За вершинами гор, тянущихся в направлении Старой Кастилии, вставало солнце. Его лучи уже высветили горные склоны, но так и не проникли в темное ущелье, где расположились укрепления замка Кабаниль, которые даже в утреннем свете казались черными. Этот замок оборонял самую глубокую часть горной гряды Сьерра-де-Гредос, образовавшей входящий угол[1] с границей провинции Леон. Исходящий угол[2] образовывали Эстремадура на западе и Старая Кастилия на юге и востоке.

Возвышенность, на которой расположилась хижина вдовы Сюзанны, нависала сразу над тремя провинциями. С порога хижины открывался потрясающий вид, самый красивый во всей Испании. Впрочем, бедная Сюзанна с удовольствием обменяла бы этот вид на кусок хлеба.

В южном направлении от возвышенности, насколько хватало глаз, простиралась равнина, чья красная почва была испещрена редкими зелеными оазисами. Только вдали, за колокольнями, возвышавшимися над купами деревьев, угадывалась зеленая линия, обозначавшая течение реки Тьетар.

В северном направлении раскинулись поля провинции Леон. Здесь картина была не такая безотрадная, поскольку огромные скопления камыша выглядели как поля, заросшие спелой кукурузой. Они тянулись вдоль болотистой низменности до грушеобразной башни Эль Барко и немного напоминали французский пейзаж. Неподалеку от соседней деревни виднелись рощи пробкового дуба и стоявшие двумя рядами могучие тополя. А на северо-западе и востоке виднелись одни только горы, вершины которых в лучах восходящего солнца казались покрытыми блестящей позолотой.

Все горные вершины были абсолютно голыми, и лишь в редких местах пробивалась короткая, без единого цветочка, растительность, курчавая, как голова африканца. Ее колючие побеги уже в начале июня полностью высыхали под лучами палящего солнца. В ущельях вдоль стекавших со скал водных потоков произрастали корявые сосны, чьи кривые зеленые ветки разнообразили монотонную расцветку горных массивов.

В этих местах окружающее пространство поражает своей красотой, но не той, какой славятся наши пейзажи, утопающие в зеленой растительности. Местная земля не имеет себе равных. Она прекрасна сама по себе и предстает в своем первозданном виде, в каком сотворил ее Бог, гордо сияя своей наготой. При свете дня кажется, что земля бросает вызов бескрайнему сапфировому небу, такому же нагому, как она, и неприкрытому облачным одеянием. Здесь красиво, но грустно, а виды ослепительны, но безотрадны.

В хижине вдовы Сюзанны на охапке соломы рядом с перевернутым табуретом в расстегнутом кителе и окровавленной рубахе лежал с закрытыми глазами лейтенант Эктор де Шабанель. Перед ним стоял на коленях человек с непокрытой головой, сорвавший с себя почти всю одежду.

На полу валялись кафтан Палача, украшенные сотнями пуговиц жилеты, которые стояли колом из-за огромного количества пакли, набитой под их подкладки, а также рыжий парик и пара огромных бакенбард.

Коленопреклоненный человек поддерживал голову Эктора. У молодого лейтенанта открылась рана, полученная им в недавнем сражении. Человек на коленях только что бережно перевязал ее. Со спины он выглядел стройным и молодым и нисколько не был похож на сеньора Урбана Морено. Он окликал Эктора голосом тихим и нежным, словно мать, что зовет свое дитя.

Эктор открыл глаза. Обморок длился всего несколько минут, и теперь он с недоумением оглядывал убогую хижину. Казалось, что он ищет кого-то и не может найти. Он увидел перед собой лицо какого-то молодого человека – суровое в своей красоте, полное достоинства. Незнакомец смотрел на него с улыбкой, хотя в глазах блестели слезы. В голове Эктора был полный разброд. Решив, что все это лишь игра воображения, он снова тяжело сомкнул веки.

– Матушка!.. – прошептал он. – Почему у него ее лицо?..

Стоявший на коленях человек явно боялся заговорить, опасаясь, что лейтенант опять потеряет сознание. Он лишь мягко сжал руку юноши.

Эктор снова взглянул на него и вздрогнул.

– Педро де Томар! – произнес он таким тоном, словно пытался избавиться от непрошенного видения. – Я сошел с ума. Здесь только что был капитан Луи…

Увидев, что от усталости юноша вновь закрыл глаза, стоявший на коленях человек тихо произнес:

– Эктор, перед тобой вовсе не капитан Луи и не Педро де Томар.

– Конечно, конечно, – ответил Шабанель-младший, пытаясь привести мысли в порядок. – Если бы они встретились, то вступили бы в бой… Солнце слепит меня, и я не могу открыть глаза… Но здесь был капитан Луи, я в этом уверен. Надо вспомнить, что он мне говорил… Он сказал что-то такое, отчего разбилось мое сердце… Наверное, я во сне увидел лицо, похожее на лицо моей матери.

– Это я похож на нашу мать, Эктор, – прошептал стоявший на коленях человек.

Младший де Шабанель вновь с трудом приподнял тяжелые веки и пробормотал:

– Педро де Томар!..

Внезапно в его мозгу мелькнул проблеск воспоминаний, и он добавил:

– Ведь он говорил, что мой брат жив, и что он…

– Шпион, – закончил за него фразу молодой человек.

Голова, которую Эктор успел приподнять, вновь упала на солому.

На своем лбу он ощутил поцелуй, который был таким продолжительным и нежным, что он вновь, не открывая глаз, представил себе образ матери. А дрожавший от слез голос произнес:

– Спасибо, Эктор, спасибо, мой дорогой! Как же ты любишь своего брата! Ты ни разу не усомнился в своем брате! Как давно твой бедный брат не плакал от радости!

Молодой лейтенант молчал и лежал неподвижно. Но он явно начал что-то понимать. Его бледные щеки порозовели, и сильно забилось ожившее сердце.

– Сезар, поверни меня против света, – произнес он четко, но еле слышно. – Теперь я понял, что это ты. Послушай, мне слишком больно и слишком радостно. Мне кажется, что я сейчас умру. Прошу тебя, быстрее поверни меня, любимый брат, я хочу увидеть тебя в первый и последний раз!

Сезар де Шабанель не поверил ему, потому что, если бы поверил, то у него не хватило бы сил обнять Эктора и повернуть против света. Он просунул руку под голову брата и приподнял ее, чтобы тот мог лучше видеть. Лейтенант широко раскрыл глаза и не отрываясь смотрел на брата. Он был крайне взволнован, но сил у него хватило только чтобы произнести:

– Наша мать видит нас.

Затем он положил голову на грудь Сезара, и неожиданно его сердце остановилось.

Но Сезара это не испугало. Одна лишь мысль, что это дорогое ему дитя может умереть, показалась бы ему святотатственной. Бог не мог допустить такой жестокости. Сезар молился и просил свою мать, которая была ближе к Богу, молиться вместе с ним. Его рука лежала на остановившемся сердце. Он ждал, когда забьется сердце, и, напрягая всю свою волю, пытался вдохнуть в брата свою собственную жизнь. Так зажигают от горящего огня потухший факел.

Сезар ждал и ему казалось, что его собственное тепло проникает в тело брата и оживляет его. Он еще крепче прижал тело брата к себе, пытаясь насытить его своей силой и молодостью. Глядя на них двоих, невольно представлялся образ молодой матери, питающей ребенка соками своего тела.

И Сезар оказался прав: мать молилась за них, и Бог услышал ее молитвы. Уже через несколько минут его рука дрогнула от первого удара сердца, и эта почти неуловимая пульсация до основания потрясла все его существо.

Мгновение спустя безжизненные щеки Эктора начали розоветь. Еще миг – и братья уже сидели на соломе, крепко обнявшись и улыбаясь.

– Сезар, – воскликнул лейтенант, подставляя лоб для братского поцелуя, – я вправду скорее умер бы, чем поверил!

– Как же мы будем любить друг друга, дорогой ты мой! – прошептал капитан.

– Брат, сердце, конечно, подсказало бы мне правду, но мой разум словно попал в железные тиски… Вчера вечером, когда ты исполнял роль Педро де Томара, я слушал тебя, и меня переполняли странные чувства. Мне казалось, что меня трясет от сильнейшей лихорадки. Я безумно страдал, но вовсе не от раны в плече. Я думал: «Только у Сезара может быть такой ласковый и смелый взгляд…» Один раз звук твоего голоса напомнил мне нашу мать… Но как такое могло быть? Ведь передо мной был гонец сэра Артура Уэлсли и к тому же испанец!..

Взгляд Эктора упал на валявшееся на полу маскарадное одеяние. Именно с его помощью удалось создать отталкивающий образ сеньора Урбана Морено: его корпулентную фигуру, буйную шевелюру и наглый взгляд из-под огромных рыжих бровей, лежавших тут же на полу рядом с бакенбардами.

Увидев, с каким изумлением брат рассматривает этот реквизит, Сезар покраснел, опустил взгляд и улыбнулся.

– Я дышать не мог под всем этим облачением, – пробормотал он. – Мы оба, Эктор, здорово перегрелись. Когда я рухнул перед тобой на колени, мне показалось, что пакля жжет мне грудь, а парик полыхает огнем…

– Брат, – перебил его Эктор, – все это было устроено, чтобы испытать меня?

– Нет, малыш, конечно, нет! – немедленно откликнулся капитан. – Можешь упрекать меня в чем угодно, но только не в этом! Поверь, я никогда не стал бы с такой настойчивостью тебя терзать!

– Тогда, – спросил лейтенант, – почему?..

Сезар с серьезным видом перебил его:

– Просто я пытался обмануть тебя. Я принял присягу и поневоле нарушил ее.

– Я не намерен выведывать твои секреты, брат.

– А ты уже узнал мой самый главный секрет. Ты узнал, что я жив.

– О! – воскликнул молодой лейтенант. – Чтобы узнать этот секрет, я не пожалел бы своей жизни!

Помрачневший Сезар тихо произнес:

– Дитя, по своей воле я никогда не раскрыл бы свой секрет. У меня хватило сил не раскрывать его любимой матери, которая умерла, оплакивая своего старшего сына.

– Ты ужасно страдал!.. – прошептал Эктор.

– Но ведь мы Шабанели! Я честью своей поклялся…

Лейтенант хотел что-то сказать, но сдержался и повторил:

– Брат, я не прошу тебя раскрывать твои секреты.

– А вот твои секреты меня очень интересуют, – ответил повеселевший Сезар.

Он обхватил Эктора за шею и притянул его ухо к своему рту.

– Она красива и очаровательна, не так ли? – прошептал он, лукаво глядя на лейтенанта, который покраснел до корней волос. – Не удивляйся. Ты ведь знаешь, что я призрак, а все призраки немного колдуны… Главное, ни о чем не беспокойся. Обещаю, что твои секреты я буду хранить надежнее, чем свои… А вот что касается ее, то я готов разболтать все тайны ее славного сердечка. О них мне поведала одна добрая фея, которая входит в мое окружение… В моем окружении есть одна фея, один гном и четыре дракона, не знаю, крылатые они или нет…[3] Так выглядит маленькое войско странствующего рыцаря… и это не считая волшебного коня, которому нет равных. Мой Алазан стоит Бридедора, Рабикана или того скакуна-гиганта, что носил на себе четверых сыновей Эмона[4]. Так вот, моя фея все мне рассказала… Знаете ли вы, счастливец Эктор, что вас любят!

– Любят!.. – повторил побледневший лейтенант.

– Вижу, что тебе хочется добавить: брат, не шути с этим! Черт побери, а кто тут шутит, господин офицер? Мы понимаем, что речь идет о серьезных вещах… Нет, нет, дорогой брат, я и не думаю шутить, когда речь идет о твоих сердечных делах… Да и как тебя не любить?.. Послушай, я хорошо ее знаю, лучше, чем ты… Она добрая, молодая, она достойна тебя… Но остерегайтесь, принц, ведь мы имеем дело с феями, которых когда-то позвали к колыбели нашей принцессы… Остерегайтесь, лейтенант, ведь фея Карабос[5], которую забыли позвать, прикоснулась черной палочкой к нашей принцессе и вложила ей в голову настоящего чертенка… Насколько скромной и ласковой остается моя бедная Бланш…

– Остается?.. – удивленно повторил Эктор.

Сезар улыбнулся.

– Тебе еще многое предстоит узнать, братишка. А у меня, чтобы поговорить с тобой, есть только один час… Думаю, Алазан наверстает потерянное время. Надо только понять, с чего следует начать. Для начала уточним все то, что касается лично тебя. Это я устроил так, чтобы ты появился здесь, но не для того, чтобы арестовать Педро де Томара, и даже не из-за нашей милой кузины Хоакины. Я ведь не знал, что ты неожиданно влюбишься в нее. Тебе предстояло решить две задачи. Одна из них связана с твоей солдатской профессией, а другая имеет отношение к нашей семье. Первая задача решилась сама собой, потому что в доставленном тобой сообщении говорится, что битва состоится в ближайшее время, и теперь твое место на другом берегу Альберче. Вторая задача заключалась в том, чтобы заменить меня и взять на себя заботы о донье Менсии де Кабаниль, благодетельнице и подруге нашей матери, которой угрожает опасность. Теперь уже нет смысла объяснять тебе, почему я не мог увидеться с ней, ведь для всех я считаюсь умершим… а до недавнего времени я был умершим даже для тебя. Цель затеянной мною комедии, которая завершилась так счастливо и одновременно так неудачно, состояла лишь в том, чтобы как можно быстрее спровадить тебя отсюда.

Я был уверен, что ты любишь меня, но я и подумать не мог, насколько прекрасна твоя душа, дорогой мой Эктор. Поэтому я рассуждал так: «Если он меня любит, и ему прикажут арестовать меня, то он возьмет ноги в руки и сбежит при первой возможности…»

– А как поступил бы ты, Сезар, если бы узнал о своем брате то, что мне рассказал капитан Луи?

– Не знаю… Я уже не тот, что был раньше… Если бы ты был капитаном Фантомом… По правде говоря, кое-кто считает, что у Сезара де Шабанеля не все в порядке с головой!.. Ну, ладно, не сердись! Ты ведь понимаешь, что, в сущности, он храбрый парень…

– А как быть с задачей, которая касается доньи Менсии?.. – перебил его Эктор.

– Вот видишь! – со смехом воскликнул Сезар. – Напрасно я полагал, что ты думаешь только обо мне! Вторая задача, касающаяся доньи Хоакины де Кабаниль, отменяется, как и первая. Сейчас в этой стране все страшно ускорилось. Что могут сделать твои сорок пехотинцев против гренадеров Черного Комина? Однако, малыш, я не забыл, что тебе всего лишь двадцать лет. Ты ведь не покинешь эти места, не откликнувшись на призыв о помощи твоей красавицы…

– Ты говоришь о Хоакине? – воскликнул Эктор.

Сезар лукаво улыбнулся.

– Давай по порядку, – сказал он. – А то час пролетит, а мы так ничего и не решим. Мне еще предстоит проскакать на моем коне то ли сто, то ли сто пятьдесят лье, а сколько для этого потребуется времени, знает только Бог. Ты не просишь, чтобы я поделился с тобой моим секретом, братишка, но тебе, конечно, хочется узнать, в чем он состоит. Сейчас я все тебе расскажу. Я обязан это сделать, потому что отправляюсь в такое опасное путешествие, что впору составлять завещание. Из того, что я поклялся хранить в тайне, тебе уже почти все известно. Однако, если мне придется умереть во второй раз, то очень многие мои дела останутся незавершенными, и все они, естественно, перейдут по наследству к тебе…

– Не говори так! – перебил его Эктор. – Ты так говоришь, словно я такой же сильный, как ты.

– Ты прав, дорогой брат, я говорю с тобой, словно с самим собой, – ответил капитан. – Не стану скрывать, я не жалею о том, что рассказал тебе о своем втором рождении, хоть это и государственная тайна. Если король когда-нибудь упрекнет меня, то я отвечу, что мы с тобой составляем одно целое. Лучше я сам себя предам, чем буду ждать, когда меня предаст мой король!

С губ Эктора наконец слетело слово, которое он всеми силами пытался сдержать:

– Король!..

Сезар встал и выглянул наружу. Все было спокойно. Вдова Сюзанна по-прежнему неподвижно стояла на посту. Он вернулся на свое место, притянул к себе Эктора и взял его руки в свои. В таком положении один из них слушал, а другой говорил.

– Мы встретились с ним на следующий день после моей казни, – после недолгой паузы промолвил Сезар. – Не буду останавливаться на деталях и опровергать нелепые слухи. Все это несущественно. Не буду также повторять, что рассказ сеньора Педро де Томара был правдив от начала до конца. Предназначался он главным образом тебе.

Но есть вещи, о которых сеньор Педро не мог говорить при англичанах. Однако ты должен о них знать. Для этого я должен рассказать о том, что произошло за несколько дней до того, как объявили о моей смерти, и остановиться на двух очень важных моментах, о которых гонец намеренно умолчал.

В первую очередь я должен рассказать тебе о моей встрече с Антиох-Амур, Высокой Женщиной и королевой цыган железного кольца.

Антиох-Амур является агентом сэра Артура Уэлсли. У сэра Артура много агентов, и они внедрены везде и всюду. С того момента, как между мной и сэром Артуром установились весьма близкие отношения, я живу в полном восхищении от его манеры ведения войны. Если он когда-нибудь создаст учебный курс для военачальников, то это произведет решительный переворот в военном деле, более радикальный, чем произвело применение пороха в артиллерии. Порох всего лишь сделал бессмысленным использование древних доспехов, а новый метод сэра Артура позволит вообще обходиться без солдат.

По мысли Веллингтона, вместо забрасывания друг друга пушечными ядрами и маневрирования в конном и пешем строю, вполне возможно производить убедительный обмен разведывательными данными, который позволит дипломатам с полным основанием вести переговоры о мире.

Англичане уверяют, что сэр Артур гениальный человек и в своей гениальности превосходит самого Наполеона. Я склонен думать, что Наполеон никогда не придумал бы свою собственную систему шпионажа, сопоставимую с той, что придумал Веллингтон. Сэр Артур Уэлсли сидит в своем чистеньком и аккуратном штабе, где поддерживается идеальный порядок, и знает абсолютно все обо всех. Он даже знает, что ест на ужин маршал Сульт, и по какой цене Жозеф Бонапарт покупает в Толедо помидоры.

Я не знаю, как Высокой Женщине удалось проникнуть ко мне в тюрьму, в которую не пустили даже мою мать. До этой встречи я не был с ней знаком, а все мои прежние попытки увидеться с ней не увенчались успехом.

Надо сказать, что лучше нее никто в мире не помог бы Уэлсли вступить в переговоры со мной. Ведь она владела секретами, за раскрытие которых я готов был отдать часть своей жизни. Она знала, какая участь постигла нашу сестру Жанну и мою любимую Бланш. Представившись, она сразу сообщила мне, что Жанна и Бланш живы. В этом она поклялась самой страшной цыганской клятвой.

Чтобы вызвать у меня доверие, она рассказала мне историю своей жизни и историю человека, обладающего способностью к ясновидению. Речь идет об одном шотландском убийце, который уже несколько лет ведет жестокую и, увы, победоносную войну против рода Кабанилей. В сущности, это очень простая история о том, как незаконнорожденный отпрыск лишился прав на наследство, но при этом сама история очень занимательная, а ее детали кажутся весьма странными. Когда-нибудь я расскажу тебе ее в подробностях. Впрочем, ты ведь уже кое-что знаешь о человеке, который устроил обстрел часовни и поднялся по шелковой лестнице. Так вот, этот человек оказался сыном Антиох-Амур.

Закончив свой рассказ, Высокая Женщина сказала мне, что я один могу спасти Жанну и Бланш.

Пребывание в тюрьме подобно медленно убивающему яду – способно сломить дух истинных героев, хотя и не так опасно для натур вялых и безвольных. Бывало, что я неделями не видел ни одной живой души и чувствовал себя раздавленным. Однако мысль о том, что я могу спасти Жанну и Бланш, подхлестнула меня и заставила взбодриться. Я заявил, что готов на все, лишь бы высвободить их из неволи.

Антиох-Амур отказалась сообщить мне, где и в каких условиях их содержат, чтобы я не догадался, как их найти. Перед тем, как хоть что-то рассказать мне о них, она вынудила меня согласиться на заключение предложенного мне договора. Ты, конечно, догадался, в чем состояла суть договора: я должен был продаться англичанам.

Оказалось, что сэр Артур Уэлсли пристально следил за тем, как я в одиночку пересек пылающую Испанию от Бургоса до Байлена, чтобы вручить неудачливому генералу Дюпону приказ императора. Он также был в курсе моей знаменитой поездки из Мадрида в Париж и обратно. Он вообще в курсе всех наших солдатских похождений и находит их невероятно забавными. Конечно, слухи о скорости моего передвижения грешат преувеличениями, но они недалеки от истины.

Сэр Артур считал меня виртуозом эксцентричных похождений. Заказчики шпионских услуг высоко ценят такие качества. Он хотел любой ценой склонить меня на свою сторону. Англичане великолепно подготовили мой побег из тюрьмы. Для этого они привлекли к организации побега людей, на которых никогда не могли бы пасть подозрения. Достаточно было одного моего слова, и я оказался бы на свободе.

Не стоит и говорить, братишка, что я отказался произносить такое слово.

Но Высокая Женщина продолжала давить на меня. Ее разум очень причудлив. Она способна мыслить возвышенно, бывает красноречива, но она не колдунья. Стоило мне перестать реагировать на ее слова и решительно умолкнуть, как она сочла меня мертвым и говорила со мной, как с мертвым.

Между прочим, это она сказала мне, что моей дорогой Лилии уготовано великое будущее. Однако между ней и принадлежащим ей огромным состоянием встал человек, убивший Анхеля, от кинжала которого еще прольются реки крови.

Ты увидишь Лилию. Она так похожа на Бланш, что, глядя на нее, у меня сжимается сердце.

Прошло еще несколько дней, и мне наконец разрешили увидеться с матерью и Лилией, которая дошла до самого короля.

Ровно через неделю после моей встречи с Антиох-Амур, накануне назначенной казни, в мою камеру привели какого-то человека. Я решил, что вернулся священник, который уже успел меня исповедать. Этот человек погасил лампу, стоявшую у моего изголовья, и уселся рядом с кроватью, на которой я в тот момент спал. Он был плотно завернут в плащ, и я не мог видеть его лицо. Дверь в камеру оставили приоткрытой.

Он разбудил меня и сказал, что пришел от имени маршала герцога Далматинского, моего учителя и друга, который, находясь в Португалии, узнал о моих проделках и последовавшем наказании. Я очень привязан к маршалу Сульту. Не расстанься я с ним, моя судьба сложилась бы совсем по-другому. Но даже мое невезение иногда позволяет мне быть полезным для тех, кого я люблю. Богу не угодно, чтобы я жаловался на судьбу, потому что мы оба живы, и я держу твои руки в своих руках.

Меня обрадовало, что маршал вспомнил обо мне, и я наговорил незнакомцу много трогательных вещей. Но тот резко прервал меня, и мне почудилось волнение в его голосе.

– Вы слишком молоды, чтобы умирать, капитан, – сказал он.

– Перед лицом врага умирать никогда не рано, – ответил я. – А смерть на плахе всегда не ко времени.

– Франции нужны все ее солдаты, – продолжал незнакомец, который, как мне показалось, все больше нервничал. – Что вы готовы сделать, чтобы продолжить служение Франции?

– Я готов на все, но только не уронить свою честь, – ответил я.

Он несколько высокомерно заметил:

– Я такой же военный, как и вы, капитан, и поэтому не могу предложить ничего такого, что может замарать чью-то честь… Я уже говорил, что Франция нуждается в каждом солдате, особенно в таких солдатах, которые стоят целого батальона… Прискорбно, когда такие великолепные воины ведут себя недостойно, подают дурной пример молодежи и тратят свои силы на то, чтобы кружить головы легкомысленным женщинам…

Отведя душу, незнакомец мягко сказал:

– Император и король знают вас, господин де Шабанель. Ваше назначение на должность командира эскадрона и орден Почетного легиона хранятся в военном министерстве в Мадриде. Соответствующие приказ и указ о награждении поступили из Парижа. Прослужи вы еще пять лет и соверши пару таких же подвигов, как экспедиция в Байлен, вы бы стали генералом. Таково мнение императора. Сколько вам лет?

– Двадцать шесть.

– В тридцать лет вы могли бы стать одним из помощников Наполеона.

– Сударь, – сказал я ему, – кем бы вы ни были, вам не следует ни восхвалять меня, ни укорять. Я был преисполнен надежд, а сейчас полон раскаяния. Но ни то, ни другое не влияют на мою решимость. Ваша цель состоит в том, чтобы сохранить мне жизнь и свободу?

– Да.

– От чьего имени вы действуете?

Незнакомец поколебался и произнес:

– От имени маршала Журдана.

– Мне выставляют какие-то условия?

– Только одно.

– Извольте изложить его. Я слушаю.

Какое-то время незнакомец подыскивал слова, а потом заговорил:

– Маршал Журдан с пониманием отнесся к мнению герцога Далматинского, который благоприятно отозвался о вас в своем письме, особо указав на ваш возраст и импульсивность вашего характера. Правда, король не приемлет подобные доводы. Он полагает, что бушующие страсти ничего не оправдывают. В противном случае было бы невозможно поддерживать дисциплину.

Король не считает, что большие способности неотделимы от бурных страстей… Маршал Журдан ничего не смог добиться от короля, потому что ваши безумные выходки нарушили основополагающие правила, милые сердцу его величества. Король ни под каким видом не желает отменять вынесенный вам приговор. Ему очень важно, чтобы ваша участь стала примером для других, и он совершенно непреклонен.

– Иными словами, речь идет о побеге с негласного согласия властей?

– Нет, сударь. В таком случае строгость потеряла бы всякий смысл. Ваша казнь должна состояться в любом случае. Это необходимо как в интересах поддержания дисциплины, так и в интересах выполнения задания, которое я собираюсь с вами обсудить.

– Я не понимаю…

– Сейчас поймете. Как вы считаете, вы заслужили смертный приговор?

– Ни в коей мере, – резко ответил я. – Офицер испанской гвардии не может считаться старшим по званию и моим начальником. Я служу во французской армии, которая лишь временно предоставлена в распоряжение короля Испании. Офицеры испанской гвардии не назначаются на должности императором. Но это чисто юридический взгляд на вещи. А если отвлечься от правовой стороны дела, то следует иметь в виду, что я дворянин и сохранил кое-какие остатки прежних взглядов. Если некоторые пуритане склонны раздувать чьи-то ошибки до масштабов преступления…

– Уж не на короля ли вы намекаете, сударь? – сердито перебил меня незнакомец.

– Нет, сударь. Безукоризненное поведение его величества дает ему право проявлять строгость. Но сам король выглядит белой вороной на фоне нравов его двора, где черным-черно от воронья.

Мне показалось, что незнакомец смягчился. Он немного поерзал на стуле, сменил позу и сказал:

– Я, как и вы, дворянин и довольно старой закалки. Тем не менее, я полагаю, что военный суд вынес правильное решение. Мне жаль, что я не почувствовал в ваших словах раскаяния, которое считаю хорошим советчиком. Однако позвольте мне перейти к изложению позиции маршала. Ведя боевые действия, мы сталкиваемся с большими затруднениями, оттого что противник осведомлен о наших планах, а мы находимся в полном неведении относительно его замыслов. Все попытки маршала организовать сбор сведений в стане противника провалились из-за резко отрицательного отношения к нам со стороны населения… Из Португалии приходят плохие новости, сударь. Английская армия наседает на нас, а их командующий генерал Уэлсли отлично маневрирует войсками. Он держит под рукой целые роты, а то и полки разведчиков, и это, не считая огромного количества шпионов из числа местного населения, которых он пестует. Предложение, сделанное вам английским генералом…

Он прервался, увидев мой возмущенный жест, но тут же добавил:

– Я не собираюсь ни порицать вас, капитан, ни восхвалять. Повторяю, что, по моему мнению, вы справедливо приговорены к смерти, но я никогда не считал, что вы уронили свою честь. Как бы то ни было, по приговору суда вы будете расстреляны, но по приказу короля сохраните свои эполеты.

– Не знаю, как и благодарить его величество, – ответил я.

– Но король готов идти дальше, капитан, – все больше оживляясь, продолжил незнакомец. – Хочу довести до вас мнение короля и маршала. Вы ведь прекрасно говорите по-испански, не так ли?

– Говорю так, словно я от рождения испанец.

– Так же обстоит дело и с английским языком?

– Так же. Я ведь жил в Англии.

– Капитан Шабанель, вы могли бы принести королю столько же пользы, сколько причинили вреда.

– Каким образом, сударь? Прошу вас объясниться.

– Безоговорочно приняв предложение, сделанное вам английским генералом.

От удивления я на какое-то время потерял дар речи. Я больше не требовал объяснений, потому что все понял. Незнакомец терпеливо ждал.

– У вас имеются доказательства того, что вы выполняете официальное поручение? – спросил я его.

– Вы согласны?

– Пока еще нет.

– Не забывайте, что речь идет о вашей жизни.

– Не исключаю, что за сохранение жизни мне придется заплатить слишком высокую цену.

– Подумайте…

– Тут нечего обсуждать. Вы можете подтвердить, что выполняете официальное поручение?

– Да, – ответил он с той же неуверенностью, которая не покидала его с самого начала разговора.

– Предъявите доказательства.

Он встал и прошелся в обоих направлениях по моей узкой камере. Возвращаясь назад, он с силой захлопнул полуоткрытую дверь. Затем приблизился ко мне и откинул полы своего плаща.

В его действиях чувствовался расчет на театральный эффект.

Передо мной стоял король Жозеф собственной персоной.

– Теперь вы мне верите, капитан Шабанель?

Я приподнялся на локте, поклонился, насколько это было возможно в лежачем положении, после чего ответил:

– Сир, я узнал ваше величество.

Он улыбнулся и пробормотал:

– Похоже, что я плохой актер. Я впервые сделал попытку перевоплотиться, но боюсь, что первый раз будет и последним.

После этих слов он посерьезнел и сказал:

– Мой визит к вам, капитан Шабанель, говорит о том, какое значение я придаю нашим переговорам. Не стану повторять, что вам предлагается выкупить вашу жизнь. Один раз вы оказали мне неоценимую услугу. Я этого не забыл и ни под каким видом не позволю вам умереть. Все уже готово к вашему отъезду, и завтра после казни – а казнь состоится несмотря ни на что, поскольку в противном случае все офицеры моей армии неминуемо закусят удила, – так вот, завтра вы отправитесь в Америку, предварительно дав мне слово сменить имя и никогда впредь не пересекать океан…

– Сир!.. – с чувством искренней благодарности воскликнул я.

– Извольте не перебивать меня! Я соглашаюсь на это, будучи полностью убежденным в том, что своей шпагой вы дорожите больше, чем жизнью. Ваша жизнь принадлежит вам, а ваша шпага – мне. Вам остается только выкупить свою шпагу.

– Сир, – чувствуя, как сжимается мое сердце, пробормотал я, – мне необходимо вспомнить, приходилось ли кому-нибудь из моих предков выкупать за такую цену право ношения шпаги.

– При чем тут ваши предки, сударь? – гневно воскликнул король. – Мир сильно изменился с той поры, когда ваши предки танцевали менуэт при дворе Людовика Пятнадцатого… Послушайте, вы не должны чувствовать себя оскорбленным. Я знаю, что в роду Шабанелей все были храбрыми солдатами… но в английской армии большинство дворян не видит ничего зазорного в том, чтобы служить в разведке.

– Но они же англичане, сир.

– Я не приемлю, сударь, когда название целого народа воспринимается, как оскорбление. Англичане не испытывают неуместный стыд, когда речь идет о том, чтобы послужить своей стране. Ваши предки тоже служили королю. Действуйте так же, как они, и не привередничайте, когда надо послужить вашему королю.

– Профессия шпиона… – начал было я.

– Это жалкий предрассудок, сударь! – воскликнул король и даже топнул ногой. – Когда вы по поручению императора отправились в Байлен, вам пришлось переодеться и прибегнуть к тысяче хитростей, чтобы обмануть бдительность испанской стражи. Неужели, надев костюм махо, вы позволили себе говорить по-французски? А добравшись до генерала Дюпона, неужели вы скрыли от него информацию о сосредоточении войск противника, сквозь порядки которых вы прорвались? Чем же вы занимались, если не шпионажем? Неужели вы вправду считаете, что, если станете шпионом, то будете обесчещены?

Вам известно, сударь, что я приемлю только порядочные и достойные действия, но не терплю, когда бросаются словами. Я уверяю вас, что ваша служба будет так же трудна и почетна, как любая другая служба родине. Конечно, вам придется пройти через тяжелые испытания, но ведь вы согрешили, сударь. Умейте же смиряться с наказанием… Итак, сударь, дав вам гарантию того, что вы ни под каким видом не подвергнетесь смертной казни, я лишил вас возможности ответить мне отказом. К этому я добавлю, что вы нужны Франции, и тем самым положу конец вашим сомнениям.

– Я должен быть уверен в том, что буду заниматься только тем же, чем занимался по дороге в Байлен… – промямлил я.

– Обещаю, что ничем иным вы не будете заниматься, – вновь перебил меня король. – Уэлсли и император по-разному ведут боевые действия. Нам не требуются шпионы. Мы нуждаемся лишь в нейтрализации вражеской агентурной сети. Вы в одиночку будете сражаться против тысяч врагов, среди которых будет немало лордов и баронетов. И вот что я вам скажу: если вам непременно требуется романтический ореол, то можете утешать себя тем, что подобные беспрецедентные операции не проводились со времен Дон Кихота. Смерть будет постоянно следовать за вами по пятам. Она будет спереди и сзади, справа и слева, у изголовья вашей кровати и под подушкой. А если вы все-таки станете стыдиться вашего героизма, то я легко вас утешу, потому что о том, чем вы занимаетесь будут знать только два человека: император и я…

– Я согласен, – сказал я.

Услышав эти слова, Эктор горячо пожал руку брата.

– Так же поступил и король, – заметил Сезар, лицо которого стало бледным, но глаза гордо сверкали. – Король протянул мне руку.

– А потом король, не отпуская моей руки, добавил: «Капитан Шабанель, даю вам слово короля, что в следующей битве вы поведете в атаку своих драгун».

Я согласился, брат, потому что он меня убедил, и потому что я чувствовал себя способным осуществить эту миссию, которая была сопряжена с невероятными опасностями, но имела первостепенную важность.

Король был прав. Речь шла не о шпионаже, а о восстановлении повсеместно утраченных связей между королевским двором и маршалами, чьи войска действовали на огромном удалении друг от друга и были разделены обширными территориями, которые находились под контролем повстанческих сил. В таком положении находились войска в Каталонии и Сарагосе, а также армейские корпуса Нея, Бертье и Сульта. Все наши генералы после одержанных побед попадали в положение, чреватое разгромом. Они оказывались в окружении прямо на поле битвы, где еще недавно одерживали победу. При этом ни один испанец не желал наниматься в курьерскую службу французской армии, а те, которые соглашались, немедленно нас предавали.

Разрозненные части нашей армии лишились единого центра управления, своего рода мозга, руководящего и координирующего боевые действия. В итоге руки не знали, что от них требует голова, а голова не знала, чем занимаются руки. Теперь только я мог оживить этого гиганта и превратить его в единое целое. Мне эта задача показалась чрезвычайно важной, и поэтому я согласился взяться за ее решение.

Но нельзя не признать, что каждый человек в глубине души руководствуется чисто личными мотивами. Вот и у меня, когда исчезла угроза неминуемой смерти, возродились эгоистические побуждения. Давая согласие, я думал о моей бедной Бланш, верившей, что я освобожу ее из мучительного плена, ну, и, конечно, о тебе, Эктор, ведь я так боялся, что не смогу обнять тебя перед смертью.

Но на этом наша беседа с королем не закончилась. Я получил от него множество инструкций, что свидетельствовало о его высоком доверии ко мне. Кроме того, он потребовал от меня гарантий неразглашения сведений, составляющих государственную тайну, без чего осуществление моей миссии было бы невозможным. Все, кого я в этом мире любил, должны были считать меня умершим, и мать, и ты, и даже Бланш, если бы Бог позволил мне ее найти.

Мне разрешили лишь оставить при себе моих преданных соратников и ту, что подсказала королю идею, которая в итоге воплотилась в жизнь. Я имею в виду мою сестричку Лилию, в которой женская тонкость и сообразительность прекрасно сочетаются с неженской отвагой. Если бы не преданность моей маленькой армии, то я бы уже сто раз мог погибнуть. И тебя этой ночью я смог освободить лишь благодаря умелым действиям моих солдат.

Король покинул меня в три часа ночи, пожелав напоследок удачи.

– Когда раздастся команда «Огонь!», – сказал он, – вы должны упасть лицом вниз. Все остальное я беру на себя.

Утром следующего дня двенадцать бравых парней со слезами на глазах стали целиться мне в грудь. Мне впервые пришлось ломать такую комедию, и я ненавидел себя за то, что пришлось обмануть этих бедолаг, которые дружно отвернулись, увидев, как я зашатался и упал.

Меня уложили в повозку, и люди, которые сочли меня мертвым, жалели, что им пришлось убить такого прекрасного драгуна, который мог бы еще изрубить множество врагов. Затем меня отвезли в монастырский лазарет, где обязанности сестры милосердия исполняла Лилиа. Там вместо меня уложили в гроб другого покойника, которого следующим утром отвезли на кладбище Кампо-Санто. Но похоронили его в другой могиле, которая была выкопана специально для него, чтобы не пропали понапрасну молитвы, вознесенные его родственниками. А мою могилу засыпали землей.

За два часа до похорон я покинул монастырь в одежде священника, пешком добрался до Талаверы и там мне выдали моего Алазана, подаренного королем.

Ты видел его, Эктор? Это настоящий королевский подарок. Он спасал мне жизнь даже чаще, чем мои драгуны и Лилиа. Когда я проезжаю на нем по выжженной солнцем прерии, где все родники пересохли или отравлены, я начинаю лучше понимать, почему так привязаны арабы к верному бессловесному другу, который разделяет со своим хозяином все его тяготы и невзгоды.

Алазан узнает меня издалека и даже пытается говорить со мной, когда мы одни. Только благодаря ему у меня буквально выросли крылья, и я смог наладить взаимодействие разрозненных французских армий в Испании. Он отважен и неутомим, быстр, как его отец, и мощен, как его андалузская мать. Этот конь способен покорить любые расстояния и пространства.

Иногда мне кажется, что какой-нибудь преступник, обладающий подобным скакуном, был бы неуязвим для правосудия. В каком-то смысле Алазан способен одновременно находиться в двух местах, обеспечивая своему хозяину алиби, которое признает любой суд.

В Алазане воплощена половина моей силы. Как часто я, обессилев, припадал к нему, чтобы зарядиться его энергией. Зато, когда мы, усталые и измученные, добираемся до цели, я становлюсь его верным слугой. Я чищу его, растираю, как добрая мать, что заботится о своем дитя, а если не хватает корма, то я отдаю ему большую часть своего хлеба и последнюю каплю воды.

Наш первый переход мы с Алазаном совершили в Португалию, в Кастель-Бранко, что находится в провинции Бейра в ста лье от Мадрида. Там расположен штаб сэра Артура Уэлсли. В Мадриде в одной тюрьме со мной сидел капитан испанской гвардии, которого уличили в секретных сношениях с англичанами. В городах, остающихся под французским контролем, у Веллингтона сотни шпионов.

У гвардейского капитана обнаружили шифрованное послание английского генерала, который обещал ему крупную сумму денег и должность главного курьера при его штабе. Звали его Педро де Томар, и из захваченных писем следовало, что капитан и Уэлсли никогда не виделись и не знали друг друга в лицо. Так я превратился в Педро де Томара и стал гонцом при английском штабе.

С этого момента я без отдыха тружусь дни и ночи. Сэр Артур Уэлсли разбирается в шпионах еще лучше, чем я в лошадях. Для него я представляю такую же ценность, какую для меня представляет мой Алазан. Если бы мне пришло в голову выставить себя на торги, в которых участвовали бы Уэлсли и король Жозеф, то сэр Артур, как я полагаю, поднял бы ставки до небес. Он ворочает огромными деньгами. Здесь в Испании Англия постоянно идет ва-банк. Я даже думаю, что обо мне говорят в английском парламенте, ведь я считаюсь образцовым scouting-officer[6].

Невозможно подсчитать, сколько потребовалось усилий, хитрых комбинаций, опасных трюков и силовых действий, чтобы поддерживать мою репутацию бесценного разведчика при том, что вся информация, которую я им доставляю, согласовывается с королем Жозефом. А если подсчитать все мои трюки с переодеваниями и сыгранные роли, то их наберется на целую одиссею. Не забудь, что мне также приходится иметь дело с испанцами, а это значит, что я в любой момент могу нарваться на друзей и знакомых настоящего Педро де Томара. Кроме того, мне еще приходится водить за нос французов и попадать туда, где возможна встреча с моими прежними товарищами, которые полагают, что я лежу в земле на кладбище Кампо-Санто.

Ты видел, как я исполнял роли штабного курьера и бандита. Но еще я могу быть монахом, алькальдом, английским офицером. Однажды я даже был женщиной. Если бы я действительно служил англичанам, то давно бы стал лордом и меня осыпали бы золотом, как принцессу на выданье. Англичане умеют ценить тех, кто им служит.

При этом я до сих пор не знаю, доволен ли мною король Жозеф.

Кроме того, не забывай, что, выполняя весь этот безумный объем опасной работы, я еще успеваю искать нашу сестру Жанну и мою бедную Бланш. На этом пути меня подстерегают самые большие опасности, поскольку приходится иметь дело с очень грозным противником, но главное из-за того, что я действую под чужим именем.

Мне противостоит тот самый человек, на совести которого обстрел часовни и похищение Бланш. Он старший офицер английской армии и хорошо знает меня, поскольку именно он нанес мне удар кинжалом. Против меня также действует Высокая Женщина, которая проникла в тюрьму и знает меня в лицо. Стоит им слово сказать, и для меня на первом же суку будет приготовлена веревка.

Я уж не говорю об этом мерзавце Самуэле да Кошта, который занимался убийствами в водах Кабреры. Это я подкинул ему идею поживиться в замке Кабаниля, в результате чего он рассорился со своим бывшим подельником. Я мог бы сделать так, чтобы эти два диких зверя пожрали друг друга.

Но, чтобы отыскать Бланш и Жанну, мне нужен этот шотландец. Можешь считать такое положение дел символом ситуации, в которой я нахожусь. Ничто вокруг меня не делается открыто, а то, что делается, только усложняет решение моих задач. Я буквально окутан клубком интриг. Моя рука так и тянется к сабле, но я не могу разрубить этот клубок, потому что боюсь оборвать какую-нибудь важную нить.

Вильгельм Телль по крайней мере видел яблоко на голове ребенка, который стоял, не шевелясь. А вот я не вижу свою цель, потому что ее загораживают те, кого я люблю. Они ни о чем не подозревают и поэтому могут пошевелиться. Я же не решаюсь выстрелить, потому что могу их убить.

Но ты увидишь, я обязательно их спасу! Я обязан выйти победителем в этой борьбе, где не требуется отвага солдата, но нужны такие качества, которые не украшают дворянина.

Знаешь, я поступил, как тот благородный бретонец, которые повесил на церковную стену доставшуюся ему от отца шпагу, когда голод вынудил его заняться коммерцией. Обеспечив свою семью хлебом, он с большой помпой отправился вместе с родственниками и друзьями в церковь и преклонил колени перед алтарем, после чего священник благословил шпагу и прикрепил ее к поясу бретонца. Я плакал, когда читал об этой наивной церемонии. И вот теперь, оказавшись в чистилище, я часто вспоминаю шпагу благородного бретонца.

Я вынужден драться голыми руками и одновременно усмирять свою натуру, которая бунтует против того, чем я занимаюсь. И все равно я обязан победить, потому что Бог на моей стороне. Он уже научил меня усмирять гордость и превратил мое безумное нетерпение в смиренное хладнокровие. Я научился ждать, я научился сдерживать гнев и с улыбкой встречать своего смертельного врага. Знаешь, братишка, если я потеряю руку, то не умру с голоду, потому что могу стать прекрасным дипломатом.

Я одержу победу и спасу нашу сестру и мою возлюбленную. Я уже напал на их след. Эх, если бы не опутавшие меня цепи, они уже были бы с нами! Мне кажется, что остается сделать последний шаг. Помнишь, как в детской игре: уже горячо! Я ищу и обязательно найду!

А еще, если ты помнишь, король установил срок моего пребывания в этом чистилище: до ближайшей битвы. Он сам так сказал. Битва, о которой говорил король, скоро должна состояться. Я ждал ее, предчувствовал и тоже ее готовил. Об этом говорится в доставленном тобой письме. А поскольку я научился читать между срок, мне нетрудно было угадать, в какой день и час она начнется.

Вот увидишь, Эктор, я сброшу с себя эти фиглярские лохмотья! Я избавлюсь от тяжкого груза хитрости и лжи! Эктор, я вновь стану солдатом, выхвачу из ножен мою заржавевшую саблю, и она вновь засверкает на солнце! Мне кажется, что стоит раздаться звуку военного горна, и я заржу, как боевой конь, исторгну бешеный крик. Мне уже видится сверкание стали, я чувствую запах пороха.

Да здравствует битва, Эктор! Только в битве мое спасение. Дай мне Бог погибнуть в окружении английских штыков, стоя плечом к плечу с моими драгунами!

Грудь его вздымалась под расстегнутой рубахой, а лицо светилось гордостью и страстью. Странно выглядела эта солдатская страсть: глаза капитана были мокрыми от слез, словно он говорил о скором свидании с любимой женщиной.

Эктор с улыбкой смотрел на него, и в его глазах сверкали отблески страсти, охватившей его брата.

– Ты выслушал меня, малыш, – с неожиданной суровостью в голосе произнес Сезар. – Не знаю, убедительно ли было мое признание, но теперь ты знаешь все мои секреты. Я скрыл от тебя только мысли, высказанные братом императора. Выдать эту тайну значило бы совершить преступление. Теперь забудь о том, что ты меня любишь, и ответь по совести: ты стыдишься меня?

Эктор бросился ему на шею.

– Я горжусь тем, что я твой брат, – ответил он.

– Как бы ты поступил на моем месте?

– Я поступил бы точно так же, как ты.

– Ты веришь, что наша мать смотрит на нас?..

– Наша мать одобряет твой поступок и благословляет тебя. Ты ведь помнишь, как она говорила: «Вы французы, дети мои. Будьте готовы отдать ваши жизни за Францию». А ты, мой любимый брат, отдал Франции больше, чем жизнь!

Сезар притянул его к себе и долго прижимал к груди. Он улыбался и глотал слезы.

– Вот я и получил свою награду, – прошептал он. – Сбылась моя мечта. Брат, который представляет здесь мою мать, сказал, что я поступил правильно…

Внезапно глаза его сверкнули, и он с присущей ему неистребимой жизнерадостностью произнес:

– Лейтенант, поскольку мы достигли согласия по всем вопросам, давайте поговорим о том, что касается лично вас, причем сделаем это быстро, потому что у меня совсем нет времени… Наши шотландские гренадеры все еще где-то блуждают, однако Черный Комин бродит неподалеку, и уже скоро мы услышим звуки волынки Макгрегора… Скоро мы расстанемся, родной…

– Как, уже? – воскликнул Эктор.

– Да, к сожалению, у нас с тобой было мало времени… Пойми, победить я смогу лишь в том случае, если в гонке, которая мне предстоит, мы с Алазаном покажем все, на что способны.

– Тебе будет угрожать опасность?

– Главная проблема в том, Эктор, что мне предстоит проделать длинный путь… Король отдал вполне выполнимый приказ, и весь этот день я буду занят его исполнением. Правда, я потерял слишком много времени… Расплачиваться за это придется бедняге Алазану. Теперь слушай внимательно. Ты уже выполнил свою задачу.

– Неужели я не в состоянии помочь тебе? – с упреком в голосе воскликнул Эктор.

– Это невозможно, – твердо ответил капитан. – Ситуация изменилась. Англичане выставили шесть тысяч человек по всей линии фронта между местом, где мы находимся, и мостом в Арсобиспо, через который нужно проехать, чтобы добраться до французских позиций. Поэтому теперь сопровождать донью Менсию и ее дочь могут только англичане.

Эктор помрачнел.

– Я принял все необходимые меры, – продолжил Сезар, – и остановил свой выбор на лейтенанте Эдварде Уэлсли…

– Эдвард Уэлсли! – повторил Эктор, высвобождаясь из объятий брата.

– Я знаю, что он твой соперник, – спокойно произнес Сезар. – Именно поэтому я остановил свой выбор на нем. Он тоже влюблен, и это послужит гарантией того, что он все сделает так, как нам требуется… Почему ты побледнел?.. Ты не считаешь его человеком чести?

– Вовсе нет, – покраснев, ответил Эктор. – С Уэлсли я общался совсем недолго, но этого хватило, чтобы составить представление о нем. Я не знаю другого человека, у которого было бы столь же благородное сердце.

– Ну, не более благородное, чем у тебя, братишка! – воскликнул Сезар. – Если он внушает тебе доверие, тогда не беспокойся за нее. Я знаю и даже утверждаю, что она тебя любит. Скоро ты и сам в этом убедишься. Тебе ведь придется с нею увидеться, и я поручаю тебе убедить Хоакину в том, что она должна довериться англичанам.

– Я должен это сделать? – воскликнул Эктор.

Он чуть не выкрикнул: «Никогда!», но умолк, когда они с братом встретились взглядами.

– Ты находишься в моем подчинении, – с нежной строгостью произнес Сезар. – Я ведь рассказал тебе о своей жизни. Ты должен понять, что подчас, чтобы исполнить свой долг, необходимо ранить свое сердце.

Эктор уже открыл рот, чтобы ответить, но тут его взгляд упал на вершину Быка, где вдова Сюзанна отчаянно размахивала ветхим шейным платком.

– Это сигнал, – скал Сезар. – Кто-то показался на дороге.

В тот же момент ветер донес до них скрипучие звуки волынки. В нескольких шагах от хижины была высокая, нависавшая над местностью, скала, с которой хорошо просматривались окрестные дороги. Сезар вскарабкался на нее и укрылся за ее вершиной, чтобы не быть замеченным. Эктор последовал за ним. Звуки волынки становились все громче.

Первым показался ехавший верхом Черный Комин. Он сменил лошадь. Вместо той, что отравилась водой из родника Сен-Жюльен, он выбрал коня такой же черной масти. Его высокая фигура с гордо посаженной головой четко вырисовывалась на фоне дороги, покрытой белой пылью.

Ехал он, как обычно, в пятидесяти шагах от шедшего позади него Красного Дика. Даже издалека было видно, до чего хмур и мрачен был подполковник.

– Да, да… – пробормотал Сезар, – его грызет черная тоска… Надо будет его подлечить!

Красный Дик шел один. Удивленный Сезар воскликнул:

– А где же, черт возьми, мисс Нед?..

Следом за Красным Диком маршировали остальные офицеры и солдаты. Все были на месте за исключением Неда, капрала Гранта, солдат Макферсона, Бланта и Сони.

Как только продефилировал последний гренадер, на западе послышался колокольный звон. Но звонил не тот колокол, который был установлен в замке. Звук шел из ущелья, расположенного на другой стороне горы, у подножия которой высилась колокольня бедной полупустой деревеньки Сен-Жак-де-Кабаниль. На колокольне ударили в набат.

– Уже началось!.. – пробормотал Сезар.

Он нахмурился и бросился в хижину, где стал спешно натягивать на себя бандитское облачение.

– Пора расставаться, брат, – повторил он. – Ты теперь знаешь достаточно много и сможешь убедить нашу кузину Хоакину. Она неглупая добрая девушка и поймет, чем ты был вынужден пожертвовать. Ты же вместе с твоими солдатами поступаешь в распоряжение людей, которые придут от моего имени и в ответ на пароль «Испания» скажут отзыв «Надежда». Будь осторожен. Шотландцы, которых ты видел, расположатся неподалеку от этого места. Не забывай, что в горах постоянно бродят их разведчики. Отправляйся в башню Фердинанда Католического, которая расположена в северной части замка. Вот тебе ключ, которым ты откроешь потерну. Его тебе прислала Хоакина. Прощай, брат, и до скорого свидания. Удачи тебе!

Эктор спрятал на груди ключ, которым прошлой ночью воспользовалась Лилиа, а Сезар тем временем громко позвал Сюзанну. Он бросил ей монету и сказал:

– Поспешите в деревню Сен-Жак, добрая женщина. Скоро мы будем грабить замок офранцузившихся.

– Спасибо, сеньор, – ответила мегера, прибежавшая со всех ног с вершины горы. – Смерть проклятым французам!

– Теперь тебе никто не будет мешать, – сказал Сезар, обняв брата в последний раз. – Иди в башню.

– Где мы встретимся? – печально спросил Эктор.

– На поле битвы в Талавера-де-ла-Рейна.

Сезар вырвался из объятий брата и быстрым шагом двинулся по тропе, уходившей в горы. Эктор же не спеша спустился по склону и направился в замок Кабаниль.

Было примерно семь часов утра. Солнце уже ярко освещало леонскую равнину и расположенные на ней руины монастыря Святого Франциска. Неподалеку от заболоченного озера сразу за дубовой рощей теперь стояли палатки. Здесь расположился сменивший место стоянки отряд Черного Комина, которому было поручено следить за дорогой, ведущей в Саламанку.

Но в подземной пещере, где было устроено пристанище наших драгун, ныне служившей спальней для отряда французских пехотинцев, было по-прежнему темно.

Примерно половина пехотинцев уже успела проснуться. Люди замерзли в сыром помещении и теперь грелись у тлеющего костра. Дрова здесь жгли только по ночам. Ранняя побудка позволила освободить от дежурства часового внутри подземелья, но зато снаружи выставили сразу двух часовых, которые укрылись в зарослях кустарника.

Часовые с напряженным вниманием следили за палатками шотландских гренадеров. В карауле стояли пехотинцы, которых время от времени проверяли драгуны.

Не исключено, что аналогичные меры предосторожности были также приняты у входа в подземелье, занятого цыганами, но заметить цыганских часовых не было никакой возможности. Если бы кто-то по случайности забрел в эти места, то даже после долгого и внимательного наблюдения не обнаружил бы ничего, кроме руин.

Цыгане по своему обычаю в это время спали. Для них было привычно превращать ночь в день и день в ночь.

Зато в убежище драгун проснувшиеся солдаты беседовали у едва теплившегося костра. Они уже успели в очередной раз позаимствовать у цыган еду, и теперь терпеливо ждали, когда будет готов обильный завтрак.

Правила приличия требовали, чтобы солдаты спокойно и терпеливо ожидали, когда их позовут за стол. Тем не менее уже был пущен по кругу бурдюк, который довольно сильно сдулся к тому моменту, когда попал в руки Никчемного.

Несостоявшемуся капралу нечасто удавалось вкусить от благ земных. Поэтому он надолго припал к бурдюку, на что тут же обратили внимание сослуживцы.

– Эй, солдатик, – с заметным превосходством в голосе окликнул его Тулузец. – Надо делать только один глоток, как того требуют хорошие манеры.

– Развесь уши, желторотик, когда старшие учат тебя уму-разуму, – потребовал Новый Мост. – Когда в обществе пьют из одного сосуда, навроде нормандских и бретонских баклажек или немецких, швейцарских, эльзасских и брабантских кружек, не надо хлебать полной глоткой, словно из собственного стакана. Пей аккуратно и помни о товарищах.

Несостоявшийся капрал, успевший сделать только полглотка, покраснел до корней волос и передал бурдюк соседу.

– Неплохо вы здесь устроились, – сказал Милый Августин сидевшему рядом с ним драгуну Лафлеру. – Выпивка первый сорт, а еда такая, какую не во всякой харчевне можно найти… Только любви не хватает, товарищ…

– Точно, – поддакнул Новый Мост. – Правда, когда есть любовь, тогда не успеваешь на вечернюю поверку.

Тулузец с помощью пальца и губ изобразил звук открываемой бутылки, а затем бульканье опорожняемой бутылки. Всем капралам известна эта шутка, от которой на душе становится веселее. При слове любовь Никчемный обычно тяжко вздыхал. В родном городе он оставил в надежных руках свое сердце и накопленные двадцать восемь франков.

Драгуны не уступают пехотинцам в любезности и хороших манерах. Поэтому Сарлюк очень мелодично пощелкал суставами пальцев, а Лафлер так похоже изобразил пение петуха, что Милый Августин не удержался и великолепно изобразил кудахтанье курицы.

У обоих эти таланты были от природы, и для их совершенствования им потребовалось всего лишь несколько лет. Впрочем, многие умеют пищать лучше новорожденного дитяти, а также квакать лучше лягушек и каркать не хуже ворон. Рассказывают, что во время Крымской войны англичане охотно поили одного французского зуава, который умел: 1. Изображать стук молота по наковальне; 2. Издавать звук ключа, который поворачивают в замке; 3. Скрипеть, как дверь на ржавых петлях. Зуав пытался обучить этому искусству англичан, но англичане были необучаемы.

Малыш Эсташ изобразил пение дрозда, после чего заявил:

– Желаю тебе, старина, найти свою любовь. Местные дамочки охотно едят с руки, а еще они, как бешеные пляшут фанданго. Точно вам говорю, ведь я, уточки мои, объездил все города и городишки этой страны… Между прочим, слово «уточки» необидное… Да и зачем мне обижать пехотинцев, ведь я их уважаю.

– В добрый час! – разглаживая усы, отозвался Милый Августин. – К вам тут прилетела стая уточек, которые никого не боятся. Мы хоть и пешие, но каждый стоит одного, а то и двух драгун, гусар или улан… Впрочем, я не хотел обидеть кавалерию, которую страсть как уважаю.

От его слов повеяло холодком. Тулузец произнес: «Вот так вот!», и нахально подбоченился. Если бы в подземелье имелись стол и стаканы, то нетерпеливый Малыш Эсташ наверняка сломал бы первое, что подвернулось ему под руку, но ничего такого не было, и Новый Мост на правах парижанина тут же занял позицию, прямо противоположную той, которую занимал его друг Тулузец.

– Что такое? Что такое? – воскликнул он. – Я свидетель, что пехотинец первым начал задираться. Зато драгун говорил очень вежливо, а ты, Милый Августин, похоже, уже забыл, как только что лакал его вино! Я требую мира и покоя! Кавалеристы бравые ребята, как и пехотинцы. Что касается любви, то мне, как любителю веселых развлечений, от нее ни холодно, ни жарко.

Большинство присутствующих сочли слова Нового Моста достойными и примиряющими и полностью их одобрили.

– Я не хотел вас обидеть, капрал, – пробурчал Милый Августин. – Может, что-то я сказал не так, но не будем лезть в бутылку… Если драгун готов пожать руку товарищу по оружию…

Малыш Эсташ ничего не имел против. Все крикнули браво и опять пустили бурдюк по кругу.

– Я ничего не имею против испанок, – тоном знатока заявил Сарлюк, – но главные красотки здесь цыганки или, как они выражаются, гитаны. У каждого свой вкус.

– Ух, эти цыганки! – воскликнул Лафлер.

А Малыш Эсташ облизнул губы и повторил:

– Ух, эти цыганки… черт бы их побрал!

Все мгновенно умолкли. Каждый испытал легкое нервное потрясение. Что ни говори, а обходительность сидит в крови французских солдат.

Воцарилась тишина, и был слышен лишь могучий храп пехотинцев, которые еще не побороли усталость, вызванную недавним форсированным маршем. Громче всех храпел сержант Морен. Его орлиный нос выдавал более затейливые рулады, чем волынка шотландских гренадеров. Рядом с ним бесшумно спал бедный маленький Жибоз. Он свернулся калачиком, и его тело совсем утратило человеческую форму.

Ближе к неосвещенному углу рядом с благословенным камнем, загораживавшим проход в кладовую детей фараона, лежали рядком все четыре шотландца. Лежали они совершенно неподвижно, но, если присмотреться, то можно было заметить, что глаза лежавшего с краю капрала Гранта были полуоткрыты. Он прислушивался и все внимательно разглядывал.

Лежавший рядом с ним солдат Макферсон шевельнулся, потянулся, открыл глаза и в тот момент, когда французы возобновили разговор, спросил:

– Какого черта? Что это за кошмар?

На его рот тяжело легла рука Гранта.

– Тсс! – прошипел он. – Делай, как я: смотри и слушай.

Первым прервал молчание Никчемный.

– Простите, драгун, – спросил он, почтительно обращаясь к Малышу Эсташу, – ваш начальник капитан Фантом?

Малыш Эсташ громко расхохотался.

– Капитан Фантом! Ха-ха-ха! – воскликнул он. – Да ты все о своем, салага!

– Хотел бы я посмотреть на этого капитана Фантома! – иронически добавил Лафлер.

А Сарлюк серьезно и искренне, как положено говорить лотарингцу, произнес:

– Молодой человек, на свете нет никакого капитана Фантома.

– Как же так! – удивился новобранец. – Ведь тот человек рассказал нам целую историю!

– Да Бог с ним, с тем человеком, – поддержал его Тулузец. – В армии только и говорят, что о капитане Фантоме!

– Даже сержант, а он стреляный воробей, – заметил Новый Мост, – порассказал интересные вещи о капитане Фантоме.

– А вот я не верю во все это, – сказал Милый Августин. – Покойники, если и смогут открыть крышку гроба, то только когда запоют трубы Судного дня. Такое мое мнение.

Три драгуна пожали плечами.

– Какого черта, – продолжал настаивать Новый Мост, – мы же видели того странного типа в маске… который одним ударом срубил древко знамени.

– Это был капитан Луи, – сказал Сарлюк.

– А чем занимается в этом подземелье ваш капитан Луи? – спросил Милый Августин.

– Он, – безмятежно ответил Малыш Эсташ, – спасает пехотинцев, которые позволяют прижать себя к стенке.

– Неплохо сказано! – воскликнул Новый Мост. – Эй, пехотинец, ты уже второй раз меня срезал! Поправь-ка свое пенсне, а то сползет с носа… Кстати, драгуны, и вас позвольте еще раз поблагодарить за помощь.

– Завсегда к вашим услугам, капрал и вся честна компания, – отозвался Малыш Эсташ. – Вижу, что вы хотите докопаться до истины… Все это и вправду выглядит необычно. Где это видано, чтобы кавалеристы зарывались в землю, как какие-нибудь кроты?.. Но, видите ли, господа пехотинцы, тут замешана высокая политика и государственные секреты… Нас здесь только трое, потому что один наш товарищ отправился на задание. А служба наша такова, что мы сами подчас не понимаем, в чем она состоит… Мы работаем, как заведенные. Работа у нас тяжелая, но когда тебя за одну кампанию три раза повышают в звании…

– Три раза! – послышались недоверчивые возгласы.

– Я тоже думал, что мне присвоят звание, – пробормотал Никчемный, – а оказалось, что все это сказки!

– Три раза повышают в звании, – настаивал Малыш Эсташ. – Подтвердите, ребята.

– Три раза, – подтвердили Лафлер и Сарлюк, – жаль, что не чаще!

– Вы имеете честь беседовать с тремя старшими сержантами, – добавил Сарлюк.

– Но мы ненадолго застряли в этом звании! – заявил Малыш Эсташ. – Капитан Луи сказал, что ожидается очередное повышение.

– А как бы попасть на такую же службу и сразу стать старшим сержантом? – спросил Новый Мост.

Кавалеристы подкрутили усы, и Малыш Эсташ, сделав серьезное лицо, ответил:

– Штука в том, что на такую службу берут только драгун… Вы бы, конечно, справились, но беда в том, что вы пехотинцы.

– Меня хотели взять в драгуны, – признался Никчемный, – да я ростом не вышел.

– Давайте лучше поговорим о любви, – предложил Милый Августин. – Пусть каждый расскажет о своих любовных интригах. Хотите, я начну первым? Вам понравится.

Все единодушно проголосовали против такого развлечения, которое могло понравиться только Милому Августину, но первую часть его предложения встретили благосклонно. Мы предрекаем богатство и большой жизненный успех каждому, кто придумает, как сделать так, чтобы десять собравшихся мужчин – возможно, военных, но это необязательно – одновременно похвастались своими успехами на любовном фронте, пребывая в иллюзорной уверенности, что товарищи внимательно их слушают.

После того как бурдюк еще раз прошел по кругу, Сарлюк, намеренно понизив свой звучный лотарингский голос, сказал:

– А что, если нам развлечься, ведь мы здесь последний день… Чтобы никому не было обидно, разыщем дюжину молодых красоток, пригласим их на пикник и захватим с собой окороков, дичи и того, что льется…

В ответ раздались продолжительные аплодисменты.

– И наше убежище мы вряд ли раскроем, – поддержал его Лафлер. – Мы ведь съезжаем отсюда вместе с оружием и багажом. Короче, объявляется бал!

– Бал! Бал! – раздались радостные крики.

– А как же капитан?.. – для очистки совести пробормотал Малыш Эсташ.

– Да ладно тебе! Жибоз спит так крепко, что его пушками не разбудишь, а наша фея где-то далеко… Капитан ничего не заподозрит.

Как вы сами понимаете, пехотинцы не сказали ни слова против. Сами они ни за что не отвечали, а отвечавший за дисциплину сержант Морен спал как убитый.

Тулузец и Новый Мост старались перещеголять друг друга в решимости. Милый Августин горел нетерпением показать всем, как он управляется с дамами, а Никчемный собрался нарушить клятвы, данные им хранительнице его сердца и накоплений, конечно, при условии, что никто не донесет на него в родной городок. Малыш Эсташ какое-то время сопротивлялся для порядка, но в конце концов почесал подбородок и сказал:

– Я знаю, где в такой час можно раздобыть барышень. Я не раз туда наведывался в тайне от товарищей.

– Думаю, не так часто, как я, – заметил Лафлер.

– И я там приятно проводил время, – добавил Сарлюк.

– Неужели эти киски уже с утра на все готовы? – спросил Новый Мост.

– Главным образом они готовы утром поспать, – ответил Малыш Эсташ. – Если доберемся до них, то застанем их спящими.

– Тогда вперед! – воскликнул Тулузец. – Отыщем кастаньеты, баскский барабан и прочую музыку и спляшем с ними славный ригодон[7].

– Эх, будет что вспомнить! – с чувством произнес Милый Августин.

Пехотинцы повскакали с мест, но Малыш Эсташ остановил их порыв и назидательно сказал:

– Минуточку, пехотинцы! Вы ведь не знаете нравы этого сераля. Советую прислушаться к моим словам и держать там ухо востро. У этих барышень талии тонкие, но ручки загребущие. От них пахнет одеколоном, но бельишко у них не очень свежее. Вы и глазом не успеете моргнуть, как они прикарманят ваши часы, табакерки, карманные деньги, платки и вообще все, что солдаты носят в своих карманах. И не думайте, что ваше добро можно надежно спрятать. Они с такой скоростью выпотрошат ваши подкладки, что «мама» не успеете сказать. Однажды утром я явился к такой шикарной особе. У нее были усы, а звали ее Боррача…[8]

– Ах, Боррача! – перебил его Сарлюк.

А Лафлер со знанием дела отметил:

– Боррача! Как же, как же! Знаем такую!

– Черт бы ее побрал! – подвел итог Малыш Эсташ. – Я лишился там фляги, пенковой трубки и всех пуговиц на мундире!

– Просто надо следить за их руками, когда обхаживаешь прекрасный пол, – заявил Милый Августин. – Так мы идем, драгуны?

Слепая юность никогда не внемлет голосу опыта и мудрости.

Новый Мост взял под руку Сарлюка, Тулузец столь же дружественно предложил руку Малышу Эсташу, с которым еще недавно пикировался, Милый Августин встал в пару с Лафлером, и все новоявленные куманьки и фляжники двинулись в направлении галереи, ведущей к бывшей парной. В подземной галерее все старались вести себя как можно тише, ограничиваясь сдержанными смешками и радостным перешептыванием.

После их ухода в пещере воцарилась тишина, только приглушенно мерцали и потрескивали покрытые пеплом угли костра.

Тем временем в темном углу, где прошлым вечером Жибоз с драгунами старательно выковыривал из стены огромный камень, что-то шевельнулось. Это встал на ноги солдат Макферсон. Он уже давно вместе с капралом Грантом с изумлением прислушивался к разговорам французов.

Для начала Макферсон осторожно разбудил Сони, а затем тихо потряс Бланта. Обоим он закрыл рты ладонью, дав понять, что следует молчать, как мышкам.

– Что такое? Где мы? – удивленно оглядываясь, спросили оба любителя поспать.

– Тише вы! – цыкнул на них капрал Грант. – Мы в гостях у дьявола или его родственника… Ну, попадись мне этот чертов гонец! Уж я отблагодарю его как положено!

– А я помогу вам, капрал! – сказал Макферсон, сжимая огромные кулаки. – Неплохо я приложился к его фляге!

У Бланта и Сони все еще шумело в головах, поэтому они терли глаза и не могли ничего понять.

– Чертов гонец! – буркнул Блант. – Я не раз прикладывался к его фляге. Такого бренди нет ни у кого… Да это какая-то пещера…

– У меня руки-ноги не шевелятся, – добавил Сони. – Макферсон, позовите моего слугу.

– К черту! – отозвался Макферсон. – Ваш слуга где-то далеко. Быстро просыпайтесь, нельзя терять времени. Если в двух словах, то случилась такая история: мы охраняли пленных французов, потом что-то глотнули из фляги Педро де Томара, и теперь сами стали пленниками французов.

Блант и Сони раскрыли рты от изумления.

– Мы в расположении короля Жозефа? – спросили они.

– Пока еще нет, – ответил Грант. – Я скорее сдохну, чем пойму, где мы находимся. Тут только что сидели два десятка демонов. Они пили и говорили всякие глупости. Столько же осталось рядом с нами, но они спят, как сурки. Судя по тому, как они хвастались, что обворовали цыган железного кольца, мы, должно быть, находимся недалеко от монастыря Святого Франциска. Возможно, мы попали прямо в руины. Я спал, как и вы, когда нас притащили сюда, и не знаю, где мы и есть ли отсюда выход.

– Надо поискать, – сказал Макферсон.

– Давай поищем, – ответил Грант. – Они скоро вернутся, и если до их возвращения мы не поймем, как отсюда сбежать, тогда один Бог знает, когда мы вновь услышим волынку Макгрегора.

Шотландцы стали пробираться между спящими. Внезапно послышались чьи-то голоса, и они застыли в оцепенении. Казалось, что голоса раздаются в том самом углу, в котором они недавно лежали.

Обернувшись, Грант увидел светящуюся линию, образовавшую круг на противоположной стене. Он приказал всем замереть и ползком направился в угол. Там он быстро понял, что свет проникает сквозь щель, идущую вокруг огромного камня, и припал к ней глазом. Камень явно когда-то вынимали из стены.

К нему бесшумно приблизился Макферсон и тоже заглянул в ту же щель, но с другой стороны камня.

Оба сразу решили, что видят сон. Источником света была лампа. Ее держал в руке какой-то человек в мундире английского полковника, выглядевший очень гордо и представительно. Лампа освещала величественные древние надгробья, вокруг которых в безукоризненном порядке были разложены съестные припасы, обычно хранящиеся на продовольственном складе или на кухне.

Количество припасов было очень значительным. Битой птицей были завалены все лежачие скульптуры. По пыльному мозаичному полу бегали, кудахча, живые куры. Великолепные колонны были сплошь увешаны окороками и свиными языками. Все это выглядело причудливо, величественно и гротескно, словно театральные декорации к феерии.

Среди надгробий повизгивали полдюжины живых свиней. Они были привязаны цепями и не могли добраться до окружавшей их провизии.

Свет лампы падал еще на один предмет, показавшийся Гранту и Макферсону особенно странным и фееричным. Это была полуголая женщина, напоминавшая живой шар. Она каталась между припасами и явно была сильно разгневана. Голова этого существа, которое, несомненно, принадлежало к человеческому роду, имела абсолютно сферическую форму. Ее рот был лишен губ, нос был совершенно плоским и напоминал носы на пряничных лунах, а щелочки глаз, казалось, были прорезаны ножом, и в них злобно светились мечущиеся зрачки.

– Вот, где эти мерзкие французы добывают пропитание, – сказал Макферсон.

Грант велел ему заткнуться и внимательно слушать.

– Говорю тебе, командор, – рычала дрожавшая от гнева шарообразная женщина, – что здесь не хватает окороков, паштетов, кур, вина, овощей… Не мы одни здесь воруем!

– Луна, успокойся, добрая женщина, – ответил английский полковник, в котором мы сразу узнали сердцееда-командора. – Мы любим друг друга, потому что привыкли каждый день есть и пить за троих. А тут еще есть, чем поживиться.

– Если все так и будет продолжаться, – воскликнула Луна, – то хватит только недели на две.

– Если мы начнем ловить воров, добрая женщина, то воры могут поймать нас самих… Тут еще достаточно вина. Возьми кувшин с агуардьенте, а я прихвачу закуску.

Спокойствие подельника довело Луну до нервного припадка. Она схватила кувшин с агуардьенте и с размаху швырнула его на пол.

– Пусть Высокая Женщина подвесит меня за ноги, – заорала она, – но я вырву сердце у того, кто ворует нашу еду.

Капрал Грант не стал долго любоваться этой сценой. Он уже давно служил в Испании и прекрасно знал нравы цыган. Поэтому он приблизил рот к щели и тихо свистнул. Луна и командор затряслись от страха. Было очевидно, что они предпочли бы сбежать, но страх приковал их к земле. Как известно, тех, кто воруют у своих, цыгане карают смертью.

– Женщина, – внятно проговорил капрал Грант, – не бойтесь меня. Я шотландский гренадер, и меня не интересует, чем вы тут занимаетесь. Я лишь хочу, чтобы вы отомстили людям, которые вас грабят. Вы еще здесь и слышите меня?

Этот вопрос был задан по той причине, что, услышав свист, командор поспешно погасил лампу.

– Я здесь, – смело ответила Луна, – и я вас слушаю.

Грант продолжил:

– Вы видели палатки, которые установили сегодня утром на той стороне заболоченного озера?

– Да, – ответила Луна, – мы видели лагерь Черного Комина.

– Я служу в отряде Черного Комина. Вас обворовывают французские бандиты, которые хитростью захватили нас в плен. Немедленно, слышите, немедленно, сообщите о нас Черному Комину и скажите ему, что здесь находятся сорок французских пехотинцев. Им некуда деваться отсюда. Даю слово джентльмена, что вам выдадут сто унций золота, и никто больше не будет воровать вашу еду.

– Как вас зовут? – спросил командор.

– Капрал Грант.

– Вы сможете просунуть в щель ваш кошелек?

Кошелек Гранта с серебряным звоном упал по ту сторону стены.

– Сколько вас? – спросила Луна.

– Нас четверо.

– Кидайте три остальных кошелька.

Макферсон, Блант и Сони также расстались с деньгами.

Луна вновь спросила:

– У шотландских гренадеров имеются часы?

– Давайте ваши часы, – добавил командор, – иначе мы ничего не станем делать.

Часы отправились вслед за кошельками.

– Ну теперь вы готовы идти в наш лагерь? – спросил Грант.

– Если вы обещаете не сто унций золота, а двести, то через час Черный Комин будет здесь, – пообещала Луна.

– Ладно, пусть будет двести!.. – ответил шотландец.

После этого он услышал звук быстро удаляющихся шагов.

– Ничего себе! – пробормотал во сне сержант Морен и добавил что-то неразборчивое.

Шотландцы на минуту застыли. Затем Грант прошептал:

– Через час здесь будет Черный Комин.

– Остается только ждать, – добавили Блант и Сони.

Макферсон промолчал.

– А каково ваше мнение? – спросил у него капрал.

Макферсон был человек рассудительный. Он давно бы уже носил офицерские эполеты, если бы не его пристрастие к выдержанным напиткам.

– Я полагаю, – произнес он каким-то странным тоном, – что мы совершили большую глупость, а мертвецам не нужны ни часы, ни кошельки.

– Думаете, французы могут нас убить? – резко спросил капрал.

– Бог этого не допустит, – с чисто шотландской убежденностью ответил Макферсон. – Французы ведь не испанцы. Они, конечно, сыграли с нами злую шутку, но на войне, как на войне, и шутка, которую мы с ними сыграем, будет ничуть не лучше. Я хорошо знаю Черного Комина. Он всех их уничтожит. Сейчас за их шкуры я не дам и шести пенсов.

– Положение их, конечно, незавидное, – несколько раздосадовано пробормотал Грант. – Но что вы имеете в виду, когда говорите, что мертвецам не нужны ни часы, ни кошельки?

– Я имел в виду вас, капрал.

– Говорите яснее.

– Капрал, мы совершили ошибку. Черному Комину столько же дела до нас, сколько до окурка выкуренной сигары. Он явится сюда, это несомненно, но лишь для того, чтобы уничтожить пехотинцев, за которыми гонялся всю ночь и все утро. Я так и вижу Черного Комина. Он сейчас мечется в своей палатке и сыплет проклятьями, словно сапожник, у которого разболелся зуб. Он, конечно, хороший солдат, но у него не все в порядке с мозгами, вы это знаете не хуже меня. Знаете, какая нас ждет участь, когда сюда явится Черный Комин? Есть три варианта: либо нас поджарят, закидав горящими просмоленными головнями, либо закидают пещеру гранатами, либо взорвут мину. Вот, что я думаю, капрал.

Слушавшие его шотландцы явно перепугались.

– Если после сегодняшней ночи он рвет и мечет, – упавшим голосом произнес Грант, – то тогда Макферсон прав и нам конец.

Блант и Сони полностью с ним согласились, и все четверо решили, что надо попытаться сбежать. Они уже потеряли много времени, но все вокруг продолжали крепко спать, и не было никаких признаков того, что любители приключений скоро вернутся.

Шотландцы потихоньку обследовали убежище и вскоре обнаружили полуразрушенную лестницу, ведущую к руинам. Грант с Макферсоном осторожно поднялись по ней и оказались на поверхности. Из соседних кустов доносились чьи-то голоса.

– Ты видел, Дени, – спросил один из стоявших на часах пехотинцев, – как из той дыры, откуда валит дым, вылез какой-то паренек и через камыши побежал в сторону палаток?

– Видел, – ответил Дени, – но нам приказали вести наблюдение и стрелять в каждого, кто приблизится, не называя пароля… Нам нет дела до этого паренька.

И Дени принялся насвистывать веселую песенку.

Грант и Макферсон испугались часовых и вернулись в подземелье. Возможно, французские солдаты пренебрегли бы такой опасностью. Все-таки их было четверо, и в худшем случае из четверых часовые могли положить только двоих. Но шотландцы, в отличие от французов, не любят полагаться на случай.

Каждый народ храбр по-своему. В открытом бою Грант, Макферсон, Блант и Сони, не моргнув глазом, бились бы вчетвером против двадцати противников, чувствуя локоть и плечо друг друга и вдохновляясь звуками волынки.

Они вновь стали исследовать подземелье, добрались до своего угла и попытались сдвинуть с места огромный камень. Все четверо были могучими парнями, но за камень невозможно было ухватиться, и ни у кого не было такой же длинной и тонкой руки, как у Жибоза, чтобы завести за камень веревку. Оставалась только галерея, через которую удалилась компания драгун и пехотинцев. Выбора не было, и шотландские гренадеры двинулись в галерею.

Идти пришлось в полнейшей темноте. Путь постепенно расширялся. Под ногами хрустел мелкий сухой песок. Они постоянно ощупывали стенки галереи, то сухие и шершавые, то мокрые и скользкие, словно тающий ледник. Все четверо молчали. Вокруг была мертвая тишина. Через некоторое время они остановились и стали прислушиваться.

Неожиданно за поворотом галереи до них донеслось какое-то бормотание и раздались звуки, усиленные эхом подземелья. Из-за закрытой двери послышались голоса, смех и удары барабана. Стало ясно, что противник находится за этой дверью.

Макферсон предложил дождаться, когда откроется дверь и сразу спрятаться за ней, пока французы не двинутся назад. Но товарищи с ним не согласились. Гренадеры были знакомы с этими подземельями и знали, что в них имеется большое количество ходов, ведущих к разрушенным строениям. Двигаясь по боковому проходу, полагали они, можно гарантированно добраться до какого-нибудь выхода.

Макферсон не стал спорить, но сказал:

– Мой кузен Фергюс Макферсон из Баденока умер от голода и помешательства в гротах Маастрихта в Голландии. Он отстал от проводника, и у него погас факел. У нас нет ни проводника, ни факела, а говорят, что это подземелье гораздо больше, чем гроты Маастрихта.

– Откуда ты знаешь, что твой кузен Фергюс умер от голода и помешательства? – спросил Грант.

– Потому что, когда через неделю его нашли в десяти минутах ходьбы от Мааса, у него рука была прогрызена до кости.

Все содрогнулись, помолчали и пошли дальше.

– Должно быть, Макферсон прав, – изменившимся голосом произнес Грант. – Кто знает, вдруг та самая дверь уже открыта? Давайте вернемся.

– Возвращаемся! – откликнулись гренадеры с печальной, но поспешной радостью. Потому как в ужасных обстоятельствах любая решимость прибавляет чуточку надежды.

А ситуация и впрямь была ужасной. Теперь группу возглавил Макферсон. Он вел всех смело, но слишком долго.

– Мне кажется, – сказал, стуча зубами, Блант, – что мы ушли в сторону от галереи.

Никто не ответил, и они пошли дальше.

Все уже задыхались и постанывали.

Впрочем, их еще не сломила усталость, ведь гренадеры шли по галерее не более сорока пяти минут. Их пока не мучили ни голод, ни жажда. Страха тоже не было. Все четверо были храбры, как львы. Но в подобных условиях природная смелость не спасает от чувства страха. Прошло еще немного времени, и у каждого заледенело в груди, в венах застыла кровь, а по вискам потек холодный пот.

Теперь они шли медленнее, потому что пол стал скользким, и под ногами появились какие-то обломки.

– Здесь мы еще не проходили, – сказал Грант.

– Придется положиться на Господа Бога, – отозвался Макферсон. – Все вы добрые христиане. Перекреститесь и начинайте молиться.

Он встал на колени и стал читать молитву. Другие сразу последовали его примеру.

Помолившись, он вновь пошел впереди всех. Теперь ему казалось, что душа освободилась от тяжести и идти стало заметно легче. По молчаливому согласию, несмотря на присутствие капрала Гранта, он стал старшим группы.

Прошло еще полчаса. Они несколько раз останавливались, чтобы прислушаться, но вокруг царила тишина. Мягкий песок под ногами сменялся каменными обломками. Такая смена происходила с одной и той же периодичностью, и это навело шотландцев на мысль, что они движутся по кругу.

– Дружище, – сказал Грант, обращаясь к Макферсону, – я больше не могу. Бог не желает, чтобы мы спаслись.

– Мы уже третий раз проходим по этим камням, – добавил Блант.

Что касается солдата Сони, то он был так подавлен, что не мог говорить.

И только Макферсон в этой опасной ситуации сохранял твердость духа.

– Друзья мои, – сказал он, – Бог велит нам помогать друг другу и не терять надежды, которая является одной из трех христианских добродетелей. Будьте мужественны.

Они взяли себя в руки и в четвертый раз прошли по тем же каменным обломкам.

