Mario Prignano

ANTIPAPI

Una storia della Chiesa

Антипапы вернулись в моду. Вот уже несколько лет возобновившийся интерес к этим странным персонажам прошлого, символу раздора и бедствий среди христиан, заставил историков заново водрузить на нос очки, чтобы изучить их поближе. И обнаружить, что и сегодня мы склонны представлять этих «захватчиков» (история папства насчитывает их чуть больше 30) как беспощадных врагов единства церкви, развращенных людей, охваченных темными силами, ибо «они были созданы такими». Но они вовсе такими не были.

То, что мы знаем о так называемых антипапах, по бо́льшей части передано нам теми, кто их одолел. Это версия победителя. Именно то, что ecclesia triumphans[1] позволила потомкам узнать (или не узнать) о прошедших событиях, где часто у проигравшей стороны не было ни единого шанса рассказать свою версию. Поэтому попытки реконструировать их историю требуют усилий, чтобы погрузиться в hic et nunc[2] того момента, о котором идет речь, стараясь не попасть в ментальную ловушку человека, который уже знает, чем все закончилось. Следует избегать и излишнего увлечения повествованием, которое, будучи убедительным, красочным, соблазнительным, заставляет нас сказать: «Ого! Вот это история!», побуждая пренебречь защитными механизмами и принять ее без дальнейшего исследования. Возьмем, например, Бурдена – антипапу под именем Григорий VIII с 1118 по 1121 год. Исторические книги говорят о нем в контексте унижения, которому его подверг Каликст II, что является лучшим примером судьбы, уготованной претенденту на папский престол, побежденному в ходе истории, – настоящий литературный topos[3]. Думаете, что наши возмущенные комментарии достойных детей просвещенной эпохи уменьшат успех Каликста и его операции damnatio memoriae[4]? Вовсе нет, по крайней мере до тех пор, пока кто-нибудь не попытается узнать о нем побольше, бросив вызов редкости источников и силе общих убеждений. В случае Бурдена подобное внимание возникло недавно и принесло некоторые результаты. Но сколько их, таких антипап, о которых мы знаем только имя и ожидавшую их печальную участь?

Дело в том, что многие благочестивые люди церкви оказались в черном списке Святого Престола по неожиданным для нас причинам. Например, потому что придерживались богословских позиций вполне почтенных, но в итоге проигрышных. Или потому, что были оставлены своими сторонниками, побеждены противником на поле боя, или просто потому, что, умерев раньше противника, позволили тому закрепиться в истории в качестве законного. На следующих страницах мы прочтем об Ипполите, жившем в III веке и почитаемом как святой и мученик, и о других, которые способствовали зарождению королевств и наций, отмеченных историей Европы. Мы встретим антипап, которые внесли вклад или добросовестно пытались его внести во внутренние реформы церкви; по одним антипапам Святой Престол веками не мог выработать однозначной позиции, а по другим изменил ее только недавно или все еще сохраняет сомнения – в конце концов, их можно было бы рассматривать в качестве законных в ущерб их соперникам. Последующие страницы не содержат ни единого апологетического намерения, ни робкой попытки их реабилитировать, по той же причине, по которой было бы ошибкой их a priori[5] демонизировать. Очевидно, что никто из них не был ни лучше ни хуже тех, кто с ними сражался и победил.

Согласно «Историческому словарю папства» (Dizionario storico del papato. Bompiani, 1996. P. 73), антипапа – «тот, кто принял имя понтифика и выполнял или утверждал, что выполняет его обязанности без канонического основания». Но это обвинение очень трудно доказать, особенно для тех 18 человек, кто, согласно некоторым каталогам, жил до 1059 года, когда от избрания путем провозглашения римским народом перешли к голосованию коллегией кардиналов. Даже и после этой даты некоторые понтифики (один из многих – Григорий VII) были избраны путем сомнительных процедур, однако и сегодня признаны законными. Как это возможно? Не только возможно, но и вполне приемлемо, потому что в задачу историка не входит установить, кто был достоин титула викария Христа на Земле и пастыря вселенской церкви, а кто нет. Историку надлежит реконструировать целостную картину, отталкиваясь от фактов и понимания, кем были действующие лица, пытаясь определить причины, в каждом конкретном случае толкавшие их совершать те поступки, которые они совершили, и ведущую их конечную цель, если она вообще была. Это не мешает нам полагать, что хронотаксис пап, опубликованный в «Папском ежегоднике» (Annuario pontificio) (в своей текущей версии он копирует список, составленный в 1947 году префектом Ватиканских секретных архивов Анджело Меркати), возможно, потребует более тщательной проверки, особенно в некоторых пунктах. И это тоже мы увидим на нижеследующих страницах.

В начале 2000-х среди ученых началось волнение умов по этим вопросам, и даже через четверть века продолжают появляться новые исследования и развиваться новые историографические тенденции. Первый и до сих пор значимый вклад был внесен отдельными статьями в книге «Энциклопедия пап» (Enciclopedia dei Papi), опубликованной издательством Treccani в 2000 году. В последующие годы пересмотру роли, которую сыграли некоторые важные фигуры пап и антипап, живших в XI–XII веках, а также частичному переписыванию истории X столетия, знаменитого «темного века», способствовали различные семинары и исследовательские проекты, особенно в Германии и Италии. Появились новые интерпретационные направления, возникшие из исследований, проведенных, в частности, во Франции и Соединенных Штатах, даже о Великом западном расколе (1378–1417). В свете этих размышлений само слово «антипапа» кажется анахронизмом, вводящим в заблуждение, потому что содержит моральное осуждение, которое не имеет ничего общего с работой историка и на которое историку лучше не ориентироваться. Впрочем, альтернатив ему нет. Если бы в попытках обновить нашу лексику мы искали вдохновение в средневековых образцах, то обнаружили бы, что термин «антипапа» или «псевдопапа», как сообщает Майкл Столлер в работе «Возникновение термина “антипапа” в средневековом употреблении» (The emergence of the term antipapa in medieval usage // Archivum Historiae Pontificiae. XXIII. 1985. PP. 46–61), стал использоваться только с первой половины XII века. И в действительности речь шла об эвфемизмах, если учесть, что на их месте охотно употреблялись такие эпитеты, как «апостол Антихриста», «глашатай дьявола», «дракон ужаснейший», «сын погибели», «враг спасения» и далее в том же духе. Так что лучше придерживаться термина «антипапа», при условии, что вы хорошо знаете, о чем говорите.

Безусловно, книга, которую вы держите в руках, не первая, занимающаяся этой проблемой. Но те (немногие), что были опубликованы до сегодняшнего дня, как правило, обладают двойным ограничением: в большинстве своем они изложены с заведомо враждебной к категории антипап точки зрения и состоят из простого перечисления биографий, почти полностью вырванных из контекста истории церкви. Тезис, который я хочу здесь развить, состоит, наоборот, в том, что нельзя понять не только историю церкви как таковой, но и формирование ее идентичности и самосознания, а также в практическом плане нормы, позволившие ей установиться в качестве института в этом мире и так долго сдерживать натиск времени, не исследовав новым взглядом события, где главными действующими лицами были те, кого мы называем антипапами. Это верно еще и потому, что за первые пятнадцать веков истории церкви не было ни одного столетия, когда спорные избрания не нарушали бы покой и равновесие (за исключением времен Фридриха II, которое мы попробуем объяснить). Наш рассказ прерывается на пороге XVI века, поскольку по некоторым причинам, которые еще следует тщательно изучить, с тех пор феномен антипап стал совершенно незначительным. Но и эта история может нас чему-нибудь научить даже и сейчас.

В последнее время беспрецедентное и сложное сосуществование двух понтификов в тени святого Петра пробудило в некоторых умах идею о маловероятном противостоянии и одновременно зловещие предсказания о разделении в христианстве. Ретроспективный взгляд, предложенный здесь, возможно, поможет понять, что, чего бы ни таило в себе будущее, Римская церковь уже видела многое. И сможет найти инструмент, чтобы встретиться с угрозой лицом к лицу.

В период со второго по третий век христианство в Риме стало меняться. Те из первого поколения, кто видел собственными глазами и слышал собственными ушами учение Иисуса из Назарета и донес его до столицы империи, уже давно умерли. Не было в живых даже их последователей.

Более или менее систематические преследования императоров Нерона и Домициана уступили место эпизодическим антихристианским нападкам, которым способствовали слишком рьяные консулы или черный пиар, обвинявший христиан в людоедстве и убийствах младенцев[6]. Жизнь последователей Христа по-прежнему была сложной, хотя бы из-за того, что полностью зависела от настроения того, кто в данный момент занимал место императора. В связи с этим христиане нового поколения, особенно в Риме, сталкивались с вопросами и проблемами, которые первые из первых вообще не могли себе даже вообразить. Естественно, новые пытались не просто выжить, чтобы свидетельствовать о вере, но и придать этой вере содержание, разделяемое и принимаемое всеми, а также форму, способную сосуществовать в социальной организации империи, – и таким образом передать ее следующим поколениям.

Именно тогда утвердилась идея так называемого моноепископата. Вторая половина II века. Социолог религии Родни Старк подсчитал, что в тот период на 60 миллионов римских подданных приходилось около 200 000 христиан, и их число увеличивалось на 40 % каждые 10 лет. Они развивали самобытную культуру, существенно отличающуюся от других, кипящих в плавильном котле империи[7]. В основном они обитали в городах и были представлены преимущественно в Сирии, в современной Турции, Аравии, в меньшей степени в Египте и других регионах Северной Африки. По мнению историка Роберта М. Гранта, в Риме их было около 7000[8]. Расцветал прозелитизм. Новая религия очаровывала и соблазняла. Самопровозглашенные проповедники объявляли себя толкователями веры, напрямую осененными божественным даром. Они передвигались из города в город, живя на милостыню верующих. Часто эти деятели никем не контролировались и распространяли ошибочные доктрины и практики. Возникали ереси, именно для противостояния им и был создан моноепископат. На поле вышел «наблюдатель» (дословный перевод с греческого слова epìskopos).

Если до тех пор каждая церковь управлялась коллегией пресвитеров в подражание иудейскому совету старейшин (presbyteroi действительно переводилось как «самые старые»), то отныне исключительной признанной властью стал епископ, которого воспринимали как единственного посредника между общиной верующих и спасением, обещанным Христом. Этот новый глава сам обычно был пресвитером, которому на более низком уровне помогали диаконы (diàkonos – «слуга»).

Сопротивления в то время вполне хватало. Самый большой поклонник нового, Игнатий Богоносец, обвинил сторонников старого порядка в иудаизме и энергично призвал оставить гордыню и обратиться в khristianismós (выражение, которое мы встречаем здесь впервые), а затем позвал следовать за епископом, как Иисус следовал за Отцом, поскольку «где появляется епископ, там и община, так же как где Иисус Христос, там и католическая церковь»[9]. В конце концов, Игнатий выиграл битву. Влиятельность «наблюдателя» утвердилась столь сильно, что вскоре в каждой поместной церкви средней величины составляли списки собственных епископов с претензией на то, что прослеживают их преемственность до самих апостолов – только чтобы продемонстрировать, что эта община никогда не колебалась в своей приверженности истинной вере.

Один из первых тщательно составленных списков посвящен епископам Рима. Этим занимался Ириней Лионский, епископ Лиона, утонченный богослов и непримиримый враг любой формы ереси.

Почему именно Рим? Все же потребовалось какое-то время, чтобы моноепископат утвердился в данной части империи. Первопроходцем в этом деле стала Малая Азия, затем Египет, где, по рассказам Иеронима Стридонского[10], на заре III века в Александрии уже присутствовал епископ. В Риме он появился более-менее в этот же период. Тогда почему Ириней, который сам был родом из Малой Азии, решая указать место, куда следует обратиться в поисках истины, выбрал столицу империи? И кем были те самые предполагаемые епископы, очевидно восходящие к Петру и Павлу?

Когда около 190 года Ириней пишет труд «Против ересей» и вставляет туда то, что потом станет самым настоящим первым списком пап в истории, Рим уже устанавливает свое верховенство над всеми остальными церквями. В знаменитом письме к христианам столицы Игнатия Богоносца, большого сторонника моноепископата, читаем черным по белому: незадолго до того, как его бросили на растерзание зверям, он написал, что их церковь «первенствует в любви» над всеми остальными[11]. Ириней весьма ясно выразился. Верные христиане должны смотреть именно на эту церковь, объяснял он, «из-за ее более влиятельного происхождения» относительно других и потому, что это церковь, «в которой для всех людей всегда сохраняется традиция, идущая от апостолов»[12]. В действительности задолго до Иринея и Игнатия к концу I века произошло то, что стало водоразделом в истории отношений Рима и остального христианского мира.

Некоторые пресвитеры из Коринфа были смещены и изгнаны группой мятежных верующих. Коринф – вовсе не провинциальная деревня, а один из шести или семи наиболее населенных городов империи. В нем было 100 000 жителей и богатая церковь, причем одна из самых старых. Почему же для свершения правосудия смещенные пресвитеры обращаются в Рим? Евсевий Кесарийский, излагающий нам этот факт, пишет об этом два века спустя, и ему даже не приходит в голову оспаривать верховенство церкви, основанной Петром и Павлом. Он воспринимает это как должное, так же как и пресвитеры I века. Что в итоге и было справедливо: с полнотой своей власти Рим вмешался в это дело. Письмо, в котором коринфянам приказывается восстановить изгнанных, было воспринято очень серьезно. Более того, оно стало доктринальной и литургической отправной точкой, текстом, который следует читать публично и размышлять над ним. Его автором был некий Климент. Историки христианства его знают под именем Климент Римский.

Ириней поставил его в своем знаменитом списке в качестве третьего епископа после основателей. Этот список продолжался вплоть до конца его дней девятью другими именами, бо́льшая часть которых нам ни о чем не говорит. Тот, кто захочет, может полюбоваться их воображаемыми бородатыми портретами в знаменитых мозаиках, украшающих папскую базилику Святого Павла за городскими стенами: Лин, Анаклет, Климент, Эварист, Александр, Сикст, Телесфор, Гигин, Пий… Мы ничего о них не знаем. Конечно, это не вымышленные имена. Вот наиболее вероятная гипотеза: это пресвитеры среди пресвитеров, но наделенные такой властью, что возвышает их в церкви, которая все еще управляется по коллегиальной модели иудейского происхождения.

Годы спустя после Климента настал черед Аникета применить свою власть, чтобы попытаться уладить, правда, безуспешно, разногласия с Церковью Смирны насчет даты Пасхи. Это был 160 год. Можем ли мы назвать Аникета епископом? Не совсем. По крайней мере, потому, что мы не знаем обстоятельства и способ его избрания. Но как минимум с этого времени у нас есть более точные сведения о его преемниках. И все они выделялись тем, что вмешивались в важнейшие события в жизни всего христианского мира.

Как мы уже сказали, многое менялось в Римской церкви. Окончание первой волны гонений не только способствовало массовым обращениям, но и некоторому падению нравов. Многие авторитетные авторы, от Ермы до Оригена и Тертуллиана, обличали низкий уровень новокрещенных. Как, например, о новых христианах Рима в середине века писал Ерма: «Они довольствуются поверхностной верой, погруженные в дела, богатство, дружбу с язычниками и многими другими заботами этого мира»[13]. Другой пример меняющегося времени: греческий, язык Евангелия, уступал свое место латинскому в литургии и религиозных церемониях. Это очень не нравилось наиболее непримиримым ревнителям апостольской традиции. Они считали это формой попустительства.

Но были еще и ереси. Епископам того периода приходилось противостоять не только адопционизму[14] и модализму[15], ставившим под вопрос саму божественную природу Иисуса, но также и бороться с распространением настоящих параллельных церквей, таких как учения Маркиона и Монтана[16]. Можно ли было с ними договориться? И до какой степени? И что насчет тех верующих, которые плохо переносят суровость христианской морали? Столкнувшись с подобными вызовами, некоторые епископы, как Сотер или Виктор, выказали себя непреклонными. Их преемник Зефирин, бывший епископом почти 20 лет, начиная с 198 года[17], изображался критиками как снисходительный вплоть до мягкотелости, в особенности по отношению к раскаявшимся еретикам. Его обвиняли в том, что он позволил некоторым сектам беспрепятственно распространяться в Риме. Говорили, что при нем у модализма была полная свобода действий. Если использовать термины наших дней, то публика разделилась на «ригористов» и «веротерпимых» или, утрируя, на «консерваторов» и «прогрессистов». Конфликт обострился. Оставался один шаг до того, чтобы назвать еретиком самого епископа Рима. Именно так произошло при Каликсте, диаконе и приверженце Зефирина, избранном папой в 218 году[18]. У Каликста появился противник по имени Ипполит.

Ипполит – не только страстный и образованнейший пресвитер, убежденный ревнитель идей, происходящих непосредственно из учения апостолов, не допускающий отклонений или отступлений любого рода. Одновременно он был плодотворным писателем и феноменальным полемистом.

С его именем связана знаменитая римская статуя, в настоящее время расположенная в Ватиканской апостольской библиотеке, изображающая загадочную фигуру, сидящую на скамье. Тот факт, что по бокам от этой скамьи высечены названия некоторых произведений III века, приписываемых Ипполиту, долгое время служил свидетельством, что речь идет о нем самом. Однако теперь так не считают. Но среди тех названий было одно, отсылавшее к греческому тексту, известному как «Апостольское предание» (Tradizione apostolica), очень важному для того момента в истории, о котором мы говорим, потому что он содержит древнейшее из известных описание процедуры избрания епископов Рима.

Обычно этот источник датируют 215–220 годами, то есть временем избрания Каликста. Текст гласит, что епископ избирается «всем народом», и «когда он будет назван и понравится всем, пусть народ соберется вместе с пресвитерами и присутствующими епископами в воскресный день», один из которых «по просьбе всех, возложит руку на того, кто посвящается в сан епископа»[19]. Этот епископ затем возносил молитву Богу, которая по своему содержанию отражала идею Ипполита о церкви как об общности избранных, святых и нетленных мучеников[20].

Итак, Ипполит оспаривал избрание Каликста. В глазах Ипполита епископ Рима являл собой все самое худшее в упадке и безнравственности, распространявшихся, по его мнению, уже при Зефирине. В самом известном среди предписываемых Ипполиту произведений (даже здесь с некоторыми оговорками) – «Обличение всех ересей» (Confutazione di tutte le eresie)[21] – он не упустил случай сделать Каликста своей мишенью. Каликст был изображен как бездарный управляющий и мошенник, бывший раб, получивший епископский трон путем коррупции. Он поддерживал и поощрял ереси. Но прежде всего, он создал «школу катехизации, соперничающую с церковной» и управлял ею. Проблема в том, что у той самой школы катехизации было много сторонников. Можно даже сказать, что христиане Рима предпочитали именно ее. Ипполиту приходилось признавать, что туда принимаются «даже те, кто был изгнан из церкви по обвинительному приговору». По сути, были две соперничающие группы, две школы, две церкви. Но в конечном итоге победителем стала церковь Каликста. Даже сам Ипполит признавал, что «его ученики множатся». Возможно ли это? Скорее – да, потому что «там позволяются те удовольствия, которые Христос не допускал». Затем следует отрывок с перечислением этих удовольствий: матронам разрешалось выходить замуж за рабов, у пресвитеров и диаконов могло быть по две или три жены. Епископам, даже виновным в серьезных нарушениях, достаточно было попросить прощения у Каликста за свои грехи, и они могли спать спокойно. «И они безо всякого стыда после совершения стольких дерзостей пытались называть себя католической церковью»[22].

За подобной vis polemica[23] можно различить две концепции христианской жизни – противоположные, но обе достойные большого уважения. Элитарная, почти аристократическая – Ипполита; инклюзивная, народная, прислушивающаяся к нуждам израненных телом и духом, – Каликста. Последний отстаивал веру, соответствующую идее церкви как сообщества не только святых, но и грешников. Церковь, в которой все одинаково были предназначены к учению Христа, так же как, например, все одинаково были достойны погребения в катакомбах, не учитывая титулы и статусы, полученные при жизни. Достаточно посетить знаменитейшие катакомбы святого Каликста в Риме, чтобы получить представление об этом.

Источники, которыми мы располагаем, не сообщают о епископском избрании Ипполита в противоположность его сопернику, по этой причине многие ученые отказываются применять к нему термин «антипапа» или даже «антиепископ»[24]. У него точно имелось множество последователей, которых он объединил в общину, организованную в соответствии с железными принципами. Общину, которая вместе со своим лидером пережила Каликста, а также папу (здесь называем его так для удобства, но потом увидим, когда термин станет использоваться повсеместно), пришедшего ему на смену, – Урбана.

Это были относительно спокойные годы для многолюдной христианской общины Рима. Отношения с имперскими властями складывались более чем удовлетворительные. Обращения в сан, если не в императорском дворце, то среди представителей церкви, были далеко не редкостью. Многие матроны из «хорошего общества», воодушевленные политикой открытости, начатой Каликстом, обеспечивали церкви значительные доходы и важные связи на высоких уровнях власти. Письмо, датируемое 250 годом и переданное нам Евсевием Кесарийским, насчитывает в городе «46 пресвитеров, семь диаконов, 42 послушника, 52 экзорциста, чтеца и пономаря и более 1500 вдов и бедняков, их всех питает милость и благоволение Владыки»[26]. По оценкам историка Поля Маттеи, количество христиан в этот период в Риме колеблется от 10 000 до 50 000[27]. Мало для метрополии, где проживает как минимум 700 000 жителей. Но много, если подумать об объективных сложностях удержания в единстве всех этих людей путем организации и координации таких комплексных служений, как регулярные взносы от наиболее состоятельных членов и их использование в благотворительных целях; о содержании странствующих проповедников; об управлении школами катехизации; о ведении дел, связанных с различными культовыми нуждами и об общих трапезах; наконец, о помощи христианам, оказавшимся в тюрьме из-за веры или оставшимся без заработка; христианам пожилого возраста или потерпевшим кораблекрушение, а также тем, кому была необходима материальная поддержка в случае смерти родственников и проведения похорон в катакомбах. Согласно «Истории Августов» (Historia Augusta), сборнику биографий римских императоров, которому не всегда можно верить, Александра Севера[28] призвали разрешить спор об использовании определенных помещений между христианской общиной и таверной. Для сведения, решение принято в пользу таверны. Но даже если эта информация выдумана, автор не стал бы ее вносить в «Историю», если бы не посчитал правдоподобной[29]. Это показывает, до какой степени ежедневная жизнь христианина переплеталась с жизнями любых других горожан, проживавших в столице империи.

Однако золотой век длился недолго. Ипполит был еще жив, когда в 235 году убили Александра Севера и вместо него императором стал Максимин Фракиец – солдафон, ненавидящий дворцовую жизнь и еще больше тех, кто состоял при дворе. Снова начались жесточайшие гонения. Но прежде всего (особенно по мнению известного историка христианства Марты Сорди)[30] против соратников умершего предшественника. Ипполит в свое время не избегал возможности лишний раз посетить окружение Александра и, согласно сирийским источникам, даже направил матери императора Юлии Мамее проповедь о воскресении[31]. Римской церковью в то время управлял Понтиан. В итоге Понтиан и Ипполит, папа и антипапа, были отправлены Максимином ad metalla[32] – нечто вроде каторжных работ на Сардинии. Понтиан отрекся от престола и стал первым папой в истории, который это сделал. И судьба нашего антипапы, который, вероятно, к этому моменту прожил более 60 лет, была уже решена. До конца оставалось совсем немного. Но что-то еще должно было произойти – совсем немаловажный эпизод. Эти сведения дошли до нас из двух разных источников. Оба текста утверждают, что в конце жизни Ипполит придерживался взглядов другого противника папы – Новациана, хотя позднее он и раскаялся в этом, примирившись со взглядами Понтиана. Первый в истории антипапа умер мучеником, находясь в тесном общении с ним и с Римской церковью.

Об этом удивительном финале нас уведомили две личности, которых сложно заподозрить в предвзятости. Первая – энергичный папа Дамасий, живший в конце IV века, очень внимательный к формам и ортодоксальности католической веры. Другая – испанский христианский поэт Пруденций, современник Дамасия, певец первых святых и мучеников христиан. От последнего мы узнаем также, что Ипполит был похоронен на христианском кладбище на Тибуртинской дороге[33]. Ничего удивительного, что с тех пор церковь почитает его как мученика и, более того, святого и мученика.

Мы только что упомянули некоего Новациана. Кем он был? Первая половина III века для христиан была полна взлетов и падений. После Максимина последовал мирный период, который затем снова сменился гонениями при императоре Деции. Римская церковь оказалась обезглавленной: папа Фабиан умер мучеником. Столкнувшись с угрозами, многие не устояли, остро ощущалась растерянность общины, и в ожидании лучших времен было решено отложить избрание нового епископа. И тогда на сцену выступила коллегия пресвитеров, среди которых своей эрудицией, культурой и авторитетом выделялся некий Новациан. В столкновениях, длившихся много десятилетий между ригористами и веротерпимыми, он был сторонником первых. У Фабиана еще не было преемника, когда Новациан написал влиятельному епископу Карфагена Киприану, с целью обеспечить себе поддержку пресвитеров Римской церкви в решении актуальной значимой проблемы – проблемы отступничества.

С возобновлением гонений многие христиане отступили от истинной веры. Но летом 250 года, когда Деций был далеко от Рима, сражаясь с готами, они могли перевести дух. Многие из тех, что отреклись, теперь раскаивались и просили вновь принять их в общину. Их называли “lapsi” – дословно «отступившие». В эту категорию вошли libellatici – те, кто в свое время присягнул на верность императору и язычникам (соответственно, их имя появилось в специальном libellus[34]), и sacrificati – те, кто даже приносил жертвы богам. Хуже всех, однако, были traditores – те (в большинстве своем диаконы, а также пресвитеры и епископы), кто отдавал палачам священные книги, чтобы избежать мученической смерти (tradere (лат.) – передавать).

Практически невозможно точно оценить их количество. Было подсчитано, что за первые три века от рождения Иисуса общее число христиан-мучеников не превышает 2500–3000 человек, подавляющее большинство из которых проживали на Востоке[35]. Учитывая, что проблема отступничества в основном касается III века – периода гонений Максимина, Деция и Валериана и самого начала IV века, времени правления Диоклетиана, а также то, что их число намного меньше тех, кто принял смерть не моргнув глазом, мы можем представить, что вряд ли оно достигло тысячи. Скорее, речь идет о 0,1 % от всего христианского населения, если ссылаться на цифры, которые привел Родни Старк[36]. Итак, снова малочисленные в абсолютных цифрах категории, но значительные, если сравнивать с эмоциональной волной, захлестнувшей весь христианский мир. Это можно понять из количества свидетельств, о самых настоящих разрывах и кризисах идентичности, которые среди людей церкви того времени были вызваны вопросом, связанным с отступниками.

По мнению известного историка христианства Густава Барди, до 250 года случались только единичные случаи вероотступничества, в то время как период правления Деция «вызвал коллективное вероотступничество, которое ставило под угрозу само существование отдельных церквей». Настолько, что, по рассказам Барди, многие епископы «не колеблясь рекомендовали верным бежать в другие города и даже сами показывали им пример»[37]. В Риме, как и на Востоке, в особенности в Смирне и Антиохии, многочисленных городах Нумидии (современные территории Марокко и Туниса), проконсульской Африки и даже на Иберийском полуострове, одном из последних евангелизированных регионов, многие поддались понятному страху перед лицом мучительной смерти. В их число входили также различные епископы. Отреклись все. Епископ Оптат Милевитский свидетельствовал, что «за исключением некоторых католиков, все грешили; создавалась как будто бы видимость невиновности, если многие признавались в преступлении»[38].

Теперь встала такая проблема: что делать с такими «кажущимися невиновными», которые хотят вновь вступить в общину? Что делать с отступниками? Киприан, честнейший Карфагенский епископ, придерживался решительной линии поведения. Но проблема оставалась очень деликатной, и именно поэтому потребовалось мнение светочей в Риме.

Как мы знаем из писем Киприана, Новациан поддерживал его, но просил подождать избрания нового епископа. После чего он заодно отправил ему доверенного пресвитера, чтобы поддержать собственную кандидатуру на престол святого Петра. Однако если Новациан, лидер церкви для немногих избранных, был неумолим к тем, кто отказался от мученичества, то на противоположной стороне появился Корнелий, пресвитер более широких взглядов, готовый принять отступников не только из милосердия, но и просто потому, что было необходимо восстановить ряды верующих Римской церкви, сломленных гонениями.

Все наши источники – от сторонников Корнелия, который в итоге победил и избрался папой, и поэтому лучше рассматривать их с осторожностью. Несомненно, в период вакантного престола взгляды Новациана вызывали большой отклик среди сообщества римских пресвитеров. И чтобы ослабить позиции противника, как он, так и Корнелий не гнушались использовать клевету. О Корнелии говорили, что он избежал гонений, купив известный libellus, подтверждающий его верность язычникам (эту информацию легко было опровегнуть в Риме, но она могла значительно повлиять на мнение о нем в других церквях). О Новациане Корнелий писал, что, пока Деций истреблял Римскую церковь, тот скрывался, а теперь безудержные амбиции толкают его на поиск любых средств, чтобы занять место мученика Фабиана. Оба этих сообщения, безусловно, утрированы.

Как бы то ни было, после того как престол больше года оставался вакантным, в первые месяцы 251 года Корнелий был избран преемником Фабиана. В его рукоположении участвовали 16 епископов. Однако Новациан сопротивлялся. Из Карфагена ему на помощь прибыл пресвитер, некий Новат, который, как стоит здесь упомянуть, поехал в Рим только для того, чтобы посеять вражду по отношению к епископу Киприану. В действительности Киприан после некоторых сомнений пошел на сближение с Корнелием не только по вопросу признания каноничности его избрания, но также по проблеме, связанной с отступниками, которым даровалось прощение в соответствии со степенью их предательства и только при условии полнейшего раскаяния. В результате после Карфагена все основные церкви открыто заявили о своей поддержке избранному епископу Рима. Но, как мы уже сказали, этому противостоял Новациан. Он был рукоположен тремя епископами Южной Италии, очарованными его сильной личностью и широчайшей эрудицией. Когда осенью Корнелий созвал собор, чтобы утвердить политику по отношению к отступникам, он отлучил Новациана и его последователи рассеялись. Однако его идеи возникли вновь практически в том же виде в V веке (что свидетельствует о крайне незначительном персонализме в конфликте Новациана с Корнелием) и в некоторой степени даже позже. Однако они, если учесть успех, которого достигло видение совершенной и безупречной церкви в Средневековье, противопоставляемое распущенности и коррупции, царившим в церковной иерархии, были гораздо менее значимыми. А что же с Новацианом? О его жизни после раскола какой-либо информации практически нет. Более позднее свидетельство сообщает нам, что он умер в 257 (258) году, во времена гонений Валериана. Прошли века. 1 апреля 1932 года в катакомбах около базилики Сан-Лоренцо в Риме нашли нагробную надпись, в которой говорилось о «блаженном мученике Новациане». Она датируется примерно второй половиной III века, периодом его предполагаемого мученичества. Все соответствует. Однако историки до сих пор расходятся во мнениях о его подлинной личности[39].

III век останется в истории церкви как время, когда римским императорам не удалось стереть с лица земли христианскую общину.

Последнюю серьезную попытку предпринял Диоклетиан в начале IV века. Среди прочих за это поплатился епископ Рима Марцеллин – первый, насколько известно, к кому применили титул «папа», термин греческого происхождения (, то есть «отец»), до тех пор используемый на Ближнем Востоке для обозначения глав поместных церквей, без особых различий. Смерть папы Марцеллина нанесла столь глубокую рану римской общине, что прошло два года, прежде чем они избрали преемника. Но переломный момент виднелся уже не за горами.

В начале III века христиане составляли одну десятую всего населения империи. Их церкви, безусловно, были самыми упорядоченными и хорошо управляемыми среди всех существующих религиозных организаций. Многие из них являлись довольно состоятельными и принадлежали к высшим социальным классам. Уничтожить их стало непосильной задачей. Это понимал уже император Галерий и потому издал Эдикт о веротерпимости в 311 году. Но самым ловким из всех был Константин. Как отмечал Амброджо Пьяццони в своей «Истории избрания пап» (Storia delle elezioni pontificie), в интересах христианского императора было, прежде всего, «разрешить ее [Римской церкви] деятельность, чтобы получить от нее поддержку, но особенно – чтобы контролировать ее наиболее возможным прямым образом»[40]. Так родился знаменитый Миланский эдикт 313 года, который впервые среди разрешенных религий перечислил и христианскую. Тем самым было создано смешение политических и религиозных властей, которое до той поры христианство никогда не испытывало. Абсолютно уникальный случай. Константин, политический и военный глава империи, был также и великим понтификом, то есть высшей религиозной властью. Среди прочего, он был уполномочен созывать советы и являлся как бы высшей инстанцией, к которой следовало обращаться в случае споров между поместными церквями.

Но титул папы не исчез. Между ним и императором, между папством и империей началось тысячелетнее сосуществование, знавшее взлеты и падения, но способное, как показало время, выдержать все испытания так, как в IV веке никто даже не мог себе представить.

Первый папа, который испытал на себе, что значит быть приближенным к императору, был Либерий. Его избрание произошло в 352 году. Прошло почти 30 лет с Никейского собора[41] (на месте современного турецкого города Изник), была осуждена арианская ересь, отрицавшая божественную природу Иисуса и, следовательно, его единосущность с Отцом. Но движение ариан не утратило своей силы и продолжало набирать себе новообращенных повсеместно, особенно на Востоке, где царствовал Констанций II[42], один из сыновей Константина. Западной частью управлял другой император – Констант. Констанций II принял арианство по причинам, не имевшим ничего общего с богословием – только с политикой, и, когда умер Констант, убедился, что союз Запада и Востока должен состояться через единство христианского учения, которым, однако, не могло быть арианство, которое он исповедовал.

На своем пути, однако, Констанций II встретил епископа из Александрии, Афанасия Великого, поборника антиарианства, которого решительно защищал Либерий во имя каноничности решений, принятых в Никее. Дискредитировать Афанасия и нейтрализовать папу, который его защищает, стало навязчивой идеей императора. Чтобы достичь этой цели после проведения двух синодов и бесконечных дискуссий, он арестовал Либерия, перевез в Милан, где его низложили на очередном соборе и отправили в ссылку в Берое во Фракии. Здесь Либерий, наконец, уступил и подписал Символ веры с умеренно проарианской позицией. Затем он вернулся в Рим. Казалось, что даже сам Констанций не возражал, что все решилось. Однако возникла проблема: за это время на место Либерия император избрал некого Феликса. В итоге Святой Престол оказался занят. Впрочем, даже если низложение Либерия кажется нам несправедливым, «необходимо помнить, что формально оно было законным», как напоминает Эмануэла Принцивалли, «учитывая, что Миланский собор можно считать вселенским, поскольку он был созван императором, а отказ Либерия подписать решение привел к низложению и ссылке»[43]. Добавим к этому, что Феликс не был совсем уж посторонним: он служил архидиаконом Римской церкви, и римляне уважали его так же, как и Либерия, на чьей стороне находилась значительная часть христиан из «хорошего общества» во главе с матронами. Что было делать? Констанций решил просто: пусть правят вместе. Это могло бы быть гениальным решением, но, согласно историку Феодориту, римляне, «высмеяв письмо императора [в котором он объявлял о своей идее], все вместе провозгласили: “Один Бог, один Христос, один епископ”»[44]. Путаница разрешилась только со смертью Феликса в 365 году, на год раньше, чем умер его соперник.

В этом деле немаловажной деталью становится выражение «Папский престол», впервые использованное Либерием в письме к епископу Евсевию Верчелльскому[45]. Это не только знак возрастающего самосознания Римской церкви по отношению к другим поместным церквям, но это также показатель важности и престижа тех, кто отныне будет занимать Святой Престол. Постепенно престол святого Петра начинает становиться синонимом настоящей власти: очевидной и вожделенной. Неслучайно в последние десятилетия IV века городские префекты и высшая гражданская власть, в отсутствие императора, в большинстве своем были христианами. Сарказм Аммиана Марцеллина, языческого историка, никогда не испытывавшего нежных чувств к церковной иерархии, рисует нам изображение папы как одного из «счастливцев, обогатившихся от даров матрон, который передвигается на колеснице, изысканно одет и устраивает пиры, еще более роскошные, чем у самого императора»[46]. Учитывая воинственную антихристианскую позицию Марцеллина, не следует удивляться, что после случая с Феликсом новый епископ будет избран ценой умерших и раненых.

О кровавых столкновениях между Дамасием и Урсином среди прочих источников нам сообщает составленная к концу века богатая любопытными деталями анонимная хроника, однозначно выступающая на стороне Урсина[47]. В тексте можно найти информацию о том, что «святой народ, сохранивший верность Либерию», в день его смерти избрал Урсина в базилике Юлия (современная Санта-Мария-ин-Трастевере), в то время как за рекой в церкви Сан-Лоренцо-ин-Лучина некие неуточненные «клятвопреступники» избрали Дамасия, «разрушенного честолюбием», «всегда жаждавшего стать епископом». А далее наступил хаос.

Сторонники Дамасия напали на соперников, когда те еще пребывали в базилике Юлия, и учинили резню. После трех дней бесчинств Дамасий занял Латеранскую базилику, построенную по велению Константина и фактически уже ставшую символом епископской власти Рима, и там был рукоположен в епископы. Однако Урсин действовал быстрее. Его посвятили в сан в день избрания Дамасия. Но, как замечает Агостино Паравичини Бальяни, место тоже немаловажно[48], и, возможно, поэтому в глазах современников рукоположение Дамасия выглядело полностью законным. В этом были уверены и такие религиозные деятели, как Иероним Стридонский, секретарь папы Дамасия и автор так называемой Вульгаты – перевода Библии на латинский язык, которым в некоторой степени мы пользуемся до сих пор, а также выдающиеся епископы и богословы, такие как Руфин Аквилейский и особенно Амвросий Медиоланский, оказавший влияние на всю последующую в течение веков христианскую мысль.

Однако соперник Урсина не отступил. В течение следующих недель после двойного избрания происходит череда вооруженных нападений и кровавых схваток. Уже упомянутая урсинская хроника сообщает, что «Дамасий коварно взял в осаду Либерианскую базилику с помощью крестьян, гладиаторов, возничих и всего клира, вооруженного топорами, мечами и дубинами». В итоге в ряду сторонников Урсина были бесчисленные раненые и около 160 человек убиты, «а со стороны Дамасия никто не умер»[49].

После двух лет беспорядков и насилия Дамасий смог укрепить свое положение. Это произошло благодаря помощи префекта Вивенция, примкнувшего к нему после того, как он, скорее всего, понял, какая из этих двух соперничающих между собой сил должна победить.

Мы говорим об одном из самых значительных понтификатов всего IV века – мы уже упомянули о Вульгате, которую Дамасий заказал у Иеронима. И именно этот папа утвердил раз и навсегда верховенство Рима над всеми другими церквями. Главенство, которое исходит не от людского решения, а напрямую от слов Иисуса (знаменитое «ты – Пётр, и на сём камне Я создам Церковь Мою»[50]).

От войны с Урсином был двойной результат. Во-первых, Урсин оказался в ссылке (после смерти Дамасия он снова попытался избраться, но безуспешно). И, во-вторых, оказав помощь Дамасию в победе над соперником, светские власти почувствовали, что обязаны все глубже вовлекаться в дела вселенской церкви. В том числе потому, что в это время, в 380 году, в повседневной жизни христиан, разбросанных по всей империи, появилось огромное новшество. Своим декретом император Феодосий[51] постановил, что «все народы должны следовать религии, переданной римлянам святым апостолом Петром, которую сегодня исповедуют понтифик Дамасий и Петр, епископ Александрии»[52]. В общем, христианство из religio licita сделалось religio imperii[53].

В позднеантичной истории Рима существует «короткий век», который начинается в 410 году. Это annus horribilis[54] разграбления города Аларихом[55]. Это было временем опустошения и смерти, истребления вещей и людей, но, прежде всего, это было трагичное окончание мира, который до тех пор считал себя, свою идентичность и свою историю исключительно в тесной связи с языческой традицией. Симбиоз был настолько тесным, что превратил в объект культа самих основателей города. Все это окончилось после 24–26 августа 410 года.

Когда Аларих захватил Рим и предал его огню и мечу, перед ним лежал город, потерявший статус столицы в пользу Константинополя, но он все еще сохранял статус самого многочисленного центра империи. Виллы сенаторов были городом в городе, Рим являлся богатейшим поселением. Помимо частных владений его роскошь воплощалась в огромных монументах, общественных зданиях, языческих храмах, покрытых золотом. Даже крупные церкви, построенные в течение IV века, обладали своими сокровищами, но они располагались далеко от городского центра между форумами и Капитолийским холмом, сохранявшим нетронутые символы по-прежнему уважаемого и помпезного язычества. Именно сюда арианец Аларих выплеснул свой гнев. Как пишет Умберто Роберто в своей книге «Захваченный Рим. Разграбление города от галлов до ландскнехтов» (Roma capta. Il Sacco della città dai Galli ai Lanzichenecchi), целью Алариха был не «христианский Рим Петра и Павла, а языческий Рим цезарей и античных божеств, которые веками защищали город и возвысили его до статуса мировой империи. Величие этого Рима было сметено разграблением и никогда уже не восстановилось»[56]. А что же римский папа?

Накануне нападения Иннокентий[57] был в Равенне у Гонория, который управлял pars occidentalis[58] империи, чтобы упросить его принять меры, которые бы препятствовали дальнейшему разрушению города. Каждая попытка спасти столицу оказывалась тщетной, но в то же время служила дальнейшему сплочению двух властей – гражданской и религиозной, где первая все больше убеждалась в своей силе и способности управлять второй. Мы ясно это увидим в момент смерти Зосимы, преемника Иннокентия.

Шел 418 год. Похороны папы еще не состоялись, когда диаконы и некоторые пресвитеры, собравшиеся в Латеранской базилике, избрали архидиакона Евлалия. Это было очень похоже на быстрое и решительное действие, поскольку уже на следующий день другая группа духовных сановников провозгласила папой Бонифация, старого и уважаемого пресвитера Иннокентия. Префект города, язычник Симмах, немедленно пишет Гонорию[59], выступая в защиту Евлалия. Действительно, он был избран первым. Но в каноничности его избрания императора убедил прежде всего факт того, что это произошло в «соответствующем месте»[60], то есть в Латеране – церкви епископов Рима. Сторонники Бонифация, однако, не отступили и в свою очередь воззвали к Гонорию. Они утверждали, что их кандидат был избран «советом всего христианского народа» и в присутствии 70 пресвитеров и девяти епископов, так что «все формальности были соблюдены»[61].

Стоит отметить не только то, что обе стороны ссылались на соответствие правилам избрания, но и естественность, с которой император выступил в роли арбитра, поскольку претенденты на папский престол потребовали решения именно от него.

Чтобы уладить эту проблему, Гонорий в феврале 419 года созвал собор в Сполето, но ни один из двух претендентов на нем не присутствовал. Тогда император назначил другой собор на июнь, а до того запретил противникам показываться в Риме. Однако Евлалий ослушался. 29 марта он со своими сторонниками занял Латеранскую базилику, решив на следующий день отпраздновать Пасху. Там его ожидали преторианцы[62] императора, который, в свою очередь, воспользовался удобным случаем, чтобы завершить дело: в течение трех дней он изгнал Евлалия и признал законным папой Бонифация. Чтобы избежать в будущем подобных двусмысленных ситуаций и напрасных трат ресурсов, император постановил, что, когда в следующий раз будут избраны два папы, «никто не сможет занять папский престол кроме того, кто будет избран путем голосования по Божьему суду и единодушным одобрением». Это положение едва ли было исполнено, однако позже заняло место в главе, посвященной избранию папы, в знаменитом «Декрете Грациана»[63] (Decretum Gratiani), первом сборнике канонических норм, составленном около середины XII века[64].

Упадок века, начавшийся еще с разграбления Рима Аларихом и существенного упадка языческого Рима, достиг своего пика в 476 году, когда был свергнут Ромул Август и распался сам политический Рим, воплощенный в Западной Римской империи. Утверждение, согласно которому подобное крушение «оставило огромную пустоту, которую ни один варварский царь или полководец не мог бы заполнить, но эту пустоту заполнила церковь»[65], возможно, слишком категорично. Действительно, епископы Рима в V веке осуществляли власть, которую было бы антиисторично назвать предвестником будущей светской власти, власть, возникавшую скорее «не из теоретического расчета, а из чистой необходимости»[66]. Но, разумеется, она оставила значимый след. Достаточно подумать о таком папе, как Лев Великий, который действительно был велик как в духовных, так и в управленческих делах. Лев остановил Аттилу[67] у врат Вечного города, и для него епископом Рима был сам святой Петр, которому сам Иисус передал на хранение ключи от рая. Помимо Льва Великого известен также папа Геласий, сформулировавший учение о «двух властях», согласно которой духовная власть является выше светской, которое оказало существенное влияние на средневековую доктрину об отношениях между папством и империей. Словом, в конце V века Римская церковь – это церковь торжествующая.

Но в 498 году стремительный и неуправляемый поток внутренних противоречий положил начало очередному этапу противостояния между папами и антипапами. Внутренний богословский спор снова стал casus belli[68]. На этот раз он был связан с так называемой монофизитской доктриной, осужденной на Халкидонском соборе в 451 году. Доктрина отрицала человеческую природу Христа. Из Константинополя (Виза́нтия[69]) ее поддержал император, а папа, естественно, – нет. Между анафемами[70] и схизмами[71] Анастасий II, преемник Геласия, пытался примириться с тем, что многие его современники восприняли это как уступку перед доводами монофизитов (несколько веков спустя то же самое толкование будет у Данте, отправившего Анастасия в Ад[72]). После его смерти кризис, связанный с избранием главы Римской церкви, продолжился.

22 ноября 498 года, через несколько часов после смерти Анастасия, несколько духовных лиц и сенаторов, собравшихся в Латеранской базилике, избирают диакона Симмаха. Другая группа сановников, собравшаяся в базилике Санта-Мария-Маджоре, избирает архипресвитера Лаврентия. Лаврентий был хорошо знаком с Анастасием, придерживался примирительной линии с Византией, а потому к нему благосклонно относился и сам император, носивший то же имя, что и недавно почивший папа – Анастасий[73]. Однако, чтобы уладить вопрос после неизменных беспорядков с сопутствующей расплатой в виде убитых и раненых, оба противника обратились не к самому императору, а к готскому королю Теодориху, который, придерживаясь арианских взглядов, тем не менее находился в отличных отношениях с иерархами Римской церкви. Фактически Теодорих стал наследником к тому моменту уже не существующей Западной Римской империи. Из Равенны он управлял территорией, которая, помимо всего итальянского полуострова, простиралась от территории современного Прованса до Далмации. У него были напряженные отношения как с франками (король которых, Хлодвиг, уже принял крещение), так и с восточным императором Анастасием.

Выбор его в качестве арбитра довольно неочевидный и немаловажный. Со времен последнего двойного избрания (Евлалия и Бонифация в 419 году[74]) император присвоил себе право присутствовать в момент избрания нового папы в качестве верховного сюзерена, что, по сути, равнялось праву императора утверждать кандидатуры на папский престол. Уже после 476 года это правило перешло в руки восточного императора. Именно по этой причине Теодорих планировал вмешаться в дела Рима, показав своему союзнику и одновременно сопернику с Востока Анастасию, кто на самом деле господствует в западной части некогода единой империи.

Согласно «Книге понтификов» (Liber pontificalis) – самому известному и древнему сборнику папских биографий, – Теодорих приказал, чтобы апостольский престол занял тот, «кто был избран первым или был поддержан большинством голосов»[75]. Впрочем, это не отменяло и чисто политический подтекст его выбора, который, очевидно, пал на Симмаха как на противника монофизитов и антивизантийца.

Симмах сразу же показал, что превосходно понимает все риски своего положения. Синод, созванный после его интронизации[76], установил, что действующий епископ Рима сам должен назначить преемника. И если это невозможно «по причине внезапной смерти папы», его избрание становится задачей «всего церковного сословия». Кроме того, «если, как это часто бывает, возникнут различные группы, между которыми возникнут споры, преимущество будет у большинства»[77]. Подобный декрет важен не только потому, что стал первым в объемной серии папских документов, регулирующих избрание папы. Декрет папы Симмаха важен еще и потому, что он впервые обозначил весьма ограниченную коллегию выборщиков («церковное сословие» вместо неопределенного «народа») и ввел концепцию большинства, которую более детально рассмотрят на третьем Латеранском соборе 1179 года[78]. Тем не менее положение, наделявшее папу полномочием самому называть своего преемника, станет предвестником новых испытаний для церкви.

Новый антипапа, Лаврентий, сперва подчинился решениям синода, однако вскоре все же принял назначение в сан епископом Ночеры. Примерно три года спустя Лаврентий утратил власть и фактически сошел со сцены. В 501 году его сторонники стали настраивать Теодориха против папы. Симмах обвинялся в изменении даты празднования Пасхи, растрате церковных средств и прелюбодеянии (что, кстати, сказать, и могло быть правдой, так как являлось довольно частым явлением в силу того, что на тот момент строгий целибат для священников фактически отсутствовал[79]). Симмах был оправдан по всем обвинениям на основе принципа, который останется в будущем и который знатоки канонического права могут сказать наизусть: “Prima sedes a nemine iudicatur”. Его можно перевести примерно: «Никакой человеческий суд не может судить папу»[80][81].

Симмаху удалось спастись. Но с этого момента ситуация становилась все более запутанной. Информация, которая содержится в довольно предвзятых по отношениях к обеим сторонам источниках, едва ли может помочь внести ясность. Тем не менее ясно одно: пока Симмах отстаивал свои интересы, а в городе противоборствующие группы продолжали соперничество, в 502–506 годах Лаврентий занял Латеран и обосновался там. Тогда Симмах превратил необходимость в добродетель и совершил беспрецедентный для того времени поступок. Впервые в истории римский папа, под давлением обстоятельств, решает обосноваться в Ватикане.

В течение V века разграбление, совершенное Аларихом, и многочисленные набеги войск Гейзериха[82] оставили множество следов своего пребывания на римском ландшафте. Кроме того, на само население повлиял перенос столицы в Византию, вследствие чего его доля сократилась почти вдвое по сравнению с миллионом человек полтора века назад. Среди великих зданий, утративших часть своих сокровищ, была Латеранская базилика, хотя она и оставалась церковью, посвященной Святейшему Спасителю, самой главной в Риме, местом, где избирается и рукополагается епископ – глава вселенской церкви, и местом, где он пребывает. Симмах не только был вынужден переехать на окраину за пределы стены Аврелиана[83], но и оказался в беднейшем квартале Рима, где жили бездомные и многодетные семьи. В 500 году Теодорих решил приехать в город и посетить гробницу святого Петра, что увеличило престиж апостола[84]. И, хотя Ватикан оставался неуютным и неблагополучным местом, Симмах принялся за дело немедлленно.

По бокам от фасада базилики Константина появились две постройки, предназначенные для размещения самого Симмаха и его приближенных – первый вариант апостольского дворца. Чтобы облегчить поток паломников, он приказал покрыть дорогу, ведущую к гробнице Адриана, портиками (по этой же схеме была обустроена Виа делла Кончилиационе VI века, на которой портики служили также укрытием от непогоды). Для более удобного посещения гробницы Петра были построены новые боковые входы в базилику с лестницами, способными преодолевать перепады высоты до семи метров. Гробница также была расширена и обставлена новой оградой. В трансепте[85], наподобие того, как было выстроено в Латеранской базилике, появились три оратория[86], один из которых посвятили Святому Кресту. Снаружи, перед входом в церковь, со всех сторон портик украсили мозаикой и мраморными орнаментами. Присутствие папы Симмаха принесло пользу всему кварталу: епископ создал систему взаимопомощи для бедных и предоставил специальное учреждение подобное тем, что он построит в районе базилик Святого Павла и Святого Лаврентия, храмов за городскими стенами, не попавшими под влияние его соперника.

Однако победа Симмаха оказалась недолгой. Когда Теодорих, наконец освободившись от обременительных военных обязанностей на восточной границе, вернулся в Рим, он вознамерился решить этот вопрос раз и навсегда. Сторонники Симмаха, как и последователи Лаврентия, встречались в разных социальных группах. Единственной точкой соприкосновения был вопрос монофизитства, которому Симмах продолжал активно противодействовать посредством решительных действий, вынуждая всю общину занять определенную позицию. Со временем в рядах сторонников Лаврентия начались шатания. И даже Теодорих, в прошлом поверивший в обвинения против Симмаха, теперь отбросил всякие сомнения и склонился на его сторону. Лаврентий понял, что его время прошло. Fragmentum Laurentianum, современная ему хроника, принявшая, по всей видимости, его сторону, сообщает, что «не желая, чтобы в городе продолжалось насилие, Лаврентий добровольно удалился в имение патриция Феста, где вел жизнь аскета»[87]. Там он в неуказанную дату встретил свою смерть.

Неизвестно, воспользовался ли сам Симмах правом выбрать себе преемника. Насколько известно, первый случай, когда действующий папа применил это право, произошел при Феликсе IV. Шел 530 год, Феликс почувствовал приближающуюся смерть и назначил своим преемником архидиакона Бонифация. Однако народ и сенат протестовали. Их симпатии были на стороне некого Диоскора. Бонифаций и Диоскор были разными. Первый по происхождению был германцем и в вековом соперничестве между Равенной и Византием однозначно склонялся к западной столице. Диоскора можно охарактеризовать как опытного дипломата, в свое время успешно защищавшего Симмаха перед Теодорихом. Среди его наиболее успешных миссий можно особенно выделить ту, в которой ему удалось убедить Константинопольского патриарха Иоанна II отречься от монофизитства и всецело присоединиться к позиции Рима, что положило конец схизме, длившейся десятилетия. В итоге Диоскор явно превосходил Бонифация.

И действительно, 22 сентября, в то время как меньшинство избирает и принимает в сан Бонифация II в зале Латеранского дворца, в близлежащей базилике Спасителя большинство духовенства с триумфом превозглашают своим папой Диоскора. Однако в этот раз обошлось без жертв. Всего лишь через 22 дня после двойного избрания Диоскор умирает (по естественным причинам), оставляя для Бонифация возможность еще больше укрепиться в своем положении. В битве сразу же объявился победитель. Законный? Кто знает. Так или иначе, указав Бонифация II в официальном списке пап, «Папский ежегодник»[88] (Annuario Pontificio) лаконично предупреждает примечанием внизу страницы: «Вероятно, можно считать избрание Диоскора законным»[89].

Однако назначить собственного преемника, а потом передумать могло оказаться очень рискованной затеей, особенно в том случае, если избранный папа окажется человеком амбициозным, человеком, который, взяв в руки власть, уже не захочет ее выпускать. Так случилось с признанным преемником, а потом отвергнутым Бонифацием II диаконом Вигилием, главным сеятелем интриг и заговоров между Римом и Византием. Эти интриги в конечном итоге привели его на престол святого Петра, но только после трех избранных понтификов и после того, как он насильно низложит последнего из них, Сильверия. Хотя историки до сих пор спорят о том, насколько действительным можно считать отречение Сильверия, поступившего так 11 ноября 537 года, всего за несколько дней до своей смерти от побоев и издевательств.

Восхождение Вигилия, не столько антипапы, сколько узурпатора папского престола, произошедшее еще при жизни Сильверия, было признано духовенством законным только после его смерти[90]. Период его понтификата стоит запомнить прежде всего за так называемую Прагматическую санкцию, которая была издана в 554 году императором Юстинианом. Она обеспечивала существенные привилегии римским епископам в Италии, которая была только что отвоевана у готов. В обмен на это император снова вернул свое старое преимущественное право утверждать избрание папы.

