Сегодня особенный день.

Грандиозный дерьмовый день.

Вторая годовщина её смерти.

Второй год без неё.

За несколько лет до этого что-то внутри меня окончательно разбилось. Мир продолжал вращаться, он продолжал дышать и идти дальше, несмотря на её уход — или, по крайней мере, так казалось. Почему же я была единственной, у кого это не получалось?

Однажды утром кто-то проснулся и решил, что у моего отца есть кровный долг, который нужно оплатить. Долг, за который заплатили жизнью моей матери.

Мама…

Пока её убивали и насиловали с леденящим кровь хладнокровием, мэр Бостона был в деловой поездке со своей новой пассией: «профессиональной» секретаршей Элоизой, которая была на тридцать лет моложе его.

В тот же вечер, сразу после похорон, он привел её в наш дом, поселив в одной из пристроек. Разумеется, как «любящий отец», ввиду недавней утраты он решил, что дочери необходима теплая эмоциональная и учебная поддержка. В самом деле, кто поможет пережить траур лучше, чем любовница-ровесница?

Как ни странно, люди восхищались им за это. Какой великий человек, какой заботливый и ответственный отец. Он не только думал о дочери, но даже дал кров молодой женщине, нуждавшейся в помощи. Какое благородство души.

Жаль только, что единственное, что видела я — это ублюдка, из-за которого моя мать погибла, превратившись в кусок плоти на милость палачей, лишенных капли человечности.

Он забыл её так легко.

Как он мог?

Как он мог каждое утро тыкать мне в лицо своим обретенным счастьем, когда я заставала их за завтраком? Они ворковали, как голубки, будто были парой со столетним стажем. Тошнота подступала к горлу, желчь поднималась, словно яд, грозя обжечь гортань и вырвать язык, оставляя меня в агонии созерцать эту блондинку ростом «метр с кепкой», восседавшую как королева в замке, который ей не принадлежал.

И она была счастлива, сучка.

Какая мерзость, ей было чуть больше двадцати; со стороны нас можно было принять за сестер. Всего три года разницы. Она была девчонкой, хотя по сравнению со мной могла считаться женщиной, учитывая количество мужчин, побывавших между её ног.

Чувство отвращения, должно быть, было взаимным, и самозванка не собиралась так просто отдавать корону.

Настал великий день.

Обожаемая куколка моего отца больше не выносила моего присутствия в доме; бедняжка Долли хотела наслаждаться их интимностью, а я была лишней. За неделю до начала второго курса колледжа в Джексонли папочка представил мне «верное решение».

Потому что да — заставить меня бросить всю мою жизнь с помощью жалкого письма, пропитанного его брезгливостью, было решением, которое не подлежало обжалованию.

Мэр города Бостона, достопочтенный Джейкоб Фенненс, выставлял девятнадцатилетнюю дочь за дверь без тени раскаяния или чувства вины. Вся моя жизнь была спущена в унитаз — меня зачислили в академию для снобов в трех часах езды от дома, где я должна была провести взаперти следующие пять лет.

Для моего отца было очевидно, что отсутствия матери недостаточно, чтобы проявить ко мне хоть каплю нежности. Нет. Моя боль его не интересовала.

Я падала в бездну, а он вместо того, чтобы защитить, отталкивал меня.

В Дирфилде я буду «в безопасности». Или, говоря проще: перестану быть его проблемой.

Учитывая репутацию, которая сложилась вокруг этого заведения. Круг ада, лишенный правил и морали, где царил лишь закон самой блестящей кредитки и самой дорогой машины. Дозволено было всё — достаточно было заплатить нужным людям, и врата Нирваны распахивались со сладкими обещаниями погибели.

В безопасности. Конечно, как же иначе.

Листая брошюры и бумаги, которые он любезно приложил к заявлению на поступление (заполненному одним из тех секретарей, с которыми он не спал на регулярной основе), я увидела, что Дирфилд разделен на два основных крыла: северное и южное. Судя по бланкам, он позаботился о том, чтобы меня поселили в корпусе рядом со старшекурсниками.

Это означало только одно: начинающие преступники и мелкие папины дочки, которым жизненно необходимо унижать других, чтобы потешить свое эго.

Не то чтобы в моем колледже фауна сильно отличалась. Булли¹ и тираны, которые развлекались тем, что пытались меня задеть, но в Джексонли у меня хотя бы были друзья.

В Дирфилде — никого.

Никого… это слово продолжает звучать в моей голове, эхо одиночества заставляет холодные мурашки бежать по спине. Они исчезают, когда это самодовольное лицо замирает передо мной. Воротничок испачкан губной помадой. Отец выдавливает мне улыбку и уходит в кабинет с бумагами под мышкой. У меня нет ни малейшего желания делиться с ним своими мыслями.

Темная идея промелькнула на пороге моего разума. Интересно, что бы сделали «мистер Папочка-люблю-девчонок» и «мисс Долли-раздатчица-синих-таблеток», если бы в газетах дорогого мэра выставили не скорбящим вдовцом, а серийным кобелем, каким он и являлся? Долли бы не выдержала давления, я была в этом уверена. Внимания она хотела, а ответственности — нет.

Впрочем, мой отец был вторым по богатству человеком в Бостоне, и его жизнь всегда была под прицелом софитов. Когда мама была жива, он осыпал нас драгоценностями и дорогими подарками, хотя она никогда не была женщиной, которую заботили такие вещи. Для неё было важно другое — уважение и верность. Всё то, чего у него не было.

Мама тоже никогда ни в чем нам не отказывала; её любовь переливалась через край в каждом жесте, в каждой улыбке или слове. И боже, как же она была хороша в словах.

Помню, как с самого детства она рассказывала мне истории, которые с годами превратились в романы, признанные даже за океаном. Она продолжала писать до конца своих дней, и рядом с её телом полиция нашла окровавленный ноутбук, всё еще открытый на странице, полной букв и слов. Последняя фраза была оборвана на полуслове.

Муж, однако, никогда не позволял ей издавать романы под настоящим именем. На каждом её произведении красовался псевдоним, скрывавший от мира ту, кто на самом деле стоял за этими невероятными историями. Всё потому, что он не хотел медийного внимания к семье. Хотя на самом деле этот ублюдок просто не хотел, чтобы свет прожекторов сиял на ней. Только он мог быть центром вселенной.

Он изолировал её, и ему это удалось. У мамы не было подруг, не было семьи рядом, не было никого.

Я часто спорила с ней, пыталась убедить выйти из тени. Но когда она начинала плакать, я сдавалась. Сдавалась, потому что знала: она недостаточно сильна, чтобы противостоять ему. Он раздавливал её день за днем, унижая до тех пор, пока она не начинала сомневаться в самом своем существовании.

— Джун, через полчаса за тобой заедет Теренс. Фургон с твоими вещами выехал два часа назад. Должен быть на месте через час, — произносит он.

— Какая радость… — едва слышно шепчу я.

— Тебе ни в чем не будет нужды, обещаю. Я делаю это для твоего блага, — его рука ложится мне на плечо.

Неужели он предлагает мне человеческий контакт впервые в жизни? Ни разу за всё время ни объятия, ни рукопожатия, ни ласки, если рядом не было фотокамер. Я была этого не достойна — или, может быть, без папарацци он просто не умел проявлять чувства. К счастью, она всегда умела заполнить эти пустоты, любя меня за двоих. И я буду благодарна ей за это вечно.

— Прощай, старик. Надеюсь, мы увидимся не скоро, — я оборачиваюсь к выходу, осознавая свои слова. Я надеялась не видеть его больше никогда, потому что в тот день, когда это случится, я отомщу за смерть женщины, которую он должен был любить.

— Подожди, у меня есть письмо для тебя. Она хотела, чтобы оно было у тебя.

Он даже не утруждает себя тем, чтобы подать его мне — просто кладет на столик в прихожей, разворачивается и исчезает на втором этаже. Как только я вижу её инициалы на бумаге, сердце пропускает удар.

Это мама. Мама оставила его мне.

Я не готова к этому, не сейчас. Она заслуживает моего полного внимания, а я в этот момент не могу ей его дать. Я просто сломаюсь.

А ведь всё и так уже разлетелось вдребезги.

Я буду прижимать это письмо к себе каждую ночь, пока не найду в себе смелости его открыть.

Я бросаю взгляд на настенные часы: уже семь вечера, а я только-только закончила разбирать шкаф и расставлять книги.

К сожалению, мне удалось взять с собой только то, что я еще не читала. Альтернативой было бы тащить с собой от шести до восьми чемоданов, чтобы перевезти всю коллекцию, но я решила, что это перебор.

В дверь стучат. Растерянно отрываю голову от полки, где книги расставлены в идеальном цветовом порядке, поднимаюсь с кровати и иду открывать. Не успеваю я и слова вымолвить, как стоящая передо мной девушка начинает тараторить:

— Привет, я Мелисса! Живу по соседству. Ты новенькая?

Мне приходится задрать голову, чтобы посмотреть ей в глаза. У неё статная фигура и такой загар, который резко контрастирует с её слегка писклявым голосом. Волосы у неё предлинные, до самых бедер, но мой взгляд невольно падает на пупок, украшенный пирсингом с сияющим камнем в центре.

Надо прекращать так беспардонно разглядывать людей.

Я заставляю себя сфокусироваться на её глазах, подчеркнутых слишком тяжелым макияжем для такого красивого лица.

— Я Джун. И да, я новенькая. Но откуда, черт возьми, ты об этом узнала?

Я выдавливаю подобие улыбки, пытаясь скрыть беспокойство. То ли она странная, раз приперлась знакомиться в такой час, то ли я слишком асоциальна.

— Ты же дочь мэра Фенненса, так? Мой папа работает с твоим, и он сказал мне стать твоим гидом, чтобы ты тут всё узнала.

— Слушай, спасибо, конечно, но не стоит.

Я уже собираюсь закрыть дверь прямо перед её носом, но Мелисса блокирует её ногой.

— Погоди…

Я знаю, что по правилам приличия должна дать ей договорить, но мне плевать. Я уже представляю, чем это кончится, и мне совсем не нужен гид-шпион, подосланный «любимым» родителем.

— Слушай, правда, спасибо, но мне это не интересно.

Я пытаюсь отпихнуть её ногу своей, но она не двигается.

— Джун, послушай, на самом деле мне плевать, чего хочет мой отец, — она вздыхает, и я решаю дать ей пару секунд. Я знаю этот взгляд: он появляется у меня каждый раз, когда я вижу лицо своего отца.

— Ты ответила прямо и искренне, а здесь, поверь мне, искренность — большая редкость.

Она морщится. Похоже, она так же одинока, как и я. Или, по крайней мере, так кажется.

— И… знаю, это звучит странно, но ты мне симпатична. Не хочешь… ну, хотя бы попробовать пообщаться? Стать подругами?

Она определенно одинока. Или же она меня стебет.

Я только что пыталась захлопнуть дверь и сломать ей кости стопы, а она говорит, что я ей симпатична? Мы же не в детском саду, где передают записки: «Будешь моей ЛП?» и ставят крестик в поле «да» или «нет».

У меня чешется язык послать её подальше, но, глядя на неё, я замечаю ту же тень грусти, которую каждый день вижу в зеркале. Возможно, она слишком невинна для этого дерьмового мира — никто не стал бы так легко показывать свои слабые места. Она дала мне в руки нож, но у меня нет желания её бить. К тому же, я обещала себе начать новую жизнь.

— Ладно, окей.

— Можно войти? — она хлопает длинными ресницами, становясь похожей на очаровательного олененка.

Мне не особо этого хочется.

— Я еще не закончила разбирать вещи и хотела немного отдохнуть после тяжелого дня. Давай в другой ра…

Оглушительный грохот прерывает меня.

Мы обе оборачиваемся на коридор. Черт, одну из дверей чуть не вынесли с корнем. Не успеваю я сообразить, что за чертовщина происходит, как вижу его.

Это он. Тот зверь, на которого я наткнулась в секретариате. На нем темные штаны, и на уровне бедра я замечаю большую черную выпуклость.

Сердце подпрыгивает к горлу.

Это то, что я думаю? Пистолет?

О боже. У него чертов пистолет, и он разгуливает с ним по академии!

Сердце снова пропускает удар. Пока он идет в нашу сторону, его взгляд замирает на мне. Я чувствую, как внутри всё вспыхивает. Что-то горит, почти причиняя боль. Что со мной? Страх? Возбуждение? Безумие?

Кажется, он идет прямо сюда. Что он творит? Я пячусь назад, оставляя Мелиссу на пороге. Я еще не закрыла дверь, но меня так и подмывает это сделать, когда я вижу, как спокойно она стоит, пока этот вооруженный психопат приближается к нам.

— Привет, Томас. Снова ходишь и ломаешь челюсти?

— Пошла ты, Мелисса, — огрызается он, и я чувствую облегчение, понимая, что не я — центр его внимания. По крайней мере, я на это надеюсь.

Он открывает дверь напротив моей — на удивление спокойно, как нормальный человек — и заходит внутрь. Похоже, это его комната. Какая «удача», блядь.

— Ну ладно, Джун, оставляю тебя заканчивать дела. Было приятно познакомиться! Завтра в семь утра я за тобой зайду, пойдем завтракать в столовую, не опаздывай!

Мелисса мимоходом целует меня в щеку. Нахожу это ужасно бесцеремонным, но стараюсь не показывать вида. Я не привыкла к таким проявлениям нежности. Наверное, придется привыкать, если не хочу вечно оставаться «той странной девчонкой». Нормальные люди, которые знают друг друга пару минут, ведь так и делают, да?

Я не успеваю ответить, а её уже и след простыл. Какое-то время я просто пялюсь на дверь, за которой скрылся «зверь».

При одной мысли о нем я ловлю себя на том, что кусаю губы. Будто хочу узнать, каково это — почувствовать его зубы на своей коже.

Трясу головой. Надо прекращать.

Возвращаюсь в комнату, чтобы доделать последние дела. Закончив, я валюсь на кровать. Сон разливается по телу, проникая в кости. Пожалуй, немного поспать мне не помешает. Завтра мой первый день в этом сумасшедшем доме, известном также как «мой личный ад». Меня ждут два часа английской литературы и три часа философии.

Просто мечта, а не день.

Я трусь лицом о подушку, шаря пальцами в поисках простыни, которая сползла за ночь. Сонная в край, но из чистого любопытства решаю проверить, сколько мне еще осталось дрыхать.

Часы показывают девять утра.

Черт!

Я не слышала будильник.

Вскакиваю с кровати, снося на пол всё, что стояло на тумбочке. Натягиваю форму, брошенную на кресло — «любезный» подарок заведения, оставленный на постели по моему приезду. И в какой это, интересно, академии до сих пор заставляют носить форму?

Осматриваю себя в зеркале. Могло быть и хуже: белая, очень облегающая рубашка ведет проигранную битву с утягивающим лифом, а крошечная юбка в зелено-белую клетку едва прикрывает бедра.

Так, я всё не пойму: здесь учатся или снимают порнуху прямо в аудиториях? Какой извращенец выбирал эти шмотки? Пыхчу, пытаясь получше подогнать их под свои пышные формы, и трясу головой, сдерживая желание содрать это с себя к чертям.

У меня всегда были проблемы с телом.

Когда Она умерла, еда стала моим единственным утешением в холодном мире, где никому не было до меня дела. Я объедалась до отвала, а потом совала два пальца в рот, пока не начинала плакать и блевать. Из-за этого я даже загремела в клинику, хотя, по словам врачей, у меня нет лишнего веса, да и слишком худой меня не назовешь.

Я в идеальной форме. Но то, что вижу я — далеко от идеала.

То, что отражает зеркало — всё «не так». Мои бедра, грудь, ноги… Мне хочется содрать с себя плоть и остаться просто костями и пеплом.

— Джун, ты там? Я заходила утром, чтобы пойти на завтрак вместе, но ты не ответила.

Мелисса врывается в мою комнату, вырывая меня из мыслей.

— Какого хрена… — я хочу спросить, как она, черт возьми, вошла, но замираю, глядя на неё. Горькая зависть медленно скручивается в желудке колючей лозой.

Она стоит в дверях в своей форме, которая сидит на ней как влитая. Она идеальна. Похожа на куклу, на черлидершу, а я… я выгляжу нелепо. Обхватываю ладонью левый локоть, пытаясь инстинктивно спрятаться.

Мало кто бывает так красив, как она. И как бы я ни ненавидела себя и ни завидовала ей, я не могу не признать её природную привлекательность.

Пытаюсь вернуться с небес на землю.

— Как ты вошла?

— Полегче, подруга, было открыто, — она вскидывает руки, будто я приставила к ней пушку.

— Но я закрывала на ключ вчера вечером.

— Может, ты слишком устала и не заметила, — она пожимает плечами и показывает на пустую замочную скважину. Ключа там нет.

Как?! Сомнение гложет меня, а страх берет верх. Кто, черт возьми, заходил в мою комнату ночью? Я отчетливо помню щелчок ключа и свой вздох облегчения.

Мелисса, кажется, игнорирует мою панику или просто не замечает её.

— Я тоже вечно опаздываю, но тебе лучше поспешить, препод по литературе — та еще заноза в заднице.

Она качает головой, достает из сумочки блеск и по-быстрому мажет мне губы. Я напрягаюсь, но не так сильно, как ожидала. Это не бесит. По крайней мере, не слишком.

Она милая. Похоже, она привыкла иметь дело с такими безнадежными случаями, как я.

Я быстро натягиваю кроссовки, и мы бежим в аудиторию. Как только входим, я замечаю, что осталось всего два свободных места. Значит, мы действительно последние, учитывая, что курс с ограниченным набором.

Отлично, ну и позорище.

Я уставляюсь на стол, за которым сидит очень молодой мужчина. На нем темно-синий костюм поверх голубой рубашки. Густые вьющиеся светлые волосы придают ему мятежный и моложавый вид.

Я судорожно сглатываю.

Взгляд у него серьезный, а четко очерченные губы на точеном лице будто говорят: «Делай, что я, черт возьми, велю, и закрой рот».

Или это его ледяной взгляд так на меня действует? Боже, почему я вообще об этом думаю?

— Полагаю, вы — мисс Джун Фенненс? А вы… мы уже знакомы, мисс Джексон, — он переводит взгляд на девушку рядом со мной. — Уже оказываете дурное влияние на новенькую?

Он оглядывает её с ног до головы, но в голосе я слышу иронию. Он что, подкалывает её?

Мелисса ничуть не смущена. Она молчит, разглядывая свои брендовые туфли, так что я пытаюсь ответить за двоих.

— Простите, профессор?

Светлые, как лед, но темные, как бездна, глаза пронзают меня насквозь. Мы всё еще стоим на пороге, и эта огромная аудитория давит на нас сотнями глаз, устремленных в нашу сторону. На этом курсе не меньше двухсот студентов. Поздравляю, Джун, отличный способ заявить о себе.

— Я профессор Макларен, мисс Фенненс. Постарайтесь не забывать, это написано в вашем расписании, — он хмурится. — А теперь живо садитесь на свои гребаные места, и в следующий раз извольте быть вовремя.

Как я и думала: он пугает до чертиков. Уж к следующей лекции я точно постараюсь прийти заранее.

Быстро иду к свободным местам, Мелисса следует за мной. Многие провожают нас усмешками.

— Какого хрена вылупились, придурки? — рявкает на них Мелисса, игнорируя свирепый взгляд профессора. И через мгновение мы перестаем быть интересными для толпы.

— Боже, Мелисса, ты не боишься, что тебя кто-нибудь побьет после уроков? — я не знаю местных порядков, знаю только, что в моем прежнем колледже одного слова хватало для драки. Девчонки бывали просто кошмарными.

— Ой, дорогая моя, у меня тут определенная репутация. Никто не посмеет, сечешь?

— Ладно.

Я прикусываю губу, задаваясь вопросом: с кем же я, черт возьми, связалась?

Первые два часа лекции проходят без единого перерыва. Я пару раз поднимаю руку, но профессор полностью меня игнорирует, будто меня не существует, хотя любому другому он позволяет вступить в диалог или обмен мнениями. Да что я ему сделала? Не собираюсь требовать объяснений — по крайней мере, не сегодня. Особенно после той взбучки. Но в ближайшие дни я это сделаю, если так пойдет и дальше.

Я люблю аргументировать, спорить и активно участвовать в процессе, ведь английская литература — один из моих любимых предметов. Если он обрекает меня на немоту, то какой в этом смысл? Как мы будем сдавать устные экзамены? Мне что, учить язык жестов?

Когда лекция заканчивается и мы спускаемся по лестнице, урчание в моем животе становится всё громче. Утром я не успела даже притронуться к еде, а если подумать, я голодаю уже два дня.

— Пойдем поедим, Джун. А то я чувствую, что ты скоро грохнешься, — Мелисса поддерживает меня за локоть.

— Я не голодна, — первое, что слетает с губ, хотя игнорировать звуки из желудка уже невозможно.

Но я не хочу есть. Не могу. Меня раздует, как гиппопотама.

— Лгунья. Что-то мне подсказывает, что ты давно не ела. Твой живот не врет, и ты бледная как призрак. К тому же, с такой фигурой ты можешь позволить себе всё что угодно. Завидую.

Она, выглядящая как молодая версия чертовой Бритни Спирс, говорит мне — метру с кепкой — что она мне завидует?

— Боюсь, тебе пора выписать очки.

— Ой, да ладно тебе, классическая заучка с кучей комплексов, — раздается за спиной знакомый смешок.

Я уже собираюсь обернуться и отвесить первую в жизни пощечину, когда сталкиваюсь с ним лицом к лицу. Мелисса вздыхает и отпускает мою руку.

— Джун, это мой брат Томас. Можешь звать его Азарот, мы все так делаем. Короче, он придурок. Не обращай внимания.

Она дает ему щелбан по затылку, и я ей за это благодарна — я бы до его затылка просто не дотянулась.

Испепеляя его взглядом, я замечаю, что на нем та же кожаная куртка, что и вчера. Рана на губе больше не кровит.

— «Придурок» — это еще мягко сказано, — учитывая его хобби выламывать чужие двери.

Его оскорбление всё еще звенит у меня в ушах, и я вспыхиваю:

— Думаешь, быть заучкой — это обидно? Лучше быть ею, чем неудачником, который самоутверждается за счет других.

Мне хотелось бы выглядеть угрожающе, но правда в том, что мне приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза. Он слишком высокий, боже мой!

В ответ Томас лишь улыбается. Дьявольская, порочная улыбка, которая быстро исчезает, как только его взгляд снова застилает тьма.

Он делает шаг вперед, потом еще один, и еще. Я инстинктивно пячусь, пока не прижимаюсь спиной к стене. Попытки Мелиссы оттащить его тщетны.

— Что ты сказала, девчонка? — улыбка еще играет на губах, но не касается глаз. Это какая-то искаженная гримаса, лишенная всего человеческого.

Он пугает. Но я никогда не позволю ему почувствовать власть надо мной. Сжимаю кулаки и набираюсь смелости.

— Ты прекрасно всё слышал.

Я не отвожу взгляда, глядя прямо в его глаза — в этой игре за власть я не собираюсь проигрывать.

Мелисса снова вклинивается между нами, он отталкивает её, но как раз в тот момент, когда он готов нависнуть над моими плечами, к нам подходит блондин, чуть повыше него, и по-хозяйски закидывает руку ему на шею.

— Всем доброе утро, ребятки! — он улыбается Томасу и Мелиссе, а затем бросает на меня слишком красноречивый взгляд. — Кто представит мне этот новый лакомый кусочек?

Он подмигивает, и меня передергивает. Только еще одного татуированного идиота мне не хватало. Кажется, у них тут у всех фишка — носить косуху поверх рубашки. Мода такая, видимо.

Новичок сложен атлетично и сухо, в отличие от своего друга, который выглядит как танк. Один — сила, другой — скорость. А я — слабость и медлительность. Фантастика.

— Это Джун. Моя новая подруга и, разумеется, новый рекрут в нашу банду, — Мелисса сияет улыбкой в тридцать два зуба, и мои опасения подтверждаются. В голове всплывает образ мафиози, поглаживающего белого кота и делающего предложение, от которого невозможно отказаться. Наверное, это должно меня пугать, но, честно говоря, мне всё равно.

Пока Мелисса меня представляет, она косится на брата, который отвечает ей яростным, почти брезгливым выражением лица. Вау. Бандит, которому я противна, хотя я боюсь даже хомяков. Кто бы мог подумать.

— Джун, с ним ты познакомишься в свое время, — смеясь, Мелисса снова берет меня за руку и ведет в сторону столовой, игнорируя протесты блондинчика, который кричит вслед, что его зовут Марио.

Группа парней уже оккупировала один из центральных столов, и никто даже не пытается к ним приблизиться. Разумеется, мы направляемся именно туда. Занимаю стул, оставив на нем сумку, как делают мои сопровождающие, и иду к очереди студентов с подносами.

Какое-то время мы стоим спокойно, пока Томас не начинает нетерпеливо вздыхать. В мгновение ока он начинает расталкивать людей в очереди, и вот мы — зажатые между Мелиссой и каким-то темноволосым парнем — оказываемся в самом начале.

Я в шоке. Это же элементарное хамство! Но никто не протестует и не говорит ни слова. Судя по полному безразличию Мелиссы и остальных, для них это норма.

Я беру круассан с фисташкой и капучино без кофеина. Как только мне их подают, лезу за карточкой, чтобы расплатиться. Но тут передо мной вырастает Марио и делает знак остановиться.

— Я угощаю, Джун. Добро пожаловать в Дирфилд!

Снова подмигивает. У него что, тик?

— Спасибо, но в этом нет необходимости.

Выдавливаю улыбку, которая, надеюсь, не похожа на желудочную колику, пока он непринужденно оплачивает и мой заказ тоже.

— В Бостоне парни не угощают кофе красивых студенток? — Брюнет (тот самый «темноволосый») подвигается ко мне, ставя стул рядом, пока Марио сверлит его обиженным взглядом. Кажется, я слышу, как он шепчет что-то вроде «пошел ты, Джек».

Лично я была бы рада, если бы они все держались от меня подальше.

— А, ну да, конечно. Тех, кого знают.

Слишком много внимания. Я съеживаюсь на стуле, сжимая ноги, пытаясь стать как можно меньше. Мне становится не по себе.

— Ну, подруги Мелиссы — наши подруги, так что теперь ты часть группы.

Этот тип, Джек, хотя бы не подмигивает. Рада, что у него нет тех же тиков, что у его друга. Пытаюсь выглядеть спокойной, в конце концов, он ведет себя просто дружелюбно.

— Но она не нашего калибра, пацаны. Мы — нищие придурки, которые учатся на стипендии. А она — богатая стерва, купающаяся в легких деньгах, с дорогой, выстланной лепестками роз. Приятно жить на папочкины деньги, да?

Вот он, тут как тут. Выплевывает свою фрустрацию на меня так, будто знает меня всю жизнь.

— Томас, да что с тобой, блядь, такое? — Мелисса толкает его локтем в бок и испепеляет взглядом.

— Всё нормально, — я поднимаю руку, унимая ярость, которая закипает в груди. — Судить, не зная человека — это признак ограниченного ума.

Игнорирую косые взгляды «зверя» и утыкаюсь в свой круассан. Он не заслуживает моего внимания. Такие, как он, вечно ищут конфликта, у них какие-то нерешенные проблемы, заставляющие их причинять боль самим себе. Саморазрушители, которые лезут в неприятности при первой же возможности. Я таких видела.

— Ой, да ладно тебе, крошка, утоли мое любопытство: что именно я должен знать? Сколько нулей на твоем банковском счету?

Продолжаю его игнорировать. Даже если это выглядит как детский сад, для меня его с сегодняшнего дня не существует.

— Заткнись уже, дебил, — теперь уже Джек осаживает его.

Томас резко вскакивает, с грохотом опрокидывая стул. Его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего, когда он шепчет:

— Ты серьезно думаешь, что принцесска может нас понять? Мы сироты, мать твою, мы не возвращаемся к мамочке и папочке, чтобы они купили нам сумочку из лимитированной коллекции.

На секунду мне кажется, что он сейчас перевернет и стол.

— Очнитесь, она не одна из нас.

Он просто уходит, засунув руки в карманы, понурив голову и с видом человека, который готов что-нибудь поджечь.

— Не бери в голову, Джун, он просто козел, — Мелисса смущенно вздыхает.

— Меня это не касается. Его слова и непрошеные мнения он может засунуть себе в любое удобное место.

Хотя игнорировать это слово — сироты — трудно. Оно ложится грузом на сердце, боль снова скребет душу.

Марио издает смешок.

— Вообще-то, что-то мне подсказывает, что ты ему интересна. К Томасу все девчонки в этой академии сами в койку прыгают, и никто никогда ему не дерзил.

Он откусывает огромный кусок от своего сэндвича.

— Как ты уже поняла, у нас тут определенная слава, и у людей не хватает смелости делать то, что сделала ты.

Круассан падает на тарелку, и я смахиваю крошки с пальцев. Не могу отрицать, что я заметила их странное влияние на окружающих — то, как они ведут себя в школе, будто они тут хозяева. Но быть интересной Томасу?

Это была полнейшая чушь.

Я так и не поняла, почему их так боятся, но, возможно, это не так уж важно. В конце концов, лучше быть на «правильной» стороне, пока это выгодно. Лучше с ними, чем одной.

— Насчет него у меня большие сомнения, но насчет вашей репутации я уже кое-что поняла, — улыбаюсь я, возвращаясь к разговору.

— И тебя это не пугает? — теперь Джек внимательно изучает меня своими магнетическими темными глазами.

Должно ли? Да, должно. Но правда в другом.

— Мне плевать.

— Идеально, — Мелисса хлопает в ладоши.

— Тогда добро пожаловать в наши ряды, Джун, — Джек дарит мне сногсшибательную улыбку. — Знаешь, с этими твоими непокорными светлыми волосами и огромными голубыми глазами ты будто создана для нашей компании.

— А я-то думала, что ты не такой подлиза, как Марио.

Его смех заразителен.

— Он подкатывает ко всему, что дышит. А я — только к тем, кто мне нравится. А мне почти никогда никто не нравится, Джун.

Он серьезен… черт. Он со мной заигрывает.

— Так, народ. От вас уже несет пафосом, — Мелисса со смехом встает из-за стола, и я следую за ней.

На сердце немного тяжело от того, что я узнала за обедом. Я смотрю на Мелиссу, которая идет уверенной походкой — «ничья дочь», она идет по жизни с высоко поднятой головой, даже не имея поддержки тех, кто произвел её на свет. Я не могу не восхищаться ею.

Я направляюсь к аудитории, когда что-то заставляет меня замереть. Коридор пронзают леденящие душу крики — кажется, они доносятся из туалета.

Вокруг полно студентов. Некоторые останавливаются на мгновение, бросают взгляд и идут дальше, игнорируя происходящее. Другие вообще не ведут ухом.

Да что здесь, черт возьми, творится? Откуда это безразличие?

Я бросаю сумку на пол и бегу к дверям туалета. Коренастый парень с уродливым шрамом через всё лицо преграждает мне путь.

— Туалет занят, — он оглядывает меня так, будто я — дерьмо, прилипшее к его подошве. — У тебя глаз нет, малявка? Раз никто не рискнул войти, значит, на то есть причина, смекаешь?

Он будто впервые по-настоящему замечает меня, и свет в его глазах меняется, когда он медленно скользит взглядом по моему телу, от груди до бедер. Скользкий, извращенный тип.

Мне страшно, но тому, кто заперт там, внутри, сейчас в сто раз хуже.

— Подвинься, или я вызову охрану, — я толкаю его рукой, набираясь храбрости.

Он лишь ухмыляется.

— Глупая девчонка, — он не двигается ни на сантиметр, на лице расплывается садистская улыбка. — Раз уж тебе так приспичило войти, мы и с тобой так же обойдемся.

Вскрик вырывается у меня из груди, когда меня вшвыривают на кафельный пол. От удара по спине проносится острая боль. Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать: рядом со мной на полу сидит девушка в одном белье, её колени в крови, а глаза красные от слез. Их окружают пятеро монстров, лишенных всего человеческого.

Это что, лезвие у него в руке?

Черт… другой снимает всё на телефон. А у того расстегнуты штаны.

Когда до меня доходит суть происходящего, сердце пропускает удар.

Я не буду кричать. Не снова. Я не дам им удовольствия видеть мой ужас. Они этим питаются.

— Эй, парни, у нас тут любопытная ноздря, — тип со шрамом хватает меня за волосы. Он едва не впечатывает меня лицом в стену. — Что будем с ней делать?

Я их не вижу. Я смотрю в стену. Ни звука. Каждая мышца моего тела одеревенела.

— У меня есть пара идей, первая и вторая, — они ржут, и я знаю, на что они указывают. Кожа на груди будто горит под одеждой от их взглядов.

Я чувствую, как они подходят ближе, их смех вызывает у меня дрожь. Ужас затопляет меня.

Мне страшно. Мне страшно. Не хочу, не хочу!

Не хочу!

Я прикусываю губу и сжимаю кулаки. Я застаю подонка со шрамом врасплох: резко оборачиваюсь и плюю ему прямо в рожу.

— Что такое, отбросы? Не можете добиться девчонки, не принуждая её? Насколько же вы, блядь, закомплексованные? — ору я на него.

В ответ он снова впечатывает меня лицом в стену, я ударяюсь головой. Мучительная боль пронзает лоб. Что-то теплое течет по лицу.

Черт… и что теперь?

Я чувствую их пальцы на себе. Вижу, как моя рубашка летит на пол.

Внезапный грохот сотрясает туалет. Голова идет кругом, но я пытаюсь не отключаться. Парень выпускает мои волосы, и я сползаю на пол, глядя на расплывающийся кафель. Слышны крики, проклятия, но я ничего не соображаю. Какофония звуков смешивается с гулом в ушах, который меня оглушает. Голова пульсирует, кожу стягивает засыхающая кровь.

Они дерутся между собой?

Я заставляю себя поднять голову и вижу их всех на полу. Рядом та девушка, над которой они издевались, дрожащими руками пытается доползти до кабинки. И тут я понимаю, что с нами в помещении есть кто-то еще. Высокий. И, возможно, более опасный, чем все остальные.

Я пытаюсь отползти к двери и только сейчас вижу, что она разнесена в щепки без малейших усилий. Пара темных ботинок попадает в поле зрения, и мир постепенно обретает четкость.

Томас стоит передо мной. Он держит на мушке этих пятерых ублюдков, которые хотели причинить мне боль.

Ледяной холод плитки пробирается до костей, ведь на мне из одежды остался только темный бюстгальтер. Он на мгновение опускает взгляд, снимает свою куртку и протягивает мне. Я беру её молча, не раздумывая, и с трудом поднимаюсь, пока голова еще кружится от удара.

Запах… меня обдает его запахом. Кожа куртки ласкает кожу, унимая тот холод, что идет изнутри и который ничто никогда не сможет прогнать до конца.

— Ты в порядке? Они что-то успели сделать? — он смотрит на меня, не опуская пистолета. Его лазурные глаза сканируют меня в поисках следов того, что, к счастью, не произошло.

Он помешал. Одно его присутствие превратило этих палачей в ничтожества, они боятся даже дышать. Странно для дерьма, которое две минуты назад издевалось над одной девушкой и пыталось изнасиловать другую. Томас пугает, но неужели настолько, чтобы запугать пятерых? Даже с пистолетом в руке… я не думаю, что он стал бы стрелять в колледже.

— Ты. Вон отсюда, девчонка. Бегом! — рявкает он на избитую девушку на полу.

— Спасибо… спасибо… — всхлипывает та, собирая остатки одежды и бросая на меня взгляд, полный понимания и благодарности.

Она не будет «в порядке», после такого никогда не бываешь в порядке, но она сможет подняться. Показать миру, что мы — не куски мяса, а люди. Я всем сердцем надеюсь, что у неё получится. Она проходит мимо Томаса, опустив голову — она благодарна за спасение, но боится того, что он собой олицетворяет.