– Нам надо присесть и отдохнуть, – твердым голосом сказал Макферсон. – Раз мы как-то попали в этот чертов круг, значит, так же сможем выйти из него. Друзья, пока мы сохраняем ясность ума, каждый из нас должен подумать о будущем, но не о загробной жизни, а о той, которую оставили на земле. Из одних и тех же злоключений разные люди выходят по-разному. Одни быстро гибнут, а другие упорно сопротивляются и ждут, когда к ним придут на помощь. Пусть каждый составит что-то вроде завещания, чтобы выживший обязательно исполнил последнюю волю своего друга и брата.

В темноте каждый нащупал руку Макферсона. Какое-то время шотландцы стояли прижавшись друг к другу, наконец Грант сказал:

– Если я не выйду отсюда, то вот вам мое последнее желание. Положите большой камень позади церкви в селении Лохоу, где я родился. Пусть Мэри Грант, моя бедная жена, приходит к нему, чтобы помолиться за человека, который так ее любил. Напишите на камне мое имя и мой возраст. Зовут меня Льюис Грант, а умер я в двадцать восемь лет.

– У меня нет жены, – сказал Блант. – Она умерла, рожая нашего второго ребенка. Расскажите моим детям, что их отец был солдатом и добрым шотландцем. Если они будут нуждаться, а у вас найдется лишний кусок хлеба, то отдайте его им. Лишь бы они не просили милостыню… Я умираю в тридцать лет, как добрый христианин.

У храбреца Бланта из груди вырвалось рыдание.

– У меня есть невеста, которую зовут Эллен, – сказал Сони. – У меня перед глазами стоят ее милое лицо и светлые волосы. Пусть тот, кто выживет, отправится в Инвернес и скажет, что Сони Дэви умер в двадцать два года, прижимая к губам медаль с образом Богородицы, которую Эллен повесила ему на шею перед отъездом.

Последним заговорил Макферсон.

– Дом моей матери стоит неподалеку от замка Лохил. Это бедный дом, но в нем всегда рождались и умирали джентльмены. Я один остался у матери. Она каждый день будет спускаться по тропинке к большой дороге и ждать меня. Когда вы скажете ей, что ее сын Нед умер в возрасте двадцати четырех лет, она больше не будет беспокоиться. Помолитесь за нее, а когда она умрет, проводите ее вместо меня на кладбище.

Каждый поклялся, что, если Бог сохранит ему жизнь, то он исполнит последнее желание товарищей. После этого у каждого стало спокойнее на душе, и они вновь помолились.

Наконец они собрали остатки сил и двинулись вперед, но вновь вернулись к тому же месту, так и не вырвавшись из круга. Здесь силы оставили их, и они в отчаянии уселись на землю. Все молчали. Каждый сосредоточился на своих переживаниях.

Сидели они недолго, хотя каждому показалось, что прошла целая вечность. Внезапно все четверо вскочили на ноги, словно их подхлестнули.

Это был вовсе не сон. За стенкой, к которой они уже не раз прислонялись, послышались голоса. Голоса были женские, а перегородка, судя по всему, была достаточно тонкой, потому что некоторые слова были слышны очень четко.

Макферсон постучал по стене и громко позвал женщин. Ему ответили:

– Кто бы вы ни были, сжальтесь над нами и освободите нас.

Слова были слышны так четко, словно произнесли их в самой галерее.

Душераздирающий призыв вдохнул силы в отчаявшихся гренадеров. Неважно, чьи это были голоса. Главное, что где-то рядом теплилась человеческая жизнь. Макферсон спросил:

– Вы слышите нас?

– Так же хорошо, как будто вы находитесь в нашем застенке. Мы давно трем стену толченым кирпичом. Ее толщина уже не превышает полфута. Кто вы?

– Мы шотландские солдаты.

– Шотландцы благородная нация. Благослови вас Бог!

– А вы кто?

– Мы две пленницы, которым даже неизвестны имена их тюремщиков. Здесь настоящая могила, и нас, конечно, считают умершими. Одна из нас – француженка по имени Жанна де Шабанель, а другая – испанка Бланш де Кабаниль.

В памяти шотландских храбрецов еще была свежа история, рассказанная штабным курьером. Однако приходится признать, что поразил их не тот факт, что они оказались на пороге раскрытия удивительной тайны, а возродившаяся надежда вырваться на свободу, попутно освободив двух пленниц.

Макферсон немедленно сделал очевидный вывод: раз пленницы были живы, значит, им ежедневно доставляли средства к существованию, причем те, кто этим занимались, вряд ли принимали меры предосторожности, ведь они имели дело со слабыми женщинами.

Оставалось лишь пробраться в их узилище, дождаться прихода тюремщика, нейтрализовать его и выйти тем же путем, каким тот пользовался.

Никаких инструментов у них не было, зато вокруг было полно камней, да и стена уже стала тоньше на три четверти. Макферсон предложил товарищам обстучать перегородку, чтобы найти самое тонкое место. Гренадеры вооружились острыми камнями и с энтузиазмом взялись за дело.

Неожиданно в ответ на их удары в стену послышались звуки ответных ударов. Шотландцы остановились и стали прислушиваться. Было похоже, что над ними кто-то ведет подкоп.

Макферсон прикинул время, прошедшее с того момента, когда они покинули пещеру.

– Это Черный Комин! – воскликнул он. – Наши товарищи роют проход позади пещеры французов. Значит, они решили не использовать мину, а зайти в пещеру с обратной стороны. Мы спасены!

– Мы спасены! – воскликнули остальные гренадеры и рухнули на колени.

А Макферсон громко крикнул, надеясь, что его услышат по ту сторону стены:

– Терпение, леди! Спасатели идут к вам со всех сторон.

Над их головами непрерывно долбили подземную толщу, и сверху уже начали валиться куски каменного свода…

Три драгуна и гостившие у них пехотинцы отсутствовали в пещере чуть больше часа. Когда они возвратились, от их завязавшейся дружбы не осталось и следа. Любовная экспедиция потерпела полное фиаско, и все надежды на веселый бал рухнули. Как выяснилось, любители приключений не смогли пробраться через бывшую парную, служившую конюшней, и в результате им не удалось выйти на поверхность.

Причиной неудачи стали предусмотрительные действия капитана, который знал, что отряд Черного Комина утром разобьет лагерь неподалеку от убежища драгун. Об этом его, как старшего курьера, известили офицеры английского штаба. Поэтому перед тем, как в образе испанского бандита выехать на встречу с Черным Комином, капитан отправил на задание Жана Кутара, а затем принял исключительные меры предосторожности.

Особые меры заключались в том, что капитан заблокировал двойную дверь, через которую осуществлялся проход в конюшню. Открыть эту солидную дверь теперь можно было либо специальным ключом, либо посредством подрыва. Ключ капитан увез в кармане своего бандитского камзола.

Драгуны и в особенности пехотинцы, обрадованные возможностью славно попировать, приложили неимоверные усилия, пытаясь взломать деревянные двери, которые за долгие годы пребывания в подземелье стали крепкими, как железо. Была даже сделана попытка снести массивные петли и разобрать каменную кладку.

Но двери и стены устояли. В итоге любители слабого пола признали себя побежденными и вернулись в отвратительном настроении. Тулузец обвинял своего врага Малыша Эсташа в том, что тот морочил ему голову, остальные пехотинцы тоже недовольно бурчали.

Вернувшись, незадачливые кавалеры подняли такой шум, что разбудили Жибоза и сержанта Морена. Между прочим, прежде Тулузец и Милый Августин никогда не позволяли себе шуметь, когда сержант изволил почивать.

Впрочем, хватило одного выразительного взгляда сержанта, чтобы мгновенно восстановились дисциплина и порядок. И тут Лазариль потребовал свою порцию утренней выпивки. Надо сказать, что Лазариль несмотря на неопределенность своего общественного положения пользовался у драгун таким же авторитетом, каким у пехотинцев пользовался сержант Морен. Если бы он проснулся вместе с драгунами, то никто и заикнуться бы не посмел о любовной экспедиции.

Сержант скомандовал общий подъем, после чего встал вопрос об обильном завтраке. Как и Жибоз, он был не прочь с утра выпить по глоточку. Тем временем карлик поднялся на свои короткие ножки и сделал кульбит, чтобы проверить, насколько восстановилась эластичность его мышц.

– Теперь я знаю свою меру, – сказал он. – Вчера я сказал бурдюку пятнадцать ласковых слов, а надо было сказать только двенадцать. Последние три слова обезножили меня.

Затем он обратился к Никчемному:

– Как поживаешь, лошадка? Кстати, у тебя есть часы. Скажи, который час.

Огромные часы Никчемного, сделанные из чистой меди, показывали половину десятого.

– Чтобы позавтракать, у нас есть целый час, – сказал Жибоз. – Капитан приказал начать танцы в одиннадцать. Участвовать в них будут все, кроме тех, кто останется сторожить шотландцев… Кстати, разбудите шотландцев! Эти храбрецы любят хорошо позавтракать, и в этом смысле пехотинцы у них в долгу.

– Капитан дал им на отдых сорок восемь часов, – сказал Малыш Эсташ, направляясь в угол, в котором он лично разместил капрала и трех гренадеров. – Знавал я в Париже умелых врачей, но ни один из них не мог одной каплей коньяка усыпить четырех здоровых парней… Посвети, Лазариль! Целых четыре англичанина!..

Внезапно его тон изменился. Было слышно, как он бормочет в темном углу:

– Я же помню, что уложил их здесь! Кто забрал моих голоногих?

Ловкий Жибоз мгновенно оказался рядом с ним, держа в руке горящий пучок соломы, осветивший пустое место, на котором когда-то спали четверо шотландцев. Пока Малыш Эсташ стоял с раскрытым ртом, карлик обежал все подземелье и тщательно обследовал каждый уголок. Наконец он остановился перед дырой, служившей проходом в галерею.

– Здесь у нас был пост, – пробормотал он. – Если те двое наверху не заснули!..

В три прыжка он взлетел по лестнице.

У Малыша Эсташа внутри что-то оборвалось. В голове его мелькнула мысль: «Если шотландцев нет на месте, значит, они зарезали часовых!»

В подземелье воцарилась тишина. Вслед за Малышом Эсташем всем участникам экспедиции стало не по себе. Только теперь до них дошло, какую оплошность они совершили. Те, кто спали допоздна, пока ничего не понимали, но инстинктивно все почувствовали, что случилось большое несчастье.

Сверху донесся голос Жибоза, беседовавшего с часовыми. Малыш Эсташ облегченно вздохнул и вытер пот со лба.

– По крайней мере в отношении этих двоих наша совесть чиста! – сказал он Сарлюку и Лафлеру.

– Кто-нибудь выходил из подземелья? – спрашивал в этот момент Жибоз.

– Никто, – хором ответили часовые.

– А кто-нибудь из наших? – продолжал допытываться Жибоз, у которого мелькнула мысль, что шотландцы, пользуясь тем, что все спали, могли переодеться в висевшую на стене униформу.

Малыш Эсташ и Жибоз, как всегда, судили по себе. Драгун сразу представил себе бездыханные тела часовых, а горбун решил, что была ловко осуществлена какая-то хитрая задумка. Но мы-то с вами знаем, что шотландцы выбрали третий вариант.

– Говорим же, что никто не выходил! – рявкнули оба пехотинца.

– Значит, вы, стоя на посту, ничего не видели и не слышали?

– Ничего такого, что было сказано в приказе.

– А из того, чего не было в приказе?

– Слышали, как за горой ударили в набат. По дороге в сторону ущелья Кабаниля прошла целая толпа местных негодяев… Из дыры, из которой идет дым, выскочил какой-то паренек. Он рванул через камыши и добежал до палаток.

– Вот как! – сказал Лазариль. – Давно это было?

– С полчаса… а через десять минут после этого отряд гренадеров, человек восемьдесят, двинулся по большой дороге на юг. Дорога заворачивала, и мы потеряли их из виду… Через пять минут такой же отряд двинулся по той же дороге, но на север. Они дошли до ущелья и пропали из виду.

В подземелье в это время царила тишина, и были хорошо слышны все ответы часовых. Лицо сержанта Морена уже не выражало тревогу, но драгуны с озабоченным видом вслушивались в разговор с часовыми.

– Восемьдесят и восемьдесят получается сто шестьдесят, – произнес сержант. – Значит, голоногих осталось человек двести, не больше. Сами мы при оружии, а у вас, надеюсь, найдутся боеприпасы.

– Тут дело не в порохе, – опустив голову, пробормотал Малыш Эсташ.

– А в чем? В пулях?

– И не в пулях, – ответил Лафлер.

А Сарлюк, сжимая кулаки, добавил:

– Надо же, чтобы в последний день нас закоптили, как курочек!

– Завтракайте, господа, – холодно произнес спустившийся по ступенькам Жибоз. – У вас есть время, чтобы позавтракать.

– Какого черта! – воскликнул сержант. – Мы что, на похоронах? В конце концов, вы подрываете боевой дух моих пехотинцев! Нас здесь сорок два вояки, даже сорок три, если считать маленького калеку, у которого голова хорошо варит. Эти голоногие в клетчатых униформах нипочем не проглотят нас, не жуя!

– Так и есть, – поддержал его Новый Мост. – Под Пласенсией их было в десять раз больше, но мы им дали прикурить.

– А ведь тогда нами командовал молодой офицерик, – добавил Тулузец. – Он, конечно, храбрец, но совсем неопытный.

Жибоз спросил, обращаясь к драгунам:

– Вам повторить, что сказали часовые?

– Это ни к чему, Лазариль.

– Что скажете о тех двух отрядах?

– Все ясно, старина! Они знают, что делают!

– Первый отряд пройдет по дороге в Эль Барко, второй свернет к хижине вдовы Сюзанны, потому что в другом месте они не смогут пройти незаметно и зайти нам в тыл, – подвел итог Жибоз. – Черный Комин уже стоит рядом со своей палаткой и наблюдает в подзорную трубу. Повторяю: те, кто голодны, могут позавтракать, чтобы легче стало на душе.

– А я вам скажу, – пробурчал сержант, изо всех сил пытавшийся хоть что-то понять, – что в обществе считается невежливым говорить на тарабарском языке. Не сочтите меня любопытным, но кто здесь будет командовать?

– Вы, сержант, если вам так будет угодно, – печально ответил Малыш Эсташ.

Затем он хлопнул по плечу Сарлюка и Лафлера и добавил:

– Полагаю, друзья мои, что скоро наши сержантские галуны безвозвратно исчезнут.

Лафлер и Сарлюк понимающе кивнули.

Сержант Морен решительно скомандовал:

– Пехотинцы, слушайте внимательно! Всем собраться вокруг меня! Эти драгуны слишком сильно опечалились, у них похоронный настрой. Держитесь от них подальше, потому что трусость – заразное заболевание. Съешьте по куску, возможно, это будет наш последний завтрак. Коли так, то Бог с ним!

Тем временем Лазариль спросил:

– Драгуны, что здесь произошло? Спрашиваю вас от имени капитана.

Драгуны потупились. Я даже не могу сказать, чья голова опустилась ниже.

– Черт побери, – пробормотал наконец Малыш Эсташ. – Мы дали маху и признаем себя виновными. Все-таки сегодня последний день, и нам захотелось немного развлечься. Мы пытались выйти через конюшню, но только зря промаялись. Когда мы вернулись, нам уже было не до смеха, но дело было сделано. Но мы ведь целых два месяца были начеку и вот сорвались… Если кого-то наказывать, то только меня.

– Нет, – возразил Сарлюк. – Это я подал идею.

– Меня наказывайте, – подал голос Тулузец, стоявший рядом с сержантом. – Это я подбил кавалеристов, а они просто хотели проявить гостеприимство.

– Это я предложил устроить бал с баядерками! – воскликнул Милый Августин.

Каждый старался изо всех сил и отстаивал свою вину так рьяно, словно ему полагалась награда.

– Странные люди эти французы! – пробормотал Жибоз. – Каждый, от солдата до генерала, изображает из себя Дон Кихота… Сержант, сейчас я развеселю ваших орлов и не беспокойтесь о том, что они могут заразиться паникой. Наши драгуны не трусы. Они не побоятся заглянуть в глаза самому дьяволу. А на душе у них тяжело вот по какой причине: они до такой степени любят своего командира, что дрожат от одного его взгляда. Драгуны, я принимаю вину на себя и обещаю все уладить с капитаном.

– Ты уже много чего уладил, человечек! – воскликнул бывший матрос.

Он схватил Жибоза на руки, расцеловал в обе щеки и сказал:

– Хоть ты и самый крошечный, но лучше и добрее тебя нет никого на белом свете!

У Лафлера и Сарлюка слезы потекли из глаз. Было приятно смотреть на их мужественные лица, сияющие наивной радостью.

Тулузец и Милый Августин на радостях расцеловались и поклялись, что ни жизнь, ни смерть никогда их не разлучат. А что касается упоминания Дон Кихота, то никто не сказал ни слова против. Ведь люди, читающие эту великую книгу, чаще умиляются, чем смеются.

Все очень быстро проглотили обещанный завтрак. Вновь пустили по кругу бурдюк, и каждый выпил от души. Сержант подал всем пример, продемонстрировав настоящий солдатский аппетит и образцовую жажду. В подземелье, которое вполне могло превратиться в братскую могилу, воцарилось безудержное веселье.

Новый Мост щебетал, не умолкая. Тулузец и Милый Августин вставляли свои реплики. Малыш Эсташ был ослепителен и по-солдатски весел. Сарлюк, Лафлер и даже Никчемный украшали этот концерт казарменными словечками, которые врывались в общий гомон, как петарды на Марсовом поле в Париже.

Жибоз уже успел шепнуть бурдюку восьмое ласковое словечко, и тут сверху донесся крик часового:

– Движение в лагере!

Это был условный сигнал. В мгновенье ока каждый вытер губы и схватился за оружие. Сержант, два капрала, три драгуна и Жибоз, образовавшие штаб маленькой армии, поднялись по лестнице и, не высовывая голов, занялись наблюдением. К счастью, точка, с которой они вели наблюдение, была самой высокой на этой местности.

Непривычному взгляду могло показаться, что на равнине ничего не изменилось. Однако опытные драгуны и Жибоз мгновенно подмечали даже малейшие изменения.

С тех пор, как эту местность заняли англичане, дорога обычно оставалась пустынной. Однако в тот момент на ней собралось огромное количество народу, главным образом детей, стариков и женщин, и все они двигались в одном и том же направлении. Многоголосая толпа шла с севера на юг в сторону ущелий замка Кабаниль.

Кроме того, вдали, у подножия Сьерры, в западном направлении скакали всадники. Разглядеть форму их одежды с такого расстояния было невозможно. Ветер периодически доносил звуки набата, а на юго-западе слышались разрозненные выстрелы.

Однако в непосредственной близости на пространстве площадью порядка десяти тысяч квадратных туазов все было, как обычно. Ничто не нарушало покоя и безмолвия руин, а из цыганской кухни, как всегда, валил столб дыма.

Но то, что происходило в шотландском лагере, не могло не привлечь внимание наших наблюдателей. А происходило следующее.

Подполковник Роберт Манро, он же Черный Комин, стоял у входа в свою палатку в полном боевом облачении. Подзорная труба, которую он держал в руке, была нацелена на гору и руины монастыря Святого Франциска. Рядом с ним стоял оседланный черный конь.

Тем временем гренадеры вылезали из своих палаток и разбивались на два отряда, один из которых был заметно более многочисленным, чем другой. Суетились офицеры, занимавшиеся построением своих солдат. Красный Дик, выделялся среди шотландских богатырей своей упитанностью и низким ростом. Перед строем прохаживался тощий и мускулистый капитан Мак-Наб, а прапорщик Кэмпбелл подгонял опоздавших. Музыканты заняли свои места у большого отряда, и, судя по их надутым щекам, волынки уже грянули боевой марш.

Вторым отрядом командовал только один офицер, и в его составе вообще не было волынщиков. Каждый, кто знаком с порядками в шотландских частях, сразу бы понял, что первый отряд ждал команды «Вперед шагом марш!», а второй отряд оставался охранять лагерь.

Наши наблюдатели с пристальным вниманием следили за происходящим. В тот момент, чтобы оценить реальную обстановку, жизненно важно было заметить в рядах гренадеров сбежавших пленников, в крайнем случае хотя бы одного из них.

Но все их усилия ни к чему не привели. Им так и не удалось обнаружить ни Гранта, ни Макферсона, ни Бланта, ни Сони.

– Возможно, они суетятся не из-за нас, – высказал предположение Малыш Эсташ.

Его слова предназначались главным образом Жибозу, но тот ничего не ответил. Он залез на верхушку огромного камня, как обезьяна, уцепился за него и всматривался совсем не туда, куда смотрели его товарищи. Он наблюдал за склоном горы, у подножия которой раскинулись руины. Его взгляд был нацелен одновременно на юго-восток и северо-восток, проникал в глубины ущелий и следил за тенью, которую отбрасывали скопления сосен.

– Если они двинутся на нас, – отозвался сержант Морен, – то командующий ими рыцарь Печального образа вряд ли выставит в линию больше ста пятидесяти человек. Нас примерно в три раза меньше, но мы занимаем более выгодную позицию в этих руинах. Ставлю экю в шести ливров, что мы намнем им холку!

– А я добавлю к вашему пари три франка, сержант! – воскликнул Новый Мост. – Пошлите меня с пятью или шестью товарищами к самому низу склона, и, как только они вылезут из камышей, я обещаю сделать из них фрикасе. Там много камней и за ними очень удобно прятаться.

– Я и сам неплохой стрелок, – сказал Сарлюк. – У меня отличный карабин. Он стреляет кучнее, чем ружье для охоты на уток.

– Из такого карабина лучше стрелять, когда охотишься в болоте, – рискнул заметить Тулузец. – Но для охоты на англичан он тоже подходит, ведь они глупы, как гуси.

Все расхохотались, но громче всех смеялся сержант. Морен решительно подкрутил усы и сразу стало ясно, что он ждет не дождется, когда начнется атака шотландцев.

– Внимание! – неожиданно скомандовал Жибоз.

Черный Комин резко сложил подзорную трубу и повернулся к палатке, из которой вышел паренек с непокрытой головой и голыми ногами.

– Это тот самый, что выпорхнул из дыры, из которой валит дым, – сказал один из часовых.

Паренек что-то сказал Комину. Тот вскочил на коня и медленно подъехал к большому отряду. Затем он выхватил шотландскую саблю, и отряд повзводно зашагал в сторону дороги.

Наши наблюдатели примолкли. Важно было понять, в каком направлении двинутся шотландцы. Оказалось, что гренадеры не стали выходить на шоссе, а пошли на юг вдоль большой дороги.

Малыш Эсташ устремил на Жибоза вопросительный взгляд.

– Пока непонятно, пойдут ли они в обход и к нам в тыл, – спокойно ответил Лазариль.

– Неужто они совершают обманный маневр? – воскликнул сержант Морен.

– Спокойствие, – произнес Малыш Эсташ. – Мы так и не сплясали сегодня утром. Значит, попляшем позже.

– Молодой человек, – обратился сержант к Жибозу, – вы что-нибудь знаете о лагере, который цыгане устроили в этих руинах?

Лазариль ткнул пальцем в столб дыма.

– Их много?

– Очень много.

– Это на них вы намекали, когда говорили о нашем тыле?

Лазариль отрицательно помотал головой и ответил:

– Нет, но они могут бродить тут после боя и приканчивать раненых.

Пока он это говорил, над разрушенным крыльцом показались две головы, за которыми последовали тела. Выглядели они до того забавно, что их появление вызвало безудержный хохот. Одно из тел имело сферическую форму и было расцвечено, как райская птица. Оказалось, что это женщина, чье шарообразное тело едва держалось на коротких толстых ножках. У мужчины были голые волосатые ноги, и в своем мундире английского полковника он был похож на ходячий скелет.

– Они что, на ярмарку собрались? – спросил Новый Мост.

Английский полковник стал осторожно спускаться к заболоченному озеру, жестами предлагая своей спутнице следовать за ним, но та не послушалась его, двинулась в обход и оказалась в тридцати шагах от прячущихся наблюдателей, которых она не видела, а скорее догадывалась об их присутствии.

Здесь она повернула в их сторону свое поразительное лицо, из-за которого ее прозвали Луной, зачерпнула пригоршню пыли и пустила ее по ветру в сторону французов, выкрикнув по-испански:

– Чтоб у вас в брюхе застрял украденный завтрак, французские бандиты!

После этого она с неожиданной для такого объемистого тела ловкостью юркнула между камней и покатилась к подножию горы, где ее ждал кавалер.

Вдвоем они вышли на дорогу и двинулись на юг.

– Что бы это значило? – спросил сержант Морен, который ничего не знал о подземном промысле драгун.

Но тут Жибоз вновь крикнул:

– Внимание!

Черный Комин во главе своего отряда приблизился к большой дороге. Наступил критический момент: они могли вслед за местными жителями направиться в сторону Кабаниля, но также могли двинуться вдоль заболоченного озера в направлении руин.

В какой-то момент могло показаться, что Комин избрал первый вариант, потому что голова его коня была повернута на юг. Но длилось это лишь мгновение. Он просто искал тропу, а когда нашел ее, развернул коня, пришпорил его и галопом помчался по равнине. Двигался он в сторону руин.

На глазах изумленных французов подполковник за три минуты добрался до начала подъема и без остановки пустил коня в направлении руин. Он прекрасно держался в седле и смотрел в сторону кустов, за которыми скрывался противник.

Это был гордый красивый солдат. Приближался он в полном одиночестве. Его отряд отстал от него больше, чем на тысячу шагов и в случае необходимости не смог бы прийти к нему на помощь.

Шотландские гренадеры следили за ним сквозь облако поднятой пыли и перешептывались:

– Понятно, с кем он заключил договор. Теперь он едет с высоко поднятой головой туда, куда не сунулись бы самые отчаянные храбрецы. Он знает, что его час еще не пробил.

В неуязвимость подполковника верили не только простые солдаты, но и офицеры. По их мнению, французам не следовало в него стрелять, потому что еще не отлили пулю, которая должна убить Комина.

Впрочем, французы и не стреляли. Прятавшийся за камнем Жибоз пробормотал:

– Вот я не француз, не дворянин, не храбрец и не бездельник, но, если бы я умел целиться из ружья, то обязательно всадил бы пулю в башку этого мерзавца.

Но карлика никто не поддержал, и, хотя у Черного Комина не было в руке парламентерского флага, все с почтением отнеслись к одинокому всаднику.

Комин остановился в пятидесяти шагах от кустов и какое-то время молча рассматривал их. Вид у него был грозный и вызывающий.

– Кто-нибудь слышит меня? – спросил он.

Ответа не последовало.

– Вчера вечером вы вели себя смелее, – крикнул шотландец. – Вы, словно волки, накинулись на четырех несчастных часовых и по-волчьи утащили свою добычу. Так-то вы отплатили нам за гостеприимство, французские попрошайки, которым удается досыта поесть только в английской тюрьме!

И вновь никто не ответил.

– Я знаю, что вы здесь, – с презрительным гневом продолжил Комин. – Только зря вы прячетесь. Трусливое молчание не спасет вас. Можете не отвечать, но вот вам мои условия. Если вы отдадите четырех гренадеров целыми и невредимыми, то мы сохраним вам жизнь. В противном случае вас убьют, как собак. Это говорю я, Роберт Манро, лэрд де Комин!

– Безродный цыган и бастард, более известный под именем Фарес, – словно с небес прозвучал скрипучий пронзительный голос.

Черный Комин так сильно содрогнулся, что его конь встал на дыбы. Он едва не бросился на обидчика, но сдержался, развернул коня и галопом помчался к приближавшемуся отряду.

Когда Комин вновь развернулся, чтобы встать во главе гренадеров, он увидел пехотинцев, выстроившихся в боевой порядок на том самом месте, где только что стоял его конь.

– Атакуйте этих мерзавцев! – скомандовал он. – Только один залп, а после действуйте саблями и ножами! Второй раз они нас не проведут!

В лагерь у родника Сен-Жюльен Черный Комин возвратился только под утро. Как и все ясновидящие, лэрд принадлежал к такой породе людей, из которых получаются самые опасные злоумышленники. Он шел по жизни исполненный злонамеренной решимости и никогда не ощущал угрызений совести. На таких людей, как он, фатализм действует успокаивающе. Фаталисту не дано испытывать муки, порожденные чувством ответственности. Он может выиграть или проиграть, но всегда знает наперед, что карты ему сдает невидимый глазу случай.

– Безродный цыган и бастард, более известный под именем Фарес

Черный Комин был доволен. В этот раз случай показал, на что способен хороший игрок. Падкий до золота Урбан Морено одним ударом разрубит два запутанных узла: уничтожит предавшего его партнера Самуэля да Кошту и подведет лэрда прямо к дверям тюрьмы, в которой томятся Жанна и Бланш, его главные козыри в борьбе против таинственного врага, единственного в мире, кто способен внушить ему страх.

Один раз он уже показал, что неуязвим для этого человека, чья звезда расположена в небе выше его звезды. Теперь же у него появилось время, которое, как бесценный и надежный союзник, работает на него. Поэтому лэрд может терпеливо выжидать, когда представится случай, и он сможет нанести решающий удар.

Такие люди, как Черный Комин, не знают сомнений. Они принадлежат к секте непоколебимых. Каждый, кто причастен к ней, умирает еще до того, как усомнится в своей причудливой вере. Что касается Черного Комина, то его вера была настолько непоколебимой, что стала похожа на болезнь. Он уже выполнил половину своей задачи. Даже больше, чем половину, ведь он забрал у последнего отпрыска Кабанилей его кровь, его жену и одну из его сестер. Осталось забрать его вторую сестру и его золото.

Когда он все выполнит до конца, его душа будет выкуплена.

Но что означает выкуп души?

Следует ли понимать буквально это привычное для шотландских ясновидящих выражение, или необходимо искать его кабалистический смысл? Адепты шотландских верований хранят ответ на это вопрос в такой глубокой тайне, что поневоле приходишь к выводу, что за всем этим скрывается какая-то самобытная философия, близкая к мистицизму средневековых алхимиков.

Монстр, ставший прообразом героя легенды о Синей бороде, Жиль де Лаваль, барон де Рец, чье имя наводило ужас в Средние века, точно так же выкупал свою душу во время кровавых оргий в замке Тиффож. Это он заявил судьям Нантского парламента, что для обретения бессмертия ему оставалось пролить совсем немного крови.

Человек, подобный де Рецу, преследует ту же или схожую цель. Он, как правило, безумен, но обладает холодным рассудком. Потому-то его порочный ум способен справляться с приступами умопомешательства.

Такие люди могут быть безобидными, но в каждом из них живет тигр, с которым они забавляются до тех пор, пока этот тигр не пожрет их. Сами же они опаснее любого тигра, потому что они не тигры, а люди.

Возвратившись в лагерь, Черный Комин закрылся в своей палатке, чтобы еще раз осмыслить события минувшего дня. Он подвел итоги, счел их вполне положительными и уже собрался отдохнуть, но тут его позвал Красный Дик.

Читателю уже известно, что Красному Дику покровительствовал главнокомандующий, и это давало ему определенную свободу действий. Он единственный из всех офицеров решился доложить подполковнику о бегстве французских пленных.

Комин, не говоря ни слова, выслушал его доклад. Когда же майор рассказал о таинственном нападении и обстреле со стороны невидимого и неуловимого неприятеля, Комин лишь пожал плечами, что никак не вязалось с правилами кланового этикета, которые действуют в шотландских частях.

А когда Красный Дик рассказал о фантастическом появлении неизвестного в капитанских эполетах и с маской на лице, Комин содрогнулся. На его чело набежало темное облако, увидев которое гренадеры обычно говорили, что между лэрдом и его собеседниками появляется занавес. Такое облако набегало каждый раз, когда на Комина накатывало лихорадочное бессилие, но на этот раз облако показалось настолько непроницаемым и зловещим, что майор почувствовал жалость и страх.

Однако Комин по-прежнему молчал и лишь пытался справиться с конвульсивными судорогами, исказившими его лицо. Властным и нетерпеливым жестом он дал понять майору, что тот свободен. Но как только Красный Дик вышел из палатки, он окликнул его и приказал надеть кандалы на четырех часовых, которые охраняли пленных.

– Судя по всему, – ответил майор, – они сполна расплатились за свое нерадение. Мы искали этих часовых, но их и след простыл.

– Прикажите собрать палатки, сударь, – скомандовал лэрд. – Я не могу одновременно следить за порядком в лагере и отлучаться по делам службы. Все эти романтические происшествия случаются только в мое отсутствие.

Красный Дик отдал честь и вышел. Он заметил, как на губах командира выступила пена.

Когда Комин остался один, он открыл бутылку женевера и с жадностью, один за другим, выпил три полных стакана. Затем он уселся рядом с кроватью и обхватил голову руками. Руки были ледяными, зато голова горела, словно раскаленное железо.

Так он сидел, пока к нему не явился дрожащий от страха слуга, который сообщил, что все роты построены, багаж собран, и подполковнику привели резервного коня.

Комин с трудом отнял руки от лица и встал на ноги. Глаза его блуждали, а лицо выглядело помятым. Он, шатаясь, добрел до стола, выпил еще два стакана женевера и только после этого пришел в чувство.

Когда лэрд садился на коня, на него старались не смотреть. Он был похож на привидение, причем сильно постаревшее.

По своему обыкновению Комин возглавил колонну и, как всегда, поехал один в пятидесяти шагах от первой роты. Когда колонна проходила мимо укреплений замка Кабаниль, он пришпорил коня и пустил его в галоп. Все это происходило среди бела дня, хотя обычно лэрд только по ночам вступал в борьбу с таинственным противником, имя которого, как всем казалось, было хорошо известно.

Этот враг явился к нему накануне. Гренадеры слышали, как звучал в палатке его голос, хотя ночью палатка была пуста. Правда, объясняя причины своего отсутствия, Комин сослался на дела службы. Но что это были за дела? Впрочем, разве может человек признаться в том, что договор с дьяволом обязывает его покидать свою палатку, когда за ним приходит властелин ада?

Шагавших за ним гренадеров терзала одна и та же мысль: Комину приходится дорого платить за свою неуязвимость на поле битвы, благодаря которой он считался самым блестящим солдатом во всей английской армии. Рано или поздно настанет день, или, скорее всего, ночь, когда дьявол в последний раз выйдет из палатки, держа лэрда за руку, и отпустит его руку, только переступив порог ада.

В новом лагере, место которого было установлено заранее, когда батальон еще только ступил на леонскую равнину, офицеры и солдаты занялись приготовлением завтрака. Это занятие считается важнейшим в любом месте, где развевается британский флаг, и рассматривается, как первоочередная обязанность, освободить от которой не может никакое происшествие, даже самое фантастическое.

Черный Комин ел с очень мрачным видом, правда, его состояние не помешало ему пропустить стаканчик грога. Такое питание отвечает требованиям науки, и этим английский вампир отличается от вампира задунайского. Отличие состоит в том, что английскому вампиру, помимо крови юных дев, требуются еще ростбиф с кровью и жареная картошка.

У наших соседей, живущих по ту сторону пролива, любое существо питается говядиной. Например, бабочки собирают цветочный нектар только после того, как отведают жаркое, зубы сильфид не уступают волчьим зубам, и даже королева Маб по части аппетита не уступит ни одному пивовару.

За завтраком Черный Комин воздал должное говядине и джину, после чего рухнул на кровать, намереваясь как следует отдохнуть после тяжких служебных дел. Пищеварение у него было неважное, и офицеры нисколько не сомневались, что кризис у начальника продлится до следующего утра.

Но случилось непредвиденное. Не успел слуга лэрда объявить, что хозяин запретил его беспокоить, как в лагере появился юный цыган, отправленный Луной и командором. Он был перемазан болотной жижей и утирал градом катившийся пот. Говорить он соглашался только с лэрдом, поскольку отправили его именно к нему.

Пока офицеры пытались спровадить наглого цыганенка, из палатки послышался громовой голос подполковника, приказавшего привести к нему паренька. Общались они не более одной минуты, по прошествии которой Черный Комин вскочил и окунул голову в бадью с холодной водой, сдобренной женевером. Как известно, понимающие люди пользуются женевером в любых жизненных ситуациях.

Теперь Черный Комин был свеж как новорожденный. Он приказал привести к нему капитана Темпла, лейтенанта Эдварда Уэлсли и сержанта Фергюсона, когда-то служившего в артиллерийской роте в Гибралтаре. Но оказалось, что лейтенанта не было в расположении. Однако Черный Комин не стал сердиться. Вместо Неда был призван прапорщик Фарлейн.

Капитану, прапорщику и сержанту отчаянно не хотелось идти в палатку командира. Только чувство долга могло заставить подчиненных Комина являться к нему в те дни, когда лэрда одолевала тоска. Но каково же было их изумление, когда они застали подполковника на ногах, с высоко поднятой головой, с румяными щеками и сверкающими глазами, которые, впрочем, метали молнии.

Такое нередко случалось после того, как заканчивались приступы хандры. Троих гренадеров удивило лишь то, что на этот раз приступ длился совсем недолго. Победив кризис, Черный Комин всегда выпускал на волю свою дикую заносчивость, которая была его второй натурой.

– Садитесь, Фергюсон, – сказал он сержанту.

Заставив двоих офицеров стоять, он добавил:

– Готовы ли вы, господа, загладить свою вину за то, что произошло прошлой ночью?

– Лично я за собой никакой вины не ощущаю, – уклончиво ответил Темпл. – Я не был дежурным и не могу нести ответственность за то, что происходило, пока я спал.

– Я был дежурным, но не допустил никакой оплошности, – заявил Фарлейн. – Ваша честь знает лучше, чем кто-либо, в чем состоят обязанности караульного офицера в ночное время. Все свои обязанности я исполнил безукоризненно.

– Я счастлив, джентльмены, – с высокомерной иронией отозвался Комин, – что вы так довольны собой. Однако я предпочел бы командовать офицерами, у которых совесть не так чиста, но которые не допустили бы, чтобы сорок человек, подобно ртути, ускользнули у них сквозь пальцы. Впрочем, подчиненных не выбирают, и ваше чувство глубокого удовлетворения служит мне утешением. Но не будем говорить об этом… Поставим вопрос по-другому. Я имею честь спросить у вас, готовы ли вы выполнить очень простое задание, которое по плечу даже ребенку, и при этом не вляпаться во что-нибудь непотребное и не нарушить покой ваших душ?

Хочу напомнить читателям, что шотландские гренадеры, как и положено истинным храбрецам, отличаются добротой и милосердием. Поэтому в 3‐м шотландском гренадерском полку лэрду де Комину многое прощалось. Однако принятый им саркастический тон настолько не вязался с патриархальными нравами и традициями шотландских горцев, что оба офицера почувствовали себя уязвленными и с достоинством хранили молчание.

– Ладно, ладно, я сам! – с неожиданной напыщенностью воскликнул Комин. – Я сам сотру пятно со знамени полка. Я знаю, господа, что вы меня не любите, что вы завидуете мне. Спрóсите почему? Да потому что, чтобы взглянуть на меня, вам приходится задирать головы. Впрочем, я не готов подавать в отставку и тем самым унимать вашу зависть… Капитан Темпл, приказываю вам отобрать в первой роте восемьдесят человек, по возможности добровольцев. Через пять минут вы должны выступить из лагеря и по дороге, ведущей в Саламанку, добраться до деревни Сан-Эстебан, что рядом с Эль Барко. Оттуда вы ущельями выйдете к известным вам руинам и зайдете им в тыл. Оставайтесь в ущелье на расстоянии пятисот шагов от руин, а когда начнется перестрелка, вы пойдете в атаку.

Выслушав приказ, капитан Темпл покинул палатку.

– Прапорщик Фарлейн, – продолжил Комин, – приказываю вам таким же образом отобрать восемьдесят человек из третьей роты. Вы двинетесь по той же дороге, но в противоположном направлении и дойдете до ущелья, расположенного выше замка Кабаниль. Там вы примете левее и по тропе дойдете до хижины вдовы Сюзанны. Вы хорошо знаете эти места. Там вы повернете на северо-восток, установите визуальный контакт с капитаном и постараетесь сделать так, чтобы заросшая кустарником возвышенность, расположенная левее столба дыма, оказалась между ваших двух огней.

Сразу после этих слов он откинул полог палатки.

– Вы видите место, о котором я говорю? – спросил он.

– Прекрасно вижу, подполковник.

– Вы укроетесь в сосновой роще примерно в тысяче шагов от столба дыма и вступите в бой сразу после капитана… Отправляйтесь через пять минут.

Прапорщик отдал честь и вышел из палатки.

– Ну а теперь, Фергюсон, старина, обсудим дело, которое касается только нас двоих! – воскликнул Комин, как только остался наедине с сержантом. – Быть может, я был слишком резок с этими мямлями, но вам известно, что со старыми товарищами я всегда говорю уважительно.

Его тон резко сменился. Теперь он демонстрировал искреннюю доброжелательность. Сразу после этих слов была открыта бутылка женевера, и по палатке распространился запах любимого лэрдом напитка.

Фергюсон сделал попытку улыбнуться. Это был симпатичный рослый парень, лицо которого излучало добродушие. Больше всего в этот момент он был похож на безобидного пса, удивленного и напуганного ласковыми словами, произнесенными волком.

– Мы с вами, Фергюсон, вместе съели пуд соли, – продолжал Комин, наливая сержанту полный стакан. – Ведь мы с вами были простыми канонирами на северной батарее в Гибралтаре. Полагаю, друг мой, что я немало поспособствовал тому, что вы получили сержантские нашивки…

– Вы очень даже поспособствовали, ваша честь, – ответил сержант, робко берясь за стакан.

– Пейте, старый товарищ, не стесняйтесь, пейте залпом. К нам этот напиток попал прямиком из Голландии, как и Ганноверская династия, которая, благодарение Богу, занимает английский престол.

– Аминь, ваша честь. Что тут поделаешь, если все Стюарты умерли?

– Пейте!.. Кто знает, Фергюсон, не получите ли вы благодаря мне эполеты прапорщика?

– Ах, ваша честь! – воскликнул обрадованный гренадер.

Его честь опрокинула стаканчик.

– Вы теперь сержант гренадеров, старина, – добродушно продолжил Комин, – и я прекрасно знаю, что вы имеете право отказаться от выполнения работы, которую обычно поручают артиллеристам… Ага, вы удивлены, не так ли?.. Вы хотите спросить: «А где же пушки?» Теперь выпьем за прекрасную Андалузию, где мы с вами служили!.. А нет никаких пушек, старина, ни пушек, ни бомбардиров… Но зато у нас полно пороха! А когда есть порох, парусина, веревки, мотыга, лопата и пара умелых рук, то можно сотворить все, что угодно. Не так ли, Фергюсон?

– Ваша честь желает подвести мину?.. – спросил бывший бомбардир.

– Мину, да еще какую, Фергюсон, если ты не забыл свое прежнее ремесло. Такую мину, чтобы можно было взорвать что угодно, хоть башню Тауэр, ты меня понимаешь?.. Пей, дорогой, за здоровье контрабандистов. Благодаря им у тебя завелись денежки, на которые можно купить целое поместье в Гленлайоне. Были ведь времена, когда ни один английский канонир не мог сравниться с моим старым товарищем Фергюсоном…

– Годы, конечно, прошли, ваша честь, но мои руки все помнят.

– Ну, тогда по последнему глотку и приступим к делу. Ровно через полчаса и ни минутой позже твой заряд должен быть полностью готов, снабжен фитилем и уложен в повозку, которая доставит его к месту взрыва. Поверь, Фергюсон, в воздухе запахло хорошей драчкой, а драчка укрепляет боевой дух и рвет в клочья множество эполет вместе с их хозяевами. Даю тебе слово шотландца, что одна из сорванных эполет станет твоей. Пойди, займись делом, старина. Первое же письмо своей хозяйке ты подпишешь так: прапорщик Фергюсон.

Бывший канонир бросился к двери, бормоча на ходу:

– Ах, ваша честь!.. Ваша честь!..

После его ухода Черный Комин какое-то время сидел неподвижно. Его взгляд был устремлен в пустоту, а на лице застыло выражение злобного триумфа.

Через несколько минут он поднялся, встал у входа в палатку и навел подзорную трубу на густой кустарник, разросшийся посреди руин слева от столба дыма. Так он простоял до того момента, пока не прозвучала команда: «Шагом марш!» Резко сложив трубу, лэрд разочарованно махнул рукой, из чего следовало, что он так ничего и не разглядел.

Глядя на колонну гренадеров, невозможно было догадаться, куда именно она направилась. Замыкал движение сержант Фергюсон, кативший тележку, нагруженную артиллерийскими и саперными принадлежностями. Их назначение было совершенно непонятно.

Как только Черный Комин оторвался от колонны, чтобы обратиться с угрожающей речью к невидимому противнику, гренадеры немедленно забросали бывшего канонира вопросами. Но Фергюсон твердил, что ничего не знает и вообще был нем, как рыба.

Черный Комин вернулся к колонне, и в тот же момент удивленные гренадеры увидели, как зашевелились кусты, и, словно из-под земли, появились пехотинцы-вольтижеры. Они в мгновенье ока, как это принято у французских солдат, изготовились к бою, ловко прячась за складками местности. В их отряде не было ни одного офицера, но руководила солдатами, без всякого сомнения, чья-то опытная и умелая рука, которая со знанием дела и очень умно рассредоточила пехотинцев на местности.

И вот тут произошло нечто неожиданное. Из того места, откуда валил столб дыма, прямо из-под земли начали вылезать какие-то мужчины и женщины. Те, кто вылезли первыми, без всякого смущения заполонили пространство между изготовившимися к бою противниками, намереваясь кратчайшим путем добраться до дороги, идущей к замку Кабаниля, по которой в тот день прошествовали толпы народу. Но, поскольку они были цыганами, то быстро поняли, что могут оказаться между двух огней, и проявив присущую цыганам осторожность, двинулись по обходной дороге, по которой утром отправили к Черному Комину своего посыльного.

В любой стране публика проявляет неуемное любопытство к боевым действиям. Желая полюбоваться кровавым зрелищем с близкого расстояния, люди подчас нешуточно рискуют жизнью. Вот и в этот раз цыгане обоего пола наглядно продемонстрировали, до чего может дойти их легендарная беспечность. Они не проявили ни малейшего интереса к готовящейся атаке, но как ни в чем не бывало шли себе по своим цыганским делам, не ускоряя шаг, но и не замедляя.

Цыгане шли группами по два-три человека, стараясь, чтобы между группами сохранялась значительная дистанция. Было заметно, что вылезали они как бог на душу положит, а само их шествие было абсолютно неорганизованным. Из-под земли они лезли очень долго, и даже после окончания боя из дыры продолжали вылезать причудливо одетые женщины и мужчины, которые пробирались между руинами и выходили на обходную дорогу. Не стоит и говорить, что противоборствующие стороны не обращали на них никакого внимания.

Французы заняли очень выгодную позицию. Центр их линии расположился у самого входа в подземное убежище, а многочисленные каменные обломки они использовали, как укрытия для стрелков. Солнце светило им в спины, зато шотландцам его лучи били прямо в глаза. В целом каменные обломки были превращены пехотинцами в настоящую крепость, а их расположение на вершине склона давало французам дополнительное преимущество.

Шотландцы двигались к подножию горы боевым ускоренным маршем, подгоняемые звуками волынок. Даже противники невольно залюбовались отточенной слаженностью их движений и изяществом строя. Казалось, что на французов движется живая стена.

Каждый гренадер нес на плече мушкет, у левого плеча держал тарджет[9], а в правой руке – шотландский палаш клеймор. Исключение составляли сержанты, которые исполняли обязанности саперов и несли знаменитые лохаберские топоры. У каждого гренадера к животу был подвязан меховой подсумок, сбоку был нашит специальный карман для гранат, на другом боку был прикреплен шотландский нож и огромный длинноствольный пистолет. Пледы были скатаны и повешены через плечо.

Не следует думать, что такое количество разнообразного оружия затрудняло движения и создавало излишнюю нагрузку. В действительности каждая вещь находилась на единственно возможном месте и помогала до автоматизма обученным солдатам творить чудеса на поле боя.

Гренадеры неотвратимо надвигались. Ветер шевелил волосы, выбивающиеся из-под великолепных гленгарри. Солнце играло на полированных частях оружия и блестящих вставках в их тартанах. Каждый гренадер был молод и хорош собой.

– Все-таки красивые ноги у этих чертей! – буркнул сержант Морен.

– Лучше бы они оставили свои икры у себя дома, – заметил Новый Мост. – Не снять ли мне подполковника, сержант?.. Человек он красивый, но плохо воспитанный… Я держу его на мушке.

– Мушкеты наизготовку! – скомандовал лэрд.

Все тесаки разом с клацаньем были убраны в ножны, а мушкеты одновременно сорваны с плеч.

Сразу прозвучала команда:

– Зарядить мушкеты и приготовиться к стрельбе!

Из-за камней показались полтора десятка голов.

– Огонь!

Залп прогрохотал настолько мощно, что, казалось, стреляли из пушки. Обломки гранита полетели в разные стороны, и послышались смешки.

– Ножи и тесаки к бою! – прокричал Черный Комин и, пришпорив коня, пустил его вперед.

В ответ послышался голос сержанта Морена:

– Держитесь, ребята. Не открывать огонь без команды!

Для шотландцев команда «Ножи и тесаки к бою!» равнозначна нашей команде «В штыки!». Все мушкеты разом оказались за спинами гренадеров. В правой руке у каждого оказался клинок, а в левой кинжал, и они в безукоризненном порядке двинулись на приступ.

– Подпустим поближе, сынки! – крикнул прятавшийся за уступом Малыш Эсташ.

– Оставьте мне кого-нибудь! – отозвался Тулузец.

Сержант скомандовал:

– Не спешить! Еще есть время… А вот теперь первый залп!..

Из-за трех каменных обломков взвился пороховой дым. Строй шотландцев нарушился. Многие попадали. В их рядах возникли пустоты.

– Сомкнуть ряды! – крикнул Комин, успевший почти вплотную приблизиться к груде камней, из-за которой доносился голос сержанта Морена.

Шотландцы сомкнули ряды.

– Наш выход! – пробормотал Новый Мост.

– Приглашаем дамочек! – откликнулся Милый Августин.

И вновь голос сержанта:

– Ну, теперь пора, ягнятки мои!

Из-за множества камней громыхнули выстрелы. Конь Комина взвился на дыбы и зигзагами помчался вниз по склону, проделав дыру в линии нападающих. Но эта дыра оказалась не самой широкой. Огонь группы, возглавляемой сержантом, выбил десять человек. Боевой порядок смешался, и тут в атакующих полетели пули Нового Моста и троих драгун, каждый из которых командовал четырьмя пехотинцами.

– Сомкнуть ряды! – прокричал Комин, пытаясь остановить коня.

Между всадником и конем завязалась нешуточная схватка. Оба были в бешенстве, один от злости, другой от страха. Накануне Комин лишился проверенной боевой лошади, а новый конь еще не привык к хозяину.

Гренадеры сделали попытку перестроения, но мощный залп отбросил их назад, смял и подавил так, как будто пятьдесят дьяволов одновременно вырвались из ада. В этот момент французы вышли из своих укрытий, держа на изготовку холодное оружие.

Шотландцы стремительно отступали. Это было похоже не на бегство, а на лавинообразный откат. Они неслись вниз по склону, даже не успев оказать сопротивление.

Взбешенный Комин безуспешно пытался их догнать. Наконец ему удалось спешиться, и он по самую гарду загнал свою шпагу в живот коня, который рухнул, забился в судорогах и больше не шевелился.

– Вперед! Вперед! – вопил Комин, размахивая шпагой, с которой стекала кровь.

Затем он с обычной для себя отвагой бросился в самую гущу рукопашной. Шотландцы были в смятении. Они бились, как бьются люди, ошеломленные обрушившимися на них мощными ударами. Вернее сказать, они отбивались, как тонущие люди, обреченные на смерть.

Французы теснили их к заболоченному озеру и еще успевали отпускать злые шутки.

Черного Комина встретили, как дорогого гостя. Милому Августину удалось врезать ему по черепу прикладом, отчего тот рухнул на колени, чего с ним, разумеется, давно не случалось.

– Вот это ударчик! – воскликнул главный полковой острослов. – Читай «Отче наш», живодер, переодетый полковником!

Было видно, что на этот раз Черному Комину не помог его договор с сатаной. Он явно был не в лучшем состоянии, чем его мертвая лошадь. Милый Августин уже собрался повторить свой удар, но внезапно с верхушки скалы прозвучал пронзительный голос Жибоза, который, как свисток, прорезал гомон схватки.

– Внимание!

Возможно, пехотинцы, не знавшие, на что способен Лазариль, не стали бы подчиняться карлику, но три драгуна мгновенно застыли и властно прокричали:

– Внимание!

– Внимание! – присоединился к ним Морен. – Слушайте меня!.. Всем развернуться!

Он взглянул в ту сторону, куда указывал стоявший на верхушке скалы Жибоз, и увидел, что в атаку на них идет отряд капитана Темпла.

– Все ко мне! – скомандовал сержант. – Помните, что рядом с нами вход в убежище… А теперь всем построиться в каре!

Было невыносимо жаль прекращать рукопашную и отпускать добычу. Тулузец чуть не заплакал. Он успел прикончить третьего голоного и ощущал зверский аппетит, который пришел к нему во время еды. Но пришлось подчиниться. Даже Милый Августин был вынужден бросить начатое дело, не успев его закончить.

В мгновенье ока пехотинцы и драгуны построились в каре на площадке перед кустарниками. Каре получилось надежным как бастион. Шотландцы, по выражению Нового Моста, не успели даже в чувство прийти.

Стоявшие в каре пехотинцы успели перезарядить ружья, и в эту минуту Жибоз, совершив кульбит, спрыгнул со скалы и оказался среди своих товарищей.

– Тут явно не обошлось без дьявола! – сказал он. – Теперь все разом навалились на нас.

Его тощий палец указывал на юго-западное ущелье, откуда пестрой змеей выползал отряд, ведомый прапорщиком Фарлейном.

Сержант в сердцах хлопнул себя по бедру. Этот жест недвусмысленно говорил о том, что он крайне раздосадован.

Тем не менее он мгновенно взял себя в руки и сказал:

– Ну и ладно! Не стоит преувеличивать свалившиеся проблемы. Всем закончить перезарядку ружей и стоять в каре… Построение у нас отличное… жаль, что нас маловато против четырех сотен бойцов…

Он быстро и спокойно оглядел приближавшиеся отряды. Ближе всего располагался отряд Комина, однако отряд капитана Темпла был уже на подходе. Подойдя на расстояние ружейного выстрела, гренадеры Темпла поспешно открыли огонь.

– Уроды! – буркнул Морен. – Только зря порох тратят. Даже тебе, Никчемный, они в подметки не годятся. Только не вздумай возгордиться! Стрельнем в них разок, а потом сменим декорации.

Вслед за этими словами прозвучала уставная команда, отданная зычным вибрирующим голосом:

– Готовьсь! Целься! Пли!

Отряд капитана Темпла на своей шкуре испытал, как надо правильно расходовать патроны. Но когда он добрался до площадки, на которой только что стояло каре, оказалось, что пехотинцы, драгуны и горбун пропали без следа. Они все успели нырнуть в подземелье.

Горячка битвы еще долго не отпускала спустившихся в убежище французов. Оказавшись под землей, они принялись перезаряжать ружья и заваливать всякими подвернувшимися под руку обломками ведущую наверх лестницу. Тулузец громко жаловался, что ему не дали прикончить третьего гренадера, а расстроенный Милый Августин, которому помешали расправиться с подполковником, в бешенстве растоптал свой кивер.

Что касается сержанта Морена, то его мучила лишь одна мысль: не стоило ли дать еще один или два залпа перед тем, как нырнуть в подземелье. Остальные пехотинцы пока не успели осознать, в каком положении они оказались, и готовились к отражению возможной атаки.

И только три драгуна и Жибоз отошли в сторонку и устроили совещание.

Через некоторое время разгоряченные пехотинцы начали успокаиваться. Все замолчали и стали прислушиваться к доносившимся снаружи звукам. Подготовка к отражению штурма завершилась и оставалось только ждать.

Морен все еще твердым, но утратившим энтузиазм голосом заметил:

– Будь против нас только две сотни мужланов подполковника, мы порубили бы их в капусту. Второй отряд еще куда ни шло, можно было бы рубить с двух рук… Но когда окружают и наседают со всех сторон, у меня перестает хватать слов.

– Можно было бы пойти в прорыв, – сказал Новый Мост.

– И куда бы мы пошли?

– Разве я знаю?.. В какое-нибудь местечко, где так же хорошо, как здесь.

– Понятно, что голоногие подполковника не устояли бы против нас, – ввернул Милый Августин. – Стоит мне вспомнить, что этот черт уже был мой!..

– А что касается меня, – признался Новый Мост, то я, положа руку на сердце, предпочел бы погибнуть на свежем воздухе с оружием в руках, как пристало парижанину, а не в подземелье среди тараканов и крыс, которые сожрут мои бренные останки.

Его слова произвели большое впечатление. Каждый взглянул на то место, откуда могла начаться атака. Но ничто не указывало на готовящееся нападение. Все прислушивались к проникавшим снаружи звукам, но там ничего не происходило.

Никчемному приказали прокрасться к входу в подземелье. Милый Августин сказал ему, что это очень почетная миссия. Бедный новобранец, который был не таким наивным, каким хотел казаться, с видом, с каким восходят на эшафот, поднялся по ступеням и высунул наружу голову, на которой волосы стояли дыбом.

Оглядевшись, Никчемный был приятно удивлен тем, что сходу не получил удар прикладом по голове и пулю в то же место. Уже потом он признался, что его это успокоило. Наш храбрец добросовестно огляделся по сторонам и не обнаружил ни одной живой души.

– Это понятно! – сказал сержант, выслушав доклад. – Они не так глупы, чтобы сидеть на виду, а не в засаде.

– Значит, вам нравится отсиживаться в этой дыре, сержант? – с горечью спросил его Новый Мост.

– Не волнуйтесь, сынки, сейчас на вас градом посыплются гранаты, которых у них полные карманы. Мне уже приходилось участвовать в подобной заварухе. Как-то раз укрылись мы то ли в гроте, то ли в пещере на берегу Эльбы напротив Боденбаха, где австрийцы и саксонцы разместили таможню. В тот раз вместе со мной был мой марсельский приятель, и он считал гранаты на своем дурацком наречии, слушать которое хуже, чем терпеть зубную боль… Ну и шутник же он был! Тогда-то я и поклялся, что больше никто и никогда не запрет меня, словно мышь в нору. Но ведь сколько ни уверяй родник, что не будешь пить из него воду, все равно напьешься… Кто боится, тот, считай, уже мертв… Лично я не против того, чтобы сделать вылазку, хоть бы и наудачу! Умираем ведь только раз. Вот так-то!

В наступившей тишине послышался голос Жибоза, который решительным тоном заявил драгунам:

– В общем, остаются только эти два пути, и сейчас самое время выбрать один из них.

– Хватит и одного, если он хорош, – пробормотал Новый Мост. – Драгуны, не сочтите, что я пытаюсь командовать, но все же хотелось бы узнать, о чем толкует этот человечек, который, хоть и штатский, но неплохо спелся с вами. Мы будем делать вылазку?

– Там нас поджидают триста мушкетов, – ответил Лазариль.

– Это понятно! – буркнул Новый Мост. – Так чего нам ждать, атаки или гранат?

– Не будет ни атаки, ни гранат, – помотав головой, сказал Малыш Эсташ. – Комин когда-то служил в артиллерии.

– Если бы у них было столько же пушек, сколько насчитывалось с обеих сторон под Иеной… – начал было Морен.

– А у него имеются не только пушки и гранаты, – перебил его Сарлюк. – Комин прихватил еще и дьявольский черный мешок.

– Это еще что такое? – спросили все хором.

А Милый Августин добавил:

– Было бы у меня время, я бы живенько перекрасил его мешок.

– Не стоит хвастаться, дружище, – сухо отозвался Жибоз. – Ты бил прикладом не по Комину, а по его тени. Просто сегодня Черный Комин не в себе. Если бы он был в себе, то не стал бы оскорблять вас, словно пьяный мельник, потому что он, как у них принято говорить, джентльмен. Если бы Черный Комин был в себе, то его лошадь не понесла бы, потому что в английской армии он считается лучшим наездником. Если бы Черный Комин был в себе, то он раздавил бы тебя, как пылинку, и еще двоих таких же, как ты, еще до того, как твой приклад коснулся его шляпы. А все потому, что он такой же смелый, как ты, но при этом в три раза сильнее. Так что не хвастайся.

Помолчав, он с задумчивым видом сказал:

– Из всех знакомых мне англичан, испанцев и французов я знаю только одного человека, который способен противостоять Черному Комину, и когда придет время, я сам их сведу. Сегодня Черный Комин подобен больному тигру. Опасайтесь его ядовитых когтей!.. Вы видели ту повозку, что ехала вслед за колонной и остановилась у заболоченного озера?

Оказалось, что повозку никто не заметил.

– Это понятно, – продолжил Жибоз. – Вам было чем заняться, и вы отлично справились со своей работой. А вот я внимательно все рассмотрел. В повозке были лопаты, кирки, веревка, брезент и порох. Вам ведь известно, что Черный Комин служил в артиллерии. Так вот, в этой повозке везли вашу смерть.

– Он взорвет нас! – пробормотал Морен и дернул себя за седой ус. – Хорошенькое дело! Это единственное, с чем я не встречался за свою военную карьеру. Не знаю, что и сказать.

Слушавшие Жибоза храбрецы содрогнулись. Солдат с пренебрежением относится к смерти лишь в состоянии особого воодушевления.

– Черт бы его побрал! – одновременно воскликнули Новый Мост и Тулузец. – Так почему же мы тут болтаем? Надо что-то делать!

– Давайте чем-нибудь займемся! – поддержали их товарищи. – Все равно чем.

– Все равно чем! – со слегка презрительной улыбкой отозвался Лазариль. – Вот они, французы!

Затем он добавил властным тоном, который совсем не вязался с его карикатурной внешностью:

– Сеньоры французы, я никогда не занимаюсь все равно чем. Заниматься все равно чем – это совсем не по-испански. Если любые действия становятся бессмысленными, тогда мы просто складываем руки на груди и ждем, когда судьба вынесет свой приговор. Мы не станем заниматься первым, что придет нам в голову, сеньоры французы. Мы займемся спасением самих себя, если это будет угодно Богу, и обязательно спасемся к удивлению этих здоровенных увальней, которые уже оплакивают нашу участь. Помните, что все они добрые христиане, за исключением дикого зверя, который ими командует, и мы должны отдать им должное… У нас с вами есть еще немного времени. Дело в том, что в настоящий момент Черный Комин борется не только с напавшей на него тоской и последствиями удара нашего славного хвастуна. Он также пытается бороться с тем отвращением, которое испытывают к нему его же офицеры и солдаты. Поэтому для выполнения земляных работ ему придется искать добровольцев, а, значит, работа пойдет медленно. Нам это только на руку, потому что мы находимся в положении матросов, которые ожидают прилива, чтобы отплыть от берега. Я имею в виду самый простой и легкий путь, из тех, что имеются в нашем распоряжении.

– Мы слышали о двух путях, – заметили пехотинцы.

– По другому пути, – ответил горбун, – мы можем двинуться в любой момент. Под монастырем проложены невероятно длинные галереи. Если мы заберем столько еды, сколько сможем унести, то продержимся в галереях целую неделю и собьем с толку этого черного мерзавца, который не в состоянии заминировать всю гору.

– А из галерей есть выход? – спросил Новый Мост.

– Я знаю только один выход, который проделан совсем недавно, но сейчас он перекрыт. Кроме того, не забывайте, что мои друзья драгуны не имеют возможности долго расслабляться вместе с вами. Они получили приказ капитана и должны поторапливаться. Поэтому они не могут запереть себя в подземелье на целую неделю.

– А что собой представляет другой путь? – нетерпеливо закричали пехотинцы.

– Тут надо дождаться прилива. Вы ведь понимаете, что никто не может командовать приливами, – спокойно заметил Лазариль. – Передайте-ка мне кувшин с агуардьенте и давайте выпьем вкруговую. Держитесь веселее, веселые французы! Скоро трагедия превратится в комедию!

– Я с удовольствием выпью, – признался Новый Мост, – но что касается веселья, то с этим дело обстоит точно так же, как и с приливами.

– Мы вовсе не печалимся, – добавил Милый Августин, – но хотелось бы знать.

– Так уж устроена человеческая натура, – подвел итог сержант Морен. – Более сведущий человек уже плясал бы от радости, но пойди найди такого человека!

– Вот вы не заметили повозку, – сказал Жибоз, основательно отхлебнув водки из бутыли. – Но, может быть, вы заметили, как недавно из-под земли вылезали странно одетые люди, которые брели среди руин в сторону старой обходной дороги?

– Ничего мы не заметили! Давай дальше!

– Не будьте нетерпеливыми. Мы тоже торопимся, как и вы… Раз вы ничего не заметили, то будьте уверены, что вы не видели тот путь, который ведет либо к спасению, либо к гибели… Знаете, что это за люди? Это живущие по соседству цыгане. Они отправились на дьявольский праздник, который прямо сейчас отмечают в замке Кабаниль. Так вот, мы сами должны стать цыганами, и я надеюсь, у нас это получится… Я своими глазами видел, как прошла примерно четвертая часть их банды. Этого пока недостаточно, потому что нам следует действовать незаметно и бесшумно, чтобы не отвлекать шотландцев от их трудов. Я прикинул, с какой скоростью они выползали, и полагаю, что к этому моменту из подземелья уже выбралась примерно половина банды. Это говорит о том, что нам пора заняться подготовкой к исходу. Мои друзья драгуны предоставят в ваше распоряжение наш гардероб. На то, чтобы позаниматься своим туалетом, у вас есть четверть часа. А теперь выпейте еще по глотку и пожелайте мне удачи. Я пойду разведаю пути и навещу дорогих соседей. Давайте, пехотинцы, навалитесь на нашу секретную дверь, которая с трудом поворачивается в петлях.

Все отправились в тот угол, в котором когда-то спали шотландские гренадеры. Горбун просунул свою длинную тощую руку в одну из дыр, через которую шотландцы общались с Луной и командором.

В дыру была просунута веревка, а через другую дыру ее конец вытащили с помощью сабли. После этого взялись за камень, и он откатился вглубь подземелья. Жибоз протиснулся в открывшийся проем и пропал из виду.

Горбун сразу двинулся через пространство, занятое захоронениями. Лазариль впервые вышел за пределы кладовой, но он по каким-то неведомым признакам уже успел составить маршрут движения и ясно представлял себе расстояние, отделявшее его от цыганского убежища.

Кроме того, он давно занимался исследованием руин и обнаружил немало отдушин, через которые в подземелье проникали свет и воздух. Поэтому он не без основания полагал, что пробудет в темноте совсем недолго.

Ориентируясь на проникавшие в подземелье звуки, он дошел до конца захоронений и наощупь обнаружил запертую дверь. Мы давно уже оценили ум и преданность Жибоза, но этим его таланты не ограничивались. Горбун успел сменить немало профессий, и благодаря опыту, приобретенному на службе у цыган того или иного кольца, овладел такими приемами, против которых не могла устоять ни одна запертая дверь.

Жибоз достал нож, выдвинул из него стальную полоску и легким движением руки открыл дверь. Переступив порог, он оказался в узкой пустой галерее, которая почти сразу раздвоилась. Одно ее ответвление шло прямо, а другое поворачивало на юго-восток в направлении горы. Судя по всему, вторая галерея шла параллельно тому пути, по которому двинулись шотландские гренадеры, когда они случайно отклонились от коридора, прямиком ведущего к бывшим баням.

Существует мнение, согласно которому телесное уродство влияет на чувства и разум, из-за чего горбуны считаются странными и капризными существами. Но что касается Жибоза, то он пошел не прямо, а свернул на юго-восток вовсе не из каприза. Тусклый свет, льющийся из полуобвалившейся отдушины, указывал направление, следуя которому, можно было добраться до жилища цыган. Зато в другой, абсолютно темной галерее слышались звуки чьих-то голосов.

Жибоз помнил, что накануне в погребальном отсеке подземелья он услышал женские голоса. Мы знаем, что Сезар де Шабанель, как истинный охотник, давно и настойчиво пытался отыскать вожделенную добычу. Но каждому охотнику требуется собака. Такой собакой для Сезара был Лазариль. Он не ведал покоя, пренебрегал опасностями и всегда держал нос по ветру.

Жибоз резко свернул вправо, прошел шагов тридцать и уперся в стену, которая слегка закруглялась и, возможно, продолжалась до монастырского места захоронения. Именно здесь громче всего звучали голоса, которые горбун слышал как накануне, так и сейчас.

Сезар ничего не скрывал от Жибоза, и тот был посвящен абсолютно во все тайны своего хозяина. Теперь карлик нисколько не сомневался в том, кому принадлежали голоса, которые он слышал сквозь стену. Он еще раз прислушался и вздрогнул. На этот раз послышались другие голоса, причем отнюдь не женские.

Сделав попытку сориентироваться, он пришел к выводу, что находится в центре весьма примечательной части руин, где сохранились остатки обители, в которой монахи проживали в холодное время года. Обитель имела круглую форму. Точно в центре этой части руин когда-то высилась башня, в которой держали провинившихся монахов. Сама башня давно исчезла, но ее фундамент хорошо сохранился.

В ту же секунду ум Жибоза заработал с небывалой энергией. Он даже на какое-то время забыл, что забрался в это место лишь для того, чтобы решить вопрос жизни и смерти четырех десятков товарищей. Горбун изо всех сил напрягал слух и жадно ловил слова, которые могли бы подтвердить его подозрения.

И тут ему помог случай. Нужные слова так и не прозвучали, но зато на него нашло озарение, и он даже согнулся под тяжестью непоколебимой уверенности.

Его топографические изыскания оказались на удивление точны. В тот момент он находился строго под башней, где держали провинившихся монахов, а окружала эту башню круглая обитель, фундамент которой образовывал тот самый круг, по которому бродили отчаявшиеся гренадеры. В этой галерее, как и повсюду, были устроены отдушины, но их попросту завалило обломками, а человек, блуждающий в полной тьме, быстро теряет и ориентацию, и хладнокровие.

Жибоз оказался в этом месте в тот самый момент, когда узницы и гренадеры пытались общаться через сточенную стену фундамента башни. Он четко расслышал слова: «Одна из нас француженка по имени Жанна де Шабанель, а другая испанка по имени Бланш де Кабаниль…»

– Наконец-то! – воскликнул Жибоз, чье миниатюрное тело в тот момент распирало от чувства заслуженного триумфа.

Но радовался он недолго. До его слуха донеслись глухие отдаленные удары, которые еще раньше привлекли внимание Гранта и его товарищей. Теперь ему все стало ясно. Он услышал слова Макферсона, который воскликнул: «Это Черный Комин!»

Сразу после этого послышался чей-то голос: «Потерпите, леди! Помощь идет к вам со всех сторон!»

«Потерпите! – мысленно повторил Жибоз, отчаянно морща лоб. – К ним идет помощь!»

Он вернулся в прямую галерею, в которую через частично заваленную отдушину проникал слабый свет, и направился к убежищу цыган. Пока он решительно шагал по галерее, в его голове, словно злая насмешка, звучали два слова: «Помощь!.. Терпение!..»

А тем временем пехотинцы начали примерять свалившиеся им на голову туалеты и сразу повеселели. Зажгли факелы, чтобы лучше рассмотреть гардероб, и пехотинцы с удивлением обнаружили, что драгуны уже успели полностью перевоплотиться.

Малыш Эсташ облачился в коричневую сутану и превратился в почтенного монаха брата Бенито, а Сарлюк и Лафлер нацепили галантные кастильские костюмы и стали погонщиками мулов.

Ознакомление с гардеробом драгун вызвало лавину шуточек и взрывы смеха. Правда, вскоре выяснилось, что причудливой одежды было недостаточно, чтобы переодеть всех пехотинцев. А о том, чтобы вывернуть наизнанку пехотную форму или пройтись голышом, не могло быть и речи.

Пришлось тщательно и обдуманно разделить имевшееся в наличие поношенное тряпье, накладные волосы и бороды. А еще оставалась надежда, что у цыган, помимо еды, удастся позаимствовать кое-что из одежды.

Неожиданно часовой, стоявший на посту у входа среди груды обломков, подал сигнал тревоги.

– Всем укрыться в галерее! – скомандовал Морен, сидевший на тщательно сложенной униформе. – Сейчас полетят гранаты!

– Вы здесь, господа французы? – послышался знакомый голос.

– Всем молчать! – приказал Морен. – Они могут решить, что мы куда-то делись, и спустятся вниз. Тогда-то мы и посмеемся в последний раз.

– Лейтенант Эктор де Шабанель, вы здесь? – прозвучал тот же голос.

– Они стараются вести себя порядочно… – пробормотал Новый Мост.

– Тихо!

– Ответьте, господа, – настаивал говоривший. – Я обращаюсь к вам из человеколюбия. Я майор Моубрэй, которого зовут Красным Диком… Вы бились отчаянно и достойно. Недаром наш командир подполковник Манро так зол на вас.

– Ваш подполковник Манро или, как вы его зовете, Черный Комин, – громко и внятно произнес Малыш Эсташ, – это злобный маньяк, и мы дружно посылаем его к дьяволу, который и так держит его за ухо.

– Ну зачем вы так?.. – пробормотал Морен.

Однако остальные пехотинцы бурно зааплодировали.

– Не беспокойтесь, – ответил Малыш Эсташ, – надо валять дурака и выигрывать время.

– Я призываю вас сделать попытку договориться с нами, – продолжил Красный Дик. – Лично я действую из самых лучших побуждений.

– Прекрасно! – отозвались пехотинцы. – Против вас мы ничего не имеем, майор Моубрэй.

– Вы готовы поверить тому, что я вам скажу?

– Разумеется…

А Малыш Эсташ добавил:

– Пришлите только к нам вашего подлого полковника и велите ему принести извинения и пообещать, что такое не повторится. Тогда мы сможем расстаться друзьями.

– У него не все в порядке с головой, господа, – печально произнес Красный Дик. – Вы понимаете, какая опасность вам грозит?

– Мы понимаем одно: за свои проделки Черный Комин рано или поздно будет повешен, – ответил Малыш Эсташ, говоривший так решительно, что никому не приходило в голову его перебить. – Он воюет как подлый убийца… Передайте ему, что он может и дальше рыть свою нору. У нас здесь километры галерей и запасы еды на месяц. А в том месте, где должна взорваться мина, нет никого, кроме четырех ваших солдат. Вам достанутся только их изуродованные тела.

– Зря вы хорохоритесь, друзья, – настойчиво продолжал увещевать Красный Дик, который был искренен в своем милосердии. – Будь у вас хоть десять лье галерей и запасы еды на год, вы все равно погибнете. Подполковник поклялся…

– Кем он поклялся, майор? Своим покровителем сатаной?.. Мы тоже клянемся, что не пройдет и недели, как Черный Комин перестанет существовать, а англичан погонят до португальской границы.

– Эх, друзья, – воскликнул Красный Дик. – Жаль, что мне, как всегда, не хватает терпения. Так вы готовы вести переговоры, да или нет?

– Нет.

– Я ответственно заявляю вам, что вы сохраните свои жизни, если возвратите нам четырех гренадеров, с которыми вы, я уверен, обращаетесь, как положено обращаться с пленными. Вы готовы?

– Нет!

– Последний раз предупреждаю вас, господа…

– Мы можем повторить хоть два, хоть три раза: нет, нет, нет!..

– Я сделал все, что мог, – сказал на прощанье Красный Дик. – Вы сами ответите перед Господом за свою участь.

– Счастливого пути! Передайте привет Черному Комину. Пусть начинает готовиться к виселице.

Это были последние слова Малыша Эсташа. Жибоз уже пять минут, как стоял рядом с ним. Он хихикал и подсказывал реплики.

Дождавшись, пока майор отойдет на приличное расстояние, Лазариль сказал:

– Я нашел дорогу. Теперь берем ноги в руки, потому что после ультиматума обычно открывают огонь. Забирайте оружие, соблюдайте тишину и следуйте за мной.

Жибоз, как всегда, был прав. Черный Комин настолько же превосходил солдата, случайно огревшего его по голове, насколько в «Илиаде» Диомед и Аякс превосходили любого солдата-мирмидонца. Бог сотворил Комина героем, и умертвить его мог только герой. Однако полученный от Милого Августина удар прикладом не прошел даром.

Этот удар был по-настоящему хорош. Милый Августин тщательно выверил его и нанес от всей души. Следует отдать должное и удару, и черепу Комина, который, без всякого сомнения, должен был расколоться, как свалившийся на мостовую кувшин.

Во время передышки Черный Комин очень долго приходил в чувство, а Моубрэй ждал, когда проснется его начальник, и ничего не предпринимал. Все, что он мог сделать, это забросать оказавшихся в безвыходном положении французов гранатами. Но Красный Дик испытывал отвращение к такому способу боевых действий, который больше походил на истребление. Тем не менее гранаты держали наготове. Все понимали, что, проснувшись, Черный Комин немедленно прикажет забросать ими подземелье.

Но ничего подобного не произошло. Черный Комин внезапно вышел из оцепенения, и выражение его лица стало ужасным. Когда он пытался что-то произнести, его губы начинали сильно дрожать, а из глаз лились слезы. Ему помогли усесться на раскладной стул у стены, загораживавшей его от солнца, и вокруг сразу столпились офицеры.

Он бросил на них взгляд, исполненный стыда, бешенства и уязвленной гордости, и, еле шевеля языком, потребовал, чтобы привели сержанта Фергюсона.

Когда тот появился, он бесцеремонно велел офицерам убираться.

– Старина, – с трудом проговорил лэрд, – шотландцам устроили кровавую баню… Сорок французов выбили больше двухсот шотландцев!.. Клянусь, что, если бы лошадь не понесла, я по-другому распорядился бы своим клеймором, и многие из вас прочувствовали бы его острие.

– Лэрд, – ответил Фергюсон, – все мы, как и вы, являемся джентльменами, и у многих из нас кровь благороднее, чем ваша. Вы всего лишь Манро, а среди нас есть Моубрэй, Макгрегор, Фарлейн…

– Вот как ты заговорил!.. – воскликнул Черный Комин.

– Если вы намерены избивать своих крепостных, ваша честь, то отправляйтесь служить в Россию.

Лэрд до боли закусил губу.

– Речь не о тебе, старый товарищ, – сказал он, пытаясь сдержать охватившее его бешенство. – Ты прав, я сорвался… Но я так гордился вами, солдаты мои, дети мои!.. Ну, хватит об этом. Тебе понятно, что ты должен сделать?

– Нет, – холодно ответил Фергюсон. – Если речь идет о том, чтобы взорвать запертых в подземелье сорок несчастных солдат, тогда я для вас не артиллерист, а сержант гренадеров и больше никто.

– Значит, ты не хочешь заработать эполеты, старый рубака?

– Хочу, но только честным путем.

– А если ты их не получишь?

– Мне довольно того, что я служу сержантом в подразделении, где каждый солдат джентльмен.

Комин сдержал проклятье. Лицо его посинело, дрожащие ноздри раздулись.

– Старина, – заговорил он спокойным тоном, тщетно пытаясь скрыть свой гнев, – неужели ты подумал, что Роберт Манро внезапно стал подлецом? Мне, как и тебе, жаль французов, и я пытался спасти их от большой беды… Разве ты не видел, как я в одиночку вел с ними переговоры?.. Но ты знаешь, что мы нужны нашему главнокомандующему, и не можем сидеть тут целую неделю…

– Конечно, конечно! – пробормотал сержант. – Мы обязаны участвовать в битве.

– Мы никого не хотим взрывать, Фергюсон, – почти ласковым тоном продолжил лэрд. – Нам нужно лишь проделать брешь в подземном лабиринте, чтобы попасть туда, вооружась нашими шотландскими мечами… Неужели ты откажешься нам помочь?

– Нет, не откажусь, – ответил сержант. – Но я сам определю место взрыва.

По глазам Комина было видно, с каким наслаждением он зарезал бы этого человека.

– Значит, речь идет о месте взрыва, – уточнил он. – Хорошо, но мне тоже знакомо это ремесло, и мы вместе определим место взрыва.

Он с трудом встал на ноги и, опираясь на руку сержанта, сделал несколько шагов в направлении входа в укрытие французов. В тридцати шагах от кустарника Фергюсон остановился и сказал:

– Здесь.

– Нет, – ответил Комин, – не с этой стороны. Отмерь такое же расстояние с другой стороны горы.

– Господи! – воскликнул сержант. – Тогда взрыв произойдет над их головами, а ведь с ними четверо наших братьев! Вы забыли об этом?

– В самом деле, в тридцати шагах от их голов, сударь, – согласился Комин, который уже успел совладать с собой. – Я ничего не забыл… Это вы забыли, что говорите со своим командиром… Итак, все готово к началу работ, и мне остается лишь привлечь к их выполнению тех, кто справится не хуже вас.

Он взглянул в сторону цыган, которые продолжали группами вылезать из-под земли и двигаться в сторону дороги. Все они вели себя совершенно одинаково: бросали безразличные взгляды на англичан и беззаботно, не оглядываясь, шли своим путем.

Фергюсон вновь остановился, но не в тридцати шагах, а в шестидесяти. Эту точку он не выбрал бы ни под каким видом, если бы заметил радостные злые искры, сверкнувшие в глазах Комина. Точка находилась в центре бывшей круглой обители, неподалеку от башни для провинившихся монахов.

– Шесть метров в глубину и сто фунтов пороха, – произнес Фергюсон. – Я гарантирую, что после взрыва откроется брешь, в которую можно будет войти колонной по четыре человека в шеренге.

– Раз ты принял решение, то приступай, старина, – отозвался лэрд.

Фергюсон призвал на помощь солдат своего взвода. Большинство из них отказались участвовать в работах, поскольку не были ни канонирами, ни саперами. Английский солдат, словно театральный премьер, имеет право не выходить за рамки своего амплуа. Тем не менее всегда находятся добровольцы.

В каждом случае, когда требуется выполнить работу, не связанную с должностными обязанностями, составляется список добровольцев, и, к чести британской армии, приходится признать, что, если работа связана с большим риском, то этот список заполняется очень быстро.

Но в нашем случае все происходило с точностью до наоборот. Действуя кнутом и пряником, Комину удалось привлечь к работе всего лишь дюжину солдат. Вдобавок ко всему ему пришлось согласиться с тем, что запальный шнур подожгут лишь после того, как к французам отправят парламентера. Роберту Манро, лэрду де Комину, одному из самых строгих и деспотичных офицеров в армии, пришлось безоговорочно подчиниться этому требованию.

Работы начались. Землекопы быстро и легко вскрыли поверхностный слой, и уже через полчаса была вырыта яма глубиной шесть футов. Комин лично руководил устройством пороховой камеры, которую сложили из обломков горной породы. Камеру расположили вплотную к своду, сложенному из гранитных блоков, и подперли огромными булыжниками.

Было отмерено ровно сто фунтов пороха, который ссыпали в короб, уложили в камеру и, словно могилу, присыпали землей. Комин приказал, помимо пороха, набить камеру камнями. Фергюсон пытался протестовать, но его прогнали. Он пытался спорить, но Комин пригрозил ему клинком.

Между тем лэрд вновь впал в лихорадочное состояние. Казалось, что его гигантское тело резко сдулось. Лоб и щеки стали красными, глаза сверкали. Он лично проследил за сбором камней, и, когда ими была набита вся пороховая камера, просунул голову в яму и крикнул:

– Господа французы, у вас есть десять минут, чтобы сдаться!