Очень долгий период времени, требовавшийся для рукоположения новоизбранного папы, начнет сокращаться только в 678 году, когда папа Агафон добьется от Константина IV, чтобы подтверждение кандидатуры на папский престол приходило не лично от императора, а от экзарха[91], пребывающего в Равенне[92]. Исходя из идеи выбора собственного правопреемника, обуславливающей апостольскую преемственность, понтифики в то же время оказались под давлением политической власти, отождествляющей себя как defensor Ecclesiae[93].

Кроме того, Рим в тот период находился на периферии империи. Хотя, как хочет нас уверить историк Прокопий[94], он и не сократился до уровня небольшого поселения, в определенный момент войны с готами[95], но, безусловно, утратил свой былой лоск и величие. Во второй половине VI века население исчислялось десятками, максимум сотней тысяч, но не больше[96]. Народ, включая патрициев, в поисках убежища отправился в другие места, и даже сословие сенаторов, управлявшее городом, фактически испарилось. На фоне осад, голода, коррупции те, кто остался в городе, жили в довольно бедственных условиях. Однако к концу века судьба наконец-то улыбнулась римлянам. Это связано с появлением великого понтифика – Григория Великого.

Григорий, обладая серьезным политико-административным опытом и даже службой в качестве praefectus Urbis[97], стал первым папой, решившим систематически и организованно использовать обширнейшие владения, которые на различных основаниях находились в распоряжении церкви, особенно в Кампании, Калабрии и Сицилии, а также в Галлии, Африке и некоторых частях Балкан[98]. Его целью было обеспечить все нужды не только христианской общины Рима, но и всех римлян. Естественно, мы пока не говорим о Папском государстве или даже о Патримонии святого Петра[99]. Как отмечает Паоло Делогу, «гораздо более вероятно, что в духе милосердия в моменты особой необходимости [Григорий Великий] решил восполнить недостаток общественного служения, осуществляя церковную благотворительность в более широком смысле, что составляло одно из основных проявлений его пастырской деятельности для города»[100]. При этом нельзя отрицать, что даже спорадически и в чрезвычайных случаях с этого времени духовная и вселенская природа папства начинает действовать параллельно с прагматичной и материальной властью над народом, проживающим в Риме и на церковных территориях, что выходит за рамки понятия паствы, обращенной к Слову Божию.

Однако Григорий был личностью уникальной в своем времени. Ему предшествовали папы слабые и неспособные вести себя на равных с Византией, которая любым способом пыталась вернуть контроль над ситуацией[101]. Так обстояли дела, пока не появился Мартин I – последний понтифик, которого церковь почитает как мученика. Столкнувшись с очередным христологическим спором, в котором император (в данном случае Констанс II) утверждает, что знает больше, чем епископ Рима, Мартин осмеливается отречься от него, не обращая внимания на то, что последний еще не утвердил его избрание. В результате по приказу Константа II Мартин был арестован и выслан в отдаленный и разоренный Крым. Это случилось в 655 году. Когда Мартин умирает после месяцев лишений, физического и психологического насилия и инсценированного суда, на котором смертную казнь заменили на пожизненное заключение, в Риме уже целый год у власти находился новый папа – Евгений I. «Папский ежегодник» утверждает, что Евгений был законным, так как «по-видимому, святой Мартин не высказывал никаких возражений»[102]. Но в датах начала понтификата информация не сходится: как Евгений мог занять престол на один год и месяц раньше, чем закончился (со смертью) понтификат Мартина? Могли ли быть одновременно два законных правящих понтифика? Некоторые историки полагают, что до смерти Мартина Евгения следует считать антипапой и только после смерти первого – законным папой[103]. Проблема сводится к тому, что не хватает формального акта, который бы подтвердил избрание, которое бы предвещало «новое начало» понтификата, как это случилось, например, с папой Вигилием в 537 году[104]. Возможно, это объясняет, почему теория о Евгении сначала как антипапе, а затем как папе не была принята составителями официальной хронологии понтификов[105], которые сразу причислили его к законным. Тем не менее несоответствие сохраняется.

Несколько лет спустя после печальной истории Мартина I в Риме разгорелся новый спор совсем не богословского характера. После смерти папы Иоанна V священство объединилось вокруг архипресвитера Петра. Они уже собирались приступить к процедуре избрания, как обнаружили, что Латеранскаяя базилика окружена плотным кольцом вооруженных солдат. Это были те же самые люди, кто стоял гарнизоном и около соседней базилики Святого Стефана на Целийском холме. У них был свой кандидат – пресвитер Теодор. Их желание высказать свое мнение не должно вызывать удивления, учитывая, что армия давно признавалась, даже императором, автономным гражданским органом, включенным в общественно-политическую жизнь города[106].

Петр так и не был избран (хотя было бы интересно, какое имя он бы выбрал[107]: Петр II или из уважения к апостолу сменил бы его, что уже впервые произошло с Иоанном II в 533 году. Однако в его случае проблема заключалась в том, что, будучи простым священником, его звали Меркурий, как языческого бога). После отвержения кандидатуры Петра духовенство предложило в качестве компромисса фигуру Конона, старого и уважаемого пресвитера, сына военного – что казалось значительным преимуществом. Как и большинство пап этого периода, Конон правил недолго – 11 месяцев. После его смерти в 687 году Теодор возобновил попытки прийти к власти. Но тут на сцене возникает беспринципная личность – архидиакон Пасхалий.

Пасхалий уже давно подкупил экзарха Равенны, чтобы, когда придет время, заполучить его поддержку. Теперь борьба между кандидатами на Святой Престол стали не только более ожесточенными, но и длились дольше: недели и даже месяцы. На этот раз, как и в прошлый, стычка продлилась до тех пор, пока на горизонте не возникло третье имя, которое бы всех устроило. Это был пресвитер Сергий. Как только Сергий вступил в должность, экзарх Равенны, которому Пасхалий обещал сто золотых фунтов в обмен на утверждение его избрания, не желая упустить такую возможность, принял предложение Пасхалия и напал на Рим. В своем стремлении к денежному вознаграждению и убежденный в том, что один папа ничем не хуже другого, требует сто фунтов от Сергия. И, хотя Сергий сопротивлялся и возражал, ему в итоге пришлось уступить.

Едва ли мы можем считать Пасхалия и Теодора антипапами (хотя стоит задаться вопросом, почему «Папский ежегодник» упоминает их именно так[108]). Но, несомненно, история их противостояния дает достаточно представления о том, как семь веков после святого Петра церковь преодолевала сложности и пыталась добиться независимости от светских властей в попытках выработать строгие правила, когда дело касалось избрания ее главы.

Ситуация значительно поменялась столетие спустя, когда Святой Престол занимал Стефан II. Итальянский полуостров был охвачен войнами, обстановка сильно накалилась из-за присутствия лангобардов, которые из более-менее надежных сторонников папства превратились в агрессивную силу и представляли собой настоящую опасность. В 752 году они не только контролировали Равенну и значительную часть экзархата, но и напрямую угрожали самому Риму. Византия была далеко, к тому же она с трудом отражала наступление арабских войск династии Омейядов и не имела практически никакой возможности вмешаться. Кроме того, на тот момент Византия враждовала и с папством, противостоявшим иконоборческой кампании[109]: в 730 году император Лев III даже намекнул Григорию II, что тот может повторить судьбу папы Мартина, сосланного в Крым[110]. И тогда Стефан сделал ход, который в значительной степени повлиял на европейскую историю: он призвал на помощь короля франков Пипина Короткого.

Пипин не только дважды разгромил короля лангобардов Айстульфа, освободив Рим от нависшего кошмара, но и в обмен на титул patricius Romanorum[111] (возможно, его даровали с согласия самого императора Константина V, что показывает, насколько их позиции оставались недостаточно крепкими)[112] пообещал Стефану II передать ему все завоеванные территории: от Равенны до Римини и Сенигаллии, внутренние земли Форли, Сан-Марино, Урбино, Губбио, вплоть до Нарни[113], – полосу земли, которая соединяла Рим с Адриатикой и уже близко напоминала территорию, которая до 1870 года называлась Папской областью.

Но эти владения принадлежали церкви только на бумаге, в то время как восточный император продолжал требовать их себе. Раскол, появившийся среди духовенства после смерти папы Стефана II в 757 году, на короткое время возродил провизантийскую партию, представленную на тот момент архидиаконом Феофилактом. Но это была всего лишь вспышка, погасшая без каких-либо значимых последствий, и на передний план выступила фигура диакона Павела, брата умершего Стефана, убежденного сторонника профранкской политики. Вероятно, именно к этому периоду относится самая известная средневековая подделка Constitutum Constantini, так называемый Константинов дар[114], на котором папы основывали законность своей светской власти в течение многих веков.

Документ служил доказательством того, что в первой половине IV века христианский император предоставил папе Сильвестру и его преемникам преимущество в использовании имперских знаков и владение Римом, прилегающими территориями и некоторыми западными римскими провинциями. Историки до сих пор горячо спорят о том, кто именно и с какой целью задумал и изготовил «Дар». Паоло Делогу относит составление ко временам Павла I[115], активного приверженца культа папы Сильвестра, объясняя причину его возикновения «заявлением против власти византийского императора», которая, в свою очередь, была противопоставлена власти франков, относительно которой ни один понтифик, по крайней мере до 1000 года, не осмеливался отстаивать какие-либо территориальные притязания[116].

И, хотя римская церковь открыто не выступала против Византии, ее прозападной политики было достаточно, чтобы гарантировать единство и усмирить внутренние распри. Как показало время, случившееся после смерти Павла I имело далеко идущие последствия, оказав колоссальное влияние не только на тех несчастных, которые были вовлечены в события, но также на процесс избрания понтификов, который после долгих лет беспорядка наконец-то подвергся реформированию.

Главным героем следующего бурного периода стал мирянин по имени Константин.

Павел I был серьезно болен. Среди его врагов, с нетерпением ожидающих смерти понтифика, присутствовали четыре брата, принадлежавших к влиятельной семье из Непи, недалеко от Витербо: герцог Тото, Пассивус, Паскуале и Константин. Вместе они плели интриги и строили козни. Однако их замысел расправиться с умирающим папой был раскрыт, после чего они торжественно поклялись прекратить все попытки. Но стоило духовенству и представителям папского управления под руководством влиятельнейшего примицерия (главы церковных нотариев) Христофора отвернуться, как четверо братьев взялись за старое. С Павлом I еще не успели проститься, как Рим был захвачен войсками, прибывшими из Тосканы. Дежуривший караул, быший, скорее всего, в сговоре, пропустил их. В тот же час, когда объявили о смерти папы Павла I, Константин выступил перед толпой, которая провозгласила его преемником и триумфально понесла к Латерану. Как таковые выборы не состояись, было только провозглашение народом, в то время как духовенство не участвовало. Но, когда Константин вошел в капеллу Святого Лаврентия (настоящая Sancta Sanctorum в комплексе Святой лестницы), то привел в негодование епископа Палестрины Георгия тем, что он никогда не приносил обетов. Константин был мирянином[117], но в нарушение всех святых канонов потребовал сразу же рукоположить его сначала в иподиаконы, а затем в диаконы. Это случилось 29 июня 767 года. Георгий уступил из страха и через несколько дней вместе с епископами Альбано и Порто в окружении духовенства, а также вооруженных людей рукоположил Константина в новые епископы Рима в базилике Святого Петра.

Так Константин вступил в должность. Он правил железной рукой, подавлял внутреннюю оппозицию, но вместе с тем исполнял прямые обязанности понтифика: назначал диаконов и пресвитеров, рукополагал в епископы, совершал обычную пастырскую и литургическую практику. Между тем его противники под руководством примицерия Христофора вынашивали планы мщения. И поскольку враг моего врага – мой друг, к заговору привлекли лангобардов. Их король Дезидерий, с которым Христофор установил тайную связь, с приятным удивлением осознал, что снова может вмешиваться в дела Рима. Возможно даже, что после смещения Константина у него могло получиться посадить на престол дружественного себе папу. Однако, с легкостью взяв Рим и разгромив союз четырех братьев, Дезидерий и его люди не смогли помешать проведению выборов по всем правилам, на которых папой был избран пресвитер Стефан, третий папа с таким именем. Это случилось 1 августа 768 года.

Немедленно были предприняты жесточайшие карательные меры против сторонников Константина, в том числе против его братьев: Тото умер в битве, Пассивусу выкололи глаза и отрезали язык – таков был византийский обычай нейтрализовать противника, делая его непригодным для любой должности[118]. Аналогичная участь постигла и епископа Теодора, особо ревностно служившего антипапе, а также лангобрадского пресвитера Вальдиперта, который сильно ошибся в расчете времени и подтолкнул толпу провозгласить некого монаха Филиппа с намерением назначить папу, угодного Дезидерию. В течение нескольких часов, пока Вальдиперт, покалеченный, как и другие, задыхался в одиночной камере в Латеране, невиновный Филипп отправился обратно в монастырь, где и вернулся в безвестность, из которой он ненадолго вышел[119].

Что касается Константина, «Книга понтификов» сообщает нам, что его вытащили из Латерана и заставили совершить унизительную поездку по улицам Рима верхом на лошади, восседая на «дамском седле» с «тяжелыми грузами, привязанными к ногам», под глумление толпы[121]. Возможно, именно так составитель жития Стефана III хотел описать садистские истязания? В любом случае худшее ждало Константина еще впереди: 6 августа он был формально низвержен с поста папы, после чего на площади ему выкололи глаза. Источники описывают мучительный процесс, в ходе которого несчастный, ужасно изувеченный, бросился на землю, прося прощения, в то время как епископы и пресвитеры давали ему пощечины, называя «узурпатором папского престола». Затем, после сожжения всех актов его понтификата, Константина отправили в монастырь, наименование которого источники не сообщают, где он и умер, всеми забытый, в неустановленную дату[122].

История Константина II стоит того, чтобы ее изучили во всех аспектах, поскольку впервые становится ясно, насколько борьба за папский престол превращается в борьбу между группами лиц, стремящихся к власти[123]. В следующие века это станет очевидно. Но уже здесь можно различить три партии: высшее папское руководство; знатные семьи Рима и окрестностей; лангобарды. Стефан III, кандидат от первой группы, разгромил две другие. Возможно также, что его ожесточение против Константина скрывало страх, что тринадцать месяцев правления церковью, прошедших без присутствия соперника, могут рано или поздно привести к пересмотру его понтификата. Итак, если он был обеспокоен именно этим, то Стефан III обладал даром предвидения: многие современные историки как раз по этой причине рассматривают Константина II в качестве законного понтифика[124]. Но его печальная история показательна еще и по другой причине: она демонстрирует нам первый завершенный образец damnatio memoriae, который отныне церковь будет использовать против своих внутренних и внешних врагов.

Именно опираясь на случай Константина II, Геральд Шведлер перечислил элементы этой практики, из которых наиболее повторяющийся – уничтожение любого упоминания о месте смерти и захоронения damnatus[125] (очевидно, чтобы избежать памятного паломничества). Удивительный вывод Шведлера по этому вопросу заключается в том, что места упокоения известны только для 13 из 36 антипап, упомянутых в «Папском ежегоднике»[126].

Позднее у damnatio memoriae появится так называемый construens[127]. Не столько уничтожение памяти, сколько выработка «официальной» памяти, повествование, которое должно передаваться потомкам, исходя из мотивов победителя. Шведлер снова поясняет, не уходя далеко от истины, что «история пап – это история пап-победителей», чья церковь «обладает особенной формой Ecclesia triumphans, где Божий труд помогает торжествовать над превратностями судьбы»[128]. Составители «Книги понтификов» хорошо это понимали, осознавая, что не могут допустить сомнений при перечислении последовательности настоящих преемников Петра. Таким образом, они были вынуждены вмешиваться в источник, внося небрежные поправки и пояснения или вовсе игнорируя подобные двусмысленные ситуации[129].

Но вернемся в последний раз к истории несчастного Константина II. Латеранский собор, открытый Стефаном III 12 апреля 769 года, на котором был обвинен Константин, также занялся уточнением правил избрания понтифика. В сущности, главным было определить активных и пассивных выборщиков. В первую группу попадало духовенство со всеми священниками и самыми высокими церковными иерархами, были категорически исключены миряне, тем более военные, их роль сводилась к провозглашению избранного. Ко второй группе, из которой можно было избирать, относились только «кардиналы-пресвитеры или диаконы»[130]. Очевидно, что слово «кардинал» не использовалось в том значении, в котором оно известно нам. В контексте VIII века оно обозначает «ось» (cardini), вокруг которой вращается жизнь общины, то есть главных соратников действующего епископа, настоятелей важнейших церквей Рима, каким был сам Стефан, настоятель церкви Святой Цецилии.

Чтобы увидеть, как прелаты в узнаваемых плоских шляпах и длинных пурпурных мантиях станут полновластно решать судьбы церкви, осталось подождать еще немного.

Мало какие события были столь идеализированы и наполнены смыслом для европейской истории, как коронация Карла Великого в базилике Святого Петра в Рождество 800 года[131].

На тот момент церковь воспользовалась коронацией для улучшения своего статуса, чего, вероятно, не случалось со времен Константина Великого. Усилилась также и власть папы как главы автономного государственного образования. Неслучайно в VIII–IX веках провели грандиозные работы по расширению Латеранского дворца, резиденции епископа Рима, достигшей к тому времени внушительных размеров. Наряду с новыми капеллами, ораториями, башнями, портиками, малыми и большими покоями появились два огромных зала для аудиенций и пиров. Все это было построено благодаря пожертвованиям Карла Великого и франкской знати. Залы простирались на два этажа, занимали площадь чуть меньше 700 м², а вдоль длинной стороны 10 апсид выходили на малые покои для конфиденциальных встреч. От этого необыкновенного строения, украшенного фонтанами, мозаиками и разноцветным мрамором, сегодня осталась только восстановленная в XVIII веке часть большой апсиды, примыкающей в глубине к одной из сторон здания Святой лестницы, выходящей теперь на площадь Сан-Джованни. Вряд ли этот осколок прошлого привлечет внимание или любопытство прохожих, если только не знать, какую великую историю он скрывает.

Наряду со строительством Латерана в первой половине IX века обширная программа обновления старых церквей, строительства новых, а также реконструкции дорог и акведуков изменила панораму Рима, способствуя расцвету ремесел, росту потребления и вместе с ним уровня жизни горожан, чья численность начала возрастать, обратив вспять тенденцию трех предыдущих столетий. Кроме того, обеспечение безопасности принадлежащих территорий и эффективная система использования ресурсов исключили продовольственную зависимость папского города от Южной Италии, делая ее более успешной и экономически стабильной[132].

Влияние этого процесса на формирование элит, откуда происходили кандидаты на должность епископа Рима, было менее очевидным, так как все начало меняться еще во времена Пипина Короткого[133]. Уже тогда городская аристократия поняла, что обеспечение собственным отпрыскам духовного образования означает повышение престижа и власти семьи. После ряда восточных пап, последний из которых, Захарий, умер в 752 году, в церкви за три столетия 47 из 56 понтификов являлись римлянами по происхождению. Борьба за власть достигла небывалого уровня жестокости и дерзости. Особенно в X веке, обозначенным Цезарем Баронинем как «железный век»[134], когда трон Петра сделался объектом все более ожесточенных споров и темных махинаций, организованных женщинами столь же даровитыми, сколь амбициозными и лишенными принципов.

Было бы ошибкой думать, что с наступлением 800 года папы, если можно так выразиться, точно знали, что делали. Если использовать слова Клаудио Адзара, «союз папства и франков казался лишь одним из возможных выходов, а не, как на протяжении длительного периода верили, неизбежным последствием стратегии, проводимой понтификами»[135]. Джироламо Арнальди отметил, что еще в 785 году Адриан I «показывал, что он мыслит в категориях мирового порядка, основанного на сосуществовании двух “империй”: одной – Восточной, другой – Западной, и обе они привержены Римской церкви»[136]. Что же касается самой коронации, ключевой фигурой которой служил понтифик, венчающий короной голову новообретенного императора римлян, то она была почти случайной. Если не самым настоящим экспромтом.

В 799 году папа, восседавший на троне Петра, Лев III, находился в затруднительном положении. Пережив вооруженное нападение и умудрившись сохранить глаза и язык на месте (в представлении римлян сам святой Петр вернул их ему), он попросил защиты у короля франков, которым в то время был Карл, сын Пипина. Карл согласился, но потребовал ясности относительно обвинений в лжесвидетельстве и прелюбодеянии, которые противники выдвигали против Льва. Это были серьезные обвинения. И произносили их отнюдь не второстепенные личности, а сановники, заседающие в Латеране, в основном родственники Адриана I, предшественника Льва. Но поскольку папу нельзя было судить никаким людским судом[137], ему пришлось пойти на унизительную клятву на Святом Писании, чтобы тем самым оправдать себя. Это случилось в декабре 800 года. Карл лично прибыл в Рим, чтобы поддержать Льва (и показать свое верховенство), и народ приветствовал его почти как императора. Именно в такой атмосфере начинаются переговоры о коронации. Лев произнес клятву 23 декабря. Через два дня наступало Рождество.

Карл ожидал, что все пройдет согласно испытанному византийскому ритуалу. Сначала провозглашение народом как формальный момент назначения нового императора, затем коронация папой как официальное подтверждение народного выбора. Лев же, как нам рассказывает Паоло Делогу в «Энциклопедии пап», «поменял местами последовательность обоих ритуалов и, к удивлению многих, короновал Карла до того, как тот был провозглашен народом и духовенством. Все выглядело так, будто выдвижение императора было задумано и совершено папой, который распоряжался императорским титулом в тот самый момент, когда спонтанно приступил к коронации»[138]. Однако разве не (ложный) «Константинов дар», о котором Лев, конечно, знал, передавал понтификам возможность распоряжаться императорскими инсигниями? Эйнхард[139], биограф Карла Великого, напишет, что франкский король ушел с церемонии очень недовольным и что, если бы он мог, то, несмотря на торжественность праздника, в тот день даже не побывал бы в церкви.

Карл больше не показывался в Риме. Годы спустя, в 813 году, он организовал церемонию для своего сына Людовика, но не в Риме, а в Аахене. Его провозгласил не римский, а франкский народ. И, что особенно важно, короновал не папа, а собственный отец.

Однако, при всем уважении к Карлу Великому, из двух моделей коронации именно коронация 800 года завоевала себе почетное место в сознании человека Средневековья и Нового времени, чего даже сам Лев III, конечно, не мог ожидать. Но коронации не удалось устранить множественные двусмысленности, на которых были построены взаимоотношения между папством и империей. Именно от них следует оттолкнуться, чтобы вновь подхватить нить нашей истории.

Заполучив императорский титул, несмотря на формальные почести, франкские государи сразу же постарались взять контроль над Римской церковью и руководить выборами ее главы. Лучше всего это получилось у Лотаря, старшего сына Людовика Благочестивого, который, в свою очередь, был наследником и преемником Карла Великого, согласно так называемой Римской конституции (Constitutia Romana)[140], обнародованной в 824 году.

В том же году восшествие Евгения II на престол Петра не обошлось без споров. Французские источники сообщают нам о двойном избрании, однако в «Книге понтификов» об этом не упоминается[141]. Известно наверняка, что архипресвитер Евгений был кандидатом от римской знати, следовательно, другой кандидат избирался от церковного руководства. Оба были избраны, но Евгений обошел (subrogatus est) своего соперника прежде всего благодаря козням французского аббата по имени Вала, советника молодого короля Лотаря[142]. Скоро мы увидим, как другой антипапа, имя которого, в отличие от этого, нам известно, заслужил упоминания в «Папском ежегоднике», тогда как о нашем нет ни единого слова. Но к этому мы еще вернемся, а сейчас достаточно отметить, что с согласия Евгения Лотарь с радостью «закручивал гайки» в своих отношениях с папством.

Об этом говорится и в «Римской конституции»: новоизбранный папа должен принести клятву перед имперскими посланниками, а также соблюдать права всех подданных в пределах его светского владычества. А как иначе? В противном случае представитель императора донесет своему господину, что появились проблемы, и тот отправит кого-нибудь, чтобы навести порядок[143]. Если это и не было формой прямого покровительства, то, во всяком случае, было максимально приближено к ней.

«Конституция», в которой клятва папы представляет только один из основных элементов (среди прочих – присяга на верность римлян императору и строгий имперский контроль за папскими выборами, нормы которых все еще не были изменены), просуществовала ровно 20 лет.

В 844 году после смерти папы Григория IV народ возроптал. Некому диакону Иоанну удалось убедить необразованных и простых сельских жителей, что он самый лучший кандидат. Его даже донесли до резиденции епископа и там избрали вопреки нормам и традициям. Но по соседству в Сан-Мартино-аи-Монти духовенство и знать провозгласили Сергия, пожилого пресвитера, родственника Григория. События развивались быстро. Известие о том, что процессия во главе с новоизбранным прибывает в Латеран, испугало сторонников Иоанна, его оставили в одиночестве, затем арестовали и бросили в темницу. Возможно, именно из поспешности поскорее решить ситуацию, потенциально предвещающую новые проблемы, Сергий и не стал соблюдать «Конституцию». Он был рукоположен в тот же день в базилике Святого Петра, не обратив внимания на тот факт, что в Риме в тот момент не было имперских посланников, чтобы подтвердить избрание. Лотарь разгневался и отправил своего сына Людовика II уладить дело.

Сергий встретил его со всеми почестями и короновал королем лангобардов. Однако ему не удалось избежать расследования, в результате которого франкский наследник вынес вердикт: Сергий II избран в соответствии с правилами, он может править спокойно.

Надо отметить, что и преемник Сергия, Лев IV, был рукоположен без обязательного разрешения. В этом случае причиной стало вторжение, во время которого сарацины разграбили и разорили базилику Святого Павла за городскими стенами и даже базилику Святого Петра. Конечно, это была исключительная ситуация. Однако Лотарь все равно пылал гневом, слал новые угрозы, «закручивал гайки». И когда Лев покинул этот мир в 855 году, очередь из претендентов на его место благодаря этому оказалась не такой уж длинной. Никто не хотел проблем с императором.

Вдобавок вот уже некоторое время в Риме строил козни один из самых разносторонних и пугающих людей IX века, в некотором роде гений, – Анастасий Библиотекарь[144].

Друг Льва IV, которого тот в 847 году возвел в сан кардинала-священника титулярной церкви Сан-Марчелло, Анастасий, почти сразу после этого отдалился от папы по неизвестным причинам, которые наверняка были связаны с жаждой власти. Вероятно, он серьезно провинился, поскольку после исчезновения папа обратился к самому Лотарю и его сыну Людовику II с просьбой помочь его поймать и доставить в Рим, чтобы предать суду. Но ничего не вышло. Анастасий был неуловим. Его, как призрак, невозможно было найти, и, призвав несколько раз к ответу в 850–853 годах, Лев сначала отлучил его от церкви, а потом лишил сана. По некоторым признакам полагают, что он скрывался между Аквилеей и Тосканой, вблизи Кьюзи. Ему удалось спрятаться от своих современников, по крайней мере, пока Лев был жив.

После смерти папы Анастасий вернулся, сразу же раскрыв свои намерения. Неслучайно в приговоре, вынесенном ему за два года до этого, Лев угрожал отлучить от церкви «всех тех, кто захочет помочь и помогут ему во время выборов или, не дай Бог, понтификата»[145]. Именно это вскоре и произойдет.

Естественным кандидатом на престол после Льва был некий Адриан, прекрасно вписавшийся в латеранские круги, поскольку уже около 10 лет служил кардиналом и, более того, был близким родственником двух пап: Григория IV и Сергия II (и только невозможность установить фамилии и родословные мешает нам предположить, что и в те времена существовали настоящие папские династии, какими позже стали Борджиа и Медичи). Однако Адриан, возможно как раз из-за страха соперничества с Анастасием, отказался от Святого Престола[146], оставив свой шанс до лучших времен. И тогда духовенство переориентировалось на Бенедикта, человека знатного происхождения, тесно связанного с папами того времени. К 17 июля 855 года призрак Анастасия уже угрожающе реял над Римом.

Заговор созрел, когда епископ Орте Арсений, дядя бывшего кардинала Сан-Марчелло и глава проимперской партии в Риме, перехватил посланников новоизбранного папы Бенедикта III. Они ехали сообщить Людовику II о произошедшем назначении и получить необходимое nulla osta[147] для рукоположения. Но Арсений убедил их, что есть другой, гораздо более подходящий кандидат. В результате в середине сентября, пока Бенедикт ожидал в Латеране одобрения короля, Анастасий в сопровождении посланцев Людовика, бывших папских посланников, нескольких епископов и значительного количества сторонников двигался из Орте в сторону Рима. Возле Мульвиева моста к ним присоединилась группа приверженцев, среди которых выделялся Радоальд, епископ Порто, один из тех, кто по древнейшей традиции присутствует при рукоположении папы. Наступила пора действовать. В окружении наспех собранной, но тем не менее опасной толпы Анастасий появился под стенами Ватикана, новейшего urbs leonina[148], как уже в то время называли систему фортификационных сооружений, воздвигнутых Львом IV после сарацинского вторжения. Также он взял с собой закованных в цепи посланцев, которых Бенедикт отправил на переговоры – они, как ни странно, остались верны своему господину. Мятежники окружили базилику Святого Петра, а затем проникли внутрь. Анастасий воспользовался этим, чтобы уничтожить надписи на дверях, сообщающие об отлучении его и всех тех, кто поможет ему стать папой. Затем он направился в сторону Латерана, где Бенедикт III ждал его, с достоинством восседая на троне в папском одеянии. Епископ Баньореджо Роман поместил Бенедикта в небольшую комнату, находящуюся под постоянным наблюдением. Анастасий занял его место.

Казалось бы, дело было сделано. Но не вполне. В жителях Рима проснулось нечто, внезапно изменившее ситуацию. Духовенство, народ и некоторые епископы собрались на Целийском холме и решили оказать сопротивление. Они не уступили угрозам имперских посланников и их требованиям немедленно приступить к рукоположению Анастасия. Для них преемником Петра остался Бенедикт. Даже биограф последнего, возможно, чтобы возложить всю вину на антипапу и спасти честь императора, в этот момент совершил резкий поворот. Посланники Людовика, как написано в «Книге понтификов», отказались от своей приверженности[149]. Начались переговоры, в результате которых 24 сентября вновь избрали Бенедикта. Три дня совместного поста и молитв в соседней Санта-Мария-ад-Презепе (одно из множества названий Санта-Мария-Маджоре) в итоге подтолкнули имперских посланцев утвердить его рукоположение. А что же Анастасий?

Анастасий отделался меньшим количеством проблем. В результате переговоров с приближенными Людовика II (примерно в эти же дни скончался Лотарь) Бенедикт согласился не преследовать его и допустить к причастию, хотя и оставить в статусе мирянина. Позже ему даже назначили доход от монастыря Санта-Мария-ин-Трастевере – практически вознаградили. Епископа Порто тоже не тронули, как и Арсения, епископа и дядю Анастасия, зачинщика конфликта. Такова была цена для императора за возможность распоряжаться церковью[150]. Единственным «камешком», который Бенедикт III не смог снести в своем ботинке, оказались росписи, увековечивающие отлучение от церкви Анастасия и всех, кто мог бы помочь ему взойти на престол Петра. Как только пыль улеглась, Бенедикт первым же делом их восстановил – на случай, если у Анастасия вновь появилось бы желание восстать.

Но он больше не пытался. Однако это не означало, что Анастасий Библиотекарь сошел со сцены, напротив, некоторое время он посвятил переводам жития святых и других назидательных сочинений в монастыре за Тибром. Он был занят этим до тех пор, пока не осознал, что у него наличествует редчайший в Риме навык: он в совершенстве знал греческий язык и традиции восточных христиан.

Долгие годы длилось жесткое столкновение между папством и Константинополем. Хотя было еще долго до схизмы 1054 года, навсегда разделившей христиан на католиков и православных, градус оскорблений между папой Николаем I, преемником Бенедикта III, и патриархом Фотием настолько возрос, что они то и дело низлагали и отлучали друг друга. Рядом с папой должен был быть кто-нибудь, кто хорошо разбирался в этой политике и кому можно было доверять.

Анастасий, по-видимому, образумился. В письме к Николаю I он риторически просил Бога помочь ему действовать самым достойным образом и не требовать тех вещей, которые превышают вверенные ему обязанности, и не преследовать снова те цели, которые выходят за пределы его сил[151]. Словом, он сделался доверенным секретарем и главным соратником нового папы. Анастасий работал хорошо – настолько, что Николай пообещал восстановить его в пресвитерском сане. Это обещание в день своего рукоположения, 14 декабря 867 года, исполнил уже Адриан, который еще 12 лет назад был предназначен стать папой. Анастасий вновь стал библиотекарем, то есть хранителем наиболее секретных документов папского престола и личной переписки понтифика. Бывший кардинал, отлученный от церкви, и антипапа (который в своей новой должности, вполне возможно, уничтожил компрометирующие его документы), он снова мог ходить с гордо поднятой головой. Он принимал Кирилла и Мефодия в Риме; выполнял одну за другой разные миссии; его услуги были постоянно востребованы. Однако на горизонте сгущались новые тучи.

На этот раз Анастасия обвинили в том, что он стал вдохновителем убийства дочери папы Адриана II, родившейся еще до его рукоположения, и ее матери Стефании. Непосредственным исполнителем преступления был, в свою очередь, сын епископа Орте Арсения, дяди Анастасия. Возможно, в этом случае Библиотекарь был действительно ни при чем. Но, учитывая его предыдущие поступки, ему с трудом удалось оправдаться, и разгневанный Адриан вновь отлучил его от церкви. Правда, за тем Адриан передумал. Потому избавление от такого «умелого специалиста», как он, стоило дорого. А если этот «специалист» еще и хороший политик, сумевший завоевать благосклонность императора Людовика, то операция становится не просто дорогой, а еще и очень рискованной. В итоге все вернулось на круги своя. Деликатнейшая миссия, выполненная в Византии от имени папы и короля, настоящий шедевр дипломатии и учености, снова вынесла Анастасия на вершину успеха. За этим последуют другие миссии и престижные назначения, пока в 872 году не закончился понтификат Адриана II. Он стал четвертым папой при Анастасии. А тот все еще оставался несокрушимым.

Он продолжил служить также и молодому, волевому папе Иоанну VIII. Учился, писал, переводил, не прекращал трудов до марта 879 года, когда, как сообщают источники, библиотекарем папского престола числится уже некий епископ Захарий. Таков единственный имеющийся признак, что, возможно, Анастасия тогда уже не было в живых.

С этим удивительным человеком, немного ангелом, немного демоном (настолько, что в течение долгого времени думали, что он и антипапа были разными людьми), каким-то образом связано зарождение легенды о папессе Иоанне[152].

Создателем этой легенды или, по крайней мере, тем, кто впервые применил литературный образ, был доминиканец Мартин Опавский, живший во второй половине XIII века. Он поместил историю Иоанны, которая обманув всех и переодевшись в монаха, была избрана папой, в период между смертью Льва IV и избранием Бенедикта III, когда, как мы знаем, в течение трех дней трон Петра занимал Анастасий. Это первый хронологический элемент, который связывает этих двух персонажей. Но, возможно, чтобы придать достоверности историческому анекдоту, Мартин добавляет, что Иоанна, уроженка Майнца, научилась греческому языку и византийской культуре от некого своего любовника, с которым какое-то время жила на Востоке: вторая и последняя связь с Анастасием, о котором Опавский или источник его сведений, очевидно, был хорошо осведомлен. Остальная часть легенды известна благодаря различным литературным адаптациям.

По версии Опавского, папесса без проблем управляла церковью в течение двух с половиной лет, пока однажды во время путешествия верхом из Латерана в базилику Святого Петра она не упала с седла около церкви Святого Климента. Поскольку она была беременна, то от падения начались преждевременные роды, тем самым обнаружив подлог. В итоге римляне забили ее камнями.

Неизбежным следствием этой легенды стала другая, столь же провокационная и живучая: о так называемом sedia stercoraria[153]. Этот стул действительно существует, и его можно посмотреть в базилике Святого Иоанна в Латеране. Только, вопреки тому, что сообщают некоторые летописцы, современники Мартина Опавского, отверстие, ведущее к центру, было предназначено не для того, чтобы самый младший диакон, просунув туда руку, мог проверить половые признаки новоизбранного папы и таким образом предотвратить избрание новой папессы…

Агостино Паравичини Бальяни утверждает, что этот странный и наверняка неудобный стул был частью папского церемониала, по крайней мере, начиная с первой половины XI века, но только «как символ самоуничижения, возможно наиболее радикального, которое было предусмотрено только для римского понтифика»[154]. С какой целью? Напомнить ему, «что он не Бог, но человек» и таким образом «подвержен естественным потребностям и должен испражняться. Именно поэтому стул стал называться навозным»[155].

«История учит, что Ромул, давший римлянам имя, был братоубийцей, бастардом, рожденным от прелюбодеяния и построившим пристанище для всех должников, рабов, беглецов, убийц и всех прочих, за свои преступления заслуживающих смерти. И когда набралась порядочная толпа, весь этот сброд назвали римлянами». Лиутпранд Кремонский[156] написал эти слова во второй половине X века. Сам он был по рождению и ощущал себя лангобардом. Лиутпранд рассказывал, что, когда кто-то из его народа хочет кого-то оскорбить, достаточно сказать: «Римлянин!», и результат гарантирован: «Потому что одно это слово – “римлянин” – содержит в себе всякий стыд, всякую подлость, всякую алчность, всякую мерзость, всякую ложь – в общем, все пороки»[157].

Трудно более красочно описать то, во что превратился Рим, чем стали римляне X века, и подобное мнение чрезвычайно распространилось в дальнейшем. Этому значительно способствовала лютеранская пропаганда[158], но на деле оно исходило из крика боли кардинала Цезаря Барония в его «Церковных анналах» (Annales Ecclesiastici), где он пишет о X веке: «Век, который из-за его жестокости и отсутствия добродетели называют железным, от стыда из-за зла, хлынувшего со всех сторон, именуют свинцовым, а из-за отсутствия историков – темным»[159]. Что же тогда происходило?

В первую очередь этот период беден источниками (под «темным» Бароний понимает не «мрачный/зловещий», а «скупой на летописцев, которые как раз могли бы пролить свет на события того времени»). Исследователи папства, в частности, лишены «Книги понтификов». Необыкновенный сборник жизнеописаний пап, который в основном составляли папские служащие, современники тех, чьи биографии они описывали, прервался в конце IX века. Тот, кто снова взялся за него 200 лет спустя, ограничился тем, что составил в обратном порядке список имен с небольшими скудными связующими вставками текста между понтификатами, и не более[160].

И действительно, очень жаль, потому что речь идет об эпохе, наполненной событиями, которые стоило бы изучить. Уже само количество избраний пап говорит о царящей неразберихе. Между 900 и 1000 годами на троне Петра сменили друг друга 27 епископов, законность одного из которых все еще под большм вопросом, и три антипапы. Харальд Циммерман, один из главных исследователей этого бурного века, насчитал 12 законных понтификов, которые были низложены, пятеро были отправлены в изгнание, и столько же были убиты[161]. Чтобы понять, как до этого дошло, нужно начать с одного из самых мрачных эпизодов всей истории древней и средневековой церкви, так называемого Трупного синода.

Глубокие причины, которые подтолкнули папу Стефана VI в конце 896 – начале 897 года выкопать уже начавшее разлагаться тело предшественника, Формоза, умершего годом ранее, облачить его в папские одежды, допросить его, поручив диакону (думается, дрожащему) отвечать вместо него, осудить его за «клятвопреступление», приказать отрезать ему пальцы правой руки, которые использовались для благословения, раздеть его и снова одеть уже в мирские одежды, протащить за ноги по всему нефу базилики (неизвестно, Ватиканской или Латеранской) и отправить его для захоронения на иноземном кладбище, откуда затем неизвестные откопали его и бросили в Тибр, – причины всего этого до сих пор составляют предмет споров историков. Формально Стефан обвинял Формоза в том, что с избранием на папский престол тот перебрался из епископата Порто в более престижный Рим, тогда как перевод был запрещен на основе старинного канона, согласно которому епископ неотделим от церкви, к которой приписан. Но Стефан не мог не знать, что это положение уже нарушалось в 882 году с избранием на должность папы епископа Цере (Черветери) Марина. Откуда в таком случае столь внезапная непримиримость и зачем столь ужасающий фарс?

Возможное объяснение отсылает нас к кризисной ситуации 888 года, когда со смертью Карла III Толстого содрогнулась Каролингская империя и все ее ветви. Вакуум власти разжег аппетиты и усилил напряжение между некоторыми итальянскими и немецкими родами, претендовавшими на имперскую корону, а также вызвал переполох среди римской знати, представители которой были прочно связаны с городским и папским управлением и стремились все больше влиять на избрание преемников Петра. В этом свете «Трупный синод» с неизбежной отменой рукоположений, произведенных Формозом, становится похожим на борьбу между фракциями, где самое важное – поставить нужных людей на нужные места[162]. Насколько это рискованно, Стефан вскоре ощутит на себе самом. В июне-июле того же 897 года в результате народного восстания его низложат и бросят в тюрьму (или, возможно, отправят в монастырь), где через два месяца обнаружат задушенным. «Железный век» только начался.

В течение нескольких десятилетий противостояние сторонников и врагов Формоза будет определять равновесие на престоле святого Петра. В ближайшем будущем оно приведет к головокружительной череде выборов и контрвыборов. После Стефана VI был избран папа Роман и сразу же заменен на другого – Теодора II. Роман отказался добровольно? Был низложен насильно? Мы никогда точно этого не узнаем[163]. Впрочем, не стоит на этом задерживаться. Чтобы не потерять нить повествования, здесь следует добавить, что после Романа у Теодора едва хватило времени, чтобы реабилитировать память Формоза и вновь подтвердить правомочность его рукоположений, прежде чем самому умереть по неизвестной причине. После Теодора настал черед быть избранным для противника Формоза – Сергия, которого затем силой оружия свергли противники и посадили на его место Иоанна IX. Сергий, отлученный от церкви и отправленный в изгнание, сбежал и замыслил отомстить. Прошло всего лишь полгода с момента убийства Стефана VI.

Движимый желанием восстановить хоть какую-нибудь стабильность, Иоанн IX ратовал за возвращение имперского контроля над избранием папы. Но то была иллюзия. Карусель событий снова закрутилась в 903 году, когда был избран Лев V. Через три месяца пресвитер Христофор решил, что Святой Престол должен принадлежать именно ему. Вся операция напоминает сведение счетов внутри группы сторонников Формоза, где, возможно, играет роль то, что Лев не принадлежал к римскому духовенству. Фактически Христофор узурпировал престол Петра и посадил в тюрьму законного папу. Он даже и представить не мог, что всего лишь через несколько недель ему самому придется попасть в заключение и что его отправит туда Сергий, глава противников Формоза, которого семь лет назад победил Иоанн IX. Сергий с тех пор ждал удобного момента, чтобы вновь захватить то, что всегда полагал своим.

Сергий III, который считал всех пап, начиная с Иоанна IX, незаконными (настолько, что свои первые документы датировал восьмым годом понтификата), чтобы не ошибиться, в начале 904 года принял радикальное решение – казнить в тюрьме как Христофора, так и Льва и заняться восстановлением утраченных позиций.

Рискуя учинить хаос, он выступил против законности рукоположений, произведенных Формозом, таким образом лишив сана тех, кого тот рукоположил. Восстанавливая Латеранскую базилику, наполовину разрушенную землетрясением после «Трупного синода» (возбудившим в римлянах многие страхи и суеверия), он озаботился тем, чтобы скрыть следы уже выполненных предшественниками из группы противника работ. Подчеркивая обновление и разрыв с преемственностью, он даже приказал переделать мозаику апсиды, где рядом с Христом-Спасителем заменили фигуры Петра и Павла изображениями Иоанна Крестителя и евангелиста Иоанна[164]. В общем, он прилагал значительные усилия, чтобы дистанцироваться от недавнего прошлого и всего того, что объединяло его с ненавистным «захватчиком» папского престола[165], как он называл Формоза. Однако ему не удалось перевести последнего в антипапы. Впрочем, распри относительно того понтификата с годами утрачивали важность и смысл. И если Сергий III смог править относительно спокойно до 911 года, то только благодаря поддержке харизматичного главы семьи, ставшего отныне гегемоном и в то же время гарантом единства римской аристократии, – Теофилакта.

Человек, обладающий выдающимися политическими и управленческими талантами, способный сосредоточить в своих руках высшую гражданскую и военную власть в городе и нести ее как достойный вождь, Теофилакт управлял судьбами Рима с начала X века по крайней мере в течение 20 лет. Его власть осуществлялась прямо: в качестве magister militum[166] и vestararius[167], своего рода высшего судьи и управляющего землями в окрестностях Рима[168]; и косвенно: в качестве мужа Феодоры, «вестарариссы», женщины неразборчивой в средствах и очень амбициозной; и в роли отца Марозии, всегда готовой строить козни и обманывать, разрушившей судьбы по крайней мере трем понтификам.

Теперь пора вернуться к Лиутпранду Кремонскому, хронисту, чья антиримская предвзятость нам уже известна, и к его «Антаподосису» (дословно «воздаяние» или, иначе выражаясь, «что посеешь, то и пожнешь») – оригинальное с филологической точки зрения произведение и неотъемлемый источник сведений о X веке. Если бы его создавали сегодня, «Антаподосис», возможно, принял бы форму сайта, предназначенного наводить тень на плетень, полного неофициальной непроверенной информации и сплетен. Именно из «Антаполосиса» взялся термин «порнократия»[169], под которым подразумевается скандальное переплетение секса и власти, светской и религиозной. О жене Теофилакта Феодоре Лиутпранд писал, что это «бесстыжая потаскуха», «охваченная жаром Венеры» к диакону, который, благодаря ее интригам, сделал ошеломительную духовную карьеру и стал папой Иоанном X[170]. Выглядит как клевета, однако это не так. Если отвлечься от красочной лексики, вполне вероятно, что в этом случае Лиутпранд ничего не выдумал[171].

В действительности его возмущают не столько сами по себе отношения между будущим папой и Феодорой, которые в конечном итоге были совсем не редкостью в том веке. Негодование Лиутпранда Кремонского (и историков-мужчин после него[172]), как можно извлечь из «Антаподосиса», вызывает тот факт, что Феодора «крепко держит политическую власть в Риме в своих руках и даже говорить об этом непристойно»[173]. Один из самых главных исследователей этого кремонского автора, историк Паоло Кьеза, утверждает, что «для Лиутпранда это самое тяжкое: резкая смена ценностей, благодаря которой женщина обладает политической властью, отличной от религиозной, и держит ее non inviriliter[174]», то есть ведет себя как самый настоящий лидер-мужчина[175].

Но на том не закончилось. Потому что после матери пришел черед ее дочери. А после дочери явилась дочь дочери. По крайней мере в течение трех поколений женщины из семьи Теофилакта продолжали властвовать с невероятным для того времени уровнем эмансипации, в том числе передавая по женской линии титул senatrix («сенатриссы»), не разделяя его с супругом[176]. В этом запутанном клубке любовных интриг, заговоров и борьбы за власть мы встречаем дочь Феодоры, Марозию, любовницу Сергия III, от которого она родит будущего папу Иоанна XI. Столь удивительное отцовство, уникальный случай в истории церкви, описывается с обычными язвительными комментариями Лиутпранда и сухо подтверждается «Книгой понтификов» (что, как замечает историк Луи Дюшен, «дает нам представление о том, что и сколько могло вынести общественное мнение того времени»)[177]. Чтобы достичь своей цели, Марозия в 928 году добилась низложения другого Иоанна, который был любовником ее матери. Отстранив папу от власти, она смогла заключить его под стражу, а потом убить. И наконец, через пару коротких понтификатов, бывших плодами внутренних интриг в клане Теофилакта, ее мечта сбылась: на троне Петра воссел ее сын, 20-летний Иоанн, одиннадцатый папа с таким именем.

Впрочем, и этого Иоанна ожидал бесславный конец. С поста его изгнал сын Марозии от первого брака Альберик II, он взял папу под стражу, принудив исполнять свои обязанности, так сказать, под домашним арестом. Так продолжалось до тех пор, пока Альберику, ставшему, как его мать Марозия и бабка Феодора, властителем Рима, не удалось навязать «своего» папу. Кого, если не собственного сына? Новый папа, взойдя на престол Петра в 955 году, отказался от имени Октавиан, мало подходящего для главы церкви, и выбрал себе другое – Иоанн XII.

От слияния секса и власти посреди бесстыдного равнодушия к фигуре преемника Петра как главе и духовному пастырю христианства ожидаешь, что и сам Рим погрузится в политический и институциональный хаос, помимо бездонного омута распутства и порочности. И это действительно было так, однако совсем не в той степени, в которой можно было ожидать.

По мнению английского историка Кристофера Уикхема, автора увесистого исследования, посвященного Риму X века, после начального разложения в результате кризиса системы каролингской власти город не только избежал распада, но и нашел в себе энергию для самоуправления, как раз благодаря Теофилакту – «подлинному архитектору возрожденной стабильности»[178]. Точнее, пока мать и дочь плели интриги, глава семьи использовал свои двойные и тройные посты, которые получил еще во времена Сергия III, чтобы постоянно сотрудничать с верхушками папского управления, полностью соблюдая исключительные права духовенства. Уикхем сдержанно пишет, что «управление [папского Рима] было достаточно сложным, чтобы вобрать в себя политические амбиции значительной группы семей»[179]. Словом, Теофилакт являлся предтечей некой современной (и не лестной) фигуры римского политика, связанного двойной цепью с папским Римом, умеющим сдерживать аппетиты городской аристократии благодаря благоразумному распределению постов и пребенд. Теофилакт заложил основы пережившей его системы власти (он умер примерно в 925 году), которая, по мнению английского исследователя, совпадает, за исключением коротких периодов, с «самым длинным этапом стабильности в римской истории всего Средневековья до окончания авиньонского разделения»[180]. И, если это верно с политической и институциональной точки зрения, следует сказать, что даже на духовном уровне Рим никогда не видел, чтобы его роль в качестве проводника и ориентира для всего христианского мира впала в кризис.

Во второй половине века был момент, когда часть французского епископата начала спрашивать себя: «А не Антихрист ли восседает на троне Петра?». Однако в основе сомнений лежали исключительно политические соображения[181]. Действительно, дискредитация и порицание епископа Рима хотя и распространились широко, они никогда не ставили под сомнение его авторитет. Помимо прочего, это хорошо заметно по признанию папской власти, исходившией из среды, приверженной всеобщим идеалам чистоты и святости, такой, как монастыри Монтекассино или Субьяко. Или Клюни, чей второй настоятель Одон попросил и получил от 20-летнего папы Иоанна XI, сына Марозии и Сергия III, разрешение распространить на другие мужские монастыри только что начатую в Клюни реформу. Тот же самый Одон затем отправился в Рим, где основал одни монастыри и реформировал другие с полной поддержкой аристократических семей во главе с Теофилактом[182].

Случай Иоанна XII напоминает, что мы находимся в самой нижней точке двухтысячелетней истории папства, в том «железном веке», который впервые не отмечен присутствием ни одного папы, почитаемого святым. Избранный, едва ему исполнилось 18, описываемый источниками как похотливый посетитель публичных домов, сын Альберика II дорого заплатил за свою невоздержанность. Его разгульность давала поводы злословить его как врагам внутри Римской церкви, так и язвительному и гиперполитизированному перу Лиутпранда, глашатая проимперской партии, создавшего вокруг личности папы самую настоящую эротическую литературу, предопределившую и обусловившую всю дальнейшую историографию[183]. Кардинал Цезарь Бароний, изобретатель «железного века», был так горестно им впечатлен, что не нашел иного объяснения этим событиям, кроме предположения, что, «кажется, в то время Христос крепко уснул в лодке»[184].

2 февраля 962 года, после серии колебаний и безрассудных поступков Иоанн XII короновал императора Оттона I Саксонского. Оттон был жестким и неуступчивым политиком. В обмен на подтверждение светских владений церкви с помощью «Оттоновской привилегии» (Privilegium Ottonianum) он фактически восстановил ненавистную «Конституцию» Лотаря 824 года вместе с контролем императора за избранием пап. Любому понтифику было бы трудно с этим смириться. Вот и Иоанн, нарушив клятву верности Оттону, стал искать защиты и нашел ее у Адальберта, сына короля Италии Беренгара II. Однако и Оттон не сидел сложа руки. К действиям его подтолкнули сами римляне, отправившие ему жалобы на папу с обвинениями в сексуальной распущенности и на то, что он превратил Латеран в свой личный бордель и предал императора только потому, что тот хотел заставить его изменить свое поведение. В итоге Оттон захватил Рим. И пока народ приветствовал его с триумфом, торжественно клянясь никогда не избирать папу без его согласия, Иоанну ничего не оставалось, как сбежать вместе с Адальбертом, который, по идее, должен был сам защищать и его, и папскую казну.

Иоанн был низложен 4 декабря 963 года во время синода, где папу обвинили во всякого рода гнусностях, которые Лиутпранд, очевидец заседания, постарался перечислить, как обычно отдавая предпочтение наиболее непристойным деталям[185]. В тот же день, когда Иоанна XII изгнали из церкви, торжествующие римляне избрали на его место Льва VIII, который, будучи протонотарием (иначе говоря – первым из палатинских судей) и мирянином, был срочно рукоположен и возведен на трон. Соблюдение канонического права оставляло желать лучшего. Но в конечном итоге это было несущественным, по-настоящему имело значение только то, что Лев являлся приверженцем императора.

Тем временем Иоанн вовсе не скрылся в неизвестном направлении. Он находился в Тиволи, вблизи Рима. Таким образом, когда Оттон решил покинуть город, «многочисленные знатные персоны, совместно с которыми так называемый папа Иоанн удовлетворял свои желания» (источником сведений, разумеется, служит Лиутпранд Кремонский)[186], сообщили ему, что путь свободен. И именно они, снова согласно Лиутпранду, подстрекали народ против Льва VIII, который был вынужден бежать. Так Иоанн XII вернулся и отомстил всем, кто его предал. Отрубал руки, носы, пальцы, языки, гениталии. Затем деталь, которую Лиутпранд неслучайно обошел молчанием в своей воинствующей хронике: папа созвал синод, который объявил незаконным предыдущий и отменил все его решения.

Однако возвращение домой не принесло особого удовлетворения Иоанну XII. Ему едва исполнилось 27, когда еще до совершения страшной мести со стороны Оттона его унесла смерть. Согласно одной из классических сцен хроники Лиутпранда, это произошло во время совокупления с замужней женщиной (деталь, в достоверности которой можно посомневаться, поскольку другие источники ее не упоминают). Как бы то ни было, трон освободился, можно вернуть Льва VIII. В конце концов, он был избран провозглашением только пять месяцев назад. Но не тут-то было.

Понятно, почему римляне мгновенно избрали Льва VIII. Зато теперь, когда он в компании своего покровителя находился вдали от Рима, представился слишком заманчивый случай дать городу другого владетеля, а именно Бенедикта – епископа, который бы нравился своему народу и стал бы ему угождать, диакона, известного своей набожностью и умеренностью. Разумеется, Оттон снова не смирился и еще раз захватил Рим, чтобы урегулировать проблемы. Нескольких недель осады оказалось достаточно, чтобы город капитулировал. Лев VIII вернулся в Латеран. Синод низложил Бенедикта V, о голову которого, согласно красочной летописи, Лев разбил епископский посох[187]. Униженный таким образом, соперник Льва был отправлен в изгнание в Гамбург, где вскоре умер. На том дело и кончилось. Раз и навсегда? Ни в коем случае!