Мужчина. Опасный.

Но я не могу поставить его на одну доску с теми ублюдками.

Томас не шевелится, пока она проходит мимо, даже не дышит, чтобы не напугать её еще сильнее. Как только она исчезает, он снова переводит взгляд на меня. Тот же вопрос повис между нами.

Ты в порядке?

В порядке ли я? Не знаю, что ответить, но киваю. Я жива. Они не успели меня сломать.

— Итак, сучьи дети, что навело вас на мысль, что вы можете хотя бы коснуться кого-то из наших?

Он наклоняется к подонку со шрамом и запихивает ему ствол пистолета в рот. Тот пытается что-то промычать, но Томас глубже вгоняет «Глок» ему в глотку.

Вид оружия заставляет меня оцепенеть. Я знаю этот пистолет. Из такого же убили мою маму. После этого отец купил мне такой же и учил стрелять на полигоне. Мне казалось, что я стреляю в неё каждый раз, когда целилась в черные силуэты. Будто её кровь была и на моих руках тоже.

— Томас, клянусь, мы понятия не имели, что она твоя! Прости нас, пожалуйста! — у самого крупного из группы глаза на мокром месте, слезы катятся по щекам. — Мы больше к ней не приблизимся.

Никогда не видела, чтобы мужчина так рыдал.

— На колени, живо, — Томас вынимает ствол изо рта парня. — Все, и молите её о прощении.

— Томас, не надо. Правда, — я сильнее кутаюсь в его куртку, ища остатки тепла. Я просто хочу уйти отсюда.

— Замолчи и подойди сюда.

От его приказа по коже бегут мурашки, но я, как завороженная, подхожу. Он резким движением притягивает меня к себе, обнимая за талию.

Это самое странное чувство в моей жизни. Интенсивные разряды тока прошивают тело, я не могу связать и двух слов. Или пошевелиться. И всё это — из-за его руки на моем бедре. Он не смотрит на меня, но сжимает так крепко, будто боится, что я сбегу.

Как будто я вообще могу об этом подумать.

Ноги всё еще дрожат от страха, колено нестерпимо ноет — видимо, ударилась при падении. Эти пятеро на коленях у наших ног… мне ужасно неловко. Не верю я в их извинения.

— Умоляю, пощади нас…

Что?

— Прости нас, пожалуйста.

Видимо, я ошибалась. Томас дает пинку одному из них, тот впечатывается лицом в пол.

— Томас, подожди. Я хочу только одного, — я встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха… если бы его ухо было у него на груди… но нет. Ему приходится наклониться ко мне.

— Говори, крошка.

Его лазурные глаза смотрят в мои. Слова застревают в горле каждый раз, когда он так смотрит. Чтобы ответить, мне приходится смотреть куда-то в сторону… да что со мной такое?

Я выдыхаю и указываю на типа слева.

— Он снимал ту девушку на телефон. Уверена, он собирается шантажировать её этим видео. Я не хочу, чтобы это случилось.

Я говорю громко, чтобы они тоже слышали.

— Слышал, урод? Отдай телефон, — приказ звучит как удар гильотины, и дрожащий идиот протягивает мобильник.

Томас выхватывает его.

— А теперь исчезли, пока я не вырвал вам ногти и зубы!

Томас с силой швыряет телефон в стену, грохот заставляет этих пятерых подпрыгнуть и в ужасе вылететь из туалета.

Теперь, когда мы одни, и мне не может быть более неловко, он внезапно впечатывает меня в стену. Его руки над моей головой, его взгляд пригвождает меня к месту.

— Ты и дня не можешь прожить, не вляпавшись в неприятности, девчонка? Чтобы тебе было ясно: я защитил тебя только ради репутации моей банды. Мне на тебя плевать. Я просто не хотел выслушивать нотации от Мелиссы, иначе оставил бы тебя гнить в этом гребаном сортире.

Его слова бьют меня под дых, как нож. Я его не знаю, он не должен так на меня влиять. Но мне больно. До крика больно. Почему он так меня ненавидит?

— Не знаю, кто тебя так искалечил, но сходи к терапевту вместо того, чтобы срываться на людях! Пошел ты на хер!

Я пытаюсь отпихнуть его, чтобы выскользнуть из туалета. Я сдерживаю слезы, пока не добегаю до своей комнаты, и только там взрываюсь.

Падаю на пол и кричу. Это приносит облегчение, да, но я не могу перестать думать о его словах.

Будь ты проклят, Томас Джексон. Будь ты проклят…

Снаружи идет дождь — это одна из вещей, которые я люблю больше всего на свете. Я распахиваю окно и снова сажусь на пол. Чувствую запах табака, дождя и жасмина. Самый лучший аромат в мире.

Я поднимаюсь, хочется почитать.

Снимаю куртку. Точно... его куртка. Подношу её к лицу и понимаю, что эта смесь запахов исходит от неё… от него.

Я зарываюсь в неё носом, доходя до безумия. Не знаю, зачем я это делаю, просто знаю, что это меня успокаивает.

В дверь моей комнаты раздается стук.

— Кто это? — я прикусываю губу. Может, не стоит отвечать? А вдруг это те типы вернулись отомстить?

— Мелисса, дорогая, — я выдыхаю с облегчением и иду открывать, но тело словно каменеет. — Я узнала, что случилось, ты не можешь здесь запираться, открой! — мне хочется остаться одной, но… она мне нужна.

Как только я открываю, она бросается на меня с объятиями, которые кажутся удушающими. Мне неприятно. Очень. Но я стараюсь сдержаться. Дело не в Мелиссе, просто я не выношу этого чувства, когда меня зажимают и трогают. Стараюсь сохранять бесстрастный вид, я не готова ничего объяснять.

Мелисса отстраняется, держа руки на моих плечах.

— Томас мне всё рассказал.

— Он рассказал и ту часть, где он впечатал меня в стену и заявил, что сделал это только ради репутации банды? Знаешь, он еще добавил, что будь его воля, он бы спокойно оставил меня тем парням на изнасилование, ему плевать.

Я сжимаю кулаки, надеясь, что на лице не осталось следов слез. Он их не заслуживает.

Мелисса приоткрывает рот.

— Ну и… козел. Нет, этого он не говорил. Как только встречу его — он у меня получит, чертов кусок дерьма, — она отступает, её лицо искажается в гримасе искреннего раздражения. Затем она вздыхает. — Но он не всегда был таким. Он стал таким, чтобы защититься. Просто… — она проводит руками по волосам, явно колеблясь, стоит ли мне что-то рассказывать.

Мы обе садимся на деревянную скамью под окном. Сейчас полдень, но небо темное, и дождь струится по стеклам.

— Тебе не обязательно ничего рассказывать, Мелисса. Мы едва знакомы, ты не обязана.

— Я хочу, — она вздыхает и берет меня за руку. — Знаешь, Джун… наши родители принадлежали к двум совершенно разным мирам. Мама была из богатой семьи, из миллионеров. А папа был обычным рабочим среднего класса, — на её лице появляется слабая улыбка. — Они познакомились именно в этой академии и сразу влюбились. Их любовь шла наперекор всем правилам.

Она отпускает мои пальцы и сжимает кулаки на коленях. От прежней безмятежности не осталось и следа.

— Но для мамы папа был просто игрушкой. Она быстро от него устала и начала изменять. Когда он уезжал на работу, она часто приводила домой мужчин… мужчин, которые… — она закрывает лицо ладонями, видно, как тяжело ей об этом говорить. — Мужчин, которые иногда трогали Томаса… или меня. А она даже не замечала, была слишком пьяна, чтобы реагировать… более того, иногда она сама присоединялась к ним, издеваясь над моим братом. Мы отцу ничего не говорили. Пока один из них не зашел слишком далеко.

Она отводит взгляд в пол.

— Он пытался изнасиловать меня, и Томас… он защитил меня. Убил его ножом, ударил прямо в сердце.

Я расширяю глаза, хочу что-то сказать, но не успеваю. История еще далеко не закончена.

— Все скандалы матери выплыли наружу, и отец отомстил… он убил её. Так мы с Томасом оказались в системе — соцслужбы, распределители, пока нас не закрыли в приюте. Нам было всего по девять лет.

Она подносит мизинец ко рту, обкусывая заусенец.

— Нас усыновила «приличная» семья, Эзра и Мэддисон. Я верила, что мы им дороги, правда верила. Но на самом деле мы оказались просто пешками на шахматной доске, о существовании которой даже не подозревали. Они были одними из худших мафиози. Использовали меня и Томаса для перевозки наркотиков, оружия и мелких поручений, — она кривится. — В конце концов, кто заподозрит двух детей? Да… кстати, остальных ребят мы тоже встретили в приюте. Короче, у нас у всех очень драматичные истории.

По тому, как она выделяет последнее слово, я понимаю, что она хочет заставить меня улыбнуться, но мое сердце будто сжали в тисках.

— Боже мой, Мелисса. Я и представить себе не могла… Мне так жаль, через что вам пришлось пройти.

Она не выглядит грустной. Наоборот, страх исчез, лицо спокойное. Черт… она сильная. По-настоящему сильная.

— Джун, буду честной: я вижу в тебе что-то надломленное. Ты напоминаешь мне меня, напоминаешь нас, — она впивается взглядом в мои глаза.

Она серьезна, и я вздыхаю.

— Я не могу рассказать тебе всё… — я беру паузу, чтобы собрать мысли и решить, чем поделиться. — Моя мать… её убили хладнокровно враги моего отца, и я всё видела. «Глок» у её виска, выстрел, звук, запах пороха, кровь, мозги на стене… — черт, надо остановиться, почему из меня это полилось рекой? — Я сирота. Я чувствую себя сиротой, хотя отец жив. Она меня очень любила, он — нет. Ему никогда не было до меня дела.

Надо замолчать, надо остановиться, что со мной такое? Я кусаю губу. Нужно сказать что-то еще, иначе я снова начну выплескивать свою жизнь наружу.

— В остальном — да, у меня всего в достатке, твой брат прав. Я всегда была обеспеченной и не стыжусь этого. Но у меня тоже есть мораль, достоинство и ценности.

— Мне жаль, тебе тоже досталось дерьма, да? — она снова сжимает мою руку в своих. На этот раз я не сопротивляюсь. — Я знала, что у тебя внутри какая-то боль, это видно по глазам. Когда он узнает, он почувствует себя последним дерьмом.

— Нет, Мелисса, оставь его. Пусть думает, что хочет. Я запрещаю тебе рассказывать ему. Он меня не выносит, и я рада держаться от него подальше.

— Подальше? Ты заметила, что его куртка лежит у тебя на ногах с того момента, как я вошла?

О, черт!

Я инстинктивно отбрасываю её на кресло у окна.

— Я не подумала.

Чувствую, как лицо заливает краска. Я правда не заметила, но Мелисса лишь улыбается и встает. Потягивается, закинув руки за голову.

— Хочешь пойти пообедать?

Слава богу, я рада, что она закрыла тему.

— Пойдем?

Мелисса кидает мне чистую футболку из шкафа, и я рада, что она здесь и вытаскивает меня из этого состояния. Наверное, я бы просидела весь день, жалея себя.

— Конечно, я очень проголодалась.

На самом деле нет. Еда сегодня — последняя из моих проблем, но я хочу отвлечься, хочу почувствовать себя нормальной.

— Давай поедим вне академии, как думаешь?

— А разве нам не запрещено выходить?

— Конечно нет, Джун, — она смотрит на меня с изумлением. — Вне занятий мы свободны, если предупреждаем родителей или опекунов.

Она пожимает плечами. — Моим плевать, где я, ни до меня, ни до Томаса им нет дела. А если беспокоишься об отце — не парься. Он никогда не узнает. Я знаю всех охранников.

Она продумала всё.

— Тогда отлично.

Я надеваю черные рваные джинсы и белую футболку с коротким рукавом. Сентябрь, еще слишком жарко для чего-то более плотного. Распускаю свои сумасшедшие волосы по плечам. Немного макияжа в моем стиле: черная подводка, белые, коричневые и растушеванные черные тени, темно-розовая помада — и я готова.

На секунду замираю перед зеркалом. Черт, я выгляжу как другой человек. Хотелось бы иметь время делать это каждый день. Мне всегда нравилось красить себя и других. Может, я хотела бы сделать это своей работой… но раз за меня всё решают другие, этот вариант был сразу исключен.

— Ого, девчонка, да ты мастер. Выглядишь как на фотосессию собралась.

— Спасибо, ты слишком добра. Ну что, куда едем?

— В тридцати минутах отсюда есть стейкхаус, там отличные бургеры, картошка фри, а главное — огромные блинчики с карамелью.

— Блинчиками ты меня покорила, сладости — это моя погибель.

И она даже не представляет, насколько это правда. Я могла бы съесть их тонну.

Прикусываю губу. Да, я могла бы сожрать целый грузовик… проблема в том, что будет после. После, состоящее из ванны, тишины и пальцев в горле.

Не задумываясь, хватаю куртку и иду за ней. Мы выходим из комнаты, идем по коридору, спускаемся и оказываемся в чем-то похожем на гараж. Машины повсюду, но мы проходим мимо и останавливаемся у… мотоцикла?

— Надень это, — Мелисса протягивает мне шлем.

— Это RS1. Черт, Мелисса, это один из самых красивых байков в мире.

Я стою, приоткрыв рот, и пялюсь на темную раму.

— Это мечта. Серьезно.

Поворачиваюсь к ней. Слова вылетают сами собой, неконтролируемо.

— Мотоцикл моей мечты… моей и маминой, — чувствую комок в горле. — Она тоже их обожала, это была единственная страсть, которую отец у неё не отобрал. Она обожала ездить. С самого детства она возила меня на море и во все поездки. Так что в десять лет она уже научила меня водить.

Мама… моя мама.

— В четырнадцать у меня уже был Ducati Monster девяносто шестого года.

От образа старого Дукати мозг перескакивает к крови на стенах, и фразы льются, а я не в силах их остановить.

— Когда её убили, я вернулась из школы и больше его не нашла. Он заставил его исчезнуть. Он хотел стереть любое воспоминание о ней. Он хотел… хотел… — я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Он хотел вычеркнуть её из нашей жизни.

Только сейчас понимаю, что наговорила лишнего, опускаю голову. Не хочу, чтобы она видела.

Мелисса кладет руку мне на плечо, а другой протягивает шлем.

— У нас больше общего, чем я думала.

Она искренна. И я знаю, что скоро окончательно сдамся.

— Но я всё равно больше неудачница, чем ты.

— Что?

Смотрю на неё, она показывает мне язык, и я невольно улыбаюсь. Я благодарна ей за то, как она разряжает эти тяжелые моменты, когда речь заходит о наших семьях. Не представляю, как ей это удается — на её месте я бы уже кричала от боли, которую ношу в груди годами.

— Поведешь ты? Я буду показывать дорогу.

— Ты правда мне позволишь?

— Спокойно, я тебе доверяю, — она подмигивает, и я стараюсь расслабиться.

— Ладно, поехали.

Мелисса садится сзади, и мы выезжаем за ворота колледжа. Там все оборачиваются нам вслед, и я вижу его.

Он прислонился к невысокой стене вместе с Джеком и Марио. Судя по тому, как он курит, он на взводе. Как только он нас замечает, он узнает байк и тут же выпрямляется.

— Притормози на секунду, — Мелисса хлопает меня по спине. Я замедляюсь, Томас подходит ближе. Глушу мотор.

— Куда ты, блядь, собралась, Мел? У нас дела через два часа, — он явно не в духе. Переводит взгляд на меня. — Что это за подружка? — он скалится. — Черт возьми! Ты совсем сдурела? Знаешь же, что мы не сажаем всякий сброд на наши байки!

На мне шлем, поэтому он меня не узнал. Снимаю его, чтобы развеять все сомнения.

— Это я, придурок.

Его лицо в этот момент бесценно. Изумление, неверие, раздражение. Не могу описать все оттенки, но зрелище прекрасное. Это приносит мне огромное удовлетворение.

Посмотрев на меня дольше, чем следовало бы, он поворачивается к сестре.

— Куда ты собралась её везти?

— В «Dead monkey», мы есть хотим.

— Это небезопасно, ты знаешь, что у нас война с Моррисонами.

— Ничего не случится, это просто гамбургер.

— Мелисса, а ну живо слезай с байка вместе с этой богатенькой задницей. Если с ней что-то случится, винить будут нас, и ты это знаешь, — Томас сжимает кулаки.

Мне совсем не нравится его тон.

В долю секунды я снова надеваю шлем и, так как руки Мелиссы всё еще на моих бедрах, даю по газам, оставляя позади его перекошенную рожу и его бредни.

Начинается безумная гонка. Мы разгоняемся почти до двухсот десяти километров в час, Мелисса ругается и кричит, чтобы я ехала еще быстрее.

Я чувствую себя свободной… свободной вместе с Мелиссой, которая отдается ветру и смеется, смеется у меня за спиной, смеется вместе со мной.

Мы просто две девчонки, счастливые оттого, что можно мчаться вперед без лишних мыслей.

Через тридцать минут мы на месте. Перед нами что-то вроде хижины на берегу очаровательного озера.

Ого, здесь куча мотоциклов.

— Черт, я надеялась, народу будет меньше, — ругается Мелисса.

— Есть проблемы?

— Нет, Джун, брось, — она пожимает плечами и кусает заусенцы. — Просто надеялась, что будет потише. Когда никого нет, тут еще красивее.

Чувствую, что она врет, но делаю вид, что поверила. Видно, что она на взводе: стучит ногой по земле, теребит пальцы и озирается. Мы похожи. У неё те же реакции, что и у меня, когда я понимаю, что совершила грандиозную глупость. Стоит ли мне волноваться?

Стараюсь сохранять спокойствие, когда мы заходим внутрь. Интерьер — классический американский паб, только здесь в придачу сидят человек сорок байкеров, которые оборачиваются на нас, как только мы переступаем порог.

Блондинка-официантка встречает нас приторной улыбкой. По спине пробегает холодок. Она здесь одна… в окружении мужчин, чьи намерения по их взглядам вполне ясны. Интересно, как она работает в таком месте? Каким риском подвергается каждый день, чтобы принести хлеб в дом.

— Привет, Мелисса. Не ожидала тебя сегодня. Ты же знаешь, какой сегодня день, — блондинка обнимает Мелиссу, та обнимает её в ответ и поворачивается ко мне. — Джун, это Тереза, моя давняя подруга. Тереза, это Джун.

Мы жмем руки, и она провожает нас к столику в стороне. Я облегченно вздыхаю. Здесь на меня смотрит гораздо меньше глаз. Намного меньше.

Заказываем гамбургеры с картошкой и, конечно, гору блинчиков с мороженым сверху. Как только еду приносят, я набрасываюсь на неё, как и Мелисса. Не осознавала, насколько была голодна.

Между укусами и глотками газировки я наслаждаюсь моментом, пока чья-то рука не касается моего плеча. Я резко оборачиваюсь и вижу парня, который, кажется, чуть старше нас.

Он похож на Томаса, но с темно-каштановыми волосами.

— Мелисса, золотце, кого ты к нам привела? — он облизывает губы. — Ты же знаешь, что это наш день, верно?

Я чувствую его взгляд на себе, и мне это совсем не нравится. Не глядя на него дольше необходимого, я сбрасываю его руку с плеча и снова смотрю на Мелиссу. В этот момент я предпочла бы считать доски на полу, чем уделять внимание этому незнакомцу. Боюсь, что он может воспринять даже лишний взгляд как провокацию.

— Мы пытаемся поесть, Джо. Мы сегодня не «при исполнении». Считай нас просто подругами, которые зашли перекусить, — тон Мелиссы твердый, но в нем слышны нотки тревоги, которые меня совсем не успокаивают.

Тип цокает языком.

— Золотце, ты же знаешь, что в это заведение нельзя приходить, если ты не член банды, а? — он садится рядом с ней на скамью. Мел отодвигается, но он закидывает руку ей на плечо. — Но главное, Мелисса, скажи-ка мне: это то, о чем я думаю? — он смеется, бросая на меня насмешливый взгляд. Я не понимаю, о чем они, и хмурю брови. — Конечно… может, ты и не в банде, но если ты спишь с главарем, всё меняется.

— Мелисса, о чем он говорит? — я хочу разобраться, но, видя, как она дергается, сомневаюсь, что получу ответ.

Незнакомец встает и разворачивает меня вместе со стулом. Теперь он прямо передо мной. В его взгляде такой блеск, что меня пробирает дрожь. На мгновение перехватывает дыхание.

— Я о том, что раз ты здесь, значит, ты — подстилка Томаса Джексона, — он проводит кончиками пальцев по моей щеке. — Только вот на шлюху ты не похожа, скорее на снобку. Что скажете, пацаны? — с широкой улыбкой он оборачивается к двум типам, которые подошли поближе.

— Ты о чем, черт возьми, болтаешь? — его хватка на моем лице становится сильной и грубой. Мне хочется вывернуть шею и зубами отгрызть ему пальцы.

— Либо ты девка Томаса, либо ты труп, — он снова цокает языком. — Твоя подружка разве не объяснила, что это «особенное» место?

Внезапный грохот со стороны главного входа прерывает его. В дверях вырастает внушительная фигура Томаса в окружении целой толпы.

— Немедленно убери от нее свои гребаные руки, Джо, — он буквально летит к нам. — Разве я не говорил тебе подождать меня, куколка? Ты гнала на двухстах в час или пересела с байка на частный джет, чтобы оказаться здесь раньше меня?

Он защищает меня. Опять?

Одного его присутствия достаточно, чтобы этот ублюдок отпустил мой подбородок и вскинул руки в знак капитуляции. Томас рывком поднимает меня со стула и садится сам, а в следующее мгновение притягивает меня к себе на колени.

Я в ужасе. И, возможно, возбуждена. Я совершенно запутана. Всё происходит слишком быстро.

Его нос утыкается мне в шею. Мне кажется, он сейчас вцепится мне в кожу, но он приближает губы к моему уху.

— Сейчас я тебя поцелую, мелочь. Если хочешь жить — сделай так, чтобы это выглядело правдой, — его шепот звучит так хрипло, что у меня непроизвольно сжимаются ноги.

Мне требуется пара секунд, чтобы осознать смысл слов.

— Погоди, чт… — я не успеваю договорить, его рот накрывает мой. На вкус он как клубника, табак и кофе. Я позволяю его языку хозяйничать, сплетаться с моим. В груди вспыхивает теплое, обволакивающее чувство, кажется, я сейчас сгорю заживо. Одна его рука на моем затылке, прижимает меня ближе. Это властный, животный поцелуй — воплощение греха, ставшее «интимным» моментом.

Как мне сказать ему, что это мой первый поцелуй? Что у него не было права красть его… не так.

Но… я едва прикрываю веки. Люди всё еще смотрят на нас.

Я боюсь за свою жизнь, и этот коктейль из адреналина страха и того эффекта, который производит на меня Томас с его образом мрачного красавца, мне чертовски нравится. Я поддаюсь инстинкту и обвиваю руками его шею. Сжимаю пальцы, притягивая его еще сильнее. Мой язык ищет его. И в мгновение он меня поглощает. Его поцелуи становятся еще более жадными, а пальцы спускаются к моим бедрам. По телу проходит такая дрожь, что я вздрагиваю прямо у него на коленях. Этот подонок чувствует это, потому что тихо усмехается мне в губы.

Когда он отстраняется, я чувствую пустоту. Словно у меня отобрали всё тепло. Почему, черт возьми, мне пусто?

Уверена, у меня пылают щеки, а волосы в полном беспорядке. Чувствую себя так, будто мы только что переспали… наверное. Под собой я ощущаю что-то твердое и горячее. Сжимаю ноги. Моё тело выдает тысячи разных реакций из-за него.

— Коснешься её еще раз — сдохнешь, Джо, — он едва поднимает глаза на того типа.

— Я не знал, Томас.

— Теперь знаешь. Должен был понять по куртке, дебил. Только бабы байкеров могут носить их куртки.

Когда мы выходили, лил дождь, а мои теплые вещи еще были в коробках, поэтому я схватила первую попавшуюся куртку… его, судя по всему. Скидываю её и выворачиваю.

Его инициалы: Т. Дж.

Поднимаю глаза и вижу, как Джо со своей бандой покидает заведение, не оборачиваясь. Томас стоит рядом, молча. Мел не проронила ни слова с момента его прихода — по ней видно, что она понимает, какую хрень сморозила… мы обе сморозили. Приехать сюда было паршивой идеей.

Я швыряю куртку Томасу прямо в грудь и делаю знак Мел, что пора сваливать. Иду к выходу, проходя мимо него так, будто его не существует. Каждая клеточка моего тела умоляет подойти к нему, но в голове набатом бьют его утренние слова.

— Ты хоть понимаешь, что натворила, Мел? Знаешь, кто её отец? — он указывает на меня, сжимая куртку. — Если бы с этой стервой что-то случилось, виноваты были бы мы! — он орет на сестру, которая продолжает молчать.

— Так вот почему ты приехал? — я останавливаюсь и смотрю на него в упор. — Из страха, что тебя обвинят?

Вот кто я для тебя, Томас Джексон. Признай это. Признай, что тебе на меня плевать, что ты спасаешь меня только ради своей шкуры, что крадешь поцелуи только из страха! Признай, и я смогу ненавидеть тебя всю оставшуюся жизнь.

Он просто пожимает плечами.

— Конечно. А по какой еще причине? Для меня ты — никто, — его лазурные глаза неподвижны.

Я глупо пытаюсь найти в них хоть след лжи, но он даже не моргает.

Глаза щиплет, хочется зарыдать. Какого дьявола я плачу из-за этого кретина? Я больше не могу выдерживать его взгляд, знаю, что еще секунда — и слезы покатятся по щекам. К счастью, Мелисса уже обошла его и встала рядом со мной.

Я кусаю губу.

— Тогда я навсегда останусь для тебя «никем». Запомни это, Томас Джексон. Или Азарот, как ты там еще зовешься.

Выхожу на улицу и запрыгиваю на байк, Мел садится сзади. Единственное желание — запереться в комнате.

Уже собираюсь отпустить сцепление, как он хватает меня за руку.

— Делай что хочешь, но это ты наденешь, — Томас протягивает мне куртку. — Теперь, когда они видели тебя с нами, все должны знать, что ты моя, иначе твоей жизни конец. А я не собираюсь разгребать дерьмо из-за избалованной богатой девчонки.

Он накидывает мне куртку на спину, и внутри у меня всё вскипает от ярости. Я уже готова швырнуть её ему в лицо, но Мел успевает перехватить её.

— Пошел ты, Томас! — показываю ему средний палец, и мы срываемся с места.

В голове только одна мысль. Три слова.

Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Прошло два дня с тех пор, как он без спроса засунул свой язык мне в рот.

Два дня, как мы сидим за одним столом на завтраке вместе с остальными. Время от времени он наблюдает за мной, ловит мой взгляд, ищет контакта. Этот кусок дерьма просто хочет меня спровоцировать, и ничего больше. Я вижу, какое удовольствие он получает, постоянно нарываясь на конфликт. И не только со мной. У него разбиты костяшки пальцев, то тут, то там виднеются синяки.

Я провожу рукой по лицу, пытаясь выкинуть из головы образ его физиономии.

Я стою перед дверью аудитории. Сегодня у меня лекция профессора Макларена, и я более чем рада, что вид этого греческого бога отвлечет меня от моих проблем. Не знаю, на чем сосредоточиться больше: на лекции или на нем самом. Предмет, который он преподает, мне определенно нравится… но то, что он прячет под одеждой, может оказаться еще лучше.

Глубокий вдох. Сегодня я одна, Мел решила не приходить. В каком-то смысле так даже лучше — мне нужно побыть наедине с собой, а с другой стороны, некому будет ущипнуть меня, когда я слишком завихрюсь в своих фантазиях.

Вхожу в аудиторию и с удовольствием замечаю, что он уже здесь. Он никогда не смотрит на студенток, но каждый раз, когда я переступаю порог, его взгляд следует за каждым моим движением.

— Сегодня вы вовремя, мисс Фенненс, какая честь! — возглашает он на весь зал.

— Я всё еще прекрасно слышу, профессор Макларен, — по-моему, его услышали даже студенты в другом крыле.

Я направляюсь к одному из свободных мест в последнем ряду, где пустуют два стула. Тем лучше, больше пространства для меня. Как только я сажусь, Макларен снова повышает голос, но на этот раз не на меня.

— Томас, какая радость! Значит, иногда ты всё же вспоминаешь о занятиях. А я-то думал, ты заходишь сюда только чтобы приторговывать дурью.

Нет, нет, нет. Этого не может быть, черт возьми. Ведь есть же другой Томас, правда? В Дирфилде наверняка существует какой-нибудь еще Томас! Он не может ходить со мной на одни и те же курсы. Английская литература? Он что собрался изучать — «Ромео и Джульетту»?

— В свободное время заглядываю и на лекции, в перерывах между дорожками.

Это его голос. Проклятье!

Я ни разу не поднимаю головы, не хочу на него смотреть. Начинаю рисовать в тетради всякую чепуху в надежде, что он, как дурной сон, растворится в воздухе. Но нет. Боковым зрением я вижу, как он направляется прямо сюда. К единственному, мать его, свободному месту во всей аудитории!

Макларен начинает лекцию, и я нахожу идеальный предлог, чтобы пялиться только на него, записывая конспекты поверх каракуль на линованной бумаге. Я чувствую на себе взгляд Томаса, но… он не единственный. Чуть впереди сидит парень с вьющимися волосами в джинсовке и улыбается мне. Он сидит вполоборота, игнорирует профессора и наблюдает за мной. Поднимает руку и здоровается.

Сначала у меня сильное искушение проигнорировать его, но, услышав, как Томас фыркает, явно раздраженный, я решаю кивнуть парню в ответ. Всё что угодно, лишь бы насолить этому козлу рядом со мной. Присмотревшись к парню получше, я понимаю, что уже видела его. Такие пухлые, манящие губы так быстро не забываются. Я видела его на тренировке по регби, когда случайно проходила мимо поля. Это квотербек-выпускник.

Я начинаю почесывать тыльную сторону ладони. Может, это паранойя, но если я права, то интересно, что заставляет его искать контакта со мной? Закрадывается сомнение: может, он заключил пари, что «завоюет» заучку-первокурсницу? Я отвечаю ему фальшивой, натянутой улыбкой и снова перевожу внимание на Макларена. Этот мужчина просто из другого мира. Каждое его движение — огромное искушение. Начиная с того, как его пальцы держат книгу, которую он читает классу…

Что-то ударяет меня по руке. Это клочок бумаги, прилетевший в меня. Я наклоняюсь, чтобы поднять его, и читаю:

«Привет, меня зовут Дэн. Можно сказать тебе, что ты красавица?»

Поднимаю голову и, как и ожидалось, вижу того парня-выпускника. Он смотрит на меня, подняв большой палец вверх, будто приглашая ответить. Он очень красив: эти черные вьющиеся волосы и мягкие губы придают ему вид человека, который только что закончил целоваться с какой-нибудь девчонкой. Но я остаюсь при своем мнении — всё это просто издевка. Такие, как он, встречаются с черлидершами, а не с… такими, как я.

Я снова отвечаю ему простой улыбкой. Когда опускаю голову, чтобы забрать и выкинуть бумажку, её уже нет. Вижу, как Томас с чем-то возится. Это он её украл?

— Это моё! — я пытаюсь выхватить записку из его рук, но не успеваю. Бумажный шарик летит в сторону Дэна. — Можно узнать, какого хрена с тобой творится? — я толкаю его в плечо, но он не сдвигается ни на миллиметр.

Проведя рядом с ним несколько дней, могу сказать одно: в нем может и нет метра восьмидесяти, но сдвинуть гору было бы проще. Каждый раз я забываю, что люди не такие высокие, какими кажутся. Это я низкая. Очень низкая. Полтора метра с кепкой.

— Я тебе уже говорил. Теперь все думают, что ты моя. Им ничего не стоит проверить, вместе мы или нет. Члены их банды учатся в этой школе, — он вытягивает палец перед моим лицом, указывая на кого-то. — Вроде вон тех.

Поворачиваю голову и смотрю. Проклятье. Он говорит правду. Я их помню — это те же типы из «Dead Monkey».

— Если они узнают, что ты без защиты, твоей жизни конец. Ясно, куколка?

Куколка. Ненавижу его, но всё, что он говорит, звучит так… порочно. Я не смотрю на него. Продолжаю упорно не смотреть.

— Что ты ему написал? — я сверлю взглядом тетрадь и киваю в сторону Дэна.

Он пожимает плечами.

— Пошел на хер.

— Что?! — я вскидываю глаза на Дэна, который выглядит озадаченным и удивленным. Он отворачивается и больше не удостаивает меня даже кивком. — Ты правда законченный козел.

— Знаю. Но с сегодняшнего дня мне придется быть к тебе ближе. Либо мне, либо Джеку, но у Джека руки длинные.

— Я заметила, — вздыхаю я.

— Мне придется тебя трогать, ты же понимаешь? — шепчет он мне прямо в ухо.

Я сжимаю бедра. Его глубокий тембр заставляет вибрировать каждую клеточку.

— На глазах у них мне придется брать тебя за руку, обнимать сзади… — Боже, Боже, Боже. Я кусаю губу, а он отстраняется. — Ну, вся эта херня.

И всё. Тепло исчезло. Он умеет быть дьяволом-соблазнителем высшего разряда и в то же время холодным, как глыба мрамора, забытая в Антарктиде на пятнадцать лет.

— То, что ты засунул мне язык в рот без спроса, тоже входит в эти обязанности? — приподнимаю бровь.

— И это тоже, если потребуется. И вообще, не строй из себя недотрогу, уверен, это был не первый твой поцелуй.

— Вообще-то первый, но ты придурок, и таких вещей тебе не понять.

Не давая ему ответить, — благо лекция как раз закончилась, — я резко вскакиваю и ухожу. Всё это так странно и неловко.

— Погоди, что ты сказала? — слышу я его ругательство за спиной, пока бегу по коридору, надеясь найти квотербека и извиниться. Мне просто необходимо сказать ему, что это написала не я, не хочу выглядеть какой-то бешеной неадекваткой.

Вижу его у шкафчиков. Набираюсь смелости и через мгновение оказываюсь у него за спиной.

— Эй, послушай, прости…

Он оборачивается, и я опять вынуждена задирать голову. Быть такой мелкой — это вечная проблема. Мне приходится сделать два шага назад, чтобы разговор был нормальным, глаза в глаза.

— Привет, — он улыбается. Ладно, по крайней мере, он не в ярости.

— Слушай, мне жаль. Это не я… написала ту гадость. Это мой друг. Он немного чересчур заботливый.

Если так можно назвать Томаса. Просто чтобы не называть его «психопатом-засранцем».

— Да, я видел, что это он. Всё окей, не переживай. Ты…? — он протягивает мне руку, и я пожимаю её.

— Джун. Джун Фенненс.

Мы стоим, переплетя пальцы, непонятно сколько времени, глядя друг на друга как два идиота.

— Ты милая, Джун. Если я не слишком наглею, я бы хотел познакомиться поближе.

Только сейчас я, сгорая от стыда, отнимаю руку — уверена, мои щеки цвета пожарной машины — и смотрю в пол. Хуже ребенка. Какой позор.

— Ты покраснела. Прости. Не хотел заставлять тебя смущаться, — он хлопает меня по руке, будто пытаясь утешить. Но я вовсе не в смущении. Я просто чувствую себя дурой. Он кажется по-настоящему милым и искренним парнем. Однако мой опыт учит, что людям доверять нельзя. Никогда.

Внезапно чьи-то пальцы с силой сжимают мою талию.

— Она краснеет только ради меня, квотербек, не обольщайся.

Это он. Снова этот придурок. Опять в атаке.

Я вздыхаю, стараясь не выдать своего бешенства. Мое тело полностью прижато к груди Томаса, и я чувствую, как его сердце колотится как сумасшедшее.

