Тридцать авторов, представители разных писательских поколений современной Румынии, выступают со своими рассказами в этой книге. Антология, выходящая в «Библиотеке литературы СРР», дает широкую панораму становления и развития народной власти в стране, расцвета личности и общества в строительстве социализма.
В художественном творчестве каждого народа всегда хорошо просматриваются несколько ведущих тем, ключевых, как бьющие из земли ключи чистой воды. Таких сокровенных, выверенных самой жизнью тем немало и в современной румынской литературе — земля и хлеб, щедрость и духовность родной природы, счастье свободного труда во имя сегодня и будущего, горечь уроков истории и восторги любви, будто сказочной. А если исходить из определения, что настоящий художник-гражданин — это прежде всего личность, обладающая умением тонко уловить, верно осмыслить и точно передать приметы времени, главную нить, пронизывающую ткань современного общества, то можно с сочувственной радостью обнаружить, что румынские писатели, чьи произведения собраны в этой книге, в полной мере отвечают такому высокому званию.
Самобытность, национальный колорит, четкая социальная направленность, лиризм и остроумие — вот лишь некоторые из многочисленных достоинств, неизменно привлекающих к румынскому рассказу внимание советского и вообще зарубежного читателя. Надо сказать, что «малый жанр» в румынской литературе всегда занимал видное место, однако именно за годы народной власти, за последние три десятилетия, румынская новеллистика поднялась до высот и проникла до глубин, которых не достигала прежде. Со времени освобождения страны от фашизма а установления народного строя в 1944—1948 годах современный румынский рассказ прошел славный путь, год за годом вбирая в себя огромную массу высвободившейся творческой энергии и здорового мироощущения трудового народа, вздохнувшего полной грудью.
Рассказ стал средством самовыражения и воспроизведения действительности для целой плеяды прозаиков. В нем зримо и достоверно отразились процессы и события, имевшие определяющее значение для каждого отрезка послевоенной истории Румынии вплоть до наших дней, когда в стране полным ходом идет строительство развитого социализма. Сегодня есть все основания говорить о существовании в Румынии глубоко индивидуальной и зрелой школы рассказа, унаследовавшей лучшие традиции социального и психологического повествования классиков румынской литературы от Ливиу Ребряну и Михаила Садовяну до Джордже Кэлинеску и Захарии Станку. С новеллой неразрывно связано литературное реноме многих ведущих писателей сегодняшней Румынии. К «короткому» жанру успешно обращались и обращаются такие крупные романисты, как Лауренциу Фулга, Эуджен Барбу, Титус Попович, Ион Лэнкрэнжан. Другие же, более молодые, но тоже признанные мастера прозы — Думитру Раду Попеску, Николае Веля, Фэнуш Нягу, Штефан Бэнулеску, Василе Ребряну — пожалуй, именно в рассказе сумели лучше всего раскрыть свое многогранное дарование.
Настоящий сборник — далеко не первое издание в нашей стране румынских рассказов, и он вобрал в себя часть переводов из предыдущих книг. Однако в отличие от них, предыдущих, он охватывает большее количество имен. В силу множественности творческих индивидуальностей в современной румынской прозе, щедрого разнообразия тем и художественных приемов составление сборника оказалось делом непростым, хотя и увлекательным. Пожалуй, первоначально книга мыслилась как антология, что наталкивало бы на несколько академический характер, однако в ходе работы у составителя появилось искушение отойти от канонической формы антологии и расположить материал в некоем историко-тематическом ракурсе, выделив (этот прием, учтем, не нов!) три поколения авторов, вступивших в большую литературу в 1) конце 50-х годов, 2) середине 60-х и 3) начале годов 70-х. Деление это, разумеется, в достаточной мере условно, бесполезно было бы искать какую-то ребристую грань между поколениями. Принятое деление, однако, позволяет, на наш взгляд, точнее всего «привязать» автора к определенному отрезку времени, которое его сложило как личность и умонастроения которого он отображал, выявить наиболее существенные моменты истории страны, повлиявшие на направление творческого поиска тех или иных писателей. Поколениям в книге предоставлены равные права на высказывание — от каждого взято по десять представителей, расположенных внутри разделов в хронологическом порядке. Следует оговориться, что количество имен можно было увеличить в несколько раз, если бы речь шла о многотомнике. Ведь наряду с теми, кто присутствует в сборнике, румынская литература украшена произведениями таких маститых писателей, как Хараламб Зинкэ, Ференц Папп, Константин Цою, Раду Косашу, Поп Симион, Иоан Григореску, и многих других. Современную литературу Румынии трудно представить и без книг Александру Ивасюка, безвременно и трагически погибшего при недавнем землетрясении.
Перед лицом такого богатства и «вместимости» конкретного издания составитель желал представить румынский рассказ в развитии, в развитии основных его тематических линий, показав оригинальность вклада каждого поколения, но вместе с тем их преемственность. С этой целью в сборник включены произведения ведущих писателей, сформировавшихся или достигших литературной зрелости целиком в условиях народного строя. Большинство из них в той или иной степени уже знакомы советскому читателю, другие же публикуются впервые (самому младшему из них — Эуджену Урикару — чуть больше 30 лет). Такой принцип позволяет, на наш взгляд, не только проследить чисто временную и художественную эволюцию румынского рассказа за последние тридцать с лишним лет, но главным образом дает возможность взглянуть глазами еще молодого, но уже сложившегося писателя-гражданина на огромные социально-экономические преобразования в стране и радикальные изменения, происшедшие в сознании людей за годы социалистического строительства.
Сколь бы ни были разнообразны творческие приемы и художественная даровитость писателей каждого из трех поколений, всех их объединяет неподдельное стремление глубоко осознать смысл происходящего в народе и с народом, вынести свое суждение, отразить лик окружающей действительности, раскрыть с позиций социалистической этики сложный и богатый духовный мир своих современников, обозначить и то, что в действиях и помыслах тех или иных персонажей противоречит понятию о человеке принципиально новой социальной эпохи. С советской и вообще передовой литературой румынский рассказ роднит непоколебимая вера в человека, подлинный демократизм. Не псевдоинтеллигентское суесловие, мелкотемье и духовная зыбкость, не фрейдистские потуги и социальная (скорее антисоциальная) отрешенность, пронизывающие, увы, произведения многих авторов, живущих в мире капитала, а партийность, устремленность в будущее, жизнеутверждение, ясность мысли и языка, здоровые чувствования и диалектически осмысленные поступки — таков идейно-художественный арсенал румынского рассказа, представленного в данном сборнике. Советский читатель найдет в нем такие близкие и понятные ему темы, как борьба с фашизмом, пробуждение деревни, трудности классового размежевания в первые годы народной власти, сможет составить представление и о проблемах взаимоотношений между людьми в современном румынском обществе, о городе и селе, о нравственные поисках румынской молодежи наших дней, найдет тут лирические и юмористические зарисовки. Все это, будем надеяться, позволит советскому читателю ближе соприкоснуться с сущностью национального характера братского румынского народа, оценить его самобытность, остроту мировосприятия, доброту и буйство фантазии, проникнуться его повседневными заботами и раздумьями о смысле жизни и в конечном счете еще больше укрепить чувства дружбы, издавна объединяющие наши народы.
Итак, судьба народа, меняющаяся на глазах трех разных поколений писателей. При всей их общности у каждого поколения, конечно, свое лицо и свой почерк. Конец 50-х годов — неспокойное, трудное время становления народного строя, пробуждения румынского села к новой жизни. Это пора творческого взлета таких писателей, как Василе Войкулеску, Джео Богза, Эусебиу Камилар, Лучия Деметриус, Николае Жиану, Эмил Галан, Ремус Лука, Аурел Михале, и других, работавших в жанре рассказа и щедро поделившихся своим опытом с новичками. Отголоски войны еще внятны в сознании молодых писателей, пополнивших литературу Румынии, и эта тема полноправно утверждается в творчестве каждого, кто пережил беды, принесенные фашизмом на румынскую землю. Картина острого неприятия фашизма народом воссоздана в рассказе Иона Лэнкрэнжана «На коленях». Упав на колени под пулями гитлеровцев, погибает старик Зеведей, но все равно одержала верх над темной силой его мудрая и честная крестьянская душа. Немцы, отступавшие под ударами Советской Армии, случайно вернулись в это маленькое село, и местные предатели донесли, что Зеведей, узнав про объявление Румынией войны фашистской Германии, тут же явился в примарию и растоптал портреты Гитлера и Антонеску. Не простили этого старику фашисты… Перед расстрелом Зеведей вдруг ясно и спокойно осознает, что в жизни человека бывают такие минуты, когда душой и телом чувствуешь себя слитым с той землей, на которой родился и вырос. И так за нее держишься, что никакая сила не заставит изменить правде, даже смерть. Старый крестьянин не боится смерти… «Если умираешь стоя, — объясняет он парнишке Жэну, сидящему с ним в тюремной камере, — это красиво и хорошо… А если трясясь или стоя на коленях — это плохо и противно…»
Сурова, нетороплива эпическая манера повествования писателя. Иной, напряженный тон у рассказа Ал. Симиона «Пожары» — истории об агитаторе, поднимавшем народ на борьбу с фашизмом… Место павших в борьбе за свободу заняли те, кто, вырвавшись из фашистской неволи, принес людям справедливость и правду: со страхом узнает кулак из рассказа Штефана Луки о возвращении в родное село бедняка Акима, которого он когда-то подвел под суд. Образ Акима — олицетворение новой, народной власти, перешедшей в наступление по всему фронту. Трепещите, богатеи! Конец притеснительству!.. Герой рассказа Думитру Мирчи — по прозвищу Везучий — человек тоже сложной судьбы. Несладка была доля Иона Молдована при старых порядках — батрачил он на помещика, а в войну обирали деревню фашисты. Но Ион дожил до светлых дней и счастлив тихой, но щедрой радостью от своего труда, который отдает общему делу.
Далеко не однозначным был процесс утверждения новых общественных отношений. Дело не обходилось без демагогов и проходимцев вроде «товарища Беноне», пытавшихся спекулировать на революционных идеях, но в итоге потерпевших сокрушительное фиаско. Рассказ Николае Цика написан динамично, с огромным зарядом иронии, в которую автор облекает все свое презрение к персонажу. Сын бывшего торговца сукном, Беноне в первые годы народного строя выдвинулся тем, что научился умело «выкрикивать лозунги». Притупив тем самым бдительность живых людей, сей «товарищ» приступает к «самостоятельной» борьбе с буржуазией — ходит по богатым домам и обирает хозяев. В одном из таких домов воображение Беноне потрясает зеркальная комната, превращающаяся для него в «хрустальную мечту», символ преуспеяния и благополучия. Ради обладания зеркалами он идет на брак с девицей «буржуазного происхождения». Решив преподнести в подарок невесте меха, он несколько дней метался по городу, пытаясь «застукать» скорняков на неблаговидных делах и «конфисковать» подходящие шкурки и шкуры. Операция удается, но пировать Беноне на свадьбе приходится недолго…
По-своему отражается новое, кооперативное «течение» в сознании простой деревенской бабенки из рассказа Алеку Ивана Гилии.
Однако не случайно первым в книге стоит крепкий рассказ Эуджена Барбу «Низовая работа» — произведение, выдержавшее во всех отношениях проверку временем. В центре его живой, достоверный образ рабочего-коммуниста Антоникэ.
Если проблематика 50-х годов чаще обнаженно конфликтна и соответственно передается писателями доходчивым, сдержанным языком, то 60-е годы — период, когда злободневность приобретают вопросы иного плана, не столь бросающиеся в глаза, но от этого не менее важные и острые, что, естественно, несет с собой и новые, многозвучные интонации. Пора строительного размаха, бурного роста общественного сознания и культурного уровня народа обусловливает появление в литературе новых героев. Таков, в частности, Станемир — действующее лицо рассказа Иона Ариешану — неходульный образ рабочего, выходца из села.
Середина 60-х годов вообще отмечена притоком в литературу большой группы талантов, осмысленно и плодотворно продолживших ключевую, поистине неисчерпаемую тему румынской прозы — деревенскую, обогативших ее новыми художественными элементами, почерпнутыми из сокровищницы румынского фольклора. Именно в эти годы новелла успешно соперничает с романом. Такие писатели, как Штефан Бэнулеску, Фэнуш Нягу, мастерски передают вековечную и вечно обновляющуюся поэтику быта румынской деревни, превосходно владеют кружевным искусством народного предания, аллегории и элегии. Это писатели, тонко чувствующие красоту родной природы и недвусмысленно заявляющие о своей близости к простому народу. Сгусток чувств, связанных с этими понятиями, хорошо передает парадоксальная миниатюра, принадлежащая перу еще одного из писателей того же поколения — Василе Бэрана:
«Приехав погостить, отец развернул сверток и вытащил из него село, в котором я рос, знакомые домики и времена года — каждое своего цвета. Все это он вывалил на стол, а мы тут же расхватали — кто дом, кто время года. На другой день надо было идти с отцом в город, но мне не нравилась его шляпа с мягкими полями, свисавшими, как увядший лист. Я сказал, чтоб он ее не надевал, а шел, как я, и отец послушался — пошел с непокрытой головой.
Когда мы вернулись, он почувствовал усталость и спросил, можно ли прилечь на диван. Я сказал, что можно, и он лег. Попозже отец попросил разрешения взять из буфета бутерброд, и я поставил перед ним на стол все, что у меня было, но он съел только один бутерброд и поблагодарил.
На третий день позвонил мой брат. Пришел его черед приглашать отца. Еще через пару дней он вернул старика, как мы и договаривались.
В конце недели я поехал провожать его на вокзал. И, только когда отец стоял уже на ступеньке вагона, я заметил, что под мышкой он держит тот сверток, который невозможно поделить…»
Тонко сказано…
Бережное отношение к «корням» присуще и такому опытному рассказчику, как Николае Веля.
Веля — писатель, склонный к изображению сложных нравственных коллизий, — представлен в сборнике рассказом, в котором проникновенно передана поэтика быта послевоенной голодной румынской деревни. Концовка нехитрой истории с очками приобретает глубоко символические масштабы — изголодавшихся детей манит запах горячей кукурузной каши, поднимающийся из деревни и заставляющий забыть даже о том, что минуту назад составляло самую большую радость, — зеленые очки. «Очки» — детство самого Вели и реальное ощущение его поколения, угадавшего в запахе свежей каши хлебосолье и радость завтрашней мирной жизни.
Джордже Бэлэицэ, Василе Ребряну — писатели, тяготеющие к передаче нюансов душевных состояний и движений и работающие тоже в реалистическом ключе. Рядом с ними читатель найдет и остросюжетную, истинно детективную новеллу И. Бэйешу, и весьма изящные психологические этюды Сорина Титела и Корнелиу Омеску. Говоря об авторах, чье мастерство вызрело в 60-е годы, неправомерно пройти мимо Думитру Раду Попеску, пожалуй, самого крупного представителя современной румынской новеллы. Работы этого писателя отсутствуют в сборнике только потому, что сразу следом за нашей книгой одно из московских издательств выпустит в свет отдельный том его повестей и рассказов.
В антологии обычно «не везет» молодым, «немаститым», но, однако ж, принцип, положенный в основу настоящего сборника, позволил привлечь на его страницы десяток молодых имен, практически неизвестных массовому советскому читателю, но уже утвердившихся на литературном поприще в своей стране. Читателю будет интересно увидеть, что писатели-дебютанты 70-х годов, безусловно, привнесшие в прозу собственное понимание идей и ощущений сегодняшнего дня, вместе с тем остались принципиально верны гуманистическим, традиционным направлениям, о которых шла речь выше.
Тут можно провести условно параллели от Шт. Бэнулеску к Э. Урикару и Г. Сучу с их вдохновляемой фольклором аллегоричностью, от А. Гилии к А. Мунтяну, у которых взята деревенская тема, или же от Т. Мазилу к Дж. Бэлэицэ в «городской» прозе. Подметить эти созвучия так же важно, как и обнаружить в прозе молодых осязаемо новый взгляд на истолкование нравственных проблем. Скажем, герои рассказов Константина Стойчу или Хории Василеску — явно наши современники; лет двадцать назад до вскрытия затаенной душевной сути скрываемых или преодолеваемых личностью внутренних противоречий просто не было бы никому дела, руки б не дошли, как говорится, столько неотложных практических задач приходилось решать в те годы. Но и в третьем разделе можно отыскать мягкую, несколько прямолинейную манеру светлого утверждения, свойственную некоторым авторам первого поколения (укажем параллель Думитру Мирча — Раду Якобан). Было бы наивно полагать, что включенные в третий раздел десять имен претендуют на представительство всей молодой литературы Румынии. Это далеко не так. Речь ведь идет о новеллистах, но многие из них уже активно работают в «большом» жанре наряду с такими известными молодыми прозаиками, как, например, Аугустин Бузура, Платон Пардэу, Ромулус Гуга, Дана Думитриу, Бужор Неделкович, Габриел Гафица, и чье творчество отличается постановкой острых нравственных проблем, преломляющихся сквозь призму отношений личности и общества.
У «поколения 70-х годов» заметен повышенный интерес к технике рассказа, стилистике, литературному поиску в основном ради раскрытия истинных духовных ценностей человека современного общества. Пульсирует современность в рассказе Вирджила Дуды (кстати, это литературный дебют писателя, теперь уже широко признанного, опубликовавшего несколько романов). В рассказе В. Дуды тесно переплетены актуальные производственные проблемы, порожденные технической революцией в стране, и отношение к ним разных по характеру героев. Рассказ же молодого писателя Аурела Драгоша Мунтяну трогает силой и свежестью, с которой в нем звучит стержневая мелодия всех поколений румынской литературы — хвала нелегкому и благородному крестьянскому труду. Городская проза Джордже Тимку, Юлиана Някшу насыщена драматизмом внутренней борьбы, приводящей некоторых героев к саморазоблачению, других к печальному открытию несостоятельности близкого человека. И наконец, эхо военной поры, прорывающееся в воспоминаниях героини рассказа Сынзианы Поп, лишний раз подтверждает верность молодых писателей Румынии изначальным и животрепещущим темам своего общества, своего времени.
Особо следует остановиться на переводах из Андраша Шюто и Ханса Либхардта. Эти писатели представляют литературу национальностей, исторически проживающих в румынских границах, — венгерской и немецкой. Важно подчеркнуть, что литература на этих языках развивается в общем потоке творчества писателей СРР, которые независимо от того, на каком языке пишут, отвечают в своих произведениях на вопросы, которые стоят перед всем обществом и государством. При этом проза и поэзия национальных меньшинств Румынии, конечно же, содержат в себе элементы, отражающие особенности их быта и какие-то свойственные любой национальности неповторимые, привлекательные черты, раскрывая при этом социальную действительность страны.
Румынскую действительность вдохновенно отражают писатели всех поколений.
Достаточно даже беглого взгляда на современную румынскую прозу (и поэзию, кстати), чтобы увидеть тесную связь с судьбой своей страны и наличие литературных корней, уходящих в гущу народной жизни, где извечно черпает живительные соки настоящее творчество. Это действительно литература народа, сделавшего более тридцати лет назад свой решающий и верный выбор. И поэтому неудивительно, что симпатии всех, кто работал над сборником, всецело на стороне главного героя современной румынской литературы — человека мыслящего и чувствующего, труженика и правдолюба. Верится, что любой читатель с добрым и восприимчивым сердцем найдет в предлагаемых ему рассказах не только пищу для размышлений, но и счастливый случай еще раз испытать искренние дружеские чувства по отношению к тому, о ком эта книга, — к румынскому народу.
Вода все текла и текла. Антоникэ подумал: «Опять не закрыли кран! Ну попадись ты мне, только попадись, уж я возьму тебя, прохвоста, за горло, да загляну в твои глаза, да спрошу: «А кем были твой отец и твоя мать и чем сам ты до сих пор занимался?» Вот этого они не видят, это им неинтересно…»
Он шарит в темноте рукой. Найти зубчатый алюминиевый цветок крана никак не удается. Шум льющейся воды выводит его из себя. Сквозь синеватое окно, отчетливо вырисовывающееся на черном фоне, виден яркий свет двухсотсвечовой лампы и красный кирпичный прямоугольник стены, на которой дрожат под порывами ветра пожелтевшие листья плюща.
Сколько уж лет прошло с тех пор, как он впервые увидел эту глянцевитую стену и эти листья, что зеленели весной, становились почти черными в августе и желтели в середине октября?
Он нащупал кран, закрыл его и выругался: «Ну попадись ты мне, только попадись! Лампочки они воруют, дверные ручки воруют, как будто на этом заводе теперь и хозяина нет!»
Их-то небось Филипаке не видит! И Ангел их тоже не видит… Конечно, ведь Ангела и Филипаке только его, Антоникэ, личная жизнь волнует — им надо знать, что он делает дома в постели с женой!
Ему показалось, что стало слишком тихо. Не слышно было шума тигеля, сухого, прерывистого, как икота, ни стука роликов. «Черт возьми, заснули они, что ли?»
Захотелось пить. Ну вот, новое дело! Он пил большими глотками. Вода была ледяная, от холода заныли зубы. «Еще бы, сколько вытекло-то! Ну кто за все это платить будет, а? Добрый дядя? Эх, да разве Филипаке об этом знает? У Филипаке ведь одна забота — я, Антоникэ, — других нету».
Где-то поблизости шуршали линотипы. Звук был тонкий, усыпляющий, чуть слышный — как будто едешь на трамвае. Здесь вокруг шла работа. Вот она, работа: мягкий шорох линотипов, икание тигеля и коварный стук роликов. Ночью и днем, непрерывно.
«Почему молчат ротационные машины?» Он сразу представил себе склоненных над ними людей; напряженные, с покрасневшими от бессонницы глазами, они тянули за ручки, управляли клавиатурой, коротко затягиваясь наполовину выкуренными сигаретами. Его товарищи по работе… Потому-то Антоникэ и не согласился перейти в другую типографию. Здесь он ко всему привык. Он знал эту типографию как свои пять пальцев. Председатель профсоюза понапрасну советовал ему: «Шел бы ты, дядя Антоникэ, в «Национальную». А то станут над тобой люди смеяться, плохо ты себя здесь чувствовать будешь!» Но он не захотел уходить. Лучше уж позор, только бы не бросать свой цех.
Ну и гадко же в эти предрассветные часы! Зачем он забрел сюда? Инспектировать, что ли? Да разве это его дело? Разве он, Антоникэ, начальство? Он пришел сполоснуть лицо холодной водой, и вдруг спать расхотелось. Услышал, что из крана течет вода, и вышел из себя.
«А что, если поймать его? Да мне-то, собственно, какое дело? На что существует директор? На что Ангел? Они небось спят и не подумают прийти сюда вывести на чистую воду того, кто безобразничает…
Постой-постой, а вдруг ты не объективен? Вдруг ты пристрастен? Ты что же, думаешь, им до этого нет дела, думаешь, партия всех их здесь лишь для мебели держит — и Филипаке, и председателя, и Пынтю? Как бы не так!
Нет, ты по совести рассуди, что ты все к ним придираешься! Пока с тобой ничего этого не случилось, глаза у тебя не были такие зоркие. Ведь не развалится же от этого фабрика? Скажу им завтра — и все! Ну пропало несколько лампочек, что ж тут такого? Вкрутят другие…»
А зачем он их защищает?
Зачем льет воду на их мельницу?
Разве его кто-нибудь защищал?
На него все навалились, напали безжалостно со всех сторон, хотели, чтоб он почувствовал, что
— «Постойте, братцы! Постойте, полегче! Разве я говорю иначе? Разве я сказал, что коммунист не должен быть до конца коммунистом?»
— «Ну а раз так, значит?..»
— «Хорошо, но ведь это другой вопрос. Что общего между политикой и моей душой? Что ж, выходит, и это вас касается?»
— «Да, конечно, и это, раз ты на дурной дорожке!»
Он шел темным коридором. Почти ничего не было видно. Куда-то в глубь коридора, к словолитне, протянулась по полу желтая полоска света. Жар газовой печи чувствовался и здесь. Жар и этот сладковатый давящий запах свинца, который знаком ему вот уже тридцать лет. Будто кто-то положил тебе на лицо тяжелую повязку, и она тебя душит. В типографии, как ни открывай окна, остается все такой же запах свинца. Напрасно, как курительные трубки, попыхивают вентиляторы, они не могут до конца отсосать эту сладкую вонь. Чего только не делал профсоюз, чтобы улучшить вентиляцию! Попробуй проветрить эту лачугу Базилеску, выстроенную лишь затем, чтобы приносить доход! Базилеску-то не думал о людях, которые будут здесь работать. Эх, если бы его найти — где-то он сейчас? — да притащить за шиворот к «Дому Скынтейи», да показать ему типографию с наборным цехом величиной с перрон Северного вокзала, освещенным так, как будто здесь бал, — только работай!
Антоникэ обо что-то споткнулся. Чуть было не упал. Чертыхнулся. Зажег спичку и увидел три свинцовые чушки, выпавшие из тележки Пырву. Металл слегка поблескивал, и здесь, на полу, свинец напоминал слиток золота, словно это был один из золотых слитков Базилеску. Вот не заметил бы — тогда все! Разве трудно сломать себе ногу? А ведь здесь была лампочка; он нащупал выключатель. Над головой загорелся тусклый свет. Экономия, конечно, дело хорошее, но не такая — тут и упасть недолго.
Он подошел к словолитне. Открыл дверь. Оттуда дохнуло удушливым жаром; свет ослепил его. Пырву и его помощник, обнаженные до пояса, стояли перед печью; ковшом с длинной ручкой они черпали расплавленный свинец и выливали его в прямоугольные формы.
— Ты потерял по дороге товар, — обращается Антоникэ к Пырву вместо приветствия.
— Закрой дверь, а то сквозняк! — кричит подручный, рыжий басистый парень.
— Какой товар? — спрашивает Пырву, бросая ковш.
— Ты потерял несколько таких вот чушек, я чуть ногу себе не сломал.
— Ясное дело, ходишь задрав нос!
— Черта с два хожу задрав нос! Верно, был здесь ночной сторож и погасил лампочку.
— А может, и так.
Окно перед ним совсем синее, и кажется, будто оно завешено прозрачной занавеской. Где-то далеко сверкают звезды. С улицы доносится запах увядших листьев — запах осенней ночи. Внизу, во дворе, сторож у вторых ворот поджег кучи кленовых листьев, и беловатый дым долетает сюда, смешиваясь с тяжелым запахом свинца.
Пырву вытирает вспотевший лоб и улыбается щербатым ртом.
— Что это с тобой, товарищ Антоникэ, в такой час ты здесь?
«Притворяется, будто не знает».
— Да чего уж там! Разве ты не слышал?
— Чего не слышал?
Антоникэ глядит на него сквозь очки. Кажется, Пырву не шутит. Теперь Антоникэ вспоминает, что Пырву только что вернулся из отпуска. Значит, еще не узнал.
Подручный прислушивается к разговору.
— Ну и тяжко же теперь на рассвете! Соснул бы чуток, да дело есть. Разобрал «клячу», вынул из нее кишки, смазал их, прямо как на операционном столе; до семи надеюсь все собрать. Посмотрим, кто кого!
— Какую клячу, Антоникэ?
«Значит, не знает Пырву этой истории?»
Он проводит рукою по теплым уступам печи, сгребает обломанными ногтями остывшие горошины свинца, упавшие на цементный пол, и смотрит на них. Похожи на шарики, в которые играют мальчишки…
Да играл ли он когда-нибудь в шарики? Никогда не играл. Где уж там было играть?! С тринадцати лет кормил всю семью. Разве до игр ему было!
Пырву вынул сигарету, помял ее, постоял… Руки Пырву большие, обожженные брызгами расплавленного свинца. «Должно быть, и в волосах у него свинец», — подумал Антоникэ. Хотели его перевести отсюда, дать ему работу полегче, да он не согласился. Не мог разлучиться с литейной, со сладкой отравой, которую глотает многие годы.
— Какую клячу, Антоникэ? — снова спрашивает Пырву.
— Какую клячу, какую клячу? Будто ты не работаешь со мной вместе на этой фабрике тридцать лет?
Неужто тридцать? Ну тридцать не тридцать, а двадцать-то годочков наберется!
— Не знаю я, Антоникэ.
Правда, отсюда до низа, до печатного цеха, три этажа, но, что ни говори, следовало бы ему знать кое-что о «кляче».
Антоникэ тоже вытащил сигарету. Покрутил ее, как Пырву, между ладонями и, когда почувствовал, что волокна чертова зелья стали мягкие, как кукурузные нити, зажег и глубоко затянулся.
«Кляча» — это старая немецкая печатная машина, «машина 32», как ее называют в известных случаях; под таким названием она фигурировала иной раз в отчетных сводках; так должен будет написать и он завтра в обед большими жирными буквами: кому надо, поймет. Должно быть, уж десять лет, как на ней не работают. Раньше ее называли «штрафной машиной». Пошумишь, бывало, меньше заработаешь в получку, вот что тебя ожидало. Базилеску не выгонял тебя. Нет. Он ставил к твоей машине другого рабочего, а тебе говорил: «Будь добр, поскольку работы много, пойди поработай на тридцать второй, а то это новичок: он не разберется». При этом его жирная физиономия ухмылялась, а глаза злорадно поблескивали, словно он давал тебе понять: «Погоди-погоди, я тебя скручу!»
Антоникэ уже работал на этой машине, и не раз. Его нелегко было «скрутить». Во время национализации рабочие настаивали на том, чтобы демонтировать машину и отдать ее на слом.
«Кляча» была своего рода памятником прошлого, о котором люди вовсе не хотели вспоминать.
Только один Антоникэ воспротивился. «Не надо, починю я ее, как только будет время», — пообещал он.
Времени, чтобы починить машину, все не находилось. Филипаке возражал:
— Ну ее к черту, старую калошу! Будет время — пошлем кого-нибудь привести ее в порядок. Все равно она больше пяти тысяч не напечатает, хоть ты мотор к ней приладь!
— Что ты такое говоришь? — набросился Антоникэ на директора. — Уж предоставь это мне, выберу я как-нибудь времечко приласкать ее, голубушку!
И вот пришло время заняться ею. Но как?.. Накануне Пынтя вызвал его на партсобрание. Все были в сборе: Филипаке, Ангел — одним словом, никто не отсутствовал. Хмурые, как в воду опущенные.
— Видишь ли, в чем дело, товарищ Антоникэ… — начал директор.
Он давно уж перестал звать его «дядя Антоникэ».
— Да, товарищ Филипаке…
Им было тяжело, он это видел. Начало всему положил его разговор с Ангелом несколько месяцев назад; тогда все говорилось в полушутливой форме, с глазу на глаз. Ангел остановил его в коридоре:
— А ну обожди, Антоникэ!
— Жду.
— Что такое я слышал?
— А что такое ты слышал?
Председатель месткома упорно не поднимал глаз от пола.
— Слушай, Антоникэ, я тебя знаю, как говорится, не день и не два!
— Конечно, знаешь, как не знать!
— Ну так вот, именно поэтому…
— Что именно поэтому? Говори, что тебе нужно от меня? Работу плохо выполняю, что ли?
Ангел упорно разглядывал свои ботинки.
— Да нет, выполняешь. В том-то и дело, что выполнять-то ее выполняешь, да этого мало.
— Что ж еще такое нужно?
— Ты погоди, не горячись…
— А я и не горячусь.
— Послушай, Антоникэ, ну если ты выпьешь стаканчик лишний, это еще куда ни шло. Только бы не было заметно. А ведь иной раз оно и заметно. Ну понимаешь, не к лицу это тебе. Ты начальник отдела. Ну где твой авторитет?
— Ишь что загнул! Как это где мой авторитет? Ты что ж, думаешь, я в своем цеху баклуши бью? Ты вникни в дело! План перевыполняю?
— Перевыполняешь.
— Ну?..
— Послушай, Антоникэ. Это не все, этого, братец, недостаточно!
— А что же еще нужно?
У председателя, казалось, ком застрял в горле.
— Нет, ты скажи, что еще нужно?! Ну говори!..
— Антоникэ, начальник отдела, да к тому же коммунист, должен держать себя в руках. Он должен быть как командир… Ну что бы ты сказал, правда, ты в армии не служил, но что бы ты сказал о командире роты, который явился бы к солдатам, еле держась на ногах?
Он понял. Было нетрудно понять.
— Ладно. Больше этого не будет.
— Погоди, еще не все.
— Что еще?
Ангел поднял глаза.
— Антоникэ, брось ты эту женщину. Не пара она тебе.
— Какую женщину?
— Зачем ты притворяешься? Зачем ты, Антоникэ, юлишь?
— Ей-богу, не знаю.
— Ну Домнику, Домнику! Ту, которая месяца два назад пришла работать накладчицей.
— Ага.
Он помолчал.
— Ну как, договорились?
Прошло некоторое время. Его остановил Филипаке.
— Не нравится мне это, Антоникэ.
— Что такое тебе не нравится?
— Имей в виду, я вычеркнул Домнику из списка на премию.
— Да ну? А почему?
— Ты еще спрашиваешь? Ведь она прогуляла в прошлом месяце три дня, было это или нет?
— Не знаю, что-то не помню.
— Конечно, ты теперь уже не помнишь.
— Слушай, Филипаке, что бы там ни болтали, все-таки она работает.
Директор рассмеялся.
— Да уж тебе, конечно, лучше знать… Но только запомни — это не годится. Что будут говорить в отделе? Стало быть, мы даем премии так, за прекрасные глаза, потому что товарищу Антоникэ нравится Домника? Нет, товарищ Антоникэ. Я ее вычеркнул. И предупреждаю: последний раз мы такое терпим…
И с этим человеком он прожил бок о бок все трудное время!.. Ему он дал впервые в руки наборную верстатку!..
Словно угадав, о чем думает, Филипаке взял его за руку и сказал решительно:
— Именно потому, что я так давно тебя знаю, именно потому, что ты мне друг, я говорю тебе по-братски: брось ты к чертовой матери эту потаскуху! Пойми, не пара она тебе!
Но разве просто бросить такую женщину!
Им было тяжело, конечно, им было тяжело. В особенности Филипаке.
Он с трудом подбирал слова. На лице у него обозначилась горькая складка.
Их связывало многое. А что ни говори, не так-то легко поколебать мужскую дружбу.
— …Видишь ли, в чем дело, товарищ Антоникэ… — Филипаке запинался и не смотрел на него. — Мы до сих пор высоко ценили твою работу, мы знаем, что ты человек полезный, но образ жизни, какой ты ведешь, несовместим со званием коммуниста, с ответственной должностью, которую тебе доверили…
Несовместим?! Черт возьми, где научился он так говорить? Будто он судья, а не вчерашний наборщик, с которым Антоникэ еще недавно ящики таскал для господина Базилеску.
Слова сыпались на Антоникэ градом, Филипаке несколько раз глотал фразы, словно водой захлебывался. Антоникэ хотел встретиться с кем-нибудь взглядом, но это ему не удалось. Пынтя смущенно кашлял, делая вид, что смотрит в окно. Ангел покусывал ус.
— …Поэтому предлагаю записать тебе выговор. Ведь ты не можешь не помнить: мы сказали тебе раз, сказали два, а ты, братец мой, не учел, наши предупреждения оказались бесполезными. Я лично несколько раз по-дружески просил тебя исправиться. Наши просьбы и советы пропали даром…
У Антоникэ звенело в ушах. Он ничего не видел перед собой. Директор сел на место и принялся перебирать бумаги на покрытом стеклом письменном столе.
Остальные сидели неподвижно и молчали. Они ждали, что он что-нибудь скажет. Наконец секретарь парторганизации неуверенно встал и начал, с трудом подбирая слова:
— Товарищи, мы знаем давно товарища Антоникэ, знаем его достоинства и в особенности его недостатки. Он, как и мы, коммунист, но сбившийся с пути. Не подумайте, что я против предложения товарища директора; наоборот, я надеюсь, что выговор заставит Антоникэ вспомнить о том, что он член партии, вернет его, так сказать, к действительности.
Пынтя сплел руки и стал задумчиво постукивать пальцами. Как и Филипаке, ему, видно, трудно было говорить так резко. Его помрачневшие глаза смотрели куда-то вдаль, за окно.
— Но я прошу вас, присутствующих здесь, ответить мне прямо, и то, что я скажу сейчас, относится и ко мне: что вы сделали, чтобы помочь этому человеку, чтобы открыть ему глаза? Товарищ директор говорит, что он лично несколько раз предупреждал товарища Антоникэ. Хорошо! Но разве этого достаточно, чтобы заставить человека исправиться? Разве не нужно было проявить большую настойчивость, большее рвение, чтобы помочь этому человеку, у которого, как утверждал и товарищ Филипаке, есть не только недостатки, но и достоинства?
После этого он сел, медленно, как будто он очень устал. Наступила тишина, и Антоникэ почувствовал, что голова у него сделалась совсем пустая. Будто внутри у него все вынули и стал он как пустой мешок. Он и двух слов не мог бы сейчас связать.
Но на этом не кончилось. Встал Ангел и подлил еще масла в огонь:
— Товарищи, это верно! Мы почти ничего не сделали, чтобы помочь товарищу Антоникэ, как сказал уже товарищ Пынтя. Это совершенно верно. Это наше упущение, и не следует о нем умалчивать. Но я спрашиваю товарища Антоникэ напрямик: неужели он не знал, что его поступки не к лицу коммунисту, что везде: и у себя дома, и на своем рабочем месте — он должен оставаться коммунистом? Скажите мне: значит, мы должны водить его за ручку да еще приговаривать: «Вот сюда, сюда, осторожней!» Нет, товарищи, это неверно. Товарищ Антоникэ коммунист, но он уж очень о себе возомнил. Я предлагал ему еще поучиться, посещать школу. Что же, вы думаете, он мне ответил: «На что мне столько идеологии? Вы что, попа из меня собираетесь сделать? Хотите, чтобы я на старости лет катехизис зубрил! Нечего меня просвещать!» Было это, товарищ Антоникэ?
Напрасно ожидал Ангел ответа. Антоникэ ничего больше не видел и ничего не слышал.
Через несколько мгновений он с трудом различил знакомый голос, предлагавший, чтобы дирекция сняла его с должности начальника отдела и перевела на другую работу.
Он ушел, хлопнув дверью, решив с завтрашнего дня не приходить на работу. Он вошел в цех, и, когда наконец осознал, что все кончено, что надо снять халат и оставить его на своем начальническом стуле, у него, у мужчины, слезы брызнули из глаз.
Что скажут о нем люди?
И вдруг словно с глаз его упала пелена.
Он позабыл, что у бога есть лестница не только для восхождения, но и для спуска. И сейчас, казалось, вновь слышал ворчание Цыру: «Заважничал Антоникэ. Здороваться с нами перестал. Не замечает нас».
Теперь-то уж все знают. Только этот дурак Пырву, который хоть лопни, хоть разорвись — не выйдет из своей словолитни, будто прирос к ней, только он ничего не слыхал.
Антоникэ не проронил ни слова.
В тот день, уходя из типографии, он наткнулся в коридоре на Филипаке. Филипаке искал его везде: в печатном, в наборном… Да разве Антоникэ понимал, куда он идет? На директора он и не взглянул. Тому было трудно заговорить. Он сказал мягко:
— Ты на меня не сердишься? А?
Антоникэ не ответил.
— Я ничем не мог тебе помочь. Дружба дружбой…
Он хотел было спросить, что дальше с ним будет, что ему делать, потому и задержался. Но директор, догадавшись, отчего Антоникэ так замешкался, предупредил его вопрос:
— Мне очень жаль, но с завтрашнего дня ты будешь работать на тридцать второй, потому что в данный момент у меня нет ни одной свободной машины. Зная тебя как квалифицированного работника, мы не сомневаемся, что ты доведешь дело до конца… Откровенно говоря, мне очень тебя жаль, но, можно сказать, ты сам себе напортил…
Он бежал из типографии со всех ног, не видя ничего вокруг. На первом же углу зашел в буфет. Заказал большую стопку цуйки, залпом выпил ее. Цуйка обожгла все внутри. Как будто от выпивки ему стало лучше!.. Он заказал еще одну стопочку. Поглядел в окно на запруженные народом тротуары. Люди шли торопливо, кое-кто посматривал на буфет. У входа рос клен. Он совсем пожелтел и в лучах октябрьского солнца показался Антоникэ необыкновенно красивым. Время от времени с клена падал лист и, крутясь, медленно ложился на асфальт. Какая-то женщина упорно пыталась подмести опавшие листья. Белая пыль поднималась в воздух, и ему было жалко, что она не оставляет всю эту груду листьев там, под деревом. И снова неотвязные мысли зашевелились в мозгу. От цуйки разгорелись щеки. Тупая боль в голове и теперь не проходила. Весь день он ничего не ел и сразу же захмелел. Очнулся Антоникэ на том же самом стуле. Домой так и не пошел. Наступила ночь, а он все пил. Когда буфет закрывался, он продолжал разговаривать сам с собой. Только на улице холодный воздух протрезвил его, словно он омылся студеной водой. Пахло жжеными листьями. Тот же запах, что проникает сейчас в открытое окно…
Пырву все еще ждет ответа. Курить он кончил. Антоникэ так и не поднес сигарету ко рту. Он бросает ее. Говорить не очень-то хочется, в особенности при этом рыжем, который все еще переливает свинец.
— Как же это, Антоникэ?
— Да уж так. Домнику ты знаешь?
— Знаю, кто ж ее не знает!
— Ну вот, это все из-за нее. И из-за второй моей жены. Той, с которой я теперь живу; у меня от нее двое детей.
— Ну и что же?
— Так вот. Пришла она в профсоюз и в парторганизацию и нажаловалась на меня! Узнала, мол, что я живу с Домникой.
— А это не так?
— Да нет, так-то оно так. Только какое дело парторганизации и профсоюзу, что я с ней спутался?
Пырву немного помолчал и сказал:
— Хм! Кто его знает, Антоникэ. Может, и есть им дело. Она ж тебе законная жена, сам говоришь — двое детей у вас, дай им бог здоровья! Ведь это все не так просто… А ты здесь снюхался! И с кем? С этой девкой! Прости, что я так говорю, тебе она нравится, но кто с ней не спал? А ведь ты старый человек, пора бы уж и образумиться.
Вот тебе и на! Теперь этот тоже будет его судить, как Христа. Он пробует защищаться:
— Пусть так, Пырву, но разве я не выполняю свой долг?
— Может, и выполняешь, я ничего не говорю. Но твои поступки…
— Что за поступки, какие поступки? Почему они вмешиваются в мою личную жизнь?
Пырву вытер руки о лоснящиеся штаны и закурил новую сигарету.
— То есть как это так: твоя личная жизнь? Коммунист ты или нет?
— Коммунист.
— Если бы загорелась фабрика тут, у меня в словолитне, что бы ты сделал? Стоял бы сложа руки и говорил: «Мне-то какое дело, горит наверху, не мои машины горят!» Ну, что ты скажешь?
Наступило молчание. Подручный устал. Он положил ковш и вытер потный лоб цветным платком.
— Ну? Ну? — выпытывал Пырву. И, не получив никакого ответа, глубоко затянулся. — Значит, ты думаешь — все, что о нас говорят, это только так, пустая болтовня? Да, если хочешь знать, мне больно за тебя! Мы все как единый организм, и это не пустые слова. Обожжешь палец, а отдает в голову. Я так думаю, что правильно они поступили. Надо было тебя проучить.
— А ты-то что на меня накинулся?..
— И не думал накидываться. Только если это так оставить, что же станут делать остальные? Посмотрят на тебя и скажут: «Ну, если Антоникэ такое вытворяет, то уж мы можем пуститься во все тяжкие!» Разве ты не понимаешь, что все на нас смотрят, что каждый твой шаг на виду? А ты что?..
— Ну ладно, я пойду. Там у меня машина разобранная осталась. Гляди, как время бежит! До свидания. Думал, хоть ты меня подбодришь.
— Поговорим через несколько недель, тогда ты мне скажешь, кто прав, слышишь?
Антоникэ хлопнул тяжелой металлической дверью и ускорил шаги. Теперь уже все ясно. Они как будто все сговорились! Даже сторож и тот посмотрел на него как-то странно, когда он входил. «Этот тоже знает, — мрачно подумал Антоникэ. — Скоро и дети станут показывать на меня пальцами. Так тебе, мой милый, и надо! Так тебе и надо! Хоть бы уж молчал, старый дурак! А то ведь сам заводишь о своих делах разговор! И еще надеешься услышать себе оправдание!»
В тот вечер, зайдя в плоскопечатный цех, он, как вор, прокрался к стеклянной кабине, где хранился его халат. Слава богу, начальник ночной смены его не заметил. Оказавшись у своего стула, Антоникэ почувствовал комок в горле. Теперь, подумал он, ему уже никогда не сидеть здесь, перед низеньким столом, запятнанным типографской краской, не листать журнала ежедневных заданий; не будет он больше ходить среди машин, следить, чтобы какая-нибудь из них не испортилась, покрикивать на механиков…
Кого теперь назначат на его место?
Антоникэ быстро надел халат и проскользнул в тот угол, где много лет стояла всеми позабытая «кляча». Ему вовсе не хотелось с кем-нибудь встретиться. Он зажег висевшую над машиной лампочку — пыльную, испачканную известью. Пахло сыростью и плесенью. Хорошо, что он скрыт со всех сторон сложенной штабелями бумагой. Разбежались крысы, испуганные его вторжением… И вдруг Антоникэ понял, что Филипаке, посылая его работать на тридцать вторую, щадил его, хотел избавить от расспросов товарищей…
Взгляд его на несколько мгновений остановился на этой черной неподвижной колымаге.
«Вот до чего довели тебя твои глупости, Антоникэ…»
Он так на себя разозлился, что готов был надавать себе пощечин. «Ведь старик уже, а туда же!.. Тьфу!»
Он снова посмотрел на машину. Работы было непочатый край! Уж коли начинать сначала, надо делать как следует. Сперва нужно только ее как следует смазать да раствором промыть, а потом уж положитесь на него! Они еще услышат об Антоникэ! И он прикрикнул на машину, словно она могла понять его:
— Ну, сударыня, если уж я в тебе не разберусь, тогда и сам черт в тебе не разберется! А Филипаке у меня еще попляшет. Придет, станет просить: «Ну ладно, товарищ Антоникэ, с этим делом кончено!» — «С чем кончено?» — «Да с низовой работой». — «Та-та-та!..» — «Пожалуйста, вернись на свое место…» — «Нет уж, дружок. Вы меня наказали? Теперь, по крайней мере, я знаю, что такое наказание. На моем месте сидит человек получше меня. Пускай он и руководит отделом. Чего вам еще от меня надо? Чего вы меня все теребите? Нехорош я был для вас? Что же, я и здесь заработаю себе на хлеб! Посмотрим, как вы обойдетесь без меня!.. Посмотрим…»
И он опять задумался…
«Это тебе хотелось бы, чтоб так было, но погоди, ведь они сказали тебе прямо в лицо: «Нам нужны не просто хорошие рабочие; для нас коммунист должен быть не только способным специалистом. Он должен быть еще человеком принципиальным!» Говорить-то стали по-книжному. И ведь верят в то, что говорят. А почему бы, собственно, им и не верить? Погоди, дорогой! Ты погоди. Кто же прав: ты или они? Ну отвечай! Неужто ты воображаешь, что, если ты потихоньку притащил из мастерской бидон с раствором и коробку смазки да поплевал на ладони, это уже все? Если ты задумал до семи утра демонтировать валики этой машины (ведь тебе давно известны ее фокусы, ты уже не раз работал на ней), если ты поставишь на место все железные зубцы и она заработает, словно автомат, как говаривал твой мастер, да что автомат, как паровоз «Пачифик», то тут уж и Филипаке, и Пынтя, и Ангел обнимут тебя и скажут: «Браво, Антоникэ, золотые у тебя руки! Ну, отныне прощаем тебе все твои грехи, можешь продолжать жить со своей потаскухой, можешь хоть на голове ходить…» Нет, дорогой товарищ, и не надейся! Не скоро ты смоешь свой позор…»
Вот так задумался! Он бродил по фабрике, чтобы скоротать время, пока «кляча» пропотеет. И вдруг очутился перед залом линотипов.
Дверь была открыта. Слегка колеблющиеся легкие белые дуги машин напоминали дрожащие струны арфы. Кто-то ходил там, положив пальцы на клавиатуру, и тонкие алюминиевые руки то поднимались, то опускались, словно играли на музыкальном инструменте.
Ну и гадко же в эти предрассветные часы! Он зевает так, что щелкают челюсти. Надо бы умыться холодной водой, может, это его подбодрит. Сколько теперь времени? Полчетвертого, четыре? Нет, всего три часа. Рановато. Части «клячи» «дезинфицировались» в растворе, а Антоникэ слонялся без дела.
Теперь он отчетливо слышал гул машин. Смотри, Антоникэ, вот она, культурная революция! Именно здесь она начинается. Чего стоили бы все эти бумагомаратели без новых типографий? Пускай придут сюда читатели поглядеть на пальцы линотипистов, набирающих за одну ночь сотни тысяч букв. Послушать, как падают в свои гнезда матрицы, словно спелые яблоки в саду. Послушать, как щелкают зажимы для строк и как шуршат — тихо, усыпляюще — странные колеса машины; почувствовать в носу горячие пары расплавленного свинца, обжечь пальцы, перенося коробку с раздвижными клиньями, и закрыть глаза, чтобы больше ничего не видеть… Вот что такое работа, Антоникэ! Если бы все машины замолчали, можно было бы услышать крик петухов. Шум шагов поглощается полом, пропитанным типографской краской; где-то там, за этими окнами, все охвачено сном. Спят дома, спят люди; только здесь в латунные пазы падают и падают буквы, составляющие слова… Беловатая полоска свинца содержит мысль. Завтра его машина отпечатает все это на листе бумаги. И этот лист, быть может, вот в такую же ночь кто-нибудь прочтет. Именно здесь и начинается культурная революция, Антоникэ, с этих вот трудолюбивых пальцев, которые бегают по черным клавишам линотипа…
Ну довольно! Раствор, наверно, уж снял всю грязь с валиков. Погодите, мы еще покажем им завтра утром. Посмотрим, назовет ли еще кто-нибудь эту машину «клячей»! Посмотрим, станет ли еще «чихать» эта милейшая госпожа, не напечатавшая ни разу за свою жизнь больше пяти тысяч листов за восемь часов?
И он снова мысленно пригрозил ей: «Попляшешь ты у меня! Уж я не я буду, если не выжму из тебя все, что ты могла бы дать за десять лет!»
Он спустился на второй этаж. В наборном цехе работало всего трое рабочих. Свет был погашен. Только в одном углу, над поцарапанным реалом, тянулся провод, на котором висела светящаяся груша.
Антоникэ закрыл за собой тяжелую металлическую дверь и впился глазами в этих людей, которые поспешно набирали, вынимая буквы из кассы. Это был именно тот реал, на котором он работал, когда впервые пришел в типографию Базилеску. Сколько прошло лет с тех пор? Он вдруг ясно увидел себя: маленький, коренастый, только что остриженный наголо мальчик, одетый в синий чересчур длинный, мешавший его движениям халат… Когда ему было одиннадцать лет, мать привела его за руку к хозяину. Все утро она учила его, что говорить да как вести себя. Один сосед, работавший в типографии Базилеску, узнал, что у них туго с деньгами, попросил хозяина принять Антоникэ учеником — обучаться «типографскому искусству», как говаривал он с гордостью. Мать вымыла Антоникэ, одела во все самое лучшее, и они сели в трамвай второго класса. Типография была далеко, на Михай Водэ. Ехали целых три четверти часа вместе с торговцами, возвращавшимися с рынка.
Типография Базилеску походила на казарму — красное кирпичное здание с грязными темными окнами. С полчаса, пока не пришел хозяин, они прождали в холодной канцелярии, где пол был покрыт резиновыми ковриками, а в высоком кресле, как страж, застыл сухопарый служащий в очках.
Было, должно быть, десять часов, когда дверь отворилась и вошел, наполнив всю комнату запахом духов, плотный цветущий мужчина. Все вскочили: и Антоникэ, и мать, и сосед. Базилеску даже не взглянул на них, пока не принял рапорта служащего. Потом, точно только сейчас заметив, что в канцелярии находится еще кто-то, он спросил приведшего их человека:
— Ты что, Кырломан?
— Да вот, хозяин, привел: это как раз тот малыш, которого вы хотели взять учеником. Ремеслу его поучить, чтобы он у вас мог себе на хлеб заработать…
Хозяин смерил Антоникэ с ног до головы взглядом, потом, призадумавшись, посмотрел в окно.
— Я беру учеников, но этот мал, он и до реала не дотянется…
И вправду, Антоникэ был мал ростом: да и теперь, находясь уже в середине жизненного пути, он остался маленьким, так и не вырос. Маленький, да удаленький, как любил он говорить своим приятелям. Не человек — огонь! Словно мать не молоком, а уксусом его выкормила!
— Сколько тебе лет? — спросил хозяин.
— Тринадцать, — соврал он, как подучил его сосед.
— Тринадцать? Пожалуй, ты подойдешь, ведь ремеслу этому трудно научиться. К восемнадцати годам сделаю тебя подмастерьем, двести лей в неделю. Это хорошие деньги!
Говорил он ласково, можно подумать — добряк. И откуда Антоникэ было знать, что скрывалось под этой хорошо выбритой, надушенной кожей?!
— Возьмите его, господин Базилеску! — настаивал Кырломан. — Он мальчик бедный. Матери будет помогать. Горемыки они несчастные! Отца у них нет, денег нет! Беда, да и только! Пять лет уже, как у этой женщины муж помер. Пусть хоть дитя ей на старости лет опорой будет!
Хозяин подумал-подумал да и согласился:
— Хорошо, пусть остается. — И повернулся к своему служащему (тот продолжал стоять, чуть наклонив вперед голову, — ну просто соломенное чучело): — Отведите его постричься, вымойте, дайте халат и отправьте в цех.
Мать, которая до той поры молчала, проговорила: «Целую руку», — и ушла.
Антоникэ и ел и спал в типографии. Домой приходил только в субботу вечером. А в понедельник в половине шестого утра он должен был уже подметать цех, потому что «типографское искусство» с этого начиналось. С подметания.
Вот как жили-то! Их было двадцать учеников, слабые, бледные, чахоточные дети. Родители получали за них всего шестьдесят лей в месяц. Кров и стол, костюм к рождеству, пара ботинок на резиновых подметках, три жесткие рубахи из холстины или чего-то в этом роде. Ах нет, кроме того, зимой хозяйская жена давала им вместо пальто какую-то рвань из реденькой синей ткани, вроде той, что идет на матроски.
Спальня находилась на чердаке типографии. Десять кроватей на одной стороне, десять на другой. Всегда холодная, плохо освещенная. Летом ты там жарился: солнце нагревало крышу, и нечем было дышать; а зимой дрожал так, что зуб на зуб не попадал. Снизу страшно дуло. Пахло чем-то затхлым, старым тряпьем, дохлятиной, гнилой кукурузой, так обычно пахнет в домах, где водятся крысы. По ночам крысы грызли сложенный в углу хозяйский картон; там был, должно быть, целый вагон этого картона, хоть всю жизнь печатай из него обложки! Крысы — вот наследство, оставшееся от старого Базилеску! Что только не делали, чтобы от них избавиться! Мышьяк, капканы, кошки… Даже кошки и те мерли в этой типографии, не выдерживали паров свинца и голодухи. Таких худых и несчастных кошек Антоникэ больше нигде не приходилось видеть!
Ученики были молчаливые, смотрели испуганно, враждебно. Только и спросили его — как зовут да откуда он. Все они были детьми прачек или бедняков с городских окраин; родители привели их сюда, чтобы избавиться от лишнего рта. У каждого из ребят было по восемь-девять братьев, тоже отданных маяться в чужие люди, для них рано начиналась суровая жизнь, нищета, нечеловеческая борьба за кусок хлеба. И они становились угрюмыми, радовались и смеялись разве что по большим праздникам.
Даже сейчас при одном воспоминании об этом времени у Антоникэ сжимается сердце. На обед им давали пустые щи и тушеную картошку. Через день. Другое меню было: что-то вроде борща с фасолью, огурец и кусочек хряща. Кто не уходил по воскресеньям домой, получал от супруги Базилеску «праздничный обед»: кусок вареного мяса и пончик с повидлом. Работа начиналась ровно в половине шестого. Хозяину не спалось. В этот час он обходил цехи, инспектировал свое предприятие. Базилеску любил гигиену, по крайней мере он это провозглашал, хотя и не принимал никаких мер, чтобы в наборном цехе не пахло уборной, а на линотипах не оставалась ядовитая окись свинца. Типография была похожа на улей: не пропадало даром ни одного сантиметра. Тонкие стены, казалось, вот-вот рухнут, хотя снаружи здание выглядело как немецкий форт. Ученики подготавливали цехи. Надо было собрать и рассортировать бумагу, чтобы не расходовать ее без толку. Стоило Базилеску найти неиспользованный клочок бумаги — беда! Пол сперва поливался из железной коробки, приспособленной вместо лейки, а потом подметался. Затем раскладывался «инструмент»: он должен был быть под рукой у рабочих, которые приходили к половине седьмого. Ученики приносили колонки набора, реглеты, шпациевые клинья, металлические полоски и чернила для правки. А ремеслу обучайся как знаешь, урывками. Если, на твое счастье, попадется тебе толковый рабочий, значит, кое-чему научишься. Ученики должны были пройти через все цехи. Сверху, от переплетной мастерской, до плоскопечатных машин. Годочка два подметаешь, потом тебя берет на работу мастер. Вот когда отведаешь вволю тумаков и брани! У кого не хватало настойчивости, тот попусту время терял. То принеси мастеру сигареты, то принеси воды, то притащи тяжелые колонки набора, протри машину; если ты в цехе плоскопечатных машин — налей керосину, подкати рулоны бумаги… Хоть в лепешку разбейся, все равно не успеешь. Но люди они были хорошие и желали ученикам только добра. «От колотушек моих тебе ума прибавится!» — говаривал Фане, самый свирепый из мастеров, с которым Антоникэ приходилось иметь дело. Фане был человек неплохой. Но на месте у него не постоишь. Не терпел он в людях лени. От него перенял Антоникэ необузданную страсть к работе, стремление все время что-то делать, все время двигаться.
«Эх, Антоникэ, Антоникэ, не знаешь ты, что такое работа! Да ведь это такая штука, что, как услышишь о ней, шапку долой! Потому, хоть послал ее господь бог человеку в наказание, все равно хороша она. Вот попробуй полежи на боку, ничего не делая, посмотри — понравится тебе это? Как бы не так! Человека так и подмывает, слышишь, так и подмывает что-нибудь делать, двигаться. Это и есть самое прекрасное в человеке. Ведь даже червяк — где-то там в темноте — и тот все роется да роется. И когда я вижу такого, понимаешь, паразита, которому только бы лежать на боку, мне хочется взять его за шиворот да встряхнуть так, чтобы он вверх тормашками полетел».
Отличный человек был Фане! Когда он говорил, лицо его словно светилось. Верхняя губа у Фане была большая, как у зайца. Так и прозвали его рабочие: «Фане-губастый, отец стаканчика, гроза цуйки!» Цуйка была его страстью. Ему хоть целую бочку цуйки в глотку влей, он и тогда все будет пить. «Тот не печатник, кто не пьет! — говаривал он. — Ведь день-деньской ты на свинце да на чернилах! Видишь, машину и ту смазывают, дают ей керосину, бензину, а человеку-то как же?» Но пьяным его никто не видел. И работу свою он делал играючи. Разберет, бывало, машину всю по косточкам, разложит части по полу, думаешь: теперь ему уж не починить. И так тебе, бывало, жалко станет! А как начнет собирать, ну прямо доктор! Смеется, а сам направо и налево тумаки раздает.
«Что это такое, козявка? Как называется? Не знаешь! Вот тебе! Вот тебе! Заруби на носу, эта машина кормить тебя будет, пока не покончим с богатеями. А это что, большое? Не знаешь, калека! Вот тебе! Вот тебе! Это валик называется, губошлеп! Слыхал песню «Вал накатился»? — И он затягивал в нос: «Вал накатился, лодку понес…»
Что за человек был Фане-губастый!
«…А это что, постреленок?» — «Не знаю, дядя Фане». — «Да где уж тебе знать, птенец, где знать!»
Фане говорил, а мысли Антоникэ витали где-то далеко! Ему было одиннадцать лет, на улице светило солнце, другие ребятишки бегали по пыльным улицам или бродили по городу, собирали каштаны, играли; а он в этом мрачном застенке под нескончаемый грохот машин таскал до изнеможения бумагу, толкал нагруженные тележки, лил типографскую краску в желоба, такой жизни не пожелаешь и врагу. По временам мастер все же уставал и тогда пускал машину, как он говорил, «пастись» — так называлось, когда она работала без присмотра. Тогда Фане только прислушивался к ее «дыханию», следил, чтобы она не «чихала». Такой машины, как у Фане-губастого, нигде уж теперь не увидишь.
Вот ведь как замечтался! Антоникэ застыл у железной двери. Рабочие продолжали набирать, не замечая его. Работали молча, с напряженными лицами. Их бледные руки при свете электрической лампочки напомнили ему о том дне, когда ему впервые разрешили работать с кассой. То-то была комедия! Он смотрел на нее как баран на новые ворота. Что будешь делать, Антоникэ? Даже старые рабочие смеялись:
— Ты на подъемном кране подымись, а то не достанешь!
— Держись, козявка!
Не знают этого теперешние парнишки, у которых есть школы, общежития, и тепло тебе, и сытно, да еще и радио играет (эти ребята из профсоюза поставили на каждом шагу громкоговорители). Наберешь страничку, поднимешь средник, а у тебя над головой поет Мария Тэнасе; да еще заказываешь в радиоузле: «Мне, мол, поставьте вот эту!» — «Хорошо, товарищ». И ставят тебе какую ты хочешь пластинку. Эх, кабы отведать вам пощечин да послушать их ругательства!..
Тогда-то ему один рабочий, подобрее — Чишмаш — подставил под ноги старый шаткий ящик, чтобы он мог увидеть маленькие отделения, где помещались буквы.
Хороший человек был этот Чишмаш! Он разогнал всех, погладил его по голове и спросил:
— Сколько тебе лет?
— Вот, мол, сколько.
— Ты когда-нибудь видел кассу?
Никогда не видел. Он рылся своими слабыми пальцами в маленьких свинцовых буквах, как цыпленок роется в мусоре. Разглядывал: вот «м», вот «л». Даже наборную верстатку не мог как следует держать в руках. Чишмаш смеялся:
— Не так!
Антоникэ к тому же был еще левша.
— Одна беда с тобой, заморыш! Ну берись как следует, по-людски… Вот видишь, наверху значки ударения.
Откуда ему было знать?
— Погоди, я тебе нарисую кассу.
Чишмаш вытащил очки. Он носил очки в тонкой алюминиевой оправе.
— Вот и ты до этого доживешь. Профессия хорошая, но глаза чертовски портит.
Он был прав. Теперь и Антоникэ, как Чишмаш, носит очки в металлической оправе. Не расстается с ними.
Чишмаш нарисовал на бумаге прямоугольник и разделил его на части. В середине написал буквы и знаки.
— Теперь клади это на ночь под подушку, — сказал он, кончив рисовать. — По вечерам перед сном вместо молитвы повторяй! И утром тоже, как «Отче наш»!
Память у Антоникэ была неплохая, и через три недели он разбирался в кассе с закрытыми глазами.
— Браво, малыш! — сказал ему тогда Чишмаш. — Вот теперь, как говорится, ремесло у тебя в кармане!
Только это было не совсем так. После того как получишься, чему сможешь, у реала, Базилеску переведет тебя на дескомплектовку: тут надо было уметь заключить строку, и тут же смотрели, можешь ли ты набрать верстатку текста; ее разбирали и заставляли тебя снова собрать. Только привыкнешь к странным названиям в наборном, переведут в другой цех. Здесь тоже приходилось попотеть. Нелегко было заключить таблицы, выдержать линию поперечника, когда вставляешь в машину печатную форму, — сколько, бывало, получишь пинков! Да еще шрифты… Тут тебе и нонпарель, и альдине, и курсив — сам черт ногу сломит! Если не обладал человек достаточным упорством, так и оставался — ни богу свечка ни черту кочерга! А кончишь учение, идешь сдавать экзамен на рабочего. И там еще к тебе придираются:
— Кто отец печатного дела?
— Да кто же еще — Гутенберг!
— А когда он родился?
Ну гадаешь-гадаешь — и отгадаешь.
Принимается за тебя другой:
— Скажи мне, что окисляет свинец?
Просто профессором должен быть. Наконец Базилеску тебя спрашивает:
— Ну теперь где ты хочешь работать?
Если ты посмекалистее — худо-бедно перебьешься, а нет — и рабочие над тобой посмеются, и денег ни гроша. Да разве мало таких было? До самой старости так и не знали, где взять дефис, каждый раз его разыскивали. Чем такой позор, лучше совсем отступиться. Ну а Антоникэ можно было перевести с его машины куда угодно: в переплетную, в брошюровочный цех, на тигель, на фальцовку, в наборный цех — он все умел; только ротационную машину не мог разобрать, это дело серьезное, здесь нужна специальная выучка. Кое-как это не сделаешь.
Антоникэ облегченно вздохнул. Рабочие все еще не замечали его. Кажется, здесь он когда-то побросал на пол и топтал ногами бог знает сколько страниц — хотел отомстить хозяину, который не заплатил ему по справедливости. Сюда, в наборный цех, однажды зимним утром пришел и Филипаке — слабенький, худенький, голодный, в только что полученном слишком длинном и широком синем халате, заплатанном и запятнанном чернилами. Он был на два года младше Антоникэ, и поэтому он всегда называл его «дядя Антоникэ», не то что сейчас — «товарищ», чтобы показать, что между ними дистанция, что с их дружбой покончено.
Кажется, здесь, за черным деревянным реалом, они прятались, здесь, в темном цехе, где зимой едва нагревались старые батареи, они, таясь от мастеров, потихоньку курили — ведь кабы поймали их мастера за этим занятием, заставили бы себя проглотить горящие сигареты.
Где, в каком уголке мозга прячутся у Филипаке эти воспоминания, с такой силой нахлынувшие сейчас на Антоникэ? Нет, напрасно некоторые говорят, что это не так! Прежде чем враг обнаружится, ты носишь его здесь, у себя в душе. Одни зовут это честолюбием, другие по-иному. Жестокая болезнь! Она поглощает человека, лишает его рассудка, он больше никого не хочет знать: ни друзей, ни семью. Ему хорошо, но он хочет, чтобы было еще лучше, и только ему одному! Если бы мы могли выгнать ее из себя, эту заразу, которая разъедает нас изнутри, делает нас такими мерзкими!..
Что ты такое говоришь, дорогой Антоникэ? А ну погоди-ка: кто же, в конце концов, виноват, что ты спутался с Домникой, — они? Ну что ты скажешь, дорогой? Значит, Филипаке больше с тобой не разговаривает потому, что он зазнался, став директором? А разве ты не мог стать директором? Ан нет, тебе не понравилась школа, ты не захотел учиться! И вот до чего ты докатился! Да разве такими бывают коммунисты, дорогой товарищ? Как там сказано? «Кто стоит на месте, тот в действительности движется назад!» Так это? Так! Ну значит?.. При чем тут Филипаке? Нет, ты скажи!..
Ему бы нужно быть требовательнее, настаивать, не отставать от меня!
Еще чего не хватало! Чтобы тебя тянули силком, да? Чтобы тебя подталкивали: «Будь так любезен, пожалуйста, иди учиться! Брось женщин и поучись еще кое-чему!» Хорош тоже! Сколько раз директор звал тебя к себе и говорил: «Послушай, товарищ Антоникэ, открываются курсы повышения квалификации, почему ты не запишешься на них? Ведь тебе это будет полезно!» А ты что отвечал? Дела, мол, то да се. Ты, мол, по мастерству им в отцы годишься, котелок у тебя и так варит… И после этого ты удивляешься, что другие выросли и обогнали тебя! Еще спрашиваешь: «Как же это так получилось? Все молокососы меня переросли?» А вот так! Ведь у тебя не было времени учиться, целый день волочился за этой потаскухой Домникой. Мало тебе было двух жен! С тех пор как увидел Домнику, разонравилась тебе жена. Стал ты на нее косо смотреть. Еще бы: ни тебе маникюра, ни серег, ни барахла в доме. Другая теперь Антоникэ по сердцу! Держишься за юбку содержанки, будь она неладна! Должно быть, прав был этот дурак Ангел, когда говорил: «Эх ты, тряпка! Ты уж прямо так и скажи, что ослеп: понравилась тебе эта барынька, которая до сих пор не знала, что такое работа, а когда дальше так жить стало невозможно, сделалась у нас в типографии накладчицей. Тут-то ей и попался начальник отдела — размазня и бабник, который забыл, что у него есть дом и дети!..»
Он захлопнул тяжелую железную дверь и поспешно спустился вниз. Части «клячи», вероятно, насквозь пропитались раствором. Да и времени прошло немало.
В зале плоскопечатных машин он повстречался с Ончикэ — начальником ночной смены. Ончикэ все знал, это было видно по тому, как он на него посмотрел. Тоже хитрец! Не спалось ему.
— Что это я слышу, дядя Антоникэ, притесняют тебя, притесняют…
Антоникэ молчал. Они подошли к машине.
Тот снова:
— Так, стало быть, ты хочешь всех нас перегнать, хочешь поставить старуху на ноги?
Голос у него был чуть-чуть насмешливый. Он смотрел, как Антоникэ вытаскивает из раствора части машины…
— Что же, больше пяти тысяч ей вовек не напечатать. Удивляюсь я на тебя, Антоникэ. На твоем месте ушел бы я отсюда…
Кровь бросилась Антоникэ в голову.
— Знаешь что? Иди-ка ты куда-нибудь подальше и оставь меня в покое, я занят.
Ончикэ недоуменно развел руками.
— Шут те знает, Антоникэ, никак я тебя не пойму.
И ушел.
— Теперь мы посмотрим, сударыня, — ворчал себе под нос Антоникэ. — Слыхали вы — пять тысяч… Погоди, мы еще поговорим…
Он собирал машину медленно, осторожно: желоб для типографской краски, барабан, валики… Теперь оставалось только найти, в чем загвоздка. Поршни бегали хорошо. Смазка пошла на пользу, но машина почему-то все-таки «чихала». На лбу у него выступил пот. Машина эта как человек: на первый взгляд в полном порядке. Все в ней было на месте, только один винтик не вращается как следует…
Какой же это винтик не вращается?
…Ты только посмотри на Филипаке. Пить он пьет, как все мужчины, но в меру. С работницами не путается. Занимается своим делом, держит себя как подобает разумному человеку. Вот и добился многого! А ты, Антоникэ, все со своими страстишками! Ведь сказано же: «Никто не имеет перед партией вечных заслуг». Если даже ты раньше огонь глотал, не знаю что делал, но теперь сбился с пути, на почет не надейся. Коммунист должен быть человеком цельным, чтоб посмотреть на него и сказать: «Вот это человек!» Давай-ка начнем сначала, подумаем, на чем ты свихнулся. Подумай-ка хорошенько, в чем у тебя загвоздка, дорогой Антоникэ! В чем она?
Не торопись…
Итак, кто был всех зубастее, когда дело доходило до споров с Базилеску? Кто не принял от хозяина ни одной подачки?
Ну кто? Ты и Филипаке! Помнишь? Каждый год на рождество хозяин приглашал к себе домой учеников, чтобы раздать им кой-какие подарки. Жил он во дворе типографии, там, где теперь клуб, самый красивый клуб в Бухаресте, как хвастается Антоникэ перед знакомыми.
Сколько зажигалось огней! Базилеску встречал их в дверях. Он был одет в черный костюм и говорил медовым голоском, такого голоса рабочим не приходилось у него слышать.
«Сегодня день примирения, — говорил он с елейной улыбкой. — Вот видите, я вспомнил о вас и хочу вам кое-что подарить…»
Он думал, что таким образом очищается от грехов.
Дети, дети! Что они понимали? Их манили огни наряженной елки, тепло комнат и обещание подарков. Фане-губастый говорил в цехе:
«Не лезьте туда, не то я все ноги вам переломаю! Пирушку устраивает, а? Да кто вы такие? Попрошайки? Чтоб ему!.. Он вам милостыню подает, думает, все грехи свои замолит кульком конфет! А откуда он берет эти деньги? Все у вас же, у вас!.. Эти конфеты — пот ваш, ваши слезы, подслащенные сахаром…»
Антоникэ тоже сходил разок. Не вынесло сердце. Поднялся по лестнице из дорогого дерева, застеленной коврами, и, ослепленный светом люстр, застыл на пороге. Там, внутри, было тепло, толпилось много народу, хозяйские прихвостни и несколько благоухающих духами дам. Прямо перед ним, в глубине белой, празднично убранной гостиной стояла елка; она вся сверкала блестками, огнями, ну просто глаз не отвести. Пахло растопленным воском и хвоей.
Сердце у бедняка озлобленное. Лучше его не тронь! Какие там стояли стулья в чехлах! Что за картины! При воспоминании о словах мастера у Антоникэ покраснели уши. Вдруг кто-то потащил его назад, к выходу. Хозяин, бледный, злой, дергал Антоникэ за руку.
— Болван, почему не вытер ноги?! Испортил мне ковры, хамское отродье!
А он-то на мгновение позабыл о хозяйских пинках, о ругани, о холодном цехе, воняющем уборной!.. Жена Базилеску что-то крикнула своему супругу на иностранном языке и привела Антоникэ назад.
— Ну-ну, малыш, это ничего! Следующий раз не забудь вытереть ноги!
Глаза его наполнились слезами, он хотел убежать и не мог. Даже этот жалкий праздник они ему отравили. Ну что бы случилось оттого, что он немного запачкал этот ковер? Мир бы перевернулся?
Под конец ему протянули кулечек. Он не взял. Хозяйка удивленно его разглядывала.
Потом, добравшись до чердака, где они спали, он целый час лежал, глядя в потолок. Ребята тормошили его.
— Что с тобой, Антоникэ?
— Ничего, говорю вам, ничего!
Он стиснул зубы. Вокруг слышался шорох. Ученики разворачивали бумагу. Пахло мандаринами и дорогими яблоками. Даже яблоки райских деревьев не могли быть вкуснее тех, что так жадно и шумно уничтожали ребячьи зубы.
Как ясно он это помнил! Потом, когда уже были деньги, Антоникэ однажды зимой купил себе килограмм самых красивых и дорогих яблок. Попробовал несколько штук. Слишком поздно! Вкус и аромат этих дорогих редких фруктов не доставлял ему удовольствия.
А во время национализации, когда Базилеску выгнали из типографии, кто перетаскивал господское добро в машину, кто в ярости сбрасывал со стен картины, чуть не разбивая их? Он чувствовал себя как хозяин, вернувшийся в свой дом. Ни у кого не было больше, чем у него, оснований считать, что каждый кирпич этой типографии по праву принадлежит ему. Эх, будь на то его воля, по-другому бы прошла эта революция! Он бы дух выпустил из буржуев!
Ну так что же? Что? В чем же загвоздка, Антоникэ?
Вот то-то и есть, что ты так и не нашел, только нащупываешь путь…
А что, собственно, привлекает его в этой женщине? Красивой ее, слава тебе господи, не назовешь, его вторая жена куда более приятной наружности. Так что же?
Да, но яд ее речей, ее манера держаться, непохожая на остальных! Ну? Что ты на это скажешь?
Она, конечно, хитрая бестия…
Разве не прав был Филипаке? Он, как сейчас, слышит его слова:
— Сохнет по тебе Домника, разве не видишь? Худеет, извелась вся. Сведешь ты ее в могилу. Дурак, да она пронюхала про твои денежки, не у кого ей теперь их проматывать-то! И вот будто в тебя втюрилась. Тьфу! Переведу я ее куда-нибудь подальше, чтоб она оставила тебя в покое…
И снова червь сомнения зашевелился у него в груди. А что, если Филипаке ошибается? Что, если это просто так, его предположение, ведь Домника ему иногда говорила:
— Что было, то прошло. Откуда мы знали, что творилось вокруг, какие совершались несправедливости? Но теперь я могу и хочу работать. Разве мне не дали этой возможности? Именно ваше коммунистическое государство разрешило мне работать!
Заметь: «ваше государство»! Значит, в ее голосе все еще существовало различие между нами и ими.
Но это уж другое дело. А ты-то какое совершил преступление? Тебе нравится эта женщина, и все. Что тут такого? Из-за этого ты уж больше и не коммунист? Погоди, дорогой, не горячись, не горячись, не торопись. Так не пойдет…
И только за это ты, Филипаке, и ты, Ангел, хотите рубить мне голову! Так за что же? Значит, теперь я уже не хорош? А тогда был хорош, когда схватывался с Базилеску?
Ну да, конечно, ты был хорош! Никто и не говорит, что ты не был хорош!
Так что же?
Да, но тогда ты ненавидел этих людей, а теперь, что теперь ты делаешь, дорогой? Что ты делаешь? Нет, ты скажи: какими делишками Домника в своей жизни занималась? Говорила она тебе об этом или нет? А?
Нет, не говорила, дура она, что ли? Но как-то все-таки проболталась, что была на содержании у одного корчмаря. Так она, верно, лупцевала в лавке мальчиков, точно так же, как Базилеску бил тебя! И, вспомнив об этом, ты хватаешь ее за руку, ты трясешь ее руку и требуешь: «Ну говори же, говори!»
Что говорить? Конечно, она была доброй, просто ангел, она и пальцем никого не тронула, и она всегда, сколько помнит себя, любила бедных. Тьфу, старый дурак!
Была бы она мужчиной, небось лютовала бы вроде Базилеску, швырнула бы мне на ноги колонку набора и изуродовала бы на всю жизнь…
Рейка машины требует еще смазки…
Он нажал кнопку, и «кляча» заработала. Он слушал ее, как доктор выслушивает больного. Все еще «чихает». За что, черт возьми, задевают валики?
— Еще малость терпения, и я найду на тебя управу, сударыня! Так заработаешь, что искры полетят…
Должно быть, скоро шесть часов утра. Небо синеет. Даже сквозь запыленное окно чувствуется рассвет. Еще полчаса, и придет утренняя смена. А до половины третьего надо отпечатать по крайней мере шесть тысяч листов. Один Цыру столько выдает, если не намагничивается бумага. А ему хотелось сделать еще больше… Девять, десять тысяч… Все выжать из этой машины. Он или она!..
Антоникэ снова разбирает поршень и рассматривает контакты. Так легко он не сдастся! Вот оно! Выбоина, из-за которой валики работают нерегулярно. Вот гадина!
— Ну, теперь будет другое дело!
От радости он даже покраснел. Поршень стал двигаться быстрее.
— Так-то, «кляча», так-то, родная! Эх, где ты, Губастый, то-то послушал бы ее теперь!
Машина скрипит, словно деревянная.
— Кости у тебя болят, сударыня, оттого что больно долго без дела стояла!
Он поплевывает на ладони, потирает руки и чуть не кричит от радости; потом, овладев собой, неподвижно застывает у машины и, словно завороженный, смотрит, как вращается цилиндр. Желтый огонек лампы, отражаясь на гладкой поверхности, кажется бледной мерцающей звездой. Антоникэ наклоняется, ищет лист бумаги, разъединяет контакт, тщательно накладывает бумагу и снова включает ток. Бумага старая, мнется. Антоникэ ругается. Вот еще чертовщина! Надо осторожно ее вынуть. Валики по-прежнему опускаются. Немного пластмассы, и все будет в порядке. Из-за такого пустяка работа не ладилась! Эта машина годами стояла без дела; никто не обращал на нее внимания, да если б и обращал, толку мало: чтобы наладить ее, нужен человек умелый вроде Антоникэ. А какой ему был интерес чинить ее, пока не прогнали Базилеску? Кто ездил на Лазурный Берег: он, Антоникэ, или дочь Базилеску? Ей, видите ли, там понравилось, в другое место она не могла ездить! На их-то, рабочих, денежки! А они только и годились тянуть лямку! Чтобы было на что развлекаться этой паразитке, которая иначе как «кретинами» их не называла.
Посмотрела бы она теперь, как они сами управляются с фабрикой ее отца, обходятся без их «руководства»! Где они сейчас — она и Базилеску? Ончикэ рассказывал как-то, что видел их на барахолке, они продавали свои ковры. Здорово иногда на свете все переворачивается!
А вот ночь национализации, например, он никогда не забудет. К десяти все они были в сборе. Он, Филипаке, Кокоря, Ангел — все коммунисты фабрики. Пынтя сказал им кратко, что надо взять в свои руки типографию. Все делалось быстро, неожиданно, чтобы предотвратить саботаж. «Теперь посмотрим! — сказал про себя Антоникэ. — Наконец-то пришло время!» Он бы шкуру с них содрал, да нельзя было, ведь нужно немножко и политику соблюдать. Спешил он всегда, как девушка на свидание, — это был самый большой его недостаток. И сколько ни говорил ему Филипаке, у него в одно ухо войдет, в другое выйдет. Он знал одно: раз началась революция, надо уж все делать быстро, пока буржуазия не успеет вновь набрать сил, потому что, если ты отпустишь человека, которого схватил за горло, он тебя убьет. Кто кого! Какая еще там политика! Отныне одной политикой надо было заниматься: уничтожением буржуазии. Ну что, разве это дело: в течение трех лет после прихода рабочих к власти все еще разрешали хозяевам руководить фабриками? Хотя, конечно, не назовешь руководством то, что они делали, но, как бы то ни было, Базилеску постоянно тянул с уплатой жалованья, с устройством столовой; он припрятал черт знает где разные материалы и вдобавок перевел кое-какие деньги на заграничный банк. Не говоря уже об аферах, которые он затеял в отделе снабжения, созданном при предприятии. Филипаке говорил, что Антоникэ не понимает обстановки, что и в политике есть «конъюнктура». Может, оно и так, откуда ему знать, но, что касается хозяев, он твердил одно: надо припереть их к стенке, чтоб дух из них вон, чтобы они и пикнуть не смели.
— Да у тебя просто левацкие загибы! — говорил Пынтя.
Возможно!
Сколько дел тогда было! Пошли на фабрику охрану, поддерживай связь с партотделом и не выпускай из рук телефона, а то Базилеску что-то учуял. В общем дел по горло. Наконец, когда все подготовили, вызвали хозяина. Все такой же толстый, хотя и утративший второй подбородок, он с трудом передвигал короткие ноги. И голосом он не походил на прежнего хозяина. Бывало, раньше, не успеешь оглянуться, за малейшее невинное слово треснет тебя. А с тех пор, как переменилась власть, стал он такой ласковый, иначе как «товарищи» рабочих и не называл. Уж и так и этак — «товарищ Антоникэ» да «товарищ Антоникэ», будто они с ним закадычные друзья.
В ту ночь хозяин перетрусил. Тяжело дыша, он застегивал пуговицы халата и все повторял:
— Что случилось?
— Да что ж, хозяин, дело кончено. Иди сдавай дела!
Они думали, его хватит удар. Он стоял наверху своей лестницы из дорогого дерева и смотрел на рабочих, ожидавших его в мрачном молчании. Его жена в одной прозрачной шелковой рубахе цеплялась за его спину.
— Только одну секунду! — бормотал он.
— Ни секунды, вы пойдете сейчас же с нами! — заявил Филипаке. — Надо подписать протокол!
И он решительно подошел к лестнице. Разве можно довериться этому типу? Еще подожжет фабрику!
До сих пор в ушах Антоникэ звучат нетвердые шаги Базилеску по мощеному двору. Была теплая июньская ночь. Окруженный со всех сторон рабочими, опустив голову, хозяин едва двигался. Разговор состоялся в канцелярии — в комнате с узкими мрачными окнами, куда некогда пришел Антоникэ наниматься в типографию. Базилеску хотел сесть. Он устал. Но Пынтя вынес из канцелярии стулья, чтобы все могли сесть.
Белый холодный электрический свет освещал лица. Их разделял лишь пустой письменный стол. С одной стороны стояли они — «кретины», как называла их хозяйская дочь; с другой — выпучив глаза и беспокойно ощупывая себя, стоял Базилеску.
— С вами ничего не случится, сударь! — успокаивал его кто-то.
Антоникэ пришел в ярость.
— Подумайте, как с ним разговаривают! Еще «сударем» величают! Когда надо было дать ему разок-другой по уху, чтобы почувствовал, что с ним происходит!
Антоникэ сдержался, чтобы не сказали, что он не разбирается в политике. А все-таки, будь его воля, отвесил бы он хозяину затрещину за свою искалеченную ногу, хоть его за это могли из партии выгнать.
— Вы должны заплатить жалованье рабочим за последние три месяца, — прямо приступил к делу Филипаке. — Говорю вам это как директор типографии, которой я буду руководить начиная с этой минуты! Впредь она будет государственной. Прочтите декрет! — И он протянул ему бумагу, которая еще пахла типографской краской. Базилеску еще больше побледнел и пробормотал:
— У меня нет с собой очков, я не могу прочитать…
— Ничего, я сам вам прочту!
Вот как оно примерно началось. Хозяин хотел на что-нибудь опереться, да не на что было.
Ну и выучились же они дипломатии! Началась дискуссия.
— Деньги…
Ну хозяин туда-сюда, нету, мол. Откуда, мол, мне их взять? Сумма, мол, огромная… Дайте срок…
— Мы вам даем срок, но до утра надо заплатить рабочим жалованье за три месяца.
Ноги уже больше не держали Базилеску; он дрожал, стал вытирать платком лицо, вновь хотел на что-нибудь опереться. Глаза у него совсем выкатились; казалось, он вот-вот упадет. Ну и чертова дипломатия: подумайте, ведь они и пощечины ему не дали, а между тем прямо-таки стерли в порошок!
