На главную столичную площадь ведут четверо врат, и на всех сейчас стоит суровая стража. Каждый входящий на карнавал обязан сдать оружие — ибо оружие недопустимо на костюмированном празднике. Человек в маске может безнаказанно убить другого человека прямо на глазах толпы — и никто не опознает его, никто не назовет имени убийцы.

Оружие при входе сдают все… ну, почти. Единственные, кто сохраняет право на оружие в Веселый День — дожи и их ближайшие родственники. Дож — совершенно особый человек, к нему нельзя применять те же правила, что и к простым читтадини.

Если дож несет на бедре шпагу — кто будет столь дерзок, что осмелится ее забрать?

Барон Лицени э’Карап очень гордился своей шпагой. Настоящее произведение искусства — вызолоченный черен, плавно изогнутая гарда, три гибкие дужки, выкрашенные в цвет морской волны.

А каков клинок! Лучшая сталь из Железного Царства — в Нураоне подобной не найти и с фонарем. В свое время барон отдал за эту шпагу восемьдесят полновесных дукатонов — и ничуть не жалел.

Сильнее, чем шпагой, барон гордился только своим титулом. Э’Карапы — род дожей, графский род. И пусть барон Лицени принадлежит к младшей его ветви — нынешний дож Карапа не отец ему, а двоюродный дед — пусть. Все равно политикой Лицени никогда не интересовался. Главное, что титул дает ему возможность жить в свое удовольствие, будучи абсолютно свободным и независимым человеком. Все двери открыты перед внучатым племянником дожа, все ворота распахнуты.

И одно из его неотъемлемых прав — право на оружие.

Разумеется, никто в страже не посмел даже коснуться драгоценной баронской шпаги. Лишь низкие поклоны и любезные улыбки были приветствием благородному Лицени э’Карапу, вступающему в лоно шумного карнавала.

Первым делом Лицени взял у ближайшего лоточника пакетик подкорма. Что за радость гулять по площади, если не хрустеть при этом свежим подкормом? Барон всегда предпочитал поострее — с большим количеством орехов и щепоткой перчика, но совсем без ягод. Ягодный подкорм — это для малых детей.

Облизывая пальцы, Лицени э’Карап снисходительно поглядывал по сторонам. Как много сегодня людей в масках. Каждый дурак норовит вырядиться как-нибудь этак, да еще и улыбается преглупо. Барон, разумеется, не опустился до такого ребячества — карнавального костюма. Его пресветлый лик хорош и так, безо всякой маски.

— Маска, я тебя знаю! — раздался рядом веселый возглас. — Сидит, как влитая, хоть на вид и дурная!

Лицени резко развернулся, сжимая эфес шпаги. Над ним смеялись две девчонки в масках дочерей Йокрида — Потехи и Чепухи. Барон шумно раздул ноздри, но сдержался, ничего не сказал этим пустышкам. Много чести — затевать с такими свару.

Тем более, что сейчас Веселый День. Все друг над другом насмехаются, все друг друга дразнят. Даже сами благородные дожи могут быть облиты злой насмешкой, услышать пущенное в спину острое слово.

Кроме дожа э’Сандерра, конечно. О нем… лучше не надо. Э’Сандерра шуток не понимает.

Хотя это странно, учитывая то, как любит великий дож пошутить сам. Вот и он, кстати, лично открывает карнавал. Солнце на полудне, и ворота дворца распахиваются, а его светлость выезжает на ярко-оранжевом возе, влекомом парой высоких, чистокровных скакунов. Чтобы их оттенить, впереди едут две малорослые, лохматые клячи, причем на одной сидит гном, а на другой — тролль, и лошадка едва не падает под его тушей. Рядом с экипажем — псари, ведущие собак разных пород — от крошечных болонок до огромных догов. Одежда слуг тоже чудная — одна половина платья шелковая, расшитая золотом, а другая из рогожи, почти дерюга.

И все в очках — даже животные.

Смех и веселье тянулись за возом шлейфом. Дети бежали по пятам, ловя конфеты, что разбрасывали слуги. А его светлость стоял, выпрямившись во весь свой немалый рост, махал тонкой рукой и улыбался тонкими губами. Сегодня он сбрил усы и бороду, и его небывало длинный подбородок стал выделяться особенно сильно.

Одетый в золото и парчу, в нелепой шляпе, похожий на вздумавший притвориться человеком циркуль, дож э’Сандерра привлекал внимание за вспашку. Маски на нем не было, зато на пальце сверкал рубиновый перстень — знак власти над городом.

Страшно даже представить, сколько стоит этот камешек…

Барон э’Карап фыркнул и отвернулся. Сказал бы он его светлости, что думает о таких, как он. Щеголях, пустозвонах, недоумках. Тоже, вырядился, расфуфырился. Нет, сегодня Веселый День, сегодня сами боги велят так себя вести, но это же не значит, что это и в самом деле нужно делать.

В Карапе Веселый День тоже отмечают. Но не так. Без такого… шутовства. Весь Таймуранг сегодня превратился в балаган, и Лицени невольно поджимал губы. Всё, решительно всё вызывало у него отвращение. Всё и все. И та ватага вагантов в собачьих масках, и тот старикашка с тросточкой, пытающийся приставать к дамам, и те две пышнотелые полуголые эльфессы… боги, да разве у реальных эльфийских дев бывают подобные окорока?.. Что за дурным вкусом нужно обладать, выбирая такие наряды при этаких телесах? Уж нарядились бы лучше огрихами!

Выпить. Надо выпить. Завтра барон Лицени э’Карап вернется на юго-восток, в провинцию, к границам Младолиста, но сегодня он в Таймуранге, и сегодня — его день. Здесь нет ни сварливой жены, ни скупердяйки матери, ни ведьмы-тещи… нет никого из баб, что вечно отравляют жизнь.

И надо взять от этого дня все.

В кармане звенели дукатоны. Лицени шагал по столичной площади, а вокруг шумел карнавал. Барон то и дело хватался за эфес шпаги, но скрестить ее было не с кем — все задиры сегодня без оружия. Он уже пожалел, что не надел маску, ибо человек без маски на этой площади кажется голым и очень привлекает внимание.

Его не узнавали… к сожалению, его не узнавал почти никто. Барон э’Карап только раз в год наезжает в Таймуранг, и всего на несколько дней. Каждый год, в день Малахитового Скорпиона, проходит Торговый День, и купечество Карапа отправляет на большую ярмарку то, чем богато графство — серебро с рудников, редкую соль, зерно, меха, лошадей. С ними едет и представитель дожа — сопровождает караван, везет деловую почту и подтверждает печать семьи. По большей части рутина и скука, и здесь его никто не знает, никто не проявляет почтения…

— Молодой человек! — донесся сердитый окрик. — Ты, ты, со шпагой!..

То оказалась желчного вида старуха в пышном мозаичном костюме, с лорнетом и в формальной, почти не скрывающей лицо маске Просперины. Это она манила Лицени пальцем — и тот подошел.

— Подошел — вот и спасибо, — ядовито сказала старуха. — А скажи-ка ты мне, красавец, кто ты есть, какого роду-племени, как твоя фамилия?

— Лицени э’Карап, — чуть подбоченился племянник дожа. — Барон.

— А я Устаоша э’Ромодель, баронесса, — представилась старуха. — А ты со мной не здороваешься.

— Я…

— Я твоего отца знала и бабушку знала, а ты идешь мимо меня и головой мне не кивнешь. Видишь, сидит старуха — ну и поклонись, голова не отвалится. Мало тебя драли за уши, а то бы повежливее был!

Лицени не нашелся, что ответить. Промямлил что-то насчет того, что не хотел обидеть, и постарался поскорее уйти…

— Ох, извините!..

На него почти налетел худощавый мужчина в легкой бархатной маске. В прорезях сверкали ярко-зеленые глаза, на правой скуле был небольшой рубец, а хмельную улыбку окаймляли тонкие усы и крохотная остроконечная бородка. Он лишь каким-то чудом избежал столкновения, кое-как удержал в руке бокал вина и взмолился заплетающимся языком:

— Ради всех богов и святых, профс… простите мою неуклюжесть! Не хотел!.. Не хотел оскорбить, барон э’Карап!

— Вы меня знаете? — невольно приосанился Лицени.

— Кто же вас не знает? — развел руками мужчина. — Атоиди, к вашим услугам, Атоиди э’Лабеан, табачный фабрикант. Для меня великая честь говорить с самим бароном э’Карапом… а еще большей честью будет с вами выпить.

Какой приятный мессир. Лицени сразу проникся к нему симпатией. А поскольку любой карнавал веселее вдвоем, он охотно позволил этому Атоиди составить себе компанию.

Тот оказался приятнейшим человеком, хотя и ужасным недотепой. Дворянином, пусть и мелким, человеком зажиточным и со вкусом к жизни. Он отпускал комплименты дамочкам, смеялся над проделками клоунов и факиров, сам все время невпопад шутил, с любопытством расспрашивал о жизни в графстве Карап и насмехался над баронессой э’Ромодель.

— … Простим старую даму, барон! — весело говорил он, целясь в мишень из арбалета. — У нее осталось так мало радостей в жизни! Высмотреть к себе неуважение и отчитать за него… ах ты, тля, промазал!

Лицени рассмеялся, глядя на воткнувшийся в стену болт. Сам он, почти не целясь, угодил в самую середку и получил приз — алое карамельное яблоко. Атоиди трижды сомкнул ладони, восхищенно улыбаясь.

С новым приятелем Лицени смотрел, как в центре площади распиливают «старушку». Грубая народная забава — из пакли и гипса делают фигуру, наряжают в красивое платье и выставляют на площади, а потом двое мужчин под шум, вопли и аккордеон распиливают ее пополам. Дети эту забаву любят особенно — «старушку» наполняют сухими фруктами, изюмом, каштанами, печеньем и конфетами.

Других грубых народных забав тоже хватало. Дразнили собаку на привязи, взбирались на смазанный салом шест за кругом колбасы, зубами ловили угрей в кадушке с подкрашенной чернилами водой. На столб Атоиди даже попытался залезть и презабавно шлепнулся, не достигнув и середины.

— Не беритесь, мой друг, не беритесь! — посоветовал ему Лицени. — Поверьте моему опыту, это невозможно, если только не прибегнуть к трюку. Да и ради чего — круга колбасы? Право слово!..

— Вы правы, вы правы, барон, — согласился Атоиди. — Это я зря и не подумавши. Давайте лучше присядем где-нибудь и пропустим по чарочке.

— Прекрасная мысль, дорогой мой! — воодушевился Лицени. — Я и сам немного притомился и хотел бы дать отдых ногам.

— Тогда предлагаю вон туда, в «Бархатный восторг». Лучшая траттория в секции.

Так явно считал не только Атоиди — в «Бархатном восторге» негде было упасть каштану. И однако новым друзьям повезло — один столик как раз освободился. Вскоре они уже наслаждались лучшим в заведении вином и нураонским териаком, сыграли пару партий в хрустяшки… Атоиди оказался в этой игре очень плох, так что ставили по маленькой и спустя полчаса Лицени разбогател на целых тридцать медных зольдо.

— Это же полторы арфы! — в притворном ужасе воскликнул Атоиди. — Зря я сел с вами играть, барон, вы меня так без сапог оставите!

Лицени залился смехом, глядя на сапоги приятеля — хорошие, добротные, но отнюдь не дорогие. Барон бы удивился, узнав, что Атоиди заплатил за них больше дукатона.

— … Разрешите присесть, добрые мессиры? — раздался хрипловатый голос. — Ни одного свободного стола для путника с Великого Змея.

Лицени поймал вопросительный взгляд Атоиди и кивнул. На третий стул плюхнулся явно уже хорошо поддавший юноша в полумаске Марекса — среднего роста, с длинными светлыми волосами, гладким лицом и прямым носом. Он пожевал губами, поморгал и тут же вскочил, снимая камзол и неловко вешая его на спинку стула.

— Извините, — сказал он, стискивая одной ладонью другую. — Забыл о манерах. Мальдисс. Дворянин. В Таймуранге по своим делам. Спешу узнать и ваши славные имена… как только принесу нам еще промочить горло. Не попрошайка, мессиры. Пью свое. М-гм.

И Мальдисс, легонько коснувшись виска в моряцком жесте, ушел к барной стойке, где принялся шумно выкликать кабатчика.

— Забавный паренек, — усмехнулся Лицени.

— Да уж, — хмыкнул Атоиди, откидываясь на спинку стула. — Как вы считаете, барон… ой!..

Тоже уже принявший на грудь не один бокал, он едва не упал, но все же удержался и только задел ногой ножку другого стула — на котором висел камзол Мальдисса. Повешенный не очень-то ровно, он свалился, и Атоиди тут же бросился его поднимать.

— Ничего, ничего, он почти и не запачкался… — забормотал он.

— Там что-то упало, — сказал Лицени, наклоняясь и поднимая завернутую в платочек узкую, слегка изогнутую кость размером с карандаш. — Что это, мой друг?..

— Ну-ка, ну-ка… — взял у него находку Атоиди. — Ох!.. Барон, да ведь это бакулюм.

— Бакулюм?..

— Кир, если вы простите мне простонародные выражения. Собачий, судя по размеру… крупный был кобель.

— Да ладно!.. — едва не расхохотался Лицени, невольно вытирая руку. — Зачем он ему?..

— А мы спросим… хотя нет, подождите! — засверкали глаза Атоиди. — Барон, давайте сыграем с нашим заморским приятелем шутку!

И Атоиди сунул длинную косточку в карман камзола — но не Мальдисса, а своего. Заговорщицки подмигнув Лицени, он прижал палец к губам, и вовремя — Мальдисс уже возвращался с двумя бутылками вина.

— Гарийское! — отрапортовал он, ставя выпивку на стол. — На три арфы ограбил меня гнида-кабатчик, но я ему покажу!.. я ему отомщу!.. я… я выпью все его вино! Мессиры?.. Вы со мной?..

Лицени кивнул, выжидательно глядя на Атоиди. Ему не терпелось узнать, что за шутку придумал приятель.

А тот не спешил. Хитро покусывая губу, он позволил Мальдиссу разлить вино, предложил сыграть в хрустяшки, пожаловался, что сам в этой игре поразительно неудачлив…

— Что ни бросок — то «глаза Савроморта», — крякнул Атоиди, нюхая вино. — Какой добрый напиток!.. даже и не знаю, амулет, что ли, какой носить… вы не носите ли какой амулет, барон?

— Нет, я в магической удаче не нуждаюсь, — покачал головой Лицени.

— Здраво, здраво, — согласился Атоиди. — А вы, дорогой Гальдисс?

— Мальдисс, — поправил великозмеец. — Прощаю вам оговорку. Я… да, у меня есть. Это семейная традиция, я… я всегда имею при себе… гм… часть скелета чудесного пса Сгарамея. М-гм.

— О, и какую именно часть? — с интересом спросил Атоиди.

— Ну… если уж вы настаиваете… это бакулюм. М-гм. Так вот. Это семейная традиция.

— Бакулюм. То есть… кир?..

— Ну если выражаться такими словами…

Атоиди с изумлением посмотрел на Лицени. Тот развел руками, пока не уверенный, что ему делать.

— Не может быть, — решительно заявил Атоиди. — Простите, мессир, но я не верю. Ни один идиот не станет носить при себе собачий кир. Это… это бред.

— Идиот?.. — вскинулся Мальдисс. — Вы… вы назвали меня идиотом, мессир?..

— Нет, я говорю, что ни один идиот…

— Мессир, я готов биться об заклад, что мои слова — правда! — гневно выкрикнул Мальдисс. — Здесь, в кармане моего камзола лежит собачий… кир! Да!

— А я вам не верю, — усмехнулся Атоиди, подмигивая Лицени. — Готов биться об заклад, что не лежит.

До Лицени дошло. Он оперся ладонями о стол и воскликнул:

— Мы принимаем ваш вызов, мессир! Мы с Атоиди! Я готов поставить голову, что никакого собачьего кира в вашем кармане не лежит!

— Ах так! — вскочил Мальдисс. — Обвиняете меня во лжи⁈ Вот же!..

Он снял с пояса тяжелый, набитый золотом кошель и брякнул его о стол. Два полновесных дукатона прокатились по мокрому дереву.

— Вот! — воскликнул Мальдисс. — Голова мне ваша не нужна и даром, но я дворянин и за слова свои отвечаю! Вот, здесь сотня золотых дукатонов — я готов поручиться ими за свои слова! Ваш ответ, мессиры!

— Сотня?.. — стушевался Атоиди, щупая свой кошель. — У меня при себе всего семь…

— Ничего, я добавлю остальное, — гордо произнес Лицени.

— Вы благородный человек, барон! — потряс его руку Атоиди. — Преподадим урок этому мессиру!

— Разумеется, выигрыш мы поделим в тех же пропорциях, — поспешил предупредить Лицени.

— … Справедливо, — чуть промедлив, согласился Атоиди. — Вот мои дукатоны, мессир Мальдисс…

— И мои!.. — поспешил снять с пояса кошель Лицени. — А где же ваш собачий кир?

Мальдисс несколько секунд смотрел на рассыпавшееся по столу золото, потом очень медленно сунул руку во внутренний карман… та застыла, не найдя того, что ищет… но тут же дернулась к другому карману.

— Вот, — сказал Мальдисс, разворачивая платочек. — При мне.

Атоиди и Лицени недоверчиво таращились на длинную изогнутую косточку. Другой, но точно такой же.

Барон в отчаянии стиснул подбородок, глядя, как Мальдисс сгребает его дукатоны.

— Это послужит вам уроком за то, что усомнились в словах дворянина, — бросил тот, вставая. — Можете допить мое вино, мне расхотелось сидеть с такими людьми.

И он вышел из «Бархатного восторга», оставив Лицени и Атоиди совершенно раздавленными. Атоиди опрокинул еще бокал и бросил на стол тот, первый бакулюм.

— Простите, что втянул вас в это, барон, — сказал он, вздохнув. — Пойду я, пожалуй, это были мои последние деньги.

Лицени э’Карап ничего не ответил. Он смотрел в стену.

…Когда Реньяро э’Брока вышел с площади, над Таймурангом совсем стемнело и дул холодный ветер. Он забрал у стражи свою шпагу, повертел головой и быстрым шагом перебежал через канал.

Фонарщики уже зажгли фонари, и карнавал стал еще шумнее и прекраснее. Маски отражались в воде, лодки скользили между огней, на балконах пели, на мостах спорили, в переулках целовались, на площадях танцевали, а городские стражники делали вид, что в состоянии за всем уследить.

За мостом ждал кутающийся в плащ мужчина. Реньяро подошел к нему и с ухмылочкой сказал:

— Чьи дела, Мальдисс?

— Ничьи дела, — ответил Мальдисс совершенно трезвым голосом. — Нормально, Атоиди?.. или как ты в этот раз назвался?.. Чечпок не сильно сокрушался?

— Ничего, в утешение у него остался твой кир, — хмыкнул Реньяро.

— Ты думай, что говоришь-то.

— Ну, то есть не твой, а собачий.

Приятели переглянулись и рассмеялись. Мальдисс бросил Реньяро туго набитый кошель, и тот прицепил его к поясу. Гусек попался жирный, лопоухий, и сегодня они неплохо заработали.

— Сегодня еще будет работа? — спросил Мальдисс.

— Не, хватит, отдыхаем, — ответил Реньяро. — С Веселым Днем.

— С Веселым Днем, Лис.

Думан. Так называют это явление. Таймуранг стоит на берегу залива, места здесь заболоченные, два дня из трех либо дождь, либо туман, и только летом эта непогодь сменяется удушающей жарой. А осенними и зимними ночами еще и очень холодно — во всех домах топятся камины, из каждой трубы валит тяжелый черный дым. Смешиваясь с туманом, он образует густую серую пелену, которую горожане и прозвали «думаном».

— Газета!.. — раздался крик мальчишки-разносчика. — Покупайте газету! Самые свежие новости! Что было вчера, узнать вам пора, что будет сегодня — узнаете завтра! Всего за один зольдо, медам и мессиры, всего за один зольдо вам откроется весь мир!

Еще один трудяга, что встает раньше всех. В Таймуранге издается шесть газет, и каждая хочет, чтобы читали ее, а не других. Значит, нужно выходить на улицы раньше, потому что никто не станет покупать две газеты, ведь во всех написано почти одно и то же.

— Эй, малый, дай-ка свой листок! — сказал Реньяро, кидая медный зольдо.

Еще пахнущий магией копирования лист бумаги сменил владельца, и Реньяро принялся с интересом читать на ходу. Живя в таком большом городе, как Таймуранг, нужно быть в курсе всех новостей, потому что здесь всё касается всех.

' Вчерашний карнавал прошел с обычным блеском и беспорядком. Наш Таймуранг в очередной раз доказал, что умеет сочетать древнее величие, хорошую музыку, яркие маски и дурной вкус. Праздничные торжества начались рано утром, когда первые ряженые стали славить Йокрида, а к полудню стало невозможно отличить знатного вельможу от лавочника, лавочника от актера, актера от монаха, а монаха — от свиньи в балахоне.

Главным украшением карнавала, как обычно, стали костюмы — в этом году было особенно много масок животных, святых, демонов и добродетельных разбойников. Три дамы явились в одинаковых костюмах Аллегории Тайны, и дело закончилось безобразной дракой и прилюдным обнажением, что очень понравилось публике.

Хороша была и музыка, музыканты играли везде, а на Дворцовой площади одновременно выступали семь арфистов, шесть лютнистов, хор мальчиков и безумный старик, бивший в кастрюлю. Как ни удивительно, кастрюля пользовалась наибольшим успехом.

В торговых рядах продавались жареные орехи, медовые завитки, рыбные пирожки, пряные груши, ледяные лимоны, засахаренные фиалки и леденцы в форме городских чиновников, но последние быстро закончились, поскольку им слишком рьяно откусывали головы.

Оказали честь своим присутствием славные гости нашего города. Среди оных особенно отметим послов Ирхекии, Вольгума, Кундали, Дежана и Младолиста (ему кто-то плюнул на спину, но это ничего), иерофанта Нураона, старшин цехов стекольщиков, оружейников, ювелиров и корабелов, изгнанного принца Шевларийской империи, знаменитого озирского математика, а также наших гостей из провинции — землевладельцев, родичей дожей и особенно дожа Дартуро э’Тароля, который оказал нам честь, прибыв на празднество лично.

Отдельного упоминания заслуживает детское шествие. Вооруженные бумажными мечами, юные горожане разгромили картонную крепость. Та держалась достойно, на чем сошлись все зрители, но — увы! — была предана своими защитниками. Страж ворот открыл их осаждающим за пять конфет и волшебный фонарь.

Не обошлось и без происшествий. На Большом мосту человек в маске Клюзерштатена трижды сделал предложение женщине в маске Лилейны, и один раз — ее мужу, после чего был сброшен в канал. Две дамы в скудных костюмах эльфийских владычиц домогались до юноши в костюме Рыцаря Парифата, но поскольку весили они как шесть владычиц, Рыцарь Парифат трусливо от них бежал. В секции Ремесел заезжий волшебник похвалился, что накормит целую толпу хлебом и рыбой, но сумел только превратить голубя в селедку, после чего был жестоко бит. Были и случаи воровства — за время карнавала было украдено сорок семь кошельков, двадцать три шляпы, одиннадцать вееров, пять шпаг и одна невеста…'

Последнее предложение заставило Реньяро неодобрительно покачать головой. Воры. Как же много их развелось в последнее время. Никакого житья от них честным людям.

Сам Реньяро до воровства никогда не опускался. Он служил Фураклу иными путями, и все дукатоны, что попадали в его кошель, вручались Реньяро добровольно и часто даже с удовольствием. Он никого не грабил, никому не приставлял нож к горлу, ни у кого не отнимал последнее.

А самое главное — не повторялся. В голове Реньяро э’Брока роились тысячи идей, тысячи мыслей, и для него было делом чести не прибегать к одному и тому же трюку дважды. На каждой своей проказе он чувствовал себя актером на сцене — и пьесу каждый раз тоже сочинял сам.

— … Да, всего по три дукатона за пузырек, — говорил Реньяро, озираясь так, словно его вот-вот настигнет погоня. — Я скажу вам правду, мессир. Я стащил эти эликсиры у городского чародея… прошу, не зовите стражу!.. Не горжусь этим, нужда толкнула на преступление. Увы, пробирки без ярлыков, я не знаю, что который эликсир делает, и боюсь пробовать — вдруг превращусь в лягушку? Поэтому и отдаю так дешево.

— Но это в самом деле эликсиры? — пристально уставился на коробочку безвкусно одетый толстяк.

— Слово дворянина. Тут точно есть зелье невидимости и, кажется, золотой бальзам… знаете, который превращает медь в золото…

— А, вот как… Я бы… если… я бы дал по дукатону за пузырек. По одному. И только из сострадания к вашей нужде.

— Вы грабите меня, мессир!.. но выбирать не приходится. Берите по дукатону. Сколько вам, один, два?..

— Я возьму всё.

И через полминуты продавец и покупатель торопливо удалялись друг от друга. Реньяро стал богаче еще на восемь дукатонов, а неизвестный ему горожанин — на восемь пузырьков с чистейшей родниковой водой, подкрашенной разными красками.

Такие мелкие аферы Реньяро э’Брока проворачивал походя. Те немногие, кто знал, чем он зарабатывает, шутили, что у его колыбели стояли Йокрид и Фуракл — так хорошо подвесили Реньяро боги язык, таким природным обаянием наградили. Его ярко-зеленые глаза излучали такую честность, что к Реньяро поневоле проникались доверием и симпатией.

Займись Реньяро торговлей, реши открыть дело — мог бы стать богачом. А пойди в политику — мог бы добиться немалых высот, благо на нем был честный дворянский пояс. Но ему очень быстро прискучивало любое занятие. Он мог делать что угодно — но только пока было интересно. Как только появлялись первые признаки рутины, монотонности, Реньяро тут же все бросал и искал что-нибудь новенькое.

Еще один мост — пошире, подлиннее и со стражником, которому Реньяро отвесил легкий поклон. Мостов и мостиков в Таймуранге несметно. Больших рек при нем нет, зато маленьких речушек через огромный город протекает аж шесть штук. Шесть извилистых, петляющих водяных струек, от которых еще и отходит несметное множество каналов. До многих мест в Таймуранге проще доплыть на лодке, чем дойти пешком.

За этим мостом город стал заметно грязнее, а улочки уже, хотя дома, наоборот, совсем новенькие. Секцию Рыболовства до сих пор не восстановили полностью. Прошло уже семь лет с тех пор, как Катимбер прошел через Таймуранг, но его следы до сих пор можно заметить тут и там. Даже краснокожие варвары из Младолиста не оставили таких разрушений, когда разграбили Таймуранг в 1507.

После того, как здесь прошел Катимбер, дож приказал отстроить все заново. Он помог деньгами и ресурсами, но поставил условие, что перестройка должна быть закончена за один год. Горожане работали в поте лица, с огромной скоростью, но без плана, занимая любое свободное место. В итоге восстановленные кварталы превратились в запутанный лабиринт и стали убежищем для всевозможного отребья.

Не самая лучшая часть Таймуранга, но и не самая большая. Таймуранг — огромный город. Самый большой на севере Мирандии. Да и на юге его превосходит лишь златобашенный Шевлар, столица Шевларийской империи.

При мысли о Шевларе Реньяро только что не облизнулся. Таймуранг очень велик, а его жители богаты, но Шевлар еще больше, а шевларийские богачи дадут нураонским сто очков вперед. Реньяро всю жизнь мечтал перебраться на юг, в Шевлар.

Конечно, еще сильнее он мечтал перебраться в Грандтаун. О, Грандтаун, Грандтаун, великолепный Грандтаун! Столица империи Грандпайр, самый большой и богатый город в мире! Какое раздолье там должно быть умелому мошеннику, сколько денег можно выкачать из тамошних простофиль!

Единственное, что охлаждает пыл — в любом большом городе есть и свои мошенники. И в Грандтауне они должны быть мастерами высшей пробы. Будет не так-то просто с ними конкурировать.

До сего дня Реньяро не встречал себе равных, но мудрые люди не зря говорят — не гордись, что хитер, встретишь хитрее…

Впереди показалась стайка пикальщиков. Это нищие бродячие мальчишки, они тоже поднимаются рано и постоянно снуют вдоль речушек и каналов, бегают по набережной, не отрывая глаз от темной воды.

У каждого мальчишки при себе пикалка — деревянная колобашка, на одном конце которой кольцо с веревкой, а на другой гвоздь. Пикальщик ходит по берегу или мосту, а завидев плывущую доску или полено, нацеливается, бросает пикалку в полено, чтобы воткнулось гвоздем, и вытаскивает добычу. Так он заготавливает дрова на зиму — частично себе, частично на продажу.

Зимы в Нураоне бесснежные, но холодные. Ледяные ветра продувают все насквозь. Хорошо тем, у кого есть теплый дом с камином. А вот бродягам, особенно малолетним, приходится несладко. Реньяро и сам провел детство на улице, хоть родом и из дворян.

Но одними только дровами не проживешь. Не так уж много их можно выловить, и большая часть идет в очаг самого пикальщика — иначе он умрет от холода. На продажу остается всего ничего — а потому оборвыши промышляют всем, что только даст возможность набить брюхо.

Вчера был Веселый День, и они досыта налопались от щедрот дожа и других богатеев, но такие праздники случаются нечасто, а человечий живот не знает благодарности и не помнит вчерашних благодеяний. Сегодня новый день, и сегодня его опять нужно чем-то наполнить.

На грабеж пикальщики решаются редко. Зато они тащат все, что плохо лежит, и пристают к каждому, в ком не видят опасности. Как вот к этому старому маленькому чину в рясе из самого дешевого сукна.

Реньяро сразу понял, кто перед ним. Монах Ши, конечно. Бритая голова, синяя ряса и бумажный зонтик выдают его с потрохами. Эти монахи-летописцы встречаются по всему миру — бродят повсюду и записывают все, что увидят и услышат. В Таймуранг тоже наведываются нередко — все-таки город немаленький.

Судя по всему, монашек дал пикальщикам несколько медяков. Большая ошибка. Чин пытался покинуть обступившую его ватажку, но мальчишки шумели, клянчили, тянули руки, а самые наглые уже и попросту шарили по карманам, так что монах Ши едва успевал беречь свое жалкое добро.

— У меня больше ничего нет, дети, — виновато говорил он. — Я отдал вам все, что имею…

Ему не верили, потому что никто в Таймуранге не отдаст нищим все, что имеет. Кто-то уже толкнул монаха, так что он едва не упал…

— Пошли вон! — резко и грубо крикнул Реньяро, не вынимая рук из карманов. — Будет с вас, оглоеды!

Пикальщики окинули его злыми взглядами, но расступились. Реньяро быстро подхватил монаха Ши под локоть и повлек прочь, на ходу наставляя:

— Никогда не давайте им ни зольдо, гуру, иначе они не отстанут, пока не выдоят вас до капли.

— Да я и так отдал все, — обезоруживающе улыбнулся монах. — Они же голодные.

— Голодные, — кивнул Реньяро. — Но они всегда голодные. А если будут сытые — ничего не изменится. Я-то уж знаю… Чьи дела, гуру?

— Хочешь знать, что за дело привело меня в ваш город? — переспросил монах. — Просто странствую и наблюдаю жизнь, как учит нас Елегиаст. Сейчас следую на Дворцовую площадь, дабы встретиться там с другом. Но я, кажется, немного заблудился, сын мой…

— Это в центре города, — ответил Реньяро. — Давайте провожу, гуру, мне все равно в ту сторону.

Реньяро э’Брока не был набожен. Он бросал зольдо-другое в ящик для подаяний, если вдруг оказывался в храме Фуракла, Вентуария или Йокрида, но не более того. И священнослужителей он облапошивал с тем же удовольствием, что и всех остальных, благо денежки у них водятся часто.

Но на сей раз он не планировал никакой проказы — проще встретить девственницу в портовом борделе, чем золотой дукатон в кошельке монаха Ши. Даже если он прилгнул пикальщикам и что-то у него все же осталось — растрачивать талант ради горсточки меди Реньяро не собирался.

Так что вместо этого он взял монаха Ши под опеку и любезно согласился показать ему город. Тот раньше не бывал в Таймуранге и на все взирал с каким-то детским любопытством.

— Таймуранг, гуру, делится на восемь секций, — с охотою рассказывал Реньяро. — Воспитательную, Морскую, Торговую, Законов, Зрелищ, Продовольствия, Ремесел и Рыболовства. Дворцовая площадь лежит аккурат там, где сходятся Торговая, Законов и Зрелищ. Мы сейчас в секции Рыболовства, но вон там, где видны мачты, начинается Морская, она же Портовая. Смотреть там, впрочем, нечего, так что мы сейчас свернем в этот проулок, пройдем секцией Зрелищ и выйдем куда вам нужно.

Сразу за проулком лежала улица Театральная и знаменитая на весь Нураон Эльфова башня. Построили ее, вопреки названию, вовсе не эльфы, а называется она так потому, что когда-то эльфы в ней жили. Были времена, когда небольшая их диаспора пыталась закрепиться в Таймуранге, и эта башня служила им чем-то вроде слободы.

— … Но это было очень давно, — сказал Реньяро. — Даже вас еще не было на свете, гуру, а уж меня и подавно. Эльфова башня совсем обветшала, и ходят слухи, что ее скоро снесут.

Монах Ши с любопытством смотрел на увенчанную золотым куполом громаду. Местами и впрямь виднелись проплешины, сусальное золото будто ободрали целыми клоками.

— Это все гарпии, — пояснил Реньяро. — После эльфов они тут поселились самозахватом, а их детвора взяла в моду кататься с купола, съезжая на хвосте. При этом лапами они обдирали позолоту. Но дож… не нынешний, а его двоюродный дед… постановил гарпий из Таймуранга изгнать. Городской волшебник сделал ему особых ястребов, которые гарпий прогнали, а потом еще много лет патрулировали небо над городом. Я их еще застал, своими глазами видел.

Монах Ши слушал со всем вниманием. Даже достал какую-то трубочку с закрученной вокруг нее лентой, поставил несколько крохотных значков и сказал:

— Сын мой, я хотел бы написать о вашем городе. Вижу, ты знаешь о нем многое — не поделишься ли?

— Охотно, гуру, — хмыкнул Реньяро. — Я в Таймуранге родился и вырос. Но, я полагаю, вам известно, что наш город — столица Нураона, а Нураон — бывшая часть Ирхекии. Триста лет назад, во время гражданской войны, феодалы восточных земель под шумок откололись от государства, решив управляться сами, без короля. С тех пор в Нураоне правят шестнадцать дожей. Однако серьезной властью из них обладают только четверо. От Ирхекии, видите ли, откололось три герцогства, двенадцать графств и свободный город Таймуранг.

— Мне известно о славных дожах э’Вальтега, э’Трино и э’Фирроу, — сказал монах Ши.

— Да, это потомки ирхеканских герцогов. Они владеют тремя четвертями Нураона. Последнюю же четверть делят между собой двенадцать других дожей — потомки графов. Так что… у нас шутят, что всего в Нураоне дожей пять, просто один из них — двенадцатиглавый.

— А шестнадцатый…

— И, конечно, дож э’Сандерра, — кивнул Реньяро. — Потомок бургомистра Таймуранга. Он правит всего одним городом, но это Таймуранг, один из величайших городов мира. И в его распоряжении портал. Так что дож э’Сандерра стоит даже повыше потомков герцогов, хотя и ненамного. Формально-то все шестнадцать равны между собой, но на деле… о, гуру, на деле все совсем не так.

— Прости, сын мой, что перебиваю, — вскинул руку монах. — Твой рассказ чрезвычайно интересен, и я очень тебе за него благодарен, но все это мне известно и так. Я, боюсь, неточно выразился в своей просьбе. Я бы больше хотел, чтобы ты рассказал что-то о собственном опыте жизни в этом городе. Именно такие сведения мы собираем по всему миру, ибо нет ничего ценнее рассказов живых свидетелей.

Вот теперь Реньяро ненадолго задумался, даже бросил на монаха подозрительный взгляд. Но тот был похож на кого угодно, но не на шпика стражи, и Реньяро понемногу разговорился, рассказывая свою историю до самой Дворцовой площади.

Она, впрочем, не была такой уж долгой. Реньяро э’Брока родился в богатой семье. Его отец был аристократом древнего рода, мать — светской львицей. И до шести лет Реньяро одевался в шелка и бархат, жил в роскошном особняке и ел с золотых тарелок. То было счастливое и беззаботное время.

Но потом все рухнуло. Родители Реньяро не знали себе равных на балах и светских приемах, но совершенно не умели распоряжаться деньгами. Состояние, доставшееся от предков, год за годом спускалось в трубу. И в один прекрасный день на пороге появились сборщики долгов. Выяснилось, что семья Реньяро уже много лет живет в этаком «золотом мираже», все глубже и глубже погружаясь в долговую яму.

Особняк, мебель, лошадей, галеру и все прочее имущество конфисковали и продали с аукциона. Вырученных средств едва-едва хватило, чтобы удовлетворить взбешенных кредиторов. И семья Реньяро в одночасье осталась без единого зольдо.

Незадачливым аристократам пришлось переселиться в крохотную квартирку и начать поиски работы. Но поскольку ни отец, ни мать Реньяро в жизни не утруждали себя каким-либо ремеслом, найти подходящее для себя занятие им не удавалось. Особенно с учетом того, что в обоих по-прежнему жила аристократическая гордость — они продолжали глядеть на окружающих свысока и не желали браться за мало-мальски унизительный труд.

Через год отец Реньяро погиб. Поссорился с портовым отребьем, сгоряча выхватил шпагу… и был зарезан ножом в спину.

Еще через два года умерла и мать. Скончалась от лихорадки. Так девятилетний мальчишка остался круглым сиротой и пополнил ряды пикальщиков.

Впрочем, к тому времени Реньяро уже обеспечивал себя сам. В отличие от родителей, которые уже не могли переучиться, он попал в новую среду совсем маленьким и довольно быстро приспособился. Реньяро никогда не выделялся силой, оружие ему тоже не давалось, зато он привык не лезть в карман за словом, был удивительно обаятелен, мог втереться в доверие к кому угодно и обладал гибкими ловкими пальцами.

Потому и стал мошенником.

Авторитет среди уличных мальчишек завоевывался долго и трудно. Первые годы Реньяро носил обидную кличку Дворянчик и был на побегушках у ребят постарше. Потом к нему прилипло другое прозвище — Заливала.

Но со временем укрепилось третье — Лис.

— Как-то вот так, — сказал Реньяро, когда они уже шли по Дворцовой площади. — Осуждаете, гуру?

— Устав моего ордена не позволяет мне осуждать или одобрять что-либо, — мягко ответил монах. — Любую информацию я просто принимаю к сведению и заношу в летопись. Тем более, что насколько я понял, воровство и плутни в городе Таймуранг скорее норма, чем грех.

— О да, в Таймуранге крадут все, — улыбнулся Реньяро. — Мужчины и женщины, дети и старики, грязные оборванцы и чистые господа. Просто одни тащат монеты из карманов и сласти с лотков, а другие крадут золото сундуками. В этом городе не найти того, кто совершенно чист перед законом — да и сами законники отнюдь не исключение.

Они остановились перед заведением, вызвавшим у Реньяро смешок. «Бархатный восторг». Опять он. Впрочем, барон э’Карап сейчас либо отсыпается в гостинице, либо уже едет домой, страдая от мысли о проигранных дукатонах.

— А ваш друг еще не пришел? — спросил Реньяро, окинув взглядом почти пустой зал.

— Подойдет через четверть часа, он очень пунктуален, — сказал монах, посмотрев в окно на башенные часы. — Спасибо, сын мой. Ты уже завтракал?

— Нет, как раз думал, где бы перекусить, — уселся Реньяро за тот же столик, что и вчера. — Не возражаете, гуру? Вы интересный собеседник.

— Взаимно, сын мой, взаимно. Мне тоже любопытно поговорить с кем-то вроде тебя. Скажи, неужели тебя совсем не грызет совесть, когда ты делаешь то, что делаешь?

— Бывает иногда, — спокойно ответил Реньяро, подозвав подавальщицу и шепнув, что оплатит и счет монаха. — Но я напоминаю ей, что никого не граблю. Не приставляю нож к горлу, ничего не отнимаю силой. Все, что мне дают — дают добровольно. И если человек честен и при этом не дурак… он мне ничего не даст.