— Пойдем обедать, крошка? — он ловит мой взгляд. Я замерла, не знаю, что сказать, что сделать.

Потом вспоминаю о риске, которому подвергаюсь, если кто-то заметит, что мы не вместе. Что я не часть их банды. Осознание бьет меня под дых. Я никогда не смогу насладиться этим колледжем, потому что мне придется быть привязанной к нему всё время. Ради моей безопасности. Безопасность…

В какую же ситуацию я вляпалась только из-за того, что выбрала их в друзья? И всё потому, что Мелисса… не знаю, произвела на меня хорошее впечатление. И теперь я должна торчать с её братом каждый чертов день. Даже если это всего лишь игра на публику, эта мысль меня бесит. Я никогда не смогу ответить квотербеку запиской со своим номером, да и вообще любому другому парню, который появится на горизонте. Моя жизнь официально кончена.

— Да, — я нацепляю улыбку на лицо. — Пойдем. Пока, Дэн. Было приятно познакомиться.

Снимаю руки Томаса со своих бедер и иду к столовой, оставляя позади красивого брюнета-выпускника с озадаченным лицом. Лгать я не умею. Это очевидно.

Томас не отстает: с бедер его рука перекочевала на плечо. Он прижимает меня к себе, и я едва поспеваю за ним, так быстро он идет.

— Отцепись, Томас. На сегодня хватит!

Мы доходим до стола, и он наконец убирает руки. Ребята встречают нас хором аплодисментов, что приводит меня в полное замешательство. Что тут происходит?

— Новая парочка, а? — как и ожидалось, первым комментирует Джек.

— Долгая история, — Мел толкает Джека локтем, и тот замолкает.

Я сажусь, и Томас усаживается рядом. Он мог бы спокойно выбрать любой из свободных стульев, но сел именно со мной. Я уже собираюсь встать, чтобы пойти выбрать еду, когда резкий рывок за бедро дергает меня вниз. Он только что усадил меня к себе на колени. Учитывая нашу разницу в росте, я выгляжу как чертова маленькая девочка.

— Ты что творишь?

— Видишь? — он указывает в конец столовой. — Это банда Рика. А это — его девки. Они докладывают ему обо всем, что здесь происходит. И ты сейчас должна притвориться, что любишь меня, если тебе дорого здоровье.

Его пальцы скользят по моим ногам. У меня мурашки.

— Поласкай меня, — шепчет он.

— Что?!

Если бы мы не притворялись, я бы, наверное, уже раздела его после такой просьбы. Какие там ласки.

Одной рукой он притягивает меня к себе, и я оказываюсь на уровне его шеи. Искры и дрожь прошивают всё тело, заставляя ноги подкашиваться.

Нет.

Нет.

Не дрожи, Джун, это позорно…

— Погладь меня по шее, по рукам. Сделай вид, что мы увлечены друг другом.

— Но что мне делать? — я даже не знаю, как пошевелиться, а Мел, которая наблюдает за нами с предвкушением, совсем не помогает. Это делает ситуацию еще более нелепой.

Когда мы вернулись из «Мертвой обезьяны», она намекнула, как весело нам будет в этих притворных отношениях, потому что она была уверена: я нравлюсь Томасу. Она и понятия не имеет, как сильно он меня ненавидит. Наивная.

Я чувствую, как Томас утыкается носом в мои волосы.

— Чего ты не умеешь? Ты никого не целовала, но парня-то хоть раз гладила, нет? Мне тебе всё разжевывать?

— Вообще-то я… — я не успеваю договорить, он берет мою правую руку и заводит себе за затылок. Мои глаза тонут в его лазурных глазах, которые сейчас, под неоновым светом, кажутся почти белыми. Смесь цветов и искр.

— Вот так. Да, вперед и назад.

Я начинаю ласкать его затылок двумя пальцами, скользя по обнаженной коже шеи и спины. Он прочищает горло, я чувствую, как в нем что-то пробуждается. Свободной рукой он начинает трогать мое левое бедро, ведя ладонью вверх-вниз, пока не доходит до пояса юбки.

— Томас… — его имя едва слетает с моих лаб. Мне жарко.

— Позволь мне, — медленно шепчет он.

И я позволяю ему исследовать. Сама не знаю почему.

Его пальцы уже под моей блузкой. Он гладит мою кожу, и его рука кажется огнем на моей плоти. Странная пульсация зарождается где-то глубоко внутри. Я чувствую, что намокла. И он это видит. О, он это прекрасно видит. Потому что продолжает усмехаться, тяжело дыша, словно сдерживает себя.

— Вот так, умница. Расслабься, — он вдыхает мой запах, потираясь носом о мое плечо. — Видишь тех? — он снова кивает в сторону девчонок из банды. — Я спал с каждой из них, и не по разу. Если ты не будешь выглядеть достаточно увлеченной мной, завтра вечером на вечеринке они поймут, что между нами ничего нет. Тогда я брошу попытки тебя защищать и снова буду наслаждаться их обществом, — его смех звучит макабрически. — Знаешь ли, мне нужно поддерживать репутацию.

Почему-то эти слова ранят меня изнутри. Мне неприятно думать, что его трогает кто-то другой. И у меня нет на это права.

Ты притворяешься, Джун. Помни об этом.

Инстинктивно я касаюсь его губ. Томас медленно открывает рот и прикусывает мой указательный палец, затем сосет его и проводит языком по подушечке. И всё это время он смотрит мне в глаза. В этот миг я почувствовала его рот совсем в другом месте… там, где даже не подозревала, что можно так чувствовать. Я ощущаю его эрекцию под собой. Он ритмично подается тазом вперед, будто хочет войти в меня.

Когда он отводит взгляд от моего лица, он замирает и прочищает горло. Я выхожу из транса и резко вскакиваю. Думаю, на сегодня зрелищ достаточно. Стайка девчонок теперь смотрит на нас с раздражением, а не с любопытством. Интересно, заставит ли это их активнее вешаться на него… или они оставят его в покое?

Я провожу ладонями по лицу. С чего бы мне вообще об этом заботиться?

— Пойду возьму поесть, — мне нужно отвлечься на что угодно.

Я оставляю его и иду к стойке. К счастью, в столовой большой выбор овощей, я ем их в огромных количествах. Всегда их любила. Я почти не ем мясо, так что паста и овощи — мой основной рацион.

— Что берешь? — это голос Дэна.

Прежде чем ответить, я оборачиваюсь на Томаса. Как и ожидалось, он сидит, широко расставив ноги, и сверлит меня взглядом. Но что это за взгляд? Кажется, он готов совершить убийство в любую секунду. Мы же просто притворяемся, нет? Чего он добивается?

С другой стороны, враждебная банда здесь, и было бы некстати видеть «телку мафиози» (или кем он там является) с другим.

Ладно. Глубокий вдох. С Дэном я буду вежливой и краткой.

— Хотела стручковую фасоль, но у них есть всё, кроме неё, — улыбаюсь я ему. — Думаю, возьму просто салат из капусты, тунца и авокадо.

Я поворачиваюсь к раздатчице, указывая на то, что хочу. Пусть это невежливо, но надеюсь, что если я буду его игнорировать, он уйдет.

— Так вы вместе? Ты и Томас?

Дэн подходит еще ближе, и у него нет ни малейшего желания уходить. Что мне сделать, чтобы его спровадить? Потом я понимаю: он стоит в очереди за едой. С чего бы ему уходить?

— Да, — я откашливаюсь и стараюсь не смотреть на него. Слишком легко понять, что я лгу. — Мы вместе.

Внезапно я чувствую тепло за спиной. Чья-то рука резко разворачивает меня. Томас смотрит на меня в упор. Секунда. Две. А потом он впивается в мои губы, здесь, прямо при всех, и мир останавливается.

Табак, шоколад и клубника. Самые вкусные ароматы на свете сливаются в поцелуе, который отдает грехом. Они тают на языках, которые находят друг друга на автомате.

Когда он отстраняется, я снова чувствую себя пустой. Стою и хватаю ртом воздух, как дура.

— Разве я не говорил тебе держаться от неё подальше, квотербек? — он смотрит на него так, будто выбирает: содрать ли с него кожу заживо или начать потихоньку, например, выбить все зубы.

Я предвидела эту сцену, но не знала, как её предотвратить. Не могла же я выгнать его из столовой. Дэн такой милый. По крайней мере, так кажется. Типичное лицо «хорошего парня». И он красив. Очень красив, я бы сказала. Не думаю, что он и муху обидит.

Твой отец тоже казался добрым, Джун, но в итоге оказался монстром.

Дэн сжимает кулаки.

— Пока она сама мне этого не скажет, я вряд ли буду держаться в стороне.

В секунду разверзается ад. Томас хватает его за воротник куртки. Я слышу, как ребята из команды по регби, которые явно неподалеку, подначивают капитана вмазать хулигану.

— Повтори, если яйца есть, — Томас держит его крепко и дьявольски улыбается. Я не сильна в оценке роста, но они примерно одинаковы. Думаю, в драке никто из них не вышел бы победителем.

Я делаю два шага назад. В реальности Давид не побеждает Голиафа. И мне совсем не хочется быть раздавленной между двумя гигантами.

— Ты прекрасно слышал, Джексон. Она тебе не принадлежит.

Томас не отвечает словами. Он решает нанести болезненный удар головой прямо в зубы. Что-то маленькое и белое отлетает к моим ногам, и, наперекор инстинктам, я бросаюсь вперед, пытаясь вклиниться между ними, но Джек меня удерживает. Когда, черт возьми, он успел подойти?

Вижу, как Дэн жестикулирует рукой. Оборачиваюсь и вижу, что его друзья, которые уже сорвались на помощь, останавливаются. Он не хочет, чтобы они творили глупости.

— Почему бы не решить это на поле, урод?

— Мне плевать на решение проблем во время матча. Джун, я тебе не принадлежу? — Томас почти дрожит, словно не может сдержать свою силу.

Надо отдать должное квотербеку — у него стальные яйца. Он не шелохнулся, стоит крепко и не отступает перед яростью Томаса.

— Джун? — Джексон снова повторяет мое имя, а я, блядь, не знаю, что ему сказать.

В голове каша, я ничего не соображаю. Губы дрожат, ноги тоже.

— Джун, живо. Скажи ему то, что он хочет, иначе ты развяжешь войну банд, — шепчет мне на ухо Мелисса. Меня чуть инфаркт не хватает. Когда она подошла?!

Вздыхаю.

— Да… Томас. Я тебе принадлежу. Дэн, держись от меня подальше, пожалуйста, — произнося это, я смотрю в пол. Сжимаю кулаки. Что может быть унизительнее в двадцать первом веке, чем заявить, что ты принадлежишь мужчине на правах вещи?

— Докажи ему это, иначе я убью его здесь и сейчас! — из кармана он достает пистолет.

Нет. Боже, он совсем невменяемый?

— Да что ты творишь?! — я вырываюсь из рук Джека и наконец добираюсь до них двоих. Я не знаю, что делать. Черт. Черт! Как его успокоить?

В памяти всплывают слова Мелиссы об их жизни, об их родителях. Я совершаю самый необычный поступок для такой ситуации: обнимаю его. Я прижалась к Томасу, как коала.

— Прошу тебя… — сглатываю. — Любимый. Успокойся.

Я чувствую, как мышцы его рук расслабляются. Встаю на цыпочки и целую его между лопаток, уткнувшись лицом в пучок мышц, натянутых, как струны скрипки.

Он отпускает Дэна и поворачивается ко мне.

— Иди сюда, — он наклоняет голову, и вот он снова в моем рту, будто ищет контакта с моей душой, а не с губами.

На этот раз, однако, это я его целую. Слышу тихий стон из глубины его горла. Его руки теперь на моей заднице. Что, черт возьми, со мной не так? Во что я вляпалась?

Он отстраняется и кладет мою голову себе под подбородок, крепко прижимая к груди, будто я могу сбежать. Мир снова исчез. Почему я так себя чувствую? Господи, я, кажется, сошла с ума. Он наркоторговец, подонок… мне не может всё это нравиться. И он меня ненавидит. А я ненавижу его. Это зло, Джун.

Я пробуждаюсь из своего заколдованного мира и замечаю, что вокруг никого не осталось, кроме Мел и Джека. Во время стычки было полно народа, болевшего за Дэна, но и «фанатов» Томаса было немало. Судя по всему, их банда преступников гораздо больше, чем я думала. Но судя по тому, что я видела сегодня — дело не в этом. Половина академии, казалось, была готова драться вместе с ним.

— Я в комнату, — игнорирую всех и сбегаю, как трусиха. От страха. Из гордости. Сбегаю от всего, буквально переходя на бег. Когда я вижу, что он не гонится за мной, облегченно вздыхаю.

— Джун, подожди! — голос Мелиссы постепенно затихает на заднем плане, пока я ухожу всё дальше.

Спустя два часа я всё еще сижу на диванчике в своей комнате, глядя в окно, выходящее во внутренний двор академии. Всё еще идет дождь. Точнее, ливень. Вообще, в этих краях небо вечно серое.

И это великолепно.

Я обожаю зиму, да и осень тоже. Всегда их любила.

С мамой мы подолгу гуляли в лесу рядом с домом до позднего вечера. На самом деле даже ночью, после ужина, выходили проветриться, чтобы всё улеглось. Мы болтали обо всем на свете, и это было мое любимое время дня. Я до сих пор помню её: длинные светлые волосы, мягкие волны, пахнущие ванилью и какао. Запах мамы.

Весь остаток дня я провожу в комнате, дочитывая уже тысячный по счету дарк-роман за неделю. Около четырех часов дня я буквально падаю на кровать. Я вымотана. И морально, и физически.

Веки тяжелеют, и я проваливаюсь в сон.

Она здесь, спит, даже не подозревая о моем присутствии. Если бы эта маленькая снобка знала, что я стащил дубликат её ключей в каморке завхоза, она бы сбежала из академии.

От меня.

В этой чертовой комнате всё пахнет ванилью.

Ею.

Я сижу прямо здесь, на её гребаной кровати. Пожалуй, это единственное место в мире, где мне быть не положено. Я должен ненавидеть её и её идеальный мирок, где жизнь преподносила ей всё, что она пожелает. Но я не могу. С первой секунды, как я её увидел, моё тело потянулось к ней, как к магниту, а мозги начали выдавать совершенно дикие мысли об этой заносчивой мелкой девчонке.

Она бормочет во сне — звук, который так подходит такой маленькой лани, как она. Беззащитная, с этими огромными карими глазами, которые кажутся такими невинными.

Она вечно ищет неприятности, и каждый раз ей нужна моя чертова помощь, чтобы выпутаться из дерьма, в которое она вляпывается. В «Обезьяне», на парах, в столовой — каждый раз у меня чесались кулаки. Я бы сжег любого, кто посмел бы до неё дотронуться.

Провожу рукой по лицу.

Между нами ничего нет. Это просто игра, спектакль, уговор, на который я пошел, чтобы она была в безопасности — просто потому, что моей сестре она, кажется, дорога.

Я для неё никто, она для меня — никто.

И всё же под моими пальцами она дрожала. Её глаза хотели меня, а я хотел и хочу её. Её пальцы у меня на затылке, запутавшиеся в моих волосах... Её красные губы — манящие, соблазнительные и опасные. Этот взгляд, в котором смешались страх, возбуждение и боль — целая вселенная, в которой я мог бы пропасть и никогда не вернуться.

Убегающая добыча и я — злой волк, застрявший в поцелуе, от которого не должен был ничего почувствовать, а он стал началом всего.

И вот я здесь, в полном замешательстве, не зная, то ли коснуться её, то ли придушить собственными руками, чтобы избавиться от этой навязчивой ответственности. Сжимаю кулаки.

Я должен её защитить. Ради Мелиссы… ради себя.

Понятия не имею, что это за хрень, но что-то заставляет меня хотеть быть рядом, даже если она никогда не будет моей. Что ж, если она не может быть моей, она не достанется никому другому. Никогда.

Я наблюдаю, как она ворочается в постели, одеяло сползает, и я залипаю на том, что на ней надето. Темно-синяя сорочка, обтягивающая её высокую грудь, едва прикрывает задницу. Надо дышать ровнее. Господи, за какие грехи мне досталось это зрелище, к которому нельзя прикасаться? Эти длинные волосы идеально подошли бы для того, чтобы собрать их в высокий хвост и оттягивать назад, пока я буду иметь её сзади.

Член становится каменным. Поправляю его в штанах и пытаюсь вернуться в реальность. Я — монстр, мне нельзя к ней приближаться. Не хочу пачкать единственное чистое существо, которое знаю.

Спит она крепко. Что-то говорит, точнее, невнятно бормочет слова. Я касаюсь кожи на её шее, затем груди, и заводиться начинаю еще сильнее. Ни одна женщина не имела надо мной такой власти, а уж тем более малолетняя избалованная снобка. Черт, да у меня их были сотни, мать вашу! В команде черлидерш не осталось ни одной, кто не прокатился бы со мной на этой карусели.

Но она другая. Она сводит меня с ума. А этот кретин Дэн, похоже, на неё нацелился.

Если не моя, то ничья. Я поставлю этого идиота на место при первой же возможности. Может, даже прямо сейчас…

Достаю телефон и вижу, что уже полночь. Рядом с ней я реально теряю голову — получается, я пялюсь на неё четыре часа. Пора уходить.

Собираюсь выскользнуть из комнаты, но что-то меня останавливает. Джун начинает метаться по кровати, приоткрывает рот, будто хочет закричать, вцепляется в простыни так, словно от этого зависит её жизнь. Ей снится кошмар.

— Мама, пожалуйста, проснись. Пожалуйста, проснись. Не умирай…

Мне тяжело это слушать, но теперь слова звучат отчетливее. Сдерживаю желание обнять её — если она поймет, что я рядом, напугается еще сильнее. Приходится стоять истуканом в стороне и смотреть, как она в одиночку бьется со своими демонами. Она бы возненавидела меня, узнай она, что я пробрался сюда просто потому, что не могу быть далеко.

Сам не знаю, что я, черт возьми, творю. Наконец нахожу в себе силы выйти и, закрыв дверь, натыкаюсь прямо на Мелиссу.

— Какое идеальное совпадение, — сестра осматривает меня с ног до головы, и я уже знаю, что сейчас начнется нотация. — Она сама тебя впустила?

— Нет, у меня дубликат, — достаю ключи из кармана.

Мел колотит меня кулаками по груди. Я позволяю ей это.

— Если ты ищешь ответов, у меня их нет, — пожимаю плечами. — Она спала. Я ничего ей не сделал. Просто смотрел, как она спит, — провожу руками по лицу. — Не знаю, что со мной, Мел. Но ты в это не лезь.

Она смотрит на меня, как на потерявшегося щенка.

— Зато я знаю, что с тобой, — усмехается она.

Мы идем по коридору к нашему флигелю. Мел еще минут десять не затыкается, рассуждая о том, как Джун на меня влияет, пока я не выдерживаю:

— Хватит нести чушь, мелкая, иди спать.

Оказавшись в своей комнате, я раздеваюсь и встаю под душ. Образ мучительного сна Джун не выходит из головы. Что бы ей ни снилось, я это выясню.

Я помогу тебе сражаться с твоими демонами, Джун. Для меня-то уже поздно. Я гуляю с ними под ручку, я обнимаю их, они — часть меня. Мне уже не спастись, но я хочу спасти тебя.

Дневник Мелиссы

Десять лет назад.

Я до сих пор помню первые слова, которые ему сказала: «Эзра, ты ведь мой новый папа, да?» Я смотрела на него во все глаза, не веря своему счастью — неужели нас усыновили вместе?

Настоятель приюта всегда твердил нам, что близнецов никогда не забирают в одну семью. И всё же Эзра и Мэдисон выбрали нас. Они наплели монахиням, что между нами «проскочила искра», поэтому они не хотят нас разлучать и готовы максимально быстро уладить все бумажные дела.

Помню я и то, что он мне ответил: «Не вздумай называть меня папой, блядь. Для тебя я — мистер Эзра. Ясно? А теперь тащи свою задницу на выход и доставь посылку. Опоздаешь — отрежу палец!»

Вот так прошел наш первый день в новом доме. Нам сунули по сэндвичу, отвели на чердак вместе с нашими пожитками и начали доходчиво объяснять, как именно мы будем отрабатывать «одолжение» за крышу над головой. Поначалу мы с Томасом и понятия не имели, что в свертках наркотики, но повзрослев — и несколько раз попавшись местной полиции, — мы слишком хорошо осознали, в какой замес угодили. Нас усыновили только для того, чтобы сделать из нас мелких курьеров. Каждый раз, когда копы привозили нас домой и докладывали о том, что нашли у нас в карманах, эти двое разыгрывали спектакль «обеспокоенных родителей». Они валили всё на местную мафию, которая якобы силой заставляла нас работать на них.

Вот только местной мафией и были они сами — Эзра и Мэдисон.

Обычные доставки очень скоро, во время очередной передачи товара, едва не превратились в нечто куда более страшное. Один из бандитов решил, что я «миленькая», и попытался меня лапать. Тогда мой брат наконец пустил в ход ту «игрушку», которую Эзра подарил ему на случай, если у нас попытаются отжать груз. Томас пустил ему пулю в голову прежде, чем тот успел сорвать с меня одежду. Он уложил и курьера, и водителя. С того дня Эзра и Мэдисон держат нас за яйца, шантажируя при каждом удобном случае. И мы делаем для них всё.

Доставки.

Услуги.

Вымогательства.

Убийства.

Мы стали киллерами.

Те, кто нас знает, дали нам с Джеком звучное прозвище: наемники смерти.

Томас никого к себе не подпускает с тех пор, как Мэддисон тайком пробиралась к нему в постель по ночам, принуждая его к близости.

Я всё видела — и ничего не сделала.

Мне потребовались годы, чтобы осознать, насколько это было неправильно.

Однажды я пошла к Эзре и всё ему рассказала, надеясь, что он что-то предпримет. Но вместо того чтобы помочь, он просто ударил меня по лицу, заявив, что его жена так «развлекается», и это не моё дело.

Годами Томас терпел издевательство за издевательством, но сейчас всё меняется. Я вижу это по его глазам.

Рядом с Джун он оттаивает.

Он говорит, что ненавидит её, но я верю — его сердце снова начинает биться.

Открываю глаза. Голова трещит просто нещадно. Смотрю на часы в форме книги, которые я вчера повесила на стену (кривее некуда). Неужели я реально проспала с четырех дня до восьми утра? Проклятье.

Должно быть, у меня началась депрессивная фаза. Для меня это обычное дело — уходить в сон, когда паршиво на душе. Самый трусливый способ решать проблемы. Помогает ли это? Нет. Я просыпаюсь, и всё остается по-прежнему. Но это эффективно, потому что пока я сплю, я не думаю.

Слезаю с кровати, радуясь хотя бы тому, что сегодня не опоздала. У меня просмотр в команду черлидеров. В старой школе я была не просто в команде, я была капитаном. Не то чтобы это сильно помогло мне избежать буллинга. Я кусаю губу. Уверена, здесь на меня никто и не взглянет.

Мне нужно срочно чем-то занять мозги. Чтение и добровольное заточение в четырех стенах больше не спасают. Я могу сойти с ума еще до конца первого семестра.

Вдруг под босыми пятками я чувствую что-то шершавое. Это зеленый клочок папиросной бумаги. Как он, черт возьми, здесь оказался? В голове всплывает образ Томаса, сворачивающего самокрутку. Бумага точно такая же, как у него.

Накатывает паранойя, но тут меня осеняет: наверное, выпала из его куртки, у него же все карманы были ими забиты. Он не мог сюда войти, это исключено. Ведь так? Я иду прямиком к двери и с облегчением обнаруживаю, что она заперта.

Надеваю форму черлидера, которую мне дала Мелисса, хотя официально я еще не в команде. Не понимаю, зачем она передала её мне заранее. Ого, а она почти такая же, как в моей прошлой школе. Экстремально короткая юбка с вшитыми шортиками, топ с чашечками и короткая курточка, заканчивающаяся под грудью. Зеленый и белый — цвета Дирфилда. Кстати, их команда сейчас одна из сильнейших в чемпионате. Когда я жила в Бостоне, часто видела их в деле, они были очень недурны.

— Джун, ты там? — Мел стучит в дверь. Я всё еще не понимаю, почему в «Мертвой обезьяне» она впала в ступор и молчала. Это меня озадачило. У Мелиссы боевой характер, и она вполне может дать отпор Томасу. Неужели он так сильно разозлился на неё за то, что она привела меня в тот стейк-хаус? Неужели мы действительно так сильно рисковали? Понятно, что достаточно, чтобы разыграть целый спектакль, но… неужели настолько, чтобы Мелисса не проронила ни слова?

— Я готова, — когда я открываю дверь, с удовольствием замечаю, что она тоже в форме. Так я буду чувствовать себя менее нелепо.

Руки в боки, длинные светлые волосы собраны в высокий хвост — она дарит мне сияющую улыбку.

— Значит, ты решилась. Знай, я навела справки: ты была капитаном своей команды. Ты мне нужна, так и знай! Никаких просмотров не нужно, я тебя беру.

Я стою в оцепенении.

— В каком смысле «в свою»?

— Я капитан «Бостон Хилл» в Дирфилде, Джун, — говорит она с плохо скрываемой ноткой гордости и удовлетворения. Я невольно приоткрываю рот.

Мел… Мелисса Джексон… капитан черлидеров? Та самая, что заправляет бандой наркоторговцев?

— Да, эта академия действительно не такая, как все, — выпаливаю я, не подумав, пока мы идем к спортзалу. В коридорах стоит гробовая тишина.

— Почему ты так говоришь? Разве я не примерная студентка с высшими баллами?

— Не знаю, Мел. Примерная или нет? Я слишком мало тебя знаю, чтобы судить. Просто, видя твою бунтарскую натуру и антиконформизм³, я этого не ожидала.

Как всегда, мой острый язык движется быстрее мыслей. Боже, прикусить бы его. Иногда я обижаю людей, сама того не замечая.

— Мел, прости. Я…

Мы останавливаемся. Я хочу убедиться, что она не приняла это на свой счет, но она лишь улыбается и продолжает идти.

— Да за что прощать? Я торгую дурью, я плохая девчонка. Но я хочу сохранить хоть каплю нормальности в своей жизни. Поэтому я делаю всё то же, что и обычные студенты, понимаешь? Я слишком быстро повзрослела. Не хочу лишать себя абсолютно всего.

На миг её взгляд становится отсутствующим. Грусть и страдание живут рука об руку в этих огромных голубых глазах. Не заметить этого невозможно — стоит лишь присмотреться на мгновение. Она сломлена изнутри. Как и я. Наверное, поэтому между нами возникла такая симпатия.

Наши души обречены на одиночество, но вместе мы можем сделать так, чтобы это было не так больно.

— Фигура у тебя для черлидера сказочная, тут без вопросов. Ты самая красивая в академии! — подавляя инстинкт, который обычно заставляет меня прятаться в берлоге, как бурый медведь, я обнимаю её. Мелисса обнимает меня в ответ, и это… здорово.

Приятно иметь кого-то, с кем можно обменяться физическим теплом без всяких задних мыслей. Мать обнимала меня редко, у неё были другие способы проявлять любовь. И я её понимала, каждый устроен по-своему. Но объятие лечит сердце. И это был именно такой случай. Я прижимаю её к себе. Это было нужно мне, и, думаю, Мелиссе тоже.

Шум черлидерш, готовящихся к матчу, наполняет воздух энергией и азартом.

Возможно, я сваляла дурака: не сказала Джун, что в её первый же день в команде будет игра. Я хочу, чтобы она выступила с соло — хочу, чтобы она была свободна и танцевала на пределе своих возможностей. Она не знает связок, и остальные вступят сразу после неё, но есть ли способ лучше представить миру ту, кого я хочу сделать капитаном? Как только девчонки её увидят, они со мной согласятся.

Я улыбаюсь, когда мы выходим на поле. Джун оглядывает трибуны, центр поля, а затем испепеляет меня взглядом. Поняла.

— Выдай сольную хореографию, Джун, считай это ознакомительным интервью. Это твой шанс показать, кто ты есть, детка, — я усмехаюсь и подаю знак девчонкам. — Вы начинаете танец вокруг неё, пока она делает центральное соло.

— Черт, Мел, ты уверена? — Джун вовсю ругается.

Я чешу затылок. Была уверена, что она сразу согласится, но она выглядит напуганной. Кажется такой беззащитной, маленькой и слабой, но внутри неё скрыт стальной стержень. Как тогда, когда она противостояла Томасу на байке. Я знаю, что Джун нужно бросить вызов самой себе, утвердиться в этом мире, прокричать о своей силе. И я это вижу, вижу, потому что мы очень похожи.

Она поднимает на меня глаза, и тревога исчезает. С улыбкой она кивает мне и начинает выходить вперед, пробираясь сквозь шепчущихся девчонок.

— Это та самая, с тройным сальто.

— Та из «Джексонли»?

— Да.

— Вау.

Мне хочется прыгать от радости прямо на месте. Джун уже знаменита своим мастерством, и я знаю, что здесь она покорит всю команду. Даже без лишних слов понятно — их одобрение уже у неё в кармане. Она уверенно идет мимо остальных девчонок с сияющей улыбкой и решительным шагом. Она даже не смотрит по сторонам, её взгляд прикован только ко мне. Словно ей нужна точка опоры, чтобы сосредоточиться. Сегодня я побуду зрителем и позволю ей занять сцену. Это её момент.

Я подхожу к микрофонной стойке, беру микрофон и, когда наступает наш черед, начинаю речь.

— Доброе утро, Дирфилд! Вы заряжены? — я вскидываю сжатый кулак вверх. Трибуны взрываются восторженным ревом. — Отлично! Знайте, что сегодня в нашей команде черлидеров пополнение — Джун! — я указываю на неё открытой ладонью. — С сегодняшнего дня эта фантастическая девушка станет моей правой рукой. Многие из вас уже знают её, и те чудеса, что она творила в «Джексонли», теперь станут силой Дирфилда!

Толпа ликует, но она, кажется, их не слышит, и, возможно, так даже лучше. Она улыбается мне, смотрит на меня. Она сосредоточена на мне. Думаю, фиксация на одной точке — это её метод избегать любого отвлечения. Так вот в чем её секрет. Хитрая девчонка. Я ей даже немного завидую: я никогда не умела отключаться от всего вокруг, чтобы сфокусироваться на чем-то одном, я всегда была клубком эмоций.

Пробегая глазами по полю, я замечаю, что кое-кто еще не сводит с неё глаз. Томас стоит внизу у трибун, рядом с выходом из раздевалок, и смотрит на неё с открытым ртом. Его защитные щитки валяются на траве, будто просто выскользнули из рук.

— Осторожнее, братишка, рот закрой, а то муха залетит! — ору я ему без всякого изящества прямо перед всей командой. В ответ он показывает мне средний палец.

На самом деле нет ничего плохого в том, что он так на неё смотрит. В конце концов, для всех они вместе. Проблема лишь в том, что это не так. Я скрещиваю руки на груди и кусаю заусенцы. Мои мысли становятся всё тверже: он влюбляется в неё, сам того не замечая. То, как он на неё смотрит, его ревность...

Джун начинает соло. Она подает знак двоим моим девчонкам приготовиться к прыжку. Нет... погодите, она смотрит на меня.

— Я доверяю только тебе, Мел. Пожалуйста, — это лишь шепот, она просто шевелит губами, но я будто кожей чувствую её голос.

Разве я могу ей отказать?

— Окей, Джун, сделаем это! — я бросаю руки по швам и подхожу к ней.

Всё происходит так быстро, я едва успеваю следить за её движениями. Мы ассистировали ей в трех тройных сальто, и я клянусь, моя челюсть, как и у остальных, сейчас подметает газон. Такого никогда не было ни в Дирфилде, ни в какой-либо другой команде. Все присутствующие в экстазе. Она заканчивает, отходит к краю поля и оставляет нас завершать хореографию. Кажется, она и сама не поняла, что сейчас сотворила. Или того, что все эти крики — только для неё.

Восемь вечера, на табло — 25:06.

Наша команда победила. Мы выиграли, черт возьми!

— Что-то мне подсказывает, что эта победа — в том числе заслуга того шоу, которое ты устроила перед матчем своим прыжком, Джун.

Мы тонем в общих объятиях всей командой, и в этот конкретный момент я — просто девятнадцатилетняя девчонка. Не торговка дурью. Не сирота. Я просто Мел.

— Джун станет нашей новой напарницей, моей правой рукой и официальной заменой, когда меня не будет. Уверена, вам понравится с ней работать, она принесет команде море энергии и таланта.

Девчонки смотрят на Джун с любопытством и одобрением, и она откашливается, чтобы взять слово.

— Спасибо всем! Я очень рада быть здесь и обещаю выкладываться на полную.

Её голос звучит твердо, но в нем слышны энтузиазм и преданность делу. Видя этот решительный взгляд, я чувствую, как меня переполняет гордость. Я рада, что именно я стою с ней рядом. Улыбаюсь и хлопаю её по плечу:

— Добро пожаловать на борт, Джун. Вместе мы горы свернем.

Девчонки аплодируют, атмосфера всеобщего восторга заражает всех вокруг. Для команды Дирфилда это начало нового приключения. Но в разгар нашего ликования с трибун доносятся восторженные крики:

— Девчонки, готовьтесь, «Быки» идут!

— Что? — у Джун глаза лезут на лоб, когда она видит, как вся футбольная команда несется прямо на нас. — Мел, уходим отсюда! — она хватает меня за руку.

— Да ты что, мы же празднуем!

Я притягиваю её поближе к себе, чтобы она не потерялась в нахлынувшей толпе, но с иронией замечаю, что в этом нет нужды. Потому что он уже здесь.

Томас только что закинул её на плечо и поднял высоко в воздух. Она в ужасе — уверена, ей кажется, что она вот-вот свалится. Но я-то знаю, что он с неё и волоска не уронит. Она милая, добрая, сильная и красивая. К тому же, она чертовски похожа на нашу мать. Когда он видит её, маленький мальчик внутри него потихоньку исцеляется.

— Мел, помоги мне! Пусть он меня спустит, твой брат сумасшедший!

Я хихикаю:

— Он выиграл матч, Джун, а ты — его трофей.

Мой брат иногда ведет себя как настоящий пещерный человек. Победил, взял дубину, уволок женщину.

— Что ты несешь?

Бедное создание, она, видимо, никогда не бывала на афтерпати. Может, в Бостоне такого вообще не устраивали?

— Видишь ли, здесь, когда выигрывают, празднуют с размахом. А это значит, что каждый игрок выставляет напоказ свою «трофейную» девушку, усаживает её к себе на колени и пьет, пока печень не откажет.

Я смеюсь, видя ошарашенный взгляд Джун после моих слов. Томас относится к футболу так же серьезно, как я — к черлидингу. Это единственный момент, когда мы чувствуем себя нормальными подростками.

Дэн — квотербек, Томас — раннинбек. Эти двое, которые, кажется, ненавидят друг друга до смерти из-за Джун, сегодня играли идеально слаженно и принесли победу домой. Какое бы влияние Джун ни оказывала на Томаса — это лучшее, что могло с ним случиться.

Мне становится смешно, даже несмотря на то, что я стою одна. Прикрываю рот ладонью, чтобы не казаться сумасшедшей.

Влюбился, подонок. Позволил себе влюбиться. В то время как я была обречена на девятнадцать лет одиночества, потому что любому, кто ко мне приближался, он тут же приставлял пистолет к яйцам.

Этот громила наконец опускает её на землю, и я быстро притягиваю её к себе.

— Ты когда-нибудь была на вечеринках после матча?

— Нет. Но я представляю, что это такое.

Она явно не в восторге от этой идеи.

— Ну, раз уж ты с ним «встречаешься» и ты теперь черлидерша, будет странно, если ты не придешь, верно? Это будет выглядеть странно и со стороны команды, и со стороны твоей роли «девушки».

