым, буквально повис в воздухе, осязаемый, как нечто физическое. Все присутствующие замерли. Застыли, как сурикаты, вытянувшись в струнку. То есть информация по поводу меди на самом деле интересовала не только чуринского управляющего. Но озвучить этот интерес осмелился он.

Либо… Либо Лыков действует по чьей-то указке.

В его поведении имелись некоторые примечательные детали. Например, салфетку он свернул до того, как открыл рот. Вилку положил ровно, параллельно ножу. Фразу выдал на одном дыхании, без единой запинки. Так произносят то, что репетировали. Может, даже перед зеркалом.

Больших усилий мне стоило в этот момент не посмотреть на Хондзё. Потому как он — самый первый кандидат на роль кукловода и режиссёра данного спектакля. Единственное, что смущает, — на кой чёрт Лыкову, который заправляет нехилым бизнесом, работать на японца? Нелогично. Сотрудничать — куда ни шло. Выполнять команды Токуму Кикан — не знаю, не знаю…

К тому же за всю свою короткую речь Лыков ни разу не глянул на Хондзё. Ни до, ни после.

Человек, который работает в паре, партнёра взглядом обязательно проверит. Пусть на долю секунды, машинально, но проверит. Эту механику я знаю наизусть. На любой стрелке сразу видно, кто пришёл говорить от своего имени, а кто повторяет чужие слова.

Значит, всё-таки интерес управляющего не имеет отношения к японцу. Уже легче.

А вот Ковальский, наоборот, будто почувствовал себя некомфортно. Даже потянулся к бутылке, намереваясь разлить коньяк и сгладить ситуацию.

Я коротко качнул головой. Мол, не надо, Юзеф Богданович. Всё нормально.

Затем посмотрел Лыкову в глаза и спокойно ответил:

— Медь… Так купил её, Иван Сергеевич.

— Купили, — задумчиво повторил чуринский управляющий, немного при этом склонив голову набок. — Позвольте уточнить, у кого. С июля в этом городе медь не продаётся. Совсем. Знаю не по слухам. Мне на водочный завод требовалось пятнадцать пудов, на змеевики. Всего пятнадцать, ваше сиятельство. Обошёл всех продавцов на Пристани, посылал человека в Дальний, готов был платить по тридцать даянов за пуд. Не смог добыть ни фунта.

Он выпрямился и посмотрел на меня почти доброжелательно.

— А вы за какой-то месяц поставили колонну. Если считать с кубом, дефлегматором и трубами — пудов сорок меди ушло. Может, больше.

Я изобразил на лице максимальную вежливость. Хотя, чего уж скрывать, хотелось послать этого чуринского кретина куда подальше. Нашёлся дознаватель.

— Отвечу по порядку. — Мой голос звучал так же спокойно и уверенно. — Медь у меня не листовая, а вполне обычный лом. Купил её через партнёра. Соломон Маркович Блаун. Думаю, знаете такого. Так вот. Он по моей просьбе приобрёл спиртовой заводик в Имяньпо. Точнее, то, что от него осталось. Хозяин помер, наследники разъехались, постройки стоят пустые с прошлой зимы. Кубы, змеевики, трубы, чаны. Всё это признано ломом и приехало в Харбин двумя полувагонами, как строительный мусор. Надеюсь, вы не потребуете показать вам квитанции?

Тишина за столом сделалась другого качества. Все прекрасно поняли, что вежливость князя Арсеньева напускная. На самом деле его сиятельство сильно недоволен тем, что какой-то там управляющий суёт нос в дела, которые его не касаются. В былые времена, лет пять назад, он бы и пискнуть не посмел, а тут устроил форменный допрос.

Главное — все поняли, а чёртов Лыков нет. Ну или очень хорошо изображал бестолковость.

— Имяньпо, — повторил он медленно.

Глуховат что ли? Или правда идиот?

— Двести с лишним вёрст по линии, — подтвердил я. — Видите ли в чём суть. Вы искали медь там, где её продают, Иван Сергеевич. А продавцы сдулись. Я же просто забрал то, что оказалось никому не нужно. Целиком. Учитесь мыслить масштабно, а не как обычный торговец.

Кулаев крякнул. Но в этом звуке не было недовольства, скорее наоборот — одобрение. Ему будто понравилась моя последняя фраза. И тот факт, что я поставил управляющего на место.

— Ай, хорошо! — Мукомол легонько стукнул ладонью по скатерти. — Иван Сергеич, не серчай, скажу как есть. Мне в девяносто шестом жернова были нужны, французские. Все говорили — нету таких. А они были. Только лежали не на виду и не у продавцов. На Каме баржа затонула, за три года до начала моих поисков. Я эту информацию раздобыл, нанял ныряльщика, татарина, за двенадцать рублей. В итоге получил те самые жернова.

— У вас, Иван Васильевич, баржа хоть на месте стояла, — засмеялся Каспе, — а его сиятельству пришлось погоняться за медью по Маньчжурии.

Его шутка растопила лёд, который спровоцировали вопросы Лыкова. Ковальский и Викентий Павлович из общества кредита поддержали ювелира и тоже расхохотались. Дризин смеяться не стал, зато впервые за вечер посмотрел на меня с интересом, будто только что разглядел, кто перед ним.

Один Лыков остался при своём идиотском настрое. Даже вежливой улыбки не изобразил. Значит, ещё не всё отыграл.

Даже любопытно, какие цели преследует чуринский управляющий, если майор ни при чём. А то, что японец реально не имел отношения к поведению Лыкова, подтвердила реакция самурая на происходящее. Он слушал внимательно, смотрел ещё внимательнее и совсем не скрывал своей заинтересованности в теме меди. Будь они в сговоре, Хондзё всячески демонстрировал бы равнодушие.

— Иван Сергеевич. — Я наклонился вперёд, смотрел при этом Лыкову прямо в глаза. — Вижу, вас не только медь волнует. Спрашивайте, не стесняйтесь.

Управляющий помолчал секунды три. Потом кивнул. Похоже, прямота понравилась ему больше всего сказанного до неё.

— Извольте. Дом Чурина в Харбине очень давно. Универмаги, фабрики, кожа, мыло, водочный завод и подвалы. Сорок лет строим своё дело, по кирпичику. А тут является человек, которого ещё месяц назад никто не знал, и обещает большие объёмы отменного продукта. — Лыков взял салфетку, покрутил её и снова положил на место. — Мне не столько любопытно, откуда у вас медь, ваше сиятельство. Гораздо важнее, откуда взялись вы и какие у вас цели.

Вот оно. Мотив, которым руководствуется управляющий. Это реально заготовочка, но исключительно его личная. Он просто испугался конкурента.

— Откуда взялся? — усмехнулся я. — Из Читы. Уверен, вам это и так известно. А в Читу попал исключительно по той причине, что отец мой был верен империи до конца. Он за неё умер. Так уж вышло, что вместе с мной в Харбин прибыло почти двести душ русских беженцев. У них не осталось ничего. И теперь эти люди под моей ответственностью. Мне их надо кормить, поить, обеспечить нормальную жизнь. Так что, Иван Сергеевич, цели мои кристально чисты. Заработать как можно больше денег и встать крепко на ноги. Хотите, чтоб я вам не мешал, — не выйдет, простите. Хотите, чтоб мешал меньше или чтобы у нас всё-таки обнаружились общие интересы, — это разговор отдельный и не за ужином. К марту у меня будет продукт, какого в Маньчжурии не делает никто. Включая вас. Подумайте, как выстроить нашу следующую беседу, чтобы она дала реальный результат. И поверьте, вам это нужно больше, чем мне.

Лыков моргнул несколько раз, открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

Хондзё громко щёлкнул зажигалкой. Звук вышел похожим на взведённый курок.

Все присутствующие синхронно посмотрели в сторону майора.

Самурай прикурил, положил зажигалку на стол.

— Простите, князь, раз уж тут такой занимательный разговор случился и посвящён он вам, — начал японец вежливым голосом. — Позвольте поинтересоваться ещё кое-чем. Вы у нас фигура довольно интересная. О вас постоянно различные слухи ходят. Нынче утром со шпального двора общества Южно-Маньчжурской дороги ушёл отряд казаков, который там устроился на зимовку. Говорят, теперь эти казаки выбрали вашу лесопилку. Не боитесь? Всё-таки пятьдесят два кавалериста по местным законам вам никто не разрешит.

Я мысленно усмехнулся.

Донесение легло майору на стол ещё до обеда, тут и гадать нечего. Он приехал в «Викторию», уже зная, что князь Арсеньев тут. Думаю, его приглашал Ковальский, и он же озвучил список гостей. Кстати, примечательно, что явиться на лесопилку самурай не рискнул. Но он изначально хотел встретиться со мной лицо к лицу.

— Не боюсь, господин Хондзё, — ответил я. — А чего бояться? Есть предприятие, при предприятии охрана. Дело житейское.

— Охрана… — загадочно повторил майор и выпустил дым в сторону.

— Павел Александрович. — Каспе отставил рюмку. — Я держу гостиницу. Мне положено четверо ночных сторожей, и на каждого выправлена бумага в полицейском управлении. С приметами, с фотографической карточкой. Револьверы записаны по номерам. Три штуки. — Ювелир покачал головой. — Три револьвера на весь «Модерн», князь.

— У меня на мельницах по два сторожа, — подал голос Дризин. — Один с берданкой, второй с колотушкой. И то пристав каждый месяц ходит проверять, не завёл ли я лишнего человека.

— Так это когда было, Григорий Борисыч. — Кулаев махнул рукой. — Нынче тебе и берданку не дадут. С октября мы для китайцев кто? Никто. Отменили экстерриториальность, и приехали. Русский с ружьём — это уже беспорядок.

— Позвольте, я скажу точнее, — Лыков снова подключился к разговору. — Частное лицо содержать при себе вооружённых людей не вправе. Сторож при складе — одно, там разрешение выправляется отдельно на человека и отдельно на ствол. А конный отряд при оружии — это дружина, ваше сиятельство. За такое положено разоружение, высылка хозяина за пределы полосы отчуждения и передача дела в гарнизонный суд. Ежели при отряде обнаружат что-нибудь посерьёзнее винтовок… — Управляющий позволил себе первую за вечер улыбку. И улыбка эта мне сильно не понравилась. — Тогда это уже мятеж. По законам военного времени.

— И заметьте, это мы ещё не говорим о тратах, — вставил Викентий Павлович. — Пятьдесят два человека, тридцать пять лошадей. Жалованье, довольствие, овёс, сено, ковка, обувка. Тысяча даянов в месяц выйдет. А может, и полторы. Ни одна лесопилка такого не потянет.

А вот эта информация была очень полезной. Правда, Лыков думает, что припугнул меня последствиями. Наивный дурачок. На самом деле после его лекции я понял одно: надо быстрее напрягать Соломона, подключать все связи и придавать своему отряду официальный вид.

— Благодарю, Иван Сергеевич, за столь подробное разъяснение, — кивнул я управляющему, потом скромно улыбнулся и добавил: — Что-нибудь придумаю.

За столом стало тихо. Все присутствующие посмотрели на меня с легким недоумением. Мол, что же тут придумаешь, князь? Думаю, у них даже появилось сомнение в моей адекватности. Только что во всеуслышание было сказано о ссылке и чуть ли не тюрьме, а я сижу и скромненько хлопаю глазами.

Тишину снова нарушил Хондзё. Майор аккуратно вдавил окурок в пепельницу, поднялся из-за стола.

— Компания нынче собралась приятная, — произнёс он, оправляя пиджак. — Давно не ужинал с таким интересом. Господа, прошу простить, но мне пора. Дороги отвратительные, а ехать через мост.

Майор посмотрел прямо на меня.

— Князь. Проводите до дверей? Есть у меня к вам кое-какой разговор. Приватного, так сказать, характера.

— Отчего же не проводить, — ответил я, поднимаясь из-за стола.

Вот и добрались до главного блюда.

Швейцар распахнул створки, выпустил нас на улицу.

Мороз к ночи взялся всерьёз. Думаю, перевалило за тридцать градусов, не меньше. Наверное, поэтому Китайская выглядела пустынной, только у соседней витрины дремал извозчик, закутанный в тулуп до бровей, да где-то в переулке лениво брехала собака.

Хондзё спустился с крыльца, остановился на утоптанном снегу.

Я встал рядом. Специально не напротив, а плечом к плечу. Пусть напряжётся, если захочет увидеть моё лицо. Мелочь, а приятно.

Тут же входная дверь за спиной хлопнула ещё раз. Появился Гастон. Отошёл на пару шагов и привалился плечом к стене. С таким видом, будто на всём белом свете нет ничего скучнее, чем эта улица.

Стоило французу обозначить своё присутствие, тут же из-за пролётки с сонным извозчиком вынырнули двое в штатском. Не заметил их сразу. Приличные пальто на обоих, одинаковые шляпы, очень стараются выглядеть расслабленными. Но при этом оба косились в нашу сторону. Особенно внимательно на майора. Будто безмолвно спрашивали — какие наши действия?

Так понимаю, мужчины сопровождают Хондзё. Кто-то типа охраны.

— Прошу простить за лишнюю суету, князь, — произнёс японец, глядя перед собой. — В зале говорить неудобно. Там слишком много ушей. Думаю, вам посторонние свидетели не нужны так же, как и мне.

— Ничего, — кивнул я. — Подышим свежим воздухом.

Японец достал портсигар, предложил мне — получил отказ. Не настолько мы хорошие приятели, чтобы стоять и дымить напару. Самурай небрежно дёрнул плечом, закурил, медленно выпустил дым. Тот смешался с паром от дыхания в одно белое облако.

— Занимательная вышла беседа, князь, — сказал наконец майор. — Про Имяньпо особенно. Спиртовой заводик, наследники разъехались, два полувагона строительного мусора. Складно.

— Так оно и было, — невозмутимо поддакнул я.

— Разумеется. — Хондзё усмехнулся. — Приберегите эту историю для купцов, князь. Господин Лыков даже поверил, я видел.

Ну вот. Началось.

Схема старая, как мир. Сначала показать, что знаешь больше, чем говоришь. Потом дать понять, что молчишь о своём знании по доброте душевной. И только после этого назвать цену за молчание. Я этого в своё время насмотрелся до тошноты.

Но в этой игре участвуют две стороны. Правила простые. Не отрицать. Не оправдываться. И ни в коем случае не спрашивать «а что вы имеете в виду». Потому что этим вопросом ты сам подтверждаешь — да, есть что скрывать.

— Значит, господин Лыков не так глуп, как могло бы показаться, — я оставался совершенно спокойным. — Бумаги в порядке, остальное меня не касается.

Хондзё повернул голову, сделал крошечный шажок в сторону. Чтобы не уткнуться носом в моё ухо.

— Знаете, что меня в вас занимает, Павел Александрович? Вы понимаете, о чём я говорю, но не спорите. Совсем. Другой на вашем месте уже полез бы в карман за накладными, стараясь доказать свою непричастность к неким событиям. Например, к исчезнувшей со склада меди, которая принадлежала нам.

— Не вожу с собой документы.

Японец коротко усмехнулся. Снова уставился вперёд.

— Полтора месяца назад в этот город приехал молодой человек, у которого не было ничего, — продолжил он говорить. — Нынче у молодого человека имеется производство, серьёзные партнёры, репутация и отряд кавалеристов. — Говорил он ровно, будто зачитывал сводку. — И тут возникает вопрос… Кто стоит за этим молодым человеком. Не верится мне, что он всего добился сам.

Хондзё помолчал несколько секунд, затем принялся озвучивать варианты.

— Мукден? Не думаю, маршал работает грубее. Британцы? Эти предпочитают действовать через консульство и торговлю. Красные? — Майор качнул головой. — Красные точно не стали бы вкладываться ресурсами и временем. Им немного не до этого сейчас. Тогда кто же вас поддерживает, князь? Вы ведёте себя слишком уверенно, слишком нагло. Сначала я думал — молод, горяч, действует нахрапом. Обычная удача. Но нет. Не похоже. Вы уже несколько раз избегали сложностей, которые должны были разрушить вашу жизнь. Причём избегали таким способом…

Самурай снова повернул голову, посмотрел на меня:

— Кто за вами стоит, князь?

Я мысленно усмехнулся. Так вот почему уже несколько дней Хондзё не предпринимает никаких попыток испортить мне жизнь. Вот почему сегодня после ухода казаков он просто приехал поговорить. Японец реально не понимает, откуда я взялся и кто меня двигает, он окончательно уверился — князь Арсеньев имеет мощную поддержку. И чёрт его знает, как поведёт себя эта поддержка, если продолжать прессовать князя.

Ситуация, честно говоря, забавная. Даже если сейчас скажу, что нет за моей спиной никого, майор не поверит. Человек, который ищет заговор, найдёт его в любом ответе. Пожалуй, разумнее всего пока просто не давать никакой конкретики. Заблуждения Хондзё мне сейчас даже на руку. Однако называть имена несуществующих покровителей тоже неразумно. Потому что они несуществующие.

— Господин майор, — я повернулся к собеседнику. — Вы в Харбине сколько? Года три? И до сих пор верите, что человек не может добиться чего-то сам. Прелестно. Столько наивности в разведчике давно не встречал.

Хондзё на секунду замер, пристально изучая моё лицо.

— Вы имеете в виду, что я оскорбил вас предположением о крепкой дружеской руке, которая остаётся в тени? — спросил он.

— Я имею в виду, что вам пора расслабиться и оставить лесопилку, меня, моих людей в покое. Какой бы ни была правда, она вас не порадует. Есть у меня покровители — плохо. Потому что в таком случае, если переборщите, ваша жизнь в Харбине может резко стать неудобной. Нет покровителей — значит, я сам опаснее, чем вам казалось изначально. Расслабьтесь уже, майор. Займитесь чем-то более полезным для Токуму Кикан.

Самурай ещё несколько мгновений пялился на меня, потом отвернулся. Теперь мы снова оба смотрели вперёд.

— Оставим пока этот разговор, — сказал он. — Перейду к тому, ради чего просил вас выйти. Ещё при первой встрече я говорил вам, князь: в этом городе одинокое дерево не растёт. Его ломает ветром. У русских тут нет ни армии, ни консула, ни закона, который бы за них вступился. Но если вокруг одинокого дерева поставить крепкий забор, оно точно выдержит любые невзгоды.

Майор помолчал немного, затем уверенно продолжил:

— Токуму Кикан может поставить такой забор. Ваши пятьдесят два сторожа станут охраной концессионного предприятия и получат разрешение по линии дороги. Хоть завтра. Тогда ни господин Лыков, ни гарнизонный суд, ни высылка за полосу отчуждения вас более не будут беспокоить.

Это было так неожиданно, что тут я сам не удержался и уставился на японца так, будто вижу впервые. Он что, реально предлагает мне крышу Токуму Кикан? Типа, если не удаётся извести чёртова князя, проще взять его под своё крыло? А там заодно и покровители вылезут из тени.

— Заманчиво, — задумчиво произнёс я, рассматривая профиль самурая.

— Но? — усмехнулся он. — По вашей интонации понятно, что сейчас последует «но».

— Никаких «но», господин майор. Просто заманчиво.

Физиономия самурая слегка вытянулась. Мой ответ поставил его в неудобное положение. Я и не согласился, и не отказал. То есть итог совершенно непонятен. Но если Хондзё начнёт сейчас уточнять, он будет выглядеть просителем, который очень хочет заполучить мою дружбу.

— Князь, вы же понимаете, моё ведомство не прощает долги, — произнёс Хондзё уже другим тоном. Мягче и оттого куда неприятнее. — Это не угроза, а особенность делопроизводства. Всё, что мы вкладываем, записывается. Люди, деньги, оружие. И однажды эту запись подводят чертой.

— Отличная система, — согласился я. — Кстати, о черте… Как здоровье есаула Красильникова?

Пауза после моего вопроса вышла короткая. Секунды полторы. Но она была.

— Господина Красильникова более не тревожат мирские заботы, — спокойно ответил Хондзё. — Он обрёл покой.

Собственно говоря, совершенно не удивился. Философская фраза самурая переводится предельно просто — Красильников мёртв. Очень хорошо. На то и рассчитывал. Не пришлось пачкать руки самому. Причём, думаю, майор не соврал сейчас. Они действительно убили есаула. Сказав правду, он не только ответил на вопрос, но и дал понять, что происходит с теми, кто становится для Токуму Кикан помехой. Типа завуалированная угроза. Ну-ну…

Внезапно один из охраны майора сделал шаг в нашу сторону. То ли услышал, о чём шла речь, и сделал то, что было оговорено заранее, то ли просто замёрз. А может, ему что-то не понравилось в моих интонациях. На пустынной улице мой голос было слышно достаточно неплохо.

Гастон тут же оторвался от стены. Его правая рука ушла под полу пальто и там осталась. Голова лягушатника повернулась к охранникам. Взгляд при этом оставался совершенно спокойным.

Японец замер на мгновение, затем очень аккуратно отступил обратно.

Хондзё, разумеется, всё видел, но никак не отреагировал. Только поинтересовался:

— Ваш француз. Он ведь воевал?

— Есть такое, — согласился я, с внутренним удовлетворением наблюдая за танкистом.

Молодчина Гастон. Всё сделал грамотно. Не начал угрожать или размахивать руками, но при этом чётко дал понять, кто при ком и для каких целей здесь находится.

— Где? — спросил майор.

— Спросите у него сами. Если захочет, ответит.

Самурай посмотрел на француза. Пялился на него почти минуту. Так разглядывают породистую лошадь на чужой конюшне.

— В Харбине много бывших военных, — произнёс он наконец. — Пьющих, сломанных, продающих последние вещи за бутылку. Такие стоят дёшево. Те, кто поприличнее, просят большую цену. А этот… Я бы сказал, такие люди не продаются. Даже интересно, князь, почему он с вами.

— Мы оба любим всё русское, — с абсолютно серьёзным выражением лица ответил я.

Хондзё бросил окурок в снег, придавил носком ботинка.

— Подумайте над моим предложением, князь. У вас есть три дня. Через три дня вопрос о вашем отряде решится и без моего участия. Кем-нибудь другим. Уверяю, вам это решение не понравится.

— Непременно подумаю.

Самурай подождал ещё немного. Надеялся, что-нибудь добавлю по существу. Не дождался. Уходить молча я, конечно, не планировал, но сказал совсем не то, на что рассчитывал Хондзё.

— Доброй ночи, господин майор. Берегите себя. Дороги нынче и правда отвратительные.

— Доброй ночи, князь Арсеньев, — самурай кивнул, прощаясь, сделал несколько шагов к пролётке, но потом остановился, снова повернулся ко мне. — Кстати… На складе, где хранилась медь, которую вы не брали, лежало ещё кое-что. И оно тоже пропало. Мы бы хотели вернуть это.

— Прекрасное желание, — согласился я. — Надеюсь, вы теперь понимаете, что важные вещи надо беречь. Надеюсь, всё у вас получится. Хотя… не факт. Харбин интересный город. Тут, знаете, как в старой русской поговорке — что упало, то пропало.

Майор мрачно зыркнул на меня, коротко наклонил голову и пошёл к пролётке. Двое в штатском забрались в экипаж за своим хозяином. Пролётка тронулась и покатила в сторону моста.

Я стоял, глядя ей вслед. Гастон подошёл, замер рядом.

— Ну? — спросил я. — Есть соображения?

Француз посмотрел на пустую улицу, где ещё виднелись следы полозьев.

— Он тебя убьёт, князь. При первой же возможности.

— Знаю.

— Хорошо, что знаешь. Только речь идёт не про «когда-нибудь» и не про «может быть». Он для себя всё решил давно.

Я усмехнулся, хлопнул француза по плечу, затем двинулся к дверям «Виктории».

После моего возвращения провёл в обществе господ коммерсантов ещё минут двадцать, и эти двадцать минут оказались полезнее всего вечера. Дризин взял с меня слово встретиться на будущей неделе и обсудить гаолян, прямо сказал, что при моих объёмах нынешние поставщики не вытянут необходимые объёмы к весне. Каспе поинтересовался, будет ли пробная партия в «Модерн» к пятнадцатому января, записал что-то в книжечку. Кулаев на прощание тряхнул мою руку двумя своими и пробасил, чтоб я не стеснялся приезжать на мельницу, ежели понадобится помощь. Лыков не говорил ничего, но мне, если честно, было искренне плевать.

Ковальский проводил меня до дверей лично. У самого выхода придержал за локоть, посмотрел долгим взглядом и спросил, точно ли японец говорил со мной о фрахте. Я ответил — всё именно так, о фрахте и о лесе. Поляк облегчённо выдохнул.

До лесопилки добирались почти час. По уже существующей традиции Гастон всю дорогу молчал, я тоже.

Думал о том, что чуринский управляющий, при всей его противной физиономии, прав. Я притащил на лесопилку полсотни военных, не имея ни малейшего понятия, как их оформить. Просто взял и привёл. По принципу «ввяжемся, а там разберёмся». В девяностые такое работало через раз, и второй раз обычно заканчивался похоронами. Но!

У меня есть один мощный козырь. Это Соломон. Старый лис способен решить любую задачку, даже такую сложную. Не сомневаюсь в этом ни на грамм.

Блаун обнаружился в столовой. Сидел у печки в жилетке, без пиджака, перед ним стояли кружка квасу и блюдо с остатками рыбника. Напротив расположилась бабка Арина. Она что-то рассказывала, отчаянно размахивая руками. Ростовщик слушал с таким лицом, будто ему докладывали о курсе на бирже.

Увидев меня, кухарка подскочила и умчалась к своим кастрюлям.

— Ай, князь. Вы всё-таки вернулись. — Блаун развёл руками. — А я уже начал прикидывать, где мне тут постелют.

Я скинул шубу, сел напротив и выложил всё. О Лыкове с его лекцией относительно разоружения и гарнизонного суда, о предложении майора.

Соломон слушал, не перебивая. Когда мой рассказ закончился, он аккуратно отодвинул кружку в сторону.

— Значит, забор. Токуму Кикан предлагает забор. — Ростовщик поморщился. — Павел Александрович, я вас умоляю. Это не забор, а клетка с красивой дверцей, на которой написано «концессия». Вы бы вошли туда своими ногами, и через месяц ваши казаки сторожили бы японские склады, а через два стреляли в тех, на кого им укажут. Но раз вы сидите тут и рассказываете мне эту историю, значит, соглашаться не собирались. Уже хорошо. Тогда слушайте, как оно устроено на самом деле.

Ростовщик откашлялся, приготовился к долгому поучительному повествованию.

— Разрешений на вооружённых людей в Харбине ровно три вида, — продолжил он, выставив первый палец. — Первое — полицейское управление. Здесь возможен только пеший сторож при складе, с номерным револьвером. Бумага выписывается на каждого. Господин Каспе не соврал. Пятьдесят два таких разрешения вам не выдадут никогда, максимум выправите восемь, и то за деньги, от которых нам обоим станет нехорошо.

К первому пальцу добавился второй.

— Следующая возможность — концессия, то есть то, что вам предложил майор, и это мы уже обсудили. Исключается. Третье. Вспомогательная команда при гарнизоне, приданная для охраны участка. Люди числятся по военному ведомству, лошади и винтовки записаны за гарнизоном, а кормит, одевает и платит тот, к кому команду приставили. То есть вы. Вот это, князь, единственная форма, при которой полсотни всадников с шашками не называются мятежом.

Я задумчиво посмотрел на еврея.

— То есть… Вы хотите сказать, Соломон Маркович, что нам потребуется подпись начальника гарнизона. Полковника Цзинь Юаня.

— Всё верно, — кивнул Блаун. — И теперь слушайте старого еврея очень внимательно, потому что дальше начинается самое тонкое место, и вы там можете сделать себе цурес на ровном месте. Уверен, у вас прямо сейчас появилась мысль пойти к губернатору. Не ходите. У вас с Бао Гуйцином есть договорённости, цена которых очень велика. Попросите об услуге — снизите цену. Идти надо сразу к Юаню, но уведомив предварительно нашего дорогого Бао Гуйцина. Потому что Юаню это не будет стоить ничего. Одна бумага, один оттиск, и он назавтра докладывает губернатору: ваше превосходительство, я исправился, я лично оформил охрану русскому князю. Мы ведь с вами понимаем, что на сегодняшний день Юань перед губернатором вроде как провинился. Думаю, он как раз ищет способ, чтобы эту вину искупить. Вы дадите ему эту возможность. Более того, она будет выглядеть как личная инициатива. Мы ведь не расскажем начальнику гарнизона, что предварительно уведомили о своих действиях губернатора. В итоге все довольны, князь. Вы, я, Бао и даже Юань.

Всё-таки башка у ростовщика варит просто исключительно. Однако кое-что надо было всё же уточнить.

— Есть один момент, Соломон Маркович. Половина штаба гарнизона куплена Токуму Кикан. Интендантская часть, шифровальная, канцелярия, начальник штаба. Бумага пойдёт по инстанциям, и Хондзё узнает о ней в тот же день.

— И прекрасно. — Блаун улыбнулся. — Это лучшее, что может случиться. Майор дал вам три дня и сидит, ждёт. Искренне верит — молодой человек побегает, никого не найдёт и приползёт к нему на второй день. А молодой человек не приползёт. Молодой человек предъявит бумагу за подписью полковника китайской армии. И тогда японцу придётся думать вот о чём: как этот мальчишка за сутки получил то, чего в Харбине не получал никто? Кто ему это устроил? Вы же сами сказали, майор ищет ваших покровителей. Так дайте ему поискать ещё немного. Пусть роет носом землю, пусть работает. Работа вообще таким людям крайне полезна.

Тут я не выдержал и рассмеялся.

— Соломон Маркович, вы страшный человек.

— Я старый человек. Это хуже. — Ростовщик достал из кармана сложенный лист и карандаш. — Теперь о деньгах, потому что даром вам никто ничего не подпишет. Канцелярия, писари, регистрация лошадей, номера на винтовки, кормовые в казну за каждую душу. И отдельно тому, кто понесёт бумагу полковнику на подпись, это самая дорогая часть. Тысячи две даянов, может, две с половиной. От вас не требуется ничего, кроме договоров, их привезут завтра к десяти, стряпчий заканчивает прямо сейчас и проклял меня уже трижды. Нет договора — нет человека, а без людей нет и команды. После обеда я сам поеду в штаб и найду того, кто носит бумаги полковнику. Вам туда соваться нежелательно.

— А если Юань откажет?

Соломон посмотрел на меня, покачал головой.

— Князь. Полковник, которому губернатор публично наступил на горло, не откажет дворянину, о котором весь город знает, что тот пил взвар с губернатором на крестинах. Он испугается отказать.

Ростовщик поднялся, начал натягивать пиджак.

— Только имейте в виду одну вещь и подумайте о ней хорошенько. Бумага сделает ваш отряд законным. Но люди, записанные по военному ведомству, — это люди, которых военное ведомство однажды может у вас попросить. Не сегодня и не завтра. Однако может. По сути, вы меняете японский забор на китайский. Просто китайский пока стоит подальше от вашего дома.

Пятничное утро началось для меня со стука железа о что-то деревянное. Причём стучали не топоры, как вчера. Что-то другое — ровнее и злее. Будто кто-то методично, с оттяжкой, лупил по одному и тому же месту. Глухое «буханье» разбавляла ругань, отчётливая, смачная, знакомая. Голос принадлежал Тимохе, фразочки тоже были его. Уж что-то, а как вахмистр бранится, мне хорошо известно.

Повалялся в постели ещё минут пять, прислушиваясь и к своему состоянию, и к происходящему на улице. После отъезда Соломона я сразу отправился спать, отложив все дела на следующий день, соответственно, вполне даже неплохо отдохнул. Тело за ночь отошло. Поясница ещё поднывала, напоминая про десять мешков гаоляна, но уже не орала благим матом, а так, ворчала для порядка.

В общем, насчёт организма было понятно, а вот с тем, что происходит на улице, — не очень.

Поэтому я поднялся, умылся, оделся и отправился во двор.

Мороз держал по-вчерашнему, крепко. Стоило выйти на крыльцо, изо рта повалил пар. Лесопилка пребывала в обычном утреннем режиме: тянуло дымом из бани и щами из столовой, у навеса переступали кони, рабочие наводили порядок после активной трудовой деятельности.

Я покрутил головой, пытаясь сообразить, где именно матерится Тимоха и откуда доносится звук ударов. Судя по всему, мне надо было искать вахмистра за баней.

Собственно говоря, предположение оказалось верным, а вот картина, открывшаяся передо мной, — неожиданной.

На расчищенном пятачке, притоптанном до серого наста, Тимофей гонял казаков. Не всех. Десяток, не больше. Причём казаков отборных — самых крепких, самых шустрых.

Причина металлического буханья оказалась прозаичной. Двое семёновцев по очереди рубили шашками подвешенный на верёвке чурбак. Не как попало, а по команде — вахмистр коротко отдавал команду, боец бил. Рядом ещё пара казаков вязала третьего. Они так быстро и так грамотно связали ему руку, что тот даже пискнуть не успел. Дальше, у забора, ещё пятеро отрабатывали бесшумный подход: шли на полусогнутых, стелясь, стараясь не хрустнуть настом.

Пластунская наука. То, чего строевой кавалерист сроду не умеет.

Чуть в стороне, прислонившись плечом к забору, застал урядника Никифорова. Он просто с довольной ухмылкой наблюдал за происходящим.

Мой доблестный вахмистр стоял в середине этого пятака и, не умолкая ни на секунду, крыл своих подопечных почём зря.

— Куды шашкой тычешь, дурья башка⁈ Ты её не в бабу пихаешь, ты рубить должон! С потягом! Ещё раз!

Чурбак крутанулся на верёвке. Казак ударил снова, уже злее.

— Во-о-от. Другое дело. А то машешь, будто тем веником в бане. — Тимоха развернулся к семёновцам, которые возились с «языком». — А вы чего замерли, голубки⁈ Связали уже, что ли? Кто ж так вяжет, охальники! Он у вас через минуту руку выдернет и той же верёвкой тебя, Гнатка, и удавит! Заново!

Гнатка — тощий парень лет двадцати — покраснел, но перечить не стал. Молча принялся перевязывать.

Досталось и тем, которые крались у забора.

— А х ты ж в душу богамать… — Тимоха аж застонал. — Ты, милок, не по горнице к печке идёшь, ты к часовому подбираешься! Хрустнул настом — и всё, отпелся. Он тебя раньше услышит, чем ты его увидишь. Мягше ступай! С носка! Господи, за что мне это наказание…

Вот, значит, почему пластун был вчера такой покладистый. Он нашёл себе новое занятие, которое к тому же не требует сильного физического напряжения. Стой да командуй. Швы целы, доктор доволен, а дело делается.

Хитрая казачья морда.

Я скромненько кашлянул в кулак, привлекая внимание. Вахмистр тут же замолчал, обернулся.

Кто-то из десятка тоже дёрнулся было вытянуться при виде князя, но Тимофей так зыркнул в их сторону, что бойцы мигом вернулись к своим занятиям.

— Доброе утро, — сказал я, приближаясь к Тимохе.