— Что-то я не понимаю, сын мой.

— Мои главные помощники — людские пороки. Я играю на человеческой жадности, зависти, тщеславии, трусости, высокомерии, сластолюбии, а самое главное — глупости.

Реньяро поймал в глазах монаха сомнение и насмешливо изогнул губы. Когда им принесли горький настой морского зерна, которым славится «Бархатный восторг», Реньяро взял крохотные чашечки, положил под одну крохотную конфетку и несколько раз крутанул на столе, убедившись, что монах внимательно смотрит.

— Давайте сыграем в скорлупку, гуру, — предложил Реньяро. — Выберите любую чашку и положите на нее монету. Угадаете — получите вдвое больше.

— Сын мой, у меня нет ни единого зольдо.

— Поставьте свой зонтик. Я поставлю против него… ха, поставлю дукатон. Идет?

— Сын мой, мне это неинтересно.

— Но это же так просто, гуру! Неужели вы не хотите выиграть целый золотой?

— Нет, не хочу. Зачем мне твои деньги, сын мой?

— Неужели вы не разглядели, где конфета?

— Прекрасно разглядел. Но мне кажется, что это просто обман зрения — на самом деле она не там, где мне кажется.

— Вот видите, о чем я говорю, гуру… — усмехнулся Реньяро. — Вы совсем не глупый и совсем не жадный. Очень трудный клиент, я таких обхожу стороной. Средний обыватель сразу бы загорелся возможностью заработать легкие деньги. А вот вас так просто не облапошишь…

— Сын мой, если тебе зачем-то нужен мой зонтик, возьми так. Я не испытываю привязанности к материальным благам.

— Ха!.. А может я и поспешил, назвав вас трудным клиентом, гуру…

Конечно, забирать у монаха зонтик Реньяро не стал. Во-первых, дукатона он не стоит, ему красная цена — три арфы. А во-вторых, грабить нищенствующего монаха в дырявой рясе — все равно что отбирать конфеты у детей. Легко, позорно и бесприбыльно.

Реньяро презирал попрошаек. Он гордился тем, что играет на людских пороках — а значит, подлинный праведник просто не попадется в его сети. Но профессиональные нищие, наоборот, играют на добродетелях — на сострадании, щедрости, желании помочь. В их сети попадаются как раз хорошие и добрые люди.

Реньяро считал это низостью.

— О, а вот и мой друг, — повернул голову монах. — Я здесь, мэтр!

Приятель монаха Ши оказался худым мужчиной лет сорока пяти — лысым, небритым и в очках. Взгляд у него был снулым, как у мертвой рыбы, а веки полуопущены, словно ему откровенно неприятно смотреть на этот мир вокруг. Судя по тому, что его назвали «мэтр» — либо волшебник, либо ученый… скорее второе.

— Мир вам, — сказал он, усаживаясь за стол и без интереса глядя на Реньяро. — Вы наш проводник?

— Нет, сын мой, этот добрый человек просто любезно согласился рассказать мне о городе, — ответил монах. — Хотя я буду рад, если он согласится составить нам компанию.

— А куда вы направляетесь, гуру? — спросил Реньяро, пока новый знакомый делал заказ.

— На юг, сын мой. Мы с мэтром собираемся добраться до болот Кеззури, а потом отправиться в горы Бодассы.

— Хочу поискать Молодящее озеро, — сказал ученый. — Конечно, это просто легенда, но меня она заинтересовала.

— А вы, гуру, тоже ищете Молодящее озеро? — хмыкнул Реньяро.

— Нет, я хочу встретиться со святым Машибухером. Если удастся, конечно.

— Думаете, сумеете подняться на Кор-Таррот? — удивился Реньяро, меряя взглядом старого монаха и сутулого ученого.

— Сумеем, — коротко ответил последний.

Ему принесли завтрак — ржаную лепешку с луком, сыром и копченой килькой, вареное яйцо и горячее вино с травами. Монаху подали горячую густую похлебку, кашу на виноградном сусле и кусок черствого хлеба, размоченный в пряном молоке. Реньяро взял ломтик холодной дичи, мягкий сыр с травами и бокал разбавленного белого вина.

И, конечно, фирменный завтрак Таймуранга — горячий бульон из петуха и угря, сильно перченый, с чесноком, лимоном и сухарями.

— Рекомендую, — сказал Реньяро. — Это называется «Утреннее покаяние». У нас его едят те, кто вчера пил, плясал, проигрался, подрался или влюбился… то есть почти все.

Монах только рассмеялся и снова что-то записал на ленте, а вот ученый хмыкнул и попросил принести ему такой же бульон.

Позавтракав, Реньяро собирался откланяться, но тут как раз хлынул ливень, и он решил переждать его под крышей. К такому же решению пришли и его новые знакомые — монах снова пустился в расспросы, а ученый достал из котомки тетрадь и принялся заполнять ее какими-то значками. Реньяро скосил туда глаза, но язык оказался неизвестный.

— А что, не сыграть ли нам партеечку в «Зодиак», раз такое дело? — предложил Реньяро. — По зольдо за карту, упрощенку на троих.

— Можно, — кивнул ученый. — Более интересных дел у меня пока нет. Святой отец, вы играете?

— Боюсь, у меня не осталось ни единой монеты, — улыбнулся монах. — Честно говоря, мне нечем даже оплатить завтрак, и я надеялся взять у вас немного взаймы, мэтр.

— Я поставлю за вас, — сказал ученый. — Дож честно со мной расплатился, так что я при деньгах.

— О, вы работали на его светлость? — удивился Реньяро, тасуя колоду. — Какую же службу вы ему сослужили, если не секрет?

— Ничего особенного, просто спроектировал подъемный механизм для его кресла, — ответил ученый. — Дожу требовалось, чтобы по нажатию рычага срабатывали держатели и одновременно кресло опускалось вниз, оставляя над полом только голову.

— Мысль пресветлая, для чего ему такое могло понадобиться? — изумился монах.

— Полагаю, в качестве средства наказания, — спокойно ответил ученый. — Правда, мне непонятно, зачем так усложнять простое дело, но это личное дело дожа.

— О, мэтр, у нашего дожа особое чувство юмора, — хмыкнул Реньяро, бросая в центр стола Жреца. — С остринкой, если хотите. Думаю, такое кресло ему нужно, чтобы заплечный мастер — он наверняка сидит комнатой ниже — не знал, кого именно наказывает.

— Думаю, вы правы, — согласился ученый. — Не самая приятная была работа, и человек ваш дож тоже не самый приятный, но он мне хорошо заплатил, и теперь я могу снова посвятить себя основной деятельности.

— Какой именно, мэтр? — полюбопытствовал Реньяро.

— Исследованию мироздания. Воздухом я не питаюсь. Подавайте сюда созвездие, мессир.

Реньяро хмыкнул, отдавая Скорпиона жалкой шестерке корон. В «Зодиак» он играл превосходно, но этот книжник оказался достойным противником. Совершенно не похожий на опытного игрока, он однако ж будто видел все карты насквозь.

И книжник в итоге выиграл. Отсчитывая шесть медяков, Реньяро сказал:

— Повезло вам, мэтр. Поздравляю.

— Везение тут ни при чем, — ответил книжник. — «Зодиак» — коммерческая игра. В коммерческих играх важна не столько удача, сколько математика.

— Математика?..

— Умение применять на практике теорию вероятностей.

Реньяро это заинтересовало. Он подозревал, что книжник применяет какой-то магический трюк, и уже размышлял, как бы его в этом уличить, но если это трюк не магический, а… арифметический, то это гораздо интереснее.

— Что за теория такая? — с любопытством спросил он.

— Очень просто, — ответил ученый, собирая карты и кладя колоду рубашкой кверху. — Каковы шансы того, что сверху корона?

— В обычной колоде без джокеров — один из четырех, — ответил Реньяро. — Но это колода для «Зодиака», так что… хм… один из пяти с… эм… одиннадцать шестидесятых. То есть примерно один из пяти с половиной.

— Верно, — кивнул ученый. — А каковы шансы, что сверху джокер?

— Один из тридцати.

— А карта зодиака?

— Семь тридцатых, — без запинки ответил Реньяро, которому становилось все интереснее.

— Вот вы уже и поняли основы теории вероятностей. Она изучает случайности. Шансы того, что определенные события произойдут… или не произойдут.

— Ну, в таком случае, я всю жизнь пользуюсь этой… теорией вероятностей, — улыбнулся Реньяро. — Не знал, что это так называется. А кроме карт она для чего-нибудь применима?

— Она применима для всего. Другое дело, что за пределами таких простых вещей, как кости и карты, расчеты сильно усложняются.

— Полагаю, — согласился Реньяро. — Попробуйте, к примеру, ответить, каковы шансы того, что следующим мимо этого окна пройдет мужчина, а не женщина. Это будет не так-то просто, держу пари.

— Плохой пример, — сказал ученый, и его глаза, дотоле внимательные, будто заволокло пленкой. — Шансы один из двух.

— Ну да, ну да… но как насчет шанса того, что десять следующих прохожих будут мужчинами? Все десять.

— Один из тысячи двадцати четырех. Два в десятой степени.

— А сто?

— Один из двух в сотой степени. Это… в парифатском языке нет названий для таких чисел.

— Но шанс на это есть?

— Настолько низкий, что его можно приравнять к нулевому.

— Но все-таки есть?

— Есть, — устало сказал ученый. — Но я готов поставить все золото Нураона против одного медного зольдо, что этого не случится.

— Ну, всего золота Нураона у вас нет, — хмыкнул Реньяро. — Легко ставить то, чего нет. Вот всего, скажем, тысячу дукатонов вы бы не поставили.

— Поставил бы.

— Что-то не верится, — бросил на стол медяк Реньяро. — Вот зольдо. Ставите тысячу золотых напротив?

— Да, ставлю, — без колебаний ответил ученый.

— Сын мой, неразумно рисковать такой огромной суммой ради одного медяка, — с тревогой сказал монах Ши.

— Святой отец, ну вы-то вроде неглупый человек… — покосился на него ученый. — Сто мужчин подряд… в обычном человеческом городе… вы понимаете, насколько ничтожна вероятность подобного события? Да проще уж сразу выбросить этот медяк в воду.

— Вы ошибаетесь, мэтр. Не нужно воспринимать мир как идеальную математическую модель — жизнь способна преподносить самые неожиданные сюрпризы…

— Да, иногда преподносит, — откинулся на спинку стула Реньяро. — Подождем, мэтр.

Ученый даже не посмотрел в окно. Там как раз закончился дождь, Дворцовая площадь сверкала в лучах солнца, и пока что мимо «Бархатного восторга» никто не проходил. Город будто вымер.

А потом башенные часы пробили первый полуденный час, заиграла музыка, и вскоре мимо окна прошел мужчина.

За ним еще двое.

И еще двое.

И еще, еще, еще…

— Сегодня Золотой день, мэтр, — с улыбкой произнес Реньяро, пока ученый окаменелым взглядом смотрел на марширующих по умытой мостовой солдат в синих мундирах. — Полдень. В полдень Золотого дня на Дворцовой площади проходит ежелунный парад таймуранской гвардии. Можете не пересчитывать, их там двести двадцать человек, не считая капитана.

Когда последний из гвардейцев прошел мимо окон, ученый наконец посмотрел на Реньяро. Поджав губы, он сухо сказал:

— Признаю свое поражение, я упустил из виду вероятность такого события. Но вынужден признаться, что не могу расплатиться. Я был настолько уверен, что у вас нет ни единого шанса, что согласился на пари, не имея нужной суммы.

— Я не удивлен, — пожал плечами Реньяро. — Тысяча дукатонов — это много денег. Что будем делать с этим, мэтр?

— У меня на родине есть поговорка — лучше синица в руке, чем журавль в небе. Но синицу я предложить вам не могу. Хотите взамен журавля?

— Поясните свою мысль, мэтр.

Ученый извлек из котомки лист пергамента, на котором было схематичное изображение какой-то горной местности и несколько строчек какой-то белиберды.

— Пока я работал на дожа, у меня была возможность посещать его архивы, — сказал он. — Там я обнаружил этот старинный манускрипт. Он зашифрован, и его веками принимали за пустую бумагу, кусок карты каких-то гор с надписью на неизвестном языке. Но я его расшифровал. Это карта сокровищ.

— Ого, — усмехнулся Реньяро. — Настоящая?

— Настоящая. Шифр вы вряд ли разгадаете, но я напишу на обороте ключ.

— Занятно. Не жалко отдавать первому встречному?

— У меня почти фотографическая память. Я и так знаю ее наизусть. И если полученные мною сведения не ложны, там столько золота, что вы при всем желании не сумеете вывезти и десятой части. Как и я. Так что ничего страшного, если секрет узнает кто-то еще. Тем более, что материальные блага меня никогда не интересовали.

Реньяро посмотрел на ветхий пергамент. Это очень походило на аферу. Он и сам пару раз продавал такие карты. Да, этот ученый книжник похож на кого угодно, но не на мошенника… но хороший мошенник и не должен быть похож на мошенника.

И от Реньяро он не получит ничего, кроме прощения игорного долга. А тысяча дукатонов — это огромные деньги, но только если они есть.

— У меня осталось шестьдесят три дукатона, — произнес ученый, развязывая кошель. — Я получил от дожа ровно сто, но часть потратил на насущные расходы и топливо для… неважно. Вы можете взять шестьдесят три, можете взять эту карту, а можете потащить меня в суд… но этого, мне кажется, вы не сделаете.

— Вы правы, — усмехнулся Реньяро. — Давайте свою карту.

Тот играл утяжеленными, но Реньяро сразу уловил перекос, для вида скинул немного мелочи, а потом сделал вид, что хочет отыграться, повысил ставки — и начал ставить только на нужные числа. Шулер быстро понял, что к чему, и дал деру, но Реньяро успел снять с него четыре дукатона.

Домой он отправился уже затемно. Сегодня ничего интересного не подвернулось, зато в голову пришла интересная мысль. Еще утром, когда он показывал монаху Эльфову башню. Если выгорит, барыш будет действительно серьезный, а не те гроши, что падают с дураков и ротозеев.

С этой мыслью Реньяро свернул в темный проулок, чтобы сократить путь… и через несколько секунд понял, что совершил ошибку. За спиной послышались шаги, причем не одного человека, а четверых.

— Эй, погоди-ка! — донесся уверенный, наглый голос.

Таймуранг, мессиры и медам. Здесь если тебя за день ни разу не ограбили — день уже можно считать удачным.

Реньяро остановился, обернулся — и его лицо озарилось улыбкой. Он быстрым шагом подошел к четверым крепким парням, вожак которых был явным полуорком, панибратски хлопнул его по плечу и сказал:

— Мирте, друг! Как жизнь?

— Да ничего, — опешил полуорк. — Мирте… эм?..

— Да это ж я, Реньяро, не узнаешь? — укоризненно сказал Реньяро.

— Не…

— Ну ты даешь. А я вот тебя сразу узнал. Пошли, выпьем за встречу!

Уличные удальцы растерянно переглянулись. Они знали, что делать, когда от них убегают, когда достают шпагу, когда зовут стражу, но сейчас все обернулось как-то непонятно. Полуорк почесал в затылке, с сомнением глядя на Реньяро, но тот говорил так уверенно и так искренне радовался, что поневоле примешь за чистую монету.

— Слы, а напомни, где мы видались, — неуверенно сказал полуорк.

— Да в «Под мостом» же… кстати, пошли туда. Пошли-пошли, я угощаю.

Реньяро ничуть не сомневался, что в «Под мостом» эти ребята бывали, поскольку кто в Торговой секции не бывал в «Под мостом»'? Уж во всяком случае не головорезы, которые в сумерках гоблинят случайных базлаев.

И уже через пару минут те ничуть не сомневались, что давно знают отличного парня Реньяро. Поставив им по пиву и немного разговорив, Реньяро без труда вызнал, что зовут их Брунгаро, Альверо Рыжий, Марцени Хи-Хи и Реньяро Молчун… да, еще один Реньяро. В Нураоне Реньяро на каждом шагу, это имя носят трое мужчин из двадцати.

Грабителями его новые друзья оказались непрофессиональными. В общем-то, и не грабителями вовсе, а просто безработными недотепами, любящими почесать кулаки. Брунгаро, как самый крепкий, был у них за вожака, и вечерами они обычно просто шатались по городу, ища, до кого докопаться. Иногда становились после этого немного богаче, иногда отправлялись в Клюд-Клюд, а иногда их становилось меньше. Прежде с ними был еще Корнаро, но его в прошлую луну заколол провинциальный юнец, с которого Корнаро ради шутки сбил шляпу.

— Шляпу просто сбил, — возмущенно рассказывал Альверо. — Просто вот эдак, знаешь… ну вот так… э-хе-хе!.. смешно же. А тот сразу за шпагу и красный такой, и нам эдак: аря-я-я!..

— Как поросенок завизжал, — осклабился Марцени. — Хи-хи.

— И что с ним стало? — с любопытством спросил Реньяро.

— Да… и ничего, — почесал в затылке Брунгаро. — Мы ж ничего, мы так… мы и ничего…

Реньяро подумал, что удальцы прибили мальчишку за гибель товарища. Но оказалось, что это как раз он обратил их в бегство, а сейчас состоит в таймуранской гвардии. Там лихие рубаки всегда нужны.

Подружившись с уличными удальцами, Реньяро по своему обыкновению стал посматривать, нет ли какого дельца. С этих четверых, понятно, много не вытрясешь, да и опасно. А вот нет ли… а, вон за тем столом играют в шахматы. Молодой, судя по виду, купчик только что проиграл и встает, а его противник оглядывается, ищет другого партнера.

— П-йду, п-йграю, — объявил Реньяро, с грохотом отодвигая стул и шагая к доске.

Он выпил вовсе не настолько много. Все это время он цедил одну-единственную кружку, да еще и приметно подмигнул подавальщице. Нинзели его знает, и разбавила пиво наполовину, так что Реньяро был трезвее судьи в Медный день.

— Сыг-граем? — спросил он.

На него посмотрели с плохо скрытым отвращением. За доской сидел темноволосый мужчина с холеным лицом и тонкими губами. Судя по виду — какой-то книжник… везет сегодня на них Реньяро.

В «Под мостом» публика не такая чистая, как в «Бархатном восторге». Дворянина здесь увидишь редко, зато вора, шулера или Обычного Человека — как здравствуйте. Но также сюда заглядывают студенты, бродячие актеры, мелкие торговцы, бедные ученые… этот, впрочем, бедным не выглядит. Одет хорошо, на пальце перстень с дорогим камнем, в галстухе золотая булавка, а в нагрудном кармане… это что, дальнозеркало?.. Жирненький гусек, похоже.

— Вы правила-то хоть знаете, сударь? — холодно спросил шахматист.

— Мессир!.. — покачал головой Реньяро. — Па-а-апрашу!.. На мне, сударь, дворянский пояс имеецца!.. тся!..

— Мэтр, — процедил шахматист. — Мэтр Обринатти, специалист Трамеза. Желаете сыграть?.. извольте, но я на медь не играю.

Реньяро на мгновение заколебался. Волшебник, значит. Волшебник — это опасно.

Заезжий?.. Вряд ли, заезжего не занесло бы в «Под мостом». Разве что агент Кустодиана по своим делам, но агент Кустодиана не станет играть в шахматы со случайными людьми. Значит, живет здесь… но фамилия мистерийская, а что может побудить коренного мистерийца жить в Таймуранге? Специалист, молодой, Трамез… скорее всего, работает на портале.

Опасно. Очень опасно дурачить того, кто может превратить тебя в тритона. Но…

— Орб за партию, — брезгливо сказал волшебник. — На меньшее я не играю.

Мистерийский орб — это восемнадцать нураонских дукатонов. Восемнадцать дукатонов за одну партию в шахматы?..

Боги покарают Реньяро, если он откажется.

— Вот этот в шлеме — эт' косметабль, да?.. — шмякнулся за стол Реньяро.

Мэтр Обринатти оказался не таким и плохим игроком. Даже вполне тянул на хорошего. Неудивительно, что он так возгордился собой в городе, где все играют в кости, карты или хрустяшки, а вот пристойного шахматиста не сыщешь днем с фонарем.

Однако Реньяро имел полное право таковым называться. И потому каждая его промашка, каждая потерянная фигура казались просто ошибками пьяного дурака. Он направо и налево терял фигуры, но выглядело это не поддавками, а просто плохой, слишком самоуверенной игрой.

— Тридцать два, — довольно сказал волшебник, сбив его рейтара. — Прошу мой орб, мессир.

Реньяро отсчитал восемнадцать дукатонов, посмотрел на них, облизнул губу и хрипло сказал:

— Ж-ж-жлаю!.. отыграться. Еще партию. Еще столько же.

— Сколько угодно, — осклабился волшебник.

Вторую партию Реньяро играл все так же плохо, но осторожнее. Внимательнее. Как будто пьяный дурак немного забеспокоился и стал больше стараться. Одновременно он пристально следил, помогает ли мэтр себе в игре волшебством.

Это очень важно узнать. Среди мошенников встречаются и чародеи, и у них, конечно, совершенно нечестное преимущество. Как обставить того, кто читает твои мысли, видит твои намерения, может невидимкой залезть тебе в карман или просто замутить тебе рассудок? Несть числа их трюкам, и слава Сальвану, что есть Кустодиан, который таких астроворов ловит и отправляет в мистерийский Клюд-Клюд.

Иначе от них совсем не было б житья честным людям.

Проиграв вторую партию, Реньяро стал мрачно отсчитывать еще восемнадцать дукатонов. Считал и считал, все время сбиваясь, а потом вдруг поднял голову и сказал с ожесточением, встряхивая кошельком:

— В золото — или в тину. У меня здесь две сотни дукатонов. Ставлю все.

— То есть одиннадцать орбов, — усмехнулся углом рта волшебник, ставя на стол столбик монет. — Большие деньги. Хорошо, играем.

Он согласился очень быстро, и еще быстрее стал расставлять фигуры. Явно боялся, что пьяный дурак передумает или просто уснет. И ходы он в этот раз делал быстрее, чем раньше, думал над ними меньше — торопился выиграть, да и абсолютно уверился, что такого противника разденет, как рыбак угря.

И Реньяро точно так же вовсю терял фигуры, так что с каждым набранным очком волшебник все четче видел перед собой кошель золота. В азарте он не замечал, что убивает в основном мелочь, гвардейцев, лучников, рейтаров, рыцарей и жрецов, а вот Реньяро сбил пока только короля, камергера, коннетабля и одного жреца, только стоят они целых двадцать пять очков…

— … Волшебник убит, — раздался вкрадчивый голос Реньяро. — Тридцать два очка. Я выиграл, ваша мудрость.

Мэтр Обринатти уставился на доску. Да, он проиграл, никакой ошибки. Двадцать четыре — тридцать два.

— Жадность наказуема, ваша мудрость, — с усмешечкой произнес Реньяро. — Вы хотели получить легкие деньги, обыграв пьяного дурака… и остались в дураках сами.

Волшебник ничего не отвечал. Он смотрел так, словно его только что заставили съесть лошадиную лепешку. И пока он не оправился, Реньяро подхватил столбик тяжелых мистерийских орбов, приветливо улыбнулся и направился к выходу.

— Стой! — донеслось в спину.

У Реньяро поникли плечи. Ну конечно. Главная заповедь плута — не дури того, кто сильнее тебя. Если уж обдурил — постарайся, чтобы он о том не догадался.

А если уж он догадался… ну хотя бы не издевайся.

Очень простая заповедь. Но Реньяро иногда словно толкали под руку. Словно сам Йокрид шептал на ухо.

И он ведь честно выиграл. Ни крапленых карт, ни утяжеленных костей. Он не крал фигурок с доски.

Что ему можно предъявить?

Оказалось, что многое, если тебе очень жалко проигранных денег. Волшебник догнал Реньяро и охрипшим от ярости голосом потребовал:

— Еще партию. Удваиваю. Победитель забирает все.

— Нет, простите, мне пора, — отказался Реньяро.

Соблазнительно, конечно, удвоить выигрыш, паргоронски соблазнительно. Получить еще четыреста дукатонов!.. Это огромные деньги, какой-нибудь мастеровой зарабатывает столько за два года.

Но нужно быть кромешным тупицей, чтобы не понимать, что в этот раз мэтр Обринатти проигрывать не собирается. Он волшебник, он умеет колдовать, и Реньяро понятия не имеет, на какие именно трюки он способен.

— Нет, простите, я настаиваю, — процедил Обринатти, делая жест пальцами.

Реньяро дернулся, ожидая чего угодно, вплоть до превращения в камень. Но ничего волшебного не случилось. Только от стены отлепился подпиравший ее угрюмый мужчина — и на поясе у него висела шпага, а на груди был золотой значок в виде скрещенных меча и посоха.

— Вы слышали мэтра, мессир, — сказал он, нависая над плечом Обринатти.

У Реньяро отлегло от сердца. Магохранитель. Наемник из организации, что поставляет охранников для тех волшебников, что не умеют постоять за себя сами.

Магохранители — элитные, первоклассные воины. Но… всего лишь люди (иногда орки или тролли, но это неважно). Магохранитель может не больше, чем любой хороший рубака.

И раз он состоит при мэтре Обринатти, самого волшебника можно не бояться… слишком сильно.

Чародеи, что превращают взглядом в пепел, магохранителей не держат.

«Под мостом» — очень необычная таверна. У нее фактически нет одной из стен, и там сразу начинается канал. Пол же окрашен в темно-синий цвет, и когда он натерт до блеска, а на небе высыпают звезды и в воде отражается свет фонарей, то кажется, будто границы между полом и водой нет вообще. Это не раз приводило к забавным (а иногда и трагичным) происшествиям, когда пьяные или просто не очень внимательные гости делали неосторожный шаг — и падали в канал.

К каналу сейчас отступил и Реньяро. Шаг… другой…

— Ой!.. — очень натурально взвизгнул он, падая в воду.

…Не упал. Магохранитель с удивительной скоростью схватил его за ворот и дернул на себя.

— Забери у него деньги, а его брось в воду, — приказал волшебник, сверля Реньяро взглядом. — Я должен был догадаться — это шулер. Он даже не пьян.

Вероятно, день стал бы очень неудачным. Иногда выпадают и такие — когда не везет, когда очередная проказа заканчивается провалом, потерей денег, а то и колотушками. Реньяро относился к такому стоически и даже философски…

— … Э, слы!.. эт наш друг!..

Кулак полуорка врезался в лицо магохранителя. Волшебнику тоже прилетело от кого-то из уличных удальцов, и он упал под стол, а его наемник принялся отбиваться — и дрался он, как сам Энзирис, только вот был один против четверых, а эти четверо тоже были не дураки подраться. Обнажить шпаги в тесноте таверны было трудно, и работали все просто кулаками.

— Стража-а-а!.. — донесся плачущий голос хозяина «Под мостом». — Стража-а-а-а!..

У него был вышибала, разумеется. Во всем Таймуранге вышибалы нет разве что в «Бочонке», да и то лишь потому, что хозяин «Бочонка» — мастер кай-мари, и сам отделает кого угодно. Но даже самый лучший вышибала, если влезет в драку пятерых держиморд, просто станет в ней шестым.

А заведение уже начали разносить, и многие гости спасались бегством…

Ни Реньяро, ни уличным удальцам дожидаться стражи не захотелось. Магохранитель остался со своим господином, а они пятеро с достоинством удалились. Реньяро от души поблагодарил новых друзей и отсыпал им деньжат из выигрыша, а те великодушно предложили обращаться, буде в них возникнет нужда.

И поскольку час был уже совсем поздний, Реньяро наконец отправился все-таки домой.

Он жил в Торговой секции, на улице Канатчиков у Большого канала, в маленькой квартирке над табачной лавкой. Принадлежала лавка, конечно, не Реньяро, хотя он и любил представляться табачным фабрикантом. Входил Реньяро обычно с заднего входа, по приставной лестнице, но сегодня прошел к парадному, к двойной двери, над которой висел колокольчик.

— Монету, добрый господин? — донесся хриплый, прокуренный голос. — Одно зольдо для бедной матери!..

Прищелкнув пальцами, Реньяро бросил Жвале серебряную арфу, и та исчезла в грязных лохмотьях, а трясущаяся голова дернулась — все чисто, стража не появлялась, Реньяро никто не искал.

Невероятно уродливая одноглазая нищенка с огромным животом сидела здесь почти круглосуточно. Редких добросердов, бросавших ей медяки, она хрипло предлагала ублажить, от чего добросерды шарахались в ужасе.

Все они были из других концов города — местные отлично знали эту мымру и не подавали ей ничего и никогда. Жвала таскала свое громадное пузо уже много лет, но беременной, разумеется, не была. Было ей уже за шестьдесят, и — хотя об этом знали уже немногие — была она мужиком.

Омерзительный старик-старуха приглядывал за всем, что происходило на улице Канатчиков, и отнюдь не только Реньяро платил Жвале за то, что смотрит в оба… да, иронично звучит по отношению к одноглазому.

В табачной лавке папаши Хмери пахло так, что кружилась голова. Хорошенькая приказчица обслуживала покупателя — нелепо одетого полного мещанина, который нюхал то из одной пачки, то из другой, делая вид, что в этом разбирается.

Приказчица без умолку щебетала, описывая достоинства то одного сорта, то другого, советуя одни табаки и — по секрету, пока хозяин не слышит! — отговаривая от других. Мол, вот этот, честно говоря, нехорош, а вот этот — ну вы и сами видите! — хоть и хороший, но контрафакт, подделка. Зато вот этот…

— М-м-м, какой великолепный табак!.. — закатил глаза мещанин, с наслаждением втягивая аромат.

Реньяро затаенно улыбнулся. На самом деле во всех пачках один и тот же сорт — самый дешевый из всех. Никаких десятков сортов со всех концов света — только дрянной вонючий табачишко, который папаша Хмери скупает оптом, а потом превращает в элитное зелье для избранных.

Конечно, это не основное его дело. Табаком тут торгуют только для прикрытия. Подмигнув приказчице, Реньяро отдернул неприметную занавеску и оказался в мастерской, где трудился сам папаша Хмери.

В отличие от своей дочери (да, та красотка за стойкой — его родная дочь), выглядел он неказисто — коренастый, поперек себя шире, горбатый, да еще и полуслепой. На носу сидели очки такой толщины, что глаза за стеклами казались огромными. Но пальцы папаши Хмери были пальцами пианиста, в юности он был искусным карманником, а потом, после одного неприятного случая, переквалифицировался в ювелиры.

Раньше тут была мастерская фальшивого жемчуга. Папаша Хмери покрывал заполненные воском стеклянные шарики лаком, смешанным с толченой рыбьей чешуей — и никто в целом свете не мог отличить его жемчужины от настоящих. К сожалению, секрет узнали другие, таких мастерских появилась целая прорва — и в результате цены на жемчуг упали так, что папаша Хмери сменил занятие.

Сейчас он занимается порчей монет. Золотая монета обрубается по краям, металл изнутри вырезается, вместо него впаивают сплав олова и свинца, а потом аккуратно затирают и выравнивают. Со стороны монета кажется безупречной, вес не меняется, а у папаши Хмери появляется зерно золота. С каждого испорченного дукатона он получает две-три арфы чистой прибыли, а с иностранных авриев, фрозентариков и октогонов — и того больше.

Реньяро выложил перед ним одиннадцать золотых кругляшков — и у горбатого ювелира загорелись глаза. Нет монеты тяжелее, чем мистерийский орб. Правда, порча их может навлечь неприязнь Кустодиана, а шпики чародеев — это не то, что таймуранская стража, тупая и продажная.

— Очень хорошо, очень хорошо, — проскрипел папаша Хмери, глядя на орбы в златопроверник. — Угу, угу. Угу. Очень настоящие. Деньгами или товаром?

— Давай мой заказ и… дай глянуть на ассортимент, — сказал Реньяро, изучая витрины.

Кроме порчи монет папаша Хмери производит разного рода… инструменты. Делает, например, поддельные кости для шулеров. К одним костям прикрепляется невидимая щетина, благодаря которой одна из сторон почти никогда не выпадает. В другие заливается свинец для смещения центра тяжести, благодаря чему одна из сторон выпадает гораздо чаще других. У некоторых костей стачиваются фаски, у других — делаются выпуклые грани, у третьих — скашиваются плоскости. Есть кости с неверной разметкой, на которых невозможно выбросить некоторые суммы.

Карманники приходят к нему за потайными лезвиями, тонкими ножичками, «пальцами-крючками» и особыми перчатками. Взломщики, домушники и «ночные люди» — за отмычками, ложными ключами, специальным воском для слепков, «темными фонарями» и крохотными, но очень прочными ломиками. Наемные убийцы-брави… об этой стороне Реньяро знать не хотел.

Сам он периодически заказывал папаше Хмери особые предметы. Для одной проказы была нужна табакерка с тайным отделением, для другой — поддельная печать купеческой гильдии, для третьей — фальшивый рубин. Кольцо с крошечным зеркальцем на пальце Реньяро — тоже работа папаши.

Сейчас на стол легла монета. Самая обычная серебряная арфа, с крылатым львом с одной стороны и… точно таким же крылатым львом с другой.

— Лев или струны? — насмешливо осклабился папаша Хмери, когда Реньяро подбросил монету. — Это стоит пяти дукатонов?

— Пять дукатонов за одну арфу… — цокнул языком Реньяро.

— По одному за каждого из львов, по одному за каждый из моих глаз, которые их не видели, а пятый — за мой язык, который завтра не окажется прибит к двери.

Конечно, Реньяро расплатился. Пять дукатонов — это дешево за такое произведение искусства. Монета очень тонкая, почти неотличимая от настоящей, а пригодиться может во множестве проказ.

Кроме двусторонней монеты он взял еще несколько вещиц и безделушек, нужных в работе или способных заинтересовать разинь и простофиль. Трюки, фокусы, полезная мелочишка. Один из орбов ушел на это полностью, а остальные папаша Хмери обменял на серебро и свои порченые дукатоны. По хорошему, выгодному курсу.

Какой-то миг Реньяро колебался, даже сунул руку за пазуху, но потом передумал и распрощался. Поднявшись по ужасно скрипучей лестнице, он повесил на крюк камзол, снял шпагу и плюхнулся в глубокое кресло. Суетный выдался день, хлопотный и едва не закончившийся побоями.

Эта квартира — та самая, в которой жили его родители после разорения. Реньяро выгнали из нее, когда нечем стало платить аренду, но через четыре года он вернулся и… скажем так, квартира перешла в его собственность. Первая его действительно крупная афера.

Не дворец, конечно. Две комнатки, узкий балкончик, сырость по углам, старая лепнина, ковер продран, крыша протекает… зато на Большом канале. Это не Дворцовая площадь, но тоже чего-то да стоит. И Реньяро давно мог арендовать или даже купить что получше, но деньги интересовали его не ради благ, которые они дают, а как вещь в себе. Как доказательство очередной успешной проказы.

Передохнув с минуту, Реньяро извлек из-за пазухи манускрипт. Карта выглядела просто… куском некой местности. Какие-то горы. Само по себе оно точно никого бы не заинтересовало, там даже не было крестика, которым обычно помечают сокровища.

Но если приглядеться… вот здесь как будто квадратик. Чуть другого цвета, чем все остальное. А вокруг, орнаментом — надпись. Парифатскими рунами, только написана какая-то белиберда. Реньяро с минуту смотрел на нее, ища закономерности… потом еще минуту… еще минуту… еще… и в конце концов сдался, перевернул листок.

Ученый, чтоб его, не стал писать саму расшифровку. Вместо этого он написал ключ к шифру.

«Все твердые читать как мягкие и наоборот. Все глухие читать как звонкие и наоборот. Все ударные читать как безударные и наоборот. Текст написан задом наперед, причем четные и нечетные буквы, а также четные и нечетные слова нужно менять местами. Все буквы строчные, Й отсутствует».

— Ха-ха!.. — невольно восхитился умом ученого Реньяро.

Абракадабра преобразилась как по волшебству. Вместо бессмысленного «кёдёлёсё дяярг тярёкь» Реньяро увидел ясное: «Карта Золотого Грода».

— Золотой Город… — пробормотал он, читая дальше.

Эту легенду знают все. Давным-давно, еще во времена Парифатской империи, где-то в глуши была создана тайная императорская сокровищница. Золота там было очень-очень много — недаром же то место прозвали Золотым Городом. Однако точное его местонахождение было засекречено, а сам город окутали чарами Необнаружимости, так что его так никто и не нашел.

И здесь все написано. Где Золотой Город сокрыт, как до него добраться, какие тайные слова говорить, чтобы спали мороки, открылись ворота и уснули древние стражи. Все здесь, на тарелочке.

Реньяро изучил манускрипт очень внимательно. Он и сам пару раз продавал чечпокам карты сокровищ, его друг-художник великолепно их рисовал. Однако эта бумага выглядит настоящей… ну или очень искусной подделкой. Пергамент очень старый… или искусственно состаренный. Чернила имеют ровно тот оттенок, который присущ записям на древних документах. Также некоторые особенности грамматики… В слове «город», например, опущена первая «о» — «грод». Так писали в Смутную эпоху.

Работал настоящий специалист…

Или же сам манускрипт… настоящий. А если это так, в руках у Реньяро неописуемое богатство.

Правда, добраться до него будет той еще задачкой. Согласно указаниям, Золотой Город скрыт в Калладии, где-то на северо-западе Яко Анмааген. А это… Реньяро открыл книжный шкап и достал географический атлас.

Яко Анмааген — задворки мира. К югу — океан. К северу — Хордария, великий каганат орков, огров и гоблинов. К западу — Райма, населенная кошмарными Зодчими. К востоку — Хештальбалт, огромные, но очень мало населенные дикие земли, сплошь покрытые таежными лесами.

Сам же Яко Анмааген — обширное богатое царство, но большая часть населения сосредоточена на юго-восточном побережье. Северо-запад, граничащий с Раймой и Хордарией — это безлюдная, никому не интересная глушь, дремучая тайга, очень далекая от порталов.

Неудивительно, что Золотой Город до сих пор никто не нашел.

Размышлял над картой Реньяро долго. Очень соблазнительно, паргоронски соблазнительно… но очень рискованно. И очень далеко. За тридцать пять лет своей жизни Реньяро почти не покидал Таймуранга. Этот город он знал, как рисунок на своих ладонях.

Другие земли… не настолько хорошо.

Ладно. Будет день — будут и мысли. Его никто не пихает в спину прямо сейчас, можно не торопясь все обдумать. Кроме него эта тайна известна только монаху Ши и лысому ученому, а они вряд ли мчатся сейчас к Золотому Городу высунув языки.

И Реньяро спрятал карту в тайник, решив как следует над этим поразмыслить. Тем более, что лестница как раз заскрипела — а значит, сейчас будут гости.

Один гость. Ведущая наверх лестница была Реньяро лучшим другом, всегда предупреждая, кто к нему идет. Сейчас, судя по скрипу, это мужчина, не слишком легкий и не слишком тяжелый, идущий уверенно, но в то же время спокойно. Так ходит тот, кто бывал здесь уже много раз и знает каждую ступеньку.

— Чьи дела, Мальдисс? — сказал Реньяро еще до того, как дверь отворилась.

— Ничьи дела, — ответил приятель, входя как к себе домой. — Как день, Лис?

— Хороший, — ухмыльнулся Реньяро.

— Работа есть?

— Найдется. Ты слышал об Эльфовой башне?

Мальдисс обратился в слух.

С Реньяро он работал третий год, хотя для него это только из нужды. Если Реньяро еще в колыбели благословили Фуракл и Йокрид, то Мальдисс просто родился третьим сыном мелкого дворянина с острова Великий Змей.

Отец Мальдисса не разорился, как отец Реньяро. Просто всегда был бедным. И когда три года назад он скончался, жалкое наследство разделили старшие сыновья. Третьему сыну они выделили только коня, шпагу, да тощенький кошелек серебра. И на том спасибо, могли вовсе ничего не дать.

С этими пожитками восемнадцатилетний Мальдисс пересек море и прибыл в Таймуранг. Пытался попасть в таймуранскую гвардию, но до их стандартов не дотянул, да и вообще в большом городе совсем потерялся. За две луны истратил свои скудные средства, лишился коня и остался без единого зольдо. Неизвестно, что его ждало бы дальше, но ему встретился Реньяро. Мальдисс тогда был в отчаянии, он пошел в игорный дом и поставил последнее, что осталось — фамильную шпагу.