Да, приемы у меня паршивые, но я пытаюсь разжечь в ней любопытство. Вижу, как она бросает взгляд на Томаса.

— К тому же, вокруг него постоянно будут крутиться другие девки…

— Ладно, я поняла, хватит. Я приду.

Десять вечера, и моя кровать похожа на свалку одежды. Я пытаюсь подобрать наряд для своей первой вечеринки. До сих пор не могу осознать всё, что произошло сегодня, но знаю точно — я счастлива. Правда. Судя по всему, в этом году я буду не такой одинокой и не такой неудачницей, как представляла. Мел дала мне шанс. Огромный шанс. И я буду благодарна ей вечно.

— Сексуально, Джун! А не как монашка. Ты девушка Томаса Джексона, черт возьми, не позорь его! — Мелисса не сводит с меня глаз.

— Тебе легко рассуждать о стиле с высоты твоей тощей задницы, — она и правда идеальна в этом черном кружевном платье, которое просвечивает на животе и ногах.

— Надень вот это, — она бросает мне какой-то странный черный лифчик. Нет, стоп, это не лифчик, а платье: облегающее на груди и свободное на бедрах.

— Оно слишком короткое, Мел.

— Ой, да брось! Все шалавы будут виться вокруг него. Сейчас на тебя все смотрят. Ты должна быть безупречной, Джун. И «монашка», без обид, не совсем в его вкусе. Если они увидят в тебе мало секса, а в его глазах — отсутствие голода при виде тебя, они поймут, что здесь что-то не так.

Я кусаю губу. С одной стороны, она права, но с другой — эта тряпка совсем не в моем стиле.

— Тогда я надену другое. Краснокожим блондинкам идет красный.

Я достаю новое платье, еще с биркой, которое никогда не решалась надеть, потому что оно слишком вызывающее. Глубокое V-образное декольте показывает именно то, что нужно. Короткая юбка едва прикрывает задницу… кажется. Роюсь дальше и нахожу то, что искала: бюстгальтер, состоящий из блестящей тесьмы, которая образует лямку, разделяющую груди. Ладно… выглядит как из магазина для БДСМ. Но в сочетании с платьем смотрится почти как единое целое.

Осталась одна большая проблема: трусики. Мне нужны красные бразильяна. Если белье не в тон, я схожу с ума. Наверное, это какое-то психическое расстройство. Одно из многих.

Надеваю всё это и смотрюсь в зеркало.

— Черт, подруга, ты выглядишь как порнозвезда, — Мел округляет глаза. — Но это почти элегантно, — хихикает она. — Томас сойдет с ума.

— Вообще-то, цель была не в этом, — я почесываю руку.

— Ну, Джун, он победил. И перед остальными ты — его девушка. Он же должен выставлять тебя напоказ с гордостью, верно?

Я сжимаю бедра. Эта мысль одновременно возбуждает и пугает. Страх перед неизвестностью. Почему? С ним никогда не знаешь, что случится, будет ли это «удачный» день или «паршивый» вечер. Он путает мне мысли, а теперь еще и сон. Прошлой ночью он мне снился — стоял у моей кровати, гладил мои бедра, и я проснулась возбужденной и напуганной. Вот что я чувствую. Страх. Возбуждение. Но правда в том, что я вообще не должна ничего чувствовать. Он не должен на меня так действовать. Он тебя ненавидит, Джун. Вбей себе это в голову.

Я делаю глубокий вдох, и мы выходим из комнаты.

Вечеринка проходит в одном из крыльев кампуса братства «BlackJos». Как только мы входим, я вижу, что парни переоделись: на них простые рубашки, футболки, джинсы. Всё спокойнее, чем я думала. Пробираюсь сквозь толпу в поисках туалета, но когда открываю дверь, натыкаюсь на групповуху. На мгновение застываю в шоке. Надо бы уйти, но я ловлю себя на том, что пялюсь. Закусываю губу, и в голове всплывают картинки погорячее. Каково это — делать это на глазах у всех? Для меня было бы ужасно так обнажиться… или нет?

— Джун, иди сюда, — голос Мелиссы отвлекает меня от «кроликов», и я закрываю дверь. Когда я подхожу к ней, я вижу его.

Он там. На нем черная футболка, настолько тесная, что кажется, она сейчас лопнет, и синие джинсы. Но это что, белые кроссовки? Значит, иногда он носит что-то, кроме темного.

Он сидит на диване, широко расставив ноги, с бокалом в руке. Как только мы заходим в комнату, его взгляд впивается в мои ноги. Он изучает их от ступней до самого края юбки. Мурашки бегут по всему телу, пока я иду к кухонному острову прямо за его спиной. Он не отводит глаз ни на секунду, следит за мной, поворачиваясь вслед за каждым моим движением.

Мел берет выпить у стойки и болтает с ребятами из нашей команды. Но не он. Он здесь, сверлит меня взглядом. А я стараюсь не удостоить его вниманием… ну, почти. Боковым зрением я наблюдаю за ним. Мел подталкивает меня в спину, чтобы я села на диван рядом с ним, притворяясь, что достает что-то из шкафа. Томас намеренно пододвигается, и я оказываюсь в ловушке: зависаю в воздухе задом прямо перед ним. Равновесие шаткое, но его рука дает мне опору, а вторая начинает поглаживать внутреннюю сторону бедра.

Он утягивает меня к себе на колени, прижимая спиной к своей груди. Я чувствую, как его голова утыкается в мои волосы, и клянусь, я слышу тихий стон одобрения. Его рука продолжает ласкать мою ногу, пальцы скользят от колена до самого края юбки. Я горю. В горле пересохло, дыхание сбилось.

— Ты действительно молодец, Джун. Будешь козырем в рукаве команды, — это не Томас. Мне требуется пара секунд, чтобы узнать парня на диване напротив. Это Дэн.

Томас сжимает мою ногу сильнее и перемещается лицом к моей шее. Его губы и жаркое дыхание прямо там, на моей коже, и я чувствую себя странно живой. Откашливаюсь.

— Спасибо, Дэн. Рада, что ты так считаешь. Мне нужно было вернуться в ритм, — я дружелюбно улыбаюсь ему и отворачиваюсь, надеясь, что он больше не заговорит.

Я знаю, что Томас всё это делает ради спектакля, но видя, как далеко он зашел, я задаюсь вопросом: как далеко он готов зайти? И честно, я предпочитаю не знать.

Как только я закрываю рот, его рука поднимается к моей талии. Рывком он усаживает меня удобнее на свои колени, и я моментально понимаю, на что приземлилась: что-то твердое упирается мне прямо в ягодицы. Черт, оно такое крупное, что кажется, между нами нет никакой преграды.

— Ты перегибаешь палку, Томас, — шепчу я ему на ухо, сжимая кулаки. — Что дальше? В следующий раз, когда он заговорит, ты раздвинешь мне ноги при всех?

— Нет, потому что для него было бы слишком большим удовольствием увидеть каждый сантиметр твоего тела. А мы оба знаем, что ты принадлежишь мне.

Что за…?

— Не обязательно притворяться, когда нас не слышат, — ругаюсь я шепотом. Очередной толчок заставляет меня вздрогнуть: он прижал свой таз к моему. Из горла вырывается стон, который я не успеваю подавить. И он усмехается. Подонок.

— Тебе кажется это притворством, Джун? — он трется пахом о меня. — Сейчас мы выпьем еще по паре шотов, ты притворишься, что у тебя кружится голова, и я отнесу тебя в комнату, — его голос в моем ухе заставляет меня буквально потечь. Я чувствую всё, слишком остро. — Потому что я не позволю тебе возбуждаться еще сильнее на глазах у других.

Его пальцы забираются под юбку и касаются края трусиков, заставляя меня подпрыгнуть.

— Всё это только для меня, — он убирает руку и касается моего лица. — Эти красные щеки, которые вспыхивают, когда я трогаю тебя… это уже слишком, знаешь?

Мое сердце замирает, кажется, я даже дышать перестала. Он даже не представляет, что он со мной делает.

— Перестань издеваться, Томас, — я жадно глотаю воздух. — Я не вещь, я человек.

— Я серьезно, куколка. Настолько серьезно, что в определенных местах между нами слишком много трения, — он снова упирается в меня. — Твое платье недостаточно плотное, и если ты посидишь на мне еще немного, твои мокрые трусики оставят отличное пятно.

Боже, Боже, Боже. Я сжимаю бедра, ища опору, помощь. Я чувствую себя грязной и дико возбужденной. Он убирает волосы с моего плеча и кончиком носа касается уха.

— Мне-то не привыкать к джинсам, пропитанным тобой, понимаешь? Проблема в чужих глазах, а мне не хочется выкалывать их всем подряд, — из его горла вырывается какой-то утробный, животный звук. Звук охотника, почуявшего добычу. — К черту шоты. Вставай и беги, Джун. Потому что если я найду твои трусики такими же мокрыми, я сорву их с тебя, где бы ты ни оказалась.

Я сейчас с ума сойду. Его рука касается края моего белья.

— Я заставлю твою кожу гореть и буду трахать тебя, пока ты не охрипнешь от криков. Даже если ты думаешь, что ненавидишь меня, твое тело кричит об обратном. Каждый сантиметр твоей кожи жаждет моего прикосновения, и с первого дня нашей встречи я собирался стать той искрой, от которой ты вспыхнешь пожаром.

Как только он отпускает мою талию, я вскакиваю и начинаю быстро идти прочь. Его слова буквально парализовали меня ужасом. Мне страшно, но с каждым шагом я чувствую, как белье трется о мою плоть. Я возбуждена до тошноты. Я такая же больная, как и он.

Бегу к выходу и вижу его там. Он идет за мной. В его взгляде — голод, вожделение, похоть. Он не может всё это чувствовать ко мне, как он умудряется так маскировать ненависть?

Открываю дверь и убегаю. Он преследует меня, как в фильме ужасов, черт возьми! Бегу к выходу из академии — это единственный свободный путь, где нет студентов. Когда я добегаю до ворот, понимаю, что именно поэтому мне не стоило сюда идти. Проклятье! Разворачиваюсь, чтобы бежать обратно, но он уже там. Кивает охране, чтобы меня выпустили, и те открывают ворота.

Что он задумал? Как дура, я бегу в сторону леса, не зная, что делать. Стоило попросить помощи у охраны? Нет, плохая идея. Томас наверняка их знает, и они у него на зарплате, иначе не делали бы всё, что он скажет. Да и что бы я сказала? «Помогите, я потекла, и он меня хочет? А я его нет?» Неубедительно. Совсем неубедительно.

Мысли несутся так же быстро, как ноги. Сворачиваю на первую попавшуюся тропинку, ступни начинают болеть. Оборачиваюсь — его не видно. Облегчение смешивается со страхом. Я посреди леса, огней Дирфилда больше не видно, и я не знаю, где я. Сажусь на землю и снимаю туфли. И что теперь?

Кусаю губу. Наперекор всякому инстинкту самосохранения мне хочется его позвать. Лучше он, чем дикие звери.

— Томас, пожалуйста, выходи.

Тишина.

— Томас?

Встаю на ноги.

— Томас, блядь! — хожу взад-вперед, запустив пальцы в волосы, ступни горят.

Я заблудилась, черт возьми. Какая же я идиотка, я пошла у него на поводу. Может, он именно этого и хотел — чтобы я потерялась и от меня не осталось и следа. Присаживаюсь у ствола дерева, кладу голову на колени. Не хочу смотреть по сторонам. Если я не вижу мир, мир не видит меня. Глупо, я не ребенок, но я всегда боялась темноты. До сих пор иногда сплю с дурацким ночником на комоде.

Шорох привлекает мое внимание. Поднимаю глаза и холодею от ужаса.

Из темноты выступает фигура. Лицо скрыто черной маской, на которой в тенях поблескивает белый череп. Человек в маске приближается, и лунный свет подчеркивает его рельефные мускулы. Мне страшно, но мое предательское тело вспыхивает от этой необъяснимой химии между нами.

— Либо ты даже не пыталась сбежать… либо то, что тебя ждет, вдохновляет тебя больше, чем ты думаешь.

Томас здесь. Демон в маске, готовый преследовать меня в лесу. В этих глазах, ставших еще ярче на фоне темной ткани, я вижу дьявольский голод. Неконтролируемое желание. Не понимаю, боюсь я или меня возбуждает сам этот страх. Сижу неподвижно, пока он возвышается надо мной.

— Ты пил, Томас? — может, он перестал гнаться за мной поэтому?

Из его горла вырывается дьявольский смех.

— Нет, — он пожимает плечами. — Я просто сдерживался, — он облизывает губы. — Охота становится интереснее, когда даешь добыче шанс. Так что беги еще, Джун, потому что как только я тебя поймаю — я сделаю тебя своей.

На мгновение она замирает, как олень перед ударом фар: огромные глаза испуганно и растерянно блуждают по моему телу, не зная, на чем остановиться.

Заблудшее создание, готовое к тому, чтобы я разорвал его на куски собственными руками.

Она была олененком, потерявшимся в чаще, а я — изголодавшимся по греху волком, который не мог дождаться момента, чтобы вонзить зубы в её плоть.

Она вскакивает, тяжелое дыхание заставляет её чертовски огромную грудь вздыматься и опускаться. Я хочу её трахнуть. Хочу отыметь каждую её частичку: от этих бедер до круглого зада и того дерзкого языка, который сводит меня с ума.

В следующую секунду она бросается наутек. Каблуки брошены позади, босые ступни утопают в земле, размякшей от холода последних дней. Я выжидаю, пока она отбежит достаточно далеко, чтобы этот грешный красный цвет её платья стал едва различим, и пускаюсь в погоню. Преследую, загоняю её.

Я не должен был желать её так сильно. За пределами нашего уговора мы — пепел, ничто. Этот голод не был предусмотрен планом, эта нужда опасна и упоительна одновременно.

Через несколько мгновений я уже у неё за спиной и решаю еще немного поиграть. Подбираю с земли ветку и начинаю шуметь, заставляя её постоянно оглядываться. Она мечется, запутывается и забавно морщит брови — её типичный обожаемый жест. В её светлых волосах застряли листья; она выглядит такой дикой, что член в джинсах начинает пульсировать, требуя свободы и её саму.

Я выхожу из тени прямо у неё за спиной, зная, что из-за собственного хриплого дыхания она не понимает, где я на самом деле. Хватаю её и припечатываю к стволу дерева. Слышу её сдавленный шепот, срываю с себя маску и краду стон, слетевший с её губ.

На мгновение, в её рту, волк забывает о своем голоде: он не может ни сожрать её, ни сбежать. Я замираю, пленник девчонки, которая кажется невинной, но на деле смертоносна. Она и сама не понимает, какое проклятие несет в себе — проклятие, которое теперь преследует меня.

Он наклоняется и подхватывает меня под бедра, чтобы поднять. На мгновение я думаю, что он хочет нести меня в академия, но вместо этого моя спина снова врезается в шершавую кору дерева.

Но мне плевать.

— Я хочу тебя, Джун… хочу и ненавижу. До безумия жажду каждый сантиметр твоего чертовски идеального и сексуального тела.

От этих слов мои ноги подкашиваются. Каждая мышца дрожит от возбуждения. Тело кричит. Оно требует его. Но не я. Я должна сопротивляться. Это неправильно.

— Я… я не хочу тебя, Томас.

Он снова смеется. Он в сантиметре от моего лица, так близко к моим губам.

— Тогда почему ты без футболки?

Каждая фибра моего существа трепещет от желания наброситься на него. Я пытаюсь смотреть вниз, чтобы не встречаться с ним взглядом, но не рассчитываю на то, что вид его пресса и эрекции, натягивающей джинсы, может быть еще хуже.

— А почему бы и нет? Тебе мешает? Я думал, ты сама захочешь её с меня снять.

— Что! Да какого дья… — я не успеваю договорить, потому что резким движением он задирает мое платье выше поясницы. Коленом он раздвигает мне ноги, и я не нахожу в себе сил даже пошевелиться, чтобы остановить его. Пальцами он сжимает мне горло; я не могу дышать, выгибаюсь всем телом. Он немного ослабляет хватку, давая воздуху наполнить легкие, пока его вторая рука ползет к кружеву красных трусиков.

— Ты течешь из-за меня, Джун? — он касается края белья. — Если я почувствую, что здесь всё еще мокро, я возьму тебя в каждой возможной позе прямо здесь и сейчас, — рычит он. — Что ты, блядь, со мной сделала? Я помешан на тебе, на твоем запахе, я теряюсь в твоих глазах и в этой охеренной груди, которую хочу покрыть засосами.

Он с вожделением смотрит на мое декольте, не убирая рук ни с горла, ни с белья. Жар разливается по коже, проникает в вены. Его голос лишает меня воли.

— Томас, пожалуйста. Перестань. Что с тобой сегодня? — я пытаюсь вырваться, но я слишком слаба даже для попытки. А может, я просто не хочу, чтобы это заканчивалось. — Отпусти меня.

О боже, мой голос звучит настолько неубедительно, что я сама себе не верю. Он опускается на колени и ласкает мои ноги, сжимает плоть и оставляет простой поцелуй прямо там, совсем рядом с моим интимным местом. Простой поцелуй, который для меня становится сокрушительным.

Никто никогда так меня не касался.

Никто никогда даже не видел меня такой.

Он приподнимает юбку и делает глубокий вдох, будто пытаясь сдержаться, когда перед ним оказывается моя нагота, едва прикрытая кружевными трусиками.

Я знаю, что я промокла. Знаю.

Быстрым движением он широко разводит мои бедра, и я вскрикиваю от неожиданности. Его рот в сантиметре от цели.

— Какая же ты гладкая, сука, — он просунул палец под край белья и ласкает меня.

Я не дышу. Не говорю, не реагирую. Смесь страха и желания душит меня, унося далеко от реальности. Он оттягивает то, что разделяет нас, и его рот начинает буквально пожирать меня, посасывая и вылизывая каждый миллиметр. Ноги вот-вот откажут, и я больше не в силах сдерживать стоны чистого наслаждения. Это просто рай. Его руки поднимаются по бедрам, он грубо впивается пальцами в мои ягодицы, пока его язык неистово орудует во мне. Когда я чувствую приближение финала, он замирает, чтобы посмотреть на меня.

— Тебе хорошо, малышка?

— Да… не останавливайся, прошу.

Вид этого чертового мужчины с головой между моих ног настолько прекрасен, что я чувствую, как волна возвращается с еще большей силой. Ощущение усиливается оттого, что его язык продолжает вести меня до последних мгновений, а его глаза прикованы к моим.

Я тяну его за волосы, сжимаю бедра и кричу. Кричу так громко, что мне плевать, слышит ли кто-нибудь.

Когда он заканчивает, он отстраняется и садится, утягивая меня к себе на колени верхом. Мои ноги всё еще дрожат после мощного оргазма, который он мне подарил. Одной рукой он шарит в кармане брюк, заводит мои запястья за спину и сковывает их… наручниками? Черт!

— Томас, что ты творишь? Живо освободи меня! — наслаждение мгновенно испаряется, уступая место панике.

— Я же велел тебе бежать. Ты знала, что тебя ждет.

Несмотря на темноту, я вижу, как его черные зрачки почти полностью поглотили голубую радужку. Он горит желанием и опасностью. И... самое паршивое, что он прав. Я знала, на что шла. Почему я это сделала? Что со мной не так?

В следующий миг я оказываюсь на четвереньках на траве, влажной от вечерней росы. Прямо под моим лицом лежат мои трусики — этот подонок додумался подложить их туда. Заботится, чтобы я не испачкала лицо, надо же. Я в ужасе и одновременно возбуждена до предела. До моих ушей доносится металлический лязг.

— Ты что, черт возьми, задумал? — я пытаюсь брыкаться, но мысль о том, что я полностью открыта перед ним, не дает мне особо дергаться. Я сумасшедшая: я чувствую, как между ног становится всё мокрее.

— Чем больше ты двигаешься, тем сильнее у меня встает, куколка, — он глубоко вдыхает. Я чувствую его дыхание совсем рядом со своей киской. — Сейчас я накажу тебя за то, что ты позволила этому ублюдку подойти так близко.

— Томас, нет! Даже не думай!

Я чувствую, как его кожаный ремень выскальзывает из брюк. Он проводит им по моим ногам, по чувствительной коже, готовя меня к худшему.

— Что ты собрался делать этой штукой?

— Помни: мне нравится причинять боль, — его пальцы касаются моих губ там, внизу. — Чем громче будешь орать, тем будет хуже.

Эти слова действуют как ледяная вода в лицо. Я начинаю думать, что, убежав в этот лес, я подписала себе смертный приговор. Страх затапливает сознание, я цепенею.

Резкий удар обжигает ягодицы. Пока он возится с ширинкой... Больно. Не запредельно, но всё же больно. Я пытаюсь расслабиться и не думать о боли, вспоминая его слова. Следующий удар прилетает сильнее первого... я слышу, как он удовлетворенно мычит.

Он останавливается, устраивается между моих ног, и я чувствую, как что-то огромное и горячее бьет меня по попе. Дрожь удовольствия прошивает до самого клитора.

Затем он отстраняется и ударяет снова. Удар, еще один, и еще. Один за другим они впиваются в мою плоть. Боль сильная, я сдерживаю крик, но осознаю, что те звуки, которые я сглатываю — это не крики отчаяния. Это крики удовольствия.

Я сумасшедшая. Завтра я буду вся в синяках, но я никогда в жизни так не кайфовала. Интересно, каково это, если он сорвется окончательно?..

Его рука вцепляется в мою шею, он тянет меня назад, перехватывая дыхание.

— Ты еще подойдешь к нему, Джун? — рычит он мне в ухо, прижимаясь своей грудью к моей спине, пока его член опасно близко замирает у входа. Возбуждение ломает мой голос.

Я хочу еще.

— Да, Томас. Я... сделаю это снова.

Ну всё, мне официально конец. Поздравляю себя.

— Блядь, Джун, зачем ты это делаешь, а? Хочешь, чтобы я сделал тебе больно? Хочешь возненавидеть меня до смерти?..

Один. Два. Три. Удары сыплются один за другим, сильнее, чем раньше. Я больше не сдерживаюсь, и мои крики — это крики наслаждения. Мои стоны становятся всё громче.

— Не ори, черт возьми. Не ори, или я вдарю еще сильнее.

— Не останавливайся, Томас. Прошу тебя, — я подаюсь задом назад.

— Твою мать, Джун. Я хотел напугать тебя и прогнать, а ты кончаешь от того, что я порю тебя ремнем? — в его голосе слышится что-то пугающе животное.

— Пошел ты, Томас! — я пытаюсь вырваться из его хватки, откачнуться в сторону, но он не дает.

— Нет, маленькая Фенненс. Это я тебя отымею, и сделаю это очень больно.

Резким движением он вздергивает меня за наручники, заставляя выгнуть спину.

— Нет, только не это, — я кусаю губу. Я хочу провоцировать его, заставить дать мне то, чего я жажду.

— Именно это, куколка. Ты насквозь промокла, и я заберу всё, что ты можешь предложить, чтобы ты знала, кому принадлежишь.

Он серьезен. И только сейчас до меня доходит, что всё это значит. Мысль о том, чтобы потерять девственность в лесу, стоя коленями в траве, вдруг кажется ужасной. Как бы я ни была возбуждена, это не то, чего я хочу.

— Томас, я...

Его эрекция уже у самого входа. Он трется взад-вперед о мой клитор. Трение моей влажной плоти о его возбуждение заставляет мои ноги подкашиваться.

Но только не здесь... Я не хочу делать этого здесь.

— Тебе будет больно, очень больно. Но тебе придется научиться привыкать к боли.

— Томас, нет! Я сказала «нет». Прошу тебя! — слезы катятся по лицу. Я зажмуриваюсь и надеюсь, что всё это закончится как можно скорее.

В мгновение ока я оказываюсь поднятой на ноги, наручники сняты, и я стою на коленях перед ним.

— Я настолько тебе противен, Джун? Серьезно? Ты бы предпочла, чтобы тебя трогали руки квотербека? — он сжимает губы. — Разве ты не кончала у меня во рту, умоляя о добавке?

В его взгляде ненависть, но и что-то еще. Коктейль из эмоций, который я не могу расшифровать.

— Томас, ты придурок, — я не могу сдержать всхлип. — Наверное, ты думаешь, что этот азарт после матча, лишний стакан и наш фальшивый роман дают тебе право на всё, что ты творишь и несешь сегодня. Но, черт возьми, я девственница, и я не позволю тебе лишить меня девственности в этом гребаном лесу, на грязной траве. Я не твоя ебаная шлюха, Томас Джексон.

Слезы текут, и я не могу их остановить. Не хочу, чтобы он видел меня такой. Встаю с земли и поправляю платье. Он застегивает брюки и наблюдает за мной.

— Чего ты хочешь, Томас? Что ты собирался сделать? Я сказала тебе «нет» как минимум четыре раза. Хотел, чтобы я тебя возненавидела? Отлично, я тебя ненавижу! Доволен?

— Я... — он выглядит растерянным. Мне почти хочется обнять его, но когда он протягивает руки, чтобы притянуть меня к себе, я уворачиваюсь. Я просто хочу уйти отсюда. Подальше от него. Оглядываюсь и ищу дорогу назад. Теперь, когда голова прояснилась, я вижу в нескольких метрах тусклый свет фонаря. Дирфилд где-то рядом. Я начинаю идти, но он меня останавливает. — Джун, прости. Ты говорила, что ты девственница, просто я... я не знаю, — он проводит рукой по лицу. — Ты странно на меня действуешь, и отчасти — да, я хотел, чтобы ты меня возненавидела, потому что я и сам себя ненавижу.

Я отстраняюсь и ускоряю шаг. Я устала от него, мир не вращается вокруг его проблем и больных фантазий.

Он молчит. Я слышу его шаги сзади. Оборачиваюсь только у самого внутреннего двора академии.

— Знаешь, Томас, никакое зло мира не оправдывает то, что ты ведешь себя как кусок дерьма.

Всплеск адреналина накрывает меня. То, что он делал — неправильно. То, как он обращается со мной, как говорит — всё это ненормально. Я не гребаная вещь.

— Ты сам выбираешь быть таким, понимаешь? Ты мог бы стать лучше тех, кто причинил тебе боль, но вместо этого ты сам стал дерьмом, которое наказывает других сомнительными методами. Прости, что у меня не было таких родителей, как у тебя! Прости, что я «снобка и папенькина дочка», прости, что я жила в достатке! Прости меня, Томас Джексон, за это «непоправимое преступление»! Пойду вернусь в свою колыбельку и поменяюсь жизнями с кем-нибудь другим, чтобы ты был счастлив!

Меня несет, я не могу остановиться. Этот ублюдок не может быть мерилом всего на свете. Делаю шаг вперед, потом возвращаюсь и тычу в него пальцем:

— Не ты один здесь со сломанной жизнью! — черт, какая там «папенькина дочка», я тоже видела ад, но я бы никогда не стала причинять боль другим. — Ты просто подонок, который прикрывается своим прошлым, чтобы играть в палача. Повзрослей уже, Азарот хренов.

Нашел тоже имя для бандитских игр. Идиот. Клинический идиот.

Он стоит неподвижно. Даже не шелохнется, просто смотрит на меня. Вроде не злится. Скорее выглядит пустым. Взгляд потухший.

Фыркаю и иду к главному корпусу. У общежития вижу Мел — она высунулась из моего настежь открытого окна. Должно быть, она всё слышала... надеюсь, только она.

Она жестом зовет меня войти, и я соглашаюсь, но перед тем как переступить порог, оборачиваюсь.

Томаса уже нет.

Слышу рев мотоцикла, вылетающего из гаража. Он уезжает.

Вздыхаю.

— Джун, что, черт возьми, произошло? — Мел вольготно устроилась в моей комнате. Я даже не трачу силы на то, чтобы понять, как она вошла. Наверняка у нее есть ключи.

— Ничего, Мел. Ничего такого, чего бы я сама не хотела.

И это правда, проклятье. Как бы мне ни было тошно это признавать, я этого хотела. То ли я действительно желала его, то ли он так подействовал на мое тело, что убедил меня: это именно то, что мне нужно.

Со вздохом я сажусь на кровать и потираю запястья. Только сейчас замечаю на них синяки от наручников. Мелисса молчит, просто садится рядом. Думаю, она уже всё поняла.

— Хочешь, поспим сегодня вместе?

— Да, пожалуйста.

Я прислоняюсь к ее плечу, и мы ложимся. Она обнимает меня, гладит по волосам — с ней мне спокойно. Не проходит и дня, чтобы я не поблагодарила судьбу за то, что в моей жизни наконец-то появился такой человек. Подруга, которая слушает, понимает и не стремится во что бы то ни стало заполнить тишину, в которую мы иногда проваливаемся. А я? На ее фоне я чувствую себя паршивой подругой. Никогда не спрашиваю, как она, и вечно ною о своих проблемах.

— Мел, почему ты хочешь со мной дружить? По сравнению с тобой я просто ничтожество. Я никогда ничего у тебя не спрашиваю. Как ты, что у тебя на душе… есть ли у тебя проблемы.

Я утыкаюсь носом в ее шею и крепче прижимаюсь к ней.

— Нет, это неправда, милая. Просто на тебя навалилось слишком много всего сразу. И, возможно, в этом есть моя вина. Если бы не я, ты бы не оказалась в этой ситуации. Это я захотела с тобой подружиться. И я же бросила тебя в самый центр этого урагана. Оставь я тебя в покое, у тебя была бы обычная студенческая жизнь. Это всё моя вина, Джун. Томас тоже меня в этом винит, знаешь?

— Это не так. Даже тот случай в туалете доказывает обратное. Я бы всё равно стала мишенью, — я вздыхаю. — И еще, знай… я хочу, чтобы ты была частью моей жизни. В дружбе всегда двое, и я тоже выбрала тебя.

Она прижимает меня к себе и нежно целует в лоб.

Мы лежим так какое-то время, и в этой тишине мои мысли снова возвращаются к Томасу и к мотоциклу, на котором он умчался.

— Как думаешь, куда он поехал?

— Зависит от того, насколько он был зол.

Я кусаю губу. Насколько сильно я его разозлила? Хотя он и не выглядел таким уж взбешенным.

— Я, кажется, сказала ему, что он использует свое прошлое как оправдание, чтобы вести себя как скотина. Что у каждого из нас сложное прошлое, но мы сами выбираем — быть дерьмом или нет. Что он не единственный в мире, у кого есть проблемы… если вкратце.

— О-о, ну, тогда он точно разозлился. Но я уверена, он заслужил каждое твое слово.

— Он наговорил мне вещей и похуже за эти дни, а сегодня… Мел, клянусь, если бы он не остановился… я бы могла его убить. Я ведь… — голос срывается. Я не хочу снова прокручивать в голове те ощущения.

— Ты ведь — что?

Если мы хотим быть настоящими подругами, мне пора начинать говорить правду.

— Я девственница. И он чуть не лишил меня девственности на земле, в гребаном лесу.

Мел вдруг прыскает от смеха.

— Ты сейчас серьезно?

Что за…? Я пихаю ее локтем в бок.

— Да!

— Вы миловались в лесу? Какие вы дикари.

— Ну хватит, будь серьезной! Мне было по-настоящему плохо.

— Ты права, прости, — она делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но уголок ее рта, ползущий вверх, выдает ее с головой. Стерва еле сдерживается. — Его даже желание не вело. Он хотел наказать меня за Дэна. Хотел видеть мои страдания и причинить мне боль просто ради того, чтобы я его ненавидела…

— Ты ошибаешься, Джун, — она гладит меня по лбу. — Он что-то к тебе чувствует, что-то, чего сам не может объяснить.

Она садится и тянется к сумке у подножия кровати. Достает фотографию и протягивает мне. Я опираюсь спиной о изголовье и рассматриваю ее. На снимке женщина с длинными светлыми волосами. У ее голубых глаз тот же разрез, что и у моих. Она чем-то на меня похожа. На руках у нее двое детей.

— Это ты и Томас, верно?

— Да.

— Она очень красивая.

— И она похожа на тебя, Джун. Ты напоминаешь ему о ней, и это сводит его с ума. Я думаю, он влюбляется в тебя, но в то же время ты напоминаешь ему того самого человека, который над ним издевался.

Я закусываю губу.

— Я и представить себе такого не могла, Мел. Я понятия не имею, как мне вести себя с ним, и боюсь сделать хоть что-то. Пытаюсь держаться подальше — он не дает, пытаюсь приблизиться — он не подпускает.

Я возвращаю ей фото.

— Я знаю, знаю, — она убирает его и смотрит на меня. — Томас сложен настолько же, насколько сложны его чувства к тебе сейчас. Внутри него идет постоянная война между прошлым и настоящим, и ключ к этой войне — ты.

Эти слова — как острый нож в живот. Мысль о том, что меня ассоциируют с женщиной, которая издевалась над ним, а потом загремела в тюрьму, вызывает тошноту. Оказывается, за этим извращенным разумом стоит нечто гораздо большее.

— Он сделал тебе больно, Джун?

— Что?

— Тебе было больно? Я знаю, что у него специфические… предпочтения в сексе. Ему нравится всякое «другое», как ты, возможно, уже заметила.

— Он пытался, но у него не вышло… точнее, сказать, что мне понравилось… — мне стыдно это признавать. Но почему? Это он больной! Это ему нравится причинять боль, а я должна стыдиться того, что получила удовольствие?

Да… нет… может быть. Черт, я не знаю.

— О-о, подруга. Да вы просто созданы друг для друга, — Мел хихикает.

Я сжимаю кулаки.

— Замолчи, пожалуйста. Всё, хватит. Давай спать.

Я ворочаюсь в постели, застряв в том странном утреннем состоянии между явью и сном. Удивляюсь, почему до сих пор не пропищал будильник.

А я его вообще ставила?

Резко вскакиваю и хватаю телефон, вглядываясь в экран.

Половина девятого.

Черт.

Выпрыгиваю из кровати и смотрю на Мелиссу.

— Мел! Мел! Просыпайся. Мы опаздываем, у нас тренировка!

Я буквально ору ей в ухо, но в ответ получаю лишь невнятное мычание. Начинаю думать, что она не проснулась бы, даже если бы в саду взорвалась ядерная бомба.

— Или ты встаешь, или я вылью на тебя стакан воды, — на этот раз я шепчу, вдруг она просто игнорирует меня нарочно. Посмотрим, сработает ли угроза.

— Какая же ты зануда, Джун, — она фыркает и садится… Как, черт возьми, у неё получаются такие идеальные волосы даже после целой ночи сна?

— Мел… я догадываюсь, что быть тобой — это потрясающе: родиться такой красивой и просыпаться в образе греческой богини, готовой к подиуму. Но со мной судьба не была так добра. Если тебе нужно две минуты, чтобы собраться, и то только потому, что надо почистить зубы, то мне — нет. Мне нужно привести себя в порядок, чтобы не напоминать Шрека! Так что подними свою задницу с кровати.

Она издает смешок, но больше не протестует.

В девять десять мы уже в спортзале. Девчонки готовы, делают разминку, и как только видят нас, машут руками в знак приветствия. Должна признать, я чувствую, что меня приняли. В «Бостон Хилл» всё было иначе: там все были готовы вцепиться друг другу в глотки при первой возможности, и мне как капитану было сложно удерживать их вместе.

Я на миг отвожу взгляд от команды — в дальнем конце поля идет группа парней, и он… он там. Вместе с Дэном и остальными.

Он упирается взглядом в меня.

На долю секунды наши глаза встречаются, и я резко отворачиваюсь, становясь к нему спиной. Некоторые из его товарищей подходят поздороваться со своими девушками из моей команды. Как предсказуемо, а? Черлидерши и футболисты.

Две руки сжимают мою талию сзади.

— Доброе утро, красавица.

Его низкий голос у самого уха заставляет меня вздрогнуть.

— Что такое? Даже взгляда моего не удостоишь?