В качестве парламентера отправили Красного Дика.

Черный Комин засек время. Французы, разумеется, не слышали его последнее предупреждение, и он сам точно так же не слышал, что они отвечали Красному Дику. Но судя по тому, как сверкали его глаза, Комин прекрасно обо всем догадывался. Поэтому он спокойно смотрел на часы и следил за движением стрелок.

Переговоры Красного Дика длились около десяти минут.

Когда пошла десятая минута, Комин с неприязнью взглянул на столпившихся вокруг него офицеров и солдат. Он медленно водворил на место часы, медленно открыл наполненную женевером флягу и залпом опорожнил ее.

– Отойдите, господа, – приказал он.

– Сударь, – обратился к нему Красный Дик, – на следующий же день после предстоящей битвы, я сложу с себя обязанности майора 3‐го шотландского полка.

Все офицеры закричали:

– Я тоже! Я тоже!

Мрачная улыбка Комина стала ироничной.

– Придется дать вам время на размышление, господа! – пробормотал подполковник.

После этих слов он продемонстрировал подчиненным, что в определенных обстоятельствах мускульная энергия человека может превысить все мыслимые пределы. Рядом с Комином лежал гигантский камень, который его солдаты не смогли сдвинуть с места. Лэрд поднял этот камень и втиснул в пороховую камеру.

– Отойдите, господа! – приказал он во второй раз.

Шотландская часть, которой командовал лэрд де Комин, никогда не приобрела бы своей безупречной репутации, если бы ее офицеры и солдаты не отличались не только легендарной храбростью, но и строжайшей дисциплиной.

Вот и теперь, выражая протест командиру, Красный Дик и остальные офицеры старались не делать ничего такого, что можно было бы счесть нарушением воинской дисциплины. Поэтому последнее слово за них сказали солдаты.

– Лэрд де Комин, – обратились к нему несколько солдат, – подумайте о наших братьях. Они ведь и ваши братья. Разве Грант, Макферсон, Блант и Сони заслужили смерть?

Лэрд де Комин взял в руку огниво. Кресало ударило по кремню, и высекло сноп искр, ярко блеснувших на солнце. Комин в третий раз тоном, не оставляющим сомнения в его непреклонной решимости, произнес:

– Господа, удалитесь.

Из воспламенившегося трута повалил дым. Это вынудило присутствующих медленно отойти, демонстрируя всем своим видом глубокое отвращение к происходящему.

– Лэрд де Комин, – громко крикнул оставшийся в одиночестве Красный Дик, – Богом заклинаю вас, не делайте этого! Бог вас накажет!

Лэрд опустился на колени и поднес трут к концу запального шнура. Чтобы поджечь шнур, ему пришлось раздуть огонь. Вскоре Комин поднялся, и по шнуру побежал клубок дыма.

Шотландские гренадеры сгрудились и молча стояли у подножия горы. Некоторые из них обогнули кусты и подползли к входу в подземелье, чтобы в последний раз предупредить французов.

Они по-христиански заклинали их, кричали, что заряд уложен, а шнур уже подожжен. Но ответа не последовало. Упрямство французов только подстегивало озверевшего Комина.

Лэрд продолжал стоять у шнура, по которому медленно двигался огонь. Всех удивляло, с каким спокойствием он держался над жерлом будущего вулкана.

Но все еще больше удивились, когда он вдруг резко наклонился, да так низко, что его шляпу окутало дымом, идущим от шнура. Казалось, что он внимательно и жадно вслушивается в звуки, идущие из недр земли.

Пока Комин занимался запальным шнуром, никто, разумеется, не обращал внимания на процессию цыган, направлявшуюся в сторону обходной дороги. В какой-то момент могло показаться, что людской поток из цыганского подземелья иссяк, но, как только загорелся запальный шнур, движение после небольшой паузы возобновилось. Сначала из-под земли по очереди вылезли несколько групп цыган, а затем показалась целая вереница уморительных персонажей в нелепых лохмотьях, которые двинулись по тропе к заболоченному озеру.

Впереди этой невообразимой процессии шагала могучая женщина, завернутая в рваное покрывало. В руке у нее был большой белый крест, служивший Антиох-Амур скипетром. Двигалась она с подчеркнутой торжественностью, тяжело ступая большими ногами, на которые были натянуты пехотные гетры.

Голова женщины была замотана большим тюрбаном из рваных тряпок, под которым при желании можно было разглядеть длинное худое лицо, украшенное густыми усами.

Вслед за генералом в юбке шагала группа поддержки в составе францисканского монаха в новенькой коричневой сутане, двух погонщиков мулов, алькальда в служебном парике, почтенного стряпчего и одной из тех ведьм-кухарок, которые, как мы уже знаем, следили за цыганскими котелками.

Вслед за ведьмой-кухаркой вприпрыжку бежала обезьяна. Это была самая настоящая обезьяна в красном костюмчике и с английской кокардой на кончике хвоста. Обезьяна постоянно выделывала кульбиты, а когда останавливалась, то начинала гримасничать и грызть яблоко.

Обезьяна была горбата и немного смахивала на знакомую нам крохотную старушку, которая после бегства французов из шотландского лагеря отправила гренадеров Красного Дика по ложному пути. Правда, у той старухи, как мы знаем, отказали ноги, зато наша обезьяна прыгала и резвилась, да так бурно, что могла бы перещеголять любого клоуна.

Впрочем, отважные шотландские гренадеры не обращали никакого внимания ни на могучую женщину с белым крестом, ни на монаха, ни на погонщиков мулов, ни на алькальда, ни на стряпчего, ни на ведьму, ни на обезьяну, ни на шедших за ними шутов в безумных маскарадных костюмах. Все взгляды в этот момент были прикованы к клубку голубоватого дыма, который неумолимо двигался по запальному шнуру.

Не будь там Черного Комина, никогда не терявшего хладнокровия и бдительности, наши пехотинцы преспокойно могли бы улизнуть в своей собственной униформе.

Читатель, конечно, догадался, что именно пехотинцы устроили весь этот маскарад и теперь благополучно покидали подземелье под видом развеселой цыганской процессии. Усатой статной женщиной вырядился сержант Морен, которому за все годы военной службы еще ни разу не доводилось участвовать в подобных переделках.

Новый Мост нацепил парик алькальда, Тулузец нарядился почтенным стряпчим, Милый Августин натянул на могучее тело лохмотья ведьмы-кухарки, а бедняга Никчемный, краснея от стыда, облачился в обноски неведомой Эсмеральды. Что же касается обезьяны, то мы не считаем нужным уточнять ее истинное имя.

Их бегству немало поспособствовали десятиминутные переговоры Красного Дика, а также задержка с исполнением приказов Комина. Жибоз уверенно провел пехотинцев к входу в крипту, где Антиох-Амур когда-то плавила свинец и следила за вращением подвешенной на нитке птицы.

К счастью, ни цыганской королевы, ни старейшин не было на месте. Крипта была пуста. В цыганском подземелье остались только беспомощные старики и несколько старух, которые следили за детьми. Всех их моментально связали, после чего пехотинцы завершили переодевание, благо лохмотьев в цыганском стойбище было хоть отбавляй. Жибозу достался парадный костюмчик орангутанга, которого Луна выдавала на ярмарках за обитателя ее родного небесного тела.

Переодевшись, пехотинцы полезли наружу. У всех под лохмотьями было оружие, которое, к счастью, не понадобилось, потому что никто не чинил им преград.

Процессия решительно двинулась через руины к заболоченному озеру, но вместо того чтобы уйти по обходной дороге, пехотинцы остановились и стали наблюдать за действиями взрывников.

В тот момент на склоне оставался лишь один человек. Он стоял в клубах дыма и казался зачарованным. Черный Комин с отрешенным видом вслушивался в таинственные звуки, которые шли из-под земли, а, говоря точнее, из сохранившегося фундамента башни для наказаний. А тем временем запальный шнур становился все короче. Глядя на него, гренадеры решили, что впавший в истерику лэрд задумал взорвать самого себя. А когда дым полностью накрыл Комина и тот стал невидимым, его подчиненные, которые только что демонстрировали своему начальнику искреннее отвращение, в едином порыве бросились ему на помощь. Но дым рассеялся, и перед глазами гренадеров вновь предстал Черный Комин. Он стоял, склонившись над остатками каменной кладки башни.

Однако ветерок, рассеявший дым от запального шнура, не утих и продолжал дразнить приунывших шотландцев. Теперь он издалека донес до них стук копыт мчавшейся галопом лошади. Если вам доводилось жить в горной местности, то вы наверняка знакомы с одним особым акустическим явлением. Оно возникает, когда несколько ущелий как бы обмениваются эхом, в результате чего звук, долетевший до равнины, обманывает человеческий слух. Человек слышит этот звук, но не может точно оценить расстояние до его источника.

Ближе всего к месту действия находилось ущелье Перрос, из которого к месту боя вышел отряд прапорщика Фарлейна, пробравшийся через Сьерра-Гредос и свернувший к руинам рядом с хижиной вдовы Сюзанны. До ущелья было не меньше тысячи шагов, но стук копыт был слышен до того четко, словно лошадь уже доскакала до руин.

На самом же деле никакой лошади еще не было и в помине.

Взгляд Комина вновь упал на запальный шнур. Только тогда он вышел из оцепенения и пошел прочь от развалин башни. Лэрд неторопливо спустился по склону и встал на некотором удалении от своих подчиненных. Пока он спускался вниз, из ущелья в облаке пыли вылетел всадник, который тут же исчез в небольшой долине, раскинувшейся неподалеку от руин монастыря Святого Франциска.

Через некоторое время всадник свернул в сторону руин и вновь оказался на виду у шотландцев и цыган.

– Богом прошу вас, господа французы! – изо всех сил прокричал Красный Дик. – Выходите, у вас совсем мало времени!

Его слова услышали на тропе, на которой в тот момент стояли цыгане, с любопытством следившие за приготовлениями к взрыву. Они тут же прекратили хихикать и отпускать шуточки.

– Все-таки хороший парень этот толстый майор! – произнес усатый цыган.

– Вообще шотландцы молодцы, – с волнением в голосе добавил алькальд. – Злости в них ни на грош.

Впрочем, Красный Дик так и не понял, что в тот момент французы никак не могли выйти из подземелья, а уже через несколько секунд из пороховой камеры в плотном облаке дыма вырвался черный конус, из верхушки которого веером сыпались камни и всевозможные обломки. Вслед за этим прогремел ужасающий взрыв, от которого содрогнулась земля. Обломки и камни градом сыпались на землю, а когда упал последний камень, наступила тишина, нарушаемая только грохотом копыт приближавшейся лошади.

Цыгане разразились аплодисментами.

Черный Комин обернулся к подчиненным. К его бронзовым щекам прилипли мелкие остатки породы. Глаза лэрда были так широко раскрыты, что, казалось, готовы были выскочить из орбит.

– Вы слышали?.. – спросил он сдавленным голосом, который не узнал бы даже самый близкий друг. – А я слышал… я абсолютно уверен… там звучали женские голоса…

Солдаты и офицеры молчали.

Проделанный порохом проход был засыпан таким толстым слоем пыли, что оценить последствия взрыва пока не представлялось возможным.

– Как удачно получилось! – произнесла могучая женщина и помахала белым крестом. – Мы все погибли и похоронены в подземелье! Мой друг марселец рыдал бы от смеха!

– Конечно, смешно, – поддержал его алькальд, срывая с головы тяжеленный парик. – Мы все ранены и убиты, но не получили ни одной царапины.

Монах открыл было рот, чтобы прокомментировать увиденное, да так и застыл с перекошенным лицом, таращась на столб дыма, разгоняемого ветром.

Но раньше монаха на столб дыма взглянули шотландцы, и из груди каждого гренадера вырвался протяжный крик. То, что творилось на их глазах, было настолько странно и фантастично, что мы даже не беремся описать чувства, охватившие бедных горцев.

Разгоняемый ветром дым быстро рассеивался, но внутри полупрозрачного дымка оставалось некое темное ядро, которое мало-помалу приобретало форму всадника на коне. Нетрудно догадаться, как это подействовало на бедных шотландцев, привыкших верить во все сверхъестественное.

Они тут же вспомнили таинственного всадника, явившегося в лагерь у родника Сен-Жюльен. В воображении гренадеров немедленно возник образ конного французского драгуна в черной маске, который молча и неподвижно стоял у всех на виду в сумрачном свете догорающего костра. У всадника могло быть лишь одно имя: капитан Фантом.

Можно, конечно, предположить, что под ярким полуденным солнцем духи, явившиеся из потустороннего мира, не кажутся такими же ужасными, как в ночной тьме. Однако в обширных шотландских ландах души умерших являются не только в полночь, но и в полдень, и чья-нибудь неприкаянная душа под солнечными лучами вполне может выглядеть не менее зловеще, чем ночью.

Следует также иметь в виду, что в тот момент шотландцы воспринимали весь окружающий мир в кроваво-красном цвете, потому что в руинах, давно ставших местом захоронения князей церкви и простых монахов, появилась еще одна могила, в которой упокоились сорок безжалостно убитых солдат.

В довершение ко всему струя дыма, вырывшаяся из братской могилы, выглядела на фоне голубого неба как траурная лента, и эта лента окаймляла профиль всадника. Кошмарное зрелище навело всех на одну и ту же мысль: оба видения – и прежнее ночное, и нынешнее – были как две капли воды похожи друг на друга.

Все пытались разглядеть амуницию драгуна, обнаженную саблю, золотую каску и развевающуюся гриву, и каждый повторял про себя наводящее ужас имя: капитан Фантом.

У Черного Комина под шляпой зашевелились волосы. Однако он взял себя в руки и решительно шагнул вперед.

Тем временем дым продолжал рассеиваться, и наконец ветер разогнал его последние клочки.

И тут оказалось, что на том самом месте, где Комин вслушивался в доносившиеся из-под земли звуки, на великолепном коне сидел никому не известный всадник. И был он вовсе не драгуном.

На всаднике не было ни униформы, ни каски. Он был испанцем, и восседал на хорошо знакомом коне, неутомимом скакуне Алазане, любимце сеньора Педро де Томара.

При этом сидевший в седле коренастый и упитанный испанец никоим образом не походил на сеньора Педро. Вместо благородной осанки, шелковистой бороды и великолепных черных локонов у этого человека имелась рыжая борода и рыжие волосы, а сам он выглядел мощно, как ярмарочный атлет.

Он сидел, склонившись к холке коня, и с видимым беспокойством разглядывал результаты взрыва.

Никто из шотландцев, за исключением Черного Комина, не был знаком с этим человеком. Лэрд взглянул на всадника и медленно направился к нему.

Последствия взрыва оказались именно такими, какие требовались Комину.

Мощный заряд разметал все, что было снаружи и внутри, и снес своды, на которые опиралась пороховая камера.

Взрыв обнажил множество галерей. Коридор, соединявший подземную штаб-квартиру драгун с конюшней, обнажился на протяжении сорока футов, а свод, поддерживавший потолок подземелья, рухнул, и его обломки валялись в огромной яме.

Черный Комин с удовлетворением взглянул на результаты своих трудов и пробормотал:

– Кажется, я не забыл свою прежнюю профессию. Не исключено, что врага, чья звезда расположена выше моей, раздавило этим сводом. Надо будет спуститься и посмотреть.

– Вашей мине не удалось спровадить меня в рай, ваше превосходительство, – неизменно добродушным тоном обратился к нему всадник. – В противном случае немало прекрасных сеньор пролили бы слезы, узнав о гибели Урбана Морено.

– Вы искали меня? – спросил Комин.

– Именно так, ваше превосходительство… Но против кого вы использовали столь впечатляющие средства?

Будь лэрд повнимательнее и не столь озабочен, он мог бы заметить, как сильно был взволнован его собеседник. Судя по выражению его лица, он совсем не искал встречи с Комином. Для Палача присутствие на руинах шотландцев и подрыв мины стали полной неожиданностью. А тот факт, что под ним был Алазан, явно свидетельствовал о том, что встреча с лэрдом не входила в его планы.

Читатель догадывается о том, что привело Сезара в это место, и прекрасно понимает, что творилось у него на душе при виде случившейся катастрофы.

Расставаясь с братом, Сезар де Шабанель приказал ему через два часа присоединиться к его отряду. Два часа давно прошли. Неужели под этой землей, по которой нетерпеливо бил копытом Алазан, покоилось тело его брата?

– Против французов, – ответил Комин.

Он собирался добавить несколько лицемерных слов, поскольку в состоянии безумия человек не теряет способность хитрить, но тут его взгляд упал на Алазана. Лэрд изменился в лице, и в его воспаленном мозгу зашевелились нехорошие подозрения.

– Вот это да! – воскликнул он. – Сеньор Морено, где вы купили этого коня?

В столь чрезвычайных обстоятельствах, когда опасность буквально свалилась ему на голову, Сезар повел себя естественно и легко, подобно веку, которое закрывается само собой, когда в глаз норовит проникнуть насекомое или соломинка.

– В Сьерре, ваше превосходительство, – абсолютно хладнокровно ответил он. – У меня же душа нараспашку.

– А что получил за него бывший хозяин, сеньор Морено?

– Удар каталонским кинжалом, ваше превосходительство… Вы ведь знаете, что я испанец и идальго.

Получив столь ясный и точный ответ, Комин заколебался. На лице Сезара невозможно было заметить ни единого признака волнения, хотя его сердце едва не остановилось. Сидя на коне, капитан смотрел на лэрда сверху вниз, и самый проницательный человек не смог бы догадаться, о чем он в тот момент думал.

А думал капитан лишь о том, как ему правдоподобно ответить на очередной вопрос Комина. Что ни говори, а его действительно застали врасплох. Сезар неожиданно для себя попал в засаду, и чтобы выбраться из нее, он должен был удачно импровизировать, делая это уверенно и безмятежно.

Комин, понизив голос, спросил:

– Кто получил удар каталонским кинжалом?

– Один предатель, – не моргнув глазом, ответил Сезар.

Комин улыбнулся, но тут же заставил себя нахмурить брови.

– Я знаком с хозяином этого коня, – сказал он.

– Вы были с ним знакомы, сеньор, – бесстрастно уточнил Сезар.

– Его зовут Педро де Томар.

– Его так звали не далее, как час тому назад.

– А что теперь?

– Теперь он лежит в сосновой роще неподалеку от хижины вдовы Сюзанны. Поверьте слову идальго, Педро де Томар был французским шпионом.

– Черт бы меня побрал! – с дикой радостью воскликнул лэрд. – Я это чувствовал! Значит, это он предал нас той ночью!..

– И не только той ночью, ваше превосходительство… Я застал его беседующим с французским офицером, которого он называл своим братом…

– С Эктором де Шабанелем! – радостно сияя, произнес Комин.

А Палач продолжил:

– При этом он хвастал тем, что усыпил ваших часовых, чтобы облегчить бегство французских пехотинцев.

– Это очень радостная весть!.. Вы уверены, что убили его?

Палач изобразил зловещую улыбку и коротко ответил:

– Вам следует доверять мне. Я испанец и идальго…

– А как вы поступили с братом? Да что с вами, сеньор Морено?.. Вы что, тоже ясновидящий и поняли, что вас ждет впереди?

Действительно, в тот момент лицо Палача прояснилось, и это совершенно неудивительно. Просто его взгляд упал на тропу, и в толпе цыган он заметил монаха, двух погонщиков мулов и обезьяну.

Из груди Сезара вырвался вздох.

– Ваше превосходительство, – сказал он, – сегодня у меня счастливый день. Пресвятая Дева послала мне озарение, благодаря которому я придумал, как решить судьбу сеньор де Кабаниль. Если вы не против, то мы к этому еще вернемся. Что же касается его брата, то он сбежал. У меня ведь только две руки.

Комин прищурился.

– Французский офицер не может сбежать от испанского бандита… – пробормотал он. – Ты просто украл привязанного к дереву коня.

– Мне некогда бросать вызов вашему превосходительству, – отозвался Сезар намеренно дерзким тоном, который, по его расчету, должен был укрепить лэрда в его сомнениях.

Всем своим видом он давал понять, что уже объяснил, каким образом ему достался этот конь, и считает дополнительные объяснения излишними.

– Когда у нас с вами будет свободное время, сеньор, – вызывающе бросил Палач, – и вы пожелаете поиграть в ножики один на один с вашим покорным слугой, тогда вы поймете, из какой стали выкован настоящий идальго. А пока что хочу вам сказать, что я сделал свою работу, и наши бойцы находятся в замке Кабаниль.

– Прекрасно! Вы человек слова, сеньор Морено!

– Душа нараспашку, ваше превосходительство. Теперь дело за вами.

Тем временем шотландские офицеры преодолели оцепенение, посовещались и решили обследовать подземелье, но не там, где прежде располагался вход, который теперь был полностью разрушен, а спустившись в галереи, открывшиеся после взрыва мины.

Как только наши цыгане увидели, что солдаты Комина схватились за лопаты и кирки, Жибоз сказал:

– Пора уходить.

– И то верно, – отозвался Морен. – Кукиш с маслом они там найдут. Так, ягнятки, ускоренным маршем уходим влево!.. Шагом марш!

И пехотинцы резво зашагали вслед за могучей женщиной, которая уверенной поступью вела их вдоль берега заболоченного озера.

Из всех этих причудливо одетых людей только один, несмотря на свой веселый наряд, выглядел серьезным и озабоченным. Это был Жибоз, шедший в стороне от остальных. Он несколько раз оглянулся на руины и тихо пробурчал:

– Я еще вернусь и все проверю…

После первого же удара кирки Черный Комин резко обернулся, после чего сказал:

– Займитесь своими делами, сеньор Морено. Я выполню свое обещание, и благодарю вас за доставленные новости.

Палач откланялся, спустился со склона и рысью помчался вдоль берега озера. Он промчался по трухлявому мосту, перекинутому через русло реки, и догнал колонну цыган, которые уже успели выйти на равнину. Они обменялись несколькими словами, после чего цыгане сменили направление и поспешно зашагали в сторону ущелья Кабаниль.

Выражение лица Черного Комина в очередной раз изменилось. Теперь в его взгляде читались спокойствие и гордость. Нахмуренный лоб разгладился, а лицо выражало благородную печаль и смирение.

Глядя на него, становилось понятно, почему этот прекрасный солдат, несмотря на все свои пороки и безумства, все еще был способен влиять на своих офицеров и солдат. Он приблизился к землекопам, которые уже успели добраться до второй галереи, и с удивительным спокойствием сказал:

– Майор Моубрэй, я не принимаю ни вашу отставку, ни отставку остальных офицеров. Если кто-то и должен покинуть 3‐й шотландский полк, то это я. Главнокомандующий английскими войсками в Испании поставил передо мной непростую задачу. Я считаю ее слишком сложной, поскольку мне приходится бороться с недоверием моих офицеров и солдат, не имея возможности объясниться и защитить свою позицию. Вдобавок меня измучили приступы тяжелой болезни. От всего этого я слишком устал… Мы ведем здесь необычную войну, господа… Но пусть меня лучше считают чудовищем или сумасшедшим, чем я выдам государственные секреты… Прошу вас построиться, джентльмены!

– Полковник, – отозвался Красный Дик, – мы полагаем, что во имя гуманности необходимо отыскать наших товарищей.

– Вы так полагаете, сударь! – с горечью в голосе повторил Черный Комин.

Затем он снял шляпу и добавил:

– За допущенное нарушение дисциплины капрал Грант, солдаты Сони, Блант и Макферсон заплатили жизнями. Да упокоит Господь их души!

– Возможно, они еще живы! – закричали присутствующие.

– В своем рапорте, – с полнейшим спокойствием сообщил лэрд де Комин, – я укажу, что они погибли как честные воины, с оружием в руках. Все, что я сделал, господа, было сделано правильно. Этой ночью я, как всегда в одиночку, рисковал жизнью во имя благополучия нашей армии. И в то же самое время один известный вам человек воспользовался вашей небрежностью и предал нашего главнокомандующего. Этот человек уже мертв. Я намерен без вас и даже вопреки вам выиграть самую великую битву, которая принесет независимость Испании и славу Англии. Повторяю, я устал и ухожу. Вы же остаетесь, потому что у вас пока нет права сложить оружие.

В полнейшей тишине он надел шляпу и громким голосом скомандовал:

– Гренадеры, стройся!

Его слова произвели глубокое впечатление, однако никто не тронулся с места, потому что непросто прекратить бунт, единожды встав на этот путь. Лэрд скрестил руки на груди.

– Ричард Моубрэй, – тихим, но вибрирующим от напряжения голосом произнес он, – я не буду подавать на вас рапорт. Видели ли вы сегодня утром того, кого вы любите больше собственного брата?

– Мисс Нед!.. – побледнев, пробормотал Красный Дик. – А разве он не на задании, сударь?

– Я предпочел бы, чтобы взбунтовался он, а не вы, господа. В его возрасте страсти опьяняют. В настоящее время лорд Эдвард Уэлсли рискует своей жизнью.

– Сударь, – воскликнул Красный Дик, – Богом заклинаю вас, объяснитесь!

Но Черный Комин не стал отвечать. Он пренебрежительно взглянул на майора и во второй раз скомандовал:

– Гренадеры, стройся!

– Становитесь в строй, товарищи! – повторил Красный Дик.

Лейтенанта Уэлсли обожали не только офицеры, но и простые солдаты. Но любили его не как племянника главнокомандующего, а как своего боевого товарища.

Кончилось дело тем, что все встали в строй.

К тому времени потешное войско, составленное из переодетых цыганами пехотинцев, уже вступило в ущелье Гредос. Палач расстался с ними, и его прекрасный конь несся стрелой на восток.

Время перевалило за полдень. Равнина опустела. Над руинами больше не вился столб дыма, который обычно валил из цыганского убежища. Да и набат давно уже не тревожил удушливую и вялую атмосферу кастильского пейзажа.

В замке Кабаниль мы лишь успели ознакомиться с его мрачными укреплениями, основания которых расположены почти на самом дне глубокого, как пропасть, ущелья, а также с башней Фердинанда Католического, которая из-за несчастий, обрушившихся на ее хозяев, казалась теперь состарившейся и печальной. О жилом строении на территории замка мы упомянули лишь вскользь. А между тем это был древний величественный дворец, связанный с каждой башней галереями, которые в плане выглядели, как Андреевский крест. Его стрельчатые окна выходили в четыре трапециевидных двора, каждый из которых был оформлен в старинном испанском стиле.

Но на этом не заканчивается описание замка Кабаниль, любимой резиденции Богатого Человека. Многие считают его самым дивным творением среди всех испанских замков. Впрочем, если вы посмотрите на него с севера или с востока, то увидите лишь отталкивающего вида крепость, в которую не проникают солнечный свет и живительный горный воздух. Но попробуйте взобраться на вершину скалы, у подножия которой любовное свидание Сезара де Шабанеля завершилось ударом кинжала. А затем, уже стоя на вершине, оглянитесь по сторонам, и вам откроется совсем другая картина.

С вершины скалы перед вашим взором предстанет такой замок Кабаниль, о котором вы и представления не имели. Вы увидите другую его сторону, блистающую под солнечными лучами и обдуваемую ветрами. А еще вы обнаружите прекрасный поэтический пейзаж, бескрайнее голубое небо, цветущие апельсиновые рощи и сверкающие потоки воды.

Потоки воды! Мы заговорили о воде в этой стране раскаленных камней и обжигающих песков, где родники встречаются так же редко, как и на пространствах, именуемых пустынями. И все же вода была здесь в изобилии благодаря тому, что во времена Филиппа V жил на свете некий Блас де Кабаниль, который имел такие же пристрастия, что и Людовик XIV, но был богаче самых богатых французских королей. Это он провел сюда воду, что потребовало преодоления невообразимых препятствий.

Известно, что от Версаля до Сены рукой подать. Поэтому расположенный к западу от Парижа мощный акведук Марли проложен по прямой линии и с удобным наклоном, а поступающая по нему вода не встречает никаких препятствий на своем пути. Богатому Человеку пришлось отправить архитекторов и строителей на берег реки Тьетар, до которого от замка более десяти лье. В результате на устройство водоводов, насосов, фонтанов и бассейнов он потратил больше, чем было потрачено на возведение всех версальских дворцов.

В течение нескольких лет в бассейнах замка плескалось почти столько же нимф и тритонов, сколько их можно увидеть во влажной провинции Аранхуэс. Однако пришло время, и Богатый Человек умер, а после его смерти не нашлось никого, кто имел бы такие же пристрастия, какие пристало иметь лишь королям. В итоге водяные колеса мало-помалу сгнили, трубы разрушились, и вода Тьетара, уставшая гнать свои воды на немыслимую высоту, вернулась в привычное русло и мирно потекла в сторону Тахо. В наши дни от всей гигантской системы водоснабжения остались лишь два маленьких родника, журчащих напротив летнего дома.

Сам летний дом расположили за пределами крепостных стен. Он стоял на возвышении и словно нависал над обширными садами, которые террасами спускались по склону к приходской церкви Сен-Жак-су-Кабаниль. В действительности это был даже не дом, а очаровательный дворец, построенный в мавританском стиле.

Широкая аллея, засаженная с обеих сторон старинными апельсиновыми деревьями, подстриженными в форме львиных голов, соединяла мраморное крыльцо летнего дома с папертью церкви. К церкви была пристроена квадратная в основании черная колокольня с большой звонницей, которая одиноко высилась среди трех десятков крестьянских лачуг.

Несколько дней тому назад в летнем доме поселился сеньор Самуэль да Кошта, ставший хозяином замка в результате распродажи, организованной властями Севильи. Свою свиту да Кошта разместил в старом замке. За тот короткий промежуток времени, который сеньор Самуэль прожил в летнем доме, все оставшиеся в округе коренные испанцы прониклись к нему непреодолимым отвращением. Внешний вид сеньора Самуэля с такой же силой отталкивал от себя любого человека, с какой притягивают к себе красота или магнит.

В Европе, где высоко ценится физическая красота, португальская порода снискала скверную репутацию. Воспевая красоту англичан, французов, испанцев и в особенности итальянцев, поэты давно исчерпали весь запас метафор, выражающих восхищение. Что же касается низкорослых, коренастых, чернявых, как кроты, португальцев, чей язык, как и у северных народов, переполнен зияниями[10], то в Европе к ним относятся равнодушно, не испытывая ни восторга, ни ненависти. Но в Испании все обстоит совсем иначе. Здесь слово португалец является бранным, а к представителю этой нации относятся, как к отвратительному низшему существу.

На сеньора Самуэля не могла не распространиться обычная национальная неприязнь, существующая между любыми соседними народами, которая, как правило, отягощена воспоминаниями о конфликтах, имевших место в прошлом. Но этим дело не ограничивалось. Ему, разумеется, поставили в вину и множество иных прегрешений. В частности, он, будучи иностранцем, имел наглость приобрести испанскую собственность, и, кроме того, весь его вид прямо указывал на то, что этот господин был жадным, мерзким, жестоким негодяем, с каким не приходилось сталкиваться даже испанской полиции. Богатый, наглый и невероятно сильный сеньор Самуэль внушал к себе не только отвращение, но и безотчетный страх.

И тут нельзя пройти мимо весьма примечательного факта: испанцы склонны не только угождать тем, кто внушает им страх и отвращение, но и заискивать перед ними. Из этого следует, что сеньор Самуэль да Кошта обладал всеми необходимыми качествами, чтобы деспотически править в этой местности. Спрашивается, чего же еще было желать этому господину? Но в действительности цель покупки португальцем замка Кабаниль заключалась совсем в другом.

Здесь уместно вспомнить об упомянутом в предыдущих главах набате, в который ударили на колокольне Сен-Жак и который услышали во всей округе в радиусе четырех лье. Дело в том, что в приходе давно уже не было священника, потому что представители всех общественных классов включились в борьбу за освобождение, и многие представители духовенства, воспользовавшись повсеместно царившей анархией, отказались от принесенных обетов и духовного сана.

Одному Богу известно, где находились духовные лица прихода Сен-Жак. Их можно было обнаружить в бандах известных разбойников, но многие вступили в брак и зажили семейной жизнью. Таких незаконных браков за два года герильи было заключено видимо-невидимо.

В отсутствие духовных лиц ни о каком религиозном рвении паствы не могло быть и речи, из чего следует, что причиной удара в набат вряд ли мог послужить призыв к молитве. В те времена колокольный звон призывал не столько к мессе, сколько к кровавым выступлениям против сторонников короля Жозефа, как истинных, так и вымышленных.

Какими бы ни были призывы к народным волнениям, везде и всюду они заканчиваются совершенно одинаково. На знамени народного выступления может быть начертан самый благородный девиз, но в итоге все сводится к личной мести и кровавым оргиям.

Что касается упомянутого удара в набат, то за ним последовали следующие события. В то утро из замка явились два человека, которых называли морячками, потому что они носили матросские костюмы, и потребовали у приходского старосты Гарсиа ключи от колокольни. К тому времени в округе кое-что уже знали о проделках Самуэля да Кошта. Ходили слухи, что морячки плавали с ним на фелуке в те времена, когда он занимался контрабандой в Гибралтаре и помогал французам вблизи Балеарских островов. Оба эти человека были португальцами, как и их хозяин.

Самуэль да Кошта обладал всеми необходимыми качествами, чтобы править в этой местности

Одного из них звали Марим, и он был ближайшим помощником Самуэля. Этот горец из Алгарве отличался смелостью, наглостью, решительностью и не боялся ни бога, ни черта. Второго звали Кабрал. Когда-то он был грузчиком в Лиссабоне, а на фелуке занимался приемкой и передачей грузов.

В то утро они, как заправские звонари, сами прозвонили в колокол. Едва солнце взошло над массивными стенами замка Кабаниль, на главную площадь деревушки, где трава росла охотнее, чем в окрестных полях, вдруг устремилось столько пыльных гетр и рваных эспадрилий, сколько не видывали здесь и в лучшие ярмарочные дни.

Когда в замке пробило восемь, здесь уже бурлила толпа; каждый, по кастильскому обычаю, спорил в голос, а угрожающие жесты выдавали растущее возбуждение. Нелегко описать привычный облик испанской толпы, который мы охарактеризовали бы как «хладнокровный», будь то рассказ о собрании французов, англичан или немцев.

Разумеется, эти три народа ничуть не похожи друг на друга, но есть у них, слава богу, и кое‐что общее: они, по крайней мере, не эпилептики по натуре. Немцу нужна волна мистицизма, чтобы дойти до нервического припадка, а щекастые сыны саксонской расы являют пену у рта только на своих митингах за мир или у трибун, когда кандидаты в депутаты расквашивают носы друг другу.

В Испании же, в жилах, глубоко сокрытых под дубленой кожей, течет чистый купорос. Речь здесь рокочет глухо, взгляд так и рвется из глаз, словно кинжал из ножен, а жест убивает. Здесь впадают в ярость, едва заговорив о дожде или ясной погоде.

Но это не итальянская furia[11], приветствующая мир с исступлением, в котором сквозит и веселье, – нет; это темная лихорадка, холодный огонь, не остывающий, как каштаны в салфетке, под черным испанским плащом, столь любимым авторами мелодрам. Он жжет и тлеет внутри без языка пламени. Это ночь с полотна Веласкеса, где скорбные фигуры то там, то здесь проступают сквозь густые мазки траурной палитры.

Ни лазурное небо, ни чистое солнце со своими щедрыми лучами ничего не могут с этим поделать. Испанская толпа – словно губка, впитывающая и поглощающая свет.

Здесь были старики с худыми шеями, чьи позвонки выпирали, подобно плохо натянутым канатам, крестьянки с седыми волосами под красивыми, но выцветшими головными уборами – и те, и другие были отмечены той смуглой бледностью, что смягчает резкие черты горцев Эстремадуры и Кастилии. Было много зрелых женщин, обутых по-мужски и даже вооруженных; вокруг них в пыли копошились дети. Были и молодые девушки, некоторые – удивительной красоты; они кокетливо носили кокарду хунты[12] в пышной копне черных волос.

Некоторые стояли чуть в стороне, качая болезненных, но прекрасных как ангелы младенцев, чьи белые лбы венчали золотистые кудри. Этих женщин называли inglesadas[13]. Первая английская армия под командованием Мура оставила здесь следы своего демарша.

Взрослых мужчин не было и в помине, не считая нескольких калек, бродяг и нищих, а также бывших слуг Кабанилей, перешедших на сторону Самуэля да Кошта.

В прежние времена по воскресеньям в такой же утренний час, пока колокола звонили к мессе, открывалась решетка летнего дома, и четыре мула вывозили на аллею старую карету с гербами Богатого Человека. Карета медленно двигалась в сторону церкви, и каждый житель деревни спешил поцеловать краешек платья доньи Менсии и мантильи сеньорит.

Местные люди горды, но угодливы. Мужчины при виде кареты снимали шляпы, становились на одно колено и, пока карета ехала к церкви, благословляли своих господ. Оно и понятно, ведь вся округа жила благодаря щедротам Кабанилей.

В тот день, о котором идет речь, собралась особенно большая толпа, потому что сбежались не только местные крестьяне, но и жители окрестных деревень. Однако не нашлось ни одного жителя, который возвысил бы голос в защиту гонимых Кабанилей. К тем, кто носил клеймо сторонников Жозефа, относились, как к зачумленным, и этого клейма было достаточно, чтобы прервались узы прежней дружбы и у людей пропало чувство благодарности.

Мы вовсе не утверждаем, что неблагодарность характерна только для испанцев. Она присуща жителям любой страны. Но в тот момент все собравшиеся – старики, женщины, дети и даже страдавшие от общественного порицания юные матери незаконных детей – дружно проклинали Кабанилей и грозили им страшными карами.

Громче всех изрыгали слова, полные яда и ненависти, бывшие слуги Богатого Человека.

В девять часов открылись ворота сада, и на площадь въехала груженная хлебом телега, которую немедленно разграбили.

К сведению читателей, у собравшихся, несмотря на их жалкий вид, в карманах было немало денег. Объяснялось это тем, что почти каждый день подвергался разграблению дом какого-нибудь местного жителя, которого объявляли офранцузившимся, а подобные обвинения, разумеется, предъявлялись далеко не самым бедным людям. Поэтому денег у всех было предостаточно. Даже нищие, калеки и бездельники, и те купались в деньгах. Зато не хватало хлеба и много другого, что покупают за деньги. В итоге все эти облаченные в лохмотья Крезы умирали с голоду, оттого что не могли питаться деньгами.

При виде хлеба люди набросились на него, словно дикие звери. В ход, конечно же, пошли кинжалы, и многим в тот день довелось попробовать хлеба, политого чьей-то кровью. Вскоре подъехала вторая телега, заполненная кувшинами с агуардьенте.

Понятно, что хлебом и водкой кто-то пытался задобрить народ и по дешевке купить его симпатию. Сразу вспоминается, как проходят выборы в английский парламент, и само собой возникает подозрение, что покупатели народной любви вряд ли руководствуются благими намерениями.

Вслед за телегой с водкой шествовал приземистый человек с лоснящимся одутловатым лицом и невероятно широкими плечами. Он двигался по аллее в окружении вооруженных слуг. Кто-то крикнул: «Да здравствует сеньор Самуэль да Кошта!» Но вся толпа, не прекращая пить и жевать, хранила угрюмое молчание. Некоторые даже с набитыми ртами пробурчали: «Долой португальца!»

В этой толпе присутствовали все те же персонажи, которых мы когда-то встретили у родника Сен-Жюльен: неудачливый игрок в кости Доминго, его жена Брихида, все мегеры, все нищие и, само собой, вдова Сюзанна. Не хватало только монаха Бенито, двух погонщиков мулов, солдата из банды Палача, Хуаниты из Леона и Жибоза.

Самуэль да Кошта пробрался сквозь толпу, угрюмо приветствуя присутствующих. Он взобрался на церковное крыльцо и уселся на приготовленный для него стул. За ним встали представители местных властей: приходский староста, причетник и гувернантка сбежавшего алькальда. По бокам встали Марим и Кабрал. Вооруженные слуги расположились на ступеньках крыльца. Толпа подошла поближе и выстроилась полукругом.

Самуэль бросил на толпу взгляд, которому он тщетно пытался придать открытость и сердечность, и произнес по-португальски:

– Люди, власти Севильи назначили меня вашим сеньором и рехидором[14].

– Говори по-испански! – заорали в толпе. – Мы не любим португальцев!

– Люди, – невозмутимо отозвался Самуэль, – вино здесь по-прежнему хорошее, а апельсины сладкие.

– Португальцы и англичане стоят друг друга, – произнес старый эстремадурец, когда-то служивший в инквизиции в Пласенсии. – Юго-западный ветер сжигает наши урожаи, а приходит он к нам из Португалии. Я готов отдать свою правую руку за то, чтобы португальцы вместе с англичанами оказались в аду.

– Браво, Хуан Гаррада! Браво, старый душегуб! – заорали десятки голосов. – Лучше испанская инквизиция, чем английская свобода!

– Друзья, – продолжил Самуэль все на том же португальском, – скоро вы убедитесь в том, что я не дружу с англичанами. Я как раз собирался выступить против англичан.

– По-испански! По-испански! Или заткнись, еретик недоделанный!

Бывший контрабандист покраснел и нахмурился, но сдержал готовое вырваться проклятье и сказал:

– Мариус, поработай переводчиком. Втолкуй этим добрым людям, что я их не боюсь и без сожаления сброшу с колокольни самых лучших из них. Говори твердым голосом, Мариус, чтобы весь этот сброд не подумал, что нас можно смутить. Я кинул им подачку не из страха, а из милосердия.

Мариус перевел все слово в слово, и эти слова понравились толпе.

И только вдова Сюзанна проворчала:

– Во времена Кабанилей нам давали соленой свинины с хлебом и не попрекали милосердием.

– Сожалеете о Кабанилях? – тут же, прицепившись к ее словам, спросил Самуэль.

– Нет, нет! – воскликнули бывшие слуги Богатого Человека, – Да здравствуют новые власти!

Непоследовательная в своей ненависти вдова Сюзанна кричала громче других:

– Смерть и проклятье офранцузившимся! Я хочу съесть сердце Кабаниля!

– Испанцы! – провозгласили представители властей, которые стояли за спиной Самуэля и покуривали дармовые сигары. – Слушайте своего сеньора и рехидора!

Все разом что-то забормотали, смешивая в одну кучу проклятья и имена Пресвятой Девы и разных святых.

А пьяный Доминго воскликнул:

– Да здравствует король Фердинанд! Мы собрались здесь, чтобы разграбить дом офранцузившихся. Испания будет свободной. Откройте нам все двери. Моя жена прихватила с собой большой мешок.

Это выступление имело большой успех. Толпа мгновенно утратила унылый вид и заколыхалась, словно море. Все на разные лады повторяли:

– Испания! Независимость! Фердинанд!

Жена Доминго расчувствовалась и обняла мужа. Она и представить себе не могла, что он может быть таким красноречивым.

– Мариус, – произнес де Кошта, – скажи этим добрым людям, что я купил все то, что они хотят разграбить…

На этот раз не стали дожидаться перевода. Все поняли Самуэля, хоть он и говорил по-португальски. Не успел он договорить, как ловко пущенный каталонский нож вонзился в спинку стула, на котором сидел Самуэль, как раз между его шеей и плечом и, еще долго дрожал, воткнувшись в деревяшку.

– Стреляйте в эту каналью! – воскликнул бледный да Кошта, вскочив со своего места. – Чтоб мне провалиться! Я развешу их на деревьях вокруг церкви!

Причетник сделал шаг вперед и авторитетным тоном сказал:

– Я когда-то занимал важную должность и могу в двух словах разъяснить вам ситуацию. Есть две вещи, сделать которые совершенно невозможно: испугать испанцев и ухватить зубами луну. Разве нас собрали для того, чтобы сообщить, что какой-то иностранец купил по дешевке собственность, принадлежащую всему приходу?..

– А также соседним приходам, – добавил житель соседнего селения.

– Смерть офранцузившимся! – вставила вдова Сюзанна.

А вдохновленный Доминго прокричал:

– Жена, следи за мешком! Мы все готовы погибнуть за независимость нашей родины!

Да Кошта уселся на место и жестом потребовал тишины.

– Друзья, – сказал он, – мы с вами разделяем одни и те же чувства. Клянусь честью, что я пристрелю первого же мерзавца, который попытается шутить со мной. Мы должны договориться по-хорошему. Вы хотите грабить? Грабьте сколько хотите! Я открою для вас все подвалы старого замка.

– Ура! Ура! В добрый час!

– А как насчет нового дома? – спросил Хуан Гаррада.

– Будет лучше, – добавил Доминго, – если вы уедете в Португалию. Мы не любим, когда здесь хозяйничают иностранцы.

– Смерть иностранцам! – пролаяла Сюзанна.

Самуэль, довольный тем, что его поддержала часть присутствующих, ответил:

– Я разрешу вам грабить, но при одном условии.

– Испанцам нельзя ставить условия! – заявили одни.

– Говори свои условия! – заорали другие.

Несколько женщин вцепились друг другу в волосы. Тогда вперед выступил староста и, не вынимая сигары изо рта, сказал:

– Соседи, послушайте вашего сеньора и рехидора!

– Лоренца, шлюха ты этакая, я ногтями выну твою душу!

– Беатриса, ты колдунья и отравительница. Даже моя собака не станет лакать твою кровь!

Такими словами обменивались две матери семейств, которые по неведомой причине норовили придушить друг друга.

Самуэль, стараясь перекричать вопившую толпу, провозгласил:

– Условие мое такое. Вы должны осадить башню Фердинанда Католического, захватить жену и дочь Богатого Человека и передать их мне.

– Это справедливо! – одобрили бывшие лакеи и слуги Кабанилей.

– Минуточку! – воскликнул Хуан Гаррада. – Тут что-то нечисто!

– Да, да! Нас обманывают! Смерть португальцу!

Толпа завопила и вновь заколыхалась, как море.

Каждую минуту в бушующее море собравшихся вливались все новые крестьяне, нищие и цыгане. Площадь уже не могла вместить столько народу. Гаррада огляделся и понял, что его слова пользуются всеобщей поддержкой.

– Тут что-то нечисто, это очевидно, – повторил он. – Знаю я таких пройдох. Зачем португальцу нужно, чтобы мы осадили башню?

– Самое дорогое у испанца – это честь! – со слезами на глазах воскликнул Доминго.

– Я все вам объясню, – сказал Самуэль. – Англичане предали вас…

– Карамба! Еретики проклятые! – завопила Брихида.

А Сюзанна добавила:

– Всем англичанам надо перерезать глотки во сне.

Тут вмешался церковный староста.

– Слушайте вашего сеньора и рехидора, – крикнул он. – Это вам советует человек, который много лет заботился о вас.

– Что вы там сказали об англичанах? Извольте все объяснить, – потребовал неугомонный Гаррада. – Тут что-то нечисто.

– Сами вы нечистый! – крикнул потерявший терпение да Кошта.

Он намекал на то, что у причастного к инквизиции Хуана Гаррады глаза смотрели в разные стороны[15]. Во Франции подобный намек стал бы поводом для драки, но здесь он лишь вызвал смешки.

Лоренца и Беатрис, обе матери семейств, были уже готовы живьем содрать друг с друга кожу. А жена Доминго с полным основанием заметила, что Самуэль гораздо уродливее, чем Хуан Гаррада.

Последний объявил:

– Я занимал важные должности и плюю на ваши оскорбления. Вы иностранец. Сейчас наша молодежь воюет, но Испанию смогут защитить ее женщины и старики. Мы можем отравить врага водой, которую он пьет, и задушить воздухом, которым он дышит. Объяснитесь или убирайтесь вон.

Представители властей что-то прошептали на ухо Самуэлю, и тот взглянул своему неприятелю прямо в глаза. Хуан подмигнул ему. Самуэль небрежно побренчал монетами в кошельке. Хуан Гаррада вновь подмигнул, и сделка была заключена.

– Англичане предают вас, друзья, – заговорил Самуэль. – Англичане поддерживают жену и дочь Кабаниля. Подумайте сами, ведь я уже сто раз мог бы снести все препятствия, отделяющие меня от этих особ, если бы мои усилия не разбивались о волю англичан, которая крепче любых бастионов. Эти женщины остались одни, у них нет защитника, но они не боятся меня, потому что подполковник Манро приказал мне не трогать их.

– Черный Комин! Сатанинское отродье! – с убежденностью в голосе выкрикнул Хуан Гаррада. – Испанцы, власти назначили этого человека нашим сеньором и рехидором. За кем же вы пойдете, за ним или за негодяем, продавшим душу дьяволу?

– Я и гроша не уступлю из того, что мне причитается за этих двух женщин, – сказала вдова Сюзанна.

У Хуана Гаррады загорелись глаза.

– Ты ведешь свою игру, мегера! – воскликнул он. – У тебя такая же проклятая душа, как и у англичан. Погоди, колдунья, скоро вернется инквизиция, и тебя сожгут живьем.

– Пусть мне только дадут англичанина, и я разорву его на куски! – запротестовала одержимая. – Пусть дадут десять англичан… всех англичан… пусть только дадут…

– Тишина! – приказал причетник. – Каждого порядочного просвещенного испанца должны удовлетворить искренние слова, сказанные сеньором рехидором. Лично я постыдился бы упрекать человека, пользующегося доверием властей. Друзья, следуйте за мной, я покажу вам дорогу!

Причетник честно отрабатывал свои деньги, и все уже стало налаживаться, но тут опять встрял Доминго.

– Англичане находятся недалеко отсюда, – сказал он. – А что, если они станут в нас стрелять?.. Мы, конечно, готовы пролить кровь за Испанию, но…

– Португалец так и не объяснил, зачем ему нужны эти женщины, – поддержал его какой-то сторонник.

– Я желаю отомстить! – напыщенно произнес Самуэль.

Он прекрасно знал, что его слушателям слово месть покажется самым убедительным.

– Что касается англичан, то вас они считают неприкосновенными и никогда не станут в вас стрелять. Поэтому я и выбрал вас. Англичане могут угрожать такому человеку, как я, но они не причинят зла женщинам, детям и старикам, решившим отомстить за свою преданную и попранную родину…

– Сколько я живу на свете, – перебил его Хуан Гаррада, – никогда не испытывал такого просветления, какое испытал, услышав этот аргумент.

– Дайте мне договорить, – приказал ему Самуэль. – Если вы поторопитесь, то закончите грабить раньше, чем здесь появятся англичане. Я отдаю вам на разграбление свой замок и в придачу дам сто унций золота тому, кто захватит Менсию и ее дочь. Англичане запретили мне их трогать, но как я могу сдержать благородный гнев испанцев?..

– Вперед, друзья и да здравствует сеньор рехидор! – размахивая шляпой, крикнул Хуан Гаррада.

Ему подпели бывшие лакеи Кабаниля, а Доминго, утирая слезы рукавом, взмахнул кувшином с агуардьенте и заорал:

– О, Испания, родная страна, прими последний вздох твоего сына!

На этот раз призыв был услышан. Толпа бросилась к решетке, снесла ее, и вот уже сторукое чудовище двинулось по прекрасной аллее, снося и вытаптывая на своем пути деревья, кусты и цветы. Страшная гиена ощетинилась сотнями острых когтей. Дети хвастали друг перед другом остро заточенными ножами, женщины вооружились топорами и вилами, а некоторые даже мушкетонами скончавшихся мужей, старики размахивали саблями и алебардами.

Лакеи да Кошты были вооружены новенькими мушкетами и раздавали всем желающим английские пистолеты.

На месте их уже ждали лестницы, факелы и тараны. Каждый орал: «Смелее!» И многие по примеру пьяного Доминго рыдали, размазывая слезы, и обещали умереть за родину.

Вся эта мощь была направлена на двух женщин, единственным защитником которых был немощный дрожащий от страха слуга. Но, судя по тому как озверевшая толпа подбадривала саму себя, даже такой противник казался ей слишком грозным.

Вдова Сюзанна всю дорогу перебирала четки и просила Господа, Пресвятую Деву и всех святых, чтобы они послали ей хорошую добычу. Ведь она так долго ждала этой минуты!

Ей так и не довелось разжиться собственным французом или англичанином и разодрать его своими собственными ногтями, которые уже зудели от нетерпения. Милостивое Провидение, услышь наконец мольбы бедной вдовы!

Как только над обитателями башни Фердинанда Католического нависла угроза голодной смерти, у старого Андреса, бывшего помощника конюшего маркизы де Кабаниль, проснулся зверский аппетит. Разумеется, преданный слуга мечтал лишь о том, чтобы отдать свой последний кусок хлеба любимым сеньорам, но ожидание голода приводило его в такой ужас, что он ел, не переставая. Только засыпая, он давал отдых непрерывно работавшим челюстям. Все его карманы были набиты черствыми корками хлеба, а также прочими съестными припасами, абсолютно не подходящими для хранения в карманах.

Чистоплотность не значится в числе добродетелей испанского народа. Андрес, которого мы считаем образцом преданности своим хозяевам, считал необходимым иметь большие плотно набитые карманы. Он втискивал в них куски сала, огрызки сыра и даже масло, имевшее склонность таять под воздействием тепла его собственного тела. Но ведь невозможно перед лицом грозящего голода терять хоть крошку еды. Постепенно карманы Андреса превратились в своего рода котелки, в которых варилось фантастическое рагу, состоявшее из таких кошмарных объедков, от которых отшатнулся бы сам дьявол.

– Когда настанет час, – утешал он сам себя, – эти объедки спасут жизнь сеньорам.

К своим сокровищам он относился со священным трепетом и припадал к ним лишь в самом крайнем случае. Чтобы набивать желудок, он все-таки предпочитал наведываться в корзинку. Так поступает предусмотрительный верблюд, который собирается пересечь пустыню.

«В случае необходимости, – думал благородный Андрес, – если я буду сыт, то смогу все оставлять сеньорам».

В общем, что бы он ни делал, все делалось только ради сеньор. О себе он совсем не думал.

Случайно попробовав содержимое своих карманов, он испытывал непередаваемое наслаждение. Испанцы вообще обожают все прогорклое. Поэтому наш героический Андрес, истинный образец самоотречения, собирался и впредь, когда настанут лучшие времена, пользоваться только таким способом готовки.

«В случае необходимости, – в который раз думал он, – дорогие сеньоры совершат последнюю трапезу, вкусив мои запасы».

Если кому-то вздумается обвинить меня в насмешке над Испанией, то в ответ я укажу на милого моему сердцу персонажа по имени Андрес, который описан с такой трогательной любовью, какая еще не встречалась в современном искусстве.

Для меня Андрес подобен яркой звезде, сияющей на темном небосклоне. Над головой у него нимб, каким украшали головы святых на средневековых полотнах. Надеюсь, что Испания, привыкшая к суровым образам своих художественных творений, простит меня за то, что я вывел этот жалкий образ во всем его величии.

Для лучшего понимания образа нежного и благостного Андреса с его карманами, полными пахучих соусов, сравним его с легендарным Санчо Панса, которого автор с непревзойденным сарказмом изобразил как величайшего чревоугодника. Так вот, в отличие от Санчо Панса, наш Андрес если и ел, то только для блага своих сеньор.

Закончив есть, Андрес какое-то время дрожал, а затем ложился на боковую. Как тут не вспомнить поговорку «Кто спит, тот обедает». Если понимать ее буквально, то можно сказать, что Андрес только и делал, что обедал. Остается лишь сказать: «Вот что голод делает с людьми!» А засим вернемся к нашей драме.

Донья Менсиа де Кабаниль по-прежнему лежала на кровати в спальне-алькове, а у ее изголовья стояла на коленях юная девушка. В спальне они были одни. Андрес расположился на подстилке у входа в комнату и тихо спал, шевеля во сне челюстями.

Маркиза лежала с закрытыми глазами, но не спала, а девушка согревала в своих руках ее бледные холодные руки.

Восьмиугольная комната была освещена яркими солнечными лучами. Их блики играли на позолоте пыльных фолиантов и мраморе столешницы, на которую был небрежно брошен лист пергамента с изображением плана подземелья.

В альков свет проникал смягченным, уже утратившим свою яркость. В таком тусклом освещении донья Менсиа выглядела сильно ослабленной и нездоровой. Казалось, что ее былая красота и молодость подернулись мертвенно-бледной вуалью. Дышала она с большим трудом. Время от времени она размыкала веки и бросала на коленопреклоненную девушку нежный меланхоличный взгляд.

– Хуанита, дитя мое, – наконец спросила она, – давно ли отсюда вышла Хоакина?

Лилиа, а это была она, ответила:

– Она вышла, как только я вернулась, сударыня. Было это полчаса тому назад.

Маркиза закрыла глаза. Она с трудом переносила даже слабый свет.

– Округа наводнена нашими врагами, – прошептала она. – Я не имею в виду бедных крестьян, для которых мы всегда делали все, что могли. Я говорю об англичанах, этих жестоких непреклонных преследователях. Что вы будете делать, когда останетесь одни?

– Донья Хоакина поддерживает связь с Талаверой, где томится в тюрьме ее отец, – ответила Лилиа. – Полагаю также, что она ищет способы покинуть эти враждебные нам места.

– Ты думаешь, дитя, что крестьяне предали нас так же, как и слуги? – резко спросила маркиза. – А ведь говорят, что у свободных людей сердца добрее, чем у лакеев.

– Сударыня, – сказала Лилиа, – вы были для них милостивым провидением… Но Испания в агонии, а в этом состоянии народ, как и любой человек, подвержен бреду и конвульсиям.

Донья Менсиа задумчиво повторила:

– Испания в агонии…

Но эта тема не могла долго волновать эгоистически настроенную больную женщину, и она довольно быстро сменила ее на другую.

– Знаешь, Хуанита, – сказала она доверительным тоном, – Хоакина и Бланш не похожи друг на друга, как день и ночь. Никогда не было такого, чтобы у двух сестер были такие разные натуры. Бог свидетель, я ни в чем не обвиняю Хоакину! Обе они добры и очаровательны. Но странности Хоакины пугали нас с самого ее детства. При этом у нее золотое сердце… Однако бедная Бланш никогда ничего не скрывала от меня, я всегда была в курсе ее самых тайных мыслей. Ее душа была открыта для меня. Она всегда рассказывала мне о своих чувствах к этому гордому благородному солдату, сыну моей лучшей подруги.

– Сезар де Шабанель… – побледнев, прошептала Лилиа.

– Сезар де Шабанель умер, как и она, как мой сын, как Жанна, как все, кого мы любили!

Черты лица доньи Менсии исказились, словно она собиралась заплакать, но ее глаза оставались сухими. Она уже выплакала все слезы.

– У вас осталась дочь, сударыня… – начала было Лилиа.

– О, дитя, – я вовсе не ставлю под сомнение милость Господа! – с болезненной улыбкой перебила ее маркиза. – Ты права, у меня осталась дочь. Частица моего сердца еще жива. И ты остаешься у меня, любимая Хуанита, ты, дающая утешение матери, ищущей свое дитя на небесах.

Лилиа поцеловала ее руку. Донья Менсиа сказала:

– Хуанита, принеси мне портрет Бланш.

Девушка тут же встала и покорно отправилась в молельню. Увидев ее в тот момент, вы бы удивились странному выражению ее лица. Она была бледна, но ее прекрасные глаза ярко сверкали. Во взгляде девушки читались страсть, желание, даже испуг и одновременно покорность судьбе.

Она сняла со стены портрет старшей дочери Кабаниля и принесла его в альков. Маркиза долго с нежностью смотрела на него, но затем отвела взгляд от полотна и перевела его на стоявшую рядом Лилию. Девушка улыбнулась, возможно, чтобы скрыть свое смущение.

– Она тоже улыбалась в тот день, когда сказала мне: «Я люблю его», – прошептала донья Менсиа.

Лицо Лилии залилось краской.

– Она тоже покраснела, признавшись мне, – произнесла маркиза. – А ты влюблена, Хуанита?

– Нет, сударыня, – ответила девушка и прикрыла веки.

– Только она раскрывала мне свое маленькое сердечко… У тебя такие же, как у нее, глаза. Хуанита. У тебя такие же волосы, это волосы Кабанилей. Они ласкали мне губы, когда она была совсем маленькой. Хоакина никогда не была похожа на нее. Она красива по-своему… Ну а ты ее живой портрет. Наверное, поэтому я так тебя люблю.

Она притянула к себе Лилию и жарко ее поцеловала.

Донья Менсиа бросила последний взгляд на портрет и сказала:

– Я давно не могу плакать. Нет, Хуанита, дело не в этом. Какое значение может иметь лицо? У тебя такое же сердце, как у нее. Оно более смелое, но такое же нежное, доброе и благородное. Послушай, я любила ее больше Хоакины, и именно поэтому Хоакине больше доставалось моих ласк, в чем я себя упрекаю. Я баловала Хоакину, словно платила ей несуществующий долг. Послушай, я так счастлива, когда говорю с тобой! Так я говорила только с Бланш, которая понимала мое сердце и помогала мне любить Хоакину… А ведь я люблю ее, люблю так сильно, что за ее счастье готова отдать свою жизнь!.. Но Бланш! Сердце матери не может раздвоиться, и второе дитя получает столько же ласк, сколько и первое. Так устроена жизнь. У моей матери я была третьим ребенком и прекрасно помню ее ласки… Но, думая о Хоакине, я испытываю угрызения совести. Я училась любить ее, понимаешь? Я училась и научилась. Но одна я не смогла бы этого добиться. Мне понадобилась помощь Бланш. Поначалу я была холодна. Мне казалось, что это чужой ребенок. Я не узнавала свое сердце, которое так рвалось к старшей, а по отношению к младшей оставалось безмолвным…

Она услышала учащенное дыхание Лилии и смолкла.

– Ты порицаешь меня! – произнесла донья Менсиа. – Бланш порицала меня. Она обожала Хоакину. Ты ведь любишь ее, Хуанита?

– Если бы между нами не было такой большой дистанции, – ответила Лилиа, – то я бы сказала, что люблю ее, как сестру.

– Она тоже тебя любит… У нее доброе сердце, это точно! Нет, нет, я не отрицаю Божью милость, благодаря которой ты появилась в нашем опустевшем доме! Но некоторые вещи необъяснимы… Почему я так счастлива оттого, что этим утром осталась с тобой на-едине? Впрочем, когда рядом нет Хоакины, я очень грущу… Но сейчас я боюсь, что она вернется… Я не все тебе рассказала. Теперь, когда со мной нет Бланш, я чувствую себя одинокой. Она унесла с собой мои секреты. Хоакина ничего не знает, потому что она ничего мне не рассказывает. Она добрая, почтительная, преданна, внимательная… Но Бланш! Бланш! Бланш!

Это было похоже на взрыв. Она три раза произнесла это имя, закрыла лицо руками, и сквозь ее пальцы полились слезы.

Отметим, что в тот момент с лицом Лилии творилось что-то странное. Она была сильно взволнована, но делала все возможное, чтобы скрыть свои чувства.

Было видно, что слушает она скорее с сочувствием, чем с желанием что-то узнать. Иногда казалось, что девушка только из уважения к маркизе слушает давно известную ей историю.

А ведь донья Менсиа никогда еще не заводила с ней такой разговор.

– Придвинься ко мне, – сказала маркиза. – Я уже устала, но мне надо рассказать тебе все, что знала Бланш. Еще ближе. Вот так мы садились рядом, я подносила губы к ее уху, а моя рука играла ее волосами… Кто-то сомневается, но я знаю точно, что она умерла. Мне известно проклятье, тяготеющее над домом Кабанилей. Сутью этого проклятья является месть… И когда рядом со мной нет Хоакины, я страшно пугаюсь.

Она содрогнулась. Возможно, ей вспомнилось, что совсем недавно она радовалась отсутствию дочери.

– Я боюсь за нее, но что-то заставляет меня думать, что месть не распространится на Хоакину. Ты спросишь, почему я так думаю? Что именно вселяет в меня такую уверенность? Я пытаюсь понять, но у меня ничего не получается. Зато, когда я не думаю об этом, неведомый голос кричит: «Эта девушка не умрет!» Неужели так проявляется доброта Господа? Такое, конечно, возможно…

Я была совсем еще молодой, когда мой отец выдал меня замуж за Богатого Человека, который в то время носил траур по первой маркизе де Кабаниль. Он еще не был стар, но его строгое холодное лицо не вызывало у меня ничего, кроме ужаса. Я была послушной и согласилась выйти замуж, а он по-настоящему любил меня. Дон Блас де Кабаниль – человек прямой и справедливый. Он всегда был очень добр ко мне, но счастье мне принесли только мои дети.

Сначала у меня родился сын, которого мы назвали Анхелем, потому что лицом и сердцем он напоминал ангела. Потом появилась Бланш, которую я называла белой голубкой. Только после рождения детей я полюбила Богатого Человека.

В нашем замке Гвадалупе жила старая служанка, которую звали Леонорой. Она ненавидела меня за то, что я заняла место ее прежней хозяйки. Когда она заболела, я ухаживала за ней, а, выздоровев, она наконец полюбила меня. Когда-то она была любимицей прежней маркизы де Кабаниль.

Я ничего не знала о жизни и смерти этой благородной дамы, дочери знатного семейства Медина-Торрес, чей портрет висел в нашем зале торжеств.

В ту пору я была молода и любопытна, а полюбившей меня Леоноре было трудно в чем-либо мне отказать. Она не сразу стала отвечать на мои вопросы, но, когда наконец согласилась, мне пришлось едва ли не клещами тянуть из нее детали, которые постепенно сложились в целую историю. Оказалось, что Кристина де Медина-Торрес, первая маркиза де Кабаниль, была отравлена.

Леонора рассказала, что однажды утром на аллее сада обнаружили следы босых ног, а под окном маркизы нашли два отверстия, образованные прислоненной к стене лестницей. Этим все и ограничилось. Больше не нашлось ничего, что могло бы вызвать подозрения. Окно осталось целым, в комнате маркизы все находилось на привычных местах. И только лежавшая на белых простынях почерневшая маркиза была мертва.

Врачи утверждали, что ее убил воздух, который она вдохнула. Пока она спала, ей дали вдохнуть нитах. Это такой восточный яд, от которого, как утверждает молва, заснула вечным сном принцесса Астурийская.

Ни один испанский врач не знал противоядия от нитаха. Секретные сведения об этом яде передавали из поколения в поколение цыгане железного кольца. Была объявлена охота на цыган, но они словно сквозь землю провалились. Прошло время, и об этой смерти стали постепенно забывать.

На том и закончились откровения старой служанки. И вот однажды, когда Анхель заснул у Леоноры на руках, у нее неожиданно вырвалось: «А мальчику уже исполнилось бы двадцать лет». Я буквально впилась в нее, требуя объяснений. Выяснилось, что у маркизы был сын. В тот день, когда ему исполнилось шестнадцать лет, юношу нашли мертвым в его кровати.

– Его тоже отравили? – спросила Лилиа, которую заинтересовал этот странный рассказ.

– Нет, его задушили, – ответила донья Менсиа. – Это был чудесный юноша. Отец был без ума от него. Оказалось, что накануне смерти юноши по округе бродили цыгане. Маркиза была еще жива и потребовала, чтобы цыган поймали и допросили. Но маркиз не послушал жену и увез ее в Мадрид.

После рассказа о смерти юноши Леонора надолго замолчала. Она вообще неохотно выдавала чужие тайны. Но когда у меня родилась Бланш, она рассказала мне о дочери Кристины де Медина-Торрес, которая, как и ее брат, умерла в возрасте шестнадцати лет, а когда появилась Хоакина, она призналась, что у Кристины было две дочери. Вторую постигла та же участь, что и первую. И вновь подозрение пало на цыган железного кольца.

В те годы Богатый Человек был в зените своего могущества. Он считался любимцем короля и водил дружбу с премьер-министром. Почему же он не стал преследовать этих хищных волков?

И только много лет спустя, на следующий день после того, как Бог разом отнял у меня сына и дочь, Жанну де Шабанель и моего любимого Анхеля, уже умирая от старости, Леонора, как смогла, поделилась со мной последним откровением.

Я говорю, как смогла, потому что я не все поняла из ее несвязных признаний, и к тому же дослушать их до конца помешала ее смерть. Оказалось, что королева цыган железного кольца родила сына, чьим отцом был маркиз Блас де Кабаниль. Вот почему я знаю, что моя Бланш умерла. Вот почему меня охватывает страх, когда я не вижу рядом с собой Хоакину.

Донья Менсиа умолкла и уронила голову на подушку. Наступила тишина. Лилиа подняла голову и стала прислушиваться к смутным звукам, доносившимся с юго-востока.

– О чем ты думаешь, дитя мое? – спросила маркиза.

– Я думаю, – ответила Лилиа, – что в слабости и несчастье человек бывает лучше защищен. Вы совершенно беззащитны, сударыня, и, если бы цыгане захотели похитить вашу последнюю дочь…

– Ты права! – перебила ее донья Менсиа. – Как ты права! Ты высказала именно то, о чем я сама постоянно думаю. На Хоакине закончилась месть. Если бы это было не так, то я давно бы оплакивала свою последнюю дочь, ведь ничто не может защитить нас от врагов… Я говорила тебе, что сын цыганки стал английским офицером?.. Леонора видела его среди офицеров, служивших в Гибралтаре… Что я еще хотела сказать, дитя мое? Сегодня утром ударили в набат. Где мог случиться пожар?.. Вспомнила! Я хотела сказать, что участь Анхеля и Бланш решилась в тот момент, когда мы были на пике могущества. Несчастью пришлось постараться, чтобы добраться до нас… И вот я спрашиваю: кто именно защищает мою Хоакину?

Она говорила все с большим трудом и все более бессвязно. Лилиа не стала отвечать, потому что веки маркизы уже сомкнулись. Силы оставили ее.

Через несколько минут Лилиа взяла портрет и отнесла в молельню, но не сразу повесила на место, а долго смотрела на него, и в ее влажных глазах читалась зависть.

– Все так ее любили! – прошептала она.

Перед тем, как повесить портрет, она его поцеловала.

Затем голова ее склонилась на грудь, и она задумалась. Солнечный луч, пробившийся сквозь темные витражи, упал на портрет, затем на Лилию, и тут же вспыхнуло темное золото ее прекрасных волос. Казалось, что портрет улыбается при виде такой красоты.

В замке пробило девять. Лилиа тряхнула головой и подошла к месту, где спал старый Андрес. Долетавший с юго-востока звук стал громче. Казалось, что вдали громко кричит толпа.

– Она спросила, где пожар? – пробормотала девушка. – Пожар уже близко, а Хоакина запаздывает. Защитникам семьи Кабаниль пора быть на месте.

Всю ночь Хоакина не сомкнула глаз. На рассвете она выглядела задумчивой и пыталась справиться с беспокойством, которое часто охватывает сильные натуры в моменты крайней нерешительности. В столь ранний час душа и тело ощущают упадок сил, который тем сильнее, чем меньше времени удается выкроить на здоровый сон. Такое состояние может наступить у каждого человека, будь он сильным, как дочь Кабаниля, или слабым и немощным. В этот час человека охватывает дрожь, холодеет сердце, а будущее, которое еще недавно казалось блестящим, внезапно окрашивается в мрачные цвета.

Хоакина встала и направилась в альков. Она склонилась над беспокойно спавшей матерью и вдруг застыла, словно ее сломили печальные предчувствия. Она прикоснулась губами ко лбу доньи Менсии, и та слегка пошевелилась. Когда Хоакина выпрямилась, по ее щеке катилась слеза.

– Она улыбается, значит ей снится Бланш, – прошептала девушка.

Однако сильная натура Хоакины постепенно брала свое, не позволяя слишком долго предаваться унынию и тягостным размышлениям. Она взглянула на окно, выходившее на восток, и ее огромные черные глаза сверкнули, словно бросая вызов всем угрозам и напастям.

В алькове стоял туалетный столик с флорентийским зеркалом в ажурной оправе. Хоакина села перед зеркалом и улыбнулась своему отражению, с гордостью отметив, сколь честно зеркало передает ее яркую красоту. Она распустила волосы, и они шелковым каскадом заструились по ее плечам.

Быстро расчесав их, она с трудом уместила в двух руках свою пышную шевелюру, после чего скрутила ее и уложила короной, оставив на лбу и висках лишь несколько небольших прядей. Немало нашлось бы на свете королев, которые с радостью отдали бы свои короны за черные волосы дочери Кабаниля.

Хоакина порылась в большом сундуке, который в спешке наполняли перед бегством из замка Гвадалупе, и выбрала костюм испанской амазонки, простой и одновременно кокетливый, состоявший из бархатного жакета с множеством гагатовых пуговиц, длинной баскской юбки, отделанной черным кружевом, и шапочки с маленьким плюмажем.

В мгновенье ока был затянут корсет, подчеркнувший все великолепие ее девичьих форм, а в подкладку рукава был помещен специальный кинжал с золотой рукояткой, сделанный специально, чтобы носить его там.

Хоакина еще раз взглянула на себя в флорентийское зеркало и увидела в нем улыбающуюся фею, похожую на сон в летнюю ночь, истинную андалузскую Венеру и одновременно гордый цветок, готовый распуститься под лучами испанского солнца.

– Какая вы красивая, сеньора, – послышался голос за ее спиной.

Хоакина вздрогнула и обернулась. Рядом с ней стояла Лилиа. На ней был темный, очень строгий костюм, тоже красивый, но по-своему. Хоакина сразу оценила ее наряд и с восхищением разглядывала свою подругу.

Перед их встречей Лилиа пришлось долго и быстро ходить. Она вся раскраснелась, а ее золотистые волосы сильно растрепались и стали еще пышней. Застигнутая врасплох Хоакина никогда не видела ее такой очаровательной, но не испытала ни малейшей зависти.

– Ты встречалась с ним? – взволнованно спросила она.

– Нет, – ответила Лилиа, – но я выполнила ваше поручение.

– Ты раскрыла мой секрет, Хуанита? – с упреком воскликнула дочь Кабаниля.

– Он из тех, – опустив взгляд ответила Лилиа, – кому я рассказываю абсолютно все, словно разговариваю сама с собой.

– А ведь ты утверждала, что никого не любишь!

– И продолжаю это утверждать, сеньора… Любит тот, кто надеется.

Взгляд дочери Кабаниля смягчился.

Она схватила обе руки Лилии, прикоснулась губами к ее лбу и воскликнула:

– Быть не может, Хуанита, чтобы тебя никто не любил!

– Вы жалеете меня, сеньора? – с гордой улыбкой поинтересовалась Лилиа. – Это говорит о том, что у вас доброе сердце… Но мы должны поговорить о вас, а не обо мне. Лейтенант Эктор де Шабанель уже предупрежден и должен скоро появиться.

– Я жду его, сестричка.

– Надо не ждать, сеньорита, а идти к нему навстречу.

– Разве у него нет ключа?

– Я передала ему ключ.

– Тогда в чем же дело?

– Направляясь к вам, я увидела человека, завернутого в плащ. Мне показалось, что он кого-то караулил рядом с потерной. Заслышав мои шаги, он юркнул в сосновую рощу, стоящую у тропы, которая ведет к хижине вдовы Сюзанны.

– Ты знаешь этого человека.

– Мне кажется, знаю, хоть раньше и не видела его. Плащ скрывал одежду и его лицо, но я заметила шотландскую шапочку с орлиным пером, закрепленным золотой пластинкой, в центре которой сиял изумруд.

– Эдвард Уэлсли!.. – прошептала дочь Кабаниля.

– Не вижу ничего хорошего в том, что лейтенант де Шабанель и Уэлсли встретятся у потерны, – заметила Лилиа.

Задумавшаяся Хоакина ничего не ответила. Через какое-то время она сказала:

– Ты права, я совсем потеряла голову. Мне почему-то вспомнились рыцарские времена, когда два соперника объединяли усилия, чтобы защитить даму сердца… Но эти времена прошли. Конечно, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они встретились.

– Этот молодой человек робок и любит вас, – сказала Лилиа. – Достаточно одного вашего слова, чтобы он удалился.

Хоакина вновь задумалась, а потом прошептала:

– Я не хочу, чтобы он уходил.

Лилиа с удивлением взглянула на нее, а Хоакина, решительно сверкнув глазами, заявила:

– Сейчас от меня одной зависит участь семейства Кабаниль. За то, чтобы стать мужчиной, я согласна лишиться половины своей крови, но это невозможно, а сама я не смогу удержать в руке шпагу. Поэтому я воспользуюсь женским оружием. Я не желаю удалять Уэлсли, он может мне понадобиться.

– Вы затеваете опасную игру, сеньора… – начала было Лилиа.

– Любое оружие представляет опасность и может быть повернуто против того, кто им воспользовался. Не надо советов, сестричка. Лучше помоги мне… Полагаешь, уже пора уходить?

– Да.

– Где я найду лейтенанта Эктора де Шабанеля?

– На тропе, идущей вдоль сосновой рощи… Он придет с минуты на минуту.

Хоакина накинула на плечи мантию и громко позвала Андреса. Тот резко вскочил со своей подстилки.

– Андрес, – приказала ему Хоакина, – встаньте на балконе и будьте начеку.

– Разрешите мне, сеньора, прихватить с собой кусочек хлеба, – попросил Андрес. – Голод бывает так мучителен.

Он порылся в корзинке и отправился на балкон, прихватив с собой старое охотничье ружье, с которым не расставался с самого начала, как он выражался, событий. Прихваченное в корзинке он честно разделил на две части: одну для себя, а другую для кармана.

Дочь Кабаниля, укрывшись за его спиной, бросила взгляд с балкона и увидела человека в плаще, который в тот момент выходил из-за поворота тропы. То, что она наметила, сбылось. Хоакина обняла Лилию и вприпрыжку побежала вниз по лестнице. Лилиа увидела, как она легко, словно газель, в два прыжка пересекла дорогу и исчезла в сосновой роще. Затем девушка вернулась в альков и присела у изголовья доньи Менсии.

В это же время Хоакина, вместо того чтобы направиться к тропе, ведущей к хижине, где ее должен был ожидать Эктор, взяла левее и добралась до скал, к которым вплотную примыкала другая тропа. Справа от тропы находилось ущелье. Она бросила взгляд в ущелье и улыбнулась.

Эдвард Уэлсли был на месте. Он стоял на самом повороте тропы, откуда не было видно башню Фердинанда Католического. Его самого тоже нельзя было увидеть с балкона, что ему и требовалось. Эдвард не стал ни приближаться, ни удаляться. Он просто ждал.

Улыбка Хоакины говорила лишь о том, что она все точно предугадала.

Увидев все, что нужно, она вернулась в сосновую рощу и кратчайшим путем побежала к тропе. Времени было в обрез. Сверху уже доносился звук чьих-то шагов, и сыпались мелкие камушки. Она взобралась по склону и стала ждать. Через несколько секунд появился Эктор. Он даже рот раскрыл, увидев Хоакину, которая, словно прекрасная статуя, вознеслась над тропой.

– Приветствую вас, кузен де Шабанель, – сказала она.

К Эктору не сразу вернулся дар речи, а Хоакина, изобразив слегка печальную улыбку, добавила:

– В прежние времена, кузен, я принимала бы вас в нашем замке Кабаниль, но теперь замок не принадлежит нам, и вы видите перед собой бедную девушку, у которой нет ни дома, ни состояния.

Хоакина сама спустилась со склона и жестом приказала Эктору приблизиться. Затем она с горечью в голосе продолжила:

– Прежде нашего жилища хватало и нам самим и тем, кого мы любим. В нем было достаточно места для вашей почтенной любимой нами матушки, Эктор, а также для вашей сестры, которая и мне была сестрой… Сегодня Бог оставил нам лишь одну комнату, в которой страдает моя больная мать, а поскольку она не должна знать то, что я собираюсь вам сказать, я и назначила вам встречу на этой тропе. Считайте, что лес – это мой будуар, а мох станет нашей софой… Берите пример с меня, садитесь на мох.

Последние слова были произнесены с озорной улыбкой.

Смущенному Эктору не удалось выдавить из себя ни единого слова. От неожиданности он никак не мог опомниться. Ведь раньше он видел Хоакину лишь мельком и обожал не столько реальную девушку, сколько собственную мечту. Но реальная дочь Кабаниля оказалась гораздо очаровательнее, изящнее и ярче, чем тот портрет, который нарисовало его воображение. Он даже в мечтах не мог представить, что она так красива.

Впрочем, молодому Эктору, который лишь недавно окончил училище, нечасто приходилось видеть женщин, а те, которых он видел, принадлежали к высшему свету. К нему они относились несколько покровительственно, но что касается Хоакины, то она мгновенно опрокинула все сложившиеся у него представления о великосветских дамах. Только не подумайте, что в его понимании она не дотягивала до его представлений.

Легче всего молодых людей соблазняет все странное и неожиданное. Манера, в которой демонстрировала себя Хоакина, стремившаяся преувеличить оригинальность своей натуры и эксцентричность характера, поразила юношу своей новизной. Он не просто восхитился ею. Ему пришла в голову мысль, какая приходит каждому, оказавшемуся в его положении: он решил, что любит какое-то особое существо, стоящее на высоте, недостижимой для прочих Божьих тварей.

Все происходящее выглядело до того романтично, что у парня голова пошла кругом. Как ни старался Эктор, он так и не смог побороть свое смущение. Ощущение, что он стал героем романа, пришло к нему еще до того, как стали ясны пролог романа и его интрига.

Вместо того чтобы сесть, он опустился на колени и поцеловал руку Хоакины. Это была рука феи.

Она не препятствовала ему, улыбнулась, как маленькая королева, принимающая почести от своего вассала, и ласково повторила:

– Садитесь, кузен, мох сухой, а деревья заслонят нас от солнца. Когда-то этот лес принадлежал моему отцу, как и все в этой местности. Здесь мы у себя дома.

Эктор повиновался. Она протянула ему руку, но не позволила, чтобы он поцеловал ее во второй раз.

– Так часто целуют руки только мадоннам, – сказала она.

Затем, пристально взглянув на него, она сказала:

– Обычно люди тратят много времени на признания в любви. Прошу вас, давайте считать, что мы уже все сказали друг другу. Нам надо спешить. Я обратила на вас внимание еще до того, как узнала, что вы и есть Эктор де Шабанель. Считайте, что таким образом я нарушила верность вам, ведь с детских лет я воспринимала имя Эктор де Шабанель как имя своего мужа.

– Возможно ли такое?.. – пробормотал бедный Эктор, искавший повод, чтобы вставить хоть словечко.

Тут он, конечно, был неправ. Как правило, женщины сами дают знать, когда мужчина может заговорить. Если это не учитывать, то можно что-нибудь сказать невпопад.

– Я знаю, что вы меня любите, – произнесла дочь Кабаниля. – Я поняла это не только по вашим глазам. Вы любите меня, потому что я так захотела. Впрочем, возможно, и потому, что такова наша участь… Вы заметили, кузен де Шабанель, какие удары судьбы пришлось испытать обеим нашим семьям? Вас было трое, и нас было трое. В вашей семье было два мужчины и одна женщина, а у нас две женщины и один мужчина. Мой брат полюбил вашу сестру, а ваша сестра полюбила моего брата. Все шло к тому, чтобы мы все объединились и образовали одно целое… Остались только мы, Эктор, и так же, как наши братья и сестры, мы любим друг друга…

– Вы могли бы говорить серьезно, сеньора! – в порыве страсти воскликнул Эктор, внезапно ощутивший прилив недоверия.

