Твою мать! Вот вам и «бруклинская Астория», чтоб её!

Только что Моника, великолепно вышколенная и мордально и фигурально безупречная официантка ресторана при отеле, подлила мне кофе, подарив самую дорогую из своих профессионально-белоснежных улыбок, а потом кофейник в её руках зажил собственной жизнью и превратил мой светло-серый пиджак в серо-буро-малиновый, в крапинку. Кофейные пятна на нём смотрятся… эклектично.

— Моника, что тут происходит?

Голос мистера Айзеншписа, помощника управляющего, зазвенел в ресторане как хорошая противопожарная сигнализация, а сам он подлетел к моему столику со скоростью, которую невозможно заподозрить, глядя на его круглую фигуру. Удивительно, как этот колобок умудряется так быстро двигаться. Хотя быстро он не только двигается: одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что произошло, и заодно прикинуть стоимость моего костюма.

— Мистер Уилсон, мистер Уилсон! — зачастил он. — От лица нашего отеля приношу вам самые искренние извинения! Это возмутительно, это недопустимо. Я прямо сейчас заберу ваш пиджак и лично отнесу его в прачечную, где его приведут в… И нет! — он выставил перед собой руки, защищаясь от незаданного вопроса. — Можете не переживать. Если наша прачечная не справится и на пиджаке всё-таки останутся следы кофе, — тут его взгляд выстрелил в Монику, и от этого выстрела она мертвецки побледнела, — то мы компенсируем вам стоимость костюма. Или, если пожелаете, я сегодня же пришлю к вам лучшего портного Бруклина, он снимет мерки, и через неделю мы построим вам новый костюм, точно такой же, а может быть, даже и лучше. За счёт отеля, само собой.

Судя по тому, как дрожали губы у Моники, было совершенно понятно, за чей счёт на самом деле будет строиться этот костюм.

— Мистер Айзеншпис. Айзек, правильно? Я ничего не путаю?

— Да-да, мистер Уилсон, для вас Айзек!

— Конечно, Айзек. Спасибо за предложение, но строить костюм мне не нужно. Получится привести пиджак в порядок — хорошо. Не получится… — я развёл руками. — И давайте сразу договоримся: с Моникой ничего не будет. Вот совсем ничего. Ни выговора, ни беседы у вас в кабинете, ни тем более штрафов и вычетов. Договорились, мистер Айзеншпис?

Айзек думал ровно полсекунды.

— Само собой, мистер Уилсон! Как вам будет угодно.

Потом арифмометр в его голове что-то досчитал, в глазах мелькнула некая сальность, и колобок, прихватив мой пиджак, укатился.

Моника, судя по всему, подумала ровно о том же, о чём и колобок.

— Нет, Моника. Ты ошибаешься. Я не такой.

— Я ничего не говорила, мистер Уилсон!

— Ты громко думала.

Она хлюпнула носом.

— Простите, мистер Уилсон. Простите…

Так, приехали. Я достал бумажник и положил на скатерть десятку.

— Успокойся и забудь. А после смены зайди в магазин напротив и купи себе что-нибудь вкусное. Я там на витрине видел шоколадные конфеты, судя по виду — очень приличные.

Она уставилась на купюру как на гремучую змею.

— Нет-нет, что вы, спасибо, но я не могу!

— Можешь. Только с одним условием: никому не говори. А то разнесётся по отелю, что Уилсон за пролитый кофе даёт десятку, и меня начнут обливать каждое утро. Организованно. По расписанию. Я к такому не готов.

Дошло секунды через три, зато потом она фыркнула сквозь слёзы, и десятка исчезла в кармане фартука быстрее, чем я успел моргнуть.

Само собой, играть в Доминика Стросс-Кана я не собирался, так что Айзек может засунуть свои соображения туда, где темно и дурно пахнет. Вот ещё, спать с прислугой отеля. Пошлее и придумать нельзя.

Хотя, конечно… — я проводил взглядом филейную часть удаляющейся Моники. Девушка в самом соку.

Отставить глупые мысли, мистер Уилсон.

— Моника! Кофе будь добра. Только в этот раз в чашку, а не на костюм.

А вообще гостиница отличная. И обслуживание тут на высоте, и завтраки просто великолепные. Марта, конечно, готовит прекрасно, но у неё всё очень уж по-домашнему. Да, «как у мамы» — это своего рода бренд, против него не попрёшь. Но вот такие яйца Бенедикт, как эти, — это уже искусство.

Так, а ведь пора и квартиру покупать. Прямо тут, в Бруклине, и соответствующую положению. Впереди очень большая игра, и торчать мне теперь придётся куда чаще в Городе, в головном офисе, чем дома в Миддлтауне.

Значит, сегодня же поручу Люку найти брокера. Не агента по недвижимости, а именно брокера, который вхож в правления кооперативов, потому что в приличный дом на Хайтс деньгами дверь не откроешь, там тебя рассматривают, как жениха на смотринах. И желательно не из соплеменников мистера Айзеншписа. Еврейское коммьюнити города и штата связано куда теснее, чем кажется со стороны, а такой человек по роду занятий узнает обо мне всё: доходы, привычки, адрес. И мне совершенно не хочется, чтобы старый Шапиро и Сарочка, моя несостоявшаяся невеста, знали адрес ещё и бруклинской квартиры. Хватит и того, что Сара чуть ли не каждый день играет в сыщика в Миддлтауне.

Всё, что нужно знать про котировки, цены и предвыборные расклады, я прочёл ещё наверху, в номере. Потому что в последнее время я стал замечать: гостиничные завтраки и деловые газеты плохо влияют на пищеварение. Вот дома блинчики с кленовым сиропом или с поджаренным беконом от Марты с биржевыми сводками дружат прекрасно, а в гостинице почему-то нет.

Другое дело Уолтер Уинчелл. Поток сознания главного сплетника Америки — это отличный соус к завтраку. Многоточия, полунамёки, три слуха в одном абзаце и ни единого утверждения, за которое его можно было бы потащить в суд… Вот прямо шикарная вкусовая добавка. Сразу видна рука мастера.

«…Лондон, дорогие мои, Лондон. Миссис Артур Миллер, которую весь мир по старой памяти зовёт Мэрилин Монро, снимается у сэра Лоренса Оливье, и, по слухам с площадки, сэр Лоренс уже дважды пожалел о том дне, когда согласился… Впрочем, кто бы не пожалел и кто бы отказался?.. Америка тем временем продолжает умиляться союзу самой красивой женщины страны и самого умного мужчины страны. Мы желаем счастья обоим и напоминаем, что умные мужчины разводятся ровно так же, как и глупые…»

Эхх, Мэрилин, Мэрилин. Вроде бы она мне никто — приятное воспоминание об очень красивой женщине в моей кровати да намёки на то, что это может и повториться, — а всё равно думать о ней грустно. И о ней, и о том, что Норма Джин Бейкер на самом деле глубоко несчастная женщина. Причём знают об этом единицы, а может, и вообще никто, включая её саму. Несчастлива она оттого, что мир видит на экране глупую сексуальную куклу, а играть ей хочется совсем другое.

Может, и правда сделать доброе дело, проспонсировать «Братьев Карамазовых»? Пусть сыграет свою Грушеньку. Да и фильм может получиться интересным. Хотя… Мэрилин в такой роли — это и впрямь странно. Или я просто, как и все, в шорах собственной предубеждённости?

А вот и Одри.

И вот тут я всем доволен. Наша с Дино звёздочка великолепна, как всегда. Именно наша, без преувеличения: она и в «Гран-При» играет, и в грядущем первом фильме о Бонде. Жалко только, что мистер агент меняет девушек как перчатки, а то снималась бы у нас через фильм.

Красотка Одри, красотка Джульетта, шикарно поставленный кадр, свет, экспозиция — всё на высшем уровне. Очень продающий кадр получился.

Вообще Одри обходится мне в круглую сумму. Сама машина, драгоценности, которые я ей тоже дарю, правильно заряженные фотографы. То, что она очень уж часто попадает на снимки именно с машиной, — совсем не случайность.

Но это как раз тот случай, когда деньги считать не стоит. Одри приносит мне куда больше, чем эти затраты. Так что всё правильно. Всё так, как должно быть.

Я перевернул страницу, закурил и мысленно выругался. Ну кто так делает, а? Джон, твою мать! Сенатор Кеннеди, ты что творишь?

На фотографии Джон стоял на палубе в расстёгнутой рубахе, загорелый, растрёпанный ветром, и щурился в объектив со счастливым видом человека, у которого в жизни нет вообще никаких забот.

«Средиземноморское лето сенатора Джона Ф. Кеннеди — отдых после напряжённого августа. Снимки, которые наши парижские друзья довезли до нас только теперь. Компанию сенатору составляли его младший брат Эдвард и сенатор Джордж Смэзерс из Флориды…»

Напряжённый август, ага. В Чикаго Эдлай Стивенсон выкинул фокус, которого от него никто не ждал: отказался называть себе напарника и отдал вице-президентство делегатам — разбирайтесь сами. Джон в эту свалку влез и чуть было не выиграл, во втором туре шёл первым, не хватило совсем чуть-чуть, а в третьем южане с фермерами поплыли, и всё досталось Эстесу Кефоверу. После чего Джон вышел к микрофону и красиво предложил сделать выдвижение единогласным.

Жест красивый, спору нет. И правильный. Одного не пойму: зачем драться до третьего тура, а потом, скинув с себя этот груз, тут же улететь отдыхать в Европу? «Ну вы тут как-то сами, а я в отпуск, чао, рагацци!» Делегаты ведь всё видели — и как он дрался, и как он сразу после этого исчез. И теперь та драка задним числом выглядит капризом. Мальчик поиграл в вице-президенты, не вышло — и мальчик уехал на яхту.

Я раскурил вторую сигарету. Идиот. Какой же он идиот!

А может, дружки моего приятеля Брюса не так уж и не правы, когда шутят про Кеннеди по нью-йоркским клубам?

«Вице-президент — католик? Вы сейчас серьёзно? Нет, народ, мне же не послышалось? Кто-то всерьёз рассматривает этого ирландского мальчика как настоящего политика? Вы видели, какие рубашки он носил буквально недавно? Видели, да? Ну вы понимаете, о чём я. Вот честно, единственное правильное решение, которое он принял за всю жизнь, — это, чтоб его, жениться на Джеки! Или, скорее, выйти за Джеки замуж! Вот кто у них в семье мужик! Вот у кого яйца размером с Центральный парк!»

Ну а что? Кто в здравом уме будет сейчас вот так спокойно пить бурбон на яхте посреди Средиземного моря?

Я перевернул страницу. Он точно спятил! Ещё и это!

На втором снимке Джон жал руку невысокому плотному человеку в тёмных очках. Терраса, белые стены, солнце, оба улыбаются, причём Джон — во все тридцать два, с той самой мальчишеской лёгкостью, от которой домохозяйки в Огайо роняют утюги.

«Сенатор Джон Ф. Кеннеди и г-н Аристотель Онассис, фактический владелец Монако».

А вот тут газетчики ничего не преувеличили, наоборот, очень точно расписали расстановку фигур на шахматной доске Лазурного берега. Аристотель — самая большая лягушка в тамошнем болоте: контрольный пакет «Морского общества купаний», а это казино Монте-Карло, «Отель де Пари», «Эрмитаж», спортинг-клуб и пляж. То есть всё, на чём в этом карликовом государстве можно заработать хоть цент. Князю Ренье остались флаг и гвардия.

Он даже Грейс Келли подложил под князя, чтобы тот был обложен со всех сторон, что твой медведь. Причём сначала грек сватал ему Мэрилин, совершенно всерьёз, через очень серьёзных людей. Мне об этом сама Мэрилин и рассказывала, посмеиваясь: к ней подкатывал Гарднер Каулз, тот самый, что владеет «Лук», позвал к себе домой и спросил, не хочет ли она стать княгиней.

Вот чёрт. Опять от мыслей о Мэрилин настроение испортилось.

А теперь самое интересное. Два года назад министерство юстиции США предъявило этому улыбчивому греку обвинение в сговоре с целью обмана правительства: излишковые военные танкеры разрешалось покупать только гражданам Штатов, а он скупал их через подставных лиц. Взяли в Нью-Йорке, оформили по всей форме и откатали пальчики, как последнему бутлегеру. Откупился только в декабре: семь миллионов штрафа плюс обязательство строить на американских верфях. Девять месяцев прошло, чернила высохнуть не успели. И это я ещё не считаю Госдепартамент, который его не переносит после саудовской истории.

Излишковые Т2 через подставных лиц. Я перечитал абзац ещё раз, уже без всякого веселья. Через месяц с небольшим мне самому предстоит брать эти самые Т2 — правда, не в собственность, а в тайм-чартер, и через людей, которые ни в одной бумаге со мной не связаны. Разница между мной и греком, если честно, только в дате.

Ну и в том, что у Феликса в отчёте про этого улыбчивого грека написано чёрным по белому: мэйджоры после саудовской истории его судов не берут, и половина флота стоит без работы. Крупнейший свободный тоннаж в мире — и он стоит. Сидит человек на террасе, улыбается в объектив и не знает, что через пять недель за каждую его ржавую коробку будут драться, а ставки уйдут вверх не на проценты, а в разы. Я знаю. Феликс, судя по формулировкам, догадывается. Значит, разговаривать с греками надо раньше, чем греки проснутся.

И вот с этим человеком будущий президент Соединённых Штатов жмёт руку на солнышке, широко улыбаясь прямо в объектив.

Интересно, сколько клизм с патефонными иголками поставил сыну старый хрыч Джозеф? И, разумеется, не за то, что мальчик уступил в финале всеамериканского собачьего конкурса. Эдлай — клинический идиот, теоретик-идеалист, и выставлять такого против Эйзенхауэра даже не смешно, а жалко. Так что то, что Джон в этом фарсе не участвует, — хорошо, да.

Вернее, отлично. Джозеф в партии человек влиятельный, и после разгрома, который наш президент устроит Эдлаю в ноябре, старик всё подаст правильно: у демократов сложится дружный консенсус насчёт того, кто виноват и что теперь делать, и претензий к Кеннеди не будет ни у кого.

А вот за яхту и вот за эту фотографию должно было прилететь по полной. Тем более что сам старик сидел там же, в паре бухт, в Кап-д’Антибе, и мальчик к нему заезжал перед выходом в море.

И это ещё не всё. Двадцать третьего августа Жаклин Кеннеди увезли из дома её матери в Ньюпорте с кровотечением. Экстренная операция, девочка родилась мёртвой. Ребёнку даже имени не дали. Миссис Кеннеди в трауре, и, я слышал, она очень хотела этого ребёнка. А мистер Кеннеди — на яхте.

У постели Джеки сидел не Джон, а Бобби. Хороший парень, кто бы спорил. Но он не муж, а брат мужа, и это видит вся Америка, от Мэна до Калифорнии. Это просто, вашу мать… фиаско.

И теперь понятно, зачем газета вытащила августовские снимки именно сегодня. Загорелый счастливый сенатор с бокалом на палубе — и на соседней полосе его жена, которую в это самое время увозили в операционную. Такие полосы просто так не верстают.

Бедная Джеки. Зачем ей всё это?

Хотя… может, оно и к лучшему, что Джон на самом деле вот такой. Выборы через четыре года он в любом случае выиграет, и я в любом случае буду одним из его основных кошельков. А Ришелье при Людовике, какой он там был по счёту, — это, если разобраться, чуть ли не лучшая позиция в государстве.

Я сложил газету и пошёл к лифту, наверх, переодеваться. Айзек, попавшийся навстречу, раскланялся так, будто это он самолично облил меня кофе. Швейцар издалека тронул фуражку. И всем им было решительно всё равно, что постоялец идёт через мраморный холл в одной рубашке.

Вот же не думал, что буду так хорошо разбираться во всём этом голливудском и светском паноптикуме.

Куда ты залез, Фрэнк? — подумал я с каким-то весёлым отчаянием. Ведь мог бы сидеть себе спокойно в апстейте и крутить гайки вместе с Шелби, Билли и остальными ребятами. Но нет. Голливуд, политика, а скоро и вообще…

Знаете, кто выглядел максимально представительно в Москве года этак семидесятого? Швейцар ресторана «Прага». А кто мог с ним поспорить? Его коллега из «Арагви». А кто был категорически не согласен и готов поставить на это всю получку? Правильно, швейцар «Метрополя».

Эти сурового вида мужчины буквально сочились торжественностью и пафосом. Ещё бы! Они стояли на страже пищеварения и хорошего настроения самых достойных! Кто ещё, кроме достойных, может вот так запросто всунуть швейцару в карман червонец, а то и два, просто за то, чтобы войти в один из самых намоленных храмов московского общепита?

И все трое, я уверен, безусловно отдали бы должное Армандо, идейно близкому собрату, лифтёру отеля «Боссерт». Было ему за шестьдесят, ростом он был мне по плечо, лысина шла ровным кругом от лба к затылку, а форму с золотым галуном на обшлагах и стоячим воротничком он носил с таким видом, будто под ней скрывался как минимум отставной адмирал.

Но на этом сходство заканчивалось, потому что вместо подобающей такому важному человеку торжественности на лице у Армандо была улыбка. И я уверен, что искренняя.

— Доброе утро, мистер Уилсон.

— Доброе, доброе, Армандо, — ответил я и по привычке добавил номер этажа. Совершенно излишне, надо сказать: Армандо и без этого знал, что у мистера Уилсона номер на четырнадцатом.

Дуб, латунь по углам, ковёр на полу, зеркало на задней стенке — чтобы дама успела поправить шляпку за те полторы минуты, что кабина идёт снизу доверху.

Всё это, впрочем, было декорацией, подобранной под холл, чтобы постоялец не заметил разницы, а за дубом стояла машина, поставленная года три или четыре назад: двери сходились сами, ползунок над ними отсчитывал этажи белым огоньком, и ехала кабина ровно, быстро и без единого рывка, потому что никакой человек так вести её не умеет.

То есть Армандо был здесь совершенно не нужен. Он нажимал кнопку с цифрой и вторую, закрывавшую двери, и на этом его участие в перевозке людей заканчивалось. Точно так же, как и швейцары «Праги» и «Арагви» ничего не производили, кроме собственной значительности. Но человека, который платит за номер в этом здании столько, сколько платит он, нельзя оставлять наедине с кнопкой, а можно и нужно доставлять наверх, и вот для этого держат Армандо.

Хотя вообще-то настоящая его работа была совсем в другом, и я в этом убедился секунд через десять.

Двери сошлись, огонёк пополз вправо, и старик обернулся ко мне, оглядел с ног до головы и всплеснул руками.

— Кто это вас так, мистер Уилсон?

— Моника.

— Да что вы говорите, — он даже развернулся ко мне всем корпусом, забыв про свои кнопки, до которых кабине не было никакого дела. — Она же умная и ловкая девочка. На неё это совсем не похоже.

Расстроился он всерьёз, потому что дальше заговорил уже не со мной, а сам с собой, покачивая головой:

— Ой, будут у неё теперь проблемы. Ой, будут.

— Не будут, можешь не переживать. Я уже поговорил с этим вашим воздушным шаром во фраке. С Айзеншписом. Предупредил, чтобы он её не трогал.

Армандо расплылся так, что глаза у него исчезли совсем.

— Мистер Уилсон, вы сама доброта! — начал он, но на середине фразы до него дошло остальное, и он захрюкал, по-стариковски, с присвистом, держась за живот. — Воздушный шар во фраке… Воздушный шар! А ведь действительно! Он же вот так вот идёт по холлу, — Армандо оторвался от кнопок и показал руками нечто круглое, плывущее по воздуху, — и не идёт даже, а несётся, ей-богу, как будто его снизу поддувают. Ох, не могу. Я парням расскажу, они его двенадцать лет описать не могут, а вы за одно утро.

Огонёк добрался до края, кабина встала, и двери разошлись сами.

— Ваш этаж, мистер Уилсон. Хорошего дня.

— И тебе, Армандо. Ещё увидимся.

— Конечно, мистер Уилсон.

Наверху было тихо и светло: ковёр глушил шаги начисто, а из окна в дальнем конце коридора в этот час било солнце, так что идти приходилось прямо на него.

У дальней двери горничная выкладывала на тележку стопки полотенец. Услышав меня, она обернулась и посторонилась, хотя места хватило бы и грузовику.

— Доброе утро, мистер Уилсон.

— Доброе утро, Дороти.

Я шёл к своей двери и думал, что сейчас переоденусь — и прыг за руль. Да, до конторы отсюда пять минут пешком, но потом-то мне на Манхэттен.

Кончились те времена, когда мистер Фрэнк Уилсон мог ездить на чём хочет. Это беззаботный и свободный от обязательств Фрэнк выбирал себе машину под настроение. А серьёзный автомагнат Уилсон не может себе позволить перемещаться по городу на чём-то, что сделано не на его заводе.

Это тип-топ гоп-стоп менеджеры АвтоВАЗа, выпуская сотни тысяч машин в год, возят свои задницы в «мерседесах», потому что их тонкие ранимые души не могут себе позволить чего-то иного. А простые инженеры и бизнесмены из Миддлтауна просто обязаны ездить на том, чем сами владеют и что сами производят. Иначе получается форменный сапожник без сапог.

Так что покамест бизнесмен, миллионер, плейбой и меценат Фрэнк Уилсон, человек, из номера которого, если верить газетам, каждое утро выходят разные звёзды Голливуда и прочие жаркие красотки нью-йоркского света и полусвета, а число амурных побед которого, если верить Уолтеру Уинчеллу и прочим коллегам по ремеслу, уверенно перевалило за сотню, вынужден кататься по Большому яблоку на «Джульетте».

Но ничего. Вот-вот парижский салон, на котором мы с Шелби наконец явим миру нашу новую машину, и вот тогда я пересяду на что-то куда более подходящее. Как её назвать, мы, правда, до сих пор не договорились, и решать придётся до Парижа.

Хотя сейчас голова у меня была занята совсем другим.

А вот и мой номер, тысяча четыреста четвёртый.

Строго говоря, не номер. Гостиная, спальня, ванная, гостевой санузел и маленькая передняя со встроенным шкафом — тысяча пятьсот сорок квадратных футов, почти вдвое больше той квартиры, которую я снимал тут неподалёку. Той самой, с вечно недовольным супервайзером Элси и этим гремящим чудовищем, паровым отоплением, которое произвело на меня такое впечатление, что даже сейчас, спустя два по-настоящему насыщенных года, я вспоминаю его чаще, чем хотелось бы.

Всё это мне при заселении лично показывал Айзеншпис, и показывал так, будто отель принадлежал ему, а не он отелю. Здание построил в девятьсот девятом Луис Боссерт, бушвикский лесопромышленник, снёсший ради этого старый «Пьерпонт». «Уолдорф-Астория Бруклина», мистер Уилсон, и это не мои слова, так писали газеты.

Я слушал его вполуха, пока не дошло до лесопромышленника. Человек всю жизнь торговал деревом и столяркой, разбогател на этом, а разбогатев, построил себе дом и обшил его собственным товаром сверху донизу. Красное дерево на дверях, красное дерево на панелях, красное дерево на оконных переплётах — сплошная витрина, растянутая на четырнадцать этажей и работающая полвека.

Уважаю. Правильный был мужик.

Окно я с вечера оставил приоткрытым, и вместе с сухим утренним воздухом в комнату шёл звук: далёкий ровный гул порта, чей-то буксирный гудок и машины на Монтегю четырнадцатью этажами ниже.

Над номером раньше располагался «Марин Руф» — ресторан с оркестром и танцами до двух ночи, из-за которого верхние этажи тридцать лет считались самыми беспокойными в отеле. Его закрыли в сорок девятом, и с тех пор надо мной не было ничего, кроме запертого пустого зала. Когда Айзеншпис предложил мне на выбор четыре варианта и назвал этот последним, я сразу же его и взял. А тут с гарантией сверху никого.

Рубашку тоже пришлось снять. Кофе прошёл через пиджак насквозь, и на груди у меня расплылось бурое пятно с неровными краями, а по рубашке спереди шла ещё дорожка мелких брызг, до самого пояса. Я скомкал её, бросил на кровать и пошёл в ванную.

А вот там меня ждал сюрприз. Над раковинами шло зеркало во всю мраморную доску, с матовыми лампами по бокам, и лампы эти давали ровный свет без единой тени, то есть свет, в котором бреются, а не разглядывают себя, и он мне честно показал, что утром я торопился и полосу под правой челюстью, там, где скула уходит к уху, пропустил начисто. Такое я и дома не пропускаю, а там нет вездесущих репортёров.

Так что пришлось доставать станок, разводить мыло и бриться заново, целиком, потому что подправлять одну полосу — это гарантированно получить две.

В шкафу висело полдюжины костюмов: Люк привёз их из Миддлтауна одним заходом, вместе с обувью и коробкой рубашек.

Я взял тот, на котором палец остановился, — выпал тёмно-серый, — и переодеваться пришлось целиком, вместе с брюками, хотя брюки от залитого костюма были в полном порядке. Светлое с тёмным не сочеталось никак, а являться в контору в разных половинах от двух костюмов я всё-таки не собирался.

Свежая рубашка, галстук в руку, и к зеркалу.

Виндзорский узел я не вяжу принципиально. Слишком широкий, слишком ровный, слишком симметричный — сразу видно человека, который две минуты стоял перед зеркалом и старался. Четвёрка честнее: чуть кривая, чуть вытянутая, и вязать её можно не глядя, что я, собственно, и делал, потому что смотрел в это время не в зеркало, а в окно.

Утро было из тех, ради которых в Нью-Йорке терпят все остальные триста с лишним дней в году.

Конец сентября здесь — это лучшее время. Августовская парилка, от которой рубашка прилипает к спине по дороге от машины до двери, уходит окончательно, влага из воздуха пропадает, и остаётся сухое тепло и такая прозрачность, что видно на десять миль без всякого бинокля. Свет к этому времени тоже меняется, идёт ниже и желтее, и все кирпичные стены в городе, которые в июле были просто бурыми, вдруг делаются золотыми. В газете, которую я оставил внизу на столике, в верхнем правом углу первой полосы стояло «Ясно, тепло», и это был тот редкий случай, когда синоптики не соврали.

Окна у меня выходили на запад, а четырнадцатый этаж в Бруклин-Хайтс — это выше всего, что стоит между тобой и водой. Левое окно наполовину съедала кондиционерная коробка, зато правое было чистое от подоконника до верха.

Внизу, прямо подо мной, лежали крыши Коламбия-Хайтс: бурый кирпич, коричневый песчаник, мансардные окошки, водонапорные баки на ногах-подпорках, печные трубы в три и четыре штуки на дом. Дальше шла зелёная полоса Променада, которую доделали всего пять лет назад, накрыв ею магистраль, и сейчас, в девятом часу, по ней уже шли люди — с собаками, с колясками, с портфелями, срезая дорогу к подземке. А сразу за Променадом земля обрывалась вниз, к Фурман-стрит, и начинался порт.

Пирсы отсюда были видны все, вместе с крышами пакгаузов, с рельсами, с грузовиками, стоявшими вдоль складов носом к воротам, и с судами, ошвартованными лагом к причалам, так что торчали одни надстройки и лес грузовых стрел. Стрелы двигались, из труб шёл дым, и хотя с пятисот метров ничего толком не разобрать, общее шевеление было видно прекрасно: порт работал с семи утра и в этот час набирал полные обороты.

За портом лежала вода, и по воде ползали буксиры — маленькие, чёрные, с белой пеной под скулой, — и таскали за собой лихтеры и вагонные баржи, груженные товарными вагонами, поставленными в два ряда, как игрушки на подносе. Между ними шли паромы, наискось, упрямо, не обращая ни на кого внимания. А прямо напротив, через реку, стоял Манхэттен.

Красота, на самом деле. Море, живой работающий город, корабли у причалов. Какого мужчину оставит равнодушным вид кораблей или самолётов с вертолётами? Да никакого! Любой из нас, мальчишек младшего, среднего и так далее возрастов вплоть до пенсионного, обязательно замрёт вот у такого окна и будет смотреть туда, на корабли. А если нет — то и не мужчина это, а так, обладатель мужских половых признаков, не более.