— Нет… — отвечаю я твердо, уверенная, что нас никто не замечает. Кажется, все очень заняты. По крайней мере, я на это надеюсь.

Ему хватает одной руки, чтобы полностью развернуть меня к себе. В его руках я как податливая глина.

— Мне нужно с тобой поговорить, — шепчет он, заставляя меня внутренне сжаться. Мне хочется скрестить ноги, но я держусь.

— А мне нечего тебе сказать, — я вырываюсь из его хватки и отхожу на два шага. Не хочу, чтобы он был рядом. Смотрю на него, пытаясь понять, что за дьявольщина творится в его голове. Но то, что я вижу, буквально ломает меня изнутри.

У него два огромных засоса по обеим сторонам шеи.

Глаза начинает печь, слезы мгновенно заливают лицо, и я не могу ими управлять.

Он подносит руку к багровым отметинам на коже, широко распахивает глаза и смотрит на меня.

— Нет, Джун. Всё не так, как ты думаешь.

Он делает шаг ко мне, я — три шага назад. Мел услышала это, она смотрит на нас. Как и другие. Они что, жалеют меня? Поняли, что происходит? Или думают, что это я их оставила?

А что чувствую я? Боже… мне больно. Не должно быть, но я ничего не могу с этим поделать.

Не позволяй никому видеть тебя такой, Джун. Чего ты ждала от такого, как он? Он не получил того, что хотел от тебя, и пошел в другое место.

Я хочу сбежать отсюда, разворачиваюсь и натыкаюсь на Мел.

— Я с тобой.

— Нет, не сейчас, — у меня нет смелости даже взглянуть на неё. Я бросаюсь бежать так быстро, как только могу.

Чувствую погоню, тяжелые шаги прямо за спиной. Томас за мной. Не хочу, чтобы он меня поймал.

Добираюсь до гаража, нахожу взглядом мотоцикл, прыгаю в седло, завожу мотор и вылетаю за ворота.

Среди деревьев я на пару секунд чувствую себя в безопасности, но это длится недолго. Слышу рев двигателя и визг шин по земле. Не сдается, проклятье!

Понятия не имею, куда еду, но точно знаю, что хочу быть от него подальше. Сердце колотится где-то в горле, лицо мокрое от слез, в груди щемит. Почему мне так больно? Он для меня никто!

Стрелка спидометра доходит до ста, потом до ста пятидесяти, а дальше я перестаю следить.

Я еду в Стейтленд. Туда, где похоронена мама.

Не знаю, сколько я еду, знаю только, что сердце успокаивается, когда чувство преследования исчезает, и я оказываюсь на кладбище. Бросаю мотоцикл и подхожу к её могиле, которая уже заросла сорняками. Сжимаю кулаки. Мой папаша-подонок даже не соизволил заплатить кому-то за уборку. Или приехать навестить её.

Мне хочется выть. Кусаю губу, сажусь на землю рядом с надгробием и закрываю лицо руками.

— Мама… — едва слышно шепчу я.

Письмо, которое он отдал мне перед тем, как отправить в Дирфилд, давит тяжелым грузом в кармане куртки. Наверное… пришло время.

Вытираю глаза и достаю его, чтобы прочесть, пока храбрость не испарилась, как облачко пара морозной зимой.

Дорогая Джун,

Надеюсь, когда ты будешь читать это письмо, боль в твоем сердце уже немного утихла. Что бы ни случилось, знай: я всегда с тобой. В твоем сердце, в твоих воспоминаниях.

Милая моя, я должна тебе кое-что сказать. Я знала, что однажды за мной придут. Знала, что однажды ты проснешься и больше не почувствуешь моих прикосновений. Знала, что тебе придется идти дальше без меня.

Теперь я не могу облегчить твою боль, малышка. Но я всё еще с тобой и, зная тебя, я уверена, что ты стала прекрасной женщиной, достойной любви, нежности, дружбы и всего самого лучшего в этой жизни.

Доченька: слушай свое сердце, слушай его всегда. Неважно, насколько это будет больно, опасно или насколько «неправильным» это будет казаться — слушай его, каждый лишний удар, каждое сжатие, каждый шепот. Наше сердце, любовь моя, защищает нас и ведет, и я так хотела бы в свое время последовать за своим.

Твои бабушка с дедушкой заставили меня выйти замуж за твоего отца, обрекая на несчастную жизнь. Он никогда нас не любил. Я провела всю жизнь, соответствуя чужим желаниям и ожиданиям, и в итоге потеряла себя. Я стала тенью самой себя и отказалась от того, кого любила по-настоящему. Уже представляю твое удивленное лицо. Тебе всё еще интересно узнать правду? Надеюсь, что да. Любопытство — это двигатель мира.

В общем, Николас был простым парнем с израненной душой. Он считал свое тело холстом, покрывая его чернильными линиями, которые превращались в самые странные и запутанные рисунки. Таким же странным и запутанным было чувство, которое нас связывало.

Когда мой отец, твой дедушка, узнал о нем, он пригрозил, что убьет его, если я продолжу с ним встречаться. Как бы я ни боялась отца, я не послушалась. Я рассказала всё Николасу, и он предложил мне сбежать с ним в Канаду в поисках жизни, где будет место для нас обоих. Мне было всего восемнадцать, но я ответила «да». Мы продумали побег до мелочей, он казался идеальным.

Когда настал решающий час, он не пришел. На следующий день я узнала, что Николас в больнице с ожогами четвертой степени и глубокими ранами по всему телу. Мой отец приказал его искалечить, и я чувствовала ужасную вину. Я любила его, но именно из-за этой любви он оказался на краю смерти.

Я ни разу не навестила его. Я оборвала все контакты, хотя каждую ночь молилась о его спасении. Когда ему стало лучше, он пришел к нашему дому искать меня, но охрана отца грубо его вышвырнула. В те ночи я плакала до изнеможения. Я кричала в тишине своей головы от боли, когда видела, как он проезжает мимо сада на своем мотоцикле. Чего бы я только не отдала, чтобы выбежать ему навстречу. Чтобы поцеловать, обнять, прижать к себе.

Но оно того не стоило. Я любила его, и его жизнь была важнее всего. Я верила, что забуду его, и должна была это сделать. Лучше знать, что он в безопасности и живет своей жизнью, чем видеть его в земле с пулей в голове из пистолета, который я слишком хорошо знала.

Я приняла мужчину, которого отец выбрал для меня, и через месяц Николас узнал, что я вышла замуж.

Знаешь, Джун, я до сих пор помню тот день. День ярких платьев, моего белого наряда, букета, брошенного без всякого желания… Пока я одевалась, я услышала рев мотоцикла, а потом увидела его. Он стоял на подъездной дорожке перед виллой, и я выглянула в окно. Мы смотрели друг на друга мгновение. В его глазах я видела отражение своих. Дочка, в них была такая боль, которую ты даже представить себе не можешь. Глубокая, уникальная боль, которую чувствуют только те, у кого вырвали кусок души. В тот день часть меня умерла.

Я хотела спуститься и сбежать с ним, но не сделала этого. Я позволила своему сердцу разбиться и окончательно разбила его сердце. Это была самая большая ошибка в моей жизни. Мне следовало сбежать с ним, растить рядом с ним ту жизнь, которую я уже носила под сердцем.

Николас Донован — твой настоящий отец, любовь моя.

Надеюсь, ты простишь меня за то, что я никогда не говорила правды. Джексон знал, что я беременна, когда женился на мне. Ему было плевать, это была лишь сделка. Сделка, в которой Николасу не было места. Он был байкером, может, и сейчас им остается, состоял в одном из крупнейших клубов Америки и… он был киллером.

Не хочу лгать тебе, дочка, Николас не «хороший человек», но он по-настоящему любил меня. Я уверена: если бы он узнал о тебе, он бы защищал и берег тебя как самую редкую драгоценность в мире.

Мне очень жаль, что я не сказала тебе раньше, но твой дедушка угрожал убить вас обоих, если эта тайна всплывет. И последнее, милая: все мои сбережения за изданные книги лежат на твоем счету в банке «Пенсильван». Там около трех миллионов долларов. Используй их, чтобы жить, девочка моя.

Если когда-нибудь попадешь в беду, найди своего отца. Он живет в Южной Калифорнии. Достаточно спросить его имя в любом баре и сказать, что ты моя дочь… Он поймет. Знаешь, маленький домик на озере Тахо был нашей мечтой. Старая хижина его родителей. Если не найдешь его нигде, я уверена, что это место даст тебе много зацепок, если не приведет прямо к нему. Это место, где наша любовь подарила мне тебя. Наше тайное место. Там, где мы были просто влюбленными подростками…

Будь счастлива, любовь моя, любой ценой. Всегда выбирай любовь, какой бы сложной она ни была. Выбирай себя. Борись и никогда не сдавайся.

Твоя мама.

Это один из тех дней, когда я радуюсь, что и так уже стою на коленях — значит, жизнь не сможет меня на них швырнуть.

Ногти впиваются в ладони, из горла вырывается истошный крик.

Я кричу. Снова и снова. Это единственный способ выплеснуть боль. Я так хочу выпустить наружу это отчаяние, которое теперь сжирает меня заживо. Мне лгали всю мою жизнь.

Мой отец — не мой отец.

Этот кусок дерьма мне не отец.

Я колочу кулаками по земле, уставившись на надгробие, сжимаю письмо в кулаке, и вдруг слышу это.

На кладбище въезжает мотоцикл.

Я резко оборачиваюсь и вижу его. Томас слезает с байка, снимает шлем и тут же прижимает меня к себе.

У меня нет сил отталкивать его, нет сил бороться.

Его запах и тепло каким-то образом умудряются меня успокоить. Я чувствую, как заливаю его куртку слезами, но мне плевать.

Я хочу прогнать его.

Хочу кричать еще громче.

Пусть видит меня слабой, пусть видит меня разбитой. Плевать на всё.

Рев еще одного мотора приближается — на этот раз в поле зрения появляется Мел.

Волна облегчения накрывает меня, и я нахожу в себе крупицу смелости, чтобы оттолкнуть Томаса.

— Никогда больше не смей меня трогать, черт возьми! — я сверлю взглядом его шею. — Я лучше сдохну от рук вражеской банды, чем позволю тебе еще раз ко мне прикоснуться.

Всё это было издевкой. Фикцией. Историей, придуманной, чтобы... защитить меня. Но теперь нет смысла страдать из-за человека, который, очевидно, спит с кем попало и умеет так виртуозно лгать.

— Я тебя ненавижу! — ору я и толкаю его в грудь всей силой, что осталась в теле.

— Джун, всё не так, как ты думаешь, — его взгляд — как треснувший лед, под поверхностью этого кристального озера что-то отчаянно бьется. — Я не делал того, о чем ты подумала, но сейчас не время это объяснять. Тебе нужно выплеснуть это, я вижу твою боль, — он разводит руки. — Используй меня. Бей, если хочешь, я заслужил.

Я сжимаю кулаки, челюсть сводит, каждая гребаная мышца напрягается, и я начинаю его бить. Мои костяшки врезаются в его грудь, пока горячие слезы полосуют щеки. Он не шелохнется. А я продолжаю.

Продолжаю.

Продолжаю.

Рыдаю и захлебываюсь криком.

— Он мне не отец! Он не мой отец! — я повторяю это про себя и вслух так долго, что слова начинают терять смысл. Голова раскалывается, горло саднит. Руки немеют и бессильно падают вдоль туловища — такие же безжизненные, как и я сама.

Я смотрю в землю, но не вижу гравия под ногами. Не вижу ничего. Только пустоту.

Ни одной мысли в голове.

— Джун, посмотри на меня, — Томас пытается приподнять мое лицо за подбородок, но мои глаза всё еще не видят его.

Я знаю, что он передо мной, но мне настолько всё равно, будто его и нет вовсе. Внутри меня только пепел — остатки сожженной жизни.

Чувствую, как Томас шевелится, поднимает что-то с земли.

— Мел, прочитай это чертово письмо. Пойми, почему ей так хреново.

Что-то отрывает меня от земли и усаживает на мотоцикл. Вокруг талии я чувствую ремень, которым он пристегивает меня к себе. Я обмякаю, прислонившись к спине Томаса, как тряпичная кукла.

Он везет меня обратно в кампус?

Я не хочу туда.

Пейзажи проносятся мимо, как смазанные пятна краски, нанесенные в спешке.

Она здесь, прижимается к моей спине. Разбитая, надломленная. И я чувствую себя полным дерьмом из-за того, что судил о ней только по обертке. Она вовсе не избалованная богатая девчонка. Наоборот. Единственное богатство, которое у нее было, лежало там, в земле, у которой я её нашел.

Пока я рулю, а Мел едет следом и пересказывает мне в гарнитуру содержание этого проклятого письма, я думаю о том, что если Джун захочет еще раз использовать меня как боксерскую грушу, я буду подставляться столько, сколько ей потребуется.

— Ну и? Куда мы едем? — голос сестры заполняет шлем.

— В хижину.

Ей нельзя в таком состоянии на глаза преподавателям или студентам. Учителя первым же делом позвонят тому, кого все считают её отцом. К счастью, за пределами кампуса у нас есть свой дом. Это было единственное условие, которое мы поставили Эзре и Мэддисон. Свой угол. То, чего нам не хватало всю жизнь. Разумеется, мы оплатили его гонорарами за те «особые услуги», которые оказывали им годами. Когда закончим учебу, планируем осесть там окончательно. Иногда я гадаю, что Эзра придумает после нашего выпуска, чтобы и дальше заставлять нас торчать в кампусе и толкать его товар.

Наша хижина стоит у самого пляжа. Это один из лучших домов в округе, и мы его, черт возьми, заслужили. Мел помогает мне снять Джун с байка. Я подхватываю её на руки и несу на второй этаж, в свою спальню.

— Нельзя просто так затащить её к себе, Томас. Ты ей сейчас не нужен, — Мел пытается забрать её, но я не отдаю. Она нуждается во мне. Ей нужно выплеснуть всё на меня. Ей нужен кто-то сильный и самоуверенный, за кого можно ухватиться, когда мир уходит из-под ног.

— Значит, будем рядом оба, — я быстро иду на компромисс, просто потому что нет сил спорить с сестрой.

Джун шевелится, и я отпускаю её. По крайней мере, она стоит на ногах.

— Всё нормально, Мел, я останусь с ним, — её голос… пустой. Будто она зачитывает паршивый сценарий.

— Если понадоблюсь, я здесь, ладно? — Мел печально улыбается и уходит.

Даже если Джун твердит, что ненавидит меня, я чувствую — мы похожи. Эта странная связь между нами слишком сильная, я ощущаю её кожей, она сжимает грудь и заставляет меня говорить вещи, о которых я порой и не думал. Ей нужен я.

Опираюсь на диванчик у окна и наблюдаю, как она садится на кровать. Хочется обнять её, прижать к себе, сказать, что всё будет хорошо, но я чертовски плох в таких вещах.

— Иди сюда, — она указывает на место рядом с собой, и я тут же забираюсь под одеяло. — Можно мне тебя коснуться? — шепчет она, когда тепло моего тела начинает согревать её.

— Да.

Притягиваю её к себе, положив руку на талию. Она такая маленькая, хрупкая… беззащитное создание, которое хочется одновременно защитить и присвоить. Член мгновенно каменеет в белье, когда её грудь прижимается к моей груди.

Слышу её короткий стон, она подается тазом вперед, втираясь в меня.

Томас, не делай глупостей. Ей сейчас нужно другое.

— Откуда у тебя эти гребаные засосы? — она утыкается лицом мне в шею.

Я невольно усмехаюсь.

— Я думал, ты уже сама всё для себя решила.

— Убеди меня, что я ошибаюсь.

В её словах вызов. Вызов, который я приму, но по-своему.

— Я не силен в словах, Джун. Но могу сказать одно: я тебе не изменял.

Ладно, я сам не до конца понимаю, что несу. Я хочу эту девчонку, но мы не вместе. И фраза «я тебе не изменял» звучит как лепет первоклассника, который оправдывается перед девочкой, которую дергал за косички. Но прежде чем я успеваю сообразить, как звучать убедительнее, рот открывается сам собой: — С того самого дня, как я тебя увидел, моё тело горит. Мои губы жаждут твоих, и каждый сантиметр меня, — я сильнее прижимаюсь эрекцией к её бедру. — Хочет раствориться в тебе, — шепчу это ей на ухо. Одной рукой забираюсь под её футболку, другой касаюсь своей шеи. — В тот вечер я был пьян, взбешен и плохо соображал. Но я не зашел до конца. Как только понял, что происходит, я сразу ушел из того бара.

Джун откликается на близость моего члена, который упирается ей в живот. Она касается кончиками пальцев бугорка через ткань.

— Заставь меня всё забыть.

Боже, эта просьба заставляет меня едва ли не сорваться. Это звучит как самый грязный из грехов.

— Как? — я провожу языком по её шее и добираюсь до застежки лифчика, начиная с ней играть.

— Я ненавижу тебя, Томас.

Я замираю и смотрю на неё. Я явно ждал не этого, но стоит мне отстраниться, как я попадаю в плен её огромных карих глаз, в которых застыл испуг олененка.

— Когда я с тобой, я теряю рассудок, — легкий румянец окрашивает её щеки. — И я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня чувствовать. Грязной… порочной… Но в то же время я ненавижу, когда тебя нет рядом, потому что тогда все воспоминания всплывают на поверхность.

Она перехватывает край моей футболки и стаскивает её через голову, оставляя меня с голым торсом.

— Я хочу забыть. Хочу потеряться в этом безумии вместе с тобой.

Я тяжело сглатываю. Сжимаю кулаки. Мой член вот-вот лопнет, пуговица на джинсах впивается в кожу. Надо держать себя в руках, я не уверен, что она действительно этого хочет.

— Джун… вчера в лесу я был неправ.

Пытаюсь строить из себя «хорошего парня», но она закусывает губу и садится, сбрасывая с себя одежду. Она забирается на меня верхом, оставшись в одном белье.

Черт. Черт! Черт!

— Вчера был лес, и я не хотела на траве. А сейчас я хочу, чтобы ты меня трахнул, Томас, — её слова звучат как прерывистый выдох, пока она трется пахом о мою эрекцию. — Сейчас… я хочу тебя сейчас.

Мне больно, до безумия больно. Каждая клетка орет о том, чтобы войти в неё. Кладу руки ей на бедра, и контакт с этой нежной кожей окончательно сносит крышу. Закрываю глаза и дышу. Пожалуй, везти её сюда было фатальной ошибкой. С ней всё получается слишком легко, инстинктивно. Когда я нашел её плачущей на могиле, я сорвался с места, даже не раздумывая. И хотя я клялся себе каждый гребаный день держать её на расстоянии, стоит мне встретиться с ней взглядом, как все мои принципы летят к чертям. Этот момент ничем не отличается от других. Но хоть раз я должен поступить правильно.

— Нет, Джун. Это не то, что тебе сейчас нужно.

Она стискивает зубы и отстраняется. Вскакивает и отходит в сторону. Она в ярости, я вижу это.

— Вчера мне не нужно было лишаться девственности на земле в лесу! — она сверлит меня взглядом. — А сейчас мне это нужно! Я хочу тебя, черт возьми! Хочу тебя. Хочу хоть раз в жизни просто сорваться.

Она подходит ближе, замахивается… я думаю, сейчас будет пощечина, но она замирает. Взгляд меняется, становится… злее?

— Знаешь, а Дэн, наверное, был бы только рад, если бы я попросила его об этом.

Эти слова прошивают мне грудь навылет. Рационально я понимаю, что она это не всерьез. Она измотана, ранена. Я застываю, но руки начинают дрожать.

Спокойно. Спокойно.

Нет, к черту!

— Что ты, блядь, сказала?

Хватаю её за запястье и швыряю под себя на матрас, нависая сверху. Колено упирается ей прямо между ног. Из её груди вырывается стон, глаза вспыхивают. Маленький демон в женском обличье.

Джун Фенненс, ты — мой личный ад.

— Я сказала, что сегодня я потрахаюсь. Либо ты берешь то, что я тебе даю, либо это сделает кто-то другой, — она закусывает губу с вызывающей ухмылкой, и мой самоконтроль официально идет ко всем чертям.

— Тогда переворачивайся. Живо.

Беру её за шею, заставляю встать и тут же припечатываю к кровати в позе «на четвереньках». Расстегиваю лифчик, срываю трусики, наслаждаясь видом того, насколько она уже промокла из-за меня.

— Ты течешь, маленькая дрянь, — провожу двумя пальцами по её половым губам, которые тут же податливо раскрываются. — Раздвинь ноги.

— Томас…

— Раздвинь эти гребаные ноги! — Моя ладонь с силой впечатывается в её ягодицу. Джун вскрикивает — смесь боли и дикого удовольствия. — Я заставлю тебя так гореть, что ты в жизни не захочешь другого члена, Джун. Еще раз произнесешь его имя, и я клянусь, я сотру его с лица земли.

Спускаю штаны вместе с бельем и прижимаюсь к ней, смачивая головку её соком. Если маленькая девочка хочет играть — поиграем.

— Томас…

— Заткнись, блядь.

Я прижимаю палец к её клитору, заставляя её стонать. Этот тонкий звук сводит меня с ума. Жду не дождусь, когда выбью из неё настоящие крики каждым толчком.

Замираю на секунду, оглядывая её спину, и взгляд цепляется за маленькую татуировку справа. Символ Инь и Ян. Я невольно усмехаюсь. Эта женщина полна сюрпризов.

Моя заминка заставляет её дрожать от нетерпения, она сама подается бедрами назад, едва не насаживаясь.

— Томас… пожалуйста, — скулит она, разум полностью затуманен этим убийственным коктейлем из похоти и отчаяния.

— Не сейчас, малышка. Сначала я немного развлекусь.

Резким движением я переворачиваю её на спину, широко развожу её ноги и впиваюсь ртом прямо в её нутро.

Мой рот широко распахнут, а всё тело поглощено ощущениями, которых я никогда не испытала прежде.

Пальцы Томаса давят на мой клитор, пока его язык скользит вверх и вниз между складок моей плоти.

Я вцепляюсь в его волосы и прижимаю его голову к своему тазу. Я хочу больше, еще больше… черт! Я лечу на гребне оргазма, который вот-вот накроет меня, но Томас отстраняется в самый последний момент. Он широко разводит мои ноги, прижимая мои же колени к плечам.

Боже, Боже, Боже.

Я чувствую себя такой открытой, такой уязвимой. С его ракурса видно каждую мелочь.

Он резко сводит мои бедра и снова возвращается к моей киске: его язык то приближается к самому входу, то отдаляется, исследует клитор и каждый сантиметр кожи.

Жар снова затапливает меня, удовольствие достигает пика, и я больше не могу себя контролировать. Я срываюсь на крик, достигая лучшего оргазма в моей жизни.

Дыхание сбито, и мне требуется время, чтобы осознать: Томас сел рядом, прислонившись спиной к изголовью кровати, и пожирает меня своими жадными глазами.

Он похож на греческого бога. Или на прекраснейшего из демонов, я не знаю.

Я всё еще пытаюсь отдышаться, когда он приближается только для того, чтобы оставить на моих губах невесомый поцелуй.

Он прикрывает веки и делает глубокий вдох, будто пытаясь успокоиться. Его эрекция слишком заметна — думаю, ему даже больно.

— Мне нужно принять душ, — шепчет он. — Ложись под одеяло, я скоро приду.

Он не дает мне времени ответить и выходит из комнаты. Я остаюсь одна на огромном матрасе «king-size».

Мне хочется что-то сделать для него… но, возможно, он прав. Наверное. Теперь, когда мое желание немного утихло, я понимаю, о чем я его просила и каких сил ему стоило сдержаться.

Я закрываю лицо руками, стараясь ни о чем не думать. Перевожу взгляд на окно: вдалеке виднеется крошечный очаровательный пляж. Морские волны разбиваются о песок, а луна по-разному подсвечивает их поверхности.

Я сжимаю ноги. Что-то не так.

Я чувствую себя… пустой. Одинокой.

Я смотрю на дверь ванной.

Я хочу большего. Я хочу его. По-настоящему.

Я встаю и делаю пару шагов туда-сюда.

Джун, это тот самый парень, который хотел изнасиловать тебя в лесу.

Сколько бы я ни повторяла это себе, моему телу плевать. Оно хочет идти за ним, и я… я подчиняюсь.

Как только я на цыпочках подхожу к душевой, до меня доносятся его хриплые стоны.

Ого.

Он стоит спиной ко мне, вода стекает по его телу, а правая рука ритмично движется по члену.

Я чувствую, как лицо вспыхивает, но не могу оторвать взгляд. Вздувшиеся вены, крепкие ягодицы, мускулистые плечи. Этот мужчина заставил бы грешить даже монахиню.

Он не хочет прикасаться ко мне, чтобы не причинить боли, чтобы не повторить ту ошибку, которую чуть не совершил в лесу.

Я делаю глубокий вдох, касаюсь ладонью его спины и вхожу к нему под струи воды.

— Позволь мне ответить тем же.

Он резко оборачивается и замирает.

— Черт, Джун! Ну и напугала, — его взгляд из удивленного мгновенно становится плотским; он изучает мое тело, задерживаясь на груди, животе, губах. И ниже.

Он снова отворачивается, как раз когда его возбуждение достигает предела.

— Выйди. Я не хочу сделать что-то, о чем ты потом пожалеешь.

Я не хочу уходить. Тянусь к нему, но он добавляет:

— Я больше не могу сдерживаться, серьезно. Уходи.

— Томас… я хочу тебя, правда, — чтобы признать это, мне потребовалось больше мужества, чем я думала, хотя рот выдал это на автомате. — Ты тот мужчина, с которым я хочу разделить каждый свой «первый раз», — в горле встает ком, страх перед неизвестным захлестывает чувства, но… назвался груздем — полезай в кузов. — Мне нужна твоя дерзость и твоя сила, чтобы удерживать меня в реальности, когда мой разум улетает в облака.

Я провожу подушечками пальцев по его плечам.

— Мне нравится, что ты защищаешь меня, что ты рядом даже в самые дерьмовые моменты, как в тот день в туалете, когда ты появился из ниоткуда, — я улыбаюсь. Знаю, что он не видит, и да, он вел себя как подонок, но… это Томас. — Я хочу… отплатить тебе, пожалуйста.

Он резко разворачивается и указывает вниз. Радужка глаз почти полностью поглощена зрачками.

— На колени.

Я подчиняюсь без звука и оказываюсь лицом к лицу с его членом, который только сейчас кажется мне пугающе огромным. Он подносит его к моему рту.

— Соси.

— Я… я не уверена, что у меня получится.

На его лице играет садистская усмешка.

— Получится, малышка. Всё твое тело создано для того, чтобы дарить мне удовольствие. Тебе просто нужно привыкнуть, — он пододвигается ближе. — Я с того самого дня, как увидел тебя, хотел трахнуть этот ротик, — он проводит большим пальцем по моим губам, заставляя их разомкнуться. — Лижи.

Я подношу язык к его члену и провожу по головке, ощущая солоноватый вкус, смешанный с водой. Наклоняю голову и позволяю первым сантиметрам войти в меня. Обхватываю его рукой и начинаю двигать вверх-вниз, выписывая круги языком.

Закрываю глаза и двигаю шеей, стараясь взять как можно глубже. Этот вкус вызывает зависимость.

— Смотри на меня, — он тянет меня за волосы, заставляя распахнуть глаза.

Не переставая двигаться, я смотрю на него. Его искаженное от удовольствия лицо заводит меня. Мне хочется тереться бедрами. Когда он начинает толкаться тазом, я немного отстраняюсь. Кажется, я задыхаюсь.

— Расслабься, у тебя получится. Верь мне.

Киваю и делаю вдох, стараясь отпустить напряжение. Снова беру его в рот и позволяю ему входить всё глубже. Я чувствую его в самом горле, он полностью заполняет меня.

У Томаса вырывается громкий стон.

— Твою мать, малышка. Не говори мне, что ты делаешь это впервые, я не поверю.

Он запрокидывает голову, крепко держит меня за волосы и начинает двигать бедрами, входя в мою глотку и выходя из нее. Вид того, как он теряет голову от кайфа, возбуждает меня так сильно, что я сама начинаю стонать. Чувствовать это — Боже… неужели такое возможно? Я и представить себе не могла ничего подобного.

— Я сейчас кончу, маленькая. Отойди, — он пытается вытащить его, но я не позволяю. Кладу руки ему на задницу и удерживаю рядом. Я хочу почувствовать его вкус. Хочу подарить ему такой же оргазм, какой он вырвал у меня только что.

Голодный рык предшествует его движениям: он толкается снова и снова, вцепившись в мои волосы еще сильнее. Звуки шлепков и стоны заполняют душевую, его член пульсирует у меня во рту. Его губы растягиваются в оскале, когда его семя заполняет мое горло, и я жадно сглатываю каждую каплю.

Я отстраняюсь и смотрю на него. Он запускает пальцы в мокрые волосы и без усилий поднимает меня на ноги.

— Ты — дьявол, Джун. Начало моей погибели, — он осматривает мое тело, как моряк — потерянную родину. — Всё это — начало моего конца.

Я лишь улыбаюсь ему, пока он мягкой губкой, пропитанной мылом, моет мой живот, ноги, плечи — каждую частичку меня. Его большие ладони идеально ложатся на каждый изгиб.

Возможно, мы действительно созданы друг для друга.

Когда душ закончен, нам не нужны лишние слова — мы забираемся под одеяло, и я наслаждаюсь теплом Томаса всю ночь напролет.

Знакомый голос заставляет меня подскочить в постели.

— Дорогие мои ребятишки, у меня для вас кое-что есть. Если вы голышом — прикройтесь.

Еще толком не проснувшись, я открываю глаза и вижу Мел в дверях спальни. Мне холодно.

Стоп…

Мне холодно… прикройтесь.

— Мел! Выйди! Я голая! — я натягиваю одеяло до самых плеч, чувствуя, как парализующий стыд подступает к горлу.

— Ой, да ладно, будто я там чего-то не видела, — хихикает она, проходя в комнату. — И тебя, и моего братца с его вялым хозяйством приглашаю на завтрак. Купила вам всего понемногу.

Её взгляд мечется от меня к Томасу, который всё еще безмятежно дрыхнет. Видимо, талант не просыпаться даже от пушечных выстрелов у них семейный. Мел бросает на меня многозначительный взгляд, и я вздыхаю.

— Ну что еще? — кажется, я зря спросила.

— Помни, что завтра нет занятий, — она играет бровями, так и сыпля намеками. — Если хочешь, чтобы тебя хорошенько приложили, пользуйся моментом, пока мы не вернулись к рутине.

Я сверлю её яростным взглядом и хватаю подушку, чтобы запустить в неё, но она успевает захлопнуть дверь прежде, чем я замахиваюсь.

— Стерва, — бормочу я, переводя взгляд на Томаса, который всё еще в объятиях Морфея.

Разглядываю его длинные ресницы… мускулистые ноги, наполовину высунувшиеся из-под простыни. Поднимаюсь выше: его полные губы, татуировка в виде розы на шее — лишь один из десятков рисунков на его коже. Интересно, сколько боли он вытерпел, пока набивал всё это.

Мои мысли прерывает настойчивый зов организма — нужно в туалет.

Я пытаюсь встать, не желая его будить, но он во сне переворачивается и вцепляется в мою талию, не давая пошевелиться.

— Томас… — я хлопаю ладонью по его предплечью, но он — ноль реакции. — Да ну давай же! — повышаю голос, и на этот раз он что-то мычит.

— Еще пять минут…

Ну уж нет. Переходим к тактике угроз.

— Томас, если не уберешь руки, я тебя укушу! — ору я ему прямо в ухо, и он наконец открывает глаза.

— Малышка, есть способы и поприятнее, чтобы разбудить человека.

Он выпускает меня, и я пользуюсь моментом, чтобы выскользнуть, но моя свобода длится недолго — в следующую секунду я снова прижата к его груди. Его эрекция упирается мне в ягодицы, и я невольно трусь бедрами в поисках встречного движения.

— Твое тело дает обещания, которые ты не хочешь исполнять, Томас, — я сильнее вжимаюсь задом в его член. — И мне правда нужно в туалет.

— Я не даю тебе никаких обещаний, Джун, — шепчет он мне на ухо, и по моей коже бегут мурашки. — Я не дал тебе того, чего ты хотела, потому что я не умею быть кем-то другим. Когда мы вернемся в Дирфилд, я снова буду «плохим парнем», а ты — богатой отличницей с большой грудью, и мы будем изображать отношения, которых не существует.

Я резко отстраняюсь, как только он ослабляет хватку. Мне не просто холодно без его тепла — у меня внутри всё леденеет.

— Ты мастерски умеешь отталкивать людей, знаешь об этом? — я сажусь на кровать, слезы подступают к глазам, но я не даю им вылиться. Он подонок. Он не заслуживает моей печали.

— Как я уже сказала, если ты не собираешься удовлетворять мои потребности, я точно найду того, кто с радостью справится с этой «тяжелой» задачей.

Сжимаю кулаки и направляюсь к ванной. Внезапно я чувствую давление на живот, и вот я уже прижата лицом к окну. Запястья крепко сжаты за спиной.

Я начинаю брыкаться, пытаюсь освободиться, но когда чувствую, как его возбуждение давит на меня сзади, начинаю извиваться еще сильнее. Я не хочу убегать, я хочу его. И, кажется, план сработал: только притворившись, что мне нужен другой, я смогла выбить из него реакцию, отличную от образа «сына стервы».

Он лижет мою мочку уха, и я прикусываю губу, сдерживая стон. Желудок скручивает тугим узлом.

— Похоже, я плохо объяснил, — шепчет он своим баритоном. — Я не говорил, что не хочу тебя, и не говорил, что ты для меня ничего не значишь, Джун Фенненс. Наоборот, я защищал тебя от самого себя, от того, что я мог бы с тобой сотворить, — он разворачивает меня, прижимая обнаженную спину к холодному стеклу. — Мы с тобой — это ошибка, мы катастрофа, но это не значит, что я позволю кому-то другому коснуться тебя. Ясно, Джун?

Его взгляд полыхает огнем. С одной стороны, его слова меня дико заводят, с другой — бесят до безумия.

— Ты гребаный психопат, Томас Джекс…

Резкий шлепок обжигает ягодицу, пока он другой рукой направляет свой член так, чтобы тот ударил прямо по клитору.

— Ясно, Джун?

Он снова разворачивает меня, сжимает мои запястья в одной руке и начинает методично и сильно шлепать по попе. Огромное наслаждение захлестывает меня, прямо как той ночью в лесу. Боль и похоть смешиваются так сильно, что я начинаю кричать, заходясь в стонах.

— Отвечай мне, Джун.

Он трется тазом о мой зад, и я чувствую, как его член задевает самый вход. Глухое мычание вырывается у него изо рта.

— Черт, напомни мне больше не ссориться с тобой, пока ты голая, — он снова вжимается в меня эрекцией. — Я скоро трахну всё это великолепие, и обещаю, ты ходить не сможешь.

Я уверена, что с меня буквально капает.

— Ты сказал, что у нас ничего не будет, Томас, — я кусаю губу.

— Поосторожнее, крошка. Я сказал, что не лишу тебя девственности, но я никогда не говорил об этом.

Он проводит пальцем по моему второму входу и отстраняется, оставляя меня… пустой.

Ноги дрожат от того, как сильно я его желаю, но краем глаза я вижу, как он подхватывает свои боксеры и уходит вниз. Что ж, я рада, что смогу принять душ одна… там, где он не услышит, как я плачу.

Он только что сказал, что мы никогда не будем «чем-то». Что он никогда не позволит мне пробить ту стену притворства, которую он так старательно возводил.

И это больно.

Не знаю, когда он стал для меня так важен, но не чувствовать его рядом… или чувствовать его рядом и при этом понимать, как он далек — от этого хочется кричать. Он оставляет на холоде не только мое тело, но и что-то глубоко внутри.

Он — динамит, который взрывается, уничтожая всё вокруг, искра, зажигающая пожар в моей душе.

