Компиляция рассказов разных писателей, продолживших тему Дракулы. Добавлено семь новых переводов и раздел «Дополнительные материалы». Второе, дополненное издание.
Авторы проекта: mikle_69, BertranD.
Составление: mikle_69, BertranD, Sansa
Обложка сборника: mikle_69
Всё начинается с жертвы — с укуса в шею. Не думаю, что когда-нибудь его забуду. Не надейся, даже на секунду, что тебе сойдёт это с рук. Другие тоже участвовали, но виноват по большому счёту ты.
Ведь это ты подходишь ко мне, когда я остаюсь одна — девочка на ярмарке гоблинов[1], чьих сокровищ лучше не трогать. Этим вечером мама даёт очередной званый ужин — всё ради меня. Она хочет найти мне идеального супруга. Ей не важно, что я об этом думаю. Никого мои слова не интересуют, и я просто выскальзываю в заднюю дверь. Иду по вечернему городу, мимо вокзала с грустным многоголосьем свистков, и дальше — по мощеным улицам, вдоль которых стоят припозднившиеся торговцы.
— Ищешь чего, красавица? — вопрошают они, кривя губы в фальшивых улыбках. Каждый предлагает мне безделушки для решения проблем, которых у меня нет.
Нервные пальцы сами собой сплетаются у меня на груди, я оборачиваюсь и замечаю тебя. В углу, под газовым фонарём. В твоём голосе сладость, способная свести всех детей Лондона в безымянные могилы.
— Добрый вечер, мисс Люси, — шепчешь ты, и моя кожа гудит в ответ. Я не спрашиваю, откуда ты меня знаешь. Должна бы, и сразу, только вижу в тебе не вопрос, а ответ — возможность сбежать от повседневности, скуки в гостиных, поклонников и будущего, в котором я продам своё имя и свободу за титул.
Жена. Мать. Ничего больше.
Ты притворяешься, что знаешь другой путь. Мгновением позже мы сидим бок о бок на железной скамье в парке, и ты рассказываешь о себе всё. Откуда ты, как приплыл из Европы на корабле, названном в честь матери Персефоны — женщины, познавшей утрату. Я вижу боль потери и в твоих глазах. Кажется, ты понимаешь меня, как никто, словно мы встречались уже тысячу раз, и я склоняюсь к тебе и шепчу о своих тайнах. Я жажду чего-то большего — того, что ты безмолвно мне обещаешь. Может, ты и чужестранец, но говорить с тобой легче, чем с лучшей подругой.
Луна плывёт по небу, ты подаешь мне руку, и мы начинаем танцевать — медленно, как во сне, под музыку, которой никто больше не слышит.
— Не отпускай меня, — говорю я, и ты улыбаешься. Моё желание сбудется, хотя и иначе, чем я думаю.
Дыхание у тебя сладкое, как марципан. Ты обнимаешь меня — одна рука лежит на плече, другая — на талии. Мы так близки, что мне трудно дышать. Просто невозможно. Ни вздохнуть, ни пошевелиться, ни вскрикнуть.
Когда ты заканчиваешь, я возвращаюсь домой. В голове тяжесть, перед глазами плывёт, приём давно закончился, в доме — тишина. В спальне всё кажется чужим: и старые обои с цветочным узором, и туалетный столик с подсвечником и две кровати с балдахином — одна — моя, на другой клубочком свернулась подруга.
— Мина? — спрашиваю я, и голос ломается. Руки у меня красные — от собственной крови. Она уже крепко спит. Я не хочу её будить, даже если б могла рассказать о том, что ты со мной сделал.
Она могла бы предупредить меня.
Могла зашить кресты во все мои корсеты и поить чаем с вербеной, чтобы он потёк по моим жилам, и ты от меня отшатнулся.
Ещё лучше, если бы она взяла за руку меня, а я — Мину, и мы сбежали вместе — за стены этого города, за Карпатские горы — далеко-далеко, куда мужчины не решатся ступить.
Но она сделала по-другому. Ни одна мать не стала бы заниматься подобными глупостями. Её готовили к жизни в реальном мире — нас, наверное, тоже. Не думаю, что стоило ждать чего-то ещё.
(Об отце с его распухшим банковским счётом и грязью под ногтями и говорить нечего. Иногда мужчины страшнее чудовищ).
Мина, милая Мина, свет моих очей. Даже если бы мама не пошла с нами, мы бы всё равно могли сбежать из этого города смерти. Мы всегда этого хотели.
— Сбежим сегодня? — спросила я, когда мы были просто девчонками, не знавшими мира и потому бесстрашными.
— Завтра, — шептала она, и мы смеялись и танцевали в садовом лабиринте, взявшись за руки, с цветами глицинии в волосах.
Многие годы я верила, что это завтра придёт. Вместо него наступает сегодня, утро, когда Мина замечает стальной блеск в моих глазах, нежданную перемену во мне, всё из-за тебя.
И только качает головой.
— Мы больше не дети, Люси, — говорит она. Думаю, это значит, что мы не можем больше мечтать.
На ночь я запираю окно спальни, но это тебя не остановит. Я никогда не приглашала тебя в дом, но теперь ты повсюду. Твоя тень столь же бесплотна и тяжела, как августовский зной.
— Здравствуй, любовь моя, — шепчешь ты во тьме, и твой голос нежен, но достаточно силён, чтобы заглушить трепет моего сердца. Ты не спрашиваешь, чего хочу я. Тебя это не волнует.
В твоих холодных объятиях, я, запрокинув голову, слушаю влетевший в открытое окно печальный свисток поезда, пока пассажиры в красных шелках и серых цилиндрах снуют по вокзалу, уезжая и возвращаясь из мест, где мне не бывать.
— Я могу взять тебя, куда скажешь, — говоришь ты. Твои губы влажно блестят, и мне хочется тебе верить, но я знаю правду, даже если это ничего уже не изменит.
На соседней кровати Мина тонет в чёрных глубинах сна, и когда ты приникаешь губами к моему горлу, я тянусь к ней сквозь мрак, но она могла бы находиться хоть в тысяче миль отсюда.
Мина не такая, как я. Она не стала бы гулять по ночам и слушать твою ложь. Поэтому она спасется. Порядочные девушки вроде неё всегда выживают. Учатся на моих ошибках.
(Даже выводя эти слова, я знаю, что Мина не виновата. Она просто сделала то, чего от неё ждали: отбросила мечты и прежнее имя, выбрала мужа. Есть грехи чернее. Твои грехи).
Я должна кого-нибудь выбрать. Таковы правила.
Мама устраивает новые приёмы в мою честь, и мужчины слетаются в наш дом, словно стервятники, ждут в уголках гостиной. Все они готовы упасть передо мной на колени, как будто это я решаю их судьбу, а не они мою.
— Выберите меня, мисс Люси. — Их голоса отражаются от стен, настигают, где бы я ни спряталась. Никто не замечает, какая я бледная, как запали мои глаза, и что мне, возможно, нужен хороший врач, а не подходящий холостяк.
— Хватит, — хочу сказать я, но они обступают и терзают меня, и тогда я зажмуриваюсь, кружусь и говорю «да» первому, кого вижу.
Он не хуже других. Пожалуй, этот так называемый
Это безопасный выбор. И всё же, едва он надевает кольцо мне на палец, я чувствую себя птицей в золотой клетке. Мои мечты бледнеют — бесплотные, как туман, с которым ты приходишь сюда.
Перед сном я снова закрываю окно, и на сей раз ты не возвращаешься. Тебе нужна новая жертва. Я надеюсь, что теперь мне ничего не грозит, что худшее позади, но пока я сплю, исчезает Мина — уходит на собственную свадьбу-похороны.
Она оставляет записку на туалетном столике.
Следующий вечер проходит, как во сне. Внутри пустота, тело болит, я не слышу ни слов матери о будущей свадьбе, ни бессмысленных обещаний жениха. В саду цветёт вистерия, но аромат тает в воздухе — я не чувствую его, как и всего остального.
После полуночи я выбираюсь из постели и крадусь через комнату. В животе свинцовая тяжесть. Последней спичкой я зажигаю свечи и в сотый раз читаю записку Мины, будто у неё есть иной, тайный смысл. Но нет, три слова неизменны и всё так же пусты. Моё сердце сжимается, тяжёлое, как камень, я смотрю в зеркало и мертвею.
Меня почти нет. Ни там, ни тут. Стон срывается с губ, когда, на моих глазах, отражение покидает меня. Оно поступает не как нормальный двойник, не пропадает сразу. Вместо этого я сижу перед зеркалом с кровоточащим сердцем и смотрю, как оно блёкнет. Часы идут, и я ухожу в небытие, становлюсь серой и прозрачной. К утру я исчезну. Останется только тело. Меня быстро забудут, я превращусь в сноску в чьей-то чужой истории.
На заре, почти растаяв, я снова кричу, на этот раз громче. Где бы ты ни был, ты не слышишь меня, но весь дом просыпается.
— Люси? — Я слышу мамины шаги в коридоре, но не отвечаю ей.
Это не может быть правдой. Я так не умру. Дрожащими руками я поднимаю подсвечник и подношу его к остаткам отражения. Лучше не становится. Ничто меня уже не спасёт.
Свечи падают на пол, огонь бежит по коврику, и я забиваюсь в угол, не в силах вздохнуть. Мама наконец врывается внутрь и кричит, увидев меня, вернее то, во что я превращаюсь. Она баррикадирует дверь и начинает звать на помощь. Тогда появляется худший из них.
Утром я просыпаюсь и вижу мужчину с тяжёлым кожаным саквояжем. Его слова ещё тяжелей — голос разносится по лестнице, серебряной пулей отскакивая от желтоватых обоев.
— Анемия, — произносит он первую из многих лжей и сбрасывает на пол пальто с меховым воротником. — Это поправимо.
Я так и не узнаю его имени, он говорит про меня, около меня, никогда не снисходя
— Она никогда не слушалась, никогда не делала, что должно, — рыдает она в прихожей, а мой жених обнимает её.
— Всё будет хорошо, — говорит он, и я гадаю, для кого именно. Конечно, не для меня, не теперь, когда доктор вводит мне в вены жесткие трубки и зовёт моих бывших поклонников в комнату.
— Уйдите, — шепчу я, но дом леденеет, и никто не слышит моих слов.
Мама покачивается в дверях — по красным щекам бегут слёзы, мужчины прижимают меня к матрасу. Один за другим, по очереди, они расстегивают накрахмаленные рубашки. Капельки пота блестят над губами, когда они закачивают кровь мне в тело, наполняя меня. Переливание, так они говорят. Я назову это иначе.
— Хватит, — прошу я, но лица у них раскрасневшиеся и довольные, мои желания им безразличны.
Как бы то ни было, я в это не верю.
— Если бы она оставалась дома, — говорит мама.
— Если бы она раньше вышла замуж, — говорит лучшая подруга.
— Если бы она была не такой сложной пациенткой, — говорит нездешний доктор.
— Если бы она сказала «да» мне, — говорят все отвергнутые поклонники.
Они ошибаются, должны ошибаться. Их ядовитая кровь в моих венах, но я не прошу прощения ни у мужчин, ни у бога за то, о чём не сожалею. Когда последний вздох срывается с губ, я не ненавижу себя за слишком громкий смех в саду, гостиной или на улицах, за то, что запрокидывала голову и кричала от восторга, рискуя расколоть небо и смутить общество. Я умерла, но не буду сворачиваться в клубочек и тихо плакать в своей гробнице, веря, что затяни я корсет чуть потуже, держись я ровнее, и мама бы мной гордилась.
Я никогда не раскаивалась в том, что ставили мне в вину, не слушала, если говорили, что жизнь — тяжкая ноша, и в мире нет места для глупышек-мечтательниц вроде меня.
Как я уже сказала, ничего подобного я не сделаю, а значит, и говорить об этом не стоит.
Они приходят ночью, когда мой склеп безмолвствует. Может, это один или два человека, а может, все сразу: доктор, которого я не знаю, поклонники, которых отвергла, жених, которого никогда не желала. Ты тоже мог оказаться здесь — бесформенной тенью на заднем плане, проскользнуть сюда с остальными — в руке факел, на лице коварная усмешка.
Вот что я знаю: склеп — моё убежище. Сон в собственном гробу не должен быть так ужасен. Я всегда хотела невозможного. Теперь я труп и желаю одного — чтобы меня оставили в покое. Справедливое требование для мёртвой, но мне не везёт.
Дверь мавзолея скрежещет, и то, что осталось от моего сердца, бьётся быстрее. Наверное, это Мина. Пришла со мной попрощаться. Она единственная, кого я хочу видеть. Её руки достаточно сильны, чтобы сдвинуть могильную плиту и освободить меня.
— Мы всё ещё можем убежать, — шепчу я тьме, но затем грубые голоса просачиваются сквозь камень, и я понимаю, что это не она.
Вот что я ещё знаю: мне не покинуть гроб. В кружевах цвета слоновой кости, в платье для свадебного алтаря, я мирно лежала в нём, совсем не такая, как ты. Я не шла в ночь, не утоляла голод, грызущий моё нутро, — твой сомнительный дар.
Но правда ничего не значит для этих мужчин. Они наживаются на сплетнях и используют свои выдумки, разящие, как шипы дикой розы, против меня. Говорят, я творила ужасные вещи, ведь ты не даёшь мёртвым покоя. Желаешь убедиться, что я выучила урок.
— Нужно помочь мисс Люси, — соглашаются они. Конечно, всё это для моего блага. Чтобы спасти меня от себя самой.
Когда они вспомнят об этом в своих дневниках, то напишут, что смотрели мне в глаза, убивая меня. Напишут, что явились с гирляндами из цветов чеснока и молитвами для упокоения мёртвых.
Это просто ещё одна ложь.
Я не знаю, кто пришёл сюда потому, что они не осмеливаются показаться. Вместо этого обкладывают мою гробницу сеном, запирают склеп и поджигают его — снаружи.
Я уже мертва, но это неважно. Эти мужчины знают, как меня ранить. Огонь ревёт, а они ждут у дверей и слушают крики, пока моя кожа пузырится в гробу, хрупкие кости и слабое сердце превращаются в пепел.
Никогда не думала, что умирать во второй раз так больно.
Сколькими способами можно убить девушку? Полагаю, их слишком много, но конец один. В стране, полной чудовищ, не будут вечно скорбеть по таким, как я.
А ты, пожалуй, эксперт в вопросах вечности. В легендах о тебе не говорится, как ты возвращаешься снова и снова. Легко поверить, что сильный мужчина может восстать из праха, но никто не ждёт, что девушки, которых ты погубил, сделают то же самое. Нам суждено сгинуть. Смерть — наше право по рождению, наша судьба.
Или всё-таки не моя. Что если не только феникс, не только мужчины, подобные тебе, могут подняться с погребального костра? В таком случае меня никто не убил, и я ещё здесь.
Солнце встаёт и снова уходит с небес, что-то творится во тьме склепа. Вспыхивает искра, которой не должно быть, о которой ты и другие мужчины не могли и помыслить. Почерневшая могильная плита падает, раскалывается от удара об пол, и я собираю себя по крупицам — лоскутный ужас, а не девушка. Волосы, как обугленная солома, бесцветный костный мозг — мягкий, но крепче вечности.
Огонь в склепе сжёг мою плоть, и мой страх. Всё, что от меня осталось — мечты об иной, лучшей доле. Я не стану трофеем, сноской или дополнением. Меня не забудут.
Свежая кожа натягивается на треснувших костях, я раскрываю новые губы и испускаю крик, предназначенный лишь тебе. Ты слышишь меня в своём сосновом гробу, мой голос бьёт тебе в уши, как кровь, которой ты жаждешь. На миг ты чувствуешь сожаление, сознавая, что тоже можешь совершить ошибку. Выбрать девушку, которая откажется умирать.
Ты скрываешься в своём замке в горах. Мужчины решают, что это из-за них, но я знаю правду — ты бежишь от меня. Они тоже побегут, когда придёт время. Я не знаю, кто именно посетил мой склеп, а значит, обвиню всех.
Но пока мне хватит тебя. На вокзале я сажусь в вечерний поезд, идущий на восток. Никто из шумных попутчиков меня не замечает. В новом теле я, словно призрак, здесь и не здесь, — призрак, которого можно увидеть, только если он сам того пожелает. Мир не хотел обращать на меня внимания, и теперь я этим пользуюсь.
В пустом купе я закрываю глаза и думаю о тебе. Ты бежишь домой, словно напуганный ребёнок, и мужчины настигают тебя. Их куда больше, но, когда ты оказываешься в их власти, они не знают, что делать. Грубые руки сжимают колы и распятия, пальцы дрожат. Они могут испепелить тебя, но не убьют, и ты возродишься. Впереди новое путешествие по морю, новая мечтательница на ярмарке гоблинов — девочка, не знающая страха.
Не в этот раз. Дыша паром, поезд гремит в горах, везёт меня в твои земли, и я о тебе позабочусь. Позволю девушкам мечтать. Дам им гулять по улицам, не таким уж опасным, если ты не ждёшь в темноте.
Однажды ты узнал мои тайны. Ныне я знаю твои. Далеко — в замке, пропитанном ароматом увядших колокольчиков и сердечной болью, ты восстанешь из праха, и я встречу тебя в своей новой коже, с новыми костями и неизбывной жаждой. Мы будем танцевать — как во сне, на руинах того, что ты уничтожил, под музыку, которой никто больше не услышит.
Одну руку я положу тебе на плечо, другой — вырву твоё сердце, и пообещаю никогда тебя не отпускать.
Лондон оказался именно таким, каким представлял его граф, рассказывая Джонатану Харкеру о своём желании «пройти по многолюдным улицам» и «оказаться среди суеты и спешки человеческой». «Хотя», поправил он себя, ожидая паузы, позволившей ему пересечь забитую транспортом вечернюю Пикадилли, «суеты и спешки могло бы быть и поменьше».
Он видел купленный им дом на другой стороне улицы, но с тем же успехом мог находиться от него на другом конце города. Да, он предпочитал передвигаться незаметно, но для этого потребовалось бы набраться терпения. А он не отличался терпением, даже когда был человеком.
Наконец, его терпение иссякло. Сдвинув дымчатые очки на кончик носа, он уставился в глаза приближающейся лошади.
На родине эффект проявился бы в течении одного удара сердца. Ужас. Паника. Бегство. Лондонская лошадка, однако, перенесла его присутствие почти флегматично.
Затем послание всё же пробилось сквозь городскую патину к конскому мозгу.
«Уже лучше», — подумал он, пройдя невозбранно сквозь образовавшийся хаос. Затем вставил ключ в замочную скважину и вошёл внутрь, не обращая внимания на людские крики и ржание раненых лошадей.
Дом с обстановкой он приобрёл как часть имения мистера Арчибальда Винтер-Саффилда, на тот момент покойного. Это его забавляло.
Его вещи были сложены посреди столовой в задней части дома.
«Столовая?»
Он вздохнул. Заключая договор с судоходной компанией, он распорядился лишь о том, что бы его драгоценные ящики были размещены в доме. Видимо здесь, в этой новой стране, необходимо было быть более конкретным. Их придётся переместить в менее заметное место, но не сейчас: не тогда, когда его зовёт к себе Лондон. Он оставил кожаный чемодан на столе и повернулся, чтобы уйти.
Обходя вокруг стула, место которого занял ящик с землёй, он задел рукавом о пыльный буфет. Сердито ворча, попытался стряхнуть пыль рукой в перчатке, но только сильнее размазал её. Пиджак был новым. Он отослал мерки Питеру Хокинсу, прежде чем отправиться в путь, и к концу путешествия его ждала одежда, достойная английского джентльмена. Это был один из последних заказов, выполненных для него мистером Хокинсом. Один из последних для кого бы то ни было. Старик был полезен, но вынужденная частая переписка открыла ему слишком многое.
Открыв чемодан, он вытащил стопку документов — английские мертвецы обеспечили его не только домом — а так же пачку чистой бумаги, конверты и ручки. Выкладывая их на стол, он напомнил себе как можно скорее закупить чернил. Он не любил оставаться без них: письменные распоряжения позволяли держать определённую дистанцию от тех, кто выполнял его приказы.
Наконец он нашёл одежную щетку и смахнул пыль с рукава. Добившись презентабельного вида, он бросил щетку на стол и поспешил на улицу, внезапно охваченный нетерпеливым желанием попробовать новую жизнь.
«… разделить его жизнь, его изменение, его смерть, и всё, что делает его самим собой.»
Толпа на Пикадилли заставила его удивлённо застыть на вершине лестницы. Толпы, которые он знал по личному опыту, лучше было держать подальше от дома. Когда он понял, что люди не обращают на него внимания, и, по сути, собрались поглазеть на столкновение телег и погибшую лошадь, он спустился на тротуар.
Прокладывая свой путь среди людей, он задумался о своей анонимности. Это был предел его мечтаний — пройти сквозь массу лондонцев незамеченным. Почувствовать жизни окружающих, не возбудив их тревогу. Пройти словно волк среди стада ничего не подозревающих ягнят. Знать, что даже если он объявит о себе, они не поверят. Свобода, которую он уже не надеялся испытать вновь.
Затем мальчик, лет примерно восьми или десяти, освободился от его внушения и подался вперёд, чтобы лучше видеть. Тучный мужчина с недовольным восклицанием отступил в сторону…
Давление человеческой стопы на его ногу значило меньше, чем ничего, но он зашипел из-за следа, который остался на его новой обуви и из-за вторжения в его личное пространство.
Мужчина повернулся на звук, взглянул вниз и румянец исчез с его щёк.
К тому времени как он поднял голову, граф уже успокоился. Он не выдаст себя из-за такого пустяка.
— Вы не поверите, — внезапно сказал мужчина, с определённо не английским акцентом, — но я готов поклясться, что слышал гремучую змею! — он улыбнулся и протянул руку, — Прошу прощения, что наступил вам на ногу, сэр. Позвольте считать мою неуклюжесть поводом для знакомства? Чарли Марч, к вашим услугам.
Необычность ситуации заставила его принять протянутую руку:
— Я … — он задумался на мгновение. Следует ли ему поддерживать личность, которая шла в комплекте с домом? Нет. Имя графа де Виль ничего не значит; он не предаст свой род так легко. Выпрямившись в полный рост, он начал снова:
— Я Дракула. Граф Дракула.
Улыбка собеседника стала шире:
— Граф? Божечки. Вы не из этих краёв, верно?
— Нет, я совсем недавно приехал.
— С континента? Это сразу заметно. Ваш акцент, знаете ли. Такой старосветский и изысканный. Румыния?
Граф моргнул и даже отшатнулся, прежде чем восстановил самообладание.
Чарли рассмеялся:
— Я вёл дела с одним парнем из Румынии в прошлом году. Он у меня купил немного племенного скота. Прекрасные манеры у вашего народа, просто прекрасные.
— Спасибо, — это единственное, что он смог выдавить.
— Я тоже не отсюда, — продолжил толстяк, не дав собеседнику даже шанса на ответ, — Я американец. Расширяюсь вот на запад, фирма «Дабл Ч» — мою благоверную тоже Чарли, то есть Шарлоттой кличут, знаете ли. Это из-за неё мы приехали в Англию. Она устала сорить деньгами в Нью-Йорке и решила потратить немного в Лондоне, — его взгляд скользнул вверх-вниз и застыл, — Чёртовски здоровенный бриллиант застрял в вашем галстуке, если вы не против, что я так говорю.
— Он хранится в моей семье с давних пор. — Он снял его с пальца одного турка… после того как отрубил этот палец.
— Ну, нет ничего лучше старых денег, как я всегда говорю, — улыбка Марча стала ещё шире, — Кроме новых денег. У вас нет планов на этот вечер, граф?
— Планов? — Он и припомнить не мог, когда в последнее время был настолько растерян. Фактически, он и припомнить не мог, чтобы когда-либо был настолько растерян. — Нет.
— В таком случае я хотел бы скомпенсировать то, что столь невежливо отдавил вам ногу. Я направляюсь к другу на некое суаре, — Марч с намёком приопустил веки, — Ну, знаете, такого рода вечер, куда приходят без супруги. О, вам не стоит беспокоиться о компании, — добавил он поспешно, — они вашей породы, — он пододвинулся поближе и понизил голос, — Придёт Его Королевское Высочество. Вы знаете, принц Уэльский.
Граф задумался ненадолго, прежде чем отклонить самое своеобразное приглашение, какое он когда-либо получал. Придёт Принц Уэльский. Принц Уэльский. Люди его породы.
— Я с удовольствием приду на эту вечеринку в качестве вашего гостя, — ответил он. И улыбнулся.
— Чёрт, ну и зубы у вас.
— Спасибо. Это… фамильная черта.
Вечеринка проводилась в доме на площади Сент-Джеймс. Хотя до его собственного прибежища в Лондоне можно было дойти пешком всего за несколько минут, здания здесь были значительно больше, а их обитатели были либо весьма знатны, либо весьма богаты В редких случаях и то и другое сразу. Именно в таком районе он заслуживал жить по праву рождения и силы, но к сожалению, здесь он не смог бы сохранить свою тайну. Многолетний опыт научил его, что богачи равно с бедняками жаждут сплетен, зато странный феномен появившегося в Англии среднего класса (тщательно изученный, прежде чем покинуть родину), обращает своё внимание лишь на бизнес, а не на личную жизнь соседей.
Он поднялся вслед за Чарли Марчем по ступенькам и остановился у двери, гадая, позволит ли ему подобное приглашение переступить порог.
Марч сделал два шага в фойе и обернулся со своей вечной улыбкой:
— Ну же, входите, граф. Не стоит ждать особого приглашения.
— Нет, разумеется, нет.
Он присоединился к американцу и передал на попечение лакея в ливрее свои пальто и шляпу с перчатками.
— Наверное, вы захотите встретиться с Его Высочеством в первую очередь?
— Полагаю, мне стоит незамедлительно отдать дань уважения принцу.
— «Незамедлительно отдать дань уважения,» — повторил Марч, качая головой, — как я говорил, у вас очаровательные манеры. Где Его Высочество? — спросил он у лакея.
— Зелёная гостиная, сэр.
— Ну конечно же, вечер ещё только начинается. Мне следовало бы знать. Ну что ж, — он взял графа за руку, чтобы повернуть его к лестнице, — Да, не много же мяса наросло на этих костях. А вот я считаю, что некоторая плотность показывает место, которое мужчина занимает в мире.
— Воистину.
Он уставился на мясистые пальцы, обхватившие его руку чуть выше локтя, слишком ошарашенный проявленной наглостью, чтобы прийти в ярость.
По счастью, он освободился прежде, чем пришёл в себя. Было бы верхом бестактности, будучи гостем в чужом доме, убить другого гостя.
Из открытой на широкую лестничную площадку двери изливались голоса мужчин… и женщин? Он запнулся. Он не останется анонимным в этой толпе. Его представят, от него будут ожидать участия в дискуссии. С нетерпением ожидая возможности протестировать способность оставаться незамеченным среди живых, он, как ни странно, обнаружил, что почти напуган. Прошло очень, очень много времени с тех пор как он участвовал в подобной вечеринке, и ему было бы намного проще, не будь здесь женщин.
Он всегда имел слабость — нет, скорее симпатию, потому что он не признавал слабостей — к хорошеньким личикам.
— Проблема, граф?
Марч замер в дверях, поджидая его.
С другой стороны, если этот человек вращается среди властных кругов Лондона, и они не замечают, что он из себя представляет…
— Нет, вовсе нет, мистер Марч. Ведите меня.
«Зелёной» гостиную назвали по цвету парчовых обоев, которыми были покрыты её стены. Зелень была бы подавляющей, не будь она, в свою очередь скрыта за дюжиной картин. Некоторые удивительно хороши; большинство совершенно невразумительно. Все картины в поразительно уродливых рамках. Обивка мебели выполнена в различных оттенках зелёного в сочетании с золотыми и кремовыми узорами. Ковёр под ногами выткан зелёными, словно кочаны капусты, розами. Всё, что только можно, покрыто позолотой. Усилием воли он подавил дрожь внезапно нахлынувшей тоски по голому камню и массивной мебели из тёмного дуба в родном доме.
Небольшие компании людей распределились по всей комнате, но его взгляд немедленно приковали пара диванов, на которых переговаривались примерно полудюжина красивых женщин. Плечи цвета сливок, обнажённые руки, шелка и атлас нарядов, туго затянутые корсетом невероятно крошечные талии… как там говорилось в газетах о женщинах, которые вращаются в обществе принца? Ах да: «флотилия белых лебедей, чьи длинные шеи увенчивают усыпанные изысканными драгоценностями головы». Читая, он счёл это причудливой метафорой, но теперь, увидев их, он понял, насколько полным и точным было это описание.
— Мы познакомим вас с дамами позже, — пробормотал Марч, прокладывая путь через середину комнаты. — Его Высочество стоит у окна.
Граф последовал за ним, несмотря на то, что сам бы предпочёл маршрут понезаметнее и поближе к стенам. Он мельком взглянул на дам. Большинство настолько демонстративно уставилась в сторону, что наверняка рассматривали его мгновением прежде, но одна из них встретилась с ним взглядом. Её глаза широко распахнулись, губы приоткрылись, но она не отвела глаз. Он видел, как бьётся вена под нежной кожей её горла.
«Позже», — пообещал он, и двинулся дальше.
— Ваше Королевское Высочество, позвольте представить моего нового знакомого, графа Дракулу.
Он определил, который из плотных усатых мужчин, курящих сигары у открытого окна — Эдвард, принц Уэльский, прежде чем Марч сказал слово. Не по газетным фотографиям — ему сложно было увидеть жизнь за плоским изображением из чёрных и серых точек — по ощутимой ауре власти. Подобное тянется к подобному. Сила признала силу. Если статьи под фотографиями были правдой, принц не обладал особой политической мощью, однако явно сознавал себя в членом касты королей.
Он поклонился старомодным способом — оставив спину прямой и щёлкнув каблуками:
— Знакомство с вами большая честь для меня, Ваше Высочество.
Тяжёлые веки принца слегка дрогнули:
— Граф Дракула? Звучит знакомо. Откуда вы родом?
— С Карпат, Ваше Высочество, — ответил он по-немецки. Его опасения по поводу иностранного акцента оказались беспочвенными. Эдвард говорил скорее как немецкий принц, чем как английский, — Мы правили там много веков, с тех пор, как прогнали турок. Правили, когда сбросили ярмо венгров. Возглавляли армии в каждой войне. Но … — он вздохнул и развёл руками. — … времена сражений миновали, и слава моей великой расы превратилась в историю, которую уже рассказали.
— Отлично сказано, сэр! — воскликнул принц на том же языке, — Уверен, что слышал ваше имя, но боюсь, знаю ваши земли не очень хорошо — не настолько близко знаком, как с большей частью Европы, — он улыбнулся и добавил: — Как состою в родстве с большей частью Европы. Если вы холосты, Дракула, к сожалению, у меня не осталось свободных сестёр.
Собравшиеся рассмеялись одновременно с принцем, хотя граф заметил, что некоторые из них — в том числе и Марч — не понимали по-немецки.
— Я не женат сейчас, ваше высочество, хотя и был в прошлом.
— Смерть отнимает так много, — торжественно согласился Эдвард.
Граф снова поклонился:
— Глубокие соболезнования в связи со смертью старшего сына, Ваше Высочество.
В последней связке газет, что он получил, была статья о том, что герцог Кларенс неожиданно умер от пневмонии в начале 1892 года. По убеждению графа, смерть и должна быть неожиданной, но он умел говорить другим то, что они считали правильным, если это способствовало достижению его целей.
— Это было трудное время, — признался Эдвард, — И рана до сих пор кровоточит. Я бы отдал свою жизнь за него.
Он уставился на свою сигару.
Граф смаковал молчание с терпением хищника, пока все, кроме них с принцем, не начали смущённо переминаться на месте.
— Рассказать, как я познакомился с графом, Ваше Высочество? — внезапно спросил Марч, — В жестокой аварии на Пикадилли.
— Жестокой аварии? — принц поднял взгляд и вновь перешёл на английский, — Вы попали в аварию?
— Нет, сэр.
— Или граф?
— Нет, сэр, никоим образом. Но мы оба видели её, не так ли, граф?
Американец явно забавлял принца, поэтому, хотя графу до смерти хотелось поставить того на его место, он сказал лишь:
— Да.
— И вы сочли эту аварию хорошим поводом для знакомства с карпатским князем? — спросил Эдвард, улыбаясь.
Если бы у Марча был хвост, он бы им завилял; настолько явно он был доволен тем, что развеселил принца Уэльского:
— Да, сэр. Мало что может свести людей вместе так, как бедствие. Не правда ли, граф?
— Правда, — не мог не согласиться он.
Он был в свою очередь представлен лорду Натану Ротшильду, сэру Эрнесту Касселю и сэру Томасу Липтону — текущим фаворитам принца Эдуарда — и вознёс безмолвную хвалу английским газетам и журналам, предоставившим ему достаточно сведений об этих людях, чтобы поддержать разговор.
Он с интересом вслушивался в обсуждение греко-турецкой войны, когда почувствовал пристальное внимание мистера Марча. Обернувшись к американцу, он поймал его взгляд своим:
— Да?
Марч моргнул, и граф не мог не подумать, что даже лошади на Пиккадилли потребовалось меньше времени, чтобы признать опасность. Не то, что бы Марч был глуп — казалось, старые страхи были забыты в его новой земле.
— Просто интересуюсь вашими очками, граф. Почему вы носите затемнённые линзы внутри дома?
Поскольку принц тоже заинтересовался, он объяснил:
— Мои глаза очень чувствительны к свету, и я не привык к настолько яркому освещению комнат, — он указал на газовые лампы, — оно меня восхищает.
Принц Эдвард просиял:
— Вы найдёте Англию на передовом крае науки и техники. Это … — он повторил жест графа, оставив дымный след от сигары, — ничто. Совсем скоро мы увидим, как электричество займёт место газа, легковые автомобили вытеснят лошадей, а актёров и актрис … — самая красивая из женщин, сидящих в комнате, ответила на его улыбку, — заменят изображения на экране. Я сам видел эти картины — видел, как они движутся — прямо здесь в Лондоне. Британская империя возглавит путь в новое столетие!
Те, кто стоял достаточно близко, чтобы услышать, зааплодировали. Марч выкрикнул восторженное: «ура!».
Граф поклонился в третий раз:
— Именно за этим я и приехал в Лондон, Ваше Высочество: чтобы войти в новый век.
— Карошо.
У локтя принца материализовался лакей с подносом наполненных бокалов.
— Попробуйте бургундское, это очень карошее вино.
Граф принял решение не признаваться, что не пьёт вина. Для того чтобы оставаться неузнанным, он должен увидеть, как это делают другие.
— Благодарю вас, Ваше Высочество.
Помогло то, что бургундское было насыщенно тёмно-красным. Хотя он и не пил его по настоящему, но по достоинству оценил цвет.
Часы на каминной полке пробили девять. Эдвард направился в комнату для игры в карты, жестом пригласив за собой графа:
— Вы осмотрели большую часть моего Лондона? — спросил он.
— Пока что нет, Ваше Высочество. Хотя я был в зоопарке всего несколько дней назад.
— В зоопарке? Сам я никогда там не был. Животных я больше всего люблю рассматривать через прицел, — он изобразил, будто целится из винтовки и его люди, идущие по двое за ним по коридору, снова расхохотались.
— А ещё он предпочтёт наблюдать за хорошей скачкой, чем править самому, не так ли, Ваше Высочество? — Марч подался вперёд, и выглянул из-за плеча Эдварда, вклинившись между двумя принцами, — Двадцать восемь встреч в прошлом году. Я слышал ещё о трёх посещениях палаты лордов.
Принц Уэльский застыл на месте. Прежде чем он смог выдавить хоть слово, граф обернулся и пронзил Марча взглядом поверх очков.
— Весьма неразумно, — медленно произнёс он, — повторять всё, что слышишь. К его удивлению, Марч улыбнулся:
— Я бы не повторил такое вне этой компании.
— Не стоит, — посоветовал Эдвард.
— Ещё бы, — согласился Марч, — Кстати, граф, у вас глаза красные. Моя благоверная пользуется какими-то каплями. Я мог бы узнать какими, если пожелаете.
Слишком ошарашенный, чтобы разозлиться, граф покачал головой:
— Нет, спасибо.
Одобрительно пробормотав: «Великолепные манеры», Марч обогнал их, чтобы придержать перед принцем дверь картёжного салона.
— Он груб, как и многие американцы, — доверительно пояснил Эдвард на нижненемецком, когда они вошли. — Но его сердце карошо и, что существеннее, его бумажник глубок.
— Только ради вас, Ваше Высочество…
Играли в бридж: принц Эдвард страстно увлекался этой игрой. Два часа наблюдая за тем, как принц перекладывает раскрашенные карты, граф так и не ощутил, в чём привлекательность этого времяпрепровождения.
Сразу после полуночи принц отдал своё место за столом сэру Томасу.
— Приятно было познакомиться с вами, граф Дракула. Надеюсь увидеть вас снова.
— Увидите, Ваше Высочество.
Оказавшись в плену красного взгляда, принц облизнул полные губы и тяжело сглотнул.
Граф в последний раз поклонился и отступил назад, ослабляя свою хватку.
Тяжело дыша, Эдвард поспешил прочь из комнаты, к общему залу и смеху женщин.
Граф повернулся к столу:
— Если вы меня извините, господа, теперь, когда Его Высочество взял перерыв, я последую его примеру. Уверен, что увижу всех вас снова.
В фойе, чисто ради удовольствия наблюдать, как ужас стирает краски с лица лакея, он намеренно прикоснулся его руки своей, забирая перчатки.
Он почти вышел за дверь.
— Эй, граф! Подождите, я пойду с вами, — Марч вывалился на ступеньки, едва он перешагнул порог в ночь, — Это не слишком далеко отсюда? Сентябрь намного теплее в помещении. Куда вы направляетесь?
— К Темзе.
— К борделям Саутворка? — лукаво спросил американец.
— Бордели? — ему потребовалось время, чтобы понять, — Нет, я не буду пересекать реку.
— Просто погуляете по берегу? Посчитайте и меня.
Несколько минут они шли в благословенной тишине по Пэлл-Мэлл, затем спустились на Кокспер-стрит.
— Вы понравились Его Высочеству, граф; у меня глаз намётан. Есть у вас такое реальное присутствие в комнате, знаете ли.
— Груз истории, мистер Марч.
— Чего-чего?
Он заметил, как крыса подглядывает за ним из тени, и улыбнулся крысам и теням посреди богатства и изобилия:
— Вам и не требуется понимать.
Снова воцарилась тишина, и длилась до тех пор, пока они не достигли берега реки.
— Кажется, вы неплохо провели этот вечер, граф, — Марч облокотился на металлические перила набережной, — Разве я не говорил, что они люди вашей породы?
— Да.
Небольшой кусок пористого камня вывалился из насыпи и упал в воду.
— Хотите пойти куда-нибудь перекусить?
— В этом нет необходимости, — он снял очки и осторожно положил их во внутренний карман, — Здесь и так хорошо.
Тело съехало с насыпи и почти бесшумно исчезло под тёмной водой. Граф коснулся рта тыльной стороной ладони и поморщился, заметив тёмный мазок на перчатке. Эта пара была его любимой; их следует вымыть.
Он повернулся было к дому, но вдруг замер на месте.
Зачем спешить?
Ночь уже вступила в свои права, но до утра ещё оставалось несколько часов.
Он шёл вдоль берега реки к далёкому шуму голосов и улыбался. Покойный Чарли Марч ошибся. Принц и его компания были людьми не вполне его породы… …пока что.
Кэрри провела на улицах Лондона один день и одну ночь — достаточно долго, чтобы выяснить, что попасться полиции не самая худшая участь. Хотя и не слишком хорошая. Слухи об условиях содержания бездомных детей заставляли её рисковать, пытаясь остаться на свободе.
Огромная телега, запряжённая двумя взмыленными лошадьми, промчалась мимо и едва не сбила её с ног. Крепко сжав руку шатающегося от усталости девятилетнего Кристофера, она двигалась сквозь жирный от угольной сажи лондонский туман. Миллионы незнакомцев вокруг куда-то спешили под несмолкаемый гомон городской суеты.
— Где мы будем сегодня ночевать? — безнадёжно спросил братишка. Прошлую ночь они почти не спали, прижавшись к опоре железнодорожного моста; но вчера хотя бы не шёл дождь. А ещё, когда Крис отошёл в сторонку на зов природы, несколько мальчишек постарше отобрали у него ботинки.
Скитания привели их в Сохо, где они привлекли к себе нежелательное внимание. Кэрри казалось, что пара грубого вида парней уже следит за ними.
Ей была нужна помощь, но ничто поблизости не выглядело многообещающим. Она свернула с тротуара и поднялась по каменным ступеням к входной двери здания из серого камня. Дом был узким, не слишком старым и не слишком новым, зажатым с обеих сторон соседними зданиями. Будь у Кэрри время задуматься, она бы поняла, что выбрала этот дом за витающую вокруг него ауру тишины и порядочности, так непохожую на огни и шум по соседству.
Бобби в форменном шлеме пока равнодушно скользил взглядом по неприкаянным детям на противоположной стороне улицы, но в любой момент мог передумать. Тут была не самая худшая часть Лондона, ещё не настоящие трущобы, однако кое-где в закоулках валялись мертвецки пьяные или просто мёртвые тела.
Кэрри быстро поднялась по ступенькам к входной двери, а её брат сполз к фундаменту, мгновенно скрывшись от взглядов с улицы. Взглянув на Кристофера с высоких ступеней, Кэрри заметила, что он что-то делает с одним из подвальных окон.
Кэрри потянула за цепочку дверного звонка, услышала звон и с тревогой поняла, что приняла за освещение дома отражение в стекле. На окнах висели занавески, но сам дом выглядел необитаемым.
— Не хотят пускать? — Один из преследовавших её парней остановился у подножия лестницы и улыбнулся; второй с довольным видом встал рядом с ним.
— Я знаю место, где тебе будут рады, дорогуша, — сказал второй. Он был старше и выглядел грубее. — Там живут хорошие девушки.
Повернувшись к ним спиной, Кэрри снова позвонила, пытаясь сохранить уверенный и респектабельный вид.
— Меня зовут Винсент, — раздался низкий голос из-за спины, — и если тебе нужен друг, дорогуша, или помощь…
Кэрри задержала дыхание, услышав шум в темноте дома, и с облегчением выдохнула, когда брат открыл дверь изнутри. Она тут же вошла внутрь и захлопнула за собой дверь, представляя, как эта парочка разочарованно отворачивается и уходит.
Внутри было так тёмно, что она едва видела бледное лицо Кристофера на расстоянии вытянутой руки, но, по крайней мере, они больше не мокли под дождём.
— Как ты попал внутрь? — свирепым шёпотом спросила она. — Чей это дом?
— Защёлка на подвальном окне сломана, — шепнул он в ответ, а затем продолжил нормальным тоном: — Там ужасно тёмно; я ушиб лодыжку, пока искал лестницу.
Кэрри мимоходом порадовалась, что они с братом никогда не боялись темноты. Её глаза уже привыкли к мраку; света, проникавшего с улицы через занавески, было достаточно, чтобы рассмотреть, что в прихожей почти нет мебели и она заканчивается широкой аркой. Очевиднее некуда, дом оказался пустым.
— Давай проверим газ, — прошептала она. Крис нашарил несколько спичек в ящике гардероба. Приподнявшись на цыпочки, Кэрри зажгла настенную газовую лампу.
— Есть здесь кто-нибудь? — осмелев, позвала она. Никто не ответил. В шкафу нашлось несколько коротких свечей, и вскоре, со светом в руках, они отправились исследовать дом.
Старое зеркало в пыльной передней всё ещё держалось на стене рядом с вешалкой для шляп и полкой. Из холла на верхний этаж вела деревянная лестница с резными, претендующими на элегантность перилами. Было так тихо, что даже мышь не скреблась. В столовой оказалось пусто. Как и на кухне, где не было ничего, кроме большой чёрной печи и раковины, чья новая металлическая труба обещала проточную воду. Рядом с дверью в подвал, которую Крис в спешке оставил открытой, находился туалет. Кухонное окно выходило на задний двор, скрытый пеленою ночного дождя.
Кэрри была готова исследовать верхний этаж, но Кристофер настоял на том, чтобы сначала спуститься в подвал и посмотреть, обо что он ударился. Виновником оказался дешёвый ящик, не достаточно широкий и длинный, чтобы быть гробом, в котором лежало несколько поленьев. Помимо ящика погреб — влажные кирпичные стены; частично бетонный, частично земляной пол — был пуст, как и остальной дом.
Дети отправились наверх. Высоко подняв свечу, чей огонёк отбрасывал танцующие тени, Кэрри вернулась в переднюю и поднялась по резной деревянной лестнице. Две скудно обставленные, заброшенные спальни. Задние окна глядели в темноту, передние — на улицу, на боковых стенах окон не было, поскольку они граничили с домами соседей.
В дальнем углу коридора поднималась к люку в потолке узкая крутая лесенка, выкрашенная в белый цвет.
— Что там? — спросила она вслух.
— Чердак, конечно, что ж ещё?
Даже недолгое пребывание на улице сказалось на произношении Кристофера, которым некогда гордился их учитель-канадец.
Кэрри заметила свежие следы на тонком слое пыли и сажи, скопившемся на белых ступеньках. Отпечатки мужских каблуков. Один набор следов, ведущих вниз.
Люк подался легко. Помещение сверху оказалось скорее мансардой, чем чердаком; возможно, когда-то здесь обитала прислуга. Пол казался надёжным, стропил не видно, всё вокруг затянуто пылью и паутиной. Угловое окно мансарды было плотно заперто изнутри; сквозь омытые дождём широкие стёкла виднелся холмистый ряд шиферных крыш с дымоходами и купол Святого Павла, возвышающийся в миле к востоку.
Около одной из стен стоял старый шкаф с висящей внутри одеждой. Но самым интересным предметом на чердаке был большущий, немного потрепанный из-за долгого использования или путешествий, деревянный ящик у северной стены.
Крис сказал, что ящик похож на гроб, но Кэрри возразила, что для гроба бедняка он слишком крепок и недостаточно элегантен для гроба богача.
У ящика были две прочные верёвочные ручки по бокам и простая, плотно подогнанная деревянная крышка.
Кристофер подошёл поближе и попробовал открыть. К их удивлению, крышка легко откатилась назад.
— Смотри, сестренка!
— Тут полно земли, — Кэрри почему-то ощутила смутное разочарование. Вообще-то земли в ящике было лишь до половины, а аккуратные стыки досок, как ни странно, были просмолены изнутри, словно ящик пытались сделать водонепроницаемым. Конечно, это мешало просыпаться почве. Но зачем?
Земля была сухой. Кэрри просеяла горстку сквозь пальцы и ощутила затхлый, с оттенком незнакомой пряности аромат.
Кристофер ушёл, так тихо ступая босыми ступнями, что Кэрри не поняла, что его нет, пока не услышала, что он зовёт её вниз. Она закрыла ящик и осторожно опустила крышку люка на место.
Брат зажёг газовую лампу на кухне и нашёл в кладовой несколько банок сардин. Вскоре они вспомнили о растопке в подвале и о дровяной кухонной плите.
Сардины кончились быстро. Брат с сестрой не наелись, но, по крайней мере спрятались от дождя.
Они легли спать, заперев двери и завернувшись в пыльный коврик на полу кухни, куда доходило тепло от плиты. Начинался октябрь, и в доме было холодно.
***
На следующий день после дождя они вышли на улицы Лондона, пытаясь заработать немного денег и не попасть в беду. Получалось не очень хорошо. Соседи обратили на них внимание, и отнюдь не дружелюбное. Как и бобби, расхаживающий по улице.
Радовало то, что на буфете, будто его кто-то специально там оставил, они нашли ключ, подходящий к замкам обоих дверей.
Винсент до сих пор следил за ними, по крайней мере, за Кэрри. Одна из соседок как бы невзначай бросила девушке: «Не вижу ваших родителей». Кэрри молча улыбнулась и поспешила внутрь дома, чтобы поделиться с Кристофером украденной из магазина горсткой печенья.
Вскоре после заката неприятности приобрели угрожающий характер. Дождь закончился, люди вышли на улицу и заинтересовались чужими делами. Один из соседей начал, подтянулся другой, а затем и полицейский с усами как у моржа услышал голоса и решил, что обязан поучаствовать.
На некотором расстоянии от толпы держался противный Винсент, предлагавший взять Кэрри под свою защиту. От некоторых его комментариев про её тело лицо девушки пылало от унижения и гнева.
Винсент подставил ногу, чтобы Кэрри не смогла захлопнуть перед ним дверь. Когда подошёл бобби, он убрал ногу, но Кэрри не посмела закрыть дверь перед лицом полицейского.
— Как тебя зовут, девочка? — без обиняков спросил полисмен.
— Кэрри. Кэрри Мартин. Это мой брат Крис.
— Где хозяйка дома? — потребовал самый смелый сосед, прервав драматическую паузу.
Кэрри признала печальную правду, что её мать умерла.
— Тогда где твой отец? — вмешался другой сосед.
Детей оттеснили назад почти к самой лестнице.
— Он очень занят. Он не любит, когда его беспокоят.
Каким-то образом в доме оказалось уже трое или четверо человек. Сумеречного освещения хватало, чтобы разглядеть скудость обстановки и ветхость их когда-то вполне респектабельной одежды.
— Кажется, горничная сегодня не приходила, — пошутил кто-то.
— И у дворецкого тоже выходной, — подхватил другой сосед.
— Так, говорите, ваш отец здесь, мисс? — Полисмен говорил медленно и величественно, тоном заботливого дядюшки. — Я хотел бы поговорить с ним, если можно.
— Он не любит, когда его беспокоят, — Кэрри чувствовала, что её голос вот-вот сорвется на детский писк. Ненадолго, всего на пару часов, она поверила, что они смогут выжить. Но сейчас…
— Где он?
— Наверху. Но…
— Так он спит?
— Д-д-да.
— Сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
— А мне так не кажется! Видишь ли, девочка, если мне не предоставят доказательств того, что вы находитесь здесь под надлежащей опекой, вас обоих обвинят в бродяжничестве.
Испуганная Кэрри схватила брата за плечо и попыталась возразить, но её всё время перебивали. Люди говорили одновременно, обвиняя и требуя…
Внезапно голоса смолкли. Взгляды, ранее устремленные на Кэрри, поднялись поверх её головы, а лестница позади неё заскрипела под тяжёлыми шагами.
Она обернулась и увидела высокого, отлично сложенного и хорошо одетого мужчину, неторопливыми шагами идущего по ступеням. Совершенно спокойно, словно джентльмен в собственном доме, который каждый день спускается по этой лестнице. Аккуратно подстриженные тёмные волосы были тронуты сединой на висках, а нос с горбинкой придавал ему решительный вид. Он как раз поправил манжеты, будто только что надел пальто, и удивлённо нахмурился при виде собрания перед собой.
Кэрри не видела его никогда в жизни; как и Кристофер, судя по удивлению на его лице.
Скользнув взглядом по толпе в прихожей, мужчина заговорил низким, но властным, как и его внешность, голосом со странным акцентом:
— Что означает это вторжение? Офицер? Кэрри, чего хотят эти люди?
Кэрри утратила дар речи. Мужчина встал рядом с ней и по-отечески приобнял.
— Мистер Мартин? — На широком лице бобби отразилось смятение. Он отступил на полшага к двери, к которой уже быстро двигались разочарованные зеваки.
— Да. У вас официальное дело ко мне, офицер?
Винсент исчез.
Полицейский оправился от удара и напустил было на себя официальный, хотя и немного растерянный вид, но вскоре сдался перед холодным высокомерным взглядом. Несколько ударов сердца спустя за последним из незваных гостей захлопнулась дверь.
Таинственный незнакомец постоял у входа, заложив за спину бледные, сильные руки с заострёнными ногтями. Затем он потянулся к вешалке для шляп и снял с неё цилиндр, которого, Кэрри могла бы жизнью поклясться, раньше там не было. Впрочем, она почти не смотрела. А потом он повернулся к ним с непринужденной улыбкой на сжатых губах:
— Как я понимаю, ты хозяйка дома? Единственная, кого я могу встретить в этом здании?
Дети уставились на него.
— Мне не следовало бы подслушивать, — мягким тоном заметил он, — но мой сон был прерван разговором, который я находил всё более и более интересным.
Иностранный акцент усилился; впрочем в Сохо акценты всех видов не были чем-то необычным.
— Да, сэр, — Кэрри продолжала обнимать брата. — Да, сэр… то есть, сейчас здесь нет другой… э… хозяйки — ни женщины, ни девушки.
— Хорошо. Полагаю, знакомиться излишне, поскольку вы уже представили меня остальным. Я стал мистером Мартином, им и останусь. В присутствии других людей, вы, Кэрри, и вы, молодой сэр, будете звать меня отцом. Наше совместное проживание может продлиться ещё несколько дней. Я не собираюсь вас усыновлять, но мы заключим взаимно выгодный временный договор. Счастливая, дружная семья, да, это лицо, которое мы покажем миру. Если понадобится показать лицо. Ах да, вы любезно оставите мне верхние этажи дома — и если кто-нибудь спросит, это действительно мой дом, оплаченный монетами королевства. Оформлен на имя мистера де Виля.
— Да, сэр, — подтвердила Кэрри, толкнув локтем брата, чтобы он повторил.
— А теперь, дети мои…
Мистер Мартин, или де Виль, надел шляпу и лёгким движением поправил её двумя бледными пальцами. Кэрри заметила, что он проигнорировал старое зеркало на стене рядом со вешалкой. И она понимала, почему… или ей так показалось — ведь в зеркале отражался только цилиндр, сделавший аккуратное полусальто и зависший в воздухе, а затем исчезнувший, будто его отражение растворилось вместе с таинственным незнакомцем.
— Я ухожу. Советую как можно крепче запереться на ночь. Не ждите меня до завтрашнего вечера. Приятных снов…
На пороге он задержался, нахмурившись:
— Вы выглядите голодными и плохо одетыми, что я нахожу неприятным и вызывающим любопытство соседей. Держите, — белые пальцы сделали расчетливый бросок и в воздухе сверкнула блестящая золотая монета. Кристофер поймал её на лёту.
***
Этой ночью брат и сестра спали с полными животами, набрав еды в ближайшей пекарне «Воздушный хлеб». В лавке старьевщика Кэрри купила почти новое платье и пару подушек; без кроватей и стульев жить в доме было не слишком удобно. А Кристофер подобрал себе пару ботинок по ноге. Ночевали они всё так же на кухонном полу.
***
— Интересно, где он спал, — сказал Крис на следующий день, поднимаясь из гостиной наверх. Мужчина говорил, что не вернётся до заката, поэтому дети решили, что причинят никакого вреда, если в полдень нарушат приказ держаться внизу и удовлетворят своё любопытство.
Обе спальни, как и прежде, были пусты, а в пыли на полу виднелись только их собственные следы: пара обутых и пара босых ног.
— И как он попал в дом? — добавила Кэрри. — Он не проходил мимо нас.
— Ты же не думаешь…?
— Мансардное окно? Но зачем?
— Затем, что он не хочет, чтобы его видели.
И они поднялись по узкой белой лестнице на чердак.
Мансардное окно было закрыто так же плотно, как и раньше. Сгорая от любопытства, они снова приблизились к таинственному ящику. Сдвинули крышку и с грохотом уронили её на пол от удивления и испуга.
— Боже мой. Он там!
Но шум не разбудил мистера Мартина.
Поначалу отшатнувшись, дети присмотрелись. Быстрым шёпотом они пришли к выводу, что лежащий на земле аккуратный и чистый мужчина в красивой одежде не мёртв. Его открытые глаза едва заметно двигались. Кэрри видела, как люди порой напиваются, но даже самые пьяные из них не выглядели так. С эффектом от странных наркотиков она была знакома куда хуже.
Дверной звонок вернул их к реальности. У входа стоял крепкий рабочий с кепкой в руке. С сильным кокни-акцентом он спросил про ящик, который, возможно, доставили сюда «по ошибке». Кэрри, одетая в добротное платье и с чистым лицом, ответила, что ничего не знает и бодро пожелала ему доброго пути.
— По-моему, он не поверил, — пробормотала она брату, заперев дверь. — Он вернётся. Или кто-то вместо него.
— Что будем делать? Не хочу, чтобы кто-нибудь тревожил мистера Мартина. Он мне нравится, — высказался Крис.
— Я знаю! — осенило Кэрри.
***
Через час звонок снова зазвенел. Новый посетитель оказался моложе и явно более высокого социального статуса. У него были блестящие глаза и тёмные вьющиеся волосы.
— Простите, мисс? Вы хозяйка дома?
— А кто спрашивает?
— Я Джордж Харрис, из «Харрис и сыновья, грузоперевозчики». — с этими словами он протянул большую, чистую руку с аккуратно подстриженными ногтями, и вручил Кэрри визитную карточку с адресом в Сохо.
— О, я полагаю, вы один из сыновей.
— Так и есть, мисс. Я ищу ящик, который доставили не по адресу. Есть свидетельства, что его привезли в этот дом несколько дней назад. Он из крупной партии в пятьдесят ящиков, которые мы возили по всему Лондону, туда-сюда, из одного места в другое. Наше дело маленькое, как говорится. Но наша фирма несёт определённую ответственность.
— Что за ящик?
Джордж Харрис дал ей подробное, вплоть до верёвочных ручек, описание: «Вы видели что-то похожее, мисс?», — одновременно вглядываясь в помещение за её спиной.
К дому подъехал кэб, из которого выскочили и поднялись по ступенькам два хорошо одетых молодых джентльмена. Джордж Харрис представил их как своих уважаемых клиентов: лорда Годалминга и его компаньона мистера Куинси Морриса. Компаньон держал в руке саквояж, запросто называл лорда Артом и говорил с необычным даже для Сохо, хоть и не похожим на речь мистера Мартина, акцентом.
Новоприбывшие нервно и путано принялись объяснять поспешность своих поисков. Каким-то образом двадцать один ящик из места под названием Карфакс превратились в пятьдесят, и они нашли сорок девять из них. Но Кэрри была непреклонна, не важно, лорд Годалминг или нет.
— Если в доме есть большой ящик, я должен его осмотреть, — наконец, его светлость перешёл на командный тон истинного аристократа.
— Очень хорошо, сэр, милорд, — изящно уступила Кэрри, — здесь есть один странный ящик, и я не уверена, что знаю, откуда он взялся.
Трое мужчин ворвались в дом, Моррис зачем-то начал вытаскивать из своего саквояжа толстый деревянный кол — и все трое сдулись, словно лопнувшие воздушные шарики, увидев обычный тонкостенный ящик посреди гостиной.
— Мебель ещё не доставили, как вы можете видеть, — мило извинилась хозяйка дома.
Куинси Моррис выругался и отбросил в сторону грязную крышку: внутри действительно оказалось несколько горстей земли. Два джентльмена поспешно вернулись в свой кэб, но Джордж Харрис задержался в дверях, обменявшись парой слов с Кэрри, пока его не окликнул его светлость, напомнив, что им нужно исследовать другие места.
***
На закате соарендатор Кэрри и Кристофера спустился в гостиную. Там он остановился, как и вчера, поправляя манжеты, и обратил внимание на пустой ящик:
— Что это? Попытка обставить дом?
— Пока вы спали, у вас были посетители, мистер Мартин… де Виль. Я подумала, что, вероятно, вам не захотелось бы с ними встречаться, — объяснила Кэрри.
— Вот как, — тёмные глаза блеснули. — А это…?
— Джентльмены сказали, что ищут большой ящик с землёй. И я решила, что проще всего будет им его показать. Мы с Крисом вытащили ящик из погреба и насыпали туда немного земли. Конечно, он не такой большой, как у вас. Недостаточно большой, чтобы вместить высокого мужчину. Джентльмены были расстроены — не это они ожидали найти.
Наступила долгая пауза, во время которой де Виль молча буравил детей взглядом. Затем он поклонился:
— Кажется, я в большом долгу перед вами, мисс Кэрри. Очень большом. И перед вами, мастер Кристофер.
***
Мистер де Виль на следующий день спал мало, либо не спал вовсе, потому что в ящике на чердаке была только земля. Днём Кэрри отвезла своего нового друга и его странный ящик к пристани Дулиттла, где проследила за их погрузкой на парусный корабль «Царица Екатерина». А затем стояла у причала, провожая корабль взглядом, пока тот не исчез за горизонтом.
Вернувшись в дом, она вновь почувствовала себя одинокой и беззащитной, заметив, что Винсент возобновил слежку.
Он осмелел, когда через несколько дней стало ясно, что мужчина из дома исчез.
Джордж Харрис вернулся под надуманным предлогом и они с Кэрри немного поболтали. Она узнала, что ему семнадцать, и призналась, что на три года младше.
Со дня отплытия «Царицы Екатерины» прошло пять или шесть дней.
Джордж Харрис вернулся ещё раз, спросив, не забыл ли свою книгу заказов во время предыдущего визита. Кэрри угостила его чаем из недавно пополненной кладовой. Мистер де Виль оставил им «знак благодарности за своевременную помощь», и Кэрри до сих пор почти пугало количество золотых. В каждой спальне теперь стояла кровать, а внизу — стулья и столы.
***
Вечером Крис остался дома из-за кашля, усилившегося от лондонского воздуха. Он свернулся калачиком у камина и читал. Кэрри шла одна сквозь жирный, остывший дым лондонского тумана.
Совсем рядом её окликнул грубый голос Винсента, и услышав твердые уверенные шаги за спиной, она растерялась и случайно свернула в тупик.
Кэрри бросилась в паническое молчаливое бегство, всем своим существом понимая, что крик ей не поможет.
Что-то промелькнуло рядом в тумане… нет, показалось.
Вот только шаги её преследователя, неторопливые, громкие, уверенные шаги внезапно затихли.
Заглядывая за угол, она изо всех сил безуспешно напрягала слух. Должно быть, Винсент решил поиграть с ней в кошки-мышки. Наконец дуновение ветра отодвинуло в сторону серый занавес тумана и на улице прояснилось. Тупик оказался абсолютно пуст, не считая тела какого-то бродяги, скрючившегося в углу.
Но нет, кто-то здесь всё же был. В полквартала от Кэрри стоял высокий мужчина и выжидающе смотрел в её сторону.
Выдохнув от накатившего облегчения, она поспешила к нему:
— Мистер де Виль!
— Дитя моё, уже поздно. Не стоит находиться на улице.
— Я видела, как вы уплыли на Чёрное море!
Его взгляд пронзил туман поверх её головы:
— Важно, чтобы некоторые люди поверили, что я на том корабле. Скоро мне действительно придётся покинуть Англию, но однажды я вернусь на сей царственный остров.
— Здесь был… — испуганно оглянулась Кэрри.
— …бывший сосед, который имел на тебя планы, — де Виль поморщился, продолжая разглядывать что-то во тьме за её спиной. — Грустно созерцать такое зло. — Он вздохнул, протянул руку и погладил её по щеке. — Неважно. Он больше тебя не побеспокоит. Он сказал мне…
— Вы виделись с ним, сэр?
— Да, только что. Он отправляется в долгий путь… уже отправился.
— Долгий путь… куда, сэр? В Америку? — не поняла Кэрри.
— Дальше, дитя моё. Намного дальше.
Уличный шум прорезал голос Джорджа Харриса, обеспокоенно зовущий Кэрри по имени. Поспешно пожелав мистеру де Вилю спокойной ночи, она пошла в сторону юноши. Затем обернулась, чтобы задать ещё один вопрос… но на улице остался только туман.
— А я тебе говорил, — злорадствовал Джерри за плечом Ала. — Я говорил, что Полтвистл попросит эти книги. Говорил, что не следует просто так расставаться с изысканным антиквариатом, но разве ты слушал? О нет! Что старина Джерри Картли может сказать великому и могучему Алу…
Высокий юнец свирепо развернулся на каблуках и пронзил своего коллегу убийственным взглядом. Это был хороший взгляд, доведённый до совершенства за все те годы, когда школьные хулиганы искали худого, страдающего астмой мальчишку, чтобы помучить, и сейчас Ал применил его в полную силу:
— Я слышал, что сказал Полтвистл, как и ты. «Берегите их», вот что он сказал, — Ал засунул руки в карманы и взглянул на закат через плечо. — На том чердаке с мышами было небезопасно. — Он фыркнул и снова зашагал по улице. — Там крыша протекала, — пробормотал он скорее для утешения, чем объясняя.
По мнению Ала, Джерри был бесполезен: его больше интересовала соседняя кондитерская, чем сокровища в «Бумагах и Старинных Диковинах Полтвистла». Но как назло, сегодня вечером, когда Ал нуждался в скорости и секретности, этот болван задел единственную струну решимости в своём вялом сердце.
— Самое сырое лето с тех пор, как я приехал из Шотландии, — ворчал Ал, устремившись вперёд по закопчённым булыжникам. Он ускорил шаг в надежде превзойти если не любопытство, то выносливость Картли. — Практически весь август шёл дождь. Я оказал Полтвистлу услугу, доставив эти книги в сухое место, и ему это известно! Я сохранил их в целости и сохранности! А теперь, когда на них появился покупатель, я просто верну сундук в лавку, вот и всё.
Джерри рассмеялся флегматичным, неприятным смехом.
— Что смешного? — процедил Ал сквозь стиснутые зубы.
— Ты. Весь такой блааагародный, вот только удрал с Сефер Яйцами, шумерской фигней и тем хренуаром, а Вольтера с Дюма оставил мышам на съедение.
— Дай мне силы! — взмолился Ал кусочку грязного неба, едва видневшемуся между складами на окраинах Лондона. — Любой идиот может достать Вольтера, а первоизданий Дюма в Лондоне так много, что ими задницу можно подтирать! — Он повернулся и толкнул Джерри к заляпанным кровью ступеням рыбной лавки. — Но «Йецирот» — на английском? Неслыханно! Египетская Книга Мёртвых и рукописный гримуар последней ведьмы, повешенной в Англии? В том ящике хранилась дюжина сокровищ, и я… — он осекся, внезапно осознав, что позади него находится улица, пускай не многолюдная, но не лишённая любопытных зевак.
Глаза Картли вылезли из орбит. Запах его пота перекрыл рыбную вонь переулка. Ал прочистил горло, изобразил улыбку и смягчил тон:
— Я положил их в надёжное место. Принесу в лавку утром, как и велел Полтвисл, — он похлопал Джерри по шерстяному пальто, отряхнув немного пыли, и попятился. — А теперь, если ты не возражаешь, остаток пути я пройду один. Иди домой ужинать, а?
Джерри подозрительно сощурился:
— Ты просто не хочешь, чтобы я увидел, не припрятано ли у тебя ещё что-нибудь, чего пока не хватились в лавке, — обвинил он. — Это воровство, Ал. В Шотландии это могут называть как угодно, но в Лондоне это воровство, и это неправильно. За воровство попадешь в ад.
Ал мрачно улыбнулся. Как это по-лондонски: напомнить о национальности, когда не получается выиграть спор никаким другим способом.
— За содомию тоже отправляют в ад, Джерри, но вам с тем газетчиком это не помешало, не так ли? — он насладился прерывистым вздохом Джерри, понявшего, что Алу известен его самый страшный секрет. — Уже поздно; так что беги-ка ты домой, а не то я пойду с тобой.
Толстяк попятился, не закрывая разинутый от ужаса рот.
— Прости, лайми, — пробормотал Ал, когда Картли повернулся и бросился в сгущающийся с наступлением вечера туман с Темзы, — не могу позволить тебе за мной таскаться. Не сегодня.
Худощавый юноша засунул руки в карманы и повернулся к тайнику с сокровищами. Укрытие было идеальным! Он сердито нахмурился. Вряд ли хоть один лондонец когда-либо проезжал мимо Карфакса: местные боялись это место. Засиживаясь из-за своих изысканий до поздней ночи в гостиницах Пурфлита, он слышал истории о кучке ведьм, которых выследили и сожгли во сне охотники Елизаветы Великой: ведьм стенающих, плачущих, ищущих свои потерянные души — или, если не удастся, души любого, кто осмелится подойти поближе.
Сам он рассказал эту байку всего один раз, кокетливо распахивающей глаза от страха девице из паба, знавшей о старом доме не больше его. Сплошной вымысел — тогда он думал только о том, как бы покувыркаться — но в течение месяца Ал трижды услышал приукрашенный пересказ. Он воспользовался случаем, чтобы добавить новые жуткие подробности и обеспечить себе уединение, необходимое для изучения утраченных искусств. Благодаря безумцам, кричащим из своих клеток в соседней лечебнице, и некоторым дополнительным приспособлениям, вроде полых трубок, завывающих от дуновения ветра, ветвей, стучавшими словно кости внутри разрушенной колокольни и удачному расположению фонаря внутри системы зеркал, история о привидениях распространилась со скоростью лесного пожара. Это было идеально.
Было до тех пор, пока в прошлом месяце в его убежище не вторглась толпа грузчиков с огромными ящиками, стиравшими тщательно нарисованные глифы. Мало того, что все его эксперименты были преданы забвению, но эти идиоты поставили самый большой сундук — семь футов в длину, пять в ширину и четыре в глубину — прямо у входа в его убежище, перекрыв доступ к драгоценным книгам.
Затем началась настоящая жуть, более глубокая и пугающая, чем всё, что он мог организовать: леденящие кровь убийства в городе, свирепые крысы и собаки с демоническими красными глазами, корабль, полный мертвецов, появившийся в гавани Уитби после странного шторма. Осматривая повреждения после ухода грузчиков в ту первую ночь, Ал заметил, что на каждом из расставленных по Карфаксу ящиков было написано название обречённого корабля: «Деметра». Он не смел вернуться туда.
Он бы и сейчас не посмел, но если потерять ещё одну работу, то отец заберет его домой, как и обещал. Ал скорее предпочёл бы встретиться лицом к лицу с дьяволом, чем оказаться в ловушке деревенской рутины Шотландии.
— Ты! — пронзительный возглас над головой напугал его до смерти. — Эй, ты!
Ал подобрал ушедшее в пятки сердце. Опять этот безумец. Каждый раз, когда он набирался храбрости подойти к дому, этот бешеный ублюдок стоял у окна и гавкал оттуда, словно сторожевой пёс. Но на этот раз Ал не мог позволить себе осторожность, не мог прятаться от возможных охранников или призраков, скрывавшихся в руинах. Он втянул голову в плечи и попытался не обращать внимания на вопли этого бешеного с дикими глазами.
— Я знаю, зачем ты сюда пришёл! Ничего не выйдет! Хозяин обещал это мне, ты ничего не получишь! Ты со своими жалкими царапинами в пыли — ты не умеешь служить ему!
Где-то поблизости залаяла собака.
— Слушай, тупой ублюдок, — прошипел Ал, глядя на сумасшедшего, — плевать мне на твоего хозяина. Мой хозяин натравит на меня полицаев, если я не верну книги! Так что сделай нам обоим одолжение и заткнись! — он перевёл взгляд на разрушающуюся стену, в надежде, что его отповедь оказалась достаточно внушительной.
Из ухоженного сада лечебницы был виден только треснувший шпиль часовни Карфакса чернеющий на фоне ночным небом. На первый взгляд аббатство выглядело неприступным… Да. Трещина в стене, заросшая виноградной лозой и сорняками, всё ещё на месте. Вздохнув от облегчения, он двинулся вперёд.
— О, малыш, — сладким голосом предложил безумец, — хочешь что-то вкусное? Он просунул руку через оконную решетку, держа в пальцах что-то извивающееся.
— Отвали, — буркнул Ал, под усиливающийся лай. — Заткнись, или этот пёс перебудит весь Эссекс!
Сумасшедший захихикал:
— Думаешь, это собака? — хихикнув ещё раз, мужчина вдруг хрипло завыл во весь голос. — Это волк! Слуга Хозяина, как и я! Как я! Не как ты! — он снова высунул руку наружу, указывая на Ала костлявым пальцем, дрожащим от ярости или паралича. — Ты, ничтожество! Тебе жизней не хватит, чтобы служить ему! Ты жалок, слышишь? Не уходи от меня! Ты забыл своё угощение! Вернись! Не оставляй меня одного!
Он разрыдался и всё ещё стонал, когда Ал перелез через стену и оказался вне пределов слышимости.
— Ну и работёнка. Чёртова гавкающая псина, гррр. — Внутри часовни Ал оперся на огромный ящик и попытался его отодвинуть. Предмет его забот был прямо здесь, заблокированный грузом, который он не в силах даже пошевелить. — Надо было отрезать Картли язык — проворчал он, — язык жирного ублюдка наверняка пригодился бы для каких-нибудь чар. Принёс бы хоть какую-то пользу впервые в жизни! — Он коротко хихикнул, стёр с лица грязь и пот, а затем вздохнул и чертыхнулся.
Внезапно Ал вспомнил об Аристотеле: «Рычаг!» Обыскав часовню во внезапном приступе вдохновения, он обнаружил под оборванным занавесом паутины упавший с крыши брус. «Отлично!» Втиснув доску между стеной и ящиком, он поднажал.
Тот скрипнул и сдвинулся с места. Ал затаил дыхание, упёрся ногой в стену и толкнул сильнее. Как раз в тот момент, когда ему уже показалось, что его лёгкие вот-вот взорвутся, со скрежетом и визгом гвоздей по камню ящик откатился назад. Ал поспешил открыть дверь.
— Эх, не совсем… чёрт побери!
Потеряв последние остатки терпения, он перелез через ящик и забрался в своё укрытие, слишком раздраженный, чтобы обращать внимание на то, что рвёт своё единственное пальто. Он нащупал лампу и осмотрел дверную перемычку. Как он и опасался, нанесенные мелом символы превратились в неразборчивое пятно в том месте, где сундук прижимался к стене.
— Проклятье, они все испортили! Так и знал, что должен был выцарапать это в камне. Чёрт побери! — нахмурясь, он повернулся к рабочему столу и яростно зарылся в груду томов. — В какой же книге это было?
* * * * *
В ту ночь Дракул интенсивно питался: чумазые арабы и одурманенные опиумом китайцы из дальних уголков империи английской королевы казались пряной пикантностью для его пресыщенного вкуса. Впрочем, после пятисот лет пресных румынских крестьян даже прирученные англичане становились желанным лакомством. Изящными были эти англичане и декадентскими, как покрытая сочной зеленью земля, породившая их. Он подумал о Люси, розовой и нежной, словно розы в обширных садах Хиллингема, и расхохотался. Конфетка, слишком приторная на каждый день — лучше смаковать её понемногу, чем портить себе удовольствие жадностью. Особенно учитывая роскошь разнообразия, которую можно получить всего лишь ценой короткой поездки в Лондон.
Кроме того, в поместье Хиллингем он вёл деликатную игру, которую не собирался бросать прежде времени. Дракул выбрал свою первую невесту, и наслаждался охотой, ещё более волнующей из-за мелких препятствий, которые её опекуны ставили на его пути. Его слуга-животное, которому не мешали ни чеснок, ни охрана, ни кресты на окне, по приказу Дракулы открыл путь к пышным просторам личных покоев его невесты. Он рассмеялся от жестокой радости. Эту ночь не скоро забудут в семье Вестенра, точнее, в том, что от неё осталось.
Волк знал своё дело; открыть путь и напугать. В отличие от идиота Ренфилда, который только и мог, что разглагольствовать, раздражая чуть ли не больше, чем того стоил. От мысли об этом человеке между ними вспыхнула связь, хотя Дракул не намеревался входить с ним в контакт. Мужчина тут же принялся выкрикивать свои обычные обещания верности и обожания, размахивая руками через решетку и всячески изображая из себя язву. Сделав себе мысленную пометку не пить больше кровь одурманенных китайцев, Повелитель Нежити развернулся, чтобы приблизиться к своей священной земле с востока: пусть с отдаленной угрозой подступающего за спиной рассвета, зато подальше от визгов сумасшедшего.
Он опустился на землю среди обветренных камней кладбищенской часовни, давно оскверненной кровью и огнём. Как и в часовне его собственного замка в Карпатах, здесь сотни лет не возносились молитвы, а единственной священной работой, совершаемой в ветшающих стенах, занимались жуки да мухи.
— Идеальное место для меня, — произнёс он вслух, перекатывая английские слова на языке так же, как жизненную силу той вдыхающей сладкий дым из трубки китаянки с остекленевшими глазами. — Из этого средоточия убийств и святотатства я, Влад Дракул, отправлюсь навстречу своей судьбе хозяина этого прекрасного зелёного края. — Он рассмеялся. — И пусть выступит против меня всякий, кто посмеет!
Ответный порыв ветра, заставивший заскрипеть и затрещать деревья в ухоженном парке лечебницы, принёс дуновение чего-то нового и одновременно знакомого. Юноша на пороге зрелости: его запах наполнял часовню, где хранилась драгоценная земля Валахии. Затем нюансы стали яснее: мальчик был напуган, плохо ел и совсем не был силён. Запах его страха был почти осязаем — резкий, но подслащенный скрытым чувством голода, почти жадности. Он тоже был очень, очень близко. Заинтригованный Дракул прислушался и разобрал шорох пальцев по бумаге, эхом отдающийся в голой каменной комнате, лёгкую хрипотцу в дыхании юноши и шипение горящей лампы.
«Склеп», — подумал он с улыбкой, входя в часовню.
Один из его ящиков был отодвинут, и за ним оказалась открытая дверь. Из-под этой двери просачивались и тонкий запах жизни, и тонкая полоска света. Дракул заглянул внутрь. Горящая лампа согревала крошечную каморку, очерчивая силуэт неуклюжего юноши. Он сидел спиной к двери, неловко сгорбившись на слишком маленьком для него стуле. Стол и ящик — единственная оставшаяся мебель в комнате — были погребены под неустойчивыми грудами книг, бумаг, мешочков, листьев… инструментами доктора, вот только юнец не был врачом. Дракул улыбнулся, обострив зрение, чтобы разглядеть детали, которые тусклый свет мог бы скрыть от любого другого охотника.
У юноши были рыжеватые волосы, жесткие и, по-видимому, не поддающиеся попыткам уложить их в приличную английскую прическу. Никакой бороды. На нём была потёртая одежда клерка — скорее даже, младшего клерка, — либо выходной костюм посыльного из магазина. Но он носил крестьянские сапоги вместо туфель, принятых среди лондонских дворян и тех, кто им подражал. Дракул любил сапоги. Всегда приятно знать, чего ожидать от людей, которые их носят. Вампир рассеянно отодвинул ящик с землёй в сторону и шагнул через порог. Нарушитель даже не дёрнулся. Дракул улыбнулся. Каково это, не подозревать, что за твоим плечом стоит погибель! Он прочистил горло.
Мальчишка не сдвинулся с места. Его дыхание даже не участилось. Запах смертельного страха всё ещё витал в комнатушке, но без того всплеска паники, которого ожидал Дракул. Он шагну поближе и снова откашлялся. Никакого движения, никакой тревоги. Дракул нахмурился. Он был Молотом турок, кошмаром своей страны, властелином ночи, а незваный гость игнорировал его ради… чего?
Он сделал ещё шаг, лязгая каблуками туфель о камень. Юноша по-прежнему ничего не замечал, но теперь Дракул понял, почему: он читал. Граф подумал было о том, чтобы убить его по старинке, как турка на поле боя. Быстрый поворот головы и рывок назад, чтобы стать последним, что увидят глаза умирающего. Затем он мельком взглянул на книгу, и застыл на мгновение: знакомый узор, тайный и древний, лежал под пальцами мальчика. Шоломанс! Здесь, в этом месте, на этой земле, во время торжества разума. В руках лавочника. Неприемлемо!
— Что читаешь? — рыкнул Дракул на ухо юноше. Юнец наконец вздрогнул, со стуком уронив древнюю книгу на каменные плиты. Рваный вздох вырвался из его груди, когда он попытался повернуться на своём стуле, но запутался в собственных ногах и обрушил себя, своё пальто, стул, ненужные вещи со стола и ещё полдюжины книг в недостойную груду. Дракул не засмеялся при виде этого, хотя и хотел.
Мальчинка открыл рот, чтобы заговорить, издал похожий на крысиный писк, затем сглотнул и попытался снова, высоким и громким от страха голосом:
— А тебе какое дело?
Какая наглость!
Дракул наклонился и поднял книгу, замурлыкавшую от силы в его мёртвых пальцах:
— Мне? — он широко улыбнулся для пущего эффекта. — Мне нет до этого никакого дела. Однако ты вторгся в мой дом, забрался в моё убежище и раздражаешь меня.
Запах страха мальчишки смешался с гуляющим по крови Дракула опиатом и ударил ему в голову. Приятно, хотя и несвоевременно.
Юноша сжал губы, вся краска отлила от его лица. Его ноздри раздувались от частых, неглубоких вдохов, пока он пытался поустойчивее сесть на полу.
Дракул не стал дольше ждать:
— Берегись, мальчик, ты мне не ровня. Я требую ответов и получу их. Что ты читаешь?
— Слова, — юнец улыбнулся, действительно улыбнулся, и Дракул ощутил неприятный запах.
Удовлетворение? Немыслимо!
— Умно. Очень умно, но не стоит думать, что это спасёт твою жизнь. — Дракул повертел в руках томик. — Я видел времена, когда умников вроде тебя сжигали, вешали, ломали им кости и, — он ностальгически улыбнулся, — сажали на кол только за владение этой книгой. Дьявольские знания, так называли это люди Божьи, когда совершали работу Дьявола против науки.
— Я не верю в Бога. — Мальчишка с вызывающим достоинством вздёрнул подбородок, а затем, когда Дракул приподнял бровь, уточнил: — Я верю в то, что вижу. Я никогда не видел ни Бога, ни Дьявола. — адамово яблоко дернулось на его горле, когда он сглотнул. — Их не существует.
— Теперь ты видел Дьявола! — Дракул дотянулся тенью до дешёвой лампы и легко потушил пламя. Во внезапной темноте его глаза видели не лучше, чем глаза его жертвы, но ту выдавал шум дыхания и шорох движения. Вампир рассмеялся, протянув когтистую руку к источающему ужас человеку: — Я ожидаю, что ты воззовёшь к Богу, прежде чем мы расстанемся!
Внезапно юнец рванулся вперёд, обхватил графа руками и чем-то хлопнул по его груди:
— Гевурой я призываю тебя! — половину этих слов Дракул не знал, в отличие от той силы, которая сгустилась от них в воздухе. — Хокмой и Нецахом, я призываю тебя! — заклинатель перешёл на задыхающийся пронзительный визг, когда Дракул сжал его тонкую шею: — Кефером и Малкутом, я призываю тебя! Приди, Уриил, Архангел Мёртвых, ко мне на помощь!
Холодный, голубой призрачный свет закружился вокруг вампира, обжигая и леденя его давно мёртвую кожу. Миллион крошечных пылинок слились в огненный шар, а затем, словно молния, словно таран ударили в грудь Дракула. Сила отшвырнула его к ветхой стене, добыча выскользнула из его рук и вырвалась на свободу.
* * * * *
Ал рискнул оглянуться, только пробежав с полмили.
— Он… он не пошёл за мной. Сработало. Сработало! — он замедлил шаг, но не мысли. — О боги, это сработало. По-настоящему!
Недоверие Ала сменилось спорадическим весельем. Он перепрыгнул через изгородь и помчался по пастбищу, не обращая внимания на хрип в лёгких.
— Подумать только, я сделал это. Я! Я мог бы… прочь с дороги, дурацкая овца! Но я не… проклятье! А теперь… — Он злорадно расхохотался в небо. На противоположном берегу реки часы самой высокой лондонской башни пробили четыре.
Он достиг деревни и перешёл на рысь, почувствовав себя в безопасности в окружении коттеджей, но не в силах перестать удивляться своему открытию вслух.
— Сила этих книг! Я мог бы править миром! Книги… проклятье!
Жестокая реальность вырвала его из самодовольных фантазий: во время панического бегства из склепа в Карфаксе он забыл о всех книгах, кроме той, которую сжимал в руках.
У Ала перехватило дыхание от боли. Он остановился, всхлипывая и пытаясь рассмотреть единственную книгу, которую удалось спасти. Было слишком тёмно, даже луна уже давно зашла. Ал повертел грубую кожу в руках, прищурился, поднёс томик к лицу и ещё немного напряг зрение. Напрасно. Он от души выругался. Затем пробившийся сквозь живую изгородь отблеск света привлёк его внимание. Церковь! Десятки свечей и укрытая от ветра скамья, на которой можно читать! Ал едва взглянул на каменную резьбу с названием «Святая Екатерина» над дверью, спеша к церковному окну. Рассмотрев обложку, он снова выругался:
— Святые яйца Христовы! Долбаный немец!
Внезапно ему захотелось плакать. Ал побрёл обратно к крыльцу церкви и погрузился в раздумья:
— Знаешь, ты должен вернуться, — фыркнув, сказал он сам себе, — за это ничего не выручить. Ты должен забрать те книги. Полтвистл сдаст тебя легавым, если ты этого не сделаешь.
Ногу свело судорогой. Ал рассеянно сорвал с себя обувь, измазав руки овечьими катышками. Он чертыхнулся, вытер грязь о церковные ступени и помассировал ногу.
— Он умер. Ты его убил. Ты сам это видел, — он помолчал, потому что на самом деле ничего такого не видел. — Ну, почувствовал.
Ал встал и запрыгал на одной ноге, надевая сапог.
— Ну что ж. Возвращайся. За книгами. Иди… — в затылке закололо; из темноты в конце переулка сверкнула пара светящихся гранатовых глаз.
— Вот дерьмо! — не успев обуться, Ал рванул к двери и изо всех сил потянул за защёлку, — Проклятье! — споткнувшись о порог, он ударился и покатился по каменному полу. Сапог улетел куда-то в сторону. Он рванул ногу в безопасное место, с ужасом наблюдая за появлением монстра из темноты. У него была белая, бескровная и восковая, если не считать единственной красной полосы на лбу, кожа. Алые губы скривились от ярости, приоткрыв острые, длинные, как у дикого волка зубы. Руки заканчивались когтями. Сердце Ала отчаянно забилось, когда багровые, полные ненависти глаза на мгновение впились в него. Затем чары развеялись, и Ал понял, что чудовище приближается. Быстро.
— НЕТ! — заорал он, отползая назад. — Убирайся!
Существо отпрянуло от порога церкви с яростным рычанием. Через несколько мгновений затаивший дыхание Ал набрался смелости, чтобы закрыть дверь.
Не успела щёлкнуть задвижка, как тварь заговорила с другой стороны холодным, как могила, и рокочущим от гнева голосом:
— Открой дверь. Сейчас же.
Ал попятился, истерично хихикая. «Я похож на того психа!»
Он с трудом сглотнул:
— Хрена с два, солнышко!
Что-то ударило в дверь, заставив древние бревна вздрогнуть и заскрипеть, словно спички. Ал подскочил на месте и попятился ещё дальше. Вонь горелых волос ударила ему в нос, когда тварь снова велела стальным тоном:
— Впусти меня!
Этот ледяной, убийственный голос потряс Ала до глубины души.
— Ну, нет! — прошептал он, качая головой. — Я не открою эту дверь! Можешь оставаться снаружи и гнить! Гевурой я призываю…
— ПРЕКРАТИТЬ!
С внезапно нахлынувшим ужасом Ал обнаружил, что каббалистические имена силы ускользнули из его разума, как вода через решето. Он не мог их вспомнить. Ни одного! В окно влетел кусок брусчатки, рассыпав свечи по полу. Ал бросился тушить пламя, всхлипывая от понимания того, в какую ловушку он себя загнал. «Много же пользы принесла тебе твоя учёба», — думал он, опускаясь на пол рядом с церковной купелью, и вскрикнул, когда ещё один камень разбил заднюю скамью. «Нельзя было захватить гримуар Агнес Наттер? Или взять Йецирот. О, нет! Надо было забрать с собой чёртовски бесполезную книгу на грёбаном бесполезном немецком!»