Часам к шести утра хозяин попросил дать ему стул. Он совсем обессилел. И ведь посмотрите, пожалуйста! Пынтя не спал три ночи, Филипаке тоже, и он, Антоникэ, не мог сказать, что отдыхал, но им не нужны были стулья; напротив, Антоникэ готов был кричать от радости как ребенок. Вот она, революция! Он дожил, он увидел, как этот червяк что-то бормочет, о чем-то просит!.. Только пустой письменный стол разделял эти две категория людей! Полюбуйся, господин Базилеску! Полюбуйся, что осталось от твоей власти!..
Под конец все пошло как по маслу. Базилеску вытащил из подвала своего дома несколько слитков золота, завернутых в грязные тряпки, передал ключ от кассы с деньгами, дрожащей рукой подписал протокол, хотел еще что-то сказать, но никто его уже не слушал. Через несколько секунд они забыли о нем, как о пере, как о промокашке, а он все сидел на единственном специально для него принесенном стуле, бессильный, раздавленный…
Пынтя предупредил Базилеску, что на территории типографского двора ему нечего больше делать, и провел хозяина к грузовику, который должен был увезти его вещи.
Стальной цилиндр вращается все быстрее и быстрее. Всего лишь немного пластмассы, пустяк… Вот вам и «кляча»! Антоникэ слушает ее, как слушают звук скрипки, его рука гладит некрашеный, покрытый маслом барабан. Когда Антоникэ был маленький, отец отвез его в деревню к родственникам. Там как-то раз он гладил лошадь. Ему приятно было чувствовать под рукой ее теплое брюхо, как сейчас брюхо этой машины, в которую электричество вдохнуло жизнь… От радости ему захотелось петь. Посмотрим, что они теперь скажут?
И вдруг ему стало очень горько.
Ничем не смоешь ты свой позор, Антоникэ! Даже если «кляча» напечатает двести тысяч листов за восемь часов — все равно ты так и умрешь рядовым печатником. Слишком тяжелы твои грехи, ничем ты их уже не смоешь. Пусть даже ты бросишь Домнику, пошлешь ее к черту вместе со всем ее барахлом! А как же твоя честь коммуниста? Что же, значит, у тебя и впрямь нет совести?
Он снова накладывает лист. Стальной цилиндр вращается все быстрее. Антоникэ выслушивает сердце машины. Уже почти половина седьмого. Теперь начнется самое неприятное. Все будут спрашивать его, что он делает, как себя чувствует… И ему захотелось сбросить халат и уйти домой — поскорее, пока еще есть время, пока не собрались люди, не начали у него выпытывать…
Зал плоскопечатных машин наполнился шумом. Смены обменивались приветствиями. Хриплые мужские голоса сливались со скрежетом поршней, вращающих колеса. Где-то открыли окно, и до Антоникэ донесся запах осеннего утра: слегка пахло гнилью, увяданием, так пахнет в комнате, где долго стояли хризантемы. Небо незаметно светлеет. Наверху слышатся шаги. Он почувствовал усталость. Веки стали тяжелые, словно кто-то бросил на них песок. Нужно бы еще раз умыться холодной водой.
Цилиндр вращается в том же ритме. Антоникэ хлопает грязной рукой по барабану машины. «Кляча» стучит без перебоев. Мерцающая звезда на ледяной поверхности стали слегка покачивается из стороны в сторону. В этом желтоватом сиянии появляется чье-то лицо. Движение цилиндра немного деформирует его, и вдруг сердце Антоникэ сжимается, как будто он летит куда-то вниз. Он слышит сдавленный голос Домники:
— Так, значит, это правда? Меня вчера не было. Как же это ты?..
Запах типографской краски улетучился. Он чувствует на своем плече легкую женскую руку, видит острые отполированные ногти, но не делает ни единого движения. Лицо в металлическом зеркале сужается и дрожит. Сказать бы ей что-нибудь обидное, что-нибудь, что заставило бы ее скорее уйти, но слова застревают в горле. Машина стучит без перебоев, барабан дрожит от напряжения. Как ему скрыть свое волнение?
— А меня с сегодняшнего дня перевели в третий графический, — снова слышится ее голос.
Антоникэ оборачивается. И вдруг она видит его лицо: он стоит перед ней перепачканный в масле, усталый, изменившийся, с глубокой морщиной на лбу… В глазах женщины Антоникэ читает разочарование, которое она не может скрыть.
Он останавливает машину. Скрежещут поршни.
— Вот, как видишь… Работаю на тридцать второй.
Кто-то проходит мимо них. В глубине цеха катят большой рулон бумаги. Под его тяжестью скрипят половицы. Женщина поправляет на голове узкую повязку. Улыбается.
— Я пойду. Хорошо, что пришла пораньше. Успею еще туда дойти. Жалко терять день…
Антоникэ хотел было спросить, когда можно ее увидеть, потому что теперь встречаться будет труднее, но понял, что это уже невозможно. Не прибавив ни слова, Домника поспешно уходит. Он бежит за ней, хочет ее остановить, хоть одно мгновение подержать в своей ладони ее легкую руку, что-то сказать ей… Теперь видны только ее развевающиеся волосы. Добравшись до середины цеха, он едва слышно зовет:
— Домника, Домника!..
Она нерешительно поворачивается. Яркий дневной свет слепит ее. Рядом заработала машина, потом другая. Цех наполняется шумом. Уже больше половины седьмого. Начался рабочий день.
— Ну что?
— Ты так и уходишь?
— А что ты хочешь, чтоб я сделала?
Дать бы ей пощечину, чтобы у нее лицо покраснело, чтоб она заплакала… Но гнев его мгновенно рассеивается.
— Ну иди, иди!
Оставшись один, он снова поднимает глаза, ищет ее, хочет позвать… Потом прислоняется спиной к стене. Перед глазами все плывет. Мимо него с грохотом проезжает тележка, мелькает смеющееся лицо юноши… Он уже больше ничего не понимает.
Бледная девушка с большими глазами, в серой спецовке спрашивает его:
— Вы товарищ Антоникэ?
— Я.
— Я ваша накладчица.
Она вразвалку идет рядом с ним и делает знаки какому-то рабочему. Антоникэ чувствует где-то внутри глухую боль, так бывает, когда очень устал, когда перетаскаешь за один день слишком много тяжестей. Он поднимается по железным ступеням машины и равнодушно ждет. Бумага с тележки уже сгружена. Руки девушки проворно движутся, минуты бегут одна за другой; он ищет в зеркале стального цилиндра исчезнувшее женское лицо…
Проходит немало времени, прежде чем Антоникэ нажимает кнопку машины: слышится скрежет поршней «клячи», и он чувствует плавное падение бумаги, которая накладывается там, на другом конце машины. Крутильщик принес свинцовую форму. Машина останавливается. На талере теперь застыли слегка запачканные типографской краской строчки. Две волосатых руки тащат крюками тяжелые рамы; винты завинчены. Вокруг собралось несколько печатников; они торопливо затягиваются сигаретами и смотрят на Антоникэ.
А когда «кляча» начинает стремительно работать, раздаются хриплые голоса.
— Что и говорить, таких печатников, как дядюшка Антоникэ, редко встретишь!..
— Ты только послушай, как идет: ни дать ни взять мамаша на свадьбе!
— Держись, товарищ Антоникэ! До вечера тридцать тысяч напечатаешь!
Он не отвечает. Наверху все еще горит грязная лампочка. А стальной цилиндр вращается, вращается…
Мало строить дома, изменять лицо земли — самым важным всегда остается душа человеческая. Вот где больше всего надо менять! И это вовсе не легко. Надо бороться! Каждую секунду. С самим собой, со всем, что в тебе есть дурного.
Ну разве не прав был Филипаке и разве не прав был Ангел?
«Жалко терять день…»
И все. Даже руки не пожала.
«Что ты хочешь, чтоб я сделала?»
Точно мимо стула прошла. Теперь уж он не нужен, теперь нет в нем необходимости. Ей нравились только деньги, которые он зарабатывал, больше ничего. А ты, дурак, молился на нее, как на матерь божью, будто никогда в жизни бабы не видел, будто она чудо какое-то. Что ты будешь теперь делать? Нельзя же все так оставить! Сегодня вечером ты откроешь ее калитку, твои шаги прошуршат по гравию двора, но ты найдешь ее дверь на запоре! Ты, как собака, будешь стоять у порога ее дома.
Что привело тебя к этой женщине? Дом со множеством подушек, комнаты, пропахшие дымом дорогих сигарет, которые ты ей покупал, все, что находилось в этих комнатах, — нагромождение вещей, которых у тебя не было, вещей, нажитых нечестно, на нищете таких, как ты, тех, кто тянул лямку, чтобы женщины вроде нее могли пребывать в праздности: она оплела тебя, зная, что твое сердце не устоит перед ласками легких рук.
— Готово? — перекрывая шум машин, кричит накладчица.
Антоникэ вздрагивает. Усталость одержала верх.
— Пускаем?
Она снова старательно наложила лист бумаги и ждала, что он что-нибудь скажет. Он с трудом поднялся, нужна еще подкладка под печатную форму, надо заменить несколько стершихся строчек…
Зашуршал поршень. Антоникэ бессознательно прислушивается и чувствует, как сердце его наполняется гордостью.
Смазка пошла на пользу, после первой тысячи оттисков можно увеличить скорость.
Почему не остановил Домнику? Нет, не может быть, чтобы все было кончено так просто, так быстро…
Талер чуть заметно движется. Теперь бумага идет хорошо. Валик ходит великолепно.
И так неожиданно…
Где она сейчас? Что делает?
Бумага, только бы не намагничивалась бумага…
Домника, какое имя!
Сегодня вечером надо пойти, надо пойти, надо ее спросить. Не может быть, чтобы все кончилось…
Скорее, скорее! Так, «кляча», так, родная!..
Не надо ходить. Зачем? Незачем это: все кончено! Так ты все еще не образумился, дорогой?
Девять тысяч сегодня напечатать не удастся, но семь он напечатает: это был бы его личный рекорд, как говорил Фане-губастый. Вот в чем красота труда! Ты чувствуешь? Что, черт возьми, ты чувствуешь?
Чувствуешь, что тебе хочется плакать.
И ты не гордишься тем, что воскресил этот стальной механизм, что части его запели самую прекрасную из всех когда-либо звучавших песен?
Значит, у тебя нет человеческого достоинства? Ты так и не понял ничего? Пусть пройдет еще неделя, две, ты отправишься к Филипаке и скажешь ему от всего сердца: «Ну, брат, и задали вы мне жару! Но вы были правы! Мне пошло на пользу!»
Сказать-то легко, а вот сделать каково?
Подумать только — «кляча»! Храпит как жеребец. Тихонько, золотце, тихонько, а то полетит какой-нибудь винт, и весь тираж пойдет к черту. Стой!
Глаза накладчицы испытующе смотрят на него.
— Правда, что эта машина до сих пор не работала?
— Правда.
— А что с ней было?
— Да черт ее знает что с ней было!
Она вроде него. Сломалась. С человеком и с тем этакое случается, не то что с такой рухлядью…
Надо будет попросить лестницу и вымыть лампочку. Нет, лучше сказать им, чтобы повесили такую трубку, похожую на кишку, — как ее, черт подери, называют, — флуоресцирующая, что ли! Надо же, как говорится, начинать жить по-современному. Девушке он прикажет подмести, убрать рабочее место. Вот здесь, сзади, есть окно. Оно давно не открывалось. А ну-ка попробуем: надо немного освежиться!
Он спустился по железным ступенькам и толкнул разбухшие рамы. Сверху упала замазка.
— Уф, как хорошо!
Небо расчистилось. Солнце позолотило листья клена. К вечеру они устелют весь подметенный двор. На другой стороне улицы тоже открылось окно; на мгновение стекло сверкнуло как зеркало. Антоникэ закрыл глаза, и ему захотелось чихнуть. Он повернулся лицом к цеху, прислушиваясь к грохоту машин, ритмичному постукиванию поршней — веселому шуму утренней работы, шуму, к которому он так привык; он вдыхал запах машин, запах масла, но глаза его и слух были прикованы к «кляче».
Однажды летом под вечер я лежал на ароматном сене рядом с чернявым щуплым одноруким парнем лет двадцати пяти. Я лежал и слушал его повествование. Говорил он медленно. Мне казалось, что он сотворяет из слов произведение искусства, так тщательно он отделял одно слово от другого, расставлял их. Будто глядел на эти слова слегка прищуренными глазами, как делают художники, когда оценивают перспективу. Поначалу нас окружали шум и суета. Под конец дня в таких больших селах, как их колхоз, всегда так. Потом все успокоилось, угомонилось, утихло. Бодрствовать остался только вечерний ветерок, неутомимо перебирающий листья. Временами взлает где-то собака, вспугнутая громкой песней парней… Петухи, прокукарекав последний раз, безмятежно засыпают до полуночи. И наступило время тихое, спокойное, оберегаемое небом, усыпанным золотыми точками. Я лежал, неторопливо покуривал и наслаждался тишиной. Речь парня не нарушала установившегося покоя.
В этот вечер молодой человек, работающий скотником в коллективном хозяйстве, награжденный за свою работу орденом, долго отвечал на мой вопрос.
— Почему тебя прозвали Везучим? — так спросил я его.
Сначала он улыбнулся. Посмотрел на меня хитровато, затем вытянулся на спине, подложив под голову руку. Я улегся так же, ожидая, что сейчас он сразу все расскажет. Ждал я долго, принимаясь несколько раз считать звезды. И наконец услышал его голос.
— Прозвище это не в насмешку мне дали. Скорее, я бы сказал, с сочувствием…
Представьте себе небольшую деревушку с белеными домами, с ивами, с акациями и фруктовыми деревьями, со старушками, сидящими в тени на лавочках, с курами, копошащимися в уличной пыли. И в этот тишайший уголок ворвался однажды эскадрон кавалеристов. Осеннее послеполуденное солнце отражается от оружия, загнанные кони фыркают и храпят, а солдаты что-то орут на непонятном, незнакомом языке…
— Что это?! Что такое?!
Старухи мигом попрятались по избам, но, присмотревшись, можно было заметить, что притаились у занавесок, глядя на улицу вытаращенными от страха глазами. Разлетелись, кудахча, куры. Собаки рычали и лаяли, не представляя, что же делать дальше.
К вечеру деревушка застонала от солдат. А на другой день началось невообразимое. Тишина разлетелась на мелкие осколки, словно небосвод с ночным светилом и звездами вперемешку обрушился на землю. Только солнце, на удивление, стояло на своем месте, тревожно глядя на жестокость, творимую там, внизу…
В ту пору Ион Молдован был парнишка лет четырнадцати, единственный сын у родителей среди семи девочек. Отец давно ушел в солдаты, и никто ничего о нем не знал. Мать, женщина маленькая и проворная, как осталась одна с детьми, за пять лет постарела, словно за двадцать. Зачахла и умерла, будто виноградная лоза, источенная вредителями. Старшие сестры напрасно ждали сватов: парней угнали неизвестно куда вгрызаться до изнеможения в землю, рыть окопы.
Ион Молдован, таким образом, стал мужчиной. Уже два года косил, заботился о лошади и коровах. С нашествием солдат вся его жизнь резко нарушилась. Когда нажим на фронте особенно усилился, гитлеровцы безжалостно забрали в деревне все повозки с тяглом и погнали обозы доставлять военное снаряжение. Вот и попал Ион Молдован аж за город Орадя. Вернулся к зиме, худющий, в чужой одежде, обовшивевший. Без лошади, без коров…
— А остальные-то наши где, Ионикэ?
Ион жалостно пожал плечами, ссутулился. Ему хотелось бы заплакать, но даже на это не было сил. Он знал, что из уехавших из села двадцати подводчиков только двое уцелели. Остальные погибли под бомбежками, на рытье окопов, на погрузке военных эшелонов… Он и Тодераш Бурсук добрались до Орадя. Там Тодераш свалился в тифе и попал в госпиталь.
— Повезло тебе, Ионикэ, храни тебя господь, — прошамкала одна из старух, крестясь.
Действительно, Иону повезло, он остался жив, но это счастье было бесконечно горьким!
В хатенке шаром покати, мать смертельно больна — вскоре она и скончалась, старшие сестры голодные и жалкие… Младшие испуганные, как цыплята, вытащенные из воды. Ион по-стариковски опустился на завалинку, уперся локтями в колени, окинул взглядом свое разоренное хозяйство. Война превратила в прах ухоженное с такой заботой родное гнездо. Деревянный петух, прикрепленный на коньке конюшни, отвалился, а колышек, на котором он сидел, теперь, как указательный палец, указывал на небо.
Отец так и не вернулся. И стал Ион главой семьи. Пятнадцатилетний капитан, так окрестил его школьный учитель. Шло время. Однажды летом Ион был на реке и увидел на другой стороне толпу ребятишек.
— Э…э…э…й, что там?
— Бом…ба…а, Иони… и… к…э…э! — ответил ему тоненький голосок.
— Ст…о…о…й! Замрите, пацаны! — заорал Ион, бросаясь в воду в чем был. Когда вышел на берег и кинулся с криком к ребятам, что-то страшно прогрохотало. Из семерых только Ион Молдован остался жив, хотя и с обрубком вместо левой руки. Что поделаешь, дети есть дети. Нашли несколько гранат. Один из мальчуганов стал ковыряться в гранате: интересно, что там. Ионикэ кричал напрасно.
Тогда в селе опять сказали, что Иону Молдовану повезло. Ну а разве вы забыли, люди добрые, что случилось с ним на осокоре у школы? На осокорях вороны понаделали добротных гнезд. Стаи ворон целыми днями каркали и галдели, клевали клубнику в садах, и никакого сладу с ними не было. Вот и решили ребята разорить их гнезда. Забрался на осокорь и Ионикэ, дотянулся до гнезда и начал его расшвыривать с хохотом. Но неожиданно сук под ногами треснул, и Ионикэ полетел вниз. Учитель рванулся, чтобы подхватить Иона, но тот, кувыркаясь в воздухе, зацепился рубахой за сучок и повис на высоте десяти метров над землей, как белый мотылек.
Двое перепуганных пацанов торопливо полезли на дерево, обдираясь о ветки, и спустили Иона на землю целым и невредимым, к радости всех.
Так и осталось за Ионом Молдованом прозвище Везучий, хотя с пятнадцати лет вместо левой руки у него культя длиной в две ладони. И сейчас никто не звал его Молдован. Везучий — так его все звали. Даже пришла награда — орден Труда III степени — на его новое «имя», пришлось документы отправлять обратно, чтоб внесли исправление.
Осенью 1950 года Ион Молдован, Везучий, вступил всей семьей из пяти человек в коллективное хозяйство. Старшие сестры уже вышли замуж, у них были свои дома, свои семьи: они тоже записались в колхоз. Вскоре Ион попросил председателя:
— Дядя Некулай, назначьте меня ухаживать за коровами.
— Это, Ионикэ, как решит собрание. Мы, по правде сказать, думали послать тебя учиться на счетовода.
— Нет, дайте мне коров.
Еще когда вернулся Ион из поездки с обозом, решил он во что бы то ни стало завести скотину. Нередко у него навертывались на глаза слезы, когда вспоминал своих коров.
Не забыть ему, как он, повинуясь солдатам в серых касках и со сверкающими автоматами; взял своих запряженных коров и вывел за ворота, споткнувшись о пенек у моста. Потянулись бесконечные, изнурительные дороги. Дни и ночи, дни и ночи по крутым проселочным дорогам или прямо по пашням. На стоянках едва успевали покормить и напоить коров. Сидя на передке, Ион видел, как слабеют, опадают, изнемогают его коровушки. Первой сдала совсем Жойяна, хорошая корова, молочница. Напрасно умолял он дать хотя бы один день отдыха. Схлопотал себе здорового пинка, а Жойяне досталось хлыстом по морде. И не напрасно Ион страдал до глубины души. На другой день Жойяна свалилась в непролазной грязи… Удары кнута не помогали. Закололи ее на месте, а мясо утащили к солдатским кухням. Потом так же пала и Вирага. Остался Ион один, как одинокое грустное облако, гонимое по небу в неизвестность…
С тех пор у Иона, прозванного Везучим, не было на дворе коров.
Когда Ион увидел вокруг столько общественных коров — десятка три, — его даже бросило в жар. А потом выступили на глазах слезы. И, поглаживая коров единственной рукой, он ласково приговаривал:
— Н…е…т, вы не пропадете, как Жойяна и Вирага.
Никто не был против, чтоб Иона назначили скотником. Может, только председателю стало хлопотно, потому что Ион, как только получил это место, заявился в контору с листом бумаги в руках.
— Прочитай-ка, товарищ председатель.
Это был список книг, наименований пять, об уходе и откармливании молочных коров.
— Прошу тебя, дядя Некулай, достань мне эти книги. Или пусть хозяйство их купит, или получит бесплатно, не знаю. Мне они нужны.
— Ну хо-ро-шо, Ион…
На другой год хозяйство послало Иона в специальную школу, и он вернулся оттуда, как сам говорил, коровьим доктором. Усердие Иона приносило хозяйству значительный доход. Пришел в село первый орден Труда. Кавалер этого ордена лежал рядом со мной и рассказывал мне, почему зовется Везучим…
Вдыхая пьянящий аромат свежего сена, я слушал повествование парня.
Вся семья его разлетелась. Заневестились и вышли замуж следующие две сестры. Самая младшая училась в школе овощеводов. Должна была вернуться в село, в колхоз, чтобы выращивать огурцы, капусту, помидоры, перец… Ион наш — человек женатый, у него двое детей, новый дом, корова. Записался на радиоприемник. В будущем месяце через кооперацию получит.
Слушая тишину заснувшего села, я снова представил себе тот осенний день, о котором рассказывал Везучий. А сейчас: хаты чистенькие, красивее, чем были тогда, крыты черепицей, редко тростником… Как и в ту пору, старушки сидят на лавках, но в глазах нет грусти и уныния, как когда-то у тех, кто давно покинул этот мир; и копошатся на улицах куры невиданной десять лет назад породы… А главное, полной хозяйкой в этом селе властвует новая глубокая тишина, полный покой… Сердце мое забилось горяче́е от нахлынувших чувств.
— Послушай, Ион, как ты думаешь, может опять быть разбита эта тишина?
— Как? — спросил он, резко поднимаясь. — Снова война? Нет, дорогой! Пока мы живы, не позволим. Тех, кто хочет войны, ждет судьба бешеной собаки… Знаешь, когда собака взбесится, ее закалывают железными вилами, бросают в яму глубиной сажени две и заливают известью… Потом хорошенько утрамбовывают землю на этом месте, а вилы прокаливают на огне, чтобы ни малюсенькой заразы не осталось… Вот то же самое будет и с теми.
Из черных глаз Иона Везучего словно вырывалось невидимое пламя. Культя поднялась вверх, пустой рукав трепетал. Я по-братски обнял Иона. Не знаю, был ли он везучим, но он был счастливым, что дожил до счастливых дней нашей жизни.
Было слышно, как коровы в хлеву мирно жуют, а это верный признак, что их покой ничто не нарушает.
Артимон резко повернулся на другой бок. Он застрял где-то между сном и бодрствованием, в том смутном состоянии, когда всем телом ощущаешь усталость долгого дня, а уснуть не можешь. Оцепенение постепенно овладевает тобой, но мысли не дают покоя.
И пока так лежишь с закрытыми глазами, мысли твои совсем непохожи на дневные: они обретают новую силу, идут другими путями. Они наугад цепляются за какие-то обрывки воспоминаний и отгоняют сон.
Артимон без конца ворочался в постели и сбил простыни, устраиваясь поудобней.
«Должно быть, жар у меня», — подумал он, ощупывая лоб. Приподнялся на локте, посмотрел в окно: шел мелкий непрерывный дождь. «Пора спать, а сон нейдет, — шептал он. — Скоро день, и работы хоть отбавляй».
Когда он подумал о наступавшем дне, о работе, ожидавшей его, смутные мысли отошли, и он стал что-то шептать вслух, как привык с недавних пор.
— Пора свинью сваживать. И грязь у ворот… Нужно просушить обувь, а то пропадет в такую сырь. Жоржу пора на базар с телкой, пусть продает…
Он вздыхает.
— Все уходит. А толку мало. Будто меня сглазили. За телку что возьмешь? Почти ничего. А завтра к обеду снова тащиться на Нирбу с навозом. Надо еще возов шесть, не меньше. И не на что нанять человека. Все трудней мне, все непосильней.
В темной комнате слышно только дыхание спящих. Какое-то мгновение он злится: спят себе, не зная его забот, не разделяя с ним его мыслей и обид. Рядом сквозь сон пробормотала что-то невнятное жена.
И у ней заботы. И что ей снится?
Артимон растроган. Он знает: не годится быть без пары и тащить одному, как лошадь, тяжко нагруженную телегу.
Мысли, потянувшиеся обычной колеей, утомили его. Он закрыл глаза. И снова перед ним беспорядочными обрывками пошла кружить его жизнь. Под сомкнутыми веками поплыли цветные пятна. Голубое пятно перемещалось из стороны в сторону. Пятно напоминало то крышу сгоревшей конюшни, то седло, забытое где-то лет тридцать назад, то овечью шкуру, прибитую к стене, чтоб сохла, и показалось вдруг, идет он знакомой дорогой туда, где сельская улочка, минуя корчму, упирается в тусклый дорожный камень… И входит он на какой-то двор, да, домой к судье, открывает калитку с колокольчиком, но колокольчик не звонит, и он идет, идет через двор, устланный круглыми речными камешками, а колокольчик все не звонит, и двор словно раздвигается, раздвигается и уже вмещает все село, от оврага до самой Хусубы. А потом ворота закрываются, и наконец слышен звон колокольчика, как тогда, на суде, и он хочет уйти со двора, но не может, ноги налились свинцом; он толкает калитку, но сил нет, и тогда кто-то снаружи посильней его открывает ворота. Защелка издает звук, словно кто-то щелкает зубом. Может, это Неделку из страхового общества? Но Артимон плохо его видит, как сквозь туман, потому что он не совсем спит, а лишь наполовину.
Потом что-то холодное как лед скользит от горла к сердцу — он узнал человека, стоящего в тумане, — это Аким. Аким вернулся.
Вернулся Аким. Да не один. Он пришел вместе с Яношем, с Яни. Артимон вздрагивает и просыпается. Он весь в поту. Мокрое лицо. Капли пота в уголках губ.
Ну вот. Вернулся Аким. С Яношем. Через пятнадцать лет.
Это известие сообщил вечером сосед Тоадер, единственный человек на селе, с которым он еще ладил и который рассказывал ему о всех новостях. Он, Артимон, встретил Тоадера на краю деревни, когда тот гнал коров с водопоя и рыжая корова забралась в виноградник.
— А, чтоб тебя раздуло! — кричал Тоадер, бросившись за ней. — Так-то сосед, вернулись. Ты их и не узнаешь. — И, выгнав корову раньше, чем она успела нашкодить, повернулся к Артимону: — Ну бывай.
Артимон нерешительно махнул рукой. То ли просил соседа погодить еще, то ли хотел отмахнуться от чего-то досадного, непонятного, что опутывало его. Махнул рукой, как человек, который вдруг узнает, что все пошло прахом, все, что казалось устоявшимся и прочным. Накатило бог весть откуда — и все рухнуло, ничего не попишешь. Мало ли у него было бед. И вдобавок на тебе, как гром с ясного неба.
— Я знал, что когда-нибудь придется расплачиваться…
Но чтобы хоть как-то оградить себя от будущего, он говорил себе: «Я им зла не желал. Все было честь по чести».
Он не уловил, как и когда все вокруг изменилось, выступило в новом, неведомом обличье: вилы, прислоненные к дверям сарая, вилы Акима, и большая навозная куча, и горшочек с цветком — все выглядело иначе. С виду было прежним, а все-таки… Ему казалось, что, если даже его слова — неправда, люди должны поверить, что он был прав тогда, в тридцать девятом.
Пришло время защищаться. И защищать все, что у него есть. Потому что явился Аким. И правда должна быть на его стороне. Иначе все погибло. «Когда защищаешься, даже ложь не ложь, — убеждал себя Артимон. — Правда на моей стороне, потому что она мне служит. И только она может быть правдой, и на то она и правда, чтобы служить мне».
Он успокаивался, он пытался себя успокоить, думая, что с тридцать девятого прошло уже много лет и многое забыто. Годы застилали прошлое туманом. Может, и бумаги в суде давно сгорели… да и фронт прошел там… все переменилось… Но как раз перемены и беспокоили его. «Нужно защищаться любыми средствами, а то они меня так затравят, что хоть в петлю лезь!»
Но он чувствовал, что петля тут ни при чем. Никогда он к ней не прибегнет. Так уж принято говорить, когда тебе худо — дальше некуда.
И все это время руки его привычно работали. Убирали за коровами, настилали чистую сухую солому, закладывали сено в ясли, заливали воду в корыта, и он в сотый раз себе говорил, что нужно заменить ручку на калитке. Он искал себе дела, чтобы отвлечься, забыться, с жаром брался то за одно, то за другое, но, словно камень, который, как высоко ни бросай, падает вниз, он возвращался к прошлому.
Зайдя за молотком в летнюю кухоньку, он поймал себя на том, что сказал жене:
— Достань вина и зарежь пару цыплят. Пусть парни полакомятся — они хорошо себя вели.
Жена только ахнула:
— Какие парни, что с тобой?
Артимон застыл, потом хлопнул себя по лбу:
— Я хотел сказать, для нас с тобой, Лизавета.
— Ладно, — сказала женщина и долго еще смотрела ему вслед. Он вышел с пустыми руками, забыв, зачем заходил.
«Именно так и сказал пятнадцать лет назад, — вспомнил Артимон. — Конюшня сгорела в понедельник, а в среду — холод был собачий — я сказал: «Достань вина…»
И он подумал, что Акиму уже за тридцать, да и Янош не тот…
«Годы все хоронят. Не только людей. Может, и они подзабыли. Да и откуда им знать, что именно я… Я ж ведь проведал их в тюрьме, принес табаку и лепешек».
Его как червь точило предчувствие беды, о которой он если и думал иногда в течение этих пятнадцати лет, то лишь мельком. «Пустые страхи», — говорил он себе все время. И чтоб разделаться с этим, прибавлял: «Поживем — увидим».
Но мысли под замок не посадишь.
Напился. То есть попробовал напиться. За ужином не ел, чтоб вино, смешавшись с усталостью, бросило его в сон.
Не вышло.
И дождь полил. Однообразно забарабанил по крыше, бубня, как учитель из Алмаша, нудно и сонно.
И теперь, опираясь на локоть, Артимон ждал, когда кончится головокружение от хмеля, когда стихнет дождь, когда он найдет ниточку, чтоб размотать клубок. Размотать клубок, найти выход…
Аким вернулся. Это все меняет. Если б они вернулись девять, десять лет назад, ему б и дела до этого не было. Наплевать бы ему тогда на все разговоры. Но они вернулись сейчас — Аким и Янош. И все скажут: «Аким и Янош были батраками, а Артимон — их хозяином». Все теперь изменилось в селе. И нет у него почвы под ногами.
«Начну сначала. Надо найти что-нибудь, зацепку, хоть самую малую…» Как ни мал камешек, но и он годится, когда переходишь речку вброд. Артимон мысленно вернулся назад, чтобы найти такие камешки, по которым бы ему перейти невредимым на другой берег, туда, где и речи не будет об Акиме и Яноше…
Он пошарил рукой, взял папиросу со столика у изголовья. Огонек еще больше сгустил мрак вокруг него. Аким с Яношем тоже курили. Они курили, и он застал их курящими в сарае. Аким сидел на нижней ступеньке лестницы, а Янош прислонился к высокой куче соломы, смешанной с половой. Курили лиственный табак. Он их отечески пожурил:
— Переводим деньги, ребята?
— Дак ведь из листьев, батя.
Так он, Аким, и сказал: батя. Что-то дрогнуло в душе Артимона. «Но ведь мы же родня. Какая ни есть, а родня».
Он плохо помнит лицо Акима. Знает только, что у того голубые глаза и чистое лицо. Лицо шестнадцатилетнего паренька. Нет, было ему тогда двадцать один. Пять лет Аким жил в его доме. И оставил по себе память. О некоторых вещах до сих пор говорят: «коса Акима», «вилы Акима», и даже участок возле Нирбы, купленный в тридцать девятом у Мариана Тоадера, называют «участком Акима».
Папироса не успокаивает. Артимон швыряет ее на пол. Огонек светится, как глаз ночного волка. А вокруг тьма, хоть глаз выколи. Артимону хочется яснее представить себе лицо Акима. Но не получается. Странно, что за эти годы… «Постой, — говорит он себе. — Как это было? Я стоял за прилавком. Аким пришел с матерью, с Мариукой. Входите, не стесняйтесь, сказал я им. Аким мял в руке шляпу. Я налил ему браги. Мальчик взял шляпу под мышку, поднял стакан, покраснел…»
Артимон видел, как дрожала рука Акима. Большая, слишком большая для краснеющего мальчика. Артимон оценил эту руку в трещинах, со сбитыми темными ногтями, руку работяги. Он покупал эту руку, и платить за нее стоило.
— Даю ягненка, поросенка, одежду и сотню в месяц. Еда, само собой, наравне со всеми…
Сделка состоялась. Аким кивнул головой, дескать, все в порядке, все хорошо, и он, Артимон, хороший хозяин, понимающий толк в делах, и брага хороша. Аким сказал:
— Деньги, батя, пусть лежат у тебя. Пока не соберется для покупки земли.
— Ладно, парень. Как, говоришь, тебя звать?
— Аким.
— Добро, Аким.
И все… Рука и робость, рука отдельно от человека, рука с вилами или другим инструментом… Да и о Яноше много не вспомнить. Трансильванец пришел тогда же, чуть позже. Он все время глядел в землю. Торг был еще короче.
— Мне как Акиму, хозяин.
— По рукам.
Дни шли за днями, нанизывались как бусинки, а Артимон запомнил только большие руки Акима и широкую спину Яноша. Хотя… нет… нет, еще кое-что. Аким очень вырос, стал высоким парнем, таким высоким, что наклонялся, входя в конюшню. В старую конюшню.
Когда пашешь, видишь только спины напрягающихся волов. Аким и Янош работали как волы: грузили навоз, копали, косили, и так все время. Никогда ни о чем не просили, ни на что не жаловались и не обиделись на Артимона, когда он, переехав в новый дом, стал обедать отдельно от них. Так было, пока не сгорела конюшня.
Запели петухи. Как тогда…
Год шел за годом, и спохватился Артимон только тогда, когда настал срок платить. А до того все было хорошо. Приятно было видеть, как входят они к нему в корчму, что ниже Хусубы, и здороваются: «Здравствуйте, хозяин». Так говорил Янош. Он бы хотел, чтобы и Аким не называл его «батей». А то приходилось объяснять людям, что Аким — дальний родственник со стороны матери, в четвертом колене, сирота, которого он приютил. И люди жалели Акима. И с уважением смотрели на Артимона — такого порядочного и справедливого. Так ему казалось.
За эти пять лет Артимон добился многого, о чем раньше мечтал: новый дом в пять комнат, с каменной верандой и погребом. Дом, достойный его, сельского старосты, господина примаря. Он, Артимон Сэлэджан, примарь. Он купил скамью в церкви рядом с Хапи. Скамья сохранилась… Только сына своего, Мону, он не сумел сделать адвокатом. И ходил тот в черной широкополой шляпе, в городском сюртуке, в белых штанах из магазина. Полубарин, полумужик — ни то ни се…
Артимон оглядывается на свою жизнь издали и как бы со стороны. Он лежит, покашливая, прислушиваясь к шуршанию мышей в подполе и холодея время от времени, словно застигнутый врасплох за подсчетом краденых денег. И снова кругом идет голова, и снова возвращается он в тот холодный тридцать девятый, который давно пора бы ему позабыть. Снует вокруг да около и опять осторожно, как вор, приближается к больному месту, к тому нарыву…
Тогда тоже пели петухи.
И так же плохо спал он по ночам. Все обдумывал слова Хапи:
— Деньги как деньги, Артимон. Война стучится в дверь, и деньги теряют цену. Вкладывай деньги в землю…
А тут батраки решили рассчитаться…
Аким, как всегда, говорил и за Яноша. Они не были похожи друг на друга, но казались близнецами. Он так и подумал о них тогда: «Непохожи, а будто братья. Может, потому что слуги, батраки? Еда у них общая, одежда одинаковая, работа».
— Батя, хотим купить землицы возле Нирбы. У Мариана Тоадера. Деньги отдашь нам в понедельник. Я подсчитал: мы с Яношем на пару купим участок.
— Сколько же я вам должен?
— Двенадцать тысяч.
— Ладно, парень, — сказал он. — Честь по чести.
Артимон всегда умел красиво обряжать слова, обдумывая их. Он с удовольствием повторял, что правда превыше всего. «Правда всплывает, как масло», — говорил он. Но в глубине души считал, что никто на свете не просит за лошадь меньше двадцати тысяч, хотя стоит она не больше пятнадцати. А покупатель считает, что лошадь и двенадцати не стоит. Каждый на себя одеяло тащит… Так поступал он и с батраками.
И Артимон пообещал Акиму и Яношу рассчитаться с ними в понедельник да еще поговорить с Марианом Тоадером, чтоб легче дело сделать… Земля возле Нирбы и сейчас еще зовется «участком Акима». Хотя купил ее потом сам Артимон. После суда…
Артимон уснул. Ему снилось, будто он купается в речке. Вокруг леса́ да тишина. Вдруг кто-то хватает его за плечо и толкает к берегу, но на берег ему не хочется. Ему нравятся эта тишина и теплая речка. А с берега кричат:
— Артимон! Горит конюшня!
Он мигом просыпается. Жена трясет его за плечо. Со двора барабанят в окно.
— А? Что такое? Что горит?
— Горит конюшня!
Конюшня сгорела дотла. И пять возов сена.
— Где скотина? — ревел Артимон.
— В саду, батя.
— В саду…
Аким и Янош, как говорится, не углядели, вот именно, не углядели. И он набросился на них:
— Аким, где вы были?
Но Аким с Яношем в ту ночь не сторожили.
— Да подожди, хозяин, ты ж нас с вечера в лес послал…
Артимон сел в стороне, совсем разбитый. И только тут вспомнил, что и конюшня, и скот, и все хозяйство застрахованы в Клуже.
Неделку все щелкал зубом, как щеколда какая… Ах, если б не Неделку! Все это он насоветовал. Вот он, камешек, на котором поскользнулся Артимон! Да, виноват Неделку, тот чиновник в сером пальто, с толстым портфелем, приплюснутым носом и больными зубами. Все щелкал зубом…
Как все горожане, лишь изредка разговаривающие с крестьянами, Неделку произносил слова медленно, слащаво, полагая, видимо, что здесь так и говорят. Сначала он очень не понравился Артимону. Неделку говорил как-то обиняками, загадками. Трудно было Артимону за ним угнаться.
Спросив себе стакан вина, Неделку положил деньги на прилавок. Артимон подвинул деньги к серому пальто, назад. Неделку снова толкнул их к Артимону. Тот обратно. Неделку держал стакан у губ и не мог поэтому ничего сказать. Он вынул папку и, прикрывая ею деньги, достал бумагу, на которой черной тушью было выведено: «Артимон Сэлэджан, село Алмаш».
— Инвентарь следующий, — начал Неделку, — восемнадцать гектаров пахотной земли, шесть га лугов, полтора га виноградника, давильня, арендованная корчма, два дома, каменная конюшня, две лошади, четыре вола, три коровы, мелкий рогатый скот, две сотни овец, пчелы… ого, хватит! Хозяйство немалое, господин примарь. А впрочем, сгоревшая конюшня — старье, гроши! Не стоит той бумаги, что пойдет на заявления и экспертизы.
На этот раз он говорил быстро, по-городскому, не глядя на Артимона. Подняв глаза в потолок, сказал:
— Три тысячи.
— Сколько?
— Три тысячи. То есть всего три тысячи двадцать пять лей и пятнадцать бань, из которых вычтут — постой-ка, подсчитаю — десять процентов страхового фонда, триста два плюс двести пятьдесят служебных, сто пятьдесят шесть, пятнадцать и шестнадцать с четвертью («Почему с четвертью?» — подумал Артимон) и еще… вот чистыми тысячу девятьсот девяносто два. Жалованье учителя. Велика важность!
Ох и поколотил бы Артимон этого типа в сером пальто, будь у него руки Акима! Каменная конюшня, пять возов сена — и за все 1900 лей!
— Неси, жена, бутыль браги. Пусть господин агент выпьет.
— И вы со мной, — улыбается Неделку.
— Да, и я… с горя.
— Не спешите, господин примарь, мы еще не закончили.
— То есть как? Еще драть будете?
Артимон почувствовал что-то вроде уважения. Каким же должен быть их главный шеф, если вот этот с носиком такой проныра! Вздохнуть не дает.
— Беднякам еще хуже…
— А что, им вы еще меньше даете?
— Объясняю. Мы общество страховое, а не благотворительное. Неимущим мы можем ничего не выплачивать. Они не предъявляют гарантий. И некоторые, — продолжает Неделку, — сами свое поджигают…
— Боже упаси!
— Не о вас речь, господин примарь. Вы ведь платили взносы…
Артимон поднимает стакан, рассматривает его и вдруг залпом опрокидывает в рот. «Я год как примарь, — думает он, — а ну как начнутся проверки, экспертизы…» В нем пробуждается хитрость. Нет, общество все равно не выдаст ему денег, запутает дело, и все.
— Лучше б я не страховался, — бормочет он.
Неделку подсаживается ближе.
— Слушай, я тебе подскажу. Ты порядочный человек. Я помогу тебе. Конюшни сами по себе не загораются. Общество мое денег на ветер не выбрасывает. Пахнет судом, так и знай. — И он смотрит Артимону прямо в глаза.
— Лучше б я не страховался…
— Да брось ты… Что, у тебя врагов нету? Слуг? Или ты их не бивал?
Артимон вздрагивает. Агент угадал то, что он сам хотел скрыть от себя.
— Они парни хорошие, — сказал Артимон. — Спасли мне скот. А бить… Что ж, грешен человек. Я скор на руку.
— Подумай хорошенько, — щелкнул зубом Неделку.
«Толку со страховкой не будет, — думал Артимон, — а в понедельник двенадцать тысяч им выложи. Сторожили бы лучше конюшню, чем болтаться попусту. Хоть я и послал их обоих в лес. Мог бы и один из них пойти…» Он пригласил их в новый дом.
— Послушайте, ребята, выручите меня. Потерпите до крещенья. Поработайте у меня. Нужно хлев расширить. А деньги я вам отдам в любое время.
— Что ж, хозяин, отдашь, когда уходить будем.
— Вот и прекрасно. Честь по чести. Жаль, что от меня уходите.
Тогда-то он и позвал жену:
— Достань вина и зарежь пару цыплят. Пусть ребята полакомятся — они хорошо себя вели…
Они ели. Артимон подливал им еще и еще.
— Был тут один из общества. Расспрашивал меня о всех мелочах: не ходили ли мы с огнем в конюшню, не было ли там печи у нас…
— Печь в конюшне? — смеются ребята.
— …не курили ли иногда. Я сказал, что ничего такого не бывало, а с папиросами я вас видел совсем не в тот день, когда сгорела конюшня, что правда, то правда. А в тот день — не знаю, наверное, тоже курили…
— Мы окурки гасили, батя.
— Вот видите? Мог ли я скрыть? В жизни не лгал, разрази меня гром, за все сорок шесть лет ни разу… Зачем вы курили, сынки?.. Еще он меня спросил, бил ли я вас. Я сказал все… честь по чести…
Аким с Яношем молчали. Аким невольно проткнул вилкой скатерть. Рука его на скатерти казалась еще крупней. Янош не поднимал глаз.
— Хозяин, думаете, мы подожгли?
— Да чтоб меня бог покарал, — загорячился Артимон. — У меня и в мыслях такого не было. Но не мог же я умолчать… не врать же мне…
Так все и было. Перед глазами Артимона снова проходят вереницы людей, папок бумаг. На одной бумаге орел с ведром в когтях, заливающий языки пламени. Неделку подписывает ее, едва взглянув. Неделку обвиняет в поджоге Акима Брязу и Яноша Вирага. Дело будет передано в суд. Конюшня, писал он, стоила двадцать четыре тысячи лей и столько-то бань. «Не может обойтись без этих бань…» Артимон не спросил, почему двадцать четыре тысячи, а не три. Это как с тем конем, который стоит пятнадцать тысяч, или двенадцать, или десять.
Еще Артимон вспоминает, что ему удалось заплакать, когда их забирали жандармы. Тогда он во второй раз заметил, что у Акима чистое лицо и голубые глаза. А Янош как потупился, так и глаз не поднимал.
— Ведите себя хорошо, ребята. Правда всплывает, как масло.
— Хозяин, вы им сказали про папиросы…
— Аким, — прерывает Артимон, — сегодня я отошлю твоей матери ягненка.
— Отошлите и того, что за Яношем. И помогите договориться насчет земли.
— Ладно, ребятки. Скоро вернетесь… Да что там, господи!
— Кто знает, батя. Скажите, пусть нас не вяжут. Мы и так пойдем.
— Не могу. Не моя власть, ребята. Это их порядки.
Он помнит, что суд был весной, когда у него захромала кобыла. Пришлось запрячь соседскую. Помнит, что за два дня до этого приходила мать Акима, просила отдать деньги.
— Погоди, кума… Как суд решит… Деньги у меня, никуда не убегут. Думаю, Акима оправдают.
Потом он навестил их в тюрьме.
— Вот, ребята, принес вам табаку и лепешек.
— Не оставляй нас, батя…
И помнит, что научился не стыдиться, протягивая им табак и лепешки, и не замечать, как бьется тик под правым глазом, когда глядел он в чистое лицо Акима. Считал себя добрым и порядочным, поступающим рассудительно, честь по чести.
Аким сказал, что их бьют. И снова поучал Артимон:
— Потерпите, ребята, главное — не бунтовать…
Он видел их еще раз — на суде. Сидели они рядышком, как два близнеца, хотя похожи не были. Как два близнеца и здесь, и раньше, за любой работой. Они смотрели вокруг себя со стыдом и страхом.
Им не дали долго говорить. Судьям было все ясно: курили… побои… Адвокат говорил что-то, часто употребляя слово «преднамеренно». Выслушали и Артимона. Видел ли он их курящими?
— Да.
— В день пожара?
— Нет.
— Но они курили каждый день?
— Да, но, господин судья, я не…
— Достаточно, — сказал председатель и тряхнул колокольчиком.
Через полчаса зачитали приговор: по восемь лет заключения и по двенадцать тысяч выплаты. Когда их уводили, Аким крикнул:
— Погубили вы нас, батя!
Еще Артимон помнит, что он ужаснулся тогда и сказал себе: «Я не так хотел, не совсем так, достаточно было и штрафа». Может, они бы вернулись к нему работать. И он бы снова их взял, но денег уж им не дал бы. Они должны были возместить убытки… И что-то говорило его сердцу, что восемь лет пройдут быстро, что могли бы им дать и побольше, если уж дали…
Мать Акима умерла в том же году. Артимон похороны взял на себя: пусть все село видит, какой честный и справедливый он человек.
— Все-таки родственница, — говорил он. — Нужно похоронить. После стольких бед…
И повсюду говорил, что не верит, будто Аким мог поджечь… Сыпал направо и налево словами о чести и справедливости. Иные качали головой:
— Так оно, видать, и было, как вы говорите. Что тут скажешь?
— Ладно, вернутся, — кивали другие. — Что тут скажешь?
— Засудили их… Воля божья… Кто не грешен? За кого можно поручиться? Хотя я тоже не верю, что он мог…
Люди слушали, пожимали плечами. Дескать, знать-то мы знаем кое-что, да ничего не поделаешь.
Он знал, что село осуждает его. Между собой люди говорят все, что думают о его проделке. Но это его не беспокоило. Пусть болтают, с них станется — ведь сельские вожжи в руках примаря. Что они могут сделать? Поговорят-поговорят да и позабудут, как все на свете забывается. Потом взяли на военную службу Гицу, младшего брата Акима, и он совсем успокоился — в селе не осталось никого из этой семьи.
Но иногда он вспоминал Акима. То мерещилось ему, что Аким ходит у ворот, то вдруг говорил за работой сыну своему, Мону:
— Берись за тот конец, Аким, — и хлопал себя по лбу.
А однажды жена сказала ему, пододвинув стул:
— Садись на Акимов стул…
Но всерьез он не мог подумать, что Аким вернется когда-нибудь… живой.
Вернулся.
Не пропал, не умер. Артимон содрогнулся. «Я желал ему смерти. Знал бы Аким, что я желал ему смерти… Я желал ему смерти, чтоб он не мучился в тюрьме, — подправил он мысль, чтоб не слишком уж кололась. — Лучше бы он сгинул где-нибудь…»
В последние годы в селе все чаще вспоминали об этой истории. Трудно стало встречать людей. Его ненавидели, особенно за ребят.
И в сорок четвертом осенью он узнал, что их освободили. Пока еще ни Аким, ни Янош не возвращались. Но их ждали, знали… И вот вечером сосед…
В усталом мозгу шевельнулся страх: быть новому суду, быть процессу, на котором обвиняемым будет он, Артимон… Напрасно он прятал это в душе столько лет, словно доску под водой, которая всплывает, едва выпустишь ее из рук…
Годы многое хоронят, не только людей. Но годы не похоронили ни Акима, ни того события.
Все разлетелось вдруг, словно сухие листья от порыва ветра, и не было сил собирать все снова. По временам он чувствует, что какая-то сила сдавливает его будто горячим ободом, словно в том давнем сне, когда он хотел крикнуть и не мог. «Живу точно в другом мире. Так-то».
Аким не сгинул. О нем говорят в селе громко, без опаски. Ничего не забыли. Аким не последняя капля…
А вдруг бумаги в суде не сгорели? Артимон вздрагивает, ему кажется, что Аким стоит перед ним и вокруг все село, а он, Артимон, на самом краю, в своем старом доме, и тщетно ищет он тот камешек, который помог бы ему перейти на другой берег сегодня, когда за все нужно расплачиваться.
— Не смог я одолеть его. И все-таки нужно что-то сделать, что-то сделать. — Скрючив пальцы, он повторяет: — Что-то сделать. Но что? До того, как…
— Ты что-то сказал, отец?
— Ничего, сынок.
Ему было легче, когда с ним разговаривали, когда он знал, что еще кто-то не спит.
— Ты не спишь, отец?
— Да, то есть нет. Сон пропал.
Светало. Сын повернулся к Артимону:
— Отец, знаешь, Аким вернулся?
Артимон не ответил.
— …с Яношем.
Артимон приподымается. Он снова охвачен тревогой, которой конца не видно.
— Кто знает, сынок, что еще будет. Слишком худо стало в мире.
Он смотрит в окно.
По дороге идет высокий, слегка сутулый человек. Идет прямо на него. Артимон закрывает глаза…
— Слишком, слишком…
Теплый октябрьский день… Тихо… Усталая, тяжелая тишина повисла над улицами… Языки пламени обагряют на горизонте небо, заволакивают его дымными космами…
Юноша идет медленно, держа в руке небольшой чемодан и перекинув через плечо дождевик. Юноша изнурен, весь в поту и то и дело останавливается, чтобы перевести дух. Он худ, бледен, с кругами вокруг глаз после недавно перенесенной болезни. В больнице он получил письмо… Его дядя, сельский учитель, приглашал к себе подлечиться на свежем воздухе. Он, конечно, согласился. Поездка на поезде оказалась более тяжелой, чем он предполагал, и Пауль сошел на перрон, шатаясь от усталости. Село, где жил дядя, было в сорока километрах, но обычный рейс местного поезда по каким-то неизвестным причинам был отменен, и Паулю посоветовали попытаться уехать на автобусе.
За металлическими оградами красовались элегантные виллы, увитые плющом. Они выглядели пустыми, покинутыми. Хозяева бежали. Изредка попадались прохожие. Иногда он, как загипнотизированный, вглядывался в оранжевое зарево. Это был пожар… Добрался наконец до небольшой площади, почувствовал себя плохо, закружилась голова. Знаком подозвал извозчика и сел в пролетку.
— Вы больны, сударь…
Пауль не ответил.
— А откуда вы приехали? — снова спросил извозчик.
— Издалека.
Лошадь лениво цокала копытами, колеса с грохотом и скрипом катились по мостовой.
— И фабрика сгорела, — бормочет извозчик, — а сейчас горит четырехэтажный дом. Ничего не поймешь. Будто сами загорелись… — ехидно хмыкает он.
В центре они остановились, и дальше Пауль пошел пешком.
Горящее здание дымило где-то рядом. Клубы дыма поднимались к небу. За углом Пауль увидел пожарников в касках и брезентовых робах. Они лихорадочно тащили шланги, лили воду, устанавливали длинные лестницы. Много молодых ребят в гражданской одежде помогали пожарникам, тоже тянули пожарные рукава, волокли огнетушители, взбирались на крыши соседних домов, через разбитые окна заливали огонь в помещениях. Кругом грохотало, люди кричали, охрана оттесняла назад группы любопытных.
— Проходите, проходите…
Пауль стал искать автобусную станцию. Его направили по улочке, идущей параллельно той, где находилось здание городского управления. Еще издали увидел старую ободранную машину, которая, казалось, никогда не сможет сдвинуться с места. Несколько пассажиров покорно ожидали, сидя в тени на багаже.
— Сломался мотор, — объяснил Паулю кто-то.
— Что же, некому починить?
— Шофер ушел в мастерскую за частями.
Пауль поставил чемодан на землю. Веки были будто налитые свинцом. Он сейчас спал бы неделю не просыпаясь, без еды и питья. От слабости юноша был весь мокрый, рубашка промокла насквозь на спине и груди. Он растянулся прямо на тротуаре, положив голову на чемодан. Задремал. Сколько времени прошло, не помнит. Разбудили его взволнованные голоса.
— Вставай, парень! — Какая-то крестьянка трясла его за плечо. — Проснулся? Слава богу, едем.
В машине он втиснулся на последнюю скамью. Женщина вытащила из узелка хлеб и сало. Угостила и его, жалостливо и сочувственно разглядывая юношу. Ее лицо было изборождено глубокими морщинами. Вздохнула…
— Ох, тяжкие времена!..
Автобус трясло как в лихорадке: танки и военные машины разбили асфальт, дорога была вся в ямах и завалена камнями.
Пассажиры сонно клевали носом, лениво перебрасывались словами. До Пауля смутно долетал тревожный разговор о бандитских налетах. Смеркалось. Сбросив оцепенелость, он посмотрел на часы: уже семь вечера. На горизонте открывались во всей своей зеленой и медной красе поросшие лесами горы. Небо было окрашено в красные тона. На первой остановке ему надо было выходить.
— Будет ветер и дождь, — сказала женщина.
Пауль поблагодарил ее и, с трудом протиснувшись к выходу, выпрыгнул из машины.
Перешагнув через канаву, он постучал в высокую калитку. Спросил, нельзя ли нанять подводу до Секу. Хозяин внимательно выслушал и попросил его подождать на завалинке. Довольно быстро вернулся в сопровождении парнишки по имени Петрикэ.
— О цене с ним договоритесь.
Однако Петрикэ денег не захотел брать. Он знал учителя и готов был отвезти Пауля в Секу задаром.
— Ваш дядя хороший человек, — подтвердил и крестьянин.
Петрикэ подогнал подводу, усадил Пауля рядом с собой на доску, положенную поперек телеги. Лошадь с места взяла рысью. Дорога, видневшаяся темной полосой в сгущающихся сумерках, вилась среди полей спелой кукурузы. Извилистая линия холмов терялась в фиолетовом закате. Скоро поля кукурузы кончились, и путников встретил сильный лягушачий хор.
— К болоту подъезжаем, — пояснил Петрикэ.
Громкое кваканье заглушало все другие звуки, победоносно разносилось по равнине, уже погруженной в ночь. На небольшом бревенчатом мостике лошадь замедлила бег.
— Это рукав озера, — опять заметил Петрикэ.
Но Пауль не видел ничего, кроме заболоченного оврага.
— Туда дальше — большая вода, — указал мальчик.
Густая роща тянулась по противоположному берегу болота, огражденного плакучими ивами, застывшими и хмурыми. Петрикэ прошептал:
— Здесь мой дедушка неделю назад встретил одного человека из банды Милитару… У него был наган, и он приказал дедушке отдать муку… Дедушка муку вез.
Какая-то птица метнулась справа, чуть не задев их.
— Летучая мышь, — засмеялся Петрикэ.
Дорога петляла, еле различимая в темноте.
На другой день Пауль поднялся поздно. Вчера вечером он почти не говорил с дядей. Тетя поцеловала Пауля в лоб и проводила в комнату. Усталый, он отказался от ужина, выпил только два стакана воды и лег спать.
Сделав вдох всей грудью, он отбросил одеяло, встал и начал одеваться, оглядывая комнату. Она была обставлена просто: стол, шкаф, плетеный половик, этажерка, заставленная книгами.
Тетя Ортенсия постучала в дверь и позвала завтракать.
— Отдохнул?
Она поджарила ему яичницу, налила чашку молока. Пауль ел медленно, не торопясь. Потом вышел во двор. Двор был обширный, поросший травой, цветами; изгородь отделяла его от огорода и фруктового сада. В конце огорода журчал ручей. За ручьем начиналось поле.
Все это юноше было знакомо с детства. Он помнил густое ореховое дерево, на которое часто взбирался и под которым валялся после обеда на расстеленном одеяле. Вот и дерево — его листья все так же шелестят, как и раньше. Он дружески похлопал орех по старой, потрескавшейся коре. Еще помнил Пауль чабанскую собаку с длинной белой шерстью в черных пятнах, звали ее Молда. По-видимому, околела. На крыше сарая дядя хранил удилища. Все было на месте. Даже поплавки и крючки были в порядке…
Листья с деревьев в саду уже начали осыпаться. Пауль остановился около блекло-зеленого пересохшего ручейка. Только чахлая струйка пробивалась, чуть слышно журча между камнями. Он присел на пенек. Хорошо! После долгих месяцев болезни и больницы, после лихорадочных волнений последних дней он очутился наконец в тихом оазисе наедине с небом, с землей, с книгами из дядиной библиотеки. Солнечный луч, проскользнув сквозь ветви, играл на его груди.
Дядя вернулся к концу дня.
— Я был в волости по школьным делам, — извинился он.
Поседел. Две глубокие морщины прорезали его лицо вокруг рта. Кожа рук загрубела и вроде задубела. Только глаза не изменились — остались такими же зелеными и живыми.
Стол для ужина тетя накрыла на веранде.
— Я слышал разговоры о какой-то банде? Это правда? — спросил Пауль.
— Да, это не банда воров.
Пауль внимательно посмотрел на дядю.
— Ну а… полиция?
— Изредка вылавливает кое-кого.
Калитка скрипнула, во двор вошел молодой крестьянин. На плечи у него был наброшен городской пиджак.
— Заходи, Войку, — радостно позвал его дядя.
Войку подошел.
— Привезли какие-нибудь новости, господин Константинеску?
Учитель не ответил прямо на вопрос. Разговор шел обрывистый, с недомолвками и намеками, из которых Пауль с трудом понимал, о чем идет речь, и продолжался с короткими перерывами допоздна. Войку, активист местной организации Фронта земледельцев, сообщил, что директор школы Винтилэ собрал крестьян в примарии и выступил перед ними с реакционной речью. Войку был в бешенстве и только из уважения к собеседнику не повышал голоса и старательно выбирал слова. Затем он вроде заколебался и рассказал о новой листовке Рукэряну.
— Я нашел ее сегодня утром под дверью…
Издалека раздался приглушенный свист. Войку насторожился, потом успокоился.
— Говорят, что будто бы прибыли какие-то подкрепления, — сказал учитель. — Военные подкрепления.
Войку утвердительно кивнул.
— Я тоже слышал, — и тут же сурово добавил: — Надо так или иначе покончить с мерзавцами.
Он не стал засиживаться, пожелал доброго вечера и ушел. Тетя Ортенсия собирала посуду.
— Обстановка беспокойная, — ответил дядя на вопросительный взгляд Пауля и забарабанил пальцами по спинке стула. — Но ты думай только о своем здоровье…
С болота доносилось кваканье лягушек.
— Парнишка, который привез меня на подводе, Петрикэ, рассказал мне о каком-то Милитару. Кто этот Милитару? — поинтересовался Пауль.
— Капитан…
— А Рукэряну?
Дядя сжал виски ладонями.
— Был моим другом… Мы приехали сюда почти в одно время. Прекрасный врач. Мог бы устроиться в городе… Предпочел, однако, помогать обездоленной бедноте, а вот неожиданно переметнулся на сторону этого негодяя капитана… Прислал мне письмо и предложил последовать его примеру. Не понимаю, мне очень трудно понять такое, — в недоумении развел руками дядя и убавил фитиль в лампе. — Его все уважали. Крестьяне приходили к нему не только за лечением, но и поделиться своими заботами и бедами. — Дядя задумчиво откинул рукой назад седые волосы. — Вот так-то!
Вернувшись к себе, Пауль выбрал на этажерке книгу и уткнулся в нее. Через полуоткрытое окно в комнату вливался прохладный свежий воздух. Легкие, едва различимые шорохи витали вокруг. Изредка лаяли собаки. Петухи пропели полночь, когда он наконец потушил лампу. Разбудило его пение скрипки. У дяди была старая скрипка и ворох музыкальных нот, лежащих на верхней полке шкафа. Пауль представил себе, как дядя стоит в квадратной полутемной столовой, опершись о круглый стол посередине комнаты, и водит смычком по струнам. Эта сцена врезалась в память с детства. Он на цыпочках подошел к двери, как вдруг услышал во дворе чужие голоса.
— Целую руку, госпожа… Господин Константинеску дома?
Пауль отодвинул занавеску. Войку и еще кто-то стояли около сарая и молча свертывали цигарки.
Молда, другая, молодая собака, как две капли воды походила на свою мать. Унаследовала и белую шерсть, и черные пятна, и свисающие уши, и резвость. К Паулю она поначалу относилась настороженно, подозрительно, держалась на расстоянии, но так было только первое время.
Однажды вечером, набродившись вдвоем по лугу и берегам полувысохшего озера, они весело дурачились во дворе. Пауль теребил собаку за хвост и за уши, чесал ей брюхо, а Молда радостно кувыркалась по траве, часто дыша и высунув язык. Вдруг она вскочила и с лаем бросилась к воротам. Какой-то мужчина в домотканых штанах, в кителе с протертыми локтями вошел во двор.
— Назад, Молда! — крикнул дядя.
Незнакомец отдал честь и спросил:
— Нет ли у вас работы? Может, вам нужно в огороде поработать?
— Откуда ты? — поинтересовался дядя.
— Издалека.
— И как ты попал в наши края?
— Война. — Незнакомец держался с обезоруживающей уверенностью.
— Ладно, найму, — согласился дядя и позвал его к столу.
Тетя Ортенсия принесла брынзу и горячую мамалыгу. Незнакомец перекрестился и принялся за еду. Он выглядел угрюмым, не произносил ни слова. Только сказал, что зовут его Некулай.
Потом дядя показал ему огород и повел в каморку, где была уже приготовлена постель. Некулай все молчал. Лишь когда дядя собрался уходить, решился попросить:
— Цигарку можно?
Дядя не курил, однако в доме всегда были одна-две пачки сигарет на всякий случай. Дал ему пригоршню «Национальных». Некулай закурил и сел на порог. Так сидел почти час. Потом лег спать.
— Не надо было его нанимать, — вздохнула тетя боязливо. — Ты что, не видел, какие злые взгляды он бросал украдкой? В такое время нечего брать в дом неизвестных людей. А если он вор или бандит, прости господи? Как бы не поджег нас!..
— Наверно, просто голодный, бедняга, и все, — попытался успокоить ее дядя.
— А как он глядел?!
— Он озлобился от несчастий… Зачем еще и мы будем его ожесточать бесчеловечным отношением? — неуверенно возразил дядя.
В этот вечер все были встревожены и заснули с трудом. Около шести часов утра дядя вышел на крыльцо. Дверь каморки была приотворена. На огороде Некулай в одной рубашке вскапывал грядки под капусту. Он работал так увлеченно, с таким удовольствием, что даже не почувствовал приближения хозяина. Дядя внимательно посмотрел на него и тут же ушел, даже не окликнув его.
Тетя разбрасывала зерно курам.
— Это крестьянин, — сказал ей дядя. — Давно не брался за лопату, соскучился. — Он повернулся к Паулю, который прилаживал поплавок к леске: — Ты не видел его лица… Жаль! Оно было, честное слово, одухотворенным…
В обед на улице у ворот остановился военный патруль. Молоденький лейтенант в сопровождении трех вооруженных солдат вошел во двор. Молда тявкнула несколько раз, но быстро спряталась за сарай. Лейтенант принялся объяснять, что именно его интересует, а дядя внимательно его слушал.
— В селе у них есть какие-то подозрительные связи… — сказал офицер. — Может быть, вы что-нибудь знаете?
Дядя отрицательно покачал головой.
— Именно потому, что мои убеждения и чувства известны, те, кто поддерживает подобные связи, остерегаются и обходят меня…
Лейтенант уселся на скамью, вкопанную под орехом.
— Понимаю.
Тетя Ортенсия угостила его малиновым вареньем.
В калитке, ведущей в огород, появился Некулай. Он несколько раз ширкнул лопатой о камень, лежащий возле каморки, чтобы заострить ее. Вздрогнул и остановился на миг в нерешительности. Затем приставил лопату к стене сарая и направился к колодцу. Вытащил бадью, досыта напился, потом плеснул воды на руки.
Лейтенант внимательно смотрел на него.
— Подойди-ка сюда, любезный!
Некулай подошел.
— Фамилия?
Некулай назвался.
— Он местный? — спросил офицер учителя.
— Нет.
Лейтенант ткнул в сторону Некулая пальцем.
— Документы.
— Нет… — пробормотал Некулай.
— Как так… нет?
Один из солдат подошел ближе.
— Он живет в селе… в горах, — вмешался дядя. — Работал у меня и раньше.
— Это правда, господин учитель? — Лейтенант пристально посмотрел на дядю. — Вы понимаете, надеюсь… Мы не можем позволить себе сейчас неуместные благодеяния.
— Он очень усердный… очень работящий… — не уступал дядя.
Патруль ушел. Некулай наточил лопату и поспешно ушел работать.
— Перекуси что-нибудь, пообедай… И отдохни малость.
— Сначала закончу, — хрипло возразил Некулай. — Да я не шибко проголодался.
Сел он к столу лишь на закате солнца, ел много, жадно. Потом собрался уходить.
— Все? — удивился дядя.
— Все, — ответил Некулай. — Дела есть…
Дядя заплатил ему. Сверх всего дал еще пачку сигарет и пару ботинок.
— Подойдут? Ботинки были впору.
Вечером дядя нашел на подоконнике в столовой синий конверт без марки. Он разорвал его, и на пол упал листок, сложенный вчетверо.
— «Дорогой друг, пишет тебе Рукэряну…» — прочел он вслух, остановился и прочитал еще раз про себя отпечатанную на машинке строчку. Доктор просил его передать через Некулая лекарства и деньги.
— Деньги! — воскликнул дядя, и лицо его страдальчески сморщилось.
Пауль был в недоумении.
— Почему ты обманул лейтенанта?
Дядя горько улыбнулся.
— Да потому, что этот человек любит землю… потому, что я видел, как он работал… Будто молился, а не лопатой орудовал… Понимаешь?
Ужинали на веранде. Керосиновая лампа трещала и чадила, пламя трепетало в темноте. Трещал сверчок. Молда полаивала около ограды.
— Господин Константинеску…
Пришел Винтилэ, директор школы в селе Пойени, расположенном в двадцати километрах от Секу. В Пойени жила сестра тети Ортенсии. Дядя спустился навстречу директору и пригласил его к столу.
— По какому случаю к нам?
У Винтилэ, по его словам, были дела в примарии. Надо было снять копию с какого-то документа и потому надо ехать в волостной центр. Это был мужчина лет пятидесяти, с поредевшими волосами, седыми висками и короткими рыжеватыми усами.
— Ну что сейчас будет с этим отрядом солдат? Повсюду патрули шныряют… Покончат с этими?
Дядя нахмурился.
— А вы еще сомневаетесь?
Винтилэ отхлебнул вина из стакана.
— Каждый верит в свои идеалы…
— Преступления и грабежи называются идеалами?
Тетя Ортенсия снова наполнила гостю стакан.
— Что слышно у вас? — перевела она разговор. — Как поживают моя сестра и зять?
Винтилэ заерзал на стуле.
— Как раз об этом… Ваша сестра заболела… Просила меня зайти к вам и сказать.
Тетя помрачнела. Она хорошо знала свою сестру. Значит, произошло что-то очень серьезное.
— Заболела? — переспросила она.
— Ох, отвратное время переживаем, — безнадежно махнул рукой Винтилэ и встал.
— Они в чем-нибудь нуждаются?
Директор не знал. Дядя проводил его до дороги. Там они еще постояли немного, поговорили. Вернувшись, дядя объявил:
— Завтра едем в Пойени.
Тетя вздохнула.
— Просто твое присутствие там приободрит сестру, — успокоил ее дядя.
Легли спать. На другой день рано утром дядя отправился на поиски телеги. Своя была поломана. Лишь к восьми часам Войку нашел для них подходящую повозку.
— На рессорах, не тряская.
Коня накормили и напоили, чтобы бежал как следует. Тетя покрыла сиденье рядном, бросила в повозку охапку сена.
— За дом не бойтесь, — заверил их Войку. — Мы присмотрим…
Дядя повернулся к Паулю.
— Дорога красивая… Село расположено у самого подножия гор. Что касается пейзажа, не пожалеешь… В отношении чего другого не гарантирую…
Войку вытащил из-за пазухи листок, сложенный вчетверо.
— Не могли бы прочитать? Написал статью. Просили из уездной газеты.
Дядя недоверчиво повертел листок и важно надел очки. Одобрительно покачал головой, а затем исправил карандашом несколько орфографических ошибок. Повозка медленно тронулась, оставляя за собой легкий шлейф пыли. Скоро выехали в поле. Было жарко. Воздух струился. Чистое небо сверкало ярко, знойно.
— Дождь будет, — предсказал дядя, сдерживая коня вожжами.
Он сидел на скамье справа и правил. В руках держал кнут, но не пользовался им. Время от времени подгонял коня коротким свистом. Тетя предусмотрительно взяла с собой зонтик. На небе не было ни облачка.
— Польет дождь, — не унимался дядя. — Парит…
Обхватив колени руками, Пауль сидел на сене, вглядываясь в даль.
Горы казались рядом. Их зелено-голубоватые очертания растворялись в прозрачной лазури. Крытый брезентом «виллис» появился из-за поворота дороги. Остановился, резко заскрежетав тормозами. Молодой мужчина, небритый, в измятой и запыленной одежде, выскочил из машины.
— Не встречали тут двоих в охотничьих шляпах?
Дядя пожал плечами.
— Оружие есть? — Мужчина поворошил сено, ощупал дно телеги. — Как ваша фамилия? — Узнав, предупредил: — Будьте осторожны… Чтобы не случилось чего с вами…
Тетя испуганно смотрела вслед машине, которая на большой скорости исчезла за пригорком, и вздохнула. Дядя тряхнул вожжами. Дорогу перебежал серый заяц.
— Лопоухий! — засмеялся дядя.
И снова воцарилась тишина.
Дом сестры в Пойени сгорел дотла. Его подожгли. Груда пепла посередине села еще дымилась. Семью со всем, что успели вытащить из огня, приютили соседи. Все собрались в низенькой комнате и никак не могли прийти в себя.
Сестра причитала, ее рука и голень были обмотаны полотенцами. Несколько головешек упали на нее и обожгли. Но больнее ожога было другое — они оказались на улице, без крова. Все, что наживали всю жизнь, потеряли в одну ночь. Тэнасе, муж, и сыновья были в перепачканной сажей одежде.
— Как же так? — в десятый раз спрашивала охрипшим голосом тетя Ортенсия.
Тэнасе непрерывно покусывал нижнюю губу. По-видимому, это у него стало настоящим тиком. Челюсть его дрожала.
— Я им этого не прощу!
Это был крепкий, хорошо сложенный мужчина; его руки с большими сильными пальцами легко могли сломать гвоздь. Работал он слесарем на лесопилке в Бухальнице, в семи-восьми километрах от Пойени.
— Я все время боялась, — жаловалась сестра. — И все равно: чего боялась, того не избежала.
Чтобы напугать их, на стенах дома неоднократно выводили кривыми буквами слово «смерть», думая, что они угомонятся. Но Тэнасе не угомонился.
— Бандитская месть, — бормотал он, собираясь уходить. Срочно вызывали на завод.
— Да наплюй ты на него, — рассердилась тетя Ортенсия. — Хотя бы сейчас.
Тэнасе продолжал покусывать нижнюю губу. Спустя некоторое время он все-таки ушел. Дядя и Пауль задержались еще около часа, а потом собрались уезжать.
— А я побуду здесь до завтра-послезавтра… — плача, сказала тетя.
Дядя согласился и ободряюще обнял ее за плечи.
Смеркалось. Лошадь шла шагом. Повозку тихо потряхивало. Горы исчезли в вечерней дымке. Небо окрасилось в фиолетовый цвет. Кругом стояла тревожная тишина. Правил на этот раз Пауль. Полосы жнивья и вспаханной земли простирались по пологим холмам. Пьянящий запах сена плыл по воздуху.
Молчали. Дядя оцепенело сидел, положив руки на колени. И вдруг в нескольких километрах от Пойени вправо от них, далеко за первой полосой леса, взметнулся, как фейерверк, золотистый столб. На мгновение осел и полыхнул снова с такой же силой. Они остановились, загипнотизированные огромным пляшущим пламенем.
— Пожар, — произнес дядя.
Пауль почувствовал комок в горле.
— Где?
— В Бухальнице, на лесопилке… думаю, там.
Они стояли окаменелые и бессильные. Поле погрузилось в темноту. Опустилась ночь. Господствовала полная тишина. Пламя пожара в этой гнетущей тишине казалось еще более фантастическим. Лошадь стала проявлять беспокойство. Храпела и била копытом.
— Что будем делать? — спросил Пауль.
Дядя не ответил. Неожиданно ударил порыв ветра.
— Только ветра не хватало, — с досадой пробормотал юноша.
— Подожди! — попросил его дядя.
Порывы ветра учащались и усиливались. Пауль поднял воротник. Туча густой пыли обрушилась на них, коля лицо тысячами игл. Они не отрывали глаз от красноватых языков пожара. Прогремел оглушительный грохот и рассыпался непрерывным каскадом громов послабее. Молнии рассекли темноту ломаными стрелами. Сплошная стена шумного крупного дождя обрушилась на высушенную зноем землю. Оба сразу промокли до нитки.
— Погоняй! — крикнул дядя.
Они поехали, высматривая в почти непроглядной тьме хоть какое-нибудь укрытие, чтобы спрятаться. Наконец с трудом разглядели очертания какого-то здания, оказавшегося складом, построенным во время войны. Распрягли лошадь и завели ее под навес. Съежившись, поднялись по лестнице. Дверь легко поддалась. Ощупью прошли вперед и наткнулись на скамейку. Скинули с себя одежду и стряхнули воду. Наконец уселись на пол, прислонившись к штабелю балок.
— Переночуем здесь? — спросил Пауль. Он вспомнил пожарища в городе и недоуменно воскликнул: — Пожары меня встретили сразу, как приехал!
— Это их последняя ставка, — устало вздохнул дядя. — Меня удивляет лишь одно — Рукэряну… явное несоответствие.
Пауль давно хотел подробнее расспросить о том, что случилось с этим доктором Рукэряну, потому что в скупых словах дяди он слышал не только недоумение и горечь, но и какую-то смутную надежду, что в запутанной судьбе доктора не все выяснено, много непонятного, в чем надо разобраться.
— Что, неужели он был настолько скрытен, так хитрил и скрывал свои мысли, что никогда не выдал себя ничем перед тобой?
— Оставь, — прервал его дядя, — это действительно запутанная история… Мне даже страшно подумать… — Он глубоко вздохнул. — Кое-что ему не нравилось, это правда, многого он не понимал. А я разве все понимаю? — Дядя замолчал, но чуть спустя добавил: — Но главное то, что он был заодно с нами… Он не раз говорил мне это. Вот потому-то не понимаю… Или возможно, что… — Дядя зашептал, словно боялся громко говорить: — Ходили слухи, будто бы листовки и письма, распространяемые от его имени, фальшивка, подделка…
Из другого угла помещения раздался голос:
— Он был порядочный человек…
Оба вздрогнули. Пауль вскочил.
— Кто там?
— Я тут укрылся от дождя… Это я, Василе Присэкару…
— Какой Присэкару?
— Из Хойцы.
— Ах, из Хойцы, — спокойнее вздохнул дядя.
— Ну да… Войку меня просил заехать в Секу, дело есть…
— И ты притаился, чтобы узнать, о чем мы говорим, ах ты… — рассердился дядя.
— Я не знал, — в замешательстве пробормотал Присэкару. — Я боялся, не воры ли, не враги ли…
Дядя рассмеялся.
Присэкару чиркнул спичкой. Потрескивающий язычок пламени осветил его худое суровое лицо.
— Я тоже слышал о господине докторе, — понизил он голос. — Мне рассказывал недавно Ион Абабей из нашего села, вы его знаете, тот, что живет около мельницы. Он дезертировал с фронта в тысяча девятьсот сорок третьем. Нашли, говорит, в овраге бумажник с документами; бумаги, правда, уже были попорчены дождями, сыростью… Позвали его, доктора, значит, к больному операцию сделать, ну а потом уж не знаю, что потребовали от него, он отказался…
Несколько минут помолчали. Слышно было, как вода стекает с крыши.
— Когда школы откроются, господин учитель? — поинтересовался Присэкару.
— Вероятно, скоро.
— Двое у меня, не хотелось бы, чтобы время теряли…
Он возился с огнем, стараясь раскурить отсыревшую цигарку.
Глухой и отдаленный грохот, похожий на орудийный залп, докатился до них. Пауль приоткрыл дверь. Прислушались напряженно, не двигаясь. Больше не слышно было никакого шума. Только дождь продолжал барабанить.
— Вроде поредело, — заметил дядя.
Присэкару поглядел на небо.
— Через десять-пятнадцать минут кончится, — подтвердил он.
Дядя отвязал лошадь.
— Поедешь с нами? — спросил он Присэкару.
— Поеду, — кивнул Присэкару и отправился за своей лошадью, привязанной к столбу за бараком.
В Секу они добрались за полночь. Село спало. Не слышно было собак, даже ветер не шумел, только петухи пронзительно заливались после дождя. Поскрипывали колеса, ритмично постукивали копыта лошадей по каменистой дороге. Остановились у дома. Пауль вошел во двор и распахнул обе половинки ворот. Дядя осторожно развернул телегу на деревянном мосточке. Зажгли фонарь, завели лошадей под навес, напоили, дали сена.
— Ну я пойду, — собрался спустя какое-то время Присэкару.
— Отдохни еще, — предложил ему дядя, но Присэкару отказался:
— Ждут меня… — Он поискал, чего бы закурить. Дядя принес ему из дома сухую сигарету. — Будет ли наконец хорошо, господин учитель? — спросил он.
— Должно быть… — задумчиво ответил дядя.
— А когда, господин учитель? — продолжал расспрашивать Присэкару и жадно затянулся.
Помолчали.
— Что они вытворяют в лесах, что с людьми не поделили, господин учитель? — снова спросил Присэкару.
Дядя взял его за локоть.
— Пойдем посидим немного. Выпьем цуйки… Все равно этой ночью не скоро заснем. — Они поднялись на веранду. — В шкафу есть бутылка, Пауль.
Пауль нашел бутылку, захватил несколько стаканчиков, хлеб, брынзу. Чокнулись, выпили.
Присэкару зло выдохнул:
— Чего это господин Винтилэ старается заморочить нам голову? Сбивает с толку людей… Говорит, что аграрная реформа — это чистое надувательство и не имеет силы закона… Даю голову на отсечение, что он связан с бандитами. То и дело кто-то приходит и уходит, ночи напролет скрипит калитка в его саду, собираются у него в доме разные проходимцы, реакционеры со всей волости. Я схватил одного за шиворот и дал ему хорошего пинка, чтобы отбить охоту к прогулкам, а другого преследовал до самой околицы, но он скрылся, ворюга, за холмом. Прислали мне записку с угрозами, требуют, чтобы я угомонился. Только не дождаться им этого.
Дядя покачал головой.
— Ну я пошел, — вздохнул гость.
Пауль, не раздеваясь, лег на кровать у себя в комнате. Он пристально глядел в темный прямоугольник окна и слушал далекое кваканье лягушек. В канаве, через которую он переезжал по мостику с белокурым парнишкой Петрикэ, сейчас шумел водный поток. Последние струйки дождя сбегали с крыши по водосточным трубам. Вдруг он расслышал звук дядиной скрипки. Только один аккорд. Звук оборвался так же неожиданно, как и возник. В следующее мгновение в коридоре застучали торопливые шаги. Пауль соскочил на пол. Дядя на ходу надевал пиджак.
— Где Молда?
Он был взволнован, суетился. Пауль уставился на него в замешательстве. Никогда он еще не видел дядю в таком состоянии.
— Я вспомнил про Молду, — объяснил тот. — Почему она не лаяла, не показалась, не встретила нас? Я совсем о ней забыл, чтоб меня…
Второпях натянув с трудом ботинки, Пауль бегом спустился с крыльца и бросился к конуре Молды. Пусто. Цепи не было. Миски для еды и воды были перевернуты.
— Не понимаю, — повторял дядя, — не понимаю.
Они стали громко звать собаку, тщательно обыскали двор, заглядывая во все углы.
Вышли на улицу. Пошли с фонарем в сад. Желтый рассеянный свет разбрасывал расплывчатые блики по грядкам. Дрожали огромные тени деревьев. Они уже подозревали, что именно произошло, но все же надеялись на чудо, которое развеяло бы их тяжелые предчувствия. Собаку нашли около забора. Она валялась в ручейке, наполовину скрытая мутной после бури водой. Дядя наклонился и коснулся ее загривка.
— Отравили?
Пауль поднес фонарь ближе. Следов ударов и ран не было.
— Кажется, так.
— Может, удавили? — прошептал дядя и ощупал шею собаки. — Сюда притащили, чтобы не валялась на виду, — добавил он. — Вся в грязи. Надо бы ее закопать. Нельзя оставлять так на ночь… Она заслужила хоть этого. — Он указал на ворох мокрых листьев под одним из деревьев и закончил: — Пусть ей шелестят и листья и вода.
Пауль принялся копать. Земля была мягкая. Изредка лопата натыкалась на корни. Быстро вырыл яму и выстлал дно слоем еловых лап. Потом завалили Молду мокрой землей и разровняли холмик.
— Я бы выкурил сигарету, — признался дядя.
Пауль только зябко поежился.
— Пошли, — предложил дядя. — Ночь прохладная…
Шли, освещая тропинку фонарем. Пауль толкнул калитку плечом, петли протяжно заскрипели.
— Бедное животное!.. Старая Молда околела от старости. А вот этой Молде не пришлось состариться. Было у нее четыре брата… Раздал я их разным людям… Одного отдал Войку, другого зятю Тэнасе в Пойени… Когда родилась Молда, войны еще не было… — Лицо дяди болезненно скривила горькая гримаса. — O tempora!..
Какая-то тень появилась из темноты и неуверенно направилась к ним. Пауль инстинктивно сжал в руке черенок лопаты.
Дядя с трудом сдержался, чтобы удивленно не вскрикнуть.
— Я как раз думал о тебе, Некулай… Хотелось закурить… Нет ли у тебя лишней?..
Некулай что-то промычал.
— Нет, стало быть, — вздохнул дядя. — Жаль… — Голос его стал жестким. — Так чего тебе надобно?
Ответа не последовало. Некулай переступил с ноги на ногу. Снова полил дождь, и все поспешили укрыться на веранде, а потом прошли в столовую. Дядя поставил фонарь на стул и повесил шапку на гвоздь.
— Ну, Некулай!
В дверь вдруг проскользнул человек в галифе и сапогах, с замотанным грязной повязкой лицом. Виднелся лишь кончик носа. На голове у него была надета охотничья шляпа. Сапоги до самого верха измазаны грязью. Левая рука висела на ремне, перекинутом через плечо. Он прислонился к стене.
Дядя посмотрел на него со страхом.
— Кто вы?
— Я ждал вас в каморке, — поклонился гость. — Я у вас не первый раз… В этой столовой я когда-то праздновал рождество, встречал Новый год… Я хотел бы, во-первых, поблагодарить за Некулая, за спасение его от патруля. Вы нам оказали большую услугу, и мы вам признательны. Это был символический жест. Именно поэтому мы осмелились еще раз переступить ваш порог. Мы не задержимся долго. — Он вытянул палец, и в желтом свете фонаря сверкнуло кольцо с изумрудом. — Вы помните?.. Я говорил, что оно мне приносит счастье. Я был несколько суеверным.
Дядя застыл неподвижно.
— Позвольте налить себе цуйки? — попросил разрешения незнакомец, постучав ногтем по опорожненной на одну четверть бутылке, что осталась на буфете после ухода Присэкару. Он налил себе стаканчик и спросил: — Присэкару ваш родственник? — И сморщился от боли: — Рана… — буркнул он сквозь зубы и досадливо добавил: — Не повезло!.. Поверьте, я бы вас не побеспокоил… Нас заставили обстоятельства, — пояснил он и откинулся на спинку стула. — Значит, только что вы беседовали с Присэкару. С этим, из Хойцы, да?
Дядя облизнул пересохшие губы.
— Значит, пришел и его черед? Вам так сильно насолили? А Тэнасе? А лесопилка в Бухальнице? А Молда?
Незнакомец внимательным взглядом смерил дядю с ног до головы.