В золото — или в тину, как говорят в Таймуранге.

Ему повезло, что его обыграл именно Реньяро. Гордый, как титан, Мальдисс ни за что бы не пожаловался — проиграв последнее, он собирался просто утопиться. Но Реньяро сам все понял, разговорил его… а потом вернул шпагу и сказал, что ищет толкового подручного. Поначалу Мальдисс артачился, упирался, но когда Реньяро клятвенно его заверил, что всегда брал только из тех кошельков, где убыль почти не заметна, он согласился попробовать.

Понемногу втянулся. Ну да, это не то дело, за которое живыми забирают в Сальван, но — эй! — мы и живем не в Сальване! Мы живем в Таймуранге, а здесь чистоплюи не выживают.

— … Значит, встречаемся послезавтра, — подытожил Мальдисс, когда Реньяро изложил ему план, который весь день обдумывал между делом. — У Льва?

— У Льва, в третьем зале, за мраморной лестницей, — кивнул Реньяро. — Надень свой лучший камзол.

Эти слова проломили лед. Ценители закивали, забормотали, полностью соглашаясь с мессиром э’Шапоне. Даже Мальдисс почесал в затылке и пробормотал что-то насчет того, что тут, наверное, нужно просто привыкнуть… присмотреться… Реньяро аж фыркнул, это услышав.

— Ладно, — сказал наконец дож. — Приглашаю… к столу.

Что ж, по крайней мере фуршет оказался именно таким, как от него ожидалось. Два десятка маленьких столиков мгновенно оказались обступлены со всех сторон, и слуги едва успевали менять закуски. А Реньяро… Реньяро нырнул в этот человеческий водоворот.

Сегодня он выдавал себя за торговца недвижимостью. И он действительно этим занимался по доверенности от одного домовладельца. Тот не прогадал, наняв Реньяро э’Брока, продать он мог что угодно и кому угодно. Но сейчас это служило ему только прикрытием.

— … Да-да, есть замечательная квартирка в Воспитательной секции, — радушно улыбался он дородной матроне. — То самое, что вы ищете. У моего клиента на Черной речке восемь домов, по обе стороны. По нечетной стороне, правда, все квартиры проданы, зато на четной осталось полным-полно, выбирайте любую.

— А почему же это на нечетной все проданы? — забеспокоилась матрона.

— Ну, понимаете… я вам по секрету?.. да, нечетную сторону делали… для своих. Там и материалы получше, и берег почище… но там все равно больше ничего не осталось.

— Но… ни одной?.. — еще сильнее заволновалась матрона, которой теперь хотелось именно квартиру на нечетной стороне Черной речки, хотя еще пару минут назад она вообще ничего покупать не собиралась.

— Ни одно… гм… ну, одна есть, — нехотя признался Реньяро. — На нее уже есть покупатель, но он не вносил задатка… только дворянское слово… и что-то вот задерживается.

— Так он и не купит, наверное! — закудахтала матрона. — Вы можете что-нибудь сделать⁈

— Это будет неправильно с моей стороны… он дворянин…

— Я тоже дворянка! И мой муж… дорогуша, кренделек, подойди сюда!..

Очень скоро Реньяро почти силком всунули в руки задаток — только чтобы вожделенная квартирка не уплыла. Он заверил, что похлопочет, выписал добрым людям бумагу и предложил встретиться завтра в конторе мессира э’Рика.

Мог бы и просто прибрать задаток к рукам и исчезнуть, но Реньяро такого не любил. Это мало отличается от кражи. Человек должен что-то получить за свои деньги — товар, услугу, интересный рассказ, игру. Не дать совсем ничего — это некрасиво.

Да и портить отношения с э’Рикой — себе дороже. У него есть знакомцы в Обычной Семье.

К тому же прямо сейчас Реньяро продавал кое-что подороже. Кое-что такое, за что можно получить больше сорока дукатонов, которые ему всучили как задаток за квартиру у Черной речки.

— … Да, я тоже слышал. Эльфову башню будут сносить. Да-да.

— … А вы слышали? Эльфову башню правда будут сносить? Да неужели?

— … Не знаю, как вы, а я не верю. Эльфову башню — и снесут!.. Пф!.. Чего не наболтают досужие языки!..

Все это говорил Реньяро. То тут, то там, то одному, то другому. Между делом снова и снова сводил любой разговор к одной теме, аккуратно запускал в высший свет Таймуранга нехитрый слух, сплетню. Реньяро несколько раз помахал своей доверенностью от э’Рики, намекал на близость к некой особе, которая от самого дожа получила контракт на снесение и строительство, и тут же сам громко это отрицал и возмущался нелепыми россказнями.

Конкретика не имела значение. Главное — заронить в головы мысль. Чтобы заговорили. Чтобы обсуждали. Слова, повторенные сотню раз и сотню раз перешедшие из уст в уста, становятся всем известным фактом, даже если изначально были чистейшим враньем.

Так пролетело часа два. А потом дож снова вышел на свободное место, с неприязнью поглядел на картину «Размышление» и попросил еще минуточку внимания благородного общества — только теперь не для себя, а для маэстро Луке э’Барра, лучшего — все признают! — художника Таймуранга.

То был гордого вида мужчина с прямой осанкой, красивым профилем и легкой проседью в волосах. В Таймуранге его знали как человека редких достоинств и талантов, благородного и умного, искуснейшего мастера кисти и… приверженца эльфийской любви.

Никто не осуждал, что вы. Художник же, богема. Это даже придавало изюминку его творениям.

— Медам и мессиры, — звучным голосом произнес художник. — Сегодня я представляю на ваш суд свою новую картину «Рука Просперины», а кроме того, я хочу сделать заявление… нет, признание. Важное признание, медам и мессиры. Много лет я не обращал внимания на то, что обо мне болтают. Но кажется, уже весь город твердо убежден, что у меня нет семьи потому что я… гхм… давайте уж своими словами. Глиномес.

Благородное общество вежливо смотрело на Луке э’Барра.

— Это не так! — воскликнул он. — Мэрше, подойди!..

К нему робко подступила нарядно одетая женщина средних лет — не слишком красивая, зато с хорошей фигурой.

— У меня действительно нет семьи, — отчеканил художник, приобняв ее. — Я, увы, бесплоден, и не могу привести в сей мир детей. И я не ходил в храм, дабы возвестить о своей любви перед богами, ибо не считаю, что в том есть нужда. Но эта женщина — не только моя экономка, но и моя конкубина. Фактическая супруга. Я не глиномес!

Последнюю фразу он выкрикнул с надрывом, с вызовом, а Реньяро подумал, что теперь сплетен о нем будет вдвое больше, и весь Таймуранг окончательно уверится, что маэстро э’Барра — мужелюб.

Ну а как иначе? Раз ты что-то отрицаешь, значит, это правда. Иначе не бывает.

Хотя все может быть, особенно если…

…И тут в зале погас свет. Все светильники потухли разом, погрузив пинакотеку во мглу. Раздались испуганные вопли, зашуршали платья, кто-то наткнулся в темноте на стол и уронил посуду, одна из дам истошно завизжала… но свет тут же зажегся снова. Темно было секунд десять, может быть…

…Но картина «Размышление» бесследно сгинула.

«Руку Просперины» никто не тронул. А вот полотно маэстро э’Обосса кто-то ухитрился украсть — и дож взревел раненым кашалотом. Он бешено оглядывал гостей, но ясно было, что за пазуху такой холст не спрятать, вырезать из рамы не успеть… да и тогда рама была бы где-то тут.

— Перекройте выходы! — рявкнул дож. — Позовите стражу!

Реньяро встреча со стражей не улыбалась. Он переглянулся с Мальдиссом, и они отступили в разные стороны. Мальдисс смешался с толпой, а Реньяро быстро свернул за угол и бесшумно побежал по узкой галерее, в конце которой — он точно это знал — есть черный ход.

Ну как черный ход… Окошко на втором этаже, рама которого сидит неплотно. Если вынуть один гвоздь и вот эдак повернуть, стройный мужчина может протиснуться… или стройная женщина.

— Чьи дела, искусница Райола? — насмешливо спросил Реньяро, достигнув окошка.

— Ничьи дела, искусник Реньяро, — спокойно ответила миниатюрная черноволосая девушка в бархатной полумаске.

Она почти закончила орудовать крохотным ножичком. Рама почти отделилась от холста. Реньяро тем временем вынул заветный гвоздь, открыл окошко и любезно предложил Райоле идти первой.

Они давно знали друг друга, Реньяро э’Брока и Райола э’Читела. Вместе никогда не работали, но отдавали друг другу должное. Лучший мошенник и лучшая воровка, причем оба — свободные ремесленники, не принадлежащие ни к Обычной Семье, ни к воровским гильдиям.

— Не знал, что ты теперь занимаешься картинами, — сказал Реньяро, приземляясь рядом с Райолой, держащей под мышкой туго скрученный холст.

— Я и не занимаюсь… картинами, — фыркнула Райола, рысцой устремляясь по ночному проулку. — Это картина, по-твоему?

— Я поэтому и удивился, — кивнул Реньяро. — Там же рядом была «Рука Просперины».

— Ну уж нет, ты слишком плохо обо мне думаешь.

— Да, видимо. А что, неужели кто-то возжелал иметь это… «Размышление» в собственности? Сколько тебе за него посулили?

— Нисколько, — мелодичным голосом сказала Райола. — Это акт благотворительности, искусник Реньяро. Я не буду продавать «Размышление»… я его просто сожгу.

— Что?.. Зачем?..

— Я эстет. Я люблю искусство. И я не могу смотреть на то, как эту мазню держат в картинных галереях рядом с великими полотнами.

Реньяро хохотнул. Да, у Райолы тоже есть свои принципы и свой, можно сказать, кодекс. Что попало и у кого попало она не крадет. Для нее каждое дело — это вызов, хитрая задача, и чем сложнее, тем лучше.

— Знаешь, а ведь за нее можно получить немалый куш, — заметил все-таки Реньяро, кивая на холст у нее под мышкой.

— Разве дело в деньгах, искусник Реньяро?

— Ты права. Удачи.

И однако… у Райолы свои дела, а у Реньяро свои. И принципы у него свои. Она считает своим долгом избавлять мир от мазни, а Реньяро… Реньяро не видел ничего дурного в том, чтобы ощипать надутых глупых гусей, которые согласны вешать такое у себя дома.

И час, конечно, поздний, но Арексадо — ночной мотылек. Он ложится под утро, а поднимается, когда другие обедают. Сейчас он наверняка работает или принимает кого-то из подруг — во втором случае Реньяро деликатно откланяется.

Арексадо Макари был художником. В Таймуранге их немало. Только не было у него славы и денег, так что ютился он в мансарде трехэтажного дома… хотя как ютился? Мансарда раскинулась сразу над четырьмя квартирами, так что места хватало и для Арексадо, и для его полотен.

Их много. Они прекрасны. И их не покупают. У Арексадо нет имени, он даже не дворянин, так что он, не уступая в мастерстве лучшим живописцам Нураона и Ирхекии, не знает порой, чем пообедать.

Раньше не знал. До знакомства с Реньяро. В золоте Арексадо и сейчас не купается, но по крайней мере о голоде позабыл.

И… у него была гостья. Очень красивая девушка, причем обнаженная. Только занимался Арексадо с ней не тем, чем обычно занимаются с красивыми обнаженными девушками, а рисовал ее портрет. Дама стояла, задрапировав самые интересные места простыней, приняв позу то ли отдающей приказ королевы, то ли посылающей в бой солдат воеводы.

При виде Реньяро она испуганно ойкнула, но тут же вернула на лицо надменное выражение. Арексадо и вовсе даже не посмотрел на друга, продолжая черкать графитным карандашом. Реньяро, знавший, насколько художник в такие моменты неразговорчив, молча уселся на продавленную софу.

— Долго еще? — не выдержала натурщица минут через десять.

— Искусство нельзя подгонять, — рассеянно ответил Арексадо. — Я закончил… голову. Выражение лица тебе очень удалось. Остальное… в следующий раз, ты устала. Ступай, любимая, только поцелуй меня на прощание.

Натурщица коснулась губами его губ и скрылась за ширмой, откуда вылетела простыня, а через минуту вышла и девушка — уже одетая, но по-прежнему красивая. Полюбовавшись немного эскизом, она убежала, а художник со вздохом бросил карандаш на стол, взял палитру с кистью и снял покрывало с другого мольберта.

— Я знаю, знаю, Реньяро, я тебе обещал, — сказал он, не поворачиваясь. — Я закончу. При тебе, сейчас.

— Да не торопись, не к спеху, — хмыкнул Реньяро, осматривая мансарду.

Вдоль стен стояли пыльные картины. Сплошь работы Арексадо — искусные и даже, возможно, гениальные, но не нужные никому на белом свете. Звонкие дукатоны художник получал с другого… с того самого, что сейчас малевал с таким отвращением.

«Пляшущий сатир». Работа Арриво э’Нуокте, старого мастера. Маэстро скончался сто лет назад, но скоро миру будет явлена новая его картина.

Арексадо ему в этом поможет.

Увы, в живописи Нураона все обстоит очень несправедливо. Картины великих мастеров, давно почивших в бозе, продаются за бешеные деньги, от чего самим мастерам ни жарко, ни холодно. Зато полотна живых художников в лучшем случае покупаются за медяки, а то и не покупаются вообще.

Реньяро не сомневался — когда его друг скончается, его картины будут стоить уйму дукатонов. Только сам художник об этом уже не узнает и радоваться его славе будут только торговцы картинами. Поэтому, чтобы не умереть с голоду и иметь деньги на краски и холсты, Арексадо помогает Реньяро в мошенничестве с живописью.

Работа над «Пляшущим сатиром» идет третью луну и близится к завершению. Картина идеально соответствует стилю э’Нуокте. Когда она будет закончена, Реньяро подделает его подпись и продаст по своим каналам очередной «неожиданно найденный шедевр». За хорошие деньги, которые они с Арексадо и разделят поровну.

Этот трюк они успешно прокручивали уже трижды.

— У меня к тебе дело, — сказал Реньяро. — Есть такой художник в Торо — э’Обосса. У него есть картина — «Размышление»…

— Знаю, — ответил Арексадо. — Я ее видел.

— Да?..

— В прошлом году, когда ездил в Торо. Хотел… поучиться у великих.

— Отлично… Ты сможешь нарисовать… точно такую же? Понимаю, по памяти трудно, но…

— Смогу. Это нетрудно, Реньяро, совсем нетрудно. Подделать несложно. Но это… не искусство.

— Зато это деньги. И большие. Насколько быстро ты сможешь такую нарисовать?

— Если грубо — за минуту, — грустно усмехнулся Арексадо. — Если надо точнее… ну давай попробуем.

Он подошел к свободному мольберту, установил чистый холст, и с минуту колдовал над палитрой, смешивая краски. Потом прицелился, примерился — и принялся стегать холст кистью, малюя тут и там, оставляя пятна и разводы будто свежайшей уличной грязью.

— Готово, — сказал художник минут через пятнадцать. — «Размышление».

Реньяро вскинул брови. На его взгляд, картина ничем не отличалась от той, что пару часов назад уволокла под мышкой Райола. Если какие-то пятна и имели чуть иную форму, понять это без сравнения с подлинником сможет разве что автор оного подлинника.

Да и то Реньяро в этом сомневался.

— Сделай еще три… четы… еще пять таких, — хищно улыбнулся он. — В точности.

Художник пожал плечами, смешивая еще грязной краски.

Следующие дни Реньяро работал не покладая рук. Они с Мальдиссом продолжали раздувать слух о том, что Эльфова башня обветшала и скоро будет снесена, но вскоре в этом отпала нужда, поскольку сплетня окрепла, встала на ноги и дальше гуляла по городу уже сама. А когда о печальной судьбе башни узнали даже глухие, Реньяро разослал письма четырем крупнейшим строительным подрядчикам, пригласив на встречу в гостиницу «Грандпайр».

— Мессиры! — начал с грубой лести Реньяро. Дворянского пояса ни на одном подрядчике не было. — Я представляю здесь его светлость дожа. Вот моя пайцза… угодно взглянуть?.. доверие — это хорошо, но… да-да, вот, посмотрите… Так вот, мессиры, я пригласил вас сюда по большому секрету. Об этом пока никто не знает, но Эльфову башню решено снести. Никому не говорите, это пока секрет, чтобы не волновать общественность.

Подрядчики важно закивали, жадно таращась на Реньяро. Ни один не произносил ни слова. Мальдисс тоже молча стоял у дверей в мундире таймуранского гвардейца, который ему сшили именно для подобных проказ.

— Мессиры, уже все решено, — вещал Реньяро, поправляя очки. — Эльфова башня отжила свое. Ее снос — дело решенное, и весь вопрос в том, кто этим займется. Большой секрет, никому не говорите — чтобы не волновать общественность. Сейчас нам нужна информация — кто из вас предложит какие условия за этот контракт. Если есть желающие, пожалуйста, предоставьте условия сделки.

Он немного запинался и говорил быстро, торопливо, чуточку путано. Словно невероятно загруженный секретарь градоправителя, которому нужно срочно закончить одно дело и мчаться к следующему. Еще раз попросив подрядчиков как можно скорее представить свои условия, он оставил адрес, по которому будет их ждать, распрощался и ушел, свистнув Мальдиссу.

Все четверо связались с Реньяро на следующий же день — и каждый просил за работу очень немало.

Снос здания вроде Эльфовой башни — это ведь не просто «разобрать дом». Это дорогая инженерная операция. Нужно не завалить соседей, не обрушить набережную, не перекрыть канал, вывезти камень, разобрать ценные элементы, укрепить сваи и фундаменты.

И стоит это все бешеных денег.

— Разборка, леса, блоки, лебедки, рабочие и мастера — это тысяч пять, — бубнил первый подрядчик. — Вывоз мусора — еще по меньшей мере три тысячи. Охрана, перекрытие улиц и каналов, временные мостки, компенсации соседям — это тоже тысячи две… нет, тоже три. И… непредвиденные расходы. Минимум тысяча. Лучше полторы.

— Да, но у вас останется часть камня, балок, черепицы, бронзовых деталей, решеток, мрамора, — устало говорил Реньяро, глядя в честные глаза подрядчика. — Вы же это все потом перепродадите. Или используете на других работах.

— Ну… что-то да, что-то… как получится, ваша милость. Четырнадцать тысяч в итоге, ваша милость.

— Четырнадцать, — пожевал губами Реньяро. — Не много ли?

— Дешевле никак. Но… можно включить в них плату лично вам, ваша милость. За консультацию. Двести дукатонов.

— Двести?..

— Двести пятьдесят. Прямо сейчас. Вот… в этой сумочке. Просто за хлопоты.

— У вас веские аргументы, сударь. Хорошо, контракт ваш. Подпишите здесь… здесь… поздравляю.

Почти такой же разговор повторился еще трижды. Контракт обещал быть жирным, выгодным, и каждому хотелось его заполучить. За несколько часов Реньяро заработал тысячу двести дукатонов — двести пятьдесят с первого подрядчика, двести со второго, триста с третьего и целых четыреста пятьдесят с четвертого. Этот запросил за работу аж восемнадцать тысяч, из которых минимум четыре собирался просто положить себе в карман.

Ни у кого не возникло даже малейших сомнений. Реньяро всегда отличался удивительно честным взглядом. Всем своим видом он словно говорил — вот человек, которому можно доверять. Человек, который лгать просто не умеет.

То, что при этом они дают этому человеку взятку, никого не смущало.

Жадничать и зарываться Реньяро не стал. Получив свои тысячу двести дукатонов, он буквально растворился в воздухе. Исчез, испарился, залег на дно.

А четыре строительных подрядчика через несколько дней прибыли к Эльфовой башне с заключенными контрактами. Прибыли, увидели друг друга, узнали, что контракты заключены со всеми — и подняли скандалище. Дело дошло до дожа, который ужасно удивился, что кто-то собирается сносить Эльфову башню, да еще и по его якобы приказу.

Шумел город долго.

Хотя газетчики все-таки пересолили. Их послушать, так пострадали не четверо толстосумов, которые сами совали Реньяро взятки, разве что хвостами при этом не виляя, а половина горожан.

Тысячи инвесторов обмануты… каких инвесторов, какие тысячи⁈

Ну да чего еще ждать от этих щелкоперов. Урони завтра дож сосиску — напишут, что он погубил городские запасы провизии и теперь Таймуранг умрет с голода.

Какое-то время теперь лучше посидеть тихо. Пусть все уляжется, пусть историю подзабудут. Возможно, стоит на время исчезнуть, уехать куда-нибудь в провинцию, переждать шум… или даже отправиться на розыски Золотого Города.

А что? Денег теперь хватит, можно ехать хоть на край света.

— Ты как насчет попутешествовать, Мальдисс? — хмыкнул Реньяро, пересчитывая звонкие дукатоны.

Тысяча двести за Эльфову башню. И еще тысяча восемьсот — за проданные копии «Размышления». Одну купил банкир Марак, другую — желавший приобщиться к высокому искусству провинциальный богач, третью — хозяйка модного салона, четвертую — иностранный купец, а пятую… о, пятую купил секретарь дожа э’Сандерра. Для тайной коллекции своего господина.

Заплатили они все едва десятую часть настоящей цены… о боги, Райола сожгла три тысячи дукатонов!.. о боги, эта мазня стоила три тысячи дукатонов!.. а, неважно. Часть выручки Реньяро отдал Арексадо, но в этот раз не половину, как обычно, а четверть. Художник наотрез отказался брать такие деньги за час работы, да Реньяро и не спорил, поскольку продать такой товар было гораздо сложнее, чем создать.

На шестую копию вот покупателя сыскать так и не удалось, и Реньяро ее попросту подарил. Дону Ровегару, таймуранскому Дедуле. Реньяро время от времени посылал ему такие подарочки — вроде как вместо дани. В Обычную Семью Реньяро никогда не входил, но и ссориться с ней совершенно не хотел.

Правда, это, возможно, было ошибкой. Рано или поздно проказа с «Размышлением» может и раскрыться. Покупатели могут узнать друг о друге, могут узнать, что картин больше одной… может всплыть и то, что подлинник уничтожен. И дон Ровегар, в отличие от остальных пятерых, прекрасно знает, от кого свой экземпляр получил.

Нет, он, конечно, не заплатил за него ни зольдо. Но получить в дар подделку… да еще и такой мазни…

Нет, пожалуй, из города и правда надо валить.

— Мальдисс, о чем задумался? — спросил Реньяро, ссыпая три тысячи монет в полотняный мешок и пряча его под полом. — Ты в последнее время сам не свой.

Приятель вздохнул, глядя в окно. Он сидел на продранном стуле, опершись локтями о подоконник, и смотрел на Большой канал. Над крышами возвышался купол так и не снесенной Эльфовой башни, в театр Дорго спешили зрители, лил холодный осенний дождь и задувал пронизывающий ветер, но вряд ли у Мальдисса из-за этого такое меланхоличное настроение.

— Говори, — подошел к нему Реньяро. — Искусник Мальдисс, что случилось? Не хочешь уезжать?

— Завязать я хочу, Лис, — вздохнул Мальдисс. — Денег мы заработали на годы вперед, а к ремеслу твоему у меня душа все-таки не лежит. Какой я, к храку, искусник?.. Третий год тебе помогаю, а все как-то… против совести оно мне, извини уж.

— Каждому свое, — согласился Реньяро. — Половина выручки за совместные проказы твоя, можем разделить хоть сейчас и разбежаться. Только дождись ночи, а то стражи сейчас на улице многовато…

— Да… тут… я ж не о деньгах. Я завязать хочу и… уйти. Остепениться, что ли… как бы это сказать…

— Да уж скажи как-нибудь. Что тебя гнетет, дружище?

— Эхе-хе… — снова вздохнул Мальдисс. — Реньяро, ты… влюблялся когда-нибудь?

— Конечно, — ответил Реньяро. — Раз пятьдесят по крайней мере. Я, знаешь, влюбчивая натура, я не по любви не могу. Видел дочку папаши Хмери? Сегодня утром она опять разбила мне сердце.

— Да не так… по-настоящему.

— Каждый раз по-настоящему.

— Да ну тебя!

Мальдисс снова замолк, недовольно поджав губы. Реньяро хмыкнул, глядя на этого провинциального юнца. За три года в Таймуранге он обтесался, конечно, покрылся илом и чешуей, но все еще такой ребенок иногда.

— Ну и в кого ты влюбился? — спросил Реньяро, подвигая стул и усаживаясь рядом. — Тоже в дочку папаши Хмери? Не переживай, я тебе ее уступаю.

— В дочь дожа, — рассеянно ответил Мальдисс.

— Низко мы не летаем, да? — вскинул брови Реньяро. — А которую именно? У нас шестнадцать дожей, напомню. Минимум у половины есть дочери.

— Э’Тароля, — вздохнул Мальдисс. — Аталию э’Тароль…

— О-о-о…

— Я влюбился в нее с первого взгляда! — жарко воскликнул Мальдисс, поворачиваясь к другу. — Видел бы ты ее, Реньяро!

— Я ее видел.

— Тогда ты меня понимаешь!

— Не понимаю. Но это твое дело. В чем проблема-то? Женись.

— Да, так ее за меня и отдадут… Она же дочь дожа! А я?.. Кто я?..

— Голодранец, — осклабился мошенник.

— Ты черствый человек, Реньяро.

— Какой уж есть, — спокойно ответил мошенник. — Выпьешь?

Он откупорил бутылочку красного карапского. Хорошее вино в провинции барона Лицени, дай ему Фуракл удачи. Реньяро купил целый ящик на те дукатоны, что получил за собачий кир.

Вина Мальдисс выпил и на время замолк. Но вошедшая в его голову мысль уже не оставляла юношу, и вскоре он повернулся к Реньяро и сказал:

— А вот насчет «женись»…

— Я пошутил.

— Я понимаю, но… слушай, Лис, ты самый хитрый человек на свете.

— Ну уж и на свете.

— Самый большой пройдоха.

— Ну уж и большой! Ты видел дона Ровегара?

— Слушай… ты можешь продать что угодно — от сушеного кира до Эльфовой башни. Продай меня… то есть… сведи меня с дочерью дожа. Я… я знаю, что много прошу.

— Да уж.

— Но… но Реньяро, — подпустил в голос мольбы Мальдисс. — Послушай. Вспомни, сколько всего я для тебя сделал.

— Что-то ничего не вспоминается…

— Реньяро!..

— Ладно-ладно, я понял тебя. Мальдисс и Аталия, значит… видел я однажды одну такую пьесу… там, правда, дело плохо кончилось.

— Реньяро!..

— Да успокойся, — поморщился мошенник. — Эх… Я ж не по этой части, Мальдисс. Я не по свадьбам, а по разводам… но ладно, сладим как-нибудь. Итак, что нам нужно, чтобы сделать тебя завидным женихом даже для дочки дожа?

— Что?

— Нужно сделать тебя человеком богатым и знатным. Или хотя бы выдать за богатого и знатного. И без волшебства. Так, так, дай-ка поразмыслю, как это лучше обстряпать…

Реньяро задумался. В голове роились мысли. Он уже твердо решил покинуть Таймуранг, в котором все опаснее становится даже просто выйти на улицу. Тем более, что Мальдисс решил завязать, надо искать нового подручного… ну и будет бушукски кудесно напоследок устроить еще одну проказу.

Самую крупную и шумную. Взбаламутить Таймуранг так, чтобы говорили об этом потом годами, женить Мальдисса на графинечке… и исчезнуть за горизонтом. Поехать искать Золотой Город… или просто перебраться в Грандтаун, в вотчину жирного императора Чеболдая.

— Есть план, — сказал Реньяро с надеждой глядящему на него Мальдиссу. — В последний раз поработаем вместе. Если все выгорит — мы в золоте и шелках, а ты еще и у алтаря. Но если не выгорит…

— Если не выгорит?..

— М-м-м… повесят нас, скорее всего. Обоих. Но эй, если ты боишься умереть, зачем вообще рождался?

Несколько следующих дней Реньяро и Мальдисс провели дома, обсуждая планы и репетируя. Реньяро размышлял, не рассказать ли приятелю о карте Золотого Города, не переменит ли он решение, если узнает… хотя нет, не переменит. Мальдисс не из тех, кто побежит за сокровищем, зато из тех, кто побежит за девушкой, которую видел… сколько раз в жизни он ее видел?

— Два, — нехотя признал Мальдисс. — На открытии пинакотеки и потом еще раз, случайно, на улице. Но Реньяро, меня пронзила стрела Лилейны, я ночей не сплю, только о ней и думаю.

— Смотри, чтобы обычная не пронзила.

На улицу Реньяро выскальзывал по ночам, и обычно замаскированным. В его гардеробе висело платье на любой случай, он мог прикинуться кем угодно — от нищего до барона, от таймуранского гвардейца до мистерийского волшебника. Когда заходило солнце, Реньяро усаживался перед зеркалом с коробочкой грима, надевал седой парик, закутывался в ветхий потрепанный плащ и исчезал в ночи.

Однажды он вернулся уже под утро, усталый, но довольный. Сказал, что все устроил и обо всем договорился, так что сейчас они с Мальдиссом ложатся спать, а вечером пойдут на дело.

Они вышли в сумерках. Заканчивалась луна Осьминога, приближалась зима, и темнело уже совсем рано. Спеша за Реньяро по темным переулкам, Мальдисс внимательно слушал инструкции.

— Завтра Матернидис, — говорил мошенник. — День Матери. Твоя любезная несколько дней назад тайком от родителей посещала ювелира и делала специальный заказ на брошь в виде бабочки. Не спрашивай, как я узнал. Сегодня вечером она так же тайком поедет заказ забрать. Об этом, как принес мне ветер, пронюхали бандиты — и на обратном пути прекрасную Аталию будут подстерегать. Шпагу не забыл, надеюсь?

Сам Реньяро был без оружия, в ливрее камердинера и загримированный до неузнаваемости. Он каким-то образом сделал свой нос вдвое толще, добавил бельмо на глаз, замазал рубец на скуле и напялил нелепый рыжий парик. К тому же он так скособочился, перекосил челюсть, выпучил глаза и перекривил все лицо, что стал совершенно неузнаваем.

— А это зачем? — на ходу спросил Мальдисс.

— Для трех целей, — спокойно ответил Реньяро. — Во-первых, не исключено, что в окружении дожа найдется кто-нибудь, кто меня знает. Ты в Таймуранге еще не успел примелькаться, а вот мне с каждым годом все труднее. Во-вторых, мы должны полностью исключить риск того, что невеста влюбится не в того — мало ли что бывает, вдруг я ей больше понравлюсь? Мне всего тридцать пять, я еще не старый! В-третьих, на моем фоне ты будешь смотреться особенно шикарно. Стоп!..

Реньяро вскинул руку, и они с Мальдиссом застыли под аркой, в тени. То была улица Крючкотворов, шумная и бурлящая народом днем, но тихая и безмолвная ночью. Из-за поворота уже выехала карета с задрапированным гербом, а ей наперерез уже бросились четыре мрачные фигуры с дубинами.

— Сто-о-ой, приехали! — раздался глумливый голос.

Кучера сбросили с козел и кинули в канал, дверцу резко распахнули и выволокли наружу перепуганную девушку. Здоровенный полуорк ощерился щербатой улыбкой и гаркнул:

— Вот это добыча у нас, парни!.. Хо-хо!..

— Хо-хо!.. — эхом ответили остальные трое.

— Оставьте ее! — раздался звонкий голос.

Реньяро не стал говорить Мальдиссу, что бандиты подставные. Если он будет про это знать, то драка выйдет недостоверная.

Зато сейчас, когда он думает, что опасность реальная…

…Мальдисс пролетел пущенной стрелой, на бегу обнажая шпагу и выхватывая дагу. Реньяро как следует затупил то и другое, но все же тишину прорезал крик боли — с такой силой юноша ударил Альверо Рыжего. Ему на плечо тут же обрушилась дубинка, сверкнул нож… к счастью, уличные удальцы не впали в горячку, уговор с Реньяро помнили, и Мальдиссу только слегка резанули руку. Дага выпала из разжавшихся пальцев.

Но шпагой юноша продолжал махать, как безумный, он резал и колол… точнее, колотил уличных удальцов, и получив еще пару ударов, те нестройно завопили и дали деру.

Свои деньги они сегодня отработали в полной мере.

— Это послужит вам уроком! — крикнул вслед Мальдисс, сжимая раненое плечо.

Вот теперь появился и Реньяро. Прежде, чем Аталия успела прийти в себя, он выбежал из темноты, подскочил к Мальдиссу и заохал-запричитал, сильно давя на «о» и выговаривая слова с шакарским акцентом.

— Господин! О мой несчастный господин, что с вами⁈ Медам, вы не видели, кто его ранил⁈

— Это… это из-за меня… — пролепетала Аталия.

— Что⁈ Почему⁈

— На меня напали… он защитил меня и прогнал бандитов… но его ранили…

— О нет, что же делать⁈ — заломил руки Реньяро. — Мы с хозяином только что прибыли в город, мы никого здесь не знаем! Медам, умоляю, подскажите какой-нибудь трактир, где я смогу пригласить лекаря!

— В этом нет нужды — я отвезу вас к себе домой! — засверкали глаза Аталии. — Только… помогите выбраться дядюшке Горечи!

Пожилого кучера вытащили из канала и он, стуча зубами от холода, взгромоздился обратно на козлы. До дома э’Таролей было уже рукой подать, и через несколько минут Аталия с Реньяро помогали Мальдиссу подниматься по крыльцу. Тот пытался отказываться от помощи и вообще старался иметь вид бледный и загадочный, избегая взглядов Аталии, которая с трудом скрывала восхищение.

Мальдисса усадили в кресло, раздели, и домашний лекарь осмотрел рану. Та оказалась неглубокой и по большому счету пустяковой, хотя и весьма кровавой — Марцени Хи-Хи свое дело знал.

Резиденция э’Таролей оказалась богатым палаццо. Значительную часть холла занимала широкая мраморная лестница, на площадках стояли темные бронзовые светильники, а стены украшали не картины, которые его сиятельство на самом деле не ценил вовсе, а знаки достоинства — гербы, старые морские карты, портреты предков, потускневшие от времени трофейные знамена. Выложенный каменной мозаикой пол был истерт подошвами — в прежние времена э’Тароли чуть ли не половину года проводили в Таймуранге. У одной стены стояли длинные резные кресла, в одно из которых усадили Мальдисса, у другой — тяжелый стол.

— Какой у вас красивый дом, — похвалил Реньяро. — Вы, видать, высокородна?..

— Да, я… батюшка — дож Тароля, — смущенно ответила Аталия.

— Да неужели⁈ — ахнул Реньяро. — Мой господин, вы слышали⁈ Какое чудо!..

Он ахал, причитал, хлопотал, приплясывал и очень волновался за Мальдисса. Но Аталия явно волновалась за него еще сильнее. Она сказала, что ее батюшка с матушкой сейчас на званом вечере, но они непременно пожелают поблагодарить мессира Мальдисса, так что она приглашает его и его слугу на завтрашний бал по случаю Материнского Дня, а если им негде переночевать, в палаццо найдется гостевая комната…

— Что вы, что вы! — запротестовал Реньяро. — Как вы могли так подумать! Моя любезная, мой господин, конечно, не дож и не сын дожа, но крыша над головой у нас есть, прошу покорно! Мы сняли номер в «Грандпайре»… кажется, хорошая гостиница?..

— Лучшая в городе, как я слышала, — улыбнулась Аталия. — Но в таком случае завтра прошу непременно. Непременно наведайтесь!.. Вы уверены, что Мальдиссу… я могу называть вас Мальдисс?.. уверены, что он может идти сам, мэтр Рамани?

Ученый лекарь степенно кивнул, закрывая свой саквояж. Гнусавым голосом он предписал Мальдиссу покой, отдых, бережение руки, чистую повязку и целебную мазь.

— Три-четыре дни, и сможете снова держать дагу, — пообещал он. — Лучше пять. Не перенапрягайтесь. Держите руку в тепле, но не сильном, сильное тоже вредно. Прохладе. А вам, господин Горечи, рекомендую большую дозу согревающего внутрь. Купание в эту пору для здоровья вредно.

Кучер с благодарностью принял эту рекомендацию.

Был первый полуночный час, когда приятели вернулись домой. Мальдисс, которого прекрасная Аталия всю перевязку держала за руку, был в сальванских кущах от счастья, а Реньяро тихо посмеивался. Привычно бросив серебряк Жвале, он свернул за угол, к заднему ходу… и расплылся в улыбке.

— Чьи дела, искусница Райола? — осведомился он.

— Мои дела, искусник Реньяро, — ответила стоявшая в тенях воровка. — Вечерний променад?

— Вечерний променад, — кивнул Реньяро. — Что за дела?

— Замка. Небольшая. На узле.

— Идет, если сойдемся. Но замка на замку, так?

— Идет, если сойдемся. Что у тебя?

— Чмок на балу. Позолотись. А у тебя?

— Вещи в канаве. Оставь лисий мех.

Реньяро и Райола улыбнулись друг другу. Мальдисс, который даже спустя три года плохо знал музыку улиц, зевнул и пошел наверх. Если Реньяро попросит — Мальдисс сделает. Пока не просят — лезть незачем.

А Реньяро обо всем договорился с Райолой и тоже отправился спать, а наутро встретился с воровкой на углу улиц Кровельщиков и Красильщиков. Взяв внаем роскошную карету, они подъехали к глубокой грязной канаве, почти что пруду, который был здесь, сколько Реньяро себя помнил.

Реньяро был все в той же личине слуги-недотепы, но теперь сидел на козлах за кучера. Райола же надела свой лучший наряд, состарила себя морщинами, прибавила себе пышности с помощью умело рассованной ваты и казалась благородной дамой в возрасте. Стоя возле кареты и обмахиваясь веером, она кричала, стенала, причитала и ругалась, пока Реньяро, жалко оправдываясь, снова и снова нырял в канаву и рылся в грязи.

Вчера вечером Райола удирала в этом районе от погони. Тяжело нагруженная. Она стибрила кое-что небольшое, но увесистое (что именно — Реньяро не касается), погоня настигала, и свернув за угол, она скинула добычу в эту самую канаву, а сама спаслась налегке.

Преследователи не заметили, что она сделала, и долго потом еще за ней гнались. Осталось только достать добычу — только вот днем на углу Кровельщиков и Красильщиков всегда полно народа, а ночами под фонарем стоит стражник. Незаметно от него сбросить тючок Райола сумела, а вот незаметно выловить будет куда сложнее. К тому же требовалось спешить, потому что действительно глубока канава только в дожди, а несколько сухих дней выставят добычу всем на поглядение.

Так что она придумала нехитрый трюк — и теперь Реньяро рылся в грязи, прикидываясь, что по неловкости уронил туда вещи барыни.

— Нашел! — наконец воскликнул он, доставая тяжелую сумочку. — Вот, ваше благородие, извольте, совсем и не запачкалось!.. то есть… отмоем!.. лично вычищу, не извольте сумлеваться!..

Прохожие с явным удовольствием таращились на эту картину. Стражник криво усмехался, наслаждаясь бесплатным театром. Какой-то мальчишка залился хохотом, когда разгневанная барыня отхлестала проштрафившегося слугу по щекам. Била Райола «внахлест» — когда звук пощечин разносится на вспашку, но боли при этом почти нет.

— Спасибо, — сказала воровка, когда они отъехали подальше. — А что у тебя? Это платье сойдет?

— Нет, там нужно быть без морщин, но с талией, — мотнул головой Реньяро. — Знаешь палаццо э’Таролей? Сегодня там бал… сможешь попасть без приглашения?

— Не в первый раз, — фыркнула Райола. — А что за чмок?

— Просто немного амуров Мальдиссу. Он у нас влюбился и нужно…

— А, поняла, — ухмыльнулась воровка. — Сделаем в лучшем виде.

Аталия встречала Мальдисса на крыльце. Нарядная, со взбитыми волосами, в воздушном ажурном платье, она аж вспыхнула, увидев своего вчерашнего «спасителя». Мальдисс галантно поцеловал ей руку, отдал шпагу «камердинеру» в исполнении Реньяро и вошел внутрь.