Разом были избраны три папы: Иоанн XII, Лев VIII и Бенедикт V, один из которых – Лев VIII – оказался конкурентом двух других. И все же в «Папском ежегоднике» все три считаются законными. Как такое возможно? В издании 2024 года после упоминания синода, низложившего Иоанна XII, хронист добавляет: «Было ли действительным такое низложение? Если да, то папа Лев VIII был законным папой». И сразу же уточняет: «Если папа Лев VIII был законным, тогда Бенедикт V <…> становится антипапой»[188]. В общем, единого мнения так и не выработали. По всей вероятности, Оттон считал себя вправе действовать против Иоанна XII в рамках норм, содержащихся в «Привилегии», которые предоставляли ему право своего рода покровительства, оказываемого епископу Рима. Но, как среди прочих заметил Амброджо Пьяццони, низложение Иоанна открыто противоречит другой норме, восходящей к VI веку, согласно которой папа практически никем не может быть привлечен к суду[189], за исключением случаев, когда он сам не согласится принести оправдывающую его клятву, как, например, это сделал Лев III перед Карлом Великим в 800 году. Но Иоанн XII отверг просьбу о подобной клятве, таким образом лишая провомочности синод, который его низложил, и, следовательно, законности – дальнейшее избрание Льва VIII[190].

Фактическая победа Оттона I над стремлениями римлян к автономии завершила также и самое темное время этого века, получившего название «железного». Однако следующий период не стал от этого менее хаотичным. В течение 40 лет после смерти Иоанна XII ни одному из восьми пап, призванных направлять церковь, не удалось избежать тюрьмы, изгнания, низложения или убийства. Напряжение и разногласия в основном проистекали из-за конфликта между римской знатью, ностальгирующей по Adelspappstum («аристократическое папство» – так немецкие историки назвали время, когда понтифики избирались и смещались самыми могущественными семьями города), с одной стороны, и императорами, стремишимися навязать на Святой Престол своих кандидатов – с другой. А между ними лихорадочно чередовались папы и антипапы.

Первого, кого мы видим на сцене, звали Франко, по прозвищу Франконе. Он появился в 974 году, когда на троне Петра восседал Бенедикт VI, человек Оттона, как и его непосредственные предшественники Иоанн XIII и Лев VIII. Кажется, у императора не было соперников, которые могли бы контролировать папство, но в итоге и его забрала смерть. Это случилось 7 мая 973 года. Для рода Крешенци, наследников власти Теофилактов и покровителей Франконе, настал момент действовать. Некий Крешенцио ди Теодора, о котором историки до сих пор спорят, был он или нет прямым потомком Теофилакта и Феодоры, подстрекал римлян против Бенедикта VI. В итоге тот оказался в замке Святого Ангела, а на его место избрали Франконе под именем Бонифация, так появился папа Бонифаций VII.

За Альпами вторжение аристократии в выборный процесс было воспринято очень плохо. Но сын Оттона I, Оттон II, был слишком занят внутренними делами, чтобы идти походом на Рим: этим занялся его посланник Сикконе, находившийся в Сполетто и тотчас направившийся в город, чтобы решительно потребовать освобождения Бенедикта VI. Однако эффект был обратным. Пока римляне сопротивлялись, Бонифаций решил проблему, убрав с дороги соперника, которого по его приказу задушил в тюрьме пресвитер Стефан. Однако тем самым Бонифаций перешел всякие границы, даже его сторонники были потрясены убийством папы. «Малефачо»[191], как его с того момента стали называть римляне, пришлось бежать, и на какое-то время следы его потерялись. Тем временем Оттон понял, что римская знать вовсе не преуспела в выборе преемника Петра. Так в том же самом 974 году на престол восшел Бенедикт VII, епископ Сутри, принадлежащий к роду Теофилакта и потому не особо приятный римлянам, но зато верный союзник Оттона II. Теперь, наконец, можно было спать спокойно.

Но не тут-то было. Потому что Бонифаций-Малефачо был далек от смирения и каким-то образом умудрился заручиться поддержкой византийцев, которые предоставили ему необходимые средства, чтобы вернуться в Рим и спустя шесть лет вновь попробовать добиться власти. Источники дают весьма мало сведений на этот счет. Точно известно, что на этот раз Бенедикту VII пришлось бежать в Равенну, где он объединился с Оттоном II. И уже в следующем, 981 году они оба были в Риме, поскольку известно, что Бенедикт председательствовал на синоде против коррупции и симонии[192] в духовной среде. То была первая робкая попытка реформ папства, которые с одобрения императора среди взлетов и падений определят облик будущего столетия. Но до того должно было произойти еще множество событий. Среди прочего случилась третья попытка захвата власти неукротимым Бонифацием VII. Его жертвой на этот раз стал Иоанн XIV, сменивший Бенедикта VII: его заключили под стражу и заморили голодом (или отравили) в замке Святого Ангела. Horrendum monstrum[193] (определение Герберта Орильякского, будущего папы Сильвестра II)[194] правил Римской церковью 11 месяцев, однако римляне его не любили. После его смерти, которую источники характеризуют, не вдаваясь в детали, как «внезапную», римский народ набросился на тело, обезобразил его, протащил за ноги и бросил нагим под статуей Марка Аврелия (хотя в то время ее считали статуей Константина). И все же подобные перепитии не помешали Бонифацию VII веками фигурировать в списке законных пап, его убрали оттуда только в 1903 году[195].

Однако нет никаких сомнений относительно его преемника.

Контекст был прежним (и останется таким, хотя бы отчасти, в следующем столетии): война за контроль над папством между римскими аристократическими семьями и имперским двором. Наш герой – калабрийский монах из Россано, образованнейший, честолюбивый, прекрасно принятый при дворе благодаря дружбе с императрицей Феофано, женой Оттона II. Его звали Джованни Филагато. Его призванием стало строить козни против Григория V, первого немецкого папы в истории, восшедшего на трон Петра в 996 году при содействии Оттона III. Похождения Джованни начались в следующем году, когда, воспользовавшись отсутствием императора в Риме, Иоанн Крешенци изгнал Григория V и решил захватить власть. Но почему Джованни, который только что вернулся из Византии после исполнения поручения императора, принял предложение Крешенци стать папой под именем Иоанн XVI, безвозвратно погружаясь в авантюру, остается загадкой. Предположительно, свою роль сыграл византийский посол Лев, сопровождавший его в Рим, в чьих интересах было подорвать власть проимперского папы и поставить того, кто говорил по-гречески и кем можно было управлять.

Но, к несчастью для Джованни, изгнание из Рима не только не ослабило позиции Григория V, но и позволило ему спокойно организовать операцию по отвоевыванию города, предвкушая месть Крешенци, который уже был один раз помилован, а также задумать соответствующее наказание тем, кто в его отсутствие осмелился покуситься на трон Петра.

Осенью 997 года Григорий и имперское войско еще даже не двинулись в сторону Рима, когда Оттон получил послание от Иоанна XVI. Он раскаялся, был готов пересмотреть свои действия и немедленно оставить папский трон. Но было уже слишком поздно. В начале 998 года Рим открыл ворота немецкому папе и императору. Крешенци пытался сопротивляться, забаррикадировавшись в замке Святого Ангела. В итоге ему отрубили голову, а его тело сбросили в оборонительный ров замка. Джованни, которого поймали, когда он пытался спрятаться в укрепленной башне недалеко от города, ждала еще худшая участь.

Григорий V опасался, что Оттон будет слишком снисходительным. В конце концов, этот ученый калабрийский монах служил капелланом и исповедником его матери Феофано. Возможно, он был и наставником самого Оттона III, который мог решиться его помиловать. Тогда Григорий сыграл на опережение. Как только Джованни поймали, ему сразу выкололи глаза и отрезали нос и уши – самый быстрый и эффективный способ сделать кого-то неспособным к любой должности. Затем специально созванный синод низложил его и отлучил от церкви. Наступило время публичного глумления. Как и Константина два века назад, Джованни заставили ехать верхом на лошади задом наперед, держась за хвост животного, как за поводья, с бурдюком, надетым на голову, по улицам города среди плевков и издевательств толпы.

Это зрелище вызвало отвращение и возмутило Нила Россанского, отшельника, соотечественника Джованни, благочестивейшего человека, прославленного своей святостью (сегодня он прежде всего известен как основатель монастыря Гроттаферата на юге Рима). Хотя в свое время он критиковал честолюбие своего друга-монаха, узнав о его злоключениях, Нил поспешил в Рим, чтобы просить о снисхождении к нему. Он вернулся обратно разочарованным, испытывая отвращение, желая Григорию V и Оттону III за их грехи получить от Бога то же милосердие, что они оказали калабрийскому антипапе[196].

Обычай отказываться от собственного имени, полученного при крещении, и выбирать себе новое, для понтификата, может показаться внешним атрибутом только при поверхностном суждении. До 996 года так поступили четверо пап: Меркурий, Кателин (в переводе с латинского «собачка»), Октавиан и Петр – все они руководствовались соображениями целесообразности, и, что любопытно, все выбрали имя Иоанн. Сегодня это имя продолжает оставаться самым популярным среди понтификов. И диакон Франконе, как мы видели, стал называться по-другому – Бонифаций VII. Но с 996 года, со времен Григория V, в миру Бруно Каринтийского, введение автономной системы папских имен приобрело особое значение. Оно навсегда предопределило историю папства.

В случае Бруно Каринтийского выбор имени Григорий, вероятно, был вдохновлен духовенством города. Уподобляя Бруно первому величайшему римскому епископу с таким именем, Григорию Великому, они, вероятно, надеялись сделать его менее чужеродным, чем он был на самом деле. И до него были папы, которых можно назвать иностранцами: греки, сирийцы, или, например, сицилийцы. Но они не являлись чужеземцами для христианской общины Рима, которая с первых веков принимала в свои ряды верных из далеких регионов, особенно с Ближнего Востока и из Африки, где христианство зародилось или совершало свои первые шаги. Бруно Каринтийский и последующие французские и немецкие понтифики явились из другого мира. Христианство им было навязано волей императора (германского), и они становились, если можно так выразиться, чужаками в чужой стране.

И в этих условиях они должны были добиться принятия, должны были полноправно войти в историю, которая до тех пор не была их историей. И разве можно придумать способ лучше, чем принять имя предшественника, почитаемого как святого, еще лучше – если он жил на заре христианства, был известен и считался вдохновляющим образцом для понтификата?[197] В знаменитом эссе, которое актуально и поныне, Джироламо Арнальди увидел в смене имени «прямое следствие <…> эпохального перелома, произошедшего в конце X века с универсализацией и последующей “дероманизацией” папства»[198]. Интеллект и энергия, до тех пор остававшиеся на задворках церкви, показали папству и Риму никогда ранее не виданные горизонты самосознания, тем самым вытащив их из бездны, куда они пали, и обозначив новую эру.

Первым влиятельным участником данного эпохального движения стал Герберт Орильякский. Литератор, философ, математик, астроном, выдающийся ученый, Герберт был одним из самых видных церковных деятелей в последние годы X века. Даже сам Оттон III, как только достиг совершеннолетия, пожелал видеть его в должности своего советника. Когда же тот решил обосноваться в Риме, император назначил его на кафедру в Равенне, вторую по епископской значимости в Италии. И как только Святой Престол освободился после смерти Григория V, император пожелал, чтобы именно Гербер занял его и стал главой всего христианства. Так незадолго до 1000 года Герберт стал папой Сильвестром II.

Оттон наверняка оказал влияние при выборе имени нового папы. Действительно, если Герберт – новый Сильвестр, то он – не иначе как новый Константин Великий, первый христианский император, основатель и гарант союза между папством и империей, верховная власть над всем человечеством. Restauratio imperii[199] Оттона III включала в себя также решение перенести императорский двор в Рим. Сильвестр никогда не отрицал власть императора, однако если тот надеялся использовать его как свое доверенное лицо, от которого не ожидаешь неприятностей, то он просчитался. У Сильвестра II был план, который состоял в том, чтобы полностью отстаивать права (территориальные, имущественные, символические), которые церковь получила от Константина именно благодаря первому Сильвестру через «Константинов дар». И отстаивать эти права следовало не из прихоти, а потому что они служили новым фундаментом идеи папства, которая, как было отмечено, по замыслу понтифика приняла «идеологический» характер, основанный на «глубоком убеждении в важности престола Петра и степени уважения, ему причитающегося»[200].

Сильвестр II стал первым в ряду понтификов из императорской среды, вошедших в историю как реформаторы. Такие папы, как Климент II, Дамасий II, Лев IX и Виктор II, жившие в 40–50-х годах XI века, навязанные римлянам салическим императором Генрихом III, очень скрупулезно исполняли морализаторскую и восстановительную роль церкви, где больше не было места таким порокам, как симония и николаизм (конкубинат[201] священников). Подобная миссия была доверена им самим Генрихом III, обеспокоенным степенью разложения духовенства на всех уровнях. Она созрела в рамках моральных и доктринальных положений внутри Reichskirche – «имперской церкви», в тени которой возвышались будущие папы и чьи иерархи подчинялись больше императору, чем епископу Рима.

В течение долгого времени историография отвергала эту политику вмешательства как неприемлемое вторжение мирских властей в церковные дела. Конечно, этому способствовали исключительные случаи, как, например, деятельность Випо Бургундскго, капеллана салического императора Конрада II, который описывал милосердие своего господина в выражениях, взятых из Евангелия, вплоть до того, что объявил Конрада ни больше ни меньше «наместником Христа»[202]. В свете сказанного не стоит забывать, что император был не простым мирянином, а миропомазанником, то есть посвященным лицом, призванным совместно с папой защищать церковь и спасать подданных империи. Кроме того, титул patricius Romanorum[203], положенный ему со времен Каролингов, давал право императору присвоить себе исключительные права населения Рима, важнейшим из которых было как раз право назначать понтифика. Именно этим по большей части объяснялся и оправдывался пыл салических государей, от Конрада II до самого Генриха IV[204].

Но здесь же скрывался и парадокс, «парадокс немецких церквей», как назвал его Глауко Мария Кантарелла, «которые, утвердившись на престоле святого Петра, стали, если можно так выразиться, учреждать Римскую церковь»[205]. В каком смысле? В том, что их реформаторское рвение так отражалось на действиях «имперских» понтификов, что превратило их самих в убежденных приверженцев и защитников абсолютной независимости Святого Престола от любой другой власти, светской или религиозной, в вопросах церковного характера. Папоцентричные и римоцентричные взгляды вошли в противоречие со взглядами Reichskirche, откуда сами они были родом, и в конечном итоге не оправдали ожиданий имперской короны, что стало явным предвестником событий, которые очень скоро накалят обстановку в ситуации с Григорием VII и так называемой борьбой за инвеституру. Николанджело Д’Акунто резюмирует в эссе, посвященном этому сложному и плодотворному периоду истории церкви: «Концепция гетерогенезиса целей полезна для описания реформы, проведенной, чтобы укрепить папство в империи, которая в итоге превратилась в реформу папства против империи»[206].

Третьим лишним в этой системе сделалась римская аристократия.

Всегда готовые вмешаться в диалектику светской и религиозной власти, на протяжении всей первой половины XI века крупнейшие римские кланы, наследники Теофилактов, постоянно пытались занять престол Петра собственными кандидатами. Решимость, с которой Генрих III продолжал свое морализаторское дело в церкви, была следствием также случайной своеобразной ситуации, великого беспорядка, возникшего в середине 40-х годов XI века, когда римскую сцену заняли не два, а сразу три папы. Но обо всем по порядку.

Игры за власть и внутренняя борьба между римскими коалициями возобновились после смерти Оттона III в 1002 году, а через несколько месяцев после императора умер и Сильвестр II.

У просвещенного папы Сильвестра, возможно слишком современного для того периода, частично непонятого (настолько, что вызывал зависть и страх, превратившиеся в темные легенды, выдававшие его за мага-дьяволопоклонника)[207], не было преемников, равных ему по величию. Один за другим из семьи Крешенци вышли трое посредственных пап. Смерть последнего из них, Сергия IV, по прозвищу Os porci («Свиная пасть»), совпала с окончанием владычества Джованни II Крешенци и приходом к власти клана Тускулумских. Это случилось в 1012 году. Имперский трон в то время занимал Генрих II, наследник династии Оттонов, и он не собирался вмешиваться. Когда избрали ставленника Тускулумских, Бенедикта VIII, ко двору был представлен некий Григорий, побежденный кандидат от Крешенци, он просил императора об утверждении и защите, и Генрих сразу же понял, что лучше всего его игнорировать. Этот Григорий – антипапа довольно необычный. Мы знаем о нем только то, что он потрудился проехать почти 1400 км, чтобы предстать перед королем во «всем апостольском облачении», а ему в итоге отказали в папском престоле[208]. Кто отправляется в подобное путешествие без единой надежды на успех? Недостаток доступных источников не позволяет исключить гипотезу о внезапном нападении со стороны Тускулумских на ставленника Крешенци Григория. Но это именно только гипотеза, за рамки которой не следует выходить.

Одно известно точно: сначала с Бенедиктом VIII, затем с его младшим братом, мирянином, выбравшим имя Иоанн XIX, и, наконец, с их племянником Бенедиктом IX Тускулумские обеспечили себе 30 лет абсолютной власти над Римом и церковью. 30 лет относительного спокойствия, но также и хороших отношений, установленных с Генрихом II и его преемниками Конрадом II и Генрихом III. Но в 1045 году все резко изменилось. Эта история очень запутанная и захватывающая, практически остросюжетный телесериал наших дней: в атмосфере заговоров и союзов между двумя семьями, находившимися в беспощадной и непрестанной борьбе за власть, возвышалась устрашающе грозная фигура последнего из только что перечисленных понтификов, Бенедикта IX, в миру Теофилакта из графов Тускулумских. Личность далеко не рядовая: Бенедикт трижды восходил на папский престол среди мятежей, отречений, низложений и отлучений, пережив шесть своих противников – пап и антипап.

Первое потрясение случилось через 12 лет после начала понтификата, в конце 1044 года. Народное восстание, вызванное Крешенци, застало Бенедикта врасплох, и, прежде всего, он оказался без покровительства Генриха III, с которым рассорился из-за ситуации с патриархатами Аквилеи и Градо. Папа был вынужден бежать. Его преследовала дурная слава развратника (хотя это общий мотив, в его случае это, кажется, недалеко от истины). И пока он отсутствовал, в рекордные сроки прибыл человек Крешенци – Сильвестр III. Римляне, как и при каждой смене власти, отпраздновали это событие. Однако торжество длилось недолго. В марте Бенедикт возвратился в Рим, отлучил от церкви соперника и возвратил себе то, что считал собственным. Он до такой степени полагал престол Петра своим, что довольно бесцеремонно (на этой оценке сходятся все источники) 1 мая решил уступить его другому. Кому? И почему? Кому – нам хорошо известно. Бенедикт IX отрекся от понтификата в пользу некоего Джованни Грациано, архипресвитера церкви Святого Иоанна у Латинских ворот, возможно связанного с ним родственными связями, который изменил имя на Григорий VI. Нам также известно, как это произошло. «Уступка» произошла в обмен на большую сумму денег: 2000 фунтов, согласно одному более позднему источнику[209]. Но что касается вопроса «почему?» (мы не будем здесь рассматривать призрачные брачные планы Бенедикта, о которых среди прочего говорил епископ Бонизон из Сутри[210]), то наиболее вероятная гипотеза состоит в том, что Тускулумские и Крешенци заключили перемирие и, соответственно, им был нужен компромиссный кандидат. Однако все пошло не так гладко, как задумывалось. Первой проблемой стал Сильвестр III. Он, хотя и сошел со сцены, но, как оказалось, не был готов посвятить себя молитвенной жизни в каком-нибудь уединенном монастыре в окрестностях Рима. Вторая проблема состояла в том, что сосуществование трех пап, обвинения в симонии, римский политический хаос, замешательство среди верующих, наконец, привлекли внимание Генриха III, и в сентябре 1046 года он решил перейти через Альпы и отправиться в Италию для урегулирования проблем.

Григорий VI, который к тому моменту правил уже год, по крайней мере, поначалу был встречен с энтузиазмом среди реформаторов. С Генрихом III он впервые встретился в Пьяченце, в результате обмена мнениями между ними, казалось, германский государь укрепился в намерении поддержать законность его избрания. Но то было только начало. Григорию было бы полезно учесть, что еще до Пьяченцы Генрих председательствовал на синоде в Павии, где торжественно запретили симонию. И действительно, добравшись в декабре в окрестностях Рима в Сутри, король созвал второе заседание, на котором открыл карты: все трое пап или называющие себя таковыми должны представить доказательства истинности избрания и защититься от обвинения в том, что покупали или продавали должность. Однако из всех троих только Григорий VI ответил на призыв.

Признал ли он свою вину и добровольно отрекся, оказавшись в Сутри, или был фактически смещен с должности – вопрос вовсе не праздный. Не помогает прояснить этот момент и тот факт, что наиболее подробные источники были созданы уже после упомянутых событий. Имперские документы неслучайно поддерживают тезис о добровольном отречении, которое соответствует принципу prima sedes a nemine iudicatur («никто не может судить папу, кроме самого папы»), оно обеспечивало бы каноничность избрания следующего понтифика, предложенного Генрихом III – Климента II. Однако большинство исследователей сегодня поддерживает идею о фактическом низложении Григория VI или, по крайней мере, вовсе не добровольном отречении, ставшем результатом очень сильного давления[211]. Немаловажно и то, что сразу после Сутри уже бывший папа по приказу Генриха III был вынужден отправиться в Германию. Его сопровождал друг-прелат, который через несколько десятилетий заставит говорить о себе, – Гильдебранд из Сованы, будущий Григорий VII.

Завершив синод осуждением также и Сильвестра III, Генрих достиг Рима, где 24 декабря фактически навязал народу и духовенству нового понтифика – Суитгера из Бамберга, Климента II. Теперь наконец-то он мог бы короноваться императором и получить титул римского патриция, который, как мы знаем, дает исключительное право назначать понтифика. Было Рождество 1046 года. В тот же день новый папа изгнал Бенедикта IX, отрекшегося от престола папу, который не присутствовал в Сутри. Никто не знал, какие цели он преследовал и что замышлял, поэтому из осторожности следовало поступить с ним, как с двумя другими. Мудрая предосторожность, но тщетная. Потому что, когда Климент II умер спустя всего лишь 10 месяцев понтификата, Бенедикт не упустил появившуюся возможность. Воспользовавшись тем, что Генрих III уже давно вернулся в Германию, а также значительной поддержкой со стороны антиимперской партии в Италии, Тускулумский вновь захватил власть. Уже в третий раз он взошел на трон Петра. Но его навязчивая и устрашающая фигура, которую не особо любили уже во времена Сильвестра III и Григория VI, начала по-настоящему беспокоить римлян. Их делегация отправилась в Пёльде, в Саксонию, чтобы попросить императора воспользоваться своим исключительным правом и назначить нового понтифика. Генрих, весьма довольный, согласился. И хотя его мнение противоречило епископу Вазо Льежскому, который считал, что после почившего Климента II должен был наследовать все еще живущий Григорий VI (что говорит в пользу утверждения о совсем не добровольном отречении последнего)[212], император назначил новым папой Поппо, епископа Бриксена.

После множества трудностей и неудачных попыток ему удалось добраться до Рима, куда он въехал только в июле 1048 года в сопровождении непокорного маркиза Бонифация III Каносского, феодала Генриха III в Италии, вовсе не являвшегося горячим сторонником императора. Рукоположенный под именем Дамасия II, Поппо умер спустя всего 24 дня понтификата, не успев на деле доказать свое реформаторское рвение. Кажется, Генриху III не везло со своими ставленниками на папский престол, тем более что Бенедикт все еще был жив-здоров. Если бы это зависело только от него, он вернулся бы на кафедру Петра и в четвертый раз. Но теперь уже римляне не пустили его в город и вынудили скрыться в замках Сабины, где неугомонный Тускулумский продолжил считать себя понтификом даже после того, как преемник Дамасия Лев IX в 1049 году отлучил его от церкви.

Такое упорство привело к тому, чего не добьется больше ни один епископ Рима за 2000 лет истории церкви: Бенедикт IX трижды фигурирует в «Папском Ежегоднике» и все три раза в качестве законного папы. Удивительно и то, что даже противники считали его законным. Хотя кое-что следовало бы лучше обосновать, в частности с Сильвестром III, поскольку его восхождение на Святой Престол в том же ежегоднике определяется выражением «незаконное владение»[213].

Понтификат Льва IX был одним из самых выдающихся за все Средневековье. Двоюродный брат Конрада II, получивший образование и воспитание в Reichskirche Генриха III, ставший реформатором уже в епархии Туля, Бруно фон Эгисхайм-Дагсбург воплотил по максимуму парадокс папы, избранного по воле patricius Romanorum, чьи реформаторские устремления он поддерживал, и именно поэтому всеми силами встал на защиту libertas Ecclesiae[214], понимаемой как защита свободы и власти от земного владыки. Его понтификат решительным образом способствовал формированию нового самосознания Римской церкви, существенно предвосхитившей содержание реформы, обычно называемой «григорианской». В общем, без Льва IX вряд ли был бы Гильдебранд из Сованы, будущий Григорий VII, который неслучайно присутствовал среди сопровождающих Льва в его первом путешествии в Рим, куда новоизбранный папа решил войти в одеждах паломника и смиренно принять утверждение от народа и духовенства города[215]. Несомненно, то был предусмотрительный политический ход, но также и вовсе не ожидаемый жест уважения высокой символической ценности, почти программный для папы имперского происхождения. Лев IX последовательно окружил себя людьми, готовыми воплощать воодушевлявшее его стремление к обновлению. Кроме Гильдебранда из Сованы следует упомянуть хотя бы Петра Дамиани, Гумберта из Муайенмутье (ставшего затем кардиналом Сильва-Кандидским) и Фридриха Лотарингского (будущего папу Стефана IX) – священников, доказавших свою преданность и признанную ценность. То была первая видимая ячейка того, что через некоторое время станет коллегией кардиналов.

Самый значительный шаг понтификата Льва IX, который более других заслуживает упоминания, поскольку был чреват последствиями, до сих пор тяготеющими над Римской церковью, – это разрыв с Восточной церковью, который с 16 июля 1054 года разделил католиков и православных, когда кардинал Сильва-Кандидский положил на алтарь собора Святой Софии в Константинополе буллу о прямом отлучении от церкви вселенского патриарха Михаила Кирулария. В действительности на тот момент Льва уже несколько месяцев не было в живых, но если дело дошло до такого, то не в последнюю очередь из-за настойчивости папы в борьбе за верховенство святого Петра. Превратив истину, исходящую из Священного Писания, в стержень, на котором вращалась реформаторская деятельность церкви, он произвел коренной поворот относительно личности и миссии первого среди апостолов, который из первого среди первых епископов, хотя авторитетного и уважаемого, стал юридически и фактически эталоном христианской жизни во всем мире – и папа был готов к столкновению с любой духовной или светской властью, если та прямо или косвенно встала бы на его пути. Это хорошо иллюстрирует количество папских документов и широта географического охвата их получателей, которая никогда прежде не была столь обширной[216], а также перемещения папы Льва за время понтификата – за пять лет он не оставался в Риме больше чем на три месяца подряд, путешествуя прежде всего по Франции, Германии и Италии, повсюду утверждая свою миссию и собирая жизненно важные для всего христианства синоды.

Лев IX подготовил почву для григорианской реформы. После него в истории церкви ничто уже не было прежним. Но в то время это было вовсе не так очевидно, в частности для семей римской знати и даже для самих салических королей. Первые были убеждены, что немецкие папы закончат так же, как и во времена Оттонов, и что возвращение Adelspappstum (аристократического папства) неотвратимо. Вторые же, приняв за образец «модель Сутри», не поняли бы и не смогли бы удержать реформаторские импульсы, появившиеся изнутри церкви, более того, из ее самых верхних слоев[217].

Рано или поздно подобное обновление должно было неизбежно повлиять также и на процедуру избрания главы христианства. Смерть Генриха III 5 октября 1056 года ускорила этот процесс. Когда год спустя новый папа Виктор II последовал за ним в могилу, наследнику императора Генриху IV было только семь лет. Тогда наиболее верные соратники Льва IX, которые вместе с Виктором II продолжали дело его реформ, в большой спешке и полностью автономно избрали папой одного из них – Фридриха Лотарингского, который принял имя Стефана IX. Но не только империя, которой на тот момент в качестве регента правила императрица Агнесса, ощутила себя исключенной из процесса избрания. Семьи римской знати с трудом сдерживали недовольство: если при избрании Стефана IX Гильдебранд и другие решили действовать с такой поспешностью, ни с кем не советуясь, то прежде всего из страха перед их неукротимой алчностью.

На следующий день после внезапной смерти папы, 29 марта 1058 года, у знатных семей города появилась возможность вернуться к славным временам. Стефан IX заставил римлян поклясться, что они выберут его преемника только после возвращения Гильдебранда из Германии, куда он направился, чтобы получить поддержку императрицы-регентши для проведения реформаторской деятельности, начатой Львом IX, продолженной Виктором II и Стефаном IX. Однако Тускулумские нарушили клятву и попытались применить силу, что им и удалось. Инициативу на себя взял Григорий Тускулумский, брат умершего папы Бенедикта IX, чей избранник, епископ Веллетри Иоанн Минциус по прозвищу Минкьоне (отнюдь не милое прозвище на римском жаргоне всех времен[218]), решил взять себе имя Бенедикта X. Однако возникло препятствие. Кроме Гильдебранда в Риме также отсутствовал Гумберт Сильва-Кандидский, в то время как Петр Дамиани, который, будучи кардиналом-епископом Остии, должен был рукоположить новоизбранного, поспешно уехал из города, чтобы его не принудили сделать это.

История Бенедикта X, восшедшего на престол Петра 5 апреля 1058 года после проведения переговоров, запятнанных симонией, и не рукоположенного должным образом, а поэтому незаконно занявшего папский престол, завершилась в течение года. Пока он совершал свои первые шаги, принимал первые неуверенные и незапоминающиеся решения своего понтификата, Гильдебранд, вернувшись из Германии, расположился в Тоскане. Его целью было не только ходатайствовать о вооруженном вторжении в Рим перед маркграфом Тосканским Готфридом Лотарингским, братом почившего Стефана IX. Было необходимо также найти человека, способного противостоять тускулумскому папе.

Выбор пал на епископа Флоренции Жерара, бургундца по рождению и убежденного реформатора, взявшего имя Николай II. Избранный 6 декабря того же 1058 года малочисленной группой из пяти кардиналов после краткого совета, проведенного, по-видимому, Гильдебрандом с представителями народа и церкви Рима[219], добившись также одобрения и от немецкого двора, новый папа направился на юг, решив защитить свои права от соперника. Ситуация для Бенедикта X сразу же стала критической. Синод, созванный Николаем с этой целью в Сутри, в присутствии десятка епископов, среди которых находился имперский викарий Виберт из Равенны, решил низложить Бенедикта и отлучить его от церкви. Но в особенности вынудила его бежать военная угроза со стороны Готфрида – 24 января Бенедикт отправился сначала в Тиволи, а потом в Галерию, недалеко от устья Тибра. Между тем Гильдебрад, нарушая политику, которой до той поры придерживался папский престол, заполучил поддержку для Николая II от норманнов из Капуи. «Римские анналы» (Annales romani) – источник, прилагаемый к «Книге понтификов», полный красочных, но не всегда достоверных описаний, восстанавливает в мелодраматическом тоне траекторию падения Тускулумского[220].

Во время осады Галерии описывается кульминационный момент, когда Бенедикт с бастионов замка обратился к римлянам с жалобным призывом: «Вы избрали меня против моей воли, гарантируйте мне жизнь, и я больше не буду вашим понтификом». Проведя несколько мирных недель в своем доме близ Санта-Мария-Маджоре, он оказался в Латеране, где в присутствии Николая II и под руководством Гильдебранда с него демонстративно сняли папские одежды и снова объявили низложенным. «Анналы» также уделяют внимание и матери папы Бенедикта, которая била себя в грудь, рвала на себе волосы и обрушилась на них вместе с группой других людей, предположительно родственников и друзей Тускулумского, совсем в неаполитанском стиле, в то время как Гильдебранд перекрикивал всех: «Послушайте, римляне, что за понтифика вы избрали!».

Так или иначе, точно известно: поздней весной 1060 года Бенедикт X был низложен и заключен в тюрьму, возможно в церкви Сант-Аньезе, где и окончил свои дни в неустановленную дату после 1073 года, когда его заклятый враг Гильдебранд стал Григорием VII. И все же незначительный понтификат Иоанна из Веллетри по прозвищу Минкьоне дал свои плоды, потому что из-за этого Николай II решил радикально изменить правила избрания папы, введя неслыханный в то время принцип, который действует с тех пор и по сей день.

Прежде чем углубиться в обстоятельства, которые привели нового папу Николая II к утверждению знаменитого декрета от 1059 года, следует сказать несколько слов для описания того значительного нововведения, когда на сцену ворвались фигуры кардиналов.

В действительности использование слова cardinale подтверждается источниками с VI века[221]. Оно обозначало диаконов, которые в семи кварталах Рима управляли церковным имуществом, собирали пожертвования, заботились о бедных и т. д. На самом деле cardinale – это прилагательное, которое рядом с существительным «диакон» обозначало важность его как cardine[222], стержня, основного элемента соединения с епископом Рима. Два века спустя такая же характеристика будет присвоена пресвитерам, настоятелям основных церквей города, ответственным за еженедельные службы в патриарших базиликах, которые с 769 года вместе с кардиналами-диаконами составят пассивный электорат при избрании верховного понтифика. Хотя это положение почти никогда не реализовывалось в следующие столетия, но именно в эти десятилетия появились также кардиналы-епископы, главы так называемых субурбикарных епархий[223] (Остия, Порто, Альбано, Палестрина, Сильва-Кандида, Лабико и Веллетри), на которых были возложены обязанности руководить литургическими службами в Римском соборе и помогать папе. Самый важный среди них – епископ Остии, поскольку по традиции, сложившейся с IV века, именно он должен рукоположить понтифика после избрания.

Однако настоящий переворот произошел при Льве IX. Его решение разочаровать ожидания римских патрицианских семей и возвысить в кардиналы людей, которым он полностью доверял, происходивших из дальних областей, особенно из Лотарингии и Бургундии, оказалось не только признаком интернационализации папского престола, ставшей характерной чертой его понтификата, но также появления самой настоящей церковной элиты, ограниченной группы решающего числа людей, организованной по примеру советников при имперском дворе, готовой поддержать папу, разделяя его программное направление и основные решения[224]. Самый старый список кардиналов, относящийся к последней четверти XI века, возможно подправленный в первые годы XII века, сообщает о 53 или 54 титулах, разделенных между кардиналами-епископами (7), пресвитерами (28) и диаконами (18 или 19). О тех, кто жил во времена Льва IX и его непосредственных преемниках, можно сказать, что их число никогда не превышало дюжины. Кардиналы, занятые на должности problem solvers[225], как бы их назвали, используя современный деловой язык, в самых деликатных внутренних и международных делах папского престола за короткое время и внезапно стали полновластными деятелями церковной жизни, личностями, способными своим выбором определить глубину жизни миллионов христиан. Первые и самые верные соратники одного великого героя нашей истории – папы.

Со временем стало ясно, особенно в случае спорного избрания, что позиции Священной коллегии укреплялись, поскольку избранный папа стремился утвердить свою законность относительно соперника[226]. Хотя оно было сформулировано, в частности, с отсылкой на расколы XII века, но еще с бо́льшим основанием подобное соображение можно отнести к следующим столетиям. По крайней мере, в той степени, в которой папа (или тот, кто провозгласит себя им) станет исполнением воли исключительно кардиналов-выборщиков. Это нововведение было установлено Николаем II на Латеранском соборе весной 1059 года.

Долгое время историография описывала декрет In nomine Domini Dei[227], выпущенный 13 апреля 1059 года, как попытку уменьшить влияние императора на процесс выбора папы. Но это было скорее искаженное прочтение, стремящееся в свете последующего конфликта между Григорием VII и Генрихом IV все объяснить так называемой борьбой за инвеституру, которую в 1059 году еще никто не мог предвидеть. Папа и окружавшая его группа реформаторов в действительности были обеспокоены необходимостью освободить трон Петра от контроля римской аристократии, которая ситуацией с Бенедиктом X ярко продемонстрировала, что не желает сходить со сцены. Это можно понять из самой преамбулы декрета[228], где, говоря от первого лица, Николай напоминает: «…сколько невзгод претерпел папский престол, которому служу по воле Божией, после блаженной памяти моего предшественника Стефана, и сколько потрясений и непрерывных ударов он перенес от симонийской ереси». Если Стефан IX и Николай II смогли быть избранными без соответствия установленным нормам, это произошло только благодаря быстрым и секретным действиям кардиналов. Было необходимо, чтобы подобные результаты и стали нормой.

Центральным положением декрета было согласие на избрание одного человека, которое складывалось в результате свободного обсуждения между кардиналами-епископами. После того как был определен кандидат, они должны были созвать кардиналов-пресвитеров и диаконов и согласовать с ними имя избранного, оставляя духовенству и народу задачу провозглашения.

Подобная процедура выборов, вероятней всего происходящая от монастырской традиции, сильно влиявшей на курию середины XI века и все следующее столетие[229], ошеломляющим образом ниспровергла старинную процедуру, которую никакая власть, религиозная или светская, никогда не смела оспаривать. Но, прежде всего, она оставляла роль наблюдателей для римлян, исключая их из какой бы то ни было формы участия в избрании своего епископа. А для этого было необходимо прочное теоретическое обоснование, которое и нашлось у Льва Великого.

Великий папа V века выдвигал теорию, что ни один епископ не может считаться законно избранным без утверждения епископа-митрополита. Поскольку у епископа Рима не было высшего над ним митрополита, декрет 1059 года утверждал, что, «несомненно, кардиналы-епископы действуют как митрополиты». Прояснив это, текст вносит глубокие изменения также в место избрания. За тысячу лет никогда еще это событие не происходило за пределами Рима. Но Николай II был избран в Сиене: эту аномалию необходимо было исправить. Вот таким образом: «если испорченность злых и несправедливых людей возобладает так, что в городе невозможно будет провести чистое, открытое и безвозмездное избрание», кардиналы рассмотрят его проведение «там, где с непобедимым королем Генрихом сочтут наиболее подходящим».

Другой вопрос касался пассивного электората. Кто мог быть избран папой? По этому поводу декрет гласит, что избранный должен происходить «из лона самой Римской церкви», при условии, что он «подходящий», в ином случае – «из другой церкви, при условии исполнения почитания, подобающего нашему возлюбленному сыну Генриху». Это положение тоже было нацелено на оправдание того факта, что Николай происходил не из римского духовенства. Что же касается слов о Генрихе IV, то, согласно прочтению Агостино Паравичини Бальяни, они представляли собой «уступку» папского престола немецкому королю, в то время еще мальчику, призванному высказать свое мнение о «географическом происхождении» кандидата (в случае если он принадлежит другой церкви, не римской), и ничего более[230].

Достиг ли своей цели декрет 1059 года? Удалось ли ему обеспечить упорядоченное проведение избрания папы и в целом избежать разделения, конфликтов, расколов? Ответ: нет. 13 антипап, появившихся последовательно с 1059 по 1179 год, хорошо подтверждают это, хотя новая норма в торжественной форме апостольской конституции попыталась упорядочить процесс. Причин у подобной неудачи множество. Среди прочего не следует упускать из вида эффект, который это «внезапное нападение», по свидетельству многих[231], возымело на крупных игроков, исключенных из борьбы за избрание. Мы говорим о народе Рима (Генрих IV, как уже было сказано, был слишком мал, чтобы выдать какую-либо реакцию), куда входили как городское духовенство, отличное от иерархов понтифика, так и миряне, знать или простой народ.

Как свидетельствует Томмазо ди Карпенья Фальконьери в своем фундаментальном труде о духовенстве Рима в Средние века[232], в 40-х годах XI века появилась и начала органично оформляться ассоциация священников, называемая Romana fraternitas[233], ставшая абсолютным новшеством. В этой среде быстро утвердилась фигура архипресвитера в качестве приходского священника ante litteram[234], который занял место кардинала-пресвитера, занятого делами курии, и который способствовал формированию идентичности римского священника как такового. Она стала костяком clerus Urbis[235], который вместе с populus romano (или plebs Romanorum)[236] сформировал компактный социальный блок, целиком и полностью отделенный от папской аристократии, определяемой выражением Ecclesia или Sancta Romana Ecclesia[237][238]. После 1059 года подобный блок только сплотился: с одной стороны, во все более открытом противоречии с зарождающейся папской курией, с другой – в поисках союза с имперским троном, который был продиктован тем, что они оба, плебс и трон, стали жертвами «внезапного нападения» со стороны Николая II. В рамках нашего рассказа непосредственными видимыми последствиями этого союза окажутся избрания антипап – Гонория II и Климента III (и иных, которых историография ошибочно посчитала «незначительными»), – поддерживаемых не только императором, но и народом и духовенством Рима.

Но чрезвычайно впечатляющим также кажется тезис, который можно почерпнуть между строк книги ди Карпенья (а здесь мы можем только кратко его упомянуть) о роли, которую сыграл союз между духовенством и плебсом в предыстории Римской коммуны, возникновение которой традиционно относят к 40-м годам XII века. В соответствии с таким прочтением декрет 1059 года косвенно ускорил формирование городского сознания, приобретающего все более политизированную окраску. Сознание, ставшее неотъемлемой частью упомянутого социального блока, развивалось в том же порядке, что и в других городах Италии, борющихся с епископской властью. И оно, как и везде, выказало свою готовность создать автономные формы судебной, экономической и военной власти, выйдя из-под опеки понтифика и отказавшись прежде всего от идеи, что Рим – город-резиденция преемника Петра[239].

Каким бы странным это ни казалось, но первыми, кто нарушил правила декрета от 1059 года, стали как раз те, кто так желал его принятия. Особенно это было заметно при избрании Гильдебранда в 1073 году. Но уже смерть Николая II, случившаяся далеко от Рима, во Флоренции, 27 июля 1061 года, застала кардиналов врасплох. Растерянные, они делали все что могли.

Народные волнения против реформистских идей покойного папы, спровоцированные Тускулумскими, не вызвали у кардиналов желания приехать в Вечный город – слишком опасно. Ситуация немного успокоилась только к концу сентября благодаря прежде всего нескольким набирающим силу кланам, среди которых выделялись Франджипани и Пьерлеони (последние происходили от еврея-выкреста[240]), в недалеком будущем они станут играть ведущие роли на римской сцене. И с их помощью, а также с помощью норманнов, призванных на подмогу аббатом Монтекассино Дезидерием, 30 сентября кардиналы-епископы смогли, наконец, собраться недалеко от стен города. Здесь, в ситуации, как нам представляется, очень ненадежной, по предложению традиционного «творца пап» Гильдебранда они избрали епископа Лукки Ансельмо да Баджо. Сторонник миланского движения Патарии, ярый противник симонии в церкви, близкий друг будущего Григория VII, как и влиятельного Петра Дамиани, Ансельм должен был дождаться следующего дня, чтобы под вооруженным сопровождением войти в город. Затем ночью, почти тайком, его сопроводили в церковь Святого Петра в веригах и там рукоположили под именем Александр II. Однако в сотканной реформаторами сети обнаружилась зяющая прореха. И противники, не теряя времени, воспользовались ею.

Хотя Ансельм не принадлежал к Римской церкви (более того, как и многие его непосредственные предшественники, он продолжал считаться епископом своей епархии в Лукке), они не отправили никакого сообщения, а тем более просьбы об официальном разрешении к Генриху IV или его матери императрице Агнессе, как было предписано декретом папы Николая. Позже Петр Дамиани оправдывал подобное нарушение правил чрезвычайно опасной ситуацией для избранного и выборщиков. Дело в том, с какой впечатляющей быстротой, поддержанной множеством архиепископов и епископов Северной Италии и особенно Вибертом из Равенны, имперским канцлером Италии, делегация римлян появилась при дворе, чтобы вручить 11-летнему немецкому королю инсигнии patricius Romanorum и таким образом умолять его назначить нового папу.

Мольба была мгновенно услышана. 28 октября 1061 года, меньше чем через месяц после избрания Александра II, на соборе в Базеле, специально созванном императрицей, Кадалус, епископ Пармы, стал Гонорием II. Церковь снова впала в раскол. Однако на этот раз он отличался от всех предыдущих: это не было внутренним столкновением в христианской общине Рима, как те расколы, что были характерны для первого тысячелетия ее истории; это также и не являлось противостоянием между городской знатью, ностальгирующей по былой власти, и честолюбивой немецкой Reichskirche, выступающей за реформы (теперь те и другие, по сути, стали союзниками), как то случалось в последние 70 лет. Раскол 1061 года был беспрецедентным, потому что стал тем, что, выражаясь современным языком, можно определить как серьезный международный кризис.

Среди его составляющих – географическое происхождение участников. Кардиналы, епископы, правители, князья, посланники – никто из них не был римлянином, как не были римлянами и Александр с Гонорием, оба воспитанные (весьма значительное новшество) в рамках реформаторской церкви, смотревшей в будущее, готовой к обновлению традиций, открытой миру[241]. На кону оказались геополитичские интересы огромной значимости, что еще отчетливей выявило выраженную международную миссию преемника святого Петра с его притязаниями на влияние на жизнь народов и территорий, лежащих в том числе далеко от Рима. Неслучайно при Александре II завершилось формирование фигуры папского легата, которого описывали как noster oculus[242] и принимали как tamquam nostram personam[243] в землях, где тот служил посланником. Легат сделался столпом стратегии, которая, наряду с вручением паллия архиепископам как осязаемого знака их зависимости от Рима, нацеливалась на то, чтобы власть папы стала более ощутимой и достигающей все отдаленные христианские области[244].

Однако пойдем по порядку. После избрания Гонория II императрица Агнесса отправляет в Рим Бенцоне, епископа Альбы, с заданием вызвать расположение народа к новому преемнику Петра. Миссия легко удалась, в основном благодаря щедрой раздаче денег, которые прелат разбрасывал направо и налево. В своих пылких обращениях Бенцоне обвиняет Александра (называя того Ансельмом), укрывшегося в Латеране, в том, что он нарушил клятву верности императору, захватил Римскую церковь благодаря убийствам, совершенным норманном Ричардом, князем Капуи, и что он связан с неким Пранделло (так он называл Гильдебранда), который, в свою очередь, был другом и покровителем Пьерлеони, уничижительно названных евреями и ростовщиками[245]. Затем Бенцоне торжествующе объявил римлянам, что получил от восточного императора Константина X Дуки предложение объединить силы, чтобы сразиться с общими врагами, норманнами, и посадить на престол Петра настоящего папу[246].

Приободренный всеми этими положительными новостями, Гонорий отправился в Рим. Его сопровождало войско, и оно все больше увеличивалось, в том числе благодаря нейтралитету Готфрида Лотарингского, который был не очень тепло настроен по отношению к Александру из-за его союза с норманнами. Столкновение произошло недалеко от Рима 14 апреля 1062 года. Ополчение, верное Александру, потерпело поражение. Гонорий и его сторонники вошли в пределы города, захватили контроль над Мульвиевым мостом, замком Святого Ангела и Ватиканом, где и расположились. Настал момент рукоположения в базилике Святого Петра. Однако Гонорий колебался. Дабы уничтожить любые следы законности рукоположения соперника, он захотел провести церемонию в той же церкви: не Святого Петра в Ватикане, а в Святого Петра в веригах на другом берегу Тибра. Это оказалось фатальной ошибкой, потому что после нескольких дней кровопролитных боев они так и не смогли перейти реку. Сторонники обоих пап смотрели друг на друга с разных берегов, не делая ни шагу вперед, пока патовая ситуация не изменилась благодаря непредвиденному вмешательству: в Рим прибыл Готфрид Лотарингский.

Герцог узнал, что в Германии переменился ветер и регентство Агнессы закончилось. Судьбы империи и Генриха IV теперь оказались доверены Анно, архиепископу Кёльнскому, который вскоре после Пасхи силой похитил молодого государя и увез его в свою епархию. Анно послужил вдохновителем и главой заговора, родившегося из-за ширившегося недовольства в среде знати и высшего духовенства действиями Агнессы во внутренней и церковной политике. Следствием этого стало перераспределение сил и переход власти от Гонория II к Александру II.

Герцог был в курсе всех этих сенсационных новостей, а Гонорий и Александр – нет. Поэтому, когда он предложил двум противникам сложить оружие и предоставить императору право беспристрастно решить, который из двух пап законный, Гонорий сразу же согласился. Александр не мог поступить иначе и тоже последовал его примеру, более того, принял приглашение Готфрида вернуться в свою епархию в Лукке и там дожидаться решения императора.

Естественно, Бенцоне из Альбы заклеймил двойную игру герцога в своей хронике, где изложил эти события, яростно обрушиваясь на него. Такую же степень ненависти он питал только к Гильдебранду. Но ловушка для Гонория уже захлопнулась. Через несколько месяцев, 24 октября 1062 года, собор, созванный Анно в Аугсбурге в Германии, позволил Петру Дамиани изложить основания законности Александра II. Никакого окончательного решения в его пользу не было принято, более того, его попросили оправдаться от обвинений некоторых немецких епископов в покупке папского трона. Но стало ясно, что предстоит падение Гонория. Вернувшись в Рим в марте 1063 года, папа Александр смог собрать собор в Латеране, где отлучил от церкви и изгнал своего соперника, который, однако, не сдавался и пошел в контратаку. В свой черед, отлучив Александра под предлогом, что тот продался норманнам, врагам церкви и империи, Гонорию удалось собрать войско и, как годом ранее, при поддержке оставшейся римской знати еще раз захватить город. Он снова завладел Ватиканом и правым берегом Тибра. Однако атмосфера была уже не той, что в 1062 году. Неверные римские союзники, вместо того чтобы помочь ему завоевать остальной город, решили взять Гонория в заложники. Его заперли в башне напротив замка Святого Ангела и отпустили только за выкуп. Приближалась развязка, но до завершения раскола нужно было подождать еще один год и провести еще один собор. Он состоялся в Мантуе 31 мая 1064 года.

Его творцом был неутомимый Петр Дамиани. В присутствии множества итальянских и немецких епископов Александр II согласился оправдаться от обвинений в симонии и объяснил, что союз с норманнами не был направлен против империи, напротив, он выразил готовность короновать императора, если Генрих IV захочет прибыть в Рим. Все закончилось тем, что Гонорий, отсутствующий в знак протеста, потому что ему не позволили председательствовать на заседании, окончательно потерял благосклонность собора. Его поддерживал лишь Виберт из Равенны и немногие другие. В 1068 году посольство Генриха IV оживило его надежды, но это уже не имело значения. Немедленное отлучение со стороны Александра II, полученное сразу же после прощения короля Генриха IV, завершило этот полностью утративший свое значение эпизод.

Кадалус-Гонорий II, всеми позабытый, умер три или четыре года спустя.

Если использовать современный язык, чтобы кратко охарактеризовать действия Григория VII глазами его современников, то это было бы «вызывающий разногласия».

Долго пришлось бы рассматривать причины, по которым невозможно было оставаться нейтральным по отношению к этому гиганту своего времени (в некотором смысле невозможно и сейчас). На предыдущих страницах изложено, как нравственный облик, образование, политические навыки и умение налаживать отношения позволили монаху Гильдебранду из Сованы с молодых лет достичь уровней власти, на которых в зарождающейся Римской курии принимались решения, превосходящие его полномочия. Во времена Льва IX он был иподиаконом, но по воле самого папы исполнял обязанности, предполагающие высокую ответственность, в двух апостольских базиликах – Святого Петра и Святого Павла – и в 1054 году отправился в качестве папского легата во Францию – поручение совершенно беспрецедентное и решительно выходящее за рамки, установленные для человека его положения. Определение cardinalis subdiaconus, которое Гильдебранд присвоил себе во времена Виктора II, первого преемника Льва IX, не должно сбивать нас с толку. Cardinalis – на самом деле прилагательное, которое помогает нам определить его как иподиакона, находящегося в особой близости к понтифику, отождествляемого с «осью», «стержнем» вселенской церкви[247]. Впрочем, это довольно праздный вопрос: получал ли кардинальский пурпур будущий Григорий VII и когда это произошло. Отчасти потому, что источники не могут дать ответ, отчасти потому, что количество и качество проделанной на службе у пап работы ставило его временами на позицию выше, чем была у некоторых значимых и авторитетных кардиналов, таких как Гумберт Сильва-Кандидский или Петр Дамиани. Впрочем, можем представить, что не всегда сосуществование с ними было мирным и гармоничным.

В этом отношении идея «григорианской эпохи» как исторического периода, начавшегося приблизительно со Льва IX и длившегося до конца столетия, благодаря господству личности и деятельности Гильдебранда, сосредоточенного на идее освобождения церковных властей из-под опеки светских, была очень популярна в прошлом, но в современной историографии она считается устаревшей. Верно и то, что Лев IX подготовил плодородную почву, чтобы Григорий VII мог развернуть во всю силу свою революционную программу. Но не стоит полагать, что этот путь был предрешен и неотвратим. Тезис, близкий Глауко Марии Кантарелле, относительно церковной реформы XI века «может быть, стоило бы использовать множественное число: реформа, вероятно, состояла из серии реформ, а “революция” – из серии “революций”» стал теперь установленным фактом[248]. Из этого следует, что сама григорианская доктрина представляла собой «только одну из граней вселенной идеальных реформаторов, сделавшихся в XI веке инициаторами реформы, ход которой существенно отклонялся от программы Григория VII»[249].

Однако в итоге утвердился Григорий VII и его видение мира. Наиболее впечатляющим и объективно подрывным наследием его понтификата, безусловно, стал составленный им манифест 1075 года, известный под названием «Диктат папы» (Dictatus papae), который оглашает верховенство преемника Петра в доселе невиданной форме, включая в том числе его право низлагать королей и императоров. Это не просто невероятный поворот, это радикальный слом парадигмы, согласно которой именно patricius Romanorum должен был защищать церковь и заботиться о судьбе папы. Григорий бесцеремонно перевернул соотношение сил, и это не прошло незамеченным для современников: теперь папа был поставлен опекать императора. Фигура последнего фактически лишалась сакральной ауры, которой всегда была окружена, он превращался в светского властителя, заключившего союз с церковью, то есть с папой, и в случае нарушения такового рисковал лишиться всех прав и власти. Все это не похоже на священное миропомазание, в том числе и потому, что григорианская революция осталась не только тезисами на бумаге. Dictatus papae предоставил его автору идеологическую базу и вдохновил на конкретные шаги, позволившие ему одержать вверх над Генрихом IV в так называемой борьбе за инвеституру, то есть за право назначать епископов, итогом которой стал знаменитейший эпизод в Каноссе в январе 1077 года, когда униженная земная власть склонилась перед превосходством духовной.

Впрочем, Каносса не стала окончательной победой Григория VII. Среди поводов, которыми его многочисленные враги внутри и снаружи церкви пользовались, чтобы вести против него беспощадную войну, был способ его избрания. Григорий VII, непреклонный папа, напоминавший императору о соблюдении правил, первым из которых было безусловное послушание преемнику Петра, в свою очередь открыто пошел на нарушение декрета от 1059 года. Что же произошло?

Все началось в день погребения Александра II, 22 апреля 1073 года. Народ, собравшийся в Латеране, чтобы почтить память почившего понтифика, подстрекаемый неизвестными, провозгласил Гильдебранда его преемником. Он пробовал уклониться. Он защищался. Декрет 607 года предусматривал, что после похорон должно пройти как минимум три дня, прежде чем можно приступить к избранию. Но это было только первым нарушением. Существенен и фактор народа, осуществлявшего избрание. Положения папы Николая II присваивали ключевую роль кардиналам как раз с целью исключить любое возможное светское вмешательство при избрании епископа Рима. В общем, ситуация объективно выходила за рамки нормы и требовала исправления. Неслучайно официальные записки, дошедшие до нас, стремились подчеркнуть ведущую роль пурпуроносцев, собравшихся в базилике Святого Петра в веригах сразу же после народного провозглашения, как раз чтобы избежать любого подозрения в нарушении. Григорий со своей стороны не только не скрывал, а почти даже отстаивал в некоторых своих письмах убеждение о том, что единодушие народа стало дополнительным знаком, являющим Божью волю и который можно прибавить к единодушию по поводу его избрания среди кардиналов.