Но, может быть, он прав: вместе мы не будем ничем, кроме чертова взрыва, способного нанести непоправимый ущерб.

После получасового душа я стою перед зеркалом, собираясь высушить волосы. Только сейчас замечаю два засоса на правой стороне шеи. И след от укуса на бедре, и синяки на ягодицах — там, где он решил приложиться по мне раз за разом.

Выгляжу так, будто вышла из схватки с гориллой, хотя я всего лишь занималась… вещами. Интимными вещами, так и не дойдя до самого конца.

Вздыхаю.

Эмоции, которые он во мне вызывает, такие противоречивые. Я хочу, чтобы он был рядом, и хочу, чтобы он был далеко. Хочу его внутри и хочу снаружи. Я ненавижу его и я его…

Нет! Черта с два!

Фыркаю и заканчиваю сушить волосы, а потом копаюсь в единственном шкафу в комнате, надеясь найти что-то подходящее. В глубине полки нахожу вещи, которые явно принадлежат Мелиссе, судя по стилю. Надеваю белую юбку и подходящий топ. Очень тесный. Но имеем то, что имеем.

Я изо всех сил стараюсь занять мысли чем-то другим. Смотрю в окно. Может, прогулка по пляжу пойдет мне на пользу?

Спускаюсь на первый этаж, и там меня ждет стол, заставленный круассанами, маффинами и всякими сладостями. Мел не соврала, когда сказала, что набрала всего понемногу. Томаса нигде не видно.

Подхожу к круассанам, беру один, устраиваюсь на табурете у кухонного острова и пялюсь в панорамное окно. Этот дом такой светлый, море видно под любым углом. Беру капсулу кофе без кофеина, вставляю в кофемашину и жду, пока темная жидкость наполнит чашку.

— Ешь без меня, малышка? Подвинься, — Томас подходит ко мне, и я невольно засматриваюсь на него. На нем серые штаны, которые подчеркивают идеальную линию «V» внизу живота, оставленного голым… таким, каким его создала мать-природа.

Боже, какой же он сексуальный.

Надо держать себя в руках. Этот мужчина заставляет меня чувствовать себя дурой.

— Здесь есть еще три табурета, еще двадцать комнат, насколько я успела заметить, как минимум четыре стула, кресло и два дивана — садись, где душе угодно, — я снова концентрируюсь на завтраке, но тут его руки подхватывают меня за бедра и усаживают к нему на колени.

— Мое место здесь.

Закрываю глаза и дышу. Провокатор, и больше никто.

И тут я делаю самую глупую вещь, которая приходит в голову: откладываю круассан и опускаю руку к трусикам.

— Знаешь, я чувствую, как сильно ты меня хочешь, — трусь бедрами о его пах, где скрывается уже твердая эрекция. — И начинаю думать, что… если никто не может лишить меня девственности… может, мне стоит сделать это самой?

Чувствую его взгляд у себя за спиной, пока притворяюсь, что ласкаю себя… хотя от одного представления его лица в этот момент я становлюсь влажной.

— Что ты, блядь, задумала? — в его голосе слышится удивление. Он этого не ожидал.

— Усмиряю свою похоть, — шепчу я и стону — на этот раз по-настоящему, когда касаюсь клитора. Я не должна быть такой чувствительной, я же играю, я притворяюсь, но сама мысль о том, чтобы трогать себя, сидя на нем, возбуждает до безумия.

— Хватит, Фенненс. Немедленно! — его голос умоляет меня остановиться, но то, что я чувствую своей спиной, утверждает обратное.

Смеюсь и решаю сделать еще хуже.

— Как пожелаешь.

Я соскальзываю с его колен и перебираюсь на диван напротив кухонного острова. Он поворачивается на табурете и сверлит меня взглядом. Его глаза обжигают, заставляя почти отступить, но я намерена идти до конца. Задираю топ, обнажая грудь, и широко раздвигаю ноги, показывая ему промокшее белье.

В его глазах вспыхивает пламя страсти. Он смотрит на мою грудь, затем на руку внизу.

Я впиваюсь своими глазами в его голубые радужки и начинаю ласкать себя, даря себе удовольствие.

— Разденься, — в его тоне звучит власть, и я подчиняюсь, оставаясь полностью обнаженной.

— Раздвинь ноги шире и продолжай.

Он не двигается с табурета, но то, как он смотрит на меня… как он жаждет меня одними глазами — это сводит с ума.

Я ласкаю себя, пальцы скользят, я давлю, и в какой-то момент вижу, как его лицо меняется. Возбуждение сменяется яростью, он сжимает кулак и с силой бьет по столешнице.

Идеально. Сдавайся, подонок. Не хочешь меня трогать? Вот смотри, что ты теряешь! Если мы действительно «ничто» вместе, если мы просто катастрофа, то почему тебя это так задевает?

Продолжаю свое шоу и стону еще громче.

— Хватит, Джун. Хватит! — он вскакивает, закрывает рот руками, будто борется с собой, чтобы не наделать глупостей. Он выглядит отчаявшимся, он борется изо всех сил, чтобы не лечь со мной в постель. Его возбуждение отчетливо видно сквозь ткань штанов, каждая мышца напряжена.

Я решаю игнорировать его и продолжаю. Массирую половые губы, быстро и жадно, когда новое ощущение овладевает мной.

Его голова уже между моих ног, его язык исследует меня, заставляя кричать от восторга. Это великолепно, остро, но если я позволю ему продолжать — ничего не изменится. С нечеловеческим усилием я отталкиваю его и скрещиваю ноги.

— Очень любезно с твоей стороны, Джексон, но я предпочитаю сама.

На мгновение воцаряется тишина. Он смотрит на меня бесстрастно. Может, я его действительно обидела? По своей безграничной глупости я уже собираюсь извиниться, как вдруг он перекидывает меня через плечо и тащит обратно в спальню. Бросает на кровать и нависает сверху, придавливая своей массой.

— Ты правда хочешь поиграть с дьяволом, Джун? Став моей, ты будешь вынуждена узнать, что скрывает в себе ад. Я пытался быть хорошим парнем, но ты мне не позволила.

Он раздвигает мои ноги, вставляя колено между ними.

— Будет больно.

Одним пальцем он входит в меня. Вспышка боли отзывается четко и ясно, но я не успеваю привыкнуть, как он добавляет второй палец и начинает ритмично и сильно толкаться.

Горячие слезы катятся по лицу, но это неважно. Я не то чтобы страдаю, это скорее сокрушительный микс из всех возможных чувств. Его горячее дыхание обжигает шею. Его глаза, его жажда — всё в нем пожирает меня изнутри и снаружи, будто он всю жизнь не ждал никого, кроме меня.

— Если хочешь, чтобы я остановился — останови сейчас, — он вынимает пальцы, когда мое тело привыкает к его прикосновениям. — Потом ты сможешь сделать это, только пристрелив меня.

Он устраивается между моих ног, заставляя раскрыться еще шире. Дразнит своим членом у самого входа. Я молчу, и он понимает — я не хочу, чтобы он прекращал.

— Умоляй меня, Джун. Скажи, чего ты хочешь, — он ударяет головкой по клитору, вырывая у меня стон.

Колеблюсь, но гордость тает через секунду.

— Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

Он смотрит на меня самыми голодными глазами, что я видела, и я в них тону. Блуждаю в этой ледяной синеве, полностью покоренная его красотой и скрытой в ней глубиной. Он видит меня, а я вижу его.

— Ты уверена?

— Да.

Он приникает ко мне, перекрывая дыхание поцелуем, который грозит поглотить саму мою душу.

— После этого ты будешь моей, — шепчет он, оторвавшись на миг. — Запомни это, Джун.

От его слов меня бьет дрожь, в животе всё переворачивается, сердце заходится. Я никогда не хотела принадлежать кому-то, но сейчас я не хочу ничего другого.

— Да.

Закусываю губу, и он входит в меня. Я издаю отчаянный крик, слезы текут ручьем. Впиваюсь ногтями ему в спину.

— Я еще даже на полголовки не зашел, куколка.

Он наклоняется к моей груди, лижет соски, покусывает их, пока его таз замирает, давая мне возможность привыкнуть к его размерам. А через мгновение он делает толчок, который будто раскалывает меня надвое, и я снова кричу.

— Смотри на меня, — я заставляю себя впиться взглядом в его глаза. — Думай о том, что тебе нравится, от чего тебе хорошо. Расслабься и доверься мне.

Киваю и начинаю разглядывать его. Его мускулистые руки, губы, глаза, то, как он на меня смотрит, моменты, которые мы пережили вместе.

Я расслабляюсь и чувствую, как он погружается всё глубже, сантиметр за сантиметром. Томас начинает двигаться, превращая боль в чистое наслаждение.

— Хочешь, чтобы я помедленнее? — спрашивает он, пока я начинаю стонать.

— Нет, пожалуйста, нет. Продолжай, — я тоже начинаю двигать бедрами, подстраиваясь под него.

— Тебе нравится мой член, куколка?

— Да. Еще… пожалуйста.

Очередным решительным толчком он входит на всю глубину, заставляя меня чувствовать себя заполненной. Его руки приподнимают мои бедра, давая ему волю диктовать ритм, который выбивает из меня стон при каждом движении.

— Черт, ты принимаешь его целиком, — рычит он мне в кожу. — Скажи, что ты пьешь таблетки, потому что я намерен трахать тебя весь день.

Это просьба, продиктованная чистым кайфом.

— Тебе следовало спросить об этом до того, как начать, — улыбаюсь я и обхватываю ногами его талию. — Только не говори, что тебя пугает мысль о маленьком «тебе», бегающем по дому.

Он усмехается, и каждая его мышца напрягается.

— Нет, в данный момент мне вообще плевать.

Он впивается зубами в мою шею и начинает толкаться как зверь, ведомый инстинктами.

— Ты выносишь мне мозг, Джун Фенненс.

С каждым толчком я чувствую себя на шаг ближе к бездне, удовольствие настолько острое, что я, кажется, больше ничего в жизни не хотела бы делать. Хочу, чтобы этот миг длился вечно.

— Я хочу быть сверху, Томас.

Хочу видеть его под собой, иметь власть подстраиваться под него, диктовать свой ритм. Жажду чувствовать его до самого дна, ощущать, как он горит в моем нутре, наслаждаясь этой сладостной болью.

Быстрым движением я оказываюсь сверху. Он выскальзывает из меня, и я тут же насаживаюсь снова, позволяя ему войти до упора. Срывается крик, который я не в силах сдержать, и я начинаю двигать бедрами. Больно… чертовски больно, но так охрененно приятно.

Из его груди вырываются глубокие стоны, он смотрит на меня так, будто хочет сожрать.

— Черт, черт, — его руки сжимают мои ягодицы, помогая мне двигаться быстрее. — Ты богиня, с этими сиськами перед моим лицом я могу кончить за двадцать секунд.

Его слова заставляют меня сжаться внутри, и он награждает меня звонким шлепком по заднице.

— Не сжимайся так, моей пушке и так трудно не разрядиться в тебя прямо сейчас.

Я ускоряюсь, стараясь расслабиться, и чувствую, как оргазм закипает внутри.

— Томас… я хочу кое-что от тебя…

— Всё, что захочешь, малышка.

— Трахни меня и отдай мне свое семя. Кончи в меня.

Едва я успеваю договорить, как его руки сжимают мои бедра и буквально подбрасывают меня, как пушинку, пока его таз встречается с моим в еще более мощном толчке. Наши стоны сливаются: его — глубокие и хриплые, мои — похожие на крики.

— Черт, Джун, ты создана для меня. Считай мою сперму честью, я никому её не отдавал.

— Да замолчи ты и кончай в меня! — кричу я в экстазе.

— Ах, так ты хочешь всё, маленькая дрянь?

Это «грязное» обращение становится последним толчком, который взрывает мой оргазм.

— Да!

Я содрогаюсь на нем, пока он делает последние, самые мощные толчки и изливается в меня с единым стоном.

Я валюсь рядом с ним, и он притягивает меня к себе.

— Ты моя погибель, Джун.

— Да… — я всё еще не могу отдышаться. — И я могла бы ею стать на самом деле, но тебе повезло — я действительно принимаю противозачаточные.

— Жаль, — смеется он, а я приподнимаюсь, чтобы посмотреть на него.

— В смысле «жаль»? Ты что, дурак? Ты понимаешь, что от незащищенного секса рождаются дети, нет?

Он проводит рукой по лицу и кладет голову на согнутую руку.

— На мгновение я на это надеялся… Знаю, это безумие, но часть меня жаждет тебя настолько сильно, что готова привязать тебя к себе даже семьей, — он ласкает мой живот свободными пальцами. — Но это было лишь на миг, клянусь. На трезвую голову я скажу, что не хочу этого на самом деле. Я бы испортил тебе жизнь и рискнул бы испортить её ребенку, которому пришлось бы расплачиваться за все мои ошибки.

Я не знаю, что ответить, поэтому выдаю первое, что приходит в голову:

— Дай мне сначала академию закончить, а потом подумаем.

— Да ты что, Джун, — он смотрит на меня в шоке. — Я только что сказал, что это была минутная слабость, а ты реально просишь меня обрюхатить тебя после учебы?

Он заливается смехом. Веселым смехом, который разносится по всей комнате. Смехом, который… наполняет мое сердце. Редко увидишь его таким безмятежным.

— Как бы ты его назвал?

Его смех обрывается.

— Что?

— Если бы у тебя был ребенок, как бы ты его назвал?

Он пару раз открывает и закрывает рот. Кажется, колеблется, отвечать или нет.

— Честно говоря, я бы хотел дочь.

— Ладно, тот же вопрос: как бы ты её назвал? — я переворачиваюсь на бок и жду.

— Амелия.

Острая боль пронзает желудок. Сердце бьется чаще, и горе прошлого снова накрывает меня. Он, должно быть, видел это имя на надгробии… это её имя.

— Ты…

— Да, — он смотрит на меня. — Но это не только из-за твоей матери, а еще и потому, что имя Амелия подходит человеку, который всегда старается изо всех сил. А так как я знаю, что она всё возьмет от тебя… — он подмигивает, и я щипаю его за руку. Это безмятежное выражение лица прогнало меланхолию, которая уже была готова утянуть меня во тьму.

— «Возьмет»? Я не беременна!

— Пока что… — хихикает он.

— Ну ты и подонок.

— А ты — заучка.

— А ты — придурок.

Мы смотрим друг на друга мгновение, а потом взрываемся смехом, оставляя позади тоску прожитых лет. Внезапно у меня урчит в животе. Завтрак завтраком, но, видимо, после двух часов секса я готова съесть целого быка.

— Проголодалась?

— Да нет, с чего бы. Это просто мой желудок хотел передать тебе, какой ты подонок.

Я показываю ему язык, а он со смехом выставляет мне средний палец.

После того как мы посвятили себя второму раунду в душе, мы решили выбраться из дома. Сейчас семь вечера, и мы бродим по торговому центру «Дирфилд Молл» в поисках местечка, где можно было бы перекусить.

— Ну что, ты решилась? — он поглядывает на меня вполоборота, пока мы проходим мимо очередного заведения.

Я в замешательстве, это точно. Хочу мяса, но в то же время и рыбы. И десерт… и фрукты.

— Еще нет, — шепчу я, и он склоняется ко мне.

— Знаешь, я и сам мог бы стать твоим перекусом.

Я прекрасно понимаю, на какой именно «жидкий перекус» он намекает, но ничего не отвечаю, просто принимаю решение.

— Пойдем в «Greek».

Стоит мне произнести эти слова, как на меня накатывает поток воспоминаний. Я вижу маму, сидящую напротив; мы обе наслаждаемся греческими деликатесами. Она улыбается мне. Поддразнивает за то, что мясной сок вечно капает мне на футболку. Моя мама…

— Джун? Джун, ты здесь? — я вижу, как рука Томаса мелькает перед глазами, и возвращаюсь в реальность.

— Да… прости. Немного задумалась.

Я вздыхаю, и мы заходим внутрь. Симпатичная официантка с длинными светлыми волосами провожает нас к столику. То, как Томас на нее посмотрел, мне совсем не нравится.

— Не думал, что ты любишь греческую кухню. Скорее представлял тебя в пятизвездочном ресторане за поеданием лобстеров.

— Я ходила сюда с мамой, — может, я ошиблась и не так поняла его взгляд? Боже, в голове полная неразбериха, мысли скачут с одного на другое.

— Понятно. А твой отец?

Я отрываю взгляд от меню и смотрю на Томаса.

— Он ей этого не позволял. И вообще, он мне не отец, — в конце концов, он же читал письмо.

— Ну и козел.

— Это точно, — я тяжело вздыхаю и откидываюсь на спинку стула. — Судя по всему, я дочь байкера… — шепчу я скорее себе, чем ему.

— Ну, это и так очевидно, — подмигивает он.

— В каком смысле? — когда он вскидывает брови с таким выражением лица, он становится еще красивее.

— Я же тебе нравлюсь. А всем известно, что девушки подсознательно ищут спутника жизни, похожего на отца.

Я легонько бью его меню и сверлю недовольным взглядом.

— Какой ты «остроумный», — показываю ему язык.

— И красивый.

— И скромный.

— О, это в первую очередь.

Я прыскаю со смеху, и он подхватывает. К нам подходит та самая девушка с планшетом в руках.

— Итак, что вам принести?

— Мне свиной гирос, — я указываю на блюдо, а Томас поворачивается к ней с ослепительной улыбкой в тридцать два зуба.

— А что ты мне посоветуешь, красавица?

Он это серьезно? Красавица?

Девушка (судя по бейджику на груди, её зовут Мари) краснеет и заправляет за ухо прядь, выбившуюся из высокого хвоста.

— Попробуйте тефтели, они у нас очень вкусные.

— Да неужели? — Томас переводит взгляд с нее на меню, развалившись на стуле как греческий бог.

Я начинаю закипать.

— Тогда я их не возьму, — он закрывает меню и указывает на меня. — Принесите мне то же самое, что и ей.

Я прикусываю губу, чтобы не расхохотаться, глядя на то, как Мари заметно сникает.

— Как пожелаете, — она быстро всё записывает и уходит.

— Зачем ты это сделал?

— Что именно? — он смотрит на меня с такой невинностью, которая ему совершенно не идет.

— Сначала заигрываешь с ней, а потом так резко обрываешь.

— Ты хотела, чтобы я продолжал её провоцировать? — он выгибает бровь.

— Нет! Конечно нет!

— Ну вот и наслаждайся выражением лица той, кто знает, что никогда меня не получит, — самодовольно ухмыляется он, а я только качаю головой.

— Ну ты и задавака.

— Само собой. Но в итоге «дают» мне только ты.

Прошло почти два дня с того вечера, полного греческой еды, шопинга и секса. Я на лекции, но мои мысли заняты смакованием каждой детали: как Томас таскался со мной повсюду, будто мой личный телохранитель. Или вешалка для одежды — учитывая количество пакетов, с которыми он в итоге оказался.

Было забавно смотреть, как он пыхтит и постоянно жалуется, словно ребенок… Ребенок. Надо же, оказывается, какая-то часть его хочет детей, точнее — дочку. Знаю, он сказал это в шутку, но ловлю себя на том, что часто раздумываю над его словами.

Были моменты, когда я даже фантазировала о семье с ним, но нет, это было бы нелепо. Учитывая, что я до сих пор не поняла, в отношениях мы или как.

Минуты близости, что мы разделили, были настолько интенсивными и уникальными, что во мне выросло желание теряться в этом каждый день, до самой смерти. Но что это — секс? Или любовь?

Нет… это не может быть любовью.

Я только надеюсь, что всё это не часть его спектакля по спасению моей шкуры, где он играет роль идеального «плохого парня», который, получив желаемое, снова начнет меня игнорировать.

Я закрываю лицо руками. Наверное, я пересмотрела романтических комедий, потому что Томас делает что угодно, только не игнорирует меня. Когда мы встречаемся взглядами, я чувствую, как вспыхивает вызов: он вскидывает брови, а я кусаю губу.

Я слишком наивна, если втайне лелею надежду, что рождается что-то настоящее? Что-то искреннее и долговечное?

Какая же ты дура, Джун. Вздыхаю.

Я и правда дура. Ведь если следовать этой логике, неизбежен вывод — я в него влюблена.

И нет. Это не так. Кажется. Возможно.

Черт возьми, я не знаю!

— Мисс Фенненс, если лекция вам не интересна, дверь вон там.

Голос профессора Макарена возвращает меня в реальность. Я поднимаю на него взгляд. Эти идеальные черты лица напоминают мне слова Томаса о том, как этот человек получил место преподавателя, подкупив совет директоров. Судя по всему, он из того же круга дилеров, что Эзра и Мэддисон. Никогда бы не подумала, но теперь, видя его холодный взгляд, я понимаю, что могла ошибиться в оценке.

— Ты издеваешься надо мной? Смотришь и не отвечаешь? — Макарен кривит уголок рта в насмешливой улыбке.

— Прошу прощения, — я утыкаюсь взглядом в парту.

Какая же я идиотка. Наверняка пялилась на него как вкопанная целую минуту. Однокурсники смеются. Какой позор.

— Извинения не вернут слов, которые я потратил на объяснения — их даже стул понял лучше, чем ты, — фыркает он. — К доске.

Понурив голову, я подчиняюсь и встаю рядом с ним. Чувствую на себе взгляды всей аудитории. Проклятье, Мел была занята и не смогла прийти со мной.

— Итак, о чем мы говорили, мисс Фенненс?

Пытаюсь соображать как можно быстрее. Он упоминал что-то в начале. Шекспир. Я уверена. Так, хорошо. Какое произведение?

— «Ромео и Джульетта»?

— Значит, всё-таки слушала.

Повезло.

— И что ты можешь сказать об этой пьесе? Смогла бы придумать альтернативный финал, который бы соответствовал духу оригинала?

Я напрягаю извилины, стараясь не молчать дольше десяти секунд. Но какой странный вопрос. Альтернативный финал? Мне не нравится его взгляд. Теперь, когда я знаю о его связи с семьей Томаса, у меня стойкое ощущение, что он знает больше, чем говорит.

— В каком смысле? — смотрю на него.

— Предположи гипотетически другой финал, возможно, в другую эпоху, — он усмехается, и по моей коже бегут мурашки.

— Ладно… эм, если перенести действие в новое тысячелетие, думаю, Ромео и Джульетта действовали бы иначе. Может, они бы даже сумели не слушать родителей.

— Нет, Фенненс. Я спросил про финал, а не про средства. Как, по-твоему, это могло бы закончиться в современном мире?

Я не совсем понимаю, к чему он клонит.

— Наверное, они бы спланировали свою смерть до мелочей. Думаю, они бы предпочли уйти вместе, чем жить врозь.

Я стою перед ним и вижу его колючий, пронзительный взгляд. Он встает и оказывается прямо передо мной, возвышаясь на несколько голов. Его улыбка выглядит пугающе.

— А может, их смерть наступила бы раньше времени, кто знает? — он наклоняет голову, не сводя с меня глаз, и манит подойти ближе. — Иди сюда, дам тебе небольшое допзадание.

Он понижает голос настолько, что мне приходится оказаться в паре сантиметров от его лица. Внимание студентов уже рассеялось, все заняты своими делами.

— Какое задание, профессор?

— Джун, будь осторожна с Джексонами. История Ромео и Джульетты может повториться и для тебя.

Я буквально каменею и смотрю на него в упор. Мне становится страшно. Он облизывает губы и окидывает взглядом всё мое тело.

— Я мог бы тебе помочь.

— Или нет, — Томас подходит к кафедре. Говорит тихо, но очевидно, что он в ярости.

Макарен поднимает руки в знак капитуляции.

— Расслабься, Джексон. Мы просто беседовали.

Снова этот его липкий взгляд по всему телу. Я смотрю на Томаса — у него сжаты кулаки. Я уже начала понимать, когда он готов совершить какую-нибудь импульсивную глупость. Между этими двумя явно давняя вражда, какие-то нерешенные дела, о которых я ни сном ни духом.

Замечаю на настенных часах, что до конца пары меньше минуты. Может, успею увести его, пока он тут всё не разнес.

— Томас, пойдем, — беру его за запястье. Жду сопротивления, но нет — он идет за мной, не отрывая глаз от Макарена. Мы выходим из аудитории как раз со звонком.

Пройдя немного по коридору, Томас останавливается и резко разворачивает меня к себе.

— Переводись с этого курса.

— С чего бы это?

Он стискивает зубы и впечатывает меня в стену своим телом.

— Этот человек опасен. Теперь, когда он знает, что, ударив по тебе, он ударит по мне, у тебя на спине нарисована мишень.

— Нет, Томас. Я не хочу.

— Черт! Да почему ты такая упрямая?

Гнев снова вспыхивает в его глазах, и одним резким движением он разбивает костяшки кулака о стену. Горячая кровь стекает на пол.

Я снимаю шарф с шеи и обматываю его руку.

Это может показаться безумием, но что-то внутри велит мне не слушаться его, а разузнать больше, оставаться рядом с его врагами, чтобы приносить ему любую возможную информацию. Я хочу ходить рядом с его монстрами и помогать ему их побеждать.

Он вздыхает.

— Ну и упрямица.

Взгляд смягчается. Мне даже не нужно ничего говорить — думаю, моя реакция сказала всё за меня.

— Ты сумасшедшая, знаешь?

Я пожимаю плечами и прижимаюсь своими губами к его, позволяя ему уткнуться лбом в мой лоб.

Томас — это извилистый путь, на который я решила вступить, и я хочу исследовать каждый его закоулок.

Наши языки начинают свой танец — ищут, дразнят, жаждут. Поцелуй перехватывает дыхание и вырывает у меня стон.

Он отстраняется первым лишь для того, чтобы прошептать мне на ухо:

— Знаешь, каждый раз, когда я посылал тебя к черту и говорил, как ты меня бесишь… мне хотелось перегнуть тебя пополам прямо на столе Макарена и заставить кричать мое имя.

Его губы теперь у моей шеи. Его горячее дыхание сводит меня с ума.

— Нет. Понятия не имела. Но знай: это поведение напоминает мне мальчишек в детском саду, которые дергают девочек за косички, чтобы привлечь внимание. А ты, по-моему, слишком большой и здоровый для таких штук.

Томас хохочет, сгибаясь пополам и хватаясь за живот. Я смеюсь вместе с ним, осознав, что только что ляпнула.

Наш момент идиллии прерывает Мел. Она стоит, скрестив руки на груди, с довольной улыбкой.

— Вижу, эти выходные вас знатно сблизили, — она подходит и кладет руку мне на плечо. — Сестренка, я рада, что ты наконец-то «откупорила бутылку».

И тут я чувствую, как заливаюсь краской. Самый худший намек на потерянную девственность, что я слышала в жизни.

— Может, скажешь еще громче? Вдруг кто-то не услышал. Знаешь, так, для верности.

Она взрывается смехом и порывисто обнимает меня. Через пару секунд я отвечаю ей, поглаживая по спине. Какими бы они ни были дилерами с паршивым прошлым, их близость мне очень помогает. Как и Томас, она — мое безопасное место. Именно так я чувствую себя в её объятиях.

— Семья Джексон — моя погибель, — хихикаю я, глядя на них обоих.

— Знай, что это взаимно, — Томас протягивает мне руку, и я принимаю её, не в силах перестать улыбаться ему.

— Ой, ну что за парочка, — Мел картинно кашляет. — Слушайте, сегодня вечеринка в «Рив», и мы не можем её пропустить.

Чувствую, как её брат рядом со мной напрягается.

— Нет, черта с два. Ты и она останетесь здесь. Я попрошу парней присмотреть за вами.

— Дорогой мой братец, слушай внимательно: мы, — Мел указывает на себя и на меня. — Идем. Ясно?

Я в замешательстве. С одной стороны, меня бесит, что Томас запрещает мне идти на тусовку — и готова спорить, объяснений я от него не дождусь. С другой — верю, что у него есть причины. При этом Мелисса выглядит совершенно спокойной.

— Нет, сестренка. Туда едут толкать товар, ты сама знаешь. Я не могу работать нянькой, пока занят делом.

Он направляется к выходу, выпуская мою руку. Смотрю на Мел, она жестом велит идти за ним. Оказавшись во дворе, он закуривает и больше даже не удостаивает меня взглядом.

— Томас, ну пойдем, — Мел снова идет в атаку, но он резко оборачивается.

— Нет, блядь, нет! Ты безрассудная и глупая, а тащить с собой Джун — это как иметь под ногами ребенка, который размахивает волшебной палочкой в поисках Санта-Клауса.

Я открываю рот и смотрю на него в упор. Мы что, вернулись в начальную точку? Он меня оскорбляет, а я посылаю его к черту? Нет, ну это невозможно. Стоило мне подумать, что лед тронулся, как он снова готов нанести очередной удар.

Знаете что? В этот раз я просто уйду.

Мел пытается меня окликнуть, но я не оборачиваюсь. Томас даже не пытается.

Проклятый психопат.

Я лежу на кровати в своей комнате и прокручиваю в голове всё, что происходит. С тех пор как я прочитала то письмо, дела идут всё хуже и хуже. Я чувствовала, как внутри меня что-то окончательно надломилось, когда слова моей матери ожили перед глазами.

Потом появился Томас и стал моей опорой. Но я бы очень хотела понять, что, черт возьми, творится у него в башке, раз он позволяет себе так меня называть.

Я понимаю, что дела для него превыше всего, но почему он так уверен, что я обязательно влипну в неприятности?

Какого хрена. И вдобавок он еще и запрещает мне туда соваться! Это еще что такое? С какой стати? Я вовсе не обязана ни покупать наркотики, ни торговать ими.

В дверь моей комнаты стучат.

— Джун, ты здесь?

Это Мелисса.

Я заперлась изнутри; вижу, как ручка двери опускается. В этот раз я не хочу отвечать. Очевидно, она знает, что я здесь.

Но я хочу остаться одна.

Спустя какое-то время она сдается и уходит.

Отец:«Дорогая, я заеду за тобой в 17:00, выпьем кофе. Я буду в твоем районе».

«Я плохо себя чувствую, давай в другой раз».

Отец:«Это был не вопрос. В 17:00 у ворот».

Я раздраженно вздыхаю, глядя в экран телефона и сомневаясь, отправить ему эмодзи со средним пальцем или нет.

Когда он вообще давал мне выбор? Когда у меня была хоть малейшая возможность выбирать? И все же, в этот раз я требую этого права, черт возьми. Требую. Пока что я решила, что ничего не скажу ему о маме, даже о фонде, оформленном на мое имя. И уж тем более о том, что я в курсе: он для меня никто, кроме того лица, которого он заслуживал все эти годы. Я опустошу свои счета и исчезну. Когда придет время. Да, я просто испарюсь.

Но почему он хочет видеть меня именно сейчас? Здесь явно что-то не так. Он никогда особо мной не интересовался и никогда не делал подобных предложений.

Я встаю и начинаю рыться в чемодане, пока наконец не нахожу то, что искала.

Я жду до последнего, прежде чем выйти из комнаты. Натянула на себя первое, что попалось под руку: белое платье в желтый цветочек — идеально для такой погоды, — джинсовку и удобную обувь.

При этом я накрасилась и постаралась как можно лучше уложить волосы. Мама всегда меня так учила: чем хуже тебе внутри, тем красивее ты должна быть снаружи. Иначе тебя уничтожат. «Акула чувствует кровь, любовь моя, — всегда говорила она мне. — И от тебя ничего не останется».

Вижу, как к воротам подъезжает «Порше Кайен» моего отца. Он опускает пассажирское стекло и поднимает руку в знак приветствия. Вынимает сигарету изо рта и стряхивает пепел прямо на землю. Борода у него густая, изрядно отросла. Наверное, его дорогой двадцатилетней «куколке» так больше нравится. Мне до безумия хочется развернуться и уйти, но когда я замечаю Томаса у входа в спортзал, я буквально бегу к машине.

— Джун, ты куда, блядь?! — черт, он меня увидел.

Я запрыгиваю в салон и замечаю, что отец пристально смотрит на Томаса. Проклятье. Он дает знак водителю трогаться, даже не взглянув на меня.

— Вижу, ты завела себе специфических друзей.

Он курит и прикладывается к бокалу вина, не отрывая взгляда от окна. Как обычно. Ни разу наши глаза не встретились.

— Допустим, — коротко отвечаю я.

Через тридцать минут мы доезжаем до «Dutty Café». По тому, как он барабанит пальцами по краю деревянного столика, я понимаю, что он чем-то встревожен.

— Зачем мы здесь, папа? — спрашиваю я, а сама прокручиваю в голове план мести. Он довел мою маму до гибели. Я найду доказательства и заставлю его заплатить. Рыщу в сумке и нащупываю то, что нашла в чемодане. Стараюсь, чтобы он этого не заметил.

— Я что, не могу просто захотеть увидеть дочь? — наконец-то он соизволил на меня посмотреть. Ну конечно, когда ему что-то нужно, он становится белым и пушистым. Тошно смотреть.

— Ага, конечно, — фыркаю я.

— Ладно, тогда ближе к делу, — мы садимся за столик, он закидывает ногу на ногу и изучает меня. Я пользуюсь моментом, чтобы привести план в действие. — Ты ведь прочитала письмо?

— Что за вопрос? Разумеется.

— Значит, понимаешь, что называть меня папой бесполезно. Можешь прекращать.

Между нами повисает тишина, которую прерывает только официант — он принимает заказ и приносит всё в рекордные сроки. Джейкоб тут же набрасывается на стакан виски.

— Ты просто маленькая стерва, дешевая дрянь.

Сердце подпрыгивает к самому горлу.

— Если тебе интересно — нет, я не читал письмо. Я всегда это знал. Как знаю и о состоянии, которое она тебе оставила.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Сейчас ты поедешь со мной и подпишешь отказ. Ты не получишь ни цента из этих денег, они принадлежат мне по праву. Я принял её в своем доме и вырастил её дочь как свою.

Он такой холодный, такой бесстрастный. Всё его поведение и слова на протяжении этих лет были лишь частью почти идеального спектакля. И мне страшно.

— Советую не сопротивляться, — он делает глоток. — Иначе закончишь так же, как она.

Он… он… это был… он?

Мне становится дурно, тошнота подступает к горлу, а следом за ней — ярость. Я кричу:

— Ты не получишь ни хрена!

Я хочу осыпать его оскорблениями, но его садистская улыбка заставляет меня осечься. Что-то холодное касается моего бедра.

— Слушай меня: сейчас ты поднимешь свою задницу и пойдешь к машине с самым безмятежным лицом, чтобы никто ничего не заподозрил.

Несколько человек в кафе оборачиваются на нас, но единственное, что я чувствую — это ствол пистолета, упертый мне в колено. По телу бежит ледяная дрожь, но я хотя бы могу вздохнуть с облегчением: он не заметил включенный диктофон, прикрепленный под столом.

Когда официант приносит счет, я пользуюсь моментом его отвлечения и отправляю запись единственному человеку, который поступит правильно: Мел.

Сообщение тут же отмечается как доставленное, и через пару секунд я слышу, как у посетителей «Dutty» начинают звенеть телефоны.

Джейкоб расплачивается и подходит ко мне, пистолет торчит в кармане его куртки.

— Вставай, — я подчиняюсь. — А теперь отдай телефон.

Он сверлит меня взглядом. Я цепенею. Черт.

— Хочешь дойти до машины живой? Отдавай.

Я не хочу показывать слабость. Я не должна бояться. Он не должен понять, что мне страшно. Я собираюсь отдать телефон, но он его не берет.

— Хотя нет… Тот тип, который орал тебе перед тем, как ты села в машину, — кто он тебе?

Боже, Боже, Боже. Что он успел разглядеть за те мгновения?

— Друг?

Я замерла, абсолютно не шевелясь, и он усмехается.

— Больше, чем друг.

Я приоткрываю рот и округляю глаза.

— Для подстраховки напиши ему, что у тебя всё хорошо и ты вернешься вечером.