Реньяро тоже проследовал в палаццо. По пути он дал Мальдиссу множество наставлений, как себя вести и что говорить, но все же считал своим долгом приглядывать. Все-таки он не таймуранец и даже не из Нураона. На Великом Змее немного другие нравы и обычаи, там иногда могут ляпнуть такое, что останется только бежать сломя голову.

Знаете, какая фраза на Великом Змее считается хорошим началом знакомства с дамой? «Мой зверь проснулся, почувствовав твоего зверя». В Таймуранге это станет первым и последним, что ты даме скажешь.

Кажется, Мальдисс это понял. Нет, он третий год тут живет, немного все-таки обтесался, тем более с таким учителем. Но… надо приглядывать.

И заодно следить, чтобы Мальдисс нигде не ошибся в легенде. Реньяро постарался минимизировать выдумку, но некоторые детали биографии приятеля все же пришлось поменять — и он не должен ничего перепутать.

Все-таки женить проходимца на дочери дожа — задачка не из простых. Такие вещи легко удаются только в сказках.

По крайней мере, он не какой-нибудь горбун или карлик, как тоже часто бывает в сказках. Мальдисс молод, хорош собой, прекрасно сложен и нравится женщинам. Кстати об этом… Мальдисса заприметила еще одна дама, молодая хорошенькая дворяночка.

В алом кружевном платье, в голубой шапочке с перьями, с раскрытым веером, она вела светскую беседу с каким-то упитанным дворянином, который вовсю посылал ей сигналы, но дама демонстративно их игнорировала. Зато завидев Мальдисса и Аталию, она тут же пристроилась к их паре и уже сама стала посылать сигналы. Не Аталии, понятно, а Мальдиссу. Всего на пять лет его старше, миниатюрная, с длинными черными волосами и яркими лучистыми глазами, она перешла в решительное наступление.

— Так вы с Великого Змея? — игриво говорила она, помахивая веером и как бы невзначай оттирая в сторону Аталию. — Обожаю этот остров! Там та-а-а-ак красиво!.. Вы бывали в его подземных садах?.. ох, я тоже нет. Но всегда мечтала там побывать, посмотреть на чертоги нагов!.. а как вас зовут?..

Аталия от этого совершенно растерялась, а Мальдисс отвечал напористой даме односложно, вежливо улыбался и все порывался снова заговорить с Аталией. Но дама не прекращала натиск.

Конечно, то была Райола, которую Реньяро попросил сделать Мальдисса более… желанным. Ничто так не повышает ценность кавалера в глазах дамы, как внимание других дам. Если кавалер кому-то интересен — значит, в нем что-то есть.

У воровки приглашения, конечно, не было, а приводить ее с собой было бы неверным шагом. Но она без труда проникла на бал своими способами, а уже внутри никому, конечно, не приходило в голову спросить, кто она такая. Райола э’Читела тоже носила дворянский пояс и на подобных раутах чувствовала себя, как рыба в воде.

Реньяро не спрашивал, почему она стала воровкой, но подозревал, что в деньгах Райола не нуждается совершенно, а просто любит пощекотать нервы.

И свое дело она знала. Пофлиртовав с Мальдиссом ровно столько, чтобы возбудить в Аталии ревность, она отвязалась и исчезла, шепнув однако Мальдиссу что-то на ухо и легонько хлопнув его веером по плечу.

— Что она вам сказала? — с деланой небрежностью спросила дочь дожа.

— Да… ничего, — улыбнулся Мальдисс. — Ничего такого, она не в моем вкусе. Вы позволите пригласить вас на танец?

Не мог же он сказать, что Райола шепнула ему: «Шу-шу-шу, шу-шу-шу, кирню всякую шепчу».

Танцевал Мальдисс хорошо. Небольшой домашний оркестр из аккордеона, мандолины, гитары и тамбурина грянул залихватскую плясовую, и дамы с кавалерами принялись стучать каблуками, вскинув правые руки и придерживая левыми подолы (кавалеры — просто уперев их в бок). То была каракалла, народный нураонский танец, который вообще-то придумали в Ирхекии, но ни один нураонец никогда этого не признает.

Реньяро не танцевал, он стоял среди слуг. Многих гостей сопровождал камердинер, лакей или горничная. Реньяро держал плащ и шпагу своего «господина», чесал языком с другими слугами и поглядывал по сторонам. Родители Аталии куда-то отлучились, а именно знакомство с ними — главная задача вечера.

Но слуги — это тоже очень важно. Реньяро аккуратно запускал «легенду» в нужные уши, постепенно смещаясь туда, где стоял мажордом э’Таролей, важный, напудренный, с длинным посохом и такими буклями, словно у головы выросли крылья.

— Ваш господин — очень б’авый и обходительный юноша-й, — снисходительно кивнул ему мажордом. — Уве’ен, мои господа пожелают лично поблагода’ить его-й. Вы здесь одни-й?

— Пока да, — охотно ответил Реньяро. — Но через несколько дней в город приезжают отец и сестра моего хозяина. Уверен, они тоже будут счастливы засвидетельствовать вам почтение. Отец хозяина — ужасть какой богатый аристократ с Великого Змея.

— Так вы с Великого Змея-й? Вы хо’ошо гово’ите на па’ифатском, хотя акцент у вас забавный-й.

— Нет, я-то как раз местный, с острова Шакара. А вот у семьи моего хозяина обширное поместье на западе Изгиба. А вы когда-нибудь бывали на Великом Змее?

— Нет, но много слышал об этой удивительной ст’ане-й!

Закончился первый тур каракаллы, дамы с кавалерами перестали стучать каблуками и поспешили омочить горло. Аталия оживленно говорила что-то Мальдиссу, а тот широко улыбался, наслаждаясь звуками ее голоса. Дело шло как нельзя лучше…

— Обокра-а-али!.. — раздался плачущий вопль.

Плохие новости. Вот именно сейчас это совершенно некстати. Реньяро метнул взгляд на Райолу, но воровка только пожала плечами.

Гости расступились, в центре залы образовалось пустое пространство, в котором стояла красивая полная дама в желтом платье и тиаре… о, жена дожа, мать Аталии. Наконец-то… но…

Рядом появился и сам дож. Его сиятельство тихо спросил что-то у супруги, а потом обвел залу холодным сухим взглядом.

— Медам и мессиры, — произнес он своим глухим голосом. — У графини э’Тароль только что похитили бриллиант из тиары. Это не просто бриллиант, медам и мессиры. Это «Белый Король», бриллиант особо крупных размеров, который я подарил ей на свадьбу. Я не позволю, чтобы повторился позор, имевший место в пинакотеке, поэтому прошу присутствующих не принять в обиду, но отсюда не выйдет никто, пока бриллиант не найдется.

Положение резко ухудшилось. Если будут обыскивать, в карманах Реньяро найдут кое-что, чего не должно быть у добропорядочного камердинера. А если станут проверять приглашения, Райола вляпается. Реньяро снова бросил на нее короткий взгляд, и воровка снова пожала плечами.

Нет, не она. Будь это она — уже растворилась бы в воздухе. Кто-то другой… но не менее искусный, раз сумел вынуть бриллиант из оправы так, что графиня ничего не заметила. Сама-то тиара на месте.

И волшебства тоже не было. Реньяро еще при входе подметил в потолке кристаллы драконита. Такие часто встречаются во дворцах и богатых палаццо. Если бы среди гостей затесался невидимка или колдун в личине — эти камешки бы светились. А они тихи и безгласны, значит…

Реньяро аккуратно отделился от группы слуг. Мальдисс в то же время чуть попятился, оказавшись совсем рядом. Они обменялись негромкими словами, камердинер якобы отряхнул запачкавшийся камзол господина, и Мальдисс возвысил голос:

— Ваше сиятельство, позвольте высказать догадку?

— А, мессир Мальдисс, — благосклонно кивнул ему дож. — Мне говорили о вашем подвиге, вы благородный и храбрый юноша. Подойдите. Вы видели, кто совершил это вопиющее преступление?

Вокруг дожа, его плачущей супруги, утешающей ее дочери, Мальдисса и его «камердинера» образовалось пустое пространство. Глядя отцу своей милой прямо в глаза, Мальдисс сказал:

— Не видел, ваше сиятельство. Но… могу я взглянуть на тиару прекрасной графини?

Мать Аталии слабо улыбнулась ему сквозь слезы и протянула головной убор, лишившийся главного своего достояния. Судя по выемке, бриллиант и вправду был очень большим, а поскольку вряд ли дож избрал бы в качестве свадебного дара камень мутный и плохонький, цена его должна быть исключительной. Возможно, десятки тысяч дукатонов. Возможно, главное сокровище дома э’Таролей.

Неудивительно, что графиня так расстраивается.

— Еще вопрос, с вашего позволения, — сказал Мальдисс, когда Реньяро почти беззвучно шевельнул губами. — Как давно вы вошли в залу?

— Недавно… — пробормотала графиня. — Я… видела, как вы танцуете… Аталия… я… не с начала.

— К вам кто-нибудь подходил? Вы снимали тиару?

— Нет… правда, я чуть не столкнулась с Мейндрихом… простите, мастер, я не обвиняю вас!..

— Я готов вывернуть карманы! — гордо пробасил широкоплечий цверг. — Но заверяю вас, не все цверги теряют волю при виде самоцветов! Я их вижу каждый день!

— Никто вас не обвиняет, мастер, — сказал Мальдисс, пока Реньяро пристально осматривал тиару. — Но нам всем очень повезло, что такой искусный ювелир как раз здесь. Не кажется ли вам, что крепление вот здесь немного расшатано?

— Позвольте, — принял украшение толстыми пальцами цверг. — Да. Есть такое. Я бы советовал укрепить, иначе камень однажды может просто выва… оу.

— Никому не двигаться! — возвысил голос дож, тут же все понявший. — Медам и мессиры, прошу не шевелиться и внимательно поглядеть под ноги! Двести… нет, триста дукатонов тому, кто найдет «Белого Короля»!

Все глаза сразу опустились к полу, все жадно шарили взглядами. Шарил и Реньяро — только не по полу. Он незаметно отступил, перекинулся словом-другим с лакеями, со служанками, а потом быстро переместился к столу, окинул его взглядом — и тут же вернулся к Мальдиссу, с поклоном подавая ему графин с водой.

— Спасибо, Регошка! — улыбнулся ему юноша. — Ваше сиятельство, госпожа графиня, кажется, недоразумение разрешилось! Взгляните на находку моего камердинера!

— Это графин, — произнес дож, внимательно глядя на Мальдисса. — Вы хотите сказать, что бриллиант в нем?

— Нет, я хочу сказать, что бриллиант НА нем. Посмотрите на пробку.

Графиня ахнула, схватив хрустальную… нет, бриллиантовую затычку. Она все-таки была поменьше обычной пробки для графина, практически без навершия — но к горлышку по размерам подходила идеально.

— Кажется, загадка разгадана, — сказал Мальдисс. — Никакого вора не было, бриллиант просто выпал, когда вы столкнулись с мастером Мейндрихом. А потом кто-то из слуг увидел его на полу, но бриллиант так огромен, что ему и в голову не пришло, что это бриллиант. Он принял его за хрустальную пробку для графина — и у одного из графинов пробки как раз недоставало. Таким образом бриллиант, который должен был красоваться на графине, оказался… на графине!

Одна служаночка при этих словах ахнула и прижала руки ко рту. А дож, этот сухой холодный человек, залился раскатистым смехом.

Рассмеялись и все гости, да и сама графиня, утирая слезы, принялась хохотать. Этот анекдот наверняка уже завтра разнесут по всем салонам Таймуранга.

Ставший героем дня Мальдисс раскланивался, а Аталия глядела на него влюбленными глазами.

— Я — само послушание, — заверил Мальдисс. — Но когда?

— Скоро. Не беги впереди кареты. Важно мнение не столько девушки, сколько ее отца. Ты ему нравишься, но пока еще не настолько, чтобы назвать своим зятем. Он должен увидеть, что ты достоин его дочери. С бриллиантовой пробкой нам повезло, это настоящий подарок Просперины… или Лилейны, если хочешь. Я бы сам такое подстроил, если б знал, что бриллиант в тиаре графини держится так непрочно… удачный, кстати, вышел каламбур, нарочно не придумаешь. Но теперь нужно выждать. Сегодня и завтра держимся подальше, а послезавтра можешь спеть своей милой серенаду, принести цветы… шоколад, если хочешь.

— Она захочет знать, куда я исчезал.

— Дела, важные дела. Срочные и неотложные. Твое сердце ныло вдали от любимой, но у тебя есть дела, твоя жизнь не крутится вокруг нее. Выжди, друг. Колотя в ворота тараном, ты станешь недругом, но прояви терпение, немного подожди — и они распахнутся сами, чтобы впустить дорогого гостя.

— Ладно, Лис, я тебе доверяю. Кстати, где ты взял столько картин?

— Арексадо намалевал, — ответил Реньяро, поворачиваясь к их грузу. — У него сердце обливалось кровью, зато теперь он сможет годами рисовать своих голых нимф, не волнуясь о хлебе насущном.

Сегодня Реньяро нацепил другую маскировку. На балу в честь Матернидиса он, тогда еще «камердинер», воспользовался моментом, и когда дож снизошел до того, чтобы поблагодарить и слугу за зоркий глаз, простодушно похвалил пинакотеку Золотого Льва, сказал, что «ужасть как любит цветные картинки», и посетовал, что не видел знаменитую картину «Размышление».

А когда дож покривился, обуреваемый смешанными чувствами — «камердинер» упомянул, что вот когда они с господином Мальдиссом были в Ирхекии, то встречали там и гениального Эльхере э’Обосса, и его лучшего друга, тоже великого художника, маэстро Нероне э’Барок… ой, а вы о нем не слышали? Странно, весь Торо только о нем и говорит. А он скоро лично приезжает в Таймуранг и ищет место для выставки своих картин… его сиятельство дож охотно предоставит в распоряжение маэстро пинакотеку?.. Да маэстро будет в восторге!

И теперь Нероне э’Барок, художник в годах, но моложавый, только с проседью в благородной бородке, завитыми черными усами и лохмами черных волос, ехал показывать Таймурангу свои полотна.

Открытие выставки состоялось в день Ледяного Осьминога. Дож э’Тароль, желавший сгладить позор пропажи «Размышления», вновь созвал гостей, причем на этот раз мероприятие почтил своим присутствием даже сам дож э’Сандерра, наследственный бургомистр Таймуранга. Высоченный, худущий, нескладный, он милостиво улыбался, но на э’Тароля поглядывал с затаенным превосходством.

Дело, конечно, было в том, что э’Сандерра считал, что «Размышление» сейчас висит у него дома, в сокрытой от глаз галерее, где… Реньяро не брался судить, что делают с такими картинами подобные ценители.

Видимо, просто любуются в тишине, наслаждаясь мыслью, что это сокровище принадлежит только им, что никто больше никогда его не увидит. Неважно, что оно выглядит как размазанная по холсту грязь — главное, что это знаменитая грязь, которую размазал знаменитый живописец.

И она здесь. В его собственности.

А что подделка — так о том владельцу неведомо.

Мальдисс остался снаружи — в этот раз уже он играл слугу, кучера и носильщика. Реньяро же почтительно поклонился обоим дожам и получил пару коротких кивков. Э’Сандерра скользнул по его лицу равнодушным взглядом, а вот э’Тароль посмотрел внимательней, но камердинера Мальдисса в маэстро э’Бароке не распознал, тем более, что и голос у Реньяро изменился до неузнаваемости.

— Польщен, — говорил он с тягучим прононсом, жеманно и манерно. — Честь. Благо дарю присутствующим. Это мои картины. Судите сами, хороши ли они. Человек с хорошим вкусом поймет. Плохого вкуса здесь, чувство имею, ни у кого не водится. Умолкаю.

Картины были… в духе «Размышления». Немного в ином стиле, Арексадо дал волю воображению — но постарался остаться в рамках. Все должно было казаться… искренним, что ли.

Кажется, оно казалось. Реньяро бросил этот камень в пруд больше на пробу, ему хотелось глянуть, что из этого выйдет — но выходило как будто многое. Ценители высокого искусства ходили по залу, рассматривали запачканные холсты, дивились и причмокивали. Кто-то уже развязывал кошелек, хотя Реньяро и предупреждал, что в первый день продаж еще нет, дабы все смогли насладиться каждым из его полотен.

— Простите, как это называется? — спросила его высокая худая барышня.

— «Красный Треугольник», — ответил Реньяро. — Углы символизируют три святых добродетели, а пустота внутри — человека.

— А-а-а!.. — простонала барышня. — Как тонко, как выразительно!.. А это что?..

— Сия картина зовется «Глупость» и выглядит ровно так, как выглядел бы глядящий на нее человек, не будь в нем ничего, кроме глупости.

Барышня долго еще взирала на холст с несколькими небрежными линиями и, кажется, что-то в нем находила. А Реньяро стоял рядом и с интересом взирал на саму барышню, которая была недурна собой, хотя и слишком худощава. Ей явно нравится живопись и, возможно, живописцы…

Этот жанр, который в Торо носил гордое название универсализма, с легкой руки Реньяро быстро завоевал и Таймуранг. Уже через несколько дней все только и говорили, что о выставке маэстро э’Барока. Любители искусства для избранных валили на нее валом, а сами картины разлетались, как воробьи, хотя ценники Реньяро написал высокие. Сам маэстро тоже стремительно стал модным, его звали на рауты и приглашали на него гостей.

— Спасибо, боги, что создали дураков… — мурлыкал себе под нос Реньяро пол-луны спустя. — Без них бы мудрость не имела берегов… Кому бы светоч истины сиял, когда бы всякий сам его держал…

Он пересчитывал оставшиеся полотна. Какая же золотая жила перед ним открылась. Дукатоны текли в кошель рекой, таймуранские дворяне и мещане дрались за право купить мазню, ради которой Реньяро давно уже не утруждал Арексадо — сам возил по холсту кистью, а то и просто испачканной в краске тряпкой.

Чем хуже получалось — тем больше и охотней платили.

При этом выставка не переставала работать ни на день. Реньяро просто оперативно заменял проданные картины. Он продал уже десятка четыре, за каждую получив минимум по сотне дукатонов… да, не так много, как за «Размышление», но здесь Реньяро сам виноват, написав слишком много полотен. «Размышление»-то существовало в единственном экземпляре, а это всегда повышает цену.

Но ничего, он взял количеством. Пять тысяч дукатонов за одну луну! Вкупе с тем, что он заработал на «Размышлении» и Эльфовой башне… неплохо. Хватит, чтобы сделать Мальдисса самым завидным женихом Нураона, еще и на дорогу останется.

Только надо будет обратить монеты в расписки менял, таскать при себе столько золота небезопасно и тяжело. Дукатон — маленькая монета, но тысяча — это уже солидный груз, а десять тысяч Реньяро в одиночку и не поднимет.

Да, именно десять тысяч накопилось в его домашних тайниках. Как же выгодно оказалось быть живописцем! И для этого даже не нужно уметь рисовать!

— Маэстро э’Барок? — раздался сзади голос.

— Кто спрашивает? — повернулся Реньяро. — Час поздний, приходите за искусством завтра.

— А мы сами — искусство.

То был холеный дворянин плотного телосложения, с крохотной бородкой, но без усов, с взбитыми кверху волосами. Его сопровождали еще трое — один был худ, высок и бледен, другой смахивал на полутролля, а третья была дамой, но с первого взгляда можно было и ошибиться, настолько мужеподобным она обладала лицом.

— Мы из Торо, маэстро, — сказал холеный. — Представляем союз художников. Я — ваш лучший друг.

— Мой лучший друг, — повторил Реньяро с самую чуточку вопросительной интонацией.

— Да, если верить тому, что о нас говорят. Я Эльхере э’Обосса, автор «Размышления» и других вещей.

— Хе, — осклабился Реньяро. — Счастлив знакомству, маэстро. Должен сказать, я понятия не имею, кто пустил слух о том, что мы с вами дружны. Я родом из Торо, но…

— Да-да, я понял, — отмахнулся Эльхере. — Это все неважно, маэстро. Вот это ваши картины?.. Недурно. Много зашибли?

— Ну как сказать…

— И будет с вас.

— Будет?..

— Уважаемый, вы зарвались, — хрипло сказал высокий и бледный. — Мы многие годы приучали барашков к тому, что истинное искусство должно быть похоже на фекалии, размазанные по холсту. Это было нелегко, но зато теперь мы можем спокойно стричь с дурачья шерсть, не тратя на рисование ни малейших усилий.

— Ха, мои полотна рисует мой трехлетний сын! — оскалился полутролль.

— А у меня вообще собака, — хмыкнула мужеподобная дама.

— Вот-вот, — кивнул высокий и бледный. — Мы подготовили умы, вспахали и засеяли поле, а вы явились к сбору урожая, который вам не принадлежит. В этом бизнесе есть свои законы, и один из них — не перебарщивать. Вы выпустили слишком много кретинских картин одновременно — наши барашки могут и догадаться, что мы их просто дурачим. Очень вас просим — удовлетворитесь теми деньгами, что выручили за свои работы, и уходите в творческий отпуск… бессрочный. Иначе с вами может случиться то же, что с одним несговорчивым художником…

— Он все бормотал что-то насчет подлинного искусства… — процедил полутролль.

Реньяро выдавил слабую улыбку. Он ждал чего-то подобного, но полагал, что у него больше времени. В конце концов, это Таймуранг, а не Торо, здесь нет союза художников и правила несколько иные.

— Я понимаю, — сказал он. — Конечно. Завтра выставка будет закрыта.

— Мы рады, что нашли с вами общий язык, — сказал высокий и бледный.

— Художник с художником всегда поладит, а? — хмыкнул Эльхере. — Все мы служим Канторилле, в конце концов. Кстати, ваш «Красный Треугольник» очень хорош, мои комплименты, коллега. По-своему это даже гениально… и сейчас без шуток.

Так и закончилась карьера Реньяро э’Брока в качестве художника. Арексадо, услышав о гостях из Торо, поежился и сказал, что слышал о том, что в Городе Искусств сейчас заправляют те, кого Канторилла изблевала из уст своих — и не только в живописи, но и в музыке, скульптуре, поэзии…

— Ты, впрочем, ничем их не лучше, Лис, — укоризненно сказал Арексадо. — Мне стыдно, что я тебе помогаю.

— Так я ж тебе нож к спине не приставляю, — хмыкнул Реньяро. — Впрочем, больше и не побеспокою с этим. Я что пришел-то — тебе деньги нужны? Я, наверное, скоро уеду. Закончу начатые дела и…

— Мне хватит года на три, — ответил Арексадо. — Кстати, я закончил «Пляшущего сатира».

— Отлично, давай сюда, у меня уже есть на примете покупатель. Если хочешь, я прямо сейчас выплачу твою долю…

— Оставь себе, — мотнул головой Арексадо. — Со мной ты всегда был честен, Лис, и я тебе благодарен. Но я не могу сказать, что благодарен тебе… от всего сердца.

Реньяро только усмехнулся. Он мог бы сказать художнику кое-что в ответ, но не стал. Арексадо — добрая душа, истинный служитель Канториллы, рыцарь кисти и палитры. Он только из крайней нужды соглашался работать с Реньяро, а теперь нужда отступила.

А половину выручки за «Пляшущего сатира» Реньяро ему непременно отдаст. Обманывать можно кого угодно, но не своих. Не тех, с кем работаешь.

Это дело чести. Пусть слово «честь» и странно звучит, когда ты мошенник.

И однако жаль, что союз художников прервал работу выставки раньше намеченного. Реньяро рассчитывал все же снять еще немного сливок. Есть еще кое-что, для чего понадобится звонкая монета… еще пару тысяч дукатонов, и довольно…

— … Ты уверен? — с нажимом спрашивал Мальдисс, шагая по залу «Медного Зольдо». — Лис, это не перебор? Ты же помнишь, кому принадлежит это казино?

— Дорогой мой, я живу в этом городе тридцать пять лет, — ласково ответил Реньяро, поправляя черный парик. — Я знаю, кто такой дон Ровегар, я каждый Добрый День шлю ему подарки. И по другим праздникам тоже. Но мне кажется, я слишком много всего ему подарил. Хочу вернуть малую толику. И наличными. Но если ты боишься…

Мальдисс что-то проворчал. Он не боялся, он ничего не боялся. Но иногда ему казалось, что Реньяро — храков псих. Дармагский берсерк, которому жизнь не в жизнь, если он не видит занесенного над головой топора.

В каком-то смысле это и правда было так. Реньяро э’Брока получал странное удовольствие, танцуя на лезвии ножа. Рискованные авантюры были всей его жизнью — и чем рискованнее, тем лучше.

Дон Ровегар — самый опасный житель Таймуранга. Рассердившие его жалеют об этом очень горько. Но в случае успеха выигрыш будет феноменален, потому что «Медное Зольдо» — крупнейший игорный дом в городе и всем Нураоне.

Как и многие игорные дома, держит его Обычная Семья. Борота. Реньяро бывал тут не раз, игрывал и в кости, и в карты, и в хрустяшки, и много еще во что. По мелочи в основном — слишком много тут внимательных глаз, а уличенного в шельмовстве отправляют не в Клюд-Клюд, а прямо на дно залива.

Не поможет даже волшебство. Прямо на глазах у Реньяро и Мальдисса над одним из столов засветились, замигали драконитовые кристаллы. Игроки сразу отхлынули, люди, эльфы и могучий гривастый фелин раздались в разные стороны, но свет сместился вместе с одним из них, а кристаллы отделились от креплений, воспарили в воздухе беспощадными обвинителями.

Волшебник!..

— Я не плутовал! — гневно крикнул на диво рослый и крепкий чародей. — Я просто подсушил ладони! Они вспотели! Это мелкие бытовые чары!

— Может быть, оно и так, — сипло сказал подошедший к нему папаша Мароццо. — Может быть, и вспотели. Но здесь запрещена магия, ваша мудрость, даже очень мелкая. Хотите колдовать — выйдите из зала и колдуйте. А раз колдуете здесь — пройдемте. Объясните Дедуле, кому вы что подсушивали.

— Да пошли вы!.. — аж налился кровью волшебник. — Я вас!.. руки прочь!..

Его кожа и одежда странно заблестели, а драконитовые кристаллы зарябили радугой. Двое дюжих внучков попытались схватить волшебника за плечи, но тот повел ими — и Обычные разлетелись, как кегли. Волшебник фыркнул и зашагал к выходу…

…Ему в спину ударил арбалетный болт. Ударил… и отлетел, как от каменной стены. Волшебник сделал неприличный жест, не замедляя шага…

…Но еще секундой спустя рядом выросла длинноволосая фигура. Марица, дочка папаши Мароццо… в обоих смыслах дочка. В ее руке сверкнул флакончик с синей пылью — та овеяла волшебнику лицо, и тот обмяк, стал оседать.

Реньяро с непроницаемым лицом глядел, как чародея утаскивают.

Магия — это здорово, но если ты богат — у тебя тоже будет магия. Дон Ровегар очень богат. Реньяро слышал, что у него есть собственный волшебник, да еще на него работает кто-то из астроворов, да еще, конечно, куча разных штучек, которые колдунцы продают за звонкие монеты.

Так что если бы Реньяро был волшебником, он бы остерегся плутовать в «Медном Зольдо». Но существует великое множество способов плутовать без волшебства — и Реньяро знал их все.

Например, в картах Реньяро даже не требовалось жульничать — просто подольше играть одной и той же колодой. На рубашках всегда есть индивидуальные приметы — пятнышки краски, легкие сдвиги узора, микросколы, потертости, несимметричные края. Реньяро замечал эти крошечные различия, запоминал их и через некоторое время начинал буквально «видеть», что на руках у противников.

Однако в казино такое не прокатывает. Здесь одной и той же колодой подолгу не играют, все время распечатываются новые.

Свое кольцо с зеркальцем Реньяро здесь тоже светить не собирался — такой трюк тут сразу заметят. Не помогут и фальшивые кости. «Медное Зольдо» надежно защищено от любых шулеров.

От тех, кто приносит свои карты. От тех, кто пользуется магией. От тех, кто прячет в рукаве зеркала и другие трюки. От любых способов сплутовать.

Но Реньяро ничего не принес в «Медное Зольдо». Они сами все ему принесли.

Эту схему он потихоньку готовил с прошлого года. Дело в том, что своей типографии у Обычной Семьи нет. Настолько их бизнес все же не раскидист. Карты для казино печатает уважаемая, почтенная мастерская, и туда Реньяро соваться даже не стал — никто бы там не взял его денег, зато доносить дону Ровегару помчались бы вприпрыжку. Несколько хитрованов уже отправились таким образом на дно канала.

Но колода карт не рождается в мастерской из ниоткуда. До того, как стать картами, они тоже проходят через множество рук. Бумажники, резчики, лакировщики, приказчик склада, возчики… Реньяро целый год осторожно наводил мосты — с кем-то подружился, с кем-то заключил выгодную сделку, кому-то помог получить более качественный лак…

Причем никто из мастеров даже не подозревал, что они маркируют карты. Просто новая медная краска, новый шаблон, новая рамка для сушки. А в результате листы резались в определенном порядке, узоры чуть-чуть смещались, краска ложилась не совсем одинаково, края резались на волосок иначе.

Для любого другого человека — случайный производственный шум. Для Реньяро — книга с крупным шрифтом.

В итоге казино формально даже и не обмануто. Колоды новые. Печати целые. Магии нет. Крупье тасует честно. Для всех остальных — ничего особенного. Даже волшебники не заметят ничего подозрительного.

А Реньяро сел за стол — и через две-три сдачи начал «видеть» карты.

Он не торопился. Если один человек будет выигрывать слишком часто и много, его уведут побеседовать, даже если внешне все чисто. Папаша Мароццо тоже преотлично знаком с этой… как ее… теорией вероятностей.

Так что Реньяро действовал тоньше.

Сначала он понемногу проигрывал. Несколько арф… несколько дукатонов… он мог себе позволить проигрыш.

Время от времени выигрывал. Тоже понемногу. Иногда везет, иногда не везет… играл как все.

Несколько раз специально сбрасывал сильную руку — чтобы не казаться всевидящим.

Иногда специально давал выиграть богатым дуракам — чтобы те оставались за столом и повышали ставки.

И поначалу казино было только в выигрыше — игра шла бойко, ставки росли, и с каждой партии игорный дом получал свой процент.

Сегодня Замшевый день, и людей в «Медном Зольдо» особенно много. Замшевые дни принадлежат Фураклу, а Обычная Семья почитает Фуракла. Так что игра идет большая, вокруг всех столов толчея.

Мальдисс сегодня работал «чижиком». Немножко играл, делал мелкие ставки, не заботясь, выигрывает или проигрывает, но больше суетился. Был при Реньяро недалеким приятелем — то давал дурацкие советы, то требовал немедленно уйти, то громко ссорился. Оттягивал на себя внимание в самые ответственные моменты.

— Просперина сегодня меня не любит, — досадливо сказал Реньяро, когда жирный купец сгреб его тридцать дукатонов, а рядом залилась хохотом его жирная женушка. — Я так без сапог останусь.

Он нервно постукивал по столу пальцем. Крупье поначалу обратил самое пристальное внимание на этот стук, потому что это тоже частый шулерский фокус. Подавать сигналы сообщнику, «говорить» ему свои карты.

Но в стуке не было никакой системы, на выигрышах это никак не отражалось, и крупье успокоился. Только усмехался, глядя, как Реньяро все сильнее нервничает, как кусает губы и дергает глазом, теряя все новые монеты. Мальдисс уже в отчаянии тряс его за руку, пытался силой утащить из игорного дома, но Реньяро только огрызался, выдергивал руку, требовал новую раздачу.

Он проиграл уже много. Больше двухсот дукатонов уплыло в карманы других игроков и самого дона Ровегара. Облизнув пересохшие губы, Реньяро хрипло сказал:

— Давай прямую. Пять монет на корону. И… распечатай свежую. Одни шулеры кругом…

Крупье понимающе кивнул, вскрывая новую колоду. Прямая игра, самое простое и честное — ставишь монеты, и угадываешь масть или достоинство. Выигрываешь на масти — получаешь вчетверо против поставленного, на достоинстве — в одиннадцать раз, а если то и другое — то аж в сорок четыре раза.

Где здесь выгода для самого казино?.. В джокерах, конечно. Карт ведь сорок шесть, а не сорок четыре.

Следующие десять минут были тягостными. Над ухом зудел Мальдисс, Реньяро трясущимися руками высыпал все новые монеты, ставил то на масть, то на достоинство, выигрывал и проигрывал, постепенно повышая ставки. От него уже не отрывались взгляды, все за столом молча смотрели на этот поединок игрока и казино.

— Семь на брос… Девять на задор… Десять на меч… Пятнадцать на монету… Три на… на Солдата… Двадцать на Герцога!..

Реньяро снова проиграл, долго колебался, а потом полез за пазуху и достал холщовый, туго набитый, перевязанный атласной лентой мешочек. На ленте была печать — Реньяро несколько секунд ковырялся, а потом потребовал:

— Нож!..

— Не смей, не смей, ты что, тля, не смей!.. — завопил Мальдисс. — Это Клюд-Клюд!

— Я отыграюсь! — крикнул ему в лицо Реньяро. — Нож!..

Крупье с усмешечкой протянул ему тонкое лезвие, которым распечатывал колоды. Реньяро разрезал ленту, и на стол хлынули дукатоны. Триста тонких золотых монет. Реньяро облизнул губы, поколебался, а потом отделил сразу сотню и сказал:

— Сто на… спираль. Просперина, помоги!..

Крупье хмыкнул, открыл верхнюю карту и чуть издевательски произнес:

— Монета.

Несколько секунд Реньяро сидел с закрытыми глазами. По телу бежала дрожь. Руки тряслись. Он с трудом взял один дукатон… положил на место… тяжело задышал… и резко толкнул вперед все, что осталось.

— Двести дукатонов на… Шута! — выкрикнул он в отчаянии.

Крупье криво усмехнулся, открыл карту… и его глаза резко расширились. А сгрудившийся вокруг стола люд взорвался криками. Реньяро захлопали по спине, завистливо завыли — а сам он сидел ни жив ни мертв, словно неспособный поверить в такое счастье.

Восемь тысяч восемьсот дукатонов ему отсчитали. Слишком много людей видело выигрыш, слишком громкий ор бы поднялся, попытайся казино не исполнить обязательства. В конечном счете игорному дому такое тоже на пользу — история о счастливчике разойдется из уст в уста, и многие захотят тоже испытать удачу.

Но смотрели на Реньяро очень пристально. И уходил он из «Медного Зольдо» очень быстро, волоча вместе с Мальдиссом два тяжелых мешка с золотом.

Кроме э’Тароля на трибунах было целых семь дожей. На празднество явились графы э’Смека, э’Деари, э’Питири, э’Ромодель и э’Фро, герцог э’Вальтега и, конечно, бургомистр э’Сандерра. Он на День Державы всегда здесь, на набережной, поскольку ему предстоит ежегодный ритуал обручения с морем.

Он провел его, когда подошла к концу пьеса, когда актеры поклонились, и смолк оркестр. Э’Сандерра спустился с трибун на своих журавлиных ногах, поблагодарил маэстро Кальдо за доставленное удовольствие, расцеловал его в колючие щеки и провозгласил, что «Младолист» — лучшая пьеса в истории Парифата, а маэстро Кальдо — несравненный драматург, затмивший даже безымянного автора «Тригинтатрии».

После этого дож утер губы платком, поднялся на причал и вскинул длинную руку. На набережной воцарилась тишина, и в этой тишине дож снял с пальца рубиновый перстень и молвил:

— Мы обручаемся с тобой, море, в знак истинной и вечной власти. Прими с руки моей, Марекс.

Перстень ценой в добрую тысячу дукатонов с бульканьем ушел под воду, приковав к себе сотни жадных взглядов. Дож кидает в море такой перстень каждый год, и по ночам в этом месте часто можно увидеть людей с дыхателями, которые плещутся в ледяной воде, надеясь найти хоть одно колечко из трехсот, упавших туда за историю Нураона и этого обычая.

Реньяро и сам нырял раз сто, когда был мальчишкой. Летом, правда — и ничего не нашел, конечно. Перстни либо сразу засасывает ил, либо уносит течение, либо их вытаскивают в первую же ночь — и потом об этом помалкивают. Ни разу Реньяро не слышал, чтобы кто-то такой отыскал, хотя у знакомых скупщиков из любопытства спрашивал.

— … И Бумбук сказал: бьюсь об заклад, что выпью море. Хорошо, говорит король, выпей. Если выпьешь, получишь шапку золота, а не выпьешь — твоя голова с плеч. Пошли тогда король и Бумбук на берег моря, а Бумбук сует руки вот эдак за пояс и говорит: сейчас выпью. Только ты, король, вначале отведи все реки, которые в него впадают, потому что я обещал выпить только море, а не реки.

Реньяро чуть повернул голову. Побасенку рассказывал сын дожа э’Вальтега, наследный герцог Армадо — и рассказывал он ее прекрасной Аталии, а та слушала с интересом, благосклонно, и в самом конце — рассмеялась.

— Повезло Бумбуку, что тем королем был не я, — как бы невзначай сказал Реньяро. — У меня бы он головы лишился.

Сын дожа посмотрел на Реньяро с сонным интересом и спросил:

— А вы у нас?..

— Это мой камердинер, ваше сиятельство, — улыбнулся Мальдисс.

— А, камердинер… Ну-ну. Вы, камердинер, не понимаете, что просто отсечь голову король, конечно, мог. Но тогда бы он потерял лицо и выставил себя самодуром, а короли…

— Да нет, зачем же просто? — сделал простодушное лицо Реньяро. — Я бы сказал Бумбуку: хорошо, будет тебе море без впадающих рек. А потом просто выкопал яму побольше, наполнил ее морской водой и… вот, пожалуйста, пей. Море, правда, совсем крохотное получилось, ну так тебе же только легче будет.

Аталия рассмеялась еще громче. Наследник же герцога чуть изогнул углы губ и сказал:

— Хм, остроумно. Вы мне нравитесь. Не думали сменить хозяина? Как вас там, Мальдисс?.. Сколько вы платите своему камердинеру, милейший?

— Понятия не имею, я финансовыми вопросами не занимаюсь, — пожал плечами Мальдисс.

— А кто занимается?

— Мой камердинер.

Отец Аталии, тоже слушавший этот разговор, издал сухой смешок и глянул на Мальдисса одобрительно. А сама Аталия даже не пыталась скрывать, что влюблена в Мальдисса не меньше, чем он в нее.

Правда, скепсис в глазах ее отца все еще сохранялся. Плотина еще не проломлена. Граф э’Тароль — человек очень гордый и высокомерный, превыше всего ценящий честь и достоинство. Сыну герцога он дочь отдаст без раздумий и колебаний, а вот безвестному дворянчику из-за моря… тут все еще работать и работать.

Аталия э’Тароль — вторая дочь Дартуро э’Тароля. У него была еще одна, и она три года назад вышла замуж за молодого барона э’Пту, одного из шакарских аристократов. Дож дал за ней роскошное приданое, однако всего через луну его дочь умерла. Погибла по нелепой случайности.

Барон э’Пту тоже был гордым человеком — и он вернул приданое, так как был женат совсем недолго. Однако граф э’Тароль отказался его взять, говоря, что наследником после жены является муж, а ему чужого не надо.

Так они перекидывали это злосчастное приданое туда-сюда несколько раз и наконец решили отдать деньги богам — выстроили на них богадельню и положили капитал на ее содержание.

Назвали богадельню в честь умершей девушки.

— А что, милейший, не устроить ли нам дружеское состязание? — снова раздался голос Армадо. — Как вы к гребному спорту?.. Баркетта у вас найдется?

— … Найдется, — бросив на Реньяро быстрый взгляд, сказал Мальдисс.

— Отлично. Тогда вызываю. Медам Аталия, не окажете ли честь предоставить приз?

— Приз?.. — растерялась девушка.

— Ваш платок, например. Согласитесь подарить его победителю?

Аталия кивнула, покосившись на отца. Тот поджал губы, но возражений не высказал.

Баркетта у Реньяро имелась. Иногда она пригождалась в разных делах. Мальдисс скомандовал камердинеру ее подогнать, и Реньяро рысцой умчался, а через полчаса вернулся, орудуя веслами. Армадо уже дожидался на носу своей, держа длинную тупую пику с крюком на конце.