— Молда лаяла. А ты, юноша, — обратился он к Паулю, — лучше не стой у окна. Я снайпер, — улыбнулся он. — После истории с Некулаем, которая могла бы легко дойти до ушей кого следует, и вам тогда пришлось бы несладко, — ведь вы ввели в заблуждение власти, не так ли, — после этой истории мы рассчитывали на более дружеский прием. Я не прав?
— Чего же вы хотите? — спросил дядя.
— Укрыться у вас денька на два. У нас нет другого выхода. — Он положил пистолет на стол и сдвинул повязку в сторону.
Широкий фиолетовый шрам рассекал щеку и тянулся до подбородка. Глаза сверкали металлическим блеском под черными бровями, сросшимися у переносицы.
— У нас нет другого выхода, — повторил он, — и потому мы не гнушаемся никакими средствами. Мы не колебались совершать акции большого размаха… так что можете сами сделать вывод. Было бы жаль…
Дядя вздрогнул. На его лице появилось выражение ужаса.
— Где Рукэряну? — прошептал он.
Он вдруг понял в эту минуту, что его старое опасение подтвердилось.
— Акция… — проговорил он дрожащим голосом. — Убийства, поджоги, грабежи — все это акции. Отравление Молды — акция… — Он сжал виски ладонями, с трудом осознавая смысл происшедшего. — Доктор Рукэряну… это акция… Вы связали его имя с подлостью… Вам показалось мало уничтожить его физически… — Дядя попятился к двери, помедлил секунду и нажал на щеколду.
Громыхнул выстрел, но пуля попала в косяк двери.
— Ой!.. — сдавленно крикнул незнакомец.
Некулай ударил его в локоть, сбив направление выстрела, и схватил за грудь. Резко ударил его кулаком. Человек рухнул на пол. При падении рука выскользнула из ремня, перекинутого через плечо. Револьвер покатился по циновке. Сквозь толстую ткань одежды просочилась кровь из раны.
— Дайте полотенце, надо остановить кровь! — крикнул дядя.
Пришли Войку и Присэкару, вооруженные охотничьими ружьями. Войку был в одной рубашке. Опустившись на колено возле раненого, он пристально разглядывал его несколько минут. Кто-то зажег большую лампу, подвешенную к потолку. Оранжевый свет заполнил комнату.
— Вот этого я не ожидал, — поскреб в затылке Войку.
Присэкару тоже с любопытством рассматривал лежавшего на полу.
— Он и тебя внес в черный список, — улыбнулся дядя. — Ему даже не верилось, что ты еще жив…
— Почему, господин учитель?
— Откуда мне знать!
— За раздел земли?
— Почему, почему, — проворчал Войку. — Просто так, за здорово живешь, наверное!
Присэкару поцокал языком:
— Ишь ты… как в жизни все поворачивается… Совсем недавно он избил меня до полусмерти. Ты помнишь, господин капитан?
Незнакомец не ответил. Он еле дышал. Длинные черные пряди волос свисали на ввалившиеся щеки с резко выступающими скулами.
— Помнишь, господин капитан? — повторил Присэкару, расстегнул у него одежду и приложил ухо к груди.
— Дышит? — спросил Войку.
— Дышит.
Они подняли его и положили на узкий диван в углу комнаты.
— Где он тебя избивал? — спросил Пауль Присэкару.
— В жандармском управлении… — усмехнулся Присэкару. — Нас было четверо или пятеро… Били нас кизиловыми прутьями… Он тогда только стал офицером. Ну порка как порка, но я не могу забыть, как он нас встретил, как отвесил нам по две оплеухи… От двух пощечин человек не умирает. Но с каким наслаждением он нас хлестал… Будто взбесился! Настоящее избиение началось потом, в погребе. Но у меня из памяти не выходят те две пощечины…
— В управление за что тебя взяли? — допытывался Пауль.
— Нетрудно угадать. За обычные дела, за неповиновение и бунтарство, будто бы за оскорбление властей… Что, мол, мы обругали кого-то…
Дядя с грустью кивнул головой.
— И ты знал его, дядя?
— Однажды мы вместе встречали Новый год, — ответил он. — Его пригласил доктор Рукэряну и представил мне как молодого лейтенанта, гуманного и доброго. За стаканом вина доктор показал ему кольцо с изумрудом и пошутил: «Оно мне приносит счастье».
Пауль повернулся к капитану. Посмотрел на его безжизненно вытянутую вдоль тела руку. На одном из пальцев отливал тусклым блеском драгоценный камень.
Скрипнула калитка, во дворе послышался топот сапог.
— Солдаты, — сказал Войку.
На веранду поднялся сержант.
— Здесь он?
Дядя провел его в дом. Сержант наклонился и ощупал плечо раненого.
— Поднимайся, — приказал он.
Капитан открыл глаза.
— Сил нет…
— Есть доктор в селе? — спросил сержант.
— Был, — болезненно скривился Войку.
— Кое-кто позаботился, чтобы его не стало, — добавил дядя.
Сержант понял.
— Фамилия? — пристально глядя на раненого, спросил он.
Капитан не ответил.
— Гэвэнеску, — сообщил Присэкару.
Сержант смахнул пот со лба. Он был молод, на вид ему не исполнилось и тридцати.
— Как все произошло?
Дядя рассказал. Когда он упомянул о Некулае, сержант прервал его:
— Кто это Некулай?
Дядя поискал Некулая глазами.
— Некулай! — позвал он.
Только теперь все заметили, что тот исчез. Стали искать его в саду, распахнули дверь каморки. Поиски оказались тщетными. Присэкару в замешательстве поскреб в затылке.
— Кажись, что этот Некулай был его денщиком… Эх, бедолага, — крякнул он с досадой.
Сержант поднял с пола маленький пистолет, укатившийся при падении к самой стене. Крикнул, обращаясь к капитану:
— Твой?
Капитан кивнул. Сержант и Войку помогли ему встать.
— Болит? Сходи-ка, Присэкару, за Рукэряну, — ухмыльнулся Войку и подтянул капитану повязку на плече.
На улице арестованного положили в телегу на сено.
Светало. Мужики и бабы группами толпились у заборов. Лаяли собаки, пели ранние петухи.
Затихло. Войку и Присэкару ушли. Двор опустел. С ветвей стекали блестящие прозрачные капли. Голубые полосы освещали небо на горизонте. Прошло минут пять, а возможно, тридцать.
— Ну что, парень, говорил я тебе, что Некулай любит землю, что лопата так и звенит в его руках?!
Пауль провел ладонью по волосам. У ворот остановились дрожки. Вернулась тетя Ортенсия.
— Я не могла больше терпеть, — заплакала она. — Не могла больше оставаться там… После пожара мне стало страшно. Я попросила, чтобы меня отвезли домой. Мне все время мерещились страхи, господи, пресвятая богородица!.. Я очень испугалась!.. После случая с Некулаем я стала всего бояться…
— Некулай, — вздохнул дядя. — Он будто творил молитву, а не работал… Помнишь?
Тетя не поняла.
— Он спас мне жизнь, — добавил дядя и рассказал ей все, что произошло после того, как они расстались.
— Некулай, — повторила она, побледнев, и закрыла лицо руками. — А доктор Рукэряну?..
Дядя глубоко вздохнул.
— Да!..
Тетя ушла в спальню переодеваться. Вышла в своем обычном платье, выпустила птиц.
— Пошли, Пауль! — крикнул дядя.
— Куда? — испугалась тетя. — Сначала поешьте… Сейчас приготовлю что-нибудь…
Дядя и Пауль сели за стол на веранде.
Было еще прохладно, но день обещал быть хорошим, солнце сверкало, по небу плыли легкие, беленькие, пушистые, как ворсинки, облачка.
Немцы вошли в село на рассвете. Пришли они со стороны Нижнего Мурэша и остановились в примарии. А около полудня Зеведей столкнулся с ними у ворот. Немцев было пятеро, а за ними несколько в сторонке шел Ирод, примарь. И Зеведей сразу понял, что ничего хорошего не предвидится. Но он не испугался. «Возможно, пришли за чем другим, — быстро подумал он. — К примеру, за продуктами… Война есть война». Однако солдаты не обратили на него никакого внимания. Вошли и сразу обыскали дом. Один, толстый, взмокший от пота, показал другим луну и звезды на фронтоне дома, этот уголок неба, что сделал давно сын Филигорие почтальон Ику; Зеведей заботливо оберегал резьбу, постоянно подновлял, когда белил дом, и выводил над резьбой крупными буквами: «Господи, будь милостив к этому дому!»
— Они, — шепнул Ирод, — за тобой пришли!.. Хотят поговорить кое о чем с тобой… Пронюхали, но знай, это не я им сказал, что ты за человек… Как ты разбойничал и что ты тут натворил! Как ты сбросил их вождя!.. И маршала, слышь!..
Невольно Зеведей внутренне сжался. «Значит, не за жратвой пришли!» — пронеслось у него в голове. Он хотел спросить Ирода, откуда немцы так скоро узнали. Но не спросил, к недоумению примаря, который ждал, поглядывая на немцев, и в то же время косил глаз на Зеведея. «Откуда они могли узнать, если не от Ирода?!. Такого другого прохиндея не сыскать…»
— Зря ты так смотришь на меня! — сказал примарь, видя его замешательство. — Надо было таращить глаза раньше!.. Сейчас поздно… Фронт передвинулся за Нижний Мурэш без боев!.. Перемирие-то было так себе!.. Только все перепутало… И сейчас эти вон как звери злые!.. А ведь из-за таких вроде тебя!.. Потому что ты… вы, слышь, вы все, не знаю, о чем и как думали.
Немцы неожиданно повернулись к нему, словно только теперь вспомнили, что Зеведей — тот самый человек, за которым они и пришли. Перестали обсуждать звезды и луну на фронтоне дома и о чем-то быстро между собой поговорили. Затем моментально выстроились по линейке в одну шеренгу, будто кто-то нанизал их на веревку. Во дворе раздалась короткая и резкая команда. Даже Зеведей автоматически выполнил ее, выйдя на улицу впереди немцев. Ему стало противно, что он выполнил команду. «И это именно сейчас, когда надо бы держаться иначе!.. Или нет?..» Споткнувшись о камень, он обратил внимание на пыль над дорогой. И сразу стало жалко и пыль, которая клубилась следом. И траву в придорожном кювете. И крапиву у плетня. Но был рад, что не было здесь Людовики, жены. И подумал, что было бы лучше уйти с беженцами прежде, чем фронт захлестнет село. «Да, — подумал с горечью, поднявшейся из самой глубины души, — надо было и мне уходить… Всем надо было уходить!.. Но почему?.. И надолго ли?.. Мы же…» Мысли, неясные, отрывочные, бились в его мозгу. Он находился в замешательстве и растерянности, что не вязалось с его подлинным характером решительного и гордого румына. Таким решительным и неукротимо гордым он считал себя, когда ему стукнуло сорок. Сейчас ему было 62 года, но был он еще довольно крепок, не знал никаких болезней. И сейчас был кряжистым и мускулистым, усы, по концам пожелтевшие от табака, странно выглядели на его тронутом временем лице, изборожденном глубокими симметричными морщинами, и казался он выше, чем был на самом деле. И более решительным, более суровым, чем был на самом деле. В эти минуты, однако, он вроде стал уменьшаться, сокращаться. И даже сам чувствовал, что становится меньше, казался себе совсем маленьким, как гвоздик. И что сила уходит в землю, в пыль, которая поднималась из-под ног. «В отношении этих, — думал он, — я ошибся… сильно ошибся!.. Потому что эти, они-с, как сказал бы приспешник Ирод, нисколько не такие, как я их представлял… И вот сейчас, когда я в беде, в тисках, они показали свое истинное лицо. Кто знает, что нас еще ждет!..»
В одном из дворов собака на цепи лаяла глухо, хрипло. От лая Зеведей поежился. И снова подумал, что надо было уходить. Их село находилось вблизи границы, которая разрезала надвое Ардял осенью 1940 года. Часть округи осталась там, за этой извилистой границей, но еще разрешалось ходить туда на работу, словно это не их родная земля испокон веку. Ну а сейчас и не заикайся, чтобы пойти туда на работу. Война стремительно ворвалась в сердце Ардяла. Сначала, в первые дни после 23 августа, все было как надо, ведь потому он тогда и отважился схватиться с сельскими заправилами. Но после опять все изменилось, еще больше запуталось. Некоторое время не понимали, кого держаться, где проходит фронт. Но приехала мотопехота, и все прояснилось. И он еще тогда пожалел, что не ушел с остальными. Людовика просила его как бога уходить, не оставаться между двух огней. «И что ты надумал, старый, после скандала с Иродом и попом Рошу?! — говорила она ему. — Не сиделось тебе? Не мог помолчать? Ишь, храбрость его обуяла… В такое время…» Если бы ему не напомнили того, что сделал он в последние дни, возможно, и поехал бы, но теперь об этом и слушать не хотел. Он помог жене собрать в дорогу харчи, посадил ее в телегу и проводил, шагая рядом с быками по этой же самой пыли. «Присмотри и за нашими домишками, Зеведей! — крикнул кто-то ему. — Помолись богородице, чтобы оберегла наши жилища. Слышь, Зеведей…» — «Слышу, езжайте спокойно, с богом…» Остался на дороге один. Вернувшись домой и войдя в избу, почувствовал глубокое одиночество. Ложиться не хотелось. Побродил по двору, по саду. Огляделся вокруг, прислушиваясь. А слышно было многое: треск пулеметов, глухой гул мощных моторов, отдаленные взрывы и бесконечный свист снарядов. В одно мгновение все эти тяжелые и глухие звуки слились в один резкий и продолжительный грохот. И тут Зеведей ясно понял, что в жизни человека бывают такие обстоятельства, когда чувствуешь себя душой и телом слитым с той землей, на которой родился и вырос. И так за нее держишься, что никакая сила не оторвет от родной земли, даже если по тебе ударить из пушки. Ты превратишься в пыль и прах, но не исчезнешь, а сойдешь в землю, как ушли в землю предки, чтобы неведомо когда снова появиться. Такие вот мысли давили Зеведея, сына Тана, когда клокотала вокруг земля. Но он их не высказывал вслух. Ему не хотелось их произносить. Принижать их значение. Изредка вспоминал своих детей. Он обижал, ругал их с раздражением, которого раньше за собой не знал. «Они считали меня бестолковым, — говорил сам себе, — каким-то трусом… Поэтому до времени слушались меня… Чтобы потом меня бросить… В такое время и дети не дети!.. И люди не люди… Особенно некоторые…»
За его спиной немцы о чем-то разговаривали, он понимал некоторые слова, слышал Ирода и догадывался, что тот крутится около немцев. Разобрал фамилии некоторых односельчан, которых хорошо знал, и понял, что эти люди ушли, а Ирод, примарь, не мог немцам этого объяснить. Зеведей мог бы — столько-то знал по-немецки еще со службы и с той войны, — но ни за что на свете не сказал бы ни слова. Он не был зол на них — еще не был — и не боялся их, хотя слышал их, понимал, что они за ним пришли, что ведут его неизвестно куда. Он считал свои шаги и смотрел на пыль, которая клубами поднималась с каждым шагом. Вдруг он почувствовал, что приближается кто-то, поднял глаза, чтобы посмотреть, что за человек плывет в этом неясном, колеблющемся свете. Он узнал Ику, почтаря, и у него внутри все напряглось от опасения и злости: «Сейчас Ику посмеется надо мной!.. Припомнит мне все подковырки… И письма!.. Вот уж он возрадуется!..» Но Ику ничего ему не сказал.
Не радовался и не смеялся. Сошел с дороги и обошел стороной. Зеведей понял, что Ику очень зол, словно это его конвоировали немцы. «Но чего бы ему бояться?!. Ведь он на свободе… Может туда-сюда шляться…»
— Эй, исполнил? — спросил примарь почтальона. — Был там?.. Нашел их?.. Сказал им?..
— Был, но никого не нашел… Ушли люди… Или попрятались… Не знаю!..
— Это ты им сказал… Ты их предупредил, чтобы бежали, да?
— Ничего я не говорил, никого я не нашел!.. А если бы и нашел тех, к кому ты меня посылал, не сказал бы им!.. А хочешь знать, вот Зеведею, другу Зеведею я бы сказал!
Зеведей вздрогнул и слегка поморщился, будто не хотел поверить этому. Потом, поняв, что Ику сказал это без насмешки, нахмурился и ускорил шаг. Пренебрежение, которое он раньше испытывал к почтальону, улетучилось, сменилось острым и жгучим беспокойством. Он не мог бы сказать сейчас, чего именно ему сейчас так жаль. Они не дружили по вине Ику, из-за его острого языка. Им нечего было делить, они не ругались никогда, но Зеведей, как никто другой, насмехался над почтальоном. У Ику было пять дочерей, слыл он мечтателем, вроде святого. О нем шла молва, что он добрый и сердобольный, терпеть не может потасовок, ни в жизнь не отрубит голову курице. Как считал Зеведей, хуже бабы. Кроме того — отсюда пошли ссоры между ними, — Ику в прошлую войну ни в кого не выпустил ни одной пули, ни одной ведь. Служил поваром, разливал чорбу чумичкой и по капельке «заимствовал» ром от солдатских порций, вот этим и занимался всю войну. В то время как он, Зеведей, воевал на переднем крае и в Тироле, и в Галиции, и однажды один вырвался из казачьего окружения. И если бы война закончилась не так, а иначе, то остался бы на сверхсрочную. Конец войны помешал исполнению этих планов, но привычки, приобретенные за восемь лет под ружьем, остались. Служивый вернулся домой, завел довольно приличное хозяйство и зажил как все, и нередко за чаркой рассказывал под хорошее настроение о своих фронтовых приключениях, о своей храбрости. Особенно щедр на рассказы он бывал перед детьми, приукрашивая при этом события не потому, чтоб казаться более смелым, а стараясь пробудить в детях стремление к геройству, он хотел, чтобы они были мужественными и смелыми, таким и сам он хотел быть. «Без звания домой не возвращайтесь! — говорил он своим детям, когда те уходили служить в армию. — Хотя бы капралами приходите!..» А потом, когда они отправлялись на фронт, он им сказал одно: «Не осрамите меня!» И сыновья — Никулае, Илие, Ионуц — служили достойно, отцу не было стыдно за них; это поначалу, когда они еще не очень-то понимали, ради чего затеяли войну Гитлер и Антонеску. Но потом к службе стали относиться без особого рвения, как и другие, а отец не мог понять, почему сыновья изменились, то ли устали, то ли кое в чем со временем стали разбираться, но ему ничего не говорили. «А я, не вникая в суть дела, все говорил им… Всегда… Им и другим… Но они, неслухи, нет да нет… Покинули меня… А я, что я мог сделать?» Ему надо бы признаться, что он не видел порога, пока не ударился головой о притолоку. «Но разве можешь знать, что будет завтра-послезавтра? — подумал он, чувствуя, что не может избавиться от этого хоровода тяжелых и смутных мыслей. — Какой порог… И где он… Не можешь!.. Но с немцами… с этими, да!.. Все понятно!..»
Войдя во двор примарии, немцы остановились. Зеведей сделал еще несколько шагов, но, услышав резкое короткое «Хальт!», вздрогнул и остановился. И опять рассердился на себя. «Ну и болван ты! Зачем выполнил команду? Ведь ты не солдат… Пусть они сами свои милые команды выполняют!.. Пусть держатся за них… И радуются им, своим собачьим командам… Ведь словно лают, когда говорят… Точно!..» Его охватило чувство горечи. И неожиданно он разозлился, злость неудержимо росла в нем. Он испугался этой тяжелой неохватной злости. «Пусть будет что будет! — сказал он, стоя не шевелясь. — Отступать не стану! Даже если…» Он почувствовал, что кто-то сжал его руку и тянет влево. Думал, что это один из немцев, и поднял руку, чтобы ударить его. Но увидел, что это Ику, и остановился в растерянности. Ику вроде бы хотел что-то ему сказать, но не мог.
— Чего ты? — спросил Зеведей. — Чего ты так испугался? Ведь ты всегда…
Замолчал и опустил голову, ему стало стыдно. Услышал сзади голоса немцев, один из солдат толкнул его в спину. Зеведей даже был признателен немцу, что оторвал его от Ику. Почтальон не смотрел в сторону Зеведея. А Зеведей двинулся вперед, совершенно не задумываясь, где идет, и не представляя, куда ведут. И только когда услышал за спиной скрип двери, огляделся и понял, что привели его в подвал, где уже было несколько человек. Увидел старую цыганку, которая с безучастным видом сидела в углу и курила; огонек самокрутки осветил угол ее рта, и Зеведей определил, что женщина старая, заносчивая. Больше не успел ничего различить. В подвале темно и сыро. Только возле окошка во двор было чуть посветлее. В той части, где находился Зеведей, погреб казался глубже, так душно тут было. «Чей же это был подвал раньше? Попа или еще кого?..» Потом вспомнил, что подвал и дом, где сейчас примария, принадлежали в свое время учителю, и тот, уезжая из села, продал их в общественное пользование. Фамилию учителя Зеведей вспомнить не мог, это его огорчило.
«А этих людей за что же привели сюда? И откуда они?» Прислонился к стене и невольно вздохнул. Даже сам удивился своему вздоху. «Кто знает, что их ждет? Может, они тоже возмутились… Слишком рано!.. Или слишком поздно!.. Так же, как и другие… Ну была не была! Ведь в этой жизни худо и тяжко тому, кто думать не умеет… Так-то!.. Особенно если ты никогда не понимал, что жил до сих пор как в шорах, хотя много поездил, много повидал, особенно в молодые годы. Исколесил Европу, когда служил в австро-венгерской армии. А потом и во время войны… Но, видимо, самому нужному и не придавал значения. Вот и они, — думая о людях, сидящих с ним в подвале, размышлял Зеведей, — возможно, прошли то, что и я прошел… В эти последние годы… Или раньше…» И ему вдруг захотелось взять и каждому человеку в отдельности сказать, как жестоко обманулся сам и по своей доброй воле, как он уверовал, слепо, необдуманно, в то, во что не надо было бы верить. «Ни для виду, ни для шутки не надо было!» — сказал он себе: Но людям не сказал ничего. «Нет! — решил он с некоторой гордостью. — Исповедоваться любому-каждому!..»
Во дворе примарии шум и суматоха. Крики, команды, рычанье моторов, ругань. Шум достиг и подвала, потом во дворе на некоторое время затихло. А тут в погребе беспокойство усилилось, как перед неясной опасностью. Кто-то подошел к окошку и посмотрел наружу.
— Что там? — спросили его.
— Еще одного привезли. На мотоцикле! Связанного!
Зеведей повторил: «На мотоцикле!.. Связанный! Зачем же немцы связали его?» Захотелось тоже посмотреть в окошко, увидеть, кого же там еще схватили. «Кто знает, что это за человек? И за что его арестовали?.. Если крепко связали, значит, опасный. Есть и такие!.. Где-то, признаться, и они правы… Но что же они ищут здесь? — неожиданно подумал Зеведей. — И зачем людей собирают?.. Забрали всю скотину, а теперь хватают людей!.. А это, если хорошенько подумать, не очень-то походит на справедливость…» Снова почувствовал, как закипает в нем гнев, тяжело и больно переворачивая душу. Но не испугался этого, не старался подавить в себе злость. Охваченный глубокой крутой ненавистью, с грустью подумал, что очень плохо, когда только под старость видишь, каковы из себя одни и другие. И больше не суетился, не метался. Подавив все колебания и сомнения в тот момент, когда немцы втолкнули в подвал нового арестанта, он кинулся, чтобы помочь ему.
— Хватит! — выкрикнул он немцу, который бил новичка ногой. — Стыдно! Немецкая армия вы…
Немец ударил его в грудь прикладом винтовки, и Зеведей отлетел в сторону. Выйдя из подвала и закрыв за собой дверь, немец сказал солдатам, что в подвале сидит цыган, который понимает по-немецки. Другой ответил, что не цыган то, но опасный бунтовщик. Зеведей догадался, о чем говорилось, и убедился, что его познания в немецком совсем бедны, ограничиваются приказами да командами. «Значит, я не цыган, — заключил он, — но опасный! Это почему же? Почему меня бьют они прикладом в грудь? На старости лет… Тащат из дому, а потом…» Выругался, поерзал на месте, попыхтел, порычал, словно смертельно раненный медведь. А вышел из этого мрачного состояния злости и боли — болела вся грудь, а не только то место, куда ударили прикладом, — только наткнувшись на новичка. Тот молча пытался сорвать с себя путы.
Зеведей кинулся к нему на помощь.
— Подожди, я тебя развяжу, — сказал он. — Черт бы их побрал вместе с Гитлером! С их порядком!..
Человек молчал, умолк и Зеведей, как только начал развязывать арестанта. Он определил, что это подросток, и пожалел его.
— Ты чей, парень? — спросил он, отыскивая узлы проволоки. — Почему они тебя связали?
— Не знаю, — ответил юноша. — Это их надо спросить, этих гитлеровских бандитов!
— Ладно, ладно, парень; ты откуда и чей?
— Я?.. Здешний, из Дроштя, сын Симиона Манди…
— Это ты, Жэну? Что же хотят они от тебя?..
— Да за отцом явились…
— Чего же они не арестовали его?
— Потому что отец ушел, скрылся!..
— Ну?!
Парнишка освободился от проволочных пут, развязанных Зеведеем. Жэну не верилось, что и сидит перед ним и безбоязненно заступился за него перед немцами один и тот же человек — Зеведей Тана.
— А вы дядя Зеведей, да? — спросил он, пристально глядя на старика.
— Да, я это, — проговорил Зеведей медленно, — меня тоже сцапали…
Парнишка молчал, не зная, что еще сказать, все уже стали прислушиваться.
— Это я уже вижу, что вас схватили, — сказал Жэну более миролюбиво, без прежней колкости, — как же получилось, что и вы попали?
— Да так уж… Заявились и привели меня сюда… Пятеро их было, вместе с ними Ирод, примарь, этот паршивый блюдолиз…
— И к нам пришли вместе с ним, так это другое дело.
— Как другое дело?
— Ну что пришли… Батя — и не только он! — был против!
— Так ну и что из этого? Ко мне не имеют права прийти? Надо испросить разрешения у тебя или у твоего отца?! Да ты…
Зеведей хотел сказать, что Жэну еще сосунок и сопляк, но сдержался. Помолчал, рассердился и опять вздохнул сильнее прежнего. А встревоженный паренек лежал в углу недвижно. В подвале после их ссоры воцарилась странная и непонятная тишина.
Позднее, когда ослабла канонада, которая сотрясала село, в подвале снова началась суета. Молчание для этих людей было невыносимо. Они были погребены под землей, закрыты там и все думали-гадали, что же происходит на воле, в их селе, да и во всей долине Мурэша. Каждый представлял себе катастрофу и отступление, прорыв фронта, бомбардировки и развалины, только Зеведей находился сейчас в каком-то оцепенении. Он очень жалел, что набросился на парня, на сына Манди, и искал подходящего момента, чтобы того утешить. «Еще молод, в конце концов, — думал он. — А я его обругал… Он думает, что уже кончено. Ну откуда может он знать или отец его, или кто другой, что с нами будет…» И прислушивался вполуха, о чем беседовали люди в темноте.
— Скорее бы наши пришли! — говорил один низенький и скрюченный человек, сидевший в углу. — И русские скорее бы шли!.. Иначе эти всех нас уничтожат! Я их хорошо знаю, и этих и хортистов, что заявились с той стороны… Если оккупируют они всю страну сейчас, это погибель!
А цыганка рассказывала тихонько и бесстрастно, как был убит ее Русалим в Транснистрии, на Буге. Его однажды утром увезли на передовую, рассказывала она. Он убежал назад, на родную сторону, раз пять бегал. Его ловили и отправляли обратно, а потом обвинили в воровстве и убийстве. Русалим взял, это правда, военную форму, чтобы легче было пробраться сюда, домой, а убивать никого не убивал. Подследил солдат, купающихся в Буге, и взял у одного форму, потом достал ведро и пошел за водой, так он говорил всем, с кем встречался по дороге. «Куда идешь, цыган?» — спрашивали его. «За питьевой водичкой! — отвечал он. — Послал меня господин сержант…» Не заявись он домой, в село, чтобы повидаться с родственниками, остался бы цел и невредим. А так пришел открыто. И сразу же был арестован жандармами и отправлен обратно по этапу.
— Да, — сказал старый покалеченный человек низким надтреснутым голосом, — в этой войне злодейства было больше, чем в любой другой… Слышал я, во многих местах людей жгли заживо… А сколько повешено! Здесь-то, у нас, до сих пор было все как надо, да вот теперь наступят и мор и глад, если эти останутся на нашу голову…
— А сколько людей в окопах, а сколько мертвых, — продолжала цыганка. — И теперь эти немцы, гитлеристы эти…
— И нас, — перебила ее другая женщина, — две недели назад погнали окопы копать… Мы бежали, нас поймали… Собирались нас расстрелять на месте, да приехал какой-то командир и сказал, что не надо нас сразу… Приказал собрать побольше, чтобы зря не тратить патроны…
— Так, значит, — перепуганно воскликнула третья женщина, — нас для этого сюда и согнали!..
— А что же, для этого… А ты думала, что нас сюда затолкали, чтобы потом пригласить на застолье?
Разговоры в подвале постепенно затихли. А Зеведей жалел, что они прекратились. Перед этим он думал, что людям страшно. «Все перепуганы, и поэтому они так разговаривают, что придет в голову. И даже не уследишь, кто о чем говорил. Цыганка со своим Русалимом, — думает Зеведей, — торопится выложить свои страдания… А другие что? Другие разве не страдали? Война… Так было всегда во время войн… И теперь…» Все-таки согласился, что эта последняя война, которая еще не кончилась, более тяжелая, жестокая. И в душе согласился с теми, кто говорил, чтобы скорее приходили наши и русские, только бы прогнали отсюда немцев. «Правильно! — сказал он. — Потом посмотрим, что будет. Должны увидеть!» Он отыскал Жэну и спросил его, болят ли еще руки, где были перетянуты проволокой. И обрадовался, услышав его голос. Парнишка на вопрос не ответил, а сам спросил, слышит ли он, как бьют наши пушки. Зеведей пододвинулся поближе к стенке.
— Слышу, как же! — ответил он. — Хорошо будет, в порядке, если их отбросят назад!
Зеведей понимал, что все вслушивались и ожидали, и подумал, что при таких обстоятельствах хуже нет сидеть где-то запертым, а тем более в погребе, как вот они сейчас. «Подойдет какой-нибудь болван из этих и швырнет гранату сюда, в толкучку!.. И пой аллилуйя…»
— Что скажешь, эй, Жэну, — спросил он парня, — не можем мы как-нибудь выбраться отсюда?
— Выбраться? Как?
— И я не знаю как, но я подумал, что было бы хорошо… Немцы, если фронт еще передвинется, перебьют нас всех!
— Думаешь?!
— Уверен в этом!
— Может, в суматохе забудут…
— Эти не забудут, не беспокойся… Скорее забудут застегнуть штаны, чем оставить нас. Я их хорошо знаю, сынок!..
— Да, я забыл, что вы их хорошо знаете!
Снова молчание. Каждый думал о своем. А вокруг рядом с ними возник живой разговор. Люди ухватились за мысль о том, чтобы выбраться на волю, и начали наперебой высказывать предложения, советоваться, как бы вылезти отсюда, из-под земли.
— Здесь хуже нет, — прохрипел тот, с надтреснутым голосом, — ведь заживо похоронены! И если они хотят нас уничтожить, то и выводить отсюда не будут!..
Включились в разговоры и Зеведей с Жэну. Все вместе ощупали стены, решетки на окошке и двери; убедились, что ничего сделать нельзя: стены бетонные, а железные решетки сделаны из толстых витых прутьев. И хотя поняли, что выбраться невозможно, никто не хотел отказываться от мысли бежать из погреба. Расселись по углам, но продолжали говорить о бегстве, о спасении.
— Моего Русалима, — бубнила цыганка, — раз заперли в школе вместе с другими арестованными, так он вылез через крышу. А почему мы не можем? Ведь если фронт пойдет сюда, нам будет худо, но если пойдет обратно, нам будет еще хуже!
— Это точно, — отозвался кто-то, — ну а что мы можем сделать?
— Да, что?
— Крепко заперли…
«Так умирают люди, — размышлял Зеведей, он уже нисколько не надеялся, что можно бежать. — Мечутся до последней минуты… И не знают, когда погибнут… Пустое…»
Но скоро все стало ясно. Сначала послышались шаги по ступеням у входа в погреб, шаги тяжелые, шаги многих людей, дверь отворилась, и все арестованные были выведены наружу. Их подталкивали вверх по лестнице прикладами, покрикивали. И Зеведей подумал, что люди были правы. «Да, — признался он, когда оказался во дворе, на свету, — никогда не теряй самой малой надежды… Чуточку надежды… Сейчас, раз нас выгнали всех, значит, поведут на работу. Ну и это неплохо! Совсем неплохо…» Тут он увидел и услышал немца — того самого толстяка, что скалил зубы на звезды его дома, — который что-то говорил другому солдату, показывая на Зеведея и Жэну. Зеведею страшно захотелось броситься на немца, вцепиться в горло и задушить. Но его толкнули обратно, и он медленно стал спускаться назад. Внизу остановился, подхватил Жэну, которого тоже втолкнули обратно. Удержал его, не давая снова выбежать наверх.
— Тихо, Жэну! Молчи и не трогай их. Ну их к чертям!
Войдя внутрь, даже не оглянулся на солдата, закрывшего за ними дверь. Услышали, как оставшиеся наверху пошли, как тронулись со двора примарии несколько грузовиков.
— Нет сигареты? — спросил Жэну, когда все стихло. — Закурить бы сейчас.
— Сигареты нет, есть табак, самосад.
— Пойдет, давай табак!
Сели в углу на чурбак и свернули по самокрутке, то есть Зеведей обе скрутил. Закурили; было тихо. Юноша то и дело давился от кашля. Не умел еще курить, да и был возбужден; совсем молодой и несмышленый. Зеведей понимал это, но не знал, что бы такое сказать. «Не надо было мне его ругать! — подумал старик. — Он еще стригунок!.. Совсем зеленый и смешной! Стригуночек!»
— А почему же нас не повезли на работу, как всех? — спросил парнишка, безуспешно разгоняя дым рукой. — Зачем они нас тут оставили?
— Да кто их знает! — ответил Зеведей. — Сам не пойму, но мне это дело не нравится, что мы остались вдвоем!
— Почему? Тебе плохо со мной?
— Нет, не поэтому!
— А что же?
— Почему они только нас выбрали, вот в чем дело и вот в чем вопрос!..
И они неожиданно, вдруг, без перехода, откровенно поделились своими мыслями. Жэну кинул самокрутку и спросил напрямик, открыто, как сказал бы своим родным:
— Что бы ты хотел, например, передать своим сыновьям? — Спросил он так, будто был уверен, что не останется навсегда в этом погребе.
— Я хотел бы много, — поколебавшись, ответил Зеведей, — но все бесполезно!
— Это почему же?
— Да так, даже ты не можешь быть полностью уверен, что сбежишь!.. Если бросят немцы сюда гранату, мы оба в клочки со всеми потрохами.
Его мучила мысль об этой возможной гранате, и он думал со страхом, что больше никогда не увидит солнца, что умрет в подвале, как крыса. «Так оно и будет в конце концов!.. Всех увезли на работу… А мы…»
— Не так ты меня понял, — сказал тихо парень, — я не хотел сказать, что ты погибнешь, а я спасусь один… Я думаю, что один из нас все равно спасется… Я честно говорю, что хочу, чтобы мы вместе спаслись!..
— Да?
— Конечно!
— Вот и хорошо, дай бог, чтобы так оно и было!
Потом Зеведей поведал мальчугану — тот даже не ожидал такого, — что он хотел бы передать своим сыновьям, если уж приходится погибать.
— Жене, — подчеркнул он, — ничего не хочу сказать… Но им я бы хотел, потому как они со мной поступили нечестно!.. Это верно, что я их воспитал определенным образом, научил кое-чему, но они, когда стали по-своему все понимать и когда были не согласны со мной, должны были прийти ко мне и открыто все сказать!.. «Послушай, отец, — должны были они сказать, — ты не прав, ты отстал, ты еще живешь понятиями 1914 года, а мы ведь уже в 1944-м». Что угодно могли бы сказать, но не заставлять меня таскаться по селу с их письмами, а письма-то были с обманом!.. Илие что сделал: перед тем как перейти через фронт к русским, оставил целую пачку писем… Никулае дезертировал, бежал в горы, а Ионуц связался неизвестно с кем!..
Парнишка расстроился, слушая старика. Только сейчас он начал понимать, насколько тяжел разговор, вызванный им, и он попытался успокоить старика.
— Да ничего! — сказал Зеведей. — Мне не страшно… И если я тебе все это рассказал, то так уж все получилось!..
Он хотел еще сказать, что и они, дети, не виноваты, как не был виноват и он в свое время, однако ничего не сказал. Он даже не успел подумать. Пришли немцы и вытащили их во двор примарии, где уже сгущались тени.
— Только не бойся! — шепнул Зеведей пареньку, почти не разжимая губ. — В жизни умирают только один раз. И если умираешь стоя — это хорошо и красиво… Если же умираешь трясясь или стоя на коленях — это плохо и противно. Слышишь, сынок?
«Конечно, он еще ребенок! — подумал Зеведей, разглядев пушок на щеках Жэну. — В руки бритву не брал… А эти…» — Посмотрел на немцев, узнал — те же, что забрали его из дома. Услышал команду, что-то в нем дрогнуло, но он не двинулся с места. Стоял, пока ему знаком не показали на тропинку. Сзади офицер пролаял последнюю команду: «Recht weit vom Dorf!»[1] И Зеведей подумал, что бы это значило — «Dorf», не иначе как «село». Обругал себя за то, что сейчас, когда его гонят куда-то, он думает о пустяках. «Ну да, ведут меня на расстрел… А я… Да ладно…» Оглянулся, но не увидел парнишку. А на глаза ему попался Ику, сын Филигорие. Почтальон стоял в дверях амбара с лицом как у безумного, перекошенным от боли или страха, а возможно, от того и другого. Зеведей замедлил шаг и почти повернул к почтальону. Но сзади толкнул немец, а Жэну потянул за рукав и сказал, что надо идти вперед, чтобы немцы не подумали чего. И тут Зеведей разозлился. И грязно обругал Ику. «Дерьмо чертово!» — сказал он, словно Ику был виноват во всем.
Тропа, извиваясь, вела вверх, и они, следуя ее поворотам, шагали, как странная бугристая сороконожка. Только мальчик выскакивал иногда на обочину, топча траву, местами выжженную зноем и теперь ни на что не годную. Как будто он что-то хотел сказать, но Зеведей ни на кого не обращал внимания. Несколько раз бросал на ходу взгляд на село, оно ему виделось утопающим в необыкновенном свете, насыщенном плотной золотистой пылью. Поискал глазами свой дом, не нашел. Дом тоже был погружен в этот плотный и глубокий свет. Увидел только в опускающихся над землей, над миром сумерках стоящий в глубине сада вечнозеленый дуб, огромный и развесистый, взметнувшийся к небу, совершенно безоблачному сейчас, и вспомнил, как лежал однажды там, под дубом. В тот день, весной. «Точно, весна была», — подтвердил он. Лежал он, отдыхал, смотрел на небо сквозь ветви и листья. И был так углублен в свои мысли, что поначалу не обратил внимания на самолеты. Лишь после того, как они пролетели, он приподнялся и прислушался. И в тот момент, когда услышал грохот взрывов или их эхо, ему показалось, что все летит вниз и он тоже. Поднялся и побежал, чтобы избавиться от этого противного чувства. Напрасно, все равно не избавился. Апрель, фронт проходит где-то в Молдове, сыновья покинули его, остался он один. Даже Ику, почтальон, над которым он всячески насмехался, и тот отважился, осмелел. «Ну что скажешь, Зеведей? — как-то спросил почтальон. — Все еще плетешься за этими? И сейчас все еще не угомонился?» Зеведей после этого оставил почтальона в покое, и тот был ему признателен. Зеведей ничего не сказал ему. И никому не говорил об этом ничего. Молчал и ни во что не вмешивался. Потом, когда пережил это тяжелое ожидание, повел себя совсем иначе. Чего никак нельзя было предположить. Он пошел в примарию, когда узнал о перемирии. Надел шляпу, взял крепкую палку и отправился. Когда вошел, даже не поздоровался, хотя там были все богатеи. «Что скажете и как дела, господа верховоды? — спросил он, стоя в дверях. — Как будете выпутываться? Ведь вы обманывали, надували всех! Служили черту и его матери! Были приспешниками Гитлера и Антонеску!.. А теперь пришла пора рассчитаться».
Господа — поп Рошу, нотариус, примарь и несколько учителей, что находились там, не знали, что и ответить. Он прошел вперед, сдернул со стены портрет Антонеску, хватил об пол и растоптал ногами. Потом, разделавшись таким же образом с Гитлером и сказав еще раз господам, чтобы готовились к расплате, повернулся и вышел. «Вы что же, так и думали, господа болтуны, — кинул он им с порога, — что можно жить, не отвечая за свои дела?»
Не дойдя до верха холма, Зеведей замедлил шаг и впервые в жизни подумал, что вот и постарел, что уже нет у него силушки, какая была когда-то в молодости. «Да, а сейчас… Если эти… Хоть бы сколько имею сохранить… Выдержать бы… Не раскиснуть… У них на глазах… И на глазах парня…» Подумал тут же, как бы спасти мальчишку. «Но как? Каким образом?.. Если я закрою его собой, ведь все равно его застрелят… Ясно, застрелят, пуля пробивает человека насквозь… Проходит как сквозь брынзу…» Споткнулся, рассердился, но не на себя, а на этого мальчишку, нестриженого, длиннорукого, со щеками как у девушки и глазами как цветущий лен. А когда добрались до вершины, вдруг успокоился. Нашел выход, возможность спасения. «Так, — сказал он себе быстро, — подскажу ему, чтобы бежал… Я не смогу… Я стар…» Но когда он оглянулся, парня не было. Он убежал у жнивья. Зеведей поначалу было обиделся, что тот не обождал его совета. «Ведь вместе были?» Но отбросил обиду и подумал о себе. Быстро и решительно подумал, что мог бы бежать и он в другую сторону, к селу. Но вдруг почувствовал толчок винтовкой справа под ребра и понял, что один из немцев стережет его, а остальные четверо бросились через кукурузу и по жнивью за парнем. Узнал сразу этого немца, что стоял сзади, по потному запаху, по запаху грязного нижнего белья. «Толстяк этот, — подумал он. — Пузан…» И не тронулся с места. Глянул в сторону убежавшего мальчишки. Пожелал ему успеха. Сообразительности и хитрости.
— Иначе не спасешься, — сказал он громко, словно парень был рядом. — Запутывай и не давай обойти себя… Держи все прямо и не выскакивай на открытое место… Беги глубже в кукурузу… В поле прячься, чтобы спастись… А когда вернешься, позаботься… Уже осень, кукуруза поспела… И фрукты созрели… Позаботься о них… И не давай никому забрать их… Хватит, и те и другие тут похозяйничали.
Услыхал громкий дурацкий смех, еще больше разозлился, рассвирепел от гнева. Резко повернулся влево. Схватил немца за руку и за винтовку. Ударил ногой в пузо и опрокинул на спину. Ударил еще раз в пах. Вырвал винтовку. Но сразу не стал стрелять в него. Поднял оружие и так стоял несколько мгновений. В обеих руках почувствовал огромную силу.
— У тебя тоже глаза как цветущий лен, — сказал он немцу, глядя, как тот корчится, колыхаясь, будто груда студня, — но у тебя нет ничего с ним общего. Лен — святой цветок, слышишь? А ты образина…
Ткнул его винтовкой и выстрелил. Повернулся, услышав лающие крики немцев, понял, что они бросили преследовать парня и бегут сюда. И уже поздно защищаться или бежать. Немцы начали стрелять одновременно с разных сторон. Зеведей почувствовал, что все закачалось перед ним. Потом он увидел солнце, которое покатилось с неба за холм. И тут догадался, что упал на колени. Рассердился на солнце, почему оно так сделало назло ему. А когда упал рядом с винтовкой, то, услышав сухой треск, сгреб руками пучок травы и удивленно посмотрел на небо, такое высокое и синее. При последнем проблеске сознания подумал, что в этом мире хорошо жить, а не умирать.
И он ушел с горькой обидой, будто из самых глубин земли поднявшейся, на мир, на небо, на солнце, которое он потерял.
Милый Михай, во первых строках своего письма сообщаю тебе, мы все здоровы, чего и тебе желаем от всего сердца. Письмо твое получила и все поняла, не привыкший ты к такой надсадной учебе. Не беда, милый муженек, уж старайся, учись с прилежанием. Конечно, работяге-каменщику нелегко быть в школе новых кадров. Но ты все одно старайся, я тоже не бездельничаю. Нынче вон кукуруза как хорошо уродилась. За день ой как тяпкой намахаешься.
Ты спрашиваешь, какие у нас тут новости? Новости у нас большие, Михай. Как ты уехал, через два дня вызывают меня в сельсовет. Иду, бегом бегу, а думаю чего это вызывают. Прибегаю, там уж все наши депутаты и еще товарищ, из района. Говорит он мне, Аннушка, вот вы, депутат, глас народа, значит должны сельскому совету напомнить, какие у народа трудности. А ведь хорошо он сказал? Глас народа.
Ну говорю я, пускай мы и есть народный голос, да только вы прежде об этом нашему председателю сельсовета скажите, он не очень-то с нами, депутатами считается. Когда меня еще только выбрали, это верно — пришел он ко мне домой, поздравил и всякое такое. И писарь его хромой тоже сказал: поздравляю. С тех самых пор и живем тем поздравлением, на собрания нас больше не зовет, хотя и всякий раз как встречу, спрашиваю: Шерегей, когда у нас собрание-то? А он: придет время — сам скажу. На том и до свидание.
Вот и хорошо, что приехал из района товарищ: авось теперь все по-другому пойдет. А ты правильно мне написал, Михай — нельзя все перепоручать одному председателю. Каждый должен шевелить мозгами, уметь похлопотать о деле. Для того человеку и руки и язык даны.
Я уж тебе и не писала, сколько теперь ко мне народу приходит. Один говорит, радио в село нужно провести, другой почему мол уксус не привозят в потребкооперацию, нечем свекольник заправлять. Потом приходит как-то Яни Чипкеш и просит за него заступиться, потому старосты церковные уволили его с должности. Не будешь ты больше звонарем. А Яношу жалко, отнимут у него тот клочок земли, который церковь ему выделяла. Спрашиваю, за что уволили? Говорит, отказался звонить против града, если бы пушка была, мог разок-другой пальнуть по градовой тучке. А от такого маленького колокола — ну что за прок? Я и не знаю, что на это отвечать.
Дорогой муженек, матушка твоя здорова. Сильно она любит нашего Михайку, а он так и вертится вокруг нее. И очень даже хорошо, мне хоть не мешает. А то перед прошлым собранием поручили мне оповестить всех хуторских. Так он дома оставаться ни за что, пришлось с собою брать. В конце концов взяла его на руки, ножки заболели. Так и ходили от хутора к хутору.
Писать кончаю. Живем мы хорошо, все здоровы, только бы Шерегей не был такой занятой, никак с ним спокойно не поговорить. Целуем тебя. Аннушка и Михайка.
Дорогой муженек, стала я тебе писать совсем редко, очень уж много теперь дел с людьми. А вообще мы принялись по второму разу окучивать и пропалывать кукурузу. Сельхозкооператива нет, вот я и махаю тяпкой с утра до вечера. А в госхозе все это машины делают, ну и машины!
Вечером, как приду домой, начинаются наши великие споры-разговоры. Люди ждут от нас многого, да Шерегей, наш председатель сельсовета, так переменился, что беда. Гонор на него нашел. Зарылся в свои он сводки, донесения. Ездит теперь только верхом, будто ветер носится по селу. И все жалуется, сколько у него всяких дел, и что похудел он на семь кило, штаны сваливаются. И чтоб мы к нему со всякими пустяками не приставали. Уксуса, говорит, потому в лавке нет, коммунизм у нас еще не наступил. Это у него теперь такое присловие. С чем ни обратись, один ответ: погоди жаловаться, коммунизм еще не наступил. Хотя давно можно бы провести промышленный газ: газопровод лежит совсем рядом, а у нас безлесье, дров нарубить негде, сам знаешь.
Как дожди пойдут, сидим по уши в грязи, попадья аж ходули себе сделала в церковь ходить. Я ему говорю: Товарищ Шерегей, давай дорогу замостим щебенкой, ее этой щебенки за околицей сколько угодно. С людьми я уже обговорила, согласны поработать, а он свое тростит: сейчас нужно кукурузу окучивать, это поважнее. Если дорога будет, а кукуруза нет, в районе по головке не погладят. Видно у Шерегея голова теперь в сторону райцентра повернута. Если там им довольны, то и он всем доволен. А что люди говорят, ему все равно, хотя эти самые люди и на должность его выбрали. На душе у меня горько, вчера опять с ним поругалась, он мне даже сказал: — Твой голос, Аннушка, это не глас народа, а голос реакции.
Это почему же у меня голос реакции? Дорогу нужно чинить, и газ провести, коли люди того желают. — Но еще ты говорила, что уксуса нет. Людей подстрекаешь? — Тебе легко, ты уксус себе из города привезешь. А в потребкооперации нету. Чем суп заправлять? — Чем-чем! Кислым вином — вот чем. Неужели ты не понимаешь, женщина, что сейчас всего важнее? Нет чтобы людям разъяснять, что у нас в стране трудности, и потому не хватает уксуса, а ты еще сама ходишь тут да жужжишь.
Дорогой Михай, хорошо бы ты вернулся поскорее, я в таком отчаяньи. Пришла сегодня из сельсовета и разревелась ровно дитя малое. А как тут не заплакать, если он говорит, будто я народ подстрекаю из-за этого самого уксуса? Упала на кровать, слезы так и душат. А тут приди твоя маманя и тоже говорит: — Доченька, ну зачем язык свой распускаешь? Гляди, под суд попадешь. Как сказал Шерегей? Ты — реакция. Брось ты все это, милая, в грязи мы родились, в грязи видать и помрем. Занимайся своими делами, а в чужие не суй нос.
Слушала я твою матушку и стыдно вдруг стало. Разве для того меня люди в совет выбирали, чтобы я в своем углу сидела да помалкивала?
Вот я и сказала ей: — Знаешь, мама, не поддамся я, не уступлю. А пойду в парторганизацию, в газету напишу. Вот посмотришь, маманя.
Не знаю — слух прошел по селу, али так, только стали ко мне собираться соседи. Пришел Яни Чипкеш, Шандор Гаал, тот, что продавцом в кооперативной лавке, ну другие депутаты тоже. Набились — в дом не войдешь, дом такой маленький, надо бы побольше. И спрашивают они меня. Что это ты, Аннушка, слышно, поругалась с председателем? Поругалась, отвечаю. Люди добрые, не вы ли сами требовали, чтобы мы дорогу починили и газ в дома провели? Было это? Было, отвечают. Почему я стала вдруг реакцией? Все им обсказала, Шандор Гаал так ругался, так ругался. Говорит, на ночь глядя сейчас же иду в район и расскажу там, что и как. Ладно жена его не разрешила ему. Не знаю, не знаю, как уж она там командует своим муженьком, только неправильно командует. Одним словом, заявляет ему Жужка: — Никуда, говорит, ты не пойдешь! Не для того покупала я тебе новые ботинки, чтобы по чьим-то делам ты по горам их драл. Не пошел конечно Шандор Гаал никуда, но я тогда другое: давайте вместе в газету напишем. Наезжий журналист недаром же говорил, если что, пишите, для того она и газета, чтоб вам помогать. До полночи проспорили, а под конец я сама заметку и написала. Прочитала всем. Мужики говорят: правильно. А написала я вот как. Дорогие товарищи, пишет вам депутат сельсовета. Когда меня еще только выбирали, я сразу сказала народу: будем работать, чтобы жить лучше стало, будем, как положено, выполнять поставки, потому что и рабочему человеку в городе и солдатам нужен хороший хлеб. В солдатах наши же с вами дети служат, и в школу учиться ходят — кто в эту, кто в другую. Им, ученикам, тоже хлебушек нужен. Еще написала, в селе тоже нужно жизнь налаживать, построить дороги, мосты навести, потому коль мальчонка еще хоть на ходулях пройдет осенью по улице, а старому как? Обо всем этом пробовали люди говорить с товарищем Шерегеем, но ему вечно некогда, он и без того на семь килограмм похудел, штаны сваливаются, столько ему приходится бегать по всяким общественным делам. Вот люди и пришли теперь ко мне, просят чтобы я их жалобу дальше передала. Я и передаю. А Шерегей говорит, будто я людей подстрекаю…
Вот что я написала. Правда, Михай, ведь ничего тут плохого? Ответь поскорее, я теперь в таком горе. Уж и сыночек наш, глядя на меня, спрашивает, ну чего ты горюешь, маманя, брось все это, зачем тебе надо обязательно быть депутатом? Спрашиваю: кто тебя научил так говорить. Кто ж еще — бабушка. Говорит: мамка из ума выжила, целый день политикой занимается. Видишь, чему учит бабушка-то родная. Напиши ей, Михай, пусть она таких вещей ребенку не говорит. Если я скажу, она только обидится.
Ну все, писать кончаю: спешу на поле. Кукуруза очень хорошо растет. Если только не ударит засуха, будет у нас с тобой хороший урожай. А ты учись, и осенью обязательно приезжай домой, потому что мы очень тебя ждем. А до тех пор целуем тебя — и я и Михайка. Аннуш.
Ну, Михай, напечатали мое письмо в газете. Что тут было! Шерегей сделался как стенка, скомкал газету, в угол швырнул. Хромой писарь тоже побледнел, очень и он испугался критики. А откуда я знаю — мне Лайош Киш рассказал. Он как раз был там, когда газету принесли. Прибегает Лайош ко мне, запирай, Анна, дверь, беда идет. Какая, спрашиваю, беда? Из этого дела только хорошее должно получиться. После обеда вызывают в сельсовет. Прихожу. Грустная такая. Вспомнила, как радовалось мое сердечко, когда после выборов, на другой день, шла я в сельсовет. Не шла, а летела через церковный сад.
Но про себя решила: не поддамся, не испугаюсь, раз я права.
Вхожу в дверь, в первую комнату. Поздоровалась. Один только писарь там сидел. Когда-то он мне удачи желал. А сейчас сделал вид, будто и не слышит, что я с ним здороваюсь. Сидит, в бумагах копается. Ладно, не хочешь не отвечай, обойдусь. Пошла в другую комнату, там председатель сидит. И еще незнакомый кто-то. Из райисполкома. Молодой совсем еще человек, но уж очень строгий на вид. И в очках. — Здравствуйте, говорю. — Садитесь, товарищ, отвечает. Сажусь. Жду. Чего они от меня хотят? Смотрю — у председателя газета в руках. Тут Шерегей и говорит: — Ты писала эту статью в газету? — Я, говорю, писала. — И кто же тебя подучил? — Люди. Люди, которые меня депутатом выбирали. — А кулаков среди них не было? — Можете быть уверены, товарищ Шерегей.
Тут он замолчал, посмотрел на молодого человека в очках. Тот сидел, думал, думал, что бы мне такое сказать. Тогда Шерегей снова речь заводит: — А скажи-ка, товарищ…
До сих пор я для него Аннушка была. Аннушка этак, Аннушка так. А теперь — товарищ. Спрашивает он: — А кто проверял твою статью перед тем как ты ее в город отослала. — Совесть моя проверяла. — Короче: ты ее придумала, ты написала, совесть твоя проверила. Между прочим, плохо ты все сделала.
Сказал и будто глаза мне открыл. Мне уж и отвечать ему не хочется. Будто мне горло кто рукой сдавил. Не помню уж как все было, только подошла я к столу и говорю ему:
— Ну так вот слушай теперь ты, товарищ председатель! Знай, что я и про это все в газету напишу. Напишу! Чего ты меня пытаешь, будто воровку какую? Можешь мне в глаза наплевать, только больше так не будет продолжаться, как ты один делаешь! С народом в прятки играть нельзя. Люди не любят таких шуток. Тебе в глаза не говорят, но я-то знаю, потому как среди них живу.
Говорю, а сама думаю: сейчас он встанет и в голову мне запустит стулом. Но нет, ничего Шерегей не сказал. И тот в очках, тоже промолчал. И в соседней комнате тишина, значит, писарь у двери стоит подслушивает. Знаешь, Михай, когда я все это им сказала, что тебя, председатель, не любит народ, так он вдвое согнулся, будто нож складной. Уронил голову, бумажки какие-то разглядывает. А думаю, он вообще ничего не видел, глаза пеленой застелило. Долго молчал, потом говорит: — Ну что ж, тогда снимайте меня! — и встает из-за стола. — Иди садись на мое место. Иди, черт побери, садись. И работай, ломай хребет тут, строй стойло, пиши сводки, поставки выполняй, воюй с кулаками. Давай действуй, раз Шерегей первейший враг партии, в тюрьме ему место…
Очень хорошо вижу — задела его газета за живое.
Гляжу на председателя, лицо помятое, небритое, видать не выспался, что делал неизвестно, только весь он какой-то измотанный.
Жалко мне его стало. Я уж было подумала, может зря я так, может сама в чем ошибаюсь? Но тут ко мне тот приезжий обращается.
— Ну что же это вы так, товарищ? Разве нельзя было это дело миром уладить? По-товарищески, промеж себя! Зачем же так сразу в газету? Чтобы потом все говорили: смотрите вон он какой сельский совет-то. Как плохо, оказывается, работают у нас народные советы. А ведь это основа нашей власти, товарищ! Вам-то уж знать следовало бы. Ведь товарищ Шерегей — честный человек! — Честный он честный, да только не слушает, что ему люди говорят. А люди они что говорят: сельский совет народный, наш, сами выбрали.
Тут этот в очках вызвал меня в другую комнату, очень у него серьезный вид был. Смотрю на него, чего он от меня хочет? Ну он начал мне опять свое: — Видите ли, товарищ депутат. Вы — смелая женщина, это очень хорошо. Сами ходите по общественным делам, дождь не дождь, а то и снег. Все правильно. Народ нужно слушать. Но не надо и всем подряд верить. Тут я спрашиваю: кому это я зря поверила? Отвечает: не надо потакать пожеланиям, которые невыполнимы. У нас, мол, и без этого полно всяких экономических трудностей.
Ладно, не спорю, трудности у нас есть. Но уксус-то можно было привезти в лавку? Или — почему нельзя дорогу замостить? Почему нельзя в сельском Доме культуры порядок сделать? Почему опять же нельзя в домах газ провести? Или вот такой случай: Шандор Гаал притащил вечером в сельсовет рой пчелиный, народ, смотрите, это пчелы, а сам ставит улей с пчелами на пол, все из комнаты — кто куда, а Шандор Гаал говорит: вот она основа, давайте, мужики, заведем свою общественную пасеку. Нет сахару, так мы сами себе поможем. Мед будет. И что вы думаете, высмеяли человека. Шерегей так ему и сказал: неси-ка ты прочь своих пчел, не пугай тут мне машинисток, не делай посмешища из сельского народного совета!
На это мне приезжий из района отвечает: и все-таки не след было вам Шерегея в газете критиковать. А я ему: — послушайте, товарищ, вы же не знаете мнение здешних людей. У нас, говорит, есть свои резоны. Ну, отвечаю, у меня тоже есть. На этом вышел он, сказал только, что поговорит с председателем, посмотрим, как что будет.
Тут приходит Антал Кирай. Ты знаешь, он сейчас у нас секретарь партийной ячейки. Человек новый в деревне, еще не очень знает, что и как. Но он мне сразу сказал: правильно сделала, что написала в газету. Он и председателю то же самое сказал. Но тот очень на меня за газету сердит. А теперь хочет подать в отставку, долдонит, мол тратит даже ночи на общественные дела и все равно нам не по душе. Не думаем ли уж мы, что жизнь сразу у нас золотая настанет, как только дорогу построим? А может, еще и тротуары сделать, паштеты к завтраку подавать?
Так председатель ответил Анталу Кираю. А Кирай ему: Давай проведем заседание исполкома, обсудим, что можно поправить.
На другой день и собрали мы исполком, да Шерегей на него не пришел. Велел сказать, делайте что хотите, он будет просить, чтобы его освободили от председательства, и будто я его оклеветала в газете.
Прихожу к Шерегею домой, а он сидит на кровати, бледный такой. Что случилось, человече, спрашиваю. Ничего, — отвечает. Похудел вот на семь килограмм на общественной работе. А теперь пусть другие худеют. Уговаривала, а Шерегей ни в какую.
Вернулась я в сельсовет, доложила исполкому, ну исполком решил все же Шерегея не смещать, однако просить наказать его в партийном порядке, потому что ведет он себя недисциплинированно, критики не терпит. Закончилось заседание, заявляется Шерегей. Отыскал хромого писаря, велит написать за него заявление. Об уходе. Тут Антал Кирай совсем разозлился. Не сходи, говорит, с ума. Коли уж такой ты человек, то может быть ты, и в самом деле, не заслуживаешь быть председателем. Имей в виду: соберем сельский сход, скажем тебе в глаза, каков ты есть.
После этого Шерегей опять хлопнул дверью. Сказал: поедет в район жаловаться, как его здесь травят. А мне он отдельный вопрос задал: — Ты, Аннушка, на мое место метишь?
Нужно мне его место. Пусть сам делает дело, на какое поставили. А я — депутат, и если вижу что не так, обязана сказать.
Вечером заявляется ко мне его благоверная, и в крик. На двор войти не пожелала, все с улицы кричала: и как у меня глаза не выскочат, и как она тебе в письме пропишет, какой позор навлекла я на ее муженька, который столько сил кладет на благо общества, и что уполномоченный из района затем отзывал меня в пустую комнату, чтобы там со мной шуры-амуры крутить и что я не прочь. Тут уж и я не выдержала, взорвалась. Делайте, говорю, что хотите, а я иду на свою собственную полоску — кукурузу окучивать, пусть хоть весь свет перевернется. Конечно, это я неправильно сделала. Непорядок это, когда из-за каждого пустяка председатель или там депутат будут отказываться от своих постов, только очень я обозлилась — не знала что и ответить этой базарной бабе.
И что теперь будет, не ведаю. Народ требовал, чтобы мы уже через два дня приступили дорогу ремонтировать. Да как начнешь без председателя, когда такая неразбериха? Уж из района звонили, что, спрашивают, вы там за цирк затеяли? Не знаю, кто звонил. А в воскресенье обещали прислать кого-то из райкома, собрание проводить именно по вопросу критики. Ну все, Михай, писать кончаю. Следи за собой, дорогой муженек, и учись, получше, а то вот Шерегей из газеты только заголовок и прочитать-то может, все, говорит — нет времени. А у тебя время есть, уж ты хорошенько учись. Михай, ты просил прислать помазок для бритья. Я ну нигде не могу его найти. Напиши, куда ты его сам засунул? Потому что в последний раз я видела его на буфете. Если мальчонка не затащил куда, тогда и вовсе не знаю. Целую тебя и я и Михайка. Аннушка.
Дорогой мой муженек, не сердись, что так долго не писала. Столько дел, все бегом. Кукурузу я прополола и окучила. А недели две назад приезжал товарищ из райкома. Не тот, что в прошлый раз. Этого сразу видно — голова. Начал с того, что созвал всех депутатов сельсовета, весь исполком и активистов. Собралось человек этак тридцать. Приезжий зачитал мою статью, а потом и спрашивает: — Все здесь правильно? — Еще как правильно-то. Надо бы еще побольше написать, отвечают.
Шерегей сидит в углу, спиной стенку подпер. Не оказалось рядом того дружка из райисполкома, некому под защиту его взять. Как высказали все свое мнение, он опять за старую песню: уйду, мол, увольняйте, раз не гожусь. — Очень даже годишься, возразили ему люди. Только ты к народу прислушивайся. Не отрывайся от него, от народа-то, не высокомерничай. Народ-то сразу понял, что этот из райкома никого в обиду не даст, всех подбадривает: говорите смелее, рассказывайте, как есть. Все и осмелели. А Шерегей только головой крутит, а то вскочит да орать: неправда, это голос реакции!
Начали собрание сразу после обеда и тянулось оно до полуночи. Тут уж Шерегей видно и сам позабыл как собирался в отставку, признал, под конец, что ошибался. Объяснил, тот не ошибается, кто не работает. А потом опять свое: не верю, что можно наше село радиофицировать, никто не захочет за это радио платить, скупердяи все.
На другой день, когда желающих стали на радио записывать, восемьдесят записалось. И твоя маманя тоже. Платить нужно сорок лей. Маманя сказала, на старости лет будет и у меня в доме хоть малая радость.
На днях побелили Дом культуры, полы вымыли, Шандор Гаал оконные рамы сделал.
Устроили вечер с докладом. В первый раз не очень здорово получилось, сельский глашатай, дядя Матюш, очень уж нескладно объявлял по деревне: — Доводится-до-сведения-всех! Сегодня-вечером-будут-обрабатывать-мести-цизм. Лайош Киш спрашивает свою жену, которая стояла у тына и слушала, что там кричит глашатай: — Эй, баба, узнай у него, чего еще мести собираются? А ей откуда знать. Будут чего-то отрабатывать, отвечает. Наверное, об урожае.
Ну вот никто и не пришел в тот вечер на доклад. Удалось собрать народ только на третий день, когда пошли по домам и учитель и агитаторы. По всей деревне. Я тоже ходила, своих хуторян извещала, угваздалась в грязюке. Но зато и радости было, как увидела их в зале, на вечере.
Ой, Михай, дорогой, разболталась я. Да только должна я тебе обо всем написать. Завтра, к примеру, собираем людей дорогу чинить. Приедешь, а у нас уже такая дорога, что хоть в золотых туфельках по ней иди. Ну ладно, вон уж и светает, а я еще и спать не ложилась. Приезжал бы ты поскорее, Михайка пристает: где это наш тятя запропал? Поспешай, Михаюшко, приезжай поскорее. Потому что очень мы тебя все ждем… Твоя Аннушка.
Михай, дорогой! Скоро и осень, а ты не едешь и не едешь. Каждый божий день дождик, как из решета. Да только он теперь нам не страшен: скоро свою дорогу закончим. Щебенку возят, и булыжник. Сегодня ходила на хутора, переписывала всех, кто в воскресенье выйдет булыжник возить на дорогу. Ох сколько с людьми хлопот; один так, другой эдак. Андраш Киш все плакался, что мол у его коровы нога заболела, на ком же ему возить ту щебенку? Дай, думаю, взгляну, что там у его коровы с ногой? Ан — ничего. Ну, говорю ему, не жалуйся, как от дождей дорогу развезет. А он мне: я хуторской, мне дорога без надобности. Я по вашей дороге не езжу. — Хорош же ты гусь, так и сказала я ему. В конце концов приехал и он.
Видел бы ты, как загудело по селу, когда строить принимались. Дядюшка Матюш объявил всем: завтра утром все как один на ремонт дороги. Хотя участие — добровольное. Мы, депутаты, поутру до единого собрались. На остальных объявление видать не подействовало. К 10 утра к сельсовету только три подводы подкатили. А Шерегей стоял у калитки, покуривал да поругивался: — Что я вам говорил? Ишь умные. Нет, Аннушка, не нужна этим скупердяям дорога мощеная. Они только болтать да ругать чужую работу умеют. А я готова была со стыда сгореть, народу собралось совсем мало. Шандор Гаал тоже злился. Потом, правда, подъехали еще на трех телегах. Всего собралось шесть подвод. Шерегей предложил: давайте перенесем все на другой день, когда он сам все как нужно организует. На сходе он им выскажет свое мнение. Но тут вдруг вмешивается Шани Ач и говорит: — Нет, откладывать не будем, начнем. И мы шестью повозками покатили за щебенкой. Сели на переднюю подводу и кого встречали на пути, с собой зазывали. Шерегей сел на последнюю телегу. Ох и зол был на всех селян. Едем, едем, вдруг видим в самом конце села еще пятнадцать подвод стоят рядком. А вы куда собрались? — спрашиваем. Как куда? А щебень возить. Отчего не приехали к сельсовету? А чего нам лишний крюк делать? Шерегей глазам своим не верит. Помолчал, пососал сигарету, а что сказать? Тогда слово берет Шани Ач: — Ну что, товарищ председатель? Выходит — не так уж плох наш народ, как ты об нем думал?
Шерегей сделал вид, что не слышит Ачевых речей. Пошел вперед, пересел на переднюю повозку. Но и тут ему старый Патоки свое сказал: — Теперь не станешь говорить: еще не пришел коммунизм? Шерегей захохотал, но вид у него был, будто он уксусу хватил.
Какая, Михай, там у вас погода? У нас захолодало. Сегодня пришлось подтопить, так промерзла я в поле. Зато тепло стало в доме, Михайка наш прямо и уснул на руках, и я прикорнула сидя. Жду не дождусь, когда радио проведут. У Лайоша Киша на их улице уже всем провели, так что и у мамани твоей целыми днями музыка играет. Старушка продала для этого дела парочку цыплят. А как провели, слушает, слушает и ничегошеньки понять не может, в репродукторе по-румынски говорят. Старуха к соседям, спрашивает: Мари, у тебя как говорит? — У меня — по-венгерски. — Ой, душенька, что ж это с моим случилось, все по-румынски шпарит. — А ты его поменяй, милая. Шерегею скажи, чтобы тебе другой говоритель дали, который по-венгерски умеет…
Старушка побежала к Шерегею: давай мне синее радио, как у Марии Молнар, а этот только по-румынски умеет, а бабуня румынскому не обучена. Пошел Шерегей к старухе, переключил на другую станцию, где по-венгерски говорят. Бабуля на седьмом небе!
На другой день над этим все село хохотало. Ну, Михай, больше писать нечего. Помазок твой для бритья не нашла нигде. Чем же ты с тех пор брился? Не иначе у тебя уже такая борода отросла, как у цыгана Нуци. Купи-ка ты себе другой помазок. А коли старый найдется, так пусть два будет: один для будней, другим по воскресеньям щеки намыливать будешь. Михай, дорогой мой, на днях меня пригласили в народный совет. Там опять был тот товарищ из райкома. Он мне и говорит: не хочешь, Анна, поехать учиться? В школу молодых кадров? Да куда ж мне ехать, когда у меня муж там учится? Ну ладно, говорит, поедешь, как он вернется. Напиши мол ему, с ним это дело надо обсудить. Если б это удалось! Тогда ты сидел бы дома с Михайкой, а я бы в городе училась. Видишь, как все теперь поворачивается? Напиши, как ты считаешь. Твоя Аннушка.
Милый Михай, получили письмо. Из него видно, что ты приезжаешь в субботу. Будем ждать на станции. Михайку с собой возьму, он как узнал о твоем возвращении, места себе не находит. Ночью просыпается, посмотрит вокруг и спрашивает: папа приехал? Нет, говорю, но в субботу обязательно. А теперь требует чтобы я его на станцию взяла. Приезжай, Михай, очень ждем тебя, и будь осторожнее. Теплое пальто надень и не забудь из вещей чего-нибудь. Собери свои рубашки, пересчитай хорошенько. Михайка просит привезти ему губную гармошку. А то здесь у нас не купишь, а он очень хочет играть на гармошке. Ну, больше писать ничего не буду, много у меня дел в селе. Побежала. В субботу ждем тебя на станции. Под вязом. Если будет много народу, ты тогда громче кричи: Аннушка, или Михайка! Мы сами к тебе подойдем. Целуем тебя, Аннушка и Михайка.
Уже три года, как Амалия не получала ни весточки. Даже от односельчан, которые по разным делам ездили в Клуж, мало что узнала она о сыне. «Твой там за главного в Совете, Амалика, трудно к нему попасть». И от ворот приехавшего женщина возвращалась радостная и опечаленная. Радостная, потому что сын жив и удостоился чести заправлять хозяйственными делами области, опечаленная, потому что она в тех годах, когда ноги не в силах исполнить желание сердца — самой пойти навстречу своему мальчику. Поехала бы поездом, как Савина, чья хата на пригорке, но до железной дороги часов шесть пешком. Савина молода, у нее не ломит поясницу, а от усталости не встает туман перед глазами. К тому же, упаси боже, чего только не случается в старости. Попадешь в колдобину, сердце схватит, и доживешь до того, что чужие руки тебя схоронят. Без свечи, без причитаний. Дома другое дело, родня в горе найдется, черная одежда в сундучке, и на ней свеча, свернутая змейкой, оставшаяся после смерти матери.
Так и не собралась в дорогу Амалия, все ждала, что сын весточку пришлет, что не может он не приехать, что сын ее не из тех, кто забудет о матери и оставит ее одну на целом свете.
Суббота. Почтовый день в селе. Солнце еще не позолотило купола церквушки. Крадучись заря вошла в хатенку с подпорками, и Амалия встретила ее на коленях перед иконой Пречистой. Добрые глаза смотрят вверх на выдолбленный лик, и все в ней будто поднимается вместе с молитвенным шепотом, обращенным к богородице: «Оживи мой сон, пресвятая, пусть будет письмо наяву». Солнце зажгло цветок пеларгонии в окне и скользнуло дальше, помедлив у единственной фотографии.
Амалия еще три раза касается лбом пола перед иконами, потом с облегченным сердцем подходит к снимку на стене. Берет освященный базилик с карниза и кладет его на дорогие черты. Под лучом солнца семечко базилика отделилось от стручка, упало на белую наволочку.
Как переменился сынок! Пристальный взгляд матери различает лишь вьющиеся волосы и родинку на правой щеке. Лоб, глаза, рот стерлись, стали недосягаемыми для ее глаз. Амалия зажмуривается, так она делает всегда, когда хочет представить его себе. И тогда сквозь завесу век видит родинку. Остальное потом дорисовывает воображение: появляются, проясняясь, глаза, веселые, чистые, как две слезинки, рот, сжатый вечным недовольством, нос… О мамина отрада! И внутреннее волнение настойчиво говорит ей, что сегодня праздник, хотя по старости и не помнит какой.
Амалия торопливо наряжается. На белый конопляный исподник надевает юбку, натягивает жилет и вместо простой накидки набрасывает на голову черный в белую крапинку платок. У нее от сына лишь этот ситцевый платок, и потому она надевает его только по воскресеньям. Но сегодня день не такой, как другие, сон ей шепнул, и сердце сказало, и молчаливый голос ожидания подкрепляет ее веру.
Амалия выходит в сени. Из бадьи берет корм для птицы, но, подумав, бросает его обратно и погружает ладони в корыто с кукурузой. Куры с отрывистым кудахтаньем окружают ее, и она им разбрасывает изжелта-золотые зерна. Будто и день сегодня веселей обычного, и птица не по-обычному резвится, спеша проглотить зерна, и удары дятла с тополя поблизости напоминают песню.
Солнце еще не греет, оно как ласка; дорога еще не пылит, ступни ощущают прохладу, воздух пропитан запахами вспаханной земли и пряностью ромашки.
Амалия на бегу поворачивает засов в дверях горницы и берет со стропил амбарчика веревку для хвороста. Только собирается со двора, как переходит дорогу к колодцу Савета Кулица с пустыми ведрами. Амалия возвращается, возится у дверей горницы, разговаривает с птицами, гонит соседского петуха, который заклевал ее курочку. Потом, притворившись, что не видит Савету, кричит куме, чтоб не выпускала свинью в чужой огород; дескать, люди осторожно идут к мельнице через ее двор, а свиньи топчут грядки с луком.
Савета на улице. Амалия выходит наперерез.
— Встречаю с полными, тетя Амалика, верно, весточку получишь!
— Дай бог, золотые твои слова, Савета…
Савета спешит, Амалия ее задерживает. Чего только не говорит ей! Про то, как Иоан Фыркэ женился на несмышленой Калушеру, про рассаду, погоду; про то, что в кооператив привезли такую-то и такую материю, и… «слышишь, милая, чертов хорек, утащил из-под клушки четыре яйца. Вот те крест, Савета, из-под клушки, а клушка цела!»
Амалия плюнула через плечо и пошла с веревкой за спиной. По пути заходит к Марии-почтальонше узнать, когда приедет Уркан из Турды.
— К вечеру, кумушка, вечерком приходит почта из Клужа. Весь дом взвалил на мою голову. Служба, все служба, а сорняки о здоровье не спрашивают, растут себе, глушат добрый хлеб, и все тут.
— Ну да, Мария, так-то оно, а я пойду. У меня дела внизу. А если твой придет, скажи ему, чтобы не оставлял меня напоследок, сегодня наверняка мне будет лист от сына.
Возле церкви Амалия крестится и затуманенными глазами смотрит куда-то вдаль.
К мельнице стаей летят гуси и с острым криком хлопают крыльями на месте, будто пойманные ветром, потом садятся, разрезая белой грудью водяную гладь.
Амалия останавливается у распятия на холме. Так же летели гуси, когда она повстречалась с Тимофеем. Только тогда она была молода и в жилах текла как будто другая кровь; и Амалия подносит руку к увядшим губам, вспоминая те времена. Неплохо было ей с Тимофеем, из ничего нажили себе две десятины земли, корову, две овцы и много другого, нужного в доме. Но, как только наладилось, взяли его в солдаты. Была весна. Так и ушел. На чужбине полег он костьми в войне с немчурой. И явился на свет ребенок. В другой раз не пошла она замуж. Не хотела мальчику чужого отца.
На холм поднимается председатель сельсовета с какими-то людьми. Амалия пощипывает щеки, чтобы зарумянились, и спускается по склону. Прошла мельницу. Никто ее уже не увидит. Надевает платок наизнанку, чтобы не выцвел на солнце, и спешит дальше, занятая теми же мыслями о прошлом.
Будто вчера убегал из дому парнишка на станцию, поджидая поезд. Искал глазами известные ему вагоны и, когда видел детей в разноцветной одежде и людей, каких не бывало в их селе, чувствовал, как по всему телу пробегала дрожь. До тех пор, пока кто-то не посмеялся над его оголенным животиком. Плача, вернулся домой. Назавтра взял шапку с гвоздя и пошел в школу без понуканий. И обогнал в грамоте других. Только учительница говорила, что ее сынок знает букварь наизусть, но из-за спешки указать пальцем, где читает, не может. И вырос. Стал большим. Надоело в селе. И как перечить его желанию? Она же чувствовала жесткость чапыг плуга, режущих ладони. Ходила пешком целыми неделями до Кымпия Турзей. И так и этак пробовала, из сил выбивалась; но в конце концов кто, как не ее сын, поступил учеником на проволочную фабрику?.. А когда заболел, она как безумная носилась по селу, ища денег взаймы, рвала на себе волосы, молилась богу, чтобы сохранил ее единственное утешение на земле. Продала десятину земли, отдала чужим корову, батрачила у того, у другого, валясь от усталости, только бы спасти его от чахотки. Порезала овец и птиц, чтобы ее бесценный мальчик набрался сил после болезни. Дошел до жалованья сынок. Помогать ей не помогал, потому что она не удосуживалась напоминать ему о своей бедности. И домой заезжал редко, а когда заезжал, скучно покачивал головой, и Амалия, пожимая плечами, считала, что он не такой, как все. И на девчонок в селе не заглядывался. Да и как же иначе? Был ли кто-нибудь стройнее его?
Все прошло с ее молодостью, все прошло. Потом его назначили главным в Клуже. С тех пор только раз, три года назад, приезжал он на побывку. Ночью прибыл, на машине, и той же ночью укатил; она осталась, плача на дороге, а собаки будили село, как на пожар, лая ему вслед. Потом ни слуху ни духу. Только однажды нашла бумагу под дверью горницы и, задыхаясь от радости, побежала в сельсовет, чтобы прочли ей. Это было извещение на уплату налога за дом, и председатель, улыбаясь, сказал ей, что это пришло от сына. Как было ей не уплатить? Продала два покрывала и ходила на людях с ясным лицом. После этой радости никакой другой вести от сына не было.
И как тяжелы дни Амалии, знает только она сама и ее слезы. Десятину земли ей кума обрабатывает исполу, с мамалыгой зимой кое-как ладит. Летом растет просвирница и щавель на меже, лука достаточно, керосину не покупает — дни стоят долгие… Но все село видит ее румяные щеки, знак того, что сын помогает ей.
Солнце давно склонилось к западу. Купол церквушки уже не искрился в лучах. Солнце ушло, и он остался темный в белых пятнах от ворон. А ворон уйма, потому что кругом холмы, годные только под кукурузу.
— Год будет урожайным, — говорит Амалия, глядя на крылатую орду, и, вскидывая вязанку хвороста, направляется к дому. Всю весну собирала она сушняк по перелескам в долине. Горница полна веток, они потрескивают в угасшем очаге с котелком мамалыги, будто в ожидании. Сегодня собрала больше обычного. Когда она сказала леснику, что ждет сына, он подсобил ей и вложил в сушняк свежий еловый ствол, чтобы в хате был духмяный смоляной запах.
Амалия поднимается на холм. Ноша на спине давит ее, подкашивает ноги. Выйдя наверх, останавливается. Кладет вязанку наземь и садится на нее, чтобы перевести дыхание. Небо темнеет, а со стороны реки утки тяжело поднимаются к селу длинной цепью.
Амалия слышит гул, — наверное, машина. Резко вскакивает. От усталости зрение укоротилось, и она видит не дальше десяти шагов. Ждет, но гул удаляется. Над головой сквозь облака пролетел самолет… Амалия вытирает со лба пот, выступивший как-то сразу, и, сгорбленная под тяжестью, шагает быстрей.
Дошла до улицы, где ее домик. Видит, что кто-то проходит мимо нее, спрашивает:
— Вы не видели почтальона?
— Вон он как раз пошел в гору…
Амалия прибавляет шагу, забыв о своих годах. Глаза ее с белесоватыми зрачками приобрели живость, стараясь охватить даль. Пот струится ручьями, она и не чувствует, а ноги как пушинки. Забыла повязать платок лицевой стороной. Забыла пойти по тропинке задами, чтобы не видели люди, не говорили бы, что вот Тимофеева вдова, чей сынок — большая шишка, тащит дрова на собственном горбу. Проходит мимо церкви. Не перекрестилась. Даже колокола к вечерне не слышит. Спешит за тенью, которую не видит, но чувствует за туманом, застлавшим ее глаза. Воображение ее освещено той же мыслью. Видит сына, вернувшегося с работы, усталого, который вместо отдыха садится за стол под иконами и, попросив прощения у господа, начинает письмо: «Дорогая моя мама». И Амалия читает в письме все, что хочет узнать. Не то чтобы денег прислал, как присылают другие своим. Пусть напишет, что здоров, что привезет внучонка, чтобы нагляделась на него до смертного часа, ведь чувствует она, что близок конец.
И сам пусть приедет, пусть ненадолго, если некогда, только бы увидеть его, поцеловать пальчики, которыми он щипал себе ногу, сердитый, требуя пищи.
А если уж и приехать не может, пусть пришлет ей снимок. Один хотя бы — прежний стерся от времени и не виден ей.
Амалия спотыкается. Падает на колени. Поднимается. Хотелось бы сбросить тяжесть с плеч, но разве можно? Если приедет к ночи? Не хватит хворосту для огня! Там он, ее дорогой, приучился к добру и теплу. Как же ему зябнуть у матери дома?
Амалия спешит, торопится, почти бежит. Ей кажется, что она слышит, как сумка хлопает по боку почтальона. Мимо нее проходит стадо коров, идут люди с поля, и на их «добрый вечер» она не поворачивает головы. Только тень, выделяющаяся из мглы, как свет в ночи, поглощает все ее внимание. Почтальон перескакивает канавку к ее двору. Амалия в нескольких шагах от него, но из-за рева коров он не слышит ее частого дыхания. Он остановился у дверей горницы! Переводит сумку вперед. Что-то из нее вытаскивает. Амалия задохнулась. Нет сил. Хотела бы кричать, плакать, но радость пригвоздила ее к месту. Почтальон бросает спичку, которой зажег папиросу. Поправляет сумку на боку и идет дальше. Она бросается опрометью к горнице. Может, не заметила. Поворачивает засов, смотрит налево, направо — ничего. И тогда, чувствуя, как по всему телу пробегают ледяные иглы, кричит сдавленным голосом:
— Уркан, мне нет письма?
— Нет, Амалика. На будущей неделе, может… — И почтальон уходит, насвистывая, по тропинке через огород.
Вязанка дров свалилась на пол. И сама она свалилась, спрятав лицо в ладонях. И непонятно: то ли она рыдает, то ли ветки трещат под ее головой. В это мгновение она могла бы задушить сына руками, которыми купала его, прокричать на все село свою одинокую материнскую боль, проклинать его губами, которыми разжевывала ему первый кусочек хлеба. Но мысль о следующей неделе глушит ее рыдания, меняет смысл слов, готовых сорваться с языка, и сквозь слезы она шепчет:
— Сыночек, дорогой мой… — и остается задумчивой, ждущей.
Не даст мне бог соврать да против правды согрешить, а только так прямо вам и скажу: не права она, когда говорит, будто в том, что там с ней стряслось, повинна я, ее сестра. А все это из-за Некулая приключилось да из-за ее собственной дурости. И на мужа моего, на Гицу, напрасно зло держит, что, значит, агитировал ее. Разве не добра он ей желал? А что, такое тогда было направление на селе… Так пускай не болтает незнамо что, подумает лучше, откуда что пошло. И насчет собаки и овечки — все не права. Что дала она мне овечку — сущая правда. Дать дала. А только все не так было, как она говорит, будто сорвался с цепи мой пес и зарезал овечку. Нисколько не так. Отправила я сыночка пасти овечку на лугу, а он давай играть с хлопцами, играет на дороге в пуговицы и не видит, как овечка ушла себе в овраг попить водички и пропала. Вот так, по правде, получилось. Что же мне было делать? Прибить его за это, что ли? Одно жаль мне, болтает она всякое, ан не так все было, как по ее выходит.