– Я ведь не француженка, сударь! – отозвалась дочь Кабаниля. – Я говорю, как думаю… Вы поймете это позже, но одно я хочу сразу вам сказать: у меня живой и причудливый нрав. Меня сильно избаловали, и я всегда делаю то, что мне подсказывает моя фантазия. Некоторые считают меня безумной. Я и сама… Нет, Эктор, нет, – воскликнула она, встретив испуганный взгляд юного лейтенанта, – вы не так меня поняли… Но сейчас я переживаю недобрый час… Вам приходилось слышать о черной тоске, поражающей шотландцев?

– Довольно часто, сеньора, особенно в последние дни.

– Вы намекаете на того мрачного безумца, лэрда де Комина… Так знайте, я очень веселая от природы, гораздо более веселая, чем мои соотечественницы, я бываю веселой до экстравагантности, понимаете?.. Для меня смех – все равно, что утоление жажды, когда пересохло в горле… Но иногда на меня находит безудержное желание поплакать… А когда меня неожиданно охватывает гнев, тогда мне начинает казаться, что внутри меня живут два существа, из которых только одно вполне разумно… Я постараюсь, Эктор, чтобы вы женились именно на том, разумном, существе.

– Я желаю получить вас всю, такой, какая вы есть! – в экстазе пробормотал Эктор.

– Еще немного, и мы заговорим о любви! – воскликнула Хоакина, рассмеявшись от всей души.

Поверьте, смеялась она вовсе не для того, чтобы продемонстрировать свои восхитительные зубки, неотличимые от жемчужин.

– Я должна знать, – весело добавила она, – что, услышав о всех моих недостатках, вы полюбите меня еще больше. Если вы, конечно, влюблены. Таково правило. Так написано во всех книгах, которые я прочитала, а прочитала я все книги… Впрочем, вы сильно влюблены, кузен, в этом нет сомнений.

– Я люблю вас, как свою страну и свою мать, – со слезами на глазах вздохнул Эктор.

Она склонила голову ему на плечо, да так и застыла.

– Я была неправа… – прошептала она с такой нежностью, что у Эктора сжалось сердце. – Напрасно я считала, что счастье сродни страданию… Счастье возвышает душу и укрепляет ее. Мне никогда не доводилось слышать слова, которые переворачивают душу… Вы сказали, Эктор, что любите меня, как свою страну и свою мать. Это сказали вы, француз, сын святой женщины, которая могла улыбаться несмотря на страдания. О, это и есть слова любви! Только так можно говорить о любви! Спасибо, Эктор! Я люблю свою мать, но у меня нет своей страны. Я ненавижу Испанию, истязающую моего отца, почти так же сильно, как ненавижу Англию, убившую моего брата и мою сестру… Я не могу выразить словами то, как я вас люблю. Знаю только, что я принадлежу вам, и счастлива принадлежать вам.

Ее лоб оказался так близко ото рта Эктора, что ему достаточно было чуть вытянуть губы, чтобы его поцеловать. Он почувствовал, что она вся дрожит. Но она, продолжая дрожать, так гордо выпрямилась, что он смущенно опустил взгляд.

Однако, когда он вновь взглянул на нее, оказалось, что она улыбается.

– Почему бы нет? – прошептала она. – Наши минуты равны часам, а часы годам.

Она наклонилась к Эктору и запечатлела на его челе поцелуй, ответив тем самым на его поцелуй.

– Мы остались последними, – медленно произнесла она, – и, как те, что были до нас, тоже помолвлены. Благослови вас Господь, Эктор! Если мы, как и другие, обречены, то встретимся в царстве Божьем.

Эктор уже не ощущал себя от нахлынувшей любви. Свои мысли он не мог выразить словами, да и не хотел говорить, боясь, что больше не услышит ее речи. А она не мешала ему наслаждаться прелестью поразивших его чувств. Внезапно ее взгляд стал отрешенным, и она тихо произнесла:

– Цыганка лгала, когда говорила, что моя судьба связана с Шотландией.

– С Шотландией! – повторил побледневший Эктор, ощутив резкий укол ревности.

– Вы верите в пророчества? – спросила дочь Кабаниля.

– Я верю в то, что я слишком счастлив, – ответил Эктор. – За один день, буквально за несколько часов, я испытал столько радости, сколько не испытывал за всю жизнь. Я даже боюсь своего счастья.

– Это необыкновенная женщина, – продолжала Хоакина. – Эти несчастные обладают способностями, которых нет у нас. Они видят будущее. Просто, как нас подчас обманывает зрение, так и они в своем провидении могут ошибаться. Моя мать, когда слышит о них, впадает в ужас. Это они предсказали все, что случилось с нашими дорогими покойниками.

Эктор промолчал. Во второй раз он почувствовал, как тяжко ему хранить тайну его брата. Как же ему хотелось сказать своей прекрасной кузине: «Траур следует носить только по одному человеку. Бланш и Жанна живы, мне говорили о них. А Сезара я держал в своих объятиях».

– А еще они предсказали, что Богатый Человек окажется в тюрьме, – продолжила Хоакина. – Женщина, о которой я говорю, та, что по звездам предсказала мне мое будущее, говорила принцессе Астурийской ровно за год до ее смерти: «Ваше высочество, вам никогда не носить корону. Нитах поразит вас на ступеньках трона…» Нитах – это название яда, которым они владеют… не правда ли это странно… но в отношении меня эта женщина ошиблась. Моя судьба не связана с Шотландией. Ведь я из рода Кабанилей, а сердца девушек этого рода с давних пор обращены к Франции. И напрасно Испания кричит нам: «Вы мои дочери!» Моя судьба связана с Францией. Туда я и уеду, если вы этого захотите.

– Если я захочу!.. – воскликнул Эктор.

– Будем рассуждать здраво, – перебила его дочь Кабаниля. – Сейчас я хочу говорить не о любви. У нас может быть один план на двоих: для молодого отважного солдата и девушки, которая никогда не знала страха… Сразу хочу вас предупредить, что моя мать не хочет того, что хочу я. Она не из породы Кабанилей, ее сердце принадлежит Испании. Ее надо спасти вопреки ей самой. Поэтому я здесь и нахожусь. Я только что сказала, что принадлежу вам. Это правда, так мне подсказывает мое сердце. Но посмотрите на меня, разве я похожа на нищенку?

– Вы похожи на королеву! – пробормотал молодой лейтенант, ослепленный сиянием ее глаз.

Она вскинулась, и предстала в волшебном ореоле своей красоты.

– Я не королева, – сказала она. – Я дочь Кабаниля, я благородна, как королева, и я богаче королевы. Испания лишила меня моих владений. Я хочу, чтобы вы все мне вернули, вы поняли меня? Я не собираюсь входить в дом моего жениха нищенкой. Я хочу принести ему восхитительное приданное. Разорившимся и падшим место в монастыре. Бог достаточно велик и всемогущ, чтобы поддержать нищих и опозоренных. У меня есть только два пути: стать вашей в случае моей победы или уйти в монастырь в случае поражения. Ответьте немедленно: вы испытываете отвращение к испанке, объявившей войну Испании?

– Я восхищаюсь вами, – ответил зачарованный Эктор. – Я обожаю вашу ненависть и преклоняю колена перед вашей любовью.

Она устремила на него пронизывающий взгляд.

– А вы достаточно сильно меня любите? – неожиданно спросила она. – Вы готовы покинуть Францию, если я скажу: «Я так хочу».

– Нет, – без колебаний ответил Эктор. – Мы, солдаты, служим своей стране и готовы отдать за нее нашу жизнь.

Она крепко пожала ему руку.

– Это правильно, – сказала она. – Я добровольно и хладнокровно попрала свой долг по отношению к Испании, но я стала бы презирать того, кто предал бы Францию. Не знаю, почему это так, не могу выразить словами, но чувствую, что имею на это право. И дело не в моих обидах и не в моей ненависти. Это связано с гербом, на котором верноподданный отец тащит за волосы своих взбунтовавшихся дочерей. В гербе навеки воплотилась несокрушимая честь отцов и упрямое предательство дочерей. Мое право коренится в фатальной предопределенности, провозглашенной заносчивым гербом. Если вы и после этих слов любите меня, то лучшего и желать не приходится! Я с нетерпением жду победу Франции и хочу торжествовать вместе с ней.

Она умолкла. В голосе Эктора чувствовалась скрытая печаль, когда он произнес:

– Приказывайте, сеньора. Я готов подчиниться вам.

Но от дочери Кабаниля ускользнула его печаль. Ход ее мыслей резко сменился, и она живо сказала:

– Вы когда-нибудь слышали о легендарных сокровищах Богатого Человека? Их никто никогда не видел, за исключением самого Кабаниля, но сияние золота проникает сквозь каменные своды. Жадная Испания узнала об этих грудах золота. Но она никогда их не получит. Золото принадлежит мне. Я осталась одна, и кроме меня других претендентов нет и быть не может. Вы будете богаты, господин де Шабанель!

– Только вами, сеньора, – прошептал молодой лейтенант. – Мне нужна лишь ваша любовь.

– А я хочу, чтобы вы стали богатым. После победы мы вернемся сюда и спустимся за сокровищем. Я знаю, где оно находится. Оно скрыто в подземелье. У нас говорят: из сокровищ Кабаниля можно построить золотой дом с окнами из алмазов.

Внезапно ее глаза потухли, и на лице показалась насмешливая улыбка.

– Вам это безразлично? – спросила она непринужденным тоном. – Возможно, мне тоже… Но я хочу обладать этим, хотя бы один день, а потом все передать вам. Вы, француз, станете испанским грандом. Не знаю, до чего дойдут мои амбиции. Вы сможете взять имя своих далеких предков и стать Кабанилем. Это звучит так же благородно, как Сандоваль, Гусман, Медина-Коэли. Жить мы будем в Париже. Все остальное не имеет значения, но мне нужен Париж. Я видела его во сне… В прежние времена, когда на меня находила блажь, старая служанка, чтобы успокоить меня, рассказывала мне о Париже. С тех пор я знаю точно: либо я стану жить в Париже, либо пойду босиком по голой земле под палящим солнцем… Вы сказали, что я королева? Нет… я либо парижанка, либо цыганка!

Дочь Кабаниля положила свою маленькую ручку на плечо Эктора. Лейтенант слушал ее, и ему казалось, что он то ли видит странный сон, то ли пытается разгадать какую-то тайну. Внезапно она произнесла таким печальным тоном, от которого едва не остановилось его сердце:

– Я кажусь вам жалкой. Вы больше меня не любите.

Он попытался протестовать, но рука Хоакины легла на его рот. Она устремила на него взгляд, полный чарующих, колдовских флюидов, привлекла его к себе и буквально опьянила. А затем ангельским голосом прошептала:

– Ах, если бы вы любили меня, Эктор! Возможно, я делаю это напрасно, но я намеренно рассказываю вам об экстравагантных причудах, переполняющих мой мозг. Вы очень хороший юноша и полюбили бы меня гораздо больше, если бы я была такой же спокойной и рассудительной, как вы. Мы будем счастливы! Любовь – это лучший лекарь, и вы вылечите меня. Вы готовы, Эктор, выполнить все, о чем я вас попрошу? Если да, то я брошусь к вашим ногам, как рабыня… Для меня это и есть любовь… Ну-ка, встаньте!

Она с невероятной стремительностью менялась внешне и внутренне. Очаровательный нежный блеск ее глаз вдруг сменился мрачным свечением. Взгляд стал жестким, а голос властным.

– Встаньте, господин де Шабанель! – повторила она.

Эктор подчинился, пытаясь понять, с каким новым капризом ему придется столкнуться. Но теперь это был не каприз. Дочь Кабаниля вздернула голову, с вызовом взглянула на лейтенанта и сказала:

– Я не все рассказала вам, кузен, о том, что мне надо от вас. Прежде чем завладеть богатством, я хочу получить свободу. Сейчас мы пленники. Необходимо, как ребенка, выкрасть мою мать, донью Менсию, и сделать это вопреки ее протестам. Необходимо спасти моего отца, маркиза Бласа, которого держат в заточении. Необходимо отомстить за моего брата и мою сестру, а также за вашего брата и вашу сестру. Для этого необходимо, чтобы пролилась кровь. Вы готовы к этому?

– Я готов, – ответил лейтенант, – но есть вещи, о которых вы не знаете, а я не имею права вам о них говорить…

– Это неважно. Вы готовы?

– Я готов.

– Где ваши солдаты?

– Они недалеко отсюда.

– Они при оружии?

– У них есть оружие. Но…

– Никаких но, сударь!.. Не позднее, чем через час мне и моей матери должен быть предоставлен эскорт, и мы и двинемся в сторону французских линий.

Эктор ничего не ответил, но его несчастный вид говорил сам за себя. От волнения у него сдавило грудь, униформа показалась невыносимо тяжелой, и ему даже захотелось сломать свою шпагу. Он получил приказ от брата, который был не только старшим в семье, но и его начальником. Приказ гласил: оставить все дела и вместе с отрядом как можно быстрее возвращаться в свою часть.

К тому же пехотинцы рвались принять участие в сражении и проявляли нетерпение, как полковая лошадь, почуявшая запах пороха и услышавшая сигнал горна.

Кроме того, он получил еще один приказ, выполнить который в сложившейся ситуации было особенно мучительно. Брат поручил ему сообщить Хоакине, что Нед Уэлсли получил задание под английским конвоем сопроводить ее вместе с матерью в Талавера-де-ла-Рейна.

Брат, без всякого сомнения, держал в своих руках нити крупномасштабной операции, но выполнение его приказа было чревато для Эктора потерей любимой девушки. И вот именно теперь, в тот момент, когда он достиг пика своего счастья, ему придется отступить и отказаться от своей любви.

Увидев отчаяние в его взгляде, Хоакина нахмурилась.

– Что такое?.. – удивленно и возмущенно спросила она.

– Сеньора, – тихо произнес лейтенант, – я не командую своими солдатами.

Хоакина, разумеется, не подумала, что Эктор струсил, но даже не попыталась его понять.

– Неужели вы его брат? – с презрением спросила она. – Неужели вы брат человека, способного преодолеть любые препятствия?.. Если бы Бланш сказала хоть слово, то Сезар де Шабанель на руках отнес бы нас через испанские и английские позиции до самой реки Тахо…

– Сезар де Шабанель… – чуть было не проговорился Эктор.

Но он вовремя одумался и до крови прикусил губу.

– Что вы хотели сказать? – высокомерно спросила Хоакина.

– Ничего… – пробормотал юноша. – Ничего, кроме того, что я хотел бы умереть у ваших ног.

Она гневно топнула ногой, сверкнув глазами. Ее красивые губы дрожали.

– Я солгала! – воскликнула она. – Солгала, когда сказала, что люблю вас. Я вас презираю и ненавижу! Я найду себе другого защитника. Думаете, у меня мало защитников? Я полюблю того, кто меня спасет! Я пойду за любым, будь он англичанин или француз! Я достаточно красива, чтобы меня полюбили! И меня полюбят, а кто меня полюбит, тот подчинится мне. Меня спасут и за меня отомстят! Вам тоже отомстят, потому что вы вырвали у меня признание, от которое все еще горят мои губы. Это оскорбление, сударь! Если бы здесь был настоящий мужчина, солдат с благородным сердцем…

Она умолкла, потому что на смертельно бледном лице Эктора внезапно появилось выражение ужаса. Лейтенант, едва не теряя сознание, указывал пальцем на рощу.

Хоакина перевела взгляд в ту сторону, куда указывал палец, и замерла в полном изумлении.

Нед Уэлсли неподвижно стоял рядом с кустом, за которым он, конечно же, все это время скрывался. Однако он не выглядел растерянным, как выглядят случайно выдавшие себя любители подслушивать чужие разговоры. Наоборот, его поза была исполнена достоинства, а взгляд – открытости, почтительности и любви.

– Сеньора, – сказал он, снимая шляпу и учтиво приветствуя девушку, – тот, кого вы звали, уже явился. Я мужчина и солдат. У меня благородное сердце, и я принадлежу вам телом и душой.

Вместо ответа дочь Кабаниля повернулась к Эктору, который стоял, закрыв глаза и ощущая предсмертные муки. Все происходящее казалось ему бредом. Хоакина обвила руки вокруг шеи Эктора и застыла в таком положении, положив голову ему на грудь. Одновременно она, обратившись к Эдварду Уэлсли, сказала:

– Подглядывать за женщиной, милорд, недостойно мужчины, солдата и человека с благородным сердцем. Что вам от меня надо?

Юный шотландец побледнел и с завистью взглянул на плачущего от радости и признательности Эктора.

– Я думал… – пробормотал он, бледнея и краснея. – Я надеялся…

Он с огромным усилием взял себя в руки, успокоился и с достоинством произнес:

– Сеньора, я слушал ваш разговор, потому что вы в опасности, а я вас люблю.

А вот что происходило в этот момент с дочерью Кабаниля: она покраснела, и, продолжая стоять, прислонив голову к сердцу Эктора, улыбнулась Неду.

В ответ на эту призывную улыбку Эдвард Уэлсли подался вперед.

– Я пришел, – сказал он, – потому что только я могу дать вам то, что вы просите: спасение и отмщение.

– Вы смеете оставаться здесь!.. – прошептала Хоакина.

– Я остался, потому что я готов.

– К чему, милорд?

– Ко всему.

Дочь Кабаниля устремила на Эктора взгляд, полный упрека, словно желая сказать: «Слушайте и учитесь!»

Эктор опустил голову, но тут же с ненавистью взглянул на юного шотландца.

– Сеньора, – тихо и с большим усилием произнес он, – в настоящий момент я исполняю самый беспощадный долг, когда-либо возложенный на меня. Я пообещал одному человеку, который интересуется вами…

– Кто же мной интересуется, сударь?

– Я не могу сказать вам его имя… я обещал…

Он заколебался. Ему казалось, что взгляд девушки проник в его душу.

– Что вы пообещали? – дрожащим от гнева голосом спросила она.

– Я обещал, что уговорю вас… сам уговорю… согласиться с тем, чтобы этот человек предоставил вам эскорт.

– Эскорт от лорда Эдварда!.. Вы?..

– Да, сеньора, – произнес Шабанель таким тоном, словно зачитывал свой смертный приговор.

Дочь Кабаниля несколько секунд не отводила от него удивленный взгляд.

– Ах, вот как… – непроизвольно повысив голос, произнесла она. – Вы!.. От лорда Эдварда!

Юный шотландец расслышал только свое имя.

– Надеюсь, он не осмелился клеветать на меня, – высокомерно произнес Нед. – Если бы не ваше присутствие, сеньора, то я схватил бы его, как беглого пленника.

Не отдавая себе отчета в своих действиях, Эктор резко оттолкнул Хоакину, бешено взревел и выхватил шпагу.

– Подойдите ближе, милорд шпион! – воскликнул он. – Пока что вы показали, что способны драться, лишь имея десятикратный перевес, да еще способны подслушивать, сидя в кустах!

Он бросился на Неда, который, побледнев от ревности и гнева, также выхватил свой палаш. И вот уже со страшным скрежетом скрестились шпага и клеймор. Как ни стремительна была Хоакина, но она вмешалась лишь после того, как соперники успели нанести и отразить множество ударов.

– Господа! Господа! – воскликнула она.

Клинки вынужденно опустились, когда она встала между дерущимися.

– Эктор, – сказала она, – приказываю вам вложить шпагу в ножны.

Затем, повернувшись к Уэлсли, она умоляющим тоном произнесла:

– Милорд, он не сказал о вас ничего плохого… Вы полагаете, что два защитника – это слишком много?

Нед поднял руку, словно прося тишины. Шум, в который до этого со страхом вслушивалась Лилиа, уже доносился от самого замка Кабаниль.

– Нет, – ответил Нед, прислушавшись, – два защитника – это совсем немного, сеньора. Вам следует поспешить, если вы хотите защитить свою мать.

– Моя мать! – в ужасе воскликнула Хоакина.

Она бегом бросилась через рощу, не заботясь о том, следует ли кто-нибудь за ней. Добежав до лужайки, она испустила страшный крик.

– Господин граф, – сказал Нед, вставляя клинок в ножны, – я прошу вас сделать перерыв.

– Милорд, – ответил Шабанель, – мне достаточно ее приказа.

Он побежал в сторону замка, Нед последовал за ним. Вскоре они нагнали рыдающую Хоакину.

– Моя мать! – повторяла она. – Моя бедная мать!

Сквозь редко стоявшие сосны Эктор и Нед увидели то, что не требовало объяснений.

Вдоль двух крепостных стен, примыкавших к башне Фердинанда Католического, столпились орды дикарей, вооруженных ножами, топорами и мушкетами.

– Моя мать! Спасите мою мать! – кричала дочь Кабаниля.

Нед и Эктор обменялись рукопожатием. Это было молчаливое заключение союза. Они, не сказав ни слова, пообещали друг другу биться бок о бок и вместе умереть за ту, что стояла рядом и с надеждой улыбалась сквозь слезы.

Потерна была открыта. Они проникли туда под вопли орд, осадивших северный и южный входы в башню, которые были тщательно забаррикадированы.

Страшный шум уже был слышен в самой башне Фердинанда Католического. Атака велась одновременно с трех сторон. Мощная дубовая дверь, которая выходила в галерею, соединявшую башню с жилым строением, тряслась под ударами топора. Одновременно по небольшим дверям, выходившим к крепостным стенам, ожесточенно стучали молотками.

Когда Хоакина вместе с двумя защитниками вбежала в башню, трясущаяся и оцепеневшая от ужаса донья Менсиа стояла в объятиях Лилии. Маркиза проснулась от шума, поднятого атакующими, и не сразу поняла, что могло произойти. Она была не в курсе всех грозящих им опасностей, потому что их тщательно скрывали. Вернувшись в свою башню после недавнего нападения бандитов на дороге в Пласенсию, она чувствовала себя в полной безопасности.

Она уповала на присутствующих в стране французов и вспоминала освободившего их героического юношу, черты лица которого напомнили ей племянника Сезара де Шабанеля. Его образ врезался ей в память и воспринимался как символ помощи и надежды.

Несмотря на то, что ее изгнали из собственного дома, она продолжала верить, что еще может рассчитывать на действующую власть, и опасалась только англичан.

Между тем голос взбунтовавшейся черни был настолько злобен, что не требовал никаких объяснений. Он походил не на львиный рык, а на тявканье шакалов, которые стали опасными оттого, что обрели мощь. Донья Менсиа сразу все поняла и после первых же диких криков почувствовала приближение смерти.

А ведь когда-то она была сильной личностью. Ее родное семейство было связано родственными узами с великим героем Испании Сидом Кампеадором. Тело маркизы стало немощным, но душа была жива и лишь пребывала в состоянии дремы. И только ощутив приближение неминуемой смерти, душа пробудилась.

Обнимавшая ее Лилиа опасалась, что донья Менсиа рухнет без чувств, однако маркиза по мере нарастания воя толпы вдруг стала обретать силы. Неожиданно вернулась ее гордая осанка, а глаза надменно сверкнули.

Донья Менсиа продолжала дрожать, потому что ее не держали ноги, но дрожь постепенно прошла, и она почувствовала прилив сил. Бывает, что так вспыхивает почти угасшее пламя. Она спокойно и презрительно взглянула на сотрясаемую ударами дверь и сказала:

– Я уверена, что моя дочь Хоакина не покинула меня. Молюсь, чтобы в момент опасности Господь надежно укрыл ее.

С балкона в комнату ворвался Андрес. Его седые волосы стояли дыбом, а сам он стал белее полотна его рубахи.

– Ах, сеньора! Пресвятая Богородица! Святая Троица! – в ужасе воскликнул он. – Их так много, словно слетелась вся саранча египетская! А какой огромный камень они швырнули в бедного старого конюшего! Я-то думал, что мы в безопасности! Ах, сеньора! Настал наш последний час, и мы умрем, не получив святого причастия!

Он умолк и отступил, увидев бледное лицо хозяйки, выглядевшее так надменно, что он не сразу ее узнал. Что касается лица Лилии, то оно совсем не изменилось, а ее взгляд сохранял спокойствие.

– Берись за оружие, – сказала ему маркиза. – Испанцы бьются до последнего вздоха.

Но вместо того чтобы взяться за оружие, наш добрый Андрес уселся и сложил руки на коленях. Он был сложен, как Геркулес и неплохо питался, но родился вовсе не под рыцарской звездой.

Усевшись, он запустил руку в карман и машинально в порядке последнего утешения вкусил из своих запасов. После каждого удара молотка, он, словно козленок, подпрыгивал на стуле и даже с набитым ртом продолжал призывать Богородицу и всех святых.

Тем временем за дверью кричали:

– Откройте! Откройте именем нашего любимого местного правительства. Откройте, друзья еретиков, предатели, агенты французов! Откройте, проклятые пособники захватчиков! Откройте, или преданные испанцы раскаленными щипцами вынут ваши души!

Андрес издавал стоны, но продолжал с удовольствием поедать свои запасы.

Наш добрый Андрес никогда не был еретиком, французским агентом, другом англичан и прочая, и прочая. Он был гурманом и трусом, но хорошим человеком. В тот момент он готов был отдать последнее лишь бы очутиться в таком месте, где можно было бы спокойно поесть.

Помимо него в осажденной башне были только две женщины. Известно, что во всех преступлениях волк обвиняет козленка, попавшего ему на зубок.

Внезапно донья Менсиа так мощно возвысила голос, что Лилиа даже вздрогнула.

– Я жена идальго, – прокричала она нападавшим. – Я дочь испанского гранда первого класса и в соответствии с каноническим правом Наварры являюсь племянницей его величества короля Карла IV, да благословит его Господь. Я жила свободной и умру свободной. Я до конца буду защищать свой дом.

Властный тон доньи Менсии заставил всех замолчать, но вскоре завывания и проклятья возобновились с новой силой.

– Ведь вы испанцы! – вновь крикнула она. – И мне больно видеть, что те, кого мы кормили, хотят прикончить нас. Я невиновна в преступлениях, в которых вы меня обвиняете, но я готова простить вас за то, что вы покушаетесь на нашу жизнь.

Растроганная Лилиа еще крепче прижала ее к себе, а Андрес пробормотал:

– Страсти Господни! Лучше бы вы угрожали им адскими муками!

Именно в этот момент в комнату вбежала дочь Кабаниля.

– Мать! Любимая мать! – воскликнула она, заключив маркизу в объятия. – Еще ничего не потеряно! Мы примем бой, а вы молитесь.

Вместе с радостью на несчастную маркизу вновь нахлынула слабость.

– Ты не бросила нас, дочь моя! – прошептала она со слезами на глазах. – Я знала! Я это знала!..

Но при виде французской и шотландской униформы она запнулась и спросила:

– Но кто это?..

На этот вопрос молодые офицеры ответили не словами, а действием. Выходящая в галерею дверь наконец не выдержала и рухнула под напором осаждавших. Сначала показалась сотня жутких вопящих и гримасничающих физиономий, а затем одновременно выпалили полдюжины мушкетов, в результате чего стекла окна, расположенного напротив алькова, разлетелись на тысячу кусков.

Выстрел не причинил иного вреда, потому что никто не стоял между окном и альковом. Эктор и Нед со шпагами в руках одновременно бросились на нападавших и исчезли в облаке дыма. Тут же послышались стоны и жалобные крики. Толпа вопила:

– Пресвятая Дева! Нас предали!

– Там внутри целая армия еретиков и сторонников Жозефа!

– Англичане и французы замирились, чтобы уничтожить испанский народ!

Голосов Неда и Эктора не было слышно, потому что они предпочитали действовать, а не говорить. Битва продолжалась не больше минуты, а затем послышался голос Шабанеля, сказавшего:

– Возвращаемся, милорд. На этой стороне все кончено. Увидимся позже.

Когда рассеялся дым, стало видно, что вся галерея опустела. Там остались только молодые офицеры, вытиравшие окровавленные шпаги, и множество убитых и раненых. Но внезапно послышались крики во внутренних дворах, разделенных галереей. Загремели выстрелы, градом полетели пули, которые расплющились о стены над головами оборонявшихся и разнесли оставшиеся оконные стекла.

Собравшаяся во дворах толпа словно опьянела от ярости и жажды крови.

– Старик, – сказал Эктор Андресу, который рухнул на колени и, что-то жуя, перебирал четки, – немедленно вставай!

– Пощадите, сеньор бунтовщик, – взвыл Андрес, не решавшийся открыть глаза из боязни увидеть лицо своего палача. – Да здравствует наше любимое правительство! Долой сторонников Жозефа! Дайте мне нож, и я с Божьей помощью перережу всех французов, а заодно и англичан!

Эктор схватил его за плечи и втолкнул в альков.

– Баррикадируйся! – приказал он. – Загороди дверь кроватью и как следует ее закрепи. Спасай свою шкуру, старый трус!

Андрес, приятно удивленный тем, что не чувствует лезвия у своего горла, и увидев, что галерея освобождена, в отчаянном порыве взялся за работу. В итоге массивную кровать он поднял, как перышко, загородил ею вход в альков, крепко привязал веревками к дверным петлям, припер ее матрасами, а затем устроил бойницы, из которых можно было обстреливать каждого, кто рискнул бы показаться в галерее.

Наш добрый Андрес на старости лет открыл в себе качества, о которых даже не подозревал. Продрожав от страха шестьдесят лет подряд, он вдруг почувствовал себя сильным, как бык, и ловким, как умелый воин.

Вооружения в башне Фердинанда Католического было вдоволь, включая грозное огнестрельное оружие. Боеприпасов тоже было не счесть. Старый Блас, который вынашивал определенные планы, о которых мы узнаем позже, держал в библиотеке несколько бочонков с порохом.

Андрес укрылся за матрасами и зарядил мушкетон. Хоакина взяла легкий карабин. Невооруженными остались только Лилиа и маркиза. Они удалились в молельню и принялись молиться.

За карабин Хоакина схватилась вовсе не для вида. У нее на самом деле появилось желание драться. Такое с ней уже случалось, когда воспаленное воображение толкало девушку на совершение мужских подвигов. Мы уже были свидетелями того, как грозно она размахивала шпагой.

Хоакина встала в одном из окон, выходящих во двор. Вокруг нее свистели пули, а она целилась, стреляла и даже встала на скамеечку, чтобы вести более прицельный огонь. При этом стояла она совершенно открыто на виду у осаждающих.

В этот момент ее красота засияла с небывалой силой. Глаза сверкали, ярко блестел лоб под массой черных волос, вздымалась грудь, и казалось, что вся она расцвела под непрерывными вспышками выстрелов.

В глазах ее не было злобы, а один лишь энтузиазм. Она не чувствовала желания кого-либо убивать. Просто ею овладело своего рода безумие, заставлявшее пренебрегать опасностью, демонстрировать браваду и с удовольствием вдыхать пороховой дым.

Покажется странным, но обожавший ее Эктор поступал точно так же и при этом старался не смотреть на нее. Французов, как правило, не привлекает образ воюющей женщины. Другое дело англичане, у которых один только вид сражений всегда разгоняет их вялую холодную кровь. Возможно, по этой причине англичанам нравятся сражающиеся женщины.

Восхищенный Нед во все глаза смотрел на Хоакину, все больше впадая в экстаз. Ему смертельно хотелось встать пред нею на колени.

Но надо отдать ему должное: восхищение нисколько не мешало ему сражаться отважно и очень умело.

Это светловолосое дитя, такое нежное, робкое и искреннее, в действительности было грозным солдатом. В его жилах не было ни капли шотландской крови, но он по праву носил эполеты шотландского гренадерского полка. Взявшись за дело, он с английским хладнокровием действовал, как хорошо отлаженный механизм.

Нед все делал неспешно, но выполнял большой объем боевой работы и при этом чувствовал себя абсолютно уверенно, как если бы сидел за стаканом грога и покуривал сигару в компании офицеров полка.

Он в одиночку защищал балкон, с которого в самом начале битвы сбежал наш добрый Андрес. Атака на него велась с двух сторон – с севера и со стороны восточной крепостной стены, где проходила горная тропа, на которой мы с вами уже не раз бывали.

В распоряжении Неда были два мушкетона. Один был обычного размера, и именно из него он стрелял, а второй пока ждал своей очереди. Этот второй мушкетон своими размерами напоминал артиллерийское орудие типа корабельной пушки-карронады.

В начале битвы Нед отложил в сторону этот гигантский мушкетон. Заниматься им у него совсем не было времени. Он и так едва успевал сдерживать врагов, рвавшихся на балкон с двух сторон. Его маленький мушкетон уже успел вогнать множество пуль в головы бывших слуг маркизы и бандитов Самуэля да Кошта. Нед целился, стрелял и перезаряжал оружие с ритмичностью хронометра.

В какой-то момент осаждающие пошли на приступ одновременно с двух сторон. Нед хладнокровно отложил в сторону мушкетон и выхватил из ножен клеймор. Повернувшись вправо, он тремя выпадами сразил бывшего матроса фелуки, хозяина харчевни и одного бандита, а затем, развернувшись, раскроил череп бывшему главному конюшему, вознамерившемуся влезть на балкон.

После этого он вовремя обернулся и едва успел уклониться от удара топора, который с двух рук нанес конюх Кабаниля. В тот момент две пистолетные пули чиркнули по его волосам. И вот тут Нед впервые применил изящное мулине[16]. Делая мулине, он ловко выхватил из-за пояса пистолет и выстрелом снес конюху челюсть. Нападающие отпрянули, но внезапно со стороны восточной стены к ним подоспело подкрепление.

By God! [17] Тут Нед готов был уже по-настоящему рассердился. Левой рукой он нанес удар кинжалом какому-то старому бродяге, который только что стрелял ему в голову, но не осмелился применить холодное оружие против женщины, пытавшейся проткнуть его вилами. Женщину звали дама Лоренца, и она была злейшим врагом Беатрисы. Нед решил попросту выбросить ее через ограждение балкона.

Это был непростой момент. Выбрасывая корпулентную матрону с балкона, неминуемо выходишь на линию атаки. Нед ловко крутанулся, не расставаясь с дамой Лоренцой – та служила ему щитом. И прежде чем бедняжка рухнула на скалы, ей перепало несколько отборных ударов – явно испанской работы. By God! Нед пока не чувствовал себя особо уставшим.

– Как вы там, господин граф? – крикнул он Эктору.

Лорд даже нашел время бросить восхищенный взгляд на Хоакину, которая аплодировала ему от всей души. Этот взгляд обошелся ему очень дорого. В одно мгновенье он был окружен врагами. Эх, если бы в тот момент рядом с ним была парочка бравых гренадеров! Но, как утверждает пословица, за неимением трюфеля приходится есть картофель. Лишенный помощи шотландцев Нед спокойно произнес:

– Будьте добры оказать мне помощь, господин граф, если вас это не затруднит.

Не успел он закончить фразу, как Эктор уже оказался рядом с ним. Бог свидетель, на балконе творилось настоящее болеро. Красный от крови пол стал чрезвычайно скользким. В разгар сражения Эктор обзавелся палицей с железными шипами времен дона Санчо. Теперь каждый пытавшийся перелезть через балконное ограждение получал разящий удар и отправлялся вслед за дамой Лоренцой и ее вилами.

После того, как балкон был полностью очищен, Нед поблагодарил Эктора и сказал ему:

– Я у вас в долгу.

Теперь, когда высвободилась минутка, он принялся невозмутимо набивать свой офиклеид[18]. Мы прекрасно осознаем, что этот громоздкий военно-духовой инструмент в ту пору еще не был изобретен, но, ценой небольшого анахронизма, который особо не навредит, решили не лишать себя еще одного любопытного сравнения.

Заряжая свою артиллерию, Нед не сводил глаз с Хоакины. Будучи человеком образованным, он сравнивал ее с Беллоной[19]. Вот что значит по уши влюблен.

Огромный мушкетон был заряжен по всем правилам и с особой тщательностью. Нед вообще ничего в жизни не делал в спешке и кое-как.

Когда нападавшие вновь стали стягиваться к балкону, он подождал, пока их соберется побольше, а затем отбросил плед, под которым маскировал свое оружие, и мгновенно приготовил из обнаглевших мерзавцев великолепный омлет.

Это принесло ему кое-какое удовлетворение, но не сильно повлияло на ход битвы. Дело в том, что бандиты, отступившие под натиском двух лейтенантов, в деталях пересказали своим сообщникам перипетии неудавшегося штурма. Теперь в обоих дворах, а также в горах, куда переместилась часть толпы, было известно, сколь малочисленны силы защитников башни: всего лишь одна женщина, один старик и два офицера без солдат.

Маленький гарнизон нанес очень существенный урон атакующим, не понеся никаких потерь, однако численность нападавших постоянно росла, и это подогревало решимость бандитов. Подкрепление подтягивалось в основном из летнего дома, в котором бывшие матросы и слуги по приказу Самуэля да Кошта переоделись нищими и были направлены на помощь толпе.

Это пополнение действовало более надежно и не так грубо, потому что подчинялось непосредственно португальцу, которому требовалась пленница, а не покойница.

Сразу после выстрела из огромного мушкетона Нед был вынужден вновь призвать на помощь Эктора, а тот, покинув свой пост у окна, оставил вместо себя Андреса, который прибыл как раз вовремя. Старик ухватил края приставленной к окну лестницы и опрокинул ее, обезвредив таким образом дюжину нападавших.

После такого подвига Андрес окончательно перестал дрожать. Он по своему обыкновению вновь засунул в рот какой-то кусок и нашел его необычайно вкусным. После этого он закатал рукава и почувствовал, что способен разорвать в клочья сразу несколько соотечественников.

Но все эти одиночные подвиги могли лишь отсрочить поражение, которое отныне казалось неизбежным. Эктор и Нед, стоя спиной к спине, из последних сил отбивались от нападавших, которые приставили лестницы и лезли теперь не только с обоих боков, но и с фронта. Оба уже порядком устали. Прямо на них надвигались мужчины, слева наседали женщины, а ребятишки бросались им под ноги. И англичанин, и француз были ранены.

Увидев, что Эктор ослаб, Нед собрался организованно отступить в башню, но тут внутри помещения буквально взорвались дикие крики. Оказалось, что плотная толпа, не встретившая препятствий на своем пути, опрокинула кровать и через альков проникла в комнату.

By God! Тут же началась такая свалка, что было любо-дорого посмотреть. Эктор и Нед метнулись в комнату и бились, как дьяволы, а добрый Андрес, удивленный тем, что у него пропал страх, защищал вход в молельню, пока не рухнул под напором двадцати противников. При этом своим падением он воспользовался для того, чтобы запустить в рот пригоршню еды, которая показалась ему невероятно вкусной.

– Для меня это стало своего рода премией, – говорил он впоследствии, когда рассказывал свою версию истории битвы, длинную, как «Илиада».

В итоге его взяли в плен. Эктора и Неда тоже взяли в плен вместе с дочерью Кабаниля, которой не удалось укрыться в молельне вместе с матерью и Лилией.

Мы, пожалуй, воздержимся от описания сцены триумфа, завоеванного немалой ценой. Отметим лишь, что, если бы не вмешательство тех, кто руководствовался не местью, а другими интересами, то всех пленников растерзали бы на месте. Толпа дико жаждала крови.

Кончилось дело тем, что подручным Самуэля да Кошта, которые были малочисленны, но превосходили силой презренную толпу, пришлось взяться за оружие, чтобы сдержать женщин, которые стремились заколоть кинжалами маркизу и ее дочь. Вдова Сюзанна рыдала над своим ножом, скрипела остатками зубов и требовала, чтобы ей подставили грудь маркизы. Таких, как она, было еще не меньше двух десятков. Сеньорам пришлось выслушать их вопли.

Но внезапно они перестали что-либо слышать, потому что люди Самуэля да Кошта пробили проход в толпе и вытолкнули пленников во внутреннюю галерею. Сделав это, они, не обращая внимания на вопли толпы, устроили совещание.

В итоге было решено отдать толпе французского офицера и Андреса, а также Лилию, которую здесь звали Хуанитой. Тронуть англичанина побоялись из-за близости отряда Комина, а мать и дочь да Кошта приберег для себя.

Но оказалось, что Комин был даже ближе, чем предполагалось. Пока подручные Самуэля растаскивали лейтенантов, не обращая внимания на угрозы Неда, который отчаянно пытался защитить своего соперника, ветер донес еще какие-то звуки – и вопли вдруг сменилось мертвой тишиной.

Нед громко закричал от радости. Он узнал звук шотландской волынки.

– Мы спасены! – произнес он, прекращая сопротивление. – Вы, господин де Шабанель, попадаете под защиту английской армии.

– Я предпочту смерть от испанцев, чем жизнь в плену на английских галерах! – мрачно ответил Эктор. – Вот вы действительно спасены, милорд, но лично я пропал!

Нед побагровел и гневно вскинулся. Перепуганные охранники мгновенно развязали ему руки. Правой рукой он схватил руку Эктора, а левой оттолкнул стоявших рядом бандитов.

– Назад! – гордо воскликнул он. – Вы слышите голос благородной нации, которая не потерпит варварства.

Тут надо отдать должное Англии. Она действительно не терпит варварства, но только чужого. На Эдварде Уэлсли была шотландская форма. Точно такая же форма утонула в крови на другой день после битвы при Каллодене[20], возможно, единственной битвы в истории, по завершении которой произошло хладнокровное уничтожение пленных.

Англия производит впечатление страны, которая никогда не интересовалась своей собственной историей. Она то закрывает глаза, чтобы не видеть призрак умирающей от голода Ирландии, то затыкает уши, чтобы не слышать грохот своих обесчещенных пушек, которые в Индии разрывали тела побежденных сипаев. Таков этот столп цивилизации! Тем не менее в других странах Англия стремится выглядеть милосердной и декларирует евангелическое человеколюбие. Она заявляет об этом во всеуслышание, а когда что-то заявляют во всеуслышание, всегда находятся люди, которые этому верят.

Поэтому странно слышать, когда шотландцы, дети и внуки жертв английской тирании, начинают что-то во всеуслышание провозглашать от имени Англии.

– Господин граф, – сказал Нед, – вы меньше, чем кто-либо, имеете право клеветать на моих сограждан. Вы скверно заплатили за проявленное по отношению к вам гостеприимство. Но я хочу сказать не об этом. Я ведь не первый встречный. Я племянник главнокомандующего. Вы появились здесь на основании заключенного нами неформального союза. Если сам я не останусь пленником или не буду убит, то вы, клянусь честью, покинете это место живым и свободным.

Самуэль да Кошта, как и лэрд де Комин, обожал голландский женевер. Одному Богу известно, сколько кувшинов этого напитка они успели выпить, пока действовали сообща. Пока армия оборванцев осаждала башню Фердинанда Католического, он спокойно сидел в своей комнате на первом этаже летнего дома и ждал, как будут складываться затеянные им комбинации.

Несмотря на свою медвежью внешность да Кошта был прирожденным дипломатом. Он умел вести дела и при всей грубости своего поведения никогда не действовал вслепую. Вот и теперь у него был план, составленный на свежую голову, который до настоящего времени неукоснительно выполнялся. Хоакина в этих планах рассматривалась скорее как средство для достижения далеко идущих целей.

В комнате вместе с ним находился его личный Гефестион[21] по имени Марим. Оба курили голландские пенковые трубки и попивали из большой терракотовой бутыли женевер, разливая его в причудливо выгнутые чаши.

Марим с видом знатока взял в руку чашу, понюхал женевер, прополоскал им рот, потом зажал нос и выпил его залпом.

– Англичане в Гибралтаре платили за него восемь шиллингов за бутылку, – сказал он. – Черта с два я стану прекращать с ними деловые отношения. Состав гарнизонов меняется, но вожделенные товары продолжают поступать в Англию. Ведь это неплохо. Продаешь товар тридцати прекрасным парням и тем самым даешь им заработать.

Самуэль пожал плечами и выпустил клубок дыма.

– Больно мелкая коммерция, матрос, – презрительно пробормотал он. – Пойди выгляни в окно и скажи, что там происходит.

Марим посмотрел и доложил:

– Они движутся вдоль стен замка, да так осторожно, словно собираются атаковать Сарагосу… А вот цыгане тащат свою добычу… Если бы у дам Кабаниль имелось в наличии хотя бы шесть защитников, то они покрошили бы весь этот сброд!

Когда он вернулся на место, Самуэль сказал:

– Я схватил их помощников.

– Послушайте, капитан, – воскликнул Марим тоном человека, у которого накипело на сердце, – я не такой тонкий человек, как вы, но тоже кое-что смыслю. Мне всегда нравилось заниматься контрабандой, и против нашей коммерции в Кабрере я тоже ничего не имел. Но купить замок, неважно, дорого или дешево, а потом позволить всякой голытьбе его грабить – это выше моего понимания! Все это выглядит слишком оригинально. Объясните мне свой замысел.

– А разве дочь Кабаниля недостаточно хороша, чтобы я мог позволить себе небольшое безумие? – спросил, подмигнув Самуэль.

Марим покачал головой.

– Девчонка хорошенькая, – ответил он, – и многим такая безделица вскружила бы голову… Но я ведь знаю вас, патрон. Вы предпочитаете бутылку.

– Как знать! – отозвался да Кошта и изобразил на своем кошмарном лице подобие улыбки. – Одно не мешает другому, матрос, а замок Кабаниль я купил вовсе не из-за его древней мебели.

– А из-за чего? Из-за древних камней? Полагаю, что вы уже расстались с мечтой о сокровище… Мы перерыли все подземелье.

– Все ли?.. – перебил его бывший контрабандист. – Знаешь, в Лиссабоне есть люди, которые меня презирают. Так вот, придет время, и мой дворец в Лиссабоне будет выше, длинней и шире королевского дворца… А те, кто меня презирают, станут вылизывать мне ноги, как собаки… Я имел дело с одним мужчиной и одной женщиной, которые знали великую тайну… и имели самое непосредственное отношение к Кабанилю. Я пришел сюда не просто так и меня интересует самый главный приз. Матрос, я действую наверняка. Ты станешь богат, как герцог, лишь потому, что выпивал со старым Самуэлем. Либо меня увезут отсюда мертвым, либо мне достанутся все эти богатства, с помощью которых я построю золотой дом с алмазными окнами!

И он так сильно стукнул кулаком по столу, что бутылка и стаканы чуть не свалились на пол.

В наступившей тишине стали слышны вопли, доносившиеся со стороны замка.

– Дело движется! – сказал Самуэль. – Хуан Гаррада отрабатывает свои денежки.

– Пусть так, – возразил Марим. – Допустим, что замок Кабаниль стоит на грудах золота и драгоценных камней. Но какая вам выгода от его разграбления?

– А тебе никогда не доводилось слышать, матрос, что талантливые французские и английские воры поджигают дома только для того, чтобы скрыть следы взлома?.. Похоже, ты начинаешь понимать. Согласно заключенному мной договору, местное правительство сохранило за собой права на сокровище, если оно будет найдено. Правда, с другой стороны, мой бывший компаньон Фарес, ставший моим смертельным врагом, считает, что сокровище принадлежит ему. У Фареса есть и другое имя, но не исключено, что однажды его место может занять всё Английское государство. Люди, которые грабят замок, готовят для меня ответ, который я когда-нибудь дам испанцам и англичанам. Поди поищи сокровище в разграбленном замке! Как видишь, матрос, я не так глуп!

– Да вы ловкий человек, патрон! – воскликнул Марим. – Вы купите миллионы за гроши, и, если сокровище не окажется выдумкой…

Его слова прервал грохот первого залпа, за которым последовал долгий вой.

Самуэль да Кошта вскочил и пробормотал:

– Они что, собираются убить наследницу Кабаниля?

Марим взглянул на него с восхищением.

– В самом деле, патрон, вы ведь вдовец…

– И, слава Богу, бездетный, – закончил за него фразу Самуэль. – Кое-кто уверяет, что в Лиссабоне таких, как я, полным-полно. Но я выходец из знатной семьи. Я давно думаю об этом браке, матрос… Возьми пару пистолетов и пойди посмотри, что там творится. Пусть мою женщину приведут целой и невредимой… И помни, что речь идет о нашем состоянии. Я уже сказал и повторю: когда меня гонят в дверь, я лезу в окно. Я уйду отсюда богатым, как испанский галеон, либо меня вынесут вперед ногами…

Он указал пальцем на дверь. Звуки выстрелов теперь слышались один за другим. Марим бегом промчался по лужайке, отделявшей летний дом от старого замка. Он издалека увидел процессию странно одетых цыган, которые поднимались по холму. Во главе процессии шла довольно высокая женщина, державшая в руке белый крест.

«Что-то Антиох-Амур с ее херувимами поздновато приступает к делу», – подумал он, ступив за стену замка.

Самуэль следил за ним из окна. Когда Марим пропал из виду, он стал размышлять о сокровище, которое теперь точно не уйдет из его рук. Внезапно за его спиной послышался негромкий звук. Он обернулся. В тот же момент ему на шею набросили петлю, он упал, и какие-то люди, похожие на цыган, принялись связывать ему руки и ноги.

Это были те самые люди, которых видел Марим, когда они поднимались по холму.

Самуэль был силен, как бык, и смел, как тигр, но не уступавший ему в силе монах в коричневой сутане крепко держал его руку, а какой-то бандит, который, судя по костюму, принадлежал к банде Палача, натягивал веревку на его другую руку. Два погонщика мулов со знанием дела вязали ему ноги.

– Как вы смеете, подонки!.. – начал было взбешенный португалец.

Договорить он так и не смог. Его взгляд наткнулся на глаза крупной женщины с белым крестом. Усы ветерана французской армии говорили сами за себя. Ошарашенный да Кошта оглядел окруживших его лже-цыган. Они были наряжены самым странным образом, но все лица были наперечет французскими.

Его кроваво-красная физиономия позеленела, только глаза остались красными. Четверо державших его цыган нарушили молчание, сказав в один голос:

– Мы пленники Кабреры.

Он понял, что его хотят убить, и так напрягся, что веревки врезались в плоть.

Внезапно из толпы выделился коротышка-горбун.

– Это ты похитил Бланш, дочь Богатого Человека, – сказал он. – Это ты убивал в харчевне «Убитый бык». Больше ты никому не причинишь зла.

Маленький горбун был одет в костюм обезьяны. Он хвостом отхлестал португальца по лицу. Никто не рассмеялся. Зверюга был по-настоящему страшен.

В свое время Новому Мосту, Тулузцу, Милому Августину и даже Никчемному, будучи в Париже, доводилось посещать тамошний Зоологический сад. Тот, кто видел солдат, созерцающих страшных редких животных, может представить себе выражение лиц этой четверки. Новый Мост первым вышел из ступора и задумчиво произнес:

– Значит, вот как выглядят португальцы!

– Поднимите его! – скомандовал Малыш Эсташ.

Самуэля, словно мешок, водрузили на четыре могучих плеча. Малыш Эсташ спросил у него:

– Дружок, знаком ли ты с подполковником шотландских гренадеров?

Лицо португальца страшно исказилось.

– Это он подготовил для тебя такой сюрприз, – продолжал драгун. – Не знаю, будут ли тебя поджаривать на медленном огне, колесовать или закопают живьем, это зависит от нашего маленького горбуна. Лично я не люблю причинять зло кому-либо, даже ядовитым змеям, но на свете должна быть справедливость. На твоем месте я откусил бы себе язык.

– Если вы отпустите меня, – тихо произнес Самуэль, – то каждый получит столько золота, сколько он весит.

Все так и покатились со смеху.

– Лазариль, тебе сильно не повезло! – воскликнул Малыш Эсташ. – Ты весишь не больше ягненка! Пехотинцы, будьте готовы нас сменить. Путь не близкий, а этот зверь весьма тяжел… Вперед марш!

Жибоз заткнул Самуэлю рот его собственным платком, и все двинулись туда, где продолжала громыхать отчаянная битва.

Восьмиугольная комната в башне Фердинанда Католического опустела. Одержавшая победу толпа удалилась, вынужденная предоставить высшим силам право распоряжаться плодами ее триумфа. Те, кто натравляли толпу на обитателей замка, остановили ее как раз в тот момент, когда она уже собралась вонзить свои жадные острые зубы в плоть трепещущей добычи. Толпе отмерили ее долю со словами: «Лучшая часть пойдет на стол хозяина, а вы будьте довольствоваться тем, что хозяину не требуется».

Впрочем, толпе достались весьма лакомые куски: старик конюший, французский офицер и красивая девушка, проявившая во время битвы свои лучшие качества. Мы имеем в виду Андреса, Эктора де Шабанеля и Хуаниту леонскую.

В принципе, толпа вполне могла бы этим удовлетвориться. Чего стоил один французский офицер. Но к разочарованию озверевших убийц из их когтей вырвался английский лейтенант. Глядя на него, толпа уже жадно потирала руки, но тут загремела шотландская волынка и английский лейтенант из жертвы превратился в хозяина положения.

Что прикажете делать? Неужели придется довольствоваться леонской барышней и старым конюшим?

На эту тему развернулась дискуссия, похожая на мрачную злую насмешку. Особенно бурно ее вели во внутренней галерее, во дворах и разграбленной восьмиугольной комнате. До трех несчастных женщин, запертых в молельне, доносились лишь бешеные угрозы и призывы к смерти, которые выкрикивали пьяные озлобленные голоса.

Женщины были не в курсе того, что произошло после взятия башни и удивлялись, что их на время оставили в покое.

Донье Менсии пришло в голову, что где-то неподалеку творится омерзительный суд, и чернь развлекается пародией на истинное правосудие. Судя по всему, готовилось вынесение приговора.

Когда толпа ворвалась в комнату, Лилиа затолкала маркизу вглубь молельни поближе к алтарю и загородила ее своим телом. Здесь совсем не было слышно, что творилось за стенами, но зато отчетливо слышались вопли тех, кто остался в галерее.

Лица женщин в тот момент выражали совершенно разные чувства. Донья Менсиа, успевшая разглядеть перекошенные физиономии своих бывших слуг, которые долгие годы ели ее хлеб, вновь обрела достоинство и отвагу. Поначалу ее сердце наполнилось горечью и отвращением. Но затем она начала молиться, прося Господа, чтобы Он простил заблудшие души.

Лилиа чувствовала прилив сил. Она совсем не думала о себе. Долгие часы, проведенные с доньей Менсией, сильно сблизили ее с маркизой. Она единственная напрягала слух в надежде, что рано или поздно придет спасение.

Хоакина выглядела мрачной и сникшей. У нее прошло прежнее лихорадочное состояние, и наступила болезненная реакция. Ожидание стало для нее невыносимо. Больше всего ей хотелось умереть на месте.

– Пусть они уже придут! – невнятно пробормотала она. – Лучше десять раз умереть, чем выносить эту бесконечную пытку.

– Наши защитники погибли? – спросила донья Менсиа. – Лицо молодого французского офицера вызвало дорогие мне воспоминания.

– Это его брат, – прошептала Лилиа.

Маркиза все поняла. Он подняла глаза к небу и сказала:

– Моя сестра и подруга графиня де Шабанель сейчас молит Господа за нас.

– Крови! Крови! Крови! – воскликнула Хоакина, передразнивая вопли толпы. – Приходите, тигрицы, пейте мою кровь!

Она опустилась на колени и обхватила голову руками.

В таком положении она оставалась лишь несколько секунд. Неожиданно она рывком поднялась, бросилась в объятия доньи Менсии и прошептала:

– Матушка, я недостаточно вас любила! У вас осталась одна я, а я не смогла вернуть вам вашу дочь!..

И она горько разрыдалась.

– Дитя мое, – сказала ей донья Менсиа, – я должна собраться с силами.

– Чтобы умереть? Я права? – обливаясь слезами пробормотала дочь Кабаниля. – Хуанита, умоляю тебя, спаси нас!

Лилиа притянула к себе голову Хоакины и поцеловала ее.

– Что я такое сказала? – гордо выпрямившись, вдруг спросила Хоакина, которая мгновенно изменилась до неузнаваемости. – Я ведь не прошу милости. Бог силен и способен наказать виновных. Я умею страдать. Хуанита, сестренка моя, ты столько сделала для нас. Этим людям нужна лишь кровь Кабанилей. Уходи, уходи!.. Матушка, ведь я права?

– Конечно, – отводя взгляд, ответила донья Менсиа. – Моя дочь права. Благословляю тебя, дорогое благородное дитя. Пусть свершится то, что предначертано судьбой. Я прошу тебя. Я приказываю.

Хоакина обняла Лилию и шепнула ей на ухо:

– Скажешь ему, что я его любила.

Лилиа улыбнулась и протянула руку к входной двери, словно пытаясь придать себе силы для ужасного ответа. В этот момент галерея взорвалась жуткими воплями. В нестерпимом гаме на было слышно имен Кабанилей. Толпа орала:

– Хуанита! Хуанита леонская!

– Вот видите, – тихо произнесла девушка. – Вы не можете меня прогнать. Я тоже приговорена.

После этих слов три женщины обнялись и прижались друг к другу. Никаких слов не требовалось. Все три молча и горячо молились. Их души слились в едином самоотречении.

Маркиза прижала головы девушек к своей груди, словно хотела уберечь их от напастей. Ни одна из них не испытывала ни гнева, ни ужаса. Теперь толпа могла сколько угодно реветь и клацать зубами.

В опустевшей восьмиугольной комнате имелась небольшая дверь, расположенная справа от алькова. Из нее можно было выйти на лестницу, которая одновременно вела в подземелье и потерну. Неожиданно за этой дверью послышались какие-то звуки. Во время осады никому не пришло в голову проникнуть в потерну, и, соответственно, никто не проникал из нее в восьмиугольную комнату.

Небольшая дверь бесшумно отворилась.

Люди Самуэля да Кошта, охранявшие вход в альков со стороны галереи, ничего не услышали. До слуха находившихся в молельне сеньор также не донеслось ни единого звука.

В комнату через дверь проникла Антиох-Амур, она же Высокая Женщина.

В руке у нее был белый крест. Из-под подола накрытого мантией кашемирового платья выглядывали старческие ноги. Седые волосы свисали жесткими прядями. Она остановилась на пороге, выпрямившись в полный рост. Оглядев комнату, она обошла ее, ступая одновременно тихо и величественно. Такая походка характерна для арабов и североамериканских индейцев.

Антиох хватило одного взгляда, чтобы оценить все находившиеся в комнате предметы. Когда она проходила мимо стола, на котором дочь Кабаниля оставила план подземелья, ее глаза загорелись, но она не стала останавливаться и не вытянула руки из-под мантии.

К входу в молельню она приблизилась совершенно бесшумно.

Войдя в молельню, она присела на корточки напротив алтаря. Только тогда три женщины заметили ее.

Каждая из них вздрогнула. Каждая была с ней знакома, и у каждой она вызывала совершенно разные чувства.

Сидела она неподвижно, держась двумя руками за белый крест, который сжимала коленями. Полуденное солнце играло на пестрой ткани ее одежды и наложило глубокие тени на морщинистое лицо.

Сидела она долго, не произнося ни слова. Ее потухший взгляд был направлен на донью Менсию де Кабаниль.

– Женщина, мы готовы умереть, – произнесла маркиза, воспринявшая появление цыганки как знак скорой смерти. – Вы не сможете причинить нам зла.

Однако дрожь в голосе выдавала ее истинные чувства.

Что касается Лилии, то в ее взгляде было лишь удивление, а в глазах Хоакины заплясали искорки надежды.

– Смерть ничего не значит, – безжизненным голосом произнесла Высокая Женщина.

Вновь повисла тишина, а затем она более ласковым голосом обратилась к Хоакине:

– Приветствую вас, девушка. Я не желаю вам зла, однако приношу одно лишь несчастье.

Затем она обратилась к Лилии:

– Я не желаю вам добра, однако возвращаю вам ваше богатство.

Наконец она обратилась к маркизе:

– Вам я желаю зла. Вы супруга человека, который принадлежит мне. Мы подчиняемся лишь одному закону. Это закон мести. Повторяю: смерть ничего не значит. Я пришла, чтобы отомстить.

– Что я вам сделала?.. – пробормотала маркиза.

– Ничего. Я не испытываю к вам ненависти. Месть – это не ненависть. Месть – это справедливость. Вы завладели моим богатством, а я нанесу вам удар.

Антиох-Амур беззвучно рассмеялась.

– Повторяю вам в третий раз: смерть ничего не значит. Вы не умрете. Как вы считаете, способна я приносить добрые вести? Если бы вам было суждено умереть, то вы были бы уже мертвы. Думаете, эти дикие звери стали бы долго церемониться с вами. Просто есть сильная рука, которая держит их за горло. Пришли англичане и надели намордники на диких зверей. Англичане приказали доставить им донью Менсию де Кабаниль и ее дочь живыми и невредимыми.

– Благословен Господь! – воскликнула Лилиа.

– А ты знаешь, кто ты есть?.. – процедила сквозь зубы Высокая Женщина.

Донья Менсиа и Хоакина застыли в молчании.

– Ты поняла? – громко спросила Антиох, обращаясь к маркизе. – Тебя и твою дочь. Как ты побледнела! Ты догадываешься? Я же сказала, что пришла, чтобы отомстить.

Донья Менсиа ни о чем не догадывалась, но она содрогнулась под жутким безжалостным взглядом гитаны.

А та продолжала:

– Командир англичан наполовину испанец, а наполовину цыган, хоть он и носит шотландскую форму. Когда я его родила, ему дали имя Фарес, потому что он мой сын. Свой первый крик он испустил на руках твоего мужа, женщина, потому что Богатый Человек, Блас де Кабаниль, является его отцом.

Хоакина недоверчиво смотрела на нее во все глаза. Лилиа же стояла, опустив взор. На ее красивом лице удивление сменилось выражением муки и сожаления.

В лице доньи Менсии не было ни кровинки.

– Фарес, старший сын Богатого Человека, – вновь заговорила Антиох, – убил всех тех, кого ты оплакиваешь. Он поступил правильно, потому что таков закон.

Голова маркизы свесилась на грудь.

А сама Антиох с каждым произнесенным словом, казалось, вырастала на глазах.

– У Фареса, командира англичан, есть дочь. Она здесь. Она одна из вас троих. Поэтому Фарес и появился здесь.

Маркиза и Хоакина невольно отшатнулись от Лилии, которая продолжала стоять, опустив взор и скрестив руки на груди.

Антиох горько улыбнулась.

– Ты очень красивая девушка, – тихо произнесла она. – Я теряю силы, когда обнаруживаю доброе сердце.

– Пожалейте!.. – пробормотала Лилиа.

– Кого? – спросила цыганка.

Дрожащая Хоакина пристально взглянула на нее и в свою очередь глухим голосом спросила:

– Кого?..

Маркиза оглядела стоявших рядом с ней красавиц и упавшим голосом тоже спросила:

– Кого?

– Высокая Женщина не желает отвечать на этот вопрос, – отрезала Антиох. – Фарес уже отбыл отсюда. Вас оберегает только его воля. Он отбыл, потому что человек, собравший орду этих диких зверей, покупатель замка, обезврежен. Фарес загнал его в ловушку. Оказывается, в венах Фареса осталось немного доброй крови… В одном он ошибся: он решил, что его дочь спасена лишь по той причине, что спаслись сеньоры де Кабаниль… Кто-нибудь из вас понимает меня?

– Пожалейте! – вновь произнесла Лилиа.

– Оказывается, кое-кто понимает!.. Ты ведь не за себя просишь, девушка!

Лицо Хоакины стало безжизненным. Маркиза, казалось, превратилась в статую.

А цыганка продолжила, выговаривая слова нараспев:

– Я пришла, чтобы отомстить. Смерть не имеет значения. Спасутся двое. Донья Менсиа и ее дочь. Другая девушка приговорена. Ее ждут, чтобы разорвать в клочья… Слышишь, Менсиа, как они воют?

Действительно послышался вой. Хриплые голоса в галерее твердили:

«Хуанита леонская! Отдайте ее нам! Хуанита! Хуанита! Хуанита!»

Лилиа шевельнулась и сказала:

– Они зовут меня. Я готова!

Маркиза с бешеной силой вцепилась в нее. У лихорадочно следившей за ней Хоакины волосы зашевелились на голове.

Левая рука маркизы отцепилась от Лилии и впилась в одежду Хоакины.

– Дитя! Дитя! – простонала она. – Все эти восемнадцать лет я любила тебя!

– Менсиа, – сказала Антиох, – смерть ничего не значит.

У бедной матери перехватило дыхание.

– Это моя месть, Менсиа! – вновь повторила Высокая Женщина. – Одна из них должна уйти. Убийц мучит жажда. Быстро выбирай.

– Хоакина! – простонала маркиза. – Хоакина!

Из алькова послышались звуки борьбы.

– Они идут, – бесстрастно сказала Антиох. – Кого из них ты им отдашь?

– Сударыня, – умоляющим голосом произнесла Лилиа, – Хоакина ваша дочь.

– Посмотри на ту, кто это сказала, Менсиа, а теперь взгляни на то, что у нее над головой, – приказала Высокая Женщина.

Над головой Лилии висел портрет Бланш де Кабаниль.

Раньше маркизы на портрет взглянула Хоакина и даже застонала от отчаяния.

Солнце, игравшее волосами Лилии, осветило портрет Бланш.

Сходство было так велико, что Хоакина закрыла лицо руками.

– Сударыня, – сказала Лилиа, – не верьте этой женщине. Она ваш враг!

– Значит, ты меня не любишь! – крикнула маркиза, бросив безумный взгляд. – Ты не хочешь быть моей дочерью!

Лилиа взглядом указала ей на рыдающую Хоакину.

Маркиза заломила руки.

Мучения придали ей силы. У нее вновь появились силы, чтобы страдать.

– Господи! Господи! Господи! – три раза повторила донья Менсиа.

И она обеими руками вцепилась себе в волосы в надежде, что разум оставит ее.

Но Антиох не желала, чтобы она утратила разум.

– Ты еще сомневаешься? – спросила она. – Одна из девушек дочь Кабаниля, а другая дочь цыгана. Какая из них принадлежит к проклятой расе? У кого из них золотые волосы Кабанилей? Фарес больше не цыган. Фарес выбрал знатность и богатство, отказавшись от мести, которая является его правом и его долгом… Вспомни, Менсиа, что говорило тебе сердце, когда ты сидела у колыбели, в которой лежал ребенок?

– Матушка, я хочу умереть! – воскликнула отчаявшаяся и одновременно взбунтовавшаяся Хоакина. – Но эта женщина лжет!.. Она не может не лгать… Если бы она говорила правду, то была бы моей родственницей… Но я ненавижу ее!.. Если бы она сказала правду, то по закону крови я стала бы вашим врагом… Но я, матушка, люблю вас всем своим сердцем!

Менсиа дрожала и задыхалась. Она резким жестом притянула Хоакину к себе.

– Ты приговариваешь другую девушку? – спросила Антиох.

Маркиза оттолкнула Хоакину и обеими руками притянула к себе Лилию.

Антиох спросила:

– Значит, Хоакина тебе больше не нужна?

Рыдающая маркиза прижала обеих девушек к груди.

И обе, заливаясь слезами, бормотали:

– Матушка!.. Матушка!..

Цыганка поднялась и расправила плечи. Она приблизилась к Менсии, чтобы лучше видеть, как мучается тело несчастной матери, и стояла, опираясь на крест.

– Хороша ли моя месть, Менсиа? – спросила она. – Ты согласна, что смерть не имеет значения?

Но она не догадывалась, что у мести тоже есть свои пределы. Бесконечна только материнская любовь.

У прижимавшей к себе дочерей доньи Менсии началось что-то вроде бреда, выглядевшего, как опьянение от счастья. Она ласкала их, гладила по волосам, издавала воркующий звук, какой всегда издают матери, сидящие у колыбели. Она ничего не слышала и только видела своих дочек.

Первой очнулась Лилиа.

– Матушка, – прошептала она ей на ухо, – наконец я счастлива, вы назвали меня дочерью. Моя дорогая сестра Хоакина должна жить, потому что она любима. А я, матушка, могу умереть, потому что я не любима.

– А сама ты любишь? – спросила донья Менсиа.

– Без всякой надежды, матушка.

– Кого же ты любишь?

Лилиа взглянула на портрет Бланш и сказала:

– Того, кого любит она.

Эти слов были произнесены среди ужасающих воплей толпы, атакующей дверь алькова, и под неумолимым взглядом цыганки. Но дело было не в воплях и не во взгляде. Ничто так сильно не подталкивает к откровенности, как приближение смерти.

– Она тоже во всем мне признавалась! – сказала маркиза.

Грохот и вопли усилились. Цыганки уже не было. Она вновь пересекла комнату королевским шагом с высоко поднятой головой. Но цыганские королевы, в сущности, остаются воровками. Перед тем как выйти через маленькую дверь, Антиох-Амур положила себе за пазуху план подземелья.

В этот момент в комнату, потрясая ножами, ворвались Хуан Гаррада, Доминго, вдова Сюзанна и еще два десятка бандитов.

– Где Хуанита? – закричал бывший инквизитор. – Теперь мы тут хозяева. Англичане удалились, а португалец отправился к дьяволу!

Хоакина и Лилиа одновременно вырвались из рук матери и одновременно произнесли:

– Это я!

На миг ножи были опущены. Поскольку дочь Кабаниля все знали в лицо, нападавшие чуть расступились. Она обняла Лилию и закрыла ее своим телом.

– Сначала меня! Они обе мои дочери! – крикнула мать, пытаясь преодолеть порог молельни.

Хуан Гаррада решил нанести леонской девушке удар кинжалом поверх плеча Хоакины. Он уже поднял руку, но тут раздался пистолетный выстрел. Мозг нападавшего забрызгал всех, кто стоял рядом с ним. Остальные притихли.

По плитам галереи застучали приклады двадцати мушкетов. На пороге алькова стоял Эдвард Уэлсли, возглавлявший отряд гренадеров.

Чтобы очистить помещение, столько гренадеров и не требовалось.

Взбунтовавшаяся чернь не добралась ни до Хуаниты, ни до Андреса. Старик следовал за гренадерами, жуя какой-то кусок.

Нед почтительно объявил:

– Сеньоры, ваша карета запряжена и ожидает во дворе. Я получил приказ сопроводить вас до Талавера-де-ла-Рейна.

Долина в этих местах на удивление плодородна, а воспетая поэтами река Тахо всем своим видом подтверждает, что ее заслуженно восхваляли за пленительную красоту. Окрестности старинного испанского города Талавера-де-ла-Рейна наделены неисчислимыми природными богатствами, какие не часто встречаются в других испанских провинциях. Мы имеем в виду сочную траву, идущую на корм местному скоту, обилие воды, богатые урожаи, фруктовые деревья и невиданные в других местах тополя.

Тахо на юге и Альберче на севере и востоке образуют удивительный пояс плодородия, окруживший этот довольно мрачный город. Нависающий над городом холм покрыт фруктовыми садами, которые амфитеатром спускаются по склону и проникают за линию городских укреплений. В самом городе сразу за башней Альбаранас сады превращаются в купы абрикосовых деревьев, которые разбросаны среди домов, выстроенных в готическом или романском стиле.

Как утверждают некоторые патриотически настроенные историки, пишущие по ту сторону Ла-Манша, английская армия, вторгаясь в те или иные страны, влияет на них столь же благотворно, сколь благотворны для земледелия разливы Нила. Возможно, в таком утверждении есть доля правды, но если говорить об окрестностях Талаверы, то осенью 1809 года они выглядели серыми и унылыми. Не исключено, что разлившийся английский Нил принес с собой слишком много черного ила, который, возможно, считается удобрением, но, однако же, сгубил всю местную растительность.

Все степные земли в округе были безжалостно вытоптаны копытами лошадей. Поля были испещрены огромными черными пятнами, оставшимися на месте выжженного урожая. По виноградникам словно пронесся смерч, оставивший за собой поникшие сломанные побеги. К счастью, благодетелям Испании не удалось сломать стволы черных дубов и уничтожить богатую листву тополей, благодаря чему в округе сохранилось много деревьев, дающих живительную тень.

Время в тот день уже перевалило за полдень, и склонявшееся к горизонту солнце весело отражалось в водах огибавшей город реки. Подошла к концу сиеста. Талаверские буржуа, сонно потягиваясь, выходили из нагретых солнцем домов. У аркады Святого Петра и на Хлебной площади, гордящейся портиками ярко-красных домов, стали появляться любители пеших прогулок.

Местные дамы очнулись от сна, сбросили с себя черные кружевные покрывала и отправились на прогулку к Аламеде и тополиному променаду, всячески избегая встреч с военными в красных мундирах. Впрочем, избегали они их на манер Галатеи, похотливой девицы, которая перед тем, как спрятаться в ивняке, бросила яблоко своему пастуху[23]. Местные сеньоры не бросают яблоки, однако их жгучие взгляды приводят в смятение ловеласов из числа английских офицеров.

Прогуляйтесь в этих местах, и вы обнаружите немало старух, рассуждающих о том, как сильно испанцы ненавидят англичан. Что же касается огненных взглядов сеньор, то старухи охотно растолкуют вам, что самое большое удовольствие от кокетства женщина получает, расточая свои чары тем, кого она ненавидит.

Талавера-де-ла-Рейна была буквально забита англичанами. По местным улицам днем и ночью сновали причудливые персонажи в пышных комично скроенных униформах. Взгляды прохожих то и дело натыкались на рыжеватые бакенбарды, выбивавшиеся из-под подбородного ремешка полевой фуражки, ярко-красные куртки, обшитые каймой по обшлагам, и узкие панталоны, из-под которых выглядывали плоские широкие ступни, неотступно следовавшие за бегущими к ивняку Галатеями. Между прочим, нелюбовь сеньор к англичанам можно расценить как неблагодарность, поскольку сами англичане обожали сеньор, и на всех площадях, променадах, перекрестках, на всех этажах домов только и слышалось гортанное весеннее щебетание англосаксов: I love you! [24]

Армия сэра Артура Уэлсли, развернутая вдоль западного берега Альберче, одним флангом упиралась в реку Тахо. Свой штаб главнокомандующий разместил в Талавере. Местом пребывания штаба стал расположенный на берегу реки монастырь иеронимитов, чья колокольня, разрушенная в конце кампании 1809 года, была превращена в наблюдательный пункт. Колокольня располагалась в низине, но из-за своего большого размера она возвышалась над всеми городскими постройками. Именно здесь Веллингтон разрабатывал свой план сражения.

Перед фасадом монастыря возвели четыре мощных караульных поста и установили шесть пушек, две из которых поместили с обеих сторон моста. Пушки охраняли жилище генерала, но охраняли не от французов, которые располагались достаточно далеко, на противоположном берегу Гуадаррамы, а от испанцев.

На первом этаже административного здания монастыря имелось большое помещение, которое когда-то использовалось для монастырских нужд. Теперь оно было разделено перегородкой, и одну его половину занимал little staff, своего рода малый штаб, находившийся в личном распоряжении сэра Артура, а в другой половине разместили кухню, которая обслуживала офицеров малого штаба.

При дислокации английской армии кухням придается особо большое значение.

Little staff в отличие от большого штаба, в котором служили высшие офицеры и генералы, состоял из молодых офицеров различных родов войск, носивших воинские звания от прапорщика до майора.

Все они были кадровыми военными, отменными специалистами в верховой езде, знатными чревоугодниками, большими любителями выпить, оголтелыми любителями держать пари, обожали волочиться за женщинами и все как один были убеждены, что военное ведомство слишком скупо раздает звездочки на эполеты.

В служебное время они выполняли задания главнокомандующего, перемещаясь верхом от одного армейского корпуса к другому и доставляя приказы сэра Артура, а в свободное время этим отважным молодым людям приходилось решать три основные задачи, причем делать это самым неукоснительным образом: 1. Садиться за стол; 2. Выходить из-за стола; 3. Через какое-то время вновь садиться за стол.

За стол они садились четыре раза в день и сидели за ним столько, сколько хватало сил. Покидали они стол лишь затем, чтобы, стоя у окна, выкурить сигару и прожечь огненными взглядами сердца проходивших мимо дам.

К несчастью для офицеров, их общение с прекрасными дамами ограничивалось пассивным созерцанием прогуливающихся сеньор. В действительности они были такими же затворниками, как и монахи, которые прежде проживали в монастыре. Их никогда не видели на площади, они не вели любовные игры под аркадами и не одерживали побед под тополями Аламеды. Главнокомандующий держал их в строгой узде и запрещал удаляться на расстояние, до которого уже не могла дотянуться его железная рука.

На колокольне монастыря прозвонили три часа пополудни. Little staff дружно поднялся из-за стола. Дымили зажженные сигары. На улицу из открытых окон столовой вырывался мощный запах, напоминавший смесь запахов дорогого ресторана и дешевой забегаловки. Клубы дыма, струящегося из окон бывшего монастыря, пахли преимущественно табаком, кофе и ромом. Сами по себе эти запахи весьма хороши, но будучи перегретыми и смешанными с запахом жареного стейка, они становятся не такими благоуханными, как аромат розы.

В столовой собралась дюжина славных малых. Одни из них в тот момент стояли, а другие сидели верхом на стульях. Само собой разумеется, что бутылки и стаканы находились от каждого из них на расстоянии вытянутой руки. Жадная природа не наделила людей способностью постоянно есть, но она по крайней мере не лишила их способности постоянно пить.

Лица собравшихся показались бы вам открытыми и добродушными, при том что почти на каждом из них лежала печать собственного достоинства. Здесь преобладали отпрыски знатных семейств, и многим из них рано или поздно предстояло усесться на скамьи палаты лордов.

– Предлагаю десять фунтов стерлингов и благодарность в приказе тому, кто разобьет вдребезги гитару Клинтона! – произнес капитан Долхауз, красавец-драгун из эскадрона принца Уэльского и обладатель красно-белых щек, обрамленных пышными бакенбардами.

Клинтон, худой и длинный молодой человек со знаками различия майора Камберлендских стрелков, в тот момент терзал гитару, пытаясь исполнить болеро, которое он разучивал два месяца подряд, да так и не смог выучить. Он не смеясь и не обижаясь отложил гитару в сторону, встал перед зеркалом для расчесывания бакенбард и гнусавым голосом фальшиво затянул мелодию манчеги[25], которую знал еще хуже, чем болеро.

Капитан Долхауз, также не обижаясь и не улыбаясь, высунул голову в окно.

– Ставлю двадцать фунтов, что Клинтон никогда не разучит свою манчегу! – предложил лейтенант Крэб из 3‐го ирландского пехотного полка.

– Против какой суммы? – спросил доктор Кокрил, добродушный полный человечек из Мидлсекса с манерами на три четверти буржуазными и на одну четверть военными, ходивший в подбитой мехом фуражке и носивший через плечо красную сафьяновую сумку с лекарствами, украшенную золотыми пуговицами. – Я ставлю шесть пенсов против двадцати фунтов.

Лейтенант Крэб от души рассмеялся. Он, как и положено ирландцу, держал нос по ветру, и был обладателем искреннего взгляда, слегка вьющихся волос и вечно полуоткрытого рта.

У майора Клинтона нос был английский, сильно хрящеватый и прозрачный. Этот выдающийся нос соединялся с верхней губой двумя белыми эластичными лигаментами[26] и через него можно было изучать внутреннее строение черепа. Такого носа вы не найдете во всем мире ни у одной другой нации.

Майор Клинтон, чье лицо природа щедро отметила многими выдающимися чертами, был также обладателем чисто британской челюсти. Его белые зубы цвета слоновой кости были белее самой белой слоновой кости, правда, торчали они таким образом, что были похожи на оборонительное сооружение, именуемое рогаткой[27]. Он был сентиментальным и искренне обожал музыку и поэзию. Клинтон обладал ровным характером и в целом был великолепным офицером.

Капитан-лейтенант Максвелл из Кембриджского артиллерийского полка и прапорщик Маккензи из 1‐го шотландского полка заняли угол стола и резались в триктрак. Первый был толстым полнокровным англичанином, которому сильно докучал его горжет, а второй был родом с шотландских островов[28], отличался богатырским телосложением и был кроток, как ягненок. Конногвардеец старший унтер-офицер Браун, словно король Франции, упражнялся в бильбоке.

– Господа, – подчеркнуто серьезно произнес Клинтон, – я постоянно становлюсь жертвой вашей нетерпимости. Для меня совершенно очевидно, что вы завидуете моему голосу и моему умению играть на гитаре. У вас ведь есть связи, поговорите с начальством, и тогда, даю слово, я удалюсь в леса и буду там совершенствовать свое пение и игру на гитаре.

– Говорите, говорите, Клинтон, – откликнулся чей-то голос. – Вы ведь легко можете доказать, что ума у вас хватит на четверых. Кстати, что слышно о вашей йоркской партнерше по бальным танцам?

Клинтон закурил сигару и с мрачным видом ответил:

– Она вышла замуж, господа! Это уже шестая по счету! Целый год растрачен впустую на контрдансы!

Поясним, что в том мире, из которого рекрутируются молодые офицеры английской армии, партнеры по танцам определяются по жребию и на целый сезон оказываются намертво привязанными друг к другу. Это делается с тем расчетом, чтобы подтолкнуть их к заключению брака. Некоторых в результате такого жуткого спаривания находили умершими от удушья.

– С той поры, – сказал доктор Кокрил, – Клинтон уже затеял новый флирт в Манчестере…

Флирт – это чисто английское явление, такое же, как кант[29], как нос Клинтона, как сплин, как комфорт и многое другое, обозначаемое непереводимыми словами. Флирт не равнозначен нашему кокетству так же, как надменность неравнозначна неприступности наших женщин. Суть флирта заключается в проверке (неважно, серьезной или несерьезной), которую холостяк и незамужняя дама устраивают друг другу перед вступлением в брак.

Два молодых человека флиртуют на публике, не создавая друг другу никаких затруднений. Флирт ни к чему не обязывает и никого не обесчещивает. Любая мисс может позволить себе флиртовать хоть с целым полком, и при этом ее свадебный наряд останется абсолютно незапятнанным.

– Она была красива, как богиня любви, и имела тысячу фунтов годового дохода, – ответил Клинтон. – Но я родился под несчастливой звездой, потому что полюбить она могла только артиллериста.

– Познакомьте нас с ней! – воскликнул лейтенант Крэб.

– Джентльмены, – произнес Долхауз, – я прошу слова, чтобы сделать очень важное сообщение. Полагаю, вы не забыли моего кузена Ричарда Моубрэя, которого в прошлом месяце мы пригласили отобедать с нами в Сьюдад-Родриго.

Его сразу перебили:

– Чудесный парень этот Красный Дик! Такой жизнерадостный и храбрый офицер!

– Я получил от него письмо, в котором он пишет об очень странных вещах.

– Когда получили?

– Вчера перед обедом.

– И вы, капитан, все это время молчали!

– Я не люблю вести беседу, когда я ем. Привез письмо курьер, отправленный Черным Комином с донесением Милорду. Красный Дик написал это письмо ночью в палатке, хотя он к этому совсем не склонен… Они там встали лагерем и живут в совершенно адских условиях. Он написал нечто такое, что сразу и не поймешь. Якобы какие-то французские отряды, господа, прогуливаются у нас в тылу… Короче говоря, кузен Красный Дик писал это письмо ночью, потому что не мог заснуть, а заснуть он не мог, потому что неприятель устроил им дьявольскую ночную серенаду!

– Неприятель! – повторил Клинтон. – Да откуда там взялся французский корпус?

– Мне кажется, что это корпус капитана Фантома, – отозвался Долхауз.

– О! О! О! – донеслось со всех сторон.

Стоявшие у окна офицеры прекратили рассматривать фланирующих сеньор и вернулись за стол. Клинтон прекратил расчесывать бороду. Вычищавший зубы доктор Кокрил прервал это занятие, а старший унтер-офицер Браун перестал полировать свои ногти. Все подошли поближе и сгрудились вокруг капитана Долхауза.