Таким образом, вопрос, был ли Григорий VII избран канонично или нет, – вовсе не беспредметный академический диспут, лишенный практического смысла. Рассмотрим действия Генриха IV, того, кто станет объектом особой ненависти Гильдебранда из Сованы: король немедленно признал его законным понтификом и даже в моменты наибольшего напряжения никогда открыто не высказывался о неправомерности избрания папы. Как утверждает Сабрина Бланк в эссе, посвященном этой теме, больше всего Генриха интересовало собственное право как patricius Romanorum требовать низложения папы, что он и делал в письмах, обращенных к духовенству и народу Рима. В общем, против своего архиврага Генрих IV вел войну принципов, а не формальных правил. Возможно, поэтому, дополняет Бланк, можно заключить, что в конце концов «положения Латеранского собора от 1059 годы не заменяли предыдущие положения об избрании папы, но рассматривались как дополнительные»[250]. Но фактом остается то, что подобные неординарные выборы, несомненно, предоставили противникам Григория повод для упреков.

Показательно, насколько Dictatus papae и особенно папская оговорка о назначении возмутили сначала не столько имперский двор, сколько епископов и близкое к ним духовенство, так что синод, созванный в Вормсе в 1076 году, осыпал Григория VII оскорблениями. Его обвинили в том, что он ослеплен честолюбием и жаждой власти, что назначает и убирает епископов по своему желанию, как будто они пешки в игре. В соответствии с этим представлением о папе, жадном и заинтересованном только в собственном господстве над другими, Гильдебранда начали изображать манипулятором, заставившим народ и духовенство Рима избрать его в нарушение всех канонических правил. Это сделалось дополнительным пунктом к перечню настойчивых обвинений в стремлении к тирании. Но тем не менее подобная претензия была достаточно серьезной, учитывая, что ее поддержал не кто иной, как кардинал Гумберт Сильва-Кандидский, принимавший участие в избрании Григория.

Генрих IV выступил гарантом исполнения решений, принятых в Вормсе, и после этого его впервые отлучили от церкви – беспрецедентный случай в истории, который оглушил короля и сделал его неспособным принять контрмеры. Все, что он мог предпринять, в том числе из-за внутренней ситуации в империи, не оставлявшей ему много свободы действий, – это отправиться в Каноссу, чтобы с трудом получить прощение у Григория[251]. Время противопоставить Пранделло другого понтифика еще не пришло.

Час настал лишь три года спустя. Обнаружив, что император не сдержал взятые на себя в Каноссе обязательства, папа второй раз отлучил от церкви его и поддерживающих его духовных лиц. Однако на этот раз ответ не заставил себя ждать. 25 июня 1080 года в Брессаноне на синоде, полном немецких, бургундских и северо-итальянских епископов, Виберт из Равенны был избран папой под именем Климент III. Присутствие среди прочих кардинала Гумберта Сильва-Кандидского возвратило избрание в рамки декрета 1059 года. Или почти возвратило, поскольку Кандидский был кардиналом-пресвитером. А декрет, как мы знаем, допускал только кардиналов-епископов к избранию в качестве преемника Петра, а пресвитерам и диаконам было позволено согласовать его имя. Как же поступить? Именно поэтому многим историкам сегодня знакома вторая версия этого знаменитого документа – версия, созданная в курии Виберта, что указывает в качестве выборщиков всех кардиналов. Без дальнейших уточнений[252].

Раскол вызвал бурные потрясения внутри церкви, настолько бурные и глубокие, насколько радикальной и непримиримой с любой другой альтернативной доктриной была григорианская идея папства. Таким образом, речь шла о чисто идеологическом столкновении, и как таковое оно осуществлялось в основном оружием пропаганды. Существующая диспропорция между григорианскими памфлетами, дошедшими до нас в значительной мере, и вибертинскими, вовсе незначительными, которые можно было найти только в немецких источниках, дает нам представление о том, насколько тщательной была операция damnatio memoriae, проведенная позже в отношении Климента III и тех, кто поддерживал законность его избрания. Однако раскол нанес григорианскому понтификату удар, от которого тот уже никогда не оправился.

Когда Климент III был избран, Григорий не представлял себе степени разобщения, которое постигнет христианский мир и саму общину Рима. Через год Климент оказался под стенами города в сопровождении войск Генриха IV. Виберт желал поскорее быть рукоположенным и взойти на престол. Однако римляне, хотя их и считали непостоянными приспособленцами, на этот раз поддержали своего папу. Так продолжалось как минимум первые два года, на третий год их настроение изменилось, когда они увидели, что другой претендент не отступает. Григорий VII был римлянином, первым после череды пап с севера, он также романизировал и курию, как никто до него, но защищать его оказалось обременительным. Равновесие нарушилось в марте 1084 года. Генриху IV удалось, наконец, войти в Рим, и в течение недели его короновал императорской короной Климент III, который, в свою очередь, был рукоположен и интронизирован в Латеране в рекордно короткое время. Григорий VII мог только бессильно наблюдать за этими событиями. После прибытия имперского войска он укрылся в замке Святого Ангела. Многие церковные деятели его покинули. Со временем даже 12 кардиналов – значительная часть Священной коллегии – отвернулись от него[253]. Защищать его остались только норманны Роберта Гвискара, человека ненадежного, с которым, несмотря на общее согласие, в последние годы у Григория было множество конфликтов, и эта защита обошлась ему очень дорого. Григорий даже отлучал Гвискара от церкви, однако теперь только Гвискар мог его спасти. Осажденный папа Григорий призвал его на помощь, и Гвискар, тут же согласившись, разбил немцев и вынудил их уйти, прихватив с собой папу Климента. Но и Григорий VII должен был покинуть Рим: вождь норманнов заставил его следовать за ним в Салерно, в то время как его войско превратило Рим в свой бивуак[254]. Норманны предали город огню и мечу, чего не случалось со времен разграбления Аларихом.

Григорий VII умер в одиночестве в Салерно 25 мая 1085 года. Климент III не только пережил его, но и противостоял трем следующим его преемникам. Первый, Дезидерий из Монтекассино, не по своей воле принял папство под именем Виктора III, правил всего несколько месяцев, не успев почти ничего предпринять против соперника и проживая в основном в своем любимом аббатстве. Урбан II, так же как и он, испытал на себе непреодолимость Рима и враждебность римлян. Если ему удалось отвоевать часть территории у папы-ставленника Генриха IV, то только благодаря идее Крестовых походов, из-за чего его имя цитируется во всех учебниках истории, – идее, которая помогла ему сплотить вокруг себя основные христианские народы. Но нужно было дождаться папы Пасхалия II, чтобы реформисты григорианской школы окончательно возвратили себе Вечный город. Ибранный 13 августа 1099 года, этот папа не ограничился борьбой с Климентом III при жизни. После его смерти 8 сентября 1100 года в Чивита-Кастеллана Пасхалий принялся уничтожать историческую и материальную память о покойном сопернике, вплоть до разрушения его могилы и сбрасывания останков в Тибре. Пасхалию пришлось так поступить из-за слухов о святости, распространившихся вокруг фигуры Виберта-Климента, включая случаи настоящего почитания и свидетельства о чудесах, произошедших на его могиле[255]. Предполагаемая святость Климента III стала уникальным феноменом, который различные исследователи недавно подвергли сомнению, придя к удивительным в некотором смысле выводам.

Среди тех, кто наиболее плотно занимался этой темой, Умберто Лонго заметил, что с конца XI века различные концепции святости, и, в частности, святости папы, «начинают выходить за пределы мученичества и принимают во внимание также другие добродетели: правящие, доктринальные и дисциплинарные»[256]. Неслучайно культ Льва IX, великого приверженца и защитника libertas Ecclesiae, стал бурно развиваться всего через несколько лет после его смерти – по крайней мере, еще до конца века. И неслучайно, как отмечает тот же Лонго, Григорий VII ясно и решительно утверждает в положении XXIII в Dictatus papae, что «римский понтифик, если он был рукоположен согласно канонам, несомненно, сам становится святым по заслугам святого Петра». Исследователи называют это «функциональной святостью папы», которую Роберто Рускони всесторонне рассмотрел в своем исследовании несколько лет назад[257]. Отголосок функциональной святости сохранился в обращении «святой отец», которое до сих пор используется по отношению к понтифику.

Но вернемся к Клименту III. Что же позволило тому, кого реформистские григорианские круги сразу же заклеймили узурпатором, так долго сопротивляться, пользоваться авторитетом и популярностью среди своих современников настолько, что его почитали как святого?

Климент III, конечно, своей удачей обязан был императору, который помог ему завладеть Римом в 1087 году и оставаться там с перерывами почти до середины 1090-х. С тем бо́льшим основанием к нему можно отнести все то, что мы уже говорили о папах имперского происхождения. До и после избрания Климент был охвачен сильным стремлением к реформам, которое завоевало ему поддержку значительной части христианства и которое, особенно относительно борьбы с симонией и конкубинатом священников, мало или практически не отличало его от противников. Это настолько верно, что недавно Николанджело Д’Акунто смог защитить свою диссертацию о почти полном совпадении взглядов папы Климента с позицией Петра Дамиани. В заключение хочется сказать, что если Григорий VII был «несомненно революционером», то Климент III «хотел решить проблемы церкви посредством умеренных реформ [как раз тех, что задумывал Петр Дамиани], которые уже укоренились при имперском дворе еще со времен Генриха III»[258]. Однако эти времена давно прошли. «Революционер» умер в изгнании далеко от Рима, а его Dictatus papae отныне сместил фокус с реформы, исправляющей обычаи, с которыми все, по крайней мере на словах, были согласны, на фигуру и исключительные права верховного понтифика. Для «умеренных» больше не было места. И уже ничто не могло быть как прежде.

XII век начался с двух антипап, которые, если смотреть только на их личную историю, могут показаться незначительными.

Первый, Теодорих, был избран сразу же после смерти Климента III, ночью и тайно, в период кратковременного отсутствия Пасхалия II в Риме. Стремясь поскорее попасть к императору и оказаться под его защитой, он вскоре покинул город, но по дороге был схвачен, отправлен назад и по приказу Пасхалия отослан в монастырь Святой Троицы в Кава-де-Тиррени, где и окончил свои дни год спустя. Его понтификат длился не более трех месяцев. Хуже вышло с его преемником. Избранный в базилике Святых Апостолов через несколько дней после того, как поймали Теодориха, вероятнее всего в феврале 1101 года, Альберт сразу же был рукоположен и возведен на престол, поэтому, недолго думая, он отправился с процессией по улицам города. Чудовищная стычка со сторонниками папы, заседающего в Латеране, вынудила его укрыться в базилике Сан-Марчелло, в то время как его сторонников избили и раздели донага. Убедить оставшихся в живых поменять сторону было легко, как в случае Пасхалия, при наличии достаточной силы и большого количества денег. Так и произошло. Таким образом, приключения Альберта закончились еще до наступления ночи, его вынудили скакать привязанным к лошадиному хвосту, пародируя ту процессию, в которой за несколько часов до этого он должен был участвовать на глазах всего света. После его тоже сослали в монастырь, на этот раз в Аверсе, где он и умер, когда – неизвестно.

Незначительные личности и незначительные истории, как считалось ранее… Если бы не тот факт, что Альберт и Теодорих служили кардиналами-епископами, принявшими сан по воле Климента III, который таким образом включил их в узкий круг тех, кто был призван избирать преемника Петра[259]. Другими словами, впервые в истории папских расколов перед нами случай «подчинения» со стороны Альберта и Теодориха, хотя и эфемерного, поскольку противопоставлялось правящему понтифику. Две линии в церковной иерархии, претендующие на законность, противостоят друг другу и параллельно создают преемственность до тех пор, пока одна не возобладает над другой. Причину, по которой мы можем говорить в этом смысле о «вибертинском следовании» и не можем этого сделать ни для одного другого антипапы до них, естественно, стоит искать в декрете 1059 года, который установил четко определенный и ограниченный корпус выборщиков вместо общего и неопределенного «народ и духовенство Рима». Корпус выборщиков, как мы очень скоро увидим, своими колебаниями и сменами сторон понесет ответственность за расколы XII века.

На данный момент стоит подчеркнуть, что вибертинский раскол ознаменовал также первый качественный скачок в развитии роли кардиналов-пресвитеров и диаконов относительно епископов, поставленных на высшую ступень декретом об избрании папы. Неслучайно среди носителей кардинальского пурпура, покинувших Григория VII, чтобы перейти на сторону Климента III, большинство, очевидно недовольное отношением к ним, принадлежало к более низким классам. Но, как утверждает Клаудия Зей в своем фундаментальном труде о кардиналах в XI–XII веках, со времен Пасхалия II разница между различными группами кардиналов начинает стираться[260]. Таким образом, должности и миссии становятся все менее исключительной прерогативой кардиналов-епископов. Выражение fratrorum nostrorum consilio[261], встречающееся в папских документах, особенно с середины столетия, включает в себя всех кардиналов без различия. Со временем падет и последнее препятствие на пути к окончательному и полному уравниванию трех орденов: право избирать понтифика. Но падет оно не раньше, чем произойдут другие бесчинства, другие разделения, другие расколы.

Трудно, когда видишь перед собой таких персонажей, как Теодорих, Альберт и прочие, которые мгновенно и жестоко поплатились за свои деяния, устоять перед искушением морализаторства и с высот завоеваний нашей цивилизации, заклеймив варварскими подобные практики, не считать самих жертв злосчастными беднягами. Они вызывают жалость, но чаще всего их считают марионетками, которые в своей жизни смогли добиться только погубившего их финала.

Мы рассмотрели примеры Теодориха и Альберта. Но это также верно и для их преемников: Манджинульфо, о котором скоро поговорим, и особенно Бурдена. Их появление на сцене состоялось по гораздо менее банальным причинам, чем можно подумать на первый взгляд.

О Манджинульфо известно мало. Ученый и уважаемый человек церкви, архипресвитер церкви Сант-Анджело-ин-Пескерия, появлялся около 1105 года на некоторых самосозванных оппозицией Пасхалию II соборах в Риме. Среди присутствующих были некоторые епископы и даже несколько кардиналов. Многие в свое время поддержали Григория VII и с трудом переносили симоническую склонность действующего понтифика к некоторым семьям. Речь шла о семье Пьерлеони, а также о семье Колонна, которые впервые здесь упоминаются с именем некого Пьетро (вероятно, сына Грациано Тускулумского и племянника последнего папы из этого рода, Бенедикта IX)[262].

«Римские анналы» перечисляют те семьи, которые были заинтересованы в свержении Пасхалия II. Ошибочно было приписывать им различные стратегии и цели, кроме простого удержания власти. События происходили в декорациях бурлящего Рима, где расстановки, соотношения сил, интересов, кто против кого – все было очень изменчивым. Хваленые реформы оказались чем-то эфемерным. Единственное, что точно известно: во время одного из этих собраний Маджинульфо настолько привлек к себе внимание, что прельщенные его красноречием и культурой духовенство и народ решили провозгласить его папой. Это произошло в церкви Санта-Мария-делла-Ротонда (современный Пантеон). Ситуация сразу же накалилась. Избрание Маджинульфо подтолкнуло его сторонников просить помощи у императора. И неслучайно в качестве епископа Рима он избрал себе имя Сильвестр – имя папы, крестившего Константина.

Помощь императора прибыла с войсками маркиза Анконы Гварнерио. Пасхалий, вынужденный укрыться в базилике Святого Петра (или острове посреди Тибра – неясно), покинул Латеран, где, вероятно, 18 ноября 1105 года Маджинульфо был рукоположен как Сильвестр IV. Однако длился его понтификат недолго: ровно столько, насколько хватило денег, чтобы платить солдатам Гварнерио. Когда они покинули папу, Сильвестру не оставалось ничего, кроме как бежать сначала в Тиволи, а затем под защиту маркиза в Озимо, в Марке, где на пять лет его следы полностью затерялись. Он исчез.

Тем временем отношения между Пасхалием II и королем (теперь это Генрих V) переживали взлеты и падения. В одной из тех низших точек в первые месяцы 1111 года, когда провалилась попытка соглашения по спору об инвеституре, продолжавшемуся уже десятилетия, и имперская коронация была снова отложена, Генрих решил, что странный человек, который несколькими годами ранее был избран папой, может ему пригодиться. Мы не знаем практически ничего о том, как он собирался использовать Маджинульфо-Сильвестра IV, чтобы надавить на правящего понтифика. Однако известно, что после нескольких неприятных историй, во время которых Пасхалий II оказался в опасном положении во власти короля, был найден первый компромисс, хотя с ним яростно боролись епископы с обеих сторон. Также известно, что Генрих наконец добился своей заветной коронации и что сразу после этого, к середине апреля 1111 года, Сильвестр IV отрекся от папского престола и присягнул Пасхалию II, после чего спокойно вернулся в Озимо, где и провел время в безвестности, никем не тревожимый.

Случай Мориса Бурдена, то есть Григория VIII, упоминается в учебниках и конференциях по медиевистике как классический пример публичного унижения, нацеленного на высмеивание противника и дискредитации его образа в глазах потомков. Операция удалась идеально, именно с ней связана сегодня его известность. Однако о нем есть важная информация, позволяющая выявить общую линию в этих малых расколах. Итак, Морис по прозвищу Бурден. Кто он такой? И как ему удалось занять престол святого Петра?

Морис появился в Риме в 1114 году как архиепископ Браги в Галисии. В городе он оказался, чтобы добиться от Пасхалия II положительного решения в его споре с архиепископом Толедо. Кажется, оно было получено, и наш герой исчез. Источники молчат о нем, пока три года спустя он не появляется среди сопровождающих Генриха V. Как и почему Морис перешел на другую сторону баррикад, можно только предполагать. Но приезд короля в Италию напугал Пасхалия II, который, помня о своих неудачах с немцами в прошлом, бежал на юг страны. Генрих воспользовался этим. Оказавшись в Риме, он решил снова короноваться императором, но поскольку никто из присутствующих кардиналов короновать его не желал, то король обратился к самому высокопоставленному священнику в свите, Морису из Браги, который и короновал его 25 марта 1117 года. И Пасхалий II сразу же отлучил последнего от церкви.

Прошел еще год, прежде чем он был, очевидно по воле Генриха V, избран и рукоположен в папы. В январе 1118-го умер Пасхалий, но осталось слишком много нерешенных вопросов между папским престолом и империей. Прежде всего, спор об инвеституре. Однако, когда распространилось известие, что именно по этой причине Генрих готов снова отправиться в Рим, новый папа Геласий II, как и Пасхалий до него, бежал и скрылся в Гаэте. Вероятно, оттуда он обратился как раз к Морису, чтобы тот ходатайствовал перед королем о совместном поиске решения открытых вопросов. Однако миссия провалилась, в том числе потому, что Генрих предпринял внезапное решение, одно из тех, что помогают выйти из тупика: 10 марта 1118 года он посадил на Святой Престол Мориса, ставшего Григорием VIII.

Нестабильный понтификат нового папы продержался три года только благодаря серии случайностей, не связанных с реальным согласием противоборствующих сторон, которого добился Морис-Григорий VIII. После неудачной попытки отвоевать Рим, сорвавшейся скорее из-за предательства норманнов, чем из-за мощи его противников, Геласий отправился во Францию, в Клюни, где и умер в начале 1119 года. Его преемником стал Каликст II. И ситуация переменилась. Первым делом после рукоположения он возобновил отлучение от церкви Мориса-Григория VIII, которого насмешливые римляне уже окрестили «Бурден»[263] («Ослик»), а заодно отлучил и Генриха V. Затем Каликст заручился поддержкой многих немецких князей и епископов. Таким образом, он двинулся по направлению к Риму, куда торжественно вошел в июне 1120 года. Его соперник давно уже потерял поддержку империи и значительной части народа и духовенства Рима. В общем, Морис бежал. Осада Сутри, где он забаррикадировался, закончилась в апреле 1121 года, когда жители города выдали его Каликсту II. И для папы Бурдена настали тяжкие дни.

При стечении народа Рима его ввезли в город верхом на верблюде, но задом наперед[264]. Из одежды на нем была только окровавленная овечья шкура – страшная имитация папского облачения, а в руках хвост животного, как поводья. В таком виде его возили по центральным улицам Рима, а люди плевали ему вслед, кидали экскременты, выкрикивали оскорбления и наносили удары. Позже Мориса посадили в тюрьму (что в сложившихся обстоятельствах выглядело практически освобождением), а затем направили в классическое место заключения для мятежных прелатов – монастырь в Кава-де-Тиррени. Согласно некоторым источникам, оттуда его перевели в крепость Фумоне. Дата и место смерти Мориса до сих пор остаются загадкой.

Хотя у историй Маджинульфо и Мориса разные окончания, тем не менее есть нечто общее, что делает их своего рода показателем атмосферы и народных настроений в первые два десятилетия XII века. Речь идет о том социальном блоке, который сложился из римского плебса и римского клира. С одной стороны, народ и низшее духовенство относились с безразличием и отстраненностью к реформам и борьбе за инвеституру, с другой – продолжали чувствовать себя все более отдаленными от большой игры за папство. Там отныне играли роль только кардиналы святой Римской церкви, курия (термин, впервые появившийся при Урбане II) прочно удерживалась в их руках, а присутствие мирян в ней все более сводилось к минимуму.

В этом контексте будет уместно предположить, что как Маджинульфо, так и Морис стали козлами отпущения для неминуемого возмездия. Напомним, что Маджинульфо в момент своего избрания не был кардиналом, а только архипресвитером – нечто, похожее на нашего приходского священника, то есть представителем того самого, если можно так выразиться, церковного пролетариата, который после декрета 1059 года потерял всякую возможность влиять на выбор епископа. Морис не был римлянином, как Маджинульфо, но так же, как и он, не являлся кардиналом. Более того, он рассматривался как посторонний в среде папской аристократии, которая «определяла погоду» в Римской церкви. Оба они были избраны посредством процедуры, демонстративно игнорировавшей положения, установленные Николаем II. Маджинульфо даже вернул из небытия древний корпус выборщиков, состоящий из духовенства и народа. Избрание Мориса, которому способствовал лично Генрих V, напомнило ситуацию с Генрихом III в 1046 году, когда в Сутри были вызваны три папы-антагониста, а король обратился к римлянам и получил от них провозглашение своего кандидата. Генрих V пошел дальше, позвав самого Ирнерия, одного из отцов современного права, объяснить на собрании с другими юристами перед базиликой Святого Петра правовые основы решения противостоять действующему папе и приступить к избранию нового. Шоу оказалось успешным. Народ, довольный возвращением своей ведущей роли, убежденно аплодировал[265].

Провибертинское прошлое трех кардиналов, которые поддержали Мориса-Григория VIII, совсем не удивляет[266]. Мы знаем об этом благодаря письму Геласия II. Прежде всего стоит упомянуть Романа из Сан-Марчелло. Он был одним из тех, кто покинул Григория VII и перешел к Клименту III, после Климента III активно поддерживал антипапу Альберта (можем также предположить, что и Теодриха до него), затем того же Маджинульфо, чтобы в итоге причалить ко двору Мориса Бурдена. Зная, как все закончилось, мы могли бы сказать, что это была жизнь против течения. Но он наверняка был убежден, что против течения идут все остальные.

После смерти Каликста II, случившейся в Риме в декабре 1124 года, его преемнику досталась церковь хотя бы частично умиротворенная как во внутренних вопросах, так и в отношениях с империей.

В 1122 году так называемый Вормсский конкордат, наконец, завершил борьбу за инвеституру: папа свободно мог выбирать своих епископов, но взамен разрешал, чтобы мирская инвеститура, то есть наделение феодальными правами со стороны императора, предшествовала духовной, то есть наделению кольцом и посохом. На следующий год решение было ратифицировано вселенским собором, который вновь осудил симонию и николаизм, а также торжественно подтвердил принцип верховенства Петра. В общем, церковь переживала редкий момент спокойствия. Волнения продолжались только в тени Капитолийского холма.

Растущее политическое самосознание, чьи далекие предпосылки восходили ко второй половине XI века, в 30-х годах следующего столетия значительно продвинулось вперед. Для исследователей этот момент считается этапом «протокоммуны» Рима[267]. Ее главными действующими лицами были некоторые семьи, за действиями которых мы уже наблюдали во времена Григория VII. И теперь, в период, когда структуры городского управления развивались еще пока неравномерно, с перерывами, а папское управление все больше становилось делом, регулируемым на уровне кардиналов, эти благородные семейства желали сорвать большой куш – папство. Среди всех родов, делящих между собой сцену, выделялись Франджипани и Пьерлеони. Пожар разгорелся сразу же после смерти Каликста.

По предложению кардинала, близкого к Пьерлеони, был избран старец Теобальдо Буккапекки – выбор благоразумный. Хотя его позиции в курии были крепки, не похоже, что до тех пор Теобальдо блистал в каких бы то ни было значимых должностях. Но когда после избрания выборщики пели Te Deum, в капеллу Святого Панкратия рядом с Латераном, где они собрались, ворвалась вооруженная банда под предводительством Роберто Франджипани. Теобальдо Франджипани между тем был облачен в алую мантию, символ папского сана, и уже сообщил, что его будут звать Целестин II, однако он еще не был рукоположен в епископы Рима. Если говорить вкратце, его побили, требуя, чтобы он отступил. Так и произошло. Источники не сообщают нам о его судьбе, но точно известно, что через несколько дней, 21 декабря 1124 года, кардинал-епископ Остии Ламберто Сканнабекки, ставленник Франджипани, был единогласно избран папой под именем Гонорий II[268]. Даже Пьетро Пьерлеони, кардинал-пресвитер из церкви Санта-Мария-ин-Трастевере, выразил свое согласие: трудное согласие, в обмен на которое семья получила город Террачина[269]. Но настоящее столкновение просто отложили до поры до времени.

Историки до сих пор задают вопросы о природе и более глубоких причинах, лежащих в основе раскола, который возник в 1130 году в момент избрания преемника Гонория II. Идея разрыва между «старыми» григорианцами (Пьерлеони) и «новыми» (Франджипани), последние из которых были открыты для течений спиритуалистского толка, исходящих от недавно созданных монашеских орденов цистерцианцев и премонстрантов, принадлежит к уже устаревшим взглядам на тот исторический период. Недавние исследования гласят, что речь шла только о внутреннем «политическом» расколе в римском обществе. И этот раскол появился в большей степени в результате того, что события вышли из-под контроля, чем благодаря ясной воле действующих лиц[270].

Факты таковы: 12 февраля 1130 года, когда Гонорий уже умирал, вся коллегия кардиналов решила доверить ведение переговоров о преемнике восьми из них: двум епископам, трем пресвитерам и трем диаконам. На следующий день эти восемь человек разошлись во мнениях, в какой церкви следует собраться для избрания. В результате 14 февраля, после смерти Гонория, не дожидаясь трех дней с момента погребения, группа, верная Франджипани, собралась в монастыре церкви Святого Григория Великого на Целии и избрала Григорио Папарески, который принял имя Иннокентия II. Застигнутый врасплох, Пьетро Пьерлеони немедленно созвал своих сторонников в базилике Сан-Марко и был избран под именем Анаклет II. Кто из них был прав? Кто следовал каноническим правилам, а кто нет? В общем, кто настоящий папа?

Сегодня историки склонны оправдывать того, кого официальный список считает антипапой, то есть Анаклета. Если верно, что ни одно из двух избраний не соблюдало в точности декрет 1059 года, то нарушения, совершенные в случае Иннокентия, вероятно, были более серьезными. Прежде всего созвали только часть выборщиков, затем собрались до положенного времени. Наконец приступили к избранию тайно, не объявляя избранного для предусмотренного провозглашения народом и духовенством. Впрочем, и у Анаклета ситуация складывалась ненамного лучше. Он был избран вторым. И хотя на его стороне было больше выборщиков (13 кардиналов против 12, примкнувших к Иннокентию), но все же это не большинство кардиналов-епископов той самой melior et sanior pars[271] коллегии, которую «Книга понтификов» представляет как неопровержимое доказательство законности Иннокентия II[272].

Раскол, впервые за многие десятилетия не вовлекавший непосредственно императора, разделил христианский мир на восемь лет. Вынужденный бежать из-за враждебности народа и духовенства Рима, Иннокентий II смог превратить свой странствующий между севером Италии и Францией понтификат в своего рода постоянную избирательную кампанию[273]. Рядом с ним находился цистерцианский монах, обладающий глубокой политической проницательностью и невероятным красноречием, – Бернард Клервоский. Без него, конечно, было бы намного труднее привлечь на свою сторону королей Англии и Франции, преодолеть сопротивление императора Лотаря и провести эффективную «кампанию приобретения» среди наиболее значимых церковных деятелей, поддерживающих соперника. Старательно обходя тему «правильности/неправильности избрания», консультант Иннокентия решил дискредитировать Пьерлеони, ссылаясь на еврейское происхождение его семьи, таким образом представляя его как символ коррупции, дошедшей до самого сердца церкви. Красноречие и харизма Бернарда способствовали также поддержке со стороны черного духовенства – практически все монашеские ордена того времени сразу же оказали ее Иннокентию II. Однако Рим вместе с Южной Италией и некоторыми городами севера, в том числе Милан и Аквилея, оставались недоступными. Впрочем, Анаклет II тоже не сидел сложа руки.

Самым значительным политическим решением Анаклета, несомненно, остается смена курса в отношении норманнов. Это было не просто возобновление пламенного союза, столь желанного папой Григорием VII за 70 лет до этого, но также формальное и окончательное признание их владений, вследствие чего 27 сентября 1130 года Рожеру II, внуку Роберта Гвискара и первому из его династии, кто объединил под своей властью Южную Италию, был присвоен титул короля. Так родилось Королевство Сицилия, которое под различными именами участвовало в итальянской и европейской истории вплоть до середины XIX века.

Иннокентий II отреагировал настойчивыми просьбами к Лотарю отправиться в Италию, изгнать узурпатора и сокрушить его норманнских союзников. Эту операцию германский король решил провести в 1133 году, привлеченный идеей коронации: его и впрямь короновали в базилике Святого Иоанна в Латеране 4 июня того же года, в то время как Анаклет забаррикадировался в замке Святого Ангела, а народ постарался осложнить пребывание Иннокентия в городе. И действительно, тот так и не получил контроль над Римом. В течение нескольких недель после того, как Лотарь уехал подавлять восстание в своем королевстве, Иннокентий вернулся в лояльные к нему земли, освободив поле деятельности своему сопернику.

Глауко Мария Кантарелла с блестящей остротой охарактеризовал внезапную смерть Анаклета 25 января 1138 года: «Вот самая большая ошибка, которую он мог совершить»[274]. Раскол завершился со смертью одного из противников, но касательно 1130 года, при учете его длительности, важности действующих лиц, значимости и последствий их действий по управлению, неизбежно возникает вопрос: что бы стало с церковью, если бы это непредвиденное событие случилось позднее или первым умер бы Иннокентий? Само собой разумеется, вопрос риторический. Но он помогает погрузиться в hic et nunc[275] истории, избегая ментальных ловушек, которые неизбежно возникают, поскольку финал данного события уже известен[276]. И это тем более верно в данном случае, поскольку речь идет о двух похожих личностях, взращенных в рамках одной школы, одинаково пропитанных григорианскими принципами Dictatus papae и одинаково способных быть папами к моменту избрания. В общем, Иннокентий II и Анаклет II меж собой не отличались ничем, только тем фактом, что один из них, без сомнения, должен был стать антипапой.

Итак, Анаклет исчез, а Иннокентий предпринял жестокие репрессии против сторонников Анаклета, которые, вероятно по наущению Рожера II, попытались противопоставить ему жалкого Виктора IV, выбранного среди наиболее верных Пьерлеони кардиналов. Так продолжалось несколько недель. И, возможно, только призыв к милосердию со стороны Бернарда Клервоского помешал Иннокентию II применить против своего слабейшего противника те же меры, что в свое время применил Григорий VIII против Мориса Бурдена. С норманнами вышло по-другому. Безуспешно попытавшись победить военными средствами Рожера II, Иннокентий должен был признать права короля и его потомков над Сицилией и Южной Италией[277]. Несомненно, то была блестящая победа Анаклета II, несмотря на вопиющую «ошибку» преждевременной смерти.

Если извлекать уроки из раскола вокруг Анаклета, то вывод был бы таким: управлять вселенской церковью можно вдали от Вечного города и даже против его воли. Разве не правда, как прозорливо выразился Бернар Клервоский, что Иннокентий II, «изгнанный из города, был принят миром» (pulsus urbe, ab orbe suscipitur)? И разве благоприятный для него исход сражения с Анаклетом не показал снижающуюся важность владения Римом как фактора, узаконивающего понтификат?[278] Неслучайно именно в эти годы долгий процесс формирования городского самосознания, о котором мы несколько раз упоминали, породил автономную и завершенную структуру городского управления – с недвусмысленными антипапскими настроениями.

Происходило все достаточно быстро. Чередуя жажду мести с политикой примирения между соперничающими семьями, Иннокентий II скоро получил контроль над городом. Но огонь продолжал тлеть под пеплом – и вспыхнул вновь, когда римляне потребовали себе право получения налоговых поступлений с территории Тиволи – исторического соперника, уже униженного серией жестоких военных поражений. Иннокентий воспротивился. Также себя повел и его преемник Целестин II, который, будучи кардиналом, сражался на стороне тиволезцев. Все было напрасно. Римляне, в основном фамилии необязательно аристократического происхождения, но связанные с разными районами, на которые поделен город[279], возродили древний и престижный институт сената. И даже нашли для него место: на Капитолийском холме[280]. Оттуда они вершили правосудие, отправляли посольства, заключали контракты, обсуждали дела любого рода. Они назначили патрицием брата Анаклета II, Джордано Пьерлеони (против воли семьи), предоставив ему исключительные права и полномочия, которые до того времени принадлежали папскому управлению. После Целестина II папа Луций II также попытался противостоять тому, что считал неприемлемым отклонением от установленного порядка. Его гнев достиг такого уровня, что папа возглавил вооруженную вылазку против Капитолийского холма, но там его побили камнями, нанеся тяжелые раны, так что он был вынужден укрыться в монастыре. Вскоре после этого Луций скончался от полученных ран.

Приближался 1145 год. Новый понтифик, пизанец Евгений III, благоразумно решил принять рукоположение вдали от Рима, в Фарфе, а затем отправился в свою резиденцию в Витербо. Оттуда между стычками и предложениями мира он до конца года пришел к первому мирному соглашению с римлянами. Кажется, дела уладились. Но именно в этот момент в Вечный город прибыл Арнольд Брешианский – личность колоссального масштаба, проповедник, аскет, приверженец возвращения церкви к евангельской бедности. Его идеи нашли отклик как среди низших сословий, так и в среде сенаторов, что заставило папу передумать – в том числе потому, что стремления коммуны к автономии и призывы Арнольда к бедности привели к тому, что они потребовали у немецкого короля Конрада III взять Рим под свое покровительство и прибыть в город как можно скорее, чтобы стать коронованным императором при содействии возрожденного Senatus Populusque Romanus[281].

Однако этого не случилось. В 1149 году папа Евгений III и сенаторы фактически достигли соглашения о взаимной законности, по которому понтифик обязался ежегодно вносить в капитолийскую казну 500 золотых лир – цена (высочайшая) верности римлян своему епископу. Это также было началом трехстороннего взаимодействия папства, Римского сената и империи, которое, хотя переживет другие потрясения, продлится еще не менее двух столетий.

А что же Арнольд Брешианский? Покинутый римлянами, которые с таким энтузиазмом его встречали, он был повешен в 1155 году. Его прах развеяли над Тибром.

При понтификате англичанина Адриана IV временно решились неприятности с зарождающейся коммуной, однако возобновилось соперничество между папством и империей. На немецком троне восседал Фридрих I Барбаросса. Это был решительный государь, желавший возродить прошлое величие империи. Он считал имперскую власть происходящей прямо от Бога, а папу, который короновал императора, не более чем исполнителем, лишенным какой бы то ни было активной роли. Напряженность между императором и понтификом все росла. Не способствовала умиротворению и ярко выраженная пронорманнская политика Адриана, которую Фридрих воспринимал как личное оскорбление. В результате, когда через четыре года понтификата папа умер, в 1159 году коллегия кардиналов оказалась раздираема противоречиями и конфликтами. Найти Адриану IV преемника было трудным делом.

К 7 сентября не столько принадлежность к двум противоположным партиям – проимперской и пронорманнской (что до последнего времени считалось несколько упрощенным) – окончательно разделила выборщиков, собравшихся в базилике Святого Петра, сколько вопрос о том, какой стратегии стоит придерживаться, чтобы наиболее эффективно сохранить libertas Ecclesiae: соглашения с императором любой ценой или дистанцирования?[282] Три дня обсуждений показали невозможность компромисса. Но когда большинство кардиналов (количество собравшихся трудно установить) избрало бывшего канцлера, верного Адриану IV Орландо Бандинелли, он по необъяснимым причинам стал колебаться. Оттавиано ди Монтичелли, глава оппозиционной группы, воспользовался этим. Согласно красочному описанию в «Книге понтификов»[283], он сорвал красную мантию с плеч соперника и возложил на себя. Однако это вызвало лишь всеобщее веселье. Но дело было сделано: сторонники Монтичелли провозгласили его папой под именем Виктора IV. В этот момент оживился Бандинелли и провозгласил себя Александром III.

Определить точно законность того или другого папы – довольно сложная задача, поскольку нигде в декрете 1059 года не указано, что возложение пурпурной мантии на плечи избранного (так называемая церемония покрытия мантией) определяет правомерность избрания. И действительно, как отмечает Вернер Малечек, если сегодня Александр III считается папой, а Виктор IV антипапой, то он обязан этому, как в случае Иннокентия II и Анаклета II, скорее длительности своей жизни[284]. За долгие 22 года понтификата Орландо Бандинелли не выказал ни малейшего сомнения в собственной законности и пережил трех соперников, не говоря уже о незначительном четвертом и последнем, который был отправлен в ссылку в Кава-де-Тиррени.

С другой стороны, нельзя утверждать, как это делал Александр III в письмах о своем избрании, что избрание Виктора IV было результатом интриг со стороны Фридриха Барбароссы[285]. Вполне вероятно, что и самого императора застали врасплох. Но это не помешало ему сразу же ухватиться за возможность выступить в роли арбитра. На основании разнообразных прецедентов созыв собора позволил бы ему в действительности усилить свое влияние и придать весомость идее имперской власти, исходящей непосредственно от Бога и призываемой Богом в кризисный момент, чтобы навести порядок в христианском мире – порядок, перед которым должен склониться даже сам понтифик. В общем, император рисовался спасителем всего человечества, все должны были повиноваться ему[286].

Именно по этим вопросам Александр III уже конфликтовал с Фридрихом. Поэтому, когда его пригласили в Павию на собор, который должен был рассудить его спор с Виктором IV, папа Александр ответил гневным отказом. Не только ego vocare debeo, non vocari («я должен созывать, а не меня») было сказано в ответ епископам, которые вручили ему письмо с имперской печатью, но также и ego iudicare debeo, non iudicari («я должен судить, а не быть судимым»)[287]. Таково было открытое проявление враждебности. Узнав, что собор принял решение в пользу его соперника, 24 марта 1160 года Александр пошел в контратаку, отлучив Виктора IV и Фридриха I Барбароссу от церкви и освободив подданных императора от присяги верности.

Это было самым мощным оружием, которым Бандинелли располагал в тот момент. И оно возымело действие. Вскоре почти все королевства Европы, начиная с Франции и Англии, важнейшие итальянские города, такие как Милан, Венеция и Генуя, а также Сицилия и даже император Византии встали на его защиту. Остальное довершили многочисленные местные соборы, особенно во французских землях, часто под председательством самого папы. Со временем и монашеские ордена, за исключением Клюни, преодолели первоначальную заминку. Фридрих оказался в трудном положении, но у политики свои законы. Страх перед сближением между английским королевством и Священной Римской империей подтолкнул короля Франции Людовика VII разрушить в 1162 году «александрийский блок», уступив настояниям Барбароссы о встрече двух пап 29 августа в Сен-Жан-де-Лон в Бургундии. По соглашению тот, кто не явится, будет объявлен низложенным. Очевидно, Александр не явился. Но, когда казалось, что победил Виктор, французский король попросил отложить встречу. Тогда Фридрих решил отправить туда только своего представителя – архиепископа Кёльнского Райнальда фон Дасселя, который объяснил ошеломленному Людовику VII, что избрание епископа Рима в полномочиях только римского императора и никого более и что император оказал ему большую честь, позволив поучаствовать в этом споре. К тому же сейчас Фридрих постановил разрешить его окончательно, нападая на тех provinciarum reges[288], по отношению к которым он проявил большую милость, и они теперь требовали своего голоса при избрании епископа первого города империи[289]. Относительно имени римского епископа не осталось никаких сомнений – Виктор IV.

Однако последний умер 20 апреля 1164 года в Лукке. Не прошло и трех дней, как у антиалександрийской коалиции уже появился преемник. Скорость, с которой Райнальд фон Дассель организовал и успешно провел избрание Пасхалия III, в миру Гвидо из Кремы, одного из главных инициаторов избрания Виктора IV и большого сторонника проимперской линии, позволяет предположить, что операция была проведена если не по согласованию с императором, то хотя бы с непрямого одобрения Барбароссы. Помимо большого количества епископов из Ломбардии и Тосканы, в момент назначения Пасхалия в Лукке присутствовали также префект и различные представители римской знати. Но Рим постепенно менял свои настроения.

В начале раскола в 1159 году городской сенат почти по инерции следовал за казавшейся в тот момент естественной линией: верность империи и, соответственно, верность папе, которого империя признает. На соборе в Павии римское духовенство было представлено в полной силе. Но со временем подобный пыл начал угасать. Естественно, учитывая параллельное охлаждение внимания Фридриха к Вечному городу (хотя он все еще считался caput imperii[290]) в пользу других городов и народов Европы, пропаганда в пользу Виктора IV была не чем иным, кроме как пропагандой в пользу империи.

Сам Виктор после избрания не спешил завладеть Латераном, предпочитая следовать за своим господином в его путешествиях между севером Италии и Германией. В июне 1161 года, с помощью Франджипани и только на несколько месяцев, у Александра III даже получилось вернуться в Рим. Затем наступил 1164 год. Новый сенат принес папе Бандинелли большинство если не близких ему сторонников, то точно более холодных и враждебных по отношению к императору и его союзникам. В результате Фридрих вновь обратил на Рим внимание, которого римляне предпочли бы избежать. При содействии префекта города немцы осуществили настоящую карательную экспедицию и опустошили как сам Рим, так и его окрестности с единственной целью – вновь утвердить собственную власть и получить от мятежников клятву верности Пасхалию III, первому преемнику Виктора IV.

Для Александра III ситуация не улучшалась до ноября 1165 года, когда, прибыв из Франции морем, чтобы его не перехватили союзники Барбароссы, он смог войти в Рим под торжественные возгласы толпы. Однако император не сидел сложа руки. На следующий год он отправился в Италию, осадил Рим, разбил верные Александру войска и завоевал Ватикан. Используя метод кнута и пряника, он убедил римлян отказаться от своего папы и потребовать его низложения. Он пообещал, что и Пасхалий III сделает то же самое, что новый папа будет избран «свободно» и принесет мир и единство всем христианам, в то время как он, император, «больше никогда» не будет вмешиваться в избрание понтифика. Много лет спустя, на волне концилиаристских[291] теорий, нечто подобное будет задумано с целью вывести церковь из тупика Великой западной схизмы. Но в 1167 году в глазах юриста Орландо Бандинелли, полностью уверенного в собственной законности и воспитанного в рамках школы prima sedes a nemine iudicatur («никто не может судить папу»), это предложение отдавало кощунством. В результате, когда римская сторона поддалась на уговоры Фридриха, Александр III, согласно «Книге понтификов», внезапно «исчез»[292], уведя за собой мелкими группами своих кардиналов. А Фридриха, до тех пор хозяина положения, застал врасплох и обратил в бегство более невидимый враг – дизентерия. Завоевание Рима пришлось отложить.

Бурные взаимоотношения между Александром III и Фридрихом Барбароссой достигли поворотного момента в пользу папы 29 мая 1176 года. В этот день Лига из почти 30 коммун Северной Италии, которую он в действительности поддерживал[293], нанесла тяжелое поражение имперским войскам близ Леньяно. Пасхалий III к тому времени уже восемь лет как умер, его сменил слабый Каликст III, кардинал-епископ Альбано и аббат валломброзианского монастыря в Струме. Наступило время встречи папы и императора. Она прошла тайно в Апаньи в том же 1176 году. Через год они заключили Венецианский мир.

24 июля 1177 года. Столетие спустя Каноссы. Однако на сей раз не было никаких рубищ и босых ног на снегу. Жесты, совершенные Фридрихом, казались менее самоуничижительными, чем те, что в свое время совершил Генрих IV, но от того они не стали менее значимыми. На переполненной людьми площади Сан-Марко император пал ниц перед папой, поцеловал тому стопу и колено, поднялся, получил благословение и сопроводил папу внутрь базилики с палкой в руках, чтобы отгонять окружающих их мирян. Во время проповеди, по сообщениям летописи, Фридрих демонстративно обращал свое ухо к папе. Не потому что был глухим, а чтобы показать всему миру, что отныне он будет слушать только слова законного главы христианства, того, кто восседал перед ним на троне под именем Александр III.

Конечно, историки задаются вопросом относительно столь резкой смены политического курса со стороны Фридриха[294]. Он был вынужден это сделать? Вероятней всего, да, из-за развития событий. Прежде всего из-за Леньяно, а также из-за слабости личностей, которым доверился. В частности, речь идет о Каликсте III. Нельзя сказать, что послужные списет Виктора IV и Пасхалия III были намного лучше, чем у него. К моменту, когда стали папами, они могли похвастаться хорошим дипломатическим опытом (прежде всего благодаря миссиям в германские земли), но, насколько известно, они практически не обладали юридической подготовкой и были мало знакомы с механизмами работы курии. Александр III, наоборот, не только получил превосходное каноническое образование, позволившее ему защищать собственные права с удивительной действенностью и твердостью. Он также был опытным членом курии, чем воспользовался наилучшим образом, превратив канцелярию, которой руководил при Адриане IV, в беспрецедентный инструмент коммуникации и руководящий центр отношений с христианским миром во всей его полноте[295].

Таким образом, после 18 лет раскол был ликвидирован. Всеми покинутый, Каликст III довольно вяло пытался защищаться, сдавшись Александру III только в августе 1178 года. Его преемником стал Иннокентий III, Ланцо из Сеццы. Из того немногого, что нам о нем известно, следует, что замок, где он укрылся, принадлежал брату Виктора IV. Также мы знаем, что его приключения завершились, когда папа Александр решил приобрести указанный замок со всем его содержимым.

Самое ценное из упомянутого содержимого было отправлено в монастырь Кава-де-Тиррени, который к тому времени стал местом постоянного пребывания для мятежников близ папского престола. Место и время смерти Ланцо из Сеццы до сих пор остаются неизвестными.

Как и Иннокентий II прежде, Александр III созвал собор в Латеране в марте 1179 года, дабы отпраздновать новое единение церкви – и он стал блестящим успехом правящего папы. Принятые на столь масштабном собрании решения являлись очень значимыми. Первым из них стала конституция “Licet de vitanda”[296], о которой, вероятно, Александр уже давно размышлял; она предусматривала новые положения относительно папских выборов. И то, что для ее продвижения он выбрал не римский синод, как это всегда случалось в прошлом, а вселенский собор, подавало ясный сигнал о важности этой темы в его глазах.

Появились два нововведения. Первое предусматривало отмену различий между орденами кардиналов, следовательно, теперь кардиналы-пресвитеры и диаконы наравне с кардиналами-епископами могли участвовать в избрании преемника Петра. Второе: при отсутствии единогласия избранным считался кандидат, получивший две трети от голосов присутствующих. Уточнение «Римским понтификом считается тот, кто был избран и признан двумя третями» не только разрушало старый и двусмысленный принцип melior et sanior pars (лучшая и более здоровая часть), противопоставленной maior (большинство). Оно также определяло избрание как учредительный акт законности кандидата, который с того момента, не дожидаясь других ритуальных жестов, мог считаться облеченным plenitudo potestatis[297].

Различные историки полагают, что при выборе двух третей Александр III руководствовался уже проверенной избирательной системой, а также мнением некоторых юристов того времени, которые уравняли в правах концепцию unanimitas[298] с той, что мы сейчас называем квалифицированным большинством[299]. Тем не менее было бы упрощением приписывать исключительно Licet de vitanda почти 150-летнее спокойствие, наступившее со времени последнего соперника Александра III и просуществовавшее вплоть до антипапы Николая V, избранного в 1328 году.

Если учесть, что XIII век был наполнен множеством беспрецедентных конфликтов между папством и империей и что эти конфликты не только не завершились, но и приняли характер смертельного вызова, приведшего к распаду наиболее влиятельного немецкого дома того времени – Гогенштауфенов, кажется естественным уточнить, почему император никогда не обнажал столь часто используемое его предшественниками оружие. Императором был Фридрих II. Оружием – назначение благосклонного папы, даже если не совсем послушного и соответствующего интересам империи. И все-таки почему же Гогенштауфен никогда к нему не прибегал?

Восстановление истории, мягко выражаясь, бурных взаимоотношений между папством и Фридрихом II, который был императором с 1220 года до своей смерти в 1250 году, завело бы нас слишком далеко. Эта тема служила и продолжает служить предметом бесчисленных специализированных исследований, проходя красной нитью от первой до последней страницы каждой периодически штампуемой биографии так называемого Stupor mundi[300][301]. Ничего удивительного для того, кто был практически воспитан папой Иннокентием III – Лотарио, графом Сеньи, отлученным от церкви и низложенным двумя другими – Григорием IX и Иннокентием IV, конфликт с которыми приобрел апокалиптические черты, со временем ставшими общим местом, примером пределов, которых может достичь словесное насилие понтифика, отрекающегося и проклинающего возлюбленного сына церкви. Однако, несмотря на большое количество пролитых на эту тему чернил, кажется, что не хватает специального исследования, которое оттолкнулось бы от вышезаданного вопроса, повторенного здесь в обратном порядке: испытывал ли Фридрих II когда-нибудь искушение поставить своего человека на вершины христианства? Думал ли он когда-нибудь противопоставить своего папу правящему папе? Есть ли причина, почему он не сделал ни того ни другого?

В нашем исследовании невозможно сформулировать тезис, который учитывал бы все многочисленные действовавшие факторы и, следовательно, был бы исчерпывающим. В надежде, что вопрос снова будет поднят и глубоко изучен, как он того заслуживает, здесь мы можем только отметить некоторые предположения, начиная с определенных вех. Первая из которых – трансформация папства в конце XII – первой половине XIII веков.

Институционализацию и организацию папства в самую настоящую папскую монархию[302] можно распознать прежде всего по использованию некоей терминологии. Начиная с Иннокентия III, избранного в возрасте 38 лет в 1198 году, папа действительно стремительно возвысился. С одной стороны, для себя он создал могущественный титул verus imperator[303], превосходящий любую земную власть, уполномоченный и более того, морально обязующий при необходимости исправлять ratione peccati[304][305]. С другой – чтобы оправдать и обосновать это превосходство, папа повысил себя в должности от vicarius beati Petri[306] до vicarius Christi[307]: формулировка, уже использованная Бернардом Клервоским во времена Евгения III и которую Иннокентий силою ввел в документооборот канцелярии понтифика. Основным инструментом исполнения plenitudo potestatis[308] стали декреталии, папские послания особой важности, начальное ядро сборника нормативов, ставшие компасом и опорой для всех будущих действий папства как института. Неслучайно со времен Александра III кардиналами избирались наиболее перспективные ученые-юристы, этот факт имел существенное влияние в следующие годы.

XIII век стал известен как «век иерократии» (буквально «священного управления») – так окрестили его некоторые исследователи[309]. Достаточно проследить за эволюцией курии. Она, будучи уже значимым инструментом политико-дипломатической пропаганды в середине XII века, при Иннокентии III и его преемниках вплоть до Бонифация VIII, превратилась в кузницу нового церковного права, к которой можно было обращаться всякий раз, когда libertas[310] церкви оказывались под угрозой. Причиной и следствием того служило нахождение на престоле Петра изощренных, непримиримых знатоков канонического права, отлично разбиравшихся в противостояниях по правовым вопросам со светской властью, отождествляемой с императорской.

Власть императорская также претерпела немаловажную эволюцию. Основание в 1224 году Неапольского университета предоставило Фридриху II возможность обеспечить собственный двор служащими, специализирующимися на создании нормативного аппарата, способного регулировать каждый аспект жизни королевства в соответствии с имперскими директивами и в полной автономии от какой-либо другой власти. Как подчеркнул историк права Ортензио Дзеккино, именно этот момент станет основной областью конфликта между Фридрихом II и Григорием IX[311]. Тут один упрекал другого в претензиях на исключительное толкование естественно-божественного порядка и, следовательно, вмешательство в дела, не входящие в их компетенцию: папы – в имперские дела, императора – в дела церкви. Это не означает, что Фридрих II был тем светским правителем, если не совсем неверующим, каким его иногда анахронично (и структурно) изображают. Более того, опираясь на христианскую веру, которая сформировала из него человека, идеально созвучного своему времени, Гогенштауфен считал собственное право издавать законы происходящим непосредственно от Бога, без чьего-либо вмешательства. Подобные воззрения императора делали его в собственных глазах если не alter Christus[312], что выразилось в знаменитом письме, где он приравнял свой родной город Ези к Вифлеему[313], то хотя бы избранным, облеченным вселенской миссией, которую нельзя передать другим, миссией помогать церкви найти свой путь к подлинному, изначальному христианству, от которого ее отдалили ошибки настоящего времени и упорство папы, повторяющего их. Этим объясняется драматичный тон императора, почти призыв к крестовому походу, в котором он обращался к другим христианским государям, чтобы призвать их сплотиться против Григория IX, после того как тот второй раз отлучил Фридриха II от церкви[314].

Вполне возможно, именно осознание божественных полномочий, подкрепленных вескими аргументами, обеспеченных имперской канцелярией, способной соперничать с папскими знатоками канонического права, убедило Фридриха в его способностях быть, скажем так, самодовлеющим. Изощренная подготовка его юристов в сочетании со знаниями и беспримерным стилем «автора-призрака» калибра Пьетро делла Винья, по мнению историка Фульвио Делле Донне, в итоге придала Фридриху II «неоспоримое чувство самодостаточности» в его столкновении с папами. Будь то Григорий IX или его наследник Иннокентий IV, в этом состязании титанов императору не нужны были третьи лица; более того, они бы выглядели обычными статистами на фоне настоящих антагонистов.

Памфлет 1245 года, вызревший в окружении Иннокентия IV, излагал со всеми уместными риторическими приемами, согласно веяниям того времени, причины, по которым Фридрих II должен был быть низложен. После целого ряда других обвинений император описан как тот, кто «старался вознестись, подобно Люциферу, на небеса церкви, поднять свой трон выше звезд небесных», но, «как и Сатана, пал, словно молния, поверженный на землю», и так далее и тому подобное, вплоть до крещендо апокалиптических цитат и псевдопророческих отсылок в традиции Иоахима Флорского, в заключение чего Фридрих II описывается как prenuncius Antichristi, своего рода предвестник пришествия Антихриста. С подобной пышностью риторики и мудрости автор того же памфлета подтверждает также, что император «усердствовал, чтобы создать папу», а затем далее «захотел восседать на троне Божьем, когда намеревался создать верховного понтифика и подчинить папский престол своему господству». Многозначительные слова, которые, однако, не следует понимать буквально, как описание установленного факта, скорее – как изъявление страха, который, очевидно, в курии присутствовал в весьма значительной степени.