Баркетты в Таймуранге на каждом шагу. Это маленькие юркие лодочки, с трудом вмещающие больше двух-трех человек. У них есть небольшой парус, есть две пары весел и есть шест, так что баркетта очень хороша именно на такой путаной воде — когда нужно ходить и по речкам, и по каналам, и по морю, изрезанному скалами заливу.

Ветра не было, и парус Реньяро поднимать не стал, а шест здесь до дна не доставал, так что оставались весла. Мальдисс запрыгнул на борт и сразу взялся за вторую пару, так что они быстро вышли на простор.

— Лента или купание? — спросил Армадо, у которого веслами орудовал дюжий лодочник.

Дуэли на баркеттах — любимая забава таймуранских дворян. Двое на двое — один управляет и гребет, второй дерется шестом или затупленной пикой. Победа присуждается либо если сорвать ленту с борта противника, либо если скинуть его в воду. Иногда бывают дуэли и насмерть… но эта не такая. Купание в ледяной воде веселым не назовешь, но умирают от этого редко.

— Купание, — произнес Мальдисс, вставая на нос и беря шест.

Главная роль в этой дуэли, конечно, у бойца. Но от гребца тоже зависит немало — слишком резкий поворот может отправить в воду своего же друга, а удачный маневр, наоборот — решить исход поединка.

— Сначала подставься, — негромко сказал Реньяро. — Дай фору.

Совет оказался бесплоден — наследнику герцога фора не требовалась. Армадо был немногим старше Мальдисса, шире в плечах, отлично фехтовал и правил баркеттой. Он почти сразу едва не сбил Мальдисса в воду — с такой скоростью крутанулась пика.

Резко бьет. Перебор для дружеской дуэли… хотя она, конечно, никакая не дружеская. Наследник Армадо — очень опасный соперник.

Появись Мальдисс в жизни Аталии луной позже — мог бы и опоздать.

И Армадо, кажется, не нравится, что под ногами мешается какой-то иностранный дворянчик. Высший свет Таймуранга Мальдисса не знает, он никто из ниоткуда, у него в городе нет родни — и эту проблему тоже надо решить.

Шест и пика столкнулись с глухим стуком. На набережной толпился народ, спустившиеся к самой воде мальчишки-пикальщики орали и свистели, кто-то держал в пальцах помни-зерно, направив на дуэлянтов… а, это одна из служанок э’Таролей. Видимо, по просьбе своей госпожи.

А Армадо наседал все уверенней. Он захватил преимущество, а его слуга греб так, словно родился с веслами в руках. Дважды Мальдисс уже почти упал — в первый раз присел в последний миг, во второй Реньяро успел резко затабанить, и Армадо не дотянулся на каких-то полпальца.

Но в третий раз незадачливый жених, возможно, полетит в ледяную воду…

— А давай-ка выпьем море, — чуть слышно сказал Реньяро.

Мальдисс не понял, о чем говорит приятель, да и не очень вслушивался — слишком был поглощен отбиванием ударов. Ветер дул все сильней, светлые волосы развевались, мальчишки на берегу громко улюлюкали, а медам Аталия восхищенно следила за этой битвой токующих тетеревов…

И Реньяро в этот момент навалился на весла. Он перестал уклоняться и наоборот — подставил Армадо нос баркетты. Мальдисса это едва не убило — удар пики пришелся почти в висок! — но Реньяро верил в приятеля, и не зря — великозмеец сумел уклониться и ударил шестом не в сторону, как собирался, а вниз, резко вниз.

Пика в руках Армадо вильнула. Крюк с хрустом подлез под планширь чужой баркетты — и вот тут Мальдисс все понял и с силой наступил на древко. Армадо дернул что есть силы… но Реньяро уже распускал парус.

Одним рывком. Заранее освобожденный, парус мгновенно наполнился ветром, баркетта прыгнула вперед — и сразу ушла вбок. Армадо мог разжать пальцы, отпустить пику — но промедлил долю секунды, и эта доля оказалась роковой.

Сына герцога вывернуло над бортом. В следующий миг он все-таки отпустил пику — но было поздно. Мальдисс едва заметно ткнул его шестом в плечо, и Армадо исчез за бортом с плеском, достойным упавшей статуи.

— Браво!.. — вопили с берега, пока Реньяро и Мальдисс плыли к причалу, а лодочник Армадо вытаскивал хозяина из воды. — Браво!.. Красиво!.. Алала!..

— Я поставлю лодочку, мессир, — с шакарским акцентом сказал Реньяро, когда они пришвартовались. — Эх и задали ж мы ему трепку, а?.. Видели, как мы его, медам?.. Эхма!..

Ждавшая на причале Аталия закивала. Вся пунцовая от смущения, она протянула Мальдиссу платок, и тот коснулся его губами, склоняясь в поклоне. Подставив девушке руку кренделем, он поднялся по ступеням, пока зеваки шумели и свистели. Дож благосклонно кивнул юноше и одобрительно сказал:

— Это было красиво. Уметь за себя постоять — достойно мужчины и дворянина.

— Приз стоил того, чтобы за него бороться, — стиснул платок Мальдисс, не отрывая глаз от Аталии.

Дож сухо усмехнулся и молвил:

— Вижу, за словом вы в карман не лезете. На Бирюзового Медведя в моем палаццо будет званый вечер и бал-маскарад — прошу и вас оказать моему дому честь.

— Честью это будет мне, ваше сиятельство, — склонился Мальдисс. — Могу ли я привести с собой отца? Его корабль как раз должен прибыть со дня на день.

— О, что за товары везет ваш отец? — проявил интерес дож.

— Мой отец не везет никаких товаров, — вскинул руки Мальдисс. — Он крупный негоциант, но в Таймуранг едет не по торговым делам, а по личным.

— Тогда отчего же кораблем? — удивился дож. — Отчего не порталом?

— Ваше сиятельство, видимо, запамятовали, каков из себя Великий Змей, — чуть улыбнулся Мальдисс. — Его портал находится на Голове, а наше родовое поместье на западе Изгиба. Таймуранский портал к нам ближе, чем великозмейский.

— Удивительно это — жить на окаменевшем чудовище, — покивал дож. — Чего только не бывает на свете.

— Хорошо, что вас не слышат жрецы, ваше сиятельство, иначе они предали бы вас анафеме за то, что назвали Якулянга чудовищем, — сдержанно усмехнулся Мальдисс.

Дож рассмеялся. Граф э’Тароль не жаловал жрецов, и шутка пришлась ему по душе.

— А вы, значит, наследник своего отца, — произнес дож, уже шагая к своей карете. — Переймете его дело?

— Нет, увы, нет, — покачал головой Мальдисс. — У моего отца три сына, и я самый младший. Земли и титул унаследует мой брат, я же… полагаю, меня батюшка тоже не обидит, но на многое не рассчитываю.

И вот это дожу не понравилось. Он нахмурился, хотел сказать что-то еще, но передумал и лишь коротко кивнул, поднимаясь по ступенькам.

Карета тронулась, увозя графа и его дочь домой.

— … Я все-таки не понимаю, почему ты велел сказать, что я младший сын, — с досадой произнес Мальдисс. — Теперь я не такая уж завидная партия.

— Да потому что ты вообще не завидная партия, — объяснил Реньяро. — Ты не сын негоцианта. Ни старший, ни младший, никакой. Ты голодранец и самозванец.

— Лис, ну…

— Слушай, ты хочешь жениться на дочери графа, имея только шпагу и Реньяро э’Брока в приятелях. И если ты правда этого хочешь — доверься мне и точно выполняй инструкции.

— Хочу… — вздохнул Мальдисс. — Ты видел, как она на меня смотрела?..

— И как ты на нее смотришь, видел. Ты остолоп, мой друг, влюбленный остолоп. Но, к твоему счастью, у тебя есть такой друг, как я. Сейчас ты будешь сидеть, молчать и знакомиться со своей родней.

Реньяро с Мальдиссом снова были в гостинице «Грандпайр», снова сняли дорогой номер, но теперь другой. Не тот, в котором Реньяро встречался с подрядчиками. В противоположном крыле.

Первой на встречу явилась Шенуя. Одна из лучших актрис Таймуранга, совсем юная и прекрасная, как Лилейна. Именно она вчера играла главную роль в пьесе «Младолист» — но в маске, разумеется, актеры Нураона всегда скрывают лица.

В маске она оставалась и сейчас.

— Что за работа, Лис? — сходу спросила она, закидывая ногу на ногу. — Учти, у меня плотный график.

— Это отнимет у тебя всего пару часов, — улыбнулся Реньяро. — Но прежде всего спрошу — ты имела дело с дожем э’Тароль или кем-то из его окружения? Он может узнать тебя в лицо?

— Нет, мы с ним не встречались.

— Хорошо. Считай это ролью… ролью в пьесе для узкого круга. Слов минимум, но нужны будут эмоции, немного импровизации, искренние чувства… и без маски.

Шенуя внимательно выслушала. Подумала. Посмотрела на Мальдисса, отпила вина, поменяла ноги местами и сказала:

— Эта работа обойдется тебе в пятьсот дукатонов.

— Не слишком ли ты запрашиваешь? — хмыкнул Реньяро. — Всего за пятьдесят я могу получить тебя в постель.

— Покупай или иди дальше. И за пятьдесят ты меня не получишь. Я стою сотню.

Да, Шенуя Баркат была не только актрисой, но и куртизанкой, причем на редкость дорогой. Это многие совмещают. И Реньяро, конечно, мог обратиться к кому попроще, но ему хотелось провести все с шиком, так что выбор сужался. Райолу он один раз уже задействовал, и даже если та замаскируется — есть шанс, что Аталия ее узнает.

А в Шенуе Реньяро был уверен и уже пару раз работал с ней раньше.

— Если экономить на актерах, пьеса провалится, — произнесла Шенуя мелодичным голосом. — Это тебе каждый режиссер скажет, дорогой.

— Договорились, — сказал Реньяро, отсчитывая сотню монет аванса. — Остальное — после представления.

— Приятно иметь с тобой дело, Лис, — улыбнулась актриса. — Кстати, не хочешь добавить еще сотню?

— Никогда не платил за любовь и не собираюсь начинать, — тоже улыбнулся Реньяро. — Я люблю тебя как сестру, дорогая.

— Взаимно, дорогой. А что это у нас жених какой молчаливый? Мир тебе… эм?..

— По пьесе вы незнакомы, — покачал головой Реньяро, пока Мальдисс старался не смотреть на ноги актрисы. Разрез на ее платье соблазнил бы и монаха. — Я сообщу тебе, когда… о, кстати. Мир вам, ваше степенство.

В номер, отдуваясь и пыхтя, вошел тучный пожилой мужчина, одетый дорого, но неброско, без кричащей пышности. То был Арузелис, самый настоящий негоциант с Великого Змея, богатый, знатный… и невероятно жадный. Реньяро знал, что он как раз в Таймуранге, и очень осторожно с ним связался.

— Я получил ваше предложение, мессир, — сказал Арузелис, снимая шляпу-баркас, похожую на аккуратную лодочку. — Оно меня удивило, не скрою. Я пришел больше из любопытства… и сразу говорю, что за дверью мой телохранитель.

— Понимаю, это немного странно, — согласился Реньяро.

— Странно!.. Да не то слово! Вы хотите, чтобы я притворился отцом… кого?.. вот этого типа? Да я его даже не знаю!

— Две тысячи дукатонов, — сказал Реньяро.

— Сынок, обними же своего папулю! — распахнул объятия Арузелис.

Узнав, сколько получит Арузелис, Шенуя немного взволновалась, но была она девушкой неглупой, поэтому сама поняла, что, во-первых, ее роль в пьесе куда короче, а во-вторых, найти замену ей будет гораздо проще. Так что она не сказала ни слова и только улыбнулась магнату с Изгиба.

А тот пересчитывал четыреста дукатонов аванса и въедливо выпытывал у Реньяро, что да для чего, да нет ли здесь какого греха, да не влопается ли он, действительный член гильдии торговцев, в какое-нибудь мутное дело. Был почтенный Арузелис прижимист и сквалыжен, но при этом очень умен и прекрасно понимал, что много денег за мало работы — повод насторожиться.

Однако когда Реньяро изложил ему дело во всех подробностях, негоциант успокоился и только крякнул, глядя на смущенного Мальдисса. И в отличие от Шенуи, Арузелису предстояло знать жениха, как родного сына, так что они проговорили добрых полчаса, чтобы не испортить представления каким-нибудь случайным словцом.

— Бал-маскарад через десять дней, — сказал Реньяро, прощаясь с Арузелисом и целуя руку Шенуи. — Вас мы непременно на нем ждем, ваше степенство. А вот о дате второй части уговора сообщу позднее.

Но, конечно, руки плут держал при себе. За красавицей догарессой пристально наблюдают. Вон тот верзила — человек дожа. И тот коротышка в черном — тоже человек дожа. Причем коротышка, пожалуй, опаснее верзилы — у него взгляд убийцы.

Реньяро навидался таких взглядов.

Зато наконец-то явился Арузелис. Пыхтящий толстяк сразу выцепил взглядом Мальдисса и принялся добросовестно отрабатывать гонорар — оттеснил его от прекрасной Аталии и стал выговаривать, что сын занимается пустяками, когда мог бы заниматься делом.

— Потом, потом потанцуешь со своей вертихвосткой!.. что?.. что?.. не верти… а кто?.. ах, дочь дожа!.. мои извинения, медам, мои извинения!..

— Что вы, что вы!.. — склонилась в реверансе Аталия, едва сдерживая улыбку.

Как и ожидал Реньяро, Арузелис, этот тороватый хитрец, воспользовался приглашением, чтобы заодно обстряпать и свои делишки. Он тоже сразу принялся заводить знакомства. Но это было Реньяро на руку, потому что Арузелис-то был как раз настоящим, неподдельным негоциантом — и он сообщал всем, кто слушал, что Мальдисс — его сын.

— Да-а-а-а, сын у меня в зрелый возраст вошел… — кивал Арузелис, похлопывая Мальдисса по плечу. Пора ему уже жениться… Давно подыскиваю ему подходящую невесту…

А когда начался второй тур каракаллы, Реньяро с партнершей оказались за спиной дожа, и Реньяро постарался задержаться, прислушаться, потому что граф э’Тароль тихо говорил со своим секретарем. Тот листал… да, дворянскую книгу Великого Змея. Показывал герб, инкарну и негромко говорил, что все верно, этот человек действительно один из первых богачей Изгиба, вот его портрет… правда, на нем он лет на двадцать моложе и на пару кошек легче, но сходство несомненно.

Дож медленно кивнул, а Реньяро облегченно выдохнул. Дартуро э’Тароль — главный бастион в затеянной им осаде. Он горд, очень умен и отнюдь не наивен.

В то же время Реньяро, кажется, самому сейчас угрожает опасность. Краем взгляда он заметил коротышку в черном — тот пристально следил за Реньяро и Браутой, и глаза его все сильнее сужались. Будет не очень хорошо, если дожу доложат, что его жена была благосклонна с каким-то типом…

Браута тоже это поняла. Она уже открыла рот, но Реньяро ее опередил. С сожалением отпустив руку красавицы, он склонился в поклоне и сказал:

— Медам, прошу меня простить. Я должен отлучиться, чтобы помочь своему близкому другу.

— Я с ним знакома? — полюбопытствовала Браута.

— Боюсь, пока что нет, но я надеюсь вскоре вас познакомить. Не спрашиваю вашего имени, не знаю, кто под маской, спрошу лишь: на каких еще вечерах вы бываете, где мне может снова улыбнуться счастье?

— О, боюсь, я не так часто выхожу из дома, — слабо улыбнулась Браута. — Завтра Бархатный Медведь, а по Бархатным дням мы с супругом посещаем баню.

— В котором часу, если не секрет?

— В седьмом полуденном или немного раньше… ой, только вы никому не говорите. Послезавтра же… право не знаю… все ближайшие праздники не располагают к веселью… ни Голодный День, ни Жадный… быть может, в Культидис…

— Прошу извинить, мой друг уже нуждается в срочной помощи, — прервал ее Реньяро, косясь на уже идущего к ним коротышку в черном. — Вы прекрасны, медам, и эти два тура каракаллы я навеки сохраню в своем сердце.

С этими словами он исчез. Почти что удрал, пронесся по коридору и скрылся за неприметной дверью, откуда сразу раздалось журчание.

Опорожняясь, Реньяро размышлял. Для Мальдисса он, в общем-то, сделал все, что было можно, дальше все зависит от него самого. Осталось разыграть последний акт, но для него время еще не пришло, нужно выждать минимум пол-луны, а лучше и целую. Чтобы все прошло без сучка и задоринки, потребуется еще немного денег, но добытого в «Медном Зольдо» должно хватить с лихвой.

Так что… можно уделить немного времени самому себе. Тем более, что завтра Бархатный день.

Бани Таймуранга — это настоящее чудо. Кусочек Сальвана на грешной земле. Когда заряжают ледяные осенние дожди, когда ударяет зимняя стужа, когда по улицам стелется холодный черный думан — нет ничего лучше горячей воды и влажного пара.

В огромном, тесном приморском городе, где люди живут друг у друга на головах, подвалы сыры, а каналы служат одновременно улицами, стоками и свалками, без общественных купален не обойтись. Таймуранг давно вымер бы от заразы, не будь в каждой его секции множества бань — от маленьких полуподвальных мылен до настоящих каменных дворцов.

Но дож э’Сандерра, конечно, ходит в самую лучшую и знаменитую — «Семь фонтанов»

Здесь семь больших залов. Стены отделаны мозаикой, в воду добавляют душистые масла, а гостям подают вино, фрукты и горячие пирожки. Огромные бассейны с подогретой водой, душевые фонтаны, повсюду цирюльники, костоправы и массажисты. Под сводами клубится пар, вода бежит по желобам, банщики перекрикиваются, шлепают по мрамору босые ноги. Пахнет горячим камнем, щелочным мылом, лавровым листом, мокрыми полотенцами и уксусом, которым протирают скамьи.

Матроса или работягу в «Семь фонтанов» не впустят. Только чистая публика с туго набитым кошельком. Вход в общую часть стоит десять арф, а отдельный кабинет — три полновесных дукатона.

Кабинета Реньяро брать не стал. Как и все в «Семи фонтанах», он сдал шпагу, обменял десять дукатонов на банные жетоны, разделся и переобулся в деревянные сандалии, лицо же скрыл под мягкой шелковой маской, скрывающей лицо — так называемой «безымянкой». Это лучший способ соблюсти приличия — нет срама, если никто не знает, кто ты есть.

В бане стыдятся не наготы, а имени.

Хотя в залах «Семи фонтанов» и без масок непросто различить хотя бы силуэт. Воздух здесь — это густой пар, в котором движутся туманные фигуры. Реньяро окунулся в бассейн и с полчаса просто нежился в ароматной воде, не забывая поглядывать на входную дверь. Время от времени он оттягивал нижнюю часть маски и съедал несколько виноградин или кусок пирога.

«Семь фонтанов» находятся на островке, а точнее отмели. Здесь сходятся две из шести речушек Таймуранга. Подойти можно по одному из двух мостов, но можно и подплыть на баркетте — и дож с супругой наверняка прибудут по воде, зайдут с отдельного причала. Но вот этой самой двери им не миновать — и хотя они будут, конечно, в масках, Реньяро не сомневался, что распознает обоих. Дожа — по изрядному росту и фигуре цапли, а догарессу по… кхм… в общем, узнает.

…А вот и они. Какая несочетающаяся пара. Реньяро сразу погрузился по горло, глядя на дожа и его благоверную сквозь облако пара. Подплыл поближе, обогнув толстяка с неряшливой, клочковатой бородой, выбивающейся из-под маски… ха, а ведь это один из подрядчиков, что торговались за Эльфову башню. Да-да, это… Реньяро забыл фамилию, но клочковатая борода и серьга в ухе точно его, такие вещи плут помнил цепко, мог узнать человека по родинке, по сломанному ногтю.

Это важное умение, когда живешь в городе, который так любит маски.

Подрядчик Реньяро, разумеется, не узнал. В банях и не принято показывать, что ты кого-то все-таки узнал, это очень дурной тон, это все равно что вскрыть чужое письмо — но подрядчику, думается, было бы наплевать.

Но он молчит. Реньяро спокойно обогнул его и схватился за бортик, выглядывая ровно настолько, чтобы видеть, куда пойдут дож и догаресса. Скорее всего, возьмут отдельный кабинет, но нужно заметить, какой именно…

А, нет. Погружаются прямо здесь, входят в бассейн, причем дож помогает супруге не споткнуться. Любопытно. Сегодня ему хочется быть поближе к народу или он просто предпочитает общие залы?

Их многие предпочитают. Отдельные кабинеты невелики, с тем же успехом дож может искупаться и дома. В «Семь фонтанов» приходят ради его бассейнов, ради огромных парилен и душевых фонтанов… а еще ради тайных сделок, большой политики и просто отдыха там, где ты — не ты, а просто некто под шелковой маской. Там, где дож, гвардеец и ростовщик как бы на равных, потому что все голые, и все в одинаковых личинах.

И следующие два часа Реньяро аккуратно и осторожно следовал за царственной четой. Кроме него их никто не узнавал, никто не обращал внимания — разве что взгляды нет-нет, да и задерживались на бесподобной фигуре медам Брауты.

Как следует искупавшись в зале Первой Воды, с которого все начинают, они перебрались в зал Теплого Дождя, где бассейнов нет, зато множество фонтанов и водопадов, пол по колено залит водой, а в воздухе висит морось.

Далее был зал Белого Пара, где в огромной, похожей на амфитеатр парной возлежали и восседали разомлевшие купцы и дворяне.

Потом зал Холодного Зеркала — с огромным глубоким бассейном с ледяной водой.

Потом зал Горячего Мрамора — самый жаркий из всех, с подогреваемыми лежаками и девушками-хлестательницами.

Потом снова зал Холодного Зеркала, куда медам Браута нырнула с разбега.

Следом зал Зеленой Купели — с небольшим горячим бассейном и окружающими его двенадцатью купелями, с разными травами и лечебными настоями.

И наконец последним, после нескольких кругов по всем предыдущим — зал Золотого Льва, где нет купания, зато можно полежать или посидеть, закутавшись в простыню, получить массаж, подстричься или пустить кровь, выпить вина и отведать легких закусок.

Шанс все не представлялся. Дож ни на минуту не разлучался с женой. Однако было и хорошее — судя по всему, дож сегодня без охраны. Его можно понять — кому захочется, чтобы охрана видела интимные части хозяина и его жены, зная, что это хозяин и его жена?

На остальных-то посетителей наплевать — им же неведомо, что среди них сам дож. Пусть пялятся хоть до слепоты.

Но жену он не оставлял ни на минуту. В какой-то момент Реньяро уже решил, что удача сегодня не улыбнется, потому что владыка Таймуранга сказал, что полежит еще немного в Горячем Мраморе, нырнет в Холодное Зеркало, вымоется в Теплом Дожде — а потом на выход. Реньяро прекрасно все слышал, поскольку покоился на соседнем лежаке, целиком накрывшись простыней и только иногда высовывая руку за бокалом холодного шипучего.

Но вот именно здесь удача и улыбнулась, поскольку медам Браута ответила, что уже очень перегрелась, так что она, с позволения супруга, совершит краткое омовение — и в раздевальную. Тем более, что ей одеваться дольше, и он опять будет сердит, что она копается.

Дож кивнул, выпрямился во все свои семь локтей и зашагал в зал Горячего Мрамора. Реньяро же мгновенно выскользнул из-под простыни, мгновенно оказался рядом со скучающей массажисткой, сунул ей десять деревянных позолоченных жетонов, каждый из которых стоит полдукатона, и шепнул, кивая на дожа, что хочет сделать сюрприз приятелю. Пусть банных дел мастерица расстарается и как следует его намнет и нахлещет в Горячем Мраморе. Только пусть не говорит, что ей заплатили, а скажет, что сама захотела, потому что очень уж ей этот таинственный мессир понравился. Приятелю тогда будет особенно приятно.

Сам же Реньяро опрометью бросился за покачивающимися бедрами медам Брауты.

Он настиг ее уже в раздевальной — прохладном помещении, похожем на каменную рощу или лабиринт, со множеством закутков и крестообразных, разделенных на четыре ячейки шкафов. Ключ от одного из них висел и на шее Реньяро — вместе с остатком банных жетонов, которые в «Семи фонтанах» принимаются как деньги, а на выходе обмениваются на монеты.

Но он пошел не к своему шкафу, а последовал прямо за медам Браутой.

Та исчезла за дверью уборной. В банях, да и большинстве домов Нураона так зовется комнатка для переодевания, а заодно отправления нужды и быстрого омовения. В бедных домах это означает просто рукомойник, в богатых — стенную трубку, из которой льется вода, если дернуть веревочку.

Реньяро повременил с минуту, дабы не сконфузить даму, а услышав звук льющейся воды — снял маску и открыл дверь.

— Ах!.. — прикрыла лицо красавица. Она тоже только что сняла маску, но еще не успела начать одеваться.

— Ох!.. — прижал руки к груди Реньяро. — Тысяча извинений, вы забыли закрыть дверь!

На самом деле она не забыла. Медам Браута, конечно, повернула защелку. Но в банных уборных оные только для проформы, и Реньяро без труда поднял ее, просто надавив на дверь и всунув в щель банный жетон.

Они очень тонкие — их специально такими делают, чтобы легко размокали в воде.

— Выйдите же!.. — сердито сказала Браута, когда пауза начала затягиваться.

— Конечно, моя до… о нет!..

Голос Реньяро стал испуганным. Словно услышавший волка олень, он юркнул внутрь и повернул защелку.

— Там моя жена! — доверительно сказал он. — Прошу, не выдавайте!

— Но… мы же ничего не делаем! — растерянно ответила Браута, отрывая ладони от лица.

— О, моя дорогая, вы не представляете, что это за мегера, — вздохнул Реньяро, прижавшись ухом к двери. — Меня женил на ней отец — ради денег, чтобы спасти семейное дело. Она вдова, прежнего мужа загнала в гроб, на двадцать лет меня старше, злей цепной собаки и болезненно ревнива. Стоит ей увидеть меня рядом с такой красавицей, как вы, и можно звать жреца, можно звать жреца!.. Меня отпоют!.. ох, какая тяжелая у нее рука!..

Медам Браута, которой все это было донельзя близко, сочувственно вздохнула и подошла ближе, тоже пытаясь расслышать, что происходит снаружи. Реньяро виновато ей улыбнулся, глядя прямо в глаза — и взгляд его был таким, что внутри догарессы что-то затрепетало.

— Вы вправду считаете, что я красива? — с игривым любопытством спросила она.

— Словно утренняя заря, — искренне ответил Реньяро, кладя руки ей на талию.

— … Нет, подождите, мы не можем!.. Мой муж!.. он вот-вот придет!..

— Не волнуйтесь, драгоценная, ваш муж пожелал еще немного задержаться, он решил напоследок сделать массаж…

— Ах, тогда другое дело!.. но откуда вы знаете?.. ах, ах!..

— Тише, медам, тише, не стоните так громко, нас могут услышать…

— … Кажется, ваш муж закончил и разыскивает вас, — тихо сказал Реньяро, прижав ухо к двери, пока смущенная Браута надевала чулки и подвязки. — Выходите, я останусь здесь и выжду, чтобы вас не компрометировать.

— Спасибо, — тихо ответила красавица. — Это… нам не стоило…

— Не стоило, — согласился Реньяро. — Но увижу ли я вас снова, моя богиня?

— Если пожелаете, — опустила глаза Браута. — Но мой муж редко позволяет мне побыть одной… обычно рядом либо он, либо охрана… я бываю одна только в своей спальне, но это в палаццо… дожа…

— Ни слова больше, моя любовь, — коснулся ее запястья губами Реньяро. — Если для новой встречи пришлось бы пройти сквозь паргоронские легионы — я сделал бы и это.

Браута зарделась и торопливо выскользнула из уборной — ее супруг уже в голос выкликал благоверную. Реньяро замер, застыл у двери, слушая, как Браута щебечет, что заскучала, что зайчонку должно быть совестно, что так задержался, хотя обещал просто быстренько окунуться еще разок, а она тут одна тосковала целый час…

И Реньяро слушал не только это. Он слушал сетования дожа, его жалобы на жуликоватых капитанов торговых судов, на этих храковых купчишек, которые не желают платить справедливую пошлину и прячут дорогие товары, маскируют их под всякую дешевку и пытаются так занижать положенный городу процент. Хотя теперь, когда дож ввел закон о праве выкупа… ха-ха-ха, как вытягиваются у купцов рожи, когда таможня просто выкупает у них весь товар по той цене, которую они сами же и объявляют!

— Скупой платит дважды, а мошенник — всегда, — скрипучим голосом говорил дож, проходя совсем рядом с уборной, где притаился Реньяро. — Кто считает себя умнее меня, того я всегда оставлю в дураках…

Реньяро не услышал ничего нового. Он и так знал о таможенных законах Таймуранга. Но раньше он не задумывался о них, а теперь ему вдруг пришла блестящая мысль…

Мальдисс все равно еще долго не закончит со своей любезной. Пожалуй, можно успеть провернуть еще одну проказу.

Только начинать нужно прямо сейчас.

— Нет-нет, вы меня не поняли, — улыбнулся Реньяро. — Я не хочу его купить, капитан. Просто арендовать на денек. Вместе с вами и командой. Исключительно для того, чтобы отвезти мою покупку — шелка! — туда, куда укажу.

— А-а-а… — протянул Дуккерце. — Это можно. Только… мы уж почти все разгрузили. Обратно в трюм таскать?..

— Снова меня не поняли, — покачал головой Реньяро. — Мне не нужно вообще всё. Только то, что осталось на борту. Этого мне будет в самый раз.

— Ну как скажешь, — пожал плечами Дуккерце. — Сотня монет — и мы с парнями катаем тебя целый день.

— Я дам триста, но только если не будешь задавать вопросов.

Дуккерце осклабился, решив, что история с душком, но по рукам с Реньяро ударил. Предупредил только, что если тот чего удумает — нож под ребро ему сунуть успеют.

Но Реньяро ничего такого не замышлял. Он выкупил у джебара неразгруженную часть шелков, заплатив огромные деньги. Увесистый мешочек сменил владельца, и оба остались очень довольны сделкой.

— Ну что, куда тебе это доставить? — спросил Дуккерце, когда гигантский палочник скрылся в ночи.

— Терпение, мой друг, — хлопнул его по плечу Реньяро. — Сначала мы погрузим тебе в трюм еще кое-что. И помни: никаких вопросов.

Был ранний вечер, когда шнява «Красотка» вошла в гавань Таймуранга. На сей раз — совершенно открыто, гордо расправив паруса. Дуккерце и его люди смотрели на Реньяро косо, но слово держали, вопросов не задавали. Владелец товара — он, «Красотку» он взял в аренду, а судовая купчая у Дуккерце в порядке.

Поднявшийся на борт таможенный инспектор спустился в трюм, осмотрел тюки с шелком, распечатал несколько из них, потрогал шелк, изучил бумаги, а потом устало спросил Реньяро, во сколько он оценивает стоимость своего груза.

— Двенадцать тысяч дукатонов, сударь, — льстиво улыбнулся Реньяро.

— Двенадцать тысяч, — повторил инспектор, окидывая взором груды тюков. — Вы уверены в своей оценке, ваше степенство? Мне кажется, тут побольше.

— Не-не-нет, — заикаясь сказал Реньяро. — Думаю, тут даже меньше, я… мне так кажется.

— Уверены, ваше степенство?..

— Да… да-да-да-да. То есть с меня… это… две тысячи четыреста… округлим уж, сударь, — улыбнулся Реньяро, нервно облизывая губы.

— Округлим, — повторил инспектор неопределенным тоном.

Реньяро часто закивал, с надеждой глядя на Руху э’Мари, самого безжалостного и неподкупного таможенника Таймуранга.

По городским законам, при ввозе в порт иноземных товаров с каждого дукатона четыре арфы идут в казну. То есть ввозная таможенная пошлина — это 18,18%.

И когда речь идет о чем-то вроде целой горы дорогих шелков — это баснословная сумма. Сумма, ради которой джебары идут на риск, платят контрабандистам, протаскивают свои шелка темными ночами… лишь бы не отдавать в казну эти блеваные восемнадцать процентов.

Кто их осудит? Уж точно не Реньяро. При прежнем доже ввозная пошлина составляла всего десять процентов, и контрабанды было гораздо меньше. Купцы кряхтели, ворчали, плутовали, но с десятиной все же расставались.

А восемнадцать процентов, конечно, больше десяти, зато платят их с гораздо меньшей охотой.

Контрабанда просто дешевле. Даже если придется подкупать чиновников, лоцмана и портовую стражу — это все равно обойдется в разы дешевле, когда на борту у тебя шелков на тридцать-сорок тысяч.

Инспектор тем временем закончил свой мысленный подсчет и молвил:

— Двенадцать тысяч так двенадцать тысяч. Вы получите деньги в управлении. Эй, там, разгружайте! Прямо на склад дожа!

— Что?.. — заморгал Реньяро. — Что, что, что⁈ Что вы… простите, что?..

— Вы давно не были в нашем славном городе, ваше степенство? — с искренним удовольствием спросил инспектор.

— Давно, а… а что?..

— Видите ли, у нас, в славном Таймуранге, принято доверять людям, — с еще большим удовольствием сказал инспектор. — Это в других местах вас бы замучали проверками, стали вскрывать тюки, сверять стоимость, изучать таблицы цен… ох и долго бы вы тут просидели. А уж сколько времени бы мы все потратили впустую, верно?..

— Верно, но…

— И поэтому наш славный дож, да прольет на него дождь Космодан, постановил верить иноземным купцам. Вы говорите, что ваш товар стоит всего двенадцать тысяч? А мы вам верим. Целиком и полностью. Так верим, что прямо сейчас вам эти двенадцать тысяч и отсчитаем. Дож только что купил ваш товар за вами же назначенную цену. Это же честная цена, верно? Вы же не стали бы обманывать его светлость? Вы же сами сказали, что тут даже меньше, так что… вы даже в выигрыше!

Реньяро заметался. Реньяро запаниковал. Реньяро бросался то к инспектору, то к Дуккерце, то к борту шнявы. Реньяро заламывал руки и плакал, глядя, как его шелка тащат на берег. Но в конце концов он уныло побрел в таможенное управление, где ему и отсчитали двенадцать тысяч золотых дукатонов. Передали ровно двенадцать тяжеленьких зашитых мешочков с печатями дожа.

Тут же усевшись к очень удачно подъехавшему извозчику, Реньяро незаметно исчез.

Дуккерце, которому было заплачено вперед, смотрел на происходящее странным взглядом. А едва разгрузка закончилась — поспешил отдать швартовы и скрыться за горизонтом.

Что же до Руху э’Мари, то он уже потирал руки, предвкушая целую гору призовых. Слепому было видно, что груз «Красотки» стоит не меньше тридцати тысяч… тридцать тысяч звонких дукатонов! Купчишке были уплачены запрошенные им двенадцать — а разница отойдет в казну дожа, а десять процентов от этой разницы — ему, бдительному Руху э’Мари.

И этот купчишка пытался сунуть ему взятку. Заплатить вместо восемнадцати процентов пошлины двадцать, но от круто сниженной цены, из которых два процента с явным намеком — ему, Руху э’Мари.

Нет, это тоже большие деньги. Очень большие. Двести дукатонов, чтобы сберечь три тысячи. Выиграли бы оба — и купчишка, и инспектор.

Только вот тысяча восемьсот — это гораздо больше, чем двести. На службе у пресветлого дожа выгодно быть честным.

Еще и сударем называл, пес. Не видел на Руху дворянского пояса? Будет ему урок…

— Мессир э’Мари!.. — раздался истошный крик. — Мессир э’Мари, шелка!.. шелка!..

— Что там с ними? — встревожился таможенный инспектор, отвлекаясь от приятных мыслей.

Когда он увидел, что с шелками, у него задрожали руки. Один из тюков распаковали, чтобы подсчитать точный объем шелка… и обомлели. Стали распаковывать другие — и оказалось, что они такие все.

В каждом тюке драгоценный кундалийский шелк лежал только сверху. В каждую штуку шелка была бережно завернута… дерюга. Самая дрянная, самая дешевая ткань, грубая и некрашеная, что идет по медному зольдо за яйцо… да еще и подгнившая, траченная молью.

Руху э’Мари сглотнул. Руху э’Мари пришел в ужас. Он голыми руками разорвал еще несколько тюков, везде видя одно и то же и уже подсчитывая в уме, сколько все-таки стоит тот шелк, что все-таки тут есть…

Тысячи три. Не больше. Весь груз «Красотки» стоит от силы три тысячи дукатонов… а Руху э’Мари заплатил двенадцать.

Таможенный инспектор рухнул на колени и завыл раненым волком.

— … Какой превосходный шелк! — восхищался Турмедоне. — Какое качество!.. Настоящий Кундали!.. Реньяро, ты знаешь, как джебары добиваются такого изумительного алого оттенка?

— Нет, — улыбнулся Реньяро, с удобством раскинувшись в глубоком кресле. — Как же, маэстро?

— Марена!.. Их шелкопряды питаются исключительно корнями марены, и шелк становится насыщенным красным. Поэтому он такой дорогой — ведь корни марены собираются только раз в год.

Реньяро внимательно слушал. Маэстро Турмедоне, один из лучших кутюрье Таймуранга, мог часами рассказывать о тканях, о красках, о фасонах платьев… ничто другое его в этой жизни не интересовало, но именно поэтому он и был настолько хорош в своем деле.

— … Вайда дешевле, — увлеченно говорил маэстро, не волнуясь, слушают ли его. — Листья вайды можно обрывать круглый год, и они даже вкуснее, но если питаться ими, шелк получается синим. Поэтому синий кундалийский шелк намного дешевле красного.

— А как они делают другие цвета? — полюбопытствовал Реньяро. — Это же все зависит от питания?

— Конечно. Джебары-шелкопряды держат строгую диету, потому что если есть что попало, шелк получается… неинтересным. Грубым, грязно-бурым… никаким. Так что производители красного шелка в период прядения питаются только корнями марены и отварными крабами, хотя лучшие из них избегают и крабов — без них оттенок выходит более насыщенным. Производители синего кроме вайды могут есть бузину и чернику. Для желтого шелка — ягоды барбариса. Для зеленого — тоже бузина, но уже без добавок, без вайды. А дороже всего, как ты знаешь, черный шелк — для него джебар ест только истолченную скорлупу незрелых орехов, гнившую не менее семи дней… ну или чернильные орешки.

— Звучит неаппетитно, — заметил Реньяро.

— И не только звучит, думаю. Но эти богомолы зарабатывают на этом огромные деньги, так что не им жаловаться. Поверь, если бы я умел выпускать шелк из собственной задницы, я бы и не такое жрал.

Реньяро рассмеялся. Они с Турмедоне уже час болтали о жизни, о торговле, о тканях и о великолепных ногах Брауты э’Сандерра, которую Турмедоне боготворил. Конечно, Реньяро не стал ему рассказывать о том, что всего несколько дней назад имел с прекрасной Браутой час наедине.

Турмедоне вообще понятия не имел, чем Реньяро промышляет. Он полагал своего приятеля торговцем средней руки, у которого куча знакомств в разных кругах. Восхищался его оборотливостью и не раз обращался за помощью.

Дерюгу для таможни Реньяро получил именно у него. Турмедоне еще летом жаловался, что его обвели вокруг пальца, подсунули лежалый товар, из которого ничего толком не сшить. Реньяро тогда посочувствовал, но помочь ничем не смог, а вот теперь, полгода спустя — вспомнил, что на складе старого друга лежит гнилье, по весу и плотности такое же, как дорогой кундалийский шелк. Турмедоне отдал бы его и за так, он уже собирался выбрасывать эту дрянь, но Реньяро сделал широкий жест и подарил взамен два тюка того, что купил у джебара-контрабандиста.

И теперь Турмедоне прикидывал и рассчитывал, во что эти шелка в его мастерской превратятся.

— Н-да… — перебирал он черную струящуюся ткань. — Знаешь, Реньяро, я не спрашиваю, зачем тебе была нужна гнилая дерюга. Я… я понимаю, что ты лишь из благородства сказал, будто у тебя есть на нее покупатель. Спасибо тебе за этот подарок, это… я тронут. Это много для меня значит. Мое дело переживает не лучшие времена… ох…

— Приливник все так же плохо раскупается? — посочувствовал Реньяро.