Он расплылся в довольной улыбке, но тут же согнал её, придав физиономии деловитость.

— И вам не хворать, Павел Саныч. — Пластун повёл рукой в сторону десятка. — Вот. Отбираю помаленьку.

— Отбираешь для чего?

— Дык как для чего? — Вахмистр даже слегка удивился вопросу. — Вам же охрана нужна. Настоящая. У вас нынче и статус совсем не тот. Вырос статус. И положение обязывает иметь верных людей за спиной. Гляньте вон на губернатора или Дин Сяна. Таскают за собой чуть ли не цельный отряд. Даже у прощелыги Чжао имеются бойцы, которые при его персоне находятся постоянно. А вы чего ж? Разве князь Арсеньев уступает каким-то китайским бандитам да чиновникам?

Я открыл было рот, чтобы отругать Тимоху за то, что он не нытьём, так катаньем вместо прописанного доктором покоя нашёл себе работёнку, но… притормозил с проповедями и оглядел десяток повнимательнее.

Надо признать, казаков Тимоха подобрал с умом. Все жилистые, поджарые, без лишнего мяса. Двое — совсем молодые, лет по двадцать, зато движения у них быстрые, хищные. Остальные постарше, битые, с той спокойной уверенностью, которая приходит только с опытом. Короче, самые подходящие для личной княжеской охраны кандидаты.

— Сам парней отбирал? — спросил я вместо того, чтобы отчитывать пластуна.

— Сам, — кивнул вахмистр. — Ну и Ефим Данилыч подсоблял. Он их дольше знает, кто на что годен.

Внезапно со стороны троицы, которая проходила испытание «языком», раздался громкий шёпот. Тот самый Гнатка, ни к кому конкретно не обращаясь, обронил:

— Оно, конечно, дело хорошее… Только вот кому мы теперь подчиняемся-то? Господину вахмистру али господину уряднику?

Сказал вроде бы негромко. Но на пятачке разом стало тихо. Вопрос повис в морозном воздухе.

На самом деле молодой семёновец верно рассуждает. По казачьему «табелю о рангах» вахмистр старше урядника. Это любой из них знает с пелёнок. Стало быть, Тимофей теперь по чину — главный над всей полусотней. А командует ими Никифоров. Который привёл этих людей за мной, заменил Красильникова и которому они верят как отцу родному.

Урядник оторвался от забора, подошёл ближе к нам. Обвёл своих подопечных спокойным взглядом.

— Дурной вопрос, Гнатка, — произнёс он ровно. — Ты сам это знаешь, раз спросил не громко, во всеуслышание, а тихо бубнишь себе под нос.

Молодой семёновец покраснел, потупился.

— Господин вахмистр по чину старший, — продолжил Никифоров всё так же спокойно, глядя теперь уже на Тимофея. — Это раз. И спорить тут не о чем. Я урядник, он вахмистр, арифметика простая.

Тимоха насупился. Приготовился спорить с Никифоровым. Ему явно совершенно не улыбалось становиться командиром большого отряда. Он уже для себя выбрал маленькую группу, большего ему не надо.

— Токма чин — это одно, а служба — другое, — продолжил урядник. Повернулся, посмотрел на меня. — Дозвольте, ваше сиятельство?

— Говори, — кивнул я.

— Я так разумею. — Он снова оглядел семёновцев. — Господин вахмистр при князе состоит. Давно, ещё с самой нашей России-матушки. Тимофей Ильич его сиятельству и щит, и меч, и правая рука. Такому человеку полусотней командовать недосуг. У него служба поважнее — за жизнь князя отвечать головой. Вот и думаю — обязанности у нас разные. Значит, пусть господин вахмистр так и остаётся на своём месте. Те, кого он выбрал, подчиняются непосредственно ему. А я с остальными управляться буду, как раньше. Начальник гарнизона у нас его превосходительство, соответственно, отчёт буду держать перед ним. А уж Владимир Николаевич всегда князю доложится, ежли потребуется.

Тимофей расслабился, физиономия его стала довольной. Он пожевал ус, крякнул, делая вид, что размышляет.

— Верно баишь, Ефим Данилыч, — прогудел вахмистр наконец. — Мне полста человек без надобности. Что я с ними делать буду? В строю водить? Не моё это. — Он повёл могучим плечом. — Мне десяток нужен. Вот этот. Чтоб при князе неотлучно. Остальные — твоя забота, и то верно. Тут я тебе не указчик и лезть не стану. Разве что советом, ежли спросишь.

— Спрошу, — серьёзно ответил Никифоров. — Ты пластун, тебе многое известно.

Никифоров протянул руку вахмистру, тот её пожал. Крепко, по-казачьи, с оттягом. Вот и вся дипломатия. Быстро, по-мужски, без соплей. Мне, по большому счёту, оставалось только закрепить договорённость.

— Тимофей, — окликнул вахмистра, как только казаки опять занялись тренировкой. — Подойди на пару слов.

Мы отошли к поленнице, встали так, чтобы Тимохе было видно казаков, но чтобы они не слышали, о чём пойдёт речь.

— Значит, так, — сказал я тихо. — Затею твою одобряю. Дело нужное, давно пора. Но условие одно.

— Какое? — сразу насторожился пластун.

— Пока Сергей Петрович не скажет, что ты годен к активным действиям, — командуешь, натаскиваешь, гоняешь их до седьмого пота. Но себя бережёшь. Ни рубки, ни борьбы, ни этих ваших кувырканий по снегу чтобы лично не исполнял. Швы разойдутся — будет тебе тогда и личная охрана, и десяток казаков.

— Уяснил, Павел Саныч, — буркнул Тимоха. — Токма учить-то дозволено? Показать, там, как чего…

— Показать — на словах. Руками пусть они друг на друге показывают.

— Суровый вы, ваше сиятельство, — вздохнул Тимоха с непередаваемой скорбью. — Ну да ладно. Ваша взяла.

Я хлопнул его по плечу и, вполне довольный, как всё сложилось, пошёл обратно к конторе. Дел на сегодня было — вагон и маленькая тележка.

Двинулся к конторе, намереваясь приступить к решению рабочих моментов, но не дошёл.

Стоило обогнуть поленницу, как в ворота въехал наёмный экипаж. Караульные пропустили его без лишних вопросов. Значит, гость успел им показать свою физиономию, и она охрану лесопилки устроила. То бишь прибыл кто-то знакомый.

Я замер, уставился на ворота. Времена нынче такие — можно ожидать кого угодно. И что угодно.

Из экипажа неторопливо, с достоинством выбрался человек, который мне уже был знаком. Аркадий Львович. Стряпчий Соломона. Тот самый, что несколько дней назад привозил бумаги по Ковальскому.

За прошедшие дни поверенный ничуть не изменился. Выглядел он всё так же солидно, под мышкой держал папку. Единственное, вид у него был усталый, невыспавшийся. Оно и немудрено. Полсотни договоров за ночь кого угодно вымотают.

Тут же из ниоткуда материализовался Селиванов. У него это уже вошло в привычку — незаметно перемещаться и ещё более незаметно выскакивать из-за моей спины.

— Ваше сиятельство! — рявкнул Пётр с ходу.

Учитывая, что его появление сильно напоминало фокус — вот никого не было, а вот уже стоит и радуется целый управляющий, — я от неожиданности буквально подпрыгнул на месте.

— Пётр! Чтоб тебя! Ты меня до инфаркта доведёшь. Топай, что ли, погромче, когда приближаешься.

— Простите, Павел Александрович, — смущённо потупился Селиванов, хотя, сдаётся мне, смущение это было сильно наигранным. — Хотел вам сообщить, что приехал человек от Соломона Марковича.

— Этот? — я указал на стряпчего. — Так вроде князь твой не слепой, сам видит. Аркадий Львович! — махнул рукой. — Следуйте за мной.

Поверенный Соломона послушно кивнул и двинулся к конторе.

Расположились мы в офисе. Дарья, следуя приказу Селиванова, притащила чай, скользнула по гостю равнодушным взглядом — не военный, не при высоком чине, немолодой, стало быть, внимания не заслуживает — и удалилась.

Аркадий Львович дождался приглашения, сел. Не развалился, а пристроился на стуле ровно, папку положил на колени. Всё та же безукоризненная выдержка, что и в прошлый раз. Двенадцать лет работы у Блауна кого угодно научат вести себя правильно.

— Договоры готовы, ваше сиятельство, — произнёс он спокойно. — Все пятьдесят два. Как господин Блаун и распорядился, к утру.

По одному его виду можно было понять, чего эти пятьдесят два экземпляра стоили. Голос сел, под глазами тени, а на среднем пальце правой руки — характерная чернильная мозоль, натёртая за ночь.

— Тяжело вам пришлось? — поинтересовался я не без сочувствия.

— Соломон Маркович сказал: к утру должно быть. — Аркадий Львович чуть повёл плечом, будто это всё объясняло. И, в общем-то, оно и правда всё объясняло. — Пятьдесят два экземпляра, слово в слово, с полными данными по списку. Каждый от руки. Пришлось поднять писарей. Но сделали.

Ни жалобы, ни намёка на то, каких трудов это стоило. Просто констатация. Работа сделана, извольте принимать.

Он раскрыл папку и принялся выкладывать на стол стопки. Плотные, ровные, перевязанные бечёвкой по десять листов.

Я взял верхний, пробежал глазами.

Надо отдать старому лису должное — своё дело он знает. Да, привез бумаги стряпчий, но уверен составлял их именно Блаун. Потому что каждый экземпляр выглядит так, что не подкопаешься.

«Договор о найме на работы по охране предприятия». Ниже — фамилия, имя, отчество, год рождения, место приписки. Помесячное жалованье, довольствие, порядок расчёта, основания для расторжения. Всё честь по чести.

— Аркадий Львович, — я постучал пальцем по листу. — Тут человек прописан как работник на охранные работы. А Соломон Маркович намедни толковал мне про другое. Что казаков моих будут проводить по военному ведомству, приданными к гарнизону.

— Всё верно, ваше сиятельство, — невозмутимо кивнул стряпчий. — Одно другому не мешает, а, напротив, служит опорой. Бумага, что у вас в руках, — она между вами и человеком. Ею вы его наняли. Из неё следует, что вы вправе его содержать, кормить, одевать и жалованье платить. Без неё вы ему никто, и он вам никто.

— А связь с гарнизоном?

— А связь будет во второй бумаге. Той, что господин Блаун нынче поедет добывать. — Аркадий Львович сложил руки на папке. — Список вспомогательной команды за подписью начальника гарнизона. Вот там уже и звания, и лошади, и винтовки, записанные за гарнизоном. По ней ваши люди — приданная охрана участка, не мятежники с шашками. А эти договоры — основание, по которому вы за ту команду отвечаете рублём. Первое без второго — просто наёмные мужики. Второе без первого — солдаты без хозяина. А вместе — законный порядок.

Умно. Одна бумага говорит «эти люди мои, я их нанял и содержу». Другая будет утверждать — «эти нанятые люди приданы гарнизону, всё по закону». Отлично.

— Годится, — кивнул я. — Что от меня требуется?

— Ваша подпись на каждом экземпляре, как нанимателя. И работника, как нанимаемого. — Аркадий Львович выдержал короткую паузу. — Тут, правда, заминка. Не все казаки грамоте обучены. За неграмотного положено, чтобы кто-то расписался с его слов при свидетеле. Либо человек ставит крест, а свидетель отмечает рядом, кто таков.

— Со свидетелем разберёмся. Никифоров подойдёт, он у них старший.

Кликнул Селиванова, велел найти урядника и построить людей десятками, как вчера. Заодно предупредил, чтоб не пёрли все скопом — полста человек в конторе не поместятся, пусть заходят по очереди.

Пока управляющий бегал, Аркадий Львович без суеты разложил на столе принадлежности. Чернильница, два запасных пера, промокательная бумага. Устроился основательно, с видом человека, которому не впервой просидеть за таким делом полдня.

Первым в офис вошел Никифоров.

Урядник приблизился к столу, глянул на стопки, потом на меня.

— Это чего, ваше сиятельство? — настороженно поинтересовался он.

— Это, Ефим Данилыч, то, что снова делает вас человеком на службе, а не беженцем при чужой лесопилке. Договор. По нему вы служите мне на законных основаниях. Жалованье, стол, кров и всё прочее.

Никифоров помолчал. Взял верхний лист, поднёс к глазам. Читал медленно. Водил пальцем по строчкам, беззвучно шевелил губами. Дошёл до конца, вернулся к началу, перечитал.

— Гляди-ка… и правда жалованье, — проговорил он наконец. — Как обещали.

— Ну да, — пожал я плечами — Мы ведь уговорились. Первого числа каждого месяца получаете определенную сумму. Вот она, прописана в договоре.

Урядник несколько секунд смотрел мне в глаза. Что-то изменилось в его лице, но он тут же спрятал это за привычной сдержанностью. Такие, как Никифоров, чувств на людях не кажут. Не приучены.

— Нам много чего обещали, ваше сиятельство, — произнес, наконец, Никифоров, — Только ни одного обещания не выполнили. Вы на свой счет мое удивление не принимайте. Где расписаться?

Стряпчий ткнул в нужную строку. Урядник принял перо неловко — видно, давненько в руках не держал, — обмакнул, вывел свою фамилию. Старательно, с нажимом, как школяр над прописью.

А дальше пошло-поехало.

Заводили по одному. Кто-то расписывался сам, кто-то ставил крест, и тогда Никифоров, стоя рядом свидетелем, выводил его имя своим убористым почерком. Аркадий Львович сверял со списком, кивал, отодвигал подписанный лист, брал следующий. Работал ровно, без лишних слов.

Но самое любопытное во всем этом — реакция казаков.

Кто-то смотрел на договор с любопытством, кто-то с опаской. Но почти каждый, добравшись до подписи, на секунду замирал. Держал перо над бумагой и медлил.

Сперва я не понял, в чём заминка, а потом дошло.

Для этих людей бумага с собственным именем — вещь почти забытая. Последний раз, когда за них расписывались официально, был, поди, ещё в армии. А после всё покатилось в тартарары. Из подданных империи, из казаков при войске они превратились в бродяг без роду и племени. И вот теперь снова лист, снова перо, снова их имя вписывают в дело.

Один пожилой семёновец, дойдя до нужной строчки, вообще перекрестился. Мелко, украдкой, и только потом взялся за перо.

Усилиями стряпчего, урядника и Селиванова, который контролировал очередь на улице, справились мы гораздо быстрее, чем предполагалось. Как только последняя бумажка была подписана и убрана, я облегченно выдохнул. Половина дела сделана. Теперь самое сложное.

Пока Блаун решает вопросы с Юанем, надо наведаться к губернатору и сообщить ему о моей задумке. Причем сообщить так, чтобы Бао вроде бы остался не при делах, но и степень моего уважения увидел. Мол, действую исключительно после согласования.

— Петр, — велел я Селиванову, — вели Еремею запрягать Марусю и найди-ка мне Тимофея. Думаю, пора нашему вахмистру прогуляться. А то он от безделья совсем с ума сходит. Поездка предстоит спокойная, без лишних движений. Порадую пластуна.

Дорога до Нового Города заняла минут сорок. Еремей очень старался разогнать Марусю, но мы выехали в такое время, когда особо в принципе не разгонишься. Улицы Пристани к полудню превратились в форменный муравейник — извозчики, рикши, телеги с углём, приказчики, снующие из лавки в лавку. Пару раз застревали намертво, пропуская то ломовиков, то артель китайцев с коромыслами.

Тимофей сидел рядом со мной и был совершенно счастлив.

Со стороны это, конечно, никак не читалось. Вахмистр держал невозмутимую маску на лице, сверлил взглядом дорогу и всем видом изображал сурового казака на службе. Но я-то видел его истинные эмоции.

Собственно, ради этого всё и затевалось.

Сопровождение мне сегодня без надобности. Предстоит всего лишь спокойный визит к губернатору. Тут бы и один справился. Но Тимоха последние дни ходил чернее тучи. Швы заживают, а к делу не пускают. Для человека, который всю жизнь служит да в разведке врагов мочит, безделье — хуже смерти. Извёлся весь, придумал себе этот десяток личной княжеской охраны, лишь бы заняться хоть чем-то.

Так что пусть едет, почувствует свою важность и нужность. Заодно проверим, насколько он восстановился после ранения.

— Павел Саныч, — подал голос вахмистр, когда пролётка выбралась наконец из толчеи и покатила ровнее. — А к губернатору-то мы по какой нужде?

— Уважение засвидетельствовать, — ответил я. — Он нас с Манью на приём в субботу позвал. Вот заеду, поблагодарю. Как приличный человек.

— И всё? — Тимоха покосился на меня с явным недоверием. — Сдаётся мне, ваше сиятельство, кто-то не договаривает.

Я не выдержал, рассмеялся. Слишком хорошо меня знает вахмистр, чтобы врать ему. Рассказал в общих чертах задумку Соломона про отряд казаков. Тимофей гениальный план Блауна оценил. Согласился, что хитрый лис придумал самый подходящий вариант для нашей ситуации.

Наконец мы въехали в новые кварталы.

Совсем другой Харбин. Будто из одного города в другой переехали. Широкие проспекты, ни копоти, ни грязи, ни лоточников.

Еремей остановил пролётку возле Управления КВЖД.

— Жди, — велел я вознице. — Мы ненадолго.

— Понял, Павел Саныч, — отозвался он.

Я выбрался из пролётки, оправил шубу. Тимофей соскочил следом и занял привычное место — на полшага позади, чуть сбоку. Так, чтоб при нужде первым оказаться между князем и любой пакостью.

Двое часовых у центральных дверей смерили нас взглядами. На мне почти не задержались, а вот на вахмистра пялились дольше. Чего уж скромничать, физиономия у Тимохи такая, что любой караульный невольно начнёт прикидывать, как этого гостя при случае останавливать.

Над парадным входом, под массивным каменным козырьком, всё ещё висел двуглавый орёл. Снять то ли руки не дошли, то ли рассудили, что и так сойдёт. Русские строили это здание, русский орёл над ним и остался. К сожалению, власть внутри давно сменилась.

— К его превосходительству, — сказал я, не дожидаясь вопросов. — Князь Арсеньев. Ожидают.

Естественно, никто меня не ожидал. Решение поехать к Бао было спонтанным и родилось только вчера. Но зачем об этом распространяться? Тем более, уверен, губернатор меня примет без всяких предупреждений.

Часовые посторонились, пропуская нас внутрь.

В этих стенах я уже бывал. Не так давно приходил сюда с Соломоном — правда, тогда мы поднимались не к губернатору, а к одному тихому человеку в дальнем кабинетике, о котором ростовщик предпочёл лишнего не рассказывать. Место я запомнил хорошо.

Вестибюль встретил тем же гвалтом, что и в прошлый раз. Ни черта не изменилось. Снова русские просители в потёртых пальто, бывшие офицеры, выбивающие хоть какую-то должность, китайские подрядчики в шёлковых халатах — все толклись у справочных окон и все разом говорили.

Мы с Тимофеем сразу двинули к широкой мраморной лестнице, поднялись на нужный этаж, свернули в левое крыло.

Я шёл первым, вахмистр топал сзади, вертел головой, разглядывал лепнину и позолоту.

— Захапали русское добро, — шепнул он мне в спину. — Сволочи китайские.

— Сволочи, — согласился я. — Но лучше им об этом не говорить. Сейчас они единственный инструмент, с помощью которого мы можем всё организовать.

На этаже, где расположился губернатор, было значительно тише, чем внизу. Просторный коридор уводил вглубь здания. В этом месте разместилась личная канцелярия губернатора и его так называемая Секретная экспедиция. Сюда просителя с улицы не пускают.

Естественно, возле высоких дубовых створок нас тормознули двое.

Эти были уже не чета караульным у входа. Личная охрана Бао — совсем другой коленкор. Собранные, спокойные, с той готовностью, которую напоказ не изобразишь. Один шагнул навстречу, перекрывая нам вход.

— К его превосходительству нельзя, — произнёс он по-русски, с тяжёлым акцентом. — Не ждут.

— Доложите, — ответил я ровно. — Князь Арсеньев. Его превосходительство меня примет.

Гвардеец пристально изучал моё лицо секунды три. Прикидывал. Развернуть незваного гостя с порога — оно, конечно, по уставу, только гость назвался князем и держится так, будто ему тут всё должны. А ну как и правда губернатор — ближайший приятель наглеца? Тогда за поворот от ворот с виноватого спросят. Логика простая, я на неё и рассчитывал.

— Ждите, — буркнул он наконец.

Кивнул напарнику, развернулся и скрылся за дубовой створкой. Пошёл докладывать.

Второй остался. Встал так, чтобы держать в поле зрения обоих, но смотрел он, конечно, не на меня. А на Тимофея. Оно и понятно. Из нас двоих опасность исходила явно не от молодого князя в бобровой шубе.

А вахмистр, зараза, всё понял и решил повеселиться.

Сначала свёл брови к переносице, уставился на гвардейца тяжёлым, немигающим взглядом. Так смотрят перед тем, как начать драку. Китаец подобрался, напрягся.

Тимоха выждал пару минут, потом расстегнул шинель и лениво повёл плечом, позволяя полам разойтись в стороны. Из-под шинели выглянула рукоять кинжала, висевшего на поясе.

Гвардеец опустил взгляд на оружие, напрягся ещё больше. Чёрт его знает, что у здоровенного казака на уме. Правая рука китайца медленно поползла к кобуре.

Тимофей будто только этого и ждал. Неспешно, с ленцой, опустил свою лапищу прямо на рукоять кинжала. Мол, я не тороплюсь, но всё под рукой.

Больших усилий мне стоило сдержать смех. Естественно, вахмистр не собирался кидаться на охранника ни с кинжалом, ни без. После недели, проведённой в лазарете, он просто развлекался как мог — дразнил чужого караульного, будто мальчишка, тыкающий палкой в цепного пса. Просто потому, что был рад снова вернуться к службе.

— Тимоха, — обронил я негромко. — Уймись.

— А чего? — Пластун убрал руку, придал физиономии оскорблённое выражение. — Стою себе. Тихо стою.

Гвардеец шумно выдохнул. Ему очевидно стало значительно легче.

Створка отворилась, в коридор вынырнул первый охранник, тот, что хотел докладывать.

— Его превосходительство примет, — сказал он, в голосе явно сквозило удивление. Не ждал, что чужака и правда позовут. — Оружие прошу оставить.

Я распахнул шубу, достал маузер, вручил гвардейцу. Поездка, конечно, спокойная, но чем чёрт не шутит, поэтому взял его с собой. Китаец принял оружие аккуратно, как положено по службе.

— Отдавай, Тимоха, — кивнул я пластуну. — Порядки такие.

Вахмистр выудил из-за пояса револьвер, следом — тот самый кинжал, которым только что дразнил караульного. Потом подумал немного, и через несколько секунд на свет божий появился «наган». Я даже не успел понять, откуда казак его вытащил. На радостях мой сопровождающий прихватил с собой сразу всё, что мог. Была бы возможность, думаю, он бы и пулемёт припёр. Так Тимоху распирало от восторга, что его сиятельство снова доверило ему сохранность своего тела.

— Гляди мне, бусурманин, — пробасил пластун. — Береги всё как зеницу ока. А то оно знаешь как бывает. Зеница она ж не казённая, запросто можно лишиться.

Гвардеец молча принял оружие, сделал вид, будто ничего не произошло и никакой казак ему сейчас не угрожал. Распахнул перед нами двери.

Тимофей одёрнул шинель, расправил плечи и с довольным видом проследовал вслед за мной. Даже без кинжала и обоих стволов он выглядел как человек, который одним своим присутствием ухандокает всю личную гвардию Бао.

У губернатора мы пробыли недолго, хотя он, как водится, настаивал на чае и всячески тянул время. Пиалы, тонкий фарфор, неспешные разговоры ни о чём — всё это меня сейчас не особо интересовало, но пришлось согласиться. Ни один азиат к делу сразу не переходит, это дурной тон. Сначала полагается справиться о здоровье, о лесопилке, о лютых нынче морозах и о том, как поживает моя очаровательная подопечная, которую его превосходительство имел удовольствие видеть на крестинах.

Поэтому на чай я согласился, но и рассиживаться не стал. Пары чашек хватило, чтобы соблюсти приличия.

Держался Бао ровно, приветливо. Ни следа той настороженности, что была между нами прежде. Оно и понятно — после перемирия, после всего, что случилось на лесопилке во время крестин, мы с ним больше не враги, а два человека, у которых нашлись общие интересы. По крайней мере, пока что всё так. С азиатами нельзя быть уверенным в долгом сотрудничестве.

Разговор я повёл ровно по плану Соломона. Никаких просьб. Просто заглянул засвидетельствовать почтение, поблагодарить за приглашение на субботний приём и мимоходом обмолвиться, что подумываю привести охрану лесопилки в законный вид, дабы не смущать почтенную публику и не подводить его превосходительство. И что, само собой, действовать намерен через гарнизон, через полковника Юаня, как оно и положено, — не беспокоя губернатора по таким пустякам.

Бао понял всё с полуслова. Он вообще человек умный, лишнего разжёвывать не надо. Кивнул, отхлебнул чаю и заметил, что забота молодого князя о порядке весьма похвальна и что полковник Юань, вне всякого сомнения, отнесётся к делу со всем прилежанием. Больше ничего не сказал, да больше и не требовалось. Мы прекрасно поняли друг друга. Я обозначил уважение, он дал понять, что мешать не станет, а «честь» оформить бумагу достанется Юаню. Все довольны.

Про субботний приём губернатор обронил пару слов вскользь. Мол, будет много достойных гостей, и он рад, что князь Арсеньев с подопечной непременно почтят его своим присутствием. На слове «подопечная» задержался чуть дольше, чем следовало. Самую малость. Но я заметил.

И самое главное, за всё время нашего разговора Бао ни разу не упомянул Приходько. Я сам тоже спрашивать не стал. Во-первых, очкарик был моим подарком губернатору. Во-вторых, если сановник ничего не говорит, значит, конкретно сейчас не считает нужным. Начну задавать вопросы — буду выглядеть навязчивым кретином.

В принципе, такой уж большой трагедии в этом не было. Приходько шпионит за майором для губернатора, соответственно, в первую очередь добывает информацию, важную для Бао. Думаю, если дело коснётся моей персоны, его превосходительство непременно поделится сведениями. В любом случае сейчас не самый подходящий момент теребить его на предмет очкарика. Если что, лучше подниму данную тему на приёме, когда Бао будет слегка подвыпивши.

Тимофей всё это время простоял у меня за плечом истуканом. Молчал, зыркал по сторонам, разглядывал кабинет — резные ширмы, свитки на стенах, тяжёлый лаковый стол. Никаких врагов в кабинете, естественно, не наблюдалось, но казак на всякий случай держал марку.

Откланялся я, когда счёл, что нужное сказано, лишнее нам не нужно. Бао проводил нас до дверей лично — жест, который в его исполнении дорогого стоил. На пороге ещё раз напомнил про субботу.

В коридоре нам вернули оружие. Тимоха придирчиво осмотрел свой арсенал, будто опасался, что бусурмане в его отсутствие баловались с пистолетами и специально пытались затупить кинжал. В итоге остался доволен.

Из управления я вышел в лёгком, хорошем настроении. Дело сделано. Полдела, если точнее. Теперь всё зависело от Соломона и от того, как он всё провернёт с полковником Юанем.

Однако возвращаться домой было ещё рано. Раз уж выбрался в город при полном параде и с Тимохой под боком, глупо не закрыть ещё один вопрос. Мы с вахмистром устроились в пролётке, я велел Еремею править в Фуцзядянь. Тот сразу понял, какой именно будет конечная точка, не пришлось даже уточнять.

Я решил наведаться к Линь Чжао. Решение это было спонтанное, почти как с губернатором. Разница в том, что в «Красном драконе» приняли меня гораздо быстрее и проще.

Еремей, по заведённому порядку, встал за два квартала, дальше мы дошли пешком. У чёрного хода дежурили всё те же охранники. Они даже вопросов задавать не стали. И что самое странное, не спрашивали разрешения Чжао. Я так понял, теперь моя персона всегда желанна в этих стенах, в любое время суток.

Мафиози принял меня в задней комнате, за низким столиком, над которым исходил паром неизменный чайник. Предложил сесть. Я вспомнил выпитый у губернатора чай и понял, что из «Красного дракона» срочно побегу по маленькой нужде. Потому что здесь тоже придётся минут десять провести за чаепитием.

Тимоха снова пристроился за моей спиной и замер там истуканом.

Разговор начал сам, сразу перешёл к делу. Сказал, что человек, который прятался на японской территории, больше меня не интересует.

— Знаю, — коротко обронил Чжао. — Господина Красильникова достали из полыньи ниже по Сунгари. Сегодня утром. Утонул неведомым образом. Гулял, наверное, споткнулся, до самой полыньи летел, а потом случайно утонул.

Китаец говорил это всё с абсолютно серьёзным лицом. Я усмехнулся, кивнул. Но для себя отметил весьма интересный факт. Есаула убили сутки назад. Тело сбросили не абы где, а тихо, в стороне от людских глаз. Однако Чжао уже всё знает. Зашибись у него работают «братья». Цинбан получает информацию быстрее, чем полиция и губернаторская канцелярия вместе взятые.

— У вас хорошие информаторы, господин Чжао, — произнёс я искренне.

— У меня всё хорошее, например чай, — дёрнул он щекой. Типа улыбнулся.

Мы ещё поговорили немного, я поблагодарил Чжао за помощь, за быстро выполненную работу. Китаец в ответ заявил, что для таких прекрасных друзей, как князь Арсеньев, готов делать и большее.

В общем, из «Красного дракона» я вышел в ещё более прекрасном расположении духа. Не день, а просто именины сердца. Хоть бы не сглазить.

Мы с пластуном уселись в пролётку, я велел Еремею ехать в центр. Вспомнил ещё об одном немаловажном дельце.

— Тимофей, — сказал вахмистру, когда тронулись с места, — думаю, нам надо заглянуть в магазин женского платья.

Вахмистр, который до этого спокойно поглядывал по сторонам, медленно повернул ко мне голову. С таким лицом, будто ослышался.

— Куда, Павел Саныч? Простите, видать, мне показалось.

— Не показалось, — качнул я головой. — В магазин. Женского платья.

Вахмистр несколько секунд молча меня разглядывал, явно пытаясь понять, не свихнулся ли князь от радости. Или, может, у него на морозе мозги начали работать плохо. Такого поворота он не ждал никак. Ко всему его приучила наша активная жизнь в Харбине, но вот к магазинам с женскими шмотками точно нет.

— Манью нужен наряд на приём, — пояснил я. — В субботу едем к губернатору, ты же слышал сам. Она вроде как моя подопечная, не могу вывести её в общество без приличного наряда. У девчонки в гардеробе только ватники да штаны.

— А-а-а, — протянул Тимоха с явным облегчением. — Ну да. Наряд. Понял, ваше сиятельство. А то я, знаете, уже заволновался.

— Можешь подождать в пролётке, если тебе эта затея не по душе, — предложил я. — Дело нехитрое, справлюсь.

Казак насупился, покряхтел, пожевал ус. С одной стороны, лезть в бабий магазин ему хотелось примерно как топтаться босиком по битому стеклу. С другой — оставлять князя без пригляда даже среди рулонов и лент он не собирался. Служба.

— Не-е, — буркнул пластун наконец. — Пойду с вами. Мало ли.

— Как знаешь.

Магазин готового платья располагался на Китайской, мы мимо него сто раз проезжали. Еремей осадил Марусю у крыльца, мы с Тимохой отправились в это царство шёлка и бархата.

Вот тут вахмистру поплохело по-настоящему.

Магазин был забит рулонами материи, кружевами, лентами. В каждом углу стояли манекены в кисее. Воздух крепко пропитал приторный аромат духов и пудры. Из-за витрин раздавалось женское щебетание. Похоже, покупательниц было немало, мы их просто пока не видели от порога.

Тимофей замер у дверей и стал похож на быка, которого по недоразумению завели в кукольную лавку. Он даже руки прижал к бокам, будто боялся — стоит ему шевельнуться, всё вокруг посыплется или порвётся.

Я уже открыл рот, чтобы подозвать приказчика или модистку, но в этот самый момент из-за витрины вышла девушка. Очень знакомая.

Тимоха при виде темноволосой красавицы вообще превратился в соляной столб.

— А вот она и Рахиль Соломоновна, собственной персоной, — тихонько хмыкнул я.

Девушка нас, конечно, тоже увидела. Как не увидеть. Посреди царства кружев и кисеи торчал я в лаковых штиблетах, которые слепят своим блеском при малейшем движении, а рядом возвышался Тимоха — здоровенный, в шинели, с выражением лица приговорённого к смертной казни.

Рахиль на секунду замерла. Ровно на секунду. Потом на её лице проступила улыбка, которую при всём желании не спрячешь. Улыбалась она, надо заметить, не мне.

— Павел Александрович, господин вахмистр, — произнесла девушка, чуть склонив голову. — Какая неожиданность. Рада встрече.

— Взаимно, Рахиль Соломоновна, — ответил я и за себя, и за Тимоху, потому как пластун окончательно впал в прострацию. Он только пялился на дочку Блауна восторженным взглядом.

Из-за плеча девушки выступила вторая особа. Дама в летах, крепко сбитая, в тёмном платье с глухим воротом и распахнутом пальто такого же тёмного цвета. Взгляд цепкий, губы поджаты. Явно из тех почтенных тёток, которых приличные семейства приставляют к незамужним барышням, чтобы те не оставались наедине со всякими сомнительными личностями в неурочный час. Компаньонка, одним словом. Или дальняя родня, что в данном случае одно и то же.

Я вежливо ей поклонился. Дама ответила сдержанным кивком и тут же принялась изучать вахмистра так пристально, будто прикидывала, не стащит ли он со стойки отрез ткани.

— Софья Ильинична, — представила её Рахиль. — Моя троюродная тётушка.

— Очень приятно, — я сделал лёгкий кивок в сторону хмурой особы.

Тётушка молчала. Приятно ей, судя по всему, не было ни разу.

Зато с Тимохой в это время творилось нечто занимательное.

Вахмистр, обнаружив, что бежать ему некуда, а избрать глухонемого идиота глупо, попытался принять вид молодцеватый и бравый. Расправил плечи, подкрутил ус, вытянулся во весь свой немалый рост. Получилось внушительно. Ровно до того момента, пока он не задел локтем стойку с лентами.

Стойка качнулась. Тимоха дёрнулся её поймать, зацепил вторую. Катушки посыпались, раскатились по полу яркими змейками.

— Тьфу ты… — пробормотал пластун, багровея. — Вот же… прощения просим.

Он рухнул на колени и принялся сгребать ленты своими лапищами, которые для такого дела приспособлены примерно как кувалда для вышивания. Ленты выскальзывали, путались, цеплялись за пальцы. Тимоха сопел, пыхтел и делался всё краснее.

Рахиль наблюдала за этим бедствием с таким нежным вниманием, что мне даже неловко стало. Будто подсматриваю за чем-то, для чужих глаз не предназначенным.