— Выходи, и смерть твоя будет быстрой! — взревел монстр. — Я посажу тебя на острый кол. Я милостив.
Это заявление вызвало смешок Ала.
— Смеешься? Мои слуги выследят тебя и уничтожат! — тирада твари становилась всё более отчаянной, больше напоминая детскую истерику, чем обещания дьявола. — Животные, стихии повинуются моей воле! Я овладел искусством, которым ты только играешься! Твоя жизнь для меня лишь мановение ока, твоё ничтожество так незначительно, что… что ничтожно! Открой эту проклятую дверь!
— ПРОЧЬ! — заорал Ал на дверь и тот ужас, который она сдерживала. — Заткнись, заткнись, заткнись….
Всхлипы и литания отчаяния прервались, когда он понял: остаётся только одно.
* * * * *
Дверь открылась. На пороге, опустив голову, сгорбился, признавая своё поражение, его долговязый мучитель, Дракул моргнул, а затем расхохотался, чуя аромат победы в ужасе мальчишки:
— Иди вперёд, раб. Подойди и прими смерть, которую я тебе обещал.
Юнец выполз из церковного убежища, словно собака на брюхе. Дракул облизнул губы, уже ощущая прилив триумфа. Этого он убьёт окончательно. Слишком умный крестьянин в сапогах не достоин стать немертвым. Дракул схватил свою добычу, когда та оказалась в пределах досягаемости, и встряхнул, чтобы увидеть страх в его глазах.
— И кто теперь самый умный?
В ответ юноша выплюнул вампиру прямо в лицо полный рот обжигающей святой воды. Ослепший монстр упал на колени.
— Я, — мальчишка попятился, давясь от смеха или святой воды.
Дракул хватал когтями воздух, рыча и воя от усиливающейся агонии
— Твоё имя! — прогремел древний боевой клич. — Назови своё имя, тварь, чтобы я правильно тебя запомнил!
Ответом вампиру были лишь удаляющиеся шаги.
* * * * *
Ал был целиком и полностью разбит к возвращению на Флит-стрит. Криво ухмыляясь, он пробирался сквозь толпу лондонских работяг, с трудом добытой книгой в одной руке и одиноким сапогом в другой. Он даже не заметил высокого мужчину в дорожном плаще, ожидавшего на крыльце книжной лавки, пока чуть с ним не столкнулся.
При виде плачевного состояния Ала кустистые брови мужчины поползли вниз. Ал и сам опустил взгляд, внезапно смутившись. Измазанный сажей, пропахший овцами, босой, с заляпанными до колен штанинами. Бог знает, как выглядели его волосы и лицо.
Ал покраснел до ушей и выпалил:
— На что уставился, пердун старый?
Брови старика взлетели вверх, но он выглядел скорее удивленным, чем оскорблённым.
Ал стиснул зубы и замахнулся сапогом:
— Только посмей надо мной посмеяться, деревенщина, и я вобью тебе это в глотку!
— КРОУЛИ! — Ал подпрыгнул, как ошпаренный кот, от громоподобного голоса работодателя. Полтвистл нарисовывался в дверном проеме, уперев кулаки в бедра, красный от апоплексической ярости: — Как ты смеешь так разговаривать с клиентом! — Ал взвизгнул, когда старик схватил его за ухо и потащил внутрь лавки. — Ну, что там у тебя?
Ал выпрямился и с мрачной улыбкой встретил взгляд старого ублюдка:
— Вот. Я принёс твою книгу.
Он даже не попытался пригнуться, когда работодатель нанёс ему ошеломляющий удар по уху. Книга на немецком полетела на пол, к ногам покупателя.
— Доктор Ван Хельсинг, — сказал Полтвистл, пока Ал поднимался, — я приношу свои извинения. Этот маленький воришка украл заказанные вами тома, но не волнуйтесь. Короткое пребывание в тюрьме поможет ему вспомнить о их местонахождении.
— Не беспокойтесь, добрый сэр. — Старик наклонился и благоговейно поднял том. — Это та самая книга, которая была мне очень срочно нужна. Обратите внимание на название: «Вампир».
Полтвистл начал было возражать, но доктор проигнорировал его:
— Эта книга встанет между человечеством и невыразимым злом. Хорошо!
Он захлопнул книжку, и тут взгляд его упал на Ала, вытиравшего уголок рта. Доктор протянул ему руку:
— Не стоит увольнять такого стойкого мальчика: любопытство не преступление.
— Паскуда Алистер Кроули? Стойкий? — недоверчиво переспросил Полтвистл, обмениваясь с клиентом рукопожатием.
Доктор усмехнулся, уходя в ярко-золотой рассвет:
— Да. Любую тварь можно обучить, если приложить достаточно усилий.
Люси снова там, за окном, постукивает по стеклу длинными ногтями, скребётся под дождём, как животное, которое хочет, чтобы его впустили. Бедная Люси, одна в грозу. Мина тянется к звонку, чтобы вызвать сестру, но не заканчивает движения. Она заставляет себя поверить, что слышит всего лишь скрежет избиваемой ветром индийской сирени, звук ветвей, царапающих, словно ногтями, залитое дождём окно. Она заставляет руку опуститься обратно на тёплое одеяло. И ей хорошо известно, сколь о многом говорит это простое действие. Отступить, уйти от угрозы, простудиться. Держать окна закрытыми, чтобы не пробрались внутрь ночь, холод и гром.
Там было столько окон.
Цветной телевизор, привинченный высоко на стене, беззвучно показывает танки, солдат в джунглях Азии и этого ублюдка Никсона.
Электрическая белизна вспышки — и почти сразу за ней по небу раскатывается гром, заставляя дрожать сталь и бетон госпитального скелета, окна и старую Мину, которой безопасно и тепло под одеялом.
Она смотрит в оба, чтобы не подпустить к себе сон и воспоминания о других грозах.
И Люси за окном.
Она снова думает о том, чтобы вызвать сестру, этого бледного ангела, приносящего таблетки, дарующего милосердие, тьму и небытие, пространство без снов между периодами болезненного бытия. О, если бы дорогой доктор Джек с его жалким морфием, его хлоралгидратом и настойкой опия мог увидеть чудеса, придуманные человеком, чтобы призвать отсутствие чувств, ровный покой разума, тела и души. И тогда она
В этот раз она не станет смотреть; взгляд устремлён на безопасные вечерние новости и зуммер в комнате молчит. В этот раз она дождётся звука мягких прорезиненных подошв, она дождётся, пока откроется дверь и войдёт Андреа или Ньюфилд — или чья сегодня очередь приносить забвение в маленьком бумажном стаканчике.
Но спустя минуту, а потом полторы ответа нет, и Мина поворачивает голову, поддаваясь медленно, по-черепашьи, градус за градусом, и смотрит на стекающий по тёмному стеклу дождь, на беспокойные тени сирени.
Выжившие из Общества Света стояли на каменных обломках у основания крепости на реке Арге и смотрели сквозь увитые виноградом железные прутья на пустые, безжизненные переплёты окон. Крепость мало изменилась, только обрамление сменилось со снега, льда и голого серого камня на зелёный налёт карпатского лета.
Поездка была идеей Джонатана, его манией, невзирая на возражения её, Артура и — когда стало понятно, как дорого обойдётся ей путешествие — Ван Хельсинга. Джек Сьюард, чьё настроение сильно ухудшилось с момента, когда их пароход пришвартовался в Варне, отказался заходить на территорию крепости и стоял в одиночестве за воротами. Мина молча смотрела на испятнанные мхом зубцы стен, сжимая — может быть, чересчур сильно — руку маленького Квинси.
На востоке, за горами собиралась гроза. Далёкими выстрелами пушки гремел гром, а тёплый воздух пах дождём, озоном и тяжёлыми багряными цветками, свисавшими с вьющихся растений. Мина закрыла глаза и прислушалась — или
И спор Ван Хельсинга с Джонатаном.
— …теперь, Джонатан, теперь ты доволен?
— Заткнись. Просто заткнись, чёрт тебя подери.
Лорд Годалминг разжёг свою трубку; какая-то турецкая смесь: экзотические пряности и зеленовато-жёлтый дым. Он вмешался в спор, сказал что-то о приближающейся грозе, о возвращении.
Ей отвечают гром, который теперь звучит ближе, и внезапный холодный порыв ветра, предваряющий грозу.
В горах прокричал — только один раз, от боли, страха или ярости — дикий зверь, несущийся вниз по склону, по прогалинам между деревьями. И Мина открыла глаза, моргнула, ожидая повторного крика, но наверху протрещал, как сырое дерево, гром, и упали первые капли дождя, холодные, тяжёлые. Профессор взял её за руку и повёл прочь, бормоча что-то себе под нос по-голландски. Джонатан не двинулся, глядя пустым взглядом на крепость. Лорд Годалминг беспомощно остался стоять рядом с ним.
Её слёзы растворились в падающем дожде — и никто их не увидел.
Убегая от кричаще-яркой победы, Мина вернулась в Уитби — не прошло и двух недель после прекращения войны. Унылое возвращение на родину оставшихся в живых, инвалидов и покрытых флагами ящиков.
Квинси она с собой не взяла, оставив его разбираться с делами отца. После того как грузовик от железнодорожной станции довёз её до гостиницы, вещи Мины отнесли в комнату, которой она ещё не видела. Она не хотела жить в доме Вестенра на Полумесяце, хотя он являлся частью имущества Годалминга, оставшегося ей после смерти Артура Холмвуда.
Она заказала в крошечной обеденной зале маленькой гостиницы чай и пила его, сидя в эркере у окна. Оттуда она могла видеть, что происходит на другой стороне долины, смотреть поверх красных крыш и белёных стен сваи порта и море. Вода угрюмо посверкивала под низким небом. Мина поёжилась, плотнее запахнула куртку и отпила эрл-грей с лимоном, налитый в треснутую фарфоровую чашку, покрытую тёмной, как небо, глазурью. А если оглянуться назад, к Восточной Скале, можно было увидеть разрушенное аббатство, приходскую церковь и старое кладбище.
Мина снова наполнила чашку из не сочетавшегося с ней чайника и помешала коричневую, торфяного оттенка жидкость, глядя на то, как кусочки лимонной мякоти кружатся в маленьком водовороте.
Она пойдёт на кладбище позже. Может быть, завтра.
И снова по Мине, насквозь по позвоночнику, прокатилось осознание ситуации, холодная ослепительная ясность её положения. Она почувствовала себя куском галечника, который полирует вода в ручье. Теперь они все мертвы, а она не пришла ни на одни похороны. Первым стал Артур; с его смерти прошло уже четыре года. А следом в заливе Сувла сгинул Джек Сьюард. Известие о Джонатане добралось до неё спустя два дня после того, как хмельная победная какофония, изрыгнутая Трафальгарской площадью, распространилась по всему Лондону. Он умер в какой-то безымянной деревне у бельгийской границы, чуть к востоку от Валансьена, погиб в бессмысленной немецкой засаде всего за два часа до перемирия.
Мина отложила ложку, понаблюдала за тем, как от неё расползается по салфетке пятно. Небо казалось уродливым, покрытым шрамами.
Мужчина по имени МакДоннелл, шотландец с седой бородой, пришёл к её дому и принёс личные вещи Джонатана: его трубку, даггеротип с Миной в медной рамке, незаконченное письмо. Серебряное распятие, которое Джонатан носил как шрам последние двадцать лет. Мужчина пытался её утешить, не очень искренне заверял, что её муж был капралом не хуже любого другого на фронте. Иногда Мина думала, что она могла бы проявить больше благодарности за его старания.
Незаконченное письмо всё ещё было при ней — Мина привезла его с собой из Лондона. Она знала его почти наизусть, но, возможно, снова перечтёт вечером. Неразборчивая писанина, которую она еле могла разобрать, безумные путаные слова о чём-то, что преследовало батальон Джонатана по полям и грязным траншеям.
Мина сделала глоток, не замечая, что чай уже остыл. Она смотрела в окно на облака, которые наползали с моря, торопясь перевалить за каменистый мыс.
Густой, как похлёбка, утренний туман, призраки кораблей и разорванных надвое людей на рифах — и Мина Харкер поднялась по изогнутой лестнице мимо развалин аббатства и вошла на старый погост Восточной Скалы. Казалось, ещё больше могильных плит опрокинулось; Мина вспомнила пожилых моряков и рыбаков, китобоев, что приходили на кладбище в былые времена — мистера Свелса и остальных, — и задумалась о том, наведывается ли кто-нибудь сюда сейчас. Она нашла скамейку и села, обратив взор туда, где остался скрытый теперь от её глаз Уитби. Лежавший внизу невидимый город обрамляли жёлтые ламповые глаза маяков, подмигивающих вдали.
Мина развернула письмо Джонатана, и бумажных краёв коснулся пронизывающий ветерок, разносивший растерянный и одинокий рёв туманных сирен.
Прежде чем покинуть Лондон, она забрала все бумаги, печатные страницы и старые блокноты — скрытые от посторонних свидетельства существования Общества — из настенного сейфа, где их хранил Джонатан. Сейчас всё это было аккуратно сложено в парусиновую сумку, лежавшую на присыпанных песком булыжниках у ног Мины.
«…
И вот она села у камина с записями на коленях, глядя в огонь, чувствуя на лице жар. Взяла из стопки письмо к Люси, на миг задержала конверт в руке, дразня огонь, как ребёнок мог бы дразнить кошку остатками обеда.
— Нет, — прошептала она, закрывая глаза, чтобы не видеть голодного оранжевого свечения, и положила письмо обратно.
Ей показалось, что она слышит, как вдали, в море, бьёт колокол, а внизу, у мола под названием Тейт-Хилл, лает собака. Но туман играл звуками, и Мина не была уверена, что слышит что-то кроме прибоя и её собственного дыхания. Мина подняла сумку и пристроила её на скамейке рядом с собой.
Раньше этим же утром она стояла перед зеркалом в гостиничной комнате и смотрела в тёплые глаза молодой женщины — не той, что прожила почти сорок два года и стала свидетельницей тех ужасов, после того как ей исполнилось двадцать. Как и много раз перед собственными зеркалами, она искала следы возраста, который должен был смять и разрушить её лицо — и находила только едва заметные птичьи лапки морщин.
«…
Она открыла сумку и положила письмо Джонатана внутрь, затолкав между страниц его старого дневника, после чего снова защёлкнула замок.
«
Вместо этого она крепко прижала к себе сумку и смотрела на маяки до тех пор, пока солнце не начало выжигать туман.
Перед сумерками высокие облака сбились в кучу за станцией Кеттлнесс, загромождая восточное небо грозовыми башнями, а из их иссиня-чёрных, словно кровоподтёки, брюх в белое от пены море уже изливались полосы дождя. Не успела наступить полночь, как шторм накатился на порт Уитби — и обрушился на берег. Мина, в расположенной над кухней узкой комнате, отделанной деревом, штукатуркой и поблекшими полосатыми обоями с призраками сотен тысяч варёных капустных голов, спала и видела сон.
Она сидела у небольшого окна с откинутыми занавесками, глядя на то, как по улицам шествует гроза, ощущая на лице ледяные солёные брызги, перемешанные с дождём. На письменном столе лежали открытыми золотые карманные часы Джонатана, заглушая громким тиканьем гул и грохот, доносившиеся снаружи. МакДоннелл не приносил часов из Бельгии, и Мина его о них не спрашивала. Быстрые, дрожащие пальцы молний разветвлялись над крышами, омывая мир мгновениями дневного света.
Сидевшая на кровати позади неё Люси сказала что-то про Черчилля и холодный ветер, потом рассмеялась. Звон подвесок люстры и хихиканье безумца, в котором смешались бархат, паутина и покрытые струпьями ржавчины железные решётки. И, продолжая смеяться:
— Сука… предательница, трусливая Вильгельмина.
Мина опустила взгляд, глядя на стрелки — часовую, минутную и секундную, бегущие по циферблату. Цепочка часов перекрутилась и была покрыта какой-то тёмной коркой.
— Люси, прошу тебя… — её голос доносился откуда-то издалека и звучал так, словно ребёнок просил, чтобы его пока не укладывали спать.
Ворчание, затем скрип пружин, шуршание белья и звук, который казался громче, чем дробь дождевых капель.
Шаги Люси Вестенра приближались. Стучали по голому полу каблуки, отмеряя расстояние.
Мина посмотрела в окно; улица Дроубридж была почему-то забита блеющими овцами с насквозь промокшей под дождём шерстью. Стадо сопровождал долговязый, нескладный пастух — чучело, принесённое ветром с пшеничных полей к западу от Уитби. Пальцы-веточки, высовывавшиеся из-под мешковины, направляли его стадо к порту.
Теперь Люси стояла очень близко. Сильнее дождя и старой капустной вони пахла ярость — кровью, чесночными головками и пылью. Мина смотрела на овец и грозу.
—
— Прошу тебя, Люси, не оставляй меня здесь.
И овцы развернулись, задирая головы на коротких шеях, и Мина увидела, что у них маленькие красные крысиные глаза. А потом пугало завыло.
Руки Люси прохладным шёлком легли на пылающие плечи Мины.
— Останься, не уходи пока…
И пальцы Люси, подобные безволосым паучьим лапкам, пробежали по щекам Мины, обхватили её челюсть. Прижали к её зубам что-то сухое и ломкое, хрустящее как бумага.
За окном овцы распадались под ударами шторма, разделялись на пожелтевшее руно и пронизанные жилками жира куски баранины. Между камней мостовой разливалась тёмно-красная река. Скалящиеся черепа, блестящие белые рёбра — а пугало развернуло и разбило на части бурей. Пальцы Люси протолкнули в рот Мины головку чеснока, потом ещё одну.
И она почувствовала у горла холод стали.
Мина Харкер проснулась в пустоте между молнией и ударом грома.
До самого рассвета, когда гроза съёжилась до мелкого дождика и отдалённого эха, Мина в одиночестве сидела на краю кровати, не в силах подавить дрожь, ощущая на языке жёлчь и вернувшийся из глубин памяти вкус чеснока.
Мина поднесла к губам профессора ложку; от куриного супа в холодном воздухе поднимались извивы пара. Абрахам ван Хельсинг, восьмидесяти семи лет, уже скорее мёртвый, чем живой, попытался выпить немного жидкого, жёлтого, как моча, бульона. Он неуклюже отпил, и суп вылился из его рта, стекая струйкой по подбородку в бороду. Мина вытерла его губы покрытой пятнами салфеткой, лежавшей у неё на коленях.
Он опустил веки с седыми ресницами, и Мина отложила миску. Снаружи снова шёл снег, и ветер по-волчьи выл в углах старого дома. Мина поёжилась и попыталась вместо этого слушать тёплое потрескивание камина и затруднённое дыхание профессора. Ван Хельсинг тут же снова закашлялся, и Мина помогла ему сесть, придерживая носовой платок.
— Сегодня ночью, мадам Мина, сегодня ночью… — он улыбнулся изнурённой улыбкой, и слова обрушились новым приступом мокрого чахоточного кашля. Когда он прошёл, Мина осторожно опустила профессора обратно на подушки, заметив ещё немного кровавых пятен на безнадёжно испорченном платке.
«
В другой раз она попробовала бы заверить его, что он доживёт до весны, увидит свои проклятые тюльпаны, а потом — до следующей весны, но теперь Мина только отвела с его лба пропитанные потом пряди волос и снова закутала костлявые плечи в поеденное молью одеяло.
Она перебралась в Амстердам за неделю до Рождества, потому что в Англии её больше ничто не удерживало. Квинси забрала эпидемия гриппа, разразившаяся после войны. Теперь остались только Мина и этот сумасшедший старый ублюдок. А достаточно скоро останется только Мина.
— Хотите, я немножко почитаю, профессор? — они добрались почти до середины «Золотой стрелы» мистера Конрада. Она потянулась к книге — заметив, что поставила на неё миску с супом, — но сухая и горячая рука ван Хельсинга мягко обхватила её запястье.
— Мадам Мина.
Он отпустил её, разжал пергаментные пальцы, и Мина заметила что-то новое в его глазах, за катарактой и стеклянным лихорадочным блеском.
Он тяжело втянул воздух и резким толчком вытолкнул его обратно.
— Мне
— Вам нужно отдохнуть, профессор, — ответила Мина, не желая ничего слушать.
— Каким же я был обманщиком, мадам Мина.
— Это
— Прошу вас, профессор. Позвольте мне позвать священника. Я не могу…
Вспышка в его глазах — что-то дикое и горькое, нотка порочной шутки — заставила её отвернуться, истончив, оборвав её решимость.
— Ах, — вздохнул профессор. — Да, — он издал придушенный звук, который походил на смех. — Итак, я признаю свою вину. Итак, я стираю кровь с моих рук той другой кровью?
Ветер бился в окно и грохотал ставнями, пытаясь найти путь внутрь. И на миг в пустоте остались только тиканье каминных часов, ветер и прерывистое дыхание ван Хельсинга — и ничего больше. Потом он сказал:
— Мадам Мина, пожалуйста, я хочу пить.
Мина потянулась к кувшину и стакану со сколотым краем.
— Простите меня, милая Мина…
На стакане оказались пятна, и она резко протёрла его своей синей юбкой.
— …если бы ей выбирать… — он снова кашлянул, один раз — шершавый, сломанный звук, — и Мина ещё более яростно провела тканью по стакану.
Абрахам ван Хельсинг тихо вздохнул и она осталась одна.
Закончив, Мина осторожно вернула стакан на столик к кувшину, недочитанной книге и холодному супу. Повернувшись к кровати, она поймала краем глаза своё отражение в высоком зеркале, стоявшем на другом конце комнаты. Женщина, глядевшая из него в ответ, легко могла сойти за тридцатилетнюю. Выдавали её только пустые, бездонные глаза.
Когда на узкую
А потом мадемуазель Бич попросила всех рассесться: между полками и сундуками были поставлены несколько кресел с прямыми спинками. Мина нашла себе место недалеко от двери и смотрела, как неторопливо, обмениваясь тихими репликами, смеясь над неслышными шутками, занимают кресла остальные. Большую часть собравшихся она знала в лицо, нескольких — по именам и случайным разговорам, одного или двоих — только по чужим словам. Месье Паунд и Джойс, а также Рэдклифф Холл в сшитом на заказ английском костюме с сапфировыми запонками. Присутствовала горстка несдержанных в поведении не слишком известных сюрреалистов, которых Мина знала по бистро на улице Жакоб, где она часто ужинала. Соседнее кресло заняла довольно высокая одинокая молодая женщина, которую Мина сперва не заметила.
Руки Мины задрожали, и она пролила на блузку несколько капель вина. Женщина сидела к ней спиной. Под желтоватым светом магазинных ламп её длинные волосы отливали красным золотом. Продолжающая разговор вполголоса группа сюрреалистов расставила кресла в кривую линию прямо перед Миной, и она быстро отвернулась. На лбу внезапно выступила испарина, рот пересох, накатил тупой прилив тошноты, и Мина поспешно и неуклюже поставила бокал с вином на пол.
Это имя, которое столько времени оставалось под замком, сказанное голосом, который она считала давно позабытым.
Сердце Мины стучало заполошно, в рваном ритме, словно у испуганного ребёнка. Снова заговорила Сильвия Бич, вежливо утихомиривая шепчущихся людей и представляя Колетт. Когда автор вышла вперёд, раздались сдержанные аплодисменты — а один из сюрреалистов пробурчал что-то саркастическое. Мина плотно зажмурилась. Она дышала слишком быстро, ей было холодно, и вспотевшие пальцы впились в края кресла. Кто-то коснулся её руки, и Мина подпрыгнула, издав вздох, достаточно громкий, чтобы привлечь внимание.
— Мадемуазель Мюррей,
Она растерянно моргнула, узнав небритое лицо одного из магазинных служащих, но не смогла вспомнить его имени.
—
Клерк с сомнением кивнул и неохотно вернулся к подоконнику за спиной Мины.
Колетт начала читать, мягко выпуская слова на волю. Мина бросила взгляд туда, где сидела рыжеволосая женщина. Она почти ожидала обнаружить кресло пустым или занятым кем-то совершенно другим. Она тихо, сама в это не веря, молилась, чтобы это оказалась всего лишь галлюцинация или какая-то игра света и тени. Но женщина всё ещё сидела в кресле, хотя и слегка повернулась, так что Мина теперь видела её профиль, её полные губы и знакомые скулы. С бледных губ Мины сорвался еле слышный приглушённый стон, и она представила, как встаёт, расталкивает людей и выбегает из книжного магазина, бежит сломя голову по тёмным улицам Парижа в свою крошечную квартиру на Сен-Жермен.
Вместо этого Мина Мюррей осталась сидеть, переводя взгляд с не знающих устали губ чтицы на изящные черты безымянной рыжеволосой женщины с лицом Люси Вестенра.
После чтения, пока остальные крутились и перемешивались, мотали прялку почтительных замечаний к
—
К ней повернулся стоявший ближе прочих мужчина, сухопарый и немытый, такой бледный, что его почти можно было принять за альбиноса. Мина вспомнила это лицо, этот нос крючком. Она однажды видела, как этот мужчина плюнул в монахиню у «Двух маго»[8]. Он не пошевелился, чтобы дать ей пройти, и Мине подумалось, что даже его глаза выглядят грязными.
— Мадемуазель Мюррей. Прошу вас, на минутку.
Мина ещё секунду смотрела в сердитые глаза сюрреалиста, потом медленно повернулась к Адриенне Монье. Принадлежавший Адриенне магазин «
— Я привела человека, который был бы очень рад с вами встретиться.
Рядом с Адриенной, потягивая вино из бокала, стояла рыжеволосая женщина. Она улыбнулась, и Мина заметила, что у неё каре-зелёные глаза.
— Это мадемуазель Кармайкл из Нью-Йорка. Она утверждает, что является большим поклонником ваших работ, Мина. Я как раз рассказывала ей, что у вас в «Небольшом ревью»[10] вышла очередная работа.
—
Словно со стороны, Мина смотрела на то, как отвечает на пожатие.
— Благодарю вас, — голос Мины был мертвенно спокоен, как море перед шквалом.
— О, господи, нет, это
Не Люси, совершенно не Люси, — теперь Мина видела, насколько эта женщина была выше Люси, насколько более тонкие у неё руки, заметила родинку у уголка накрашенных губ.
Адриенна Монье исчезла в толпе, куда её затянула толстая женщина в уродливой шляпе, украшенной страусиными перьями, и Мина осталась наедине с Анной Кармайкл. За её спиной разделившиеся на группы сюрреалисты с утомительным пылом спорили о каких-то древних, избитых вещах.
— Я читаю вас с выхода «Белого ангела Карфакса», а в прошлом году — о, боже! — в прошлом году я прочитала в «Арфисте»
— Ну, я… — начала Мина, которая не была уверена, что собирается сказать, просто ей хотелось прервать собеседницу. Головокружение, обостряющееся ощущение нереальности быстро накатывали снова, и Мина прислонилась к книжному шкафу.
— Мисс Мюррей? — Анна Кармайкл осторожно шагнула ближе, протянув длинные пальцы, словно в готовности поддержать споткнувшегося человека.
— Мина, если можно. Просто Мина.
— С вами?..
— Да, — её снова пробил пот. — Извините меня, Анна. Просто слишком много вина на пустой желудок.
— Тогда разрешите мне пригласить вас на обед.
Поджав губы, Мина прикусила кончик языка с такой силой, что ощутила солёный привкус крови, и мир вокруг начал снова обретать чёткость. Сиропообразная чернота по краям поля зрения медленно, по градусу, отступала.
— О, нет, я не могу, — удалось ей выговорить. — Правда, это не…
Но женщина уже брала её за руку, обнажая похожие на два ряда жемчужин зубы в полукружьи улыбки. Властная американка до кончиков волос. Мина вспомнила о Квинси Моррисе и задумалась о том, бывала ли эта женщина в Техасе.
— Но, Мина, я настаиваю. Вы окажете мне честь, и в ответ… ну, я не стану ощущать чрезмерной вины, если нечаянно начну слишком много болтать.
Вместе, рука об руку, они протолкались через барьер из сюрреалистов. Мужчины предпочли не обратить на них внимания — за исключением костлявого альбиноса, и Мине показалось, будто что-то произошло между ним и Анной Кармайкл, что-то невысказанное или попросту непроизносимое.
— Ненавижу этих тупых ублюдков, — прошептала Анна, когда за ними с резким стуком захлопнулась дверь. Она крепко держала руку Мины, будто вливая тепло в липкую ладонь, и Мина к собственному удивлению ответила тем же.
Снаружи, на залитой светом газовых фонарей
Блюда оказались хороши, хотя Мина едва ощутила вкус того немногого, что съела. Холодный цыплёнок с хлебом, салат с тимьяном и козьим сыром — она жевала и глотала, не ощущая разницы. И пила больше чем следовало какого-то неизвестного красного бордо из графина. Мина слушала речь женщины — которая говорила не как Люси — бесконечный поток изобильных мыслей Анны Кармайкл о смерти и о творчестве Мины.
— Я на самом деле отправилась в поместье Карфакс, — сказала та и сделала паузу, словно ожидала некой определённой реакции. — Прошлым летом. Знаете, там сейчас проводят какие-то реставрационные работы.
— Нет, — ответила Мина, пригубив вино, и отделила вилкой кусочек куриной грудки. — Нет, этого я не знала.
Наконец, официантка принесла счёт и Анна неохотно позволила Мине оставить чаевые. За время обеда дождь начался и прошёл, оставив после себя промозглую, холодную и необычно тихую улицу. Их каблуки словно отмеряли время по мокрым камням мостовой. Анна Кармайкл жила в номере одного из более дешёвых отелей Левого Берега[11], но они вдвоём отправились в квартиру Мины.
Когда Мина проснулась, снова шёл дождь, и сколько-то минут она лежала, прислушиваясь, ощущая запах пота и духов: оттенки розы и сирени на простынях. Наконец, от дождя остался только ритмичный стук капель, падавших из дырявых стоков старого здания и, может, с карнизов, о плитки дорожек маленького садика. Она всё ещё чувствовала запах Анны Кармайкл на своей коже. Мина закрыла глаза, раздумывая, не заснуть ли снова, очень медленно осознавая, что осталась в кровати одна.
Дождь закончился, и звук капели — этот регулярный и размеренный плеск воды по воде с точностью часов — исходил
— Анна? — горло Мины сжалось, и ощущение покоя, с которым она проснулась, внезапно смыло приливом страха и адреналина. — Анна, с тобой всё хорошо?
Кап, кап, кап…
Пол под ногами был холодным. Мина прошла мимо высокого комода по голым доскам пола, позже уступившим место сглаженной ногами, временем и плесенью мозаике керамических плиток. Некоторые плитки отсутствовали, оставив грязные красновато-коричневые дыры. Эмаль на большой ванне была кое-где сколота, обнажая чёрный чугун, когти львиных лап скорчились в литом ужасе, пытаясь зацепиться за скользкие плитки.
Люси Вестенра, вновь опустошённая, лежала в ванне, заполненной едва не до краёв. Капли воды надувались гнойниками, пока их не освобождал от латунного крана собственный вес, и тогда они падали, растворяясь в тёмно-красной воде. С краёв ванны безвольно свешивались руки со вскрытыми венами, голова склонилась назад под неестественным углом. В плоти были вырезаны три широкие улыбки, и все они обращались к небу — или только к Мине.
На полу, там, куда она выпала из руки Люси, лежала опасная бритва, мокрая, с лезвием, отсвечивающим липким пурпуром. И, подобно падающей воде, Мина стояла до тех пор, пока её не освободила гравитация. И тогда она упала.
После войны, после пахнущих аммиаком и антисептиком комнат, где электроды быстрым притупляющим шипением заполняли пространство между её глазами, после долгих лет, на протяжении которых её спасали от самой себя, а мир самоубийств берегли от неё, Мина Мюррей вернулась в Лондон.
Новый город с Темзой цвета грязной воды. Лондон чрезвычайно изменился. Иссечённый шрамами от огненных бурь Люфтваффе, в отсутствие Мины он состарился на двадцать четыре года. Она провела три дня, блуждая по улицам, и разрушения были как лабиринт, головоломка, которую можно либо решить, либо выбросить, если ничего не получается.
У Олдерманбери она остановилась перед развалинами святой Марии и представила — нет,
Вопрос, осознав собственную внутреннюю бессмысленность, саму собой разумеющуюся тщетность, повис в пустоте, как все эти выбитые взрывами окна, обрамляющие осеннее синее небо, как заканчивающиеся завалами коридоры. Как её отражение — женщина, которой до семидесяти остался год, смотрела из оконного стекла, избежавшего разрушения, казалось, специально для этой цели, для этой секунды. Мине Мюррей оставался год до семидесяти лет, и она выглядела почти на свой возраст.
Мальчишка, сидевший на стене, смотрел, как женщина выбирается из такси. Старая женщина в чёрных чулках и чёрном платье с высоким воротником. Её глаза скрывались за тёмными очками.
Он отвлёкся и упустил маленькую коричневую ящерицу, которую мучил, и та благодарно скользнула в трещину или расселину полуразрушенной кладки. Мальчик подумал, что женщина похожа на вдову, но интереснее притвориться, будто она шпионит на джерри[12] и явилась на тайную встречу, чтобы обменять тайные сведения на другие тайные сведения, получше. Она шла, делая короткие шаги — возможно, считая так пройденное расстояние. Холодным ясным утром её ботинки отчётливо стучали, словно давая кодированный сигнал, может, азбукой Морзе. Мальчишка подумал было, что ему стоит быстро спрятаться за осыпавшейся стеной, но тут женщина его заметила, и стало слишком поздно. Она помедлила, потом, когда такси отъехало, нерешительно махнула рукой. Прятаться было слишком поздно, поэтому мальчик махнул в ответ, и тут она снова стала просто старой женщиной.
— Привет, — сказала она, пытаясь выудить что-то из сумочки. Вытащила сигарету и, когда мальчик попросил, вдова достала ещё одну — для него. Зажгла его сигарету серебристой зажигалкой и повернулась, глядя на выпотрошенные руины аббатства Карфакс, на разрушенные, шаткие стены, ожидающие неизбежного падения. В ветвях обгоревших деревьев пели шумные жаворонки и ласточки, а дальше под солнцем блестел пруд для уток.
Женщина прислонилась к стене и выдохнула дым.
— Немного после них осталось, правда?
— Нет, мэм. Сюда в прошлом году попала одна из «жужжалок»[13], — он сымитировал для неё звук ракетного двигателя, всё понижая голос, пока не закончил низким звуком взрыва.
Женщина кивнула и затушила сигарету об обнажившийся цементный раствор, двигая её взад и вперёд, пачкая чёрным пеплом по серо-жёлтому, а потом бросила окурок себе под ноги.
— Знаете, тут появляются привидения, — сказал мальчик. — Правда, в основном ночами.
Она улыбнулась, и мальчик увидел за её напомаженными в цвет крови губами окрашенные никотином зубы. Женщина снова кивнула.
— Да, — сказала она. — Да. Полагаю, так и есть, верно?
Мина убила его вдали от дороги. Тайком достала из сумочки купленную в Чипсайде опасную бритву, пока мальчишка выискивал кусочки шрапнели, чтобы ей показать, — зазубренные сувениры приятного осеннего вечера в Пурфлите. Одна рука в перчатке быстро закрыла ему рот, и мальчик успел издать только слабый придушенный удивлённый звук, прежде чем она провела лезвием по его горлу, и тёмная и влажная жизнь выплеснулась на камни. Он стал первой жертвой с её возвращения в Англию, поэтому какое-то время Мина просидела рядом с ним в холодной тени накренившейся стены, чувствуя, как кровь засыхает корочкой вокруг её рта.
Один раз Мина услышала радостный собачий лай со стороны развалин, которые долгое время назад были убежищем Джека Сьюарда. Она вздрогнула от прилива адреналина, а сердце пропустило удар, а потом застучало быстрее: она подумала о том, что кто-то мог идти сюда, что её нашли. Но никто не пришёл, и она сидела с мальчиком и удивлялась тому, что всё ещё чувствовала внутри запутанный узел пустоты, неизменный и, очевидно, неизменяемый.
Часом позже она оставила мальчика под неряшливыми кустами и отправилась вымыть руки и лицо в сверкающем пруду. Если в Карфаксе и
В тесном и суматошном кабинете в западном Хьюстоне было даже жарче чем обычно. Жалюзи были опущены, чтобы не впускать солнце, так что оставался только мягкий свет латунной настольной лампы Одри Кавано, ненавязчивая раскалённая белизна сквозь зелёный абажур. Но сумрак не учитывал липкого жаркого манхэттенского лета. В офисе стояла духота, и Мине снова хотелось в туалет. Еёмочевой пузырь зудел, она вспотела и морщила нос от застарелого запаха дорогих английских сигарет, которые психоаналитик курила без перерыва. Выцветшая фотография Карла Юнга в рамке болталась на крючке позади стола, и Мина чувствовала взгляд его серых, понимающих глаз, которые хотели пробраться внутрь, увидеть, узнать и вывести здравомыслие из безумия.
— Сегодня вы хорошо выглядите, Вильгельмина, — сказала доктор Кавано и скупо улыбнулась. Она зажгла очередную сигарету и выдохнула в оцепеневший воздух кабинета огромное облако. — Спите лучше?
— Нет, — ответила Мина, и это было правдой. — Не особенно.
Не с кошмарами и звуками уличного движения всю ночь у её квартиры в Южном Хьюстоне, с никогда не умолкающими голосами за окнами — она постоянно сомневалась, не к ней ли обращены слова. И не в эту жару.
Жара была словно живое существо, которое хочет её удушить, пытается вечно удерживать мир на грани разрушительного пожара.
— Мне очень жаль, — доктор Кавано покосилась на неё сквозь дымное облако, скупая улыбка уже уступила место знакомой заботливости. Одри Кавано, кажется, никогда не потела, чувствовала себя комфортно в костюмах мужского покроя, а её волосы были собраны в аккуратный тугой пучок.
— Вы говорили со своим другом в Лондоне? — спросила Мина. — Вы сказали, что собираетесь…
Может, психоаналитик услышала напряжение в голосе Мины, потому что она громко, нетерпеливо вздохнула и откинула голову, глядя на потолок.
— Да. Я говорила с доктором Бичером. На самом деле, как раз вчера.
Мина облизала сухим языком ещё более сухие губы, похожие на высохшую кожицу увядшего фрукта. После небольшой паузы, секунды молчания, Одри Кавано продолжила:
— Он смог отыскать некоторое количество ссылок, касающихся нападений на детей, совершённых «красивой женщиной», в газетных статьях, начиная с сентября тысяча восемьсот девяносто седьмого года. В «Вестминстер газетт» и некоторых других. Так же немножко про крушение в Уитби. Но, Мина, я никогда не
— У меня
— Я всегда считала, что так и было.
После этого снова наступила тишина, которую заполняли только уличные звуки десятью этажами ниже. Доктор Кавано надела очки для чтения и открыла жёлтый блокнот для стенографии. Карандаш черкал по бумаге, записывая дату.
— Эти сны — они всё ещё о Люси? Или в них снова приют?
Капля пота медленно сбежала по нарумяненной щеке Мины, скользнула к уголку рта, принеся с собой неожиданно резкий вкус соли и косметики — чтобы подразнить её жажду. Она отвернулась, глядя на потёртый пыльный ковёр у себя под ногами, на полки, забитые книгами по медицине и психологическими журналами, на дипломы в рамках.
— Я видела сон про мир, — она почти шептала.
— Да? — голос Одри Кавано звучал немного жадно, возможно, потому, что это было что-то новое, что-то неизвестное в утомительном параде иллюзий старой Мины Мюррей. — Что вам снилось о мире, Вильгельмина?
Ещё одна капля пота растворилась на кончике языка Мины, уйдя слишком быстро и оставив после себя мимолётный мускусный вкус её самой.
— Мне снилось, что мир — мёртв. Что мир закончился долгое, очень долгое время тому назад. Но он не знает, что он мёртв и всё, что осталось от мира — это сон призрака.
Несколько минут никто из них больше ничего не говорил; в тишине раздавался только звук карандаша психоаналитика, а потом стих и он. Мина прислушивалась к улице: машинам и грузовикам, к городу. Солнце прорезало узкие щели в алюминиевых жалюзи, и Одри Кавано чиркнула спичкой, зажигая ещё одну сигарету. Мина почувствовала, как запах серы обжигает внутреннюю поверхность её ноздрей.
— Вы думаете, что это правда, Мина?
И Мина закрыла глаза, желая остаться наедине с усталым, мерным стуком своего сердца, оставив остаточное изображение гореть во тьме за пергаментными веками подобно шраму от ожога.
Сегодня она была слишком усталой для признаний или воспоминаний, слишком неуверенной, чтобы облечь разбросанные мысли в слова. Она начала уплывать, и, без вмешательства терпеливой Кавано, через несколько минут погрузилась в сон.
После того как Бренда Ньюфилд в её белых туфлях выходит из больничной палаты, Мина, проглотив капсулы вместе с глотком имеющей вкус пластика воды из стоявшего на тумбочке кувшинчика, садится. Она с трудом опускает ограждение кровати и медленно, пересиливая боль, перекидывает ноги через край. Она смотрит на свои голые ноги, висящие над линолеумом, на уродливые жёлтые ногти, старческие пятна и слишком сильно растянутую тонкую кожу над костями — как на раме воздушного змея.
Неделю назад, после сердечного приступа и поездки на «скорой» из её дерьмовой маленькой квартиры, она оказалась в пункте неотложной помощи. Тогда доктор улыбнулся ей и сказал:
— Вы — живчик, мисс Мюррей. У меня есть шестидесятилетние пациентки, которые были бы счастливы выглядеть так хорошо, как вы.
Она ждёт, считая шаги медсестры — двенадцать, тринадцать, четырнадцать; наверняка Ньюфилд уже у стола, вернулась к своим журналам. И Мина сидит спиной к окну — трусость сойдёт за попытку сопротивления, — глядя в другой конец комнаты. Если бы у неё нашлась бритва, или кухонный нож, или больше ньюфилдовских пилюль с транквилизаторами.
Если бы ей хватило смелости.
Позже, когда дождь перестаёт и сирень успокаивается к ночи, возвращается сестра и обнаруживает Мину в полусне, всё ещё сидящей на краю кровати, подобно какому-то глупому попугаю или старой горгулье. Она укладывает Мину обратно. Раздаётся глухое щёлканье стоек ограждения. Сестра что-то бормочет себе под нос, так тихо, что Мина не может разобрать слов. И она лежит очень спокойно на жёстких от крахмала простынях и наволочке и слушает капель и бульканье на улице — бархатистые звуки, оставшиеся после грозы. Их почти достаточно, чтобы на пару часов сгладить звучание Манхеттена. Грубо поддёрнутое под её подбородок одеяло, шум колёс такси, гудок автомобильного клаксона, полицейская сирена в нескольких кварталах. И шаги на тротуаре под её окном, а потом — мягкие, такие, что их невозможно ни с чем спутать, звуки бега волчьих лап по асфальту.
Крышка была прибита к деревянному ящику восемнадцатью гвоздями. Обратный адрес, синими чернилами по светлому дереву, гласил: «Отправитель: Факультет анатомии, Пекинский медицинский колледж, Пекин, Китай». Адрес получателя, выписанный буквами покрупнее, был таким:
Доктору Рою Чепмену Эндрюсу
Американский Музей Естественной Истории
Централ-Парк-Уэст, 79-я улица
Нью-Йорк, Н.-Й, США
На ящике была пометка «Хрупкое!», «ЗАРЕГИСТРИРОВАНО» и
Эндрюс ждал этой посылки с нетерпением. Между 1922 и 1930 годами он сам возглавлял ставшую с тех пор знаменитой экспедицию в пустыню Гоби в поисках азиатской колыбели человечества. Хотя он вернулся с несказанными научными богатствами — включая первые в истории яйца динозавров — Эндрюсу не удалось отыскать ни единой окаменелости древнего человека.
Однако сейчас германский учёный Франц Вейденрейх прислал ему сокровище Востока: полный комплект ископаемых останков Sinantropus pekinensis. В этом самом ящике — кости пекинского человека.
Эндрюс буквально захлёбывался слюной, поддевая крышку гвоздодёром. Он так долго этого ждал, страшась того, что окаменелости не перенесут путешествия, страстно желая увидеть, как выглядели прародители человечества, тревожась…
Крышка поддалась и отскочила. Содержимое оказалось аккуратно упаковано в меньшие размером картонные коробки. Он подхватил одну и перенёс её на свой загромождённый стол. Он сгрёб книги и бумаги на пол, положил коробку на столешницу и открыл её. Внутри оказался шар рисовой бумаги, обёрнутый вокруг какого-то крупного объекта. Эндрю осторожно развернул листы и…
Белое.
Нет… нет, быть того не может.
Но так было. Это, разумеется, череп — но не
И весил гораздо меньше ожидаемого.
Гипсовый слепок. А вовсе не оригинал.
Эндрю открыл каждую коробку из деревянного ящика; его сердце падало каждый раз, как из неё появлялось содержимое. Всего было четырнадцать черепов и одиннадцать челюстных костей. Черепа сильно отличались от человеческих — низкие лбы, выступающие надбровные дуги, плоские лица и весьма непривычного вида отлично сохранившиеся зубы. К его удивлению, каждый из черепов также нёс следы явно искусственного повреждения foramen magnum.
Нет, какую-то работу, несомненно, можно провести и со слепками. Но где подлинные окаменелости? Сейчас, когда Япония вторглась в Китай, они явно были слишком ценными, чтобы оставлять их на Дальнем Востоке. Что такое задумал Вейденрейх?
Франц Вейденрейх родился в Германии в 1873 году. Коренастый и совершенно лысый, он сделал себе имя как эксперт в области гематологии и остеологии. Сейчас он был приглашённым профессором в Чикагском университете, но срок его пребывания там подходил к концу, и впереди маячила неприятная перспектива возвращения в нацистскую Германию — чего он, будучи евреем, всеми силами пытался избежать.
И в этот момент пришла весть о внезапной смерти канадского палеонтолога Дэвидсона Блэка. Блэк работал в Пекинском медицинском колледже, изучая фрагментарные находки древнего человека, обнаруженные в известняковом карьере в Чжоукоудянь. Вейденрейх, который однажды проводил исследование неандертальских костей, найденных в Германии, читал посвящённые синантропу работы Блэка в "Nature" и "Science".
Однако теперь, в пятьдесят лет, Блэк был так же мёртв, как и его находки — внезапный сердечный приступ. И, к восторгу Вейденрейха, Китайский совет по медицине Фонда Рокфеллера хотел, чтобы он занял его пост. Китай был странным и мрачным местом, а отношения между китайцами и японцами — хуже некуда, но по сравнению с возвращением в гитлеровскую Германию это предложение казалось манной с небес.
Во время своей работы гематологом Вейденрейх познакомился с необычным человеком по имени Бранкузи — костлявым, бледным, с устрашающего вида острыми клыками. Бранкузи страдал от необычной анемии, которую Вейденрейх оказался неспособен вылечить, и от почти патологической фотофобии. Тем не менее, он был весьма образован и начитан, и Вейденрейх с тех пор поддерживал с ним переписку.
Когда Вейденрейх приехал в Пекин, работы в карьере ещё продолжались. Пока что были найдены лишь зуб и фрагменты черепа. Дэвидсон Блэк провёл отличную работу по описанию и каталогизации части материала, однако когда Вейденрейх стал знакомиться с находками, то был удивлён, обнаружив среди них небольшой набор заострённых ископаемых зубов.
Блэк, по-видимому, счёл их не имеющими отношения к синантропу и не включил их в свои описания. И на первый взгляд оценка Блэка была полностью оправдана — зубы были гораздо длиннее обычных человеческих клыков и гораздо сильнее заострены. Но устройство зубных корней показалось Вейденрейху похожим на гоминидное. Он написал письмо своему другу Бранкузи, в котором полушутя сообщил, что обнаружил его пра-пра-пра-в-
К безмерному удивлению Вейденрейха, через несколько недель Бранкузи приехал в Пекин.
Один из работников-китайцев нашёл первый череп. Сразу же вызвали Вейденрейха. Бранкузи по-прежнему страдал от фотофобии, а также, по-видимому, не смог привыкнуть к смене часового пояса и спал днём. Вейденрейх подумал было разбудить его и показать находку, но потом решил оставить его в покое.
Череп всё ещё был частично заключён в известняковые отложения на дне пещеры. У него была толстая черепная стенка и нависающие брови — определённо более примитивное существо, чем неандерталец, вероятно, родственное явантропу…
Потребовалась большая осторожность, чтобы извлечь череп из известняка, однако когда это было сделано, стали очевидными две поразительные черты.
Зубы, которые исключил Дэвидсон Блэк, на самом деле принадлежали здешним гоминидам: новый череп сохранил все свои верхние зубы, и клыки были длинными и заострёнными.
Ещё более поразительным оказался его foramen magnum — большое отверстие в основании черепа, в которое входит позвоночный столб. По его обколотой и зазубренной кромке было ясно, что foramen magnum данного индивида был искусственно расширен…
…что означало, что его обезглавили, а потом на что-то насадили его череп, разрушив мозг.
Потом было найдено ещё тринадцать черепов, все со странными удлинёнными клыками и все с искусственно расширенными foramina magna. Также нашли несколько фрагментов челюстей и черепных костей других особей — однако посткраниальный материал практически отсутствовал. Кто-то во тьме веков выбросил здесь отрезанные головы группы протолюдей.
Поздно ночью Бранкузи сидел в лаборатории Вейденрейха и разглядывал черепа. В раздумье он провёл языком по собственным острым зубам. Эти древние люди без сомнения не владели никакими математическими концепциями за пределами сложения и вычитания с помощью пальцев. Откуда им было знать о проблеме, что мучила Семью, проблеме, которой каждый из Родичей старался избежать?
Если все те, кто ощутил на себе укус вампира, сами станут вампирами, когда умрут, и все эти новые вампиры так же обратят в вампиров тех, кем питаются, то скоро, если не принять мер предосторожности, все станут нежитью. Простая геометрическая прогрессия.
Бранкузи давно задумывался, насколько далеко в прошлое уходит Семья. Это не похоже на прослеживание обычного семейного древа — о да, родословие связано кровью, но переходит не от отца к сыну. Он знал своё собственное происхождение — слуга в Замке Дракулы, до того, как Граф решил жить в полном одиночестве; слуга, настолько преданный хозяину, что даже позволил ему пить кровь из своего горла.
Сам Бранкузи умер от пневмонии — не редкость в сырых Карпатских горах. Семьи у него не было, и никто не скорбел о его кончине.
Но вскоре он восстал — и теперь у него была Семья.
Англичанин и американец убили Графа, отрезав ему голову ножом кукри и вогнав охотничий нож в сердце. Когда Бранкузи узнал об этом от цыган, то вернулся в Трансильванию. Убийцы Дракулы просто бросили гроб вместе с его естественной почвой и прахом, в который рассыпалось тело Графа. Бранкузи выкопал могилу в заброшенном, продутом ветрами замковом парке и опустил в неё гроб.
Вейденрейх и Бранкузи засиделись в лаборатории Вейденрейха до поздней ночи. Обстановка в стране накалялась — японская оккупация становилась невыносимой.
— Я собираюсь вернуться в Штаты, — сказал Вейденрейх. — Эндрюс и Американский музей предлагают мне возможность продолжить работу с находками.
— Нет, — сказал Бранкузи. — Нет, вы не можете взять их с собой.
Кустистые брови Вейденрейха вскинулись по направлению к его лысой макушке.
— Но мы не можем позволить, чтобы они попали в руки японцев.
— Это верно, — согласился Бранкузи.
— Их нужно перевезти в безопасное место. Куда-нибудь, где их можно бы было изучать.
— Нет, — сказал Бранкузи. Взгляд его глаз с красной каймой пронзил Вейденрейха так, как никогда до этого. — Нет — никто не должен их видеть.
— Но Эндрюс их ждёт. Ему не терпится их увидеть. Я намеренно избегал конкретики в своих письмах к нему — хотелось видеть его лицо, когда он увидит эту зубную систему.
— Никто не должен знать о зубах, — сказал Бранкузи.
— Но он ждёт эти кости. И я должен опубликовать их описание.
— Зубы нужно подпилить.
Вейденрейх выпучился на Бранкузи.
— Я не могу такого сделать.
— Можете и сделаете.
— Но…
— Можете и сделаете.
— Я… я могу, но…
— Никаких «но».
— Нет, нет,
— Не посылайте оригиналы, — сказал Бранкузи.
— Но…
— Оригиналы мои, вам понятно? Я прослежу, чтобы они покинули Китай в целости.
На мгновение показалось, что Вейденрейх собирается возразить, но потом выражение его лица снова стало пустым.
— Хорошо.
— Я видел, как вы делаете слепки костей.
— Из парижского гипса, да.
— Сделайте слепки черепов — и потом подпилите зубы на слепках.
— Но…
— Вы сказали, что Эндрюс и другие способны определить, что оригинальные окаменелости были изменены. Но они не смогут увидеть, что изменены были слепки, я прав?
— Полагаю, да, если сделать это квалифицированно, однако…
— Сделайте это.
— А что насчёт foramina magna?
— А что бы вы решили, увидев черепа с подобными расширенными отверстиями?
— Не знаю… возможно, что это следы практиковавшегося тогда ритуального каннибализма.
— Ритуального?
— Ну, если единственная цель — добраться до мозга, чтобы его съесть, то проще расколоть череп, так что…
— Хорошо. Хорошо. Оставьте повреждения в основании черепа как есть. Пусть вашему Эндрюсу будет над чем поломать голову.
Сначала были упакованы в ящики и отосланы в Штаты слепки. Следом за ними отправился в Нью-Йорк сам Вейденрейх, оставив, по его словам, инструкции отправить оригинальные находки на борту корабля «Президент Гаррисон». Однако находки так и не прибыли в Америку, а Вейденрейх, единственный, кто мог что-то знать об их местонахождении, вскоре умер.
Несмотря на разразившуюся войну, Бранкузи вернулся в Европу, вернулся в Трансильванию, вернулся в Замок Дракулы.
Ему понадобилось немалое время, чтобы во тьме ночи найти нужное место — шрам, оставшийся в земле от его прежних раскопок, был лишь одним из многих в этой пустынной местности. Но в конце концов он его нашёл. Он выкопал в земле ряд ям поменьше и в каждую из них опустил оскаленный череп. Затем засыпал ямы тёмной землёй.
Бранкузи надеялся, что сам он никогда не падёт, но если это всё же случится, то один из его собственных новообращённых сделает то же самое для него — вернёт его останки домой, на землю Семьи.
Из окна своего кабинета гауптман Шелленберг мог обозревать весь Берген-Бельзен, так что любое перемещение заключённых не оставалось незамеченным. В последнее время транспорты прибывали каждый день. Вагоны были плотно забиты мужчинами, женщинами и детьми; до слуха Шелленберга постоянно доносились вопли и крики, столь характерные для лагерей уничтожения — при том, что Берген-Бельзен, в администрации которого он имел сомнительное удовольствие служить, строго говоря, не относился к лагерям смерти. Здесь, в отличие от Аушвитца или Треблинки, отсутствовали газовые камеры. То есть, разумеется, все эти евреи и цыгане, гомосексуалисты и уголовники были обречены. Но смерть приходила не сразу, относительно медленно, шаг за шагом.
Служебные обязанности гауптмана Шелленберга заключались в проведении селекции. По прибытии очередного транспорта именно он отбирал самых сильных физически мужчин и женщин, и отправлял на каторжные работы. Тех, кто не годился для этого, гауптман определял в особый транспорт, предназначенный для отправки в небытие.
В последнее время среди заключённых Берген-Бельзена преобладали цыгане. Сам факт не вызывал особого удивления — первые цыгане появились в лагере одновременно с евреями. Другое дело — количество, существенно возросшее в последнее время из-за спешной очистки Румынии.
Фельдфебель Кронкер вытянулся при виде командира:
— Господин гауптман!
— Вольно, Кронкер. Что у нас за ночь? Были смертельные случаи?
— Так точно, два.
— Кто такие?
— Заключённый из барака 44… — фельдфебель сделал паузу. — И часовой.
Гауптман был неприятно удивлён:
— Часовой?
— Так точно, новенький. Заснул и не проснулся.
— Что же с ним стряслось?
— Потеря крови, герр гауптман.
Шелленберг нахмурился. Весьма подозрительная причина.
— Все ли заключённые были заперты ночью? — спросил он.
— Так точно, герр гауптман.
— Подготовьте письменный рапорт.
Утренний обход однообразных серых бараков, регулярно проводившийся гауптманом, заключался в том, что господин Шелленберг останавливался у входа каждого и громко задавал один и тот же вопрос: «Все вышли на работу?» — после чего делал в блокноте соответствующую пометку рядом с номером барака. Сегодня этот процесс был нарушен. В одном из бараков гауптман вдруг обнаружил сидящую цыганку.
— В чём дело? — строго спросил он. — Почему не на работе?
— Мой работа здесь, — ответила цыганка с сильным акцентом. — Я ухаживать за больным.
— Имя? — спросил гауптман. — Откуда прибыла?
— Ольга Хелсинг. Прибыла из Румынии с группой бродячие цыгане. Нас задержать военный патруль Германия.
— Понятно, — офицер окинул взглядом внутренности барака.
— И где же больной, за которым ты ухаживаешь? Ну-ка, покажи!
Цыганка послушно пошла вперёд, Шелленберг последовал за ней. В самом тёмном углу барака она остановилась.
— Вот он.
Гауптман с трудом различил неподвижно лежавшего на нарах человека.
— Что с ним? — спросил Шелленберг.
— Не может работать днём. Страшный болезнь, кожа не выносить солнца. Очень редкий болезнь и очень опасный болезнь, — добавила цыганка.
Глаза гауптмана привыкли к темноте и он мог яснее разглядеть лежавшего. Тот был неподвижен, никак не реагируя на разговор гауптмана и цыганки. Его можно было принять за покойника.
— Берген-Бельзен — рабочий лагерь, — сказал гауптман нравоучительно. — Тут работают все, — он наклонился к табличке, на которой стояли имя и возраст заключённого, и прочитал: — «Влад Цепеш. 8 ноября 1887 года».
— Скажешь ему, чтобы завтра вышел на работу. Иначе его расстреляют. И тебя тоже.
Больше никаких неожиданностей не было. Но внося в блокноте число заключённых, отправленных на работы, гауптман почему-то всё время вспоминал пожилого цыгана, крепко спящего в тёмной глубине пустого помещения.
Дорога от административного корпуса до офицерской казармы, в которой жил гауптман, пролегала мимо бараков. Возвращаясь со службы после захода солнца, Шелленберг инстинктивно старался побыстрее миновать быстро прячущиеся в наплывавшую ночную тень приземистые сооружения.
Ближайшим к казарме оказался барак номер 52, тот самый, в котором гауптман обнаружил утром спящего цыгана. Шелленберг, впрочем, думал совсем не об этом, когда неожиданно услышал из темноты: «Гауптман Шелленберг!»
Поначалу он решил, что его окликнул часовой.
— В чём дело? — спросил он, всматриваясь в темноту. — Кто здесь?
— Нас не представили друг другу…
Шелленберг шагнул вперёд и тут же отступил, разглядев униформу заключённого.
— Почему вы не в бараке? Я вызову охрану!
Мужчина вышел навстречу гауптману, так что лунный свет упал на его лицо.
— Я не причиню вам беспокойства, — он тихо засмеялся. — Пока.
— У вас индивидуальное задание?
— Именно так. У меня особое задание. Я его выполню и вернусь в барак.
Шелленберг узнал в стоявшем перед ним человеке того самого больного из барака 52. Сейчас цыган выглядел вполне здоровым.
— Влад Цепеш? Кажется, так вас зовут? Рад, что вы поправились. Надеюсь увидеть вас завтра в рабочей группе, среди прочих.
— Я работаю только по ночам, гауптман. Солнечный свет мне вреден.
Шелленберг не мог объяснить, почему молча проглотил это заявление. Он смутно ощущал странную, сверхъестественную силу, исходившую от старого цыгана.
Той ночью умер ещё один часовой.
Письменное известие о новой смерти гауптман Шелленберг обнаружил утром на письменном столе бюро. Вновь речь шла о чрезмерной кровопотере — при полном отсутствии видимых ран на телах. И никаких следов крови на земле рядом с умершими.
Он немедленно доложил о случившемся коменданту лагеря оберсту Раушу.
— Полагаю, это заслуживает расследования, — сказал Шелленберг. — Я хочу обратиться к врачу.
Рауш согласно кивнул обритой наголо головой.
— Разумеется, необходимо разобраться, — сказал он. — Поручаю это вам, гауптман. Таких совпадений не бывает, здесь чувствуется чей-то злой умысел. Потеря крови! Если к смертям причастен кто-то из заключённых, разыскать во что бы то ни стало!
Шелленберг подумал, что вряд ли часовые позволили бы заключённому приблизиться. Но промолчал.
В медицинском блоке он разыскал врача, делавшего вскрытие в обоих случаях, майора Фредерикса — толстого коротышку с непропорционально большой головой, в огромных, закрывающих пол-лица очках.
— Оба солдата действительно умерли абсолютно одинаково, — ответил он на вопрос гауптмана. — Большая потеря крови.
— И никаких ран?
— Если не считать таковыми крохотные уколы в области шеи. Выглядит так, будто над этими несчастными потрудились вампиры! — майор Фредерикс фыркнул. — Впрочем, я уже давно верю всему… Что-нибудь ещё, гауптман?
Шелленберг вспомнил цыгана из пятьдесят второго барака и спросил:
— Существует ли болезнь, чрезвычайно повышающая чувствительность кожи к солнечным лучам?
— Вы, очевидно, имеете в виду
— Один цыган, из новеньких, уверяет, что болен такой болезнью. Он твердит, что не может работать на солнце.
— Вздор! Достаточно прикрыть лицо носовым платком.
— Благодарю, майор.
— А как его зовут, вашего цыгана?
— Влад Цепеш, — ответил гауптман.
— Цепеш. Странная фамилия, — хмыкнул Фредерикс.
Возвращаясь в свой кабинет, гауптман свернул к 52-му бараку. Так же, как накануне, у входа сидела Ольга Хелсинг.
— Доброе утро, — буркнул Шелленберг. — Ваш подопечный на работе?
— Нет-нет, он работать вредно, нет на солнце! — затараторила она.
— Я справлялся у врача, — сухо произнёс гауптман. — Врач утверждает, что достаточно прикрыть лицо носовым платком и всё будет в порядке. Скажите ему, что сегодня же он должен быть в рабочей группе.
— Откуда знать врач? — заспорила старуха. — Врач ведь не смотреть его!
Шелленберг резко толкнул её, так что старая цыганка не удержалась на ногах и упала.
— Не морочьте мне голову! — крикнул он. — Выполняйте то, что я сказал. Иначе и вы, и ваш подопечный будете отправлены в другой лагерь!
Гауптман был недоволен тем, что фактически ударил её. Но что делать, эти люди понимают только силу и только такое отношение!
После обеда он подъехал к другому концу лагеря, где заключённые строили новые бараки для ежедневно прибывающих транспортов. Здесь гауптман имел удовольствие лицезреть среди работающих стройного крепкого мужчину, лицо которого скрывал носовой платок.
Через три дня на его столе появился рапорт о гибели ещё одного часового.
Майора Фредерикса Шелленберг нашёл на прежнем месте.
— Ну-с, гауптман, что вы от меня хотите? — хмуро спросил коротышка-доктор, отводя взгляд.
— От чего умерли часовые? Болезнь? Вирус? Какое-то ночное животное?
— Ерунда! Ни одно животное не высосет так много крови, — заявил майор.
— Тогда что же?
— Недавно вы упомянули имя Влада Цепеша, — врач подошёл к столу и взял лежавшую там книгу. — Вот, — сказал он. — Так звали человека, бывшего правителем Валахии в пятнадцатом столетии. На его совести — жизни более чем тридцати тысяч человек. Именно он стал прототипом графа Дракулы в романе ирландского писателя Брэма Стокера.
— Он был вампиром?
— Нет, конечно, — разве что в воображении Стокера. — Но интересно, что кто-то назвался именем этого чёрта!
Дежурная машина отвезла Шелленберга к строящимся баракам. Он нашёл высокого мужчину с закрытым лицом и сорвал импровизированную маску.
Это оказался не Цепеш. Какой-то молодой цыган, которого Шелленберг ранее не видел. Цепеша не было ни в одной из рабочих команд. Не оказалось его и бараке номер 52. После обеда гауптман приказал привести к себе в кабинет Хелсинг.
— Где Цепеш? Он давно отсутствует?
— Несколько ночей…
— А тот парень, который работает вместо него? Кто он?
— Барак номер 44. Его записали мёртвым, мы перенести его сюда, и поместить на место Влад Цепеш…
— А тот что — решил удрать?
— Я не знаю.
— Его труп скормят свиньям, — мрачно пообещал Шелленберг. — Ступайте в барак.
В маленькой библиотеке при офицерском клубе была приличная подборка немецкой и английской литературы. Роман Стокера гауптман нашёл сразу. Его интересовал финал книги и он внимательно прочёл о том, как доктор Джонатан Харкер и прочие находят цыганскую повозку с ящиком, в котором лежит граф Дракула, скрываясь от солнечных лучей. Согласно дате в конце книги, вампир был убит 8 ноября 1887 года.
Именно этот день стоял на табличке заключённого как дата рождения.
Вечером гауптман возвращался домой затемно. Проходя мимо служебного корпуса, он машинально глянул на окно своего кабинета.
И замер. Ему показалось, что на подоконнике шевельнулась какая-то тень.
Он свернул к входу.
— Что-нибудь случилось, герр гауптман? — спросил караульный, вытягиваясь при появлении офицера.
— Кое-что забыл в кабинете.
У двери гауптман снял свой люгер с предохранителя и лишь после этого осторожно повернул ключ в замке. Медленно открыв дверь, держа оружие наготове, он вошёл внутрь. Ему показалось, что окно было приоткрыто — на пару сантиметров, не более. Продолжая сжимать пистолет, гауптман нащупал выключатель.
— Добрый вечер, господин гауптман.
Шелленберг дёрнулся, внезапно увидев сидящего в его кресле Влада Цепеша. Теперь старый цыган был облачён не в серую робу заключённого, а в элегантный чёрный костюм и чёрную же оперную накидку.
— Оказывается, мы с оберстом Раушем примерно одного роста и сложения, — невозмутимо пояснил Цепеш. — Я позаимствовал этот наряд в его гардеробе.
Шелленберг направил на незваного гостя пистолет. Цепеш рассмеялся:
— Вы полагаете, пуля причинит мне вред?
Палец гауптмана замер на курке. Разумеется, этот тип блефует, но… Но Шелленберг почти поверил в то, что выстрелы окажутся бесполезными.
— Кто вы такой? Вы не цыган…
— Цыгане хорошо ко мне относятся. Более пятидесяти лет я скрываюсь среди них. Я граф Дракула… Да уберите вы своё оружие, гауптман! Как вы думаете, каким образом я проник в ваш кабинет?
Гауптман непроизвольно подумал о маленькой тени, замеченной им на подоконнике. Ночная птица.
Или вампир.
— Чего вы хотите? — хрипло спросил он.
— Оставить этот лагерь.
— В чём же дело? Вы умеете летать — так улетайте!
— Не всё так просто. Мне необходимо место для сна.
— Гроб?
— Ящик с землёй.
Шелленберг отмахнулся от этого уточнения:
— Вы убили наших часовых. Троих! Почему именно часовых? Почему не заключённых?
— Вы слишком плохо кормите их и выматываете непосильной работой. Их кровь не содержит жизненной силы.
— Как вы превратились в фигуру из романа?
— А я и есть герой этого романа. В этой книге всё — чистая правда, до единого слова. Кроме, разумеется, концовки. Как видите, никто не вонзил мне в грудь кривой американский нож.
— Вы рассказали свою историю Брэму Стокеру?
— Нет. Не совсем… Как вам уже известно, в 1887 году я посетил Англию и несколько дней провёл в Лондоне. И там, в лондонском Вест-Энде, среди завсегдатаев театральных лож, я встретил прекрасную женщину. Прелестные голубые глаза, совершенная фигура.
Гауптман Шелленберг не знал, как на всё это реагировать. Он не мог поверить, что наяву видит этого странного человека, слышит невероятный рассказ.
— Мы познакомились, — продолжал незваный гость. — Я, конечно, не юноша, но тоже испытываю потребность в любви…
— И она умерла так же, как часовые?
— Не исключено, что таким было моё первоначальное, неосуществленное намерение. Я желал бы вкусить её плоть и ощутить вкус её крови. Но вместо этого однажды рассказал ей свою историю — историю графа Дракулы. Её звали Флоренс. Флоренс Бэлком Стокер. Она была женой Брэма Стокера.
Гауптман чувствовал себя неуютно. Он стоял посередине своего кабинета и целился в грудь человеку, который, вне всякого сомнения, действительно был Дракулой. Он разлепил пересохшие губы и пробормотал:
— Она рассказала историю мужу и тот написал свою книгу…
— Именно так, — Дракула кивнул. — Я не ожидал, что она поведает об этом кому бы то ни было, я надеялся ещё раз вернуться в Англию. Харкер и прочие преследовали меня и я не смог вернуться в свой замок. Я скрылся среди цыган, они устроили мне место для сна. Я принял имя Влада Цепеша, правителя, жившего в XV столетии. А днём своего рождения начал считать день смерти Дракулы из стокеровского романа.
— И где вы скрываетесь теперь, уйдя из барака?
— Неважно. Вообще-то я решил оказать вам небольшую любезность в ответ на вашу любезность, прежде чем здесь начнёт умирать всё больше людей.
— Вы сумасшедший! — воскликнул Шелленберг. — Убирайтесь отсюда!
Граф Дракула только рассмеялся:
— Посмотрите на меня и на себя, гауптман. Неужели вы полагаете, что мои деяния чем-то отличаются от ваших?
В это мгновение гауптман верил сидевшему напротив, верил в то, что был именно тем, кем себя называл. Люгер в его руке дрогнул, Шелленберг нажал на курок. Выстрел заставил его на мгновение зажмуриться. Когда он открыл глаза, в кабинете никого не было. Только чёрная птица бесшумно летела прочь от его окна.
Шелленберг спустился по лестнице.
Солдат, недавно приветствовавший его у входа в здание, был мёртв.
Гауптман бросился в оружейную комнату. Через минуту он выбежал на улицу, сжимая в правой руке штык.
Холодный воздух немного отрезвил его. Не то, чтобы всё происшедшее теперь казалось ему сном, но он никак не мог решить, что делать дальше. Поднять тревогу и приказать солдатам разыскать заключённого, обряженного в вечерний костюм и чёрную накидку? Нелепо.
«Мне нужно место, в котором я могу отдыхать днём».
Так сказал Дракула. Но где это место? Где оно может быть?
Шелленберг замер.
Комендант.
Оберст Рауш, ну конечно же!
«Оказывается, мы с оберстом Раушем примерно одного роста и сложения… Я позаимствовал этот наряд в его гардеробе…»
Дом коменданта находился вне лагеря. Это было мрачное каменное здание, скрывавшееся в ближайшем к лагерю горном отроге. Там имелся большой подвал, вспомнил Шелленберг. И ещё он вспомнил, что старый холостяк Рауш жил одиноко, довольствуясь услугами денщика и повара.
Гауптман подошёл к уединённому дому на рассвете.
Чья-то фигура двинулась ему навстречу. Шелленберг остановился, узнав старую цыганку.
— Не ходите туда, — сказала она.
Гауптман поднял пистолет.
— Что вы здесь делаете? Почему не в бараке?
— Оберст Рауш назначил меня охранник, — ответила она бесстрастно. — Я должна следить за Влад Цепеш.
— Рауш?! — Шелленберг не верил собственным ушам. — Рауш никогда не позволил бы вам здесь находиться! Вы лжёте, фрау!
— Каждый, кто войти в этот дом, умереть, — сказала она прежним безжизненным тоном.
Шелленберг оттолкнул её. Старуха не сопротивлялась. Со штыком в правой руке и люгером в левой, он шагнул в прихожую. Свет снаружи почти не проникал сюда, поэтому гауптман остановился в растерянности. Вдруг кто-то бросился на него из тёмного угла. Он пронзил грудь нападавшего штыком и только тогда узнал в нём одного из недавно умерших часовых.
— Что там случилось?
Он поднял голову и увидел вверху лестницы, которая вела на второй этаж, оберста Рауша.
— Ну-ка поднимитесь сюда и объясните, что вас привело?
Шелленберг взбежал по лестнице.
— Господин комендант, у меня есть доказательства того, что один из цыган, этот…
Неестественно красные губы коменданта приоткрылись, обнажив острые клыки. Ещё через мгновение Рауш бросился на Шелленберга и едва не впился зубами в его шею. Напрягая все силы, гауптман попытался вырваться из смертельных объятий.
Неожиданно хватка ослабла — и это произошло одновременно с проникновением в мрачное здание первых лучей солнца. Гауптман изо всех сил толкнул коменданта в грудь. Заметив солнечный свет, полковник — или нечто, принявшее его обличье, — бросился прочь. Шелленберг настиг его в столовой. Свет утреннего светила охватил Рауша, он закричал. Через мгновение плоть коменданта обратилась в прах.
Гауптман направился в подвал и здесь нашёл то, что искал.
Ящик с землёй, в котором неподвижно лежал граф Дракула.
Шелленберг поднял штык и с силой вогнал его в грудь вампиру.
Он вышел из дома и некоторое время стоял на крыльце, пытаясь осмыслить происшедшее. Старая цыганка неслышно выступила из тени дерева. Он хрипло сказал:
— Можете войти. Приберите там…
Не глядя на неё более, гауптман медленно двинулся к лагерю. Возле самых ворот он остановился. Ему вдруг вспомнились последние слова Дракулы:
…Потухшими глазами он смотрел на бесконечную вереницу заключённых с серыми обескровленными лицами, направлявшихся мимо него к месту работы.
Может быть, это галлюцинация? Может, я сошёл с ума. Как ещё это можно объяснить? Я сижу здесь, беспомощный и одинокий. Я так одинок! Заброшен не в своё время, в чужое тело. Боже мой! Меня медленно убивают или даже хуже! Но что может быть хуже смерти? Только преддверие ада, где томятся язычники, умершие до пришествия Христа и некрещеные, где нет покоя смерти, нет радостей жизни, а есть только кошмар несмерти.
Он высасывает из меня жизнь, но я ли должен быть его жертвой? Как мне сказать ему, что того человека, за которого меня принимают, в чьём теле мечется мой разум, уже нет здесь? Я… а я пришёл из другого времени, из другой эпохи, из другого мира!
Боже, помоги мне! Он высасывает из меня жизнь, а я ничего не могу сделать!
Когда же начался этот кошмар? С тех пор прошла вечность. Думаю, всё началось, когда мы с женой увидели кресло.
Одним жарким июльским воскресным днём мы возвращались в Лондон, проведя уик-энд на пикнике в Эссексе. Было где-то часа два, когда мы проезжали городок Нью-порт, стоявший на шоссе А11, и вдруг моя жена попросила меня остановиться.
— Смотри, какое потрясающее кресло в витрине того антикварного магазина.
Я не слишком обрадовался, так как хотел пораньше попасть домой, посмотреть по телевизору классический фильм с Хамфри Богартом, которого никогда не видел, хотя и являюсь поклонником Богарта уже много лет.
— Ну и что? — пробормотал я угрюмо, выходя из машины и идя вслед за ней. — Магазин всё равно закрыт.
Но он был открыт. Торговля по воскресеньям, когда огромное количество жителей Лондона возвращаются домой после выходных, была очень прибыльной, и поэтому большинство антикварных магазинов здесь открыто во второй половине дня.
Кресло стояло в витрине, подобно одинокому стражу. Оно напоминало квадрат с прямой спинкой и крепкими ручками, сделанный из тёмного дуба, без обычной резьбы по дереву, о которой вспоминаешь, когда видишь подобные вещи. Вид его был прост и аскетичен. Сиденье было обито выцветшей тканью чёрного цвета, по всей видимости созданной вместе с креслом. Выглядело оно отталкивающе, наверное, из-за странных голов драконов, изображенных на нём. Такой же рисунок был и на маленькой подушке для спины, полоске в фут шириной, протянутой посреди спинки. Я никак не мог назвать этот предмет мебели потрясающим или изысканным — это было приземистое, уродливое и какое-то агрессивное кресло. И уж точно оно не стоило ста фунтов, как гласила бирка, прикрепленная к одной из ручек.
Но у жены были совершенно противоположные взгляды на него. Она уже решила, что кресло идеально подходит для моего кабинета и даст нам лишний стул, куда мы сможем усадить незваных гостей. Его можно легко обить заново, чтобы оно подходило к общей цветовой, зелено-золотой гамме нашего дома.
— Нам нужно функциональное кресло, — заявила мне жена, — и это оно.
Она была непоколебима, так что я поворчал лишь для порядка, краем глаза поглядывая на часы. Сделку заключили на удивление быстро, хотя моя жена очень любит поторговаться, а продавец магазина, в отличие от обыкновенного антиквара, оказался удручающе болтливым.
— Это очень красивое кресло. Викторианский период, сделано в Восточной Европе. Посмотрите, сзади есть дата и место изготовления. — Он указал на спинку, где маленькими буквами было вырезано слово «Бистриц» и дата «1887». Торговец уверенно улыбнулся. — Его сделали в Румынии. Я купил это кресло в старой Художественной галерее Перфлита.
— Художественная галерея Перфлита? — спросил я, чувствуя, что настало время и мне вступить в разговор. — Это не та старая галерея, по поводу которой прошло несколько акций протеста пару месяцев назад?
— Да. Вам знакомо это место? Городок Перфлит в Эссексе? Галерея располагалась в старинном здании, поместье Карфакс, построенном ещё в Средние века. Её открыли в викторианское время, но из-за недостатка денег расформировали, а здание отдали под квартиры.
Я кивнул, думая, что, пожалуй, не к месту встрял в разговор и нарвался на целую лекцию.
Не обращая внимания на меня, антиквар беспечно продолжил:
— Когда музей закрыли, множество его экспонатов выставили на аукцион, где я и купил это кресло. Согласно каталогу, оно находилось там ещё до открытия галереи и принадлежало бывшему владельцу дома. Говорят, он был иностранцем… румыном, если судить по этой вещице.
Наконец действо свершилось, мою супругу просветили насчёт древесных червей и методов обивки мебели, мы передали деньги, прикрутили кресло верёвкой к крыше машины и поехали домой.
Наступил понедельник. Жена поехала в офис, а я всё утро просидел в кабинете, разрисовывая бумагу, в тщетной надежде написать гениальный сюжет для «мыльной оперы», где работал сценаристом. В середине дня позвонила жена и велела обзвонить обивщиков мебели для сравнения цен. К тому времени я уже совершенно забыл о кресле, всё ещё привязанном к крыше машины, и, чувствуя себя слегка виноватым, спустился в гараж, снял его, отнес в кабинет и поставил в выбранный женой угол, обозрев новый элемент антуража критическим взглядом. Признаюсь, эта вещь мне не нравилась: она была такой квадратной и, казалось, бросала мне вызов. Трудно описать это ощущение, но вы же видели людей с выставленной вперёд челюстью — квадратных и агрессивных? Вот примерно такие впечатления оставляло у меня это кресло.
Через некоторое время, наверное, чтобы ответить на вызов, я сел в него, и по позвоночнику сразу пополз холодок, а в душу закралось странное чувство тревоги, столь сильное, что меня буквально выбросило из кресла. Я стоял, смотрел на этот предмет и чувствовал себя несколько неловко. Смешно! Как прокомментировал бы такое поведение мой друг Филип, психиатр? Конечно, мне не нравилось кресло, но совершенно необязательно было создавать физические иллюзии вокруг своей неприязни.
Я снова сел и как ожидал, холодное чувство тревоги исчезло — всего лишь лёгкая тень в разуме. На самом деле кресло было потрясающе комфортным. Я устроился поудобнее, положил руки на подлокотники, откинул голову, раскинул ноги. Всё было просто замечательно.
Мне стало так хорошо, что потянуло в сон. Признаюсь, люблю поспать минут десять после обеда, это расслабляет и стимулирует разум. Я сел прямо, закрыл и так смыкающиеся веки, позволив нежной дреме унести меня в даль.
Когда проснулся, уже стемнело.
Какое-то время у меня кружилась голова, но затем сон окончательно ушёл, и я огляделся вокруг. Который час? За высокими стрельчатыми окнами виднелось тёмно-голубое небо раннего вечера. Постойте, но в моём кабинете нет высоких стрельчатых окон, их нет во всём доме!
Быстро моргая, чтобы приспособиться к тёмному комнатному освещению, я неожиданно понял, что нахожусь в каком-то неизвестном мне месте, постарался подняться, но с удивлением обнаружил, что не могу пошевелиться, — всё тело было вялым и совершенно не слушалось приказов, хотя разум оставался ясным и твердым. Так что мне пришлось лишь сидеть здесь, обливаясь холодным потом от паники и страха, широко раскрытыми глазами осматривать незнакомое помещение, стараясь проснуться и осмыслить происходящее.
Я мог пошевелить головой и выяснил, что сижу в своём кресле — в этом проклятом кресле! Правда, выглядело оно поновее. Возможно, это были причуды света. Мои ноги прикрывало шерстяное одеяло, а поверх пижамы накинут вельветовый пиджак. У меня такого точно не было. Я переводил взгляд с одного незнакомого предмета на другой, и с каждой секундой мой ужас нарастал, переполняя кровь адреналином. Это была гостиная, забитая викторианской мебелью. Кресло стояло перед открытым камином, в котором слабо светились угли. В углу находились большие старинные часы, их мерное тиканье только добавляло гнетущую атмосферу к обстановке.
Но самым страшным был странный паралич, приковавший меня к креслу. Я дергался, стараясь подняться, до тех пор, пока пот градом не покатился по лицу, открывал рот, пытаясь закричать, но издавал только странные, захлебывающиеся звуки. Что, ради всего святого, со мной произошло?
Неожиданно открылась дверь. В комнату вошла девушка лет семнадцати, держа над собой старую медную масляную лампу, одну их тех, которые в наши дни модники переделывают в электрические. Но в этой лампе потрескивало пламя, распространяя вокруг запах горящего парафина. Девушка была в длинном чёрном платье с высоким воротником на пуговицах и белом льняном переднике. Её светлые волосы были подоткнуты под маленькую белую шапочку, лихо заломленную набекрень. Она выглядела как служанка из какой-нибудь викторианской драмы, которые мы так часто ставили для телевидения. Горничная подошла поближе, поставила лампу на столик рядом со мной, но затем отшатнулась, увидев мои широко открытые глаза, смотрящие прямо на неё. Я старался заговорить с ней, потребовать, вымолить объяснение, которое помогло бы понять смысл этой чудовищной аферы, но из моего горла вырывались только задушенные хрипы.
Девушка испугалась и сделала реверанс, прежде чем повернуться к двери.
— Мэм! Мэм! — Я с трудом понял, что она зовёт хозяйку, так как из-за её чудовищного акцента рабочих кварталов, это слово прозвучало, как «мама». — Хозяин проснулся, мэм. Что мне делать?
В комнате появилась ещё одна женщина, высокая, изящная, в элегантном викторианском платье, не закрывающем плечи и выставляющем практически на полное обозрение грудь. Её стройную шею обвивала чёрная лента с камеей, иссиня-чёрные волосы убраны в узел на затылке, а лицо было маленьким, красивым, в форме сердца. Губы горели ярко-красным цветом, хотя и несколько мрачным для её хорошенького лица. Глаза сияли глубокой зеленью и казались грустными. Она подошла к креслу, склонилась надо мной и устало улыбнулась. Кожа её была странной, неестественно бледной.
— Можешь идти, Фанни. Я пригляжу за ним.
— Хорошо, мэм. — Девушка сделала ещё один реверанс и ушла.
— Бедный Аптон, — прошептала мне женщина. — Несчастный Аптон. Я бы хотела знать, а болен ли ты? Никто не может понять, что за странный недуг поразил тебя. — Она встала и горестно вздохнула. — Пора принимать лекарство.
Женщина взяла бутылку, ложку и влила в меня пахучую, горькую на вкус жидкость янтарного цвета. Я почувствовал, как у меня занемел пищевод.
— Бедный Аптон, — снова вздохнула она. — Горько, я знаю, но доктор сказал, что это снимет боль.
Я старался произнести хоть слово; сказать ей, что я не Аптон и не хочу принимать её лекарство, крикнуть, чтобы люди вокруг прекратили разыгрывать спектакль, но услышал только скрежетание своих зубов и нечленораздельные звуки, похожие на вопли дикого зверя. Женщина отошла в сторону, её глаза расширились от страха, но затем она вновь овладела собой.
— Прекрати, Аптон. Не надо. Постарайся расслабиться.
В дверях вновь появилась Фанни:
— Пришёл доктор Сьюард, мэм.
В комнату вошёл коренастый, приземистый человек в коричневом твидовом костюме, похожий на персонажа из романа Диккенса, и наклонился поцеловать предложенную ему руку.
— Джон, — улыбнулась ему женщина. — Я рада, что ты здесь.
— Как ты, Клара? Ты выглядишь очень усталой, такой бледной.
— Всё в порядке, Джон. Но я беспокоюсь об Аптоне. Мужчина повернулся ко мне.
— Да, ну и как наш пациент? Клянусь, сегодня он какой-то встревоженный.
Женщина, Клара, развела руками:
— Мне кажется, что ему немного лучше. Даже когда Аптон взволнован, он может только выть как зверь. Я стараюсь, как могу, но боюсь… я боюсь, что…
Мужчина по имени Джон похлопал меня по руке и жестом попросил Клару соблюдать тишину, затем повернулся ко мне и приветливо улыбнулся.
— Странно, — пробормотал он. — Совершенно непонятное заболевание. Но по-моему… по-моему, его взгляд сегодня более осмысленный. Привет, дружище, ты меня узнаешь? Это Джон… Джон Сьюард. Ты понимаешь меня?
Мужчина наклонился так низко, что до меня донёсся запах апельсинов в его дыхании.
Я изо всех сил старался сбросить охвативший меня паралич, но преуспел только в очередной серии стонов и нечленораздельного рычания.
— Клара, а что, разве раньше он вёл себя столь же воинственно?
— Не совсем, Джон. Аптон так развлекается в присутствии гостей. Хотя, скорее всего, он просто хочет нам что-то сказать.
Мужчина хмыкнул и согласно кивнул:
— Единственное, что мы можем для него сделать, — это облегчить боль и давать настойку опия, которую я прописал. Мне кажется, нашему пациенту несколько лучше. Тем не менее я приду завтра, посмотрю, нет ли каких-либо изменений. В худшем случае мне придётся попросить твоего разрешения проконсультироваться со специалистом, скорее всего с доктором с Харли-стрит. Есть несколько моментов, которые приводят меня в недоумение, — анемия, видимая нехватка красных телец в крови или гемоглобина. Его бледность и слабость. И эти странные раны на шее, которые ничем не вылечить.
Женщина закусила губу и тихим голосом спросила:
— Ты можешь быть откровенным со мной, Джон. Ты знаешь меня и Аптона уже несколько лет. Я понимаю, что его состояние может только ухудшиться. Я боюсь за него. Очень боюсь.