А послушайте меня, как было.
Другого дня, в понедельник, понесла она обед в поле мужу своему, однорукому Костаке. Он-то у нее в годах, все его и кличут «дядька Костаке»…
Да простит меня господь, ежели чего не так говорю, но не будь Костаке, не стряслось бы с ней всего этого, ведь из-за него, поди, хлебнула она столько горюшка. Так что обидно мне слышать, как она несусветицу несет про моего мужа, Гицу, а ведь знает, как на самом деле все было. И то правда, пошла она замуж за Костаке повинно, супротив воли, когда приехал он с подводой и забрал ее от брата нашего старшего, у которого Адела жила тогда. И чего это нашло на нее, просто ума не приложу.
Послушайте, вот как дело-то было.
Сходила она, значит, в поле, снесла дядьке Костаке поесть, а на обратном пути ей в голову взбрело заглянуть ко мне. Да ведь знала же, что мой Гица в комитете ходит и что мы, чай, первыми были, кто вступил в ТОЗ[2]. Знать знала, но вот она, моя сестра, вечно сделает что-нибудь сломя голову, а потом себя поедом ест! Конечно, не то важно, что пришла она к нам, как ни глупо это было, но даже не забеги она к нам, все бы так же и обернулось бы, ведь тогда такое направление было на селе. Гица мой ходил по деревне с флагами и у тех, кто подавал заявление, вывешивал флаг перед домом. Ну, уж коли она пришла, Гица, понятно, спросил ее:
— Никак, кума, осознала? Пойти мне, что ли, флаг у тебя установить?
— Упаси тебя господь, Гица, — сказала она и побелела что твоя стенка. А потом добавила, что сердцем болеть стала, вот и пришла попросить тыквенных семечек.
Нагнулась я, чтобы достать горшок с семечками, а сама думаю: «Почто это хитрит моя сестра Адела, не у нее ли самой брала я семечки на прошлой неделе?» Только я собралась дать их ей, гляжу, головой мне кажет, мол, не надо. Заметил это и Гица мой, тогда и говорит: «Ну так как же?» — «А никак, — отвечает она. — Одного лишь в толк не возьму». — «Чего именно?» — спрашивает Гица. «Почему это брат мой ушел из села? Знал, что ли?» — «Что это он знал?» — «А что придешь со своим флагом». — «Знал, не знал, только на его дом я бы флага не вешал. Допустим, кто другой бы это и сделал, но уж не я. Слишком много чести ему будет, не заслужил», — добавил Гица и засмеялся. «А кто заслужил?» — «Ты, например», — со всем серьезом сказал Гица и уже больше не смеялся. Только посмотрел на нее. А она тут зашаталась, словно голова кругом пошла, и сразу бегом, поди лови.
Побежать бы тогда за ней, ничего бы не случилось, да как мне было разорваться напополам: нужно было поесть готовить моему Гице. Проголодался он, а уже время подходило ему на собрание идти. Вот и поступила я точно так, как и тогда, когда мы еще замужними не были и когда я своими глазами увидела, что она середь ночи скользь от брата нашего старшего и на свидание с Некулаем, от которого беда-то и пришла. Я и тогда вот не побежала за ней. Думала, сговорились они с Некулаем и увезет ее он тайком, поженятся. А вышло-то иначе!
Да простит меня господь, но таковы люди, никогда не знаешь, что там у них на душе.
Ну я уже сказала вам, в тот день к вечеру назначили собрание в клубе. Говорили, приедет из района секретарь поговорить о сплошной коллективизации. Я, значит, скорей приготовила моему Гице поесть и подала на стол мамалыгу, подливу чесночную и жареную картошку. А Гица еще пошутил: «Иду на собрание, а от меня за версту разит чесноком — «национальным соусом». И я за ним увязалась на собрание. Чего дома как дурехе сидеть, и не узнаешь, что в мире-то деется.
Вхожу и кого, вы думаете, вижу? Сестрицу мою, Аделу, уселась на скамейке в первом ряду!
Сама худющая, бледная, мешки под глазами, сидит, в шаль свою укуталась, ну просто смотреть на нее жалко. А я еще подумала: «Ох и красивая же она была!» Да так у меня сердце сжалось, хоть плачь. Подошла я и села рядышком.
Сижу, а сама все думаю: и как за ней парни-то увивались, помирали по любушке моей. Никто, поди, это уже и не помнит, а я вот знаю и помню. Помню, бывало, как начнет прихорашиваться, а воткнет себе в волосы булавки, как это тетушка Лукреция делала, а потом оденет белое платье праздничное, все в оборочках, и пояс тоже от тетушки Лукреции.
Ту разнесло как бочку, когда идет, так доски в полу под ней гнутся. Куда уже ей пояс! А вот Адела распустит свой волос длинный, до пяток, потом подберет булавками, как и тетушка Лукреция делала, оденет свое белое муслиновое платье, да поясом затянется, да еще припудрится, коли не заметит того тетушка Лукреция, и выйдет — красива, слов нет, ну прямо дива сказочная!
Все ей вслед смотрят, никак не наглядятся.
А теперь сижу я рядышком и гляжу, какая она бледная, до срока состарилась, губы посохли, глаза впалые, ну впрямь слеза прошибает, ей-ей.
«Слышь, Адела, — говорю, — твой старик, Костаке, чего не пришел?» Молчит. Даже не смотрит на меня. Ну коль она молчит, молчу и я. Сидим так помалу, вдруг слышно — подкатила машина партийная. И входит Влад.
Влад был родом из нашего села. Вместе со мной овец пас и приходил к брату нашему старшему нарочно на Аделу поглядеть. Он и сегодня остался каким был: росточком невелик, с лица больше на цыгана смахивает, чернявый. Потому и не нравился Аделе. Приглянулся ей Некулай — высокий, белолицый. Вот жалость-то, ой, да простит меня господь, если что не так сказала. Эх, будь Влад повыше да побелее, а Адела пониже ростом, теперь, глядишь, секретарской женой была бы.
Но послушайте, как дальше пошло.
Входит, значит, Влад. Такой же коротышка, как и допрежь, только что куртка на нем кожаная. Все расступились, дают пройти. Он да с ним еще кое-кто поднялись на сцену. Сели. Влад как увидел сестру мою, так и уперся в нее глазами. Нет, нет и на меня поглядит, а с нее прямо уж глаз не сводит. Да, на одну мою сестру и пялит глазищи. А потом встал и говорит: «Товарищи!» — а сам на Аделу смотрит как завороженный. Ну и давай рассказывать, как мы плохо жили. Как, босые, все ноги обдирали себе, гоняя чужой скот по лугам, как за землю арендованную урожай чуть не нацело богатеям отдавали, и всякое другое напомнил. Он ведь хорошо про то знает. Да и как не знать, когда сам побыл бедняком у нас же… А глаз с сестры моей не сводит, одно слово, завороженный. Уж стали и люди примечать, да и сестра моя не знала, куда от сраму деться. Взмокла вся, будто на горячей печи сидит. А потом опустила голову, поднялась и вышла тихо. Ну прямо как тогда ночью, в доме у брата старшего, когда стала кулаками бить в дверь да приговаривать: «Если не пустишь, руки на себя наложу, так и знай!» Открыла я ей, и побежала она, такая же бледненькая, как сейчас. Одно слово, старуха, пожелтела, круги под глазами. И было в ней что-то, не поймешь, но только не пошла я за ней вослед.
Часа в три ночи прибежал ее сын, Фэнике, разбудил меня и говорит: «Тетушка Милие, пойдем, беда». — «С кем?» — «С мамкой. Вышла во двор, а когда вернулась, стало ее трясти как в лихорадке».
Можно сказать, с того все и началось. Вот послушайте, как оно шло.
Стала я одеваться, спешу. Никак в юбку да в башмаки не угожу.
А Фэнике все торопит меня.
Побежали мы что мочи. Гляжу, у нее в дому во всех окнах свет.
Сестра лежит на печи, укрылась рядном, дрожит вся, зуб на зуб не попадает. А муж ее, Костаке, говорит:
— Проснулась она и вдруг как была, в одной сорочке, побежала во двор, вроде ее позвал кто во сне. А когда вернулась, сама не своя, я напугался и окатил ее ведром холодной воды, чтобы остыла. А оно вон как обернулось, видишь? Не то что остыла, хуже некуда, вся трясется!
— Что с тобой, Аделуца? Что болит? — спрашиваю, но она слова вымолвить не в силах.
Пришел фельдшер, сделал ей укол. Все напрасно. Костаке однорукий да отродясь неповоротливый, телепень, пока оделся и, как всегда, с расстегнутой ширинкой стал запрягать коня и выкатывать повозку, пока уложил туда перину, подушки, одеяло, пока наконец вынесли мы ее из хаты и поехали, время-то шло, и в больницу добрались мы уже к утру.
Там решили, что разбило ее параличом, детским, что ли, потому как оцепенела она вся и пальцами не шевелит. Положили ее в заразное отделение. Десять ден держали, делали анализы, брали кровь из пальца, из вены, с затылка. Думали, вся загвоздка в мозгу, а там ничего не нашли и отпустили с богом домой.
Привозим ее во вторник, погоди, да, во вторник после полудня. На другой день полегчало ей. Сготовила мамалыжку, поела. Встала на ноги, перестало ее трясти, вроде все прошло, и принялась она мыть посуду. Костаке бочком-бочком, своим манером убрался из хаты, а Адела говорит, в окно видела, он с вилами пошел в хлев. Сыновья тоже разбрелись кто куда, а она, оставшись одна, все мыла горшки да ложки, как вдруг открывается дверь и входит Влад. Тут, она говорит, словно ножом меня по сердцу полоснули. Ноги подкосились, руки опустились, и ничего делать невмочь.
— День добрый!
— День добрый!
— Как чувствуешь себя, Адела? — спрашивает Влад. — Отошла? А Костаке где?
— Во дворе, — отвечает и глядит на него, дивится: все такой же чернявый, нисколько не переменился, будто годы его и не тронули. Стоит в своей кожаной куртке, моложавый. — А что за дело у тебя к мужу моему?
— Не знаешь, кому дал он свое заявление? Боюсь, как бы не затерялось, я ведь сегодня стал дела глядеть, все заявления проверил, а вашего не нашел.
— Катись ты отсюда вон, — сказала, будто закричала, Адела. — Уйди, а то разобью миску о твою башку. — И как стояла она с миской в руке, так и упустила ее на пол, а сама повалилась как мешок на кровать.
Вошел Костаке.
— Привет, — говорит, — товарищ секретарь. Что с тобой, Адела? Никак опять схватило тебя?
— Что вы тут без меня натворили? — отвечает Адела, а сама еле языком ворочает. — Записались в ТОЗ?!
— Записались. А чего нам было еще ждать? — говорит ей Костаке, а она на кровати вытянулась чисто мертвая, осталась лежать и не шевельнулась, покуда я не пришла.
Прихожу, спрашиваю, что с ней.
Молчит, не хочет и мне признаться, что ей Влад говорил. Думаю, что от его слов она вроде как окаменела.
Молчит Адела, слова не вымолвит день, другой, ни к чему не прикасается, ни крошки не берет в рот, ни капли воды. Ой, что мне с ней делать? Сама не знаю. Никогда не видела я ее такой, даже когда померла матушка наша. Разве только когда вытащили из пруда Некулая багром и когда она меня послала на него, утопшего, поглядеть.
Так оно было два дня кряду, а в четверг к вечеру вдруг схватила меня за руку и говорит: «Эх, Милие, Милие, продали вы меня». — «Чушь-то не пори! Людей держись! Все село записалось. Было уже и торжественное собрание». — «Какое мне дело до всего села?» — «А ты где живешь? В лесу, что ли? Как все, так и ты, — говорю я ей. — Зачем понапрасну себя терзаешь?» — «И это ты спрашиваешь меня? Ты?» А сама кусает себе руки и ворочается в кровати, будто на углях. «Всю свою жизнь была я рабой, — говорит. — Рабой этого негожего, однорукого, а теперь он решил мне отомстить. Взял землицу и отдал ее ни за понюшку табаку. Ух убийца!» — заорала она на Костаке. Представьте, заорала. Это она-то, которая всю жизнь на «вы» его величала, да еще с каким уважением. А теперь кричит: «Прежде чем отдать землю-то, хоть бы спросил меня, чтобы я знала и взяла горсть да запихала себе в рот, глядишь, и подохла бы и от тебя избавилась. Из-за тебя я несчастной стала, из-за твоей земли!»
Тут ей будто кровь в голову бросилась, стала Адела вроде бредить и тянуть меня за руку, приложи, значит, туда, где ей всего больнее, а потом спрашивает, помню ли, как мы хлеб ночами жали, при луне? Помню ли я Некулая?
С этого же все и пошло, как не помнить? Да помню так, словно вчера это было и словно ничегошеньки в жизни не было, окроме тех ночей. Да ей-то какой прок с этого? Все равно уж ничего не переменишь! А вот тогда другое дело, все могло повернуться иначе. Влад, видите ли, не по сердцу, что ростом не вышел и на цыгана смахивает, а ведь как у него глаза зажигались, когда на Аделу глядел! Ей-то нравился Некулай, высокий. Как посмотрит на нее свысоку, у нее голова кружится. Только ничего хорошего не вышло. Влад-то живой, а того нету на свете. Она же, дура, не пошла за того, живого, так теперь уж ничего не изменишь. Небось, оттого она и мучилась, терзалась, ума-разума лишилась. Спятила, ни больше ни меньше.
До чего же больно было видеть, как она руки себе кусала и ворочалась, ровно перед смертью! Три дня и три ночи я от нее не отходила. Позвала бы братца, но тот уехал из села, живет в Бухаресте у своих сыновей, да и что бы он мог поделать. Позвала б его на нее поглядеть да сказала бы ему: «Видишь, старший, что ты натворил?» А потом отпустила б, пусть себе едет назад в Бухарест. А сказала бы я Аделе, что хочу брата позвать, заупрямилась бы она. Ничегошеньки я ей не сказала, да знаю — была б несогласна. Да и он, не знаю еще, приехал бы или нет. Ей-богу, не знаю, кто из них почитал себя больше обманутым в надеждах своих и помыслах. Пожалуй, брат-то даже больше был обижен на Аделу.
И скажу почему.
Нас у матери было семеро: шесть девок и один сын, старшой. Как нашел он себе жену с большим наделом земли, тетушку Лукрецию, так мы ее звали, и женился, то построил себе дом, прикупил земли в балке, между Холыченским лесом и прудом Утопленницы, да попросил матушку нашу отпустить к нему Аделу в помощницы. Ну мать, понятно, согласилась, а то как же? Ведь сама на части разрывалась, чтобы прокормить нас, да приданое каждой приготовь. А что взял он Аделу к себе, так, мы сосчитали, ее счастье: не к чужому в услуженье шла, а у брата жить. Красивая да работящая, чем не невеста будет, тем боле брат за ней приданое обещал дать. Вот мы и ждали: выйдет она замуж, да еще и нам поможет.
Не даст мне господь против правды согрешить. Ведь от брата я не раз слыхала, как он на Аделу жалуется, ругает ее. Зато Адела никогда на него не жаловалась, не обижалась и на свое житье у него в доме, на тетушку Лукрецию. Та ее научила готовить по-городскому, по книге. Адела, кроме того, ходила за коровой, стирала да гладила, мыла полы. Вот так с утра до вечера, и все с душой, весело, как на себя работала, в своем дому. Брат так и говорил ей, да и мне тоже: пусть считает дом своим, замуж выйдет, пусть остается тут, ежели захочет. Да еще пускай и меня позовет. По большим праздникам зимой, да и на пасху, когда Адела сама не могла управиться, или летом в покос, прибегала она к матушке и просила отпустить меня ей в помощь, а то ведь у брата нашего дом был большой, хлебосольный, гостей всегда полно.
Да, не забыть бы растолковать, как все случилось, а то ведь она говорит, что это я ее выдала, я, мол, тогда проболталась брату. Неправда, сущая неправда. Когда спросил он меня, опустила я голову и ни словечка не проронила. Но он-то знал, что известно мне про все, и спросил меня снова да пригрозил, что скажет матушке, что мы там вытворяем. «А что? Работаем. Ничего дурного не делаем», — ответила я. «И по ночам никто к вам не ходит?» — «Кто же придет?» — промямлила я, и, чую, земля из-под ног ускользает. «Я-то знаю, кто приходит, да только тебя спрашиваю. Хочу от тебя услышать правду». — «Так то же Некулай Шулку иногда помогает нам», — сказала тут я, не ведая, что про то ничего ему не известно. Мне-то он сказал, что все знает. Послушайте, что дальше.
Брат наш, я уже говорила, прикупил землю, что между лесом Холыченским и прудом Утопленницы. По третьему разу он сеял там пшеницу, и мы с Аделой ходили убирать урожай, жать да снопы вязать. День-деньской дома работали, половики трясли, все мыли, еду готовили, а то ведь тетушка Лукреция ни до чего не касалась. Сидит, бывало, трубку курит аль на диване пристроится и гадает на картах да еще кофей потягивает. Мы еще смеялись, какую она рожу строит, когда табачком затянется и кофейком запивает, нам-то тогда все было в смех, молодые были. Хотя бы тетушка Лукреция, послала нас за птичьим молоком, и то бы не испугались. Усталость нас никак одолеть не могла, а уж коли и одолеет, то часок-другой, бывало, соснешь и усталость как рукой снимало. Да зато экая красота в поле ночью, при луне.
Вот потому мне и обидно, что она спрашивает, помню ли, как мы по ночам хлеб жали. Помню, конечно, но ей-то что с того? Легче разве? И как хоронили Некулая, тоже я помню, и как засылала меня глянуть на него, мертвого. Ее ведь, бедную, из дому не пускали, заперли, вот она и просила меня: «Сходи-ка, Милие, сходи, сестра, а то ведь опустят его в могилу, больше не видать мне его».
Схватила я черную шаль тетушки Лукреции, накинула, лицо упрятала, а потом прокралась промеж баб так, чтобы никто меня не признал, и увидала его, как лежит на краю свежей могилы, посинелый, раздутый от воды.
Да, все помню, словно вчера оно случилось, словно мы, сестры, Адела и я, не изменились вовсе, а такие же молодые, как тогда, когда ходили ночью снопы ставить при луне.
Не даст мне бог противу правды согрешить, да только зря-то она говорит, будто все это из-за меня приключилось. На самом деле с Некулая все пошло да из-за того, что приглянулся он ей и пустила она его ходить к нам на поле. А Гица мой тоже одного добра ей хотел, когда агитировал в ТОЗ, такое тогда было общее направление, вся деревня зашевелилась, загудела. Вечером, бывало, идешь по улице, везде полно народу, об том только и разговор: сколько, мол, уже записалось и кто еще в стороне остался. Вот моего Гицу люди и угощали рюмкой ракии после того, как флаг укрепит, и я не сердилась на него, что домой возвращается навеселе. А с чего мне радость ему было портить, когда ради людей он это делает.
Я вот другое хочу спросить: как это она в ту ночь следом за Некулаем тоже не утопилась, как брату покорилась, села спроста в телегу к однорукому Костаке, когда он за ней приехал? Не видела, что ли, кто ее берет? Влад, глянь-ка, ей не угодил, ростом мал и больно чернявый. На Костаке так смотреть не стала, а тот в годах, да и без руки левой. Ничего не сказала, взяла да и залезла на передок в телегу. Более того, как увидела, что ему одной рукой справиться нелегко, вырвала из его руки вожжи, хлестнула лошадей, и те галопом… Вот так и укатила, поминай как звали.
Да, так она сделала, а ведь еще с весны с Некулаем дружбу водила, и летом он приходил по ночам на поле с косой, помогал и вязать снопы. Бывало, работаем до полуночи, а то и позже, пока не устанем. Потом идем к пруду. Некулай в кусты и там раздевался, а Адела при мне, да говорила, чтобы и я купалась. Ночью-то сыро, трава вся в росе, и они входили в воду, чтобы согреться. Теплая водичка была… Пруд-то неглубокий, только ближе к середине в нем ямы опасные, вот я и боялась. В народе говорят, что утонула там девушка. Давно это было. Тогда и прозвали его прудом Утопленницы. А еще говорят, по ночам она выходит из воды и зазывает парней и девушек. Кого заманит, тот уж больше не вернется. Я и боялась.
А Адела смеялась над моими страхами и говорила, что все это враки, глупости, никто здесь не утонул и никакой русалки нет. «Кабы была, давно бы меня, — говорит, — утащила, я ведь по ночам не раз купалась». Бывало, Адела бросится в воду в чем мать родила и плывет до самой середины да еще смеется над Некулаем, что тот держался ближе к берегу, а потом возвращалась, окатывала его водой, и оба смеялись и громко разговаривали, словно хотели отогнать подальше водяного и лешего из ближнего лесочка, ежели они вправду водятся. А я на берегу вся тряслась от страха, что брат может узнать, чего мы тут вытворяем, прости господи, кричала я на Некулая, чтобы убирался подобру-поздорову, не ровен час увидят их, поскорее выходили б из воды и одевались.
Вот оно как все было. Оттого и пошла потом беда. Пусть не говорит на меня Адела, мол, я одна виновата. Нет же, не моя вина, что как-то раз ночью, когда уже шла к концу косовица и когда я, сидя на берегу, с дрожью на них смотрела, вдруг послышался шорох и какая-то тень приблизилась ко мне. Крикнула я, чтобы они меня услышали, и… обомлела. Гляжу, а это брат наш старшой. «Аделуца, а ну-ка выходи на берег и ступай домой. Есть у меня к тебе разговор», — только всего сказал и ушел.
Я еще видела, как удаляется он, шагает меж копнами, словно помалу тает в ночи. Сидела не шелохнувшись и ждала их, а сама чуть не решилась скинуть с себя все и броситься в пруд. Только я этого не сделала, а подумала со страхом: «Господи, что теперь будет?» А потом давай чихвостить Некулая, ругала его как попало. А он молчит. Молчала и Адела. Вышла из воды, вся дрожа, зуб на зуб не попадает, и сказала мне только: «Замолчи!» Тем временем Некулай оделся, и, когда появился, Адела бросилась к нему, вся горит, кулаки до боли сжала, то ли бить сама себя в грудь хочет, то ли его проучить. Ан нет, гляжу, к себе его, к груди прижимает, а он стоит словно истукан.
— Некулай, не бросай меня, слышишь? — причитает и все крепче к нему прижимается, то отталкивает его, то опять притягивает, приговаривая: — Домой я все одно не вернусь. Укради меня, Некулай, увези отсюда.
— Куда же тебя увезти? — слышу, говорит он ей, и тогда не стерпела я, кинулась и разняла их, Аделу обняла и кричу на нее:
— И не стыдно тебе? Ишь до чего дошла! А ну-ка ступай домой, не то все брату скажу. Увидишь, попадет тебе, бесстыжая!
Только брату я ничего не сказала. Клянусь всеми святыми, только пригрозила я, чтобы она очнулась, взялась за ум, а то ведь, вижу, страшно ей, а Некулай ничего не в силах поделать, сам напуган до смерти. А убегут они, еще хуже выйдет, некуда им податься, таким слабым да напуганным, а потом, если вернутся, в нее ведь пальцами тыкать будут да еще скажут: «Смотрите, люди добрые, это она сбежала с сыном Тоадера Шулку, с этим голодранцем! Недельку пожила с ним у пастухов в Хапеях — знала я, что у него там двоюродные братья живут, — а теперь вернулась к матери на ее шею, бесстыжая, брат-то выгнал. Осрамила она его, как же ее держать? Вернулась к матери, чтобы и остальных сестер вконец испортить».
Да и впрямь нам, сестрам, ничего хорошего ждать было бы неоткуда, сбеги она. Кто бы нас тогда замуж взял? Ой, что было бы! Стали бы хлопцы по ночам срывать ворота наши и бросать их на середину улицы или, еще хуже, стали бы забор дегтем мазать, как это случалось с другими, с теми девками, которые бежали из дому, да счастья своего не находили. Один господь знает, не хочу я нисколько против правды согрешить, а только зря она говорит, что я ее выдала. Ничего я брату не говорила, только боялась за нее же да за себя, за матушку и за остальных моих сестер.
И насчет Гицы моего не права, что, мол, агитировал. Глупости. Да разве ее одну агитировал? Всех уговаривал, а за нее, конечно, больше, чем за других, у него сердце болело, как и у меня. Жаль мне только, что не побежала за ней тогда и не растолковала все, но мне ж надо было Гицу накормить, а то как ему голодным идти на собрание? Чем больше думаю, тем яснее мне: вся беда вышла оттого, что не пошла я с ней, а что в ту ночь, у брата, уступила Аделе, открыла ей, боязно было, руки наложит на себя, так ведь, глупая моя голова, никак не думала, как обернется.
Может, не выпусти я ее, ничего бы и не стряслось.
Ну вот слушайте-ка, что дальше было.
Брат запер ее в каморке возле летней кухни и решил, чтобы Некулая ей больше не видать, выдаст он ее замуж за порядочного человека, осчастливит то есть, но будет она сидеть взаперти, пока на кресте не поклянется, что на Некулая больше не посмотрит.
Это было в среду. Точно помню, чистила я на кухне картошку, плакала и слышала, как она рядышком в каморке бьется головой об стенку, словно ума лишилась, и кричит мне:
— Милие, Милие, если ты не откроешь мне, наложу на себя руки, повешусь, вот увидишь!
От этих слов меня холодный пот прошиб, а что делать, сама не знаю: пойти сказать брату? Как бы еще хуже не вышло. Покуда вернусь с ним, она уж точно повесится. Ведь, одно слово, спятила. Что же делать? Думала, думала, да и решила выпустить ее. Только не через дверь. Окно открыла снаружи и говорю:
— Вылезай, ежели поймает брат, не говори, что я выпустила, а то прибьет он меня. Скажи, сама окно открыла.
Что потом было, уж не знаю. Она мне никогда не сказывала, да, может, и сама не знает, как вышло, что Некулай утонул. То ль сам он бросился в воду, чтобы покончить с собой, плавать-то он не умел, то ли она его толкнула. Прости меня, господи, только помешанная может этакое сотворить, да и я дурой дура, ежели могу такое подумать. А может, оба они решили утопиться? Ну оба в воду бросились, только он утонул, потому как плавать не умел, а она, смерти испугавшись, не устояла и вышла на берег. А может быть, все иначе было. Не ходила она на пруд к нему, а просто встретились они кто их знает где и поговорили промеж собой один бог знает о чем, а потом он вернулся к пруду и бросился в воду у зарослей, где одежду оставлял и купался, когда к нам приходил. А может, и не бросался нарочно в воду, а просто утонул, сам того не желая. Влез в воду, потому привык купаться там с Аделой и вместе тешиться, смеяться, да и угодил, где ямы глубокие. Плавать-то не умел, вот и утонул.
Так-то вот, а после, сама не знаю, рехнулась ль сестра моя, потому как не была она больше похожа на прежнюю Аделу. Перепугалась я, да и теперь страх меня берет, как вспомню: извивается вся, кусает себе руки да причитает, словно потеряла все на свете, все сразу. А потом пришел мой Гица, а она и ему сказала, что с ума сходит. А может, только теперь заметила, что давно рассудка лишилась, вот и плачет с отчаяния.
Так она маялась и меня мучила, пока не пришел Костаке и не запряг коня в телегу, да не отвез ее снова в больницу. В субботу вечером отвез, а я пошла к себе домой. В понедельник прибежал ко мне племянник Фэнике, но не застал меня. Сходил он к сестре моей Катанке и там не нашел меня. Только в городе, в Дорохое, отыскал наконец в школе у Маричики. Посадил меня в телегу, а сам говорит: «Тетушка Милие, я тебя всюду искал». — «А что случилось?» — «Да плохо с мамкой». — «Что с ней?» — «В больнице она. Совсем худо ей стало, вся дрожит». Поехали мы в больницу. Зашла я к ней в палату, а там доктор ей как раз укол делает. Кивнул он мне и показал, чтоб я за ним вышла, в коридоре и говорит мне: «Сестрой она тебе приходится?» — «Да, доктор. Что с ней?» — «Муж-то есть у нее?» — «Как не быть? Дядька Костаке ее муж. А зачем вам ее муж?» — «Да так. Чего это ты его «дядькой» зовешь?» — «Все его так кличут, в годах он, однорукий, инвалидом еще с той войны вернулся. Остался вдовый с пятью детьми и взял в жены сестру мою, сговорился с нашим старшим братом. Тот им и свадьбу устроил. Жили мирно, в согласии, пока вот не эта болезнь…» — «Да нет у нее никакой болезни, — сказал доктор. — Можешь забирать ее домой хоть сейчас, и не возите ее больше сюда», — так сказал и вроде хотел еще что-то добавить, да раздумал. Не знаю, зачем это он меня про мужа ее спрашивал, я-то Аделе не передавала, а она зря болтает, что я во всем виновата, неправда это.
Не доносила я брату, только спросил он меня, кто к нам ходит, а мне откуда было знать, чего он допытывается, сказал же, все знает. А я за нее одну боялась, все одно шила в мешке не утаишь, узнали б люди. Ладно, сбежала бы она с Некулаем, так она и вернулась бы да еще всем нам беду принесла… И про Гицу моего не права она, такое тогда направление было, и пусть еще спасибо скажет, что жива осталась.
То-то ей мука и беда была. Теперь поуспокоилась. Пройдет время, и совсем успокоится.
Он входит, осыпанный с ног до головы разноцветным конфетти, рубашка расстегнута, облита вином и выпачкана шоколадом. Кто-то прицепил ему к поясу красную феску, он воинственно потряхивает ею как саблей.
В прихожей мой приятель долго смотрится в зеркало, изучая свою наружность, и словно в отместку за то, что открывает ему собственное отражение, принимается жевать конфетти.
— Полюбуйтесь, какой у меня вид!
Только сейчас он обнаруживает, что сорочка тонкого полотна в вине и шоколаде, но это еще больше укрепляет его хорошее расположение духа. Любой непорядок в туалете только распаляет в нем любовь к самому себе.
— Ну-ка посмотрим… и рубашка…
С неожиданной резкостью он срывает с пояса феску и топчет ее ногами. Потом поднимает и напяливает на голову. Весь изодранный и помятый, он болтает без умолку:
— Чем не шут гороховый?! Ей-богу, ненормальный…
Он без конца жестикулирует и что-то говорит, уверенный: что бы он ни сделал и ни произнес, прозвучит умно и аристократично.
— Ну а ты, брат, чем занимался? — И, не дожидаясь ответа, отвечает сам, причем именно то, что хотел сказать я: — Ты читал… Не можешь уснуть, не прочитав страничку-другую… Бессонница?! Ну и как книжка?.. Интересная… Первая часть лучше второй… В той есть длинноты… а под конец и вовсе вяло. Отдельные характеры вылеплены неплохо… Прочие же… Чего там говорить?! А правдоподобно ли, что темпераментная женщина влюбляется в преподавателя ручного труда? Правдоподобно, мой дорогой, вполне…
К счастью, остроумие его стремительно прогрессирует: то, что сейчас ему кажется естественным и тонким, спустя пять минут оборачивается тяжеловесным, натянутым… или наоборот.
— Не знаю, что это со мной… Совсем отупел… — И, удрученный этим открытием, валится в кресло, упирая ноги в край письменного стола.
— Слушай, у тебя брынзы нет?
С торжествующим видом он показывает на буфет, потом привстает на цыпочки, чтобы своими глазами увидеть чудо. Брынза? Блаженно улыбается и дружески мне подмигивает. Надо же: брынза! О господи, брынза… Не веря своим глазам, распахивает дверцы буфета и отщипывает несколько ломтиков, облизывая губы и трепеща от удовольствия.
— Может, ты скажешь, у тебя и лук есть?! — спрашивает меня приятель, заранее сомневаясь, чтобы это было возможно.
— Луку у меня сколько твоей душе угодно…
Он улыбается и смотрит недоверчиво.
— У тебя есть лук, Марин?! Уж не издеваешься ли ты надо мной, Марин?! У него есть лук! Так прогрессирует твое понимание жизни?!
— Луку у меня предостаточно…
Несмотря на твердые заверения, он по-прежнему сомневается. Неужели это правда? Уж не собираюсь ли я посмеяться над ним? Чего-чего, а лука он найти не ожидал. Брынза это брынза. В некотором смысле даже нормально, чтоб она была. Но лук?! Итак, имеются брынза с луком! Для него эти два понятия нераздельно связаны. Невероятно… Он никогда не думал, что я способен на такое. Счастье поедать брынзу с луком еще не вошло у него в привычку, и поэтому идея набить кладовку брынзой с луком высоко возносила меня в его глазах.
— Признаюсь, Марин, я тебя недооценивал…
Я отправляюсь в кладовку за луком… Не в силах унять порыв души, он следует за мной, хватаясь, чтобы не упасть, за все, что попадается на пути, хотя каждое его движение может стать фатальным.
— А вдруг у тебя найдется молодой лук… — Приятель краснеет, оттого что дерзнул на такую просьбу. — Вот было бы здорово! Здорово?! Просто прекрасно было бы!..
В итоге мы общими усилиями ищем молодой лук. Однако тот куда-то запропастился и не желает выходить нам навстречу.
Поиск возвращает моему приятелю отличное расположение духа, и поход в кладовку он использует для проверки ряда своих практических знаний.
— Это ведь капуста, да, Марин? — Он изучает ее со всех сторон и косится на меня, замечаю ли я, какой он симпатяга в своем неведении. — Ну какая же, скажешь ты, это капуста? А эта дрянь уж не сельдерей ли, а? А эти гигантские улитки… цветная капуста, не так ли?
Я готовлюсь разрезать луковицу, но он замечает это кощунство и с возмущением вырывает нож у меня из рук.
— Ты что?! Вздумал резать лук?
Швыряет нож обратно в буфет.
— Или ты не в деревне рос, на лоне природы. Не знаешь, что луковицу разбивают кулаком?
Мысль разбить луковицу кулаком доставляет ему великое наслаждение.
Человек, раздираемый противоречиями, исчезает как по волшебству, и вместо него возникает другой, обуреваемый жаждой движения и простоты. Засучив рукава, мой приятель напрягается и изо всех сил точно рассчитанным ударом раскалывает луковицу.
— Вот так едят лук… Разбивают кулаком! Надо быть проще, Марин!..
То, что не удалось сделать жизни, образованию и женщине, которая его любила, совершает обыкновенная брынза с луком. Брынза с луком возрождает в душе моего приятеля потребность в простоте и других бесспорных ценностях.
Он отталкивает тарелку и начинает жадно поглощать брынзу с луком.
— Молодчага, Марин… У тебя, слава богу, проблем нет… — завидует мне приятель, ища глазами солонку. Как только он ее обнаруживает, зависть переходит в огорчение… — Хорошо вам, у кого реакции просты и непосредственны. — Впав в отчаяние, он принимается ходить взад-вперед по комнате, держа в одной руке лук, в другой брынзу.
— Как я не прав, Марин… не прав… несу околесицу… знаешь, когда найдет на меня, то говорю всякие глупости, сам черт меня не остановит. А вот ты простой… Покупаешь билет, идешь в кино, видишь врага, разоблачаешь его, любишь девушку, женишься на ней, один плюс один получится два. Нет, ты вовсе не дурак, Марин… Черт тебя побрал… Ты несложен, Марин. Прост и понятен: пусть, мол, читают в моей душе как по книге. Ах, если бы можно было читать душу как книжку! Я об этом только и мечтаю. Тишина, черный крестьянский хлеб, деревянная изба, мамалыга с брынзой, крепкая жена да лампа на керосине!
Он берет с дивана подушку и располагается на полу.
— А почему я такой странный? Не правда ли, я странный? Откуда это, Марин? Вот я пытаюсь себя понять, пощупать, услышать, как говорю. Гляжу на себя в зеркало и не понимаю. Что со мной случилось? Ты ведь меня знаешь, вместе учились, и стекла я бил, как все мальчишки… был нормальным… У тебя топор есть?
— Ты что? Спятил?
— Мог бы что-нибудь и поумнее ответить, ну да ладно, делаю скидку на действительность. О, сколько у тебя было возможностей стать утонченным, и ты все их упустил! Сколько удачных шуток! Сколько остроумных слов! Сколько полновесных истин!.. Нет, я не собираюсь тебя убивать, поверь. Просто иду по твоим стопам и хотя и болтаю глупости… Хочу заняться физическим трудом.
Идея немного заняться физическим трудом гармонично сочетается в нем с желанием совершить доброе дело.
— Нет ли здесь поблизости чурбаков? Или какой-нибудь одинокой старушки, которой надо наколоть дров? Вот в чем у меня срочная нужда, ну-ка поживее! Чурбаки и старушенцию, одинокую как перст. Мне нужна симпатичная и благочестивая старушка, у которой сын стал интеллигентом и знать о ней больше не желает. В любом дворе найдешь такую историю. И я хочу ей наколоть дров! Хочу совершить доброе дело.
Он проворно поднимается.
Противиться я не мог… Мой приятель вышел во двор и целый час рубил дрова. Вернулся в дом потный и раскрасневшийся.
— Весьма рекомендую физический труд. Полезно! Титан из Ясной Поляны знал, на что время тратить… Я чувствую себя другим человеком, Марин! Я преобразился, Марин!.. Ты веришь, я совершил качественный скачок. Смотри, я рубил дрова и забыл про Чупиту.
— А кто это Чупиту?
— Марин, ты ли это?.. — Он подошел и обнял меня. — Браво, Марин! Я люблю тебя! Ты первый, кто не стал каламбурить по поводу фамилии аптекаря, первый, кто устоял перед этим искушением. Ты представляешь, что значит удержаться от дурацкой шутки, Марин?! Я тебя люблю! Я счастлив! Признайся, у тебя было страстное увлечение или с тобой приключилось что-нибудь еще, иначе я просто не могу объяснить столь невероятный скачок. А эти-то кретины… как завидят малейшую возможность для идиотской шутки, тут же бросаются на нее, как стая волков… как же! Показывают, какой у них острый ум. Бедняги… что с ними поделаешь!.. Кто такой Чупиту, спрашиваешь? Раз уж ты устоял перед искушением отпустить глупую шутку, получай подробности. Чупиту — это аптекарь, сущий кретин, у которого потрясающая жена! Он проворачивает разные делишки… надо же жить человеку! Чупиту мой друг! У него в доме славно кормят и поят… икра, фазаны, зайчатина, цыплята в чесночном соусе… апельсиновое мороженое, вермут из Италии, греческое вино… А, чушь! А ведь он жулик! «Послушай, Чупиту, — как-то говорю я ему, — страсть как любопытно мне изучить твои мозги… как они действуют… только ты способен мне приоткрыть биологическую тайну глупости!» Но парень он тот еще! В его простоте есть что-то от фламандских торговцев. А жена у него! Дуреха, а строит из себя умницу! Подходит ко мне и говорит: «Кристеску, теперь ваша очередь сказать что-нибудь умное». Сдается мне, не все здесь чисто… все эти их дела, слишком уж большими деньгами, идиоты, ворочают… А рожа-то у его жены глупая-преглупая, круглая и толстая… Болваны!.. Вино греческое, черт знает откуда, такое сладкое — прямо желудок наизнанку выворачивается. Пакостная обстановочка, ей-богу, разложение! «Пойдемте пить на улицу, — предлагают в один прекрасный момент, — и пусть через каждые десять шагов нам попадается по стакану вина… и так до самого края света». Пусть идут к черту… Сволочь буржуазная! Башку мне забили своими свинскими анекдотами… по щекам бы им надавать. И хоть бы удачные были шутки-то, а то ведь сплошь тупые… А еще там была одна особа крашеная, что-то вроде любовницы из мира культуры, из тех, что цепляются за этих художественно созревших типов. «А правда, что в современной литературе прибегают к символике?» Идеи ей подавай! Без идей она жить не может, шлюха чертова!
Мой приятель проникнут отвращением до глубины души.
— Лучше всех фазанов на свете эта простая брынза с луком! И полезнее для здоровья…
Он растягивается на диване и пробует заснуть, но не может сомкнуть глаз, так озабочен атмосферой в доме аптекаря.
— Ничего святого для них не существует… ей-богу, не преувеличиваю… Я сам не ахти какой святой, но есть же предел всему… хотя бы какой-то уровень… стремление к чему-то…
Брынза с луком заставляет его мыслить, анализировать свою жизнь.
— Мне бы, старина, быть простым человеком… К чему вся эта суета и сложности?! Уехать в деревню и стать учителем… Откалывать плясовую до головокружения, взять в жены ядреную селянку, детей штук семь наделать, а по воскресеньям посещать клуб и вести борьбу с пережитками… И чтоб ходить на полевые работы, и чтоб тебе кричали с улицы: «Эй, браток, не одолжишь ли грабли?..»
Некоторое время он молчит. Решив, что приятель заснул, я приготовляюсь сделать то же самое, как вдруг снова слышу его голос, звучащий с еще большим чувством и убеждением:
— Я больше не могу любить! Наверно, постарел… Смотрю на вас, как влюбляетесь, и завидую… Почему бы и меня не полюбить какой-нибудь девушке? Почему, когда получаю страстное любовное послание, то меня охватывает скука и нелюбопытно даже дочитать его до конца? Какая скука, боже, какая скука! Отчего я такой странный, черт возьми? Не правда ли, я странный? Людей можно предугадывать. Я знаю, например, о чем ты будешь думать через десять лет, учитывая твое собственное развитие и эволюцию общества. В таком случае вполне естественно, что мне скучно. Ну скажи мне что-нибудь простое… я знаю, что именно ты скажешь, но хочу услышать это из твоих уст, расскажи мне про девушку, которая любит юношу. Скажи мне, что он взял ее руку и прижал к своей щеке… Как, наверно, счастливы они были в этот миг…
Я притворяюсь, будто сплю, но это не мешает ему изливать душу:
— Вот ты, Марин, часто бываешь на объектах, да? Молодец, Марин… там настоящие люди… которые работают на фабриках… не то что эти свиньи… чертов аптекарь… Расскажи мне про какого-нибудь хорошего человека, с которым ты познакомился на заводе. О чем он думает? Ну расскажи, пожалуйста, я послушаю… О настоящем человеке… Ну скажи мне, что еще осталось в жизни, если та, что ты ведешь, настоящая жизнь… а аптекарь свинья. Скажи мне что-нибудь простое…
С тех пор всякий раз, возвращаясь после очередного загула у Чупиту, мой приятель заходит ко мне и просит угостить его брынзой с луком.
Три года подряд боролся товарищ Беноне против буржуазии в местном масштабе, а на четвертый год нежданно-негаданно сам обуржуазился. Но остановимся на той памятной ночи в июне 1948 года, когда буржуазии был нанесен изящный удар. Тогда товарищу было 24 года, больше ничего у него не было и числился он последним бедняком. (Еще хранится в архиве его анкета, составленная в марте 1946 года по случаю участия в конкурсе на выкрикивание лозунгов: имя — Беноне, отчество — Скурту, социальное происхождение — бедняк… О своем отце, бывшем торговце мануфактурой, он не обмолвился ни словом, считая, что, если выкрикиваешь лозунги, положено откреститься от торговцев и других мерзавцев…) У него была прямо-таки страсть к лозунгам, за какие-нибудь три года он забил всех коллег на митингах, любого приводил в трепет, подавлял: лозунги, которые он выкрикивал, разили насквозь. Стало уже законом, что перед началом митинга организаторы из городка Б. спрашивали: «Беноне тут?» — «Тут…» — «Тогда все в порядке, настропалите его!» За это дело, которое он выполнял истово, самозабвенно, Беноне не помышлял получать деньги, довольствовался сигаретой и талоном в столовую. Организаторы заблаговременно сообщали ему программу всех митингов в Б. и близлежащих селах, а также соответствующие лозунги. Он добросовестно репетировал, настраивался, отрабатывал, ставил голос, чтобы быть уверенным, что произведет необходимый эффект. Одни лозунги были короткие, звучали резко, как команда в атаку; другие более длинные и более мелодичные — для воодушевления участников митингов; и, наконец, конек Беноне — лозунги в три или четыре строчки, со многими оттенками, требующие полной самоотдачи… Эти лозунги он выкрикивал нараспев, как дьячок, эффект был стопроцентный. Но в ту июньскую ночь в 1948 году Беноне сказали, что больше он не должен кричать лозунги, чтобы не пугать буржуазию (странное указание, которое его напрочь ошеломило). Это ж только представить: Беноне — и говорит шепотом, ходит на цыпочках, выжидает подходящий момент, — такое противно его натуре, и решил он все бросить. Ну как же в дом к богачу попасть без лозунгов, не взламывая дверь, без того, чтобы немного поприжать кулака?! «На меня больше не рассчитывайте!» — сказал Беноне и направился, дабы завалиться спать. Уговорами и обещаниями вернули его с полдороги, но Беноне хотел получить только одно обещание: чтобы завтра на рассвете снова выкрикивать лозунги на всех улицах и площадях. Получив такое обещание, он собрал компанию из восьми человек: трое моложе его, совсем молодые ребята, пятеро постарше, лет за пятьдесят каждому. Приближался назначенный час «икс», команда Беноне была готова к действию, а буржуазия — отец и три дочери — еще не вернулась домой, видно, загулялась в летнем саду; атаковать только одну буржуйку, старуху — станешь посмешищем для всех. Тогда Беноне посылает к хозяйке одного из своих сказать, чтобы девицы, для его большего удовольствия, явились на готовящийся спектакль; разъяренная старуха немедленно послала одного батрака за дочками, а другого за мужем. «Именем закона…» — провозглашает Беноне ровно в час «икс», когда хозяева дома еще глаза не продрали. Четверо из команды во главе с Беноне быстро вошли в дом, остальные четверо некоторое время охраняли окна и дверь, затем и они потянулись в дом. «Все понятно, — сказал господин Гаврилеску, смирно усаживаясь на стул, — мы и не думаем противиться вам». И все время, пока двое из команды Беноне обшаривали дом, точно новые хозяева, так и сидел на стуле не пошевелившись. Старуха же, более пылкая, понимая, что играет последней картой, и желая сыграть как можно лучше, вытаскивает из-под кровати охотничье ружье и направляет его в своего врага, в товарища Беноне. Стоя один прямо перед дулом ружья, Беноне представлял легкий трофей, но он вывернулся из этого затруднительного положения благодаря какому-то рефлексу: наподобие футболиста мгновенно упал на спину и резко вскинул вверх ноги, будто бьет с лета по мячу.
«Я вас задел?» — участливо осведомился он, поднимаясь. А старушка еще не пришла в себя: грохнувшись на ковер, она смотрит на свои руки — вроде как держала сейчас ружье, где же оно?! Разозленный Беноне решительными шагами входит в соседнюю комнату, а там как раз в этот момент одна из трех дочерей, старшая, белокурая, надевала ночную рубашку. После гулянки сладко спала раздетая, разбудил ее шум в спальне матери, и спросонья не могла попасть в рукава рубашки; она кинула в лицо Беноне рубашку, книгу в кожаном переплете, медленно попятилась заплетающимися ногами в свою туалетную комнату; Беноне за ней. И обалдел: он увидел тысячу голых девиц, тысячу Беноне, поспешил к выходу — не может отыскать дверь, шагнул вперед — столкнулся нос к носу со своим изображением, еще два шага вправо — наткнулся на свой висок в зеркале. Девушка плюнула ему в лицо, а Беноне, глядя, как тысяча девушек плюют в него, поспешно ищет дверь. Когда ему удалось выбраться из зеркальной комнаты, он глубоко, с хрипом вздохнул и прислонился к стене.
— Мы нашли девять гранат, товарищ Беноне!
— Каждому из нас по одной.
— И золото…
— И ящик с драгоценностями.
— Чтобы не пропало ни одной крошки! — приказал Беноне.
Чтобы убедиться, что все в порядке, Беноне еще раз обошел весь дом от подвала до мансарды, двадцать две комнаты двух стариков и трех дочерей. В холле на втором этаже на краешке ковра он увидел какой-то предмет, похожий на расческу; наклонился, внимательно посмотрел, не мина ли; это была авторучка, поднял ее, оглядел: авторучка с золотым пером, золотым колпачком, двумя золотыми колечками; посмотрел на авторучку, посмотрел направо-налево, в холле никого, и тогда товарищ Беноне ощутил абсолютную личную необходимость в этой авторучке с золотым пером.
Беноне окружала молва. Несколько дней подряд его останавливали на улице, желая из его собственных уст узнать, правда ли, что госпожа Гаврилеску — кто бы мог подумать, ведь такая важная и обстоятельная, — схватилась за оружие? Местная газета опубликовала пространное сообщение о том, как было совершено нападение на товарища Беноне, а одна центральная газета посвятила Беноне поэму, написанную белым стихом. «Больно много шумихи из-за пустяка», — отнекивался Беноне, уверенный, что его поджидает большая опасность: если не сегодня, то завтра-послезавтра пригласят его куда надо и предложат ответственный пост — естественную компенсацию за его смелость. Но товарищ хотел быть свободным человеком, без всяких там общественных обязанностей: сегодня здесь, завтра в Фокшанах; комнатушку он найдет где угодно, и кусок хлеба, и женщину. Ничто ему не казалось таким обременительным, противным его натуре, как ответственный пост. С лозунгами — тут другое дело, приятно бывать на митингах и орать, потому как ему постоянно представлялось, что он участвует в большом спектакле, где главная роль принадлежит ему (когда-то Беноне хотел быть артистом). И, чтобы избежать опасности, он сказался больным, не выходил из дома, а потом задумал покинуть эти места, чтобы затерялся на время его след, уйти куда-нибудь в горы к чабанам, где не проводят митингов и не выкрикивают лозунги. Он уложил свои пожитки — две рубашки, две пары кальсон, две пары носков и расшитое полотенце; а когда уже закрывал за собой наружную дверь, то ли ему показалось, то ли на самом деле он услышал голос судьбы: «Беноне, Беноне, а на кого же ты меня оставляешь?!» Поскольку он не заплатил за квартиру за последние пять месяцев, то подумал сначала, что это хозяйка, узнав о его бегстве, подкараулила и хочет схватить его; долговязый Беноне остолбенел на пороге со своей котомкой под мышкой и аж вспотел. «Беноне, Беноне!» — И тут он увидел Ее, увидел и себя в бесчисленном множестве экземпляров, только Она и он повсюду. Котомка выпала из рук, он пнул ее ногой, что-то разбилось в ней — Беноне по ошибке прихватил у хозяйки стакан, — еще раз ударил ногой котомку, больше ничего не разбилось. Заперев дверь, товарищ завалился на кровать, закинув руки за голову. Стал ждать. Спустя долгое время Она ему явилась… Но вот однажды утром к Беноне пришла целая делегация решительных людей. Через закрытую дверь Беноне учинил им короткий и строгий допрос. Деваться было некуда, Беноне отпер дверь, с улыбкой встречая пришедших, — он знал, что так полагается. Значит, опасность пришла раньше, чем он ожидал. Пригласил гостей сесть на железную койку.
— Ты большой человек, товарищ, молодец!
— Да что вы, недостоин чести.
— Брось, Беноне, научишься!
— Нет у меня уровня, товарищи!
Он доказывал им, что слабоват в политике, а слабоват — значит, не может, а не может — пусть его оставят в покое. Но эти трое не отступали, утверждали, что отказ Беноне — это было бы большой потерей для города и для каждого гражданина в отдельности; товарищ Беноне заткнул уши, улегся на кровать и закрыл глаза. И только закрыл глаза — о сладкое волшебство! — увидел себя в зеркальной комнате и тысяче ликов, окруженным тысячью обнаженных блондинок. Но, как ни старался, убедить тройку гостей не мог, и тогда они предложили Беноне условие: для начала, чтобы он смог подрасти на работе, дадут ему пост не слишком политический и не очень важный, поскольку у Беноне нет соответствующего уровня, а раз так, то… Скромность Беноне была вознаграждена с лихвой: через два часа его назначили председателем одного из профсоюзных комитетов городка Б. Во время церемонии назначения, изрядно скучной, со сбивчивыми речами, Беноне одолела дремота, глаза слипались, и тут же — о чудо! — он опять оказался в волшебной комнате. «Где бы ты хотел жить?» — спросили Беноне его подчиненные, показывая ему список адресов. Вопрос показался Беноне совсем неуместным. Он ответил, что ему по душе его комнатушка в мансарде, там тихо и хорошие соседи. «Скромен, ох скромен», — заметил один товарищ, а другие начали наперебой доказывать, что немыслимо председателю, какой бы он ни был скромный, жить кое-где и кое-как, потому что в первую очередь пострадает престиж должности. Секретарша стала загибать пальцы — сколько примерно комнат должна иметь квартира председателя. Спальню надо? Надо! Кабинет надо? Надо! Кухню надо? Надо! Небольшую гостиную, где можно было бы проводить совещание на дому, надо? Надо! Кроме того, разные подсобки и холл. Разве только буржуазия имеет право жить в человеческих условиях, а мы нет?! Такой председатель, как товарищ Беноне, по макушку занятый делами с утра до вечера, достоин таких апартаментов! Он должен высказаться — да, выбрать себе квартиру, и точка. И снова Беноне подсунули список. Остро отточенным карандашом товарищ Беноне пометил все адреса.
— Я хотел бы, если можно…
— Конечно, можно!
— Я хотел бы в дом Гаврилеску.
— Вот пример потрясающей справедливости! — воскликнула секретарша. — Товарищ Беноне будет жить в доме, где едва не лишился жизни ради нас…
— На втором этаже, — осмелился добавить Беноне.
Зеркальная комната была в полной сохранности. Постепенно товарищ Беноне узнал много ее секретов: нажмешь кнопку — открывается шифоньер, нажмешь другую — открывается в буфете бар, третью нажмешь — играет таинственная музыка, вызывающая томные желания. Из всех покоев Беноне больше всего нравилась зеркальная комната, и решил он поставить здесь диван, на котором будет спать, и письменный стол для работы. Но через несколько дней Беноне стал испытывать острое чувство неудовлетворения: что-то было не в порядке, в комнате кого-то не хватало. Беноне смотрелся в зеркала и видел только себя. Нажимал все кнопки — напрасно. Она не появлялась. После долгих и мучительных колебаний он пригласил для пробы секретаршу. Шустрая, хорошенькая девушка старалась соответствовать его надеждам. Но, как ни посмотри, она являла только отражение, а товарищ Беноне изнывал по оригиналу… И тогда скрепя сердце товарищ нашел Лауру Гаврилеску и предложил ей за три месяца пролетаризироваться на фабрике сифонов, дать объявление в газету, что она навсегда отказывается от своей буржуазной семьи. «И я тебя введу невестой в зеркальную комнату», — заявил ей товарищ Беноне. Лаура попросила достать ей старенькое платье и сношенные туфли. Беноне принес ей два платья и две пары туфель, чтобы для работы девушке было во что одеться по-пролетарски.
В качестве свадебного подарка Лаура потребовала мехов. Два дня мотался товарищ Беноне по скорнякам, чтобы застукать кого-нибудь из них на неблаговидных делишках; на исходе второго дня он обнаружил, что один меховщик не платит налог в течение пяти месяцев, и вот, имея такой аргумент, Беноне конфисковал у него выдру и норку, обе шкурки оказались Лауре к лицу. Пришлось повозиться со свадебным столом: семьдесят приглашенных — шестьдесят со стороны Лауры, десять со стороны Беноне, веселье на два дня и две ночи. С его гостями, с пролетариями, было просто: все они работали, могли присутствовать не дольше чем один день, а гости невесты не тревожились о работе, они были свободны, свободные люди… Хорошо, что товарищ Беноне, провидец, позаимствовал профсоюзные взносы за три месяца — знал, где занять! Затруднительно было решить и политический вопрос: эта десятка приглашенных, бывшие его ученики по выкрикиванию лозунгов, заявились на свадьбу с флагом, в спецовках и готовы были с ходу начать шум-гам.
— Что будем кричать, товарищ Беноне?
— Ничего, друзья, ничего!
— Может, это… про саботаж?
— Чшшш! — испугался Беноне. — Тут ведь свадьба!
— Свадьба товарища Беноне, который пострадал!
— Уберите флаг, быстро!
Боевая десятка в глубоком недоумении притулилась в конце стола, уставясь друг на друга. После первого стакана цуйки один верзила, забыв наставления, поднялся со стаканом и заорал: «Да здравствует товарищ Беноне, долой буррржуазию!» Все захлопали, кроме тещи. А та принялась что-то искать в сумочке, муж хлопнул ее по руке, перестала. Невеста ехидно попросила эту десятку спеть что-нибудь веселенькое. Но они, сердечные, словно были рождены, чтобы понимать все наоборот, начали старательно петь «Марш партизан». Тесть небрежно захлопал, дав знак, чтобы все хлопали, теща запросила соды. Беноне и невеста шмыгнули в спальню, чтобы посоветоваться.
— Да…а…а… положеньице, но я должен был их пригласить, — извиняющимся тоном сказал он.
— Если бы ты был поумнее, то пригласил бы и руководящих всех!
— Заняты сильно, у них дел по горло, — оправдывался Беноне.
— Хотя бы зашли только поздравить!
— Да они не очень охотно выслушивали приглашение.
— Не захотели из-за меня и моих родных, — оборвала она Беноне, чтобы не слушать его идиотских объяснений. — А мы, Беноне, вот кто собрались здесь, мы разве не люди? Хочу руководящих! Откуда хочешь доставай, хоть из-под земли. Хочу, чтобы нас поздравили руководящие!
— Откуда… откуда я их возьму?
— А если завтра тебе попадет?
Знал и товарищ Беноне, что завтра ему попадет; знал он и то, что все руководящие отбыли с умыслом в командировки, чтобы только не приходить на свадьбу. Однако, понукаемый Лаурой, он взялся за телефон, начал звонить руководящим домой и на службу; ему отвечали жены и секретарши, что совершенно не знают, где находится такой-то, попробуйте позвонить завтра к вечеру… Десятка, спев «Марш партизан», принялась за лозунги, сотрясая криками весь дом; они орали — остальные хлопали, ну совсем как на митинге. Товарищ Беноне повеселел, увидев, что и теща хлопает, старуха смеялась и била в ладоши, как говорится, попала в борозду. И тут товарищ пожалел, что не пригласил фоторепортера из местной газеты, парня расторопного и ловкого, он бы увековечил такое событие: свадьба Беноне — это поистине победа над буржуазией. Почему от товарищей ему должно попасть? Лозунги орали и Беноне и невеста, а наконец — будь что будет — заорала и теща. Таким образом, политическая программа была выполнена, и Беноне стал посматривать каждые пять минут на часы, явно выказывая нетерпение; наконец невеста сказала ему, чтобы он вбил себе в голову следующее: когда у тебя гости, лопай и молчи, а не поглядывай беспрестанно на часы, даже если тебе и невтерпеж… Время напоминает о себе боем часов: бом, бом, бом, двенадцать пробило, полночь. В роли жениха, раба страсти, Беноне переживал трудные минуты: ему уже стало мерещиться, что гости превращаются в зеркала, в странные, колеблющиеся, безобразные зеркала. Решился:
— Не улизнуть ли нам ненадолго?
— Обидится тетя Агата.
— Какое мне дело до этой старой клячи!
— Мой дорогой, как ты думаешь, где ты находишься?
— Я сейчас повыбрасываю всех в окошко!
— Мама! — позвала невеста.
— Целую ручку, мама! — поспешно и почтительно сказал Беноне.
Ему казалось, что свадьба эта тянется бесконечно; состаришься тут, за столом, рядом с невестой; десятка продолжала бросать лозунги, остальные осушали стакан за стаканом, тесть ковырял в зубах. Каждый занят сам собой, о нем, о Беноне, уже никто не помнит. И тут он, покачиваясь, удалился, думая, что невеста волей-неволей пойдет за ним; хотел войти в зеркальную комнату, но дверь заперта. Не может такого быть, чтобы комната была заперта. Подналег плечом. Кто-то его зовет, кто-то его ищет, товарищ Беноне почувствовал руку на плече и прислонился к стене. Двое внимательных полицейских из уважения к председателю кинулись вежливо поддержать его под мышки, чтобы он не грохнулся, да, кроме того, они вот уже почти три месяца истирали подошвы сапог из-за его милости. Некто в штатском, маленький и шибко взволнованный, дрожащим голосом зачитал документ о задержании. И вот со шкуркой выдры в одной руке, со шкуркой норки в другой, с золотой брошкой в правом кармане, золотыми часами в левом, поддерживаемый под руки полицейскими, Беноне пешком прошел полгорода, ну да это только по той причине, что полиция в Б. еще не имела машины для подобных случаев.
Когда сразу по составлении протокола товарищ Беноне категорически отказался от услуг известного адвоката, все решили, что он задумал сам защищаться (адвокат был чистокровный буржуй, можно ли попадаться ему в руки?), но на суде товарищ сказал только три раза «да»: когда спрашивали про шкурки, брошку и профсоюзные взносы, а потом не произнес больше ни слова, закрыл глаза и улыбался. Погрузился в свой собственный мир, и никто не мог его вытащить оттуда. Тогда председатель суда потребовал медицинское заключение. Все были согласны, заседание на том закончилось. Экспертиза длилась две недели, доктора вынуждены были сообщить, что товарищ здоровый и разумный, но время от времени закрывает глаза и улыбается, в эти минуты он полностью отключается от всего, что происходит вокруг. «Обвиняемый, хотите что-нибудь сказать в свою защиту?» Полицейские, охранявшие Беноне справа и слева, заставили его встать.
— Зеркала… — прошептал товарищ Беноне.
— Что он сказал?
— Зеркала, — пояснил один полицейский.
— Зеркала?
— Да, просит дать зеркала, — сказал другой полицейский.
— Угу! — подтвердил Беноне. — Зеркала.
Пытались назначить ему адвоката, чтобы подал апелляцию для пересмотра дела. С вескими доказательствами да с приложением своего личного дела товарищ Беноне, наверное, получил бы снижение срока, но он даже не хотел слышать ни об адвокате, ни об апелляции; за несколько недель заключения он сделал замечательное открытие, которому чрезвычайно обрадовался: камера, камера, где он сидел, точно походила на его любимую комнату, только не хватало зеркал, требовалась сотня зеркал. Вместо апелляции Беноне написал докладную записку, в которой просил выделить сто зеркал размером 1,6 м на 0,8 м каждое, сто зеркал, которые хороший мастер привинтит в его камере, только мастер именно хороший, чтобы не расколоть зеркала… Отправив странную докладную, товарищ Беноне начал ждать. Ждал день, другой, месяц, еще месяц, но потом, потеряв всякую надежду, лег, решив больше не подниматься, и больше он не встал.
— Трава нам по самые плечи. Земля кишит перепелками. Росы держатся до полудня. На рассвете, если жарко, входи в травку и купайся. Так делают дочери Аршунела — поутру прямо с постели бегут в поле и заходят туда, где трава повыше. Из-под мышек у них выпархивают перепелки, и поют красногрудые пчелоеды прямо у их сосков.
— Колодцы в поле есть?
— Нету. Потому что никто не рыл их. Да и рыть-то без толку. Только метрах в тридцати под землей наткнешься на воду. А как наткнешься на нее, она уходит глубже. Это в поле. Там, куда сейчас мы путь держим, может, по-другому, я те края не видел. Да и что проку в колодцах? В деревне, из которой мы едем, они есть, и вода была в них, а ведь сейчас остался один песок с грязью. Колодцы высосала засуха, как высосала она вымя коров.
Засуха была такая, что даже луна почернела и как-то вся скрючилась, точно зародыш в яйце.
— В яйце начала и конца, — пробормотал человек, ехавший с краю обоза, однако наравне с двумя головными всадниками.
— Не знаю уж, как звалось это яйцо, — помолчав, сердито молвил тот, кто начал разговор о дочерях Аршунела и о засухе. — Я сказал так, чтоб человек скорее понял, потому что сейчас ночь и ему лица моего не видно. Днем я скажу иначе. Сдается мне, он чужой в этих краях и, верно, никогда не пахал землю, и нечасто приходилось ему глядеть на небо глазами, полными пыли. Знаю одно: была засуха, и стояла она с вербной недели и почти до самой ночи. А потом зарядил дождь на пятнадцать дней, и выросли вот эти высокие травы, что сейчас топчут наши кони. Значит, теперь все месяцы — июнь, июль, август — в сентябре сошлись. Время вернулось вспять, хочет отыграться за упущенное. Теплынь стоит, как в июле, цветет белая акация, как в апреле, и поспевает осенний виноград. Давеча один дряхлый старикан стал приволакиваться за молодыми девушками и все дарил им желтые косынки. Пчелы роились в сентябре и строили себе ульи в столбах ворот, расколотых засухой. Молодым раздолье. Наедятся по ночам меда у ворот, а утром и глядеть на него не могут. Говорят, будто об эту пору появился и Фуйеря на коне — как засуха-то в самую силу вошла, он на глаза не показывался. У Фуйери от голода и жажды жена сбежала. С кем, неизвестно. Он-то уверял, будто ее однажды в полдень унес собой белый вихрь. Вот Фуйеря и отправился верхом ее разыскивать, но каждую ночь мчался назад посмотреть, не вернулась ли часом жена в его отсутствие. И так взад-вперед дорожку протоптал. У нас один Ивэнчел столько колесил туда-сюда, домогался обещанной награды за руку, которую потерял десять лет назад в бою под Мэрэшештью[3]. В самую-то лютую засуху Фуйеря домой уж не наведывался, не смотрел, вернулась ли жена. А на той его тропе обвалилась земля. Так говорили вдовы, чья любовь недолюблена, я-то сам не слишком примечал его дорожку. Но люди сказывали, будто слышно иногда по ночам, как скачет Фуйеря под землей по бывшей дорожке — все жену свою разыскивает. Сам я не слышал, как он скачет, — у меня вечерами после работы кости ломило от усталости, и я засыпал тотчас же. А вот маки видел. Это верно. Когда кончилась засуха и прошли дожди, вышел я как-то на околицу, где стоял заброшенный дом Фуйери. У него во дворе рос высокий тополь, земля замела его до самой макушки — круглый год наносили ее ветры с севера. Так, стало быть, когда кончилась засуха и не было уж в помине ни Фуйери, ни его жены, там, где отходят от ствола верхние ветки, распустились красные маки. Они видны были издалека — высокие в кроне тополя. А тополь засох от корней до макушки. Так-то вот. Если хочешь еще что знать, спрашивай, пока не проснулись эти, — и он показал назад через плечо.
Некоторое время было лишь слышно, как трется трава о бока лошадей. Даже со стороны длинного обоза всадников и повозок, следовавших за собеседниками, не доносились другие шумы, более явственные и продолжительные, чем шуршание травы, — словно люди, пересекавшие поле ночью, спали. Бодрствовали, казалось, лишь говоривший о засухе, незнакомец, что ехал рядом с ним, да человек, который был с краю головной группы.
Над травой возникла длинная фигура всадника; она отделилась от обоза, двигаясь то вперед, то назад.
— Это Корбу, — сказал тот, кто все время рассказывал, наклоняясь к незнакомцу, ехавшему рядом. — Корбу узнаешь даже ночью — он долговязый, от него тень огромная, вот он с вечера тень свою подберет, ею и укрывается. Ни у него, ни у его родителей одеяла сроду не было. У Корбу у этого хворь такая: ум его весь в сказки ушел, и, как начнет он свои сказки рассказывать, выходят они у него песнями. Слова-то он не поет, потому что от голоса его мало проку, а так, выговаривает. Что, не спится тебе, Корбу?
— Вдаль я, Мирон, не слишком вижу, — отвечал Корбу. — Вот и езжу, ловлю руками, чего не схвачу глазами.
— Берегись схожего да похожего! — крикнул ему Мирон, то есть тот, кто говорил о засухе.
— С восходом аукнулось, с закатом откликнулось. Как я из дому уходил, с собой за пазуху солнце прихватил.
— Длинный ты, и поля тебе мало! — снова крикнул Мирон и засмеялся, верно, потому, что, разговаривая с Корбу, чувствовал, будто его слова звучали как песня.
— Да, мало поле, — откликнулся Корбу. — Руку вспять протяну, в гущу ночи попаду. А вперед протяну, солнцу в зуб угожу, — солнце как раз встает. Будь начеку, Мирон, пока ты глаза пялишь на солнце, не пробрался бы по траве Дэнилэ да не прибрал бы к рукам твою кукурузу.
Корбу умолк, и тень его исчезла. Трава шла навстречу все выше и выше. Мирон раз-другой позвал Корбу, но никто не откликнулся.
— Должно быть, лег, — сказал Мирон незнакомцу. — Конь у него тоже длинный, широкоспинный, растянется Корбу на нем и спит, а раз волосы у Корбу не стрижены, запутывается он ими в хвосте лошади и, накинув поводья себе на шею, ногами упирается в кольцо узды. Как ляжет, так и заснет, потому что конь дышит ему на пятки.
— Корбу тоже едет
— Утром увидишь. Почти все. Если бы несколько дней назад ты спросил у нас в деревне, кто этой ночью
— Сдается мне, что слова эти —
— Вовсе нет. Род Дэнилэ из нашей деревни. Всего у нас в деревне родов четыре-пять будет. Самый древний из них — род Пепене. Усталый род: яблони у них старые, а женщины на любовь падкие. Говорят, будто из рода этого вышли даже грамотеи. Не знаю, какая у них судьба. Должно, они тоже были усталые, коли голоса их на свете не слышались. Затем идет самый разветвленный род — Пойенару-Пэкурару. Потом короткий, ширококостный род Дордоакэ и видавший виды род Сэлкэу. Вот тут-то все окончательно путается, и начинаются кражи невест. Объявляется, стало быть, еще один, будто бы новый, неизвестный род, все прежние в нем перемешалися, и его не слишком тревожит память того, что было прежде. Так вот. Особняком стоит род Дэнилэ, который берет себе никому не ведомых жен из чужих деревень. Род этот буйно ветвится, плодится — всякому охота иметь в хозяйстве даровых слуг. Вот ты увидишь, когда рассветет: все роды смешаются, только род Дэнилэ останется в стороне, но не весь род гуртом собьется. Семья от семьи в особицу держаться будет. Здесь недавно один говорил о яйце начала и конца, а потом исчез где-то позади обоза — так он как раз из рода Дэнилэ; этот и не женился, чтобы не кормить лишний рот. Лошади у него самые низкорослые и самые короткобрюхие. Его зовут еще
В поле, как и прежде, шуршала трава.
— Нет, показалось. Я потом скажу, что́ мне показалось. Ибо в конце концов это случится. А пока послушай меня еще немного, чтобы быть готовым и понять то, что случится. Но для этого — ничего не поделаешь — придется мне говорить о себе. Считается, что я породнился с семейством Дэнилэ. И вот каким путем. Родом я из другого, соседнего села, а сюда пришел позднее, и то только на земли, значит, от деревни далеко. В селе, откуда я родом, жила девушка, которую я на людях, когда кликал ее к воротам, звал «сестрицей». Родней она мне приходилась очень дальней, вернее, никакой. Девушка была моих лет, и, если б мы захотели и вправду породниться, нужно было бы нам начать с сотворения мира и проверить все до седьмого колена. Нужно было б. Но пришел в наше село некий Дэнилэ, старый холостяк, ее высватал, и никто ему не перечил. Я тем часом бродил по белу свету, примечал, как кукует кукушка. И поскольку девушка молчала, а у нас ее почитали за приблудную овцу, и так как этот самый Дэнилэ брал ее себе батрачкой и потому не просил приданого, увел он ее в свою деревню и даже не оглянулся. Прошло несколько лет — шесть ли, восемь — и вот однажды мой дядя Матей вспомнил о той девице. Вспомянул он о ней на крестинах, дело было к утру, перед ним стоял пустой стакан, и дядя глянул на меня. «Мирон, — говорит, — где ж твоя девица?» И тут крикнул он Нику, сыну Брэилы, который спал на своей скрипке: «А ну проснись, сыграй Мирону:
Оба прислушались. Трава шуршала по-иному.
— Да, какой-то потаенный звон, — сказал незнакомец.
Мирон, откинувшись назад и осадив коня, залился хохотом. Он протянул руку и остановил лошадь незнакомца, ухватившись за поводья.
— Хорошо ты сказал: «какой-то потаенный звон». Это пробираются тайком
Мирон встал на стременах, сложил рупором руки и крикнул:
— Послушайте, вы, люди из потаенного рода Дэнилэ! Поверните лошадей да поезжайте по-людски, по траве, как все мы едем!
И снова неторопливо потек обоз. Крик Мирона остался без ответа. Потом кто-то захохотал басом, но не на краю поля, где приглушенные шумы смолкли, перекрытые голосом Мирона, а позади обоза.
— Корбу смеется. Он всегда во сне смеется. Это значит, что он перевернулся на бок. Уж полночь миновала, — обратился Мирон к незнакомцу. — Мы у
Рядом с людьми, ехавшими впереди обоза, на низкорослой маленькой лошадке появился человек, о котором шла речь.
— Ты что? — спросил его Мирон. — Или гвоздь какой потерял?
Тот, кого спрашивали, поворотил лошадь и исчез где-то позади обоза.
— Отправился прямо к Паминоде, — снова заговорил Мирон. — Дом его стоял не в ряд с другими, а на отшибе, за выгоном. Миновал выгон, канавы, разделяющие поля, и там, за завесой белых акаций, находился дом Паминоде. Я обошел двор, чтоб отыскать ворота, но не нашел их; забор по самые стрехи. Был полдень, и тишина стояла такая, что постучаться я не решился. Со двора слышался только скрежет — то громче, то тише, и я подумал: должно быть, это собака бегает вдоль забора, и цепь ее скрежещет, волочась по проволоке. Но почему она не лает, удивился я, ведь чует меня — ишь, бегает все быстрее, все беспокойней; а тут она принялась так рваться — цепь зазвенела, проволока загудела, — что у меня самого заболела шея. Потом стук — будто кто-то собаку ударил. И опять тишина, как прежде. Птица пролетела над головою, распластав крылья, и, только миновав дом, задвигалась, захлопала ими. Я не мог ничего разглядеть на дворе — высокие доски забора были наглухо скреплены полосками жести. Подождал еще немного, хоть бы снова услышать скрежет цепи по проволоке — так мне было одиноко под этим полуденным солнцем, жгущим затылок. Но все было тихо. Я надумал уйти в деревню, вернуться сюда ночью и попытаться перелезть через забор. Хоть на собаку посмотреть. Но пошел я к Петре Урару, рассказал ему, что мне надо и что со мной приключилось. Проводил он меня в дом и говорит: «Позовем-ка Викторию, посмотрим, что она скажет, ведь она из рода Пепене». Мы с Викторией ладили. Люди говорили, что мы были друг другу под пару, только не распознали этого вовремя и потому не сошлись и не зажили вместе. Петре позвал ее: «Принеси нам сухих слив да по кружке холодной водицы. Я собираюсь на выгон, четыре-пять дней там пробуду». Виктория принесла сливы и воду, а потом меня и спрашивает: «Ты ищешь девушку, которая вышла замуж, которая не звала тебя и знака не подавала? Через столько лет?» А потом к Петре: «Думаешь, девушка, которую этот человек ищет, есть на свете? И Паминоде, что живет за выгоном в доме, стрехи которого прибиты к забору, думаешь, и в самом деле Паминоде? А если ни Паминоде, ни девушки нет на свете?» — «Как так, Виктория? — спросил Петре, глядя на нее во все глаза. Он залпом выпил воду и растерянно засмеялся. — Ха-ха, все сказки! Ум у тебя крылатый — недаром ты из рода Пепене, да не дури ты хоть ему голову!» Виктория не рассердилась: «Воду ты пьешь, Петре, а сливы не брал. Смотри не простудись, вода ледяная. Предположим, что и Паминоде есть на свете, и девушка тоже. Место на земле для всех найдется. Но ты послушай, что рассказал мне чабан Дудулинэ. Однажды в субботу в полдень поднялась буря, с неба падал дождь из ржавых колосьев и цветов бузины. Буря застала Дудулинэ на выгоне, и он со страху кинулся к Паминоде искать пристанища. У Дудулинэ была при себе веревка. Корова, которую он пас, сорвалась с нее и бежала на одних задних ногах, глядя в небо на цветы бузины. Добрался чабан до дома Паминоде и, зная, что его не пустят, сделал из веревки петлю, набросил ее на доску забора, подтянулся и посмотрел во двор: хотел выбрать подходящее место, куда прыгнуть, чтоб не поломать кости. Но не прыгнул: он увидел цепь — она, позвякивая, болталась на проволоке, а ветер гнал ее вдоль двора из конца в конец. У Паминоде не было, как говорили, даже немого пса! Одним концом цепь уходила в окошко. Значит, кто невидимый в доме дергал ее, чтоб звенела в дни, когда не было ветра! И как увидел Дудулинэ такое, ему уж не страшна стала буря, и он побрел разыскивать свою корову». Петре взял сливу, поглядел на нее и положил назад в миску. «Петре, тебе ведь страшно». — «Сказки, — сказал Петре, вытирая ладони о колени, — должно быть, просто пожалели собаку в такую бурю и спрятали ее в доме. Принеси-ка нам еще водицы!» — «Несу», — и Виктория принесла целое ведерко. «Есть люди, — сказал Петре, зачерпнув два-три раза воду кружкой и выпив ее большими глотками, — есть люди, которые даже собак держат в доме, этому трудно поверить, но я такое слышал». — «Ладно, Петре. Скажем, есть такое, чего на самом деле нету. И я покажу тебе, что такое бывает: Паминоде Дэнилэ, как известно, женился на девушке той лет эдак шесть назад, чуть больше. Допустим, что у них в год рожалось по ребенку. Значит, сейчас у них должно быть пятеро, ну или, скажем, восемь, если предположить, что иногда рождались двойни. Не часто это бывает, но, например, у Букэцикэ — у того, что живет на северной околице, — жена трижды рожала двойню, и все одних девочек. Но мы говорили о Паминоде. Детей у него, скажем, восемь. Значит, старшему сейчас годков пять, а то и шесть, если он родился семимесячным. Тогда как объяснить случай в канун Нового года?» — «Сказки! — промолвил, обращаясь ко мне, Петре. — Много болтают об этой новогодней ночи, только знай, все выдумывают со скуки девицы на выданье». — «Не смейся, Петре, над рассказами молодых, потому что рассказы эти не седеют зимой и не проходят вместе с годами. Слов на день да на час нам не занимать стать, только и слышишь, как их пережевывают супружеские пары!» — «Ха», — ухмыльнулся Петре и разгрыз передними зубами косточку сливы. «Хороши у тебя зубы, Петре, из-за них я за тебя и вышла, — молвила Виктория и, обращаясь ко мне, продолжала: — Правда, то, что ты сейчас услышишь, рассказала мне девица на выданье. Девица на выданье и еще другие из рода Сэлкэу. Собрались они в ночь под Новый год в комнате гадать на ячменных зернах. Окна занавесили, лампу погасили, а горящие уголья на печь выложили. Стояли они при свете угольев в простых белых рубахах до земли, застегнутых по самое горло, и бросали на печь ячмень, а потом смотрели: куда отскочат зернышки, оттуда придут к ним суженые. Как начали скакать зернышки во все стороны, девушки с желтыми платками в руках запели — я сама так когда-то пела — песню белой рубахи. Песню молодости, песню, которой не выучишься. Растет она сама, никому не ведомо. Ее не поют музыканты, потому что она не для улицы, и даже смекалистому Корбу она недоступна. Вот послушай, Петре. — И Виктория весело вскочила на ноги — я не знал даже, что она такая веселая, — прислонилась к двери, поглядела мне в глаза, щеки ее пылали, и она заговорила: — Ты зерно мое, зерно доброе, ты на землю упади, между солнцем и луной. Ты на землю упади, зерно счастия, пусть не тронут тебя бури-ненастия. Злые зерна-зернышки поглоти, огонь-полымя. Добрые зерна-зернышки кинь ко мне. А меж ними расписное, золотое, как литое, скворцом шустрым прилетит. Золото принесу, суженого приведу. Суженый, ряженый, гость непрошеный, на землю брошенный. Черным глазом ты сверкни, да получше подмигни, да серьгами одари…» Виктория поправила пучок, какой носят замужние женщины, постояла немного, припоминая, о чем шел разговор. Я тоже не знал, где остановилась она в своем рассказе, и потому оглядел комнату и посмотрел на подушку, что лежала на кровати. Из-под подушки выглядывали резные листья индевелой полыни. В доме пахло ивовым цветом — ветками ивы Виктория украсила стол, лавки и подоконник. Лики желтых ангелов глядели со стены над кроватью, и мне бросились в глаза красные цветы, заткнутые за оклад. Я не заметил их, когда вошел давеча. Венчики цветов касались лампады, и пунцовые их отблески отражались в зеркале масла. Виктория тоже глядела на лампадное масло и, обращаясь ко мне, продолжала: «Когда разлетелись с печи ячменные зернышки, притушили девушки уголья кусками льда. Потом оделись, лампу зажгли, раздвинули занавески и распахнули дверь, чтобы вошли парни, ожидавшие на улице. Их должно было быть десятеро, как и девушек. Но не показался ни один. Тогда глянули девушки на стрехи и пересчитали сосульки. Сосульки были длинные, до самого крыльца. Значит, заклятие не достигло парней, не подсматривали, значит, парни в окошки, пока пели девушки песню белой рубахи, и потому не капала на них вода с сосулек и не замерзли они, не повисли на стрехах. Значит, десять молодцов, десять храбрецов не превратились в сосульки. Парни-то, стало быть, все стояли на улице и ожидали там. Кликнули их девушки, но те не объявились. Тогда вышли девушки на улицу парней разыскивать. Ночь была лунная, но напрасно девушки искали парней — их и след простыл. Воротились тут во двор девушки, а как к дому подошли, так и увидели: стояли парни все в ряд на крыльце, сбивали сосульки и грызли их. «Эй, чего вы там делаете?» — крикнула одна девушка. «Надо же нам поесть маленько, сил набраться», — отвечали парни. Потом вошли они все в дом, и при свете лампы увидели девушки, что было парней на два человека больше. Перед каждым из них поставили кастрюлю, полную до краев вареных зерен кукурузы, посыпанных солью, чтобы они согласно обычаю поели бы и стали их сужеными. Уселись парни, зачерпнули зерна из кастрюли. Девушки между тем продолжали стоять, до зерен не дотрагиваясь, чтобы рот у них оставался чистый. И смотрели они на двух незнакомцев, на двух лишних парней; одному было лет семнадцать, другому около девятнадцати. То были сыновья Паминоде Дэнилэ, они в первый раз вышли поглядеть на девушек». Петре отер лоб ладонью, поднялся, отодвинул подальше миску с сушеными сливами и сказал: «Виктория, я пойду прогуляюсь с этим человеком по деревне, воздухом подышим». Но Виктория по-прежнему неподвижно стояла, опершись на двери, и Петре не осмелился уйти, замолчал и только от нечего делать помахивал руками. «Петре, человек этот вознамерился время вспять вернуть, а ты хочешь водить его под уздцы по улице». И ко мне: «Сможешь ли ты смотреть на нее, на такую, какая она сейчас?» — «Я возьму ее и замужнюю», — сказал я, и во рту у меня стало горько. Виктория поглядела поверх моей головы и обратилась к мужу: «Петре, когда придет Паминоде Дэнилэ воровать сено с луга в Каменном Лесу?» — «Дай-ка мне палку с зарубками. Я посмотрю», — сказал Петре и протер глаза. «Поищи, палка за печкой», — ответила Виктория. Она стояла прямо, прислонясь к створке двери и заложив руки за голову. Руки были загорелые от кончиков пальцев до подмышек. А лицо белое, словно выставляла она его только на луну. Виктория сделала мне знак рукой, чтобы отвести мои глаза, и спросила Петре: «Нашел палку?» — «Да, — сказал Петре, прилаживая кольца к зарубкам на кизиловой палке. — Паминоде Дэнилэ придет черед воровать сено из Каменного Леса в четверг, через две недели. Так выходит по моей палке лесничего, но Паминоде Дэнилэ воровал уже дважды без очереди. А палка моя слишком короткая, чтобы сосчитать, в какой день через два года снова придет его очередь». — «Коли он воровал без очереди, то в четверг, когда ему полагается, тоже придет», — отвечала Виктория. «Значит, с него причитается три четверти, — подсчитал Петре на латунных кольцах, — а на следующий год ему не будет зарубки, и он станет воровать еще больше без очереди». — «Пусть делает как знает, пусть ничего тебе не дает и пусть годы остаются для него без зарубок. Только бы этот человек смог увидеть
Ночью мы с Викторией надышались всласть полынным духом из-под подушки. А утром я проснулся один. Дом был пуст. Я прошелся по комнатам — ничего: голые стены, голые кровати, голые окна. Я направился в комнату, где, как мне чудилось, мы провели ночь с Викторией, — посмотреть, осталось что-нибудь из того, что, мне казалось, было там. Заглянул за печку: палка с кольцами лежала на месте, повернутая ко мне белой горошиной. Поднял крышку сундука — внутри сушеные сливы. По комнате гулял ветер, и я подошел к окну, чтобы закрыть его. Красное платье, скрученное ветром, сбилось на раме в угол. Я вышел во двор. Шел дождик; какая-то женщина бросала траву стае гусей за изгородь. Я подошел к ней сзади и сказал, наклонясь к самому уху: «Я ухожу, приду через четверг, жди меня, потом пойду поглядеть на дрофу в Каменном Лесу». Женщина обернулась: тусклые волосы, острый нос, поджатые губы… То была не она. Подняв ладонь к уху, женщина загородила красные серьги, крикнула: «Ты кто?» Я вернулся назад в свою деревню.
…Мирон поглядел вдаль — вновь что-то почуял, — а потом спросил:
— Ты что, Корбу?
— У меня лошадь заснула, нужно держать ее поближе к людям, чтобы шла вровень со всеми и не отставала, — послышался гудящий голос Корбу. — Близится день, и душа моя к свету тянется.