– Напомните мне, чтобы я поговорил с главным курьером, когда он явится в наше расположение, – промолвил капитан. – Кто в этом месяце председательствует за нашим столом?

– Максвелл.

– Максвелл, прошу вас направить сеньору Педро де Томару приглашение, как только он появится в штабе… Вы слышите меня, капитан-лейтенант?

– Этот чертов Маккензи загреб все мои очки! – ответил Максвелл. – Просто веревка какая-то! Он выигрывает уже три дня подряд!.. Да, я услышал вас, Долхауз, и, раз уж вы так настаиваете, то я пошлю этому главному курьеру приглашение.

– Особое приглашение, Максвелл.

– Особое, Долхауз… Если хотите, пошлю сразу два приглашения.

– Это необходимо, – уточнил капитан Камберлендских драгун, – чтобы его не увели у нас из-под носа за другой офицерский стол.

– Он уже стал нарасхват, этот сеньор Педро? – спросил доктор Кокрил, пытаясь зачерпнуть в своей табакерке огромную порцию табака.

– Сами увидите… Красный Дик видел капитана Фантома.

– Разве такое возможно?

– Вы что, смеетесь над нами, Долхауз?

– Скорее надо мной смеется Красный Дик… Он только об этом и пишет в своем письме. Он видел капитана Фантома точно так же, как я вижу Клинтона, напомадившего свою бороду, и Максвелла, который строит рожи игральным костям… Эй, Максвелл, я готов добавить в ваш банк пять гиней.

– Идите к дьяволу! – отозвался капитан-лейтенант. – Всем шотландцам вечно что-то мерещится, за исключением Маккензи, который на те деньги, что он у меня выиграл, скоро сможет купить целый полк!

– А как Красному Дику удалось увидеть капитана Фантома? – спросил майор Клинтон.

– И какое отношение, – добавил доктор Кокрил, – это может иметь к Педро де Томару?

– Джентльмены, давайте рассмотрим все по порядку. Первый вопрос: как сообщил Моубрэй, три роды гренадеров, которыми командует Черный Комин, вчера захватили в плен сорок французов, которые, несомненно, занимались разведкой или пытались вступить в контакт с капитаном Луи… с которым сам Черный Комин никак не может встретиться…

– Судя по всему, это тот еще тип!

– Самый ловкий шпион во всей Испании!

– Так вот, шотландцы отлично поужинали и накормили французов… Потому-то я и вспомнил о письме Красного Дика. Вы ведь говорили о флирте… а Красный Дик пишет, что…

– К черту флирт!

– Говорите про капитана Фантома!

– Красный Дик написал, – невозмутимо продолжил Долхауз, – что мисс Нед… вы знакомы с племянником Милорда…

– Такой белобрысый! – вставил Крэб.

– Он далеко пойдет, – добавил доктор Кокрил. – Сэр Артур был таким же в его возрасте.

– Вы что-нибудь слышали о Богатом Человеке, доне Бласе де Кабаниле? – неожиданно спросил капитан Долхауз.

Раздались протестующие крики.

– Так мы никогда не закончим, – сказал Клинтон. – От капитана Фантома к мисс Нед, от мисс Нед к старому маркизу де Кабанилю, а к кому от старого маркиза?

– К его дочери, майор, – отозвался Долхауз. – Возможно, я неважный оратор, но пока еще не заговариваюсь. Племянник Милорда Эдвард Уэлсли, он же мисс Нед, как его зовут офицеры, этот симпатичный парень и друг моего кузена Моубрэя, флиртует с единственной дочерью старого Бласа, у которого имеется миллиард реалов или что-то вроде этого!.. Клинтон, какой с этого можно получить годовой доход?

– Пятьдесят миллионов реалов, – не задумываясь, ответил сентиментальный майор. – Это то же самое, что двенадцать миллионов пятьсот тысяч французских серебряных ливров или полмиллиона фунтов стерлингов. В голове не укладывается.

– Я тоже так полагаю, но посчитали вы верно. Тут есть из-за чего флиртовать, не так ли, джентльмены? Даже парламент не даст столько денег сэру Артуру, а уж для лейтенанта гренадеров это невероятная партия… Джентльмены, я предлагаю троекратное ура за миллиард реалов, которые сами лезут в руки племяннику Милорда.

Все прокричали «ура» и даже выпили мадеры за здоровье мисс Нед.

– А она красивая? – спросил доктор Кокрил.

– Настоящий ангел, демон, чудо красоты, – ответил Долхауз. – Однако вернемся к нашим французским пехотинцам-вольтижерам.

– Что еще за пехотинцы? О них речь не шла.

– Это те самые сорок военнопленных Черного Комина… Кстати, судя по тому, что пишет Красный Дик, этот достойный офицер стал просто невыносим. Мой кузен ищет возможность перевода в другую часть. Вы в том же звании, Клинтон, и ваше место там, где обретаются наследницы миллиардных состояний.

Клинтон вздохнул. Он сам уже успел об этом подумать.

– А теперь попробуйте угадать, – сказал Долхауз, – какую фамилию носит лейтенант, командующий этими сорока пехотинцами. Но сначала скажите, знаете ли вы настоящее имя капитана Фантома?

– Сезар де Шабанель, черт побери!

– Так вот, лейтенанта зовут Эктор де Шабанель и это его родной брат… Такова история, если говорить в двух словах… Согласитесь, что она необычна уже тем, что лейтенант носит фамилию Шабанель… Этой ночью пехотинцы упорхнули прямо под носом у часовых да еще прихватили с собой четырех охранявший их гренадеров… Затем появился целый полк французских драгун, который окружил лагерь, а капитан Фантом пробрался к ярко освещенному караульному отделению и ударом сабли срубил древко знамени Комина.

– В письме майора Моубрэя описана вся эта белиберда? – спросил Клинтон.

– Не только это, но и многое другое. Там идет речь о какой-то старой горбатой женщине, о двух пересекающихся дорогах… О том, что подполковника не было в его палатке, а его конь отравился водой из родника… В общем, какая-то жалкая несусветная путаница… Думаю, что Красному Дику все это приснилось… Так вот, что касается главного курьера…

– Максвелл! – решительно перебил его Клинтон.

– Что такое, майор?

– Ставлю сто двадцать фунтов против сорока пяти за то, что мисс Нед не женится на наследнице.

Максвелл на минуту задумался.

– Двести фунтов против тридцати, – предложил Браун, – за то, что у наследницы нет миллиарда реалов.

– Двадцать фунтов за то, что Моубрэю все приснилось!

– Пятьдесят фунтов против одного шиллинга за то, что капитан Фантом – это реальный молодец из плоти и крови!

– Вы согласны, Максвелл?

– Сколько вы сказали, Браун?

– Открывайте вашу записную книжку, Клинтон. Я разделю ваше пари на девять акций по пять фунтов каждая и три из них возьму себе… Кто возьмет остальное?

– Черт бы меня побрал! – воскликнул Долхауз. – Я ставлю сто фунтов против пятнадцати гиней на то, что заставлю вас замолчать, крикуны вы несносные!

– Принято! – хором ответили присутствующие.

На стол немедленно полетели монеты.

– Принимайте ставки, Клинтон. Пари заключено.

– Пари заключено! Сделайте так, чтобы мы замолчали, Клинтон!

Последние слова все принялись скандировать вызывающим тоном.

Долхауз достал из кармана письмо Красного Дика, немного подождал и спокойным голосом спросил:

– Господа, имеете ли вы желание узнать, на какую дату Милорд назначил сражение?

Мгновенно наступила такая тишина, что стало слышно, как летает муха. Долхауз выждал несколько секунд и вновь спросил:

– Я выиграл пари, господа?

– Да! Да! Говорите день битвы! За это не жалко отдать пятнадцать гиней, черт побери!

– Десять раз по пятнадцать получается сто пятьдесят. Мне как раз нужны были средства… Что же касается битвы, джентльмены, то я, как и вы, испытываю жгучее желание узнать, когда она состоится… Не сердитесь! Ведь я ничего не обещал. Я просто задал вопрос… Ну а теперь за свои деньги вы узнаете все, что касается Педро де Томара.

– К черту Педро де Томара! Битва! Битва!

– Ставлю десять фунтов за то, что битва не состоится! – предложил доктор Кокриль.

– Ставлю в два раза больше!

– В три, да хоть в четыре раза! Войска короля Жозефа уже на марше!

– Ставлю сто гиней за то, что через две недели мы будем в Мадриде.

– Отлично! Максвелл, берите на себя половину ставки. В добрый час!

Капитан Долхауз медленно развернул письмо Красного Дика. Все умолкли и стали внимательно следить за ним.

– Господа, – произнес он, – я намерен прочитать вам отрывок из письма: «Пригласите к столу Педро де Томара, и он расскажет вам историю капитана Фантома, который, возможно, не погиб. В его могиле не обнаружили ни плоти, ни костей… А заодно расспросите его о битве при Талавера-де-ла-Рейна, о которой ему многое известно…»

Со стороны старого моста донесся стук копыт скакавшей галопом лошади.

– Вот видите, – прервал чтение Долхауз, – когда ловцы говорят о звере…

Половина little staff уже прилипла к окнам. Испанский всадник, в облике которого, как и в аллюре лошади, было что-то восточное, несся стрелой по мосту прямиком к зданию монастыря.

Его богатое одеяние и попона великолепной лошади были покрыты толстым слоем пыли. С моста он соскочил, ничуть не сбавляя хода. У ворот монастыря его лошадь встала как вкопанная и стала похожа на бронзовую скульптуру.

– Это он! Это главный курьер! – одновременно воскликнули десять голосов.

– Браво, гонец! Браво, Алазан!

– Сеньор Педро, только феи могли подарить вам такого коня!

Педро де Томар поднял взгляд и кивнул в знак приветствия. Он неспешно спрыгнул на мостовую, взял в руку повод и прошел в главные ворота, которые охранялись двумя группами караульных. Каждый караульный сердечно поприветствовал его и дружески улыбнулся.

Алазана никто не приветствовал. Впрочем, выглядел он очень гордо и не нуждался в приветствиях. Зато каждый отметил, что обычно веселый сеньор Педро на этот раз имел очень строгий вид. Он односложно отвечал на сыпавшиеся со всех сторон приветствия и сразу направился к конюшне главнокомандующего, где Алазана всегда поджидало персональное стойло.

Каждый из присутствующих офицеров, солдат и слуг подумал: «Курьер привез очень важные новости!»

Важные новости! Приезжая в штаб английской армии, главный курьер обычно выглядел раскованным и безмятежным, а на его лице неизменно блуждала многозначительная кастильская улыбка. Он всегда казался веселым, и эта веселость делала его своим человеком и в солдатской палатке, и за офицерским столом. Но главным его отличием служила чисто испанская невозмутимость.

В английской армии дон Педро де Томар пользовался исключительным авторитетом. Правда, его популярность явно не соответствовала тому достаточно скромному положению, которое он занимал. Во всяком случае во французской армии человек, занимающий столь скромную должность, никогда не достиг бы такой же популярности. Младшие офицеры симпатизировали ему, высшие чины испытывали к нему дружеские чувства, а сэр Артур относился к нему с таким доверием, которое порой напоминало почтение. Это было тем более удивительно, что отношение англичан к испанской расе во все времена отличалось подчеркнутой сдержанностью.

Англичане вообще не склонны преувеличивать роль своих союзников. Они предпочитают замыкаться в своей славной спеси, предоставляя своим друзьям возможность выигрывать для них битвы. Однако в Испании англичане, хоть и чувствовали себя хозяевами положения, но не слишком выпячивали свою национальную гордость, чтобы не подрывать добрую волю и энтузиазм (часто безосновательный) испанских войск, сражавшихся против французов.

Впрочем, сеньора Педро можно было в такой же степени считать испанцем, в какой алмаз можно считать углем. Подобного ему испанца попросту не существовало в природе. Коня, которого можно было бы сравнить с Алазаном, также не существовало на всем Иберийском полуострове. Фактически сеньор Педро был единственной звездой, ярко сиявшей на фоне серой массы его соотечественников.

Не успел гонец подъехать к конюшне, как его тут же окружили офицеры малого штаба, которые в честь вновь прибывшего даже соизволили покинуть свое пристанище, причем каждый одновременно с остальными заговорил о своем.

– Ну и дьявольская же игра этот триктрак, гонец, – сообщил ему Максвелл. – Клянусь вам, что дьявольская.

– Вы ехали от Сьерра-де-Гредос, дон Педро? – спросил Клинтон.

– Держу пари, что он двигался в объезд через Толедо! – добавил капитан Долхауз.

– Клянусь честью! – воскликнул Браун. – Это самое благородное животное, созданное Богом после того, как произошло изгнание из рая!

Люди толпились вокруг Алазана и восхищались им от чистого сердца. Судя по толстому слою пыли, конь пробежал огромное расстояние, тем не менее дышал он ровно и спокойно. Бока его не вздымались, и в глазах не было ни малейшего признака усталости.

– Будь я проклят, но от замка Кабаниля до Талавера-де-ла-Рейна несколько дней пути! – пробормотал лейтенант Крэб. – В этого скакуна, без всякого сомнения, вселился дьявол… Взгляните, Браун, его круп так свеж под слоем пыли, словно он отдыхал в конюшне!

– Мою бутылку портвейна, Джон! – потребовал сеньор Педро, обращаясь к конюху.

Это были его первые слова после прибытия.

Все офицеры, входившие в little staff, были великолепными наездниками. Первым условием для вхождения в малый штаб сэра Артура было безупречное владение лошадью и умение образцово ухаживать за ней. Кандидаты на должность в малом штабе сдают экзамены, не уступающие по сложности экзаменам по алгебре и тригонометрии, которые сдают французские офицеры. Этим и объясняется то единодушие, с которым офицеры бросились помогать дону Педро, который, как всегда, первым делом занялся туалетом своего коня.

Бинтование ног представляется нам слишком грубым словосочетанием для того, чтобы адекватно отразить ту братскую заботу, которую сеньор Педро проявлял по отношению к своему коню. У нас в стране вокруг конюха, ухаживающего за конем, уже давно столпилась бы дюжина услужливых ротозеев, которые своими комментариями довели бы работника конюшни до белого каления. Но у англичан такого нет и быть не может. Все толпившиеся вокруг гонца и его коня наблюдатели были высокими профессионалами и, даже горя желанием оказать дружескую помощь, они проявляли сдержанность, которая должна стать для нас примером и поводом для подражания (если уж мы никак не можем удержаться от подражания англичанам). Впрочем, их восхищение и выражение дружеских чувств были не совсем бескорыстными. Очень уж им хотелось поскорее узнать новости, доставленные гонцом, на лице которого в этот раз читалась непривычная озабоченность. Но поскольку бесцеремонное задавание вопросов выглядело бы неприлично, они вставляли реплики, помогали по мелочам и затрагивали разные несущественные темы, обсудив которые можно было бы повернуть разговор в нужное русло.

– Вам известно, гонец, что такое триктрак? – спросил Максвелл, принимая из рук дона Педро повод, который тот беззаботно передал капитану.

– Нет, – ответил гонец. – Джон, принесите, пожалуйста, водки, разбавленной водой.

– Это дьявольская игра, сударь… Я надеюсь, вам никто еще не посылал приглашение, и мы будем первыми, кто пригласит вас сегодня на ужин.

– Спасибо, – отозвался Педро.

– Могу я понимать ваши слова, как согласие? – вмешался майор Клинтон.

– Нет, это отказ.

От собравшихся повеяло холодом. Little staff почувствовал себя уязвленным.

– А позвольте вас спросить… – начал было капитан Долхауз.

– Где мягкая щетка, Джон? – крикнул гонец.

Затем он ответил:

– Господа, вчера мне впервые за долгое время удалось поужинать и, возможно, пройдет еще немало времени, прежде чем я смогу сесть за стол с такими отважными джентльменами, как вы.

К нему со всех сторон потянулись руки. Он пожал две или три и поспешно вернулся к своему коню.

– Вот как! – пробормотал доктор Кокрил, у которого не хватило сил сдержать любопытство. – Где же тут зарыта собака, сеньор?

– В Испании, сударь, чаще приходится иметь дело не с собаками, а с голодными волками… Хорошо, Джон, спасибо!

Он плеснул себе в горсть немного воды, которую принес Джон, и попробовал ее.

– Отлично! – сказал он. – Подставляй-ка рот, дружок!

Алазан ласково заржал и вытянул морду, которую Педро де Томар нежно поцеловал. Конь приоткрыл рот и продемонстрировал зубы, красотой превосходящие зубы майора Клинтона. Хозяин начал с того, что сунул в рот коню палец, затем смоченную водой со спиртом щетку с длинным ворсом, которой он протер коню десна.

– Это животное стоит не меньше пятисот фунтов, будь я проклят! – сказал Крэб, который обо всем позабыл, любуясь Алазаном.

– За него было заплачено сто семьдесят унций золота из расчета четыре наполеондора и три франка за унцию. Вот и считайте, – ответил гонец.

– Восемьсот тридцать луидоров, – прикинул Браун. – Не так дорого.

В это время Педро рукой в специальной перчатке оглаживал бока Алазана, которые на глазах восстанавливали свой бронзовый цвет.

– Какое самое большое расстояние вы проехали на нем зараз? – спросил Маккензи.

– Девяносто лье, не распрягая коня… Джон, бутылку портвейна.

Он галантно сделал глоток из горлышка за здоровье собравшихся господ. Настроение его заметно улучшилось, когда он убедился, что конь находится в полном здравии. Затем он протер остатками водки ноздри, уши и все сочленения Алазана.

Благородное животное пофыркивало, из его ноздрей валил пар, в глазах вспыхивали искры.

Гонец с силой промассировал ему шею, грудь, бока и ноги. Little staff был в восторге. Не думаю, что присутствие на заседании парламента или на «Гамлете» с участием Кина[30] вызвало бы у этих офицеров столь же волнительные чувства. Максвелл даже позабыл о дьявольской игре в триктрак. И только такой посредственный наездник, как доктор Кокрил невозмутимо настаивал на своем.

– Судя по всему, вы, гонец, ждете нашей смерти. Мы ведь не просим, чтобы нам раскрыли секреты главнокомандующего. Но вы точно привезли какие-то новости! Я в этом уверен! Я это чувствую! Еще утром вы были на западе, а приехали с юго-запада на насквозь пропыленном коне. Выступил ли маршал Виктор? Покинул ли лагерь корпус Себастьяни? Чем занимаются Жозеф и Журдан? Они уже переправились через Гуадарраму?

Все навострили уши.

– Теперь моя очередь, Джон! – сказал главный курьер. – Пройдись по мне щеткой… Конечно, конечно, джентльмены, новостей предостаточно. Они поступают с севера, с юга, с запада и с востока. Слава Богу, все порывы ветра доносят звуки боевых действий. Виктор вовсе не дремлет. Жозеф и Журдан уже очнулись от сна, Себастьяни открыл глаза… То же самое можно сказать о Дессоле и Келлермане. Новости есть, и они крайне серьезные, клянусь святой Троицей!.. Однако, насколько мне известно, сэр Артур Уэлсли готов к любым действиям. То же самое можно сказать о сэре Роберте Уилсоне, а также о старом Куэсте, о Ла Романа, о Венегасе, о герцоге дель Парке… Никто и не думает спать… Все готовятся к битве… Джон, мальчик мой, через час надо будет покормить Алазана. Прогуляй его минут десять спокойным шагом. Господа, мне требуется время на подготовку. Я, возможно, перекушу за вашим столом. Это зависит от того, как долго продлится моя встреча с Милордом.

– Если будет надо, то мы готовы ждать вас до полуночи! – воскликнул доктор Кокрил.

– Одному Богу известно, – с улыбкой сказал Педро, – где я буду в полночь. Мне надо посетить несколько городов в радиусе сорока лье отсюда. Прощаюсь с вами, господа, меня ждет Милорд.

И он решительным шагом двинулся по двору. Офицеры молча провожали его взглядом.

– Если конь стоит восемьсот луидоров, – нарушил молчание майор Клинтон, – то сколько же стоит человек?

– Надо же, девяносто лье, не распрягая коня! – пробормотал Браун. – А ведь он не хвастает! Мне известно, что на этот подвиг ему потребовалось двадцать шесть часов.

– Господа, – заметил доктор Кокрил, – только англичане способны совершать настоящие подвиги. Ни один француз не сделает то, на что способен англичанин.

– Скажете тоже, французы! – заворчали офицеры, презрительно поводя плечами.

– А я вам говорю, – упорно гнул свое Кокрил, – что этим вечером мы inter pocula[31]все вытрясем из сеньора Педро и узнаем новости.

– Ставлю двадцать пять гиней за то, что он ничего не скажет! – предложил майор Клинтон.

– Принимаю! – откликнулся капитан Долхауз, – и ставлю еще двадцать пять гиней за то, что его новости связаны с капитаном Фантомом… Французы не платят столько, сколько платим мы, обычно им все обходится дешевле.

– Будь я проклят, но меня, господа, мучит жажда, – подвел итог лейтенант Крэб. – Такое ощущение, будто мы за полчаса пересекли пустыню!

– Без единой капли грога! – добавил Браун.

А Максвелл напоследок произнес:

– Никто не может отрицать, что это дьявольская игра… Идите за мной, Маккензи, я жажду реванша!..

В глубине двора находилась незаметная дверь, которую охраняли два пеших гренадера и четыре конных драгуна. Это был вход в личные покои главнокомандующего. На пороге стоял дежурный адъютант, который немедленно провел гонца к генералу.

– Его превосходительство, – сказал адъютант, – уже несколько раз спрашивал о вас. Утром генералы проводили совещание. Старому Куэсте здорово досталось, и с тех пор его превосходительство пребывает в мрачном состоянии… Но если вы привезли хорошие новости, то, конечно же, сможете поднять настроение его превосходительству.

Педро почувствовал в его словах скрытый вопрос и ничего не ответил.

Он пересек приемную, полную расшитых золотом красных камзолов, каждый из которых почтительно его поприветствовал, и без доклада вошел в двойную дверь, за которой располагался кабинет главнокомандующего.

Сэр Артур Уэлсли был в кабинете один. Он стоял у окна спиной к двери и повернулся лишь после того, как услышал, что кто-то отворил дверь. Половину кабинета занимал большой стол, заваленный бумагами, картами и чертежами.

Тот, кто впоследствии станет герцогом Веллингтоном и князем Ватерлоо, и у которого титулов будет больше, чем у двенадцати знатнейших членов верхней палаты парламента, в тот момент был еще никем и имел право называться Милордом лишь в силу возложенных на него обязанностей. Ему еще только предстояло получить свои графства, маркизаты и герцогства. В отличие от своего коллеги сэра Роберта Уилсона он даже не был баронетом и оставался обычным рыцарем, то есть имел самый низкий в Англии титул, предшествующий эсквайру, а уж титул эсквайра мог иметь каждый, кто готов был снизойти до него. Тем не менее он принадлежал к знатному семейству. Его брат, граф Морнингтон, был важным вельможей. Семейство графа имело ирландские корни и полагало, что состоит в родственной связи с древними королями Кастилии.

Насколько мне известно, данное родство никто не оспаривает. Да оно и не имеет особого значения. Существенно лишь то, что во времена, когда началась военная карьера Артура, его старший брат граф Морнингтон считался по-настоящему важной птицей, а Артур был, попросту говоря, никем. Именно так действует в Англии право старшинства. Младший брат ирландец Артур Уэлсли по всем расчетам должен был умереть майором, а при самом счастливом стечении обстоятельств – полковником.

Однако после смерти он был признан таким же великим, как сам король, и надо быть слепцом, чтобы утверждать, что свою невероятную карьеру он сделал по чистой случайности. Даже враги герцога Веллингтона признали, что он обладал ясным умом, уникальным видением складывающейся обстановки и воистину гениальной осторожностью. Именно эти качества не раз позволяли ему обращать неминуемые поражения в победы.

Его боевые действия часто были похожи на бегство с поля боя, но, отступая, он расставлял такие ловушки, в которые неизбежно попадал его противник, уже считавший себя победителем. Свой тыл он рассматривал, как неистощимый источник дополнительных ресурсов, а проводимые им отступления на деле оказывались наступательными маневрами. Мы не считаем его блестящим воином. Он не был способен совершать акты отчаянного героического самопожертвования. Однако, принимая во внимание особенности страны, в которой он воевал, его нельзя не признать грозным противником.

Сэр Артур гордился только своими полными и окончательными победами, но в принципе человек он был негордый и посему не пренебрегал никакими средствами для достижения цели, стараясь извлечь максимум пользы из любой представившейся возможности. Существует мнение, что более талантливый генерал не смог бы столь же успешно противостоять маршалам Наполеона, потому что истинный военный гений стыдлив и брезглив, и не способен пользоваться любыми средствами без разбора. Военный гений воевал бы против наших маршалов по-рыцарски, а на такой войне французские маршалы чаще одерживают победы. Чтобы успешно противостоять нашим маршалам, требуется неуязвимый гений маневра, умело изображающий из себя побежденного, тщательно готовящий отступление перед тем, как решиться дать сражение, и искусно маневрирующий тылами.

Это чисто английская манера ведения войн. Я назвал бы ее коммерческой войной, или игрой, в которой Карфаген объявляет себя банкротом, но от этого становится только сильнее. Сэр Артур играл по маленькой и играл очень хорошо. Он предпочитал не рисковать, действовал наверняка и внимательно следил за тем, как делаются ставки. Держался он очень скромно и никогда не уподоблялся неумным фанфаронам, утверждающим, что они прекрасные игроки. Играл он, чтобы выиграть, причем выиграть любой ценой и невзирая на то, какие ему сдали карты. Он не пренебрегал шулерскими приемами и делал ставки в очевидно проигрышных партиях. Такие партии он нередко проигрывал, но все равно умудрялся сорвать банк.

На начальном этапе Пиренейских войн сэр Артур Уэлсли находился в самом расцвете сил. Ему только что исполнилось сорок лет. Он был высок ростом, строен и отличался сдержанностью движений. От его лица веяло холодом, но ему очень шло выражение собственного достоинства. Волосы и четко прочерченные брови были у него каштановые, а орлиный нос отличался благородством и правильностью линий. Форма часто улыбавшегося рта говорила о его открытости. В преданиях английской армии утверждается, что когда-то его глаза светились жизнерадостным блеском, но тяжкая ноша верховного командования заставила их поблекнуть.

В ту пору он мог считаться красивым, что бы там ни изображали наши карикатуры 1815 года. Сохранившиеся портреты, не говоря уже о статуе Ахилла[32], единодушны в этом отношении, но все они сходятся и в том, чтобы закрепить один довольно примечательный штрих его характера: Веллингтон позировал художнику столь же любезно, как наши прабабушки, что улыбались, стоя у резной панели с веером и цветком в руках.

Сэр Артур Уэлсли, герцог Веллингтон

Он относился к этому со всей серьезностью, словно исполнял великий долг, и теперь каждый из его портретов ласково взирает на потомков.

Вы, верно, видели подобные пастели в розовых и небесно‐голубых тонах, где губки сердечком словно говорят художнику: «Будьте так добры, приукрасьте меня!» Нечто подобное есть и в портретах этого Ахилла. Но какова эта чисто английская затея – выбрать подобный символ для героя, который в своей осторожности превзошел самого Улисса!

В этом мире даже самое восхитительное не лишено изъянов. Недостатком физической внешности Веллингтона были сухость и узость черт. Его голове недоставало мощи. Она напоминала голову птицы – впрочем, не орла, – и трудно было понять, как все венцы, сплетенные британским восторгом, могли держаться на этом узком черепе.

По примеру императоров и королей сэр Артур, желая поощрить воинские части, ходил в униформе то одного, то другого полка. В день приезда испанского курьера на нем был красный фрак ирландских стрелков, бриджи, шелковые чулки и короткие сапоги, удобные при верховой езде.

Не каждого человека украшает простота. Лицо Ахилла, одетого в серый редингот, вряд ли показалось бы прекрасным. Вот и простой красный драп его фрака был практически не виден под богатым золотым шитьем. Высокий и широкий ворот, прикрывавший шею, повязанную обычным белым галстуком, был покрыт столь плотным шитьем, что казался сделанным из чистого золота. То же самое можно сказать о его фуражке и затянутом на талии поясе.

На груди у генерала были знаки ордена Бани и испанского ордена Золотого руна, который от имени Фердинанда VII вручило ему правительство Испании.

На почтительное приветствие главного курьера сэр Артур Уэлсли ответил дружеским, почти свойским кивком головы. Такой прием мог бы осчастливить любого генерала английской армии.

Генерал сел за стол, отодвинул карты и придвинул к себе набитый бумагами портфель. Гонец остался стоять в нескольких шагах от стола.

– Есть какие-нибудь новости, сеньор Педро де Томар? – произнес главнокомандующий одновременно вопросительным и утвердительным тоном.

– Да, Милорд, много новостей, – ответил гонец.

– Где находится Сульт?

– В португальской Миранде.

– А где Мортье?

– В Саморе.

– Ней?

– В Торо.

Сэр Артур открыл портфель и сверился с бумагами.

– Вчера, – сказал он, – Сульт находился в Отейро, Мортье в Табаре, а Ней двигался по дороге, идущей из Медины дель Рио в Вальядолид.

Затем он перевел взгляд с бумаг на карту.

– Они идут на соединение, – пробормотал он.

– Все три маршала могут соединиться в любой момент, Милорд.

– А кто встанет во главе трех корпусов?

– Маршал герцог Далматинский.

– Сульт! – задумчиво произнес сэр Артур. – Между ним и Неем… Впрочем, все они очень талантливые генералы.

Затем, повернувшись к гонцу, он добавил:

– Думаю, что битва у Талавера-де-ла-Рейна не состоится.

– Сейчас и другие войска идут на соединение, Милорд, – сказал Педро.

– Войска Жозефа и его маршалов… Сорок тысяч человек… Этого достаточно, чтобы перекрыть дорогу на Мадрид, но не более того.

– В битве за Талавера-де-ла-Рейна будут участвовать только эти сорок тысяч человек.

– Что! – воскликнул генерал. – У них хватит безрассудства, чтобы не дожидаться подхода основных сил?

– Прямо сейчас, ваше превосходительство, генерал Себастьяни проходит по Гуадарраме.

Сэр Артур нервно позвонил в колокольчик и сказал вошедшему адъютанту:

– Приказ сэру Роберту… депешу генералу Куэсте… через час собрать военный совет!

– Это действительно важная новость, сеньор де Томар, – произнес он, как только адъютант покинул помещение.

Этим все и ограничилось. Его холодное лицо вновь обрело вялое выражение.

– Кстати, – выдавил сквозь зубы главнокомандующий, – я жду доклад от полковника Манро из 3‐го шотландского полка… Вы ведь пересекли Сьерра-Гредос… Как поживает мой дорогой мальчик Нед Уэлсли?

– Мне показалось, что лорд Эдвард пребывает в добром здравии, Милорд.

– Вам известно, что офицеры жалуются на Черного Комина.

Педро поклонился, но промолчал.

– А что это за отряд французских разведчиков, который забрался в наш тыл?.. Думаю, они отстали от корпуса маршала де Беллюна.

– Нет, Милорд.

– А откуда они взялись?

– Этот отряд был направлен для передачи секретного письма из штаба армии Жозефа.

– Кому?

– Капитану Луи.

Сэр Артур нахмурился.

– Значит, этот человек действительно важная персона! – недовольно воскликнул он. – Прикажете выслать против него целую бригаду?.. Неужели Черному Комину не хватает трех рот, чтобы разделаться с ним?

– Черный Комин отважный офицер, Милорд.

– Это я знаю… к тому же он умелый разведчик… но говорят, что с ним творится что-то странное… Откуда он взялся, этот капитан Луи?

– Это никому не известно.

– А где он может скрываться?.. Это вам тоже неизвестно, не так ли?.. Разведка работает из рук вон плохо!

Педро сделал шаг вперед и сказал:

– Для вашего превосходительства эти детали слишком незначительны…

– А вот и нет! – решительно перебил его Уэлсли. – На войне не бывает незначительных деталей!

Главный курьер сдержал улыбку и почтительным тоном произнес:

– Полагаю, Милорд никогда не интересовался знаменитой историей капитана Фантома.

На лице сэра Артура появилось выражение искренней заинтересованности.

– А вот тут вы ошибаетесь, сеньор де Томар, – ответил он. – Я всегда изучаю проблему, когда она того стоит. Этот Сезар де Шабанель был большой молодец. Мне сразу следовало это понять… Чего стоит один его переход из Толедо в Байлен через позиции пяти или шести армий… Вы хотите что-то сообщить о капитане Фантоме?

– Я хочу сказать, Милорд, что капитан Луи как две капли воды похож на Сезара де Шабанеля.

– Так вы с ним знакомы, сударь? – спросил Уэлсли, устремив на гонца проницательный взгляд.

– Вашему превосходительству известно, – ответил Педро, – что с материнской стороны я прихожусь кузеном семейству Гвадалупе де Кабаниль.

– Мне это известно, – согласился сэр Артур.

– Я готов предоставить вам новые сведения относительно этого несчастного семейства.

– Ладно, ладно, сеньор Педро… Давайте сначала покончим с делами… Чем, в конце концов, занимается этот капитан Луи или, как его, капитан Фантом?

– Он, Милорд, обеспечивает взаимодействие Жозефа с его маршалами.

– Действуя через наши боевые порядки?

– Вы же сами сказали, что он совершил переход через позиции нескольких армий.

– Это верно… Думаю, вы, сеньор Педро, сумели бы отыскать терьера, способного добраться до этой лисы, я в этом не сомневаюсь!

– Боюсь только, что он не лиса, а скорее лев, Милорд… Я назвал его львом, потому что прошлой ночью он с четырьмя драгунами, которые являются его телохранителями, увел сорок военнопленных из расположения трех рот Роберта Манро.

– Так он настоящий дьявол?

– Похоже на то, Милорд.

Весь вид главнокомандующего говорил о том, что он испытывает жгучий интерес к этой детали. Он словно оказался в своей стихии и стал похож на разведчика, мечтающего обхитрить своего изворотливого противника.

А Педро продолжал:

– Ваше превосходительство снизошел до того, что на прошлой неделе пригласил за свой стол известного на всю Эстремадуру командира партизан Урбана Морено по кличке Палач.

– Время от времени это бывает полезно, – сказал сэр Артур.

– Разумеется, но в одной народной балладе капитан Фантом предстает как наглый хвастун.

– Что еще за баллада?

– Я не могу позволить себе исполнять ее при вашем превосходительстве!

– Если ваши сведения положены на музыку, то спойте, черт побери!

– Только в порядке повиновения, Милорд!

И сеньор Педро вполголоса пропел:

Раз напился капитанНе чуть-чуть, а прямо вхламИ поклялся выпить ромаЗа столом у Веллингтона…

Пропев куплет, он замолчал. Сэр Артур спросил:

– А что дальше?

– Это все, Милорд. Урбан Морено выполнил обещание капитана Сезара де Шабанеля. Он выпил и закусил за столом вашего превосходительства.

Главнокомандующему кровь ударила в голову.

– Вы уверены, Педро, в том, что вы сейчас сказали?

– Я уверен, Милорд, что капитан Луи и Урбан Морено – это одно и то же лицо.

– Но этот Урбан Морено является главарем огромной банды.

– В ней полторы тысячи человек.

– Кто эти люди?

– Несколько французских мародеров, швейцарские дезертиры из дивизии Рединга, ирландцы, испанские бандиты.

– Кому они служат?

– Они уже целый месяц поддерживают армейский корпус маршала де Беллюна[33], который без их помощи не смог бы продержаться целую неделю в восставшей стране.

– А вы могли бы провести воинскую колонну в их логово?

– Могу, ваше превосходительство. Я лишь жду приказа.

Сэр Артур поднялся, но, прежде чем выйти из-за стола, он открыл один из ящиков, достал из него несколько банкнот и протянул их курьеру со словами:

– Вы дворянин, сеньор Педро. За услуги, которые вы оказываете, нельзя расплатиться деньгами, но я добьюсь, чтобы король Фердинанд отметил вас достойной наградой.

Курьер взял деньги и поклонился. Сэр Артур направился к боковой двери и взялся за ручку.

– Милорд, – сказал Педро, – прошу вас уделить мне еще немного времени.

– Вы умный и преданный человек, – произнес главнокомандующий, которого, судя по всему, посетила какая-то мысль. – Я не отпускаю вас. Следуйте за мной.

Боковая дверь выходила в коридор, в котором не было поста охраны. Сэр Артур прошел по коридору, добрался до выхода на лестницу колокольни и начал по ней подниматься. Шел он устало и с большим трудом. Идти пришлось долго. Поднявшись на самый верх, сэр Артур остановился, чтобы восстановить дыхание.

Поравнявшись с ним, Педро сказал:

– Я уже говорил Милорду, что хочу попросить его об одной милости.

– Вы имеете в виду семейство Кабанилей? Какой вы счастливец, сеньор де Томар, совсем не запыхались! Поскольку Кабанили ваши родственники, вы можете просить все, что вам угодно.

– Вашему превосходительству известно, что в Испании творятся жестокие и прискорбные дела. Власти провинции продали имущество Кабанилей, из-за чего они остались без средств к существованию и жилья.

– А разве глава семейства не сторонник Жозефа?

– Глава семейства – это последний настоящий испанец. Его безумие объясняется избыточной преданностью: он до сих пор остается верным Карлу IV. Я прошу ваше превосходительство обеспечить надежную защиту его самого, его жены и дочери.

– А разве для защиты сеньориты недостаточно моего племянника Неда? – с лукавой улыбкой поинтересовался генерал.

– Лорд Эдвард настоящий джентльмен и у него благородное сердце, – ответил Педро, – но я прошу о поддержке со стороны самого главнокомандующего. Я имею в виду защиту двух дам и твердое обещание вашего превосходительства, что испанский суд не пойдет на вынесение старику смертного приговора.

– Это не просьба, сеньор де Томар, а скорее требование.

– Я рассчитываю на доброту, справедливость и могущество вашего превосходительства.

Уэлсли устремил на него взгляд, исполненный строгой благожелательности.

– Вы можете требовать и большего, курьер, – сказал он. – Англия и Испания в большом долгу у вас. Я даю слово джентльмена, что обеим дамам будет предоставлена защита, а дон Блас де Кабаниль сможет по-прежнему чертить на стенах своей камера планы атаки на Гибралтар.

Лицо гонца выразило искреннюю благодарность. Он приложил руку к сердцу и пробормотал:

– Милорд, от всей души благодарю вас.

Отдышавшийся Уэлсли открыл небольшую дверь, ведущую в башенку, надстроенную над колокольней.

– Врачи, – сказал он, – предписали мне умеренные физические упражнения. За сегодняшний день я уже шестой раз поднимаюсь на эту колокольню… Как видите, сеньор Педро, отсюда открывается вид на все наши боевые порядки. Не одни лишь поэты стремятся воспарить над своими произведениями. Архитектору требуется увидеть в целом выстроенный им дом, художнику – окинуть взглядом всю картину, а генерал должен видеть в целом план наступления или обороны.

С колокольни открывался великолепный вид на долину реки Тахо. На юге простирались прекрасные равнины, по которым протекала река Тореон. На востоке виднелась зеленая линия реки Алберче. С севера подступали холмы, поросшие оливковыми деревьями. На западе Тахо медленно несла свои воды к своему португальскому устью.

Боевые порядки англо-испанско-португальских войск занимали обширную территорию и были обращены к северу. Они тянулись от города по всей долине, захватывая холм, за которым расположилось левое крыло корпуса генерала Куэсты.

В центре стояли войска, которыми командовал Робер Уилсон, состоявшие преимущественно из английских и португальских полков. Они располагались в низине вдоль русла высохшей речки. На правом фланге стояли английские дивизии, которыми командовал лично сэр Артур Уэлсли.

Наблюдателя поразило бы обилие фортификационных сооружений, которые в кратчайшие сроки были возведены на местности, уже защищенной естественными преградами в виде реки Алберче с фронтальной стороны, реки Тахо с правого фланга и укрепленного холма с левого фланга.

В голове не укладывалось, что за всеми этими мощными укреплениями сосредоточены восемьдесят тысяч прекрасно вооруженных солдат и офицеров, готовых сразиться с неприятелем численностью лишь сорок тысяч человек.

Но такова уж репутация французской армии, которую она сохранила даже в Испании, где фортуна отворачивалась от нее чаще, чем в любой другой стране. Французские штыки наводили ужас на противника. Если неприятелю не удавалось выставить хотя бы двух человек против каждого французского солдата, то он предпочитал отсиживаться в укрытиях и не вступать в бой.

Насколько хватало взгляда, вся земля была изрыта зигзагами траншей. Повсюду виднелись баррикады из срубленных оливковых деревьев. Ни один клочок земли не остался нетронутым. Нельзя не признать, что гений предусмотрительности показал здесь все, на что он был способен.

При виде всех этих сооружений, задуманных и сопряженных между собой с невероятной изобретательностью и мастерством, Педро де Томар не смог сдержать жест искреннего удивления. Уэлсли довольно улыбнулся.

– Вот оно поле битвы Талавера-де-ла-Рейна! – с нескрываемой гордостью произнес он.

После этого он с сожалением добавил:

– Мы рассчитывали на подход корпуса Романы и герцога дель Парке, которые позволили бы довести нашу численность до ста двадцати тысяч… Но приходится довольствоваться тем, что есть… Курьер, что вы скажете о составленной мной диспозиции?

– Я скажу, что вы великий генерал, Милорд.

– Вы говорите искренне?

– Абсолютно искренне… И могу добавить…

– Вот как! У вас есть замечания!

– Я умолкаю, ваше превосходительство…

– Говорите, дон Педро! Я способен терпеть критику.

– Это не критика, Милорд. Я хотел добавить, что эти комбинации укреплений не позволят вам проиграть битву у Талаверы. Даже еще не начавшись, она уже войдет в историю под этим названием.

– В добрый час!

– Но они также не позволят вам выиграть ее.

– Как это понимать?

– Испанцы и португальцы будут отважно защищать свои редуты, как велит им долг. Но выбраться из этих редутов они не смогут.

– Похоже, – крайне холодно и с явной иронией произнес генерал, – что вы, сеньор курьер, обладаете всеми возможными талантами.

Затем он назидательно добавил:

– Победить, это не значит выиграть сражение. Какое мне дело до того, что противник поначалу выиграет несколько очков, если моя задача довести до победы всю партию? Для французов выигрыш означает, что они будут одерживать одну победу за другой, тратя на это, как я надеюсь, все свои силы. Для нас же выигрыш равнозначен выживанию. Предположим, нас будут теснить то из одной провинции, то из другой и наконец зажмут в каком-нибудь незначительном уголке полуострова. Но, если мы устоим и зацепимся за клочок испанской земли, то это будет означать, что провидение на нашей стороне. Англия поручила мне уничтожить Францию на земле Испании. Так причем здесь оружие? У Англии есть время, а время – это, в сущности, те же деньги. Что вы скажете на это, сеньор Педро?

– Если мне будет позволено, Милорд, то я отвечу вопросом на вопрос…

– Милости просим.

– Если вы придерживаетесь таких взглядов, ваше превосходительство, то почему же вы привели свою армию в это место?

Сэр Артур ответил не сразу. Он явно оживился и с трудом сдерживал улыбку.

– Что ни говори, – пробормотал он, – а история была и остается большой искусительницей. Каждый за свою жизнь хотя бы раз попадает в западню и хочет вписать свою страницу в книгу истории человечества… После победы под Талаверой у меня появится выбор: взять Мадрид или отступить… Я могу рисковать, но не могу позволить себе неосторожность.

– Требуется немалая отвага, чтобы осмелиться выносить суждения относительно мыслей вашего превосходительства, – с искренним почтением произнес гонец. – Гипотеза отступления действительно маловероятна, но я все же выскажу свое мнение, поскольку еще не закончил свой доклад. Завтра три маршала – Сульт, Ней и Мортье – соединят свои корпуса в Эль Вилар на дороге, ведущей из Сьюдад-Родриго в Самору.

– Значит, они идут форсированным маршем, – сказал сэр Артур.

– Да, Милорд… Послезавтра соединенные корпуса прибудут в Сьюдад-Родриго.

– Еще один форсированный марш!

– Милорд, всего им потребуется четыре таких броска… После третьего они будут в Пласенсии, а после четвертого в Талавера-де-ла-Рейна.

Наступила тишина. Главнокомандующий с силой закрыл подзорную трубу, через которую он следил за ходом работ на холме. Он толкнул дверь и, не говоря ни слова, начал спускаться по лестнице. Войдя в свой кабинет, он склонился над картой и долго ее рассматривал.

Затем он повернулся к дону Педро, спокойно стоявшему рядом со столом.

– Вы никогда меня не обманывали, сударь? – спросил он.

– Никогда, Милорд.

– Откуда вы все это узнали?

– В лагере маршала Виктора.

– Следовательно, маршалы Сульт, Ней и Мортье получили депешу от Жозефа?

– Они получат ее сегодня ночью.

– Кто ее доставит?

– Капитан Луи.

Сэр Артур покраснел и топнул ногой.

– Опять этот человек! – буркнул он.

Затем он быстро прошелся по кабинету и добавил:

– Я готов заплатить тысячу гиней… даже две тысячи тому, кто перехватит его по дороге!

– Я не знаю никого, кто способен передвигаться с такой же скоростью, – ответил гонец.

– Даже вы?

– Даже я.

Сэр Артур вернулся за стол и сел в кресло.

Он закрыл глаза, сосредоточился и только через две минуты произнес:

– Будьте готовы к отъезду, сеньор де Томар. Приказ вы получите позже.

Педро немедленно вышел из кабинета.

– Что нового? – спросил у него дежурный адъютант.

– Не пройдет и дня, как вы двинетесь маршем на Толедо, – ответил гонец.

– То есть как, сеньор? Мы оставим наши позиции?

– А разве я не говорил вам, что дорога вдоль Тахо до самой границы с Португалией изумительно красива?..

– То есть мы будем отступать? Возможно ли такое?

– Сударь, один генерал изрек: «Я сожгу свою рубаху, если ей будут известны мои секреты!»

Сеньор Педро попрощался с задумавшимся дежурным адъютантом и пересек двор монастыря. Little staff в полном составе ждал его у двери и проводил до конюшни, где гонец внимательно осмотрел своего коня.

Судя по всему, он остался доволен. Во всяком случае, повеселевший гонец, обратившись к офицерам, сказал:

– Господа, если вы готовы сесть за стол, то я охотно присоединюсь к вам.

Хорошее настроение гонца передалось офицерам. Доктор Кокрил даже взял его под руку в надежде первым узнать важные новости.

В тот день гостеприимные офицеры малого штаба превзошли самих себя. Стол был выше всяких похвал. Максвелл несмотря на свое фанатичное отношение к дьявольской игре в триктрак обладал прекрасным вкусом и незаурядными способностями. К организации стола он подошел с таким же усердием, с каким сэр Артур контролировал рытье траншей и устройство баррикад из оливковых деревьев.

Едва успели наполнить тарелку главного курьера разнообразными яствами, как наступила мертвая тишина. Все так навострили уши, словно в них должна была посыпаться манна небесная. За перегородкой в ожидании новостей застыли повара и слуги.

Еще бы, ведь предстояло услышать убийственные новости! Сколько ни интриговал доктор Кокрил, он так ничего и не узнал раньше всех. Майора Клинтона и капитана Долхауза это совершенно не расстроило. Крэб, Маккензи и Максвелл даже ткнули столовыми ножами в сторону доктора, констатируя тем самым его неудачу.

Как приятно смотреть на гостя, который отдает должное угощению! В этом смысле сеньор Педро де Томар полностью удовлетворил хозяев стола. К еде он приступил с таким усердием, что между двумя кусками не оставалось ни секунды времени, когда можно было бы вставить хоть слово. Хозяева, доброжелательно улыбаясь, наблюдали за ним, и ждали, когда утоленный голод развяжет ему язык.

– Пью за вас, Томар, – улучив момент, произнес майор Клинтон, – и за новости, которые вы привезли.

– Спасибо, майор… очень важные новости! Милорд решил, что за возведенными баррикадами следует установить габионы[34]. При необходимости один только холм может выдержать напор целой армии… С высоты колокольни вся местность как на ладони. Милорду это очень удобно.

Все принялись перемигиваться. Доктор Кокрил с воодушевлением сказал:

– Томар, я пью за вас… Полагаю, что вы убедились в неизбежности битвы!

– Убедился, доктор. Вы опытный человек и знаете, что лани не склонны гарцевать перед сидящими в засаде охотниками. Как только французы пересекут Гуадарраму, вы точно увидите кое-что новенькое… Джентльмены, кто-нибудь может выдать мне письменные принадлежности? Я забыл сообщить Милорду важные сведения и это необходимо исправить.

Ему немедленно предоставили бумагу, перо и чернильницу. Не переставая писать, гонец буквально заливался соловьем. Он рассказывал о передвижениях войск, сообщил детали перехода через Гуадарраму с Виктором, с Себастьяни, с Журданом. И даже допустил, что ближе к осени император может совершить путешествие по Испании, если такое придет ему в голову.

Затем он перешел к эскападам Эмпесинадо-Упрямца, Манко-Однорукого, Куры-Священника, Пастора-Пастуха, Абуэло-Старца и множества других партизанских главарей с живописными прозвищами. Складывая свою не слишком длинную записку, он дал небольшие характеристики трем французским маршалам и заявил, что, если бы их армейские корпуса застряли в Галисии, то Милорд мог бы спокойно пройти вдоль русла Тахо до самого Толедо.

– Однако, – добавил он, – у французов есть песенка, в которой утверждается, что за четверть часа до своей смерти господин де Ла Палисс был еще жив[35].

Гонец достал из кармана стопку бумаг и ловко вложил ее в подготовленный конверт. За ним внимательно следил десяток пар глаз. Тем, у кого было хорошее зрение, показалось, что вложенные в конверт бумаги были билетами Английского банка. Но это им явно привиделось. Главнокомандующий мог платить Педро де Томару, но дон Педро, разумеется, ничего не платил главнокомандующему.

Курьер запечатал письмо и перешел к приключениям, случившимся в Сьерра-де-Гредос. Любители анекдотов остались страшно довольны.

Рассказ гонца был коротким, но изобиловал захватывающими коллизиями. Дон Педро де Томар крупными мазками обрисовал странную фигуру капитана Луи, шпиона Франции, шпиона Англии, имевшего также другое имя и одновременно руководившего испанскими партизанами. Слушатели узнали много интересного о хитрости, отваге, хладнокровии, находчивости капитана и его самых успешных авантюрах. А когда little staff узнал об атаке четырех драгун на лагерь Черного Комина, офицеры пришли в неописуемый восторг.

Гонец писал и говорил, и это совершенно не мешало ему выпивать за здоровье присутствующих. Офицеры восхищались им и многим из них подумалось, что, если бы на этой экзотической войне сошлись в поединке капитан Фантом и главный курьер, то получилась бы захватывающая стычка.

Однако на пике своего успеха дон Педро де Томар внезапно посмотрел на часы и встал из-за стола.

– Уже! – хором выкрикнули разочарованные офицеры.

– Пять часов, джентльмены, – сказал гонец. – Мне еще предстоит не самая короткая прогулка.

Все дружно выпили за здоровье и удачное путешествие благородного дона Педро, после чего весь little staff пожелал проводить его до конюшни. Педро самолично оседлал и взнуздал своего коня, уселся в седло, и тут майор Клинтон неожиданно спросил:

– Вы, конечно, держите в секрете конечный пункт вашего путешествия?

– Ни в коем случае, – последовал ответ. – Я направляюсь прямиком в Миранду.

– До Миранды в Эстремадуре добрых двадцать лье.

– А вот и нет, джентльмены, я направляюсь в португальскую Миранду.

– Это по меньшей мере пятьдесят лье!

– Пятьдесят пять и к тому же дорога идет через горы.

– И вы рассчитываете поспеть вовремя?

– Доеду за двенадцать часов, если мне не помешает капитан Луи.

– Когда вас ждать обратно?

– Через двадцать четыре часа, если вы еще будете находиться в Талавера-де-ла-Рейна.

Все обменялись рукопожатиями.

– Вы здорово нас развлекли, сеньор Педро, – сказал доктор Кокрил, – но что касается важных новостей…

– Они в этом письме, сударь, – перебил его гонец, протягивая ему конверт с письмом. – Прошу вас немедленно передать это послание его превосходительству лично в руки.

Он выехал из ворот монастыря и шагом поехал по улице, которая шла параллельно Тахо.

Доктор Кокрил, как все излишне упитанные люди, любил преувеличить собственную значимость. Он отказался передавать письмо дежурному адъютанту и потребовал аудиенции.

Первый вопрос сэра Артура звучал так:

– А почему курьер не желает сам зайти ко мне, если ему необходимо со мной поговорить?

Ему ответили, что курьер только что отбыл верхом. Генерал удивился и приказал привести к нему доктора Кокрила.

Сэр Артур распечатал конверт, в котором содержались обещанные доктору «убийственные» новости, и из него посыпались банковские билеты. А когда сэр Артур пробежал глазами первые строчки письма, он совсем изменился в лице. По мере чтения генерал приходил во все большее волнение, и у доктора Кокрила даже мелькнула мысль, что он может удостоиться чести и пустить кровь главнокомандующему.

Но вскоре ему самому потребовалась помощь, потому что сэр Артур – тот самый холодный и бесстрастный сэр Артур – схватил его за горло и так сильно сжал его, что, по словам доктора, чуть не задушил бедного врача.

Он и подумать не мог, что главнокомандующий может дойти до крайности и поднять руку на заслуженного англичанина, который к тому же являлся отцом семейства.

Судя по реакции главнокомандующего, новости действительно были «убийственными»!

– Жалкий дурак! – воскликнул сэр Артур, всегда считавшийся самым вежливым джентльменом на свете. – И вы его отпустили?

Когда он произносил эти слова, у него дрожали губы.

Доктор Кокрил уже собрался ответить ему, что он врач и к тому же находится на военной службе, но сэр Артур с невероятной силой, о которой никто и не подозревал, неистово отшвырнул его в другой конец кабинета и странным голосом, о котором тоже никто не подозревал, закричал на все здание:

– Мой штаб! Немедленно собрать мой штаб!

Впоследствии доктор Кокрил утверждал, что генерал даже изрыгнул некое непечатное проклятье, но мы никогда не решимся вложить столь грубое слово в уста Ахилла. Мы полагаем, что он произнес обычнейшее проклятье, какое может позволить себе герой, которому установлен памятник высотой восемнадцать футов.

Доктор Кокрил, затаив дыхание, сидел в углу, пока не явились его братья-офицеры из состава little staff. Ему казалось, что произошло непоправимое несчастье. Сэр Артур, словно лев, метался по кабинету и бормотал:

– Шпионаж аморален! Только жалкие безумцы с доверием относятся к шпионам! Их всех надо повесить! Меня, как ребенка, обвели вокруг пальца!..

Неожиданно генерал заметил тихо сидевшего в углу доктора Кокрила и до крови прикусил себе губу.

– Сударь, – сказал он, ногой подтолкнув к нему банкноты, – возьмите это и помалкивайте.

Доктор Кокрил был англичанин и джентльмен, но этот плут Урбан был истинным испанцем и идальго. У доктора была семья, поэтому он подобрал банкноты.

К тому времени, когда подоспел little staff, сэр Артур уже полностью взял себя в руки.

– Господа, – сказал он, склоняясь над картой, – мой главный курьер Педро де Томар предатель, и в настоящее время он направляется в расположение войск маршала Сульта. Все по коням! Пусть немедленно составят список добровольцев и наберут в частях пятьдесят лучших кавалеристов. Педро де Томар опережает вас не более, чем на десять минут. Слушайте внимательно, я обещаю любому, кто его задержит, повышение в звании и целое состояние. Нельзя допустить, чтобы он добрался до маршала. Взять его живым или мертвым! Назначаю премию в четыре тысячи фунтов стерлингов. Говорю это от имени парламента и себя лично!

Сто тысяч франков и не по частям, а сразу! И очередное звание! Ничего не скажешь, сэр Артур знал, как раззадорить всадников. Пять минут спустя little staff и пятьдесят добровольцев, словно вихрь, неслись по набережной Тахо. Впереди мчались Браун, Клинтон и Долхауз. Доктор Кокрил на своей жирной кобыле плелся в хвосте. Его шансы были нулевыми, но он был отцом семейства.

В письме главного курьера сэру Артуру Уэлсли говорилось:

Сэр Артур Уэлсли несколько раз перечитал это послание.

«Французам, – подумал он, – свойственна бравада, которая лишь придает силы их врагам. Этот человек мог бы улизнуть, не позволяя себе напоследок такой фанфаронады, из-за которой за ним теперь гонится его смерть. Что это? Выражение собственного достоинства или слепая вера в ноги животного, которое может рухнуть, споткнувшись о любой камень?.. Но если бы не эта слабость, то в чем заключалась бы его уязвимость?»

Он быстро написал несколько строк и, позвонив, вызвал адъютанта, которому передал приказ Черному Комину и всем командирам разведывательных групп немедленно направить лучших кавалеристов для поимки Педро де Томара.

«Его схватят! – подумал Артур Уэлсли. – Он был и остается гордой и благородной личностью… Было бы несправедливо и жестоко обратить мой гнев против женщин и старика… это недостойно меня… Да и к чему это? Что бы ни произошло, я сдержу слово и к Кабанилям отнесутся с почтением…»

Вернулся адъютант, ведя за собой седовласого старца и молодого человека с решительным и бледным лицом. Первым был Грегорио Куэста, отважный вождь народного ополчения, а вторым – основатель лузитанского легиона сэр Роберт Уилсон, генерал-майор и командующий вспомогательными португальскими силами.

Вслед за ними появились английские, испанские и португальские генералы. Военный совет, как всегда, проходил в кабинете сэра Артура.

Сезар де Шабанель покинул монастырь иеронимитов в разгар дня. Он шагом проехал по городу, приветствуемый по пути всеми, кто носил английскую униформу.

Его известность была безгранична, и все, встретившие его на дороге, могли засвидетельствовать, что на красивом улыбающемся лице гонца не было ни малейшего признака беспокойства. Он ехал с высоко поднятой головой, остроумно отвечал на многочисленные реплики и приветствия и посылал воздушные поцелуи черным глазкам, выглядывавшим из-за жалюзи.

Прежде чем пересечь заставу, он обменялся рукопожатиями с патрульными офицерами, которые от всего сердца пожелали ему счастливого пути, после чего многие видели, как он неторопливо ехал мимо тополей, обрамлявших дорогу в Навальморкуэнде. Не стоит спрашивать, почему сэр Артур пощадил эти прекрасные деревья: их как раз начали валить для сооружения баррикад.

Совсем недавно прошел дождь, и дорога была в прекрасном состоянии. Сезар повернулся спиной к Тахо и мимо оливковых рощ направился на юго-запад. Солнце пробивалось сквозь облака, которые больше не грозили дождем. Дул слабый свежий ветерок, разносивший запах апельсиновых деревьев. Добравшись до подошвы укрепленного холма, которому предстояло сыграть важную роль в будущем сражении, Сезар остановил коня и задумчиво окинул взглядом оборонительные сооружения. На это ушло три минуты.

Ветер дул с юга. Сезару показалось, что он слышит стук копыт скакавших галопом лошадей. Алазан без команды стал рысью взбираться на холм.

Оказавшись на вершине холма, Сезар оглянулся. Малый штаб сэра Артура и добровольцы только что выехали из города и несмотря на недавний дождь мчались, поднимая облако пыли, которую копыта лошадей выбивали из-под влажной пелены на дороге.

Он услышал громкие победные крики. Это означало, что его заметили. Преследователи явно удивились тому, что он задержался, отъехав совсем недалеко от города.

Сезар тихо свистнул. Алазан взял с места в галоп и спустился с холма, оставив холм справа. Затем он пересек размещенный в долине испанский арьергард. Отсюда кавалькада была не видна, потому что ее загораживал холм.

Сезар проехал мимо последних палаток и вновь свистнул. Алазан, казалось, немного присел, и тут же ветер бешеной гонки растрепал черные волосы всадника. Но это еще не был главный аллюр Алазана, который продолжал высоко держать голову и бежать в свое удовольствие.

Little staff добрался до вершины холма раньше добровольцев, которые заметно отстали, но опередили доктора Кокрила, ласково нахлестывавшего свою клячу в пятистах шагах позади последнего добровольца.

Сезар улыбнулся и, обращаясь к Алазану, сказал:

– Не спеши, дорогой. Если мы сразу разочаруем их, то останемся без приятной компании.

Малый штаб уже спустился на равнину. Сезар прекрасно видел возглавивших гонку майора Клинтона с развевавшимися, словно крылья, бакенбардами, капитана Долхауза, который, словно жокей, склонился над шеей лошади, и великолепного кавалериста старшего прапорщика Брауна, скакавшего на прекрасном чистокровном жеребце.

Сразу за второй цепью холмов прямая дорога по диагонали пересекала равнину и шла до самых скал Гредоса, которые выглядели издалека как скопление облаков. Получалось, что на протяжении шести или семи испанских лье он будет как на ладони у преследователей.

– Господа, – крикнул лейтенант Крэб, который шел на четвертом месте, – я бы не дал за такую гонку и ста гиней, черт меня побери! Я выгляжу неважно, потому что моя мисс Полли медленно входит в раж, но она способна на большее, чем ваш Джозеф-Кинг, он же Король-Жозеф, да, Браун, можете мне поверить! А у кобылы Долхауза уже сносит зад… Живей, Полли, хоп-хоп-хоп!..

– А вот у меня лошадь так лошадь! – отозвался Клинтон, дружески шлепнув свою лошадку по холке. – Ее создал сам Господь Бог. Ставлю пятьдесят фунтов против тридцати, Крэб, что я опережу вас.

– Нет, майор, пятьдесят против пятидесяти… Вы еще не знаете мою Полли.

– Надеюсь, нам не придется стрелять из пистолетов, – вмешался Маккензи. – Этот Томар славный парень, и он часто развлекал нас…

Максвелл шел шестым. Он пришпорил лошадь и воскликнул:

– Вот ведь свалилась на мою голову эта дьявольская игра… Я имею в виду триктрак… Вы слишком хорошо играете, Маккензи, иначе я бы вас обыграл. Черт побери, какая муха укусила его превосходительство?

– А я бы много дал, чтобы узнать, что было написано в том письме… Вперед, Полли, бездельница!

– Быстрее, Король-Жозеф!

– Хоп, хоп, Грей-Худ!

Они уже спустились с холма и летели в густом облаке пыли.

– Мы нагоняем, черт побери, нагоняем! – воскликнул Долхауз.

– Думаете нагоняем? – усомнился майор Клинтон. – Эта бестия Алазан, похоже, не торопится и держит голову так высоко, словно его запрягли в карету в Гайд-парке… Видите, наши вытягивают шеи, а дистанция не сокращается.

Все умолкли. Несколько минут конная группа хранила молчание.

– Нагоняем! – повторил через три минуты Долхауз.

– Мне тоже кажется, что нагоняем, – подтвердил майор Клинтон. – Надо же, чтобы от какого-то животного зависело мое производство в чин подполковника и премия в четыре тысячи фунтов!

– Может, объединим усилия, господа? – спросил благородный Браун, опережавший соперников на два корпуса.

– При условии, что все деньги пойдут на пирушку в Лондоне, – ответил Крэб. – Шампанского на сто тысяч франков, черт меня побери!

– Я отказываюсь, – заявил Клинтон. – Я не люблю шампанское и мне надо жениться. Прошу, господа, в ваших письмах домой сообщить всем, что я завидный жених с четырьмя тысячами фунтов в кармане. Живее, Грей-Худ!

– Догоняем!

– Что-то незаметно.

– Ставлю сто фунтов за то, что мы нагоним его еще до Сьерры! – предложил Браун.

Прямо по курсу показались две колокольни городка Навальморкуэнде.

– Здесь расположились португальцы, – сказал Долхауз. – Неужели он рискнет проехать через город?

– А не разрядить ли нам пистолеты, господа? – предложил Максвелл. – Это привлечет к нам внимание и ему не дадут проехать.

– Я против, – заявил Клинтон. – Наши лошади еще вполне свежие. Если мы так и не догоним его, то сыграем эту шутку в Монбельтране. Живей, Грей-Худ!

– Хоп, хоп, Король-Жозеф!

– Смелее, Полли, капризуля!

Зато Сезар де Шабанель и не думал погонять Алазана, который, не получая никаких команд, бежал в свое удовольствие. До чего приятно было смотреть на его дивный шаг и великолепный аллюр.

Всадник полностью слился со своим конем и старался беречь его от излишних усилий. Если бы little staff имел возможность взглянуть на них вблизи и убедиться в абсолютном спокойствии всадника и коня, то штабные офицеры, скорее всего, отказались бы от преследования.

В тот момент Сезар де Шабанель находился на расстоянии ружейного выстрела от возглавлявших гонку офицеров, которые опережали основную массу добровольцев примерно на четыреста шагов. Доктор Кокрил совсем пропал из виду, и одному Богу было известно, как отнеслась его лошадь к шпорам, которые он впервые в нее вонзил.

На въезде в город португальские часовые штыками перегородили Сезару дорогу.

– Они украдут нашу славу! – воскликнул Браун.

– Главное, что он теперь наш! – сказал Крэбл. – Смелее, Полли!

Сезар с готовностью остановился.

– Курьер главнокомандующего, – сказал он. – Если вы задержите доставку приказов его превосходительства, то будете за это отвечать.

– А кто там скачет за вами? – спросил офицер.

– Вот они и спросят с вас за задержку… Разве вы не узнаете штабных офицеров сэра Артура Уэлсли?

– Держите его! – крикнул Клинтон, уже утративший веру в успех преследования. – Это предатель!

Остальные поддержали майора:

– Держите его!

Сезар протянул руку в их сторону.

– Вы слышите? – властным тоном спросил он. – Они приказывают вам расчистить мне путь!

– Ружья на плечо! – скомандовал португальский офицер. – Храни вас Бог, сеньор курьер!

– И вам всего доброго, сеньор прапорщик!

Двинулся он в тот самый момент, когда ветер донес голоса преследователей, вопивших что было мочи:

– Да остановите же его, черт вас всех побери! Говорят вам, остановите!

Офицер нерешительно обернулся, но беглец уже пересек следующий заслон и стрелой летел в направлении Буэнавентуры.

– Дурень! – крикнул Клинтон. – Это же шпион Жозефа!

– Сами вы без мозгов! – огрызнулся воинственный португалец. – Мы не для того здесь стоим, чтобы нас оскорбляли какие-то англичане! Попробуйте спешиться, и тогда, клянусь святым Мигелем да Кунья, я научу вас вежливости!

Но лидирующая группа была уже далеко. Вслед за ней галопом пронеслась кавалькада волонтеров, а пять минут спустя на пухлой кобыле проехал какой-то толстяк.

– Вы случайно не видели, – спросил он, – моих братьев-офицеров из little staff, которые гонятся за испанским всадником?

Но у португальца безнадежно испортилось настроение. Наученный горьким опытом, он приказал толстяку спешиться и обыскал его с головы до ног.

На этом завершилась экспедиция доктора Кокрила. До конца жизни он обвинял португальского прапорщика в том, что тот украл у него должность главного хирурга и кровные четыре тысячи фунтов стерлингов.

После Навальморкуэнде дорога уклоняется влево и идет в направлении Буэнавентуры, проходя неподалеку от реки Тьетар, которая в этом месте выглядит, как ручеек. На какое-то время наши охотники потеряли из виду свою дичь, но, добравшись до поворота, они вновь увидели гонца, ехавшего спокойно, как на прогулке, не погоняя коня, который хорошо понимал своего хозяина и даже не думал отрываться от погони.

За время препирательства с португальцем Сезар утратил около половины своего отрыва от преследователей, но, когда те свернули на повороте дороги, прежний отрыв был уже практически восстановлен.

Little staff едва не пришел в отчаяние, но неожиданно из глоток преследователей вырвался торжествующий крик. На прямой, как стрела, дороге примерно в полулье впереди беглеца появилось облако пыли.

– Слава Богу, господа! – воскликнул Браун. – Иногда нам везет!

– Вы видите английские униформы? – спросил близорукий майор Клинтон.

– Чтоб мне сдохнуть!.. Да это же отряд Черного Комина возвращается в свое расположение!.. Наш неуловимый хитрец точно не сможет перепрыгнуть через три роты шотландских гренадеров!

– Давай, Полли, давай, моя девочка! Господа, Полли еще даже не вспотела как следует! Клянусь, на ней я легко доберусь до сеньора Педро де Томара!

– Клянитесь сколько хотите, Крэб, но посмотрите, как рванул этот мерзавец, едва увидев шотландскую униформу!

– Его несет не конь, а настоящий демон!.. Приготовьтесь кричать, господа, и беритесь за пистолеты… Возможно, Комин и взбесился, как мартовский заяц, но он услышит наши выстрелы и не сможет утверждать, что был не в курсе происходящего.

Ну а шотландские гренадеры сразу узнали Сезара де Шабанеля. Это препятствие было куда как серьезнее, чем застава в Навальморкуэнде. Можно было, конечно, уйти в сторону и попытаться скрыться по полям, но и Комин, и Красный Дик передвигались на лошадях. Один, как всегда, ехал впереди, а другой в центре колонны, и, хотя лошади у обоих были самые обыкновенные, они со своих позиций могли перерезать дорогу беглецу и заставить его полностью сменить направление движения. При таком повороте событий Алазану пришлось бы нестись по обработанному полю, на мягкой почве которого невозможно демонстрировать таланты лучшего в мире скакуна.

Колени Сезара слегка коснулись боков Алазана. Конь скакнул, словно олень. Сезар тут же натянул повод и сказал:

– Тише, дорогой, тише! Надо идти ровным галопом, не более того, лишь бы оставить позади этих тягловых лошадок… Спокойно, рано или поздно мы расправим наши крылья.

Великолепное животное все поняло и изменило аллюр, так и не набрав полную скорость. Его изогнутая, как у лебедя, шея подалась вперед, подпруга стала ближе к земле, круп приподнялся, ноги приобрели горизонтальное положение, и за несколько минут расстояние между беглецом и преследователями заметно увеличилось.

Черный Комин остановился посреди дороги и так широко раскрыл глаза, словно увидел призрака, терзавшего его в часы лихорадки.

«Я так и знал, что этот фанфарон Урбан Морено обманул меня! – подумал он. – Но этот конь!..»

Затем, сжимая рукоятку пистолета, он добавил:

– Эх, встретиться бы нам один на один на большой дороге!..

Поравнявшись с ним, Сезар бросил поводья, быстро достал из кармана папиросную бумагу, насыпал черного кадисского табака, свернул самокрутку и направился прямиком к лэрду.

– Приказ главнокомандующего, – сказал он, придержав Алазана. – Форсированный марш на Талаверу. Вы уже запаздываете, сударь.

– Так вы ко мне направлялись? – спросил Комин.

– К вам и также к другим.

– А кто там скачет за вами?..

– Это little staff… Не могу же я все делать один.

Через секунду он уже был в тридцати шагах от Комина. Ветер донес крики и звуки пистолетных выстрелов.

Алазан вновь пустился в галоп. Сезар бил кресалом по кремню.

Черный Комин проводил его ненавидящим взглядом. Услышав пистолетные выстрелы, он насторожился и пожалел, что позволил гонцу ехать дальше.

– Стойте, сеньор Педро! – крикнул он.

Сезар в этот момент поравнялся с первыми рядами колонны, держа губами зажженную самокрутку.

Офицеры малого штаба и волонтеры вопили во все горло и размахивали шляпами.

– Что за чертово пари вы держите, гонец? – смеясь, спросил у него Красный Дик. – Ведь это пари, не так ли?

– Все мое состояние поставлено на кон, господин Моубрэй… Мы держим пари на четыре тысячи ливров… Скажите вашим парням, чтобы они расчистили мне дорогу.

– А вы дайте мне огоньку, сеньор гонец!

– С удовольствием.

– Эй, ребята, расступитесь!

Красный Дик раскурил гаванскую сигару от тонкой самокрутки гонца. Тот спросил:

– А где лейтенант Уэлсли?

– Он сопровождает сеньор де Кабаниль… Но что я вижу, Господи прости, это же кузен Долхауз!.. Это же little staff Милорда!

– Таковы условия пари. Они имеют право кричать, вопить, улюлюкать и даже стрелять. Годится все, что может мне помешать!

– А на сколько лье ваша гонка?

– На пятьдесят пять.

– За сколько времени надо пройти?

– За двенадцать часов… Извините, но я вынужден с вами расстаться.

Остальные офицеры прислушивались к их разговору и восхищались Алазаном.

Сезар поприветствовал их и двинулся сквозь строй, приветствуя знакомых солдат.

Тем временем наши охотники добрались до стоявшего на дороге Черного Комина. Какое-то время царило полное замешательство, потому что все одновременно громко вопили. Каждый сыпал проклятьями и не желал ничего объяснять. Штабные офицеры были в отчаянии.

– Этот мерзавец свернул самокрутку у нас под носом! – повторял капитан Долхауз.

– А теперь он дает раскурить гавану Красному Дику, будь я проклят!

– Он издевается над нами!

– Комин, чтоб вас черти взяли!

– Достаньте хотя бы палаш! – воскликнул Браун. – И дайте им знак остановить его или зарубить, они же ваши подчиненные.

Лэрд помертвел. Он все понял. Он держал в своих руках жизнь человека, чья звезда расположилась на небе выше его звезды. Он мог бы прострелить ему череп из пистолета, который продолжал конвульсивно сжимать в руке, и получил бы за это награду.

Это был главный день в его жизни, когда заговорила сама судьба. В этот самый момент взбунтовавшаяся чернь должна была избавить его от второй дочери Кабаниля. Комин лучше, чем кто-либо, знал тайну рождения Лилии и поэтому договорился отдать ее на растерзание диким зверям в обмен на сохранение жизни маркизы и ее дочери.

Берег он только Хоакину, свою собственную дочь, а та, которую должны были убить, была сестрой Бланш.

Это был великий день. Судьба наконец взялась за дело. Судьба разыгрывала для него вторую, выигрышную партию. Однако все то, что было поставлено на кон, утекло у него сквозь пальцы.

Когда не хватаешь твердой рукой подарки судьбы, судьба начинает сердиться. Это приносит несчастье.

Комин послушался, выхватил палаш и подал знак, крикнув во все горло:

– Хватайте его!

В этот момент Сезар проезжал мимо солдат последней роты, которые желали ему доброго пути.

Комин схватил повод и вонзил шпоры в живот коня.

Штабные офицеры уже успели его опередить. Он крикнул им:

– Джентльмены, пусть кто-нибудь уступит мне своего коня! Плачу любые деньги… Максвелл! Клинтон! Крэб! Вы держитесь в седлах, как дети! Клянусь жизнью, что догоню его даже на самой плохой из ваших лошадей!

Штабные лишь пожали плечами и ничего не ответили.

Тогда в порыве гнева Комин изо всех сил ударил кулаком своего коня между ушей, словно быка на бойне. Он соскочил на землю, дождался подхода волонтеров и схватил за руку самого первого из них.

Волонтер вылетел из седла. Не обращая на него внимания, Комин с невероятной ловкостью вскочил в седло. Могучая лошадь, помесь английской и андалузской пород, встала на дыбы, заржала, но мгновенно подчинилась всаднику. Комин хлестнул ее плеткой, слегка пришпорил, и она понеслась вперед, стелясь над землей.

Комин говорил чистую правду: сила скакуна заключена не только в его ногах. Лошадь волонтера, которая еще недавно отставала от вырвавшихся вперед штабных офицеров, неожиданно отделилась от группы добровольцев и стала догонять лидирующую группу.

– Следуйте по маршруту, – приказал Комин Красному Дику, пролетая мимо своих гренадеров.

Он быстро нагнал изумленных штабных офицеров и вскоре в полном одиночестве мчался впереди, оставляя за собой облако пыли.

Что же касается Сезара де Шабанеля, то он по-прежнему сохранял все ту же дистанцию, кокетливо демонстрируя свои таланты наездника, покуривая сигарету и пуская огромные клубы дыма. Казалось, что они с конем вообще не прикладывают никаких усилий, продолжая нестись на огромной скорости в сгущавшихся сумерках.

– Этому мерзавцу не хватает только халата и тапочек, – печально произнес капитан Долхауз. – Никогда нам его не поймать!

– Поймаем – уверенно ответил Черный Комин. – Дайте только пройти через Буэнавентуру, а там увидите.

Буэнавентурой называлась бедная маленькая деревушка, расположенная на левом берегу Тьетара. Въехать в нее можно по старому каменному мосту. В ней вообще не было гарнизона, и остановить беглеца было некому. Но на другой стороне реки стоял холм, на вершине которого в полудюжине почти развалившихся домов укрывался небольшой партизанский отряд, созданный жителями Монбельтрана и его окрестностей. Монбельтраном называлось селение, в котором проживали почти двести семей. В нем сохранились прежние испанские власти и была налажена самооборона.

Когда Сезар подъехал к подножию холма, несколько партизан вышли к нему навстречу с ружьями в руках.

– Они тоже не остановят его! – крикнул издалека Браун Комину.

Комин обернулся и сказал:

– Пусть один из вас спешится, господа, и совершит то, отчего зависит успех нашего дела. Об этом непременно будет доложено главнокомандующему. Это человек должен подойти к разрушенным домам, вызвать командира, которого зовут Эль Вакеро, сказать ему, что его прислал Роберт де Манро, лэрд де Комин, и приказать ему зажечь на вершине холма три факела, расположив их треугольником. Это станет сигналом для жителей Монбельтрана, которые перекроют въезд в селение.

Little staff, не прерывая гонку, устроил совещание. Идею Комина признали блестящей. Максвелл вызвался подняться на холм. Это был умный и хорошо подготовленный офицер, уверенный, что с годами он станет лучшим игроком в триктрак. Максвелл спешился, привязал коня к придорожному камню и бегом взобрался на холм.

Партизанам было известно имя Манро. Они зажгли факелы, и Максвелл продолжил гонку.

Увидев три огня, Черный Комин взвыл от радости.

– Держитесь, джентльмены! – крикнул он. – Маккензи, вы принадлежите к северному клану. Что означают три зажженные свечи?

– Смерть, – ответил молодой горец.

– Вперед, боевые товарищи! Олень загнан, теперь не жалейте лошадей!

Все одновременно вонзили шпоры в бока несчастных животных, а те в отчаянном рывке бросились вперед.

Сезару пришлось сказать своему Алазану:

– Вперед, дорогой, скачи со всех ног!

Стук копыт скачущей галопом лошади Комина неумолимо приближался.

Сезар отбросил окурок самокрутки. Целую минуту он пролежал на шее Алазана, который стелился над дорожной пылью, словно ласточка перед дождем. Наконец обернулся, чтобы посмотреть, насколько отстали его противники.

Противники отстали, но на вершине холма уже полыхали зажженные огни.

– Вперед, дорогой!

Колени всадника вступили в безмолвный разговор с конем. Алазан, прямой и стремительный, как стрела, наконец набрал полную скорость. Дорога неслась назад, словно взбесившийся горный поток, низвергающий свою пену с вершин.

Сезар прекрасно знал, что означают три зажженных огня. Вся Испания знала это, как свои пять пальцев. Без этого знания он давно расстался бы с жизнью где-нибудь на равнине или в горном ущелье, где кишмя кишели бандиты.

Разгоняя коня, он сделал такой расчет:

Расстояние от Буэнавентуры до Монбельтрана два испанских лье. Опытные пехотинцы проходят такое расстояние за полтора часа, а хорошие кавалеристы – за полчаса. Если уложиться в четверть часа, то можно прибыть на место до того, как на въезде опустят заградительный барьер.

Если же барьер уже будет опущен, то имеющийся отрыв даст ему время, чтобы выбрать какую-нибудь другую дорогу.

Уже через несколько минут Сезар де Шабанель был на подъезде к Монбельтрану. Темнело очень быстро. Он издалека увидел, что в селении царит необычное оживление. В тот самый момент, когда он подъехал к въезду в селение, высокий барьер, построенный для защиты от мародеров, повернулся на ржавых петлях и с грохотом захлопнулся. Не помогли ни расчеты, ни скорость Алазана.

Селению, как и лошади, требуется хороший хозяин. Все деревни вокруг Монбельтрана подверглись безжалостному разорению, и только он сохранил свое население и богатство. Произошло это благодаря алькальду, древнему старику, глухому, как камень, и почти слепому. Мы не утверждаем, что такие же качества необходимы хозяину лошади, но именно благодаря им наш старик стал лучшим в мире алькальдом.

В случае тревоги его жена бежала ставить барьер и тут же пряталась. Только после этого алькальд приступал к исполнению своих обязанностей. Пушки его не пугали, потому что он ничего не видел и не слышал. Даже мифические сирены спасовали бы перед такими качествами старика. Каждому, кто пытался пройти в селение, алькальд отвечал решительным отказом, а если он был в хорошем настроении, то указывал вправо на совершенно непроезжую объездную дорогу.

В тот вечер он пребывал в хорошем настроении. Поэтому он показал Сезару де Шабанелю объездную дорогу, и тот был вынужден свернуть на нее, потому что остро заточенные сваи, установленные по верху барьера, были выше его коня. Но уже через двадцать шагов Сезар понял, что на такой дороге от превосходства Алазана не останется и следа, и что по ней можно быстрее пройти пешком. Он повернул назад. Хорошо еще, что у него был запас времени. Тем не менее галоп преследователей уже слышался довольно отчетливо.

Он еще раз оглядел барьер, который охраняли старики и их жены, затем подъехал к нему совсем близко и дал коню обнюхать колья. Алазан коротко заржал. Сезар отъехал назад, чтобы взять разгон, и впервые вонзил шпоры в бока своего чудесного коня. Тот рванул с места.

– Сдавайтесь, сеньор Педро! – крикнул в этот момент Комин, успевший подъехать на расстояние пистолетного выстрела.

Вслед за ним закричали штабные офицеры:

– Сдавайтесь, гонец, сдавайтесь!

Сезар вежливо ответил:

– Желаю вам спокойной ночи, джентльмены! Ждать вас я больше не могу, у меня мало времени, поэтому увидимся только завтра.

Комин выстрелил из обоих пистолетов. Женщины с криком разбежались, а старики попрятались в укрытиях. И только один алькальд, несгибаемый, словно римские сенаторы, встретившие воинов Бренна[37], остался у барьера. Все услышали, как он твердо сказал: «Не пущу!» Эти слова прозвучали как раз в тот момент, когда Алазан, совершая лучший в своей жизни выверенный прыжок, пролетел вместе с всадником в двух дюймах от его головы.

Комин привстал в стременах.

– Где ваши пистолеты? – крикнул он. – Стреляйте, господа, какого черта!

Но рядом с барьером развевались седые волосы алькальда, а улицы селения были заполонены детишками. Штабные офицеры не стали стрелять. Они ограничились тем, что властно потребовали открыть барьер, поскольку ни один из них не собирался последовать примеру Сезара.

Старый алькальд ответил категорическим отказом. Комин едва не проломил ему голову. Кончилось тем, что разломали прогнившие сваи, на которых держался барьер, после чего заграждение рухнуло, но наш великолепный алькальд продолжал твердо и убежденно повторять: «Не пущу!»

Комин и штабные офицеры проехали через селение и оказались на открытой местности. В такую темную ночь пытаться что-то разглядеть было бесполезно, и они стали прислушиваться. Стояла мертвая тишина. Браун спешился и приложил ухо к земле, но ничего не услышал.

– Господа, – сказал Комин, – если хотите, то возвращайтесь в ставку, а я либо отыщу этого человека, либо погибну.