— Не утруждайтесь, Тимофей Ильич, — мягко сказала она. — Право, приказчица сама справится.

Дочка ростовщика покрутила головой по сторонам, явно выискивая ту самую приказчицу, о которой шла речь.

— Дык это… рассыпал же, — буркнул вахмистр, не поднимая головы. — Непорядок.

— Оставьте. — В голосе девушки прибавилось теплоты. Ещё немного, и на улице начнёт таять снег. — Вы так все катушки перепутаете, а барышне потом разбирать.

Тимоха замер. Осознал, что стоит на карачках посреди бабьего магазина и путается в лентах на глазах у той единственной, перед кем ронять достоинство ему хотелось меньше всего. Медленно поднялся. Отряхнул колени. Уставился в пол.

Я деликатно кашлянул в кулак, изо всех сил стараясь не заржать в голос.

Софья Ильинична поджала губы ещё сильнее. Похоже, здоровенный казак, громящий торговое заведение, в её табели о рангах женихов занимал место где-то между беглым каторжником и цыганом.

— Впрочем, оставим ленты, — я решил спасать положение. — Рахиль Соломоновна, признаться, вы появились как нельзя кстати. Мне нужна помощь. Надо срочно выбрать наряд для моей подопечной. Манью, китаянка. Вы, наверное, о ней слышали. А я, знаете, в выборе женских нарядов полный профан.

— О, конечно. С удовольствием, — оживилась девушка. — Когда требуется платье?

— К субботе. — Я развёл руками. — Губернатор даёт приём, мы приглашены, а вывести девицу в свет мне решительно не в чем.

Рахиль улыбнулась, на сей раз мне.

— Вот, значит, что привело князя Арсеньева в такое неподходящее для него место. — Она обвела рукой торговый зал. — А я всё гадала, какая нужда занесла вас к кружевам.

— Нужда самая отчаянная, — тихо рассмеялся я.

— Что ж, помогу. С удовольствием. — Темноглазая красавица окинула меня оценивающим взглядом, будто прикидывала уровень моей платёжеспособности. — Только сразу скажу: готовое здесь Манью не подойдёт. У неё сложение особенное, тонкая кость, а всё, что тут висит, шито на дам покрупнее. Нужна модистка. Есть у меня одна на примете, мастерица, за ночь перекроит и подгонит. Пришлите Манью ко мне через пару часов, я сама её отвезу и прослежу, чтоб не напортачили.

— Рахиль Соломоновна, вы меня спасаете.

— Пустое. — Она чуть повела плечом. — Женщине наряжать другую женщину — одно удовольствие. Тем более к такому случаю.

Софья Ильинична за её спиной издала тихий звук. То ли кашлянула, то ли выразила своё отношение к происходящему. Разобрать не удалось.

Рахиль даже бровью не повела. Вместо этого повернулась к Тимохе.

— А вы, Тимофей Ильич, тоже будете на приёме?

Прозвучало это… по-особенному. Вроде бы обычный вопрос, но задан он был с таким тщательно скрываемым интересом, что даже я, человек посторонний, всё уловил. Что уж говорить про Софью Ильиничну, которая при этих словах подопечной вся подобралась, как кошка перед прыжком.

Тимоха, к слову, вопрос уловить не сумел. Или сделал вид, что не уловил. С этого станется.

— Дык… эта… — Вахмистр потоптался на месте. Крякнул. Пожевал ус. — Как князь распорядится. Куда князь, туда и я. Служба.

— Служба, — повторила Рахиль, в голосе её мелькнуло что-то, похожее на разочарование. — Разумеется.

— А чего? — Тимоха, наконец, сообразил, что ответил как-то не так, и попытался исправиться. — Ежели надо, дык я завсегда. Могу и на приём. Я это… в приёмах-то не силён, врать не буду. Но постоять умею. Меня хоть куда поставь, я постою.

Он выдал эту тираду и умолк, явно довольный, что выкрутился.

Я начал тихо похрюкивать, потому что сдерживать смех было всё сложнее. Тут же получил подозрительный взгляд Софьи Ильиничны, усомнившейся в здравомыслии князя.

Рахиль же, вопреки всему, посмотрела на моего косноязычного вахмистра так, будто он сейчас продекламировал ей поэму. С нежностью и, кажется, с умилением.

— Уверена, вы прекрасно постоите, Тимофей Ильич, — совершенно серьёзно сказала она.

— Дык а как же, — приосанился Тимоха. — Стоять — оно дело нехитрое.

Софья Ильинична за спиной племянницы закатила глаза к потолку, беззвучно зашевелила губами. Не иначе, молилась. Или проклинала. С такого расстояния не разобрать.

Рахиль вдруг мечтательно вздохнула, обвела взглядом магазин — рулоны, кружева, ленты, которые Тимоха так и не собрал до конца.

— Хорошо тут, правда? — произнесла она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я вот всегда думала: как это, должно быть, славно — ходить по лавкам вдвоём. С мужем. Выбирать материю, спорить о цвете, о фасоне… Он ворчит, что дорого, а сам несёт покупки. — Девушка бросила короткий взгляд на вахмистра. — Хороший муж, солидный, надёжный. Чтоб плечо было, на которое опереться можно.

Тимоха от этих слов заметно напрягся. Насторожился. Почуял, что разговор куда-то не туда сворачивает, а куда именно — понять был не в силах.

— Оно, конечно, — осторожно согласился пластун. — Дело хорошее. Муж — это… того. Нужное дело.

Я закусил щёку изнутри. Ещё немного, и не выдержу.

— Пойдёмте, князь, — сжалилась наконец Рахиль, видя, что вахмистр вот-вот пустит корни в пол от напряжения. — Покажу, что тут есть приличного. Хоть материю для Манью подберём, а по поводу фасона мы уже с модисткой решим.

Она направилась вглубь лавки. Софья Ильинична двинулась следом, не забыв напоследок одарить Тимоху взглядом, каким провожают подозрительную личность в людном месте, попутно придерживая рукой кошелёк.

Я пошёл за дамами. Тимоха с видом мученика топал за мной.

Ещё около часа мы блукали по магазину, меж стеллажей, Рахиль щупала ткани, разглядывала их на свет. Некоторые откладывала в сторону, от других отказывалась сразу. Я активно ей поддакивал и старался иметь умный вид, хотя на самом деле чувствовал себя полнейшим кретином. Про вахмистра вообще молчу.

В итоге дочь ростовщика выбрала самую подходящую, по её заверению, ткань. Плотный шёлк глубокого нефритового оттенка, с чуть заметным холодным отливом, который менялся, стоило повернуть отрез к свету. Гладкий, тяжёлый, струящийся крупными красивыми волнами. Рахиль приложила его к своей руке, потом отвела, прищурилась.

— Вот это, — сказала она уверенно. — Манью смуглая, черноволосая. Яркое перекроет её красоту и будет выглядеть вульгарно, пастель сделает бледной как поганка. А этот цвет подчеркнёт и кожу, и глаза. И статус.

Я кивнул с видом знатока. Про себя отметил — а девчонка-то соображает. Не только в фасонах разбирается, но и сразу прогнозирует, как в этом платье Манью будет держаться. Мыслит на два хода вперёд, вся в отца.

Потом Рахиль велела приказчице отобрать ещё какой-то мелочи. Тут я окончательно потерялся. На прилавок легли ленты, тесьма, горсть перламутровых пуговок, кружевная полоса и нечто воздушное, чему я даже названия не знал. Какие-то бантики, оборки, финтифлюшки. Я честно попытался уследить за данным процессом, в итоге плюнул на второй позиции и просто оплатил всё, что мадемуазель Блаун наметила. В конце концов, каждый должен заниматься своим делом. Моё дело — раскошелиться.

Вышли на улицу все вместе.

Ткань и мелочь Рахиль забрала с собой сразу.

— Так надёжнее, — пояснила она. — Модистку я вызову к себе, дома и займёмся. Тащить Манью через полгорода незачем, к тому же по такому морозу. Присылайте её ко мне, князь, всё сделаем. Но не позже чем через час. Уже двух часов у нас нет. К утру будет готово платье, за которое вам краснеть не придётся.

— Не знаю, как вас благодарить, Рахиль Соломоновна, — искренне высказался я.

— Придумаете, — улыбнулась она. Затем повернулась к Тимофею и добавила уже мягче: — До завтрашнего вечера, господин вахмистр.

Тимоха что-то невнятно пробубнил в ответ. Не то попрощался, не то поперхнулся воздухом.

Дамы уселись в поджидавший их экипаж. Софья Ильинична напоследок ещё раз смерила пластуна презрительно-подозрительным взглядом и захлопнула дверцу.

Мы с Тимохой забрались в пролётку. Ерёма тряхнул вожжами, Маруся тронулась с места.

Некоторое время ехали молча. Пластун сидел красный, насупленный, глядел прямо перед собой и о чём-то напряжённо думал. Я его не трогал, наблюдал краем глаза. Потом всё же не выдержал.

— Тимофей.

— Чего?

— А ты жениться-то готов?

Вахмистра будто прострелило. Он дёрнулся, повернулся ко мне. Глаза у него сделались круглые, ошалелые.

— Э-э… это вы к чему, Павел Саныч?

— К тому. Не придуривайся. Ты не слепой, я не слепой. Девица по тебе сохнет, да так, что сам Соломон Маркович это видит. Ты тоже по ней убиваешься втихаря.

Тимоха засопел ещё громче. Отвернулся. С минуту молчал, а потом совершенно серьёзно ответил.

— Готов, ваше сиятельство. Чего уж. Не мальчик. Рахиль Соломоновна мне и правда дорога. Как вижу её, в чистого юродивого превращаюсь. И ничего с этим поделать не могу. Токма кто ж мне её отдаст-то, ваше сиятельство? Вот в чём загвоздка.

— А в чём препятствие? — изобразил я из себя дурачка.

— Дык это… — Пластун поморщился, будто разжёвывал что-то горькое. — Она ж еврейка. А я казак. У них своё, у нас своё. У Соломона Марковича небось жених припасён, из своих, из уважаемых. С деньгами, с домом. А я кто? Служивый. Ни кола ни двора, одно жалованье да шашка. К тому же сами знаете, не шибко потомки Моисея любят нас, казаков. Ну и мы их, понятное дело, не жалуем.

Он проговорил это всё разом, без запинки. А значит, думал не раз, но озвучил сейчас впервые.

— С Соломоном решить можно. Ты своих не боишься? — спросил я. — Казаки народ упёртый. Скажут — взял в жёны еврейку, отвернутся.

Тимоха хмыкнул.

— Раньше — отвернулись бы, — согласился он. — Осудили. А нынче… — Вахмистр повёл могучим плечом. — Нынче, ваше сиятельство, вся жизнь кувырком пошла. Империи нет. Живём на чужбине, только благодаря вам китайцам в ноги не кланяемся. Всё поменялось, всё не по-старому. Так чего бы и этому не поменяться? Ежели человек хороший, дык какая разница, какому он богу молится.

Я посмотрел на него с уважением. Вот тебе и косноязычный Тимоха, который в магазине двух слов связать не мог. А по сути сказал такое, до чего иной профессор не доберётся.

— Мудро…

— Дык жизнь научила, — буркнул пластун и опять уставился на дорогу.

Больше мы к этой теме не возвращались. Но по лицу вахмистра было видно — он крепко задумался о реальной перспективе жениться на Рахиль.

До лесопилки добрались уже в сумерках.

Во дворе, у самого крыльца конторы, стоял знакомый наёмный экипаж. Я сразу понял, кто пожаловал, и, признаться, обрадовался. Раз Соломон здесь и ждёт — значит, есть новости. Учитывая, куда он ездил после обеда, новости эти меня интересовали чрезвычайно.

Пролётка встала. Я спрыгнул на снег. Следом начал вылазить Тимоха.

Ровно в этот момент на крыльце появился наш гость — сам господин Блаун.

Вахмистр уже спустил ногу на землю, поднял голову, увидел Соломона Марковича — резко замер. А потом совершенно неожиданно развернулся обратно к пролётке. С явным намерением залезть внутрь и уехать куда подальше.

Я аж остолбенел.

Тимофей Гардеев, человек, который на японские винтовки шёл не моргнув глазом, который в одиночку резал часовых во время войны, этот самый Тимофей при виде тщедушного старого еврея с перепугу исполняет чёрт знает что.

— Тимофей, — тихо окликнул я пластуна. — Ты куда собрался?

Пластун снова замер. Крякнул. Медленно, с видом человека, идущего на плаху, развернулся обратно.

— Никуда, — буркнул он. — Хотел проверить, не забыли ли чего.

— Не забыли, — хмыкнул я, уже не скрывая своей реакции.

Соломон между тем уже спускался с крыльца нам навстречу. Шёл он не спеша, с достоинством, а по лицу его расплывалось выражение сытого, довольного кота.

— Ай, князь! — развёл он руками. — Наконец-то. Я вас тут, знаете, заждался. Хотя ждать хорошего человека — это тоже своего рода удовольствие.

— Соломон Маркович, вы прямо от Юаня? — сходу начал я о самом главном.

— От него, от него. — Ростовщик хитро прищурился. — И спешу обрадовать: дело сделано.

— Подписал?

— А куда б он делся. — Блаун понизил голос, чтобы слышал только я. — Всё, как вам и говорил. Нужный человечек отнёс бумагу, полковник черкнул свой оттиск, даже не поморщился. Более того, вцепился в это дело обеими руками. Обрадовался, что может лично услужить князю Арсеньеву, а потом отчитаться губернатору о добром деле. Список вашей вспомогательной команды готов. Люди числятся по военному ведомству, лошади и винтовки записаны за гарнизоном. Кстати, по бумагам их значится не четыре, а ровно пятьдесят. Осталась сущая ерунда — оформить бумаги до конца, внести кормовые в казну да отдать положенное тем, через чьи руки всё прошло.

— И во сколько встанет эта ерунда?

— Две тысячи триста даянов. — Соломон вздохнул, будто у него самого эти деньги вынимали из кармана. — Плюс кормовые за каждую душу, но это уже помесячно, в казну, по числу людей и коней. Дорого, я знаю. Но, князь, поймите: вы купили не бумагу, а то, благодаря чему ваши казаки теперь не мятежники и не заговорщики, а законная охрана участка. За такое и три тысячи не жалко.

— Конечно, вы полностью правы, — поддержал я ростовщика. — За деньги нет ни малейшего переживания. Главное, что теперь всё правильно и по закону. Деньги отдам вам прямо сейчас. Вы передадите. Спасибо, Соломон Маркович. От всей души.

— Пожалуйста. — Ростовщик усмехнулся, потом перевёл взгляд за моё плечо, туда, где мрачной глыбой возвышался Тимофей.

Физиономия старого лиса приобрела совершенно особое выражение. Такое, знаете, с ноткой лёгкого, но искреннего сожаления.

— Господин вахмистр, — протянул он. — А вы, гляжу, выглядите гораздо здоровее, чем в прошлый раз.

Сказано это было тоном человека, которому очень жаль, что Тимофей всё-таки не отдал концы.

— А ведь у меня к вам разговор, господин вахмистр, — продолжил Соломон, не сводя с пластуна цепкого взгляда. — Давайте-ка мы с вами побеседуем.

Соломон увёл Тимофея в сторону, к пролётке, и там они простояли минут десять. Я в их беседу не лез — не моё это дело, да и незачем, но краем глаза всё же поглядывал. На всякий случай, чтобы вмешаться, если разговор пойдёт не в ту сторону.

Со стороны, конечно, эта парочка выглядела занятно. Невысокого роста, худой еврей что-то негромко втолковывал Тимохе, задрав голову. Здоровенный казак стоял перед ним навытяжку, мял в руках папаху и время от времени кивал. Так провинившийся солдат выслушивает фельдфебеля. С той лишь разницей, что этот «солдат» одной рукой мог сложить «фельдфебеля» пополам.

Соломон закончил с вахмистром, похлопал его по локтю — выше просто не дотянулся — и с самым довольным видом двинулся обратно к крыльцу. Ко мне.

— Соломон Маркович, — начал я, как только ростовщик подошёл совсем близко. — Надеюсь, вы там моего пластуна не сильно обижали?

— Ой, я вас умоляю, князь. — Блаун фыркнул и всплеснул руками. — Вашего, как вы сами верно заметили, пластуна мало кто сможет обидеть. Да и потом, что ж я, совсем скудоумный? Разговаривал с Тимофеем Ильичом ласково, как с родным. Просто задал пару вопросов. Исключительно из отеческой заботы.

— Из отеческой заботы о ком? — усмехнулся я.

— А вот это, Павел Александрович, уже нескромный вопрос, — Блаун состроил постное лицо. — Скажем так. Есть у старого Соломона один интерес. Маленький такой, семейный. И этот интерес почему-то всё чаще смотрит в сторону вашего казака глазами, которые мне, как отцу, совершенно не нравятся. Вам данная проблема прекрасно известна. Вот о том мы с господином вахмистром и поговорили.

— Ну хорошо, пытать не буду, — кивнул я. — Идёмте, отдам вам деньги, которые надо заплатить за договорённости с полковником.

Мы поднялись в контору. Я отсчитал две тысячи триста даянов, добавил ещё немного сверху — на непредвиденные расходы, которые у таких дел всегда находятся, — сложил в холщовый мешочек и протянул Блауну. Ростовщик принял деньги, не пересчитывая. Просто взвесил на ладони и спрятал во внутренний карман пальто.

— К понедельнику ваш отряд будет числиться по всем реестрам, как приличные люди, — заверил он. — А не как банда с большой дороги. Можете спать спокойно.

— Вот за это отдельное спасибо. Кстати, есть у меня ещё одна просьба.

На самом деле решил ещё по дороге домой отправить Манью к Рахиль с Соломоном. Он всё равно едет в город, глупо этим не воспользоваться. Тем более время поджимает, — дочь ростовщика ясно сказала, не позже чем через час, иначе модистка не поспеет к утру.

Позвал Селиванова, велел ему найти китаянку. Через пять минут Манью явилась в контору. Как всегда, в рабочем виде. Фартук, закатанные рукава, руки по локоть в чём-то буром. Оторвал от важного дела, судя по хмурому выражению лица.

— Собирайся, — сказал я. — Едешь в город. К дочери господина Блауна, Рахиль Соломоновне. Будешь примерять платье к завтрашнему приёму.

Я приготовился к сопротивлению. К фырканью, к колкостям, к фирменному «а меня, конечно, никто не спросил». Ничего подобного не последовало.

— Хорошо, князь, — ровно ответила китаянка. — Платье так платье.

И всё. Ни возражений, ни ехидства. Только глянула на меня своими раскосыми глазами так, будто это я тут что-то замышляю, а не она.

Меня эта её покорность нервировала уже второй день кряду. Манью, которая соглашается без боя, — это как мороз в июле. Вроде и приятно, а на душе тревожно. Что-то она задумала, и с каждым днём я убеждался в этом всё крепче. Но допытываться было некогда.

— Иди переоденься и умойся, — велел ей. — Поедешь не одна.

Спутницу китаянке долго искать не пришлось. По уму сопровождать незамужнюю девицу в город на несколько часов полагалось женщине — почтенной и со статусом. Из таких у меня имелась ровно одна кандидатура. Шаховская.

Вера Николаевна восприняла поручение с достоинством, будто всю жизнь только тем и занималась, что возила барышень к модисткам. Хотя, с другой стороны, может, так оно и было. Из своих детей у княгини имелся только сын, но могла помогать родственницам.

Шаховская быстро передала хозяйственные дела бабке Арине и уже через четверть часа была готова.

Соломон, Вера Николаевна и Манью уселись в наёмный экипаж, на котором ростовщик приехал. Всё чинно, благородно, дамы под присмотром. Я велел Вере Николаевне не торопиться, делать всё по уму. Обещал, что через пару часов их заберёт Еремей.

Как только экипаж Блауна покинул территорию лесопилки, сразу начал теребить вахмистра на предмет его разговора с евреем.

Тимоха пожевал ус. Потом всё же ответил, глядя куда-то в сторону забора:

— Дык господин Блаун прямо спросил. В лоб. Что я, значится, к Рахили Соломоновне питаю и каковы мои намерения. Без обиняков, как есть.

— А ты?

— А чего я. — Казак повёл плечом. — Врать этому лису — себе дороже. Он же насквозь видит. Сказал как думаю. Что намерения самые честные. Что за неё любому глотку перегрызу, обижать не дам, покуда жив.

— Достойный ответ, — одобрил я. — А он?

— А он… — Тимоха покачал головой, на лице его застыло выражение полнейшего недоумения. — Знаете, Павел Саныч, я так и не понял. Не отругал. Не прогнал. Не сказал ни «да», ни «нет». Поглядел на меня, вздохнул, будто у него зуб болит, и говорит: «Молодой человек, идите пока служите. Я подумаю. Думать буду долго и обстоятельно, потому как дело серьёзное, а вы пока его сиятельство теребите, чтобы он вам дом приобрёл в городе приличный. Прислугу опять же нанял». И вот знаете чего не соображу никак…

Вахмистр развёл руками.

— На кой чёрт мне дом? И уж тем более на кой чёрт мне прислуга?

— А это не для тебя, Тимоха, это для Рахили Соломоновны, — усмехнулся я, — когда она свою фамилию с Блаун на Гардееву сменит.

Пластун несколько секунд смотрел на меня с абсолютным непониманием, а потом до него дошло. Физиономия вахмистра начала вытягиваться. Челюсть отвисла и поехала вниз.

— Так это что ж, Павел Саныч… он вроде как не против?

— Не против. Этот еврей прекрасно видит выгоду и понимает, что выдаст дочь не столько за тебя, сколько, условно говоря, за меня. Ну не в прямом смысле, конечно. Ты же правая рука князя. То есть Соломон получает не только надёжного мужа для дочери, но и все его связи в моём лице.

Тимоха слушал, приоткрыв рот. С каждым моим словом физиономия его становилась всё более счастливой.

— Только, Тимофей, ты губу-то раскатывать погоди, — пришлось добавить ложку дёгтя в эту бочку романтического мёда. — Есть одна закавыка. Вы с ней разной веры. Ты православный, она иудейка. И пока так остаётся, венчать вас никто не станет. Ни один батюшка. Хоть ты тресни.

Тимоха нахмурился, засопел, переваривая.

— Так это… — начал он неуверенно. — Стало быть, всё равно получается никак нам вместе не быть?

— Отчего же никак? Погоди ты причитать. Способ есть. Рахили Соломоновне придётся креститься. Принять православие. Иначе — только жить невенчанными. Для неё это позор, для тебя срам, а детей ваших будут считать невесть кем. Да и не допустит Соломон Маркович такого непотребства.

Вахмистр помрачнел.

— Креститься, — повторил он тихо. — Это ж ей от своих отречься. От отца, от веры, ото всего.

Именно в этом и была основная проблема. Не в доме, не в прислуге, не в приданом. Для Соломона отдать Рахиль за казака — полбеды, с этим старый лис, чую, смирился. А вот крещение единственной дочери — совсем другая история. Для еврея это не свадьба, а маленькие похороны.

— Ничего, Тимофей, — похлопал я пластуна по плечу. — Всё решится. Захотят двое — договорятся. А не захотят — значит, не судьба. Только, сдаётся мне, барышня твоя человек решительный. Если уж полюбила, то и на крещение пойдёт.

Пластун посмотрел на меня с такой надеждой, будто я ему разом все преграды пообещал снести.

— Думаете, Павел Саныч?

— Уверен.

Он тут же приосанился, расправил плечи. На лице проступило что-то похожее на осторожное счастье, которое казак попытался спрятать под привычной суровостью. Получилось скверно.

— Ладно, — буркнул он. — Только дом всё равно нам ни к чему. Жить будем тут, на лесопилке. Я вас без присмотра оставить никак не могу.

Я молча кивнул, а про себя подумал — Тимоха ещё не знает, что жить он будет и не в городе, и не на лесопилке. А где-нибудь в Аргентине. Как конечная точка она нам должна подойти. Но до Аргентины ещё придётся в Шанхае покрутиться.

На том с матримониальными страданиями вахмистра мы временно закончили. У меня оставалась куча других дел, а времени — всего ничего. И перво-наперво надлежало устроить казакам разгрузочный день.

Шаховская ясно сказала на совещании — семёновцев надо свозить к мадам Розе, пусть спустят пар, покуда не наделали глупостей с нашими девицами. Думаю, тянуть смысла нет. Они вон как раз отмылись, наелись, маются от безделья.

Правда, отправлять всю полусотню разом будет, мягко говоря, неразумно. Боюсь, такого заведение мадам Розы не переживёт. Буду «выгуливать» их партиями, по десять человек. В первую очередь самых молодых и горячих.

Кандидатов выбирали вместе с Никифоровым. Урядник знал своих людей как облупленных.

— Этого, — тыкал он пальцем, обходя двор. — И этого. Гнатку обязательно, а то он на кухне вокруг Дарьи то и дело круги нарезает, скоро в полу тропинку протопчет. Митяя. Сёмку с братом.

Набралось ровно десять человек. Молодые, крепкие, при виде предстоящего мероприятия заметно повеселевшие.

Оставался вопрос — как их везти. Верхом отправлять не дело. Туда-то доедут, а обратно? Возвращаться эти голубчики будут сильно навеселе, и половина попросту свалится с сёдел где-нибудь на Пристани. Ищи их потом по сугробам.

К счастью, теперь у меня был выбор транспорта. Пролётка с Марусей и старые розвальни с той самой многострадальной кобылой, что таскала меня на шпальный двор.

Кобылу вывели из-под навеса. Она подняла голову, оглядела всех присутствующих трагичным взором, потом покосилась на меня. В её взгляде отчётливо читался ничем не прикрытый укор — «что ж ты, князь, такой сволочью бессердечной оказался? Опять работать заставляешь».

— Не смотри так, — сказал я лошади. — Дело-то доброе. Считай, везёшь людей к счастью.

Кобыла презрительно фыркнула. Счастье казаков её явно не трогало. А вот количество пассажиров — очень даже. Мне в какой-то момент показалось, она реально их пересчитывает. Потому как начала упорно делать вид, будто сил у неё не осталось совсем. Того и гляди околеет.

В итоге в пролётку с Еремеем впихнули пятерых, на розвальни уселись остальные. Сопровождать компанию я отрядил Гастона. Не потому что казакам грозила опасность, а на всякий случай. Мало ли, десять подвыпивших семёновцев в городе — это, знаете, само по себе стихийное бедствие. Если что, француз будет держать их под контролем.

Еремею велел после того, как отвезёт казаков, ехать к Соломону Марковичу и ждать Шаховскую с Манью. Один чёрт парни до утра не освободятся. А розвальни те возле заведения постоят, никуда не денутся. Если что, тот же Пашка Веретенников за ними присмотрит.

Оставалась одна формальность.

С мадам Розой у нас был договор, давний и крепкий. Но если к ней явятся десять незнакомых казаков без единой бумажки — выйдет конфуз.

Поэтому снова поднялся в контору и черкнул короткую записку.

Мол, уважаемая мадам Роза, податели сего — мои люди с лесопилки. Прошу принять по нашему обычному уговору и записать на мой счёт. Ведут себя пусть смирно, а ежели кто из них учинит непотребство сверх оплаченного, гоните в шею и сообщите мне. Отдельно просил приглядеть, чтоб хлопцы не перебрали лишнего и наутро могли самостоятельно сесть в сани. Ну или хотя бы лечь.

Запечатал, вручил французу, чтобы он отдал послание хозяйке борделя. Потом напоследок выступил с короткой речью перед счастливыми семёновцами.

— Братцы, надеюсь, не посрамите вашего князя. Ведите себя прилично, не допускайте того, за что потом будет стыдно. Вы теперь люди служилые, законные. Опозоритесь — я буду очень, очень сильно злиться. А злой князь Арсеньев — это ещё надо пережить.

Угроза подействовала. Десяток притих, посерьёзнел. Ненадолго, конечно, но хоть до города доедут смирно. А там, если что, Гастон быстро их образумит.

Проводив кавалькаду за ворота, я вернулся к делам, которые, как назло, всё не кончались и не кончались.

Для начала занялся Тимофеем. Пластун за день набегался, накомандовался, наволновался из-за Соломона и Рахили — самое время отправить его туда, где ему по-хорошему полагалось быть уже два часа назад. В лазарет.

На удивление, вахмистр даже не упирался. То ли на самом деле устал, то ли мысли о будущей женитьбе так его озадачили, что спорить не осталось сил. Тимоха дошёл до медчасти сам, без конвоя в моём лице, чем несказанно удивил Лебедева, который крутил рядом в ожидании планового осмотра.

Как только казак вернулся в палату, Сергей Петрович тут же занялся делом. Долго мял пластуна, щупал, заставлял поворачиваться. Потом хмыкнул и вынес вердикт — швы держатся отлично, воспаления нет, дело идёт на поправку куда быстрее, чем он смел надеяться. Правда, тут же добавил, что это не заслуга самого Тимохи, который скачет по двору вопреки всем запретам, а исключительно снадобий мастера Шэня. Не будь их — валялся бы наш герой пластом ещё дней десять.

В общем, доктор остался доволен. А это уже хорошо.

Оставив вахмистра под присмотром Лебедева, я вышел во двор и наконец-то смог просто постоять, посмотреть на тёмное звёздное небо. Без спешки, без дел, без очередного «пожара», который надо тушить.

Двор жил своей вечерней жизнью. Общинники уже разошлись по баракам, только за баней всё ещё дымил горн. Коваль второй день работал с казачьими лошадьми.

Постоял, потупил, подышал воздухом, потом решил заняться бумагами. Отправился в офис, зажёг лампу, разложил перед собой селивановские талмуды и принялся сводить, во что мне обошлась вся эта эпопея с казаками.

Цифры выходили внушительные. Договоры, кормовые, две с лишним тысячи Юаню, тулупы, сено, овёс, ковка, жалованье на пятьдесят два рта. Прибавить сюда бордель и прочие мелочи — картина складывалась такая, что впору хвататься за сердце.

Но я не хватался. Наоборот, считал с удовольствием.

Потому что за все эти траты мне досталось то, чего нынче в Харбине не купишь ни за какие деньги. Полсотни обученных, преданных казаков. Законных. Хорошая инвестиция. Из тех, что окупаются не сразу, зато потом — стократ.

Просидел я так примерно час. За окном совсем стемнело, двор окончательно опустел, только караульные перекликались у ворот да похрапывали лошади под навесом.

Внезапно дверь скрипнула. Я поднял голову. На пороге стоял Шэнь. А он так-то без крайней нужды из своей мастерской не вылезет. Значит, у него ко мне имеется серьёзное дело.

— Мастер Шэнь, — я отложил карандаш. — Проходите. Случилось что-то?

Старик остался стоять в дверях. Смотрел на меня спокойно и внимательно.

— Ничего не случилось, князь, — ответил он тихо. — Пока.

— Пока? — уточнил я.

— Внучка моя уехала мерить платье, я слышал. А завтра тебе с ней предстоит посетить приём у губернатора. Ты сам понимаешь, это на самом деле очередной шаг к тому, чтобы Манью стала женой Бао Гуйцина.

— Мастер Шэнь…

— Подожди, князь. Я не спорить пришёл, — перебил старик. — А предупредить. Если ты и вправду отдашь Манью за губернатора, такое решение будет иметь последствия. Она его отравит.

Сказано это было совершенно буднично, будто речь идёт не об убийстве чиновника, а о том, какую кашу готовить на утро.

Старик высказался, легонько поклонился, развернулся и вышел из офиса.

Зашибись поговорили.

Субботнее утро началось совсем не так, как ожидалось. Во двор вкатилось моё казачье воинство. Точнее, его первая, самая горячая десятка, отгулявшая ночь у мадам Розы.

Я как раз вышел на крыльцо, собираясь заняться делами, и застал представление, на которое можно было продавать билеты.

Впереди на пролётке ехал Гастон. Отчего-то Марусей правил именно он. Лицо у француза было каменное, как у могильщика на похоронах, а вот за спиной у него творилось нечто особенное. Пятеро семёновцев лежали в пролётке живописной горкой, вповалку, друг на друге, счастливые и мало соображающие. Один тянул что-то заунывное, второй ему подпевал, но совершенно другое. Остальные трое просто бестолково улыбались и сильно любили весь окружающий мир. О чём громко сообщали друг из-под друга. Видимо, посещение борделя удалось на славу.

Следом за пролёткой катились розвальни. Двигались они не по прямой, как положено, а выписывали по укатанному снегу такую траекторию, что ни одному вознице не повторить. Кренделя, вензеля, кружева. Сани мотало из стороны в сторону, хотя ими правил Еремей, человек опытный, со знанием дела.

Через пару минут я понял, что проблема как раз не в Еремее. Проблема в лошади.

Моя многострадальная кляча сегодня преобразилась до неузнаваемости. Она не плелась, как обычно. Шла с высоко поднятой головой, мотала гривой, всхрапывала и всем своим видом демонстрировала желание быть свободной и счастливой. Пару раз кобылу заносило вбок так, что розвальни едва не черпали сугроб бортом, а один раз она вовсе упёрлась посреди дороги и отказалась идти, пока Еремей не выругался как следует.

— Тпру-у, зараза! Тпру, кому говорю! Стой, окаянная! Куды тебя несёт⁈

Кобыла на «тпру» плевать хотела. Кобыла гуляла.

Я спустился с крыльца, подошёл ближе, присмотрелся. И начал понимать, в чём дело.

Животное покачивало. Не от слабости — от избытка чувств. Кобыла через шаг промахивалась мимо утоптанной колеи, удивлённо косилась вниз, будто земля вдруг оказалась не там, где ей полагалось быть, затем переставляла ногу заново. Глаз у неё был шальной, весёлый и абсолютно безответственный.

Пьяная. Как есть пьяная.

— Ерёма, — окликнул я возницу, изо всех сил стараясь не заржать. — Что с лошадью?

— Дык это… — Еремей наконец совладал с санями, остановил их посреди двора и повернул ко мне красное, взмокшее лицо. — Напоили, ироды! Полночи поили! Я как приехал за ними к энтой… к мадам, а они уж там кобылу вином причащают! Ведро, ваше сиятельство! Целое ведро вина в неё влили, скоты пьяные!

Из розвальней донёсся довольный, заплетающийся голос:

— Дык оно… по-братски… Чего ж ей, бедной, на морозе всухую стоять, покуда мы гуляем? Она ж тоже… живая душа…

— Я те дам живая душа! — взвился Еремей. — Ты животину загубить решил⁈ Ей же плохо будет, дурья башка!

Плохо кобыле, судя по всему, не было ни капли. Наоборот, ей было прекрасно. Лучше, чем за всю её лошадиную жизнь. Она стояла посреди двора, довольно потряхивала гривой, переступала с ноги на ногу в такт какой-то одной ей слышной музыке и время от времени косилась на собравшихся зрителей с явным намёком — а что, сегодня больше не нальют?

Зрители на это представление смотрели с огромным удовольствием. Народ подтягивался отовсюду. Из бабьего барака выглядывали женщины, от бани спешили казаки, даже бабка Арина вышла из столовой с половником в руках, привлечённая шумом.