Так что я стоял, тратя на самом деле очень ценные минуты, и смотрел на красоту внизу…

И смотрел не прото так а вполне себе оценивающе. Сколько судов стоит под погрузкой. Сколько ждёт на рейде. Сколько простаивает у дальних пирсов без единого человека на палубе. Оказывается, стоит человеку решить, что через месяц он будет платить за тоннаж по ставке, и порт из пейзажа мгновенно превращается в прайс-лист, причём в такой, который обновляется каждые четверть часа и не требует подписки.

Причём самого интересного в этом прайс-листе не было вообще. Нефть в Нью-Йорк приходит не сюда. Танкеры разгружаются на той стороне, за Статен-Айлендом, в Байонне и на Констэбл-Хук, где стоят нефтяные терминалы и куда из моего окна не видно ни единой мачты. Красивый порт перед глазами, настоящие деньги за горизонтом.

А вот и наш пароход. Зафрахтованный под перевозку «Джульетт» и прочих сопутствующих грузов транспортник, ровесник моей «Алессандры», под флагом Либерии, и с именем под стать флагу — «Либерти Фёрст».

Которого тут вообще-то быть не должно. Наши грузы из Европы обычно приходят в Джерси.

Но это обычно, а сейчас в соседнем штате просто нет мест, и «Либерти Фёрст» причалил туда, куда пустили, по очень тривиальной причине.

Пока я вытаскивал своё золото из тёплой водички Мексиканского залива, недостойный ордена Насер уже начал делать своё дело. Канал национализирован, и эта, покамест только начинающаяся, буря даёт первые плоды, пока что незаметные для большинства: все на всякий случай гонят груз вперёд, тоннажа не хватает, ставки ползут, суда швартуются где придётся. Пока что всё относительно прилично.

Но совсем скоро это изменится. Так что надо торопиться.

Я затянул узел, поправил воротник, одёрнул пиджак и отошёл от зеркала. Бумажник, портсигар, зажигалка. Шляпа лежала на кресле в гостиной, за ней пришлось возвращаться, и возвращаясь я по привычке глянул в окно ещё раз.

Картинка изменилась.

Стрела на нашем пароходе стояла неподвижно и висела пустая, у раскрытого трюма сгрудились люди, и по причалу к судну бежали ещё, отовсюду, бросая свои дела, — так бегут только в одну сторону и только по одному поводу.

Ну, бегут и бегут. В порту каждый день что-нибудь случается, на то он и порт. Я взял шляпу и пошёл к двери.

Телефон зазвонил, когда я уже держался за ручку.

— Фрэнк, это я, — голос Перри звучал спокойно, точно так же, как и в тот вечер, когда Эмма порезала того типчика на приёме в честь воина из Риаче, и это спокойствие говорило мне куда больше, чем любые эмоции моего адвоката. — Мы на пирсе. И тут просто кошмар. Лопнули стропы при разгрузке наших красоток. Одна сорвалась прямо в трюм. И подавила людей. Там работало целых две бригады.

— Сколько пострадавших?

— Шестеро, Фрэнк. Это те, кто жив.

— А те, кто не жив?

— Двое, Фрэнк. Профсоюз, страховщики и береговая охрана будут здесь с минуты на минуту. Суперинтендант пирса уже здесь.

— Ясно. Скоро буду. Без меня ты мистер Нет.

Я положил трубку, тут же снял её снова и попросил телефонистку соединить меня с конторой.

— Люк, — начал я, не представляясь: если Рендер не узнаёт меня по голосу, то грош ему цена как помощнику. — Найди Вуда и передай, что я буду позже. Насколько — не знаю. Если начнёт спрашивать, отвечай, что не в курсе.

Трубку я бросил на рычаг не глядя, а потом побежал.

Лифта не видать, наверное, кто-то успел его вызвать. Я уже хотел сбежать по лестнице вниз. Не солидно, да. Но я был уверен, что надо спешить, так что к чёрту солидность.

Но нет.

Кабина как раз пришла наверх, и в ней стоял всё тот же Армандо.

— Мистер Уилсон! А я парням уже рассказал, так они…

— Вниз, Армандо.

Он посмотрел на меня, что-то для себя решил и нажал кнопку. Помолчал он ровно два этажа.

А я смотрел, как огонёк идёт по цифрам, и думал.

Гараж у «Босерта» не под домом, а в квартале с лишним, на Гикс. Значит, сейчас я говорю Айзеншпису, Айзеншпис командует, а я стою на тротуаре, пока мою «Джульетту» найдут, выведут и подгонят к подъезду. Три минуты. Четыре, если её с вечера загнали в дальний угол.

— Спешите куда-то, мистер Уилсон? Хотя, чего это я? Конечно спешите. Такой человек, как вы, не может просто так зайти в номер, а потом выскочить из него в другом костюме и сразу кинуть старику Армандо «вниз». Видать, срочное у вас дело, мистер Уилсон. Ну, Бог в помощь.

Огонёк дошёл до единицы, кабина встала, двери разошлись сами.

Вестибюль я пересёк, поймав по дороге Айзеншписа взглядом, и он пошёл за мной, как шёл бы за любым постояльцем с таким лицом.

— Айзек, мне нужна моя машина. Быстро.

— Сию минуту, мистер Уилсон.

Вращающаяся дверь вытолкнула нас на Монтегю, в солнце и в утренний холодок, и в ту же секунду к подъезду подкатил ярко-красный кабриолет с опущенным верхом.

Какая встреча! «Хадсон Хорнет», ярко-красный, с опущенным верхом — точь-в-точь такой же, на котором я когда-то катался на Стрипе в Вегасе. Красочный привет из недавнего прошлого, которого, если разобраться, уже и нет. Тот год был последним, когда этих красавцев собирали.

Полчаса назад я объяснял сам себе, что автомагнат Уилсон обязан ездить только на том, что делает сам.

Из машины выбралась молодая девица. Высокая, рыжая, вся такая фасонистая, в зелёном легкомысленном платье; в «Босерте» в это время завтракают коммивояжёры и вдовы бруклинских адвокатов, рыжих в зелёном тут не подают. Навстречу ей уже сбегал с крыльца гаражный парень, восемнадцатилетний, — а она шла вверх по ступенькам и, не сбавляя шага и не поворачивая головы, бросила ключи через плечо.

Кинула с видом человека, которому все всегда должны, а окружающие стоят в позе «чего изволите». Хамство, конечно. Но очень мне выгодное.

Ключи летят, летят, летят… и прилетают в мою ладонь.

Пара ступенек вниз, обегаю «Хадсон» спереди, прыгаю на водительское сиденье — и надо же! Умный парень: не стал бежать за мной, а рванул дверь и плюхнулся на переднее. Ну молодец!

Завожу мотор и с места рву так, что только покрышки взвизгнули, не даю своенравному шершню хулиганить на дороге и бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Там фасонистая что-то выговаривает Айзеку, и вид у того самый соответствующий.

Ничего-ничего. Это ваша работа, мистер Айзеншпис.

— Первое, — сказал я, поворачивая на Гикс. — Передашь Айзеншпису дословно: Айзек, я приеду, и мы всё решим, приношу извинения за это недоразумение. Понял? Дословно.

— Д-да, сэр.

— Второе. Как приедем, гонишь её обратно, ставишь на место, отдаёшь ключи, извиняешься за меня. Потом берёшь в гараже мою «Джульетту» и пригоняешь туда же.

— Да, сэр. — И, помолчав: — А куда мы едем?

— Фурман-стрит, грузовой пирс. Там разберёшься, там сегодня будет людно.

Дальше мы ехали в тишине. А я думал.

Профсоюз. Профсоюз, профсоюз, профсоюз. Перри назвал троих — профсоюз, страховщики и береговая охрана, — и из этих троих меня пугал ровно один. Со страховщиками разговаривают деньгами, с береговой охраной бумагами, а вот жеж твою мать — я ведь нихрена не знаю о том, кто тут главный!

У меня заводы, аэродром, гоночная команда и бельгийский король в знакомых. У меня десяток голливудских продюсеров, которые снимут трубку с первого гудка. Сенаторы, конгрессмены, мэры разных мастей, адмиралы, банкиры, редакторы. Целая записная книжка людей, каждый из которых что-нибудь для меня да сделает.

И всё это мне нисколечки не поможет через десять минут. Потому что там, на причале, живут по-своему, и в этой их жизни ни один мой продюсер, сенатор и адмирал не значит ровным счётом ничего. Я там никто, и звать меня никак.

Чёртов Насер! Чёртов канал! Чёртов Иден и чёртов Молле! Ну и, само собой, сыны израилевы! Вот без них у Фрэнка Уилсона вообще ничего не обходится.

Если бы не все эти козлы, то этот чёртов «Либерти Фёрст» пришёл бы себе спокойно в Джерси. Как обычно! И всё было бы как обычно. Всё.

Хотя, стоять, залётные!

Это всё конечно так, но кризис всё равно это главная на сегодняшний момент возможность.

Так что, как говорил один мужчина в самом расцвете сил, спокойствие, только спокойствие.

В конце концов я могу связаться с Хоффой. Он точно в теме местных дел и знает, кто тут самый главный.

Хотя нет. Хоффа — это не то, что мне нужно. И дело даже не в том, как бы его помощь не встала мне слишком дорого. Дело в том, что докеры и водилы — это две разные конторы с двумя разными хозяевами, и притащить на пирс тимстера означает сказать хозяину пирса, что с ним самим я разговаривать не намерен.

А может быть, напроситься на приём к Бобби Кеннеди?

Додумать я не успел.

Джоралемон кончилась, вывалив нас на Фурман-стрит, и я затормозил у ворот пирса так, как тормозят люди, которые очень торопятся и очень хотят, чтобы это было видно.

У ворот стоял Клинт.

И вот тут случилась немая сцена. Каллахэн посмотрел на ярко-красный «Хадсон» с опущенным верхом. Потом на меня за рулём этого «Хадсона». Потом опять на «Хадсон». За два года он видел меня в самых разных положениях, включая такие, о которых мы с ним договорились никогда не вспоминать, но вот к этому жизнь его не готовила.

— Фрэнк…

— А, не бери в голову. Пошли. И рассказывай, что тут и как.

Парень тем временем уже пересел за руль — сам, без напоминания. Я достал бумажник и протянул ему десятку.

— Как пригонишь мою, поставишь вон там, — я показал на свободный пятачок у стены пакгауза. — Ключи отдашь этому джентльмену, — кивок в сторону вахтёрской будки. — И не забудь про мои слова Айзеку. Вахтёр пропустил нас, не спросив ни слова, — Клинт кивнул ему на ходу, и этого хватило.

А дальше начиналось то, ради чего я сюда ехал.

Порт стоял.

Двадцать минут назад я смотрел на этот берег из своего окна и считал по нему суда, и всё это время он был для меня движением: стрелы ходят, лебёдки визжат, грузовики пятятся к воротам, где-то орут, где-то роняют железо на железо. Сейчас не двигалось ничего. Стрелы висели, трюмы стояли раскрытыми, тележки бросили там, где они оказались в ту минуту, и на одной из них так и лежал ящик, наполовину сдвинутый.

Зато людей хватало. Они сидели на кнехтах, на связках троса, на ступеньках конторы, курили и разговаривали вполголоса, и кроме этих негромких разговоров на всём пирсе не звучало ничего. Никто никуда не шёл. Никто ничего не делал. Так не выглядит порт, где случилось несчастье и работа временно прервалась. Так выглядит порт, который решил не работать.

Двигались только в одном месте. У борта, ближе к дальнему концу пакгауза, стояли две санитарные машины с распахнутыми задними дверями, и оттуда, от судна, несли пострадавших — медленно, шагом, потому что быстрее по кордону с носилками не выходит. Туда я старался не смотреть и всё равно смотрел.

Мы шли вдоль пакгауза, и нас провожали глазами. Молча. Не враждебно даже — просто поворачивали головы и смотрели, как идут трое в костюмах, и не отворачивались, когда я смотрел в ответ.

— Клинт, — сказал я, не поворачивая головы. — Почему всё стоит?

— Потому что в понедельник у них было собрание. — Каллахэн шагал рядом, глядя прямо перед собой, и говорил ровно, как читают рапорт. — Здесь же, на берегу, после смены. И там их вожаки со сцены объявили, что хватит это терпеть и что если случится ещё раз — всё, встанут.

— А что они терпели?

— За лето на этом берегу убило четверых, Фрэнк. По одному. В июне парень упал в открытый трюм — просто шёл и упал, шестьдесят футов. В июле одного зажало между бортом и лихтером. В августе разошлась укладка, и человека накрыло пачкой листовой стали. И ещё один в августе же захлебнулся зерном. Плюс покалеченные, которых вообще никто не считал.

— И что было дальше?

— Ничего не было. — Каллахэн сказал это тем же ровным голосом. — Ни строчки в газетах, ни одного разбирательства. Вдовам выписали по закону двадцать седьмого года — несколько десятков долларов в неделю, без суда, без вины, распишитесь. И на этом всё, дальше живите как хотите.

Я молчал.

— Один из четверых, кстати, тоже из-под сорвавшегося груза. В августе. Так что «если случится ещё раз» — это не оборот речи, Фрэнк. Это буквально.

— И случилось ещё раз.

— И случилось ещё раз. Через два дня. На нашем судне.

Мы прошли десяток шагов молча.

— И сегодня ещё двое.

— И сегодня ещё двое, — согласился Каллахэн.

— Где они?

— Внизу. Их достанут, когда приедет медэксперт, и достанут не скоро — под тем, что на них упало, ещё работать и работать. Оба трюмные, оба здешние.

— Как это вышло?

— Поднимали машину, строп разошёлся, она рухнула обратно в трюм. А внизу в этот момент работала вторая бригада.

— То есть они стояли под стрелой?

— Да, именно.

— Кто у них главный? Хочу посмотреть на человека, которому настолько плевать на правила.

— Ха! Фрэнк! — Каллахэн даже сбился с шага. — Правила — это у нас в Миддлтауне. На твоей пивоварне, у Шелби. В Баффало будут правила. Да даже в Конго будут. А тут, чтоб его, Бруклин! Это тебе не лужайка перед твоим домом, куда по утрам Бэмби с мамой и папой приходят. Фрэнк, ты не забыл, что я так-то бывший коп? Я двадцать лет плавал в этом дерьме. Тут, мать его, Бруклин. Тут всем похеру! Вот если попадётся хороший бригадир, тогда да, он своим кулаком загонит в работягу понятия. Понятия, Фрэнк. Не правила.

— И всё-таки. Кто тут главный?

Каллахэн помолчал несколько шагов.

— Энтони Анастазио. Крутой Тони. Локал восемнадцать-четырнадцать, пятнадцать тысяч человек. Взял его в тридцать втором, к тридцать седьмому подмял ещё шесть локалов по всей набережной. Вице-президент ILA.

Локал — это отделение профсоюза, со своим номером и своими причалами. ILA — та контора, что объединяет все локалы разом.

Ну вот, уже понятнее. С этим я умею.

Прошлой зимой я летал в Баффало к Леону Бейтсу, президенту автомобильного профсоюза, сидел у него в номере, пил его скотч и слушал, как он воюет с Фордом. Я дал ему денег на его детище, он взял, и через некоторое время на заводах старика Генри начались забастовки. Схема простая как гвоздь: договариваешься наверху, платишь наверху — и внизу приходят в движение десятки тысяч человек, которых ты в глаза не видел.

— А работают они на кого? — спросил я. — Кто им платит?

— Стивидорная компания. Это контора, которая подряжается разгрузить судно: берёт договор у перевозчика, нанимает бригадиров, платит за смену. Она этим двоим работодатель, к ней вдовы и пойдут за компенсацией.

— Значит, Анастазио с ней и воюет.

— Ни с кем он не воюет, Фрэнк. — Каллахэн наконец повернул голову. — Ты видел, как тут нанимают? Каждое утро люди собираются у причала в круг. Выходит бригадир и называет тех, кто сегодня работает. Кого назвали, тот идёт в трюм. Кого не назвали, идёт домой и приходит завтра. Никаких договоров, ничего. Один день — одна смена.

— А если человек не понравился?

— Тогда его перестают называть. Никто его не увольняет, потому что никто его и не нанимал. Просто не называют. Неделю, другую, месяц. Он сам уходит.

Я шёл и складывал.

Бейтс воевал с работодателем — с Фордом. Бейтс был нужен своим людям, потому что выбивал им прибавку у того, кто им платит. Здесь никто ни с кем не воевал, потому что тот, кто решает, кто сегодня ест, и тот, кого следовало бы за это прижать, — это одни и те же люди.

— Кто ставит бригадиров? — спросил я, уже зная ответ.

— А кто пускает в локал, тот и ставит.

— И это законно?

— Три года назад под это дело завели портовую комиссию. Два штата, регистрация докеров, лицензии бригадирам, шейп-ап формально запрещён. — Каллахэн повёл подбородком в сторону причала, где стояли и курили. — Ты видишь, как они его запретили.

Мы прошли ещё немного.

— И вот что, — сказал Каллахэн, не поворачивая головы и заметно тише. — У него есть брат. Альберт. Фамилию пишет через «а» на конце — Анастазия.

— И?

— И это тот самый Анастазия, Фрэнк. Который «Мёрдер Инкорпорейтед». Была такая контора в Бруклине. Семьям не всегда хватало своих людей на мокрое, вот они и шли сюда, как в бюро услуг. Заказ принимали, исполнителя присылали, счёт выставляли. Сколько за ними трупов, точно не знает никто, называют от восьмидесяти до полутысячи.

— Их же вроде судили. Я что-то читал.

— Судили. — Каллахэн усмехнулся. — В сорок первом всё уже лежало на столе, был свидетель, который знал изнутри всё и всех, и его держали под охраной в отеле на Кони-Айленде. Шесть полицейских в номере. Он выпал из окна.

Некоторое время мы шли молча.

— Альберту тогда ничего не предъявили. Сейчас он глава семьи, и дела у него, надо полагать, идут прекрасно.

Ответить я не успел, потому что навстречу нам несли носилки.

Кордон между стеной пакгауза и бортом узкий, разойтись негде, и мы просто отступили к стене и встали. Несли вчетвером: двое докеров спереди, двое сзади, коротким шагом, стараясь не качать. Носилки брезентовые, натянутые на две палки.

Человек на них лежал под серым одеялом, и одеяло было мокрым в одном месте, ниже пояса. Голову ему никто не держал, и она качалась вместе с носилками при каждом шаге. Рядом шёл врач — совсем молодой парень в белом, лет двадцати пяти, не больше, — и не делал ничего. Просто шёл рядом и смотрел на лицо.

В своё время я получил компрессионный перелом позвоночника, так что хорошо знаю, как это бывает. И нет, дело было не в деньгах — тогда, под Химками, никто не знал, сколько я стою, да и стоил я примерно нисколько. Деньги начали работать сильно позже. А везли меня в Склиф так же, как туда возят всех.

Тут всё иначе. Тут человека с раздавленным низом тащат на брезенте вручную, и позвоночник ему не держит никто, потому что держать нечем и незачем — так носят, и всё.

Задача у них у всех, вообще-то, одна: довезти. И у этого мальчика в белом она была та же самая. Только одно дело — везти так, как повезут через полвека, и совсем другое — так, как везут сейчас.

Носилки прошли, и следом за ними прошёл запах — больничный, резкий, совершенно неуместный посреди порта.

— Кто на пирсе? — спросил я, когда мы двинулись дальше.

— Полиция, суперинтендант, страховщики, портовая комиссия. Береговая охрана едет. Работы остановлены, судно стоит, груз не тронется никуда. Перри в конторе со своей папкой и молчит, как ты велел.

Скоб-трап шёл по переборке от самого комингса вниз, и лезть по нему надо было долго.

Полез я как был, в костюме, держась одной рукой, потому что вторую занимала шляпа. Люковые закрытия на твиндеках сняли — иначе через них ничего не подашь, — так что просвет шёл насквозь, от неба над головой до самого низа, и в этой шахте я и висел.

Первый твиндек проплыл мимо на уровне глаз. Там стояли мои машины: расклиненные, притянутые к палубе, укрытые от солнца, целые. Второй твиндек — то же самое.

А дальше было темно, и снизу шли голоса — негромкие, деловые, кто-то спорил про тали, кто-то сказал: «Да не пойдёт он так, зацепа нет».

Внизу глаза привыкали не сразу. Проступили переноски, три или четыре лампы на длинных проводах, развешанные кое-как, и от них по всему трюму лежали жёсткие чёрные тени. Пахло соляркой, деревом и ещё чем-то, чего я до этого дня не знал.

Она лежала в просвете, ровно под люком, куда и должна была упасть. Восемь с лишним метров — этого хватило, чтобы от «Джульетты» осталась смятая почти вдвое коробка, лежащая крышей вниз. Пайол под ней проломило.

Из-под неё торчали ноги. Две пары. Одна в рабочих ботинках, вторая почему-то в одном ботинке, и второй ботинок валялся отдельно, шагах в трёх, и вот на него я почему-то и смотрел дольше всего.

Кровь на досках в свете переносок была не красная, а чёрная.

Шляпу я снял.

— Фрэнк.

Перри стоял у переборки, чуть в стороне от ламп, и я не сразу его разглядел. Пиджак он снял, папку держал под мышкой.

— О, ты здесь? — сказал я. — А Клинт сказал, что ты в конторе порта.

— Я там был. — Мэтьюз посмотрел не на меня, а туда же, куда до этого смотрел я. — Но самое важное здесь.

Я подошёл ближе, задрал голову и посмотрел вверх.

Просвет уходил в небо ровным квадратом, ослепительно светлым после переносок, и в этом квадрате по краю комингса стояли люди. Много. Оттуда же по скоб-трапу спускались двое, неторопливо, как спускаются те, кому предстоит долгая работа. Над ними висела стрела — та самая, левая, которая час назад подняла машину и не удержала. Второй тут не было и быть не могло, их на люк полагается две, и вторая работала на другой борт.

То есть поднимать «Джульетту» и доставать из-под неё двоих будут вот этим. Тем же самым.

— Так, мистер. — Один из спустившихся уже стоял рядом, обтирая ладони о штаны, и смотрел на меня без всякого выражения. — Отойдите. Не мешайте делать эту чёртову работу.

Я отошёл.

— Кто владелец груза?

Голос был другой, и шёл он от трапа.

Там стоял человек в костюме и шляпе. Немолодой, плотный, спускался явно не первый раз в жизни — руку с поручня снял только внизу и ботинок не запачкал.

Я молча поднял руку.

Когда я вслед за этим профсоюзным клерком вылез из трюма, у борта уже стояли. Молча, широким кругом, и круг этот раздвинулся, когда я подошёл, и сомкнулся у меня за спиной.

Энтони Анастазио оказался невысоким и плотным, лет пятидесяти, седым, и походил он на преподавателя католического колледжа. Причём на такого преподавателя, у которого жена с хорошим вкусом и который стараниями этой жены одет с иголочки: двубортный костюм с широкими лацканами, сшитый на заказ и явно недёшево, белый галстук, белая гвоздика в петлице.

— Мистер Уилсон. — Он подал руку, и я её пожал. — Энтони Анастазио.

— Фрэнк Уилсон.

— Мне сказали, вы спускались вниз. — Он посмотрел куда-то мимо меня, в сторону раскрытого люка. — Спасибо вам за это.

Я промолчал, потому что благодарить меня было не за что.

— Их звали Майкл Донахью и Сальваторе Риццо, — сказал Анастазио. — Донахью я знал двадцать два года. Жену его зовут Эйлин, детей четверо, старшей пятнадцать, младшему семь. Риццо пришёл на берег в прошлом августе, ему было двадцать шесть. Женился в феврале, жена Тереза, и она на восьмом месяце. Оба из моего локала.

Он говорил негромко, и в этой тишине его слышали все.

— За это лето на нашем берегу мы схоронили четверых. — Он начал загибать пальцы и загнул все четыре, не торопясь. — В июне, в июле и двоих в августе. Ни один из них не был в газете, мистер Уилсон. Ни строчки. В понедельник мы собирались вот здесь, и я стоял вон там, у той стенки, и сам сказал этим людям, что больше терпеть нельзя. Своими словами сказал. При них.

— Я знаю, — сказал я. — Мне рассказали.

— Тогда вы понимаете, в каком я положении. — Анастазио развёл руками, и жест этот вышел у него очень естественным. — Они встали сами. Я их не собирал и не поднимал. Я им не начальник, мистер Уилсон, я их представитель. Начальник — это тот, кто платит, а я не плачу никому. Прикажу выйти на работу — они меня не послушают, и правильно сделают. После понедельника-то.

Вот тут всё и было сказано.

Порт будет стоять. Стоять он будет столько, сколько нужно, и остановил его не Анастазио, а совесть трудового народа, к которой сам Анастазио отношения не имеет и повлиять на неё не может. А если что-то когда-то изменится, то не потому, что он распорядился, а потому, что люди сами передумают.

Каждое слово — правда. И ни одного слова, за которое можно зацепиться.

— Мне искренне жаль, что это случилось с вашим грузом, — продолжал он. — Я слышал, у вас там красивые машины. Итальянские. Я сам, знаете, из Калабрии. Тропеа. Мальчишкой уехал.

Он помолчал.

— Вы же часто бываете в Италии. Да и в Калабрии, на моей родине, бывали. Вы там нашли этих бронзовых парней. Знаю-знаю, мистер Уилсон. Не думайте, что если мы докеры, то всё, чем мы живём, — это стропы, краны и машинное масло.

— Не думаю, — сказал я.

— Вы человек новый на этом берегу, мистер Уилсон, и не ваша вина, что вы наших порядков не знаете. Тут всё делается через людей. Не через бумаги, не через контору, а через людей, которые друг друга знают. Я так думаю, разумные люди всегда могут о чём-нибудь договориться. Не сегодня, конечно. Сегодня не время.

За спиной у меня кто-то переступил с ноги на ногу, и это было единственным звуком.

Бояться его я не боялся. Я слишком хорошо понимал, чего он может мне стоить.

Ссориться с профсоюзом мне нельзя. Никак. Впереди по-настоящему большая игра, а игра эта, если разобраться, вся упирается в порты — и порты эти под ним. Да что там Суэц. Возьми любое моё дело и потяни за ниточку: хоть экспорт, хоть импорт, всё кончается и начинается здесь. В Большом Яблоке и его окрестностях.

А если я сейчас не решу этот вопрос, то к вечеру каждый докер на этом берегу — буквально каждый, вплоть до самого последнего — будет знать, что Майка и Сальваторе убил Уилсон.

Через полторы недели я должен быть в Париже.

— Мистер Анастазио, — сказал я. — Делайте своё дело. Мы готовы сотрудничать, и моя дверь для вас всегда открыта.

Он посмотрел на меня внимательно. Секунды две.

— Это правильные слова, мистер Уилсон, — сказал Энтони Анастазио и снова протянул мне руку.

Руку я пожал во второй раз.

А через минуту у трапа стало людно.

Их было четверо: трое с блокнотами и один с камерой, уже расчехлённой. Шли они быстро, вдоль пакгауза, тем же путём, каким четверть часа назад шли мы, и никто их не останавливал и не спрашивал, куда они идут.

Я стоял и смотрел, как они приближаются.

Пирс принадлежал New York Dock Company. Ворота запирались, при воротах сидел вахтёр с лицензией портовой комиссии и с журналом, и репортёра на закрытый причал, где сегодня погибли двое, этот вахтёр не пустил бы ни при каких обстоятельствах — ни за деньги, ни по полицейской карточке, ни под угрозой увольнения. Пять минут назад за воротами не было никого.

«Начальник — это тот, кто платит, мистер Уилсон. А я не плачу никому», — вот что он сказал мне десять минут назад.

Ну да, ну да.

Не знаю, надеюсь что пока, что именно задумал этот профсоюзный хрен, но в любом случае его схему надо ломать. Он же точно вызвал репортёров для того, чтобы самому с ними общаться. Его версия событий планируется первой.