Мужчина бросил нервный взгляд в мою сторону:
— А разве нам следует говорить о подобных вещах в его присутствии?
Женщина вздохнула:
— Он ничего не понимает, в этом я уверена. Бедный Аптон. Только подумать, ещё несколько дней назад он был так полон жизни, так оживлен, а теперь его сразила эта непонятная болезнь…
Джон снова кивнул:
— Ты — истинная богиня, Клара, само милосердие, ты столько сил тратишь, ухаживая за ним день и ночь. Я загляну завтра, но если никаких улучшений не будет, то мне придётся обратиться за помощью к специалисту.
Клара склонила голову, как будто покоряясь обстоятельствам.
Мужчина повернулся ко мне и натужно улыбнулся:
— Не унывай, мой старый друг…
Я старался крикнуть, отчаянно пытался позвать на помощь, но он ушёл.
Минуты складывались в часы, женщина, Клара, которая, судя по всему, была моей женой, сидела у камина, неотрывно смотря на языки пламени, а я был прикован к этому проклятому креслу. Как долго это продолжалось, не могу сказать. Время от времени она печально и задумчиво смотрела на меня, но затем где-то в глубине дома раздался бой часов. Спустя несколько секунд оживились и старые часы в гостиной, наполнив пространство гулкими и какими-то пустыми звуками. Не поднимая головы, я насчитал двенадцать ударов. Полночь.
Клара неожиданно взвилась из своего кресла и встала, выпрямившись, рядом с камином.
Она как-то изменилось, это трудно объяснить. Её лицо будто стало грубее, каким-то одутловатым. Алый, сверкающий язык нервно метался, облизывая губы, делая их ещё более красными на фоне бросающейся в глаза белизны зубов. В глазах появился странный блеск. Она вяло подняла руку и принялась медленно, чувственно массировать себе шею.
Неожиданно Клара засмеялась. Низко и сладострастно. Так, что волосы у меня на голове встали дыбом.
Она взглянула на меня жарким, иссушающим взглядом, похотливо улыбнувшись.
— Бедный Аптон. — Голос её был злорадно нежен. — Он уже идёт. Тебе же нравится это, правда? Я не могу понять, почему он предпочёл тебя. Почему? Разве я не полна теплотой жизни, разве в моих венах не кипит горячая, молодая, густая кровь? Почему ты?
Она непристойно, соблазняюще принялась ласкать своё тело.
То, как Клара напевала, слюна, текущая из уголка её красных, ослепляюще алых губ, заставили моё сердце биться чаще, но в то же время кровь во мне, казалось, застыла, и по жилам текла обжигающе-холодная, ледяная жидкость.
Что за новый кошмар предстоит мне испытать?
Я не понял, как появился он.
Высокий мужчина, по-видимому в возрасте, хотя на его бледной коже и не было признаков старения, только длинные, седые усы, ярко выделявшиеся на его в остальном гладко выбритом лице, говорили об этом. В нём всё дышало силой, орлиный нос с характерно изогнутыми ноздрями, высокий лоб. Волосы незнакомца были очень густыми, только около висков они торчали клочками, а брови практически срослись.
Но больше всего в нём привлекал внимание рот, как будто вырезанный на лице, его жёсткая, даже жестокая складка, зубы выступали над ярко-красными губами, почти что светящимися на белой коже, делая её ужасающе бледной. Клыки же незнакомца были белоснежными и острыми.
Глаза мужчины были призрачно-красными от мерцания затухающего огня в камине.
Клара подошла к нему, раскинув руки, как будто умоляя, на её похотливо изогнутых губах застыл крик радости, грудь тяжело вздымалась, женщина была будто пьяна от дикого, неземного удовольствия.
— Мой Повелитель! — закричала она. — Ты пришёл! Высокий незнакомец не обратил на неё внимания. Взгляд его красных глаз словно пожирал меня. Клара вскинула руку к своему горлу:
— Повелитель, возьми меня первой! Возьми меня, молю! Мужчина одним быстрым движением подошёл к ней и оттолкнул.
— Я возьму первым его, — с шипением произнёс он, говоря по-английски с каким-то странным акцентом. — Тебе придётся ждать своей очереди, но скоро придёт и твой срок.
Женщина захотела было возразить, но незнакомец оборвал её, подняв руку.
— Ты осмеливаешься просить меня? — мягко сказал он. — Не бойся. Ты как бутылка изысканного вина, которому надо вызреть. Но сначала я утолю жажду им.
Мужчина возвышался надо мной, а я был беспомощен, по-прежнему прикован к этому проклятому креслу. Улыбка исказила его лицо.
— Разве это не справедливо? — прошептал незнакомец. — Разве не справедливо, что, помешав мне, ты, Аптон Уэлсфорд, теперь стал тем, чего так боялся и так презирал?
И пока часть моего разума отказывалась верить в эту ужасную галлюцинацию, в глубине меня зрело странное чувство, почти сексуальное наслаждение, пока мужчина склонялся надо мной… всё ближе надвигались эти страшные красные глаза, взгляд которых, казалось, проникал на самое дно моей души. Его рот слегка приоткрылся, я почувствовал едва уловимый запах тления. В движениях незнакомца было намеренное сладострастие, одновременно завораживающее и пугающее, — он облизнулся как голодный зверь, алый язык вспышкой мелькнул между белыми острыми зубами.
Его голова опускалась всё ниже, и я уже не видел его лица, только слышал причмокивание и чувствовал дыхание на своей шее. И затем обжигающе-холодные губы прикоснулись к моей коже, а два острых клыка погрузились в мою плоть!
На какое-то мгновение я отдался наслаждению, забыв обо всём на свете.
Затем он встал, сардонически улыбаясь, а по его подбородку катилась капля крови. Моей крови!
— Осталась ещё одна ночь, — мягко сказал мужчина. — Ещё одна ночь, и ты станешь моим братом, Аптон Уэлсфорд.
Женщина крикнула со злостью:
— Но ты обещал! Обещал!!! Когда ты призовешь меня? Незнакомец повернулся к ней и засмеялся.
— Да, я обещал, моё изысканное вино. На тебе уже горит моя метка. Ты принадлежишь мне и станешь со мной одним целым, не бойся. Скоро ты обретешь бессмертие, дашь мне вино жизни, и мы разделим нашу жажду. Терпение, ибо лучшие вина надо смаковать. Я ещё вернусь.
Затем, к моему ужасу, мужчина исчез. Просто исчез, как будто распавшись в изначальную пыль.
Какое-то время я сидел, не в силах прийти в себя от страха, глядя на женщину, которая погрузилась в некое подобие транса. Затем раздался звон древних часов, и Клара очнулась, как будто пробудившись от глубокого сна. Она в изумлении взглянула на циферблат, а затем в сторону окна, где уже показались первые лучи восходящего солнца.
— Боже мой, Аптон. Мы с тобой бодрствовали всю ночь. Надо уложить тебя в постель. Должно быть, я заснула. Прости меня. — Она вздрогнула. — Мне приснился такой странный сон. А, не важно. Надо уложить тебя в постель. Пойду позову Фанни.
Женщина нежно улыбнулась мне, в её изысканных чертах не осталось и следа от той развратной соблазнительницы.
Клара вышла, оставив меня одного в этом кресле-тюрьме.
Я сижу здесь, беспомощный и одинокий. Я так одинок! Заброшен не в своё время, в чужое тело. Боже мой! Меня медленно убивают или даже хуже! Но что может быть хуже смерти? Только преддверие ада, где томятся язычники, умершие до пришествия Христа и некрещеные, где нет покоя смерти, нет радостей жизни, а есть только кошмар несмерти.
И где сейчас этот человек… Аптон Уэлсфорд, в чьём теле я нахожусь? Каким невиданным усилием воли сумел он поменяться со мной и сейчас очнуться от сна где-то в будущем? В моём теле, в моём кабинете, чтобы начать жить моей жизнью? Аптон будет жить, когда я уже умру? Что всё это значит?
Может быть, это галлюцинация? Может, я сошёл с ума. Как ещё это можно объяснить?
Мы вылетели в Бухарест, как только там прекратилась стрельба, и приземлились в аэропорту Отопени сразу после полуночи 29 декабря 1989 года. Нашу группу из шести человек, состоящую исключительно из мужчин и представляющую полуофициальный «Международный наблюдательный контингент», поспешно провели через шумную сутолоку послереволюционной таможни и усадили в автобус Национального бюро по туризму. От аэропорта до города было девять миль. Отец Пол, священник, приглашённый в группу для символического разнообразия состава, указал на два пулевых отверстия в заднем стекле автобуса, но стоило нам выехать на освещённую кольцевую развязку, как доктор Эймсли его переплюнул, просто ткнув пальцем в окно.
На обочине главной дороги, там, где обычно ожидают пассажиров такси, стояли танки советского образца. Их длинные стволы смотрели в сторону въезда в аэропорт. Вдоль всего шоссе, а также на крыше аэропорта громоздились мешки с песком, натриевые лампы подсвечивали каски и винтовки солдат-охранников желтоватым светом, погружая лица в густую тень. Прочие люди — кто в армейской форме, кто в разномастной одежде революционного ополчения — спали возле танков. На миг у меня возникла полная иллюзия, будто бы тротуары завалены мёртвыми румынами. Я замер, не дыша, и медленно выдохнул, лишь когда один из «мертвецов» пошевелился, а другой закурил.
— На прошлой неделе они отбили несколько контратак войск госрежима и сил секуритате[17], — шепнул Дон Уэстлер, наш сопровождающий из американского посольства. По тону чувствовалось, что тема щекотливая, примерно как секс.
Раду Фортуна, маленький человечек, представленный нам в аэропорту в качестве гида и уполномоченного переходного правительства, повернулся на своём сиденье и расплылся в широкой улыбке, словно ни секс, ни политика нимало его не смущали.
— Они убивать много секуритате, — громко произнёс он и улыбнулся ещё шире. — Три раза люди Чаушеску штурмовать аэропорт и три раза их убивать.
Дон Уэстлер кивнул и вяло улыбнулся — разговор явно его напрягал. Доктор Эймсли высунулся в проход. Свет последней натриевой лампы упал на его лысину, и секунду спустя мы окунулись во мрак пустынного шоссе.
— Значит, с режимом Чаушеску покончено? — спросил Эймсли у Фортуны.
Во внезапной темноте я видел лишь слабо поблёскивающие зубы румына.
— Да-да, конец, — подтвердил он. — Чаушеску и его суку-жену везти в Тырговиште, чтобы… как это по-вашему… отдать на суд. — Раду Фортуна снова засмеялся, и этот смех прозвучал одновременно как-то ребячески и жестоко.
Я невольно поёжился. В автобусе не топили.
— Их отдавать на суд, — продолжал Фортуна, — и прокурор спрашивать: «Вы оба есть сумасшедшие?» Понимаете, если Чаушеску и его жена есть сумасшедшие, военные могут просто запирать их в сумасшедший дом на сто лет, как делают наши русские друзья. Понимаете? Но Чаушеску говорить: «Что? Меня назвать сумасшедший? Как вы посметь! Это грязная провокация!» И мадам Чаушеску говорить: «Как вы можете такое сказать матери своего народа?» Тогда прокурор решать: «О’кей, вы не есть сумасшедшие, вы сами это подтвердить». И солдаты тянуть соломинки, потому что все хотят это сделать. Счастливчики выводить Чаушеску с его мадам во двор и стрелять им в голову много-много раз. — Фортуна радостно хихикнул, будто вспомнив любимый анекдот. — Да, режиму конец, — сказал он доктору Эймсли. — Несколько тысяч секуритате, они могут ещё не знать и убивать людей дальше, но скоро это закончится. Но есть проблема больше: что делать с каждым третьим, кто шпионить на старое правительство, а?
Фортуна опять захихикал, и в коротком отблеске фар встречного армейского грузовика было видно, как он пожал плечами. Влага на внутренней стороне окон начала замерзать. Руки у меня окоченели от холода, и я почти не чувствовал пальцев ног в дурацких модельных туфлях, которые надел с утра. Когда мы въехали в город, я поковырял заиндевевшее стекло.
— Мне быть известно, что все вы — очень важные персоны с Запада, — сказал Раду Фортуна. Облачко пара, вырвавшееся у него изо рта, взлетело под потолок, точно покидающая тело душа. — Но, боюсь, я не запомнить все имена.
Дон Уэстлер всех представил:
— Доктор Эймсли прибыл от Всемирной организации здравоохранения… Отец Джеральд Пол представляет Чикагскую епархию и Фонд спасения детей…
— Священник — это есть хорошо, — вставил Фортуна, и в его голосе мне послышалась ирония.
— Доктор Леонард Паксли, почётный профессор экономики Принстонского университета, — продолжал Уэстлер, — лауреат Нобелевской премии в области экономики за тысяча девятьсот семьдесят восьмой год.
Фортуна поклонился пожилому учёному. С тех самых пор, как мы вылетели из Франкфурта, тот не произнёс ни слова и сейчас словно бы потерялся в глубине своего огромного пальто и складках кашне: старик, ищущий взглядом скамейку в парке.
— Я приветствовать вас, — сказал Фортуна, — и хотя наша страна в настоящее время не иметь экономика…
— Чёрт, у вас тут всегда так холодно? — раздался голос из недр намотанной шерсти. Нобелевский лауреат топнул маленькой ножкой. — Холодрыга такая, что у бронзового бульдога причиндалы отмёрзнут!
— Мистер Карл Берри представляет телекоммуникационную компанию «Америкэн телеграф энд телефон», — поспешно продолжил Уэстлер.
Толстенький коротышка-бизнесмен, сидевший рядом со мной, пыхнул трубкой, вынул её изо рта, кивнул Фортуне и снова сунул свой курительный прибор в зубы, словно необходимый источник тепла.
— А это мистер Гарольд Уинстон Палмер, — Фортуна жестом указал в мою сторону, — вице-президент по контролю за европейскими рынками… Да-а, — протянул Раду Фортуна с какой-то алчностью, вызывавшей в воображении образ питона за секунды до того, как тот набросится на жертву. На краткий миг меня посетило безумное видение, будто бы мы, все семеро пассажиров автобуса, тесно сбились вокруг угольков, тлеющих в трубке Берри. — Я знаю компанию, которую представлять месье Палмер…
Ну ещё бы. Наша корпорация — одна из крупнейших в мире, и если вы американец, то непременно пользовались или пользуетесь одним из наших основных продуктов, а если румын, то мечтаете его приобрести.
— Кажется, вы уже посещать Румынию, мистер Палмер?
Мы въехали в освещённую часть города, и я заметил, как блестят глаза Фортуны. Я давно живу на свете, и вскоре после войны мне довелось побывать в Германии в составе американских оккупационных войск. Сейчас пейзаж в окне за спиной Фортуны напоминал увиденное там. На Дворцовой площади собралось множество танков; их чёрные громады могли бы показаться безжизненными кучами холодного металла, если бы башня одного из них не развернулась в нашу сторону, когда мы проезжали мимо. Взору открывались закопчённые остовы сгоревших автомобилей и по крайней мере один бронетранспортёр, теперь являвший собой лишь груду искорёженной стали. Свернув налево, мы миновали Центральную университетскую библиотеку; её золотой купол и затейливая крыша обвалились в проём между изрешёченными пулями, покрытыми сажей стенами.
— Да, — сказал я, — я бывал здесь прежде.
Фортуна наклонился ко мне:
— Может быть, на этот раз ваша компания всё-таки открыть у нас завод?
— Может быть.
Фортуна продолжал сверлить меня взглядом.
— Мы здесь очень дешёво работать, — прошептал он так тихо, что вряд ли его мог услышать кто-то ещё, кроме Карла Берри. — Очень дешёво. Труд здесь стоить сущие гроши. Жизнь стоить гроши.
С пустынного проспекта Победы — Каля Викторией — мы повернули налево, снова на бульвар Николае Бэлческу и вот наш автобус со скрипом затормозил перед самым высоким зданием в городе, двадцатидвухэтажным отелем «Интерконтиненталь».
— Утром, господа, — произнёс Фортуна, поднявшись и указав рукой в сторону освещённого вестибюля, — мы смотреть новая Румыния. Желаю вам спать без сновидений.
Весь следующий день наша группа посвятила встречам с «представителями власти», то есть переходного правительства, по большей части членами недавно организованного «Фронта национального спасения». День выдался таким хмурым, что вдоль широких бульваров Николае Бэлческу и Республики продолжали гореть автоматические фонари. Помещения не отапливались, — во всяком случае, сколько-нибудь заметного тепла не ощущалось; мужчины и женщины, с которыми мы разговаривали, выглядели практически одинаково в своих одинаково необъятных шерстяных пальто унылых расцветок. К концу дня мы успели пообщаться с одним Джуреску, двумя Тисмэняну, одним Борошойю (который, как выяснилось, никакого отношения к новому правительству не имел и через считаные минуты после нашего ухода был арестован), несколькими генералами, включая Попеску, Лупоя и Дьюрджу, и, наконец, с реальными руководителями, среди которых был премьер-министр переходного правительства Петре Роман, а также Ион Илиеску и Думитру Мазилу, соответственно президент и вице-президент при режиме Чаушеску.
Все они старались донести одну и ту же мысль: «Вы — большие люди, и будет просто замечательно, если вы сумеете убедить ваши многочисленные организации и учреждения оказать нам помощь».
Вечером по пути в отель мы стали свидетелями того, как толпа — по виду в основном офисные служащие, в конце дня покинувшие каменные улья своих контор, — избивает троих мужчин и одну женщину. Раду Фортуна с усмешкой показал на широкую площадь перед отелем, где людей было ещё больше.
— Там, на Университетской площади, на прошлой неделе… когда люди собираться на демонстрацию и петь, понимаете? Танки их давить, ещё больше расстрелять. Видимо, это быть информаторы секуритате.
Прежде чем автобус подкатил к каменному козырьку отеля, мы успели увидеть, как солдаты в форме уводят предполагаемых информаторов, подгоняя их прикладами автоматов. Толпа провожала этих людей пинками и плевками.
— Не разбив яиц, омлет не приготовить, — пробормотал наш нобелевский лауреат.
Отец Пол метнул в него гневный взгляд, тогда как Раду Фортуна одобрительно хохотнул.
— Предполагалось, что Чаушеску лучше подготовился к осаде, — заметил доктор Эймсли после ужина.
Мы оставались в ресторане, поскольку там было теплее, чем в номерах. Официанты и несколько военных бесцельно слонялись по просторному помещению. Репортёры, громко галдя, быстро покончили с едой и ушли туда, куда там они обычно уходят выпить и обменяться циничными шуточками.
Раду Фортуна, присоединившийся к нам за кофе, вновь продемонстрировал свою фирменную редкозубую улыбку:
— Хотите смотреть, как Чаушеску готовиться?
Эймсли, отец Пол и я выразили такое желание. Карл Берри решил подняться к себе в номер, так как ждал звонка из Штатов. Доктор Паксли ушёл следом, проворчав, что намерен лечь спать пораньше.
Фортуна вывел нас троих на холод и по тёмным улицам повёл к чёрным от копоти стенам президентского дворца. Ополченец шагнул к нам из тени, вскинув автомат Калашникова, и что-то отрывисто пролаял, однако Фортуна негромко произнёс пару слов и нас пропустили.
Света во дворце не было, только кое-где горел огонь в бочках, возле которых спали или жались друг к другу замёрзшие солдаты и ополченцы. Повсюду валялась мебель, с двадцатифутовых окон содрали портьеры, а узорные мраморные полы были вымазаны тёмными полосами и замусорены бумагой. Фортуна провёл нас по неширокому коридору сквозь ряд комнат, похожих на личные апартаменты, и остановился у какого-то неприметного с виду шкафа площадью примерно четыре квадратных фута. Внутри шкафа не оказалось ничего, кроме трёх фонарей на полке. Наш провожатый зажёг фонари, вручил один Эймсли, другой — мне, а затем коснулся декоративного выступа над задней стенкой. Стена медленно отъехала вбок, открывая каменные ступени.
Следующие полчаса прошли будто во сне, почти как в галлюцинаторном бреду. Лестница уходила вниз, в гулкие залы, откуда ветвился лабиринт каменных туннелей и других лестниц. Фортуна вёл нас вглубь лабиринта, свет наших фонарей отражался от сводчатых потолков и сочащихся влагой камней.
— Боже правый, — пробормотал доктор Эймсли спустя десять минут. — Да эти ходы тянутся на целые мили!
— Да-да, — расплылся в улыбке Раду Фортуна, — на много миль.
Мы шли через склады, где на полках хранилось автоматическое оружие, а на крюках были развешаны противогазы; через командные пункты, оснащённые рацией и телемониторами, поблёскивавшими в безмолвной темноте. Часть мониторов была разбита, словно какие-то безумцы с топорами вымещали на них злость, другие, целые и невредимые, затянутые прозрачным целлофаном, будто бы только и ждали, когда их включат. Были там и казармы с солдатскими койками, электроплитками и керосиновыми обогревателями, на которые мы смотрели с завистью. В некоторых казармах царил первозданный порядок, некоторые явно были брошены при паническом бегстве или стали местом столь же панических перестрелок. В одном из таких помещений стены и пол были перепачканы кровью; её потёки в потрескивающем свете наших фонарей казались не бурыми, а скорее чёрными.
В дальних ответвлениях туннелей ещё находились трупы: одни валялись в лужах воды, капавшей из люков сверху, другие лежали за баррикадами, наспех сооружёнными на пересечении подземных путей. Пахло в этих сводчатых галереях как в мясной лавке.
— Секуритате, — сказал Фортуна и плюнул в мертвеца, одетого в коричневую рубашку и уткнувшегося лицом в подмёрзшую лужицу. — Они бежали сюда, как крысы и мы прикончить их, как крыс. Понимаете?
Отец Пол осенил себя крестом и, присев на корточки перед одним из трупов, беззвучно прочёл молитву.
— Но сам Чаушеску не укрылся в этом… убежище? — спросил доктор Эймсли.
Фортуна улыбнулся:
— Нет.
Доктор Эймсли осмотрелся в свете шипящего фонаря:
— Ради всего святого, почему? Если бы он собрал здесь своих солдат и организовал оборону, то продержался бы несколько месяцев.
— Чудовище спасаться на вертолёте, — пожал плечами Фортуна. — Улетнуть… Нет, как это… улететь на вертолёте в Тырговиште, это семьдесят километров отсюда. Там люди увидеть, как он и его сука-жена сесть в машину. Их поймать.
Доктор Эймсли поднёс фонарь к входу в другой туннель. Оттуда потянуло страшной вонью и доктор поспешно отдёрнул руку.
— И всё-таки почему… — начал он.
Фортуна шагнул ближе, и в резком свете вдруг стал виден застарелый шрам на его шее, которого я прежде не замечал.
— Говорят, его советник… Тёмный Советник… сказать ему не ходить сюда, — улыбнулся он.
Отец Пол тоже попытался изобразить улыбку:
— Тёмный Советник? Звучит так, будто в советниках у Чаушеску был сам дьявол.
Раду Фортуна кивнул:
— Страшнее дьявола, святой отец.
Доктор Эймсли хмыкнул:
— И что же, этот дьявол сбежал? Или он среди тех бедолаг, которых мы там видели?
Вместо ответа наш провожатый направился в один из четырёх туннелей, веером расходившихся от того места, где мы стояли. Каменные ступени вели наверх.
— Выходить к Национальному театру, — негромко сказал он, взмахнув рукой. — Здание повреждаться, но уцелеть. Ваша гостиница рядом.
Священник, доктор и я двинулись вверх по лестнице. В свете фонарей наши тени на сводчатых каменных стенах растягивались на пятнадцать футов. Отец Пол остановился и посмотрел вниз, на Фортуну:
— А вы разве не идёте?
Маленький человечек с улыбкой покачал головой:
— Завтра мы отвозить вас туда, где всё началось. Завтра мы ехать в Трансильванию.
Отец Пол улыбнулся нам с доктором.
— Трансильвания, — произнёс он. — Призрак Белы Лугоши[18].
Священник обернулся, намереваясь что-то сказать Фортуне, однако наш маленький гид уже исчез. Ни эхо шагов, ни отблеск фонаря не выдавали, в каком из туннелей он скрылся.
В самолёте мучительно трясло. Мы летели в Тимишоару, город в Западной Трансильвании с населением около трехсот тысяч человек, на стареньком восстановленном турбовинтовом «Туполеве», ныне принадлежавшем государственной авиакомпании «Таром». Нам повезло: рейс, выполнявшийся ежедневно, задержали всего на полтора часа. Бо́льшую часть пути мы проделали в облаках, освещение на борту отсутствовало. Впрочем, это было не важно, потому что полёт не предусматривал ни стюардесс, ни питания. Доктор Паксли всю дорогу ворчал и охал, однако вой двигателей и скрип металла при каждом вихлянии самолёта, пробивавшегося сквозь восходящие потоки воздуха и грозовые тучи, почти полностью заглушали его стоны.
Сразу после взлёта, за секунды до входа в облачность, Фортуна перегнулся через проход и показал в иллюминатор на засыпанный снегом остров посреди озера примерно в двадцати милях севернее Бухареста.
— Снагов, — объявил он, следя за выражением моего лица.
Я посмотрел вниз, успел мельком увидеть тёмную церковь — в следующий миг остров закрыли облака — и опять перевёл взгляд на Фортуну:
— И что?
— Здесь похоронен Влад Цепеш.
Я кивнул. Фортуна вернулся к чтению одного из наших журналов «Тайм», хотя как можно читать и вообще сосредоточиться в такой тряске, мне было непонятно.
Минуту спустя сидевший сзади Карл Берри наклонился ко мне и шёпотом спросил:
— Влад Цепеш — это кто? Герой войны?
В салоне было так тёмно, что я едва различал контуры лица Берри в нескольких дюймах от себя.
— Дракула, — сказал я представителю АТТ.
Берри разочарованно выдохнул, откинулся на спинку сиденья и пристегнул ремень: болтать начало всерьёз.
— Влад Колосажатель, — прошептал я, не обращаясь ни к кому в отдельности.
Из-за отсутствия электричества морг охлаждался самым простым и доступным способом: все высокие окна были открыты настежь. Свет из них лился жидкий, словно бы тёмно-зелёные стены, мутные стёкла и плотные низкие тучи его скрадывали, однако этого вполне хватало, чтобы разглядеть ряды трупов, наваленных поперёк столов и занимавших почти каждый дюйм кафельного пола. Чтобы подойти к Фортуне и врачу-румыну, стоявшим в центре, нам пришлось осторожно пробираться обходным путём, стараясь не задевать босые ноги, белые лица и раздутые животы. В длинном зале находилось по меньшей мере триста-четыреста тел… не считая нас.
— Почему этих людей не похоронят? — гневно вопросил отец Пол, прикрывая нос шарфом. — Их убили больше недели назад, так?
Фортуна перевёл вопрос тимишоарскому медику, тот пожал плечами. Фортуна сделал то же самое.
— Одиннадцать дней пройти, как секуритате это делать, — сказал он. — Похороны скоро. Как это сказать… местные власти хотеть, чтобы западные журналисты и важные персоны, как вы, это видеть. Смотрите, смотрите. — Фортуна обвёл помещение широким жестом, словно шеф-повар, гордый подготовленным банкетом.
На столе прямо перед нами лежал труп старика, чьи кисти и стопы были ампутированы чем-то не слишком острым. Низ живота и гениталии были обожжены, а разверстые раны на груди напомнили мне фотографии марсианских каналов и кратеров, сделанные космическим зондом «Викинг».
Румынский доктор заговорил, Фортуна перевёл:
— Он сказать, секуритате забавляться с кислотой. Понимаете? А это…
На полу лежала молодая женщина. Она была полностью одета, но платье от груди до лобка было разодрано. То, что я поначалу принял за слой рваных, пропитанных кровью лохмотьев, оказалось алыми стенками вспоротого живота и матки. У неё на коленях, словно отброшенная кукла, лежал семимесячный плод. Нерожденный мальчик.
— Сюда, — позвал Фортуна, перемещаясь по лабиринту ног, и показал вниз.
Ребёнку, вероятно, было лет десять. Тело пролежало на холоде не меньше недели, отчего кожа мальчика приобрела вид вспученного, испещрённого мраморными разводами пергамента. Запястья и щиколотки были обмотаны колючей проволокой, руки стянуты за спиной с такой силой, что плечевые суставы полностью вывернуло. В глазных впадинах копошились мухи, уже отложившие яйца, из-за которых казалось, будто на глазах у мальчика белые защитные очки.
Почётный профессор Паксли сдавленно всхрапнул и, шатаясь, двинулся прочь из зала, едва не спотыкаясь о трупы, выложенные на общее обозрение. На миг мне почудилось, что заскорузлая старческая рука одного из мертвецов вцепилась ему в штанину.
Отец Пол сгрёб Фортуну за лацканы пальто, почти приподняв маленького румына над полом:
— Какого чёрта вы всё это нам показываете?!
Фортуна ухмыльнулся:
— Вы ещё не всё посмотреть, святой отец. Идёмте.
— Чаушеску называли вампиром, — сказал Дон Уэстлер, присоединившийся к нам позже.
— Здесь, в Тимишоаре, всё и началось, — поведал Карл Берри, попыхивая трубкой и окидывая взглядом серое небо, серые здания, серую слякоть на улицах и серых людей, передвигавшихся в тусклом свете.
— В Тимишоаре грянул финальный взрыв, — уточнил Уэстлер. — Волнения среди молодёжи всё больше усиливались. Создав это поколение, Чаушеску в прямом смысле слова сам подписал свой смертный приговор.
— Создав это поколение? — Отец Пол нахмурил лоб. — Поясните.
Уэстлер пояснил. В середине шестидесятых Чаушеску запретил аборты, прекратил импорт оральных контрацептивов и внутриматочных спиралей и объявил, что долг каждой женщины перед государством — рожать детей. Что более важно, правительство установило поощрительные выплаты и сократило налоги для тех семей, которые последовали призыву увеличить рождаемость. Семьи, где было меньше пяти детей, наоборот, обкладывали штрафами и душили налогами. По словам Уэстлера, в период между тысяча девятьсот шестьдесят шестым и семьдесят шестым годом рождаемость выросла на сорок процентов, при этом резко увеличилась и младенческая смертность.
— Этот самый избыток двадцатилетних к концу восьмидесятых годов и обеспечил движущую силу революции, — рассказывал Уэстлер. — У них не было ничего: ни работы, ни возможности получить высшее образование, ни даже шансов обзавестись нормальным жильём. Именно они устраивали первые акции протестов в Тимишоаре и других городах.
Отец Пол кивнул:
— Какая ирония… Но всё вполне закономерно.
— Само собой, — продолжал Уэстлер, останавливаясь у железнодорожного вокзала, — большинству крестьянских семей не хватало средств, чтобы прокормить ораву детишек… — Он дипломатично умолк.
— И куда девали этих детей? — спросил я.
Вечер был совсем ранний, однако дневной свет уже превратился в зимние сумерки. Этот участок центрального проспекта Тимишоары не освещался. Где-то на путях прогудел тепловоз.
Дон Уэстлер молча покачал головой, Фортуна шагнул ближе.
— Сегодня вечером мы ехать на поезде в Себеш, Сибиу, Копша-Микэ и Сигишоару, — сообщил улыбающийся румын. — Вы узнаете, куда деваться дети.
Свет за окнами вагона медленно угас, зимний вечер перешёл в зимнюю ночь. Поезд ехал через горы, чьи острые вершины изрядно стёрлись от времени. То ли это был Фэгэраш, то ли Бучеджи[19] — по предыдущим поездкам я не запомнил. Унылая картина жавшихся друг к другу деревушек и покосившихся ферм скрылась во тьме, которую лишь изредка прорезали огоньки керосиновых ламп в далёких окошках. Внезапно до меня дошло, что сегодня канун Нового года, последняя ночь тысяча девятьсот восемьдесят девятого, и с рассветом наступит то, что принято считать последней декадой тысячелетия… однако за окном расстилался пейзаж века семнадцатого. Единственными проявлениями цивилизации после нашего вечернего отъезда из Тимишоары были военные грузовики, мелькавшие на заснеженных дорогах, да иногда ещё провода, змеившиеся над деревьями. Вскоре и эти разрозненные знаки исчезли, и остались только деревни, керосиновые лампы, стужа и редкие повозки на резиновом ходу, запряжённые тощими клячами, которых погоняли возницы, закутанные в тёмные кафтаны из грубой шерсти.
Потом опустели даже деревенские улицы, мимо которых без остановок мчал поезд. Хотя часы не показывали ещё и десяти вечера, многие деревушки были погружены в кромешную тьму. Прижавшись лицом к окну, я потёр заиндевелое стекло и увидел, что деревня, которую мы проезжаем, мертва: постройки снесены бульдозерами, каменные стены обвалены, фермы порушены.
— Систематизация, — шепнул Раду Фортуна, бесшумно возникнув в проходе рядом со мной. Он хрустел луковицей.
Я не просил пояснений, однако наш гид и уполномоченный с улыбкой предоставил их сам.
— Чаушеску хотел уничтожать всё старое. Он сносить деревни, переселять тысячи людей в город, в такие места, как бульвар Победа Социализма[20] в Бухаресте… Строить километры и километры многоэтажек. Только когда людей срывать с места и заселять туда, эти здания не быть достроены. Нет воды, электричества… Понимаете, Чаушеску продавать электричество другим странам. Крестьяне, они триста, четыреста лет жить с семьёй в свой маленький домик, а теперь оказаться в чужом городе, на девятый этаж, в плохой кирпичной коробке, где нет окон, задувать холодный ветер… Таскать воду за целая миля, потом вверх на девятый этаж. — Фортуна откусил изрядный кусок луковицы и с каким-то удовлетворением кивнул. — Систематизация. — Промолвив это, он ушёл по задымлённому проходу.
За окном мелькали тёмные очертания гор. Я начал клевать носом. Вчера я не выспался (уж не помню, снилось мне что-нибудь или нет), а до этого провёл бессонную ночь в самолёте — и всё же, вздрогнув, пробудился, когда ко мне подсел профессор Паксли.
— Холодина адская, — пробурчал он, плотнее кутаясь в шарф. — Казалось бы, от всех этих чёртовых крестьян с их козами, курами и прочей живностью, которой битком набит этот, с позволения сказать, вагон первого класса, должно стать хоть немного теплее. Как же! Тепла здесь не больше, чем в сиське покойной мадам Чаушеску.
Сравнение меня впечатлило.
— Вообще-то, — профессор перешёл на заговорщический шёпот, — тут всё не так плохо, как принято думать.
— Вы насчёт холода? — уточнил я.
— Да нет, насчёт экономики. В двадцатом веке Чаушеску, пожалуй, единственный руководитель государства, который погасил внешний долг своей страны. Разумеется, для этого ему пришлось отправлять за границу продовольствие, электроэнергию и промтовары, зато теперь у Румынии нет внешнего долга. Совсем нет.
— Мм, — промычал я, вспоминая обрывки сна, увиденного в тот недолгий промежуток времени, пока дремал. Кажется, мне снилась кровь.
— Положительный торговый баланс — миллиард семьсот миллионов долларов. — Паксли, наклонившись ближе, дохнул на меня луком, который он, как я понял, тоже ел на ужин. — При этом Румыния ни цента не должна ни Западу, ни русским. Потрясающе.
— Но ведь люди голодают, — тихо сказал я.
Напротив нас похрапывали Дон Уэстлер и отец Пол.
Паксли небрежно отмахнулся:
— Знаете, сколько денег западные немцы собираются вложить в замену инфраструктуры Восточной Германии после объединения страны? — Не дожидаясь моего ответа, он продолжил: — Сто
Я сделал вид, что снова задремал, и в конце концов профессор пошёл по проходу искать кого-нибудь ещё, с кем мог бы поделиться знаниями в области экономики. В темноте за окнами пролетали румынские деревни, а мы всё больше углублялись в горы Трансильвании.
В Себеш мы прибыли ещё до рассвета. Какой-то местный чиновник невысокого ранга встретил нас на вокзале и повёз в приют.
Нет, «приют» — это слишком мягко сказано. На самом деле нашим глазам предстал обычный склад, такой же неотапливаемый, как прочие мясохранилища, что мы видели раньше, и ничем не отделанный, за исключением грязного кафеля на полу да облупившейся краски на стенах: примерно до уровня глаз — тошнотворно-зелёной, а выше — лепрозно-серой. Главный зал, длиной не меньше ста метров, был забит кроватками. Опять-таки «кроватки» — чересчур громкое слово, так как это, скорее, были низкие клетки без верха. В клетках находились дети разных возрастов, от новорождённых до десятилеток. По-видимому, массово не способные ходить. Голые или в загаженных лохмотьях. Многие кричали или тихо плакали, и от их дыхания в воздух поднимался пар. По краям этого огромного скотного двора для человеческого молодняка стояли свирепого вида женщины в замысловатых чепцах. Дымя сигаретами, они время от времени подходили к клеткам, чтобы грубо сунуть ребёнку — порой даже семи-восьмилетнему — бутылочку, но чаще, чтобы шлепком заставить крикуна умолкнуть.
Чиновник и беспрерывно куривший администратор «приюта» разразились речами, которые Фортуна не соизволил перевести, после чего нас провели через зал и распахнули высокие двери.
Перед нами открылось ещё одно помещение, большее по размеру и словно бы занавешенное матовой пеленой холода. Тусклые лучи утреннего света падали на клетки и лица их обитателей. Здесь находилась по меньшей мере тысяча детей, и все не старше двух лет. Некоторые плакали — их надрывные младенческие крики эхом отражались от кафельного пола, но большинство настолько ослабели, что не могли даже издавать звуки и просто вяло лежали на тонких, перепачканных фекалиями подстилках. Кто-то от недоедания походил скорее на зародыша, чем на живое существо, кто-то вообще выглядел мёртвым.
Раду Фортуна обернулся и с улыбкой скрестил на груди руки:
— Теперь вы видеть, куда деваться дети?
Спрятанных детей мы нашли в Сибиу. В этом трансильванском городе с населением в сто семьдесят тысяч человек, расположенном в самом центре страны, было целых четыре приюта — больше и ужаснее того, что мы видели в Себеше. Доктор Эймсли через Фортуну потребовал показать нам детей, больных СПИДом.
Администратор приюта номер триста девятнадцать, старого здания без окон на Крепостной улице, притулившегося в тени городских стен шестнадцатого века, категорически отрицал, что дети со СПИДом вообще существуют, и наотрез отказывался пускать нас внутрь. В какой-то момент он пытался отрицать даже тот факт, что служит администратором приюта номер триста девятнадцать, несмотря на соответствующую надпись на двери своего кабинета и табличку на письменном столе.
Фортуна показал ему наши документы и «подорожные» с отметкой о необходимости оказывать нам всяческое содействие, подписанные лично премьер-министром переходного правительства Романом, президентом Илиеску и вице-президентом Мазилу. Администратор ухмыльнулся, затянулся куцей сигареткой, покачал головой и бросил несколько презрительных слов.
— Он подчиняться приказам Министерства здравоохранения, — перевёл Раду Фортуна.
Почти час мы пытались дозвониться до Бухареста. В конце концов нашему гиду удалось переговорить с премьер-министром, который связался с министром здравоохранения, в свою очередь пообещавшим незамедлительно набрать приют номер триста девятнадцать. Звонок из министерства раздался через два с лишним часа. Администратор что-то буркнул в сторону Фортуны, швырнул окурок на грязный кафельный пол, и без того ими замусоренный, рявкнул на подчинённого и вручил Фортуне огромную связку ключей.
Детей со СПИДом держали за четырьмя запертыми дверями, разделёнными коридорами. Здесь не было ни медсестёр, ни врачей… никого из взрослых. Не было тут и кроваток; младенцы и дети ясельного возраста сидели прямо на полу или дрались за место на одном из полудюжины голых, до крайности загаженных матрасов, валявшихся у дальней стены. Все до единого нагишом, с обритыми головами… Лишённая окон комната освещалась лишь несколькими сорокаваттными лампочками без абажуров, развешанными на расстоянии тридцати-сорока футов. Некоторые дети жались в кружках этого мутного света, подняв распухшие глаза вверх, словно к солнцу, однако большинство лежали, забившись в тень. Когда мы распахнули железные двери, дети постарше на четвереньках поползли прочь от света.
Видно было, что полы раз в два-три дня поливают из шланга — об этом свидетельствовали разводы и потёки на потрескавшейся кафельной плитке. При этом было столь же очевидно, что иных санитарно-гигиенических мероприятий здесь не проводят. Дон Уэстлер, доктор Паксли и Карл Берри бросились прочь, не выдержав вони. Доктор Эймсли глухо чертыхнулся и стукнул кулаком по каменной стене. Отец Пол сперва заплакал, а потом принялся ходить от малыша к малышу: он гладил их по голове, что-то тихонько шептал на непонятном им языке и брал на руки. У меня возникло стойкое чувство, что почти всех этих детей никто и никогда не держал на руках, более того, к ним ни разу не прикасались.
Раду Фортуна вошёл следом. Он не улыбался.
— Товарищ Чаушеску говорить нам, что СПИД — капиталистическая болезнь, — зашептал он. — В Румынии официально не зарегистрировано случаев СПИД. Ни одного.
— Боже мой, боже мой, — бормотал Эймсли, переходя от ребёнка к ребёнку. — У большинства уже поздняя стадия. Кроме того, они страдают от недоедания и авитаминоза. — Доктор поднял голову; за стёклами очков блеснули слёзы. — Давно их тут держат?
Фортуна пожал плечами:
— Многие здесь почти с рождения. Родители привозить их сюда. Деток не выпускать из комнаты, поэтому почти все не умеют ходить. Когда они пробуют вставать на ножки, никто не помогать им.
Доктор Эймсли выдал череду ругательств, от которых стылый воздух словно бы задымился. Фортуна согласно кивал.
— Но разве никто не зафиксировал в документах эти ужа… эту трагедию? — сдавленным голосом вопросил доктор Эймсли.
Фортуна опять заулыбался:
— О да, да. Доктор Патраску из Института вирусологии имени Штефана Николау говорить, это случаться три, может быть, четыре года назад. Он проверять первого ребёнка и узнавать, что тот заражён. Думаю, шестеро из других четырнадцати тоже болеть СПИД. Доктор Патраску объехать все города, все государственные приюты, везде много-много больных детей.
Доктор Эймсли погасил тонкий медицинский фонарик, которым светил в глаза ребёнку, находившемуся в коматозном состоянии, встал с корточек и сгрёб Фортуну за отвороты пальто. На миг мне показалось, что сейчас он ударит нашего гида по лицу.
— Во имя всего святого, неужели же он не
Раду Фортуна равнодушно уставился на Эймсли:
— Да-да, доктор Патраску доложить в Министерство здравоохранения. Ему говорить, чтобы он немедленно прекратил. Отменить совещание по СПИД, которое планировал доктор. Потом они сжигать все записи доктора Патраску и… как это называется? Такие листочки с планом собрания… программы. Они изымать все напечатанные программы и тоже их сжигать.
Отец Пол усадил на матрас ребёнка, которого держал на руках. Прозрачные ручки двухлетней девочки потянулись обратно к священнику, она тоненько, жалобно запищала, показывая, что хочет обратно. Отец Пол исполнил её просьбу: снова подхватил на руки и прижал к щеке бугристую лысую головку.
— Будь они прокляты, — зашептал он, словно читал молитву. — Будь проклято министерство и тот сукин сын внизу. Будь навеки проклят Чаушеску. Гореть им всем в аду!
Осмотрев годовалого малыша, состоявшего, казалось, сплошь из рёбер и вздутого живота, доктор Эймсли поднялся.
— Этот ребёнок мёртв, — заключил он и повернулся к Фортуне. — Как, чёрт побери, такое произошло? СПИД ещё не успел настолько распространиться среди основной массы населения. Или все эти дети родились от наркоманов?
В глазах доктора читался другой вопрос: откуда в стране, где среднестатистической семье не хватает денег на еду, а хранение наркотиков карается смертной казнью, так много детей наркоманов?
— Идёмте, — сказал Фортуна и вывел нас с доктором из этой тюрьмы обречённых.
Отец Пол остался, продолжая по очереди брать на руки и гладить каждого малыша.
На нижнем этаже, в «отделении для здоровых» (от приюта в Себеше это место отличалось лишь размерами: в бескрайнем море железных кроваток здесь было больше тысячи детей), медсёстры флегматично перемещались по залу, всовывая подопечным стеклянные бутылочки с жидкостью, по виду похожей на молочную смесь. Когда ребёнок принимался шумно сосать, ему делали укол. После этого сестра вытирала шприц тряпкой, заткнутой за пояс, заново наполняла его из большого флакона на подносе и делала инъекцию следующему ребёнку.
— Матерь Божья, — потрясённо прошептал доктор Эймсли, — у вас что, нет одноразовых шприцев?
Фортуна развёл руками:
— Капиталистическая роскошь.
Лицо Эймсли так побагровело, что я испугался, как бы у него не полопались сосуды.
— Неужели тут, чёрт побери, про автоклав не слышали?
Пожав плечами, Фортуна обратился к стоявшей поблизости медсестре. Та что-то буркнула и вернулась к своему занятию.
— Она говорить, автоклав неисправный. Поломаться. Его отправить в Министерство здравоохранения, чтобы починить, — перевёл наш сопровождающий.
— Давно? — рявкнул Эймсли.
Раду Фортуна переадресовал вопрос суровой медсестре — женщина ответила, не поворачивая головы.
— Четыре года пройти, — сказал Фортуна. — Она говорить, четыре года пройти
Доктор Эймсли подошёл к мальчику шести-семи лет, который лежал в кроватке и сосал бутылочку. Смесь напоминала грязно-серую воду.
— А что им колют, витамины? — осведомился доктор.
— О нет, — с готовностью отозвался Фортуна. — Это кровь.
Эймсли остолбенел, затем медленно повернулся:
— Кровь?
— Да-да, взрослая кровь. Чтобы укреплять здоровье деток. Министерство это одобрять. Они говорить: это очень… как вы такое называете…
Доктор Эймсли размашисто шагнул к медсестре, потом к Фортуне и, наконец, встал рядом со мной, словно опасался прибить кого-то из этих двоих, окажись они слишком близко.
— Иисусе Христе, «взрослая кровь», Палмер! Эта теория канула в прошлое вместе с газовыми рожками и гетрами. Господи, разве они не понимают… — Он вдруг рывком повернулся к нашему гиду. — Фортуна, где они берут эту… кровь взрослых?
— Её даровать… нет, неправильное слово. Не даровать,
Доктор Эймсли издал какие-то булькающие звуки, которые затем перешли в сдавленное хихиканье. Он прикрыл глаза рукой, шатаясь, отступил назад и прислонился к передвижному столику, заставленному флаконами с тёмной жидкостью.
— Платные доноры… — забормотал он себе под нос. — Бездомные, наркоманы, проститутки… И эту кровь вводят младенцам… в государственных приютах… нестерильными многоразовыми шприцами! — Эймсли захихикал громче, согнулся пополам, опустился на грязные полотенца. Продолжая прикрывать глаза ладонью, он давился смехом. — Сколько… — пробулькал он, обращаясь к Фортуне. Закашлялся, попытался снова: — Сколько детей, по оценкам этого Патраску, инфицированы СПИДом?
Фортуна наморщил лоб:
— Кажется, из двух тысяч, которые он проверять сначала, заражённых быть семьдесят. Потом выявить больше.
Из-под козырька ладони донёсся голос доктора Эймсли:
— Почти пять процентов. А сколько всего… детей в приютах?
Румын пожал плечами:
— Министерство здравоохранения считать, около двести тысяч… Я думаю, примерно полмиллион. Может, и больше.
Доктор Эймсли ничего не ответил. Опустив голову, он хихикал всё громче, всё истеричнее, и вскоре я понял, что он не смеётся, а рыдает.
Мы сели в поезд и в угасающем свете дня отправились на север, в сторону Сигишоары. По пути Фортуна запланировал остановку в каком-то городишке.
— Мистер Палмер, вам понравиться Копша-Микэ, — пообещал он. — Мы ехать туда специально ради вас.
Не отрывая глаз от разрушенных деревень, проплывавших за окном, я спросил:
— Ещё приюты?
— Нет-нет. Точнее, да, приют там есть, но мы туда не ходить. Копша-Микэ — маленький город… шесть тысяч человек. Но это причина, по которой вы посещать нашу страну, понимаете?
Я всё же посмотрел на него:
— Промышленность?
Фортуна засмеялся:
— О да… Копша-Микэ — сильно промышленный город, как многие наши города. К тому же это очень близко от Сигишоары, где рождаться Тёмный Советник товарища Чаушеску…
Мне приходилось бывать в Сигишоаре.
— Тёмный Советник? — переспросил я. — Что за чушь вы несёте! Хотите сказать, советником Чаушеску был Влад Цепеш?
Сигишоара — прекрасно сохранившийся средневековый город, где даже редкие автомобили на узких мощёных улочках выглядят анахронизмом. Окрестные холмы пестрят полуразваленными башнями и укреплениями, куда более живописными, чем полдюжины не пострадавших от времени трансильванских замков, которые впечатлительным туристам с твёрдой валютой в карманах выдают за резиденцию Дракулы. Однако в старом доме на Музейной площади Влад Дракула действительно жил с 1431 по 1435 год. В мой прошлый приезд, десять лет назад, на верхнем этаже был ресторан, а в подвале — винный погреб.
— Хотите, чтобы я поверил, будто Тёмный Советник и есть Влад Дракула? — с нескрываемым презрением бросил я.
Фортуна молча пожал плечами и отправился на поиски съестного. Доктор Эймсли, слышавший наш разговор, плюхнулся рядом со мной.
— Вы ему верите? — шёпотом поинтересовался он. — Теперь он собирается пугать нас байками о Дракуле. Боже правый!
Я кивнул и устремил взор на серую ленту гор и долин, однообразно тянувшуюся за окном. Здесь ощущалась некая первобытная дикость, какой я не встречал больше нигде в мире, хотя объехал бессчётное множество стран. Горные склоны, глубокие лощины и деревья — всё выглядело покорёженным, уродливым, искривлённым, словно стремилось вырваться с мрачного полотна Ван Гога.
— Лучше бы нам пришлось иметь дело с Дракулой, — продолжал славный доктор. — Вообразите, Палмер: наша группа объявляет, что Влад Колосажатель жив и мучает людей в Трансильвании… Да сюда моментом примчится толпа репортёров! Фуры со спутниковым оборудованием запрудят центральную площадь Сибиу, новости будут лететь по всем каналам Америки. Покусай один монстр дюжину-другую человек — и весь мир затрепещет от возбуждения, а тут… Десятки тысяч мёртвых мужчин и женщин, сотни тысяч детей, заточённых в жутких приютах, где их… Чёрт!
Глядя в окно, я прошептал:
— Банальность зла.
— Что?
— Банальность зла. — Я с горечью улыбнулся и посмотрел на доктора. — Дракула стал бы сенсацией, а страдания сотен тысяч жертв политического безумия, бюрократизма и глупости — это всего лишь… неудобство.
В Копша-Микэ мы прибыли незадолго до темноты, и я сразу понял, почему это «мой» город. Уэстлер, Эймсли, отец Пол и Паксли на время получасовой стоянки остались в поезде; дела здесь были только у меня и Карла Берри. Фортуна повёл нас за собой.
Деревня — для города поселение было слишком мало — расположилась меж крутых гор. На склонах лежал снег, но не белый, а чёрный. Сосульки, свисавшие с тёмных карнизов, были чёрными. На грунтовых дорогах под ногами хлюпала чёрно-серая каша, а сверху нависала плотная пелена чёрного воздуха, словно в меркнущем дневном свете колыхались миллионы крохотных мотыльков. Мимо нас проходили мужчины и женщины в чёрных пальто и платках; они волокли тяжёлые тележки или вели за руку детей, и лица у этих людей тоже были угольно-чёрными. Уже в центре деревни я обнаружил, что мы шагаем по слою пепла и сажи толщиной не меньше четырёх дюймов. В Южной Америке и в других местах мне приходилось видеть действующие вулканы — пепел и ночное небо там выглядели так же.
— Это… как правильно называть… завод автопокрышек. — Раду Фортуна жестом указал в сторону промышленного комбината, занимавшего почти всю долину, словно распластавшийся на земле дракон. — Он делать чёрный порошок для резиновых изделий… работать круглосуточно. Небо здесь всегда такое… — Фортуна горделиво обвёл рукой чёрную мглу, которая окутывала всё вокруг.
Карл Берри закашлялся:
— Бог мой, как же тут можно жить?
— Тут не жить долго, — ответил Фортуна. — Большинство старых людей, как вы и я, у них отравление свинцом. У деток… как это по-вашему… всё время кашлять…
— Астма, — подсказал Берри.
— Да, маленькие детки болеть астма. Рождаться с сердцем… вы называть это… деформатированное?
— Деформированное, — поправил Берри.
Я остановился в сотне ярдов от чёрного забора и чёрных стен завода. Деревня позади нас напоминала карандашный эскиз в чёрно-серых тонах. Сквозь закопчённые сажей окна не пробивался даже свет ламп.
— Фортуна, почему это «мой» город? — спросил я.
Он вытянул руку, показав на завод. В линиях его ладони уже чернела сажа, манжет белой сорочки стал серым.
— Чаушеску больше нет. Завод больше не производить шины для Восточной Германии, Польши, Советского Союза… Вы хотеть? Хотеть делать вещи для вашей компании? У нас нет… как это вы говорить… надзор за охраной окружающей среды, нет запрет на вредное производство… вы бросать отходы куда угодно, делать всё, как вам угодно. Вы хотеть?
Я долго стоял на чёрном снегу и, наверное, простоял бы ещё дольше, если бы гудок поезда не возвестил, что до отправления осталось две минуты.
— Возможно, — сказал я. — Но только возможно.
Мы побрели по пеплу назад.
Назавтра Дон Уэстлер, отец Пол, доктор Эймсли, Карл Берри и наш нобелевский лауреат, профессор Леонард Паксли, рейсом компании «Таром» улетели из Сигишоары в Бухарест. Я остался. Утро выдалось пасмурное: тяжёлые тучи, бежавшие над долиной, окутывали горные хребты рваной туманной дымкой. Серый камень городских стен с их одиннадцатью башнями сливался с серым небом, накрывая средневековое поселение плотным куполом мрака. Закончив поздний завтрак, я наполнил термос, пересёк старую площадь и одолел сто семьдесят две ступеньки крытой Лестницы Школяров[21], что вела к дому на Музейной площади. На железных дверях винного погреба висел замок, узкие двери первого этажа были забраны тяжёлыми ставнями. Старик, сидевший на другой стороне улицы, рассказал, что ресторан уже несколько лет закрыт, что власти собирались превратить этот дом в музей, но потом решили, что иностранные туристы не захотят платить валютой за осмотр какой-то развалюхи, пусть даже и той, в которой пятьсот лет назад жил Влад Дракула. Иностранцы предпочитали большие старинные замки на сотню миль восточнее, поближе к Бухаресту, — замки, построенные несколько веков спустя после исчезновения Влада Цепеша.
Я снова перешёл улицу, дождался, пока старик покормит голубей и уйдёт, а потом отодвинул тяжёлый затвор ставней. Окошки в дверях были такими же чёрными, как душа Копша-Микэ. Двери оказались заперты, но я поскрёбся в вековое стекло.
Раду Фортуна впустил меня и провёл внутрь. Почти все столы и стулья были сгружены на грубую деревянную стойку, и от них к закопчённым потолочным балкам тянулась паутина. Фортуна взялся за один стол, поставил его в центре помещения, потом смахнул пыль с двух стульев. Мы уселись.
— Вам понравилась поездка? — спросил он на румынском.
— Да, — ответил я на том же языке и добавил: — Но, по-моему, вы слегка переигрывали.
Фортуна пожал плечами. Он зашёл за стойку, протёр от пыли две пивные кружки и поставил их на стол.
Я кашлянул:
— Вы ещё в аэропорту признали во мне члена Семьи?
Мой бывший гид расплылся в улыбке:
— Разумеется.
— Но как? — Я нахмурил брови. — Я провожу много времени на солнце, чтобы поддерживать загар. Я родился в Америке.
— Манеры, — пояснил Фортуна, употребив румынское слово. — Ваши манеры слишком хороши для американца.
Я вздохнул. Пошарив под столом, Фортуна достал винный бурдюк, но я сделал отрицательный жест и извлёк из кармана пальто свой термос. Разлил содержимое по кружкам. Раду Фортуна кивнул. Вид у него был столь же серьёзный, как и в последние три дня. Мы чокнулись.
— Будем здоровы, — сказал я. Напиток оказался хорош: свежий, сохранявший температуру тела. До свёртывания, когда появляется привкус горечи, было ещё далеко.
Фортуна опорожнил кружку, вытер усы и удовлетворённо кивнул.
— Ваша компания купит завод в Копша-Микэ? — осведомился он.
— Да.
— А другие заводы… в других Копша-Микэ?
— Да, — подтвердил я. — Либо же наш консорциум обеспечит им европейские инвестиции.
Фортуна улыбнулся:
— Инвесторы из Семьи будут счастливы. Пройдёт четверть века, прежде чем эта страна позволит себе роскошь волноваться об экологии… и о здоровье нации.
— Десять лет, — сказал я. — Экологическая сознательность заразна.
Фортуна шевельнул руками и плечами — особый трансильванский жест, которого я не видел много лет.
— Кстати, о заразе, — продолжал я. — Ситуация в приютах просто кошмарная.
Маленький человечек кивнул. Тусклый свет из дверного проёма падал на его лоб, за спиной чернела темнота.
— В отличие от вас, американцев, мы не имеем возможности использовать плазму… или частные банки крови. Должны же были власти создать хоть какой-то запас.
— Но СПИД… — начал я.
— Будет локализован, — произнёс Фортуна. — Благодаря гуманистическим порывам вашего доктора Эймсли и этого священника, отца Пола. Целый месяц в новостных программах «Шестьдесят минут», «Двадцать на двадцать» и всех остальных, какие появились на вашем телевидении со времени моего последнего приезда в Штаты, будут идти спецвыпуски. Американцы сентиментальны. Общественность разразится негодованием. В Румынию рекой потечёт финансовая помощь от различных организаций и скучающих богатых бездельников. Резко подскочит число усыновлений, семьи станут выкладывать бешеные деньги, чтобы переправить больных детей в Америку, местные телеканалы будут брать интервью у рыдающих от счастья мамочек…
Я кивал.
— Медики — ваши американские, британские, западногерманские — толпами потянутся в Карпаты, Бучеджи и Фэгэраш… Ну а мы «выявим» много других приютов и больниц, найдём такие же изоляторы. Через два года с распространением СПИДа будет покончено.
Ещё раз кивнув, я негромко заметил:
— Но вместе с детьми из страны уедет значительная часть ваших… запасов.
Фортуна с улыбкой пожал плечами:
— У нас есть ещё. Всегда есть ещё. Даже в вашей Америке, где подростки убегают из дома, а фото пропавших детей печатают на молочных пакетах, так ведь?
Я опорожнил кружку, встал и шагнул к свету:
— Эти времена прошли. Выживание равняется умеренности. Всем членам Семьи пора это усвоить. — Я повернулся к Фортуне, и мой голос прозвучал злее, чем я ожидал: — А иначе что? Снова массовое заражение? Бурный рост Семьи, более быстрый, чем рост раковых клеток, более агрессивный, чем СПИД? Ограничивая свою численность, мы поддерживаем баланс. Если допустить… бесконтрольное размножение, то в мире не останется добычи, одни охотники, обречённые на вымирание, как когда-то кролики на острове Пасхи.
Фортуна поднял руки, выставив перед собой ладони:
— Не будем спорить, кузен. Мы и сами это знаем. Потому-то и убрали Чаушеску, потому-то и закрыли ему доступ к туннелям, не дали добраться до кнопок, с помощью которых он мог уничтожить весь Бухарест.
— Значит, Тёмный Советник всё-таки существует, — чуть слышно пробормотал я.
Фортуна улыбнулся:
— О да.
Прошло полминуты, прежде чем я смог вымолвить:
— Отец… здесь?
Фортуна встал и направился к тёмному коридору, в котором смутно виднелась ещё более тёмная лестница. Он указал наверх и повёл меня во мрак, в последний раз выполняя обязанности моего гида.
Раньше это была одна из просторных кладовых над рестораном. Пять столетий назад помещение могло быть спальней. Его спальней.
Существо, лежавшее под серыми простынями и укрытое пёстрыми ковровыми покрывалами ручной работы, было настолько древним, что казалось не только лишённым возраста, но и бесполым. Ставни были закрыты, пыль и паутина покрывали всё, кроме того места, где на жемчужно-белой подушке покоились голова и плечи существа. На пыльном полу темнела дорожка, протоптанная прислужниками; света, проникавшего сквозь щели в ставнях, хватало ровно для того, чтобы глаза привыкли к сумраку.
— Боже мой, — прошептал я.
Фортуна улыбнулся:
— Да.
Я подошёл ближе, невольно опустился на одно колено. Уловить сходство с фотографиями, которые мне показывали другие члены Семьи, было очень сложно. Тот же высокий лоб, те же глубоко посаженные глаза и благородные острые скулы, однако все остальные черты разительно изменились. Годы превратили плоть в жёлтый пергамент, волосы — в тонкую паутину, глаза — в мутно-белые мраморные шарики, затерявшиеся где-то между складками иссохшей кожи. Беззубый рот; руки на одеяле, похожие на мумифицированную обезьянью лапку, виденную мной в Каирском египетском музее много лет назад. Ногти — жёлтые, не меньше шести дюймов длиной.
Я наклонился и поцеловал перстень на пальце его правой руки.
— Отец… — прошептал я. По спине побежали мурашки: я испытывал отвращение и благоговение одновременно.
В груди существа родился какой-то скрипучий звук, из щели рта вырвалось облачко зловонного тумана.
Я встал. Теперь, когда мои глаза привыкли к темноте, я разглядел бесчисленные чешуйки и бляшки, царапины, ссадины и струпья гниющей кожи — всё это указывало на саркому Капоши в терминальной стадии. Мне не требовалось познаний доктора Эймсли, чтобы увидеть характерные признаки; все члены Семьи — специалисты по СПИДу и его симптоматике. Лучше уж сесть на кол или заживо сгореть на костре, чем подхватить СПИД.
— Он заразился здесь? — шёпотом спросил я и только потом сообразил, что шептать попросту глупо: существо в кровати давно ничего не слышит.
Раду Фортуна усмехнулся:
— Если бы. Отец вёл себя очень беспечно. Не забывайте, ВИЧ относится к
Я отступил на шаг от кровати, волоски у меня на шее встали дыбом от страха.
— А Отец?..
Фортуна пожал плечами:
— Проявил легкомыслие. Давно. Семья уговаривала его не ехать в Африку, однако он был уверен, что это лучшее место, чтобы… уйти на покой. Дать начало новой ветви Семьи. Воскресить славное карпатское прошлое.
Я пятился, пока не упёрся спиной в дверной косяк.
— Он сошёл с ума…
— Именно. — Фортуна шагнул к кровати и натянул покрывало повыше, так что теперь из-под него торчал только крючковатый нос и гниющий лоб существа. — Члены Семьи гонялись за ним по четырём континентам, умоляя вернуться домой. К тому времени, как это им удалось… у него не было выбора.
Я покачал головой. Комната перед моими глазами словно бы задрожала, начала растворяться в воздухе, и я понял, что плачу. Резким движением я вытер слёзы.
— Я не знал…
— Не важно, — сказал Фортуна. — Западная медицина, западная наука и западные технологии победят эту чуму, как до того побеждали другие болезни. Мы на это рассчитываем. Семья сделала всё, чтобы устранить барьеры — межгосударственные, идеологические… так что это вполне осуществимо.
Я кивнул и, коснувшись ладонью руки Фортуны, двинулся за ним к лестнице. Повинуясь безотчётному внутреннему порыву, обернулся, на секунду замер, потом снова преклонил колени перед тьмой за порогом и только потом последовал за своим гидом и консультантом.
Моя рука лежала на его сильном плече. Вместе мы оставили старый мир позади и спустились по лестнице — встречать новый.
Человек, который женился на моей жене, плакал, когда рассказывал мне, как она умирала. Джуниор, т. е. Смит Ольрич-младший, из тех Ольричей, что медь и нефть, продержался с Линдой немногим дольше, чем я, но брак у них шёл лучше, чем наш, ибо произвёл ребёнка.
Если и сохраняются какие-то отношения с человеком, который когда-то состоял в браке с одним из ваших родителей, то именно такие отношения были у Ракель Лоринг Ольрич со мной. В Южной Калифорнии это такая обычная семейная связь, что, кажется, для неё должно быть какое-то маленькое приятное название: преродитель или потенциальный отец. Последний раз я видел её в бунгало на Пудл-Спринтс, которое её мать отдала мне в обмен на алименты. Тринадцать-четырнадцать лет, а вымахала в сто восемь фунтов, в протёртых джинсовых шортах с микрокофточкой, полоска ещё плоского животика посередине, медовые волосы до середины спины, нижняя губа, недовольное выражение которой могла бы убрать только хирургия, солнечные очки «Двойная звезда» и на голове кожаный ремешок с ацтекскими символами. Она походила на дошкольницу, переодетую в скво для костюмированного вечера, ибо обладала словарём матроса из Тихуаны, блестящими глазами сороки и тремя приговорами за грабёж с отягчающими обстоятельствами.
Она попросила денег, чтобы заправить «цикл» её бойфренда и, пока я из атриума звонил её матери, стащила мой телевизор (невелика потеря). На прощание на испанском зеркале она начертила красной губной помадой: «Чтоб ты сдох, свинский папочка». Свинский папочка, то есть я. У неё ещё сохранился школьный почерк с витиеватым хвостиком у буквы y и точкой над j.
Потом я услышал, что бойфренд исчез вместе с остальными Дикими Ангелами, а Ракель вернулась к Линде, принимала курс уколов пенициллина и ходила с кем-то из рок-банды.
Теперь речь пошла о делах посерьёзнее.
— Моя маленькая девочка, — всё повторял Джуниор, — моя маленькая девочка…
Он имел в виду Ракель.
— Они увели её у меня! — сказал он. — Вайперы…
Всю нашу жизнь мы знали о вампирах, но только из книг и кинофильмов. Лос-Анджелес был последним местом, где бы они могли поселиться. Кроме всего прочего, Калифорния знаменита своим солнечным сиянием. На нём вайперы изжарятся до лохмотьев, как бургеры на гриле. Но теперь всё изменилось. И не только из-за доступности солнечных очков.
Дамбу прорвало в 1959 году, примерно в то время, когда Линда вручила мне бумаги о разводе и когда кто-то в Европе в конце концов уничтожил Дракулу. Очевидно, все вайперы вспомнили, кого они кусали, когда услышали эту новость. Потому что именно из-за графа столь многие из них жили открыто в миру, однако его продолжающаяся нежизнь — и признанная позиция Короля кошек — удерживала их в гробах, привязав к безрадостным регионам Старого света, вроде Трансильвании или Англии. Когда умер старый, злобный колдун, им больше не было нужды оставаться на этой истощённой плантации. Они распространились по миру.
Первые вайперы в Калифорнии были элегантными европейскими хищниками, купающимися в вековом богатстве, и с острым ощущение жажды крови. В начале 60-х они скупали недвижимость, киностудии, агентства по талантам (на что намекалось в прорве киношуток), апельсиновые рощи, французские рестораны, виллы на берегу океана, дочерние и основные компании. Потом они начали проявляться: американские вампиры, новорождённые в дикую полоску. Как раз когда я бросил работу частного детектива во второй раз, внезапно во всём городе объявились обескровленные досуха трупы, ибо разразившаяся подпольная война вышла на поверхность. По какой-то причине иссушенные трупы часто сваливали на гольф-площадках. Вайперы порождали других вайперов, но они также порождали убийц самих вайперов — включая такого известного гуманиста, как Чарльз Мэнсон — и создавали новые сегменты индустрии развлечений. Вкусовые запросы вампиров открывали совершенно новые возможности для мясников и рыбаков.
Когда началась эскалация Вьетнамской войны, на вампирском фронте наступило затишье. Прошёл слух, что старшие среди них начали безжалостно преследовать нарушителей своих законов. Кроме того, копов больше тревожили уклонисты от призыва и протестанты-мирники. Сегодня вампиры просто ещё один ингредиент во фруктовом пироге Лос-Анджелеса. На Стрипе открылись мавзолеи на сто гробов, предлагая за пять баксов в сутки укрытие от солнца. Полоску в Бей-сити, окружённую пересохшими каналами, начали называть Малой Карпатией, гетто для бедных сосателей, которые не дорвались до замков и недвижимости в Беверли-Хиллс. Я ничего не имею против вайперов, кроме засевшего до самых печёнок глубокого до мурашек по телу недоверия, которое для любого представителя моего поколения — парней, побывавших на второй мировой — невозможно подавить до конца. Однако, смерть Линды поразила меня сильнее, чем мне показалось, как могучий, вплоть до прободающей язвы, удар под вздох. Десять лет спустя моей последней отставки я снова оказался на войне.
Чтобы отпраздновать год двухсотлетия, я перебрался из Пудл-Спрингс назад в мою старую квартиру в Лос-Анджелесе. Я стал ближе к барменам и практикующим медикам, которые были моими единственными клиентами. В те дни я мотался по городу, надоедая молодым профессионалам с делом Стернвуда[22] или делом Леди-из-озера[23], выполняя лёгкую работу по субконтрактам для Лью Арчера[24] — копаясь в семейных процессах местных судов — или для Джима Рекфорда[25]. Все копы, которых я знал, ушли в отставку, умерли, либо были с позором вычищены шефом полиции Эксли, и у меня не осталось никаких контактов с офисом ПО после финального удара Берни Олса[26]. Я сознавал, что являюсь реликтом, но пока мои лёгкие и печёнка в состоянии работать по крайней мере восемь часов в день, я решил не быть реликтом трясущимся.
Я серьёзно пытался сократить «Кэмел», однако ущерб уже был нанесён в счастливые пыхтящие сороковые, когда никто за пределами сигаретной промышленности не знал, что никотин для вас хуже героина. Я говорил народу, что меньше пью, но в действительности никогда не вёл подсчётов. Были времена, похожие на сегодня, когда скотч оставался единственным солдатом, способным завершить миссию.
Джуниор за разговором пил быстрее, чем я. На его светло-коричневом костюме легче проступали пятна от пролитого, и костюм был такой грязный, словно он высох, сморщиваясь и натягиваясь прямо на уродливой фигуре владельца. На груди рубашки торчали нитки там, где он за что-то зацепился.
После повторной женитьбы на женщине по возрасту ближе к Ракель, чем к Линде, присутствие Джуниора в жизни своей экс-жены и дочери (экс-дочери?) таяло. Не могу сказать, сколько в его истории было из собственного опыта, а сколько просочилось из того, что рассказали ему другие. Не было новостью, что Ракель связалась с другой дурной компанией, под названием «Уравнение Анти-Жизни». Не все они были вайперами, говорил Джуниор, но некоторые их заводилы были точно. Ракель, похоже, спаслась от того, чтобы быть укушенной. Не то, чтобы я хотел это знать, но сама история явно не была для меня сюрпризом. С приятелем-мотоциклистом, который ходил под именем «Небесный Блюз», но любил, чтобы друзья называли его «мистер президент», она выставляла напоказ коллекцию синяков, которые не казались ведущими происхождение от неудачного падения с заднего сидения его мотохряка. С точки зрения налоговой службы «Уравнение Анти-Жизни» это нечто среднее между религией и политикой. Я никогда о нём не слышал, но невозможно быть в курсе всех последних культов.
Два дня назад в своём офисе — Джуниор притворялся, что руководит компанией, хотя ничего, кроме скрепок, в руках не держал — он разговаривал по телефону с дочерью. Ракель говорила возбуждённо и испуганно, объявила, что порвала с УАЖ, который хотели принести её в жертву какому-то пожилому вампиру. Ей нужны были деньги — тот же старый рефрен посетил меня снова — чтобы рвануть на Гавайи, или, странным образом, на Филиппины (она думала, что в католической стране будет в большей безопасности, откуда следует, что она никогда ни в одной из них не бывала). Джуниор, тюфяк по характеру, выписал было чек, но его новая жена, элегантная куколка, уговорила не посылать его. Прошлой ночью Ракель снова позвонила ему домой, на сей раз в истерике, с визгом, воплями и другими шумовыми эффектами. Они пришли за ней, кричала она. Потом звонок прервался.
К его чести Джуниор игнорировал свою законным образом замужнюю стюардессу и поехал в дом Линды в Пудл-Спрингс, тот самый большой дом, где мне было так неуютно. Он обнаружил, что все двери стоят нараспашку, дом основательно захламлён, и никаких следов Ракели. Линда оказалась лежащей на дне плавательного бассейна в форме почки, вся искусанная, с белыми глазами. Чтобы убийство было понадёжнее, кто-то пронзил ей лоб железной пикой. Над нею плавал крокетный молоток. До меня дошло, что он прямо в одежде спустился в бассейн и вытащил Линду. Строго говоря, это было осквернением места преступления, но я стал бы последним, кто пошёл бы на него жаловаться.
Он вызвал копов, которые очень встревожились. Потом он поехал в город, чтобы повидаться со мной. Не мне говорить, можно ли это квалифицировать умным ходом или нет.
— «Уравнение Анти-Жизни»? — спросил я Джуниора, снова чувствуя себя дураком. — Не всплывали какие-нибудь имена?
— Не уверен даже, что они называются именно так. Ракель почти всегда говорила просто УАЖ. Их гуру, или набоб, или как там его, называл себя хиппи-Распутиным. Один из них, из вайперов. Его зовут Хорда. Кто-то из руководителей студий, Трегер, или Милл, или одни их тех ребят помоложе, может, Брукхаймер, иногда подкармливал Хорду деньгами, но всё это было так-так. Насколько мне известно они прежде никогда и никого не убивали.
Джуниор снова заплакал и обхватил меня руками. От его смятой рубашки несло хлоркой. Я чувствовал, как он всем весом навалился на меня и боялся, что свалюсь и совсем тогда не смогу ему помочь. Нынче мои кости стали хрупкими. Я похлопал его по спине, отчего ни один из нас не почувствовал себя лучше. Но по крайней мере он меня отпустил и вытер лицо ещё влажным платком.
— Наши полицейские — прекрасные люди, — сказал он. Я не стал спорить. — В Пудл-Спрингс наименьший уровень преступности в штате. Мой любой контакт с ДППС был радушным и меня всегда впечатляла их эффективность и вежливость.
Сотрудники департамента полиции Пудл-Спрингс были настоящими тиграми, когда дело касалось поисков заблудившихся котят и благоразумного удаления пьяных бывших мужей с ярко освещённых лужаек перед домом. Можете мне в этом поверить.
— Им не так хорошо удаются расследования убийств, — сказал я. — Или дела о вампирах.
Джуниор кивнул:
— Это так. Не удаются. Я понимаю, ты в отставке. Боже мой, я представить не могу, какой ты старый. Но ты знаешь эту работу. Линда говорила мне, как ты всё умеешь, когда рассказывала о деле Уэйда-Леннокса[27]. А я даже представить не могу, с чего начать разгребать это месиво. Ты должен помочь мне ради неё. Ракель ещё жива. Еёне убили вместе с матерью. Они её просто увели. Я хочу назад мою маленькую девочку, живой и невредимой. Полиция не знает Ракель. То есть они-то знают… и в этом вся проблема. Они говорят, что относятся к похищению серьёзно, но я-то вижу по их глазам, что они знают о Ракель, о байкерах и о хиппи. Они думают, она просто сбежала с очередной кодлой уродов. Что Ракель вообще была в доме, для них — это всего лишь мои слова. А я всё думаю о моей маленькой девочке, о том, что песок уже высыпается. Песок пустыни. Ты должен нам помочь. Просто должен.
Я не стал давать обещаний, но начал задавать вопросы.
— Ракель говорила, что УАЖ хочет принести её в жертву. Что, хотели бросить в жерло вулкана, чтобы умилостивить богов?
— Они говорила по-разному. Например, «вознести». Но все эти слова означают «убить». Кровавое жертвоприношение, вот чего она боялась. Эти вайперы хотели крови моей девочки.
— Джуниор, я обязан спросить, поэтому не возмущайся. Ты уверен, что Ракель сама не является частью всего этого?
Джуниор сжал кулаки, словно мальчик, которого стукнул другой, но вполовину меньше ростом. Потом смысл сказанного дошёл до его разума. Я не занимался догадками, как ДППС, я задал важный вопрос, вынуждая его ответить мне честно.
— Если б ты слышал, как она говорит по телефону, ты понял бы. Она была в ужасе. Помнишь, она когда-то хотела быть актрисой? Загорелась всем сердцем, изводила себя уроками, ходила на кинопробы? Ей было тогда сколько: одиннадцать или двенадцать? Умная до чёрта, но под прожекторами каменела. Она не актриса. Она ничего не может изобразить. Она не может сказать ложь, чтобы это не было написано у неё на лбу. Ты знаешь про это так же хорошо, как и я. Моя дочь отнюдь не совершенная личность, но она ещё просто ребёнок. Она ещё образумится. В ней такой же железный стержень, как в её мамочке.
Я обдумал сказанное. Смысл в нём был. Единственный человек, которого Ракель удавалось обдурить, был её отцом, да и то потому, что он позволял себя обманывать из чувства вины. Она никогда бы не пришла ко мне за деньгами на бензин, если б Джуниор всё ещё поддавался на любое хныканье своей принцессы. И в другом он был прав — я видел игру Ракель Ольрич (которая хотела называться Амбер Валлентайн), и актрисой она была попросту никчёмной.
— Хорда, — сказал я более себе, чем Джуниору. — Начну с него. Я сделаю, что смогу.
Мохаве-Веллс едва ли пробуждались к жизни после наступления сумерек и когда светловолосая вайперша выскользнула из тьмы пустыни, все четыре живые существа в забегаловке — мама и папа за стойкой, дальнобойщик и я на табуретах — повернулись взглянуть. Она улыбнулась, словно привыкла к повышенному вниманию, но считала себя недостойным его, и зашагала между пустых столиков.
Девушка носила шёлковое белое миниплатье, застёгнутое на бёдрах переплетёнными стальными кольцами, голубой шарф, скрепляющий волосы, квадратные чёрные солнечные очки. Перемещаясь из пурпурных сумерек в чуть шипящий бело-голубой неоновый свет, её кожа показалась белой почти до обесцвеченности, но губы естественного ярко-алого цвета, волосы очень светлые. Она могла быть возраста Ракель, но с той же вероятностью ей могло быть и несколько сотен лет.
Я приехал в пустыню, чтобы найти вампиров. Здесь появилась одна.
Она уселась на краю стойки отдельно от нас. Я украдкой бросил взгляд. Она сидела на фоне надписи на оконном стекле: «Вайперов не обслуживаем.» Мама и папа — наверное, моложе меня, вынужден я признать — не пробовали выбить из-под неё табурет, но и не спрашивали, что ей подать.
— Дайте маленькой леди всё, что она захочет и внесите в мой счёт, — сказал дальнобойщик. Несколько квадратных дюймов его лица, не заросших бородой цвета соли с перцем, были покрыты обветренной кожей, текстурой и цветом напоминающей его же ковбойскую шляпу.
— Спасибо, но за себя я могу заплатить сама.
Голос был нежным и чистым со слабой тенью какого-то акцента. Итальянского, испанского или французского.
— РУ, ты же знаешь, мы не обслуживаем вайперов, — сказала мама. — Не обижайтесь, мэм, вы выглядите достаточно мило, но у нас здесь побывали и плохие экземпляры. И даже из самого замка.
Мама жестом показала на объявление и девушка повернулась на своём табурете. Она действительно заметила надпись только сейчас и щёки её залил очень слабый румянец.
Почти извиняющимся тоном она высказала предположение:
— Вероятно, у вас нет такой еды, в которой я нуждаюсь?
— Нет, мэм, такой нет.
Она соскользнула с табурета и выпрямилась. Облегчения явственно проступило на маме, словно пот.
Дальнобойщик РУ потянулся к гибкой, обнажённой руке вайперши по причине, которую, мне кажется, он не смог бы объяснить и сам. Он был громадным мужиком, но совсем не медлительным в движениях. Тем не менее, когда в его башке вспыхнула идея её потрогать и когда его пальцы оказались там, где должна была находиться девушка, она оказалась в другом месте.
— Недотрога, — прокомментировал РУ.
— Не обижайтесь, — ответила она.
— У меня есть еда, в которой вы нуждаетесь, — сказал дальнобойщик, подымаясь. Он почесал горло сквозь бороду.
— Я не настолько голодна.
— Человек может принять это за невежливость.
— Если вы знакомы с этим человеком, передайте ему мои соболезнования.
— РУ, — обратилась мамочка, — займись этим снаружи. Я не хочу неприятностей в своём заведении.
— Я ухожу, — сказал РУ, бросая доллары возле кофейной кружки и освобождая помещение. — Буду иметь честь встретиться с вами на стоянке, мисс Недотрога.
— Меня зовут Женевьева, — ответила она.
РУ нахлобучил свою ковбойскую шляпу. Вайперша молниеносно метнулась к нему и прикоснулась ко лбу. Эффект был несколько похож на ущемление вулканического нерва. Свет ушёл из его глаз. Она ловко усадила его за столик, словно тряпичную куклу. Из верхнего кармана его джинсовой куртки выпал жёлтый игрушечный утёнок и стукнулся о пластиковую бутылку кетчупа, словно в ритуале свидания.
— Извините, — сказала она, ни к кому непосредственно не обращаясь. — Мне пришлось бы довольно долго ехать, и я не смогла бы устоять, чтобы не искалечить этого человека. Надеюсь, вы объясните ему это, когда он очнётся. Голова будет побаливать несколько дней, однако пакет со льдом поможет.
Мама молча кивнула. Папа держал руки под стойкой, очевидно на дробовике или на бейсбольной бите.
— За любые обиды, причинённые моими сородичами в прошлом, я приношу свои извинения. Хотя сделаю маленькое замечание. В вашем объявлении стоит слово «вайпер». Путешествуя на запад, я слышу его всё чаще и чаще, и оно кажется мне оскорбительным. Мне кажется, вариант: «Еда для вампиров не подаётся» — прекрасно выразит вашу мысль, не провоцируя менее воспитанных вайперов, чем я.
Она насмешливо-серьёзно посмотрела на пару, улыбнувшись с намёком на клыки. Папа достал свой спрятанный усмиритель и я напрягся, ожидая чего-нибудь огнестрельного. Но он извлёк безвкусное распятие Дня усопших на электрошнуре: Христос со сверкающими глазами в терновом венце из остроконечных лампочек.
— Привет, Иисус, — сказала Женевьева, потом, обращаясь к папочке, добавила: — Простите, сэр, но я девушка не того сорта.
Она снова проделала своё молниеносное движение и оказалась у двери.
— Не хотите ли забрать свой трофей? — спросил я.
Она повернулась, впервые посмотрев на меня и сняла очки. Красно-зелёные, словно неоновые, глаза. Я понял, зачем она надевает тёмные линзы. Иначе за ней потянется целый хвост загипнотизированных.
Я поднял игрушку вверх и нажал. Она крякнула.
— Резиновый Утёнок, — почтительно сказала мамочка. — Это название его грузовика.
— Ему потребуются новые инициалы, — сказал я.
Я бросил утёнка через комнату, и Женевьева схватила его в воздухе, словно ангела в полёте. Она попробовала крякнуть. Засмеявшись, она выглядела в точности, как выглядела бы Ракель. Не просто невинно, но одновременно смешно и торжественно.
РУ начал постанывать во сне.
— Я могу проводить вас до машины? — спросил я.
Она на мгновение задумалась, измерив меня, как потенциального гериатрического утёнка, и приняла моментальное решение в мою пользу, самое большое моё поощрение с тех пор, как Кеннеди был в Белом доме.
Я дошёл до неё через всю забегаловку, даже ни разу не запнувшись.
Я прежде ни разу не разговаривал с вампиром. Она прямо мне сказала, что ей больше пятисот пятидесяти лет. В мире людей она жила за сотни лет до того, как Дракула изменил законы. По её лицу я бы поверил, если б она сказала, что родилась под сенью Спутника и что её амбиции простираются вплоть до того, чтобы стать бывшей женой Роже Вадима.
Мы стояли на Мейн-стрит, где её ярко-красный «плимут-фьюри» был запаркован рядом с моим «крайслером». Несколько видневшихся поблизости домов и магазинов были наглухо закрыты ставнями, словно во время воздушного налёта. Единственное место в городке, куда можно было войти, была эта забегаловка, да и та уже тоже закрывалась. Я заметил ещё несколько изукрашенных распятий, прибитых над каждой дверью, словно шёл религиозный праздник. Мохаве-Веллс опасался своих новых соседей.
Женевьева ехала с Восточного побережья на Западное. Как это ни обидно, но забегаловка оказалась первым за многие часы пути местом, где она столкнулась не с дорожными налоговыми службами. Поэтому она ничего не знала ни об «Уравнении Анти-Жизни», ни о Мандерли, ни о замке, ни о вайпере по имени Хорда, уж не говоря о Ракель Ольрич.
Но она была вампиром, а всё дело было связано с вампирами.
— Зачем все эти вопросы? — спросила она.
Я рассказал ей, что работаю детективом. Показал свою лицензию, сохраняемую мной, чтобы выполнять по крайней мере работу по субконтрактам, она попросила показать оружие. Я распахнул пиджак и показал кобуру под мышкой. Я надел её впервые за много лет и от тяжести «смит-вессона» 38 калибра разнылось моё плечо.
— Вы частный детектив? Прямо как в кино?
Она не была исключением. Всё это спрашивают.
— Мы в Европе смотрим кино, вы понимаете? — сказала она. Ветер пустыни пытался забраться под её шарф, и она придерживала его руками. — Вы не можете сказать мне, зачем вы задаёте мне все эти вопросы, потому что у вас есть клиент, не правда ли?
— Нет, не так, — ответил я. — Есть человек, который, наверное, думает, что он мой клиент, но я делаю это для себя. Ради женщины, которая мертва. По-настоящему мертва.
И я рассказал ей всю историю, в том числе обо мне и Линде. Звучало почти как исповедь. Она слушала хорошо, задавая лишь умные вопросы.
— Почему вы приехали сюда? В эту… как зовут деревушку?
— Мохаве-Веллс. Он называет себя городом.
Мы огляделись на улице и рассмеялись.
— Там, в пустыне, — объяснил я, — стоит замок Мандерли, по кирпичику перевезённый из Англии. Верите ли, но это плохой дом. В двадцатых годах знаменитый грабитель по имени Ноа Кросс захотел купить знаменитый Мандерли — тот, что позднее сгорел, — и послал в Европу агентов, чтобы заключить сделку. Они вернулись, привезя весь замок в разобранном виде. Кросс ещё складывал головоломку, но впал в безденежье и продал его назад первоначальным хозяевам, которые эмигрировали в США от войны. В сороковых там произошло убийство, но к этому делу я не имел никакого отношения. Это было одно из тех дел с запертыми комнатами, с отравлениями в стиле Борджа и оспариваемым завещанием. Забавный маленький китаец родом с Гавайских островов[28] разгадал это дело, собрав всех подозреваемых в библиотеке. Замок был заброшен, пока секта поклонников луны не набрела на него в шестидесятых, основав коммуну лунатиков. Сейчас надо ехать туда, если хочешь найти «Уравнение Анти-Жизни».
— Просто не верится, что кто-то мог назвать себя так.