Кобыла, почуяв внимание публики, приосанилась. И решила показать класс. Момент выбрала самый удачный — Еремей как раз выпрягал её из саней.

— Сейчас, милая, сейчас… выпутаю тебя, барыню… ох, что ж они с тобой сотворили, окаянные… — бормотал возница.

Зря он это затеял. Ох зря.

Пока кобыла стояла в оглоблях, упряжь держала её в рамках приличия. А вот стоило Ерёме откинуть дугу, распустить гужи и вывести животину из саней — тут-то и выяснилось, на что способна пьяная кляча, дорвавшаяся до свободы.

Она вдруг вскинула передние копыта, изобразила нечто среднее между поклоном и попыткой встать на дыбы, качнулась, не удержала равновесия и села крупом прямо в сугроб. С самым независимым видом. Будто именно так и было задумано, а вовсе не потому, что ноги её больше не держали.

Двор буквально грохнул хохотом.

Смеялись все. Бабы, казаки, караульные. Даже вечно суровый Никифоров отвернулся и подозрительно закашлялся в кулак. Один Еремей не смеялся. Еремей был на грани сердечного приступа. Он метался вокруг кобылы, хватался то за сердце, то за голову, причитал, как над покойником.

— Вставай, милая, вставай… Ох, что ж они с тобой сотворили, окаянные… Барыня ты моя пьяная…

Кобыла на «барыню» откликнулась благосклонно. Сделала попытку подняться. Со второго раза даже преуспела. Утвердилась на всех четырёх конечностях, покачалась, обвела двор мутным взором победительницы и вдруг оглушительно, торжествующе заржала. От её ржания ошалели казачьи кони — наверное, подумали, что на территории лесопилки появилась какая-то призовая кобыла, не меньше.

— Всё, — вынес я вердикт, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Отпелась наша красавица. Ерёма, распрягай да отведи в тепло. Пусть проспится. И воды ей, много воды.

— Да куда ж её в конюшню такую… — застонал возница. — Она ж там всех коней перебаламутит!

— Значит, в отдельный денник. Или к бане привяжи, под навес. Только глаз с неё не спускай, а то ещё в сугробе замёрзнет, кавалерственная дама.

Гастон, всё это время невозмутимо сидевший на облучке пролётки, наконец подал голос. Спрыгнул, потянулся и сообщил ровно, без тени улыбки:

— Всех привёз в целости. Кроме кобылы. Кобылу споили. Каюсь, недоглядел.

И ушёл в сторону конторы с таким видом, будто доложил о выполнении важнейшего боевого задания. Что с него взять. Француз.

Я ещё пару минут понаблюдал, как Еремей воюет с осоловевшей кобылой, а десяток осчастливленных семёновцев вытряхивают из розвальней и разводят по бараку отсыпаться. Картина была до того мирная и домашняя, что даже настроение поднялось.

Ровно до тех пор, пока рядом не материализовался Селиванов.

— Ваше сиятельство!

Я подпрыгнул. Всё-таки надо повесить ему на шею колокольчик.

Пётр стоял передо мной с амбарной книгой наперевес, прижимал её к груди обеими руками, как дьякон Евангелие. Лицо скорбное, торжественное. Такое лицо у него бывает, только когда речь заходит о деньгах. То есть о том, как их куда-то потратили без его высочайшего одобрения.

— Пётр Иванович, доброе утро. Только не говори, что мы снова будем что-то считать. Я вчера вечером твои записи проверил, цифры сложил, вопросов не имею.

— Так то вы без меня складывали, — невозмутимо заявил управляющий. — И поди вчерашнюю нашу закупку не учли. Мы с Никифоровым ездили к торговцам. Запамятовали?

Он раскрыл книгу на нужной странице. Судя по тому, как ловко нашёл, готовился заранее. Сунул мне под нос.

— Извольте взглянуть. Вот. Вчерашний день. Тулупы восемь штук — раз. Кормовые в казну — два. Ковалю за выезд — три. Сено, овёс — четыре. А вот это, — палец управляющего с трагическим нажимом упёрся в строчку, — это, ваше сиятельство, вчерашнее увеселение десяти человек у известной дамы. Не считая вина, коим они опоили казённую лошадь!

— Пётр…

— А тут ещё платье для Манью Иванны! — не унимался он, перелистнув страницу. — Шёлк, ленты, пуговицы перламутровые и прочая… прочая мишура! Я, ваше сиятельство, как складывал всё это в столбик, так у меня перо из руки выпало. Мы этак не то что до весны — до Рождества не дотянем!

— Пётр Иванович.

— И это я ещё третий барак не считал!

— Пётр!

Управляющий осёкся, поднял на меня взгляд.

— Пётр Иванович, — сказал я мягко, но твёрдо. — У меня сегодня приём у губернатора. Понимаешь? Приём. У губернатора. Через несколько часов я должен предстать перед всей харбинской знатью в приличном виде и с ясной головой. А ты мне про пуговицы перламутровые.

— Так ведь деньги же, ваше сиятельство, — упавшим голосом произнёс Пётр. — Утекают.

— Утекают, — согласился я. — На то они и деньги. Вот вернусь с приёма — сядем, и ты мне всё покажешь. Каждую копейку. Клянусь, буду ужасаться вместе с тобой над всеми тратами. А сейчас — отстань бога ради. Не до тебя.

Селиванов пожевал губами, обиженно захлопнул книгу и удалился, оскорблённый в лучших хозяйственных чувствах.

Я посмотрел ему вслед, потом на пьяную кобылу, которую Ерёма уже волок под уздцы к бане, читая ей на ходу нотации, потом на невозмутимого Гастона, маячившего в окне конторы.

Хорошее утро. Доброе.

Жаль только, что впереди приём, а на приёме — губернатор, который спит и видит, как ему окольцевать мою подопечную. При этом сама подопечная, если верить Шэню, спит и видит, как губернатора отравить.

Ну ничего. Как-нибудь разрулим. Не впервой.

После завтрака я переговорил с Гастоном насчёт танка. Машина должна работать, а не стоять во дворе мёртвым грузом. Надо придумать, как погонять французскую дуру, не привлекая внимания. Потом отправился в баню, которую затопили конкретно для меня. Затем вернулся в кабинет, чтобы собраться на приём. Об эти сборы в итоге чуть не разбилась наша с Шаховской крепкая дружба.

Началось всё мирно. Вера Николаевна принесла костюм — тот же, что и позавчера, отпаренный, вычищенный, с иголочки. Белую сорочку. Галстук. Я одевался и не чуял беды, которая, как водится, пришла откуда не ждали. Следом за костюмом княгиня притащила штиблеты.

Те самые. Лаковые. Убожество, от которого отбивался позапрошлым вечером и, как наивно полагал, после посещения Ковальского отбился навсегда.

— Вера Николаевна, — начал я, стараясь говорить спокойно и рассудительно, как с ребёнком или с человеком, у которого в руках оружие. — Мы ведь это обсуждали. К поляку в них уже ездил. Отстрадал. Больше не хочу.

— К поляку — одно, а к губернатору — совсем другое, — отрезала княгиня тоном, не предполагающим дискуссии. — Будет вся харбинская знать, вы что же, собираетесь туда в валенках заявиться?

— Не в валенках. В сапогах. У меня есть прекрасные сапоги. Тёплые, удобные.

— В сапогах на паркет? — Шаховская посмотрела на меня так, будто я предложил явиться к Бао в исподнем. — Помилуйте, князь. Сапоги — это для двора, для улицы, для верховой езды. А в приличном обществе мужчина при костюме обувается в штиблеты. Так положено.

— Кем положено⁈

— Приличиями, — веско сказала княгиня.

Я посмотрел на лаковое чудовище, которое масляно поблёскивало в руках Шаховской. В нём отражалось окно, потолок и, кажется, вся тщетность человеческого бытия.

— Вера Николаевна. Я вам вот что скажу. Честно, по-мужски. Скорее удавлюсь вон на том галстуке, чем ещё раз суну ноги в это убожество. В них ступню сводит через пять минут, а через десять я перестаю чувствовать пальцы. На улице между прочим мороз. Помните, чем это грозит? Отморожу — будет князь Арсеньев потом скакать на культях, вот вам и всё приличие.

— Не отморозите. В экипаже поедете, не пешком.

— А от экипажа до дверей?

— Десять шагов.

— По тридцатиградусному морозу!

— В приличной обуви! — повысила голос и Шаховская.

Мы стояли друг против друга. Княгиня — с штиблетами в руках, я — босой, злой и принципиальный. Со стороны, наверное, дивная картина. Дворянка средних лет и князь ведут смертный бой из-за пары ботинок.

И, что характерно, я проиграл.

Потому что Вера Николаевна пустила в ход тяжёлую артиллерию. Она не стала спорить дальше. Вздохнула, опустила руки и посмотрела на меня с тихой, усталой укоризной. Так смотрит мать на сына-балбеса, который позорит семью перед соседями.

— Павел Александрович. Вы князь. Последний в роду. За вами смотрит весь Харбин, и русский, и китайский. Как вы держитесь, как одеты, как ступаете — по этому люди судят обо всех нас. О беженцах. О лесопилке. О том, стоит ли иметь с вами дело. Губернатор оценит каждую мелочь, поверьте. И если его сиятельство явится к нему в сапогах, как приказчик… — Она не договорила. Только снова вздохнула.

Вот что тут возразишь? Ничего.

Стерва. Умная, тонкая, безжалостная стерва. Знает, куда бить. Не в самолюбие — в чувство ответственности.

— Давайте ваши пыточные колодки, — буркнул я, протягивая руку. — Только учтите: если отморожу ноги, хоронить будете за свой счёт.

— За счёт общины, — невозмутимо поправила княгиня, вручая мне штиблеты с видом победительницы. — И в этих же штиблетах. В них вы будете прекрасно смотреться даже в гробу.

— Утешили.

Кое-как я впихнул ноги в это лаковое орудие инквизиции. Прошёлся по комнате. Пальцы поджались и скрючились в ужасе. Ну и чёрт с ними. Один вечер потерплю. В конце концов, ради дела и не такое терпел.

Пока я воевал с обувью, у женщин шла своя кампания, куда более масштабная. Собирали Манью.

Платье привезли к обеду, как Рахиль и обещала. Модистка не подвела — тот самый нефритовый шёлк, перекроенный и подогнанный за ночь по тонкой фигуре китаянки, выглядел просто шикарно. К платью прилагалась короткая записка от Рахили, деловая и точная: что надеть, чего не надевать, и отдельно — просьба «не позволить девице своевольничать с причёской».

Своевольничать Манью не дали. Ею занялись всерьёз.

Оказалось, среди наших общинниц есть женщины, которые до революции служили в приличных дворянских домах. Горничные, камеристки — те, кто умел не только полы мыть, но и барышень к балу собирать. Шаховская их приставила к делу, а сама встала надзирать.

Меня к таинству не допустили, но я из чистого упрямства и любопытства пристроился в коридоре у приоткрытой двери. Китаянку собирали в её комнате, далеко идти не пришлось.

Причёску Манью сооружали по всем правилам старого времени. Никаких новомодных стрижек, о которых уже поговаривали, — коротко стриженая барышня на губернаторском приёме выглядела бы вызовом, а не украшением. Волосы у китаянки густые, чёрные, длинные — грех такие резать. Их вымыли, высушили, гладко зачесали наверх, надо лбом уложили мягкими волнами, а на затылке собрали в высокий тяжёлый узел. Пара черепаховых гребней, несколько шпилек — и всё. Строго, благородно, открывает шею и линию плеч.

Именно шею. Это оказалось важно.

Потому что последний штрих внесла сама Шаховская.

Когда всё было готово, она отослала помощниц, подошла к Манью с матерчатым свёртком в руках. Развернула бережно, будто там лежало что-то необыкновенно ценное. Собственно говоря, так и оказалось.

Это было колье. Старое, тонкой работы, с холодным блеском настоящих камней. Не побрякушка, а вещь из другой, дореволюционной жизни.

Когда наша орава бежала из Читы и на станции пришлось откупаться от бандитов, беженцы стаскивали в общий котёл всё, что имели. Кольца, серьги, часы, кресты. Я тогда сам собирал этот выкуп, видел, как люди отдают нажитое добро ради общего блага. Но кое-что каждый всё-таки прятал. Не от жадности, а ради памяти. Последнюю ниточку, связывающую с той жизнью, где были дом, имя, семья.

Вот это колье Вера Николаевна тогда и уберегла. Единственное, что у неё осталось от прежней княгини Шаховской. И теперь она застёгивала его на шее чужой, в общем-то, девчонки. Китаянки. Своей волей.

— Вот так, — тихо сказала княгиня, поправляя застёжку. — Теперь ты одета как положено. Не посрами.

Манью обернулась. И я завис возле этой чёртовой двери, не закрытой до конца.

Потому что вместо колючей, ехидной девчонки в фартуке передо мной стояла… барышня. Настоящая. Тёмный нефрит шёлка делал её кожу тёплой, а взгляд глубоким. Высокая причёска открывала красивую шею, на которой мягко светилось колье. До этого момента, честно говоря, я даже представить не мог, что шея вообще может быть красивой.

Манью держалась прямо, чуть приподняв подбородок. Молодая женщина, красивая настолько, что впору забыть, как правильно дышать.

Я и забыл. На пару секунд.

Внутри снова шевельнулось то самое неудобное, тёплое чувство, которое старательно давил в себе последние недели. И мысль пришла та же, что и раньше. Ясная, спокойная, окончательная.

Точно женюсь.

Только не здесь. Не сейчас. Позже, когда всё это закончится, когда мы выберемся из Харбина. Где-нибудь далеко, где не будет ни японцев, ни губернаторов, ни политики.

В Шанхае.

— Ну что вы застыли, князь, — насмешливо произнесла Манью. Она заметила, как я отираюсь возле двери. В голосе китаянки прорезалась прежняя ехидная нотка. — Никогда женщину в платье не видели?

Голос — её. А вот всё остальное — уже нет.

— Такую — не видел, — честно ответил я.

Манью на секунду смешалась. Кажется, ждала чего угодно — колкости, шутки, — но только не прямого ответа. Её щёки чуть покраснели. Она отвернулась, сделала вид, что поправляет и без того идеальную причёску.

Шаховская посмотрела на меня очень внимательно. И очень понимающе. Сдаётся мне, княгиня поняла, какие мысли гуляют в моей голове.

Я откашлялся, толкнул дверь, чтобы открыть её пошире, и сделал приглашающий жест Манью. Пора было ехать на приём и заниматься насущными делами.

Хотя, признаюсь честно, дела в этот момент интересовали меня меньше всего.

К резиденции губернатора мы подъехали к семи, как и было велено в приглашении.

Дом Бао располагался в Новом Городе, неподалёку от казённой громадины Управления КВЖД. Отдельно стоящий особняк прятался за высокой оградой и весь буквально сиял огнями. Ограда была резная, кованая, над воротами висели бумажные фонари вперемешку с электрическими лампами. Двор был вычищен от снега полностью. К парадному входу один за другим подкатывали экипажи. Лакеи в ливреях помогали гостям выбираться.

Богато живут китайские сановники, надо признать. С размахом, с восточной пышностью, которую наляпали поверх остатков русской имперской роскоши. Резиденцию эту, судя по фасаду, тоже строили наши. А нынче у входа вытянулись гвардейцы Бао, и над всем витает дух чужой, победившей власти.

Еремей пристроил Марусю в общую очередь. Мы медленно поползли к крыльцу. Как только пролётка встала напротив ступеней, я выбрался наружу, подал руку Манью.

Китаянка вышла осторожно, придерживая подол. Одета она была по всем правилам зимнего выезда. Поверх платья — тяжёлая меховая шуба из общинных запасов Шаховской. На ногах тёплые боты. Бальные туфли Манью везла отдельно, в свёртке. Так все дамы делают. Приезжают укутанные, а уже в резиденции, в особой комнате, снимают верхнюю одежду, переобуваются, оправляют причёску — и выходят в зал во всей красе.

Вера Николаевна, собирая китаянку на приём, ни одной мелочи не упустила. Всё ей объяснила подробно.

Мы поднялись по ступеням. Лакеи, дежурившие у дверей, распахнули створки, изнутри плеснуло теплом, светом и гулом голосов.

В передней нас встретила вышколенная прислуга. У меня приняли шубу. Манью тут же перехватила молодая китаянка и с полупоклоном увела в боковую дверь. В ту самую дамскую комнату.

— Подожду здесь, — сказал я своей спутнице вслед.

Манью обернулась, глянула через плечо. Кивнула. Спокойно, подозрительно безмятежно. Чёрт… Что же она задумала? Как бы нас с этого приёма не погнали поганой метлой…

Ждал недолго. Минут десять.

Потом девчонка вышла из комнаты и…

Публика в передней приумолкла. Не то чтобы уставились в открытую — приличное общество себе такого не позволяет. Но некоторые повернулись, разговоры сбились с ритма.

Держалась Манью безупречно. Спина прямая, подбородок чуть приподнят, лёгкая полуулыбка. Всё это дополняли её шикарный наряд, причёска и колье Шаховской. Барышня из дворянской семьи. Не больше не меньше.

— Манью, — тихо сказал я, пока мы поднимались по ступеням в зал. — Помнишь наш уговор?

— Какой именно, князь? — так же тихо и невинно отозвалась она, глядя прямо перед собой. — У нас их было много.

— Никаких сюрпризов.

— Ах, этот. — Она едва заметно улыбнулась уголками губ. — Разумеется, помню. Никаких сюрпризов. Буду вести себя как приличная девушка.

Прозвучало это так, что мне захотелось немедленно развернуться, погрузить её обратно в пролётку и увезти к чёртовой матери на лесопилку. Потому что «приличная девушка» в устах Манью звучало примерно как «ружьё, заряженное картечью». Оно по заветам Чехова непременно выстрелит.

Однако отступать было поздно.

Я подавил тяжёлый вздох, придал лицу выражение светской доброжелательности и повёл свою прекрасную даму внутрь огромного зала, где уже собралась вся харбинская знать — русская, китайская и прочая. Дипломаты, коммерсанты, чиновники, офицеры. Люди с деньгами и с властью.

Зал, конечно, впечатлял. Высоченные потолки, лепнина, позолота, три огромные хрустальные люстры в ряд. Всё та же русская работа, к которой китайцы добавили своё — алые шёлковые полотнища по стенам, драконов, бумажные фонари. Смесь получилась дикая, но по-своему нарядная.

Народу набилось прилично. Человек полтораста, если не больше. Фраки, мундиры, вечерние платья, ордена, веера. Вся эта толпа гудела, разбившись на кучки. Гости потягивали вино из высоких бокалов. Вдоль стен замерли лакеи с подносами, а в дальнем углу негромко пиликал струнный квартет. Играли что-то европейское, ненавязчивое.

Стоило нам с Манью войти, все присутствующие моментально отреагировали на наше появление. Тот же эффект, что и в передней, только помноженный на полтораста человек. Головы поворачивались, веера замирали, разговоры на несколько секунд прекращались.

Русская знать разглядывала с любопытством китаянку, китайская — меня. Появление князя Арсеньева, о котором уже месяц судачит весь город, оказалось едва ли не главным гвоздём программы. Да ещё с такой красавицей под руку.

Я вёл Манью через зал спокойно, как человек, которому здесь самое место. Пару раз даже кивнул знакомым. Кулаеву — тот пришёл с супругой, упитанной дамой в платье, которое удивительно ей не шло. Каспе — этот стоял в окружении каких-то дельцов и приветственно поднял бокал. Мелькнул даже Ковальский, но с ним я только переглянулся издали.

А потом расступилась очередная кучка гостей, и я увидел хозяина вечера.

Губернатор Бао Гуйцин стоял в центре зала, в тёмном шёлковом одеянии, при всех регалиях. Вокруг него вился обычный придворный хоровод — просители, льстецы, нужные люди. Бао слушал их вполуха, кивал, ронял по слову. Но, стоило нам показаться, всё его внимание переключилось на меня и Манью.

Хотя… я себе польстил, наверное. Пялился Бао только на мою спутницу.

Он смотрел на неё так, как смотрит коллекционер на редкую вещь, которую давно хотел заполучить и вот наконец мечта близка. Без пошлости, без масляного блеска в глазах. Спокойно, оценивающе, по-хозяйски.

Мы подошли. Я коротко поклонился, как положено.

— Ваше превосходительство. Благодарю за приглашение. Большая честь.

— Князь Арсеньев. — Бао склонил голову в ответ. — Я рад, что вы почтили мой скромный вечер. И вы, госпожа Манью Ивановна.

Он перевёл взгляд на китаянку.

Манью присела в лёгком поклоне — плавно, безупречно, будто всю жизнь только и делала, что встречалась с губернаторами. Потом подняла взгляд, посмотрела на Бао и улыбнулась. Широко. Тепло. С таким искренним девичьим восторгом, что мне стало сильно не по себе.

— Ваше превосходительство, — прощебетала она. — Какой чудесный приём! А музыка! А люстры! Я никогда прежде не бывала на таких праздниках. У вас, право, сказочно красиво!

И губернатор, и девчонка говорили по-русски. Наверное, из уважения ко мне и потому, что большая половина гостей точно не была азиатами.

Вот оно. Началось. Тот самый безмозглый щебет, которым китаянка уже пыталась отвадить губернатора. Только тогда её расчёт не сработал. Зачем она повторяется? С этой девицей я того и гляди стану параноиком.

Бао чуть заметно улыбнулся.

— Мне отрадно, что вам нравится, — мягко произнёс он. — Прошу, чувствуйте себя как дома. Князь, я бы хотел позже переговорить с вами наедине. Есть небольшое дело.

— Разумеется, ваше превосходительство. — Кивнул губернатору в ответ. — Я к вашим услугам.

Бао сказал ещё пару вежливых фраз, затем еле заметно повёл плечом, намекая, что вынужден снова вернуться к делам. Аудиенция окончена. Нас отпустили в свободное плавание по залу.

Стоило отойти на пару шагов, как рядом бесшумно возник лакей с подносом. Высокие бокалы, шампанское, пузырьки бегут вверх. Манью потянулась к вину первой. Потом покосилась на меня и удивительно елейным голосом спросила:

— Можно?

— Один, — тихо ответил я. — И не пей залпом, по чуть-чуть.

— Конечно, князь. — Улыбнулась китаянка. — Я же приличная девушка.

Опять это дебильное слово «приличная». Она его ещё так произносит, что сразу становится понятно — точно предвидится что-то неприличное.

Манью пригубила вино, сделала крохотный глоток. Опустила бокал. Пару минут вела себя образцово — стояла рядом, стреляла восхищёнными глазами по люстрам.

А потом одним махом опрокинула в себя всё содержимое. Как алкоголик со стажем. Скорость была такая, что у меня буквально отвисла челюсть.

— Ещё! — весело объявила эта дрянь. Повернулась и тут же тормознула пробегающего мимо официанта.

Я мягко перехватил её руку. Улыбнулся окружающим — мол, ничего особенного, барышня радуется жизни.

— Манью, — процедил сквозь зубы. — Что ты творишь?

— Веселюсь, — всё с той же идиотской улыбкой отозвалась она. — На приёме положено веселиться. Или вы предпочитаете, чтобы я стояла с кислой миной и позорила князя Арсеньева?

Затем, глядя мне прямо в глаза, взяла с подноса новый бокал и опустошила его. Ну не стерва тебе?

На этом она не успокоилась. Тут же сцапала со следующего подноса сразу два бокала. По одному в каждую руку. И, не говоря ни слова, целеустремлённо двинулась через зал. Прямиком к губернатору.

А вот это уже тревожный звоночек.

Я догнал её в три шага. Ухватил за локоть, развернул к себе. Аккуратно, с улыбкой, будто мы просто мило беседуем.

— Ты что задумала?

— Ничего. — Манью хлопнула ресницами. Сама невинность. — Хочу выпить с будущим женихом. Что тут дурного?

И вот тут моя только начинающаяся паранойя резко стала действующей. Она вскинула голову и заголосила дурниной. До этой секунды я думал, что девчонка просто решила нахлебаться шампанским, а потом устроить какое-нибудь непотребство. Теперь же в голове сложилась совсем другая картинка.

Она понесёт один бокал губернатору, и никто не помешает ей сыпануть туда яду. Или ливануть. По ситуации. Уверен, у китайской стервы найдётся самый оптимальный вариант. В итоге губернатор не успеет на ней жениться. Он двинет кони прямо тут, на приёме.

Действительно, зачем усложнять жизнь официальным браком и потом носить грустное звание вдовы? Можно просто не допустить свадьбы по причине смерти будущего жениха.

Девка, конечно, отбитая на голову. Травить Бао на глазах у сотни свидетелей крайне неосмотрительно. Хотя с другой стороны… Пожалуй, я сам сделал бы так же. Народу в зале до чёрта, и больше половины точно подкатывали к сановнику, пили с ним вместе. Поди потом определи, от какого именно бокала губернатор окочурился.

Твою мать… Чёртов Шэнь. Зачем он вообще говорил мне про отраву? Я бы знать не знал о замыслах Манью и не дёргался бы. Помер бы губернатор да и чёрт с ним. Я оказался бы перед фактом. А так… когда знаешь о возможной смерти человека…

В итоге поступил по-мужски, решил проблему на месте. Просто забрал у Манью один бокал и залпом опрокинул его в себя. Потом посмотрел китаянке в лицо, улыбнулся.

— За знакомство, значит. Ну не сейчас, родная. И не сегодня.

При этом лихорадочно соображал, куда она могла засунуть яд? И главное — как это проверить, чёрт возьми? Не могу же я посреди губернаторского зала облапать собственную спутницу. Это даже на эксцентричность князя Арсеньева не спишешь.

Манью пристально пялилась мне в глаза несколько секунд. Потом резко, парой глотков, выпила то шампанское, которое было в бокале, оставшемся у неё. Губы девчонки снова изогнулись в улыбке. Только эта улыбка теперь была другой. Девчонка злилась, но скрывала это за маской восторга.

Она расценила мой поступок как вызов.

Китаянка развернулась, забрала у очередного официанта ещё два бокала и снова потопала к губернатору. Как назло, и официантов, и шампанского было просто до хрена даже для такого огромного зала.

Я тут же устремился следом, стараясь при этом не выглядеть сумасшедшим. Слава богу, что гостей очень много и мои странные действия не привлекают особого внимания.

Остановил китаянку, забрал бокал и в один заход заглотил игристое.

Суть моих манипуляций была предельно проста. С одной порцией алкоголя Манью не может подойти к Бао и сунуть ему в руки вино. Это будет выглядеть прямо странно.

— Если ты сейчас же не угомонишься, я возьму тебя за шиворот и вытащу из этого зала, — заявил девчонке с милой улыбкой.

— Не вытащишь, князь, потому что я буду орать и драться. А тебе такой позор точно не пойдёт на пользу, — ответила дрянь елейным голосом.

И что самое интересное, я ни на минуту не усомнился в её словах. Эта — реально будет орать и драться, как пообещала. Потому что на мнение окружающих и на испорченную репутацию ей класть с высокой колокольни.

Затем девчонка медленно сделала пару шагов назад, продолжая пялиться мне в глаза, и… конечно же выцепила нового официанта с шампанским!

Не знаю, решила ли китаянка убить Бао именно сейчас, но вот меня довести до ручки — точно.

Следующие полчаса мы увлечённо сражались. Всё происходящее превратилось в какую-то безумную дуэль. Манью стремилась дорваться до губернатора с двумя бокалами вина, я делал всё, чтобы у неё это не получилось.

В какой-то момент рядом с нами возник слуга. Он наклонился ко мне и тихонько сказал:

— Его превосходительство ожидает вас, князь. Для приватной беседы. Проследуйте в его кабинет. Я вас провожу.

Я коротко кивнул. Мол, сейчас иду. Но уже в следующее мгновение завис, соображая, как лучше поступить.

С одной стороны — Бао звал меня поговорить наедине. Конкретно для меня это едва ли не самая важная часть вечера. Думаю, он собрался поделиться тем, что нарыл Приходько на Хондзё. Упускать такое нельзя.

С другой стороны — рядом стояла и улыбалась Манью, цели которой, как и поведение, вызывают очень много сомнений. Конкретно сейчас она просто пялилась на меня с нескрываемым злорадством, предвкушая, как с минуты на минуту останется одна. Да, губернатора в зале тоже не будет. Но ничего не помешает китаянке подготовить отравленное вино и встретить жениха на выходе из комнаты, где состоится наша с ним беседа.

И что тогда? Снова пить шампанское, которое может оказаться отравленным? Увольте. Не готов рисковать жизнью. Отнимать его у сановника просто так? Ну тоже вариант хреновый.

В общем, тупик.

Взять её с собой на приватную беседу я не могу. Это прям совсем идиотизм. Да и не станет губернатор при Манью что-то говорить. Оставить одну, как уже понятно, — тоже не вариант.

Иными словами, выбор очевиден. Разговор придётся отложить. Но отказаться так, чтобы не обидеть губернатора и не выставить себя дураком.

Слуга уже собрался двинуться вперёд, я успел дёрнуть его за рукав.

— Погоди, любезный. Передай его превосходительству мою искреннюю признательность, — говорил с максимально несчастным видом, будто очень сожалею о возникшем препятствии, что, кстати, было совершенно правдиво. — И глубочайшие извинения. Дело в том, что моя подопечная впервые в жизни попала на столь блистательный приём. Манью Ивановна юна, впечатлительна, к вину непривычна. Боюсь, восторг несколько вскружил ей голову.

Я деликатно кивнул в сторону китаянки, которая как раз с ангельским лицом тянулась за очередным бокалом.

— Оставить её без присмотра в таком состоянии я, как опекун, не имею права. Сами понимаете — репутация девицы. Одна оплошность, и по Харбину пойдут разговоры.

Китаец слушал невозмутимо, но в глазах мелькнуло понимание. Отговорка была железная. Что-что, а заботу опекуна о репутации незамужней барышни любой китаец поймёт и одобрит. Тут у нас с ними полное согласие в вопросах приличий.

— Всенепременно улучу момент засвидетельствовать его превосходительству своё почтение и вернуться к разговору, но чуть позже, — добавил я. — Как только сумею устроить, чтобы за госпожой Манью присмотрели должным образом. Надеюсь на понимание.

Слуга склонил голову и удалился передавать послание губернатору. Через несколько минут вернулся, поклонился ещё раз. Его превосходительство, мол, всё понимает, ценит заботу князя о подопечной и почтёт за честь продолжить беседу в другой, более удобный момент.

Соскочил. Аккуратно, вежливо, не потеряв лица.

Я перевёл дух. Одной проблемой меньше. Осталась сущая ерунда — дотянуть этот вечер до конца, не позволив Манью исполнить какую-нибудь хреновину, и при этом самому не свалиться под ноги гостям от выпитого. Потому что выпито, надо сказать, уже прилично.

Каким наивным я был в тот момент.

Проснулся я от того, что кто-то очень настойчиво тряс меня за плечо и говорил при этом голосом Тимофея. Взволнованным, надо отметить, голосом. Даже, пожалуй, испуганным.

Точнее, голос я узнал не сразу. Сначала выслушал причитания «ой, батюшка родимый, что же вы так неаккуратно». Первые минут пять с узнаванием вообще была большая проблема.

В голове стоял чугунный гул, будто там всю ночь работал очень энергичный кузнец. Во рту ощущалась мерзость, подозрительно похожая на кошачье дерьмо, язык присох к нёбу намертво. Не то чтобы мне приходилось пробовать отходы кошачьей жизнедеятельности, но подозреваю, именно таковыми они являются на вкус.

Я попробовал открыть глаза. Свет тут же ударил по всем нервным окончаниям, висок прострелило болью, в затылке ухнуло. Веки сами собой моментально зажмурились обратно.

— Ваше сиятельство. Павел Саныч. Живой? — продолжал вопрошать Тимохин голос.

Вахмистр мой казался сильно расстроенным, но я упорно не понимал почему. Причём этих «почему» было несколько. Почему он меня будит? Почему он так нервничает? А самое главное — почему я чувствую себя как человек, которого похоронили, выкопали, потом снова похоронили, попрыгали сверху и только потом позволили вылезти наружу?

— Не уверен, — просипел я, продолжая жмуриться. — Дай воды.

К губам поднесли стакан. Вцепился в него обеими руками и выхлебал залпом. Полегчало ровно настолько, чтобы со второй попытки всё-таки разлепить веки.

Первая мысль — какого хрена? Место, в котором нахожусь, вообще ни разу не похоже ни на мой кабинет, ни на лесопилку в целом.

Потолок чужой. Высокий, с лепниной, с хрустальной люстрой посередине. Кровать подо мной — широкая, мягкая, с балдахином, каких на лесопилке отродясь не водилось. Обои, ковры, тяжёлые портьеры на окнах.

Надо мной нависал Тимофей. Взъерошенный, встревоженный, в шинели, застёгнутой на одну пуговицу ниже положенного. Видимо, одевался вахмистр в дикой спешке.

Смотрел он на меня со странной смесью облегчения и осуждения.

Я медленно принял сидячее положение. Мир качнулся, поплыл, потом нехотя встал на место. К горлу подкатила тошнота.

Судя по всему, классическое похмелье в самом ярком его проявлении.

Твою ж мать…

Вообще, в прошлой жизни с алкашкой у меня отношения были сложные. Пьянел я долго и тяжело, она меня почти не цепляла. Но если уж зацепила — тушите свет.

Гулял я всегда с размахом, на кураже. Хрен остановишь. Из разряда — начал пить в Москве, на следующий день проснулся на Мадагаскаре. Как долетел и почему — ни единого воспоминания. Подробности потом узнавал от перепуганного персонала отеля. Когда у человека свой самолёт, а он у меня был, кто же ему помешает в пьяном угаре мотаться по всему миру.

Поэтому в последние годы старался не прибухивать особо. А теперь, значит, развязался.

— Тимофей, — осторожно спросил я. — Как меня сюда занесло и где мы?

Вахмистр помолчал. Пожевал ус. Потом всё-таки ответил.

— Вы в «Модерне», Павел Саныч. А вот как вас сюда занесло… Вообще Еремей привёз, насколько мне известно. Только на кой чёрт вам понадобилось ехать в гостиницу… — вахмистр развёл ручищами, напоминая очень большую и очень расстроенную мамашу. — Тут затрудняюсь сказать. Но мнение со стороны слышал. Говорят, вам сильно хотелось продолжения банкета. Вы так и кричали — требую продолжения банкета. Коридорный сказывал. Вы этими криками разбудили половину гостей.

— Прекрасно… — застонал я. — Просто замечательно… А что ещё сказывали?

Тимофей помрачнел сильнее прежнего, хотя казалось — дальше некуда. Видимо, ситуация и правда очень поганая.

— Так многого не знаю, ваше сиятельство. Дюже вы напугали обслугу гостиницы. Они теперь как вашу фамилию слышат, так заикаются. Коридорный разговорился исключительно по той причине, что я ему руку грозился сломать. И колено прострелить. — Пластун протяжно вздохнул. — Говорят, вас вчера не вытолкали взашей, уж простите, только потому что вы князь Арсеньев, а фамилия эта нынче всему Харбину известная. Это сначала, когда только приехали. А потом по другой причине. Вы обещали гостиницу закрыть, персонал сгноить в остроге, если они вас слушаться не будут. Взяли в ресторане вилки со стола и…

Тимоха замялся.