Но хрен вам по всей морде, мистер Анастазио. Что такое пиар, я знаю не хуже, а лучше тебя.

Так что надо бить первым.

Он даже не смотрел в мою сторону. Стоял вполоборота и ждал, пока к нему подойдут.

Я пошёл им навстречу.

— Джентльмены. Фрэнк Уилсон. Я сделаю заявление, и вы напишете его слово в слово.

Камера щёлкнула. Блокноты открылись.

— Сегодня утром на этом судне погибли два человека. Майкл Донахью, двадцать два года на этом берегу, четверо детей, старшей пятнадцать, младшему семь. И Сальваторе Риццо, двадцать шесть лет, женат с февраля.

Я говорил медленно, чтобы успевали записывать.

— Мистер Мэтьюз. Какие компенсации положены семьям погибших?

Перри шагнул вперёд, и папку он открывать не стал.

— Согласно закону о компенсациях работникам портов и гаваней от тысяча девятьсот двадцать седьмого года, вдова погибшего получает пособие в размере части его недельного заработка, — сказал он тем самым голосом, каким говорил в суде. — В настоящих обстоятельствах это порядка двадцати пяти долларов в неделю. Выплаты производятся работодателем, то есть стивидорной компанией, без установления чьей-либо вины.

— Двадцать пять долларов в неделю, — повторил я. — Двадцать пять долларов в неделю женщине, которая сегодня утром осталась без мужа. Двадцать пять долларов в неделю на четверых детей, которые больше никогда не увидят отца. И столько же — женщине, которая ждёт ребёнка и родит его вдовой.

Я сделал паузу и дал им записать.

— Это по закону. Закон свою работу сделал. Теперь моя очередь.

За спиной у меня стояли полторы сотни человек, и ни один из них не издавал ни звука.

— Я учреждаю фонд помощи пострадавшим на этом берегу и семьям погибших. Фонд будет выплачивать вдвое против того, что причитается по закону, и выплачивать столько, сколько положено, до последнего дня. Шестеро раненых — лечение целиком за мой счёт, любая больница, любой врач, сколько потребуется. И это не разовая выплата, джентльмены. Фонд остаётся здесь и после того, как я уеду.

— И чтобы между нами не было недопонимания, господа. Я не судовладелец. Я не работодатель погибших. Я один из сотен, если не тысяч, простых американских бизнесменов, которые ведут своё дело. Я владелец груза, не больше и не меньше. По закону я не отвечаю за случившееся ничем.

Я посмотрел в камеру.

— Это моя страна. Наша с вами Америка, и мы её вместе строим — я, вы и вот эти люди у меня за спиной. Человек погиб, разгружая мой груз. Мне неинтересно, что написано в бумагах о том, кто кому кем приходится.

Я повернулся туда, где стояли докеры.

— Миссис Донахью, миссис Риццо. Я скорблю вместе с вами.

— И последнее. С мистером Анастазио мы уже договорились о сотрудничестве. Полтораста человек могут подтвердить мои слова о том, что моя дверь для него всегда открыта.

Камера щёлкнула ещё раз.

Привычно, даже не заглушив двигатель, я вылез из машины у ступенек Монтегю-Корта.

— Доброе утро, мистер Уилсон, — сказал парковщик и сел за руль моей «Джульетты».

Перри выбрался со своей стороны, придержал папку под мышкой и молча пошёл за мной. Ехать от пирса тут всего ничего, так что эти несколько минут были наполнены молчанием. Говорить о делах на ходу ни я, ни мой адвокат не любили, а любой разговор, начавшийся в машине, неизбежно продолжился бы на ногах. Так что проще помолчать.

— Доброе утро, мистер Уилсон. Вы сегодня поздно.

Швейцар придержал дверь и посмотрел на меня совершенно спокойно.

Одиннадцать часов, ну да, верно. Если я в городе, то появляюсь в офисе значительно раньше. Не первым, конечно, но одним из.

Вестибюль Монтегю-Корта в это время суток пустой и гулкий. Утренняя толпа схлынула к девяти, обеденная соберётся к половине первого, а сейчас по мрамору идут двое-трое, и каждый шаг слышно от дверей до лифтов. Слева, за стеклянной перегородкой, закусочная «Чок Фулл о’Натс»: шляпы на крючках, спины, кто-то читает газету, положив её на сахарницу. Никто не обернулся, ни к чему.

И надо всё-таки дожать Рэя со сменой концепции. Не дело, что совладелец самой быстрорастущей сети в стране обедает не в своём заведении.

Хотя нет. Рэй продаёт пятнадцатицентовый гамбургер человеку за рулём: подъехал, забрал, уехал, дети на заднем сиденье, воскресенье. А здесь ни машины, ни детей, ни воскресенья. Здесь клерк, у которого сорок минут и который хочет сесть. Совсем другое дело, и делать его надо классом выше.

Ладно. Подумаю.

У табачного киоска я остановился.

— Вам как обычно, мистер Уилсон?

Я кивнул. Продавец уже выкладывал мой «Лаки Страйк» на прилавок.

— А мой старик говорит, — сказал продавец, отсчитывая сдачу, — что с начала года ваши сигареты, мистер Уилсон, стали как раньше.

— Надеюсь, это хорошо? — Я вопросительно поднял бровь, забрал сдачу и убрал сигареты во внутренний карман.

— Великолепно! — Он даже руками развёл. — Вы бы знали моего старика, мистер Уилсон. У него всё, что после Рузвельта, — дерьмо дерьмом. Всё подряд.

— И даже титул «Доджерс» в прошлом октябре? Он с такими взглядами на жизнь не боится ходить по улицам?

Он открыл рот и закрыл. Потом засмеялся.

— Ха! Ну, мистер Уилсон!.. Вечером спрошу. Обязательно спрошу, спасибо вам. Ох как он загорится. Хорошего дня!

— И тебе. Передай привет своему старику.

Перри у меня за спиной чиркнул зажигалкой.

Газетный киоск стоял дальше, ближе к лифтам. За прилавком сидел Марти — тощий парень лет девятнадцати, с шеей, торчащей из воротника, как карандаш из стакана.

— Марти. Во сколько к тебе приходит «Пост»?

— Первый выпуск около полудня, мистер Уилсон. Потом ещё пару раз довозят.

— А «Джорнэл-Америкэн»?

— Тот попозже. Часа в два, и последний уже к пяти.

— Мне нужны последние. Оба. Не те, что придут в полдень, а те, что придут в конце дня. Как получишь — тащи сразу наверх, оставишь Ларе.

— Да, конечно, мистер Уилсон.

Я щёлкнул большим пальцем, и полтинник ушёл по дуге ему в ладонь. Поймал он его не глядя, жест для продавца газет привычный, можно даже сказать профессиональный.

— И, Марти, — усмехнулся я.

— Сэр?

— Хватит так нагло глазеть на её декольте. Договорились?

Он стал красным до корней волос, до ушей, до самого воротника, и что-то пробормотал в прилавок.

Очередной за сегодня лифт, очередной за сегодня лифтёр, только не благообразный старикан, как в отеле, а совсем ещё мальчишка. Пиетета к зелёному детству тут покамест не испытывают, и вот такие вот дети, как этот парнишка, вовсю работают. И лифтёр в офисном здании далеко не худшая участь. Ой не худшая. Со мной он поздоровался ровно так же, как здоровался вчера.

Перри смотрел в пол.

Генералы не бегают. В мирное время это вызывает смех, а в военное — страх.

Поэтому мистер Уилсон точно такой же, как вчера. И точно такой же, как позавчера. Так что, когда нью-йоркские акулы пера начнут обхаживать всех, кто может сказать о моей персоне хоть слово, они услышат: «Сегодня мистер Уилсон выглядел как обычно. Точно так же покупал сигареты. Точно так же перекинулись с ним парой слов. Да, мистер репортёр, мистер Уилсон, как всегда, был приветлив и доброжелателен. Такой человек, если не знать, что миллионер, никогда бы и не подумаешь. Один из нас, настоящий американец».

Двенадцать. Тринадцать.

— Ваш этаж, сэр!

Решётка ушла в сторону, двери разошлись, и Лара поднялась из-за стойки. Высокая брюнетка в тёмно-синем, и вырез такой, что Марти можно если не простить, то хотя бы понять.

— Доброе утро, мистер Уилсон. Мистер Вуд ждёт с половины девятого, спрашивал уже дважды. И ещё из Италии привезли образцы коллекции синьорины Ромео, вот только что, я сама расписывалась!

— И ты же уже проверила, — утвердительно сказал я. — Алессандра не забыла, там есть образцы и на твою фигуру?

— Конечно есть! — Лару можно было ставить вместо лампы. — Они такие, такие!

Администратор моего офиса мгновенно превратилась в простую восторженную красотку. А ведь Лара настоящий профессионал, и декольте на самом деле часть образа. Просто она уже знала, что её новые платья будут не только красивыми, но и единственными в этом городе. А это для девушек во все времена стоит чертовски много. Куда больше, чем настоящая цена этой одежды.

— Отлично. Девочек перенеси на завтра. Сегодня у нас совсем нет времени любоваться на красоток в модных итальянских тряпках.

— Да, мистер Уилсон, — в голосе Лары я слышал разочарование. Она явно рассчитывала пройтись модельной походкой по моему кабинету, произвести на меня дополнительное впечатление.

Не сегодня, детка. Не сегодня.

Феликс сидел в приёмной у окна, положив на колени портфель, и при виде меня встал так быстро, что портфель едва не съехал на пол.

— Мистер Уилсон! Я привёз…

— Знаю, Феликс, знаю. Дай мне полтора часа.

Он моргнул.

— Наше с тобой дело очень срочное и важное. Но есть вопрос, который нужно решить как можно быстрее. Так что полтора часа. Спустись вниз, там на первом этаже кофе и сэндвичи, пообедай пока. И ещё. Ты же в Bank of America никому даже и слова не сказал о том, какую информацию для меня собирал? Так?

— Разумеется, мистер Уилсон. Я не работаю на Bank of America. Я работаю на вас в Bank of America.

— Ну вот и славно.

Кабинет у меня угловой, и окна в нём по двум стенам — высокие, в две подъёмные рамы каждое, с широкими каменными простенками между ними. Из тех, что западнее, видно Хайтс: сплошной низкий браунстоун, крыши, деревья, дальше вода, а за водой Нижний Манхэттен.

Обставлено всё было так, что посетители в первую минуту слегка терялись. Стол на стальных ножках, светлый шпон, стекло, низкие кресла, никакого красного дерева и ни одной резной завитушки. У Перри в кабинете дальше по коридору стоит настоящий адвокатский гарнитур, за которым сидели, наверное, ещё при Гувере, и клиенты в нём чувствуют себя прекрасно

.А у меня им неуютно, слишком это не похоже на привычный им кабинет большого человека.А мне наоборот, ни к чему нынешняя классика, наоборот тут нужен хайтек. У нас тут Пусть в будущее а не посмотрите как работали три десятилетия назад.

В углу стоял сейф, приземистый серо-зелёный «Мослер». Рядом с ним — маленький холодильник со стеклянной дверцей, из тех, что ставят в гастрономах, чтобы товар был виден с улицы, и в нём в два ряда стояли бутылки с нашей пивоварни.

А под потолком, над дверью, гудела вытяжка, которой в конторском здании быть не должно.

Подрядчик, когда я объяснял ему, что мне нужно, дважды переспросил и один раз посмотрел на меня как на человека, у которого денег больше, чем требуется. В пятьдесят шестом курят все и везде: в конторах, в лифтах, в вагонах, в приёмных у врача. К четырём часам дня в любом кабинете стоит сизая муть в три слоя, и её никто не замечает, потому что не с чем сравнивать. А мне в такой комнате через час становится физически нехорошо, и объяснить это здесь некому.

Так что курю я по-прежнему, а воздух гоняет мотор.

Перри прошёл к шкафу, открыл дверцу и повёл пальцем по бутылкам, не глядя, — арманьяк, водка, тёмный «Баккарди», «Дьюарс». В углу, за всеми, пылился абсент, который приволок Ленни: где он его взял, я не спрашивал, а спросить стоило бы, потому что эту дрянь в Штатах запретили ещё при Вильсоне.

Палец дошёл до конца и остановился на «Джеке».

Перри обернулся ко мне.

Я закурил и кивнул.

Он достал два стакана, кинул в каждый по три серых камня из морозилки и налил на два пальца.

Люк вошёл с блокнотом. Само собой, он уже знал всё, что случилось.

— Садись и пиши, — сказал я. — Первое. Каждой вдове пятьдесят долларов в неделю. Пожизненно или пока не выйдет замуж. Страховая стивидорной конторы даст ей около двадцати пяти, разницу докладываем мы, и первые деньги должны уйти на этой неделе, а не когда там у них шевельнутся бумаги.

— Пятьдесят, — повторил Люк, записывая.

— Второе. Похороны полностью за наш счёт, обе церемонии. На этом нельзя экономить. Так что займись этим лично, Люк. Я не хочу знать подробностей. Просто всё должно быть сделано добросовестно и уважительно.

Третье. Выясни, есть ли дети и сколько. На каждого открываешь счёт, десять долларов в неделю, доступ в восемнадцать. Не матери. Ребёнку и в восемнадцать.

Четвёртое. Анастазио назовёт человека, через которого всё это пойдёт. Не спорь с ним ни о чём и ничего не обсуждай. Делай, что он скажет, и записывай, что сделал.

Люк писал быстро и молча. Он вообще парень исполнительный.

— И пятое. Ни одного слова прессе. Ни ты, ни Лара, и вообще никто в офисе. Спрашивают — «мистер Уилсон уже всё сказал».

Он дописал, поднял голову и всё-таки не выдержал.

— Мистер Уилсон, я, может быть, чего-то не понимаю. Но к чему этот приступ невиданной щедрости? Мы же за них не отвечаем. Их нанимала стивидорная контора, они её работники. По закону мы вообще ни при чём.

— Вот и ответ на вопрос, не пора ли нашего Люка двигать из помощников в говорящие головы, — усмехнулся Перри.

— Не пора. Ой не пора.

Люк покраснел и снова уткнулся в блокнот.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда так. Когда я закончил говорить у трапа, один из них ушёл первым и почти бегом. Ты думаешь, он поехал в редакцию?

— Ну да, — сказал Люк. — А куда ещё?

— К автомату на углу.

Люк поднял голову.

— Он сказал в трубку «дайте рерайт», — сказал Перри, — и продиктовал. Минуты полторы, парень. Они вообще не пишут, они говорят.

— А пишет кто?

— Человек за столом в редакции. Который на пирсе не был, судна не видел и покойников не видел.

Люк подумал.

— Значит, ваши слова уже там.

— Уже там, — сказал я. — И слова Анастазио тоже. Обе газеты послеобеденные, выпуск сейчас как раз собирают. К четырём будет на улице.

— Так вы же первым говорили.

— Верно, и мои слова будут в газетах. Внизу колонки. А сверху встанет их заголовок, и читать будут его.

Перри достал сигарету и прикурил.

— Вот тут и начинается самое интересное, — сказал он Люку. — Скажи-ка мне. Что нужно знать, чтобы написать не про аварию, а про Уилсона?

Люк пожал плечами.

— Что груз его.

— А чтобы узнать, что груз его?

— Ну… у кого-то спросить.

— У кого? — Перри выпустил дым. — Судно ходит под либерийским флагом. Владелец — контора из Монровии, где, кроме этого судна, нет ничего: ни конторы, ни людей, ни счёта. Оператор другой. Стивидор третий, по субподряду. Груз четвёртого. Всё это в разных бумагах и в разных городах, и половина из них в открытых реестрах не лежит вовсе.

— И сколько это?

— Два дня. Если повезёт с людьми — полтора.

Люк перестал писать.

— А если всё-таки выйдет сегодня?

— Если выйдет сегодня, — сказал Перри, — значит, лежало готовым и ждало повода.

Он помолчал, глядя на сигарету.

— Хотя, — сказал он, — есть и скучное объяснение, и я обязан его назвать. На всякого заметного человека в каждой редакции заведена своя папка.

— Какая папка?

— Обычная. Всё, что о нём когда-либо напечатали, плюс всё, что собрали и не напечатали. Растёт годами. У газетчиков это называется моргом.

— Почему моргом?

— Потому что там же, — Перри посмотрел на меня, — лежит и готовый некролог. Написанный заранее. Его дописывают по мере, чтобы, когда придёт время, не бегать.

— То есть, — медленно сказал Люк, — на мистера Уилсона…

— Уже как минимум год. С нашего первого Ле-Мана точно. Такие вещи газетчики не пропускают. Это не просто их хлеб, это, мать его, сочный ростбиф.

— Так что «материал был готов заранее» — это про Фрэнка всегда правда, — закончил Перри. — В любой день года.

— Если бы речь шла обо мне одном — да, — сказал я. — В морге лежу я. В морге не лежит контора из Монровии, о существовании которой до сегодняшнего утра не знал никто, включая половину моих собственных юристов. Чтобы связать её со мной, надо сначала знать, какое судно. А какое судно, стало известно в половине девятого.

Перри молчал.

— Если к четырём выйдет заметка про аварию — двое погибших, судно, пирс, соболезнования семьям, — значит, я себе всё напридумывал, и это просто очень скверный день. А если в ней будет расписано, кто владелец судна, кто оператор, кто стивидор и чей груз, то всё. Это атака. Дальше доказывать нечего и некому. Такую статью за три часа не собирают, её заказывают, и заказывают под конкретный день.

— Про фонд тоже напишут, — продолжил я. — «Дэйли Ньюс» напишет именно это, они на таком живут. И мальчики Хёрста точно напишут. Только не завтра, а как им удобно.

— Тогда зачем фонд? — спросил Люк.

— Затем, что так правильно, — отрезал я. — Как ни посмотри, со всех сторон правильно, — само собой я не стал говорить что правильно это не только потому что семьи, дети, вдовы. Правильно это потому что репутация. А в политике без неё никуда. И не важно что я не собираюсь сам торговать лицом становясь кандидатом на что либо. Спонсор и лоббист это тоже политик. И мне не нужна наценка из-за того что «мои машины убивают». Мне нужен дисконт потому что Фрэнк Уилсон этот тот кто думает о людях.

Я вернулся к столу.

— Сегодняшнюю прессу мы проиграли. И, если совсем честно, выиграть её не могли: материал собрали до того, как я утром открыл глаза. А вот за завтрашнюю драться надо, потому что послезавтра все забудут, кто за что отвечал по бумагам, и останется только «машины Уилсона убивают докеров». Люк.

— Да, сэр.

— Завтра с утра. Кто-нибудь из «Ньюсдэй» едет к Хёрсту и покупает у них снимок. Тот, где я на пирсе. Платит сколько скажут, кредит под кадром ставит их. Текст — со ссылкой на «Джорнэл-Америкэн».

Люк поднял голову.

— Мистер Уилсон, но ведь это наша газета. Мы можем просто напечатать ваше заявление.

— Можем. И это будет меньше чем ничего. Вернее, даже хуже. Человек, который защищается в собственной газете, выглядит человеком, которому больше негде защищаться. А газета, которая перепечатывает чужой материал со ссылкой, просто освещает новость.

— Понял, — сказал Люк и записал.

— И ещё. Мою газету бруклинские докеры не читают, так что для порта это ничего не даёт. Зато её читает тот, кто в субботу приходит в салон за новой машиной. Вот для него и делается.

Люк дописал, закрыл блокнот и ушёл.

Перри допил, посмотрел на дно стакана, где перекатывались камни, и поставил его на стол. Встать он не успел — в дверь заглянула Лара.

— Мистер Мэтьюз, вас к телефону. Из стивидорной конторы, их адвокат. Говорит, дело срочное.

Перри взглянул на часы, потом на меня.

— Три часа с четвертью, — сказал он. — Шустрые ребята.

Перри забрал папку и вышел.

Феликс вошёл ровно через полтора часа, и по нему было видно, что всё это время он просидел внизу над одной чашкой, не притронувшись к сэндвичу. Портфель он держал двумя руками, а сев, немедленно его раскрыл и начал выкладывать на стол папки, разбирая их по какому-то своему порядку.

— Мистер Уилсон, я построил это так, чтобы вам было удобно смотреть от общего к частному. Первая часть…

Тут зазвонил телефон.

Как будто весь мир с утра сговорился не дать мне поговорить с Вудом по-человечески.

— Мистер Уилсон, — Лара запнулась. — Вас просят из Уотерфронтской комиссии. Вы сказали никого не соединять, но это же…

Ещё как это же.

— Всё правильно, Лара. Давай их сюда.

— Мистер Уилсон? Боб Макалистер, Уотерфронтская комиссия нью-йоркской гавани.

(Создана в 1953 году штатами Нью-Йорк и Нью-Джерси после того, как расследование показало: порт целиком под мафией. Профсоюз, наём, очередь на работу, кражи из контейнеров — всё через неё. Комиссия выдаёт и отбирает лицензии стивидорным компаниям, ведёт поимённый реестр всех грузчиков порта и может вызвать любого под присягу. — Прим. автора.)

— Слушаю вас.

— Я буду в Бруклине после трёх. У вас ведь офис на Монтегю-стрит? Подойду, поговорим.

— Со мной будет адвокат.

— Как вам угодно, мистер Уилсон.

Гудки.

— Лара. Мэтьюз вернулся?

— Ещё нет.

— Как появится — сразу ко мне.

Феликс сидел над своими папками и делал вид, что ничего не слышал.

— Значит, так. Доклад я прочитаю вечером, весь, с приложениями. Сейчас дай мне выжимку. Самое главное, своими словами, время поджимает.

Он собрал папки обратно в стопку и не стал её открывать.

— Тогда я начну не с цифр, мистер Уилсон.

— Начинай.

— На Балтийской бирже есть маклер, ему семьдесят два года, он там с двадцать первого. Он сказал мне, что дешёвый танкерный тоннаж тихо разбирают с августа и что покупателю не следует ждать Рождества. — Феликс помолчал. — Из всего, что я привёз из Лондона, я считаю это самым ценным. Остальное можно было собрать здесь.

(Балтийская биржа — Лондон, Сент-Мэри-Экс. Мировой рынок фрахта: здесь сводят тех, кому нужно везти, с теми, у кого есть на чём. К Балтике никакого отношения не имеет уже лет полтораста, просто выросла из кофейни, где в восемнадцатом веке собирались купцы, торговавшие с русскими портами лесом и пенькой. Название прилипло. Сделки заключают устно, под честное слово членов биржи, посторонних в зал не пускают. — Прим. автора.)

— Дальше.

Дальше пошло по порядку, и стало ясно, что за месяц он выучил чужую отрасль наизусть.

Ставки три года пролежали на дне, владельцы соглашались на что угодно, лишь бы судно ходило. С конца июля спот на Персидский залив — Северо-Западную Европу поднялся на пятнадцать-двадцать процентов против июня, и запросы на срочную аренду участились. Премии по военным рискам для Восточного Средиземноморья пересматриваются с июля чаще обычного.

Базовая единица рынка — тип Т2, стандартный военный танкер сорок второго — сорок пятого года, шестнадцать с половиной тысяч тонн дедвейта, четырнадцать узлов. Построили их больше пятисот, после войны Морская комиссия распродала почти всё, и сегодня это самый массовый танкер в частных руках. Строили за три миллиона, продают за шестьсот — восемьсот пятьдесят тысяч.

— В приложении А реестр, мистер Уилсон. Обратите внимание на графу «без длительной занятости». Таких судов десятки, в основном у мелких американцев и греков, и отфрахтовываются они по ставкам, которые едва покрывают эксплуатацию.

— Хорошо.

— И одно, чего в справочниках нет. — Он впервые посмотрел на меня прямо. — Это не биржа в нашем понимании. Телеграммой на этом рынке не покупают ничего, там нужно сидеть за столом лично, и сидеть своим.

Я закурил и кивнул ему продолжать.

Верфи он разложил на три типа. Американские первоклассны, забиты военными заказами и на сорок-шестьдесят процентов дороже европейских из-за оплаты труда. Британские — Клайд и Тайн — стоят в очереди на два-три года, срывают сроки и захлёбываются в трудовых спорах, так что сами британские владельцы всё чаще заказывают на континенте.

— А континент — шведы, немцы, голландцы — строит быстро, сдаёт в срок и ищет заказы. Ряд компаний частные. По моей оценке, разговор об участии в капитале был бы сейчас встречен благожелательно: свободных денег на расширение у них нет, а очередь пока не стоит.

— Долго это продлится?

— Не знаю, мистер Уилсон. Пока не стоит очередь.

— Япония.

Феликс подобрался.

— Я трижды перепроверял цифры, полагая ошибку телеграфа. Куре, Иокогама, Нагасаки, Кобе — на четверть, местами на треть дешевле европейцев. При сопоставимом качестве сварки и сроках, которых европейцы не дают.

— В чём подвох?

— В том, что купить верфь иностранцу нельзя. Правовой режим этого не допускает вообще. Практикуют долгосрочную аренду мощностей и работу через торговые дома. — Он чуть развёл руками. — Из крупных западных владельцев туда зашёл один. Американец, Людвиг. Пять лет назад арендовал в Куре бывшую военно-морскую верфь.

— Дальше.

— Мистер Уилсон, позвольте ещё одно. Это не входило в задание, но я обязан. — Феликс всё-таки открыл папку и нашёл нужную страницу, не глядя. — Оба крупнейших независимых игрока на этом рынке сейчас связаны, и оба они греки. Аристотель Онассис — в бойкоте у нефтяных компаний, значительная часть его флота стоит без работы, и в Вашингтоне ему не подадут руки. Ставрос Ниархос, его свояк и злейший враг, осторожен и тянет за собой те же старые дела с Минюстом. Американец с безупречной репутацией, публичным именем и первоклассным банком за спиной вошёл бы сегодня на этот рынок в положении, которого не имел…

— Феликс. Дальше по делу.

Он закрыл рот.

Секунду он смотрел на страницу, потом закрыл папку.

— Да, мистер Уилсон.

— Расскажи мне про Людвига.

Он не ожидал и полез в портфель за другой папкой.

— Дэниел Кит Людвиг, американец, пятьдесят девять лет, родом из Мичигана, школу бросил в восьмом классе. Начинал с одной баржи. Сейчас — «Нэшнл Балк Кэрриерс», Нью-Йорк.

— Насколько он крупен?

— Состояние оценить не берусь, мистер Уилсон. Он нигде не котируется и не публикует ничего. Но если считать вместе со строящимся, это, вероятно, крупнейший судовладелец мира. Крупнее Онассиса.

— И при этом я о нём никогда не слышал.

— О нём никто не слышал. — Феликс перевернул страницу. — В Куре он строит корпуса в сорок пять тысяч тонн и выше, чего не делает больше никто, и в Лондоне это считают коммерчески бессмысленным. Все его суда ходят по длинным контрактам с первоклассными грузоотправителями. Ни одного интервью, ни одной фотографии в деловой прессе за десять лет. Подтверждения в его конторе я получить не смог — его организация не обсуждает даже того, что она ничего не обсуждает.

Мне понравилось, как он это сказал.

— Из всех, кто есть в твоей третьей части, он один делает то, что я стал бы повторять, — сказал Феликс и тут же осёкся, вспомнив, видимо, что советов у него не спрашивали.

Зря осёкся.

Я встал и прошёлся к окну. Внизу по Монтегю ползли машины, за крышами Хайтс лежала вода, а за водой стоял Манхэттен, которому до нас всех не было никакого дела.

Значит, так.

Покупать эти суда я не буду. Грядёт эра супертанкеров, и нынешние посудины на их фоне очень быстро утратят актуальность: сегодня они золото, а через год — железо, за которое я переплатил.

Мне нужна аренда. Долгая, от полугода до года, по сегодняшней донной ставке, с правом пересдавать дальше от себя и без единого слова про канал в договоре. И военный риск страховать сейчас, пока он стоит копейки. К декабрю то же самое будет стоить в разы, и пересдавать я буду по декабрьской цене, а платить по сентябрьской. А весной договоры просто кончатся, и я выйду из этого рынка налегке.