Офицеры устроили совещание. Никто из них не знал эту страну так же хорошо, как Черный Комин. На всякий случай они спросили, можно ли уравнять шансы, если отправиться на поиски по второстепенным дорогам.

Комин ответил, что, когда имеешь дело с Педро де Томаром, знание страны ничего не дает. Что касается второстепенных дорог, то они пригодны лишь для передвижения пешком и не только не укорачивают путь, но даже его удлиняют. У самого Комина был другой план действий.

– Джентльмены, – сказал он, – вы штабные офицеры и я не могу вами командовать. Совсем недавно вы пренебрегли тем, что я старше вас по званию, и не подчинились моему приказу, когда я велел вам открыть огонь. Если вы и дальше не намерены мне подчиняться, тогда я попрошу выделить мне десять добровольцев из числа тех, что следуют за нами. Вы идите своим путем, а я пойду своим. Если вы откажетесь выделить мне десять человек, тогда я пойду один.

– Вы все еще надеетесь добиться успеха? – спросили у него.

– Я абсолютно в этом уверен.

– Вы найдете его сегодня ночью?

– Нет. Я не знаю ни одного человека на земле, который сейчас смог бы его остановить.

– Но ведь генерал, – с печалью в голосе произнес Клинтон, – приказал остановить его и перехватить приказ короля Жозефа маршалу Сульту.

– Я все понимаю… Но, если мы помешаем ему вернуться и сможем передать генералу ответные депеши маршала Сульта королю Жозефу, то это станет приемлемым выходом из положения, и наша честь будет спасена.

– А как же битва? – пробормотал Браун. – Вдруг мы пропустим начало битвы!

Комин пожал плечами и ответил:

– Мы слишком давно ждем эту битву. Можете мне поверить, битва подождет. К тому же, джентльмены, я ни в коей мере не собираюсь влиять на ваш выбор. Я могу действовать один или же попросить в Авиле, чтобы мне выделили отряд драгун. Чтобы распорядиться своими силами, у меня еще есть целая ночь и весь день. Мне этого вполне достаточно.

Офицеры, входящие в little staff, почувствовали себя уязвленными. Им совсем не хотелось являться к сэру Артуру с пустыми руками. Браун, как истинный английский солдат, который всегда интересуется деталями, спросил:

– Значит, мы будем ночевать в какой-нибудь лачуге?

– Я мог бы предложить вам целый дворец, джентльмены, – ответил лэрд. – Но, к сожалению, мой друг сеньор Самуэль да Кошта, нынешний владелец замка Кабаниль, в настоящий момент там отсутствует и не сможет нас принять из-за того, что сегодня в горах произошли прискорбные события и у меня есть основания полагать, что к ним причастен Педро де Томар. Впрочем, несмотря на отсутствие хозяина, сам дом и находящиеся в нем слуги в полном нашем распоряжении. Бедный Самуэль был большим жизнелюбом. Он совсем недолго прожил в этом доме, но я гарантирую, что кухня и погреб там очень хороши.

– Тогда все ясно! – воскликнул Крэб. – Полагаю, что Рубикон перейден, а там будь что будет.

– Я согласен на все что угодно, только бы не возвращаться! – добавил Долхауз.

– Мы сможем побеседовать за ужином, – сказал майор Клинтон. – Я голосую за замок Кабаниль!

Максвелл хлопнул по плечу Маккензи и пробормотал:

– Хоть это и дьявольская игра, но я надеюсь, что в замке мы сможем сыграть в триктрак. Эй, Николас, я должен взять реванш…

Кавалькада тронулась в путь, но на этот раз не галопом. Времени, чтобы добраться до замка Кабаниль, было предостаточно. Расстояние до него не превышало двух лье. Они уже подъезжали к горам, когда их нагнал курьер, отправленный Милордом. Он повстречал по дороге три роты, возглавляемые Красным Диком, и добросовестно скакал в указанном направлении, не слишком надеясь отыскать Комина.

Комин, как зачарованный, смотрел на эти четыре имени до тех пор, пока ветка полностью не прогорела.

Затем он громко повторил текст депеши.

– Теперь на меня возложена особая миссия, господа, – сказал он. – Объявляю, что вы поступаете в полное мое распоряжение.

Дальнейший путь проделали в молчании. Черный Комин ехал впереди, погруженный в глубокие раздумья. Одновременное упоминание этих четырех имен буквально ослепило его.

Little staff тоже предался размышлениям, что было совсем ему не свойственно.

В десять часов вечера участники экспедиции уже сидели за столом Самуэля да Кошта. Обещания Комина исполнялись с похвальной точностью. Погреб и кухня были выше всяких похвал. Но при этом все были не веселы.

– Подумать только, – сказал Браун, – а ведь я помогал ему запрягать коня!

– А я, черт бы меня побрал, держал ему стремя! – добавил Крэб.

– А я поднес портвейна этой распроклятой бестии! – вздохнул Клинтон.

– Мерзавец насмехался над нами!

– Сам-то он не решился рассказать нам историю капитана Фантома!

– Больше никаких церемоний, господа! – воскликнул Долхауз. – Первый, кто поймает его на мушку пистолета, должен вышибить у него мозги. Согласны?

– Согласны! – хором ответили офицеры.

Все заметили, как содрогнулся и побледнел Черный Комин, когда лейтенант Крэб спросил у него:

– Подполковник, этот негодяй когда-то обвел вас вокруг пальца?

Сидя за столом, Черный Комин вел себя очень приветливо и галантно. Каждый присутствующий был поражен его благородными чертами и достоинством, с которым он себя вел. Но после вопроса Крэба его губы скривились, глаза потухли и затуманились.

Он открыл стоявшую рядом с ним бутылку женевера, налил себе один за другим два полных стакана и залпом выпил каждый из них.

Затем он перевел помутившийся взгляд на присутствующих.

– Вам же говорили, что я на какое-то время обезумел, – процедил он сквозь зубы. – Но не относитесь ко мне, как к сумасшедшему. Все, кто покушались на меня, уже мертвы.

Очнувшись от изумления, офицеры попытались протестовать, но он жестом потребовал тишины.

– Я честно предупреждал Самуэля да Кошта об опасности, – произнес он. – Но можно ли помешать человеку идти навстречу своей судьбе? Да, тот, кого вы называете капитаном Фантомом, посмеялся надо мной. Но какое это имеет значение, если последним буду смеяться я? Я ведь не актеришка, чтобы каждую минуту менять костюм и лицо… Неужели вы и вправду думаете, что это призрак?

Молодые офицеры улыбнулись. Комин стукнул кулаком по столу.

– Джентльмены, – многозначительно произнес он, – призраки существуют. Я видел их. Я часто их вижу… Но этот человек не призрак. Он из крови и плоти, а его могила пуста. Я нанес ему удар кинжалом, но не достал до сердца, вот и все.

Он выпил третий полный стакан. Офицеры переглянулись.

– Я человек и солдат, – продолжил лэрд, словно отвечая на немой упрек. – Я все всегда говорю прямо. Моя шпага всегда к услугам того, кто скажет, что я поступил неправильно… Я честью клянусь, что он не призрак. Я дотрагивался до него. Он ловкий рассказчик всяческих историй. У него имеются два совершенно одинаковых коня, о чем никто из вас никогда бы не догадался. У него есть два слуги, и оба хитрые, как демоны. Один из них ребенок, а другой женщина. Сейчас у него остался только ребенок, потому что женщина умерла… Ему с удивительной ловкостью заменяют коня. Все это никакие не чудеса, а просто ловкость рук.

Он налил себе четвертый стакан, и тут его глаза загорелись.

– Завтра, – бесстрастно сказал он, – мы с ним сыграем последнюю партию. Поверьте, джентльмены, я совсем его не боюсь и готов отдать свое поместье за возможность биться с ним один на один со шпагой в одной руке и скин-ду в другой. Я только боюсь, что он сбежит от меня. Но вы не позволите ему сбежать. Вы же сами сказали, господа, что больше не станете церемониться. Процарапайте ножами кресты на пулях своих пистолетов, потому что не исключено, что пули попытаются заговорить. Вы улыбаетесь? Но ведь он уже два раза считался мертвым! У меня, например, есть специальная серебряная пуля, отлитая и благословленная монахом Бернардином Толедским. Я храню ее, чтобы убить Мюрата, который считается заговоренным. Я отдал за нее в два раза больше золота, чем она весит. Можете улыбаться, только слушайте меня, а главное выполняйте мои приказы, когда начнется настоящее дело. Я знаю то, что вам неизвестно. Я знаю страну и человека, главным образом человека, его привычки, возможности, места, где он отлеживается, тропы, которыми он пользуется. Сумасшедший способен руководить охотой на лис. Если завтра я не подставлю его под ваши шпаги и стволы пистолетов, то пусть меня запрут в сумасшедшем доме. Я согласен. Значит, я это заслужил.

Он встал, с высокомерным и одновременно насмешливым видом поприветствовал сотрапезников и покинул помещение.

– Это не человек, а сам дьявол! – заметил Браун после его ухода. – Он самый прекрасный наездник в нашей армии. Когда я смотрю на него, у меня мороз по коже, словно я вижу гадюку.

– При желании он мог бы сказать, когда вы женитесь и умрете, – отозвался Клинтон. – Недаром у него две, а возможно, три или четыре жизни. Очень уж жуткий он компаньон, ей-богу!

– Жаль, что бедный гонец оказался негодяем! – вздохнул Крэбл. – С этим парнем весело было проводить вечера, черт бы меня побрал!

– Выпьем, джентльмены! – подвел итог Долхауз. – Мы по уши погрязли в приключениях и после заключения мира, когда начнется танцевальный сезон, все это мы будем рассказывать нашим партнершам.

Покинув Монбельтран после того, как всадник с конем совершили перелет через барьер и голову алькальда, Сезар сдержал бег своего коня. Он знал наверняка, что little staff захочет отдохнуть, и никаких гонок больше не будет. Все, что случилось в ходе гонки, для него было делом обычным, но остальным всадникам, даже самым подготовленным, выдержать подобные испытания было не под силу.

Сезар с Алазаном не раз показывали, на какие чудеса они способны. Но тут следует сделать оговорку: если хозяин действовал один под четырьмя именами, то коней у него было два, и все полагали, что у обоих кличка Алазан. Черный Комин сказал правду.

Примерно в половине десятого вечера Сезар де Шабанель проехал мимо того самого места, где происходила самая первая сцена нашего повествования. Мы имеем в виду родник Сан-Хулиан. А десять минут спустя он уже проехал под башней Фердинанда Католического. Еще недавно здесь слышались дикие крики и звуки перестрелки, а теперь в ущельях царила мертвая тишина и не было ни души. Под балконом, на котором отважно бился Эдвард Уэлсли, остались лужи крови, а поперек дороги валялись три трупа.

Ни в одном окне замка не горел свет. Казалось, что его покинули все прежние обитатели.

Эти места Сезар де Шабанель всегда старался проехать как можно быстрее и не выпуская из руки пистолета.

На некотором отдалении от башни, сбоку от тропы, огибавшей замок, стоял, прижавшись к скале, жалкий постоялый двор. В прежние времена он принадлежал сестрам старого Андреса, но давно уже остался без хозяев.

Алазан, не дожидаясь команды, сам остановился у двери дома. Сезар засунул два пальца в рот и свистнул.

– Уже вернулись, хозяин? – послышался из окна заброшенного дома чей-то тонкий голосок.

– Ты готов, Лазариль?

– Конечно… я всегда готов, сеньор.

Чуднáя голова Жибоза пропала из окна, после чего открылись ворота, и карлик вывел оседланного и взнузданного коня, который мастью и ростом не отличался от Алазана.

– Наш дорогой друг устал? – спросил Лазариль и поцеловал прекрасного Алазана.

– Наш друг так же свеж, каким он был в начале пути, – ответил Сезар. – Серьезное испытание ждет его только завтра. Если бы я был уверен, что обратная дорога будет свободной, то не стал бы гонять его сто лье без остановки… Но он должен быть в полной готовности, чтобы я смог сыграть в бег с препятствиями, поучаствовать в котором я пригласил английских джентльменов… А где Лилиа? Она не слышала мой свист?

– Отныне, хозяин, Лилиа больше не услышит, как вы свистите в горах, – ответил Жибоз.

– Неужели произошло несчастье? – дрожащим голосом воскликнул Шабанель.

Он побледнел и спрыгнул на землю.

– Нет, – ответил горбун. – Скорее счастье. У сеньориты теперь есть мать.

– У нее есть мать! – повторил Сезар.

Он застыл, держа повод в руке.

– У нее есть мать! – помолчав, повторил он. – Так это правда, что она сестра Бланш? Кто раскрыл эту тайну?

– Антиох-Амур.

– Зачем она это сделала?

– Она хотела отомстить.

– Ее месть удалась?

– Возможно… но не так, как она рассчитывала: мать и дочь теперь счастливы.

– Что еще она сделала?

– Я видел, как она спрятала под своими лохмотьями кусок пергамента.

– А что Хоакина?

– Она плачет.

Сезар вскочил в седло.

– Все прошло так, как я приказывал? – спросил он.

– Именно так, хозяин.

– Где да Кошта?

– В прежнем убежище цыган, которые покинули его этим вечером. Скажите только слово, и я им займусь.

– Мы будем держать его в плену с той лишь целью, чтобы он никому больше не причинил зла. Этого довольно. Наши друзья в монастыре?

– Они ждут.

– А мой брат?..

– Он отбыл вместе с сорока пехотинцами-вольтижерами. Он хотел сопроводить сеньор де Кабаниль, но был вынужден смириться… Красивый молодой человек, хозяин! А как отважно он сражался в замке!

Сезар улыбнулся.

– Это я запретил ему сопровождать дам, – пробормотал он.

Тем временем Пахаро, свежий конь, который должен был заменить Алазана, бил копытом и рвался на простор.

– Это должно остаться между нами, боевой мой товарищ! – сказал Сезар.

После чего он добавил:

– Действуй по плану, Жибоз. Завтра на рассвете вы все должны быть в полной готовности. У Комина теперь имеется кавалерийская поддержка. Пусть драгуны наденут испанские костюмы и будут начеку. Ты вместе с Алазаном ровно в полдень должен быть в Матилье под Саламанкой… Этой ночью вы оба должны хорошо отдохнуть.

– Мне есть чем заняться помимо сна, – прошептал Лазариль, после чего громким голосом сказал: – Доброго пути, хозяин!

Сезар галопом помчался по каменистой дороге, спускавшейся к равнинам Леона.

На небосклоне показалась луна. Ночь была спокойной и величественной. Сезар проехал мимо болот де Сор, оставив их по правую руку, и пресек поле, на котором еще утром стоял лагерь шотландских гренадеров. Затем он проехал по левому берегу Тормеса в сторону Эндриналя, держась между рекой и горами. Новый конь уступал Алазану и по аллюру, и по мягкости движений, и по неисчерпаемой выносливости, но Пахаро был благородный рысак, с которым в Испании мало кто мог сравниться. Недаром он получил такую кличку[38].

В безоблачном небе ярко светила луна. Утекали ночные часы. Никакие звуки, не считая грохота копыт его коня, не нарушали ночной покой. Однако недоверчивый Сезар внимательно вслушивался в тишину.

Дорога до Эндриналя оказалась невероятно тяжелой. Проехав мимо него, Сезар свернул на большую дорогу, идущую из Бадахоса в Саламанку. Здесь он впал в размышления. Время от времени с его губ слетали слова, обращенные к самому себе.

– Ее мать! – несколько раз повторил он. – Менсиа ее мать!

Мысли не отпускали его, и он продолжал бормотать:

– Сестра Бланш. Та же улыбка, но более нежная… Я держал себя в руках, но мое сердце рвалось к ней… Мне казалось, это то же самое, что любить Бланш, но любить еще больше, потому что она красивее и женственнее… она смелее и преданнее… Я не хотел… К несчастью для Бланш, я с ней помолвлен… Другого и не надо!.. Полюбить ее означает предать их обеих!

На горизонте постепенно исчезли очертания гор. В лунном свете равнина сияла, словно снежное покрывало. Позади осталась Матилья. Справа вдалеке уже показались колокольни Саламанки, города врачей. Тормес после изгиба русла на восток вернулся на равнину, восстановил прежнее направление и стал еще полноводнее.

От Пахаро валил пар. Сезар больше не погонял его. Он скользил, словно видение, среди огромных тополей, росших по берегу реки. Проходили часы.

Луна была уже в зените. Пахаро продолжал бежать. Его бока подрагивали, из ноздрей валил пар. Только луна могла сравниться с ним в терпении и скорости бега. Она уже начала спускаться с небосклона, потому что, как и Пахаро, успела пробежать половину своего пути.

Нет, это не Алазан! Хоп, Хоп, Пахаро! Это ведь ты нетерпеливо бил копытом и рвался в путь. Хоп, хоп, дружище! А вот и граница провинции Саламанка! Теперь мы в провинции Самора. Но у Пахаро уже нет сил. Пахаро просит пощады! Последний удар шпорами заставляет его сделать безнадежный рывок.

Через час, Пахаро, ты получишь право рухнуть, задыхаясь и умирая. Ты испустишь последний вздох, который обожжет твои измученные болью бронхи. Когда цель достигнута, хороший конь имеет право умереть. Но до цели еще далеко. Это еще только Фромосель, расположенный между Тормесом и Дуро. Хоп, хоп!

Шпоры подобны убийце, который прежде не знал вида крови. От впервые нанесенного удара пьянеют и шпоры, и убийца. Кто ударил в первый раз, ударит и во второй. Шпора стала красной, но не она истекает кровью. Хоп, Пахаро, бедная раненая птица!

А вот и Синаваль. Это уже португальское название. Дойдешь ли ты до него? Синаваль пройден, но ты весь дрожишь. Здесь русло реки Дуро делает изгиб, который смотрит в сторону Торрефрадеса. Этот изгиб надо обойти. Алазан, где ты? Дыхание Пахаро уже похоже на стон. Выход один: безжалостно вонзать шпоры.

Луна ушла за деревья, растущие на противоположном берегу реки. На востоке появилась бледная светлая линия, и она постоянно увеличивается в размере. Начинается новый день. Это твой последний день, Пахаро. Перед Мирандой осталась одна колокольня в Арганине. Вот и Арганин остался позади.

Воздух кажется ледяным. По твоим бокам струится кипящий пот, от которого валит облако, окутывающее всадника и коня. Всадник неподвижен и сидит в седле совершенно прямо. Конь едва держится на ногах и бежит, словно механизм, который вот-вот остановится.

Хоп, Пахаро! Шпоры уже бесполезны, ты их больше не чувствуешь. Видишь на горизонте темную массу? Это французская армия. Она, как и ты, устала и теперь спит. На дальней колокольне бьет пять часов утра. Это древний собор Миранда де Дуэро. Слушай! Ты больше никогда не услышишь, как звонит колокол. Хоп! Еще один шаг! Пословица толкует о первом шаге, но в действительности важен лишь последний.

Хоп, хоп! Вот ты и упал! Увы! Твои ноздри уперлись в песок. Ты похож на Алазана, но ты не был Алазаном. Твой всадник был готов к этому падению. Видишь, он на ногах и снимает твое седло. Не обвиняй своего всадника. Он покидает тебя, но он целует тебя на прощанье и шепчет: «Прощай, Пахаро, мой бедный Пахаро!..»

Оставшийся в одиночестве Жибоз занялся Алазаном. Он принялся ухаживать за конем точно так же, как это всегда делал Сезар. Лазариль прогулял его спокойным шагом, расчесал, вымыл и промассировал, а затем подвел к кормушке, в которую насыпал умеренное количество корма.

После этого он взял лежавшую в углу конюшни кирку и отправился по следам хозяина по дороге, ведущей в Леон.

Впрочем, он недолго шел этой дорогой. Вместе того, чтобы пройти левее болот де Сор, он выбрал правую тропу, ведущую к руинам монастыря. Как и хозяин, он был задумчив. Жибоз вообще охотно предавался размышлениям, но только не тогда, когда у его губ оказывался бурдюк со спиртным. Он был странным существом, и его разум чем-то напоминал его искореженное тело. Несмотря на искреннюю преданность Сезару де Шабанелю горбун был больше склонен ненавидеть, чем любить, и не забывал старые обиды, оставившие глубокие шрамы в его душе. Он поддерживал дружеские отношения с четырьмя драгунами, но не считал их ровней себе из-за своей физической неполноценности и интеллектуального превосходства, в которое сам же свято верил. Горбуны вообще не отличаются скромностью. Что касается ненависти, то по-настоящему люто и непримиримо он ненавидел двоих: Фареса и Самуэля да Кошта. Эту ненависть он вынес из своего несчастного и забитого детства.

Наряду с Сезаром он любил Лилию, которая страдала в то же самое время, что и он, и так же, как он. Но когда она вдруг стала важной дамой, он неожиданно взревновал. Больше он никого не любил. Он желал смерти Жанне и Бланш, но не оттого, что был жесток, а потому что прекрасно понимал, что, пока они живы, Фарес и Самуэль могут считать себя в относительной безопасности.

Сейчас он нес на плече кирку, чтобы выполнить одну работу, интерес к которой подогревали его детское любопытство и неудовлетворенная страсть. Он дважды слышал в подземелье какие-то крики, и во второй раз похороненные заживо жертвы назвали ему свои имена. Как мы знаем, взрыв, устроенный Комином, произвел разрушения вокруг башни для наказаний монахов, и Лазарилю не терпелось увидеть результаты того взрыва.

Шесть человеческих существ так и остались в монастырском подземелье. В этом Жибоз нисколько не сомневался. Хозяину он ничего об этом не сказал, потому что не знал, выжили эти существа или погибли.

Только не надо обвинять его в том, что он поздно взялся за дело. Он взялся за эту работу, как только у него выдался первый свободный час.

Когда он подошел к склону, руины были ярко освещены лунным светом и выглядели как огромное кладбище, которое мы уже не раз описывали. Взрыв мины лишь сдвинул с мест несколько камней и некоторое количество земли, но в целом вид руин нисколько не изменился. Новый пейзаж удивлял лишь отсутствием двух столбов дыма, которые прежде вырывались из подземелья.

Лазариль направился прямиком к тому месту, в котором Черный Комин приказал рыть траншею для установки мины. Здесь можно было достоверно оценить результаты взрыва. Земля осела в двух местах, где имелись самые значительные подземные пустоты, а именно в зарослях, за которыми скрывалось убежище драгун, а также по всему периметру башни для наказаний. Между этими местами осталась довольно широкая воронка, полная почерневших камней. Именно здесь был взорван заряд.

Сначала Лазариль безуспешно пытался проникнуть в подземелье через склеп. Но затем решил спуститься в проделанное миной отверстие в земле. Сразу после взрыва шотландские гренадеры принялись было его расчищать, но бросили это занятие, когда пришло известие о том, что мисс Нед вступил в бой в замке Кабаниль, и ему грозит опасность. Жибозу хватило нескольких ударов киркой, чтобы попасть в галерею, связывающую склеп с бывшей парной, превращенной в конюшню.

В галерее Жибоз сориентировался и принялся разгребать завал, стараясь двигаться в направлении круглой обители, в центре которой располагалась башня для провинившихся монахов. Работа оказалась не такой тяжелой, как ему сначала показалось. Большую часть работы за него выполнил взорванный заряд, который взрыхлил землю и разбросал камни.

Через четверть часа его кирка провалилась в пустоту. Он быстро расширил проход и полез внутрь. Поначалу он ничего не видел, если не считать слабого света, который просачивался сквозь брешь, проделанную в фундаменте башни. Он направился к этому свету, но остановился, услышав чей-то голос, раздававшийся из кромешной тьмы. Голос был очень слабым, но можно было понять, что он принадлежит мужчине.

– Брат, – спросил этот голос, – вы шотландец?

– Нет, – ответил Лазариль, – но я люблю шотландцев так же сильно, как ненавижу англичан. Если я смогу, то спасу вас… Вы там один?

– Нас было четверо. Трое остальных умерли.

– А вы слышали рядом с собой женские голоса?

– Я давно их больше не слышу.

– Они говорили, как их зовут?

– Жанна де Шабанель и Бланш де Кабаниль.

– Где вы находитесь?

– Я там, где мне придется остаться, брат. Как только уберут тяжесть, которая давит на мое тело, я сразу умру. Меня убил камень, который не дает вытечь из меня всей моей крови. Я вижу, что у вас доброе сердце. Перед тем, как использовать единственный шанс на мое спасение, я должен исполнить свой долг. Вы христианин? Готовы ли вы выполнить последние пожелания четырех христиан?

– Я готов, – ответил Лазариль, почувствовав такое волнение, какое не испытывал за всю свою жизнь. – Но ваш голос еще достаточно бодр. Что если я все-таки попробую приподнять камень?

– Вы уберете камень, и я сразу умру, я точно это знаю. Однажды на родине мы спустились в карьер, чтобы освободить засыпанных землей горняков. Одного из них зажало огромной угольной глыбой. Он просил, чтобы позвали священника. Голос у него был вполне бодрый. Я решил, что поступлю правильно, если приподниму глыбу. Он сказал мне: «Теперь я умру без отпущения грехов». И быстро умер.

– Я сделаю так, как вы пожелаете. Продолжайте говорить, я вас слушаю.

Гренадер перевел дух, а затем твердым полным решимости голосом произнес:

– Я умираю без отпущения грехов. Но я умираю христианином, храня веру моего отца, который принадлежал к апостольской римской католической церкви. Кем бы вы ни были, умоляю вас найти майора Ричарда Моубрэя, которого зовут Красным Диком, и сказать ему, что четыре гренадера из его батальона перед смертью простили лэрда де Комина, который их убил. Этими гренадерами являются капрал Грант и солдаты Блант, Сони и Макферсон. Капрал Грант просил, чтобы установили камень на кладбище в Лохоу, к которому могла бы приходить и молиться его любимая жена Мэри Грант. Ему было двадцать восемь лет, и при крещении ему дали имя Льюис. Солдат Блант оставил двух маленьких сирот. Надо сказать им, что Блант был настоящим христианином и шотландцем. Они жили за счет его жалованья. Гренадеры 3‐го полка будут кормить их и воспитывать. Главное, чтобы дети не просили милостыню. Бланту было тридцать лет. У солдата Сони в Инвернесе осталась невеста. Зовут ее Эллен. Надо сказать ей, что ее жених Сони Дэви умер в двадцать два года, прижимая губы к медальону с изображением Девы Марии, который невеста перед отъездом Сони повесила ему на шею. Солдат Эдвард Макферсон – это я. Кроме старой матери у меня никого нет на всем белом свете, и у нее есть только я… Наш бедный дом стоит рядом с замком Лохил. Пусть пойдут туда и найдут мою мать, которая всегда ждет меня на дороге. Когда ей скажут, что Нед, ее последний сын, умер в двадцать четыре года, ей уже больше ничего не понадобится. Пусть прочитают молитву у ее кровати и вместо меня проводят на кладбище.

Когда Макферсон произносил последние слова, его голос захлебнулся от рыданий. Жибоз никогда в жизни не плакал, но тут почувствовал, что по его щеке бежит слеза.

– Брат, – спросил солдат, – ты запомнишь все, что я сказал?

– Я все запомню, бедный мой товарищ.

– Ты обещаешь сделать все так, как я сказал?

– Я клянусь.

– Тогда, брат, – сказал Макферсон, к которому вернулась вся его решимость, – от всей души благодарю тебя от имени моих друзей и от меня лично. Кем бы ты ни был, обними меня и приподними камень.

Плачущий Лазариль обнял его. Камень удерживался лишь куском обрушившегося карниза. Лазариль толкнул его, и он покатился в пустоту. Макферсон с трудом сделал вдох и приподнялся, сев на месте. Жибоз обхватил его руками, готовый вскрикнуть от радости. Но добрый шотландский гренадер испустил второй слабый вздох, и он оказался последним.

Лазариль обнял мертвого Макферсона так же нежно, как он обнимал живого. Горбун вдруг почувствовал себя ужасно одиноким в этой гробнице, где он только что нашел и потерял друга. Друзья редко встречались на его жизненном пути. Он медленно направился в сторону пробивавшегося света. Теперь он точно знал, что именно обнаружится по другую сторону стены.

Пробивавшееся сверху свечение, оказалось лучами лунного света, которые проникали в подземелье через проделанные взрывом отверстия.

Лунный свет падал на двух мертвых женщин. Они лежали на земле, крепко обняв друг друга. Их, как и Макферсона, убил оторвавшийся от свода камень. Одна из двух голов была погребена под камнем. Другая женщина, невероятно красивая, утопавшая в копне волос цвета потемневшего золота, лежала, запрокинув лицо, на котором застыло выражение покоя и умиротворения. Она была невероятно похожа на уснувшую Лилию, накрытую тончайшей прозрачной вуалью.

Онемевший Жибоз застыл на месте и долго вглядывался в нее.

Затем на его губах появилось некое подобие улыбки, и он едва слышно произнес:

– Теперь Сезар де Шабанель может беспрепятственно мстить!

В то самое время, когда Сезар де Шабанель встретил на дороге в Буэнавентуру Черного Комина и его шотландских гренадеров, Нед Уэлсли, возглавивший небольшой отряд гренадеров, искал приемлемую дорогу, по которой могла бы проехать карета с сеньорами де Кабаниль. Отряд двигался в направлении Тахо, где проходила большая дорога, ведущая в Оропеса. Лейтенант ехал верхом рядом с открытой дверцей кареты.

Нед Уэлсли любил пылко и упрямо, как ему диктовала его натура. Он был наивным и ласковым ребенком, но при этом настоящим рыцарем. Своего соперника он ненавидел, но так уж складывались обстоятельства, что время от времени он был вынужден бросаться в его объятия, словно тот был его лучшим другом. В башне Фердинанда Католического Эктор де Шабанель два раза спас ему жизнь, а Нед на свой страх и риск освободил Эктора из плена.

Оба юноши изнывали от желания скрестить шпаги, но, встречаясь, протягивали друг другу свои верные руки и, невзирая на соперничество, испытывали друг к другу необъяснимые теплые чувства.

Нед Уэлсли твердо решил, что будет биться не на жизнь, а на смерть. Он не сомневался, что в ходе решающей битвы не станет проявлять жалость или недостойную слабость. Когда перед его глазами была Хоакина, он начинал страстно желать крови Эктора. За одну лишь улыбку Хоакины, он готов был по самую гарду вонзить свой шотландский меч в грудь брата-врага.

Ему не давало покоя, что Эктор чувствовал себя счастливым. Нед понял это, когда невольно подслушал в сосновой роще разговор влюбленной пары, а Хоакина гордо сообщила, кто именно является ее избранником. Получилось, что в присутствии Неда Хоакина объявила себя невестой Эктора.

Но какое это имело значение? Когда ты молод и влюблен, в твоей душе продолжает жить надежда, которая не признает очевидного и полагает, что все в этой жизни возможно.

Вот и Нед продолжал надеяться и, даже признавая себя побежденным, упрямо строил самые смелые планы. Впрочем, будь он победителем, то наверняка проявил бы милосердие, столь свойственное его нежной душе.

Он был слишком молод и слишком неопытен, чтобы осознавать реальность во всей ее сложности и противоречивости. Он не просто обожал Хоакину. Он ее боготворил. Но обожал он не реальную девушку, а ее абстрактный образ. Именно так действует на человека любовь, самая эгоистичная, но и самая живая из всех человеческих страстей.

Между тем во время их путешествия происходило нечто странное. Нед несколько раз наталкивался на весьма красноречивый взгляд Хоакины. А ведь совсем недавно Хоакина недвусмысленно заявляла, что ее избранником стал Эктор! Все это выглядело настолько необычно, что поначалу Нед решил, что он ошибается. Но разве может человек ошибаться, если радость буквально переполняет его сердце? Хоакина тайком посматривала на него. Казалось, что она хотела сказать: «Надо улучить момент и отвлечь внимание охраны. Никто не должен услышать то, что я хочу вам сказать».

Как только у Неда исчезли последние сомнения, он сразу подумал об Экторе. Хотите верьте, хотите нет, но нашему непреклонному Неду сталь жаль Эктора, которого он неожиданно возлюбил всей душой.

На него немедленно обрушился поток разнообразных мыслей. Мгновенно проснулись прежние мечты и ожили угасшие было надежды. Чувство обожания захлестнуло его с такой силой, что он даже застыдился своего счастья, которое было то ли реальным, то ли иллюзорным. Ощущение счастья напугало его и вызвало угрызения совести.

В карете маркизу и Лилию усадили рядом. Так пожелала Хоакина, которая продолжала верховодить в их семье.

Донья Менсиа нежно сжимала в своих руках руки Лилии.

Маркиза всю дорогу молчала, опасаясь, что болезненные объяснения с вновь обретенной дочерью отнимут у нее последние силы. Когда же взгляды девушек встречались, они приветливо улыбались друг другу.

Улыбка Лилии была застенчивой. Улыбаясь, она словно просила простить ее за обрушившееся на нее счастье, которое стало причиной страданий Хоакины. Но улыбка Хоакины отвергала какую бы то ни было жалость по отношению к себе. Она словно говорила: «Сестра, будь счастлива и не беспокойся обо мне».

Когда карета добралась до Талавера-де-ла-Рейна, было уже совсем темно. На центральной площади стоял особняк, принадлежавший семейству Кабаниль, но в нем разместилась служба снабжения английской армии. К приезду дам ничего не было готово. Нед разыскал квартирмейстера и с его помощью пристроил своих подопечных в доме магистра ордена иеронимитов, расположенном за монастырем неподалеку от реки Тахо. В помощь Андресу он направил своих собственных слуг. Что касается камеристок, то наши дамы давно уже научились обходиться без их помощи.

Донья Менсиа от всей души поблагодарила Неда, после чего тот счел возможным удалиться. Но не успел он выйти на улицу и сделать несколько шагов, как вдруг услышал, что кто-то зовет его из-за закрытых створок жалюзи на первом этаже. Он обернулся, увидел белую ручку, раздвинувшую жалюзи, и услышал голос, от которого отчаянно забилось его сердце:

– Милорд, вас просят вернуться через час… и подождать на этом месте.

Рука исчезла. Нед продолжил путь, пошатываясь, словно пьяный.

Донья Менсиа и Лилиа даже не заметили непродолжительного отсутствия Хоакины. Андрес подал ужин, и они втроем уселись вокруг стола. Чтобы помочь Хоакине преодолеть смущение, Лилиа изо всех сил старалась быть веселой. Маркиза, как могла, помогала ей и даже подозвала к себе Хоакину, чтобы запечатлеть на ее лбу поцелуй и сказать:

– Теперь все будет, как прежде, дорогие мои детки. Мне удалось сохранить мою любимую Хоакину и надеюсь, что Господь в своей безмерной доброте вернет мне мою бедную Бланш.

На глаза Хоакины навернулись слезы.

– Бог вернет вам ее, сударыня, – прошептала она, – и у вас опять будут две дочери.

Донья Менсиа притянула ее к себе и прижала к сердцу.

– А разве ты, Хоакина, больше мне не дочь? – спросила она.

– Не знаю, – ответила девушка, на лицо которой внезапно набежала тень, – теперь я не знаю, кто я такая…

Она запнулась.

– Не знаю, что меня ждет… – добавила она.

А затем, одновременно плача и смеясь, она договорила:

– Ясно одно, до своего последнего вздоха я буду любить вас, как родную мать!

Менсиа покрыла ее щеки поцелуями.

Только теперь стало видно, что Хоакина утешилась. Дамы попытались поесть. Хоакина села между Менсией и Лилией, и мать с дочерью всячески старались ее обласкать. Но внезапно Хоакина встала и в своей обычной манере резко заявила:

– До завтра, матушка, до завтра, сестричка. Я удаляюсь. Мне необходимо отдохнуть.

В этом не было ничего удивительного, ведь за последние дни у нее накопилась огромная усталость. Все обменялись прощальными поцелуями, и Менсиа с Лилией остались вдвоем.

Произошло это впервые после признания Высокой Женщины.

Они, конечно, не признались в этом, но обе восприняли уход Хоакины с заметным облегчением. В присутствии Хоакины они были вынуждены сдерживать свои чувства, чтобы лишний раз не вызывать у бедной девушки приступы ревности. Отныне ее место было занято, и что-либо поделать с этим было невозможно. Нежность, которую они расточали Хоакине, больше смахивала на милостыню. Отныне они должны были взвешивать каждое слово и на каждом шагу проявлять осмотрительность. Любое слово или жест могли быть восприняты, как намек. Вновь обретенная дочь лишила привычного места ту, которой это место принадлежало с самого детства, и никакая деликатность не могла скрыть реальный смысл происходящего. Как выражаются политики: «Нет ничего более грубого и жестокого, чем свершившийся факт». В данном случае они абсолютно правы.

Хотели этого Менсиа и Лилиа или не хотели, но теперь им было суждено ранить своим счастьем Хоакину. Из этого следовало, что в присутствии Хоакины им следовало умерять проявления своего счастья. И вот теперь мать и дочь, словно два любовника, были вынуждены ждать, когда настанет благословенный час уединения.

Но сколь прекрасны и неудержимы душевные порывы, которые долго приходится сдерживать!

Донья Менсиа первой начала разговор.

– Я обо всем догадывалась, – сказала она. – Я любила тебя, как Бланш. А насколько сильно ты любишь меня сейчас?

– Я люблю вас так же горячо, как и всегда, матушка, – ответила Лилиа. – Раньше, когда я страдала, а я много страдала, я утешалась, думая о вас…

– Но разве ты знала меня?

– Нет, но Господь жалеет бедных детишек, обреченных на муки. Мне снились ваши ласки… Я ни разу не заснула, не помолившись за вас, матушка, и не пожаловавшись вам, словно своей небесной покровительнице.

Рука маркизы ласкала чудесные локоны Лилии.

– Такие же точно волосы, как у моей Бланш! – прошептала она. – На всех портретах дочерей Кабаниля изображены такие волосы.

– Хоакина тоже дочь Кабаниля, матушка.

– Хоакина! – повторила маркиза. – Это тебя так назвали при крещении, дитя мое, в честь твоего крестного отца моего кузена Хоакина де Васконселос-и-Соуса, графа де Кастельмелора… Только не надо хмуриться, я оставлю ей это имя… Ты ведь знаешь, что я ее люблю… Мы обе будем ее любить… А когда ее чужая красота будет напоминать мне, что в ее жилах течет чужая кровь, я буду думать о тебе, дочь моя, моя настоящая дочь, и твои поцелую помогут мне полюбить ее ласки.

– Этого недостаточно, матушка, – с упреком в голосе произнесла Лилиа.

– Недостаточно, Хуанита моя? Позволь мне так называть тебя, потому что я полюбила тебя под этим именем… Недостаточно? Но ты ведь лучше меня, и твое благородное сердце заставит тебя поделиться той любовью, которую я испытываю к тебе.

Лилиа мягко возразила ей:

– Мы обе во всем должны быть равны, сударыня. Не надо говорить, что я лучше вас, а то я подумаю, что вы больше меня не любите. Если кому-то суждено получать больше нежности, то я хотела бы, чтобы это была она. Так должно быть, матушка. Ведь это она сомневается в своих правах, и это она ревнует… Ее чудесный разум иногда выходит из-под ее повиновения, вы это знаете, и он не всегда сдерживает резкие порывы ее прекрасного сердца. Ее так легко убить, сударыня!

Донья Менсиа опустила взгляд.

– Ее нрав чужд семейству Кабанилей! – задумчиво произнесла она. – Эти необузданные фантазии, эта странная раздражительность, дикие детские выходки…

– Бог не допустит, чтобы я ранила свою мать, защищая свою сестру, – перебила ее Лилиа. – Она не такая, как вы, но ведь и в вас не течет кровь Кабанилей. Мне говорили, что разум моего уважаемого отца…

Теперь Менсиа прервала ее речь. Но прервала поцелуем.

– Мы будем ее любить! – прошептала она. – Как можно не любить того, кого любишь ты? Ты права. Даже если не принимать во внимание причуды ее предков и безумие ее отца лэрда де Комина, о котором я не могу подумать без содрогания, то все равно следует признать, что она могла унаследовать неровный характер и многие странности маркиза Бласа. Разве это стало бы для меня поводом ее любить? Нет. Однако ты больше не должна защищать ее, милая Хуанита, потому что ты убедила меня. Я дорожу теми ласками, которыми окружила ее в детстве и юности. Поверь, мне сильно не хватало бы ее, ведь я привыкла называть ее дочерью. Я даже люблю ее порывистость и непредсказуемость. Но почему ты задумалась, Хуанита?

– Потому что я подумала о человеке, которого вы только что упомянули, – ответила Лилиа. – Я имею в виду лэрда де Комина, которого цыгане железного кольца называют Фаресом. Он не сумасшедший. Он преступник, составивший свой гнусный план и неуклонно его исполняющий. Я и сама стала жертвой его преступных деяний. Я от чистого сердца и по справедливости защищаю свою невинную сестру, но не желаю, чтобы объясняли безумием действия убийцы моего брата и другой моей сестры, монстра, исподтишка ударившего кинжалом Сезара де Шабанеля, демона, пожелавшего пролить кровь ради исправления допущенной несправедливости. Каждый, кто носит имя Кабаниля, должен подняться на смертельную битву с ним!

– Вечная война! – проговорила Менсиа. – Война бастарда против своей семьи неизбежна. Такая война всегда жестока и беспощадна. Но зачем нам с тобой говорить о войне? Ведь у нас нет ни оружия, ни солдат. Лучше станем любить друг друга. Бог бережет слабых. Бог соединил нас и защитит нас… А теперь сядь поближе и поделись с матерью тем секретом, упоминание о котором однажды вырвалось у тебя. Ты любишь, и ты отчаялась! Я утешу тебя, потому что знаю то, что неведомо другим. Ведь ты моя дочь, и я знаю, что тебя невозможно не любить.

Лилиа положила голову на грудь матери.

– Я никогда не стану соперницей своей сестры, – пробормотала она, да так тихо, что Менсиа с трудом расслышала ее слова.

– Значит, я все правильно поняла, – сказала Менсиа, целуя свою дочь. – Бедное мое дитя, мой разум иногда подводит меня… Прошу тебя, скажи четко и ясно… Ты любишь Сезара де Шабанеля?

– Да, я люблю Сезара де Шабанеля.

Менсиа схватилась за голову, словно испугавшись, что и ее может поразить безумие.

А Лилиа продолжила:

– Вы ошибались, матушка, когда говорили, что у нас больше нет защитника. Вчера я не могла позволить себе сказать вам всю правду и потому промолчала. Но сегодня между нами не может быть секретов. Сезар де Шабанель жив, и Сезар де Шабанель никогда не прекращал защищать вас.

– Но где он был все это время?

– Рядом с вами, матушка. Вы ведь выжили в своем убежище, где вас со всех сторон окружала ненависть.

– А как же Бланш? – прошептала донья Менсиа, у которой внезапно возродилась надежда.

На глазах Лилии навернулись слезы.

– Если бы я могла отдать свою жизнь за жизнь той, которую он любит, – сказала она, – то я умерла бы задолго до того, как назвала вас своей матерью.

– Тебе о ней ничего не известно?

– Ничего. Знаю лишь, что Сезар неустанно ищет ее.

Менсиа застыла, приложив губы ко лбу Лилии.

– Но как же ты, дорогая моя? – воскликнула она. – Почему мы не говорим о тебе? У меня на небе два ангела: твой брат и твоя сестра. У меня осталась только ты. Я люблю тебя за тех, кого нет с нами, и кто мог бы так же сильно тебя любить! В моем сердце были трое, а осталась только ты одна. Расскажи мне все, ничего не скрывая, я хочу прочувствовать все твои прежние страдания. Сейчас ты со мной, но где ты была вчера? Как ты росла? Я все хочу знать о своей дочери!

Лилиа подняла на нее мокрые от слез глаза.

– Я больше догадываюсь, чем знаю о своем прошлом, – сказала она. – Уверенность пришла ко мне лишь сегодня… Должно быть, Фарес выкрал меня сразу после моего рождения, потому что, если бы вы хоть раз увидели меня, то заметили бы подмену… Я смутно помню, что находилась среди цыган… Но ясно сохранилась в моей памяти только одна ночь в горах… Меня нес на спине человек, укравший ваш замок. Это был Самуэль да Кошта. Я ужасно боялась, потому что мы двигались по краю пропасти, а он был пьян, и его качало. Затем он вошел в какой-то отдельно стоявший дом. На ветру скрипела висевшая над входной дверью вывеска. Это был постоялый двор. Самуэль положил меня на стол и сказал:

– Вот вам ребенок.

В доме были мужчина и женщина. Они осмотрели меня и ощупали.

– Она не такая крепкая, как наша маленькая Лилиа, – сказала женщина, в косых глазах которой застыла боль.

А мужчина добавил:

– Пока она не вырастет и не начнет работать, мы только даром будем ее кормить. Но раз хозяйка так хочет…

Мне кажется, что поначалу эта женщина меня любила. Я помню ее ласки, от которых я испытывала страх и отвращение. Мне пришлось называть ее матерью, и у меня осталось впечатление, что она пыталась заглушить какую-то тоску. В то время да Кошта был очень беден. Иногда цыгане идут на временный союз с инородцами. Да Кошта жил в цыганском лагере, из которого его выгнали за воровство. Тогда он пришел жить в тот дом. А женщина была галисийкой, родившейся неподалеку от португальской границы. Она называла его кузеном, и вместе они притесняли мужа галисийки, который был маленький, слабый, трусливый и злой. Муж боялся португальца и собственную жену, а отыгрывался он на мне.

Еще там был несчастный маленький горбун, служивший цыганам за пропитание. Это он сообщил им о воровстве Самуэля да Кошта. Самуэль долго выслеживал его и наконец поймал. Он поджарил горбуну ноги и подвесил его на дереве над пропастью, но ребенок смог вскарабкаться по веревке и спастись. Теперь Самуэль да Кошта стал богатым, а маленький горбун ищет его и непременно убьет.

На вывеске, которая висела над дверью, было изображено, как закалывают быка. Поэтому харчевня называлась «Убитый бык». Клиентов у хозяев было мало, им не хватало на жизнь, и они стали убивать заблудившихся в горах путников.

Но я не сразу об этом догадалась, а когда все поняла, меня перестали выпускать из дома.

Поскольку я не могла скрыть инстинктивный ужас, который внушала мне хозяйка, она вскоре перестала меня любить. На меня взвалили самую тяжелую работу и стали всячески надо мной издеваться. Когда галисийка напивалась, а напивалась она не реже одного раза в день, она начинала попрекать меня своими благодеяниями. Так я поняла, что меня украли у родителей, а укравшим меня цыганам было приказано убить меня.

Я не стану рассказывать вам, матушка, что творилось в харчевне «Убитый бык». Ваши уши не вынесут моего рассказа. Вскоре да Кошта отправился на поиски лучшей жизни и покинул нас, а на его место пришел арагонский бандит по имени Урбан Морено. Галисийка стала ревновать его ко мне, потому что он находил меня красивой. Но я уже не боялась смерти, которая положила бы конец моим мучениям.

Сбежать от них у меня не было никакой возможности. Сеньор Мунос, муж хозяйки харчевни, над которым все издевались, был моим хозяином и моим тюремщиком. Перед сном он привязывал меня, чтобы я не сбежала. Жаловаться посетителям не было никакого смысла. Они появлялись ненастными ночами, усталые и промокшие, и больше уже никогда не выходили из дома.

Я делала попытки спасти их, но это было страшно опасно. В вино, которым их угощали, подмешивали одурманивающие вещества, от которых они становились совершенно беззащитными.

Однажды в доме оказался молодой красивый офицер. У меня появилась надежда, ведь он был при шпаге и пистолетах. Я пыталась его предупредить, но он позволил себя разоружить, а за ужином рассказал о заблудившемся в горах французе. У меня забилось сердце. Говорят, что каждая нация имеет свое предназначение. Мне известна легенда о дочерях Кабаниля. Возможно, моя кровь повела меня навстречу судьбе.

А ведь я испанка, матушка, и готова пожертвовать жизнью за спасение Испании. Но служу я французу, его я люблю и желаю лишь того, чего хочет он.

Я еще не знала всей правды, но судьба прокладывала мне путь, и мне все чаще приходила в голову мысль: «Должно быть, я имею отношение к семейству Кабаниль, и именно поэтому я его люблю».

Наконец этот француз пришел. Я увидела его, и все мое существо рванулось к нему. Увидев его, я почувствовала себя свободной и спасенной, потому что только в нем могла найти для себя поддержку. Ему, конечно, грозила смерть, но угроза исходила от трусливых испанцев, и он всех их зарезал, как режут скот. Вот что значит быть французом.

Убийц было четверо, четверо против одного, тем более спящего, но они дрожали от страха. Поэтому послали еще за двумя подручными Морено. Вот сколько потребовалось народу, чтобы напасть на спящего француза!

Они не зря дрожали от страха. Эта ночь стала для них последней, и уже на следующий день мы с моим благородным спасителем были на пути в Мадрид.

В моем сердце сразу поселилась любовь, но он был холоден и сразу сказал мне: «Лилиа, вы станете моей сестренкой». С тех пор я всего лишь его сестра.

Он отправился в Андалузию в ваш замок Гвадалупе на свадьбу моего брата Анхеля с его сестрой Жанной де Шабанель. Он рассказал мне о Бланш и навсегда разбил мое сердце. Разумеется, я не знала, что значит любить, но тем не менее я любила. Я начала ревновать и всей силой своего сердца возненавидела ту, которой были заняты мысли Сезара.

Я вообще ничего не знала, кроме отвратительных внешних форм религиозного верования. При мне в «Убитом быке» просили Господа и Пресвятую Деву, чтобы они направили к ним путников на заклание. Пьяная от вина и крови галисийка никогда не ложилась спать, не прочитав вечернюю молитву. Истинной религии, основанной на любви к Богу и людям во Христе, меня обучили в Мадриде, где мне пришлось остаться по приказу Сезара.

Я хотела постричься в монахини, потому что чувствовала необходимость укрыться от пылающей во мне страсти. Но Сезар мне этого не позволил. Он сам назначил себя моим опекуном, хотя в действительности он был моим хозяином, моим королем, моим богом!

После первой попытки Фареса похитить меня я покинула монастырь. Именно тогда я впервые стала подозревать, что принадлежу к семейству Кабанилей. Сезар говорил мне, что я похожа на Бланш, но я не обратила внимания на его слова. Мне совсем не нравилось быть похожей на Бланш.

Я знала трагическую историю бракосочетания Анхеля и Жанны, и мне были известны подозрения, павшие на Фареса и Высокую Женщину, королеву цыган железного кольца. Но я не понимала, почему я тоже оказалась вовлеченной в заговор против наследников Кабаниля. Почему я, бедная девушка, тоже подверглась нападению?

Я была похожа на Бланш. Кто-то хотел, чтобы я разделила участь Анхеля и его жены. Это наводило на размышления. Те, у кого нет родителей, находятся в постоянном поиске. Меня словно приглашали к размышлениям, мечтам и догадкам.

Наконец Фарес напал на меня во второй раз. Произошло это на острове Кабрера, куда я приехала, чтобы спасти Сезара. Фарес непременно убил бы меня той ночью, если бы не да Кошта, который был хозяином фелуки и боялся убийства. При приближении Сезара они бросили свое суденышко, а меня оставили в качестве приманки, как поступают, когда хотят отвлечь льва от погони за своими жертвами.

Матушка, я уже говорила вам, что он стал моим хозяином. Чтобы попасть в замок Кабаниль, где вы в тот момент находились, нам пришлось пересечь всю Испанию. Он хотел похитить Бланш, которая оказалась пленницей из-за прихоти своего отца. Он хотел сделать ее своей женой, а я была вынуждена помогать ему. Именно вынуждена, вы меня понимаете? Какая-то непреодолимая сила приказала мне подавить все желания и жалость к себе. Сезар так и не узнал, что я люблю его.

Впрочем, он знает, что я принадлежу ему, и считает меня своей сестрой.

Я увидела вас, матушка. Я обратилась с вопросом к своему сердцу, и его затопил поток нежных чувств. Я увидела Хоакину и полюбила ее самой искренней любовью. Я увидела Бланш…

Матушка, мы таковы, каковы наши сердца. Всем нам свойственно ошибаться. Я хорошо себя знаю. Я прошла через множество испытаний, и я утверждаю, что была способна преданно служить Бланш, но не только ради Сезара, а ради нее самой, потому что она ваша дочь. Однако сердце обмануло меня, подсказав мне однажды: «Ты вовсе не ее сестра».

Я не любила ее. Я находила ее слишком красивой, и одновременно мне казалось, что она не любит Сезара так, как его следует любить, чтобы быть достойной его любви.

Я сказала слишком красивой. Но может ли быть такое, чтобы я, хотя бы отдаленно, походила на столь совершенную красоту? Она внушила мне какое-то странное восхищение, и у меня до сих пор все холодеет внутри, когда я вспоминаю о ней…

Матушка, на случившееся с ней несчастье я отреагировала кровавыми слезами. Но люблю я Хоакину.

Внезапно для меня все вокруг изменилось. Сезар, казалось, опьянел от отчаяния. О, как бы я хотела внушать такую же любовь хотя бы ценой такого же несчастья! Он обезумел. Однажды утром он решил сделать из меня идола и нарядил меня в кружева и бриллианты. Я вскружила голову всему Мадриду. Многие стыдились общения со мной. Все уверяли, что я его любовница. Женщины завидовали мне, мужчины пытались заводить романы.

Что бы я сделала, матушка, если бы он действительно приказал мне стать его любовницей? Надеюсь, что я бы умерла.

Впрочем, я сама не знаю.

Я не была его любовницей. Я была лишь портретом обожаемой им Бланш. Знайте же, матушка, что он становился передо мной на колени, называл меня Бланш и рыдал в голос.

Лилиа громко всхлипнула и замолчала.

Глаза доньи Менсии светились гневом. В тот момент она не могла перенести унижения, через которое пришлось пройти Лилии, даже если невольной виной тому стала дорогая ей тень покойной дочери.

Донья Менсиа, сама того не желая, встала на сторону Лилии, едва ли не осуждая Бланш.

– Он полюбит тебя, – произнесла она, не совсем понимая смысл своих слов. – Я хочу, чтобы он полюбил тебя.

Лилиа поцеловала ей руку и пробормотала:

– Никогда.

Затем она рассказала о дуэли Сезара с испанским офицером, суде, приговоре и странных событиях, которые последовали за всем этим.

– Сейчас, – сказала она в завершение, – его миссия закончена. Он очень благородно исполнил возложенную на него непростую роль. Он действовал в одиночку, окруженный врагами, сталкиваясь с невероятными опасностями, и при этом лавировал между озлобленным испанским населением и невероятным количеством ловких шпионов, которыми английский генерал заполонил всю территорию страны. В стране царил голод, а он сумел наладить снабжение продовольствием корпуса генерала Виктора. Он организовал устойчивую связь между королем и его подчиненными. Он решил проблему, которую советники короля заранее объявили нерешаемой, и с которой не смогли бы справиться десять самых отважных полков французской армии. Все это он осуществил, действуя под именами капитана Луи, главного курьера английского штаба и Урбана Морено.

А еще он появлялся, как демон, одетый во все черное, во главе своих драгун и всегда выручал французских военных, попавших в затруднительное положение. В этом образе он стал известен, как капитан Фантом.

Но у него также хватало времени, чтобы помогать матери своей пропавшей невесты, поисками которой он неустанно занимался. Являться к вам лично у него не было возможности, и поэтому он посылал меня. Он даже сделал так, что штаб французской армии прислал к вам его младшего брата, который ничего не знал о той роли, которую играл Сезар, но должен был почувствовать голос крови.

Ко всему прочему Сезар смог найти для вас поддержку в рядах своих врагов. Молодой англичанин, рискуя жизнью, встал на вашу защиту, и даже Черный Комин, ваш неумолимый преследователь, приказал спасти жену и дочь Кабаниля и препроводить их в город, в котором развевается английский флаг.

Лилиа умолкла. Внимательно слушавшая ее маркиза заметила:

– Ты становишься еще красивее, когда говоришь о нем.

Помолчав, она добавила:

– Ах, дорогая дочка, мать у тебя на втором месте. Ты любишь его больше, чем меня!

Лилиа покрыла ее руки поцелуями.

Внезапно на глазах доньи Менсии показались слезы, и она сказала:

– Она очень любила его… но то была другая любовь… Если бы Бог сотворил чудо, если бы моя бедная Бланш воскресла, открыла тебе объятия и позвала: «Сестра моя…»

Она не договорила. В ее взгляде появился испуг.

Лилиа улыбнулась и ответила:

– Я каждый день молюсь об этом.

– А сама ты знаешь, кто живет в твоем сердце?

– Там он и вы, сударыня… Неужели вы полагаете, что я напрасно страдала?

– И что же ты намерена делать? – спросила маркиза, заглянув ей в глаза.

Лилиа спрятала лицо у нее на груди.

– В Испании немало Божьих обителей, – прошептала она. – Я уйду туда и буду молиться за их счастье.

– И оставишь свою мать одну? – жалобно спросила Менсиа.

Лилиа залилась слезами и не смогла ответить.

В это же самое время тихо и в полном одиночестве лились другие слезы. Хоакина не спала.

Она стояла рядом с потушенной лампой. Дверь ее комнаты была приоткрыта. Она слышала разговор матери с дочерью, но вовсе не для того, чтобы узнать секреты и обстоятельства, из-за которых она стала чужой в своей семье.

Расставшись с Менсией и Лилией, она долго стояла на коленях перед висевшим на стене распятием. Но девушка не молилась. С колен она поднялась лишь потому, что на соседней колокольне прозвонили время, на которое было назначено свидание.

Дверь она приоткрыла для того, чтобы убедиться, что за ней никто не следит.

Увы, никто не следил за ней! Никто не думал о ней! О ней забыли. Услышанные ею слова разбили ее сердце.

Она вовсе не собиралась никуда сбегать, и тем не менее мать сказала: «Я останусь одна!»

Сначала она залилась слезами, но затем нахлынувший гнев высушил ее слезы. Она подумала, что было бы лучше умереть, чтобы отомстить той, которая предала ее. Но затем собственная слабость возмутила ее. В голове молнией пронеслись причудливые планы. Ей даже пришлось сжать голову руками, чтобы мозг не взорвался от потока нахлынувших мыслей.

Она закрыла дверь, открыла выходившее на улицу окно и одним прыжком выскочила наружу. Там ее ждал Эдвард Уэлсли, скрывший свою униформу под плащом.

– Отведите меня, отведите меня, – сказала она, опираясь на его руку и едва не теряя сознания. – Я хочу его видеть! Я хочу знать!

Нед, увидев, что она падает, хотел ее поддержать. Она оттолкнула его, выпрямилась и твердым властным голосом повторила:

– Говорю же, отведите меня!

– Куда вас отвести, сеньора? – спросил Нед, испугавшись ее бледности.

– В тюрьму, где находится мой отец. Я немедленно хочу его видеть!

– Но… – попытался возразить молодой лейтенант.

– Вы меня любите? – перебила она его. – Говорю же, что я так хочу!

Нед умолк и направился в сторону тюрьмы.

Тюрьма размещалась в бывшем здании инквизиции и находилась в другом конце города за главной городской площадью. Всю дорогу до тюрьмы они молчали. Нед слышал, как в груди его спутницы клокочет тяжелое дыхание.

По дороге им попадались патрули, но в испанском городе английский офицер, шествующий под руку с красивой сеньорой, был довольно частым явлением. Патрули не останавливали их, а только тихо хихикали.

Вскоре перед ними возник черный фасад тюрьмы. Нед взял в руку дверной молоток и решительно постучал. Открылось смотровое окошко, его узнали, и он властным тоном назвал свое имя и потребовал, чтобы позвали главного тюремщика.

Его имя было хорошо известно во всей Испании. Местные люди могли не любить сэра Артура Уэлсли, но они боялись его, словно он был самим дьяволом. Явился главный тюремщик. Он был с непокрытой головой, в ночной рубахе и серебряных очках на лысом лбу.

Это был бедный старый служащий, которого высоко ценило начальство за то, что он был суров со слабыми и невероятно ласков с сильными персонами. Он представился и спросил, чем может быть полезен его превосходительству. Старик был до такой степени взволнован, что искренне принял племянника за дядю, а лейтенанта за главнокомандующего.

Эдвард приказал ему проводить сеньору к маркизу Бласу де Кабаниль.

Когда тюремщик услышал такой приказ, ему чуть не стало плохо. Он оперся рукой о дверной косяк и пробормотал:

– Я самый преданный слуга вашего превосходительства, но в этот час закон категорически запрещает… Я знаю, что ваше превосходительство стоит над законом… и если говорить откровенно… Нам весьма нерегулярно выплачивают жалованье… Было бы неплохо получить несколько реалов от столь важного господина… Клянусь отцом и матерью, что я, дон Сципион Бамбокс, буду готов целовать руки вашего превосходительства… Побег отсюда невозможен… Но узник сейчас не один…

Последние слова тюремщик произнес таким дрожащим голосом и так тихо, что Нед почти ничего не расслышал.

– Я тороплюсь, – сказала Хоакина.

– Вы хотите, чтобы я повторил свой приказ? – спросил Уэлсли.

Дон Сципион Бамбокс в знак капитуляции поклонился до земли и снял с пояса огромную связку ключей. В этом заведении он совмещал обязанности духовника, кассира и директора.

Нед шагнул вперед, намереваясь проводить Хоакину, но она жестом остановила его и сказала:

– Я хочу пойти одна. Ждите меня.

Узилище оказалось просторным помещением с высокими сводами, которое в прежние времена явно предназначалось для других целей. Голые стены были сложены из камней и хранили следы давно облетевшей штукатурки. Когда-то в Талавера-де-ла-Рейна находился дворец кастильских королей, который со временем обветшал и превратился в руины. Именно эти руины были использованы для строительства здания инквизиции и исправительного учреждения.

Узилище, как и положено, выглядело весьма печально, но в нем имелась кровать, а также стол и стул. В Испании узник может быть помещен либо в самую неприглядную, либо в самую комфортабельную тюрьму на свете. Зависит это лишь от одного: располагает ли он необходимой суммой денег.

Как уже говорилось, жалованье дону Сципиону выплачивалось крайне нерегулярно.

Однако в камере маркиза имелась лампа, и наличие этого предмета роскоши позволяло дону Сципиону ежевечерне выпивать за ужином бутылку хереса. Испанцы, как правило, умерены и склонны к трезвости, но дон Сципион любил херес.

Лампа была украшена большим абажуром и заливала своим светом стол, заваленный книгами и бумагами. Здесь главным образом были собраны старинные и современные трактаты по химии, и все они были открыты на тех страницах, на которых описывался состав различных видов пороха. Помимо книг по химии имелись также труды по фортификации и минно-взрывному делу.

Все стены были исчерчены странными рисунками, сделанными углем. Они напоминали изображения рек или, скорее, каналов, потому что линии были по большей части прямые, как и углы между ними. Отдельные части этих таинственных каналов были обозначены буквами и цифрами. Все места слияния каналов почему-то были обозначены буквой «G».

Дон маркиз де Кабаниль сидел за столом, обхватив голову руками. Локтями он опирался на развернутую карту, представлявшую собой план скалистого массива Гибралтар, составленный в лондонском Адмиралтействе. Этот план он рассматривал с исключительным вниманием. Маркиз не шевелился и даже сдерживал дыхание. Его высокий лоб, украшенный редкими седыми волосами, в свете лампы казался сделанным из древней слоновой кости.

Это был красивый старик. Наверняка Веласкес с большой любовью выписал бы на полотне благородную худобу его черт. Даже сидя он казался очень высоким. За густыми белоснежными бровями старика, нависавшими над благородным орлиным носом, угадывался гордый строгий взгляд.

Глядя на лицо этого человека, полностью погруженного в какие-то расчеты, вы не заметили бы ни малейших признаков усталости, сожаления или печали. Старик совсем не думал о своей семье, которая, хоть и не забыла его, но не проливала слез и не знала, как ему помочь. Весь его облик говорил о том, что его терзает какая-то навязчивая идея, скорее напоминающая манию.

Глядя на него, мороз пробирал по коже. Говорили, что он сошел с ума, но так говорят про всех, кто сосредоточивает всю силу своего интеллекта на каком-то одном вопросе. Такая концентрация несет в себе мощнейший энергетический заряд. Если предположить, что у скалы может появиться душа, то при виде этого человека скала Гибралтар содрогнулась бы до самого своего основания.

Этот человек когда-то сказал: «Я взорву Гибралтар». Он давно забыл, что Испания задыхается в объятиях своих союзников и рушится под натиском своих врагов. Он не хотел ничего видеть и потому ничего не видел.

Время для него остановилось. Гром войны он воспринимал, как никчемный назойливый шум. Он жил одной лишь мечтой и с ней был готов умереть.

Он сказал: «Я взорву Гибралтар, но не для Фердинанда VII, который не более, чем аранхуэсский бунтовщик[39], а для Карла Бурбона, моего единственного короля и единственного хозяина». Одна только мысль, что какой-то там Бонапарт может носить титул короля Испании, вызывала у него улыбку. Он не верил ничему, что не соответствовало его взглядам. Служил он только Карлу и больше всего на свете мечтал свергнуть Годоя, не подозревая, как обошлась судьба с прежним всевластным министром.

Он постоянно изучал проблему и делал расчеты и ему не было никакого дела до того, что Англия стала союзницей временного правительства Испании. Ядро, пущенное из Гибралтара, убило наследника рода Кабанилей. Замок Гвадалупе сровняли с землей. Он мужественно воспринял свалившиеся несчастья и мечтал лишь о том, чтобы спасти Испанию. Маркиз в большей степени чувствовал себя благородным испанцем, чем несчастным отцом. Поэтому он сказал: «Я взорву Гибралтар».

Он верил в затеянное им дело. Христофор Колумб, раздвигая рамки возможного, заглядывал гораздо дальше него. Но Христофор Колумб строил свои расчеты на гипотезе, а у Бласа де Кабаниля была перед глазами конкретная цель. Для ее достижения надо было лишь выполнить определенный, пусть даже гигантский, объем работы.

Чтобы выполнить даже самый гигантский объем человеческой работы, требуются лишь деньги и время. Деньги не составляли проблемы, потому что Блас де Кабаниль был Богатым Человеком. Но кроме того он знал, на кого в случае чего возложить продолжение своего труда.

Он легко пережил утрату бесчисленных владений Кабанилей, потому что у него оставалось сокровище Кабанилей. Он не боялся, что его убьют, потому что у него был человек, способный продолжить его дело.

Вполне возможно, что он был сумасшедшим. Он составил безумный план, в соответствии с которым между подземельем Гвадалупе и Гибралтаром следовало прорыть галерею, проходящую под гибралтарской крепостью и тянущуюся до самого моря. Предполагалось разместить в этой галерее десять тысяч зарядов. Он все рассчитал. Он точно знал, сколько потребуется пороха, чтобы в назначенный час…

Это выглядело экстравагантно и было похоже на варварство. Но англичане уверяли, что Гибралтар неприступен, и это раззадоривало старика. А разве вы не сделали бы все, что от вас зависит, если бы – допустим такую абсурдную мысль – английское знамя развевалось над Брестом или Тулоном?

Маркиз Блас два года производил расчеты и пришел к тому, что ему потребуются четыре года работы и сто шестьдесят миллионов реалов, что составляет сорок миллионов франков.

Голова этого сумасшедшего работала, как часы. А мы ведь знаем, сколь часто людям приходилось сожалеть о том, что кого-то объявляли сумасшедшим.

Тому, кто знает историю, известно, что к Шарантону[40] и Пантеону[41] ведет одна и та же дорога. Говоря серьезно, отличие вчерашнего безумца от сегодняшнего гения заключено всего лишь в таком понятии, как успех.

Уже давно настала ночь, а Богатый Человек продолжал неподвижно сидеть за ярко освещенным столом. Внезапно в коридоре прямо за его дверью раздались какие-то звуки. Он быстро поднял голову и насторожился. В замочной скважине заскрипел ключ. Дон Блас де Кабаниль мгновенно сложил план, который он только что изучал, и спрятал его на груди.

Открылась дверь. На пороге появились два человека, чьи лица в свете лампы не были видны. Они обменялись словами, после чего дверь закрылась.

– Кто там? – спросил маркиз Блас.

Ответа не последовало, но послышались чьи-то легкие шаги. Из тени выплыла высокая величественная фигура, завернутая, словно персонаж античной трагедии, в развевающийся балахон. Старик не пошевелился, но, конечно же, почувствовал беспокойство.

Гостья, а это была женщина, остановилась рядом со столом. Была видна лишь ее высокая фигура, застывшая в театральной позе, а также белый посох, на который опиралась ее рука. Лицо по-прежнему оставалось в тени.

Маркиз Блас не стал повторять свой вопрос. Он поднялся. Ноги его, то ли от возраста, то ли от волнения, подгибались. Он взял лампу и приподнял ее. Из-под складок кашемира, прикрывавших седые волосы, показалось лицо Антиох-Амур.

Маркиз Блас де Кабаниль и Антиох-Амур какое-то время смотрели друг на друга, возможно, пытаясь разглядеть под маской времени прежде знакомые черты. Антиох, как это иной раз случается с дочерями ее народа, была красива, ослепительно красива.

На свете еще живы люди, которые помнят, каким был в молодости дон Блас, самый блестящий кавалер при дворе короля Карла III. Страсть, сблизившая испанского гранда и цыганку, была так сильна, что устранила пропасть между ними. Дон Блас был безумно влюблен.

Оба они еще были очень красивы, и несмотря на нынешнюю дистанцию между ними даже сейчас можно было понять, какая сила бросила их друг другу в объятия.

Антиох состарилась, как старятся цыганки, а дон Блас так, как это положено испанскому гранду, но оба несли свои головы гордо и высоко.

Маркиз Блас первым опустил взгляд. Прихлынувшая кровь немного окрасила его бледные щеки.

– Богатый Человек, – медленно и внушительно произнесла Антиох-Амур, – вы узнаете меня?

Дон Блас поставил лампу на стол.

– Совесть не бывает свободной от угрызений, – пробормотал он. – Я часто задумывался о том, что увижу вас, когда приблизится мой конец.

Он сел за стол. Антиох внимательно смотрела на него, и ее взгляд излучал торжествующую гордость.

Дон Блас сказал:

– Вы пришли сообщить, что мне пришел конец. Я готов. Неужели народ жаждет моей крови? Неужели англичанин боится моей ненависти? Или же это испанское правосудие требует лишить меня жизни?

– Угроз может быть много, но жизнь у тебя только одна, Блас де Кабаниль! – с холодным смехом отозвалась Высокая Женщина.

Она сделала шаг в его сторону и сказала:

– Посмотри на меня!

Веки старика оставались опущенными.

– Посмотри на меня! – повторила она и стукнула посохом по полу. – Ты давно меня не видел. Я сумела отомстить и больше не чувствую ненависти к тебе.

– А я ненавижу тебя, женщина! – воскликнул дон Блас. – Мой сын Анхель был частью меня самого, а Жанну де Шабанель, его жену, я любил больше собственных дочерей.

– Поэтому, Богатый Человек, моя ненависть угасла, – холодно произнесла цыганка. – Я вырвала твое сердце.

На лицо старика набежала тень. Антиох продолжала:

– Твоя первая жена любила тебя. В ту ночь, когда она умерла, под ее окном остался след моей голой ноги. Я оставила в живых Менсию, которая не любит тебя. Но сколько бы я ни упивалась местью, я никогда не утолю эту жажду… Дон Блас, совсем недавно я вновь возненавидела и потому забыла прежнюю ненависть. Я пришла, чтобы покончить дело миром.

– Я согласен покончить дело миром, – с усилием произнес маркиз. – У меня имеются другие, более важные, поводы для ненависти. Уходите и считайте, что мы умерли друг для друга.

– Условия мира, – заявила Высокая Женщина, – выбираю я, а не вы, дон Блас. Мне нужен не просто мир, мне нужен союз. Я не только не ищу вашей смерти. Как раз наоборот, мне нужно, чтобы вы жили. Слушайте меня.

Она уронила свои сухие руки, присела на корточки на полу и застыла в той позе, которая нам уже известна. Маркиз отодвинул стул и скрестил руки на груди.

Она ответила ему уверенной улыбкой.

– Слушайте меня, – повторила она. – Англичане перебили часть моего народа, сожгли палатки и разграбили повозки. Я хочу отомстить англичанам.

Блас приоткрыл сомкнутые веки.

– В этой голове созрел хитроумный замысел, – продолжила она, указав длинным острым пальцем на череп Кабаниля. – Этот замысел поможет мне отомстить. Я выпущу вас на свободу, Богатый Человек, чтобы вы могли осуществить свой замысел.

Она приготовилась услышать ответ, но дон Блас молчал. Она поняла, что может не достичь своей цели, испугалась, и тысячи мелких переплетенных морщинок на ее лице стали еще глубже. Тогда она направила всю свою энергию в глаза и так пристально взглянула на Кабаниля, что ее взгляд проник сквозь преграды и дошел до мыслей узника. Вскоре она поняла, что избрала правильный путь. Висок старика задрожал и стал красным. Губы его зашевелились, но он не произнес ни слова. Когда он открыл глаза, в них сверкнули яркие искры.

Он почувствовал, как его же навязчивая идея с новой силой овладевает им, словно демон.

– Значит, уже пора! – произнес он, безуспешно пытаясь взять себя в руки. – Пора!.. все сходится… а угодные Богу планы, как всегда, осуществляются по чистой случайности… Женщина, ты не тот инструмент, который я бы выбрал по своей доброй воле, но нам по-прежнему неисповедимы пути Провидения… Время пришло. Я готов. Плод созрел… Говори! У меня действительно обширные планы, и их осуществление станет местью всех тех, кто страдает от бесчинств англичан.

Антиох-Амур сдержала победный вздох, который едва не вырвался из ее груди. Глядя на нее, могло показаться, что она хранит ледяное спокойствие.

– Правильно ли ты все рассчитал, Богатый Человек? – спросила она. – Ты уверен, что сможешь сдвинуть эту недвижимую массу?

Блас широко раскрыл глаза и даже как будто стал выше ростом. Ноздри его раздулись. Он взял со стола полный стакан с водой и выпрямил державшую его руку.

– Я так же уверен, как уверен в том, что при желании могу разбить этот стакан, – сказал он.

После этого он с энтузиазмом воскликнул:

– Архимеду, чтобы перевернуть землю, нужна была только точка опоры. Для этого у него был рычаг. У меня же, чтобы взорвать скалу, имеется порох, и мне требуется только искра, чтобы его поджечь. Этой искрой, женщина, станет мое освобождение. Если ты принесешь мне свободу, то услышишь раскат грома, который возвестит перепуганной Европе: «Не трогайте Испанию!»

От Антиох повеяло еще большим холодом. Она спросила:

– Где находится порох?

Старик вместо ответа произнес:

– Закон гласит: не касайтесь королевы, даже чтобы ее спасти. А еще закон гласит: не касайтесь ковчега завета, даже чтобы не дать ему упасть. Испания – это королева всех наций на земле, и она же есть ковчег завета древних верований и верований наших предков. Не касайтесь Испании, даже чтобы ее защитить. Не касайтесь Испании проклятые англичане, еретики, богоотступники, палачи королей и народов!

– Где твой порох? – вновь спросила Антиох. – Мне безразличны твоя Испания, твои короли и твой Бог. Мне нужна месть. Предлагаю говорить серьезно и ясно. Ты знаешь, что мне известно абсолютно все, что касается твоего дома. Что ты называешь порохом? Уж не сокровища ли Кабанилей?

Пламя, горевшее в глазах старика, погасло. Теперь его лицо ничего не выражало. Антиох сделала презрительный жест.

– Мне не требуется ваше доверие, Богатый Человек, – сказала она. – Мне нужны лишь ваши действия. Мне не надо задавать вопросы, чтобы что-то узнать. Я даже не спрашиваю, существуют ли на самом деле сокровища Кабанилей, история которых известна даже детям… Меня интересует одно: уверены ли вы, что в настоящее время являетесь хозяином этих сокровищ?

На устах дона Бласа показалась горделивая улыбка, и его взгляд невольно обратился к тому месту в камере, где с момента его водворения в тюрьму висели его коричневый плащ, шляпа и шпага.

Быстрые, как молния, глаза Высокой Женщины проследили за этим взглядом. На все ушло не более секунды, хватило мгновенного поворота зрачка, после чего ее лицо вновь застыло в строгой неподвижности.

– Должно быть, вы не знаете о том, что случилось за время вашего отсутствия? – продолжила она.

– Отнюдь, – ответил Блас. – Мне сообщили все новости.

– Когда?

– Три дня тому назад.

– В наше время все происходит стремительно… Прошлой ночью Самуэль да Кошта начал поиски.

– Пусть ищет.

– Думаете, он ничего не найдет?

– Ни он, ни кто-либо другой.

– А донье Менсии вы не раскрыли свой секрет?

– Даже Анхель узнал бы его только после моей смерти…

– Ваш замок Кабаниль сегодня был разграблен.

– Кем, французами или англичанами?

– Испанцами.

– У них помутился рассудок… Надеюсь, сеньорам не причинили зла.

– Они отважно защищались, а потом их спасли.

– Кто их спас, мои отважные слуги?

– Ваши отважные слуги набрали столько добычи, что не могли унести, и при этом они кричали: «Смерть Кабанилю!»

– Тогда кто же их спас?

– Один английский офицер.

– Скажите мне его имя. Я должен его знать.

– У него два имени: одно вы ему купили, а другое я дала ему при рождении. Его зовут Манро, лэрд де Комин, а еще его зовут Фарес.

Брови старика сурово сдвинулись, но он промолчал. А Антиох-Амур спросила:

– Вы ведь не боитесь этого разграбления, Богатый Человек?

– Я ничего не боюсь… Если говорить о замке Кабаниль, то мне было бы жаль его старых стен, если бы они рухнули.

– Почему же вы ничего не боитесь? Молчите?.. Вы забыли, как в прежние времена тщетно пытались скрыть от меня ваши мысли? Постарело одно лишь мое тело, но мой разум все еще молод. Я вижу вас насквозь, словно ваше сознание спрятано под прозрачным стеклом. Вы ничего не боитесь, Богатый Человек, потому что верите, что ваши сокровища надежно хранятся в непроходимом лабиринте за железной дверью с невидимой замочной скважиной… Вы вздрогнули, дон Блас! Вы прожили долгую жизнь, дон Блас, и кое-что забыли… Вы ничего не боитесь, потому что требуется нарисованный вами план, чтобы найти дорогу, которая проходит на разной глубине подземелья…

У маркиза задрожали губы.

– Женщина! – воскликнул он. – Ты говоришь наудачу!

– Я говорю так, как вижу… Ты ничего не боишься, потому что, если отыскать путь, то надо будет еще найти замочную скважину, а найдя замочную скважину, придется искать ключ, единственный в мире ключ, который сможет сдвинуть с места десять стальных ригелей… Ты ничего не боишься, потому что в прежние времена такие вещи делали на совесть. Твои сокровища спрятаны идеально и находятся под надежной защитой. План тройного подземного перехода ты держишь в своей голове и, несомненно, носишь на шее ключ, словно благословенную жрецами медаль… Так знай, кое-кто раскрыл твой секрет, кое-кто увидел в глубокой нише бронзовую руку, а также колонну на постаменте и плиту, помеченную крестом… Кое-кто приподнял железный покров, скрывающий замочную скважину…

Она замолчала. Все ее колдовские способности были напряжены до предела. Ледяная внешность скрывала невероятно интенсивную работу всех чувств и интеллекта.

Говорила она страстно, но при этом холодно оценивала эффект каждого произнесенного слова, выбрасываемого, словно щупальце моллюска, которым она нащупывала путь к истине. Все, что выражало растерянное лицо старика, она понимала лучше слов, написанных в книге.

Однако больше всего ее внимание привлекли взгляды старика, которые он невольно метнул, инстинктивно реагируя на два разных вопроса: является ли он хозяином своих сокровищ, и носит ли он на шее ключ. В обоих случаях взгляд дона Бласа непроизвольно метнулся в угол, в котором висели его плащ, шляпа и шпага. Ему явно требовалось усилие, чтобы отвести взгляд от этих предметов.

– Заканчивай! – пробормотал дон Блас, по вискам которого струился холодный пот.

Антиох в этот момент пыталась незаметно приблизиться к плащу, шляпе и шпаге.

– Я, конечно, закончу, Богатый Человек, – сказала она, – но ты должен вспомнить все то, что забыл… Кто-то переступил через неприступный порог, кто-то видел сокровища Кабаниля.

– Этот кто-то и есть ты? – с трудом выговаривая слова, спросил старик. Он конвульсивно сжал руки, как будто ухватил под своей одеждой скользкую рептилию.

– Это я, – спокойно ответила Антиох.

Затем она иронично и презрительно добавила:

– Только не пытайся меня придушить, не трать понапрасну свои последние старческие силы. Придушив меня, ты погубишь свою последнюю надежду… Успокойся, дон Блас де Кабаниль, все это я видела лишь своим духовным зрением, когда бросала на дно вазы с чистой водой расплавленный свинец.

Дон Блас с шумом выдохнул, и наступило молчание, которое довольно быстро прервала Антиох.

– Я видела, как в твоем мозгу зарождался этот проект, – сказала она. – Мои глаза следили за тобой, продолжают следить и будут следить дальше. Они говорят, что ты сошел с ума, и они правы, потому что в нашей стране все, что удивляет плебс, считается безумием. Твой проект удастся.

– Значит, ты проверила его? – воскликнул дон Блас, невольно признав своим восклицанием, что поверил ей.

Антиох безукоризненно умела лгать. Ложь – это азбука цыганского искусства.

– Я все проверила, – сказала она, – но так и не смогла понять, сможешь ли ты лично исполнить этот проект.

– Почему ты это не поняла?

– Потому что для этого требовалось твое присутствие.

– Вот я перед тобой, – сказал Блас и высоко поднял голову.

Антиох заносчиво улыбнулась и пробормотала:

– Все случилось именно так, как я предсказывала, Богатый Человек. Ты все еще веришь мне?

– Полностью, – без колебаний ответил старик.

И добавил:

– Женщина, я не спрашиваю тебя о моей жизни и смерти, потому что это не имеет значения… Речь идет только о моей мести. Я хочу знать.

Если человек искренне желает узнать, что его ждет в будущем, то это невероятно облегчает задачу любому ясновидящему. Ему остается только придумать мизансцену и выбрать подобающую мимику и гримасы, которые лучше всего подходят для достижения стоящей перед ним цели. Ясновидящие всегда ставят перед собой определенные цели, не забывая, конечно, о кошельках своих клиентов.

Именно этим в тот момент занималась Высокая Женщина, прекрасно помнившая, что кошелек Кабаниля – это целая гора золота.

В тот момент у нее не было при себе ни подвешенной к потолку мертвой птицы, ни костра, ни плавильни для свинца, ни вазы, наполненной чистой водой. Но чтобы выглядеть пророком, она могла использовать подобающие приемы, хотя бы те, что известны с сотворения мира.

Высокая Женщина владела приемами гипноза, причем обучил ее гипнозу вовсе не Месмер[42]. Знание о всепроникающих флюидах исходит из Египта, а цыгане, как известно, вышли из страны пирамид, на которых многие иероглифы толкуют о древнем гипнозе. Антиох-Амур выпрямилась во весь рост, сосредоточилась, как шаман перед камланием, и возложила руки на старого сеньора, который даже не думал сопротивляться.