Мне понравилась эта девушка. У неё был правильный взгляд на вещи. Меня, правда, удивило, что я это признал. Она ведь вайпер-кровосос, верно? Разве Ракель не боялась того, что её предназначили в жертву старшему вампиру? Описанию соответствует некто, рождённый в 1416 году. Мне хотелось ей верить, но рассказ мог оказаться просто хитростью. Я уже попадался на такое. Да и любого спросите.
— Я ковырялся в грязном бельё УАЖ несколько дней, — сказал я, — и они не намного свихнутее остальных психов. Если у них и есть философия, то Хорда её полностью выражает. Он состряпал альбом фольк-рока «Мастер Смерть». Я купил его за девяносто девять центов и почувствовал себя одураченным. «Кровь хлебать / Как я рад…», всё в таком духе. Говорят, он из Европы, но никто не знает откуда в точности. Весёлая компания УАЖ включает в себя леди-дракона по имени Даяна Ле Фаню, которая, возможно, фактически владеет замком, и Л. Кейта Уинтона, который выступал автором развлекухи для «Удивительных историй», но основал новую религию, где вовлечённые верующие должны отдавать ему все свои деньги.
— Такая религия не нова.
Я ей поверил.
— Что вы хотите делать теперь? — спросила она.
— В том, что касается следов, этот городишко мёртв. В этом отношении мертвы и все остальные. Думаю, мне надо вернуться к скучному старому бизнесу — подойти к замку и постучать в ворота, спрашивая, не держать ли они в застенке дочь моей бывшей жены. Предполагаю, что все они давно смотались. Оставив труп в Пудл-Спрингс, они должны были догадаться, что закон их в конце концов выследит.
— Мы могли бы найти там что-нибудь, что подскажет нам, где они сейчас. Какой-нибудь ключ.
— Мы?
— Я ведь тоже детектив. Или, точнее, была. Наверное, лучше сказать, помощником детектива. Я не тороплюсь добраться до океана. А вам нужен кто-нибудь понимающий в вампирах. Кто-то хорошо понимающий.
— Вы предлагаете мне помощь? Я не настолько древен, чтобы не постоять за себя.
— Зато я древняя. Не в ваш адрес сказано, однако новорождённый вампир может разорвать вас на куски. И скорее всего, новорождённый может быть настолько глуп, чтобы этого захотеть. Они в основном похожи на приятеля РУ, они разрываемы противоречивыми импульсами и упиваются своими новыми способностями получать то, что пожелают. Когда-то и я была такой, но теперь я старая мудрая леди.
И она крякнула мне утёнком.
— Мы поедем на вашей машине, — сказал я.
Замок Мандерли оправдывал своё имя. Зубчатые башенки, окна-бойницы для лучников, развалины укреплений, подъёмный мост, даже затхлый искусственный ров. Его медленно затоплял песок, а главная башня заметно даже для невооружённого глаза на несколько градусов отклонялась от вертикали. Ноа Кросс сэкономил на бетонном фундаменте. Я не удивился бы, если б его креатура, ошибочно принявшая эту кучу хлама за настоящий замок Мандерли, не валялась где-нибудь поблизости с хорошей пулей в черепе.
По мосту мы въехали во двор, ставшей стоянкой автобуса Фольксваген, разукрашенного светящимися во тьме зубастыми дьяволами, парочки грузовых пикапчиков со стойками для винтовок, неизбежных «харлеев-дэвидсонов» и целой флотилии самодельных песчаных багги с отделкой в форме крыльев летучей мыши и громадными фонарями «красный глаз».
Играла музыка. Я узнал композицию Хорды: «Большая летучая мышь в высокой чёрной шляпе.»
«Уравнение Анти-Жизни» находилось дома.
Я попытался выбраться из Плимута. Женевьева вылезла их водительской дверцы и в одно мгновение обошла вокруг (а, может, сверху) машину, открыв дверцы для меня, словно я был её прапрабабушкой.
— Там хитрая ручка, — сказал она, но лучше я себя не ощутил.
— Если вы попробуете и дальше мне помогать, я вас пристрелю.
Она отступила, подняв руки вверх. Как раз в эту секунду пожаловались на жизнь мои лёгкие. Я слегка закашлялся, да так, что красные огни погасли в моих глазах. Я выхаркал нечто поблёскивающее и сплюнул на землю. Плевок был красен от крови.
Я посмотрел на Женевьеву. Она глядела ровно, сдерживая эмоции.
Это была не жалость. Это всё кровь. Запах крови влияет на её рефлексы.
Я вытер рот, как мог небрежнее пожал плечами и выпрыгнул из машины, как чемпион. Я даже захлопнул за собой дверцу, хитрая там ручка или нет.
Чтобы показать, какой я бесстрашный, насколько я не боюсь отвратительной смерти, я закурил «Кэмел» и наказал свои лёгкие за то, что они опозорили меня перед девушкой. Я наполнил их дымом, которым окутывал себя с тех пор, как был ещё ребёнком.
Гробовые гвоздики, так называли их тогда.
Мы побороли наши отрицательные эстетические импульсы и зашагали в сторону доносящейся музыки. Я чувствовал, что надо было бы привести толпу жителей Мохаве-Веллс с пылающими факелами, заострёнными кольями и посеребрёнными серпами.
— Какая замечательная пара дверных колец, — сказала Женевьева, кивая на громадную квадратную дверь.
— Там только одно, — ответил я.
— Вы, наверное, не смотрели «Молодого Франкенштейна»?
Хотя она сказала, что у них в Европе есть кино, я почему-то не поверил, что вайперы (нет, вампиры, мне надо бы привыкать называть их так, если я не хочу, чтобы в одну прекрасную ночь Женевьева разорвала бы мне горло) имеют привычку назначать свидания в местных пристанищах страсти. Очевидно, неумирающие, как и все другие, тоже читают журналы, покупают нижнее бельё, ворчат по поводу налогов и решают кроссворды. Хотел бы я знать, играет ли она в шахматы?
Она взялась за кольцо и замолотила так, что проснулись бы мёртвые.
В конце концов дверь открыла пожилая птица, одетая, как английский дворецкий. Руки его были угловаты от артрита, и не мешало бы ему побриться.
Музыка милосердно прервалась.
— Кто там, Джордж? — гулко пробухал голос из замка.
— Визитёры, — прокаркал Джордж-дворецкий. — Вы же визитёры, не так ли?
Я пожал плечами. Женевьева излучила улыбку.
Дворецкий был потрясён. И задрожал в благоговейном ужасе.
— Да, — сказала она, — я вампир. И я очень-очень старый вампир, и очень-очень голодный. А теперь, не пригласите ли вы нас войти? Я не могу пересечь порог, пока вы этого не сделаете.
Не знаю, разыгрывала ли она его.
Джордж хрустнул шеей и показал на песчаного цвета половичок под ногами. На нём крупно было написано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ».
— Это годится, — признала она. — Многим следовало бы завести такие половички.
Она шагнула внутрь. Чтобы последовать за ней, мне особое приглашение не понадобилось.
Джордж проводил нас в большой зал. Как все недавно возникшие культы, УАЖ имело алтарь с тронами для шишек и холодные каменные плиты с отдельными милосердными ковриками для преданных простаков.
На самом глыбистом троне восседал Хорда, вампир с загнутыми клыками, сильно похожий на длинноволосого со спутанной бородёнкой хиппи и даже с электрогитарой. Он был одет в яростного цвета оранжево-пурпурный кафтан, а вся грудь была увешана ожерельями из бус, украшениями-черепами с брильянтовыми глазками, новомодными пластиковыми летучими мышами, военными медалями Австро-Венгрии, перевёрнутыми распятиями, висел бэджик «Никсон в 72», висели золотые листочки марихуаны и засохший человеческий палец. Рядом сидела призрачно-тощее видение в вельвете, в котором я предположил Даяну Ле Фаню, заявлявшую — как и множество других вайперов, — что она самый первый калифорнийский вампир-переселенец. Я обратил внимание, что она благоразумно держала в ушах маленькие рубинового цвета затычки.
У ног этих божественных существ находилась толпа молодых людей обоих разновидностей, все с длинными волосами и с клыками. Некоторые в белых хламидах, другие стояли нагими. У некоторых торчали пластиковые клыки из магазинов игрушек, у других клыки были настоящими. Я просканировал взглядом конгрегацию и сразу заметил Ракель, коленопреклонённо стоявшую на голом камне с глазами, застланными красным туманом, в подоткнутой хламиде. Она раскачивалась своим зрелым телом в такт музыке, которую Хорда уже перестал играть.
Признаю, что дело разрешилось слишком легко. Я снова начал пересматривать данные, разбирая из на части у себя в голове и заново складывая кусочки в новый рисунок. Получалась какая-то бессмыслица, но в конце столетия такое едва ли было новостью.
Порхая, словно волшебник из страны Оз, между возвышением с троном и толпой поклонников, метался толстый вампир в костюме 1950-х годов и в шапочке для гольфа. Я узнал Л. Кейта Уинтона, автора «Роботов-рейнджеров туманности Гамма» (1946) и других произведений серьёзной литературы, включая книгу «Плазматика: Новое Общество» (1950) — основной текст Церкви Иммортологии. Если здесь и существовала некая сила, стоящая позади трона, то это был именно он.
— Мы пришли за Ракель Ольрич, — объявила Женевьева. Вероятно, сказать это следовало мне.
— Никто с таким именем не проживает среди нас, — прогремел Хорда. Голос у него был сильный.
— Я вижу её здесь, — сказал я, указывая.
— Сестра Красная Роза, — сказал Хорда.
Он протянул руку в её сторону. Ракель встала. Она двигалась, словно сама не своя. И зубы у не были не игрушечные. У неё торчали настоящие клыки. Они ещё плохо сидели во тру, отчего он выглядел словно плохо залеченная красная рана. Красные глаза опухли.
— Вы её превратили, — сказал я, разозлившись до печёнок.
— Сестра Красная Роза была возвышена до вечности.
Рука Женевьевы легла на моё плечо.
Я подумал о Линде, чья кровь вытекла в бассейне, о пике у неё во лбу. Мне захотелось дотла сжечь этот замок и засеять пустырь чесноком.
— Я — Женевьева Дьедонне[29], — объявила она, представляясь.
— Добро пожаловать, старшая леди, — сказала Ле Фаню. Но добра в её глазах для Женевьевы не светилось. Она сделала жест, развернувший похожие на перепонки вельветовые рукава. — Я — Даяна Ле Фаню. А это Хорда, Мастер Смерть.
Женевьева взглянула на гуру-вайпера.
— Генерал Йорга, не так ли? Последний из карпатской гвардии. Мы встречались в 1888 во дворце принца-консорта Дракулы. Вы не помните?
Хорда-Йорга, похоже, совсем не был счастлив.
Я понял, что он сидит в парике и с фальшивой бородой. Возможно, он и обладал бессмертием, но юность его давно миновала. Я видел в нём пузатого смешного мошенника. Он был один из тех старших, что ходили среди лизоблюдов Дракулы, но растерялись в мире без Короля Вампиров. Даже для Калифорнии он являл собой печальную картину.
— Ракель, — сказал я. — Это я. Твой отец хочет…
Она выплюнула шипящую кровавую пену.
— Будет лучше, если этой новорождённой будет позволено удалиться с нами, — сказала Женевьева, но не Хорде, а Уинтону. — Тут небольшое дельце с обвинением в убийстве.
Пухлое, мягкое, розовое лицо Уинтона задрожало. Он гневно посмотрел на Хорду. Гуру затрясся на своём троне и прогудел что-то невнятное.
— Убийство, Хорда? — спросил Уинтон. — Убийство? Кто сказал тебе, что мы можем позволить себе убийство?
— Ничего такого не было, — сказал Хорда-Йорга.
Мне хотелось пропороть его чём-нибудь. Но я подавил свой гнев. Он слишком боялся Уинтона, не того человека, которого воспринимаешь как непосредственную угрозу, но, очевидно, верховную шишку в УАЖ.
— Забирайте девушку, — сказал мне Уинтон.
Ракель завыла в гневе и отчаянии. Я не знал, тот ли она человек, за которым мы пришли. Насколько я понимаю, некоторые вампиры после обращения полностью меняются, их предыдущая память выгорает, становится печальным белым пятном, заново рождаясь со страшной жаждой и бешеной хитростью.
— Если она убийца, то мы её не хотим, — сказал Уинтон. — Ещё нет.
Я приблизился к Ракель. Другие культисты отшатнулись от неё. Еёлицо задвигалось, то раздуваясь, то разглаживаясь, словно прямо под кожей ползали плоские черви. Зубы как-то смешно удлинились, стали толстыми кочерыжками заострённой кости. Губы порваны и разбиты.
Когда я попытался прикоснуться к ней, она зашипела.
Эта ли девушка в муках обращения бросилась питаться кровью собственной матери, Линды, да зашла слишком далеко, сделав больше, чем намеревался её человеческий разум, насыщаясь до тех пор, пока не утолила свою вайперскую жажду?
Я слишком хорошо представил себе эту картину. Я пытался совместить её с тем, что рассказал мне Джуниор.
Он клялся, что Ракель невинна.
Но его дочь никогда не была невинной, ни как теплокровная личность, ни теперь, как новорождённый вампир.
Женевьева шагнула ближе к Ракель и смогла обхватить её рукой. Она что-то зашептала в ухо девушки, уговаривая уйти, заменяя в её разуме Мастера Смерти.
Ракель сделала свои первые шаги. Женевьева помогала ей. Потом Ракель встала, словно натолкнувшись на невидимую стену. Она посмотрела на Хорду-Йоргу с болью от его предательства во взгляде, и на Уинтона с тем умоляющим выражением, которое я хорошо понял. Ракель всё ещё оставалась собой, всё пытаясь вымолить любовь у недостойных мужчин, всё ещё отчаянно стремясь выжить среди прорастающих в ней нитей злобы.
Еёвнимание отвлек странный звук. Она сморщила нос.
Женевьева достала своего резинового утёнка и крякнула им.
— Вперёд, Ракель, — сказала она, обращаясь к ней, как к счастливому щенку. — Приятная штучка, хочешь её?
И она снова крякнула.
Ракель попыталась улыбнуться своей чудовищной улыбкой. На её щеке проступила маленькая капелька крови.
Мы уходили из «Уравнения Анти-Жизни.»
Джуниор испугался собственной дочери. Да и кто бы не испугался.
Я снова был в Пудл-Спрингс, не там, где мне хотелось бы быть. Жена Джуниора с треском удалилась, в ярости на то, что эта последняя драма развивается не вокруг неё. Их дом был декорирован в дорогой, но уродливой, псевдоиспанской манере, в так называемом стиле ранчо, хотя на их земле не водился скот и не росли посевы.
Женевьева спокойно сидела на длинном сером диване Джуниора. Она смотрелась здесь, словно статуя каррарского мрамора на дешёвой распродаже в районе Табачной дороги. Я налил себе скотча.
Отец и дочь смотрели друг на друга.
Ракель сейчас уже не была таким страшилищем. Женевьева привезла её сюда, следуя моим указаниям. По дороге старшая вампирша каким-то образом передала новорождённой свои ноу-хау, помогая преодолевать шок превращения. У Ракель клыки теперь были обычного размера, а кровавый туман в глазах стал всего лишь намёком. На воздухе она поэкспериментировала с вновь приобретённой скоростью, шевеля руками так быстро, что казалось их вовсе нет.
Но Джуниор был в страхе. Тяжёлое молчание пришлось нарушить мне.
— Вот как всё было, — начал я приводить всё в порядок. — Вы оба убили Линду. Разница лишь в том, что один из вас принёс её назад.
Джуниор закрыл лицо и упал на колени.
Ракель стояла над ним.
— Присоединившись к этой толпе в пустыне, Ракель превращалась много недель. Она чувствовала, как они обрабатывают её разум, заставляя её стать часть гарема или армии рабов. Ей нужен был кто-то сильный, стоящий на её стороне, а от папочки толку не было. Поэтому она пошла к самой сильной личности в своей жизни и сделала её ещё сильнее. Она просто не смогла закончить дело до того, как в дом заявилось «Уравнение Анти-Жизни». Она позвонила тебе, Джуниор, как раз перед тем, как погибнуть, сделавшись частью их семьи. Когда ты добрался до дома, всё было так, как ты рассказал. Линда лежала на дне плавательного бассейна. Но она пошла туда, чтобы закончить превращение. Ты даже не слишком лгал мне — она было мертва. И ты взял молоток и пику — откуда она, не из теннисной ли сетки? — и сделал её мёртвой уже по-настоящему. Говорил ли ты себе, что делаешь это ради неё, чтобы она покоилась с миром? Или потому, что ты не хотел оставаться в городе — в мире — с ещё более сильной Линдой Лоринг? Она же была бойцом. Спорю, она боролась с тобой.
На его запястьях были глубокие царапины, наподобие тех прорех на рубашке, что заметил прошлым вечером. Если б я был детективом типа «собери-всех-подозреваемых-в-библиотеке», я сразу обратил бы внимание на эту подробность.
Некоторое время Джуниор рыдал. Потом, так как никто не собирался его убивать, он развернулся и взглянул вверх с оттенком отталкивающего лукавства.
— Всё законно, ты же знаешь, — сказал он. — Линда была мертва.
Лицо Женевьевы было холодным. Я знал, что калифорнийские законы не признают статуса немёртвых. Пока не признают. На этом вопросе сосредоточено достаточно вампиров-адвокатов, чтобы закон вскоре изменился.
— Это объяснение для копов, — сказал я. — Милые люди. Ты всегда восхищался их эффективностью и вежливостью.
Под следами от слёз Джуниор побелел. Дело об убийстве за такое не возбудят, но Токио и Эр-Рияд не захотят привлекать внимания к данной истории. Поэтому дело сильно повлияет на его позицию в компании «Ольрич Ойл энд Коппер». Да и ДППС найдёт что-нибудь инкриминирующее: ложные или неполные показания, увечение трупа в корыстных целях (нет больше алиментов), презренная трусость.
Другой частный детектив оставил бы его наедине с Ракель.
Она стояла над своим отцом, её кулаки взбухали новыми острыми когтями, выпущенными внутрь, отчего на ковёр поддельного стиля «миссии» капала её собственная кровь — та, которую она заставила отпить собственную мать.
Женевьева встала рядом с ней с утёнком в руках.
— Пойдём со мной, Ракель, — сказала она. — Прочь от тёмных кровавых пятен.
Через несколько дней в баре в Кауенге как раз напротив здания, где находился мой офис, я закашлялся от затяжки «Кэмелом».
Они меня нашли.
Ракель заново обрела себя, всюду порхая, флиртуя с мужчинами всех возрастов, острыми взглядами отмечая пульсирующие жилки на шеях и синие вены на их запястьях.
Женевьева заказала бокал бычьей крови.
Попробовав, она поморщилась.
— Я привыкла к свежей, прямо из быка, — сказала она. — Эта прокисла.
— На следующей неделе мы получим живых поросят, — сказал бармен. — Ремни уже приделаны, и мы заказали шейные втулки.
— Видишь, — сказала мне Женевьева. — Мы здесь останемся. Мы уже рынок.
Я закашлялся ещё пуще.
— Тебе надо бы что-то с этим сделать, — тихо сказала она.
Я понял, что она имела в виду. Я мог бы стать вампиром. Кто знает: если Линде удалось это сделать, я тоже мог бы попытаться. Но, в общем, я слишком стар, чтобы меняться.
— Ты кого-то мне напоминаешь, — сказала она. — Другого детектива. В другой стране, столетие назад.
— Поймал ли он убийцу и спас ли девушку?
Она посмотрела взглядом, который я не смог прочесть.
— Да, — ответила она, — именно это он и сделал.
— Очень хорошо для него.
Я глотнул. У скотча был привкус крови. Я никогда бы не привык такое пить.
Газеты сообщили, что проведён рейд на замок в пустыне. Генерал Йорга и Даяна Ле Фаню задержаны по обвинению в похищениях, эксплуатации и убийствах; но так как большинство жертв убийств достаточно неживы, чтобы давать показания в пользу своих убийц, то дело навечно застрянет в судах. Никаких упоминаний о Л. Кейте Уинтоне, хотя в витрине на бульваре Голливуд я заметил подборку из трактатов только по одной иммортологии. Снаружи новорождённые вампиры со свежими лицами улыбались из-под чёрных зонтиков и приглашали прохожих на «анализ крови». Представьте себе такое: последователи желают отдать все свои деньги и жить вечно. А говорят, что Дракула мёртв.
— С Ракелью всё будет хорошо, — заверила меня Женевьева. — Она так прелестна в новой роли, что это меня даже слегка пугает. И она больше не желает торопиться.
Я посмотрел на девушку, окружённую пылкими тёплыми телами. Она станет пользоваться ими целыми дюжинами. Я заметил в ней сходство с Линдой и пожалел, что не увижу ничего от себя.
— Как насчёт вас? — спросил я Женевьеву.
— Я увидела океан. Дольше ехать некуда. На время останусь здесь, может быть, найду работу. Я знаю достаточно много, чтобы стать врачом. Наверное, попробую поступить в мединститут и получить классификацию. Я устала от шуток о пиявках. И ещё: мне столь многому надо разучиться. Средневековое знание, это ведь гандикап, понимаешь.
Я положил на стойку свою лицензию.
— Ты могла бы получить такую же, — сказал я.
Она сняла очки. Глаза были такие же поразительные.
— Это моё последнее дело, Женевьева. Я нашёл убийцу и спас девушку. Прощание было долгим, но оно закончилось. Я повстречал собственных убийц, тех, что в бутылках и мягких пачках по двадцать штук. Вскоре они меня прикончат и я засну долгим сном. Больше для людей я не смогу сделать ничего. Таких, как Ракель, скоро будет целая тьма. Деток из замка в пустыне. Покупателей наш бармен ожидает уже на следующей неделе. Сопляков, попавших в паутину Уинтона. Некоторые будут нуждаться в тебе. И некоторые станут настоящими вайперами, что значит, другие люди будут в тебе нуждаться, чтобы защитить их от всего худшего, что они могут понаделать. Ты хороша, моя милая. Ты сможешь хорошо работать. Я закончил своё выступление. Это конец.
Она макнула кончик пальца в своей бокал охлаждённой крови и, задумавшись, облизала его.
— Наверное, это хорошая мысль, детектив.
И я выпил в её честь.
В огромном ангаре водопад расплавленного железа обрушился в длинную литейную форму. Сегодня выплавляли ходовую часть нового локомотива для Большой Западной железнодорожной линии, связывающей Плимут и Пензанс.
На какое-то мгновение Мэссингем растерялся посреди этого дьявольского свечения, ужасающего рева и невыносимого жара. Сколько бы раз он ни оказывался в литейном цеху, царившая здесь обстановка казалась ему совершенно непригодной для человека. Местные рабочие часто заканчивали тем, что слепли, глохли или подхватывали нервное расстройство.
Он оглянулся в поисках графа де Билля и увидел, что иностранный господин стоит в опасной близости от формы, рискуя угодить под брызги жидкого металла. Красноватые капли были подобны пулям из чистой кислоты. Они прожигали человеческую грудь или голову в одно мгновение. За двадцать лет службы на фирме Мэссингем повидал слишком много подобных несчастий.
Кто бы ни позволил гостю настолько близко подойти к отливке, ему придётся ответить. Когда какой-нибудь рабочий терял осмотрительность и получал увечье или погибал, в этом уже не было ничего хорошего, но допустить подобную участь для постороннего, имевшего достаточно связей, чтобы получить разрешение на экскурсию по цеху, значило бы вызвать нежелательную шумиху. Ответственным за подобную катастрофу Совет директоров почти наверняка сделал бы Мэссингема.
Де Билль сейчас казался лишь чёрным силуэтом, окаймленным ярким багрянцем. Он как будто смотрел прямо на раскаленный добела металл, нисколько не чувствуя боли от нестерпимого зарева, ослеплявшего других. Мэссингем знал о графе лишь то, что тот — иностранец, чрезвычайно интересующийся железными дорогами. Совет почуял выгоду, предполагая, что странный франт занимает достаточно высокое положение в своей стране и замолвит при случае словечко, коли дело дойдет до приобретения железнодорожного оборудования её правительством. Две трети всего мира путешествовали по рельсам, отлитым в этом ангаре, в вагонах, собранных на этом заводе, благодаря двигателям, произведенным именно этой фирмой.
— Граф де Билль, — осторожно кашлянул Мэссингем.
Его чересчур вкрадчивый голос не превзошёл бы и звон чайного сервиза в гостиной, не то что оглушительный рёв литейного цеха, но слух графа был так же остер, как неуязвимы его глаза. Он повернулся, сверкнул алым пламенем горнов, отражённым в зрачках, и отвесил лёгкий поклон.
— Я — Генри Мэссингем, заместитель управляющего, мне поручено сопровождать вас.
— Превосходно, — ответил граф. — Не сомневаюсь, что экскурсия будет в высшей степени познавательной. В сравнении с вашей великой империей моя страна пребывает в достойной сожаления отсталости. Я жажду увидеть все чудеса нынешнего времени.
Иностранец не прилагал видимых усилий, чтобы перекричать стоящий грохот, но его было прекрасно слышно. Растянутые гласные выдавали в нём человека, для которого английский оставался вторым языком, но с согласными он не испытывал проблем, разве что слегка присвистывал в шипящих звуках.
Мэссингем в сопровождении высокого худощавого гостя покинул литейные мастерские не без облегчения. Даже оказавшись снаружи, он какое-то время не мог избавиться от шума в ушах. Хотя было ветрено, нестерпимый жар плавильни всё ещё горел на его щеках.
При дневном свете, пусть солнце и скрывали густые тучи, граф выглядел не столь инфернально. Он был одет во всё чёрное, подобно католическому священнику, в длинное пальто из плотной ткани явно не лондонского покроя и тяжёлые сапоги, больше подходящие для гор. Забавно, но дополняла всё это облачение дешёвая соломенная шляпа — из тех, что покупают утром на взморье и от которых обычно избавляются уже к вечеру. Мэссингему показалось, что граф странным образом чрезвычайно гордится своим головным убором — его первым предметом одежды, купленным в Англии.
Заместителю управляющего неожиданно пришло в голову, что он не знает, из какой страны приехал граф. Фамилия де Билль звучала на французский манер, но отрывистость речи гостя отсылала куда-то в Центральную Европу, к тому постоянно перекраиваемому лоскуту карты, зажатому меж Австро-Венгрией и Российской империей. Тянуть рельсы вверх и вниз в горах стоило больших денег, и хороший контракт на прокладку железнодорожных дорог в такой стране мог бы надолго обеспечить фирме высокие барыши.
Мэссингем сопровождал графа по фабрике, знакомя его со всеми этапами производства локомотива: от начальной отливки изделий до тонкой работы с котельным железом и полировки окончательной медной отделки. Особую радость графу, словно мальчишке, доставил паровой свисток. Заводской мастер запустил двигатель на испытательном стенде исключительно для того, чтобы де Билль мог потешить своё ребячество, потягивая за цепочку и издавая пронзительное «ту-ту», которым извещают о прибытии железного гиганта на какой-нибудь захолустный полустанок.
Граф де Билль оказался горячим поклонником железных дорог, он давно выучил наизусть свой экземпляр справочника расписаний Брэдшоу и теперь впервые увидел воочию те процессы, о которых он читал и которые себе представлял на протяжении многих лет. Он, вероятно, знал о поездах больше, чем Мэссингем, в чьи обязанности входило ведение бухгалтерии, и, в конце концов, начал давать лекции, а не получать их.
— Что за мир настанет, когда стальные рельсы опоясают земной шар, — восторгался граф. — Людей и предметы можно будет перевозить в темноте, в запломбированных вагонах, пока весь мир спит. Границы потеряют своё значение, расстояния станут условностью, и под гудки поездов возвысится новая цивилизация.
— Гм… — усомнился Мэссингем, — в самом деле?
— Я прибыл сюда морем, — печально ответствовал граф. — Я — безнадёжное порождение прошлого. Но я покорю этот новый мир, мистер Мэссингем. Моё самое горячее желание заключается в том, чтобы стать машинистом.
Что-то странное чудилось в этом убеждении.
Завершив экскурсию, Мэссингем надеялся увлечь де Билля в зал для заседаний, где того поджидали несколько директоров, готовых за дружеским бокалом портвейна и бисквитами вроде бы невзначай подвести гостя к деловому предложению и полных решимости, впрочем, остающейся тайной, дать графу сбежать только после того, как он оставит подпись под основательным контрактом. Личное присутствие Мэссингема на встрече не требовалось, но в случае подписания бумаг его вклад в дело не остался бы незамеченным.
— Что это за здание? — спросил де Билль, указывая на сооружение, напоминающее обычный сарай, которое ему не показали. Оно стояло в забвении, поодаль от главных цехов, позади груды отбракованных ржавых рельс.
— Нечего примечательного, граф, — отозвался Мэссингем. — Для разной чепухи, не для дела.
Слово «чепуха» возбудило любопытство де Билля.
— Звучит крайне заманчиво, мистер Мэссингем. Мне бы очень хотелось попасть внутрь.
Эта просьба затрагивала вопрос секретности. Граф не походил на шпиона другой компании, но раскрывать перед ним то, над чем работала фирма, казалось неблагоразумным. Мэссингем нерешительно пожевал усы. Затем вспомнил, что единственным обитателем здания на тот момент был Джордж Фоули со своей невероятной штуковиной. Никакого особого вреда в том, чтобы показать графу эту никчёмную безделицу, он не увидел, но опасался, как бы потенциальный инвестор не счёл, что предприятие и впрямь безрассудно швыряет деньги на столь очевидно обречённые проекты, и не предпочёл иметь дело с другими партнерами.
— Мы выделили тут место одному изобретателю, — поспешил откреститься Мэссингем. — Я боюсь, что мы стали безопасной гаванью для сущего безумца, но вас, возможно, немного развлекут эксцентричные порождения его опытов.
Он провёл графа сквозь двустворчатые ворота.
Прогремело несколько выстрелов, прокатившись эхом по жестяной крыше сарая. Огненные вспышки озарили сумрак.
В первое мгновение Мэссингем испугался, что де Билль стал жертвой покушения.
Все знали, за этими балканскими дворянами повсюду следовали анархисты, жаждавшие застрелить своих жертв из револьверов в отместку за злодеяния, вершившиеся варварскими предками аристократов на протяжении столетий.
Резкий запах серы ударил Генри в ноздри. Облака смрадного дыма медленно уплывали под крышу. Раздался плеск и шипение, как если бы на пламя опрокинули ведро воды.
Причиной звука оказались не выстрелы, а небольшие взрывы. Фоули опять безумствовал. Мэссингем вздохнул с облегчением, но вскоре оно сменилось раздражением, когда, промокнув лоб платком, управляющий обнаружил, что от взрыва его лицо запорошило каким-то маслянистым песком.
Сквозь облака дыма и пара он увидел, как Джордж и его приятель, мальчишка по имени Джеральд, суетятся вокруг машины, чёрные, точно зулусы, и в изодранных комбинезонах, как бродяги. Фоули был молод, и его неоспоримые таланты механика трагическим образом сочетались с воображением мотылька, постоянно порхающего между самыми непрактичными и бесполезными идеями.
— Прошу прощения, граф, — сказал Мэссингем. — Боюсь, только этого и приходится ожидать, когда кто-то посвящает себя несуразному замыслу двигателя, приводимого в движение детонацией. Всё неминуемо взлетает на воздух.
— Сгоранием, — огрызнулся изобретатель, — а не детонацией.
— Прошу прощения, Фоули, — съязвил Мэссингем. — Адским сгоранием.[30]
Управляющие часто передавали друг другу записки с предложениями механика, изрядно веселясь при этом.
— Внутренним, — пискнул Джеральд, одиннадцатилетний мальчуган, всегда столь сильно перепачканный, что невозможно было сказать, каково его телосложение и цвет волос. — Внутреннего сгорания, а не адского.
— Думаю, мой вариант лучше подходит по смыслу.
— Возможно и так, Мэссингем, но взгляни…
Породивший взрывы механизм теперь трясся, испуская урчание и струю ядовитого дыма. Коленчатый вал посредством приводного ремня раскручивал колесо. Мэссингему уже доводилось видеть эти игрушки раньше.
— В пять раз эффективнее, чем пар, — прокомментировал Фоули. — Может быть, в десять, а то и в сотни…
— И в пять раз вероятнее, что такая штука тебя убьёт.
— Когда паровой двигатель только изобретали, погибли многие, — заметил граф. Он рассматривал устройство Фоули, восхищаясь тем, как его детали приводят друг друга в движение. Со смазанными поршнями, рычагами и шестеренками, эта игрушка доставляла настоящее удовольствие своей сложностью. Детская мечта о чудесной машине.
— Прошу прощения, сэр, — отозвался Фоули. — А вы…
— Это граф де Билль, — пояснил Мэссингем. — Важный покупатель нашей фирмы из-за рубежа. Он интересуется железными дорогами.
— Путешествиями, — поправил граф. — Я интересуюсь путешествиями. И транспортом будущего.
— Тогда вам повезло оказаться в нужном месте, — заявил Фоули. Он не протянул для рукопожатия свою грязную ладонь, кивнув в качестве приветствия и чуть ли не прищёлкнув каблуками. — Ибо именно в этой мастерской звонит похоронный колокол по всей остальной фабрике. Моя машина, моя самодвижущаяся коляска сделает паровой двигатель ненужным, как поезд упразднил за ненадобностью дилижанс.
— Самодвижущаяся коляска? — переспросил граф, растягивая слова и одновременно что-то обдумывая.
— Это просто чудо, сэр, — выпалил Джеральд, сверкая глазами. Джордж потрепал немытую копну волос мальчишки, гордясь своим верным оруженосцем.
Мэссингем подавил горький смешок.
Изобретатель повёл их мимо всё ещё тарахтящего на козлах двигателя к покрытой пылью штуковине, размерами напоминающей небольшую телегу. Вместе с шустрым Джеральдом они сдернули и отбросили в сторону брезент.
— Это мой сгорательный экипаж, — объявил с гордостью Фоули. — Я, разумеется, потом изменю термин. Его можно назвать нефтяной коляской или авто-мобилем.
Изобретение представляло собой прямоугольную платформу, поставленную на четыре колеса с толстым ободом, над которыми, позади одного из двигателей внутреннего сгорания, размещался небольшой экипаж.
— У законченной версии будет кузов, чтобы прикрыть элементы двигателя и погасить шум. Выхлоп выводится вот по этим трубкам.
— Плоский обод колеса предполагает, что она будет идти не по рельсам, — заметил граф.
— Рельсы! — Фоули чуть ли не сплюнул. — Нет, сэр, она станет передвигаться по дорогам. Или же, в отсутствие дорог, по любой более или менее ровной поверхности. Как вам известно, поезда ограничены в своём передвижении. Они не могут ехать там, где раньше, истратив изрядные деньги, не проложили рельсы. Моя коляска, в конечном счёте, сможет ехать куда угодно.
— Всё время по прямой?
— Благодаря соответствующему механизму передние колеса поворачиваются устройством, подобным рулю корабля.
Такая глупость привела Мэссингема в раздражение.
— Мой дорогой граф, — продолжил Фоули. — Я предвижу, что это устройство, которое вызывает столь большое недоверие мистера Мэссингема, изменит известный нам мир, причем к лучшему. Улицы городов более не будут завалены лошадиным навозом. Снизится число смертей и увечий от животных, сбросивших своих седоков. Сойдут на нет большие катастрофы, поскольку эти повозки повинуются рулю и способны уклониться друг от друга. В отличие от лошадей, они не понесут; в отличие от поездов, их маршрут не предрешен. Сход с рельс, очевидно, также следует исключить. Первым и главным качеством сгорательного экипажа является безопасность.
Граф обошёл вокруг изобретения, вглядываясь в каждую деталь, он улыбался, сверкая острыми зубами. В де Вилле чувствовалась какая-то животная сила, целеустремленность, одновременно ребяческая и пугающая.
— Можно? — иностранец указал на водительское кресло.
Фоули засомневался, но, почуяв потенциального благотворителя, пожал плечами.
Де Билль взобрался на сидение. Коляска просела под его весом. Оси покоились на рессорах, как в двухколёсном кэбе. Европеец провёл руками по рулевому колесу, тяжёлому и тугому, словно вентили на шлюзах канала. Сбоку от водительского сиденья располагались рычаги, назначения которых Мэссингем не знал, хотя и предполагал, что один из них должен служить тормозом.
Рядом с рулём находился рожок с резиновой грушей. Граф сжал её из исследовательского любопытства.
«Би-би-ип!»
— Предупреждать пешеходов, — пояснил Фоули. — Двигатель работает столь тихо, что необходим клаксон.
Граф улыбнулся, глаза его сверкали красным от явного удовольствия. Он бибикнул ещё раз, очевидным образом покоренный. Его одержимость поездами осталась в прошлом. «Би-бип» затмил «ту-ту».
Иностранцы так походили на детей!
— Как она трогается с места?
— Заводным рычагом.
— Покажите мне, — приказал де Билль.
Фоули кивнул Джеральду, который метнулся к передку штуковины с рукояткой и вставил ту в двигатель. Он провернул её раз, но ничего не произошло. Мэссингем уже навидался такого прежде. Обычно официальные лица, собранные лично засвидетельствовать величайший прорыв, расходились к тому моменту, когда двигатель заводился. Потом он давал несколько перебоев, позволяя коляске сдвинуться вперёд на ярд или два, лишь затем, чтобы в лучшем случае заглохнуть, а в худшем — взорваться.
Если причуда Фоули взлетит на воздух и прикончит графа, отвечать за это будет Мэссингем. Иностранный господин, несомненно, испытывал тягу к смерти.
Джеральд провернул рычаг ещё раз, потом ещё раз и…
…и неожиданно точным и быстрым движением вынул его из двигателя. Небольшие огоньки пробежали по внутренностям машины, и поршни начали сжиматься.
Повозка тронулась с места, а граф вновь посигналил. Для счастья ему явно не обязательно была нужна машина, он довольствовался бы одним клаксоном.
Экипаж медленно катился к воротам. Изобретатель выглядел встревоженным, но не протестовал. Прибавив ходу, коляска скрылась в воротах. Соломенную шляпу графа сдуло и унесло к потолку чёрным дымом, густо валившим из труб позади агрегата.
Мэссингем, Фоули и Джеральд последовали за машиной к дверям в ангар. С изумлением они наблюдали за тем, как граф всё увереннее управляется с авто-мобилем, крепко вцепившись в рулевое колесо и поворачивая его всё более уверенно, описывая круги вокруг груды рельсов и катаясь взад-вперёд между строениями и навесами.
С дороги метнулась, поджав хвост, кошка. Проходящие мимо рабочие останавливались посмотреть на невиданное зрелище. Собралась небольшая толпа бездельников, бросивших свои обязанности. Несколько директоров высунули из окон головы, сдвинув шелковые шляпы.
Это было смешное зрелище, хотя и чем-то будоражащее. Граф являл собой воплощение сосредоточенности и серьёзности. Но сама машина выглядела глупо, отнюдь не так величественно, как паровой двигатель. И всё же Мэссингем начал понимать, что именно Фоули увидел в этой штуке.
Граф в очередной раз бибикнул рожком. Кто-то рассмеялся.
Очарованный, Джеральд приплясывал позади повозки.
Граф сделал крутой разворот, и внезапно ноги мальчика угодили под передние колеса. Яркая кровь брызнула на маслянисто блестящий двигатель, как если бы это был Молох, требующий жертвоприношения.
Изобретатель закричал. Сердце Мэссингема словно ударили молотом.
Граф, казалось, не замечал того, что натворил, и ехал дальше, перемалывая мальчишку и весело бибикая чертовым клаксоном. Колеса окрасились красным и оставили кровавый парный след в добрых двадцать футов на изрезанной колеями земле. Рабочие бросились на помощь визжащему от боли мальчишке, чьи ноги были изломаны, а перепачканное в грязи лицо побелело.
Де Билль отыскал тормоз и остановил машину.
Фоули был слишком потрясён, чтобы произнести хоть слово.
Граф в оживлении соскочил на землю.
— Что за изумительное средство передвижения! — возвестил он. — Оно и в самом деле станет машиной будущего. Я того же мнения, что и вы, мистер Фоули. Вы сделаете мир быстрее и чище. Эти экипажи получат броню, сделав каждого ездока воином, своего рода рыцарем, слившимся с боевым конём. Вы изобрели передвижную крепость, которую можно снарядить для обороны и нападения. Эта повозка способна послужить убежищем, сухопутным броненосцем, средством для разведки и, наконец, гробом или гробницей. Я буду в числе первых покупателей вашей замечательной коляски. Можете считать меня спонсором её производства. Я не успокоюсь, пока весь мир не станет бегать на этих двигателях адского сгорания.
Он вытянул руку, и соломенная шляпа, скользнув в завитке пара, оказалась в его длинных пальцах. Крики Джеральда сменились хныкающими рыданиями. Граф словно не замечал их, хотя Мэссингем помнил об остроте его слуха.
Де Билль щегольски водрузил шляпу на голову, издал клаксоном последний жизнерадостный «би-бип» и скрылся в чёрных клубах дыма, который, казалось, расступался перед ним и окутывал его фигуру, подобно мантии.
Мэссингем подумал о будущем. А пожалуй, на этом действительно можно сделать деньги.
Я предложил «Мёртвые ездят быстро» — хотя текст и не взяли — в антологию рассказов, призванных заполнить пробелы в стокеровском «Дракуле» и показать, что граф делал во время своего путешествия в Лондон, когда многочисленные действующие лица романа видели его только мельком. Риск тематических антологий заключается том, что у всех одна и та же идея, в результате получается ряд историй, которые читаются на один манер. Поэтому я решил написать рассказ о Дракуле, в котором тот никого не кусает, и сосредоточился на другой черте его характера, придуманной Стокером (а именно — на увлечении графа современным транспортом). Хотя изначальной целью было соответствовать оригинальному роману, ничто здесь не противоречит альтернативной вселенной «Эры Дракулы», и этот случай вполне мог произойти в мире цикла.
— В Японии нет вампиров, — заявил Масамити Хигураси[31]. — Такова позиция императора.
— Что он сказал? — спросила Кристина Светлая, княгиня Казамассима[32].
Женевьеве Дьёдонне[33], действующему корабельному врачу, полагалось быть переводчицей. Она переложила японское заявление на простой английский.
Красные глаза Костаки[34] ничего не выражали. Кристина, хмурясь, давала окружающим понять, что злится.
— Но что он имеет в виду? — спросила княгиня.
— В Японии не должно быть вампиров, — сказала Женевьева по-итальянски. Она подозревала, что английский Хигураси понимает. — То, что утверждает Император, — факт. Если ему случается быть неправым, то долг чиновников — действовать, поправляя не Императора, а мир.
Княгиня была нетерпелива до предела. «Македония»[35] везла их издалека. Это было путешествие наудачу.
— Император, кстати, не прав, — добавила Женевьева. — В Японии были вампиры — своего рода, — когда я последний раз была здесь.
…Триста пятьдесят лет назад, надо признать.
Кюкэцуки не могли вымереть, как бескрылые гагарки. Реставрация Мэйдзи не смогла избавить страну даже от самураев без нанимателя, и потому она предполагала, что древние кровососы Японии пережили погром. Юки-онна, Снежная женщина, была вечной, как белая шапка горы Фудзи. Опустись она до принятия человеческого титула, была бы Вампирской Императрицей Азии. Что, разумеется, сделало бы её Королевой Кошек. Женевьева знала, что японцы предпочитают оборотней-кошек (бака-нэко) и девятихвостых лис (кицунэ) летучим мышам и вампирам рода Дракулы. И правда, им стоило бы предъявить визитки Юки-онне, а не Муцухито, временно греющему трон. Говорят, что с земли на её двор можно попасть всего в одну ночь за столетие, а потому устроить аудиенцию было бы непросто. Всё это дым и чепуха, призванные раздуть её репутацию. Как и Дракула, Юки-онна не переросла магию.
Закат в Стране восходящего солнца. Небо покрывается багрянцем над префектурой Чиба, на западе. Баркас Хигураси отплыл с восточного берега, где разросся город.
Женевьева помнила Токио как Эдо, суетливый военный лагерь сегуната Токугава. Название изменили в 1869-м, когда юный император уехал из Киото и занял замок Эдо под свой дворец. Новая столица империи была полна решимости стать торговым, политическим и культурным центром Тихого океана. Лондоном, Нью-Йорком или Парижем, с землетрясениями и банями. Но японцы, вероятно, не признали бы Лондон как Токио с туманом и вампирами.
«Македония» встала на якорь в Токийском заливе. На палубе — три европейских вампира, просящих убежища… и один «тёплый» японец, намеренный потягаться с теми, кого считал мерзкими призраками. Женевьева понимала: то, что все переговоры с их стороны ведут две женщины, делу не помогало, тем более что дипломат из Кристины был ужасный.
Княгиня сидела на складном стульчике, словно это был трон — установленный в центре сцены. В лиф её белого шелкового платья были вставлены жемчужины. Шлейф туго обвивал ноги, чтобы ветер не трепал его, заставляя развеваться, как стяг сдающихся. Она выглядела русалкой на скале, старающейся не привлекать внимания к хвосту.
Хигураси всё равно не обращал на неё внимания.
Посол говорил с Женевьевой — не выразив ни удивления, ни удовольствия от того, что она знает его язык, — но относился к Костаки как к их вождю.
В шинели, лишённой регалий, молдавский старейшина сам казался призраком. Без плюмажа и знаков различия его кивер выглядел неприлично голым. Когда его с позором выгнали из карпатской гвардии, Костаки снял все украшения. Он даже избавился от усов и побрил голову. Френолог назвал бы его череп отличным. Женевьева, как врач, назвала бы остальное его тело слишком сухощавым, даже для живого трупа. Его кожа, почти прозрачная, облегала кости, словно рисовая бумага. Костаки не сводил красных глаз с Хигураси, рука непринуждённо лежала на рукояти меча. Сдав эполеты, он сохранил оружие. Оно принадлежало ему, а не гвардии. Старый клинок. Наверное, у него было имя — Потрошитель Кишок, Разбиватель Черепов или Чёрное Клеймо. Этот меч был как дома в Японии, где всё острое обладало гербом, официальным днём рождения и именами — тайным и общеизвестным.
— Он монах? — спросил Хигураси. Женевьева понимала, что он имел в виду. Буддистские бонзы тоже брили головы, а пост придавал многим из них худой, аскетичный вид. Когда Костаки последний раз ел?
Но у японцев было идеальное слово для таких, как Костаки.
— Не монах, — сказала она послу. — Ронин.
Самурай без хозяина.
После реставрации Мэйдзи были предприняты шаги по сокращению класса самураев — режим считал их пережитками былого, свергнутого сегуната. После подавления Сацумского восстания многие бывшие дружинники благородных домов были уволены или опозорены — и следовали «тропой воина» («бусидо») без направления. Одни стали героями по найму. Другие — бандитами.
Франция после Крестовых походов была точно такой же. Дурное место для тех, кого грабят под угрозой меча.
Как и все в их группе, Костаки искал не просто убежища. Ему требовалось Дело.
Хигураси поклонился карпатцу иначе.
С некоторой обидой, княгиня Казамассима моргнула. Искры танцевали в её ауре, как умирающие светляки. Никто не выбирал Кристину вождём, но она считала себя выдающейся по божественному праву Света. Сочетавшись браком с титулом, она пошла против всего, что он подразумевал, и предалась делу революции. Её усопшего мужа это бы не порадовало. Блюсти ранги и титулы было уже поздно, она постоянно настаивала, чтобы её не называли «ваша светлость». И особенно настойчиво просила не обращаться с ней как с княгиней тех, кто не знал, что она была таковой. Но её небрежные манеры намекали на суровые последствия для не понимающих, что она особенная.
Кристина Светлая была поистине редким созданием. Она светилась… необычная вампирская способность, о которой Женевьева раньше только слышала. Когда её охватывали эмоции, кожа наливалась сиянием, как обожаемый ею жемчуг, золотые глаза становились белым пламенем, а по тёмным волосам пробегало фиолетовое свечение. Как жители морских глубин, куда не достигает солнце, она была сама себе свечой. Присутствовало в княгине Казамассиме нечто скользкое. Кейт Рид, всегда хорошо информированная, говорила, что, как некоторые вампиры способны стать туманом, Кристина может обратиться в лунный луч. Женевьева такого не видела — но Кристина искрила, как люстра, прибегая к своей силе очарования, и раскалялась добела, когда подводила.
Чары были способностью вампиров, не присущей линии крови Женевьевы. Жизнь была бы проще, если бы любого можно было заставить поступать как тебе надо… но когда всё получается по-твоему, это вредит характеру. Она могла бы привести тому немало примеров и среди «тёплых», и среди неумерших. Сама княгиня Казамассима была во главе списка. Князь Дракула тоже был там. И мистер Майкрофт Холмс из клуба «Диоген»[36], который был виновен в том, что она стала женщиной без страны, не меньше самого Дракулы. В Британии было слишком много кукловодов… а ниточки всех остальных путались.
Ей нравился Хигураси. Фейерверки Кристины не поколебали его самообладания. Он продолжал говорить с Женевьевой как с ручной обезьянкой и следил за Костаки, как за шарманщиком.
На встречу с вампирами посланец надел официальный европейский наряд — фрак, крахмальный воротничок, красный галстук, перевязь дипломата, цилиндр. Он мог бы быть мэром Мидлсбро, явившимся на торговый совет. Как и Костаки, он с заученной непринужденностью держал руку у церемониального меча. Немецкая сабля была тонким знаком пренебрежения. Иностранцы недостойны японской стали.
«Македонию», плывшую по океану со своим странным капитаном и ещё более странным грузом, многие гавани отвергли, будто зачумленный корабль. Канонерки не пустили их в бухту Сан-Франциско и следовали на почтительной дистанции, пока корабль не покинул воды США. В Америках перебежчикам приюта не было. Их не рассматривали как «согбенные массы, стремящиеся вздохнуть свободно», ведь многие считали, что они вообще не дышат. Канада и Австралия принимали «тёплых» беженцев от правления Дракулы — но не вампиров.
Покажись кто-то из их группы в Лондоне, их публично распяли бы, обезглавили серебром и развеяли их пепел по Роттен-Роу. Они были против Дракулы и бежали из его царства … но в Америке газеты Кейна[37] кричали, что они были тайными убийцами-миссионерами, разносящими его дурную линию крови. Дракула был неоспоримым Королём Кошек, а они были кошками — и значит, должны были склониться пред ним и трудиться ради подчинения ему всего мира «тёплых». Даже на другой стороне земного шара его вонь оставалась на них: когда Хигураси произнёс «Доракура», он поморщился, словно откусил нечто отвратительное.
Женевьева была уверена, что пушки японского флота были направлены на «Македонию». Особого смысла в этом не было. Корабль, державшийся на ржавчине и прогорклом тюленьем жире, скорее затонул бы от шквала, чем от действий противника. Это всё, что они смогли раздобыть, и Смерть Ларсен[38] был единственным капитаном, живым или немертвым, достаточно свирепым, чтобы взять с собой перебежчиков. Без него им пришлось бы пересечь глубины в открытых гробах, гребя руками и страшась неизбежного восхода Солнца. Но даже с учетом этого делить вечерний стол с капитаном Ларсеном было немалой ценой за перевозку. Многих «тёплых» отвращало то, как кормятся вампиры… но даже самый ненасытный и прожорливый гуль был утонченным на фоне капитана.
И всё же грубиян был тщеславен. Он гордился своей кличкой. Когда они встретились в Панаме, никого из вампиров это прозвище не впечатлило настолько, чтобы спросить, откуда оно пошло. Его губы в рубцах искривила почти детская гримаса обиды.
Они приплыли в Америку на клипере «Элизабет Дэйн»[39], ещё одном злосчастном корабле, потом пересекли Панамский перешеек с караваном мулов.
— Я читал о «Деметре»[40], — сказал им Ларсен, когда гробы грузили на «Македонию», как ящики с землёй для Дракулы, погружённые однажды в трюм корабля, который привёз его в Англию. — В том путешествии была всего одна пиявка — и вся команда его кормила. На моём корабле сотня вампиров… охваченных жаждой ублюдков. И я. Я не дурак, как шкипер «Деметры». Моя команда не мясо и питьё для чудовищ. Они только мои. И они зовут меня Смерть Ларсен. Смерть. Что за имя! Смерть. Вы, может, удивляетесь, почему так. Я много раз его заслужил. Сначала его дал мне брат. Он был из ваших, кровососов, — волк в шкуре человека. Капитан «Призрака». Волка Ларсена больше нет. Если я — Смерть Ларсен, то он — Мертвец Ларсен. Тонкая шутка, ха-ха. Мертвец — потому что он мёртв, на дне океана. Проткнут моим серебряным гарпуном для тюленей. Так я обращаюсь с родичами. Вы не из них, и мне на вас плевать. Предупреждаю просто. Вам лучше лежать по своим ящикам. Или корабль прибудет в порт без пиявок, а у моего брата внизу будет компания — столько летучих мышей последуют за одним волком.
Пятнадцать лет назад Смерть Ларсен, может, и был самым пугающим в своём мире — а потом из Трансильвании явился Дракула и покорил Лондон. И принёс с собой ужасы, о которых б
Б
Женевьеву подняли из её мягкого сундука после того, как Доскил[41], корабельный врач, перерезал себе горло. Судя по всему, Смерть Ларсен вздумал выбранить его за ужином. Капитан выпустил поток изобретательных, злобных замечаний, которые могли, в конце концов, стать невыносимыми. Костаки — бывший командир карпатской гвардии, прославленной на всю Европу своей дикой жестокостью, — признался, что был шокирован тем, как капитан Ларсен довёл этого человечка до смерти, метая слова, будто небольшие гарпуны. На корабле требовался костоправ, и Костаки вспомнил, что Женевьева работала в клиниках и миссиях Лондона. А потому её пробудили от дремы. С ещё затуманенной головой, она унаследовала каюту Доскила. Помещение отскребли, но оно пропиталось запахом пролитой порченой крови — чего было достаточно, чтобы клыки показались из углублений в деснах. Это было больно и досадно. Выглядела она, наверное, жутковато, ведь ей приходилось бороться с красной жаждой, как пьянице в каюте, пропитанной виски, который боролся с зовом бутылки.
Большинство небольших ранений, которые она лечила, наносил Смерть Ларсен. Он любил хлестать просмоленным концом верёвки не меньше, чем своим языком. Однажды во время еды Смерть заехал концом верёвки мускулистому американскому моряку с крупным подбородком за то, что тот жрал овощи прямо из банки.
— Подыщи себе новое имя, моряк Ястребиный Глаз, — проворчал капитан.
Она избавила янки от ношения повязки, но тем глазом он больше не видел.
Если они не высадятся в Японии, то застрянут на борту этого адского корабля с капитаном Ларсеном навеки — или пока он не исчерпает способность команды переносить наказания и не перекинется на пассажиров. Семь вампиров уже стали пылью и костями в своих ящиках. Женевьева могла лишь гадать, как такое случилось. Смерть хотел, чтобы они выказывали ему боязливое уважение, даже если это приведёт к их гибели — и это оказалось возможным.
Сопротивляться Дракуле означало иметь интересных партнёров. От некоторых из них Женевьева держалась бы подальше, будь у неё выбор. В трюме находилось немало особей носферату. Например, Мистер Ям[42], цзянши, который однажды пытался оторвать ей голову. Китайский старейшина был наёмным убийцей, принявшим слишком много заказов на (по вполне понятным причинам непопулярных) приближенных Дракулы. Среди ярых политических противников режима и преступников, находившихся в бегах, независимо от того, кто правил Англией, имелись и бывшие лоялисты, попавшие в опалу. Большинство были эгоистичными мерзавцами или дураками, имевшими неосторожность себя выдать, но Костаки был обречён на изгнание из-за преданности военному кодексу чести, смущавшей начальство и пугавшей солдат.
Сержант Дэниэл Дравот[43] тоже был там, незаменимый агент клуба «Диоген», — вероятно, всё ещё следящий за ней. Быть принятым в клуб непросто, но выйти из него — почти невозможно. Без сомнения, в китель Дравота были зашиты приказы на все случаи жизни. Даже на Дальнем Востоке Женевьеву опутывали интриги Майкрофта. Клуб «Диоген» уже использовал её раньше, и воспоминание было неприятным. Это стоило ей человека, которого она могла полюбить, ради которого была не против оставаться в Великой Игре мистера Холмса. Их небольшая группа — Чарльз, Майкрофт, Дравот, Женевьева — однажды нанесла серьёзный удар по правлению Дракулы, но, чтобы Князь пал, нужен был целый век.
Паровой катерок перенёс Хигураси на «Македонию». Всюду сияющая медь и натянутые тросы. Новехонький флаг развевается на корме. Красный круг на белом, словно большое пятно крови на вашей лучшей скатерти. Пулемёт «Максим» установлен на носу. Крышку с ящика для боеприпасов сняли, позволяя им заметить блеск серебряных патронов.
Японские моряки вооружились против вампиров.
Модернизируя свою армию, император страстно скупал — или копировал — великую военно-морскую мощь Запада. Катер мог быть построен на британской верфи. Японские моряки напоминали маленьких кадетов из Дартмута. Белая-белая форма. Кожа гладкая, словно они только что впервые побрились — тоненькие порезы над свежими воротничками.
Вкусные красные капельки.
Давненько она не пила ничего, кроме овечьей и крысиной крови.
— Мы… хотим… сойти… на берег, — сказала княгиня, отчётливо выговаривая каждое английское слово, как американец, заказывающий стейк и картошку в Париже.
Хигураси понимания не выразил.
— Нам нужен срочный ремонт… и провизия, — сказала Женевьева на японском. — Мы можем заплатить.
По иронии, чего у них было в достатке, так это денег. Вампиры склонны богатеть с веками. Ну, остальные вампиры.
Она вечно была на мели, среди тех немногих из её сородичей, что должны зарабатывать на жизнь, и даже торговалась за оплату с капитаном Ларсеном.
Кредит княгини Казамассима сгодился бы в любом банке мира благодаря знаменитому состоянию, которое она унаследовала от мужа. Он пытался обратиться вампиром вслед за ней, но кровь его семьи была слишком жидкой. Кристина восстала после смерти сияющим вампирским ангелом, а он усох до чего-то похожего на очень старую полёвку размером с человека, кашлял и гадил несколько ночей, а потом стал компостом, который пришлось закопать в родовом склепе Казамассима в Риме. Кристина Светлая, американо-итальянского происхождения и странной, неземной линии крови, была относительно молода, но уже вела себя словно одна из старейшин, смотревших на Дракулу, как на парвеню с дурными манерами. Именно такие и становятся революционерами. Она считала, что правящие классы — и, разумеется, все остальные — были ниже её, и хотела бы привести в соответствие с этой верой весь мир. Как и император Японии.
Если она сойдёт на берег, то, наверное, станет императрицей. Хикари-онна, Женщина из Света.
В Лондоне княгиня была путеводным светом, хм, серии недолговечных советов, фракций, союзов, ячеек и оппозиционных партий, которые были склонны разваливаться от внутренних склок до того, как Особая Служба Калеба Крофта[44] или карпатская гвардия генерала Йорга[45] успевала внедриться или напасть на них. У Кристины была полезная привычка становиться единственной выжившей. Полезной для неё — и ни для кого более в любой банде или группе, с которой она решала поиграться. Женевьева надеялась, что пассажирам «Македонии» этот урок учить не придётся.
— Мы беглецы, — продолжала она. — И ищем только убежища.
Хигураси кивнул, один раз. Она не поняла, был ли это кивок согласия или отрицания.
Посланник взошёл на борт «Македонии» один. Учитывая, что это был корабль чудовищ, тем самым он выказывал отвагу. Она не чуяла ни жажды смерти, ни глупой доверчивости. Он был более чем просто посланником.
И стоял спокойно, но напружинившись… в точности как Костаки. Штришок с крышкой ящика для боеприпасов был хорош. Он был опасен.
Женевьева подозревала, что Хигураси связан с Обществом Чёрного океана. Его члены набирались из старейших феодальных домов, первоначально поддержавших восстание против Муцухито, но ставших его сильнейшими сторонниками, которые даже вырезали и преследовали своих бывших вассалов и союзников, чтобы приблизиться к трону. Теперь они имели огромное влияние на Императора, а возможно, и более того. «Чёрный океан» считал, что императору нужна империя, и выступал за накопление заморских владений в Корее, Китае и повсюду. Они устроили сеть борделей по всей Азии, для финансирования патриотической деятельности и сбора полезной информации. Даже Майкрофт Холмс этой черты не переходил.
Из-за волнений в Индии после подавления мятежей против вице-королей Дракулы — ужасающего Фрэнсиса Варни[46], безжалостного Хамбера Мастерса[47], отвратительного Лайонела Роача[48] — «Чёрный океан» мог считать субконтинент доступной территорией. Подобно британцам, китайцам и русским, японцы пили чай… пьющие чай всегда хотят империю. Даже кровососы менее жадны. Благословленные временем, они меньше думают о пространстве. Обычно у них даже нет своей могилы. Кроме Дракулы, конечно. Он жаждал быть Королём Пространства и Повелителем Времени. Потому Женевьева и уплыла в полушарие, над которым он был не властен.
Хигураси мерил их взглядом.
Для того он и взошёл на борт. Не говорить, а вынести суждение.
После утомительных дебатов между Женевьевой и Кристиной, когда Костаки взрыкивал каждые полчаса, они решили, что встретить посланника должны все трое. Княгиня тактично поинтересовалась, не стоит ли держать Костаки в тени — раз уж он как раз такой вампир, который, скорее всего, может напугать японцев. Она предположила, что лицо Женевьевы покажется менее угрожающим… и была уверена, что её собственные чары спасут положение, как это часто и бывало. Конечно, невозможно зачаровать того, кто и виду не показывает, что замечает тебя. Костаки тоже был в их группе. Иначе Хигураси мог бы притвориться, что вообще их не слышит, и отмахнуться от невидимых мотыльков небрежным движением ладоней.
Бывший карпатский гвардеец держался тихо.
Казалось, говорить больше не о чём. Женевьева задумалась об Индо-Китае, Мадагаскаре или Восточной Африке. Сможет «Македония» ещё раз пересечь океан?
Костаки достал из своего кителя белый шарф. Левой рукой, держа правую строго на мече.
Он передал шарф Кристине и отступил назад. Хигураси смотрел на него.
Карпатец и японец не могли говорить на одном языке, но понимали друг друга.
Она и не пыталась вмешаться.
В заливе было спокойно, но палуба всё же покачивалась. Лёгкий бриз играл шарфом.
«Тёплые» люди могли чувствовать январский холод. Дыхание Хигураси замерзало. У Костаки — нет.
— Народ, смотрите, — сказал капитан Ларсен, следивший за конклавом от рулевого колеса.
Команда — жалкий сброд, который Женевьева лечила от синяков и ушибов, сопротивляясь искушению лизнуть набухающий порез из страха получить свайку в сердце, — уделила внимание. Зрители… чего? Дуэли?
Хигураси и Костаки убрали руки с эфесов мечей. Кристина держала шарф, развевавшийся, как лента.
Они объявляли войну Японии?
Кристина отпустила шарф. Он полетел прочь.
Быстрее, чем глаз человека — или вампира — мог бы заметить, Хигураси и Костаки выхватили мечи.
Трепет стали, выскользнувшей из ножен, довёл Женевьеву до грани срыва… она чувствовала это по заострившимся клыкам и соленому привкусу крови от раненых десен.
Они замерли.
Острие сабли Хигураси надавило на китель Костаки, у сердца.
Лезвие шпаги Костаки покоилось на внутренней части бедра Хигураси.
Они застыли, как живая картина. Кристина была озадачена. Она знала, что значит для вампира касание к сердцу, но не понимала, к чему приведёт рассечение глубокой бедренной артерии «теплого» человека.
Женевьеву всегда удивляло, сколь многие из живущих кровью людей мало знали об анатомии. «Тёплой» девочкой она училась у отца, полевого военного врача на службе у дофина. Она достаточно узнала о том, как истекают кровью и умирают люди, ещё до того, как стала вампиром, и в последующие века пополняла знания о смертельных ранах и способах их нанесения.
Дуэлянты сделали шаг назад и убрали мечи в ножны.
Теперь Женевьева поняла, почему Хигураси принёс немецкую саблю. Она была посеребрённой. Раз вампиров в Японии не было, местные кузнецы не производили оружие для их убийства — потому его импортировали. И она не была удивлена тому, что серебряные пули и мечи достигли Японии раньше них. Лучшие производились в Шеффилде и помечались знаком Дракулы — британское оружие покупали по всему миру.
Хигураси и Костаки оценили друг друга. В стиле Итто-рю — дуэли одного удара — они зашли в тупик, никто из них не выжил бы. Дальнейшего давления не требовалось.
— Что это за глупости? — спросила Кристина.
— Всё улажено, — сказала ей Женевьева.
— Можете сойти на берег, — объявил Хигураси на английском. — Но вам доступен только определённый район.
* * *
В Городе Ёкаев нечесаный пёс рысил по разбитой улице, сжимая в челюстях недавно оторванную человеческую руку.
— Очаровательно, — заявила Кристина, закрываясь зонтиком от неприятной картины.
Княгиня была из тех женщин, что носят зонтики после сумерек.
Оборванный верещащий парень в одежде с полосами грязи бежал за дворняжкой, кровавые тряпки были намотаны на обрубок запястья. Женевьева узнала линию крови тэнгу, которой присущи птичьи черты. Его рот и нос слились в выдающийся клюв. Волосы-перья были собраны в пучок. Сандалии хлопали по когтям на ногах.
Она почувствовала, как поднимается красная жажда. И поняла, что другие тоже это испытали. Её клыки высунулись даже от крови тэнгу. Женевьева знала, что скоро ей доведется поесть.
— Милый пёсик, — сказала Друзилла[49], подружка Кристины. Она казалась Женевьеве чокнутой, но считалась знаменитым медиумом. — Можно нам его оставить?
— Нет, дорогая, — отозвалась Кристина. — Ты не знаешь, где он побывал.
Пёс затрусил в переулок, преследуемый покалеченным человеком-птицей. После шумной драки тэнгу прошествовал из переулка. Он прикрутил руку обратно и стал сгибать побагровевшие когтистые пальцы. Пёс скулил, лишившись мяса на ужин.
Тэнгу заметил их — впервые — и вздрогнул. Он поклонился, заворчал и попятился. Затем походкой испуганной птицы, пробующей взлететь, вбежал в туман, словно пытаясь скрыться в нём.
Некоторые из их группы могли напугать, но тэнгу так отреагировал не на чужеземных дьяволов вроде Дэнни Дравота или Джоша Йорка[50]. Он расширил глаза, увидев лейтенанта Като[51], поджал пернатый хвост и умчался туда, откуда пришёл. Так что японского офицера он боялся сильнее, чем того, кто отрезал ему руку и скормил её псу. Не нужно было быть Друзиллой, чтобы прозреть, насколько плохой это знак. Като был не столько их местным проводником по Городу Ёкаев, сколько надсмотрщиком. Приятной наружности юноша вёл себя как главный надзиратель тюремного лагеря — и это могло оказаться до боли близко к правде. Они оказались едва терпимыми гостями правителя, который настаивал на том, чтобы вампиры среди его подданных не числились.
В этом районе — Городе Ёкаев — держали созданий, которых, согласно императорскому декрету, не существовало.
Густой туман постоянно висел над этим убогим, заброшенным местом. Не желто-зелёный «гороховый суп» Лондона, но дымчатый серовато-белый и солёный на вкус. Местные бродили в полумраке, как рыбы, плавающие в мутной воде, — грубые, неповоротливые киты, оставляющие заметные буруны… тощие, хитрые угри, скользившие, не вызывая водоворотов. Большинство пассажиров «Македонии» были так или иначе чутки. Они знали, что эти существа там и шпионят.
Это была старая набережная Эдо, отданная чудовищам после того, как открытый миру император отворил глубоководные доки Токио, содействуя международной торговле. Город Ёкаев раскинулся до реки Аракава на неустойчивых платформах, ставших системой искусственных островов. Лодки на вечном приколе служили домами, ресторанами, складами и правительственными офисами. На берегу строения были плохо отремонтированными, со скудными удобствами. Фонари висели через неравные промежутки, но немногие ещё могли светить. Женевьева могла поклясться, что одна из ламп уставилась на неё большим зелёным глазом.
Большинство вампиров были ещё в гробах, погружённых на телеги. Костаки разбудил нескольких, чтоб помочь перевести группу с «Македонии» в Город Ёкаев. Естественно, Дэнни Дравот — урождённый унтер-офицер — был в их числе. Кристина настояла на распаковке Друзиллы, чтобы было с кем поговорить, кроме Женевьевы. Сказать по правде, княгиня обращалась с Дрю, как шахтеры с канарейкой: если её голова взрывалась, то они понимали, что зашли в дурное место.
…это они и так уже знали. Они всегда бывали только в дурных местах. Лондон был дурным местом. «Македония» была дурным местом. Город Ёкаев был домом вдали от дома.
— А что значит «ёкай»? — спросил Уэлпдейл[52], пухлый новорождённый вампир.
— Не считая нас, — сказала Женевьева, — это слово можно перевести как «чудовище», «призрак», «гоблин» или «наваждение».
— И это их город?
— Это вежливый японский способ сказать «гетто».
— Я подозревал это, мисс Дюдидони, — сказал Уэлпдэйл. — Я узнаю трущобы, когда их вижу. Посмотрите на эти развалины. В них никакой жизни. Мы воцаримся здесь за неделю, попомните мои слова и не ошибитесь.
В Лондоне Уэлпдэйл — «светило меньшее» книжной торговли — попал в немилость Особой службы, напечатав серию памфлетов с непристойными иллюстрациями под заголовком «Частные мемуары князя Дракулы».
Он не писал эту грязь сам — автором был его шурин, Джаспер Милвэйн[53], тёплый «прохиндей», слишком скользкий, чтобы угодить под стражу. Уэлпдэйл был осуждён за публикацию оскорбительного пасквиля как издатель, а это тяжелейшее преступление, если вы оскорбляете Дракулу, призывали вы к мятежу или нет. Используя новообретенную гибкость вампира, он протиснулся меж прутьями тюрьмы Пентонвилл, сломав большинство костей, и бежал, исцелившись, насколько мог в этих обстоятельствах. Он до сих пор был гибче, чем предусмотрено природой.
— Японские картинки — очень популярный товар дома, — сказал он.
Она знала, о каких картинках речь. «Записки у изголовья» — изысканного вкуса изображения людей, занимающихся разными вещами в постели — или теми вещами, что обычно делают в постели, но в более возбуждающей обстановке.
В отличие от остальных вампиров на «Македонии», Уэлпдэйл набил дорожный сундук книгами — только своими изданиями, разумеется. Из-за недостатка чтения на борту Женевьева и Кристина просмотрели их все… хотя увлечённость и спала после первой дюжины страниц. У Милвэйна были хорошие источники, близкие к трону, — крупицы некоторых сплетен казались правдой, особенно те, что касались вульгарных заигрываний лорда Ратвена с сёстрами Шлегель, — но его воображение было ограниченным, и, когда пора было расправить крылья, его проза со стуком падала на землю. И анатомию бы подучить не помешало, так как многие описанные им действия были возможны лишь для людей практически бескостных, как сам Уэлпдэйл.
Буксир привёл «Македонию» к причалу, где ждал лейтенант Мадзин Като. Команда громил была готова грузить гробы на тележки. Их главарь — гигант Каннуки[54], с вытянутой челюстью и поросячьим хвостиком, — технически мог считаться ёкаем. Офицер управлял докерами, но не смотрел никому из иностранцев в глаза.
— Руки этого человека живы, — сказала Друзилла о Като. — Живее, чем остальное тело.
— Да, дорогая, я в этом уверена, — согласилась Кристина. — Вздремни, и тебе станет легче.
Княгине нравилось иметь рядом пророчицу, но она никогда её не слушала. Женевьева научилась уделять ей внимание. Друзилла имела привычку провозглашать то, что казалось чушью, но позднее обретало ужасный смысл. Возможно, она постоянно видела впереди опасные воды, но не могла высказать прямо, что надо сменить курс. Смысл её беспорядочного бормотания становился ясен лишь тогда, когда избегать катастрофу было уже поздно. Сумей канарейки подобным образом служить шахтерам, они бы так и делали.
— Уиллоу, тит-уиллоу, тит-уиллоу[55], — прощебетала она.
Может, она знала, что Женевьева думала о канарейках. Может, пребывание в Японии напомнило ей «Микадо». А может, просто не могла выкинуть мелодию из головы.
Подразумевала она что-то или нет — бесполезно было пытаться понять, но все вокруг пытались.
Като носил белые перчатки, из-за которых его руки казались огромными. Они светились, почти как сама Кристина.
Мадзин — не имя, а титул. Человек-демон.
Като, несмотря на низкий официальный ранг, был в Городе Ёкаев заметной персоной. Женевьева знала это и до того, как он спугнул тэнгу. То, что у Друзиллы были смутные прозрения о нём, ещё раз подтверждало его высокое положение.
Благодаря своему форменному плащу, равно как и перчаткам, он напоминал фокусника. Движения были точными и сильными. Свою форменную фуражку с блестящим козырьком он носил так низко, что глаза поблёскивали из тени. Он привык командовать — и не только людьми.
Она упомянула, что Като не смотрит на них.
— Не в этом дело, — сказала Друзилла. — Он не хочет, чтобы мы на него смотрели.
Естественно, после этого Женевьева уставилась на Като. Иногда она думала, что Друзилла не настолько чокнутая, как все считали. Она также умела заставить людей поступать, как ей хочется, пусть и кружным путём — не подчиняя волей, но стуча молоточком по нервам, как врач, проверяющий коленный рефлекс. Потом она улыбалась себе и меняла тему.
— Этой девочке-мышке стоило бы заниматься своими делами, — сказала Друзилла. — Иначе ужинать будет нечем.
Никакой девочки-мышки не было.
Женевьева и Кристина пожали плечами.
— То, что вы её не видите, не значит, что для истории она не важна, — заявила Друзилла.
— Да, дорогая, — сказала Кристина.
Лейтенант Като шёл перед маленькой процессией телег, как человек с красным флагом перед автомобилем. Хигураси сказал, что место для группы в Городе Ёкаев найдётся. Женевьева надеялась, что он не имел в виду кладбище. Костаки послал разведчиков — мистера И, такого же чужака здесь, как и в Лондоне, и Верлен[56], злую рыжую женщину, — в туман, с приказом вернуться назад, если покажется, что Като ведёт их в засаду. Костаки всё ещё мыслил как солдат, но она считала так же. Он хорошо разбирался в вампирах. Мистер И, убийца, и Верлен, наёмница, были почти единственными в группе — включая её и уж точно включая Кристину, — кто, как считала Женевьева, не бросился бы на поиски свежей тёплой крови, забыв о миссии. Красная жажда делала вампиров эгоистичными и ограниченными — простаками, которых легко выследить и убить. Потому-то до Дракулы они как вид ничего особого не достигли. Слишком сосредоточенные на следующей трапезе, чтобы найти общее дело, они не особо интересовались обществом друг друга. Волки были стайными животными. Вампиры нет.
И и Верлен были столь же ненасытны, как и остальные, но, будучи профессионалами, гордились своей работой. Никто не захочет нанять ненадёжного наёмника. Как и Женевьева, они зарабатывали на жизнь, только нанося вред, а значит, работы ей всегда будет достаточно, хотя она подозревала, что тем, о ком позаботились И и Верлен, нужны скорее похороны, чем лечение.
Сколько серебряных мечей было в Токио? Сколько ящиков серебряных пуль?
Като вёл их по проезжей дороге — достаточно широкой, чтобы из-за тумана здания по обеим сторонам дороги становились неразличимыми. За ними шпионили, на каждом шагу. Фигуры и глаза за занавесями и в тенях. Кроме тэнгу, которому пришлось показаться, они не видели на улицах никого. Обитатели Города Ёкаев уходили с дороги Като. И вот процессия достигла большого многоярусного здания. Красное дерево, окрашенное свинцовыми белилами и отделанное золотом. Навесные крыши свисали, как большие квадратные шляпы. Сад при доме был запущен, во дворе был неглубокий бассейн. Като просигналил об остановке перед вратами тории — двумя выкрашенными в оранжевый столбами с поперечинами и шиферной крышей. Толстая паутина занавешивала ворота. Лейтенант велел Каннуки, чье лицо походило на растянутое тесто с изюминами глаз, сорвать её докерским крюком и разогнать жирных пауков размером с кулак, которых он со злой детской радостью топтал башмаками. Пауки визжали, лопаясь. Отметины на их волосатых спинках напоминали наброски искаженных человеческих лиц.
На знамени были красные буквы. Сен Квай Дзи.
— Что это значит? — спросила Кристина. — Лоточники и продавцы не нужны?
— Или «Осторожно, злая собака»? — предположил Уэлпдэйл.
Учитывая своеобразную диету местных псов, догадка была неплохой.
— Насколько я могу понять, — сказала Женевьева, — «Храм тысячи чудовищ».
— Звучит мило, — отозвалась Кристина.
— Это поэтическая вольность, — заявила Друзилла, — Здесь 698 чудовищ. 815, если считать нас. 816, если считать Демона с Белыми Руками.
— Не обращай внимания, — беспечно сказала Кристина. — Она выдумывает числа, чтобы звучало впечатляюще. Говорит, что на полу рассыпано 7 612 семян подсолнуха, но никто не станет пересчитывать, чтоб возразить ей.
— 76 часов, 14 минут и 3 секунды, — заявила Друзилла. — Столько продолжалась вечная жизнь для князя Казамассима. Его старая чёрная кровь обратилась в уголь и закупорила сердце. И оно чпок…
Кристину разозлило, что Друзилла упомянула об этом. Она замерцала.
Но сейчас у них были другие заботы.
Женевьева шагнула в сторону — разминуться с убегающим пауком: хотя на ней и была хорошая кожаная обувь, она не хотела, чтобы эта тварь бегала по её пальцам.
Во дворе храма их ждали трое. На каменном возвышении у бассейна.
Некто размером с ребёнка сидел на корточках, чахлое тело едва выдерживало раздутую голову, похожую на гнилую зелёную картофелину с широким лицом на ней и изогнутыми клыками, торчащими в щели рта. Он носил одежду, сплетенную из камыша, и круглую соломенную шляпу в ярд шириной.
Красивая женщина с бледным лицом, сидя на мате, играла на сямисэне — музыкальном инструменте с длинной шейкой. На её кимоно были изображены вскипающие волны. Она кивала в такт каждой взятой ноте.
Ещё один необычный парень казался ожившим зонтиком. У него была одна нога, волосатая и мускулистая, а сморщенное коническое тело щеголяло одним огромным глазом, сочными улыбающимися губами и пучком волос с бантом.
Уэлпдэйл застыл от изумления.
— Это ёкаи, — сказала Женевьева. Она знала, чего ждать, но всё равно была поражена.
На гравюрах эти существа выглядели нелепо и почти очаровательно. Во плоти они источали неправильность. На западе вампиры-оборотни были пловцами, державшимися ближе к берегу. Они полагались на знакомые формы летучих мышей и волков — или, иногда, насекомых и рептилий, — но всегда держались человеческой основы, не желая отдаляться от того, чем были до обращения. Самое большее — у них были заострённые зубы. На востоке традиции были иными — и возникли иные порядки и формы.
Она сомневалась, что, даже раздробив все кости, Уэлпдэйл стал бы выворачивать себя наизнанку, как зонтик… И она не могла себе представить обстоятельств, в которых новорождённый этого бы захотел.
Не ошибитесь: ёкаи были вампирами, дальними родичами европейских носферату. Так же, как и филиппинские асванги, малайские пенанггаланы и яванские понтианаки. Не из тех вампиров, которых лорд Ратвен[57] пригласил бы на Даунинг-стрит сыграть в вист и покусать служанку… И Дракула не стал бы крестить их кровью врага, принимая в Карпатскую гвардию. У некоторых вампиров Дальнего Востока были дополнительные рты с присосками на затылке или шее, скрытые длинными волосами и служащие только для питания. Другие носили на своих телах лёгкие и потроха, украшали выставленные на обозрение внутренности ленточками и бантами. Многие имели привычки, которые покоробили бы и графа Орлока[58], считавшегося самым отвратительным из вампиров Европы. Жабомордые карлики из японского рода капп жили в прудах, выползая, чтобы сожрать печень крестьян и изнасиловать их жён. Они пили кровь лишь лошадей и коров, приникая ртами к анусам животных и запихивая свои языки-тентакли им в кишки. Бледные, разыгрывавшие драму, надушенные и напудренные дэнди-мургатроиды[59], шествовавшие ночами по Пикадилли, на такое бы не пошли. Их рубашки с рюшами и бархатные бриджи могли запачкаться.
— Хотя бы девица с косой гитарой выглядит почти нормальной, — сказал Уэлпдэйл. — Хотя звучит так, словно она забыла убить кота, прежде чем натянуть его кишки на эту штуку. Это одна из гейш?
Женщина играла и пела. Японская музыка казалась западному уху грубой и нестройной, но сумасшествие по «Микадо» приучило к ней лондонских эстетов, а заодно и к веерам с фонарями. Когда мелодия была сыграна, шея музыкантши вытянулась на шесть-восемь футов[60], словно была верёвкой, а голова — воздушным шаром. Кристина испытала отвращение. Друзилла улыбнулась, захваченная фокусом, и захлопала в ладоши. Уэлпдэйл свистнул, не попав в ноту.
Като подошёл к трио. Ёкай-зонтик прыгал позади женщины с длинной шеей, а зеленоглазый гоблин свернулся в шар. Шея женщины раскачивалась, как змея. Она сама себе была заклинательницей и качала головой под музыку своих рук. Музыкантша улыбнулась Като, показав жемчужные клыки кобры. Ещё один вид вампиров, которых не было в Японии.
Като поднял руку, и его перчатка будто налилась светом. Это был сигнал для них выйти — как минимум главным среди них, Костаки и Кристине. И Женевьеве, пусть даже как переводчице.
Като отступил назад.
— Я леди Оёцу, — сказала женщина голосом, завывающим из-за удлиненных голосовых связок. — Абатисса этого монастыря. Это мои помощники, Абура Сумаси и Касабаке.
Абура Сумаси, картофелеголовый, перекатился, чтобы его ухмыляющееся лицо оказалось наверху. Язык выскочил наружу, и Женевьева решила, что не подпустила бы его к скоту со спины — будь у них скот. Касабаке, демон-зонтик, открылся и закрылся. Его спицы были рёбрами и крепились к тому, что раньше было позвоночником человека. Украшенный длинными ресницами глаз подмигнул. Она решила, что он влюбился в зонтик Кристины.
— Леди абатисса, я Женевьева Дьёдонне, медик, — сказала она по-японски. — Это капитан Костаки, ушедший из Карпатской гвардии, и княгиня Казамассима, которую вы сочтете занозой в шее. Мы — ёкаи из Европы. Кюкэцуки. На нашем языке — вампиры.
Леди Оёцу осмотрела каждого из них по очереди, особенно внимательно — Кристину. Когда она кивнула, Женевьева увидела, насколько мускулистой и гибкой была её длинная шея. При полной длине она напоминала не столько жирафа, сколько одну из статуй доисторических чудовищ в парке Хрустального дворца. Её бледность подчеркивали ресницы на лбу, похожие на пятна пепла, и красные, как вишня, губы.
— Вампиры, приветствуем вас как гостей, — сказала она.
Като подал сигнал, и телеги начали разгружать. Каннуки и рабочие ставили ящики за воротами, стараясь не ступать на землю храма. По кивку леди Оёцу несколько ёкаев, напоминающих огров — крупных, подобно Каннуки, в масках демонов и обломках доспехов, — вышли из теней, чтобы взять дело в свои руки, и потащили гробы во двор.
— И снова 815, — сказала Друзила. — Один из нас сейчас умер.
Что произошло со всеми древними монстрами? Когда-то вампиров и оборотней повсеместно признавали и боялись, а затем все мы вдруг оказались в веке разума и никто больше не верил в сказочных чудовищ. Но на самом деле чудовища предпочли скрыться с глаз, чем рисковать столкнуться с электричеством и СМИ. Безопаснее было стать легендой. И поэтому все они укрылись на преступном дне и изобрели новые способы охотиться на человечество.
Лишь один монстр пошёл против своего вида — Эдвард Хайд. Он основал «Джекилл энд Хайд Инк.» и снабжал своим чудесным эликсиром тем, кого посчитал наиболее подходящими бросить вызов нынешним чрезвычайно богатым и устоявшимся Кланам монстров.
Дэниел и Тина приняли это зелье по серьёзным, как они считали, причинам и стали работать на Эдварда, сделавшись и больше и меньше, чем человек. Вместе они истребили Кланы монстров, лишь для того, но обнаружили, что Эдвард Хайд хуже их всех. Поэтому они убили и его тоже, и возглавили «Джекилл энд Хайд Инк.». Дэниел и Тина — последние из Хайдов, но они всё ещё разыскивают немногих оставшихся монстров…
Тихой осенней ночью в лондонском Сохо стоял необычайно густой туман. Узкие улочки заполнял бескрайний серый океан, рассеивая густой жёлтый свет уличных фонарей и скрывая множество грехов и грешников. Дэниел и Тина Хайд шагали через Сохо, словно самые крупные акулы в этом сером океане, довольно улыбаясь, пока искали что-нибудь, стоящее того, чтобы его убить. Несколько таящихся душ, всё ещё разгуливающих в этот безбожный час, поспешили убраться с их пути. Они не знали, кто такие Хайды, но безошибочно различали хищников, когда видели их. Поэтому все отступали подальше и отводили глаза, в надежде, что их не заметят. Некоторые даже прятались в дверных проёмах, пока Хайды благополучно не прошли.
Дэниел и Тина не тревожились и не обращали внимания, воспринимая это, как должное.
Дэниел Хайд был высоким и мускулистым, широкоплечим и широкогрудым. Он шагал по улице, будто стремясь пройти поверх, а, может и прямо насквозь, всех и вся, кто встанет на пути. Он был довольно красив, черноволос и черноглаз, и обычно носил деловой костюм. Он убивал чудовищ и ему это нравилось — его улыбка подтверждала это.
Вэлентайн Хайд (только Тина и никогда Вэл), шести с половиной футов, была на добрую голову выше Дэниела. Атлетически сложённая и изящная, словно экзотический зверь из джунглей. Она выглядела очаровательной и невероятно опасной, и гордилась этим. Огромная копна багряных волос каскадом спускалась ей на плечи, обрамляя поразительно красивое лицо с жестокими зелёными глазами и широким насмешливым ртом.
Хайды рыщут: проблем ищут. Чтобы их растоптать.
— Скажи мне ещё раз, — спросила Тина. — Почему мы таскаемся по улицам в этом, не особо полезном для здоровья, квартале, когда могли бы оттягиваться в какой-нибудь модной забегаловке: напиваться, задирать чужаков и всё громить?
— Потому что наша работа ещё не закончена, — ответил Дэниел. — Мы изничтожили Франкенштейнов и вампиров, мумий и оборотней, но упыри затаились. Наше дело — раскопать их.
— Мы заметили их отсутствие во время нашей войны с Кланами, — согласилась Тина. — По бумагам Эдварда, упыри никогда не могли организоваться настолько, чтобы создать настоящий Клан. Они выжили, будучи полезными, подчищая беспорядки за Кланами. Потому что упыри жрут всё, что угодно.
— Но теперь, видимо, упыри собираются вместе в огромном количестве, для какой-то своей цели, — сказал Дэниел. — Мы должны узнать, что происходит и положить этому конец. Резко и бурно, потому что Хайды поступают так.