Почти наверняка памфлет ссылался на сложности в наследовании папского трона Григорием IX, а затем Целестином IV, пробывшим понтификом меньше трех недель, пока два кардинала были пленниками императора. Но речь шла об узниках, попавших к нему в руки почти случайно, когда они направлялись на собор, который в итоге отменился из-за смерти Григория IX. Их задержание больше всего навредило репутации самого Фридриха, который в итоге вынужден был отпустить хотя бы одного на время избрания нового папы. Единственным результатом всего этого сделалась задержка в избрании Иннокентия IV, который совершенно точно не был другом империи.

Однако нас интересует то, что, по всей вероятности, кто-то в курии действительно опасался, что может возникнуть новая схизма. Причины того, почему этого не произошло, стали предметом нашего небольшого исследования. Первой причиной, вероятно, можно назвать именно это чувство «самодостаточности», о котором мы уже говорили[315].

Другой момент, который следовало бы учитывать, кроется в тенденции, типичной для пап XIII века – происходило значительное сокращение количества кардиналов относительно прошлого века. Подобное развитие событий предоставило кардинальскому сословию большие полномочия, которые, как отметил Пьетро Силанос, «отразились также в стабильности, какую стремились обеспечить в момент избрания понтифика». Другими словами, «каждый голос был на счету». И подкупить или убедить его обладателя перейти на другую сторону стало намного более трудным занятием по сравнению с тем, когда выборщиков было больше и, кроме того, применялся принцип единогласия[316]. Не следует забывать, что правило двух третей, введенное в 1179 году Licet de vitanda, уже само по себе тормозило любую попытку внутреннего раскола в Священной коллегии и, следовательно, риск двойных выборов. И не только.

Фридрих II действовал в контексте прогрессивного и неудержимого утверждения права, канонического и гражданского, созданию которого способствовал именно он. Нарушить настолько четкую норму, как та, которая содержалась в Александрийской конституции, было бы не просто сложно. Историк папства Харальд Мюллер напоминает, что «в конце XII – начале XIII века в мире, где господствовала все более определенная концепция законности, обсуждать такие темы, как sanior pars или подобные им, было уже невозможно; если бы он это сделал, то Фридриха выбросило бы далеко за пределы правовой системы»[317]. Это и сама по себе серьезная проблема, но гораздо более важная для государя, который идеалу rex iustus[318], дорогого для традиции и политического богословия своего времени, предпочитал идеал rex legislator[319].

В этой связи в качестве следующего гипотетического ответа на вопрос, от которого мы отталкивались, Мюллер снова предлагает верно оценивать эффект, который на Фридриха II могло оказать воспоминание о катастрофе его деда по отцу Фридриха I Барбароссы. Венецианский мир 1177 года утвердил полный провал римской политики Барбароссы и продемонстрировал личное унижение императора перед понтификом: кошмар для человека, осознающего свою роль в мире и истории так, как Фридрих II. Но прежде всего Венецианский мир отразил силу папства, очевидно обладающего «антителами», способными эффективно защищать его от любого внешнего нападения. «Антитела» со временем стали только сильнее. Благодаря Licet de vitanda усилилась роль кардиналов и расширились их полномочия. Существовала защита на каноническом правовом уровне, позволившая осуществить иерократический поворот, о котором упоминалось выше. Агостино Паравичини Бальяни отмечает, что, кроме того, появились нищенствующие ордены, «настоящие многонациональные корпорации на службе у папства».

Не вдаваясь в сложное и очень интересное хитросплетение отношений между Фридрихом II и духовными течениями его времени[320], достаточно знать, что он пытался с некой пристрастностью угодить нищенствующим орденам, особенно францисканцам, и привлечь их к себе, создав некую собственную (мы уже упоминали) модель первозданной и подлинно евангельской церкви, которая не могла не понравиться Бедняку из Ассизи[321] и его последователям. В чем же он ошибся? В том, что был вторым.

Хотя он и действовал по-другому, папа гораздо быстрее признал ортодоксальность нищенствующих монахов и тем самым обеспечил себе верность францисканцев и доминиканцев[322]. С этого момента они превратились в настоящие военные машины пропаганды для распространения политических и религиозных идей Римской церкви. Чрезвычайно опасно было нажить себе врагов в их лице в свете возможного конфликта с понтификом. Их близость к народу, готовность к перемещениям и преодолению культурных и языковых барьеров в сочетании с ярко выраженной склонностью к миссионерству сделали из них настоящих законодателей мнений, непревзойденных во влиянии на настроения как среди самых низких сословий, так и среди самых высших. В 1240 году, после второго отлучения, Фридрих изгнал из королевства доминиканцев и францисканцев, чтобы избежать губительного влияния их проповедей. Но пред лицом столь грозного войска политику кнута время от времени нужно было чередовать с политикой пряника. Таким образом, ему удалось завоевать симпатии некоторых фракций, особенно верных брату Элии, одному из первых последователей Франциска Ассизского. Но этого было недостаточно, особенно потому, что Элия был больше заинтересован в том, чтобы император и папа примирились раз и навсегда, чем в торжестве идей первого над вторым. Естественно, это идея о примирении оказалась лишь благочестивой иллюзией.

В конечном итоге в XIII веке папство оказалось слишком сильным институтом, чтобы кто-то смог подорвать его извне или бросить вызов как внутренний противник. Паравичини Бальяни отмечает, что неслучайно об антипапах вновь заговорили после Бонифация VIII, когда власть папства существенно ослабла, а образ папы существенно исказился.

Первая искра разгорелась в 30-е годы XIV века. Затем в 1378 году разразилась катастрофа Великой западной схизмы.

Среди причин, по которым XIII век стал уникальным в истории папства, в особенности относительно избрания Верховного понтифика, есть одна выделяющаяся среди прочих. Это длительность вакантности папского престола. Никогда еще в истории церкви не отмечалось столь долгих периодов между смертью одного папы и избранием его преемника, как в период с 1241 года (со смертью папы Целестина IV) по 1271 год (избрание Григория X). В течение этих 30 лет избиралось четыре папы и в общей сложности набралось почти пять лет, в течение которых престол оставался вакантным, если точнее – 4 года, 11 месяцев и 25 дней. Поэтому, если до того момента любые вмешательства в избирательные правила, от первого до последнего, были продиктованы потребностью избежать появления двух соперничающих понтификов, внезапно появилась необходимость избрать хотя бы одного. И желательно в разумные сроки.

По всей вероятности, причинами подобной аномалии стали престиж и влияние, которые коллегия кардиналов получила начиная с конца XI века благодаря сосредоточению в ее руках судеб церкви и ее земного главы. Власть коллегии определенно возросла в XIII веке, в том числе благодаря уменьшению количества кардиналов относительно предыдущих веков – обстоятельство, которое способствовало увеличению веса каждого отдельного голоса в момент избрания нового папы. Первым понтификом, столкнувшимся с проблемой упрощения и ускорения избирательной процедуры, был Иннокентий IV, избранный в 1243 году, через полтора года после смерти предшественника, Целестина IV. Папская булла Quia frequenter[323] предписывала, чтобы избрание проходило в том же городе, где умер понтифик, предоставляя отсутствующим кардиналам необходимое время, чтобы туда доехать. Однако это не помешало через 25 лет произойти самому грандиозному скандалу вокруг вакантного престола, когда-либо случавшемуся в церкви.

Картина старых и больных кардиналов, вынужденных жить во дворце, крышу которого сорвали разъяренные жители Витербо, раздраженные их неспособностью принять решение, даже сегодня поражает воображение групп любителей средневековой истории и любого туриста, посещающего этот город в Лацио, на севере от Рима. Однако, согласно нашим источникам, даже современники были весьма поражены.

Конец мая 1270 года, Климент IV умер полтора года назад. С ноября выборщики находились взаперти под присмотром в папской резиденции в Витербо. Их передвижения были сведены к минимуму, все должно было контролироваться и дозволяться городскими властями – ничего нового. Уже в 1241 году, после смерти папы Григория IX, римляне заключили кардиналов в своего рода крепость, чтобы обязать их побыстрее принять решение. Однако теперь ситуация стала невыносимой, поскольку Святой престол оставался вакантным уже больше полутора лет, а кардиналы по-прежнему не пришли к единому мнению. Итак, по инициативе неизвестного началось самое зрелищное действие, которое только можно себе вообразить. Крышу сорвали именно над залом собраний. Доступ к некоторым частным комнатам и доставка провианта были сильно ограничены, что доставило огромные неудобства 19 присутствующим там кардиналам. Некоторые священнослужители серьезно заболели. Один из них, кардинал-епископ Остии Генрих Сегузио, вынужден был покинуть дворец для лечения. В общем, действие дало определенный эффект, только не тот, какого ожидали.

Возмущенные обращением с ними и до того момента, кардиналы окончательно потеряли терпение. Если жители Витербо не вернут все обратно, тем хуже для них: наиболее знатные семьи потеряют придлежащие им привилегии и все горожане рискуют получить интердикт, а если безобразие и дальше продолжится, то они больше никогда не увидят в своих стенах папу. Такое положение вещей продолжалось две, может, три недели. 19 июня представитель горожан заверил, что они будут подчиняться всем приказам Священной коллегии. А 20 июня было снято отлучение от церкви, которое подеста Витербо получил за то, что приказал заточить кардиналов под стражу во дворце. Крышу починили. Однако они так и остались под замком – на всякий случай.

Потребовалось еще полтора года, прежде чем случилось то, что мы сегодня называем «белым дымом»[324] (отметим попутно, что этот обычай восходит к конклаву, избравшему Бенедикта XV в 1914 году). 1 сентября 1271 года, после двух лет, девяти месяцев и двух дней пребывания престола в пустоте, кардиналы-выборщики представили Римской церкви ее главу. Им стал уроженец Пьяченцы Теобальдо Висконти, архидиакон Льежа. Он принял имя Григория X. Если сегодня мы называем конклавом тот особенный момент в жизни церкви, который совпадает с избранием преемника Петра, то этим мы обязаны ему.

Папа знал, что кардиналы не воспримут с энтузиазмом новшеств, которые он намеревался ввести относительно процедуры избрания. Поэтому было решено захватить их врасплох. Новому папе это удалось уже в 1274 году на соборе в Лионе, где он представил им буллу Ubi periculum[325] ровно в тот момент, когда уже было слишком поздно ей противостоять. Помимо определения времени и места избрания (10 дней после смерти папы в городе, где он умер), новые правила подтверждали все то, чему до того момента кардиналы противились: полное затворничество под угрозой отлучения; единственная дверь для общения с внешним миром, сквозь которую может поступать провиант; в течение трех дней – строго нормированная еда, количество которой после пяти дней сокращалось до хлеба, вина и воды. И наконец, смертельный удар. С начала конклава (это слово впервые официально появилось в документе и, как легко догадаться, происходит от латинского cum и clave[326]) и до проведения избрания кардиналы не получают ничего от своих обычных и чрезвычайных доходов. Как своего рода blind trust[327] ante litteram[328], апостольская палата будет хранить их имущество и управлять им. Этот орган создали внутри курии для распоряжения имуществом церкви. Согласно Ubi periculum, после избрания новый папа решит, куда направить эти средства.

Разразился скандал. Кардиналы безрезультатно пытались апеллировать к соборным отцам, присутствующим в Лионе, чтобы те выслушали их доводы. Григорий X, который сам никогда не был кардиналом и очевидно не испытывал никакого благоговейного страха перед теми, кто его избрал, хорошо все рассчитал. Новые правила, одобренные собором, торжественно вступили в силу 1 ноября 1274 года. Первый раз они были применены в 1276 году после смерти папы, который столь сильно их желал, но затем были сразу же приостановлены в действии его преемником Иннокентием V. После него последующие шесть пап придерживались той же политики. Один из них, Гонорий IV, правивший два года, с 1285 по 1287 год, охарактеризовал конклав как «отвратительное злоупотребление»[329].

Когда же новшества процедуры избрания вступили в силу, чтобы остаться практически неизменными вплоть до начала XX века? При Целестине V. Впечатленный 27 месяцами вакантного престола, которые предшествовали его избранию, бывший отшельник дель Морроне дважды подтвердил григорианскую конституцию, последний раз за несколько дней до своего отречения, произошедшего в Неаполе 13 декабря 1294 года. После него Бонифаций VIII включил Ubi periculum в сборник норм, известный как Liber sextus[330], окончательно перенеся его в Corpus iuris canonici[331].

В 20-е годы XIV века церковь была охвачена ожесточенными внутренними спорами, в которые особенно вовлечен был орден францисканцев.

После смерти его создателя из одной группы братьев-миноритов родилось течение спиритуалов. Они обвиняли высшее руководство ордена в том, что те живут в удобстве и комфорте, проповедовали возвращение к евангельской бедности. Утверждали, что Иисус и апостолы не имели никакой собственности и жили в абсолютной нищете. Наиболее фанатичные, называемые фратичелли[332], облекали свою веру духом милленаризма; они ссылались на пророчества Иоахима, говорили о пришествии ангелического папы как предвестнике конца времен. Но фратичелли находились на краю ортодоксальности. С большим трудом папам на рубеже веков удавалось сохранять единство ордена, допуская появление наиболее радикальных фракций. Но, когда в 1316 году на папский престол взошел Жак Дюэз, Иоанн XXII, все еще более осложнилось.

Иоанн был французом. Его предшественник Климент V – тоже француз, первый из семи трансальпийских пап (впоследствии таковые уже не избирались), он только один раз был в Риме, задолго до своего избрания, и затем никогда уже туда не возвращался. С 1309 года он перебрался в окрестности Авиньона. Под предлогом, что это анклав Неаполитанского королевства на французской территории, а Неаполь – вассалитет церкви, Климент V считал эту территорию частью владений святого Петра. Так началось то, что сегодня без всяких обоснований исторические книги называют Авиньонским пленением[333]. Но именно преемник Климента V, Иоанн XXII, расширил и украсил епископский дворец французского города (епископом которого являлся), чтобы сделать его подходящим для размещения папского двора. По факту именно Иоанн завершил переезд, заставив перевезти из Рима архивы, укрепив и сделав более эффективными куриальные службы, приступив к централизации функций духовного и административного управления, что затем станет отличительной чертой 70-летнего авиньонского периода папства.

Из своего дворца-крепости на берегу Роны Иоанн XXII противостоял внутренним проблемам францисканцев, желая разобраться с этим раз и навсегда. Читатели «Имени розы» Умберто Эко знают, о чем мы говорим. Генеральный министр ордена Микеле Чезена, представитель так называемых конвентуалов[334], изначально разделял сдержанность папы к спиритуалам и его критику радикальных позиций фратичелли, самым авторитетным из которых являлся Убертин Казальский. К тому же фратичелли не довольствовались тем, что жили в бедности и скитаниях, обвиняя тех братьев, кто не следовал их примеру. Они также отрицали любую форму власти: как ордена, к которому формально принадлежали, так и самого понтифика, которого некоторые особо фанатичные сравнивали с Антихристом. Их преследование было особенно жестоким, прежде всего на юге Франции. Их сажали в тюрьму, пытали, в некоторых случаях отправляли на костер. Героическая смерть делала из них мучеников, подпитывала слухи о чудесах и способствовала распространению стихийного почитания, которое епископы могли подавить с трудом.

В атмосфере насилия и фанатизма в 1322 году генеральный капитул ордена, собравшегося в Перудже, поддержал тезис об абсолютной бедности Иисуса и апостолов. Иоанна XXII застали врасплох. Его преимущественно юридическое образование подсказывало ему действовать осторожно. Он выслушал мнения богословов и кардиналов, которые в большинстве своем существенно противоречили заключениям в Перудже. По их суждениям, у Иисуса было как личное, так и общее имущество, которым он мог распоряжаться. Позднее буллой Cum inter nonnullos папа объявил еретиками всех, кто оспаривал этот тезис. Но в тот момент он ограничился тем, что потребовал объяснений от Микеле Чезена и его сторонников, вызвав их в Авиньон. Они прибыли, оценили ситуацию и совершили то, что любой бы сделал на их месте: сбежали. Куда? К злейшему врагу папы – императору Людовику Баварскому, который ждал их с распростертыми объятиями.

У Людовика были свои веские причины не любить понтифика и не быть у него в фаворе. В борьбе за императорскую корону Иоанн XXII поддержал его соперника – Фридриха Австрийского. А когда Фридрих потерпел поражение, Иоанн XXII не только не признал имперские притязания Людовика, но и, поскольку тот не отступал, дошел до того, что отлучил от церкви. И разве можно представить себе лучший повод, чтобы принять при баварском дворе ни больше ни меньше как генерального настоятеля (пусть даже и низложенного) францисканцев вместе с маленькой группой влиятельных мыслителей и проповедников ордена, в том числе Уильяма Оккама и Бонаграция Бергамского? Именно в этой среде, куда уже проникли идеи бедности и антипапские настроения, где особенно выделялись концепции Марсилия Падуанского, родился императорский ответ на авиньонские стрелы, а также на отлучение Людовика. Вкратце он звучит так: «Сам папа впал в ересь, а не те, кто его критикует». А папа-еретик, как известно, по факту уже и не папа. 22 мая 1324 года престол снова вакантен, требуется новый понтифик.

Прошло еще три года, прежде чем Людовик нашел время и способ заняться этим как следует. В 1327 году он пересек Альпы. Когда в начале следующего года он предстал у ворот Рима, народ не был обеспокоен фактом его отлучения – его приняли как подобает. Конечно, было мало священнослужителей, готовых совершать таинства в его присутствии, особенно священников высокого ранга. 17 января в базилике Святого Петра его миропомазали императором два мятежных епископа, а короновал мирянин Скьярра Колонна[335] (участник знаменитого эпизода «Пощечина в Ананьи», приведшего к унижению папы Бонифация VIII в 1303 году). Столь шаткая ситуация отразилась и на моменте избрания нового папы, поскольку не нашлось никаких авторитетных кандидатов, к тому же не хватало даже подобия кардинальской коллегии. Но у императора было готовое решение.

Когда в апреле он объявил римлянам о низложении Иоанна XXII и вакантности папского престола, Людовик указал на прецедент Оттона I, который в 963 году низложил Иоанна XII и назначил его преемника[336]. В то время еще не существовало ни кардиналов, ни коллегии выборщиков. Императору как patricius Romanorum принадлежали право, честь и привилегия указать имя человека, предназначенного на должность епископа Рима. А народ, в свою очередь, его провозглашал. Решение было найдено. При одобрении Людовика ограниченная группа, состоящая из десятка представителей духовенства и римской знати, провозгласила имя францисканца Пьетро Райнальдуччи, уроженца деревни близ Риети, монаха монастыря Санта-Мария-ин-Арачели, очевидно приверженца течения спиритуалов. 13 мая 1328 года перед народом, собравшимся по случаю на паперти базилики Святого Петра, сей избранник был призван императором занять место под балдахином, украшающим портик базилики. Монах-августинец произнес проповедь, ставшую манифестом проимперской пропаганды, где Людовика сравнивали с ангелом, посланным Господом, чтобы спасти церковь от ирода (Иоанна XXII) и иудеев (авиньонского духовенства). И не было ни одного упоминания, ни прямого, ни косвенного, того, кто призван стать викарием Христа. Принял ли его народ? Епископ Кастелло Якопо да Прато трижды спросил, а народ трижды ответил «да». После чего единственный настоящий герой дня, высшая власть, от которой все исходило, Людовик не только вручил новоизбранному кольцо и мантию – символы папской власти, – но также присвоил ему имя Николай V, в честь двух пап с такими же именами: Николая III, который в свое время трактовал устав ордена, склоняясь к идее бедности, и Николая IV, который до своего избрания являлся генеральным настоятелем ордена братьев-миноритов. Если рассмотреть способ, которым осуществилось избрание, казалось, что никогда и не было борьбы за инвеституру, никогда не существовал Вормсский конкордат, коллегия кардиналов внезапно испарилась и вообще три столетия соборов и декретов относительно процедуры избрания и обсуждений отношений папства и империи прошли напрасно.

Полномочия, предоставленные Людовиком «своему» папе, были весьма ограничены. Отныне папа не мог удаляться от Рима больше чем на два дня пути. Для более продолжительных путешествий он должен был испрашивать разрешения у народа и императора, но всегда был обязан с готовностью вернуться обратно, если те его попросят. Даже будучи викарием Христа, Николай всегда оставался братом-миноритом, которого неожиданно вознесло на верхи христианской власти. Из хроник того времени мы знаем, что он был женат, но, аннулировав по неизвестной причине брак, ушел в монастырь, где и отличился как «великий проповедник и человек исключительной честности». В общем, добрый христианин, но не сохранилось никаких сведений о его образовании, путешествиях или дипломатических миссиях до понтификата[337]. Людовик относился к нему в соответствии с тем способом, каким принял решение и возвел его на престол Петра. Николай был похож на тех епископов при дворе, которых император в свое время избрал, и поэтому мог управлять ими в своих целях, пока они были ему полезны.

Несмотря на все недостатки, в глазах наиболее ярых сторонников Николай V обладал, несомненно, одним достоинством. Мало кто, как он, мог похвастаться тем, что воплощает собой идеал бедности, которой была отмечена земная жизнь Христа, и поэтому в еще бо́льшей степени должна отличаться жизнь его викария. По сути, заслугой Николая V было то, что он не происходил из того слоя, который сегодня мы бы назвали сословием людей церкви. Поэтому, как истинный расследующий журналист (антиимперской направленности), Джованни Виллани не удержался, чтобы не съязвить по этому поводу: «Сколько бы вышеупомянутый антипапа не осуждал богатство и почести, <…> он хоть и страдает, но желает лошадей для своих кардиналов и разодетой свиты, рыцарей и оруженосцев в латах и широкий стол под трапезу, чтобы есть, как и другие»[338].

Однако понтификат Николая не продлился долго. Создав собственную коллегию кардиналов и провозгласив низложение соперника, уже в августе он последовал за Людовиком на север, сначала в Витербо, потом в Пизу, не предполагая, что больше никогда не увидит Рим. Когда в апреле 1329 года император должен был вернуться в Германию, началось его падение. Покинутый своим покровителем и неспособный ответить на все более настойчивую кампанию Иоанна XXII против него, Николай V не смог сделать ничего другого, кроме как из Пизы, где находился, начать переговоры о капитуляции. Он отрекся перед архиепископом, затем отправился в Авиньон, куда прибыл 24 августа. Здесь он второй раз отрекся уже перед папой, который заточил его в своем дворце до тех пор, пока четыре года спустя бывший монах Санта-Мария-ин-Арачели не умер.

Как и от прочих антипап, считающихся незначительными, от Николая V остались только те сведения, которые удалось спасти от разрушительного воздействия времени и damnatio memoriae, уготованного ему римлянами, которые очень скоро перевернули эту страницу. Не стоит забывать и о предвзятости источников, первым из которых был только что процитированный Виллани. В результате от деятельности Пьетро Райнальдуччи в роли понтифика остался только один реестр, хранящийся в Ватиканском апостольском архиве, свидетельствующий о его желании создать курию и подойти серьезно к той высочайшей миссии, к которой его неожиданным образом призвали стечения исторических обстоятельств.

Мы не можем знать, каким был бы Рим XIV века, если бы папа, его властитель и правитель, не собрал бы все свои вещи, чтобы переехать в Авиньон, увезя с собой Священную коллегию, куриальные службы, служащих, свиту, прислугу, купцов и прочих, по разным причинам приближенных к его двору. Зато известны негативные последствия его отсутствия в столице христианства. Хотя к середине века все еще «сиротский» Рим пережил период легкого экономического подъема и институционального и политического обновления, тот период действительно был очень коротким и оказался прерван практически в самом начале смертельным ударом, нанесенным в 1378 году pestiferum schisma[339], который на 40 лет разделил церковь на два, а затем на три различных папских подчинения.

В начале века Рим был весьма обширным. Однако из его 1500 гектаров, ограниченных стеной Аврелиана и стенами, построенными в X веке, чтобы защищать Ватикан от сарацинов, более двух третей были необитаемыми. Большинство из его 30 000–40 000 жителей селились в районах близ реки: в Кампо-Марцио, Борго Леонино, Трастевере. Внутренняя панорама состояла из микродеревень, пристроенных к какой-либо церкви и разделенных виноградниками, невозделанными полями и, естественно, протяженными руинами[340]. Дорог, которые достойны этого названия, было немного, и они были очень широкими, чтобы перегонять стада и табуны, которые в основном паслись на той территории, которую мы сейчас называем императорскими форумами, а тогда уже много веков неслучайно называли Кампо Ваччино[341].

В отличие от других городов, в Риме не было центра. Капитолийский холм, символическое место власти, приобретает форму и заметность только во время политически важных моментов, например во время противостояния с другим полюсом римской власти – папством. Последнее, в свою очередь, не обладало установленной резиденцией. В XIII веке больше, чем в прошлом, папы уделяли внимание и время своему дворцу при базилике Святого Петра, что, естественно, шло в ущерб Латерану. Так поступал Иннокентий III и особенно Николай III (из рода Орсини, имевших старинные владения в районе Ватикана и контролировавших замок Святого Ангела)[342], в то время как Бонифаций VIII в 1300 году ограничил места, где можно было воспользоваться индульгенциями по случаю первого Святого года в истории, базиликами Святого Петра и Святого Павла за городскими стенами, исключив из этого списка базилику Святого Иоанна.

Более того, Римский собор всегда находился в периферийном и изолированном квартале. Он был связан с Колизеем и Капитолийским холмом, а значит, и с остальной частью города, через виа Маджоре и оттуда по так называемой виа Папалис (что более-менее соответствует современному корсо Витторио Эммануэле II, включая также Торре-Арджентина до пьяцца Венециа), по мосту через Тибр к замку Святого Ангела. С некоторыми расхождениями это традиционный путь процессии, которая знаменует владение городом после коронации папы в базилике Святого Петра.

Когда в 1304 году Бенедикт XI переместил свою резиденцию в Перуджу, никто не удивился и не увидел причин для беспокойства. Римляне к этому привыкли. В течение всего XIII века папы находились вне города почти 60 лет[343]: странствия двора, вызванные не только политическими и институциональными причинами, но и связанные с безопасностью или здоровьем понтифика, были типичным явлением для того времени. Даже избрание папы, проходящее вне Рима, давно уже было делом естественным, а не чем-то неслыханным. И когда умер Бенедикт XI, многострадальный конклав избрал в Перудже Климента V, архиепископа Бордо, пожелавшего и добившегося коронации в Лионе, никто этому снова не удивился. Рано или поздно и Климент вошел бы в Рим, как и его предшественники. Он тоже двинулся бы с помпезной процессией по виа Папалис и виа Маджоре, достиг бы своего дворца в Латеране и, по традиции, принял бы город в свое владение. Не было причин думать, что он не должен этого совершить, как и остальные его предшественники.

Вполне вероятно, что, как и римляне, сам Климент не считал свой переезд в Авиньон окончательным. До момента его избрания в 1305 году и потом еще несколько лет спустя Рим переживал период если не процветания, то точно определенного экономического и социального развития, которому был обязан «длинной волне» того, во что превратилось папство. В последние десятилетия XIII века папство стало огромным бюрократическим аппаратом, состоящим из не менее чем тысячи «индивидуальных потребителей», гарантировавших со своим окружением достаточный уровень спроса на товары и услуги, чтобы предоставить работу целой категории ремесленников и торговцев. Подобный механизм распределения дохода, с одной стороны, затронул даже самые малоимущие классы, с другой – продемонстрировал свою уязвимость, потому что полностью зависел от института, внешнего по отношению к производственным силам города, а именно – от папства. Когда папа исчез со сцены, помимо ряда других последствий на экономическом и социальном плане (о которых будет сказано ниже), по законам человеческого сосуществования, которые можно охарактеризовать как неизменные, в оставшуюся незащищенной властную нишу немедленно и без особых затруднений проникла хищная сила – аристократия[344]. И для Рима наступил самый темный час.

Орсини, Савелли, Колонна, Аннибальди, Конти. Феодальная знать, олицетворяемая этими семьями, очень отличалась от тех, кого мы встречали в X–XI веках. В этом случае речь шла о кланах, владевших обширнейшими землями в сельской местности Рима и Лацио, привыкших без ограничений хозяйничать в самом городе и его окрестностях, обладающих вооруженными силами, способными контролировать территории методами, которые в нашем сознании неизбежно вызывают слово «мафия». Шла ли речь об ограблении неаполитанского корабля, пришвартованного в Остии, или о нападении на торговый караван, или о стычке между бандами из сотни вооруженных людей с каждой стороны, или о захвате района с применением военной силы – повседневная жизнь в первые десятилетия XIV века была отмечена насилием и безнаказанностью. Осуществление правосудия оставалось призрачным. Им должны были заниматься предназначенные для этого структуры коммунального управления, которые даже существовали и действовали. Но, как отмечает Жан-Клод Мэр Вигёр, специалист по истории Рима в Средние века, возможно, носители столь влиятельных фамилий решили сохранить коммуну именно потому, что были в состоянии контролировать (что неудивительно) представителей соответствующих районов[345]. Впрочем, согласно подсчетам Сандро Кароччи, в 1230–1347 годах пять вышеупомянутых семей занимали 134 из 168 высших позиций в капитолийском управлении[346] – бесспорная гегемония.

Издалека папа не выглядел совсем уж равнодушным к тому, что происходит в его городе. Общепринятое мнение, что «авиньонские» понтифики упрямо противились предложению вернуться в Рим, весьма преувеличено. Однако верно то, что в течение долгого времени их обещания оставались пустым звуком. А за время ожидания город нищал: лавки закрывались, торговцы и банкиры, по соображениям безопасности, уезжали в менее рискованные и более прибыльные места. В сельской местности всевластие аристократов препятствовало вложениям и блокировало любую возможность улучшения обработки земли. Кроме того, мы говорим о сословии, в целях которого было сохранить status quo, у которого, если использовать слова Мэр Вигёра, «никогда не было интереса к торговой и финансовой деятельности и которое извлекало основные ресурсы из своих аристократических владений»[347].

Многие церкви находились в плачевном состоянии. Из 300 сооружений, построенных в городе, не менее 50 были заброшены или разрушились. Квартал Латерана, уже обезлюдевший с начала века, пережил катастрофу в 1308 году, когда разбушевавшийся пожар уничтожил церковь Святого Иоанна, оставив ее без крыши на десятилетия. Иоанн XXII отправил деньги и ходатайствовал властям, чтобы на восстановление были приняты хоть какие-нибудь меры. Но это было скорее похоже на excusatio non petita[348], учитывая, что, если бы епископ присутствовал на своем месте, подобное бедствие вряд ли бы произошло. С базиликой Святого Петра дела также обстояли не лучшим образом: колокольню облюбовали дикие животные, а ее знаменитые огороды превратились в непроходимые заросли ежевики.

Однако и это еще не все. В 1349 году разрушительное землетрясение серьезно повредило базилику Святого Павла за городскими стенами и базилику Святых Апостолов, Колизей, театр Марцелла и многие частные дома. Башня Конти разрушилась до основания. Уже испытавшее на себе последствия Черной смерти, население Рима сократилось еще больше, достигнув 20 000 или менее. Это были годы Кола ди Риенцо[349]. После десятилетий, когда аристократы пользовались поддержкой Авиньона, в том числе благодаря влиятельным связям в Священной коллегии, в 40-е годы ситуация начала меняться. В 1342 году делегации под руководством Колы, скромного капитолийского нотариуса, удалось донести до Климента VI недовольство римлян аристократами. Папа был впечатлен, однако ничего не предпринял. Кола же, вернувшись в Рим, воспользовался популярностью, которую ему принесли авиньонские переговоры. Обращаясь к толпе, он обличал падение нравов. Для неграмотных он расписал городские стены изображениями герцогов в виде изголодавшихся волков. В 1347 году он сумел обрести полноту власти в качестве трибуна и установил режим, который, вероятно, сегодня мы бы назвали популистским. Его великолепные процессии и публичные церемонии по любому подходящему поводу были тщательно продуманы, чтобы потрясти воображение народа, как должна была потрясти воображение и казнь герцога, виновного в грабежах: тот был повешен перед окнами собственного дома. Все должны были понимать, что атмосфера в Риме поменялась, но это продолжалось не более полугода. Когда Кола принялся воплощать безумные проекты возвращения к Римской империи, у него оставалось все меньше сторонников. Купцы, мелкопоместные владельцы, горожане, замученные всевластием аристократии, – те, кто поддержал его на первых порах, – начали отдаляться.

По мнению историков, падение Колы ди Риенцо (семь лет спустя он снова неудачно попытался вернуть себе власть) было вызвано больше его личной нестабильностью, чем слабостью новаторского стремления, которое ему трудно было сдержать. В 1358 году зарождение «Счастливого общества арбалетчиков и павезати[350]» сыграло решающую роль в постепенном возвращении Рима к утраченному статусу. Этот народный режим ознаменовал окончание гегемонии аристократов над городом. Новое положение вещей восстановило производительные силы города, вновь подняв уровень обмена, предлагая новые возможности вложений средств, особенно в сельской местности. Благодаря перераспределению богатств, которого не было уже много лет, городская экономика начала оживать. Конечно, это не означало внезапного уничтожения власти крупных знатных семейств и их возможности оказывать политическое влияние. Но подрезать им крылья могла единственная сила, у которой были инструменты, энергия и достаточная для этого власть, – папство.

Операция обуздания аристократов была горячо поддержана кардиналом Хилем де Альборносом, прагматичным и благоразумным политиком, отправленным Иннокентием VI в 1353 году навести порядок на территориях церкви. Решив поддержать народ и мелких городских дворян против крупных знатных родов, Альборнос способствовал изменению рычагов римской власти и новой институциональной структуре коммуны. Создав систему крепостей, которые и сегодня украшают пейзажи Центральной Италии, он внес решительный вклад в обеспечение безопасности владений святого Петра и обеспечил эффективный контроль над принадлежащими понтифику землями. Альборнос благоразумно держался подальше от Рима, но его действия создали условия для возвращения папы в свой город. Именно возвращения папы десятилетиями настойчиво требовал народ, и оно окончательно и бесповоротно произошло 17 января 1377 года.

Различные источники позволяют предполагать: Григорий XI раскаивался в том, что вернул курию на берега Тибра. За 10 лет до него, в 1367 году, движимый благими намерениями Урбан V покинул Францию, но меньше чем через три года вернулся назад разочарованный и испуганный. Григорию понадобилось чуть меньше года, чтобы прийти к такому же заключению. Булла, выпущенная им 19 марта 1378 года, оставляет в том мало сомнений.

Находясь в Риме и чувствуя приближение смерти, папа опасался, что «неизбежные войны» могут привести к тому, что Святой Престол будет длительное время пустовать, что приведет к неизбежным «опасностям и серьезному ущербу» для Церкви Божьей[351]. Не вдаваясь в подробности, то был ясный намек на возможные народные волнения, препятствующие очередному переезду за Альпы. Римляне бы сделали все возможное, чтобы избежать этого, и Григорий это хорошо понимал. Поэтому была необходима коллегия выборщиков, которая была бы в состоянии быстро собраться в безопасных условиях и как можно скорее принять решение. Но для этого было нужно нарушить не одну норму предыдущих декретов об избрании.

В булле говорилось следующее: конклав может быть созван сразу, не дожидаясь канонических дней, чтобы почтить память умершего папы; не дожидаясь отсутствующих, он может собраться в Риме или другом месте, может прерваться и собраться вновь в любом месте, которое кардиналы-выборщики сочтут подходящим. Но, прежде всего, разрешается избрать будущего понтифика простым большинством. Последнее стало эпохальным новшеством, учитывая, какую важность всегда придавали концепции единогласия, даже когда булла 1179 года Александра III толковала это как «две трети присутствующих».

Подобные положения, уточнял Григорий XI, должны действовать «на сей раз» и «до конца августа», не позднее. Затем возвращали свою силу предыдущие нормы. Почему? Очевидно, потому что в сентябре папа рассчитывал, если будет еще жив, оказаться в безопасности в Авиньоне.

В тот момент появляется сильное искушение недооценить очередного французского папу, сбежавшего из своей родной епархии, а значит, от своей ответственности. И действительно, долгое время историки рисовали портрет Пьера Роже де Бофора, Григория XI, как слабого и бесхарактерного человека, вернувшегося в Рим только по принуждению столь сильной личности, как Екатерина Сиенская[352], которая оказывала на него давление, как Бригитта Шведская на Урбана V[353]. Но дела обстояли по-другому. Именно содержание буллы от 19 марта подчеркивает искреннюю заботу папы Григория XI о благе церкви, которая, как ему виделось, была в опасности, поэтому, будучи знатоком канонического права, он считал себя обязанным срочно вмешаться, даже нарушая действующие нормы. И, хотя Григорий XI проявил особую предусмотрительность, спустя восемь дней после 19 марта он умер, а вместе с ним исчезла и булла, словно растворившись в одном из многочисленных ящиков курии. Возможно, ее спрятал камерленго[354] Пьер де Кро, двоюродный брат папы. Почему он это сделал? Сложно сказать[355]. Но факт в том, что, не зная о ее существовании, кардиналы, которые находились в Риме в тот момент, придерживались старых правил.

И город погрузился в хаос.

Конклав 7 апреля 1378 года, избравший Урбана VI, – возможно, самый задокументированный конклав за всю историю церкви. Причина этого драматично проста.

Через пять месяцев после восшествия Урбана на престол Петра, 20 сентября того же года, те же самые кардиналы, которые поддержали избрание нового папы, избрали другого – Климента VII. Так началось то, что в исторических книгах называется Великим западным расколом (чтобы отличать его от Восточного 1054 года), или просто Великой схизмой. Весь христианский мир погрузился в хаос, разобщение и насилие, не виданные доселе, что в определенный момент подтолкнуло отдельных государей начать настоящие судебные разбирательства, чтобы решить вопрос, какой из пап законный. Десятки свидетелей, участвовавших в событиях 1378 года, выстраивались в очередь, чтобы рассказать свою версию правды[356]. Их слова, однако, не влияли на решения правителей, предпочитавших одного или другого понтифика, исходя исключительно из политических мотивов. Однако, дойдя до нас, эти свидетельства позволяют нам пережить изнутри те драматичные недели, которые вполне могли бы стать увлекательнейшим готическим романом, где интриги, насилие и жажда власти смешивались с проявлениями искренней набожности и трогательной заботы о церкви. Но установить с абсолютной и неопровержимой точностью, кто был прав, а кто нет, – объективно сложная задача. Однако миссия историка состоит в том, чтобы попытаться восстановить события, как они происходили и как их воспринимали участники, как осознавали реальность и с какой целью совершали шаги, каждый своим способом довершая общую картину. Попробуем углубиться в события нескольких дней сразу после смерти папы Григория XI и проследить факты, которые возможно установить в свете источников, имеющихся в нашем распоряжении[357].

После смерти Григория XI сразу же проявилось беспокойство римлян. Постоянные назойливые визиты глав городского ополчения, бандерези, и прочих сановников с Капитолийского холма в жилища наиболее влиятельных кардиналов показали, что следует ожидать трудных дней. Они представляли свои доводы, особенно перед французскими кардиналами: что коммуна обеспечит общественный порядок, но было бы лучше лишить народ беспокойства, так как еще со времен последнего конклава в Риме народ ожидал видеть на папском престоле «римлянина или хотя бы итальянца». В общем, папу, который не вернется в Авиньон.

Несколько дней спустя то же самое послание донесли до Священной коллегии, собравшейся спустя девять дней после смерти Григория XI в церкви Санта-Мария-Нуова (сегодня Санта-Франческа-Романа на Римском форуме, где Григорий XI похоронен). На этот раз, возможно решив, что конклав уже начался, некоторые главы городского управления напрямую доложили о настроении народа. Условия были суровыми, практически угрожающими. Кардиналы отреагировали негативно: на карту была поставлена их свобода. Начались препирательства. Не праздным вопросом была охрана конклава: будут ли это доверенные лица Священной коллегии или люди, выбранные римлянами? Было ясно, что не следовало рекрутировать желающих среди представителей аристократии, подозреваемых в связях с французскими кардиналами, которые из-за этого были вынуждены покинуть город и не возвращаться без разрешения Капитолийского холма. Все встало с ног на голову. То, что раньше казалось средством охраны свободы выборщиков (удаление аристократии от конклава), теперь могло быть воспринято в противоположном смысле. Поэтому коммуна торжественно поклялась, что малейшая форма любого насилия против кардиналов или их сторонников будет строго наказываться.

Мрачные шествия палачей в масках, вооруженных топорами и другими орудиями, проходившие в определенные часы по городским кварталам, не помогли избежать дерзких и тяжких угроз со стороны народа любому высокопоставленному прелату, подвернувшемуся под руку, особенно французскому. Кровопролития, однако, удалось избежать.

В такой атмосфере после полудня 7 апреля в папской резиденции в Ватикане собрался конклав. Площадь снаружи была наполнена римлянами. Сколько их было? Так же, как и на политических митингах наших дней. Оценки разнятся, в зависимости от того, кто их производит. Чтобы подчеркнуть угрозу, исходившую от народа, некоторые свидетели указывали цифру в 30 000, что, однако, превышает население города на тот момент. Гораздо реалистичнее считать, что пришло около тысячи римлян – что тоже немало, хотя бы потому, что толпа была довольно угрожающей. Тем не менее народ был менее грозным, чем можно было подумать: многие явились, чтобы поучаствовать в зрелище, которого никогда в своей жизни не видели, и оно обещало не разочаровать их ожидания. Кардиналы и их конклависты, в чьи обязанности входила помощь в дни затворничества, рассказывали о бдении, полном волнения. Но так обстояло дело не для всех. Если кто-то решил написать завещание, то кто-то, как кардинал Роберт, граф Женевский, выходил на площадь в доспехах, скрытых под белым одеянием. Были и те, кто поверил полученным заверениям и, в свою очередь, успокаивал соратников и слуг. В общем, тем или иным образом, но до вечера Священная коллегия находится внутри дворца. Снаружи народ продолжал шуметь и повторял, как рефрен, требование, чтобы преемник Григория XI был «римлянином или хотя бы итальянцем». Последние переговоры с бандерези, поставленными в охрану конклава, не успокоили кардиналов.

Но еще до того, как римляне начали оказывать давление, отношения между 16 выборщиками неконтролируемо и глубоко разладились – выступили внутренние противоречия. Авиньонское папство, продлившееся 70 лет, передало значительную часть власти прелатам из французского региона Лимузен. Из последних четырех пап оттуда родом были трое. Властные круги Лимузена, которых ненавидели и боялись, могли рассчитывать на семь голосов: мало, чтобы избрать нового папу, но достаточно, чтобы заблокировать нежелательную кандидатуру. Вторая группа состояла из других трех французов, а также Роберта Женевского, близкого родственника короля Франции Карла V, и Педро де Лу́на, арагонца, честнейшего и уважаемого знатока канонического права. Третья группа – четверо итальянцев: два римлянина, один флорентиец и один миланец. И неизвестно, не надеялся ли один из них воспользоваться ситуацией, чтобы занять столь высокий пост.

В итоге повысит свой статус итальянец, но не из тех, кого мы перечислили. Более того, он даже не входил в Священную коллегию (так произойдет в последний раз в истории церкви). Это был опытный юрист, неаполитанец по происхождению, архиепископ Бари Бартоломео Приньяно, долгое время служивший первым помощником кардинала-вице-канцлера курии в Авиньоне и потому хорошо известный своим выборщикам, с некоторыми из которых он находился в дружеских связях. Приньяно – типичный компромиссный выбор. Предполагалось, что он не вызовет недовольства не только римлян, но и тех, кто его избрал на столь высокий пост. Его конклав – почти плебисцит: 15 голосов из 16. Единственный голос против принадлежал римлянину Джакомо Орсини (который позже признался, что питал к кандидату застарелую ненависть).

Голосование, избравшее Приньяно в качестве преемника Григория XI, произошло утром 8 апреля. Снаружи безостановочно продолжались крики, но народу ничего нельзя было объявить до тех пор, пока не призвали избранного, которого, очевидно, не было во дворце. Также было необходимо получить согласие от выбранного кандидата – процедура, которой нельзя избежать, и дождаться, чтобы он сообщил, какое имя хочет принять. В общем, требовалось время. В царящей суматохе кардиналы пытались успокоить тех, кто снаружи, с помощью специальных глазков для связи с внешним миром. В обед, когда обстановка немного стабилизировалась, а головы прояснились, голосование повторилось. Последовала новая встреча с народом Рима, который продолжал бушевать. Более того, теперь столпившаяся народная масса заявила, что на Святом Престоле хочет видеть только римлянина. Народ понял, что выбор уже сделан, однако не доверял ему. Отчасти это было связано с тем, что во время хаоса распространились слухи, что вместо архиепископа Бари избрали лимузенского прелата Жана де Бара. Началась атака на конклав.

По мере развития событий у кого-то из кардиналов возникла идея, которую едва ли можно назвать удачной. В учебниках по истории церкви, даже тех, что содержат скудную информацию, она известна не иначе как «поездка задом наперед антипапы Бурдена». Это была сцена фальшивой интронизации кардинала Франческо Тебальдески, архипресвитера базилики Святого Петра и римлянина старинного рода, которого вознесли на трон, одели в папские облачения и представили народу как нового папу. Прошла пара часов, прежде чем бедняге, старому, страдающему подагрой и неспособному противостоять этому фарсу, удалось убедить римлян, пришедших воздать ему должное (среди которых находился и его племянник, не желающий отказаться от такой удачи), что это просто спектакль и что избран не он, а архиепископ Бари.

К концу дня, когда народ, абсолютный хозяин ситуации, грабил папскую резиденцию, бо́льшая часть кардиналов уже покинула дворец. Некоторые пытались спастись в собственных жилищах, французы укрылись в замке Святого Ангела; другим удалось тайно покинуть город.

На следующее утро Ватиканский дворец напоминал поле после битвы. На этот раз сам Приньяно с удивительным спокойствием убедил 12 кардиналов вернуться группами по несколько человек и попросил вновь собраться в конклав и подтвердить вчерашнее избрание. В третий раз выборщики утвердили его кандидатуру. Урбан VI, как будут его называть, наконец был возведен на престол. Теперь можно было объявить: у церкви появился новый понтифик. 18 апреля, в Пасхальное воскресенье, состоялась его интронизация.

Однако оказалось достаточно нескольких дней, чтобы кардиналы поняли, что просчитались. Урбан VI был не тем человеком, которого, как им казалось, они избрали.

Если есть некий элемент, который делает схизму 1378 года трудноразрешимой задачей для исследователей, уникальной в истории латинской церкви, то это факт, что никогда ранее два соперничающих понтифика не избирались одной и то же коллегией кардиналов[358].

Столь невероятное событие не могло не потребовать исключительных причин. В качестве причин в свидетельствах, полученных после раскола, в бесчисленных заявлениях, трактатах, отчетах и письменных суждениях выборщиков, раскаявшихся в избрании Урбана VI, всегда указывалось давление, оказанное римлянами на конклав. По сути, они утверждали, что если бы они находились в условиях свободного выбора, у церкви был бы другой понтифик, нежели Бартоломео Приньяно. Поэтому 20 сентября того же 1378 года, вдали от Рима, в Фонди, они избрали кардинала Роберта Женевского под именем Климента VII.

Так ли это было на самом деле? Действительно ли голосование на конклаве в апреле происходило только из страха? Как уже говорилось, несмотря на бесконечное количество доступных источников, ни один историк не может похвастаться знанием абсолютной правды (к тому же это иррациональное и опасное притязание…). Однако мнения сходятся на том, что в данном случае утверждение о недействительности выборов metus causa («из страха») поддержать трудно по целому ряду причин. В 70-е годы XX века Марк Дикман сравнил с правовой точки зрения заключения, вынесенные в свое время юристами обеих сторон судебного слушания, и постановил, что избрание Приньяно было законным[359]. Что же касается реальной опасности для выборщиков, долгое время историки исследовали тему, рассматривая и разбирая практически по словам свидетельства, предоставленные кардиналами и другими свидетелями, в поисках главного доказательства, которое поддержало бы этот тезис и окончательно бы опровергло другие предположения. Именно такой подход предпочитал Ноэль Валуа в конце XIX века[360]. В его исследованиях, сохраняющих актуальность, он и те, кто следовал его путем, однако, склонялись к институциональной точке зрения на власть, пропуская некоторые элементы контекста, которые обнаружились сравнительно недавно. От традиций и обычаев, связанных с вакантным престолом в тот конкретный исторический момент, реальных ожиданий и настроений народа, в том числе предрассудков, которые римляне и французы питали друг к дуруг, до последствий реформ о статусе кардиналов, которых желал Урбан VI в первые дни понтификата, – современная историография ставит в центр своего исследования множество подробностей. Это способствует ощущению глубины и лучшему освещению событий апреля 1378 года.

Значительный вклад внесла публикация в 2009 году сборника исследований «Справочник по Великой Западной схизме (1378–1417)» (A Companion to the Great Western Schism (1378–1417))[361]. В числе прочих Жоэль Ролло-Костер объяснила, что шумное присутствие народа возле конклава было своего рода ритуальным жестом участия в избрании собственного епископа, которого, в конце концов, не случалось в Риме уже более 70 лет. И разграбление дома только что почившего папы и, прежде всего, свежеизбранного его преемника тоже были ритуалами[362]. Конечно, кровожадная природа римлян добавила напряжения и насилия, которые, однако, закончились с завершением грабежа. Это подтверждает тот факт, что их цель была исключительно материальной. Не стоит забывать, что в этом случае все задокументировано буквально по часам, чего мы не можем сказать о беспорядках, произошедших по случаю других избраний пап. Иными словами, если бы у нас было столько же информации о подобных эпизодах, как о событиях 1378 года, возможно, последние бы казались менее удивительными.

Но существует еще один решающий аргумент, который, по мнению историков, поможет пересмотреть утверждения инакомыслящих кардиналов. Однако для этого нужно вернуться к Урбану VI и особенно к тому, что произошло в дни, последовавшие за его избранием.

Новый папа сразу же разочаровал ожидания выборщиков своими действиями. Если с незапамятных времен новоизбранный звонкой монетой платил тому, кто избрал его папой, то Урбан не дал ничего. Кроме того, он отвергал любую просьбу о милостях, рентах и пребендах[363], поступавших к нему от кардиналов, а в ответ на некоторые пожелал даже сократить их доходы. На обеде после интронизации кардиналы увидели на своих тарелках пучок травы, немного бульона и рыбу без приправ. Это была практически пастырская программа, которая сопровождалась критикой показной роскоши, любви к дорогим тканям, изысканной еды и аристократического образа жизни, который они все вели на тот момент. Заявление о желании искоренить симонию для самых титулованных церковников означало запрет на получение жалования от иностранных герцогов и государей – эта мера, очевидно, ударяла прежде всего по французам. Они сильно взволновались, когда поняли, что новый папа не намерен ни в малейшей степени возвращаться в Авиньон и даже планирует расширить Священную коллегию, чтобы включить туда столько итальянцев, чтобы они превзошли количество трансальпийских кардиналов. Стало ясно, что, как и другие папы, которые никогда не были кардиналами (например, Григорий X, создатель конклава), Урбан VI не испытывает никакого благоговейного страха к тем, кто избрал его главой христианского мира. Более того, он относился к ним скорее с презрением, подозрением и раздражением. На их возражения он отвечал: «Я все могу и хочу, чтобы так и было». На консистории дошло даже до рукоприкладства, когда один из кардиналов был обвинен в краже шкатулки из комнаты покойного Григория XI.

Подобный неожиданный и, возможно, даже непредсказуемый подход папы вызвал у его выборщиков сомнения и сожаления о своем решении – не только из-за болезненного изменения курса последних понтификатов, но и также из-за потуг на радикальные реформы, воспринимаемые кардиналами как наказание и в целом как грубый обман ожиданий. Урбан VI своими манерами также не соответствовал своему статусу. Он не признавал протокол, не учитывал ранг своих собеседников, не мог контролировать собственные инстинкты. Даже народ, говоря о нем, выражался: «Созданный нами папа никуда не годится». Некоторые кардиналы воспринимали его как полоумного и жестокого, для них он был «архиепископчиком» (archiepiscopellus на латыни), который, очевидно, не совсем понимал, где находится.

Однако факт, который поразил исследователей, в первую очередь заключается в следующем: прежде чем вспомнить, что они избрали его под давлением толпы, кардиналы прождали несколько недель. Недель, в течение которых (и это важно!) они не отказывались считать его настоящим папой: кардиналы сообщили христианским государям о его избрании, принимали от него назначения и миссии, просили о милостях, рекомендовали родственников и сторонников, участвовали в церковных службах в его присутствии и т. д. Первые предложения объединиться против нового папы созрели только в мае. Как так получилось? Наводит на размышления гипотеза историка средневекового права Вальтера Ульмана, согласно которой поначалу некоторые кардиналы могли задаваться вопросом, как убрать понтифика, оказавшегося неподходящим для этой роли. Однако в правовом смысле такой возможности не существовало, и тогда «они были вынуждены прибегнуть к единственной канонической норме, которая оставляла своего рода лазейку, то есть к обвинению, что избрание папы не было свободным»[364].

Не все выборщики и не все разом пожалели о своем решении. Первыми были французы, которые, после множества попыток перетянуть на свою сторону четырех итальянцев, 9 августа из Ананьи, где они собрались под предлогом жаркого римского лета, объявили о вакантном престоле. Конклав собрался через месяц, 20 сентября, в Фонди, феодальном владении герцога Онорато Каэтани. На этот раз к ним присоединились итальянцы. Коллегия, избравшая Урбана VI, собралась в полном составе. Всего несколько дней назад скончался кардинал, единственный оставшийся непоколебимо верным Приньяно, – старый Франческо Тебальдески. Избрание Роберта Женевского под именем Климент VII произошло очень быстро. Так быстро, что три итальянца, которые, вероятно, подумали о соглашении за их спинами, предпочли воздержаться. Однако раскол все равно произошел. И сами кардиналы тому поспособствовали, хотя до конца неизвестно, насколько осознанно.

Конклав 20 сентября 1378 года положил начало периоду смуты внутри христианского мира, который закончился только с избранием повсеместно признанного Мартина V в 1417-м во время Констанцского собора. Трое пап, претендовавших на папскую тиару, были низложены или вынуждены отречься[366]: tabula rasa[367], которая хотя и облегчила возвращение к единству, свидетельствовала о затруднениях церкви по поводу определенной позиции относительно двойного избрания 1378 года. Один из трех пап должен был быть законным. Тем не менее дело выглядело так, будто после смерти Григория XI линия, идущая от святого Петра, прервалась. В «Папском ежегоднике» Урбан VI и его преемники сегодня записаны как законные папы. Однако в течение долгого времени церкви не хватало ясности[368]. Весьма показателен тот факт, что одного из тех, кого считают антипапой, Александра V, сменил Александр VI, папа Борджиа, избранный в 1492 году. А другой, Иоанн XXIII, остался, так сказать, в подвешенном состоянии более пяти веков, прежде чем он был официально исключен из списка пап, а его папское имя и рукоположение перешли к Анджело Ронкалли. Кроме того, Бенедикт XIII, занявший папский престол в 1394 году после Климента VII, de facto стал антипапой только в 1724 году, когда Пьетро Франческо Орсини выбрал себе такое же имя, впрочем, как пишет Андре Дюваль в «Энциклопедии Универсалис» (Encyclopædia Universalis), он сделал это «после нескольких дней колебаний», когда не мог решить, какой порядковый номер брать: XIII или XIV[369].

Неслучайно, чтобы завершить раскол, богословы того времени разработали так называемый via concilii[370], основанный на предположении, что власть вселенского собора, понимаемого как представительство всего Божьего народа, исходит непосредственно от Христа и, следовательно, выше самого верховного понтифика. До того времени были испробованы другие пути (viae), чтобы преодолеть кризис. Историкам они известны под названиями: via cessionis[371], via compromissi[372] и via facti[373].

Последний вариант был принят обеими сторонами сразу после 20 сентября 1378 года как самое естественное и быстрое решение: одолеть противника военным путем, прочно и надежно завладеть городом Римом (или, возможно, вернуться в Авиньон), предать соперника анафеме, осудить его и бросить в тюрьму. В конце концов, так поступали всегда. Однако этот раскол был не похож на другие.