С самого начала свидания Антиох упорно шла к своей цели. Шла медленно, но уверенно. Она явилась к маркизу, чтобы украсть у него ключ от железной двери, поскольку была уверена, что Блас взял его с собой в тюрьму. Если бы ключ остался в зáмке Кабаниль, то дон Блас, узнав о его разграблении, должен был испугаться. А он не испугался.

Кроме того, вовсе не духовное зрение указало цыганке на трехуровневое подземелье Кабаниля. В ее смутном, но точном описании не было ничего фантастического. Ведь она своими собственными глазами видела план, оставленный Хоакиной на столе в башне Фердинанда Католического. Она тщательно изучила этот план и теперь точно знала дорогу, ведущую к сокровищам.

Висел ли ключ на шее дона Бласа, или он был спрятан в висевшей на стене одежде? Или его взгляд, дважды брошенный в одном и том же направлении, указывал на тайник в стене или в полу? Голые ноги Высокой Женщины отличались невероятной ловкостью и чувствительностью. Разговаривая, она постоянно мерила шагами камеру маркиза и успела проверить все плиты, которыми был выложен пол. Ни под одной из них что-либо обнаружить не удалось.

Все это было похоже на игру в прятки с той лишь разницей, что некому было сказать Высокой Женщине «горячо» в тот момент, когда случай подводил ее к невидимой цели.

Но она была профессионалкой и обладала необходимым инстинктом и ловкостью. Мы уверены, что в этом нет никакого колдовства, а есть лишь природная чувствительность и хитрость, отточенная многолетней практикой.

С невероятно серьезным видом она проделала дюжину пасов. Двенадцатым пасом она с поразительной ловкостью ощупала всю одежду дона Бласа, получив исчерпывающее представление о содержимом его карманов.

Ключа не было нигде.

Тогда она обняла дона Бласа за талию и вознесла вдохновенный взгляд к небу.

– Возможно… – прошептала она.

На шее тоже не было ключа. Гипноз исчерпал все свои возможности. Высокая Женщина ослабила хватку и сказала:

– Пока я ничего не могу сказать.

– Что вам для этого требуется? – спросил дон Блас.

Вместо ответа она принялась что-то искать вокруг себя.

– Я не могу ориентироваться в отсутствие небосвода, – глухо произнесла она. – Укажите мне четыре основные точки на небе.

Дон Блас изобразил на листе бумаги две линии, перекрещивающиеся под прямым углом. Антиох посмотрела на них и концом посоха сделала четыре отметины на стенах камеры. Та, что указывала на север, оказалась рядом с плащом.

– Любовь находится на востоке, – сказала она, – счастье на юге, смерть на западе… север – это железо, которое поляризует магнит. Чтобы мстить, требуется железо. Месть на севере!

Она медленным театральным шагом обошла вокруг стола, не забывая тщательно ощупывать каждую плиту на полу. Дойдя до стены, она изобразила на ней несколько странных фигур. Затем она отодвинула плащ. Нигде не было ни ключа, ни признаков тайника.

А ведь ее инстинкт громко кричал: «Горячо!»

В какой-то момент Антиох заметила беспокойство во взгляде Кабаниля. Она обернулась и увидела, что Кабаниль внимательно следит за ней. Ей было горячо!

С помощью посоха она, как подобает всем колдуньям, нарисовала большой круг и стала ходить по кругу, постепенно сокращая радиус. Внезапно ее правая нога вздрогнула. Одна плита просела под ее ногой, но совсем незаметно. Этого было достаточно! Она продолжила движение и наконец уселась на край соседней плиты спиной к Кабанилю, который по-прежнему внимательно за ней следил.

Она скрестила ноги, а руками уперлась в посох, так чтобы Богатый Человек мог видеть ее руки.

Богатый Человек видел их, и это немного его успокаивало.

Но он не видел ее ноги. Ноги Антиох-Амур, столь же ловкие, как и руки, в этот момент усердно работали. Ноготь большого пальца ноги медленно и терпеливо старался поддеть плиту.

Дело уже было на мази, но тут во второй раз открылась дверь камеры. Это отвлекло дона Бласа и позволило Высокой Женщине быстрее выполнить ее работу. Маркиз Блас обернулся к двери, на пороге которой, согнувшись в две погибели, стоял главный тюремщик. Так он приветствовал Хоакину перед тем, как закрыть за ней дверь. Этого было достаточно. Антиох-Амур сунула руку под плиту, и ее пальцы дрогнули от контакта с ключом.

Она достала из-под своего балахона металлический футляр с воском и спокойно сделала отпечаток головки ключа.

Хоакина твердым шагом двинулась прямо к отцу, который гневно смотрел на нее. Но она не видела его взгляда. Она не боялась его, потому что в своем отчаянии была настроена очень решительно. Она очень изменилась. Ее живые блестящие глаза были неподвижны. Глядя на то, как она приближается к Богатому Человеку, можно было подумать, что по дороге она забыла о цели своего визита.

– В прошлом, – недовольным голосом пробормотал дон Блас, – у Кабаниля были слуги, которые никого не пускали к нему, когда он был занят… О каком новом несчастье вы хотите сообщить мне, донья Хоакина?

– Об огромном несчастье, отец, – с трудом проговорила девушка.

Ощущение было такое, что говорила она первое, что приходило ей в голову.

– С тех пор, как меня лишили свободы, вы приходите уже во второй раз, сеньора, – с горечью в голосе произнес старик. – В первый раз вы хотели вырвать у меня мой секрет, во второй раз…

– Мне больше незачем знать ваши секреты, сеньор, – перебила его Хоакина, заливаясь слезами.

– Почему всегда приходите вы, а не донья Менсиа? – нахмурившись, спросил дон Блас.

– Донья Менсиа! – растерянно повторила девушка. – Это та женщина, которую я называла своей матерью?

Старый маркиз изменился в лице. Он подумал, что его жена умерла. Но он не успел задать вопрос, потому что Хоакина уже взяла себя в руки.

– Донья Менсиа, – громко выговорила она, расправив плечи. – Она счастлива! Она вновь обрела свою дочь!

– Бланш? – воскликнул старик, у которого сильно забилось сердце.

– Нет… другую… сеньор, у вас имеются дочери, с которыми вы не знакомы.

Сказано это было тихим голосом, полным пронзительной иронии.

Затем она двумя руками откинула назад свои черные волосы и громким голосом произнесла:

– Сеньор маркиз де Кабаниль, отец мой, я пришла, чтобы узнать от вас, являюсь ли я дочерью вашей жены или внучкой цыганки.

Ответа не последовало, зато с другой стороны стола послышался язвительный смех.

Дон Блас содрогнулся. Его лицо стало смертельно бледным. Он повернулся в ту сторону, где Антиох-Амур завершала свое священнодействие. Она сидела на корточках и опиралась руками на белый крест. Хоакина проследила за его взглядом. Ее предупредили, что узник в камере не один, и все же она удивилась, потому что ничего не удерживалось в ее голове. Она не узнала женщину, но узнала белый крест и, отступив на несколько шагов, испустила крик.

– Она здесь с вами! – пробормотала она. – Эта женщина!

Высокая Женщина не сразу встала на ноги. Она ступней выравнивала плиту, успев положить под нее ключ, с которого она сделала оттиск. Когда она поднялась, ее руки были пусты. Цыганка подошла к столу и спросила:

– Могу я говорить при этой девушке?

Дон Блас бросил на нее обеспокоенный взгляд.

– Она имеет право знать свое прошлое, – тихим голосом ответил он. – Мой сын Анхель и его жена Жанна унесли с собой мое сердце. Но независимо от того, как зовут ее мать, это мой ребенок, и я страдаю, глядя на ее страдания. Скажи ей всю правду, которая мне не ведома. А ты, девушка, – обратился он к Хоакине, – уходи, как только узнаешь всю правду. Независимо от того, как звали твою мать, принадлежишь ты мне. Я так решил. Ты будешь богата. Сейчас я не могу заниматься своей семьей. Если я согрешил, то рассудит меня Господь Бог. Ты здесь лишняя, уходи.

Он показал жестом, что сильно утомлен, обхватил голову руками и больше не смотрел на Хоакину, словно не имел отношения к той сцене, которая должна была с минуты на минуту разыграться в его камере.

Антиох пришлось сделать большое усилие, чтобы скрыть свое дикое торжество. Она обошла вокруг стола и приблизилась к трепещущей Хоакине.

Хоакина отшатнулась. В ее взгляде застыл неподдельный ужас.

– Я ничего не хочу знать! – пробормотала она. – Ничего мне не говорите, я больше ничего не желаю знать!

Глаза Высокой Женщины загорелись, как пылающие угли. Она совсем близко подошла к девушке и произнесла:

– Дочь моего сына, у нас сердце находится не там, где у христиан.

Обезумевшая испуганная Хоакина испустила стон. Она уже теряла сознание, когда Антиох-Амур подхватила ее на руки и приподняла.

– Ты вольная газель, затерявшаяся среди порабощенного скота, – сказала она. – Приходи к нам, и ты станешь королевой. Теперь у меня есть возможность сделать для тебя золотой трон, украшенный бриллиантами.

– Оставьте меня, – простонала Хоакина.

Высокая Женщина ослабила объятия. Затем она продолжила, но совсем тихо, чтобы старик не смог ничего услышать:

– Разве я солгала тебе, цыганочка? Разве твоя судьба не явилась из Шотландии? Разве твой отец, чья месть проложила бездну между тобой и христианами, не носит шотландский плед и шотландский меч? Разве не видела ты, как Менсиа прижимает к своей груди настоящую дочь, а тебе достаются лишь слезы жалости? В твоих жилах течет гордая кровь. Дитя мое, ты их враг, и раздавишь их, как только пожелаешь. Иди с нами, ведь мы мстители и победители. Ты унаследуешь все их богатства и все мое могущество.

Она словно стала выше ростом. Она больше не играла роль. Теперь она говорила голосом любящей львицы.

– Оставьте меня! Оставьте меня! – повторила Хоакина, отбиваясь от нее, словно раненая птица.

– Значит, ты любишь тех, которые презирают тебя сегодня и прогонят завтра?

– Да, я люблю их! – ответила дочь Кабаниля с пылкостью, свойственной ее натуре.

И она из последних сил оттолкнула от себя цыганку.

– Я люблю их! Я люблю их! – вызывающе воскликнула она. – Убейте меня так же, как вы убивали их! Я с ними и я против вас! Я на стороне благородных жертв и буду бороться с подлыми жестокими убийцами… Я люблю их с такой же силой, с какой презираю и ненавижу вас!

Все то время, пока длилась эта сцена, маркиз Блас сидел с отрешенным и вялым видом. Он не пытался что-то услышать. Его мысли витали совсем в других сферах. Внезапно нахлынувшие чувства всколыхнули его утомленное сердце, но длилось это недолго. Учащенное биение сердца прекратилось само собой, как останавливается маятник после того, как в часах лопнула главная пружина.

Уже через минуту он вновь погрузился в свои мысли. Последнее восклицание Хоакины он воспринял, как несвоевременный шум, отвлекающий его от важных мыслей. Когда она, вся в слезах, приблизилась к нему в надежде обрести защиту, маркиз спокойно встал и, держа ее за руку, направился к двери. Он приказал цыганке отойти в сторону и громко позвал тюремщика.

Когда дверь открылась, он пальцем указал на Хоакину и сказал:

– Вам не следует опасаться бедности. Кабаниль не бросает своих детей.

Хоакина закрыла лицо руками и, задыхаясь от рыданий, переступила порог.

Не глядя на нее, дон Блас возвратился на свое место, не дождавшись, когда закроется дверь.

– Женщина, – произнес он, – теперь мы одни. Я верю только во всемогущего Бога, которому в последний час вверю свою бессмертную душу. Но в Ветхом Завете и вульгарной истории упоминается какая-то таинственная сила, которая не имеет отношения к Богу. Я знаю, что вы являетесь агентом этой силы, проклятой истинной верой. Я совершаю грех и обещаю, что раскаюсь. Я слишком долго ждал. Говорите, я слушаю.

– Я враг твоего всемогущего Бога, и Он ничего не может поделать со мной, – ответила Антиох-Амур, которая вновь стояла у стола. – Зачем нужна ваша бессмертная душа, если, не успев лечь в гроб, вы уже утрачиваете свет вашего разума и тепло вашей любви? Что есть ваша вера, если вы сознательно грешите, давая издевательское обещание раскаяться? Тяжелый камень должен упасть, легкий дым должен подняться в небо. Таков Божественный закон, имя которому Природа. Спрашивай меня, я буду отвечать.

– У тебя получилось?

– У меня всегда все получается.

– Ты узнала мое будущее?

– Я его знаю.

– Доведу ли я свое дело до конца?

Антиох сделал вид, что она не уверена. Старик впился в нее жадным взглядом.

– Да, – произнесла она наконец, – если только тебе до этого момента удастся сохранить твое оружие.

Во взгляде дона Бласа мелькнуло сомнение. Он смежил веки, а когда его глаза раскрылись, они были кроваво-красными.

– Мое оружие! – повторил он. – Клянусь Богом, я и сейчас им владею.

Он с неожиданной для его возраста ловкостью в два прыжка добрался до угла, в котором висела его шпага, и широким жестом выхватил ее из ножен.

– Ключ был здесь, когда ты вошла, – угрожающим тоном сказал он. – Если сейчас его нет, то, значит, ты его украла. А если ты его украла, то возвратишь его или умрешь.

Ни один мускул не дрогнул на строгом лице цыганки.

Это ни о чем не говорило, и дон Блас прекрасно это знал.

Держа в руке обнаженную шпагу, дон Блас опустился на колени, продолжая следить за Высокой Женщиной, которая презрительно наблюдала за ним. Дрожащими пальцами маркиз пытался нащупать стык между плитами. Наконец он приподнял плиту и увидел, что ключ был на месте. Он отбросил шпагу и лихорадочным движением схватил ключ.

– Он всегда будет при мне! – прошептал он. – Для лучшей сохранности я готов вскрыть свою плоть.

Высокая Женщина шевельнула плечами.

– Богатый Человек, – сказала она, – судьба на вашей стороне. Завтра вас освободят.

Тем временем Хоакина мчалась по длинным коридорам тюрьмы, оставив позади сеньора Сципиона Бамбокса, который умолял пожалеть его, ссылаясь на свою подагру. Когда открылась дверь, девушка бросилась бежать по улице, не понимая, где она находится.

Нед Уэлсли бежал за ней, пытаясь ее догнать. Он слышал ее тяжелое дыхание, похожее на рыдания, и это разрывало его сердце.

Не имея представления о только что разыгравшейся сцене, он постоянно повторял:

– Куда же вы, сеньора? Неужели что-то случилось с вашим отцом?

Но она его не слышала.

Неожиданно она остановилась рядом с аркадами перед нишей, забранной решеткой, в которой в свете фонаря стояла статуя Богородицы.

– Эта дорога ведет к реке? – спросила она таким тоном, от которого у Неда пошел мороз по коже.

Затем, не дожидаясь ответа, она гневно спросила:

– Что вы от меня хотите? Почему вы меня преследуете?

В этот момент Нед наконец догнал ее.

– Милорд, – сказала она, внезапно успокоившись, – вы добрый человек, и вы меня простите. С моей головой творится что-то странное. Меня только что постигло большое несчастье.

– Чем я могу?.. – начал было Нед.

– Мне надо знать, – перебила она его, – где сейчас может быть граф Эктор де Шабанель.

– Скорее всего, господин де Шабанель добрался до французских войск, – печально ответил Нед.

– Я хотела бы, – сказала Хоакина, – мне бы хотелось…

Казалось, что она тщательно подбирает слова.

Внезапно она умолкла и обхватила голову руками.

– Господи, я сама не знаю, что я хочу! – залившись слезами, воскликнула девушка. – Он разлюбит меня, когда узнает об этом… Кто же тогда меня полюбит?.. Я пропала… пропала!

Она рукой ухватилась за решетку, повесив на грудь свою очаровательную головку.

Безмерно страдавший Нед не осмеливался задавать ей вопросы.

– Милорд, – помолчав, сказала Хоакина, – я благодарю вас за помощь. Прошу вас, дайте мне опереться на вашу руку, потому что я осталась без сил. Я хочу вернуться к своей матери.

Это слово вырвалось настолько неожиданно, что заставило ее содрогнуться. Она так сильно зашаталась, что Нед был вынужден ее подхватить.

– Моя мать… – с душераздирающим отчаянием прошептала она. – Я хотела сказать донья Менсиа де Кабаниль.

И она с большим трудом медленно тронулась в путь. Через минуту Нед почувствовал, что она перестала виснуть на его руке, а ее шаг стал свободным. Нед, это бедное влюбленное дитя, почувствовал радость вперемешку с печалью. Обожаемое сердце Хоакины билось рядом с его сердцем. Как бы он был счастлив, если бы мог отдать последнюю каплю своей крови, чтобы высушить слезу, блестевшую на ресницах его идола!

Он услышал, как она бормочет, обращаясь к самой себе:

– Жизнь – это сплошное страдание…

Он резко остановился и воскликнул:

– Богом прошу вас, сеньора, неужели вы думаете о смерти?

– Мы еще далеко? – спросила она.

А затем ласковым голосом добавила:

– Она спит… я могла бы ее поцеловать…

Они дошли до дома доньи Менсии и остановились. Нед прямо на мостовой упал на колени.

Говорить ему было трудно, потому что даже в этот момент наивысшего напряжения чувств он испытывал непреодолимую робость. Тем не менее он произнес:

– Мне ничего не известно… Вы ничего мне не рассказали… Да и имею ли я право на ваше доверие?.. Знаю только, что вы безмерно страдаете, а я не в состоянии унять ваши страдания. Я не буду говорить, что я вас люблю. Я испытываю не любовь, а обожание. Я надеюсь только на одно: умереть от любви. Это не должно оскорблять вас, сеньора, потому есть еще одно чувство, и оно сильнее моей страсти. Я говорю о почтении к вам. Если бы я мог облегчить ваши страдания, отдав то, что в этой жизни мне всего дороже…

Его речь перебил сухой резкий смех. Смеялась дочь Кабаниля.

Слова замерли на губах Эдварда Уэлсли.

– О любви еще можно говорить, – с ужасающей иронией произнесла Хоакина. – Ведь я молода и красива… Но говорить о почтении!

Она вновь рассмеялась, ранив своим смехом сердце Неда.

Внезапно она склонилась к нему и спросила:

– Вы достаточно сильно меня любите, чтобы убить меня?

Он стремительно вскочил, словно подброшенный пружиной.

– Убить вас! – повторил он.

Она перестала смеяться и властным тоном сказала:

– У вас впереди прекрасная жизнь, милорд. Та, которую вы должны любить, находится в Лондоне в особняке своих благородных родителей…

– Что может быть благороднее, чем родство с семейством Кабаниль?.. – начал было Нед.

Она судорожно сведенной рукой закрыла ему рот.

– Вы ничего не знаете! – сказала она сквозь зубы. – У меня и у Кабанилей сердца находятся в разных местах. Вы сами признались, что ничего не знаете. Я и сама еще вчера ничего не знала. Вчера я была дочерью Кабаниля. Вы правы, милорд, нет ничего благороднее, чем альянс с семейством Кабаниль. Мне не жаль своего благородного происхождения… Я жалею только мою дорогую мать… У меня больше нет матери… Я дочь убийцы… Прощайте!

Она направилась к дому, но Нед перегородил ей путь.

– Я с большим доверием отношусь к сказанному вами, сеньора, – твердо произнес он. – Такими словами не принято бросаться. Вы сказали, что вы дочь убийцы.

Удивленная Хоакина остановилась, а Нед продолжил:

– Я сын Ричарда Уэлсли, маркиза Уэлсли, графа Морнингтона, виконта Уэлсли, виконта Морнингтона, барона Морнингтон де Дунган-Касл, пэра Англии, кавалера орденов Подвязки и Святого Патрика, главного лорда-губернатора Индии.

Он остановился, затем глубоко вздохнул и продолжил:

– Сударыня, после смерти моего уважаемого отца, да продлит Господь его дни, я получу часть его титулов и состояния. Я совершеннолетний. Каким бы ни оказалось ваше новое имя, какими бы подлостями оно ни было запачкано, какие бы преступления не совершил ваш отец, какой бы публичной казни он ни подвергся, я все равно буду смиренно просить вашей руки, и я клянусь, призывая Бога в свидетели, что в моем доме вы будете любимой супругой и к вам будут относиться с всевозможным почтением.

Онемевшая Хоакина застыла, словно пораженная громом. Молодой вельможа стоял перед ней, прижимая к груди свою шляпу. На его лице отразилось все смирение его души, а глаза светились глубокой сердечной страстью.

Хоакина стремительным движением, от которого невозможно было уклониться, схватила обе его руки и горячо припала к ним губами.

– Что вы делаете, сеньора! – пробормотал плачущий Нед, вырывая свои руки.

– Спасибо! – воскликнула девушка, сама не своя от переполнявшего ее чувства благодарности. – О, вы даже представить себе не можете, каким бальзамом вы покрыли мою сердечную рану!

– Могу ли я надеяться?.. – начал было Нед, который вновь почувствовал смущение.

Хоакина не дала ему договорить. Она вновь схватила его руки и прижала их к своей груди.

– Нет, – пробормотала она. – Послушайте… и простите меня, Нед, мой дорогой благородный брат… отныне до своего последнего вздоха я буду любить вас, как брата… Вы не поняли причины моей радости. Поэтому еще раз говорю: простите меня. Моя радость была совсем по другому поводу. Слушая вас, я почувствовала, что спасена, потому что из-за меня с волнением забилось самое благородное сердце на свете… Эктор тоже молод, искренен и благороден… Он мой жених… Принадлежать я могу только Эктору.

Нед опустил голову. Он взял ледяную руку дочери Кабаниля и поднес ее к губам.

– Прощайте, – прошептал он дрожащим от волнения голосом. – Я знаю, что Эктор де Шабанель достоин вас…. И все же… со всеми другими я горд, миледи, а, находясь рядом с вами, могу лишь смиренно вас обожать… Но я все-таки скажу, что, если ваши ожидания будут обмануты… если французские предрассудки допускают, что на детей могут пасть грехи их отцов… одним словом, на коленях вас прошу, оставьте мне надежду… Если Эктор окажется не в состоянии по достоинству оценить свое счастье…

Он не договорил. Смотревшая на него с умилением Хоакина не на шутку растрогалась.

– Вы ведь всегда будете здесь, не правда ли? – спросила она со слезами на глазах.

– Я останусь навсегда и буду вас ждать. Я готов ждать долгие годы до своего последнего вздоха.

Хоакина повисла на его руке. Уэлсли наклонился, и она запечатлела на его лбу поцелуй.

– Никогда!.. – прошептала она.

Затем, неожиданно воспрянув, она сказала:

– Я принадлежу ему и только ему! Прощайте, милорд! Если он оттолкнет меня, тогда я умру!

На колокольне Матильи, симпатичного городка провинции Леон, который стоит на большой дороге, идущей из Саламанки в Сьюдад-Родриго, пробили полдень. В полдень в Испании спящих людей больше, чем в полночь. Это классическое время сиесты, когда все, и бедные, и богатые, стремясь укрыться от жары, ложатся спать.

Въезд в Матилью, расположенную далеко от районов боевых действий, оставался свободным, однако ее узкие мощенные булыжником улицы были пусты, как и большая дорога, идущая через пустынные поля. Даже на берегах небольшой наполовину высохшей речки не было ни души.

Спали все: люди в своих домах, овцы в выжженной солнцем траве, ветер, застывший в перегретом воздушном пространстве, вода в подернутом тиной озерце, унылый шпажник, поникший, словно по нему пронесся ураган. Не спало только солнце, заливавшее пересохшую землю своими безжалостными лучами.

Компанию бодрствующему солнцу составлял только бедный маленький Жибоз, который скрючился на спине большого серого коня и вел под уздцы красавца Алазана, потерявшего остатки терпения из-за навязанной ему спокойной побежки трусцой. Лазариль, как ему было положено, явился на свидание первым. Не доезжая Матильи, он пересек речку вброд и расположился под купой деревьев. Ждать ему пришлось недолго.

Не успели отзвонить колокола Матильи, как вдали со стороны Роллана показалось облачко пыли. Облачко быстро приближалось, и вскоре из него показался покрытый пылью всадник на коне, от которого валил пар.

– Какие новости? – спросил Сезар, спрыгнув на траву.

– Они переночевали в летнем доме Кабанилей, – ответил Жибоз. – В общей сложности их восемь офицеров, включая Черного Комина, а также целая армия добровольцев.

– А что наши люди?

– Все четверо давно готовы… Вот только они говорят, что иметь дело с шестьюдесятью элитными всадниками, изготовившимися к охоте, это то же самое, что испытывать терпение Господа Бога.

В этот момент Сезар стоял рядом с Алазаном и разминал его мышцы, как это всегда бывало накануне ответственной гонки. Конь, мотая своей чудесной головой, реагировал на все движения хозяина и напрашивался на ласки.

– Наши драгуны готовы на все, – продолжил Жибоз, – но на вас явно сделаны ставки. Английские штабные офицеры прекрасные наездники, а командующий ими Черный Комин знает окрестные равнины и горы не хуже вас… Хозяин, послушайте совета ваших преданных солдат и вашего покорного слуги: отправляйтесь по дороге, ведущей в Пласенсию, которая еще не перекрыта. Вы уже недалеко от тихой гавани, зачем же накликивать бурю?

– До наступления ночи я должен быть в Талавера-де-ла-Рейна, – ответил Сезар де Шабанель.

Он похлопал ладонью по небольшой дорожной сумке, притороченной позади седла Алазана, и спросил:

– Что ты сюда положил?

– Все необходимое, чтобы переодеться, хозяин. Сегодня вам предстоит использовать все ваши возможности.

Он держал за повод покрытого пылью и пеной коня, на котором прибыл Сезар.

– Думаю, Пахаро умер, – пробормотал он.

– Он с честью исполнил свой долг, – отозвался Сезар, сделав попытку улыбнуться.

Однако необычная унылая печаль Жибоза подействовала и на него. У Сезара по какой-то неведомой причине сжалось сердце. Вставляя ногу в стремя, он неприязненно спросил:

– Ты хочешь что-то сообщить мне, Лазариль?

Поскольку Жибоз ничего не ответил, он повернулся к нему и увидел, что глаза карлика полны слез. Нога покинула стремя, и губы сами произнесли имя Бланш.

Лазариль достал из-за пазухи какой-то предмет, завернутый в обрывок шелковой ткани. Сезар развернул сверток. Там лежал локон русых волос, который на солнце приобрел оттенок потемневшего золота. Он так сильно побледнел, что Жибоз бросился к нему, чтобы поддержать хозяина. Но Сезар оттолкнул его и поднес локон к губам.

– Это она тебе его дала? – с трудом пробормотал он.

– Я сам его взял, – опуская взгляд, сказал Жибоз.

Сезар повесил голову.

– Они были совсем рядом с нами, – продолжал Жибоз. – Обе были живы и находились в одной могиле. Смерть не смогла их разлучить. Два безжизненных тела сейчас находятся под башней для наказаний, которая расположена в центре круглой обители среди руин монастыря Святого Франциска.

Сезар, не проронив ни слова, вскочил в седло. Алазан заржал и помчался стрелой.

В этой стране в полуденные часы все кажется мрачным и зловещим. В отличие от испанской ночи именно день, залитый неумолимым светом, выглядит угрюмо и недобро. Ночь здесь покрыта шатром звездного неба и полна движения и жизни, зато день нестерпимо ярок и оттого уныл. Эта яркость преследует вас и ослепляет.

В нашей стране именно ночная тьма приводит путешественника в состояние душевного упадка. А в Испании такое же действие оказывает однообразный монотонный свет, бесконечный, как пылающее под солнцем море, в котором образуются миражи, или скользят по поверхности светящиеся духи пустыни.

Алазан умчался быстрее ветра, и покрытая полуденной дымкой Матилья очень быстро исчезла из виду. Однако через некоторое время его бег замедлился. Причиной тому, скорее всего, стал тот самый таинственный обмен эмоциями, происходящий между всадником и его конем.

Решимость всадника передается коню, которому уже не требуются ни понукания, ни шпоры, а горячка, охватывающая мчащегося коня, до такой степени опьяняет человека, что он и сам впадает в раж. Но в тот момент Сезар испытывал невыразимую щемящую тоску.

Алазан опустил голову. Сейчас почитатели благородного коня из little staff не узнали бы его вялой усталой побежки. Он потратил целых полчаса, чтобы преодолеть два лье, отделяющие Матилью от Сет-Карьера. Сезар и не думал его погонять. Он держал в руке прядь русых волос и время от времени прикладывал ее к губам.

Когда проехали Сет-Карьер, Сезар вдруг резко вышел из забытья. Он положил локон Бланш в висевший у него на шее медальон, где он хранил портрет своей матери, покойной графини де Шабанель. После этого он выпрямился в седле и ласковым, немного жалобным голосом, прошептал:

– Вперед, дорогой! Я хочу сказать ей последнее прости.

Послушный Алазан ускорил бег и буквально пролетел четыре лье, остававшиеся до Фуэнтенобле, за которым начинаются горы.

До Фуэнтенобле оставалось несколько сот шагов, когда на дороге внезапно показался какой-то мельник, ехавший на могучем коне, круп которого был гружен пустыми мешками. Сезар натянул повод. Под слоем муки, который, словно маска, покрывал открытое смелое лицо, он сразу распознал улыбку Малыша Эсташа.

– Возьмите левее, капитан, – не останавливаясь, произнес Малыш Эсташ. – Я догоню вас в перелеске.

Через несколько шагов Сезар свернул на тропу, спускавшуюся к реке Тормес, и добрался по ней до маленькой сосновой рощи. Вскоре за его спиной послышался стук копыт скачущей галопом лошади.

– Капитан, – послышался голос драгуна из Сен-Мало, – даже если в брюхе Алазана поселится сам дьявол, вам все равно не удастся проехать. Я в сутане брата Бенито обследовал всю округу. Комин – это демон во плоти. Он перекрыл все ущелья от Эндриналя до Авилы. На восточной стороне я кое-кого сбил с толку, но таких совсем немного. Я надеялся, что Лазариль уговорит вас поехать в сторону Пласенсии. Время еще есть, но вас узнал один штабной лейтенант, и он движется за вами по пятам вместе с четырьмя добровольцами. Сейчас можете смело повернуть к Эндриналю, обогните Сьерру и спускайтесь на левый берег Маона. Обещаю, что, если Алазан готов скакать без отдыха двадцать четыре часа, то завтра вы будете в Талавере.

– Я должен быть в Талавере этим вечером, – ответил Сезар.

– Благослови вас Бог, капитан! Так, глядишь, вы и луну достанете с неба!.. Тогда, чтобы наверняка проскочить все заслоны, поворачивайте в сторону Пьедраиты и выходите на другую сторону Альберче… Там дорогу охраняет только один прапорщик с полудюжиной добровольцев.

– Твой совет хорош, – сказал Сезар, – но у меня есть дело в руинах Святого Франциска.

– Господи спаси! – воскликнул Малыш Эсташ. – Это место они сделали центром своих операций. Там сосредоточен весь little staff. Комин повсюду реквизировал лошадей. Теперь у них полно подменных лошадей, которые рассредоточены между озером и Талаверой, и на этой линии у них установлен полный контроль в полосе шириной два лье.

– У меня есть дело, – повторил Сезар.

– Тогда немедленно переодевайтесь и расстаньтесь с Алазаном, которого знают, как облупленного. Если хотите, берите мою лошадь.

– Только Алазан способен доставить меня туда, где мне необходимо быть… Если понадобится, то я переоденусь, когда будет нужно… Поскольку шестьдесят человек стерегут участок в четыре лье, то, значит, у меня есть возможность для маневра. К тому же Алазан умеет брать барьеры… Где сейчас Жан Кутар?

– Он переоделся в костюм отважного партизана и следует за англичанами, громко крича, что хочет напиться французской крови.

– А где Сарлюк и Лафлер?

– Оба они теперь погонщики мулов и снабжают самыми лучшими сведениями офицеров little staff…

Неожиданно Сезар насторожился и жестом приказал ему замолчать. На дороге, с которой он только что съехал, послышался стук копыт лошадей, скачущих галопом.

– Расходимся, – сказал Сезар. – Похоже, мне надо проехать Сьерру между Барко и Сен-Хуан де Менгамунос. Двигайся в том направлении, а я отправлюсь прямо к руинам Святого Франциска.

Он двинулся по тропе, идущей к реке. Малыш Эсташ провожал его взглядом.

– Господь Бог никогда не сделает второго такого, как он! – пробормотал драгун. – Если бы император знал его так же хорошо, как знаю я, то он сразу сделал бы его маршалом всех сорвиголов, а также начальником храбрецов Франции и Наварры, а заодно Итальянского Королевства и Германской конфедерации! Готов спорить на что угодно, что он проскочит! Разрази меня гром! Нас таких всего пятеро во всей французской армии, зато какая мы силища! Ни один англичанин не скажет, что мы криворукие!

– Эй, мельник! – крикнул ему прапорщик Браун, скакавший галопом впереди команды добровольцев. – Ты не встречал главного курьера главнокомандующего?

– Так это был главный курьер? – спросил, войдя в роль, Малыш Эсташ. – Какая у него чудесная андалузская лошадка, сеньор! Неужели вы надеетесь догнать его на вашей кляче?

– Куда он направился, черт побери?

– Прямиком к харчевне «Баньос», ваше превосходительство, чтобы дать подкрепиться коню… Я лично показал ему дорогу.

Прапорщик Браун пришпорил коня и мгновенно исчез вместе со своей свитой, а мельник неторопливой рысью направился к реке. Выехав из сосновой рощи, Браун оглядел раскинувшуюся равнину и не увидел ничего примечательного, не считая вялой скотины, которую дети вели к водопою.

Возможно, гонец уже успел добраться до харчевни «Баньос», красная крыша которой виднелась на нижнем уступе горы. Браун и его добровольцы бодро двинулись по склону, и тут один из них заметил какое-то движение за ивами, росшими по берегу реки.

– Там человек на лошади, джентльмены! – воскликнул он.

– Кажется, на нем белый бурнус сеньора Педро, – сказал другой доброволец.

– Да это же бронзовый круп Алазана!

– Подлый мельник! Вперед! Вперед!

И они сломя голову бросились вдогонку.

К тому времени Сезар уже перешел вброд реку Тормес и двигался по весьма удобной тропе. Его нисколько не беспокоили преследователи. Расстояние между ним и теми, кто скакал позади него, постоянно увеличивалось. Настоящая опасность ждала его впереди. Но в тот момент, внимательно оглядывая равнину, он не видел впереди ни одной живой души.

Когда в церкви Бобойо прозвонили два часа пополудни, он наткнулся на старый каменный мост, по которому перебрался на правый берег Тормеса. Город остался у него слева. Внезапно пять всадников, два испанца и три драгуна полка принца Уэльского, вышли из заброшенного дома, который стоял на дороге, ведущей к западным склонам гор. Всадники заметили Сезара, немедленно вскочили на коней и с дикими криками бросились за ним в погоню.

В тот момент его со всех сторон окружали горы за исключением северного направления, откуда он и приехал. Объяснялось это тем, что Сезар попал в так называемый «карман», особое место, где равнина Леона глубоко вклинивается в горную часть Старой Кастилии. Эта местность хорошо знакома читателю, поскольку именно здесь произошли основные события нашей драмы.

Расположенные впереди горные уступы находились под охраной замка Кабаниль, чьи невидимые в тот момент укрепления располагались в глубине ущелья. Справа от Сезара тянулась горная цепь, изгибом уходящая на север, где она сливается с Сьерра-де-Гала и горными цепями Эстремадуры. Слева за болотами де Сор находилась другая горная цепь, которая разделяла долины рек Тормес и Альберче. Одна из этих рек впадает в реку Дуэро, а другая в Тахо, которые текут в диаметрально противоположных направлениях и образуют на равнине Леона своеобразный мыс. На нем также расположена горная цепь, которая соединяется с Сьерра д’Авила.

Этот своего рода наземный «залив» с чрезвычайно крутыми неприступными берегами очень велик и имеет форму кармана. Любая дичь, попавшая в такой гигантский мешок, гарантированно будет поймана, и английским охотникам это было хорошо известно. Именно по этой причине они не стали перекрывать проход между Эндриналем и де Сор. Однако тот, кому выпала роль дичи, знал все это не хуже англичан. На него уже не раз накидывали охотничью сеть, но ему каждый раз удавалось найти в ней прореху и вырваться на волю.

Уход от погони давно стал его профессией. От этого занятия он даже получал удовольствие. Но в тот день ему надо было не только уйти от погони, но и добраться до руин. В такой ситуации никто не смог бы заставить его и верного Алазана свернуть с пути.

Он легко оторвался от драгун, устроивших пост в стоявшем на дороге заброшенном доме. Теперь от болот де Сор и руин его отделял поросший оливами холм.

Услышав крики охотников, из оливковых зарослей выскочила группа крестьян. Сезар увидел свободный путь и взял правее. Послышались выстрелы, произведенные из древних мушкетонов. Алазан радостно заржал.

Вскоре крестьяне и охотники остались далеко позади. Теперь Сезар вихрем летел по равнине. Он пересек местность, в которой когда-то стояли лагерем гренадеры Черного Комина. С этого места были прекрасно видны покрытый руинами холм и два скрытых блокпоста, один из которых расположился в узкой части озера, а другой у подножия холма, в том месте, где Комин зарезал своего коня.

Сезар взял правее, ближе к тропе, ведущей к замку Кабаниль. В тот же момент двенадцать всадников сорвались со своих мест, стремясь перегородить ему дорогу. Пятерыми из них командовал Клинтон, а остальными пятью лейтенант Крэб, скакавший на своей распрекрасной Полли. Положение Крэба было предпочтительным. В тот момент, когда лейтенант вскочил в седло, он находился ближе к тропе, к которой стремился главный гонец.

Будучи не в силах сдержать распиравшую его радость, Крэб заорал:

– Да здравствует Англия! Чтоб меня черти взяли! Вот я уже и капитан с годовым доходом в двести пятьдесят фунтов! Вперед, Полли, мерзавка… Эге-ге, Клинтон! Ставлю сто гиней против одного шиллинга или пусть меня черти возьмут!

Полли тоже вошла в раж. Она почувствовала шпоры и рванулась вперед, оставив добровольцев далеко позади. Сезар по-прежнему скакал к тропе, ведущей к замку. Преимущество Алазана было настолько очевидным, что взревновавший Клинтон крикнул Крэбу:

– Эй, Крэб, у вашей кобылы подагра! Он все равно вас обставит! Приз достанется капитану Долхаузу, который родился в рубашке, помяните мое слово!

Пост капитана Долхауза с четырьмя выделенными ему драгунами находился прямо на ведущей к замку тропе. Ему невероятно повезло. Капитану не требовалось никаких усилий, чтобы схватить добычу.

Крэб вонзил шпоры, Долли сделала отчаянный рывок, но у Алазана словно выросли крылья. Расстояние до вожделенной тропы теперь не превышало дистанции двух пистолетных выстрелов.

Сезар де Шабанель находился слишком далеко от майора Клинтона и, разумеется, не мог услышать его неосторожное предупреждение, но оно ему и не требовалось. Свою игру он вел с исключительным хладнокровием. У его противников на руках было полно козырей, но он заранее знал все их карты.

Лейтенант Крэб изменил направление и теперь скакал прямо к горе, чтобы заставить Шабанеля повернуть в сторону поста Долхауза. Вслед за ним устремились его добровольцы и Клинтон с его командой.

Сезар заставил их приблизиться к подножию гор, а затем сменил направление. Теперь он скакал не к ущелью, в котором находился замок, а на запад. Там находилась тропа, которая вела к деревне Сен-Жак-де-Кабаниль. На этом практически непроходимом участке пути не были выставлены посты.

Англичане разразились проклятьями. По приказу Клинтона один из добровольцев отделился от основной группы и поскакал, чтобы предупредить Долхауза и Черного Комина, которые контролировали узкий проход у замка. Теперь им предстояло выйти по другой тропе к деревне Сен-Жак. Как мы видим, до победы в этой битве Сезару еще было далеко.

Теперь охота разворачивалась следующим образом: Клинтон и Крэб с девятью добровольцами скакали по пятам беглеца, отрезая ему путь к отступлению. Южнее пять всадников из заброшенного дома, предупрежденные о смене направления, летели к проходу в деревню Сен-Жак, куда они должны были добраться почти одновременно с Сезаром. И наконец с запада со стороны Бобойо приближался Браун со своими всадниками.

Сезар оценил обстановку с таким спокойствием, словно он сидел за партией в шахматы.

Самое большое беспокойство вызывала у него находившаяся довольно далеко группа Брауна. Тогда он задумал рискованный ход. Действия Брауна должны были подтвердить или опровергнуть точность его расчета.

У этой группы, которая двигалась с большим запозданием, появился шанс помимо их воли выиграть партию.

Сезар сдавил коленями круп коня. Алазан шевельнул своими маленькими ушами, словно хотел сказать: «Хозяин, я весь внимание».

– Дорогой, – шепнул Сезар, – тебе придется подналечь, иначе мы не вырвемся!

Впереди уже показались всадники из заброшенного дома, команды Клинтона и Крэба успели приблизиться сзади на расстояние мушкетного выстрела. Сезар вновь изменил направление и направил коня в сторону Брауна с небольшим отклонением в сторону западных отрогов гор.

Это вызвало бурную радость преследователей, который сочли этот маневр самым неудачным из всех возможных.

– Тверже, ребята! – крикнул Клинтон. – Олень уже наш!

– Вперед, Полли, чертова девка!

– Он обезумел, это очевидно!

– Знаете, майор, – сказал Крэб, оказавшийся рядом с Клинтоном, – мне кажется, что этот парень не подтверждает свою репутацию… Другое дело его конь! Это чистой воды бриллиант!

– Некоторым всегда везет! – печально ответил Клинтон. – Этот Браун родился в рубашке, ей-богу… Но вы посмотрите, что выделывает этот чертов гонец! Была бы у меня тысяча фунтов, я поставил бы ее на кон, не задумываясь! Похоже, у него в голове какая-то дьявольская идея! Эй, Ральф, – скомандовал он сблизившемуся с ним драгуну из заброшенного дома, – возьмите левее и обогните гору… Вдруг там имеется проход!

Теперь все взяли левее, поскольку, судя по всему, Сезар, двигался в направлении горы. Браун и его всадники прикинули траекторию движения Сезара и летели на сближение с ним. Добраться в расчетную точку они должны были первыми. Благодаря своему опозданию они получили огромное преимущество, лишить которого их не могла даже огромная скорость Алазана. Сезар же, двигаясь в избранном направлении, оказывался меж двух огней.

Однако майор Клинтон не ошибся. У Сезара действительно появилась дьявольская идея. Поняв, что обе своры преследователей значительно продвинулись на запад, он совершил третий маневр, на этот раз окончательный. Алазан свернул к руинам, путь к которым оказался свободен.

Между ним и руинами раскинулось непроходимое болото. Если бы он попытался обойти его справа, то попал бы в руки Клинтона и одиннадцати человек его команды. Обходя слева, он попадал под огонь пяти карабинов Брауна. Что касается всадников из заброшенного дома, то они застряли где-то на западе и фактически вышли из игры.

– Хоп, дорогой! Сейчас мы им покажем!

Сезар не стал сворачивать ни вправо, ни влево. Он двинулся между двух огней, словно намеревался форсировать болото.

– В воду его, в воду! – заорал Крэб. – Полли, давай, чертова ломака!

– Джентльмены! – воскликнул Клинтон, размахивая шпагой. – Теперь он точно наш! Спешивайтесь! Если мы не возьмем его на этот раз, то считайте меня полным ничтожеством!

Теперь майор Клинтон встал во главе преследователей. Наконец он дождался своего часа, который должен был принести ему деньги и эполеты. Good God! Good God! Дорогой мой Боженька! Теперь счастье было на его стороне. Чин полковника и четыре тысячи гиней были у него в кармане! Отныне лондонские барышни будут умолять его, чтобы он взял их в жены!

До чего же лихо летел майор Клинтон на крыльях пресловутой английской любви, смысл которой заключается в том, чтобы сделать правильный выбор среди полусотни богатых наследниц!

А Сезар ласково шептал:

– Мы им покажем, дорогой! Хоп-хоп!

Крылья Алазана по сравнению с крыльями английской любви были гораздо более легкими. Алазан взлетел над землей, словно морская птица, которая играючи совершает пируэты над пенящимися валами.

Умный конь решительно рванул в сторону затерявшейся в камышах старинной дороги, которая проходила через болото. Он прекрасно знал эту дорогу. Еще недавно он преодолевал на ней все ямы и выбоины, неся на себе Урбана Морено.

Свора преследователей почувствовала неуверенность. Клинтон помрачнел.

– Вперед, Полли, упрямица! – прорычал лейтенант Крэб и призвал кару Господню на свою голову.

Этот Крэб был отважным парнем. Пока Клинтон вздыхал, он решительно направил свою кобылу на дорогу через болото.

Увидев это, Сезар улыбнулся и прошептал:

– Теперь полегче, дорогой.

Чуть дальше середины дороги проходил водосливной желоб, который со временем превратился в мутный забитый грязью канал. Через него были проложены две толстые и совершенно прогнившие доски. Копыта Алазана едва коснулись досок, и через секунду они уже были на другой стороне канала.

Там Сезар, к удивлению преследователей, остановил коня.

Он спешился, по очереди ухватил две доски, мощным усилием, от которого заныла грудь, вырвал их из тины и бросил в глубокую протоку канала. После этого он вскочил в седло и неторопливой рысью направился к руинам монастыря Святого Франциска.

Свора, оставшаяся на другом берегу канала, выдала сразу все проклятья Соединенного Королевства.

– Это не человек, а дьявол, джентльмены, – меланхолично объявил Клинтон. – Он был уже в наших руках, это точно… но у него возникли идеи… Теперь удача на стороне Максвелла и Маккензи. Уж они-то точно сыграют в триктрак… Назад, джентльмены, придется нам идти в обход вокруг озера.

Если бы Сезар де Шабанель сразу пустил коня в галоп и двинулся к восточной части озера Сор, то благодаря Алазану к ведущей к замку тропе он поспел бы гораздо раньше англичан.

К тому же проезд к замку был свободен, потому что в тот момент Долхауз и Черный Комин, сбитые с толку ложным уведомлением, мчались к деревне Сен-Жак. Но Сезар сказал Малышу Эсташу, что в руинах у него есть дело. Все свои ухищрения он делал лишь для того, чтобы попасть к руинам. Теперь он был у цели.

Англичане в тот момент с трудом пробирались в обратном направлении по дороге через болото, но при этом они не теряли из виду свою дичь. Страсть к преследованию усилилась у них до такой степени, что некоторые даже попытались преодолеть канал вплавь. Но их кони ни за что не желали заходить в воду.

Они с изумлением увидели, что оторвавшийся от них гонец спешился и исчез среди каменных обломков.

Взнузданный Алазан остался один. Он был, как выражаются господа англичане, так прекрасно натренирован, что в отсутствие хозяина стоял совершенно неподвижно, словно каменная статуя.

Преследователи обогнули озеро, но Сезар так и не появился.

– Можно подумать, – сказал Клинтон, – что проходы под этими развалинами идут сразу ко всем чертям на свете. Теперь он, возможно, находится на той стороне Сьерры.

– Тогда он не оставил бы Алазана, – возразил Крэб. – Все это кажется мне очень странным.

Они добрались до края болота и повернули к руинам.

В этот момент появился Сезар. Даже издалека можно было заметить, что его лицо покрывала смертельная бледность. Он вскочил в седло, спустился с холма и направился на северо-восток.

Лошади преследователей сильно устали. Клинтон, наученный горьким опытом, взял на себя общее командование и принял новую тактику. Поскольку на востоке путь беглецу перегораживали горы, Клинтон озаботился лишь тем, чтобы перерезать ему пути слева и со стороны тыла. Одновременно он послал нарочного к Долхаузу и Черному Комину, чтобы они переместились в зону преследования.

Крэбу захотелось посетить то место, в котором побывал Сезар. Найти его было нетрудно: копыто Алазана оставило глубокий след там, где он ожидал хозяина. Лейтенант Крэб спустился под землю рядом с башней для наказаний, а когда вернулся, был таким же бледным, как и Сезар.

Он увидел двух покойниц, одна из которых была красива и нежна, как святая. Ее лицо было омыто недавними слезами. На груди у нее лежал букетик цветов, росших среди развалин.

Лейтенант Крэб был совсем молод. До конца преследования его капризная Полли ни разу не ощутила укола шпор.

Но остальные преследователи не были такими чувствительными. Майор Клинтон приказал продолжить гонку.

Теперь охота велась между правым берегом Тормеса и восточной горной грядой. Сезар опережал команду Клинтона всего на тысячу шагов. Слева от него скакали драгуны из заброшенного дома, успевшие перейти реку вброд, а между ними и Клинтоном летел галопом Браун, перекрывая все пути в западном направлении.

Теперь англичане действовали наверняка. На дороге были последовательно устроены три засады, возглавлявшиеся Максвеллом, Маккензи и прапорщиком Рейлом. Все трое были испытанными бойцами, и у каждого в подчинении имелось достаточное количество всадников.

Сезар не подгонял Алазана. Его настроение заметно изменилось. Недавний энтузиазм сменился глубокой печалью. Он лишь старался держаться на достаточном расстоянии от драгун из заброшенного дома, чтобы контролировать ситуацию слева от себя. О том, что поджидает его справа, он знал не хуже самих англичан.

А между тем именно справа надо было искать возможность оторваться от погони. Но нам известно, что проезд он наметил через перевал Эль Барко, и именно к этому перевалу он теперь направлялся.

В нескольких сотнях туазов от деревеньки Сор, расположенной у подножия горы, неожиданно появились два погонщика мулов. Они перегородили Сезару дорогу и на виду преследователей-англичан открыли по нему огонь. Стреляли они с близкого расстояния, однако Сезар так и не услышал свиста пуль. Он бросил на погонщиков многозначительный взгляд и произнес одно слово: «Эль Барко».

– В Соре в доме священника сидят англичане, – успел сообщить ему один из погонщиков.

Сезар взмахнул шпагой, и оба погонщика со страшным криком исчезли.

– Криворукие идиоты! – крикнул Клинтон. – Вы что, не можете лучше целиться?

У погонщиков были прекрасные мулы, они бросились вдогонку за своими хозяевами.

Теперь мы должны поставить читателей в известность, что в покинутом доме священника капитан-лейтенант Максвелл из Кембриджского артиллерийского полка обнаружил коробку с шашками и костями для игры в триктрак. Все остальное было вынесено из дома цыганами семейства железного кольца, но ни Луна, ни Воровка детей, ни Адмирал, ни Командор не знали истинной цены этой коробки и попросту ею пренебрегли.

Если вы еще не знаете, то знайте: это дьявольская игра. Если кому-то она понравилась, то пиши пропало. Тяга к ней остается на всю жизнь. И английский вариант триктрака, и наш, французский, в одинаковой степени способны подчинять себе умы и сердца людей. Одним словом, это дьявольская игра.

Максвелл с самого утра стоял на посту на дороге, по которой за весь день прошла лишь дюжина нищих и несколько старух. Аналогичному испытанию подвергся Маккензи, находившийся в полулье от Максвелла.

Кончилось дело тем, что Максвелл сходил за Маккензи и привел его в дом священника, где они, на беду Максвелла, сыграли седьмую партию. Выражение «на беду» означает, что, садясь играть в триктрак, Максвелл превращался в ничтожнейшего из людей, притом, что играть он хотел всегда и без малейшего перерыва. Вот что значит триктрак. Настоящая дьявольская игра.

Может быть, вы полагаете, что Маккензи был счастлив от того, что постоянно выигрывал? А вот и нет! Эта игра вызывала у него ужас, и Максвелл буквально поджаривал партнера на медленном огне, заставляя его обчищать себя до нитки.

Посередине седьмой партии коробка с принадлежностями для триктрака полетела на пол, потому что во дворе объявили тревогу. Дьявольская игра! Максвелл и Маккензи выбежали во двор, и увидели, как перед ними дефилирует последний доброволец Клинтона. Так они присоединились к охоте.

Подчиненные им добровольцы знали свое дело, и Сезар де Шабанель, за которым теперь гнались две новые группы преследователей, понял, что его возможности для маневра резко сократились.

Теперь он был вынужден двигаться по направлению к реке. Новые преследователи скакали на совершенно свежих лошадях, и все они были бывалыми всадниками.

Осознав очевидную и весьма серьезную опасность, наш беглец, который сильно сник после посещения руин, наконец очнулся. Он стал оборачиваться по сторонам и оценивать обстановку.

Положение его заметно изменилось, причем в худшую сторону. Каждая группа все больше нагоняла его, причем Браун был уже на расстоянии выстрела из карабина, а справа его нагоняли добровольцы, ранее находившиеся в засадах.

Сезар глубоко вздохнул, словно желая изгнать из себя мучительную боль и парализующую тоску. Все его тело вытянулось, он расправил плечи. Алазан словно почувствовал удар от резкого изменения состояния хозяина и содрогнулся. Сезару не потребовалось ни говорить, ни действовать. Неутомимый Алазан сделал рывок, похожий на полет.

– Стой, гонец! – кричали в этот момент добровольцы. – Если будешь упрямиться, то увидишь, как быстро летят наши пули!

Они действительно находились на расстоянии выстрела. Но продолжалось это не дольше мгновения. Когда они наконец решили осуществить свою угрозу, было уже поздно. Казалось, что Сезара с конем подхватил могучий вихрь. Он легко ушел от всех преследователей и направился в сторону гор.

Через какое-то время из рядов англичан исчезли два погонщика мулов, пытавшихся стрелять в Сезара. Они тоже направились в сторону гор, и вскоре красные помпоны их мулов замелькали среди скал неподалеку от перевала Эль Барко, а затем пропали из виду. Сезар проследил за действиями погонщиков. Их исчезновение среди скал стало для него сигналом к новому маневру.

Перевал Эль Барко является самым широким и наиболее часто используемым перевалом в Сьерра-де-Гредос. Через него проходит дорога, ведущая из Эскуриала в Сьюдад-Родриго. Перевал удобен тем, что местным крестьянам удается протащить через него легкие повозки. После перевала на расстоянии трех испанских лье находится вершина Пьедраита.

Необходимо было быстро принимать решение: следовать через перевал или отказаться от этой затеи. Проблема заключалась в том, что горную цепь Авила перекрывали банды Туэрто (Кривого) и Хосе Навалмаренса. Это было новое и почти непреодолимое препятствие.

На фоне такого препятствия преследование англичан можно было считать делом безобидным, тем более, что выступавшие в равнину скалистые отроги вынудили Клинтона и его команду принять восточнее, в результате чего они оказались в конце преследователей. Теперь справа от Сезара не осталось ни одного охотника.

Но где-то наверняка затаились другие охотники. Невозможно было допустить, что составленный Черным Комином план погони оставлял неприкрытым один из важнейших проходов в горах. Все это говорило о том, что наступил самый важный и рискованный этап гонки.

Впереди на подходе к перевалу Эль Барко затаились вооруженные люди, примерно полдюжины испанцев, возглавляемых отважным партизаном. Стволы их мушкетонов ярко блестели на солнце.

Слева от перевала за зарослями кустарника находилась последняя засада англичан. Сквозь выжженную листву можно было разглядеть прапорщика Рейла из полка ирландских артиллеристов, двух драгун и двух конных гвардейцев. Все пятеро были вооружены карабинами.

По воле случая майор Клинтон оказался рядом с Брауном. У него уже ломило все тело, а от невыносимого солнечного света разболелась голова.

– Получается, что премия не достанется ни одному из братьев-офицеров из little staff, – мрачно сказал Клинтон. – Там засел Рейл, ирландец и к тому же католик! Как можно держать в армии таких людей? Эх, Браун, судьба – это злонамеренное и тупое животное! Пусть меня черти возьмут, если это не чистая правда!

– Кем бы ни был этот Рейл, – воскликнул Браун, – будь он хоть католиком, хоть магометанином или язычником, но, если он схватит его, то помимо четырех тысяч фунтов получит от меня в подарок пенковую трубку. Черт побери, майор, из-за этого бандита у меня случился солнечный удар! У меня распухла щека и мне никогда не восстановить прежний цвет лица!

– Мой бедный Грей-Худ уже на последнем издыхании! – вздохнул Клинтон. – О, джентльмены, похоже, Рейл наконец зашевелился. Давайте рассыпемся цепью на тот случай, если этот сукин сын задумает резко сменить направление.

Теперь в общей сложности пять команд по пять-шесть человек в каждой находились примерно в миле от беглеца, конь которого совершил невероятный рывок.

Команда Рейла действительно пришла в движение и вознамерилась перегородить Сезару путь на подходе к перевалу. Для всех наступил самый ответственный момент. Каждый из преследователей почувствовал сильное волнение.

Сезар двигался прямиком на Рейла, которого он надеялся перескочить каким-то неповторимым волшебным прыжком. Одной рукой он держал повод, другой уперся в бок и горделиво задрал голову.

– Стой! – крикнул Рейл, когда Сезару оставалось до него двести шагов.

Сезар не удостоил его ответом. Он, не отрываясь, смотрел на скалы, причудливо выстроившиеся слева от перевала прямо над головами испанцев и в сорока туазах от англичан.

Там среди каменных глыб показались три головы, две черноволосые коротко стриженные и одна белесая, словно присыпанная мукой.

Люди Рейла не могли их видеть, потому что эти головы были у них за спиной, а остальные преследователи не спускали глаз с Сезара.

К тому же головы совсем немного высовывались из-за скал.

– Хоп, дорогой! – улыбнувшись, сказал Сезар, по бледному лицу которого струился пот.

– Стой! – вновь крикнул Рейл.

– Ей-богу, он собрался их атаковать! – изумленно протянул Клинтон.

– С поводом в одной руке и держа другую руку на боку! – добавил Браун.

– А вот и нет! – встрял Максвелл. – Смотрите, он достал хлыст! Он точно сошел с ума!

Пять карабинов нацелились на всадника. Сезар был уже в пятидесяти шагах от них, а для Алазана пятьдесят шагов – это ровно столько времени, сколько нужно, чтобы нажать на курок.

Сезар взмахнул над головой хлыстом. Что это было? Показная бравада?

Или же это был сигнал? В тот же момент в скалах блеснули на солнце стволы трех карабинов. Рейл не успел скомандовать «Огонь!»

Показались три красные вспышки и скалы окутались дымом. Одновременно прозвучал выстрел из партизанского мушкетона.

Рейл и два его всадника покатились в пыль. Алазан пронесся, как вихрь, между двух других помощников Рейла, которые были ранены и не могли ничего понять. Однако эти двое раненых обернулись и открыли огонь. В тот же момент перекрывшие перевал испанцы начали беспорядочную стрельбу.

И тут из порохового облака показался Сезар де Шабанель. Он стоял в стременах, держа повод в зубах, в каждой руке у него было по пистолету, и в таком виде он несся на испанцев, которые в ужасе разбежались в разные стороны. Затем Сезар спрятал заряженные пистолеты в кобуры и галопом преодолел перевал.

После этого в скалах не осталось ни души.

К трем часам пополудни Сезар де Шабанель успел проделать только полпути. Но эта половина была самой важной, потому что он оставил позади горы и три четверти своих врагов.

Кстати сказать, именно на перевале Эль Барко в жалкой харчевне, одиноко стоящей на восточном склоне горы среди неприступных скал, автор этой книги впервые услышал рассказ о капитане Фантоме. Нас было двое, и были мы оголодавшими путниками, которым подали скудный обед.

Хозяин харчевни – старый герильеро, сражавшийся во времена Империи в отряде Хосе Навалмаренса, а в 1820 году в отряде Риего, – говорил о некоем Кабаниле Французском, потому что именно так до сих пор называют Сезара де Шабанеля в Сьерра-де-Гредос. Он произнес это имя с таким пафосом, с каким в Испании произносят только имя Сида. К тому времени ненависть испанцев к Франции уже давным-давно угасла.

Диего Кой показал нам закопченный эстамп. На нем был изображен драгун в черной маске, сидевший на коне, из ноздрей которого вырывалось пламя. Это и был французский Кабаниль, который, по мнению Диего, помимо прочих своих достоинств, прославился тем, что обвел вокруг пальца англичан.

Надо сказать, что ненависть испанцев к англичанам никуда не девалась. Она будет жить до тех пор, пока не будет возвращен бесстыдно украденный Гибралтар, и над его скалами не перестанет развеваться оскорбительный для испанцев флаг.

Невозможно перечислить все подвиги, которые местные легенды приписывают французскому Кабанилю – капитану Фантому. Но самым главным подвигом безоговорочно признается его переход из Гуадаррамы в Миранда де Дуэро, а затем из Миранда де Дуэро в Талавера-де-ла-Рейна, цель которого состояла в том, чтобы доставить приказы короля Жозефа маршалу Сульту, а затем рапорты Сульта королю Жозефу. Эта эпопея давно обросла множеством фантастических деталей, и знаменитый бронзовый конь Алазан занимает в ней не меньше места, чем его хозяин.

Теперь перед Сезаром раскинулись бескрайние равнины Старой Кастилии, простиравшиеся далеко за русло реки Альберче. Но и на этом открытом пространстве его поджидали многочисленные опасности, из-за чего выбор пути становился весьма непростой задачей.

Разумнее всего было выбрать самую короткую дорогу, которая шла вдоль русла Альберче и обходила слева англо-испанские боевые порядки. По ней можно было догнать французскую армию, которая в тот момент двигалась маршем на Талавера-де-ла-Рейна. Однако проблема заключалась в том, что в провинции Авила с гор постоянно спускались партизанские формирования и отряды временного правительства. Можно было ожидать, что они приложат все силы, чтобы перехватить его по дороге.

Их передвижение по стране, разумеется, не было связано с поимкой Сезара и преследовало совсем другие цели, но он знал, что прошлой ночью Черный Комин отправил в Авилу курьера. Теперь все командиры имели описание его внешности, что лишало его возможности выдавать себя за главного курьера сэра Артура Уэлсли.

Сезар мог бы без проблем нацепить на себя испанский наряд, который лежал в его дорожной сумке. Времени для переодевания у него было предостаточно, поскольку английские преследователи окончательно пропали из виду. Но как прикажете справиться с тщеславием, которому подвержен любой, даже самый сильный человек?

Все мы в той или иной мере творим историю – то есть совершаем поступки, о которых однажды смогут рассказать. Сезар успел в начатой партии набрать огромное количество очков, и он почитал за честь выиграть всю партию, оставаясь в костюме курьера, который вызывал невероятное остервенение натравленных на него гончих псов. Да и зачем переодеваться самому, если невозможно переодеть Алазана?

Тело Сезара де Шабанеля было выковано из стали. Так утверждается во всех легендах. Но все на свете изнашивается, даже сталь. В первый раз он ощутил серьезный приступ усталости, когда придержал коня, спускаясь с кастильских склонов горной цепи.

У него ломило поясницу и сильно болели занемевшие ноги. Прошло двадцать часов с того момента, когда он покинул Талавера-де-ла-Рейна, а до отдыха, который Сезар позволил себе в той же Талавере, он успел проскакать шесть часов подряд. Алазану, в отличие от него повезло, ведь у него была спокойная ночь.

Но больше всего Сезар страдал от жажды. Он уже несколько раз прикладывался к своей фляге, но в ней была водка, от которой в этой удушающей жаре страшно горела грудь. Он никак не мог приблизиться к реке Альберче, вдоль русла которой двигались неорганизованные толпы ополченцев, намеревавшихся присоединиться к армии Куэсты. Поэтому Сезар постоянно выискивал какой-нибудь ручеек или родник, но так ничего и не нашел.

Земля, по которой он продвигался, считается наименее засушливой во всей Испании. Но даже в этой местности можно скитаться бесконечно долго и не найти ни капли воды. Он пустил Алазана неторопливой рысью. По сравнению с недавним аллюром это можно было считать отдыхом. Однако добрый конь постоянно к чему-то принюхивался и демонстрировал беспокойство.

– Ты, дорогой, как и твой хозяин, хочешь пить, – сказал ему Сезар.

Алазан тихо заржал. Это лишний раз доказывает, что лошади умеют говорить.

– Если хочешь, – предложил ему Сезар, – давай проедем через харчевню в Гавиласе, что рядом с Монбельтраном. Конечно, есть риск, что там мы повстречаем Черного Комина с остатками штаба его превосходительства… Согласись, дорогой, что дорога показалась бы нам слишком долгой, если бы нас совсем не преследовали…

Алазан качнул головой и громко выдохнул через раздувшиеся ноздри. Сезар быстро огляделся. В тот момент он взбирался на небольшую вершину, с которой была видна вся округа.

Позади себя примерно в полулье Сезар увидел собравшихся в одну команду штабных офицеров и добровольцев. Он приложил к глазам ладонь козырьком и внимательно пригляделся. Отсутствие Комина давало повод для размышлений. Сезар подумал: «Преследование не закончится, пока я не выведу из игры Черного Комина».

Комина нигде не было видно. Зато было видно, что вся свора преследователей передвигается с большим трудом, а их лошади буквально падают от усталости.

– Хорошо, что ты родом из солнечной страны, дорогой! – прошептал Сезар, поглаживая Алазана по мокрой шее. – Жара – это твоя стихия, и в этой сухой атмосфере ты почти не потеешь…

Он не договорил, внезапно вздрогнул и легко коснулся шпорами живота Алазана, который от удивления скакнул вперед. В ста шагах от него слева на небольшом поле, поросшем оливковыми деревьями, разлеглись на траве человек тридцать испанских кавалеристов. Пока они перекусывали, их совершенно свежие лошади объедали ветки оливковых деревьев.

«Тут мы и отдохнем, – подумал Шабанель. – Но главное не расслабляться, эти джентльмены все еще у нас на хвосте!»

Испанец, поедающий лук с сухим хлебом, склонен отвлекаться от этого занятия ничуть не более охотно, чем бирмингемский мастеровой, обедающий в любимом ресторанчике. Поэтому испанские кавалеристы внимательно рассмотрели курьера, узнали его, но никто из них даже не пошевелился.

Алазан по-прежнему проявлял беспокойство, но не замедлял свой бег. Внезапно он повернул голову, словно Валаамов осел, и это движение было выразительнее любых слов. Сезар немедленно остановил коня и спрыгнул на пыльную дорогу.

У него так сильно затекли ноги, что ему пришлось усесться в пыли и довольно долго их разминать.

Из пасти Алазана пошла обильная кровавая пена. Его глаза были полны слез.

– Тебе кажется, что ты сходишь с ума, друг мой? – прошептал Сезар. – Сейчас, если Бог даст, мы облегчим твои страдания. Рецепт для этого совсем рядом. Стой и жди меня.

Рядом с ними находилось пшеничное поле. Урожай давно созрел, но его никто не убирал. Прямо на поле паслась корова. Компанию ей составляли мериносовые овцы. Корову явно не успели запугать мародеры, потому что она легко подпустила к себе Сезара. Он убил ее выстрелом из пистолета в висок, после чего каталонским ножом вырезал у нее на спине полоску кожи с теплым истекающим кровью мясом.

Рядом с убитой коровой он бросил свой кошелек и вернулся на дорогу. Затем он раскрыл пасть Алазана, вытащил удила и обмотал их куском кожи так, чтобы мясо осталось снаружи. Когда его взгляд встретился со взглядом Алазана, Сезару показалось, что конь на чистом испанском сказал ему «Agradecimientos![43]». Тем не менее Сезар покачал головой и сказал:

– Нам требуется кое-что получше этого, дорогой. Попробуем наведаться в Гавилас.

Сезар поцеловал коня и вскочил в седло, но еще до этого он увидел, что штабные офицеры и добровольцы остановились на дороге напротив поля с оливковыми деревьями и стали менять лошадей. Расстояние между ними скорее увеличилось, чем уменьшилось, тем не менее, почувствовав, что Алазану стало лучше, он пустил его в галоп.

Он продолжил движение по краю огромного кармана, образованного Сьерра-де-Гредос, в котором еще недавно оказался запертым. Вскоре впереди показалась колокольня Монбельтрана.

Еще вчера в этом месте, уходя от погони, он совершил свой первый подвиг, перепрыгнув через въездной барьер, но на этот раз город остался в стороне от его пути.

– Вряд ли сейчас ты сможешь преодолеть тот барьер, мой бедный друг, – прошептал он.

Алазан продолжал свою адскую гонку. С ним не смогла бы сравниться ни одна лошадь из британских или немецких каталогов. Но конь был очень печален. Мышцы его подрагивали, красивые уши повисли.

Сезар тоже загрустил. Увы, ему потребовалось особые усилия, чтобы взбодриться и выдержать нечеловеческую гонку. Только так он сумел на время успокоить свое плачущее сердце. Но сейчас перед его глазами вновь возник образ Бланш, уснувшей вечным сном.

И все же он должен победить даже ценой собственной жизни и жизни своего коня!

Между Монбельтраном и деревней Гавилас стоит небольшой холм. На его вершине растут несколько дубов, которые высятся над плоской красной крышей харчевни. Это заведение часто посещают погонщики мулов, несущие службу у моста городка Арсобиспо.

В описываемые времена погонщики мулов сидели без работы, и сеньору Гутьересу, хозяину харчевни, нечем было заняться. Он покуривал сигарету, сидя у двери заведения, когда перед ним возник главный курьер на своем Алазане.

– Эй, Катарина! – воскликнул он. – Живо неси две бутылки португальского вина и бутылку агуардьенте! Эта лошадь пьет, как настоящий англичанин! Хвала Пресвятой Троице, сегодня у нас будет богатая выручка!

Катарина помчалась во весь дух. Все знали, что сеньор Педро не любит ждать. Он всегда щедро платил за быстрое обслуживание.

– Четыре бутылки, Гутьерес, – приказал Сезар, – и не задерживайся ни на секунду!

Говоря это, он внимательно рассматривал Гутьереса. Судя по его довольному виду и уважительному отношению, его еще ни о чем не предупредили.

– Какие новости, хозяин? – спросил курьер.

– Говорят, что наша непобедимая армия перебила всех французов при Гуадарраме. А англичане даже пальцем не шевельнули. Венегас захватил в плен короля Жозефа и собирается отправить королю Фердинанду его кишки, засоленные в бочке для солонины.

– Отличная новость, Гутьерес… Поставь у двери чан с водой, дружище!

Он спустил одну ногу на землю и быстро взглянул на улицу, по которой только что ехал. Преследователи сильно отставали, хоть и успели сменить лошадей. У него еще оставалось немного времени.

Затем он взглянул направо, налево и прямо перед собой. Поскольку холм загораживал обзор, ожидать нападения можно было с любой стороны.

Впереди проходила дорога на Арсобиспо. Она была свободна. Слева по-прежнему двигались испанские ополченцы, направлявшиеся в Талавера-де-ла-Рейна. Нападения можно было ожидать с правого фланга, но там тоже все было свободно до самого Монбельтрана.

Из этого следовало, что Черный Комин не состыковал расположение преследователей, а сам он, скорее всего, поджидал Сезара у замка Кабаниль. Получалось, что Алазану оставалось выдержать двухчасовой переход, и тогда самая удивительная в мире гонка завершилась бы полным успехом.

Пока он размышлял, подошел Гутьерес и сообщил, что все готово для обслуживания его милости. Однако в этот самый момент какой-то всадник проехал через открытый барьер Монбельтрана, затем два всадника, затем три, а потом еще двадцать. Выражение лица Сезара резко изменилось.

В первом всаднике он узнал мощную фигуру Черного Комина. Черт побери, теперь Алазану придется испробовать шпоры! Без Черного Комина праздник точно бы не удался!

Черный Комин держал курс на харчевню, которая стояла на пути его движения в Талавера-де-ла-Рейна.

– Перенеси чан в тень, – приказал Сезар и скользнул за угол лачуги.

Для этого имелся неплохой предлог. Клонившееся к закату солнце продолжало сильно обжигать, а стена лачуги защищала Сезара и его коня не только от солнца, но и от взгляда Комина.

Здесь же на земле стоял столик, на который водрузили четыре бутылки португальского вина и бутылку агуардьенте. Рядом стояли ведро и чан с водой для всадника и коня. Разгоряченный Алазан тянулся к воде, но пока это было несвоевременно.

Для начала в чан вылили до последней капли агуардьенте, и освобожденный от упряжи Алазан был мгновенно протерт губкой, смоченной в этом гроге, от запаха которого сразу раздулись ноздри Гутьереса и Катарины. Добрый конь ржал от удовольствия.

Закончив туалет коня, Сезар вылил все четыре бутылки вина в чан с остатками воды. Затем он велел принести чашу, и они с конем выпили это пойло, причем оба пили за здоровье Алазана.

Не прошло и пяти минут, как он уже был в седле. Свой кошелек он оставил рядом с убитой им коровой и был вынужден бросить на стол банкноту. Возрожденный к жизни Алазан умчался, как вихрь. Сезар тоже чувствовал себя гораздо лучше. Он даже решил, что преследующие его по пятам весь little staff, Комин и добровольцы слишком малочисленны, чтобы получить истинное наслаждение от гонки. В него вдруг вселился дьявол и потребовал, чтобы гонка сопровождалась громом салюта и фейерверком.

Между тем свора, преследовавшая его от перевала Эль Барко, за то время, что он провел в харчевне, продвинулась довольно далеко. Расстояние между ним и сворой сократилось до ширины разделявшего их холма, но беспокоило Сезара совсем не это.

Опасность исходила не от этих преследователей. Опасность исходила от Черного Комина, который за то время, что Сезар прятался в тени харчевни, сменил направление и куда-то пропал.

Комин тоже на время потерял его из виду, но зато он видел насквозь всю ситуацию. Возможно, он увидел и узнал Сезара, когда тот был на вершине холма, и теперь понимал, в каком направлении может метнуться преследуемая дичь.

Вместо того, чтобы двигаться в направлении харчевни, куда Комин не успевал попасть, чтобы схватить Сезара, он резко свернул вправо и на полной скорости, на какую была способна его свежая лошадь, купленная в Монбельтране, полетел в сторону Тахо.

Своих людей Комин расставил таким образом, что, когда Сезар спустился с холма, он увидел двигавшуюся уступами лавину всадников, пытавшихся отсечь его с правого фланга, тогда как весь левый фланг был перекрыт нескончаемым потоком ополченцев, следовавших из Авилы.

Такое сочетание ополченцев и лавины всадников оставляло Сезару определенное поле для маневра, но все возможности маневра сводились либо к движению к Талавере, либо вели прямо в реку Тахо, но слишком далеко от моста в Арсобиспо.

Точка, в которой находился выдвинувшийся вперед Комин, отстояла примерно на пол-лье от того пути, по которому пришлось бы двинуться Сезару, чтобы скакать напрямую к Тахо. Комин на своей свежей лошади мог бы перехватить его играючи.

У Сезара бешено забилось сердце, и вся кровь бросилась в лицо. Он ощутил небывалый прилив энтузиазма. Именно этого ему не хватало, чтобы окончательно выйти из оцепенения и забыть про усталость и печаль. Теряющему силы быку необходим бодрящий укол острием шпаги тореро. Тогда его глаза застилает красная пелена и, уже умирая, он устраивает славную резню, оставляя вокруг себя лошадей с вспоротыми животами и разбросанных по арене всадников. Вся сложившаяся ситуация была подобна такому уколу острием, от которого наступает сверхчеловеческое упоение, дающее силы для решающего броска. Это и были вожделенные гром салюта и фейерверк, похожие на взрыв заряда огромной мощности. После них обычно следует небывалое драматическое действо, завершение которого выглядит, как свершившееся чудо.

Все это ощутил не только Сезар, но и Алазан, который взмыл весело и гордо, словно солдат, обезумевший от запаха пороха и рванувшийся в последнюю отчаянную атаку.

Такое лихорадочное состояние длилось лишь одно мгновение, а затем конь восстановил свою ровную легкую побежку, давая возможность всаднику оценить свой последний шанс в этой партии.

Говоря по правде, у Сезара не было даже двух шансов. Оставалось только сыграть ва-банк, используя одну-единственную кость.

Впрочем, на этой кости было совсем мало очков, а единственный шанс был настолько невелик, что даже приговоренный к смерти пренебрег бы им и стал бы спокойно дожидаться утра казни.

Необходимо было любой ценой обогнать Комина и проскочить мимо него, потому что выбор направления к Талавере или к Тахо имел одинаковые печальные последствия. В Талавере его ждала виселица, а преодолеть вплавь широкую и глубокую Тахо было абсолютно невозможно.

– Хоп, дорогой Алазан! Начинай стелиться над землей, напряги свои стальные ноги, выровняй дыхание, расправь крылья!

Сезар уперся двумя руками в переднюю часть седла и принял позу скачущего жокея. Алазан мощно заржал, и это вселило надежду в душу всадника, который почувствовал неисчерпаемую силу мышц своего коня.

Весь левый фланг был перекрыт нескончаемым потоком ополченцев

Ветер ударил в лицо Сезара. Земля под ним помчалась с головокружительной скоростью, которая увеличивалась с каждой минутой. Алазан шел гоночным галопом, галопом триумфатора, похожим на волшебный полет.

Свора преследователей теряла его из виду. Это было потрясающее зрелище, которое заворожило даже тех, кто ставил против него в этой игре. Клинтон, Браун, Максвелл и Маккензи, не совладав с собой, орали браво, а Крэб, стоя в стременах, аплодировал с истинно ирландским энтузиазмом.

Однако Комин не кричал браво и не аплодировал. Его лицо теперь напоминало маску, такую же черную, как и его имя. Его лошадь была свежа, он опережал соперника на пятьсот шагов, и тем не менее Комин почувствовал себя проигравшим.

Сезар первым прошел точку возможного пересечения траекторий их движения и был теперь впереди, как это происходило раньше по ту сторону гор, когда его оттесняли к перевалу Эль Барко.

Однако отрыв от Комина был невелик, и тот уже готовил свои пистолеты.

Река Тахо была совсем недалеко. Вскоре показались росшие по берегу реки тополя. Слева от Сезара уже не было ополченцев, поскольку они продвинулись дальше расположения армии Куэсты.

Теперь слева были только серые стены Талаверы, перед которыми раскинулись поля и виднелись готические контуры старых церквей.

Алазан, дорогой, хоп, хоп! Еще одно усилие, и пистолеты Комина станут бесполезными, а перед тобой откроется огромное пустое пространство.

Но тут в воздухе пронесся рокочущий басовитый грохот. Это не были раскаты грома, хотя грохот распространялся, как гром, и отдавался эхом в небе и на земле. Это был кошмарный концерт, устроенный одновременной пальбой десяти тысяч мушкетов. Басовые ноты в эту музыку вплетали трубы артиллерийских орудий.

Там, слева, позади холмов, где уже клубился дым, началась битва у Талавера-де-ла-Рейна, и началась она с атаки герцога де Беллюна на левое крыло испанской армии.

В ответ раздались приветственные крики. Англичане обнажили головы и размахивали шляпами и шпагами. Главный курьер был спасен. Теперь уже было не до преследования отдельно взятого беглеца, сколь ни высока была премия за его поимку. Голос пушек преобразил этих молодых и отважных солдат.

И только Комин упорствовал в продолжении безнадежной гонки. Всем остальным преследователям уже было не до нее.

– Да здравствует Англия! – одновременно закричали Долхауз и майор Клинтон. – Джентльмены, всем возвратиться к месту службы!

Сезар был спасен.

Но в действительности настал тот роковой час, когда играющая нами судьба превращает кажущееся спасение в сокрушительный удар булавой.

Сезар был обречен.

Как мы уже говорили, великолепный благородный Алазан был рожден для битвы, и он воспринял звук начавшейся битвы гораздо энергичнее, чем его восприняли англичане. Заслышав любимый грохот пушек, он вдохнул навострил уши, высоко задрал голову и понюхал воздух, ощутив в нем запах пороха.

– Хоп, Алазан, хоп, друг мой! – произнес Сезар. – Мы пойдем в огонь другой дорогой.

Но Алазан уже ничего не слышал. Он буквально обезумел от поразившего его лихорадочного возбуждения. Впервые в жизни он не подчинился руке хозяина. Не слушая повода, он свернул с дороги и бешено помчался на восток, где призывно громыхали пушки.

Сезар потерял управление конем, но лишь на мгновение. Однако и этого мгновения было достаточно, потому что навстречу ему уже неслись добровольцы Долхауза, а Комин, сменив направление, перезаряжал свои пистолеты.

В мгновенье ока Сезар был окружен с трех сторон: слева к нему под прямым углом неслась преследовавшая его свора, сзади приближались люди Долхауза, а справа в одиночку действовал Комин.

Сезар пришпорил коня, и Алазан самостоятельно понесся в единственно возможном направлении, которое вело к городским укреплениям.

Никогда еще его бег не был таким мощным. Он мгновенно оставил позади добровольцев, и тут прогремел выстрел из карабина. Произошло это по команде Комина, отчаянно кричавшего:

– Огонь! Огонь, джентльмены! Он уходит! Стреляйте во имя английской чести!

Выстрел из карабина заставил Алазана споткнуться, словно он налетел на камень. Конь не остановился, но Сезар понял, что он ранен. Понял с такой же уверенностью, как если бы пуля поразила его самого. Он натянул повод и вновь вонзил в него шпоры. Алазан слабо заржал. Это ржание было похоже на упрек.

– Хоп, дорогой! Держись!

Но скакать уже было некуда. Впереди выросла городская крепостная стена.

Сезар летел прямо на эту стену.

Хоп, Алазан! Упадешь ты только мертвым!

Он с силой натянул повод и в третий раз вонзил шпоры. Алазан встал на дыбы и открыл пасть. В этот момент в руке у Сезара оказалась открытая фляга. Он привстал в стременах и вылил содержимое фляги в пасть благородного животного.

– Хоп, хоп!

У Алазана грива встала дыбом, и он, весь дрожа, рванул вперед. Но в это время прогремели два пистолетных выстрела.

Стрелял несущийся стрелой Комин. Одна пуля просвистела у Сезара над ухом. Звук второй пули он не услышал, но Алазан жалобно взвыл.

Сезар обернулся. Размахивающий палашом Комин был в десяти шагах от него.

Сезар прицелился из своего единственного пистолета. Комин рухнул под своим конем – пуля пробила животному лоб прямо посередине.

– Хоп, дорогой Алазан, хоп!

Алазан стал взбираться по насыпи. Все его тело сотрясали конвульсии.

– Он собирается перепрыгнуть через стену? – спросил Браун, останавливая лошадь.

Остальные преследователи тоже остановились, пораженные этим ни на что не похожим актом отчаяния.

Послышались голоса:

– Сдавайтесь, господин курьер, сдавайтесь!

Перед стеной по приказу сэра Артура был вырыт ров. Алазан преодолел этот ров. Теперь за ним скакала лишь дюжина добровольцев, громко кричавших:

– Сдавайтесь! Сдавайтесь!

Они уже почти догнали его, потому что у Алазана тряслись ноги, и за ним тянулся двойной кровавый след.

Удар шпор заставил его подняться по насыпи на высоту городской крепостной стены.

За ним никто не последовал. Наступила полная тишина, нарушаемая далеким грохотом битвы.

– Хоп, Алазан, дорогой мой! – послышался срывающийся голос курьера. – Остался один шаг, после которого смерть!

Шпоры на всю глубину вонзилось в бока благородного коня, тот сделал судорожный прыжок и вместе со всадником провалился в бездну по ту сторону крепостной стены.