— Ты знаешь, как развлечь девушку, — весело откликнулась Тина. — Но всё-таки: упыри? Они вправду стоят потраченных усилий?
— Они — всё, что осталось от старых чудовищ, а мы — всё, что осталось от Хайдов, — ответил Дэниел. — Мы не старались уничтожить Кланы ценой своей жизни, вот так упыри и смогли пролезть в освободившуюся нишу.
Тина искоса глянула на него. — Ты уверен, что не стремишься хоть что-то сделать, только потому, что раньше был копом? Хайды не связаны долгом.
— Хайды не почивают на лаврах, — спокойно ответил Дэниел. — Не тогда, пока ещё есть плохие парни, которым нужно показать ошибочность их пути.
— А будут убийства, погромы и массовое уничтожение собственности? — спросила Тина.
— Я же обещал тебе клёвый вечер, — сказал Дэниел.
Тина довольно улыбнулась. — Куда мы идём? Мы уже почти там?
— По словам осведомителя, который, похоже, верил, что я изобью его до полусмерти, просто потому что это — я, упыри в настоящее время действуют под прикрытием сети фастфуда, всего в нескольких улицах отсюда, — сообщил Дэниел.
— Как подходяще, — произнесла Тина.
Когда они добрались до магазина фастфуда, тот оказался закрыт. Дверь заперта, нигде никакого света и все признаки указывали на то, что он не только не был ничьим домом, но и какое-то время вообще пустовал.
— Не столько пуст, сколько заброшен, — заметила Тина.
— Предполагается, что так все и должны думать, — сказал Дэниел. — Думаю, мы обойдём сзади, взломаем чёрный ход и прокрадёмся внутрь?
Тина громко фыркнула. — Хайды не крадутся.
Дэниел усмехнулся и пнул парадную дверь с такой силой, что снёс её с петель. Дверь улетела внутрь и грохнулась на пол, а эхо падения заполнило всё вокруг. Дэниел и Тина шагнули внутрь мрачного интерьера, осматриваясь по сторонам, в надежде, что кто-нибудь на них набросится. Столы и стулья были пусты, зона обслуживания — свободна, а когда Тина провела по столу пальцем, он покрылся серой пылью.
— Не то, чтобы я сомневалась в твоём, несомненно достаточно запуганном источнике, — сказала Тина, — Но это место не могло быть более пустым, даже если бы называлось «
Дэниел усмехнулся и провёл её между столов к определённому участку пола. Он опустился на колени и указал на тщательно замаскированный люк.
— Мой осведомитель не очень хорошо помогал, пока я не указал, что альтернатива заставит его на локтях ходить.
— Я так возбуждаюсь, когда ты говоришь непристойности, — промурлыкала Тина.
Дэниел потянул за стальное кольцо, вделанное в люк, но дверца не шелохнулась. Видимо, с нижней стороны была уйма замков и задвижек. Поэтому он покрепче ухватился за кольцо и вырвал люк из пола. Тот вылетел под громкий треск древесины и скрежет ломающейся стали, и Дэниел небрежно отбросил тяжёлую дверь в сторону.
— Выделываешься, — заметила Тина.
Новый проход явил череду голых каменных ступеней, ведущих вниз, в беспросветную темноту.
— Конечно, там обязательно будет ловушка, — сказал Дэниел.
— Отлично! — воскликнула Тина. — Давай зайдём!
— Почему бы и нет? — ответил Дэниел.
Они шумно потопали вниз по каменным ступеням, быстро приспособившись ко мраку, пока не достигли огромной и угрожающе массивной двери у подножия, запертой на несколько по-настоящему больших замков.
— Ну вот, теперь они просто нас дразнят, — сказала Тина. И пнула дверь так сильно, что разломала громадную деревянную панель напополам, оставив зазубренные куски свисать с разбитых петель. На лестницу пролился яркий свет.
— Тук-тук! — произнесла Тина.
Хайды неторопливо зашли в огромную каменную пещеру, залитую безжалостным светом рядов люминесцентных ламп на потолке. Сотни упырей, скучившись, сидели на низких скамьях, за рядами пустых столов. Все они обернулись и уставились на Дэниела и Тину: тощие, голые, серокожие твари, с морщинистыми лицами идиотов и огромными глазищами.
— Это и есть упыри, — сказал Дэниел. — Выглядят, как твари, обитающие под землёй или под камнями.
— Не обманывайся голодным видом, — заметила Тина. — Ты не поверишь, какой у упырей аппетит и зубы, которые могут прогрызть мраморную гробницу, чтобы добраться до вкусняшки внутри.
— Насколько они сильны? — спросил Дэниел.
— Им и не нужно быть сильными, — ответила Тина. — Они берут числом. И зубами.
А потом оба Хайда резко оглянулись, когда прозвучал глубокий и интеллигентный голос, исходящий из тёмных теней в глубине пещеры.
— Ну-ну, что тут у нас? Видимо, у нас гости, дети мои; незваные, но не обязательно нежеланные.
Дэниел и Тина сдвинулись теснее, когда высокая и крепкая фигура неторопливо выдвинулась из теней и вышла на свет. Он носил парадный смокинг под широким чёрным оперным плащом с кроваво-красной подкладкой. У него было мертвенно-белое лицо, тёмные, как ночь, волосы и, когда он улыбнулся Хайдам, те ясно различили удлинённые клыки.
— Хайды… — произнёс он. — Я польщён.
Дэниел посмотрел на Тину. — Вампир?
— Вампир очень старой школы, — сказал Тина. — Вылитый Лугоши.
— Что здесь делает вампир? — удивился Дэниел.
— Спроси его, — предложила Тина.
Хайды бесстрашно встретили холодный взгляд вампира и тот вежливо склонил голову.
— Позвольте представиться. Я — граф Дракула.
Дэниел приподнял бровь. — Правда?
— Это мои владения, а это мои слуги, — продолжил Дракула. — И я предпочитаю старую школу, потому что этот аспект всё ещё может подчинять. Мои дети видят и они верят; и, поэтому, я властвую над ними. Упыри не могут бросить вызов власти вампира. Разумеется, я знаю вас обоих: печально известные Дэниел и Тина Хайд. Слухи расходятся в нашем, довольно ограниченном, кругу.
— Я думал, мы перебили всех вампиров, — заявил Дэниел. — Мы накрыли ваше ежегодное собрание в пустых тоннелях метро под Лондоном, затопили целой рекой святой воды!
— Она была специально освящена, — добавила Тина
— Я не был на собрании, — ответил Дракула. — Никогда туда не входил. Но, поскольку вы уничтожили всех моих немёртвых родных и близких, я подумал, что мудрее будет не высовываться. Пока мне не пришло в голову… что, с уничтожением всех Кланов монстров, в сердце преступности наступило безвластие, куда я мог бы войти. И так я стал господином упырей и вновь правителем своего собственного маленького королевства.
— Никогда бы не подумал, что вампир опустится до того, чтобы связаться с упырями, — сказал Дэниел.
Дракула пожал плечами. — Мне пришлось выстраивать политическую поддержку всеми доступными инструментами. Как вы узнали, что найдёте меня здесь?
— Мы пришли сюда не за тобой, — сказала Тина. — Мы просто заинтересовались, почему упыри организовываются.
— Значит, мой успех и привёл вас к моим дверям, — промолвил Дракула. — И грехи ваши постигнут вас…
— Вы уходите от ответа, — заметил Дэниел. — Почему упыри?
— Это мои новые дети ночи, — ответил Дракула. — Грубоватые, но гораздо тише прежних.
— И они просто позволили тебе прийти и захватить власть? — спросила Тина.
— Упырям всегда требовался кто-то, указывающий им, что делать, — сказал Дракула.
— И что именно они для вас сделали? — спросил Дэниел.
— Я сдаю их напрокат преступным организациям по всему Лондону, — отвечал Дракула. — Упыри полезны для избавления от любых вещественных доказательств, которые могут связать кого-то с преступлением. Поскольку упыри едят всё.
— Убери свою мерзкую рожу, — рявкнула Тина.
Дракула резко прервался, потому что никто не спорил с Тиной, когда она говорила таким тоном. Она тяжело нахмурилась, сосредоточась на том, что слышала только она, а потом быстро двинулась между рядами столов. Упыри поворачивали головы вслед за ней. Наконец она остановилась перед одним участком каменной стены и напряжённо вслушалась.
— Прочь оттуда! — резко произнёс Дракула. — Там нет ничего интересного для вас!
— Но я что-то слышу, — возразила Тина.
— Это не ваше дело! — возмутился Дракула.
Тина ответно усмехнулась Дэниелу. — Ладно, теперь я действительно хочу знать. — Она склонилась поближе и зашарила кончиками пальцев по каменной стене. — Ну вот как ему верить? Тут есть потайная дверь. Интересно, что же с другой стороны.
Она вырвала дверь из стены и отбросила её прочь. Тина вгляделась в открывшийся проход, а затем застыла на месте.
— Что там, Тина? — спросил Дэниел. — Что ты там видишь?
— Людей, — ответила Тина, не оглядываясь. — Живых людей, в клетках. Некоторые из них — дети.
Дэниел быстро двинулся между столов, чтобы присоединиться к ней. Упыри смотрели, как он идёт, не сделав ни движения, чтобы попытаться его остановить. Дэниел встал рядом с Тиной и всмотрелся в примыкающую комнату. Десятки голых людей были битком набиты в клетках, со стороной едва ли в три фута. Дети теснились по двое или трое в одной клетке. Клетки явно не чистили уже какое-то время. Узники смотрели на Дэниела и Тину умоляющими глазами, едва осмелившись надеяться. Хайды обернулись, уставившись на Дракулу.
Тот выпрямился во весь рост и завернулся в плащ. — Всегда кто-то причиняет беспокойство кому-то другому. Нежелательные свидетели, определённые личности, знающие слишком много или просто люди, которые перешли дорогу более важным людям. Я забираю всех. Мои упыри всегда голодны.
— Упыри не пожирают живых, — возразила Тина. — Это не в их природе.
— Я позабочусь об этом, — ответил Дракула.
— Тут дети, — произнёс Дэниел.
Что-то в его голосе заставило Дракулу тревожно пошевелиться. — Кому-то выгодно их исчезновение. Тут нет никого, кто имел бы значение или по кому будут скучать. С каких пор Хайды стали сентиментальны?
— У нас есть совесть, — ответил Дэниел.
— И есть грань, которую мы не пересекаем, — добавила Тина. — Что ты хочешь сделать, Дэниел?
— Я обещал тебе ночь убийств и погромов, — сказал Дэниел. — Не желаешь ли поубивать всех, кто не в клетках?
Она задумалась. — Не так уж весело убивать упырей. И я думаю, они — такие же жертвы, как все прочие. Но вот Мистер Плащ-и-Клыки…
— Да, — согласился Дэниел. — Без графа, организовавшего их, упыри перестанут быть проблемой.
— Восстаньте, дети мои! — воззвал Дракула.
И сотни упырей, как один, поднялись на ноги. Теперь все они уставились на Хайдов, своими огромными немигающими глазами. На морщинистых серых лицах не было ни следа человеческой выразительности, но их ухмылки обнажали долотоподобные зубы.
— Мои дети всегда голодны, — заметил Дракула.
— Но они не пожирают живых, — уверенно сказал Дэниел. — Это не в их природе.
— Думаю, с этим проблем не возникнет, — откликнулся Дракула.
Дэниел дотянулся до ближайшего стола и оторвал одну из его ножек. Он взвесил её в руке, а потом непринуждённо кивнул Дракуле.
— Как вам этот колышек?
Дракула улыбнулся шире. — Против меня вам это не поможет.
Он покопался в своём смокинге и вытащил пистолет. Дэниел вздёрнул бровь.
— С каких это пор вампирам требуется оружие?
Дракула пожал плечами. — Все мы должны идти в ногу со временем.
Тина невероятно быстро рванулась вперёд, расталкивая столы и раскидывая упырей. Дракула поднял своё оружие, но Тина двигалась настолько быстро, что он не смог в неё прицелиться. Он всё равно принялся стрелять и чёрная кровь хлынула из падающих замертво упырей. У Дракулы закончились патроны и Тина бросилась к нему, её руки тянулись к его глотке. Он выждал, пока она не оказалась почти вплотную, а затем его рука с ужасной силой описала дугу, ударив так крепко, что она отлетела назад, через столы и врезалась в каменную стену с такой силой, что оглушённой рухнула на пол.
Дэниел двинулся между столами, направляясь прямо к Дракуле. Вампир перезарядил свой пистолет, тщательно прицелился и открыл огонь. Дэниел подныривал и уворачивался, благодаря рефлексам, превосходящим человеческие и, хотя пули пролетали так близко, что он их ощущал, не одна его не задела. У Дракулы опять кончились патроны и кулак Дэниела вылетел со сверхчеловеческой силой, более чем достаточной, чтобы сразу же оторвать Дракуле голову. Но реакция Дракулы тоже превосходила человеческую. Он сдвинулся ровно настолько, чтобы кулак безвредно просвистел мимо его головы, а потом уже он засадил кулаком Дэниелу в живот. Дэниел рухнул на одно колено, скорчившись от боли и Дракула занёс кулак для убийственного удара по открытой шее.
Подоспела Тина, снова бросившись вперёд. Дракула видел её приближение, но, пока он к ней оборачивался, она оказалась достаточно близко, чтобы со всей силы врезать ему по рту. От разбитых губ разлетелась кровь и накладные вампирские зубы вылетели изо рта.
Дракула отлетел назад, по его подбородку стекала кровь. Тина помогла Дэниелу подняться, и они встали рядом и смотрели на человека, который не был вампиром. Он восстановил равновесие, выплюнул полный рот крови и воздел трясущуюся руку.
— Стойте! Нам нет причин сражаться. Я — не то, что вы думаете.
— Это мы уже проходили, — сказала Тина.
— Если ты не вампир, — спросил Дэниел. — То кто ты, чёрт подери?
— Я — Хайд-отступник, — ответил Дракула. — Я провёл годы в бегах, скрывая, кто и что я, за многими масками.
— Я думала, что Эдвард убил всех остальных Хайдов, — заметила Тина. — Как ты смог сбежать?
— Меня не было, когда он приходил оторвать мне голову, — ответил Дракула. — Я должен был оставаться незаметным, но, когда я услышал, что вы уничтожили Кланы монстров… Я увидел шанс.
— Поработив упырей? — спросил Дэниел.
— Не то, чтобы их жизни имели какую-то ценность… И я превратил их в одну из самых многочисленных преступных организаций Лондона! Послушайте, я не жаден. Мы можем править упырями вместе и делить прибыль. Этот путь принесёт деньги, достаточно для всех нас.
— Нет, — ответил Дэниел.
— Мы не опустимся до такого, — ответила Тина.
— О, хватит! — сказал Дракула. — Мы же Хайды!
— И есть грань, которую мы не пересекаем, — добавил Дэниел.
— Какая грань? — переспросил Дракула.
— Дети, — ответила Тина.
— Мы убиваем чудовищ, — сказал Дэниел. — А единственное чудовище здесь — ты.
Дракула повернулся, чтобы отдать приказ упырям, но те уже двигались к нему, проходя мимо Дэниела и Тины. Их глаза были устремлены на бывшего хозяина и все они улыбались теми же ужасающими улыбками.
— Они видели накладные клыки, — пояснил Дэниел. — И они видели, как ты истекал кровью. Теперь, когда они знают, что ты не вампир, у тебя нет над ними власти.
— Они не могут убить меня, — пробормотал Дракула, когда упыри окружили него. — Это не в их природе!
— Думаю, с этим проблем не возникнет, — ответил Дэниел. Он обернулся к Тине. — Я позабочусь об этом. А ты освободи пленников и уведи их отсюда.
— Почему мне нельзя с ним разобраться? — спросила Тина. — Ты обещал мне убийства и погромы!
— Позже, — пообещал Дэниел. — Ты освободишь пленников, потому что ты — привлекательная. Тебя они не очень испугаются. Разумеется, они ведь не знают тебя, как я.
Тина улыбнулась. — Спасибо за комплимент.
Она исчезла в соседней комнате и оттуда донёсся звук раздираемой стали, когда Тина вымещала на клетках свою ярость. Через некоторое время она вернулась вместе с узниками и повела их через пещеру. Большинство ослабело настолько, что им приходилось держаться друг за друга, но Тина помогала им двигаться, пока они не вышли из пещеры и не начали подниматься по ступеням. Дэниел повернулся к Дракуле, взвешивая в руке деревянный кол.
— Я не настоящий вампир! — проговорил Дракула. — Это не сработает со мной!
— Кол всегда срабатывает, — заметил Дэниел. — Если вбить его поглубже.
Он двинулся вперёд и упыри расступились, пропуская его. Дракула нанёс Дэниелу отчаянный удар, но тот аккуратно увернулся и вонзил кол под грудину. Изо рта Дракулы снова полилась кровь и он обеими руками схватился за кол, пытаясь его вытащить. Дэниел ударил по колу ладонью и вбил его прямо в сердце. Дракула замертво рухнул на пол и упыри испустили единый низкий звук, будто общий вздох. Дэниел кивнул им.
— Bon appetite.
Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Он должен был помочь Тине вывести пленников к безопасности, но потом… Он обещал ей ночь погромов и убийств, и эта ночь ещё не закончилась.
Когда обитатели дома узнали о сочинении Джула, они окончательно уверились, что Джул псих.
Подозревали об этом уже довольно давно.
От его пустого пристального взгляда людей бросало в дрожь. Его сиплый гортанный голос никак не вязался с хрупким телом. Его бледная кожа пугала многих детей. Создавалось впечатление, будто бы она ему велика. Он ненавидел солнечный свет.
И мысли его казались окружающим несколько «с приветом».
Джул хотел стать вампиром.
Люди уверяли, будто знают наверняка, что он родился в ту ночь, когда буря с корнем вырывала деревья. Ходили слухи, что он родился с тремя зубами. Утверждали, будто бы этими зубами он впивался в материнскую грудь и сосал вместе с молоком кровь.
Говорили, что он часто лаял и гоготал в своей колыбельке с наступлением темноты. Говорили, что он пошёл в два месяца и сидел, таращась на луну, когда она появлялась на небе.
Вот что говорили другие.
Родители вечно переживали из-за него. Единственный ребёнок, так что они быстро заметили все его странности.
Они думали, что он слепой, пока врач не объяснил им, что он просто смотрит мимо предметов. Он сказал им, что Джул, при такой огромной голове, может оказаться гением или же идиотом. Выяснилось, что он идиот.
Он не произносил ни слова до пяти лет. После чего однажды вечером он пришёл к ужину, сел за стол и произнёс: «Смерть».
Его родители не знали, что испытывать: восторг или ужас. В итоге они нашли золотую середину между двумя эмоциями. Они решили, что Джул не понимает значения этого слова.
Но Джул прекрасно понимал.
Начиная с того вечера у него накопился такой обширный лексикон, что все знавшие его были ошеломлены. Он не только запоминал любое сказанное ему слово, слова с вывесок, из журналов и книг — он придумывал свои собственные слова.
Такие как сумракасание. Или гибелюбовь. Конечно, это были просто пары слов, слитые воедино. Они обозначали явления, которые Джул понимал, но не мог выразить обычными словами.
Он часто сидел на крыльце, пока остальные дети играли в классики, мячик и другие игры. Он сидел там и пристально глядел в переулок, придумывая слова.
До двенадцати лет Джул почти не попадал в неприятные истории.
Правда, однажды его застукали за тем, что он раздевал в переулке Олив Джоунз. А ещё раз его поймали за вскрытием котенка прямо на кровати.
Но эти случаи разделял промежуток в несколько лет. Те скандалы позабылись.
В общем и целом он пережил детство, не вызывая в людях особого отвращения.
Он ходил в школу, но ничему не учился. Он сидел по два-три года в каждом классе. Все учителя знали его по имени. На некоторых уроках, таких как чтение и письмо, он блистал.
На других — безнадёжен.
В одну субботу, когда ему исполнилось двенадцать, Джул отправился в кино. Он смотрел «Дракулу».
Когда сеанс закончился, он прошёл, дрожащий комок нервов, мимо других мальчиков и девочек.
Он пришёл домой и на два часа заперся в ванной комнате.
Родители колотили в дверь и угрожали, но он так и не вышел.
В итоге он отпёр дверь и сел за стол ужинать. Палец у него был перевязан, а по лицу растекалось довольное выражение.
На следующее утро он отправился в библиотеку. Это было воскресенье. Он весь день просидел на ступеньках, дожидаясь, пока библиотека откроется. В конце концов он вернулся домой.
На следующее утро он снова пришёл сюда, вместо того чтобы пойти в школу.
Он обнаружил на полке «Дракулу». Он не имел права взять книгу, потому что не был записан в библиотеку, а чтобы записаться, требовалось привести кого-нибудь из родителей.
Поэтому он сунул книгу за пояс брюк, вышел из библиотеки и так и не вернул книгу.
Он направился в парк, сел там и прочитал книгу от корки до корки. Был уже поздний вечер, когда он закончил.
После чего начал сначала, переходя от одного уличного фонаря к другому, и читал всю дорогу домой.
Он не услышал ни слова, пока его бранили за то, что он пропустил обед и ужин. Он поел, ушёл в свою комнату и читал книгу, пока не дочитал до конца. Его спросили, где он взял книгу. Он сказал, что нашёл её.
Шли дни, а Джул всё перечитывал и перечитывал «Дракулу». Он так и не пошёл в школу.
Поздно ночью, когда сон всё-таки брал над ним верх, мать приносила книгу в гостиную показать отцу.
Однажды они заметили, что Джул подчеркивает некоторые места неровными карандашными линиями.
Например: «Её губы были багровыми от свежей крови, тонкая струйка стекала с подбородка, марая белоснежный батистовый саван».
Или: «Когда кровь брызнула, он крепко сжал обе мои ладони своей рукой, а свободной схватил меня за шею и прижал мой рот к ране».
Когда мать увидела это, она вышвырнула книгу в мусоропровод.
На следующее утро, обнаружив пропажу, Джул визжал и выкручивал матери руку. Чтобы его успокоить, она сказала ему, где книга.
Тогда он кинулся в подвал и принялся рыться в грудах мусора, пока её не нашёл.
С кофейной гущей и яичными скорлупками, приставшими к рукам, он отправился в парк и ещё раз прочитал книгу.
Он перечитывал её целый месяц. После чего изучил так хорошо, что выбросил, потому что знал её теперь наизусть.
Из школы приходили сообщения о прогулах. Мать ругалась. Джул решил на время вернуться туда.
Он хотел написать сочинение.
И в один прекрасный день написал его в классе. Когда все закончили писать, учительница спросила, не хочет ли кто-нибудь прочитать своё сочинение перед классом.
Джул поднял руку.
Учительница удивилась. Однако отнеслась благожелательно. Ей хотелось подбодрить его. Она указала на него своим крошечным подбородком и улыбнулась.
— Прекрасно, — произнесла она. — Слушаем внимательно, дети. Джул сейчас прочитает нам своё сочинение.
Джул встал. Он был взволнован. Тетрадь дрожала у него в руке.
— «О чём я мечтаю», сочинение…
— Выйди к доске, Джул, детка.
Джул вышел к доске. Учительница ласково улыбнулась. Джул начал снова:
— «О чём я мечтаю», сочинение Джула Дракулы.
Улыбка померкла.
— Когда я вырасту, я хочу стать вампиром.
Уголки губ учительницы опустились, рот приоткрылся. Глаза расширились.
— Я хочу жить вечно, расквитаться со всеми и сделать всех девчонок вампиршами. Я хочу вдыхать запах смерти.
— Джул.
— Я хочу выдыхать смрад мёртвой земли, склепа и гниющих гробов.
Учительница содрогнулась. Она вцепилась руками в зелёный классный журнал. Ей было трудно поверить своим ушам. Она посмотрела на детей. Те сидели с разинутыми ртами. Некоторые хихикали. Но только не девочки.
— Я хочу, чтобы моя плоть была гнилой и холодной, а по венам струилась кровь других людей.
— Этого… кхе-кхе, гм!
Учительница громогласно откашлялась.
— Этого хватит, Джул, — сказала она.
Джул принялся читать громче и отчаяннее.
— Я хочу погружать свои жуткие белые клыки в чужую плоть. Я хочу, чтобы они…
— Джул! Немедленно сядь на место!
— Я хочу, чтобы они, словно лезвия, взрезали кожу и проникали до вен, — неистово продолжал Джул.
Учительница вскочила на ноги. Детей трясло от ужаса. Никто уже не смеялся.
— Тогда я вытащу клыки и позволю крови литься потоком мне в рот, жаркими струями стекать по глотке и…
Учительница схватила его за руку. Джул вырвался и убежал в угол. Отгородившись стулом, он вопил:
— И я высуну язык и прильну губами к горлу своей жертвы! Я хочу пить кровь девочек!
Учительница кинулась на него. Она вытащила его из угла. Он царапался и завывал всю дорогу до двери, а потом до кабинета директора.
— Вот о чём я мечтаю! Вот о чём я мечтаю! Вот о чём я мечтаю!
Это было жутко.
Джула заперли у себя в комнате. Учительница с директором сидели вместе с родителями Джула. Они говорили траурными голосами.
Они пересказывали случившееся.
Все родители в доме обсуждали это. Многие из них сначала не поверили. Они решили, что их дети всё выдумали.
Потом подумали, каких же чудовищных детей вырастили, если они выдумывают такое.
В общем, они наконец поверили.
После чего все вокруг ястребами высматривали Джула. Люди избегали его прикосновения или взгляда. Родители забирали детей с улицы, когда он приближался. Все рассказывали о нём небылицы.
Снова начали приходить записки о его прогулах.
Джул сказал матери, что больше не станет ходить в школу. Ничто не могло заставить его переменить решение. Он туда не пойдёт.
Когда за ним пришёл школьный надзиратель, занимавшийся прогульщиками, Джул бежал по крышам, пока не ушёл от долга достаточно далеко.
Год протащился без толку.
Джул слонялся по улицам, выискивая что-то, он сам не знал что. Он заглядывал в переулки. Он заглядывал в мусорные бачки. Он заглядывал на стоянки. Он заглядывал в богатые районы, и в бедные, и в районы между ними.
Он не мог найти то, что хотел.
Он редко спал. Он совсем не разговаривал. Он всё время смотрел в землю. Он забыл придуманные им словечки.
И вот.
В один прекрасный день Джул брёл через зоопарк.
Словно электрический разряд пробежал по телу, когда он увидел летучую мышь — вампира.
Глаза его расширились, а бесцветные зубы тускло блеснули в широкой усмешке.
И начиная с того момента Джул каждый день ходил в зоопарк и смотрел на летучую мышь. Он разговаривал с ней и называл её Графом. Он чувствовал в глубине души, что это на самом деле человек, превратившийся в мышь.
Его снова охватила жажда к самообразованию.
Он украл из библиотеки ещё одну книгу. О жизни животных.
Он нашёл страницу с летучей мышью — вампиром. Вырвал её, а книгу выбросил.
Он заучил этот раздел наизусть.
Он знал, как мышь прокусывает ранку. Как она слизывает кровь, словно котёнок, лакающий сливки. Как она ходит на сложенных крыльях и задних лапах, словно чёрный, покрытый шерстью паук. Почему она не питается ничем, кроме крови.
Месяц за месяцем Джул смотрел на летучую мышь и разговаривал с ней. Это стало его единственным утешением в жизни. Единственным символом воплощённой мечты.
Как-то раз Джул заметил, что проволочная сетка снизу клетки отходит.
Он огляделся по сторонам, его чёрные глаза забегали. Он не заметил, чтобы кто-нибудь смотрел на него. День был пасмурный. Людей вокруг было не много.
Джул потянул сетку на себя.
Она слегка подалась.
Потом он увидел, как из домика с вольерами для обезьян выходит служитель. Так что он убрал руки и пошёл прочь, насвистывая только что придуманный мотив.
Поздно ночью, когда предполагалось, что он уже спит, он босиком прошёл через комнату родителей. Слышно было, как похрапывают отец и мать. Он поспешно выскочил из комнаты, надел ботинки и побежал в зоопарк.
Каждый раз, когда ночной сторож уходил подальше, Джул оттягивал проволочную сетку.
Он тянул её, пока не оторвал.
Когда он закончил и ему было пора возвращаться домой, он приставил сетку на место. Чтобы никто не заметил.
Весь день Джул стоял перед клеткой, смотрел на Графа, посмеивался и говорил ему, что скоро тот снова окажется на свободе.
Он пересказывал Графу всё, что изучил. Он сказал ему, что хочет попробовать спускаться по стенам вниз головой.
Он уговаривал Графа не переживать. Скоро тот выйдет на свободу. И тогда, вместе, они будут бродить по округе и пить кровь девчонок.
А ночью Джул отодвинул сетку и забрался внутрь.
Было очень тёмно.
Он опустился на колени перед маленьким деревянным домиком, прислушиваясь, в надежде уловить писк Графа.
Джул сунул руку в чёрный провал двери. Он всё время шептал что-то.
Подскочил, когда почувствовал, будто в его палец впились иголки.
С выражением крайнего удовольствия на худом лице, Джул вытянул трепещущий шерстяной комок наружу.
Он выбрался из клетки с мышью в руке и побежал прочь из зоопарка. Он мчался по молчаливым улицам.
Время шло к рассвету. Чёрные небеса начали сереть. Он не мог вернуться домой. Ему надо было найти себе место.
Он прошёл по переулку и перелез через забор. Он крепко держал мышь. Она прильнула к струйке крови, текущей из его пальца.
Джул прошёл через двор и вошёл в маленький заброшенный домик.
Внутри было тёмно и сыро. Дом был забит мусором, жестяными банками, промокшими картонками и испражнениями.
Джул решил, что отсюда мыши не сбежать.
Тогда он плотно прикрыл дверь и закрыл на щеколду.
Он чувствовал, как сильно бьётся сердце и дрожат конечности. Он отпустил летучую мышь. Та улетела в тёмный угол и вцепилась в деревянную стену.
Джул судорожно сорвал с себя рубаху. Губы его дрожали. На его лице горела улыбка безумца.
Он сунул руку в карман брюк и вытащил маленький перочинный ножик, который похитил у матери.
Раскрыл лезвие и провёл по нему пальцем. Нож прорезал кожу.
Дрожащей рукой он вцепился себе в горло. Полоснул по шее ножом. Кровь потекла по пальцам.
— Граф, Граф! — кричал он в безумном восторге. — Пей мою алую кровь! Пей меня! Пей меня!
Спотыкаясь о консервные жестянки, поскальзываясь, он двинулся к мыши. Мышь слетела со стены, метнулась через комнату и вцепилась в противоположную стену.
Слёзы потекли по щекам Джула.
Он заскрежетал зубами. Кровь текла по его плечам и по впалой безволосой груди.
Всё тело лихорадочно подергивалось. Он шагнул к противоположной стене. Оступился и упал, распоров бок об острый край жестяной банки.
Руки его взметнулись. Он схватил летучую мышь. Приложил её к своему горлу. Опустился спиной на холодный сырой пол. Вздохнул.
Принялся стонать и хвататься за грудь. Содержимое желудка подступало к горлу. Чёрная мышь у него на шее беззвучно слизывала его кровь.
Джул ощутил, как жизнь вытекает из него.
Он подумал обо всех прошедших годах. Об ожидании. О своих родителях. О школе. Дракуле. Мечтах. Об этом. Этом нежданном счастье.
Глаза Джула резко распахнулись.
Зловонная комната поплыла вокруг него.
Он с трудом дышал. Он раскрыл рот, чтобы глотнуть воздуха. Он втянул его в себя. Воздух был полон смрада. Он закашлялся. Тощее тело содрогалось на холодном полу.
Языки тумана покидали его сознание.
Выплывали один за другим, похожие на шёлковые вуали.
Внезапно его разум заполнила ужасающая ясность.
Он ощутил пронзительную боль в боку.
Он осознал, что лежит, полуобнажённый, среди мусора и позволяет летучей мыши пить свою кровь.
Со сдавленным криком он протянул руку и оторвал от себя покрытый мехом живой комок. Отшвырнул мышь от себя. Она вернулась, овевая ему лицо хлопающими крыльями.
Джул с усилием поднялся на ноги.
Двинулся к двери. Он едва видел. Он пытался остановить кровотечение из горла.
Ему удалось распахнуть дверь.
После чего, вырвавшись на тёмный двор, он упал лицом в высокую траву.
Он пытался позвать на помощь.
Но ни звука, если не считать бессмысленного бульканья, не сорвалось с его губ.
Он услышал хлопанье крыльев.
После чего внезапно всё затихло.
Сильные пальцы осторожно подняли его с земли. Умирающий взгляд Джула различил высокого черноволосого мужчину, глаза которого сверкали, словно рубины.
— Сын мой, — произнёс мужчина.
Наконец призраки с того света стали настолько досаждать крестьянам, что они оставили свою деревню и та перешла в безраздельное владение неуловимых и мстительных обитателей, которые проявляли своё присутствие, отбрасывая едва заметные косые тени, множество теней, даже в полдень, тени, не имеющие никакого видимого источника; их присутствие проявлялось порой звуком рыданий в какой-нибудь заброшенной спальне, где на стене висело треснувшее зеркало, в котором ничего не отражалось; и в ощущении тревоги, что охватывает путника, по неосторожности остановившегося на площади, чтобы попить из фонтана, в котором всё ещё есть вода, брызжущая из раструба, вставленного в пасть каменного льва. По заросшему саду пробегает кот; он скалится, шипит, выгибая дугой спину, и отпрыгивает на всех четырёх упругих лапах от чего-то неосязаемого. Ныне все сторонятся деревни, стоящей у замка, в котором отчаянно хранит преступное наследие своих предков прекрасная сомнамбула.
Одетая в старинный венчальный наряд, прекрасная королева вампиров в полном одиночестве восседает в своём тёмном, огромном доме под присмотром безумных и ужасных предков, глядящих на неё с портретов и каждый из них продлевает через неё своё мрачное посмертное существование; она раскладывает карты Таро, неустанно выстраивая созвездия возможностей, как будто случайное выпадение карт на красной плюшевой скатерти может разом вырвать её из этой холодной комнаты с наглухо закрытыми ставнями и перенести в страну вечного лета, стереть вековую печаль той, которая воплощает в себе одновременно смерть и деву.
Голос её полон далёких отзвуков, словно эхо в подземелье; ты попал туда, откуда нет возврата, ты попал туда, откуда нет возврата. И сама она словно подземелье, наполненное эхом, система повторений, замкнутый круг. «Может ли птица петь только одну песню или её можно научить и другим?» Она проводит своим длинным, острым ногтем по прутьям клетки, в которой поёт её любимый жаворонок и пальцы её извлекают заунывный звук, похожий на звон струн сердца железной дамы. Волосы её ниспадают, как слёзы.
Большая часть замка отдана на откуп привидениям, но у неё самой есть собственные покои, состоящие из гостиной и спальни. Плотно закрытые ставни и тяжёлые бархатные шторы не дают проникнуть ни малейшему лучику солнечного света. В комнате стоит круглый столик на одной ножке, покрытый красной плюшевой скатертью, на которой она неизменно раскладывает свои карты Таро; единственный скудный источник света в этой комнате — лампа с тёмно-зелёным, почти чёрным абажуром, стоящая на каминной полке, а на побуревших красных узорчатых обоях проступают унылые пятна от дождя, который сочится сквозь прохудившуюся крышу, то тут то там оставляя после себя потускневшие, зловещие следы вроде тех, что остаются на простынях мёртвых любовников. Повсюду гниение и плесень. Незажжённая люстра настолько отяжелела от пыли, что хрустальные подвески совершенно утратили свою форму, а старательные пауки обвили углы этой богато украшенной и прогнившей комнаты своими балдахинами, опутали фарфоровые вазы на каминной полке своими мягкими, серыми сетями. Но хозяйка всего этого запустения ничего не замечает.
Она сидит в кресле, обтянутом тёмно-бордовым, изъеденным молью бархатом, у приземистого круглого стола и раскладывает карты; иногда жаворонок вдруг запоёт, но чаще всего он сидит, тоскливо нахохлившись, словно могильный холмик из грязноватых перьев. Порой графиня, бренча по прутьям решётки, заставляет его проснуться и спеть несколько музыкальных фраз: ей нравится слушать, как он поёт о том, что не в силах покинуть свой плен.
Едва лишь заходит солнце, она встаёт и идёт к столу, и, сидя за этим столом, она играет в свою терпеливую игру, пока в ней не проснётся голод, ненасытный голод. Она так красива, что красота её кажется неестественной; её красота — аномалия, изъян, ибо ни в одной из её черт нет и намёка на трогательное несовершенство, которое примиряет нас с несовершенством нашего человеческого бытия. Её красота — признак её болезни, отсутствия в ней души.
Белые руки прекрасной обитательницы тьмы направляют руку судьбы. Ногти на её руках длиннее, чем ногти древнекитайских мандаринов и заточены остро, как кинжалы. Эти ногти и зубы — прекрасные, белые как сахар — видимые знаки её судьбы, которую она мечтает обмануть, прибегая к магическим силам; её когти и зубы отточены веками на людских телах, она последний отпрыск ядовитого древа, пустившего побеги из чресел Влада Цепеша, который пировал на трупах в лесах Трансильвании.
Стены её спальни завешены чёрным атласом, расшитым жемчужными слёзами. В четырёх углах комнаты стоят погребальные урны и чаши, из которых поднимается дремотный и едкий дымок благовонных курений. Посредине — изящный катафалк из чёрного дерева в окружении длинных свечей, вставленных в огромные серебряные подсвечники. Каждое утро на рассвете графиня, одетая в белый кружевной пеньюар, чуть запятнанный кровью, забирается в свой катафалк и ложится в открытый гроб.
Раньше, чем у неё выросли молочные зубы, какой-то православный священник с волосами, собранными на затылке в пучок, всадил кол в её кровожадного отца на одном из перекрёстков в Карпатских горах. Когда в него вонзился кол, зловещий граф прокричал: «Носферату умер — да здравствует Носферату!» И теперь ей принадлежат все населённые призраками леса и таинственные жилища в его обширном поместье; по наследству к ней перешло командование армией теней, которые населяют деревню у подножия её замка, проскальзывают в леса под видом сов, летучих мышей и лисиц, заставляют сворачиваться молоко и не дают сбиваться маслу, ночь напролёт гонят лошадей на дикой охоте, так что к утру от тех остаются лишь кожа да кости, досуха выдаивают коров, а главное, мучают созревающих дев приступами слабости, брожением в крови и расстройствами воображения.
Но сама графиня равнодушна к своей потусторонней власти, словно та ей лишь пригрезилась. В своих грёзах она желала бы стать человеком, но не знает, возможно ли такое. Карты Таро всегда ложатся одинаково, неизменно открывая тот же расклад: Верховная Жрица, Смерть, Башня, разбитая молнией — мудрость, гибель, разрушение.
В безлунные ночи её надзирательница позволяет ей прогуляться по саду. Этот сад, место чрезвычайно мрачное, невероятно похож на погост, а розы, посаженные когда-то её покойной матерью, выросли теперь в огромную колючую стену, за которой она заточена в своём родовом замке. Дверь чёрного хода открывается, и графиня, принюхиваясь к воздуху, начинает выть. Затем она встаёт на четыре лапы. Припадая к земле и дрожа, она берёт след своей жертвы. Какое наслаждение слышать хруст нежных косточек кроликов и других пушистых мелких зверюшек, которых она молниеносно настигает на своих четырёх; тихо поскуливая, она крадучись вернётся домой и на щеках её будут пятна крови. В спальне она наливает воду из кувшина в таз и с капризной брезгливостью кошки умывает лицо.
Ненасытный образ ночной охотницы в зловещем саду, то припадающей к земле, то прыгающей, является обрамлением её обычных тревожных ночных хождений и жизни, подражающей настоящей жизни. Глаза этого ночного существа расширяются и вспыхивают. Работая когтями и зубами, она набрасывается и вгрызается, но ничто не может утешить её в её призрачном существовании, ничто. И тогда она вновь прибегает к убаюкивающей магии Таро, тасует карты, раскладывает их, читает по ним судьбу, затем со вздохом собирает вновь и снова тасует, выстраивая бесконечные догадки о будущем, которое неотвратимо грядёт.
Немая старуха присматривает, чтобы она ни в коем случае не видела солнечного света, чтобы весь день она лежала в своём гробу, чтобы на её пути не попадались никакие зеркала и другие отражающие поверхности — короче говоря, старуха исполняет всё, что полагается делать вампирской прислуге. И всё в этой прекрасной и призрачной деве оправдывает её роль королевы ночи, королевы ужаса — всё, если не считать того, что сама она играет эту роль с большой неохотой.
Тем не менее, если какому-нибудь неосторожному путнику случается остановиться на площади среди безлюдной деревни, чтобы освежиться у фонтана, из дома вскоре появляется старуха в чёрном платье и белом переднике. Жестами и улыбками она приглашает вас в дом и вы идёте за ней. Графиня жаждет свежего мяса. Когда она была маленькой, она была похожа на лисичку и вполне довольствовалась крольчатами, которые жалобно пищали, когда с тошнотворным сладострастием она вгрызалась в их шейки; ей хватало мышей-полевок, их мимолётного трепетанья меж тонких пальчиков рукодельницы. Но теперь она стала женщиной и ей нужны мужчины. Стоит немного задержаться у журчащего фонтана и вас за руку отведут в кладовые графини.
Целый день она лежит в своём гробу, в запятнанном кровью кружевном неглиже. Когда солнце исчезает за горой, она зевает, поднимается и надевает своё единственное платье — свадебный наряд матери, — а затем садится и раскладывает карты, пока в ней не проснётся голод. Она ненавидит еду, которой питается; ей хотелось бы взять этих кроликов к себе домой, кормить их салатными листьями, гладить их, устроить для них гнёздышко в чёрно-красном китайском секретере, но голод всегда одолевает её. Она вонзает зубы в шею, на которой пульсирует от страха артерия; с тихим вскриком боли и отвращения она роняет обмякшую шкурку, из которой уже высосаны все питательные соки. И то же самое происходит с подпасками и цыганятами, которые по незнанию или отчаянному безрассудству подходят к фонтану, чтобы омыть грязь со своих ног; гувернантка графини приводит их в гостиную, где разложенные на столе карты неизменно показывают Костлявую с косой. Графиня сама подаёт им кофе в тонких, с прожилками, драгоценных чашечках и маленькое сахарное печенье. Эти нескладёхи сидят, одной рукой расплёскивая кофе из чашки, а другой держа печенье и, открыв рот, наблюдают, как графиня в своём атласном уборе наливает кофе из серебряного кофейника и рассеянно о чём-то болтает, чтобы привести их в состояние роковой расслабленности. Лишь какая-то печальная неподвижность глаз выдаёт её безутешность. Ей хотелось бы гладить их загорелые щёки и взъерошенные волосы. Когда она берёт их за руку и ведёт в спальню, они с трудом верят своему счастью.
А потом гувернантка собирает останки в аккуратную кучку и заворачивает их в обрывки одежды. Этот погребальный пакет она затем потихоньку закапывает в саду. Щёки графини мокры от крови и слёз; надзирательница сама с помощью серебряной зубочистки вычищает из-под её ногтей застрявшие там кусочки кожи и косточек.
Эни-бени, лук-морковь,
Человечью чую кровь…
Однажды на исходе жаркого лета на заре нынешнего столетия один молодой офицер Британской армии — сильный голубоглазый блондин, — который гостил у друзей в Вене, решил провести остаток своего армейского отпуска, исследуя нехоженую местность в горах Румынии. Приняв донкихотское решение путешествовать по разбитым колеям дорог на велосипеде, он сразу же оценил всю комичность такой ситуации: «на двух колёсах в край вампиров». Итак, смеясь, он отправляется на поиски приключений.
Его девственность была особой — состояние невероятно двусмысленное и в то же время совершенно конкретное: это была непорочность вкупе с потенциальной мощью и помимо того — неведение, которое вовсе не то же самое, что невинность. Он и сам не знал, что из себя представляет, и вдобавок у него был тот особый блеск, свойственный поколению, для которого история уже уготовила особую, героическую участь в окопах Франции. И этому созданию, выросшему в эпоху перемен, в ритме времени, предстояло столкнуться с готическим безвременьем, в котором вечно живут вампиры, а для них всё остаётся таким, каким было всегда, и карты всегда ложатся одинаковым образом.
Несмотря на свою молодость, он обладает здравым умом. Он выбрал самый рациональный в мире способ путешествовать по Карпатам. Езда на велосипеде сама по себе в некотором роде предохраняет от суеверных страхов, поскольку велосипед — это продукт чистого разума применительно к движению. Геометрия на службе человека! Дайте мне два колеса и прямую палку, и я покажу вам, как далеко я могу на этом уехать. Сам Вольтер мог бы стать изобретателем велосипеда, поскольку оный весьма способствует здоровью человека, а отнюдь не его погибели. Благотворно действуя на здоровье, он в то же время не испускает вредных газов, да к тому же позволяет ездить лишь на умеренной скорости. Может ли велосипед стать вредоносным орудием?
Один-единственный поцелуй разбудил Спящую Красавицу.
Восковые пальцы графини, словно сошедшей с иконы, переворачивают карту, называемую «Влюблённые». Никогда, никогда ещё прежде… никогда прежде графиня не предрекала себе любви. Она вздрагивает, дрожит, её огромные глаза закрываются нервно трепещущими, пронизанными тонкими прожилками веками; на этот раз впервые прекрасная гадательница нагадала себе любовь и смерть.
Мёртвый ты или живой,
Я полакомлюсь тобой.
В лиловатых сумерках наступающего вечера мсье англичанин взобрался на холм, где стояла деревня, которую он заметил ещё издали; поскольку склон был слишком крут, ему пришлось спешиться и толкать велосипед перед собой. Он надеялся найти в этой деревне приятную гостиницу, чтобы остановиться на ночь и передохнуть; он страдал от жары, голода, жажды, усталости и пыли… Поначалу его постигло ужасное разочарование, когда он увидел, что крыши всех домов давно провалились и сквозь груды осыпавшейся черепицы проросли высокие сорняки, ставни уныло повисли на своих петлях, всё вокруг пусто и безжизненно. Густо разросшиеся травы шелестят, словно нашёптывая страшные тайны, здесь достаточно малой толики воображения, чтобы представить себе искажённые мукой лица, на мгновение появляющиеся и исчезающие под обвалившимися карнизами домов… но дух приключенческой романтики, кричаще-яркие штокрозы, которые по-прежнему отважно цвели в запущенных садах и действовали на него успокоительно, и красота пылающего заката — все эти соображения вскоре помогли ему преодолеть разочарование и даже умерили в нём ощущение некоторой неловкости. А из фонтана, в котором деревенские женщины обычно стирали одежду, всё так же били весёлые и чистые струи воды; он с наслаждением вымыл ноги и руки, приложился губами к крану, а затем подставил лицо под ледяную струю.
Когда он поднял мокрое, блаженное лицо от львиной пасти фонтана, то на площади увидел старуху, которая неслышно подошла к нему сзади и весело, почти примирительно улыбалась. На ней было чёрное платье и белый передник, а на поясе побрякивала увесистая связка ключницы; её седые волосы были аккуратно собраны в пучок под белым льняным чепцом, какие носят в этих краях пожилые женщины. Она сделала книксен молодому человеку и кивком пригласила следовать за ней. Он заколебался, но она указала в сторону громадного дворца на холме, фасад которого хмурой тучей нависал над деревней, погладила живот, указала на свой рот, снова погладила живот, ясно давая понять, что он приглашён на ужин. Затем она снова призывно кивнула ему и на сей раз решительно повернулась на каблуках, словно говоря, что она не потерпит возражений.
Как только они вышли из деревни, его захлестнула чудовищная, ядовитая волна тяжёлого аромата красных роз, сладостно вскружившего ему голову; поток густого, гниловато-сладкого запаха, настолько сильного, что едва не свалил его с ног. Сколько роз! Огромные заросли цветущих роз вдоль тропинки, ощетинившиеся колючими шипами, да и сами цветы были чрезмерно пышными, в роскоши их огромных соцветий из бархатистых лепестков было что-то почти непристойное, извивы их тугих завязей словно таили в себе какой-то оскорбительный смысл. Из этих джунглей несмело проступали очертания дворца.
В тонком и призрачном свете закатного солнца, в этих золотистых лучах, исполненных ностальгией по уходящему дню, тёмный лик здания, похожего то ли на замок, то ли на укреплённую ферму, — огромного, раскинувшегося во все стороны, полуразвалившегося орлиного гнезда на вершине скалы, от которого извивами тянулась вниз вассальная деревня, — напомнил ему сказки, которые он слушал в детстве зимними вечерами, когда с братьями и сёстрами они пугали друг друга до полусмерти рассказами о привидениях, живущих в подобных местах, а потом зажигали свечи, чтобы осветить себе путь, поднимаясь по ставшей такой незнакомой и пугающей лестнице к себе в спальню. Он едва не пожалел о том, что принял молчаливое приглашение старой ведьмы; однако теперь, стоя перед дубовой, обветшалой от времени дверью, пока старуха снимала с бренчащей связки огромный железный ключ, он понимал, что уже слишком поздно поворачивать назад и сердито напомнил себе, что он уже не мальчик, чтобы пугаться собственных фантазий.
Старуха отперла дверь, которая отворилась с жалобным скрипом и, несмотря на его протесты, суетливо взяла на себя заботу о его велосипеде. С невольным замиранием сердца он смотрел, как его прекрасный двухколесный символ рациональности исчезает в тёмных недрах замка, чтобы, несомненно, быть поставленным в каком-нибудь отсыревшем сарае, где никто его не смажет и не проверит шины. Но раз уж взялся за гуж, не говори, что не дюж, — и этот исполненный юной силы и белокурой красоты молодой человек, который незримо и даже неосознанно нёс на своём челе магическую печать девственности, перешагнул порог замка Носферату, даже не вздрогнув от дохнувшего на него, словно из разверстой могилы, холода, который исходил из тёмных, подвальных покоев.
Старуха провела его в небольшую комнату, где стоял чёрный дубовый стол с чистой белой скатертью, на которой был аккуратно накрыт столовый прибор из массивного, слегка потемневшего серебра, словно затуманенного чьим-то несвежим дыханием, однако этот прибор был всего один. Всё страньше и страньше; его пригласили в замок на обед, а теперь, стало быть, он должен обедать в одиночестве. Ну и ладно. Он сел, как того просила старуха. Хотя на улице ещё не совсем стемнело, шторы были плотно задернуты и лишь в скупом луче света, который проливала единственная масляная лампа, он смог разглядеть, насколько зловеще-мрачными были очертания этой комнаты. Старуха, засуетившись, подала ему бутылку вина и бокал, достав тот из старинного, источенного червями дубового посудного шкафа; пока он в задумчивости пил вино, она исчезла, а затем возвратилась, неся на подносе дымящееся тушёное мясо, приправленное местными специями и запечённое с яблоками, а также краюху чёрного хлеба. Проездив весь день, он был голоден, поэтому с жаром набросился на еду и корочкой хлеба начисто подобрал с тарелки остатки, но эта грубая пища едва ли могла оправдать его ожидания относительно увеселений дворянской знати, к тому же его приводил в некоторое замешательство тот оценивающий блеск в глазах немой женщины, когда она наблюдала за тем, как он ест.
Но едва лишь он закончил со своей порцией, как старуха опрометью бросилась подавать ему добавку и, кроме того, вела себя с ним так предупредительно и любезно, что он с уверенностью мог уже рассчитывать не только на ужин, но и на ночлег в замке, так что он живо упрекнул себя в собственных детских страхах по поводу царившей здесь жуткой тишины и неприветливого холода.
Когда он покончил и с добавкой, старуха подошла к нему и жестами показала, что ему надлежит выйти из-за стола и снова следовать за ней. Она изобразила, будто что-то пьёт, из чего он сделал вывод, что его приглашают в другую комнату выпить чашечку кофе в обществе кого-нибудь более высокопоставленного, не пожелавшего разделить с ним трапезу, но желающего познакомиться. Без сомнения, ему оказывали честь; чтобы не ударить в грязь лицом перед хозяином, он поправил галстук и смахнул крошки со своей твидовой куртки.
Он был очень удивлён, когда обнаружил, какая разруха царит внутри дома — повсюду паутина, прогнившие балки, осыпавшаяся штукатурка; но немая старуха, освещая дорогу своим путеводным фонарём, решительно вела его бесконечными петляющими коридорами и винтовыми лестницами, вдоль галерей, где, проходя мимо семейных портретов, он видел, как на мгновение вспыхивают и гаснут нарисованные глаза, принадлежащие, как он заметил, лицам, каждое из которых несло на себе отпечаток чего-то звериного. Наконец она остановилась перед какой-то дверью, за которой он различил негромкий металлический перезвон, как будто кто-то брал аккорды на клавесине. А затем — о чудо! — он услышал певучую трель жаворонка, донесшую до него, в самом сердце (хоть он об этом и не догадывался) могилы Джульетты, всю свежесть утра.
Старуха постучала костяшками пальцев по дверной панели; самый нежный, самый чарующий голос, какой он когда-либо слышал в своей жизни, тихо отозвался из-за двери, с сильным акцентом произнеся на излюбленном румынской аристократией французском:
— Entrez[62].
Первое, что он увидел, был расплывчатый полутёмный силуэт, желтовато отражавший толику слабого света, рассеянного в воздухе тускло освещённой комнаты; и надо же, затем этот силуэт обернулся платьем с кринолином — платьем, сшитым из белого атласа и украшенным кружевами, платьем, вышедшим из моды лет пятьдесят или шестьдесят назад, но когда-то, безусловно, предназначенным для свадьбы. И наконец он разглядел девушку, одетую в это платье, хрупкую, как крылья мотылька, настолько тонкую и бесплотную, что, казалось, платье само висит в промозглом от сырости воздухе, как предмет из сказки, как самодвижущийся костюм, в котором она жила, словно привидение внутри механизма. Единственный в комнате свет исходил от тускло горящей лампы под толстым зеленоватым абажуром, стоящей на каминной полке в дальнем углу; сопровождавшая его старуха заслонила рукой свой фонарь, как будто оберегая хозяйку, чтобы она не сразу его увидела, или же чтобы он не сразу разглядел её.
Однако мало-помалу глаза его привыкли к полумраку, и он увидел, как прекрасна и как молода эта выряженная словно пугало девушка, и подумал, что перед ним дитя, напялившее платье матери; быть может, эта девочка надела платье покойной матери, чтобы хоть ненадолго вернуть её к жизни.
Графиня стояла позади низкого столика рядом с глуповато-красивой раззолоченной птичьей клеткой, отчаянно раскинув в воздухе руки, словно стремясь взлететь, и, казалось, была поражена его приходом, как будто не сама пригласила его сюда. Её неподвижное белое лицо и изящная мёртвая головка в обрамлении тёмных волос, которые ниспадали абсолютно вертикально, будто совсем мокрые, напоминали невесту, пережившую кораблекрушение. Когда он увидел потерянный, как у брошенного ребёнка, взгляд её огромных тёмных глаз, у него защемило сердце; и вместе с тем его тревожил, почти отталкивал вид её необычайно чувственного рта с большими, пухлыми, выпуклыми, пурпурно-красными яркими губами, это был отвратительный рот. И даже — он тотчас же прогнал эту мысль от себя — рот уличной девки. Её непрестанно била дрожь, холодный озноб, малярийная лихорадка, пронизывающая до костей. Он подумал, что ей, должно быть, не больше шестнадцати-семнадцати лет, а её болезненная красота — это красота чахоточной. И она была хозяйкой всего этого гниения.
С нежностью соблюдая все предосторожности, старуха подняла повыше свой фонарь, чтобы показать хозяйке лицо её гостя. И вдруг графиня издала слабый стон и, словно в ужасе, невольно заслонилась руками, как будто желая оттолкнуть его, но ударилась о стол, и пёстрый веер карт разлетелся по полу. Рот её округлился в горестном «о!», она слегка покачнулась и, как подкошенная, рухнула в кресло, словно не в силах больше пошевелиться.
Странная манера принимать гостей. Бормоча что-то себе под нос, старуха деловито зашарила по столу, пока наконец не отыскала пару очков с тёмно-зелёными стёклами, какие носят слепые бродяги, и напялила их на нос графини.
Он подошёл, чтобы собрать карты с ковра, и с удивлением обнаружил, что этот ковёр наполовину истлел, а наполовину покрыт ядовитой плесенью. Он собрал карты и тщательно перемешал их, поскольку для него они не значили ничего, хотя казались ему странной игрушкой в руках молодой девушки. Что за жуткая картинка с дрыгающимся скелетом! Он накрыл её картой повеселее — с двумя молодыми любовниками, улыбающимися друг другу, — и вложил игрушку обратно в её руку, такую тонкую, что под прозрачной кожей можно было разглядеть хрупкую паутину косточек, в эту руку с длинными и остро заточенными, как плектры для банджо, ногтями.
При его прикосновении она, казалось, немного ожила и, поднимаясь, изобразила на лице подобие улыбки.
— Кофе? — предложила она. — Вам надо выпить кофе.
Она сгребла оставшиеся карты в кучку, освобождая старухе место, чтобы та могла поставить перед ней серебряную спиртовку, серебряный кофейник, кувшинчик со сливками, сахарницу и чашки, которые уже были приготовлены на серебряном подносе — странный налёт изящества, пусть и поблекшего, посреди этого запустения, хозяйка которого блистала нездешним светом, словно сама излучала меркнущее, подводное свечение.
Старуха отыскала для него стул и, беззвучно хихикая, ушла, после чего в комнате стало немного темнее.
Пока девушка разливала кофе, у него было время рассмотреть с некоторым отвращением остальные семейные портреты, которые украшали запятнанные и облупившиеся стены комнаты; казалось, все эти бледные лица были искажены каким-то лихорадочным безумием, а их одинаково распухшие губы и огромные, безумные глаза обладали тревожащим сходством с губами и глазами несчастной жертвы близкородственных браков, которая в это время терпеливо процеживала ароматный напиток, хотя в её случае эти черты сделались несколько более утонченными благодаря её редкостному изяществу. Исполнив свою песню, жаворонок давно умолк; вокруг ни звука, кроме звенящего постукиванья серебра о фарфор. Вскоре она подала ему миниатюрную чашечку из китайского розового фарфора.
— Прошу вас, — сказала она своим голосом, в котором слышались отзвуки океанского ветра, голосом, словно исходящим откуда-то со стороны, а не из её белого, неподвижного горлышка. — Добро пожаловать в мой замок. Я редко принимаю гостей и сожалею об этом, ибо ничто не может развлечь меня больше, чем присутствие кого-либо постороннего… Здесь стало так одиноко после того, как опустела деревня, а моя единственная компаньонка — увы! — не может говорить. Зачастую мне приходится так долго молчать, что кажется, будто я тоже скоро разучусь говорить и больше уже никто не обмолвится со мною ни словом.
Она предложила ему сахарное печенье на тарелочке из лиможского фарфора; старинный фарфор мелодично зазвенел под её ногтями. Её голос, исходящий от этих красных губ, похожих на жирные розы в её саду, губ неподвижных, — её голос был до странности бесплотным; она словно кукла, думал он, кукла чревовещателя или, скорее, словно необычайно хитроумный механизм. Казалось, какая-то скрытая энергия придавала ей несоразмерную силу, над которой она сама была не властна; как будто её механизм был заведен много лет назад, при её рождении, но теперь его завод неумолимо кончается и вскоре механизм совсем остановится. Мысль о том, что она может быть всего лишь механической куклой, сделанной из белого бархата и чёрного меха, которая не способна действовать по собственной воле, нисколько не повергла его в разочарование; напротив, она глубоко взволновала его сердце. Карнавальный облик её белого платья только усиливал впечатление её нереальности, она была похожа на печальную Коломбину, давным-давно заблудившуюся в лесу, которая так и не смогла попасть на ярмарку.
— А свет… Я должна извиниться за то, что здесь так мало света… это наследственная болезнь глаз…
Стёкла её слепых очков возвращали ему двойное отражение его красивого мужского лица; если бы она могла увидеть его лицо без очков, оно бы ослепило её, как солнце, на которое ей запрещено смотреть, потому что оно тут же иссушило бы её, бедную ночную пташку, кровожадную пташку.
Vous serez ma proie[63].
У вас такая прекрасная шея, мсье, словно колонна из мрамора. Когда вы вошли в эту дверь, принеся с собой золотистый свет летнего дня, о котором я не имею никакого понятия, никакого, из хаоса упавшей передо мной колоды показалась карта, называемая «Влюблённые»; и мне показалось, что вы шагнули с этой карты ко мне во тьму, и на миг мне почудилось, будто вы можете пролить в неё свет.
Я не хочу причинять вам зла. Я буду ждать вас во тьме в моём подвенечном уборе.
Жених уже здесь, он сейчас войдёт в спальню, которую я для него приготовила.
Я осуждена на одиночество и тьму; я не хочу причинять вам зла.
Я буду очень ласкова.
(Но может ли любовь избавить меня от тьмы? Может ли птица петь лишь ту песню, которая ей знакома, или же она способна научиться петь новые песни?)
Гляди, я готова к встрече с тобой. Я всегда была готова к встрече с тобой; я ждала тебя в своём подвенечном наряде, отчего же ты медлил… очень скоро всё будет кончено.
Ты не почувствуешь боли, мой милый.
Она сама — словно дом, населённый призраками. Она сама не властна над собой; иногда её предки являются и выглядывают из её глаз, как из окон, и это выглядит очень пугающе. Она пребывает в таинственном одиночестве, которое присуще пограничным состояниям; она парит посреди безлюдной пустыни между жизнью и смертью, между сном и бодрствованием, за забором из колючих цветов, кровавых розовых бутонов Носферату. Её звероподобные предки, глядящие со стен, приговорили её к неустанному повторению их собственных страстей.
(Однако всего лишь один поцелуй, один-единственный, разбудил Спящую Красавицу.)
Чтобы подавить в себе внутренние голоса, она нервно пытается поддерживать ничего не значащую светскую беседу по-французски, в то время как её предки злобно гримасничают и косятся на неё со стен; как бы она ни старалась думать о чём-то другом, она не знает иного завершения.
И снова его поразил вид её птичьих, хищных когтей на концах её очаровательных пальчиков; странное чувство, которое росло в нём с того момента, как он подставил голову под струи деревенского фонтана, с тех пор как он вошёл под своды рокового замка, вновь овладело им. Будь он кошкой, он в ужасе отпрыгнул бы от её рук на всех своих четырёх упругих лапах, но он ведь не кошка; он герой.
Врожденная привычка не доверять собственным глазам удерживает его даже здесь, в будуаре самой графини-носферату; возможно, по его мнению, бывает нечто такое, во что ни в коем случае не следует верить, даже если это правда. Он мог бы сказать: глупо верить собственным глазам. Не то чтобы он не верил в её существование; он видит её, она реальна. Если она снимет свои тёмные очки, из глаз её потечёт поток образов, которые населяют эти вампирские края, но поскольку сам он не подвластен тьме благодаря своей девственности — ибо не ведает ещё, чего надо бояться, — и благодаря своей отваге, которая превращает его в подобие солнца, он видит перед собой в первую очередь чрезвычайно возбудимого ребёнка, девочку — отпрыска кровосмесительного брака, оставшуюся без отца, без матери, слишком долго державшуюся в темноте и потому бледную, как растение, никогда не видевшее света, к тому же полуслепую из-за наследственной болезни глаз. И хотя он чувствует себя несколько неловко, он не испытывает ни малейшего испуга; а значит, он как тот сказочный молодец, не ведающий страха, и никакие привидения, вурдалаки, демоны и даже сам Дьявол со всей его адской свитой не в силах его поколебать.
Именно это отсутствие воображения даёт герою его отвагу.
Бояться он научится в окопах. Но эта девочка не может заставить его испугаться.
Спустилась тьма. За плотно закрытыми окнами с пронзительными криками носятся летучие мыши. Весь кофе выпит, сахарное печенье съедено. Её неловкая болтовня медленно иссякает, затем угасает совсем; она нервно сцепляет пальцы, теребит кружева на платье, беспокойно ёрзает в кресле. Раздаётся крик совы; вокруг нас пронзительно кричат и бормочут неизбежные спутники её тёмного бытия. Ты попал туда, откуда нет возврата, ты попал туда, откуда нет возврата. Она отворачивается, чтобы не видеть голубых лучей его глаз; она не знает иного завершения кроме того, которое она может ему предложить. Она не ела три дня. Пора обедать. Пора ложиться в постель.
Suivez-moi.
Je vous attendais[64].
Vous serez ma proie.
На крыше проклятого замка прокаркал ворон.
— Пора обедать, пора обедать, — зазвенели портреты на стенах.
Жуткий голод гложет её изнутри; сама того не ведая, она ждала его — именно его — всю свою жизнь.
Красавец-велосипедист, с трудом веря собственному счастью, вот-вот последует за ней в её спальню; свечи вокруг её жертвенного алтаря горят тихим, ясным пламенем, их свет вспыхивает на серебряных слёзках, которыми расшиты стены. Она станет уверять его самым что ни на есть соблазнительным голосом:
— Едва лишь упадут мои одежды и пред тобой откроются многие тайны.
Но её рот не приспособлен к поцелуям, её руки не умеют ласкать, у неё — лишь клыки и когти хищного зверя. Стоит только прикоснуться к матовому сиянию её плоти, проступающей из тьмы в холодном свете свечи и она заключит тебя в свои роковые объятия; услышь её тихий, сладкий голос — она споёт тебе колыбельную дома Носферату.
Объятия, поцелуи; твои золотые волосы, они как грива льва, хотя я никогда не видела льва, только в своём воображении, они как лучи солнца, хотя я никогда не видела солнца, только картинку на карте Таро — однажды твоя золотая голова, голова любовника, о котором я мечтала, даст мне свободу, она откинется назад, глаза закатятся в припадке, который ты по ошибке примешь за любовь, а не за смерть. Молодой жених истекает кровью вместо меня на моей брачной постели. Недвижим и мёртв, бедный велосипедист; он заплатил за ночь с графиней цену, которую некоторые сочтут непомерно высокой, а некоторые — нет.
На следующий день её надзирательница закопает его кости под розовыми кустами. Такая пища придаёт её розам яркий цвет и дурманящий аромат, который дышит сладострастием запретных наслаждений.
Suivez-moi.
—
Красавец-велосипедист, опасаясь за здоровье и рассудок своей истерически властной хозяйки, осторожно следует за ней в другую комнату; ему хотелось бы взять её на руки и защитить от предков, которые искоса смотрят на них со стен. Что за мрачная спальня! Его полковник — старый пресыщенный развратник — дал ему визитную карточку одного из парижских борделей, в котором, как уверял этот сатир, за десять луидоров можно купить точно такую же траурно обставленную комнату с обнажённой девушкой, лежащей в гробу; за сценой местный пианист играет на фисгармонии "Dies Irae", и среди всех этих ароматов бальзамирования клиент получает некрофилическое удовольствие, наслаждаясь телом якобы мёртвой девушки. Молодой человек добродушно отказался от такого посвящения в таинства; ну как он может теперь преступно воспользоваться предложением полупомешанной девушки с лихорадочно горящими, иссушенными, когтистыми руками и с глазами, в которых просматривались страх, печаль и ужасная, сдержанная нежность, напрочь отметающие любые эротические посулы её тела?
Такая хрупкая и обречённая, бедное создание. Безвозвратно обречённая.
И всё же мне кажется, она вряд ли осознаёт, что делает.
Она дрожит так, словно члены её тела плохо скреплены между собой, словно она может вот-вот рассыпаться на части. Она поднимает руки, чтобы расстегнуть воротник своего платья, и глаза её наполняются слёзами, эти слёзы текут из-под тёмных очков. Она не может снять с себя платье матери, не сняв при этом тёмных очков; ритуал оказывается скомканным, он утратил свою неумолимую обязательность. Её внутренний механизм дал осечку именно сейчас, когда он так ей необходим. Когда она снимает тёмные очки, они тут же выскальзывают из её руки и, падая, разбиваются вдребезги на каменном полу. В её спектакле нет места импровизации; и этот неожиданный, обыденный звук бьющегося стекла полностью разрушает зловещие чары этой комнаты. Она подслеповато вглядывается в осколки, тщётно размазывая кулаком по щекам потоки слёз. Что ей теперь делать?
Она приседает, чтобы попытаться собрать разбитые стёклышки, но острый осколок глубоко вонзается ей в палец; она вскрикивает — пронзительно, искренне. Она стоит на коленях среди разбитого стекла и смотрит, как яркая бусина крови перерастает в каплю. Раньше она никогда не видела собственной крови,
И вот посреди этой ужасной, кровавой комнаты прекрасный велосипедист невинно оказывает девушке первую помощь; одним своим присутствием он исполняет обряд экзорцизма. Он нежно отводит её руку и прикладывает к ране собственный платок; но кровь всё течёт. И тогда он прикладывает к ране свои губы. Он лучше вылечит её поцелуем, как сделала бы её мама, если бы была жива.
Все серебряные слёзы с хрупким звоном падают со стен. Нарисованные предки отводят глаза и скрежещут клыками.
Как она может снести боль, став человеком?
Конец изгнания есть конец всему её существованию.
Его разбудила песня жаворонка. Ставни, шторы и даже наглухо запечатанные окна ужасной спальни были распахнуты и через них внутрь вливались потоки света и воздуха; и теперь стало видно, насколько вопиюще безвкусно она была обставлена, каким тонким и дешёвым был атлас, а катафалк оказался вовсе не из чёрного дерева, а просто обернут выкрашенной в чёрный цвет бумагой, натянутой на деревянные распорки, как в театре. Ветер принёс из сада стаю розовых лепестков, и их алый ароматный осадок кружил по полу. Свечи догорели, а своего любимого жаворонка она, наверное, выпустила на волю, потому что он сидел теперь на краю дурацкого гроба и с наслаждением распевал свою утреннюю песню. Все кости молодого человека затекли и болели: уложив девушку на кровать, он заснул на полу, подложив под голову свёрнутую куртку вместо подушки.
Но её и след простыл, осталась лишь накинутая на истлевшее чёрное атласное покрывало кружевная ночная рубашка, чуть запятнанная кровью, как будто от женских менструаций, и роза — должно быть, с неистовых кустов, качающихся за окном. Воздух был тяжёл от благовоний и аромата роз, и молодой человек закашлялся. Наверное, графиня встала пораньше, чтобы насладиться лучами солнца, незаметно проскользнула в сад, чтобы сорвать для него розу. Он встал, ласково посадил жаворонка себе на запястье и поднёс его к окну. Поначалу жаворонок, подобно всем птичкам, которые слишком долго сидели в клетке, никак не хотел улетать, но когда молодой человек подбросил его в воздух, он расправил крылья и взмыл к голубому небесному куполу; молодой человек с радостью в сердце проводил его взглядом.
Потом он неслышно вернулся в спальню и в голове у него роились самые разные планы. Мы отвезём её в Цюрих, в клинику; там её вылечат от нервной истерии. Потом покажем её специалисту-глазнику, чтобы исцелить её от светобоязни; а затем отведём к дантисту, чтобы исправить форму зубов. С её когтями может справиться любая опытная маникюрша. Мы сделаем из неё прекрасную девушку, какова она по сути и есть; я избавлю её от всех этих ночных кошмаров.
Тяжёлые шторы раздвинуты, впустить в комнату искромётный огонь первых утренних лучей; она сидит в запустении своего будуара за круглым столом, облачённая в то же белое платье, а перед ней раскинуты карты. Она заснула над картами судьбы, такими истёртыми, засаленными и истрёпанными от непрестанного перетасовывания, что ни на одной из них уже невозможно разобрать рисунок.
Она не спит.
В смерти она выглядела гораздо старше, менее красивой и оттого — впервые — совершенно человечной.
Я исчезну с первым лучом солнца; я всего лишь порождение тьмы.
И оставлю на память о себе тёмную розу с острыми, как клыки, шипами, которую я вырвала из своего лона, словно цветок на могильном камне. На могильном камне.
Моя надзирательница позаботится обо всём.
Носферату всегда заботятся о собственных похоронах; кто-то непременно проводит её в последний путь. Тут же откуда ни возьмись появилась плачущая старуха и довольно грубо указала ему на дверь. После некоторых поисков в вонючих сараях он отыскал наконец свой велосипед и, прервав отпуск, поехал прямиком в Бухарест, где на почте его ждала телеграмма до востребования с приказом немедленно явиться в полк. Потом, вновь уже облачившись в форму своего полка, он обнаружил, что роза графини по-прежнему у него: наверное, он засунул её в нагрудный карман велосипедной куртки после того, как нашёл её тело. Любопытно, что, хотя этот цветок был привезён из далёкой Румынии, казалось, в нём ещё теплилась жизнь. И тогда, поддавшись порыву — ибо девушка была так хороша, а её смерть столь неожиданна и трагична, — молодой человек решил попытаться воскресить её розу. Он наполнил водой из графина стакан для полоскания рта, поставил тот на свой шкафчик и сунул в него розу так, чтобы её увядшая головка плавала на поверхности.
В тот же вечер, вернувшись с церковной мессы, он почувствовал тяжёлое благоухание розы графа-носферату, которое плыло ему навстречу вдоль каменного коридора казармы, а его спартанская каморка была наполнена головокружительным запахом великолепного, бархатистого, чудовищного цветка, чьи лепестки вновь обрели всю свою прежнюю пышность и упругость, своё порочное, блистательное и пагубное великолепие.
На следующий день его полк был отправлен во Францию.
Весна 1888 года.
Рэмплинг-гейт. На старинных изображениях он казался нам предельно реальным — вставал, точно сказочный замок над тёмной лесной чащей. Путаница печных труб и водостоков между двумя огромными башнями, серые каменные стены, густо поросшие плющом, миллионы окон, в которых отражаются проплывающие облака.
Но почему отец никогда не брал нас сюда? И почему, уже на смертном одре, он велел моему брату сровнять Рэмплинг-гейт с землёй, разнести до основания?
— Мне следовало самому сделать это, Ричард, — сказал тогда отец, — но я родился в этом доме и мой отец тоже, и его дед. Перелагаю этот долг на тебя, мой сын. Над тобой Рэмплинг-гейт не властен, так покончи же с ним.
Поэтому неудивительно, что не прошло и двух месяцев с похорон, как, послушные отцовской воле, мы с Ричардом ехали поездом на юг Англии, в таинственный дом, который четыре сотни лет высился над деревушкой Рэмплинг. Отец понял бы нас, ибо как могли мы разрушить старый дом, который ни разу в жизни не видели въяве, лишь на картинах?
Но вот поезд уже несёт нас за пределы Лондона, а мы всё ещё не приняли решение — лишь изнываем от волнения и любопытства.
Ричард только-только окончил курс в Оксфорде. Я уже два сезона как выезжала в свет и имела пусть скромный, но успех. Правда, я всё равно до сих пор предпочитала бурным балам всю ночь напролёт свои радости, тихие и уединённые, — например, сидеть за дневником у себя в комнате, сочинять стихи и разные истории, но мне удавалось скрывать свои увлечения. Хотя мы с Ричардом ещё совсем крошками потеряли мать, отец ничего для нас не жалел. Но беспечные детство и юность позади, и теперь нам придётся стать взрослыми, независимыми и самостоятельными.
Вечером накануне отъезда мы извлекли все изображения Рэмплинг-гейта — картины, гравюры, дагерротипы — и робко, вполголоса вспоминали тот вечер, когда отец поснимал их со стен.
Мне тогда было не больше шести, а Ричарду едва исполнилось восемь и всё же мы вполне отчётливо помнили то странное происшествие на вокзале Виктории, которое вызвало у отца, обычно столь спокойного, бурю гнева. Мы отправились на вокзал после ужина, проводить школьного товарища Ричарда и там, на перроне, отец внезапно увидел лицо какого-то молодого человека, промелькнувшее в освещённом окне поезда. Я тоже рассмотрела этого незнакомца и помню его по сей день. Красавец с пышными тёмными волосами, он смотрел на отца чёрными глазами и взгляд его был исполнен глубочайшей печали. Под его взглядом отец отшатнулся, прошептав: «О ужас, о невыразимый ужас!», а мы с братцем так напугались, что не могли проронить ни звука.
Позже, тем же вечером, между отцом и матерью разгорелась ссора и мы с Ричардом тайком выбрались каждый из своей комнаты, чтобы подслушать, в чём дело.
— Как он посмел явиться в Лондон! — задыхаясь от гнева, твердил отец — Или ему недостаточно безраздельной власти над Рэмплинг-гейтом?
Нам, детям, смысл отцовских слов был тёмен, и мы долго гадали, что же он имел в виду и кто был тот прекрасный незнакомец с печальным взором, и как мог он считаться хозяином дома, принадлежавшего нашему отцу, старой усадьбы, куда наша семья никогда не ездила, вверив Рэмплинг-гейт заботам дряхлой слепой экономки.
Однако теперь, когда мы снова увидели изображения Рэмплинг-гейта, думать об отцовской ярости было слишком страшно, а о самом доме — слишком волнительно. Я прихватила с собой дневник и рукописи, ибо надеялась, что, быть может, в меланхолической и изысканной атмосфере Рэмплинг-гейта обрету вдохновение, необходимое для очередной истории, которую как раз начала сочинять.
И всё же в нашем волнении мне чудилось нечто едва ли не беззаконное. Память вновь воскрешала передо мной незнакомца в чёрном плаще и алом шерстяном шарфе. Бледное лицо его было, как тонкий фарфор. Как странно, что спустя столько лет я вижу его, точно наяву. И, вспомнив ту мимолётную встречу, я внезапно осознала: именно незнакомец стал для меня идеалом мужской красоты, в котором я за всё это время ни разу не усомнилась. Мой идеал, а отца он так разгневал… Немудрено, что меня грызла совесть.
Близился вечер, когда ветхая коляска поднялась в гору от железнодорожной станции и мы впервые увидели дом. По розоватому небу плыли облака, окаймлённые золотистым сиянием и последние солнечные лучи расплавленным золотом отливали в верхних окнах дома, играли в мелких стеклах, забранных свинцовыми переплётами.
Какой он огромный! Даже слишком! И величественный! — удивлённо прошептала я. — Подумать только, всё это теперь наше!
Ричард легонько поцеловал меня в щёку.
Коляска едва тащилась и у меня возникло жгучее желание спрыгнуть наземь и побежать к дому, чтобы эти башни приблизились и нависли у меня над головой как можно быстрее. Но старая кляча, запряжённая в коляску, прибавила шагу.
У массивных входных дверей нас встретила согбенная и слепая экономка, миссис Блессингтон и ввела в просторный холл, где от наших гулких шагов по мраморным плитам под высоким потолком разлетелось гулкое эхо. Поражённые, притихшие, мы рассматривали длинный дубовый стол, резные стулья и мрачные гобелены, слабо колыхавшиеся на сквозняке. На всё это сквозь окна падали пыльные полотнища закатного света.
— Ричард, да это же заколдованный замок! — восторженно воскликнула я.
Миссис Блессингтон рассмеялась и ласково сжала своей высохшей ручкой мою. Она позаботилась о том, чтобы к прибытию молодых хозяев спальни были проветрены и просушены, так что нас встретил гостеприимный огонь, полыхавший в очаге и прохладная белизна постелей. Сквозь маленькие окна с ромбовидным переплётом открывался великолепный вид на озеро, окружённое могучими дубами, а вдалеке мерцали редкие огоньки деревни.
В тот вечер мы ужинали за массивным дубовым столом, озарённым дрожащим светом свечей и смеялись, как дети. А потом отправились в игровую, где устроили яростное сражение в настольный бильярд и, боюсь, несколько переусердствовали, угощаясь бренди.
Перед тем как отправиться спать, я поинтересовалась у миссис Блессингтон, взбивавшей подушки, навещал ли кто Рэмплинг-гейт после того, как отец много лет назад уехал отсюда.
— Нет, милочка, — поспешно отозвалась она, — как ваш папенька уехал в Оксфорд, так он больше здесь и не бывал.
— А не появлялся ли после этого некий молодой посетитель? — настаивала я, хотя, по чести сказать, счастье моё казалось столь безоблачным, что нарушать его у меня не было ни малейшей охоты. Мне сразу же полюбилось аскетичное убранство спальни — ни резьбы, ни панелей, ни даже обоев, лишь оштукатуренные стены да начищенная до блеска кровать орехового дерева.
— Молодой посетитель? — переспросила экономка и, на ощупь добравшись до очага, помешала в нём кочергой. — Нет, милочка. А с чего вы подумали, будто такой приезжал?
— Миссис Блессингтон, а историй с привидениями про Рэмплинг-гейт не рассказывают? — неожиданно для самой себя спросила я.
«О ужас, о невыразимый ужас!» — всплыло у меня в памяти отцовское восклицание. Смешно, право, уж не думаю ли я, будто бледный молодой красавец был привидением?
— Нет, что вы, — улыбнулась старушка, — ни одно привидение не осмелится потревожить покой Рэмплинг-гейта.
И потекли мирные дни, без забот и тревог, — прогулки по заросшему, запущенному парку, катание по озеру на маленьком ялике, чаепития под нагретым солнцем стеклянным куполом пустующей оранжереи. А по вечерам мы устраивались в библиотеке у камина и читали.
На все наши расспросы в деревне мы получали одинаковый ответ: местные жители питали к господскому дому глубочайшее почтение и даже любовь. Ни одной мрачной легенды или слуха по окрестностям не бродило.
Как же мы сообщим всем этим людям о приговоре, вынесенном отцом? Нам и самим страшно было даже подумать о его приказе сровнять Рэмплинг-гейт с землёй.
Ричард радовался сокровищам античной словесности, обнаруженным в библиотеке, а в моём распоряжении был письменный стол в её уголке.
Никогда раньше не ведала я такого покоя. Самый дух Рэмплинг-гейта как будто пронизывал каждую строчку, выходившую из-под моего пера, и на чистых страницах пышно расцветали новые образы, сплетались и ветвились новые сюжеты. Уже в понедельник после нашего прибытия я закончила свой первый настоящий рассказ, затем переписала его начисто и пешком отправилась в деревню, чтобы отважно послать своё творение в редакцию журнала «Блэквуд».
День выдался тёплый, погожий, и обратно я шла не торопясь, погрузившись в размышления. Что так тревожило отца в этом прелестном английском уголке? Что за кошмар, что за страх омрачили его последние часы и побудили на смертном одре проклясть это прекрасное поместье? Рэмплинг-гейт с его небывалым таинственным безмолвием и царственной величественностью завладел моей душой и я самозабвенно впивала его красоту. Порой я забывалась настолько, что мнила себя бесплотным духом, разумом, блуждающим по тихим дорожкам парка и каменным коридорам, которые слишком много повидали на своём веку, чтобы снисходить до хрупкой, незаметной молодой женщины, что временами вслух заговаривала с рыцарскими доспехами, садовыми статуями или херувимами с их витыми раковинами, уже много лет не извергавшими воды и украшавшими собой заглохший фонтан.
Но не таилась ли в этой прелести, в этом обаянии некая зловещая сила, некая угроза, что покамест не являла себя нам, — некая доселе неведомая нам история? «О ужас, о невыразимый ужас!». Когда я вспоминала отцовские слова, то даже в ослепительный солнечный день они вызывали у меня дрожь.
Поднявшись по склону холма, я увидела Ричарда, который безмятежно прогуливался по берегу озера. Брат то и дело поглядывал на далёкие стены замка, и лицо его выражало покой и довольство, а взгляд казался затуманенным, словно Ричард видел блаженный сон наяву.
Он подпал под чары Рэмплинг-гейта. Это я поняла превосходно, ибо и меня уже постигла та же участь.
Повинуясь внезапному приливу решимости, я ускорила шаг, нагнала брата и мягко тронула его за руку.
Мгновение Ричард смотрел на меня, точно не узнавая, а потом тихо сказал:
— Джули, как я могу его разрушить? У меня никогда рука не поднимется на эту красоту! А если я выполню отцовскую волю, то остаток жизни буду терзаться угрызениями совести.
— Ричард, нам пора спросить совета у знающих людей. Напиши нашим юристам в Лондон, — предложила я. — Напиши папиному душеприказчику, доктору Мэтьюсу. Объясни ему всё. Не можем же мы вот так взять и разрушить дом.
…В три часа ночи я открыла глаза. Но бодрствовала я уже давно, сон не шёл. Я лежала в темноте, одна, но испытывала не страх, а нечто иное, какое-то смутное и беспрестанное возбуждение, какую-то сосущую пустоту в душе. Это ощущение и побудило меня подняться с постели. В чём же тайна этого жилища? Что оно вытворяет со мной? Нет, Рэмплинг-гейт — не просто стены, он наделён какой-то таинственной силой и влияет на мою душу.
Меня переполняли волнение и неясные предчувствия, и в то же время я ощущала, что от меня скрывают какую-то диковинную и важную тайну. Изнемогая от невыносимой тревоги, я облачилась в свободный шерстяной халат и ночные туфли, а затем крадучись вышла в холл.
Поток лунного света заливал дубовую лестницу и вестибюль. Как описать словами мучительное волнение, охватившее меня, как передать на бумаге необъяснимую жажду, гнавшую меня вперёд? Может быть, мне это удастся и впечатления пригодятся, решила я и бесшумно двинулась вниз по лестнице.
Передо мной простирался пустынный холл. Лунный свет играл там и сям на лезвиях скрещённых мечей или поверхности щита. Но дальше, за холлом, сквозь распахнутые двери библиотеки, я увидела зыбкие отблески огня. Значит, Ричард тоже не спит и он там. Эта мысль успокоила меня и наполнила душу умиротворением. Однако расстояние между мной и братом всё никак не сокращалось, холл будто сделался бесконечным, и я всё спешила и спешила мимо длинного дубового стола, мимо доспехов на стенах, пока наконец не достигла дверей библиотеки.
Да, в камине полыхал огонь, а в кожаном кресле у огня сидела какая-то фигура, перебирая разрозненные страницы тонкими точёными пальцами. Полуночник так погрузился в чтение, что не услышал моих шагов. Пламя в камине бросало на его бледное лицо тёплый золотистый отсвет.
Но то был не Ричард, о нет! Предо мной явился тот самый незнакомец в чёрном, которого отец так испугался на вокзале Виктории пятнадцать лет назад. Да, прошло пятнадцать лет, а в этом прекрасном молодом лице не изменилась ни одна чёрточка, и тёмные волосы по-прежнему спадали на лоб и плечи незнакомца густыми небрежными прядями, и всё так же молодо сверкали чёрные глаза, что вдруг с любопытством уставились на меня, — и я едва не вскрикнула от неожиданности.
Мы молча глядели друг на друга: я оцепенела на пороге полутёмной библиотеки, он застыл в кресле у камина, не меньше моего потрясённый внезапностью этой встречи. Сердце у меня замерло.
Мгновение — и незнакомец уже вскочил, ещё миг — и очутился возле меня и протянул ко мне руки, точёные белые руки.
— Джули! — прошептал он так тихо, что, казалось, этот голос прозвучал у меня в голове, как во сне. Однако это был не сон, и не во сне, а наяву руки незнакомца схватили меня и я пронзительно закричала, и крик мой, отчаянный и беспомощный, эхом заметался между стен.
Хватка ослабла. Я была одна. Вцепившись в дверной косяк, я с трудом сделала шаг, другой и отчётливо увидела незнакомца на пороге двери, ведущей в сад. Гость оглянулся на меня через плечо. Мгновение — и он исчез, как не бывало.