— Ты на самом деле знаешь песню о дрофе? — спросил незнакомец, когда Мирон молча наклонился, сорвал, не останавливая лошади, пучок травы, понюхал и выбросил.
— Знал я некогда эту песню, — проговорил Корбу. — Только давненько ее не сказывал, и поросла она чужими словами. Нужна бы мне теперь эта песня, да никак не отыщу, где заснул ее источник. Скоро будем
— Слышал я, — продолжал незнакомец, — будто ты однажды пел песню о дрофе Петре Урару.
— Петре ни к чему были песни, — ответил Корбу. — Может, хочешь сказать, Виктории, жене его. Ее давно уж нету — прах один. Не говорите мне о Петре. Он солому ценил на золотые слитки. Небесные светила перенес на кол из своего забора. На Викторию же не было годовых отметин. Как и на Корбу, который перед вами. Мирон, тот, верно, пришел к нам в деревню позднее. Но, как он пришел и как у нас поселился, на него тоже не завели зарубок, не было у него сена. Я, видно, согрешил, когда говорил о себе. Однажды Петре сделал зарубку на мою лошадь. Она навалила на свежее сено. Ну он и сделал ей зарубку напротив
Корбу подъехал ближе.
— Вот она, песня Петре. А у Виктории, на диво, совсем иная. Даже если взять ее последнюю песню, и то она не будет схожа. Виктория чуяла, что не жилец она на этом свете, даром что многих девушек была моложе. Прошло уже несколько лет, как она ушла от Петре, и поскольку я решил взять ее себе в жены, то и рассказал ей про эти свои думы. «Корбу, — сказала Виктория, — не говори мне об этом — близится мой лунный день. Я уж замужем была, только однажды утром собрала свои пожитки и стала снова поджидать сватов; давненько это было. Да так и осталась я со своими узелками. Теперь-то я их развязала и сама на память раздаю девушкам, потому что судьба моя мимо меня прошла, как чужая. У тебя, Корбу, душа чистая, понеси ты на плече сундук с моим земным добром, с тем земным добром, что ни дураки, ни умники не разглядели как следует». Так оно и вышло. Гроб ее я нес. И пел ей на прощание, что она сама заказала мне: «Тридцать дней да еще триста нет Лалиу-цимбалиста, похоронен год назад, а цимбалы все звенят. Все поют в траве и в поле, только и не видно боле».
— До рассвета уж мало осталось. Брось ты, Корбу, песни, говори по-людски! — крикнул ему Мирон. — Когда взойдет солнце и мы подъедем
— Знаю и я одного Лалиу, тоже цимбалиста, бродит все по деревням у Дуная, ищет, где бы ему пристроиться, — вставил свое слово незнакомец, чтобы вернуть Корбу на землю.
— У того цимбалиста имя краденое. И песни его застревают в цимбалах. — Потом к Мирону: — Гляди и ты хорошенько, Мирон, когда рассветет и покажется солнце или поля кукурузные, потому что я не различу их с голоду.
Когда Корбу уехал, Мирон подхлестнул коня, а затем вернулся и сказал незнакомцу:
— Уж немного осталось, скоро отдохнут лошади. А тогда-то я один поехал ночью на второй четверг в Каменный Лес. Все косили траву под ивами, все во главе с Паминоде — даже у малого шестилетнего ребенка и то была маленькая коса ему под стать, и он кромсал траву. Среди нагнувшихся женщин, что ходили с косами под ивами, не угадал я знакомую мне девушку. А глядел хорошо — луна была полная. На Дунае, куда я уехал позже, — мы ведь встречались с тобою там несколько лет кряду, когда я работал в затонах, — жил я с целой толпой людей из рода Пэкурару. Так — день за днем — и вышло, что женился я на девушке из этого рода. А как девушка попалась мне веселая, то и не вернулся я в свою деревню, чтобы с места ее не страгивать и тем не печалить. Дважды было мне невдомек, мимо чего прохожу. Вот и снова вернулся я в ихнюю деревню. Теперь недолго уж, скоро отдохнут лошади. Днем тоже постарайся держаться со мною рядом.
Один за другим запели петухи в обозе.
Лошадь Мирона плыла над травой, вытянув шею, и мыла зубы росою. Впереди проступала золотая черта. Кукуруза или солнце.
Совсем стемнело, а Джилу все не появлялся. К баракам донесся тягучий заводской гудок, значивший, что уже ровно десять, а Джилу не было. Станемир вышел из барака и посмотрел на небо, которое в темноте слилось с верхушками деревьев. Когда смена возвращалась, он издалека видел, как люди спускались в долину, потому что каждый в руках нес шахтерскую лампочку и казалось, будто движется волнистая цепочка света. Но теперь лампочки не виднелись, и Станемир подумал: «Наверно, он пошел другой дорогой, вот я, пока брился, и проглядел его, а он решил идти дальней тропкой, лишь бы со мной не встретиться».
На проволоке, протянутой от барака к тоненькому деревцу, висели вещи, постиранные им накануне: рубашка, носовой платок, носки, кальсоны, полотенце. В темноте Станемир протянул руку и потрогал белье. Оно было еще влажным. Станемир поглядел вверх — небо было без единой тучи — и решил: «Пусть висит до утра, на дождь непохоже». Затем протянул руку к рубашке, завтра ведь воскресенье и она понадобится. Но рубаха тоже оказалась влажноватой. Он вновь бросил взгляд и снова не увидел ламп тех, кто должен был спускаться сверху.
Над бараком, на огромных стальных пилонах были натянуты мощные тросы, по которым днем и ночью скользили вагонетки, доставлявшие кокс к печам. «Да, этим махинам тоже отдыхать не приходится», — сказал он сам себе, глядя на огромные коробки, что безмолвно проплывали сверху, оживляя собой небесное пространство. Он вернулся в барак и начал вытирать бритвенные принадлежности. Станемир бросил их на столе, когда пошел посмотреть, не светится ли вдали точка лампы Джилу. Он тщательно вытер бритву, затем убрал лезвие, стряхнул капли воды с помазка и посмотрелся в маленькое зеркальце на стене. С улицы доносился горький запах полыни и увядших полевых цветов. Станемир вылил на ладонь чуточку одеколона и похлопал себя по свежевыбритому подбородку и щекам, а потом снова вышел на порог. В долине не было заметно никакой движущейся точки света, и это обеспокоило его или, вернее сказать, опечалило. «Значит, все-таки обиделся он на меня», — подумал Станемир.
И сразу принял решение. Погасил свет в бараке, снял с плечиков пиджак, закрыл дверь и направился к ближайшему холму, сквозь который они прокладывали трубопровод. Он пошел не по дороге, а напрямик, так короче, хотя идти труднее, потому что приходилось продираться сквозь заросли кустарника и репейник, который приставал к брюкам. Он прошел под вагонетками, что молча скользили в вышине, и, поскольку тросов не было видно, ему показалось, что это не вагонетки с коксом, а огромные, многокрылые птицы парят неслышно в воздухе. Вдруг с какого-то куста взлетела с шумом настоящая птица, и он вздрогнул. Затем засмеялся. Он вырос в селе, в детстве пас овец, и когда по вечерам спешил пригнать стадо домой, то приходилось идти пустошью, также полной репейников. И тогда, как и сейчас, с кустов взлетали птицы, он не знал, как они называются, ощущал на лице прикосновение чьих-то крыльев, лицо обдавал ветер, и от шума, который, взлетая, производили птицы, сердчишко замирало. Собака, шедшая рядом, жалась в испуге к хозяину, а потом стремглав бросалась вслед за птицей, исчезающей в темноте.
Вскоре Станемир добрался до входа в туннель, и тут его чуть не сшиб с ног кто-то не различимый в темноте. Человек этот, бросившийся навстречу, споткнулся о груду камней. Станемир схватил его за рубаху и повернул к себе лицом. Это оказался Ефтимие, один из тех троих, что составляли бригаду Джилу.
— Что с тобой? — тряхнул его Станемир, потому что Ефтимие был словно оглушен, тяжело дышал, кашлял, как туберкулезный, стонал, руки, у него были влажные и холодные. От неожиданного толчка Станемира он обронил погасшую лампу, и она с грохотом покатилась по камням.
— Что случилось? Что с тобой? — обхватил его теперь за плечи Станемир. Затем двумя пальцами приподнял ему подбородок.
— Там, в туннеле, у Джилу… лопнул… лопнул, — закашлялся Ефтимие. — Лопнул трубопровод…
— Какой трубопровод? Ну, ради бога, что за трубопровод? — Станемир держал парня за ворот рубахи и смотрел так, будто надеялся прочесть ответ у него на лице. Затем выругался и огляделся, надеясь увидеть еще кого-нибудь. Но лишь сиротливо светилась лампочка, слабо освещая вход.
— Трубопровод… не знаю, какой трубопровод… Я разнюхал вдруг резкий запах газа… запах шел из шахты… из шахты, не знаю, что там… я чуть не потерял сознание, вот здесь в груди прервалось дыхание, и я бегом к выходу. Что было делать? Внизу у них погасла лампа, ничего не видать, я испугался. Потом я закричал, но никто мне не ответил. Что тут делать? Ну, я и побежал к выходу…
Вверху, на каменной террасе, виднелся склад, в котором находились лампы, маски, лопаты и другой необходимый инструмент. Станемир оставил Ефтимие, и парень повалился на землю, закрыв лицо ладонями.
— Дыши размеренно, дыши, — крикнул ему Станемир. — Делай дыхательные движения, я сейчас вернусь!
Он рванулся вверх к длинному дощатому бараку, в котором был расположен склад. Оттуда, к счастью, доносился свет. Тудор, кладовщик, был еще там. Начиная с десяти вечера приходил в склад сторож, и только тогда кладовщик уходил. «Хорошо, хоть старик здесь», — подумал Станемир. Задыхаясь от бега, он дернул дверь, свежепахнущую лесом, и старик недоуменно вытаращил глаза на неожиданно представшую перед ним фигуру.
— Есть здесь еще кто-нибудь? Или ушли все? — торопливо произнес Станемир, ворвавшись в помещение и даже не поздоровавшись.
— Все, — ответил старик, положил на стол газету, поднялся на ноги, как будто последовала команда: «Встать».
— Принеси-ка маску, дядя Тудор, — попросил Станемир.
— Какую маску? — растерянно переспросил старик, потому что в тоннеле масками до сих пор не пользовались. И разговора не было о тех масках. Их держали просто для проформы.
— Противогаз! Не слышал, что ли, про такой? — прикрикнул Станемир.
— Чего это ты на меня кричишь, на кой он тебе? Никто их никогда не берет.
— Давай сюда маску, да побыстрее, некогда! Затем их и изобрели, чтобы пользоваться, когда есть необходимость, — нетерпеливо пояснил Станемир. Старик быстро прошел в глубь помещения и принес маленькую маску в противогазной сумке.
— Подожди, я оформлю документы.
— Оформишь потом. Закрой здесь все и пошли. Возьми и себе маску.
— Случилось что-нибудь?
— Давай скорей, потом поговорим. Маску себе взял? А лампу? Ну раз все есть, пошли…
У входа в туннель Станемир достал маску из сумки и надел ее. Потом показал старику, как ею пользоваться. Маска плотно приклеилась ко лбу и подбородку, обтянув лицо как второй слой кожи. Станемир посмотрел на Ефтимие, который все еще лежал на траве и продолжал стонать, и спросил его, где может быть Джилу и его напарник. Тот ответил: там-то и там-то. В шахте. Хорошо. Больше никого не может быть в шахте? Никого. Бригада Мандрика ушла? Ушла. Сегодня суббота, а под воскресенье всегда уходят на четверть часа раньше. Их бригада осталась ровно до конца смены, до десяти вечера, и вот в десять и случилось то, что случилось.
— Дыши, парень, дыши, — снова повторил ему Станемир. — Все будет хорошо, ты на свежем воздухе, вот и дыши, не лежи калачиком, а то плохо тебе станет!
Станемир взял Тудора с собой, чтобы тот посветил ему и помог поворачивать шкив. Они шли теперь посредине узкоколейки, переступая через шпалы, погруженные в вязкую, желтую глину. Вскоре наткнулись на первые вагонетки, наполненные землей: Ефтимие так и не успел их разгрузить.
Лампы причудливо высвечивали на стенах туннеля их маленькие фигурки, делая то непомерно огромными, то неправдоподобно изогнутыми. Наконец добрались к отверстию, ведущему в шахту, штрек был глубиной метров пятнадцать. Рядом шкив, по которому опускали и подымали корзину с землей. Джилу бурил, а его товарищ по бригаде, Лупаш, наполнял корзину землей и отправлял ее вверх, в туннель, Ефтимие. Внизу, видимо, что-то и произошло. В глубине было темно. Станемир наклонился над ямой и крикнул. Голос его прозвучал глухо, зияющая дыра по-прежнему безмолвствовала. Даже собственный голос не возвратился к нему отзвуком, и тогда Станемир сказал старому Тудору, который, подняв лампу над головой, оцепенело стоял за его спиной:
— Оставь лампу и подойди к шкиву. Обвяжешь меня веревкой и спустишь. Можешь меня спустить?
Старик продолжал стоять, держа лампу в руке, и, казалось, не понимал ни слова.
— Ты что, не слышишь? — сердито повторил Станемир и взял у старика из рук лампу. Потом повесил лампу на деревянный клин, вбитый в стену туннеля. — Подойди к шкиву!
Он привел шкив в действие и поднял наверх корзину, наполовину наполненную влажной землей. «Хоть бы там воды не было», — подумал Станемир. Отвязав веревку от корзины, он обкрутился ею, затянул крепко узел. Затем осторожно стал спускаться в яму.
— Потихоньку спускай меня… Так… Осторожнее… Когда нужно будет поднимать, я легонько дерну за веревку. Так я тебе подам сигнал, понял? — Станемир легонько дернул веревку, показывая старику, как будет действовать.
Тудор кивнул головой. Он понял. По лбу и по вискам у него струился пот, а лицо стало желтым-желтым, как у больного желтухой.
Станемир спустился метров на пятнадцать, если не больше, пока не коснулся чего-то мягкого. Кто-то лежал лицом вниз, подогнув колени. Кругом только холодная земля, но воды не оказалось. «Их счастье», — подумал он. Поднял лежавшего на земле. Кто это? Кругом было темно, и Станемир проклинал себя за то, что не догадался прихватить лампу. Может, вернуться? Нет, решил он, не стоит. Сняв с себя веревку, тщательно закрепил узел на поясе лежавшего. Затем легонько дернул веревку. Старик наверху начал вращать шкив. Станемир крикнул Тудору, чтобы тот поднимал поосторожнее, а с обратным рейсом прислал лампу. Старик поднял человека. Потом, покачиваясь, поползла вниз лампа.
Станемир быстренько подхватил ее, торопясь разыскать второго члена бригады, который должен быть где-то здесь. Заметив человека, лежавшего в нескольких шагах, Станемир посветил и узнал Джилу. Значит, первым был Лупаш. «Видишь, друг, опять с тобой приключение, — подумал он, глядя на приятеля, бледного, потерявшего сознание. — Всегда ты что-нибудь вытворишь». Бур лежал у Джилу на груди, все еще воткнутый в грунт. Станемир вытащил его, тут послышалось какое-то неясное журчание. Он быстренько залепил землей отверстие, хотя и понимал, что газ, отравивший тех, кого он теперь спасал, уже выдохся. Здесь проходил старый газопровод. Видимо, при бурении он был затронут, а оставшийся газ и сыграл злую шутку. Станемир крикнул старику, чтобы тот был повнимательнее, а потом привязал Джилу к веревке и дал знак поднимать его. Затем Станемир поднялся сам. Добравшись в туннель, он не стал разглядывать, что там с ними, а положив обоих в вагонетку с землей, поскорей подвез их к выходу из туннеля. У выхода он увидел Ефтимие. Тот уже совсем пришел в себя.
— Ничего с ними не случилось? — спросил он.
— Что с ними могло быть? Ты еще спрашиваешь! — прикрикнул на него Станемир. Они сняли товарищей с вагонетки и положили на траву. — Делай ему искусственное дыхание, — сказал Станемир, показав на Лупаша, — а я займусь Джилу. Знаешь, как делают искусственное дыхание? Вот так. Подымай руки и опускай, раз-два, раз-два, давай-давай, работай, делай хоть что-нибудь, бежать, бросив товарищей, никто небось тебя не учил, а то сам спасся, а их оставил в шахте погибать.
— Что мне было делать? Я испугался…
— Испугался за собственную шкуру, да? Подумал о ней, не растерялся, да? О себе только и думаешь? Ну, нечего стоять, делай ему искусственное дыхание. Не приведешь его в сознание — смотри у меня, я тебя заставлю собственное потерять, учти!
— А они придут в себя? — спросил вдруг старик.
Станемир ничего не ответил. Он продолжал делать Джилу искусственное дыхание, будто просто занимался гимнастикой, стараясь не сбиться с ритма, а потом спросил у Тудора:
— У тебя в твоей хибаре спирту не найдется?
— Спирту? Что мне делать со спиртом?
— Ну хоть водки, на худой конец, нет?
— Мы, товарищ, не пьем на работе.
— Рад слышать, но что у тебя там есть? Нашатырь есть?
— Нашатырный есть, ведь его не пьют.
— Принеси. Попробуем хоть нашатырем привести его в чувство. Ефтимие, работай-работай, не останавливайся, не то…
Ефтимие старался изо всех сил, он поднимал товарищу руки, разводил их в стороны, опускал и чувствовал себя как в парилке. Старик побежал на склад. Скоро он доставил пузырек, открыл его, поднес сначала к носу Джилу, а потом и Лупаша.
— Он не дышит, — испуганно сказал он.
— Хватит шутить, старый, — сказал Станемир, — попробуй еще раз.
Старик попробовал еще раз поднести пузырек с нашатырем Джилу, и тот вдруг зашевелился, чихнул, задышал прерывисто, затем вздохнул глубоко и наконец пришел в себя. В первое мгновенье Джилу увидел лишь звездное небо, и то не очень четко, а потом различил нахмуренного Станемира, склонившегося над ним, устало прикрыл веки, затем снова открыл глаза и вяло произнес: «Что со мной?» Не успел он произнести фразу, как наклонился к траве, потому что на него напала неудержимая рвота.
— Ничего особенного, что с тобой может быть, — сказал Станемир. — Ты просто пришел в себя и хорошо сделал.
— А было-то что? — Джилу, бледный как мертвец, смотрел растерянно, глаза блуждали.
— Вам виднее, что случилось. Я думаю, во время бурения ты, наверно, задел старый газопровод. Оттуда-то и вышли остатки газа.
— Ага, так оно и было, — припомнил наконец Джилу. Он привстал с земли и увидел Лупаша, распростертого на земле, и Ефтимие, согнувшегося над ним и продолжавшего делать искусственное дыхание.
— Мне что, тоже плохо было? — спросил Джилу растерянно.
— Как и ему, — показал Станемир на лежавшего рядом Лупаша.
— Что за черт! Это ж надо, чтобы именно со мной этакое случилось! А ведь меня Мандрик предупреждал, чтоб я был поосторожнее, где-то рядом старый газопровод…
— Так оно всегда и бывает, если человек возомнит о себе, — произнес Станемир и подал ему руку, помогая подняться. Как только Станемир увидел, что Джилу цел и невредим, на лице у него появилось всегда ему присущее насмешливо-ироническое выражение, которое Джилу прекрасно знал и которое столько ему напоминало, а теперь лишний раз заставило нахмуриться.
— Ну что ты строишь из себя? — сердито отозвался Джилу. — Считаешь, что ты на собрании? Или тебе кажется, что коль ты вытащил меня, то можешь насмехаться надо мной? Имеешь право?
— Нет, я права на это не имею, — привычно иронизировал Станемир. — У меня нет никаких прав, и я это твердо знаю.
— Тогда какого черта? И зачем вообще ты меня оттуда вытаскивал? Я что, просил тебя об этом? Ну, упал я в яму, признаю, ну и что? Я тебя просил тащить меня?
Ефтимие, уставший, перестал делать искусственное дыхание, слушая непонятную перебранку друзей.
— Не останавливайся, Ефтимие, делай ему дыхание как следует, делай, а не то смотри у меня… Ты никогда меня ни о чем не просил, — вновь обернулся Станемир к Джилу. — Именно ты тот человек, который никогда меня ни о чем не просил, а я все равно помогал тебе, хотя ты и не просил об этом, и вот оттого ты меня возненавидел. Да, да, не прячь глаза. Ты меня возненавидел, потому что у тебя талант ненавидеть человека ни за что ни про что… Но сейчас не об этом разговор. В данный момент меня интересует только, как ты себя чувствуешь? Позвать врача? Гляди-ка, и Лупаш наконец очнулся. Ну, не молчи, говори, как ты себя чувствуешь?
— Да хорошо я себя чувствую, черт побери, — пробурчал сердито Джилу.
— Ну если хорошо, то привет. Дядя Тудор, вот маска, прошу. Передай сторожу, чтобы никому не разрешал подходить к шахте. В понедельник утром решим, как поступить с газопроводом. Надо будет залатать пробоину, газ выкачать насосом. А может, он и сам собой выйдет. Спокойной ночи!
Оставшись вчетвером, молчали. Лупаш пришел в сознание, но пока еще не мог понять, что случилось.
— Что это со мной? А? Что со мной?
— Да ничего с тобой, замолкни ты наконец! — огрызнулся Джилу.
Станемир медленно шагал в темноте по знакомой тропинке к своему бараку, сквозь щели которого струился слабый свет. «Наверно, «Ботвинник» вернулся, — подумал Станемир и долго смотрел на парившие в небе огромные молчаливые вагонетки. — Да, он и впрямь никогда меня ни о чем не просил, а я вечно прихожу ему на помощь, вечно делаю ему что-нибудь хорошее», — продолжил он мысленно разговор с Джилу.
— Товарищ Станемир, — сказал ему Джилу на том собрании, — я признаю, что вы частенько помогаете мне, выступаете на каждом собрании, когда обсуждается работа наших смен, и за это я вам благодарен. А вам, товарищи, — серьезно обратился он к сидящим перед ним рабочим, — я должен сознаться, что хоть я тоже бригадир, но до Станемира мне далеко, и работаю я хуже. Вот почему я радуюсь всякий раз, когда товарищ Станемир критически указывает мне на мои недостатки в работе и выступает с новыми предложениями, направленными на улучшение нашей производительности. Мне нечего обижаться на него, потому что он работает гораздо собраннее, лучше и квалификация у него куда выше моей, мне еще предстоит многому у него учиться. Скажите сами, зачем мне обижаться на критические замечания товарища Станемира, высказанные в мой адрес в вашем присутствии, он и раньше неоднократно высказывался в этом духе. Он и сам знает, что много раз критиковал меня, верно, товарищ Станемир?
— Вот это я понимаю, правильная реакция на критику, — произнес кто-то с места.
— Конечно, с чего мне обижаться, — вопрошающе простирал руки Джилу. — Потому что я работаю хуже? Или за то, что он поясняет мне, как работать быстрее и увеличить производительность, как это случилось последний раз, когда благодаря его советам мы дали на-гора на десять тонн земли больше? Вода не ждет, да и доменные печи ждать не станут! Ведь так?
Было уже поздно, когда они вышли после собрания на улицу. Джилу, раздвигая толпу своими широченными плечами, поспешил за Станемиром, который шел вместе с парнишкой лет шестнадцати-семнадцати — «Ботвинником», как того прозвали за любовь к шахматам, работал он у Станемира в бригаде и жил с ним в одном бараке. Джилу догнал их и намеренно грубо обратился к парню:
— Шел бы ты, друг, куда подальше и оставил бы нас вдвоем, есть у нас разговор!
— Ты зачем это с ним так грубо говоришь? Что ты к нему пристал, Джилу? Он идет со мной.
— Да я вовсе не куда подальше его послал, а просто предлагаю ему пойти погулять. Лады? Давай, «Ботвинник», пойди сыграй с кем-нибудь в шахматы, а?
— Я и правда обещал приятелю сыграть в клубе партию-другую, дядя Станемир, — сказал юноша. — Вы идите, вы ведь медленно ходите, а я вас потом догоню.
Станемир молча согласился и хмуро поглядел на Джилу:
— Ты его отправил, чтобы поговорить без свидетелей. Давай, выкладывай, что тебе.
Джилу молчал. Они медленно подымались вверх, к бараку, в котором жил Станемир. Джилу сам-то жил в противоположной стороне, на другом берегу реки. Наконец он заговорил о том, что ему, как видно, не давало покоя.
— Послушай, — начал он, — зачем ты мне все время «помогаешь», ни одного собрания не пропустишь, Станемир? Кто тебя просит такую помощь мне оказывать?
— Да никто меня не просит. Но делал это и буду делать.
— А зачем?
— Из чувства товарищества.
— Ах, товарищества! А я и не знал. Но если я не прошу тебя «помогать», постоянно критикуя меня на собраниях? Ты не слыхал притчу о том, как некто пытался из чувства товарищества разнять дерущихся приятелей, а те, поначалу дравшиеся в шутку, разозлились и всерьез отколотили того, кто их разнимал.
— Я такой притчи не слыхал.
— Зато сейчас услышал. Ты считаешь, что можешь меня поучать и критиковать, но не мешало бы тебе знать: за дело болею и я. И не хочу, чтобы меня кто-либо поучал, а в особенности ты.
— Я даже не стану на тебя обижаться, — медленно произнес Станемир. — Ты еще мало каши съел в таких делах, и тебе не вывести меня из себя. И, кроме того, почему же ты молчал на собрании, почему не обиделся на тех, кто там был, ведь они тоже критиковали тебя, то есть тоже «помогали» тебе?
— Они меня не очень-то критиковали, это только ты, умник, каким ты себя вообразил, решил мне помочь. Они не знают всех моих слабостей, а тебе они хорошо известны. Но вот что имей в виду: если не оставишь эту свою манеру «помогать» мне, то разозлюсь на тебя так, что тебе плохо придется, а ты знаешь, я умею быть злым.
— Ну и как же ты на меня разозлишься, Джилу?
— Брось допытываться, все равно не скажу. Гляди-ка, вот и «Ботвинник» не стал играть в шахматы, за нами поплелся. И не забывай, отшельник несчастный, оставь меня в покое, понял?!
— Не стану я ссориться с тобой, Джилу. Что бы ты ни говорил, меня не разозлишь…
И потянулись дни за днями: Джилу упрямо молчал в тех случаях, когда они случайно сталкивались со Станемиром. Только если кто-нибудь оказывался поблизости, то Джилу притворно бросал Станемиру пару официальных, ни к чему не обязывающих фраз. Джилу не хотелось, чтобы ребята из его бригады или из других смен заметили перемену. Напротив, он стремился подчеркнуть, что относится к Станемиру по-прежнему и принял как должное и его товарищескую помощь и дружескую критику. Он хотел показать, что душа его открыта, если можно так выразиться, как комната для проветривания. Раньше, когда отношения были действительно дружескими, Джилу, возвращаясь с работы, заходил на часок-другой к Станемиру в барак, и они славно проводили время. Закуривали, говорили о Бихоре, откуда Станемир был родом, о международном положении, о молодой жене Джилу. Джилу все время говорил о своей семейном счастье и очень им гордился. Женился он всего год назад, сам-то был не так уж и молод, но женился на молоденькой девушке, лет девятнадцати. Жена у Джилу была красивая и, кроме того, имела редкостный дар во всем находить радость и смеяться по любому поводу. А Джилу слушалась она беспрекословно. Иногда жена носила ему наверх, в туннель, обед. В это самое время Станемир, вернувшийся со смены, уже готовил себе обед. Она останавливалась передохнуть, вытирала платком разрумянившееся от жары лицо. Станемир приглашал зайти в барак и посидеть там минутку, но она никогда не соглашалась. Зато всегда сообщала, что Джилу велел ей угостить Станемира супом, и просила тарелку или миску, чтобы было куда перелить.
— Не приноси мне больше ни супа, ни чего другого, — сердился Станемир. — А Джилу своему передай, что внизу есть столовая и, если мне захочется чего-нибудь на первое, я всегда могу спуститься и поесть в столовой. Просто у меня времени нет, да и не люблю я первое. И вообще я сам лучше готовлю.
Женщина краснела еще больше, а потом отвечала:
— Да я сама тоже тороплюсь, хочу донести мужу еду теплой.
Иногда женщина заставала Станемира за стиркой, он сам стирал себе, и, когда жена Джилу видела его за этим занятием, тот скоренько убирал таз со стиркой в барак и притворялся, что моет руки. Женщина смотрела на его руки в мыльной пене и, видя, как он пытается показать, что всего лишь споласкивает их, улыбалась загадочно и замечала:
— А все-таки жену тебе надо.
— Зачем? — вскидывался Станемир.
— Да вот хотя бы для всего этого, — показывала женщина на его руки в пене, на бочку, на которую он водружал таз, когда стирал.
— Ну, уж если только для этого, то не стоит!
— Сложи все, что унес в барак, я на обратном пути возьму и постираю. И Джилу так сказал…
Раньше Джилу вместе с принарядившейся женой не раз приходил к Станемиру по воскресеньям. «Пошли с нами в город, прогуляемся, — уговаривали они. — Состаришься в этом бараке, так и жизнь пройдет, не заметишь, отшельник ты несчастный». — «Не пойду я в город, — извинялся Станемир, — гулять мне неохота, нагулялся достаточно, пока ходил за овцами».
По воскресеньям Станемир надевал свой выходной костюм, отдававший нафталином, свежую рубаху, а сам благоухал одеколоном. Готовиться к воскресенью он начинал еще в субботу вечером, наглаживал брюки так, что о складку можно было порезаться, и оставался наверху. Если погода была хорошая, то весь день Станемир проводил на воздухе, наблюдая сверху за городом, что простирался внизу. Издалека виднелись блестящая на солнце зеркальная поверхность водохранилища и сама плотина. Под зеленью леса гуляли по воскресеньям люди, многие брали лодки и катались. На маленьком островке был небольшой ресторанчик, и люди заходили туда, чтобы взять холодного пивка, перекинуться словом-другим. Некоторые же уходили далеко в лес и бродили там по опавшим влажным листьям. До поздней ночи доносился к нему вверх приглушенный шум города. Там развлекались люди. Они покупали детям сласти, разноцветные шары и мороженое, заходили в тир и целились в металлические фигурки, попадали то в женщину, раскрывавшую объятья, если выстрел приходился ей в сердце, в кузнецов, начинавших стучать по наковальне, в клетку, из которой выскакивал в случае удачи металлический голубь, в голову какого-то зверя, сразу же открывавшего пасть и начинавшего рычать…
«Ботвинник», его сосед по бараку, тоже много раз пытался вытащить Станемира вниз, «на озеро и в лес». Станемир отнекивался, что и плавать не умеет, и грести не умеет, и стрелять не сможет так, чтобы попасть в разноцветные металлические диковинки, и гулять не любит, и пива не пьет… «А что ж ты делаешь здесь, дядя Станемир?» — поражался юноша. «Просто так сижу, разве ты не видишь, — объяснял Станемир. — Сижу и слушаю, как растет трава».
Станемир действительно слушал по воскресеньям, как растет трава. Он устраивался подле барака, усаживался на ящик и смотрел вниз, на город, или глядел в небо, на проплывавшие в воздухе черные вагонетки, не останавливающиеся и по воскресеньям. И думал об этих механических птицах, находящихся в вечном движении и никогда не устававших. Или думал о доме, о своем Бихоре, где оставил мать и любимую девушку.
Раза два в году он ездил домой, обычно это происходило осенью и зимой, когда работы становились меньше. По возвращении товарищи спрашивали: «Не женился ли ты, Станемир?» — «Зачем?» — улыбался он, наивно удивляясь расспросам товарищей.
А по воскресеньям Джилу и его молодая жена говорили ему:
— Пойди и ты погуляй, посмотри на людей.
— Людей я вижу и отсюда, сверху, вижу даже лучше, чем вы, — возражал Станемир.
То ли в его характере оставалось что-то от кондового крестьянского упрямства пополам с подозрительностью, то ли он копил деньги и просто не хотел тратить по воскресеньям. Джилу злился на него и говорил:
— Может, ты и передовой рабочий, но как человек ты отсталее, чем не знаю кто… Не разрешаешь себе ничего, деньги складываешь в кубышку, как скупцы в сказках… Давай собирайся, я тебе ставлю пиво.
Но Станемир неизменно отвечал:
— Не пойду, да и пива я не пью.
В конце концов жена брала Джилу под руку и говорила ему:
— Неужели ты не видишь — он счастлив только тогда, когда бывает один?
И они уходили.
Эти дни, которые Станемир проводил в полном одиночестве, «Ботвинник» называл «Печальные воскресенья Станемира». Но Станемир не считал, что его воскресные дни печальны. И совсем не был печальным, а даже если и был, то никак не показывал этого. Молчал. Молчал, как молчат семена, брошенные в землю.
Станемир докурил сигарету, вошел в барак и, не раздеваясь, вытянулся на своей походной койке. «Ботвинник» украдкой взглянул на него и продолжал что-то писать. Потом он вдруг сказал:
— Завтра воскресенье, дядя Станемир.
— Знаю.
— Не пойдешь со мной на матч?
— Зачем?
На противоположной стене он видел над кроватью «Ботвинника» портреты великих шахматистов, которые тот вырезал из газет и журналов.
— Мы ведь пробудем здесь еще не больше месяца, — сказал паренек, — а ты не очень-то и видел город. А уж о развлечениях и говорить нечего.
Станемир промолчал. Затем спросил:
— Ты еще долго собираешься писать? Устал я сегодня ужасно.
— Осталось еще две строчки, и все.
— Кому это ты? Девушке?
— Нет, приятелю одному из нашего села. Он меня все время уговаривает перебраться к ним на химкомбинат. Все говорит, что у меня горький кусок хлеба.
— Почему же? — приподнялся Станемир на локте.
— Сам не знаю почему. Он считает, что уж слишком частые у меня переезды, не устраиваюсь я, как другие, где-то постоянно, не пускаю корни, если можно так сказать.
— Вот оно что! Напиши-ка ему, что… или нет, не надо… хотел я было попросить тебя написать твоему приятелю пару крепких выражений, но пришло мне в голову: в конце концов, всякий кулик свое болото хвалит… Ну, скоро ты?
— Сейчас кончаю. Все.
— Тогда спать.
Они погасили свет и оставили дверь барака на некоторое время открытой, чтобы залетевшие ночные бабочки могли вернуться наружу. Одна за другой улетели бабочки, заснул «Ботвинник». А Станемир, который обычно засыпал быстро, в эту ночь долго не мог уснуть. Поняв, что сон не придет к нему, Станемир вышел из барака, постоял молча. В этом ночном безмолвии его вдруг охватила печаль, он и сам не мог понять почему. Может быть, потому, что он припомнил, что произошло между ним и Джилу.
В воскресенье, где-то часа в четыре пополудни, к нему снова поднялись Джилу с молодой женой. Джилу был одет в серые брюки и белую рубаху с тщательно отглаженным воротом, блистал чистотой и свежестью. Его жена нарядилась в широкое платье из какой-то шуршащей материи цвета сирени, которое очень шло к ее загару. Джилу подошел к двери, заглянул внутрь, Станемир лежал на кровати и делал вид, что читает.
— Мы за тобой, хотим пригласить тебя на озеро… Пойдешь? — спросил Джилу тихо и печально, отбросив пальцем окурок и глядя в сторону.
— Пойду, — тотчас же отозвался Станемир и швырнул книгу на кровать.
— Правда, в самом деле пойдешь с нами? — Джилу недоуменно посмотрел на жену.
— Конечно. А что, я не могу пойти погулять? — невозмутимо произнес Станемир.
— Зачем переспрашивать? — сказала жена Джилу. — Раз он сказал, что пойдет, значит, пойдет, чай, не маленький…
Они прошли опустевшим городом. Идя лесом, добрались до озера.
Веселый, разноцветный, невозмутимый люд, забыв на воскресенье о делах и печалях, шумно плескался в озере. Проносились яхточки, ослепительно блестя на солнце белыми парусами и подымая волну. Молодые люди, загорелые, в узеньких плавках, прыгали с трамплина, вычерчивая в воздухе различные фигуры. Станемир как-то по-детски, поддавшись неясному, непривычному порыву, который был неизвестен и Джилу, считавшему, что насквозь знает товарища, сказал вдруг:
— Искупаться как хочется! Ну-ка, глубоко здесь? — и ткнул свою широченную ладонь в воду.
— А плавки у тебя есть с собой? — спросил Джилу.
— Нет, но мне все равно хочется искупаться. Что, в трусах нельзя?
Джилу незаметно подмигнул жене, кивнув на Станемира, и предложил:
— Хочешь, надень мои.
— Правда, дашь? — вскочил на ноги Станемир.
— Пойдем в кабинку, переоденешься, — потянул его за рукав Джилу.
Когда Станемир вышел из кабинки, то был несколько смешон, потому что тело у него было белое как молоко, а руки до локтя и шея черными от загара.
— Ты плавать-то умеешь?
— Я здесь, у берега, побарахтаюсь чуть-чуть и назад. Как дети в лягушатнике плавают, так и я. А вы не хотите искупнуться? — спросил он из вежливости.
— Нет, мы не будем, — отказывались Джилу с женой. — Мы на тебя посмотрим. Давай, давай, входи в воду, — смеясь, толкали они Станемира.
Когда вода добралась до пояса, Станемир произнес: «Ух, ух», — потом засмеялся и кинулся, закрыв глаза, головой вперед. Он бил своими огромными лапищами по воде, далеко разбрызгивая воду, так что группа девушек, плескавшихся неподалеку, начали кричать на него. Но он не видел их и не слышал, продвигаясь вперед, упрямо, по-крестьянски сильно ударяя по воде, наслаждаясь купаньем, не обращая внимания ни на кого вокруг, чувствуя себя будто в деревенском пруду. Джилу с женой наблюдали за ним с берега: «Браво, ты чудесно плаваешь! Ты и Дунай наверняка сможешь переплыть!» Станемир вышел на берег, лишь когда совсем устал. Он не сразу отдышался.
— Вода такая же, как у нас в горах, прохладная. У нас в горах она и летом прохладная. Прямо цепенеешь. Это, наверно, тоже горная вода, не знаешь, Джилу? — спросил он, приглаживая мокрые волосы.
— Да, и эта тоже, — ответил тот.
Они подождали, пока Станемир переоденется, и отправились гулять вдоль озера. Уже наступили сумерки, ресторан на островке был переполнен, и они с трудом могли найти место. Им удалось занять столик, за которым стояло всего два стула, так что пришлось Джилу с женой тесниться на одном стуле. Официант все не подходил к ним, и тогда Станемир, словно он был ресторанным завсегдатаем, крикнул:
— Эй, официант, ты что ж, братец, нас совсем позабыл? Мы от жажды умираем, дружище!
Явился официант, и Станемир сказал:
— Сегодня я заказываю. Не спорь, Джилу. Принесите-ка нам чего-нибудь стоящего, пива например. Есть у вас холодное пиво?
— Есть, как же, прямо со льда, — ответил официант, вытирая стол салфеткой.
— Очень хорошо, давайте со льда!
Они пили очень холодное пиво из запотевших стаканов. Вода стукалась в деревянный подиум, подталкивая его из стороны в сторону.
После пива перешли к мороженому, сладостям и пирожным.
— Нет, нет, — отстранял Станемир руку Джилу, собиравшегося платить, — сегодня заказываю я. Что вы еще пожелаете? — шутливо спрашивал он у жены Джилу. Женщине нравилось церемонное обращение Станемира, она смеялась, закинув голову, так что виднелся блестящий ровный ряд зубов, глаза искрились весельем, в то время как она вела немой разговор с Джилу. Они переглядывались, и скрытая их беседа была совершенно незаметна и непонятна Станемиру.
Вскоре они вышли из ресторана и очутились перед тиром. Станемир тотчас же остановился: «О-оо! Сюда мы обязательно должны зайти. Ты хорошо стреляешь, Джилу? В армии я был неплохим стрелком. Но с тех пор прошло ого-го сколько времени… Девушка, — обратился он весело к той, что выдавала ружья и пульки, — дайте-ка и мне одно».
Вокруг него мгновенно столпились мальчишки. Станемир с первого раза попал в жестяную женщину, ярко разукрашенную в зеленый и красный цвета, та открыла объятья и издала пронзительный вскрик. Мальчишки зажали уши руками и радостно завопили. Тут же Станемир попал в колесо, которое вертелось потом полминуты. Еще он попал в красную точку, которая соединяла двух клоунов, моментально высунувших язык и принявшихся кланяться друг другу. При каждом его попадании жена Джилу пищала от восторга и хлопала в ладоши, Джилу ударял Станемира по спине и твердил:
— Да ты стрелок первого класса!
— А ты как думал, — по-ребячьи хвастался Станемир и, вновь прицелившись, снова попадал. Так он стрелял раз двадцать, пока ему самому не надоело это занятие. Наконец они покинули тир и увидели продавца с шарами. Прозрачные, разноцветные, огромные, шары плавали в воздухе над лотком.
— Товарищ, дайте нам, пожалуйста, самый красивый шар для дамы, — заказал Станемир.
— Погоди, погоди, — упрямо противился Джилу, отстраняя Станемира в сторону, — дай я заплачу, что ж я-то — здесь ни при чем?
— Ты стой себе смирно и не вмешивайся, дружище, — растолковывал ему Станемир, — ты ее муж, но сегодня у тебя нет права голоса. Сегодня я хочу дарить ей все. Вот, — советовал он жене Джилу, — бери этот голубой, он подойдет к твоему платью. Смотри, держи покрепче за нитку, не упусти, а то потом будешь плакать.
Женщина смеялась и отвечала:
— Ой, ну зачем это? Не стоит. Честное слово, вот придумал, зачем мне шар, я ребенок, что ли?
— Не только дети любят шары.
Так они гуляли вдоль озера, а затем Станемиру захотелось покататься в лодке. Взяли напрокат лодку и катались, пока совсем не стемнело и над водой не зажглись фонари. Джилу был за рулем, жена его сидела посередине и, опустив руку в воду, что-то напевала, а Станемир работал веслами. Когда подплыли к берегу, вокруг мерцали разноцветные фонари, а из ресторана доносилась веселая музыка. Все они чувствовали себя усталыми, но усталость эта была приятной, легкой. Сдав лодку, они прошли к опушке леса и, усевшись на траву, замолчали. Через какое-то время Джилу вдруг спросил:
— Станемир, ты только не обижайся на меня, я хочу спросить вот о чем: тебе действительно приятно с нами? Или ты просто притворялся?
Станемир ответил не сразу.
— Гляди, гляди, вон звезда падает… О чем ты меня спросил, Джилу? — произнес он задумчиво и, сорвав травинку, стал жевать ее.
— Да нет, ничего, — произнес Джилу, — я просто так…
— Ааа… Слышите, как растет трава? — спросил Станемир.
Поблескивали фонари, легко колыхалась вода, и казалось, что свет фонарей догоняет волны и не может догнать и что эта игра света и воды бесконечна. Кончалось воскресенье. Воскресенье, какого давно не было.
Близилась полночь. Акиму снилось, будто он в поле, у жатки поломались ножи, и пять грабель вертятся вхолостую, как крылья ветряной мельницы. А на гладком подносе жатки прыгает, кувыркается толстый серый полевой заяц. Глаза косого, размером с дробинку, обведенные красной каемкой, влажно блестят на свежем воздухе. «Ага, издеваешься, — сказал Аким. — Ну, погоди, я тебе задам». Он взял веревку для вязки снопов, сделал петлю, размахнулся, ловко забросил ее. Заячью шею сжало будто ледяным кольцом, и серый повис в воздухе. «Погиб ты, братец. Нечего было свинью мне подкладывать», — злорадно сказал Аким и засунул зайца в карман. Косой забарабанил лапками прямо ему под ребро. Аким рассмеялся и прижал его локтем. Вдруг снова застучали ножи жатки, скашивая пшеничные стебли, а заодно и пласты молочно-белого света, стелющиеся над полем.
Аким проснулся. Глаза пощипывало от приснившегося полуденного солнца. Он с трудом стряхнул сон в предчувствии надвигающейся беды. «Чертов заяц, уж не стряслось ли чего ночью?» Рядом с ним на койках, завернувшись в одеяла, храпели ребята из тракторной бригады. Ошалевший от сна, Аким ухватился за кровать Миши Позэ, встал, шагнул на ступеньки бытовки, потом спустился вниз. В поле пахло майораном. Под лунным светом пшеничное поле волнами уплывало в ночь. Из застывшей мглы послышался приглушенный конский топот. Со сна ломило кости, и не успел Аким выйти на дорогу, чтобы взглянуть, откуда этот запоздалый путник, как тот уже въехал на полевой стан, разорвав плечом натянутые по веткам сливовых деревьев веревки, на которых вялились выпотрошенные рыбины.
— Тпру! — крикнул верховой, и его темно-гнедой с подпалинами конь сразу остановился, шумно всхрапнув.
Человек наклонился и вытащил удила из пасти коня.
— На кой дьявол вам столько рыбы? — спросил он с отвращением. — Диких кошек, что ли, приманиваете — на шкурки? На-ка, парень, держи, — и, не дожидаясь ответа, протянул Акиму бутылку цуйки, обернутую куском мешковины. — Вечером у тебя родился сын. Иди в бытовку, буди ребят, выпейте за здоровье Акима-младшего.
Аким застыл с широко открытыми глазами. Удивление быстро сменилось радостью, и он потянулся к всаднику, намереваясь стащить его с лошади. С поднятыми руками сам он напоминал рубаху, вывешенную для просушки возле вагончика трактористов. Верховой уклонился от объятий Акима, засмеялся, и его тонкое, затянутое ремнем с громадной желтой бляхой тело затряслось от смеха. Он пришпорил коня, пустив его галопом, и вскоре ночные тени поглотили и коня и всадника.
Над полем зависла густая, пронизанная луной, тишина.
«Слышь, Аким, что он сказал?» — спросил себя ошеломленно парень и зачем-то начал судорожно рыться в карманах. И вдруг с удивлением понял, что ищет зайца, которого поймал во сне. Взял бутылку с цуйкой, поднес ко рту, отхлебнул глоток. Долговязый, с обветренным сизоватым, как из кованого железа, лицом, он стоял на краю дороги, и ему чудилось, будто слышится шепот земли. Душный полынный запах обволакивал Акима. Радостно он кинулся было будить ребят, но вдруг понял, что он — отец, а играть с ребенком не умеет, и остановился как вкопанный. Мысль эта показалась ему странной и глупой. Однако, рожденная страхом, который живет в каждом человеке, холодная, болезненная и злая, она все больше овладевала им. Земля, освещенная луной, показалась Акиму заснеженной, и он вспоминал себя пятилетним ребенком с деревянными коньками в руках. Он вышел тогда покататься на льду пруда, но вдруг завьюжило, завыло, и он очутился в чистом поле. Потом всю зиму мальчик пролежал в чужом доме, у чужих стариков, которые нашли его на берегу реки, под обрывом. Он выздоровел, но лицо у него оказалось изуродованным, словно его обожгли известью. Мальчик не знал, чей он и откуда его принесло снежным бураном, и навсегда остался жить в неродной деревне.
— Бабушка, когда я буду опять красивым? — спросил он как-то старуху.
Дети не играли с пришлым мальчиком. Старик никогда не ласкал ребенка — было противно его изуродованное лицо.
— Скоро, скоро, мое золотце, — вздохнула старуха. — Помрет твоя тень, тогда ты и обернешься добрым молодцем. Господи милосердный, покарай его родителей-нехристей: не доглядели за мальцом, вот его и унес ветрище на чужбину!
Мальчик решил убить свою тень. Он швырял в нее камнями, топтал ногами. По вечерам, когда тени удлиняются, ребенок выходил за ворота, на дорогу, по его тени проезжали колеса телег, а соседские мальчишки хлестали ее хворостинами. Но тень оставалась целехонькой и невредимой. Однажды, стоя на обочине, он увидел приближающуюся машину-каток, которая сминала камни. Она переехала бы его тень, но вдруг стало жаль ее, и мальчик соступил от дороги. И тень осталась неразлучной с ним, делила его тоскливое, как горькая дойна, одиночество. Девушки избегали его. Женился он поздно, в тридцать лет, и вот теперь у него родился сын.
— Аким, мальчик, ты будешь звать меня по имени, — заговорил он с сыном. — И никаких «вы».
— Хорошо, как ты хочешь… — услышал Аким-старший ребячий голосок. — Давай играть, научи меня.
«Так твою, растак!» — ругнулся про себя Аким и пошел к бытовке, чтобы разбудить бригадира Мишу Позэ, у которого было двое детей. Он потряс его за плечо и зашептал:
— Миша… Слышь, Миша…
— Заприте покрепче дверь! — испуганно вскрикнул Миша, подскочив на постели и натянув одеяло до подбородка.
— Ты что, очумел? — обиделся Аким. — Своих не признаешь. Протри зенки.
— А, это ты, Аким, — сказал Миша, продолжая сидеть, привалившись спиной к стене. — Тьфу, ну и чертовщина мне приснилась. Бегу я по коридору, а за мной наш бухгалтер будто гонится. И вроде он полубык-получеловек, на пятки того и гляди наступит и метит в меня лемехом от плуга. Сколько сейчас времени?
— До утра далеко, спи, — сказал Аким и вышел из бытовки.
«Не стоило его будить, — подумал он. — Ну, что может сказать про детей человек, которому снятся дурацкие сны?! Обзавелся детьми, так припоминай по вечерам красивое. Листья, траву. Тогда и сны будут хорошие. Вот если я лягу сегодня ночью спать, то увижу дроф, да-да дроф…»
Аким пересек поле и стал неуклюже взбираться на угор. Карабкаясь по склону, он мечтал, впервые мечтал по-отцовскому. Будто идет он полем с Акимом-младшим. Дождь виснет густой сеткой, постукивает мелко и убаюкивающе по крыльям, которые простерли над ними двадцать дроф. Они с сыном идут в кромешной тьме, под частым ливнем, но им не холодно, озябли только ноги. Дрофы летят, не отставая ни на шаг, держат над ними навес из крыльев. Отец и сын идут, идут, и у них самих вырастают дрофьи крылья, и оба они взлетают в небо, к тучам…
Поднявшись на самую верхушку сглаженного ветрами косогора, Аким остановился. Прислушался к короткому треньканью колокольцев, подвешенных на шеи овец, что спали сейчас в загоне возле рощицы. Втянул ноздрями воздух, настоянный на запахе молока и навоза. Прислушался к переливчатым редким звукам и вдруг решился на что-то.
— Пасалак!.. Гогу!..
— Эгей, — прозвучал в ответ молодой голос. — Чего тебе?
— Держите псов, а то я без палки.
— Да нету их. Гогу в деревню собак с собой забрал. Сговорился с чьей-то кралей. Поди, третий вечер туда бегает и псов с собой уводит.
— А ты обработал бы его на кулачной фабрике. Он бы живо бегать перестал.
— Можешь побожиться? — хмыкнул плечистый коротышка Пасалак, выходя из-за колодезного сруба. — Ты что, Гогу не знаешь? Махнет кулачищем — как муху прихлопнет… Глянь, как вызвездило, — сказал он, запрокинув голову. — Звездищи — что тебе куски мамалыги, бери и ешь, только молочка подлей.
Аким присел на колодезный сруб.
— Послушай, Пасалак, — начал он, глядя на парня в упор. — Дело есть. Но смотри — никому ни гугу. Ставлю угощение. Вино. Красное.
— Насчет выпить я не дурак, лучше не дразни. Меньше четырех не принимаю, и пачкаться не стану.
— Идет, ставлю четыре.
— Накинь килограммчик азотного удобрения.
— На кой ляд оно тебе?
— Вино студить. Кинешь горсти две в ведро с водой, она вмиг замерзнет. Главное, чтоб в тесто удобрение не попало, как у жены Фойкэ Бруну, тогда — каюк, живот с бочку вздуется. Ну, об што речь.
— Выпусти ягнят из загона в поле. И баста.
— Издеваешься, парень? — спросил Пасалак разочарованно, не веря своим ушам.
— Ты что? — откликнулся Аким. — Хочешь, задаток дам? Хочешь, за все вино сразу заплачу?
Убедившись, что Аким не шутит, Пасалак распахнул дверку из акациевых прутьев и полез в загон. За перегородкой гулко защелкал кнут. Ягнята вскакивали, шатаясь, и казалось, что в загоне колышутся серые волны. Крайние испуганно ударялись мордочками в изгородь, словно на них напали волки. Пасалак коленями подталкивал кувыркавшихся через головы ягнят и гнал их к проему, где ждал Аким. Они грудились у выхода, торопясь выскочить в поле. Аким лег на их пути, поперек узкой канавы, вырытой для стока дождевой воды. Вожак стада, барашек с узенькими, как лезвие, рожками, замешкался, потом, собрав силы, прыгнул в открытую дверку. Аким почувствовал, как по его плечам и ногам простучали легкие копытца. Уткнувшись лицом в траву, он улыбался и ждал. Ягнята, оглушенные кнутом Пасалака, бежали рядком по его спине, стуча маленькими круглыми копытцами. От их ударов покалывало под ребрами. Выгоревшая от солнца и ветра рубаха лопнула во многих местах. Ягнята суматошно и бестолково бежали к этому мостику над канавой, разогнавшись, прыгали, падали на землю, вскакивали и бежали дальше. Дробно и часто постукивали их копытца, и Акиму казалось, что он играет со своим сыном.
— Аким, малыш, ну и здорово ты расшалился! — прикинулся рассерженным Аким-отец. — Я ведь сильный, вот схвачу тебя за ноги и кину на луну.
Аким протянул руку, чтобы поймать сына, но его ладонь наткнулась на влажную ягнячью мордочку. Развеселившись, Аким поднатужился и сбросил ягненка. Драчливый ягненок тут же вернулся и боднул его безрогим лбом. Смеясь, Аким подхватил его на руки и почесал за ушами. Над ушами ягненка серьгами висели кудряшки, а глаза, как показалось Акиму, смеялись — и в ту же минуту последний остаток страха улетучился, растаял.
— Эй, парень, поздно уже, давай-ка ложиться спать, — сказал он сыну.
Майор Таке зашел к начальнику отдела, полковнику Штефэнеску, и отрапортовал, что с путевкой в Синайю все в порядке.
— Все же едешь?
— Еду.
— Сегодня?
— Если разрешите…
Наступило молчание, и майор точно знал, отчего молчит полковник: Штефэнеску не хотелось отпускать его.
— Та-ак, — сказал наконец полковник. — Ты что же, в самом деле совсем расклеился?
— Бессонница. Две ночи уже не сплю.
— Ну ладно, поезжай. И смотри, возвращайся в полном порядке.
Таке направился было к двери, но остановился. Порылся в карманах, достал какую-то записку и протянул полковнику:
— Как вам нравится такая шутка?
Полковник развернул записку и прочел: «Горячий привет и до скорой встречи. Смерть».
— Откуда это?
— Получил по почте.
— Домой или сюда?
— Домой.
— Кто у нас способен на такие дурацкие розыгрыши? Бикэ?
— Да, наверное. Но он не признается.
— Жена видела записку?
— К сожалению, — помрачнел Таке. — Две я припрятал, а третья все-таки попала ей в руки.
— Ага, значит, ты получил три записки?
— Да. Товарищ полковник, образумьте его. Хватит этих идиотских шуточек. А то моей жене стали кошмары сниться — как меня убивают.
Полковник снял трубку и приказал вызвать к нему майора Бикэ. Через минуту в комнату вошел невысокий полный мужчина с белокурыми волосами. Его толстые румяные щеки, казалось, так и распирает от смеха. Полковник сердито посмотрел на Бикэ:
— Товарищ майор, я бы попросил вас впредь обдумывать свои поступки. У вас бывают удачные шутки, мы все их ценим, но бывают и просто чудовищные.
Бикэ попытался улыбнуться:
— Что вы имеете в виду, товарищ полковник?
— А вот это, — полковник протянул Бикэ записку.
Бикэ прочитал ее и нахмурился:
— Это не мое произведение.
— Не крути, мы слишком давно знаем друг друга.
— Товарищ полковник, — начал снова Бикэ, стараясь придать лицу серьезное выражение, — даю вам честное слово…
— Запомни, что я тебе сказал, — прервал его полковник.
Оба майора вышли в коридор. Бикэ обнял Таке за плечи.
— Таке, дружище, неужели ты всерьез думаешь, что это я написал?
— Были такие подозрения.
— Старина, ты меня обижаешь.
— Ну, не сердись. Чепуха это все.
После разговора с приятелем Таке отправился домой. Он шел и думал, как сообщить жене, что уезжает отдыхать в Синайю. Жена, возможно, еще больше, чем он, нуждалась в отдыхе. Но с кем оставить их восьмимесячного малыша? Взять с собой? Тогда не видать им покоя и в Синайе… А может быть, сказать жене, что уезжает на две недели в командировку? Нет, не стоит. Всего пять дней, как он вернулся из очередной командировки, — и не было его дома целый месяц.
Когда Таке с виноватым лицом появился на пороге, жена только взглянула на него и сразу поняла, что он собирается уезжать. Она всегда по его виду догадывалась об этом. И даже знала иногда, на сколько дней.
— Уезжаешь? — коротко бросила она и ушла в детскую, хлопнув дверью.
Пытаясь подавить раздражение, Таке последовал за женой.
— Может, ты меня выслушаешь? — спросил он.
— Я слушаю.
— Врач говорит — астения у меня из-за нервной обстановки дома, а не на службе.
— Откуда доктор знает, что у тебя делается в семье?
— Он не знает, но предполагает. И я это подтвердил. Ты отличная жена и прекрасная мать, но у тебя есть большой недостаток: ты не любишь моих отъездов.
— Да, не люблю! А ты бы согласился целый месяц торчать один? По ночам через каждый час вставать к ребенку, утром бежать на базар, потом варить обед, стирать пеленки. И весь день-деньской не с кем словечком перемолвиться. Тебя бы такая жизнь устроила?
— Но я ведь не виноват, что природа сделала тебя женщиной, а меня мужчиной. И к тому же я не развлекаться еду.
— Все равно мне надоели твои отъезды. И зачем ты только нацепил эти дурацкие погоны?
— Раз ты до сих пор не поняла, объяснять нет смысла. Или ты ничего не желаешь понимать, или задалась целью постоянно изводить меня, пока в один прекрасный день у меня не лопнет терпение, и я…
Что «я», он так и не сказал и, выйдя в соседнюю комнату, начал собираться в дорогу. Таке надеялся, что жена придет помочь ему укладывать чемодан, и они помирятся. Но она не пришла. Перед отъездом на вокзал Таке заглянул на кухню. На его «до свидания» жена, не повернув головы, сухо ответила «доброго пути».
В Синайю Таке приехал вечером. Отыскав пансионат, первым делом договорился с администратором об отдельной комнате, сунув ему бумажку в двадцать пять лей. Потом отправился на переговорный пункт и заказал Бухарест. Всегда, когда он бывал в отъезде, жена начинала скучать — Таке безошибочно узнавал это по ее ласковому, нежному тону. Вот и сейчас она, словно не было размолвки, спросила:
— Как дела, Пуси, как ты добрался?
— Хорошо. Меня поселили в отличную комнату, — ответил Таке, у которого будто камень с души свалился, когда он услышал мягкий голос жены.
— Так, значит, ты не обманул меня. Ты действительно поехал отдыхать в Синайю!
— Конечно, голубчик! Какие у тебя новости? Что поделывает малыш Бимбирикэ?
— Все хорошо. Он веселенький. И аппетит у него прекрасный.
— Я рад. А что еще? Как чувствуешь себя ты?
— Тоже прекрасно. А новостей… никаких особенных новостей нет.
Таке давно изучил характер жены (как, впрочем, и она его) и поэтому сразу понял: что-то случилось.
— Да говори же, — подтолкнул он ее.
— Ничего страшного. Пуси, ты не бойся.
— Да я и не боюсь. Это ты вечно пугаешься. Так что же случилось?
— Я не хотела тебя расстраивать…
Таке почувствовал, что жена колеблется.
— Нисколько ты меня не расстраиваешь. Ну?
— Снова пришло письмо, из тех, знаешь…
Таке расхохотался:
— Ты не шутишь?
— Не шучу.
— Чертов Бикэ! Вот идиот!
— При чем тут Бикэ? — удивилась жена.
— Разве я тебе не говорил? Ах да, я и забыл. Так вот: сегодня я узнал, что это его штучки. Его разоблачила машинистка. И знаешь, что он хотел проверить? Догадаемся ли мы, что письма печатаются на нашей машинке. Как тебе это нравится?
— Никак. Похоже на глупый анекдот. Скажи Бикэ, чтобы он не смел показываться мне на глаза, и вообще ему нечего делать в нашем доме.
Положив трубку, Таке подумал, что настоящая опасность, которая ему сейчас грозит, — это, пожалуй, встреча жены с майором Бикэ: тогда вся его ложь всплывет на поверхность.
Но и пытаясь представить самому себе эту историю в комическом свете, он понимал, что не так-то просто тут обстоит дело.
Конечно же, письма за подписью «Смерть» приходят не от Бикэ. Это он подозревал с самого начала. Правда, Бикэ хлебом не корми, дай только шутки шутить — любые: невинные, обидные, попросту злые или, как говорил полковник Штефэнеску, «безответственные» (кстати, сам полковник, суровый и мрачный с виду человек, понимал толк в шутках и ценил остроумие, даже если Бикэ подшучивал над ним, своим шефом). Бикэ был самым известным человеком; к нему благоволило начальство, его любили подчиненные, его наперебой звали на крестины и дни рождения, свадьбы и юбилеи. О, Бикэ был с избытком наделен чувством юмора, и, не стань он офицером милиции, быть бы ему звездой эстрады или цирка. Совсем того не желая, он дважды довел людей до предынфарктного состояния: как-то раз одному капитану он шепнул о назначении его на должность военного атташе в Вашингтоне, а второго поздравил с баснословным выигрышем в спортлото. Водилось за Бикэ и другое: он чертовски здорово подражал голосам — были в его «коллекции» и голоса крупных военачальников, и прославленного, комика Бирлика, и таких знаменитостей, как Джугариу и Рэдулеску-Бибан. Решив разыграть или подшутить над кем-нибудь, Бикэ не щадил даже самых близких своих друзей.
Все это было известно Таке, но он знал: шутки и розыгрыши Бикэ никогда не задевали жен и детей его коллег. Нет, к приветам от «Смерти» Бикэ был непричастен. Так что же, записки связаны каким-то образом с делом Чеги?..
Придя в пансионат и поднявшись к себе в номер, майор принял снотворное, но заснуть ему так и не удалось. Тогда он решил пройтись, подышать свежим воздухом. Гуляя по улицам сонного городка, Таке пытался отвлечься от мыслей о письмах, но ничего не выходило: ни на минуту не мог он забыть об угрожавшей ему опасности.
Когда Таке вошел в просторный холл пансионата, его окликнула дежурная:
— Вас тут спрашивали.
— Кто?
— Один товарищ. Он поселился в четырнадцатом номере.
— Что ему было нужно?
— Он спросил, где вы живете.
— А что еще?
— Он хотел получить комнату рядом с вами, но жильцы оттуда еще не съехали. И я дала ему четырнадцатый номер.
— Как его зовут?
Женщина полистала реестровую книгу:
— Сильвиу Константинеску, прибыл из Бухареста.
Таке поблагодарил ее и прошел на первый этаж. В четырнадцатом номере горел свет. Майор мгновение постоял перед дверью, потом постучал. Ему открыли.
— Добрый вечер, — вежливо произнес Таке.
— Добрый вечер, — откликнулся худощавый молодой человек с белокурыми волосами — «блондин» назвал его про себя майор.
— Извините за беспокойство. Мне сказали, что вы обо мне спрашивали.
— Кто сказал? — спокойно спросил блондин.
— Дежурная.
— Она, наверное, что-то перепутала.
— Вы разве не Константинеску?
— Константинеску.
— Значит, дежурная не обозналась. Она сказала, что товарищ Сильвиу Константинеску из Бухареста — так он записан в книге учета проживающих — спрашивал обо мне.
— Я действительно Сильвиу Константинеску, но я вас не знаю и никого о вас не спрашивал.
Извинившись еще раз, майор ушел. Он снова спустился в холл и подробно расспросил дежурную о новом жильце.
Женщина повторила прежние свои слова, и майор успокоился: она говорила правду и ничего не перепутала. Он поднялся к себе в комнату, принял еще одну дозу снотворного и проспал как убитый до утра. В девять часов его разбудила все та же дежурная.
— Товарищ Таке, — начала она громким шепотом, с тем таинственным видом, который присущ людям, падким до сплетен, — тот, ну, вчерашний, живет теперь в третьем номере. Как жильцы освободили его, он тут как тут — подавай ему третий номер.
— Ну и пусть живет! — сонно проворчал майор.
— Я это… ничего, вчера вы про него выспрашивали, и он тоже…
— Ладно, ладно, — и с этими словами Таке выставил дежурную за дверь.
После ее ухода майор сразу же поднялся, оделся и отправился в столовую. Столовая находилась в другом здании, в нескольких сотнях метров от пансионата. Шагая по утрамбованной отдыхающими до каменной твердости дорожке, он думал о том, почему его так охотно информировала дежурная: из-за чрезмерного усердия или же выполняла чью-то волю? Вообще-то это было похоже, конечно, на заурядное любопытство. Привыкший почти автоматически анализировать каждую мелочь, каждую деталь, Таке решал еще один вопрос: вмешаться в события или предоставить им идти своим ходом? Как правило, он буквально «вламывался» в события, действовал быстро и решительно, — и преступник оказывался сбит с толку, впадал в панику. Как-то на одном из заседаний полковник Штефэнеску разнес в пух и прах майора Таке за склонность к авантюризму, назвал стиль его работы агрессивным. Начальник отделения терпеть не мог духа авантюризма, которым, как он уверял, были заражены некоторые молодые милицейские работники. Он любил повторять: «В милиции не место авантюристам, искатели приключений могут пополнить компанию правонарушителей или авторов шпионских романов». Таке понимал — это были камешки в его огород. Но он все-таки предпочитал свой «агрессивный» стиль в распутывании дел. В милицию Таке пришел, отказавшись от места ассистента на одной из кафедр юридического факультета. С детства он мечтал стать знаменитым комиссаром — ловким, неустрашимым, презирающим опасность; ведь каждый, говорил он, волен избрать себе профессию по нраву. Втайне он хотел походить одновременно и на Шерлока Холмса, и на ковбоя. И, не поддаваясь муштре шефа, Таке во всех делах и операциях оставался самим собой, сохранял индивидуальный почерк. Обыкновенно он проделывал работу куда большую, чем от него требовалось, затрачивая максимум сил.
Вот и сейчас майор решил перейти к действию. Первым делом, сказал он себе, необходимо выяснить, что за цель преследует назвавшийся Константинеску, поселясь рядом с ним.
Войдя в столовую, майор сразу же увидел блондина. Свободных столиков в зале было сколько угодно, но Таке подошел к тому, за которым сидел его знакомый.
— Разрешите?
— Прошу вас, — ответил блондин с очаровательной улыбкой.
— Дежурная сказала, что мы теперь соседи.
— Вы живете во втором номере?
— Да.
— Действительно, я перебрался в третий номер. В нем больше солнца, чем в четырнадцатом.
— Вы так любите солнце?
— Ужасно люблю. — Блондин снова улыбнулся.
— Хорошо, что мы соседи. Будет к кому обратиться в случае нужды, — задумчиво протянул майор.
— Ради бога! К вашим услугам — в любое, даже самое позднее время, — сказал блондин.
Разговор, казалось, сблизил их. Нашлось много общего: оба приехали сюда, чтобы отдохнуть от городской суеты, оба были бухгалтерами (майор Таке давно избрал для себя амплуа бухгалтера), обоим нравилась игра в кости.
— Сыграем партию? — предложил блондин.
— Охотно, — тотчас откликнулся майор.
Они сыграли партий десять — и все выиграл блондин. К крайнему изумлению Таке, из шести бросков он мог получить шесть раз по шесть.
— Где вы научились так здорово метать кости?
— По Гранту. Я вырос с игральными костями в руках.
Перед обедом майор зашел к начальнику местного отделения милиции. В тот же день какой-то пьяный пристал на улице к блондину, учинил скандал, и оказавшемуся поблизости милиционеру пришлось отвести обоих в милицию. Спустя два часа Таке снова беседовал с начальником отделения. Тот бодро доложил:
— Товарищ майор, я думаю, наш парень.
— Откуда вы это взяли?
— Держится уверенно, фамилия его Гане — я проверил по паспорту, — а в областной милиции есть лейтенант Гане. Все совпадает.
— Стоп. Надо проверить.
По просьбе Таке начальник отделения заказал телефонный разговор с областной милицией. Разговаривал Таке.
— Попросите товарища Гане.
— А кто его спрашивает?
— Майор Таке.
— Лейтенант Гане отбыл на задание.
— Но он в городе?
— Нет, он выехал в область.
Попрощавшись с начальником отделения, Таке направился к пансионату.
Неужели, черт побери, полковник Штефэнеску велел приставить к нему няньку, оберегать его покой? Эта мера показалась Таке излишней и оскорбительной. Неужели он докатился до такого унижения — его охраняют?
Открыв дверь своей комнаты, Таке увидел на полу сложенный вдвое листок, поднял его, развернул и весь похолодел: «Горячий привет и до скорой встречи. Смерть».
Словно оглушенный, майор скомкал записку и швырнул ее на стол. Что они означали, эти не прекращающиеся угрозы таинственной «Смерти»?
Ровно в час дня он постучал в третий номер. Дверь распахнулась, и показался со своей обычной приветливой улыбкой сосед.
— Сыграем? — предложил Таке.
— С удовольствием, — доброжелательно ответил блондин.
Когда настала очередь майора метать кости, он будто невзначай обронил:
— Сдается мне, товарищ лейтенант, что вы проигрываете…
Блондин промолчал, то ли не расслышал, то ли притворился, что ничего не понимает.
Однако майору нужно было узнать во что бы то ни стало, является ли блондин лейтенантом областной милиции, или нет. Обедали они вместе. Выйдя из столовой, распрощались, и Таке сделал вид, что возвращается в пансионат. Но возвращаться он и не думал, а пошел следом за блондином. Блондин отправлялся в город. Возле переговорного пункта он остановился, посмотрел по сторонам и толкнул входную дверь. Майор зашел через служебный вход, предъявил телефонистке свое удостоверение и попросил подсоединить его к разговору гражданина Константинеску.
— Дядя, я добрался благополучно, — сообщал блондин.
— Удалось получить комнату?
— Да, третий номер во втором пансионате.
— У тебя там спокойно?
— Вполне. Можешь приезжать.
— Хорошо. Встречай меня завтра в десять.
— Отлично, дядя. До свидания.
— Пока.
…На другой день, задолго до десяти часов, Таке уже был на вокзале. Подошел скорый поезд. Но сколько ни смотрел майор, блондина среди встречавших он не видел.
«Ах ты господи, — наконец сообразил Таке. — В десять, да не здесь». Он взял такси и помчался к полустанку на окраине городка, где останавливались, перед тем как прибыть на вокзал Синайи, пассажирские поезда. Такси подъехало к платформе одновременно с поездом. Майор сразу же увидел блондина. Он стоял в дальнем углу перрона. На миг Таке потерял его из виду. Но вот его льняная голова снова появилась в толпе сошедших с поезда пассажиров. Блондин заботливо держал под руку малорослого, белого как лунь, однако еще крепкого на вид старика. Таке следил за ними из машины. Когда они добрались до пансионата, майор велел шоферу подъехать к переговорному пункту, отпустил такси и заказал разговор с областным отделением милиции.
— Алло! Скажите, пожалуйста, товарищ Гане вернулся с задания? Это говорит его родственник.
— Вернулся, — ответили ему. — Но сейчас его на месте нет. Он вышел.
— Спасибо, — сказал майор и положил трубку.
Вернувшись в пансионат, он сразу же постучал в третий номер. Дверь открыл блондин.
— Привет соседу! — воскликнул он весело. — Проходите, гостем будете!
В глубине комнаты сидел тот самый старик, которого блондин встречал на полустанке.
— Познакомьтесь с моим дядей.
Дядя как две капли воды был похож на блондина. И на лице его светилась такая же приветливая улыбка.
— Мы играем в кости, — сказал блондин. — Не хотите с нами?
Таке охотно согласился.
Старик метал кости даже половчее блондина. Чутье подсказало майору, что такие игроки набивают руку обычно в тюрьме.
Ужинали они за одним столиком. Потом отправились в городское кафе пить пиво. Дядя и племянник, веселые, компанейские люди, без конца шутили, смеялись. Майор поддерживал оживленную беседу, но подмечал каждую мелочь в их поведении, каждый их жест. Глаз у него был достаточно наметан.
Произошло это в небольшом городке К. Дети играли на берегу речки и в дупле раскидистой старой ракиты обнаружили большой зеленый чемодан из кожзаменителя. Открыв чемодан, ребята увидели труп девочки лет восьми. Девочка исчезла в тот день, когда ходила в гости к бабушке.
На место преступления прибыл майор Таке с тремя помощниками. Предварительное следствие показало: в одной из стенок дома, где жила бабушка убитой девочки, был замурован сейф. Хозяйка об этом сейфе ничего не знала. Знал кто-то другой, и однажды сейф был похищен. События, вероятно, развивались следующим образом. Грабители забрались в дом, когда старушка была в церкви. Пробили изнутри стену, нашли сейф, взломали его и забрали находившиеся там, очевидно, драгоценности или золото. В это время в гости к бабушке случайно пришла девочка. Заметая следы, преступники задушили девочку, а труп спрятали в глухом, заброшенном саду, окружавшем дом. Вечером того же дня убийцы снова пробрались в сад, положили труп девочки в чемодан, а чемодан отнесли на берег речки и спрятали в дупле старой ракиты.
Такова была версия преступления, разработанная майором. Расследование Таке начал с обхода промтоварных магазинов и довольно скоро установил, что чемоданы из кожзаменителя продавались только в одном местном магазинчике. Он долго расспрашивал продавщицу, кому она продала зеленый чемодан. Девушка не помнила. Таке старался помочь ей наводящими вопросами.
— Припомни хорошенько. Восстанови все случаи, когда у тебя покупали чемодан. Ты говорила, что у тебя был только один зеленый чемодан. Кто его купил? Молодой или старый? Как он выглядел? Какого он роста — низкий, высокий? Блондин или брюнет?
Постепенно выяснилось: купил зеленый чемодан мужчина средних лет, невысокого роста. Таке договорился с родителями девушки о мнимой помолвке с их дочерью. И теперь майора и продавщицу всюду видели вместе. Они гуляли по городу целыми днями, порою часов по восемь кряду. Девушка получила задание: искать среди прохожих покупателя зеленого чемодана. На пятнадцатый день в человеке, пересекающем центральную площадь городка, она как будто бы узнала его. Майор Таке немедленно устроил обыск в доме предполагаемого покупателя, когда тот был на работе, и обнаружил чек на чемодан в одном из карманов пиджака. В конце рабочего дня майор пришел к предприятию, на котором работал хозяин чека, дождался, когда он выйдет, и с таинственным видом шепнул ему:
— В семь вечера жду тебя в парке, третья скамейка от входа.
Тип пришел. Поверил, что это один из членов их шайки. Разговор был коротким:
— Как бы они не напали на наш след. Будь осторожен. Не разговаривай с кем попало, — сказал майор.
— А я и не разговариваю, — ответил тип.
— Гляди в оба. Вспомни, не оставил ли ты следов?
— Нет, не оставил.
— А где чек на чемодан? Может быть, ты его в кармане пиджака забыл, а?
— Не помню. Но я проверю.
Арестовали его на другой день, и тип сознался во всем: за три тысячи лей он согласился помочь своему знакомому из Бухареста, с которым когда-то сидел вместе в тюрьме, «взять» сейф. Фамилии своего знакомого арестованный не знал — в тюрьме того звали Нелу. Человека, вскрывавшего сейф, он видел впервые.
Таке организовал расследование на месте взлома, пригласив экспертов. Все в один голос заявили, что сейф, хотя на нем и видны следы повреждений, вскрыт «мирно» — ключом или другим инструментом. Сильные удары нанесены по открытому сейфу — чтоб сбить с толку следствие.
Всего два человека, знал майор, могли без единой царапины вскрыть сейф. Один сидел в тюрьме. Другой жил в Бухаресте, в Пантелеймоновом тупике. Звали его дядюшкой Соломоникэ, воровское прозвище — Чега. К нему и направился майор, приехав в Бухарест. Биография дядюшки Чеги могла бы послужить превосходной основой для какого-нибудь детектива. В молодости Чега «работал» в крупнейших столицах мира в паре с самим королем банковских краж Флорикэ Флореску. Накануне второй мировой войны, считая свою карьеру медвежатника законченной, дядюшка Соломоникэ вернулся на родину к сыновьям и внукам.
Увидев знаменитого взломщика, Таке был сильно разочарован. Сухонький семидесятилетний старичок с трудом передвигался по дому, опираясь на палку. Майор отвез его на машине в отдел, и у них состоялась беседа.
— Дядюшка Соломоникэ, где вы были четырнадцатого? — доброжелательно спросил Таке.
— Какого четырнадцатого?
— Да вы и сами знаете.
— А, четырнадцатого? — вспомнил старик. — Так четырнадцатое было в пятницу, день святого Димитрия. Я на панихиде был.
— Вот же, ей-богу, зря мы время теряем… — миролюбиво сказал майор. — Сейчас приведут человека, и он вам напомнит, где вы были.
Ввели покупателя зеленого чемодана, и тот сразу же узнал старика. Дядюшка Соломоникэ стал посговорчивей.
— Послушай, сынок, — сказал он. — Я имел дело с комиссарами, когда ты еще на свет божий не родился. Сколько я опустошил банков и продырявил полицейских животов! Ты не обижаешься на мое тыканье?
— Что вы, дядюшка Соломоникэ!
— Я тебе говорю откровенно, без утайки. Но и ты не моги обманывать меня. Я стану защищать свои интересы, ты исполняй свой служебный долг. Так-то оно и будет ладно. Послушай, какая вышла история. Человек по имени Моэркэш — тебе неоткуда его знать, давно это было, — крепкий хозяин, десятью мельницами владел, бежал в сорок пятом за границу. На самолете. Почему удрал — того не ведаю. Только бросил он кругленькое состояньице: миллиона на два золотых монет и драгоценностей. Дражайшая его половина добро вывезти намеревалась, видать, сговорились с мужем, да не сподобилась. Деваться некуда — разложила баба золото и драгоценности в три шкатулки, шкатулки спрятала в сейф, а сейф замуровала в стену. Сама-то она недолго протянула потом. И муж помер вскорости. А за границей проживает их внук. Ну, видать, пронюхал про семейный клад да и прикатил к нам туристом. Не будь дураком, перед отъездом навел справки у одного старого взломщика — так, мол, и так, кто возьмется ему подмогнуть. Тот, видать, и сказал: «Коли тебе, господин хороший, нужен человек, который за полторы минуты так сейф вскроет, что пальчики оближешь, так он имеется на месте, в самой Румынии, — дядюшка Соломоникэ, по кличке Чега. Он и еще один — Флорикэ Флореску — сейфы вскрывают английской булавкой». Внук катит к нам, отыскивает какого-то родственника, родственник объявляется в Пантелеймоновом тупике, тут спросит, там разузнает — и нате, здрасте, в моем доме: «Дорогой папаша, вот какая у нас возникла ситуация. Есть сейф, но нет ключей. Мы их потеряли. В сейфе фамильные драгоценности. Сколько возьмете, чтобы открыть его?» Я отвечаю: «Мне очень жаль, господин хороший. Но я этим больше не балуюсь. Я — старый человек. Что было, то было. А нынче у меня сыновья, внуки. Вожусь я подле дома, пока сил хватает. Посудите сами, в мои-то годы ввязываться в темную историю?» — «Да нет никакой истории! Откроете сейф и получите чистоганом десять тысяч лей». — «Посули мне хоть сто тысяч, не стану я с вами путаться, и все тут». Ушел себе человек не солоно хлебавши. Ан, на другой день опять тут как тут. Пятнадцать тысяч предлагает. Мой младший сын под дверью подслушивал. Подслушал — и скорехонько к другим братьям да их женушкам. Ну и напустились на меня: «Проси двадцать тысяч да поезжай с богом. Деньги нам позарез надобны». Что за наказание — из-за их жадности черт меня и попутал. Словом, поехал я. Привезли меня на машине в нужное место. А там уж двое ждут. Я про них раньше слыхом не слыхал, в глаза не видал. Направились мы с ними, втроем, значит, в один дом. Те двое стенку порушили, сейф вытащили. Я его открыл. Вот и вся моя работа. Они взяли шкатулки, а меня отвезли назад в Бухарест. Я получил десять тысяч лей, да другой десяток тысяч у меня уже в кармане лежал — задаток. Вишь, как дело-то было. Теперь, раз ты все знаешь…
— Погодите, вы не все сказали, — перебил его майор.
— Упустил што?
— О самом страшном вы не рассказали.
— О чем таком? Я и не ведаю.
— Все вы знаете. Как было с девочкой?
— А, с девочкой… — пригорюнился старик. — Один из тех идиотов сдавил ей горло, чтоб она не кричала, а много ли пташке надо? Вот и удушил, стервец, малую. Взял грех на душу. А я тут ни при чем.
— Ваша правда, — согласился Таке. — А что дальше со шкатулками стало?
— Про шкатулки не скажу. Не знаю. Мне до них какое дело? Их тот, что вез меня на машине, к рукам прибрал. Три их было.
— Поможете разыскать?
— Помогу. Так и знай наперед — шкатулки здесь, в Бухаресте. Заграничный внук в сентябре за ними припожалует.
Несколько дней дядюшка Соломоникэ раскатывал на легковушке по Бухаресту вместе с майором Таке. Они искали ту машину — старик запомнил марку, на которой он совершил вояж в городок К. В конце концов она обнаружилась в комиссионном магазине. Но оказалось, что владелец машины сам приобрел ее недавно — у своего двоюродного брата, Емилиана Прунаке. А Прунаке в столице больше не проживал, он переехал в Сучаву, устроившись там на какую-то работу. Ни точного места работы, ни домашнего адреса двоюродного брата владелец машины не знал. Целую неделю майор потратил на розыски Емилиана Прунаке, но так и не нашел — ни в Сучаве, ни в Северной Молдове его не было. Взвинченный и усталый, Таке вернулся в Бухарест. Первым делом майор отправился к дядюшке Соломоникэ:
— Где он скрывается? Я прочесал все насквозь — его нет нигде.
— Проверь, не сидит ли он в тюрьме по другой статье, не связанной с последним делом, — посоветовал ему старик.
Соломоникэ угадал. Заметая следы, преступник принял блестящее решение: скрыться от закона в тюрьме. Он совершил мелкое правонарушение, угодил за решетку и оказался приговоренным к трем месяцам исправительного заключения. Номер не прошел, и на первом же допросе Емилиан Прунаке указал место, где находились шкатулки с фамильными драгоценностями. Но там их было всего две. Третья хранилась у какой-то престарелой особы, которую знал только приезжавший из-за границы внук. Шкатулку она должна была отдать тому, кто назовет пароль. Емилиан, однако, не успел наладить с ней связь — ему не были известны даже ее имя и адрес. Обвиняемый признался также и в том, что из предосторожности убил девочку.
На последнем свидании с Соломоникэ, перед отправкой дела в суд, майор пережил довольно противоречивые чувства. Старик, конечно, был правонарушителем, но уж очень незаурядным! Впрочем, дело было даже не в этом. Соломоникэ не только чистосердечно признался во всем, облегчив следствие, но и активно помог майору распутать дело, поймать главного преступника. И вот за это-то он и потребовал вознаграждение.
— Настал твой черед пособить мне, — сказал старик. — Послушай, что скажу. Нужно, чтоб меня не привлекали за соучастие в убийстве. Тогда я получу годок-два и попаду под первую же амнистию.
— Как я смогу тебе помочь? — спросил майор. — Согласно закону, ты — соучастник убийства.
— Поговори с теми двумя. Заявление пускай делают, что, мол, не был я при убийстве девочки. Не был, и все тут.
— Но ведь они-то уже заявили, что ты присутствовал. — Майор искренне огорчился.
— Экий ты, право. Дело не кончено, следствие продолжается. Понял? Пошто ученого учить — только портить. Сам небось обмозговал, что делать.
— Как что делать? — спросил Таке растерянно.
— Да изъять из дела старое заявление. А в новом — не был я при убийстве. И точка.
— Дядюшка Соломоникэ!..
— Послушай-ка, милок, — перебил его старик. — Видишь эти седые волосы? Ты не забыл, с кем имеешь дело? Соломоникэ, по прозванию Чега, с тобой говорит. Мне стукнуло семьдесят годков и два месяца. Я вскрыл сорок восемь сейфов и убрал восемь полицейских. Я не знаю, сколько мне осталось жить на белом свете, но помереть хочу дома, в своей постели. Стало быть, потому двадцать лет я в стороне стоял. Я поступил с тобой честно. Отплати мне той же монетой. А если нет… Видит бог, я и не подумаю отбывать на тот свет, не рассчитавшись с тобой. Попомни, что я нынче сказал. Пораскинь умом да будь человеком, а не подонком!
Майор вертел дело Соломоникэ и так, и эдак. Перечитывал его десятки раз. Ему хотелось сделать добро старику, человеку в общем-то уже безобидному, который и так через несколько лет умрет. Но речь шла о лжесвидетельстве. И, взвешивая «за» и «против», майор вдруг обнаружил, что в общем-то все эти «за» и «против» не имеют для него никакого значения. Он просто не способен пойти на такое. С детства, когда он еще мечтал стать бесстрашным комиссаром, Таке безоговорочно и навсегда поверил в закон. А во взрослой жизни эта вера стала частью его профессиональной морали…
Итак, дядюшку Соломоникэ ждали пять лет тюрьмы. На суд майор отправился в полном смятении чувств. Когда среди сидящих в зале Соломоникэ увидел майора, то уже не спускал с него глаз. Объявили приговор. Соломоникэ смотрел только на Таке.