На бумаге у французского папы было больше шансов преуспеть в подобном деле, чем у соперника. Покинутый своими кардиналами, Урбан VI потерял также подавляющее большинство служащих курии, опытный и надежный штат, способный заставить работать надлежащим образом механизм управления церковью с его множеством шестеренок. Папская казна и ее хранитель, камерлего Пьер де Кро, сбежали вместе с мятежными кардиналами. Даже тиара Григория XI оказалась теперь в Фонди. А замок Святого Ангела, крепость, незаменимая для обеспечения безопасности епископа Рима, по-прежнему находилась в руках французов.

18 сентября, когда все уже было потеряно, Урбан, наконец, решил назначить своих кардиналов. Если бы он сделал это до начала лета, то создал бы проблемы мятежникам: теперь же это выглядело как капитуляция перед тем очевидным фактом, что теперь будут два папы и две курии. Однако, как уже говорилось, данная схизма отличалась от остальных. С удивлением осознав, что произошло в Вечном городе, христианские короли недолго оставались в замешательстве. В течение нескольких месяцев Европа превратилась в огромную шахматную доску, разделенную между «урбанистами» и «климентистами» по причинам, которые имели мало общего или совсем ничего общего с предполагаемой законностью одного или другого. Причины носили исключительно политический характер.

Когда одна сверхдержава занимает некую позицию, это неизбежно влияет на других участников процесса. Так, заполучив официальную поддержку короля Франции, Климент VII собрал вокруг себя всех заинтересованных в сохранении хороших отношений с Парижем. Внимательно подсчитав все издержки и выгоды, Неаполитанское королевство, родина Бартоломео Приньяно, во главе с королевой Джованной I решило поддержать Роберта Женевского, которого приняли при дворе со всеми почестями. Сторонниками Климента стали также Кастилия и Арагон, Сицилия, Кипр, Бургундия, Шотландия и герцогство Савойя. На стороне Урбана VI были Священная римская империя и Англия, исторические противники Франции, Португалия, Фландрия, монархии Северной Европы и итальянские правители.

Неизбежное военное столкновение произошло к югу от Рима, недалеко от Марино, весной 1379 года. Хотя они были более многочисленны и лучше вооружены, чем противники, бретонские наемники, верные Клименту VII, были разбиты. Но главной причиной, вынудившей Климента покинуть Италию, стало восстание народа в Неаполе, уже предубежденного против иностранного папы, а теперь еще больше враждебно настроенного по отношению к идее, что этот папа будет жить в тени Везувия. С возвращением Климента в Авиньон 20 июня 1379 года ситуация обострилась. Обмен анафемами, договоры в пользу одного или другого понтифика, разделение университетов, юристов, богословов, религиозных орденов и даже столь благочестивейших и почитаемых уже при жизни людей, как Екатерина Сиенская и Викентий Феррер[374], лишь усугубили различия и осложнили любую возможность разрешения кризиса.

На этом этапе особенно важными оказались события, касающиеся Неаполитанского королевства. Вынужденная, вопреки своему желанию, покинуть Климента VII, чтобы удовлетворить народные чаяния, королева Джованна не перестала плести интриги против Урбана VI, вплоть до того, что тайно усыновила Людовика Анжуйского, брата короля Франции Карла V. Главным последствием этого стал бы переход короны к Людовику Анжуйскому, а также династическое соединение Парижа и Неаполя в случае смерти 50-летней королевы, не оставившей наследников мужского пола. Однако на сей раз Урбана не застали врасплох. Королевство, где он родился, естественно, занимало особое место в его планах. На козни Джованны он ответил, короновав королем Неаполя Карла Дураццо, потомка второстепенной ветви французского дома, который в 1381 году отправился в Южную Италию, сместил королеву, взял ее в плен и убил, а сам занял трон. Тем временем в Авиньоне Климент VII тоже короновал своего неаполитанского короля в лице Людовика Анжуйского. Завоевательный поход на королевство, предпринятый с огромными расходами на людей и вооружение, приостановился в Пулье, где, ни победив, ни проиграв, Людовик оставался два года, поскольку Карл не решался сразиться с ним в открытом бою. Чего он ждал? То же самое, скорее всего, спрашивал из Рима и папа Урбан VI, который постоянно отправлял королю и вассалу послания с требованием объяснить задержку. В конечном счете он принял решение, которое положило начало упадку его понтификата.

В июле 1383 года разгневанный папа Урбан оставил город, чтобы отправиться в Неаполь и взять ситуацию в свои руки. Его властные требования, выраженные в грубой манере, в мгновение ока настроили против него Карла Дураццо. Тот восстал против Урбана, пытался взять его в плен и заставил скитаться по всему королевству, обещая награду любому, кто его поймает живым или мертвым. Чем более жестоким становилось преследование, тем сильнее Урбан упорствовал, тем самым ставя под удар материальное существование курии (во время осады Ночеры множество документов папской канцелярии были утеряны) и саму жизнь тех, кто ее составлял. Так продолжалось до тех пор, пока кардиналы, подобно тем, кто избрал его много лет назад, не начали задаваться вопросом, что же делать с папой, вышедшим из-под контроля, подававшим признаки неуравновешенности. Шесть кардиналов составили против Урбана заговор, но были раскрыты и подвергнуты пыткам. Они содержались в ужасающих условиях с цепями на ногах, Урбан VI возил их за собой из города в город, из одного скитания в другое, пока не прибыл в безопасную Геную в качестве гостя дожа Антониотто Адорно. Здесь, безразличный к скандалу, вызванному его поведением и глухой ко всем просьбам о милости, приходящим со всех уголков Европы, он приказал тайно казнить предателей. Из них спасся только один, благодаря просьбам короля Англии Ричарда II.

Дворец XIII века, в котором располагалась тогда курия и в подвалах которого произошло это невероятное кровавое злодеяние, – одно из самых красивых зданий средневековой Генуи, известное как Коменда Сан-Джованни-ди-Пре[375].

Понтификаты Урбана VI и Климента VII были полностью посвящены попыткам завершить раскол посредством уничтожения противника. Поэтому, когда в 1389 году Бартоломео Приньяно умер, в Авиньоне торжествовали. Но недолго. Очень скоро до них дошла новость, что у антипапы появился преемник.

Неаполитанский кардинал Пьетро Томачелли под именем Бонифаций IX унаследовал полностью разрушенное Папское государство, с частью территорий, открыто перешедших на сторону врага, уменьшенным аппаратом курии, пропавшим архивом, сокращенными до минимума финансами. Намереваясь починить все то, что сломал Урбан, Бонифаций сразу же решил укрепить отношения с Неаполитанским королевством и итальянскими государствами и привести в порядок Рим, в том числе благодаря Святому году, объявленному в 1390 году, который действительно принес некоторый доход в папскую казну. Но не было предпринято ничего особенного, чтобы тем или иным способом преодолеть разрыв, произошедший в 1378 году, до тех пор, пока в 1394 году в Авиньоне внезапно не столкнулись с проблемой преемника Климента VII.

Избрание Педро де Лу́на, Бенедикта XIII, было столь же быстрым, как и Климента VII, но сопровождалось ультиматумом, за который сначала проголосовал конклав, обязавшим избранного испробовать любые средства, в том числе отречение, чтобы завершить действующий раскол. Сразу же после провозглашения новый понтифик подтвердил свои обязательства. И действительно, что-то изменилось, но не по его инициативе.

В начале схизмы присутствие на Святом престоле француза, родственника французских королей, Роберта Женевского, Климента VII, не позволило знатокам канонического права и богословам из престижного Парижского университета озвучивать сомнения или даже задаваться вопросами о законности одного или другого понтифика. Позиция королевства могла быть только одна. И она должна была быть неоспоримой: настоящий папа – Климент VII. Однако теперь, по прошествии 16 лет со злополучного 1378 года, папский престол занимает Педро де Лу́на, арагонец, связанный клятвой сделать все, чтобы залечить раскол в церкви. В общем, обстоятельства стали благоприятными для рассмотрения меморандума, который составили в Сорбонне еще до смерти Климента VII, о возможных путях выхода из кризиса. Было предложено три варианта: via compromissi, то есть арбитраж с судьями, избранными двумя соперниками; via concilii, объективно трудный из-за отсутствия признанной власти, которая созвала бы собрание; и via cessionis. Через несколько месяцев, в феврале, генеральная ассамблея французского духовенства, созванная Карлом VI, провозгласила via cessionis. Делегации под руководством брата государя герцога Людовика Орлеанского было поручено сообщить это в Авиньон.

Однако если обстановка была неподходящей для компромисса или собора, то тем более еще не пришло время ожидать отречения двух пап. Бенедикт XIII, честнейший человек и ценный знаток канонического права, хотя и подтвердил клятву, совершенную до и после конклава, отстаивал, что, будучи викарием Христа, только он мог знать, когда наступит и вообще наступит ли время сойти ему с трона. К тому же Бонифаций IX в Риме не только никогда не обсуждал со своими кардиналами, но даже и не рассматривал такую возможность. В общем, первая попытка урегулирования кризиса без использования насилия закончилась ничем. В следующем году ситуация не улучшилась, когда по окончании нового и более многочисленного собрания французского духовенства, уполномоченного решить, как претворить в жизнь via cessionis, оказалось, что мешки, в которых были собраны все предложения… исчезли. Позже выяснилось, что приказ исходил не от кого иного, как от самого брата короля герцога Орлеанского, который тем временем стал троянским конем Бенедикта XIII при французском дворе.

Что-то начало меняться только в 1398 году, когда Карлу VI удалось привлечь Англию к участию в via cessionis. Это был политически значимый шаг, поскольку сочетал возможность перемирия в Столетней войне с общим желанием положить конец схизме, разделившей христианский мир, где Ричард II выступал в качестве поборника подчинения Риму. Сложно доказать, что английский монарх, сражавшийся с внутренней оппозицией, которая вскоре привела к окончанию его правления, действительно желал пуститься в moral suasion[376], чтобы побудить Бонифация IX отступить. Но факт состоит в том, что посольство, отправленное в Рим, с треском провалилось. И еще раз доказало, что отречение относится только к Бенедикту XIII.

На ассамблее, прошедшей в Париже 28 июля, французское духовенство приняло решение, которое, в отличие от предыдущих, не просило арагонца что-либо предпринять, а только увещевало его согласиться с одним революционным событием. Франция больше не признавала его верховным понтификом. Но это не означало, что Франция считала законным его противника. Такова была реализация на практике теорий, о которых изощренные юридические и богословские умы Парижского университета давно уже писали и проповедовали: папа, который не собирался отречься для bonum Ecclesiae[377], – схизматик и еретик, он заслуживает, чтобы его лишили всего имущества, а если потребуется, и жизни.

Великий юрист и патриарх Александрии Симон де Крамо определил это как «незаконное присвоение подчинения». Последствия этого шага были не только моральными и духовными, но и материальными, поскольку из французского королевства перестали поступать церковные налоги. В результате, испугавшись того, что курия не перенесет такого положения вещей, около 15 кардиналов, то есть почти все, за исключением трех-четырех, покинули Бенедикта XIII, который, запертый в своем дворце, выдерживал осаду, продолжавшуюся до 1399 года, когда он согласился жить практически под домашним арестом.

Подобная ситуация продолжалась четыре года, пока арагонский флот не освободил Бенедикта, увезя из Авиньона и отдав под защиту Людовика II Анжуйского, сына первого Людовика, неудачливого кандидата на титул неаполитанского короля, умершего за 20 лет до того. Этот Людовик, двоюродный брат короля, поддерживал Бенедикта XIII, как и его дядя герцог Орлеанский: настоящее «авиньонское лобби» в сердце французской монархии. Лобби, которое, работая бок о бок с Карлом VI и пользуясь великими дипломатическими способностями самого папы Лу́на, позволило последнему снова наладить отношения не только с иберийскими королевствами, но и с Парижем, вновь подчинившимся в 1403 году.

Вскоре после этого в Риме умер Бонифаций IX.

Однако на этот раз римский конклав, как и авиньонский, избравший Педро де Лу́на, начался с клятвы кардиналов сделать все возможное, в том числе отречься, если это понадобится, чтобы добиться единства церкви. С политической точки зрения новый папа Иннокентий VII, уроженец Абруццо Козимо Мильорати, стартовал из менее выгодного положения, чем арагонец, чьи позиции при европейских дворах существенно укрепились после возвращения заблудшей французской овцы. Иннокентия среди прочих поддерживало Неаполитанское королевство. Но в Италии даже некоторые города севера, как Генуя и вся современная Лигурия до Пизы, были сторонниками Бенедикта, который в 1405 году (по требованию короны) решил сделать шаг навстречу заветному единению. Он собирался отправиться в Италию, встретиться там с соперником и вместе с ним согласовать, как положить конец схизме.

По крайней мере, таковы были намерения, потому что встреча в итоге не состоялась ни в Генуе, ни где-либо еще. Иннокентий VII осознавал, чем рискует, покидая Рим, для встречи, которая для него была гораздо бо́льшим шагом в неизвестность, чем для Бенедикта XIII. Во время своего короткого и забытого понтификата Иннокентий VII направил всю энергию на то, чтобы утвердить свою власть над городом, контролировать амбиции короля Неаполя Владислава Дураццо и раскрывать интриги и заговоры. Увязнув в этих делах, на запрос своего визави из Авиньона он ответил, что согласится, только если сначала тот отречется. А получив отказ, он вновь вернулся к своим распрям с римлянами.

Похоронив также Иннокентия VII в 1406 году, несгибаемый папа Лу́на попробовал обратиться к его преемнику Анджело Корреру, Григорию XII. Дело пошло чуть лучше. После лихорадочных консультаций оба решили встретиться в Савоне 1 ноября 1407 года. Христианская Европа ликовала. Возможно, момент настал? Но первоначальное волнение через несколько недель сменилось подозрительностью и скептицизмом. Савона – французская территория, подчиняющаяся Авиньону. Как Григорий XII мог попасть в такую ловушку? Венеция, родной город Коррера, Священная римская империя, Флоренция – все живо отговаривали его от встречи. Король Неаполя Владислав, одержимый мыслью о расширении французского влияния на полуострове, угрожал ударом. Племянники Григория, держа в голове все преимущества родственных связей с папой, противились любому соглашению где бы то ни было и с кем бы то ни было.

Нам стоит оценить усилия, которые, несмотря на тысячи препятствий и бесчисленные практические трудности, предпринял пожилой Коррер (ему было более 70 лет), чтобы отправиться сначала в Сиену, потом в Лукку. Когда он обосновался там в начале 1408 года, авиньонец уже давно прибыл в безопасную Савону. С этого момента переговоры о том, где организовать встречу, осложненные фактом, что никто из них не хотел встречаться не на своей территории, превратились в утомительную канитель, которая через некоторое время начала вызывать подозрения: не заключили ли соперники тайный договор, чтобы обоим остаться на своих местах? И снова инициативу взяла на себя Франция.

В Париже таинственный убийца герцога Орлеанского лишил папу Лу́на его главного союзника при дворе. И под влиянием герцога Бургундского, ярого противника арагонца и возможного заказчика убийства, Карл VI издал приказ-ультиматум, в котором сообщил двум contendentes de papatu[378], что, если до 24 мая они не придут к согласию, Франция вновь откажется от подчинения и объявит о нейтралитете. Как и в первый раз, последствия коснулись прежде всего авиньонского лагеря. Но судьбы обоих пап отныне переплелись, и французский ультиматум привел к всеобщим разрушительным последствиям.

Бенедикт XIII немедленно уехал из лигурийской местности в Портовенере под защиту короля Арагона Мартина I. Большинство кардиналов его покинули, но он также созвал собор в Перпиньяне, чтобы подтвердить виновность других и основания собственной законности. Григорий XII тоже созвал собор в Чивидале-дель-Фриули, но, отреагировав на новость, нарушил собственную клятву, данную при избрании, и назначил четырех новых кардиналов (среди которых был Габриэле Кондульмер, будущий Евгений IV). Почти все остальные, возмущенные случившимся, бросили его на произвол судьбы.

После 30 лет схизмы поздней весной 1408 года ситуация сложилась следующая: два папы в бегах и две группы разбежавшихся кардиналов, если можно так сказать, без главы. Что же было делать?

С начала XIV века тема plenitudo potestatis[380] викария Христа и ее ограничений в определенных условиях обсуждалась самыми важными правоведами. Чаще всего они писали об этом в контексте борьбы предыдущих десятилетий и столетий между папством и империей. Эти теоретические разработки так никогда и не были воплощены на практике. По крайней мере, те, где речь шла о власти, которая в некоторых случаях может и даже должна преобладать над самим папой, – о соборе.

Самый радикальный из подобных мыслителей, Марсилий Падуанский, рассматривал управление церковью в перспективе собрания, согласно которой собор, представляющий universitas fidelium[381], воплощал в себе власть народа Божия и самого Иисуса Христа, верховного законодателя. Следовательно, собор непогрешим; и папа целиком и полностью ему подчиняется и правит до тех пор, пока пользуется его одобрением. У такой экстремальной теории было довольно много общего с тем, о чем проповедовали и писали два других (как бы сказали в XX веке) интеллектуала императора Людовика Баварского в его битве против Иоанна XXII: Михаил Чезенский и Бонаграция Бергамский.

Но еще до них, без намерения принять чью-то сторону, французский епископ Гийом Дюран Младший довел до крайности последствия максимы римского права, согласно которой «то, что в интересах всех, должно быть одобрено всеми» (quod omnes tangit ab omnibus approbari debet). Если перенести тезис на управление церковью, этот принцип предусматривал, что по вопросам, касающимся христианского мира в целом, например истины веры или реформы, папа должен подчиняться решениям собора. И поэтому Дюран желал, чтобы собор собирался в заранее установленный срок.

Все эти размышления исходили из допущения, что епископ Рима, хотя и облечен божественной миссией, может ошибаться, как и любой другой человек. И кто может судить за его возможную ошибку? И снова – собор. Даже во времена Иннокентия III, папы, который, как никто другой, теоретизировал и практиковал plenitudo potestatis викария Христа, задавались вопросом, как вести себя в случае, который часто встречался в прошлом: папа был упрямым грешником или заблуждался в положениях веры. Каноническое право, которое начало формироваться именно в первые десятилетия XIII века, не давало удовлетворительных ответов. Последовавшая дискуссия приняла твердый принцип, что никакому папе не дозволено ставить под сомнение истины, провозглашенные вселенским собором. А тот, кто это делает, впадает в ересь.

Но речь шла скорее о размышлениях в ограниченном кругу, в некотором смысле защищенном курией. Со временем и с обострением конфликта между папством и империей в XIII–XIV веках дискуссия расширилась и распространилась, предоставляя полезный материал для политической полемики. Так случилось с Марсилием Падуанским и его воинствующим антипапизмом, но также – и с Иоанном Парижским, который во время эпического столкновения короля Франции Филиппа Красивого с Бонифацием VIII утверждал, что папа – только управляющий материальным и духовным имуществом церкви. И если он окажется неисправимым грешником, а именно fide devius[382] (еретиком), или даже просто плохим управителем того, что ему было доверено, этот папа должен быть низложен. Подобную обязанность обычно возлагали на собор, но, по мнению Иоанна Парижского, ее могла исполнить и коллегия кардиналов.

Это были основы того, что намного позже историки назовут «движением концилиаризма», которое с 1378 года обрело новую силу, новых героев, новые доводы.

С началом схизмы, хотя знатоки канонического права в курии всячески ей противостояли, идея о превосходстве собора над папой вряд ли могла считаться оригинальной. Но до этого момента никто не принимал в расчет возможность, что этот вопрос может касаться одновременно двух пап. Еще до того, как Сорбонна получила свободу мысли и предложения, еще до смерти Климента VII два немецких богослова, Конрад из Гельнхаузена и Генрих из Лангенштейна, начали говорить о via concilii. Размышляя над фактом, что власть собора исходит непосредственно от Иисуса Христа, а не его викария на земле, они отмечали, что норма, согласно которой последний мог созывать и председательствовать на соборе, относится к обычным случаям. Следовательно, нарушить букву закона не означало нарушить его суть, а только привести в соответствие с нормами чрезвычайной и непредсказуемой реальности фактов. Именно поэтому, заключали они, собор должен созываться фигурой, подчиняющейся понтифику, и обладать властью, чтобы решить, какой из двух претендентов законный.

Когда Гельнхаузен и Лангенштейн писали свои произведения, то даже не представляли, что раскол, начавшийся с двойного избрания 1378 года, заставит померкнуть все прочие предыдущие расколы. И никто не мог этого вообразить. После бесценных лет, потраченных на поиск настоящего папы (включая масштабные, но бесполезные публичные «процессы», как мы помним), начался так называемый второй этап схизмы[383], включающий в себя попытки объединиться. И тот же самый собор, отказавшись от своих функций судебного органа между двумя претендентами на понтификат, стал представительством всего христианского мира, объединившегося в признании общей веры в Христа и в заботе о нуждах церкви.

Жан Жерсон, один из самых блестящих умов своего времени, молодой канцлер Парижского университета, изначально убежденный сторонник Бенедикта XIII, к концу XIV века заложил теоретическую основу для совершения подобного обновления. Жерсон утверждал, что, в сущности, папа не является постоянной величиной: он ошибается, умирает, даже отрекается (как Целестин V), но при этом союз Христа с церковью это никак не затрагивает. Следовательно, добрых христиан должен больше заботить не выбор, какому из двух пап подчиняться, потому что спасение их души не зависит от этого, а тот факт, насколько они остаются верными единому мистическому Телу Христа, его Церкви, которая существует и физически явлена в соборе, совершенном хранителе истины. Кто может созвать его при отсутствии земного викария Христа? У великого юриста из Падуи и будущего кардинала при Иоанне XXIII Франческо Дзабареллы не было насчет этого никаких сомнений. Схизма создала условия «почти вакантного» престола, следовательно, право созыва принадлежит тому, кто обладает властью, пока нет папы – кардиналам. А в случае их отказа по преимуществу приходит черед defensor Ecclesiae, то есть императора.

Таково было положение вещей, когда восемь кардиналов Григория XII и шесть Бенедикта XIII, поклявшись не подчиняться больше своих владыкам, начали переговоры. Первоначальная идея была созвать два отдельных собора, которые, определив ответственность и вину каждого из понтификов, собрались бы вместе, чтобы постановить об объединении подчинений. Лежащая в основе этого идея гласила, что не существует двух церквей, двух коллегий кардиналов и двух церковных иерархий – одна из которых раскольническая, другая законная, – а есть только два папы, и оба – схизматики[384], потому что, как учил в том числе и Жерсон, народ Божий всегда непрестанно один и един.

После долгих недель консультаций и обменов юридическими мнениями, в которые был вовлечен прежде всего Болонский университет, пришли к выводу, что это единение можно осуществить сразу же. И сразу же, без промежуточных этапов, эти два собора могут стать одним и созвать его нужно как можно раньше. Через 30 лет после начала схизмы показался путь к возвращению единства.

Однако даже собор, торжественно открывшийся в Пизе 25 марта 1409 года, не привел к объединению церкви.

В течение двух месяцев почти 500 епископов, аббатов, патриархов, представителей религиозных орденов, богословов и юристов из самых значимых университетов в присутствии представителей почти всех христианских королевств обсуждали, как выйти из кризиса. Рассматривали позиции двух понтификов, выслушивали не менее 80 свидетелей и 5 июня вынесли свой вердикт. Педро де Лу́на и Анджело Коррер являлись клятвопреступниками и схизматиками, а, следовательно, также и еретиками, потому что противились догмату о единстве церкви. Каноническое право уже давно предусматривало возможность лишения папского престола того, кто окажется плохим хранителем имущества церкви, но соборные отцы пошли по более традиционной и надежной дороге: однажды признанные еретиками, папы утрачивали полномочия ipso facto[385]. Кроме того, против них было выпущено постановление о низложении[386].

Теперь престол пустовал. Церковь нуждалась в новом главе, которого нашла в лице Александра V, кардинала Петра Филарга, уважаемого преподавателя греческого богословия, принадлежавшего к когорте, отколовшейся от Григория XII. Ликование, прокатившееся от Парижа до Лондона, однако, не перечеркнуло то, что вскоре стало понятно: два «еретика», твердо уверенных в своей правоте, вовсе не намеревались признавать постановление собора в Пизе. Хотя у обоих был довольно жалкий вид, но все же сохранялась верная паства, готовая следовать за ними. Цель объединить христианский мир под руководством единого пастыря оставалась недостижимой.

Появление третьего «пизанского» подчинения наряду с уже существующими «римским» и «авиньонским», его краткий срок и более чем бесславный финал способствовали созданию очень живучего предубеждения против собора 1409 года. Исключенное из числа канонических соборов как раз из-за провального окончания (он потерпел неудачу из-за того, что потерпел неудачу)[387], собрание в Пизе всегда описывалось как утопическое и необдуманное. Но это суждение вынесено постфактум. Чтобы понять, как на самом деле происходили события, нужно попробовать вернуться назад в то время и пространство, в котором действовали эти люди и где разворачивались события, участниками которых они были.

Низложение двух пап на соборе стало беспрецедентным событием в истории церкви. Даже если вернуться во времена, когда преемники Петра назначались и смещались императором, невозможно найти пример, к которому можно было бы обратиться. Добавим еще, что почти 150 лет церковь не созывала вселенских соборов. Это объясняет, почему все, от писем о созыве до критериев представительства и голосования, протоколов и формальных процедур вынесения недоверия, потребовалось создавать с нуля. И, как следует из переписки кардиналов и запросов о юридических заключениях в ответ на различные законно возникающие сомнения, это происходило в атмосфере провиденциальной веры в Иисуса Христа, который всегда трудится на благо своей Церкви, и одновременно великого человеческого страха сделать неверный шаг. Да еще какой шаг!

Годы спустя на Констанцском соборе, когда уже был виден свет в конце туннеля, некоторые свидетели приписывали папе Лу́на выражение относительно Пизанского собора, ясно свидетельствующее о невероятной ответственности, которую та горстка людей решила на себя принять в 1408–1409 годах. Бенедикт XIII сказал, что, если бы он прибыл на тот собор или отправил бы кого-нибудь, уполномоченного заявить об отказе от папства от его имени, «Бог должен был бы снова воплотиться и вручить кому-либо другому ключи», символ власти Петра[388]. Для церковников невозможно представить более ужасного вызова, чем этот. Как прямо написала Элен Милле, в чьи заслуги входит изучение Пизанского собора и отделение его от последующего и непрекращающихся дебатов о концилиаризме: «Они [кардиналы] были приговорены к успеху, если не хотели стать раскольниками»[389].

Но добились ли они успеха? Или, точнее, считали ли эти люди на самом деле, что их инициатива достигла того результата, на который они надеялись? Исследование, проведенное Милле, Альдо Ланди и Флорианом Эссером с его монументальной монографией о Пизанском соборе[390], воссоздает нам образ собора с бо́льшим числом авторитетнейших участников, чем ранее ожидалось, практически со всей христианской интеллигенцией того времени. Было подсчитано, что из 50 провинций, составлявших тогда христианский мир, не было представлено 20, но сколько из них реально были значимыми и сколько бы сопротивлялись эти противоречащие голоса? Не добившись цели объединения всей церкви в тени падающей башни, Александр V тем не менее принял бремя, ставшее от этого еще более значимым. При содействии Святого Духа люди исполнили то, что должны были сделать; теперь задачей нового папы было содействовать завершению схизмы, следуя неисповедимыми путями Того, кто вершит земные судьбы. Возможно, два «еретика» получат просветление. Возможно, это произойдет со светскими правителями, которые их еще поддерживают. Возможно, они умрут. Сколько расколов судьбоносно завершилось благодаря кончине одного из противников?

Однако вместо этого умер Александр.

Когда мир покинул первый пизанский папа, всего через 10 месяцев после его избрания, число признававших его законность не только не уменьшилось, а даже увеличилось, став большинством. 17 мая 1410 года в Болонье под именем Иоанн XXIII был избран энергичный неаполитанский кардинал Бальтазар Косса, потомок семьи мореплавателей, безусловно, человек действия, а не аскезы. От Александра Иоанн унаследовал весь христианский мир, за исключением Польши, Венгрии и Неаполя, поддерживающих «римлянина» Григория XII, а также королевств Иберийского полуострова и Шотландии, оставшихся верными Бенедикту XIII. В 1411 году взвешенный политический расчет подтолкнул короля Венгрии и будущего Сигизмунда I Люксембурга предпочесть пизанского папу. К тому моменту уроженец Искьи Косса, уже изгнавший Григория XII из Рима и расположившийся там со всей курией, решил обратить свое внимание на Неаполитанское королевство.

Как и Урбан VI до него, Иоанн XXIII намеревался свергнуть с трона государя, который поддерживал его соперника (в этом случае Григория XII), и заменить его своим верным сторонником. В отличие от Урбана на стороне Иоанна была Франция. Но, несмотря на это, ему, как и Урбану, распри вокруг Неаполитанского королевства не принесли удачи. После череды событий, среди которых военное поражение, понесенное королем Владиславом (но Иоанн XXIII и его французский союзник Людовик II Анжуйский не смогли воспользоваться ситуацией в своих интересах), и мир, основанный на совпадении интересов, слишком преходящих, чтобы продлиться более нескольких месяцев, началось падение папы Косса. Это случилось поздней весной 1413 года. Конечно, было предостаточно признаков, что Владислав что-то замышляет. Пока однажды июньским утром Рим не обнаружил, что враг уже в стенах города.

Разграбление 8 июня 1413 года – одно из самых редко вспоминаемых за всю историю Вечного города[391]. Всему виной атмосфера смуты, пропитанная взаимным недоверием, которым в начале XV века характеризовались отношения между римлянами и понтификом. Это длилось десятилетиями. Ожидания автономности, подавленные еще во времена Бонифация IX, военные расходы, вызванные расколом, и, как следствие, налоги и экономические издержки для населения вызвали недовольство, которым сумел воспользоваться такой заносчивый и циничный правитель, как Владислав. Когда же он решил разграбить город и предать его огню и мечу, часть римлян по неизвестной причине подумала, что Иоанн XXIII способствовал этому. В то время как папа посчитал, что римляне предали его.

Достоверно известно, что 8 июня, еще до рассвета, группа неаполитанских наемников, пробив дыру в стене около церкви Санта-Кроче-ин-Джерусалемме, проникла в город. Их ожидало вовсе не вооруженное ополчение, готовое порвать их на куски, а кучка любопытных, которые тут же развернулись и сбежали. Через несколько часов город уже пал к ногам нападающих. Неаполитанцы кидались прежде всего на представителей курии, на каждого француза, встреченного на улице, и флорентийцев, потому что флорентийцы являлись «банкирами» папы. Все должны были заплатить. Женщин насиловали, мужчин убивали, избивали или бросали в тюрьму. Две сотни зажиточных римлян были схвачены и силой увезены в Неаполь, в том числе один кардинал. Дворцы наиболее видных семейств, особенно тех, кто поддерживал папу Косса, были разграблены и преданы огню. Целые библиотеки были утрачены, а церкви – осквернены. В субботу, 10 июня, накануне Пятидесятницы, в базилики Святого Петра и Святого Иоанна ворвались всадники, выбросили мощи и похитили золотые и серебряные оклады. Особый указ Владислава предписывал, чтобы две трети награбленного отходило к самому грабителю, а одна треть – к королю, который тем временем расположился в апостольском дворце на месте папы.

А что же случилось с папой? Через несколько часов после бреши в воротах Сан-Джованни Иоанн XXIII бежал в Сутри, к северу от Рима. За ним следовал длинный кортеж несчастных, десятки кардиналов и членов папского двора и курии. Многие в суматоке даже не смогли найти лошадь и покинули город пешими. Некоторые умерли по дороге от жажды, другие были убиты преследующими их неаполитанцами. Картина, которую описал в своих записках Дитрих из Нихайма, куриальный автор различных хроник схизмы, ужасала[392]. В июле, когда папа и те, кто остался из его свиты, достигли, наконец, Флоренции, почти все территории церкви были в руках у короля Неаполя. Сопротивлялась Болонья, определенно недосягаемая для Владислава, и (еще несколько месяцев) Орвието. Иоанн XXIII находился в затруднительном положении. Из трех пап, оспаривающих тиару, он все еще пользовался наибольшей поддержкой. Но больше у него ничего не осталось, все остальное было утрачено.

Отчаянное положение, в котором оказался пизанский папа, вынудило его целиком отдаться во власть короля Венгрии Сигизмунда Люксембурга. Избранный в 1411 году правителем римлян и, следовательно, рано или поздно могущий стать императором, Сигизмунд был расчетливым и осторожным политиком. Очевидно, что он добивался этого титула, но хотел получить его от неоспоримого папы, а не одного из трех, который, возможно, потом пойдет ко дну, а заодно и его утянет туда же. Он обещал Иоанну XXIII всю возможную помощь, однако сначала нужно было покончить с расколом.

Никогда еще этот путь не казался столь неизбежным. Среди преподавателей университетов в дискуссиях знатоков канонического права и богословов не было никого, кто бы не видел, что только новый собор может принести мир и единство христианской общине. К тому же Пизанский собор завершился обязательством скоро созвать новый, чтобы обсудить реформу церкви, необходимую для предотвращения новых кризисов. Иоанн XXIII попытался это сделать, открыв в 1412 году заседание в Риме, которое, однако, завершилось после одной сессии, поскольку не хватило участников (нашлись и те, кто обвинял папу в намеренном провале, чтобы не приступать к неизбежно непопулярным и неудобным для самого папского престола реформам). Теперь же появилась благоприятная возможность. Сам Иоанн предпочел бы сначала отвоевать Рим, а потом созывать собор, но в его положении было трудно ставить условия. Сигизмунд навязал ему сроки – ноябрь 1414 – и прежде всего место – Констанц, находящийся на территории империи и, следовательно, под твердым контролем Люксембурга. Он также уверил его в своей полной поддержке относительно двух других понтификов, которые, по его словам, для него не существуют.

Но это были слова политика. А, как известно, иногда слова политика написаны вилами по воде.

Самым значительным событием всего Средневековья – по единодушному мнению историков, стал Констанцский собор. Три с половиной года обсуждений, 400 соборных отцов, из которых 29 кардиналов и 33 архиепископа, затем епископы, аббаты, представители религиозных и военных орденов, богословы, юристы и делегаты университетов со всей Европы. В немецкий город устремились также князья и послы, каждый со своей свитой, купцы, кондотьеры[393], хронисты, множество ремесленников, менял, уличных торговцев, жонглеров. Кто-то даже насчитал 700 проституток. В сумятице наречий можно было услышать до 17 различных языков. Не все знали латынь (язык, статус которого сравним со статусом английского языка в наше время). Так, некоторые люди, изъяснявшиеся на непонятном языке, были приняты за послов от пресвитера Иоанна, мифической фигуры, в существовании которой никогда не было уверенности, владыки отдаленных земель, населенных, как говорили, монстрами и фантастическими животными[394]. В общем, казавшиеся чужеземцами.

По влиятельности участников, широте обсуждаемых тем и значимости принятых решений было справедливо замечено, что важность Констанцского собора выходила за рамки исторического периода, во время которого он проводился и наиболее острые проблемы которого он успешно разрешил[395]. Эта своего рода «Большая двадцатка»[396] Средних веков была созвана, чтобы уладить три разногласия: causa unionis (завершение схизмы), causa reformationis (реформу церкви) и causa fidei (борьбу с ересями). Но также собор, как мы увидим, поднимал и такие вопросы, которые и сегодня вызывают споры и в целом касаются отношений между церковными властями и народом при управлении вселенской церковью.

Было уже понятно, что на этом этапе Сигизмунд играл ключевую роль. Принадлежавший к «поколению раскола» (в 1378 году ему было только 10 лет), со своим цинизмом и непомерными амбициями, он смог создать условия, которые позволили церкви наконец выйти из тупика. Конечно, ему это удалось благодаря своей политической изворотливости, а также благоразумию, помогавшему ему исполнять роль defensor Ecclesiae, которая в далеком прошлом заключалась в том, что император созывал, председательствовал и даже контролировал осуществление решений собора, тогда как папа участвовал в нем только через своих представителей. Таким образом, Сигизмунд действовал с той свободой, которая не была позволена заинтересованным или вовлеченным в завершение раскола лицам, будь то миряне или церковники.

Он идеально рассчитал время, решив отправить письма с приглашением на собор за месяц до того, как Иоанн XXIII официально созвал его своей буллой Ad pacem et exaltationem[397]. Подобным образом он обеспечил присутствие делегаций Григория XII и Бенедикта XIII, которые с трудом бы согласились участвовать в соборе, объявленном папой-соперником.

Его прибытие на Констанцский собор в Рождественскую ночь 1414 года было эффектным и исполненным смысла. На борту судна, сопровождаемого десятком кораблей по ледяным водам Боденского озера в свете сотен факелов, Сигизмунд явился – почти как Иисус или Моисей. Словом, как тот, кто должен вершить судьбы христианства, истерзанного силами зла, которые оно само на себя навлекло. Его приезд сразу же ясно дал понять, в каком направлении должен двигаться собор: освобождение папского престола и избрание всеми признанного преемника Петра. На практике то, что не удалось сделать в Пизе при двух папах, должно было получиться в Констанце при трех. По какой причине Сигизмунд был столь оптимистичен?

Дело в том, что, несмотря на множественные сходства, между соборами в Констанце и Пизе были и существенные различия. Собор 1409 года вырос из акта неповиновения двух коллегий кардиналов, которые больше не признавали власть соответствующих понтификов. Это превратило заседание в судебный процесс, исход которого был предрешен и одобрен априори всеми собравшимися, в чьих представлениях собор представлял собой наиболее эффективный инструмент для достижения конечной цели. В Констанце заявленной целью было достичь более-менее добровольного отречения от понтификата, а не осуждение и низложение претендентов на папский престол. Следовательно, не предполагалось никакого неповиновения или постановлений о низложении (по крайней мере, таковы были намерения), а только огромная работа по убеждению – полная противоположность пути наименьшего сопротивления, избранному в Пизе. Теперь же стояла нелегкая задача. Она вызывала потрясения и напряжение, ставившие под угрозу весь собор. Вероятно, его тоже ожидал бы провал, если бы не лидер, способный указать курс и полностью принять на себя ответственность за самые трудные решения. Этой фигурой, которой так не хватило в Пизе, в Констанце стал Сигизмунд Люксембург.

Однако, несмотря на все различия, у обоих соборов имелась четкая связь. Не только из-за обсуждения реформ, которые второй унаследовал от первого (и в очередной раз оставил на потом). В 1414 году, по общему согласному мнению, Констанцский собор производил свою законность от Пизанского. Конечно, первое заседание было созвано по желанию и под управлением коллегии кардиналов, теперь на этом месте был папа. Но как раз папа стал результатом собора в Тоскане. В общем, Пизанский собор представлял своего рода страховку для Иоанна XXIII: признание Констанцского собора означало признание Пизанского и, следовательно, его, Иоанна XXIII, в качестве единственного законного викария Христа. А Григорий XII и Бенедикт XIII, несомненно, еретики, а поэтому захватчики папского престола.

Подобные изощренные рассуждения никогда не смогли бы произвести впечатление на столь прагматичного человека, как Сигизмунд. Другие могли пытаться найти юридические и богословские лазейки: для короля римлян важно было начать все с чистого листа – вместо трех соперничающих понтификов. Без сомнения, заслугой Коссы можно считать то, что он приехал в Констанц, несмотря на предупреждения о риске, которому подвергался[398]. Наверняка приезду способствовали его кардиналы, убежденные, что собор будет полезнее, нежели безвыходная рокировка. Хватило нескольких недель после его приезда, чтобы Иоанн XXIII осознал, что невозможно сопротивляться давлению тех, кто требует от него отступить во имя блага церкви. В том числе потому, что было введено голосование по нациям, а не поименное, как раньше; большинство голосов на соборе, до того принадлежавшее итальянцам, перешло в руки немцев, англичан и французов, где делегаты от Сорбонны энергично настаивали на отставке.

Иоанн дважды торжественно поклялся, что отречется, если Григорий XII и Бенедикт XIII совершат то же самое. Загнанный в угол, он обязался сделать это, даже не дожидаясь аналогичных шагов со стороны соперников, если только этого потребует собор. Сигизмунд энергично действовал за кулисами. Затем, в ночь с 20 на 21 марта 1415 года, пока жители Констанца, знать, послы со своей свитой и, естественно, Сигизмунд со своим двором присутствовали на турнире, Бальтазар Косса, переодетый арбалетчиком, бежал.

Подобный невероятный жест в течение долгого времени воспринимался как неловкая попытка избежать принятых перед собором обязательств и сохранить понтификат. Так посчитали на Констанцском соборе, и столь же некритично восприняли эту ситуацию историки. В 90-х годах XX века Вальтер Брандмюллер перевернул это прочтение, показав, что у папы были причины опасаться за свою жизнь. И нельзя исключить, что он действительно хотел совершить акт отречения на французской земле, где чувствовал себя в бо́льшей безопасности[399].

Какими бы ни были его мотивы, этим опрометчивым поступком Косса сам себе нанес ущерб, предоставив великолепный повод для тех, кто не знал, как от него избавиться. Оставалась только одна проблема. В отличие от Григория XII и Бенедикта XIII, которые были объявлены еретиками на Пизанском соборе, он боролся (и еще как!) с ересями, начав с антиримской ереси Джона Уиклифа[400] и его богемского эпигона Яна Гуса[401]. Нельзя сказать, был ли Косса избран незаконной процедурой (больше половины соборных отцов выступали за него). Оставалось только доказать, что его поведение недостойно, а управление земным и духовным имуществом церкви осуществлялось скверно: в общем, привести доказательства несоответствия должности, которое, согласно самым рискованным теориям концилиаристов, оправдывало низложение законного папы.

На начавшемся в мае процессе Коссу обвинили во всех возможных грехах. Его бегство с собора, как пастыря, бросившего своих овец при появлении волка, было тяжким обвинением, но оказалось всего лишь верхушкой айсберга. Его обвинили в симонии и богохульстве, разврате, кровавой тирании, в том, что он обогатился, продавая сокровища церкви. Говорили даже, что он не верил в бессмертие души (впрочем, «ни один неаполитанец не верит в жизнь вечную», как вполне серьезно заявил венгерский епископ)[402], что в его венах течет сарацинская кровь и что он отравил двух своих предшественников. В результате схваченный и заключенный в замке близ Констанца, пизанский папа был признан «недостойным, бесполезным и вредным» и низложен собором 29 мая 1415 года[403]. Через два дня сам бывший папа беспрекословно принял свой приговор, добавив к нему свое отречение от папства, которое он всегда откладывал (теперь ценность отречения была сомнительной, учитывая условия, в которых оно реализовалось).

Так было покончено с первым препятствием на пути к единству. Все было сделано очень быстро – и оно стало возможным только благодаря Сигизмунду, который в день исчезновения Иоанна XXIII всех заверил, что собор будет продолжаться несмотря ни на что и что он готов возглавить его, чтобы избежать неудачи. Бескорыстная любовь к церкви или чистая жажда власти? Вероятно, второе. Но, в конце концов, это не так уж важно, потому что бразды правления сразу же взяли несколько самых выдающихся богословов и юристов Констанцского собора, которым бегство Коссы предоставило возможность в завершенной форме выразить доктрину о превосходстве собора над папой. Так 6 апреля 1415 года родился вдохновленный богословом и канцлером Сорбонны Жаном Жерсоном знаменитый декрет Haec sancta[404].

Считающийся манифестом концилиаризма, “Haec sancta” время от времени осуждался как незаконный акт (во время первого Ватиканского собора и провозглашения непогрешимости папы) или провозглашался догмой во время второго Ватиканского собора «прогрессивными» богословами, такими как Пол де Вуйт и Ханс Кюнг. Сегодня на основании исследований Брандмюллера, Марио Фоиса и других историков появилась склонность рассматривать его как акт, задуманный отцами Констанцского собора на случай чрезвычайной ситуации и для предотвращения риска повторения подобных ситуаций в будущем[405]. Другими словами, поскольку никто не знал, сработает ли он, декрет был составлен в утвердительной манере, что на первый взгляд делает его похожим на догматическое решение. Но то была чрезвычайная мера. Косвенным доказательством этому служит оказавшийся в первой половине столетия в забвении декрет о Вселенских соборах (Frequens[406]), утвержденный 9 октября 1417 года и считавшийся продолжением первого, который обязывал папу созывать собор каждые пять, семь, а затем десять лет. Он не ставил себе целью изменить управление церковью в сторону демократии, но собирался установить форму контроля, осуществляемого всегда под руководством единого пастыря. Декрет был применен два раза. Затем после потрясений и разногласий, которые привели даже к «малому расколу», о котором скажем позднее, он больше не использовался. Однако вернемся в Констанцу.

Упомянув определяющую роль Сигизмунда, особенно в первый год собора, необходимо добавить, что в ближайшем окружении союзников и соратников трех пап выделялись исключительные фигуры, обладающие большой харизмой и решимостью, которые, смело и горячо отстаивая идею отречения, сыграли решающую роль в выходе церкви из кризиса.

Рядом с Иоанном XXIII Гильом Филластр и Пьер д’Альи, которых он сам назначил кардиналами, были первыми, кто публично настаивал во время Констанцского собора, чтобы папа, которого они признавали законным, покинул престол. Столь неудобная позиция навлекла на них гнев Коссы и итальянских прелатов, а также церковников Сигизмунда. Их критиковали за поспешность и неуважительность, с которыми они пытались разрешить вопросы, требующие другого подхода. Но эти двое умели смотреть вперед и оказались правы.

Верный союзник и приверженец Григория XII, владыка Римини Карло Малатеста практически спас его понтификат, приняв и защитив его на своих землях, когда больше никто внутри и за пределами Италии, вероятно, не был готов этого сделать[407]. Малатеста был убежден в законности папы Коррера, но это не помешало ему неустанно отстаивать принцип via cessionis, со времен Пизанского собора подталкивая «своего» папу показать хороший пример. В своей личной борьбе ему приходилось сталкиваться с сомнениями Григория и клиентелистскими интересами его семьи, но ничто не смогло поколебать верности Малатесты. Когда стало ясно, что понтификат Иоанна XXIII скоро закончится, Григорий отправил его в соборный город, предоставив ему карт-бланш на любые действия, которые тот сочтет полезными на благо церкви и его подчинения, включая отречение. Прибыв в Констанц через несколько недель после драматичного низложения Иоанна XXIII, Малатеста уполномочил кардинала Джованни Доминичи, который находился там в статусе наблюдателя, созвать собор от имени Григория XII, объединив тем самым римское и пизанское подчинения. Затем, все так же от имени Григория XII, со всей торжественностью владыка Римини зачитал заявление об отречении от папской должности. Это произошло 4 июля 1415 года. Оставалось только убедить последнего папу.

Прекрасно осознавая, что эта задача невероятно трудна, за нее решил взяться сам король Сигизмунд. Однако успеха его начинание не возымело, а, наоборот, потерпело полное фиаско. Но последствия могли быть намного хуже без вмешательства одной выдающейся личности – доминиканца Викентия Феррера, страстного проповедника и мистика, духовника и давнего друга Бенедикта XIII. Во время встреч, проведенных в Перпиньяне осенью 1415 года, стало ясно, что папа-арагонец даже не рассматривал возможность победы Сигизмунда и сопровождавших его участников собора. По мнению Брандмюллера, речь шла не столько об упрямстве, как часто писали об этом папе, сколько о последовательности и некоей негибкости при поиске решения, полностью приемлемого на каноническом и богословском уровнях[408]. Фактически процесс все больше напоминал разговор глухих. Переговоры приобрели провокационный характер, когда с правовой точки зрения Педро де Лу́на признал возможность своего отречения при одном условии: если в конклаве для избрания нового папы примут участие только те кардиналы, которых назначили еще до схизмы 1379 года, то есть однозначно законные. Сколько их осталось? Один. Кто? Он сам, Педро де Лу́на (который, однако, пообещал не голосовать за себя). Это стало последней каплей. Поняв, что над ним издеваются, разгневанный Сигизмунд покинул Перпиньян.

Ситуация вышла из тупика благодаря вмешательству короля Арагона. После дальнейших тщетных попыток убедить Бенедикта отречься Фердинанд I выступил в качестве посредника между непримиримостью Сигизмунда и иберийскими королевствами, верными арагонскому папе, и ему удалось в течение нескольких недель кардинально изменить позиции последних. Переход из одного лагеря в другой зафиксирован в так называемых Нарбоннских соглашениях, среди тысяч препятствий и сомнений, которых стало еще больше после смерти Фердинанда в апреле 1416 года. Поэтому решающее значение приобрела проповедь Викентия Феррера, который хотя и был уверен в законности Бенедикта XIII, страстно поддерживал необходимость отказаться от понтификата, поскольку своим «нет» папа мешал единству церкви. Феррер никогда не хотел ехать в Констанц, и в том числе поэтому многие до сих пор задаются вопросом о том, когда доминиканец, умерший в 1419 году и канонизированный в 1455-м, фактически повернулся спиной к понтифику, которому был другом и духовником. Но остается фактом то, что без его вмешательства объедить три подчинения было бы намного проблематичнее.

Следуя примеру Пизы, где восемь лет назад состоялось совещание (но без упоминания этого прецедента, чтобы не придавать ему легитимности), на котором также присутствовали делегации из королевств Арагона, Кастилии, Наварры и Португалии, 26 июля 1417 года Констанцский собор низложил Бенедикта XIII как лжесвидетеля, схизматика и еретика. Наконец, пришло время для того, чтобы церковь получила всеми признанного папу. Однако потребовалось множество обсуждений: сначала – чтобы помешать попыткам Сигизмунда повлиять на будущее избрание[409], затем – потому что нельзя было проигнорировать необычную ситуацию, в которой все собрались, учитывая состав конклава – собор, берущий свою власть непосредственно от Духа Святого, столкнулся с кардиналами, чья законность была ненадежной или, по крайней мере, сомнительной.

В результате коллегия выборщиков, кроме 23 присутствующих кардиналов, включала в себя также 30 соборных отцов, шесть на каждую из пяти наций, на которые подразделялись участники Констанцского собора (английская, французская, германская, испанская и итальянская). Процедура голосования, призванная обеспечить как можно более широкий охват, предусматривала, что кандидат будет считаться избранным, если получит две трети голосов в каждой из шести групп. Это стало абсолютным новшеством, беспрецедентным в истории церкви, которое никогда больше не повторялось в будущем, но одновременно являлось и ухищрением, которое могло заблокировать избрание на неопределенное время.

Однако этого не случилось. Собравшись 10 ноября на в порту Констанца, конклав уже на следующий день избрал папой римского кардинала Оддоне Колонна, который в честь дня почитания святого принял имя Мартин V.

Великая Западная схизма завершилась 11 ноября 1417 года. Она продлилась 39 лет, 7 месяцев и 3 дня.

Что происходит с папой, который больше не папа?[410] После решений Констанцского собора судьбы Григория XII, Иоанна XXIII и Бенедикта XIII сложились совершенно по-разному. Нельзя сравнить их с предыдущими похожими ситуациями, потому что подобных просто не было. В том числе и этим Западный раскол отличается от всех, случившихся до него.

Григорий XII, вновь ставший Анджело Коррером, – единственный, кому удалось сохранить достойное положение в иерархии Церкви. 15 июля 1415 года, 11 дней спустя после его отречения, собор, уже облеченный высшей церковной властью, принял решение, которое мог принять только понтифик, возведя его в сан кардинала-епископа Тускула и легата в Анконской Марке. Несомненно, это был личный жест вежливости к бывшему папе римского подчинения, но также и дипломатический успех его посланника в Констанце Карло Малатеста, который настоял на том, чтобы сначала получить отречение Бенедикта XIII, а после оглашать отречение Григория XII.

Кардинал Анджело Коррер умер в Реканти 18 октября 1417 года, не дожив чуть меньше месяца до того, как избрали Мартина V. Чаще всего его описывают как папу, который своей нерешительностью и страхами затянул окончание раскола, когда зимой 1407–1408 годов казалось, что решение уже близко. Однако это весьма поспешное суждение. Безусловно, уверенность, с которой он ожидал в Римини исхода миссии Малатесты, и усердие, с которым, согласно хроникам того времени, он снял с себя папское облачение, поблагодарив собор за совершенную работу во благо единства церкви, позволяют нам воздать ему почести. «Папский ежегодник» считает Григория XII и его предшественников до Урбана VI законными. А день его отречения на Констанцском соборе считается началом периода вакантного престола, который закончился два года спустя с пришествием папы Колонна.

Очень по-разному сложились судьбы Бальтазара Коссы и Педро де Лу́на.

Летом 1418 года, когда церковь уже объединилась, а Коррер почил почти год назад, бывший Иоанн XXIII все еще находился в тюрьме в Пфальце. В Италии многие его забыли, считая умершим. Но не Джованни ди Биччи Медичи. Родоначальник семьи флорентийских банкиров, прадед человека, которого назовут Лоренцо Великолепным, был обязан значительной части своего состояния этому горячему неаполитанцу, с которым близко дружил еще со времен кардинальского сана Коссы. Вот почему после объединения церкви под руководством единого пастыря он начал давить на нового папу, чтобы тот освободил предшественника из тюрьмы. Мартин V не был против, но следовало действовать осмотрительно, потому что в курии многие опасались нового раскола. В итоге папа согласился при условии, что эта операция не принесет финансовых издержек для папского престола.

Действительно, выкуп, затребованный курфюрстом Пфальца Людвигом, владельцем замка, где содержался бывший папа, был весьма значительным. Этим занялся банк Медичи. Совершив утомительное и полное непредвиденных обстоятельств путешествие после освобождения, 14 июня 1419 года Бальтазар Косса прибыл во Флоренцию, где в то время находись папская курия. Встреча с Мартином произошла в обстановке великого волнения во время публичной консистории. Папа и его предшественник обнялись, Мартин упомянул, что чувствует себя неспособным судить о таких великих вещах, а затем принял впечатляющее решение: назначить Косса епископом Тускуланским, на должность, освободившуюся после смерти Анджело Коррера. Казалось, вот счастливый финал человеческой истории, полной авантюр и драматических последствий. Но одновременно это был значительный политический жест, который папа Колонна счел нужным публично разъяснить 2 июля следующего года устами декана коллегии кардиналов Жана де Броньи. В своей проповеди он остановился на жесте повиновения Косса, который он описывает как заключительный момент схизмы, на Флоренции, которая стала вторым Констанцем, и на самом Коссе, который, по словам Броньи, явился на собор «не с намерениями сохранить папство, а с чистым желанием единства»[411]. Эти слова впечатляюще созвучны с завершающими фразами в дневнике кардинала Филластра, участника памятных столкновений с Иоанном XXIII на Констанцском соборе, где он был в первых рядах, требовавших его низложения. «Да почиет душа его в мире, – написал французский кардинал после смерти бывшего папы, произошедшей во Флоренции 27 декабря 1419 года. – Он действительно совершил великое и достойное восхищения добродетели дело, прочно укрепив единство церкви»[412].

Подобные выражения относительно того, кто за четыре года до этого был низложен как «недостойный» и «вредный» папа, очевидно, могут нас озадачить, но не должны удивлять. Как мы уже видели, на Констанцском соборе Иоанна XXIII обвиняли не в ереси или содействии расколу, а в том, что его образ жизни был недостоин и вреден для того высшего сана, к которому он был призван. Иными словами, недостойный папа, но настоящий. Также возможно, что такими словами Броньи (а значит, и сам Мартин V) и Филластр намеревались спасти память о понтифике, которому они оба служили, компенсируя ему наказание, строгость которого по прошествии времени стала казаться несоразмерной.