Крик всё ещё рвался из моей груди, я не в силах была заставить себя умолкнуть, даже когда услышала приближающийся голос Ричарда, звавшего меня по имени и его торопливые шаги, которые простучали по лестнице, а затем в холле, отдаваясь гулким эхом. Ричард вбежал в библиотеку, обнял меня, тряс за плечи, звал, усадил в кресло, а я всё ещё кричала. Наконец ему удалось кое-как успокоить меня и я сбивчиво рассказала об увиденном.
— Ты же знаешь, кто это был! — истерически всхлипывая, твердила я. — Он! Тот самый незнакомец с вокзала!
— Постой, Джули, постой, — прервал меня брат. — Он сидел спиной к огню, ты не могла так хорошо рассмотреть его лицо и…
— Ричард, говорю тебе, то был он! Как ты не понимаешь? Он схватил меня, он назвал меня по имени! — прошептала я. — Силы небесные, Ричард, взгляни, огонь в камине горит, а я не зажигала его, это он, это всё он… Он побывал здесь!
Едва ли не оттолкнув брата, я склонилась над рассыпанными на ковре бумагами.
— Мой рассказ! — растерянно вырвалось у меня. — Ричард, он читал мою рукопись! О боже, тут ещё и твои письма! Он читал твои письма доктору Мэтьюсу и мистеру Партриджу, письма о сносе дома!
— Джули, сестричка, ты обманулась! Прошло столько лет, как же это может быть тот же человек!
— Он не изменился, клянусь! Я не ошиблась, уверяю тебя, это он, он самый!
Наутро мы предприняли тщательный осмотр дома. Впервые с нашего приезда в Рэмплинг-гейт день выдался тревожный и занятой. Уже стемнело, а мы не обошли ещё и половины дома. Мы изнемогали от усталости и досады: многие комнаты оказались заперты, а часть лестниц — пугающе ветхи.
Меня же до слёз расстроило то, что Ричард упорно не желал верить моим словам. Он полагал, будто незнакомец мне примерещился. Что касается огня, разведённого в камине, то, по словам Ричарда, он, должно быть, виноват во всём сам — не загасил камин как следует, прежде чем отправиться спать, ну а бумаги забыл в библиотеке кто-то из нас двоих, вот и все…
Но я-то знала: ночное происшествие случилось наяву. И больше всего мне не давало покоя то хладнокровие, с каким держался незнакомец, тот уверенный и невинный взгляд, которым он окинул меня, прежде чем я закричала.
— Самым разумным решением будет черкнуть ему записку перед сном, — сердито сказала я. — Напиши, что ты не намерен сносить дом.
— Джули, ты ставишь меня в невозможное положение! — покраснев, вспылил Ричард. — Ну что за дилемму ты выдумала! Посуди сама, с одной стороны, ты настаиваешь на том, чтобы я заверил это привидение, что Рэмплинг-гейт не тронут. С другой, тем самым ты подтверждаешь реальность этого существа, которое побудило отца приказать нам снести дом.
— Ах, зачем я только сюда приехала! — в слезах вскричала я.
— Так давай уедем, а окончательное решение примем дома, — предложил брат.
— Ты не понимаешь, дело не только в этом. Теперь я не успокоюсь, пока не разгадаю эту тайну. Нигде мне не будет покоя — ни здесь, ни в Лондоне.
Похоже, нет лучше лекарства против страха, чем гнев, ибо именно это чувство заглушило снедавшую меня тревогу. В эту ночь я не стала раздеваться, а сидела в темноте и не отрывала глаз от светлого пятна окна, дожидаясь, пока дом не затихнет. Наконец старинные часы в холле пробили одиннадцать, и Рэмплинг-гейт, как всегда в это время, погрузился в сон.
Мрачное ликование охватило меня при мысли о том, чтобы выйти из спальни, пройти по молчаливому спящему дому и спуститься в библиотеку. Однако я знала, что должна дождаться полуночи — рокового времени, когда ночь расцветает. Сердце моё бешено колотилось, и я вновь и вновь рисовала перед своим мысленным взором то бледное прекрасное лицо, воскрешала в памяти тот голос, что шёпотом назвал моё имя.
Наша встреча в минувшую ночь длилась не более минуты, но отчего мне теперь кажется, будто мы знали друг друга раньше, неоднократно виделись и беседовали? Не потому ли, что незнакомец прочёл мой рассказ, что его чёрные глаза внимательно пробегали по строчкам, родившимся из глубины моей души?
— Кто вы? — шептала я. — Где вы сейчас?
Мне казалось, будто я произношу эти слова мысленно, но вот губы мои шевельнулись, и в темноту упало слово «придите».
Дверь моей спальни беззвучно отворилась — и вот он уже на пороге, в том же наряде, что и вчера, и всё тем же мальчишеским хладнокровным любопытством поблёскивают чёрные глаза, и ленивая усмешка кривит рот.
Я подалась вперёд, а незнакомец поднял палец, точно призывая меня к молчанию и слегка кивнул.
— Ах, это вы! — шепнула я.
— Да, — негромко и спокойно отозвался он.
— И вы не привидение!
Взгляд мой скользнул по его фигуре, по лицу. Пятнышко пыли на бледной скуле, сапоги забрызганы грязью…
— Привидение? — едва ли не оскорблённо переспросил полночный гость. — О, если бы.
Оцепенев, я смотрела, как он идёт прямо на меня. Мрак в комнате как будто стал плотнее. Прохладные, нежные, как шёлк, его руки коснулись моего лица. Я поднялась с постели, и вот я стою перед ним и смотрю ему в глаза. И слышу бешеный стук своего сердца.
Оно колотилось так же, как вчера ночью, когда я закричала. Силы небесные, он здесь, у меня в спальне, он касается меня, и я говорю с ним! И вдруг я очутилась в его объятиях.
— Ты настоящий! Настоящий! — прошептала я и всё моё тело пронзила сладостная судорога, так что я едва удержалась на ногах.
Полночный гость внимательно изучал моё лицо, словно пытаясь понять что-то крайне важное. О, как алы были его губы на бледном лице — точно цветок на снегу, и как нежны даже на вид, словно никогда не ведали поцелуев. Голова у меня пошла кругом, и странная слабость овладела мной. Я была как во сне и даже не понимала, здесь он, мой полночный гость, или нет.
— Но я здесь, с тобой, — сказал он, будто прочитав мои мысли. Лицо моё овеяла нежная теплота его дыхания. — Я здесь и наблюдал за тобой с того самого дня, как ты приехала.
— Да…
Веки мои опускались сами собой. Внезапно перед моим внутренним взором возникло лицо отца, я услышала его голос «Нет, Джули, нет», но видение тотчас погасло, это был сон, конечно же сон, а мой полночный гость был сама явь.
— Один лишь поцелуй, — прошелестел его голос, обволакивая меня, как бархат. Губы незнакомца легко скользнули по моей щеке. — Не бойся, у меня и в мыслях нет причинить тебе вред. Никогда я не причинял вреда отпрыскам этого рода. Я прошу всего один поцелуй, Джули. Вместе с ним ты поймёшь, что Рэмплинг-гейт нельзя разрушать, что меня ни за что нельзя изгонять отсюда.
Мгновенно самая сердцевина меня послушно открылась ему — тот тайник, где мы прячем все наши сокровенные желания, мечты и сны. Я упала бы, не подхвати он меня, и тогда мои руки сами собой обвили его шею, зарылись в густой шёлк его кудрей.
Я погружалась в сладкую истому, меня охватило блаженство и покой, тот покой, что всегда царил в доме. Мнилось, то сам Рэмплинг-гейт заключает меня в объятия, одновременно открывая мне свою вековую тайну. «И вмиг/ Восчуял я, что властью одарён/Легко, подобно Богу, видеть суть/ Вещей — так очертанья и размер/ Земное видит око».[65] Да, те самые строки из Китса, которые я цитировала в своём рассказе, те, которые он прочёл.
И вдруг он отстранился и резко оттолкнул меня.
— Ты слишком невинна, — прошептал он.
Я метнулась к окну, ухватилась за подоконник и замерла, прислонившись пылающим лбом к холодному камню стены.
На шее ещё пульсировало болью то местечко, к которому приникали губы незнакомца, но и боль была сладка, она пронзала и отпускала, пронзала и отпускала, и не унималась, не останавливалась. Теперь я поняла, кто он!
Обернувшись, я отчётливо увидела всю спальню — постель, камин, кресло. Мой полночный гость не двинулся с места и на лице его написана была нестерпимая мука.
— Ужас, невыразимый ужас… — прошептала я, пятясь. — Ты воплощённое зло. Ты кошмар, ты порождение тьмы.
— О нет! Я порождение прошлого и я прошу лишь понимания, — взмолился гость. — Я то, что может и должно жить дальше.
Так заклинал он, но избегал моего взгляда и корчился, как от боли.
Я тронула то место у себя на шее, которое всё ещё болело, потом посмотрела на кончики своих пальцев — они алели даже в полутьме. Кровь.
— Вампир! — воскликнула я и у меня перехватило дыхание. — Ты вампир, но ты умеешь страдать и даже любить! Мыслимо ли это?
— Любить? О да! Я полюбил, едва ты приехала. Я полюбил тебя, когда жадно пожирал глазами твои трепетные строки, когда листал страницы, которым ты доверила свои потаённые желания, — а ведь я тогда даже не видел ещё твоего прелестного лица.
И он вновь привлёк меня к себе и потянул к дверям.
На какое-то отчаянное мгновение я попыталась высвободиться, и тогда он, как истый джентльмен, отпустил меня, отворил передо мной дверь и взял мою руку.
Мы прошли длинным пустым коридором, затем миновали низенькую деревянную дверцу, за которой оказалась узкая винтовая лесенка. Здесь я ещё не бывала. Вскоре я поняла, что полночный гость ведёт меня в северную башню — полуразрушенную, заброшенную и потому давно стоявшую запертой. За узкими окошками башни открывались просторы, расстилавшиеся вокруг усадьбы, горсткой тусклых огоньков мелькнула вдали деревушка Рэмплинг и тянулась бледная полоска света — железная дорога.
Мы поднимались всё выше и выше, пока не добрались до самого верха башни и вампир не отпёр своё убежище железным ключом. Он открыл дверь и пропустил меня вперёд, и вот я очутилась в просторной комнате со стрельчатыми высокими окнами, лишёнными стёкол, так что по ней гулял ветер. Лунный свет озарял самую причудливую обстановку, в которой в беспорядке смешались разнородные предметы и книги разных эпох. Тут имелись письменный стол, полки с множеством книг и мягкие кожаные кресла, а по стенам висели карты и картины в рамах. И свечи, свечи, повсюду свечи и восковые кляксы. Вот чёрный шёлковый цилиндр и щегольская трость, а рядом — увядший букет цветов. Дагерротипы и ферротипии в бархатных футлярах. Лондонские газеты и книги, и снова книги. А посреди разбросанных книг и бумаг я увидела свои рукописи — стихи, рассказы, черновики, которые я привезла с собой, да так и не успела разобрать.
Единственное, чего недоставало в комнате, — это постели. Не потому, что её хозяин никогда не спал. Он спал, но когда я подумала о том, где он вкушает отдых, куда ложится спать, меня пробрала дрожь и я вновь явственно ощутила прикосновение его губ на шее, и мне вдруг захотелось заплакать.
Но он уже обнял меня и покрывал поцелуями моё лицо и губы.
— Отец знал, что ты здесь! — вырвалось у меня.
— Да, — отвечал он, — а до него знал его отец и дед, и прадед, и так много-много лет, из поколения в поколение, череда знавших не прерывалась. Одиночество ли, ярость ли понуждали меня открывать им своё существование, не ведаю, но все они знали. Я всегда сообщал им о себе, и всегда заставлял принять эту весть и смириться с ней.
Я попятилась; на сей раз он не попытался удержать меня, а неторопливо принялся зажигать свечи, одну за другой. О, в пламени свечей он был ещё красивее, чем в лунных лучах, он был ослепителен! Как сверкали его чёрные глаза, как блестели густые кудри! Тогда, в детстве, на вокзале Виктории, он предстал передо мной мимолётным призраком; теперь же я видела его отчётливо, озарённого огнями свечей. Красота его проникала мне в самое сердце.
Он сам в это время пожирал меня глазами и твердил моё имя, так что кровь прилила у меня к лицу. Минуты текли как во сне, но вдруг ткань сна разорвалась и я вздрогнула, будто проснувшись. Что я здесь делаю? О чём я думаю?! «Никогда, никогда не тревожь древний ужас Рэмплинг-гейта… тот, что древнее добра и зла…» И вновь сладостная истома и блаженное головокружение… и голос отца звучит как из дальней дали: «Разрушь дом до основания, Ричард, сровняй его с землёй!»
Он подвёл меня к окну. Огни деревушки плыли у меня перед глазами, словно приближались, словно мы оба летели над ней, и вот уже вокруг нас лес, древняя чаща, которая много старше леса, окружавшего Рэмплинг-гейт, когда мы с братом только прибыли в эти края. Сердце моё заколотилось от испуга, я вдруг поняла, что погружаюсь в прошлое, в водоворот чужих видений, откуда быть может, нет возврата.
Мне казалось, мы оба говорим, перебивая друг друга, я слышала гул наших голосов, но не могла разобрать ни слова, лишь уловила, что твержу «я не сдамся», а он просит:
— Молю тебя, Джули, просто смотри и больше мне ничего не надо.
Воля моя таяла, как воск, и я поддалась на уговоры, хотя вещий голос сердца твердил мне, что, вняв вампиру, я никогда не буду прежней. Стены комнаты сделались прозрачными, лесная чаща просвечивала сквозь них, вот они исчезли, и мы очутились посреди леса. Неведомая сила погрузила меня в чужие видения.
Мы ехали верхом по лесной тропинке, он и я. Где-то в высоте кроны деревьев смыкались у нас над головой, образуя зелёные своды, едва пропускавшие солнечный свет, так что редкие светлые пятнышки колебались и дышали на мягком ковре из опавших листьев.
Но, увы, волшебный лес остался позади, и вот мы едем распаханными полями, что окружают деревушку под названием Норвуд — сплошь кривые узенькие улочки да домишки с остроконечными крышами. В низкое пасмурное небо вонзалась колокольня Норвудского монастыря, и мерный печальный звон вечерни оглашал окрестности, а вслед за ним к небу поднималось слаженное пение сотен голосов, возносивших молитву. Норвуд был многолюдным селением, и жизнь здесь бурлила — до поры до времени.
А за полями и за лесом высилась башня древнего разрушенного замка, от которого давно уже осталась лишь оболочка, лишь руины. К нему мы и ехали под темнеющим небом, в вечерних сумерках. И вот мы в замке, забыты лошади и дорога, мы проворно, как дети, несемся по пустынным покоям и переходам. Что за высокая костлявая фигура с бледным лицом стоит посреди зала у пылающего очага? То лорд, хозяин замка. Ветер, гуляющий по залу, забравшийся сквозь разрушенную крышу, шевелит его седые волосы. Хозяин устремляет на нас пронизывающий взгляд, глаза его сверкают. Он давно уже мертвец, но страшными силами магии в нём ещё теплится жизнь. И вот мой спутник, невинный и наивный юноша, идёт прямо в руки лорду.
Я видела их поцелуй. Я видела, как мой спутник побледнел и отшатнулся и как лорд, получив своё, усмехнулся печально и мудро.
И тогда я поняла. Я поняла. Но замок уже таял, как все видения, встававшие передо мной в чужом сне, и мы очутились в совсем ином месте, в мрачной тесноте, в тошнотворной сырости.
Невыносимое зловоние вползало в ноздри и рот, мешало дышать, от него останавливалось сердце, ибо то был самый страшный на свете запах — дыхание смерти. Я услышала стук собственных шагов по мощёной улице, покачнулась, опёрлась о стену. Рыночная площадь, обычно, должно быть, людная, теперь опустела; распахнутые двери и окна зияли пустыми глазницами, ветер стучал ставнями. То на одном доме, то на другом я различала начёртанный крест. Я знала, о чём говорит этот крест. Чёрная смерть, чума пришла в Норвуд, Чёрная смерть собрала свою дань. В горле у меня встал комок, когда я осознала, что в деревне не осталось ни единой живой души.
Но нет, я ошибаюсь, здесь ещё есть кто-то живой. Вот юноша ковыляет по узкой улочке, и его то и дело скручивают судороги. Он спотыкается, едва не падает, он тычется то в одну дверь, то в другую и наконец переступает порог дома, где воздух загустел от зловония, а на полу заходится плачем младенец. Отец и мать ребёнка мертвы — вон их трупы на постели. Жирный раскормленный кот, которого некому остановить, подкрадывается к младенцу, трогает когтистой лапой его впалую щёчку, младенец вопит, таращит глазёнки.
— Хватит! Остановись! — Из моей груди вырывается отчаянный крик. Я сжимаю виски. — Прекрати, прекрати, не хочу больше это видеть!
Да, я кричу, кричу так пронзительно и надрывно, что, казалось бы, этот крик должен прорвать пелену жуткого видения и разбудить всех обитателей Рэмплинг-гейта, но нет, меня никто не слышит. Мой юный спутник оборачивается и смотрит на меня, но здесь, в душной комнате, пропитанной зловонием смерти, слишком тёмно, и мне не различить его лица.
И всё же я знала: это мой спутник, я чуяла его страх и то, что он тоже болен, в нос мне била вонь от умирающего младенца, и я видела, как поблёскивают выпущенные коготки кота, который подкрадывается к младенцу всё смелее и смелее.
— Прекрати! Остановись! Нас затянет в этот чумной кошмар! Мы не сможем вернуться назад! — кричу я из последних сил, но вопли младенца заглушают мой голос.
— Я не могу… — шелестит мой спутник. — Я всё время это вижу… Видение никогда не прервётся!
Тогда, взвизгнув, я поддаю коту ногой, и он отлетает в дальний угол, с грохотом опрокинув кувшин, так что молоко растекается по полу.
Смерть хозяйничает в каждом норвудском доме. Смерть царит в монастыре и окрестных полях. Я рыдаю и молю о прощении, молю отпустить меня на волю, ибо мне кажется, будто наступил Судный день, конец света.
Но когда ночь опустилась на мёртвую деревню, юноша всё ещё был жив: он брёл прочь, ковылял по склонам холмов, через лесную чащу, к мрачной башне, где высилась в стрельчатом окне костлявая фигура лорда, поджидающего свою добычу.
— Не ходи! — умоляла я юношу, я бежала рядом с ним, но он не слышал меня.
Когда юноша рухнул на колени и стал молить лорда о спасении, тот лишь печально усмехнулся, ибо не спасение даст он в ответ юноше, но проклятие, и больше ему нечего дать.
— Да, пусть я буду проклят, но жив! — вскричал тогда юноша. — Лучше быть проклятым и дышать на земле, чем гнить под землёй!
И тогда лорд распахнул ему свои объятия.
Вот он вновь запечатлевает поцелуй, но теперь это смертельный поцелуй, и лорд выпивает кровь из тела умирающего, а потом поднимает отяжелевшую голову, отрывает окровавленные губы от шеи юноши и даёт ему испить своей крови, дабы вернуть тому жизнь.
— Нет, не пей! — воскликнула я.
Юноша обернулся — бледнее снега, и смертная тень лежала на его лице, лице живого трупа, — и спросил меня:
— А что бы ты сделала на моём месте, как бы поступила? Вернулась бы в Норвуд, стучалась в одну дверь за другой, везде находя лишь трупы? Или, быть может, поднялась на колокольню и зазвонила в колокол над мёртвой церковью? И кто бы тебя услышал?
Он не стал ждать моего ответа, да и нечего было мне сказать. Он приник своими невинными губами к вене, что билась под холодной светящейся кожей лорда и испил его крови, и тело его наполнилось силой. Новая кровь, точно огонь, выжгла лихорадку и болезнь, но вместе с ними выжгла и саму жизнь, ибо кровь эта была подобна яду.
И вот юноша стоит посреди зала один, лорда уж нет. Юноша обрёл бессмертие, но вместе с бессмертием получил от лорда страшное наследство — вечную жажду, которую утолит лишь кровь; и теперь я ощущаю, как эта жажда точит меня саму.
А вместе с бессмертием он обрёл и иное видение: теперь ему открылась суть всего сущего. Беззвучный голос вещал ему из-под звёздного купола небес — на языке, которому не нужны слова; голос этот слышался в вое ветра, сотрясавшего черепицу, вздыхал в пылающем очаге, пожирая поленья. Голос этот был голосом Вечности, сердцебиением самой Вселенной, он пульсировал во всякой живой твари, отмеряя её удел, даже в том деревенском младенце, который затих, когда пришёл его черёд.
Ветер нёс мельчайшую пыль над распаханными пустыми полями. С чёрного неба сеялся на них бесконечный дождь.
Шли годы. Деревушка Норвуд давно исчезла, сровнялась с землёй. Лес наслал на неё своё молчаливое жадное войско и теперь могучие стволы вздымались там, где некогда дымили трубы домишек, где звонили монастырские колокола. Но самое ужасное то, что ни одна живая душа больше не вспомнила о Норвуде, о тех несчастных, что мирно коротали свой век в деревушке, а потом в одночасье отправились на тот свет, скошенные Чёрной смертью. Норвуд не оставил следа на скрижалях истории и канул в забвение.
Норвуд сохранился в памяти лишь одного свидетеля, которого нельзя уже было назвать ни человеком, ни живой душой. Его зоркие глаза наблюдали, как с течением времени на руинах древнего замка выросло новое строение, Рэмплинг-гейт, как постепенно выросла вокруг него новая деревня, жители которой не ведали, что дома их стоят на чьих-то безвестных могилах.
А под Рэмплинг-гейтом и деревушкой лежали камни, оставшиеся от фундаментов древнего замка, монастыря и деревенской церкви.
Я очнулась, стряхнула с себя наваждение. Мы вновь очутились в башне.
— Это моё убежище, моё святилище, — прошептал вампир. — Единственное, что у меня есть. Ты любишь Рэмплинг-гейт так же, как и я, ты сама написала об этом. Любишь его сумрачное величие.
— Да… он всегда был таким.
Я отвечала ему, не шевеля губами, — он читал мои мысли и по моему лицу катились слёзы.
Теперь он вновь пристально смотрел на меня и я всем сердцем ощущала его неутолимую жажду.
— Что ещё ты хочешь от меня? — вскричала я. — Мне больше нечего тебе дать!
В ответ на меня обрушилась новая волна видений и образов, и я снова потонула в этом потоке, но теперь всё было иначе: оглушённая шумом, ослеплённая огнями, я чувствовала себя живой, как; никогда, — именно это же ощущение я испытывала, когда мчалась вместе с ним верхом по лесной чаще. Только сейчас мы погрузились не в прошлое, но в настоящее.
Быстрее ветра мы пронеслись над полями и лесами и очутились в Лондоне. Ночной город распустился вокруг нас огненным цветком, рассыпал мириады ослепительных огней, и вокруг зазвенели голоса и смех. И вот мы с моим спутником уже идём по лондонским улицам в свете газовых фонарей, но мне кажется — его лицо светится само по себе, от него исходит тёплое сияние и в нём всё та же юношеская невинность, а в тёмных глазах всё та же вековечная печаль, только теперь смешанная с острым мальчишеским любопытством. Мы идём в толпе, не разлучаясь ни на миг, держась друг друга. А толпа — это огромное, дышащее, живое существо, и, куда бы мы ни свернули, она везде, она окружает нас, и от неё исходит терпкий, душный запах — запах свежей крови. Дамы в белых мехах, господа в элегантных плащах исчезают за ярко освещёнными дверями театров; как морской вал, набегает и откатывается музыка, что вырвалась из мюзик-холла, и только высокое, чистое сопрано долго ещё несётся нам вслед, выводя печальную мелодию.
Сама не зная как, я очутилась в объятиях моего спутника, губы его касаются моих губ, и меня вновь пронзает сладостное предвкушение, но теперь к нему примешивается другое неутолённое желание — жажда, такая острая, что я понимаю, каким блаженством будет наконец утолить её. И вот мы вместе пробираемся по чёрным лестницам в богатые спальни, где стены затянуты алым дамаскином, где на роскошных постелях соблазнительно раскинулись прелестные женщины, и терпкий аромат свежей крови здесь так силён, что я более не в силах терпеть, и тогда мой спутник говорит мне:
— Пей! Они — твои жертвы! Они дадут тебе вечность. Ты должна испить крови.
И я чувствую солёную теплоту на губах, чувствую, как она проникает внутрь, насыщая и взбадривая меня, придавая мне сил и перед глазами у меня алая пелена, а когда она спадает, мы с ним вновь мчимся по Лондону, нет, скорее над Лондоном, над крышами и башнями, и я вдруг постигаю, что мы невидимы и свободны, как ветер, — летим в высоте, а затем вновь низвергаемся на улицы вместе со струями дождя. Да, хлещет дождь, но он нам не страшен, и, когда дождь переходит в снег, мы не чувствуем холода, согретые особым теплом, что идёт изнутри, что берёт начало в венах наших жертв, — и это тепло чужой крови.
Вот мы катим по лондонским улицам в закрытом экипаже и шепчемся между собой, и шёпот смешивается со смехом и поцелуями; мы любовники; мы вместе навсегда; мы бессмертны. Мы вечны, как Рэмплинг-гейт.
О, лишь бы это видение не кончалось, никогда не кончалось! Я таю в его объятиях, я не заметила, как мы вновь очутились в башне, но видения сделали своё дело, проникли в мои жилы сладким ядом.
— Понимаешь ли ты, что я предлагаю тебе? Твоим предкам я тоже открывал свою тайну, но их я порабощал, а тебя, Джули, я хочу сделать равной себе, ты будешь моей невестой. Я разделю с тобой всё своё могущество. Будь моей. Я не пойду против твоей воли, не прибегну к насилию, но хватит ли у тебя духу отказать мне?
И вновь в ушах у меня зазвенел собственный крик — или то был стон? Мои руки ласкали его прохладную кожу, его нежные, но жадные губы касались моих, и его глаза очутились совсем близко — о, этот взгляд, покорный и властный, юный и древний!
Но вдруг, заслоняя его, передо мной возникло гневное лицо отца, и я, как наяву, услышала его голос: «О ужас, о невыразимый ужас!» — точно и я теперь получила власть над видениями и могла по собственной воле вызывать духов.
Я закрыла лицо руками.
Он вновь отстранился. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне окна, за которым тянулась по небу летучая череда облаков. В его глазах плясали отблески свечей. Сколько печальной мудрости светилось в его взгляде — и в то же время какая невинность, да, я не устану повторять это вновь и вновь, какая детская невинность.
— Ты нежнейший, драгоценнейший цветок вашего рода, Джули, — промолвил он. — Я всегда защищал ваш род, покровительствовал ему, но тебе я предлагаю нечто большее, чем всем прочим, — свою вечную любовь. Приди ко мне, любимая, будь моей, и Рэмплинг-гейт подлинно станет твоим, и я наконец-то сделаюсь его хозяином в полном смысле слова.
Не один вечер ушёл у меня на то, чтобы уломать Ричарда. О, как мы спорили! Дело едва не дошло до ссоры и всё же в конечном итоге брат согласился отписать Рэмплинг-гейт на меня, а уж я-то знала, как поступлю, добившись своего: наотрез откажусь сносить старый дом. Таким образом, Ричард уже не сможет исполнить отцовский завет, последнюю его волю, и выйдет невиновным, ибо получится, что я воздвигну перед ним непреодолимое препятствие, на законных основаниях помешаю уничтожить Рэмплинг-гейт. Разумеется, я клятвенно заверила брата, что завещаю дом его наследникам мужского пола. Дом навеки должен остаться достоянием нашего рода, рода Рэмплингов.
Ах, какая же я умница, как хитро всё сообразила! Ведь мне-то отец не завещал снести дом, он возложил эту миссию на сына. Совесть моя чиста и я больше не терзаюсь, вспоминая об отце и его предсмертных словах.
Брату оставалось лишь проводить меня на станцию, усадить в поезд и не тревожиться, что мне предстоит в полном одиночестве добраться до Лондона, а там — до нашего дома в Мэйфере.
— Живи здесь, сколько душа пожелает, а обо мне не беспокойся, — сказала я Ричарду на прощание и сердце моё затопила невыразимая нежность к брату. — Ты ведь и сам понял, едва мы приехали, что отец заблуждался. Такую красоту нельзя уничтожать!
Огромный чёрный паровоз, пыхтя, подкатил к платформе. Мимо нас проплыли и остановились пассажирские вагоны.
— Все, милый, мне пора. Поцелуй меня на прощание, — велела я.
— Но, сестричка, что на тебя нашло? Отчего ты уезжаешь так поспешно, куда торопиться? — недоумевал Ричард.
— Ах, оставь, пожалуйста, ведь всё уже тысячу раз обговорено, — весело отмахнулась я. — Главное, что Рэмплинг-гейт теперь в безопасности, ему ничто не угрожает, и мы с тобой оба счастливы и довольны, и каждый получил что хотел.
Я уселась в вагон и махала брату из окошка, пока платформа не скрылась из виду. Вот уже затерялись в сиреневом вечернем тумане и станционные огни, а потом на горизонте на несколько мгновений возникла тёмная громада Рэмплинг-гейта — появилась на вершине холма и пропала, точно призрак.
Я отодвинулась от окна и закрыла глаза. Затем медленно подняла веки, растягивая минуту, которой так долго ждала.
Он улыбнулся — вот он, напротив меня, на кожаном сиденье, как будто всё время здесь и был. Быстро, порывисто встав, он пересел ко мне и заключил меня в объятия.
— До Лондона пять часов пути, — нежно шепнул он.
— Я потерплю, — отозвалась я, сжигаемая лихорадочной жаждой, а его губы бродили по моему лицу, по моим волосам. — Милый, нынче вечером я хочу отправиться на охоту по лондонским улицам, — слегка смущённо призналась я, но во взоре его увидела лишь понимание и одобрение.
— Прелестная Джули, моя Джули… — шептал он.
— Наш мэйферский дом тебе непременно понравится, — пообещала я.
— О да, — откликнулся он, — уверен.
— А когда Ричарду наконец надоест сидеть в Рэмплинг-гейтс, мы вернёмся домой.
— «Битлы»? Да, помню их. Особенно этого, маленького… как его там… ах, да, Ринго.
— «Стоунз»? Конечно, организовывал их концерты. Любил этот Мик почудить, скажу я вам.
— «Кисс», «Лед Зеппелин», «Ху» — я работал со всеми.
Но, сказать по правде, есть только одна группа, которая выделяется из всех. Что особенно удивительно, она так и не поднялась на гребень успеха.
Кто-нибудь слышал о «Владе и пронзающих»?
Думаю, нет. Я тоже ничего о них не знал, покуда в один прекрасный день не раздался звонок Бенни: партнёром я его назвать не могу, но время от времени мы объединяли наши усилия. Он говорит, что нашёл одну группу, и интересуется, не могу ли я её куда-нибудь пристроить. Я смотрю на сетку концертов, вижу пару дыр и отвечаю: могу, почему нет, присылай ко мне их агента, может, договоримся. Бенни отвечает, что агента у них нет, так что договариваться приедет сам Влад. Если вам приходилось иметь дело хоть с одним из этих шутов гороховых, вы поймёте, почему я не пришёл в восторг от такой перспективы. Но выбирать не приходилось; гитарист футуристической группы «Черпаки Гора»[66] загремел в тюрьму за хранение наркотиков. Внести за него залог желающих не находилось и я сказал Бенни, что готов встретиться с Владом ровно в три.
— Не пойдёт, Мюррей, — возражает Бенни. — Этот парень встаёт поздно.
— Они все встают поздно, но три часа дня почти что завтра.
— А может, вам пообедать вместе, часиков так в семь? — предлагает Бенни.
— Невозможно, дорогой, — отвечаю я, — Занят.
— Ладно, ладно, сейчас посмотрю, что у него со временем… — Минутная пауза, — Как насчёт трёх часов?
— Ты только что сказал, что к трём он не успеет проснуться,
— Я про три часа ночи.
— У него что, бессонница? — спрашиваю я. И тут вспоминаю, как сверкал намедни на солнце бледно-голубой «мерседес» 560SL. Может, группа этого парня, думаю я, поможет заработать мне на первый взнос и отвечаю, что три часа ночи меня устраивает.
Вернувшись в контору, я укладываюсь на диван и засыпаю, а когда открываю глаза, вижу перед собой костлявого парня в чёрном, который сидит в кресле и смотрит на меня. Чувствую, что он чем-то закинулся, потому что зрачки у него широченные, а кожа белая, как полотно. Я лихорадочно пытаюсь вспомнить, много ли при мне денег, но тут он кивает и здоровается со мной.
— Добрый вечер, мистер Бэррон. Как я понимаю, вы меня ждали?
— Ждал? — Я сажусь, пытаюсь сбросить сон.
— Ваш коллега сказал, что я найду вас здесь, — продолжает он, — Меня зовут Влад
— Ну, конечно — В голове у меня начинает проясняться.
— Рад познакомиться с вами, мистер Бэррон. — Он протягивает руку.
— Зовите меня Мюррей, — Я пожимаю руку, холодную, как дохлая рыба и такую же неприятную на ощупь, — Хорошо. Влад, — Я отдёргиваю руку откидываюсь на спинку дивана — Расскажите мне о вас и вашей группе. Где вы играли?
— Главным образом в Европе, — отвечает он и тут я действительно улавливаю лёгкий акцент.
— В этом нет ничего зазорного, — отвечаю я. — Некоторые из наших лучших групп начинали в Ливерпуле. Во всяком случае, одна, — со смешком добавляю я.
Он смотрит на меня не улыбаясь и мне это совсем не нравится, потому что кого я не люблю, так это людей, лишённых чувства юмора.
— Вы сможете организовать выступления моей группы? — спрашивает он.
— Для этого я здесь и сижу, дружище Влад, — Я уже начинаю привыкать и к расширенным зрачках, и к цвету его кожи, — Есть возможность поиграть на свадьбе.
— Какой веры молодые?
— А это имеет значение? — спрашиваю я. — Им нужна рок-группа. «Хава-нагилу» вас играть не попросят.
— Никаких церквей, — отвечает он, — Мы готовы играть где угодно, только не в церкви. И ещё. Работаем мы исключительно ночью, а днём нас никто не должен тревожить.
Мне становится ясно, что я напрасно теряю время, и я уже собираюсь указать ему на дверь, но тут он произносит магические слова: — Если вы сделаете всё, как я прошу, мы будем выплачивать вам пятьдесят процентов нашего вознаграждения, а не обычные комиссионные.
— Влад, голубчик, — говорю я, — у меня такое ощущение, что нас ждёт долгое и плодотворное сотрудничество! — Я подхожу к бару, достаю бутылку шампанского.
— Так не отметить ли нам это дело? — Я ставлю рядом два бокала.
— Я не пью… шампанского.
Я пожимаю плечами,
— Ладно. Как насчёт «Кровавой Мэри»?
Он облизывает губы, глаза у него вспыхивают.
— А это что?
— Вы, должно быть, шутите? — изумляюсь я.
— Я никогда не шучу.
— Водка с томатным соком.
— Я не пью водку и не пью томатный сок.
Не желая провести всю ночь за интересной игрой «Догадайся, что мы пьём», я вытаскиваю из среднего ящика стола бумаги и предлагаю расписаться.
— Влад Дракула, — озвучиваю я нацарапанные каракули. — Дракула… Дракула… Что-то знакомое.
Он косится на меня.
— Правда?
— Определённо, — киваю я.
— Я уверен, что вы ошибаетесь. — В его голосе сквозит напряжение, — Так где мы будем выступать и когда?
— Я сообщу вам, как только узнаю. Где мне вас найти?
— Будет лучше, если я сам найду вас.
— Отлично, позвоните мне завтра утром.
— Утром не могу,
— Ладно, завтра днём, — Я заглядываю в эти странные, чёрные глаза, потом пожимаю плечами, — Хорошо, вот моя визитка — Я пишу на ней номер телефона, — Позвоните завтра вечером
Он берёт визитку, разворачивается на каблуках и выходит за дверь. Тут я вспоминаю, что не спросил сколько человек у него в группе, бросаюсь за ним, но его след простыл. Я оглядываюсь, но вижу лишь большую чёрную птицу, которая, должно быть, залетела в здание по ошибке, возвращаюсь в контору и провожу остаток ночи на диване, думая об обеде и гадая, чего это у меня под утро разыгрался аппетит
Наутро выясняется, что «Гордость и предубеждение»[67] — чёрно-белая женская группа, которая каждый концерт заканчивает дракой, угодила-таки в полицию и внезапно на концерте во «Дворце» образуется дыра. Пятьдесят процентов — это пятьдесят процентов, решаю я и ставлю «Влада и вонзающих» в пятницу вечером.
Захожу в их гримёрную за час до концерта, вижу что старину Влада окружают три девчушки в белых ночнушках, которым он ставит засосы и прихожу к выводу, что Влад, пожалуй, куда лучше многих рокеров, с кем мне доводилось работать, раз у чего такие невинные причуды.
— Чем занимаешься, дорогуша? — спрашиваю я и цыпочки разлетаются в разные стороны — Собрался затрахать их до смерти?
— Мёртвые они мне ни к чему, — отвечает Влад без тени улыбки и я уже думаю, что чувство юмора у него таки есть, только юмор этот чёрный, — Пришли что-то узнать, мистер Бэррон?
— Зови меня Мюррей, — поправил я его, — Пресс-секретарь хочет знать, где вы играли в последнее время.
— В Чикаго, Канзас-Сити и Денвере.
Я отвечаю смешком.
— То есть между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком тоже живут люди?
— Там их куда меньше, чем здесь, — И я понимаю, что он хочет мне сказать: перед большой аудиторией его группа не выступала.
— Не волнуйся, приятель. Всё пройдёт как по маслу.
Кто-то стучит в дверь. Я открываю и на пороге возникает посыльный с длинной плоской коробкой.
— Что? — спрашивает Влад, когда я даю мальчишке чаевые, и он выкатывается из гримерной.
— Я решил, что вам надо подкрепиться, прежде чем выходить на сцену и заказал пиццу.
— Пиццу? — хмурясь, повторяет он, — Никогда не пробовал.
— Ты шутишь, да?
— Я уже говорил вам: я никогда не шучу— Он смотрит на коробку. — Что в ней?
— Обычная пицца. Ветчина, сыр, грибы, оливки, лук…
— Благодарю за заботу, Мюррей, но мы этого…
Я принюхиваюсь.
— И чеснок.
Он вскрикивает, закрывает лицо руками, кричит: — Унесите её отсюда!
Я прихожу к выводу, что на чеснок у него аллергия (жалость-то какая, без чеснока пицца — не пицца), но зову посыльного, прошу отнести пиццу назад и узнать, не вернут ли мне деньги. Как только посыльный вместе с пиццей исчезает за дверью, Влад начинает приходить в себя.
Тут появляется кто-то из организаторов и говорит, что им выходить на сцену через сорок пять минут. Я спрашиваю Влада, не уйти ли мне, чтоб дать им переодеться.
— Переодеться? — с недоумением переспрашивает он.
— Или вы собираетесь выступать в том, что на вас надето? — спрашиваю я.
— Влад, дружище, люди платят деньги не только за то, чтобы слушать. Им нужно зрелище.
— Раньше никто не говорил, что у нас неподобающая одежда, — удивляется Влад
— В Чикаго или Канзас-Сити, может, и не говорили, но это Лос-Анджелес!
— Ничего не говорили ни в Сайгоне, ни в Бейруте, ни в Чернобыле, ни в Кампале. — хмурится он.
— Слушай, это раньше вы выступали в маленьких городках Среднего Запада — я пренебрежительно пожимаю плечами. — А теперь вы в высшей лиге.
— Мы будем выступать в том, что на нас, — отвечает он и, по выражению его лица, я понимаю, что спорить бесполезно. Махнув рукой, я иду в пультовую, чтобы оттуда посмотреть, как мои новые протеже проявят себя.
Через десять минут на сцену выходит Влад, по-прежнему в чёрном, правда, теперь ещё и в плаще и троица «пронзающих» в ночнушках. Даже с такой верхотуры я вижу, что они перестарались с помадой и пудрой: губы у них ярко-алые, а лица такие же белые, как и ночнушки. Влад ждёт, пока публика успокоится, а потом начинает петь, и я чуть не выпрыгиваю из штанов. Во-первых, он поёт рэп, во-вторых, на каком-то тарабарском языке (я, во всяком случае, не понимаю ни слова). Я думаю, что ещё мгновение — и публика разорвёт их на клочки, но тут замечаю, что все сидят тихо, как мышки. То ли им нравится, то ли скука их так уморила, что они не в силах протестовать.
А потом вообще начинаются чудеса. С улицы доносится вой собаки. Компанию ей составляет вторая, третья, к собакам присоединяются кошки, а потом и прочая живность в радиусе миль десять. Вся эта какофония не стихает полчаса, пока поёт Влад, а когда он замолкает и кланяется публике, публика вскакивает с мест, все орут, свистят, аплодируют, и я уже думаю, что Ливерпуль, похоже повторяется.
Иду за кулисы, чтобы поздравить их, а когда захожу в гримёрную, он ставит засосы паре девчушек, которые сумели пробиться сквозь кордоны службы безопасности. Всё лучше, думаю я, чем делить с ними понюшку кокаина.
Влад поворачивается ко мне.
— Мы рассчитываем получить деньги до отъезда.
— Невозможно, дорогой, — отвечаю я, — Расчёт утром.
Он хмурится.
— Хорошо. Я пришлю к вам в контору моего помощника, чтобы он взял нашу долю.
— Как скажешь, Влад, — киваю я, — Буду его ждать, ну, скажем, в десять утра.
— Годится, — соглашается Влад.
Тут в гримёрную заходит девчушка в униформе «Вестерн юнион» и вываливает Владу целую сумку телеграмм.
— Что это? — спрашивает он.
— Свидетельства успеха, — отвечаю я, — Открой и прочитай.
Он раскрывает первую, читает, отбрасывает, словно горячую картофелину. И пятится в угол, шипя, как проколотая камера, из которой выходит воздух.
— Что случилось? — Я поднимаю бланк телеграммы, читаю: «ЛЮБЛЮ, ХОЧУ ЗАИМЕТЬ ОТ ТЕБЯ РЕБЁНКА. XXX, КЭТИ».
— Кресты! — шепчет он.
— Кресты? — недоумённо переспрашиваю я.
— В конце, — дрожащим пальцем он тычет в телеграмму.
— Это же буквы «X». Означают поцелуи[68].
— Вы уверены? — Он всё ещё жмётся в углу, — Мне они кажутся крестами.
— Нет, — я достаю ручку, рисую на бланке крест, — Крест выглядит вот так.
Он вскрикивает, свёртывается калачиком и я прихожу к выводу, что он то ли нюхнул-таки кокаина, то ли бремя славы слишком тяжело для него. Поэтому я чмокаю каждую из «пронзающих» в щёчку (щёчки у них холодные, как рука Влада) и отправляюсь домой, подсчитывая миллионы, которые заработаю в ближайшие пару лет при помощи этого парня.
Я уже прихожу к мысли, что «мерседес», пожалуй, для меня маловат и серьёзно обдумываю возможность приобретения «роллс-ройса», но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает, потому что больше я уже не видел ни Влада, ни его цыпочек. Когда на следующий день я звоню ему в отель, мне сообщают, что он отбыл, не оставив нового адреса.
А теперь прошу меня извинить, пора бежать. У меня прослушивание новой группы, «Джек и потрошители». Не хочу опаздывать. Ребята они вроде бы не бесталанные, но какие-то странные. Попытка, однако, не пытка, кто знает, где вспыхнет новая звезда.
Рудольф Искупитель только что закончил сосать мою кровь. Мой мозг пылал, словно в голове включили электрическую лампу, а клитор пульсировал.
Я хотела умолять его продолжать сосать, но девушка в очереди позади меня закричала:
— Давай, сука!
Гремели барабаны, ревели горны. Публика, заполнившая концертный зал, вопила во всё горло.
Телохранители Рудольфа, стоявшие под сценой и за кулисами, должно быть, стали ещё более бдительными. Год назад убийца застрелил Рудольфа во время этого ритуала. Три месяца спустя произошло то же самое.
Ошеломлённая, на подгибающихся коленях, я направилась к ступеням, ведущим вниз со сцены. Но он крикнул:
— Ты та, кого я искал много лет! Мне кажется, я люблю тебя!
Я была одновременно взволнована и удивлена. Вы ожидаете, что такие нежные слова вам будут шептать в спальне, где единственные посторонние звуки — ваше тяжёлое дыхание и скрип пружин кровати… Как говорится: «Ухаживали, трахались, судились… так что стены тряслись». Но я не собирался спорить с этим утверждением.
Кровь стекала в уголке его рта. Он улыбнулся, показывая красные стальные клыки, прикрепленные к его настоящим клыкам. Его глаза сверкнули. Действительно, он «зажигал». А виной тому, как я узнала позже, его привязанность к новому чуду химии «Путь Бога». Он делает ваши глаза похожими на открытые двери в ад, хотя некоторые утверждают, что он широко распахивает врата в рай. Что бы он ни делал, он наверняка превосходит героин, крэк иже с ними. Хотя, как я вскоре обнаружила, Рудольф он их всех переплюнул.
Но Рудольф-то не замешан во всём этом дерьме по той же причине, по которой большинство людей замешаны. То есть он принимает эту гадость, чтобы чувствовать себя нормально, чтобы чувствовать себя человеком. Что и я принимаю «Путь Бога» по той же причине. Философией я никогда не увлекалась. Какое мне дело до гуру и махариши, до кармы и мантр — все они фальшивки. Какое мне дело до того, была ли у Иммануила Канта любовница?
— Приходи ко мне в полночь! — крикнул он.
— Я не любовница на одну ночь! — крикнула я в ответ.
Я лгала и он это знал. Но он схватил следующую девушку, откинул её голову назад, обхватил её грудь левой рукой и укусил в шею. Снова ударили барабаны, и толпа завизжала, как потерянные души, внезапно увидевшие надежду. У девушки случился оргазм или она притворялась, так часто бывает ныне. Но мужчинам всё равно. Ты — это то, чем ты притворяешься, как однажды сказал мой друг.
Однако я точно не притворялась. Так что, возможно, девка на сцене чувствовала тот же восхитительный холодный огонь, который загорелся в пальцах моих ног и взмыл вверх по моему телу. Я онемела от экстаза, с которым даже эффект «Пути Бога» не мог сравнится.
Рудольф отпустил девушку и схватил прыщавого мальчишку. Юноша мог и не быть натуралом или геем, но сиял от восторга. Отчасти религиозный, отчасти сексуальный экстаз. Разве есть какая-то разница, как бы мне ни было неприятно это говорить? Конечно, нет никакой разницы, когда Искупитель принимает тебя в Благословенное Тело… Нет никакой разницы, мужчина ты или женщина, когда ты принимаешь посвящение и причастие одновременно. Только это обратное причастие, потому что Рудольф, священник в данном случае и претендующий на роль Божьего Наместника, пьёт вино вашего организма — вашу кровь. Но ты получаешь немного его святой слюны…
На ступеньках девушка распылила бактерицид на рану на моей шее и наложила на ранку пластырь. Взяв билет, я подписала бланк, освобождающий Рудольфа Искупителя от ответственности за любые инфекции или эмоциональный стресс, предположительно вызванные укусом в шею. Рудольф не боялся заразиться СПИДом или ещё чем-нибудь. Он утверждал, что вампиры не затронуты человеческими болезнями.
Волновалась ли я? Да! Но даже когда я, как говорится, дымилась под шёлком, мне было интересно, действительно ли Рудольф имел в виду то, что сказал. Если он думал, что я буду готова потушить его огонь и отдаться ему в любое время в любом месте, пока не исчезнет прежний трепет, он был прав. Но если он думал, что будет продолжать качать из меня кровь, как фермер, доящий корову, то он ошибался. Я не могу позволить себе потерять большую часть моего драгоценного гемоглобина. У меня достаточно проблем с анемией и псевдогепатитом. «Путь Бога» не только подогревает твою кровь. Он настоящий яд для печени. Но оно того стоит.
Почему он выбрал именно меня? Не хочу отступать, признав, что у меня великолепные ноги и большие, торчащие в стороны силиконовые сиськи…
Когда-то я думала, что лицо Тейлор сделает меня кинозвездой. Никто никогда не говорил мне, что для того, чтобы попасть на вершину, нужно обладать хотя бы умеренно хорошими актёрскими способностями. Я была по-настоящему невинна, а может быть, просто обкуренный лузер. Слишком глупа, чтобы знать, что продюсеры и режиссёры пообещают тебе всё, что угодно, если смогут залезть тебе под юбку.
Во всяком случае, я была не единственной богиней в этой толпе, и он, должно быть, трахнул много божественных девиц. Так почему же я? Видел ли он что-то, что выделяло меня, как помешанную на сексе тараканиху, занимающуюся любовью с орехом в банке, полной других орехов?
Но я всё узнаю, когда, доберусь до его квартиры. И где он там живёт? Поэтому я была удивлена и обрадована, когда один человек сунул мне записку и сказал:
— От Искупителя.
Я развернула её. На ней было отпечатанное сообщение. Вероятно, он не был уверен, что я умею читать написанное от руки. Печать означала, что он, должно быть, видел меня до начала ритуала, глядя на телеэкран, сканирующий толпу. Он всё ещё сосал кровь у посвящённых и был слишком занят, чтобы тратить время на то, чтобы самостоятельно передать мне сообщение.
В записке говорилось, что водитель жёлтого лимузина заберет меня, когда церемония закончится.
Вот это действительно заставило меня почувствовать себя особенной! Или он делал так на каждом шоу, выбирал какую-нибудь красотку, у которой мозги в заднице, которая выглядела так, словно она уже впала в немилость Судьбе и вот-вот упадёт в его постель? Насколько мне было известно, за этот вечер целая толпа фанаток получила такие же записки, как и я. Каждому было сказано прийти в разное время. Так что, когда моё время истечёт, я получу пинок под зад.
Слава, слава, слава! Даже если девушку вышвырнут без благодарности после часа, проведённого с Рудольфом, она не должна злиться. Не за что. Тебе повезло, ты стала одной из Избранных. Теперь у тебя не только есть чем похвастаться, но и осталось что-то ещё, кроме его спермы. Это был крошечный кусочек Царства Искупителя, пришедший в вас, — вечное благословение, непоколебимая уверенность, что вы были одна из Избранных и вам будет дарована вечная жизнь на Новой Земле.
Его последователи знали это: когда Рудольф выкупил Старую Землю, они стали бессмертными… Они действительно будут жить вечно, телом и душой. Более того, женщины, с которыми он спал, занимали особое место в небесном особняке. Как будто Рудольф расплатился с тобой за то, что ты с ним трахалась, но не деньгами, а нимбом святой. Блаженна через кровавое причастие. Канонизирована через пенис.
После того, что казалось невыносимым ожиданием, потому что я хотела быть с Искупителем прямо сейчас, начался заключительный ритуал. Рудольфа подняли музыканты Кровавого Причастия. Его руки и ноги были прибиты к распятию, образованному комбинацией креста, звёзды Давида, полумесяца и свастики. Последний символ получил много нареканий от неверующих, но Рудольф сказал, что это древний буддийский символ, правша по форме и этим отличается от левой свастики, которую опозорили нацисты…
Кровь текла из его рук и ног, и оркестр, за исключением барабанщика, отбивающего ритм, слизывал кровь, стекающую по древку Священной Мантры. Затем они выковыряли гвозди из Мантры и перенесли Рудольфа к гробу, положили его в него и закрыли крышку.
При этом звучали стенания. Многие в толпе били себя кулаками в грудь. Музыканты вернулись к своим инструментам и сыграли несколько тактов из композиции «Кровь — это Жизнь». Это звучало как сплав кузнечного дела древних языческих божеств и ангелов, работающих в небесной оружейной, как будто группа ковала оружие для Сумерек Богов и Армагеддона, вместе взятых. От этого ритма начинало казаться, что конец света не за горами.
По крайней мере, так написал музыкальный критик. В кои-то веки он не был полным дерьмом.
Затем, после долгой паузы, во время которой толпа затихла, оркестр загремел:
— Встань, Встань И Сияй, Свет Мира!
Крышка гроба медленно поднялась. Потом Рудольф сел и подпрыгнул. Я имею в виду, выпрыгнул из гроба из сидячего положения и приземлился на ноги, улыбаясь, широко раскинув руки.
Толпа взревела, все двести тысяч. Их голоса звучали так, словно это и не толпа была вовсе, а колоссальный лев. И его гигантская глотка породила звук, который не просто потряс стены храма, а покачнул столпы самого космоса.
Я действительно чувствовала себя возвышенной, ощущало прекрасное безумие радости. Я не хотела этого чувствовать. Но я не могла игнорировать вспышку эмоций, вырвавшихся из всех этих людей. И я тоже присоединилась к ним. Никто не совершенен.
Рудольф стоял на сцене, всё ещё с поднятыми руками, раны на руках и ногах начали закрываться, как ночные клубы после четырёх утра, А затем толпа стала расходиться, распевая «Восстань!» Сильно потрясённая, хотя и молчаливая, я медленно вышла вместе с певцами.
В Лос-Анджелесе было одиннадцать часов вечера, но огни за пределами зала сделали улицы почти таким же светлыми, как в свободный от смога полдень. Большая толпа антиискупителей ждала нас. Он хотел съесть нас, как львы, поджидающие христиан. В данном случае всё было как раз наоборот. Собственно, люди там были христиане разных сект и иудеи, мусульмане, индуисты, буддисты и даже некоторые неовудуисты. Но весельчаки, они же буквалисты или святые ролики, были самыми многочисленными и самыми опасными. Если бы не армия копов, фанатики попытались бы проломить нам головы символами своей веры.
— Отмщение моё, говорит Господь!
Но эти люди были Божьими посланниками, и они не были готовы осуществить Его план. Если кому-то и придётся подставить щёку, то только не им. Но, как я уже говорила, никто не совершенен.
Объективный человек — разве такие вообще существуют? — мог бы сказать, что у этих фанатиков достаточно причин, чтобы злиться. Вот Рудольф Искупитель утверждает, что он настоящий вампир, но в то же время Спаситель, помазанный Создателем, чтобы снова сделать Землю зелёной и решить большинство её проблем. И у него есть пара миллионов учеников, которые поцеловали бы больше, чем его задницу, если бы он попросил их. Тогда этот кровососущий похотливый богохульствующий подонок-наркоман, который выставляет свои жёлтые шары и фиолетовый член во время своих ритуалов, утверждает, что он единственный истинный спаситель мира. Разве это не слишком много даже в этой стране свободы слова?
В списке людей, которые должны быть убиты, Рудольф занимает первое место. Его ненавидит больше людей, чем президента США или нынешних злодеев из мыльных опер. Он был застрелен, а также ранен во время взрыва бомбы. И всё же через несколько минут после покушения его раны зажили. Значит, он настоящий вампир?
На самом деле, если то, что утверждают его враги, правда, Рудольф должен быть демоном, прилетевшим первым классом из ада, передовым агентом Антихриста. А может, он и сам Антихрист. В таком случае, согласно верованиям и логике фанатиков, убить его не грех. Это даже не убийство. Поэтому в следующий раз убийца должен использовать крупнокалиберный дробовик или бомбу побольше. Как насчёт противотанковой ракеты?
Находиться в сотне ярдов от Рудольфа было опасно, но сотни тысяч поклонников шли на этот риск. И вот я сделала то же самое. Это даёт вам представление о харизме Рудольфа.
Все в гигантской толпе, выходящей из зала, были прокляты и обруганы демонстрантами. Бумажный мешок с человеческим дерьмом пролетел мимо моего плеча и плюхнулся на девушку позади меня. Крики: «Антихрист!», «Проклятый дьявол-кровопийца!» и многие другие, некоторые непристойные, все горячие от ненависти, поднимались, как горящая бумага на сильном ветру. Повсюду развевались вывески.
Одно знамение, «ДЕНЬ СУДА ОТДЕЛИТ ОВЕЦ ОТ ВОЛКОВ», явило больше, чем религиозный пыл его создателя.
Как раз перед тем, как жёлтый лимузин подъехал к тротуару, я увидела большое, напоминающее тыкву лицо Джорджа Рекингема и его морковный нос. Он был в первом ряду демонстрантов, который извивался, как раненая змея, когда фанаты пытались прорваться сквозь двойную линию потеющих полицейских. Он помахал мне рукой и что-то крикнул. Я покачала головой, показывая, что не слышу. Тогда он поднял руку, большой и указательный пальцы которой образовали букву «О». Но я могла читать по его губам, меня этому учили.
— Ты сделала первый шаг и второй. Да благословит тебя Господь и укажет тебе праведный путь, чтобы сделать третий шаг.
Он имел в виду, что первым шагом было избавление от наркотиков, чего я никогда бы не сделала бы без его любящей помощи. Я не думаю, что в аду есть что-то хуже, хотя Джордж с этим не согласился бы, но сам он никогда не проходил через огонь. Вторым шагом было примирение с самим собой. Третий шаг был тем, против чего он возражал. Он сказал, что для моей души слишком опасно продолжать общаться с наркоманами (для него это не означало «химических иждивенцев»). И моя душа была в величайшей опасности, если я «подружусь» (ещё один эвфемизм) с Антихристом.
Он подозревал, что я тоже стану много трахаться, как и до встречи с ним. Никаких ему «сексуальных отношений». Он сказал всё, как есть. Что ж, я это знала. Но я ни за что не откажусь от этого. Вагина, забитая пылью и паутиной, не соответствует замыслу Создателя, не для того Он её сотворил.
Он был из фанди. Только никому не рассказывайте. У них есть правые крылья, и левые крылья, и середняки, и дальние обитатели окраин. Даже если все настаивают на том, что Хорошую Книгу следует понимать буквально, они во многом расходятся в толковании буквы и духа. Но у них есть одна общая черта. Вера в Бога движет ими всеми, как касторовое масло движет содержимое кишечника. Они не могут бороться с этим.
То же самое можно было сказать и о последователях Рудольфа…
Я улыбнулась и помахала Джорджу, а затем села в лимузин, и он медленно нырнул в поток машин. Как водитель вычислил меня из толпы? «Лучше не спрашивай», — сказал я себе. Если тут и была замешана чёрная магия, я не хотела этого знать.
Меня отвезли в новый многоквартирный дом на Уилшир в Вествуде. Я должна был пройти через систему безопасности с сотней электронных глаз, через батальон охранников, которые обыскали меня, возможно более тщательно, чем следовало. Я миновала один бог знает сколько датчиков, прежде чем я вышла из лифта в пентхаус. Наверно, мне в лифте сделали рентген.
Я оказалась одна в комнатах, демонстрирующих убогую роскошь или роскошное убожество. Но моё внимание привлёк большой герб над камином. Я видела его фотографии по телевизору и в газетах. Это был герб шотландского благородного рода Рутвенов, от которого происходил Рудольф. Какой-то безымянный человек начертал его в подарок Рудольфу. Но там, где на первоначальных гербах были изображены баран и козел, поддерживающие боковые стороны щита, даритель нарисовал огромный шприц для подкожных инъекций. Это была шутливая дань уважения хорошо известной привычке Рудольфа к наркотикам.
Ещё одним предметом, который вряд ли можно найти в квартире вампира, было огромное распятие на стене. Это меня не удивило, потому что Рудольф смеялся над этим во время ток-шоу.
— Кресты на нас не действуют, — заявлял он. — Это просто фольклор без крупицы правды. Вампиры, знаете ли, существовали уже в каменном веке, задолго до появления христианства. Фильмы раскрутили фольклор, так что все думают, что распятия пугают нас до чёртиков. То же самое со святой водой. Чёрт, я храню в своей квартире святую воду в бутылках! Я пью эту дрянь только для того, чтобы доказать, какая это чушь!..
Комнаты давно не убирали, и воздух в них был густым от нескольких токов дерьма, вонявших ещё хуже. Пепельницы были завалены окурками сигарет и марихуаны, а на столах, стульях и полу валялись иглы и шприцы, многие из которых были использованными, пластиковые пакеты с белым или малиновым порошком и контейнеры для рецептов, содержимое которых, как я догадался, было получено без рецепта. То тут, то там башнями возвышались кальяны.
Это был эротический сон нарка, но Рудольф, казалось, не беспокоился о том, что его поймают. На свои деньги он мог бы купить несколько правительственных агентств, а также полицию штата и местную полицию. Вероятно, так оно и было.
Меня удивило, что стол накрыт на двоих. На нём стояло несколько накрытых тарелок, все серебряные. Через пятнадцать минут в квартиру вошли несколько телохранителей и быстро проверили все комнаты с помощью электронных детекторов. Когда Рудольф вошёл, ушли. Его рыжие волосы струились по плечам, делая его похожим на шведского гуру. Но лицо его было чисто выбрито, и на нём был деловой костюм. Боже, ради бога!
— Ну, Полли, как тебе обстановка? — он произнёс это глубоким сочным баритоном, которого достаточно, чтобы любая из дочерей Евы, какой бы пуританской она ни была, огляделась вокруг в поисках дерева с афродизиакальными яблоками и мягкого ложа, на котором можно было расслабится и полакомиться плодами.
— Декор? — удивилась я. — Воздержусь от комментариев. Я не судья для дурного вкуса.
Он рассмеялся, и его тёмно-синие глаза сверкнули. Он был похож на Дракулу примерно так же, как волк на питбуля.
— Ты честная, никакой не отстой. Давай поедим.
— Что? — поинтересовалась я.
Он снова рассмеялся и жестом указал на стол. Когда я садилась, он подвинул мне стул, как будто я была рок-звездой, а он — метрдотелем, настоящим джентльменом.
— Это — вся еда? Я думала…
— Эй! — вздохнул он, садясь. — Это суеверная чушь. Это причинно-следственная вселенная, состоящая из энергии, входящей и выходящей и определённого количества экскрементов. Вампир не может питаться только кровью. Если только вы не летучая мышь, а её масса не требует относительно большого количества пищи. Мне, как и тебе, нужна сбалансированная диета. Но мне нужно определённое количество крови, чтобы удовлетворить жизненно важную биологическую потребность. Я дважды пытался бросить курить, один раз в 1757-м и один раз в 1888 году. Я чуть не умер. Я имею в виду, действительно чуть не умер.
— Ты определённо не выглядишь на свой возраст, — заметила я, чувствуя себя глупо. Мне хотелось быть остроумной, произвести на него впечатление. Это потому, что я вдруг, против своей воли, влюбилась в него. Именно так. Такое случается, хотя это был первый раз, когда я влюбилась после нескольких минут знакомства. Но я не была так счастлива, как вы могли бы подумать. Каждый раз, когда я глубоко увлекалась мужчиной, всё заканчивалось эмоциональным крушением поезда, самолётом в тумане, разбивающимся о горный склон. Я знала, я знала… О боже…
Я знала, знала, что из этой любви ничего не выйдет! На самом деле будет только хуже! Я действительно знала!
Но какого чёрта! «Фильтруй базар!» — вот мой девиз. Сливайте плохие вещи каждый день и держите хорошие воспоминания близко к сердцу. Что за тошнотворное положение! Но это то, что я есть, от этого никуда не денешься.
Мы набросились на пищу, как стервятники, а потом мы отправились в спальню. Никакого гроба в ней не было. Это ещё одно суеверие. Вампирам не обязательно спать в гробу, хотя иногда это хорошее укрытие. И ещё… Вампиры могут выходить днём, но не любят. Днём они быстро устают, становятся нервными и раздражительными, как заядлый курильщик, пытающийся избавиться от своей привычки.
Теперь вы можете понять, что я действительно верила, что Рудольф был тем, за кого себя выдавал. Я и раньше в это верила, но не совсем, не глубоко-глубоко внутри. Для меня это не имело никакого значения. Я любила его тогда и была совершенно без ума от него ещё до того, как закончилась эта долгая ночь.
Я не сразу легла с ним в постель. Он нежился, готовый к встрече со мной, ожидая, когда я, саморазрушающаяся бабочка, сяду на его булавку. Но мой взгляд привлекла небольшая картина в рамке на столе. Я не пыталась дразнить Рудольфа, оттягивая важный момент, чтобы ещё больше возбудить его. Я только что пережила небольшое потрясение. Женщина на картине была одета в одежду восемнадцатого века. Она выглядела почти в точности как я!
— Моя мать, — сказал он. — Умерла в 1798 году.
Мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями.
— Ты выбрал меня, потому что я похожа на неё? У тебя Эдипов комплекс?
Он кивнул.
— За триста восемьдесят три года я был глубоко влюблён семь раз. Каждая из них была похожа на мою мать. Но я не извиняюсь. Никто не совершенен.
— Ах ты, сукин сын! — сказала я. — Я-то думала, ты выбрал меня, потому что с первого взгляда ты понял, что я родственная душа!
— Так и есть, — согласился он.
— Эй, у меня может быть лицо твоей матери! Но как насчёт моей личности? Тебе может не понравиться, когда ты узнаешь меня получше. А как насчёт всех остальных? У них был характер твоей матери?
— У всех до единой, — ухмыльнулся он. — И всё же у каждой была своя индивидуальность. Но это не имело значения. Моя мать, бедная красавица, страдала множественной личностью. Всего, по-моему, около тридцати трёх. Она умерла запертая в комнате в моём замке, когда мне было сорок шесть. Но я полюбил каждую из её личностей после того, как перестал путаться, хотя трое из них были убийцами. Так что, как видишь, не будет никаких проблем с подбором одной из её персон для тебя. Иди сюда.
Хотя я была очень зла на то, что стала просто грёбаной заменой матери, я всё равно забралась в постель. Прежде чем рассвело, я уже почти успокоилась. Рудольф был изношен, как и я. Температура его тела не была нечеловечески низкой, как говорят все истории о вампирах. Но его сперма оказалась шокирующе холодной, и не важно, была ли она у меня во рту или в анусе. Меня не зря называют полиморфноизвращенной Полли. Она была как наэлектризованные сосульки — ощущения, которых у меня никогда не было раньше и за которые я бы умерла снова. Снова, и снова, и снова…
Мы разговаривали, и я много о нём узнала. Его много раз кусала женщина-вампирша, которую он любил, когда ему был тридцать один год. Вопреки фольклору, один укус вампира не мог превратить нормального человека в навязчивого кровососа. Смена происходила только после непрерывной серии ночных кормлений. Вот почему тысячи юношей, которых Рандольф укусил только один раз во время ритуалов, не стали вампирами.
Он называл себя Искупителем, чтобы организовать молодежь в группы, которые будут посвящены превращению этой планеты в настоящую Зелёную Землю. Сначала он не собирался становиться религиозным лидером, но враги подтолкнули его к этому. Он сказал мне, что не был ни Антихристом, ни демоном из ада. Он не убедил меня в этом, хотя я и не стала спорить. Он употреблял наркотики уже двести лет, но они не причинили ему ни малейшего вреда. Ещё одна причина верить, что он не совсем человек. Его мотив для проведения кровавого причастия был отчасти эгоистичен, отчасти гуманен. Высосав всю кровь из детей во время церемонии, он утолил свой голод и ему не пришлось никого убивать.
Днём он не умирал. Он просто впадал в своего рода спячку. Его сердце замедлялось, но не переставало биться. Это было доказано научно.
— Если моё сердце остановилось бы полностью, как бы оно забилось снова? — удивился он…
Когда рассвело, пока я наблюдала, он погрузился в сон, который был не совсем сном мертвеца. Хотя меня трясло от усталости и страха и всё тело болело, я встала с постели и быстро прошла на кухню. Я нашла отвёртку и вошла в большую гостиную. С помощью отвертки я выломала один из огромных шприцев, приклеенных к гербу. Затем я смешала святую воду (это не повредит) из одной из бутылок Рэндольфа с лошадиной порцией героина. Я наполнила шприц.
Жидкость была такой густой, что я не была уверена, что она не забьёт твёрдую иглу. Я нажала на поршень достаточно, чтобы выпустить тонкую струю. Затем я отнесла шприц в спальню. Я бы предпочла молоток и заострённый деревянный кол, но мне нужно было работать с подручными материалами. Не думаю, что шприц и игла должны были быть сделаны из дерева, но лучше не рисковать. Те, кто послал меня, убедились, что шприцы сработают, прежде чем отправить герб вместе с письмом от якобы ревностного ученика Рудольфу…
Рудольф лежал навзничь на кровати, обнажённый и неприкрытый. Его руки были сложены на груди, как будто он был похоронен. Я положила руку ему на грудь, которая уже остывала. Я плакала, мои слёзы падали ему на грудь. Думала, что не почувствую ничего, кроме неистовой радости, когда сделаю это. Но я, конечно, не предвидела, что полюблю его.
Я говорила себе, что дьявол — самое соблазнительное существо на свете. И моё начальство предупреждало меня, что его обаяние огромно. Я должна была думать только о своём долге перед Богом и Его душами. Всё, что я должна была сделать: добраться до него и выполнить приказ. А потом я буду оправдана и прощена. Однако мне придётся навсегда отказаться от блуда после того, как я выполню эту миссию. Я устно согласилась на это, но сделала оговорку. Я не собиралась сдаваться. Меня ждал рай на Земле, и я, конечно, ожидала этого. Но, с другой стороны, было маловероятно, что я проживу достаточно долго, чтобы ещё кого-нибудь трахнуть. В таком случае мне не придётся грешить снова.
Я вставила остриё деревянной иглы между двумя рёбрами, как меня учили, поколебалась мгновение, затем опустила поршень вниз. Рудольф открыл глаза, но не сказал ни слова. Думаю, это был просто рефлекс. Надеюсь, так оно и было. Во всяком случае, теперь в его сердце было достаточно яда, чтобы проехать весь путь в ад.
Мне сказали, что, возможно, деревянного кола, деревянной иглы и инъекции героина будет недостаточно, чтобы убить его. В конце концов, его тело могло восстанавливаться дьявольски быстро. Мне было приказано на всякий случай отрубить ему голову. Но я не могла заставить себя.
Плача, я подняла трубку. Я звонила не Джорджу Рекингему. Он провёл меня через холодную ломку, а затем привёл к спасению. Но он считал, что убийство — это всегда грех. Вот почему он оставил Воинов Иеговы и почему убеждал меня бросить их. Я пожалела, что не послушалась его.
Я позвонил генералу Воинов. Он так быстро снял трубку. Должно быть, прождал всю ночь.
— Всё прошло по плану, — объявила я. — Дело сделано!
— Благослови тебя Господь, Полли! Вы будете сидеть по правую руку Бога!
— И очень скоро, — вздохнула я. — Я не смогу выбраться отсюда, не попавшись. И я просто не могу покончить с собой, чтобы они не смогли допросить меня. Я поклялась, но я трусиха. Мне жаль. Я не могу этого сделать. Я просто хочу, чтобы вы придумали, как вытащить меня отсюда в целости и сохранности.
— Никто не совершенен, — сказал он и повесил трубку…
Блэнк Фрэнк[69] приглушил громкость The Cramps[70] и задержал взгляд на голубом мерцании эквалайзера — он любил пульсирующие огоньки. Песня «Тварь из Чёрной кожаной лагуны» зазвучала более спокойно.
Клуб назывался «Нежить». Аудиосистема перекочевала сюда из лос-анджелесской «Тропиканы» — места, где собирались поклонники боёв в грязи, фокси-бокса[71] и кок-тиза,[72] — и грохотала под стать шумным посетителям: низкие частоты со сладкой жестокостью выворачивали наизнанку все внутренности.
Блэнку Фрэнку это очень нравилось. Каждый раз, когда он думал о физическом контакте, ему представлялся удушающий захват типа «тиски».
Коробку «Столичной» он водрузил на мощное плечо, а коробку с бутылками виски зажал под мышкой — требовалось пополнить запасы бара. Выходные — дело ответственное. Блэнк Фрэнк мог за один раз, не пользуясь грузовой тележкой, унести и пять таких коробок. Дверной проём был недостаточно высок для Блэнка, поэтому ему всё равно пришлось немного пригнуться, чтобы не удариться головой о притолоку. Дверь была похожа на те, что ставят в банковских хранилищах, — тяжёлая, с массивным цилиндрическим замком.
Оставалось два часа до открытия клуба.
Блэнк Фрэнк любил этот короткий период тишины и ожидания. Он не забыл эту дату. Блэнк ухмыльнулся, глянув на постер, висевший на стене рядом с кассовым аппаратом. Он купил его в голливудском сувенирном магазине, выложив кругленькую сумму, даже несмотря на свою профессиональную скидку. Блэнк прикрепил его к планшету, чтобы разгладились складки и загибы, и регулярно смахивал пыль со стекла. Двухцветный кинопостер с огненно-пылающими буквами. Это был его первый фильм. И очень часто посетители «Нежити», тряся пачкой наличных, настойчиво просили продать постер. И каждый раз Блэнк Фрэнк говорил «нет» и улыбался — и наливал за счёт заведения.
Он прибавил громкость — звучало длинное вступление «Бела Лугоши мёртв» Bauhaus.[73]
Персонал пил исключительно кофе и охлаждённый чай. Блэнк Фрэнк предпочитал безалкогольный коктейль собственного изобретения, который он окрестил «Слепой отшельник». И сейчас Блэнк неспешно готовил его в хромовом блендере, положив одну руку на плазменную лампу, которую Мишель подарила ему четыре года назад, когда они стали популярными.
Ладонью он ощущал округлость стеклянной сферы, кончиками пальцев ловил импульсы фиолетовых «молний», играл с их интенсивностью и амплитудой колебаний, словно овладевал энергией, подобно всемогущему Николе Тесле.
Блэнк Фрэнк любил пульсирующий переменный ток.
На его теле было достаточно много татуировок. Но одна, на тыльной стороне левой руки, той самой, что сейчас играла с плазменной лампой, особенно ему нравилась: стилизованное изображение земного шара с огибающим его крошечным самолётиком.[74] Татуировку он сделал так давно, что чернила успели изрядно поблекнуть.
Последние три десятилетия Блэнк Фрэнк был совершенно лысым, и только на затылке остался жидкий пучок волос. Блэнк заплетал его в аккуратную косичку и периодически подрезал ножницами на шесть дюймов. Косичка была абсолютно седой. Иногда, когда Блэнк накачивался алкоголем, она темнела и он не знал почему.
Мишель работала стриптизёршей до тех пор, пока владельцы клуба не перессорились и заведение не продали. А потом «Нежить» возродилась из пепла. И теперь Мишель нравилось работать официанткой и ей нравился Блэнк Фрэнк. Она называла его «верзилой». Большинство посетителей считали их любовниками. Но они таковыми не были. Однако все эти вымыслы и домыслы отводили от них массу возможных и нежелательных проблем, особенно по ночам в выходные дни. Блэнк Фрэнк уяснил для себя, что всякие выдумки людям иногда нужнее, чем правда.
Блэнк Фрэнк тоже научился пускать пыль в глаза. Видели бы его сейчас байкеры — деликатный и внимательный. Заботливо хлопочущий.
Когда в «Нежити» кто-нибудь надирался сверх меры и затевал заварушку, Блэнк не часто играл роль вышибалы. Обычно он просто возникал за спиной нарушителя порядка и ждал, пока тот или та не оглянется и не извинится. В обязанности Блэнка Фрэнка входило «впечатлять массивными габаритами».
«И если одного впечатления недостаточно, — подумал, улыбаясь, Блэнк Фрэнк, — всегда есть „тиски“».
На экране монитора появилось такси «Ред-топ», оно остановилось у служебного входа в клуб. Блэнк Фрэнк почувствовал удовлетворение. Он как раз закончил драить барную стойку, и она блестела чистейшим ониксом. Блэнк снял входную дверь с сигнализации. Сейчас в неё три раза постучат.
Блэнку Фрэнку нравились все эти электронные прибамбасы: камеры, узконаправленные микрофоны, усилители, стробоскопы — всё, что производило мощный поток чистейшего переменного тока и составляло техническую основу шоу, конечно же с маэстро в центре. Блэнка интересовали тумблеры и переключатели и пульсирующие огоньки. Но больше всего на свете он любил мощь энергии.
«Тук-тук-тук». Всё как всегда. Неизменные три стука.
— Отлично, — пробормотал себе под нос Блэнк Фрэнк.
Он поспешил к двери, в этот момент композиция закончилась и пространство клуба наполнилось потрескиванием и шипением пустого эфира.
Уезжает на лимузине, приезжает на такси — одна из этих причуд планирования, гори они огнём. Вечным огнём.
Граф дал таксисту сумасшедшие чаевые: он привык иметь дело только с крупными суммами. И никогда не требует сдачи. Никогда в жизни Граф не платил налоги. В прошлом году он заработал сорок три миллиона, большая часть этой суммы, за вычетом накладных расходов и затрат на отмывание, спокойно хранится в золотых слитках в банках за пределами страны.
Граф энергично постучал зонтиком в дверь «Нежити». Блэнк Фрэнк никогда не допускал, чтобы стук повторялся дважды.
Граф обрадовался, когда в смотровом окошке двери, полностью заполнив его, появилось лицо Блэнка. Затем его огромное тело закрыло весь дверной проём. Граф любил Блэнка Фрэнка, несмотря на его нелюдимость. Безусловная преданность Блэнка позволяла приятно расслабиться; казалось, чувство чести и элементарной справедливости было изначально заложено в это массивное тело. С этим громилой можно было просто сидеть, пить и вести непринуждённый разговор об их общих знакомых, о том, что произошло за время, истёкшее с их последней встречи, — никаких сплетен и злобных обсуждений, чисто дружеская беседа. А им было о чём поговорить.
Граф и Блэнк Фрэнк живут на земле так давно, что по возрасту им уступает любое из самых старых зданий Лос-Анджелеса.
Живут. Следует добавить в словарь несколько новых, более современных значений этого слова. Учёные могут спорить на этот счёт, но Граф, Блэнк Фрэнк и Ларри, бесспорно, живые существа. В особенности Ларри. Искусственно созданные в лабораториях человекоподобные существа, зомби и ходячие мертвецы не станут усматривать в ежегодных тайных встречах их троицы в «Нежити» нечто сверхъестественное и невозможное.
Граф всегда чрезвычайно бледен, и оттого кажется, что его тонкая, как рисовая бумага, кожа, покрытая сетью мелких морщинок, имеет лёгкий голубоватый оттенок. На лице не отразился груз прожитых лет, оно скорее напоминает испещрённую линиями ладонь, по которой искусный хиромант легко прочитал бы книгу жизни. Ярко-голубые, как у сибирской хаски, глаза скрыты за непроницаемо чёрными стёклами очков ромбовидной формы. Волосы он неизменно зачёсывает назад и смазывает гелем для придания влажного эффекта. Чёрные, как смоль, пряди от белоснежных висков и макушки нарочито театрально тянутся назад. Ларри называет это «причесоном от старомодного оперного дирижёра». Губы у Графа тонкие, цвета варёной печёнки. Его привычная диета уже не способствует крепости и полнокровию, а лишь не даёт ему умереть, И это его утомляет.
Пока Блэнк Фрэнк шёл открывать дверь, Граф успел прикурить папироску с кока-пастой и глубоко затянуться. Новая порция наркотика мгновенно его взбодрила.
Моросил дождь. Такси, шурша влажными покрышками, укатило в ночь.
Блэнк Фрэнк открыл дверь и, изображая важного дворецкого, держал её, позволяя Графу войти.
Брови Графа сошлись на переносице.
— Ну что, друг мой, успел позабыть?
Благородный европейский акцент едва улавливался. Граф долгие годы обучался такой манере речи и сейчас мог заслуженно гордиться достигнутыми результатами. Иногда его принимали за канадца.
Блэнк Фрэнк придал лицу выражение провинившегося ребёнка.
— О, простите, — кашлянул он, прочищая горло. — Не желаете ли войти?
Поддерживая игру, Граф, в своём двубортном костюме от Армани стоимостью несколько тысяч, театрально кивнул и вошёл в прохладный, мрачный пустой бар. В любом случае всегда приятнее, когда тебя приглашают.
— Ларри? — спросил Граф.
— Нет ещё, — ответил Блэнк Фрэнк. — Ты же знаешь Ларри, он всегда опаздывает. Он как в другом часовом поясе живёт. Знаменитости полагают, что весь мир должен их ждать. — Он кивнул в сторону часов, словно они могли всё объяснить.
Граф отлично видел в темноте, и даже непроницаемо чёрные стёкла очков не могли ему в этом помешать. Когда он их снял, Блэнк Фрэнк заметил в его левом ухе серебряный крестик с распятием.
— Заделался металлистом?
— Понравилась штучка, — ответил Граф. — Хотя я никогда особенно не увлекался драгоценностями. Чем их у тебя больше, тем у алчных людей острее соблазн разрыть твою могилу. Ларри это с лёгкостью подтвердит. С гробокопателями дружбу не водят.
Блэнк Фрэнк провёл его к трём викторианским стульям с высокими спинками, которые принёс из комнаты для отдыха и расставил вокруг коктейльного столика, прямо в круге света, падавшего от лампы. Получилось подчёркнуто театрально.
— Впечатляет. — Взгляд Графа метнулся в сторону бара.
Блэнк Фрэнк туда уже направлялся.
Граф сел и продолжил:
— Когда-то я был знаком с женщиной, она страдала ужасной аллергией на кошек. Но любила их безумно. И вот однажды… уф! Аллергия исчезла: никакого тебе насморка, красных глаз и потоков слёз. Она перестала пить таблетки, от которых её вечно клонило в сон. Её любовь к кошкам заставила организм адаптироваться, и аллергия сама собой прошла. — Его пальцы коснулись серебряного крестика в ухе, некогда крест был для него предметом устрашения. — Я ношу его в знак того, что тело может само себя победить. Взять верх над происходящими в нём химическими процессами.
— Это как у меня с огнём. — Блэнк Фрэнк протянул ему ядерную смесь под названием «Гангбанг».[75]
Граф сделал глоток и, как кот, довольно зажмурился. Напиток, должно быть, имел чудовищную крепость. Раз подействовал на Графа, с его-то концентрацией веществ в крови.
Блэнк Фрэнк наблюдал, как Граф медленно, с наслаждением сделал ещё один большой глоток.
— Знаешь, Ларри снова будет спрашивать, продолжаешь ли ты заниматься… ну, в общем тем, чем ты занимаешься.
— Я не люблю оправдываться. — (Но Блэнк заметил, как Граф выпрямился на стуле, словно готовясь обороняться.) — Я смотрю, у тебя здесь всё по-старому. — Он указал в сторону бара.
Изменись Граф до неузнаваемости, жесты бы его выдали — величественные и грациозные. Эмоционально-выразительный язык тела.
— Всё в рамках закона. Еда. Напитки. Сигареты.
— О да, вот в чём трудность.[76] — Граф потёр переносицу. Он постоянно пользовался лекарствами, снимающими отёчность.
Блэнк Фрэнк ждал, что вот сейчас он вытащит таблетки, но вместо этого Граф высыпал на оранжевато-розовую внутреннюю сторону ногтевой пластинки порцию кокаина. Сам ноготь был чёрный, длинный, хорошо отполированный. И вместительный. Блэнк по опыту знал, что волосы и ногти продолжают расти и после смерти. Граф вдохнул эквивалент полноценного обеда в «Спаго».[77] Включая капучино.
— Нет на планете такого уголка, где бы я не жил, — сказал Граф. — В Арктике. В малонаселённых районах Австралии. Среди болот Кении. В Сибири. Без единой царапины я прошёл не одну зону боевых действий и горячих точек. На войне очень многое узнаешь о людях. Я пережил холокост и даже взрыв небольшой ядерной бомбы — просто хотел проверить, смогу ли я это выдержать. Можете обвинить меня в высокомерии, но какому бы риску я себя ни подвергал, с какими бы людьми я ни встречался, я сделал для себя один важный вывод: у людей есть черта, свойственная им всем без исключения.
— В их жилах течёт красная жидкость, — шутливо вставил Блэнк Фрэнк. Ему не нравилось, когда разговор становился слишком мрачным.
— Нет. Они все стремятся к экстатическим состояниям. И не важно, каким образом они этого достигают. Телевидение. Секс. Крепкий кофе. Власть. Быстрые машины. Садистские игры. Эмоциональные встряски. Но чаще всего они прибегают к химическим препаратам. Для них это как растворимый кофе. Мгновенно покупается нужное состояние. Подчёркиваю, это состояние покупается, а не достигается естественным путём. Хочешь расслабиться или взбодриться, стать сильнее или глупее? Легко! Просто что-нибудь глотни, вдохни, вколи и мир вокруг тебя сразу же изменится. Коммерчески процветают те отрасли, которые предлагают наипростейший способ. И проституция тому наглядный пример. Кровь, плоть, оружие, должности — всё товар. Люди так много хотят от жизни.
Граф улыбнулся и сделал глоток волшебного напитка Блэнка Фрэнка. Он знал: конец жизни — это только её начало. Сегодня первый день оставшейся тебе смерти.
— Прости, дружище, мою резкость. Понимаешь, я до такой степени рационализировал своё призвание, что готов говорить списками, демографическими выкладками. Только вот редко находится благодарный слушатель.
— Ты это долго репетировал.
Блэнк Фрэнк сразу почувствовал чёткость хорошо поставленного голоса, она проявлялась у Графа каждый раз, когда он готовился произнести пафосную речь. В течение последних столетий Блэнка и самого столько кололи шприцами, что все вены ушли. Он попробовал Графов сверхчистый кокаин, но от него становился нервным и раздражительным. Ещё как-то действовали седативные средства, но и их приходилось употреблять в огромных количествах, каждый раз на грани передозировки. Да и успокаивали они ненадолго.
— Скажи мне… Наркотики… они на тебя действуют?
Блэнк Фрэнк видел, как Граф задумался, решая, насколько может быть откровенен. Затем по его тонким губам пробежала и тут же исчезла тень улыбки — особое проявление расположения к старому приятелю.
— Я пользуюсь различными паллиативными средствами. Скажу тебе истинную правду: они дают лишь иллюзию облегчения, так, пустяковое занятие для рук, чтобы отвлечься. Видя, что ничто человеческое мне не чуждо, в том числе пороки, мои клиенты успокаиваются и переговоры проходят без сучка без задоринки.
— Сейчас ты рассуждаешь как заправский коммерсант, — сказал Блэнк. — В тебе не осталось ни капли королевского величия?
— Да, роль чисто номинальная. — Граф нахмурился. — Да и кто мои вассалы? Рок-звёзды. Патологические ловцы острых ощущений. Монстры корпораций. Их моя родословная не интересует. Ни на йоту. Я живу, как дизайнер высокой моды. Все мои мысли сосредоточены на коллекции следующего сезона. В восьмидесятые из давно забытых бутылок Мариани[78] я извлёк кокаин и пустил его в массы. Затем адреналин, крэк, айс. Я — дизайнер наркотиков. Конечно же, ты уже знаешь об экстази. Но ты ещё не знаешь о хроме и усилке. Ничего, скоро услышишь.
Неожиданно во входную дверь забарабанили так, словно прибыл целый отряд из Управления по борьбе с наркотиками. Блэнк Фрэнк и Граф удивлённо повернули головы. Краем глаза Блэнк заметил кобуру с браунингом под левой подмышкой Графа.
«Это скорее для имиджа», — мелькнуло в голове у Блэнка.
Шум был такой, словно в дверь, завывая, лупил ногой какой-то сумасшедший. Блэнк Фрэнк поспешил туда. Но чем ближе он подходил, тем больше успокаивался.
Конечно же, это мог быть только Ларри.
— Чёрт побери, рад тебя видеть, мёртвый громила!
Ларри был на голову ниже Блэнка Фрэнка. Но он напрыгнул на друга и облапил его в медвежьих объятиях.
От вида Ларри рябило в глазах.