Доли в верфях. Они мне нужны быстро и дёшево, а сейчас, пока по-настоящему не бабахнуло, цены там смешные. Через полгода на континенте будет очередь лет на пять и совсем другие деньги.

И Япония, которая важнее всего остального. Купить там нельзя, значит, нужны местные, через которых это делается. Как — я пока не знаю.

Я вернулся к столу.

— Теперь по приложению А. Ты собрал мне реестр судов, а мне нужен реестр людей. По каждому владельцу из графы без занятости: заложено ли судно и кому, когда кончается кредитная линия, кто делит имущество, кто разводится, у кого нет наследников, кто зимой не вытянет стоянку.

Феликс перестал писать.

— Вы хотите знать, кому нужны деньги до Нового года.

— До Рождества, — сказал я. — Твой маклер выразился точнее.

Он записал уже другим почерком, быстрее.

— Это можно сделать из банка, мистер Уилсон. Не выходя из здания.

— Именно поэтому я прошу тебя, а не судового брокера. И запомни: ты ни у кого не спрашиваешь, сколько стоит зафрахтовать танкер. Ни у кого и никогда. Ты смотришь долги.

— Понял.

— Второе. Ты две недели пил на Балтийской бирже за мой счёт. Три фамилии, самые толковые. Проверь их сам, а одного привези сюда.

— Мистер Уилсон, они не поедут…

— Сделай так, чтобы поехали. Мне нужен один.

Я взял из папки верхний лист и посмотрел на дату первой редакции. Он проследил за моим взглядом и не сказал ничего.

— Десять тысяч ты заработал. Скажи Ларе, она всё оформит сегодня же.

— Спасибо, мистер Уилсон.

— И последнее. Доклад проведи через канцелярию банка. Зарегистрируй входящим, подшей в дело, дату проставь как положено.

Феликс моргнул.

— Он же в одном экземпляре. Я сам так его и составлял, чтобы…

— Феликс, это не секретные документы, которые мы собираем, чтобы продать русским. Это насквозь открытые данные, которые ты обобщил по заказу клиента, планирующего диверсифицировать свой бизнес. Вот пусть они так и лежат. В деле, с номером и с датой.

— Понял, мистер Уилсон.

Дверь за ним закрылась.

Я сел и минуту смотрел на закрытую папку.

Флот у меня будет. И когда он будет, в его трюмах поедет либо чужая нефть, и тогда я возчик на проценте, честный, уважаемый и с фиксированной ставкой, либо моя собственная.

Простым перевозчиком я быть не хочу. Ближний Восток — это пороховая бочка, и каждый раз, когда евреи с арабами будут выяснять, кто тут самый семитский семит, рынки будут танцевать сарабанду с однозначной тенденцией. Нефть будет только расти.

Так что чем возить я сегодня решил, а вот чьё возить — с этим предстоит разбираться отдельно и не с Феликсом.

Перри появился в моём кабинете в половине четвёртого, злой как чёрт. Помимо всего прочего, ещё и Эмма отчебучила: ни с того ни с сего решила, что молочник ей угрожает, и вызвала полицию. Моему адвокату пришлось разгребать и это.

А через десять минут дверь открылась снова.

— Мистер Уилсон, — сказала Лара. — Из комиссии.

Их было двое.

— Лара, позови Люка и, — я кинул взгляд на настенные часы, — на сегодня меня больше ни для кого нет. Мистер Уилсон уехал. Куда — ты не знаешь.

Мои дизайнерские кресла, пожалуй что, не предназначены для таких посетителей. Что Боб Макалистер, что мистер Дорси оказались… большими ребятами, даже можно сказать, что чрезмерно. Даже странно, «Макдоналдс» ещё не вышел даже на четверть проектной мощности, а его жертвы уже вот они, передо мной.

Хотя, может быть, у этих двоих просто кость широкая? Кто знает.

Макалистер положил шляпу на колено. Дорси свою — туда же.

Люк вошёл через полминуты, посмотрел на гостей, на меня и сел у стены в своей обычной позе, нога на ногу. Открыл блокнот и весь превратился в слух.

Я сел и закурил. Макалистер достал свои и вопросительно поднял бровь; я показал ему на пепельницу. Ну а Дорси оказался большим эстетом, чем мы все тут вместе взятые. Его старая вишнёвая трубка смотрелась в моём кабинете экспонатом из другой эпохи.

Над дверью загудела вытяжка, Люк, умница такая, когда зашёл, перевёл её на полную. Понимания некоторых моментов ему пока не достаёт, а вот внимания к таким вот деталям напротив много. Без вытяжки тут через минуту можно было бы топор вешать. А оно мне надо?

— Мистер Уилсон, — Макалистер откинулся в кресле, устраиваясь, — прежде всего я хочу сказать вам, что мы наслышаны о вашем решении. Насчёт семей.

— Уже?

— В порту всё быстро. — Он развёл руками, не выпуская сигареты. — Это благородно, мистер Уилсон. Я двенадцать лет в этом бизнесе, и мне есть с чем сравнивать. Обычно в таких случаях владелец груза объясняет, что груз тут ни при чём.

— Груз тут действительно ни при чём.

— Вот именно. — Он покивал, довольный. — Но вы всё равно готовы настежь распахнуть бумажник. И это ещё и смело. Вот так вот, через голову мистера Анастазио. Тони ведь для этих людей царь и бог, вы знаете? Особенно когда дело касается денег. Он это очень любит. Чтобы благодетель был один и чтобы все знали какой.

Перри, и до этого смотревший на моих гостей внимательно, казалось, весь превратился в один цепкий взгляд. Он как будто даже моргать перестал. С него буквально можно ваять статую внимательности.

— Да и ваша репутация, она широко известна в нашем узком мирке, — Макалистер прищурился от света и чуть сдвинулся в кресле, — до нас дошло, что в заводоуправлении вашего завода в Баффало профсоюзу отдадут чуть ли не целый этаж. Это сильно, мистер Уилсон. Немногие сегодня готовы вот так идти на сотрудничество с профсоюзами. Не боитесь, что вас окрестят социалистом?

Я посмотрел на Перри, его лицо вообще ничего не выражало. Вот буквально стена.

Люк перестал писать и поднял голову.

Я загасил сигарету и положил обе руки на стол.

— Господа, давайте ближе к делу. Поверьте, я и без вас знаю, какой Фрэнк Уилсон кругом замечательный.

Стало так тихо, что было слышно вытяжку.

— К делу так к делу, — сказал Дорси, не отрываясь от блокнота, и, договорив, поднял глаза. Мы с Перри повернулись к нему одновременно.

— Мистер Уилсон, ваш груз сейчас завис, и возможно, что надолго, пирс закрыт, и мы оба понимаем, что это не последняя ваша неприятность на этом причале. И надо бить первым. Не дожидаясь эксцессов, подавать иск о возмещении ущерба из-за простоя груза.

Перри перестал писать и поднял голову.

— И зачем это вам? — спросил я.

— Затем, что у нас есть право вызвать любого человека в этом порту к себе для дачи показаний под присягой, и мы этим правом пользуемся три года. — Дорси говорил ровно, будто читал по своему блокноту, хотя в блокнот он не смотрел. — За три года никто ничего не вспомнил. Ни один. Потому что мы не суд, мы комиссия. И очень ограничены в возможностях, на самом деле. А вот если дело перейдёт в другую плоскость, если будет иск, если будут истец и ответчик. Тогда система заработает по-другому. И у нас будет куда больше возможностей наконец прижать Тони Анастазио.

— То есть я вам нужен в роли жертвенного агнца, которого заколят на алтаре? А ради чего? Для чего мне это? И почему на моём столе нет повестки от вас, а есть вы в моём кабинете?

— Потому что если станет известно, что иск придумали в комиссии, то это уже не иск потерпевшего, а травля профсоюза руками штата. Такое дело разваливается на первом же заседании, и разваливаем его мы сами, своими руками, просто тем, что мы к нему причастны. Чтобы шестерёнки закрутились, инициатива должна исходить от вас.

Люк посмотрел на меня.

Я не пошевелился, и он снова принялся писать.

Макалистер за всё это время не сказал ни слова. Сидел и вертел шляпу на колене.

— А мне что за радость от этого? — спросил я.

— Во-первых, это законный способ защищать свои права. — Дорси загнул палец. — Вы владелец груза, вам мешают этот груз получить, и вы идёте в суд. Ни одному человеку в этой стране такое не в упрёк.

— Во-вторых?

— Во-вторых, если порт вычистить от таких, как Тони, то возить через него станет дешевле и проще. И выиграют от этого не «Стандарт Ойл» и не «Юнайтед Фрут», у них свои причалы и свои договорённости. Выиграют такие, как вы, небольшие и растущие.

Перри закрыл папку.

Я встал и отошёл к окну.

Внизу по Монтегю ползли машины, кто-то сигналил, за крышами лежала вода. Я стоял и смотрел на всё это, а они смотрели мне в спину.

Дорси закрыл блокнот.

— А если я откажусь? — спросил я, не оборачиваясь.

Кресло скрипнуло. Из таких кресел встают долго, и Макалистер вставал долго, я слышал каждое движение.

— Это будет большая ошибка, мистер Уилсон. И поверьте, вам не нужно её совершать.

Я обернулся.

Оба уже стояли. Дорси держал портфель под мышкой и надевал шляпу.

— Спасибо, что нашли для нас время, — сказал Макалистер.

Руки я им не подал. Только кивнул.

— Люк, проводи господ.

Дверь за ними закрылась.

— Ну что, приплыли, твою мать! — зло бросил я Перри и добавил: — Мне тоже налей.

Перри налил два стакана, свой поставил на стол и сел обратно в кресло. Люк вернулся, прикрыл за собой дверь и молча сел на своё место у стены.

— «Мы не суд, мы комиссия», — передразнил я Дорси. — Дерьмо собачье. Перри, вот скажи мне. Когда я откажусь, что эти козлы могут сделать, чтобы принудить меня к сотрудничеству?

Он покатал стакан в ладонях.

— То есть ты даже не рассматриваешь возможность иска.

— А ты рассматриваешь?

— Я рассматриваю два разных иска, Фрэнк, и ты сейчас говоришь про один, а я про другой. — Перри поставил стакан. — Иск к судовладельцу и стивидору за простой груза я тебе подготовлю к четвергу, и никакая комиссия мне для этого не нужна. Судно чужое, оснастка не наша, машины в трюме. Дело чистое, и подать его надо в любом случае. Но эти двое приезжали не за ним.

— Вот именно, что не за ним. Им нужен ответчик по фамилии Анастазио. Им нужен иск к профсоюзу.

— Им нужен именно он.

— Так вот. — Я отпил. — Ты не хуже меня знаешь, что будет, если я это сделаю. Эти два бегемота получат свой иск, а я получу два галлона дерьма, которые буду вынужден съесть десертной ложкой. После такого иска в любом порту от Новой Англии до Техаса любой мой груз, вообще любой, будут обслуживать в последнюю очередь. И никто мне ничего не запретит, и никакой забастовки не будет. Просто моё судно неделю ждёт причал, а потом ещё неделю бригаду. «Джульетты» встанут, дилеры останутся без машин к Рождеству. А моя репутация будет уничтожена.

Перри молчал.

— Я не буду класть свой бизнес на алтарь борьбы с Тони Анастазио. И это ещё не говоря о том, что я сегодня в полдень стоял у трапа и при полутора сотнях свидетелей объявил, что мы с ним договорились о сотрудничестве и моя дверь для него всегда открыта.

— Об этом я как раз собирался тебе напомнить. — Перри достал сигарету. — Завтра это будет напечатано, Фрэнк. С фотографией. И если через неделю ты подаёшь на его локал в суд, то любой мальчишка из «Дэйли Ньюс» кладёт рядом две вырезки, и дальше объяснять уже ничего не нужно, там всё видно и без объяснений.

Он прикурил и некоторое время смотрел куда-то поверх моего плеча.

— И это мы ещё молчим про «Мёрдер Инкорпорейтед», — добавил Перри. — Брат мистера Анастазио вполне может решить, что ты доставляешь большие проблемы. Ему и так точно не понравятся два мёртвых докера на его территории. А тут ещё и такой иск.

Он стряхнул пепел мимо пепельницы и этого даже не заметил.

— Альберт — это не Тони. Тони профсоюзный чиновник, с ним можно говорить, и он даже слово держит. А к Альберту в сороковые приходили с контрактом на убийство, как в бюро услуг: заказ приняли, исполнителя прислали, счёт выставили.Ты не забыл что свидетель против них в сорок первом выпал из окна? Альберту тогда не предъявили ничего. Сегодня он глава семьи, и я знаю, как он воспримет твой иск. У нас пока что нет в производстве реактивных ранцев, как у Зелёного Шершня, так что полёты из окон всё так же летальны.

— У Зелёного Шершня нет ранца, — сказал Люк от стены. — У него машина. Ранец у Рокетмена.

Перри повернул голову и посмотрел на него так, будто внезапно заговорил стул.

— Люк, запиши себе.

— Что записать, сэр?

— Что мне надо будет напомнить про комиксы.

— Когда?

— Когда мы разгребём всё это дерьмо.

Люк записал.

— Хорошо. — Я поставил стакан. — Вернёмся к тому, с чего я начал. Что они могут мне сделать?

— Лично тебе — ничего. Ты не стивидор и не грузчик, в их законе тебя просто нет, и в этом вся прелесть. Им и не нужно ничего делать лично тебе.

— Продолжай.

— Они лицензируют стивидорные конторы. Все до единой, на обоих берегах. — Перри загибал пальцы медленно, как считают деньги. — Захотят — начнут проверку той конторы, что работает с твоим грузом. Проверка законная, срока у неё нет. Через месяц ты обнаружишь, что ни один стивидор в гавани не хочет брать твоё судно, потому что у каждого из них лицензия и каждый умеет читать. Дальше. Они ведут поимённый реестр грузчиков. Могут поднять дела бригады с твоего пирса и найти там всё, что угодно, потому что там у всех что-нибудь есть. Причал встанет, и виноват будешь не ты, а бумаги.

Я слушал и не перебивал.

— Дальше повестки. Вызывать тебя они имеют право сколько угодно раз, и слушания у них публичные. — Перри загнул четвёртый палец. — Ты будешь ездить к ним раз в две недели, а на ступеньках тебя будут ждать фотографы, потому что кто-то из конторы им позвонит. И заголовок будет не «Уилсон дал показания», а «Уилсон снова вызван в комиссию». Через полгода читатель забудет, по какому поводу, и запомнит только, что Уилсона регулярно куда-то вызывают.

— А если я откажусь ездить?

— Тогда это уже неуважение, и тогда за тебя возьмутся всерьёз. — Он затянулся. — И последнее, и вот это меня беспокоит больше всего. Они сегодня знали про этаж в Баффало. Фрэнк, откуда портовая контора Нью-Йорка и Нью-Джерси знает, что у тебя в чертежах заводоуправления в другом штате? Значит, папка на тебя уже есть, и собирали её не вчера. А папками такие конторы меняются: таможня, налоговое управление, окружная прокуратура. Один звонок нужному человеку, и у тебя проверка по совершенно другой линии, к порту отношения не имеющая.

— И ни одного нарушения закона с их стороны.

— Ни одного. — Перри загасил сигарету. — Всё, что я перечислил, они имеют право делать. Вопрос только в том, делают они это со всеми или именно с тобой, а это, Фрэнк, не доказывается никак и никогда.

— Мило. Подам иск и грузы встанут потому что профсоюз. Не подам иск и грузы встанут потому что стивидоры не будут со мной работать из-за того что их мордуют проверками. Куда ни кинь всюду клин.

— Именно так, Фрэнк, тупик…

Перри вышел первым и придержал дверь для Люка. Тот нёс в обеих руках блокнот, пепельницу и оба стакана.

Так что происходящее в приёмной я слышал прекрасно.

— … и это только образцы, Марти. Образцы! А будет коллекция. Из Милана, между прочим, синьорина Ромео шьёт сама. Таких платьев в этом городе больше нет ни на ком. Вот увидишь, ты меня просто не узнаешь.

— Мисс Лара, я…

— Что «я»? Ты вот сейчас на меня смотришь и думаешь: Лара это просто образец женщины, ничего лучше и быть не может! Ха! Через неделю ты будешь стоять за своим прилавком, и мимо тебя пройдёт вообще другая женщина, совсем другого качества! Совсем. У тебя же есть подружка? Ты никогда не говорил. Даже если и есть — ты о ней тут же забудешь. Да что там твоя подружка, ты как дышать забудешь!

Я вышел.

Марти стоял красный как рак и не знал, куда деть взгляд. Так что моё появление стало для него спасением.

— Добрый вечер, мистер Уилсон! — выпалил он, и голос дал петуха. — Вот. Оба последних, как вы просили. «Пост» и «Джорнэл-Америкэн».

Лара забрала у него газеты, расписалась в его тетрадке и вернула карандаш.

— Спасибо, Марти. Свободен.

Мальчишка исчез в лифте так, будто за ним гнались.

— Лара.

— Да, мистер Уилсон?

— Я сегодня утром отчитал этого парня за то, что он на тебя пялится.

— И правильно сделали. — Она смотрела на меня совершенно ясными глазами. — Совершенно правильно.

— А теперь выясняется, что это ты его доводишь.

— Ну а как же иначе, мистер Уилсон. — Лара прижала газеты к себе. — Ему полезно. Пусть привыкает к женскому коварству смолоду и в безопасных дозах. Это как… ну как её… прививка. Потом всю жизнь спасибо скажет.

— Прививка.

— Конечно. И мне ведь тоже надо на ком-то оттачивать свои чары, — она невинно похлопала ресницами. — Не на вас же.

— Лара, — сказал я. — Я тебя точно выдам замуж. За какого-нибудь местного старикана. В этом здании их полно, и у каждого свой кабинет.

— Только если с состоянием от миллиона долларов, — не моргнув, сказала Лара. — И без прямых наследников, мистер Уилсон.

Я забрал у неё газеты и пошёл к себе в кабинет.

В коридоре я разделил пачку пополам и отдал Перри его комплект.

— Прочту в кабинете, — сказал Перри и удалился.

У себя я сел, закурил и развернул «Пост».

«Двое убиты при разгрузке машин Уилсона в Бруклине». Под ним фотография, та самая, что снимали у трапа, только кадрирована так, что докеров за моей спиной почти не видно, зато прекрасно видно меня.

Первым в тексте шёл Анастазио. Двадцать два года знакомства с Донахью, Эйлин, четверо детей, старшей пятнадцать. Тереза Риццо на восьмом месяце. Пятеро похороненных за лето, ни строчки в газетах. Всё то же самое, что он говорил у борта, слово в слово, и всё это правда.

Дальше шло про судно.

«Либерти Фёрст», флаг Либерии. Судовладелец — «Либерти Фёрст Шиппинг Корпорейшн», Монровия. Оператор — фирма из Нью-Йорка, которую я знал по бумагам и никогда не видел. Стивидорная контора, работающая по субподряду, названа с адресом и фамилией управляющего. И следом, отдельным абзацем, что весь груз — сто девяносто четыре автомобиля «Альфа-Ромео Джульетта» — принадлежит компании мистера Фрэнка Б. Уилсона, и что мистер Уилсон, как известно, является совладельцем завода той же марки, строящегося в Баффало.

Моё заявление стояло внизу колонки. Дословно и целиком, как я и просил, и никому оно уже не было нужно.

Про фонд было. Одна строка, самая последняя, уже под моим заявлением: по сведениям из профсоюзных кругов, владелец груза намерен выплачивать пособия семьям погибших. Ни суммы, ни того, что я не обязан платить вообще ничего.

Я дочитал до конца, вернулся к началу и прочитал ещё раз, помедленнее.

Потом развернул «Джорнэл-Америкэн». Цепочка стояла та же самая, теми же словами, а вот акцент они дали совсем другой, и акцент этот был про меня. Про фонд у них было не в конце, а в самом начале, крупно: владелец груза, которому по закону не предъявить ни цента, назначил вдовам пожизненное пособие сам, по своей воле, за один день и без чьих бы то ни было требований. И дальше уже про то, что вот так, оказывается, можно, если человек дела решает вопрос своим умом, а не под палкой профсоюзных вожаков, которым в этом порту почему-то принадлежит всё.

Заявление моё они дали целиком и рядом со снимком, и то хлеб

Что ж, вот и оно. Как я и думал и как мы с Перри разжевали Люку, это атака, хорошо подготовленная и организванная атака на меня лично. Профсоюз, комиссия, газеты. Прямо складный аккорд очень хреновой песни.

Я встал и подошёл к окну.

Солнце уже ушло за Хайтс, и внизу на Монтегю зажглись фары. За крышами лежала вода, тёмная и ровная, а за водой светился Манхэттен, и всё это выглядело точно так же, как выглядело утром, и как выглядело вчера.

Я закурил ещё одну и размял пальцы, потому что они у меня затекли.

Потом пошёл по коридору к Перри.

Он сидел в своём кресле под лампой, в клубах дыма, обе газеты лежали перед ним на столе развёрнутые, и по тому, как они лежали, было понятно, что он тоже читает не первый раз.

— Ну вот, — сказал я. — Всё так, как мы и думали.

Перри не поднял головы.

— Всё так, — согласился он и наконец посмотрел на меня. — И что ты собираешься делать?

— Пока ничего.

— Фрэнк.

— Пока ничего, — повторил я. — Мне надо обо всём этом подумать. До завтра всё равно уже ничего не изменится. Всё, что могло произойти, уже случилось.

Часы показывали двадцать минут седьмого, и я вдруг сообразил, что ничего не ел с самого утра, если не считать той чашки кофе в «Босерте».

Я снял трубку и попросил подать машину к подъезду.

В дверь заглянула Лара.

— Мистер Уилсон, вам письмо. Какое-то странное.

— От кого?

— В том-то и дело. Мальчишка какой-то принёс, я его первый раз вижу. Сказал только, что для мистера Уилсона, и убежал.

Она положила конверт на стол.

Конверт был необычный. Плотная кремовая бумага с тиснёным краем, тяжёлая на ощупь, без единой надписи и не заклеенный. И пахло от него духами.

Я взял его и не успел вытащить то, что внутри, потому что зазвонил телефон.

Лара сняла трубку у себя и буквально закричала

— Да… Как это нет?.. Нет, ты погоди. Как это нет, если ты сам её туда ставил?.. Хорошо. Стой там и ничего не трогай.

Через секунду Лара снова была в дверях моего кабинета

— Мистер Уилсон. Звонят с парковки. Вашу «Джульетту» угнали.

Супер! Как раз то что нужно человеку в конце такого дня!

— Звони в полицию, — сказал я.

Она кивнула и вышла, а я наконец вытащил из конверта карточку.

«Теперь моя очередь, мистер Уилсон».

Я вышел из кабинета и положил ладонь на рычаг раньше, чем Лара успела набрать номер.

— Не надо полиции, — сказал я Ларе, — она ни к чему.

— Мистер Уилсон… — Лара смотрела на меня и ничему не удивлялась. Привыкла к тому, что босс у неё… эксцентричный.

Это, кстати, для неё и таких, как она, хорошо. Молодой красавчик миллионер без царя в голове, работать на такого куда статуснее, чем быть машинисткой в конторе старого сухаря. Да и темы для разговора с подругами я ей наверняка подкидываю регулярно.

— Перезвони на парковку. Скажи, что всё нормально. Никто ничего не видел, ничего не было.

Она положила трубку на место и посмотрела на меня с немым вопросом.

— Я знаю, кто это, это не угон никакой.

Карточку я всё еще держал в левой руке. Я убрал её в карман пиджака и обернулся.

В коридоре хлопнула дверь. Перри, разумеется. При его слухе не услышать, как Лара орёт в телефон? Это просто невозможно

— Что там ещё? — спросил он.

— «Джульетту» увели с парковки.

Перри постоял, переваривая.

— И полиция тебе не нужна, как я понимаю.

— Абсолютно. Тут ты прав.

— И кто она? Блондинка? Брюнетка?

— Рыжая.

— Рыжая? Ты же знаешь, что у них души нет?

— Насчёт души не знаю, а вот совести точно нет.

— Как будто она у тебя есть, Фрэнк.

— Ха. Адвокат попрекает клиента в отсутствии совести. Что сегодня за день такой?

Лара смотрела на нашу перепалку — дружескую, очевидно нужную обоим просто чтобы сбросить пар после очень напряжённого дня. Ну вот, очередная тема для сплетен её подружек из люксовых кварталов Манхэттена готова. У Фрэнка Уилсона какая-то рыжая. Шикарно!

— Завтра в девять у меня, — сказал я. — Эмме передай привет.

— Ага, обязательно.

— И если появится Клинт — где бы я не находился, дай знать сразу. Я иду в гостиницу, если куда-то поеду, позвоню и сообщу.

— Понял.

Из своей комнаты выглянул Люк, уже в пальто и с портфелем.

— Мистер Уилсон, я слышал…

— Слышал, и хорошо. Ты мне сегодня не нужен.

— Я вас провожу.

— Люк. У твоей невесты завтра выходной. Своди её в кино, а после в хороший ресторан. У тебя в записной книжке куча контактов местных заведений, так что столик найдёшь без проблем. Счёт пусть пришлют нам.

Я вышел на Монтегю и пошёл на запад.

За спиной, там, где Монтегю упирается в Фултон, третий год всё сносят. Квартал за кварталом, под новый гражданский центр: дома стоят с выбитыми окнами и ждут очереди, между ними уже пустыри, засыпанные битым кирпичом, а по вечерам оттуда тянет пылью. Говорят, там сделают парк и новый суд. Пока там лежит примерно триста домов, и по ним ходят с ломами.

От ступенек Монтегю-Корта до «Босерта» четыре квартала, минут десять шагом, и всё по одной улице. Раньше я эти десять минут не проходил ни разу.

Контору напротив как раз закрывали: приказчик крутил ключ в решётке, а из дверей выходили последние, застёгиваясь на ходу. Дальше по правой стороне гасили витрины, оставляя дежурные лампочки, и от этого манекены за стеклом становились похожи на людей, которых заперли и забыли. В аптеке на углу свет ещё горел. Там внутри длинная стойка с газировкой, и за ней сидели трое: двое над молочным коктейлем, третий над чашкой кофе.

Темнеет уже в семь. Утренние люди все ушли, вечерние ещё не вышли, и на тротуаре покамест просторно.

Итак, мы имеем то, что имеют нас.

И как раз тогда, когда мне нужно лететь в Европу на парижский автосалон. И как раз тогда, когда мне нужно лететь в Европу на презентацию коллекции Алессандры. И как раз тогда, когда я должен лететь в Европу, чтобы лично наливать маклерам на Балтийской бирже и жать руки тамошним владельцам портов.

Мне нужно заниматься этим, а не оплачивать похороны двух докеров и мастырить схему, как выйти из этой ситуации с репутацией не в районе плинтуса.

И машина, которую увели у меня от подъезда.

Дальше пошли банки. Их тут подряд четыре или пять, целый ряд: колонны, гранитные цоколи, бронзовые двери в два человеческих роста. Днём в них ходят как в церковь, а сейчас за решётками горели только дежурные лампы, и на весь этот мрамор смотреть просто некому.

Над магазинами живут. Окна вторых и третьих этажей уже светились, а шторы задёрнуть не успели, Правда ничего особо не видно, только потолок и люстру, но приложив воображение легко можно представить людей накрывающих на стол. Кто-то играл на пианино, плохо, с остановками, — судя по всему, ребёнок, которого посадили заниматься перед едой.

Впереди, на углу Гикс, светился «Босерт».

В вестибюле негромко мурлыкало радио, где-то за стойкой. Айзеншпис стоял у конторки над раскрытой книгой, увидел меня и пошёл навстречу, на ходу убирая карандаш в нагрудный карман.

— Ага, — сказал я. — Ты-то мне и нужен.