— И потом их в обслугу кидали. Дюже обиделись, что они вас не уважают. А ещё… — казак снова пожевал губами, — кое-что слыхал прямо на улице.

— В смысле на улице? — я напрягся, ожидая самого худшего. — Я что, по улицам ещё бегал? Ты рассказывай по порядку давай.

— Так чего по порядку? Порядок простой. Около часа назад на лесопилку Еремей Манью привёз. Одну, без вас. Я к ней — где князь? А она мне так спокойненько: князь, говорит, в «Модерне» почивает. Устал, дескать, после приёма. И улыбается. Знаете, как она умеет. Аж зубы сводит от той улыбки.

— Дальше.

— А дальше, ясное дело, я оделся, Сергея Петровича с дороги отодвинул и сюда бегом. Всё с тем же Еремеем. — Пластун потёр лоб. — И вот пока ехал… на перекрёстке у Пристани остановились, пропускали телегу. А рядом две дамочки стоят, из благородных. Они про ваше сиятельство говорили. Да…

Тимоха грустно посмотрел мне в глаза, размышляя, добивать князя или нет. Похоже, слухи по городу уже пошли волной. И волна эта точно не морская. Скорее похоже на прорыв канализации.

— Что говорили? Не томи, Тимоха! — поторопил я вахмистра.

— Дык знамо дело, ваше выступление на губернаторском приёме обсуждали. — Тимофей посмотрел на меня в упор. — Одна другой втолковывает: представьте, говорит, душенька, этот молодой князь пустился в пляс посреди залы! Кричал что-то, песни чудные пел. Всё уверял, что у губернатора не приём, а тоска зелёная. Требовал цыган. Мол, князь я или не князь. Подайте цыган. Подайте медведя… А потом чуть ли не вприсядку пошёл. И в самом конце, говорит, увёз свою китаянку в «Модерн». Их видел весь честной народ.

Я рухнул обратно на подушку, уставился в потолок. Башка соображала с трудом, но даже этого хватило, чтобы понять — теперь князь Арсеньев реально гвоздь вчерашнего вечера.

Похоже, сгубило меня шампанское. А вернее, его количество. Так-то я сторонник крепких напитков. Водочка там, вискарик. С них меньше кроет. Чёртовы пузырики…

Игристое оказалось сильнее молодого тела князя. Вылакал я его немало и в итоге получилось как в одной известной игре. Арсеньев засыпает — просыпается Серёга Инженер. А Серёга, тот да. Ему точно на приёме было скучно.

Я попробовал вспомнить своё сольное выступление. Хрен там. Башка гудела невыносимо. Последнее, что выдал мой мозг, — я и Манью пьём шампанское уже просто так, а не наперегонки. Видимо, в какой-то момент наша дуэль превратилась в банальную пьянку. А дальше… дальше туман. Какие-то лица, музыка, чей-то смех. Кажется, я и правда что-то пел. Кажется, даже неплохо.

Потом чернота. Провал.

— А Манью? — спросил я, продолжая пялиться в потолок. — Что-то рассказывала? Я, видимо, в «Модерн» приехал, чтобы дальше гульбанить. Она где была?

Тимоха смущённо отвёл взгляд, а потом выдал такое, от чего я не просто сел, а буквально вскочил с кровати, мгновенно забыв про собственное похмелье.

— Так с вами и была. Коридорный сказал, китаянка как в номер вошла, только утром его и покинула. Вы вместе с ней прибыли. Сначала в ресторане отдыхали, потом потребовали самую лучшую комнату. Туда же заказали водки и еды. А потом всё… Больше никого к себе не пускали…

Вахмистр тяжело вздохнул.

— Об этом к обеду вся Пристань будет знать, Павел Саныч, а к вечеру — весь город. Только вот чего не пойму…

Казак почесал затылок, тихонько крякнул.

— Вы еле живой, а Манью на лесопилку приехала бодрая, здоровая. Будто и не пила вовсе…

— Стоп! — я поднял руку, останавливая Тимохин монолог. От резкого движения тут же в башке раздался весёлый колокольный звон. — Ты уверен, что эта девица чувствует себя хорошо?

— Конечно уверен, Павел Саныч, — пожал плечами Тимофей. — Помятая маленько, это да. Не без того. А чтоб как вы — точно нет. Стоит ровно, говорит складно, глазами не косит. Свежая, одним словом.

Я медленно опустился обратно на кровать. Замер, глядя в одну точку. До меня начал доходить смысл всего происходящего.

— Вот дрянь, — восхищённо протянул вслух. — Вот же дрянь.

— Кто? — не понял Тимофей.

— Манью, Тимоха. Эта китайская стерва. Она же меня просто использовала!

Вахмистр непонимающе хлопал глазами. Он никак не мог сообразить, о чём идёт речь. А вот я как раз наоборот. Прекрасно выстроил в гудящей голове картинку.

Не было никакого яда. И не собиралась Манью никого травить. Отравление — это была наживка. Красивая, отлично сработавшая наживка, которую мне подбросили.

На самом деле китаянка и не думала никого убивать. Ей нужно было совсем иное. Ситуация, после которой Бао Гуйцин будет вынужден отказаться от брака. А что самое лучшее в данном случае для молодой девицы? Вернее, самое худшее? Позор. Утрата девичьей чести на глазах у всего города.

Незамужняя барышня, которая укатила в гостиницу с молодым мужчиной и провела там ночь, — это уже клеймо. Несмываемое.

Для воплощения плана внучке травника требовалось всего ничего. Ей нужен был мужчина, с которым не стыдно и не страшно провернуть подобное. Который не воспользуется ситуацией. Короче — человек, которому она доверяет.

И этим человеком оказался я.

Вот для чего вся эта дурь с шампанским. Не для того, чтобы подобраться к губернатору, — а чтобы напоить меня. Довести до кондиции. До состояния, в котором я сам, добровольно, с песнями и плясками, повезу стерву в гостиницу на глазах у всего высшего общества.

Да, план китаянки был несовершенен и зависел от многих факторов. Я мог не пить, мог даже не вспомнить о предупреждении Шэня. Но, уверен, когда я уже изрядно наклюкался, девица меня грамотно направила в нужное русло. При этом сама она пила гораздо меньше, чем показывала. Либо… Китаянка работает с травами. Могла прихватить какой-нибудь порошочек типа активированного угля и с его помощью держать своё состояние под контролем.

Гениально. Просто гениально.

И вся эта операция была организована с одной-единственной целью. Чтобы губернатор Бао Гуйцин, узнав, где и с кем провела ночь его будущая невеста, брезгливо поморщился и вычеркнул Манью из списка. Навсегда. Потому что вслух сановник не может озвучить, почему хочет жениться именно на этой девке. Для всех он просто увлечён. А значит, женитьба ляжет позором и на него самого.

— Павел Саныч, — осторожно подал голос Тимофей, наблюдавший за сменой выражений на моём лице. — Вы это… в порядке? То гневаетесь, то улыбаетесь… Оно вроде и не к месту улыбаться-то.

— В полном порядке, Тимофей, — ответил я. — Просто поражаюсь коварству одной китайской дряни. Надо же. На свою репутацию даже наплевала, лишь бы получить желаемое.

— Ваше сиятельство, — Тимоха смущённо кашлянул в кулак, — а желаемое — это, значится, вы?

— Нет, Тимофей. В чём и суть. Думаю, Манью просто хотела избавиться от губернатора, который сильно жаждет на ней жениться. Я ей в качестве мужа не нужен. Ей никто не нужен. Уверен, она хочет самостоятельности. Выждет сейчас некоторое время, потом заберёт кое-какие вещички, хранящиеся у меня в сейфе, и двинет в Шанхай. Одна. Ну, может быть, Шэня прихватит.

— В Шанхай? — искренне удивился казак. — На кой ляд ей Шанхай, Павел Саныч? Где ж это видано, чтобы девка одна по странам ездила. Кто её содержать будет? Кормить-поить?

— Уверяю тебя, Тимофей, — усмехнулся я, — с содержанием там всё нормально. Ей главное до конкретного места добраться.

Следующие полчаса мы с Тимохой кое-как, совместными усилиями приводили моё сиятельство в человеческий вид. Умыли, одели, поставили вертикально. Правда, из номера я один чёрт вышел опираясь на Тимоху.

Меня начали терзать смутные сомнения, что дело не только в пузыриках. Думаю, Манью что-то всё-таки подсыпала в бокал, но не губернатору, а мне. Иначе с чего меня так растаращило.

Персонал гостиницы при моём появлении разбегался по углам с прытью, которой позавидовал бы любой заяц. Горничная, завидев меня на лестнице, шарахнулась в сторону и широко перекрестилась. Двое из обслуги, когда спустился вниз, попытались сделать вид, что они часть интерьера. Швейцар у дверей вытянулся в струнку, но при этом смотрел так, будто перед ним не князь, а особо опасный зверь.

Да уж… Умеет Серёга Инженер произвести впечатление. Это факт.

А потом я увидел медведя. Настоящего. Живого. Бурого. Он сидел в углу, привязанный толстой верёвкой к чугунной батарее, и меланхолично жевал что-то из большой миски. Судя по благодушной морде, отнеслись к нему в гостинице со всем уважением.

Я остановился, протёр глаза. Медведь никуда не делся.

— Тимофей, — спросил вахмистра осторожно, — мне кажется, или в приличной гостинице к батарее привязан медведь?

— Не кажется, Павел Саныч, — скорбно подтвердил казак. — Медведь и есть. Ваш. Говорят, вы его ночью купили.

— В каком смысле купил?

Из-за стойки появился управляющий. Он явно не очень этого хотел, но долг требовал проводить дорогого гостя как положено.

— Купили-с, ваше сиятельство, — пролепетал бедолага. — Вы вчера цыган пожелали. Ну и медведя, значит. Цыган вам нашли. А вы… вы их за стол усадили. И поили. Всех. И плясунов, и музыкантов.

— А медведя? — в ожидании худшего поинтересовался я.

— Медведь отказался, знаете, — вздохнул управляющий. — Вы заявили цыганам, что он теперь ваш, и велели выдать им приличную сумму, а потом записать на счёт в траты. Сказали, воспитаете из медведя нормального человека. Велели покормить и не трогать. Страшно гневались. Кричали чего-то не по-нашему. Обещались…

Управляющий помялся.

— Обещались угондошить-с. Да.

Медведь в углу глянул на меня, шумно вздохнул и вернулся к миске.

— А цыгане куда делись? — обречённо спросил я.

— Так они сами ушли под утро, ваше сиятельство. Кто на своих ногах, кто с чужой помощью. Больно они вас хвалили. Сказали, князь Арсеньев знает толк в гуляньях. Прямо как раньше, во времена императора-батюшки.

— Ладно, — вздохнул я. — Отвяжите зверя, верните хозяевам.

Управляющий закивал так, что чуть голова не отвалилась. Потом метнулся к стойке и скромненько протянул мне листок, заполненный от начала до конца. Это был счёт, выписанный на моё имя.

Я глянул на бумажку. Охренел.

Сумма впечатляла. Лучший номер. Вино для всех гостей. В таком количестве, что можно напоить небольшую деревню. Отдельной строкой — цыганский ансамбль. Ещё строкой — «содержание и корм медведя». Потом полное меню ресторана. По крайней мере оно так выглядело. И, венцом всего, скромная приписка: «возмещение ущерба, нанесённого столовым приборам, посуде и здоровью».

За спиной раздался тяжкий вздох. Потом кряхтение. Потом снова вздох.

Тимофей заглянул мне через плечо, изучил цифру, покачал головой и произнёс с искренним, глубоким состраданием:

— Селиванов не переживёт, Павел Саныч. Как есть не переживёт. Помрёт прямо на месте, как только увидит.

— Переживёт, — буркнул я. — Поохает, поахает, поцокает языком да запишет в убытки. Любезный, — посмотрел на управляющего, — деньги вам привезёт мой человек сегодня к вечеру. Как понимаете, такой суммы при себе не имею.

— Конечно, конечно, — снова закивал управляющий. — Как скажете, ваше сиятельство. Вы человек порядочный, в вашем слове нет ни малейшего сомнения.

Мы с Тимохой посмотрели друг на друга, потом на медведя. Потом, не прощаясь, вышли на улицу. После гостиничного тепла ледяной воздух стал самым настоящим облегчением. Даже голове полегчало.

У крыльца ждал Еремей. Маруся косилась на меня с тем же осуждением, что и вся гостиничная прислуга. Видать, тоже была свидетелем моих подвигов и составила о князе Арсеньеве соответствующее мнение.

— На лесопилку, — велел я, забираясь в пролётку. — И побыстрее.

Мне предстоит разговор. Серьёзный. С одной китайской дрянью, которая думает, что мной можно вот так манипулировать и пользоваться.

Ничего. Ничего… Сейчас девчонка искренне считает, что всё у неё срослось. Наивная. Она ещё не понимает, что обыграла саму себя.

До лесопилки домчали с ветерком. То ли Еремей так проникся моим состоянием, то ли Маруся торопилась поскорее сдать беспутного князя с рук на руки и забыть сегодняшнюю ночь как страшный сон. Так понимаю, кобыле от меня тоже досталось.

Пока ехали, стало немного легче. Голова ещё гудела, но уже не так, чтоб хотелось сдохнуть. К моменту, когда пролётка вкатилась в ворота, я почти чувствовал себя человеком. Ну, наполовину.

На лесопилке уже вовсю кипела жизнь, а соответственно, многие находились во дворе. Народ при виде меня оборачивался, но как-то украдкой, отводя глаза. Стало быть, о моих приключениях общинникам известно. Оно и понятно. Еремей ведь Манью привёз утром, одну, помятую, а такие новости расходятся быстрее пожара.

Ладно. С этим разберёмся позже. Сейчас у меня было дело поважнее.

Первым делом, как только выбрался из пролётки, велел Тимохе найти Селиванова и морально подготовить управляющего к той сумме, которую сегодня надо отвезти в «Модерн». Потом отправился на поиски Манью.

Девчонка нашлась там же, где и всегда, — в мастерской Шэня. Она уже переоделась в свою рабочую форму и, что особенно бесило, действительно выглядела отвратительно бодро. Стояла возле столика, что-то толкла в ступке.

Шэнь в мастерской отсутствовал. Видимо, знал, что грядёт буря, а потому от греха подальше смылся по каким-нибудь «особо важным» делам.

— Доброе утро, князь, — не отрываясь от процесса, произнесла Манью. — Хотя, судя по вашему виду, добрым его вряд ли можно назвать.

Девчонка наяривала пестиком с таким энтузиазмом, что от его стука о чашу в башке моментально снова загудело.

Я привалился к стене плечом, пару секунд молча наблюдал за стервой, потом всё же ответил.

— Утро и правда недоброе. С пустого места сразу нарисовалось несколько проблем, на которые совсем не рассчитывал. А ты, смотрю, хорошо выглядишь. Свежо. Не то что некоторые.

— Стараюсь. — Манью подняла на меня взгляд. В глазах у неё плясали такие черти, что сразу стало ясно — собой девчонка довольна донельзя. — А вы, наверное, притомились на приёме. Бывает. Не всякий выдержит столько веселья.

— Не всякий, — согласился я. — Особенно если этому организму весь вечер услужливо подсовывают бокал за бокалом.

Манью улыбнулась. Открыто, нагло, без всякого притворства. Спектакль «я у Шэня дурочка» закончился. Теперь она смотрела на меня уже не как восторженная барышня, а как игрок, который выложил на стол победную комбинацию.

— Значит, догадались, — не столько спросила, сколько констатировала она.

— Догадался. Не сразу, врать не буду. Сложил два и два только утром, буквально около часа назад. Когда проснулся в гостинице и узнал, что ты, оказывается, провела эту ночь в моей компании.

— И что же у вас сложилось, князь?

Она отложила пестик, вытерла руки о фартук. Приготовилась слушать. С таким видом, будто это я сейчас буду перед ней отчитываться, а не наоборот.

Ну-ну.

— Всё сложилось, — сказал я спокойно. — Ты специально меня спаивала. Чтобы я, добрый молодец, сам, по своей воле, увёз тебя в гостиницу на глазах у всего Харбина. Ловко. Не отнять. Нужны подробности?

— Продолжайте. — Она склонила голову набок. — У вас неплохо получается.

— А продолжение простое. Теперь весь город знает, что незамужняя барышня провела ночь в «Модерне» с мужчиной. Позор. Клеймо. После такого ни один уважающий себя китайский сановник тебя в жёны не возьмёт. И губернатор Бао Гуйцин в том числе.

Манью молчала. Смотрела на меня и улыбалась. В этой улыбке читалось торжество чистой воды.

— Всё верно, князь, — сказала она наконец. — Всё до последнего слова. Я не хотела за него замуж. Я вообще, знаете, замуж не хочу. А вы… простите, но вы оказались самым удобным инструментом. За что, кстати, отдельное спасибо.

— Не за что, — кивнул я. — Всегда рад помочь даме. Вот только, Манью, есть в твоём гениальном плане один маленький изъян. Крохотный. Ты его пока не заметила, а зря.

Улыбка на её лице чуть дрогнула. Совсем чуть-чуть.

— Какой же? — насмешливо поинтересовалась девица. Она ещё не понимала, в какую ловушку сама себя загнала.

Я оттолкнулся от косяка, шагнул к китаянке, посмотрел ей прямо в глаза.

— Ты очень старалась опозориться, чтобы губернатор на тебе не женился. У тебя получилось. Думаю, Бао уже в курсе и прекрасно понимает, что опозоренная девица ему не по чину. Кстати, для меня такой поворот создаёт ряд проблем. Мне только недавно удалось наладить с губернатором почти приятельские взаимоотношения, но теперь, благодаря тебе, все усилия полетели к чёрту. Однако…

Я выдержал паузу, улыбнулся.

— Во всей этой ситуации есть один несомненный плюс.

— Какой же? — взгляд девчонки стал настороженным.

— Видишь ли, дорогая, — я улыбнулся ей так же нагло, как минуту назад улыбалась она, — жениться на тебе губернатор не может. Это действительно так. А я — могу. Так что будь добра, сообщи Шэню, что в ближайшее время свадьба всё-таки состоится. Твоя. Со мной.

Я подмигнул девчонке, крутанулся на месте и собрался выйти из мастерской. Не успел сделать пары шагов, как меня очень крепко ухватили за рукав.

— Какая свадьба, князь? О чём вы? Я не хочу!

Девчонка выглядела, мягко говоря, ошарашенной.

— Ну милая моя, — я выдернул руку из её хватки, пожал плечами. — Мало ли чего ты хочешь, а чего не хочешь. После всего, что между нами было, порядочный человек просто обязан жениться.

— Да ничего не было! — почти выкрикнула Манью.

— Ну а кто об этом знает? Все уверены в обратном. Так что… — похлопал её по плечу, — велю Шаховской всё готовить. Сыграем свадьбу быстро. Зачем тянуть?

Я высказался и, весьма довольный охреневшим выражением лица китаянки, вышел в коридор, затем на улицу. Остановился, чтобы подышать свежим воздухом. Он приятно холодил разгорячённое лицо.

Решение жениться пришло ко мне ещё в гостинице, во время рассказа Тимофея.

Я и раньше об этом думал, но откладывал на потом — на Шанхай, на спокойные времена, на «когда всё утрясётся». Она мне нравилась с самого начала, чего уж скрывать. Скверный характер, острый язык, вечные подколки — самое то для такого человека, как я. С обычной, послушной и примерной девицей мне, наверное, было бы скучно. А тут настоящий огонь, а не женщина.

Плюс, если совсем начистоту, Манью — это не только характер и красивые глаза. Она дочь Чжан Жуна, наследница нефритовых инчжанов, что лежат у меня в сейфе. Невеста, в комплекте к которой идут миллионы.

Так что жениться собирался в любом случае. Вопрос был только в том, как к этому вопросу подойти. Ухаживать, объясняться, изображать пылкую любовь, ждать, пока девица оттает? Долго, муторно и с непредсказуемым итогом — Манью могла послать меня куда подальше. С её-то нравом.

Теперь всё сложилось само собой. Да, раньше, чем нужно, но зачем упускать такое удачное стечение обстоятельств.

Китаянка так старалась опозориться, обезопасить себя от губернатора, что заодно всё решила за меня. Создала ситуацию, в которой могу жениться на ней спокойно, законно, и никто не скажет ни слова поперёк. В том числе она сама.

Манью не переиграла меня, а ускорила процесс и сделала его абсолютно легальным.

Прийти в себя и насладиться моментом мне, впрочем, не дали.

Не успел отойти от медблока, как навстречу уже нёсся Селиванов. Румяный, взъерошенный, с амбарной книгой под мышкой — куда ж без неё. За ним, отставая на пару шагов, топал Тимофей с виноватым видом. Видать, успел подготовить управляющего к грядущим расходам. Подготовил, судя по лицу Петра, не слишком удачно.

— Ваше сиятельство! — выдохнул Селиванов, затормозив передо мной.

По его физиономии было видно — он в глубочайшем потрясении. Губы поджаты, в глазах вселенская скорбь. Селиванову явно хотелось высказать всё, что он думает о вчерашнем загуле, о цыганах, о медведе и, главное, о сумме, которую этот загул стоил.

Но, само собой, высказать он не посмел. Не по чину управляющему пенять князю. Поэтому его буквально распирало от невысказанного, и выглядел Пётр как чайник, у которого вот-вот сорвёт крышечку.

— Пётр Иванович, — примирительно начал я. — Главное не кипятись.

— Я сам поеду, — решительно и очень неожиданно заявил управляющий.

— Куда поедешь? — слегка прибалдел я.

— В «Модерн», ваше сиятельство. С деньгами. И счёт ваш проверю. Лично. Каждую строчечку. — Селиванов пристукнул ладонью по книге. — Знаю я этих гостиничных сволочей. Им дай волю, они с пьяного человека три шкуры сдерут да ещё припишут того, чего и не было вовсе. Медведь! Это ж надо удумать — медведь! А ну как они вам за одного медведя как за трёх посчитали? Нет уж. Сам всё проверю, каждый пункт. И ежели хоть на копейку обманули — я им такой скандал устрою, что они меня всю жизнь помнить будут.

Я чуть не рассмеялся. Так как высказывать князю Пётр права не имеет, он решил тряхнуть «Модерн», как бы те князя не обжулили. Скорбь скорбью, а денежки счёт любят.

— Проверь, Пётр Иванович, — согласился я. — Проверь непременно. Только сильно не зверствуй. Медведь, к сожалению, был. И цыгане были. Тут не обманули.

Селиванов страдальчески закатил глаза, будто я подтвердил его худшие опасения, и уже открыл рот, чтобы разразиться новой тирадой.

Но не успел.

От ворот раздался резкий, требовательный гудок клаксона. Раз, другой. Так сигналят не робкие просители, а люди, привыкшие, что перед ними открывают сразу.

Только вот у меня порядки заведены иные. Кто бы там ни сигналил, а без дозволения створки не отопрут. Караульные гостя явно не признали, поэтому прямо с вышки поинтересовались, кого там чёрт принёс. Но в более вежливой форме. Получили ответ и отправили одного из казаков ко мне — докладывать.

— Ваше сиятельство, — молодой семёновец подбежал, вытянулся. — Там господин приехал. Каспе, говорит, Иосиф Александрович. По личному делу. Пущать?

Каспе. Ювелир, владелец «Модерна». Вот уж кого не ждал.

— Пущай, — велел я.

Казак кивнул, метнулся обратно. Створки поехали в стороны, и во двор въехал автомобиль. Дорогой, чёрный, лаковый, каких в Харбине по пальцам пересчитать. Из тех, что покупают не для бытовых нужд, а чтобы весь город видел, кто едет.

Машина мягко подкатила к крыльцу, встала. Шофёр выскочил, распахнул дверцу.

Наружу выбрался Иосиф Александрович. Собственной персоной.

Я мысленно приготовился к неприятному разговору. Всё-таки в его гостинице ночью устроил бедлам с плясками, медведем и вилками. Ждал претензий, счетов, а то и требования больше не появляться на пороге «Модерна». Ну и плюс Каспе был на том злосчастном приёме, видел моё сольное выступление. Теперь, наверное, откажется от каких-либо контактов.

Однако владелец гостиницы, едва выбравшись из авто, расплылся в улыбке. Широкой, искренней, довольной. И направился ко мне, раскинув руки, будто встречал старого доброго друга.

— Князь! Павел Александрович! — воскликнул он. — Дорогой мой! А я к вам. Лично. Не мог не приехать.

Так. Это уже интересно.

— Иосиф Александрович, — осторожно ответил я, пожимая протянутую руку. — Признаться, не ожидал. И, каюсь, готовился извиняться.

— Извиняться⁈ — Каспе всплеснул руками с таким возмущением, будто я сморозил несусветную глупость. — Помилуйте, князь! За что извиняться? Пойдёмте-ка в тепло, я вам всё объясню. Разговор есть.

Заинтригованный донельзя, я повёл гостя в контору.

Уже в офисе, устроившись у печки и приняв от Дарьи стакан горячего чаю, Каспе наконец объяснился. И объяснение это оказалось таким, что я, честно говоря, прибалдел от неожиданности.

— Павел Александрович, — начал ювелир, отхлебнув чаю. — Забудьте про счёт. Никаких денег с вас я не возьму. Все вчерашние расходы — вино, ужин, номер, цыгане, медведь, посуда, что вы там ещё побили, — всё за счёт заведения. Считайте это подарком.

— Иосиф Александрович, — я нахмурился. — Не понимаю…

— Да что же непонятного, князь. — Каспе поставил стакан, посмотрел на меня взглядом оценщика. — Для начала, вы сделали для моей гостиницы весьма полезное дело. Теперь весь Харбин только и говорит, что про «ту самую ночь в „Модерне“». Про князя, который гулял так, как не гуляли со времён империи. У меня отбоя нет от желающих снять тот самый номер и отужинать в том самом зале. А прошло не более часа как вы уехали. Управляющий, шельма, с ног сбился, пытаясь расписать всех желающих в очередь. Но это ещё не главное.

Ювелир подался вперёд, хитренько посмотрел мне в глаза.

— Главное, князь, вот что. Вы даже не представляете, какую службу сослужили русскому населению этого города.

— Э… простите? — не понял я.

— Ну смотрите, Павел Александрович. — Каспе понизил голос, будто делился чем-то важным. — Вы знаете, как мы тут живём, русские. Под китайцами. Кланяемся, заискиваем, глотаем обиды. Мы для них — никто. Бывшие хозяева, обломки империи. И каждый из нас это чувствует, каждый божий день. Даже я. И поверьте, приятного в таком положении вещей мало. А вчера… вчера русский князь пришёл на приём к самому генерал-губернатору Маньчжурии и повёл себя так, будто он тут хозяин, а не гость. Не заискивал, не лебезил. Гулял по-нашему, по-русски. Показал этим китайцам, что удаль наша, наш крепкий характер не сломлены и на их чинность нам, простите за грубость, наплевать.

Он откинулся назад, довольно глядя на меня.

— Вы бы слышали, князь, что нынче говорят все уважаемые люди. Из наших, конечно. Кулаев хохотал до слёз, когда ему пересказывали события прошлого вечера. Дризин руку жал каждому, кто был на приёме, всё выспрашивал подробности. А уж дамы… дамы от вас просто в восторге. Романтический герой, не меньше. Русский князь, который утёр нос всей китайской знати.

Я слушал ювелира молча, потому что не знал, что сказать. Когда ехал на лесопилку, помимо Манью думал и о том, что после такого выступления все связи и договорённости, достигнутые за последнее время, рухнут. А по факту вышло совсем иначе.

Русская колония — по крайней мере та её часть, которая при деньгах и власти, — увидела в моём загуле не позор, а вызов. Реванш. Один из них не согнулся под китайцами, а положил им на голову большой половой орган. Теперь соотечественники смотрели на меня не с осуждением, а с восхищением.

Каспе посидел ещё немного. Допил чай, поговорил о пустяках — о видах на весну, о ценах, о том, что даян снова скачет. Но я видел, что приезжал он не за этим. Не ради светской болтовни и не только чтобы простить мне счёт. Ювелир прощупывал. Приглядывался к князю Арсеньеву заново, по-другому. Как к человеку, с которым, пожалуй, стоит вести дела покрепче.

Оно и понятно. Вчера в глазах таких, как Каспе, я был просто удачливым выскочкой с лесопилкой, а сегодня — русский князь, который способен вытирать ноги о китайцев. То есть Каспе реально поверил в то, что это был этакий запланированный перформанс, а не банальная пьяная дурь.

Самое интересное, как оказалось, большую роль в том, что моя репутация укрепилась ещё больше, сыграл сам губернатор. Когда я плясал и пояснял всем присутствующим, что приём — редкостная срань, Бао вежливо подошёл, приобнял меня за плечо и лично проводил к выходу, запретив прислуге даже косо смотреть в мою сторону.

Русские расценили это как знак высочайшего расположения и уважения. Я же из рассказа ювелира понял совсем другое. Бао был вежлив не потому, что проглотил мою выходку. Ни черта подобного. Он сохранил собственное лицо, избежав скандала. Однако месть с его стороны непременно будет. Причём красивая месть, тонкая.

— Так вот, князь, — сказал Каспе на прощание, поднимаясь и застёгивая пальто. — Вы человек интересный. Очень интересный. Полагаю, нам с вами есть о чём потолковать. Не сегодня, разумеется, — вы, я вижу, нынче не в лучшей форме. Но на днях. Я пришлю приглашение.

— С удовольствием, Иосиф Александрович, — ответил ему, пожимая руку. — Потолкуем непременно.

Проводил гостя до крыльца. Каспе забрался в свой лаковый автомобиль, шофёр захлопнул дверцу, машина фыркнула и покатила к воротам. Я стоял, смотрел ей вслед и думал.

Русская колония-то в восторге. А вот губернатор Бао Гуйцин — навряд ли. Скандал скандалом, а его-то я задел напрямую. И вот с этим надо было что-то делать. Срочно. Пока обида свежая, пока он не наделал сгоряча глупостей, которые выйдут боком и мне, и всей общине.

К счастью, план у меня уже был. Созрел ещё по дороге из «Модерна», пока башка потихоньку прояснялась. План хороший, дерзкий, в лучших традициях Серёги Инженера. Оставалось только воплотить его в жизнь. И чем скорее — тем лучше. Куй железо, как говорится, пока горячо.

Машина Каспе скрылась за воротами. Я развернулся и рявкнул на весь двор:

— Пётр Иваныч! Иди сюда!

Селиванов возник рядом мгновенно, будто всё это время стоял за спиной.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Баню затопить. Немедленно. И приготовь мне свежую одежду, самую приличную, какая есть. — Я прикинул время. — Через час выезжаю.

— Куда ж вы опять, Павел Александрович? Вам бы отдохнуть, отоспаться… — начал было управляющий, но сразу осёкся под моим взглядом.

— К губернатору, Пётр. — Ответил я. — К губернатору. Есть у меня к его превосходительству один разговор. Очень важный. И очень срочный.

К Управлению КВЖД я подкатил уже в сумерках. Отмытый, выбритый, в свежем костюме — на сей раз, слава богу, без лаковых штиблет. Шаховская меня не видела, а сам я к ним больше не притронусь ни под каким предлогом.

Тимофей сидел рядом. Молчаливый, сосредоточенный, при полном арсенале. Он категорически отказался отпускать меня одного. Вариант, в котором сопровождением мог бы быть Гастон, пластун тоже отмел. Заявил — француз — парень не промах, но встреча с Бао слишком важна, чтобы доверять «его сиятельство» лягушатнику.

Порядок прохождения к губернатору был знакомый. Часовые у входа, вестибюль с посетителями, мраморная лестница с истёртым ковром, левое крыло, дубовые двери.

Только сегодня там стояли другие гвардейцы. Караул сменился.

Судя по тому, как они переглянулись, услышав мою фамилию, инструкции насчёт князя Арсеньева им дали вполне определённые.

— К его превосходительству нельзя, — отчеканил старший, заступая дорогу. — Приказано не пускать.

Ну да. Так я и думал. Бао, оскорблённый вчерашним, распорядился гнать меня в шею. Логично. Только вот меня такой расклад совершенно не устраивал.

— Вот как. — Я неторопливо оглядел гвардейца с ног до головы. — Приказано, значит. А ты, любезный, вот что взвесь. Я могу уйти тихо. А могу устроить прямо тут, у дверей его превосходительства, такое представление, что о нём напишут в завтрашней газете. Оно тебе надо?

Гвардеец смотрел на меня, и по его лицу было видно — верит каждому слову. Репутация буйного русского князя — дело известное.

— Кому потом за этот скандал прилетит? — вкрадчиво добавил я. — Уж точно не мне. А вот тебе, дружок, за то, что довёл дело до шума под самой губернаторской дверью, — очень даже может.

Караульный заколебался. Оно и понятно. Выбор перед ним стоял скверный: то ли ослушаться приказа и пустить незваного гостя, то ли исполнить приказ и получить безобразную сцену, за которую с него же первого и спросят.

Пару секунд он раздумывал. Потом всё же сдался — сунулся за дверь доложить. Так, мол, и так, ваше превосходительство, князь Арсеньев рвётся, грозится шумом.

Вернулся быстро. С кислой физиономией отступил в сторону.

— Его превосходительство примет вас.

А куда б он делся. Скандал под собственной дверью Бао нужен ещё меньше, чем нежеланный посетитель. Лучше уж принять меня тихо, в кабинете, с глазу на глаз, чем позволить голосить на весь этаж на потеху губернаторской канцелярии.

Створки открыли. Тимофей на этот раз по моему приказу остался в приёмной.

Я вошёл в кабинет. Бао тут же поднялся из-за стола, шагнул навстречу. Улыбнулся, склонил голову.

— Князь Арсеньев. Какая приятная неожиданность.

Всё было безупречно вежливо. Слова, поклон, жест радушного хозяина. Только вот меня этой безупречностью не обмануть.

Что-то неуловимо изменилось. Бао держался ровно, как всегда, но за этой ровностью появился холодок, которого прежде не было. Он смотрел приветливо, а глаза при этом оставались непроницаемыми и чуть-чуть, самую малость, прищуренными. Так смотрит человек, который мысленно прикидывает, куда бы половчее воткнуть нож.

Ну да. А чего я ждал. После вчерашнего.

— Ваше превосходительство, — я коротко поклонился в ответ. — Простите, что без приглашения, да ещё под вечер. Дело не терпит отлагательств.

— Прекратите, князь. Для вас мои двери открыты в любое время. — Бао повёл рукой в сторону низкого столика. — Прошу. Чаю?

— С удовольствием.

Разумеется, чаю. Куда без него. Когда же они этого чаю уже нахлебаются?

Я скинул шубу, Мы сели. Губернатор собственноручно разлил напиток по чашкам. Причём он был горячим. То есть Бао сам намеревался сделать себе чайный «перекур», я пришёл исключительно вовремя.