— Да… — вздохнул Турмедоне. — Не берут. Я-то, дурак, думал, что будут с руками отрывать… а никому не нужно.

Приливником (а точнее «приливным манто») талантливый, но невезучий кутюрье назвал изобретенный им новый фасон плаща. Очень необычный, яркий, интересный плащ, шьющийся из множества длинных узких полотнищ. Снаружи они темные и однотонные, но подкладка у каждого полотнища яркая — багряная, золотая, бирюзовая, лиловая. Пока человек стоит неподвижно, плащ кажется строгим. Но если человек быстро идет, танцует или просто стоит на сильном ветру, полотнища раздвигаются, и по плащу бегут разноцветные волны, словно по отражающей свет фонарей водной глади.

И это не все! Правая пола приливника длиннее левой, и ее можно перебрасывать через плечо. Два внутренних шнура позволяют сделать плащ короче, превратить в подобие дорожной пелерины. Защищает от дождя и холода. Есть капюшон. А если резко раскинуть руки, полотнища растягиваются веером, и человек на мгновение становится похож на сальванскую птицу.

Турмедоне очень гордился своим изобретением. Был уверен, что где-где, а уж в Таймуранге такой плащ будет нарасхват, так что сгоряча вложил в производство львиную долю своих сбережений.

И-и-и… ничего. Мимо приливника проходили, как мимо пустого места. Турмедоне словно изобрел плащ-невидимку, да не такой, что делает невидимым хозяина, а просто невидимку.

— Ну, ну, Реньяро, ты что-нибудь придумал?.. — с надеждой спросил маэстро. — Ты же мне обещал!

— Придумал, придумал, — успокоил его хитрец. — Ты ведь знаешь маэстро Кальдо, не так ли?

— Комедианта?.. Знаю, конечно, супруга обожает его пьесы… но при чем он тут, скажи на милость?

— Дело в том, что в следующую луну выходит его новая пьеса — «Женитьба графа», по классическому сюжету. На редкость остроумная комедия, я вчера видел репетицию.

— Ну и что? Я рад за него, но я-то тут при чем?

— А при том, что на премьере будет весь цвет Таймуранга. И я уговорил Кальдо облачить главного героя в твой приливник.

— Подожди-ка… Ты думаешь…

— Именно. Тебе ли не знать нашу почтенную публику? Главный герой этой комедии — граф э’Ламавива, богатый нобиль, повеса и бретер. Наши дворянчики таких просто обожают. Да к тому же и актер его играет очень популярный. И если он будет одет необычно, не как все…

— … то наши модники захотят одеться точно так же! — дошло до Турмедоне. — Реньяро, я знал, я знал, что на тебя можно положиться!

— Погоди, это еще не все. Для начала — завтра к тебе зайдет человечек от Кальдо, возьмет костюмы. Выдай ему самое лучшее, сам понимаешь — чтобы зрителям понравилось…

— Понимаю, конечно!

— Второе — Кальдо согласился оказать тебе и еще одну услугу. Если ты предоставишь его театру постоянную скидку на покупку костюмов, он в ответ вкроит в пьесу маленькую сценку, где герой хвалится своим плащом и рассказывает, что купил его в твоем замечательном ателье.

— Да ведь это… это… это же гениально, Реньяро! Ты просто гений!

— Э, штука нехитрая, — отмахнулся Реньяро.

— Хитрая или нехитрая, а если это не поможет, то я даже и не знаю, что поможет. Что я тебе должен?

— Забудь. Мы друзья.

— Нет-нет, я так не могу! — вскочил и заметался Турмедоне. — Возьми хоть… да вот хоть плащ возьми! Как раз твой размер!

Реньяро усмехнулся, но отказываться не стал. Он облачился в приливник Турмедоне, встал перед зеркалом, хмыкнул, но ничего не сказал.

Нет, плащ действительно великолепный. Но носить его Реньяро не собирался. Не до тех пор, по крайней мере, пока он войдет в моду. Прямо сейчас выйти в таком на люди — это как флагом в толпе махать. Слишком необычная одежка, сразу притягивает взоры.

Хотя если не бегать и не раздвигать руки… еще и ничего, плащ как плащ.

На улицу Реньяро вышел, насвистывая. У него давно не было настолько же удачного сезона. За три луны, всего за три луны он провернул несколько блестящих проказ и заработал столько, что можно с чистой душой уходить на покой.

Эльфова башня. Выставка картин. Игорный дом. Теперь еще и афера с таможней… причем самое забавное, что на ней Реньяро вообще ничем не рисковал! Если бы таможенник заподозрил неладное, если бы все-таки проверил, что прячется в глубине тюков — Реньяро бы просто завыл от горя, проклиная своего жулика-поставщика.

Но Руху э’Мари был слишком уверен, что раскусил жулика — и казне дожа выпало обильное кровопускание.

Но дожу это очень не понравится… нет, уезжать, убираться из Таймуранга, где Реньяро отдавил столько мозолей. Сегодня же собрать золото в мешки, получить побольше расписок менял, купить лучшего коня и либо на юг, либо просто в портал — и на Шайх! На веселый остров рядом с Грандпайром, где каждый день праздник.

…Хотя нет, еще нет. Еще не сегодня. Мальдисс еще не завоевал руку принцессы… сердце завоевал, и надежно, но вот руки ему без помощи Реньяро не получить.

И он обещал медам Брауте… она ждет… прекрасная догаресса не может уснуть, думая о нем, Реньяро э’Брока.

Эта мысль заставила Реньяро хохотнуть, и он крутанулся вокруг своей оси, взметнув полы плаща. Да, и правда как сальванская птица.

Надо быть осторожней, а то опять придется угощать кого-нибудь в «Под мостом».

Респектабельного господина провели в отдельный кабинет, вручив письменный прибор с чернильницей и песочницей, и тот принялся писать записку идеальной каллиграфической вязью, но делал это так неспешно и обстоятельно, что дворецкий не стал дожидаться окончания и оставил респектабельного господина одного.

…Недописанная записка мгновенно исчезла в кармане респектабельного господина, а взамен появилась другая — целый лист пространных, но очень неконкретных рассуждений, из которых невозможно было понять, кто же именно к дожу приходил и какого, собственно, храка хотел. Оставив заранее написанное письмо на столе, Реньяро скользнул к дверям, выждал, пока дворецкий выйдет, пока холл не окажется пустым (если не считать орангутана) — и прошел ко входу.

У дверей он громко крикнул, что покидает палаццо, что оставляет записку на столе — и еще громче хлопнул дверью. Однако вместо того, чтобы уйти, Реньяро опрометью метнулся наверх, по лестнице, и толстые ковры совершенно скрадывали его шаги.

На втором этаже он бесшумно миновал горничную, убирающую одну из гостевых спален, и юркнул в соседнюю, уже убранную. Пальто и котелок повисли в шкафу, пенсне и бакенбарды исчезли, а сам Реньяро закатился под кровать и замер.

Теперь дождаться ночи.

Время тянулось медленно. Реньяро не шевелился. На комоде чуть слышно щелкал секундный обод часов, ему периодически вторил минутный, и совсем редко — часовой. И сразу после щелчка часового обода снаружи раздавался чуть слышный протяжный возглас: «Первый закатный час и все в порядке-е-е-е!..»

Палаццо э’Сандерра патрулируют таймуранские гвардейцы. По шесть человек, в три смены. Утренняя и вечерняя смены — девятичасовые, ночная — восьмичасовая. Реньяро слышал, что это не самая приятная обязанность, поскольку дож известен в том числе придирчивостью. Если попасться ему на глаза, он из кожи вон вылезет, но найдет, за что тебя отчитать.

— … Второй закатный час и все в порядке-е-е!..

Еще немного. Дож, скорее всего, уже вернулся домой, а догаресса вскорости отправится почивать. Реньяро долго вызнавал распорядок дня палаццо э’Сандерра и пришел к выводу, что единственный час, когда можно осуществить задуманное — между пятым закатным и первым полуночным, когда догаресса уже осталась одна в своей спальне, но еще не уснула, а ее муж работает у себя в кабинете.

— … Третий закатный час и все в порядке-е-е!..

Он ночная пташка, дож Таймуранга. Многие вообще думают, что он спит днем, а делами занимается по ночам — но это неправда. Другие утверждают, что он вообще никогда не спит, что городской волшебник заколдовал его так, что теперь дожу нет нужды во сне — но и это неправда. Дож просто поздно ложится, не раньше третьего полуночного, и так же поздно встает.

— … Четвертый закатный час и все в порядке-е-е!..

А вот догаресса Браута ложится как все, в пятом закатном или первом полуночном. И на эти два-три часа она остается совершенно одна, без надзора мужа, слуг или стражи, который довлеет над ней все остальное время…

— … Пятый закатный час и все в порядке-е-е!..

Реньяро бесшумно выкатился из-под кровати, отряхнул одежду и замер у окна, глядя на медленно движущийся по саду фонарь. Темень царила такая, что хоть глаз коли, лил ледяной зимний дождь, и Реньяро сочувствовал тем гвардейцам, что получили сегодня вечернюю смену, но еще пуще — тем, что через час встанут на ночную.

Светильники в палаццо погасли, шаги стихли. Сегодня дож не принимает гостей, так что коридоры пустеют, слуги и хозяева расходятся по спальням. Хозяев, впрочем, всего двое, дож и догаресса. Детей у царственной четы нет, живущей с ними родни или иных приживал тоже. У дожа э’Сандерра есть младший брат, но они не в ладах, и брат проживает где-то за городом.

Кажется, все стихло. Ни шороха. Реньяро выскользнул за дверь и зашагал, мысленно сверяясь с планом дворца, который еще пару лет назад приобрел по случаю. Скинув пальто, он оказался одет в ливрею цветов э’Сандерра, так что если кто и встретится — можно прикинуться новеньким лакеем… ох, вот и нежданная встреча.

Из-за поворота вышла горничная со стопкой полотенец. Реньяро не замер, не побежал — продолжил идти, как шел, спокойно неся серебряный поднос со свечой, графином воды и стаканом. Поравнявшись с горничной, он кивнул, почти не поворачивая головы… и изумленно вскинул брови.

Горничная тоже застыла, уставившись на Реньяро. Углы ее губ задрожали, она с трудом удержалась от смеха.

— Тебе идет ливрея, — сказала она. — Чьи дела, искусник Реньяро?

— Ничьи дела, искусница Райола, — ответил Реньяро. — Какая чудная встреча. Ты зачем здесь?

— За рубиновым перстнем дожа. А ты зачем?

— Томлюсь страстью к его жене.

— Значит, не конкуренты. Удачи.

— И тебе.

И мошенник с воровкой разошлись в разные стороны.

У спальни догарессы стражу не выставляют — это Реньяро выяснил заранее. Дож недоверчив и не любит вооруженных людей в своем палаццо. Вместо них, это известно всему городу, палаццо по ночам охраняют две жуткие упырицы, сестрички э’Браунте, но Реньяро их своими глазами не видал.

Возможно, что это просто слухи.

Медам Браута не спала. Она лежала в постели, читая книгу при свете масляного светильника. Реньяро успел заметить, что это «Тихий поселок», сочинение Арашириты э’Рашмор, прежде чем догаресса заметила его и уронила книгу на колени.

— Ах!.. — прижала она руки ко рту. — Это вы!..

— Прошу прощения за поздний визит, — склонился в поклоне Реньяро. — Не мог уснуть, думал о вас, богиня. Понял, что должен немедленно вас видеть, но если я некстати и зря пришел, то одно ваше слово — и я исчезну, больше ни разу вас не потревожив.

Браута разомкнула коралловые уста. Закусила губу, отводя взгляд. Ей хотелось сказать, что случившееся в «Семи фонтанах» — это прекрасная ошибка, что она не должна повториться, что это все очень неправильно и…

Она ничего не сказала. Молча дожидалась, пока Реньяро медленно, шаг за шагом пересекал спальню. Смотрела, как он расстегивает ливрею, как…

…Он не успел раздеться. Чуткое ухо уловило в ночной тиши шаги. Негромкие, но уверенные шаги того, кто даже не думает красться, кто не боится кого-либо побеспокоить, потому что идет по собственному дому.

Быстрый взгляд под кровать… нет, слишком низкая, человеку не вместиться. Шкаф… нет, далеко, не успеть. И прежде, чем Браута успела что-то сказать, Реньяро метнулся к камину.

Тот не горел. Дож терпеть не мог спать при огне, боялся угореть, поэтому зимой камин разжигали утром, в уже пустой спальне — и он весь день согревал спальню, а к вечеру угасал. Под утро он остывал совсем и становилось зябко, но на этот случай у дожа и догарессы были грелки с жар-камнями.

Реньяро юркнул в отверстие, подтянулся и скользнул по дымоходу. Человек более тучный застрял бы, но Реньяро тут оказалось как раз впору. Он втиснулся меж горячих камней, уперся ногами в стенку, скорчился и замер.

Вовремя. Секундой спустя дверь отворилась, и в спальню вошел дож э’Сандерра — сердитый, недовольный, бормочущий себе под нос. Он бросил равнодушный взгляд на жену, сердце которой стучало громче кузнечного молота, и принялся стягивать туфли.

— В городе творится бушук знает что, — пожаловался он в никуда. — Мошенники, проклятые мошенники!.. как с цепи сорвались!.. плуты, ублюдки, дери их храк!.. Эльфова башня… блеваные подрядчики снова сегодня приходили!.. где их деньги?.. а я [цензура], где их деньги⁈ Сами отдали их какому-то пройдохе, всучили с уговорами, а я, тля, разбирайся!.. Псы!.. Жадные выродки!..

Реньяро слушал это с удовольствием, хотя кожу сквозь ливрею припекало все сильнее. Камин не успел остыть настолько, чтобы сидеть в нем долго.

— А эта блеваная шхуна с дерьмом! — продолжал сетовать дож. — Целая шхуна шелков… и дерьма. Мой таможенник купил целую шхуну дерьма. За мои деньги. С-с-с-с-су-у-у!.. мои деньги. Как я его… глаза бы ему вырвал, чтобы глядел лучше, но на нем пояс… нет, какой же скот это сделал?.. Двенадцать блеваных тысяч. Двенадцать тысяч. Ох… у меня руки немеют, когда я об этом думаю.

Браута робко коснулась руки мужа. Тот раздраженно дернул щекой. Дожа душила бессильная ярость, он явно долго злился там, в уединении, прежде чем решил пойти и выплеснуть куда-нибудь то, что накопилось.

И не только злость. Зажатый в каменной кишке, Реньяро не видел, что происходит, но слышал каждый шорох — и сейчас он услышал шаги. Дож подошел прямо к камину… все-таки заметил?.. догадался?.. нет, не может быть… Браута шепнула⁈ Выдала⁈

Нет. Его светлость, владыка Таймуранга и его окрестностей, потомок славного и древнего рода э’Сандерра, просто встал возле камина, пошелестел деталями одежды… а потом раздалось журчание. Все еще горячий пепел зашипел, в трубу поднялась струйка пара… у Реньяро не дрогнул ни единый мускул, он молча висел и ждал… ждал… ох, как же долго…

В конце концов унижение закончилось — но только чтобы смениться другим. Дож решил, что раз уж он навестил жену, следует уделить ей внимание — и следующие пять минут в спальне раздавались пыхтение и сопение.

Потом еще пять минут. И еще пять.

Кажется, у дожа что-то не ладилось… Реньяро старался об этом не думать. Полностью сосредоточился на том, чтобы не издавать не звука, не падать и не слишком сильно поджариваться. Становилось все горячее.

— … Да повернись ты… — раздавались до него злые, приглушенные звуки. — Не так… вот корова… да не так…

Это продолжалось еще некоторое время. Мучительно долгое для Реньяро… и, кажется, для царственных супругов. Догаресса хранила гробовое молчание и только, видимо, покорно выполняла распоряжения мужа, которые становились все злее, отрывистее… а в конце концов выплеснулись в резкий шлепок.

— Ничего нормально не можешь! — рявкнул дож, хлопая дверью.

Реньяро выждал еще пару минут, убеждаясь, что э’Сандерра не вернется, чтобы сказать еще что-нибудь. Лишь когда догаресса встала и просеменила сперва к двери, а потом к камину, лишь когда она робко заглянула внутрь, Реньяро осторожно спустился.

— Вы все слышали, — грустно сказала Браута.

— Да, и очень вам сочувствую, — сказал Реньяро.

Догаресса приникла к нему и всхлипнула. Реньяро погладил ей волосы, ласково коснулся щеки… красавица отпрянула… а потом впилась в его губы.

Дальнейшее случилось самым естественным образом.

— … Почему бы вам не покинуть мужа, моя госпожа? — предложил Реньяро час спустя. — Я не дож и у меня нет дворца, но я тоже дворянин и в деньгах не нуждаюсь. В ближайшие дни я покидаю Таймуранг — не желаете со мной?

— Так скоро?.. — вздохнула Браута. — А мы только познакомились… хотя ваше имя мне все еще неизвестно… нет-нет, не говорите его!.. пусть останется тайной. Мне лестно ваше предложение, но я не поеду в неизвестность с… простите, мошенником. Это же на вас так осерчал мой муж, не так ли? Я ничего ему не скажу, но… давайте больше не видеться. Не будем лгать друг другу, любви меж нами нет, только мимолетная страсть.

Реньяро медленно склонил голову. Догарессе удалось его удивить.

И он не собирался задерживаться. Оставаться до утра опасно — разозлившийся дож может как переночевать в другой спальне, так и вернуться через час-полтора, как делает обыкновенно. И Реньяро простился с догарессой Браутой — простился навсегда, обещая вечно хранить в сердце ее образ, хотя оба понимали, что он вскоре сотрется из памяти.

Уйти через окно было невозможно — в спальне дожей его закрывала частая решетка, да еще и, кажется, с рунными печатями. Скорее всего, опасно даже прикасаться. Так что Реньяро вновь облачился в ливрею, поцеловал напоследок руку Брауте и исчез в темном коридоре.

Вышел из палаццо он точно так же, как вошел. Хорошенько выспался в пустой спальне, снова облачился в пальто, котелок и пенсне, заглянул в кабинет дожа, убедился, что тот удалился спать, прикарманил забытые на столе золотые карманные часы, и спозаранку, в первом рассветном часу, был застигнут дворецким в холле, у входа. Сделав вид, что только что вошел, что дверь была открыта, Реньяро спросил, может ли сегодня увидеть дожа, а услышав, что его светлость еще почивает и проснуться должен нескоро — сердито всплеснул руками и попросился написать другую записку.

На этот раз он оставил более короткую: «Сделайте внушение вашему дворецкому, чтобы он был осторожнее, впуская в дом незнакомых. Пока штрафую вас часами, дальше посмотрим на вашу осторожность».

Оказалось, что из прошлого всплыла страшная тайна. Аталия не знает, как это получилось, но отец узнал о том, что мать в юности была ему неверна. И мать в этом призналась, она покаялась, и теперь ее выгоняют из дома, лишают честного имени, титула догарессы и средств к существованию.

— Это… я не знаю, что сказать… — пробормотал Мальдисс.

— И не только ее, — подняла лицо Аталия. — Меня тоже.

— Что⁈

— Мама была неверна отцу как раз девятнадцать лет назад. Я незаконнорожденная, Мальдисс! Мой отец — не мой отец! И он в страшном гневе… он прогоняет нас обеих… прогоняет прочь…

Она смолкла с приоткрытыми губами, и Мальдисс тоже смолк. Его самого охватил нешуточный гнев — на дожа, на Дартуро э’Тароля… нет, он в своем праве, ему нанесли страшное оскорбление, и никто в мире его не осудит… но Аталия, Аталия, которую он восемнадцать лет называл дочерью и любил, как родную дочь!..

— Что же нам делать, любимый? — в отчаянии спросила его Аталия.

— Выходи за меня замуж! — выпалил Мальдисс, вставая на колено.

— Но… но у меня же теперь ничего нет — ни титула, ни денег!

— Неважно! Мне все равно!

Аталия всхлипнула и разрыдалась — теперь уж со слезами, крепко обнимая Мальдисса. Возлюбленные долго стояли так, прижимаясь друг к другу… но потом Аталия вырвалась из объятий и с тревогой сказала:

— Сюда идут! Уйди, прошу, тебя не должны тут застать!

Мальдисс понимающе кивнул. Не может незамужняя девица оставаться с мужчиной наедине в спальне, в ночное время. Аталия будет страшно скомпрометирована.

— Я вернусь утром, — шепнул Мальдисс напоследок. — Выломаю дверь, если будет нужно.

— … Выламывать не потребуется, — задумчиво сказал Реньяро, выслушав эту историю. — В общем, теперь мнение дожа можно даже не спрашивать. Только вот… ты по-прежнему хочешь на ней жениться?

— Что?.. — моргнул Мальдисс. — Конечно. Странный вопрос.

— Уверен? Теперь она уже не дочка дожа, а обычная девчонка, да еще и незаконнорожденная. Ты не получишь за ней ни монеты.

— Мне это неважно, Лис. Я люблю ее больше жизни — что богатую, что нищую. Мне не титул ее нужен, и не приданое.

— В таком случае пора приступать к финальному акту. Теперь, когда дочка дожа перестала быть дочкой дожа, все упрощается многократно, мы еще и по деньгам сэкономим. Только придется немного изменить текст актерам. Честно говоря, нужда в этом вообще отпала, но… не будем портить пьесу скомканным финалом. Сейчас я напишу записочки, а ты кликни мальчишку.

Реньяро достал из шкафа лохматый рыжий парик и принялся распирать себе нос и наставлять фальшивое бельмо. Предстояло в последний раз надеть эту личину.

Был третий рассветный час, когда Мальдисс со своим «камердинером» снова явился к палаццо э’Таролей. Он принялся дубасить в дверь, и колотил в нее, пока мажордом все же не сходил за хозяином, пока Дартуро э’Тароль не распорядился впустить незваного гостя.

Дверь распахнулась — и из холла аж дохнуло недобрым. Дож сидел в кресле туча тучей, в домашнем махровом халате, с сумрачным, зловещим лицом. Догаресса сидела на диване, поодаль, ее лицо было бледно и ничего не выражало, и она прижимала к себе дочь, на щеках которой снова были мокрые полоски. Чопорный мажордом высился у лестницы равнодушным големом. Других слуг видно не было.

— Что вам угодно, мессир? — бесстрастным голосом спросил дож. — Право, сегодня мне не до вас.

Мальдисс на негнущихся ногах прошествовал к хозяину палаццо, а не дойдя трех шагов — будто сломался в коленях. Рухнув на пол, примкнув лбом к мягкому ковру, он глухо произнес:

— Покорнейше прошу, ваше сиятельство, руки вашей дочери.

Дож поджал губы. Он бросил быстрый взгляд в сторону прекрасной Аталии — у той не было в лице ни кровинки. Снова посмотрел на Мальдисса, встал, хлопнул юношу по плечу, давая знак подняться — и когда их лица оказались вровень, вдруг закричал страшным голосом:

— А-а, руки моей дочери⁈ Так вот, несчастный, знай же, что она не моя дочь! Она порождение греха, плод измены моей супружницы, от которой я только что отрекся! Эта безродная девка не получит за мной ни приданого, ни титула! Ты все еще хочешь на ней жениться⁈

— Даже если она окажется дочерью самого Бельзедора, я женюсь на ней! — махнул рукой Мальдисс.

— Любимый! — бросилась ему на шею Аталия.

— Не печалься, родная, — ласково обнял ее Мальдисс. — Мы уедем на Великий Змей, в наше родовое поместье, и будем жить там счастливо.

Дож погладил подбородок, пристально глядя на молодых влюбленных. Пожевал губами. Уже хотел что-то вымолвить, но тут дверь резко распахнулась, и в палаццо ворвался негоциант Арузелис — счастливый, как весеннее утро. Следом за ним вошла Шенуя Баркат — такая нежная, чистая и прекрасная, что ни единая душа не узнала бы в ней одну из самых дорогих таймуранских куртизанок.

— Наконец-то нашел тебя, сын! — воскликнул Арузелис, подлетая к Мальдиссу и не глядя на дожа с догарессой. — Радость, великая радость!

— Да, батюшка, радость! — кивнул Мальдисс.

— А ты-то откуда знаешь? Я же договорился только час назад.

— О чем вы, батюшка?

— Я нашел тебе невесту, сын!

— Что?.. — очень искренне удивился Мальдисс.

— Что⁈ — заморгала Аталия.

— Знакомься! — подтащил Шеную за руку Арузелис. — Это Мираюла Лоблонь, дочь моего давнего приятеля, Райронга Лоблоня — он живет здесь, в Таймуранге. За ней в приданое дают пастбища в Кле, богатый виноградник, винокуренный завод, сыроварню, а прочего добра бессчетно. Роскошная партия. Я приехал в город именно чтобы провести эти переговоры, и вот они наконец окончились. Собирайся, сын, мы уезжаем. Корабль уже ждет, свадьбу сыграем на Великом Змее.

— Но, батюшка, я… я уже нашел невесту.

— Кого, где⁈

— Вот ее, — указал на Аталию Мальдисс.

— Ее?.. — окинул девушку оценивающим взглядом Арузелис. — Дочь дожа?.. Что ж, это тоже отличная партия… правда, Лоблонь обидится… хм… а какое за ней дают приданое?

— Никакого.

— Как?..

— Выяснилось, что она незаконнорожденная, и отец отрекся от нее. За ней не дадут даже медного зольдо.

— В таком случае думать не о чем. Собирайся, ты женишься на Мираюле Лоблонь.

— Нет, батюшка, я люблю Аталию и ни на ком больше не женюсь.

— Не перечь отцу! — взревел Арузелис.

Он очень натурально изображал праведный отцовский гнев. Негоциант хорошо вжился в роль, он сейчас почти верил, что Мальдисс и правда его сын, и орал так, что аж слюна летела во все стороны.

Дож не произносил ни слова. Он молча смотрел на этих двоих. Молчала и догаресса. «Мираюла Лоблонь» плакала, заламывала руки, что-то укоряюще говорила, но ее совсем не было слышно за воплями Арузелиса, зато было видно удивительной красоты лицо — и Аталия смотрела на него с тревогой, ее взгляд метался между нежданно объявившейся невестой и своим возлюбленным.

— Прошу прощения, медам, — наконец обратился к Шенуе Мальдисс. — Мне жаль, что так вышло. Не обижайтесь, не держите зла — я уже люблю другую, мое сердце занято, и мне не нужно никого, кроме моей Аталии.

— Я… все понимаю… — отвернулась Шенуя.

— Да ты что⁈ — выпучил глаза Арузелис. — Да ты послушай только, остолоп, какое роскошное за Мираюлой дают приданое! Послушай!

— Ты уже перечислил, — равнодушно ответил Мальдисс.

— Нет, я перечислил только недвижимость, а ты вот еще послушай общий список, послушай! — достал из-за пазухи пергаментный свиток негоциант. — Из священных реликвий идол Космодана в серебряном окладе, идол Гильфаллерии в серебряном окладе с каменьями и жемчугом, идол Гласитариды в серебряном окладе, идол Медеора в серебряном окладе. А из украшений бриллиантовые серьги, бриллиантовый складень, бриллиантовый бант, обделанный бриллиантами портрет и серебряную брошь. А из одежды три роброна с серебряной отделкой, четыре контуши с серебряной отделкой, пять шлафоров с серебряной отделкой, шесть полшлафоров с серебряной отделкой, два атласных кардигана, две лисьих шубы, две беличьих шубы, шуба из белого медведя, шесть исподних юбок, три дюжины женских рубах, дюжина мужских рубах, дюжина шейных платков, полторы дюжины шелковых чулок. А еще два покрывала зеленых с золотым галуном, три покрывала кружевных, семь постельных перемен, два атласных одеяла, полторы дюжины скатертей, две дюжины носовых платков, да полтора гурта салфеток!..

Арузелис перечислял со вкусом, с удовольствием, разве что не причмокивая. Чувствовалось, как нравится ему звук своего голоса и как хочется поскорее потрогать все это богатство.

— Общая стоимость оценивается в четырнадцать тысяч дукатонов! — воскликнул он наконец. — А сверх того Райронг Лоблонь добавляет еще десять тысяч золотом! Понимаешь, какие это деньги, остолоп⁈ И ты от всего этого откажешься⁈

— Простите, батюшка, — непреклонно сказал Мальдисс.

Арузелис взорвался гневом. Он еще немного поорал, закатил сыну оплеуху, плюнул на пол и заявил, что раз у него такой неблагодарный сын, так он лишает его наследства! Оно и так было бы ничтожным — третьему-то сыну! — но теперь уж ни монетки, ни единой медной монетки!

— Ничего не получишь, щенок, ничего! — крикнул он, скрываясь за дверью и утаскивая с собой «Мираюлу Лоблонь». — Живите в нищете со своей оборванкой!

В холле еще какое-то время висела неловкая тишина. Все стояли каменными столбами, никто не произносил ни слова.

Первым заговорил Реньяро. Он повертел головой, весь как-то жалко скривился, а потом сказал Мальдиссу:

— Простите… господин… а кто же теперь будет мне платить?

— А?.. — растерянно переспросил Мальдисс.

— Ну… мне платил ваш батюшка… а… кто теперь… будет?

— Право, не знаю, — пожал плечами Мальдисс. — Прости, Регошка, я сейчас… мне как-то не до этого…

— Тогда я… пойду… извините… вы были хорошим господином. Простите. Прощайте.

И Реньяро вылетел за дверь, словно за пятки его кусали волки. Мальдисс выдержал паузу, глядя ему вслед, а потом горько рассмеялся и повернулся к Аталии.

— Ну вот, теперь и я стал нищим, — сказал он, разводя руками. — Даже без камердинера. Не передумала ли ты выходить за меня, родная?

— Нет! Я не хочу никого больше в мужья, кроме тебя!

Их уста слились в поцелуе. Мальдисс и Аталия с минуту стояли обнявшись, а потом в тишине раздались рыдания догарессы и сухой смешок дожа. Мать Аталии поднялась с дивана и обхватила молодых за плечи, а отец обнял жену и с широкой улыбкой сказал:

— Благословляю вас, дети мои.

— Не надо было, не надо было так жестоко! — толкнула его в грудь догаресса. — Зачем?

— Я обязан был убедиться, — ответил дож. — Я не могу отдать дочь тому, кто может ее не заслуживать.

Мальдисс моргнул, недоуменно переводя взгляд с невесты на будущих тестя и тещу. Аталия стыдливо опустила взгляд, а дож кашлянул и чуть дрогнувшим голосом сказал:

— Простите меня, мессир. Возможно, это и впрямь было жестоко. Должен признаться, что я морочил вам голову.

— Что?.. — только и смог выговорить Мальдисс.

— Все это был спектакль, — пролепетала Аталия. — Прости, батюшка сказал, что не даст согласия на свадьбу, если я не подыграю.

— Спектакль?..

— Да, еще раз прошу прощения, — сказал дож. — Вовсе дочь моя не незаконнорожденная, разумеется. Просто я опасался, что вы, мой дорогой, охотник за приданым, что вам нужны только мои деньги, а потому и убедил жену и дочь разыграть все это представление.

— О…

— Теперь же, когда я вижу, что вы любите мою дочь без всякого приданого — более того, ради нее без раздумий отказались и от красивой невесты с богатым приданым, и от отцовского наследства, — я благословляю вас. Догоните своего отца, скажите, чтобы был спокоен. Честно признаться, я чувствую себя виноватым, что невольно вас поссорил, но я не ждал такой реакции.

— Честно говоря, он вряд ли меня простит, — ответил Мальдисс. — Вы не знаете моего отца. Я пошел ему наперекор — этого довольно, чтобы он отступился от меня до конца жизни.

— Что ж… ну так и храк с ним тогда, — пожал плечами дож. — Купец, хоть и в дворянском поясе — всегда купец.

— А вот Регошку, думаю, я вернуть смогу, — хмыкнул Мальдисс.

— Камердинера?.. — фыркнул дож. — Оставьте, дорогой зять, забудьте о нем. Жалкий, презренный человек, не знающий верности. Лучше собирайте вещи — через пять дней мы возвращаемся в Тароль, и вы едете с нами. Я сделаю вас капитаном своей дружины, эта вакансия как раз свободна, а храбрости вам не занимать. А после свадьбы… хм, посмотрим, на что вы способны.

Пять дней промелькнули быстро. В Культидис дож э’Тароль официально назначил нового управляющего пинакотекой Золотого Льва, в Аранедис посетил прием в палаццо дожа э’Сандерра, а в Ларгудис совершил большую раздачу милостыни. Все это время Мальдисс не расставался с Аталией, они не могли насмотреться друг на друга, и только к самому концу Ларгудиса юноша отлучился, чтобы попрощаться с таймуранскими друзьями.

С одним другом. Они с Реньяро встретились в «Под мостом», и было это уже в полночные часы, поскольку днем Реньяро на улицах показываться перестал, слишком рьяно его разыскивали.

— Завтра уезжаешь, значит, — сказал Реньяро.

— На рассвете, — кивнул Мальдисс. — Моему будущему тестю обрыдли городские стены, он хочет вернуться в свое графство.

— Я его понимаю, — хмыкнул Реньяро. — Я тоже уезжаю, и не на рассвете, а перед рассветом. Наведаюсь домой, заберу пожитки, чмокну на прощание дочку папаши Хмери — и только меня и видели.

— Удивлен, что ты еще три дня назад не исчез.

— Как я мог пропустить Культидис? — рассмеялся Реньяро. — К тому же обменять столько золота на расписки — дело небыстрое. Вот твоя доля, кстати — частью монетой, частью в бумаге. Заверено колдовскими печатями, обменяют обратно где угодно.

Мальдисс с минуту смотрел на увесистый мешочек и несколько туго скрученных листов пергамента. Много денег, очень много. Он не знал точно, сколько ему причитается от тех проказ, в которых он помогал Лису, но был уверен, что тот все подсчитал и не обманул ни единым зольдо.

— Не надо, — поколебавшись, отодвинул мешочек Мальдисс. — Оставь себе.

— Уверен?

— Ты и так очень много для меня сделал. Я теперь капитан графской дружины, а весной мы с Аталией сыграем свадьбу. Если вдруг окажешься в Тароле — заглядывай обязательно, в любой личине.

— Спасибо за приглашение — буду рядом, загляну. Но однако… дож меня удивил. Вот не думал, что он и его дочка такие хорошие актеры. Но что ж, так даже лучше. Теперь ты точно знаешь, что невеста тебя любит, а она точно знает, что ты любишь ее. Все обернулось ко всеобщему удовлетворению.

— Хотя мне стыдно, — опустил взгляд Мальдисс. — Я же ее таки обманул.

— Это ты уже сам решай. Хочешь, признайся ей, хочешь — так живи. Я свое дело сделал. Уверен, что не возьмешь деньги?

— Да. Раздай их уличным мальчишкам.

— Как знаешь, — поднялся Реньяро. — Прощай, Мальдисс.

— Прощай, Лис. Спасибо тебе за все.

И на этом приятели расстались. И если Мальдисс еще, быть может, надеялся, что однажды они вновь увидятся, то Реньяро понимал, что это навсегда. Даже если однажды дорога снова приведет его в Нураон — графство Тароль он обойдет стороной.

Пусть Мальдисс спокойно живет новую жизнь, и пусть она будет лучше, чем две прежние.

А Реньяро отправился на улицу Канатчиков. Собрать вещи — и в путь. Портал работает круглосуточно, а денег теперь столько, что не пропить и не проесть.

Хотя и что там собирать? Реньяро всегда был легок на подъем. Большую часть золота он уже обратил в расписки менял, а таскать с собой гору вещей глупо. Хватит одного саквояжа — с переменой белья, прибором для бритья, средством от несварения желудка, рабочими инструментами, парой книг, да шкатулкой с деньгами и бумагами. Все остальное можно покупать по мере надобности.

Тащить обратно монеты Мальдисса не хотелось, и Реньяро по пути, как и обещал, раздал их пикальщикам. Всем понемногу, следя, чтобы досталось каждому. Просадят они их, конечно, очень быстро, но что ж с того? Реньяро и сам просаживал почти всю добычу храк знает на что.

У табачной лавки было тихо и спокойно. Жвала, как обычно, коротко кивнула, поймав на лету серебряную арфу. Реньяро поднялся по лестнице, открыл дверь… и уставился на двоих крепких мужчин. Третий тут же вырос за спиной, подталкивая Реньяро внутрь, перекрывая путь к бегству.

— Чьи дела, мессиры? — спокойно спросил мошенник.

— Ваши дела, искусник Реньяро, — ответил самый старший, шагая навстречу. — Дон Ровегар желает вас видеть.

Под ребра врезался тяжелый кулак.

— Реньяро э’Брока, — произнес дон Ровегар густым басом. — Ну мир тебе, сынок. Я долго терпел твои выходки, но больше не намерен.

Он принял в огромную ладонь мешок дукатонов и стопку расписок менял. Взвесил золото в руке и бегло просмотрел бумаги. Криво усмехнулся, оценив общую сумму.

— Похоже, здесь не только мои девять тысяч, — сказал дон Ровегар. — Ну что ж, будем считать это штрафом. Немного сверху, чтобы возместить мою обиду. Это было… дерзко. Нагло. Но я оценил изящество проказы. Дельно.

— Спасибо, — натянуто улыбнулся Реньяро. — Могу ли я спросить, где допустил ошибку, дон Ровегар? Что меня выдало?

— Реньяро, Реньяро, мой дорогой! — рассмеялся дон Ровегар. — Успокойся, тебя ничто не выдало. Ты все проделал безупречно.

— В таком случае как же вы узнали?

— А ты не понимаешь? Скажи на милость, кто еще из мошенников этого насквозь прогнившего города настолько хитер, искусен, а самое главное — нахален, чтобы провернуть подобное? Конечно же, я первым делом подумал именно на тебя. Как только мне сказали, что кто-то унес из «Медного Зольдо» почти девять тысяч… я стал выяснять, как это было проделано. Это оказалось непросто, можешь собой гордиться. Но как только я выяснил, как — то сразу понял, кто.

— Кажется, я недооценил ваш ум, дон Ровегар, — вздохнул Реньяро.

— Недооценил. И этим нанес мне гораздо более глубокую обиду, чем кражей горсти монет. Это было личным оскорблением, Реньяро. Но это еще не все. Знаешь, чем ты меня особенно рассердил? — спросил Ровегар, снимая со стены «Размышление». — Вот этой дурацкой картинкой. Ты что же, в самом деле считал, что я не распознаю подделку?

— А что, распознал⁈ — искренне поразился Реньяро.

— Нет, не распознал. Думаю, сам художник бы не распознал. Но видишь ли — я знаю все, что происходит в этом городе. И я прослышал, что кроме меня этим «шедевром» владеют еще четыре человека.

— Пять, — с невольной гордостью поправил Реньяро.

— О, так значит, о ком-то я даже и не узнал?.. Что ж, это только усугубляет твою вину, мой дорогой. Я бы лично тебя отколотил, да боюсь, ты после первого же удара загнешься… и запачкаешь мне тут все кровью. Так что… внучки?..

Реньяро швырнули на холодный мокрый пол и принялись дубасить. Сначала били руками, потом ногами. Реньяро лежал лицом вниз, защищал руками голову и тихо постанывал.

Терпеть молча нельзя — это разозлит бьющих. Орать слишком громко тоже нельзя — это тоже их разозлит. Лучше всего стонать тихонько и жалобно — тогда они могут смилостивиться.

Хотя Реньяро уже не надеялся, что ему сохранят жизнь. Он думал только о том, что Мальдисс смотался удивительно вовремя.

— Я мог бы заставить тебя сожрать эту мазню, — задумчиво говорил дон Ровегар, нависая над людишками, избивающими другого людишку. — По кусочку. Мог бы привязать тебе к шее те девять тысяч, что ты у меня украл, и утопить в канале. Это стало бы уроком тем, кто выловил бы тебя в жажде наживы. А еще я мог бы оторвать тебе яйца и пришить их… хотя нет, это грубо. Не будем уподобляться. Ты там еще дышишь, Реньяро?

— У-у…

— Хватит пока, — добродушно сказал Дедуля, и внучки мгновенно отпрянули. — Поднимите его. Эк вы жестоко. Ну что ж, заслужил. Вот что, Реньяро, дорогой мой, хороший. Я много чего мог бы с тобой сделать, но я прежде всего великан дела. Я даю тебе шанс спасти свою ничтожную жизнь.