— Мистер Уилсон, а вы мне. Вам просили передать.

Он вернулся к стойке, нагнулся и достал конверт.

Плотная кремовая бумага с тиснёным краем. Снаружи ни буквы. Не заклеен.

— Кто просил?

— Мистер Уилсон, я не могу вам этого сказать.

— Айзек.

— Меня очень просили не говорить. — Он развёл руками, оставаясь при этом на месте. — Настоятельно просили.

— У меня сегодня очень скверный день.

— Я видел вечерние газеты, мистер Уилсон. Мне очень жаль.

Он не стал добавлять к этому ничего.

— Айзек, ты же понимаешь, что я могу купить эту гостиницу? Зачем тебе ссориться с будущим работодателем?

— Тогда тем более, мистер Уилсон. — Он даже приосанился. — Вам точно не будет нужен администратор, который настолько никуда не годится, что по первому нажиму раскрывает личность постояльца.

Я посмотрел на него.

— Что-нибудь ещё для вас сделать? — спросил он.

— Да. Придержи мне столик. Поднимусь переодеться и спущусь.

— Разумеется, мистер Уилсон.

Я отошёл к креслам у окна и вытащил карточку.

Та же бумага, тот же почерк — крупный, чернилами, без единой лишней завитушки.

«Седьмая авеню-Саут, 178. В десять».

Я перевернул её. С обратной стороны ничего.

Седьмая авеню-Саут — это уже Манхэттен, Виллидж, и что стоит под номером сто семьдесят восемь, я не знал.

Часы над стойкой показывали без четверти семь.

— Мистер Уилсон, — сменщик Армандо поднял фуражку, здороваясь, и я ответил на это лёгким кивком.

Вид из окон моего номера всё так же великолепен. Вечерний город потихоньку одевает свой яркий костюм. Нью-Йорк никогда не спит, и Бруклин, особенно в этой его части, не исключение. Одноэтажные респектабельные районы, воплощение мечты американцев нескольких поколений, могут позволить себе роскошь погаснуть на ночь. Этот же — нет. Никогда.

И порт, в который мне пришлось ехать утром, тоже не спит. Тони Анастазио кинул красивые слова о том, что докеры остановились, и они действительно прекратили работу. Но сейчас, спустя несколько часов после того, как двоих их приятелей увезли в морг, работа снова возобновилась. За солидарность с мёртвыми не платят.

Так что порт работает и хорошо освещён.

Пару минут я потратил на душ, потом ещё столько же на выбор костюма на вечер. Конечно, можно, как и большинство офисных обитателей этого города, не менять ничего, чай не барышня. Но какая разница, сколько рубашек и брюк горничная заберёт в прачечную и на глажку. Так что вот этот лёгкий костюм подойдёт.

Телефон стоял на столике у кровати. Я снял трубку и назвал номер Перри.

— Да?

— Это я. Я обещал позвонить, если поеду. Еду.

— Куда?

— Манхэттен. Виллидж.

Пауза длилось ровно столько сколько нужно человеку, чтобы решить не задавать второй вопрос.

— Рыжая? — спросил Перри.

— Спокойной ночи, Перри.

— Сегодня у нас замечательные бифштексы с кровью, мистер Уилсон.

— Отлично, сразу парочку. И что на гарнир?

— Пюре, конечно пюре, мистер Уилсон. Много сливочного масла, пармезан. Всё как вы любите. И маринады. Для хруста.

— Прекрасно, так и сделаем.

— Виски? Пиво?

— Пожалуй что нет. Мне потом в клуб. Там и выпью.

— Отличное решение, сэр!

— Манхэттен. Седьмая авеню-Саут, сто семьдесят восемь.

Водитель такси кивнул, опустил флажок, и мы поехали.

На Кэдмен-плаза стройка стояла тёмная, с одним прожектором над воротами, и за забором в свете этого прожектора торчали стены без крыш. Потом пошёл заезд на мост, и машина полезла вверх между каменными арками.

С середины моста вид открывается такой, за который в этом городе платят. Слева гавань, справа город, впереди Манхэттен во весь рост, и понизу, под настилом, идут поезда.

Потом мост кончился, и начался Манхэттен: узкие улицы, глухие стены складов, пожарные лестницы, редкие в этот час грузовики. Водитель за всю дорогу не сказал ни слова.

Без пяти десять водитель притормозил и встал, не доехав до места.

— Приехали, мистер. Дальше вон оно что.

Впереди, у самого входа, стояли два такси, и в них грузилась компания человек в восемь. Грузилась долго. Кто-то сел не в ту машину, его вытаскивали, все смеялись, одна из девушек уронила сумочку и села на корточки её собирать, а второй таксист опустил стекло и объяснял всем сразу, что он думает о таких вот клиентах.

Я расплатился и вылез ярдах в тридцати не доезжая.

Седьмая авеню-Саут в этом месте широкая, машины идут в четыре ряда и не останавливаются вообще никогда, так что первое, что я услышал, — это шины по мокрому асфальту. Незадолго до того тут прошла поливальная машина, и асфальт ещё блестел.

Тридцать ярдов я прошёл пешком.

Между домами тут щели: узкие проходы к задним дворам, куда выкатывают баки. У одного такого прохода створка ворот была отведена, и внутри, в темноте, стояли и разговаривали. Голоса, три или четыре, вполголоса, с той короткой смешливостью, которая бывает у людей, договорившихся вести себя тихо.

И оттуда тянуло.

Сладковато, травяно, так что не спутать ни с чем. Из прохода на тротуар этот запах почти не выходил — стоял там, внутри, между двумя кирпичными стенами.

В будущем этот запах плотно окутает американские города. Настолько плотно, что в Лос-Анджелесе будут кварталы, где его чувствуешь с балкона верхнего этажа гостиницы. Америка перед этой заразой в итоге капитулирует.

Сейчас же власти борются. Два месяца назад Эйзенхауэр подписал закон, по которому за то, что они там передают друг другу, первый срок начинается с двух лет. Без права на условное.

Вход оказался ниже тротуара. Над ним висел матерчатый навес, под навесом горела неоновая вывеска, а к двери вели ступени вниз — я насчитал пятнадцать. У самых дверей стояли и курили человек десять, половина без пальто, вышли между отделениями и мёрзнуть не собирались.

И снизу, из-под земли, слышался смех.

Очень много смеха, который рождался как будто очагами, а потом подхватывался и разносился волной. Такой смех я слышал много раз и сейчас был практически уверен в том, что я увижу, когда спущусь.

Внутри сразу за дверью оказалась тесная площадка, гардероб с вешалками в два ряда, забитыми под завязку, и конторка с кассой. Пахло мокрой шерстью от пальто, дымом, а из прохода в зал тянуло кухней и разлитым виски.

У прохода стоял невысокий человек лет пятидесяти, коренастый, в брюках и рубашке с небрежно закатанными рукавами и расстёгнутыми верхними пуговицами. Пиджак небрежно лежал на барном стуле рядом.

Мужик, что характерно, совсем не похож на вышибалу, но при этом, глядя на него, становилось понятно, что он как раз и решает, кому пройти, а кому нет.

— Извини, приятель, сегодня у нас солдаут, — сказал он мне. — Сам понимаешь, Сал и Брюс. Народ собрался за два часа, так что не сегодня. Если хочешь выпить, то дальше по улице есть пара хороших заведений.

За спиной у него раздался очередной взрыв смеха, потом микрофон взбрыкнул и говоривший в него внезапно взял ну очень высокую ноту, официант уронил поднос, и звук битой посуды заставил мужика обернуться, а потом…

— Сал и Брюс? — сказали из-за его спины. — Макс, почему ты этого маленького католика назвал первым?

— Потому что, мой дорогой обрезанный сквернослов, тут один комик и один дешёвый клоун, — ответили оттуда же. — И конечно, комика он назовёт первым.

К нам вышли двое.

Острый нос, вечная бледность, мешки под глазами. И Ленни уже поддат — ну да, время как раз подходящее. При этом, как всегда, безупречно выбрит и одет с иголочки: тёмный костюм и белая рубашка с галстуком сидят на нём так, будто он в них родился. Даже странно, если знать, какой образ жизни ведёт мой богемный приятель.

Второй одет в свитер, с расстёгнутым воротом и со свёрнутой газетой в руке, и газету эту он держал так, как держат вещь, с которой выходят на сцену.

Ленни открыл рот, чтобы ответить, и не ответил.

— О, Фрэнк! — сказал он. — Не знал, что ты в городе. Макс, это Фрэнк Уилсон. Реинкарнация Мидаса и очень большой продюсер. Таких людей надо знать в лицо.

Макс посмотрел на меня ещё раз, уже иначе.

— Приятного вечера, мистер Уилсон.

Потолок в зале оказался такой, что я мог достать до него рукой, не поднимаясь на цыпочки. Помещение шло клином и сужалось к сцене, стоявшей в самом остром углу, и все столики сходились к ней, как сходятся линии на плохо нарисованной перспективе.

Скатерти белые. Официанты в смокингах. На столах лампы под абажурами, приборы, тарелки. Это не обычный клуб для стендапа и выпивки, тут можно и поужинать. Впрочем, после тех бифштексов и пюре мне этого не хотелось. Выпить? Да. Послушать очередной монолог Ленни? Безусловно. А вот есть? Увольте.

Дым стоял стеной. В подвале без окон ему деваться некуда, и в свете софитов над сценой он виден полосами, ровными, как палубы.

По стенам висели фотографии тех, кто здесь выступал, а справа от сцены на стене ч заметил росписи.

— Фрэнк, у нас с Мортом столик вон там, — Ленни кивнул куда-то в сторону. — Там ещё ребята сидят, но тебе компания точно понравится. И не обижайся, но я сдам тебя Вуди с потрохами. Бедняге очень нужны деньги, а твоей газете хорошие авторы. А Вуди хоть и засранец, но хороший автор.

— Если хороший, то почему ты сам не закажешь ему что-то? — спросил я, пробираясь за Брюсом мимо столиков.

— Мне? Заказать что-то? Фрэнк! Только то, что мы с тобой в трудовых отношениях, не даёт мне сейчас сказать всё, что я об этом думаю. Нет, я человек, который работает с колёс. Вышел и сделал вещь. Без карточек с шуточками в кармане, которые мне напишет десяток парней. Это к Морту. Морт, а Морт, сколько людей пишут тебе твою ахинею?

— Иди в задницу, Брюс, — отозвался тот. — Зачем я вообще с тобой общаюсь?

Ну а на сцене работал третий комик. Шутки, правда, плюс-минус стандартные, но дело он своё знал крепко, и зал реагировал так, как нужно.

— Ленни, я чуть позже к вам присоединюсь, — сказал я. — Надо кое с кем поговорить.

Брюс кивнул и пошёл дальше.

Ну а я слямзил свободный стул и сел напротив нужной мне рыжей девушки, которая расположилась за столиком в одиночку.

— Мистер Уилсон. — Она смотрела на меня снизу вверх и не собиралась вставать. — Надо же. Вы вошли, открыли свой бездонный бумажник и осыпали хозяина заведения золотом? Вам так нужна ваша машина сегодня же?

— Ну что вы, мисс. Мне просто хотелось посмотреть шоу моего приятеля Ленни.

На сцене в этот момент что-то произошло, и зал лёг весь, всеми ста с лишним глотками. В подвале с таким потолком это ощущается кожей.

Она подождала, пока стихнет.

— Ах, ну да. Вы же у нас человек-оркестр, мистер Уилсон. Есть вообще что-то в этой стране, что вас не интересует?

— Скучные некрасивые женщины. И вы забыли представиться, мисс…

— Ребекка Моррисон.

Фамилия мне не сказала ровным счётом ничего.

Я сел.

Вблизи она оказалась моложе, чем показалась утром на ступеньках: лет двадцать пять, может быть меньше. Рыжая, коротко стриженная. Эффектная, пожалуй что очень.

— Я была там в июне пятьдесят пятого, — сказала она. — На трибуне, напротив боксов. В Ле-Мане.

— Поздравляю. Надеюсь, понравилось зрелище того, как я победил.

Она фыркнула.

— Мистер Уилсон, вот Кэрролл Шелби — профессионал и человек, созданный для автогонок. А вы… баловень судьбы, поймавший птицу Удачу за хвост. Он победил! Ха, да это, пожалуй, лучшая шутка за вечер!

— Вот как?

— Да, именно так. Шелби построил на ваши деньги самовозку, в которой любой бы выиграл. Я бы выиграла.

— Вы так думаете?

— Я не думаю. Я уверена. В прошлом году Ле-Ман и Дайтона. Ваши «Джульетты» против «Ягуаров», «Астон-Мартинов», «Феррари», «Мазерати» и «Мерседесов» — это вообще незаконно!

Со сцены прилетело что-то, чего я не расслышал, и зал захохотал. Соседний столик заходился в четыре голоса, женщина слева вытирала глаза салфеткой.

Ребекка ждала, глядя на меня.

— Я поковырялась в вашей машине, — сказала она, когда стало тише, и уже спокойнее. — Она обычная. Хорошая, но обычная.

— В моей машине?

— Именно в ней! А те болиды, которые у вашей команды, — совсем другое дело. Это продукт работы гения. И это не вы. Это Шелби с командой.

— И?

— И вы просто удачно севший на хвост гению провинциальный пивовар. И я вам это докажу.

Хмм, а вот это интересно. Девица явно проделала хорошую домашнюю работу.

— Допустим, — сказал я.

— Не допустим. — Она подалась вперёд, и лампа под абажуром снизу осветила ей лицо. — Спорим на вашу машину, мистер Уилсон. Кто победит, тот забирает. Если проигрываю я — мой «Хадсон» ваш.

— Идёт.

— Но прежде чем мы что-то будем доказывать, у меня единственное условие.

Ребекка возвела очи горе. На лице у неё я прочитал «ну начинается».

— Я хочу посмотреть выступление Брюса. К своему стыду вынужден признать, что этот парень работает на меня больше года, а я ни разу не слышал его монологи от начала до конца.

Возразить она не успела.

Морт ушёл со сцены под аплодисменты, унося свою газету, и минуты полторы она стояла пустая. Официанты работали в этот промежуток так, как работают портовые грузчики в перерыв между сменами: быстро и молча.

Потом Ленни поднялся на две ступеньки, снял микрофон со стойки и посмотрел в зал так, будто зал ему что-то должен.

— Прекрасный человек Морт Сал. Единственный комик в Америке, который выходит на сцену с газетой. И знаете, зачем ему газета? Он её читает. Вслух. Вот здесь, при вас. Вы заплатили за вход, вы заплатили за коктейль, вы сдали пальто в гардероб, где оно теперь пахнет чужим пальто, — и всё это ради того, чтобы человек в свитере пересказал вам то, что вы могли купить на углу за пять центов.

Зал засмеялся.

— И это гениально, дамы и господа. Я девять лет учился не рассказывать про свою жену! Первые четыре года потому, что у меня просто не было жены, а следующие пять потому, что иначе у меня жены не будет. Девять сраных лет! А мог бы просто подписаться на «Таймс». Морт, ты мой кумир, чтоб тебя!

Он шагнул к самому краю сцены и показал микрофоном поверх наших голов, куда-то в сторону прохода.

— А вон там у нас Макс! Не оборачивайтесь, он этого не любит. Макс у нас серьёзный бизнесмен. Макс не ловит на парковке несчастных и не пытается всучить им алюминиевый сайдинг, как сраный коммивояжёр. Двадцать один год он стоит у входа и решает, кто человек, а кто нет. Макс, я тебя обожаю. Единственный еврей, который богатеет на том, что не пускает гоев туда, где они отдадут ему свои гойские доллары.

— В конце июля президент подписал закон. Вы не заметили, потому что какой нормальный человек в июле в Нью-Йорке будет смотреть на то, что там делает президент, а не в декольте подружки. Но он подписал, и теперь у Соединённых Штатов Америки есть официальный девиз. «На Бога уповаем».

— Мисс. Мисс, да, да, вы. За первым столиком.

Он присел на корточки у края сцены.

— На вас любой нормальный человек смотрел бы июльским взглядом все двенадцать месяцев в году.

Он поднялся и быстро оглядел зал.

— Надеюсь, тут нет моей жены?

Он дал отсмеяться и вернулся туда, откуда ушёл.

— Так вот. Девиз. И знаете, где мы его напечатали? Не над входом в суд. Не в больнице. На однодолларовой бумажке. Мы взяли самое святое, что у нас есть, и напечатали на нём имя Бога. И правильно сделали, потому что это единственное место, куда американец смотрит каждый день по три раза. Я не знаю ни одного человека, который перечитывал бы Нагорную проповедь в очереди в кассу. А доллар он читает. Внимательно. С двух сторон.

Женщина за соседним столиком смеялась в салфетку.

— Так вот, раз уж мы заговорили о деньгах…Ну вот представьте меня. Вот смотрите, это я. Кто хочет быть мной?

Он развёл руки и подождал.

— Да я сам не хочу быть собой.

Смех.

— Вот, смотрите. Вот оно. Ленни Брюс. Обычное утро обычного Ленни Брюса.

Он поставил микрофон на пол. Выпрямился. Потом скукожился весь, будто его сложили пополам. Скорчил рожу. И снова выпрямился.

— Утро. Я так думаю, что утро. Потолок незнакомый, но это ещё ничего не значит. В моё нормальное утро все потолки незнакомые. И первое, что делает профессионал, — проверяет бумажник. Не потому, что боюсь, что обокрали. Обокрали, конечно. Я проверяю бумажник, чтобы понять, как прошёл вчерашний вечер.

Он показал, как открывают бумажник и заглядывают внутрь одним глазом.

— Ноль. Отлично. Значит, вечер прошёл хорошо.

— Дальше. Рядом со мной кто-то есть! Пусть это будет женщина! Пусть это будет женщина! Да! Хвала небесам! Женщина!

Зал взял полсекунды паузы и засмеялся.

Он занёс руку ко лбу и остановил её на полпути.

— Хочу перекреститься от радости, но вспоминаю, что я еврей. Твою мать, нельзя! У нас другие корпоративные правила!

Смех стал громче и насыщенней.

Он опустил руку.

— И я на неё смотрю. И я честный человек, я вам скажу прямо: я вижу её первый раз в жизни. Я мог сказать, что это моя знакомая. Но! Мама учила меня никогда не врать!

Он поднял два пальца.

— И передо мной, дамы и господа, встают две задачи. Первая: найти своё исподнее. Вторая: выяснить, как её зовут. Времени на обе нет, она вот-вот проснётся.

Он посмотрел в зал так, будто ждал совета. Совета не последовало.

— Так что я выбираю даму! Я же джентльмен!

Он развёл руками.

— Разбудить и спросить нельзя, потому что этого делать нельзя никогда и никому! И тогда я поступаю так, как поступил бы на моём месте любой джентльмен. Я тихо встаю и иду смотреть её сумочку. Я не ворую! Я знакомлюсь!

И тут подвал заревел. Официант у стены перестал разносить выпивку и стоял с подносом, едва сдерживая смех.

— И я не успеваю прочитать, что у неё написано в правах. Потому что в комнату, а мы же все знаем эти милые комнаты, господа, врывается её мама! Типичная еврейская мама. И орёт: Сарочка! Кто это⁈

Он выждал.

— И я думаю про себя: ага. С именем понятно. Уже лучше. Сара, значит.

Смех.

— А потом эта прекрасная еврейская мама поворачивается ко мне. И смотрит.

Он замолчал.

— На вас когда-нибудь смотрела еврейская мама в такой ситуации? Нет? Ну хорошо. Я покажу.

И он показал. Он поставил ноги вместе, свёл лопатки и вздёрнул подбородок, и на сцене вместо него оказалась пожилая женщина, которая никуда не торопится. Она повела взглядом сверху донизу — медленно, как ведут по описи. Вернулась к лицу и постояла на нём, изучая, кто это вообще такой. И только после этого посмотрела вниз ещё раз, коротко и деловито, будто сверяла последний пункт.

Ленни держал это молча, и молчал вместе с ним весь подвал.

Потом он уронил плечи, стал обратно собой, и лицо у него сделалось как у человека, который вспомнил, что оставил ключи в машине.

— Всё-таки надо было сначала найти исподнее.

Зал ахнул и заржал одновременно.

— И она говорит: хвала небесам, он хотя бы еврей!

Тут зал лёг весь. И я вместе с ними. Ребекка, к слову, тоже, не сдерживаясь, смеялась в голос.

Ленни поднял микрофон с пола, обтёр его о рукав и дал залу отсмеяться до конца.

— Ну вот. Думаю, вы уже поняли, что такое Ленни Брюс.

Он прошёл вдоль края сцены.

— Друзья. Друзья, вот смотрите, смотрите. Вон видите вон ту красотку? Третий столик от сцены, рыжая, стриженная под мальчика, сидит прямо, как в церкви, и делает вид, что её тут нет.

Половина зала повернулась. Ребекка не шелохнулась.

— Ну хороша же? Я прав. Ах какая качественная женщина. Блеск.

Он дал этому повисеть секунду.

— Так вот. Нам нужна не она.

Смех.

— Видите вон того клерка в неприлично хорошем костюме? Рядом с ней, да. Того, который выглядит как типичный торговец пивом из Апстейта. Во всяком случае, все мои знакомые торговцы пивом из Апстейта выглядят именно так.

Он подумал.

— Может, потому что я и знаю всего одного?

И остановился.

— Твою мать! Морт! Ты чёртов ублюдок! Ты зачем мне в колу подливал водку?

— Вы знаете, этот парень — моя самая большая заноза в заднице. Не верите? И да, чтобы вы лучше понимали про него, этот сраный самаритянин дважды или трижды… Морт! Морт, твою мать, ты меня споил, ублюдок, я забыл собственную биографию!

Он даже не обернулся в его сторону.

— Неважно. Пусть будет трижды платил за меня залог.

Он поднял три пальца и подержал их.

— Ладно. Ладно, вру. Один раз это было, я вспомнил. Но там была сотня! За незнакомого придурка! Это у нас икс три, мальчики и девочки! Вот скажите мне, какой нормальный человек будет за вот это, — он подошёл к краю сцены, показал на себя двумя руками, — будет платить залог?

Зал Брюса не подвёл.

— И знаете, что мне сказал этот человек, когда я его нашёл, чтобы вернуть деньги? Мы стоим в поезде, я трясу ему руку, я готов плакать. А он смотрит на меня, как на мебель, и говорит: это был мой ежегодный добрый поступок на рождество.

Пауза.

— На рождество. Твою мать! На рождество!

Он развёл руками.

— И мне приходится сказать этому человеку: сэр. Сэр, я еврей. А он, не моргнув, тем же голосом: ну, значит, на хануку.

Зал взорвался.

Ленни поднял ладонь, останавливая смех.

— Ах, ну да. Новый год, ханука.

Он подождал.

— Вы знаете, в одиннадцатом году правительство разделило «Стандард Ойл». Ну все же помнят эту историю. Бла-бла-бла конкуренция. Бла-бла-бла свободный рынок. Бла-бла-бла монополия. И что там дальше случилось?

Он развёл руками.

— Да ни хрена! У нас просто стало много «Стандард Ойлов»! Нью-Джерси. Нью-Йорка. Огайо. Индианы. Калифорнии. Заправляйтесь где хотите, господа, выбор огромный.

Он снова взял микрофон в обе руки.

— Вы понимаете, что он мне сказал? Я ему говорю, что я еврей. А он мне буквально: и? Корпорация-то всё равно одна!

Смеялись долго. Ленни ждал, покачивая микрофоном.

— И вот теперь вы понимаете масштаб моей проблемы. Вот сидит человек, который вносит сотню за четверых незнакомых…

Он осёкся ровно на полслове.

— Я сказал за четверых? Я не говорил за четверых. Вы ослышались. Он платил за меня, я был один, я всегда один, это моя трагедия.

Смех тут уже не прекращался. И я смеялся вместе со всеми.

— И вы меня знаете! — заорал Ленни, перекрывая зал. — Я просто обязан пошутить над умственными способностями парня, который трижды платил за меня залог! Ну кто за меня будет трижды платить залог? Если только подружка! А этот хренов пивовар кристаллически гетеро, так что нет! Я просто обязан рассказать со сцены целый монолог про этого чудака!

Он набрал воздуха.

— Но я не могу, вашу мать! Потому что это, чтоб его, мой работодатель!

Зал ещё не отсмеялся, а он уже поднял ладонь, требуя тишины.

— И чёрт возьми, я продаю душу дьяволу прямо сейчас, но.

Он взял микрофон обеими руками и сменил голос на тот бархатный, каким в перерывах между песнями рассказывают про рассрочку.

— Пиво «Уилсон Санрайз». Лучшее пойло для тех, кто внезапно проснулся в Апстейте и из-за вчерашнего не помнит, как его зовут.

И своим:

— Фрэнк, всё, выписывай мне чек за рекламу!

Я сложил руки рупором.

— Ленни, чека не будет! Не «Санрайз», а «Саншайн»! За что я тебе плачу, мерзавец⁈

Он дождался, пока зал стихнет, и повесил микрофон обратно на стойку.

— И последнее, дамы и господа. Если вас вдруг занесёт в Миддлтаун, штат Нью-Йорк, а это случается с лучшими из нас, — в следующую субботу я там выступаю.

Ленни сошёл со сцены на две ступеньки вниз и пошёл между столиками к нам.

Он добрался до нас, но садиться не стал. Постоял, глядя на Ребекку с выражением человека, который что-то забыл в другой комнате, и вдруг шлёпнул себя ладонью по лбу.

— Твою мать, забыл!

Он развернулся к залу и заорал через головы:

— Вуди! Вуди, где ты там! Тащи сюда свой еврейский шнобель, быстро!

За дальними столиками засмеялись. От стены поднялся мальчишка и пошёл к нам между стульями, не снимая пальто. Маленький, худой и рыжий, в роговых очках, с поднятым воротником. Я дал бы ему восемнадцать, и то с натяжкой.

— Это Вуди, — сказал Ленни. — Вуди Аллен. Фрэнк, это не настоящая фамилия. Настоящая Конигсберг, но с такой фамилией ты рано или поздно становишься Калининградом.

— Здравствуйте, — сказал Вуди.

Хмм, интересно. Вуди Аллен. А что? Похоже, это он. Как выглядел этот киломэтр авторского кино в молодости, я само собой не знал, но вроде как всё сходится. Интересные у Брюса приятели, ничего не скажешь. А впрочем, чему удивляться, одна тусовка как-никак.

— Он пишет, — сказал Ленни. — Хорошо пишет. Я бы даже сказал, неприлично хорошо для человека, который выглядит вот так.

Я пожал руку будущему режиссёру «Вики Кристина Барселона» и достал из кармана визитку.

— Привет, Вуди. Позвони через пару дней. Подумаем, что с тобой делать.

Само собой, просто так Аллена я не отпущу, всё, коготок увяз, всей птичке пропасть. И дело не в том, что он хороший комик, да пофигу, хоть трагик. Главное, что я точно знаю: из него получится отменный режиссёр. Так что будем с ним работать.

Вуди кивнул и продолжал стоять.

— Всё, ты свободен, — сказал ему Ленни. — Иди отсюда, пока он не передумал.

— Так. — Ленни развернулся ко мне и упёрся в стол костяшками. — Своё я отработал и чист перед Максом и перед Богом, который у нас, как вы уже знаете теперь живёт, живёт на долларе. Теперь едем.

— Куда?

— В «Бёрдленд». Отсюда, сейчас, там до четырёх. И там играют, а не читают вслух газету.

— Не могу.

— Фрэнк, ты всё можешь. Давай, не строй из себя недотрогу. Мисс, вы само собой тоже приглашены.

— У нас небольшое дело.

Ленни посмотрел на часы над стойкой, потом на мой стакан, так и стоявший полным с начала вечера.

— Половина первого ночи. Какое у вас может быть дело в половине первого ночи? Если это то самое дело, то им прекрасно можно заняться и после.

— Мы едем гоняться, — сказала Ребекка.

Ленни медленно повернулся к ней.

— Кто «мы»?