Пили молча. Первую пиалу полагается уважить тишиной. Я отхлёбывал горьковатый, пахнущий жасмином напиток и разглядывал губернатора поверх края. Он делал ровно то же самое. Два игрока, которые ещё не выложили карты, но оба уже знают, что партия предстоит крупная.

Наконец Бао поставил пиалу.

— Как ваше состояние, князь? Вчерашний вечер выдался… насыщенным, — произнёс он мягко.

— Выдался, — не стал спорить я. — Каюсь, ваше превосходительство. Перебрал. Молодость, горячая кровь, прекрасное шампанское. Мне искренне неловко.

— Что вы, князь. — Бао чуть повёл плечом. — Гость есть гость. А хороший гость иногда и пошумит.

Сказано это было с улыбкой, но ни на грош не искренне.

— Ваше превосходительство, — сказал я. — Позвольте перейти к делу. Меня привело не только желание принести извинения, но и разговор об одной известной нам особе.

— Слушаю вас, — ровно произнёс губернатор.

— Не буду ходить вокруг да около. Мы оба взрослые люди и понимаем, о чём речь. После вчерашнего… происшествия положение госпожи Манью в глазах общества, скажем прямо, изменилось. И не в лучшую сторону. — Я выдержал паузу. — Девица опозорена. Провела ночь в гостинице. С мужчиной. Об этом судачит весь Харбин.

Бао молчал. Слушал внимательно, не перебивая. Ждал, к чему всё идёт.

— Понимаю, что для человека вашего положения такая… репутация спутницы недопустима, — продолжил я. — Это было бы урон чести. А честь, конечно, вы цените превыше всего. Словом… полагаю, вопрос о госпоже Манью можно считать закрытым. Предполагаемое сватовство отменяется.

Бао долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Вы верно рассуждаете, князь, — произнёс он. — Опозоренная девица недостойна войти в приличный дом.

Бао говорил вполне спокойно, но я видел — за этим спокойствием прячется холодная, ясная злость.

Манью для него потеряна. А вместе с ней — компромат на маршала, шанхайские миллионы и всё, ради чего затевалось сватовство.

Вот теперь можно и козырь выкладывать. Момент самый подходящий.

Торопиться я не стал.

Сначала долил себе чаю. Сам, не дожидаясь хозяина, — мелкая дерзость, но нужная. Пусть губернатор видит: проситель так себя не ведёт. Сделал глоток, поставил пиалу и только потом заговорил.

— В общем-то, ваше превосходительство, предложение следующее. Госпожу Манью мы с вами оставим в покое. Вернее, вы оставите. На роль невесты она больше не подходит. — Выждал секунду, а потом рубанул в лоб, вежливо, с милой улыбкой. — Но ведь дочь Чжан Жуна была вам нужна не ради красивого лица и не ради желания обзавестись молодой супругой. Давайте начистоту. Вам требовалось приданое, которое к ней прилагается.

Бао молча смотрел на меня и даже не шевелился. Но дыхание его на мгновение сбилось. Он прибалдел от того, как свободно я вывалил информацию, которая считается тайной.

— Какое же приданое? — медленно проговорил сановник.

Что примечательно — отнекиваться и строить из себя дурака не стал. Это уже плюс. Но хотел понять, каким объёмом информации я владею.

— Если говорить конкретно… — улыбка всё ещё держалась на моём лице, — Вас интересует некая бумага, документ. Если ещё более конкретно — меморандум, заключённый между маршалом Чжан Цзолинём и японским консулом Очиаи. В этом меморандуме идёт речь об оружии, а также о займе. Взамен маршал гарантирует, уж простите за пошлость, голову отца вашей несостоявшейся невесты. Нам прекрасно известно, что Жун был соратником Сунь Ятсена. По приказу Цзолиня его убрали чужими руками. Таким образом, наш доблестный маршал расплатился с японцами.

Хозяин кабинета откинулся на спинку кресла, взял со стола какую-то бумажку, повертел её в руке, вернул на место. При этом выражение его лица сильно изменилось. Он больше не играл в радушие.

Напротив меня сидел уже не любезный сановник, а человек, который очень быстро прикидывает в уме дальнейшую тактику своего поведения. Взвешивает все «за» и «против», размышляет, как поступить с наглым князем.

— Откуда вам это известно? — спросил, наконец, Бао.

— Разве такая мелочь имеет значение? Главное, что известно. И ещё один важный момент. С того дня, как я выяснил правду о вашем интересе к Манью, данная информация при мне и оставалась. Вместе с копией меморандума. Копия рукописная, слово в слово, со штемпелем канцелярии. Оригинал остался в консульстве, врать не стану. Но вы сами знаете, как выглядят копии подобных документов. Разницы никакой. Этой бумажки вполне хватит, чтобы маршал Чжан лишился и союзника в лице японцев, и головы.

Губернатор изучал меня несколько секунд. Держал он маску, конечно, просто феноменально. Ни одной эмоции не показал. Хотя уверен, степень его офигивания возросла в разы.

Бао уже давно понял, что князь Арсеньев непрост, но он не до конца понимал, насколько я могу быть опасным. Теперь понял.

Сановник медленно провёл ладонью по краю стола, будто стирал невидимую пыль. Опустил взгляд, затем снова посмотрел мне в глаза.

— Вы пришли меня пугать, князь?

И снова на физиономии китайца не дрогнул ни один мускул. Красавчик, что тут ещё скажешь?

— Упаси боже. Мы ведь с вами только недавно подружились, ваше превосходительство. — Я усмехнулся. — Поверьте, дружба человека вашего положения мне очень дорога. На самом деле… пришёл эту бумагу подарить.

Вот тут Бао всё-таки не смог оставаться показушно безэмоциональным. Его брови удивлённо поползли вверх.

— Подарить? — переспросил он. — Вы, наверное, смеётесь надо мной. Я прекрасно понимаю, что подобных подарков просто так не бывает. Что вам нужно, князь? Взамен?

— Вот видите, — я легонько кивнул, выражая этим простым жестом уважение, — острота вашего ума бесконечно радует. А вы говорите — угрожать. Зачем мне ссориться с умнейшим человеком. Конечно, есть условия. Три штуки, если говорить точно.

Я поднял руку и загнул мизинец.

— Первое касается лесопилки. Через месяц вы купите её у меня. Вместе с производством. Думаю, о моём товаре вам уже докладывали не раз. Имею в виду о его качестве. Такого в Маньчжурии не делает никто, вы это прекрасно знаете. Я понимаю, чиновнику владеть заводом напрямую нельзя, но уверен, способ сделать всё грамотно непременно найдётся. Например, подберёте номинала, каких у вас в избытке. Цену возьму по-божески, но и дешевить не собираюсь.

— Вы планируете продавать лесопилку со всем производством? — искренне удивился губернатор.

— Планирую. На то имеются свои причины. Второе условие, кстати, вытекает из первого. Все, кто пожелают остаться в общине и работать, — вы их не тронете. Они получат определённые должности, которые оговорим до факта перехода артели в чужие руки, достойную оплату и гарантии стабильного будущего. В идеале не помешало бы и гражданство.

Бао помолчал, потом кивнул и спросил:

— Хорошо, насчёт первого и второго понятно. Что же с третьим условием?

— А третье вполне очевидно, — пожал я плечами, — мы говорили об этом пять минут назад. Госпожа Манью больше не является объектом ваших интересов. После того что произошло, я сам намереваюсь жениться на ней. Говорю вам об этом честно и прямо. Вы данный факт примите, забудете обиду, которая, уверен, у вас точно есть, и мы снова будем друзьями.

Губернатор поставил локти на стол, сцепил пальцы, оперся на них подбородком. Несколько минут думал. Затем выпрямился и вежливо поинтересовался:

— Скажите, князь, отчего бы мне не взять эту бумагу сейчас? Не закрыть вашу лесопилку, не обвинить вас… да в чём угодно. Вы сами понимаете, повод всегда найдётся.

— Оттого, ваше превосходительство, что бумага надёжно спрятана, — ответил я спокойно. — И оттого, что мёртвый князь Арсеньев, как и арестованный, вам ничего не даст. Меморандум вы получите в день, когда мы оформим продажу лесопилки. В ту самую минуту, когда ваш номинал поставит подпись под купчей. Не раньше. До тех пор бумага останется в таком месте, о котором не знает никто. Простите, но это своего рода надёжный гарант, что мы с вами придем к соглашению и ни один из нас не будет строить козни за спиной другого.

Бао чуть склонил голову набок.

— Красиво, — признал он.

В кабинете стало очень тихо. Губернатор снова думал, причём делал это крайне сосредоточенно. Настолько, что даже не пытался держать лицо. А это для китайского сановника серьезный показатель.

— Хорошо, — высказался он через минуту, — предложение с лесопилкой несомненно мне выгодно. И да, я найду способ, как стать её владельцем, официально не имея к производству никакого отношения. Насчёт Манью… ну что ж… тут вы тоже правы. Я не мальчик и нежной привязанности к ней не испытываю, не буду лгать. Но… есть ещё одна деталь, о которой вы умолчали. Инчжаны Чжан Жуна. Шанхайские счета. Что с ними?

— Их оставляю себе, — я не стал юлить. — Как говорится, всё в семью. Госпожа Манью станет княгиней Арсеньевой, а приданое жены — забота мужа. Вам, ваше превосходительство, эти деньги на самом деле не нужны. Вы просто ещё не знаете.

— Почему же? — Бао прищурился.

— Потому что они принадлежат партии Сунь Ятсена. Гоминьдана. Возьмёте их — влезете в чужую войну сразу со всех сторон. И с маршалом, и с японцами, и с самим Гоминьданом. Оно вам надо? К тому же без печатей до счетов всё равно не добраться, а печати я не собираюсь вам отдавать. Так что деньги эти для вас — уголь, что жжёт руки. Пусть уж лучше жгут мои.

Бао коротко усмехнулся. Впервые за весь разговор — искренне.

— Вы неглупый человек, князь. Гораздо умнее, чем хотите казаться. Даже удивительно, как в вас сочетаются столь удивительные качества. Расчёт, прагматизм, хитрость и… — Бао повёл плечом, — любовь к пьяному разгулью. Знаете, давненько мы в Харбине не видели ничего подобного. А уж цыгане и медведь…

— И про это вам донесли, — вздохнул я. — Ну что поделаешь, если у нас, у русских, такая широкая душа.

— Мне нужно подумать, — подытожил губернатор.

— Разумеется. — Я поднялся из-за стола, одёрнул костюм, накинул шубу. — Такие дела впопыхах не решают. Думайте, ваше превосходительство. Подожду. Только не забывайте, что у нас есть один японский майор, который постоянно сочиняет всевозможные истории, в финале которых предполагается мое уничтожение. А что если у него получится? И всё, не будет у вас меморандума. Кстати, вы ведь хотели поговорить со мной на приёме?

— Да, было такое, — согласился Бао. — Скорее хотел поделиться информацией о том, как упомянутый вами майор проводит время. Но… — сановник посмотрел на меня со значением, — прежде чем мы это обсудим, я должен понимать, что же с нашей дружбой. А это возможно после того, как обдумаю ваше предложение. Потому что, могу вам обещать, если мы сговоримся, подлости и удара исподтишка можете не ждать. Мы действительно станем друзьями. А вы — так очень дорогим для меня другом. В полном смысле этого слова.

— Ну что ж… разумно, — я сделал лёгкий полупоклон. — Тогда, пожалуй, откланяюсь на сегодня. Буду ждать от вас весточки.

Бао поднялся, кивнул в ответ.

— Ждите, князь. Не позднее завтрашнего вечера.

Я пожелал сановнику доброго вечера и вышел из кабинета.

Тимофей топтался возле дверей, изводил своим присутствием гвардейцев. Завидев меня, сразу шагнул навстречу. Я молча покачал головой, намекая вахмистру, что все вопросы следует задавать на улице. Он сразу понял.

Мы спустились по мраморной лестнице, миновали часовых. Я остановился возле крыльца, к пролетке не торопился. Это был напряженный разговор, нужно проветрить голову.

— Ну как, Пал Саныч? — Тимоха встал рядом, заглянул мне в лицо. — Сговорились?

— Пока не знаю, — ответил честно, — Поглядим. Бао взял день на раздумье.

Вахмистр насупился. Он не знал, что именно я предложил китайцу, но при этом вопросов не задавал. Его больше расстроил ответ сановника. Тимофей привык, чтоб у «его сиятельства» всё выходило чётко, с первого захода.

— Дык это… а ну как откажет? — хмуро спросил казак.

— Не откажет. Ему наша договоренность выгодна.

Помолчал, глядя, как Ерёма разворачивает Марусю к крыльцу. Потом усмехнулся.

— Зато один плюс уже есть, Тимоха. Верный. В ближайшие сутки мы точно узнаем, кто на лесопилке доносит Бао.

Обратная дорога вышла молчаливой, но слегка напряжённой.

Я сидел, погрузившись в свои мысли, и всячески игнорировал спектакль, который разыграл передо мной Тимофей. А он, чего уж скрывать, развернулся по полной.

Пластун устроился рядом и так активно сопел в две ноздри, что Маруся несколько раз сбивалась с шагу. Мой верный вахмистр всем видом изображал глубоко оскорблённого человека. Причина была предельно простая — его сиятельство не пожелал рассказать Тимофею страшную тайну, видать, не доверяет. Когда мы стояли у крыльца управления, я обронил про крысу, но развивать эту тему не стал. Поторопил казака — мол, время позднее, пора возвращаться.

На самом деле говорил совершенно искренне. После бурной ночи чувствовал себя совершенно разбитым, тупо хотел добраться домой, лечь и выспаться. Это первое. Второе — в двух словах ничего Тимофею и не объяснил бы. Когда у нас закрутилась вся эта эпопея со стукачом, казак как раз лежал в лазарете раненый. То есть самое основное он пропустил. Ему надо рассказывать с самого начала, подробно, а не впопыхах под носом у гвардейцев.

В общем, Тимоха пребывал теперь в абсолютно расстроенных чувствах и всячески пытался вызывать у меня чувство вины.

Раза три он открывал рот, намереваясь снова завести разговор, но тут же закрывал обратно. Понимал, если я сказал «позже», значит, до того момента, пока сам не заговорю, ни черта не выйдет.

Мы подъехали к лесопилке, ворота открылись почти моментально, караульные сразу опознали князя, и пролётка вкатилась во двор.

Ерёма спрыгнул первым, подхватил вожжи, тут же начал бормотать кобыле что-то ласковое. Как всегда. Возница у меня к лошади прикипел крепче, чем иной мужик к жене.

— Распрягай да ступай отдыхать, — бросил я ему, слезая на снег. — Завтра поедем по делам рано, утром будь готов.

— Понял, ваше сиятельство, — отозвался Ерёма, не оборачиваясь.

Я оглянулся на грустного Тимофея, поманил его пальцем.

— Идём уже, актёр погорелого театра. Побеседуем.

Вахмистр моментально преобразился, в глазах появился блеск. Уныло опущенные плечи снова браво расправились.

Мы вошли в контору, поднялись на второй этаж. В кабинете я первым делом задёрнул занавеску, потом выглянул в окно, крикнул Селиванову, чтобы кто-нибудь принёс нам чаю. Мороз на улице снова крепчал, и пока ехали домой, я немного подмёрз.

Через десять минут появилась Дарья. Она принесла кипяток, заварку и чашки. Я как раз успел снять шубу, переодеться в «домашнее», а Тимоха раскочегарил печку.

Как только кухарка покинула комнату, я тихонько подошёл к двери, приоткрыл её немного и выглянул в коридор. Пусто. Плотно закрыл дверь. Вернулся к столу, Тимохе кивнул на стул, чтобы он сел поближе.

Вахмистр следил за этими манипуляциями с нарастающей тревогой. Едва устроился на стуле, сразу завёл песню:

— Пал Саныч, вы меня пугаете. Чего за секреты такие, что аж за дверью проверяете?

— Сейчас всё узнаешь, Тимофей. Разговор долгий, невесёлый. Слушай и не перебивай, пока не закончу.

Вахмистр поёрзал на месте, положил лапищи на колени. Приготовился.

— У губернатора Бао есть свой человек. Здесь. На лесопилке.

Тимоха пару секунд смотрел мне в глаза, а потом с чувством, смачно, выругался. Я поднял ладонь — молчи.

— Не перебивай, сказал же. Так, по порядку. Откуда пошло. Ты тогда в беспамятстве лежал, после ранения, а я в «Модерне» с губернатором встречался. Разговор вышел тяжёлый, напряжённый. Вот там-то у меня первое подозрение и появилось. Бао знал про ту бумагу — помнишь, список фальшивых предателей, куда мы с Михаилом вписали его имя. Знал ещё до того, как Дин Сян хоть что-то успел с ней сделать. А про ту бумагу, Тимофей, было известно ровно двоим. Тебе да грузину. И всё. Больше ни одной душе.

Вахмистр насупился, глухо повторил:

— Двое…

— Именно. Сразу скажу, в тебе я не усомнился ни на секунду, даже мысли такой не было. С первого дня ты рядом, собой рискуешь ради моего благополучия. Причины продаться у тебя нет и быть не может. Остаётся Михаил. Он появился уже тут, в Харбине, год неведомо с кем водился. Вот на него подозрение и легло.

Я помолчал, отхлебнул чаю.

— А на крестинах Бао всё это подтвердил. Прижал я его превосходительство — спрашиваю, откуда, мол, узнали про японскую бумажку. А он усмехается и говорит: есть, князь, у меня на вашей лесопилке человечек, который аккуратно относит мне всё, что видит и слышит. Но, говорит, имя вам не скажу. Нынче у нас дружба. А завтра…

Я замолчал. Продолжение было понятно без слов.

— Как в воду глядел, — хмыкнул вахмистр. Потом снова нахмурился, посмотрел на меня расстроенно. — И что думаете? Неужто правда Михаил?

— Не знаю, Тимоха. Не знаю. Но был ещё один эпизод. Пока ты лежал в лазарете, приключилась такая история. Отпросился Михаил в город — сказал, знакомый помер, надо проститься. А Гастон в тот вечер за ним шёл. По моей просьбе. И привёл наш грузинский князь лягушатника не на похороны, а в кафе на Китайской. «Волга». Там Манджгаладзе встречался с неким человеком, передал ему свёрток. Что за свёрток — чёрт его знает. Я велел Гастону только наблюдать, не вмешиваться. С тех пор Михаил под большим подозрением.

Вахмистр слушал, и лицо у него делалось всё темнее.

— Дык чего ж вы его до сих пор… — Он стиснул кулак. — Я б давно из него душу вынул.

— Вот потому и не сказал тебе раньше. Надо предателя поймать за руку. А у нас пока никаких фактов не имеется. Доказательств нет. Взять того же Михаила. Одна встреча в кафе — ещё не измена. Гастон сам, когда докладывал, засомневался. Сказал, грузин и этот господин сидели за вином долго, обстоятельно, будто дело обсуждали. Михаил ни разу не оглянулся, не проверился. Так что, может, он крыса. А может, свёрток тот — самая невинная вещь на свете, и я зря на человека грешу. Нельзя обвинять просто так — не по совести и не по уму.

Я помолчал немного, потом добавил:

— Потому и держу его при себе. Если невиноват, слава богу. Если и правда сливает информацию губернатору… тоже пока полезно наблюдать за ним со стороны.

Тимоха посидел, переваривая. Крякнул. Помотал головой.

— Хитро, Пал Саныч. Не по-нашему, не по-казачьи, а хитро. — Он поскрёб бороду. — Токма всё одно не по нутру мне. Ходит гнида рядом, а ты ей улыбайся.

— Не по нутру и мне. Но других раскладов нет.

Я наклонился вперёд.

— А теперь главное. У нас есть сутки, Тимофей, чтобы настоящего предателя поймать. Я сделал Бао предложение, которое его очень заинтересовало. Предмет торга — некая бумажка, способная перевернуть расклад сил в Маньчжурии с ног на голову… — коротко, в двух словах, рассказал Тимофею и про меморандум, и про миллионы в Шанхае, и про настоящую родословную Манью. Последнее его впечатлило особенно сильно.

— То-то я смотрю, девка совсем неуправляемая… — хмыкнул казак. — Думал, откуда гонору взяться, теперь понятно.

— Ну да, — пожал я плечами, — только речь сейчас не о ней. Бао взял день на раздумье. И вот что скажу: сидеть сложа руки он не станет. Не сможет. Постарается узнать, где спрятана бумага. Или как минимум вызовет своего соглядатая и даст ему задание искать копию меморандума или выяснить любую информацию о документе. Впервые за всё время крыса получит горячее поручение. Значит, забегает. Задёргается. Полезет туда, куда обычно не суётся. Вот тут мы её за хвост и поймаем.

Вахмистр расплылся в понимающей улыбке.

— Капкан, — сказал он тихо. — Вы капкан ставите.

— Ставлю. Только не знаю, кто в него попадёт. Может, Михаил. А может, и не он вовсе. И вот с этим, Тимоха, мне нужна твоя помощь. Ты пластун, чужих лазутчиков ловил и в разведку ходил. Давай хорошенько подумаем, как взять крысу чисто, наверняка, чтоб не спугнуть и не ошибиться?

Тимоху тот факт, что я вот так открыто прошу его помощи и совета, тронул до глубины души. Он, уже привычно, как бывает в минуты серьёзных размышлений, пожевал ус, посопел.

— Значит, так, Пал Саныч. Перво-наперво — давайте забудем, что предателем может быть грузинский князь. Будем думать на него одного — меньше внимания достанется прочим. Да, про тот фальшивый список знали мы трое, но… — казак поднял указательный палец, как учитель в классе. — Поверьте моему опыту, ваше сиятельство. Иной раз предателем такой человек оказывается, на которого и не подумаешь вовсе. Старая наука: коли не знаешь врага в лицо — стереги не человека, а тропу. Кто у нас вечно рядом да кто мотается в город? Вот их всех и надо брать в расчёт.

Я открыл рот, чтобы ответить… и завис.

Тимоха тоже замолчал. Осёкся на полуслове.

Мы посмотрели друг на друга. Секунду. Другую. Третью.

А потом сказали хором. В один голос.

— Еремей.

В кабинете повисла тишина. Только дрова потрескивали в печке.

— Дык а кто ж ещё, — первым опомнился Тимоха. — Он же, зараза, каждый божий день в разъездах.

— Погоди. Давай по порядку.

Я поднялся, прошёлся по кабинету. Так мне лучше думается.

— Смотри, что выходит. С лесопилки туда-сюда мотаются, по сути, двое. Ерёма да Пётр. Ерёма с облучка вообще не слезает, возит меня повсюду. Селиванов реже, но тоже в городе бывает — то к торговцам, то за припасом. А Михаил… — Я остановился. — А Михаил, если подумать, так часто и не отлучается. Сидит тут, бумаги ведёт, на планёрках торчит. В город выбирается от случая к случаю.

Прошёлся ещё раз, от окна к двери.

— Итого подозреваемых получается трое. И у каждого своё «за» и своё «против». Михаил про ту бумагу знал — это плюс в пользу версии о предательстве князя. Зато в город почти не ездит — тут версия сильно провисает, кстати. Ерёма мотается день и ночь, но про бумагу с именем Бао он ни сном ни духом не ведал. А Селиванов…

Я поморщился.

— Селиванов — это уж совсем будет чёрт знает что. Пётр с нами с самой Читы ехал. И преданность свою вроде бы каждый день показывает. Если он окажется человеком Бао… — я покачал головой, — вообще в людей верить перестану. Хотя… Исключать не станем и его. Раз стережём тропу, стало быть, рассматриваем всех, кто по ней ходит. Пётр в город ездит, вечно у меня под боком торчит. По твоей же науке, Тимофей, его нельзя со счетов сбрасывать. Про бумагу он, правда, тоже не слыхал.

— Трое, значит, — подытожил вахмистр. — Грузин, возница да приказчик.

— Трое.

— Дык и славно, что трое. — Тимоха оживился. — С тремя оно проще простого. Надо всем троим рассказать меченую байку. Каждому свою. При Михаиле надо оговориться: бумага, мол, спрятана среди папок, что лежат внизу, в конторе. При Ерёме — что в подполе схоронили, например, в мастерской Шэня. Туда никогда не ходят посторонние. Селиванову — можно своё место придумать. То есть для каждого своя история. А потом надо посмотреть, как Бао себя поведёт. Говорите, не усидит на месте? Дык и хорошо. Значит, на лесопилку явится. Думаю, не один. Пока будет вам в глаза заглядывать да чаи распивать, кто-то из его людей попробует добыть документ. А вот где искать будет — это и станет доказательством.

Я несколько секунд молча смотрел на вахмистра. Анализировал его предложение.

Пластун предложил исключительный вариант. Если просто следить за тремя и кто-то из них в город поедет сегодня на ночь глядя или завтра в течение дня — это мало. При желании отмажутся. Даже если я прямо на встрече с губернатором кого-то из них спалю. Да и встреча будет точно не на улице. А вот… как Тимоха это назвал? Меченая байка? Самое оно. Прямо как купюры пометить перед тем, как взятку давать.

— Толково, — сказал я вслух. — Очень толково.

— Дык дело-то не хитрое, — расплылся довольной улыбкой Тимоха.

— Дело-то не хитрое, — согласился я. — А вот исполнить как следует — уже забота. Байки байками, но кто-то должен смотреть за всеми тремя. За Михаилом, за Ерёмой, за Петром. Кто из них куда денется, с кем шептаться будет, не заторопится ли вдруг со двора. А мы с тобой вдвоём не уследим.

Тимоха посерьёзнел, погладил бороду.

— Верно. А ежели кто из троих в город соберётся — за тем и вовсе ехать надо.

— Вот и давай решать, кого подтянем. Первая кандидатура в помощники — Гастон. По двору походит, посмотрит — никто и не заподозрит, у него на роже вечно написано, что ему на всех наплевать. А главное — если подозреваемый рванёт в город, Гастон сможет проследить. Кто ещё? Тут, на дворе, нужен свой человек. Такой, чтоб мог у ворот торчать да по территории шастать, ни у кого вопросов не вызывая.

Тимоха думал недолго.

— Никифоров, — сказал он уверенно. — Ефим Данилыч. Он над караулами старший, ему сам бог велел ворота стеречь да по двору ходить. Хоть день, хоть ночь. Никто не заподозрит подвоха.

Дельно. Урядник на лесопилке фигура приметная, но потому и удобная — начальник караула смотрит на кого хочет, служба такая.

— Годится, — кивнул я. — Только Никифорову всю правду говорить не будем. Скажем коротко: есть подозрение, что кто-то из своих ведёт двойную игру. Кто — не знаю. Надо на сутки-двое установить тихий пригляд за всеми. Да! Отлично. Зови обоих по очереди.

Тимоха поднялся, вышел. Минут через десять вернулся с Гастоном. Разговор вышел короткий. Француз о предателе уже в курсе, сам мне идею подал про слив информации, ему просто велел быть начеку и смотреть в оба глаза. Но уточнил три кандидатуры.

— Селиванова? — переспросил лягушатник. Он явно был удивлён. А вот насчёт Ерёмы, кстати, даже бровью не повёл.

— Его я меньше всех подозреваю. Но исключать не стану.

Француз кивнул.

— Понял, князь. Буду держаться в тени. Как всегда. Если один из твоих троих уедет со двора — узнаю, куда и к кому.

Следом за танкистом Тимоха привёл Никифорова.

Урядник вошёл, остановился у порога, стянул папаху. Смотрел настороженно — понимал, что в такой час к чаю не зовут.

— Садись, Ефим Данилыч. Дело короткое.

Он опустился на краешек табурета, спину держал прямо.

— Есть у меня подозрение, — начал я, тщательно подбирая слова, — что кто-то из моих общинников имеет интересы на стороне, которые совсем не соответствуют моим целям и планам. Кто — не знаю. Потому от тебя вот что нужно. На сутки-двое установи тихий пригляд за всеми, кто отлучается с территории. Кто вышел, куда, надолго ли, когда воротился. Выбери среди своих парней несколько смышлёных, чтобы можно было, если что, отправить следом. Но тихо.

Никифоров нахмурился, однако допытываться не стал. Приказ был озвучен, а что, зачем и почему — не его дело.

— Мимо постов, ваше сиятельство, мышь не проскочит, — ответил ровно. — Это я вам точно говорю. Слово даю. Подходящих ребят тоже подберу. Таких, которые тенью за кем надо всю дорогу пройдут. Один вопрос… Кто-то в особом внимании? Или все одинаково интересны вашему сиятельству?

— Все интересны, — ответил я после короткой паузы, — даже те, кто на первый взгляд кажутся надёжными и безобидными.

Решил не говорить семёновцу про троицу подозреваемых. Тимоха прав, так надёжнее. Точно не упустят. А Гастон как раз будет присматривать конкретно за Михаилом, Петром и Ерёмой.

— Уяснил. — Урядник поднялся, нахлобучил папаху. — Выполним всё в лучшем виде, Павел Александрович.

Он вышел. Я откинулся на спинку кресла, потёр глаза. Усталость стала совсем невыносимой. Посмотрел на вахмистра. Тот тоже выглядел не сказать что очень бодро. Всё-таки он ещё не до конца восстановил силы.

— Тимофей, ступай отдыхать. Как говорится, утро вечера мудренее.

Вахмистр кивнул, пожелал мне доброй ночи и двинул на выход. Уже возле самой двери я его окликнул.

— Погоди. По пути загляни к Вере Николаевне. Передай — прошу пожаловать ко мне, есть разговор. Срочный.

Тимоха приподнял бровь, однако спрашивать ничего не стал. Кивнул и вышел.

Я остался один. Подошёл к окну. Ну что ж. Теперь, когда вопросы с Бао и поимкой крысы начали решаться, пора и свадьбой озаботиться.

Вера Николаевна явилась минут через двадцать после того, как ушёл вахмистр. Постучала, дождалась разрешения, вошла. Несмотря на позднее время, выглядела она исключительно, будто сейчас не время отходить ко сну, а самый разгар дня. Платье сидит идеально, волосы уложены, шаль на плечах. За всё время знакомства я ни разу не видел княгиню растрёпанной или в домашнем. Иногда закрадывалась мысль, что она вообще не ложится спать.

— Звали, Павел Александрович? Тимофей сказал — срочно.

Шаховская остановилась у порога, глянула на стол. Заметила грязные чашки, чайник, которые ещё не убрали, чуть нахмурилась. Думаю, кому-то из женщин прилетит за нерасторопность. Князь спать собирается, а у него в комнате бардак.

— Присаживайтесь, Вера Николаевна. — Я вышел из-за стола, указал княгине на стул.

Она прошла, аккуратно устроилась на краешке. Спина прямая, руки сложены на коленях. Приготовилась слушать.

А я вдруг понял, что не знаю, с чего начать. Потом решил не ходить вокруг да около и рубанул как есть.

— Жениться надумал, Вера Николаевна. Хочу, чтобы вы занялись подготовкой, и как можно быстрее. Организовали всё. Шикарной свадьбы не надо, пусть всё будет скромно.

Шаховская даже бровью не повела.

— Поздравляю, — произнесла она спокойно. — Позвольте узнать, кому выпала честь стать княгиней Арсеньевой?

— Манью.

Несколько секунд Вера Николаевна молча меня разглядывала. Пыталась понять — шутит князь или ещё не отошёл от вчерашнего загула.

— Павел Александрович, — начала она осторожно. — Если это из-за гостиницы… Я понимаю. Вы человек чести и полагаете, что обязаны…

— Гостиница тут ни при чём, — махнул я рукой. — Ничего непозволительного между нами не произошло.

— Верю, — кивнула Шаховская без малейшей заминки. — Тогда почему?

— Влюбился.

Сказал — и сам удивился, как легко это вышло. Чисто теоретически соврал, чтобы не говорить правду, а по факту, получается, это было почти искренне.

Тут вот в чём проблема. Я понятия не имею, как оно чувствуется, любовь эта. Не приходилось прежде ни с чем подобным сталкиваться. Все женщины были для меня проходящим вариантом, ни одна не цепляла. Так что чёрт его знает, может, реально влюбился, и у меня вот такая странная любовь. Несомненно одно: Манью мне не безразлична. Даже наоборот. Очень интересна.

— Влюбились, — повторила княгиня и стала до ужаса похожа на доктора, который сомневается в диагнозе.

Она помолчала, разгладила складку на юбке. Потом подняла на меня взгляд.

— Павел Александрович, выслушайте, не перебивайте. Вы — последний Арсеньев. Всё, ради чего ваш батюшка жизнь отдал, теперь в вас одном. И в ваших детях. — Шаховская покачала легонько головой. — А кто Манью? Внучка китайского травника. Без роду, без имени, без приданого.

Насчёт приданого Вера Николаевна, конечно, сильно заблуждалась. Однако сказать это вслух я не мог.

— Некрещёная, — продолжала княгиня. — Нрав такой, что упаси господи. При людях вам дерзит, голос повышает. А после вчерашнего… — Она поморщилась. — И дело даже не в том, что она с вами в гостиницу поехала. Говорят, на приёме эта девушка пила вино наравне с вами. А когда вы там… танцы организовали, активно поддерживала.

— Вы ей сами своё колье надели, — напомнил я. — На приём.

— Надела. — Шаховская кивнула. — И не жалею. Одеть девицу так, чтобы она не посрамила нашу общину, — одно. Поддержать ваш выбор — совсем другое. И снова напомню, Павел Александрович, она по вере вам совсем не подходит. Я не уверена, что, даже если Манью согласится креститься, ей это позволит церковь.

— Окрестим. Это я решу.

— А вы уверены, что она не устроит очередной скандал? — Княгиня чуть склонила голову. — Вы у неё самой спрашивали?

Я молчал, ничего не говорил в ответ. Про веру как раз, если честно, забыл напрочь. А у нас выходит та же ситуация, что и у Тимохи. Придётся невесте переходить в православие. По-другому никак.

Шаховская по моему молчанию всё поняла.

— Не спрашивали, значит… Но при этом всё равно крепки в своих намерениях?

— Всё равно.

Повисла пауза. Княгиня долго смотрела мне в лицо, будто искала там что-то. Потом вздохнула и поднялась.

— Воля ваша, князь. Прикажете готовить — приготовлю. Всё сделаю как положено, стыдиться не придётся. Но радость, уж простите, изображать не буду.

— Хорошо, всё понимаю. И не требую. Главное, чтобы свадьба состоялась побыстрее. Сколько понадобится времени на подготовку?

— Не знаю, — честно ответила Шаховская. — Надо всё продумать, посчитать. Завтра утром вам скажу.

Я поблагодарил Веру Николаевну и отпустил её отдыхать. Она вышла, дверь притворила тихо, без хлопка.

После ухода Шаховской суетиться не стал, выждал минут десять. Этот взгляд, брошенный на грязные чашки, был не случайным, точно сейчас кого-нибудь пришлёт. Так и вышло. В дверь тихонько поскреблись, створка приоткрылась, и в комнату бочком протиснулась одна из женщин, что помогают Арине на кухне. Немолодая, в сером платке, повязанном под самый подбородок. Имени её я так и не запомнил, хотя видел каждый день.