Так закончилась великая гонка капитана Фантома. В преданиях Талаверы упоминается ряд обстоятельств, придающих этому событию еще большую романтичность, но также и полное неправдоподобие. Одна из версий этой легенды утверждает, что французский Кабаниль проделал весь путь в каске и униформе драгуна.

Но мы не можем с этим согласиться, потому что, выходя из кабинета главнокомандующего, главный гонец, разумеется, был одет так, как этого требовала его должность.

Шестьдесят всадников, участвовавших в охоте на Сезара де Шабанеля и ставших свидетелями столь неожиданного ее завершения, печально развернули своих лошадей и отправились к городским воротам. Комин вошел в город пешком. За сорок восемь часов гонки он успел потерять пять лошадей.

Город Талавера выглядел пустым и заброшенным. Главнокомандующий покинул свою штаб-квартиру и вверенные ему английские войска, поскольку боевые действия сместились на левый фланг, где маршал Виктор атаковал укрепленный холм.

Испанские части сосредоточились в северо-восточной части городских укреплений, с которых открывался вид на поле битвы. Все горожане, которые не участвовали в битве и не отправились глазеть на нее, дрожа от страха, заперлись в своих домах.

Участники гонки проехали по дороге, идущей вдоль городских укреплений. Они добрались до того места, где должны были рухнуть Сезар и его конь, и занялись поисками, понимая, что, возможно, их ждет какой-то дьявольский сюрприз.

Комин первым обнаружил труп Алазана. Добрый конь при падении сломал обе передние ноги, но погиб он не в результате падения. На его шее зияла гигантская рана, проделанная испанским ножом, под которой натекла целая лужа крови.

В седельных кобурах не было пистолетов. Небольшая сумка, притороченная к его седлу, тоже исчезла. Прекрасный Алазан спал мертвым сном победителя. Никто не мог похвастаться, что сумел догнать его или обогнать. Спал он с закрытыми глазами, словно чья-то благоговейная рука помогла ему смежить веки.

Комин с несколькими добровольцами отправился на поиски Сезара. Поиски велись добросовестно, но гонца и след пропал.

Комин высказал предположение, что под ним разверзлась земля.

По-другому невозможно было объяснить исчезновение капитана Фантома.

Наши джентльмены страдали не только от усталости, но также от голода и жажды. Прежде чем разойтись по местам службы, они зашли в соседнюю харчевню, над входом который красовалась вывеска с дюжиной голов, собранных в круг, и надписью: «Севильская хунта».

Там не было никого, кроме старухи, следившей за puchero – кастрюлей, в которой тушилась баранина, щедро сдобренная чесноком, – и одного посетителя, сидевшего за столом в глубине общего зала перед большой фаянсовой миской с популярным местным варевом.

Женщина вздрагивала и озиралась, словно запертый в клетке дикий зверь. В руке у нее были четки, и после каждого пушечного выстрела она испускала жуткий стон. Посетителем был здоровенный расхристанный молодчик в коричневой рубахе, какие носят лодочники на реке Тахо. Он неторопливо поедал свой суп и с вожделением поглядывал на кастрюлю с бараниной.

– Конечно, – ворчала старая Мариана, хозяйка харчевни, – те, кто первыми прибегут на поле битвы, ухватят неплохую добычу. Англичане люди предусмотрительные, они перед боем оставляют драгоценности и часы у каптенармуса, а вот французы добряки. Они гибнут, имея при себе весь свой скарб. Когда они две недели тому назад бились на берегу реки, у меня еще ходили ноги благодаря заступничеству Пресвятой Девы, которая покровительствует мне с самого крещения… Ты только послушай, приятель!.. Бум! Бум! Бум! Каждый пушечный выстрел приносит добычу… Благословен будет Создатель, если ядра превратят в паштет проклятых еретиков! О чем я говорила? Ах, да, у меня, слава Иисусу, тогда ходили ноги, и я разжилась неплохими вещами. Старой вдове такое счастье улыбается не каждый день… Стреляй, стреляй, пушечка, и пусть Богоматерь оберегает нас от ущерба!.. Но сегодня на меня, старуху, что-то нашло, и мои ноги совсем не ходят! Но так ведь нельзя! Я отправила двух своих девок и заплатила им за работу. Теперь все, что они найдут, будет моим, если они окажутся честными. Иностранцы стали проклятьем Испании. Эх, обворуют меня девки, дружище! Кто знает, что они там найдут… Но откуда вы взялись, любезный? Что-то я вас раньше тут не встречала…

Лодочник поднял голову, заросшую торчащими во все стороны жирными волосами.

– Подайте вина, добрая женщина, – произнес он. – Я Мартин Диего и приплыл по воде из Толедо. Мы с приятелями приплыли на двенадцати лодках, потому что этой ночью должна подвернуться работенка. Нам предстоит приканчивать англичан и французов в оливковой роще.

Мариана завистливо взглянула на него.

– Вон вы какой молодой и сильный, – вздохнула она. – Ищите офицеров и не забывайте про ваш нож. Господь редко посылает такой урожай бедным людям.

Она поставила на стол вино, потрясла четками и страстно добавила:

– Святая Троица, сотвори чудо! Немедленно излечи мои ноги, и я обещаю передать церкви Благовещения первые сто реалов, которые добуду своим ножом!

– Эй, ведьма! – крикнул появившийся на пороге Долхауз. – Подай еды и вина! Тащи на стол все, что есть в твоей забегаловке!

– И побыстрее! – добавил Браун. – Наши лошади заждались на улице.

Майор Клинтон был более вежлив.

– Добрая женщина, – сказал он, – мы, штабные офицеры, люди не гордые. Мы просим вас откусить первый кусок и выпить первый стакан…

– Чтобы был хоть какой-то шанс не отравиться, – перебил его Крэб. – Шевелись, мамаша, черт бы меня побрал!

В этот момент вошел Черный Комин. Он хмурился и казался вялым и подавленным.

– Ну что, подполковник? – послышалось со всех сторон.

– Земля разверзлась под ним, – ответил лэрд и рухнул на стул.

– Ей-богу! – воскликнул Крэб. – Если этот негодяй улизнул, то, значит, он победил, черт бы меня побрал!

– За стол, джентльмены! – приказал Клинтон. – Пушки утверждают на чистом английском языке, что наша трапеза должна продолжаться не более десяти минут.

Все расселись вокруг ароматной баранины. Черный Комин сел вместе со всеми, но есть не стал. Он лишь потребовал бутылку женевера.

Хозяйка Мариана старалась из всех сил, но ее пораженные подагрой старые ноги не желали шевелиться. Штабные офицеры кричали и изрыгали проклятья.

– Ваши милости! – пробормотала она. – Благородные сеньоры, доблестные защитники Испании, не сердитесь. Если бы не печальное состояние моих ног, вы здесь никого бы не застали, потому что я отправилась бы со своими служанками…

– Где твои служанки, добрая женщина?

– Они делают богоугодное дело, милостивые сеньоры, ухаживают за ранеными. Разве раненым не требуется помощь? Садитесь, прошу вас, и чуточку потерпите… Ну, а ты, красавчик, – гневно обратилась она к лодочнику, которого еще не успели заметить англичане, – ты что не христианин? Ты ведь уже съел свой суп, так почему бы тебе не помочь бедной вдове?

Все взгляды обратились в темный угол, в котором Мартин Диего доедал свой суп.

– Принесите свечи, женщина! – приказал Черный Комин.

Лодочник поднялся и медленно выцедил большой стакан вина. Затем он весело оглядел англичан и, направляясь к старухе, громко сказал:

– Я, видишь ли, из Толедо, мамаша, а у нас за каждую работу положено платить. Сам я свободный испанец и, если стану обслуживать твоих англичан, тогда корми меня ужином бесплатно.

Эти слова были произнесены в грубой жизнерадостной манере и с таким специфическим народным выговором, что насторожившийся было Черный Комин придвинул к себе недопитый стакан и спокойно его допил.

– Полу́чите на выпивку, дружище, – сказал майор Клинтон. – Только, пожалуйста, шевелитесь как следует.

– Ноги задеревенели, сеньоры, да и руки тоже, – грубым голосом ответил Мартин Диего, ставя на стол сальные свечи. – А что вы хотите, если целыми днями работаешь веслами.

После этих слов он умолк, ожидая приказы сотрапезников.

Все взоры обратились к нему. Это был сорокалетний мужчина, крепко сбитый и с таким загорелым на солнце лицом, что, если бы не европейская внешность, он мог бы сойти за уроженца Африки. Стоявшие торчком жесткие волосы и всклокоченная борода делали его похожим на особую щетку сферической формы, служащую для удаления паутины.

– Серьезный товарищ! – заметил Крэб.

Черный Комин отвернулся и выпил второй стакан джина.

А штабные офицеры продолжили отдавать последние почести погибшему Алазану.

– Подойди сюда, женщина! – позвал Комин.

Мариана, хромая, приблизилась к нему.

– Вам известна униформа испанских курьеров, служащих при английском штабе? – вполголоса спросил лэрд.

– Да, сеньор.

– Не проходил ли здесь такой курьер… я имею в виду десять минут тому назад… максимум пятнадцать… усталый… возможно, раненый… в любом случае с ног до головы покрытый пылью?

– Нет, сеньор.

– Я видел его, – сказал Мартин Диего, наливавший в тот момент Клинтону вино.

– Когда это было?

– Когда я заходил сюда… У него рука висела плетью, и весь он был в белой пыли… Он еле ноги волочил.

– Он что-то говорил вам?

– Мне нет, но он выдал билет английского банка моему товарищу, чтобы тот отвез его на лодке до места слияния Альберче и Тахо.

Комин задумался.

– Там находятся французы? – спросил он.

– Да, сеньор, на обоих берегах реки.

– Все-таки этот дьявол ушел от нас! – воскликнул Крэб. – Теперь он в безопасности!

Судя по всему, Черный Комин был того же мнения. Он резким жестом прервал разговор и обратился к хозяйке:

– Женщина, вы не слыхали, сеньоры де Кабаниль уже приехали в Талавера-де-ла-Рейна?

– Вчера вечером, ваша милость. Эти проклятые офранцузившиеся сеньоры явились под английским эскортом!

– Их поселили в особняке Богатого Человека?

– А вот и нет. Им выделили дом в стороне от английского штаба в конце улицы Менор… а англичане выставили охрану у их дверей, чтобы не дать настоящим испанцам разделаться с ними, как они того заслуживают!.. Но теперь охрана где-то далеко и здесь нет ни одного англичанина, за исключением вас, сеньоры.

У Комина загорелись глаза. Ему в голову пришла мысль, благодаря которой он смог бы компенсировать потери этого неудачного дня.

Словно в ответ на это озарение, у Мартина Диего тоже сверкнули глаза. Но длилось это не дольше мгновения, и, когда Черный Комин случайно перевел на него взгляд, лодочник уже успел напустить на себя беззаботный вид.

– Надо спешить, джентльмены! – сказал Клинтон, который воспринял слова хозяйки харчевни как упрек.

Его понукание было явно излишним. Офицеры поглощали еду с огромной скоростью.

Не прошло и десяти минут, как все они разом поднялись и бросили на стол монеты, не забыв отблагодарить Мартина Диего. Затем они вскочили на привязанных к коновязи лошадей и галопом помчались по пустынным улицам в направлении северных ворот, выходивших на поле битвы.

Максвелл, который вышел сразу за Маккензи, сказал ему:

– Если останемся живы, лейтенант, то сыграем в эту дьявольскую игру. Вечером перед сном мы могли бы в штабе покидать кости.

В харчевне, где по-прежнему находились хозяйка и лодочник Мартин Диего, остался один Черный Комин. Старуха, очень довольная оставленным вознаграждением, убирала со стола. Мартин Диего вернулся в свой угол и с удовольствием приканчивал бутылку вина. Комин обхватил голову руками и размышлял.

Внезапно он поднялся и, ни слова не говоря, покинул харчевню. Мартин Диего запил последний кусок баранины последним глотком вина и отправился за ним.

Лошади у Комина не было, и он шел пешком. Лодочник заметил его, когда тот был уже в конце улицы. Лэрд быстро шагал в сторону английского штаба.

Ночь выдалась очень темная. Неизвестно, долго ли в тот день Мартин Диего работал веслами, но у него ломило поясницу, а ноги совершенно задеревенели. Шел он с трудом и, казалось, падал от усталости. Внезапно в ночи показалось чье-то на удивление белое лицо. Диего остановился и сказал:

– Все нормально… Ты здесь один?

– Здесь все четверо, – ответил человек с белым лицом.

– А ваши лошади?

– Лошади тоже здесь.

– Отлично, – сказал Мартин Диего. – Следуйте за мной, но держитесь подальше и ожидайте.

Разговор продолжался несколько мгновений, однако Мартину Диего пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы компенсировать отставание. Комин шел очень быстро. Тем не менее Мартин нагнал его у монастыря иеронимитов и подошел так близко, что Комин услышал звук его шагов.

Он узнал лодочника из харчевни, прижался к стене и, когда тот поравнялся с ним, мощной рукой схватил его за шиворот и спросил:

– Почему ты меня преследуешь? Что тебе надо от меня?

В его левой руке блестел шотландский нож.

Мартин Диего не стал оказывать сопротивление и с вызовом ответил:

– Вы правы, сеньор, я шел за вами. Уберите ваш нож. Мне тоже надо зарабатывать на жизнь.

– А заработаешь на свою смерть, если не ответишь быстро и четко… Что тебе надо от меня?

– Сеньор, – спокойно ответил лодочник, – мои жена и дети находятся в Толедо, и я должен их кормить. Если вы меня убьете, то они просто быстрее умрут с голоду. Вы говорили о том человеке, которого мой товарищ отвез по реке. Я понимаю толк в мести. Вы жаждете крови этого человека, и я хотел предложить вам мою лодку.

Черный Комин на секунду задумался, а затем отпустил преследователя.

– Иди своей дорогой, – сказал он, – мне не нужна твоя лодка.

– Тем хуже для вас, сеньор, – не трогаясь с места, ответил Мартин Диего. – Но потом вы заговорили о неких дамах… Я знаю толк в любви. Предлагаю вам мой кинжал и мою руку.

Черный Комин вновь задумался.

– Дружище, – сказал он наконец, – ты ошибся дважды. Речь не идет ни о мести, ни о любви. Я английский офицер и служу только Англии. Беглец, которого твой товарищ отвез в своей лодке, является французским шпионом. Поэтому я его и преследую. Что касается дам, то у французского шпиона имеется любовница. Она тоже шпионка, причем смелая и очень опасная. У меня есть приказ. Я должен схватить эту женщину.

Мартин Диего закатал рукава своей коричневой рубахи и с жутким хладнокровием сказал:

– Может статься, что английскому офицеру будет неприятно убивать женщину. А мы, бедные люди, готовы выполнить любую работу.

– Нет, – с еще большим спокойствием отозвался Комин, – я не испытываю отвращения к убийству. Но я один, а дом может быть под охраной. Ты получишь десять пистолей, если поможешь мне проникнуть в дом, а затем постоишь на часах.

– Я готов выполнить любой приказ сеньора.

Таким образом, пакт был заключен. Комин двинулся дальше и вскоре оказался перед домом, который ему указали. Двери и окна дома были закрыты, но он был к этому готов.

Мартин Диего прижался к стене, чтобы его не заметили сквозь жалюзи, а Комин подошел вплотную к двери и три раза ударил молотком.

Открылось окно, и голос из-за жалюзи спросил:

– Кто вы и что вы хотите?

Комин, изменив голос, ласково произнес:

– Это я. Откройте быстрее, я пришел за вами…

– Кто вы?

– Вы не узнаёте меня? Это я, Сезар де Шабанель.

Послышался радостный крик.

Мартин Диего схватился за сердце.

– Внимание! – тихо произнес лэрд.

Хорошо укрепленная дверь открылась, и на пороге с лампой в руке показалась Хоакина. Увидев Комина, она с усилием попыталась захлопнуть створку двери, но Мартин Диего подставил ногу и помешал ей осуществить задуманное.

Комин с пистолетом в руке ворвался в дом. Он оттолкнул Хоакину, которая силой и мольбами пыталась его остановить. Она вцепилась в его одежду, и Комин проволок ее в комнату, в которой находились перепуганные донья Менсиа и Лилиа.

А захлебывающаяся от ярости Хоакина вопила:

– Убийца Анхеля! Убийца Бланш! Убийца! Убийца! Убийца!

Затем она, словно безумная, повисла на шее Комина, громко крича:

– Отец! Ведь вы мой отец! Пожалейте ее!

Лэрд, не глядя на девушку, оттолкнул ее и тихо сказал:

– Да, я твой отец и действую в твоих интересах.

Мартин Диего остался снаружи и охранял вход.

Менсиа и Лилиа ожидали, что будет дальше. Менсиа была перепугана, а смертельно бледная Лилиа выглядело смело и вызывающе. Комин остановился на пороге комнаты.

– Лилиа без роду и племени, – произнес он, заряжая пистолет, – она же Хуанита Леонская и она же Хоакина де Кабаниль, вы приговорены к смерти за пособничество главному курьеру. Солдат, который в любом месте обнаружил приговоренного военным судом, имеет право и обязан немедленно его убить. Но поскольку вы являетесь дочерью моего отца дона Бласа де Кабаниля, я даю вам минуту, чтобы вы смогли вверить свою душу Господу.

– Бог знает мою душу, – твердо ответила Лилиа. – С тех пор, как мне стали известны ваши замыслы, я постоянно готова к смерти.

Менсиа испустила вопль и попыталась встать с кресла, Она умоляюще тянула руки и бормотала мольбы, которые могли бы разжалобить палача.

Комин стоял, опустив взгляд, и смотрел на пистолет, ствол которого блестел в свете лампы. Когда стоявшая за ним Хоакина увидела, что он поднимает руку, она оттолкнула его и прорвалась в комнату.

– Это я Хоакина! – крикнула она, прикрыв Лилию своим дрожащим телом. – Это я хочу умереть! Стреляйте! Мать, моя обожаемая мать, вы видите, что я не с ними! Я умираю за вашу дочь! Любите меня, когда я умру!

– Отойдите! – приказал Комин.

Хоакина еще сильнее сжала Лилию в своих объятиях.

– Оставь меня, оставь меня! – шептала Лилиа, покрывая лоб сестры поцелуями.

А обезумевшая Менсиа кричала:

– Да, да, ты моя дочь, Хоакина, я всегда буду тебя любить… я люблю тебя!.. Умри за нее!

Комин медленно поднял взгляд.

– Отойдите! – произнес он таким угрожающим тоном, что донья Менсиа упала без чувств. – Пелена застилает мой взор… Я вас больше не вижу… Я вижу только свою судьбу… Отойдите!

Чтобы оторвать Хоакину от Лилии, ее действительно надо было убить. Обезумев, она обрела невиданную силу.

Комин вытянул вперед руку с пистолетом. Менсиа закрыла лицо руками. Лилиа громко произнесла:

– Господи, прими наши души.

Раздался выстрел, но пуля улетела в потолок. Чья-то рука схватила сзади руку Комина. Другая рука схватила Комина за волосы и рванула его назад, и кто-то с силой закрыл дверь, ведущую из комнаты в прихожую.

Рычащий от ярости Комин попытался вырваться. Еще две руки сжали его руки в то время, как кто-то забирал его второй пистолет и шотландский нож.

– Оставьте ему нож, – приказал чей-то голос.

Комин напряг зрение и увидел лодочника Мартина Диего или кого-то другого, кто выдавал себя за лодочника. Правда, теперь его голова была покрыта не торчащими во все стороны волосами, а черными локонами, обрамлявшими гордое лицо молодого человека.

– Сезар де Шабанель! – выдавил из себя Комин. С его губ стекала пена.

– Вы только что сами объявили сеньорам о моем прибытии, – саркастически заметил Сезар.

Комин потянул руку к ножу, но, прежде чем вытащить его из ножен, он обернулся.

Мельник, два погонщика мулов и партизан, четверо наших драгун, стояли и смотрели на него.

– Трусы, – выкрикнул Комин, возвращая нож в ножны, – пятеро на одного!

– Как и вы когда-то напали на Эктора де Шабанеля, – ответил Сезар.

– Мы его пощадили…

– Не ты его пощадил, Комин, а благородные молодые шотландцы, которые всю оставшуюся жизнь будут со стыдом вспоминать, как выполняли твои приказы, убийца! Жалкий убийца!

– Ты тоже пощадишь меня, Сезар де Шабанель, – воскликнул лэрд, вновь обретая хладнокровие. – Ты не только меня пощадишь, но и вернешь мне свободу. Думаешь, что схватил меня? Это я держу тебя за горло. Послушай! Я два дня гонялся за тобой, и два дня они ничего не ели… Ты знаешь, о ком я говорю… Скажи своим подручным, чтобы они отпустили меня, или они обе умрут голодной смертью!

– Мы солдаты, – спокойно ответил ему Малыш Эсташ.

Лицо Сезара потемнело.

– Ты прав, лэрд де Комин, они и вправду служили тебе щитом, – с трудом произнес Сезар, у которого от гнева дрожали губы. – Но теперь ты ничем не защищен, потому что они обе умерли, моя невеста и моя сестра. Это ты их убил, кровавый безумец. Желая убить меня, ты сам разрушил свою защиту!

– Тебя обманули… – начал было Комин.

– Берись за свой кинжал, убийца! Я посетил их могилу и поцеловал обеих, когда их тела уже были холодными. Доставай свой кинжал, трус! Ты будешь убит так же, как ты сам убивал. Нас не пятеро против одного. Я один буду биться с тобой, а остальные станут зрителями.

Он приказал замолчать что-то бормочущим драгунам, сказав напоследок:

– Так надо, я так хочу!

Рука Комина легла на рукоятку кинжала.

– Поклянись, что они не станут тебя защищать.

– Клянусь.

– Они тоже пусть поклянутся.

Четверо солдат промолчали.

– Я так хочу! – повторил Сезар.

Драгуны поклялись.

Комин мгновенно выхватил из ножен кинжал и, не дожидаясь, пока Сезар встанет в стойку, нанес страшный удар в левое плечо, ближе к шее. От удара Сезар не удержался на ногах, хотя кинжал, скользнул мимо, лишь слегка оцарапав его.

Сезар поднялся одним рывком. Усталость как рукой сняло. Гнев вернул ему силу. Он не стал доставать кинжал, а схватил Комина за оба запястья и повалил гигант на колени.

– К бою! Нога к ноге! – выкрикнул тот в бессильной ярости.

Сезар отпустил его и вытащил нож. Поскольку лэрду нечем было обернуть левую руку, он разорвал пополам свою ветхую куртку и бросил одну половину Комину.

Нога к ноге, на дистанцию кинжала, они встали в стойку. Нож является шотландским национальным оружием, а Комин считался мастером боя с любым оружием. Он принял стойку, которая в ходу у шотландских горцев: левая рука, обернутая тканью, легла на грудь, а правую руку с ножом он спрятал за бедром.

В отличие от него Сезар встал в испанскую стойку. Он слегка присел, не стал сворачивать ткань, а нож держал у колена. Комин был на голову выше него и более широк в плечах.

Но к их поединку не следовало относиться, как к битве юноши Давида с великаном Голиафом. Лица драгун выражали скорее любопытство, чем беспокойство. Они прекрасно знали, что их капитан был настоящим дьяволом. Если бы они не знали этого, то несмотря на дисциплину, не задумываясь встали бы между командиром и этим диким зверем, пожиравшим капитана взглядом.

Теперь Комин ожидал, когда будет нанесен первый удар. Сезар направил свой нож прямо ему в лицо и тем самым полностью раскрылся. Комин легко парировал удар и сделал выпад, целясь прямо в сердце, но его нож лишь пропорол выставленную вперед ткань. Все, что происходило дальше, показалось бы профану бессистемным обменом ударами, когда соперники в горячке боя наносят удары вслепую.

Соперники схватились, как два тигра, сталкиваясь грудь с грудью, сверкая глазами, изрыгая проклятья. Внезапно голова Комина устремилась вперед, словно таран, готовый пробить стену. Сезар резко отскочил в сторону, чтобы не препятствовать его движению. Лэрд растянулся на полу. Колено Сезара тотчас сдавило врагу горло.

Малыш Эсташ, Жан Кутар, Лафлер и Сарлюк не удержались и зааплодировали, словно они находились в тренировочном зале своего полка.

Гром аплодисментов неожиданно стих. Комин, падая, ударился головой о входную дверь. Дверь распахнулась, и Хоакина, бледная как полотно, опустилась на колени перед Сезаром, уже сжимавшим нож.

– Это мой отец, – сказала она.

Сезара убрал лезвие за пояс.

– Вы расскажете Эктору, как сильно я его люблю! – пробормотал он.

Умоляющий взгляд Хоакины внезапно стал строгим.

– Я просила лишь сохранить ему жизнь, – сказала она. – Но если отпустить его на свободу, то это принесет несчастье всем, кого вы любите. Сделайте его пленником. Я сама готова стать его тюремщицей.

Повинуясь жесту Сезара, драгуны, которым смертельно хотелось размозжить прикладом голову лэрда, всунули ему в рот кляп, словно волку, которого тащат в зверинец, и связали, как барана. Малыш Эсташ мастерски вязал морские узлы, и Черный Комин выглядел так, словно попал в сеть.

После этого Сарлюк разрезал на полоски висевший на окне шерстяной занавес, чтобы, как он выразился, навести глянец. От Жибоза он узнал, что Комин от рождения цыган, а в Испании все знают, что цыгане умеют с помощью колдовства избавляться от веревок и цепей.

Против их колдовства не устоит ни пенька, ни железо.

Связанного и спеленатого Комина четыре драгуна взвалили на плечи, вынесли на улицу и уложили поперек лошадиного крупа.

Лошадь повели к реке, где было пришвартовано множество лодок. Малыш Эсташ выбрал одну из них, и в нее уложили Черного Комина, который после окончания поединка ни разу не шевельнулся. Не было видно ран, и тем не менее он казался мертвым.

Сезар прошел в комнату, в которой находились дамы. Его губы коснулись руки той, которая была покровительницей и подругой его матери. Лилии он не сказал ни слова, а увидев ее, лишь побледнел, как будто встретил ожившую покойницу.

Донья Менсиа попросила, чтобы Сезар помог им покинуть этот английский город. Казалось, что появление молодого защитника вернуло ей силы. Ей помогли спуститься к реке и вместе с двумя дочерями усадили в лодку.

Вместе с ними отбыл Андрес, предварительно набивший карманы разнообразной едой. Берег реки был абсолютно пуст. Единственный часовой стоял у моста. Он окликнул их, Сезар ответил ему по-английски, и вопрос был решен.

На весла сели четыре могучих гребца, которые после приключений на Кабрере, стали заправскими моряками, и, когда взошла луна, лодка была уже у французских передовых постов, выставленных вдоль устья Альберче. Грохот битвы не утихал, но сместился на север.

В дороге Комин ни разу не пошевелился.

Первыми высадили дам, бросив на берег широкие доски.

Пленника драгуны вытаскивали вчетвером.

– Кажется, он совсем холодный! – пробормотал Малыш Эсташ.

– Похоже, его душа уже в аду, – добавил Жан Кутар. – Он окоченел, словно труп.

– Минуточку! – воскликнул Лафлер. – У него ноги развязаны.

А Сарлюк сказал:

– Вяжите крепче! – Эти демоны своим колдовством перегрызают любой канат. И у него руки свободны. Да вяжите же крепче! Если он мертв, больно ему уже не будет.

Комина еще раз крепко связали. Но когда его несли по доскам, прикинувшегося трупом Комина с такой силой затрясло, что они выпустили его из рук. Комин упал на доски, скатился в воду и исчез.

Драгуны застыли с открытыми ртами. Сначала они подумали, что это была последняя конвульсия, поскольку поверхность воды оставалась спокойной, и ничто не нарушало ее течения.

Но вскоре в пятидесяти шагах ниже по течению вода забурлила, среди мириадов искр появилась какая-то черная масса, и дикий победный крик разорвал ночную тишину.

Четверо драгун мгновенно прыгнули в лодку и навалились на весла. Но детство Комина прошло на берегах великих озер северной Шотландии. Он три раза появлялся над водой, а потом его победный крик послышался на противоположном берегу. Английские караульные несколько раз выстрелили в сторону лодки, и драгуны были вынуждены вернуться, повернув лодку против течения.

Произошло все это в девять часов вечера. А в половине десятого Сезар вошел в палатку короля Жозефа, чтобы передать ему послания герцога Далматинского. Король ознакомился с посланиями маршала Сульта, в которых сообщалось об отступлении англичан и победе при Окане. Затем он сказал:

– Майор де Шабанель, мы с императором благодарим вас. Прошу вас облачиться в униформу и присоединиться к третьему драгунскому полку Латур-Мобура. Отныне это ваш полк.

Король протянул ему руку и вручил саблю.

Битва у Талавера-де-ла-Рейна продолжалась два дня. Первый день начался в четыре часа пополудни и закончился к одиннадцати вечера. В результате семичасового боя позиции противников остались неизменными.

К часу ночи грохот схватки окончательно сменился тишиной. На поле боя остались только стервятники и животные в человеческом обличье, слетевшиеся, чтобы в свежей крови промыслить свою добычу.

Главные усилия первого дня были нацелены на укреп-ленный холм, численность защитников которого в три раза превышала число атакующих. В итоге холм остался в руках англичан. Сэр Артур Уэлсли лично присутствовал при обороне холма, возложив оборону Талаверы, считавшуюся более легкой задачей, на полки Куэсты.

Ближе к ночи в пятистах шагах от португальских передовых постов был устроен бивуак, на котором вокруг котелка собрались знакомые нам пехотинцы-вольтижеры. В котелке готовилось весьма жалкое варево.

Пехотинцы проделали долгий марш-бросок, после чего выдержали семичасовой бой, а в награду за свои титанические усилия получили жидкий фасолевый супчик, в котором плавал крохотный кусочек сала. В светлое время суток их бросили в атаку на левый фланг обороны холма, а когда стемнело, их полк ворвался в английские боевые порядки, и англичанам пришлось подтянуть целую дивизию, чтобы выбить пехотинцев с этих позиций.

Количество погибших в полку пока не удалось подсчитать. Было лишь известно, что полковника, подполковника и двух командиров батальонов унесли с поля боя, а из оставшихся в строю почти все были ранены.

Тем не менее все с аппетитом жевали жесткую фасоль и пили солоноватую воду, обеззараженную немалым количеством водки. При этом ни на минуту не прекращалась беседа, каждый старался высказать свое наивное мнение об ошибках генералов, солдаты славословили храбрецов, и все как один от души смеялись.

В перерыве между боями солдат должен находиться в радостном расположении духа. У англичан это называется high spirit, высокий боевой дух.

Надо сказать, что французские солдаты уважают англичан, и им нравится это английское выражение. Во французском языке для него нет столь же выразительных и кратких эквивалентов. Но, как утверждает пословица, нельзя обладать сразу всем. Наши солдаты признают привлекательность английского выражения, но свято берегут то, что оно означает.

У Тулузца на лбу зиял огромный шрам. Новый Мост получил два ранения, и вдобавок английская пуля выбила металлическую пластину на его кивере. Тулузцу нравился его шрам, но Новый Мост еще более трепетно относился к своим ранам.

Милый Августин держал свою трубку в левой руке, потому что правая рука висела на перевязи. Что касается сержанта Морена, то его унесли на носилках, и о нем мало что было известно. Так, во всяком случае, выразился Никчемный, который хромал на обе ноги. Между прочим, Никчемный все-таки заработал свои галуны, взяв в плен англичанина, который был на шесть дюймов выше него ростом.

– Жаль, что в моем городе не узнают о том, какой у меня замечательный шрам, – с жутким гасконским акцентом произнес Тулузец. – А ты что скажешь, парижанин? До Парижа дойдут вести о твоих ранах?

– Париж и так полон всяких достопримечательностей, каких не встретишь ни в одном городе мира, – ответил Новый Мост. – Бился я старательно, старина, а в Париже хватает и своих новостей.

– До чего же глупо быть одноруким, – перебил его Милый Августин. – Вот так встретишь двух красоток, а рука-то у тебя только одна.

– А я жду не дождусь завтрашнего дня, чтобы снова вступить в бой! – заявил Никчемный. – Думаю, о взятом мной пленнике напишут в «Монитёре».

– Завтра будет еще жарче!

– Эй, Никчемный, ты слышишь меня, бездельник? – послышался слабый голос Морена.

Все повернулись на его голос.

– Ну, как вы там, сержант?

– Слушай, новобранец, раскури мою старую трубочку… Потихоньку прихожу в себя, спасибо, пехотинцы… На меня навалилась целая туча англичан, и без нашего молодого лейтенанта я бы не справился… Кстати, лейтенант Шабанель вернулся?

– Вернулся и свеж, как огурчик, сержант!

– Слава Богу! Вот ведь молокосос, а как лихо расправляется с англичанами!.. Тулузец, детка, плесни мне фасолевого бульончика, а то в желудке свербит…

– А как насчет сала, сержант? Мы оставили его для вас.

– Ну, тогда и сала, коли вы такие заботливые… Благодарю вас, детки мои… Если вас спросят, что представляет собой наш лейтенант, то вы отвечайте, что он отчаянный смельчак, вы поняли? Я много чего видел… Но этот… просто нет слов… Дайте чего-нибудь выпить.

– А где вы были, сержант? – спросил Милый Августин.

– А знаешь ли ты, красавчик, – ответил ему Морен, – что завтра ты станешь капралом. Капитан заметил, как ты бился!.. Правда, он пал на поле боя, – запнулся Морен, притрагиваясь к киверу, – но я свидетель, что он это сказал. А сказал он так: «Я должен кое-что сделать для этой образины».

Милый Августин стал красным, как помидор.

– Сержант, – промолвил он, – обо мне он не мог такое сказать.

– Не сердись, я уберу из рапорта слово образина. Могу назвать тебя красавчиком.

Сержант приподнялся на локте и вздохнул.

– Самое гадкое, что есть на свете, – сказал он, разгладив впервые за все время поникшие усы, – это, когда тебя пытается растоптать целая английская дивизия. Говорят, что лошадь не наступает на человека. Как же, держи карман шире! Они плясали на мне, словно у меня бока деревянные… но теперь, детки, мне уже лучше… Зажигай трубку, Никчемный, я подарю тебе такую же, когда ты станешь бригадным генералом.

– Я взял в плен англичанина, сержант!

– А еще ты должен был стать капралом воинской команды новобранцев… Вот послужишь, тогда узнаешь, чего ты стоишь… Вы спрашиваете, где я был?.. Я был в компании лейтенанта, капитана и дюжины отличных парней, которые остались на поле боя… В общем, досталось мне по первое число, но я не сдрейфил… Когда наша колонна начала отступать под напором драгун принца Уэльского, капитан продолжал идти вперед. Лейтенант сказал мне: «Нельзя оставлять капитана одного». Я сказал то же самое тем, кто шел за мной… И вот так, ниточка за иголочку, мы прошли весь холм из конца в конец… Эх, если бы вся армия поступила так же… Я вовсе никого не упрекаю… Кажется, у меня украли кисет…

Он с беспокойным видом принялся рыться в карманах.

– Сержант, – заметил мстительный Милый Августин, – он у вас в нагрудном кармане.

– Спасибо, любимец дам. На этом месте следует носить крест за военные заслуги. Так вот, мы забрались на самую вершину холма. К счастью, уже было темно. Англичане были у нас справа, слева, сзади и спереди… Я даже подумал, что так много англичан может быть только в Англии… Но это ничего… Капитан шел вперед, за ним лейтенант, а мы за ними. Все помалкивали… Но вот, что было дальше! С противоположной стороны холма пошла вперед дивизия генерала Рюффена. Go on! Go on! По-нашему это значит «Вперед!». А потом на нас напали ирландские стрелки, которые делали десять шагов вперед и двадцать назад. Так мы оказались между двух огней.

«Ложись!» – скомандовал капитан.

Сказано – сделано. Нас к тому моменту осталось четырнадцать человек. И тут капитан упал не на живот, а на спину. Я подумал, что он просто совершил ошибку. На самом деле, ему в голову попала картечная пуля. Вот так и раскрыла свое расположение артиллерийская батарея. А потом картечь засвистела у нас над головами.

Но не боись! Генерал Рюффен скомандовал отступление. Англичане не удержались на вершине холма.

«Всем встать!» – скомандовал лейтенант.

Выполнить приказ нетрудно, но тут на нас, как град, посыпались солдаты в красных мундирах, не знаю, какого полка.

«Разворачиваемся!» – поступила команда.

Потом лейтенант дал команду идти в атаку, ну, мы и двинулись через море штыков, которые кололи нас со всех сторон. Пару раз лейтенант выручил меня своей короткой шпагой и при этом приговаривал: «Смелее, старина! Французы нас поддержат!»

Так оно и вышло. Французы подошли на помощь, но нас уже осталось только шестеро, а на ногах держался только лейтенант, и был он свеж, как роза!

«Падайте, лейтенант, – сказал я ему, – притворимся мертвыми».

«Это нечестно», – ответил мне он.

К тому времени в моем правом бедре уже сидели две пули, а то я бы непременно последовал за нашим лейтенантом.

Я видел его в деле, и вот, что я вам скажу. На него двинулся целый батальон, а лейтенант схватил двоих за шкирку и отбросил их назад, потом еще двоих и еще двоих. Потом он выхватил шпагу и с высоко поднятой головой бросился в самую гущу англичан, крича: «Да здравствует император!» А потом раздался оглушительный залп, и лейтенант пропал из виду. Потому-то я и спрашивал, вернулся ли он.

Сержант умолк и глотнул воды. Он вытянулся во весь рост и с явным удовольствием стал себя ощупывать.

Все слушатели одобрили поведение лейтенанта.

– И вот, значит, – продолжил Морен, – нас осталось шестеро, все были ранены, а лежали мы среди кучи трупов англичан, которые теперь знают, чего мы стоим. Годино… ему потом лошадь разбила копытом голову… так вот, Годино сказал мне: «Сержант, на нас движется кавалерия…» А я ответил: «Черт с ними. Что может сделать кавалерия на таком склоне!..» Но тут и вправду затряслась земля.

Когда когда дивизия Рюффена прибыла в третий раз, разразился английский шторм! На нас обрушились сразу четыре кавалерийских полка. Ура! Ура! В галоп! В галоп! И пошли скакать по нашим рукам, ногам и головам. Когда они прошли дальше, я уже остался один…

Морен вытряс пепел из трубки и вытер лоб.

– Хорошенькая ситуация, – заметил Новый Мост.

– Чего уж там! Я лежал, не шевелясь, и удивлялся, почему молчит этот болтун Годино, прими, Господи, его душу. Я захотел осмотреться, но сил на это не хватило, и глаза у меня ничего не видели.

Потом я смог заговорить и начал звать Годино, но он не отзывался. Я стал звать других. Тоже молчок. И тут в трех футах от меня зашевелился какой-то англичанин. Слышу, он бормочет: «Brandy! Brandy!» Это он пытался ухватить свою флягу. А как ее ухватишь, если рук больше нет? Страх один смотреть на человека, у которого есть, что выпить, а не получается. Ну, я забрал его флягу и сунул горлышко ему в рот. Так он и умер, глотая свой бренди, а мне достался остаток во фляге.

Никогда еще выпивка не была настолько своевременной. Это был настоящий коньяк. Он вернул мне зрение, а при яркой луне было светло, как днем. Я увидел, как на вершине холма красные мундиры разворачивали батарею, а потом в обратную сторону покатились четыре полка их драгун. Они уже не кричали: «В галоп! В галоп!» Потому что их пришпоривали сзади, и пришпоривали их французы. Вот это было зрелище! Вперед, французские драгуны! Смелее! Ура! Так их!

Так он и умер, глотая свой бренди, а мне достался остаток во фляге

Второй английский полк уносил с собой три захваченных французских знамени! Как же они радовались! Но они просто заработали несколько очков перед тем, как проиграть всю партию.

Это было очень забавно. Угадайте, кто их преследовал? Думаете, две наши французские дивизии драгун? А вот и нет! Одна дивизия? Нет! Может быть, бригада или полк? Тоже нет…

– Наверное, один драгун? – перебил его Милый Августин.

– Жоликер[45], ты столь же умен, как и красив, – строго одернул его старый сержант. – Ладно, пехотинец, не обижайсь, а то вдвойне расстроишься.

Тут его голос приобрел почти торжественное звучание.

– Это был один эскадрон, дети мои, но то были настоящие мужчины! До чего же забавно было наблюдать, как четыре тысячи кавалеристов бегут от трехсот. Вел их командир, и это был единственный в эскадроне офицер. У командира были капитанские эполеты.

Не хочу сказать ничего плохого о наших кавалеристах, но если среди них найдется хоть один, подобный этому капитану, то пусть мне его покажут! Угадайте, кто это был?

– Разве мы его знаем? – пробормотал Тулузец.

– Может быть, капитан Фантом… – рискнул предположить Новый Мост.

– Ты, парижанин, явно умнее всех! – ответил ему Морен с одобрительной улыбкой. – Иногда бывает важно, где ты родился. Это действительно был капитан Фантом, детки мои!

Он величественным жестом прикоснулся к своему киверу, и слушатели теснее сгрудились вокруг него.

– А откуда вы знаете, что это был капитан Фантом? – на всякий случай спросил Милый Августин.

– Я видел его два раза, Жоликер. Первый раз в горах Толедо, а второй раз в лагере шотландских гренадеров. Ты же сам видел, как сверкала его сабля, когда он срубил их флаг.

– У него на лице была маска, – возразил пехотинец.

– Да на тебя хоть три маски надень, я все равно узнаю тебя по твоим речам… Вместо него говорит его сабля. Я узнаю его из тысяч других. А теперь сидите тихо, чтобы я спокойно закончил свою историю… В тот вечер на нем не было маски, а при свете луны я видел его так же четко, как вижу вас.

Он похож на нашего молодого лейтенанта, как лев похож на львенка. У него так же светятся глаза. Мне даже показалось, что у него в ночи светилась голова, а эскадрон тянулся за ним, словно карета, которую тянут лошади. Он буквально тащил за собой своих людей. Помните, как в ту ночь нам пел испанский гонец:

На коня вскочил – и в бой!«Вперед! Сабли из ножен – долой!»

Послушайте, я не мог сделать и шагу, но мне казалось, что я мчусь за ним галопом, волоча брюхо по земле. Он заразил меня своей отвагой, и я тянул к нему руки и кричал: «Вперед! Вперед!» Я слышал этот голос, дети мои, а в ушах у меня звучала песня:

Теперь драгун ведет на бойОтважный призрак удалой.И славно рубит англичанФантомом ставший капитан.

Английские кавалерийские полки добрались до вершины холма и тут обнаружилась замаскированная английская батарея, которая тут же изрыгнула огонь, дым и картечь. Чтобы пережить такое, надо точно быть призраком. Ведь призрака не убьешь. Эскадрон рванулся в самый дым, а когда дым рассеялся, оказалось, что все артиллеристы порублены, а эскадрон повернул назад, увозя с собой отвоеванные французские знамена.

Если бы за ними шли хотя бы шесть линейных батальонов, то холм точно был бы наш. Но пока четыре кавалерийских полка приходили в себя, подоспели две английские пехотные дивизии. Для наших сил это было многовато.

Эскадрон не спеша поскакал вниз по склону, а я преспокойненько остался лежать среди убитых и раненых. Засевшие на вершине англичане не рискнули тронуться со своих позиций.

А теперь вы должны знать, что капитана Фантома больше нет. Драгуны, которые вытащили меня на носилках, рассказали по этому поводу целую историю. Жаль, что ее не слышали англичане.

Капитана Фантома король самолично произвел в майоры, а мы имеем честь служить под началом его младшего брата лейтенанта Эктора де Шабанеля, который с виду еще молокосос, но выкован из той же стали, что и старший брат. Вот так-то, ребята!

Как только сержант закончил свой рассказ, тут же послышался окрик часового: «Кто идет?» Все мгновенно кинулись к ружейным пирамидам, и даже Морен встал на одно колено, опираясь на приклад.

Через несколько минут Новый Мост крикнул:

– Шотландский парламентер!

– Дети мои, – тут же скомандовал переполошившийся Морен, – быстро прячьте котелок и накидайте побольше хлеба, как будто у нас его вдоволь! Не дрейфь! Завтра мы доберемся до их кухни. Расставьте стаканы и налейте в них воду. Черта с два они догадаются, что налито у нас в стаканы. Раскурите трубки и сидите важно, словно каждый из вас турецкий паша. Давайте быстрее!

Все это напоминало переполох в буржуазном доме, в который явились гости, когда семья поглощала убогий обед.

– Враг не должен видеть жалкое состояние наших припасов! – строго произнес Морен. – Жоликер, у тебя что-то осталось во фляге. Я заплачу тебе франк за каждую каплю, но ты должен угостить нашего шотландского гостя. Поправьте форму, ягнятки мои. Вот и он!

Новый Мост подвел к костру шотландского гренадера. Все сразу его узнали. Это был солдат из отряда Черного Комина.

Морен тыльной стороной ладони вытер усы, словно он только что глотнул чего-то крепкого.

– Гренадер, – тоном перепуганной хозяйки дома сказал он шотландцу, – жаль, что вы не пришли минутой раньше. Мы пригласили бы вас поужинать с нами.

Он запустил в зубы соломинку и продолжил тоном недовольного едой гурмана.

– Мясо из Талаверы имеет странный вкус, а наш повар готовит для него какой-то чудной соус, так что не поймешь, то ли это соус из перепелов, который положено подавать к бельгийским колбаскам, то ли бешамель, то ли грибной соус. Я совсем запутался, ей-богу! Совсем недавно, гренадер, вы потчевали нас ужином на английский манер, а у нас могли бы оценить разницу… Налейте джентльмену приветственную чашу. У нас, слава Богу, фляги полны до краев! Давайте без обид! Возрадуемся, пока мы живы! Хорошо выпить чарочку, пока пушки молчат!

Сержант и шотландец обменялись дружеским рукопожатием. Милый Августин перелил в его стакан весь остаток из своей фляги. Остальные плеснули в свои стаканы пойло из большого кувшина, и все с удовольствием выпили, делая вид, что по меньшей мере наслаждаются амброзией.

Затем шотландец вытащил из-за пояса конверт и объявил, что это послание лейтенанта 3‐го шотландского полка Эдварда Уэлсли графу Эктору де Шабанелю, на которое следует немедленно дать ответ.

В это время Эктор де Шабанель, завернувшись в плащ, спал под кустом. Новый Мост разбудил лейтенанта и передал послание его соперника. Письмо было довольно длинным и написанным в ясных выражениях четким спокойным почерком. Эктор прочитал следующее:

Под подписью стояла приписка:

Эктор так долго оставался в задумчивости, устремив взгляд на полученное письмо, что державший фонарь Новый Мост не выдержал и сказал:

– Лейтенант, этот пестрый шотландец, наверное, уже заждался.

Эктор вырвал страницу из своего блокнота и карандашом написал:

Солдаты отыскали вторую фляжку и налили шотландцу на дорожку. Морен выразил горячее сожаление, оттого что по состоянию здоровья не может выпить с ним за компанию, но пообещал, что в следующий раз обязательно это сделает.

Шотландец ушел, унося послание лейтенанта. Нед с нетерпением ожидал его. Он взял в руки письмо, но не смог заставить себя его прочитать. Когда же он наконец пробежал глазами первые строчки, нервы его не выдержали. Бедный парень обхватил трясущимися руками голову и заплакал.

Письмо похоронило его последнюю надежду.

Наступило утро и объявили набор добровольцев для защиты холма. Нед записался одним из первых. Он передал полковому квартирмейстеру перстень со своей монограммой и часы и поручил в случае его смерти передать их графу Эктору де Шабанелю. При этом перстень он положил в отдельный конверт и написал на нем: «Для нее».

Мы мало что понимаем в военном деле и поэтому не собираемся описывать здесь в полном объеме боевые действия в битве у Талаверы. Отметим лишь, что солдаты, как это всегда происходит в ходе битв, прилагали неимоверные усилия, чтобы исправить ошибки своих генералов.

Веллингтону было недостаточно того, что численность его войска в два раза превышала численность армии короля Жозефа. Он предпринял невероятные усилия, пытаясь расставить войска таким образом, чтобы его армия стала похожа на осажденную крепость. Он буквально задыхался под грузом принятых им избыточных мер предосторожности, словно трусливый рыцарь, надевающий на себя одновременно три или четыре кирасы.

Испанские писатели, удивленные такой избыточной предосторожностью, обвиняют его в том, что он украл победу у старого Грегорио де ла Куэсты. Английские писатели отвечают им в своем обычном духе, приводя множество хвастливых аргументов. Что же касается французских писателей (коих великое множество), то они и вовсе разошлись во мнениях – каждый судит по-своему, в зависимости от того, чьими летописями он пользовался: парламентскими календарями, сводками Хунты или же выпусками газеты «Монитёр»[46].

Однако в назойливой разноголосице исторических штудий можно выделить одну доминирующую тему, в которой, скорее всего, и заключена истина. Каждый пишущий об этой битве объявляет французскую армию дважды победительницей, потому что она дважды прорывала линии обороны противника, полагавшего, что он находится в состоянии осады.

Генералы Себастьяни и Дессоль совместно с драгунами дивизии Мило дважды прорывали центр английских боевых порядков, защита которого была возложена на сэра Роберта Уилсона. Кроме того, французские войска какое-то время удерживали вершину холма. Но для поддержки завоеванных позиций всегда недостает свежих полков, и из-за этого на каждой стороне понапрасну полегли двадцать тысяч человек. Двадцать тысяч храбрецов с каждой стороны были принесены в жертву только для того, чтобы сыграть вничью партию, в которой каждый противник сам себе начислял очки.

То ли из-за огромной разницы в численности войск, то ли из-за прискорбной несогласованности действий военачальников, этой смертельной болезни французской армии в Испании, Жозеф не смог удержать ни одной завоеванной позиции. Правда, были продемонстрированы настоящие чудеса героизма. Но этим все и ограничилось.

По окончании двухдневных боев маршал герцог де Беллюн собрал чемоданы и, никого не предупредив, отбыл на противоположный берег Альберче. В результате четвертый корпус переместился в резерв, а король Жозеф возвратился в Мадрид.

Те историки, которым всегда все известно, до сих пор не в состоянии объяснить причины лукавого отъезда маршала Виктора. Что же касается историков, которые знают лишь то, о чем им сообщили, те признаются, что маршал Виктор не рассказал им о причинах своего непонятного поведения.

Но это лишь один из множества подобных фактов. В Испании наши генералы, оставшись без присмотра своего хозяина, настолько увлеклись взаимными интригами, что погубили тысячи солдат.

Что касается Веллингтона, то он попросту отвел свою армию за португальскую границу, предоставив французам и испанцам свободу действий на равнинах Кастилии, где в итоге состоялась во многом решающая битва при Окане, в результате которой полностью разбитая испанская армия оставила в руках победителей двадцать пять тысяч пленных.

Тем не менее английский парламент высоко оценил результаты битвы, в ходе которой восемьдесят тысяч солдат английской армии на прекрасно оборудованных позициях не выдержали напора сорока тысяч французских солдат и в итоге отступили. Действия английской армии были признаны успешными, а сэр Артур Уэлсли за умелое управление войсками получил титул лорда Веллингтона.

Приходится признать, что в вопросах славы требования Франции и Англии далеко не одинаковы. Несомненно, обе стороны заблуждаются, и истинная мера должна находиться где-то посередине. Франция всегда требует большего. Она никогда не скажет: «Довольно». Даже если ей принесут все до единой лавровые ветви, она воскликнет: «Вы не принесли мне сам ствол!»

Слишком часто случалось видеть, как ее правительство и народ дурно обращались с триумфатором в самый разгар его торжества. Так Рим, избалованный победами, ставил за спинами героев в праздничных колесницах их порицателей.

Англия же, напротив, будто ни на что и не надеется. Любая депеша, не сообщающая о катастрофе, изумляет и восхищает ее. Она довольствуется малым. Ее радости скромны, как у доброго отца семейства, тратящего последние деньги на великолепный том для ребенка, получившего в коллеже лишь поощрительную грамоту за старания по мере сил.

Ее герои принадлежат лишь ей, ибо она сама их создает, и их домашняя слава не всегда выходит за пределы родного дома. Правда, она может высечь своих разбитых генералов – но только в том случае, если их разбили в пух и в прах. Если же они разбиты лишь наполовину, она делает из них чучела, как из редких и драгоценных птиц.

Оттого и выходит, что в Англии малейшее поощрение ценится выше, чем во Франции первая почетная премия. И это верно не только для военных наград, это верно во всем. Франция, эта слишком счастливая мать, пресытилась радостью увенчивать своих детей лаврами.

Говорят, она настолько пресыщена, что дремлет, подобно добряку Гомеру[47], и тогда ее венцы, розданные по ошибке, венчают чело… Впрочем, мало ли что говорят?

Пушки проснулись на рассвете. Уже в пять утра король Жозеф и его штабные генералы верхом объезжали укрепленный холм и изучали позиции противника. Сэр Артур всю ночь руководил возведением новых неприступных укреплений на вершине холма, превратив ее в крепость, которую защищали тридцать тысяч человек.

Первыми пошли в атаку дивизии Рюффена и Баруа, а драгуны Латур-Мобура остались на исходных позициях.

Сезар де Шабанель находился во главе своего эскадрона. Его сопровождали четыре верных сержанта – Малыш Эсташ, Жан Кутар, Сарлюк и Лафлер. Все четверо были страшно счастливы оттого, что им наконец довелось участвовать в настоящем сражении. Такими довольными они не выглядели даже в те времена, когда в их котелке варились позаимствованные у цыган продукты.

Во время передышки после семичасового боя король тем же тоном, каким обычно говорил император, сказал Сезару:

– Полковник, я вами доволен.

Сезар прорвался на своем коне в боевые порядки противника на самой вершине холма, а Малыш Эсташ захватил флаг Кембриджского артиллерийского полка.

После перерыва в боевых действиях, во время которого обе стороны подбирали своих раненых бойцов, произошло событие, которое впоследствии назвали чудовищной авантюрой английского 3‐го драгунского полка. Имеется в виду неожиданная стычка подразделений дивизий Рюффена и Виллата, в ходе которой из полутора тысяч солдат и офицеров в живых остались только трое рядовых драгун.

Морен дрался на холме плечом к плечу с Новым Мостом, Тулузцем, Милым Августином и Никчемным, который бился, как лев. Когда стемнело и вновь прекратились боевые действия, холм представлял собой печальное зрелище.

– Не боись, кто больной, тот еще не мертвый, – произнес Морен, ложась на живот. – Слышишь, парижанин, я отдаю тебе свой кисет. А вам ребятки, желаю всего хорошего. Если спросят про меня, то вы скажете: «Пал на поле брани».

Сержанта попытались унести, но его отважная душа отлетела через пятнадцать полученных им ран. По-другому он и не мог уйти в мир иной.

Луна ярко освещала поле битвы, которое выглядело ужасающе. Под слоем трупов невозможно было разглядеть ни одного клочка земли. Мертвые застыли в кошмарных позах и казались живыми. Кровь текла ручьями, и земля была не в состоянии ее впитать. Громко стонали раненые, и сквозь их стенания периодически прорывался вой, каким заканчивается агония.

По полю блуждали тени весьма разного толка. Здесь были англичане и французы, искавшие своих командиров, братьев, друзей… Но были также испанские мародеры из породы шакалов, явившиеся грабить и даже убивать.

Мародеры были в большинстве. Сюда сбежалось все население Талаверы, а также много другого народа, пришедшего издалека. Здесь же были наши старые знакомые: цыгане из монастыря Святого Франциска и бывшие слуги маркиза Бласа и их подручные, грабившие замок Кабаниль.

Луна и Воровка детей шастали среди убитых и передавали добычу своим кавалерам. То и дело разгорались жуткие ссоры. Доминго, Брихида, вдова Сюзанна и сотни других с ножами в руках рвали друг у друга добычу. Все они за десятки лье почуяли запах крови и слетелись на человеческую плоть, словно стая прожорливых ворон.

Во время ужина всеобщий любимец Нед Уэлсли не появился за общим столом. Его искали все офицеры 3‐го шотландского полка. Возглавил поиски Красный Дик. Но искал он из рук вон плохо, потому что его глаза ослепли от пролитых слез. Внезапно он почувствовал, как кто-то взял его за руку, и увидел перед собой французского офицера.

– Идите за мной, – сказал Эктор де Шабанель. – Я видел, где он упал.

Ни слова не говоря, Красный Дик оперся о его руку и пошел за ним.

На самой вершине холма перед окопами они обнаружили несчастного Эдварда. Нед лежал напротив двух французских гренадеров, чьи штыки глубоко вспороли его грудь. Лунный свет падал на его белое ласковое лицо, удивительно красивое и напоминавшее лицо женщины.

Эктор де Шабанель и Ричард Моубрэй встали рядом с ним на колени. Притронуться к его сердцу они не осмелились. Красный Дик плакал и бормотал слова, не понимая их смысла:

– Он был самым отважным, самым благородным, самым совершенным созданием Господа Бога!

– Он дышит! – воскликнул Шабанель.

Моубрэй подскочил и воскликнул:

– Бог благословит вас! Я знаю, где сейчас доктор Кокрил. Не отходите от него, я скоро вернусь!

И он умчался. Шабанель согревал Эдварда, прижимая его к себе, и тот наконец открыл глаза. Он узнал своего соперника, и на его бледном лице появилась улыбка.

– Спасибо, брат, – прошептал он. – Господь милостив. Что бы я делал без тебя?

На холме зажегся фонарь. Оказалось, что мимо проходил французский хирург со своими помощниками.

– Вы не умрете! – воскликнул Эктор. – Помощь уже близко. Вы будете жить, чтобы любить нас!

Он осторожно уложил раненого и побежал туда, где светил фонарь.

Неподалеку маячили чьи-то тени.

Как только раненый остался один, тени приблизились к нему.

Первая тень, а это был цыганский Адмирал, сняла с Неда золотую цепь и пошла дальше. Вторая тень, это была Брихида, унесла его кошелек. Третья тень встала рядом.

В лучах лунного света в ее руке что-то блеснуло, высветив исхудалое лицо вдовы Сюзанны.

Сюзанна ничего не взяла, но она склонилась над раненым, и тот слабо вскрикнул.

Затем она ушла, унося на своем лице идиотическую кровожадную улыбку.

Эктор возвратился с хирургом, и тот сказал:

– Его рана не была смертельной, но ему только что перерезали горло.

Эктор склонился над Эдвардом, коснувшись его лба. У молодого англичанина вырвался последний вздох и вместе с ним имя: Хоакина.

Черный Комин не явился к месту службы. Черный Комин попросту дезертировал. Его планы изменились. Он забыл о долге солдата и полностью отдался своей навязчивой идее. Его опыта, умения и оружия оказалось недостаточно, чтобы выиграть схватку. Теперь ему требовалось другое оружие, чтобы сразить врага, чья звезда расположилась на небе выше его звезды.

Нам остается лишь пересказать историю его последней битвы, опираясь на факты, которые сообщил нам Жибоз. Он один противостоял Комину в его последней авантюре.

Черный Комин вырвался из рук четырех драгун и возвратился в город. Из всего оружия у него был только карманный нож, которым он перерезал связывавшие его путы. Комин не стал терять время на то, чтобы сменить мокрую униформу, а прямиком направился в тюрьму, куда он легко проник благодаря своим знакам различия. Дон Сципион Бамбокс проводил его в камеру дона Бласа де Кабаниля.

Старик ждал, поверив обещанию Высокой Женщины, которому, конечно, не суждено было исполниться. Он все подготовил к своему выходу на свободу. Комин вошел в его камеру и сказал:

– Я ваш сын Фарес.

Блас де Кабаниль поднял на него остолбенелый взгляд.

– Я не собирался с вами встречаться, – холодно ответил он. – Я сделал для вас все возможное, что можно сделать для плода греховной связи. Вы отомстили, убив невинных людей. Но я не гневаюсь, потому что мое сердце умерло. Если вы пришли от имени Антиох-Амур, чтобы освободить меня, тогда вы, как и она, получите вознаграждение.

– Я пришел не от имени Антиох-Амур, и я не нуждаюсь в вознаграждении, – ответил Черный Комин с той дикой гордостью, которая являлась сутью его натуры. – Я никогда ничего не просил у своего отца. Я по праву отомстил тем, кто завладел моим наследством. Я готов выпустить своего отца на свободу. На пороге тюрьмы я расстанусь с ним навсегда или до того момента, когда опять ему понадоблюсь. Мне даже не нужна его благодарность.

Дон Блас бросил на него недоверчивый взгляд. Черный Комин стоял перед ним, вытянувшись во весь свой гигантский рост. На его красивом благородном лице отразилась лишь гордость за совершаемое им дело.

Дон Блас сказал:

– В ваших жилах течет моя кровь.

Затем он добавил:

– Я готов. Идите, я пойду за вами.

Он уже подготовил свой плащ, свою шляпу и шпагу.

Комин немедленно двинулся к двери. Дон Сципион напомнил ему о своей ответственности, но Комин громко заявил, что такова воля главнокомандующего. Страх, который внушали англичане, был очень велик. Дон Сципион долго протестовал, но наконец уступил.

Черный Комин сделал все, как он обещал. Он молча проводил дона Бласа до западных городских ворот, откуда начиналась дорога на Монбельтран. Выведя его через ворота, он поклонился отцу и пошел назад, а старик двинулся по дороге.

Было около одиннадцати часов вечера. Уже завершалась первая атака французов. Находясь в тюрьме, дон Блас слышал грохот битвы, но не обращал на него внимания. Расчеты поглотили его, словно сон, от которого невозможно проснуться. Ничто не могло отвлечь его от расчетов и размышлений.

Шел он медленно, но за всю ночь ни разу не остановился. У старика страшно болели ноги, но он все равно шел, не останавливаясь.

По пути ему повстречались банды мародеров, привлеченных грохотом орудий. Он не стал с ними разговаривать. Чем дальше он продвигался, тем реже встречал кого-нибудь на дороге. Казалось, что все население страны уже перекочевало в Талаверу. После Монбельтрана на дороге уже не было ни души.

Когда забрезжил рассвет, он добрался до источника Сен-Жюльен, от которого было недалеко до ущелий замка Кабаниль. Старик прошел целый лье и никого не встретил на дороге. Он обернулся, чтобы увидеть то, чего не видел много месяцев: восход солнца над равниной.

Помимо восхода солнца он увидел пустынную дорогу и неподвижную тень, остановившуюся в пятистах шагах позади него. Разглядеть ее как следует мешали старые утомленные глаза, но, судя по силуэту, это был его сын Фарес.

Но какое ему было дело до сына Фареса?

Он направился прямиком к ущельям.

Вокруг все было тихо и пусто.

Никого не было в замке после отъезда сеньор де Кабаниль, никого не было в летнем доме после неприятности, случившейся с Самуэлем да Кошта, никого не было в деревне Сен-Жак после того, как все жители устремились в Талаверу.

Шотландцы покинули замок, и даже изгнанные из своего убежища цыгане отправились на поиски нового жилья. Если не считать малолетних детей и беспомощных стариков, то во всей Сьерра-де-Гредос остались только два человека: плененный Самуэль да Кошта и охранявший его Лазариль.

Отныне Лазариль стал полноправным хозяином этих мест. Теперь он мог перемещаться, куда ему вздумается, не опасаясь ни друзей, ни врагов. В то утро, повинуясь собственной фантазии, Жибоз блуждал по лестницам старого замка Кабаниль. Именно его шаги услышал дон Блас, когда он подошел к потерне башни Фердинанда Католического. При появлении старого маркиза шаги Жибоза стали быстро удаляться.

Дон Блас отправился прямиком в свой рабочий кабинет. Там он уселся в свое кресло и испустил глубокий вздох облегчения. Повсюду, куда ни глянь, были видны последствия разграбления. На плитах пола остались большие красные пятна, через пустой проем снесенной двери спальни-алькова было видно, как заря освещает пространство внутренней галереи. Дон Блас рассеянно оглядел беспорядок и отвел взгляд.

Те же осторожные шаги послышались на лестнице, которая вела в потерну и в подземелье.

Однако вовсе не для отдыха пришел пешком в свой замок дон Блас. Просто страшная усталость пригвоздила его к креслу.

Как только маркиз смог подняться, он открыл библиотеку и достал оттуда толстый том, в котором был спрятан план подземелья, начерченный специально для его сына и наследника Анхеля. Мы уже знаем, что плана там не было. Дон Блас выронил том и в ужасе застыл на месте. Но вскоре его губы растянулись в ехидной улыбке, и он прошептал странные слова:

– Железная статуя…

За долгие годы одинокой жизни в башне он обзавелся многими предметами первой необходимости. Он нашел лампу, с задумчивым видом зажег ее и ощупал свою грудь, чтобы убедиться, что не оставил вожделенный ключ в тюрьме под плитой, зашатавшейся под ногой Антиох-Амур.

Держа в руке лампу, он направился к лестнице и стал спускаться по ступенькам.

Там уже находился Жибоз, укрывшийся в углублении двери, ведущей в подземелье. Дон Блас прошел так близко от него, что мог бы почувствовать его дыхание, но так ничего и не ощутил.

Старик прошел мимо, но Жибоз даже не пошевелился. Он ждал, что будет дальше.

В полной тишине заскрипели петли двери, ведущей в потерну. На губах Жибоза появилась демоническая улыбка.

В тот же момент послышался неуловимо тихий звук. Это ступеней лестницы коснулись чьи-то босые ноги. Жибоз задержал дыхание. На лестнице медленно скользнула чья-то тень, чуть не задев его полой плаща. Он узнал Фареса.

Глаза карлика заблестели, и он тоже стал спускаться.

Но как там оказался Жибоз? Почему он забрался так далеко от места содержания своего пленника, которого заперли в руинах монастыря Святого Франциска? Что он делал в замке?

Мы вовсе не считаем Жибоза святым. В действительности он был гномом, который при определенном стечении обстоятельств мог быть вполне добродетельным, что нисколько не меняло его мстительной и жестокой натуры. Расставшись с Сезаром де Шабанелем в Матиле, он спокойно вернулся в руины, где в изобилии имелась провизия, оставшаяся после цыган. Там он тщательно перебинтовал ноги обеих лошадей, что входило в его повседневные обязанности.

Хозяин приказал ему не убивать Самуэля да Кошта, и он не смел нарушить приказ хозяина. Но при этом он не чувствовал себя полностью удовлетворенным. Вообще, одиночество – это плохой советчик. Теперь с Лазарилем не было четырех драгун, которых он в конце концов полюбил. Карлик был совсем один. Делать было совершенно нечего. Оставалось только пить.

У Лазариля имелся початый бурдюк, и он припал к нему.

Но вино показалось ему горьким, потому что подземелье было слишком большим, и он больше не слышал, как храпят или беседуют четыре драгуна. Он поневоле стал вспоминать все муки, которые ему пришлось пережить в детстве. Перед глазами Лазариля замелькали лица двух его главных палачей: Самуэля и Фареса.

Самуэль был беззащитным и находился в десяти шагах от него. Но теперь он мечтал усадить рядом с ним Фареса.

Его хозяин знал, что Бланш умерла, но он так ничего и не сказал о мести. Жибоз был готов подождать, но месть в любом случае должна была свершиться.

Он подошел к двери, за которой находилась темница Самуэля, и прислушался. Самуэль спал. Это страшно разозлило Жибоза. Темница Самуэля представляла собой бывшую келью монастыря, расположенную за пределами крипты. Именно сюда удалялась Высокая Женщина, когда покидала ступени алтаря. Сбежать отсюда было невозможно. Дверь могла выдержать удары любого тарана, а толщина стен составляла шесть футов.

Невозможно было допустить, чтобы этот негодяй Самуэль спокойно спал! Жибоз разбудил его, громко крикнув:

– Ты хочешь есть, Самуэль?

– Да, – ответил пленник.

Жибоз поднес губы к замочной скважине и сказал:

– Это хорошо, Самуэль. А ты помнишь «Убитого быка»? Ты больше никогда не получишь еду. Никогда!

Плеснув таким образом скипидара на раны пленника, Жибоз, посвистывая, удалился и отправился копать могилу для четырех погибших шотландцев. Эту работу он выполнял, вкладывая в нее всю душу.

С еще большей душевной болью он исполнил свой последний долг в отношении Бланш и Жанны. Сердце у него сжималось, когда он смотрел на эту поникшую красоту. Именно Фарес был виноват в их смерти и смерти четырех шотландцев. Теперь он мечтал добраться до Фареса.

Терпение! Надо уметь ждать, и тогда каждый получит по заслугам. Жибозу стало жарко. Он повернулся к бурдюку и надолго припал к нему. Но даже поглощая вино, он не мог не думать о двух убийцах, Фаресе и Самуэле да Кошта. Оба они были сильными и могущественными, но сам он был так слаб!

Он попытался думать о происходившей в тот момент битве. Но какое ему дело до битвы! У битвы было все, что ей требовалось: солдаты для смертоубийства и шакалы для поедания трупов. Сам он, жалкое дитя, не создан для битвы. Он был слишком мал, чтобы держать в руках мушкет, слишком слаб, чтобы орудовать шпагой, но зато он был хозяином и тюремщиком Самуэля да Кошты, причинившего ему столько зла!

А еще у него имелся бурдюк с андалузским вином и кувшин с агуардьенте, но главное у него было страстное желание мстить. Что с того, что Сезар де Шабанель не желает мстить? Это его право. Но причем тут Лазариль? Вино ударило ему в голову. Он почувствовал себя одиноким и свободным в собственных действиях.

– Хватит пить! – произнес он, отодвигая бурдюк. – Хозяин не желает, чтобы даже волос упал с его головы… Я не трону ни единого его волоска и не прикоснусь к его коже. Не могу же я ослушаться хозяина… Но зато я могу уморить его голодом. В общем, время покажет.

Он вскочил. Волосы его стояли дыбом, на длинном лице заиграла зловещая улыбка.

Он схватил полупустой кувшин с агуардьенте, на цыпочках подошел к темнице Самуэля и прислушался.

Португалец вновь захрапел, но на этот раз он не стал его будить. С кошачьей ловкостью Жибоз сунул ключ в замочную скважину и абсолютно бесшумно открыл дверь. В келье царила непроглядная тьма. Карлик страшно перепугался, ведь Самуэль мог раздавить его двумя пальцами. Но португалец храпел.

Лазариль поставил рядом с ним кувшин с водкой, затем вытащил из-за пояса нож и положил его рядом с кувшином. Проделав все это, он вышел и сильно хлопнул дверью, после чего запер ее на ключ. Пленник проснулся и крикнул:

– Кто здесь?

– Это я, Самуэль, – ласково ответил Лазариль. – Свобода была в двух шагах от тебя. Прощай, Самуэль! Ты больше не услышишь человеческий голос. Никогда! Я оставил тебе водки и свой нож. Теперь ты имеешь возможность умереть быстро и весело.

Жибоз выбрался из подземелья и дошел до берега озера. Там он бросил ключ от темницы в самое глубокое место водоема. Вскоре он шагал по дороге, направляясь к замку Кабаниль. Казалось, что его огромная голова, склонившаяся под тяжестью мыслей, может в любую минуту раздавить его маленькое тело.

Теперь он мог думать о чем угодно, но только не о Самуэле да Кошта. Он разделался с ним, не тронув ни одного волоска на его голове. Совершив этот акт возмездия, он вошел во вкус. Отныне он думал только о Фаресе. Он мечтал до него добраться. Он чувствовал, что тот уже где-то рядом.

– Место освободилось, – бормотал Жибоз, шагая по дороге. – Фарес должен прийти за сокровищами.

Ему и в голову не пришло, что Черный Комин должен был исполнить свой солдатский долг и принять участие в битве. Жибоз вообще не рассуждал. Он просто чувствовал.

Когда он добрался до замка Кабаниль, утреннее солнце уже освещало верхушки башен. Жибоз остановился. Вокруг царила абсолютная тишина. Он присел на пороге потерны. Через несколько минут где-то поодаль послышались шаги.

Лазариль очнулся от дремы, резко вскочил и пробормотал:

– Фарес!

Затем он поднялся по узкой лестнице и затаился.

Но это был еще не Фарес. Это был Блас де Кабаниль, который возвратился в дом своих предков.

Однако инстинкт не обманул Жибоза. Черный Комин пренебрег своим долгом солдата и уже приближался. Он шел за Богатым Человеком от самой Талаверы, выдерживая дистанцию в четыреста шагов. Дойдя до стены замка, он разулся.

Затем он огляделся и узнал этот угол, образованный стеной, сомкнувшейся со скалой. Именно здесь он ударил кинжалом Сезара де Шабанеля, а затем похитил Бланш де Кабаниль. Обычно он старался не попадать в это место. Но сегодня ничто не внушало ему страха.

Он прошел босиком по тропе и подошел к входу в потерну.

Лестница освещалась невидимым светом, идущим откуда-то снизу. Черный Комин бесшумно спустился по винтовой лестнице и двинулся в сторону источника света.

Жибоз пошел за ним.

Шедший впереди Богатый Человек не слышал шагов Черного Комина, который двигался босиком. Черный Комин не слышал шагов Жибоза, который крался на цыпочках.

Добравшись до круглого помещения, служившего своего рода вестибюлем подземелья, дон Блас де Кабаниль остановился. Он был очень удивлен. Одна из четырех дверей была открыта. Он опустил лампу, внимательно посмотрел вниз и сразу обнаружил чей-то свежий след.

И его преследователь, и тот, кто опередил его, шли босиком. Он встал на колени, чтобы лучше рассмотреть, четко отпечатавшиеся в сырой земле пальцы стопы.

– Какая же она пророчица, – пробормотал дон Блас, – если не сумела предсказать свою собственную участь?

Он поднялся и продолжил путь.

Ниша, как и дверь, тоже была открыта. Следы босых ног обнаружились также на лестнице, которая вела на второй этаж подземелья. Здесь находилась площадка, в центре которой стояла колонна, украшенная латинской надписью: «Inde Castrum» (Отсюда берет свое начало замок).

Плита на полу была поднята и в свете лампы виднелись ступеньки маленькой спиральной лестницы.

Богатому Человеку стало ясно, куда подевался план подземелья, хранившийся в библиотеке и предназначенный для графа Анхеля де Кабаниля. Этот план в случае отсутствия графа должны были передать донье Марии Бланке[48], а при ее отсутствии – донье Марии Хоакине де Кабаниль, а при ее отсутствии – Карлу Бурбону, королю Испании и обеих Индий.

Маркиз продолжил спускаться вниз. Маленькая лестница привела его в лабиринт с низкими сводами, расположенный на третьем, самом нижнем этаже подземелья. Следы босых ног были видны на всем протяжении лабиринта.

Судя по всему, это был не первый визит Высокой Женщины.

В конце лабиринта в металлической стене, которую не смогли преодолеть Хоакина и Лилиа, виднелся широкий проход. Он образовался благодаря тому, что вскрыли две двери, одна из которых открывалась внутрь, а другая наружу.

Богатый Человек остановился во второй раз и произнес:

– Железная статуя сделала свое дело.

За второй дверью, вокруг замочной скважины которой была выведена надпись: «Mientras mi vida, ninguno fuera de mi» (Пока я жив, никто, кроме меня), находился открытый круглый колодец.

Но никакой железной статуи, о которой он упомянул уже второй раз, не было и в помине.

Дон Блас наклонился над колодцем. Там зияла черная бездонная пустота. Разогнувшись, он ухватился двумя руками за толстую створку двери, намереваясь закрыть ее, но передумал и пробормотал:

– Нет… нет… я не желаю видеть ее мертвой.

Он прошел дальше. Лампа высветила длинную галерею, по бокам которой были устроены углубления, расположенные на манер церковных приделов в соборе. В каждом таком приделе хранились сокровища, накопленные в течение жизни одного из Богатых Людей.

Груды золота лежали открыто и на виду. В углублениях стояли мраморные столы, по форме напоминавшие алтари, на которых лежали драгоценности маркизов де Кабаниль.

На фронтоне каждого бокового придела золотыми готическими буквами было написано имя Богатого Человека, накопившего сокровища, находившиеся в соответствующем приделе.

Слитки золота и серебра были привезены из Нового Света, где семейство Кабаниль в течение трехсот лет владело золотыми и серебряными шахтами.

Бросались в глаза два придела, заполненные сокровищами на высоту человеческого роста.

Они носили имена Хуана II и Хуана III де Гвадалупе, пятого и шестого маркизов де Кабаниль, каждый из которых управлял испанскими владениями в Перу.

Однако один из приделов был пуст. Он носил имя Родриге де Гвадалупе, четвертого маркиза де Кабаниль. На абсолютно пустом алтаре виднелась надпись:

Но никакой статуи не было и в помине.

Куда же делась статуя, за которую отдали целую гору золота?

С железной статуей замка Кабаниль была связана одна из легенд этого рода.

Во времена, когда переживали расцвет великие восточные цивилизации, а мавританское великолепие соперничало с имперскими чудесами Константинополя, халиф Абдерам, властитель Испании и Северной Африки, призвал к себе греческого умельца Хриза, который изготовил рычащих бронзовых львов и вертящихся золотых птиц, украшавших дворцы в Византии.

Халиф приказал греку изготовить стального истукана, размером и формой напоминающего сарацинского воина, который стоял бы на страже его личной сокровищницы. Хриз потребовал, чтобы для него построили в Кордобе мастерскую и трудился в ней семь лет. Через семь лет он передал халифу железного сарацина, которого поставили за единственной дверью сокровищницы Абдерама.

Высота сарацина от подошв его сандалий до кончика тюрбана составляла шесть футов. У этого преданного и ужасного охранника не было оружия. Его установили над колодцем, наполненным водой. С помощью специального механизма он соединялся с уложенным на пороге камнем, под которым установили пружину. Сарацин и камень находились в состоянии равновесия. Как только на камень ступала чья-то нога, стальной монстр раскрывал объятия, хватал пришельца и прижимал его к себе.

В результате вес сарацина увеличивался, равновесие нарушалось, и охранник вместе с пришельцем опускался на дно колодца, наполненного водой.

Но стоило закрыть дверь, как сарацин поднимался из глубины колодца, сжимая в руках утопленника.

В годы сарацинских смут истукан переходил из рук в руки, пока не оказался в Севильском Алькасаре.

Семейная легенда гласила, что дону Родриге довелось на себе испробовать всю прелесть своего приобретения. Однажды, открыв дверь в сокровищницу, он забыл отступить назад. Слепой и глухой раб, за которого он отдал все, что накопил за свою жизнь, схватил его и безжалостно увлек на дно колодца.

Поэтому не стоит удивляться тому, что статуи не было видно. В тот момент она находилась на дне колодца, поскольку дверь не была закрыта.

Дону Бласу было известно, что опуститься статуя может только под действием веса тела того, кого она сжимала в объятиях. Дверь он не стал закрывать по той причине, что не пожелал увидеть труп Высокой Женщины.

Те, кто следовали за ним, ничего об этом не знали.

Дон Блас переступил порог, но перед тем, как двинуться по галерее, он заглянул в замочную скважину, в которую был вставлен новый ключ. После этого он снял с себя цепочку с собственным ключом и бросил ключ в колодец со словами: «Больше одного не требуется».

Вода отозвалась далеким зловещим звуком.

Дон Блас посетил один за другим все приделы своего золотого храма. Все это время он продолжал обдумывать свой замысел и уже представлял себе, как будут выглядеть вывороченные из земли укрепления Гибралтара.

Воспользовавшись тем, что дон Блас повернулся к нему спиной, Черный Комин проскользнул в помещение и спрятался за дверью.

Он по-настоящему впал в экстаз. Один только вид этих бесконечных сокровищ вогнал его в полное исступление. Он попал сюда, повинуясь закону своей судьбы, и должен был переступить через кровь, чтобы обладать всем этим золотом.

Действительно, между ним и золотом стоял человек, и этим человеком был его отец. Но Комина это не смутило. Он расправил плечи и бросился вон из своего убежища.

Богатый Человек услышал его шаги. Он решительно выхватил шпагу и поставил лампу на пол. Ловкий, как тигр, Комин увернулся от нацеленной в его сердце стали и обхватил обеими руками тело старика, у которого хрустнули ребра.

Блас де Кабаниль выронил оружие. Комин подхватил его и нанес удар. Богатый Человек издал короткий крик и упал.

В этот момент от открытой двери донесся пронзительный смех. В дверном проеме появилась скрюченная фигура Жибоза. Сразу после этого дверь повернулась в петлях и захлопнулась с оглушающим грохотом, эхо от которого прокатилось под сводами подземелья.

Комин схватил горящую лампу и бросился к двери. Пока он пытался ее открыть, позади него послышался странный шум. Он в ужасе оглянулся, решив, что к нему приближается отец.

Но то была его мать. Железная статуя медленно поднималась из колодца, держа в руках утопленницу.

Комин ничком упал на пол, и лампа погасла.

Умирал он в течение четырех дней. Жибоз поднимался наверх, где нашлись еда и выпивка, а затем возвращался, чтобы насладиться звуками агонии. Крики Черного Комина затихли только утром пятого дня.

Жибоз открыл дверь и, не заходя внутрь, направил в галерею свет фонаря. Он увидел лежавшего на своем плаще Богатого Человека. Напротив него с рук статуи свисало безжизненное тело Антиох-Амур. Но тело отцеубийцы он так и не разглядел…

Покончив с делами в замке, Жибоз, исполняя последнюю волю четырех гренадеров, отправился на португальскую границу и разыскал Красного Дика. Он рассказал ему о том, каким был страшный конец Черного Комина, умолчав о своей роли в этой драме. Бравые шотландцы, все как один, отказались поверить в то, что проклятый убийца упал в колодец. Причем тут колодец? Просто сатана уволок то, что ему принадлежало по праву.

Смерть Богатого Человека, Антиох-Амур и Фареса набросила непроницаемую вуаль забвения на все события, имевшие место в прошлом. Через шесть месяцев после описанных событий, когда в результате победы под Оканой обе Кастилии оказались под французским владычеством, в пустынный замок Кабаниль для приведения в порядок жилых помещений был отправлен наш верный Андрес. Прибыв в замок, он с гордостью обозревал места, где им были совершены героические подвиги.

Лилиа, которую теперь звали Марией, несколько недель тому назад стала графиней де Шабанель. Все семейство готовилось отпраздновать бракосочетание доньи Хоакины с капитаном Эктором. Задержка с бракосочетанием объяснялась неважным состоянием здоровья невесты.

На свадьбу были приглашены четыре драгуна, а также Тулузец, Новый Мост, Милый Августин и Никчемный, каждый из которых стал капралом. Не доставало только бедного сержанта Морена. Он наверняка заявил бы, что сроду не видал таких красоток, как Хоакина и Лилиа.

Свадьбу сыграли в ресторанчике, и праздник получился гораздо более веселым и непринужденным, чем официальное празднование в чопорной гостиной. Все буквально светились от счастья, но иногда в сердца присутствующих закрадывалась печаль.

Как вы наверняка догадываетесь, сокровище Кабанилей не осталось погребенным в подземной галерее. Жибоз честно отдал ключ. Сейчас он является главой французской семьи, чье огромное состояние имеет столь романтическое происхождение.

Мы не имеем возможности называть истинные имена, но можете поверить, что в Париже действительно проживают три богатейших благородных семейства, и в них верховодят один мальчик и две девочки, которых Лилиа и Хоакина подарили двум генералам де Шабанель.