— Мистер Уилсон и я. Старый парквей Вандербильта, Саффолк, за Коммаком. Там это делают уже двадцать лет.

— Вот как? Интересно. Это у вас по велению сердца?

— Нет, пари, — сказал я.

— И на что?

— На машины. Его «Джульетту» я позаимствовала сегодня с парковки. Умеючи это легко сделать даже без ключей. Мистер Уилсон, надеюсь, вы их захватили из гостиницы? Забрала, посмотрела и во всём разобралась. Победителю достаются обе

Ленни замолк на секунду, а потом засмеялся.

— Милая, если бы я умел думать, я бы не стал соревноваться с парнем, который выиграл Ле-Ман.

— Именно это мисс Моррисон и собирается сделать, — сказал я.

— Я не просто хочу победить. — Она не отвела глаз от Ленни. — Я это сделаю.

— О-о. — Ленни поднял брови и посмотрел на меня почти нежно. — Приятель, будет очень интересно посмотреть, как тебе надерут задницу. Где, вы говорите, это будет?

— Старый парквей Вандербильта, — повторила Ребекка. — За Коммаком.

Ленни огляделся, взял от соседнего столика свободный стул, поставил его между нами и сел, положив локти на скатерть.

— Там наверняка будет травка и выпивка, — сказал он. — Отлично. Едем!

Телефон нашёлся на барной стойке. Спустя пару мгновений мне ответили:

— «Босерт», добрый вечер.

— Уилсон, четырнадцать ноль четыре. Мне оставляли что-нибудь?

Трубку на той стороне положили на стойку, и я слушал, как перебирают бумагу.

— Ничего, мистер Уилсон. И не звонил никто.

— Я еду за город. Вернусь под утро, может быть позже.

— Записал, сэр.

Второй звонок — Перри.

Он снял после четвёртого гудка, и по голосу слышно, что не спал.

— Я еду в Саффолк, — сказал я. — На старый парквей Вандербильта. Гоняться.

— Рыжая?

— Рыжая.

— Понятно, — сказал Перри.

Он не спросил ни что за парквей, ни зачем мне это в час ночи.

Дальше голос ушёл куда-то в сторону, но слышал я его по-прежнему чётко.

— Да, милая, я с Фрэнком говорю. Верно.

Пауза.

— Рыжая — это масть. Рыжая масть, милая, это про лошадь. Он в последнее время думает завести конюшню. В Гошене, да, там бега. Иди спать.

Пауза.

— Обязательно передам. Иди, милая.

Трубка вернулась ко мне.

— Чёрт, — сказал Перри. — Теперь я должен купить тебе рыжую лошадь.

— Купи.

— Куплю. Она проверит.

У Эммы, значит, всё по-старому.

Бедная девочка. И выкрутился он красиво, надо отдать должное: секунды не думал.

Не хватало ещё, чтобы мисс Моррисон в результате оказалась стриженой. С Эммы станется, был уже прецедент.

— Завтра в девять, — сказал я и повесил трубку.

На Седьмой авеню в сентябре холодно и почти пусто, и мы пошли на юг, втроём, мимо запертых витрин. Ребекка знала куда.

Обе машины стояли за углом, рядом. Её красный кабриолет, с опущенной крышей, в сентябре. И моя «Джульетта».

Ребекка села, не открывая двери, перебросив ноги через борт, и мотор завёлся с полоборота, глубоко и низко, как заводятся моторы, за которыми смотрят.

Ленни же сел в мою машину и с интересом разглядывал салон.

— Фрэнк, а не скромновато для тебя? Ты же вроде миллионер.

— Скоро будет другая.

— О. — Он подумал. — Так, может, вы и спор свой перенесёте на тот момент, когда у тебя будет другая машина?

Я посмотрел на него.

— Ладно, ладно. — Ленни развёл руками. — Умолкаю.

Хьюстон, Уильямсбургский мост, Куинс-бульвар, и дальше пустой Норзерн-Стейт.

И даже хорошо, что со мной поехал Брюс. Как это ни странно, Ленни, когда дело доходит до денег, становится полной противоположностью тому комику, что только что гремел со сцены.

— Мне звонил Джон Картер с CBS, они хотят записать мои выступления, те, которые приличные.

— И?

— Они не хотят писать меня на студии. Хотят сделать живое выступление с реакцией зрителей. У тебя в баре лучшая акустика для этого.

— Звучит интересно. Позвони Люку завтра.

— Идёт. Слушай, я читал вечерние газеты. Там были твои машины и твой пароход.

— Да, верно.

— Ты в порядке?

— Нет.

Просёлок, второй просёлок, деревья вплотную к обочине. Потом лес кончился, и я увидел по-настоящему интересное. И услышал.

Радио. Не одно — три или четыре сразу, с разных машин и на разных станциях, и всё это накладывалось одно на другое так, что музыки почти не слышно, а вместо неё сплошной весёлый гул, поверх которого кто-то орал, кто-то свистел, и где-то в стороне девчонки хохотали над чем-то своим.

Машины стояли вдоль обочины носами внутрь, в два ряда, и я бросил считать на двадцати. Багажники у половины открыты, и оттуда народ брал напитки, наверняка там куча льда. Пахло бензином, палёной резиной и травкой. Полиции тут, очевидно, никто не опасался.

Полотно шло прямо и вверх, узкое, футов шестнадцать, с высоким горбом посередине и бетонными парапетами по краям, а наверху изгибалось вправо, и вираж там сделан с наклоном.

Внизу, на прямой, гоняли четверть мили. Пара уходила, толпа орала, деньги переходили из рук в руки прямо в свете фар, и через минуту вставала следующая пара. В промежутках полотно никто не сторожил, и по нему катались все кому не лень.

Людей навскидку около сотни, по обеим сторонам, и стояли они вплотную. Там, где кончалось полотно, начинались люди, и между ними и полотном ничего.

Ни ограждений. Ни флажков. Ни скорой, ни человека с сумкой, ни телефона на десять миль вокруг.

Ленни опустил стекло и присвистнул.

— Вот это да, — сказал он. — Вот это я понимаю.

— Фрэнк, вот скажи, зачем? Вот зачем? Зачем твои канадцы в новом «Арктик Кэте» заявили подогрев сиденья? У меня просто мозг закипает, когда я думаю, насколько это всё усложняет и насколько хуже делает по мощности!

Звали их Дон и Эл, и познакомились мы полчаса назад у чьего-то открытого багажника, где стояли ящики с пивом и имбирным элем. Оба с Бетпейджа, оба из Груммана, оба уже прилично выпившие. Дон, здоровый, в клетчатой рубахе с закатанными рукавами, говорил за двоих. Эл, тощий и в очках, молчал ровно до того момента, пока не решал, что сказанное надо уточнить.

Меня они узнали сразу, и на этом вводная часть закончилась. Никакого «мистер Уилсон», никаких вежливых вопросов о том, каково это выиграть Ле-Ман. Дон спросил, что мы сделали с задней подвеской на «Джульетте», и слушал ответ так, как слушают на работе, с готовностью перебить. Эл поправил меня насчёт тормозов. Я не стал спорить, потому что он и правда меня поправил. За последние два года со мной так не разговаривал никто, кроме, может быть, Билли, да и тот уже привык, что я совладелец, а он просто Билли. Вот что значит алкоголь и неформальная обстановка.

Ребекка стояла где-то у машин, в свете чужих фар. Тут у неё нашлись знакомые. Издалека доносился голос Брюса, слов не разобрать, но Ленни точно хорошо проводил время. Так что я стоял с бутылкой имбирного эля между двумя авиационными инженерами, и мне предъявляли за подогрев сиденья.

— Парни, — сказал я, — это товар не для вас. Это товар для отцов ваших подружек. А может, даже для их дедушек.

Дон захохотал так, что запрокинул голову. Эл кивнул с видом человека, который получил исчерпывающий ответ и не может к нему придраться, хотя очень хочется.

— То есть ты сознательно, — уточнил он.

— Абсолютно. Подогрев сидений мы заявляли сразу и для всех моделей. Это базовая комплектация, не люкс.

— Ну и правильно, — согласился Дон. — Мой старик на прошлой неделе два часа читал нотации своему брату из-за того, что тот решил сэкономить и купил «Бомбардье». «Стиви, ты просто идиот. Тебе всего сорок, тебе ещё нужен твой Стиви-младший, а ты его просто отморозишь».

— У меня дядя егерь в Кэтскиллс. Ему снегоход нужен, — пояснил Дон, — будет морозить задницу теперь.

Как-то само по себе тема для разговора сменилась, и два этих инженера заговорили о том, что их действительно волновало. Я же не мешал и слушал.

Говорили они о том, что делали. А делали они самолёты для флота. «Тайгер», который в этом году только пошёл в части, «Трэкер», который у них ещё называли «Стуф», и «Альбатрос», который они, по их же словам, будут делать всегда, потому что сбитых лётчиков надо из воды как-то доставать.

Эл занимался фюзеляжем, Дон силовыми установками, и оба имели невысокое мнение обо всей отрасли. Возможно, просто потому, что им платили чудовищно мало денег. Само собой, по их словам.

— У вас хорошая работа, — сказал я. — У меня своих два самолёта, летаю постоянно. И всякий раз думаю о людях, которые это придумали. Машины это одно, приземлённые. А вот ваши красавцы…

— Твои это другое, — сказал Дон. — На наших ты садишься на палубу.

— А ещё у нас могла быть ракета, эхх… — сказал Эл, — только флот её зарубил.

И они мне рассказали про «Райджел», крылатую ракету для подводных лодок, над которой в Грумман работали несколько лет и проект которой в пятьдесят третьем закрыли в пользу чужой. Говорили о ней так, как будто это была даже не любимая игрушка, которую отобрали. Нет. Как о мечте. Оказалось, что под это Грумман планировал расширять свой ракетный отдел и обоим уже согласовали переход туда, с очень большим повышением оклада. Но нет. Обломс…

— А что вообще у вас с ракетами-то? — спросил я. — Само собой, если можете говорить.

— Кроме «Райджела» у нас есть наши малышки. Я же говорю, — сказал Дон, видать, пиво уже нормально давало о себе знать, и он считал, что этот разговор продолжение уже начатого, а не новый. — Четыре штуки под крылом, тепловая головка. «Сайдуиндер»! Стоит дешевле, чем твой снегоход, и ловит выхлопы двигателей за милю. Больше красные не будут бить наших как уток. Помнишь, Эл, что Чарли рассказывал? Это один из наших тест-пилотов, — пояснил он мне.

— Да. Это было жутко, — сказал Эл. — Когда «Сейбры» пришли, стало попроще, а до этого это была не война, Фрэнк, это было избиение. Там перед каждым вылетом провожали как в последний путь. У всех завещание лежало.

— Но «Сейбры»-то всё исправили?

— Куда там! Меньше слушай этих уродов. Всё равно задница была. Только не такая глубокая, как на «Мустангах».

— И заметь, — сказал Эл, — первый МиГ сбили не они. Первый МиГ сбили на нашем «Пантере», в пятидесятом. Про это в газетах было три строчки. А «Сейбры» красовались во всех газетах. Ох как наверху горели задницы от этого.

— Потому что после этого «Пантер» МиГа не догонял ни разу, — сказал Дон. — Прямое крыло. Мы им «Кугуар» сделали, со стреловидным, — так пока довели, война кончилась.

— Но теперь-то у нас будут ракеты. Правда, наверняка не долго. Фрэнк, не верь газетам! Никогда не верь газетам. Эти красные твари не глупее нас. Нет, совсем не глупее.

— Ну а что, что с «Райджелом»-то? Его прикрыли, и всё? — вернул я разговор в то русло. — Или что, только те, что под крыло, у вас и остались?

— Да, всё, что делают для армии, нас не касается. Как и для флота теперь. По ракетам флот у нас ничего не заказывает. Только у Мартина.

— Я читал, в прошлом году какой-то важный бош там поймал пулю, — сказал я. — Вроде как он на нашу ракетную программу работал.

Дон посмотрел на меня, потом на свою бутылку, потом опять на меня.

— Нам это, конечно, говорить нельзя, — сказал он. — Да только вся отрасль до сих пор в грогги. Этот парень, фон Браун, на нём держалось очень многое. Год назад думали — полгода, и выправится. Год прошёл.

— Полтора, — сказал Эл.

— Полтора, — согласился Дон. — А у нас в июле пара человек чуть не отправилась в полёт вслед за Форрестолом. Не генералы, ты не думай. Тем ничего не будет. Никогда. Снабженцы, смежники, вот эти вот.

— Что, — сказал я, — решили, что его русские убрали и теперь идут за ними?

Заржали оба, и Дон хлопнул меня по плечу так, что эль чуть не выплеснулся.

— Нет, приятель. Всё гораздо проще. Деньги! Этот бош жрал неприлично много денег, и крошек от того пирога хватало на всех. Так хватало, что многие на этих крошках дома обновили и яхты купили. А теперь всё. Расследования, комиссии. Вот и не выдержали.

— Подождите, парни. У вас же ракеты для самолётов, маленькие. А тот немец что, такие же делал?

— Нет конечно! Просто поставщики-то зачастую одни, Фрэнк! У тебя в бизнесе сотни компаний конкурентов, а в ракетах куда ни плюнь, везде одни и те же люди, пока что. Так что сегодня он жмёт руку фон Брауну.

— Жал, — поправил его Эл.

— Ну да. Жал. Вчера жал руку этому бошу, а сегодня уже наших боссов обхаживает.

Где-то в стороне взвыл мотор, потом коротко визгнула резина, и толпа отозвалась одобрительным гулом. Я обернулся. На пустом куске бетона, там, где не стояли машины, какой-то «мерк» с опущенной крышей шёл через воображаемый поворот боком, оставляя за собой белый дым.

— Это Дэнни, — сказал Дон, не поворачивая головы. — Он так каждый раз. Заезды у него не выходят, так он хоть это.

— И давно вы сюда ездите?

— С сорок девятого, — сказал Дон. — Я тогда ещё учился. Только раньше собирались западнее, ближе к Нассо, а потом там всё срыли под новые дороги, вот и переехали. Здесь спокойнее.

— И всё это время одно и то же?

— А что тут менять? — удивился Эл. — Мы тут и по кольцу гоняем, и как все на четверть мили, кто первый. Это в Калифорнии придумали, ещё до войны, у них там сухие озёра, на этой хреновине лучше всего гоняется. Потом полосу построили при аэродроме, «Санта-Ана Дрэгс», Ориндж-Каунти. Потом ассоциацию завели, правила написали, часы поставили. У нас тут ассоциации нет, — он обвёл бутылкой темноту вокруг. — У нас тут вот это.

Само собой, это был первый раз, когда я проводил время вот так, на фактически нелегальных гонках. Но новинкой всё это для меня не стало. Шелби, Майлз и другие парни много раз рассказывали о таких вот штуках, особенно когда я попадал на их посиделки в моём баре, да хоть после той же первой Дайтоны. Но своими глазами видел всё впервые.

«Меркури» прошёл боком ещё раз, а потом его закрутило, и он заглох. Народ вокруг засвистел.

И на мгновение в голову пришла мысль. Господи, что я тут делаю? У меня завтра длинный день, у меня сегодня нарисовались такие проблемы, что я до сих пор не знаю, с какой стороны за них браться. А я стою и смотрю, как юнцы жгут резину на машинах, купленных на папины деньги.

Несерьёзно это, Фрэнк! Несерьёзно!

Всё-таки много ещё во мне того Фрэнка, который дружил организмами с первой встречной красоткой в уборной той закусочной. Как там она называлась? Да никак она не называлась, обычная забегаловка по дороге на Атланту, я в ней и был-то сорок минут. А её как звали? Помню только то, что она была обижена на своего парня. И хотела стать врачом.

Как там её…

Мелани. Точно, Мелани. Я ещё посоветовал ей идти в педиатрию, чтобы родня не возражала.

Да, Фрэнк. Всё дело наверняка в Ребекке. И ты сам это знаешь! Ты сам же Перри это сказал тогда по телефону. «Рыжая?» — он тогда спросил. А ты ответил: «Рыжая!»

Надо это обдумать на досуге. Когда заберу себе машину. И рыжую? И рыжую!

Ребекка обнаружилась шагах в тридцати, у чьего-то «форда». Она стояла к нему боком и что-то доказывала невысокому парню в кожаной куртке, и доказывала руками: ладонь ребром шла по воздуху, потом резко ломалась в сторону, потом парень перехватывал и показывал своё, ещё активнее. Со стороны это выглядело как ссора. Я знал, что это не ссора. Так спорят только про одно.

Рядом с ними, у капота, стояли три девушки.

Точнее, одна была центром их маленького мирка. Такое видно сразу, даже ночью и в чужом свете. Молодая совсем, лет двадцати, тёмная, в светлом пальто не по случаю, на жжёную резину с дымом и маслом в таком не приезжают. Она смеялась над чем-то своим, и подруги смеялись вместе с ней. Потом от машин отделился человек и пошёл к ним.

Огромный. Не толстый, а именно большой, на две головы выше того парня в куртке, и пиджак сидел на нём как чехол на мебели. Шёл он неторопливо и никого не задел по дороге, хотя дороги ему никто не уступал: она сама как-то получалась.

Он остановился рядом с Ребеккой и парнем и что-то сказал. Негромко, я не услышал ни слова. Никого он при этом не тронул, даже руки не поднял.

Ребекка и парень тут же отошли и продолжили свой спор шагах в пятнадцати, точно так же размахивая руками, как будто вообще не заметили, что переместились.

— Кто это? — спросил я.

Дон обернулся, посмотрел и вернулся к своей бутылке.

— Здоровый-то? Не знаю. Их там двое или трое.

— Я про девушку.

— А. Это Марион. — Он подумал. — Марион, да. Подруга Кэрол, вон той, светленькой. Кэрол сюда с прошлого года ездит, у неё брат гоняет.

— Марион, а дальше?

Дон пожал плечами.

— Фрэнк, я тебе фамилию Кэрол не скажу, а ты про её подругу спрашиваешь.

— У неё отец какая-то шишка в Нью-Йорке, — сказал Эл. — Не помнишь, Дон? Она вроде говорила летом.

— Вроде говорила, — согласился Дон. — Не помню.

— Ну шишка и шишка, — сказал Эл. — Но охрана серьёзная.

— Да, — сказал Дон. — Этот тип сегодня, а с месяц назад был другой, подвижный такой. Вот его я помню как зовут. Давид. Точно, да, Давид. Армянин. Помнишь ещё, Эл, как они с тем турком сцепились?

— Ага! И где теперь тот турок? Больше я его не видел.

И оба замолчали с таким видом, будто бы неизвестный мне Давид этого неизвестного же мне турка закопал тут неподалёку.

Слева опять захохотали, и на этот раз громко, десятками глоток разом. Я посмотрел туда.

Там уже стояла машина, развёрнутая фарами внутрь, и в свете этих фар ходил Ленни. С таким видом, как будто он по-прежнему на сцене где-нибудь в Виллидж. Вот уж действительно, весь мир театр, а люди в нём…

Вот и для него весь мир сцена. И тут тоже зал. Бесплатный, пьяный и ничего не ожидающий от Брюса, то есть, по его собственным словам, единственный, на котором вообще имеет смысл что-то проверять. Билетов никто не покупал, значит, никто не в обиде, значит, можно всё.

— А это кто у нас? — заинтересовался Дон.

— Это со мной, — сказал я.

Они подошли втроём: Ребекка и с ней те двое, с которыми она махала руками у «форда». Парень в кожаной куртке оказался вблизи совсем молодым, лет двадцати пяти, с чёрными от масла ногтями. Второй, постарше, держал в руке секундомер на шнурке и наматывал шнурок на палец.

— Через пятнадцать минут, — сказала Ребекка. — Перед нами две пары скатаются на четверть.

— Десять кругов, — сказал тот, что с часами. — Старт с места, отсюда, вон от той машины. У меня секундомер. Тут он обычно никому не нужен, но, учитывая, с кем Бекки будет гоняться, записать стоит. У Марти флаг, он с ним встанет вон там, на бетоне, где парапет кончается.

— Мне нужен круг посмотреть трассу.

— Конечно, — сказала Ребекка. — Поедешь или, как твой Майлз, ножками протопчешь?

— Поеду. Кен прав, что сначала ходит по трассе. Но тут не Дайтона или Себринг с Ле-Маном. Тут кусок старого хайвея, а против меня не Левег.

В ответ она только вспыхнула.

«Трасса» оказалась простой. Одна прямая, длинная, ярдов пятьсот, пологий поворот налево, потом что-то вроде шиканы, ещё один прямой участок и ещё один пологий поворот, заканчивающийся третьим прямым участком. Покрытие почти везде бетон, только, может быть, треть грунт. Ничего сложного. Зря мисс Моррисон это затеяла, очень зря. Она, конечно, красотка, но поблажек я ей не дам и «Хадсон» заберу. Потом, может быть, отдам. Но сначала заберу. Да.

Народ к этому времени стянулся к машинам. Следующими шли мы, и это, похоже, интересовало всех.

Пока я ездил на круг, одна пара скатала свои четверть мили, и осталась последняя. «Корвет» против «Понтиака».

Я бы поставил на первого, обе машины у меня есть, и знаю, на что они способны. Но «Понтиак» оказался заряженным так, что «Корвет» отстал на два корпуса.

Его водитель вышел и с досады пнул по колесу, потом добавил, а затем в расстроенных чувствах даже лёг на бетон рядом с машиной.

Откуда-то сбоку я услышал «шесть сотен». Если это сумма, на которую они спорили, то я его понимаю. Деньги приличные.

Ну а счастливый победитель не придумал ничего лучше, как на радостях начать крутить восьмёрки, нещадно сжигая резину. Идиот.

В итоге он не удержал тяжеленный «Понтиак», и машина пошла вразнос.

Её развернуло. Она пошла задом, боком, с воем, и пошла в толпу.

Толпа рассыпалась мгновенно, как рассыпаются птицы. Отскочили все.

Кроме двоих.

Здоровяк в пиджаке успел сделать шаг и оказался как раз на пути, и его снесло краем крыла и швырнуло в сторону. А девушка в светлом пальто, Марион, отскочить не успела вовсе. Её ударило корпусом, подняло и бросило на бетонный парапет.

«Понтиак» проехал ещё немного и встал, тихо шипя.

И одну секунду стояла полная тишина.

Потом закричали все разом.

— Врач! Есть врач⁈

— Кто-нибудь, врача сюда!

— Да какой врач, ты где тут врача возьмёшь⁈

Где-то сзади завыла девчонка, тонко и без остановки. Кто-то бежал, кто-то, наоборот, пятился к машинам, хлопали двери, и над всем этим по-прежнему играла музыка, которую никто не догадался выключить.

Я подбежал к девушке в числе первых.

Здоровяк уже поднимался, сначала встал на колени, потом на ноги. Правая рука висела. Бровь ему рассекло, и лицо залило так, что смотреть страшно, а он этого будто не замечал и всё пытался повернуться в её сторону, а его вело. Так, как будто он выпил, и выпил много.

Марион лежала на спине, и по светлому пальто от волос и вниз расходилось тёмное, быстро, как расходится на бумаге.

Она хрипела, потом в хрипе появилось бульканье, потом всё стало тише и вовсе стихло, и вместе с ней замолчали все вокруг.

— Всё, — сказали у меня за спиной. — Отошла.

Я перевернул её на бок и полез ей в рот.

Я знал, как это выглядит со стороны. Сотня человек стояла и смотрела, как незнакомый мужик заваливает мёртвую девушку набок и лезет ей пальцами в рот, и плевать я на них хотел. У неё там натекло крови и всего остального, и я выгреб это ладонью, и запрокинул ей голову, и вывел челюсть вперёд.

Она втянула воздух с длинным сиплым звуком, как втягивают после долгого нырка, и задышала.

— Господи, — сказали сзади.

Дышала она часто и мелко, и пока этого было довольно.

Голову ей разбило сзади, и оттуда лило так, что казалось, что кровь скоро вытечет вся. Само собой, это не так, при травмах головы часто так бывает, как-никак сосудов там очень много. И чаще всего от этого не умирают. Левое предплечье вывернуло, и перелом виднелся невооружённым взглядом.

А потом я тронул ей живот, и живот оказался твёрдым, как доска.

Никакой крови снаружи, ни царапины, ничего. Лицо серое, губы белые, кожа на лбу холодная и мокрая.

И вот честное слово, она буквально на глазах становилась всё более и более вялой и бледной.

— Её надо в больницу, — сказал я громко, на всех. — Прямо сейчас. Не через десять минут, не когда кто-то куда-то съездит. Сейчас. У неё внутреннее кровотечение, и через полчаса она умрёт.

— Мы вызовем, — сказал кто-то. — Тут в Коммаке есть автомат…

— Пока они доедут, будет поздно.

Здоровяк охранник оказался передо мной раньше, чем я договорил.

Он стоял, качаясь, весь в своей крови, с висящей рукой, и смотрел на меня одним глазом, потому что второй ему залило.

— Не трогай её, — сказал он. — Я сам. Это племянница босса. Я её отвезу.

— Куда ты её отвезёшь?

— Моя машина вон…

— До какого места? — Я показал рукой в темноту, туда, откуда мы приехали. — До моста? Вон там мост через ручей, полторы мили. Вот до него ты и довезёшь, и вы оба будете в ручье, потому что ты сейчас на ногах не стоишь. Сколько пальцев? — Я показал ему парочку. — Четыре или восемь? Куда тебе ехать?

Он открыл рот… а потом начал заваливаться на меня.

— Ловите его! И положите на землю!

— Мисс Моррисон, я беру вашу машину и везу её в больницу, — сказал я Ребекке, которая стояла рядом белая как мел.

— Я сама отвезу.

— Ключи.

— Это моя машина, и я сама…

— Мисс Моррисон!

Она замолчала так, будто её ударили. Я такого голоса и сам от себя не слышал уже давно.

— Всё, шутки кончились! Сейчас нет времени играться в доказательства того, что девочки быстрее мальчиков. Я или вы? Быстрее или медленнее и прочая чушь! Я быстрее. И если поеду я, у девочки есть шансы. А если кто-то ещё — скорее всего нет. Всё. Разговор окончен. Он и так мог стоить ей слишком дорого.

Мы стояли и смотрели друг на друга полсекунды.

Потом я развернулся, подошёл, подхватил Марион на руки и понёс к её машине.

Я прошёл мимо своей «Джульетты», толком не посмотрев на неё.

Полтора литра против пяти. Я знал свою машину и знал, на что она способна. «Хадсон» реально быстрее. Ненамного, но этих мгновений может не хватить.

Марион и Кэрол, её подруга, расположились сзади. Второй пассажир казался на первый взгляд лишним. Но дополнительные сто фунтов или сколько там в этой Кэрол для пятилитрового «Хадсона» что слону дробина. А мне она нужна. А ну как с Марион что-то случится из-за резкого виража. Она того и гляди сознание потеряет, а так будет кому придержать её.

«Хадсон» завёлся с полоборота, и я рванул в ночь.

Просёлок вытряс из нас всё, что мог, за первые же полмили. Я держал сорок там, где хотелось двадцать, и на каждой яме слышал сзади «тише», только непонятно было, кому Кэрол это говорит, мне или Марион.

На развилке фары выхватили щит: Хантингтон прямо, восемь миль. Прямо уходила широкая двухполоска. Вправо был просёлок, который срезал мили полторы, наверное, но знаю я эти просёлки с их кривыми косыми поворотами, железнодорожными переездами и всем остальным. Вход рубль, выход два. Так что нет. Нам туда, где газ в пол и прямо.

На прямой стрелка легла за девяносто. Пять литров под капотом ревели во весь голос, ветер бил через верх стекла и алый шершень с лихвой доказывал мою правоту. На «Джульетте» ехать на такой скорости я бы, пожалуй, не решился, как минимум ночью, а на обычной дороге так уж точно.