Украшенные блестками и бахромой красные брюки из лайкры плотно облегали ляжки. Желтовато-золотистые ковбойские сапоги поблёскивали шпорами. Пряжка на тиснёном ремне не уступала в размерах решётке на «роллс-ройсе». Аксессуаров на Ларри было как украшений на рождественской ёлке: в ухе массивный серебряный череп с перьями, целая связка браслетов из арсенала металлистов и рэперское, на три пальца, золочёное кольцо с гравировкой «ваууууу!». Его массивная грудь бочонком выпирала из серебристой гонщицкой куртки с эмблемой «феррари-дайтона»; молния расстёгнута, куртка смыкалась только кнопкой на поясе, так чтобы весь мир видел его обтягивающую майку неоново-алого, цвета вырви глаз с оттиском его карикатуры в жёлтом и вопиющей надписью «Настоящий Человек-волк». Даже в ночное время Ларри не снимал своих «Рей-Бен»[79] и при каждом движении громко звенел всеми побрякушками.
— А где же наш старик Бэтмен? А, вижу, прячется в темноте! — Ларри звучно хлопнул Блэнка Фрэнка по плечам и размашистым шагом направился к Графу. С ним он позволял себе только рукопожатие — сухое и предельно официальное. — Ну что, клыкастый пижон, выбрался с друзьями повидаться? Вечеринка начина-а-а-ется!
— Знаменитость осчастливила нас своим визитом, — сказал Блэнк Фрэнк. — Чёрт побери, что за дерьмо такое — «настоящий» Человек-волк?
Ларри скорчил гримасу, скаля зубы:
— Маленькая загвоздка с авторским правом, торговой маркой, принудительным отчуждением… и одним недоноском, который взял и зарегистрировался во Всемирной федерации рестлинга как Человек-волк. Оказывается, я сам его и укусил, лет уже двадцать назад. Так что мне пришлось добавлять «настоящий». На прошлой Рестлмании мы с ним выступили как тэг-тим. Только вот приличного названия для команды так и не придумали.
— «Охвостье помета», — пошутил Граф.
— «Адские волчата», — подхватил Блэнк Фрэнк.
— Будьте так любезны засунуть свои драгоценные предложения поглубже и дважды провернуть. — Ларри натянул на лицо свой фирменный оскал, снял солнцезащитные очки и обвёл взглядом «Нежить». — Что нам в этой волчьей яме предлагают? Чёрт побери, мне может кто-нибудь ответить, что это вообще за город?
— У тебя сейчас турне? — Блэнк Фрэнк принял на себя роль гостеприимного хозяина.
— Да. В следующую пятницу в Атланте надо надрать задницу Джейку-Змею. Хотим с Дэмьеном задавить его, посмотрим, как питон это выдержит. Реально ломать его не собираюсь, но кровь ему попортить очень хочется, если понимаешь, о чём я.
Блэнк Фрэнк ухмыльнулся, он знал, что Ларри имеет в виду. Это означало ухватить противника левой рукой, а затем крепко сжать своё запястье правой рукой.
— Тиски.
Этот приём Ларри сам изобрёл, по своей скандальной репутации он уступал только удушающему захвату. В прошлом тиски не раз помогали Блэнку справиться с каким-нибудь отъявленным буяном. Авторство принадлежало Ларри и он мог им гордиться.
— По-настоящему кровь попортить! — пришёл в восторг Ларри.
— Ш-ш-ш, — предостерегающе зашипел Граф. — Пожалуйста.
— О, прости, тот, для кого время стало вечностью. Эй! А помнишь ту пивоварню, они сделали три, что ли, рекламных ролика с Пивным Волком, прежде чем кампания загнулась? Так это был я!
Блэнк Фрэнк поднял свой бокал со «Слепым отшельником»:
— В таком случае за Пивного Волка. Пусть подольше воет на луну.
— За Пивного Волка, — сказал Граф.
— Мать вашу… — Ларри выпил залпом до краёв полную кружку пива, рыгнул, вытер пену с губ и по-волчьи взвыл.
Граф промокнул губы салфеткой.
Ларри откалывал знакомые коленца, а Блэнк Фрэнк глядел на него, и воспоминание обожгло его мозг, как стопка крепкого на прицепе. Ларри всегда будут выдавать эти его нос, зубы и глаза-бусины. Да и сросшиеся на переносице брови в старые времена считались классической уликой. За исключением густых бровей, особой волосатостью Ларри не отличался. По крайней мере, в людском обличье. Руки покрывали тонкие рыжеватые волоски. Тренажёры и мордобой, которым Ларри зарабатывал на жизнь, внушительно увеличили его плечи: Обычно он носил футболки. Во время шоу Ларри разрывал их на груди. Он был грудой мышц, без единой складки жира. Ларри мог сжать банку с пивом так, что она открывалась с оглушительным хлопком. Пентаграмма на его мозолистой ладони выцвела, как татуировка Блэнка Фрэнка.
— Классно, — сказал Ларри, имея в виду крест с распятием в ухе Графа.
— Да и у тебя не менее рискованная штука, — ответил Граф, кивая на серебряную, в виде черепа серьгу Ларри. — Или это свет так падает?
Пальцы Ларри коснулись серебра.
— Да. Виноват. А давненько мы не вспоминали всю эту киношную лабуду.
— А мне нравилось. — Блэнк Фрэнк показал свою татуировку. — Хорошо было.
— Хор-рошо… — сказали Ларри и Граф в один голос, подшучивая над другом.
Все трое вообразили крошечный самолёт, который, однажды поднявшись в воздух, обречён вечно летать вокруг чёрно-белого земного шара.
— И давно она у тебя? — спросил Ларри с ободком пены вокруг рта, отрываясь уже от второй кружки пива.
У Блэнка Фрэнка расширились зрачки, он пытался вспомнить, когда же у него появилась эта татуировка и не мог.
— Лет сорок назад, — подсказал ему Граф. — К тому времени, как он решил сделать себе эту татуировку, они уже сменили логотип.
— Может быть, именно поэтому я её и сделал, — всё ещё немного растерянно произнёс Блэнк Фрэнк. Он водил по татуировке круговыми движениями, словно рассчитывая на наплыв и флэшбек с предысторией.
— Эй, но мы же тогда спасли эту чёртову студию от банкротства, — разозлился Ларри. — Мы и Эббот с Костелло.[80]
— Им тоже указали на дверь. — До сих пор Граф чувствовал себя уязвлённым из-за того, что в общем бардаке его лицо использовалось с грубейшим нарушением авторских прав. Он видел своё изображение на каждом углу, но платить ему за это никто не собирался. Его деловому чутью был нанесён серьёзный удар. И он отлично понимал, почему должен существовать «Настоящий Человек-волк». — Баду, Лу, тебе, мне, верзиле — нам всем после Второй мировой войны досталась одна бурда, сливки сняли другие.
— Я был на похоронах Лу, — сказал Ларри. — Ты в это время отсиживался в Карпатах. — Он повернулся к Блэнку Фрэнку. — А ты даже не знал о его смерти.
— Я любил Лу, — сказал Блэнк. — Разве я не рассказывал тебе, как случайно переломил его на съёмочной площадке…
— Да, — в один голос произнесли Граф и Ларри.
Это разрядило напряжение, вызванное мрачными воспоминаниями об интригах бездушных киностудий. Лучше вспоминать людей, а не события.
Блэнк Фрэнк предался воспоминаниям. Он направился к бару, чтобы сполоснуть свой бокал. Плазменная лампа тихо потрескивала, в прозрачном шаре бушевала буря, сотворённая человеческими руками.
— Я слышал, старина Эйс получил работу в Музее национальной истории, — сказал Ларри, имея в виду их друга по прозвищу Эластичный Бинт. Ларри всем давал клички.
— Принц,[81] — поправил его Граф, — продолжает охранять принцессу. Она выставлена в Египетском зале. Принц заключил сделку с охраной музея. Он всю смену бродит по залам с костями — настоящее кладбище; он его охраняет. Они посадили Принца на синтетический аналог листьев таны. Препарат оказывает на него успокаивающее действие, как метадон.
— Да, ночной сторож, — протянул Ларри, очевидно задумавшись о мизерной зарплате. И о том, зачем Принцу могли понадобиться деньги смертных. — Трудно представить.
— А ты посмотри на себя в зеркало, — посоветовал ему Граф.
— Завидуешь? — фыркнул Ларри.
Блэнку Фрэнку не составило труда представить Принца блуждающим ночью по лабиринту пустых коридоров, звенящих тишиной. По сути ведь музей не что, иное как гигантский склеп.
Ларри был абсолютно уверен, что Рыбья Морда — ещё одна кличка в их обиходе — сбежал из Сан-Франциско от сумасшедшего учёного, возможно, чтобы осесть где-нибудь в луизианской дельте.[82] Они с Ларри были особенно близки (солидарность млекопитающих и земноводных — не пустой звук), а также самыми неистовыми из всей старой компании. Ларри до сих пор лелеял надежду уговорить своего чешуйчатого приятеля на поединок в платном эфире. Однако ему никак не удавалось решить проблему со стальным аквариумом, необходимым для этого поединка.
— Гриффин?[83] — спросил Граф.
— Да кто его знает? — пожал плечами Блэнк Фрэнк. — Он может стоять у нас здесь перед самым носом и мы никогда об этом не узнаем, пока он не запоёт «Майских психов».[84]
— Он был мизантропом, — сказал Ларри. — Как и его ненормальный сынок.[85] Вот до чего наркота доводит.
Колкость, разумеется, предназначалась Графу. Граф ожидал чего-то подобного от Ларри и потому пропустил её мимо ушей. Сегодня ему совершенно не хотелось затевать спор об этической стороне употребления наркотиков.
— Иногда я мечтаю о том времени, — сказал Блэнк Фрэнк. — А потом опять смотрю фильмы. Мечты сбываются. Это пугает.
— До наступления этого столетия, — сказал Граф, — я никогда не беспокоился о том, что кто-то собирает на меня досье.
Из них троих Граф больше всех пёкся о неприкосновенности частной жизни.
— Ты романтик. — Такими оскорблениями Ларри бросался только в своём кругу. — Для большинства людей очень важно считать нас монстрами. Мы не можем отрицать того, что так достоверно изобразил чёрно-белый кинематограф. Было время, когда мир нуждался в таких чудовищах.
Каждый задумался о своём роде занятий на текущий момент и каждый пришёл к выводу, что они всё ещё нужны этому миру.
— Никто не собирается досаждать тебе сейчас, — упорно продолжал Ларри. — Не стоит беспокоиться насчёт своего прошлого и тем более пытаться переделать его. Сегодня твоё прошлое — достояние общественности, оно только и ждёт того, чтобы тебя опровергнуть. Мы делали свою работу. Много ты можешь назвать людей, кто стал легендой только благодаря своей работе?
— Легендой? — передразнил его Граф. — Будешь бросаться такими словами — волосы на руках вырастут.
— Накося выкуси. — Ларри показал фигу.
— Нет, спасибо, я уже обедал. Но я кое-что принёс тебе. Вам обоим.
Блэнк Фрэнк и Ларри почувствовали, что Граф заговорил так, будто тяжёлая камера Митчелла[86] отъезжает назад, куда-то в темноту. Граф достал и протянул им два небольших свёртка.
Ларри тут же принялся разворачивать свой подарок.
— Весит целую тонну!
Из упаковки появилась волчья голова — свирепая, с оскаленной пастью. В грациозной шее проделаны два отверстия.
— Это набалдашник трости, — сказал Граф. — Только он и остался.
— Ты не шутишь? — Впервые за вечер грохочущий голос Ларри сделался тихим. Казалось, волчья голова потяжелела в его руке. Глаза стали влажными.
Свёрток Блэнка Фрэнка был и меньше, и легче.
— Подарок для тебя оказался настоящей головоломкой, — сказал Граф. Ему нравилась роль конферансье. — Выбор такой большой, трудно было решить, на чём остановиться. Выбрать ли землю Трансильвании? Воду из озера Лох-Несс? Камень из руин замка?
Когда Блэнк Фрэнк развернул упаковку, он увидел кольцо. Золотое. Старое настолько, что тонкая скань потерлась в некоторых местах. Маленький рубин в когтистой лапе. Блэнк Фрэнк поднёс его к свету.
— Насколько мне удалось выяснить, кольцо некогда принадлежало мужчине по имени Эрнст Волмер Клампф.
— Кому? — удивлённо переспросил Ларри. — Что за странное имечко?
Блэнк Фрэнк находился в замешательстве. Сквозь кольцо, как сквозь увеличительное стекло, он посмотрел на Графа.
— Клампф умер много лет назад, — сказал Граф. — Умер и был похоронен. А затем его эксгумировали. Потом некоторые части его тела были использованы искусным хирургом при сотворении одного нашего общего знакомого.
Лицо Блэнка Фрэнка прояснилось.
— Фактически часть Эрнста Волмера Клампфа до сих пор ходит по земле… и угощает своих друзей в баре.
Графа порадовало то выражение лица Блэнка, с каким он начал примерять кольцо. Оно с трудом налезло ему на левый мизинец.
Чтобы не задохнуться подступившими слёзами, Ларри решил пошуметь. Одним прыжком, рисуясь, он перемахнул через барную стойку и сам наполнил свою кружку.
— У меня тост, — громогласно произнёс он, высоко поднимая кружку и расплёскивая налитое до краёв пиво. — За покойных друзей. То есть за нас.
Граф достал несколько капсул из изящной жестянки, закинул их в рот и запил остатками «Гангбанга». Блэнк Фрэнк одним глотком разделался со «Слепым отшельником».
— О счёте даже не думайте, — сказал Блэнк, помня привычку Графа всегда за всё платить.
Граф улыбнулся и благосклонно кивнул. Порядок в оплате счётов был его пунктиком. Блэнк Фрэнк крепко, по-дружески похлопал Графа по плечу, поскольку до Ларри было не дотянуться. Граф не любил физических контактов, но сейчас стерпел, всё-таки это Блэнк Фрэнк.
— Мать вашу, парни, мы же можем сделать наш собственный сиквел, все таланты в сборе! — воскликнул Ларри. — Можно подключить кого-нибудь из новичков и устроить слёт монстров.
Вполне реальная идея. Троица многозначительно посмотрела друг на друга. Промелькнуло чувство вины, смешанной со стыдом, будто кто-то коварно, исподтишка испортил воздух в небольшой, тускло освещённой комнате.
«Бери выше — в тускло освещённой камере пыток», — подумал Блэнк Фрэнк, помня, как важно всегда оставаться в образе.
Блэнк Фрэнк задумался о сиквелах. О том, как когда-то студии дёргали их за марионеточные нити и заставляли, пошатываясь, возвращаться. Снова и снова. Добавляли новых монстров, когда интерес публики угасал. И так, пока не выжимали весь возможный доход, после чего выбрасывали за борт, заставляя страдать от ностальгии.
В каком-то смысле это было подобно проживанию смерти.
И эти встречи, повторяющиеся из года в год, стали, по сути, тоже сиквелами.
Осознание этого вызывало депрессию. К концу вечера у Блэнка Фрэнка всю душу выворачивало наизнанку. Он старался оставаться дружелюбным и, насколько получалось, разговорчивым, но настроение портилось с каждой минутой всё больше и больше.
Ларри выдул столько пива, что слегка окосел. Граф, употребивший целый букет различных веществ, глубоко осел внутри своего дорогого пиджака, казалось, он подбородком упирался в рукоятку пистолета, который всегда носил с собой. Ларри сделал глубокий глоток и завыл волком. Граф заткнул ухо пальцем.
— Лучше бы он этого не делал, — сказал он вполголоса с интонацией актёра, стоящего на авансцене, а значит, раздражение было скорее показным.
Когда Ларри в очередной раз переваливался через барную стойку, как всегда двигаясь размашисто, с нарочитой демонстративностью, он умудрился всадить свой массивный локоть прямо в застеклённый постер Блэнка Фрэнка. Раздался треск, в стекле осталась вмятина, оплетённая паутиной мелких трещин. Ларри выругался и мгновенно расстроился. Затем принялся сбивчиво предлагать заплатить за разбитое стекло.
Граф, в свою очередь, как и следовало ожидать, предложил купить постер, поскольку это теперь была повреждённая вещь.
Глядя на своих друзей, Блэнк Фрэнк покачал большой квадратной головой:
— Это всего лишь стекло. Я его заменю. В первый раз, что ли.
Пришедшая в голову мысль, что он уже делал это, вконец испортила ему настроение. Он видел своё отражение, паутиной трещин разделявшее лицо на отдельные неровные фрагменты, а за ним зловещее изображение в красных всполохах. Он тогда. И он сейчас.
Блэнк Фрэнк провёл ладонью по лицу, словно оно было не его, а чьё-то чужое.
Ногти у него всегда были чёрными, но сейчас это было даже модно.
Ларри пребывал в расстройстве от своей неуклюжести, а Граф каждые пять минут посматривал на свой «Ролекс», словно опаздывал на важную встречу. Что-то испортило всем настроение и Блэнк Фрэнк злился, потому что никак не мог понять, что именно. А когда злился, он мог взорваться в любую минуту.
Граф поднялся первым — этикет превыше всего. Ларри снова принялся извиняться. Блэнк Фрэнк оставался подчёркнуто любезным, хотя ему вдруг захотелось как можно быстрее выставить гостей вон.
Граф чопорно поклонился. Его лимузин подъехал минута в минуту. Ларри сжал Блэнка Фрэнка в крепких объятиях.
—
— Пусть все тебя боятся, — сказал Ларри.
Блэнк закрыл дверь чёрного хода и задвинул щеколду. Сквозь крошечное смотровое окошко он наблюдал, как бесшумно и плавно исчез в темноте лимузин Графа, как растаяли в темноте блёстки, усыпавшие одежду Ларри.
До открытия оставалось ещё полчаса. «Нежить» начинала заполняться посетителями только после полуночи, и было маловероятно, что кто-то нечаянно пострадает.
Блэнк Фрэнк врубил музыку на всю громкость и неуклюже отбил чечётку. Надгробная речь под аккомпанемент. Он любил Ларри и Графа безгранично и преданно и надеялся, что они поймут его поступок. Блэнк думал, что его ближайшие друзья достаточно проницательны, чтобы не счесть его сумасшедшим.
Он не сумасшедший и, конечно же, не монстр.
Пока музыка гремела, Блэнк достал из-за стойки бара две небольшие пластиковые бутылки с керосином для лампы и щедро полил им старое дерево. Поджигатели называют такие легковоспламеняющиеся жидкости «катализатором».
Во всех сценариях неизменно присутствовала либо опрокинутая лампа, либо факел, брошенный из толпы сельчан, — и вспыхивал финальный очистительный пожар. Лаборатории безумных учёных, особняки и даже каменные крепости горели и изрывались, уничтожая опасных монстров, но только до той поры, пока в них вновь не появлялась надобность.
Тёмные нити змеями скользнули сквозь крошечную косичку на затылке Блэнка Фрэнка. Всё эти «слепые отшельники»…
Тёмно-красная электрическая дуга потянулась к его пальцу и мягко прошла сквозь него. Он осторожно выдернул из розетки шнур плазменной лампы, обхватил её своей громадной рукой и прижал к себе. Постер с разбитым стеклом он оставил висеть на стене.
Чиркнул спичкой о ноготь большого пальца. Пламя с шипением поглотило зеленовато-жёлтую головку. «Нежить» сотрясли басы D. O. A.[88] Острый запах фосфора разорвал плотность спёртого воздуха. Спичка горела ровным голубым пламенем в оранжево-жёлтом ореоле. Пламя трепетало в больших чёрных зрачках Блэнка Фрэнка. И, словно в колышущемся свете свечи, он смотрел на своё отражение в разбитом стекле постера, осколками рассечённое на сегменты. Его прошлое. У него в руках плазменный шар — девственно-чистый, ждущий новой зарядки. Его будущее.
Он вспомнил весь свой прошлый опыт общения с огнём. Бросил спичку в лужицу «катализатора», поблёскивавшую на поверхности барной стойки. Пламя растеклось.
«Хорошо».
Блэнк Фрэнк направился к выходу, за спиной вспыхнуло белое зарево. Он закрыл за собой дверь. Ночь была прохладной и влажно-туманной. Плазменный шар запотел, он заметил это, когда остановился под фонарём, чтобы получше рассмотреть кольцо на мизинце. Он не нуждался ни во сне, ни в пище. Он будет скучать по Мишель, ну и вообще по народу, собиравшемуся в «Нежити». Но он не похож на них. У него впереди бесконечность и друзья, которые будут с ним вечно.
Блэнк Фрэнк любил мощь энергии.
Где-то в далёкой Трансильвании ужасный граф Дракула, ожидая наступления ночи, лежит в гробу, на котором серебряными буквами начертано его имя. До захода солнца он скрывается в безопасности своей отделанной атласом опочивальни, поскольку солнечный свет означает для него верную гибель. Но как только темнеет, гнусный злодей, движимый неким инстинктом, выбирается из своего убежища и, обернувшись летучей мышью или волком, рыщет по округе, дабы напиться кровью своих жертв. Наконец, перед тем, как его заклятый враг, солнце, своими лучами возвестит о начале нового дня, Дракула поспешает вернуться в свой надёжно скрытый от света гроб и там засыпает, а назавтра всё повторяется вновь.
Вот его веки начинают подрагивать; древний необъяснимый инстинкт подсказывает ему, что солнце уже почти село и скоро пора вставать. Нынче вечером, очнувшись от сна, Дракула ощущает особый голод; он лежит, одетый в плащ с капюшоном на красной подкладке и, прежде чем открыть крышку гроба и выйти, ждёт, когда сверхъестественное чувство точно подскажет ему момент наступления темноты, а тем временем граф размышляет, кого выбрать в качестве сегодняшней жертвы. И останавливает свой выбор на булочнике и его жене. Они такие упитанные, доступные и ничего не подозревающие. Мысль о легковерной супружеской паре, в чье доверие он недавно осторожнейшим образом втёрся, возбуждает его аппетит до лихорадочной остроты, и ему едва удается сдерживаться в эти последние секунды перед выходом на поиски добычи.
Вдруг он осознаёт, что солнце зашло. Исчадие ада, он стремительно восстаёт из гроба и, превратившись в летучую мышь, очертя голову устремляется к коттеджу безмятежных супругов.
— Ой, граф Дракула, какой приятный сюрприз, — приветствует его жена булочника, открывая двери. (Возле их дома монстр вновь принял человеческий облик — так под видом любезного господина он скрывает свои кровавые цели.)
— Что побудило вас прийти в столь ранний час? — спрашивает булочник.
— Ваше приглашение на обед, — отвечает граф. — Надеюсь, я не ошибся. Вы приглашали меня отобедать с вами именно сегодня, не так ли?
— Да, сегодня, но только в семь часов.
— Что вы хотите сказать? — удивляется Дракула, озадаченно оглядываясь кругом.
— Ничего страшного, можете посмотреть вместе с нами на солнечное затмение.
— Затмение?
— Ну да, сегодня полное затмение.
— Что?
— Немножко темноты, начиная с полудня до двух минут первого. Посмотрите в окно.
— О-о-о… у меня большие неприятности.
— Да?
— Прошу прощения, но я…
— Что стряслось, граф Дракула?
— Я должен идти. Да-да. О, боже… — Граф суматошно пытается нащупать дверную ручку.
— Идти? Да вы только что пришли.
— Да, но… кажется, мне нехорошо…
— Граф Дракула, да вы совсем бледный.
— Бледный? Мне нужен глоток свежего воздуха. Рад был с вами повидаться…
— Входите. Располагайтесь. Хотите чего-нибудь выпить?
— Выпить? Нет, мне надо бежать. Э-э, вы наступили на мой плащ.
— Верно. Успокойтесь. Немного вина?
— Вина? О нет. Я давно не пью — печень, знаете ли и всё такое. И я действительно должен спешить. Только что вспомнил: я забыл погасить в замке свет — счета будут непомерными…
— Прошу вас, — говорит булочник, по-дружески твёрдо сжимая плечо графа. — Вы нас нисколько не беспокоите. Оставьте излишнюю вежливость. Подумаешь, пришли немного раньше времени.
— Поверьте, я бы с радостью остался, но у меня назначена встреча с румынскими аристократами на другом конце города, а я отвечаю за холодные закуски.
— Дела, дела, дела. Так вы, глядишь, добегаетесь до сердечного приступа.
— Да, пожалуй… А пока разрешите откланяться…
— На обед у нас будет куриный плов, — вступает в разговор жена булочника. — Надеюсь, вам понравится.
— Чудесно, чудесно, — улыбается граф, отталкивая её на корзину с грязным бельём. Затем он по ошибке открывает дверь в чулан и заходит туда. — Господи, да где же этот треклятый выход?
— Ах, граф Дракула, — смеётся жена булочника, — какой вы забавник.
— Я знал, что вы это оцените, — говорит Дракула, выжимая из себя смешок. — А теперь пропустите меня. — Наконец он находит входную дверь, но время тьмы уже истекло.
— Посмотри-ка, мамочка, — говорит булочник, — похоже, затмение уже кончилось. Снова выглядывает солнце.
— Так и есть, — замечает Дракула, захлопывая дверь. — Ладно, я останусь. Только поскорее задёрните все шторы. Скорее! Давайте же!
— Какие такие шторы? — удивляется булочник.
— Как, у вас нет штор? — Граф оценивает ситуацию. — А хотя бы подвал есть в этой лачуге?
— Нет, — любезно отвечает жена. — Я без конца уговариваю Ярслова устроить подпол, но он меня не слушает. Такой вот он, Ярслов, мой муженёк.
— Я задыхаюсь. Где здесь чулан?
— Вы только что оттуда, граф Дракула. Повеселили нас с мамочкой.
— Ах, граф, какой вы, право, шутник.
— Послушайте, я ненадолго закроюсь в чулане. Постучите мне в семь тридцать. — С этими словами граф скрывается в чулане и захлопывает за собой дверь.
— Хи-хи, какой он смешной, Ярслов.
— Эй, граф, выходите. Перестаньте дурить.
Из чулана доносится приглушённый голос Дракулы:
— Не могу… Прошу вас, поверьте мне на слово. Позвольте, я посижу здесь какое-то время. Со мной всё в порядке. Честное слово.
— Граф Дракула, хватит шутить. Мы и так умираем от смеха.
— Уверяю вас, мне очень нравится ваш чулан.
— Да, но…
— Понимаю, понимаю… Вам это кажется странным, однако я здесь прекрасно себя чувствую. Я как раз на днях говорил госпоже Хесс: в хорошем чулане я готов стоять часами. Приятная женщина, эта госпожа Хесс. Немного полновата, но очень, очень приятная… А вы тем временем можете заняться своими делами и позвать меня, когда зайдёт солнце. О, Района, ла-та-та-ти-та-та-ти, Района…
В этот момент приходит мэр со своей женой Катей. Они проходили мимо и решили заглянуть к своим добрым друзьям, булочнику и его супруге.
— Здравствуйте, Ярслов. Надеюсь, мы с Катей вам не помешали?
— Нисколько, господин мэр. Выходите, граф Дракула! У нас гости!
— Граф у вас? — удивлённо спрашивает мэр.
— Да, и вы ни за что не догадаетесь, где он сейчас, — говорит жена булочника.
— Его так редко можно увидеть в столь ранний час. По правде говоря, не помню, чтобы я когда-нибудь встречал его при свете дня.
— Тем не менее он здесь. Выходите, граф Дракула!
— Где же он? — спрашивает Катя, не зная, смеяться или нет.
— Выходите сейчас же! Идите к нам! — Жена булочника начинает терять терпение.
— Он в чулане, — сообщает булочник извиняющимся тоном.
— Неужели? — удивляется мэр.
— Пойдёмте, — зовёт графа булочник притворно добродушным голосом, стуча в дверь чулана. — Хорошего понемножку. У нас в гостях господин мэр.
— А ну-ка выходите, Дракула, — кричит достопочтенный мэр. — Давайте выпьем.
— Нет-нет, начинайте без меня. У меня здесь кое-какие дела.
— Где? В чулане?
— Да. И я не хочу, чтобы вы из-за меня меняли свои планы. Я прекрасно слышу всё, что вы говорите. Я присоединюсь к вашей беседе, если у меня будет что добавить.
Хозяева и гости обмениваются взглядами и пожимают плечами. Приносят вино и наполняют бокалы.
— Славное было сегодня затмение, — говорит мэр, отпивая вино из бокала.
— Да, — соглашается булочник. — Нечто невероятное.
— Да. Просто жуть, — доносится голос из чулана.
— Что вы сказали, Дракула?
— Ничего, ничего. Не обращайте внимания.
Медленно тянется время, так что мэру уже невмоготу терпеть, и он, рывком распахнув дверь в чулан, кричит:
— Выходите, Дракула. Я всегда считал вас настоящим мужчиной. Кончайте валять дурака.
Дневной свет устремляется внутрь и на глазах четверых изумлённых людей ужасный монстр с пронзительным воплем медленно истлевает, превращаясь в скелет, который затем рассыпается в прах. Склонившись над кучкой белого пепла в чулане, жена булочника восклицает:
— Вот тебе раз, выходит, сегодня обед отменяется?
В давние времена, в далёкой земле румынской, в горах Карпатских, стоял чёрный замок. Все жители окрестные за семь верст его обходили, потому как жил там ужасный вампир граф Дракула. Заманивал он к себе одиноких путников да и сосал у них кровушку. Нет, не сразу, знамо дело, он же граф — стало быть, культурою не обиженный, благородных статей, опять же воспитания приличного.
Поначалу всегда накормит, напоит, спать в постелю чистую уложит, свечку лично задует — как же без обходительности… Это уж потом, как стемнеет окончательно да уснёт гость разомлевший, тут он и кусаться ползёт… Но опять же по благородному, без насилия — так, придушит слегка, в глаза посмотрит эдак, со значеньицем, и уж тогда в шейку белую зубищи-то и вонзает! Ему что мужик, что баба, что дитё малое — всё без разницы, насосётся себе крови и в родной гроб спать-отдыхать завалится. Уж такой вот был малоприятный злодей, прости его господи…
А в те поры шёл себе до дому казак. Издалека возвращался, из плена турецкого. Оно, конечно, в Турции-то потеплее будет, и фрукты, и курага, и жён хоть целый гарем иметь можно, но вот потянуло домой человека! Поломал он стенку в тюрьме турецкой, форму свою назад взял, шашку верную забрал, хотел было ещё чего попутно разнести, да турки отговорили… Мол, иди отселя, добрый человек, никто тебе препятствиев чинить не будет, а минареты ломать тоже не дело — всё ж таки культурно-историческое наследие! А дороги-то и не указали… Может, оно не со зла, конечно, да тока рано ли, поздно, заплутал казак. Крюком срезать хотел, да, видать, свернул не в ту сторону…
Долго шёл, матерился, но как-то вышел себе к закату солнышка на тропиночку мощёную, а впереди, на горе высокой, здоровенный такой замок стоит. Сам весь чёрный, архитектуры романской, и вороны над ним кружат с мышами летучими вперемешку. Казак, душа добрая, общительная — дай, думает, зайду рюмку чаю выпить, поздоровкаться. Его ж и не предупредил никто, что в замке том живёт гроза Карпат, сам бледный граф Дракула! Да он бы и не поверил, покуда сам не налюбовался…
Однако сказка не кот, чтоб её зазря за хвост тянуть. В общем, постучал казак в ворота резные, дубовые, — отворились двери без скрипа. Шагнул на порог, а там тёмно да сыро, а из-под ног тока мыши серые так и прыскают. Подивился казак, усы подкрутил, глядь-поглядь, ан в конце коридора-то огонёчек светится! Пошёл туда, а двери за спиной сами собой закрываются, засовами лязгают, замками звенят, путь к отступлению отрезают напрочь!
Идёт себе казак, шаг печатает — козырёк с глянцем, походка танцем, портупея скрипучая, щетина колючая: не брит три дня, плохо… так везде ж без коня, пёхом! Доходит до большущей залы красоты неописуемой — люстры горят хрустальные, стены повсеместно картинами изувешаны, посредине стол богатый, закусью разной щедро уставленный, а в уголочке, на табуреточках, — чёрный гроб стоит!
— Здорово вечеряли, хозяева, — поклонился казак, да тока не ответил ему никто. — А не будете ль в претензии, коли я от щедрот ваших слегка откушаю? Не пропадать же христианской душе под вечер без провианту, уж не объём небось…
Сел он за стол, перекрестился, да тока первую рюмочку водки налил, как гроб чёрный вздрогнул, явственно. Пожал плечами казак, шашку на колени уложил поудобнее… В те поры слетает крышка гробовая об паркет с жутким грохотом, и встаёт из красного бархата красавец мертвец типажу вампирского. Высок да строен, костюм ладно скроен, ликом бледен, недужен и два зуба наружу!
— Я, — говорит, — хозяин сего замка, бессмертный граф Дракула. Но ты меня покуда не бойся, можешь есть-пить вволю, я позднее ужинать буду…
— Благодарствуем, граф. — Казак кивает. — А тока бояться тебя у нас резону нет. Вот она, шашка златоустовская, клейменая — тока пальчиком помани, сама из ножен выпрыгнет!
— Ха-ха-ха! — демонически эдак граф хихикнулся. — Да разве ж мою бессмертность обычным оружием поразишь?:
— Ну попробовать-то можно?
— Изволь…
Подошёл к казаку граф Дракула, плащик чёрный с изнанкой красною распахнул, манишку белую предоставил, а сам глазом хитрым мигает насмешливо — дескать, бей, руби, казачина! А ить казака-то и самого интерес берёт: ткнул он графу в пузо тощее — шашка возьми, со спины и выйди. Стоит вампирская морда, хиханьки-хаханьки строит. Казак клинок назад потянул, а на лезвии, вишь, хоть бы капля крови — так, пыль одна…
— А всё потому, что кровью чистою я сам пропитаюся. И за то сила мне дана великая, могу одной рукой хоть пятерых казаков победить! — Взял граф со стола вилку железную да и скатал в ладошках в шарик ровненький. А сам всё ухмыляется: — Ешь-пей, гость долгожданный. Как ты закончишь, так и я начну…
Казак с силою спорить не стал — кто ж голым задом гвозди гнёт?! Налил с горя, налил ещё, а на третьей чарке водка кончилась. Огорчился он:
— Что ж за гостеприимство такое? И полчасика не посидел, а уж выпить нечего?
— Как нечего, — возмущается Дракула. — Вона вино, да коньяк, да пиво — пей, хоть залейся.
— Баловство энто всё! — поясняет казак. — Винцо слабое — хоть до утра пей, а ни в голове, ни в… С пива тока в сортир кажный час бегать, коньяки клопами да портянками пахнут, а вот нет ли водочки?
Осерчал вампир румынский, стакан хересу разбавленного хлопнул да и самолично из подвалу бутыль литровую принёс. Усидел её казак за разговором, ещё требует. Подивился граф, но спорить не стал — с двумя бутылями возвратился. Казак уж повеселее глядит, фуражку набекрень заломил, анекдотами похабными, турецкими хозяина потчует. Час-другой, а и нет водки-то! Граф со стыда сам не свой, по щёчкам беленым румянец пополз зеленоватый — в третий раз побежал поллитру добывать! Спешит, спотыкается, вишь, до рассвету-то недалеко, а он всю ночь не жрамши. Один херес на пустой желудок, ить развезёт же…
А казак знай своё гнёт, он, может, последнюю ноченьку гуляет на свете. Так наливай, злодей, — за Русь-матушку, за волю вольную, за честь казацкую! До краёв, полней, не жалей, всё одно помрём, чё ж скупердяйничать?! Истомился граф, колени дрожат, кадык дёргается, изо рта слюнки бегут, на манишку капают…
— Не могу больше, — говорит, — сей же час крови чистой хоть глоточек да отведаю!
А казак, после четырёх литров беленькой, тоже языком-то натужно водит:
— Н-наливай, не жалко! Угостил т-ты меня на славу, ни в чём не перечил — потому и я тебя, ик, за всё отпотчую!
Сам, своею рукой шашку вытянул да по левой ладони и полоснул! Полилась кровь тёплая, красная, густая, казачья, прямо в рюмку хрустальную… Как увидал сие вампир Дракула, пулей к столу бросился, рюмочку подхватил да и в рот! Так и замер, сердешный…
Глазоньки выпучил, ротик расхлебянил, из носу острого пар тонкой струйкой в потолок засеменил, а в животе бурчание на весь зал. Потом как прыгнет вверх да как волчком завертится! Сам себя за горло держит, слова вымолвить не может, а тока ровно изжога какая его изнутрях поедом ест, зубьями кусает, вздохнуть не даёт. Кой-как дополз до своего гроба чёрного, крышкой прикрылся и в судорогах биться начал без объяснениев…
Помолчал казак, протрезвел, сидит как мышь, свою вину чувствует. Глядь, а за окошком, в щели узкие, уж и рассвет пробивается. Встал он тогда, руку салфеткой перевязал, к гробу подошёл, прощаться начал:
— Уж ты извиняй, светлость графская, ежели не потрафил чем. За хлеб-соль спасибо! А тока что ж тебя, горемычного, так-то перекорежило?
— А не хрен стока пить, скотина! — из-под крышки донеслось истеричным голосом. — Я ить чистую кровь пью, а у тебя, заразы, апосля четырёх литров такой коктейль сообразовался — у меня аж всё нутро огнём сожгло! На три четверти — водка! Совесть есть, а?!
— И впрямь… нехорошо как-то получилось… — пробормотал казак, поклон поясной отвесил да и пошёл себе — благо с рассветом и двери нараспах открылися.
А тока одну бутылку водки с собой втихаря приобмыслил. На всякий случай, вдруг ещё какой другой вампир по пути попасться решит. Ну а нет, так хорошей водочкой возвращение в края родимые отметить!
А граф Дракула, говорят, с тех пор тока кефиром и лечится и о казаках вспоминает исключительно матерно. Уж такой он малоприятный злодей, прости его, Господи…
Бысть в Мунтьянской земли греческыя веры христианин воевода именем Дракула влашеским языком, а нашим Диавол. Толико зломудр, яко же по имени его, тако и житие его.[89]
Крепки монастырские стены. Узки горные тропы. Круты склоны Святой горы, надёжно защищены они морем от поругания. Повсюду пламя бушует, топчут поганые нехристи земли православные, рушат храмы, плач доносится со всех сторон, но стоит Хиландар,[90] как утёс посреди ярящихся волн, и не под силу тем волнам сокрушить его. Но не только стены, скалы и море защищают Хиландар. Стоит он на Святой горе Афон, и нет туда ходу тому, кто нечист душой. Нет туда ходу ни душегубу, ни отступнику, ни духу адскому. Хранят древние стены седую мудрость веков. С самого первого камня в основании, заложенного святыми Саввой и Симеоном, копится в Хиландаре эта мудрость, по крупице прибавляется каждый божий день. А ну как поднимется она выше стен монастырских, что тогда устоит?
Глядят святые с икон и фресок. Глубоки их глаза, глубоки и печальны. От многой мудрости много печали. Заполняют библиотеку монастырскую тома, свитки да пергаменты. И хранят их монахи-книжевники[91] со всем тщанием. Времена приходят, и времена уходят, а сокровенное знание живёт вечно. Живёт благодаря любви к истине, которая есть слово Божье. Громко говорящий да не услышит. Грош цена вере той, что прокладывает себе дорогу в сердцах людских огнём да мечом. Оплела образ святого Симеона, высеченный в скале, виноградная лоза — чудесным образом выросла она из камня. Так и вера живая — сама оплетёт она руины и вдохнёт в них жизнь, едва стихнет буря.
Размышлял про то отец Николай, возвращаясь в свою келью со службы в храме Соборном. Был он одним из тех умудрённых книжевников, коим доверил Господь заботу о слове своём, и нёс эту тяжкую ношу отец Николай честно, по совести, не жалуясь и не перекладывая на других. Просыпался он рано поутру, вставал вместе с первыми лучами солнца, умывался водой ключевой, творил молитву, шёл пешим ходом до монастырской пристани и возвращался обратно, дабы члены его не дряхлели преждевременно. А там уже прибегал с трапезой Ратко — сирота, росший при монастыре, ученик отца Николая. Проста была монастырская пища: пресная погача[92] да лепинья,[93] рыба, сыр козий, цицвара,[94] гибаница,[95] подварак[96] капустный, маслины да иные дары монастырского сада с огородом. Водой запивали монахи еду, отварами травяными и реже — молодым вином. Корпел отец Николай над пергаментами с утра до вечера, прерываясь только на молитву да трапезу. Лишь на празднества великие оставлял он рукописи свои и шёл с монахами в храм Соборный на службу.
Как посмотришь на отца Николая — так увидишь пред собой столь великого праведника, что ажно тошно станет. Идёт ли он по дороге к пристани иль в храме молится — так глаза вверх устремлены, а в них — думы совсем не мирские. Так и падал он часто на ровной дороге, задумавшись. Но ведал Ратко, что учитель его, хотя и не чужд созерцанию смиренномудрому, не токмо им одним пробавляется. Как сядет он за свои летописи любимые — так и преображается весь. Откуда только что берётся! Глаза горят, как глазам благонравного монаха гореть не должно, борода вздыбливается, как у козла бешеного. А то ещё как начнёт отец Николай бегать взад-вперёд по келье, как лев по клетке, — тут только держись! А и падал он частенько на ровном месте, ибо всю дорогу помышлял о том, какой клад по крупице извлёк из небытия.
— Ты только помысли, сыне, — восклицал отец Николай, — как милостив к нам Господь! То, что держим мы в руках, есть бесценное сокровище! Пройдут века, люди забудут о том, что было. Кто им напомнит, кроме нас? Про всё забудут: про царей и воевод, про князей и простых людей, про зло и добро. Всё стирается из памяти людской. И неоткуда будет людям узнать о корнях своих, кроме как от нас. И будет всё так, как в этих книгах. А кто их пишет? Мы! То-то же! А вот теперь поведай мне, аспид, почто ты намедни залил список с «Деяний османов» чернилами?
Сурово говорил отец Николай — но улыбался при этом. И ведал Ратко, что нет злости в учителе на него за испорченный пергамент. Мудр был отец Николай и вся жизнь его была в книжевности.[97] Перечитывал да переписывал он летописи дней давно минувших, а всё прочее для него будто и не существовало. Потому выносил Ратко ворчание учителя со смирением и ответствовал только:
— Не гневись, отче. Я всё перепишу.
Царь же, услышав то от посла своего, что Дракула хощет приити к нему на службу, и посла его почести и одарити много. И велми рад бысть, бе бо тогда ратуяся со восточными. И посла скоро по всем градом и по земли, да когда Дракула пойдёт, никоего ж зла никто дабы Дракуле не учинил, но ещё и честь ему воздавали. Дракула же поиде, събрався с всем воиньством, и приставове царстии с ним, и велию честь ему воздаваху. Он же преиде по земли его яко 5 дни, и внезапу вернуся, и начат пленити градове и села, и множьство много поплени и изсече, овие на колие сажаху турков, а иных на полы пресекая и жжигая, и до ссущих младенець. Ничто ж остави, всю землю ту пусту учини, прочих же, иже суть християне, на свою землю прегна и насели. И множьство много користи взем, возвратись, приставов тех почтив, отпусти, рек: Шедше, повеете царю вашему, яко же видесте: сколко могох, толико еемь ему послужил. И будет ему угодна моя служба, и аз ещё хощу ему тако служити, какова ми есть сила. Царь же ничто ж ему не може учинити, но срамом побежен бысть.
Научен был Ратко грамоте — спасибо отцу Николаю, загодя готовил он себе смену. И хотя был отрок ещё совсем зелёным, а уж доверяли ему делать списки с летописей — слово в слово. Ну а больше был он на побегушках при учителе — сходи туда, принеси то, дай чернил, просуши лист. Но не серчал Ратко на такое ученичество. От кого бы узнал он столько, сколько от отца Николая! Помнится, когда писал тот «Сказание про битву на Косовом поле», так Ратко ни на шаг не отходил от него, написанное только что из рук не выхватывал. Видел он будто бы пред собой, как сошлись два войска могучих, как железо входит в плоть живую, ломаются древки, звенят щиты, ржут кони. А ещё мечтал он быть как князь Милош Обилич, мчаться на коне сквозь турецкие ряды, рубить нехристей мечом, а потом ворваться в шатёр и вспороть ножом толстое брюхо султану — до самой бороды. Бывало, так размечтается Ратко, что чернила прольёт или яблоки на пол рассыплет. Не ругал его за то учитель, только приговаривал порой: «Ай да Ратко! Растёт ученик!»
А после Пасхи стали ученик с учителем и вовсе пропадать — как засядут в келье, так даже на службу не дозовешься. Дивится братия — уж не переусердствовали ли они в книжевности? Не ведали монахи, что принялся отец Николай за хроники ордена Дракона. Немало поведал он Ратко, пока писал.
О том, что основал орден не кто-нибудь, а столь любимый Ратко князь Милош. Каждый раз, входя в храм Соборный, спешил Ратко в северный придел, дабы глянуть на фреску, где написан был князь Милош в полный рост с мечом в руке. На голове его был шлем с драконом — прежде-то Ратко и не знал про то, что это дракон, покуда отец Николай не просветил.
А ещё поведал ему учитель о том, что рыцарей ордена прозвали змиевичами,[98] по имени оного же дракона. Так нарёк царь Лазарь князя Милоша на вечере пред битвой Косовской. И не потому нарёк, что князь предал его — не водилось такого за Милошем никогда! А затем нарёк, что был князь Милош первым рыцарем ордена, и не просто искал он встречи на поле боя с султаном Мурадом, позабыв о делах иных. А ещё поведал отец Николай о другом змиевиче — короле венгерском Сигизмунде Люксембурге, ставшем во главе ордена. И про дела орденские поведал, как боролись его рыцари — все сплошь господари да воеводы сербские, венгерские, валашские да молдавские — с турками, как выходили смельчаки против вождей османских и убивали их ценою своей жизни. И не было ни доселе, ни после сего примеров, чтобы бок о бок сражались рыцари православной и латинской веры. Вот какие они были, змиевичи.
Загорелись глаза у Ратко от таких рассказов. Да и как не загореться! Был он ещё мал совсем, когда разорили и пожгли турки его деревню. Видел он, как убивали родных, отца и мать. Самого его увели турки в полон. Ещё свезло мальцу, что не попал он на галеры турецкие, а купили его монахи греческие у торговцев и отдали потом в Хиландар. Тут глаза и не так загорятся! Засели учитель с учеником в келье, носа оттуда не кажут месяц, другой, исхудали за таким делом. Да только охота ж пуще неволи. Как поминал Ратко слова учителя о том, что от них теперь зависит вечная жизнь тех, про кого они летописи слагают, так руки сами к перу и тянулись. Рос ученик.
Пришёл как-то поутру Ратко в келью — а отца Николая нет, вышел ноги размять по обыкновению. Свечи совсем оплавились — видать, трудился учитель всю ночь. Поставил Ратко поднос с трапезой на стол да сунул нос в пергамента. Лежал посреди стола лист, и было на нём рукою отца Николая начертано:
Сказание о валашском господаре Владе Дракуле по прозванию Цепеш
А дале такие шли слова:
«Был в Валашской земле господарь Влад, христианин веры православной, имя его по-валашски Дракула, а по-нашему — Дракон. Так велик и мудр он был, что каково имя, такова была и жизнь его. 30 октября 1431 года от Рождества Христова, в канун Врачеви, увидел он свет в замке Сигишоара. То был славный день для отца его, господаря валашского Влада II, ибо пришла ему весть о том, что посвятил его король Сигизмунд в рыцари ордена Дракона. Посему Влад, сын Влада, потомок Великого Басараба, получил такое диковинное имя да дракона на знамени. Не рождалось ещё в земле Валашской столь могучего воина и мудрого правителя, коим был Дракула. И вскрикнула мать его, княгиня Василисса Молдавская, едва появился он на свет, пала на подушки, и отошла душа её в выси горние, ибо прозрела она всё величие, выпавшее на долю её сына».
И толико ненавидя во своей земли зла, яко хто учинит кое зло, татбу или разбой, или кую лжу, или неправду, той никако не будет жив. Аще ль велики болярин, иль священник, иль инок, или просты, аще и велико богатьство имел бы кто, не может искупитись от смерти, и толико грозен бысть.
Как прочёл сие Ратко, так рот у него и открылся. Не слышал он доселе ни про господаря Влада, ни про славные его деяния. Так и стоял бы, кабы отец Николай не подошёл. Увидал он раскрытый рот и засмеялся. Преломил погачу, закусил сыром да маслинами, запил водицей, сел за стол, и перо его вывело на пергаменте:
«Был юный Влад Дракула одарён умом и умением привлекать сердца людские. Владел он латынью, немецким и венгерским языками, а потом ещё и турецким. Воинское искусство постигал он не только на Западе, но и на Востоке, кои навыки потом неоднократно и с таким успехом применял. Его рыцарская доблесть не знала себе равных. С турниров не возвращался Дракула побеждённым, и даже в славном городе Нюрнберге сохранилась память о его достославном поединке с немецкими рыцарями. Был Дракула высок ростом, весьма крепко сложен и строен. Черты его были цветущими: орлиный нос, длинные ресницы, зелёные, широко раскрытые глаза. Чёрные кудри волнами ниспадали на широкие плечи. Оборачивались жёны ему вослед, вздыхали девицы. И был он силён, как бык, и вынослив. Измученная войнами страна давно ждала такого господаря».
— А дальше? Что было дальше? — спросил Ратко.
— Вот неугомонный!
Отложил отец Николай перо и задумался. Всё стирается из памяти людской. Проходят века, люди забывают о том, что было. Про всё забывают: про царей и воевод, про князей и простых людей, про зло и добро. И будет всё так, как написано в этих книгах. К чему зло плодить? Его и так через край вокруг…
— Слушай, сыне, я поведаю тебе про господаря валашского Влада Дракулу по прозванию Цепеш. Был он великим воином и правителем. Народ в правление его благоденствовал, не опасаясь проклятых турок. Можешь ли ты представить себе это? Много ли сейчас таких народов в наших краях? Не мог такой господарь не нажить себе врагов на Западе и на Востоке. Не одолели они его при жизни — так чернят имя его после смерти. Да только зачем их слушать?
Провёл Влад отрочество у турок в заложниках. Отец отдал его с младшим братом Раду султану Мухаммеду, ибо не мог поступить иначе. Но судьба была немилостива к старшему Владу. Опутали его тенётами коварные венгры, опутали — и погубили. И старшего сына его, Мирчу, тоже сжили со свету. Как проведал о том Дракула, так ничего не оставалось ему, как бежать от султана и идти отвоёвывать престол отца своего. С лёту овладел он тогдашней столицей Валахии, Тырговиште, и не успели враги помешать ему, ибо был он рождён властителем, коего ждал народ. Все бояре до единого отдали за него свой голос.
В одеяниях белых взошёл Влад, сын Влада, на престол господарский. И украшал главу его венец, который добыл он в славном городе Нюрнберге на турнире. Был венец искусно сделан из серебряных цветов и листьев тончайшей работы и украшен рубинами, сверкавшими на солнце, как капли крови голубиной. Быстро навёл Дракула порядок в стране. Каждый получил по делам своим: любовь господарскую и дары богатые — за добрые деяния, гнев и наказание — за худые. Не стало в землях валашских воровства и татьбы. На главной площади в любом городе стояло по золотой чаше, дабы люди могли испить воды из источника. Никто эти чаши не охранял — но никто и не крал их…
— Да ну!
— Во тебе и да ну! Это правда истинная! В том согласны все летописи. Купцы оставляли свои товары прямо на улицах — и никто не брал их. Обокрали однажды в столице некоего купца семиградского[99], взяли у него из повозки ночью пятьдесят дукатов — так на следующий же день по приказу господаря злоумышленника нашли и наказали, а купцу вернули украденное, прибавив к нему один дукат. И купец тот был честен настолько…
— Вот этого уж никак не может быть! Где ж такое видано — честные купцы?
— А вот может! Невиданное делал Дракула обыденным. Так вот, когда купец благодарил господаря, поведал он ему, что воры вернули ему на один дукат более, чем похитили. На это ответил господарь, что ежели купец утаил бы сей дукат, то сам бы подвергся наказанию вместе с вором. А ещё не стало при Дракуле лодырей. Как-то приметил господарь в поле крестьянина, рубаха которого была коротка. Выспросил господарь, есть ли у того жена, достаточно ли льна он вырастил. А когда оказалось, что и жена имеется, и льна достаточно, наказал господарь жену крестьянина, поленившуюся соткать для мужниной рубахи достаточно ткани.
А поелику не стало в стране воров и лодырей, то не стало и бедняков. Сербы да болгары рады были, когда удавалось им вкусить на Пасху краюху погачи пресной да испить кружку молока козьего, а в Валахии даже простые люди по воскресеньям ели жареных поросят да гусей. Амбары ломились от зерна, бочки были до краёв полны вином, по лугам бродили стада тучных коров, а уж кур сколько бегало — не считал никто. Не стало при Дракуле таких людей, у коих не было бы лошади с телегой, и даже самые простые крестьянки надевали при нём на праздники золотые мониста. Надолго запомнил народ сие благоденствие.
Но не токмо им было славно правление Дракулы. В те поры все люди были равны пред господарём, но при этом каждый — на своём месте. Крестьяне пахали землю, купцы торговали, воины — воевали, бояре — управляли. И всякий делал это ладно и ко времени. И всякий, невзирая на род и положение, мог прийти к господарю и говорить с ним. И всякий мог рассчитывать на его помощь. Но такоже знал всякий, что наказание за проступки зловредные будет таким же, как и у прочих. Справедлив был господарь Влад и строг со своим народом, как отец с детьми. Но разве не нуждаются дети в строгости? Ведь без неё и купец не будет честным, и бояре воровать не перестанут, а уж народ — так и вовсе от кувшина с вином не оторвётся. Возвёл Дракула в захолустье Букурешть-замок, и выросла потом на том месте новая столица Валахии.
Но не только этим заслужил Дракула любовь своих подданных. Был он рождён воином, истым змиевичем, и хорошо это помнили враги его. Бил он их в Валахии и Семиградье, в Сербии и Молдавии, в Боснии и Болгарии. И где бы ни появлялся его шлем, увенчанный, как у князя Милоша, драконом, где бы ни реяло его драконье знамя — везде ждала победа воинство христианское. Надевал Дракула свой прославленный доспех из множества мелких чешуек золочёной стали, наподобие кожи драконьей, брал в руки меч — и враги бежали пред ним. Изгнал он турок из Сербии, освободил крепости Шабац и Сребреницу излюбленным своим способом — переодевшись вместе с самыми верными воинами в турецкую одежду и обманным путём проникнув в крепость, поддержал он потом идущих на приступ изнутри. С побратимом своим, молдавским господарём Штефаном, прогнал Дракула турок из Молдавии. С Яношем Хуньяди одолел он турок в Београдской битве. А многие ли тогда умели побеждать непобедимых османов?
Очистил Дракула от турок всю страну свою, особливо Южную Валахию, где они по недосмотру Господнему чуть было не расплодились. Захватил он там три больших турецких крепости — Джурджиу, Новиград и Туртукай — и перестал платить дань туркам. Зол был султан Мухаммед, рвал он на себе шёлковые халаты да сёк рабам головы. А толку-то? Не мог ничего поделать султан с рыцарем ордена Дракона. И тогда надумал он стереть Валахию с лица земли…
Глянул отец Николай на Ратко — а у того глаза не на месте.
— Но не стёр же он, правда?
— Нет, сыне. Куда ему, этому султану! Ишь ты, а я и не приметил, как за делами да разговорами день прошёл. Иди почивать, умаялся небось, а я пока потружусь. Только свечи мне поставь. Иди.
Осенил отец Николай Ратко крестным знамением, коснулся губами его лба — и вернулся к рукописям своим. Снилось Ратко всю ночь, что он витязь в сверкающих золотом чешуйчатых доспехах, а на голове у него — шлем с драконом. Мчится он по полю брани, разя мечом турок поганых, и попирает его конь их трупы копытами. И крик вырывается из гортани его: «Мортэ лор! Мортэ лор!»[100] Свистит ветер в ушах, струятся по плечам вороные кудри, а впереди из-за гор восходит алое солнце.
Единою ж пусти по всей земли своё веление, да кто стар, иль немощен, иль чим вреден, шь нищ, ecu да приидут к нему. И собрашась бесчисленое множество нищих и странных к нему, чающе от него великиа милости. Он же повеле собрати всех во едину храмину велику, на то устроену, и повеле дати им ясти и пиши доволно; они ж ядше и возвеселишась. Он же сам приде к ним и глагола им: Что ещё требуете? Они же ecu отвещаша: Ведает, государю, Бог и твоё величество, как тя Бог вразумит. Он же глагола к ним: Хощете ли, да сотворю вас беспечалны на сем свете, и ничим же ну жни будете? Они же, чающи от него велико нечто, и глаголаша ecu: Хощем, государю. Он же повеле заперети храм и зажещи огнём, и ecu ту изгореша.
Наутро чуть свет побежал Ратко в храм полюбоваться ещё разок на князя Милоша, а потом через кухню, на ходу закусив гибаницей, поспешил он в келью к отцу Николаю. Тот гулял по обыкновению, и прочёл Ратко последнюю его запись:
«Весной 1462 года Махмуд-паша, великий визирь султана Мухаммеда, во главе армии из тридцати тысяч воинов вышел в карательный поход против господаря Влада Дракулы. Османы переправились через Дунай и напали на Валахию».
— Что? Что дальше было? — накинулся Ратко на вошедшего учителя.
Оторопел тот сперва. Но не будешь же сироту за такое лупцевать! Потому и ответствовал:
— Сбегай сперва к брату Ничифору за пергаментом да за чернилами, а потом поведаю я тебе, чем дело кончилось.
Бежал Ратко, не чуя ног под собой. И как только сосуд с чернилами не разбил? А когда прибежал, бухнул всё на стол, уселся в углу кельи на овечьей шкуре, поджал худые ноги — и жадно внимал учителю.
— Вошло войско Махмуд-паши в Валахию и принялось разорять её…
— Но как же?! Почему господарь оставил свой народ?!
— Терпение, сыне! Твою деревню разорили когда-то турки в таком же грабительском походе, и ни один из господарей за вас не вступился. Не всесильны они, господари. Только Господь всемогущ, запомни это. Ну так вот. Пограбили, пожгли да поубивали турки всласть, как повсюду они это делают. Много пленников взяли они, дабы потом продать их на рынках своих богомерзких. И вот на обратном пути, когда переправлялись турки через Дунай с награбленным добром и пленниками, налетел на них Дракула со всем своим войском — а и было его в те поры не больше трёх тысяч всадников. Налетел — и одолел, турки и опомниться не успели. Десять тысяч турок убиты были на месте, ещё столько же — при бегстве поспешном. Мало кто из турок добрался тогда до дома своего.
— Вот это да!
— Да, победа была неслыханной. Одолел Дракула турок, коих было в десять раз больше, нежели его воинов. Не бывало такого прежде. И мыслить стали другие господари — видать, не так уж и непобедимы эти турки, раз под силу смертному мужу одолеть их. Вернул Дракула всё награбленное добро обратно и освободил людей. Убитых не мог он вернуть, но разве напрасной была их жертва? А уж какой злобой изошёл султан после этого! Но Турция сильна была — она и теперь сильна, одолеть мы её всё никак не можем. Выслал тогда султан Мухаммед на Валахию новое войско — в десять раз больше прежнего. Двести пятьдесят тысяч сабель! И сам пошёл во главе. Кликнул тогда Дракула на битву рыцарей ордена Дракона — короля венгерского Матиаша да побратима своего Штефана, господаря Молдавского. Да только не явились они — кто на засуху жаловался, кто на дожди. Стали их воинства на границах и ждут, пока с турками дело решится. Не устоять на этот раз господарю Владу. Стать Валахии пепелищем.
— И что же?
— Воистину случилось чудо, сыне! Хорошо усвоил Дракула уроки битвы Косовской — так хорошо, что ни одной ошибки царя Лазаря не повторил. Твёрдо знал господарь Влад, что нельзя побить османов в открытом бою. Как бы ни были доблестны его воины — а не одолеть двадцати пяти тысячам двести пятьдесят.
— Но одолел же он их, одолел?
— То-то и оно, что одолел! С тех самых пор турки и заговорили о Дракуле-колдуне. Ан не было там никакого колдовства! Держи крепче оружие в руках, будь чист сердцем, думай головой, а не задом — вот и всё колдовство. Так слушай — летом 1462 года вступило в Южную Валахию несметное войско османское. Но что видит султан на месте цветущего края? Ни деревни, ни колосящегося поля, ни колодца, ни амбара. Ничего нет! Лишь чёрный дым от горящих полей застилает небо. Выжжена земля, отравлена вода, и нечего делать там ни людям, ни зверям. Идёт так султан день, идёт неделю. Пожрало войско его последние припасы, ибо шли налегке, уповая на лёгкую добычу. Надумал тогда султан подвозить пропитание для голодающего воинства своего по Дунаю. Но запирала вход в Дунай могучая крепость Килия, и красовался на ней герб венгерских королей. Тут-то король Матиаш и расстарался — ни одно турецкое судно не вошло в Дунай. Осадили турки Килию, да что толку-то! Крепости ещё полгода стоять, а войско святым духом не накормишь. Но это был только зачин, ибо, когда ступили турки на дорогу, ведущую к столице валашской, начались дела пострашнее.
Как-то ночью завыли вокруг турецкого войска волки, а потом налетели на сонных турок всадники в турецкой одежде. То были воины Дракулы, и мчался он на коне впереди их, рискуя жизнью. Много турок полегло в ту ночь. Без малого тридцать тысяч. Бегали они по лагерю своему во тьме, как обезумевшие, а знаменитый чешуйчатый доспех господаря весь залит был поганой их кровищей. Не давала покоя Дракуле слава князя Милоша — она и теперь никому покоя не даёт. Разыскал он шатёр султана, ворвался в него прямо на коне да заколол того, кто лежал на султанском диване в красном халате, богато шитом золотом. Рассёк ему Дракула ножом брюхо — от живота до самой бороды. Но хитёр был султан Мухаммед, да и про битву Косовскую тоже не забыл. Посему нынче ночевал султан не в своём шатре, а в шатре простого сотника селихтаров.[101] На диван же положил слугу в халате своём.
Остался султан жив в ту ночь, но ужас навсегда поселился в его сердце. Кровь залила шатёр его, а халат богатый порезан был на мелкие лоскутки. Много воинов потерял султан в ту ночь, а тех, что остались, нечем было накормить. И когда опять наступила ночь и услышал султан волчий вой, страх завладел его сердцем безраздельно. Молвил он своим приближённым: «Невозможно отобрать страну у мужа, способного на такие деяния», бросил войско своё и бежал в Андрианополь. И случилось это в одном дневном переходе от валашской столицы. Тогда ударил в тыл бегущим османам господарь Влад и одолел их. Только малая часть турок выбралась из Валахии. Тогда и прозвали Дракулу турки «Казыклы»,[102] ибо трупы врагов своих, по их же собственному обычаю, насадил он на колья.
Случилось невиданное! Одолел господарь Влад с его малым воинством турок. И гремела его слава по всему христианскому миру. Угнетённые воспряли духом, ибо показал он, что уязвимы османы и что ведом им страх. Сохранил господарь Влад страну свою и её жителей — насколько было это в его силах. Даже сами турки, никогда не признававшие поражений своих, в хрониках «Теварих-и аль-и осман»[103] написали про победу господаря Влада. Дабы избежать позора, въехал султан в Адрианополь ночью, как вор. А турки, что обживали захваченный ими недавно Константинополь, убоялись гнева Дракулы и стали в спешке покидать город. И всегда, во всех сражениях, больших и малых, шёл Дракула впереди воинства своего и бился наравне с простыми воинами. За то возносились ему молитвы в храмах православных и украшал его лик стены церковные. Великому герою — великие почести.
— Что же было далее? Господарь Влад управлял своей страной, и она процветала?
— Эх, сыне! Если бы всё было так, как в сказках!
Единою ж приидоша к нему от Угорскыя земли два латиноса мниха милостыни ради. Он же повеле их развести разно, и призва к себе единого от них, и показа ему округ двора множьство бесчисленое людей на колех и на колёсех, и вопроси его: Добро ли тако сотворих, и како ти суть, иже на колии? Он же глагола: Ни, государю, зло чиниши, без милости казниши; подобает государю милостиву быти. А ти же на кольи мученици суть. Призвав же и другого и вопроси его тако же. Он же отвеща: Ты, государь, от Бога поставлен ecu лихо творящих казнити, а добро творящих жаловати. А ти лихо творили, по своим делом въсприали. Он же призвав перваго и глагола к нему: Да почто ты из монастыря и ис келии своея ходиши по великым государем, не зная ничто ж? А ныне сам ecu глаголал, яко ти мученици суть. Аз и тебе хощу мученика учинити, да и ты с ними будеши мученик. И повеле его на кол посадити проходом.
Продолжил отец Николай своё повествование:
— Чем мудрее правитель, чем благороднее и удачливее, тем больше у него врагов. И зашипели повсюду змеями злые языки, подстрекаемые врагами Валахии. Начали говорить в народе, что Дракула — колдун, ибо не мог смертный муж свершить то, что он свершил. Называли его изувером, не имевшим прав на престол господарский. Кто только не предавал Дракулу! И венгры хитроумные, и побратим его, Штефан, господарь Молдавский, и бояре да воеводы валашские. Даже брат родной — Раду Красивый — и тот продал его туркам.
Хотели венгры завладеть Семиградьем да Валахией, истребить там веру православную и заменить её латинской. Прикрывались они господарём Владом как щитом от османов и плели исподтишка тенёта свои, звали на престол господарский князя Лайоту. Выехал в те поры Дракула с малым отрядом в замок Бран, что близ Брашова, на встречу с королём венгерским. Но была устроена в узком ущелье засада, и перебиты были воины господаря, а сам Дракула схвачен чёрным войском чешским, что служило злокозненным венграм. Злорадно писал про то турецкий летописец: «Казыклы, спасаясь от когтей льва, предпочёл попасть в когти ворону-падальщику». Ежели подо львом разумел летописец султана, то в падальщики записан им был король венгерский Матиаш Хуньяди, родовое имя которого — Корвин — по-латыни значит «Ворон». Любил, ох любил этот ворон выклёвывать глаза у воинов, павших на поле брани!
Так начались долгие годы заточения господаря Влада в венгерском плену. Прозябали отвага и рыцарство в застенках. И только сестра короля Матиаша Илона полюбила Дракулу, и по приказу её был прорыт ход в темницу его, дабы она могла видеть своего возлюбленного. Хотел король Матиаш, чтобы Дракула принял веру католическую, но отказался тот наотрез. А Валахия под рукой Лайоты тем временем погружалась во тьму. Турки захватывали одну крепость за другой и настолько обнаглели, что самой Венгрии угрожать стали. Вот тогда обратился к королю Матиашу Штефан, господарь Молдавский, с просьбой освободить узника и дать меч ему в руки для защиты страждущих земель христианских. Не мог король Матиаш отказать Штефану. Взял снова Дракула в руки свой меч, надел он снова свою кольчугу — и бежали турки пред ним, ибо боялись его более своих жестокосердных правителей.
Таким и было житие Влада, сына Влада, господаря Валахии, — будто на острие меча. Посреди бушующего моря скалой возвышался он, и ничто, казалось, не могло сокрушить его. Но стал виновником гибели господаря случай. Однажды во время битвы с турками выехал господарь неожиданно из-за холма — а был он одет в турецкие одежды. Не ведали воины валашские, что это их господарь, и поразили его копьями в самое сердце.
Так погиб великий воин, рыцарь ордена Дракона. Тело Дракулы новый господарь Раду — его младший брат, с коим прожил он немало лет у турок в заложниках, — выдал семейству Владову, а голову его, по обыкновению тогдашнему, отослал султану Мухаммеду. Погребли тело Дракулы в Снаговском монастыре, тихо и без почестей. Истинная доблесть всегда незаметна. И положили ему в гроб венец, который добыл он в славном городе Нюрнберге на рыцарском турнире — тот, что был искусно сделан из серебряных цветов и листьев тончайшей работы и украшен рубинами, сверкавшими на солнце, будто капли крови голубиной.
После смерти Дракулы пошло всё наперекосяк. Захватили турки и Валахию, и Молдавию, и даже Венгрию. И предали они память Дракулы поруганию. Подсобили им в том хитроумные монахи латинские. Тогда и посбивали фрески с ликами Дракулы со стен церковных. И стало всё так, как теперь: некому стада пасти, некому урожай возделывать, и пала тень полумесяца на крест Господень.
Закончил свою историю отец Николай, и слёзы полились у Ратко из глаз. Наутро пошёл он чуть свет в храм Соборный искать, нет ли на стенах там ликов господаря валашского Влада. За этим делом и застал его игумен Прокопий.
— Что ищешь ты в храме, сын мой?
— Я ищу лик Влада Дракулы, господаря валашского.
— Чей-чей? — переспросил игумен, и выпучились глаза его. — Кто сказал тебе, что потребно искать его здесь?!
Громогласны были слова игумена. Заробел Ратко.
— Отец Николай…
— Ужо дождётся он у меня со своей ересью. Совсем стыд потерял! Пойдём к нему, пусть сам поведает, как дошёл до жизни такой, что послал отрока в храм Божий чёрта искать.
Не понял Ратко, что стряслось, но почуял, что дурное. Долго и сердито говорил игумен Прокопий с отцом Николаем. Из-за двери не разбирал Ратко слов, но гудел голос игумена, как труба иерихонская. Когда удалился игумен, вошёл Ратко в келью к учителю. Тот сидел за столом и глядел на чистый лист. Пал Ратко на колени:
— Прости меня, отче, что глупостью своею навлёк я на тебя немилость. И в мыслях у меня того не было.
— Встань, сыне. Не твоя в том вина. Всё стирается из памяти людской. Проходят века, люди забывают о том, что было. Про всё забывают: про царей и воевод, про князей и простых людей, про зло и добро… И будет всё так, как написано в этих книгах. Мыслил я, что незачем зло плодить. Но теперь я поведаю тебе истинную историю господаря валашского Влада Дракулы по прозванию Цепеш.
Обмакнул отец Николай перо в чернила и вывел на чистом пергаменте:
Сказание о валашском господаре Владе Дракуле по прозванию Цепеш
А дале такие шли слова:
«Был в Валашской земле господарь Влад, христианин веры православной, имя его по-валашски Дракула, а по-нашему — Дьявол. Так жесток и зломудр он был, что каково имя, такова была и жизнь его. 30 октября 1431 года от Рождества Христова, в канун Врачеви, увидел он свет в замке Сигишоара. То был славный день для отца его, господаря валашского Влада II, ибо пришла ему весть о том, что посвятил его король Сигизмунд в рыцари ордена Дракона. Посему Влад, сын Влада, потомок Великого Басараба, получил такое диковинное имя да дракона на знамени. Не рождалось ещё в земле Валашской столь кровавого и страшного правителя, коим был Дракула. И вскрикнула мать его, княгиня Василисса Молдавская, едва появился он на свет, пала на подушки, и отошла душа её в выси горние, ибо прозрела она всё зло, сотворённое её сыном».
Единою ж яздящу ему путём, и узре на некоем сиромахе срачицю издрану худу и въпроси его: Имаши ли жену? Он же отвеща: Имам, государю. Он же глагола: Веди мя в дом твой, да вижю. И узре жену его, младу сущу и здраву, и глагола мужу ея: Не си ли лён сеяль? Он же отвеща: Господи, много имам лну. И показа ему много лну. И глагола жене его: Да почто ты леность имевши к мужу своему? Он должен есть сеяти, и орати и тебе хранити, а ты должна ecu на мужа своего одежю светлу и лепу чинити, а ты и срачици не хощеши ему учинити, а здрава суща телом. Ты ecu повинна, а не мужь твой, аще ли бы муж не сеял лну, то бы муж твой повинен был. И повеле ей руце отсещи и труп ея на кол всадити.
«Был Влад Дракула злобен с юных лет, имел он дар погружать сердца людские во тьму. Колдовал он и поклонялся сатане, за что был отлучён от церкви. Воинское искусство его было от нечистого, ибо ни разу не был Дракула побеждён на поле брани, и был он будто заговорён от сабель и стрел. Изуверство его не знало себе равных. Был Цепеш истым дьяволом. Роста был Дракула низкого, черты его были отвратительны. У него был большой нос крючком, как клюв грифа, и выпученные глаза, горевшие адским пламенем. Чернявые космы змеями сползали на широкие плечи. Околдовывал он женщин одним взглядом, уволакивал к себе в замок, где надругался и пил у них кровь. И был он силён, как бык, и нельзя было его убить обычным оружием. Ужаснулась измученная войнами страна, узрев такого господаря».
Свидетельствуют о сем правдиво Михаэль Бехайм из Вены в своём «Великом изверге Дракола Вайда», итальянец Антонио Бонфини в «Венгерской хронике», иеромонах Ефросиний из Московии в «Сказании о Дракуле воеводе», да греки Дука, Критовул и Халкокондил. Сотня лет миновала с тех пор — а в народе по сей день говорят про деяния Дракулы, и кровь стынет в жилах у тех, кто слушает. Прозвание своё получил Влад оттого, что излюбленной забавой его было сажание людей на кол, ибо «Цепеш», как и «Казыклы», означает «Насаживающий». Занимался он сим богомерзким делом с утра до вечера и с вечера до утра не покладая рук. И не надо тебе, сыне, знать, что сие такое…
— Я знаю… Я видел… У нас в деревне… Турки…
— Тогда молчи, сыне, молчи. Ты слишком многое видел. Негоже это отроку. Но раз была на то воля Божья… Смерть на колу — страшная смерть. Ежели сделать всё «правильно», то пять дней человек будет умирать — и всё ещё не будет мёртв. «Искусству» сему научился Цепеш у турок, было у него время, ибо всё отрочество смотрел он на то, как свершали они богомерзкое это дело под стенами замка Эгригёз. Так слушай же далее. Страшным изувером был Дракула. Даже турки боялись его пуще шайтана — а уж страшнее турок, как известно, нет никого. Помнишь, говорил я тебе про то, что не было при Дракуле в Валахии воров и что на площадях стояли золотые чаши, а никто их не крал? Почему, думаешь? Да потому как в десятке шагов от этих чаш высились колья с телами тех, кто покушался на них, и не убирали тела до тех пор, пока грифы да вороны не склёвывали мёртвую плоть. Помнишь историю про купца, которого обокрали и которому Дракула подложил дукат? Так вот, вора тогда нашли и посадили на кол, а сам Дракула ответствовал купцу так: «Ежели не сказал бы ты мне про дукат, то сидел бы сейчас рядом с ним».
А знаешь ли, почему в господарство Владово не было в Валахии людей бедных и убогих? Да потому что извёл он их жестоко! Мыслил Дракула, что в стране его развелось слишком много попрошаек и увечных, от которых нет никакой пользы. Собрал он их всех на роскошную трапезу в хоромах богатых. После обильного угощения и возлияния спросил Дракула гостей своих, не хотят ли они быть навсегда избавлены от забот и голода? «Хотим! Хотим!» — донеслось в ответ. Тогда приказал Цепеш запереть выходы из хором тех и поджечь их. А помнишь ли историю про крестьянина и его нерадивую жену? Так вот — жену эту Цепеш посадил на кол, сперва обрубив руки за лень.
Однажды, посадив на кол сразу тридцать тысяч человек, уселся Цепеш трапезовать прямо посреди леса из кольев с телами казнённых, дабы насладиться их предсмертными стонами. И увидал он, что один из бояр зажал нос, дабы избавиться от ужасного запаха растерзанных. Тогда Дракула приказал казнить его, посадив на самый высокий кол, дабы не беспокоил брезгливца неприятный запах. Вот, видишь, гравюра немецкая? Это Цепеш трапезует. А вот это — тела, насаженные на колья. А вот чан с человечьими головами, ибо говорят, — что Дракула не токмо убивал людей, но и пожирал их. И кровь пил, как упырь. Будучи духом нечистым, не переносил он света солнечного, выходил из замка своего всё больше по ночам, а наутро подсчитывали люди, кого умучал господарь. Умел он обращаться волком и нетопырём, мог вызывать грозу и нагонять туман — вот как велика была его тёмная сила! А про бояр честных не запамятовал? Ещё бы не быть им честными!
В одеяниях чёрных взошёл Влад, сын Влада, на престол господарский. После восшествия собрал Дракула всех бояр своих на пасхальный обед да задал им вопрос: скольким господарям служил каждый из них? Оказалось, что немалому числу: кто — пятнадцати, а кто — и семнадцати, лишь самые молодые служили всего семи господарям. И молвил тогда Цепеш: «А не ваше ль вероломство причиной тому, что недолго сидят господари на престоле валашском?» После этого всех бояр своих посадил Цепеш на кол.
Не смотрел Дракула на то, кто пред ним, какого рода-племени. Рубил он головы, сжигал, сдирал кожу, варил заживо, вспарывал животы у простолюдинов, бояр и даже у монахов. Любил он, чтобы колья различались по длине, толщине и цвету, а ещё любил, чтобы из них составлялись фигуры разные, от вида коих даже у людей бывалых сердце замирало. Пришли как-то к Цепешу два монаха. Спросил он их, что говорят о нём в народе. Один монах сказал — мол, говорят, что злодей господарь, каких мало, и кровопийца. А другой сказал, что хвалят всё его мудрое правление. И тогда посадил Дракула на кол обоих: первого за то, что хулу возвёл на господаря, второго — за то, что господарю солгал. Вот тебе и змиевич…
Но хуже всего приходилось при дворе Дракулы посланникам из других стран. Отказались однажды послы турецкие снять чалмы свои пред господарём — де, таков обычай страны их, не обнажают они голов своих даже пред султаном. Похвалил господарь Влад обычай страны их и, дабы впредь не был он нарушен даже по случайности, приказал прибить чалмы к головам послов гвоздями. А другое посольство турецкое Юнус-бея и Хамза-паши, выехавшее приветствовать Дракулу, так и вовсе исчезло бесследно — так долго думали.
А вот ещё случай был. Посланнику венгерскому во время трапезы показал Дракула позолочённый кол и спросил, зачем, по его мнению, это сделано. Ответствовал посол, что, вероятно, знатный боярин не угодил господарю, по какому почётному случаю кол и был позолочён. Похвалил господарь посланника за сообразительность и ответствовал, что кол предназначен для самого посла, дабы оказать ему высокую честь. Но умён был посол и сказал на это, что ежели виноват он пред господарём, то, стало быть, на колу ему самое место, и золото незачем было тратить на такую собаку. По нраву пришлись Цепешу таковы слова, осыпал он гостя дорогими дарами, сказав, что любой другой ответ привёл бы досточтимого посланника венгерского прямо на оный кол. Даже попав в заточение в замок Вышеградский, не мог Цепеш ни дня прожить без любимой своей забавы. За неимением людей сажал он на кол в своей темнице крыс, мышей и птиц.
Закончил эти речи отец Николай и глянул на Ратко — были глаза у того огромны и темны, и жил в них ужас. Устыдился отец Николай, что напугал так отрока неразумного, и молвил:
— Давай-ка, сыне, ступай к себе, выспись хорошенько, а я потружусь покамест. Иди.
Осенил отец Николай Ратко крестным знамением, коснулся губами его лба и вернулся к рукописям своим. Еле-еле добрёл Ратко до постели. И снилось ему всю ночь, что он воин дьявола, и тело у него драконье, всё в чешуе, не пробиваемой ни копьями, ни стрелами, а на голове — шлем с черепом дракона. И мчится он по полю брани на огромном шерстистом волке, разя мечом проклятых турок, и попирает волк их трупы своими когтистыми лапами. И крик вырывается из гортани его: «Мортэ лор! Мортэ лор!» Свистит ветер в ушах, змеятся по плечам вороные кудри, а впереди из-за гор восходит кровавая луна.
Учиниша же ему мастери бочкы железны; он же насыпа их злата, в реку положи. А мастеров тех посещи повеле, да никто ж увесть съделаннаго им окаанства, токмо тезоимениты ему диавол.
Наутро чуть свет побежал Ратко в келью к отцу Николаю — успел только по пути прихватить его трапезу. Учитель в те поры прогуливался по окрестностям, и Ратко прочёл последнюю его запись:
«Весной 1462 года Махмуд-паша, великий визирь султана Мухаммеда, во главе армии из тридцати тысяч воинов вышел в карательный поход против господаря Влада Дракулы. Османы переправились через Дунай и напали на Валахию».
Памятны были Ратко слова сии. Всё меняется в мире — одни турки остаются такими, каковы они есть, и ничто не в силах исправить их.
— А, ты здесь уже! — приветствовал его учитель, входя в келью. — Погоды нынче какие стоят! Не лучше ль тебе подняться в гору, сыне?
Покачал Ратко головой. Не погоды ему надобны были, но истина. И пришлось отцу Николаю скрепя сердце продолжить свой рассказ:
— Надо сказать тебе, сыне, что султан не просто так прислал в Валахию воинство Махмуд-паши. Как вассал, платил Дракула дань султану. Но долго мешкал в тот раз господарь, то на засуху жаловался, то на дожди, покуда не прислал Мухаммед за данью посла своего Юнус-бея да Хамзу-пашу, наместника захваченной турками Южной Валахии. Полагались туркам на сей раз тысяча овец, тысяча золотых дукатов и тысяча мальчиков для пополнения янычарского войска. Назначил Дракула туркам встречу в чистом поле, неподалёку от крепости Джурджиу, захваченной турками ещё при отце его. Прибыл господарь в условленное место с положенными овцами и мальчиками. Но не ведал никто, что скрытно по пятам за ним следует войско его в три тысячи воинов.
Юнус-бей и Хамза-паша тоже не одни пожаловали, а с десятью тысячами сабель. Прибыли они в условленное место — и как сквозь землю провалились. Сам же Дракула объявился через день под стенами Джурджиу. Подошло к крепости вроде бы посольство Юнус-бея со стадом овец и толпой мальчиков, турки отворили ворота и тут же были заколоты Дракулой и его воинами, переодетыми в турецкое платье. Так пали и другие турецкие крепости. Легко было Цепешу выдавать себя за пашу турецкого, ибо знал он все повадки османские и языком их поганым владел, как будто сам турком родился. Нехристям, что сидели по крепостям, не были подозрительны сигналы, что подавал господарь, отворяли они ворота, после чего ждала их гибель — кого быстрая, в бою, а кого — долгая и мучительная. Не зря прозвали турки Дракулу Казыклы.
Страшным ураганом пронёсся Дракула по Южной Валахии, громя крепость за крепостью, огнём и мечом неся справедливость в забытый Богом край. Никто не успевал донести весть о его приближении, ибо шёл он быстрее, нежели слухи о нём. Да и некому было передавать страшные вести, ибо убивал Цепеш всех до единого. Тридцать тысяч человек полегло от руки его. Даже в самой малой деревушке на площади возвышалось по три кола с насаженными на них предводителем воинства турецкого, старостой албанским да муллой.
— Так то ж враги, отче! Разве не делали они то же самое в наших деревнях? Разве с добром пришли они к нам?
— Так-то оно так, сыне. Да только когда смерть сеешь и пожинаешь, нешто заметишь, где свои, где чужие? Султан Мухаммед в те поры воевал Грецию, не мог он выпустить надкушенный кусочек рахат-лукума изо рта, но оставлять без наказания отложившегося вассала не в его было привычках. Отдал султан повеление великому визирю Махмуд-паше покарать смутьяна. Что сталось с войском Махмуд-паши — ты знаешь. А когда послал Цепеш султану письмо, где промеж делом сообщил, что он, покорный раб султана, позволил себе наказать другого раба, Махмуд-пашу, который покусился на положенную самому султану дань, осерчал султан сверх всякой меры. Вышло, будто владыка мира поручил рабу украсть у себя свою же дань! Никто ещё не потешался так над Мухаммедом — он уж и забитые в головы послам гвозди запамятовал. Пришлось султану выпустить изо рта кусочек рахат-лукума и взять в него кусок раскалённого железа, ибо оставила его армия Грецию, дабы усмирить строптивого валашского господаря. Летом 1462 года вступило в Валахию несметное войско османское.
Наслышан ты, сыне, об этом походе. Только не всё я поведал тебе в прошлый раз. Когда шло султанское войско по выжженной Валахии, каждую ночь вокруг него выли волки и каждую ночь утаскивали они турок, много турок — по сотне воинов за ночь. А наутро находили их в поле, и всё мясо с костей у них было обглодано. Но сколько бы ни стреляли турки по ночным пришельцам, ни одного не удалось добыть им. В роковую ночь нападения на лагерь турецкий волки выли так, что бывалые янычары затыкали уши и хотели укрыться подале от этих мест. Ворвались Дракула и воины его в лагерь в волчьем обличье. Только были те волки гораздо крупнее обычных, черны и шерстисты, и были у них стальные зубы и когти. Одним движением челюсти перекусывали они шеи лошадям. И когда нашёл султан на диване своём труп слуги, растерзанный волком, наполнилось его нечестивое сердце страхом.
Тридцать тысяч воинов недосчитался в ту страшную ночь султан. С тех пор и пошла молва, что Дракула продал душу шайтану и стал оборотнем, пожиравшим человеческую плоть и пившим человеческую кровь, ибо не мог никакой человек одолеть османов в чистом поле без оружия… И всё воинство своё обратил Цепеш в волколаков: днём отлеживались они по чащобам лесным, ибо ненавистен адским отродьям солнечный свет, а ночью жестоко терзали врагов своих. И не ведали турки, что ждать им от Дракулы, — а сам-то он всё про них знал заранее. С тех пор, едва солнце садилось за холмы, сжималось сердце у султана — а ведь был он жестоким владыкой, каждый день отправлявшим на смерть лютую многих людей одним взмахом холёной руки. Но ждал его ещё один подарок господарский.
В дневном переходе от валашской столицы узрели турки в стороне от дороги удивительный сад со стройными рядами деревьев. Издали сад был прекрасен и манил к себе, а турки были столь усталы и голодны, что тотчас направились к нему в надежде найти там пищу. Затем они почуяли запах… Нет, не цветов и плодов, а страшный запах смерти. Вблизи увидали они, что это был за сад… Встали лесом перед турками колья. Впереди на высоких позолочённых кольях красовались Юнус-бей и Хамза-паша в своих роскошных одеяниях. За спинами их насажена была на колья вся пропавшая османская армия. Уж начали гнить тела, и заполнил тошнотворный запах окрестности, а привлечённые им грифы да вороны кружили над страшным садом. Глянул султан на сад, молвил: «Невозможно отобрать страну у мужа, способного на такие деяния», — и приказал воинству отступать. И не отступление это было, а бегство, ибо в спину османам ударил Дракула. Немногие турки увидели Андрианополь, а сам султан пробрался туда ночью, опозоренный. Со времён Тамерлана не ведали османы таких поражений.
Много что ещё говорили потом про Дракулу. И что бродил он по ночам в облике волка и пил кровь у молоденьких девушек. И что при помощи чар колдовских соблазнил он сестру короля Матиаша Илону, а потом, когда чары рассеялись, бросилась она с высокой башни Поенарского замка, ибо дьявольская его сущность открылась ей целиком. И что трапезовал он сердцами человечьими. И что каждый год в одну и ту же ночь уходил он в лес или в горы один, а когда возвращался под утро, была вся его рубаха в крови, и будто бы служил он там чёрную мессу самому Сатане и приносил ему в жертву младенцев, за что ему были дарованы сила и неуязвимость. Отрёкся Дракула от Господа делами своими богомерзкими. Отлучили его от церкви святые отцы и прокляли. Сама земля переполнилась кровью от его невиданных доселе злодеяний. Пил он кровь человечью кубками и хлеб ел, обмакивая его в эти кубки. Плохи были турки. Но господарь Влад был хуже во сто крат. И так все боялись и ненавидели его, что только и ждали, когда кто-нибудь наконец освободит их от этого дьявола во плоти.