Спустя две недели после суда майор Таке начал получать записки с неизменным приветом от «Смерти».
Выйдя из кафе, мужчины решили немного прогуляться перед сном.
— Пойдем-ка завтра в горы, а? — предложил старик своему племяннику. — Денек обещает быть славным. В самый раз — в горы. И для здоровья полезно.
— Конечно, пойдем, — ответил блондин и обратился к Таке: — А вы не составите нам компанию?
— Пожалуй. А сейчас позвольте мне откланяться. От пива меня, знаете ли, всегда в сон клонит. — Майор распрощался и направился к пансионату.
Подойдя к зданию, он незаметно осмотрелся вокруг, проворно взобрался на балкон третьего номера, проскользнул внутрь и стал поспешно рыться в вещах соседей. Потом вернулся к себе и лег спать.
Рано утром дядя с племянником разбудили Таке. Наскоро позавтракав, двинулись в путь. День занимался ясный, солнечный. Склоны гор, густо поросшие кустарником, были усеяны туристами. Отовсюду доносились веселые крики, смех. Блондин шел впереди, за ним старик, замыкал цепочку майор. У развилки дорог они догнали трех молоденьких девушек. Блондин остановился и, улыбаясь, начал болтать с ними. Девушки отвечали. По всему было видно, что они не прочь, если мужчины присоединятся к их компании. Однако старик потянул блондина:
— Пойдем лучше по этой тропке. Тут и тени побольше будет, и солнце не печет.
Извилистая, еле приметная тропинка увела мужчин в глухой лес.
Когда они вышли на поляну, блондин предложил устроить привал. Но старик, оглядевшись, покачал головой:
— Получше бы надобно местечко отыскать.
Наконец старику приглянулась маленькая поляна в чаще леса. Все уселись на траву, и блондин вытащил из рюкзака бутылку рома. Передавая бутылку из рук в руки, мужчины отхлебнули по глотку.
— Товарищ майор, как ром? Нравится? — обратился к Таке старик.
Таке засмеялся.
— Откуда вы знаете, что я майор?
Старик тоже в ответ рассмеялся:
— Эхе-хе, мы не дураки, кое-что соображаем.
— Только «кое-что»?
Старик не ответил. Он снова поднес бутылку ко рту и сделал еще один глоток. После этого он аккуратно завинтил крышку и убрал бутылку в рюкзак.
— Товарищ майор, у нас к вам серьезный разговор, — сказал он наконец. — Здесь спокойно, чужих нет. Может, приступим?
— Прошу вас!
— Вы вели дело старого Соломоникэ, по прозвищу Чега. Не так ли?
— Так.
— Мы с поручением от него.
Таке достал сигарету, с наслаждением затянулся и только потом спросил:
— Чего же он хочет?
— А вы разве не получали записок?
— Получал.
— Там ясно сказано, чего он хочет.
Дядя с племянником тоже закурили. Несколько минут длилось молчание.
— Можете считать меня идиотом или сумасшедшим, но, ей же богу, я не понимаю, о чем речь, — первым нарушил молчание майор.
Блондин подавился смешком. Его тонкие губы скривились в злой ухмылке.
— Хватит валять дурака, майор, ты вовсе не идиот.
Старик ткнул его в бок.
— Чего растыкался? Говори повежливей с товарищем майором.
Таке расхохотался и оперся спиной о пень, возле которого сидел.
— Напрасно смеетесь, товарищ майор, мне вас очень жаль, — сказал старик, и лицо его выразило искреннюю печаль.
— Возможно. Я не понимаю, о чем вы говорите, — это так. Но когда мне смешно, я смеюсь. Разве нельзя?
— Почему же нельзя. Смейтесь на здоровье. Только, смотрите, как бы у меня не лопнуло терпение.
— А что тогда будет?
— Это вам сильно повредит.
— Да что ты говоришь!
Майор улыбался. Развалившись на траве, он так непринужденно опирался спиной о пенек, будто сидел в кресле.
— Смешные вы люди, — сказал майор. — Очень смешные.
— Почему это «смешные»? — спросил блондин резко.
— Вы все время притворяетесь серьезными — хотите запугать меня. Вы не шутите?
— Какие тут шуточки! — процедил сквозь зубы блондин.
— Хватит болтать! — прикрикнул на блондина старик. — Он нас принимает за круглых дураков. Отбери-ка лучше у него пистолет!
Таке поднял руки:
— У меня ничего нет.
— Обыщи его на всякий случай, — велел старик блондину.
Майор не сопротивлялся. Ничего не найдя, блондин вернулся на свое место, рядом со стариком.
— Послушай ты, разнесчастная твоя головушка! =-Теперь старик обращался к Таке, отбросив прежнюю вежливость. — Ты воображаешь — тебя привели сюда, чтобы ты в свое удовольствие поиздевался над нами? Пошел ты к… мы тебе покажем сейчас, где раки зимуют!
Майор резким движением погасил окурок о пень.
— А ну-ка, прекрати ругань! Слышишь? Мата я не выношу. И потому советую разговаривать со мною повежливей. Ясно?
— Ладно, ладно, — сказал торопливо блондин. — Будем без мата.
— Тогда начинаем разговор сначала. Итак, вы пришли от Соломоникэ. Чего он хочет?
— А вот этого, — сказал старик и вынул из кармана пистолет. — Он просил меня сделать тебе в животе малюсенькую дырочку.
Таке удивленно поднял брови:
— Что за странная мысль пришла ему в голову!
— Сейчас ты все поймешь! — сказал блондин насмешливо.
— А где вы с ним встретились? Мне это очень интересно.
— В тюрьме. — Старик любовно поглядел в дуло пистолета. — Нас отпускали, а его сажали.
— И давно вы с ним знакомы?
— Да лет сорок, — сказал старик. — Не один год вместе хлебушек жевали.
— Где?
— А там же, где он сейчас.
— Та-ак… — протянул майор. — Действительно, он мне грозил на последнем свидании: устрою, мол, сюрприз, если не окажешь одну услугу… Но я не мог. Если б мог, так оказал бы.
— Он говорил, что ты мог, но не захотел, — вмешался блондин.
— Ей-богу, не мог.
Наступило молчание. Мужчины достали сигареты, и некоторое время все трое курили, сосредоточенно и настороженно. Где-то вдали послышались голоса, смех, но тут же стали удаляться, глохнуть и скоро сникли.
— Так вы всерьез приняли его слова? — нарушил наконец молчание Таке.
Дядя с племянником не ответили.
— Вы что, на самом деле хотите меня убить?
— Нет, мы взобрались на эти чертовы горы ради твоих красивых глаз! — зло выкрикнул блондин.
Майор пожал плечами:
— Мне что-то не верится…
— Это почему? — спросил старик.
— Я не представляю, как ты направишь на меня пистолет и выстрелишь. Не представляю — и все тут. Ну, за что ты меня будешь убивать? Что я тебе такого сделал? Неужели ты убьешь меня по одному слову Соломоникэ? Чем ты ему так обязан: он сказал — ты сделал? Не понимаю. Речь не о том, боюсь я смерти или нет. Каждый поступок должен быть логичным, а тут я не вижу логики.
Старик пристально взглянул на майора и выплюнул окурок.
— Слушай, ничего я не придумал. Можешь искать свою логику, можешь не искать, но старый Соломоникэ хочет, чтобы я всадил тебе пулю в живот, и клянусь всеми святыми, я не уйду отсюда, пока не выполню его просьбу. Впрочем, мы могли бы договориться по-хорошему.
— Согласен.
— Согласен?!
— А что же ты думаешь, мне не хочется жить?
— Ладно. Мы тебя не тронем. Но ты должен сказать нам пароль Емилиана. Он не знал, где третья шкатулка, но пароль он знал.
Морщины на лбу Таке разгладились.
— Стоп. Давайте договариваться конкретно. Допустим, я скажу пароль. Что вы предпримете?
— Это наше дело.
— Э, нет. Так не пойдет. Говорите по-честному, что вы собираетесь делать. Тогда и я раскрою свои карты.
— Мы знаем, что в третьей шкатулке припрятана тысчонка золотых да всякие там драгоценные висюльки и камешки, — сказал старик.
— Самые большие фамильные ценности спрятаны именно в ней, — добавил блондин.
— Это не имеет значения для товарища майора, — оборвал блондина старик.
— Положим, не имеет. — Таке улыбнулся. — Но что же дальше?
— А то. — Старик взглядом остановил блондина. — Мы напали на след шкатулки. А получить ее не можем. Нет пароля. Пароль знает Емилиан. Но он сидит в тюрьме, а в какой — это нам неизвестно. Но пароль знаешь и ты. Емилиан сказал его, так ведь?
— Сказал. А что будет, если я назову его вам?
— Тогда мы отстанем от тебя. И каждый займется своим делом.
— Что ж… — казалось, майор задумался на секунду. — Я дам вам пароль. Хотя, признаюсь, вся эта история с записочками, приветами от Смерти и сегодняшний наш поход в горы попахивают мошенничеством и шантажом.
— Пусть громом поразит мою жену и детей, если я лгу! — поклялся старик. — Все будет так, как обещал.
— Хорошо. Вот вам пароль: «Мы из кооператива Престаря, пришли за мебелью». Запомните и используйте, если удастся.
— А ты не свистишь? — спросил блондин. Он достал записную книжку и собирался записать пароль, но старик ударил его по руке.
— Нет, я не свищу, — заверил их майор.
Старик, однако, был чем-то недоволен.
— А не будешь вмешиваться в наши дела?
— Как вмешиваться?
— Как, как… Будешь за нами следить? А то, может, постараешься добыть шкатулку раньше нас или отобрать ее потом?
Майор хитровато улыбнулся:
— Конечно, постараюсь.
Блондин, задыхаясь от ярости, выкрикнул:
— Ты будешь за нами следить?!
— Не иначе, — спокойно ответил майор.
— То есть как?
— А вот так. Вы хотите добыть шкатулку. Я хочу ее у вас отобрать. Каждый должен заниматься своим ремеслом.
— Ну и сука же ты! — заорал блондин. — Не зря старик Соломоникэ хотел, чтобы ты подох. Ты — падаль, а не человек!
— Это ваше личное мнение, я его не оспариваю.
— Лучше бы мы пустили тебе пулю в спину, а не разводили тары-бары.
— Ну что ты зря языком мелешь. Вы пришли сюда не убивать, а узнать пароль. Будем честными! Вам нужен не я, а шкатулка. Я не хочу вам лгать. Это было бы не по-мужски. Поэтому я вас предупреждаю, что буду следить за вами. Или вы предпочитаете, чтобы я солгал?
Блондин все еще не мог прийти в себя:
— Мы тебе делаем добро, а ты нам — зло? Так не пойдет.
— Не пойдет? Ну-ка, подумайте сами: могу я сидеть сложа руки, зная, что вы охотитесь за шкатулкой? Разве я не имею права заниматься своим ремеслом? Я охраняю государство, шкатулка с золотом и драгоценностями принадлежит ему. Значит, я должен вернуть шкатулку государству.
— При чем тут государство? Золото и бриллианты — собственность того, который уехал за границу.
— Ай-я-яй. Он, бедняга, спину гнул, землю пахал, чтобы их заработать. Так выходит, по-вашему?
— М-да, — задумчиво протянул старик. — Видно, мы не договоримся.
— А ты уверен, что поймаешь нас? — вкрадчиво спросил блондин.
— Не уверен. Но постараюсь.
— Значит, постараешься? — переспросил блондин.
— Да оставь ты майора в покое. Нашел из-за чего причитать. Он свое дело знает.
— Ну, тогда нужно все упростить, — сказал блондин, и лицо его мгновенно налилось краской.
Он выхватил из кармана пистолет и прицелился майору в грудь. Старик хотел остановить блондина, вырвать у него пистолет, но не успел. Грохнул выстрел, второй, третий… Блондин всадил в майора шесть пуль одну за другой. Таке широко раскрыл глаза, потом скорчился, рухнул на землю и медленно заскользил по склону, усеянному палыми дубовыми листьями. Большие коричневые листья тихо шуршали.
Дядя и племянник, не двигаясь, смотрели вниз.
Когда труп зацепился за дерево, старик повернулся к блондину:
— Зачем ты выстрелил?
— Нервы сдали, — сказал извиняющимся тоном блондин.
— Смотри, чтоб это было в последний раз! Не то вместе со своими нервами угодишь прямо к чертям в ад! — пригрозил старик, и оба торопливо пошли из леса.
Увидев на пороге дома старуху, блондин произнес вполголоса:
— Мы из кооператива Престаря, пришли за мебелью.
Старуха тотчас же откликнулась:
— Входите, входите, я плохо слышу!
— Мы из кооператива Престаря, пришли за мебелью, — повторил блондин, когда они вошли в дом.
— Слава богу! Наконец-то изволили пожаловать. Забирай эту чертову коробку и катись на все четыре стороны. Уж натерпелась я страху-то!
Старуха провела гостя на кухню, оттуда — в темный чулан. В чулане пахло квашеной капустой.
— Пошарь в кадке, — велела хозяйка.
Опустив руку в бочку, блондин вытащил прямоугольный твердый предмет, завернутый в целлофан.
— Что в коробке-то? — спросила старуха. — Хоть знать буду, из-за чего ночами дрожала.
Блондин осторожно положил прямоугольный предмет в сумку, которую принес с собой.
— А черт его знает! Кажется, какие-то бумаги, — ответил он.
— Не смейте больше шляться ко мне с такими штуковинами! В другой раз на порог не пущу!
— Хорошо, хорошо, мадам. Целую ручку. До свидания!
— Ступай с богом!
Блондин вышел на улицу и быстрым шагом, не оглядываясь, направился к трамвайной остановке. Там он постоял немного и вдруг решительно свернул в переулок, вошел в кафе. За столиком в глубине кафе его ожидал дядя. Блондин молча подсел к нему и поставил сумку на пол. Вдруг кто-то спросил:
— Здесь свободно?
— Занято, — ответил блондин, не оборачиваясь.
Но человек все же сел за их столик. Блондин взглянул на него — и глаза его расширились от ужаса, рот перекосило, лицо побледнело. Он начал медленно сползать со стула.
Старик подскочил к племяннику и влепил ему пару здоровенных пощечин.
Блондин пришел в себя, но вид у него был ошалелый.
— Выпей воды, — сказал майор Таке, протягивая блондину стакан. — Сразу полегчает.
Блондин пил воду и, не отрываясь от стакана, обалдело смотрел на майора.
— Пошли, — сказал ему Таке.
Майор достал сумку из-под стола и пошел к выходу. Гражданин в штатском, сидевший до этого за соседним столиком, встал и предложил старику с блондином следовать за ним. Когда все четверо вышли на улицу, Таке спросил:
— Почему вы так удивились, увидев меня?
— Я вовсе не удивился, — угрюмо отозвался старик.
— Почему?
— Меня трудно чем-либо удивить.
— Но разве ты не поверил, что я убит?
— Нет, — все так же угрюмо ответил старик. — В поезде я обнаружил, что ты перезарядил наши пистолеты. Подменил патроны холостыми.
— И очень хорошо сделал. Не то бы этот болван и вправду убил меня. Черт знает, что на него находит. Видать, у него не все дома.
Четверо мужчин, словно прогуливаясь, неторопливо шли по улице.
— В конце концов мы бы поладили, если бы этот дурак не выстрелил, — сказал старик.
— Не думаю, — сухо ответил майор.
— Не будь нас, не видать бы вам шкатулки как своих ушей.
— Ну, не скажите.
— Мы и то наткнулись на ее след случайно. Если б не чертова баба, давно бы эта шкатулка была у нас в руках. Пароль мы не знали, а проливать старухину кровь не хотели.
— И правильно, что не хотели!
— Дядюшка Соломоникэ сказывал — в шкатулке полным-полно золотых браслетов, серег, да и бриллианты тоже имеются. То-то хозяева и припрятали ее — дьяволу не отыскать. Сказывают, они сами след потеряли.
— Страх им мозги затуманил, вот и потеряли.
— Кило три в ней будет?
— Будет.
— Небось и золотые слитки есть.
— На чужой каравай рот не разевай, — смеясь, ответил Таке.
Старик тоже засмеялся:
— Надеемся, вы на нас не в обиде, гражданин майор?
— Ну что вы! Такие симпатичные ребята!
Доставив дядю с племянником в милицию, майор отправился домой. Подходя к двери, он услышал плач ребенка. Наверное, жена купала сына.
Майор нажал кнопку звонка и не отпускал, пока жена не открыла ему.
— Что случилось? — испуганно спросила она.
— Ничего, — ответил Таке весело. — Просто я соскучился.
Он поцеловал жену, чмокнул в голенький животик малыша.
— Ну, как мы тут жили-поживали, Бимбирикэ?
…Потом, когда ребенок спал, а они лежали в кровати, жена прошептала:
— Я ужасно рада, что ты приехал!
— И я тоже, — сказал Таке, целуя ее.
— Ты думал обо мне? — спросила жена, прижав губы к его уху.
— Думал.
— Ты меня еще любишь?
— Люблю.
— Крепко?
— Крепко.
— Я видела тебя во сне. Ты мне все время снишься.
— А кто же тебе должен сниться? Чужие мужчины?
— А я тебе снюсь?
— Перестань шептать мне в ухо, щекотно.
— Ты скоро опять уедешь?
— Не знаю. Там видно будет.
— Спи, а то у меня глаза смыкаются…
Жена уснула, а Таке ворочался с боку на бок. Наконец около полуночи он встал, принял две таблетки снотворного — и только тогда заснул.
Майор Таке проснулся в семь часов утра — совершенно разбитый, невыспавшийся, в скверном настроении. Умылся, побрился.
Делал Таке все это молча, не напевая и не насвистывая, как обычно бывало по утрам.
— Не знаю, что со мной. Что-то я не в своей тарелке, — сказал он жене, уходя на службу.
— Я не хотела говорить, — зябко повела плечами жена. — Но и мне отчего-то не по себе…
Войдя в кабинет и усевшись за стол, майор полистал газеты, прочитал свой любимый «Спортул популяр» и лишь потом набрал номер полковника Штефэнеску:
— Товарищ полковник, разрешите принести к вам шкатулку?
— Нет. Меня вызывает генерал. Составьте опись вместе с майором Бикэ. Впрочем, можешь и сам занести все в протокол.
— А если я украду кольцо или браслет?
— Кради на здоровье, но только для жены.
— Товарищ полковник! Уж не думаете ли вы, что у меня есть любовницы?
— Будь здоров! Некогда мне с тобой шутки шутить, — сказал полковник и положил трубку.
Майор позвонил Бикэ:
— Послушай, Бикэ, ты не можешь зайти ко мне на полчасика?
— Не могу, старик. Иду на допрос.
— Забеги хоть на десять минут. Надо описать драгоценности.
— Да ты что — турок? Говорю, не могу.
Таке положил трубку. Открыл сейф. Тяжелая кованая шкатулка со слегка погнутыми стенками была украшена филигранью. На крышке выгравирована золотая монограмма владельца: «К. Д.». К ручке подвешен на цепочке ключик. Майор вставил его в замочную скважину и осторожно повернул. Раздался легкий скрип, и в ту же секунду мощный взрыв потряс здание.
Уже третью ночь, холодную, осеннюю и такую долгую, проводили мы в засаде — пятеро мужчин и женщина, не смыкавшие глаз, — и не раз сквозь дрему казалось нам, что вот он, олень, как видение, мелькнул на поляне, как раз там, где его следовало ждать. Мы твердо знали, что олень придет, и лежали в укрытии, животами прижимаясь к мерзлой земле, стискивая ружья, нацеленные в безмолвие.
Развиднелось. Холодное солнце скупо осветило сквозь тучи траву, обожженную инеем, опавшие побуревшие листья и голый лес, сурового свидетеля нашего вороватого ожидания, разом открывшегося вдруг во всей своей черноте.
И тут олень, царственно гордый олень, возник на дальнем краю поляны, чутко принюхиваясь, повел роскошными своими рогами в одну, в другую сторону и вдруг замер, настороженно и живо глядя на нас, как языческий лесной дух. Тишину полоснули разом шесть выстрелов, повторившиеся в горах и всклубившие легкие дымки пороховой гари. Но не успели еще рассеяться эти дымки, как стало ясно, что олень скрылся. Пристыженные, молчаливые, мы поднялись.
А в охотничьем домике нас уже поджидал обжигающий чай, ледяная цуйка, колбаса, шипящая в шкварках. Здесь, в горах, даже и папиросный дым пах иначе — настоем свежей хвои на лесной тишине и еще чуть отдавал золотом рыжих кос женщины, добравшейся сюда днем раньше, приветливо встретившей и во все эти суматошные дни не оставлявшей нас. Приехали мы, пятеро мужчин, и уже застали ее в охотничьем домике; сторож одолжил ей свое ружье, и мы всякий раз брали ее с собой, чтобы потом вшестером чуть ли не ощупью пробираться сквозь мглу к заветной поляне, куда, на сей раз уж точно, пожалует на рассвете олень.
— А вам, верно, случалось охотиться на тетерева? — с какой-то невысказанной печалью спросила вдруг за столом женщина, заглянув каждому из нас в глаза, и опустила голову.
— На тетерева не так-то просто охотиться, — ответил я.
— Здесь необходимо подлинное искусство, — добавил кто-то.
— Подлость это, а не искусство, — возразила женщина. — Охотник подражает призывной песне самца, а когда самка выйдет на зов, оставив свое укрытие, где миг этой встречи снился и грезился ей… Нет, это не охота! Жестокое надругательство. Я бы на такое не смогла решиться!
— А на косуль, на оленей…
— С оленями все же иначе… — ответила женщина, поднялась, прошлась по комнате и скрылась за дверью. Мы сидели и слушали ее шаги, отдающиеся скрипом деревянной лестницы, гулом пустого коридора над нами.
Увидели мы ее снова лишь поздно ночью, когда опять все вшестером сошлись в столовой, готовые в путь.
Она призналась нам, что весь день провела в постели, встала совсем недавно, умылась, потом сидела одна и думала об олене.
— Мы его, конечно, убьем, должны… — говорила женщина, и глаза ее влажно блестели.
Мы вышли в ночную тьму растревоженные, спеша добраться до своего заветного места.
На этот раз нам не пришлось долго ждать в засаде. На небе еще мерцали звезды, а он уже был здесь, на поляне, застыл на мгновение, тряхнул ветвистыми рогами, скосил глаз, трепетными ноздрями вслушиваясь в запахи. И исчез как видение. Только тогда мы и опомнились, поняли, что никто не стрелял, что промолчали все шесть заряженных ружей.
Мы еще стояли молча в кругу на нашей поляне, как вдруг женщина с золотыми косами подняла ружье, приложила его к плечу и выпалила по слабо мерцающим звездам. Открыла затвор, вложила патрон и снова отправила заряд к звездам, до которых в неверном и неясном свете этого утра, казалось, было рукой подать. Когда же она опустила свое ружье, сжимая его на весу решительной, но такой маленькой слабой рукой, и когда пороховой дым рассеялся, мы увидели ее лицо, все залитое слезами.
— Теперь, сколько бы я ни жила здесь, каждое утро буду вот так же стрелять. Может, и собью что-нибудь с неба. Пожалуйста, не будем больше охотиться на оленей! Уж лучше в звезды палить! — быстро и негромко сказала она.
И, отвернувшись от нас, пошла среди черных деревьев к дому.
В течение десяти лет дедушка собирался умирать трижды.
О приближении первой смерти он известил меня письмом. Нетрудно было себе представить, как, оставив открытыми лишь ставни на окне, выходящем на дорогу, чтобы впустить самую малость света, дед уселся за стол и чинно обмакнул заржавленное перо в чернильницу, в которой еще с прошлого лета плавали мухи. В то время он считался в селе как бы святым и существовал на пособие, начислявшееся сельхозкооперативом. Пособие это было больше той суммы, которую он мог бы выручить, если бы продолжал продавать свою землю по кускам. Вступить в кооператив посоветовали ему три незнакомца, специально для этого зашедшие в сад к Вайскирхеру, после чего он подумал: «Вайскирхер, не будешь же ты заставлять хороших людей понапрасну тащиться к тебе через все село, когда они, можно сказать, честь тебе, старику, оказывают…» Другим источником его существования были церковные подношения: ежегодно, после богослужения по случаю дня урожая, во двор к нему являлись три девушки, каждая несла корзинку, наполненную дарами, до этого украшавшими алтарь, — виноградом и картофелем, грушами и морковью, — и старый христианин Вайскирхер с признательностью все это принимал. По воскресеньям, как только заканчивали звонить колокола, дед садился у окна и про себя пел псалмы. И когда, по его подсчетам, пастор должен был взойти на амвон, он открывал молитвенник и со слезами на глазах читал слово божье.
Итак, вот первое письмо:
«Дорогой Андреас.
Приснился мне странный сон. Будто снова делили у нас виноградники, и мне достался самый крайний, как раз у Песчаной Балки, что около выгона. И росли на том участке три ряда виноградных лоз, сгибавшихся под тяжестью дивных плодов. Но стоило мне пройти вдоль рядов, как гроздья растаяли на моих глазах, и, когда я добрался до самого нижнего края, то обнаружил в последнем ряду только одну лозу — она еще не высохла, но все сочные виноградины на ней уже погибли. И вот стал я ломать голову, чтобы тот сон истолковать, как вдруг осенило меня, и я сказал себе: «Вайскирхер! Три ряда — это три года, которые господь дарит тебе, продлевая твое существование на этой земле, чтобы ты покаялся… А последняя лоза — это последний день твоей жизни…»
Конечно, мы люди грамотные, снам значения не придаем, но все же как подумаешь, что возраст-то у деда ого-го и кто знает, что может случиться… поэтому на всякий случай Андреас точно высчитал и пометил день, когда дедушка собрался умирать. Спустя три года он прибыл в Апольд — правда, с задержкой в несколько дней.
В траве на выгоне стрекотали кузнечики, стояла ясная теплая летняя ночь, и только двор Вайскирхеров был погружен в темноту. Андреас, просунув палец в щель, отодвинул щеколду, достал ключ и отворил калитку. Прямо из сеней он окликнул деда и зашумел, чтобы тот его услышал. Никто не ответил, а в комнате было пусто. После долгих поисков Андреас нашел старика на сеновале под навесом. В одной рубахе и исподнем тот сидел на расстеленной попоне, держа в руках длиннющую жердь, которой пользуются обычно, чтобы разжечь печь. Заводить речь о вещем сне Андреасу показалось неуместным, но намекнуть он все же намекнул. Это ничуть не задело старика — теперь он был во власти других забот:
— Видать, сон я истолковал наоборот… а эти ироды повадились груши у меня таскать, вот я и сижу здесь, караулю… Дождутся у меня, обломаю эту палку об их спины, так всыплю, что синяки считать устанут. Я им говорю: скоро внук ко мне приедет из города, а вы хотите его без груш оставить?! Леший вас забери…
Во второй раз дедушка надумал уйти в лучший мир в разгар зимы. Весна, может, и приближалась, но не давала знать об этом ни единой приметой. Андреас снова получил письмо: крестная Лизи с предосторожностями сообщила ему обо всем, приписав, что человек — существо смертное и что дедушка, видно, долго не протянет, — вот уже несколько недель не встает с постели; и нет у него других желаний, кроме как увидеть в последний раз своего внука.
«Что, приехал?» Этим вопросом Андреас был встречен, едва сошел с автобуса. «Да-да, не слыхать ему больше кукушки!», «А все же лет отмахал немало, а?», «Ну, вот и отмучился, конец его мытарствам», «Все там будем!» — такими вот выражениями мы обозначаем смерть. А что, собственно, скажешь? Какие слова ни произноси, смерть — есть смерть…
Старик лежал в кровати и, казалось, на сей раз действительно собирался осуществить то, что задумал.
— От всего отказывается, — причитала крестная Лизи. — Коробочка с таблетками — рядом, а он даже не смотрит на нее… У соседки живет студент, на самом деле он доктор или же нет, она не знает, но в городе по крайней мере врачевал. А у соседки проживает с Филофтеей, брюнеткой с госфермы… Так вот этот студент уверяет, будто у старика не что иное, как сильная простуда.
Сей молодой человек вскоре заглянул к Вайскирхерам. Он носил широкие, на подкладке сапоги и был настроен благодушно.
— Значит, так, соседка, сначала напишем рецептик, потом наступит весна, а на Ивана Купалу сосед сможет отплясывать…
Старик проворно возразил, что, мол, косточки его попляшут под всходами озимой по весне, но его словам никто не придал значения.
Андреас поспешил в аптеку, расположенную в соседней коммуне, в Мьеркуря. Он остановил какую-то машину, и его подбросили прямо до места. С Бобырки дул промозглый ветер. Аптека в обеденное время была, естественно, закрыта, и Вайскирхер-младший понуро стоял на шоссе. Он терпеть не мог эти ряды домов, непохожие ни на село, ни на город, а кроме того, здесь некогда были сосредоточены самые нелюбимые им с детства присутственные места: земская управа, королевская нотариальная контора и окружной суд.
К счастью, корчма была открыта. Вайскирхер заказал стопку сливовицы и уселся за один из столиков. Видно было, что скатерки, вышитые голубой вязью, здесь давно не меняли. Вскоре, однако, появились двое его бывших одноклассников, они работали в здешних местах трактористами, и после пары-другой стаканчиков ракии окружающий мир снова был излечен от всех зол и вернулся на свое место…
В аптеке Андреас нашел все нужные лекарства, а на обратном пути его подобрала та же самая машина, с которой он приехал.
Из этого случая дедушка заключил, что лекарства повредить не могут, но поверить в их полезность истинный Вайскирхер все же не смог. Так или иначе он выздоровел и все лето просидел в тени своего виноградника, росшего прямо у дома. Этот виноград он высадил несколько лет назад, ежедневно поливал, удобрял всем, чем положено удобрять, и лоза выросла гибкой, дав здоровые побеги. Дедушка привязал их к навесу, и растение расползлось во всю ширь по карнизу. Когда виноград созрел, отборные ягоды прозрачно засверкали на солнце, радуя глаз. Дед отказался держать кур потому, что они мусорили в хлеву и своим беспрерывно падавшим пухом портили корм коровам. Потом ему надоела и скотина — ее нужно было кормить всю зиму. Кошку он отдал, ибо кошки не соответствовали его представлениям о полезных домашних животных: только жрать просили, а мышей, выходило по-ихнему, пускай ловит сам Вайскирхер. Но хоть что-то должно-таки быть у человека — поэтому старик и посадил виноград.
На третий раз дедушка в самом деле умер. Его положили на чистую постель, а рядом на стуле поставили горшочек свежего куриного супа. Андреас прибыл на похороны скорым поездом, и все шло так, как предписано.
Могилу вырыли сосед Фейри с сыном, а с ними еще несколько человек. Но казанок с супом, крупные красные луковицы и вино несли на кладбище Андреас и его крестный — они были самыми близкими родственниками покойного по мужской линии. Могильщики расположились под наспех построенным навесом, где стояли скамейки без спинок и дуло со всех боков и куда предстояло внести гроб с телом. Расселись тоже по старому обычаю, а средняя скамейка служила столом. Один из могильщиков рассказал, как, копая яму для новых столбов, он наткнулся под оградой своего сада на скелет, лежавший наполовину в саду, наполовину — снаружи, и, по словам рассказчика, это был кто-то, похороненный еще во времена революции 1848 года. Сосед Фейри, кузнец, доказывал, что такие скелеты потому попадаются, что в прежние времена без конца велись баталии, о чем можно прочесть, например, и в книге про Виннету. Если верить кузнецу, то выходило, будто этот самый Виннету мчался на своем коне в бой с белолицыми как раз где-то между коммунами Апольд и Мьеркуря, по тому месту, где сейчас стоит железнодорожный мост. Какое отношение все это имело к их почившему куму Вайскирхеру — да никакого. Но о чем еще разговаривать степенным людям?
К выносу покойника явились сразу все соседи, должно быть, для этого существует какое-то определенное время. Мужчины расположились в одной комнате, женщины — в другой, возле раскрытого гроба. С обеих сторон поставили стулья. На женщинах были черные платья — нечто среднее между выходным и рабочим одеянием. Андреасу выпало раздавать свежий хлеб и подливать вино в стакан, который по очереди пригубили все женщины. Сидела среди них, сложив руки на коленях, и Мирл Шауберг — самая близкая подружка бабушки. Одевалась она всегда тщательно, но замуж так никогда и не вышла из-за ноги, покалеченной еще в молодости. Каждое воскресенье, после обеда Мирл обычно наведывалась к Вайскирхерам — надо же пойти куда-нибудь в воскресенье… Женщинам поразительно было видеть молодого Вайскирхера в черном костюме и в белой как молоко сорочке, его уменье подойти к каждому, заговорить и ответить как положено. Когда же Андреас заметил Мирл Шауберг, ему почудилось, будто все эти годы время стояло на месте, потому что выглядела она точно так же, как в сороковые… И в мужской и в женской стороне продолжали жить дела Вайскирхера. Народ вспоминал, что говорил старик на разгрузке свеклы или как он выглядел, когда впервые надел городскую шляпу. Но в итоге все без особых переживаний сошлись на том, что дни деда были сочтены и что каждому однажды пробьет его час. На похоронах плакали только крестная Лизи и Андреас. Колокол пробил в третий раз, оркестр замер у распахнутых ворот, а люди, пришедшие проводить Иоганна Вайскирхера в последний путь, встали — кто во дворе, кто возле гроба, в зависимости от степени близости к покойному. В тишине, наступившей после звона колоколов, Андреас вдруг отчетливо осознал: дедушка одет в костюм жениха, в сущности, это был его единственный выходной наряд. На подголовник положили несколько светло-зеленых побегов спаржи и охапку астр. Дедушка, правда, был не ахти каким ценителем цветов, но так хоронили всех… Андреас снова подумал о том, как убого жили все Вайскирхеры, какую нужду пришлось им терпеть во все времена, но, несмотря на это, возник мир, имя которому — Апольд и детство. Хозяйство, если человек им обзавелся, всегда остается домашним хозяйством — дикий зверь там не приживется, а по вечерам, допоздна, из печной трубы струится дымок. Бывало, увидит соседка дым и подумает: жив еще кум Вайскирхер, и обрадуется этой мысли. А теперь в печи, возле которой Андреас провел детство, никогда больше не разожгут огонь, лавку отсюда вынесут, маленькое зеркало — тоже, а вместе с ними и фантастический пейзаж Далмации в простой рамке, висящий над ходиками. Оттого и заплакал Андреас Вайскирхер на тех похоронах.
В остальном же он вел себя как подобало и как ждали от него: сумел все правильно сделать, хотя никто его этому не учил: стоял на том месте, где полагалось, когда гроб вносили во двор, сел где нужно и потом, под навесом, а после того, как все было кончено, догадался без подсказки еще раз подойти к могиле. Едва похоронная процессия тронулась через село — опустился тусклый ноябрьский вечер. Снег еще не выпадал, на Новой улице остановился воз, запряженный волами, и рядом, держа шапку в руке, застыл человек. Две автомашины, проходившие мимо, зажгли фары, отдавая дань усопшему… Надгробной речью Вайскирхер-младший остался вполне доволен — пастор говорил все правильно…
На причитавшуюся автору часть наследства была приобретена пишущая машинка, на которой напечатан и текст этого рассказа.
Думитреску вошел в магазинчик, думая о Юлиане…
В этот момент Юлиана встала, чтобы выйти из ванны. В крошечной зеленоватой комнатке царила томная лень, женщина купалась долго, и все было пропитано запахом мокрых волос, медленно поднимающегося из воды влажного тела, вдоль которого скользили прозрачные струйки, которые искали ложбинки и, находя их, устремлялись вниз. Приятели Юлианы знали, что она единственная из всех при своем скромном жаловании в девятьсот лей в месяц никогда не покупает дешевого туалетного мыла и не шьет у дешевых портных. Это вынуждены были признать даже те, кто терпеть ее не может. Юлиана села на край ванны.
Думитреску попросил «Карпац».
— «Карпац» в продаже нет.
— Даже с фильтром?
— Даже. «Карпац» нет во всем городе, — сказала продавщица.
Глаза у нее были отсутствующие, руки тоже — они непрерывно вязали (говоря, женщина не прекращала орудовать крючком), общее впечатление отсутствия было столь странного свойства, что можно было подумать, будто не она торгует сигаретами и разговаривает с тобой, а какая-то другая женщина, которая, поскольку она часто заменяет эту, стала на нее так похожа, что только очень внимательный глаз может обнаружить мистификацию.
Магазинчик представлял собой параллелепипед, зажатый между двумя универмагами, в основании он имел не более четырех на три, высотой же был не менее пяти метров. Бетонные стены выложены разноцветной плиткой. Три из них покрыты полками из плексигласа, на которых, помимо сигарет, навалены коробки с трубочным табаком, многокрасочные почтовые открытки, английские игральные карты, сверкающая бижутерия из алюминия и различные предметы из пластмассы под мрамор, фаянс, дерево, керамику и прочее. Полки производили чудовищное впечатление. Лежали они на никелированных стойках, которые отражали и множили неоновый свет люминесцентных трубок. Дверь, а точнее четвертая стена, была стеклянная, и глазам женщины восемь часов кряду ежедневно открывался вид на один и тот же сегмент городского пространства, на живой коридор, который пересекал улицу, противоположный тротуар и упирался в занавешенные длинными шторами окна кафе напротив. Когда шторы раздвигались, женщина могла видеть и дальше, до самой стены в глубине кафе, где висели большие зеркала. Продавщица сначала занималась только подсчетом того, сколько людей в среднем ежедневно преодолевает пространство, над которым господствует ее взгляд. Потом возникли и другие заботы, например, составление еженедельной итоговой сводки передвижения пешеходов в поле зрения. Но в конце концов она остановилась на вязании. Ни на что на свете она не променяла бы свое рабочее место; отсутствия же, о котором я упоминал, она не замечала, да оно ее и не интересовало.
— Что же мне делать? — спросил Думитреску.
Женщина вязала. Мысленно она считала петли, которые надлежало спустить. И только пожала плечами…
Юлиана, стоя перед зеркалом, терла плечи полотенцем, купленным у одной дамы, чей сын был в Аргентине. Среди мелочей, без которых полочка под зеркалом лишалась бы всякого смысла, находилась и слегка поржавевшая электробритва. Юлиана подумала о Думитреску. Вода в ванной все еще колыхалась, тяжелая и маслянистая. Кончив обтираться полотенцем, Юлиана принялась расчесывать волосы, перекинув их на один бок. Гребенка жадно впивалась в мокрые волосы, само собой разумеется, рыжие.
«Ты причесываешься, словно поэму пишешь», — говорил Думитреску каждый раз, когда видел ее за этим занятием. «О, Думитреску», — отвечала она, называя его по фамилии, на манер некоторых жен, проживших со своими мужьями не один десяток лет.
Юлиана вздохнула, голая и красивая, и воткнула гребенку с небольшими, расположенными в два ряда зубцами в головную щетку. Ванна была обыкновенная, эмалированная, темно-зеленого цвета. Она не была — как, возможно, следовало бы — из небесно-голубого фаянса, не походила на бассейн, где можно плавать, со ступеньками, по которым можно взойти влажной наядой, и где наверху лестницы тебя ждут два мраморных льва, как это показывают в фильмах о сладкой жизни богатых людей на Западе. Нет, ничего похожего на бассейн, простая ванна, не более того, ванна, в которой мог выкупаться один человек, свободно вытянувшись, но один; а двое? это уже слишком много для такой лоханки; подумать только, даже простенькая игра в салки требует по меньшей мере трех человек!
Грусть в глазах Юлианы говорила о многом. Была там и ностальгия по бронзе, ровным слоем покрывавшей все тело в течение целого лета, за которой приходилось охотиться терпеливо и упорно, бронзе, слишком желанной, чтобы отказать себе в этом ежедневном удовольствии, и так быстро утраченной, словно кем-то стертой в середине октября. Слово само пришло на уста Юлианы, сотканное из дивных звуков, южного бриза, видения птицы-лиры; это слово было — «эфемерный». Слово сорвалось с ее губ, и она провела ладонью по теплой воде, совершенно особым жестом, словно опустила руку за борт яхты, на прогулке по озеру, в надвигающихся сумерках, и так далее, и тому подобное…
— Может, попробовать «Фаворит»? — предложил Думитреску и сам себе возразил: — Я от них кашляю, не выношу ничего, кроме «Карпац».
— Вы «Карпац» во всем городе не найдете, — сказала продавщица.
Пальцы женщины двигались сами по себе, они не нуждались в ее внимании, она же думала о маленьком кактусе, который только что купила, ее беспокоило, почему он ведет себя иначе, чем остальные. Ее страстью было выращивать кактусы и лимоны, дом был битком набит кактусами и лимонами. Думитреску случайно глянул на прозрачную крышку прилавка — здесь нашло приют все, что не влезло на полки, — и сквозь дырку в газете его радужная оболочка сразу же зафиксировала зажигательный силуэт Брижит Бардо, которая стояла, прислонившись к каменной стене. Она была сфотографирована почти что обнаженная, недовольная жизнью, на пороге самоубийства, в мире для нее больше не оставалось тайн.
В магазин зашла девочка, попросила газету, потом — мужчина, который купил два шведских лезвия, объяснив, хотя никто его о том не просил, что его щетину ничто другое не берет.
— Что же вам все-таки дать? — спросила продавщица.
— «Кэмел», — быстро ответил Думитреску, затем безнадежным тоном вконец отчаявшегося человека добавил: — И от этих я кашляю, для меня хороши только «Карпац», но если их нет…
Он встретился взглядом с продавщицей, ее глаза были внимательные и в то же время совершенно отсутствующие. Женщина многому научилась за то время, что продавала людям дешевые товары и получала от них деньги. Она знала наверняка, что Думитреску не курит «Кэмел» потому, что экономит, что ему нравятся эти сигареты и, судя по тому, какие вещи были на нем надеты, он курил бы их с удовольствием. Экономит он, как думала женщина, конечно же, на машину, но ему было очень приятно громко произнести название американских сигарет и добавить, что он их покупает только потому, что не находит своих излюбленных.
«Машина у тебя будет», — мысленно сказала женщина и отнесла его к категории тех, кто поднимается по ступеням с напряженным вниманием маленького ребенка, который еще только учится ходить по лестнице и не взбирается на следующую ступеньку раньше, чем не утвердился обеими ногами на предыдущей, он крепко держится за перила, внимательно осматривая пространство позади и впереди себя. Эту четкую систему подразделения людей на определенные категории она установила эмпирически и ни с кем ею не делилась. Да и делиться-то было не с кем, так как она жила одиноко, друзей у нее не было по причине ее несколько странного характера: слишком уж она была предана лимонам и кактусам. По правде говоря, в одном пункте ее умозаключение было неточным: у Думитреску машина и м е л а с ь. То, что «трабант» его не устраивал и он хотел иметь «Фиат-1300», означало нечто совершенно иное.
— Благодарю, — сказал он и направился к выходу.
Танцуя, Юлиана сделала несколько шагов, и так ей было хорошо голой, такую легкость она ощутила во всем теле, что ее охватил радостный смех, тот самый, который сводил с ума Логина. Утром он сказал ей: «Ах, Юлиана, ты самая п о т р я с а ю щ а я с т е н о г р а ф и с т к а из всех, каких я встречал за время работы в секретариатах, а я работал только на крупных предприятиях». Логин был начальником их секретариата уже два месяца, он поступил к ним переводом из Брашова. Элегантный, внешне очень похожий на Ренато Сальваторе, хотя надо сказать, что Ренато Сальваторе далеко не во всех сценах так уж неотразим.
«Я хочу, чтобы ты истомил меня, Думитреску, постарайся же еще и еще раз измучить меня…» — подумала она вслух, а тем временем смех постепенно покинул ее: дала о себе знать мозоль, притаившаяся на мизинце правой ноги. Пока она смазывала это место мозольной жидкостью (вообще-то мозоль была совершенно незаметна, ноги у Юлианы были великолепны, стопа к пальцам сужалась, делалась нервной, темпераментной, перламутровые ногти превращали эти ноги в совершенство, летом к ним так шли босоножки), она импровизировала песню, в которой речь шла о некоем мужчине по имени Ренато, человеке неблагодарном, о зеленой кошке, серебряной лисице, длинной, как сигара, машине и об оркестре Кенни Болла…
Думитреску открыл дверцу «трабанта». Фары встречной машины высветили его столь внезапно, столь безжалостно, что он почувствовал себя неловко, словно стоял нагишом, а его красавица машина показалась ему просто облупившейся коробкой из прессованного картона; прежде чем втиснуться за руль, он помедлил и силой воображения ощутил себя в иной ипостаси, в роли человека, который садится в д р у г у ю машину, под объективом фотокорреспондента иллюстрированного журнала.
— От нас зависит, чтобы все было как в кино, — сказал Думитреску поверх спущенного стекла какой-то женщине с желтым пучком волос.
Женщина не повернулась, но и не отошла от края тротуара, и он был уверен, что она его внимательно слушает: хоть его машина не была «кадиллаком», но и женщина была не Брижит Бардо, так что у нее, с точки зрения Думитреску, не было никаких оснований капризничать.
Женщина замедлила шаг, потом остановилась и начала что-то искать в сумочке под холодным ртутным светом фонаря, только что вспыхнувшего над тротуаром.
Думитреску притормозил возле нее. Он напевал вполголоса, делая ставку на свой очень низкий регистр и прикидываясь, что его нисколько не огорчает отсутствие приемника, который он, чтобы отличаться от остальных, сам якобы и снял.
Именно в этот момент улицу переходила группа молодежи со спортивными сумками — человек десять, кое-кто в синих тренировочных костюмах; они громко разговаривали. Поравнявшись с «трабантом», они его ради шутки толкнули, покатили, а потом приподняли и несколько метров пронесли, подбадривая друг друга выражениями, хорошо известными любителям спорта. Тщетны были попытки униженного, разгневанного Думитреску остановить их.
— Шут, — взорвалась вдруг женщина без всякой видимой на то причины, — кретин! — Она захлопнула сумку и вылила на него целый ушат брани: — Что ты себе позволяешь? Да если хочешь знать…
Но Думитреску уже отъехал и думал теперь о Юлиане…
Импровизированная песня Юлианы забросила ее далеко-далеко, на парусное судно, в Саргассово море (море с самым для нее в о л н у ю щ и м названием, самое желанное море. С ним были связаны воспоминания о книжках с замусоленными страницами, всегда без начала или конца, которые она с упоением читала на бесконечных уроках естествознания, книжки о яхтсменах, для кого тропики — всего лишь очередное приключение). Но Юлиана лукавила, в действительности она была уверена, что никогда не увидит Саргассова моря; более того, она и не собиралась когда-нибудь туда попасть.
Напевая, она вошла в спальню. Там было темно. Она повернула ручку приемника. П р о н и к н о в е н н ы й зеленый глаз, шкала, освещенная, как щиток приборов в восьмицилиндровом лимузине, — от всего этого она испытала необыкновенное удовлетворение. И в кино очень часто любимый герой ходит или, вытянувшись на кровати, размышляет, задумчивый и печальный, курит или лежит — руки на затылке, и все это вот в такой же комнате. Жизнь очень близка к тому, что случается на экране. Юлиана нашла, что сама она живет совсем как в кино. И начала новую песню…
— О, мой любимый, — сказала она, адресуясь к Думитреску — дверь еще не была открыта, но Юлиана уже давно нежилась в его объятиях, ее волосы были все еще влажные, — я думала, ты не придешь, сколько уж я тебя жду, сейчас больше половины десятого.
Стоя на пороге, она накинула на себя халат — это была одна из ее всегдашних уловок.
— Я тебе кое-что принес, — сказал Думитреску.
Стоя в плаще, еще не сняв шляпы, с Юлианой на шее, он хорошенько уперся подошвой правой ноги, поднял согнутую левую, изогнувшись, наклонился таким образом, чтобы не потревожить любимую, и ухитрился развязать шнурок на ботинке.
— М-м-м-м-м, — сказала Юлиана.
К концу ноября погода вдруг переменилась, ударил крепкий мороз. Митру торчал на гигантском бульдозере. Лопоухая голова с окоченевшим красным лицом напоминала свеклу. Дул злой ветер, Митру то и дело облизывал губы, и от этого губы растрескались, а глаза казались сухими и как-то странно блестели. Работать на дороге оставалось еще дней десять, и все дружно ругали этот нежданно грянувший холод.
По вечерам в открытом специально для них буфете толпились бывалые бородачи с обветренными лицами и зеленые юнцы, которые еще ни разу в жизни не брились. Слегка разогревшись от выпивки, все отправлялись на боковую. В бараке было не слишком тепло, и, чтобы согреться, приходилось спать, прижавшись друг к другу. Митру спал рядом с Помпиликэ, парнем из Турну-Северина. От того нестерпимо разило чесноком. Не желал Помпиликэ отказываться от чеснока — хоть тресни! «Понимаешь, батя, без него заболею гриппом — это уж как пить дать!» Митру и Помпиликэ были одногодки. Обоим по восемнадцать.
Через дорогу от буфета стояло солидное здание — оно существовало еще до их приезда. Там разместились канцелярии кооперативов окрестных сел. Однажды, оставшись дежурным по баракам, Митру отправился туда за угольком: спичек, чтобы разжечь печку, у него не было. В канцелярии, куда он вошел, сидели всего две женщины. Одна уже на возрасте, блондинка, в голубом пушистом свитере. Была она, как показалось Митру, большая и добрая. «С такой, ясное дело, согреешься, не то что с этим скелетом Помпиликэ», — подумал Митру без всякой задней мысли. А потом, спохватившись, вспыхнул. Другая сидела около круглой, раскаленной докрасна печки и грела ноги. Их-то — ее ноги — сперва и увидел Митру и тут же вспомнил о мозолистых лапищах Помпиликэ. Девушка была очень молоденькая, примерно его возраста, и он вдруг, неожиданно для себя спросил:
— Небось холодно с голыми-то ногами?
— Они не голые, в чулках. Только чулки очень тонкие.
— И что же, такие чулки греют хоть немного?
— Греют.
— Здесь-то, в тепле, ясное дело, греют, — сказал он почему-то грустно.
А потом Митру повадился в свободное время приходить сюда — сядет молча у печки и греется. Девушка печатала на машинке, и от этого монотонного стука его охватывало какое-то странное спокойствие: будто девушка шептала ему неведомые прекрасные слова. Печка уютно потрескивала, и ему казалось, что он дома. Девушка и та, другая, немолодая, привыкли к нему и в обед уже поджидали. Здесь, у огня, его обветренное, померзшее лицо будто слегка оттаивало и снова становилось детским. Он сидел на полу молча, на вопросы отвечал односложно — было видно, что говорить ему не хочется. Отогревшись, он поднимал голову и наблюдал, как девушка печатает.
— Трудно было этому делу научиться?
— Хочешь, и тебя научу?
— Что у меня, других дел нету? Да, вот это жизнь! Сиди себе у печки — и тук, тук! — весь денек. Потому, наверное, у тебя и лицо такое.
— Какое?
— Как цветок, — сказал он и вдруг смутился.
Девушка покраснела и примолкла, продолжая ожесточенно отстукивать на машинке. Он не знал даже, как ее зовут, но часто о ней думал. Впрочем, он и сам не понимал, ради чего ежедневно в час дня стучал в дверь этой канцелярии — ради девушки или ради круглой печурки, встречавшей его, как кошка, веселым мурлыканьем. Во всяком случае, он с нетерпением ожидал обеденного перерыва.
Но однажды, когда он во время обеда, как всегда, постучав в дверь, вошел в канцелярию, той девушки не было на ее привычном месте у печки. Он ничего не спросил, прошел тихонько на свое место и стал греться. Новая девушка приветливо улыбнулась ему. Она тоже была молодая. Но Митру почему-то понял, что теперь было бы странно приходить сюда.
— А с той что-нибудь случилось? — спросил он вечером у Помпиликэ.
— С какой это, с той?
— Ну с той, которая сидела у печки, — раздраженно сказал Митру, совершенно позабыв, что никогда не рассказывал Помпиликэ про девушку.
— У какой печки? — недоумевал Помпиликэ.
— С той, которая стучала на машинке, — продолжал Митру.
— Ах, с той! — Помпиликэ притворился, будто понял.
— Которая ноги у печки грела.
— А, знаю, знаю. — Помпиликэ сделал вид, что теперь все ясно.
— Понимаешь, я каждый день туда ходил, — вдруг разоткровенничался Митру. — Вначале думал — из-за печки хожу, печурка там, здорово так мурлычет. Понимаешь, когда торчишь весь день на холоде, хочется немного в тепле побыть. Вот я все и думал, что из-за печки хожу. Думал, девушка — вроде как приложение. Посадили ее там, чтобы теплее было. Потом девушка исчезла, и тут я понял, что приложением была печка. Черт побери, да я с ней, кажется, и в комнате без печки готов сидеть! Вот скажи, Помпиликэ, что мне теперь делать? За ночь я, конечно, согреюсь, только ведь для души этого мало.
— Надо ее украсть, — выпалил Помпиликэ.
— Куда ж мне ее привести-то — к нам в постель? Чтобы она тебе ноги грела? — сетовал Митру.
— Не беспокойся, вы и вдвоем согреетесь! — И Помпиликэ расхохотался.
— Да что ты смеешься-то? Думаешь, я ее только для согрева взял бы? А ты знаешь, какое у нее лицо? Бархат, вот. Шелк, вот. Цветок, вот.
— Давай поищем ее, Митру.
— Давай, поищем, Помпиликэ, — произнес Митру и удивился, что не подумал об этом раньше.
Ведь он даже не спросил, куда уехала девушка. Вел себя, как кретин.
На другой день он вошел в канцелярию, но не сел, как обычно, у печки. На женщину в голубом свитере обрушился град вопросов.
— Она не хотела тебе ничего говорить. Адела девушка чуткая, не хотела тебя расстраивать. У тебя работа тяжелая, она тебя жалела, — объяснила женщина.
— Нечего было жалеть, — нахмурился Митру. — Кто-то должен же прокладывать дороги. Как без них-то? Вот сейчас, не будь дороги — как бы я мог ее найти?
Эта мысль поразила его самого. Ведь и вправду, девушка должна быть где-то там, в конце дороги, и, может, он специально для нее эту дорогу и проложил. Он расстелил дорогу у ее ног, и однажды девушка взяла свой сундучок и исчезла там, где дорога кончалась. А может, он проложил дорогу для себя, чтобы можно было искать и найти девушку…
— Слушай, Помпиликэ, я отправлюсь ее искать, — сообщил он приятелю, когда оба улеглись. — Вот как закрою глаза, так вижу ее где-то на обочине. Эх, да разве тебе понять! Стоит она, поднимает руку. А грузовики проносятся мимо и не останавливаются.
— А если останавливаются? — возразил Помпиликэ. — Много ты понимаешь!
На другой день потеплело, изморозь растаяла, и деревья стояли черные и невзрачные, такие же невзрачные, как равнина, тянувшаяся за обочиной. Одно было ясно: пришла весна. Сидя рядом с шофером, Митру думал: «Погляди-ка, а ведь морозы-то отошли!» Дорога расстилалась перед машиной — лента, которая приведет его прямо к той.
В счастливом забытьи мужчина смотрел на занавеску, освещенную луной. Рядом, уютно свернувшись и ровно дыша, спала женщина. «Что бы случилось, — подумал он вдруг, — если б я встал, оделся и ушел… туда?»
Он не сразу понял, где, собственно, могло бы находиться это «туда», но уже через мгновение ясно увидел перед глазами одиноко стоящую купу тополей, речной берег со старыми, корявыми ивами, которые, казалось, покорно и нежно окунали свои тонкие ветви в гладкое зеркало воды. Не здесь ли прошло самое прекрасное лето его юности. Он знал, что ему не уехать и что если даже решиться, то возвращение туда окажется напрасным. «Я счастлив, — сказал он себе, — то время и вообще все прежнее осталось позади. Что искать, зачем рваться туда? Я ведь счастлив, а остальное — неважно…»
Но фраза «я счастлив» вдруг показалась резко неприятной, и он поспешно поправился: «Я удовлетворен, только и всего, но это еще не счастье». Медленно и неумолимо стало в нем нарастать желание непременно уехать, желание, которое он не в состоянии был объяснить. Он пытался оставаться спокойным, очень спокойным, надеясь, что какое-нибудь объяснение да придет, и вслушивался, как тянущее и горькое зелье наполняет все существо. Потом украдкой он взглянул на спящую, и его охватило нечто похожее на страх, от которого он, впрочем, тут же освободился. Закусив губу и прикрыв глаза, он стал вызывать в памяти ту реку и все то, далекое. «Тополя, наверно, выросли с тех пор, как я там не бывал, и не одну иву, поди, снесло водой».
В то лето он чуть свет выходил к реке. Ему нравилась тогда одна девушка, которая все ночи напролет проводила за книжкой и поэтому вставала только к полудню. А он был еще молод и горяч, и ночевал всегда один, изредка навещая одну очень осторожную женщину. Но даже тогда ему не пришло бы в голову пугаться, если бы он увидел ее спящей, свернувшейся калачиком и ровно дышащей, в час, когда луна прокралась в дом, пробилась сквозь занавеску.
Хороши были эти утра. Проснуться с зарею, вслушаться в шум городка. Ополоснув лицо, послушать, как в город вползает поезд, визжа словно моська, которую дразнят. А выходя бодрым и свежим на улицу, успеть еще насладиться стуком копыт случайной лошади по асфальту.
По улице он шагал насвистывая, размахивая спортивной сумкой, и был счастлив от того, что на свете столько движения и столько будоражащих, сплетающихся звуков. Мимо пробегали трамваи, проносились потоки велосипедистов. Магазины еще дремали за опущенными жалюзи, а он уже направлялся к реке, продолжая насвистывать какую-то песенку, неважно какую, а город приносил отчетливые запахи молока, железа, сладкого перца, табака и абрикосов…
Он уделял много времени спорту, и это заставляло его по-своему смотреть на мир. Ничто из сущего не было главным — ни город, ни люди. Он жил ради движения, сила играла в нем, охваченном лихорадкой молодости, наполнявшей душу чувствами столь быстро, что и времени-то не оказывалось в них разобраться. А потом жизнь и время были чем-то настолько несущественным, думалось ему, что уловить и ощутить-то их можно только в эти бездумные годы. И он плавал под водой, ходил на каноэ, прыгал с трамплина сто раз подряд, пока глаза не наливались кровью и не начинало гудеть в ушах. Он делал стойку на руках на кромке пляжа или же, примкнув к веселой ватаге парней, начинал гонять мяч по каким-то импровизированным правилам. Все это имело только один смысл — движение, физическая нагрузка.
Во второй половине дня его девушка появлялась на пляже, и тогда он внезапно бросал приятелям «Сервус, братцы!», обнимал ее за плечи, и они удалялись вдоль реки, поначалу провожаемые недоуменными взглядами. Девушка расспрашивала, для чего он живет, сколько раз испытывал любовь, пугает или волнует его мысль о смерти. Все это надо было ей знать для того, чтобы правильно оценить его, а вынеся оценку, она еще прочнее утверждалась в своем пристрастии к беспрерывным спорам. Лично ему времяпрепровождение девушки казалось бессмысленным, а вопросы докучали ему больше, чем то и дело появлявшийся на пути рой комаров. Он хмурился, слушая ее трескотню, швырял на ходу камни в воду, отвечал отрывисто, взвинченно, почти резко, в промежутке между взлетом камня и его отдаленным всплеском. Надо сказать, ответы его, хотя и раздраженные, были достаточно расплывчаты. Но не по серости, разумеется, а из осторожности или, может, стыда перед этим абстрактным миром всяких «для чего, как и почему», куда его насильно вовлекала девушка. Он же был убежден, что никто не вправе давать окончательные ответы в этом мире, казавшемся ему потрясающе хрупким и почти неприкосновенным. Но девушка назойливо и обстоятельно продолжала свой допрос. Где-то она была просто несносной, эта девушка, и все делала с какой-то томительной серьезностью. И когда держала его за руку, и когда целовала, когда плавала рядом — ее маленькие глазки имели всегда одинаково сосредоточенное выражение, выводившее его из себя. Временами она была удручающе принципиальна, и ее суждения звучали так логично и строго, что казались прямо-таки допотопными. А ему хотелось бегать, дурачиться, пытаться сорвать поцелуй или плавать под водой, ворочая камни в поисках осколков, патронов и заржавленного оружия. Но девушка не позволяла ему плавать под водой. Она запретила эту игру, когда он однажды вынырнул с искореженным автоматом наперевес. И он послушался покорно, без возражений.
«Не хочу играться, — сказала она едко, — давай лучше поговорим». И уселась на выступавшие из-под земли корни ивы. Прислонившись к стволу, усеянному муравьями, и накручивая на палец кончик косы, она принялась рассказывать о будущем, к которому себя готовит: «Поступлю в институт, получу диплом, устроюсь на фабрику, выйду замуж, рожу мальчика и девочку, выращу их, отдам на астрономический или медицинский факультет, а потом предоставлю им полную свободу…»
Слушая ее, он зарывался лицом в пыльную траву и представлял, как плывет под водой или бежит. Неизвестно почему, его одолевало искушение прервать ее и сказать, что жизнь совсем не такая, какой она ее изображает. Что жизни надо учиться, чувствовать ее и двигаться по ней, повинуясь ежесекундно меняющимся правилам. Но тогда еще он не испытывал ни нужды, ни удовольствия подыскать слова, чтобы выразить то, что чувствовал и понимал. Только один раз он не выдержал и резко оборвал ее: «Жизнь совсем не такая…» Девушку, однако, вовсе не смутила эта вспышка — она вообще была до того самоуверенная, что, как кошка, всегда падала на лапы — и спросила спокойно, чинно и сухо: «А какая?..» В ответ он только пробормотал: «Никакого определения жизни нет!» — и бросил в ее сторону горсть мокрого песку.
…Лицо женщины постепенно светлело, тень уходила по мере того, как луна забиралась все дальше в глубь комнаты. «Сейчас луна покатится на нас», — подумал мужчина, и ему было приятно видение светила — то белый мяч, который того гляди закатится в комнату и окрасит все в свой белый, призрачный цвет. «Даже душа твоя станет белой», — прошептал он и улыбнулся.
Женщина словно уловила во сне его улыбку, и несколько мгновений луч тепла держался между ними, затем она еще глубже погрузилась в сон. «Почему ты так спишь? — думал мужчина. — Почему не хочешь спать у меня на руках? Нас разлучает твой сон. Зачем?» Он собрался уже произнести имя женщины и попросить, чтобы она обняла его, но, пораженный, обнаружил, что не помнит ее имени. «Вот-те на!» Он попытался опять улыбнуться, чтобы снять чувство неловкости, сразу же стянувшее ему затылок. «Анна? Мария? Елена? Иоана? Глупости какие-то! Надо же, не могу вспомнить! Ева? Кармен? Элиза??» Так и не сумев припомнить имя жены, он растерялся, решив, что по необъяснимой причине его внезапно поразила полная потеря памяти. Осторожно он начал нащупывать в ней нить: кажется, он плавал под водой, разыскивая старое оружие… Река и весь тот, прежний, мир сразу же вернулись. Та река, которая будто бы не текла, а стояла на месте как неживая, та река вновь очутилась здесь. Возвратилась и та милая, несносная девушка.
«Ты боишься смерти?» — спросила она и, обломив ветку ивы, принялась сдирать кору. А так как он молчал, словно растворился в воздухе, девушка продолжала в том же тоне: «Скольких ты любил?»
Мужчина тряхнул головой и открыл глаза. «Прошло двадцать лет с тех пор, как мы ссорились в последний раз», — подумал он и заметил: занавеска легонько колышется, будто за ней кто-то, выжидая, притаился. Но за окном ничего не было, кроме беловатой мглы. «Может, я думаю все время о ней оттого, что прозевал любовь? Но разве можно так влюбляться в собственные неудачи? И вообще любовь ли это? Разве я любил ее сильнее, чем теперь свою жену?»
Мерное и теплое дыхание женщины приводило в трепет, а легкое, горячее дуновение касалось его глаз. «Все это глупости! Ее зовут Флорика. Поразительно, как я мог забыть?!»
Теперь луна висела совсем близко и была похожа на полное и румяное женское лицо. Казалось даже, она подмигивает, хотя для этой стриженой Джоконды подобная мимика была бы, пожалуй, нелепа. Мужчина поспешил тоже подмигнуть несколько раз, но лицо луны уже утратило всякое выражение и опять превратилось в простой мяч диковинного белого цвета. Протянув руку, мужчина хотел было погладить жену, но вовремя спохватился, побоявшись потревожить ее сон. «Я счастлив с тобой, Флорика! — подумал он в приступе благодушия. — Мы ведем размеренную жизнь, не ссоримся и никогда не надоедаем друг другу, каждый час дня мы умеем наполнить чем-нибудь радостным или осмысленным. Нелепа даже мысль о бегстве от тебя в погоне за тенью давно иссякшей любви, выдохшейся, прежде чем во что-либо превратиться». Он шумно вздохнул и сказал сам себе: «Все, я остаюсь, мне некуда и незачем идти — уходить, бежать от счастья бессмысленно».
Но поспешность, с которой он все это произнес, отозвалась беспокойством. «Я остаюсь! — повторил он. — Не хочу, не желаю, не имею права уходить!» Но мышцы сами уже сжались, готовые к прыжку. «Тебе незачем идти туда! — настаивал разум. — Ты гонишься не за любовью, а за призраком, нельзя быть влюбленным в неудачу! Ты счастлив здесь и здесь должен оставаться!» Но напрасно, он уже начал подниматься.
И тогда луна неожиданно погасла. Вставая, он думал только о том, что в комнате почему-то померкло, все залито дегтем, абсолютно все и его душа, еще недавно такая белая. Он встал с постели босиком, потянулся за одеждой, нащупал бумажник и взглянул на светящиеся стрелки часов. «Половина третьего», — отметил он про себя и устремился из комнаты в смутном порыве, рассчитывая успеть на трехчасовой поезд, тот самый поезд, который сможет отвезти его назад, туда, к той реке… Его бил озноб и окружали запахи, которые он считал давно забытыми. Он чувствовал, как спешит по каким-то улицам, насвистывая очень знакомую песенку, и она отдается странным эхом в лабиринте домов.
Часа в три ночи женщина испуганно проснулась, оторвавшись от приятного сна. Пульс бился часто, пришлось задерживать дыхание, чтобы угомонить сердце. Она почувствовала, что место рядом с ней пусто и уже остыло. Встревоженная этим, зажгла лампу и недоверчиво ощупала пустое ложе. В последнее время у нее из-за беременности часто случались приступы головокружения, тошноты, порой даже галлюцинации. Она прикусила пальцы и убедилась, что чувства ее не обманывают. Место рядом действительно было пусто, но в таинственной тишине комнаты кто-то словно выводил некую песенку.
…Супруг, скатившись ночью с кровати, растянулся на полу и тихонько насвистывал во сне.
Взрослые и ведать не ведали о забавах своих детей…
Было это в засуху сорок шестого года. Прекрасный лик земли искажала мучительная боль, а с ее разверстых уст, высохших и почерневших, уже готовы были сорваться страшные проклятия прямо в лицо бездумному, красивому лазурному небу. Травы пригибались к земле, точно искали спасения от враждебного палящего солнца под кровом собственной своей тени. Деревья высыхали, роняя свои листья, и стояли голые и убогие, и похоже было, что это дети нарисовали их прямыми линиями мелом на доске.
Люди были немногословны и терпеливы. А за столом рассказывались разные случаи военных лет, когда было еще более голодно. Женщины говорили своим детям, чтобы ели они понемногу, как воробышки, будь то кукурузная или пшенная каша, мамалыга или ржаной хлеб. И хоть и были люди скупы на слова, всяческие слухи росли и ширились, как никогда раньше. Рассказывали, будто то ли в Молдове, то ли где-то ближе по соседству, в деревнях, что стоят внизу, на равнине, людям живется и того хуже. Что будто идут они себе и идут по проселку, а чуть выйдут на шоссе, падают как подкошенные. И что в животе у них доктора находят только дубовую кору да комки бумаги. А еще рассказывали, будто одной монахине из скита, что под горой, явилась средь бела дня Пресвятая Богородица и поведала ей, что скоро-скоро упадет в море звезда Полынь и что воды обратятся в хмельную полынную настойку и с шумом выплеснутся на раскаленную землю. И тогда почти все люди умрут в опьянении, и только дети, не приученные к питью, вступят на ладьи, спустившиеся с небес и тем спасутся.
Но дети это не ведали и предавались своим забавам…
В гости к Гогу Фабрике (отца-то его, по правде говоря, звали иначе, но был у них в хозяйстве куб для цуйки да машина, что отделяет сливки от молока, — за то и прозвали его Фабрикой), так вот, к ним в гости приехал на днях брат Гогу — он служил в Питешти рассыльным в лавке. Одет он был по-городскому и носил очки с зелеными стеклами. Потом он уехал, а очки забыл. Один только Гогу и знал об этом. Как только брат уехал, Гогу тайком взял очки и вышел в сад, а потом и в поле. Там он надел их и вначале попросту остолбенел. Все вокруг выглядело иначе, словно он попал в другой мир, и, бог знает отчего, он ощущал повсюду такую тишину, что слышал лишь биение своего сердца. На солнце, от которого раньше он не знал, как бежать, как скрыться, и на которое не смел поднять глаза, теперь можно было смотреть не мигая, как будто это был неподвижный красный шар. И когда он пристально глядел на него, ему хотелось засунуть руки в карманы и сжать их в кулак, чтобы они казались больше. Так делаешь, когда сталкиваешься лицом к лицу с врагом, которого больше не боишься. А еще он видел нависшую над землей большую тень, из которой, казалось, вот-вот хлынет дождь. Так он стоял некоторое время, пока ему не захотелось сорваться с места и помчаться вперед в своих зеленых очках. Он бежал прежде всего потому, что на бегу ветер забирался ему под рубашку, обдувал лицо, шею и руки, охлаждая его. И ощущение этой прохлады связывалось у него с той большой тенью, что виделась ему сквозь очки и что предвещала дождь с его тяжелыми каплями. А еще он бежал, потому что видел, что все вокруг зелено: и кукуруза, и фасоль, и картофель, и сливовые деревья. Все то, что раньше он видел сухим и белесым, словно посыпанным мукой. И он перебегал от одного растения к другому, чтобы поближе рассмотреть их и потрогать.
В тот первый день Гогу бегал как одержимый по саду и в поле, пока не добежал до пастбища на Лысом Лугу.
Здесь собирались почти все деревенские ребята от пяти до восьми лет. Они приходили по большей части безо всякого дела, потому что всю скотину либо прирезали, либо она сама пала. Они приходили сюда играть, и Гогу дал им поносить очки. Вначале они глядели на солнце, громко удивлялись, потом вдруг срывались с места и мчались от куста к кусту, от орешника к шиповнику. А то и вовсе выбегали за пределы пастбища и оказывались в кукурузном поле. Они разглядывали отдельно каждый кукурузный початок, видели, что он зеленый, но, потрогав пальцами, понимали, что он сухой, дивились этому, но не слишком, — они оставляли разгадку этого несоответствия до другого раза — и перебегали к тыквенным плетям, которые также виделись им зелеными, но к ним они уже не прикасались, а бежали туда, где росли картофель или фасоль.
Гогу бежал вслед за ними и кричал, чтобы они отдали ему очки. А тот, у кого они в тот момент были, начинал упрашивать, чтобы Гогу дал ему добежать «вон до той сливы или вон до той орешины». И Гогу соглашался. Добежав до назначенного места, временный владелец очков просил дать ему только покружиться, и все. И он начинал кружиться, прижимая пальцами дужки очков над ушами, чтобы они не упали. И кружился до тех пор, пока полосы кукурузы и пшеницы, фруктовые деревья и дома сами не пускались в зеленый хоровод и не сливались с небом, которое тоже было зеленоватым, так что казалось, будто ты накрыт круглым и большим, до самой земли, ореховым листом. И чудилось, что и воздух зеленый, даже бархатисто-зеленый, и его можно взять в пригоршню и раскрошить. И дети протягивали руки, чтобы схватить и размельчить его кончиками пальцев. Тогда Гогу Фабрика, видя, что тот, у кого были очки, уже не придерживает их руками, срывал очки и убегал, чтобы отдать их другому. А тот, кто перед этим кружился, еще продолжал покачиваться стоя, но потом падал на землю, и долго еще у него перед глазами оставались зеленые круги. Упав на землю, он вдруг начинал чувствовать, как болят у него пятки, — пока он бегал, в них вонзались всякие шипы и колючки. Но тогда он их не замечал, а почувствовал лишь теперь, и это терзало его, как кара за содеянное.
С некоторых пор дети собирались на Лысом Лугу только для того, чтобы смотреть через очки.
И когда Гогу увидел, что очки в таком большом ходу, он сделался привередливым и объявил, что даст смотреть через очки только тому, кто принесет из дому краюху хлеба толщиной с ладонь или две горсти проса, или кукурузной муки. А делал это Гогу не потому, что у них дома нечего было на стол поставить, — жили они в достатке, — а потому, что уж такова была их порода: всюду и во всем искали они выгоду.
И ребята, к удивлению своих родителей, вдруг стали быстро наедаться и выходить из-за стола, когда в миске еще оставалась чорба, и, крепко зажав что-то в обоих кулаках, спешили поскорее прошмыгнуть в дверь.
День, когда началась эта история, был такой же, как и все другие дни. И все же многое в тот день было удивительно — так, по крайней мере, думал Додец, сын Гики Цукэ. Прежде всего, почему-то все сели обедать раньше, чем обычно. И потом, когда уже сидели за столом, его отец не стал рассказывать, как во время войны, в окружении, ел он корни абрикосовых деревьев и яблоневые листья, изъеденные тлей, и как это было вкусно. Да и мать тоже не стала напоминать, чтобы отщипывал он от краюхи ржаного хлеба понемногу, точно воробей. Но сильнее всего поразило его то, что и краюха хлеба была больше, чем всегда, так что, по его подсчетам, он и сам мог поесть вволю, и выкроить кое-что для Гогу Фабрики, чтобы тот дал ему взглянуть через очки.
Они сидели за низким столом на маленьких табуретках. Посреди стола стояла миска с похлебкой из лебеды. Додец ел молча, подставив под ложку кусочек хлеба. Они ели, а отец ласково спросил его:
— А что, сынок, небось давно не ел, как люди-то едят?
Додец подумал, что отец его просто так спрашивает, и ответил:
— А ты, тятя, будто и не знаешь…
— Да знать-то знаю, да вот в толк не возьму, что ты про то думаешь. Чего вечером-то на стол подавать?
Додец чуть было не выпалил: запеканку с укропом, но ему казалось, что отец посмеивается над ним, и поэтому он ответил уклончиво:
— Чорбу с бараниной и петрушкой, утку с капустой, а на
Отец, который говорил вполне серьезно, не стал сердиться на сына, что тот не так понял его слова. На этот раз он ответил с мягкой иронией:
— Ну, это ты, брат, того, перехватил. Дело твое, но я то думал, что с тебя и запеканки хватит.
Додец промолчал. Он осторожно ел хлеб, чтобы хватило и на очки. Поэтому отец сказал ему:
— Ешь-ка ты, сынок, повеселее — хлеба у нас довольно. Ешь вволю.
Но Додец продолжал есть по-своему. На этот раз отец вроде бы как рассердился:
— Или не слыхал, что тебе отец говорит? Ешь, как все едят, хватит нам хлеба.
И, повернувшись к жене, добавил:
— Скажи ты ему, мать, чтоб ел себе, не жалел. Нынче поеду я в Сэлэтрук за помощью, и уже вечером-то наедимся до отвалу.
Он сказал жене, чтоб та уговорила сына, потому что сам он, видно, боялся, что ему Додец не поверит, как не поверил тогда, когда он спросил, чего бы тому хотелось съесть.
Мать сказала:
— Ешь, сынок, отец-то ведь нынче помощь получит, вот и сделает тебе мамка запеканку с укропом.
Додец удивленно смотрел то на мать, то на отца и от изумления даже не заметил, как отломил несколько кусочков побольше. Но потом опомнился и опять принялся отщипывать понемногу. Отец, увидев это, положил свою ложку и сказал:
— Дай-ка мне сюда хлеб.
Додец протянул ему свой ломоть. Отец принялся крошить его на мелкие кусочки, потом сгреб их ладонью и отдал сыну:
— Ну-ка я погляжу, как ты будешь есть. И чтобы каждую ложку заедал хлебом. А то, глядишь, и совсем забудешь, как люди едят.
Додец стал есть, давясь, глядя в глаза отцу. Потом, когда осталось только два кусочка, бросил ложку и с плачем выбежал на улицу.
Около полудня, после того, как отец уехал, он отправился на Лысый Луг. Там собрались все ребята, и почти все принесли то, что требовал Гогу. Вскоре пришел и он сам. Все столпились вокруг него, и каждый показывал то, что принес. Но Гогу отстранил их.
— Сегодня буду смотреть только я. А вы будете ходить за мной и спрашивать, как что выглядит, и я вам буду отвечать. Пошли к реке! — И Гогу помчался через кукурузное поле. Все побежали вслед за ним. Те, которым только раз, на бегу, удалось взглянуть через очки, спрашивали:
— А какая кукуруза у дяди Рэдоя?
— Зеленая.
— Неужто зеленая? — не верили ребята, глядя на белые поникшие листья кукурузы.
А те, которым ни разу не удалось посмотреть через очки, сомневались еще больше.
— Побожись!
— Вот ей-богу!
Потом, пробежав кукурузное поле:
— Ну а фасоль у дяди Цукулете?
— Зеленая!
— Да неужто?
— Зеленая.
— Побожись.
— Ну, ей-богу.
И дальше:
— А конопля дяди Никэ?
— И она тоже.
— Скажи: пусть отсохнут у меня руки и ноги!
— Пусть у меня отсохнут руки и ноги!
Так продолжалось, пока они не выбежали к реке. Здесь они остановились. Вода в реке высохла — не река унесла ее, а засуха. И ребята брали камни с высохшего дна и шли с ними к Гогу. Особенно те, которые никогда не смотрели через очки.
— Ну, какой он?
— Зеленый.
— Надо же!
И все в том же духе.
Тогда Додец взял кусок кремня и отнес его Гогу:
— Ну и какой он?
— Зеленый?
— Да как же не быть ему зеленым, если он и без очков зеленый? Так я и думал, что с этими очками дело нечистое.
Ребята засмеялись. По правде говоря, Додец поступил так потому, что хотел насолить Гогу, — он знал, что тот ни за что не даст ему очки. Гогу показалось, что ребята потеряли веру в очки, и он сказал:
— Кто принес то, о чем я говорил, пусть берет очки, пока мы дойдем до деревни.
Марин, сын дяди Фружины, протянул ему узелок с кукурузной мукой и взял очки. Все устремились за ним.
— Ну что?
— Зеленый!
— Неужто зеленый?
— Зеленый.
Через некоторое время Гогу взял у него очки и отдал другому. И тот, у кого он отбирал очки, бежал позади всех, растерянный, словно отбившийся от стада, и уж ни о чем больше не просил.
Так бежали они кружным путем, через кукурузные поля, пока не добрались до Мумаевой Горы, откуда был спуск к деревне. И здесь они вдруг остановились как вкопанные. Все почувствовали, пока бежали вверх, к вершине горы, на которой теперь стояли, едва заметное дуновение ветра. И этот ветер донес до них из деревни запах подгоревшей мамалыги. Они этого запаха уже давно не слышали. Как видно, женщины или девушки, которые варили мамалыгу, разучились это делать, и вот теперь она подгорела. Ребята мысленно видели желтую и мягкую, выложенную на деревянные доски мамалыгу, и каждый представлял себе при этом разные подробности. Один видел, как его мать снимает намотанную на гвоздь нить, берет ее за концы и принимается этой нитью резать мамалыгу на куски. Марин, сын дяди Фружины, видел, как его сестра сидит пригорюнившись в уголке, стыдясь того, что мамалыга у нее подгорела. А случайно завернувший к ним сосед говорит, подмигивая и указывая на трещину в корочке мамалыги:
— Ждет тебя вечерняя дорога, Вета, поверь моему слову.
И на деревянных досках лежала дымящаяся мамалыга, а на черном дне пустых чугунных котелков с пригоревшей коркой вода бормотала свои были и небылицы.
И тут ребята вспомнили, что говорили их отцы перед тем, как уехать в Сэлэтрук. Они замерли, словно пораженные громом, — только ноздри у них раздувались.
Эта неподвижность и немота длились всего несколько мгновений. Опомнившись, они задали такого стрекача, точно их подгоняли крапивой. Очки в это время были у Пикэ, сына тети Марии — жены дяди Ницы. И Пикэ совсем позабыл о них. Очки свалились у него с носа, а он даже не остановился, чтобы их поднять. И все, кто бежал за ним следом, не замечая этого, топтали их ногами, пока от очков не остались одни осколки. Додец, который бежал последним, на самой вершине горы нашел половину оправы с кусочком цветного стекла, но тут до него донесся кисловатый запах укропной запеканки. Он швырнул на землю половину очков и, не помня себя, стал с гиканьем отплясывать на том месте, где они лежали, а потом все с тем же гиканьем помчался в деревню, раскинув руки в стороны и гудя как самолет, — ему казалось, что так он скорее попадет домой.
И только Гогу Фабрика, который не почуял ничего необычного в том ветре, что дул со стороны деревни, не понял случившегося и с плачем стал собирать осколки своих очков.
День сегодня выдался тяжелый, а Нику сказал, что выезжаем в пять утра, иначе, мол, и ехать не стоит; оттого к усталости, одолевавшей меня, прибавилось какое-то смутное раздражение, и заснул я довольно поздно.
Проснулся же легко и почувствовал себя спокойным: дудки, не опаздываю. Я включил свет; без четверти три; и двух часов не прошло, как я лег в постель. Условлено встретиться у гаража без десяти пять, то есть я на час, а то и на полтора опередил звонок будильника. Но едва щека опять коснулась подушки, я понял: заснуть мне больше не удастся. Будешь бояться не услышать будильник. Да и злость разбирала. Ну почему не договорился с вечера, чтобы машина заехала за мной! А того лучше — сообразить накануне да и отдать Нику папку с чертежами и документацией, поехал бы он один — и дело с концом. Понять не могу, зачем я ему понадобился.
«Опаздывать нам нельзя, — предупредил меня Нику вчера. — Встречаемся без десяти пять у гаража, в пять надо выехать, иначе пока доберемся, то главного инженера по монтажным работам не застанем. Он появляется ровно в восемь, а потом носится по объектам, и попробуй его изловить». Лежа без сна, я вспомнил, как Нику толковал, что если заезжать за мной, то мы неминуемо опоздаем. Почему это? Я собрался было ему сказать, чтоб не говорил глупости, но к вечеру так устал, что не осталось сил на нудный спор. А надо было поспорить, хоть даже и поругаться, проку оказалось бы больше, чем сейчас ворочаться эти два часа, что остались до подъема, лежать с открытыми глазами и прокручивать в памяти его доводы, раздражаясь от настойчивости, с которой он требовал моего участия в этой командировке. Минувшая неделя была у меня очень трудной, дел невпроворот, некогда и пообедать. А тут на тебе, и ночью не отдохнуть. Все из-за его тупости. Что за тупость! Ехать мне на завод, к нашим поставщикам никакой необходимости, никакого смысла. Нику прекрасно может съездить и без меня. А так ночь кошке под хвост, а впереди еще и день, столь же бестолковый. Мне разве делать нечего? На третьей турбине никак не закончат ремонт, да и Думитреску твердит: необходимо наконец найти время и спокойно обсудить, что там вышло с маслобаками и кто все-таки виноват. А теперь из-за Нику мне придется ехать в Бухарест, причем совершенно впустую.
В половине пятого я был у гаранта.
— Радиатор не в порядке, — сказал мне шофер и широко улыбнулся.
Естественно, не в порядке, я б удивился, будь все нормально.
Нику явился без пяти пять, в прекрасном настроении, оживленный и стремительный, пожал мне руку, направился к шоферу.
— Здравствуйте, дядюшка Нистор, как дела?
— Радиатор что-то барахлит, — улыбнулся и ему шофер.
— Ха-ха-ха, — засмеялся в ответ Нику и хлопнул шофера по плечу. — Ничего, с вами-то мы не пропадем, доедем. Ты готов? — спросил он меня. — Тогда в машину! — и энергично махнул рукой.
Я откинул переднее сиденье и протиснулся на заднее. Затем натянул рукавицы и нахлобучил шапку на самые уши. Нет, Нику положительно глуп. Радиатор не в порядке, а он посмеивается: ха-ха-ха. Мало того, что сам опаздывает, так еще меня спрашивает: готов ли я! Я заранее представил себе, как он станет трещать всю дорогу. Анекдоты, примитивнейшие шутки, похвальба о своих приключениях за границей…
— Пять, поехали, — скомандовал Нику.
Он сел рядом с шофером и захлопнул дверцу с таким грохотом, что захотелось стукнуть его папкой по голове.
Вначале он принялся беседовать с шофером. Хоть бы меня оставил в покое и не приставал! Я забился в самый угол и закрыл глаза. Было очень холодно. Черт меня дернул вместо теплых ботинок нацепить туфли. Да еще и галстук, туго повязанный, раздражал меня. Я открыл глаза и с ненавистью посмотрел на Нику, на его круглое лицо, тщательно выбритый подбородок.
Дай-ка послушаю, что он там несет. Это будет моей местью, что ли: слушать, какая из него прет чушь.