— Простите, ваше сиятельство, — смущённо извинилась она. — Разрешите прибрать посуду?

Я сделал жест рукой, разрешая кухарке заняться порученным делом. Она метнулась к столу, шустро собрала чашки, чайник, смахнула со стола крошки. Суетилась, а сама то и дело косилась в мою сторону. Видимо, Вера Николаевна успела высказать кухонной братии всё, что думает о порядке в княжеских покоях.

— Ступай, — кивнул я женщине, когда всё было закончено. — И спасибо.

Она ещё раз извинилась, поклонилась и выскользнула за дверь.

Подождал, пока её шаги стихнут на лестнице. Потом подошёл к сейфу.

Меморандум лежал там, где я его оставил. В кожаном свёртке, рядом с ларцом, в котором хранились нефритовые печати Чжан Жуна. Два скреплённых листа плотной бумаги. Текст машинописный, ровными столбцами: справа китайский, слева японский, строка в строку. В нижнем углу — круглый оттиск с хризантемой. Регистрационный штемпель консульской канцелярии.

Имелась ещё одна копия. Та, которую Манью переписала от руки в ночь, когда мы вскрыли тайник Хлынова. Штемпель девчонка перерисовала, как смогла, — сходство так себе. Зато текст слово в слово, знак в знак.

Её в сейфе я не держал. Старое правило из прошлой жизни: никогда не складывай все яйца в одну корзину. Рукописный экземпляр остался в тоннеле, в нише, которую Осеев выдолбил под золото.

Вытащил документ, закрыл сейф, повернул ключ. Затем вышел в коридор и направился к комнате Михаила.

Только из-под двери в дальнем конце коридора пробивалась узкая полоска света. Это как раз спальня Манджгаладзе, аккурат напротив комнаты Манью. Грузин вообще редко ложится раньше полуночи — читает, пишет, стихи сочиняет. Чёрт его знает. А может, строчит доносы губернатору.

Возле спальни китаянки я невольно замедлил шаг. Прислушался.

Тишина.

Ни шороха, ни скрипа.

И вот это, признаться, пугало больше всего. Когда Манью шипит, дерзит и хлопает дверями — всё нормально, жизнь идёт своим чередом. А вот когда девчонка затихает… Как бы опять какой-то ерунды не придумала. Чтобы избавиться от очередного жениха. Вообще, надо сказать, девица у нас прямо нарасхват. Столько желающих на ней жениться — закачаешься.

Постоял ещё пару секунд, покачал головой, затем подошёл к двери Михаила и тихонько постучал.

— Войдите, — отозвался он сразу.

Грузин сидел за столом при керосиновой лампе. Перед ним лежала раскрытая книга, рядом — стопка исписанных листов. Увидев меня, Михаил поднялся. Даже ночью, в собственной комнате, он держался так, будто находился на светском приёме. Рубашка застёгнута на все пуговицы, жилет, волосы аккуратно зачёсаны.

— Павел? — удивился князь. — Что-то случилось? Час поздний.

— Не случилось, не беспокойтесь. Просто нужна ваша помощь, Михаил. Причём именно ваша.

Прикрыл за собой дверь, прошёл к столу и положил перед грузином меморандум.

— Прочтите, будьте добры.

Михаил вопросительно глянул на меня, но спрашивать ничего не стал. Сел обратно, придвинул лампу поближе.

Сначала читал спокойно. Скользнул взглядом по первым строчкам, чуть нахмурился. Потом вдруг замер. Вернулся к началу. Перечитал. Пальцы, лежавшие на краю листа, едва заметно напряглись.

Дальше Манджгаладзе читал уже медленно. Очень медленно. Слово за словом. Дошёл до конца, задержал взгляд на оттиске штемпеля. Потом осторожно, будто бумага могла обжечь, отодвинул её и поднял на меня взгляд.

— Павел… Вы понимаете, что это такое?

— В общих чертах, — пожал я плечами. — Потому и пришёл к вам. Хочу услышать от человека, который в этих иероглифах разбирается.

— Это соглашение. — Михаил понизил голос, хотя в комнате, кроме нас, никого не было. — Между маршалом Чжан Цзолинем и японским консулом Очиаи. Оружие, заём… И плата за них. — Он ткнул пальцем в одну из строк. — Вот здесь. Жизнь Чжан Жуна. Если эта бумага подлинная…

— Копия, — поправил я. — Но канцелярская.

— Понятно… — Грузин провёл ладонью по волосам. — Откуда она у вас, Павел?

— Попала в руки совершенно случайно. — Я небрежно повёл плечом, будто речь идёт о сущем пустяке. — Долгая история, не буду вас отягощать, время позднее. Мне нужно было понять главное. Насколько эта бумажка действительно важна. А то, может, я зря над ней трясусь.

Михаил посмотрел на меня так, будто я поинтересовался, насколько опасен заряженный маузер, приставленный к виску.

— Важна? — переспросил он. — Павел, за такую бумагу убивают. Не раздумывая. Попадёт к врагам маршала — Цзолиню конец. А если к самому маршалу… Конец тому, у кого её найдут. То есть вам.

— Вот как. — Я задумчиво потёр подбородок, изобразил озабоченность. — Ну раз так, её надо хорошенько припрятать.

— Разумеется.

— В сейфе держать не буду. Сейф — первое место, куда полезет любой, кто станет её искать. — Взял документ, повертел в руках. — Отнесу к Шэню. В его комнату. Там доски на полу старые, одну можно поддеть. Засуну под половицу, так, чтобы и сам старик не догадался. К нему всё равно никто не суётся. Ни днём, ни ночью.

Михаил медленно кивнул. На лице ни одна жилка не дрогнула. То ли ему действительно было всё равно, то ли держался он не хуже губернатора Бао.

— Разумно, — произнёс Манджгаладзе. — И, Павел… Позвольте совет. Не говорите об этом месте больше никому. Даже мне не стоило.

Вот так. Предупредил. Или прикрылся. Чёрт его разберёт.

— Вам полностью доверяю, Михаил, — улыбнулся я, пряча меморандум за пазуху.

— Благодарю. — Грузин слегка наклонил голову. — Постараюсь оправдать.

Пожелал ему доброй ночи и вышел.

В коридоре было всё так же темно. Возле комнаты Манью снова притормозил. Тишина. Ну-ну.

Вернулся к себе, открыл сейф и убрал документ туда, где он лежал до этого. Ни к какому Шэню, разумеется, не понёс.

Всё. Первая наживка заброшена.

Скинул сапоги, лёг и вырубился как убитый.

Спал без снов. Вообще. Проснулся затемно, ещё до рассвета, и сразу понял — выспался. Голова свежая, тело отдохнувшее. Со двора доносилась перекличка караульных: Никифоров менял посты.

Умылся ледяной водой из рукомойника, оделся и спустился вниз.

Селиванова нашёл в офисе. Управляющий сидел за столом, обложившись своими талмудами, и что-то высчитывал, беззвучно шевеля губами. Рядом стояла керосинка. Петр настолько увлёкся, что не услышал ни скрипа двери, ни моих шагов.

И вот тут во мне проснулся мелкий пакостник. Сколько раз этот человек выскакивал у меня из-за спины, доводя до инфаркта. Грех не вернуть должок.

Подошёл сзади, наклонился к самому уху и гаркнул:

— Доброе утро, Пётр Иванович!

Селиванов подпрыгнул на стуле. Карандаш улетел под стол, книга захлопнулась сама собой.

— Господи Иисусе! — Управляющий схватился за сердце, обернулся. — Ваше сиятельство! Да разве ж так можно? Этак и помереть недолго!

— Теперь понимаешь, каково мне, — усмехнулся я.

Пётр открыл рот, собираясь возразить, но потом до него дошла суть моего перформанса. Он смущённо крякнул и полез под стол за карандашом.

Я придвинул стул, сел напротив. Дождался, пока управляющий вынырнет обратно.

— Разговор есть, Пётр. Короткий, но важный. Помнишь, где у нас золото лежало, пока мы его в тоннель не унесли?

— Как не помнить. — Селиванов покосился на дверь и понизил голос. — В котельной. Под углём, в дальнем углу.

— Вот. Ночью я туда одну бумагу положил. Очень важную. Предварительно обернул и спрятал в коробку. За ней сейчас охотится губернатор, да и не он один.

Управляющий медленно перекрестился.

— Ох, ваше сиятельство… Опять ждать гостей?

— Надеюсь, что нет. Ну а так… Посмотрим. — Я покосился на дверь, сделал максимально заговорщицкий вид. — Поэтому от тебя нужно вот что. Скажи кочегарам, чтоб тот угол не трогали. Уголь пусть берут из ближней кучи. Причину не объясняй. Князь велел — и точка.

— Понял.

Селиванов кивнул и по привычке тут же черкнул что-то в книгу. Потом спохватился, глянул на меня с ужасом и принялся старательно зачёркивать написанное. Несколько раз. Чуть страницу не продрал.

— И никому, Пётр. Ни одной живой душе, — добавил я весомо.

— Могила, ваше сиятельство.

Смотрел я на его честную перепуганную физиономию и чувствовал себя распоследней сволочью. Человек мне свою верность сто раз доказывал, а я ему байки травлю, внёс в число подозреваемых. Ну что ж. Тропу стережём — значит, всех, кто по ней ходит, тоже.

— И ещё. После завтрака еду к Соломону Марковичу. Вели Ерёме запрягать Марусю.

— Будет исполнено, — кивнул управляющий.

Я посидел ещё несколько минут, потом вышел на крыльцо. Небо на востоке начинало сереть. У поленницы маячил Гастон — руки в карманах, на физиономии смертельная скука. Поймал мой взгляд, едва заметно кивнул.

Вторая байка ушла по адресу. Осталась третья.

Чтобы не тратить время зря, отправился в столовую, позавтракал. Когда, наевшись досыта, вышел на улицу, Ерёма уже подогнал пролётку к крыльцу. Маруся переминалась с ноги на ногу, пускала из ноздрей пар. Кобыле явно не терпелось прогуляться по городу.

Тимофей топтался рядом. При полном арсенале, в шинели, застёгнутой на все пуговицы. На меня глянул коротко, со значением. Мол, всё помню, ваше сиятельство, не подведу. Мы с ним ещё с вечера решили, что наживку для Ерёмы забросим по дороге в город. Так оно достовернее.

Уселись, тронулись. Караульные распахнули ворота, и пролётка выкатилась на дорогу к Пристани.

Минут десять ехали молча. Потом Тимоха, как и было запланировано, завёл разговор. Негромко, но так, чтобы слышно было и на облучке.

— Павел Саныч, а та бумага… Ну, которую губернатор ищет. Не боязно её на лесопилке держать? Народу у нас нынче многовато будет, половину мы толком и не знаем.

— Боязно, — согласился я. — Потому и перепрятал. В сейфе держать глупо, туда первым делом полезут.

— И куда ж теперь положили?

— В конюшню. В сенник, в дальний угол, под самое сено. В жестянке. Коням бумаги без надобности, а людям в сено лезть незачем.

— Дык а ежели сено на корм возьмут да вилами ковырнут?

— Не возьмут. Тот угол трогать не велено, пока новый воз не прибудет.

Тимоха хмыкнул, почмокал губами.

— Хитро. Кому ж в голову придёт в сене бумагу искать.

— Верно, Тимофей, — согласился я. — Сам знаешь, документ важный, главное его в секрете удержать.

Пролётку тряхнуло на ухабе. Маруся сбилась с шагу, Ерёма коротко дёрнул вожжи, ругнулся на лошадь. Сидел он к нам спиной, ссутулившись, закутавшись в тулуп по самые уши. Будто и не слушал вовсе.

Дальше разговор пошёл о всяких пустяках. Тимоха ворчал на мороз, на китайских лоточников, на цены, которые растут не по дням, а по часам. Лебедеву тоже досталось. Мол, вахмистр уже вполне себе здоров, а Сергей Петрович одно по одному твердит, что из лазарета переезжать ещё рано. Мне оставалось только поддакивать.

К дому Блауна добрались достаточно быстро. Время раннее, народ суетился на улице, но ещё не так активно.

Я выбрался на тротуар, посмотрел на спутников.

— Так… Смотрите. Буду занят часа два, не меньше. Соломон Маркович быстро дела не делает.

— А я, стало быть, при вас, — начал вахмистр.

— А ты, Тимоха, вроде в ювелирную лавку собирался. Колечко присмотреть. — Я выразительно поднял бровь. — Или передумал?

Тимоха тут же изобразил смущение. Ерёма на облучке хмыкнул в бороду.

— Дык это… — Пластун потоптался на месте. — Ну раз вы дозволяете…

— Дозволяю. Ступай. Ерёма, и ты свободен. Маруську попоной накрой, сам сходи в чайную, погрейся.

— Благодарствую, ваше сиятельство, — отозвался возница.

Тимофей кивнул, развернулся и зашагал по улице. Через десяток шагов свернул за угол и пропал. Уж что-что, а исчезать пластун умеет. Появляться, когда никто не ждёт, оставаясь невидимым, — тоже.

Я поднялся на крыльцо лавки, взялся за ручку двери и обернулся. Ерёма возился с попоной, заботливо укрывал Марусе спину и что-то ей нашёптывал.

Третья байка ушла. Теперь оставалось ждать.

Лавка Соломона встретила меня неизменным полумраком и запахом, свойственным всяким антикварным заведениям. Внутри за эти дни ничего не изменилось — прилавок, витрина с побрякушками, тяжёлая бархатная портьера в глубине.

Вот только за конторкой сидел незнакомый молодой человек. Лет двадцати пяти, в аккуратном сюртуке, с прилизанными волосами. При моём появлении он поднялся, поклонился и вежливо поинтересовался, чем может служить.

Признаться, я слегка опешил. За всё время знакомства с Блауном в этой лавке видел ровно двух человек. Самого ростовщика и его дочь.

— Князь Арсеньев к Соломону Марковичу, — коротко представился я.

Молодой человек кивнул, скрылся за портьерой. Почти сразу оттуда донеслось знакомое шарканье, и появился сам хозяин.

— Ой, кто к нам пожаловал! — Блаун всплеснул руками, снял очки. — Павел Александрович! А я, между прочим, сам намеревался к вам ехать. Думал подгадать к обеду, чтобы вкусить прекрасных щей вашей Арины. Не торопился, чтобы дать вам выспаться. Молодёжь нынче спит подолгу.

— Не знаю, как молодёжь, Соломон Маркович, а у меня подолгу точно не выходит. Решил сам приехать. — Я приобнял ростовщика за плечо, будто приветствуя, и тихонько спросил: — Кто это у вас за конторкой?

— Это? — Ростовщик покосился на молодого человека и вздохнул с непередаваемой скорбью. — Это, князь, называется «старость». А если говорить конкретно об этом поце, так то Мойша, сын покойного Гершковича. Прежде служил у Каспе по ювелирной части. Вот, взял его на должность приказчика.

— Вы? Взяли человека в лавку? — не поверил я. — Ещё скажите, что платите ему заработную плату.

— Ну конечно, я бы никому ничего не платил! — Соломон всплеснул руками. — Но только народ нынче ушлый, ради опыта и за спасибо работать никто не хочет. Так что не остаётся ничего другого. Плачу жалованье, да. Как положено. Но без помощника мне уже не управиться.

Блаун покачал головой:

— Считайте сами, князь. Ваши колонны. Вы же то одну хотели, теперь вам две подавай. А медь? Её поди ещё раздобудь. Потом бумаги справь. Потом ваши казаки и бумаги на них. Знаете, сколько бедному Соломону пришлось бегать? Все ноженьки сбил. Плюс мои собственные дела, которые, представьте, тоже никуда не делись. Я старый человек, больной и уставший, а не резвый жеребец. Всего сразу не могу успеть. Кто-то должен сидеть в зале и говорить «его нет, зайдите завтра».

— Конечно, конечно, — я с улыбкой поднял руки, мол, сдаюсь. — Совершенно не спорю с вами, Соломон Маркович.

Мы прошли за портьеру. Я устроился в кресле, Блаун привычно примостился на краешке дивана. Вечная его манера — сидеть так, будто он тут проситель, а не хозяин.

— Чаю? — спросил ростовщик и, не дожидаясь ответа, крикнул в сторону зала: — Рахиль! Будь добра, нам с князем чаю!

Выждал секунду, потом пояснил, понизив голос:

— Мойшу в кабинет не пускаю. Мальчик хороший, честный, но новый. А новому человеку, Павел Александрович, полагается три года смотреть на прилавок и ни разу не совать свой нос дальше положенного.

Рахиль появилась через пару минут с подносом. Чай, сахар вприкуску, две чашки. Поставила на низкий столик, выпрямилась.

— Здравствуйте, Павел Александрович, — кивнула она мне.

— Здравствуйте, Рахиль Соломоновна.

Девушка чуть помедлила. Спрашивать при отце не стала, но взгляд был такой, что и слов не надо. Я едва заметно кивнул. Мол, жив ваш вахмистр, здоров.

Рахиль опустила ресницы, еле заметно кивнула, вышла и задёрнула портьеру.

Соломон проводил дочь взглядом, покачал головой. Потом взялся за чайник.

— Ну-с. Извольте.

Он разлил горячий напиток, затем встал, подошёл к столу. Залез в ящик и выложил передо мной кожаную папку.

— Ваша вспомогательная команда. Как обещано, к понедельнику.

Бумаги я просмотрел внимательно, лист за листом.

Список за подписью начальника гарнизона, с оттиском. Пятьдесят человек поимённо. Отдельным приложением лошади и винтовки, записанные за военным ведомством. Предписание о порядке довольствия, из которого следовало, что кормит, одевает и платит тот, к кому команда приставлена. То есть я. И квитанция о внесении кормовых в казну, с печатью и датой.

Придраться было не к чему. Старый лис сработал безупречно.

— Знаете, что тут самое дорогое? — Блаун ткнул пальцем в квитанцию. — Вот эта бумажка. Потому что она скучная. Мятеж — это интересно, о мятеже говорят в ресторанах. А человек, который вносит кормовые в казну по числу душ и лошадей, — это, простите, тоска. На такого никто не смотрит.

— Соломон Маркович, вы как всегда на высоте, — я почтительно склонил голову.

— Я аккуратный человек, князь. Это дешевле обходится. — Ростовщик пригубил чай. — Сдачи, кстати, не будет. Вы мне дали лишку, лишек ушёл писарям. В таких делах экономить — всё равно что чинить крышу через одну доску.

Бумаги я сложил, убрал во внутренний карман шубы, которая висела тут же на вешалке. С этим закончено. Оставалось ещё одно, о чём намеревался поговорить с евреем. Вернее, ехал-то я не ради этого, конечно, но раз уж так вышло, разумно будет закрыть все вопросы разом. Однако тема разговора деликатная, лучше не торопиться.

Мы ещё около пятнадцати минут поговорили о делах. Соломон расспросил, как идёт производство, я его заверил, что прекрасно. Чай в чашке шёл уже вторым кругом, а разговор до главного ещё не добрался. По моим прикидкам, с прихода в лавку минуло чуть больше получаса. Тимохе с Ерёмой было сказано — два часа, не меньше. Стало быть, торопиться некуда. Даже наоборот. Чем дольше просижу у Блауна, тем больше времени у пластуна, который сейчас где-то на морозе ходит тенью за нашим возницей.

Взял чайник сам, долил и себе, и хозяину. Ростовщик глянул на это с лёгким удивлением — гости в его кабинете за чайник ещё не хватались, — но промолчал.

— Соломон Маркович, теперь другое. Про Тимофея и Рахиль Соломоновну хочу побеседовать.

— Так про то был разговор не так давно. В пятницу, — ровно произнёс Блаун. — Я сказал, что подумаю. Я думаю. Вы хотите, чтобы старый еврей думал быстрее? Быстрее у меня получается только считать.

— Хочу, чтобы думали в верном направлении. Вы велели Тимофею просить у меня дом в городе. Так вот, дома не будет.

Ростовщик поставил чашку на самый край столика, посмотрел на меня хмуро.

— Не ожидал от вас такой скупости, князь. На казаков денег не жалко, а на дом для…

— Дело не в деньгах. Я уезжаю из Харбина.

В кабинете сделалось тихо. Из зала доносился скрип половиц под ногами Мойши, больше ничего.

Соломон не ахнул, не всплеснул руками. Только взял чашку, повертел её и поставил обратно.

— Ну наконец-то, — произнёс он. — А я ведь, Павел Александрович, нечто такое и подозревал. Больно вы свободны в своих поступках. Так ведёт себя человек, которому плевать, какая репутация у него сложится, а значит, жить в Харбине он не собирается. Если уезжать планируете, то и производство, так понимаю, продадите. Не потащите же вы с собой эту чёртову колонну. Покупатель уж есть, иначе вы бы сидели тут и осторожно спрашивали, не знаю ли я кого подходящего. Кто покупатель — не скажете.

Самое интересное, еврей выдавал всё это не в виде вопросов, а как утверждение. Будто и правда знал мои планы наперёд меня самого.

— Не скажу, — подтвердил я.

— И не надо. Если человек молчит о покупателе, значит, покупатель такой, что о нём лучше не знать. — Блаун выдержал паузу в несколько секунд, затем с показным равнодушием спросил: — Когда отъезд?

— Через месяц. Может, чуть позже.

— Куда?

— Соломон Маркович…

— Ой, я вас умоляю. Мне за мою жизнь столько всего не сказали, что я давно должен кушать фаршмак со своей двоюродной тётушкой Софой. А она, чтобы вы понимали, померла ещё десять лет назад. Однако, как вы заметили, я вполне себе жив и здоров. Потому что умею хранить секреты, князь.

— Дело не в том, что я вам не доверяю, — пришлось тактично ответить ростовщику. — Просто пока мне понятна лишь первая точка моего будущего путешествия. Но там я тоже не задержусь. Она будет проходная.

Соломон помолчал, потом задал самый главный, наверное, для него вопрос:

— Тимофея Ильича вы забираете с собой.

— Забираю. Он и не останется сам. Мы с ним как одно целое.

— Стало быть… — Ростовщик не договорил.

— Стало быть, если у них сладится, Рахиль Соломоновна уедет тоже, — закончил я. — Вот поэтому и завёл разговор сейчас, а не через месяц. Дом в городе вы просили, чтобы жить рядом с дочерью. Этого дома не будет. Решил, вы должны понимать всю ситуацию ясно и принимать решение взвешенно, имея все вводные.

Блаун встал, прошёлся по кабинету, снова сел.

— Вы знаете, что придётся ради этого брака сделать Рахиль, — сказал он тихо.

— Знаю.

Конечно, ростовщик говорил о смене веры и о крещении. Тут сложно не понять суть вопроса.

— Ничего вы не знаете, князь. — Соломон махнул рукой. — Не будем. Не сегодня. Я вас услышал и очень вам благодарен за честность. Пожалуй, вы могли бы молчать до последнего, а потом просто поставить меня перед фактом. Тогда я потерял бы дочь в буквальном смысле слова. Она не только стала бы православной, но и уехала бы далеко от меня.

Помолчали.

Потом ростовщик вдруг выпрямился, его лицо неуловимо изменилось. Еврей снова стал собранным и деловым.

— Хорошо. Вы своё сказали, я своё подумаю. Теперь давайте о деле, потому что вы, Павел Александрович, при всём уме иногда рассуждаете как гимназист. Вы собрались уезжать. Прекрасно. На чём поедете?

— На поезде, полагаю.

— На поезде, — повторил он с непередаваемым выражением. — А бумаги? У ваших людей на руках беженские справки, выписанные бог знает кем в Чите. С такой справкой вас снимут с поезда на первой же станции за полосой отчуждения. И это при самом лучшем раскладе, когда у проверяющего хорошее настроение и спокойная жена, которая не делает ему нерв.

Об этом я, признаться, думал. Только до конкретики руки не дошли — последние дни было чем заняться.

— Едут не все, — сказал я. — Часть общины останется при производстве. Новому хозяину нужны рабочие руки, это оговорено. Поедут те, кто захочет.

— Сколько?

— Ещё не спрашивал.

— Спросите. — Соломон загнул палец. — Первое: паспорта. Нансеновские, через консульскую комиссию. Дело долгое, месяца полтора, если начать сегодня. У вас месяц. Значит, начинать надо было вчера. Второе: визы, и тут всё зависит от того, куда вы едете, а вы не говорите. Третье: билеты, которые в нынешние времена покупают не в кассе, а у нужного человека. — Он поднял на меня взгляд. — Список. Поимённо, с возрастом и местом рождения. Без списка я даже начинать не стану.

— Будет вам список. — Тут я помедлил. — Одно имя могу назвать уже сейчас. Манью поедет княгиней Арсеньевой.

Блаун уставился на меня как на вексель, в подлинности которого сомневается.

— Однако, князь. Китаянку забираете вы. Мою дочь — ваш казак. — Ростовщик покачал головой. — Вы решили, что в Харбине слишком много невест и город надо освободить? Вашей невесте тоже придётся креститься, вы же в курсе?

— В курсе, Соломон Маркович.

— Ладно. — Он вздохнул. — Список, князь. И побыстрее. Терпеть не могу, когда надо заниматься делом, а у меня на руках ровным счётом ничего.

На том и порешили. Я пообещал Блауну заняться списком прямо в ближайшие дни. Тот факт, что еврей сам вызвался всё устроить и помочь, радовал безмерно. Мне не пришлось просить его, что-то объяснять и разжёвывать. При этом, что особенно интересно, Соломон не спрашивал, а с какого перепуга мне вообще стукнуло в голову куда-то ехать. Это ещё раз подтверждает наличие у него острого ума. Думаю, мой партнёр сам понимает, какие перспективы грозят региону.

Мы ещё почти час говорили о деловых вопросах. Включая моё недавнее выступление на приёме губернатора. Соломон добавил в мою копилку слухов кучу забавных историй, которые теперь ходят по городу о князе Арсеньеве.

Затем я поблагодарил за чай, за компанию. Поднялся, снял с вешалки шубу. Два часа с лишним. Тимофею должно было хватить.

Уже у портьеры Блаун меня окликнул:

— Павел Александрович.

— Да?

— Рахили пока не говорите. Про отъезд.

— Не собирался.

— Вот и хорошо. — Он смотрел мимо меня, в угол. — Я ей сам скажу. Когда буду понимать, как правильно надлежит поступить.

Мы вышли в зал. Мойша тут же вскочил из-за конторки, снова поклонился. Рахиль стояла у витрины и старательно делала вид, что протирает серебро. Подняла голову, глянула на меня. Я улыбнулся в ответ. Соломон прав, не мне сообщать девушке, что скоро предстоит отъезд. А я почему-то уверен, Рахиль не откажется от Тимофея и поедет с ним.

Попрощался с семейством Блаунов, вышел на улицу. Мороз тут же обжёг лицо.

Пролётка стояла там же, где мы её оставили. Маруся дремала под попоной, выпуская из ноздрей пар. А вот Ерёма уже сидел на облучке — ссутулившись, руки в рукавицах на коленях, вид самый что ни на есть будничный.

Завидев меня, возница встрепенулся, соскочил на снег, начал стягивать попону.

— Сходил в чайную? — поинтересовался я, останавливаясь у подножки.

— Благодарствую, ваше сиятельство, сходил. — Ерёма сложил попону вчетверо, сунул под сиденье. — В чайной у Митрофана сидел. Вон та, что на углу. Чаю взял с баранками. Тамошний половой, между прочим, за Марусей приглядывал, я ему пятак дал.

— Тимофей не возвращался?

— Не-а. — Возница почесал бороду. — Не показывался покуда. Оно и понятно, дело такое. Колечко-то не пряник, его поди выбери.

Не успел возница договорить, как в дальнем конце улицы показался вахмистр.

Он шёл от перекрёстка неторопливо, вразвалочку.

— Ваше сиятельство, — доложился вахмистр, как только оказался рядом. — Задержался малость. Прощения просим.

— Выбрал?

— Дык… — Пластун развёл ручищами. — Оно, Павел Саныч, знаете как. Заходишь — у них под стеклом этого добра видимо-невидимо. И всё блестит. Приказчик мне давай выкладывать: вот, говорит, с камушком, вот с двумя, а вот с красным. Я ему толкую — мне бы попроще. А он глядит так, будто я его обидел кровно.

— И чем кончилось?

— Ничем покуда. — Тимоха огорчённо крякнул. — Присмотрел одно, гладкое, без баловства. Токма цену заломили такую, что я подумал-подумал да и пошёл. В другую лавку сходил. Там дешевле, да работа хуже. В общем, надо ещё поглядеть.

Естественно, никакие колечки Тимоха не выбирал. Задача у него была одна — следить за Ерёмой. И вот что интересно. Если он упомянул, что пришлось между лавками метаться, значит, Ерёма куда-то отлучался.

— Гляди не затягивай, — обронил я с невозмутимым видом и полез в пролётку.

Казак уселся рядом.

Возница цокнул, тронул вожжи. Маруся с явным неудовольствием оторвалась от своих лошадиных размышлений и потащила нас в сторону Пристани.

Всю дорогу я рассказывал вахмистру, как прекрасно идут дела у Соломона и как замечательно выглядит Рахиль.

Тимофей слушал, кивал, поддакивал. Иногда вставлял короткие фразы. В общем, ничего не значащий разговор, который ведут два товарища.

Пристань уже гудела вовсю. Лотки, рикши, крики, полозья скрипят. Мимо протащили сани с углём, следом пробежала стайка мальчишек. Обычное утро обычного города.

Как только покатили к лесопилке, караульные моментально распахнули ворота. Мы въехали на территорию.

Я выбрался, огляделся.

Община, как обычно, занималась активными делами. У конюшни семёновцы таскали сено, от столовой тянуло дымком, за баней стучал молоток коваля. Этот, по идее, должен уже закончить. Тут же откуда-то со стороны вагона, где по-прежнему стоял наш танк, появился Гастон. Глянул на меня, отрицательно качнул головой. Мол, никто никуда не выходил, сказать нечего.

— Тимофей, — позвал я вахмистра. — Пойдём в контору, разберёмся с бумагами.

— Слушаюсь, — отозвался он.

Мы поднялись на крыльцо, прошли по коридору. В офисе никого не было — Селиванов, судя по всему, бегал где-то во дворе, решал хозяйственные вопросы.

Как только оказались с пластуном наедине, всё благодушие с его лица сползло разом.

— Павел Саныч, — сказал он мрачно. — Ерёма-то, похоже, и есть наша крыса.

Я в два шага оказался возле двери, накинул щеколду. На всякий случай. Потом так же шустро вернулся к столу, занял своё место. Вахмистру кивнул на стул, стоявший неподалёку.

— Присаживайся, Тимоха. Обвинение серьёзное, так что давай по порядку. С самого начала и до конца.

Пластун расстегнул шинель, плюхнулся на табурет, затем со скрежетом подвинул его ближе к столу, чтобы не орать на всю комнату. Стянул шапку и принялся мять её в руках.

— Дык с начала оно так было, Павел Саныч. Вы в лавку зашли, я за угол свернул да и встал там, у забора. Ерёма попону расправил, лошади чего-то пошептал, потом оглянулся. Не ради любопытства, а будто оценивал, не наблюдает ли за ним кто-то. Я это, ваше сиятельство, за версту вижу.

Вахмистр помолчал. Смотрел исключительно на меня, желая, видимо, убедиться, что я верно понимаю его рассказ.

— Пошёл он к Митрофану, — продолжил казак через пару минут. — Чайная там на углу. Я малость обождал да следом нырнул. Неприметно, как положено. Хорошо, народу было много. Я в дальний угол сел, к печке. Гляжу — Ерёма чаю спросил, баранок взял. А потом полового пальцем поманил и просит бумаги дать. И карандаш.

Я молчал. Ждал продолжения.

— Половой принёс. Ерёма чашку отодвинул, бумагу к себе подтянул и начал писать. — Вахмистр хмыкнул. — Не корябал, ваше сиятельство. Писал. Ровно, скоро, рука поставленная. Строк пять-шесть, не более. Потом сложил вчетверо, за баранки расплатился и вышел. Я обождал чуть-чуть, затем проследовал за ним. Смотрю — он чуть дальше от чайной остановился и мальчишку притормозил. Из этих, что у лавок трутся да за копейку посылки носят. Дал ему ту бумагу, что написал, дал монету и ещё чего-то сказал на ухо. Мальчонка кивнул и побежал.

Тимоха посмотрел мне в глаза.

— И вот тут, Павел Саныч, прямо скажу. Ерёму я бросил. Вы мне велели за ним глядеть. А я за мальчишкой пошёл. Расценил так: важнее узнать, куда наш возничий отправил записку. Ежели виноват — так и скажите.

— Не виноват, — отмахнулся я. — Правильно сделал. Продолжай.

Вахмистр заметно расслабился.

— Мальчонка бойкий попался, — продолжил он. — Бежит, вертится, по сторонам зыркает. Я за ним по другой стороне шёл, отпускал шагов на полсотни. Он через Пристань в Новый Город меня вывел.

А вот это становится интересно.

— Куда? — переспросил я пластуна, уже предчувствуя, какой ответ услышу.

— В Новый Город, Павел Саныч, — повторил казак, понимая суть моего вопроса. — И дальше прямиком к управлению КВЖД. Встал он у крыльца, где часовые. Те его, ясное дело, гонят — куды, мол, лезешь, оборванец. Мальчонка чего-то им толкует, бумагой машет. Я поближе подобрался, за тумбу встал, только слов всё одно не разобрал, далече. Спорили они минут пять, не меньше. Потом один часовой внутрь ушёл. А вскорости вышел оттуда гвардеец. Из тех, что при нашем посещении стояли у кабинета губернатора.

— Уверен?

— Несомненно, — осклабился пластун. — Я же ему в рожу целых полчаса глядел, покуда вы с Бао чаёвничали. Он бумагу у мальчишки взял, за пазуху сунул и обратно ушёл. Мальчонка сразу дёру дал.

Тимоха развёл ручищами.

— Вот и вся история. Я оттуда сразу обратно, к лавке пошёл, но на всякий случай ещё круг по улице дал, чтоб не прямиком выйти, мало ли Ерёма где топчется. Потому и задержался.

Сказать честно, в этот момент я испытывал два противоречивых чувства. С одной стороны, облегчение. Неужели всё-таки не Михаил? Это радовало. Однако перспектива, что крысой оказался Еремей, которого я изначально даже не рассматривал, изрядно удручала.

Зачем? Почему? Его ведь никто не обидел ни словом, ни делом. Что сподвигло возничего доносить губернатору на меня?

С другой стороны… место Еремея самое оптимальное для того, чтобы собирать информацию. Мы при нём в пролётке что только не обсуждали. Плюс человек он неприметный и одновременно свой. Ходит по лесопилке, со всеми о том о сём беседы ведёт. Да уж… лучше и не придумаешь.

А я ведь ещё в самом начале сомневался, когда Ерёма появился. Он сам к нашим воротам пришёл и работы попросил. Я тогда, помнится, велел приглядеть за ним. Но Еремей вёл себя исключительно, подозрения не вызвал. Ещё и печальную историю рассказал. Как оказался в возничьих. Про жену умершую…

Да твою ж мать. Ну как вот относиться к людям по-человечески?