Полчаса, у нас есть полчаса, билась у меня в голове мысль. Кто его знает, может это и фигура речи была, кто знает. Но если нет и если я попал или того хуже? Тогда эта гонка с очень хреновыми шансами для бедняжки. Запросто могу приехать к больнице с трупом на заднем сиденье.

А вот и съезд с шоссе. Сбрасываю скорость до пятидесяти и вхожу в поворот. Хороша машина «Хадсон», центр тяжести у неё как раз там, где нужно, чтобы выполнить этот манёвр безопасно.

И твою мать! Светофор! Уподобляться идиотам, которые в таком случае гонят на красный, я не стал, в конце концов, я не на скорой еду. Так что торможу и, пользуясь моментом, поворачиваюсь к Кэрол.

— Как она?

— Дышит, — в подтверждение этого слова бедняжка всхрипнула. Ну да, дышит, очень хреново дышит. Ладно, зелёный!

А вот и второй светофор, мигающий, так что я не снял ногу с газа. За ним пошли дома, редкие, тёмные, потом чаще, и я скинул до пятидесяти, потом до сорока, плохие дороги есть и здесь. Быстрее по этим улицам я не проехал бы и днём. Дорога нырнула под чёрную железнодорожную насыпь, и сразу за ней начался город. На третьем квартале я поймал фарами белый щит с крестом и стрелкой.

У приёмного покоя горел фонарь. Я встал под самым козырьком и заглушил мотор.

Тишина ударила по ушам сильнее ветра. Впервые за всю дорогу можно было говорить нормальным голосом.

— Жива, — сказала Кэрол, хотя я ещё ничего не спросил. Голос у неё сел до шёпота. — Жива. Только она уже не отвечает мне.

Я обошёл машину и поднял Марион с сиденья. Светлое пальто было тяжёлое от крови и уже холодное от ветра. Сама она весила как ребёнок.

— Двери, быстро! Быстро, Кэрол!

Кэрол держала обе створки, и я внёс Марион внутрь.

Здесь никого не ждали, тем более нас. Горела лампа над стойкой, где-то негромко играло радио, и в вестибюле стояла та тишина, какая стоит в помещении, где всю ночь ничего не происходит.

Сестра подняла голову от журнала. Она не вскрикнула-ойкнула и не начала задавать глупые вопросы. Вместо этого просто встала, что есть мочи закричала куда-то в коридор за собой и выбежала из-за своей стойки.

— Сюда, клади её. Аккуратнее! Давай помогу.

И тут же кинулась помогать.

Санитары появились раньше, чем я успел дойти. Каталку они выкатили так, будто она стояла наготове.

— Голову держу. Сэр, руки уберёте на три. Раз, два, три.

Я убрал руки, всё. Дальше я уже не нужен.

— Живот твёрдый, — сказал я в спину сестре. — И она не дышала. Минуты две, может, меньше.

Сестра обернулась на ходу и кивнула. Один раз, коротко.

Каталку закатили в смотровую сразу за стойкой, и я пошёл следом и встал в дверях, и меня не прогнали, потому что до меня никому не было дела.

Первое, что они сделали, — раздели её. Не расстегнули, а разрезали: сестра взяла ножницы и пошла ими снизу вверх по светлому пальто, а потом по платью, и всё это разошлось под лезвиями и легло на стол по сторонам от неё, как разложенная бумага. Только тогда стало видно, сколько на неё вытекло.

Я смотрел на неё и понимал, что за всю дорогу она не издала ни одного звука. Ни на обочине, ни в машине, ни здесь.

Врач вошёл в халате поверх рубашки, с волосами, примятыми с одной стороны. Он даже не спросил, что случилось. Сразу положил обе ладони ей на живот и подержал их там секунды три.

— Давление.

Сестра уже накачивала манжету.

— Восемьдесят на пятьдесят.

— Ещё один замер через две минуты. И потом каждые две. Мне нужна скорость, и мне нужны точные цифры. Кислород!

Санитар вкатил тележку с баллоном и надел ей маску, и стекло маски сразу запотело изнутри, и это оказалось единственным во всей комнате, что говорило, что она ещё жива.

Ей подняли ноги и подложили под них что-то свёрнутое, накрыли одеялами до подбородка. Вторая сестра перетянула ей руку выше локтя, нашла вену и вошла в неё иглой с первого раза, и через минуту над каталкой уже висел флакон и по трубке пошло вниз.

— Кровь на группу и совместимость, — сказал врач, не поднимая головы. — Бегом.

Он взял её левую руку, посмотрел на перелом и положил обратно, как кладут вещь, до которой очередь дойдёт потом. Голову ей обложили и прижали, и на этом с головой тоже закончили.

— Восемьдесят на пятьдесят, — сказала первая сестра. — Нет. Семьдесят пять.

Врач разогнулся.

— Мне нужен Шеффер. И пока он едет — готовьте операционную. Мне нужно, чтобы было раз, два, три. Зашёл, помылся, начал резать. Только так.

На меня и Кэрол в этот момент никто и не смотрел, мы самым натуральным образом были мебелью. Предметами, которые выполнили свою функцию и, по сути, больше не нужны. И надо отдать должное местным айболитам, увезли они её действительно быстро. Сколько прошло времени? Пять минут? Много — десять. А каталка уже там, за дверьми.

Ну а я стоял посреди приёмного и чувствовал, как меня медленно отпускает. Не так, как после финиша Ле-Мана, но похоже, очень похоже.

А ещё хотелось курить.

Над скамьями висел плакат. Врач в белом халате улыбался и держал сигарету, и надпись под ним обещала мягкость и покой в горле. Плакат выцвел до довоенных цветов и висел тут, наверное, с тех пор, как его повесили, старая тут больница, видно. Но персонал хороший, на наше счастье.

Кэрол села на скамью. Потом её начало трясти, не сразу, а как трясёт человека, который много времени делал что-то настолько требующее концентрации, что ошибка, любая, это катастрофа.

Сестра вернулась за стойку, села, открыла журнал и закурила.

— Имя.

— Марион, — сказал я. — Фамилии не знаю.

И тут же вспомнил.

— Сумочка. Кэрол, у неё была сумочка. Права или что там у неё, должны быть там.

— Ой.

Кэрол побледнела.

— Да, а я забыла. Фрэнк, я забыла.

— Ладно. Тот большой парень, её охранник. Он точно её подберёт. Если придёт в себя, конечно.

Она смотрела на меня снизу вверх, и губы у неё дрожали.

— Ты ничего плохого не сделала, — сказал я. — Не переживай.

— Лакуа, — сказала она. — Её фамилия Лакуа. Марион Лакуа.

Фамилия и фамилия, обычная. Для меня она ничего не значила. Кто она и почему ходит с охраной, фамилия не пояснила совершенно.

— Возраст.

— Двадцать, — сказала Кэрол. — Или двадцать один.

— Адрес.

— Не знаю. Бруклин.

— Родные?

— У меня есть телефон, сейчас посмотрю в книжке. — Она запнулась и тут уже разревелась. — Фрэнк! Я и свою сумочку там оставила. Подождите, подождите, я попробую вспомнить…

— Умничка, — сказал я ей через минуту, хоть и в слезах, но она реально вспомнила!

Сестра записала. Потом подняла на меня глаза.

— А вы кто ей?

— Никто. Я вёз.

Она подождала. Я назвал имя и фамилию, и она записала с моих слов: Фрэнк Уилсон, не родственник. Адрес, я назвал Миддлтаун, и телефон, тоже домашний.

Сестра докурила, придавила сигарету и придвинула аппарат к себе.

Первый разговор шёл долго. Она ждала, пока на том конце снимут, потом ждала ещё, потом говорила, повторяла адрес больницы, повторяла имя, и голос у неё при этом не менялся вовсе — так говорят то, что в этом заведении приходится говорить часто.

Я сел на скамью рядом с Кэрол.

За стеклянными дверями зашуршало, и по козырьку пошёл дождь.

Мардж — сестру звали Мардж, я услышал это, пока врач тут командовал, — набрала второй номер, и в эту самую секунду дверь открылась.

— Слушай, а кто это так машину бросил⁈ — сказал вошедший от порога, и по вестибюлю на два голоса пошло эхо. — Прямо у входа, поперёк всего! Мардж, вы тут вообще ошалели? Мне что, за вас вашу работу делать?

Мардж отняла трубку от уха ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Потом вернула обратно.

— Билли, отбой. Кэм уже здесь. Да, только что вошёл. Доброй ночи.

И положила трубку.

Офицер постоял. Снял фуражку, стряхнул её у порога, по плечам плаща у него текло, и обвёл глазами вестибюль. Мардж за стойкой. Нас двоих на скамье.

Молодой, лет тридцати.

Кэм подошёл к стойке, наклонился к сестре. Они поговорили вполголоса. Мардж развернула к нему журнал, он списал оттуда что-то в свою книжечку, не торопясь, и только после этого повернулся к нам.

— Мистер Уилсон?

— Да.

— Вы её привезли?

— Я.

— Откуда?

— Старый Вандербильт, — сказал я. — Тот кусок, который бросили, за Дикс-Хиллз. Уверен, вы знаете это место, офицер. Не можете не знать.

Он посмотрел на меня и ничего на это не ответил.

— Кем вы приходитесь этой девушке? Как давно вы её знаете?

— Простите, офицер, — сказал я. — Мне нужно позвонить.

Он посмотрел на меня.

— Позвонить? — повторил он.

— Да, моему адвокату.

— А зачем она вам? Вы совершили что-то противозаконное?

— Офицер, не делайте из меня идиота. Это вас не красит.

Кэм достал сигареты, вытряхнул одну и закурил, не торопясь, и всё это время смотрел на меня.

— Уилсон, значит? Из Нью-Йорка? Ладно…

Он кивнул Мардж на аппарат, отошёл к дверям и стал смотреть на дождь, всем видом показывая, что не слушает.

Перри снял трубку на четвёртом гудке, и голос у него оказался совершенно ясный, как будто он и не ложился. Была у Мэтьюза такая сверхспособность: никогда мне не удавалось поймать его на неготовности прямо сейчас разразиться обвинительной, ну или защищающей речью. Всегда у него голос в порядке.

— Слушаю.

— Перри, это Фрэнк. Я в больнице в Хантингтоне, это на Лонг-Айленде. Со мной всё в порядке. Девушку сбило машиной, я привёз её сюда, состояние тяжёлое. За рулём был я, трезвый, машина чужая, взята с согласия хозяйки. Рядом стоит полицейский и расспрашивает. Я ответил только о месте происшествия и всё. Больше ни на какие вопросы не отвечаю и жду тебя.

Он не переспросил ни слова. Я слышал, как он чем-то шуршит, — наверное, уже искал карандаш.

— Имя своё назвал?

— Конечно. Он его и так списал из журнала.

— Правильно. Выезжаю. Хантингтон, говоришь? Эмма, милая, не спрашивай ничего, — сразу осёк он меня, — дай-ка мне карту. Та-а-ак, где тут эта дыра, в которую ты угодил…

Зашуршала карта.

— Нашёл. Час, может, чуть больше. Предложит проехать — соглашайся и не спорь на месте. Выезжаю.

Я положил трубку.

Кэм всё стоял у дверей, спиной ко мне, и разглядывал то, из-за чего сюда приехал: брошенный поперёк входа открытый красный «Хадсон», в который засекался боковой дождь.

Потом он посмотрел на меня, на Кэрол и сказал то, что я и ожидал услышать.

— Мистер Уилсон, нам нужно проехать в участок. Мисс, — он приложил руку к фуражке, — вас этого не касается, оставайтесь тут.

Ехали мы четыре минуты.

Участок стоял в центре, недалеко от старой ратуши, и снаружи это был обычный дом в два этажа, каких на Мэйн-стрит стояло ещё десяток. Внутри горел свет, за стеклом двери виднелся стол, и на столе лежала чья-то фуражка.

— Уилсон, Фрэнк. Привёз девушку в госпиталь. От вопросов о девушке отказался, ждёт адвоката, — сказал Кэм дежурному, как только мы вошли.

Человек за столом писал минуты полторы, не поднимая головы, и я успел рассмотреть его как следует. Лет пятьдесят с небольшим, сержантские нашивки, рубашка застёгнута на все пуговицы в два часа ночи. Служака, обычный-типичный. Это не хорошо и не плохо. Это… никак.

Сержант старательно всё записал, надел колпачок на ручку и посмотрел на меня.

— Кофе будете?

— Нет, спасибо.

— И правильно. Кофе у нас говно. — А затем он всё-таки налил себе из кофейника, стоявшего на плитке, наверное, с вечера. — Садитесь, мистер Уилсон.

Он показал рукой в глубину дежурной части, где вдоль стены шли две решётки, и обе двери стояли открытые. Я прошёл туда и сел на лавку.

Дверь так и осталась открытой.

Я отметил это про себя и остался сидеть. Встать и выйти в коридор мне никто не мешал ровно до той секунды, пока я не встану, — а после она называлась бы уже совсем иначе.

Сержант принёс свою кружку, поставил её на пол у решётки и сел на стул с той стороны, боком, положив локоть на спинку.

— Значит, так, — сказал он. — Сначала то, что я обязан сказать. Вы её довезли живой. Мардж говорит, счёт там шёл на минуты, а вы её довезли. Это правда, и это, скорее всего, останется правдой к утру. Вы молодец.

— Спасибо.

— А теперь то, что я обязан сказать дальше. — Он отпил из кружки. — Что у меня есть на эту ночь? Девушка с проломленной головой и чёрт знает с чем ещё. Мужчина, который её привёз. Кровь на этом мужчине, много. Машина, на которой он её привёз, не его. Кэм заглянул в бардачок, там регистрационная карточка на некую Ребекку Моррисон, и этой Ребекки Моррисон у меня в участке нет. Есть только он.

Он подождал.

— Это всё, мистер Уилсон. Больше у меня нет ничего. Ни второй машины, ни водителя, ни свидетелей.

Он поставил кружку.

— И знаете, что самое смешное? Я вам верю. Вот прямо сижу и верю. А написать в рапорте я могу только то, что у меня есть.

Тут в дежурной части заговорила рация.

Сквозь треск разбиралось плохо, но разбиралось, и главное я услышал сам, раньше, чем сержант успел повернуть голову. Что проехали. Что от въезда и до самого конца. Что чисто.

Сержант поднялся, дошёл до аппарата, снял микрофон с крючка и нажал клавишу.

— А второй раз проехали?

Ящик потрещал и ответил.

— Понял, — сказал сержант. — Возвращайтесь.

Он повесил микрофон и вернулся к решётке, но садиться не стал.

— Наша машина с Вандербильта, — сказал он. — С той стороны, где кусок старого шоссе оставили. Знаете такое место?

— Я сам его и назвал вашему офицеру.

— Вы всё слышали не хуже меня. — Он смотрел на меня без всякого выражения. — Никого. Ни машин, ни людей, ни разбитой машины, ни битого стекла на дороге. Пусто, мистер Уилсон. Как в церкви в понедельник. Только окурков этой гадости по обочине набрали полную горсть, от неё уже спасу нет. От вас, кстати, ею не пахнет, что вам безусловно в плюс.

Логично, на самом деле. Тамошняя публика, учитывая травку, конечно, дала по тапкам. Интересно, Ленни убрался оттуда? По идее должен.

— Мистер Уилсон, — сказал сержант. — Я не знаю, что там у вас за история. Может, вы кого-то покрываете. Может, вы просто человек аккуратный и решили без юриста рта не открывать, тоже понимаю. Но вы поймите и меня. Пока вы молчите, у меня на всю округу один человек, который был там, где всё случилось. И это вы.

Он наклонился вперёд.

— Так что будем говорить или в молчанку играть?

Я поднял на него глаза.

— Сержант, я дождусь своего адвоката.

Он посмотрел на меня ещё немного. Потом кивнул и встал.

— Дело ваше.

Он ушёл к столу, и я слышал, как он говорит там что-то Кэму, и как скрипит стул, и как в другом конце здания кто-то стучит одним пальцем по машинке.

Дверь камеры так и стояла открытая.

Голос я узнал раньше, чем увидел его самого.

Он шёл со стороны входа, поднимаясь и опадая, и звучало в нём не что-нибудь, а то самое, что появляется у Ленни на третьей минуте номера, когда зал уже его и можно позволить себе всё. Ему что-то отвечали. Он отвечал на ответ.

Ну а потом, кто бы сомневался, вторая камера рядом со мной оказалась занята. Ленни, Ленни, Ленни. Ну почему я не удивлён?

Он успел повернуть голову и увидеть меня в камере, и лицо у него сделалось такое, будто ему только что объявили о смерти близкого человека, а потом успокоили, что это шутка!

— Фрэнк!

— Иди-иди, — сказал ему конвойный.

В итоге мы оказались рядом, разделённые только решёткой.

— Вот ты зря думаешь, что я тут дурака валяю, — сказал Ленни, взявшись за прутья. — Я с твоей подружкой рыжей сюда приехал как раз затем, чтобы показания дать! Фрэнк, ты понимаешь, в кого я превращаюсь? Ленни Брюс сам, по собственной инициативе, приезжает в полицию!

— Ну так, а чего не дал, как хотел?

— А потому что тут сатрапы! — Он оторвался от решётки и повёл рукой вдоль коридора, как ведут по залу. — Сатрапы! Кровопийцы! Душители, мучители!

Он остановился.

— Так, ладно. Это уже не мой жанр.

Полицейский, сидевший в двух шагах, поднял голову от бумаг.

— Брюс. Ты хочешь, чтобы мы тебе ещё что-нибудь в протокол вписали?

— Ленни, — сказал я. — Да, тише.

Он развёл руками и сел на лавку.

Минут через двадцать входная дверь открылась снова, и по коридору пошли шаги, которые я узнал.

Перри остановился в проходе.

Он посмотрел сначала на меня. Потом на Ленни. Потом ещё раз на меня.

Стоял он так секунды три, не снимая шляпы, и за эти три секунды на лице у него успело смениться примерно всё. Сначала он увидел мою рубашку, и в лице появилось то, ради чего я, собственно, ему и звонил. Потом он увидел, что дверь моей камеры открыта, и это его слегка отпустило. А потом он повернул голову вправо, увидел за решёткой Ленни Брюса и на секунду закрыл глаза.

— За это недоразумение, — сказал он, — залог тоже нам платить?

Ленни развёл руками и пожал плечами.

Я вздохнул, как вздыхают люди, у которых нет выбора.

Городской судья Хантингтона занимал второй этаж той же ратуши, мимо которой меня везли ночью, и на всё про всё у него ушло минут двенадцать. Меня он отпустил под обязательство явиться по вызову, Ленни — под залог, а деньги Перри отсчитал клерку внизу из своего бумажника, с таким лицом, с каким платят за разбитое в чужом доме окно.

На улицу мы вышли в начале десятого.

Ночной дождь кончился давно, но с карнизов ещё капало, и Мэйн-стрит после него выглядела вымытой. Пахло мокрым асфальтом и откуда-то хлебом. Через дорогу открывали аптеку, поднимали навес, и человек в фартуке выставлял на тротуар щит с мороженым.

Перри остановился на второй ступеньке.

Он ничего не сказал и ничего не показал, просто перестал идти, и я посмотрел туда же, куда смотрел он.

У обочины, чуть в стороне от входа, стояли две машины. Чёрный «кадиллак», «Флитвуд Сиксти Спешл» этого года, и за ним «бьюик» тоже чёрный, оба носами в одну сторону, оба с работающими двигателями. У «кадиллака» задние стёкла поднятые, а водительское опущено, и водитель сидел, положив локоть на дверь, и смотрел прямо перед собой.

От «бьюика» к нам пошёл человек.

Лет сорока, в плаще, без шляпы. Он остановился на тротуаре, не поднимаясь на ступеньки, и подождал, пока мы спустимся сами.

— Мистер Уилсон.

— Да.

— Вас просят уделить несколько минут. — Он показал ладонью на первую машину, и интонация, с которой он это сказал, диссонировала со словом «просят», так не просят мил человек, никогда и нигде. — Вас довезут, куда скажете.

— Мистер Уилсон едет со своим адвокатом, — сказал Перри.

— Разумеется, сэр, — только и бросил громила.

Ленни стоял позади нас и открыл было рот.

— А этого джентльмена мы возьмём к себе.

В салоне пахло табаком и кожей, и на заднем сиденье сидел один человек.

Немолодой, тяжёлый, в тёмном костюме и белой рубашке и с галстуком. Притом воротник был уже грязноват. Рубашка видно что новая а вот воротничок не хорош. Очевидно что этот грузный тип с очень характерным лицом как оделся вчера утром так и проходил в одной и той же одежде, очень дорогой одежде, вплоть до нынешнего утра.

Он подвинулся, освобождая место, и мы сели: я рядом с ним, Перри с краю.

Дверь закрыли снаружи.

— Вы знаете, кто я?

Говор у него характерный. Я слышал его, и слышал часто. Вот только от усталости и стресса не сразу разобрал откуда. Впрочем, через секунду всё стало на свои места. Калабрия, конечно.

Ответил Перри:

— Альберт Анастазия, — сказал он. — Не знал, что вас уже выпустили.

И, не меняя тона, повернулся ко мне:

— Фрэнк, познакомься. Брат нашего дорогого партнёра по фонду помощи пострадавшим.

Мило. Вчера Клинт (и всё-таки где он шляется?) в красках расписал контору этого товарища, а сегодня, примерно через сутки после того разговора, я сижу у него в машине. Хорошо хоть со свободными руками и не с кляпом во рту.

Альберт Анастазия посмотрел на Перри и добавил к его словам:

— В апреле вышел, раньше чем планировали выпустить. Не смогли ничего накинуть сверху.

Потом повернулся ко мне.

— А кто вы, я знаю. Мне сказали ночью. Вы назвали своё имя моему человеку, там, на дороге, чтобы он вас пропустил. Он его запомнил и повторил мне как только добрался до телефона.

— Как он, — спросил я, — ему хорошо досталось?

— С Лукой всё в порядке. Можете не переживать.

— А с тем, кто это всё устроил? Надеюсь, он сейчас не в багажнике двух ваших машин лежит?

Охранник на переднем сиденье аж хрюкнул.

— Нет, но с ним уже поговорили.

— Рад за него.

Машина тронулась.

— Моя племянница жива. Благодаря вам, мистер Уилсон.

На две-три секунды в салоне больше ничего не происходило.

— Девочке удалили селезёнку, — продолжал он. — Врач говорит, довезли бы на двадцать минут позже и было бы поздно. Руку ей сложили, голову зашили. Мы перевезём её в лучшую клинику города. Так что всё с девочкой будет в порядке. Врач сказал что к свадьбе ничего не останется.

— Это хорошо что до свадьбы заживёт, — задумчиво сказал я, — красивым женщинам шрамы ни к чему.

— Вы мне сделали сегодня подарок, мистер Уилсон. Самый дорогой из всех, который возможен. Жизнь моей племянницы.

За окном прошла аптека с навесом, потом заправка, потом кончился город.

— Марион, — сказал он. — Дочь моего брата Тони.

Он выдохнул и полез в карман за сигаретами, не нашёл и коротко выругался, и в ту же секунду с переднего сиденья, не оборачиваясь, ему подали через плечо пачку и зажигалку. Он прикурил, опустил стекло на два пальца и выпустил дым туда.

— В больнице её записали по матери. Лакуа. Это была моя идея, чтобы девочки, и Марион и Луиза, везде звались по девичьей фамилии Роуз, жены моего брата.

Он положил зажигалку на колено.

— Тони с Роуз были против оба. «Ты и так приставил к ним своих громил, к чему ещё этот глупый маскарад», говорят они. Надо, говорю. Не понимают. Даже Тони не понимает до конца.

Он повернул ко мне голову.

— Мистер Уилсон. А вы бы повезли в больницу племянницу Альберта Анастазии?

— Конечно, — сказал я. — Какая разница?

— Ах, ну да. — Он кивнул сам себе. — Всё забываю, кто передо мной. Это для вас нет разницы. А для простого парня, который знает, кто такой Альберт Анастазия, разница есть. А ну как она умрёт у него в машине. Я же спрошу с него за это. Я спрошу… И я в затруднении, мистер Уилсон. Я ненавижу быть должником.

Он помолчал.

— Поэтому я скажу Тони всё, что нужно. И вам скажу. Мне не нужны два дохлых докера в моём порту. И мне не нужны проблемы с вами.

Он стряхнул пепел в опущенное стекло.

— Это был заказ, мистер Уилсон. Который пошёл не по плану.

Машина шла ровно, и водитель впереди даже не повёл головой.

— И это всё, что я могу вам сказать.

— Мистер Анастазия, — сказал Перри, — мой клиент ни о чём вас не просил и ни о чём с вами не договаривается.

Альберт Анастазия повернул голову и посмотрел на него так, как смотрят на человека, который делает свою работу правильно и вовремя.

— Само собой, — сказал он. — Он и не просил. Я сам сказал. Мне от вашего клиента, мистер Мэтьюз, ничего не надо.

Он отвернулся к окну.

Больше он не сказал ничего до самого конца поездки.

Норзерн-Стейт в этот час стояла свободная. Слева и справа лежал Нассау, новые улицы с новыми домами, одинаковыми до последнего окна, и между ними ещё оставались картофельные поля, которые доживали свой век. Водитель держал шестьдесят, не быстрее и не медленнее. Что характерно, нас никто не обогнал, и мы тоже никого не обогнали. Даже забавно.

Потянулся Куинс с его кладбищами по обе стороны от дороги, четверть часа подряд, холм за холмом, и камни на них стояли так тесно, что между ними не прошла бы тачка.

Потом кладбища кончились, и начался Бруклин.

Улицы стали уже и темнее, с бельём поперёк дворов и лавками в первых этажах, машина сбавила и дальше шла от светофора к светофору, через каждые два квартала. Никто в салоне не сказал ни слова и на этот счёт.

Дома стали ниже, потом пошёл коричневый камень, потом впереди открылось небо, какое открывается только там, где за домами вода.

На Монтегю мы свернули с Клинтон.

Машина остановилась у ступенек гостиницы и тот смешливый охранник быстро выскочил и открыл нам с Перри дверь. Через секунду мы с ним уже дышали бруклинским воздухом.

Швейцар «Босерта» сделал шаг от вращающейся двери и замер.

Он смотрел не на меня. Он смотрел на чёрный «кадиллак», на второй чёрный автомобиль за ним и на человека в плаще, который вылез с переднего сиденья и придержал мне дверь, и всё это заняло у него ровно то время, за которое я поднялся по трём ступенькам. Интересно, взгляд у парнишки кричит о том, что эти ребятки ему знакомы. Надо что ли расспросить его. Хотя… зачем?

Потом он вспомнил про фуражку и тронул её.

— Мистер Уилсон.

— Доброе утро.

Из второй машины выбрался Ленни, посмотрел на фасад в четырнадцать этажей и присвистнул. Потом, впрочем, быстро нашёлся:

— Так, я свой лимит на общение с вами выбрал на неделю вперёд. Фрэнк, Перри, рад был увидеться. Не надо долгих прощаний.

Тут он вскинул руку, затормозил проезжавшее такси и был таков.

Ну а Анастазия с охраной уехал в сторону порта.

Вестибюль в половине одиннадцатого стоял почти пустой. За стойкой разбирали почту, у колонны какая-то пара сидела над раскрытым атласом дорог, и от ресторана тянуло кофе и жареным беконом — там всё ещё завтракали.

Айзеншпис возник у меня сбоку, как он умеет, и открыл рот.

И закрыл.

Я в этом вестибюле уже ходил в одной рубашке, вчера утром, после Моники и её кофейника, и тогда всем оказалось решительно всё равно. Айзек тогда раскланялся так, будто облил меня сам.

Сейчас он шёл рядом и молчал. Понимаю, понимаю.

Пара над атласом подняла головы. Клерк за стойкой перестал перебирать конверты и держал их веером, забыв опустить руку. Никто ничего не сказал, и в этом молчании мы дошли до лифтов, и слышно было только нас.

Армандо отодвинул решётку.

— Доброе утро, мистер Уилсон, — своим обычным тоном сказал он.