Почему он это требует? Он должен что-то знать о Томасе, иначе в чем смысл?

— Что ты, блядь, знаешь о нем? — я скрежещу зубами, пока он тащит меня к парковке.

Его темные радужки впиваются в мои.

— Я знаю всё, Джун. Страсть к байкерам — это у вас семейное, я не ошибся?

Я чувствую, как бледнею. Руки дрожат, и он вырывает телефон у меня из рук.

— Если не хочешь, чтобы твой драгоценный наркоторговец плохо закончил — подписывай бумаги и возвращайся в Дирфилд как ни в чем не бывало. Или отправишься к матери, — он пожимает плечами. — Решай сама.

Я не нахожу слов для ответа; он буквально зашвыривает меня в машину и снова кивает водителю. Пока пейзаж проносится мимо, в его кармане начинает звонить телефон. Только бы не мой.

Я облегченно вздыхаю, когда Джейкоб достает свой аппарат.

— Надо же, неизвестный номер. Может, это тебя?

Он включает громкую связь с ухмылкой на лице.

— Мистер Фенненс, — почему-то я ждала голос Томаса, но это был не он. — У вас есть то, что принадлежит мне.

Тон глубокий, слегка искаженный микрофоном. Погодите-ка… я его знаю. Это Макарен!

Джейкоб вскидывает бровь.

— И могу я узнать, с кем имею честь говорить?

— Ах, точно, как невежливо. Я — Эзра Джексон, — о боже. Макарен — отец Мел и Томаса? У меня отваливается челюсть. — У вас в руках то, что принадлежит моему сыну, и я бы не хотел отдавать приказ своим людям перерезать горло вашей дорогой двадцатилетней подружке, которая как раз собирается в душ. Кстати, она очень миленькая.

Джейкоб поворачивает голову ко мне. Его костяшки побелели от того, как сильно сжаты кулаки.

— Проклятая…

В порыве ярости он хватает меня за затылок и со всей силы бьет головой о стекло. Я вскрикиваю, резкая боль взрывается в районе носа. Всё произошло так быстро, что я даже не успела закрыть лицо. Прижимаю руку к лицу и чувствую, как слезы вот-вот брызнут из глаз. Я не хочу плакать.

— Фенненс, ты только что подписал себе смертный приговор, — голос Эзры твердый и сухой. — Даю тебе двадцать минут, чтобы вернуть её в лагерь без единой царапины, иначе твоя охотница за сокровищами будет сосать у тебя уже из могилы.

Он сбрасывает звонок, и Джейкоб на несколько секунд замирает.

Я не знаю, что у него в голове, знаю только, что через мгновение что-то с силой влетает мне в лицо, и с этого момента наступает полная темнота.

Глухая боль пульсирует в висках. Я с трудом открываю глаза, веки тяжелые, как могильные плиты. Руки ноют, и как только я пытаюсь ими пошевелить, понимаю, что они заблокированы. Поднимаю взгляд: мои запястья туго стянуты веревками, свисающими с потолка.

Черт.

Сердце подпрыгивает к самому горлу. Где я, черт возьми? Пытаюсь дернуться, вырваться, но всё бесполезно.

Когда паника немного утихает, я замечаю двоих мужчин у закрытой двери, а он… он тоже здесь? Я не сразу могу сфокусировать взгляд. Но когда он убирает телефон в карман и подходит ближе, я узнаю Джейкоба.

— Очнулась, мелочь, наконец-то, — его взгляд скользит по мне, липкий, как змея, заползающая под одежду. Он пялится на мою грудь и подхихикивает.

— Что ты, блядь, задумал? — голос сорван, в горле першит. Пить хочется невыносимо.

— У тебя всегда были отличные формы, — вижу, как он расстегивает ремень.

Я не хочу показывать слабость. Не хочу кричать. Не хочу… Черт, нет! Не хочу, не хочу!

— Не трогай меня!

Он делает шаг вперед, сжимая ремень в руке.

— Джун, ты так и не поняла? Когда тебя найдут… ну, если найдут, они поймут, в какие игры ввязались, — он качает головой. — Могла бы просто подписать бумаги и закончить на этом, но ты не захотела.

Слезы катятся по щекам, когда я вижу, как он расстегивает ширинку. Ужас и омерзение пропитывают каждую клеточку моего тела. Я зажмуриваюсь и не собираюсь открывать глаза, пока всё это не закончится.

— Держите ей голову.

Слышу этот приказ, всхлипываю и еще сильнее стискиваю зубы. Чувствую его плоть совсем рядом со своими губами, чьи-то пальцы намертво фиксируют мою шею и лоб. Его эрекция давит на мои плотно сжатые губы. Кто-то зажимает мне нос, и я сопротивляюсь. Сопротивляюсь. Терплю из последних сил, пока легкие не начинает жечь, а в голове не темнеет.

Я вынуждена открыть рот, и он тут же этим пользуется.

Я хочу откусить ему всё на хрен, почувствовать вкус его крови. Но чьи-то пальцы больно вдавливают мои щеки внутрь, не давая сомкнуть челюсти.

Слезы льются ручьем. Я концентрируюсь на пути каждой слезинки, лишь бы не чувствовать то, что происходит. Они стекают одна за другой, неумолимо.

Когда ему надоедает мой рот, я надеюсь, что всё кончено, но нет. Его руки грубо хватают платье, разрывают ткань спереди, и холод обжигает грудь.

— Развлекайтесь, — бросает Джейкоб. Четыре руки касаются меня одновременно. Задирают подол сзади. Стягивают трусы, и я думаю о Томасе. О моментах, что мы прожили вместе. О том, как я его ненавижу и боготворю одновременно.

Я чувствую, как кто-то приближается туда… куда никто не смеет входить без спроса, как вдруг страшный грохот закладывает уши. Оглушительные крики эхом разлетаются по стенам сарая.

Я нахожу в себе силы открыть глаза и вижу Макарена… Эзру. Он перерезает горло одному из громил Джейкоба, пока Томас вонзает нож во второго.

Когда наши взгляды встречаются, Томас замирает. Он выглядит окаменевшим, яростным, потрясенным, встревоженным, одержимым. В этих светлых омутах — убийственный коктейль эмоций. Эзра дергает его за плечо, что-то бормоча, но я не слышу ни слова. Кажется, взрыв повредил мне слух.

Томас — настоящий зверь. Вижу, как вбегают другие люди, возможно, вызванные «отцом», хочу крикнуть ему, предупредить, но Томас оборачивается и одним взмахом ножа отсекает пальцы тому, кто пытался напасть со спины.

Всюду кровь. Он сам залит кровью. Татуировки и кровь покрывают его кожу.

Парень, в которого я влюблена — гребаный серийный убийца. Теперь я это вижу. Теперь осознаю. Да, он спасает меня, но кадры, мелькающие перед глазами, я не забуду никогда.

Что-то холодное прижимается к моему горлу. Это лезвие в руке Джейкоба.

Завидев это, Томас хочет броситься в атаку, но Эзра его удерживает.

— Что такое, Джексон? Папочка не пускает меня убить? — его смех доводит Томаса до бешенства. У него белеют костяшки, он скрежещет зубами. Уголки его губ лопаются, капли крови бегут по подбородку. Я уже не понимаю, где его кровь, а где тех, кого он убил.

Если Томас — само воплощение гнева, то Эзра стоит, засунув руки в карманы, с абсолютно безмятежным лицом.

— Джейкоб, улыбнись в камеру.

— Что?

Брызги крови летят мне в лицо, и человек, который всю жизнь притворялся моим отцом, валится на землю с дырой в голове.

— Или улыбнись снайперу, как тебе удобнее, — Эзра пожимает плечами, подходит ко мне, освобождает путы и накрывает своим пиджаком.

Томас мечется взад-вперед, вцепившись руками в волосы, кажется, он на грани нервного срыва. Он хочет что-то сказать, но его приемный отец осаживает его:

— Не сейчас. Не здесь. Уходите на улицу.

Томас делает глубокий вдох, подходит ко мне и просто выводит вон, пока Эзра исчезает из виду.

— Что он с тобой сделал, Джун? Он трогал тебя?

— Он… да, — я касаюсь своих губ, они опухшие и разбитые.

Томас матерится и со всей силы пинает первое, что попадается под ногу — обломки дерева после взрыва. Мне страшно видеть его таким.

— Пожалуйста… ты нужен мне сейчас.

— Это моя вина. Я отпустил тебя с этим… дерьмом. Я не успел вовремя, прости меня, — он отстраняется, его трясет. Он ходит кругами, как безумный, закрыв уши руками, глаза расширены.

В таком состоянии, весь в крови, он выглядит как законченный психопат.

Подъезжает машина, Эзра опускает стекло.

— Джун, садись. Томас сейчас ничем не сможет тебе помочь, — он смотрит на приемного сына с жалостью. — Есть вещи о нем, которых ты не знаешь.

Томас швыряет нож на землю, и я едва успеваю заметить, как он скрывается на своем байке, натянув черную маску с белым черепом.

— Садись, Джун.

Я иду к Эзре и занимаю место в машине. В этот момент я спрашиваю себя: в какое абсурдное русло повернула моя жизнь, раз я сижу рядом с одним из самых страшных мафиози Штатов?

Я сижу рядом с ним уже несколько минут. Смотрю в одну точку, но ничего не вижу. Мне холодно, я сильнее кутаюсь в его пиджак.

— Куда мы едем? И почему ты мне помог?

— Разве это не очевидно? Ты дорога моему сыну. И Мелисса тебя любит. Как тебе, полагаю, уже объяснили, наши дела не совсем законны, и для моей семьи ты теперь — живая мишень. Мы едем к Мэддисон, моей жене. Она сумеет тебе помочь.

Я едва заметно киваю. Мне с трудом верится, что эта помощь бескорыстна.

— Ты сделаешь из меня очередную свою закладочницу?

Он издает короткий смешок.

— Нет, дорогая, эта роль зарезервирована только для членов семьи. Я не так плох, как кажусь.

Слышать это от человека, который заставил собственных детей торговать дурью, почти смешно.

— Ладно. А Томас… ты сказал, есть вещи, которых я не знаю.

Вижу, как он тяжело сглатывает. Я думала, он промолчит, но спустя мгновение он начинает говорить.

— Много лет назад я отрекся от своей семьи ради любви к Мэддисон. Мы сбежали с ней в Португалию и три года не подавали о себе вестей. Какое-то время всё было просто чудесно, мы даже открыли небольшое заведение на деньги, которые я украл у своего отца, — он улыбается воспоминаниям. — Знаешь, просыпаться под шум океана — это одно из лучших чувств в мире. То место стало нашим гнездышком. Однажды я нашел Мэддисон в слезах. Подумал, случилось что-то ужасное, а она сказала, что беременна девочкой. Черт, мы были на седьмом небе от счастья. Но чем выше радость, тем больнее падать.

Он делает паузу. Видно, что эта история до сих пор причиняет ему боль, но я всё еще не понимаю, как это связано с Томасом.

— Однажды ночью, в конце пятого месяца беременности, Мэддисон ушла домой пораньше, ей было нехорошо, а я остался в баре поработать. Когда я вернулся, дверь была приоткрыта. В голове пронеслись тысячи мыслей, и вся моя паранойя ожила, когда я нашел Мэддисон в луже крови. Живот и ноги в синяках, лицо изуродовано, глаза опухли, — я вижу, как его костяшки белеют на руле. — Из-за издевательств той ночью у неё случился выкидыш и серьезные травмы матки. Она больше не смогла иметь детей. С того дня моя ярость росла с каждым часом. Мы вернулись в Штаты, я наплевал на семью и стал тем человеком, которого ты видишь сейчас. Спустя десять лет мы решили обратиться в приют, где нашли Томаса и Мелиссу. Мэддисон первой заприметила Томаса. Если спросишь её, она опишет его как взъерошенного мальчишку с уставшими глазами, который никогда ни с кем не говорил и не играл, а только рисовал.

— Рисовал? — я с трудом могу это представить.

— О да, рисовал везде. Даже на стенах.

— И что же?

Эзра улыбается.

— «Всё и ничего» — так он однажды ответил Мэддисон.

В том, как он это рассказывает, есть что-то доброе, какая-то ностальгия, которая совсем не вяжется с образом, который я себе нарисовала.

— А еще там была Мелисса, у которой тогда была копна неукротимых кудряшек. Первый раз я увидел её, когда она запустила мне в голову мячом и спросила, не извращенец ли я. Только потом мы узнали, что они близнецы, и решили забрать обоих. Правда… — он качает головой. — Помню наставления монахини, которая предупреждала об их «скверных привычках», вроде попыток побега из приюта.

— Это определенно в духе Томаса, — шепчу я. От этого рассказа мне становится капельку легче. Я даже порываюсь опустить зеркальце и посмотреть на себя, чтобы понять масштаб катастрофы на лице, но сдерживаюсь.

— Точно. Знаешь, Джун, парадоксально, но именно эта их бунтарская натура заставила нас захотеть их в свою жизнь еще сильнее. Томас принял нас довольно быстро. Конечно, он колебался, будто в любой момент ждал удара ножом в спину, но это было ничто по сравнению с Мелиссой. Она с самого детства металась в нашей семье, как лев в клетке. Однажды она даже пыталась организовать очередной побег, но Томас отказался.

Я поворачиваю голову к нему. Томас отказался бежать?

— Когда брат не пошел с ней, Мелисса разрыдалась, и Мэддисон воспользовалась этим моментом, чтобы подобрать ключ к её сердцу. С того дня мы какое-то время были нормальной семьей. Но и это хрупкое равновесие не могло длиться вечно. Годы шли, они росли, как и дети враждебных банд. Преступность росла, опасностей становилось всё больше. Мы поняли: нужно выбирать — растить волков или овец.

— И волки торгуют овцами, да? — я вскидываю бровь, и он усмехается.

— Вроде того. Я превратил своих детей в монстров, в каком-то смысле. Но я сделал это, чтобы однажды они смогли занять мое место, и я об этом не жалею, Фенненс. У каждого свои травмы, возможно, я выплеснул свои на них, — он пожимает плечами. — Вероятно. Но это было лучшее, что я мог сделать. Единственное, что пришло мне в голову, чтобы сделать их сильными и готовыми к миру, который их ждет. И вот… Томаса я учил убивать, держать нож, стрелять, торговать. И посмотри, что в итоге.

Он поворачивается ко мне. Я уже собираюсь ответить ему какой-нибудь колкостью, но его следующие слова выбивают у меня почву из-под ног:

— Он тебя спас.

Я изменила свое мнение об Эзре Джексоне, он же профессор Макарен. Он искренне любит и Томаса, и Мелиссу, и то, что он пришел спасать меня вместе с сыном — лучшее тому доказательство.

Последние минуты пути проходят в тишине, пока мы не останавливаемся перед огромными железными воротами, которые распахиваются, стоит Эзре нажать на пульт. Передо мной предстает величественное трехэтажное здание. Повсюду в саду — танцующие фонтаны, деревья, живые изгороди и алые розы. Вау. Вид просто райский.

Эзра глушит мотор и берет меня за руку, помогая выйти. Он ведет меня к входной двери, где на пороге появляется женщина. Ее длинные волнистые волосы трепещут на ветру, а красивая улыбка будто согревает саму душу.

— Джун, это Мэддисон. Мэддисон, это Джун.

Мэддисон улыбается и протягивает мне руку.

— Настоящее удовольствие — познакомиться с девушкой, которая пробилась в сердце моего сына.

— Взаимно, миссис, — я стараюсь, чтобы голос не слишком дрожал, но по ее взгляду понимаю: я могла бы разрыдаться прямо сейчас, и она бы просто обняла меня, пытаясь утешить.

— Давай снимем эту грязную одежду, как думаешь? — она улыбается, и я киваю.

Когда мы доходим до ванной, она медленно помогает мне снять платье и включает горячую воду. Помогает мне забраться в ванну; тепло разливается по телу, притупляя боль. Я откидываю голову на спинку и рассматриваю комнату.

— Я могу помочь? — голос Мэддисон нежный, она касается моих волос, и я даю знак согласия.

Она намыливает мне голову шампунем и делает массаж. Это так расслабляет, что на мгновение я забываю обо всем.

— Мама всегда мне их мыла… — шепчу я. — А потом плела косы, — не знаю, зачем я это говорю.

Я зажмуриваюсь, и на миг мне кажется, что она снова рядом. Хотя… я плохо помню ее лицо. Я начинаю его забывать. Черты ее лица всплывают в памяти только в те секунды, когда я смотрю на фото, которое всегда ношу с собой.

— Она всегда будет с тобой, — она касается моих висков, шеи, губ. — Что он с тобой сделал?

Черт, похоже, я выгляжу хуже, чем думала.

— Он… заставлял меня брать его член в рот… он собирался меня изнасиловать.

Слова вырываются без задержки, слезы снова заливают щеки. Дыхание перехватывает, я начинаю задыхаться. Мэддисон берет меня за руку.

— Дорогая, посмотри на меня, — я заставляю себя впиться взглядом в ее глаза. — Не позволяй ему иметь над тобой эту власть. Дыши, успокойся, смотри на меня, — я пытаюсь сдержать всхлипы. — Кричи, если нужно, Джун. Но позволь себе это только один раз, потому что ты не заслуживаешь этой боли, а они не заслуживают твоих страданий.

Я прикусываю губу и кричу как безумная. Плачу, воплю так, что начинает болеть горло. Бью руками по воде и сжимаю ее ладонь. Она даже не вздрагивает, и я чувствую, что мне действительно становится легче. Страх сменяется облегчением. А облегчение — яростью. Внутри меня оседает ненависть. Слой за слоем, она заполняет меня.

Мэддисон оборачивает мои волосы полотенцем, помогает выйти из ванны и ведет в спальню. Мы садимся на кровать рядом, и она осторожно расчесывает мне волосы. Наступает тишина, которую прерывают быстрые шаги. В комнату врывается Мелисса.

— Джун, слава Богу, ты в порядке! — она обнимает меня и прижимает к себе. Увидев мое лицо, она стискивает зубы, но у меня другой вопрос.

— Где Томас?

Она вздыхает.

— То, что он увидел тебя в таком состоянии, свело его с ума, — должно быть, она уже поговорила с Эзрой. — Он в доме у моря, пытается не повторить ошибки прошлого.

— Какие ошибки? — я смотрю на нее, и она переглядывается с матерью, которая с грустным видом выходит из комнаты.

Мелисса садится поближе.

— Был период, когда он убивал любого, кто вставал у него на пути… и сейчас он сорвался. Сегодня он убил еще людей твоего отца. Он охотится на них, нашел его наемников и вырезает их одного за другим. Он потерял контроль, его «монстр» вырвался наружу, и тебе, Джун, сейчас лучше держаться от него как можно дальше.

В желудке завязывается узел.

— А если… если то, что я буду далеко, не поможет? Как он может сражаться со своими монстрами в одиночку? Может, ты ошибаешься?

— Нет, Джун, поверь. В таком состоянии он не отличает врагов от друзей. У него есть цель, да, но в припадке безумия он может навредить и тебе. Он… — она вздыхает. — Скажем так, чтобы унять свою боль и травмы, ему нужно видеть, как страдают другие.

Я обхватываю лицо руками. Черт, черт, черт. В какую ситуацию я влипла? Мое сердце принадлежит гребаному серийному убийце? Я отдала свое тело серийному убийце. Я, кажется, влюблена в серийного убийцу.

— Джун… ты чего?

Я качаю головой.

— Я не знаю, что делать. Я чувствую себя паршиво, — всхлипы снова грозят перекрыть дыхание, но она обнимает меня, и я утыкаюсь лицом в ее плечо.

— Джун, я не говорю, что забыть пережитое будет легко, но я уверена, что мы справимся. Вместе. Хорошо?

Я смотрю на нее и киваю.

— Я просто хотела бы…

— Чтобы он тоже был здесь?

— Да.

— Он вернется, я уверена, — она гладит меня по спине и встает, чтобы дать мне огромную пижаму, в которой я тону, но которая помогает мне почувствовать себя уютно.

— Посмотрим кино? — предлагает Мел, беря пульт.

— С удовольствием, — я заставляю себя улыбнуться. Мне приятно, что она рядом, но усталость от всего пережитого начинает брать свое.

— Что хочешь посмотреть?

— Да что угодно.

Для меня Мел — это воздух, кислород, который появляется именно там, где мне его не хватает.

— Мне повезло, что я тебя встретила, — шепчу я.

Она забирается ко мне на кровать и прижимает к себе.

— Я люблю тебя, Джун.

— И я тебя.

Я просыпаюсь от резкого толчка, кадры случившегося проносятся в голове один за другим. От ощущения чужих грязных рук на своем теле к горлу подступает тошнота.

Когда я открываю глаза, то понимаю, что сейчас всего лишь полночь и Мелиссы уже нет рядом со мной.

Внезапно до моих ушей долетает рев мотора. Я выглядываю в окно и вижу его.

Он снимает шлем и смотрит прямо на меня. Проклятье. Я отшатываюсь и делаю несколько шагов назад.

Тяжелые, поспешные шаги грохочут по лестнице. Дверь распахивается.

— Джун, — мое имя на его губах звучит как грех. Он проходит в комнату, на ходу снимает куртку и швыряет её на кровать. Он на взводе, мечется как загнанный зверь, кулаки сжаты. Я вижу, как в нем бурлит ярость: он пытается сдержать её, подавить инстинкты, запереть монстра, что живет в его душе.

— Что ты… здесь делаешь? — я наблюдаю за ним, и он подходит вплотную, впечатывая меня своим телом в стену.

— Ненавижу, — шепчет он в паре сантиметров от моих губ.

— Ненавидишь?

— Ненавижу то, что с тобой случилось, — он разглядывает синяки на моем лице, рану на лбу и всё еще распухший нос. — Не хочу, чтобы ты справлялась с этим дерьмом в одиночку.

Его слова каким-то образом умиротворяют мою душу. Я тереблю заусеницу на большом пальце, я хочу забыться. Каждый раз, когда он рядом, тепло снова заполняет меня; он обнимает меня так крепко, что кажется, будто я больше не одна.

Кончиками пальцев я касаюсь его лица.

В его голубых глазах я вижу борьбу, которую он ведет сам с собой. Из-за напряженных мышц он кажется еще крупнее и свирепее, чем обычно. Он — надломленная болью душа, которая не знает, как поступить. Он не хочет причинить мне вред, я это вижу.

— Я не одна, — я касаюсь его губ своими, и его ладони спускаются мне на поясницу. — У меня есть ты.

Мое тело требует его. Я чувствую его возбуждение, когда он прижимается к моему тазу, а наши вдохи тонут в сплетении ищущих друг друга языков.

Он подхватывает меня под ягодицы и укладывает на кровать, нависая сверху. Он устраивается между моих бедер, стягивая с меня пижамные штаны, пока сам избавляется от своих.

Я глажу его по груди, и из его горла вырывается животный рык. Мое присутствие зажигает его, я чувствую, как его плоть давит на мою киску. Я ни о чем не думаю, всё исчезает, остаемся только мы двое.

— Хочу тебя, — шепчу я.

Он скалится и кусает меня за плечо; острая вспышка боли пронзает кожу, вырывая у меня стон.

— Раздвинь ноги, — его требование — это приказ голодного волка, который намерен сожрать свою добычу. — Я хочу трахать тебя до потери пульса, хочу вытеснить всё, через что ты прошла, своими прикосновениями.

Знаю, это безумие, но от этих слов я схожу с ума. У меня вырывается стон, и он пользуется этим, стягивая боксеры.

— Ты моя.

Безумие и похоть взрываются внутри меня, когда он входит до упора. Я стону, двигаю бедрами, ищу его как сумасшедшая. Он смотрит на меня так, что я чувствую себя живой, целой, а не сломленной. С ним я не боюсь исследовать даже самые темные закоулки своей души.

Грубые толчки его бедер вырывают у меня крики и стоны чистого наслаждения. Его рука ложится мне на шею, сжимает, перекрывая кислород, и я дрожу от желания узнать, как далеко он может зайти, лишь бы увидеть мой оргазм.

Одним движением он переворачивает меня на кровати на четвереньки, хватает за волосы и тянет назад. Больно, но чертовски приятно.

— Моя, — рычит он, ускоряя темп, пока внутри меня становится всё жарче и мокрее. Грудь бьется о мои же руки, а он вколачивается в мое тело как сумасшедший, ломая и обновляя его. Его грубость и первобытность собирают осколки моей жизни воедино, показывая мне цельную картину того, кто такая Джун Фенненс.

Его руки на мне стирают и заменяют собой унижения прошлого, заставляя меня всё отчетливее осознавать, чего я на самом деле хочу.

А хочу я его.

Хочу знать его, изучать, понимать.

Хочу видеть, где начинается и где заканчивается наше безумие, где оно сливается в одно, а где разделяется. Как и наши тела — я меняю позу, забираясь на него сверху.

Его член входит глубоко, и я стону. Он впивается пальцами в мои бедра и толкается вверх изо всех сил. Мы превращаемся в крики, запахи, хриплое дыхание и чистый секс. Я оседлываю оргазм, который уже достигает пика, а затем бессильно падаю рядом с ним.

Я цепляюсь за его руку, и он притягивает меня к своей груди.

Закрываю глаза и просто дышу рядом с ним.

Двое суток мы провели в этой комнате, выходя как можно реже. Я обнаружила, что, отдаваясь ему целиком и полностью, я чувствую себя цельной. Живой.

Его руки притупляют те мерзкие ощущения, его губы избавляют меня от ненависти, которую я коплю на весь мир.

Но есть и кое-что еще.

Томас не в себе, это точно, но и я понимаю, что ничуть не лучше. У меня начинает развиваться одержимость им — патологическая потребность всегда чувствовать его рядом. Даже когда он отходит в туалет, я чувствую внутри холод и пустоту.

Это безумно, это неправильно, но вместе мы — само безумие и сплошная ошибка.

Я схожу с ума.

Эта женщина подталкивает меня к самому краю пропасти, и я не знаю, готов ли я туда шагнуть. Впервые в жизни чужая боль значит для меня больше, чем собственная. Видеть её в таком состоянии — с израненным телом, пустым взглядом и душой в клочьях — заставило меня захотеть сжечь этот мир дотла.

Тот ублюдок, который её вырастил, заслуживал куда более мучительной смерти. Он посмел прикоснуться к чему-то чистому и совершенному.

Возможно, я творю полнейшую херню.

С тех пор как мы заговорили о её матери, об имени Амелия, я не могу выкинуть из головы мысли о семье. Это не навязчивая идея, но время от времени она приходит, терзает меня и толкает на безумства.

Например, я делаю вид, что не замечаю, как за эти два дня секса и ночи страсти она напрочь забыла принять таблетку.

Я хочу сказать ей об этом, но что-то внутри заставляет меня молчать.

Ночь. Я выбираюсь из постели и голышом иду на террасу. Закуриваю, наслаждаясь тем, как ночной воздух хлещет по коже.

У меня сейчас яйца отмерзнут, но это лишь повод снова войти в неё. Она такая теплая и идеальная — нет лучшего способа согреться.

Дым уходит в небо, а я сверлю взглядом звезды. Разминаю шею, двигая головой из стороны в сторону, пытаюсь сбросить напряжение в мышцах.

Чем больше я вспоминаю Джейкоба и его людей, тем сильнее искушение взять нож и вырезать свое имя на коже Джун. Клеймить её, как животное.

Провожу ладонью по лбу. Нужно остыть.

Эти мысли только тянут меня на дно, они рискуют выпустить зверя, который беснуется в самой глубине моего существа.

Начинаю нервно постукивать ногой по полу.

Я должен напомнить ей про таблетку.

Должен сказать ей держаться от меня подальше.

Должен наорать на неё, заставить сбежать.

Черт! Я тушу сигарету об собственную ладонь, и резкая боль прошивает кожу.

Я окончательно поехал. Джун — моя погибель, и я рискую утянуть её за собой.

Мне нужно уйти. Исчезнуть на какое-то время.

Недели летят быстро, и я потихоньку возвращаюсь к нормальной жизни. Томас пропал четырнадцать дней назад, даже не сказав почему.

Я осталась с Мелиссой, которая ограничилась туманными объяснениями про «рабочие вопросы». Я не стала расспрашивать дальше — не тот случай. Моя одержимость утихла; первые три ночи я проплакала из-за его отсутствия, ведь он стал для меня настоящим якорем, но потом убедила себя, что он обязательно вернется.

Он бы никогда меня не бросил… верно?

Без него, без его тела, отвлекающего мое, мысли снова стали ясными. Я начинаю серьезно задумываться о том, чтобы разыскать Николаса Донована. Сама жизнь задолжала мне объяснения, почему всё приняло такой мрачный оборот.

Но не сейчас. Мне нужно время.

— Видела, там Дэн? — Мелисса касается моего плеча, и я прихожу в себя. В школьной столовой стоит привычный гул: студенты едят и болтают. Квотербек сидит через стол от нас. Я знаю, что скоро у них важный матч, и играть они будут без Томаса.

— М-гм, — только и отвечаю я. Мелисса грустно улыбается.

— Джун, — она кладет руку мне на плечо. — Как ты себя чувствуешь?

Я лишь пожимаю плечами.

— Лучше, вроде бы.

— Ну, это нормально. Ты прошла через ад.

Я тяжело вздыхаю. Она собирается сказать что-то еще, но замирает, глядя в свой телефон.

— Что там? — мне не нравится её лицо: брови сдвинуты, губы сжаты в гримасе.

Она поворачивает экран ко мне, и я приоткрываю рот от изумления.

Фото Джейкоба Фенненса на первой полосе. Я выхватываю айфон у неё из рук.

Оказывается, его тело нашли в овраге. Про огнестрел ни слова — смерть списали на обычное падение.

У Эзры влияния гораздо больше, чем я думала, раз ему удалось всё так обставить.

У статьи тысячи просмотров. Я судорожно вбиваю имя этого человека в поиске. Выскакивают сотни заголовков, называющих его монстром. Уклонение от налогов, насилие, убийства.

Всё его гнилое нутро вылезло наружу, и журналисты, кажется, смакуют каждую позорную деталь.

Я поднимаю глаза от экрана и оглядываюсь. Некоторые студенты пялятся на меня. Видимо, новость их тоже зацепила. Плевать. Я выключаю телефон и отдаю Мелиссе.

— Не переживай, никто не посмеет тебе ничего сказать, — улыбается она.

— Честно, мне всё равно. Пусть болтают что хотят.

Я тереблю пальцы, вспоминая письмо от адвоката, которое пришло на днях. Меня просили явиться к нотариусу, чтобы выслушать последнюю волю Джейкоба. Завещания он не оставил, а для всего мира я — его единственная дочь. Ублюдок не ожидал, что сдохнет вот так.

Большую часть его собственности конфисковали за долги, но пара объектов всё еще была записана на мою покойную мать и, следовательно, перешла ко мне.

— Томас писал? — Мел доедает пудинг и кладет ложку на поднос.

— Пока нет.

Я скучаю по нему до безумия, но стараюсь не показывать этого. Ни ей, ни самой себе.

Внезапно в кармане звонит телефон. Я достаю его, и сердце начинает колотиться как сумасшедшее. Черт. Это доктор Скандит, мой гинеколог.

— Извини, — я встаю и отхожу подальше от Мелиссы. Не хочу, чтобы она слышала. Есть кое-что, в чем мне нужно разобраться самой, и мне не нужно, чтобы она вмешивалась — а я уверена, она бы это сделала.

— Мисс Фенненс, добрый день. У меня есть для вас новости. Можете заехать в клинику?

Тревога сдавливает горло.

— Вы не можете сказать по телефону?

— Нет. Вам нужно приехать.

— Хорошо, скоро буду.

Я быстро прощаюсь с Мелиссой и запрыгиваю на байк. Сердце в груди бьется как набатом — я понятия не имею, что меня ждет.

В приёмной практически никого нет, только женщина средних лет, которая выходит через пять минут. Моя очередь, меня только что вызвали.

— Мисс Фенненс, присаживайтесь, — Доктор Скандит указывает на стул перед своим столом, и я сажусь. Мне не нравится выражение его лица: обычно он беспристрастен, но сейчас выглядит обеспокоенным.

— Что-то не так? — спрашиваю я.

— Да, ваши боли не связаны с беременностью, — после той ночи с Томасом я чувствую себя странно: голова кружится, живот ноет. В висках пульсирует, в носу свербит, и кажется, будто я чувствую тысячи разных запахов одновременно. Я думала, что беременна, и обратилась к нему. Я не хотела ничего говорить Томасу.

И, возможно… на мгновение я даже подумала, что оставлю ребёнка, но теперь мне страшно.

— И что же это тогда?

— Я не уверен до конца, но полагаю, что вы страдаете фибромиалгией, — я прикусываю губу.

— И… что это значит?

— Вы пришли сюда, чтобы узнать, не в положении ли вы, — он опирается на стол, скрестив руки. — Вы ведь надеялись на ребёнка, верно?

— Я… не знаю, — вздыхаю. Не знаю, что ответить. Да, нет.

— Мисс Фенненс, у вас пока нет всех явных симптомов болезни, поэтому я не уверен на сто процентов, но в любом случае ваше состояние ведет к снижению фертильности, — он открывает ящик, достаёт буклет и подталкивает его мне по столу. Я беру его. Там написано про фибромиалгию. — Я всё же надеюсь, что ошибаюсь, потому что лекарства от этого не существует, — его тон звучит сурово, и я нервно чешу бедро.

Только этого не хватало.

Я киваю ему и встаю.

— Спасибо.

Выхожу из кабинета и бегу к своей «Дукати». Резко бросаю сцепление и срываюсь с места на полной скорости, пытаясь выкинуть всё из головы.

Жизнь действительно испытывает меня на прочность. Не знаю, хочу я ребёнка или нет, но таблетки я не пила намеренно. Каждый раз, когда я видела упаковку, спрятанную в сумке, я замирала и думала, думала, думала. Я правда надеялась, пусть и недолго, что смогу построить что-то новое, другое. Что у нас с Томасом может быть будущее, но сейчас всё, кажется, становится только хуже. Ладно, хорошо, я не беременна, окей. Я и сама не знаю, готова ли я, но, чёрт возьми, «снижение фертильности»?

Закусив губу, я останавливаю мотоцикл у запрятанного в лесу озерца рядом с Дирфилдом. Слезаю с байка, скидываю обувь и погружаю ноги в ледяную воду. Когда колючий холод пробирает до самых костей, в голове наконец наступает тишина.

Физическая боль заглушает ментальную.

Не знаю, сколько я так просидела, но точно достаточно для того, чтобы ноги онемели настолько, что я не смогу сделать и шага, не повалившись на землю.

Я захожу во двор Дирфилда и оставляю байк на парковке. Как только я собираюсь направиться к входу в общежитие, в поле моего зрения появляется фигура Томаса.

Черт, он вернулся.

Его массивная фигура — руки скрещены на груди, одна нога уперта в стену — сканирует меня с ног до головы. На его лице проступает гримаса.

Ну еще бы. Я насквозь мокрая, а на улице собачий холод. В какой-то момент мне показалось отличной идеей броситься в воду прямо в одежде.

— Что, блядь, с тобой стряслось? — он надвигается на меня, не сводя глаз.

— Ничего, — фыркаю я и прохожу мимо него к себе в комнату. Он следует за мной буквально в нескольких сантиметрах. — Мне просто нужно в душ.

Я захожу в ванную и начинаю раздеваться, но он перехватывает меня, заключая в объятия, и я инстинктивно утыкаюсь лицом в его грудь.

— Джун, что произошло?

Вздох. Тишина.

Томас касается моих плеч, скользит по спине. Его прикосновения — как огонь по коже.

— Ты ледяная и вся дрожишь, — он приподнимает мой подбородок и пригвождает меня взглядом своих светлых глаз. — Поговори со мной.

Я качаю головой.

— Я хочу побыть одна.

Как, черт возьми, я могла это объяснить? Что мне ему сказать, чтобы не показаться полной сумасшедшей?