— М-м?.. — живо заинтересовался Реньяро, ощупывая языком шатающийся зуб.

— Мои ребятки забрали все ценное, что у тебя нашли, и этого ценного было много. Но я тебя знаю, мелкий ты сукин сын. Ни за что не поверю, что ты ничего не припрятал еще где-нибудь. Просто на черный день, если вдруг придется бежать, а вернуться домой будет нельзя. Припрятал? Говори. Если припрятал, и там достаточно, чтобы я улыбнулся — твоя голова останется на плечах. Я даже позволю тебе унести ее отсюда. Видишь ли, деньги я люблю больше, чем месть, да к тому же ты мне чем-то нравишься, Лис.

Реньяро задумчиво посмотрел на Ровегара. Предложение хорошее… нет, отличное. Возможно, Дедуля врет, и едва Реньяро отдаст заначку, как его швырнут в канал. Но вряд ли — Обычные Люди считают себя честными индивидами и гордятся тем, что раз данное слово держат крепко.

Если, конечно, не найдут для себя выгодным его нарушить. Но что Ровегару проку в одном мертвом мошеннике? Получив достаточно дукатонов, он вполне может и правда проявить великодушие.

Проблема в том, что… у Реньяро нет никакой заначки. Еще недавно они были, и не одна — он действительно сберегал на черный день горсточки монет там и сям, в разных тайничках по всему Таймурангу. Но собираясь покинуть город навсегда и не собираясь ничего бросать, он предыдущей ночью их все обошел и забрал каждую арфу. Все его сбережения сейчас в огромной ручище дона Ровегара — в виде звонких монет и расписок менял. То немногое, что его люди, возможно, все-таки проглядели — для ночного дожа не сумма.

Но сказать это — подписать себе смертный приговор. Может быть, дона Ровегара заинтересует что-нибудь другое?..

Думай, Реньяро, думай…

— У меня есть пара заначек на крайний случай, но это сущая мелочь по вашим меркам, дон, — раскрыл рот Реньяро. — Полсотни в одном месте, сотняжка в другом — что это для кого-то вроде вас?

— Да, крошки для птичек, — согласился дон Ровегар. — Такое меня не порадует. Жаль…

— Но у меня есть кое-что другое! — поспешил сообщить Реньяро. — Знаете, в одной далекой стране есть поговорка: лучше синица в руке, чем журавль в небе… но у меня нет синицы. Была, вернее, и очень жирненькая, но ее вы уже держите в руках, дон. Зато у меня остался журавль.

— Что же там за журавль, если вот это ты зовешь синицей? — хмыкнул великан, глядя на состояние в своей ладони. — Мне стало интересно, сынок. Но если это опять попытка надуть…

— Нет! — выкрикнул Реньяро, потому что внучки угрожающе качнулись к нему. — Я… позвольте я расскажу, как мне в руки попала карта сокровищ?..

Он поведал всю историю без утайки. Не назвал только имени ученого, потому что и сам его не знал, не удосужился спросить. Но когда речь зашла о секретном механизме в кабинете дожа, дон Ровегар поманил пальцем какую-то женщину, поднял за талию к своему уху, та что-то зашептала, и дон Ровегар медленно кивнул.

— Возможно, что не врешь, — задумчиво сказал он. — Возможно, у тебя и правда есть карта… Золотой Город, а?.. слышал, конечно. А кто не слышал? Говорят, золота там столько, что можно построить десять Таймурангов. Если правда… что ж…

Он оглядел сверху вниз своих подчиненных, сынков и дочек, внучков и внучек. Они все таращились с жадностью, у многих глаза горели от мысли о Золотом Городе.

В другом городе и с другим доном Реньяро бы мог рискнуть и попытаться их взбаламутить. Перессорить, даже взбунтовать против Дедули… шансы невелики, но что ему терять?

Но с доном Ровегаром не прокатит, можно даже не надеяться. Он держит свое отделение крепко и надежно… этому немало помогает то, что он впятеро выше человека и убьет пинком быка.

И однако в глазах великана появилось сомнение. Он понял, что никому не может поручить сходить за пресловутой картой. Потому что если Лис не лжет, если там действительно путь к Золотому Городу, верность дону будет подвергнута нешуточному испытанию.

— Сходим вместе, — сказал Ровегар, сбрасывая полотенце и натягивая гигантские порты. — Как раз светает, люблю погулять спозаранку.

Ни одна карета и ни одна баркетта Дедулю бы не увезла. Великан шагал пешком, избегая узких улиц. Его сопровождали четыре верховых внучка, два сынка и мамаша Доцци, которая ростом была Реньяро по плечо, но внушала больший страх, чем шестеро громил позади.

Самого же Реньяро великан посадил себе на плечо и велел указывать дорогу.

— Итак, малыш Реньяро, куда же мы держим путь? — добродушно, даже ласково спросил дон Ровегар. — Только не юли, будь добр. Если ты сейчас вздумаешь водить меня кругами по городу или завести в ловушку, я сломаю тебе шею. Хрусть — и все.

Реньяро даже не сомневался, что Дедуля сделает это легко. Но он и не собирался юлить. Он прямым, самым коротким путем привел Обычных Людей на улицу Канатчиков, к табачной лавке папаши Хмери.

Дон Ровегар при виде нее хмыкнул.

— Держишь свое сокровище поближе к дому? — спросил он. — Или… мои люди его просто не заметили?

— Просто не заметили, — сказал Реньяро. — Я покажу, где она спрятана, сами не найдете.

— Сторожите вход, — сказал Ровегар, обходя дом и двумя пальцами распахивая окно. — Без глупостей, Лис. Если там у тебя припрятано огневое кольцо, перстень дружбы или еще что-нибудь колдовское — лучше даже не пытайся.

— Ничего такого, дон, — ответил Реньяро, поднимаясь по приставной лестнице. — Одну минуточку.

С ним вошли два внучка и мамаша Доцци, причем старуха держала жахатель. Люди редко умеют стрелять из этих гномьих штуковин, но уж мамаша-то могла на лету сбить воробья.

И смотрела она на Реньяро так, что он посчитал разумным не тянуть время. Сразу снял с полки Ктаву, раскрыл на наставлении Гушима и аккуратно разлепил две склеенные страницы. Между ними была третья — листок с изображением горной местности и расшифрованным текстом на обратной стороне.

— Ловко, — сказал Ровегар, с интересом глядящий в окно. Его голова была вровень с крышей, так что великану пришлось немного наклониться. — Не буду корить своих мальчиков, что туда не заглянули. А много у тебя еще таких страничек с секретом?

— Нет, это последняя, — вздохнул Реньяро. — Что же, дон Ровегар, достаточно ли Золотого Города, чтобы выкупить мою жизнь?

— Надо подумать, — осклабился великан, почесывая тяжелый подбородок. — Поразмыслить, взвесить все, прикинуть… что?.. Кого там бушук принес⁈

Дон Ровегар поспешно сунул бумажку в потайной карман и резко развернулся, а Реньяро высунулся в окно, хоть его и одернула за плечо мамаша Доцци.

По улице Канатчиков шагали таймуранские гвардейцы. Всего трое, как будто и не затруднение для восьмерых Обычных Людей, а уж особенно для Дедули. Но с гвардейцами шли еще и две девушки — и вот при виде них дон Ровегар посмурнел, а Реньяро поплохело.

Сестрички э’Браунте. Не по-зимнему легко одетые, хорошенькие как куколки, светловолосые и голубоглазые. Чем-то похожие на догарессу Брауту, только с холодными, равнодушными лицами живых мертвецов.

Особые служанки дожа э’Сандерра.

Когда они остановились, раздалось чуть слышное лязганье. Реньяро не отрывал взгляда от ладоней сестричек, из которых только что высунулись бритвенной остроты лезвия. Но они пока что молчали и не двигались, бесстрастно глядя на гороподобного Дедулю.

— Мир вам, — произнес сержант гвардии, выступая вперед. — Присутствует ли здесь гнуснопрославленный мошенник Реньяро э’Брока? Мы здесь, чтобы его арестовать.

— Быть может, и присутствует, — разомкнул уста дон Ровегар. — Но полагаю, вам известно, кто я?

— Быть может, и известно, дон Ровегар, — спокойно ответил сержант гвардии. — Но долг повелевает. Более того, согласно полученному мной приказу я обязан арестовать и всех, кто окажется при оном Реньяро. Па-а-а-апрашу!..

— Долг повелевает, — хмуро повторил великан.

Сынки, внучки и мамаша Доцци напряженно ожидали. Обычные Люди пристально смотрели на гвардейцев и сестричек э’Браунте, взглядами с той и другой стороны можно было резать металл. Реньяро стоял у окна молча, прекрасно понимая, что его собственная участь в любом случае незавидна.

Почти одновременно обхитрить дневного и ночного дожей Таймуранга — это был подвиг. Об этом будут вспоминать еще очень долго. Но Реньяро совершил ошибку, не исчезнув из города сразу после того, как провернул несколько больших проказ подряд.

Ни дож э’Сандерра, ни дон Ровегар — отнюдь не простофили. Оба сумели выяснить, кто их ограбил — и оба пришли за его головой.

Пауза затянулась, и сестрички э’Браунте шагнули вперед, равнодушно глядя на огромного Дедулю. Лязг стал громче, лезвия выдвинулись сильнее. Мертвячки чуть присели, будто сжимая тела в пружины…

— Долг — это святое, — широко улыбнулся дон Ровегар. — Исполняйте свой долг, медам и мессиры. Но я надеюсь, это недоразумение скоро разрешится.

— Не сомневайтесь, дон Ровегар! — криво усмехнулся сержант. — А пока позвольте предоставить вам самую просторную и комфортабельную камеру…

— Уж постарайтесь. Места мне требуется много.

Увы, с Реньяро гвардейцы оказались не так учтивы. Едва он спустился вниз, как его принялись угощать колотушками и зуботычинами. Второй раз за день его избили до полусмерти, а он едва-едва отошел от первого.

И зуб на этот раз все-таки выбили.

Реньяро отодвинул грамоту, которую префект чуть ли не сунул ему в лицо, и язвительно произнес:

— Да, и в самом деле — очень скверная работа. Если бы эту грамоту подделывал я, она была бы безупречной, но она настоящая, выписанная вашими же коллегами — вот и похожа бушук знает на что… бва!..

Реньяро ударили в челюсть. Префект саданул резко, без размаха, и губы мошенника снова оросило кровью. От этого он, впрочем, расхохотался только громче.

Здесь Реньяро уже не видел способа купить свою жизнь. Снова посулить карту сокровищ? С дожем э’Сандерра не прокатит.

Дон Ровегар при всей своей безжалостности по-своему честен, и он бы Реньяро, скорее всего, отпустил. Э’Сандерра — нет. Если хотя бы заикнуться о бесценной бумаге (причем украденной у него же!), дож просто будет пытать Реньяро, пока тот не расскажет все, пока не начнет умолять о хотя бы быстрой смерти.

Впрочем, кажется, это в любом случае произойдет.

— Все приметы совпадают, ваша светлость, — сказал префект. — Тридцать пять лет, выше среднего роста, стройный, сухощавый. Кожа светлая, лицо удлиненное, немного угловатое, с заметными скулами. Нос прямой, тонкий, подбородок заостренный. Волосы густые, рыжевато-каштановые, волнистые. Усы аккуратные, тонкие, бородка небольшая, заостренная. Брови темные, выразительные. На правой скуле застарелый рубец. Это несомненно Реньяро Брока, мошенник и плут, выдающий себя за дворянина. У нас на него много чего, ваша светлость.

Реньяро скосил глаза на толстенную папку с бумагами. Префект городской стражи злей бешеной крысы, упрям как мул и не очень умен, зато уж ищейка первостатейная, этого у него не отнять. Кажется, он и правда давно копает на Реньяро — и вот, наконец-то, получил его самого в свое распоряжение.

Пришло время платить по счетам.

В городской страже две допросных комнаты. Первая — для обычных, незначительных преступников, с которыми все ясно и к которым особо и нет вопросов. Мелких воришек, уличных удальцов, контрабандистов с «Красотки», попавшихся на горячем Обычных Людей… всей этой соли Таймуранга, людей, которые придают ему такой шарм и колорит.

Там преступника просто допрашивают. Велят выкладывать все, что знает и в чем согрешил. Угощают зуботычинами. Потом отправляют на суд или сразу в Клюд-Клюд, если дело не из тех, ради которых стоит отвлекать судью.

Но Реньяро привели во вторую допросную. Зловещее место с кучей приспособлений, которые простой обыватель и назвать-то не сможет. Дыбу-то, конечно, узнает каждый, тиски тоже. А вот астучианские колготки, стул ведьмы, колесоид, «черную Лилейну»… ох, как же неприятно на них даже смотреть.

Кроме префекта стражи, который, всем известно, у дожа вместо цепного пса, в допросной были только сестрички э’Браунте. Зловещие создания, которых опасается сам дон Ровегар и которые повинуются одному дожу, но и ему — с ненавистью, против воли.

Одни говорят, что сестрички сбежали из Теймурока, что они родные дочери короля-лича Яркена, но отца ненавидят лютой ненавистью, и к дожу э’Сандерра пришли, чтобы помог его свергнуть. Да только дож их обманул, надел ошейники, заставил служить.

Другие говорят, что они продали за красоту душу демонам, и демоны им ее дали, но — по обычаю демонов — сказали, что в уплату им придется сорок лет служить гнуснейшему из таймуранцев. А кто это, если не дож э’Сандерра?

Третьи говорят, что их создал старый городской волшебник, Жаннаро э’Стакро. Что дож заплатил за этих сестричек золотом по весу, но потом пожалел о такой своей щедрости и приказал сестричкам убить самого волшебника — и сейчас лежит бедняга на морском дне.

Но неважно, что из этого правда. Главное, что сестрички служат только дожу. Что они убивают и пытают по его приказу.

В городе ходят слухи, что дожу они служат и иным образом, но верящие этому явно никогда не видели их воочию. Вряд ли найдется мужчина, что по доброй воле захочет не то что лечь — коснуться этих упыриц.

Хотя руки у них теплые. Не как у мертвячек. Кожа нежная. Сестрички почти ласково коснулись Реньяро, положили ладони ему на грудь… а потом из-под мягкой кожи вылезли иглы. Сами словно живые пыточные орудия, они заставили плута кричать в голос одним прикосновением!

— Пока ты не потерял сознание от боли, скажу, чего я от тебя хочу, — очень злым голосом сказал дож. — Мой перстень. Эту записку ведь написал ты?.. Я знаю, что ты. Я хорошо заплатил мэтру Обринатти, он считал с бумаги твой гумор…

— Ауру, — насмешливо поправил Реньяро.

— Еще разок, — приказал дож, и сестрички усадили Реньяро на стул ведьмы.

К потолку поднялся душераздирающий вопль. Реньяро очень плохо переносил боль.

— Не поправляй меня больше, — приказал дож. — О чем то бишь я?.. Да, мой перстень. Ты был той ночью в палаццо, и ты украл мои часы… на них мне насрать, но перстень… просто верни, и я передам тебя судье, а он тебя повесит.

Реньяро хмыкнул. Ну да, как он и думал. Отпустить не обещают. Даже оставить жизнь не обещают. Всего лишь избавить от пыток.

Но и это уже немало, вообще-то.

Увы, увы. Весьма благородный нравом, Реньяро э’Брока никогда бы никого не сдал властям за деньги или иные блага. Сули дож ему хоть золотые горы, Райолу он бы не выдал.

Но переносить боль он не умел, да и не видел в этом никакого смысла. Рано или поздно из него все равно вырвут все имена и факты — вырвут с зубами, с ногтями. Слаб человек, слаб и хрупок. Так какой прок мучиться понапрасну, если можно сказать все сразу же и избавить от пытки хотя бы себя самого?

— Простите великодушно, ваша светлость, — оскалил зубы Реньяро. — И рад бы вернуть, только именно перстня я не брал. Часы взял, каюсь, в том грешен — и думаю, они сейчас в кармане у кого-то из людей дона Ровегара. А вот перстня не брал. Честно-честно!.. Я бы правда отдал, вы на редкость убедительно просите.

— Но ты знаешь, у кого он, — не спросил, а произнес дож. — Знаешь, знаешь. И скажешь. А если не скажешь, то скажешь, когда твои кишки намотают на вон ту трубу.

— Не надо беспокоить ваших красавиц, ваша светлость, — помотал головой Реньяро. — Скажу. Знаете такую Райолу э’Читела?

— Тварь, — мгновенно поверил дож. — Так это она. Тварь. Я знал. Думал… кто же, кто же?.. Она. Тварь. А ты откуда знаешь, что это она? Ты с ней в сговоре?

— Все проще, — улыбнулся Реньяро, щупая языком дыру на месте выбитого зуба. — Я вам сейчас расскажу, как было дело…

И он рассказал обо всем. Как пробрался в палаццо, как спрятался в гостевой спальне, как выждал, пока уснет дож — и прошелся до библиотеки, а по дороге встретил Райолу.

Разумеется, о свидании с догарессой Реньяро не обмолвился даже словом.

— … А наутро я вышел тем же способом, — закончил он. — Прошу, ваша светлость, смилуйтесь, это была просто шутка, проказа, я не взял ничего, кроме часов, да и те только на память, как сувенир.

— Хорошо, пусть так, — промедлив, сказал дож. — Все равно, твоих прочих плутней вполне достаточно, чтобы отправиться на виселицу. Передаю его вам, сударь.

Префект стражи подобострастно раскланялся. Дож поднялся и молча вышел, сопровождаемый сестричками э’Браунте, а префект коротко свистнул — и в допросную вошли стражники. Обычная городская стража, не гвардейцы.

— В камеру этого, — приказал префект. — До суда.

Суда пришлось подождать. Целых пять дней Реньяро просидел в тесном каменном мешке, питаясь сухим хлебом и похлебкой, которой побрезговали бы даже свиньи. Дни тянулись долго и скучно, в основном Реньяро лежал неподвижно, чувствуя ломоту во всем теле. Даже после многократных побоев все кости остались целы, но шкура, кажется, превратилась в сплошной синяк.

Но за пять дней боль поутихла. Один раз к Реньяро даже приходил лекарь и сделал целебные примочки, хотя это было дурным знаком. Значит, заочно его уже приговорили к виселице и хотят, чтобы в петле он болтался красиво.

Суд состоялся в день Деревянного Скарабея, сразу после Бибидиса. Реньяро гадал, кто из судей ему достанется — в Таймуранге их пятеро.

Если судить будет э’Скатаней по прозвищу «Дедушка», то еще есть шансы — он добрей самой Юмплы, наполовину впал в детство и на виселицу отправляет только тех, у кого руки по локоть в крови. Если достанется э’Доко по прозвищу «Чурбан», то тоже есть шанс выпутаться — он глупее барана, и его можно попробовать обхитрить.

Гораздо хуже, если достанется э’Морда по прозвищу «Бульдог» — он целиком в кармане у дожа и всегда судит так, как ему угодно. Или э’Зеор по прозвищу «Гохеррим» — этот злей демона, обожает отправлять на виселицу и зачастую казнит даже тех, кого остальные четверо бы оправдали.

Реньяро выпал средний вариант — не худший, но и не лучший. Сидя на скамье подсудимых, он внимательно смотрел, как в судейское кресло усаживается Драма э’Тучи, законник желчный и суровый, но справедливый. Его прозвали «Сухарем», потому что в голове у него нет ничего, кроме параграфов судебного кодекса. В юности он был гвардейцем, потом стал судьей — и он, пожалуй, самый честный судья в Таймуранге.

Реньяро сидел одиннадцатым. Сначала э’Тучи без долгих разбирательств отправил в Клюд-Клюд карманника и двух разбойников с большой дороги. Отправил на виселицу поджигателя и жену, отравившую мужа. Приговорил к исправительным работам трактирную посудомойку, укравшую у хозяина пятнадцать дукатонов… а следом отправил в Клюд-Клюд ее хозяина, потому что посудомойка украла деньги в отместку за то, что хозяин ее изнасиловал. Повесил хозяйку подпольного борделя, которая занималась торговлей детьми. Оправдал старуху, которую невестка ложно обвинила в черном колдовстве, чтобы избавиться от свекрови.

Судья э’Тучи судил быстро и равнодушно. Словно сальванский воздатель, он выслушивал суть дела, замирал на несколько секунд и либо сразу выносил приговор, либо сначала задавал еще несколько вопросов.

Дольше всего затянулось десятое дело. Судили иностранца, благородного Эрриха Скарабея, вечно юного и вечно прекрасного. Приведшие его стражники были вооружены серебряными кинжалами.

— Что-то я не понимаю, в чем меня обвиняют, — лениво сказал благородный Эррих, обмахиваясь веером. — Перед прибытием в Нураон я изучил ваши законы, и не нашел в них ничего о том, что быть вампиром запрещено. Нашел бы — не приехал бы.

— Таких законов у нас нет, — чуть подумав, согласился судья. — Но у нас запрещено нападать на людей с целью похищения их крови. Это попадает под законы о насилии.

— А я ни на кого не нападал, — улыбнулся Эррих. — Я действительно вампир и действительно питаюсь кровью, но я приобретаю ее законным путем, платя за услуги специальным девушкам. Все добровольно, никакого насилия.

— Девушкам?.. Не мужчинам?..

— Разумеется, ваша честь, только девушкам. Я питаюсь только женской кровью.

— Почему?

— Но я же не извращенец какой-нибудь.

Опросили названных Эррихом девиц. Все они оказались легкого поведения, и все охотно подтвердили — да, все было добровольно и по согласию, они жертвовали вампиру свою кровь, а он им щедро платил.

— Что ж, тогда закон о насилии неприменим, — нехотя согласился судья. — Но кроме него у нас существует закон о каннибализме. Законы Нураона запрещают каннибализм.

— Это не каннибализм, — лениво отмахнулся вампир. — Каннибализм — это поедание плоти. Кровь — не плоть. Особенно в небольших, не вредных для жизни количествах.

— И тем не менее это явно является каннибализмом.

— В детстве у меня была привычка грызть ногти. Я каннибал?

— Это разные вещи. Ногти со временем отрастают.

— Кровь тоже со временем восстанавливается.

— Но кровь находится внутри тела.

— В младенчестве я питался молоком своей матери. Оно находилось внутри ее тела.

— Но ваша мать кормила вас добровольно!

— Как и мои нынешние партнерши.

Судья надолго задумался. Ему не нравилось, что явный преступник выскальзывает из лап правосудия.

— Почему бы вам не питаться кровью животных? — раздраженно спросил он.

— Я же уже ответил — я не извращенец.

— Объяснитесь.

— То, что я делаю… то, что делает мой вид… это не только питание. Это еще и акт любви. Во время процесса как я, так и мои партнерши…

— Жертвы, вы хотите сказать.

— В моем случае — исключительно добровольные партнерши. Так вот, мы оба испытываем ощущения, сравнимые с постельными. Не совсем такие же, но не менее приятные, уверяю вас. Поэтому я не занимаюсь этим с мужчинами.

Судья судил и рядил еще долго, пытаясь притянуть вампира хоть за что-нибудь. Но у того на все находился ответ, а законы Нураона он знал как бы не лучше самого судьи.

— Чем вы зарабатываете на жизнь, мессир? — наконец буркнул э’Тучи.

— Я юрист, — ответил вампир. — Успешный адвокат.

— Оно и видно.

Судья задумался. С одной стороны, отпускать вампира — дело богопротивное. Он нежить, и его запросто можно вывести из правового поля. Никто слова не скажет, если справедливый судья э’Тучи просто отправит ходячий труп на костер.

С другой стороны — закон есть закон. И здесь он может послужить на пользу городу. Благородный Эррих Скарабей — не просто кровосос, он граф. Он очень богат. Его деньги вольются в экономику Таймуранга. Если он платит, и если все по согласию — пусть живет, ибо Таймуранг светское государство, и правит здесь не Ктава, а Закон.

— Ступайте, — сказал наконец э’Тучи. — Но бойтесь преступить законы, ибо к вашей породе снисхождения не будет. Одна жалоба, что вы кого-то укусили без письменного разрешения — и я обрушусь на вас, как дурное проклятье.

Реньяро проводил благородного Эрриха долгим пристальным взглядом. Интересно, куда он пойдет сейчас, под зимним, но солнцем? Скорее всего, дождется заката в приемной. И вряд ли ему будет скучно — с ним, вон, выходят все его девицы, причем щебечут-заливаются так, словно этот кровосос их общий любимка, милый дружок-женишок.

Хотя, может, он из тех, что солнца не боятся? Оно, вон, и в окна очень даже светит, а вампиру хоть бы хны.

— Реньяро э’Брока, также известный как Реньяро Лис, ты обвиняешься во многочисленных актах мошенничества, жульничества и плутовства! — провозгласил судья, как только двери закрылись. — Можешь ли ты сказать что-нибудь в свое оправдание?

— Кое-что могу, — сказал Реньяро, поднимаясь. — Не хотелось бы отнимать время у почтенной публики, но раз уж тут только что так долго слушали и даже в итоге отпустили подобру-поздорову вампира — уделите и мне немного внимания. Я не собираюсь отпираться, не собираюсь отрицать своих грехов — тем более, что мои обвинители сидят прямо здесь. Но я хочу спросить: а так ли уж велики ли мои грехи и так ли уж безгрешны мои обвинители?

— Что вы хотите этим сказать? — осведомился судья.

— Ну давайте посмотрим, в чем меня обвиняют. Вот, я вижу в зале суда барона Лицени э’Карапа… мир вам, барон! Вернулись в город на праздники и задержались ради моей скромной персоны? Рад вас видеть!

— Мир тебе, мерзавец, — холодно сказал племянник дожа э’Карапа. — Надеюсь, тебя повесят.

— Ай, как недобро, — улыбнулся Реньяро. — А ведь мы с вами так хорошо посидели и даже вместе заключили пари с одним благородным юношей… не расскажете суду, в чем оно заключалось?

Барон э’Карап стал краснее вареного рака и отвернулся. Стало ясно, что обвинений он не выдвинет.

— Давайте посмотрим на другие мои прегрешения, — сказал Реньяро. — Вот я вижу тут господ подрядчиков, которые хотели купить право на снос Эльфовой башни…

— Ублюдок! — крикнул один из них. — Где мои деньги⁈

— Где прошлогодний снег? — пожал плечами Реньяро. — Меня самого ограбили дочиста, увы, у меня нет ни зольдо. Но раз уж речь зашла о ваших деньгах — напомните суду, за что именно вы мне их отдали. Чего именно вы от меня хотели взамен.

Подрядчики как-то разом втянули головы в плечи, их взгляды забегали. Судья э’Тучи смотрел со все большим интересом, уголок его губ чуть заметно вздымался.

— Что мне вменяют еще? — насмешливо спросил Реньяро. — Я продавал необычные картины?.. Но разве я кого-то принуждал их покупать? Разве я обманывал людей, выдавая одно за другое? Что вы видели, то и покупали, и я должен напомнить, что в славном городе Торо десятки прославленных маэстро торгуют точно такой же живописью. Чем я хуже?

— А что насчет аферы на таможне? — осведомился судья, листая свои записи.

— А, она!.. — расплылся в улыбке Реньяро. — Давайте вспомним, как было дело. Я привез в город дерюгу, завернув ее в кундалийские шелка… мне так захотелось, медам и мессиры, это было мое личное дело, для чего я так поступил. Имею я право на небольшую прихоть? И когда таможенный инспектор спросил, во сколько я оцениваю свой груз, я назвал учетверенную стоимость! Я честен настолько, что сам от этого страдаю! Я бы выплатил всю пошлину до медяка, уважаемый суд! Но кто же виноват, что вместо этого мой груз просто решили выкупить за названную мной сумму? Я удивился, зачем городской казне эта дерюга, но кто я, чтобы возражать?

Судья крякнул. Среди зрителей все чаще слышались смешки. А Реньяро продолжал говорить, продолжал высматривать на скамьях своих жертв и так напоминать обстоятельства их встреч, что все — абсолютно все! — замолкали и притихали.

— Мэтр Обринатти, разве я обыграл вас нечестно? — насмешливо спросил он у волшебника с портальной станции. — Разве я плутовал, играя с вами в шахматы? Разве я силой принудил вас поставить на кон те орбы? В самом деле, мне оскорбительны ваши обвинения! Это как раз вы хотели отнять у меня честный выигрыш и кинуть меня в канал! Разве нет⁈ Что бы сказал о вашем поведении Кустодиан, мэтр Обринатти⁈

Волшебник ничего не ответил. Он источал гнев, но ему нечего было возразить.

Реньяро ни словечком ни обмолвился о проказе в «Медном Зольдо», а сидящий среди зрителей папаша Мароццо отнюдь не пожелал возвестить, что уж здесь-то он и в самом деле смошенничал.

— Таким образом, получается, что вменить мне можно только украденные у дожа часы, — торжествующе провозгласил Реньяро. — Согласен, что тут я действительно согрешил, но клянусь, я желал только сыграть шутку! Подумайте о том, что я мог украсть все, что угодно, мог обчистить все палаццо — но взял только одни часы! Ради шутки, клянусь всем святым, только ради шутки, ради веселой проказы! И… к дожу они уже вернулись! Если бы его светлость здесь присутствовал, я бы лично извинился…

И тут двери отворились, а в зал вошел не кто иной, как сам дож э’Сандерра. Высоченный, худущий, он уселся в задних рядах и дернул своим нелепым подбородком, предлагая не обращать внимания на такую мелочь, как его скромная персона.

Реньяро осекся. Он покосился на поджавшего губы судью и понял, что дело скверно. Властитель города все-таки он, дож э’Сандерра, и если он пожелает, то надавит на чашу весов правосудия своей тяжелой рукой.

Он будет судить по закону, судья э’Тучи, он не повесит невиновного, прикажи ему это хоть десять дожей, только вот разве Реньяро невиновный?

И именно это сказал дож, когда Реньяро, чуть скомкав финал, закончил речь и уселся обратно на скамью. Э’Сандерра поднялся, возвышаясь над толпой, и с насмешкой молвил:

— Красиво разглагольствуете, мессир э’Брока. В вашей профессии без красноречия никуда, не так ли? Медам и мессиры, я не тиран, и никогда не выносил приговоров самолично, в нашем славном Таймуранге для этого есть судьи. Но позвольте мне сказать. Дело не в часах, тьфу на них, я не настолько мелочен. Мне просто больно от того, что среди нас есть такие, как Реньяро э’Брока. Сколько бы он ни молол тут языком, сколько бы ни тужился доказать, что ничего дурного не творил… что это будет за правосудие, если он сейчас вывернется? Всем же всё ясно, медам и мессиры! Пф.

Зрители закивали, одобрительно забормотали, и особенно сильно — те, из чьих карманов к Реньяро утекали дукатоны.

Как же много их оказалось…

— Я далек от того, чтобы указывать судье, какой вердикт вынести, — холодно сказал дож. — Но если бы я был тираном, который вешает по своему усмотрению, то Лиса я бы повесил без раздумий. Или даже обезглавил.

— Монарху надобно лучше думать перед вынесением приговора, ибо голова — не карниз, заново не приставишь, — негромко произнес Реньяро.

— Вы что-то еще имеете добавить, мессир э’Брока? — процедил дож.

— Ничего особенного, — ответил Реньяро, сощурившись. — Просто хочу напомнить, что все мы иногда совершаем ошибки. Обыгрываем в карты кого-то слишком важного, искренне верим в свободу творчества, мочимся в камин вместо отхожего места… всякое случается.

Дож окаменел. Его глаза стали блеклыми и выпуклыми, как у лягушки. Отнюдь не дурак, э’Сандерра мгновенно смекнул, на что Реньяро намекает, мгновенно сложил два и два. Вспомнил, в какую именно ночь Реньяро был в палаццо, и понял, что плут видел… нет, дело не в орошенном камине, конечно.

Он видел, что было после этого.

И в этом нет ничего такого, конечно. Но это срам. Если Лис сейчас откроет рот, если расскажет о той сцене в спальне… завтра весь Таймуранг будет об этом судачить. Мальчишки-пикальщики будут смеяться над опозорившимся дожем.

Пауза длилась пару секунд. Потом дож зловеще улыбнулся и сказал:

— И верно, все мы совершаем ошибки. Смертельные иногда. Говорим, когда стоит промолчать, и молчим, когда нужно говорить. Было бы недурно сделать так, чтобы уста, изрыгающие только ложь и клевету, умолкли навсегда. Но верно и то, что приставить отрубленную голову обратно мы не можем… по крайней мере теперь, когда с нами больше нет мэтра э’Стакро.

И он чуть заметно кивнул судье. Тот с минуту сидел недвижимо, подперев голову руками и напряженно думая, а потом ударил молоточком и сказал:

— Пять лет в Клюд-Клюде.

Реньяро облегченно выдохнул. Главное, что не виселица.

На лучший исход он и не рассчитывал. Да, дож боится срама, но Реньяро боится смерти сильнее. Его оружие, увы, можно применить лишь раз, и если это сделать — дож просто прикажет его колесовать. Среди законов Нураона есть и закон об оскорблении величия.

Так что пять лет Клюд-Клюда — это еще ничего. Могло быть десять. Могло быть двадцать.

Могло быть пожизненное.

Того, что сунул ему сверток, зовут Пикру. Реньяро уже лет пять его подкармливал, посылал подарочки на Добрый День и другие праздники. Специально на случай, если вдруг сюда попадет.

Сбежать Пикру ему не поможет — с потрохами Реньяро его не купил. Но жизнь в Клюд-Клюде немного улучшит, а это уже кое-что. Да и послание Райоле передаст — через кого-нибудь из общих знакомых. Того же папашу Хмери.

Канат опускался медленно. Лебедку давно пора заменить, колесо насквозь проржавело. С каждой секундой становилось все темнее. Когда Реньяро приземлился, канат сразу требовательно задергался, и он торопливо разжал руки.

Новички в Клюд-Клюде не редкость, людей сюда спускают почти каждый день. Едва Реньяро утвердился на земляном полу и немного отошел в сторону, как из-под самодельных навесов высунулись рожи. Хмурые, грязные, побитые жизнью. Десятка два воришек, головорезов и уличных удальцов столпились вокруг улыбающегося Лиса, и один, здоровенный и угрюмый, спросил:

— Что выпьешь — мочу или кипяток?

— Кипяток, — хмыкнул Реньяро.

— Повезло тебе, кипятка нет, — осклабился головорез.

Реньяро прекрасно знал эту проверку. Выбирать нужно кипяток, в тюрьме его не водится. А вот моча найдется всегда, но если ты ее выберешь, то можешь забыть о каком бы то ни было статусе. Отныне ты обречен быть «мочепостником» — так называют самых низших узников, шваль, которая всем прислуживает и ото всех терпит унижения.

Ему задали несколько вопросов. Кто такой, за что загремел, кого знает, состоит ли в Обычных, играет ли музыку. Реньяро отвечал честно, и ответы его старым сидельцам понравились. Особенно угрюмому, который оказался самим Хомером, главарем знаменитой разбойничьей банды и одним из самых авторитетных жильцов Клюд-Клюда.

— Дожа, значит, обработал, — произнес он. — Дельно, славно. В «Волю Небес» играешь?

— А то, — хмыкнул Реньяро.

— Добро, теперь всего одного не хватает. Ну иди, Лис, размещайся, где понравится. Облепиха-то есть?

Реньяро извлек из тонкой прорези в сапоге золотой дукатон и швырнул Хомеру. Тот попробовал монету на зуб, хмыкнул и добродушно кивнул. Со стороны Хомера Реньяро никакой обиды не будет.

У него осталось еще немного. Кошель при обыске отняли, из карманов все выгребли, но несколько монет он заначил. Аккуратно зашитыми в предметы одежды и обувь.

Плюс, конечно, сверточек от знакомого стражника.

Реньяро открыл его, оказавшись подальше от любопытных глаз, схоронившись в укромной норке над каменным выступом. Тут царила кромешная темень, но среди прочих вещичек в сверточке лежала деревяшка с руной Солнца.

Такими раньше торговала Гельтия э’Воста, рунная волшебница. Давно. Семь лет назад в Таймуранге случился настоящий падеж волшебников, в воздухе растворились целых шестеро, и никто до сих пор не знает, что же с ними всеми случилось. Но пока мэтресс Гельтия сидела в своей лавке, Реньяро иногда к ней заглядывал, и пара штучек у него с той поры сохранилась. В том числе и вот эта невзрачная щепочка, которая ярко светится, если чиркнуть ногтем.

Реньяро сам собирал этот сверточек. Именно на подобный случай. Денег в нем не было, Реньяро не настолько верил в честность Пикру — только кое-какие мелочи, способные сделать жизнь чуточку приятнее.

Ложка. Нож. Чашка. Сменное исподнее. Игральные кости. Колода карт. Немного эльфийского чая. Пузырек снотворного зелья. Коробочка с зубным порошком.

И это все. Больше Пикру незаметно передать бы и не смог.

Рассовав по карманам свое скудное имущество, Реньяро спустился и пошел заводить знакомства. Надо было узнать, сколько в Клюд-Клюде чалится бедолаг, и с кем из них особенно важно иметь хорошие отношения.

Оказалось, что всего сейчас в этой яме сидит сто двадцать пять человек — Реньяро стал сто двадцать шестым. Основных сил четыре, и с одной из них он уже познакомился — Хомер и его дюжина удальцов. Эту банду гвардейцы сцапали в прошлую луну, и наверняка бы всех повесили, но Хомер откупился, рассказав о тайном схроне. Золотишка там хватило, чтобы заменить виселицу на гниение в Клюд-Клюде.

Другая сила — Обычные Люди, боротцы. Они тоже время от времени попадают в Клюд-Клюд, у них это даже считается делом чести — время от времени здесь отдыхать. Сейчас их тут двадцать человек, народ это спаянный, они держатся друг друга и крепко соблюдают кодекс Обычной Семьи.

Третья сила — Ург, Кин и Зед, братья-костоломы. Их всего трое, но они тролли, а три тролля — это гораздо больше, чем три человека.

И наконец четвертая сила — Румар Сен, мастер кай-мари. Он всего один и ему уже за шестьдесят, но его опасаются даже тролли. Румар Сен невысок, но удивительно широк в плечах, силен как медведь и голыми руками может одолеть десятерых.

С Румаром Реньяро был знаком, хотя и не близко. Он трактирщик, хозяин «Бочонка». Оказалось, что в Клюд-Клюд он загремел, потому что какие-то выпивохи начали у него буянить, Румар Сен лично угомонил всех троих, да перестарался и сломал одному шею. А тот оказался благородным, с дворянским поясом, его приятели подняли шум — и спустился трактирщик в Клюд-Клюд.

— Надолго? — посочувствовал Реньяро.

— Семь лет, — бесстрастно ответил Румар Сен. — Как жизнь, Лис?

— Грех жаловаться, — хмыкнул Реньяро. — Я уже через пять выйду.

— Укладывай тогда лежанку поближе к выходу.

Заняться в Клюд-Клюде было абсолютно нечем. В основном играли в карты и рассказывали байки — в том и другом Реньяро толк знал, так что пришелся ко двору.

С тремя силами из четырех он быстро наладил хорошие отношения, а вот Обычные Люди встретили его неласково. Среди них оказались шестеро тех парней, которых сцапали вместе с доном Ровегаром, и они, конечно, сообщили, что Дедуля на Лиса крепко сердит. Так что спал Реньяро вполглаза и старался держаться поближе к Хомеру, Румар Сену или братьям-троллям.

Дважды в день в яму сбрасывали кормежку — отмеряли по весу, по числу узников. Сейчас в Клюд-Клюде сто двадцать шесть человек — так что утром и вечером сбрасывают сто двадцать шесть пайков. Только не по отдельности, а одной кучей. Все вперемешку — овощи, хлеб, рыба…

Со стороны похоже на гору отбросов — да это она и есть по сути.

Ясное дело, что делится это добро совсем не поровну. Кто посильнее — жрет за двоих, кто послабее — подбирает объедки. Троллей, например, никто не считает троллями, кидают обычные пайки, а им нужны минимум тройные, и то лишь чтоб не сдохнуть. Конечно, они отбирают у других.