Однако передаваемый из поколения в поколении образ Бальтазара Косса совсем другой: это жаждущий власти тиран, циник и извращенец, возможно, худший из пап и антипап, когда-либо занимавших престол святого Петра[413]. Почему? В эссе, опубликованном в 2000 году, Вальтер Брандмюллер объяснил, что Косса остался жертвой серии избитых штампов и истин, порожденных ленью некоторых историков, некритично отнесшихся к намеренно преувеличенным обвинениям против него на Констанцском соборе, и также летописями некоторых авторов, не любивших его[414]. Добавим, что остальное доделал старинный закон, применимый как к журналистике, так иногда и к определенной дешевой истории: закон трех S (sesso, sangue, soldi – «секс, кровь, деньги»).

Относительно первого следует сказать, что хотя Иоанн XXIII считался законным понтификом, но при такой ужасной репутации неудивительно, что у его имени не было преемников. В 1958 году Анджело Ронкалли смог нарушить табу только потому, что за несколько лет до этого, а именно в 1947-м, по инициативе префекта Ватиканских секретных архивов Анджело Меркати «Папский ежегодник» решил раз и навсегда отнести этого неудобного персонажа к числу антипап. Как же так? Все просто: собор в Пизе не был признан законным, следовательно, незаконны и папы, избранные вследствие того собора[415]. Не только Иоанн XXIII, но и Александр V. Но для этого решения потребовалось 500 лет.

Другие причины лежат в основе признания незаконным Бенедикта XIII. Церковь считает его антипапой по тем же причинам, по которым и Климента VII, его предшественника и соперника Урбана VI в начале схизмы 1378 года. Мы уже отметили, что Педро де Лу́на никогда так и не принял необходимости отречения от папства. Известие о его низложении на Констанцском соборе и на миллиметр не сдвинуло его непреклонную уверенность в том, что он настоящий и единственный викарий Христа. Это убеждение сподвигло его, уже всеми покинутого и заключенного в своей арагонской резиденции-крепости в Пеньисколе, назначить в 1422 году четырех новых кардиналов, чтобы обеспечить линию апостольской преемственности. Результат был больше похож на фарс, чем на трагедию.

Когда 93-летний Педро де Лу́на умер 23 мая 1423 года[416], уже среди этих четырех произошел раскол. Три из них избрали настоятеля Валенсии Хиля Санчеса Муньоса, который принял имя Климент VIII. Четвертый, Жан Каррье, отправленный легатом к графу Арманьяку и потому отсутствовавший на конклаве, решил пойти против собратьев и два года спустя в одиночестве избрал некоего Бернарда Гарнье, архидиакона собора города Родез на юге Франции, которого обязал называться Бенедиктом XIV. «Папский ежегодник» не удосужился включить их в список антипап, упомянув только в примечании, но, возможно, это отношение будет пересмотрено хотя бы для Климента VIII. Однако правда и то, что по каким-то неясным мотивам преемник Бенедикта XIII ожидал возведения на престол три года. Но следующие три года он мог думать, что обладает неким подобием власти, поскольку король Арагона Альфонсо V наделил его определенными полномочиями, так как намеревался держать в напряжении папу римского Мартина V. Так продолжалось до 1429 года. Затем, получив от Мартина то, что желал, Альфонсо решил покинуть антипапу. Муньос-Климент VIII немедленно принял предложение епископства на Майорке и оставил понтификат.

Другая история могла бы заинтересовать нас только некоторыми своими странными последствиями.

Одним из них было то, что самопровозглашенный Бенедикт XIV последовал совету своего единственного выборщика Жана Каррье не оглашать всему миру о своем избрании и, более того, жить уединенно от всех. Даже в Пеньисколе, где Каррье отлучили от церкви за то, что он не признавал Климента VIII, не знали, что существовал еще один папа. Не знали об этом и в Риме, где Мартин V воспринимал эти проблески схизмы как досадную помеху. Один из тех немногих, кто был в курсе существования Бенедикта XIV, был граф д’Арманьяк Жан IV. Но когда в 1429 году, очевидно охваченный сомнениями, он обратился не к кому иному, как к Жанне д’Арк, с вопросом, какому из трех пап ему подчиняться, дева (которая, конечно, не знала, кто такой Бенедикт XIV, а возможно, и Климент VIII) ответила, что она слишком занята войной против англичан, но позже, может быть, послушает его. Бенедикт XIV, однако, как Климент VIII, должен был уйти в тень, но еще более густую. После того как его выборщик и наставник Каррье был пойман и оказался за решеткой, Бенедикт XIV молча вернулся и занял свою должность при соборе в Родезе, как будто никогда его не покидал. Когда через несколько лет его упрекнули в службе Каррье, он ответил что-то вроде: «Кто такой Каррье?» – и сказал, что для него существует только Мартин V. Казалось бы, на этом все…

Исследование, проведенное в свое время Ноэлем Валуа, показало, что в 1440–1460 годах в горах и лесах около Родеза, в обстановке полнейшей секретности, крошечная, но сплоченная община под руководством кузнеца оставалась упрямо верной папе Педро де Лу́на и тем, кого считала его законными преемниками – оба под именем Бенедикт. Итак, линия не завершилась с Гарнье-Бенедиктом XIV? Кажется, что нет, потому что у Гарнье тоже был свой кардинал, который, в свою очередь, выбрал своего папу после него. Это показывают бумаги процесса, прошедшего в 1467 году над кузнецом и его семьей: простой народ с твердой верой, который предпочел пожизненное заключение отказу от папы, о котором они так были наслышаны и который, как они верили, однажды будет признан королем Франции[417].

Похожая на сказку идея тайной церкви и неизъяснимого секрета, передаваемого из поколения в поколение среди ущелий и лесов в какой-то деревне на севере Пиренеев, очаровывала исследователей и романистов[418]. Нам же, за отсутствием других свидетельств, придется остановиться на этом.

В 1423 году, выполняя взятые на себя в Констанце обязательства, Мартин V решил созвать собор в Павии.

Следует предположить, что он исполнил это обещание отнюдь не с энтузиазмом. Об этом свидетельствует тот факт, что, как в Павию, так и в Сиену, куда заседания переехали через несколько месяцев после открытия из-за эпидемии чумы, папа предпочел отправить делегатов, а не присутствовать там лично. Чтобы оказать на него давление, король Арагона Альфонсо V пытался утверждать, что раскол все еще не преодолен, что у Бенедикта XIII до сих пор есть последователи и, следовательно, он и Мартин V должны предстать на суд перед собором. Очевидно, что концилиаристские идеи здесь использовались исключительно в политических целях. Соборные отцы, собравшиеся в Сиене, отвергли предложение и вскоре после этого констатировали провал по основным целям, по которым собор и созвали; без особого сожаления он был распущен.

Действительно, Мартин V проявил ловкость, формально демонстрируя уважение к соборным обязательствам, одновременно предпринимая внушительные (и успешные) действия, чтобы восстановить власть римского понтифика как на мирском уровне, отвоевав Рим и наведя порядок на территориях церкви, потрясенных расколом, так и на духовном. Его понтификат, еще недостаточно изученный с этой точки зрения, представляет собой разделительную линию между универсалистским и папоцентристским Средневековьем, переживавшим кризис, и идеей нового христианства, отмеченного возникновением национальных государств. Как обладатель plenitudo potestatis, который веками заставлял весь мир трепетать, папа был вынужден переосмысливать самого себя, вступая в новую эру вовсе не с опущенной головой, а встречая вызовы своего времени, облачившись в одежды «верховного понтифика», так мастерски описанные Паоло Проди[419].

Результаты этого процесса стали ясны гораздо позже Мартина V. Когда он был еще жив, соборные ветры продолжали дуть сильно и определяли, по крайней мере внешне, решения папы. Через семь лет после завершения собора в Павии-Сиене, все еще соблюдая предписания декрета Frequens, папа Колонна созвал новый собор, на этот раз в Базеле, но 20 февраля 1431 года, за несколько месяцев до его открытия, он умер от апоплексического удара. Обязанности защиты интересов Рима перешли к его преемнику Евгению IV, венецианцу Габриэле Кондульмеру, племяннику Григория XII.

В истории церкви Базельский собор стал синонимом сражения не на жизнь, а на смерть между папством и собором. Воспользовавшись поначалу незначительным числом участников, не обладающий дипломатическим чутьем Евгений объявил о его роспуске и перемещении из имперского города, куда ему очень не хотелось ехать, в Болонью. Но началось всеобщее возмущение. Не только соборные отцы, но также и кардиналы, присутствующие в Базеле, не просто отказались переезжать, а, наоборот, потребовали от папы оставить Рим и присоединиться к ним. Король Сигизмунд, как обычно, выступил в роли посредника. Как во времена Констанцского собора, в то время как Европа затаила дыхание, опасаясь новой схизмы, он все еще ждал, что папа, примирившись со своей церковью, решит короновать его императором. На этот раз операция удалась. В 1433 году Евгений IV дал ему столь долго ожидаемое миропомазание и признал законность тех, кто остался в Базеле, отказавшись от декрета о роспуске, выпущенном двумя годами ранее. Однако это было лишь перемирие.

В 1437 году конфликт разгорелся вновь. На этот раз предложение о перенесении места проведения собора в Италию было вызвано не только необходимостью для папы лучше контролировать ход работ собора. Неожиданностью стало то, что делегация греческой церкви, отделенной от латинской в результате схизмы 1054 года, согласилась официально обсудить условия возвращения к единству. А Базель был вовсе не близко. Исходя из таких соображений, Евгений IV, недолго думая, волевым решением перенес собор по ту сторону Альп, в Феррару. Однако в этом случае большинство отцов не ограничилось протестами. Они апеллировали к Констанцскому собору, утверждали, что папа нарушил декрет Haec sancta, который подчиняет власть папы власти собора. И это был уже не умеренный концилиаризм Констанцского собора. Сейчас столкнулись две ярко выраженные радикальные позиции, одна из которых была неизбежно обречена уйти в небытие. На вопрос вопросов, которого, казалось бы, раз и навсегда избежали на собрании в Констанце – а он, наоборот, вернулся с новой силой и теперь от него нельзя было уклониться, – на вопрос: «Кто командует в церкви?» – две стороны давали, очевидно, непримиримые ответы.

Первая попытка посредничества Сигизмунда казалось успешной, но после его смерти в декабре 1437 года все началось заново. Собор приостановил a divinis[420] Евгения IV, который в ответ отлучил от церкви всех, кто немедленно не покинул собор, на котором часть приверженцев традиции не только сопротивлялась, но (больше по политическим, чем иным соображениям) привлекла на свою сторону Францию, в то время как империя выбрала позицию нейтралитета, безусловно, больше выгодного Базелю, чем Риму. Так в 1438 году случилось то, чего все так стремились избежать восемь лет назад, когда начались конфликты с папой: новый раскол.

Как это случилось с Григорием XII и Бенедиктом XIII за 30 лет до того в Пизе, Евгений IV в Базеле оказался судим и осужден как клятвопреступник и еретик. Но, в отличие от того случая, истина веры, против которой он согрешил, вследствие чего стал папой a fide devius, заключалась в том, что все христиане, в том числе и викарий Христа, должны подчиняться собору[421].

Настолько радикальная позиция (которая наверняка бы порадовала Марсилия Падуанского) ранее никогда не рассматривалась ни в Тоскане, ни даже в Констанце. И хотя она оказала пагубное воздействие на отношения между Базельским собором и христианскими княжествами и королевствами, которые его еще поддерживали, она не оказала такового на соборных отцов. Они, не обращая внимания на образовавшийся вокруг них вакуум и новые отлучения от Евгения IV, объявили о вакантном престоле. Затем собравшись на конклаве сомнительной законности, состоявшем из одного кардинала и 32 выборщиков, отобранных по этому случаю, 5 ноября 1439 приступили к избранию нового понтифика[422].

Избранный принял известие о собственном избрании с большими сомнениями. Речь шла о герцоге Савойи – Амадее VIII. Мирянин, вдовец и отец девяти детей, ловкий политик, по характеру склонный к посредничеству, набожный, пять лет назад он отошел от управления своими территориями в пользу второго сына – Людовика. 6 января 1440 года он формально оставил герцогский трон, но только в июне решил появиться в Базеле, где получил высший сан, отслужил свою первую мессу и 24 июля был рукоположен и коронован папой под именем Феликс V (он хотел, чтобы его звали Амадей I, но ему воспрепятствовали). Его согласие с избранием шло не столько от сочувствия принципам концилиаризма, сколько от необходимости защищать интересы савойского дома, находящегося в центре сложной сети союзов и родства между Францией, раздираемой борьбой арманьяков и бургиньонов, империей и герцогством Миланским. А соборные отцы, в свою очередь, при выборе папы руководствовались необходимостью рассчитывать на человека, влиятельного при европейских дворах, обладающего контролем над достаточно обширной территорией, где он бы мог проживать, не завися от внешней помощи, и не в последнюю очередь экономически устойчивого, способного содержать папский двор и сохранить собственную власть.

Совпадение политико-финансовых интересов как причина избрания понтифика вовсе не представляло собой удивительное новшество. Зато Феликс был удивлен холодным приемом за пределами Савойи. Его поддержали Швейцария, Австрия, часть Баварии, некоторые государства Восточной Европы и различные значимые университеты, среди которых были Парижский, Краковский и Эрфуртский. Король Франции Карл VII, родственник нового папы, формально его не признал, но и не повернулся спиной, сразу же заняв позицию посредника между ним и Евгением IV, который, очевидно, отреагировал крайне резко, отлучив новоизбранного и всех его сторонников от церкви.

Дело в том, что, став папой в почтенном возрасте 56 лет, после активнейшей политической жизни, отмеченной дипломатическими успехами определенного значения для его дома, Феликс V совершил ошибку, исполняя свои обязанности в соответствии со слишком мирским мировоззрением. Он был, как определила его Урсула Гисман, «гибридом»: одновременно герцогом и папой[423]. Очень внимательный к выстраиванию будущего своей династии, он позволил своему сыну увязнуть в военных действиях, полностью зависящих от французской помощи. Таким образом, Карл VII, осознавший, что концилиаристская борьба исчерпала все свои шансы на победу против римского централизма, поставил в качестве условия для помощи Людовику Савойскому в его миланских набегах отречение его отца от папского престола. Папа, который, казалось, с неохотой принял известие о своем избрании, с такой же неохотой воспринял и идею об отречении. Осмотрительный и осторожный политик, два года из девяти лет своего понтификата он провел в переговорах об условиях своего отступления, которое в итоге произошло 7 апреля 1449 года в Лозанне перед собором, распущенным по приказу императора Фридриха III из Базеля и с тех пор сократившимся до минимума[424].

Судьба Феликса V показательна по разным причинам, но особенно ярок ее финал. В первые 15 веков истории церкви никто из тех, кто проиграл битву за Святой престол, не получал от своего победителя настолько почетные условия, как те, что получил он. Не было никакой damnatio memoriae о нем[425]. Не было никаких негативных последствий для священников, принявших его власть: даже те (немногие) возведенные им в кардиналы сохранили свой сан или получили более чем щедрую компенсацию. И не только. По примеру произошедшего с Григорием XII и (после освобождения) с Иоанном XXIII, римский папа Николай V, сменивший тем временем Евгения IV, предоставил бывшему сопернику титул кардинала-епископа Санта-Сабины и титул апостольского легата на территории Савойи. Кроме этого, ему назначили епархию Женевы – города, всегда входившего в круг интересов герцога, позволив после смерти передать его своим наследникам. Более того, ему разрешили и дальше носить папские регалии, запретив только идти впереди Corpus Domini[426] во время процессий, носить кольцо рыбака, крест на туфлях и зонтик – символы мирской власти[427].

Очевидно, что времена Бурдена и его унизительной поездки по улицам Рима уже прошли. Но к чему была вся эта щедрость? Того факта, что у Николая V было меньше причин для ненависти к Феликсу V, чем у его предшественника, для объяснения недостаточно. Вероятно, для такого великодушия имелись прежде всего практические соображения. Амадей-Феликс V стоял во главе территории, которую полностью контролировал и которую, не слишком уходя от реальности, можно было приравнять к своего рода вотчине святого Петра, правда в меньших масштабах и не обладающей таким значением и свойствами, как находящиеся в ее центре город Рим и могила апостола. Словом, речь шла о территории Савойи, которая позволила бы ему выстоять еще долгое время, если бы он решил не отступать.

Так вышло, что этот человек продолжал носить белые одежды, как во времена, когда его звали Феликс V, и до конца своих дней его подданные обращались с ним как с папой. А когда он почил 7 января 1451 года, на его могиле в Рипайе в Верхней Савойе стали происходить чудесные исцеления – что является классикой жанра. Однако это совершенно не беспокоило Рим. И снова можно сказать, что давно прошли те дни, когда по приказу папы Пасхалия II была разрушена могила его соперника Климента III, а его кости брошены в Тибр, чтобы помешать паломничеству к мощам. Могила Феликса V будет разрушена, но только в 1536 году жителями Берна. Его прах перевезут в Турин, где он и пребывает до сих пор в часовне Святой Плащаницы.

Мы уже упомянули о практических соображениях. Но решение не обрушиваться на савойского папу кажется также симптомом (сложно сказать, как его воспринимали в то время) слабости, которой папство еще не испытывало за всю свою тысячелетнюю историю. По сути, беспощадная борьба между папами прошлого и жестокая месть соперникам отражала силу института: распри возникали именно из-за того, что папство было оплотом и гарантом единства христиан. Но оставалось ли так до сих пор? Усердие, которое Николай V приложил, чтобы восстановить единство, в том числе ценою уступок в вопросах последовательности, если не чести законного преемника Петра, указывает на небольшую трещину, вызывая сомнения[428]. Конечно, Западная схизма осталась позади, и, похоже, даже концилиаризму был нанесен смертельный удар, но на горизонте появлялись новые вызовы. Христианский мир очень скоро узнает, что именно это единство, на котором папский институт основывал собственную законность, больше не является неприкосновенным. Не за горами были и времена, когда разделение произойдет не по поводу имени того или иного викария Христа, а существования викария Христа как такового, относительно его власти и роли в церкви и мире. Перед лицом такого развития событий даже христианский мир, разделенный между тремя подчинениями, покажется второстепенным эпизодом: злосчастным и болезненным, но в итоге нормальным периодом в истории папства.

Здесь не место углубляться в обстоятельства, способствовавшие зарождению лютеранской революции. Но одно можно сказать точно: после Феликса V антипап больше не было[429]. Как так вышло? С одной стороны, можно утверждать, что проповедь монаха-августинца сделала Рим менее привлекательным для значительной части христианского мира – немецкой, которая в прошлом произвела множество пап (и антипап). Неслучайно после Мартина V все папы были итальянцами, за исключением двух Борджиа (Каликста III и Александра VI) и фламандца Адриана VI, избранного в 1523-м и умершего в следующем году, который стал последним понтификом, не родившимся на полуострове, вплоть до Иоанна Павла II[430]. С другой стороны, возвращаясь к нашему вопросу, задолго до того, как Мартин Лютер начал набирать прозелитов, Рим приступил к реорганизации куриальных служб и управления церковного государства в соответствии с точной шкалой приоритетов, в числе которых уже не было, как в прошлом, срочной необходимости избежать спорного или двойного избрания. Эта тема перестала быть даже в центре документации. И снова вопрос – почему?

Одно из объяснений может заключаться в утрате коллегией кардиналов политического веса и влияния при принятии решений в сфере управления церковью, произошедшей со второй половины XV века. Концентрация всей власти в руках верховного понтифика превратила стремившихся быть «сенатом» церкви в аристократию, состоящую из высшей знати с совещательным правом только по формальным или церемониальным вопросам. Продолжая уменьшать их полномочия в принятии решений, с определенного времени папа перестал даже предоставлять на рассмотрение консистории имена будущих кардиналов, ограничившись объявлением постфактум. Более того, решение об увеличении числа кардиналов, которое в 1586 году при Сиксте V достигло 70, привело к ослаблению их влияния.

Конфликтовать с папой, низложить его и избрать другого на его место сделалось очень сложной задачей, в том числе и потому, что после собраний в Пизе и Констанце это можно было сделать только через собор. Лоренцо Медичи очень бы хотел провести подобное решение против Сикста IV после заговора Пацци[431], но не смог добиться низложения папы. Через несколько лет, в 1511 году, провалилась попытка пяти кардиналов собраться в Пизе, чтобы сместить Юлия II, который в ответ созвал собор в Латеране, чтобы вновь подтвердить центральную роль Рима и верховного понтифика, который там обитает[432]. В общем, во времена, когда фигура и власть папы стали напоминать герцога позднего Средневековья, лучшей тактикой стало сотрудничество с ним, а не вражда. Возникало и стремление поддерживать связь с одной из тех наиболее влиятельных в курии семей, которые, как нам напоминает Паоло Проди, были почти одними и теми же в течение XVI века: Делла Ровере, Карафа, Медичи, Гонзага, Фарнезе и т. д., надеясь, что рано или поздно кто-то из них станет понтификом[433].

Для кардиналов ключевым моментом, когда они могли проявить свою самостоятельность в принятии решений, оставалось избрание нового понтифика. Однако наблюдать за этим должен был кардинал-племянник, назначенный папой-дядей с целью обеспечить (прямо как в современном светском государстве) преемственность рода и политики управления. Следует отметить, что еще до того, как эта фигура прочно утвердилась, многочисленные папские вмешательства в процесс избрания и вакантного престола никогда особо не касались риска раскола. По бо́льшей части они были направлены против симонии и внешнего влияния или предотвращения утечек информации из конклава (того, что по-журналистски можно назвать «закулисье», на чем специализировались некоторые послы), а для этого необходимо было установить новые строгие процедурные правила. Исключением стала булла In eligendis[434], выпущенная Пием IV 9 октября 1562 года во время Тридентского собора. Угроза двойного избрания там упомянута со ссылкой на тех кардиналов, подвергшихся критике со стороны инквизиции и по этой причине исключенных из конклава, которые намеревались использовать смерть папы, чтобы спровоцировать новый раскол. Точно не известно, насколько реальной была эта возможность, однако Пий IV решил ее предотвратить, возвратив им право принять активное и пассивное участие при избрании[435].

И последний аргумент, который позволяет увидеть, что в начале эпохи Возрождения тема антипап считалась пережитком прошлого, которая больше никого не интересовала. Достаточно пролистать многочисленные хроники, записанные гуманистами и составителями церковных анналов в XV–XVI веках, чтобы установить, что, рассказывая об истории церкви до Великой западной схизмы и далее, их авторы никогда не заботились о том, чтобы проклясть память тех, кто вошел в историю как узурпатор престола Петра. В своем «Жизнеописании пап» (Vitae pontificum) Бартоломео Сакки, по прозвищу Платина, знаменитый тем, что в 1475 году по приказу Сикста IV создал основы Ватиканской апостольской библиотеки, вместо того, чтобы обрушиться на память антипап, ясно отделив их от пап законных, обрушился на последних с суровой морализаторской критикой, которая позже привлекла к нему внимание инквизиции. Однако, когда та вмешалась, произведения Платины уже широко разошлись и были даже переведены на вольгаре[436], поэтому было установлено, что, в конце концов, эта критика важна для укрепления идеи о божественном и потому нерушимом характере папства, следовательно, ее можно было оставить в покое[437]. Последователь Платины Онофрио Панвинио был раскритикован, потому что в свою «Краткую историю римских пап» (Epitome pontificum romanorum), опубликованную в 1557 году, включил антипап и даже их кардиналов, что не помешало его произведению распространяться практически беспрепятственно.

Первая «История антипап» (Istoria degli Antipapi) была написана архиепископом Сорренто Лодовико Аньелло Анастазио только в 1754 году. Но эти странные персонажи уже задолго до того, бесспорно, перестали внушать страх, перестали быть невидимками, раз и навсегда выйдя из тени.

Пьетро Перуджино. Вручение ключей апостолу Петру, 1480–1482. Сикстинская капелла, Ватикан. Public domain

Мозаика, украшающая папскую базилику Святого Павла. © Wikimedia Commons / Pymouss / CC BY-SA 4.0

Базилика Святого Павла, Рим. © Wikimedia Commons / StPaul.jpg / CC BY-SA 4.0

Статуя апостола Петра, базилика Святого Петра, Рим. © Wikimedia Commons / Chabe01 / CC BY-SA 4.0

Святой Ириней Лионский. Витраж в церкви Святого Иринея, Лион, Франция. Public domain

Диерик Баутс и Хьюго ван дер Гус. Мученичество св. Ипполита, 1468. Public domain

Таблица канонов Евсевия. Латинская рукопись Евангелий, V век. Апостольская библиотека, Ватикан. Public domain

Катакомбы святого Каликста, Рим. © Wikimedia Commons / Dnalor 01 / CC BY-SA 3.0

Статуя святого Ипполита, привезенная с улицы Виа Тибуртина в Риме, из коллекции кардинала Оттобони. Ватиканская апостольская библиотека. © Wikimedia Commons / Dobroš / CC BY-SA 4.0

Константин Великий приносит Город в дар Богородице. Собор Святой Софии. Public domain

Фрагмент греческого текста Символа веры на Оксиринхском папирусе, V век. Public domain

Латеранская базилика – кафедральный собор епископа Рима. © Wikimedia Commons / NikonZ7II / CC BY-SA 4.0

Папский престол, Латеранская базилика, Рим. © Wikimedia Commons / Ern / CC BY-SA 2.0

Декрет Грациана (Decretum Gratiani), первый сборник канонических норм, составленный около середины XII века. Public domain

Питер Пауль Рубенс. Апостол Пётр. Public domain

Рафаэль Санти. Клятва папы Льва III, Ватикан. Public domain

Рафаэль Санти. Битва при Остии. Public domain

Рафаэль Санти. Коронация Карла Великого. Public domain

Сикстинская капелла. Ватикан. Public domain

Сандро Боттичелли. Карта Ада. Ватиканская апостольская библиотека. Public domain

Замок Святого Ангела. © Wikimedia Commons / Radek Kucharski / CC BY 2.0

Эдуард Швайзер. Генрих IV в Каноссе. Public domain

Папский дворец в Авиньоне. © Wikimedia Commons / Jean-Marc Rosier / CC BY-SA 3.0

Базилика Святого Петра, Рим. © Wikimedia Commons / Jebulon / CC0 1.0

Рафаэль Санти. Портрет папы Юлия II, 1511. Public domain

Рафаэль Санти. Папа Лев X с кардиналами Луиджи де Росси и Джулио Медичи. Public domain

Интерьеры базилики Святого Петра. © Wikimedia Commons / James Bromberger / CC BY-SA 3.0

Ecclesia triumphans – церковь торжествующая (лат.). В полной мере ecclesia triumphans начала существовать, когда в 380 году Феодосий Великий сделал христианство единственной официальной и государственной религией Римской империи. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

Здесь и сейчас (лат.).

Топос (от греч. τόπος – место) – устойчивый стереотипный образ, тема или мотив.

Damnatio memoriae (лат. «проклятие памяти») – в Древнем Риме особая форма посмертного наказания, направленная на полное уничтожение памяти о человеке: стирание имен, разрушение статуй, изображений и упоминаний в документах. Это «смерть после смерти», применявшаяся к опальным императорам, заговорщикам и узурпаторам, чтобы предать их забвению.

A priori (лат. «от предшествующего») – заранее, безусловно, бездоказательно.

См. Bardy G. La conversione al cristianesimo nei primi secoli. Milano: Jaca Book, 2012. P. 201; Mattei P. Il cristianesimo antico. Da Gesù a Costantino. Bologna: Il Mulino, 2012. P. 186.

См. Stark R. Ascesa e affermazione del cristianesimo. Come un movimento oscuro e marginale è diventato in pochi secoli la religione dominante dell’Occidente. Torino: Lindau, 2007. PP. 17, 20–21.

См. Grant R. M. Cristianesimo primitivo e società. Brescia: Paideia, 1987. P. 22.

Ignazio di Antiochia. Lettera agli Smirnesi (VIII, 1–2) // I Padri apostolici / A cura di A. Quacquarelli. Roma: Città Nuova, 1976. P. 136.

См. Mattei. Il cristianesimo antico cit. P. 318.

Ibid. P. 329.

Цит. по Piazzoni A. M. Storia delle elezioni pontificie. Casale Monferrato: Piemme, 2003. P. 17.

Цит. по Bardy. La conversione al cristianesimo cit. P. 310.

Адопционизм (от лат. adoptio – усыновление) – раннехристианское учение, в основе которого лежит отрицание божественной сущности Иисуса Христа. Адопционисты придерживаются идеи, утверждающей, что Иисус Христос изначально был обычным человеком, которого Бог избрал и наделил божественной силой в определенный момент жизни (обычно при крещении) за его безгрешную жизнь.

Модализм (от лат. modus – вид, образ) – раннехристианское богословское учение, отрицающее троичность Бога. Оно утверждает, что Бог един, а Отец, Сын и Святой Дух – это лишь три временные формы («модусы» или «роли»), в которых Он последовательно проявляет Себя в истории в зависимости от того, действует ли Он как Отец, Сын или Святой Дух.

Учения Маркиона и Монтана – два крупнейших религиозных движения II века, которые стали мощным стимулом для формирования ортодоксального христианства, установления канона Нового Завета и церковной иерархии. Несмотря на то что оба учения были осуждены как ереси, они двигались в совершенно разных направлениях: Маркион радикально переосмыслил христианское богословие, противопоставив Ветхий и Новый Завет; Монтан, напротив, сосредоточился на строгой аскезе, экстатических пророчествах и ожидании скорого конца света.

Точнее – с 199 по 217 год.

Точнее – в 217 году.

Перевод П. Бубуруза.

Ippolito di Roma. La tradizione apostolica / A cura di R. Tateo. Milano: Paoline, 2010. PP. 60–62.

См. Moreschini C., Norelli E. Storia della letteratura cristiana antica greca e latina. 3 vol. Brescia: Morcelliana, 2019. Vol. I. Da Paolo all’età costantiniana. PP. 230–234, 432 sgg.

Pseudo-Ippolito. Confutazione di tutte le eresie / A cura di A. Cosentino. Roma: Città Nuova, 2017. PP. 452–457.

Vis polemica (лат. «полемическая сила») – термин, обозначающий силу аргументации, способность убеждать и вести спор, а также настойчивость в отстаивании своей позиции в дискуссии.

См. Prinzivalli E. Ippolito, antipapa, in Enciclopedia dei Papi (далее EP). Roma: Istituto della Enciclopedia Italiana, 2000. Vol. I. PP. 246–258: P. 246. По мнению Хартмута Леппина, использование термина «антипапа» до времен Льва Великого – анахронизм, тогда можно было говорить только о двойном занятии римского епископского престола: см. Müller H. Gegenpäpste – Prüfsteine universaler Autorität im Mittelalter. Zusammenfassung der Tagung // Gegenpäpste. Ein unerwünschtes mittelalterliches Phänomen / A cura di H. Müller e B. Hotz. Wien-Koln-Weimar: Bohlau, 2012 (Papsttum im mittelalterlichen Europa. I). PP. 411–422: P. 414; Laudage C. Kampf um den Stuhl Petri. Die Geschichte der Gegenpäpste. Freiburg-Basel-Wien: Herder, 2012. P. 37. Nota 34. О проблеме Ипполита в качестве епископа: Pseudo-Ippolito. Confutazione cit. P. 23.

От лат. lapsus – оступившийся, падший. Этот термин регулярно использовался в III веке для обозначения христиан, вернувшихся к язычеству.

Цит. по Mattei. Il cristianesimo antico cit. P. 170.

См. idem. P. 171.

Речь идет о Марке Аврелии Севере Александре Августе – римском императоре, последнем из династии Северов.

По мнению историков раннего христианства, гораздо менее правдоподобно, что Александр Север поклонялся Христу и Аврааму наряду с другими языческими богами.

Sordi M. I cristiani e l’impero romano. Milano: Jaca Book, 2011. PP. 133–134.

См. Mattei. Il cristianesimo antico cit. P. 194.

Ad metalla (лат. «к металлам», «на рудники») – в Древнем Риме вид уголовного наказания, заключавшийся в отправке осужденного на принудительные работы в рудниках или шахтах, одна из самых тяжелых форм рабства.

Тибуртинская дорога (Via Tiburtina) – древнеримская консульская дорога, построенная около 286 года до н. э. и соединявшая Рим с античным городом Тибурт (совр. Тиволи).

Небольшой документ, написанный на отдельных листах. – Прим. пер.

См. Gonzalez Salinero R. Le persecuzioni contro i cristiani nell’impero romano. Approccio critico. Perugia: Graphe. it, 2024. PP. 138–139; Mattei. Il cristianesimo antico cit. P. 180.

См. Stark. Ascesa e affermazione cit. P. 18.

Bardy. La conversione al cristianesimo cit. P. 313.

Цит по idem. P. 322.

См. Simonetti M. Novaziano, antipapa // EP. Vol. I. PP. 273–278: P. 274.

Piazzoni. Storia delle elezioni cit. P. 30.

Первый Никейский собор был созван в 325 году императором Константином I и стал первым Вселенским собором в истории христианства. В ходе собора был принят Никейский символ веры, осуждена арианская ересь, определено время празднования христианской церковью Пасхи и выработан свод дисциплинарных правил, известных как «Двадцать канонов».

Констанций II – римский император (337–361), известный своими политичсекими амбициями, а также симпатией к арианству.

Prinzivalli E. Pontificati interrotti nella storia della Chiesa: il primo millennio // Chiesa e Storia. Rivista dell’Associazione Italiana dei Professori di Storia della Chiesa. IV. 2014. PP. 29–54: P. 42. В течение XIX века будет несколько неудачных попыток канонизации Феликса II (см. Schwedler G. Zur “damnatio memoriae” bei Gegenpäpsten. Chancen und Grenzen eines diachronen Vergleichs von Hippolyt (217–235) bis Felix V. (1439–1449) // Gegenpäpste. Ein unerwünschtes mittelalterliches Phänomen cit. PP. 205–230: P. 214. Nota 28). В «Папском ежегоднике» Феликс II считается антипапой (Annuario pontificio per l’anno 2024. Città del Vaticano: Libreria Editrice Vaticana. 2024. P. 9).

Цит. по Simonetti M. Felice II, antipapa // EP. Vol. I. PP. 348–349: P. 348.

См. Maccarrone M. “Sedes apostolica – Vicarius Petri”. La perpetuità del primato di Pietro nella sede e nel vescovo di Roma (secoli III–VIII) // Il primato del vescovo di Roma nel primo millennio. Ricerche e testimonianze. Atti del Symposium storico-teologico (Roma, 9–13 ottobre 1989) / A cura di M. Maccarrone. Città del Vaticano: Libreria Editrice Vaticana. 1991. PP. 275–362: PP. 281–282.

Marcellino A. Rerum gestarum libri qui supersunt. Lib. XXVII. 3. 14 // DigilibLT. Biblioteca digitale di testi latini tardoantichi. https://digiliblt. uniupo. it.

Quae gesta sunt inter Liberium et Felicem episcopos // Corpus scriptorum ecclesiasticorum latinorum. Vol. XXXV. Epistulae imperatorum pontificum aliorum inde ab a. CCCLXVII usque ad a. DLIII datae Avellana quae dicitur collectio. I / A cura di O. Guenther. Pragae-Vindobonae-Lipsiae: Bibliopola Academiae Litterarum Caesareae Vindobonensis, 1895. PP. 1–4.

См. Paravicini Bagliani A., Visceglia M. A. Il Conclave. Continuità e mutamenti dal Medioevo a oggi. Roma: Viella, 2018. P. 69. См. также Raimondi M. Elezione “iudicio Dei” e “turpe convicium”: Damaso e Ursino tra storia ecclesiastica e amministrazione romana // Aevum. LXXXIII. 2009. 1. PP. 169–208: P. 190 sgg. По мнению Раймонди, Урсин не получил требуемого народного избрания.

Quae gesta sunt inter Liberium et Felicem episcopos cit. P. 3.

Мф. 16: 18. Здесь и далее Библия цитируется в синодальном переводе. – Прим. пер.

Феодосий I Великий – последний император (379–395) единой Римской империи.

Codex Theodosianus. Lib. XVI. 2 // DigilibLT cit.

Из религии допустимой – религией империи (лат.).

Ужасный год (лат.).

Вождь и первый король вестготов. В 410 году в третий (и последний) раз со своим войском осадил Рим, в результате чего город был захвачен и разграблен.

Roberto U. Roma capta. Il Sacco della città dai Galli ai Lanzichenecchi. Roma-Bari: Laterza, 2012. PP. 106–107.

Иннокентий I – епископ Рима с 401 по 417 год.

Западная часть (лат.).

Речь идет о Флавии Гонории Августе – сыне императора Феодосия I и первом императоре Западной Римской империи.

De his quae inter Bonifatium et Eulalium gesta sunt quando utrique post mortem Papae Zosimi episcopatum romanae urbis contentionis ambitu persuaserunt // Corpus scriptorum ecclesiasticorum cit. P. 61. О Латеране, как о месте, предназначенном для избрания и рукоположения папы, см. Liber pontificalis / A cura di L. Duchesne. Vol. I. Paris: E. Thorin, 1886. P. 366.

De his quae inter Bonifatium et Eulalium cit. P. 64.

Элитные солдаты, входившие в личную охрану римских императоров.

Декрет Грациана – важнейший средневековый памятник западного канонического права. Примерная дата его составления – первая половина XII века. Документ дополнялся в течение второй половины XII–XIII веков.

Corpus iuris canonici / A cura di E. L. Richter e E. Friedberg. I. Decretum magistri Gratiani, distinctio LXXIX. III pars. c. VIII. Akademische Drucku. Graz: Verlagsanstalt, 1955. P. 278.

Dawson C. Il cristianesimo e la formazione della civiltà occidentale. Milano: Rizzoli, 1997. P. 35.

Richards J. The Popes and the Papacy in the Early Middle Ages, 476–752. London-Boston-Henley: Routledge & Kegan Paul, 1979. P. 4.

Аттила – легендарный вождь гуннов (434–453), объединивший под своей властью множество племен и создавший империю на обширной территории от Рейна до Черного моря. Благодаря своим разрушительным походам на Восточную и Западную Римские империи, Аттила вошел в историю как «Бич Божий».

Повод к войне (лат.).

Виза́нтий – древнегреческий город, основанный дорийскими колонистами из Мегариды в VII веке до н. э. По решению Константина Великого в 330 году Виза́нтий стал столицей Римской империи и получил название в честь императора – Константинополь. По имени Виза́нтия Восточная часть Римской империи, существовавшая как самостоятельное государство с 395 по 1453 год, получила название Византи́я.

Высшее церковное наказание, полное отлучение человека от церкви.

Разделение (раскол) в религиозной организации.

Имеется в виду отрывок «Божественной комедии» Данте, в котором поэт помещает Анастасия II в шестой круг Ада, в котором в вечных мучениях пребывали еретики.

Речь идет об императоре Восточной Римской империи Анастасии I (491–518), получившего за свои монофизитские взгляды прозвище «Нечестивый».

В 418 году.

Liber pontificalis. Vol. I cit. P. 96.

Торжественное богослужение (или церемония), во время которого новоизбранного главу церкви или монарха официально возводят на престол. Символизирует официальное вступление в должность (сан).

Corpus iuris canonici. Cit. Distinctio LXXIX. V pars. c. X. P. 279. См. Verardi A. A. Le elezioni papali nel “Liber Pontificalis” romano (secoli VI–IX) // L’universalità del papato medievale (sec. VI–XIII). Nuove prospettive di ricerca / A cura di S. Blank e C. Cappuccio. Milano: Vita e Pensiero, 2022. PP. 73–106: PP. 78–80.

Третий Латеранский собор (XI Вселенский собор) был созван папой Александром III и проходил в Риме 5–19 марта 1179 года. Его главным результатом стало оглашение 27 канонов и установление строгих правил избрания римского понтифика.

Строгий обязательный целибат для всего католического духовенства действительно вводился в течение длительного времени и в несколько этапов в XI–XII веках. Окончательно это правило было закреплено как нерушимый закон на Втором Латеранском соборе в 1139 году.

Это утверждение послужит основным тезисом знаменитого положения, составленным Григорием VII в 1075 году и известным как «Диктат папы» (Dictatus papae).

См. Blank S. “…electio vero eorum divino iudicio est riservata”: Nichtjudizierbarkeit und Papstwahlen in den Kanonessammlungen des 11. und 12. Jahrhunderts // L’universalità del papato medievale. Cit. PP. 17–30: PP. 19–21.

Король вандалов (428–477), создатель государства вандалов и аланов в Северной Африке.

Стена Аврелиана была построена вокруг Древнего Рима при императоре Аврелиане в 271–275 годах, ее толщина была около 3,4 м, а периметр – 19 км. В течение последующих веков она постоянно надстраивалась, и, хотя готский король Тотила успел разобрать часть постройки, даже в Средние века оставшиеся участки стены продолжали считаться солидным укреплением.

См. Liverani P. Interventi urbani a Roma tra il IV e il VI secolo // Cristianesimo nella storia. XXIX. 2008. 1. PP. 1–31: P. 16.

Поперечный неф (или несколько нефов), пересекающий основной, продольный неф под прямым углом.

Освященное католическое помещение (или часовня), предназначенное для молитвы и богослужений для определенной группы верующих (например, монашеской конгрегации, студенчества или братства).

Liber pontificalis. Vol. I cit. P. 46.

Статистический ежегодник, издаваемый в Ватикане с 1912 года церковными властями Римско-католической церкви на итальянском языке. Содержит список и подробную информацию о всех официальных лицах и территориальных учреждениях Римско-католической церкви.

Annuario pontificio cit. P. 9. Nota 11. Подобное примечание впервые появилось в ежегоднике от 1947 года, почти одновременно с выходом первого тома «Католической энциклопедии», которая сообщает о Диоскоре: «…нет причин считать его антипапой», а о Бонифации II – что он был избран «вопреки действующим каноническим нормам» (Frutaz A. P. Antipapi // Voce in Enciclopedia cattolica. Dir. P. Paschini. Vol. I. Città del Vaticano: Ente per l’Enciclopedia cattolica e per il libro cattolico, 1948. PP. 1483–1489: PP. 1487–1488). О законности Диоскора см. также: Braga G. Dioscoro, antipapa // EP. Vol. I. PP. 495–499: P. 498; Schwaiger G. Die Rechtmafiigkeit der Papste Dioskur (530) und Konstantin II (767–768) // Kirchengeschichte. Alte und neue Wege. Festschrift für Christoph Weber / A cura di G. Fleckenstein, M. Klocker e N. SchloBmacher. Frankfurt: Peter Lang, 2008. PP. 17–24; Richards. The Popes and the Papacy cit. PP. 123–125.

См. Annuario pontificio cit. P. 10. Nota 14.

Церковный титул высшего иерарха, возглавляющего крупный церковный округ. В Византии экзархи являлись правителями византийских провинций.

См. Paravicini Bagliani A. Morte e elezione del papa. Norme, riti e conflitti. Il Medioevo. Roma: Viella, 2013. PP. 15–16.

Защитник Церкви (лат.).

Имеется в виду Прокопий Кесарийский – византийский историк VI века, секретарь полководца Велизария. Его сочинения, в том числе «О постройках», «Тайная история» и «История войн», являются ценнейшими источниками того времени и содержат, помимо политических и военных сведений, массу данных по этнографии и географии, а также психологические портреты участников событий и бытовые зарисовки.

Procopio. Guerre gotiche. III. 2. Цит. по Delogu P. Il passaggio dall’Antichità al Medioevo // Roma medievale / A cura di A. Vauchez. Roma-Bari: Laterza, 2006. PP. 3–40: P. 8.

См. idem. P. 6.

Префект города (лат.). – римское должностное лицо, назначавшееся для управления Римом в отсутствие императора.

Список этих владений: Boesch Gajano S. Gregorio I // EP. Vol. I. PP. 546–574: PP. 553–554.

И Папское государство, и Патримоний святого Петра представляли собой совокупность земельных владений и имущества Римской церкви. Патримоний во многом сформировал светскую власть пап и лег в основу Папской области – теократического государства, которое принадлежало папам на правах неограниченной монархии.

Delogu P. Roma all’inizio del Medioevo. Roma: Carocci, 2022. P. 56. По мнению Джироламо Арнальди, заместительная деятельность, осуществлявшаяся Григорием Великим в отношении имперских властей, заложила основы «расширения “мирской власти” пап, необходимой предпосылки для последующего формирования “мирского господства” <…>, со всеми вытекающими отсюда последствиями для истории Италии» (Gregorio e le difficoltà inerenti alla gestione degli affari temporali // Il papato e Roma da Gregorio Magno ai papi forestieri / Cura di G. Barone, L. Capo e A. A. Verardi. Roma: Istituto Storico Italiano per il Medio Evo, 2020. PP. 43–65: P. 49).

Однако не стоит забывать, что сам Григорий Великий, как отмечает среди прочих Джеффри Ричардс, никогда не отрицал власть императора (The Popes and the Papacy cit. P. 174).

Annuario pontificio cit. P. 10. Nota 15.

Среди них Guyotjeannin O. (Antipapi // Voce in Dizionario storico del papato. Dir. P. Levillain. Milano: Bompiani, 1996. Vol. I. PP. 73–76: P. 75) и Frutaz (Antipapi cit. P. 1488). Хотя он и не дошел до того, чтобы называть Евгения I антипапой, Валерио Джильотти утверждает, что Мартин I не признавал законность избрания его преемника (Gigliotti V. La tiara deposta. La rinuncia al papato nella storia del diritto e della Chiesa. Firenze: Olschki, 2013. PP. 16–17).

См. выше. P. 31.

Аналогия со случаем Виргилия только кажется таковой, потому что после смерти предшественника Сильверия он получил повторное подтверждение избрания, что может считаться началом понтификата. Однако с Евгением подобного не случилось.

См. Delogu. Roma all’inizio del Medioevo cit. P. 123. Однако, как отмечает Паравичини Бальяни, это был первый случай, когда войско вмешалось в качестве настоящего корпуса выборщиков в назначение нового понтифика (Morte e elezione del papa cit. P. 12).

Сразу после избрания на конклаве папа был обязан выбрать себе новое имя, которое символизировало бы начало нового служения и преемственность с курсом понтифика, в честь которого назвался новый папа. Хотя понтифик был свободен в своем выборе, имя «Петр» традиционно не бралось из уважения к первому папе – апостолу Петру.

См. Annuario pontificio. PP. 10–11. О Теодоре и Пасхалии см. Longo U. Teodoro, antipapa // EP. Vol. I. PP. 629–631; Id., Pasquale, antipapa // EP. Vol. I. PP. 631–633.

Иконоборчество представляет собой религиозно-политическое движение, охватившее территорию Византийской империи в VIII–IX веках. Оно было напаравлено против почитания основных символов христианства – икон, святых мощей и любых изображений Бога. Кампания сопровождалось массовыми казнями; в течение всего периода иконоборчества были уничтожены тысячи произведений искусства – икон, мозаик и фресок.

См. Arnaldi G. Il Papato e l’ideologia del potere imperiale // Il papato e Roma cit. PP. 273–327: P. 296, 297 e nota 62.

Римский патриций (лат.). – Прим. пер.

Так утверждает Hartmann F. Die Cathedra Petrizwischen ostlichem und westlichem Imperium. Legitimationsformen und Widerstände der Emanzipation im 8. Jahrhundert // Die Päpste. Amt und Herrschaft in Antike, Mittelalter und Renaissance / A cura di B. Schneidmüller, S. Weinfurter, M. Matheus e A. Wieczorek. Regensburg: Schnell & Steiner, 2016 (Die Papste, I). PP. 165–184: P. 177. Vedi anche infra. P. 45, note 4 e 5.

Liber pontificalis. Vol. I cit. P. 454.

Подложный дарственный акт Константина Великого римскому папе Сильвестру, содержащий информацию о передаче Константином I верховной власти над Западной Римской империей главе римской церкви. Долгое время документ служил одним из главных оснований для папских притязаний на верховную власть как в Церкви, так и на высший сюзеренитет в средневековой Европе. Факт подлога был доказан только в XV веке итальянским гуманистом Лоренцо де Валла.

Имеется в виду римский папа Павел I (757–767), брат папы Стефана II. Павел отличался дипломатическими способностями, он успешно вел переговоры с королем лангобардов Дезидерием и королем франков Пипином III Коротким.

Delogu. Roma all’inizio del Medioevo cit. PP. 233–234.

Агостино Паравичини Бальяни вспоминает прецедент мирянина Фабиана, папы с 236 по 250 год, в период, когда подобное положение еще не считалось препятствием для восхождения на папский престол (Morte e elezione del papa cit. P. 4).

См. Schimmelpfennig B. Il Papato. Antichità, Medioevo, Rinascimento. Milano: RCS Mediagroup, 2021. P. 100.

«Книга понтификов» подробно останавливается на “magna reverentia”^[120], с которым римляне относились к Филиппу, что делает его скорее слепым орудием в руках пролангобардски настроенного Вальдиперта (Vol. I cit. P. 471).

Большое почтение (лат.). – Прим. пер.

Ibid. Вероятно, противопоставление “sella pontificalis”, которую «Книга понтификов» использует здесь впервые.

Mansi G. D. Sacrorum conciliorum nova et amplissima collectio. Vol. XII. Florentiae: Expensis Antonii Zatta veneti, 1766. P. 719.

См. Schimmelpfennig. Il Papato cit. PP. 90–91.

См. Herbers K. Konkurrenz und Gegnerschaft. “Gegenpapste” im 8. und 9. Jahrhundert // Gegenpapste Ein unerwünschtes mittelarterliches Phanomen cit. PP. 55–70: P. 67; Laudage. Kampf um den Stuhl Petri cit. PP. 50–51.

Проклятого (лат.).

См. Schwedler. Zur “damnatio memoriae” cit. PP. 209–216. По теме смотри также Id. “Damnatio memoriae” – oblio culturale: concetti e teorie del non ricordo // Condannare all’oblio. Pratiche della “damnatio memoriae” nel Medioevo. Atti del convegno di studio svoltosi in occasione della XX edizione del Premio internazionale (Ascoli Piceno, 27–29 novembre 2008) / A cura di I. Lori Sanfilippo e A. Rigon. Roma: Istituto Storico Italiano per il Medio Evo, 2010. PP. 3–17.

Построение (от лат. struere – строить, созидать).

Schwedler. Zur “damnatio memoriae” cit. P. 227. О концепции Ecclesia triumphans см. Sprenger K.-M. “Damnatio memoriae” o “damnatio in memoria”. Qualche osservazione metodologica sui cosiddetti antipapi // Condannare all’oblio cit. PP. 67–87: P. 87.

См. Schwedler. Zur “damnatio memoriae” cit. PP. 223–225.

Mansi. Sacrorum conciliorum cit. P. 719.

В своем труде “Roma all’inizio del Medioevo” (cit. P. 285) Паоло Делогу называет «избитой истиной» тот факт, что коронация состоялась в ночь Рождества, отдавая предпочтение утру 25 декабря.

См. Delogu. Il passaggio cit. PP. 37–40.

Первый король франков (751–768) из династии Каролингов, отец Карла Великого.

Baronio C. Annales ecclesiastici / A cura di A. Theiner. Vol. XV. Barri-Ducis: L. Guerin et socii, 1868. P. 467.

Azzara C. Il papato nel Medioevo. Bologna: Il Mulino, 2006. P. 37.

Arnaldi G. La questione dei “Libri carolini” // Il papato e Roma cit. PP. 255–271: P. 268. См. также Bertolini O. Adriano I // EP. Vol. I. PP. 681–695: P. 685.

См. выше. P. 28.

Delogu P. Leone III // EP. Vol. I. P. 695–704: PP. 699–700. См. также Id. Roma all’inizio del Medioevo cit. PP. 286–287.

Эйнхард (770/775–840) – франкский историк и церковный писатель, видный деятель «Каролингского возрождения, периода интеллектуального и культурного подъема в Западной Европе во времена правления каролингской династии.

В 824 году франкский король Лотарь I заключил соглашение с римским папой Евгением II, в результате которого, с одной стороны, фактически закреплялся суверенитет папы над Римом, с другой – выборы понтифика были поставлены под жесткий контроль императора.

Эпизод описан в: Annales Regni Francorum inde ab A. 741 usque ad A. 829. Qui dicuntur Annales Laurissenses maiores et Einhardi / A cura di F. Kurze // Scriptores rerum Germanicarum in usum scholarum ex Monumentis Germaniae Historicis separatim editi. Hannoverae: Impensis Bibliopolii Hahniani, 1895. P. 164; и в Sancti Paschasii Radberti abbatis corbeiensis opera omnia // Patrologiae cursus completus / A cura di J.-P. Migne. T. CXX. Parisiis: Apud Garnier fratres, editores et J.-P. Migne successores,1879. P. 1604. Дюшен цитирует оба источника в примечании в «Книге понтификов» (Vol. II. Paris: E. Thorin, 1892. P. 69. Nota 2). Об обстоятельствах, приведших к избранию Евгения II, см. Sansterre J.-M. Eugenio II // EP. Vol. I. PP. 709–713: PP. 709–710.

В этой и без того очень туманной истории “Annales Regni Francorum” (см. предыдущее примечание), похоже, приоткрывают еще одну возможность. Действительно, там можно прочитать, что “cum duo per contentionem populi fuissent electi”, Евгений “vincente nobilium parte, subrogatus atque ordinatus est”. То есть, возможно, Евгений, как Конон и Сергий более века назад, был компромиссным папой, третьим именем, предложенным знатью и поддержанным французами перед лицом разделения народа (contentionem populi)? Против этой гипотезы свидетельствует агрумент, что сам народ уже был разделен на сторонников императора и сторонников курии (таким образом, первые в результате одержали бы верх): но и этого нельзя сказать с точностью. Единственное, в чем можно быть уверенным, что перед нами был безымянный и безличный папа. Вероятно, поэтому ему не нашлось места в «Папском ежегоднике».

См. Sansterre. Eugenio II cit. PP. 710–711.

Если не указано иное, дальнейшая информация об Анастасии Библиотекаре взята из Liber pontificalis. Vol. II cit. PP. 106–190 (Vite dei papi Leone IV, Benedetto III, Niccolò I e Adriano II); и из Arnaldi G. Anastasio Bibliotecario, antipapa // EP. Vol. I, PP. 735–746.

Die Konzilien der karolingischen Teilreiche 843–859 / A cura di W. Hartmann // Monumenta Germaniae Historica. Concilia. T. III. Hannover: Hahnsche Buch-handlung, 1984. PP. 298–299: P. 299.

См. Bertolini O. Benedetto III // EP. Vol. I. PP. 730–735: PP. 730–731.

Нет препятствий (лат.) – в данном случае имеется в виду позволение императора.

Город львов (лат.) – скорее всего, имеется в виду игра слов, основанная на имени построившего укрепления папы.

В «Книге понтификов» можно прочитать, что “furor qui in eis exuberavat minuit, mentibusque eorum videbatur expulsus” (Vol. II cit. P. 143).

См. Herbers. Konkurrenz und Gegnerschaft cit. P. 61.

Anastasii Bibliothecarii epistolae sive praefationes / A cura di E. Perels e G. Laehr // Monumenta Germaniae Historica. Epistolae. T. VII. Epistolae Karolini Aevi. T. V. Berolini: Widmannos, 1928. PP. 395–442: P. 396.

Столь романтическая фигура сделалась предметом множества исследований на протяжении веков. Тексты, в которых о ней шла речь, см. Paravicini Bagliani A. La papessa Giovanna. I testi della leggenda (1250–1500). Firenze: Sismel-Edizioni del Galluzzo, 2021.

Навозное кресло (ит.). – Прим. пер.

Paravicini Bagliani. Morte e elezione del papa cit. P. 121.

Фраза принадлежит Бартоломео Сакки, по прозвищу Платина. Там же. P. 168.

Лиутпранд Кремонский – средневековый хронист X века. При дворе короля Германии и императора Священной Римской империи Оттона I несколько раз путешествовал в Византию в составе дипломатических миссий.

Liudprandi Cremonensis Relatio de legatione constantinopolitana // Liudprandi Cremonensis opera omnia / A cura di P. Chiesa. Turnholti: Brepols, 1998 (Corpus christianorum – Continuatio Mediaevalis. CLVI). PP. 185–218: PP. 192–193.