«Да так, ничего, просто я хотела забеременеть от тебя, а вместо этого у меня, возможно, фибромиалгия».

Нет. Худшая идея на свете.

— Джун.

— Уходи. Пожалуйста, — я пытаюсь оттолкнуть его, но он не сдвигается ни на миллиметр.

— Я никуда не уйду, — он перехватывает мои запястья железной хваткой. — Говори, Джун.

Его прикосновения заставляют меня снова проваливаться в спираль одержимости и тьмы. Будь моя воля, я бы заперла нас обоих здесь и позволила бы ему трахать меня у каждой стены.

Нет. Я не должна. Не могу.

Я должна оттолкнуть его, я не могу тянуть его за собой в бездну еще глубже. Ему и самому там хватает места, а я ничем не помогаю.

Я хочу накричать на него, но когда его губы нежно касаются моих, а пальцы спускаются к бедрам, выпуская мои запястья, во мне что-то ломается. Я не хочу ему лгать, но и признаваться в правде тоже не готова.

— Просто сорвалась из-за матери, вот и всё.

Его подушечки пальцев ласкают мою щеку.

— Прими душ, а потом сходим выпить вместе с остальными.

Я киваю и встаю под струи обжигающей воды.

Я сижу за столиком в баре с Мелиссой, Томасом, Джеком и Марио. Последние двое несут какую-то несусветную херню уже добрых десять минут, и делают это с таким азартом, что даже я не выдержала и рассмеялась.

Я устроилась на коленях у Томаса — он не отпускает меня ни на секунду. Кажется, он официально стал моим креслом. Немного жестковато и неудобно, но, ладно, мне даже нравится.

Карем, барменша, подходит спросить, не хочу ли я чего-нибудь еще, и я заказываю третий спритц. Она одна из тех немногих дружелюбных лиц, которые мне приятно видеть. А то, что она частенько угощает меня за счет заведения, делает её еще милее.

— Я отойду на минуту в дамскую комнату, извините.

Как только я встаю, голова начинает идти кругом. Пытаюсь держаться, пока не оказываюсь внутри бара, где вцепляюсь в первый попавшийся стул. Не хочу, чтобы остальные видели меня такой — они слишком разволнуются, а у меня нет ни малейшего желания что-то объяснять. По крайней мере, не сейчас.

Я всего лишь хотела умыться, но сейчас это кажется невыполнимой задачей.

Соберись, Джун. Ты сможешь.

Сжимаю кулаки и делаю шаг вперед, но равновесие подводит. Еще секунда — и я впечатаюсь лицом в пол, но этого не происходит. Чья-то рука ложится мне на плечо и удерживает на ногах.

— Всё в порядке?

Я поднимаю взгляд и замираю. Передо мной парень — настоящий шкаф. Глаза темные, как бездонные колодцы, светлые вьющиеся волосы и тонкие губы. Черт, он бы идеально смотрелся на обложке Vogue.

— Всё хорошо, спасибо, — я прикусываю губу, вспышки боли в голове утихают, и я выпрямляю спину.

— Вот и славно, было бы очень жаль испачкать такое личико, — он проводит костяшкой пальца по моей щеке, и я чувствую, как лицо заливает краска.

В животе странно сводит, и то, как он на меня смотрит, наталкивает меня на мысль. Безумную, неправильную, совершенно… не знаю, глупую.

Я протягиваю ему руку.

— Я Джун Фенненс.

Его ладонь скользит в мою. Он улыбается.

— Тревор Марроу, я только что переехал. — Его губы касаются тыльной стороны моей кисти. — Рад знакомству.

Он отпускает меня, а я стою как дура и пялюсь на него. Какая-то больная часть меня уже вопит о заговоре и самосаботаже. Я сумасшедшая, если думаю, что смогу использовать его, чтобы окончательно оттолкнуть Томаса и спасти его от моего безумия?

Внезапно чьи-то руки подхватывают меня за талию и рывком отодвигают от Тревора.

— Надеюсь, я ничего не прерываю. — Томас уже рядом, он сверлит Тревора взглядом, полным ненависти. Я прямо вижу, как она в нем закипает.

— Оу, это твой парень? — новичок вскидывает бровь и выдает наглую ухмылочку, глядя на Томаса в упор. — Ну и дерьмовый же у тебя вкус, Джун.

Томас сжимает кулаки. Он сейчас ударит, я знаю. Глупо думать, что я могу что-то сделать со своим метром с кепкой. Я чувствую себя букашкой перед двумя горами, которые вот-вот столкнутся.

— Томас, пожалуйста, перестань.

Кроме шуток, Тревор реально рискует жизнью — он ведь только приехал и понятия не имеет, с кем связался. Мне не нужны трупы на совести. Хватит с меня.

— Ну да. Хороший песик, место! — Тревор цокает языком и скрещивает руки на груди. — Дать тебе вкусняшку, чтобы ты успокоился?

Мать твою, это конец.

Томас хватает его за шиворот и заносит кулак.

— Скажи это еще раз, и я гарантирую — ты плохо закончишь.

Я вцепляюсь в его руку, пытаясь остановить.

— Томас! Хватит!

Одним движением он отпихивает меня в сторону, едва не сбив с ног. Я ударяюсь бедром о стул и чуть не плачу от обиды. Проблема не в боли — мне не больно, — а в том, насколько эта ситуация выводит из себя.

Я устала разгребать его дерьмовое поведение, устала от того, что не могу даже заговорить с кем-то другим, чтобы он тут же не впал в ярость. Черт, мы вообще пара? Боже, я не знаю.

И при этом я была настолько не в себе, что всерьез думала о ребенке. Дура ты, Джун. Дура, дура, дура.

— К черту всё, бейте друг друга сколько влезет, — шепчу я в порыве злости. Тревор тут же бьет Томаса ногой в бок.

Прежде чем тот успевает ответить, внезапно появляется Эзра и разнимает их, железной хваткой вцепившись обоим в плечи.

— Закончили? — Он вскидывает бровь. — Живо на улицу.

Он кивает, и парни следуют за ним. Ого, этот человек способен утихомирить даже двух медведей, делящих территорию.

— Джун, ты тоже иди сюда.

Мы отходим чуть подальше от бара, и Эзра останавливается, изучая нас.

— Томас, Джун, это Тревор Марроу. Сын моего делового партнера. Я попросил его приехать сюда, чтобы он помог тебе с делами. — Он пристально смотрит на сына. — Так что завязывайте с этим, ясно?

Томас скрежещет зубами и притягивает меня к себе, а Тревор бросает на него насмешливый взгляд.

Эзра — который для всех в школе остается профессором «пять минут перерыва» Макареном — качает главой.

Не знаю почему, но у меня предчувствие, что впереди нас ждут очень крупные неприятности.

После стычки Томаса и Тревора я вернулась в комнату вместе с Мелиссой. Сейчас я копаюсь в шкафу в поисках подходящего наряда для вечеринки, которая начнется через несколько часов. «BlackJos» организовали что-то грандиозное, по крайней мере, по словам Мел.

Я выбираю черное платье-футляр с завязками на шее; вырез эффектно подчеркивает мои формы, а кристаллы, идущие по изгибам ткани, заставляют меня чувствовать себя по-настоящему сексуальной. Собираю волосы в высокий хвост и наношу легкий макияж.

Температура на улице уже начинает падать, поэтому я прихватываю кожаную куртку, набрасываю ее на плечи и иду в комнату Мелиссы. Стучусь.

— Ты готова? — я уже собираюсь открыть дверь, но она сама пулей вылетает наружу, и я замираю.

Она выглядит как настоящая Барби. На ней облегающее платье цвета пыльной розы, а светлые волнистые волосы рассыпаны по плечам, подчеркивая идеальную фигуру.

— Ты выглядишь потрясающе.

— Я? Джун, ты себя видела? В таком виде моему брату будет очень непросто держаться от тебя подальше, — она хихикает, а я улыбаюсь в ответ, стараясь скрыть свои истинные мысли.

Томас мне действительно дорог, но я не перестаю думать, что всё это… неправильно.

Мы забираем сумки и выходим. Как только мы приближаемся к месту вечеринки, чьи-то теплые руки обхватывают меня сзади, и я прижимаюсь спиной к чьей-то груди.

Томас, разумеется.

Его прикосновение — это огонь, динамит; он согревает меня и заставляет взрываться изнутри. Я одновременно жажду его и хочу, чтобы он был как можно дальше. Только сейчас я осознаю, что две недели разлуки сделали меня еще более чувствительной к его присутствию.

— Ты чертовски сексуальна, малышка, — он утыкается лицом мне в шею и оставляет дорожку поцелуев, от которых у меня непроизвольно сжимаются бедра.

Я сопротивляюсь импульсу прижаться к нему сильнее. Мелисса уже ушла вперед, и я высвобождаюсь из его объятий.

— Потише, прибереги силы для следующего сеанса игры тестостероном, который ты наверняка планируешь устроить.

В ответ он бросает на меня такой убийственно сексуальный взгляд, что, признаю, оттолкнуть его будет задачей не из легких. Сегодня на нем элегантная черная рубашка и брюки, которые идеально сидят на его ногах.

Я прикусываю губу, и в голове всплывает мысль, которую я боюсь озвучить: «Он мой мужчина».

Нет, Джун! Нет!

Он берет меня за руку, и мы входим в толпу студентов, танцующих под ритмичную музыку. Парочки целуются, друзья пьют и курят; Мелисса уже тверкает перед каким-то парнем. Мне тоже хочется пойти повеселиться, но Томас держит меня намертво пригвожденной к своему боку.

Я высвобождаюсь, чтобы сходить за выпивкой. Ожидаю сопротивления, но он меня отпускает. Подойдя к стойке, я изучаю напитки и выбираю ярко-голубой коктейль в красном стакане.

«Голубой ангел».

Подношу его к губам, и крепкий вкус алкоголя тут же приятно обжигает язык.

Я перевожу взгляд на Томаса и смотрю на него так, как никогда раньше. Он красив, до чертиков сексуален, и мое тело буквально кричит, что нуждается в нем.

Возможно… я могу позволить себе одну последнюю ночь.

В самый последний раз.

Я допиваю коктейль и подхожу к нему, хватаю за запястье и увожу подальше от Марио и Джека. Как только мы оказываемся в тени полумрака, его губы впиваются в мои, лишая дыхания.

— Что такое, куколка? Хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь? — его пальцы ласкают меня под юбкой, там, где белье уже стало влажным.

— Да, но я хочу на пляж, — я прикусываю его губу. Хочу сделать это там, где рокот волн встречается с неподвижностью песка.

— Малышка, ты же отморозишь себе задницу, — он шлепает меня по ягодицам и прижимает к своему тазу; его эрекция уже готова потеряться во мне. В его глазах горит неприкрытое желание.

— Мне плевать, — шепчу я ему на ухо, и он усмехается.

— Как пожелаешь.

Держа меня за руку, он ведет меня к парковке, но на этот раз подходит не к мотоциклу, а к роскошному серому автомобилю. Достает ключи из кармана и жестом приглашает садиться.

Я тут же запрыгиваю внутрь и включаю радио. Салон наполняют звуки «Him & I» G-Eazy, и я начинаю подпевать каждой строчке, ловя на себе взгляды Томаса, которые мечутся между дорогой и мной.

Как только мы подъезжаем к пляжу, Томас открывает мне дверцу. Я выхожу, но не успеваю даже коснуться ногами песка — он перекидывает меня через плечо, вырывая у меня вскрик.

— Ты что творишь?

— Сейчас увидишь, — усмехается он, направляясь к высоким скалам у самого берега. Он уверенно идет по тропе, которую я замечаю только тогда, когда мы уже оказываемся по ту сторону, и тьма вокруг становится еще гуще. Мы в гроте. Это каменная пещера, где всё пропитано соленым запахом моря.

Он опускает меня на землю, и я замираю, любуясь тем, как лунный свет отражается на влажных камнях.

— Красиво, — шепчу я, проводя рукой по стене.

— Будет еще красивее, когда твои стоны начнут рикошетить от этих стен, — Томас впечатывает меня своим телом в камни. Он цепляет пальцем завязку моего платья, слегка обнажая грудь. — И что ты планировала делать в этом наряде?

Дыхание спирает. Мне жарко и холодно одновременно. Я непроизвольно трусь бедрами друг об друга, ища опору.

— Не отвечаешь? — его баритон зажигает меня, я чувствую, как белье становится всё мокрее. Его пальцы отодвигают кружево и проникают внутрь. Они исследуют, ритмично двигаются, вырывая у меня стоны.

Он входит и выходит, перенося мою влагу с киски на… задницу. И внезапно проталкивает туда указательный палец по первую косточку.

— Что ты делаешь? — я не могу пошевелиться. Опускаю взгляд и вижу его влажную ладонь.

— Беру то, что принадлежит мне, — он облизывает губы и начинает напористо двигаться сразу в обоих направлениях. Волны наслаждения захлестывают меня, а шум прибоя вторит движениям моего таза, который пытается вобрать Томаса еще глубже.

В тот момент, когда я уже почти на пике, он убирает руку и подносит пальцы к моему рту.

— Соси.

Я подчиняюсь. Слизываю с него собственный вкус, и, черт возьми, это возбуждает меня до предела. Глухой рык вырывается из его горла. Он касается своего члена, который мощно давит сквозь брюки.

Я опускаюсь на колени и стаскиваю с него штаны, чтобы взять его в рот. Он заходит глубоко в мое горло, пока Томас держит меня за волосы. Я пробую его на вкус, ласкаю языком по всей длине.

— Тебе нравится? — он смотрит на меня жадными глазами.

Я киваю и продолжаю, пока он сам не отстраняется. Он садится на землю, сбрасывает одежду и взглядом, который заставил бы даже монахиню усомниться в существовании демонов, манит меня к себе.

— Оседлай меня, куколка.

Без колебаний я сажусь к нему на колени, позволяя его члену провалиться в меня до самого основания. Начинаю двигаться в такт его резким толчкам, и мои крики заполняют грот. Его руки на моей заднице тянут меня вниз, я чувствую, как его эрекция бьется о мою плоть. Вспышки легкой боли только сильнее раздувают пламя удовольствия. Я сжимаю его мышцами, вырывая у него утробный рык.

— Твоя узкая киска сводит меня с ума.

Он становится еще более собственническим, более первобытным. Резким движением он меняет позу, и вот я уже на четвереньках, полностью открытая для него. Он прижимает мою спину ниже и вколачивается до упора — раз, два, три… сорок раз. Я не знаю.

Я кричу, кричу без оглядки, пока оргазм не выпивает из меня все силы, а Томас не изливается внутри. Я чувствую, как его горячее семя стекает по моим бедрам.

Дыхание Джун становится всё тише. Она прижимается к моей груди, всё еще обнаженная, и вздрагивает от холода, проваливаясь в сон. Я натягиваю на неё платье и поплотнее кутаю в джинсовку, проверив, не отсырела ли она.

Шум моря и набегающих волн наполняет уши; грот стал нашей колыбелью, пока небо очищалось от редких туч. Теперь звезды сияют вовсю, окружая огромную полную луну — единственную свидетельницу того безумного секса, что у нас только что был.

Закидываю руку за голову, подкладывая под затылок.

Джун такая маленькая и хрупкая, совершенно беззащитная в моих руках. Когда мы трахаемся, когда цепляемся друг к другу или просто говорим, я осознаю, что мог бы уничтожить её одним движением. Но сейчас я понимаю: я хочу её только защищать.

Может… это мой шанс построить в жизни хоть что-то стоящее. Настоящую, искреннюю связь, которая заведет нас далеко.

Чешу грудь; в желудке что-то сводит, а в сердце покалывает. Мы с Мелиссой не раз упоминали в разговорах слово «любовь», но, честно говоря, мне это всегда казалось полной херней.

Я не люблю Джун.

Наверное.

В конце концов, я больше не притворяюсь. Когда Эзра пристрелил Джейкоба, я ненавидел его всей душой — за то, что он прервал его мучения. Этот пес заслуживал страдать гораздо дольше. Вид Джун, подвешенной к потолку на веревках, — это самое омерзительное, что я когда-либо видел. Её карие глаза, обычно полные огня, готовые вспыхнуть и взорваться от малейшей провокации, были пустыми. Потухшими. Глубокими безднами, в которых отражалось её разрушение.

Порыв ветра влетает в пещеру, и у меня чуть яйца не звенят от холода. О ней я позаботился, а про себя забыл. Осторожно перекладываю её голову на песок, одеваюсь, а затем беру её на руки, чтобы отнести к машине.

Она легкая, как перышко. Весь её вес — это, походу, только объем её сисек. Ухмыляюсь, думая о том, как я намерен оттрахать и их тоже. Может, на байке: она лежит, а я нависаю сверху всем телом. От одной мысли член становится твердым как мрамор. На секунду промелькнула мысль войти в неё прямо сейчас, пока она спит, но я сдерживаюсь.

Я пытаюсь стать лучше.

Конечно, из уст серийного убийцы, который мечтает раскроить череп любому встречному, начиная с Дэна и этого выскочки Тревора, это звучит не особо убедительно.

Опускаю спинку пассажирского сиденья и укладываю её. Она спит без задних ног, только с губ сорвался какой-то чертовски возбуждающий стон. Сажусь за руль и просто наблюдаю.

Губы у неё еще припухшие, но следы того насилия понемногу исчезают. Провожу рукой по её шее, спускаюсь к животу и накрываю его ладонью. Интересно, каково бы это было… если бы там, внутри, зародилась маленькая жизнь? Черт, опять.

Убираю руку и с силой бью себя кулаком по лбу. Джун Фенненс ведет меня по дороге, о которой я и помыслить не смел.

Семья. Моя собственная семья. Наша.

Прикусываю подушечку большого пальца, и в памяти всплывает то, что творила со мной мать. Её непрошеные прикосновения… то неистовое желание вогнать лезвие в собственную кожу и срезать те места, которых она посмела коснуться. Тошнота, от которой нечем было дышать. Слезы, которые обжигали и грозили прожечь на щеках борозды, глубокие, как тектонические разломы.

Лезу в карман и достаю нож — тот самый, которым я полвечера раздумывал, не выколоть ли глаза Тревору. Серебро блестит в лунном свете, я вижу свое отражение. Взгляд странный: одновременно потухший и лихорадочный. Надавливаю на ладонь, и по коже прочерчивается красная горячая линия. Подношу руку к лицу и слизываю свою кровь.

Жжет, но это хотя бы на пару секунд помогает забыть о той боли, что грызет меня изнутри.

Рассвет уже давно наступил. Я отогнал машину в тихое, закрытое место неподалеку от «Dead Monkey» и раздобыл для Джун кофе, в который бахнул слишком много сахара.

Касаюсь её плеча. Она открывает глаза и начинает зевать.

— Доброе утро. — Улыбаюсь и протягиваю ей бумажный стаканчик. Ей требуется пара секунд, чтобы вернуться на землю, но как только она понимает, где находится, то принимает подношение.

— И тебе доброе.

Я внутренне напрягаюсь. То, как она это произнесла, мне совсем не понравилось. Сжимаю кулаки.

— Что с тобой? — она ведет себя странно. С тех пор как весь этот хаос закончился, она стала какой-то отстраненной. Я будто на эмоциональных качелях, и это начинает меня выбешивать.

— Ничего, — опять этот ответ. Она застыла, уставившись в лобовое стекло. К кофе почти не притрагивается.

— Лгунья. — Я не свожу с неё глаз. — Джун, может, скажешь наконец, что у тебя в башке творится в последнее время?

Она даже не удостаивает меня взглядом. Пару раз открывает и закрывает рот, глубоко вдыхает и только потом впивается глазами в мои.

— Не твоё дело.

— Джун! — Я тянусь к ней, хочу обхватить её шею, но она резко шарахается, распахивает дверцу и выпрыгивает из машины.

— Хватит, Томас!

— Да что с тобой, блядь, такое?! — Выхожу вслед за ней. Она несется вперед как фурия, сама не зная куда.

— Нет!

Что-то не так. Почему она так упорно меня отталкивает? Я пытаюсь не сорваться в самый неподходящий момент, использую адреналин, чтобы догнать её в пару прыжков и прижать к стене в переулке.

— Джун, прекрати.

Она дергается, пытается кричать, и я прижимаю ладонь к её рту, чтобы заткнуть.

— Я пытаюсь, ясно? Пытаюсь не выходить из себя, но ты ведешь себя как сумасшедшая.

Она округляет глаза.

— Я — сумасшедшая? — Замирает на миг, будто подбирая слова. — Это ты псих. Ты гребаный серийный убийца.

Я вскидываю бровь.

— И с каких это пор для тебя это стало проблемой? — Не помню, чтобы я когда-то прикидывался кем-то другим. Я не змея в шкуре золотистого ретривера. Я удав, и я никогда этого не скрывал.

— С… — Она оглядывается по сторонам, мучительно ища оправдания. — Да всегда! Понятно? Ты для меня — сплошная проблема.

Тишина. Сердце в груди лупит так, что больно. Её слова заставляют меня отступить на шаг.

— Объяснись. — Я даю ей пространство. Я проявляю терпение. Гребаное терпение, которого у меня на самом деле нет.

Она зажимает переносицу пальцами и застегивает джинсовку.

— Тут нечего объяснять. То, что было вчера, — это наш последний раз.

Что? Она же это не серьезно. Мне хочется рассмеяться.

— Ты ведь шутишь?

Она стреляет в меня таким ледяным взглядом, что у меня внутри всё немеет.

— Нет, Томас, я не шучу.

Она высвобождается, хочет уйти к дороге, но я перехватываю её и впечатываю лицом в стену. Я теряю контроль. Знаю это. Задираю ей платье, запускаю пальцы под белье.

— Ты правда хочешь сказать, что готова отказаться от меня? От нас? От того, как мы трахаемся? — Я толкаюсь пальцами у самого входа, она извивается.

— Да, черт возьми! Да! — Она резко оборачивается и со всей дури бьет меня ногой по голени. Мне не больно, но я впервые просто разжимаю руки и отпускаю её. Её глаза полны ярости и отвращения.

— Ты подонок, Томас. Ты мне не подходишь, мы из разных миров. Ты был прав, знаешь? Я — девочка из элитных ресторанов, избалованная кукла, привыкшая к комфорту и красивой жизни. Я не создана для того, чтобы быть с мелким наркоторговцем, у которого проблемы с мамашей.

Мне становится хреново. В груди стреляет так, что я невольно зажмуриваюсь. Хочу что-то сказать, но даю ей закончить. Она переводит дух и идет в последнюю атаку:

— Так что да, Томас. Избавиться от тебя будет одним удовольствием.

Сжимаю кулаки. Ногти вонзаются в ладони, прямо в ту рану, что я сам себе нанес вчера. Я замахиваюсь, целясь ей в лицо, но в последнюю секунду увожу руку, и костяшки с грохотом врезаются в стену.

Не говоря ни слова, я разворачиваюсь и ухожу.

Я жду, пока он скроется из виду, и только тогда срываюсь на отчаянный плач в этом темном переулке.

Кофе, который я выплеснула на землю в порыве ярости, расплылся темным пятном по серому асфальту.

Я и не думала, что, оттолкнув его, буду чувствовать себя таким дерьмом. Но это сработало, а это — самое главное.

Я сползаю по стене и сажусь прямо на землю; всхлипы мешают нормально дышать.

У меня не было выбора.

Моя кожа уже остывает без него, сердце замедляется, и я чувствую себя бесконечно одинокой и пустой.

Но я не могла продолжать в том же духе.

С того вечера, когда мы заговорили об имени моей матери, я поняла, что он хочет семью, что это одно из его самых заветных желаний. Желание, которое я никогда не смогу исполнить. А он и так достаточно настрадался.

Конечно, это лишь меньшее из зол, последний пункт в списке причин, по которым нам лучше быть порознь.

А началось всё с той самой одержимости им, которую я в себе взрастила. Стоит ему просто вздохнуть рядом с какой-нибудь девчонкой — и я слетаю с катушек. Меня бесит сам факт того, что он вынужден делить кислород с остальным миром.

Я бы заперла его в комнате и никогда больше оттуда не выпускала…

Уже несколько дней мои фантазии заводят меня в дебри психопатии, где я превращаюсь из жертвы в палача.

Я слишком запуталась, слишком хрупка, чтобы быть с ним сейчас, и да… я влюбилась в каждую его грань, какой бы темной она ни была.

Сквозь слезы у меня вырывается горькая улыбка.

Не знаю, сколько я просидела так, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом. В чувство меня приводит знакомый голос.

— Джун Фенненс. Тебе не к лицу ошиваться возле помойки.

Я поднимаю голову и встречаю темный взгляд Тревора. На его волевом лице играет мягкая улыбка. Я шмыгаю носом и поднимаюсь на ноги.

— А может, мне здесь самое место.

Он качает головой.

— На вряд ли.

Он смотрит на меня сверху вниз — не из высокомерия, я уверена, он не из таких, — а просто потому, что он на голову выше меня… как, впрочем, и все остальные.

— Что… — я прочищаю горло. — Что ты здесь делаешь?

Он пожимает плечами.

— Хотел купить книг, вышло кое-что интересное.

О. Так он читает. Это заставляет меня невольно улыбнуться.

— Мне тоже это нравится.

— Ну, скажем так, возможность потеряться в хорошей книге — порой единственное спасение в дерьмовый день.

Я киваю и снова шмыгаю носом.

Он лезет в карман и протягивает мне платок. Я беру его и шепчу «спасибо», которое звучит скорее как хрип измученной кошки, чем голос девушки.

— Хочешь пойти со мной?

С трудом подняв голову, я киваю. Он идет вперед, а я плетусь рядом. Должно быть, вид у меня тот еще. В витринах магазинов я ловлю обрывки своего отражения: тушь потекла по щекам, разводы макияжа пачкают кожу. Платком пытаюсь стереть остатки. Белая ткань мгновенно становится черной.

Мы заходим в книжный, и Тревор встает рядом.

— Могу я кое-что сказать?

— Говори. — Кажется, я готова ко всему. Даже если он скажет, что я похожа на шлюху из подворотни, я просто соглашусь. Я чувствую себя паршиво.

— Если ты плачешь из-за него — перестань. Он не стоит твоих страданий.

Я приоткрываю рот, плотнее кутаясь в куртку.

— Всё не так просто.

— Знаю, представляю, — его лицо обращено к полкам, но я чувствую, как он время от времени бросает на меня быстрые взгляды. — Но если тебе нужно плечо, на которое можно опереться, я здесь.

Он достает довольно увесистый том и начинает его листать. Его длинные изящные пальцы касаются страниц почти с благоговением.

Эта картина меня завораживает. Я чихаю, и он тут же снимает свою куртку, набрасывая её мне на плечи. Остаточное тепло его тела пробирает меня до самых костей.

— Спасибо.

Спустя несколько часов Тревор провожает меня до колледжа и прощается, по-джентльменски целуя мне руку. Должна признать, его компания пошла мне на пользу.

Как только он уходит, я возвращаюсь в комнату, чтобы быстро принять душ и переодеться в нечто более удобное. Около полудня я выхожу, чтобы встретиться с Мелиссой — она завалила меня сообщениями, их там штук двенадцать подряд. По крайней мере, пока она ничего не спрашивала о Томасе. Видимо, он с ней еще не разговаривал.

Когда я дохожу до тренировочного поля, то вижу там всю команду чирлидерш в полном составе. Они оборачиваются, чтобы поздороваться, и я направляюсь к ним. Оглядевшись, я понимаю, что вокруг почти никого нет. Трибуны пусты.

Странно. Обычно в это время здесь полно компаний: кто-то курит, кто-то пьет или ест. Да и вообще, по дороге от общежития мне встретилось подозрительно мало народа.

Мелисса улыбается, и я встаю рядом с ней.

— Почему сегодня так пусто? Оно, конечно, приятно, но как-то странно.

— Сегодня выбирают представителя студентов, — Мел поправляет свои длинные волосы, собранные в высокий хвост. — Обычно выбирают кого-то из глав братств, но в этом году, похоже, всё иначе.

— И кто в списке? — Я внимательно смотрю на неё. Гримаса, которую она скорчила, не предвещает ничего хорошего.

— Томас и Тревор.

Она шутит. Ну да, она точно шутит. Я закрываю лицо ладонями и шумно выдыхаю.

— Но как это возможно? Томас — ладно, он держит в страхе полколледжа, но Тревор только что приехал. — Я до сих пор не могу до конца осознать, насколько велика власть мафии в Дирфилде.

Мел покусывает ногти.

— Ты серьезно меня об этом спрашиваешь?

— Нет. Понимаю, насколько это бесполезный вопрос, — я почти готова рассмеяться. — И, чисто из любопытства: это будет дуэль не на жизнь, а на смерть?

Зная этих двоих, я ожидаю чего угодно, хотя сомневаюсь, что их незаконные методы вписываются в политику колледжа.

Мел поджимает губы.

— Ну… — начало уже так себе. — Официально это должны быть дебаты в актовом зале…

— А неофициально?

— Они сойдутся на ринге.

У меня глаза лезут на лоб. Я даже не трачу силы на то, чтобы спросить, не издевается ли она надо мной, потому что знаю — это правда.

— И когда начало?

Она достает телефон из кармана.

— Минут через двадцать.

— Я хочу это видеть.

Предполагаю, она собралась здесь с остальными девчонками именно для того, чтобы избежать этого паршивого зрелища, но я боюсь того, что может произойти. Когда Томас уходил, он был настолько переполнен яростью, что я всерьез опасаюсь, как бы он не сотворил глупостей, используя Тревора как громоотвод для всех своих обид.

— Нет, Джун. Забудь.

Я сжимаю кулаки.

— Мел, я серьезно.

— Нет, послушай… Я знаю, ты хочешь его остановить, но это традиция старая как мир. В Дирфилде так было всегда.

Да мне плевать на историю этого места, Томас не должен драться. С его характером он реально может его убить.

Я замечаю студентов, бегущих вглубь кампуса, и смотрю на подругу.

— Все остальные уже на встрече?

— Да, — отвечает она, не подумав, и тут же спохватывается, поняв мои намерения. — То есть, нет!

Поздно. Я срываюсь с места и бегу за теми, кого увидела, чтобы понять, куда они направляются.

Судя по всему, рядом со спортзалом есть дверь, ведущая к лестнице в подвал. Я спускаюсь по каменным пролетам в полном одиночестве. В какой-то момент, за очередным поворотом, я потеряла из виду студентов, за которыми шла.

Тревога сжимает желудок, горло перехватывает от удушья. Я не очень люблю замкнутые пространства и, признаться, чувствую облегчение, когда слышу вдали голоса. По мере того как я продвигаюсь, крики и шум нарастают, и за последним коридором я оказываюсь перед рингом, окруженным толпой парней и девчонок, возбужденных зрелищем.

Кто-то выкрикивает имя Томаса, кто-то — Тревора. Звучит гонг, раунд начался.

Черт.

Я пытаюсь проложить себе путь сквозь толпу, пока эти двое осыпают друг друга ударами. Не могу оторвать от них глаз. Тревор бросается на Томаса, тот уворачивается и наносит сокрушительный удар в лицо. Мне кажется, я слышу хруст кости, но понимаю, что это лишь мое воображение, когда Тревор поднимается с наглой ухмылкой.

Он расхаживает по рингу как ни в чем не бывало и вдруг впивается в меня взглядом. Его лицо озаряется безмятежным выражением, и я замираю в оцепенении.

Что, черт возьми, он творит?

Я смотрю на него, перевожу взгляд на Томаса... Томас видит нас обоих и... скрежещет зубами.

— Гребаный ублюдок! — Джексон бросается на него как разъяренный бык, сбивая с ног. Он нависает сверху и начинает вколачивать серию ударов, способную прикончить даже льва.

Нет, нет, нет.

Я продираюсь сквозь беснующуюся толпу, брызги алой крови пачкают белый пол.

— Остановись! Томас! Хватит! — Я бегу, расталкиваю тела, получаю локтями в живот, но наконец добираюсь до ринга. Собираюсь запрыгнуть на него, но чья-то рука меня останавливает. Это Джек, он качает головой. Я пытаюсь вырваться, он держит снова, тянет назад. Его пальцы оказываются прямо у моего лица. Действуя по наитию, я впиваюсь зубами в его руку. Он вскрикивает, и я наконец свободна. Бегу к Томасу, который всё еще избивает Тревора.

Если он продолжит, он его убьет.

Сердце в горле, паника зашкаливает. Я влетаю на ринг и хватаю Томаса за руку, пытаясь оттащить от полуживого тела Тревора.

— Хватит, хватит, хватит! — кричу я, но он будто не слышит. Его костяшки продолжают дробить уже неузнаваемое лицо противника. Я тяну сильнее, кричу громче: — Ты его убиваешь! Убиваешь!

Я вижу это. Вижу того монстра, что живет внутри него. Ту тьму, что родилась вместе с ним и идет рука об руку всю его жизнь.

Я не должна была его отталкивать.

Не должна была заговаривать с Тревором — тогда бы он не улыбнулся мне пару мгновений назад, разжигая ярость Томаса еще сильнее.

Будь проклята я сама. Будь проклята вся моя жизнь.

Неужели никто ничего не сделает? Я оглядываюсь, но кажется, ни один студент не понимает тяжести ситуации. Или им плевать, что здесь может случиться убийство?

В отчаянии я дергаю Томаса со всей силы, впиваясь ногтями в его руку. Это он чувствует. Он вскакивает и отшвыривает меня в другой конец ринга. Я ударяюсь спиной о настил, в голове пульсирует, на мгновение в глазах темнеет. Мне требуется секунда, чтобы осознать: крики толпы стихли. Теперь царит тишина.

Томас смотрит на меня. Он неподвижен. Молчит. Его затуманенный взгляд постепенно проясняется.

— Джун… мне жаль.

Неважно, он сделал это не нарочно. Но когда я вижу, что он начинает метаться из стороны в сторону — так же, как тогда, когда нашел меня у Джейкоба, — я пользуюсь моментом и ползу к Тревору. Томас занят внутренней борьбой, а я могу спасти его от тюрьмы, а Тревора — от морга.

— Вызовите кто-нибудь скорую! — кричу я изо всех сил. Вижу, как экраны телефонов освещают лица присутствующих.

Томас замирает. Оборачивается. Смотрит на меня. Что-то в нем ломается, я вижу это совершенно отчетливо. После того как я бросила его, я бросилась не к нему, а к его врагу.

Неважно, сейчас не время для выяснений.

Когда я вижу, что он надвигается на меня, я накрываю Тревора своим телом, чтобы не дать Томасу совершить еще одну глупость. Если он захочет ударить его, ему придется ударить и меня.

Через несколько минут кто-то вбегает с криком, что врачи приехали. Один из медиков влетает на ринг к Тревору, чье лицо превратилось в кровавую маску. Он кажется мертвым. Не дышит. Врач срывает с него остатки майки и начинает делать массаж сердца.

Мой взгляд мечется от них к Томасу, и я понимаю... он исчез.

Боже, что это за чертов ад?

Бью, бью, бью. Костяшки в кровь, кожа лопается, мышцы начинают ныть от усталости.

То, что я увидел на ринге, никогда не сотрется из памяти.

Она выбрала его.

Джун Фенненс посмела выбрать кого-то другого, а не меня.

Выбросила меня, как использованную салфетку, чтобы броситься в объятия Тревора Марроу.

Пошла на хер! Пошли все на хер!

Гнать на байке, нарушая все мыслимые пределы скорости, не помогло.

Орать во всю глотку не помогло.

Разбивать руки о стену — бесполезно.

Мои руки в брызгах крови — моей и Тревора, — но ярость не уходит. Она затаилась, кипит в самой глубине души, вынашивая план мести.

Разминаю шею, двигая головой из стороны в сторону; я смотрю по сторонам, но ничего не вижу. Вокруг только чернота.

Монстр снова берет управление на себя, и я окончательно тону во тьме ненависти.

Если я увижу вас вместе — я вас убью.