Правда, оказалось, что на самом деле пайков падает больше, чем сидит узников. Люди иногда умирают, а в Клюд-Клюде — особенно часто. О смерти положено сразу докладывать, звать стражу — но этого никто не делает. Мертвеца просто укладывают в специальной ямке, присыпают землицей, чтоб не слишком вонял, и он продолжает числиться среди сидельцев, продолжает получать ежедневный паек. Снимают его с довольствия только когда выходит срок и сверху кричат, чтобы такой-то цеплялся за канат, его выпускают. Только тут и сообщают, что помер такой-то, этой самой ночью помер, так вот не повезло бедолаге.

Но даже вместе с этой мертвецкой долей еды всем не хватает. И тут самое главное — землю не лизать. Некоторые с голодухи это делают, но это все, конченые люди.

Дальше — только людоедство.

Кормежка не нравилась никому. Добрая половина разговоров велась о том, что свиней в хлеву кормят лучше, и терпеть это невозможно. Обычные Люди чуть ли не ежедневно отправляли наверх записки с угрозами и обещаниями пожаловаться дону Ровегару, но ничего не менялось.

И это при том, что им еще и сытнее, чем остальным. Узникам Клюд-Клюда можно отправлять гостинцы, еду или вещи, но их точно так же швыряют сверху, как обычные пайки… и точно так же обычно и делят на всех. Так что даже если у тебя наверху осталась родня или друзья, много они тебе не отправят, потому что всем известно, что это как в пропасть швырять.

Исключение — все те же Обычные Люди. Они-то уж друг друга не обижают, от дона гостинцы приходят регулярно, и все знают, что здесь руки лучше не тянуть, потому что если Дедуля прознает — наверх лучше не возвращайся, жизни тебе в городе не будет.

И то если не прирежут прямо тут же.

Кроме того, в яме было холодно. Наверное, летом, когда на Таймуранг обрушивается паргоронское пекло, это даже неплохо, но к концу зимы, когда зуб на зуб не попадает, все жались к огню.

Его тут было не очень много. В Клюд-Клюде нет каминов или печей, только очаги, где можно испечь картофан, поджарить селедку или просто отогреться. Топлива мало — его тоже сбрасывают сверху, и ровно столько, чтоб не подохли.

С одеялами тоже все плохо — спускают в яму в том, в чем привезли (а хорошую одежду могут и отнять). И однако всякого тряпья тут хватает, и за это спасибо все тем же мертвецам, которых перед погребением раздевают. За многие годы скопились целые горы ветоши, которая принадлежит всем и никому — из нее делают убогие лежанки.

Помыться негде. Клюд-Клюд — это огромная яма. В центре у нее что-то вроде каменного бассейна, и таким образом убивается сразу два зайца — тюрьму не затапливает, а у узников всегда есть вода… когда идут дожди. Летом бывает суховато.

В остальное время воды обычно достаточно, от жажды никто не страдает. Но мыться в этой общей воде не позволено даже самым уважаемым членам общества — за это просто забьют толпой. Слишком большая ценность — и принадлежит она всем. Сунет один грязную руку — все грязи напьются.

Конечно, эта вода и без того не особо чистая. Она дождевая, к тому же в нее все время отлетает часть отбросов. Кормежку сбрасывают совсем рядом с бассейном, по специальному желобу. Заканчивается он высоко (чтобы никто не попытался по нему вылезти), так что часть шамовки разлетается во все стороны — и многое попадает в воду.

Но вот оттуда все вылавливают осторожно, без драк. Это часть правил Клюд-Клюда. За их соблюдением все следят сами — и нет узнику надзирателя злее, чем другой узник.

Дни тянулись медленно, хмуро. Каждое утро Реньяро ставил на стене черточку, каждой пятой пересекал предыдущие четыре, а когда таких групп набралось пять — перечеркнул их двадцать шестой чертой, огромной.

Луна. Целую луну он провел в Клюд-Клюде. Его упрятали в день Деревянного Скарабея, а теперь Деревянный Лебедь. Впереди осталось еще шестьдесят девять таких лун. Зима на исходе, через пять дней Маладис, Злой День, и придет весна, скоро начнет теплеть.

Но обитатели Клюд-Клюда ждали не Маладис, а Мизерикордис, Милосердный День. Он послезавтра. В Мизерикордис принято прощать друг другу обиды, а в тюрьмах всего севигистского мира в этот день проводится амнистия. Кому осталось недолго — выпускают, другим могут скостить срок, срезать с остатка луну-другую. Даже матерые головорезы, которым сидеть тут до седой бороды, ждут и молятся на Мизерикордис, потому что всякому хочется чуда.

Реньяро на чудо не надеялся. Ему нужно славить богов уже за то, что остался жив и получил всего пять лет. Это не так много, ему будет всего сорок, когда его поднимут.

И все же, все же… все же он тоже ждал Мизерикордис, надеясь, что его назовут хотя бы в числе тех, кому сокращают срок на одну луну.

Потому что шестьдесят восемь лун тюрьмы — это лучше, чем шестьдесят девять.

За ту луну, что Реньяро провел в яме, Клюд-Клюд стал одновременно многолюднее и малолюднее. За двадцать шесть дней вниз спустили еще тринадцатерых, шестерых, наоборот, подняли, а еще десятеро умерли — от голода, холода, в драках. О смертях, разумеется, не сообщили, так что по бумагам людей в яме прибавилось, а не убавилось.

Двое из погибших — удальцы Хомера. Одного зарезали в драке за кормежку, второй бросил вызов главарю — и ему раскроили голову. Теперь у лесного короля всего десять парней.

Обычных Людей стало двадцать один. Погибших у них нет, просто трое прежних вышли, зато четверых других посадили. С одним из новеньких в Клюд-Клюд пришла малява для Реньяро — дон Ровегар передает, что все прощено, но лучше бы Лису больше ничем его не сердить, потому что следующая проказа станет для него могилой.

Среди других новичков никого примечательного не оказалось. Два грабителя, два вора, два насильника, один поджигатель, один убийца и проворовавшийся счетовод. Этот последний выглядел тут канарейкой, угодившей в стаю воробьев, смотрел дико, от всех шарахался и все время жаловался, что невиновен и его подставили.

— … Не так уж плохо, — сказал Хомер, изучая свой расклад. — Лис, замечу, что плутуешь — голову откручу.

Они играли в «Волю Небес». Реньяро, Хомер, Румар Сен, двое сынков Обычной Семьи, бывший писарь, лекарь-шарлатан и этот самый счетовод. «Воля Небес» — игра очень сложная, требует аж восьми игроков и не слишком популярна у тех, кого обычно кидают в Клюд-Клюд, так что до появления этого самого счетовода кворума не набиралось.

А послезавтра, возможно, снова не будет. Писарь и один из Обычных очень рассчитывают выйти в Мизерикордис. И если хотя бы одного действительно амнистируют, «Воля Небес» снова распадется на неизвестный срок.

— Предлагаю сыграть в «Кого выпустят», — сказал Марику, сынок из Обычных, про которого говорили, что его поднимут в папаши, как только один из старых подстрижется в монахи. — Ставлю дукатон на Шутру.

Все только захмыкали. На Шутру все согласны были поставить. Шутра Бельмерь — один из немногих в этой яме, кто действительно невиновен и сидит ни за что.

С этим деревенским увальнем приключилась совершенно дурацкая история. Он просто приехал откуда-то с острова Шакара (известно ж, какие они все, шакарцы), к куму погостить. Гостил день, гостил другой, третий, пятый, седьмой — и все это были дни дождливые. На восьмой Шутра вышел пройтись, дождь все не стихал, и он спроста спросил у какого-то стражника: «А шо, милай, дож-то у вас уйдет када-нибудь или навечно засел?»

Известно, какой говор у шакарцев, а у Шутры язык был особенно корявый. И стражник ему, как назло, попался лихой, исполнительный, но дурковатый. Услышав про «дож» и «уйдет», он сразу схватил Шутру за шкирку и потащил в префектуру. Шутра там, моргая глазами, все подтвердил, что так, мол, и сказал, «а шо такое, дож-то, он, того, плохой».

И на суде потом то же самое повторял, да не единожды. А судил в тот день э’Доко, которого Чурбаном не за сучковатость прозвали. На Шутру он в основном орал, потом еще орал, а потом приговорил к трем годам Клюд-Клюда.

Только недоразумение спустя время разъяснилось. Шутра про это узнал, когда ему сверху гостинец от кума скинули. Съедобной-то части бедолаге даже коснуться не дали, а вот письмо кумово сидельцы ему отдали, но сначала прочли вслух — и вдосталь нахохотались. В письме говорилось, что про Шутру стало известно, что не хулитель он величества, а просто косноязыкий дуралей — и судейские теперь про это рассказывают анекдот.

Только выпустить его все равно не выпустят, потому что дуралей или не дуралей — а приговор подписан, все по правилам и по закону. Взять и отменить нельзя, надо заново дело пересматривать, а этого таймуранский суд ох как и не любит.

Но всем известно, что в таких случаях неудачника просто милуют в ближайшую же амнистию. На Добрый День, на день рождения дожа, или вот — на Мизерикордис. Шутре уже и записочек надавали к родным и друзьям — другого-то способа из Клюд-Клюда весточку послать нет, только с кем-то, кто на волю выходит.

— Дукатон на Шутру, пхе, ищи дураков, — сказал Хомер. — Ты лучше на Вохе, вон, поставь.

Упомянутый Вохе почесал в затылке. Он тоже был сынком, и неглупым (раз уж играл в «Волю Небес»), но еще не стриг бороды и в папаши его никто не прочил. В Клюд-Клюд он угодил случайно, получил всего год, отсидел уже девять лун и очень надеялся, что оставшиеся пять ему скостят.

— Не, — мотнул головой Марику. — Не выпустят Вохе. На Регалидис, может, выпустят, но уж не теперь.

Вохе приуныл. На Регалидис, верно, амнистии тоже бывают, потому что это Царский День, когда подданные приносят дары правителю, а он в ответ выставляет угощение и оказывает разные милости. Но Регалидис только через четыре луны, а кому хочется еще четыре луны сидеть в Клюд-Клюде? Не четыре года, конечно, но все едино…

— А на себя можно поставить? — спросил счетовод, лупая глазами. — Меня должны выпустить. Я невиновен, я ничего не сделал.

— Да тут все невиновны, — успокоил его Хомер. — Я тоже невиновный, правда, мужики?

Сидящие поодаль лесные удальцы захмыкали и загыгыкали, а Хомер снял с носа счетовода очки (тот испуганно втянул голову в плечи) примерил, потряс головой и надел их обратно на нос владельца. Счетовод торопливо убрал их в карман.

— Хочешь — ставь на себя, — великодушно согласился главарь лесной банды. — Я отвечу.

— И я, — присоединился Марику. — Чего б не ответить? Дело-то верняк, коли вправду выйдешь, так мы тебе уж ничего из Клюд-Клюда не заплатим.

— Ну и зачем ты ему сказал? — лениво хмыкнул Хомер, когда счетовод отказался ставить на себя.

Сделали еще несколько ставок. Счетовод записал их там же, где рисовали звездную карту для «Воли Небес» — на голой земле. Хотя бы пару медяков поставил каждый… кроме Реньяро.

— А ты что, Лис? — спросил Хомер. — Не хочешь испытать удачу?

— Ну почему же? — подбросил серебряную арфу Реньяро. — Пожалуй, тоже поставлю. Держу пари, в Мизерикордис освободятся… все.

— Кто все? — не понял Вохе.

— Мы все. Все, кто сидит в Клюд-Клюде. У меня созрел план, искусники. Интересуетесь?

Мизерикордис в этом году выдался холодный и дождливый. Зарядило с самого утра, и к обеду, когда пришли бумаги по амнистиям, отнюдь не распогодилось. Начальник Клюд-Клюда, кутаясь в теплый плащ, стоял нахохленный, сердитый, ищущий, на ком сорвать злость.

Он терпеть не мог Мизерикордис. Каждый раз, каждый сука всем богам души мать его раз так вытаскивать наверх каких-то мразей, которым след сгнить в Клюд-Клюде, и делать вид, что ты им очень рад, что лично каждого из них облобызал бы, будь такая возможность. Какая же это, сука тварь говна ведро, дерьмовая должность — начальник тюрьмы. Благодарности никакой, и каждый считает тебя каким-то упырем, людоедом, хотя что он такого этим гнидам сделал?

— Поднимайте! — гаркнул он, хмуро глядя из-под козырька шляпы. — Шутра Бельмерь!

Ладно, сегодня Мизерикордис еще ничего, терпимый. Полная амнистия выпала только одному, да еще троим скинули чуток, по паре лун. Когда наверх вытащили этого самого Шутру, придурка-деревенщину, перемазанного грязью так, словно он месяц в ней лицом спал, начальник мазнул по нему взглядом и заученно отбарабанил:

— Шутра Бельмерь, милостью дожа ты амнистирован и получаешь свободу. Благодари богов и его светлость дожа э’Сандерра.

— А, ыть, спасибки, — покладисто кивнул дуралей. — Только это, тогось, начальник, а это, тогось, а што тем будет, внизу, которые меня там забижали?

— Забижали? — устало переспросил начальник.

Дурак, Космоданова срака, какой же дурак. Отпускают тебя — ну так вали. Ворота распахнуты, можно идти на все десять сторон света. Нет, надо правду искать, на обиды жаловаться.

— Агась, — кивнул Шутра. — Забижали. Шамовки не давали. А шамовки-то манга, полно, начальник.

— Манга… тьфу, полно?.. — удивился начальник.

— Тогось. Они ж, агась, мертвяков копают, прячут, значит, и на их долю шамовку берут, да сами и едят, а мне, человеку, не дают ни крохи. Забижают. Я, ить, всем про то расскажу!

Начальнику очень захотелось разбить Шутре лицо. Швырнуть обратно в яму. Придурок тупорылый. Долбокрыс.

Всем прекрасно известно, что заключенные прячут трупы. Не дебилы же в страже служат… не все, по крайней мере. Слишком уж часто это так совпадает, что когда приходит время кого-то освобождать — его привязывают к канату уже мертвым. Мол, буквально этой ночью помер, ай-яй-яй, вот незадача.

А труп-то уж до костей давно разложился!

Но что ты с этими уродами поделаешь? Не спускать же вниз каждый день проверку, не пересчитывать же заключенных по головам. Это же лишняя работа. Да и кир бы с ними, пусть жрут и мертвецкие пайки, не обеднеет Клюд-Клюд. Их и так отбросами кормят.

Но раз поступил донос — придется реагировать. Иначе дурак Шутра и правда всем расскажет, дойдет до его светлости, а с него, начальника, спрос.

— Эй, кишки вонючие! — проревел начальник, наклоняясь над ямой. — Слышите меня⁈

— … Слышим, начальник!.. — донесся глухой голос.

— А ну, выдавай мертвецов! Всех до единого, ублюдки! Сюда их! Когда закончите, спущу стражу, все обшарю, и если хоть одного утаите — три дня без крошки сидеть будете! Сгною каждого, уроды!

Внизу какое-то время стояла тишина. Потом донеслись споры, сдавленная ругань, кого-то ударили кулаком в живот. Но в конце концов к канату привязали широкую сеть и начали поднимать мертвецов — почти свежих и совершенно гнилых, утаиваемых на протяжении нескольких лет.

Воняли они чудовищно.

Поднимали их долго. В сеть влезало пять-шесть трупов, и если сначала начальник лично осматривал каждого, записывал имена и приметы, то на третьей сети махнул рукой и велел просто сваливать в кучу, а потом разбираться. Слишком уж смрадное и мерзкое оказалось занятие.

Работали целый час. Под ледяным дождем, замерзшие до костей, голодные и злые. Стража матерно костерила лупающего глазами Шутру, которому начальник запретил куда-либо уходить, пока, тля, урод блеваный, все не будет сделано. Раз уж заварил кашу, так и терпи, глиномес деревенский.

Число трупов уже перевалило за сорок. Стражники выбились из сил, крутя ворот, начальник с ненавистью таращился в никуда… и не заметил, как из ножен на левом бедре вынули дагу.

— Тщ-щ-щ-щ, — почти ласково сказал Шутра, прижимая лезвие к покрытому седой щетиной горлу. — Скажи «караул».

— Караул!!! — заорал начальник прежде, чем услышал само слово. — Измена!!!

Одновременно с этим гора трупов взорвалась изнутри. Первым вылетел Румар Сен — он прыгнул к вороту и живым вихрем раскидал стражников. Те просто не успели схватиться за оружие — так быстро двигался мастер кай-мари, боевого искусства почти волшебного.

Следом из мертвецкой кучи выпрыгнули еще четверо — ребята Хомера. Эти, в отличие от Румара Сена, позеленели и шатались, хотя сидели в самой последней партии. Но они быстро пришли в себя, бросились к стражникам, которых раскидал хозяин «Бочонка», сноровисто их обезоружили — и вот уже алебарды против алебард, и стражники дерутся с лесными удальцами!

Скорость играла решающую роль.

— Хватит, наорался, — шепнул Шутра… Реньяро, чуть надавливая лезвием на горло.

Начальник бешено скрипнул зубами. Сволочи, ублюдки, гнойные высеры Амбарыги!.. Как же это все так случилось⁈

Из Клюд-Клюда очень сложно сбежать, если у тебя нет крыльев. Но теоретически один способ все-таки есть — дождаться, когда кого-нибудь выпустят, и уцепиться за канат вместо него. Стражники, конечно, не помнят в лицо каждого узника, и если освобождаемый не какая-нибудь известная личность и не имеет особых примет, да еще и перемазан грязью, как все там, внизу… может прокатить.

Только на практике не прокатывает. Потому что освобождаемый тебе свое место не уступит. Он будет орать, как бешеный, если ты его отпихнешь и сам ухватишься за канат. А если даже ты его заранее прикончишь, чтобы не мешал — орать в голос будут остальные заключенные. Кто из них позволит такому вот хитровану освободиться вместо другого? Чтобы все-таки подобное провернуть, нужно либо махнуться с кем-то сроками (только найди-ка на такое согласного!), либо… сговориться со всеми узниками Клюд-Клюда.

Задача почти невыполнимая. Но Реньяро каким-то образом сумел. И… из ямы уже показалась голова тролля.

Ург, Кин и Зед полезли по канату, едва начальник заорал «караул». Здоровенные, лобастые, с шишковатыми ручищами, братья-тролли вырвались наверх — и стража окончательно утратила преимущество. Словно двуногие быки, Ург, Кин и Зед раскидали чахлых людишек — а из ямы уже вылезал Хомер с остальными удальцами, а за ними и все прочие узники.

Обычные Люди следили, чтобы поднимались организованно, не отпихивали друг друга и не дрались. В сторонке лежали с заткнутыми ртами те, кому не было доверия — в их числе и настоящий Шутра. Ему участвовать в побеге радости не было, его выпускали и так — и его с еще несколькими малосрочниками оставили внизу, чтобы не объявили в розыск вместе с остальными.

А то за побег или даже просто попытку, известно, три года сверху накидывают.

Лезли наверх быстро, торопливо, обдирая ладони о задубевший канат. После каждой пятерки шел один Обычный, чтобы было кому наводить порядок и внизу, и наверху.

Начальника тюрьмы давно передали паре хомеровских удальцев, стражу обезоружили, скрутили и сложили в караулке, а большому сигнальному колоколу отрезали язык. Когда наверх поднялись все, кто собирался драпать (их оказалось сто тринадцать), Реньяро шепнул что-то Хомеру, тот перетер с сынками Обычных и Румар Сеном, кое-как донесли следующий пункт плана до троллей, и беглецы стали выскальзывать за ворота.

По одному. С промежутками. Переодевшийся в стражника Реньяро встал на шухере, а Обычные Люди снова навели дисциплину, чтобы не вздумали сразу разбежаться всей толпой. Клюд-Клюд прямо посреди Таймуранга, в секции Законов, днем мимо постоянно ходит народ, и если из ворот разом вырвется сотня грязных бандитов — поднимется гвалт, вызовут гвардию, и скоро большую часть беглецов кинут обратно в яму.

Это не без труда, но удалось вдолбить в головы, и все равно многие волновались и ломились к воротам — особенно те, кто вытянул плохой жребий и должен был уйти среди последних. Но Обычные Люди наводили порядок безжалостно, а пару особо тупых и буйных швырнули обратно в яму. Без каната, так просто.

В Клюд-Клюде не щадят тех, кто гадит в общую воду.

Распотрошили запасы продовольствия. Мылись в тюремной бане (она не для узников, конечно, а для стражников). Смертным боем избили начальника, да и простые стражники получили немало зуботычин. Реньяро порадовался, что Пикру сегодня выходной, а то вышло бы неловко.

К сумеркам людей осталось вдвое меньше. Человек за человеком узники исчезали, растворялись в таймуранском лабиринте улиц и каналов. Одни сегодня же покинут город, другие затаятся на лежбищах или у друзей.

Реньяро уходил последним. Это было условием, которое ему поставили Хомер и другие вожаки. Никто тут друг другу не доверял, просто план Реньяро оказался выгоден всем, и Лис убедил матерых волчищ Клюд-Клюда на время объединиться.

— Эй-эй, искусники, пожалейте мессира начальника, не посылайте его к трону Седого Мертвеца! — окликнул плут двух парней, которые уже собирались швырнуть хозяина Клюд-Клюда на самое дно его царства. — Понимаю, заслужил, он мне и самому не нравится, но он троюродный дядя дожа. Прибьем его — дож в цаплю обратится, акулой в море нырнет, но нас всех достанет и кишки собакам скормит.

Реньяро нехотя послушались. Без него, Хомера и Обычных Людей здесь творились бы гоблинские именины. Всю стражу бы перебили, тюрьму разгромили в прах или попросту сразу бы разбежались во все стороны… и очень скоро сидели бы там же, откуда сбежали, а многие лежали мертвыми.

Хотя нет. Без Реньяро из Клюд-Клюда вообще никто бы не выбрался.

— Что ж, Лис, удачи тебе, — хлопнул его по плечу Хомер. — Держи, заслужил.

Реньяро усмехнулся, глядя на вложенный в ладонь дукатон. Кажется, ему и правда удалось впечатлить лесного главаря.

Двое удальцов Хомера легли в землю Клюд-Клюда, еще один погиб во время бунта. Зато к его банде присоединились Ург, Кин и Зед, а три тролля — это гораздо больше, чем три человека. И Реньяро даже не сомневался, что если только Хомер не уберется подальше, очень скоро таймуранская гвардия снова его разыщет, причем в этот раз живым брать не станут.

Ушел Румар Сен. Мастер кай-мари собирался тихо вернуться в домой, собрать все ценное и к утру исчезнуть порталом. Если жена пойдет с ним — то с женой, но если нет — пусть остается хозяйкой «Бочонка».

— Не очень мы с ней ладим, — сумрачно сказал он напоследок Реньяро. — Чужие люди. Пусть сама решает.

По одному уходили Обычные Люди. Эти город покидать не собирались, им-то уж дон Ровегар обеспечит лежбища. Переждут черный думан, а потом вернутся к прежнему делу.

И в конце концов Реньяро остался в одиночестве. Ночь выдалась ясная, звездная, но безлунная. Плут криво усмехнулся, в последний раз оглядывая захваченный Клюд-Клюд. Утром приедет телега с продовольствием, связанных стражников освободят, и в городе поднимется неслыханный тарарам, а дож, наверное, лопнет от злости, но Реньяро э’Брока будет уже далеко…

…Свистнула арбалетная стрела.

Она вонзилась в дерево, в ворота, за которые уже собирался выскользнуть плут. Реньяро резко повернулся — и увидел двух стражников, выходящих из караулки. Один шагал к нему с алебардой, второй взводил тетиву арбалета.

А следом вышел начальник Клюд-Клюда — избитый, мрачный, с посиневшим лицом. Рядом с ним семенил проворовавшийся счетовод — он жалобно, торопливо бормотал, почти что скулил.

— Вот он, мессир! — взвизгнул он, указывая на Реньяро. — Лис! Это он все придумал! А я невиновен, клянусь богами! Я невиновен!

Реньяро вздохнул. И снова он совсем чуть-чуть опоздал вовремя улизнуть.

…Ночь шла на убыль. Приближался рассвет и заканчивался Мизерикордис — самый милосердный день в году, когда все прощают друг другу обиды. Через час наступит день Ледяного Лебедя, а после него будет Бриллиантовый — последний день зимы. За ним Маладис, Злой День, а дальше весна.

Реньяро любил весну. Лучшее время года в Таймуранге. Дожди идут слабые и теплые, думан почти рассеивается, воздух свеж, а на деревьях набухают почки. В то же время еще нет удушающей летней жары, когда дорожные камни раскаляются так, что хоть жарь ячницу, а вода в каналах затухает и невыносимо смердит.

Даже жаль, что приходится уезжать.

Реньяро греб бесшумно, работал веслами с ювелирной точностью. Из палаццо дожа он вышел не скрываясь, с уверенным видом показав приказ об освобождении, но едва оказался на ночной улице, как припустил во весь дух. Даже не пытаясь идти сушей, еле-еле ускользнув от группы патрульных (грохот их сапог доносился со всех концов города!), он спустился к каналу, где была пришвартована чья-то баркетта.

Вором Реньяро себя не считал, так что замок-то он вскрыл и баркетту увел, но на ее месте оставил записку, где сообщил, что лодочку следует искать на улице Канатчиков.

В предрассветные часы по каналам Таймуранга плавают только ночные искусники, а Реньяро еще и держался теневой стороны, так что до дома добрался без происшествий. Положив в носовую часть баркетты золотой дукатон, он поднялся по лестнице — и с изумлением уставился на собственное лицо.

На стене висел плакат «Разыскивается!» — с инкарной и описанием внешности. Не только Реньяро — тут были Хомер, парочка Обычных и еще несколько сбежавших из Клюд-Клюда искусников. За каждого сулили щедрую награду — за кого двести дукатонов, за кого триста, за Хомера — целых пятьсот, а за Реньяро — жирную тысячу.

Реньяро поневоле восхитился дожем э’Сандерра. Всего час назад они расстались, всего час назад Реньяро покинул палаццо — и дож был в беспомощном состоянии, униженный и поротый. Но за этот час он, похоже, сумел освободиться и назначить за голову своего врага воистину царскую награду.

Но в этом случае домой идти нельзя. Там почти наверняка поджидают.

Но и не заглянуть тоже нельзя. На квартире осталось кое-что очень важное. Реньяро несколько минут наблюдал за табачной лавкой, дважды обошел ее кругом и наконец двинулся к парадному входу. Спокойно и неторопливо — словно ранний прохожий, решивший зайти за табачком. Заведение папаши Хмери открывается в первом рассветном.

На холодных ступеньках, как обычно, сидела Жвала. Уродливая нищенка привычно дернула рукой и загнусавила… но потом ее глаза расширились, в них проступили смешанные чувства.

— Искусник Реньяро, вам туда нельзя, там стража! — прошипела карга. — Вас все ищут, даже награду назначили! Целую сотню дукатонов!

— Не сотню, а тысячу, — машинально поправил Реньяро.

— Руки вверх! — гаркнул Жвала мужским голосом, вытягивая из лохмотьев жахатель.

Смешанные чувства из глаз исчезли, их заволокло чистой жадностью. За сотню монет Жвала еще, быть может, не стал бы сдавать старого знакомого, постыдился бы Фуракла. Но за тысячу… за тысячу в этом городе многие продадут родную мать.

— Дура ты, Жвала, — снисходительно сказал Реньяро. — Думаешь, тебе эту тысячу так и дадут? Ее разделят стражники, которым ты меня сдашь — а тебе сунут в зубы десяток монет, чтоб не вякала. Или даже не десяток монет, а десяток тумаков. Зависит от смены.

Жвала заколебался. Жахатель в его руке дрогнул. Реньяро даже не был уверен, что этот полоумный умеет из него стрелять, но проверять не рвался.

— У меня к тебе другое предложение, — сказал он самым убедительным голосом. — У меня кое-что припасено в тайничке, я за этим и пришел. Не тысяча, правда, тысячу я тебе не дам. А пятьсот — дам. Пятьсот честных, полновесных дукатонов, которые ты точно получишь, мое слово. Но за это ты отвлечешь стражу. Пусть они уйдут хоть на десять минут. Скажешь им, что видел меня… вот хоть в том переулке.

Глаза Жвалы забегали. Ах как хочется получить и эти пятьсот, и тысячу! Как бы так обмануть Реньяро, чтобы и деньги от него получить, и страже его сдать?..

Может, все-таки выстрелить?..

Ах да, монеты же у него не с собой…

— Решай, — насмешливо сказал Реньяро, по глазам читая нехитрые мысли нищего. — Только быстро.

— Ладно! — убрал жахатель Жвала. — Десять минут, да?

Реньяро мгновенно юркнул за угол, а Жвала с трудом поднялся, придерживая то, что выдавал за огромный живот, и прошлепал на заднюю сторону дома. Там он противным, сюсюкающим голосом крикнул:

— Господа стража!.. господа стража!..

Через пару минут стражники уже опрометью мчались в переулок, который им показал Жвала, а Реньяро карабкался по приставной лестнице.

В квартире царил полный разгром. То, что уцелело после визита Обычных Людей, растерзала городская стража. Все более-менее ценное исчезло. Осталась кое-какая одежка, которая, видно, никому не глянулась, да рассыпанные по полу книги.

Реньяро стремительно переоделся в чистое, натянул свой нелепый рыжий парик и накладную бороду и накинул приливное манто, подаренное Турмедоне. Поглядывая в окно, он торопливо стал проверять все тайники.

Почти все оказались разграблены. Но парочка самых секретных все же пережила оба нашествия, и Реньяро подвесил к поясу увесистый кошелек, забрал купчую на квартиру и сунул за пазуху две расписки менял. Кое-что все-таки осталось, на дорогу хватит.

И самое главное. Книга о пчелах. Она валялась на полу, потрепанная и с загнутыми страницами. Реньяро рванул корешок и вытянул туго свернутую карту Золотого Города.

Настоящую.

Дону Ровегару он отдал фальшивку. Арексадо нарисовал почти точную копию, только немного изменил схему и надписи, а Реньяро состарил ее теми же алхимическими эссенциями, которые применял на картинах старых мастеров. Теперь если Дедуле приспичит — пусть хоть до посинения ищет Золотой Город в Мардахайских горах.

Остальные книги, увы, были пусты. Реньяро много чего хранил в них — вырезал прямоугольники и превращал книги в своего рода шкатулочки. Там держал монеты и иные ценности — но, конечно, первый хороший обыск лишил его всего.

Однако это тоже было для отвода глаз. Реньяро клал понемногу, чтобы предстать в глазах грабителей запасливой сорокой. Создать впечатление, что все сокровища тут хранятся вот так — в книгах-шкатулочках. А самое важное (прежде всего — ценные бумаги) он держал зашитым под корешки.

Все. Кажется, все. Надо торопиться, терпение стражников скоро истощится — они либо решат, что Жвале почудилось, либо выбьют из него правду. Реньяро провел лезвием ножа возле дверного косяка — и в ладонь упал ключ от его собственной баркетты. Той самой, на которой они с Мальдиссом одержали такую славную победу.

А с ключом упала еще и маленькая бумажка. Реньяро развернул ее и с усмешкой прочитал записочку от дона Ровегара:

«Мой дорогой, если ты это читаешь, значит, освободился. Извещаю, что с этого момента у тебя есть три дня, в течение которых ты должен покинуть Таймуранг. После этого у тебя есть одна луна, в течение которой ты должен покинуть Нураон. Если через три дня ты все еще будешь в городе или через одну луну все еще будешь в стране, тебя ожидают крупные неприятности. Пока. Таймуранг, год 1518, день Свинцового Лебедя».

Теперь точно все. Реньяро открыл дверь и бесшумно промчался по лестнице. Папаша Хмери и его дочка уже проснулись, но при появлении Реньяро им совершенно неожиданно и очень срочно потребовалось рассмотреть картину на стене.

Реньяро не сказал ни слова, лишь положил на прилавок купчую, черкнул на ней дарственную надпись и вышел из дома на улице Канатчиков навсегда. Возле ступенек задержался и придавил камнем одну из расписок менял — ровно на пятьсот дукатонов.

Никто не скажет, что Реньяро э’Брока не держит слова.

Уходить пришлось еще осторожней, чем приходил. Зима почти кончилась, ночи не такие длинные, на востоке уже алеет рассвет. Юркая баркетта шла по темному каналу, Реньяро работал веслами и размышлял, куда лучше всего податься.

К Нураонскому порталу соваться нельзя. Когда дож на кого-то особенно крепко злится, он всегда выставляет перед воротами кордон. А на Реньяро он разозлился сильнее некуда.

К тому же именно на этом портале работает мэтр Обринатти.

Еще было бы здорово сесть на корабль и уплыть куда-нибудь в Варидию или на Великий Змей, но об этом нечего и думать. В порту наверняка тоже усилены меры безопасности, ни один корабль не выходит без досмотра, а на баркетте Реньяро далеко не уплывет.

Остается суша. По земле ускользнуть вполне реально. Хвала богам, что Таймуранг не окружен стеной, как некоторые города! Выходов из города столько же, сколько улиц, и стражей каждую не перекроешь — надо только миновать посты и патрули.

Значит, можно отправиться на юг — в Кеззури, на восток — в Дежан, или на запад — в Ирхекию. Это ближайшие страны, в которых есть порталы. Но Дежан дальше всех, придется пересечь три страны. Кеззури вдвое ближе, но путь туда ведет через степи Младолиста, а там кайшары. Да и само Кеззури — местечко то еще, и Реньяро никогда не нравились его обитатели.

Так что выбор несложен — на запад, в Ирхекию. Вряд ли братство художников Торо распознает в нем маэстро Нероне э’Барока, но он в любом случае задержится там ненадолго. На портал у него хватит с лихвой, а дальше — либо в один из великих парифатских городов (почему бы и не в Грандтаун?), либо в Яко Анмааген.

Реньяро греб, низко наклонив голову, запахнувшись в приливное манто. Солнце уже взошло, когда он доплыл до южной оконечности секции Продовольствия. Канал здесь соединялся с речкой, но речка, увы, текла с востока на запад, а Реньяро хоть и было нужно именно на запад, но сначала все-таки на юг, к большому ирхеканскому тракту (сами ирхеканцы зовут его большим нураонским).

Бросив баркетту, Реньяро зашагал по все расширяющимся улицам. Здесь были уже предместья, дома все чаще встречались одноэтажные, почти деревенские. Реньяро собирался незаметно выбраться за город, дойти до почтовой станции, а там сесть на дилижанс.

Садиться в самом городе опасно, на станциях наверняка дежурит стража. Возможно, стоит даже пропустить две или три, пройтись пешком лишние вспашек десять-пятнадцать… ничего, ноги не отвалятся, зато так будет спокойнее…

— Эй, человек!.. — раздался оклик. — Подойди и назовись!

Реньяро бросил взгляд через плечо. К нему шагали два патрульных стражника. Вряд ли они распознали в нем беглеца — это просто проверка. Но маскарад у него сейчас поверхностный, на нормальный времени не было, и если его дернут за волосы…

Реньяро сорвался с места и побежал. Стражники, которые только что просто лениво проверяли прохожих, всполошились и рванулись следом.

Реньяро мчался во весь опор, то и дело озираясь, с ужасом глядя на стражников. Те понемногу настигали — Реньяро не спал больше суток и валился с ног.

Редкие утренние прохожие держались от погони подальше. Реньяро в последний раз обернулся и свернул за угол, в кривой переулок. Тут никого не было, и он в мгновение ока сорвал парик и накладную бороду, вывернул наизнанку приливное манто, став похожим на сальванскую птицу.

Демонстрируя вместе с этим дворянский пояс, он выпрямился так, будто проглотил пику. Выражение лица тоже изменилось — страх исчез, сменившись оскорбленным достоинством.

В таком виде он и встретил вылетевших из-за поворота стражников.

— Мессир!.. бородатый мужчина!.. вот такие волосы!.. видели⁈ — крикнул один, запыхавшись.

— Чуть не сбил меня с ног! — возмущенно сказал Реньяро. — Что творится сегодня в городе⁈ Дикая беготня!.. Мерзавец побежал в ту сторону!

Стражники даже не поблагодарили — просто бросились в указанном направлении. Реньяро же хмыкнул и спокойно двинулся своей дорогой. Здесь город уже, можно сказать, кончился, это был последний патруль.

Он шагал по обочине с полчаса. Приливное манто снова вывернул, его изнаночная сторона уж слишком привлекает взоры, но парик и бороду надевать не стал. Здесь ни стражи, ни гвардии уже не было — им пока что хватает дел в самом Таймуранге. Очень скоро во все концы отправятся разъезды — ловить тех, кто сумел ускользнуть, — но некоторая фора у Реньяро есть, и надо успеть убраться как можно дальше.

Правда, почтовым дилижансом ехать все-таки рискованно — по станциям наверняка передадут весть о розыске и будут проверки… но одинокого пешего путника тоже остановит первый же разъезд. Было бы хорошо раздобыть лошадь, а лучше карету…

…Мимо проехала карета. Реньяро бросил взгляд на возницу, не удержался от смешка и окликнул:

— Чьи дела, искусница Райола?

Карета остановилась. Переодетая почтенной вдовой воровка с интересом посмотрела на мошенника и ответила:

— Ничьи дела, искусник Реньяро. Тоже покидаешь город?

— Да, что-то скучновато в нем стало, — ответил Реньяро. — Рад, что с тобой все в порядке.

— А ты за меня беспокоился? — хмыкнула Райола. — Право, не стоило. Куда держишь путь?

— В Ирхекию, а ты?

— Туда же. Садись, вместе веселее.

Реньяро не заставил себя упрашивать. На козлах было достаточно места, и через минуту Реньяро и Райола уже ехали бок о бок.

— Скажи, вся эта кутерьма ведь из-за тебя? — спросила воровка.

— Ну что ты, я просто случайно рядом оказался, — ухмыльнулся Реньяро. — Ты получила мою весточку?

— Да, спасибо. Меня и так разыскивали, правда, так что ничего особенно не изменилось. Я просто на время стала жить потише, а когда началось вот это все, решила, что хватит с меня Таймуранга. Момент отличный — сегодня многие решили, что лучше на время уехать в деревню. А с тобой что случилось?

— С луну получал удовольствие от гостеприимства Клюд-Клюда, потом имел личную беседу с дожем… представляешь, он хотел сделать меня своим советником.

— Очень мудрый выбор, если ты спросишь меня. Наконец-то наш дож взялся за ум. А что ж ты отказался?

— Да как будто не мое. Мы с дожем вежливо распрощались, и я решил двинуть в Ирхекию, к родне.

— У тебя там родня?

— У кого-то там точно есть родня. Я же не говорю, что именно к своей.

— Логично. А обо мне дож ничего не говорил?

Реньяро посмотрел на тонкую руку Райолы. На безымянном пальце сверкал рубиновый перстень ценой в тысячу дукатонов.

— Его-то ты, надеюсь, не сожжешь? — спросил он.

— Нет, это мне на память, — полюбовалась перстнем дожа воровка. — Я ему обещала, что лишу перстня — и лишила. Ты знал, что этот перстенек зачарован от потери? Если выбросить его или потерять, сам вернется к хозяину.

— А если украсть?

— Тоже вернется, но только когда никто не будет смотреть… или трогать. Так что я собираюсь носить его… до конца жизни. Или расплавлю. Еще не решила.

— Ах-ха-ха-ха-ха! — залился смехом Реньяро. — А ты не изменяешь себе!

— Как и ты, — улыбнулась Райола. — Ладно, искусник Реньяро, мойся — куда на самом деле держишь путь? Раз уж я везу тебя в своей карете — поведай.

Реньяро с минуту поколебался, а потом сунул руку за пазуху. Взяв у Райолы вожжи, он передал ей карту сокровищ. Воровка долго рассматривала ее, читала надписи и наконец с сомнением спросила:

— Точно не одна из твоих проказ?

— Я же ее тебе не продаю, — усмехнулся Реньяро. — Настоящая… по крайней мере, так считал тот, от кого я ее получил, а он не выглядел кем-то вроде нас с тобой. Так что… думаю, я отойду от отдыха в Клюд-Клюде, а потом попробую отыскать Золотой Город. Хочешь со мной?

Райола э’Читела с минуту колебалась, а потом ответила лучистой улыбкой и протянула руку.

— Партнеры? — спросила она.

— Партнеры, — пожал руку Реньяро э’Брока.