И однажды стало так. Когда выехал Дракула на сражение с турками, обступили его воины валашские и закололи. И каждый, кто мог, подошёл к телу и проткнул его копьём, ибо злы были люди на Цепеша. А потом отсекли его голову и, положив её в бурдюк с мёдом, поднесли брату Дракулы, Раду Красивому, а тот уж отослал голову султану Мухаммеду, дабы не гневался тот на Валахию. Бросили тело Дракулы в глубокую яму и завалили его камнями, дабы никто не мог откопать душегуба. Но говорят в народе, что не помогло это — встаёт Дракула из своей могилы по ночам, ходит по окрестным сёлам и пьёт кровь человечью. Посему крестьяне из той местности с заходом солнца не выходят из своих домов, крепко-накрепко запирают двери и развешивают чеснок над проёмом, дабы не тревожил их Дракула в час полуночный.
Закончил отец Николай своё повествование, ан тут и вечер наступил. Жалко было смотреть на Ратко — весь он осунулся, налились щёки болезненным румянцем, а глаза блестели, как в лихорадке. Осенил отец Николай его крестным знамением и отправил восвояси.
Глубокой ночью разбудили отца Николая встревоженные монахи. Поведали они, что Ратко тяжко болен — стоны его услышал брат из соседней кельи. И поспешил отец Николай к своему ученику. Тот лежал весь в горячке и бредил. То поминал он чешую дракона, то волков с железными зубами, а то и вовсе пел песню о том, какой красивый садик вырастила молодка под окошком, а в садике том… Но сел вдруг Ратко на постели, схватил отца Николая за руку, глянул ему в глаза и прошептал:
— Он ведь приходил за мной, господарь Влад. Приходил. И снова придёт. Он так сказал.
Промолвил это Ратко и вновь впал в беспамятство. Опечалился отец Николай. Застыдил он себя за то, что поведал отроку вещи, кои знать ему не положено. Посему не отходил он от него всю ночь и весь следующий день: обтирал водой, смешанной со скисшим вином, поил отварами из лечебных трав, читал молитвы. И в ночь следующего дня остался отец Николай в келье Ратко, ибо не мог оставить того одного в его болезни. И когда за полночь молился истово за здравие болящего, услышал вдруг, как кто-то скребётся в окно. Оглянулся — и в неверном свете узрел за стеклом руку. Дивной была рука сия — с длинными острыми ногтями, пальцы унизаны золотыми перстнями с каменьями драгоценными. Снова заскреблись ногти в стекло. Осенил себя отец Николай крестным знамением:
— Изыди, нечистый!
Замерла рука, перестала скрестись, и защемило сердце у монаха. Выскочил он из кельи и побежал наружу глянуть, что ж это за гость пожаловал к ним так поздно. Выбежал, смотрит — ан темень вокруг, только Млечный Путь ярко сияет над головой да цикады поют. Походил отец Николай под окнами кельи, побродил — никого не нашёл там, ничьих следов, и вернулся обратно, бормоча под нос: «Святое место Хиландар. Стоит он на горе Афон. Нет сюда ходу тем, кто чёрен душой. Нет сюда ходу ни душегубу, ни отступнику, ни духу адскому. Аминь!» Вернулся отец Николай в келью да и просидел у изголовья Ратко остаток ночи. «И чего только с недосыпу-то не привидится!» — думалось ему. Дабы не пугаться бог знает чего, осенил ещё раз он себя и мальчика крестным знамением да углубился в молитву.
Наутро открыл Ратко глаза и улыбнулся первым лучам солнца. Отступила ночь, а вместе с ней хворь и страхи. И вот уже сидит Ратко на постели своей и горячую цицвару уплетает. Когда совсем поправился малец, вышел он погулять за стены монастырские да встретил отца Николая на тропинке, ведущей к пристани.
— Будешь ещё сказания мои читать? — спросил его тот.
— Конечно буду!
— Послушай, сыне. Всё стирается из памяти людской. Проходят века, забывают люди о том, что было. Про всё забывают: про царей и воевод, про князей и простых людей, про зло и добро. И будет всё так, как мы пишем. Помыслил я, что незачем зло плодить. Посему расскажу я тебе на этот раз самую истинную историю господаря валашского Влада, рыцаря ордена Дракона.
Усмехнулся Ратко:
— Ещё одну? Самую истинную?
— Самую.
И настал тот день, когда опять сидел Ратко в келье отца Николая и с замиранием сердца следил за тем, как тот выводил на чистом листе:
Сказание о валашском господаре Владе Дракуле по прозванию Цепеш
А дале такие шли слова:
«Был в Валашской земле господарь Влад, христианин веры православной, имя его по-валашски Дракула, а по-нашему — уж и не знает никто. И такими страшными и тёмными были те времена, что под стать им была и жизнь его. 30 октября 1431 года от Рождества Христова, в канун Врачеви, увидел он свет в замке Сигишоара. То был славный день для отца его, господаря валашского Влада II, ибо пришла ему весть о том, что посвятил его король Сигизмунд в рыцари ордена Дракона. Посему Влад, сын Влада, потомок Великого Басараба, получил такое диковинное имя да дракона на знамени. Не знала ещё земля Валашская более тревожных лет, нежели те, в кои привелось править Дракуле. И вскрикнула мать его, княгиня Василисса Молдавская, едва появился он на свет, пала на подушки, и отошла душа её в выси горние, ибо прозрела она тяжкое бремя, выпавшее на долю её сына».
Некогда же поиде на него воинством король угорскы Маттеашь; он же поиде против ему, и сретеся с ним, и ударишась обои, и ухватиша Дракулу жива, от своих издан по крамоле. И приведён бысть Дракула ко кралю, и повеле его метнути в темницю. И седе в Вышеграде на Дунай, выше Будина 4 мили, 12 лет. А в Мунтьянской земли посади иного воеводу.
Почему Дракулу начали величать не иначе как Дьяволом? Потому что «Дракула» по-валашски значит «Дьявол», правда это. Но стало так уже после смерти господаря Влада. А при жизни его, при жизни отца его «Дракула» значило то, что значило. Отец Влада был рыцарем ордена Дракона, и прозывался он Дракул. Стало быть, сын его стал Дракулой. Прозвания Цепеш никто в Валахии и знать не знал до последних лет. И только турки нарекли Влада «Казыклы» — «Насаживающий на кол», но разве не заслужили они того?
А времена наступили страшные. Тень полумесяца накрыла многие земли православные. А с другой стороны надвигалась на них тень креста латинского. Всё меньше и меньше становилось истинной веры. И были венгры немногим лучше турок, а король Венгрии Сигизмунд, глава ордена Дракона, — немногим праведнее султана Мухаммеда. Но умер Сигизмунд, и сын его, король Владислав, желая превзойти отца, затеял на золото, что дал ему папа, крестовый поход по землям Болгарии. Единственный раз выехали бок о бок против турок рыцари православной веры и латинской. И была большая битва рыцарей с турками у Варны, но разбил султан воинство ордена. Много рыцарей полегло тогда, сам король Владислав сложил голову.
Были среди рыцарей те, кто стоял подле короля насмерть, как Юг Богдан стоял подле царя Лазаря на поле Косовом. Среди таких и был Влад Дракул, отец Влада Цепеша, и побратим его Георге Бранкович — не в предка своего пошёл сей славный воитель! Но были и иные рыцари, коим предатель Вук примером служил. Таков был Янош Хуньяди, воевода короля Владислава. Бежал он с поля боя в великом страхе со всеми своими воинами — а ведь мог бы спасти короля своего и принести победу ордену. И вышло так, что сложили православные рыцари головы при Варне, а католики — покинули поле боя. Изловили потом Влад Дракул с Георге Бранковичем предателя Яноша, заточили в темницу, да только пожалели его да отпустили в Венгрию. И зря отпустили — надо было туркам отдать.
Остался Влад, отец Влада, один на один с турками в ослабленной распрями стране. Захватили они Южную Валахию, кого из жителей не вырезали — тех на галеры отдали, а засим ещё и столице угрожали. Что было делать господарю? Пришлось на поклон идти к нехристям поганым, гнуть спину пред султаном и целовать туфлю его. И дань платить — золотом, овцами и мальчиками, коих забирали турки для войска янычарского. Смилостивился тогда султан и нарёк Валахию «мумтаз эйялети», что означает — «вольная провинция». Значило это, что не могли здесь турки грабить и убивать по собственной воле, но токмо по воле султана. И дабы не предал его новый вассал, забрал султан себе в заложники двух сыновей его, Влада и Раду, и запер их в крепости Эгригёз, что означает «Кривой глаз». Воистину кривым стал этот глаз для сыновей господаря валашского! Ибо на глазах у Влада растлил султан брата его и смеялся при этом. И смеялись все подданные султана, даже рабы последние, глядючи на то, как совершает султан над мальчиком богомерзкое дело. Глубоки и черны были горнила, в коих ковалась ненависть Дракулы.
Но сие было только началом бедствий. Занял Янош Хуньяди венгерский престол всеми неправдами — не затем оставил он на верную гибель при Варне короля Владислава, чтобы кто-то иной правил королевством. Ничего не прощал он и не забывал. Заманил он отца Дракулы в ловушку, где тот был убит по его приказу. А через краткое время умерщвлён был мучительной смертью и старший брат Дракулы Мирча — ослепили его да заживо похоронили жители славного города Тырговиште. И здесь не обошлось без хитроумных венгров, будь они неладны! Рвался юный Влад на свободу, да только прочны были оковы его. Говорят, что бежал он от султана, да только неправда это. Сгнил бы он в «Кривом глазе» заживо, кабы не решил Мухаммед, что новый глава ордена Дракона, король Янош, опасен для него. И кого послал султан супротив короля? Верно, злейшего врага его, сына и брата убитых им господарей. Страшное это было время, жестокое.
«Был юный Влад Дракула одарён сверх меры умом и умением наживать себе врагов. Владел он латынью, немецким и венгерским языками, а потом ещё и турецким. Воинское искусство постигал он не только на Западе, но и на Востоке, кои навыки потом неоднократно и с таким успехом применял. Да только одолеть ли ему было в одиночку таких врагов? Был Дракула ростом не низок, но и не высок, зато весьма крепко сложен. Имел он большой орлиный нос, зелёные, широко раскрытые глаза. Чёрные волнистые кудри падали на широкие плени. И был он силён, как бык, и вынослив. Давно измученная войнами страна ждала такого господаря. Но разве под силу ему было изменить сей неправедный мир?»
А знаешь ли ты, сынок, кто таков господарь? Это плоть от плоти народа своего. Что у народа в голове — то в голове у господаря, ибо он не свободен. Чем сильнее страсти обуревают народ, тем сильнее бушуют они в господаре. А страсти тогда сильны были — ох, сильны. И главной был страх. Страх обуревал всех от мала до велика. Захватили османы соседние царства, железной сохой прошлись по Сербии и Болгарии, по Греции и Боснии. Отхапал султан себе и Южную Валахию, а жителей либо убил, либо обратил в рабов. Потому все боялись, все. Страх вползал в каждую деревню, в каждый дом. И пеленал этот страх господаря Влада, как крестильная рубаха младенца, — хоть сам он не ведал его. Страх народа сделал его жестоким, страх отрастил ему железные зубы и волчью шерсть. Мог господарь в те поры быть только таким — иль никаким не быть. Ведал Дракула, что сильный всегда прав. Про то же ведали и Штефан, господарь Молдавский, и Сигизмунд Люксембург, и султан Мухаммед.
В одеяниях алых взошёл Влад, сын Влада, на престол господарский, ибо пролил он уже кровь. Едва прибыв в столицу из турецкого плена, убил он Владислава Дэнешти, занявшего престол после убиения Мирчи, Владова брата. Казалось, и самого Дракулу постигнет вскорости та же участь, но судьба его была куда страшнее. Властители мира забыли до поры о Валахии, ибо бушевали тогда бури посильнее. В 1453 году захватили османы Константинополь. Пала Византийская империя, оплот веры православной. А потом поразила народы чума. Не щадила она ни турок, ни венгров, ни владык, ни рабов. Валялись вдоль дорог тысячи трупов, и волки жестоко терзали их. Забрала чума и венгерского короля Яноша Хуньяди, старинного недруга Дракулы.
И остался Дракула один на один с турками, как и отец его некогда. Легла на его широкие плечи тяжкая ноша. Разве под силу вынести её смертному мужу? Только ежели научится он чудеса творить. И научился Влад. Начал он с того, что навёл порядок в доме своём. Вскрыл Дракула могилу брата Мирчи, и увидали все, что перевернулся тот в гробу, ибо был погребён заживо. Было то на светлую Пасху Христову. Все жители столичные нарядились в лучшие свои одежды, вышли в храмы да на трапезы пасхальные. Не омрачало их радость то, что закопали они заживо господаря своего. Видит бог, Цепеш был справедлив! Отверг он Христа в душе своей, но сам был орудием Господним. Приказал он заковать всех нарядившихся к Пасхе в цепи, как рабов, и отправил их строить замки и укрепления для войны с турками. И трудились там несчастные, пока не умерли, а богатые их одежды не превратились в груду тряпья.
Время было таким, сыне. Испаскудился народ. Трудиться не хотел никто, только торговать. Поля лежали заброшенными, скотина ходила голодная, зато через одного тянули люди всё, что плохо лежит. Распутничали жёны по корчмам, валялись пьяницы вдоль плетня. Отвернулся народ от веры истинной: воровал, лгал, прелюбодействовал. И тогда отвернулся от веры сам господарь. Воров сажал он на колья на площадях, прелюбодеев — на перекрёстках дорог, нечестных купцов семиградских — на торжищах, бояр же — на высоких местах, а колья покрывал золотом сусальным, дабы кол знатного человека отличался от кола простолюдина. Стали бояться в народе Дракулу больше, нежели турок, и сразу наступили в стране порядок и процветание.
Не стало нищих на улицах, но не оттого, что пожёг их Дракула: собрать всех нищих в хоромину и истребить их огнём даже ему было бы не под силу! А случай такой и впрямь был. Только спалил Дракула вовсе не нищих. Своими глазами видал я старинную валашскую летопись, где говорилось, что сжёг Дракула бродяг, собранных им с ярмарок страны и якобы прибывших в Валахию для «изучения языка», а на самом деле — для того чтобы шпионить. Страх был оружием Дракулы. Страхом он боролся с врагами своими, страхом одолевал их. И страх всегда шёл впереди него.
Потянулся Ратко за кувшином воды, что стоял на столе, но от слов таких дрогнула рука его, задела за перо, и пролились чернила на бесценные пергаменты.
— Ох ты боже ж мой! — воскликнул отец Николай. — Бедный мой список с «Жеста Хунгарорум»![104] Почто ж ты, скорпий, венгров обидел?
Грозно говорил отец Николай — и улыбался при этом. Не было в нём злости на ученика за испорченный пергамент.
— Ты только помысли, сынок, — продолжал отец Николай отсмеявшись, — как милостив к нам Господь! То, что мы держим в руках, — это бесценное сокровище! Пройдут века, и люди забудут о том, что было. А кто им напомнит, кроме нас? То-то же! А мне теперь новый список делать…
— Я сделаю, отче.
— Ну ежели так, то поведаю я о том, как Дракула любил шутить над людьми. Прибыло однажды к нему посольство с дарами и посланием приветственным от какого-то другого господаря. Принял Дракула дары, да только когда начали послание зачитывать, всё и обнаружилось — по недосмотру писцов посольских добавлены были к имени господарскому и титулам лишние буквы, посему к господарю Валахии обращались в послании так, будто он женщина. Посмеялся на то Дракула — и приказал отсечь послам да писцам уды срамные за ненадобностью, ведь отсекли они то же господарю, не поморщившись. И спросили тогда Дракулу — а что бы сделал он, ежели прибыла бы к нему с посольством какая-нибудь жена достойная да натворила бы такое, на что ответствовал господарь, что приказал бы пришить ей то, что отсёк у мужей.
Умершу же тому воеводе, и краль пусти к нему в темницю, да аще восхощет быти воевода на Мунтьянской земли, яко же и первие, то да латиньскую веру прииметь, аще ль же ни, то умрети в темници хощеть. Дракула же возлюби паче временного света сладость, нежели вечнаго и бесконечного, и отпаде православия, и отступи от истинны, и остави свет, и приа тму. Увы, не возможе темничныя временный тяготы понести, и уготовася на бесконечное мучение, и остави православную нашу веру, и приат латышскую прелесть.
Просидел Ратко в келье отца Николая цельную ночь. Хоть и не верил отец Николай, что может нечисть спокойно гулять по монастырю, а всё ж таки боязно было оставлять мальца одного на ночь. Слушал Ратко, что говорил учитель, смотрел, как обмакивает он перо в чернила и выводит красивым почерком:
«Весной 1462 года Махмуд-паша, великий визирь султана Мухамеда, во главе армии из тридцати тысяч человек отправился в карательный поход. Он перешёл Дунай и начал грабительский набег на Южную Валахию».
После вторых петухов уснул Ратко на постели отца Николая да так разоспался, что заутреню пропустил. Когда вползла предрассветная свежесть в келью, накрыл отец Николай мальчика покрывалом из козьей шерсти, осенил крестным знамением и вышел по своему обыкновению размять затёкшие члены. Видел он, как встало светило из-за скал, как играли блики его на воде, — и отпустило его, будто камень с души упал. Времена приходят и времена уходят, а сокровенное знание живёт вечно. Громко говорящий да не услышит. Посему решил отец Николай закончить историю господаря Влада и ордена Дракона и боле не возвращаться к ней. Перекусили они с Ратко капустным подварком да яблоками, выпил отец Николай вина для поднятия сил, и сели они вновь за рукопись. Продолжил отец Николай повествование;
— Но тяжелее всего приходилось Дракуле в борьбе с османами. Разбежались все союзнички его, рыцари ордена Дракона: у одних засуха, у других — дожди. Остался Дракула один на один с врагами своими, как родитель его когда-то. Тогда и заполз в души людские ужас… Столь лелеемая Владом Валахия была «мумтаз эйялети», а господарь валашский — вассалом султана и платил ему дань. Да только хуже ножа в сердце была людям эта дань. Баранов и золото можно было пережить, а вот когда турки забирали мальчиков, старики ложились на землю и плакали. Нельзя было отдавать души невинные нехристям на растерзание. И тогда задумался крепко господарь, как не давать туркам боле детей своих. И надумал. Как только надумал, так сразу вскочил на коня и умчался — только и видели его в столице. Потом говорили, что умел он летать нетопырём, но неправда это. Правда то, что не сидел Дракула ни дня на месте, видели его то здесь, то там, и казалось людям, что он вездесущ, — а он всего лишь загонял по три коня за день, но делал то, чего нельзя было сделать.
Привёл Дракула обещанных туркам мальчиков и стадо в условленное место, подле турецкой крепости Джурджия. Вышли навстречу ему Юнус-бей и Хамза-паша с воинством немалым. И надо тебе знать, сынок, кто таков был этот Юнус-бей. На сей паршивой овце клеймо негде было ставить! Был он когда-то дьяком по имени Фома Катаволинос, верой и правдой служил императорам византийским. Но отрёкся от Христа, принял магометанство и стал верой и правдой служить султану под именем Юнус-бея. Хитёр был Катаволинос, как лисица. Скольких господарей обманул он своим двоедушием византийским да коварством турецким, скольких под ятаган подвёл. Исполнял он самую чёрную волю султана, где нужна была только ложь и ничего кроме лжи, ибо преуспел в ней Юнус-бей. Хотел он льстивыми речами заманить господаря Влада в турецкий лагерь, схватить его и выдать султану на верную смерть. Только не прознал Юнус-бей, с кем на сей раз свела его судьба. И что очутился он на колу позолочённом — так то кара Господня за лихие дела его.
Сильные морозы стояли в тот год. Сковало Дунай льдом. Перешло ночью малое войско валашское по льду через реку, окружило турок и напало. Половина турок убита была сразу, другая половина вместе с Юнус-беем и Хамзой-пашой — взята в плен. Ни один нехристь не вырвался из кольца. И пронёсся Дракула по Южной Валахии, громя крепость за крепостью, убивая всех, кого встречал на пути. Страшное это было время. Турки при отце Дракулы прошли тем же путём, неся с собой смерть. Но разве кто вспомнил об этом? А потом заселили турки Валахию албанцами, принявшими магометанство. И в каждом селении стояли турецкие воины, и была там поставлена мечеть, где сидел мулла, — эти-то побеги сорные и срыл Дракула под корень. Ни одного волоска не упало с головы тех мальчиков, что приведены были им к туркам, живые и невредимые вернулись они в дома свои, но только кудри их поседели преждевременно, ибо видали они всё.
Чёрные дела творил Дракула, чёрные. Истый змиевич! Только скажи мне, сынок, — будь у тебя власть его, пошёл бы ты на такое? Нет ли? Молчишь. Вот и я молчу. Ни один из сербских господарей не творил такого ни в Косово, ни в Боснии — и что обрели они своим мягкосердечьем? Когда Господь отвернулся от народов, когда живут они во мраке — кто вправе судить за смерть? Когда живут люди по древним законам, по коим жили ещё до Христа, когда кровью отвечали за кровь, — кто из них прав? Кто виноват? И мнится мне, что власть господарская в Валахии крепче, нежели в Сербии, и что ежели бы нашёлся у вас господарь храбрый, как Дракула, то… не пожгли бы турки безнаказанно деревню твою. Да и не осудил господаря Влада никто в те годы, даже супротив того — прислали ему властители наихристианнейшие здравицы с победой над неверными и отстояли в ознаменование сего события молебны в храмах.
Возвращал господарь Влад нехристям два ока за око и десять зубов за зуб. И предавал он смерти лютой душегубов за дела их тёмные, ибо был бичом Божьим, присланным людям в наказание за грехи их. Не мог он ни остановиться, ни свернуть с пути своего, хоть и тяжким было его бремя. Много понарассказали про него турки, венгры да немцы — да только выдумки всё это. Незачем ему было каждый раз сажать на кол по тридцать тысяч человек, ибо стали бояться его и после первого раза. Незачем было ему истязать голубей и крыс, ибо заключён он был не в темнице, а в замке королевском, а после так и вовсе жил при дворе короля венгерского, где ничего такого за ним не водилось. Незачем было ему соблазнять сестру короля Матиаша — сам король выдал Илону замуж за Дракулу, и пока тот заточён был в Вышеграде, родила она ему двух сыновей.
А с башни Киндии Поенарского замка бросилась первая жена Дракулы, княгиня Елизавета, которую он очень любил и которой был верен, хотя и не были они венчаны пред алтарём. Случилась та беда, когда огромное войско султана Мухаммеда шло к Тырговиште. В сто первый раз предали Дракулу бояре ближние, донесли они султану, что в Поенарском замке прячется супруга господаря, к которой он вельми привязан. Тайно отрядил султан на поимку княгини валашской отряд янычар. Но не желала гордая княгиня оказаться в руках нехристей и, когда пошли они на приступ замка, прыгнула с высокой башни и разбилась о камни. Да тут ещё и отцы святые отличились — отказались хоронить её по-человечески, ибо сама она лишила себя жизни. Горевал о ней Дракула. А когда смог дотянуться до турок, до предателей-бояр и семейств их — то пожалели они, что на свет народились. От веры своей не отрекался Дракула, но христианское милосердие и всепрощение чужды были ему. Страшное было время, страшное.
Был король Матиаш лукавым и двурушным правителем. Когда-то помог ему Дракула занять престол венгерский — через голову потомков короля Владислава, погибшего при Варне. Но обманом заточил Матиаш Дракулу в замок Вышеград под надзор чёрного чешского войска и отправил в Рим послание с просьбой признать Влада преступником против веры и церкви с изложением всех — и настоящих, и мнимых — преступлений Дракулы, коих свет Не видывал прежде. Хотел король казнить Дракулу прилюдно страшной казнию. Но ответствовали королю из Рима, что ежели перебьёт он всех рыцарей ордена Дракона, то некому будет с нехристями биться. Не было дела Святому престолу до цены побед, подавай ему торжество веры латинской. И всё-таки заступился тогда за Дракулу господарь Штефан Молдавский, не забыл он побратима, честь и хвала ему.
Не бегал Дракула волком да не летал нетопырём. Не пил он кровь человечью. Кровь на руках его была кровью на руках лекаря, а не кровью на руках палача, хотя и много её было, крови этой. Прознал он как-то про обычаи даков, обитавших в родных его местах ещё до того, как пришли туда римские легионы. И было в тех обычаях пред боем надевать волчьи шкуры и выть на луну. Остановили давным-давно волки-даки воем своим римских воинов, остановил волк-Дракула воем своим турок. Нет ничего нового под солнцем. Не соблазнял Дракула девушек, не прокусывал им шейки. По своей воле приходили они в замок к нему, ибо не мила была им жизнь без того, кого они страстно желали. И была во всём том не вина Дракулы, а беда его.
Нашёлся и тот, кто сокрушил господаря Влада. Был то родной его брат, Раду чел Фрумос, что означает Красивый. С ним заточены они были когда-то в турецкой крепости Эгригёз. Только встал старший брат на защиту страны своей и веры православной, а младший поддался на турецкие посулы, принял магометанство и предал брата в надежде самому сесть на господарский престол. Более, нежели радение рыцарское, прельстили его ласки султанские. По сердцу было Раду стать наложником Мухаммеда, возлежать на атласных подушках, раскуривать кальян и глядеть на танец гурий гаремных. Выловил однажды Дракула братца своего порченного вместе с турками из воинства Махмуд-паши, да только рука не поднялась у него убить брата родного. Турок посадил он на колья, а Раду отпустил.
Но не таков был чел Фрумос. Подкупил он воинов брата своего, и во время боя с турками повернули они копья свои против Дракулы и пронзили его насквозь. А потом отрезал Раду голову брату и отослал её султану в бурдюке с мёдом. По преданию, молвил султан, достав голову Дракулы из бурдюка: «Будь Аллах более милостив к нему, сотворил бы он многое. Не устояла бы империя османов». И приказал султан водрузить голову господаря Влада на высокий кол посреди Константинополя, дабы всем видна была. А ведь и вправду хотел Дракула отвоевать у турок все захваченные ими земли христианские, особливо Константинополь, и возродить там новую Византию. Он и монеты с орлом византийским чеканил уж…
Слушал Ратко слова сии, и кружилась голова его. Думал по первости, что от слабости кружится, от болезни. Проглотил он нехитрую вечернюю трапезу — печёную на углях рыбу да лепинью с сыром, — а всё равно глаза будто слипались. Прикорнул он на постели, слыша сквозь сон скрип пера и голос учителя. И снилось Ратко, что он израненный витязь в тяжёлых чешуйчатых доспехах и нестерпимо давит ему голову шлем с драконом… Мчится он по полю брани, разя мечом людей каких-то, должно быть — врагов, не разобрать… И еле скачет его конь, попирая их трупы копытами… Свистит в ушах смрадный ветер с болот, лезут в глаза нечёсаные космы, а пред глазами будто бы пелена, чёрная муть, чрез которую едва пробивается свет то ли солнца, то ли луны… И громкий крик вырывается из гортани его: «Мортэ лор! Мортэ лор!» И знает Ратко, что это значит: «Смерть им! Смерть им!» Но слышит вдруг он глас учителя своего, от коего спотыкается конь:
— Изыди, нечистый! Святое место Хиландар на горе Афон. Нет сюда ходу духу адскому. Изыди!
Содрогается Ратко от слов таких, но ответствует — только не своим, а чужим чьим-то голосом:
— Вошёл я сюда — значит, чист пред Богом.
Глаголют же о нёмь, яко, и в темницы седя, не остася своего злого обычая, но мыши ловя и птици на торгу покупая, и тако казняше их, ову на кол посажаше, а иной главу отсекаше, а со иныя перие ощипав, пускаше.
Ответствует Ратко — и просыпается. И чудно ему, что знает он слова языка валашского, прежде неведомого. Понимает Ратко: не он говорит слова эти, а тот, кто сидит спиной к нему на лавке. Кто сей гость? Зачем пожаловал он к отцу Николаю? Почему поздно так? Может, монах из монастыря какого греческого? Да нет вроде — даже при свече видно, что из мирских, знатный гость. Одежды на нём просторные, тёмного бархату, золотом шиты да соболем оторочены. Кудри чёрные падают на широкие плечи крупными кольцами. Украшает чело венец, искусно сделанный из серебряных цветов и листьев, и сверкают на нём рубины, словно капли крови голубиной. И осенило тут Ратко, но, упреждая его, молвил отец Николай по-валашски, осеняя себя крестным знамением:
— Уходи! Мы не звали тебя!
— Неправда. Я прихожу только к тем, кто называет имя моё.
Понял Ратко, кого занесло к ним в келью этой ночью. И волосы зашевелились на голове у него. Воскликнул он, не помня себя:
— Господарь Влад!
Обернулся ночной гость. Был он таким, каким видел его себе Ратко, — и не таким. Глубокие морщины лежали на лице — а ведь был он вроде не стар, когда умер, сорока пяти лет от роду. И шёл поперёк его шеи страшный багровый шрам. Уставился на Ратко гость — будто дырку в нём просверливал. Мерцали глазищи его зелёным светом, как у кошки. От этого прошиб Ратко хладный пот, подался он назад и упёрся спиной в стену. Заглянул к нему в душу ночной гость — и тут же прикрыл глаза, спрятал силу свою бесовскую под ресницами, только промолвил усталым голосом:
— Хороший ученик у тебя, святой отец. Мне такого не дал Господь.
— Почто ты пожаловал, дух нечистый?
— Вы звали меня.
— Знали бы, что придёшь, — не произнесли б имени твоего поганого.
Испугался Ратко — а ну как господарь осерчает на такие слова? Что он потом с ними сделает — страшно даже подумать. Но рассмеялся ночной гость. Тихо рассмеялся и стены кельи сотряслись от его смеха.
— Почто ты бранишься, святой отец? Не к тебе пришёл я. К нему. Он меня звал.
Сказал это Дракула и указал на Ратко рукой. Дивной была сия рука — с длинными острыми ногтями, пальцы унизаны златыми перстнями с каменьями драгоценными.
— Он дитя малое, неразумное. Мало ли что ему в голову-то втемяшится?
— А и напрасно не веришь ты отроку, святой отец! Честен он, и нет греха на нём. Я доверял таким.
— Ты пришёл поведать нам о нашем грехе? Ты, дьявол во плоти человеческой?!
Забился Ратко в тёмный угол, зажмурил глаза — страшно было ему даже взглянуть на господаря Влада. А тот и вправду осерчал, вскочил на ноги:
— А кто ты такой, монах, чтоб судить меня? Ты просидел всю жизнь в келье и ничего не видал, кроме книг своих. А знаешь ли ты, как пахнет палёное человеческое мясо? Видел ли, как турки прикалывали копьями младенцев к груди матерей их? Отгонял ли ты волков, грызущих трупы твоих братьев, что валяются вдоль дорог? Ходил ли ты на врага конным строем — копьё к копью? Как ты можешь судить меня?
— Многих людей убил ты неправедно, смертию лютою, отверг ты Христа в сердце своём…
— А что бы ты делал, монах, окажись ты на моём месте? Удалился бы на молебен, как третий мой братец, оставив землю туркам на поругание?
— Но не только врагов лишал ты жизни…
— Иные друзья хуже врагов! Я делал для них всё, что возможно, даже невозможное делал — но как они отплатили мне за это? Я искал друзей — но они отреклись от меня. Я искал свой народ — но он погряз в грехе. Я искал любовь — но она ускользнула от меня. Я искал воинство своё — но оно покинуло поле боя. Я искал бояр верных — но они предали меня. Я искал врагов — но они оказались трусливыми собаками. Я искал побратимов-рыцарей — но они превратились в торгашей, грызущихся за золото папское. Я искал брата — но он отсёк мне голову и отослал её султану…
Откинул господарь волосы и показал на свой шрам, свидетельство усечения главы.
— Что заслужили все они?! Они заслужили смерть! Они недостойны того, чтобы жить! Мортэ лор! Мортэ лор!
Страшно говорил Дракула — сотрясались стены монастырские. И как братия не проснулась? Но ведомо было Ратко, что никто, кроме них с отцом Николаем, не слышит этого гласа. Схватил господарь со стола яблоко неспелое, сжал его в руке — и брызнул из кулака белый сок, потёк по пальцам, а когда разжал господарь кулак, то была там вместо яблока будто бы горстка цицвары. Но прошёл его гнев — так же быстро, как начался. Молвил господарь таким голосом, что будто нёс он нестерпимо тяжкий груз, но иссякли силы его:
— Что бы ты сделал, святой отец, узрев всё это? Затянул бы петлю у себя на шее?
— Если нельзя было помочь этим людям — ты должен был уйти…
— И оставить их одних? Нет, святой отец. Не может господарь покинуть свой народ. Я искал смерти — но смерть бежала от меня, и была мне дарована вечная жизнь. До тех пор, пока не затрубят рога Дикой Охоты.
— Творил ты богопротивные вещи, господарь…
— А кто не творил их? Матиаш? Штефан? Мухаммед? Кто?!
— Но воители святые на поле Косовом…
— Чем помогли они народам своим, сложив голову в битве? Я творил чудеса, кои творили они, я защищал веру так, как защищали они, я мучился так, как они мучались, — но лики их красуются в ваших храмах, а мои посбивали со стен. За что? Только за то, что не смог я стать святым угодником? В чём тогда она, ваша справедливость?!
— Погубил ты свою душу…
— Разве значит она что-то по сравнению с тысячами душ таких, как он? — снова указал господарь на Ратко.
— Ты служил Сатане и каждый год выходил из лесу весь в крови невинных младенцев…
— Чушь! Да, я вызывал Дикую Охоту. Но кроме неё никто не мог помочь мне. Христос давно отвернулся от наших земель — иначе как бы он мог смотреть на то, что творят нехристи с его паствой? А Дикая Охота дала мне силу. Кровь, что на мне, — моя кровь. Древним богам не нужна чужая.
Задумался отец Николай. Долго стояли они с господарём друг против друга, Ратко и шевельнуться боялся. Наконец молвил отец Николай:
— Ты спросил у меня, кто я? Я книжевник, пишу летописи, перекладываю древние хроники на новый лад. Пройдут века, и люди забудут о том, что было. А кто им напомнит, кроме меня? Про всё забудут: про царей и воевод, про князей и простых людей, про зло и добро. Всё стирается из памяти людской. Неоткуда будет людям узнать о своих корнях, кроме как от меня. И будет всё так, как я начертаю. И судить о тебе, господарь, будут по моим книгам. Но сам я тебя не сужу, ибо недостоин. А вот он, — показал отец Николай на Ратко, — достоин, ибо чист душой.
Опустил глаза господарь Влад, пали длинные тени от ресниц на щёки его, и молвил тогда:
— Да будет так!
— Подойди сюда, — тихо сказал отец Николай Ратко. — Смотри. Узнаёшь? Это сказания о господаре валашском Владе Дракуле по прозванию Цепеш. Все три. Вот первое. Вот второе. Вот третье — я закончил его, пока ты спал. Мы с гостем покинем келью — негоже ему тут оставаться. А ты выбери одно из трёх сказаний и отнеси его в монастырскую библиотеку. Два же других сожги в жаровне. Понял ли ты меня, сын мой?
— Да, отче. Я понял.
— Смотри, не ошибись. Тебе решать судьбу господаря Влада и народа его.
Кивнул Ратко головой, но смотрел всё время на гостя, не отрываясь, — видать, и вправду был у Дракулы дурной глаз. Вышел отец Николай из кельи, за ним двинулся и господарь Влад. Выходя чрез дверь, наклонился он пред низким косяком. Наклонился, но на миг обернулся, глянул на Ратко напоследок своими глазищами — и зашуршал соболями по каменной кладке узкого хода.
Стихло всё в предутренний час. Спокойно спал древний монастырь за крепкими стенами. Стоял Ратко подле стола, на котором лежали три стопки пергаментов. Стоял — и не мог решиться, какой из них взять. То к первому руки тянулись, то ко второму, то к третьему… Все они были истинными. Все они были ложными. Не смог Ратко сделать выбор. Кто он такой, чтоб судить господаря Влада? Не ведал Ратко, было ли дело господаря правым или неправым. Но в том, что сам он задумал дело правое, сомнений у него не было. Сложил Ратко все три Сказания в суму, а в жаровню бросил список с «Жеста Хунгарорум», залитый намедни чернилами, — туда и дорога этим венграм. Запамятовал отрок, что решает он нынче судьбы народов. Не потому ли закатилась с той поры звезда королевства Венгерского?
Сделал так Ратко, взял суму на плечо, тихо вышел из кельи и направился в библиотеку. Страшна было ему идти по тёмным залам монастырским. Защищают здесь сами стены от духа нечистого, но от себя самого как защититься? Прижал Ратко к себе покрепче суму и проскользнул в зал, где хранились рукописи. Зашёл он в самый дальний угол, разыскал самый дальний сундук и положил на дно его все три сказания, завалив сверху тяжёлыми томами. Пусть упокоится господарь Влад до той поры, пока не придут сюда люди, не откроют сундук и не отыщут под горой пергаментов то, что было сокрыто. Пройдут века, и люди забудут о том, что было. Про всё забудут: про царей и воевод, про князей и простых людей, про зло и добро. Всё стирается из памяти людской. Но станет всё так, как в этих сказаниях. Быть господарю Владу едину в трёх лицах: и героем, и кровопийцей, и тем, кто ищет смерти, а она бежит от него. Так осудил отрок великого и страшного господаря Валахии Влада по прозвищу Цепеш из ордена Дракона. И был справедлив его суд.
Конец же его сице: живяше на Мунтъянской земли, и приидоша на землю его турци, начаша пленити. Он же удари на них, и побегоша турци. Дракулино же войско без милости начаша их сещи и гни та их. Дракула же от радости възгнав на гору, да видить, како секуть турков, и отторгъся от войска; ближнии его, мнящись яко турчин, и удари его один копием. Он же видев, яко от своих убиваем, и ту уби своих убийць мечем своим пять, его же мнозими копии сбодоша, и тако убиен бысть.
А жизнь монастырская пошла своим чередом. Отец Николай писал свои рукописи, Ратко подсоблял ему. Не являлся боле господарь Влад в Хиландаре, но ведали они, что ушёл он только на время и что когда наступят сроки — выйдет он на Дикую Охоту, и ужаснутся те, кто отрёкся от света и избрал тьму. Не сказал Ратко учителю о своём выборе — да тот и не спрашивал. Только потрепал его по голове да прижал к себе — совсем как отец когда-то.
Так прошли три года, пока однажды Ратко тайно не покинул Хиландар. Хватился его отец Николай — а уж поздно было. За мелкую серебряную монету увёз моряк-грек юношу с горы Афон туда, где не было ни крепких стен монастырских, ни крутых берегов. Потерял отец Николай след его. Ни разу не приходила ему весть от ученика — ни добрая, ни злая. Взял он тогда себе нового воспитанника — Живко, а всё вспоминал о том, пропавшем. Всё выспрашивал у гостей монастырских да у греков, что корабли приводят к причалу, не видали ли они юношу-серба по имени Ратко? Не слыхали ли что о нём? Но те в ответ только качали головами.
Однажды только услышал отец Николай весть о том, что нагнал на турок страху под Митровицей некий хайдук Ратко Младич. Появлялся-де он и исчезал прямо на глазах невероятным образом, будто из-под земли, был заговорён от сабель и пуль, неуловим и жесток с турками настолько, что боялись они его поболе мутессарифа смедеревского.[105] Но был ли то его Ратко или какой другой — про то отец Николай не ведал. Мало ли бродило по Сербии тех, кому нечего было терять и кто брал в руки оружие, дабы наказать турок за дела их поганые! А ежели то был его Ратко, то, видать, сглазил его Дракула. Сманил он парня, сбил с пути истинного на путь мученический.
Исправно носил Живко в келью сыр, пресную погачу, оливки и вино, старательно выводил буквы на бумаге, высунув от усердия язык. Но не брал боле отец Николай в руки летописей про орден Дракона, корпел он отныне только над деяниями святых угодников. Ибо пройдут века, и люди забудут о том, что было. И будет всё так, как начертано им. Сокровенное знание живёт вечно. А ну как поднимется оно выше стен монастырских — что устоит тогда?
Есть литературные персонажи, которые остаются собственностью одной книги. Дракула к ним не относится. Он давно вышел за пределы романа Брэма Стокера, сменил десятки биографий и сотни лиц, пережил своего автора, своих первых актёров и даже тот исторический образ, от которого получил имя. Сегодня читатель встречает не одного Дракулу, а целое семейство Дракул: средневекового воеводу, викторианского чудовища, театрального аристократа, кинематографического соблазнителя, героя альтернативной истории и рассказчика, который требует пересмотреть обвинения против него. Этот сборник существует именно внутри такой долгой и разветвлённой традиции.
Здесь сходятся три разные истории. Влад III Дракула принадлежит XV веку. Граф Дракула возник как литературный герой в 1897 году. А «Дракула после Стокера» — уже история культуры, которая снова и снова возвращалась к роману, дописывала его пропуски, меняла финал и заставляла старых персонажей жить дальше.
Два Дракулы: воевода и вампир Связь графа Дракулы с Владом Цепешем кажется очевидной прежде всего из-за имени. За столетие популярной литературы и кино эта связь превратилась почти в готовую формулу: «Влад Цепеш был прототипом вампира Дракулы». Но исторический князь и литературный граф соединены гораздо тоньше, чем предполагает массовая культура. Влад III родился приблизительно в 1431 году и несколько раз занимал престол Валахии — небольшого княжества, оказавшегося между интересами Венгерского королевства и растущей Османской империи. Его эпоха почти не знала устойчивого мира. Союзы менялись, претенденты на престол появлялись один за другим, а правителю приходилось одновременно бороться с внешним противником и собственными боярскими группировками. В такой политической среде жестокость была не исключением, а частью языка власти. Это не оправдывает Влада, но возвращает его из мира готической легенды в XV век. Само имя «Дракула» возникло раньше, чем знаменитое прозвище Цепеш. Отец Влада III, Влад II, был принят в Орден Дракона, учреждённый императором Сигизмундом. Он подчёркивал эту принадлежность, использовал знак дракона на монетах и в церковной символике. Отсюда закрепилось имя Влад Дракул; сын мог именоваться Дракулой — в буквальном родовом смысле, как сын Дракула. Нягу Джувара отмечает, что позднейшее народное созвучие drac с обозначением нечистой силы сделало имя особенно удобным для страшной легенды, хотя первоначальный политический смысл был связан с рыцарским орденом, а не с вампиризмом. Прозвище Цепеш — «Колосажатель» — закрепилось за Владом из-за практики казни на колу. Поздняя слава превратила эту черту почти в единственное содержание его биографии. Источники подтверждают, что Влад прибегал к массовым казням и использовал насаживание на кол как средство устрашения. Но цифры, которыми оперировали его противники, чрезвычайно ненадёжны. Новейшие исследования показывают, что огромные числа жертв из памфлетов нельзя принимать буквально: значительная часть сообщений была преувеличена, а иногда построена по законам пропагандистской страшилки. Исторический Влад был жестоким правителем своей эпохи; легендарный Влад оказался ещё жесточе, потому что его образ начали сознательно тиражировать. И здесь появляется один из самых интересных мостов к будущему литературному Дракуле. Влад III стал медийным персонажем задолго до появления романа и даже задолго до современной массовой прессы. После его конфликтов с трансильванскими саксами в германских землях распространялись рассказы о зверствах «Дракулы-воеводы». Книгопечатание только набирало силу, и кровавые истории оказались превосходным материалом для раннего рынка сенсаций. По данным, приводимым Джуварой, к 1500 году в разных немецких городах вышло около четырнадцати изданий таких рассказов. Каждое новое воспроизведение усиливало гротеск: реальное событие становилось анекдотом, анекдот — примером нечеловеческой жестокости, а правитель постепенно превращался в фигуру почти фольклорного ужаса. К этой же традиции относится поэма миннезингера Михаэля Бехайма «О тиране по имени Дракула из Валахии». Другой путь памяти шёл через хроники. Итальянец Антонио Бонфини включил сведения о Владе в историческое повествование, а позднее они вошли в европейскую книжную традицию, в том числе в «Космографию» Себастьяна Мюнстера. Так имя Дракулы продолжало существовать в западноевропейской памяти и после того, как политическое значение валашского князя давно исчезло. На востоке сложился иной образ. «Сказание о Дракуле воеводе», дошедшее в славянской рукописной традиции, тоже не делает Влада мягким человеком, но оценивает его иначе. Там жестокость нередко объясняется стремлением установить порядок, а особое значение получает борьба против турок. Получается почти лабораторный пример того, как один исторический персонаж создаёт несколько несовместимых легенд. Для саксонского памфлета он чудовище; для иной традиции — страшный, но сильный государь. Уже в XV–XVI веках «Дракула» существовал не как одна биография, а как спор интерпретаций. Эта многозначность напрямую связана с замыслом сборника. Стокер не придумал сам принцип превращения Дракулы в миф. Он получил имя, за которым уже стояли века пересказов, политической вражды, печатных сенсаций и полулегендарных историй. Но он совершил решающий шаг: перенёс имя из истории в сверхъестественную готику. После этого обратное соединение стало почти неизбежным — читатели начали смотреть на Влада через вампира, а вампира через Влада. Современная историческая наука всё осторожнее говорит о Владе Цепеше как о «прототипе» графа Дракулы. Архивные материалы Стокера не показывают, что писатель подробно строил своего вампира по биографии валашского князя. Прямая связь надёжнее всего прослеживается в имени и в нескольких смутно переработанных исторических намёках внутри романа. Поэтому точнее сказать: Влад III дал литературному персонажу имя и историческую тень. Всё остальное — вампирская природа, замок, путешествие в Англию, охота Ван Хельсинга, история Люси и Мины — принадлежит уже совсем другой традиции.
Абрахам Стокер родился в Дублине 8 ноября 1847 года. Первые годы жизни он много болел и значительную часть детства провёл дома, но позднее это почти неподвижное детство сменилось удивительно деятельной взрослой жизнью. В Тринити-колледже Стокер занимался спортом, интересовался общественной жизнью и театром. Литература долго не была для него единственной, а возможно, и главной профессией. Особое место в жизни Стокера занимал театр. Стокер писал театральные рецензии, познакомился с великим актёром Генри Ирвингом и в 1878 году стал управляющим лондонского театра «Лицеум». На протяжении десятилетий он находился внутри огромной машины викторианского театра: гастроли, переписка, реклама, финансовые дела, работа с прессой, организация представлений, общение с актёрами, художниками, политиками и писателями. В современном образе Стокера иногда видят затворника, сочинившего один великий роман о чудовище. Реальный Стокер был администратором, человеком сцены и очень широкого круга знакомств. Это театральное прошлое многое объясняет в «Дракуле». Роман постоянно думает не только сюжетом, но и эффектом появления. Дракула умеет войти в сцену, исчезнуть, заставить других персонажей ждать его присутствия. Даже когда граф отсутствует, пространство подготовлено к его выходу. Стокер хорошо понимал силу паузы, реквизита, контраста света и тьмы, внезапного движения. Неудивительно, что книга почти сразу стала проситься на сцену и затем так легко переселилась в кино. Работа над будущим «Дракулой» началась около 1890 года. Сегодня сохранилось более ста страниц рабочих записей Стокера: планы, хронологии, выписки из книг, имена, варианты сюжета. Они хранятся в Rosenbach Museum & Library в Филадельфии и позволяют увидеть роман не как внезапное вдохновение, а как результат долгой сборки. Стокер примерно семь лет возвращался к проекту, хотя собственно написание текста заняло меньший срок. Первоначально роман назывался "The Un-Dead", а граф носил гораздо более прямолинейное имя Count Wampyr. Решение назвать его Дракулой возникло в ходе исследований. Во время пребывания в Уитби Стокер работал в библиотеке и делал выписки из книги Уильяма Уилкинсона о Валахии и Молдавии. Именно там он встретил имя Dracula и объяснение, связывавшее его со словом «дьявол». Современные исследователи подчёркивают: это не значит, что Стокер изучил биографию Влада Цепеша и затем превратил её в вампирский роман. Скорее яркое имя неожиданно соединилось с уже существовавшим замыслом. С этим связан ещё один устойчивый миф. Стокер действительно был знаком с венгерским путешественником и востоковедом Арминием Вамбери, и в популярной литературе иногда рассказывают, будто именно Вамбери открыл писателю историю настоящего Дракулы. Встречи между ними документированы, но прямого доказательства такой передачи сюжета нет. Рабочие записи Стокера дают куда более конкретный след — библиотечные выписки и книгу Уилкинсона. История о единственном разговоре, из которого будто бы родился роман, слишком похожа на красивую легенду о создании шедевра. Стокер, однако, входил в уже существующую литературную традицию вампира. До него был Джон Полидори с «Вампиром», где кровосос впервые приобрёл черты холодного светского аристократа; была «Кармилла» Шеридана Ле Фаню, опубликованная за четверть века до «Дракулы» и показавшая, насколько психологичным, интимным и двусмысленным может быть сюжет о вампире. Ле Фаню был не просто далёким предшественником: Стокер вырос в той же ирландской готической культурной среде и хорошо знал её язык. Стокер, однако, сделал нечто большее, чем очередной рассказ о кровососе. Он собрал разрозненные мотивы в систему, которая оказалась удивительно удобной для подражания. Вампир боится определённых святынь, связан с землёй своей родины, может менять форму, оставляет следы, имеет ограничения и уязвимости; охотники, в свою очередь, могут изучать эти правила почти как естественную науку. Позднейшая массовая культура многократно меняла «законы вампира», но именно «Дракула» стал тем текстом, от которого читатель привык отсчитывать норму. В мае 1897 года, буквально перед выходом книги, в «Лицеуме» состоялось странное представление "Dracula; or The Un-Dead". Оно было организовано прежде всего ради регистрации театральных прав: на следующий день Стокер официально оформил авторское право на пьесу, а ещё через неделю вышел роман. Эта почти бюрократическая деталь оказалась исторически важной. Четверть века спустя вдова писателя Флоренс Стокер смогла опереться на права семьи в борьбе против создателей «Носферату». Так деловая предусмотрительность театрального менеджера неожиданно повлияла на историю мирового кино.
«Дракула» часто вспоминается по самым зрительным эпизодам: замок, три женщины-вампира, корабль «Деметра», кладбище в Уитби, Люси в склепе, погоня за ящиками с землёй. Но одна из главных причин, по которой роман оказался особенно плодотворным для продолжений, скрыта в его форме. У Стокера нет единого всезнающего рассказчика. Книга собрана из дневников, писем, газетных вырезок, телеграмм, меморандумов, фонографических записей и машинописных копий. Перед нами будто реконструированное дело. Эта структура создаёт замечательную возможность: между документами всегда остаётся пространство. Читатель знает только то, что успели записать Харкер, Мина, Сьюард и остальные. Сам Дракула почти никогда не получает права объяснить себя. Неудивительно, что позднейшие писатели начали заполнять пробелы: что происходило с графом, когда герои его не видели? Кто перевозил один из ящиков? Что думала Люси в те часы, которые не попали в её дневник? Какие случайные люди могли столкнуться с графом в Лондоне? Сам способ повествования Стокера словно заранее подготовил жанр «пропущенной главы». Одновременно роман очень современен для своего времени. Его герои побеждают древнее зло не только распятиями и колом. Они печатают дневники на машинке, используют стенографию, фонограф, телеграф, железную дорогу, расписания и систематизацию информации. Мина фактически создаёт общий архив расследования. Древний граф противостоит не отдельному богатырю, а маленькой информационной сети. Поэтому «Дракула» легко выдерживает перенос в другие эпохи: его центральный конфликт можно каждый раз заново пересобирать как столкновение архаического бессмертия с современным миром. Экранные версии настолько изменили образ графа, что книжный Дракула нередко оказывается заслонён ими. У Стокера он не является романтическим возлюбленным Мины. Его связь с ней насильственна и страшна; сочувствие Мины к обречённому существу не превращает нападение в историю великой любви. В начале романа граф выглядит старым, у него седые волосы и длинные белые усы; кровь постепенно возвращает ему молодость. Многие привычные сегодня черты — гладко выбритое лицо, театральный плащ, подчёркнутая эротическая изысканность, трагическая любовь через столетия — принадлежат прежде всего сцене и кино. Есть и пограничный текст самого Стокера — «Гость Дракулы». После смерти писателя рассказ был опубликован в 1914 году в сборнике, подготовленном Флоренс Стокер. Она представляла его как эпизод, исключённый из «Дракулы» из-за объёма. Исследователи продолжают спорить, насколько буквально следует воспринимать это объяснение. В рассказе действительно легко узнать раннюю версию путешествия Джонатана Харкера по пути в Трансильванию, но окончательная редакция романа устроена так, что вставить этот эпизод обратно без швов невозможно. В истории продолжений этот текст занимает особое место независимо от ответа: уже вокруг самого канона возникла «пропущенная глава», статус которой не вполне определён. Ещё более удивительная судьба у исландской "Makt Myrkranna" — «Сил тьмы», появившейся в 1901 году как перевод «Дракулы». В XXI веке исследователи обратили внимание, насколько сильно этот текст расходится с английским оригиналом. Перед нами не просто другой перевод: эпизоды сокращены, перестроены и дополнены, характеры и акценты меняются. Этот случай показывает, что граница между переводом, адаптацией и самостоятельной вариацией раньше была гораздо менее жёсткой, чем в современной издательской практике. В некотором смысле альтернативные «Дракулы» появились почти сразу после самого Дракулы.
Финал Стокера кажется окончательным. Граф уничтожен у самого порога замка, проклятие Мины снято, спустя годы герои возвращаются к прошлому уже вместе с сыном Харкеров. Для обычного романа этого было бы достаточно. Для мифа — нет. Как только персонаж становится узнаваемее сюжета, смерть перестаёт быть препятствием. С Дракулой произошло именно это. Один из самых ранних русскоязычных примеров свободного продолжения появился уже в 1912 году — роман, известный как «Вампиры» барона Олшеври, позднее связанный с хроникой графов Дракула-Карди. FantLab не случайно открывает им свой межавторский цикл «Дракула. Свободные продолжения». Это любопытно не столько как вопрос первенства, сколько как свидетельство скорости: Стокер ещё был жив, а его история уже начала существовать за пределами авторского контроля. Дальнейшие продолжения пошли по нескольким устойчивым дорогам. Самая очевидная — воскресить Дракулу и столкнуть его с новыми героями или новой эпохой. Другая — продолжить судьбу Мины, Джонатана, Ван Хельсинга, Сьюарда и их потомков. Третья — переписать сам исходный роман с иной точки зрения. Именно последняя стратегия дала один из наиболее влиятельных поздних вариантов: в "The Dracula Tape" Фреда Саберхагена граф получает возможность изложить собственную версию событий и оспорить досье своих противников. Это не просто «Дракула снова жив»; это спор с формой Стокера. Поскольку оригинал собран из свидетельств охотников, сама их беспристрастность становится предметом сомнения. Саберхаген развивал эту идею целым циклом, в котором Дракула постепенно становился не чистым воплощением зла, а самостоятельным персонажем с характером, историей и правом на самооправдание. Русская сетевая критика на Самлибе оценивала цикл по-разному — иногда весьма скептически, — но сам приём оказался чрезвычайно живучим. Он предвосхищает множество современных ретеллингов, где классическое «чудовище» получает голос и заставляет заново прочитать исходный текст. Особый тип продолжения — «вбоквел», или missing scene: рассказ не двигается далеко после финала, а вставляется внутрь уже знакомой истории. Именно к этой традиции принадлежит антология "Dracula in London" 2001 года. Её авторы представляют эпизоды лондонского пребывания графа, которых нет в документах Стокера. В настоящем сборнике эту линию продолжают «Одной породы», «Ящик № 50» и «Тварь»: они создают не новый мир рядом с романом, а дополнительные окна в уже существующий. Есть и попытки заявить особую близость к семейному наследию Стокера. В 2009 году Дейкр Стокер, внучатый племянник Брэма, вместе с Иэном Холтом выпустил "Dracula the Un-Dead". Книга позиционировалась как одобренное семьёй продолжение и возвращала многих персонажей оригинала. Сам факт такого проекта характерен для эпохи: к XXI веку вопрос «кто имеет право продолжать Дракулу?» стал почти неразрешимым. Юридическое наследие принадлежит одной истории, литературная память — другой. Персонаж давно стал частью международной культуры. На форумах FantLab обсуждение «Дракулы» постоянно возвращается к этому парадоксу. Читатели ищут ранние переводы, спорят о «Госте Дракулы», вспоминают редкие сиквелы и отмечают, что произведений, сохраняющих эпоху и интонацию Стокера, заметно меньше, чем историй, переносящих графа в современность. Чем дальше персонаж уходит от 1897 года, тем легче он превращается в знак: имя, плащ, клыки и несколько узнаваемых мотивов могут заменить весь стокеровский мир. В литературном потомстве Стокера возникла огромная шкала близости. На одном полюсе — почти филологические вставки в исходный сюжет. На другом — произведения, где имя Дракулы обозначает уже сам архетип бессмертного аристократического вампира. Между ними находятся десятки гибридных форм: альтернативная история, детектив, военная фантастика, психологический хоррор, постмодернистская игра, пародия. Этот сборник сознательно показывает несколько точек на такой шкале вместо того, чтобы делать вид, будто все тексты продолжают роман одинаковым способом.
Литературный Дракула стал всемирно узнаваемым не только благодаря книге. Более того, значительная часть людей, никогда не читавших Стокера, уверенно представляет, как граф говорит, одевается и смотрит на жертву. Этот образ создан театром и кино не меньше, чем романом. История началась почти сразу. Стокер сам подготовил сценическую версию ради защиты авторского права, но настоящая театральная жизнь «Дракулы» развернулась позднее. Именно сцена помогла превратить сложный эпистолярный роман в историю, сосредоточенную вокруг нескольких эффектных встреч с графом. Театру нужен был персонаж, которого можно увидеть и услышать; поэтому тот, кто у Стокера подолгу существует как невидимая угроза, постепенно становился центром действия. С ранним кино есть одна любопытная оговорка. Венгерская картина "Drakula halála" («Смерть Дракулы», 1921) долго оставалась почти призрачным названием в истории кино: фильм утрачен, а его связь с романом Стокера была свободной. Поэтому первым великим и сохранившимся экранным ответом роману остаётся "Nosferatu" Фридриха Вильгельма Мурнау 1922 года. Имена изменены, Дракула превращён в графа Орлока, действие перенесено, но источник узнаваем без труда. Значение «Носферату» не сводится к эстетике немецкого экспрессионизма. Вокруг него возник один из самых знаменитых конфликтов авторского права в истории кино. Флоренс Стокер добилась судебного решения против несанкционированной экранизации; копии фильма предписали уничтожить. Несколько отпечатков выжили, и именно благодаря этому фильм сегодня существует. Получился почти готический сюжет о самом произведении: экранный вампир должен был погибнуть по решению суда, но уцелел вопреки приговору. Орлок Макса Шрека совсем не похож на позднейшего светского соблазнителя. Он лыс, болезненно худ, почти крысообразен; его длинные пальцы и тени делают тело нечеловеческим. Уже первая великая адаптация показала, насколько радикально может меняться внешность Дракулы без утраты узнаваемости самого образа. Следующий поворот связан с Белой Лугоши и фильмом Universal 1931 года. Лугоши пришёл в кино из театральной постановки и принёс с собой медленную речь, неподвижный взгляд, европейскую вежливость и подчёркнутую светскость. Именно эта версия закрепила для массового зрителя образ элегантного графа-соблазнителя. Вампир перестал быть только трупным ужасом; угроза стала привлекательной. Этот двойной эффект — страх и желание одновременно — определил бесчисленные будущие интерпретации. В 1958 году Hammer Film Productions снова изменила правила. Кристофер Ли в фильме Теренса Фишера мог быть обходительным хозяином, но почти мгновенно превращался в яростного хищника. Цвет, кровь, скорость и телесность сделали вампиризм более откровенным. Вместе с энергичным Ван Хельсингом Питера Кушинга этот Дракула запустил целый цикл. От Стокера оставалось всё меньше буквальной сюжетной верности, зато всё сильнее становился автономный кинематографический миф. А затем, в 1992 году, Фрэнсис Форд Коппола осуществил ещё одну операцию, последствия которой трудно переоценить. Его "Bram Stoker’s Dracula" внешне подчёркивал уважение к роману и вернул на экран многие опущенные прежде эпизоды и персонажей. Но одновременно фильм ввёл центральную идею, которой у Стокера нет: Мина оказывается связана с утраченной возлюбленной Дракулы, а отношения между ними превращаются в трагическую любовь, прошедшую через столетия. Эта версия настолько эмоционально убедительна и визуально мощна, что для нескольких поколений зрителей стала почти «канонической». К этой романтической линии вернулся и Люк Бессон в фильме "Dracula: A Love Tale" (2025). В его версии Влад после гибели Элизабеты отрекается от Бога, получает проклятие бессмертия и на протяжении веков ищет утраченную возлюбленную, вновь встречая её в Мине. Главную роль сыграл Калеб Лэндри Джонс; Зои Блю исполнила роли Элизабеты и Мины, а Кристоф Вальц появился в образе охотника на вампира. Музыку написал Дэнни Эльфман. Сам Бессон подчёркивал, что воспринимал этот материал прежде всего как историю любви, а не как классический фильм ужасов. В поздней судьбе мифа его картина занимает характерное место: спустя более тридцати лет после Копполы кинематограф вновь строит Дракулу вокруг многовековой утраты, любви и надежды на возвращение умершей женщины. Бессоновская версия не стала для образа таким же переломом, каким в своё время были Мурнау, Лугоши, Ли или Коппола, но как новейшая крупная экранизация она ясно показывает, какой слой легенды оказался особенно живучим в XXI веке: Дракула всё чаще существует не только как чудовище, но и как трагический герой собственной любовной истории. В этой последовательности ясно проявляется работа культурной памяти. Стокер написал историю вторжения чудовища в современную Англию. Театр дал чудовищу эффектную фигуру. Лугоши сделал его аристократическим и сексуально притягательным. Hammer Film Productions добавила телесную ярость. Коппола подарил ему трагическую любовь и биографический мост к Владу Цепешу. Позднейшие книги часто продолжают уже не только Стокера, но и эти экранные слои. Иногда писатель уверен, что «возвращается к оригиналу», хотя в действительности разговаривает с фильмом. Кино в истории Дракулы стало не приложением к литературе, а вторым источником канона. Именно из смешения книжного и экранного образов рождается тот Дракула, который сегодня свободно переходит из хоррора в мелодраму, из комикса в детектив, из серьёзной готики в пародию.
Самая радикальная форма продолжения начинается с простого вопроса: что будет, если изменить один факт в финале Стокера? Не дописать следующий эпизод, а отменить исходную победу героев. Такой приём превращает «Дракулу» из законченной истории в точку развилки. Наиболее последовательно это сделал Ким Ньюмен в "Anno Dracula". В его мире охотники не уничтожили графа; Дракула укрепился в Британии и оказался рядом с самой вершиной власти. Роман 1992 года строит альтернативную викторианскую эпоху, где вампиры существуют открыто, исторические лица встречаются с персонажами литературы, а события Стокера становятся лишь одной из предысторий огромной общей вселенной. Это уже не сиквел в обычном смысле, а контрфактическая история культуры. У Ньюмена Дракула может даже не быть главным действующим лицом конкретного рассказа. Его победа меняет само устройство мира — политику, моду, преступность, войны, международные отношения. Поэтому тексты «Замок в пустыне: Anno Dracula 1977», «Мёртвые ездят быстро» и «Город ёкаев: Эра Дракулы 1899» в настоящем сборнике работают не как три новые встречи с графом, а как три окна в пространство, которое возникло из одного отменённого финала.
Этим альтернативная вселенная отличается от обычного воскрешения. Если автор просто возвращает погибшего злодея, мир вокруг него остаётся прежним. Если автор предполагает, что Дракула победил, приходится переписывать историю. Так классический персонаж становится инструментом мысленного эксперимента: насколько далеко расходятся последствия одного события? Другой вид альтернативности предлагает Саберхаген. Он не столько меняет факт, сколько меняет свидетеля. События могут быть примерно теми же, но смысл становится иным, если рассказывает сам обвиняемый. Это особенно естественно для «Дракулы», потому что оригинал построен как архив одной стороны конфликта. Переворот точки зрения позволяет не отменять канон, а поставить его под перекрёстный допрос. Есть и третий путь: сохранить персонажей, но изменить жанр. Дракула может попасть в детектив, военную историю, шпионский роман, космополитический триллер. В этот момент свободное продолжение становится способом проверить прочность мифа. Если персонаж остаётся узнаваемым после смены эпохи, географии и жанровых правил, значит, он уже принадлежит не отдельному произведению, а культурному словарю. Именно поэтому число «вселенных Дракулы» практически невозможно сосчитать. Одни объявлены сериями, другие возникают на один рассказ, третьи существуют только в фильме или комиксе. У них нет общего центра управления и общего канона. Единственное, что их связывает, — память о книге Стокера и набор признаков, которые каждый автор выбирает заново. Для одного важен исторический Влад, для другого — Мина, для третьего — Ван Хельсинг, для четвёртого — сам образ бессмертного чужака, прибывающего из старого мира в новый.
Этот сборник сознательно не выстроен ни по годам публикации, ни по алфавиту. Хронология удобна для библиографии, но плохо передаёт внутреннюю логику такого материала. Рассказ 2001 года может находиться гораздо ближе к роману 1897-го, чем произведение, написанное на полвека раньше. Поэтому порядок здесь определяется не датой, а расстоянием от исходного текста — и затем постепенным расширением мира. Сборник открывает Гвендолин Кайст с «Восемью моими убийцами (отрывок из дневника Люси Вестенра)». Так сборник начинается не с «нового Дракулы», а с возвращения в знакомый роман через голос одного из его центральных персонажей. Дневниковая форма естественно продолжает стокеровский способ повествования, а фигура Люси сразу возвращает нас в эмоциональное ядро оригинала. За ней следует Таня Хафф — «Одной породы». Перспектива сдвигается к самому Дракуле и его лондонскому присутствию. Затем «Ящик № 50» Фреда Саберхагена и «Тварь» Эми Л. Грасс и Кэтт Кингсгрейв-Эрнстейн ещё глубже работают с пробелами исходного сюжета. Ящики с землёй, Карфакс, Ван Хельсинг, знакомые перемещения персонажей — всё это создаёт ощущение, будто к досье Стокера обнаружены дополнительные документы. Первые четыре текста поэтому образуют самый плотный круг вокруг романа. После них сборник начинает медленно выходить за рамки исходного финала. «Пустота была красноречива» Кейтлин Р. Кирнан задаёт вопрос о судьбе Мины и о том, можно ли действительно считать историю законченной после гибели графа. «Пекинский человек» Роберта Дж. Сойера и «Дракула 1944» Эдварда Д. Хоха расширяют временную и жанровую дистанцию. Дракулический миф начинает путешествовать по XX веку.
«Кресло Дракулы» Питера Тримэйна стоит здесь как переход от прямого послесловия к самостоятельным ответвлениям. А «Все дети Дракулы» Дэна Симмонса завершает это движение: речь уже идёт не о том, что произошло в следующую ночь после финала Стокера, а о том, что может означать само наследие Дракулы в более широком историческом и культурном пространстве. Далее появляются три текста Кима Ньюмена. «Замок в пустыне: Anno Dracula 1977», «Мёртвые ездят быстро» и «Город ёкаев: Эра Дракулы 1899» намеренно собраны рядом, хотя даты внутри вымышленного мира не образуют хронологической последовательности. Этот блок не строит календарь, а показывает одну альтернативную вселенную с разных расстояний: сначала мир, уже далеко ушедший от викторианской Англии, затем более камерный эпизод, затем ещё одно географическое и культурное расширение. Так один рассказ поддерживает другой не датой, а устройством реальности. «Человек, который хотел быть Дракулой» Саймона Р. Грина помещён сразу после Ньюмена как мост. Здесь особенно ясно, что имя Дракулы уже существует отдельно от единственного исторического тела и единственного литературного сюжета. Оно становится ролью, моделью поведения, культурной маской. После этого сборник может позволить себе отойти от буквального продолжения ещё дальше. Ричард Матесон с «Кровным сыном», Анджела Картер с «Хозяйкой дома любви», Энн Райс с «Хозяином Рэмплинг-гейта», Майк Резник с «Полуночным концертом» и Филип Хосе Фармер с «Никто не идеален» находятся в той части траектории, где важнее уже не биографическая непрерывность персонажей Стокера, а созданный им литературный архетип. Эти рассказы показывают, как образ вампира после «Дракулы» может быть страшным, трагическим, чувственным, ироническим или философским. Их присутствие расширяет смысл названия «Миры Брэма Стокера»: речь идёт не только о формальных сиквелах, но и о мирах, возникших под давлением его главного образа. Ближе к концу сознательно собраны тексты, где дистанция превращается в игру. «Последний выход сыновей шока» Дэвида Дж. Шоу, «Граф Дракула» Вуди Аллена и «Как казак графа Дракулу напоил» Андрея Белянина по тону отличаются от серьёзных продолжений. В старой компоновке подобная вещь могла неожиданно разорвать атмосферу между двумя готическими рассказами. Здесь юмор и пародийность не маскируются: они появляются уже после основной линии превращений образа, когда Дракула окончательно становится объектом культурной игры. Завершает сборник Вук Задунайский — «Сказание о господаре Владе и Ордене Дракона». Это не случайный исторический довесок. Финал возвращает имя туда, откуда начался весь путь, — к Владу, Ордену Дракона, средневековой Валахии и исторической памяти. Сборник замыкается кольцом. Сначала сборник возвращает к роману Стокера через Люси; затем литературный Дракула покидает роман, множится, меняет эпохи, жанры и интонации; а последний текст возвращает к человеку и символу, существовавшим задолго до вампира. Такой порядок не задаёт единой «правильной» версии. Он показывает процесс расхождения: по мере движения от первых рассказов к последним связь с исходным романом становится всё свободнее. Но в самом конце история делает обратный шаг — от бесконечных вымышленных Дракул к историческому имени. Именно поэтому хронология здесь была бы менее выразительной: она расставила бы даты, но разрушила бы движение от текста к мифу и от мифа обратно к истории.
Литература знает множество более сложных злодеев и множество более страшных чудовищ. Но немногие получили такую свободу после смерти автора. Причина, вероятно, в редком сочетании конкретности и незавершённости. Дракула у Стокера очень узнаваем: имя, титул, замок, кровь, земля, ночные способности, древность, вторжение в Англию. Одновременно он остаётся загадкой. Мы почти не слышим его внутреннего голоса, не знаем всей биографии и видим его главным образом глазами врагов. Для последующих авторов это идеальная конструкция: персонаж достаточно определён, чтобы читатель мгновенно его узнал, и достаточно недосказан, чтобы его можно было переписать. Вторая причина — способность Дракулы менять значение вместе с эпохой. Для одних поколений он был иностранной угрозой, вторгающейся в викторианский порядок; для других — эротическим нарушителем запретов; для третьих — трагическим бессмертным, пережившим любовь; для четвёртых — почти супергеройским антигероем. Каждый новый Дракула говорит не только о Стокере, но и о времени, которое его создало. И наконец, Дракула бессмертен потому, что давно перестал быть одним персонажем. Влад Цепеш, граф Стокера, Орлок Мурнау, Лугоши, Ли, Олдмен, Саберхагеновский рассказчик и Ньюменовский государь не складываются в непротиворечивую биографию. Они существуют рядом. «Дракула» стал названием целого способа рассказывать истории о прошлом, которое отказывается оставаться мёртвым. Свободные продолжения особенно хорошо демонстрируют этот процесс. Они не заменяют роман и не составляют нового канона. Их интерес в другом: каждый текст отвечает на один вопрос, который Стокер оставил открытым, даже если сам этого не предполагал. Что происходило между страницами? Что было после? Что, если свидетели ошибались? Что, если граф победил? Что, если он оказался в другой эпохе? И что останется от Дракулы, если убрать самого Дракулу, но сохранить созданный им образ? У подобных вопросов нет окончательного ответа — и именно поэтому новые рассказы продолжают появляться. Роман 1897 года давно завершён. История Дракулы — нет.
«Ярмарка гоблинов» — поэма Кристины Росетти о сёстрах, которым эти лукавые создания предлагают зачарованные фрукты. Слишком любопытная сестра, отведав их, заболевает, другая гордо отказывается. (Прим. переводчика.)
«Шекспир и Компания» — книжный магазин на берегу Сены в Париже.
êtes-vous bon? (фр.) — «С вами всё в порядке?».
Oui, je vais bien (фр.) — «Да, со мной всё хорошо».
Merci… je suis désolé (фр.) — «Спасибо… простите».
«Сидо» — произведение Сидони-Габриэль Колетт.
Pardon. Puis-je… (фр.) — «Простите. Можно мне?..»
«Два маго» — знаменитое парижское кафе на площади Сен-Жермен.
Maison des Amis des Livres (фр.) — «Дом друзей книги».
«Небольшое ревью» — американский литературный журнал.
Левый берег — часть Парижа, расположенная южнее Сены.
Джерри — сленговое обозначение немцев в Великобритании.
«Жужжалки» — прозвище, данное ракетам «Фау-1» из-за характерного звука при полёте.
«Второе пришествие» У. Б. Йейтса приведено в переводе Г. Кружкова.
Воздушная служба США — довоенное название американских ВВС. (Прим. переводчика.)
Пилтдаунский человек — одна из самых известных мистификаций в палеоантропологии — костные фрагменты, найденные в Англии в 1912 году и выдававшиеся за древние останки, демонстрирующие смесь человеческих и обезьяньих черт. Именно Франц Вейденрейх в 1923 году установил, что находка является черепом современного человека и нижней челюстью орангутанга с подточенными зубами. (Прим. переводчика.)
Секуритате — орган исполнительной власти в Социалистической Республике Румыния, сочетавший функции спецслужбы и политической полиции. Учреждён 30 августа 1948 г. при поддержке спецслужб СССР.
Бела Лугоши (наст. имя Бела Ференц Дежё; 1882–1956) — американский актёр венгерского происхождения, который стал знаменитым в основном благодаря ролям в фильмах ужасов. Наиболее известен исполнением роли графа Дракулы в одноимённой бродвейской постановке 1927 г. и в последовавшем за ней фильме.
Фэгэраш, Бучеджи — горные массивы в центральной Румынии, часть Южных Карпат.
Бульвар Победы Социализма. В начале 1980-х по приказу Чаушеску значительная часть исторического центра Бухареста была снесена и на освободившейся территории возведён бульвар Победы Социализма — грандиозный проспект, который должен был затмить Елисейские Поля. Над Бухарестом вознёсся Дом Народа — колоссальное сооружение с шестью тысячами комнат и девятью подземными этажами, которое оказалось вторым по величине в мире административным зданием после Пентагона и было прозвано в народе «Дворцом Чаушеску».
Лестница Школяров — крытая деревянная лестница в Сигишоаре, соединяющая площадь Цитадели с Церковью-на-Холме. Построена в 1642 г., изначально имела 300 ступеней. Название объясняется тем, что лестницей в основном пользовались ученики школы, стоявшей рядом с церковью.
Дело Стернвуда — дело, которым занимается частный детектив Филип Марлоу в романе Реймонда Чандлера «Вечный сон» и в одноимённой экранизации 1946 г., в которой главную роль исполнил Хэмфри Богарт. (Прим. верстальщика.)
«Леди в озере» — роман Реймонда Чандлера в жанре «крутого детектива» и его экранизация, фильм-нуар 1947 г. (Прим. верстальщика.)
Лью Арчер — главный герой произведений Росса Макдональда, калифорнийский частный сыщик. (Прим. верстальщика.)
Джим Рокфорд — заглавный герой детективного телесериала «Досье Рокфорда» ("The Rockford Files", 1974–1980), частный сыщик, ранее несправедливо осуждённый и впоследствии помилованный. (Прим. верстальщика.)
Берни Олс — персонаж цикла романов Р. Чандлера о Филипе Марлоу, следователь прокуратуры. (Прим. верстальщика.)
Дело Уэйда и Леннокса расследуется в романе Р. Чандлера «Долгое прощание» и одноимённом фильме 1973 г. (Прим. верстальщика.)
Чарли Чан — главный герой цикла романов Эрла Биггерса, полицейский из Гонолулу. (Прим. верстальщика.)
Женевьева Дьёдонне — главная героиня цикла романов Джека Йовила. (Прим. верстальщика.)
Игра слов: internal (англ.) — «внутренний»; infernal (англ.) — «адский». Мэссингем, а затем граф де Билль используют созвучие этих слов; полностью передать его в переводе невозможно.
Хигураси — персонаж, у которого есть реальный тёзка: японский переводчик, работавший, в частности, над произведениями о Шерлоке Холмсе. «Шерлокиана» весьма важна для вселенной «Эры Дракулы», которую создаёт Ньюман. (Прим. переводчика.)
Кристина Казамассима — героиня одноимённого романа Генри Джеймса. (Прим. переводчика.)
Женевьева Дьёдонне — героиня ранних романов Ньюмана, написанных под псевдонимом Джек Йовил и издававшихся на русском. Действие этих книг происходило в мире настольной игры Warhammer Fantasy. Есть основание предположить, что эта Женевьева — тёзка той или её реинкарнация. Фамилия, кстати, означает «Данная богом». (Прим. переводчика.)
Костаки. В романе «Эра Дракулы» состоял в карпатской гвардии самого Дракулы. Персонаж, судя по всему, одолжен у Александра Дюма из романа «История бледной женщины». (Прим. переводчика.)
«Македония» — судно из романа Джека Лондона «Морской волк». (Прим. переводчика.)
Майкрофт Холмс и клуб «Диоген». И клуб, и персонаж упоминались у Конан Дойла, но в данном случае важнее, что они фигурировали у самого Ньюмана — в цикле рассказов о клубе «Диоген», романе «Собака д’Эрбервиллей» и других произведениях. (Прим. переводчика.)
Чарльз Фостер Кейн — персонаж классического фильма Орсона Уэллса «Гражданин Кейн». (Прим. переводчика.)
Смерть Ларсен. Как и судно «Македония», персонаж позаимствован из «Морского волка» Джека Лондона. (Прим. переводчика.)
«Элизабет Дэйн» — корабль из игры "Vampire: The Masquerade — Bloodlines", который привёз так называемый Анкарский саркофаг в Лос-Анджелес. (Прим. переводчика.)
«Деметра» — российский корабль из романа Брэма Стокера «Дракула», доставивший его в Англию. (Прим. переводчика.)
Доскил — персонаж фильма Тода Браунинга «Знак вампира» (1935). (Прим. переводчика.)
Мистер Ям — персонаж фильма «Мистер Вампир», где его, правда, звали несколько иначе — Мастер Ям. (Прим. переводчика.)
Дэниэл Дравот — персонаж рассказа Киплинга «Человек, который хотел стать королём». (Прим. переводчика.)
Калеб Крофт — герой фильма «Могила вампира» (1972), насильник и убийца, восставший из мёртвых. (Прим. переводчика.)
Генерал Йорга — возможно, Николае Йорга — румынский историк и писатель, перешедший от марксизма к правым, националистическим убеждениям. (Прим. переводчика.)
Фрэнсис Варни — персонаж памфлетов Томаса Преста и Джеймса Раймера, позднее объединённых в роман. Интересно, что книга была опубликована ровно за пятьдесят лет до «Дракулы» Стокера. (Прим. переводчика.)
Хамбер Мастерс — герой рассказа Элджернона Блэквуда «Кукла». (Прим. переводчика.)
Лайонел Роач — герой фильма «Недостойное поведение» (1975), британский офицер в Индии. (Прим. переводчика.)
Друзилла — героиня сериала «Баффи, истребительница вампиров». (Прим. переводчика.)
Джош Йорк — возможно, Джошуа Йорк из «Грёз Февра», романа Джорджа Мартина. (Прим. переводчика.)
Лейтенант Като — герой "Teito Monogatari" (один из вариантов перевода — «Столичная история»), большого цикла, ставшего основой для манги, фильмов, видеоигр. (Прим. переводчика.)
Уэлпдейл — персонаж книги "New Grub Street" Джорджа Гиссинга о журналистских кругах Лондона 1880-х. (Прим. переводчика.)
Джаспер Милвэйн — персонаж того же романа Джорджа Гиссинга "New Grub Street". (Прим. переводчика.)
Каннуки — герой фильма Акиры Куросавы «Телохранитель». Упомянутый ранее пёс с человеческой рукой в пасти, скорее всего, забрёл из того же фильма. (Прим. переводчика.)
«Уиллоу, тит-уиллоу, тит-уиллоу» — известная ария из «Микадо» Гилберта и Салливана. В данном случае «Уиллоу» может быть ещё и намёком на героиню «Баффи, истребительницы вампиров». (Прим. переводчика.)
Верлен — героиня фильма «Блэйд 2». (Прим. переводчика.)
Лорд Ратвен (Рутвен) — персонаж рассказа Джона Полидори «Вампир», написанного по результатам посиделок Байрона с супругами Шелли, после которых также был создан легендарный «Франкенштейн». У Кима Ньюмана в цикле «Эра Дракулы» лорд Рутвен появляется и как персонаж. (Прим. переводчика.)
Граф Орлок — герой классического фильма «Носферату. Симфония ужаса» (1922), первой экранизации романа Брэма Стокера. (Прим. переводчика.)
Мургатроиды — семейство из комической оперы уже упоминавшихся Гилберта и Салливана «Риддигор», где, в частности, фигурирует лорд Рутвен Мургатроид, что и образует перекличку с вышеупомянутым рассказом Полидори. (Прим. переводчика.)
Шесть–восемь футов — примерно 183–244 сантиметра. (Прим. переводчика.)
«Мария Целеста» — бригантина, покинутая экипажем по невыясненной причине и найденная 4 декабря 1872 года кораблём «Dei Gratia». Классический пример корабля-призрака.
Entrez (фр.) — «Войдите».
Vous serez ma proie (фр.) — «Вы будете моей добычей».
Suivez-moi. Je vous attendais (фр.) — «Следуйте за мной. Я вас ждала».
«Падение Гипериона» — поэма Джона Китса; здесь цитируется первая песнь в переводе Сергея Александровского.
Гор — планета из фантастического цикла Джона Нормана. Намёк на откровенно слабый фантастический сериал Джона Нормана, действие которого происходит на некой планете Гор. Многие романы сериала, к сожалению, переведены на русский. (Прим. переводчика.)
«Гордость и предубеждение» — роман классика английской литературы Джейн Остин, на который намекает автор. (Прим. переводчика.)
Знак X в конце личного письма в англоязычной традиции обозначает поцелуй; несколько X — несколько поцелуев.
"Blank Frank" — песня Брайана Ино с его первого соло-альбома "Here Come the Warm Jets", выпущенного в январе 1974 г.
The Cramps — американская рок-группа, образованная в 1976 г.; тематика их песен была часто связана с классическими фильмами ужасов.
Фокси-бокс — притворная драка между двумя (или более) женщинами.
cock-tease (англ.) — «дразнить член»; «кок-тиз» — шоу, в котором профессиональные стриптизёрши возбуждают посетителей, выполняя действия сексуального характера.
Bauhaus — британская рок-группа, образованная в 1978 г.; эталон готического рока.
Заставка с земным шаром и самолётом — старая заставка киностудии «Universal», выпустившей в 1930–1950 гг. серию классических фильмов о чудовищах: Франкенштейн, Дракула, Человек-волк, Мумия, человек-невидимка и т. п.
gang-bang (англ.) — «групповое изнасилование».
Отсылка к «Гамлету» У. Шекспира: «Уснуть! / И видеть сны, быть может. Вот в чём трудность; / Какие сны приснятся в смертном сне?» (У. Шекспир. «Гамлет». Перевод М. Лозинского.)
«Спаго» — итальянский ресторан.
«Вино Мариани» — вино, созданное (патент с 1863 г.) французским химиком корсиканского происхождения Анджело Мариани (1832–1914) на основе вин бордо с добавлением экстракта листьев коки. На унцию напитка приходилось 6 мг кокаина, а при экспорте даже 7,2 мг. Вино Мариани повсеместно запретили к продаже в годы Первой мировой войны.
«Рей-Бен» — фирма, выпускающая солнцезащитные очки. Её продукция получила широкую известность благодаря Голливуду и поп-культуре в 1960-х и 1980-х гг.
Бад Эббот (Уильям Эббот, 1897–1974) и Лу Костелло (Луис Фрэнсис Кристилло, 1906–1959) — популярный комический дуэт. В фильме «Эббот и Костелло встречают Франкенштейна» (1948) фигурировали и Франкенштейн, и Дракула, и Человек-волк — все три классических монстра студии «Universal».
Имхотеп — герой ещё одной классической «юниверсаловской» картины, «Мумия» (1932, реж. Карл Фройнд); его роль, как и чудовища Франкенштейна, исполнял Борис Карлофф.
Тварь — герой картины Джека Арнольда «Тварь из Чёрной лагуны» (1954) — ещё один классический монстр студии «Universal».
Джек Гриффин — герой романа Герберта Уэллса «Человек-невидимка» (1897), экранизированного Джеймсом Уэйлом в 1933 г., ещё один классический монстр студии «Universal».
"Nuts in May" — английская детская песенка, которую напевает герой фильма «Человек-невидимка» (1933).
«Сын человека-невидимки» — пародийный эпизод из комедии «Амазонки на Луне» (1987).
Джордж Альфред Митчелл — основатель компании «Mitchell Camera Corporation», получил премию Американской киноакадемии за технические достижения в начале 1960-х гг.
Au revoir (фр.) — «До свидания».
D. O. A. — панк-группа из Ванкувера (Канада); название расшифровывается как Dead on Arrival (англ.) — «мёртв по прибытии».
В качестве эпиграфов здесь и ниже использованы отрывки из «Повести о Дракуле воеводе». Список ГПБ, Кирилло-Белозёрское собрание, № 11/1068 (Ефросиновский список).
Хиландар — монастырь сербской православной церкви на горе Афон, сохранился до наших дней.
Книжевник (серб.) — «писатель, книговед».
Погача (серб.) — «постный пресный хлеб».
Лепинья (серб.) — «лепёшка».
Цицвара (серб.) — «каша из муки на молоке или воде с козьим сыром».
Гибаница (серб.) — «сырный пирог».
Подварак капустный (серб.) — «блюдо из квашеной капусты, которую сперва тушат, а затем запекают в специальной посуде (тепсии)».
Книжевность (серб.) — «написание книг, литература».
Змиевич (серб.) — «змей, дракон».
Семиградье — историческое название Трансильвании.
Мортэ лор (рум.) — «смерть им».
Селихтары (силахдары) — воины одного из корпусов османской придворной конницы.
Казыклы (тур.) — «Насаживающий».
Теварих-и аль-и осман (тур.) — «Деяния османов».
Жеста Хунгарорум (лат.) — «Деяния венгров».
Мутессариф — губернатор санджака в Османской империи. Практически вся территория Сербии в XV–XVIII веках являлась административно-территориальной единицей Оттоманской империи под названием Смедеревский санджак. Управлял санджаком мутессариф (губернатор). Впоследствии Смедеревский санджак был преобразован в Белградский пашалык.