— Павел Саныч, — осторожно подал голос Тимофей. — Вы чего молчите-то?

— Думаю, Тимоха. Думаю…

— А чего тут думать. — Вахмистр ударил кулаком по колену. — Дозвольте, я его нынче же вечером за баню отведу. Тихонько, без шуму. Он мне через четверть часа всё расскажет. И кому писал, и с каких пор, и сколько ему за то плачено.

Я поднял на казака взгляд.

— Не дозволю.

Тимоха аж подскочил на табурете.

— Это отчего же⁈ Павел Саныч, он же сволочь! Вы ж сами слыхали, я вам всё как есть доложил! Мальчонка, записка, гвардеец губернаторский…

— Слыхал, — согласился я. — Но одно дело, Тимоха, знать, и совсем другое — иметь доказательство. Если мы сейчас тряхнём Ерёму, он упрётся намертво, скажет, мол, губернатору благодарственное письмо передавал или прошение, или ещё какую-нибудь чушь придумает. Содержание той записки мы не видели, и её у нас нет, а значит, и говорить не о чем. Пытать можно, конечно, но это тоже, знаешь, сомнительное дело. Некоторые под пытками признаются, что они Христа лично продали.

Я поднялся из-за стола, прошёлся по комнате, остановился у окна, отодвинул занавеску, выглянул на улицу.

У навеса Ерёма как раз обтирал Марусю, водил по её спине пучком соломы. Спокойно, обстоятельно, как всегда.

Вот же сволочь.

— И это ещё полбеды, — сказал я, не оборачиваясь. — Главное в другом. Предположим, ты его за баню отвёл и он тебе всё выложил. Дальше что?

— Дык как что? — растерялся вахмистр. — Вывести за ворота да и…

— И пристрелить по-тихому? — перебил я пластуна.

— А чего ж ещё? — хмуро выдал вахмистр.

Я отпустил занавеску, вернулся к столу.

— А то, Тимофей, что Ерёма мне нужен. Живой, здоровый и в полном неведении. Ты подумай сам. Крыса у нас теперь известная. Мы теперь понимаем, кто носит губернатору новости и каким путём. А раз так — можем эти новости выбирать сами. Хочу, чтоб Бао решил, будто бумага в сеннике, — он так и решит. Захочу завтра, чтоб думал, будто она в Фуцзядяне у Чжао лежит, — и это ему донесут. Причём информация поступит не от чужого человека, которому веры нет, а от собственного, проверенного, который почти два месяца исправно служит.

Вахмистр перестал мять шапку. Задумался.

— Это что ж выходит… — медленно произнёс он. — Мы можем заставить губернатора плясать под свою дудку так, что тот и не поймёт?

— Именно.

Тимофей помолчал, посопел. Мысль сделать из Бао дурака ему, чувствуется, понравилась, но вот примириться с наличием крысы на лесопилке выходило у пластуна с трудом.

— Это вы хорошо придумали, ваше сиятельство. Только рожа Ерёмина теперь всё одно поперёк горла будет, — буркнул он наконец. — Ходит по двору, лошадь чистит, со всеми здоровается. А сам нас продаёт.

— Ничего, потерпим пока что, — произнёс я в ответ. — Дальше поглядим, как поступить. Сейчас так будет выгоднее и разумнее. И главное… Ерёма ничего не должен заметить. Ведём себя ровно как вчера. Ты с ним разговариваешь, я его отправляю по делам, он возит меня по городу. Если почует хоть что-то — ниточка к губернатору оборвётся.

— Уяснил, — кивнул вахмистр.

— И вот ещё что… Это уже твоя настоящая работа. — Я задумчиво потёр бровь указательным пальцем. — Думаю, он губернатору написал про некую бумагу, важного значения. И что спрятана она на лесопилке. Место, может, указал, а может, не рискнул. Но! Сам постарается её разыскать. Либо другой вариант. Если Еремей действительно донёс Бао, наш китайский сановник сегодня же явится на лесопилку под предлогом поговорить. Явится не один, как всегда. Думаю, в данном случае можно ожидать ровно то, о чём говорили. Кто-то из его сопровождающих попробует порыться в сеннике. Так надо понаблюдать, сунет ли кто-то туда нос.

Тимоха расплылся в улыбке. Медленно, во всю физиономию. Так улыбается человек, которому наконец-то дали по-настоящему интересное дело.

— А если понаблюдаю, брать-то можно? Аккуратно, без увечий, — деловито уточнил он.

Причём лицо у пластуна стало такое, что даже дураку понятно — увечья точно будут.

— Нет, — отрезал я, чем сильно Тимоху расстроил. — Опять же торопиться не будем. Главное — сам факт. Продолжим наблюдать. А это будет монетка в копилочку. Если Еремей лично полезет искать — подтвердится его предательство. В нём, конечно, сомнений мало, но всё же. Если человек губернатора… история та же. Ну и потом Ерёме ещё за неверную информацию достанется. В общем, не будем торопиться, Тимофей.

— Понял, ваше сиятельство, — поморщился казак. Ему бы, конечно, хотелось более радикально решать вопрос. — За сенником сам пригляжу. Только вот что… У нас теперь Никифоров отвечает за лошадиный провиант. Его предупредить? Чтобы никакой семёновец нам засаду не испортил.

Я на секунду задумался, потом согласился:

— Скажи, что ждём гостя. Про Ерёму — ни слова. Тем более по моей вчерашней просьбе урядник уже в курсе, что на лесопилке имеется крысёныш. Было бы хорошо, если бы ни сам Никифоров, ни его парни возле сенника не отирались особо.

Вахмистр выслушал все распоряжения, кивнул и отправился готовить ловушку для Еремея.

Я остался один.

Посидел немного, глядя на печку. Потом достал из ящика чистый лист, обмакнул перо и вывел сверху: «Список отъезжающих». Подумал, отодвинул в сторону.

Пока не поговорю с людьми, писать нечего. Это мне кажется, что скорее всего Селиванов поедет, и Шаховская, и Корф. А там чёрт его знает. Может, они уже накатались вдоволь по городам и весям, так теперь место жительства менять не захотят. Остальные общинники и подавно.

Ладно. Начнём с ближнего круга. Поговорю с каждым по одному, тихо, без громких заявлений на всю лесопилку.

Не успел убрать лист и чернила, как дверь резко распахнулась. Без стука.

На пороге стояла Манью.

Выглядела девчонка непривычно строго. Волосы убраны. Одета не в рабочее, а в простое тёмное платье. Даже не в штаны, как любит щеголять по двору. Взгляд решительный, подбородок приподнят.

Сразу видно, готовилась к серьёзному разговору не один час.

— Князь, — произнесла она. — Нам необходимо обсудить сложившуюся ситуацию.

Девица высказалась и промаршировала к столу, за которым я сидел. Замерла напротив с таким лицом, будто она Зоя Космодемьянская, а перед ней сволочь фашист, который будет её сейчас пытать.

— Да ты присядь, — кивнул я на стул.

— Спасибо, постою, — категорично отрезала китаянка. — Обдумала то, что вы сказали вчера. И у меня есть предложение.

Я мысленно усмехнулся. Какая наивная девочка. Она искренне полагала, что может вертеть свои мутки, а потом достаточно просто сказать, что есть предложение, и всё поправится? Ну уж нет. Теперь я настроен категорично. Только женитьба. Но… послушать будет интересно.

— Давай, жги, — барским жестом разрешил китаянке говорить.

Манью положила ладонь на край стола, наклонилась вперёд.

— Думаю, князь, вам нужна не жена. Как и губернатору. Вас привлекают деньги, которые лежат на счетах в Шанхае. Даже не маршал. Его вы не тронете, он вам сто лет не нужен, — говорила она спокойно, деловито. — Хорошо. Я готова. Составим бумагу. Любую, какую скажете. Что я передаю вам право распоряжаться имуществом отца. Всё, что нужно, подпишу. Хоть сегодня.

— Взамен? — поинтересовался я коротко.

— Взамен вы оставите меня в покое. Согласитесь, это гораздо удобнее для вас. Жена — навсегда. Вы получите деньги без всякой свадьбы.

Я выдержал паузу минут в пять. Сделал максимально серьёзное лицо, будто и правда взвешиваю все за и против.

— Ну-у-у… — начал с умным видом.

Девчонка ещё больше подалась вперёд. Взгляд у неё стал торжествующий. Она поверила, будто её попытка купить себе свободу удалась.

— Не пойдёт, — выдал я.

Манью моргнула.

— Почему?

— Потому что не пойдёт.

— Это не ответ, князь.

— Другого пока не будет.

Вот тут маска с китаянки и поползла. Слетела в один момент. Вся её уверенность и спокойствие исчезли, в глазах снова загорелся знакомый огонь. Девчонка уже не сдерживала злости.

— Значит, всё-таки не в деньгах дело. — Она выпрямилась. — Вы мне мстите за то, что я пыталась обвести вас вокруг пальца.

— А вот это верное замечание. — Я ткнул пальцем в китаянку. — Ты хотела использовать мою доброту. Избавиться от Бао, а потом сбежать с печатями и документом.

Манью открыла рот, собираясь возразить, но я одним резким жестом остановил её порыв.

— И не надо мне рассказывать сейчас, что всё планировалось по-другому! Ты у нас девица сообразительная. Не сомневаюсь, нашла бы способ, как эти печати тихонько забрать у меня из-под носа.

Китаянка помолчала пару секунд, а потом всё-таки заговорила снова.

— Хорошо. Вы правы. Спорить не буду. Но… послушайте меня внимательно. Я не хочу замуж. Ни за губернатора, ни за вас, ни за кого бы то ни было вообще.

— А мне, видишь ли, плевать, чего ты хочешь, — пожал я плечами. — Свадьба состоится. Причём как можно скорее.

Секунды три девчонка пялилась мне в глаза, потом крутанулась на месте и выскочила из кабинета.

— Вот и чудно… — усмехнулся я ей вслед.

Ну и раз уж снова зашёл разговор про свадьбу, решил наведаться к Шаховской, спросить, что там она надумала по срокам.

Накинул шубу, вышел на крыльцо конторы.

Мороз к полудню не отпустил, наоборот, прихватил покрепче. У навеса Ерёма всё ещё обхаживал Марусю. Ты погляди, как натурально изображает из себя приличного человека. И не подумаешь.

Пару минут понаблюдал за суетой во дворе, затем поймал одну из пробегавших мимо девушек, что работают при кухне, спросил, где Шаховская. Девица ответила, мол, в женском бараке княгиня. Нянчится с внуком.

Я поблагодарил за подсказку и двинул прямой наводкой к Вере Николаевне.

Она сидела у окна рядом с невесткой. На руках держала Дмитрия.

Одна ладонь под спинкой, другой придерживает край одеяльца, чтобы не сполз. Лицо у Шаховской было такое, какого я прежде не видел. Спокойное, умиротворённое. Счастливое, чего уж там скромничать.

Александра что-то рассказывала. Шаховская кивала, но при этом смотрела только на малыша.

Сколько ему? Месяц с небольшим. А я планирую в ближайшем будущем очередной переезд чёрт его знает куда. Это значит — снова вагоны, пересадки, японская дорога, потом пароход по зимнему морю. Взрослому человеку этот путь дастся нелегко, куда там ребёнка тащить. Вряд ли Вера Николаевна захочет снова срываться с места с грудным дитём на руках.

Вот и как тут составить список?

Я решительно направился к княгине. Чёрт с ними, с переездами. Пока поговорю о другом.

Александра, как только подошёл, сразу забрала ребёнка и тактично отошла в сторону, к женщинам, которые в углу что-то шили. Дала возможность поговорить нам с княгиней наедине.

После короткой беседы выяснилось, что Вера Николаевна времени даром не теряла. Уже договорилась с Селивановым, чтобы тот завтрашним утром во время поездки на рынок взял её с собой и завёз в храм, поговорить с батюшкой. Потому как первым делом требовалось разобраться с крещением Манью. Только после этого можно уже планировать саму свадьбу.

— Вы же обсудили с невестой этот вопрос? — уточнила княгиня.

Я на голубом глазу заверил её, что всё обсудили и проблем нет, хотя, конечно, это было совсем не так. Про крещение китаянке пока даже не заикался. Просто сейчас это бессмысленно и бесполезно. Девчонка должна пройти все стадии принятия. Конкретно в данный момент у неё гнев и отрицание. Подожду ещё пару дней, пусть успокоится, поймёт, что выхода нет. Потом и обсудим.

В любом случае Шаховская меня порадовала своим деловым подходом к вопросу. Завтра решит с таинством, а потом разберёмся.

Я поблагодарил Веру Николаевну и вышел из барака на улицу.

На крыльце меня перехватил Гастон.

Француз, похоже, ждал конкретно моего появления. Стоял, привалившись плечом к стене, притопывал сапогами. Руки спрятал в карманы. Увидев меня, подошёл и сразу заговорил о деле, которое его на данный момент волновало сильнее прочего.

— Mon prince, выслушай. Колесница стоит в вагоне и не двигается. Мороз. Масло в картере сейчас как смола. Ещё неделя — и двигатель прихватит так, что весной её можно будет продать только на железо. Навоз я отмыл, она чистая. Теперь её надо выгнать из вагона, завести и дать пару кругов. Чем быстрее, тем лучше.

Я завис, осмысляя сказанное французом. Выгнать танк, когда с минуты на минуту может явиться губернатор… Идея такое себе. Не уверен, что Бао нужно знать о наличии у меня бронированной машины.

Открыл было рот, чтобы ответить французу, но не успел.

За воротами рявкнул автомобильный клаксон. Длинно, требовательно, по-хозяйски. Следом отозвался второй.

С вышки что-то крикнули вниз, тем, кто дежурил возле ворот. Семёновцы, нарезавшие круги возле створок, переглянулись, но убирать засов не торопились. Один из них сорвался с места и побежал к Корфу, который как раз шёл от дальнего поста в сторону конторы.

Барон остановился, выслушал доклад, потом повертел головой. Явно кого-то искал. Его взгляд наткнулся на нас с Гастоном. Корф удовлетворённо кивнул сам себе и быстрым шагом двинулся ко мне.

Остановился рядом, кивнул Гастону, затем достаточно спокойно, без суеты, сообщил:

— Павел Александрович, губернатор Бао прибыл. На двух автомобилях приехали. Пускаем?

— Ну вы даёте, господа русские, — усмехнулся Гастон. — У вас под дверью губернатор Маньчжурии стоит, а вы обсуждаете, пускать ли его на лесопилку.

— Так порядок есть порядок, — пожал плечами Корф, пряча усмешку. — Если всем без разбору ворота открывать, это уже проходной двор какой-то получается. Так что, Павел Александрович?

— Пускай, конечно, — ответил я. — Думаю, у Бао сейчас от злости там зубы скрипят. Что вы ему сразу не кинулись кланяться.

— Так мы сейчас поклонимся, как он заедет, — хмыкнул барон.

Затем развернулся и пошёл обратно к воротам. Отдал приказ патрульным. Те кинулись разводить створки.

Я перевёл взгляд на конюшню.

Из-за угла сенника бесшумно вынырнул Тимоха. Остановился в тени, у стены, и уставился прямо на меня.

Мы смотрели друг на друга секунды три. Казак медленно, едва заметно кивнул.

Ну вот и доказательства подъехали. Думаю, сейчас будет интересно.

Первая машина вкатилась во двор, за ней вторая. Встали у крыльца конторы. Шофёр выскочил, распахнул заднюю дверцу.

Бао Гуйцин выбрался наружу неторопливо, с достоинством. Соболиная шуба, шапка, перчатки. Всё как положено. Оглядел двор так, будто приехал с инспекцией в собственную вотчину. Из второй машины вылезли гвардейцы. Четверо.

Я спустился с крыльца, пошёл навстречу дорогому гостю.

— Ваше превосходительство. Рад видеть. — Развёл руки в стороны, будто собирался обнять сановника, хотя, конечно, ничего подобного не планировал. Не настолько мы близки. — Не ожидал, если честно, увидеть вас у себя.

— Князь. — Бао склонил голову в знак приветствия. — Простите, что без предупреждения. Я обещал дать ответ не позднее сегодняшнего вечера. Решил, что лучше обсудить с вами итог моих раздумий лично.

— Для вас мои двери открыты в любое время, — расплылся я счастливой улыбкой. — Прошу в тепло.

Забавно, но при всех этих расшаркиваниях и восторженных фразах мы оба смотрели друг на друга слишком цепко. Будто каждый ждал подвоха.

Двое гвардейцев двинулись за Гуйцином к крыльцу. Двое других остались у машин. Притопывали, хлопали себя по плечам, всем видом показывали, что промёрзли до костей и сейчас начнут искать, где бы погреться.

Так понимаю, парни получили конкретный приказ — под видом поиска тёплого местечка оказаться в определённой точке, как только мы с губернатором уйдём со двора.

Играли они отведённые хозяином роли, кстати, так себе. Без задора и огонька.

В любом случае конюшня была готова к приёму «гостей». Никифоров и казаки держались в стороне, а Тимофей сразу же, как только мы перекинулись с ним взглядами, куда-то испарился. Скорее всего, занял удобную позицию, чтобы наблюдать за сенником и не быть замеченным самому.

А вот Ерёма крутился на виду. Возился у навеса со щёткой в руке и глазел на губернаторские машины, будто впервые их видит. Потом его взгляд сам собой, на долю секунды, соскользнул в сторону конюшни. И тут же вернулся обратно.

Никто, кроме меня, этого не заметил. Да никто и не смотрел. Одно движение глаз, мелочь. Значит, возница прекрасно понял, что его записка доставлена, и губернатор прибыл на лесопилку именно по этому поводу.

Пока гость поднимался по ступеням в контору, я успел поймать за рукав Селиванова, который, как водится, возник из ниоткуда.

— Стол на первом этаже накройте. Срочно. Чай, пироги, всё, что на кухне есть. Бегом.

Пётр глянул на губернатора, кивнул и тут же кинулся выполнять распоряжение.

Не прошло и десяти минут, как наш офис превратился в импровизированную столовую. Сначала появился самовар, потом Дарья и Арина притащили блюдо с пирогами, мёд, варенье, колотый сахар. Дарья при этом так старательно изображала благородную прислугу, что чуть не опрокинула сахарницу на губернаторские колени. Бао вежливо сделал вид, что ничего не заметил.

Нет, эту девку точно надо выдавать замуж. Пока она из-за своего рвения устроить личную жизнь не угробилась сама или не угробила потенциальных женихов.

Двое гвардейцев, что проследовали за сановником, с каменными лицами замерли у дверей. Та самая парочка сильно «замёрзших», как и думал, осталась на улице.

Мы с Бао уселись за стол.

Я с тоской поглядел на чай. Такими темпами к весне начну разговаривать иероглифами. А этот, несомненно, чудный, но уже до тошноты надоевший напиток скоро польётся у меня из ушей.

Поначалу беседа шла ровно так, как положено у людей нашего круга. Никаких дел. Никакой спешки.

Первым делом поговорили о морозе. Будто нам двоим вообще есть до этого дело. Гуйцин заметил, что такой зимы не помнят даже старики. Я согласился и добавил, что русскому человеку мороз привычен, а вот китайскому, должно быть, тяжко. Бао ответил, что китаец терпелив и переживёт любую зиму, потому что знает — за ней непременно придёт весна.

Я, честно говоря, от этого диалога умилился. Формально мы обсуждали погоду, но на самом деле Бао в каждую фразу вкладывал глубокий философский смысл. Ох уж эти азиаты.

Потом беседа перешла на Сунгари. Лёд в этом году встал рано, крепкий, по нему уже ездят обозы. Затем пришла очередь Арининых пирогов. Бао попробовал с капустой, похвалил, взял второй. Потом заговорили о лошадях. Гость видел во дворе казачьих коней, заметил, что они весьма хороши.

В общем, тридцать минут мы потратили на всю эту светскую мутотень. Говорили обо всём и ни о чём. Притом что каждый из нас прекрасно понимал, зачем на самом деле приехал Бао.

Наконец сановник отставил чашку в сторону, посмотрел на меня внимательно и начал уже по существу.

— Знаете, князь, — произнёс он, — я много думал о нашем вчерашнем разговоре. И о том, что случилось на приёме.

Я кивнул с умным видом, даже не стал изображать удивление. Это совсем уж было бы глупо.

— И вот что я решил… — Сановник помолчал немного. — Давайте считать так: всё, что произошло тем вечером, является мелким недоразумением. Всякое бывает. Вы молоды, душа у вас… как это говорят русские… — Гуйцин пожевал губами, изображая, что вспоминает. — Широкая душа? Верно? Да и потом… Всё, что случается между друзьями, не стоит долгой памяти…

Я с трудом сдержал улыбку. Между друзьями, значит. Уже интересно.

— Поэтому я считаю, что должен сдержать слово насчёт одного человека. Приходько. — Губернатор подался вперёд. — На приёме хотел рассказать вам кое-что. Рассказываю сейчас.

Дальше он говорил минут десять, неторопливо, взвешивая каждое слово.

Приходько отрабатывает свой хлеб исправно. Сидел в доме майора тихо, как мышь, и слушал. По словам очкарика, после того как отряд казаков в полном составе отправился служить к князю Арсеньеву, Хондзё двое суток места себе не находил. Выяснял, кто помог. Не верилось майору, что всё это дело рук самого князя без чьей-либо поддержки. Так ничего и не выяснил. От этого злился ещё сильнее. Теперь он пуще прежнего уверен, что за спиной у русского князя стоит кто-то очень важный, с большими возможностями.

Я слушал, вежливо кивал. Хотя, честно говоря, ни черта нового Бао не сообщил. О том, что Хондзё подозревает стороннее участие, мне уже рассказали. Сам Хондзё во время встречи у Ковальского.

Да и потом, Приходько и его доносы интересовали меня сейчас во вторую очередь. Для начала хотелось бы понимать, что чёртов губернатор решил относительно моего предложения и ультиматума насчёт Манью.

— Благодарю, ваше превосходительство, — сказал я, когда Бао закончил. — Это ценные сведения.

— Пустое. — Гуйцин повёл плечом. — Друзья должны помогать друг другу и в том числе делиться информацией. Всегда полезно знать, откуда дует ветер и откуда может прийти шторм.

Бао замолчал. Взял пирог, откусил, принялся жевать. Медленно, обстоятельно.

О меморандуме — по-прежнему ни слова.

В принципе, объяснение этому имелось.

Китаец примчался на лесопилку сразу после письма Еремея. Значит, прежде чем говорить о том, что действительно важно, он, как я и думал, попытается увести бумагу из-под моего носа и забрать её себе. Тогда у меня не останется рычагов давления на Бао. Вот он и тянет. Думаю, сейчас его люди как раз активно изучают сенник.

Ну а раз так, подождём.

Я улыбнулся гостю и налил чаю. Опять. Он поблагодарил кивком.

Разговор снова свернул на пустяки. Бао поинтересовался, как идёт производство. Я рассказал про колонну и про Бессонова, который ночует возле неё, как наседка на яйцах. Губернатор посмеялся. Спросил, когда будет первая большая партия. Я ответил, что скоро. Он кивнул так, будто уже подсчитывал барыши.

Мы как раз обсуждали, сколько вёдер в месяц сможет давать завод, если поставить вторую колонну, когда дверь офиса приоткрылась. В комнату просочился один из тех гвардейцев, что остались мёрзнуть на улице.

Щёки красные, на воротнике иней. Замёрз, бедолага. Ну или активно работал последние полчаса, перекидывая сено руками.

Он пересёк комнату, склонился к губернатору и что-то коротко сказал ему на ухо. Три-четыре слова, не больше.

Бао даже бровью не повёл. Сохранил лицо. Почти. И если бы я в этот момент не наблюдал за ним пристально, наверное, не заметил бы, как на долю секунды физиономия сановника потемнела. Будто туча закрыла солнце. Мгновение — и всё снова вернулось на место. И спокойный взгляд, и вежливая улыбка.

Губернатор качнул головой. Гвардеец выпрямился и вышел.

Ну вот и чудно. Эти бедолаги ожидаемо ничего не нашли, потому что в сеннике ни черта нет. О чём и сообщили хозяину, расстроив того самым гадским образом.

Интересно, что сейчас творится в голове у Бао… Какие там крутятся мысли?

Возница соврал? Князь перепрятал? Князь знает?

— Что-то случилось, мой дорогой друг? — поинтересовался я у сановника елейным голосом, поднимаясь с места.

— Нет, всё замечательно, — так же мило отозвался он. — Мои люди просто немного замёрзли, спрашивали разрешения угоститься горячим чаем.

— А-а-а… — покивал я, сам подошёл к окну, будто просто так, выглянул за шторку. — Ну да, ну да. Холодно нынче. Надеюсь, вы разрешили им.

Гвардеец как раз возвращался к машинам. Путь его лежал мимо навеса, где Ерёма всё так же изображал активную хозяйственную деятельность. Китаец шага не сбавил, только глянул на возницу. Один раз, коротко.

Ерёма выронил щётку в снег.

Ну вот. Похоже, у нашего Еремея теперь проблемы не только со мной. Губернатор пустых донесений не любит. Впрочем, это уже не моя забота. По крайней мере, пока.

Бао допил чай. Аккуратно поставил пиалу на стол, посмотрел на меня.

— Теперь о деле, князь. О вашем предложении.

Ну наконец-то. Бумагу его человек не нашёл, молчать дальше неприлично. Да и уезжать ни с чем — тоже.

— Я подумал, — продолжил Бао. — Ваши условия приемлемы. Все три. Лесопилку куплю через месяц, через своего человека, по цене, которую мы обговорим. Ваши люди, которые пожелают остаться, получат работу и защиту. Госпожа Манью… — Он чуть помедлил. — Меня более не интересует. Женитесь, князь. Желаю вам счастья.

Сказано всё это было спокойно, без каких-то эмоциональных всплесков.

— Благодарю, ваше превосходительство. — Я склонил голову. — Рад, что мы с вами поняли друг друга.

— Друзья всегда должны быть понимающими, — улыбнулся Бао.

— Интересующий вас документ вы получите в день подписания купчей, — напомнил я.

— Разумеется. — Губернатор кивнул. — Так мы и договорились.

Он поднялся.

— Раз уж я покупаю ваш завод, князь, — сказал Гуйцин, натягивая перчатки, — позвольте взглянуть, что именно мне предстоит получить во владение.

Резонно. Кто ж берёт кота в мешке?

Мы вышли из офиса. Двое гвардейцев, дежуривших у дверей, двинулись следом. Как только оказались на улице, к нам присоединились и «замёрзшие». Про горячий чай они почему-то забыли.

Я повёл гостя к цеху, мимо бани и столовой.

И тут заметил Лебедева.

Сергей Петрович стоял на крыльце медчасти. Шапка в руках, пальто нараспашку, из-под него торчал белый халат. Увидев меня, доктор дёрнулся, сделал шаг вперёд, открыл рот. Потом разглядел рядом со мной губернатора со свитой и замер. Принялся делать какие-то знаки. Махал рукой, кивал в сторону медчасти, прижимал ладонь к груди.

Я едва заметно качнул головой. Не сейчас.

Лебедев сник, но с крыльца не ушёл.

У дверей цеха несли караул двое семёновцев. При виде высокого гостя вытянулись, как на смотру, подбородки вверх, ладони по швам. Бао задержал на них взгляд.

— Полковник Юань будет рад узнать, что его вспомогательная команда в таком порядке, — заметил он.

— Передайте полковнику мою признательность, ваше превосходительство, — вежливо ответил я.

— Непременно.

Мы обменялись любезностями, но в высказывании губернатора я уловил один конкретный намёк. Вернее, даже не намёк — интонацию. Во фразе «его вспомогательная команда» сановник сделал акцент именно на слове «его», тем самым напоминая мне, что официально отряд числится за гарнизоном.

Сразу вспомнился Соломон. Люди, записанные по военному ведомству, — это люди, которых военное ведомство однажды может у меня попросить… Ну да, ну да… Бао даже и не скрывает данного факта.

Ладно. Месяц продержимся. А там нас уже здесь не будет.

В цеху было жарко. Локомобиль урчал, по трубам шипел пар. Колонна стояла на своём месте, медная, начищенная до блеска, выше человеческого роста. Возле неё, разумеется, обнаружился Бессонов. С тетрадкой и огрызком карандаша.

Профессор вообще никак не отреагировал на наше появление. Даже головы не повернул. Он был занят делом, и всякие гости его мало колыхали. Химик что-то активно строчил, беззвучно шевеля губами.

Один из гвардейцев губернатора, молодой, любопытный, подошёл к колонне и протянул руку к змеевику. Потрогать. Интересно же.

— Руки убрать, голуба моя! — рявкнул Бессонов, не отрываясь от записей.

Гвардеец отдёрнул конечность с такой скоростью, будто обжёгся. Растерянно оглянулся на начальство.

Бао приподнял бровь. Мол, а не слишком ли вольно тут командует химик?

Я мысленно послал губернатора к чёрту. Как будет владеть производством, тогда пусть и решает, кому что можно, а кому что нельзя. Пока тут один хозяин — князь Арсеньев.

— Семён Андреевич, — позвал я учёного. — Позвольте представить. Его превосходительство генерал-губернатор Бао Гуйцин. Интересуется нашим производством.

Бессонов наконец оторвался от тетрадки, смерил сановника взглядом. Судя по всему, чины профессора волновали гораздо меньше, чем сохранность его обожаемой колонны.

— Интересуется — это хорошо, — заявил он. — Только пусть интересуется на расстоянии. И своим сопровождающим скажет. А то если каждый вот так будет хвататься за нашу милочку, от неё вскорости ничего не останется.

Милочкой, видимо, профессор называл колонну. Ну… Еремей вон тоже с лошадью разговаривает. И ничего.

Следующие четверть часа химик потратил с толком. Он читал губернатору Маньчжурии лекцию. Про ректификацию, про головную и хвостовую фракции, про то, что сивушные масла — это яд, а не вкус. Про воду из скважины, которую берут с самой глубины, потому что на речной получается не продукт, а отрава. Про то, что спешка в этом деле хуже пожара.

Бао слушал внимательно. Не перебивал, кивал в нужных местах. Хотя, уверен, из всей лекции понял от силы треть. Зато под конец задал вопрос, который выдал в нём человека делового:

— А кто, кроме вас, умеет с этим обращаться?

— Никто, — отрезал Бессонов. — Разве что лет через пять кого-нибудь научу. Если его сиятельство не будет дёргать по пустякам.

Бао посмотрел на меня. Я развёл руками. Мол, сами видите, как всё сложно с этими гениями.

— Ценный человек, — сказал Бао, когда мы вышли из цеха. — Он останется на лесопилке?

— Это ему решать, ваше превосходительство.

— Постарайтесь, чтобы решил правильно.

Я в ответ промолчал. Однако беспокойство губернатора вполне понял. На кой чёрт ему производство без человека, который всем здесь заправляет и один во всём понимает?

На обратном пути к машинам снова увидел Лебедева. Доктор перебрался с крыльца медчасти к углу конторы. Стоял, переминался с ноги на ногу, нервно теребил в руках шапку. Лицо красное, глаза несчастные. Подойти ближе из-за губернатора не решался, но и уходить явно не собирался.

Что за чертовщина? У нас случилась какая-то беда?

Но если бы кто-то умирал, Сергей Петрович, при всей его деликатности, уже тащил бы меня за шиворот в медчасть. Значит, пусть подождёт, раз умирающих нет.

У машины губернатор остановился. Шофёр распахнул перед ним дверцу.

— Прощаюсь ненадолго, князь, — сказал Бао. — Надеюсь на скорую встречу. Вы и ваше благополучие теперь для меня первоочередная задача.

— Благодарю, ваше превосходительство, — кивнул я.

Сановник задержал на мне взгляд. Будто хотел добавить что-то ещё. Но не добавил. Коротко поклонился и сел в машину.

Гвардейцы расселись по местам. Моторы фыркнули, оба автомобиля покатили к воротам. Семёновцы на посту развели створки, выпустили гостей и тут же закрыли.

Я постоял, глядя им вслед.

Ну что ж. Партия сыграна. Бумагу губернатор получит через месяц, в день нашей сделки. А до тех пор будет беречь князя Арсеньева как зеницу ока. Потому что мёртвый князь меморандума ему не отдаст.

Внезапно откуда-то сбоку появился Еремей.

— Ваше сиятельство, завтра утром поедем куда? А то думал, может, попросить у вас выходной. Хотел кое-каких знакомых в городе проведать.

Голос у возницы был ровный, спокойный. А вот пальцы, которыми он мял край тулупа, подрагивали. И вряд ли от мороза.

— Не знаю пока, Ерёма, — ответил я добродушно. — Поглядим, как завтрашний день начнётся. Если не будет необходимости выезда, так отдохнёшь.

— Спасибо, ваше сиятельство.

Возница поклонился и, не оглядываясь, ушёл в сторону барака.

Из-за угла конюшни вынырнул Тимоха. Отряхнул с шинели сенную труху, подошёл ко мне.

— Лазил, Павел Саныч, — сообщил он негромко. — Один из тех, что на улице остались. Они поначалу изображали, что замёрзли. Громко так, на весь двор обсуждали, как нынче холодно.

Тимоха помолчал, затем, не удержавшись, усмехнулся.

— Главное, ваше сиятельство, по-русски обсуждали. Чтобы мы, значится, точно поняли. А потом один караулил, а второй весь сенник перерыл. Ушёл ни с чем. Злой.

— Знаю, — кивнул я. — По лицу губернатора видел.

Вахмистр довольно хмыкнул в усы. Хотел, похоже, ещё что-то сказать, но не успел.

Лебедев наконец дождался своего часа. Убедившись, что губернатор выехал за ворота и возвращаться не собирается, доктор рванул ко мне. Запыхавшийся, взъерошенный.

— Павел Александрович… — выдохнул он. — Простите великодушно. Не посмел при губернаторе… Мне бы вас на минутку.

— Сергей Петрович, что за пантомима была в вашем исполнении? — поинтересовался я. — Вы мне полчаса руками махали.

— Я понимаю. Понимаю. — Доктор покосился на Тимоху, потом снова посмотрел на меня. — Только это… Разрешите. Позвольте. Очень прошу. Дело неотложное.

Вот это уже было странно. Сергей Петрович у нас человек тихий, деликатный, лишний раз слова поперёк не скажет.

Мы отошли на пару шагов в сторону. Доктор сунул мне в руку сложенный вчетверо листок.

— Вот, — выдохнул он. — В перевязочной лежало. На столе, под склянкой. Там сверху написано «князю, лично», я и не читал, Павел Александрович, честное слово. Только… Манью уже часа два никто не видел. И мастера Шэня тоже. В мастерской пусто. Склянки пропали, ступки пропали, все их травы — и те пропали. В комнате Шэня ни одной вещички не осталось. Их там и не особо много было, но всё же…

Я развернул листок.

Там аккуратным, ровным почерком была написана всего одна строчка.

«Идите к чёрту, князь».

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.