Естественно, Нику рассуждал о погоде. «Сегодня холоднее», — утверждал он, а шофер говорил — нет, не холоднее. «Смотрите, сегодня гораздо больше звезд!» — «Э-ээ, — протянул шофер. — Дело не в этом, а в том, что гололед… держи ухо востро, иначе тормознешь не так… и за милую душу окажемся все в кювете…» Нику тут же припомнил, что однажды был свидетелем подобного случая, то есть не совсем свидетелем, а подъехал максимум (максимум! — подумать только) минуты через три после того, как во время такой же гололедицы столкнулись две машины: одна грузовая, а другая — «форд»…
Шофер согласно кивал.
— Главное, — объяснил он затем, — не превышать скорость, в такое время нужно держать сорок кэмэ в час, не больше. Главное, полное внимание при обгоне, и, конечно же, главное быть внимательным, когда тормозишь…
— Вы-то молодец, дядюшка Нистор. С вами можно быть спокойным. А ты как считаешь? — обернулся Нику ко мне.
— Да я не очень прислушивался, о чем у вас разговор, — неохотно отозвался я.
— Как это ты не прислушивался! Спишь, что ли? По-твоему, мы тебя с собой взяли, чтоб ты спал? — острил Нику. — Не дадим ему спать, дядюшка, а? Сейчас я вам расскажу прелестный анекдот. — Нику, видимо, хотел развлечь меня, поднять настроение!
— У одного капитана, — начал он, — был денщик. Огромного роста, разбитной и остроумный. Капитан его очень любил, потому что…
— И вот однажды жена капитана, — перебил я…
— А приятель ваш знает этот анекдот, — оживился шофер и глянул на Нику.
Я понял, что и Нистору анекдот этот в ушах навяз.
— Тогда вот вам другой, — не желал сдаваться Нику. — Готов держать пари, уж этот вы не слышали. И он очень короткий: какая разница между…
— Вся эта серия «какая разница» или «что общего» стара как мир, — не уступал я.
— Но этот-то я сам услыхал только вчера.
— Да знаю я этот наверняка.
— Погоди. Какая разница… то есть не так, что общего между, вернее, чем похожи лошадь и…
— Я считаю, в первую очередь нам надо будет заехать в В., — безжалостно перебил я его снова.
— Конечно, в В.! Главного инженера можно застать лишь с самого утра. Да, там у нас все должно пройти легко и быстро. Поспорить придется в А. Главная задача — найти Турдяну из отдела комплектации. Ты знаешь Турдяну? Помнишь, у нас на факультете был Могош? Ну, маленького роста, блондин?
— Помню.
— Так вот, Турдяну похож на него. И еще он похож на одного парня, с которым я был вместе в Праге в прошлом году. Но тот оказался душа-парень. Заходим мы с ним в магазин, а у меня оставалось только семьдесят крон, — оседлал Нику любимого конька…
Когда мы подъехали к Бухаресту, совсем рассвело. Ноги у меня немного согрелись, и я оживился. Стал думать, что так жить, как я живу последние годы, нельзя. Уж слишком я взвалил себе на плечи много дел и тащу этот воз без передыху. Надо все-таки оставлять время, чтобы поразмыслить о себе и о происходящем вокруг, порадоваться воспоминаниям…
— Сколько же это лет прошло с тех пор, как мы закончили институт? — обратился я к Нику, забыв о твердом своем решении разговаривать с ним лишь по делу. — Помнишь, как мы здорово жили в комнатке на Котрочени? Ни тебе тревог, ни забот — благодать. Готовились к зачетам, экзаменам, ходили в кино, забегали в кафе, помнишь — на углу… Давненько я никуда не заходил посидеть за рюмкой. А уж теперь, когда приходится за все отвечать, во все вникать, я и не мечтаю о чем-либо подобном. Знаешь что, мы ведь на пути в В. будем проезжать по Котрочени, давай остановимся на минутку, поглядим на дом, в котором мы жили когда-то.
— На обратном пути, сейчас у нас нет на это времени. Ты захватил с собой чертежи и заказ? — Он взял у меня из рук папку с чертежами и развернул проект. — Этот проект явно устарел, — сказал Нику. Я умею быть серьезным, словно говорил он своим видом, сосредоточенным и нахмуренным.
— Конечно, — согласился я. — Я захватил старый проект просто для того, чтобы нашим коллегам было легче сориентироваться. Ведь в заказе есть все технические показатели. Ты не знаешь, как у них в проектном отделе, сильные инженеры подобрались? Тебе уже приходилось иметь с ними дело?
— Да, у них там люди очень знающие. — Нику внимательно изучал чертежи и сравнивал их с нашим заказом. — Едва ли им пригодятся старые проекты, ох, едва ли, — сказал он после неоправданно долгого размышления.
Мы остановились у ворот завода В. в семь двадцать. Я думал, что мы сразу же отправимся к главному инженеру по монтажным работам и будем его ждать. Но Нику, предупредив шофера, что мы пробудем здесь часа два, если не больше (это, честно говоря, меня обеспокоило), зашагал к административному корпусу.
Я шел следом за ним и смотрел с любопытством. Нет, необходимо все же когда-никогда выезжать на другие заводы, ходить, смотреть, как работают твои товарищи, как живут, говорил я себе. А то уж совсем зарылся в свои дела и, кроме этого, ничего знать не знаю.
К примеру, на заводе В. я заметил, что в старом цехе вывешены огромные транспаранты: планы и обязательства бригад детально представлены на всеобщее обозрение. Вернусь — непременно предложу повесить и у нас плакаты с перечислением взятых обязательств, «забывчивым» (есть у нас такие) на пользу пойдет…
Мы зашли в отдел, ведающий заказами.
— Гляди-ка, вот и заказчик появился, — воскликнул кто-то.
Нику жмет всем руки, улыбается, а одну из машинисток спрашивает о здоровье сестры, обращается на «вы», следовательно, знакомство не столь давнее.
Я остаюсь посредине комнаты и поскольку замечаю, что кто-то из отдела собирается осведомиться, к кому я пришел, то подхожу к Нику поближе, чтобы было ясно, что мы вместе.
— Сейчас, сейчас, — произносит он таким тоном, как будто я прошу его поторопиться. И взглядом, очень выразительным, надо заметить, умоляет меня: еще минуту!
Машинистка зарделась, польщенная: несмотря на то, что у Нику столько важных дел, он все-таки нашел время поговорить с ней. Нику заканчивает беседу и шепчет мне: «Извини». Затем открывает какую-то дверь и делает мне приглашающий жест пройти первым.
Пустяк, но тем не менее приятно его внимание ко мне. Все-таки, хоть мой приятель и простоват на первый взгляд, умеет он сделать другому приятное.
Приемы, которые входят в арсенал Нику, когда он собирается продемонстрировать неотразимость своих манер, известны мне не хуже, чем капризность третьей турбины, постоянно становящейся на ремонт, но все же, честно признаюсь, они меня радуют. Что ни говори, а приятно, когда оказываешься в незнакомом окружении и к тебе относятся с уважением, отдают тебе должное — это сразу придает уверенности.
В комнате, в которую мы вошли, двое пожилых мужчин. Нику еще от дверей громогласно объявляет, кто я и что я, чтобы слышали и те, что сидят за стенкой.
— Это товарищ С., инженер, начальник ТЭЦ, — произносит он с уважительностью. Нику вполне мог бы работать конферансье: как верно расставляет он акценты в своей фразе — «начальник»!
Двое мужчин подымаются из-за стола и пожимают мне руку, лица их остаются по-прежнему серьезными.
— Начальник отдела поставок и его заместитель, — представляет их мне Нику.
Оба улыбаются, потому что они тоже «начальники», и я это теперь знаю.
— Товарищ С., — продолжает Нику, — лично заинтересован в том заказе, который вы для нас выполняете.
С этим самым «лично» он, по-моему, несколько перехватил. (Только теперь я начинаю, кажется, понимать, зачем он меня с собой вытащил.) Я чувствую, что стоит держаться поскромнее. Затем достаю из папки чертежи и протягиваю их заму.
— Это наш старый проект, но, может, он вам окажется полезным. Мы продумывали с одной муфтой, — поясняю я.
Заместитель берет чертежи и протягивает своему начальнику.
— Мы предпочитаем конструкцию с двумя муфтами, — замечает начальник, а зам одобрительно кивает головой и одновременно связывает тесемки папок.
— На какой стадии находятся работы по первому нашему заказу? — интересуется Нику.
— Возможно, срок готовности будет несколько передвинут. Причина в том, что у нас очень большой план на экспорт.
— А мы как же? — вздрагивает Нику.
— Поговорите с главным инженером.
— С ним мы поговорим обязательно, но самое главное, по-моему, договориться с вами, — находится Нику и подмигивает.
Мы все смеемся.
— Тогда все, мы пошли, — говорит Нику, с видом человека, решившего все проблемы.
В соседней комнате Нику прощается со всеми подряд, а я, по мере того, как он пожимает руки, улыбаюсь каждой девице (теперь они знают, что я начальник). Затем мы идем к руководству. Перед кабинетом сидит секретарша, молодая, но толста невероятно.
— Главный инженер у себя? — грозно спрашивает ее Нику.
Я недоуменно гляжу на него: почему он ни с того ни с сего набросился на нее? И поскольку я следовал за ним улыбаясь, стараюсь поскорей согнать с губ улыбку и придать себе тоже самый серьезный вид.
— Да, он ждет вас, — испуганно отвечает девушка.
— Доложите о нашем приходе, — командует Нику.
Девушка исчезает.
— Сними пальто, — тем же командным тоном обращается Нику ко мне.
Я снимаю пальто, а он поправляет мне галстук и проводит рукой по моим волосам.
— Что это ты не постригся? — спрашивает он.
— Оставь меня в покое, — сердито отодвигаюсь я.
Главный инженер, худощавый и высокий, встает нам навстречу из-за стола, здоровается и тут же нажимает кнопку.
— Вызовите ко мне Мэгуряну, — просит он секретаршу и предлагает нам сесть.
Мы садимся напротив, а инженер продолжает изучать бумаги, будто он по-прежнему один в комнате.
Нику кивает на окно: на улице идет снег, огромные хлопья тают у земли. Завод В. занимает старое здание и, возможно, поэтому производит унылое впечатление. Да и цеха оборудованы по старинке, стены выкрашены в какой-то серо-грязный цвет. И я с гордостью вспоминаю наше предприятие, новые просторные светлые помещения. Во дворе большая клумба с яркими цветами и фонтан. Да и оборудование у нас наисовременное. Пожалуй, этот главный инженер мог бы к нам быть и повнимательней. У нас даже подсобные помещения выглядят куда импозантнее, чем все их корпуса.
— Товарищ Мэгуряну, — снова привстал Нику, — позвольте представить вам нашего начальника теплоэлектроцентрали. — На этот раз он по загадочно-неясным для меня причинам делает особое ударение на «электро»…
Главный инженер отодвинул наконец в сторону свои бумаги и выразительно посмотрел на нас, давая понять, что готов слушать, но надеется, что мы будем предельно кратки.
— Товарищи, работы, которые вы для нас… выполняют для нас ваши монтажники, продвигаются очень медленно, — приступает к делу Нику.
Очень медленно? Выполнено все, что намечалось по плану, — говорю я сам себе и внимательно гляжу на Нику, чего это он.
— Дело идет к зиме, и первое декабря не за горами, — продолжает Нику.
Не поэтому ли он мне показывал на снег за окном?
— Не беспокойтесь, — улыбается Мэгуряну. — Делали мы заказы и потруднее. Да вот, например, хоть для Крайовы.
— Речь идет о расширении нашей ТЭЦ, — подчеркивает Нику. — Наш специалист, электрик, товарищ С., — тут он поворачивается ко мне, — настоял на том, чтобы лично присутствовать на сегодняшней встрече и обсудить связанные с этим оборудованием специальные вопросы.
Ага, вновь «электрик». Теперь ясно, почему: речь идет о специальных проблемах, в которых они не разбираются.
Главный инженер ждет, что я начну что-то объяснять, но я улыбаюсь и готов сказать, что у меня нет никаких претензий.
— Трубопроводы парогенератора должны быть проверены до монтажа, — говорит Нику.
— Да, это было бы действительно лучше, — поддерживаю я, в данном случае он вполне прав.
— Никак невозможно, — возражает главный инженер, — это приведет к задержке в сроках поставки.
— Зато позволит избежать еще большей задержки в будущем, — воинственно парирует Нику.
— Мы верим в наш парогенератор. Если трубопроводы не выдержат, мы их заменим за трое суток.
Ну и хвастун! Желая показать, что мое мнение для него ничего не значит, он продолжает:
— Да и трех суток много.
Гляди-ка на него! Может, он и за два часа справится? Тут я прибегаю к методам Нику:
— Речь идет, учтите, о централи, — я едва не сказал «электро», но вовремя удержался. — Вы, например, заложили в проект предельное давление 40 атмосфер. А мы иногда работаем при давлении в котлах 43—45. Что же, я, по-вашему, должен снизить производительность ТЭЦ из-за котла, который вы нам поставите? (Поскольку я специалист, то могу позволить себе и иронию.)
Нику подмигивает мне, давая понять, что я на верном пути.
Главный инженер надулся, начинает объяснять, что ошиблись проектировщики, но он головой ручается, и наш заказ для них пустяк.
— Если ошибка проектировщиков, то зачем же вам рисковать собственной головой? — улыбаюсь я.
На сей раз Нику смотрит на меня с осуждением, ему кажется, что я зашел слишком далеко: что нам до логики в рассуждениях главного инженера?
В приемной какая-то женщина просит секретаршу доложить о себе главному инженеру.
— Он занят, — слышу я безапелляционный ответ секретарши и вижу в полуоткрытую дверь, как она подносит спичку к тоненькой сигарете. Ее громоздкому телу удивительно не идет ни сигарета, теряющаяся в большой пухлой руке, ни этот тон, раздраженный и недоброжелательный. Теперь я понимаю, почему Нику, войдя в приемную, из обходительного тотчас же превратился в строгого и не терпящего возражений.
Возвращаясь к машине, что ждет нас перед входом, проходим через сборочный цех. Я останавливаюсь перед нашим котлом и гляжу на яркое пламя газосварки, на руки сварщиков. Хорошо все-таки на заводе В. — меняю я свою точку зрения. Здесь совершенно иная атмосфера. У нас кругом пульты, кнопки, многоцветная сигнализация мигает. А здесь человеческий труд более ощутим, более нагляден. Не потому ли главный инженер так горд своим заводом, своей продукцией…
— Я хотел, чтобы они поняли из нашего разговора, что мы заказчики требовательные, — объясняет мне Нику и берет меня под руку.
Я чувствую себя куда бодрее и теперь даже рад тому, что приехал в Бухарест. Командировка растормошила меня, встряхнула. Тут я вспоминаю о Думитреску и о маслобаках, пожалуй, остановка была по нашей вине. Будь я сегодня на работе, то обязательно бы спорил с ним до хрипоты…
— Мне понравился Мэгуряну, — говорю я Нику.
Когда машина тормозит у завода А., я вспоминаю о доме на улице Котрочень.
— Да ладно, заедем в другой раз, — говорит Нику; сейчас его мысли заняты встречей с Турдяну.
— Начальство здесь, — отвечает охранник, и через ворота № 4 мы проходим в отдел комплектации.
Турдяну — человек энергичный и себе на уме, это ясно с первого взгляда. На столе перед ним четыре телефона. Он придерживает плечом одну из телефонных трубок, одновременно просматривает альбом с образцами, при этом еще и делает карандашом какие-то пометки. Когда мы вошли, он закивал головой: то ли здоровается с нами, то ли соглашается с тем, с кем говорит по телефону?
В комнате тепло, я снимаю шапку и расстегиваю пальто.
— Ясно, — говорит начальник отдела комплектации и кладет трубку. — Знаю, знаю, — перебивает он Нику, изготовившегося что-то объяснять, — вы по вопросу контрольно-измерительной аппаратуры.
Звонит телефон.
— Да, я, — отвечает Турдяну. — Нет, еще нет. Я заказал разговор с Брашовом час тому назад, но еще не давали… Минутку, — извиняется он перед тем, с кем говорит, снимает другую трубку, потому что зазвонил еще один телефон. — Кто вам нужен? — спрашивает он. — Вы ошиблись, здесь таких нет… — И продолжает разговор с невидимым собеседником: — Я думал, Брашов дали… Знаю, знаю я прекрасно об этом. У нас не хватает кое-каких деталей, но нам обещали подослать. Через месяц получите свой распределительный щит. Что, надо два? Договорились, поставим два. Всего хорошего.
Теперь Турдяну звонит по внутреннему.
— Георге, принеси-ка мне все, что имеет отношение к заводу Т. Заказ, который ваше предприятие нам прислало, мне начисто неясен, я таких не видывал, — последней фразой он обращается уже к Нику.
— Очень жаль, но вы ведь хотите подсунуть нам совершенно не то оборудование, которое…
— Алло, Брашов? Наконец-то! Дело вот в чем. Мне нужны два распределительных щита. Именно. Ну жду.
Продолжая разговаривать, он в то же время показывает Нику кончиком карандаша на какой-то пункт в заказе, который ему кажется неверным.
— Из-за одной бобины? — возражает Нику, не обращая внимания на то, что Турдяну не прерывает оживленной беседы с Брашовом. Но Турдяну тем не менее слышит и то, что произносит Нику.
— Мы такими вещами не занимаемся, — категорически отвечает он и затем кричит в телефон: — Нечего меня учить, я и сам это знаю!.. Черт бы побрал эти телефоны, — улыбается наконец Турдяну, — не дают поговорить спокойно!
Нику пододвигается к нему поближе и, отодвинув один из телефонов, кладет локти на стол. Турдяну начинает просматривать наш заказ, благодаря чему я вижу, что там по меньшей мере пятнадцать машинописных страниц. Аппаратура, в которой мы нуждаемся, не столь и сложна; проектировщик, видимо, кое-где предусмотрел необходимые нам приборы в двух вариантах; Нику же, в свою очередь, желая показать свою требовательность и понимание проблемы, развел никому не нужную писанину и добился этим лишь того, что заказ был назван неясным. И хотя я понимаю, что отзыв Турдяну о нашей манере составлять документацию беспощаден, я рад, что дипломатия Нику потерпела крах и получила отпор. Да, этот человек, управляющийся с четырьмя телефонами и с ворохом бумаг и альбомов с образцами, дело свое знает.
Наверно, поэтому на заводе А. я уже не был ни начальством, ни специалистом-электриком, а всего лишь сопровождающим лицом, безымянным и бесполезным. Я б не удивился, если Нику предложил бы мне подержать его пальто или сбегать за сигаретами.
Турдяну тщательно просмотрел весь наш заказ, каждый пункт, вычеркнул лишние параграфы, изменил формулировки, вставил то, что, по его мнению, было необходимым, и не дозволил Нику ни единого замечания, пусть даже обоснованного. Вся эта операция длилась невообразимо долго, часа три, в течение которых Нику поочередно успел снять шапку, шарф, пальто и, наконец, пиджак; постепенно сдаваясь, он складывал на стул свои вещи, лед аккомпанемент длительных переговоров, которые Турдяну вел по четырем аппаратам. Турдяну, человек знающий и, как я уже говорил, энергичный, тем не менее при каждом телефонном разговоре находил повод похвастаться, причем так по-детски!
Первые полтора часа я слушал его с восторженным испугом, а потом забился в самый дальний угол комнаты и оцепенел под неиссякаемую похвальбу. Когда я очнулся, Турдяну орал в телефонную трубку, видимо, объяснялся с начальником отдела перевозок: тот отправил в Кымпяну оборудование с двумя опорами, а оттуда позвонили и утверждают, что получили цаплю — на одной ноге. Потом, увидев, что он закрыл папку с нашим заказом, я сразу же вскочил: слава богу, наконец можно ехать домой.
— Знаю я этих, из Кымпяну, — презрительно заметил мне Турдяну, когда я подошел попрощаться.
Ну а как же, само собой разумеется, знаешь, — подумал я. Получат оборудование, растыкают по разным складам, а потом жаловаться: нет того, нет другого… Тоже деятели… Я у них был всего один раз, но и того оказалось достаточно, чтобы понять, как там поставлено дело.
— У нас иначе, — тотчас откликнулся я. — Все пунктуальны и предельно собранны. Приезжайте как-нибудь, и сами убедитесь, в каком идеальном порядке размещено оборудование, как содержатся подсобные помещения, да что говорить…
Я, наверно, заразился от него и сам тоже начал хвастать. Чувствую, что мне трудно остановиться, и продолжаю:
— К нам и представители иностранных фирм приезжают, и все поражаются, как четко все продумано. Всем нравится.
Я говорю и неожиданно для себя открываю, что хвастаться своими успехами весьма приятно, это вдохновляет. Когда ты устал и едва держишься на ногах, начинай хвалиться, и усталость как рукой снимет. Оно ведь куда приятней, чем кричать на кого либо переругиваться.
На улице свежий холодный воздух бодрит меня еще больше. Ну и путешествие! Зато считается, что решены все проблемы.
— Радиатор работает, — улыбается нам Нистор.
— Наверно, будет похолодание, вон как много звезд на небе, — отвечаю я.
На этот раз Нику садится не рядом с шофером, а в самый угол заднего сиденья. Я расположился впереди, оборачиваюсь, и, видя, что он совсем не в настроении, спрашиваю:
— А этот анекдот ты слышал: какая разница между…?
Сидя на скамейке, я глядела на проходящую мимо молодежь. Война закончилась. Было еще лето, но два каштана у ворот пожелтели и стали опадать, — может, приболели. В закатном солнце их листья вспыхивали золотом и багрянцем, и другие деревья тоже играли осенними красками.
Я глядела на проходящую мимо молодежь. Мальчики и девочки из нашего квартала прогуливались по аллее, идущей по окраине города. Вечерами они отправляются гулять, им и хорошо.
А я все сижу у ворот и гляжу. Гулять не иду. Вдруг вернется муж, а дверь на запоре. Ведь никогда не знаешь, что подумает человек, вернувшийся издалека.
Я жду. На нашей улице уже многие вернулись с фронта. Приходили и похоронки. Мне ничего не пришло. Никогда бы не подумала, что придется так вот сидеть и ждать, но что еще делать, когда наступает вечер?
На скамейке хорошо. Я гляжу, как проходит молодежь, и работаю. Если вяжу, то стараюсь не упустить петлю, чтобы все ряды выходили одинаковые. И слушаю, как слегка постукивают спицы, а потом приходят воспоминания, и тогда становится совсем хорошо.
Вспоминается множество разных вещей. Особенно часто встает перед глазами дорога, по которой я съезжала на лыжах к школе, когда была еще маленькая и жила с родителями в горах. Мысленно я спускаюсь по ней, внимательно оглядывая все вокруг, иногда останавливаясь и повторяя дорогу сначала — уж очень там было красиво.
Тропинка начиналась у нашего домика и бежала сперва через дубраву. Снегу там было немного. Деревья сплетались ветвями, землю устилали шуршащие прошлогодние листья и подопревшие, те, что опали в прежние годы. Тут я спускалась без лыж. Пахло грибами. Но когда дул ветер, листья покрывала льдистая корка. Тогда я надевала лыжи, быстрехонько скатывалась к поляне, где проходила линия фуникулера, и останавливалась. Кресла фуникулера приплывали нагруженные. На коленях у мужчин громоздились большие рюкзаки. Женщины ничего не везли. Они сидели, закутавшись в цветные одеяла; каких только здесь не было цветов! Но мне больше всего правились голубые пледы. Канат фуникулера скрипел монотонно, снег, насыщенный солнцем, слепил, наступал на меня, окружал и теснил понемногу со всех сторон. Я пьянела. Клонило ко сну — слишком много вокруг снега, и я одна.
— Эй, блондинка! — кричали мужчины. Но во мне ничто не откликалось. (Только двенадцати лет я впервые ощутила свою привлекательность.) Я махала им рукой и, если не торопилась, вынимала завтрак и с аппетитом ела.
За линией фуникулера начинался Сулинар. Спуститься с него было непросто. Склон крутой, тут не обойтись без слалома, а лыжи иногда слишком разгонялись. Холодный воздух хлестал щеки, и, бывало, пока доберешься до школы, на лице выступят капли крови.
Потом мне купили специальные очки. С ними было легче, хотя снег красивее, когда он белый.
С Сулинара я спускалась хорошо. Ни разу не упала. Но однажды зимой мне перебежала дорогу стая лис, и я сломала себе ногу. Тогда пришлось долго пролежать одной. Вокруг ни души, ни ветерка, и лес стоит как зачарованный. Тишина. Только изредка слышно, как падает снег.
Мне нравились рыжие лисы. Дождавшись весны, я отыскивала нору, чтобы стащить лисенка. Я приносила его к нашему домику и сажала в загон из ивовых прутьев. Лисята были злые, царапались. Когда они вырастали, я отпускала их на волю, но иногда они снова прибегали к нам. А может, это были другие.
С Сулинара я спускалась всегда быстро, а от него — рукой подать до школы. Вначале дороги змеились, а потом шли городские улицы. Школа стояла на окраине, у леса. Я добиралась на лыжах до главного входа. Потом на уроках надо было быть очень внимательной…
Но в иные вечера я не думала об этих прекрасных дорогах. Я ни о чем не думала. Я только ждала. Ждала. Молодежь с нашей улицы возвращалась назад. Они шли мимо меня молча, держась за руки, и как-то по-особому дышали. Ложилась я поздно. Очень поздно. Нелегко ложиться одной в двуспальную кровать.
Но приходили другие вечера, и я работала и думала о событиях давних дней. Правда, я обнаружила, что воспоминания мои имеют не слишком дальние пределы. Я начала с прекрасных дорог, потом в памяти возникла смерть дедушки и, наконец, последние дни войны.
Дедушка умер зимой. В ту зиму родилась моя сестра, и отец решил, что в нашем старом домишке скопилось слишком уж много душ. И мы перебрались в другой. А скотину оставили дедушке, потому что его сарай годился для горных лошадей — за ними ведь нужен особый уход.
Старик знал повадки лошадок, вовремя приносил им со станции корм. Помню, лошадки были низкорослые, с короткими ушами и очень смирные.
Только никогда нельзя предсказать, что ждет тебя на горных тропах.
Однажды я возвращалась из школы поздно и слышала, как воют волки. Небо было ясное. Иногда налетал ветер, неся поземку, волнами взбивая тонкую снежную пыль. А в лесу все замерло. Когда я добралась до нашего дома, началась пурга.
— Что с тобой? — спросила мама. — Почему ты плачешь?
Она сняла с меня ранец, лыжные брюки и уложила в постель.
— Что случилось?
Я принялась кричать.
— Почему вы бросили его одного? Что он теперь будет делать? Что он будет делать один?
— Успокойся, — уговаривала мать, — ты простыла, выпей немного рому.
Потом она вышла из комнаты и поговорила с отцом. Я слышала, как он куда-то отлучился, но скоро вернулся.
— Нас занесло, — сказал он, — нельзя выйти из дому.
Я укрылась с головой одеялом и заплакала; потом я заснула. Ром был очень крепкий.
Через несколько дней пурга утихла, и мы с помощью лопат расчистили выход. Снег был глубокий, но на лыжах я добралась до дедушки. Я нашла его у дома, в снегу. Его занесло по самую грудь. Ледяной коркой схватило руки. Шапку сорвало ветром, и голова его была покрыта инеем, а глаза смотрели с остекленевшей неподвижностью.
— Хотел дойти до лошадей, — сказал отец.
Мы отправились в стойло и вывели лошадок. Они были целы и невредимы. Рыжий жеребенок — он родился этой осенью — тихонько ржал. От него шел пар. Он кинулся ко мне, ткнулся в меня носом. Я погладила его, дала ему есть.
Дедушку нам так и не удалось вытащить. Снег держал его крепко, надо было ждать, пока растает. По утрам, отправляясь в школу, я храбро проходила мимо дедушки и видела, как ветер дыбом поднимал его колючие, обледеневшие волосы. Но вечером шла другой дорогой. Я рано ложилась спать и старалась поскорее уснуть. Мне было страшно. Похоронили его только весной.
…И вот я сижу на скамейке, люди проходят мимо. Я ни о чем не думаю. Рядом со мной сидит моя соседка и тоже смотрит на проходящих. Молодежь возвращается с прогулки, вдалеке шумит город, и на соседних улицах движение. Соседка встает, потом садится, но я знаю — она успокоится, ей тоже хочется посидеть тихо.
Ее муж погиб на фронте. Не так давно ей пришла похоронка; и, бывает, она подсаживается ко мне поговорить.
— Ты еще здесь побудешь? — спрашивает соседка.
— Да.
— Тогда и я тоже.
— Что с тобой?
— Не знаю. Иногда я не могу гулять.
— Плохо себя чувствуешь?
— Нет, хорошо, только гулять не могу.
Она помолчала. Потом я предложила — может, поговорим.
— Погляди на них, — сказала соседка, — они разбили все фонари на аллее. И знаешь — почему?
— Хотят гулять.
— В темноте-то?
— Они устали, хотят гулять.
— Ну и пусть. И прекрасно. Хотят гулять…
Мы опять помолчали.
— Расскажи, как у тебя в типографии? — спросила я. — Управляешься?
— Да. Надо же как-то кормиться. Никуда не денешься. А потом придут и другие. Захочется есть — станешь здоровой. Еще какой здоровой!
— Расскажи, как ты вышла замуж.
— Я уже рассказывала.
— Это ты
— Да. Все-таки деньги. Как ты думаешь, они на нас смотрят? — спросила соседка, кивая на проходящих.
— Говори ты тише. Хочешь яблоко?
Я вынула из мешочка яблоко. Мы сидели и ели яблоки.
— Слышишь, как дышат? — спросила она.
— Говори потише, очень уж ты громко.
Она схватила меня за руку.
— Послушай, тебе на самом деле нравится смотреть? Ты всегда здесь у ворот. Каждый вечер.
— Мне здесь хорошо. Очень хорошо.
Она замолчала, и я прислушалась к шуму улицы.
— Знаешь, — она сжала мою руку и повернулась ко мне всем корпусом. — Я иногда гуляю, хожу с ними. А иногда не могу. Дойду до ворот, а дальше не могу. Почему это? — И она заплакала.
— Может, потом будет полегче, ты погоди, — сказала я.
— Зачем все это было нужно, зачем война?
— Не знаю, думаю, кто-то этого хотел. Я так думаю.
— Хотел?!
— Не кричи, — попросила я.
Откуда-то донесся незнакомый шорох. Я прислушалась. Может, это пришла осень.
— А ты что будешь делать? — спросила она.
— Что ты сказала?
— Говорю, что теперь делать собираешься?
— Работать. Останусь на фабрике. Что же еще делать?
Она поднялась со скамьи и отошла на несколько шагов. Потом опять вернулась.
— Слышишь, как они дышат?
— Скажи, ты газеты когда-нибудь читаешь? — спросила я. — Там много чего интересного пишут. Мне, например, нравятся страницы, где мода и спортивные репортажи.
Она не слушала.
— Как твои цветы? — спросила я.
— Хорошо. Филодендрон я пересадила в другой горшок, у него корни очень разрослись. Стал как твой.
— Я рада, что он тебе нравится.
— У него листья красивые. Если бы еще какие-нибудь цветы… А то как нарочно: только один цветок! — И она снова заплакала.
— Ты бы погуляла.
— Нет, сейчас не могу. Послушай, почему ты всегда сидишь у ворот?
— Просто так.
— Ты ведь молодая, у тебя фигура красивая.
— Я очень похудела.
— Нет, ты очень хорошо выглядишь, ничуть не похудела. Пошла бы погулять.
— Хорошо, я подумаю.
— А ты не думай — просто иди.
— Хорошо.
— Что ж тебе одной-то? Все гуляют, а ты одна да одна.
— Ну хорошо, — сказала я, — давай немного помолчим.
— Если хочется есть, значит, ты здорова со всех точек зрения. Это ты учти.
— Хорошо, я запомню. Давай помолчим.
— Ладно, — сказала она.
Она поднялась со скамейки и исчезла в темноте. Несколько мгновений я слушала, как удаляются ее шаги, потом снова донесся приглушенный шум улицы. Опять проходили люди, их стало меньше, и они дышали все так же странно. Они возвращались с прогулки парами, и им было хорошо.
Думаю, им было очень хорошо.
Оставшись один, Ундиану задремал.
Но для того чтобы лучше понять, как и почему все это случилось, нужно вернуться на несколько лет назад.
Он шел с женой с вечеринки. По установившейся традиции их компания собиралась раз в неделю у одной из трех семей, что составляли их круг. По-моему, достаточно упомянуть лишь в общих чертах, что остальные две пары придерживались тех же жизненных принципов, что и семья Ундиану. Вечеринки эти состояли из кофе с ромом, современных зарубежных мелодий и партий в покер, причем игра всегда шла на спички. На деньги не играли, чтобы избежать тягостных, нелепых сцен, когда выигравший возвращает деньги, потому что: «пошутили и будет».
Обычно разговор во время вечеринок шел обо всем и ни о чем, иногда рассказывались анекдоты, не всегда приличные, но ничем не блиставшие.
В тот вечер (который, следует отметить, являлся началом начал, и вскоре вы сами в этом убедитесь) они лениво рассуждали о том, что такое искренность. Мнения участников вечеринки, более или менее искренние, могут быть сведены к одной фразе. Вот эта фраза — ее легкомысленно произнес один из мужчин, имя которого не имеет значения:
— Вот я вам приведу один пример, послушайте. Он и она, я не знаю, любят ли они друг друга, мне это не интересно, но тем не менее то, что должно произойти, — происходит, после чего он ей и говорит: «Ну что ж, теперь ты женщина, поздравляю!» Я думаю, что это и есть настоящая искренность…
А теперь быстренько опустим конец вечера с неоднократными прощальными рукопожатиями и обещаниями созвониться по поводу будущей встречи (черт побери, должны же мы быть уверены в том, что касается нас, нашей дружбы) и послушаем, что сказала Ундиану его жена, как только они остались одни:
— Этот пример вызвал у меня отвращение. Я представила себе подобного человека, и он вызвал у меня чувство глубокого отвращения.
И как всегда, Ундиану прервал ее обычной для себя репликой:
— Дитя мое, ты обладаешь запасом душевной чистоты, это прекрасно!
— Такой человек заслуживает по меньшей мере пощечины! — вспыхнула Мачедона.
— Я бы и сам надавал ему несколько, — медленно произнес Ундиану. И добавил: — Это просто низость человеческая, и ничего больше, детка, брось волноваться…
— Но как такой человек может жить? — вновь волновалась Мачедона. — Что с ним случится завтра? Неужели он сам себя не спрашивает, что может с ним произойти в будущем, во что он превратится?
— Ты уж слишком преувеличиваешь, — попробовал успокоить ее Ундиану. — Конечно, его манера вести себя не очень-то порядочна, но она в конце концов и не нова… Пока подобный человек работает, занимается своим делом, стараясь делать его честно, стремясь соответствовать возлагаемым на него задачам, то случай, о котором мы говорим, не более как мелочь, пустяк… Стоит ли обращать внимание? К примеру, у человека на рукаве пиджака нет пуговицы или даже двух — такой дефект может показаться даже оригинальным… И потом, дитя мое, если мы все начнем думать о том, что случится с нами в будущем в зависимости от той или иной нашей реплики… Представляешь, во что это может вылиться?
Дня два спустя Ундиану вызвали к директору. Надо вам сказать, что Ундиану в свое время без особых трудностей закончил институт и распределился на завод. Начав работать, он не сумел, однако же, найти себя, а одиннадцать месяцев в году, восемь часов в день (за исключением воскресений, законных праздничных дней и непредусмотренных больничных) ведал различными хозяйственными вопросами. Его жена, Мачедона, привыкла слушать жалобы на то, что четверть всей моркови, заказанной для заводской столовой, оказалась в плачевном состоянии. Следует отметить, что «плачевное состояние» было одним из его излюбленных выражений.
— Понимаешь, детка, — переживал он, нащупывая тапочки. — Если суп не суп, а просто водичка, зовут товарища Ундиану и спрашивают его: «Почему?», если где-нибудь неисправен кран, вызывают опять-таки товарища Ундиану. Понимаешь, нет?
У него вошло в привычку, произнеся несколько фраз, обязательно добавлять: «Понимаешь, нет?», наполняя свою присказку скрытым смыслом.
Всю свою жизнь Ундиану стремился к тому, чтобы его понимали, но поступал так, что обычно другим людям не удавалось его понять.
Появись кто-либо и скажи ему, что все понимает, да еще обоснуй это, с уверенностью можно сказать, что у Ундиану не хватило бы сил пережить подобное. Но никто не появлялся, а может, просто никто не хотел его смерти, причина не так уж и важна, но благодаря этому заблуждению, достаточно забавному, чтобы быть продолжительным, герой наш испытывал все время чувство постоянной новизны.
— Со мной происходят перемены, — доверительно сообщал он Мачедоне. — Сегодня я не тот, что был вчера, завтра буду иным, и таким образом я непрерывно испытываю удовольствие, превосходя сам себя… Понимаешь, нет?
В действительности же у него была органическая боязнь всего непредвиденного, и он принимал всевозможные меры, дабы заставить признать себя.
Одной из его жертв в то время стал аккордеонист из оркестра, которого ему направили, чтобы пристроил того куда-нибудь.
— В продовольственный склад, — решил Ундиану, взглянув на тщедушную фигурку аккордеониста. — Будете разносить продукты, помогать на кухне, — сочувственно добавил он.
— Зачем же вы со мной так, товарищ, — улыбнулся аккордеонист. — Я артист. Мне председатель профкома поручил перейти в агитбригаду, чтобы поднять настроение у людей, честное слово…
— Этим будете заниматься в свободное время, после раздачи обеда, — сказал Ундиану уже несколько раздраженно.
— Но ведь я артист, аккордеонист…
Неожиданно Ундиану почувствовал, что за этими словами, которые снова произнес стоящий перед ним человек, прячется что-то незнакомое. Губы его начали дрожать.
— Вы можете быть и Иисусом Христом! — закричал он, вскочив на ноги. Он прошелся перед артистом, раздраженно поглядывая на него, и, хотя понимал, что кричать не имеет смысла, разъяренно произнес: — Можете быть кем вам угодно! Понимаете?
— Понятно, товарищ, — склонил голову аккордеонист. — Понимаю, а то как же…
— Ну ладно, — закончил вдруг Ундиану разговор, — мы с вами еще побеседуем. — И, покровительственно обняв артиста за плечи, проводил его до двери. Ундиану питал глубокое уважение к людям, которые полагали, что понимают его. Вот почему аккордеонист стал вскоре завклубом, а заводская агитбригада заняла на районном смотре второе место.
Бригада, которая занимает второе место, это действительно бригада, — сказал сам себе Ундиану и решил отметить этот успех. Он купил бутылку своего любимого вина, сухой говяжьей колбасы (его слабость) и цветы.
— За исключением цветов, бросим все на алтарь нашей счастливой жизни, — предложил он Мачедоне, блестя глазами.
Они провели прекрасный вечер. Опустив голову на стол, он задремал, а когда Мачедона разбудила его, засмеялся и с удовольствием стал напоминать ей, как они познакомились. Он всегда вспоминал с удовольствием об этом случае. Ундиану ехал в автобусе домой или еще куда-то, да это и не важно, а рядом с ним стояла маленькая женщина, прижатая к поручню. Народу в автобусе было много. Кто-то протискивался к выходу и толкнул его, так что, в свою очередь, Ундиану был вынужден толкнуть кого-то. Маленькая женщина обернулась к нему, и он увидел ее глаза. Почему-то захотелось ему спать. Смущенный, он все же вышел из автобуса вместе с женщиной. Он вежливо остановил ее и заговорил с ней, женщина сперва молчала, а потом ответила что-то. Он предложил ей зайти куда-нибудь, он знает одно неплохое местечко, где очень здорово готовят и вообще очень уютно. Женщина согласилась, а спустя два месяца он уговорил ее (свой дом как у людей, спокойная, благоустроенная жизнь, знакомство и встречи с интеллигентными людьми, шикарные рестораны, платья и туфли по особому заказу и т. д. и т. п. … Что еще может желать для себя человек, а тем более женщина?) — она стала его женой.
— Мы же цивилизованные люди, детка, — говорил он ей, сидя на краю кровати. — Если мы будем жить порознь, мы погубим себя как личности, это же так понятно. О чем долго тут говорить, я ведь люблю тебя, — заключил он и сунулся под одеяло, из приличия сохраняя благопристойное, серьезное выражение лица.
Именно эта его прямолинейная, грубая манера рассуждать о различных проблемах, хотя бы и требующих деликатности, сбивала с толку и ошеломляла Мачедону. Так продолжалось и после замужества.
Но пора рассказать кое-что и о ней. Мачедона принадлежала к тем людям, которые накапливают чувства, не зная, куда их потом применить, но благодаря этому ощущают, что живут интенсивно. Молниеносная любовь к сокурснику, его звали Лича, пришла к ней лишь затем, чтобы укрепить в вечных сомнениях, присущих ей из-за строгого домашнего воспитания: способна ли она испытывать глубокие чувства или нет? Любовь к Личе была трудной и прерывалась из-за повторяющихся расставаний и возвращений, пока все не закончилось так же неожиданно, как и началось. Из этой любви Мачедона вышла с неясным ощущением необходимости самопожертвования, и образ этой любви скоро совершенно стерся, а припомнила она его лишь затем, чтобы не забыть окончательно, как выглядит ее молодость. Как она расценивала собственные чувства при знакомстве с Ундиану? Она работала в то время библиотекарем, работа тихая, спокойная, и поэтому напористая манера Ундиану в лоб решать любые проблемы, чего бы они ни касались, произвела на нее впечатление. Она отказалась от работы и стала домохозяйкой, его указующий перст всегда был у нее перед глазами. Соглашаясь так жить, она испытывала чувство полной отдачи семейному очагу и наравне с этим завышенное чувство уверенности в его незыблемости, в невозможности каких-либо перемен. Как и предсказала ей тетя-учительница, прожившая жизнь старой девой, Мачедона, согласившись с подобным образом жизни, отказалась, по сути дела, от необходимости принимать какие-либо решения, жить своим умом.
— Не беспокойся о том, что у тебя притупятся чувства, — предупредила ее после свадьбы тетушка, поправляя перед маленьким зеркалом свежевыкрашенные в красный цвет волосы. — Кроме того, вовсе не обязательно все время пользоваться здравым смыслом, боже упаси…
Но, ради правды, я должен здесь со всей твердостью заявить, что любовь Мачедоны, вернее сказать, та манера, с какой она выказывала свои чувства, находила в Ундиану ответные привязанность, понимание и покровительство. В обществе же оба они являли собой семейную пару, примерную для тех, кто лишь собирался ступить на тернистую тропу семейных радостей.
— Семейная жизнь — это союз, который мне не нравится, — заявлял в таких случаях Ундиану, хитро подмигивая. — Я, конечно, говорю не о своем, понимаешь, нет, что я хочу сказать?
И, хотя обычно шутка не находила отклика, Ундиану произносил ее из соображений сухого расчета, который непосредственно касался Мачедоны. Ему нравилось в Мачедоне именно то, что его умозаключения, облеченные всегда в решительную, даже резкую форму, вызывали у нее чувство растерянности и слабую попытку возразить.
Вот почему, чтобы утвердить свое превосходство и реалистическое, заземленное понимание жизни, Ундиану прибегал обычно к иронично-вычурной манере обращения: «Дитя мое, но у тебя поразительный запас душевной чистоты…»
Итак, мы уже знаем, что через дня два после вечеринки Ундиану вызвали к директору. Вообще к начальству у него было свое отношение: не слишком услужливое и не слишком дерзкое.
Но в тех случаях, когда ему приходилось беседовать с директором, он чувствовал, что теряется перед ним. Директор был высокий брюнет, у него были огромные руки и громкий голос, несколько насмешливый (таково было мнение ответственного за различные хозяйственные вопросы, товарища Ундиану).
— Вы, конечно, знаете, что скоро вступит в строй новый цех, — встретил его директор, показывая ему на кресло.
— Само собой разумеется, — откликнулся Ундиану, усаживаясь в кресло и чувствуя себя как школьник, не выучивший уроков.
Он не знал, что новый цех скоро вступит в строй, полагая, что тот уже действует, но признаться в чем-либо подобном было бы самоубийством или — что одно и то же — страшной глупостью.
Напротив Ундиану сидел, нога на ногу, мужчина в годах, голова у него была седая, а усы пожелтели от табака. Это был секретарь заводской парторганизации.
— Что скажете, товарищ Ундиану, — вновь заговорил директор, — как вы считаете, можем ли мы надлежащим образом отметить это событие?
— Вы имеете в виду товарищеский ужин? — нащупывал почву Ундиану.
Секретарь парторганизации, на которого Ундиану всегда производил впечатление собаки, стремящейся догнать собственный хвост, подумал: «Когда ему это удастся, не приведи господи, что будет», а вслух сказал:
— Это будет не просто товарищеский ужин, не каждый день мы пускаем новый цех. Подумайте, нужно будет чествовать людей, которые потрудились на славу!
— Товарищи, товарищи, не надо впадать в другую крайность, — вмешался директор. — Профсоюз…
— Не надо ничего усложнять, — весело прервал его секретарь парторганизации. — Мне кажется, надо будет устроить приятный вечер, позаботиться, чтобы людям было весело, чтоб у них было хорошее настроение, ведь это главное. Ну и само собой разумеется, чтоб был хороший стол, вино, музыка…
Ундиану понял, что все было решено заранее, и удручался, что его отстранили от участия в обсуждении.
— После обеда я представлю вам смету необходимых расходов, — он постарался произнести эту фразу с подобием улыбки, желая скрыть свое огорчение.
Ундиану вышел и осторожно прикрыл за собой дверь. В последующие дни он был занят сверх меры, полностью уйдя в заботы о праздничном вечере и повторяя, что необходимо сохранять золотую середину, чтобы все было как следует.
Мачедоне он сказал:
— Это будет грандиозно, детка! Готовься морально, мы чудесно повеселимся. Думаю, тебе понравится!
И вот в субботу вечером Мачедона под руку с мужем явилась на праздничный вечер. Как только они пришли, она тотчас ощутила знакомое чувство раскованности и спокойствия, присущее всему, что шло от Ундиану. Мачедона окинула взглядом территорию, отведенную под празднество. На нескольких десятках квадратных метров асфальта, потресканных и неровных, рядом со спортивной площадкой, расставлены в изысканном беспорядке высокие круглые столы. Конусообразные фонари, подвешенные к верхушкам тонких столбов, украшены разноцветной бумагой, ниже — цепи из той же бумаги. В воздухе стоял устойчивый запах жареного мяса. На эстраде, залитой светом двух фонарей, был натянут пришедший в негодность старый ковер, музыканты настраивали инструменты и о чем-то переговаривались. Люди за столами разговаривали шепотом, и тогда Мачедона сказала себе, что эта атмосфера отдыха, это спокойствие и тишина были созданы ее мужем, рождены ценой его понимания, старания и трудолюбия. Она уселась за стол, стоявший на краю. Ножки столика вонзились в землю, он был покрыт матово блестящей пленкой. Мачедона и Ундиану молча сидели за столом, Мачедона вдруг почувствовала себя усталой.
— Вечер еще не начался, — сказал Ундиану. — Что ты будешь пить?
— Мне большую чашку кофе, — вяло ответила Мачедона.
В ту же минуту зажглись все фонари. Это был поистине взрыв света. Появились мужчины и женщины, они шумели, занимая соседние столики, весело перекликались и просили музыкантов играть. Кто-то закричал: «Товарищи, я счастлив, давайте составим столы в ряд!» Столы были сдвинуты в один ряд, осталось лишь несколько стоявших особняком. Лица Ундиану и его жены из-за фонаря, украшенного крепоновой бумагой, приняли землистый цвет. «Он выглядит как мертвец», — подумала Мачедона. «Все-таки, какая она красивая», — сказал сам себе Ундиану. Он попытался рассеять возникшее в нем ощущение тревоги, так как заметил, что Мачедона чем-то взволнована. Поза, в которой она сидела за столом, опершись на него локтями, подняв руки к подбородку, сигарета, прилипшая к сочным, накрашенным губам, — все это говорило о смятении, о том, что Мачедона обеспокоена, но самое странное, волнение это было вызвано не мужем или окружающими, а ею самой. Непонятно!
После того как Ундиану битый час затрагивал самые различные темы и в конце концов, устав разговаривать, замолчал, Мачедона произнесла всего лишь несколько слов. Она выпила еще чашку кофе и много курила.
— Закажи еще кофе, — попросила Мачедона мужа. — Меня все время клонит ко сну, не знаю почему, но мне ужасно хочется спать.
Прядь черных волос (свои, некрашеные, неизвестно отчего уточнил про себя Ундиану) упала ей на лоб, и тот момент, когда она подняла руку, чтобы убрать прядь со лба, умилил Ундиану. У него возникла какая-то мгновенная защитная реакция, как протест против собственной слабости, но он тут же забыл о ней, уступая неизвестной ему опасности, и отметил, что сдается и уступает все более и более легко. «Я постарел», — грустно сказал он сам себе, но слабость, в которой он себя винил, разозлила его, и, чтобы скрыть ее, он начал быстро вертеть в руках коньячную рюмку.
— Ты что, дала обет молчать весь вечер? — совершенно разнервничался он и попытался поймать взгляд Мачедоны. — Я жду, — сказал он, кривя губы. — Я жду какого-нибудь объяснения тому, что происходит, это просто нечестно с твоей стороны заставлять меня ждать так долго…
«Он ничего не поймет и способен устроить мне сцену», — подумала Мачедона и улыбнулась.
— Меня просто мигрень замучила, — произнесла она вслух, с трудом подыскивая слова.
— Послушай, объясни мне, наконец, что это значит «мигрень замучила», — холодно усмехнулся Ундиану, полагавший, что его обманывают или, того хуже, насмехаются над ним. — Объясни мне подоходчивее, — стал иронизировать он.
— Какого ты хочешь объяснения? — поинтересовалась Мачедона и вытащила из пачки, лежавшей на столе, еще одну сигарету. Спичка выскользнула из рук, пока муж нагнулся, чтобы поднять ее, она внимательно посмотрела на него. Она разглядывала собственного мужа так, будто видела его первый раз в жизни. И увидела его таким, каким он и был: белое, гладкое лицо, плечи немного вперед, взгляд отяжелевший и самодовольный. Непробиваемое самодовольство — вот что выражал весь его вид, и именно это раздражало сегодня Мачедону. Эта истина, неожиданно открывшаяся, и угнетала ее весь вечер. Казалось, что вокруг него плотной стеной стоит завеса, отгораживающая от людей, по отношению к которым у него выработалось лишь снисходительное и покровительственно-презрительное отношение. — Потанцуем? — спросила она его вдруг и сама поразилась своему желанию, зачем это?
Ундиану поднялся из-за стола с видимым раздражением и, поправляя полы пиджака, последовал за нею. На пятачке, вступив в круг танцующих, он обнял Мачедону и вновь ощутил в ее напрягшемся теле какую-то затаенную опасность.
— Нам следовало бы изменить образ жизни, — прошептал он ей возбужденно. — Из-за монотонного ритма событий все в нашей жизни стало бесцветным, скучным, с некоторых пор я словно жую что-то лишенное вкуса, и жвачка эта скрипит у меня на зубах, тебе не кажется, что я прав?
Мачедона почувствовала, как что-то оборвалось в ней, напрягшиеся в душе струны расслабились, тело обмякло. Ундиану уловил это изменение и продолжал говорить, улыбаясь кому-то через плечо жены и ловко ведя ее в ритме медленного вальса:
— Семейная жизнь, дитя мое, это, как бы тебе объяснить, жизнь, пусть и в маленьком, но коллективе, а коллектив предполагает коммуникабельность, а коммуникабельность обязывает нас…
И слова полились свободно, подчиняясь его здравому смыслу, наличием которого у себя он так гордился. И Ундиану казалось, что теперь ему остается лишь предрешить, когда и как произойдет то или иное в их жизни, что ему удалось развеять гнетущую атмосферу, настойчиво ощущавшуюся в неприязненности Мачедоны на сегодняшнем вечере, и что он снова хозяин положения. Он смотрел в будущее глазами человека, который, раскрыв дверцу буфета и заметив на полке муку и яички, моментально прикидывает, что из этого можно будет испечь вкусные рогалики. Ундиану рылся в своем будущем и в будущем Мачедоны с каким-то болезненным наслаждением, срывая завесу с глубоко скрытых, спрятанных вглубь вещей, наполняя их содержанием, и казался себе вдохновенным колдуном. Под музыку медленного вальса он продолжал свою речь и был способен убеждать, заговаривать, ошеломлять…
— Понимаешь, дорогая, — шептал он, — люди нуждаются в шоке, встряске, что ли, всегда должно появляться нечто, заставляющее идти дальше, понимаешь, нет? Для нас шоком стало это празднество, этот вечер, хотя должен тебе признаться, что сборище это меня не интересует, а жена директора (та танцевала рядом) не нравится мне совершенно… Спасибо…
Танец закончился, он поцеловал ей руку и повел к их столику, пробиваясь сквозь кольцо людей.
Вокруг были люди, готовые обмениваться впечатлениями, чокнуться, готовые удержать тебя рядом лишь затем, чтобы ты мог полюбоваться, чего они достигли, прямо-таки превзошли себя. Люди, окружавшие Ундиану, были вместе, были заодно, жили общими интересами и радостями, переживали общие беды и огорчения, их объединяли какие-то цели, а Ундиану словно стоял в стороне; вот что причиняло Мачедоне физическую боль…
— Мы сейчас вернемся, — обещала Мачедона, оборачиваясь к тем, кто заговаривал с ней.
— Что случилось, детка? Что с тобой? — спросил ее Ундиану, тяжело опускаясь на стул.
— У меня кружится голова, — сказала Мачедона, глядя ему прямо в глаза. — В этот вечер я поняла, что больше так не могу, что между нами все кончено…
— Ах, так вот в чем дело, — спокойно произнес Ундиану, чувствуя все же, что больше не выдержит тяжелого взгляда жены. — Что так смотришь? — спросил он тихо. — Я понял, мадам вдруг решила, что она несчастлива, что я не сделал ее счастливой! Поздравляю!
Мачедона поморщилась и закусила губы, чтобы не закричать. Ундиану подал официанту знак, чтобы тот принес ему еще рюмку коньяку, затем уселся поудобнее, вытянув ноги под столом так, что на другом конце были видны блестящие носы туфель. Эта поза развлекла его, и, созерцая лаковые кончики туфель, он решил замолкнуть и дальше разговор не продолжать. В правоте своей он не сомневался, единственно его раздражало появившееся ощущение, что он ограблен! Да, именно так и есть, слово найдено: ограблен! Нет, его ограбили не в плане материальном, похитив какую-либо вещь, а отняли дорогую для него мысль, идею, конкретизировать которую он и сам не мог. Он попытался было объяснить Мачедоне неразбериху, что творилась у него в душе, но Мачедона приподнялась и пробормотала: «Только не говори мне, что если я уйду от тебя, то потеряю себя как личность, что мы люди цивилизованные, что ты меня любишь и я сама все знаю, прошу тебя, не надо».
— О господи, — вздохнул Ундиану, выпил коньяк и задремал.
Тогда стояла осень. По ночам было слышно, как падали орехи с деревьев. Отрывались от верхушки, скатывались с ветки на ветку, будто по деревянным приступкам. Глухо шмякались на землю. Мы слушали, как осыпались крупные орехи, грецкие. Слушали вдвоем — с ней. И я, может, ругал их: «Разрази вас громом, орехи, шлепаетесь и шлепаетесь, как дурные».
Она прислушивалась к моим словам и притворялась, будто не понимает.
Я не сомневаюсь, читатель, что вы не любили, не любите. А мне все еще впору старая любовь. У Корнелии было белое-пребелое лицо и голубые глаза. Желтые, как овсяная солома, волосы она заплетала в две длинные косы. Когда Корнелия расчесывала их, то походила на фею. Я нисколько не сомневаюсь, что вы, читатель, никогда не видели фей.
Помню, бродили однажды мы с Корнелией по полям. Травы привяли, листья пожухли, высохли. Земля шелестела. Лился мягкий, прореженный свет. Вдали, у горизонта, кучился желтоватый туман. В тот день мы убежали от людей. И забрели бог весть куда.
Корнелия спросила меня:
— Куда мы идем?
— Мы гуляем.
— У меня болят ноги, — сказала она.
Мы остановились. Глядели на солнце. Осеннее солнце не слепит глаза. Оно доброе, как старый человек. Умиротворенное и ласковое.
— Солнце осенью похоже на луну.
— Нет, солнце — это солнце, — ответила она. — Ну почему ты вечно видишь мир иначе? Один раз я слышала, как ты разговаривал с акацией: «Как поживаешь, старая? Дровишек купила? Скоро зима нагрянет». А в другой раз воробьиху расспрашивал: «Эй, бабонька, ладно ли твои девки и парни живут? Кого нынче замуж выдала?» Лесную дорогу жалел: «Не притомилась бежать, сердешная?» А как-то, я подслушала, совсем непутевое плел: «Эгей, воздух красавец, дела как у тебя идут?» Человек он, что ли, воздух, зачем ему «Эгей» говорил? А что он тебе ответил? И меня зачем-то феей зовешь, когда я — Корнелия.
— Фея Корнелия, оставь ты меня в покое. Как хочу, так и говорю. Расплети косы. Искупаться в них охота.
Корнелия была смышленая и распустила волосы.
Мы шли вдвоем. Она — впереди. Длинноволосая.
— Видишь вон там, в низине, старую женщину? Это Святая Пятница. Покинули ее все. Бросили. Немощная она стала. А я ее молоденькой знавал, в девицах. Красивая она была, прилежница. Русокосая, с добрыми глазами. Любили ее парни, многие, а она выбрать не сумела, не полюбила ни одного. Вот и обернулась святой. Домогались ее, желанной, парни. А она радовалась им, людям всем, не ревновала ни к кому.
— Нет там никого, верба одна дуплистая стоит. Примерещилось тебе все.
— Говорю тебе — Святая Пятница это. Видишь, какая она сгорбленная? Глянь, глянь, она машет нам рукой. А рука у нее — дрожащая, холодная.
— Просто ветер раскачивает сухую ветку.
— Неверяна ты, фея, а ты мне верь. Не то похитит тебя змей, а я выручать не стану.
— Станешь, станешь! Знаю я тебя, не угомонишься, покуда меня не отыщешь. Ты жить не можешь без исканий. Пойдешь в низину, к Святой Пятнице, она тебе тропку к шалашу змея покажет, взберешься потом на две горы, близнецы те горы, высокие, прямые, как стенки домов, там живой воды добудешь, а я тебя оживлю, когда змей заколдует тебя и умертвит.
— Воровка-хитрушка ты, фея.
— А что я украла?
— Хитрая ты воровка, я и сам толком не знаю.
День шел на убыль, а хорошо бы — он не кончался. Но солнце — старое, ему спать охота.
А когда опустилась ночь, прилетел змей Николае и похитил фею Корнелию. Фей в нашем краю крадут рано, семнадцать едва минет им. Нетронутой досталась вору Корнелия — не целовал я ее ни разу. Пошел я в луговину, Святую Пятницу повстречал, спросил, как змеев дворец найти, настичь вора хотел, а она молчала, обернулась старой вербой, заиндевелыми ветками покачивала. Тогда я сел на поезд. Ехать надумал, горы-близнецы, высокие, прямые, и живую воду искать.
А вы, читатель, не знаете, на какой станции мне сойти?
Кончилась изнурительная неделя, когда мне приходилось работать, не щадя себя, дни и ночи напролет. Профессия инженера-химика часто вынуждает совершать усилия, выдерживать перенапряжения, после которых всю последующую неделю с трудом приходишь в себя. Замотанный, задерганный, я не могу найти покоя и дома — телефон настигает меня в любое время суток, даже ночью, практически некогда подумать о личной жизни, что-то сделать для себя. Редко в последнее время удавалось хоть час-другой побыть с Ириной, и то не у меня, а у нее, где никто не мог разыскать меня по телефону. Короткий, некоторым образом иллюзорный, побег от действительности…
Мне сорок лет, и должен признаться, в принципе меня устраивает этот ритм жизни, не думаю, чтобы мне захотелось жить иначе. Человек я довольно несложный, но иногда тянет размыслить над собственным существованием, погрузиться в самоанализ, как я это делаю, например, сейчас.
Свободное время, очень ограниченное, которое у меня остается от работы, я обычно трачу на то, чтобы передохнуть за чтением хорошей книжки. У меня есть какая-никакая библиотечка, я люблю беседовать о прочитанном и, надеюсь, не высказываю при этом слишком очевидных глупостей. Чтобы рассеяться, хожу в кино, реже в театр, зимой бегаю на лыжах. Более или менее длительные отношения, возникающие с понравившейся мне женщиной, дают мне уверенность в том, что все идет нормально и было бы неразумным требовать большего. Мне хватает ума понять: я не гений, а человек вполне заурядный, ничем не замечательный, разве что несколько менее недалекий, чем люди моей среды. Но, с другой стороны, у меня нет ни малейшего желания быть совершенством, это, думаю, довольно скучно.
Хотя по характеру я человек замкнутый и не очень-то люблю общаться с сослуживцами, приятелей у меня достаточно, и я не чужд радости товарищеского застолья в каком-нибудь укромном кабачке, где можно часами сидеть, потягивая настоящее хорошее вино.
Но на этот раз я очень устал; хотелось отдохнуть два дня в одиночестве, чтобы никто из окружающих знать меня не знал. И я решил поступить так, как делал неоднократно и раньше: уехать на субботу и воскресенье в Предял, Буштень или еще куда-нибудь, недалеко от Бухареста и остановиться в туристской гостинице. А вернуться в воскресенье вечером или в понедельник утром.
В субботу, зная, что поезда отправляются довольно часто, не реже одного в час, я решил ехать на вокзал, не справляясь предварительно о расписании. Сложив в легкий саквояж самое необходимое, в отличном настроении я отправился в путь.
Бухарест мне показался еще более шумным и душным, чем обычно. Перед глазами дрожал и струился раскаленный воздух, из-за гама и грохота отдельные звуки долетали до меня, словно сквозь толщь скафандра. Было такое ощущение, будто я пьян, усталость мутила сознание. Люди поспешно шли мимо, и я заметил, что некоторые смотрели на меня недоуменно, думая, вероятно, что я болен или же выпил лишнего.
Я себя чувствовал, как обычно в подобных ситуациях: не мог смотреть людям в глаза, ковылял неверной походкой, сгорбившись, опустив глаза в землю. В прошлом году меня чуть не сбила машина — я возвращался домой после того, как двое суток провел безвыходно на фабрике. Разладилась дорогостоящая установка, добытая с большими трудностями за границей. В результате неправильных указаний главного инженера, который перед тем ездил во Францию специально для того, чтобы эту установку доставить, создалась аварийная ситуация, вот-вот мог последовать взрыв…
Я вошел в здание вокзала и купил билет до Предяла. Оставалось полчаса до отхода поезда, и я отправился в буфет выпить чашку кофе.
Поставив кофе на высокий столик, я закурил сигарету и огляделся по сторонам. Как всегда, в любое время суток, привокзальный буфет являл собой увлекательный спектакль, покоряющий своим многообразием. Здесь можно увидеть людей, принадлежащих к самым разным слоям общества, и как нигде, в этом помещении подметальщик улиц спокойно потягивает свою сливовицу, опершись на метлу, за тем же столиком, за которым попивает коньяк какая-нибудь важная на вид особа, например, генеральный директор крупного предприятия. Люди без определенных занятий — быть может, вообще без всяких — прохлаждаются возле давно пустых стаканов, словно бы в ожидании кого-то, кто никак не приходит; крестьяне, растерянные от того, куда они попали, вообще ничего не заказывают, а только неусыпно стерегут свои нехитрые пожитки; командировочные проводят время в бесконечных разговорах; иные пассажиры торопливо жуют в надежде подкрепиться перед дальней дорогой; проводники и машинисты забегают сюда, чтобы выпить по рюмочке после окончания рейса; подозрительные типы кружат возле столов без всякой видимой к тому необходимости, внешне безразличные, они на самом деле напряженно внимательны и только ждут удобного случая (их жадное нетерпение заметно слегка в поблескивании глаз); одиночные посетители, очень обыкновенные, ничем не примечательные, скромно одетые, не спеша тянут какие-то напитки, может быть, они озабочены очередной неприятностью, может быть, так же, как и я, разглядывают остальных — с интересом или от нечего делать. Мой взор обратил на себя один из таких людей, и наши взгляды встретились, скрестились. Я заметил, что он медлит отвести глаза и смотрит на меня с явным любопытством. То, как пристально он смотрит, меня встревожило, и я почувствовал себя неуютно, хотя, вполне возможно, он вовсе не разглядывал меня с подозрительной настойчивостью, а мне это просто почудилось.
Потом я глянул на часы и, увидев, что до отхода поезда осталось недолго, двинулся на перрон. Состав подали на посадку, и, как обычно в субботу в этот час, масса народу устремилась в вагоны, с тем чтобы хоть на один день спастись из Бухареста; казалось, все эти люди играют в какую-то странную игру, по правилам которой нужно бежать и толкаться.
Я всегда говорил, что эти субботние отъезды в Предял или Синайю всего лишь мелкие самообманы, которым мы предаемся совершенно невинно, притворяясь, будто верим в то, что уехали-таки, а потом, по возвращении, будто верим в то, что отдохнули и получили удовольствие от нашей эскапады. Нам ужасно нравится играть роль людей, которые позволяют себе роскошь совершать такого рода траты, хотя роскошь эта — не более чем видимость.
Поезд был слишком переполнен, чтобы надеяться заполучить местечко в одном из купе, так что я остался стоять в узком, битком набитом коридоре, где каждому было позарез необходимо пробраться в конец вагона, противоположный тому, где он находился в данный момент. Я был стиснут со всех сторон, меня все время задевали и толкали, поэтому я не решался даже закурить из опасения прожечь кому-нибудь одежду. Я покорился своей участи, сказав себе не без иронии: «Начинается отдых, субботняя пауза!»
Поезд тронулся, и вскоре я почувствовал, что за мной кто-то наблюдает. Сначала я не придал этому значения, но ощущение тревоги и подавленности росло, и я решил оглядеться по сторонам. Действительно, меня разглядывал какой-то мужчина, казалось, он хочет убедиться, я ли это, не ошибся ли он, приняв меня за кого-то другого.
Самое странное, что мужчина оказался тем же самым, что и тогда в привокзальном буфете. Когда я перехватил его взгляд, он слегка отвернулся и уставился в окно. Я себе сказал, что тут просто совпадение. Он, по всей вероятности, тоже был удивлен, увидев меня вторично через такой короткий промежуток времени.
Приехав в Предял, я забыл о том незначительном дорожном происшествии. Воздух здесь был свежий, прохладный — утром прошел дождь, — и я вдруг почувствовал себя бодрым, оживленным и даже благодушно настроенным. Я порадовался в душе, что надумал сюда приехать и, в особенности, что приехал один (компания всегда склонна покутить в каком-нибудь ресторанчике — опять табак, спиртное, кофе, словом — Бухарест).
Комнату я нашел быстро. Умылся и не спеша отправился на прогулку. Я шел по тропинке в гору, поднялся почти до уровня Чопли, выбрался на дорогу и углубился по ней в лес.
Вернулся я только к вечеру, слегка усталый, но с великолепным аппетитом. Я успел забыть о Бухаресте, о работе, о надоедливых знакомствах, обо всех повседневных заботах.
Войдя в ресторан, я устроился в укромном уголке. Поел с таким удовольствием, какого просто не припомню.
Собравшись выпить чашечку кофе, очень горячего, вполне в моем вкусе, я поднял глаза и увидел прямо перед собой человека, которого уже встречал в вокзальном буфете и потом в поезде.
Мое хорошее расположение духа улетучилось сразу, словно мне сообщили какую-то дурную весть.
Человек не смотрел в мою сторону; он ел спокойно, я бы даже сказал, педантично, но я знал теперь — он находится здесь из-за меня. Я тут же почувствовал, что мой побег из Бухареста потерпел неудачу, хотя объяснить, откуда пришло это ощущение, затруднился бы. Я помрачнел.
Мелькнуло предположение о сведении каких-то старых счетов. Но я взял себя в руки, посмотрел на часы — было уже полдвенадцатого, кликнул официанта и расплатился. Получив с меня деньги, тот направился прямиком к моему визави, который, в свой черед, расплатился.
Я встал с намерением отсюда уйти и мгновенно ощутил глубочайшую уверенность — я редко бываю в чем-нибудь уверен, — этот человек последует за мной.
Я поднялся по лестнице и, не оглядываясь, решительно направился к себе в комнату. Открыл дверь, вошел, но дверь за собой оставил полуоткрытой — как по тайной команде, безмолвному внушению, которое исходило откуда-то позади меня.
Я остановился посреди комнаты, закурил сигарету и стал ждать, не спуская глаз с двери.
Не знаю, долго ли я так стоял, думаю, недолго, как вдруг послышалось отчетливое постукивание, словно короткая барабанная дробь на фоне замолкшего оркестра.
— Войдите, — сказал я голосом, лишенным всякой интонации.
Вероятно, я был очень бледен.
Человек вошел, плотно прикрыл за собой дверь, повернулся и остановился прямо напротив, абсолютно бесстрастно глядя мне в лицо, будто ему решительно нечего мне сказать, будто не он сам пришел, а я его позвал, и теперь он дожидается, чтобы я ему объяснил, что надо делать.
Я смотрел на него и сознавал, что не испытываю никаких чувств, даже любопытства. Меня охватило ощущение, похожее на общий паралич.
При этом я был поразительно спокоен, раскован, и, когда это понял, начал постепенно осмысливать странность сложившейся ситуации.
Стараясь не терять спокойствия, я спросил его каким-то не своим голосом, прозвучавшим настолько незнакомо, что я сам удивился:
— Что вам надо?
Он продолжал смотреть, изучая меня словно больного и, казалось, удивляясь, что я еще жив. В его глазах проглядывало удивление и что-то вроде сострадания, как если бы он разглядывал собственную жертву.
Мне пришлось долго ждать ответа, который, к тому же, оказался вопросом.
— Где вы были летом пятьдесят восьмого?
Я прислонился к столу, оказавшемуся у меня за спиной, и — странное дело — подумал, что ночь удушливо жаркая, кругом стоит слишком глубокая тишина и, впервые с тех пор, как я уехал из Бухареста, мне захотелось, чтоб вокруг было много народу, чтобы все шумели, суетились, толклись. Тишина оглушительно зазвенела у меня в ушах, вызывая тошноту и головокружение.
Оправившись, я попытался внимательней рассмотреть стоявшего передо мной человека. Это занятие ничего не дало, я и сегодня не могу припомнить ни одной детали его внешности. Казалось, он стоит за занавесью, достаточно плотной, так что трудно различить хотя бы контуры его фигуры.
Он спокойно ждал моего ответа, как чего-то, что ему давно причитается и чего я ему вовремя не представил.
— Точнее, в июле месяце тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года.
Я подчинился:
— Работал инженером в Хунедоаре.
— Вы знали мастера Николая Аврама?
Удар был уверенный, меткий и беспощадный. Я невольно покачнулся. Но пришел в себя очень быстро, как в боксе от несильного свинга.
— Да. (Мысленно я с лихорадочной поспешностью восстанавливал в памяти эту печальную историю.)
— Значит, вы знаете обстоятельства его смерти?
— Довольно хорошо.
— Думаю, что даже очень хорошо. Вы ведь входили в состав комиссии, которая устанавливала причины происшедшего.
— Нас было много в комиссии. Правда, непосредственно занимались расследованием лишь двое-трое из нас, и они не очень-то делились с остальными членами комиссии. Я не был в числе этих двух-трех.
— Неправда! Протокол подписали все.
— Да, но остальные фактически только подписали, не больше.
— А кто редактировал текст протокола?
— …
— Вы!
Текст этого протокола действительно редактировал я, но мне приходилось лишь формулировать то, что мне говорили другие, директор, главный инженер и еще кое-кто из руководства.
— Вероятно, вы сошлетесь на то, что вам его просто продиктовали, — прочитал мои мысли пришелец.
— Вот именно.
— Допустим, но из членов комиссии вы единственный, кто оказался поблизости от Николая Аврама в момент, ставший для него роковым.
— Мои показания на этот счет были абсолютно точны и полностью соответствовали фактам.
— Не спорю. То, что вы сообщили тогда комиссии, в состав которой входили, было правдой, но лишь частичной правдой.
— Как?
Да, вот именно, как теперь доказать, что двенадцать лет назад я сказал всю правду в совершенно определенных обстоятельствах, тем более, что человека, ставшего тогда жертвой происшествия, нет в живых?
— Можно сопоставить мои показания с тем, что говорили остальные.
— Которые все говорили примерно одно и то же…
— Следовательно, я сказал правду…
— Да, но не полную.
— Почему? — задал я глупый вопрос.
— Вы посетили в больнице Николая Аврама? — спросил он, оставив мой вопрос без ответа.
— Да, я был у него один раз.
— Второго раза и быть не могло, он ведь скончался в тот же день.
— Я находился у него недолго и был не один.
— Но несколько минут вы оставались с больным наедине, иные в это время вышли в коридор, другие отправились за врачом. О чем вы тогда говорили?
— Аврам был без сознания. Мы ни о чем не могли говорить.
— Вы лжете.
Я вздрогнул, но тут же постарался вернуть себе спокойствие и твердость.
— Ваше обвинение не…
— Бесполезно спорить. Я был там в это время.
— Нас было только двое: я и Аврам.
— Повторяю, я был там, в той же палате, я тогда болел и лежал на одной из коек. И слышал весь разговор, если то, что тогда состоялось, можно назвать разговором.
— Верно. Авраму удалось на какое-то время прийти в себя и произнести несколько слов.
— Почему вы никому об этом не сказали?
— Не видел в том никакого смысла.
— Никакого смысла в том, что Аврам сказал вам, кто именно заставил его выполнять эксперимент, заставил против его воли, так как было известно, что испытание весьма опасно и проводится преждевременно? Практически, даже если бы оно прошло успешно, то было б абсолютно бесполезным, никому не нужным, кроме вашего руководства, которому хотелось в отчете министерству выдать этот эксперимент за достижение.
— Аврам согласился провести испытание.
— Неправда! Он был молчалив и обычно довольно исполнителен. Но на этот раз он воспротивился.
— У вас нет никаких доказательств.
— Это не значит, что я говорю неправду. Имейте в виду, Аврам говорил и со мной. Задыхаясь, запинаясь, с огромным трудом, но он мне рассказал, как все произошло. Думаю, вы не будете отрицать, что он был человеком абсолютно честным, который никогда бы не возвел напраслину на кого бы то ни было.
— Но, может быть, его тяжелое состояние, высокая температура, бред… Да и правильно ли вы поняли то, что он сказал в нескольких отрывочных фразах?
— По выходе из больницы я сам расследовал этот случай.
— Но ведь вы даже не работали на заводе…
— Я специально с этой целью нанялся туда на работу. Не удивляйтесь, я вас ищу двенадцать лет, с тем чтобы взять у вас показания. Только вы можете объяснить все, что произошло. Вчера вечером я наконец вас встретил.
Некоторое время я пребывал в полном оцепенении, словно разом лишившись всех органов чувств, словно повиснув в пустоте, а может быть, и вправду меня не было в комнате. Потом сделал попытку ответить твердым голосом:
— Мне нечего вам сказать. Да и, в конце концов, все было исчерпывающе ясно. Произошел несчастный случай. В результате погиб человек, это так, но с тех пор прошло двенадцать лет, и я, право, не понимаю, какую пользу может принести новое расследование.
— Почему директор распорядился провести эксперимент, зная, какая существует опасность, и оставив без внимания мнение специалистов?
— Директор не знал всех сложностей, связанных с внедрением этой новой технологии.
— Неправда! Вы сами объяснили ему, как, впрочем, и другие товарищи, что взрыв может произойти сразу вслед за включением прибора в сеть. Были свидетели этого разговора.
— Я просто высказал свои соображения, даже скорее предположения, с которыми он вовсе не обязан был считаться.
— Но вы ведь ему ясно сказали, предупредили его, выразили свое отрицательное отношение к эксперименту. Предупреждали его и другие. Но ваша роль здесь была особенно велика, так как именно вы возглавляли цех, где проводилось испытание.
— Это, по существу, ничего не меняет!
— Меняет, и многое. Как вы могли заявить, после того как расследовали причины аварии, что все произошло в результате обыкновенного короткого замыкания? Почему не сказали правду: несчастье было неизбежно, причиной тому сам эксперимент, весь связанный с ним риск, вы это знали и пытались воспротивиться его проведению, но директор не посчитался ни с чем и ни с кем, в том числе и с вашими соображениями, жизнь Аврама была поставлена под угрозу, так как условий, необходимых для успешного эксперимента, не было. И директор отдал приказ, а все остальные подчинились.
— Что я мог сделать? Человек он был властный, ошибался редко, и потом он был…
— …директором.
— Да.
— Но вы знали или отдавали себе отчет в том, что посылаете на смерть человека.
— Это слишком сильно сказано. Никто не предполагал, что риск так велик.
— Вы и сейчас говорите не всю правду. В разговоре с главным инженером вы сказали: «То, что мы делаем, — почти преступление!»
— Вероятно, я был взвинчен и кое-что преувеличивал.
— Нисколько. Вы даже научно обосновали свои аргументы относительно меры опасности.
— Точно не помню.
— Но после того, как авария уже произошла, почему хотя бы тогда вы не сказали правды?
— Человек все равно уже умер, сделать ничего было нельзя и никому не принесли бы пользы лишние неприятности.
— Не совсем так. Человек тогда еще не умер, и именно он подтвердил в больнице ваше предположение: эксперимент был единственной причиной несчастья, Аврам пал жертвой, отнюдь не добровольной: угрожая разорвать трудовой договор, то есть, попросту говоря, уволить, директор понудил его согласиться на испытание. Вы знали все это, так почему же не сказали правду?
— Не знаю… не знаю почему… да и кому бы это принесло пользу?..
— При составлении протокола вы скрыли подлинные причины этого несчастного случая или, вернее сказать, происшествия, только внешне похожего на несчастный случай.
— И все-таки за мной не было ни малейшей вины. Я не виноват в его гибели. Вы ведь знаете…
— Речь не о том, что вы виновны в смерти человека. Виновен директор; но вы несете свою долю ответственности, так как смолчали, согласившись признать непосредственной причиной аварии короткое замыкание. Это было моральным соучастием.
— Никто не сможет меня наказать за это.
— К сожалению, это верно. И все-таки почему вы не сказали правды?
— Не знаю, не задумывался.
— Все вы боялись директора, все. Каждому в этой комиссии кое-что было известно. А вы знали больше других. У вас у одного были бесспорные доказательства и свидетельства.
— Не представляю себе, как бы я мог их использовать.
— Почему вы так легко согласились уехать в отпуск, сразу как из министерства прибыла комиссия для расследования обстоятельств аварии? По графику вы должны были отдыхать много позже.
— В конце концов, такие изменения в сроках отпуска происходят довольно часто.
— Вы взяли отпуск и одновременно с этим устроили себе перевод на другое предприятие — об этом никто не знал. Надеялись, что никогда больше не окажетесь перед неприятной необходимостью давать показания. На самом деле это был отпуск не временный, а окончательный, отпуск от определенных моральных обязательств. Но такой отпуск не взять. Проходит время, и настает день, когда мы вынуждены ответить не только за наши поступки, но и за наши умолчания, даже те, когда сами мы ничего предосудительного не сделали. Мы отвечаем тогда и за те наши проступки, которые по закону не подлежат наказанию. Вы не совершили уголовного преступления, но то, что вы сделали, нельзя назвать достойным, и однажды у вас под дверью может оказаться повестка с вызовом в высшую инстанцию, где придется держать ответ за содеянное.
Я закрыл лицо руками, погрузившись в самого себя или, вернее, в свое греховное прошлое. Я был совершенно растерян, ни одна разумная мысль не приходила мне в голову. Не было сил даже пошевельнуться, ни сил, ни желания. Я понимал, что за такой проступок никакая инстанция на свете судить меня не будет, и все-таки я был виновен.
Так я и стоял, закрыв лицо руками, не чувствуя потребности хоть что-нибудь сказать. Через какое-то время — какое точно, не знаю — я поднял глаза. Человек исчез, так же загадочно, как появился: неизвестный, безымянный. Я даже не мог вспомнить, как он выглядел. Вероятно, у него была очень заурядная, ничем не примечательная внешность, раз я не удержал в памяти никаких деталей его облика.
Была ночь, должно быть, очень поздняя. Часы, которые я забыл завести, остановились где-то в районе двенадцати. Мне захотелось выпить рюмку коньяку, чтобы прийти в себя. Я спустился в бар, к счастью, нашел кого-то, кто подал мне спиртное.
Я просидел до утра почти в темноте, один в помещении бара. Рассвет застал меня с полной до краев пепельницей, и мне показалось, что я немного успокоился.
Не было никакого смысла тревожиться по поводу того, что случилось, хотя мысль о прошедшей ночи возвращалась упорно, прямо-таки неотступно. Во всяком случае, даже если я и был виноват в том, что не сказал всей правды, судебное преследование мне не грозило. Я отдавал себе отчет, что так рассуждать трусливо и подло, но в конечном счете именно это сегодня имело значение. Как-никак прошло двенадцать лет…
Воскресенье тянулось уныло и скучно, Предял мне казался просто горной деревушкой, захолустной и убогой, к тому же было слишком тепло. Словом, мне не терпелось уехать.
Я отправился в Бухарест с первым же послеполуденным поездом, совершенно не понимая, куда я так спешу — дома мне тоже нечего было делать. В вагоне я непрерывно курил, пил пиво (мне было необходимо освежиться, от чего-то отмыться изнутри, от чего — неведомо).
Прибыв в город, на Северный вокзал, я задумчиво прикинул, куда бы теперь пойти. Домой не тянуло. Там меня ждало полное одиночество, а одиночества мне больше не хотелось. Я позвонил Ирине и сказал, что собираюсь к ней приехать. Прикинувшись недовольной и ссылаясь на то, что вечер у нее уже занят, она сначала не соглашалась, а потом, немного покапризничав, сказала, чтобы я все-таки приезжал.
Купив какую-то выпивку, я поехал. Она встретила меня как обычно, оживленно и весело, вероятно, чтобы доставить мне удовольствие. Мы занимались любовью, потом пили, курили и так повторялось несколько раз. Она была нежной, подозрительно нежной, то ли догадываясь бог знает о чем, то ли чувствуя, как меня гложет глухая тревога. В конце концов, ко мне вернулось хорошее настроение, и я стал шутить, ей нравилось, чтобы я шутил, когда мы занимаемся любовью.
Я спал тяжело, словно раздавленный собственной тяжестью; утром же после холодного душа отправился на работу.
Домой вернулся поздно вечером, после долгого застолья с приятелями, шумными и крикливыми. Я был слегка навеселе и думал о брюнетке, которая ужинала вместе с нами. Незаметно, прямо за столом — хотя мы только что познакомились — я договорился с ней о встрече на завтра.
Вставив ключ в замочную скважину, я вдруг увидел засунутый под дверь листок бумаги. Я его поднял. Это была повестка на завтра.
Он долго блуждал, пока нашел здание дирекции. Обнаружил его в конце концов в заброшенном саду бывшего имения. Сторож у ворот посмотрел удивленно:
— Вам чего?
— Меня к вам распределили. Я инженер.
— Да? Ну, хорошо. — И вновь погрузился в чтение газеты.
Траян медленно шагает, с интересом осматривая сад: аллеи заросли травой, а деревья давно не стрижены. Сквозь густую зелень листвы сплошь и рядом пробивается удручающая чернота засохших веток. В конце извилистой главной аллеи возвышается здание дирекции. Бывший барский дом удивляет своей тяжеловесной архитектурной мешаниной. Стройные колонны, вызывающе украшенные дорическими капителями, стоят беспорядочно перед стеной, на всем протяжении которой не видно ни одного дверного проема, и, чтобы попасть на террасу, нужно обойти кругом все здание. Во дворе пусто, а в помещении один лишь старичок служащий сидит, согнувшись над столом, складывая нескончаемые колонки цифр.
— День добрый. Меня распределили к вам. Я инженер.
Старичок продолжает жевать свои цифры и только после того, как заканчивает очередную колонку, удосуживается ответить:
— Угу, вы с вещами… Что ж, сейчас должны появиться товарищ директор, товарищ главный инженер. Пока оставьте вещи здесь.
И вновь начинает нашептывать, водя кончиком карандаша по цифрам.
Пожав плечами, Траян ставит чемодан возле письменного стола и выходит снова во двор. Хотя за время производственной практики он привык к подобному затишью в правлениях во время страды, молчание, которым окутан этот барский дом, окруженный деревьями и статуями, поросшими мхом, вызывает давящее чувство, еще больше обостряющее грусть разлуки с друзьями, с факультетом, с гомоном Ясс — студенческого города. Лишь из одного уголка двора доносится легкий шум.
Он входит в зал столовой. Женщина в возрасте, которая шинковала зелень, мурлыкая какую-то мелодию, замирает с ножом в руке и несколько мгновений изучает новоприбывшего.
— Что тебе?
— Да вот ищу, есть ли кто живой. А то пусто, как в лесу.
— Хм, у нас всегда так после полудня. Весь народ разошелся по делам, а ты?
Траян вынужден вновь повторить:
— Меня распределили сюда, инженером.
— А-а-а. — И продолжает шинковать, чтобы через некоторое время вновь прерваться: — А что ты такой хмурый?
— Да так. Я только закончил институт, давно дома не был…
— И уж, наверное, соскучился по мамочке, так?
— Соскучился. После госэкзаменов я уехал на море. И сейчас прямо оттуда…
Нож вновь начинает монотонно стучать. Приподняв крышку какого-то горшка, Траян с любопытством спрашивает:
— Что сегодня на ужин?
— Чулама[4]. У мамочки дома не кушал?