Особенно Löscher V. E. Historie des romischen Huren-Regiments der Theodoræ und Maroziæ; in welcher die Begebenheiten des zehenden Seculi und Intriguen des romischen Stuhls ausgeführet werden, nebst einer langst verlangten Einleitung zur Histor. Medii Aevi, verschiedenen neuen geographischen und genealogischen Tabellen, und einer Anzahl historischer Beweissthümer wieder das Pabstthum. Leipzig: Lanckischens Erben, 1705.

Baronio Annales. Vol. XV cit. P. 467.

О причинах, заставивших составителей «Книги понтификов» прервать папские биографии, см. Verardi A. A. Il Secolo di Ferro nella storiografia di area romana (secoli X–XI). Relazione pronunciata il 26 febbraio 2021 in occasione della Giornata di studio organizzata dalla Pontificia Università Gregoriana, facoltà di Storia e Beni culturali della Chiesa. “Saeculum obscurum”. Papato e Roma nei riflessi di un secolo controverso. Документы находятся в процессе публикации.

Zimmermann H. Der Bischof von Rom in Saeculum obscurum // Il primato del vescovo di Roma cit. PP. 643–660: P. 648.

См. Loré V. Stefano VI // EP. Vol. II. PP. 48–50: P. 49.

Выражение, содержащееся в «Книге понтификов», согласно которому “monachus factus est” (Vol. II cit. P. 230) намекает, что он принял монашество силою, но нельзя сказать с полной уверенностью, что это относится к папе Роману (могло относиться и к Стефану VI: См. там же, nota 1). Клаус Херберс, однако, считает ее достаточной, чтобы утверждать, что Роман покинул трон папы, «вероятно, не совсем добровольно» (Konkurrenz und Gegnerschaft cit. PP. 62–63).

См. Zoller W. “Saeculum obscurum” – der epigraphische Befund (ca. 890–1000) // “Quellen und Forschungen aus italienischen Archiven und Bibliotheken”. 2019. PP. 79–114: PP. 99. О мозаике апсиды см. De Spirito G. La basilica lateranense nel quadro delle vicende del patriarchio del secolo X. L’evidenza epigrafica// “Mélanges de l’École française de Rome. Antiquité”. CXVI. 2004. 1. PЗ. 117–139: PP. 123–128. Утверждение, согласно которому посвящение базилики Святому Иоанну Крестителю и Иоанну Евангелисту относится ко временам Сергия III, кажется необоснованным, поскольку еще в IV веке оба Иоанна были добавлены в качестве покровителей Латерана наряду со Святым Спасителем (См. Gnocchi C. Sergio III // EP. Vol. II. PЗ. 60–63: P. 62).

Zoller. Saeculum obscurum. cit. P. 89.

Военный магистр (лат.). – Прим. пер.

Хранитель папской ризницы и казны. – Прим. пер.

См. Wickham C. Roma medievale. Crisi e stabilità di una città: 900–1150. Roma: Viella, 2013. P. 228.

«Порнократия» имела большой исторический успех, в том числе и как вольный перевод фразы “meretricum imperium”, использованной Цезарем Баронием в Анналах. Vol. XV cit. P. 513.

Liudprandi Cremonensis. Antapodosis // Liudprandi Cremonensis opera omnia cit. PP. 3–150: P. 55.

См. Arnaldi G. Liutprando di Cremona: un detrattore di Roma o dei romani? // Il papato e Roma cit. PP. 749–781: P. 769.

См. Schimmelpfennig. Il Papato cit. P. 121.

Liudprandi Cremonensis. Antapodosis cit. P. 54.

Не по-женски (лат.).

Я взял это соображение из Chiesa P. Liutprando da Cremona e il “secolo nero” del papato. Relazione pronunciata il 26 febbraio 2021 in occasione della Giornata di studio organizzata dalla Pontificia Università Gregoriana. Facoltà di Storia e Beni culturali della Chiesa. “Saeculum obscurum” cit.

См. Betti M. Sull’uso del titolo di “senatrix”. Strategie di definizione e di rappresentazione di una parentela a Roma nel X secolo // Nuova rivista storica. CIV. Maggio—agosto 2020. II. PP. 627–660. Среди прочего автор проводит параллель между этими фигурами властных и эмансипированных женщин и христианскими матронами поздней Античности, которые смогли оказать глубокое влияние на нравственность того времени (PP. 658–659).

Liber pontificalis. Vol. II cit. P. 243. Nota 1. На этой же странице можно найти обозначение Иоанна XI “ex patre Sergio papa”.

Wickham. Roma medievale cit. P. 46.

Там же. P. 231.

Там же. P. 48.

См. Acta concilii Remensis ad sanctum Basolum auctore Gerberto archiepiscopo // Monumenta Germaniae Historica. T. V / A cura di G. H. Pertz. Scriptorum T. III. Hannoverae: Impensis Bibliopolii Aulici Hahniani, 1839. PP. 658–686: P. 672.

См. Longo U. Movimenti monastici a Roma nel X secolo. Relazione pronunzciata il 26 febbraio 2021 in occasione della Giornata di studio organizzata dalla Pontificia Università Gregoriana. Facoltà di Storia e Beni culturali della Chiesa. “Saeculum obscurum” cit. Zimmermann. Der Bischof von Rom cit. PP. 650–651.

Ссылка на Liudprandi Cremonensis. Historia Ottonis // Liudprandi Cremonensis opera omnia cit. PP. 167–183.

Baronio Annales. Vol. XV cit. P. 551.

См. Liudprandi Cremonensis Historia Ottonis cit. PP. 175–176. Учитывая неправдоподобность некоторых обвинений, следует спросить себя, были ли они измышлены обвинителями Иоанна XII или самим Лиутпрандом.

Там же. P. 181.

Цит. по Ullmann W. The Growth of the Papal Government in the Middle Ages. London: Methuen, 1962. P. 319. Nota 2. Собственно, о папском посохе – феруле – впервые упоминается в хронике Лиутпранда именно по этому поводу (Historia Ottonis cit. P. 182).

Annuario pontificio cit. P. 12. Nota 19, 13. Nota 20. Процитированные примечания остались такими же, как их составил в 1947 году Анджело Меркати, префект Ватиканского апостольского архива и автор обновленного хронотаксиса пап, который с тех пор в основном не поменялся. В примечании 19 Меркати добавляет, что из-за этих и прочих сомнений в законности некоторых понтификов их последовательную нумерацию отменили.

См. Piazzoni A. M. Leone VIII // EP. Vol. II. PP. 83–84: P. 83. См. также Pauler R. Giovanni XII // EP. Vol. II. PP. 79–83: P. 81. Упомянутая норма “prima sedes a nemine iudicatur” была введена во времена противостояния Симмаха и Лаврентия (см. выше. P. 28).

Чрезвычайно интересен факт, что хронисты того времени разделились во мнениях, кто был законным папой – Бенедикт или Лев, с преобладанием в пользу первого. И примечательно, что среди приверженцев Бенедикта был также Герберт Орильякский, приверженец Оттонов, который в 999 году станет папой под именем Сильвестр II (См. Laudage Kampf um den Stuhl Petri cit. PP. 65–66).

Злодей (ит.). – Прим. пер.

Покупка или продажа церковных должностей, духовного сана, реликвий или священнодействий.

Ужасный монстр (лат.). – Прим. пер.

Acta concilii remensis cit. P. 672.

Что объясняет, почему Бенедетто Каэтани, папа с 1294 по 1303 год, назывался Бонифацием VIII, а не VII (об этом см. Menniti Ippolito A. Il governo dei papi nell’età moderna. Carriere, gerarchie, organizzazione curiale. Roma: Viella, 2007. P. 10).

См. Huschner W. Giovanni XVI, antipapa // EP. Vol. II. PP. 112–116: P. 115.

См. D’Acunto N. La lotta per le investiture. Una rivoluzione medievale (998–1122). Roma: Carocci, 2020. PP. 23–24.

Arnaldi G. Da quando, perché e come i papi cambiano nome // Il papato e Roma cit. P. 783–826: P. 791.

Реставрация империи (лат.).

Cantarella G. M. Il papato e la riforma ecclesiastica del secolo XI // Riforma o restaurazione? La cristianità nel passaggio dal primo al secondo millennio: persistenze e novità. Atti del XXVI convegno del Centro studi avellaniti (Fonte Avellana, 29–30 agosto 2004) / A cura di N. D’Acunto. San Pietro in Cariano: Il Segno dei Gabrielli, 2006. PP. 27–50: P. 28.

Сожительство мужчины и женщины, не признанное браком.

Althoff G. Die Entwicklung kirchlicher und päpstlicher Verantwortungfür die Konige (9–12. Jahrhundert) // Die Papste. Amt und Herrschaft in Antike, Mittelalter und Renaissance cit. PP. 197–214: P. 205.

Римский патриций (лат.).

Благодарю Марию Пию Альберцони за предоставление мне текста своего доклада под названием “Papi e antipapi prima del Trecento” на конференции “Papa, non più papa. La rinuncia pontificia nella storia e nel diritto canonico” (Università dell’Aquila, 11–12 dicembre 2021), откуда я взял эти положения. Другие доклады этой конференции собраны в сборнике: Papa, non più papa. La rinuncia pontificia nella storia e nel diritto canonico / A cura di A. Feniello e M. Prignano. Roma: Viella, 2022. Об императоре в качестве patricius Romanorum см. Stroll M. Popes and Antipopes: The Politics of the Eleventh Century Church Reform. Leiden-Boston: Brill, 2012. P. 10 sgg.; The Papal Reform of the Eleventh Century: Lives of Pope Leo IX and Pope Gregory VII / A cura di I. S. Robinson. Manchester-New York: Manchester University Press, 2004. P. 174 sgg.

Cantarella. Il papato e la riforma ecclesiastica cit. P. 37.

D’Acunto. La lotta per le investiture cit. P. 26.

См. Oldoni M. Silvestro II // EP. Vol. II. PP. 116–125: P. 124.

Liber pontificalis. Vol. II cit. P. 268 e nota 4.

Документ (Archivio apostolico vaticano, ms. Vat. Lat. 1340) цит. по Sennis A. Gregorio VI // Vol. II. PP. 148–150: P. 149.

См. Capitani O. Benedetto IX // Vol. II. PP. 138–147: P. 144.

В частности, см. обоснования Curcuruto C. Die Synode von Sutri und Rom. Quellen und Stellungnahmen der Forschung zu deren Bedeutung. München: Grin, 2008. PP. 51–57; Gigliotti. La tiara deposta cit. P. 25. О синоде в Сутри важнейшей остается работа Schmale F.-J. Die Absetzung Gregors VI. in Sutri und die synodale Tradition // Annuarium Historiae Conciliorum. XI. 1979. PP. 55–103.

В частности, это отмечает Клаудиа Куркуруто (См. Die Synode von Sutri und Rom cit. P. 55).

Annuario pontificio cit. P. 14, nota 24. Стоит отметить, что изображение Сильвестра III не встречается в серии медальонов в базилике Святого Павла за городскими стенами.

Свобода церкви (лат.).

Информация, что именно Гильдебранд предложил такой шаг, представляет собой историческую выдумку, распространенную григорианскими летописцами постфактум. См. Massetti F. Hildebrand im Dienst der romischen Kirche unter den früheren Reformpäpsten, relazione al convegno Gregor VII. (1073–1085). Zur Personlichkeit einer Ausnahmegestalt (Università di Wuppertal, 20–21 aprile 2023). Благодарю автора за предоставление мне текста еще до его публикации.

См. Johrendt J. Italien alsEmpfangerlandschaft (1046–1198): ein Vergleich aus der Perspektive des Urkundenalltags in Ligurien, Umbrien und Kalabrien // Das Papsttum und das vielgestaltige Italien. Hundert Jahre Italia Pontificia / A cura di K. Herbers e J. Johrendt. Berlin-New York: De Gruyter, 2009 (Abhandlungen der Akademie der Wissenschaften zu Gottingen, neue Folge, V). PP. 183–213: PP. 185–186.

См. Laudage. Kampf um den Stuhl Petri cit. P. 78; Schieffer R. Das Reformpapsttum und seine Gegenpäpste // Gegenpäpste. Ein unerwünschtes mittelalterliches Phanomen cit. PP. 71–82: P. 73.

Идиот (ит.). – Прим. пер.

См. Ambrosioni A. Niccolò II // EP. Vol. II. PP. 172–178: P. 173; Stroll Popes and Antipopes cit. P. 85.

Annales romani // Liber pontificalis. Vol. II cit. PP. 329–350: PP. 334–336.

Приведенные ниже сведения взяты из: Zey C. Entstehung und erste Konsolidierung. Das Kardinalskollegium zwischen 1049 und 1143 // Geschichte des Kardinalats im Mittelalter / A cura di J. Dendorfer e R. Lützelschwab. Stuttgart: Anton Hiersemann, 2011 (Papste und Papsttum, XXXIX). PP. 63–94: PP. 63–65.

Оси (ит.). – Прим. пер.

Епархии в окрестностх города.

См. D’Acunto N. Alle origini della “imperializzazione” del papato (secc. XI–XII) // Il sovrano e la Chiesa/Le souverain et l’Église / A cura di F. Delle Donne e A. Peters-Custot. Potenza: Basilicata University Press, 2022. PP. 87–110: PP. 90–92.

Улаживатель проблем (англ.).

См. Pongratz S. Kritische Partizipation – Kardinäle und Kurie in den Papstviten des Kardinals Boso // L’universalità del papato medievale cit. PP. 125–140: PP. 130–131.

«Во имя Господа» (лат.). – Прим. пер.

Цитаты из текста декрета взяты из: D’Acunto. La lotta per le investiture cit. PP. 197–202.

См. Longo U. Anacleto II (1130–1138). Formazione ed elezione // Benediktiner als Papste / A cura di A. Sohn. Regensburg: Schnell & Steiner, 2018. PP. 161–172: P. 168. Лонго отмечает, что «в период приблизительно с 1050 по 1120 год наблюдалась наиболее высокая концентрация понтификов из монашеского мира» (Там же. P. 163).

Paravicini Bagliani. Morte e elezione del papa cit. P. 21.

D’Acunto. La lotta per le investiture cit. P. 84; di Carpegna Falconieri T. Il clero di Roma nel medioevo. Istituzioni e politica cittadina (secoli VIII–XIII). Roma: Viella, 2002. P. 66.

di Carpegna Falconieri. Il clero di Roma cit.

Римское братство (лат.). – Прим. пер.

Дословно – до буквы (лат.). Формулировка означает, что архипресвитер был, по сути, приходским священником до того, как термин «приходской священник» утвердился.

Духовенство города (лат.).

Римский народ (лат.).

Святая римская церковь (лат.).

Там же. PP. 56–58.

См. там же, особенно PP. 82–99; См. также “Romana Ecclesia” и “Clerus Urbis”. Considerazioni sul clero urbano nei secoli centrali del medioevo // Archivio della Società romana di storia patria. CXXII. 1999. PP. 85–104: PP. 103–104. О зарождении политического сознания римского populus, очищенного от церковных структур, см. прежде всего: Internullo D. Senato sapiente. L’alba della cultura laica a Roma nel medioevo (secoli XI–XII). Roma: Viella, 2022. PP. 117–129. См. также Maire Vigueur J.-C. Il comune romano // Roma medievale cit. PP. 117–157: PP. 119–121.

Еврей, принявший христианство.

См. Stroll Popes and Antipopes cit. P. 134.

Наше око (лат.).

Как саму нашу персону (лат.).

Vezzoni M. Alexander II and the “universalis Ecclesia”: From Praxis to Theory // L’universalità del papato medievale cit. PP. 183–220: PP. 188–194.

См. Stroll. Popes and Antipopes cit. P. 152 sgg.

Там же. PP. 155–156.

См. Massetti. Hildebrand im Dienst der romischen Kirche cit.

Cantarella. Il papato e la riforma ecclesiastica cit. P. 27.

D’Acunto. La lotta per le investiture cit. P. 15.

Blank S. “… violentis manibus me in locum apostolici regiminis rapuerunt”. Die Wahl Gregors VII. zwischen Tradition und Irregularität, relazione al convegno Gregor VII. (1073–1085) cit. Благодарю автора за предоставление текста еще до публикации. «Предыдущие положения», на которые ссылается Бланк, были, в частности, приняты на синоде 769 года (см. стр. 42).

Этот эпизод вошел в историю как «Хождение в Каноссу» или «Каносское унижение» – беспрецендентный случай унижения императора (светской власти) перед римским понтификом (церковной властью). Со временем выражение «идти в Каноссу» получило переносное значение – согласиться на позорную капитуляцию.

См. D’Acunto. La lotta per le investiture cit. PP. 197–202.

По подсчетам Клаудии Зей (см. Entstehung und erste Konsolidierung cit, p. 68), отступило меньшинство из коллегии, поскольку на момент смерти в 1085 году Григорий мог все еще рассчитывать на 14 кардиналов.

Временный военный лагерь.

Относительно “damnatio memoriae”, чьей жертвой стал Климент III, один из наиболее оригинальных эпизодов связан с раннехристианской базиликой Святого Климента в Риме. После того, как ее засыпали землей, чтобы стереть всякие следы фресок, которые могли бы связать святого папу и мученика I века с ненавистным соперником с тем же именем, Пасхалий II приказал построить сверху новую церковь, дав четкие указания исключить любое отождествление между ними. Об этом: Yawn L. Clement’s New Clothes: The Destruction of Old S. Clemente in Rome, the Eleventh-Century Frescoes, and the Cult of (Anti)Pope Clement III // Framing Clement III, (Anti)Pope 1080–1100 / A cura di U. Longo e L. Yawn // Reti Medievali Rivista. XIII. 2012. 1. PP. 175–208 (http://rivista. retimedievali. it).

Longo U. A Saint of Damned Memory: Clement III, (Anti)Pope // Framing Clement III cit. PP. 137–151: P. 148.

Rusconi R. Santo Padre. La santità del papa da san Pietro a Giovanni Paolo II. Roma: Viella, 2010.

D’Acunto N. Gregor VII. und Wibert von Ravenna – Revolutionär und Traditionalist? Relazione al convegno Gregor VII (1073–1085). Благодарю автора за предоставление текста еще до публикации.

Безусловно, это относится к Теодориху, которого Климент III возвысил от кардинала-диакона до епископа Альбано до 1098 года (см. Piazza A. Teodorico, antipapa // EP. Vol. II. PP. 236–237: P. 236). Об Альберте мы знаем только то, что он был рядом с Климентом уже в 1084 году в качестве кардинала-епископа Санта Руфины/Сильва Кандиды (см. Id. Alberto, antipapa // EP. Vol. II. PP. 237–238: P. 237). Агостино Паравичини Бальяни пишет по этому поводу (Morte e elezione del papa cit. P. 25), что «после смерти Урбана II норманны избрали Пасхалия II, чтобы помешать римской знати избрать антипапу в лице кардинала Санта Руфина Альберто». Однако информация противоречит факту, что на тот момент Климент III был еще жив, следовательно, для Альберта место не являлось вакантным.

Zey. Entstehung und erste Konsolidierung cit. P. 80 sgg.

По совету наших братьев (лат.).

См. Liber pontificalis. Vol. II cit. PP. 298, 307 e nota 15.

Burdino (ит.). – Прим. пер.

См. Liber pontificalis. Vol. II cit. P. 377. Другие источники говорят об осле (asino).

См. Condorelli O. L’elezione di Maurizio Burdino (Gregorio VIII), il concilio di Reims e la scomunica di Irnerio (1119) // Bulletin of Medieval Canon Law. XXXVII. 2020. PP. 1–64: P. 44–52; Internullo Senato sapiente cit. PP. 120–121.

Это выявил Франческо Ренци (“Mauricius Bracarensis Archiepiscopus, quae est civitas Hispaniae”. Le fonti narrative europee sull’arcivescovo di Braga e antipapa Gregorio VIII Maurizio “Burdino” (secoli XII–XIII). Porto: CITCEM, 2021. PP. 56–58). Его исследование предлагает образ антипапы, далекий от стереотипов и включенный в контекст Рима того времени и борьбы за инвеституру.

Выражение, придуманное Алессио Фьоре (Il mutamento signorile. Assetti di potere e comunicazione politica nelle campagne dell’Italia centro-settentrionale (1080–ок. 1130). Firenze: Firenze University Press, 2017. P. 109), среди прочих подхватил Дарио Интернулло (Senato sapiente cit. P. 145).

Момент довольно спорный, но «Папский ежегодник» включает Целестина II в список антипап, но, строго говоря, он не должен был там оказаться, поскольку никогда не был рукоположен, следовательно, не может быть папой или антипапой (о рукоположении как моменте начал понтификата см. Paravicini Bagliani. Morte e elezione del papa cit. PP. 14–15). Симонетта Черрини предпочитает называть его корректнее, как «неудавшийся папа» (Celestino II, antipapa // EP. Vol. II. PP. 259–261: P. 260).

См. Veneziani E. Alcune considerazioni sull’elezione di Onorio II // L’universalità del papato medievale cit. PP. 107–124: P. 120.

См. Longo U. Anacleto II (1130–1138) cit. P. 165; Anzoise S. Lo scisma del 1130: aspetti e prospettive di un lungo dibattito storiografico // Archivum Historiae Pontificiae. XLIX. 2011. PP. 7–49: P. 48. Для всестороннего анализа раскола 1130 года см. Zedda C. Framing Anacletus II (Anti)Pope 1130–1138. Congresso Internazionale di Studi (Roma, 10–12 aprile 2013). Rassegna e considerazioni a margine di un evento storiografico // RiMe. Rivista dell’Istituto di Storia dell’Europa Mediterranea. 12 giugno 2014. PP. 5–66 (rime. cnr. it).

Лучшая и более здоровая часть (лат.).

Liber pontificalis. Vol. II cit. P. 380.

Я почти дословно воспроизвел выражение, уже использованное Йохеном Йорендтом (Das Innozenzianische Schisma aus kurialer Perspektive // Gegenpäpste. Ein unerwünschtes mittelalterliches Phänomen cit. PP. 127–163: P. 150).

Цит. по Zedda Framing Anacletus II cit. P. 22.

Здесь и сейчас (лат.).

Это было исследовано: Carpegna Falconieri T. Anacleto II, gli antipapi e la Chiesa medievale. La storia come esito di possibilità aperte // Archivio della Società romana di storia patria. XLI. 2018. PP. 5–23.

См. Johrendt. Das Innozenzianische Schisma cit. P. 160, где утверждается, что Иннокентий пытался отнести истоки королевского сана Рожера еще ко временам Гонория II.

На этом настаивает Johrendt. ivi. PP. 161–162. Цитата Бернарда Клервоского на с. 133.

См. Wickham C. Sonnambuli verso un nuovo mondo. L’affermazione dei comuni italiani nel XII secolo. Roma: Viella, 2017. P. 146 sgg.

О причинах, приведших римлян к выбору Капитолийского холма в качестве резиденции городского управления, см. Internullo Senato sapiente cit. P. 175 sgg.

Римского сената и народа (лат.).

См. Maleczek W. Das Schisma von 1159 bis 1177. Erfolgsstrategie und Misserfolgsgründe // Gegenpäpste. Ein unerwünschtes mittelalterliches Phänomen cit. PP. 165–204: P. 189.

См. Liber pontificalis. Vol. II cit. PP. 397–398.

См. Maleczek Das Schisma von 1159 bis 1177 cit. P. 177. О церемонии покрытия мантией см. Paravicini Bagliani Morte e elezione del papa cit. PP. 112–113.

В те недели имперская делегация присутствовала в Риме, чтобы вести переговоры с сенатом о некоторых вопросах по управлению городом, но точно не сыграла никакой роли в избрании Виктора IV (См. Petersohn J. Kaisertum und Rom in spätsalischer und staufischer Zeit. Romidee und Rompolitik von Heinrich V. bis Friedrich II // Monumenta Germaniae Historica. LXII. Hannover: Hahnsche Buchhandlung, 2010. PP. 185–186).

См. Weinfurter S. Papsttum, Reich und kaiserliche Autoritat. Von Rom 1111 bis Venedig 1177 // Das Papsttum in der Welt des 12. Jahrhunderts / A cura di E.-D. Hehl, I. H. Ringel e H. Seibert. Stuttgart: Thorbecke, 2002 (Mittelalter-Forschungen. VI). PP. 77–99: P. 94 e nota 118.

Annales Colonienses maximi // Monumenta Germaniae Historica / A cura di G. H. Pertz, Scriptorum t. XVII. Hannoverae: Impensis Bibliopolii Aulici Hahniani, 1861. PP. 723–847: P. 773. Очевидно, что это ссылка на аксиому, согласно которой prima sedes a nemine iudicatur (никто не может судить папу).

Провинциальных властителей (лат.).

Ex Saxonis Gestis Danorum, in Monumenta Germaniae Historica / A cura di G. Waitz, Scriptorum t. XXIX. Hannoverae: Impensis Bibliopolii Hahniani, 1892. PP. 37–161: PP. 114

Главой государства (лат.).

Концилиаризм – церковно-политическое учение в католицизме, утверждающее верховенство Вселенского собора над властью папы римского.

Эпизод рассказывается в “Liber pontificalis”. Vol. II cit. P. 417. Использовано выражение “ab oculis eorum [dei romani] evanuit”. См. Maleczek. Das Schisma von 1159 bis 1177 cit. PP. 181–182.

Город Александрия, основанный в Пьемонте, как антиимперский бастион получил свое имя в честь папы.

См. Felten F. J. Kaisertum und Papsttum im 12. Jahrhundert, in Das Papsttum in der Welt des 12. Jahrhunderts cit. PP. 101–125: PP. 105–106.

См. Maleczek. Das Schisma von 1159 bis 1177 cit. P. 182 sgg., в котором автор цитирует впечатляющее количество документов, выпущенных канцелярией Александра III относительно Виктора IV. По мнению Кая-Михаэля Шпренгера, эта диспропорция была частично оправдана действием damnatio memoriae, которая привела к уничтожению его архива (См. “Damnatio memoriae” или “damnatio in memoria” cit. P. 78).

Избегать допустимо (лат.).

Полнота силы (лат.).

Единогласие (лат.).

См. Schimmelpfennig B. Papst- und Bischofswahlen seit dem 12. Jahrhundert // Wahlen und Wählen im Mittelalter / A cura di R. Schneider e H. Zimmermann. Sigmaringen: Thorbecke, 1990 (Vortrage und Forschungen, 37). PP. 173–195: PP. 176–177; и Paravicini Bagliani. Morte e elezione del papa cit. P. 27, откуда я взял перевод конституции. Умберто Лонго связывает решение отказаться от unanimita после двойного избрания 1130 года и последовавшим за тем кризисом, описываемым как «кульминация фазы оттачивания механизмов эффективного избрания в процессе церковных реформ» (Succéder au temps de la réforme de l’Église. Définition des procédures canoniques de l’élection pontificale entre le XIe et le XIIe siècle // Succéder au Moyen Âge. LIIIe Congrès de la SHMESP. Paris: Éditions de la Sorbonne, 2023. PP. 297–307: P. 306).

Чудо мира (лат.). – Прим. пер.

Фульвио Делле Донне отмечает, что подобное знаменитое прозвище, присвоенное Фридриху II английским летописцем Матвеем Парижским, которое звучало полностью как “Stupor mundi et immutator mirabilis”, было вовсе не положительным, учитывая враждебность и подозрительность, которые в Средние века вызывал любой, кто пытался ниспровергнуть естественный, а значит, божественный порядок вещей (См. Delle Donne F. Il papa e l’anticristo: poteri universali e attese escatologiche all’epoca di Innocenzo IV e Federico II // Archivio Normanno-Svevo. Rivista di testi e studi sul mondo euromediterraneo dei secoli XI–XIII del Centro Europeo di Studi Normanni. IV. 2013–2014. PP. 17–43: PP. 41–42).

См. Paravicini Bagliani A. La costruzione della monarchia papale // Il contributo italiano alla storia del pensiero: Diritto, ottava appendice. Roma: Istituto della Enciclopedia Italiana, 2012. PP. 67–73.

Истинный император (лат.).

Из-за греха (лат.).

См. Silanos P. “Papa est verus imperator et imperator vicarius eius”. Linguaggi e rituali del potere del papa // Il sovrano e la Chiesa cit. PP. 111–140.

Викарий святого Петра (лат.).

Викарий Христа (лат.).

Полнота силы (лат.).

Среди прочих благодарю Ортензио Дзеккино за плодотворный обмен мнениями по теме. Агостино Паравичини Бальяни подсчитал, что до получения пурпурного одеяния 29 из 73 кардиналов, произведенных в период с 1191 по 1227 год, носили титул magister (См. Morte e elezione del papa cit. P. 30).

Свободы (лат.).

См. Zecchino O. Gregorio contro Federico. Il conflitto per dettar legge. Roma: Salerno Editrice, 2018.

Вторым Христом (лат.).

См. Huillard-Bréholles J. L. A. Historia diplomatica Friderici secundi. T. V. P. I. Parisiis: Henricus Plon, 1857. P. 378.

См. Zecchino. Gregorio contro Federico cit. PP. 152–153, в частности (“Levate in circuitu oculos vestros”), была полностью воспроизведена Пием IX в его энциклике от 27 октября 1867 года.

Цитаты из письма от 1245 года, вероятно, вышедшие из-под пера знатока канонического права на службе кардинала Райньеро Капоччи, взяты из Delle Donne. Il papa e l’anticristo cit. PP. 26–28; и Albert von Beham und regesten Pabst Innocenz IV / A cura di K. A. C. Hofler. Stuttgart: Literarischer Verein, 1847. P. 64. Сердечно благодарю Фульвио Делле Донне за обмен идеями и информацию к размышлению, которые он мне предоставил по этому конкретному вопросу.

Silanos P. Federico II e il collegio cardinalizio, relazione pronunciata all’inpanel Federico II e l’antipapa immaginato. Perché lo Svevo non volle (o non poté) far eleggere un pontefice “amico” / A cura di M. Prignano (relatori F. Delle Donne, P. Silanos e M. Prignano, discussant M. Zabbia), nell’ambito del III Convegno della medievistica italiana, Udine 13 giugno 2024. Силанос, которого я благодарю за предоставление мне текста доклада, напоминает, что примерно за 150 лет назначение кардиналов сократилось с 78 при Пасхалии II (1099–1118) до 31 при Александре III (1159–1181) и до 10 при Григории IX (1227–1241) и 15 при Иннокентии IV (1243–1254). Касательно истории коллегии кардиналов в XII и XIII веках нельзя обойти вниманием исследования Клаудии Зей (Entstehung und erste Konsolidierung cit.) и Вернера Малечека (Die Kardinäle von 1143 bis 1216. Exklusive Papstwähler und erste Agenten der päpstlichen “plenitudo potestatis” // Geschichte des Kardinalats im Mittelalter cit. PP. 95–154).

Привожу соображения Харальда Мюллера и нижеследующие от Агостино Паравичини Бальяни из переписки по электронной почте по вопросу Фридриха II, которая и дала название этой главе. Благодарю их обоих за готовность помочь.

Справедливый король (лат.).

Король-законодатель (лат.).

Federico e le correnti spirituali del suo tempo (Roma: Libreria di Scienze e Lettere, 1922) – это как раз название книги Антонино Де Стефано, содержащиеся в которой многие наблюдения даже через столетие сохранили свою ценность.

Имеется в виду святой Франциск Ассизский, основатель ордена францисканцев.

Как известно, Уставы святого Доминика и святого Франциска были одобрены Гонорием III, соответственно в 1216–1217 годах и в 1223 году. Григорий IX канонизировал их: первого в 1234 году, второго в 1228-м, всего лишь через два года после их смерти.

Буквально – «Поскольку часто» (лат.).

Белый дым (ит. fumata bianca) из трубы Сикстинской капеллы – традиционный сигнал, возвещающий об успешном избрании нового папы римского на конклаве. Он означает, что кардиналы набрали необходимое большинство голосов (две трети), после чего бюллетени сжигаются, создавая белый дым, и вскоре объявляется о новом избраннике.

Буквально – «Где же опасность?» (лат.)

Дословно «c ключом» (лат.). – Прим. пер.

Слепое доверие (англ.).

Буквально – «до буквы» (лат.).

О конклаве в Витербо и булле Ubi periculum см. Paravicini Bagliani Visceglia, Il Conclave cit. PP. 28–34 (цитата Гонория IV на P. 33). О принятии “Ubi periculum” на Лионском соборе см. Piatti P. Concilio di Lione II (1274) // Storia dei concili ecumenici. Attori, canoni, eredità / A cura di O. Bucci e P. Piatti. Roma: Città Nuova, 2014. PP. 273–290: PP. 282–284, 287.

Книга шестая (лат.).

Свод канонического права (лат.).

Fraticelli (ит.). – братцы, братишки. – Прим. пер.

Выражение происходит от знаменитого сонета из «Книги песен» Франческо Петрарки, в котором Авиньон пренебрежительно сравнивается с «богохульным Вавилоном».

Члены некоторых монашеских орденов (например, францисканцы и кармелиты), пользовавшиеся папскими привилегиями, смягчающими строгие требования устава ордена. В частности, им разрешалось иметь общую монастырскую собственность и вести более организованную общинную жизнь.

Джакомо Колонна, князь Палестрина, по прозвищу Скьярра («задира», «бунтарь»). Достоверных источников в том, что он действительно ударил папу Бонифация VIII, нет.

См. выше. P. 66.

Об этой и другой информации о Николае V см. De Vincentiis A. Niccolò V, antipapa // EP. Vol. II. PP. 522–524.

Villani G. Cronica: a miglior lezione ridotta coll’aiuto de’ testi a penna. T. III / A cura di F. Gherardi Dragomanni. Firenze: Coen, 1845. P. 70.

Пагубный раскол (лат.).

См. Hubert É. L’organizzazione territoriale e l’urbanizzazione, in Roma medievale cit. PP. 159–186: P. 173; и Rollo-Koster J. The Great Western Schism, 1378–1417: Performing Legitimacy, Performing Unity. Cambridge: Cambridge University Press, 2022. P. 236 sgg.

«Коровье поле» (ит.). – Прим. пер.

В Ватикане понтифики начали постоянно проживать только во второй половине XV века – Николай V, а затем Александр VI.

См. Paravicini Bagliani A. La mobilità della corte papale nel Duecento. “Cura corporis” e vita di corte // “Domus et splendida palatia”. Residenze papali e cardinalizie a Roma fra XII e XV secolo. Atti della giornata di studio (Pisa, 14 novembre 2002) / A cura di A. Monciatti. Pisa: Edizioni della Normale, 2004. PP. 29–42.

Экономические и социальные последствия, которые испытывал Рим от отсутствия пап, хорошо описаны в Carocci S. M. Vendittelli, Società ed economia (1050–1420) // Roma medievale cit. PP. 71–116: PP. 98–108.

См. Maire Vigueur. Il comune romano cit. P. 137.

См. Carocci S. Una nobiltà bipartita. Rappresentazioni sociali e lignaggi preminenti a Roma nel Duecento e nella prima metà del Trecento // Bullettino dell’Istituto storico italiano per il Medio Evo e Archivio Muratoriano. XCV. 1989. PP. 71–122: PP. 97–98.

Maire Vigueur. Il comune romano cit. P. 136.

Непрошенное оправдание (лат.). – Прим. пер.

Никола ди Лоренцо Габрини, итальянский государственный деятель из народа, «последний римский трибун».

Тяжелая пехота, вооруженная мечами и большими щитами – павезами. – Прим. пер.

Я взял текст буллы в Dykmans M. La bulle de Grégoire XI à la veille du Grand Schisme // Mélanges de l’École française de Rome. Moyen Âge-Temps Modernes. LXXXIX. 1977. 1. PP. 485–495: PP. 485–487.

Екатерина Сиенская (1347–1380) – итальянская религиозная деятельница и писательница позднего Средневековья, одна из четырех женщин – учителей Церкви. Причислена к лику святых Католической церковью.

См. Hayez M. Gregorio XI // EP. Vol. II. PP. 550–561: PP. 557, 560.

Кардинал-камерленго, камерарий – одна из высших придворных должностей в Церкви. В обязанности камерария входили светские административные функции, а также управление делами Святого Престола, в том числе церемония признания папы римского усопшим и выборы нового понтифика.

Об этом же спрашивает Дэниэл Виллиман в своей работе Schism within the Curia: The Twin Papal Elections of 1378 // The Journal of Ecclesiastical History. LIX. 2008. 1. PP. 29–47. Вывод Виллимана заключается в том, что действие архиепископа де Кро следует рассматривать в контексте соперничества, которое разделяло его как главу Апостольской палаты с регентом канцеллярии архиепископом Бартоломео Приньяно. Последний был впоследствии избран папой под именем Урбан VI, и де Кро, по словам Виллимана, как никто другой, интриговал, чтобы противопоставить ему другого папу, что и случилось 20 сентября 1378 года с избранием в Фонди Климента VII.

Всего было более 170 свидетельств, собранных в рамках пяти расследований, проведенных в Риме, Авиньоне, Барселоне, и самое крупное – в 1380–1381 годах в Медине-дель-Кампо в присутствии короля Арагона Педро IV Церемонного. Эта огромная куча бумаг была опубликована по бо́льшей части в исследованиях, хорошо знакомых историкам Великого раскола. Среди прочих следует упомянуть: Baluze É., Mollat G. Vitae Paparum Avenionensium. 4 vol. Paris: Letouzey et Ané, 1914–1922. Vol. II, IV; Valois N. La France et le Grand Schisme d’Occident. 4 vol. Paris: Picard, 1896–1902. Vol. I; Gayet L. Le Grand Schisme d’Occident d’après les documents contemporains déposés aux Archives Secrètes du Vatican. 2 vol. Paris-Florenz: Welter, 1889; Seidlmayer M. Die Anfänge des großen abendländischen Schisma. Studien zur Kirchenpolitik insbesondere der spanischen Staaten und zu den geistigen Kdmpfen der Zeit. Münster: Aschendorffsche Verlag, 1940.

Подробнейший рассказ о днях заседания конклава и неделях после него до избрания Климента VII см. в Prignano M. Urbano VI, il papa che non doveva essere eletto. Genova: Marietti 1820, 2010. PP. 17–137.

Источники и библиография по Западной схизме (1378–1417) бесконечны. Хороший анализ первых содержится в книге Rollo-Koster. The Great Western Schism cit. PP. 12–17, где на p. 360–399 приводится обширная и обновленная библиография схизмы вплоть до ее завершения на Констанцском собое (1414–1418). На следующих страницах в примечаниях цитируются произведения и авторы, время от времени упоминаемые в тексте.

Dykmans M. La troisième élection du pape Urbain VI // Archivum historiae pontificiae. XV. 1977. PP. 217–264.

Valois La France et le Grand Schisme d’Occident cit. (см. выше, p. 160, nota 16).

См. A Companion to the Great Western Schism (1378–1417) / A cura di J. Rollo-Koster e T. M. Izbicki. Leiden-Boston: Brill, 2009.

Разграбление частной резиденции новоизбранного папы входило в светскую традицию (практикуемую также в Авиньоне), которая обосновывалась убеждением, что материальные блага, которыми он до того времени пользовался, больше ему не понадобятся с учетом новой жизни, к которой он призван. В те дни в апреле 1378 года народ нападал на жилища различных кардиналов и аббатов по мере того, как ползли слухи, кто будет новым папой. Последней очередь дошла до Ватиканского дворца, тем самым возродив менее практикуемый, но присутствующий в летописях папского избрания ритуал разграбления также и резиденции усопшего папы. См. Rollo-Koster J. Civil Violence and the Initiation of the Schism // A Companion cit. PP. 9–65; Id. Raiding Saint Peter: Empty Sees, Violence, and the Initiation of the Great Western Schism (1378). Leiden-Boston: Brill, 2008. P. 193 sgg. О ритуале и значении разграбления см. Paravicini Bagliani Morte e elezione del papa cit. PP. 160–163, 213–215. О предрассудках французов против римлян см. Rehberg A. Ein “Gegenpast” wird kreiert. Fakten und Fiktionen in den Zeugenaussagen zur umstrittenen Wahl Urbans VI (1378) // Gegenpäpste. Ein unerwünschtes mittelalterliches Phänomen cit. PР. 231–260: P. 245 sgg.

Особый вид бенефиция (пожалования), право на доход с церковной должности.

Ullmann W. Western Schism // Voce in New Catholic Encyclopedia. XIV. Detroit: Gale, 2002. PP. 691–694: P. 692.

Способ действия (лат.).

Для простоты будем использовать одинаковым образом термины «отставка» и «отречение» для папы, который оставляет понтификат, хотя только второй единственно правильный с правовой точки зрения.

«Чистый лист» (лат.) – философская концепция, утверждающая, что человек рождается без врожденных знаний и что его разум заполняется информацией исключительно через опыт и чувственное восприятие.

Можно сказать, что и сегодня его не хватает, поскольку не существует официального документа, например постановления собора, который провозглашал бы законность Урбана VI, а не Климента VII.

Duval A. Benoît XIII, Pietro Francesco Orsini (1649–1730), pape (1724–1730) // Encyclopædia Universalis. Премного благодарен Бенедикт Сэр за то, что она обратила мое внимание на этот факт. Если бы папа Орсини выбрал бы номер XIV, он бы в неявной форме узаконил также Роберта Женевского-Климента VII, предшественника Бенедикта XIII, создав короткое замыкание, поскольку уже был другой Климент VII: кардинал Джулио Медичи, избранный папой в 1523 году.

Путь совета (лат.).

Способ уступить дорогу (лат.).

Способ компромисса (лат.).

Способ действия (лат.).

Викентий Феррер (1350–1419) – католический святой, величайший богослов и проповедник.

Основной источник, расказывающий о расправе над кардиналами, – Гобелино Персона, немецкий куриал, который находился в Генуе, сопровождая Урбана VI. Он сообщает, что из пяти заключенных папа “ibidem mortuos relinquit, sed quomodo aut quale morte vitam finierint, non plene mihi constat”. Но эти таинственные смерти еще долго обсуждались. Пока Гобелино не обнаружил, что бедняги были зарезаны и похоронены ночью в одной из конюшен дворца: “Undecimo tamen anno Domini Bonifacii Papae successoris immediati Domini Urbani [то есть 1400], intellexi a quodam qui dixit se eorum sepulturae praesentem fuisse, quod ipsi in carcere iugulati et in stabulo equorum clam noctu sepulti fuerint” (Cosmodromium, hoc est chronicon universale complectens res ecclesiae et reipubblicae ab orbe condito usque ad annum Christi 1418. Francofurti: Andreae Wecheli heredes, 1599. P. 267).

Увещевания (англ.). – Прим. пер.

Благо церкви (лат.).

Претенденты на папский престол (лат.).

Путем совещаний (лат.).

Полнота силы (лат.).

Сообщество верующих (лат.).

Отклонившийся от веры (лат.).

Millet H. L’Église du Grand Schisme 1378–1417. Paris: Picard, 2009. P. 14.

См. Eßer F. Aus zwei mach eins. Der Pisaner Losungsversuch des Grofien Abendländischen Schismas 1408/1409: Schismatologie und Konzilsform, in DerVerlust der Eindeutigkeit. Zur Krise päpstlicher Autoritat im Kampf um die “Cathedra Petri” / A cura di H. Müller. Berlin-Boston: De Gruyter, 2017. PP. 37–54: PP. 48–51.

По причине самого факта (лат.).

См. Grohe J. “Quondam Papa”. La rinuncia al tempo dello scisma d’Occidente // Papa, non più papa cit. PP. 41–57: P. 42.

Мнение о Пизанском соборе сложилось в основном благодаря богослову и кардиналу Роберту Беллармину, который в XVI веке составил знаменитый список вселенских соборов, то есть тех, на которых был представлен весь христианский мир, и собор 1409 года там фигурировал (См. Minnich N. H. Cos’è un concilio ecumenico? Il dibattito storiografico contemporaneo sulla “ratio universalitatis” dei concili alla luce della riflessione cinquecentesca del teologo Roberto Bellarmino e del canonista Dom-nico Giacobazzi // Storia dei concili ecumenici cit. PP. 13–35: P. 28).

Baronio Annales ecclesiastici / A cura di A. Theiner. Vol. XXVII. Barri-Ducis: L. Guerin et socii, 1874. P. 456.

Millet H. La représentativité, source de la légitimité du Concile de Pise (1409) // Théologie et droit dans la science politique de l’État moderne. Actes de la table ronde de Rome (12–14 novembre 1987). Rome: École française de Rome, 1991. PP. 241–261: P. 248.

Millet H. Les Pères du concile de Pise: édition d’une nouvelle liste // Mélanges de l’École française de Rome. Moyen Âge-Temps Modernes. XCIII. 1981. 2. PP. 713–790; Id. La représentativité cit. (оба в Id. Le concile de Pise. Qui travaillait à l’union de l’Église d’Occident en 1409? Turnhout: Brepols, 2010); Landi A. Il papa deposto (Pisa 1409). L’idea conciliare nel Grande Scisma. Torino: Claudiana, 1985; Eßer F. Schisma als Deutungskonflikt. Das Konzil von Pisa und die Losung des Grofien Abendländischen Schismas (1378–1409). Wien-Koln-Weimar: Bohlau, 2019.

Полезная реконструкция, особенно чтобы понять настроения внутри курии Иоанна XXIII: Revest C. La prise de Rome le 8 juin 1413, vue par les curialistes de Jean XXIII // Società e poteri nell’Italia medievale. Studi degli allievi per Jean-Claude Maire Vigueur / A cura di S. Diacciati e L. Tanzini. Roma: Viella, 2014. PP. 131–146.

См. Theodorici de Niem De Vita ac fatis Constantiensibus Johannis Papae XXIII, usque ad fugam E carcerem ejus // H. von der Hardt Magnum oecumenicum constantiense concilium. 6 tomi. Francofurti et Lipsiae: Genschii, 1697–1700. T. II. Par. XV. PP. 335–460: PP. 380–384.

Предводители наемных военных отрядов, заключавшие контракты (condotta) на военную службу с городами-коммунами, папами и государями.

Об этом говорит самая знаменитая летопись собора, написанная мирянином, констанцским купцом Ульрихом фон Рихенталем (См. Richental U. Die Chronik des Konzils von Konstanz / A cura di T. M. Buck // Monumenta Germaniae Historica. Digitale Editionen. 1. München: Archivformat der digitalen Edition, 2019. P. 296–297). Легенда о пресвитере Иоанне проходит сквозь все Средневековье начиная с середины XII века. В литературе того времени он изображается как христианский король отдаленных земель, ассоциируемых время от времени с Индией, Монголией, Китаем, а после окончания крестовых походов и путешествий Марко Поло – с Эфиопией (См. Pirenne J. La leggenda del Prete Gianni. Bologna: Marietti, 2017).

См., например, Beiträge der Tagung 1414–2014. Le concile de Constance. Nouvelles approches, nouvelles méthodes. Un regard franco-allemand/Das Konstanzer Konzil. Neue Ansätze, neue Methoden. Ein deutsch-franzosischer Blick. Table ronde/Tagung: Frankfurt a. M. 12–13.03.2015 / A cura di J. Grohe // Annuarium Historiae Conciliorum. XLVII. 2015. 1. В частности, там же. Monnet P. Constance 1414–2014. Conclusions. PP. 179–184.

Ведущий неформальный форум правительств и глав центральных банков государств с наиболее развитой и развивающейся экономикой.

Буквально – «К миру и возвышению» (лат.).

Я уже сообщал в другом месте (Prignano M. Giovanni XXIII. L’antipapa che salvò la Chiesa. Brescia: Morcelliana, 2019. P. 9) о суждении Анджело Ронкалли, бывшего в то время патриархом Венеции, об Иоанне XXIII во время визита в город Лоди: «Он был антипапой <…>, но среди его заслуг – созыв Констанцского собора, который принес мир церкви». Этот эпизод, о котором мне поведал очевидец, произошел 27 сентября 1958 года, за месяц и день до того, как Ронкалли был избран папой.

См. Brandmüller W. Das Konzil von Konstanz, 1414–1418. 2 vol. Schoningh, Paderborn 1991 e 1997. Vol. I. Bis zur Abreise Sigismunds nach Narbonne, p. 227 sgg. Некоторые признаки и даже неявное признание Сигизмунда заставили Иоанна XXIII опасаться, что после отречения его могут посадить в тюрьму и убить, как Целестина V (См. Prignano Giovanni XXIII cit. P. 239 sgg.).

Джон Уиклиф (ок. 1320 –1384) – английский богослов, переводчик Библии на национальный язык, один из наиболее влиятельных диссидентов среди римско-католического духовенства XIV века. Считается одним из главных предшественников Реформации.

Ян Гус (1369–1415) – чешский проповедник, мыслитель, идеолог чешской Реформации.

Речь идет о епископе Печа Яноше Альбени (Acta concilii constanciensis / A cura di H. Finke. vol. IV. Münster: Regensberg, 1928. P. 809). Среди наиболее впечатляющих обвинений, предъявленных Коссе, было то, что он изнасиловал более 200 монахинь, когда был папским легатом в Болонье. Для размышления о ценности «славы» и «гласа народа» при низложении Иоанна XXIII на Констанцском соборе см. Mierau H. J. Zur Bedeutung von “publica vox” und “fama” bei der Absetzung Papst Johannes’ XXIII // “Fama” e “publica vox” nel Medioevo. Atti del convegno di studio svoltosi in occasione della XXI edizione del Premio internazionale Ascoli Piceno (3–5 dicembre 2009) / A cura di I. Lori Sanfilippo e A. Rigon. Roma: Istituto Storico Italiano per il Medio Evo, 2011. PP. 47–69.

Prignano. Giovanni XXIII cit. PP. 349–351.

Буквально – «Это святыни» (лат.).

О принятии декретов Haec sancta и Frequens в дискуссиях между богословами и историками церкви см. Grohe J. Concilio di Costanza (1414–1418) // Storia dei concili ecumenici cit. PP. 319–344: PP. 334–342.

Буквально – «Часто» (лат.).

В 1412 году Григорий XII, покинутый даже королем Неаполя и ненавидимый венецианскими согражданами, скитался по морю, «окруженный врагами и пиратами», как он сам рассказывал (Baronio Annales. Vol. XXVII cit. P. 336), пока Малатеста не принял его в Римини. Его свита сократилась до кучки людей, включая его племянника кардинала Габриэля Кондульмера, будущего папу Евгения IV.

См. Brandmüller Das Konzil von Konstanz cit. Vol. II. Bis zum Konzilsende. P. 32.

Основываясь на кастильском свидетельстве, Сигизмунд выразил убеждение, что сам имеет право избирать папу (См. Acta concilii constanciensis. Vol. IV cit. PP. 78–79).

См. в целом Papa, non più papa cit. В частности, о периоде Западной схизмы Grohe. “Quondam Papa” cit.

Проповедь Жана де Броньи, чье научное издание готовится мною к публикации, хранится в Библиотеке Палатина в Парме (ms. 1194, ff. 18r – 21r). Цитата на л. 20r.

Acta concilii constanciensis / A cura di H. Finke. Vol. II. Münster: Regensberg, 1923. P. 170.

Чтобы найти этому подтверждение, достаточно набрать слова «антипапа-педофил» в любой поисковой системе, и сразу же появится информация о нем.

Brandmüller W. Johannes XXIII. im Urteil der Geschichte, oder die Macht des Klischees // Annuarium Historiae Conciliorum. XXXII. 2000. PP. 106–145.

См. выше. P. 185. Монсиньор Меркати записал это черным по белому с 1924 года, но непреодолимое сопротивление внутри курии не позволило ему изменить серию пап в «Папском ежегоднике», который с незапамятных времен слепо следовал всем ошибкам, представленным на папских медальонах, украшавших базилику Святого Павла за городскими стенами. Об этом см. Menniti Ippolito A. La costruzione del catalogo dei papi // Rivista storica italiana. CXXVIII. 2016. 1. PP. 55–104: PP. 89–92.

Некоторые источники датируют его смерть 29 ноября 1422 года, но большинство историков склоняется к 1423 году.

См. Valois. La France et le Grand Schisme cit. Vol. IV. PP. 475–478.

См. Touzeau G. Benoît XIII. Le trésor du pape catalan. Perpignan: Mare Nostrum, 2009. Определенный резонанс во Франции вызвал роман Raspail J. L’anneau du pêcheur (Paris: Albin Michel, 1995; trad. it. L’anello del pescatore. Padova: CasadeiLibri, 2009), где идет речь о Бенедикте наших дней, последнем выжившем из линии, восходящей к папе Лу́на.

Prodi P. Il sovrano pontefice. Bologna: Il Mulino, 2006.

«От священнослужения» (лат.) – в католическом праве – наказание, при котором священнику запрещается совершать любые священнодействия.

См. Grohe J. Concilio di Basilea-Ferrara-Firenze (1431–1445) // Storia dei concili ecumenici cit. PP. 345–370: P. 350.

Амброджо Пьяццони напоминает (Storia delle elezioni cit. P. 180), что на Базельском соборе был принят декрет, фактически подтверждающий исключительное право кардиналов при голосовании во время избрания папы. Чтобы придать конклаву видимость законности, собор объявил, что взял пример с того, кто избрал Мартина V в Констанце (См. Gießmann U. Die “renuntiatio” Felix’ V. (1449) // Gegenpäpste. Ein unerwünschtes mittelalterliches Phänomen cit. PP. 391–410: P. 394), однако для присутствия посторонних в коллегии кардиналов были более законные основания (см. выше. P. 201).

Gießmann U. Der letzte Gegenpapst: Felix V. Studien zu Herrschaftspraxis und Legitimationsstrategien (1434–1451). Wien-Koln-Weimar: Bohlau, 2014 (Papsttum im mittelalterlichen Europa. III). P. 376–377.

Валерио Джильотти отмечает, что отречение Феликса V, совершенное перед синодом в Лозанне, представляло собой «почти последнюю дань уважения этого “концилиаристского” папы по отношению к сану, от которого он теперь отказывался» (La tiara deposta cit. P. 385). Возникает вопрос, не следует ли в этом смысле говорить именно об отставке, а не об отречении.

См. Sprenger. “Damnatio memoriae” o “damnatio in memoria” cit. P. 78.

Тело Господа (лат.).

См. Gießmann. Der letzte Gegenpapst: Felix V. cit. P. 355.

См. об этом: Der Verlust der Eindeutigkeit cit.; особенно там же Müller H. Kritische Verdopplung – Zusammenfassende Gedanken. PP. 227–233: PP. 231–232.

Не будем здесь упоминать полчища самопровозглашенных понтификов, по бо́льшей части фантазеров без единого последователя, которые заполонили современную историю церкви.

Иоанн Павел II (1920–2005) – папа римский (1978–2005), родился в Вадовице (Польша), первый римский папа неитальянского происхождения, избранный за последние 455 лет.

Заговор Пацци – заговор среди флорентийских патрициев Пацци и их сторонников, состоявшийся 26 апреля 1478 года с целью свержения правящей во Флоренции династии Медичи.

Благодарю моего друга Уильяма Коннелла, профессора Университета Сетон-Холл в Нью-Джерси за бесценные советы по теме, которые он мне дал.

См. Prodi. Il sovrano pontefice cit. P. 175. Описание характеристик, которые коллегия кардиналов приобрела в течение XVI века: там же. PP. 169–185.

Буквально – «При выборе» (лат.).

Обо всем этом см. Paravicini Bagliani, Visceglia. Il Conclave cit.; особенно раздел “Età moderna” под редакцией Марии Антониетты Вишелья (PP. 39–56).

Вольга́ре (ит. lingua volgare italiana – букв. «простонародный язык Италии») – общее обозначение старинных итальянских диалектов, распространенных в народной речи Средних веков и (частично) эпохи Возрождения.

См. Bolling J. Bereinigte Geschichte? Umstrittene Päpste in der Historiografie des 15. Jahrhunderts // Der Verlust der Eindeutigkeit cit. PP. 187–213: PP. 201–202. Благодарю профессора Боллинга за воодушевляющий и плодотворный обмен мнениями по теме.