— Не…
— А что кушал?
— Вот, к примеру, мясо с капустой, тефтели… А чуламу не перевариваю.
Кухарка смотрит на него удивленно, будто даже с какой-то жалостью.
— Откуда ты?
— Из Сегарчи, это в Олтении.
— Фью! Издалека… Ладно уж, и в Молдове есть порядочные люди. Вот увидишь, тебе понравится…
— Что, чулама?
— Вот уж не о чуламе я говорила… здесь тебе понравится, у нас.
Скоро стемнеет. Аллеи приобрели таинственный вид. Траян очистил ото мха постамент какого-то купидона и взялся писать первое свое письмо «с производства».
«Дорогие мои!
Прибыл на рабочее место. В настоящее время пристроил свой чемодан в кабинете и жду. Чего жду, не знаю. Никого не интересует мой приезд: все смотрят на меня без особой радости. Понятия не имею, где буду ночевать. Понятия не имею, что буду есть. Понятия не имею, чем буду заниматься. Очень жаль, что я не девчонка, потому что мог бы разреветься от всей души. Никто бы меня не услышал, потому что на 15 гектаров в округе из живых существ всего лишь один сторож, одна повариха и полуглухой бухгалтер. Боюсь, что я ошибся, поступив в Сельхоз. Но, как бы то ни было, плакаться слишком поздно…
Как хорошо папе! Он машинист и постоянно встречает разных людей, бывает в разных местах. А мне предстоит влачить существование вместе с привидениями. Надеюсь, что напишу вам еще. Не знаю даже, какой у меня адрес. Как узнаю, напишу.
Он снова направился к воротам. Сторож, которому еще не удалось дочитать статью в газете, встрепенулся:
— Вы? Когда вы вошли?
— Что, забыл? Полчаса назад!
— А-а! Вы — тот товарищ, инженер…
— Возьми это письмо. Когда появится почтальон, отдай ему. И еще: сигарет где достать?
— В столовой есть «Мэрэшешть» и «Карпац».
— А «Фаворит» есть?
— Ах, эти, с фильтром! Только в сельпо, полчаса ходьбы. Посмотрим, что придумать, раз уж вы другие не курите. Вы в самом деле только эти курите?
— Только.
Возвращается Траян по боковой аллее. Необыкновенной красоты был бы этот сад, будь он ухоженным. Почему же его так запустили?
— Добрый вечер! — Перед ним на старой скамеечке сидит какой-то человек неопределенного возраста, в парусиновой куртке и в кожаной кепке. — Прогуливаетесь?
— Прогуливался. Гулял и спрашивал себя: почему же эти люди содержат такой красавец сад в запущенном состоянии? Любовалось им хозяйское семейство, а теперь, когда пришел наш черед, сад бурьяном зарастает.
— И я про это думал. Если бы расчистить аллеи… И протоки…
— Подождите. Протоки нужно тянуть вдоль аллей.
— Аллеи бы засыпать щебнем…
— Думаю, битым кирпичом лучше.
— Кирпичом? Неплохо. Только возни многовато. А сейчас, в разгар полевых работ, не очень-то людей добудешь…
— За два-три дня, втроем…
— Немыслимо!
— Напротив, очень даже возможно.
— Спорим. На что?
Траян чуть было не сказал: на мороженое или на билет в кино. Но вспомнил тут же, что он уже инженер.
— На литр вина.
— Договорились! Завтра с утра пришлю людей.
— Как?
— Завтра будут люди, товарищ инженер. Начинайте свой первый трудовой день. Пари остается в силе. Да?
— Вы…
— Я директор. Давайте познакомимся — Енчану. Пойдемте, покажу вам комнату. Не очень чтобы уж очень, но мы лишь вчера узнали о вашем приезде.
Траян послушно идет за ним, направляясь к зданию, в котором уже засветились окна. Комната маленькая, с низким потолком, хоть обставлена впопыхах, но выглядит приветливой, уютной.
— Валентина! Слышь! — хмурится Енчану, оборачиваясь с порога.
— Сейчас иду!
— Не надо приходить. Слушай, забыла, о чем мы договорились! — Директор поворачивается и протягивает ему руку: — Ну, я вас покидаю, товарищ инженер. Как-нибудь вечерком разопьем бутылочку вина, а?
— Интересно только, за чей счет?
— Надеетесь за мой? Посмотрим. Спокойной ночи.
Траян стал раскладывать вещи в шкафу. Прошло всего несколько минут, и кто-то постучал в дверь. Затем показалась голова мужчины, вроде одного возраста с Траяном.
— Добрый вечер. Что вы, что вы, не беспокойтесь, я не буду входить. Хочу только спросить: в волейбол играете?
— Играю.
— Чудесно! Завтра у нас встреча с эмтеэсовцами. В три часа. Приходите обязательно. — И прежде чем уйти, протягивает с порога руку: — Познакомимся — Стоян. Я тоже инженер.
Не прошло и двух минут — в комнате возникает девушка со светлыми кудряшками и детским вздернутым носиком.
— Я… меня зовут Валентина. — Протягивает ему из-за спины пестрый букет полевых цветов: — Поставим их сюда. Знаете, товарищ председатель еще утром наказал мне, но я забыла. Вы не обиделись?
— Ужасно!
Через некоторое время пришел и сторож, заявив торжественно:
— «Фавориты» эти самые доставлены. Сам сбегал. Но лучше, может, станете курить «Карпац». Мне кое-кто говорил, что они очень хорошие, даже самые лучшие. А сейчас пойдемте ужинать. Леонора, повариха, сказала, чтобы я вас позвал.
В столовой, такой пустой несколько часов назад, шум и веселье. Несколько девчат, наверное, студентки-практикантки, разглядывают его пытливо из-под ресниц. Траян попытался сесть, но Леонора остановила, указав на другой столик. И принесла накрытую крышкой сковороду. Затем, с видом великого таинства, вытерла стол и вывалила ему в тарелку капусту с душистым мясом.
— Была у меня капуста. И мясо оставалось. Так что я быстренько приготовила вам такое блюдо, чтобы вы не расстраивались из-за чуламы. Но это только потому, что вы новенький и соскучились по мамочке.
Траян мучительно жует. Его мысли путаются. Вдруг он вздрагивает, окликает сторожа, который ужинает за соседним столом:
— Товарищ Замфир, я письмо оставлял…
— Не приходил еще письмоносец. Оно у меня.
— Верни мне его, пожалуйста.
Когда я добрался домой, было уже почти пять часов. Я подумал: неплохо бы отправиться сразу же на реку, благо живу я неподалеку от Тимиша. Часа два я еще мог бы поваляться на солнце. Да и не столько солнце манило меня, сколько просто хотелось окунуться в легкую и безмятежную атмосферу, что царила на берегу реки, хотелось полностью отключиться от всех забот и погрузиться в ленивое летнее оцепенение. Казалось, этот жаркий августовский день будет длиться вечно.
Мне и пяти минут не потребовалось, чтобы переодеться. Я бросил галстук и рубаху на стул, натянул тенниску и собрался уже было выходить, как вдруг на журнальном столике пронзительно затрещал телефон.
Мелькнула мысль, что звонят из больницы: среди моих больных — мальчик лет пятнадцати, которому я лишь позавчера вырезал аппендикс. И хотя вчера и сегодня все шло нормально, медсестра Плаур бесконечно надоедала мне звонками: то у него повысилась температура, то он все время спит, то ей показалось, что он очень вялый, то вдруг, напротив, очень возбужден и нервничает, и поэтому она считала, что тех указаний, которые я ей давал по телефону, недостаточно и что я обязательно должен хватать такси и немедленно мчаться в больницу, чтобы самому посмотреть больного. Мне так и не удалось убедить медсестру, вообще-то человека знающего и серьезного, что состояние мальчика более чем удовлетворительное.
Звонивший — это оказался мужчина с голосом несколько хрипловатым и торопливым, отчего речь у него была не очень внятной, — как бы угадывая мои мысли, поспешно произнес:
— Это не из больницы, доктор. Не волнуйтесь…
Я подумал, что это, наверно, кто-то из старых друзей, узнавших недавно номер моего телефона.
— Извините, что я вас беспокою в такое время, — продолжал мой неизвестный собеседник. — Вы, я думаю, догадались, кто это?
— Нет, пока не догадался…
— Вот как, — обиженно прогудел голос в трубке. — Вот те раз…
Я полагал, что звонит кто-либо из моих коллег, или кто-нибудь из их друзей, но никакое конкретно имя не приходило на ум. Этот хрипловатый голос, бубнящий в телефоне, не ассоциировался у меня ни с чьим обликом.
— Это Сорня звонит, доктор. Вас приветствует Сорня.
— А-а-а, так это вы? — удивленно протянул я. — Здравствуйте, товарищ Сорня!
Видимо, мой ответ несколько озадачил его, потому что отозвался он не сразу, а лишь помолчав некоторое время.
— Вы знаете, дело в том, что моя жена сегодня выписалась из больницы. Я за ней приехал, и мы сегодня же уезжаем домой вечерним поездом. Вот я и подумал, что было бы хорошо посидеть втроем, именно сейчас, когда все треволнения, наконец-то это можно с уверенностью сказать, позади… Мы оба приглашаем вас в ресторан «Три форели», у нас тут на террасе и столик занят… Только, пожалуйста, не говорите, что не сможете прийти… Мы вас очень просим…
Да, подобного приглашения я никак не ожидал. А Сорня тем временем продолжал:
— Мы уже в ресторане, я вам из автомата звоню… Если хотите, мы за вами сейчас заедем… Ну как?
— Раз так, то приду. Спасибо. За мной приезжать не надо, не беспокойтесь, я вас найду.
Я пересек городок и направился по набережной вдоль Тимиша. Над городом висело жаркое августовское послеполуденное солнце. Оно бесцеремонно и настырно проникало в каждый уголок, заглядывало под козырьки больших зданий, разбрасывало свои размагничивающие лучи по домам, крышам, деревьям, траве. Солнце вело себя как полновластный хозяин городка.
Лица людей под лучами палящего солнца светились по-особенному и казались совершенно иными, лишенными повседневной озабоченности и будничных волнений. Создавалось впечатление, что жизнь, и без того неспешная в нашем маленьком провинциальном городке, в этот знойный августовский день совсем остановила свой бег, замерла в легкой дреме.
Проходя мимо железнодорожного полустанка, я бросил взгляд на опоры из бетона и железа, установленные этой весной. В стройном и четком равнении они держали электрические провода и походили на огромных птиц. Это была стая птиц с вытянутыми в огромном напряжении клювами, сжимавшими тяжелые провода, где текла плоть иного чудовища, обращенного в рабство: электричество, которое двигало поезда, груженные станками, скотом, перевозящие людей, их вещи, мечты и новости, заботы и надежды. Постояв некоторое время, я пошел дальше и вскоре уже подходил к ресторанчику.
Все столики на террасе «Трех форелей» были заняты, и почти на каждом стояли длинные бутылки с пивом. Я сразу же увидел Сорню и его жену. Они выбрали столик, расположенный так, что идущий по аллее был виден издалека. Жена Сорни сидела спиной к аллее и не могла меня видеть. Он же, как только заметил меня, сразу поднялся из-за стола и вышел мне навстречу. Он улыбался столь радушно и приветливо, что, глядя на него, невозможно было не поверить в его искренность. Взяв под руку, он подвел меня к столику, за которым сидела жена. Я мало знал его, и поэтому та изысканная любезность, которой он меня подчеркнуто окружил, не произвела на меня какого-то особого впечатления. Я совершенно не догадывался о его намерениях и воспринял приглашение в ресторан как нечто естественное, не усматривая никакого скрытого смысла.
— Вы знаете, доктор, я вам раз шесть звонил домой. В больнице мне сказали, что вы ушли оттуда в два. Хорошо, что мне удалось вам все-таки дозвониться, — говорил Сорня, а лицо его излучало благожелательность и радушие.
У него была манера говорить все, что он считал нужным сказать, с бесконечной уверенностью в себе, в том, что говорит. Интересно, что в его голосе, когда он звучал не по телефону, не оказалось никакой хрипоты, а, напротив, тембр голоса был очень приятный, чистый, успокаивающий. Я вгляделся и понял, что он молод, даже моложе, нежели я подумал, увидев его первый раз. Хотя надо сказать, что, когда я увидел его впервые и второпях перебросился с ним несколькими словами, он и не мог выглядеть моложе, весь был сникшим, посеревшим. Сейчас это другой человек: веселый, любезный, уверенный в себе, прямодушие было не наигранным, а постоянным свойством его натуры, наложившим отпечаток на все манеры. Об этом говорили и несколько надменный тон, и короткие, властные жесты, а особенно взгляд — открытый, ясный, пронизывающий.
— Мне бы не хотелось, чтобы вы бог знает как истолковали наше приглашение, — вел он тем временем. — Но вы, кажется, не принадлежите к мнительным людям. Просто-напросто мы хотели, чтобы вы побыли с нами как человек, который волей случая стал нам близок и которому мы так обязаны. Нам хочется, чтобы вы себя чувствовали с нами как друг, вернее сказать, восприняли нас как своих друзей…
Его красноречие начинало меня раздражать. В нем проснулся профессор, общепризнанный лектор, любимец студентов и, конечно же, студенток, известный специалист по сопротивлению материалов, который, естественно, знает все, в курсе самых последних новинок в своей области и который привык к тому, что учит, а частенько и поучает всех, заботится о том, чтобы обеспечить информацией не только тех, кому читает лекции, но и себя, стремится к тому, чтобы его ученики стали… и т. д. и т. п. … Счастье, что появилась наконец официантка и он вынужден был переключиться.
— Мне, пожалуйста, рюмку польской водки, — заказал я.
— А мне рюмку коньяку, если у вас есть хороший коньяк, — сказал Сорня и посмотрел на меня.
Профессор и его жена глянули на меня вопросительно, затем на официантку и вновь на меня.
— Конечно, рюмку коньяку и жене можете заказать, ничего страшного, рюмочку коньяку ей даже полезно будет…
— Мне лучше один вермут, — торопливо произнесла Магдалена.
Краешком глаза я глянул на них обоих и заметил, что ему совсем не понравилась ее торопливость, и он отметил в ее поведении то, чего до сих пор не наблюдалось. Возможно, он побаивался, что эта торопливость, не свойственная ей ранее, в какой-то степени пошатнет его безграничный авторитет. Новая черта в характере жены казалась ему, пожалуй, более опасной для его самоутверждения, нежели случившаяся автокатастрофа, после которой мы и познакомились, раз что именно я оперировал его жену. Насколько я мог судить, это был человек, который в большом и малом стремился настоять на своем, не терпел никаких возражений и постоянно подчеркивал свое право главенствовать. Вот почему торопливость жены ему явно не понравилась, ибо он, видимо, считал, что его незыблемое до сих пор первенство и властность дали трещину.
Несмотря на то, что все посетители, сидевшие за столиками на террасе, часто заказывали то кофе, то жаркое, то выпивку, официантка довольно быстро принесла наш заказ.
— За ваше здоровье, — торжественно произнес Сорня.
Я ничего не сказал. Только пожал плечами, что должно было быть расценено как благодарность за внимание. Я подумал, что за здоровье Магдалены они наверняка уже успели выпить, пока ожидали меня, а мне произносить тост за ее здоровье нескромно, отдавало бы дешевой саморекламой. Она попала в аварию в мае, и «скорая помощь» доставила ее к нам. С довольно тяжелой травмой черепа. До сегодняшнего дня она была моей пациенткой. Не мог же я своим тостом напоминать им то, что они знали и без меня: ведь кому, как не мне, пришлось три с половиной месяца заниматься ее здоровьем денно и нощно, так сказать.
— Я даже не знаю, как бы я мог выразить свою благодарность, доктор, — сказал Сорня. — Мы вам так обязаны за все, что вы сделали для спасения Магдалены. Нельзя переоценить ваших усилий. Что бы я ни говорил и как бы ни пытался вас отблагодарить, все будет мало. Не говорю уже о ваших прекрасных качествах как врача. Ваши заслуги, доктор…
— Заслуги? Мои? — перебил я его и отпил водки.
— Да, да, доктор, — воскликнул он. — Магдалена была почти месяц без сознания, вы ночами не отходили от ее кровати, вы жертвовали своим временем, не поддались отчаянию. Все это время не было ни одного человека, кроме вас, кто поддержал бы меня, ободрил, вселил надежду. Даю вам честное слово, что говорю это искренне, от всего сердца. Мне давали понять, что все потеряно, надежда на спасение вряд ли возможна… Я не представлял себе, как я буду жить на свете с сознанием того, что я убийца, убийца собственной жены… И вот ваше спокойствие, с которым вы взялись за невозможную, казалось бы, операцию, ваша молчаливая уверенность, которую я, признаться, поначалу принял за самоуверенность и даже, что греха таить, за незнание и неопытность, оказались для меня спасением, вернули мне мужество.
В нем снова заговорил лектор, и он снова дал выход своим ораторским способностям. По-моему, он слушал себя с едва скрываемым удовольствием. «Какая чушь», — подумал я про себя и, чтобы остановить этот неиссякаемый поток красноречия, подозвал официантку и еще заказал рюмку водки. Он попросил себе коньяку и пепси-колы, а Магдалена — лимонаду. Потом Сорня, уже не спрашивая нас, заказал закуску: сыр, ветчину, маслины. И, конечно же, говорил:
— Все это время, с тех пор как познакомился с вами, доктор, я раздумываю и не могу понять, зачем вы приехали в этот маленький пыльный городок. Вы здесь родились, я знаю. Я согласен, что больница ультрасовременная, все это прекрасно. Но зачем вам было бросать работу в университетской клинике, где перед вами открывались такие перспективы, такие возможности… Вы могли бы переехать работать к нам, все-таки у нас совсем другое дело. Я уже говорил с профессором Тарабугой, мы с ним давно дружим, он для меня все сделает, так что можете быть спокойны. Нам в городе нужны такие люди, как вы, у вас, несомненно, появится другой круг знакомств, другие горизонты…
Стемнело. На тарелках лежали тощие маслянистые скелеты форели, а рядом валялись выжатые дольки лимона, на столе в беспорядке тускло поблескивали ножи и вилки.
Почти все время говорил только Сорня. Все происходило так, словно он мне устроил строгий экзамен и в ходе опроса собирался доказать неудачность принятых мной решений и убедить меня незамедлительно покинуть свой родной городок и обязательно вернуться в университетскую клинику.
Было уже поздно. Сквозь зеленую листву, отдыхающую наконец от палящего августовского солнца, мерцали звезды, все погрузилось в покой и тишину, вечерняя прохлада была особенно приятна после нестерпимо жаркого дня. Но Сорня не замечал ни природы, ни тишины, ни прекрасного вечера. Магдалена молчала. Время от времени я смотрел на нее, и мне хотелось верить, что ее, как и меня, раздражает Сорня с его никому не нужной болтовней. Больше того, мне было приятно от мысли, что она его ненавидит, его, который, несомненно, любит ее, конечно, по-своему: властно и самоуверенно. Ненавидит его за то, что он все знает и все делает так, как нужно ему. А самое главное, из-за чего он должен ей быть неприятен, думал я, это из-за своей непробиваемой веры в собственную непогрешимость. Но она ничего не говорила, слушала его, казалось, очень внимательно. Только зеленые глаза ее поблескивали в полутьме, да губы складывались в чуть заметную усмешку.
Тем временем Сорня подозвал официантку и попросил ее принести еще одну бутылку вина, а затем, повернувшись ко мне, сказал:
— И все-таки, зачем вы приехали сюда?
Он произнес это так, будто мое решение вернуться в родной городок, пусть маленький, провинциальный, но мой, касалось его лично и вызывало у него чувство глубокого сострадания.
— Как вам объяснить, — улыбнулся я. И со скрытым желанием уязвить его продолжил: — Предчувствовал, видимо, что вы попадете в аварию и мне придется сделать все, чтобы спасти вашу жену Магдалену.
Сорня пристально посмотрел на меня, нахмурился, покачал задумчиво головой, но ничего не сказал, хотя я ожидал, что он станет пространно мне отвечать.
Мы поднялись из-за стола и молча пошли по едва освещенной подслеповатыми фонарями аллее. Шлагбаум на переезде через железную дорогу был опущен. Мимо нас на огромной скорости пронесся товарный поезд. Дуги электровоза искрили зеленоватым светом.
Железобетонные птицы стояли недвижно, уверенные, спокойные. Их строй был ровен и торжествен, а в окаменевших клювах они держали провода, по которым неустанно днем и ночью текло электричество, и поезда везли по рельсам оборудование стройкам, везли людей с их надеждами и тревогами, отчаянием и радостью.
Зачастил мелкий осенний дождик, и по нечаянности в то же самое время вдоль улицы поползла улиткой поливальная машина. Где-то за парком ворчала теплоцентраль, временами довольно громко, но в конце концов терпимо. А еще раньше солнце слепо ткнулось в землю, словно монета, которую каждое утро подбрасывают, а потом ждут, когда упадет обратно. Луна же, появись она в такой миг на небе, выглядела бы круглой дверью в стене темноты… Иными словами, ночь эта ничем не отличалась от всех других тихих и черных ночей. Было уже поздно, и лишь отдельные личности, обтрепавшие карманы по питейным заведениям и растерявшие там же все остатки опрятности, еще бодрствовали, но при этом старались держаться ближе к краю тротуаров, пошатываясь, прислоняясь к заборам, что-то бормоча и отдуваясь, хватаясь неверными руками за столбы, машины или за женщин, на которых мужья давно махнули рукой. Стояла чистая, убаюкивающая тишина, казалось, весь город уложили в детскую кроватку, а из-под каменных покрывал-стен выглядывают приоткрытые рты или ноги, вытянутые в постели.
Но Елизей, остановившись под вывеской продуктового магазина на углу улицы Сильфид, — такой короткой и тесной, что в нее входили и тут же как бы выходили, не успев сделать и шага, — почему-то надрывно вздохнул, затем прочистил нос и закурил половинку сигареты с фильтром. Другую половину он бережно спрятал в плоскую алюминиевую коробочку с полосками на левой стороне. Справа на крышке был изображен джентльмен в шляпе: широкое лицо, крупный нос, тонкие губы, ироническая улыбка и смелый взгляд. Этот господин закуривал свою любимую сигарету «Блэк энд уайт», вокруг которой микроскопической вязью по девственно белому полю было выведено «Made in London, England, by Marcovitch, Piccadilly W.». Поскольку он, Елизей, курил только с фильтром, а достопочтенная дама, то есть его супруга Эльвира, — без оного, здравомыслие или просто желание сэкономить побуждали его покупать вполне определенный сорт сигарет, обязательно с фильтром, и тогда он выкуривал одну половину, а супруга — другую, и это сердечное согласие не нарушалось вот уже добрых тридцать лет. Любой из них имел право выкурить лишь то, что не доставалось другому, и предпочитал поступить именно так, даже если судьба иной раз одаривала каждого отдельной пачкой. К тому же коробочка была свадебным подарком невесты, исключительным, надо сказать, для Елизея, который (в ту пору всего-навсего ефрейтор саперных войск) не мог позволить себе побаловаться такими шикарными сигаретами. Из всей родни Эльвиры — кстати, многочисленной и со связями — подобные сигареты могли иметь очень немногие, разве что дядя — директор банка или же племянник-адвокат, только они, кроме, возможно, какого-нибудь отдаленного, а следовательно, заграничного родича. Позже, когда сын, Траян, подрос настолько, что уже знал, как его зовут, коробочка стала то и дело исчезать. Один раз она попала к приятелю Траяна в обмен на пуговицы, в другой раз — в обмен всего на порцию мороженого в кафе… Впоследствии же, то ли потому, что на маман Эльвиру при очередной пропаже напала хворь, то ли после того, как Елизей, уходя на фронт, вычитал в одной книжке с картинками волнующий рассказ про некоего офицера, оставшегося в живых лишь благодаря какой-то несчастной табакерке, подаренной ему бедной, несчастной и кроткой сиротой, он больше никогда не расставался с коробочкой, навечно определив ее себе в верхний карман. Именно сюда он клал ее и в тот самый момент, ночью, когда навстречу ему, огибая лужи и по-утиному шлепая сапогами вразвалку, пробирался Филимон.
— Льет! — сказал Филимон, заглядывая в магазин, а затем становясь под навес, вплотную к Елизею.
— Льет! — пробурчал, соглашаясь, Елизей.
— Осень…
— И впрямь осень…
— Ну и слава богу, уже пора было ей…
— Пора, известно, пора…
— Все тихо?
— Тихо… Как сам-то?
— Ничего… только вот колени ломает… двенадцать уже, мне как раз пересменок, коли не опоздает, — сказал Филимон, а Елизей медленно расстегнул пальто и вытащил из кармана часы — большие, на толстой, может, даже посеребренной цепочке, старые, швейцарские часы. — Без тринадцати!
Мимо протащилась поливальная машина, выбрасывая сильные струи воды на куски мостовой, куда не достал дождь, и обдала при этом башмаки человеку, нетвердо стоявшему на обочине, который вдруг уперся в асфальт широко расставленными, как циркуль, ногами и, словно оглашенный, икая, заорал ей вслед: «Ну, т-ты… э-э!..»
— А эти-то! Поливают в дождь, — обронил Филимон, — но тому на пользу — авось протрезвеет…
— Эх, пьянство!.. — вздохнул Елизей, припомнив все вечера, убитые по захудалым пивным. — Человек, когда пьет, то пропивает и ум-разум… А другие — страдают через него… Коли женат, то жена… — Он вспомнил, как давным-давно пил сам, когда Эльвира пороги у родственников обивала, а те не желали его признавать, мол, не ровня он ей… как пил он дни напролет, пока не начинал плакать от стыда, злости и страха… Ну а ежели никого нет у человека — и того хуже, ожесточится и одно для него утешение — когда по волосам ему нежно проведет своей пухлой и белой рукой корчмарша — женщина ладная, избалованная и до мужчин любопытная… Потом наконец появилась Эльвира, ох и красивая она была, когда поманила его из автомобиля и забрала с собой, а сама все по дороге рассказывала — откуда едет, что там происходило, кто был, о чем говорили и чем угощали, а Елизей насилу слушал, кутался в занавесочку да глядел на жену с непонятной любовью и ерзал по сиденью, пока она не сделала вид, будто только заметила, что он пьян. Тут она его начала честить, обзывала «пьяницей урожденным», а потом отодвинулась в противоположный угол и принялась, чтоб не услышал шофер, шептать, поджав свои тонкие, как нитки, губы, что он «остался таким, каким она его впервые узнала» — «низким», что он «ввел ее в заблуждение своими усами как у дешевого гитариста» — ведь она «бедняжка, была такая юная и наивная», что никогда он ее «не будет достоин по-настоящему»… Но, отстранясь друг от друга, по разные стороны сиденья, обтянутого черным бархатом, они чувствовали себя еще более одинокими, чем если бы не встретились никогда, одинокими и нехорошими, и не узнавали даже своих голосов. А потом появился Траян и с невинным видом встал между ними. Не объединил, потому что о любви уже не могло быть и речи, но сблизил, так как оба нуждались в нем, чтобы было кому жаловаться друг на друга…
— Эй, послушай! — позвал Филимон, стараясь во что бы то ни стало заставить пьяного посмотреть ему в глаза.
— Чего тебе? — произнес тот, норовя отвернуться.
— Чего, чего? — напирал Филимон, но его собеседник вдруг пустился наутек, прихватив за руку женщину, шедшую следом. Филимон собрался было бежать вдогонку, но успокоился, увидев, что те возвращаются.
— Угомонись ты! — испуганно глядя, шепотом резонила женщина. — Что он натворил? Я его жена… Знаете, мы повздорили, он рассердился и ушел, а я осталась, потому что не хотела, чтобы…
— Я так и знал… — изрек мужчина, посмотрев на нее с важным видом, и, наверно, от сознания своей важности вдруг подбоченился.
— Ладно, ладно, — пробормотал Филимон, — ну, выпил, а теперь спать пора, веди его домой и в другой раз пусть пьет поменьше… человек, когда напьется, не ведает, что творит…
Пока те двое удалялись, Елизей вспоминал, как и его ночью однажды остановил патруль, он выходил со свадьбы и едва держался за руку Эльвиры, а та, рассказав, что приходится троюродной племянницей генералу, попросила забрать мужа и посадить под арест в участок, чтобы не дай бог, как объяснила она потом, генерал не узнал, что его именем воспользовался некто в таком непотребном виде.
— Молодые, ежели муж с женой, то непременно ссорятся, так уж исстари ведется… ссорятся, потому что любят, — сказал Филимон.
— Да-а, нынче молодежь не та, что прежде, — затянул по обыкновению и Елизей, но осекся, вспомнив ненароком о Траяне и о том, в какого верзилу тот превратился и как на отца похож — те же темно-синие, широко поставленные глаза, вьющиеся волосы, одно плечо ниже другого и та же речь скороговоркой. Чего там — сынок был «его» и только «его», слишком уж похожи они во всем, настолько, что хотелось верить, будто это он сам, Елизей, родился вторично без посредства всякой Эльвиры. С тех пор как сынок появился на свет, не было для него большей радости, чем смотреть, как тот ест и наедается. Глядя на мальчишку, Елизей словно восхищался собственным, но подновленным отражением в зеркале.
— Это уж точно… — поддакивал Филимон, — вовсе другие они… А ходят-то! Некоторые с патлами… поотращивали, сукины дети. Волосы-то, они быстро растут — я вот дважды в месяц подстригаюсь; и то иной раз обрастешь… Не-ет, другие они, не то что мы были, учиться им — пожалуйста! А я вот, когда солдатом был, ранец таскал и времени не имел на пустяки, к примеру на разные там кафе, сигареты… а эти — последний грош у бабки утянут… — тут Филимон запнулся, тоже вспомнив про Траяна, — а родители у них, между прочим, приличные люди…
…Любил Елизей с сыном гулять (с Эльвирой давно не выходил). Траян был мал, да смышлен… как-то раз, лет пять ему было, разыграл их на первое апреля — прибежал от телефона весь в слезах и объявил, что мама и папа погибли в ужасной аварии, а потом вконец всех уморил, когда стал названивать по очереди всем родственникам и сообщать, что остался сиротой, без отца и без матери, так, словно на другом конце провода находился если не круглый, то во всяком случае порядочный болван…
— Гляди-ка, — сказал Филимон, — снова псих из дома пять вышел прогуляться, он в это самое время всегда трижды доходит до цветочного магазина, а после стоит, глазеет на цветы…
Оба посмотрели на дом, откуда обычно появлялся высокий, стройный парень в очках, одетый всегда в строгий костюм, на ногах — голубые кеды, красные полотняные носки, незажженная сигарета висит на губе.
— Добрый вечер! У вас спичек не найдется? — спросил он, подойдя, взял у Елизея протянутые спички, вынул пачку сигарет и предложил закурить.
— Нет, спасибо… — ответил Елизей, достал заветную коробочку, половину сигареты оторвал и закурил.
— Не курю, — сказал Филимон, внимательно изучая парня с ног до головы.
— Ну и дождь! — произнес тот, задрав вверх голову.
— Да-а, дождь! Льет изрядно… Осень на носу! В наше время осень другой была. Не те сейчас времена года… Интересно, который час?
— Четверть первого, — ответил парень, взглянув на часы в свете витрины.
…Спрашивать без конца время, размышлял Елизей, значит делать тебе больше нечего. Сам-то он, по крайней мере, сколько жил — в этом нужды не имел. В шесть утра горн на один манер тебя зовет, вечером, в девять — на другой. Единственный только раз часы у полковника забарахлили и сдвинулись вперед часа на два, а узнали об этом лишь к вечеру, когда все из казармы ушли в семь вместо девяти, а назад их к ужину никто не ждал… И вообще, какой прок за временем следить? У астрономов оно одно, у торгашей — другое, и никто никому не может запретить думать, что сейчас двенадцать, если тому хочется, чтобы было двенадцать…
— Знаю я молодых, — продолжал Филимон, — кафе, сигареты да конфеты. Нет, что ли?
Вот так всегда, думал про себя парень, мальчишки драками похваляются, мужчины толкуют про баб, а старики о молодых судачат, но почему-то не признают, что сами были молодыми, а между тем, какими они были и какими стали, неизбежно прошло какое-то время. И это естественно, ведь кожа на лице сморщивается, взгляд потухает, сердце начинает биться по-иному и о другом, и руки заняты чем-то другим. К сожалению, все происходит именно так, хотя, конечно, было бы лучше, будь все наоборот. И если бы вместо того, чтобы стареть, мы молодели, я бы с удовольствием сказал в восемнадцать, что в семьдесят был совсем другим, сказал бы это семидесятилетним старикам, и те не поверили бы…
А Елизей уже провожал взглядом прохожего в чине полковника, думая о том, что сам он так никогда и не прыгнул выше простого капитана, сначала из-за Эльвиры и генерала (родственника племянницы одной свояченицы! С ними Елизей ссорился всякий раз, как приходило время держать экзамен на майора), а потом стало слишком поздно, а там и пора выходить в отставку. Теперь вот он — ночной сторож, как хотела Эльвира, да и Траян убеждал зарабатывать поболе, хотя лично ему вполне и пенсии хватило бы. «Ради мамы», — говорил сын. «Ради Траяна», — твердила супруга. «Ради обоих», — думал Елизей, удрученно вздыхая то ли от скуки, то ли от одиночества, то ли от желания спать.
— Ну и чем занимается твой Траян? — спросил Филимон.
— Учится… иногда… срезался на экзаменах…
— И что? Работает где-нибудь? — со знанием дела допытывался Филимон.
— Читает целый день…
— Не дадите ли вы мне еще несколько спичек? — прервал его парень в очках, после чего перешел улицу и остановился напротив цветочного магазина.
— Бедолага, не спится ему, нервы… — Филимон повернулся к Елизею и выразительно покрутил пальцем у виска. — Сменщик, видать, не придет… А дождь утих! Давай-ка пройдемся до каптерки, может, этот-то все же придет меня сменить… а может, и нет… Меня ведь тоже дома ждут, ужин согрели — рыбка хорошо зажаренная и суп со сладким перцем — что я, не человек?! Мне тоже надо прилечь да посмотреть приятные сны. Вчера, например, снились мне белые кони, огромные и все ржали… А как подковами цокали по моему двору! Красота, ну, красота-а! Когда разбудила меня жена, так прямо жалость взяла, что не увижу больше тех коней… Что бы этот сон значил? Может, занемог я, иногда голова гудит, особенно как рассержусь на того или на этого… Трудная наша служба: дождь — снег — гроза, а ты стой… Счастье еще, что мне с детства нравилось в карауле стоять. Помню, когда пацаном был и с мальчишками зеленые абрикосы ходил к соседям воровать, то всегда на стреме стоял — глядел в оба! — а потом и доли-то своей не брал — воровать было не по нутру, а вот караулить…
Они шагали рядом. Филимон изредка останавливался у ворот, пробуя, заперты ли.
…А Елизею нравилось повиноваться, получать ото всех указания, даже от младших в чине, и позже, когда он стал капитаном, нарочно делал так, чтобы приказы за него отдавали другие, хотя бы и сержанты, он и рапорты не принимал, а докладывал сам — обожал стоять навытяжку, рапортовать и, наблюдая с приятным волнением за выражением лица того, что стоял перед ним и был старше по званию, сознавать, как доволен тот, что принимает рапорт и отдает приказы…
— Здесь вот, — говорил Филимон, — живет один Так-себе, Ионеску-Попеску, инженер, сейчас, поди, спит, а с некоторого времени пристрастился выпивать, из-за женщины… Но какой женщины. Да знаешь, крашеной такой! Он просто сох по ней, как ни встречу его — чуть не плачет, представляешь, а после, как развелись, я ей вещи подсоблял носить, а он не пускал, вконец спятил, насилу я удержал его, когда та на машине прикатила с другим… «Паизия! — кричит. — Неужели ты меня бросаешь?!» — «Бросаю», — говорит, и так и бросила, оттого он и запил. Бывало, ночью придет, сигаретку выкурит со мной, а потом сидит дома до утра, свет не гасит… А теперь вот снова женился, на другой, не такой красивой, зато помоложе и с машиной — вон, видишь, синяя у столба, — образумился.
…Елизей тоже однажды спросил у Эльвиры, не бросит ли она его, а та ответила, снимая ножом кожуру с яблока, что бросит, только уехать придется ему — у него и вещей поменьше, и дом как-никак ее. Он взял и ушел навсегда, как думалось тогда, ушел той же ночью и пил как проклятый, во всяком случае приятели его за такого принимали. Но утром началась война и все равно надо было уходить, но уже не из-за Эльвиры, а просто по другой причине, и потому, когда Елизей вернулся, она уже все забыла и считала, что он той ночью отправился на фронт, а значит, вовсе не бросал ее. Ждала его Эльвира или нет (другой тоже ушел на фронт, но погиб), но одно точно — приняла она его по-хорошему, как мужа, возвратившегося с войны, радуясь и плача…
— А здесь, — продолжал Филимон, — живет один субъект и известно о нем только, что всегда у него лампочка горит в той комнате — вон смотри, подозрительно! Я на всякий случай держу его под наблюдением, поскольку подмечал, как он всякую всячину в дом носит, однажды даже намекнул я ему, дескать, не имеете права, а он заявляет, что имеет и чтоб я занимался своими делами, а он в своих как-нибудь и сам разберется, и тут-то он оказался не прав, разве нет?
Шагая улицей, Елизей и Филимон изучали темные квадраты окон, представляя, как спят живущие за ними разные людишки, спят в смешных позах. Беседуя промеж собой, оба упоминали о жильцах, как о каких-нибудь вещах, оставленных на их попечение.
А перед цветочным магазином, прильнув к витрине лбом чуть повыше выставленных растений, слабо освещенных неоном, застыл парень, держа очки в руке и закрыв глаза, печальный оттого, что Та, которая должна бы находиться все время рядом, спит кто знает где в эту распроклятую ночь… Он вглядывался внутрь и убеждал сам себя, что в жизни важно уметь отнюдь не видеть, а слышать, подобно рыбам в воде, и поменьше болтать, чтобы успеть больше совершить.
С тех пор как он ослеп, ему нравилось представлять, будто никто не догадывается о его изъяне. Он хорошо владел лицом, обучился быстро набирать номер телефона, всегда знал, который час, нащупывая стрелки, с которых снял стекло, отличал мужчину от женщины по походке, а старика от молодого — по голосу, нарочито оглядывался по сторонам, смотрел вверх, когда шел дождь, и «видел» тучи, всюду таскал с собой книги, в автобусе, в трамвае, и все время читал, говорил всем, что вот-вот купит машину, а однажды взобрался на велосипед и несколько раз на виду у знакомых объехал сквер. Очки не выдавали его, так как это были обычные очки для зрячих в позолоченной оправе, снимал он их лишь изредка и то ночью, когда оставался один, там, где, как ему было известно, находится цветочный магазин и где он ждал свою бывшую невесту, сгорая от нетерпения, еще не придумав, что скажет, но уже зная, что Она не придет, сколько бы он Ее ни ждал. Слепой, он не увидел бы, как Она выглядит после стольких лет разлуки, но, пожалуй, смог бы определить, что голос Ее изменился с тех пор, как они в последний раз виделись утром перед тем несчастьем в лаборатории — она была в белом халате, светловолосая и тоненькая, с бархатной кожей и блестевшими от испуга глазами. И этот Ее образ, врезавшийся в память и застывший навсегда, делал его странно влюбленным в прошлое… Так, наверно, вспоминал Пигмалион, глядя с ужасом на стареющую Галатею…
Парень «смотрел» на цветы, представлял их себе, зная, что в витрине любого цветочного магазина всегда стоят кактусы — несколько маленьких, колючих, как ежи, и один большой, как в мексиканских фильмах — или же лилии, розы, фиалки, а ближе к осени — хризантемы, очень много хризантем, белых и разноцветных, с желтыми, вишневыми или черными крапинками. И он думал, — не всерьез, конечно, — что если бы разбил витрину, то ему никто ничего не сделал бы — слепому легко поверят, что он разбил нечаянно, и даже будут сочувствовать, помогут перейти улицу и разрешат стучать клюкой по стенам и по людям… А слепой хорошо представляет себе, куда идет, считая шаги: пятьдесят до цветочного магазина, сто двадцать до церкви, через улицу — столько-то шагов, а от столба до столба — тридцать. Все измеряется шагами, и когда ешь, спишь, когда с кем-нибудь встречаешься, кому-то звонишь, произносишь про себя стихи, когда вспоминаешь… Вот милиционер убыстряет шаги, а старик отстает на три шага, сейчас они разминутся… сторож возвращается — до него двести сорок шагов, а милиционер повернул за угол, очень торопится, и сапоги его гулко, как старая пишущая машинка, стучат по асфальту… Что-то доносится со стороны продуктового магазина, сразу много шагов, наверно, группа запоздалых гуляк, по всей видимости, молодых и без женщин…
Те двое, действительно, расстались за углом, пожелав друг другу спокойной ночи. Филимон, все больше и больше досадуя на опоздавшего сменщика, пошел в каптерку, а Елизей поплелся назад, считая в уме шаги: улица — двести сорок… сколько раз он так вот ее вымерял, за неимением другого занятия или не желая больше ни о чем вспоминать, но не просто чтобы убить время — велика ли цена нескольких десятков часов, когда почувствуешь, что скоро придется ложиться спать в деревянную постель в комнате с земляными стенами, в полном одиночестве и вечной тишине…
Выйдя за угол, он вновь заметил того парня в очках, прислонившегося к витрине, — чокнутого, как утверждал Филимон. Что же, вполне возможно, пусть его! Может, ему очень нравятся цветы или не спится, а заняться нечем, да только цветы ведь из магазина убрали еще утром, говорят, вместо него откроют какую-то контору или сапожную мастерскую или кто знает что еще. Странно, однако, что парень, похоже, смотрит внутрь с закрытыми глазами — может, огорчился, что цветов нет, а может, привык так вот лбом прислониться к стеклу в этот час, ведь он, Елизей, имеет привычку прогуливаться по маленькому скверу, присаживаться на скамейку и смотреть на каштан, хотя каштана-то давно нет и на том месте кинотеатр выстроили, а он все равно там прогуливается и садится на ту же скамью и глядит на то же самое место, будто ничего не изменилось, по крайней мере пока он там сидит…
Елизей перевел взгляд на продмаг: слабо освещенная вывеска и вроде какая-то тень возле двери, ну ладно бы еще шел дождь — любой имеет право прятаться от дождя где хочет, но дождь-то перестал, а тень слишком уж суетилась, как бы норовила попасть внутрь. Неожиданная мысль заставила Елизея вздрогнуть, но он не бросился туда бегом, а наоборот — замедлил шаг, нащупывая в кармане свисток и зажимая его в ладони. Он шел все тише и тише — нельзя же ни с того ни с сего наугад засвистеть — и надеялся встретить кого-нибудь, или еще лучше, чтобы кто-нибудь пришел и велел ему засвистеть. Так же медленно он пересек улицу в надежде, что его заметят и испугаются, но ничего подобного не случилось, и потому, достигнув магазина, он смог прильнуть к стеклу у самого края витрины, невидимый и неподозреваемый теми, кто находился внутри. В сумраке можно было различить мальчишек, почти детей, рассовывавших по карманам и сумкам апельсины, всевозможные пакеты, бутылки, батоны хлеба, орехи, шоколад. И среди них был его Траян, то есть сам Елизей, тянущийся на полку к бутылке с покосившейся наклейкой. На нем были добротные черные ботинки и эти страшные штаны из чертовой кожи с накладными карманами, куртка с капюшоном, которую какая-то подруга Эльвиры ему пошила по модели, взятой из заграничного журнала. Лицо искажено усилием, красное (как всегда, когда он набедокурит и ждет наказания), но красивое, нос продолговатый, чуть заостренный, вялые уши и темно-синие глаза, волосы спали на глаза, а руки, тонкие и длинные, тянутся к бутылке… Да, все это было им самим, Елизеем, как если бы он вдруг помолодел в эту ночь настолько, что оказался способным взобраться на эту полку…
Свисток прилип у него к языку, и зубы скрежетали по холодному металлу, и нужно было подуть, полагалось подуть в свисток… Ах, хотя бы пришел кто-нибудь, неважно кто, даже ребенок, и велел ему засвистеть! Сам же он не в силах сделать это — прежде надо поверить, что сам никак не мог бы находиться там и тянуть к полке обе руки, к той красной этикетке. Слишком долго он считал, что похож на своего сына, будто сам так же молод или Траян такой же разумный… В одно мгновение Елизей вдруг состарился до такой степени, что и впрямь почувствовал себя немощным, неспособным не только лезть на полку, набив карманы ворованной ерундой, но даже зашуметь, да и не было чем — свисток, прилипнув к губе, тянул его, беспомощного, вниз, к земле, пока не подоспел парень в очках… Войдя внутрь, тот спросил, в чем дело, а мальчишки, завидев его, испугались, опрокинули коробки с апельсинами, — Траян сорвался с полки, зажав бутылку в руке, — и бросились бежать. Кто-то из них сильно ударил слепого, толкнул на витрину, и тот упал навзничь среди рассыпавшихся апельсинов, потеряв очки, осыпанный стеклянным, красноватым дождем.
…И тогда над ним, над его глазами, беловато сверкнувшими из-под век над окровавленными, удлинившимися и глубокими линиями лица, пронзительно заверещал свист. Елизей, рухнув на колени и запрокинув голову под дождем, разметавшим его седые волосы, не переставая свистел, мучимый этим острым, металлическим звуком, смысл которого он уже не в силах был ни понять, ни вспомнить.
Домой он приехал в половине четвертого. Повезло — успел на автобус, который останавливался прямо перед их заводом. А в четыре уже рыл колодец. К вечеру колодец был готов. Небеленый кирпичный дом казался сейчас непривычно внушительным. Он построил его подальше от реки, в глубине двора. А теперь мог похвастаться и колодцем, опоясанным высоким цементным срубом, с длинным прямым журавлем.
Он устал. Вымотался. Потому что одного только свояка и попросил помочь. Уселся на скамеечку, пододвинув ее к двери, ведущей в кухню. Он был голоден. Сидел и думал, что вечером поест мамалыги с молоком. Коровы у них давно не было, некому ходить за ней, молоко покупали у соседки. А сегодня соседка может припоздать, у нее выдался тяжелый день: уехала Аурика, прихватив только старую папку, с которой еще Родика ходила в торговое училище. Мать даже не вышла во двор проводить дочку. Аурика, как болтают злые языки, сбежала. Младшая — за старшей, тоже убежавшей из дома. «Так ей на роду было написано», — сказала соседка, вздохнув.
Ему нравились колодцы в бывших барских усадьбах — с колесом и насосом — но на такой у него не хватило денег. И он по-крестьянски приладил колодезный журавель к срубу. Сойдет и так!.. Он вырыл его на дальнем краю двора, и журавель почти уперся в соседский забор.
— Не забранишься, соседушка?
— Не свороти чего.
Аурики ему только недоставало! Красивы соседкины дочери — что и говорить! Аурика выросла как-то вдруг. Родика была поплотней, высокая, но рост неприметен из-за полноты.
Из кухни веяло теплом. Доносился стук посуды. Жена хлопотала у печки. Зимой они тут и жили, на кухне. Тепло, нигде так не угреешься, да и дом в чистоте. Теплынь. Зачем в доме спать?
Где его солнце? Согреет ли оно его когда-нибудь? Оставьте моего брата в покое. Что ты к нему цепляешься? На службе — можно, а дома, после обеда, зачем? Да и со службой у него порядок. И сам он — не дурак. А ты не того, случаем? Хороша Аурика! — таких и не видывали в их крае. Эй, муженек, да эй, муженек…
— Эй, Василе, Василе, ты идешь?
— Куда?
— Кукурузу ж дают!
— Ну.
Летом он работал сторожем, в отпуск, который ему дали на заводе. Кукурузу теперь получит. Из кухни вышла жена с чугунком в руках. Поглядела на него вопросительно.
— Иду.
Встав с неохотой со скамеечки, он медленно зашагал по дороге.
Соседка их давно овдовела, и, может, про нее в деревне все и думать забыли бы, не будь у нее дочерей-красавиц. Оттого и судачили как ни о ком другом, правда, иначе, чем того хотелось вдове. Он понял сразу: так оно и случится. Когда увидал Родику с парнем у ворот. Они стояли, крепко обнявшись, и девушка вцепилась рукой парню в волосы, будто хотела отомстить за что-то. Случилось это года за два до ее бегства из дому. Она сбежала в город с парнем, но потом с ним рассталась. Никто не знал — почему. А мать ее про то лучше и не спрашивать.
На складе ждать не пришлось, он сразу получил кукурузу. Коман отмерил полной мерой, с гаком. Мужчины закурили, прислонившись к туго набитым мешкам. Разговорились неспешно — про то, про се на заводе да у них в деревне. Хорошо, что они, деревенские, с городом связаны, обронил Коман. Пора опять податься на завод, не зря он там десять лет проработал. А Василе, попозже:
— Ну, Коман, я пошел.
Мешок большой, тяжелый. Дом — далеко. Тачку надо было взять. Где это видано — чтобы человек через всю деревню с этаким грузом плелся. Но теперь ничего не поделаешь! Он примерился к мешку, поплевал на ладони, ухватил мешок за завязку, чуть приподнял с земли и опустил, изрядно встряхнув, чтобы кукуруза утрамбовалась. Потом затянул потуже узел. Проверил. Отошел на шаг, снова поплевал на ладони, уперся правой ногой, чуть нагнулся, схватил мешок посередине и, напрягшись, взвалил на спину. Охнул. Выпрямился. И сдвинул левой рукой шапку на затылок.
— До свиданья!
— До свиданья!
Зашагал мелко, часто. Коман проводил его до ворот. Склад находился по соседству с сельсоветом, возле толпились люди, смотрели на Василе и его громадный мешок. Он чуть согнулся, тряхнув мешок и расположив его косо, чтобы тяжесть пришлась на всю спину. В пути он, конечно, передохнет, опуская мешок на землю. Но надо пройти как можно больше, потому что поднимать на спину — самое трудное.
«Ну, давай, Василе, давай, — подбадривал он себя. — Хорошо, кукурузы вдоволь получил, донести — не беда, было б что нести».
Шапка надвинулась на лоб, придавив волосы. Стало жарко. Правой рукой он поддерживал мешок, а левым рукавом отер пот.
Аурику жалко. Она приносила в сумерках молоко. Ему нравилось смотреть, как осторожно она наливала его в кастрюлю, стараясь не пролить ни капли. Выросла быстро. Выросла она быстро. Эхма!
Ну и мешок, черт бы его побрал! А ты, девка, большая стала. «Добрый вечер». — «Добрый вечер». Большая ты…
Целый год они не покупали молока у соседки. Но тогда он видел Аурику через забор. Она вертелась во дворе, и часто ему казалось, будто она отвечает на его любопытные взгляды. И улыбается ему. А может, это только казалось. Он был старым — для нее — человеком.
Проклятый мешок. Мать его, перемать!.. Ну! Стоп!
Он тряхнул правым плечом, и мешок медленно сполз на землю.
— Так ей на роду было написано, — сказал он вслух.
А был ли у нее тот? Брат, брат. А?! Худющий тип. Брат соседки. Что за человек? Когда Василе встречал его, соседкин брат только про баб да про бурьян в церковном саду толковал. И противно так губы втягивал вовнутрь. Однажды они стояли у продмага. Тот вдруг: «Ядрена вошь! Кому-то девок надо обучать? От кого им бегать, а от кого — и не след».
— Э-эх! Хоп!
Рубаха вздернулась. Скомкалась, застряв под мешком. Спине стало холодно, приятно. Пот стекал на ресницы. Василе ругнулся: «Туды его растуды, проклятый мешок!» И медленно тронулся в путь. Мешок — чертовски тяжелый. Твердый. Колени не слушаются. Ноги раскорячиваются, как у пьяниц. Соленый пот ест губы.
Аурика тогда, вечером, посмотрела на него. Подошла к забору. «Ты… Ты — большая уж девушка». Она тяжело дышала. Вздохнула. Полногрудая. Ох, какая высокая грудь у нее. И красивая девка, таких не водилось в их крае. Аурика, Аурика! Господи! Охо-хо!
— Привет, эй!
— Привет.
«Кто это?» Он огляделся вокруг — никого не было.
Василе шел, согнувшись совсем низко. Мешок давил на шею, на спину. Приходилось наклоняться все больше. Мешок покачнулся. Василе опустил левое плечо и снова приподнял, чтобы мешок прилег на спину поплотнее. Нагнулся еще ниже.
«Святой боже, ну и мешок! Н у и м е ш о к! Ну и мешок! Будто камнями набит, проклятущий! Душит. Восемьдесят с гаком в нем. А нести надо, надо!»
Натянув рубаху и чуть не разорвав ее, мешок пополз вниз по спине, вот-вот опрокинется. Василе удержал его, выпрямив спину. Его качало. В голове — дребезжание колес: тр, тр, тр. Нет, не колес. Колесиков. Ах, да, колес. Каких колес, человече? А… тех. От плуга Понтосу, который… Они нашли как-то на берегу реки снаряд и, дурачась, катили его ногами. Потом Бенге придумал тащить снаряд плугом Понтосу в село. Они осторожно приподняли снаряд… А он побежал за своей одеждой, которую оставил на мосту…
Василе подпер мешок правой рукой. «Вражина, а не мешок». Оказывается, он — у церкви. Ему стало страшно, когда он заглянул через проволочную ограду. Никогда он не видал ничего более одинокого и опустелого, чем их церковь. Стало жутко. За церковью заброшенный сад, заполоненный высоким бурьяном и цикутой. Глухой этот сад всегда чудился ему нечистым местом. Церковь — святая. Он боялся, боялся. Отец больно наказывал его, если он оступался — перед церковью и верой грешить было нельзя. Он боялся церкви. Боялся. Нет, нет, не боялся. Страшился. Страх есть страх. Страх хуже всего.
Сгущались сумерки. Деревню окутывал вечер. И было в нем что-то болезненное, пугающее его, Василе.
Он со страхом глядел на церковь. Нагнулся еще ниже, в полной безнадежности. Мешок будто стал тяжелее. Василе хотел бежать, но не мог. Шум колес «тр, тр, тр» сводил с ума. Спотыкаясь, он прошел шагов десять и остановился.
Тогда, на мосту, он наклонился над одеждой и вдруг услышал взрыв. Потом обрушилась тишина. Он слышал только свое тяжелое дыхание. Дрожал. Один. Их раскидало по прибрежным ивам. С веток снимали ошметки. Подобрали колесо от плуга. А он все дрожал. И не мог говорить.
Он оглянулся вокруг. Никого. Неумолимо надвигался ночной мрак. Тьма. Люди разошлись по домам.
«Некому носить нам молоко, — вспомнил он вдруг. — Может, брат ее того… может, он ее… Девки, девки…»
Взрывом их разметало по веткам. Осталась яма. Погибли и они, и плуг, и колеса.
Он тихо ругнулся. Бормоча, обнял мешок. Приподнял, упершись локтем в правое колено. Кто его, дурака, за мешком заставил идти? Без тачки?! А он устал за день, натрудился с колодцем. Черт побери, проклятущий мешок! Восемьдесят в нем, не шутка! Василе весь взмок. Кусал нижнюю губу. Мешок твердый-твердый. Глаза были мокрые. И Василе не знал — от слез или от пота. Он сильно согнулся. Дышать становилось все тяжелее. Ноги дрожали, дрожали.
— Так ей на роду было написано, — сказал он вслух, и вздох будто застрял у него в горле, и он подавился. Он с силой сбросил мешок на землю. Напал кашель. Перед глазами плавали красные круги. Он глубоко вздохнул и присел на мешок.
И опять огляделся вокруг. Теперь он поуспокоился. Он вырыл колодец сегодня. А если у тебя есть колодец и дом — у тебя есть все. Так говорила его жена. Которая никогда ничего не говорила. Маленькая, худая, вернее костлявая. Она никогда не уставала — потому что не работала, — так говорил он.
Его жена… Почему она такая молчунья?
«Э-ге-гей, я вырыл колодец. У меня есть колодец. Мой».
У жены узенькие плечи, а сама она — ширококостная.
Хорошо ему. А-ах, как хорошо. Он идет домой. Идет.
«Мария, моя жена».
Глаза у него вот-вот вылезут из орбит.
«Моя жена. Сильная. Жена моя».
Он резко вскочил. Схватил мешок. Все тело болело. Ног он не чувствовал. Походка была, как у пьяного.
— Добрый вечер!
— Добрый вечер!
«Кто? Кто это?»
Ему было стыдно. Щеки горели. Он — старый человек. Что он сделал? Кто? Домой, скорее домой. Мешок сползал по спине все ниже. Шапка сбила волосы и надвинулась на глаза. Он стянул ее левой рукой на затылок, правой обхватив мешок.
Тр, тр, тр! — в голове. Ломит тело. Остановись! Нет-нет-нет! Он больше не может. Ну, еще немного. Пройти чуть-чуть. Скамейка Вердеша совсем близко. Близко.
Он напрягся. Подбросил мешок повыше. Еще раз. Он видел скамейку. До нее — рукой подать. Сейчас он посидит. Скамейка совсем близко. Давай, давай! Как-то он нес моток проволоки на фабрику. На спор. Нес. И донес. Вон она, скамейка. Гляди, ты дошел. Проволока была потяжелее. Потяжелее. Моток проволоки. Гляди — вот! Садись.
Он достал сигарету. Руки дрожали. Чиркнул спичкой, раз, еще раз, не получилось, бросил, зажег.
Сгустилась тьма. Вроде стало теплей.
Скамейка была высокая. Ноги не доставали до земли. Он со вздохом прислонился к забору Вердеша…
На следующий день Василе проснулся раньше Марии. На кухне — застоялый воздух, пропитанный потом. Он сбросил одеяло. Опустил ноги на влажный пол. Сделал несколько шагов. Ворча, стал искать спички. Лампа была плохая, с закопченным стеклом — они еще не провели сюда электричество. Разбуженная его хождением, Мария приподняла голову. Он натянул рубаху и вышел во двор.
Стояло погожее ясное утро. У Василе болели плечи. Будто его избили. Сгорбившись, он пошел к колодцу за водой. Протяжно заскрипел колодезный журавель. И будто вспорол утренний воздух, зазвеневший, как стекло.
«Деревенский колодец, — сказал он себе. — Ну и ладно».
Он скинул рубаху. Вылил ведро воды на голову. Встряхнулся. Оделся. Затянул потуже пояс.
На кухне хлопотала Мария. Завернула что-то в чистую тряпицу.
Вечером молока им не принесли. Некому было. А может, принесут без него? Э-эх, надо было помириться с братом. С соседкиным. С соседкиным братом. Ну, помогай бог!
— Скорей, Василе!
Он сел за стол. Отрезал себе большой кусок свинины. Мария принесла красную кружку с нарезанными солеными огурцами и вышла во двор. Он ел маленькие ломти хлеба с салом. Ножиком доставал из кружки огурцы.
— Эй, муженек, пора!
Он взял сумку:
— Ну, я пошел!
С дороги он долго видел свой краснокирпичный дом и прямой колодезный журавель. Зашагал шире.
Солнце поднялось высоко. Первые лучи вспороли небо, заставив Василе вздрогнуть и заспешить еще больше. Во дворе соседки было пусто, молчаливо.
«Так ей на роду было написано», — подумал он.
Увидел переполненный автобус. Побежал. Сумел вскочить на подножку. Надо поскорее добраться до работы. И нет смысла ждать следующего.
Вдруг пал туман. Викол Антим смотрел, как он стекал по низине, по волнистым спинам холмов, как наползала витая, густая, подобно мотку белой чесаной пряжи, волна, затопляя метр за метром виноградники и улочки. Прервав монотонное хождение от кафедры к добротно зашпаклеванной, но непрокрашенной двери, он уперся ладонями в раму окна и смотрел вдаль, поверх двора, на ползучий туман. Взгляд его наткнулся на Кройку. Тот стоял у полуоткрытых ворот, глубоко засунув руки в карманы. Затылок его подрагивал от прикосновения влажного воротника старого черного пальто, перелицованного всего один раз, отчего оно выглядело почти как новое. Стоял он там, видно, долго, прислонившись плечом к столбу, ожидая наплыва белого тумана, который окутает его. Викол Антим думал, он обрадуется, что не один следит за вероломным приливом тумана, за медлительным, но неизбежным его струением, которое поглотит обоих, и он хотел открыть окно, крикнуть: «Кройку, эй, Кройку!» Но это — лишь из солидарности. Он мог это сделать, он был один в классной комнате и почему-то был уверен: такой день — последний. Он смотрел на виноградники и думал, что Башалига назавтра все выяснит и отправит их в классы, помощь будет стеснять его. Повернув оконную ручку, которая тяжело поддалась и издала какой-то птичий звук, он понял, что радуется иному. Просто Кройку для него — подходящий человек, которому можно рассказать про свое похождение, тут он призадумался, споткнувшись на этом слове, впрочем, да-да, именно похождение. И было это несколько дней назад.
Антуза разыскала его за кустами крыжовника. Он сидел, скрючившись, упираясь подбородком в кулаки, а кулаки прижав к коленям. Она подошла так легко, бесшумно, что услышала, как он трясется всем телом, мелко, часто подрагивая от холода. Он сидел и смотрел на темный Адамов дом, надеясь, может, чудом зажжется свет и поможет ему, но чем поможет — он не знал. Света не было, но вдруг за спиной у него возникла Антуза, скорее не удивленная, а охваченная жалостью. Переполненная снисходительностью. Он неспешно встал, но скрыть дрожь ему не удалось. Ноги его промокли от росы, травинки пристали к брюкам, ткань которых намокла, отяжелела. Он провел рукой по лицу, будто снимая паутину, и закусил нижнюю губу так сильно, что ощутил солоноватый привкус крови во рту.
«Только здесь, у нас, холодно», — сказала Антуза. Антим понял — только в их, Адамовом, саду холод и одиночество. Обхватив плечи скрещенными руками, мокрый, замерзший, он стоял там, где не имел ни малейшего права стоять, и чувствовал себя безоружным, униженным оттого, что был смешон в глазах невольного свидетеля. Он поддался непроизвольному мгновенному желанию, чтобы Антуза исчезла, испарилась и он смог бы тогда вернуться во Владию, будто ничего и не случилось, и вдруг он подумал, что деревня стала для него надежным прибежищем. Но Антуза не уходила, и он забыл про это желание, а она сказала: надо двигаться, идти, так он скорее согреется, на самом деле он оцепенел, а не замерз. «Тебе уже не холодно, оглянись вокруг и увидишь, что совсем не холодно». И он посмотрел вокруг, и ему почудилось, что он согрелся, хотя позднее он понял — теплее было, когда он смотрел, а не чувствовал, и это укрепило его уверенность: здесь, у них, не все благополучно.
«Ты не обидишься, если я не приглашу тебя в дом», — сказала Антуза, кивнув подбородком на темнеющее пятно. «Папа спит и младшая сестра тоже, — засмеялась она, — да и час неподходящий для визитов».
Викол Антим пытался преодолеть дрожь мускулов, обдумывая ее «неподходящий час» и не желая, вернее, почти не желая, сказал: «Особенно к вам». Антуза взглянула на него презрительно: «И в таком виде, хотя ты можешь со мной не согласиться, сказать, что я утрирую, впрочем, я вижу, у тебя и настроя нет». И, переменив тон, почти шутливо: «Если хочешь, я могу показать тебе наши владения». Потом: «Вернее, царство; то, что ты увидишь, превзойдет твое воображение, поэтому я и говорю: «царство».
«Я — учитель истории и неплохо в этом разбираюсь. Так что ты предлагаешь?»
«Идти за мной, ты должен идти за мной!» И Антуза скользнула вперед, вдоль постройки, упираясь кончиками пальцев в известковую шероховатую стену. Викол Антим, дошедший до угла дома, вдруг резко остановился. Что-то внушало ему беспокойство, что-то напоминало о знакомых местах, которые, казалось, он все же не знал. Антуза, удивленная, тоже остановилась. «Что ты там застрял? Что ты делаешь?» Он махнул рукой: «Погоди, здесь чем-то пахнет, чудны́м, что ты на это скажешь?.. Овсом, ну, конечно, овсом!» Антуза засмеялась. Ему почудилось, она ничего не поняла и потому смеется. А она, прикрыв рот растопыренными пальцами, сказала: «Да, господин учитель, это овес, сухой овес, и тебе, верно, кажется, что ты идешь куда-то, правда, а?» Он не согласился, но и не перечил ей. Стоял, глубоко вдыхая запах овса и опустив плечи. Мало-помалу он успокаивался, и ему стало казаться, что он поборол холод.
«Летом я люблю бродить по овсу, он мягкий, как мех, и влажный».
«Босиком?» Викол Антим увидел въявь пятно, прочерченное далеко, на окраине сада. «Почему босиком? Я никогда не хожу босиком, а если бы и ходила, овес не был бы ни мягким, ни влажным».
Учитель пытался узнать места, где он бывал днем, сарай, пристройки к дому, но все казалось сейчас переменчивым, а разговор с Антузой бессвязным, и он не знал, уйти ему или остаться, как не знал, чего она хочет и зачем он забрался в Адамов сад. «Что там?» — спросил Викол Антим, указав на светлеющие линии в конце сада.
Антуза шла вперед. Он наблюдал, как она обходила валуны и упавшие на дорожку деревья, движениями, знакомыми ему по первой их встрече, когда казалось, что она преодолевает препятствие, не задевая его, и такими реальными были ее движения, что он чувствовал на лице перемещающийся воздух. И подумал: «Только при полете так перемещается воздух». Чтобы не отстать от нее, ему приходилось идти быстро, почти бежать. Отчетливо слышались его тяжелые шаги. Он спотыкался изредка о камень или консервную банку. Вдруг они очутились в зоне слабого беловато-зеленого света, отбрасываемого стрехой старого, наполовину осевшего дома. Стены его поддерживали воткнутые в землю бревна. Крыша поросла лишайником и толстым, с мужскую ладонь, слоем мха. Свет пробивался через пышный мох крыши, венчавшей постройку, похожую на курган, поросший диковинными растениями, готовыми вот-вот сплестись в гигантский клубок зеленых ползучих нитей.
«Что это?» — глухо спросил он.
Антуза придвинулась ближе и почти выдохнула ему в лицо теплый воздух:
«Наш дом. Первый, в котором я никогда не жила и куда ни разу не входила. Туда не велено ходить. Он может рухнуть. В нем жили мои прадеды. Папа идет на большие жертвы, видишь, вокруг ничего не растет, чтобы сохранить его».
Викол Антим внимательно оглядывался. Вокруг, действительно, была голая земля, и только мягкие волокна мха простирались до самых его ног. Он хотел спросить Антузу: «Почему, почему здесь ничего не растет? Почему так пустынно у стен дома?» Но она продолжала: «Думаю, я первая из семьи отважилась вообразить, что он может быть разрушен. Наверное, ничего не сажают вокруг, потому что он старый, ветхий. Ветхий. А ты как думаешь?»
Викол Антим ответил наугад: «Ветхость — тоже объяснение, но вы, Адамы (фамилию девушки он произнес с нажимом), вы — другие, чем жители Владии, и я легко могу поверить, будто что-то не растет из-за ветхости. Может, в ней — опасность, страх».
«Не знаю, я не думала про это. Я с трудом представила себе, что дом может быть разрушен. Но зачем ты мне это говоришь? У тебя нет ничего общего ни с нами, ни с Владией. У тебя — и у старухи в окне».
«У кого? У К. Ф.? — Слова Антузы удивили и заинтриговали его. Никто до той поры не находил ничего общего между ним и К. Ф., разве что они жили под одной крышей. — Может, ты права. Или просто так говоришь». — «Старуха многих интересует, но для каждого человека она — иное. Не веришь мне? Может, глупость — что я скажу тебе. Но старуха К. Ф., а не я — заразная».
Викол Антим тронул Антузу рукой: «Как, как? Повтори, заразная, говоришь? — И он приглушенно смеялся, цедил сквозь зубы: — Здорово! Подумать только — заразная!»
Антуза ждала, пока он перестанет смеяться: «Не я придумала это слово, я даже точно не знаю, что оно значит, учитель Кройку так сказал, я слыхала, и инженер Башалига был тогда».
Викол Антим полюбопытствовал: «Как? И ты там была? Ты сама говоришь, что слышала, как он сказал «заразная»…»
Антуза взглянула на него. В прореженном свете, отбрасываемом стрехой полуосевшего в землю дома, она казалась бледной, красивой. Сказала: «Я не была там, но слышала». Викол Антим, помолчав: «Ага… хочешь, войдем в дом? Может, там теплее».
Ему не было холодно. Он просто так сказал.
Антуза молчала. И не пошевельнулась, когда он толкнул ладонью обитую жестью тяжелую дверь; Викол Антим остановился, поняв, что Антуза не идет следом за ним. Он тщетно пытался что-нибудь различить в черноте интерьера. На него пахнуло земляной сыростью. Он напряг зрение — ничего. За порогом — слой мрака, который, казалось, мог поглотить все, ничего не возвращая назад. Викол Антим ждал, пока глаза привыкнут к темноте, и в нем билась мысль, что, может, лет сто никто не входил туда. Он стоял на пороге, наклонившись вперед и почти боясь войти, а она — сзади, не осмеливавшаяся спросить его или подтолкнуть. Внутри ничего не было видно, или ему не удавалось увидеть. Он повернул назад, отодвинул девушку в сторону и рванул с края стрехи первобытную поросль, сквозь которую просеивался слабый свет. Антуза молча наблюдала за ним. Учитель, казалось, был полон решимости, и она не хотела мешать ему. Викол Антим шагнул в дом, почувствовав под ногами мягкие, податливые доски, и поднял высоко над головой фосфоресцирующий пук растений. Но различил во мраке только свои стиснутые пальцы, сквозь которые свисали раздавленные ими хрупкие волокна лишайника.
Антуза застыла на прежнем месте. Обернувшись, он увидел ее четкий профиль в беловато-голубом свете, легком и трепещущем, и подумал, что Кройку, пожалуй, прав: он не сумел оценить девушку. Внутри дом был пустым и мрачным. Учитель вышел. За спиной у него осыпалась земля, гулко скрипнули прогнившие доски. «Пошли», — сказал он. Антуза кивнула головой и направилась в глубь сада, стелющегося по скату.
Близился рассвет. Трава покрылась предутренней росой. Антуза ступала медленно, бесшумно. Говорила, не поворачивая головы, не интересуясь, слушает он ее или нет.
«Дом, который ты видел, мешает папе, Адаму Максенциу, быть таким, как все во Владии».
«Как это — быть, как все во Владии?» — вопрос его был непростой, и он не ждал на него исчерпывающего ответа, а лишь хотел узнать детали, прочитать их в глазах Антузы. Она: «Не знаю. Так, чтобы ему было хорошо. И нам. К. Ф. и мы, Адамы, — иные, чем все во Владии. И инженер Башалига, и Копачу, и учитель Кройку, и ты, — тут девушка на миг заколебалась, — да-да, и ты, отлично знаете, что мы — иные. Но только старуха К. Ф. может замутить воду, а мы хотим одного: чтобы нас оставили в покое. Почему нас не оставят в покое? Я не тебя спрашиваю… Ты — новый здесь человек…»
Викол Антим, стоя у нее за спиной, почти крикнул:
— Все хотят, чтобы их оставили в покое! Никому ни до кого нет дела здесь, в вашей Владии!
Антуза постояла немного, и ему почудилось, будто шаги ее повисли в воздухе, над травами. Вокруг густел колкий кустарник, который, казалось, душил сад, ближе к макушке дома. Девушка шевельнулась, обернувшись к Виколу Антиму: «И ты, и ты оставляешь нас в покое? Меня оставляешь в покое?» Она смотрела на него в упор, не мигая. Глаза ее, похожие на два запотевших зеркала, тускло поблескивали. Викол Антим не нашел ответа. Изо всех сил ударил ногой оземь — земля была затверделая. «Я думала сначала, что ты шпионишь за нами, это было мне внове, инженер, и другие так не поступали, и я решила, что это твоя… так сказать, инициатива, а может, идея учителя Кройку. И нам было нелегко». Викол Антим в отчаянии ухватился за ее слова: «Конечно, нелегко. Никто за вами не шпионил, это недоразумение, просто недоразумение».
«Пошли наверх, мало кому удается взобраться туда, на плато».
«Ага, мы направляемся к аэродрому», — сказал Викол Антим, желая показать, что он здесь — не чужак.
Антуза рассмеялась: «Здорово! Ты хочешь узнать, есть он на самом деле или нет. Ну, признайся честно, что ты хочешь увидеть его, потому что сомневаешься в его существовании, сомневаешься во всем».
Викол Антим сказал: «Нет». Просто-напросто он хочет увидеть то, про что давно знает. А значит, он не сомневается. Человеку свойственно стремиться увидеть то, во что он верит.
Антуза пробиралась сквозь щетинистый кустарник, который, казалось, вот-вот разорвет ее длинное широкое платье, но это только казалось. Он старался не отставать от девушки, надеясь, что так ему будет легче взбираться по скату. Молочный туман сползал с плато, опускался к ним. Викол Антим старался не кашлять, давился. Легкие у него, мнилось, горели. В горле першило.
«Как ты нашла меня в саду? Все спали, свет был погашен, я это точно знаю, а ты нашла меня, не понимаю».
«Может, ты должен спросить иначе: почему я позволила тебе прийти в мой сад? Это надо было бы тебе спросить. Я знала, где ты. Я могла найти тебя с закрытыми глазами. Ты дрожал так сильно, что я могла услышать. Ты был смешон. — Она вдруг резко обернулась к нему. — Да, да, смешон, потому я и пришла. Люди такие сложные, и надо много времени, чтобы их понять… Ночью ты мог умереть, это ясно, хотя ты и не понял. Правда, это еще не доказательство, что ты был смешон. Я живу больше двадцати лет во Владии, а такой глупости, как твоя, не встречала».
Викол Антим улыбнулся: «Брось, так не умирают, сильнейшая простуда, раз-два и готово, ну, довольно, хватит про это». И он махнул рукой, больше стараясь убедить ее, чем объяснить что-то.
«В саду можно умереть скорее от другого, чем от простуды».
Теперь она смотрела на него по-иному: холодно, пристально, пронзительно. Так рысь смотрит на добычу. И снова: «В саду Максенциу Адама ночью можно умереть скорее от другого, чем от простуды». Потом добавила: «Лезь сюда, начинаем подъем, будет трудно». Когда он приблизился, сказала: «Дойдем до восхода солнца. Говорят, когда оно всходит, многое теряет силу». А он: «Что?» — «Не знаю. Но если не опоздаем — все в наших силах. Моя бабушка убежала из Владии, поселилась здесь; ей приснилось, будто она стояла, прижавшись к стене, и не могла сдвинуться с места, потому что из пальцев ее проросли листья. Она стояла на солнце, с растопыренными пальцами, и кровь из них перетекала в листья. Она испугалась сна, убежала и жила в старом доме. С той поры в саду перестал расти виноград. Если виноградная лоза переползет через порог дома, как случилось несколько лет назад, она засыхает и так твердеет, что даже не горит в огне. Папа и я пробовали ее поджигать. Не горит. Может, я глупости говорю, но это правда».
«Почему ты мне позволила прийти в сад? — он повторил ее слова, потому что они показались ему подходящими. — Может, тебе надо было сказать, чтобы я ушел?»
«Взберемся на плато — тогда и скажу!» — Потом слышалось только ее спокойное, ровное дыхание. Викол Антим карабкался вверх, заботливо глядя под ноги, с трудом продираясь сквозь густой кустарник.
Рассветало. Но из-за тумана красной полосы горизонта еще не было видно. Рассеянный, слабый свет ночи сменился другим — резким, крещендо.
«Пока мы не поднялись наверх, я хочу что-то сказать тебе. Важное».
Антуза повернулась к нему. Она была красивая и какая-то нереальная. «Говори, я жду!» — Она остановилась, серьезно на него глядя.
«Я хочу, очень, чтобы мы больше никогда не встречались. У каждого из нас — свой путь в жизни. Так случилось, что мы встретились… Но мы не должны забывать, что у каждого из нас — свой путь…»
Викол Антим почувствовал вдруг, что он — в опасности, в западне, из которой может выбраться, спастись, только став другим человеком: подлым, трусливым. И он неловко, не слишком убедительно, произнес какие-то слова, надеясь на ответную реакцию Антузы. Она пробормотала, прикрыв веки: «Конечно, у каждого — свой путь». И дотронулась до его плеча кончиками пальцев.
«Это говорил учитель Кройку». Он резко, почти счастливый, спросил: «Когда?» А она: «Неважно. Но он верит, убежден в этом. Разве ты не заметил?» — и девушка продолжала карабкаться вверх, не задевая колючки и шипы.
«Я хотел сказать тебе, Антуза, не думай слишком часто обо мне».
Он хотел, чтобы слова настигли ее. Но она торопилась достигнуть закраины холма, и Викол Антим не узнал ее подлинных мыслей: не она должна не думать о нем, а наоборот. Его пугала их игра, а что это была игра — он не сомневался. Он не хотел ни к чему привязываться во Владии. Но Антуза — из другого мира. Он явно искал себе оправдания. Потом стиснул зубы и попытался догнать девушку. Силуэт ее сливался с небом, которое опускалось все ниже, вытесняло холм, землю. Вдруг он потерял ее из виду. Потом обнаружил: она лежала на влажной, прибитой изморозью траве и смотрела на него полузакрытыми глазами. Стало совсем светло. Перед ним расстилалось волнистое желто-красное море, бесплодные холмы, пустыня — и все это окружало Владию. «Видишь аэродром? Можно его узнать по этим рытвинам?» Его покоробило слово «рытвины», но именно оно подходило больше всего. Поверхность была изрыта овальными ямами, поросшими бурьяном с твердыми стеблями и какими-то диковинными растениями. Чудилось, будто все, что не вместилось во Владии, нашло прибежище на этой дикой глине.
Вдруг резко потеплело. Поднялся ветер. И дул все сильнее.
«Ты знаешь, почему здесь дует ветер?»
«Здорово! Мог бы спросить и про другое!» — в голосе ее слышалась издевка. Викол Антим чувствовал: она знает, почему он спросил. Но ей нравилось развлекаться, забавляла его неловкость, как было и там, в ночном саду. Он покраснел, снова переживая те стыдные минуты, когда он дрожал от холода, стуча зубами, не владея мускулами. Неожиданно для себя он встал на колени подле девушки и какой-то миг был убежден, что она хочет этого. Потом просунул руки между ее плечами и землей. И удивился: под ней шелестела сухая трава, а все вокруг источало влагу. Антуза серьезно, не мигая, смотрела на него. И он услышал: «Учитель, учитель…» Потом — молчание и одинокость их там, на плато, заполоненном травами. И только свист воздуха был более явен, чем их одиночество. Его охватила нежность… Какие странные люди, какие они одинокие! Но ведь она — реальная, она, а не другая. Он чувствовал ее теплую шею, подбородок. Наклонился над ней, но она сказала снова: «Учитель, учитель…» — и он удивленно посмотрел на нее расширенными зрачками, не понимая чего-то в ней. Раньше это не тревожило его, а сейчас он был в тупике.
«Что, Антуза?» — «Ты все время — как на уроке. И сейчас — будто ведешь урок. Говорил, чтобы не думала о тебе, из жалости говорил, чтобы не страдала, а сам что делаешь, а? учитель!» Викол Антим так и застыл, наклонившись над ней. Глядя на девушку, он решительно ничего не понимал. Ведь она привела его сюда, наверх, сама легла на траву и смотрела так, что… а смотрела ли? Не понимал он и прошедшей ночи, но только сейчас ему стало досадно. Ему казалось, он рассмотрел черты ее лица, чтобы припомнить потом их не раз, а ведь мы быстро забываем даже лица близких. И чудилось, будто он может оторваться от нее, не сближаясь. Антуза интуитивно уловила это. Он положил ладони на ее шею и удивился: она вся горела, оттого трава просохла вокруг нее. «Учитель, не ищи меня больше! — Она запустила пальцы в его длинные неухоженные волосы. — Когда я буду очень нужна тебе, я сама приду». Девушка притянула его к себе, к своим губам — только для того, чтобы шепнуть: «Вечером я была нужна тебе и потому пришла». Она уклонилась от объятий и через секунду была уже на ногах. Викол Антим все еще стоял на коленях и смотрел на траву: трава была сухая-сухая, а на месте ее спины зеленело несколько стебельков. Он встал, крутанулся вокруг себя, поглядел на Антузу. В гортани билось ругательство. Он потер ладонью подбородок. Оцарапался. Ударил носком ноги оземь.
Ветер дул все сильнее и сильнее. Антуза уходила. Он с трудом расслышал ее слова: «Надо спускаться вниз. Скоро ветер станет сильней. Здесь всегда так!» От порывов ветра ее длинное платье прилипло к телу. Он, не таясь, смотрел на ее ноги. Потом крикнул: «У тебя красивые ноги. Спускайся ты первая!» Антуза рассмеялась. Пожала плечами. Спускаясь, она обернулась: «Если судить по ногам, тебе бы первому следовало идти». Он, смеясь, подмигнул ей и спросил: «Верно?» Они расстались на середине дороги, в чащобе. Он повернул к шоссе, она — к старому замшелому дому. Случайно Викол Антим перехватил ее восхищенный взгляд: «Ей-богу, учитель, у тебя красивые ноги! Мы уговорились — не ищи меня больше по садам. Когда я буду очень нужна тебе — я сама приду». Он прошел метров десять-пятнадцать по склону, к шоссе, и вдруг его пронзила острая боль. Онемела левая, потом правая нога. Он скатился вниз, помогая руками. Дополз до шоссе и лежал больше часа на обочине, глядя отсутствующим взглядом на крестьян, которые то иронично, то насмешливо приветствовали его: «Доброе утро, господин учитель! Подгуляли, видать, подгуляли!» И может, были правы. Он и впрямь выглядел как гуляка, вернувшийся с ночной пирушки, где в изобилии пенилось вино. «Надо кое-что сказать Кройку», — решил он, и как только эта мысль пришла ему в голову, он встал, как будто с ним ничего и не было. Он шел в школу и думал, что, пожалуй, никто, даже Кройку, не поверит ему, когда он расскажет про свое похождение. И мало-помалу он почувствовал необходимость в исповеди. Разве не Кройку сказал, что Антуза — «заразная»? Он безнадежно цеплялся за это доказательство, пытаясь обмануть самого себя — будто у него все в порядке.
Но не это было главным. Желание поделиться с кем-нибудь событиями прошедшей ночи и владевшими им чувствами заставило Викола Антима увидеть в Кройку наперсника, а волнение и опасное отсутствие естественных, логичных объяснений событиям, связанным с Антузой, еще больше подтолкнули его.
В лицо Виколу Антиму ударил холодный воздух, пахнущий березовой корой — откуда? — и орехами. Он не позвал учителя естествознания, потому что тот слышал скрип окна. Сунув руки в карманы, тот спокойно шагал к школе. Он подождал, пока Кройку вошел в класс. Потом повернулся спиной к окну и почувствовал, как холод пробирается за воротник, как приятно холодеет затылок, и сжал от удовольствия плечи. Но Кройку пробормотал: «Закрой окно. Не ты рубишь дрова». Он через силу захлопнул окно, думая про вязанки зеленых тополиных и грабовых полешек, которые сторож расходовал неумеренно. Тряхнул головой, потому что мысли разбредались, рассеивались, а надо было говорить об Антузе. Не так, как он о ней думал. А чтобы Кройку ошалел, будто его ударили заледенелым снежком по лбу. (Почему снежком? Может, потому, что скоро выпадет снег?..)
«Господин учитель! Видать, нам скоро работенки подвалят, — кивнул он ему через плечо, показывая на туман. — Кончено со свободным временем!» Кройку уселся за парту. Он едва доставал ногами до пола. Мрачно смотрел из-под насупленных бровей на Викола Антима. И тот не мог начать: «…Знаешь, Антуза…» Но вдруг именно так и начал. И испугался, когда услыхал свой спокойный голос: «Знаешь, Антуза назначила мне свидание, несколько дней назад?» Кройку смотрел на него пристально, задержав на нем взгляд не дольше, чем следовало. Все же — это было событие! Собираясь продолжить, Викол Антим поднял руку и поплотнее прикрыл створки окна. Сидя спиной к учителю естествознания, он чувствовал его упорный взгляд на своем затылке. И ему это нравилось. Значит, он попал в точку. Он неторопливо обернулся, чтобы тот успел отвести глаза, и поглядел на грязные следы на полу. «Такого свидания я не припомню, даже когда был студентом». Кройку изредка облизывал пересохшие губы. Смотрел на меня в упор, пытаясь по лицу угадать истинный ход событий, не веря моим точным, холодным словам. «Вернее, это было не свидание. Она пришла сама ко мне. Я работал. Строчил письмо одному важному столичному лицу. Антуза постучала в окно. Я открыл, и она влезла в окно — в окно! — представь себе, и до утра пробыла у меня. Точнее, до вечера. А когда я вернулся вечером, ее уже не было, но ушла она явно незадолго до меня».
Он замолчал, ожидая, что Кройку спросит: «И?» Но тот лишь облизывал сухие губы языком. Может, его лихорадило. Викол Антим, смущенный, зашагал вдоль парт, пытаясь снова обрести самоуверенный и наглый тон. «Ах, да, — обронил он, будто припоминая, — за ночь мы почти не перекинулись ни словом. Понимаешь, это было нечто из ряда вон выходящее, — хохотнул он. — Галантный визит!»
Кройку побледнел. Это было неожиданно для такого человека. И Викол Антим услышал, как тот прошептал тихо, но раздельно: «У тебя нет причин такое говорить. Нет причин!»
Увести подальше от села
Товарищество по совместной обработке земли.
Место сражения между румынскими и австро-германскими войсками в конце первой мировой войны.
Румынское национальное блюдо из дичи в белом мучном соусе.