Он нажал кнопку с цифрой, потом вторую, и кабина поплыла вверх.

За четырнадцать этажей Армандо не произнёс ни звука. Он смотрел прямо перед собой, на дверь, и держал руки по швам. Всё-таки хороший тут персонал. Понимает, когда можно потрещать с постояльцем, а когда нужно вот так молчать. Может и правда купить эту гостиницу?

В номере я стянул пиджак и бросил его на стул в прихожей.

— Я в душ. Подождёшь?

— Иди-иди.

Я включил воду, горячую, на максимум, и пару минут просто стоял под её струями и без единой мысли пялился в потолок. Хорошо…

Бритва, чистая рубашка, тёмно-синий костюм. Всё это заняло минут двадцать.

Когда я вышел, Перри стоял у окна и держал трубку у уха, а провод тянулся через всю комнату.

— … нет. Ничего. Скажи, что я буду после двух. — Он помолчал. — И верни мне машину из Хантингтона, она у ратуши. Да, я приехал на своей, а уехал на чужой. Вторые ключи в конторе, спасибо!

— Пошли завтракать, есть охота хоть стреляйся.

Отдельный кабинет у ресторана «Босерта» открывался из общего зала своей дверью, и обычно он закрыт. Но такому дорогому гостю как мне тут препон чинить, конечно, не стали.

Айзек довёл нас до двери сам и сам её закрыл.

Моника первым делом принесла кофе, отдельно от всего, и налила, и в этот раз кофейник в её руках вёл себя безупречно.

Потом принесли остальное: яичница с ветчиной, тосты, апельсиновый сок в запотевшем кувшине, и Перри взял себе то же самое, логично. Вряд ли он ел перед тем, как поехать за мной.

Перри дождался, пока она составит всё с подноса, выйдет и закроет за собой дверь.

Потом отодвинул чашку.

— Ну?

— Гадать бессмысленно, — сказал я, отвечая на невысказанную мысль о том, кто же заказчик. — Надо искать. Вот для этого мне и нужны вы оба. И ты, и Клинт.

Минуты три я ни о чём не думал вообще, а потом отложил вилку.

— И всё-таки это Форд, — сказал я. — Вот прямо чувствую, что это Форд.

— Фрэнк. Ты же сам сказал, что гадать бессмысленно, вот пару минут назад сказал.

— Да, но это не гадание. Это точно Форд.

— Фрэнк?

— Что?

— Если бы у тебя была машина времени, — Перри всё-таки распечатал пачку, — и мы бы с тобой сидели в этом кабинете году этак в двадцать шестом, я бы с тобой согласился не раздумывая. Но внучок Генри это не дедушка Генри. Номер второй, когда добрался до руля, первое, что сделал, — это спустился в подвал и выкинул на мороз Гарри Беннетта. Со всем его сервисным отделом. Слышал о таком?

— Я знаю, кто такой Беннетт.

— Тогда ты знаешь и остальное. Дед этими методами работал, а внук пятнадцать лет делает всё, чтобы их забыли. — Перри прикурил. — Да, он жирный ублюдок. Но он порядочный жирный ублюдок.

— А больше мы никому из по-настоящему больших игроков не наступали на хобот. Только по Генри оттоптались.

— Может, ты и прав, — сказал Перри. — Но искать всё равно надо. И на сегодня у нас по факту один нормальный вариант — заказная статья. Кто её готовил, когда и с чьей подачи.

Спустя ещё пять минут мы прикончили завтрак, и я продолжил:

— Я пойду спать. До вечера меня нет ни для кого. Ну а ты, — я развёл руками, — Первое и самое главное — Клинт. Найди мне Клинта, Перри. Хоть из-под земли, хоть через его же контору, хоть через тех его приятелей, о которых он мне не рассказывает. Со вчерашнего полудня от него ни слова, и мне это перестало нравиться ещё вечером.

— Он взрослый мальчик.

— Он взрослый мальчик, который двадцать лет отслужил в полиции этого города и вчера с утра занимался пирсом. Найди его.

— Дальше?

— Дальше пирс. Поезжай туда сам и убедись, что докеры начали делать своё дело как следует и наши малышки скоро будут у дилеров. Слова Анастазии это, конечно, весомо, но мне нужно увидеть всё своими глазами.

— Ты будешь спать в этот момент.

— Тогда твоими глазами. И третье. Газеты. Дневные выпуски, всё, что успело выйти с утра, и главное, что у них стоит в наборе на завтра. Хантингтон, ратуша, журнал участка. Любыми путями. Мне всё равно какими и во сколько это встанет, мне важно знать это сегодня, а не увидеть завтра на киоске у Марти. Ну а потом, когда я проснусь и ты найдёшь мне Клинта, обсудим, что делать дальше.

Перри придавил сигарету в пепельнице и поднялся.

— К шести буду знать по всем трём.

Наверх я поднялся через минут пять, спать хотелось уже просто нестерпимо.

В номере горничная уже успела прибрать, шторы развели, и через окно доносился всё тот же ровный гул порта, только теперь я знал, что он там означает и когда он вернётся.

Вчерашнего костюма в номере не оказалось, видать, забрали в прачечную.

Я снял пиджак, повесил его, ослабил галстук и подошёл к кровати, стягивая рубашку через голову, и тут в дверь постучали.

За дверью стояла Ребекка Моррисон.

Зелёного платья на ней уже не было. Она стояла в чём-то тёмном и простом.

Она подняла руку с ключами.

— Ваш выигрыш, мистер Уилсон.

Я взял ключи, сунул их в карман, а её саму взял за плечи, притянул к себе и поцеловал, и дверь закрывал уже другой рукой, не глядя, и она захлопнулась сама.

Ребекка упорхнула из моего номера, оставив вместо себя только запах парфюма, и когда я проснулся, её уже не было.

Проснулся я, кстати, от телефонного звонка, причём далеко не первого. Целых пять минут этот чёртов аппарат надрывался в своей трели, прежде чем наконец победил остатки моей усталости.

— Алло, — буркнул я в трубку.

— Фрэнк, мы с Клинтом уже целый час тебя дожидаемся внизу.

Голос Мэтьюза звучал до отвращения бодро. Как будто у моего адвоката не было бессонной ночи, а потом и дня на ногах. Он, в отличие от меня, точно не спал.

— Иду, — сказал я и положил трубку.

Делать нечего, пришлось вставать.

Интересно, как там Марион, думал я, стоя под тугими струями душа. Холодная вода, горячая, потом снова холодная. И так минут десять, прежде чем окончательно выгнал сон.

Настроение у меня в этот момент было отличное. Тем более что картинка, открывавшаяся мне из окна, была шикарная. На «Либерти Фёрст» работа шла в разгаре, и пока я завязывал галстук стоя перед окном, на грешную землю спустили очередную итальянку.

Перри занял дальний кабинет за рестораном, тот самый, где обычно обедают адвокаты, приехавшие к своим клиентам в «Босерт», и где двери такие, что можно говорить в полный голос.

Меня ждали трое. Люк, Перри и Клинт, который выглядел так, как будто миссис Каллахэн буквально пять минут назад подала ему свежую рубашку и отглаженные брюки.

Я думал застать человека, который двое суток не показывался на глаза и всё это время ходил по чужому берегу. И застал человека, которому эти двое суток пошли на пользу.

Он занимался тем, чем занимался двадцать лет, и это ему шло.

— Фрэнк, — сказал Каллахэн и отодвинул тарелку.

Я сел напротив. Перри посмотрел на меня, и по его лицу мне стало понятно, что всё, что я сейчас услышу, он уже слышал.

— Давай, — сказал я.

— Стропа нет.

— То есть?

— То есть нигде нет. У медэксперта только тела. Береговая охрана железо не забирала, они пишут своё и вызывают людей к себе. Сюрвейер от страховщиков был на судне во вторник утром, снимал повреждения по трюму и по грузу, а гак и строп его не интересовали, потому что за такелаж отвечает не он. — Клинт говорил ровно, как читают рапорт, точно так же, как в понедельник на пирсе. — В такелажной кладовой на пирсе списанного стропа за эту неделю не проходило. И на палубе его тоже нет. Я смотрел сам, дважды.

— Могли выбросить за борт.

— Могли, запросто. Железо в порту теряется каждый день, а после того, как под ним подавило двоих, оно теряется тем более. Если бы у меня была только эта половина, я бы к тебе не приехал.

— Есть вторая.

— Есть. — Он придвинул к себе пепельницу Перри и вытряхнул сигарету из своей пачки. — С этим стропом в то утро работали три человека. Двое заводили его на машину на палубе, третий выдал его из кладовой.

— Имена.

— Ковач и Салливан на палубе. Кладовщик Дойл.

Он прикурил.

— Ковач и Салливан дома. Оба. Первого я нашёл вчера к вечеру, второго сегодня утром.

— И?

— И оба в стельку. Просто в дребодан. С женой Салливана я говорил. Она в дверях мне и рассказала всё, Не жаловалась и никого не обвиняла. просто стояла и спрашивала меня, что ей теперь делать. Десять лет, говорит, ни разу. Ни на Рождество, ни когда мать хоронили. У него в среду смена.

Он подержал паузу.

— Она думает, что это от того, что он видел в трюме.

— А ты?

— А я думаю, что он видел в трюме то же самое, что видели ещё полторы сотни человек, и полторы сотни человек вчера вышли на работу.

В кабинете стало тихо. За стеной, в ресторане, кто-то засмеялся и тут же смолк.

— Дальше, — сказал я.

— Дальше Дойл. — Каллахэн посмотрел на кончик сигареты. — Дойла нет.

— В смысле он не вышел на работу?

— В смысле его нигде нет. На пирсе не появлялся, в локале сами ничего не знают. Дома его тоже нет.

— Загулял?

— Нет. Семьи там тоже нет. Дом пустой. Я этого не говорил а вы этго не слышали… — он воровато огляделся, — замок там не замок а так, одно название, перочинным ножиком вскрыть можно. Так вот, по дому видно что они убежали. И убежали в спешке. Так что весь мой опыт подсказывает что искать нам надо как раз этого Дойла. Просто так вот так не бегают.

— Ясно, перри, что там с пирсом.

— Работает со вчерашнего полудня. — Мэтьюз ответил сразу, будто держал эту фразу наготове. — Я стоял там час. Двенадцать бригад, обе стрелы ходят, к вечеру сняли с судна семьдесят с чем-то машин. Если так пойдёт, к субботе трюмы будут пустые, и первые уйдут дилерам в понедельник. Претензий по грузу пока три, все по мелочи, краска.

Всё это я уже слышал сам, из окна, за час до того, как спустился. Но услышать своими ушами и услышать от Перри — разные вещи, и я кивнул.

— Что в Хантингтоне?

— В Хантингтоне всё кончилось, — сказал Перри и придвинул к себе пепельницу. — Того, кто сбил девушку, взяли вчера к вечеру. Парень из Коммака, двадцать лет, ехал домой с того же поля и был пьян до такой степени, что до утра не понимал, о чём его спрашивают. Когда понял, рассказал сам, ещё до второго вопроса. Машина отцовская, отца нет, мать работает на фабрике. Ни у окружного прокурора, ни у шерифа вопросов больше ни к кому нет, дело закрывают. Твоё обязательство явиться я снял сегодня утром и бумагу забрал.

— А как она?

— В сознании. — Мэтьюз чуть развёл пальцами. — Я говорил с врачом сам, минут двадцать. Закрытая черепно-мозговая. В себя она пришла утром и с тех пор не уходила, мать узнаёт, на вопросы отвечает. Голень сломана в двух местах, вправили и загипсовали ещё ночью. Два ребра. Больше всего они боялись внутреннего кровотечения и потому первые сутки не обещали ничего, но за сутки ничего не открылось, и температуры нет. Врач сказал дословно: оснований для беспокойства на сегодняшний день не вижу. Больше из него ничего не вытянешь, они дальше этого не ходят.

Дышать стало легче, и только теперь я сообразил, что двое суток дышал не полностью.

— Люк, съезди завтра с утра в Хантингтон и отвези ей цветы.

— Хорошо, мистер Уилсон, — сказал Люк и записал.

Я достал портсигар и закурил. Официант подошёл сам, без просьбы, долил мне кофе, долил Перри и ушёл, и всё это время за столом никто ничего не говорил.

— С этим разобрались, — сказал я, когда за ним закрылась дверь. — Что у нас дальше? Газеты?

— Да, они родимые. Я поговорил с Биллом Уайзманом из Эй-Би-Си, он мне должен по мелочи, и можете не спрашивать, там ничего интересного. Тот позвонил каким-то своим дружкам у Хёрста, те позвонили ещё куда-то. Ничего особенного, обычное дело. В общем, у меня есть фамилия человечка, который принимал материал и плату за него.

— И когда ты его навестишь?

— А зачем я? — Перри повернул голову. — Клинт, ты уже подобрал детектива повнушительнее?

— Конечно.

— Хорошо. Это значит Хёрст. А «Пост»?

— С ними ещё проще. У них в Лос-Анджелесе работает мой старый приятель, мы с ним чуть богу душу не отдали во время «Маркет-Гарден». Крис через неделю будет в Нью-Йорке и всё выяснит.

— А ему скажут?

— Ему? Конечно нет. Но он трахает сестру жены их выпускающего редактора и говорит, что дамочки ну очень болтливые. А у редактора вода в заднице не держится. Так что выяснит.

Музыка в «Хадсоне» отличная. Надо узнать, что ли, кто им поставлял оборудование, и обсудить с Шелби, чтобы эти ребята и нам поставляли.

Мой тёзка Синатра лился из динамиков мёдом, пока я ехал из гостиницы в офис.

В офис я вошёл в двадцать минут девятого, и первое, что увидел, — Лару за её столом с телефонной трубкой у уха и карандашом в руке. Второе — что у стены в приёмной, там, где обычно ничего не стоит, стоят четыре плоских картонных короба, перевязанных бумажным шпагатом. Их даже не вскрывали.

— … да, я поняла. Я перезвоню. — Лара положила трубку. — Доброе утро, мистер Уилсон. Мистер Мэтьюз будет к десяти и просил передать, что бумаги у него готовы, все. Люк выехал в семь, звонил с дороги.

— Доброе.

— Мистер Уилсон, вы позавчера переносили…

— Наше милое маленькое шоу на завтра, которое оказалось в итоге вчера, — подхватил я её слова на полуслове. — Да, Лара, я помню. Организуй всё к четырём часам.

— Сколько нужно девушек?

— Сама реши, ты же умная.

— Их можно взять из агентства, но за такой срок они возьмут вдвое.

— Сама реши, я же сказал. И не важно. Вдвое, втрое, сколько скажут. Мне нужны самые лучшие. Не лучшие из тех, кто свободен, а просто лучшие.

— Мистер Уилсон, это совсем другие деньги.

— Лара, эту коллекцию шьют для лучших женщин этого города. И показывать её должны тоже самые лучшие.

— Я позвоню Фордам, — сказала Лара и уже начала писать.

Я остановился на полпути к своей двери.

— Кому?

— В агентство Фордов, мистер Уилсон. Эйлин Форд, Второе авеню. Больше вам никто четверых к четырём не соберёт.

— Форды, Форды, Форды. Кругом одни Форды, — пробурчал я. — Ладно, может, хоть от этих будет какая-то польза.

— Мистер Уилсон. — Голос Лары звучал игриво.

— Что?

— Вы сказали, что показывать должны лучшие.

— Именно так.

— Там есть вещи и для меня.

Улыбкой, с которой она это произнесла, можно было освещать нью-йоркскую гавань.

— Именно так.

— Значит, и я лучшая?

— Конечно. А ты что думала, я взял тебя только за то, что ты умеешь быстро печатать, знаешь всех секретарш этого города вместе с их любовниками и варишь вкусный кофе? Конечно, ты лучшая.

— Нет, мистер Уилсон, это вы тут лучший.

Да, милая. Но не старайся, я не сплю со своими секретаршами.

Лара ушла к телефону, а я к себе, и не успел снять пиджак, как она постучала и приоткрыла дверь.

— Мистер Уилсон, междугородная. Флорида.

— Кто?

— Ваш дядя.

Я сел и снял трубку не сразу.

Так, быстро прикинул я в уме: с Картахены он мне не звонил, я ему тоже. Он тогда обиделся, я решил, что это ненадолго, а потом всё как-то завертелось. И вот мой дорогой любитель бабочек и термитов позвонил сам.

— Дядя.

— Фрэнк. — Голос у него шёл через треск, но бодрый, даже слишком. — Ты дома или в конторе? В конторе, раз я тебя нашёл. Слушай, я завтра буду в Нью-Йорке.

— Завтра?

— Завтра. Утренним. Или дневным, там видно будет, я ещё не брал билет. — В трубке что-то стукнуло, будто он переложил её из руки в руку. — Нам нужно поговорить.

Я подождал, не будет ли продолжения. Продолжения не было.

— О чём?

— При встрече, Фрэнк. Это не телефонный разговор.

Хмм, а вот это странно. И совершенно не похоже на человека, который по междугородной сорок минут объяснял мне разницу между африканскими термитами и Reticulitermes flavipes, а однажды позвонил из Монреаля исключительно затем, чтобы сообщить, как именно месье Ганьян обозвал Кусто.

— Хорошо, — сказал я. — Приезжай.

— Всё, не трать деньги, я звоню с почты. До завтра.

И повесил.

Я подержал трубку, послушал гудки и положил её на место.

В десять приехал Перри с иском к судовладельцу и стивидорной конторе за простой груза. Я всё прочитал, нашёл опечатку в названии собственной компании и подписал. Перри забрал бумаги и уехал подавать.

К музею я подъехал в три.

Это уже третий мой визит в сие богоугодное заведение, и в отличие от первых двух куда как скромный. В первый раз рядом со мной под вспышками фотоаппаратов стоял итальянский посол и Эмма. Потом, когда мы презентовали сокровища «Аточи», над всеми довлел блеск презренного металла.

Ну а сегодня формалин. Формалин, пыль и мысль, сверлящая мне черепушку: «Что ты тут забыл, Фрэнки?»

Меня никто не встретил, и это, признаться, слегка царапнуло.

Хотя нет, встретили.

— Мистер Уилсон! — Кристиан Холл вынырнул откуда-то сбоку, из служебной двери, и на ходу сунул под мышку папку, чтобы освободить правую руку. — А я боялся, что вы не приедете. Идёмте, у нас наверху.

— Наверху — это где?

— Отдел насекомых и пауков. Четвёртый этаж, но подниматься придётся с той стороны, тут лифт грузовой и в нём везут витрину.

Мы пошли через зал, мимо каноэ, мимо стеклянных кубов с чучелами, и Холл всю дорогу говорил.

Про то, что публику сегодня не ждут, что это внутреннее дело отдела и человек тридцать, ну сорок. Что кофе будет, а спиртного не будет, потому что президент музея на этот счёт имеет твёрдое мнение. Что моего дядю тут знают лет двадцать, а он, Холл, до вчерашнего дня не подозревал, что доктор Уилсон и мистер Уилсон — родственники.

Лестница кончилась дверью без таблички, за дверью начался коридор, и в коридоре стоял такой запах, что я на секунду задержал дыхание. Спирт, старое дерево и что-то ещё, сладковатое, от чего в носу делается сухо.

— Формалин, — сказал Холл, не оборачиваясь. — Вы привыкнете. Все привыкают.

В длинной комнате с окнами в парк обе стены занимали шкафы до потолка. Шкафы стеклянные, за стёклами ящики, на ящиках номера. Посередине сдвинули два стола, накрыли их белой бумагой, и на бумаге разложили то, ради чего сюда пришли сорок человек.

Я подошёл и посмотрел.

Пробирки. Штук двадцать, в деревянном штативе, заткнутые ватой, с бумажками внутри. В каждой на дне лежал сор — мелкий, серо-рыжий, ссыпавшийся в кучку. Я наклонился ближе и разглядел, что сор состоит из отдельных штук, и у каждой штуки спереди торчал нос.

Рядом прикнопили к картону фотографии. На фотографиях стояло поле, на поле — плоские серые плиты в человеческий рост, и у одной внизу кто-то положил складную линейку.

И всё. Вот и вся выставка.

Дядю я нашёл у дальнего окна, и нашёл не сразу, потому что ожидал свитер.

Он приоделся. Серый костюм, галстук завязан узлом, каким галстуки не завязывают, через плечо на чужом ремне висит «Лейка» в потёртом чехле, и вдобавок он побрился — не сегодня, а вчера, судя по всему, потому что к вечеру у него уже пробивалось. Очки на нём при этом сидели те же самые, с примотанной изолентой дужкой.

Вокруг него стояли четверо и все говорили одновременно.

— Фрэнк! — Он увидел меня через их головы и замахал рукой так, что чуть не сбил очки. — Иди сюда, я тебя познакомлю!

Я не пошёл. Помахал в ответ и остался у стены.

Тут вообще получалась любопытная штука. В этом самом здании, четырьмя этажами ниже и четырьмя днями раньше, я стоял под софитами и триста человек записывали за мной каждое слово. А здесь на меня посмотрели ровно два раза: один раз — когда я вошёл, второй — когда сообразили, что я не из их числа, и потеряли интерес окончательно.

Потом кто-то постучал ложкой о чашку, и разговоры стали стихать.

К столам вышел человек лет шестидесяти, невысокий, в твиде, и заговорил, не повышая голоса, отчего все, кто стоял сзади, немедленно подались вперёд.

(Альфред Эмерсон, профессор Чикагского университета, с 1940 года научный сотрудник Американского музея естественной истории и признанный мировой авторитет по термитам. Собранная им коллекция — около миллиона экземпляров — легла в основу музейного собрания, крупнейшего в мире. — Прим. автора.)

Говорил он минут семь, и первые четыре я не понимал вообще ничего.

Латынь, потом какие-то солдаты, потом опять латынь, потом про Австралию, и на Австралии по комнате прошло движение — не шум, а именно движение, все чуть шевельнулись разом. Тут я перестал скучать и начал слушать внимательнее.

Дальше он сказал, что подобное известно ровно за одной группой, и группа эта живёт на другом конце света и приходится найденному существу очень дальней роднёй. И что, следовательно, речь идёт не о случайности.

— Доктор Уилсон, — сказал он, — два года провёл в нечеловеческих условиях и рисковал жизнью ради науки.

— Ну, риск получился из-за моей оплошности! — крикнул дядя от окна. — Ну кто знал, что порошок для обеззараживания воды на вид такой же, как морфин?

Комната захохотала.

— Смейтесь, смейтесь, — дядя развёл руками. — Признаю, должно быть, это смешно — наблюдать, как профессора энтомологии снимают с метеовышки, когда он кричит на всю округу, что он всё понял и люди на самом деле птицы.

— Сотни измерений, — продолжил Эмерсон, дождавшись тишины. — Целая система, разработанная профессором Уилсоном, которая одна тянет на огромную научную статью. Брайан, мы ещё поговорим об этом, методология, возможно, даже более важна, чем полученные результаты. Сотни фотографий и тысячи страниц, которые доктор Уилсон писал даже тогда, когда лежал с лихорадкой. Это огромный труд, титанический. А вы меня знаете! И доктор Уилсон чуть ли не лучше всех. И вот он, результат, господа!

Он взял со стола пробирку, поднял её на просвет и назвал имя.

Латынь я не разобрал, потому что она у него шла слитно, как одно длинное слово. Разобрал я только середину.

Franki.

Секунды три я стоял и думал, что ослышался.

Потом сорок человек начали хлопать, и трое ближайших повернулись ко мне.

Твою мать.

Дядя пробирался ко мне через комнату, сияя так, что хоть подключай его к сети, и по дороге его хлопали по плечу, а он кивал и всё смотрел на меня, проверяя, дошло ли.

Дошло, дядя. Дошло.

Дядя! Ну почему нельзя было открыть какого-нибудь скорпиона и назвать его моим именем? Или, ну не знаю, шершня. Фрэнки Хорнет бла-бла-бла, это стильно, это сексуально. Это можно продать. А вот мелкого ублюдка, который жрёт дома моих нынешних и будущих покупателей? Ну почему ты не львов в конце концов изучал!

И дядюшка буквально вложил в руки моих недоброжелателей обалденную метафору. Фрэнк Уилсон — термит, который пожирает что? Да всё что угодно, изнутри.

И ведь возразить нечего!

— Ну? — сказал дядя, добравшись.

Я взял его под локоть и отвёл на полшага к окну.

— Дядя. Ты хоть понимаешь, что ты сделал.

— О да, понимаю, мой милый. — Он снял очки и начал их протирать галстуком. — И я слышу по твоему тону, что ты тоже понимаешь!

— Термит.

— Ну да.

— Ты назвал в мою честь термита.

— Да, да! И не просто термита! Это термит, который произведёт революцию! — Он поднял на меня глаза, и глаза у него оказались совершенно счастливые. — Племянник, ты просто не понял масштаба. Ты хлопал вместе со всеми и не понял, чему хлопал.

— Так объясни.

— Одно и то же решение. — Он выставил два пальца и потряс ими у меня перед лицом. — Под Дарвином, в Австралии, живёт термит, которого так и зовут — компасный. Он кладёт клин и разворачивает его по сторонам света. А мой — вернее, теперь уже твой, твой, Фрэнки! — кладёт точно такой же клин под Тулеаром, на Мадагаскаре, и между ними полмира воды, и родня они друг другу такая дальняя, что вы с китайцем на их фоне родные братья. Общего предка, который бы это умел, у них не было и быть не могло, некому было им передать. Значит, каждый дошёл сам.

— И что из этого следует?

— Как это что? — Он даже отступил на полшага. — Из этого следует, что передаётся по наследству правило, по которому куча получается. Сама куча не передаётся, её каждый раз кладут заново. А правило короткое, в одну строчку, что-нибудь навроде «клади туда, где холоднее», и оно само разворачивается в двухметровое сооружение, одинаковое на двух островах, потому что солнце и там и там ходит одинаково.

Он снял очки и снова начал протирать их галстуком.

— И вот тебе последнее, а потом можешь идти к своим машинам. Рабочий термит слепой. Он свой термитник целиком не видел ни разу за всю жизнь и увидеть не мог. Никто ему не показывал, никто над ним не стоял, чертежа не существует. А стоит эта штука по компасу с точностью до двух градусов, и я это померил.

Я открыл рот, но он меня перебил.

— Фрэнк! Всё-таки испортили тебя деньги! Ты, как случилось с твоими родителями, стал очень приземлённым. Не узнаю того мальчика, которому я по вечерам читал Линнея и Ливингстона. И ты, наверное, уже и не помнишь, как засыпал у меня на коленях под мои рассказы про окрестности Килиманджаро и озеро Чад. Эх…

И тут мне сказать стало решительно нечего.

Потому что своим именем вид назвать нельзя, это у них там неприлично, а моим — можно и даже красиво. Он всё сделал правильно. Он вообще, если разобраться, сделал мне подарок, и в его системе координат — ценнейший из существующих. Медицинский факт, с точностью до двух градусов. Ага.

— Поздравляю, мистер Уилсон, — сказал кто-то у меня за плечом.

Я обернулся и увидел незнакомого старика с чашкой кофе.

— Спасибо, — сказал я и улыбнулся ему так широко, как умею.

Есть вещи, которые не поручишь никому. Хоть держи пять тысяч человек в штате, два десятка адвокатов и полсотни лучших сыщиков восточного побережья.

Кое-что приходится делать самому.

Например, посмотреть в глаза той, что обокрала твоего единственного родственника. Забрала у него сердце, покой и сон, всё разом и, судя по всему, надолго.

С дядей Брайаном случилось именно это.

Доктор Уилсон, насколько я его знаю, всю жизнь хранил верность одной единственной даме, Её Величеству Науке. На ней он женат, ей посвящает бессонные ночи и тысячи исписанных страниц, и её именем, а не моим, следовало бы называть найденного им термита. Вот кому дядя предан по-настоящему. Во всяком случае был.

Нет, случались у него и увлечения из плоти и крови. Но первой всегда оставалась именно Она.

Ровно до этой недели. Потому что вот же, седина в бороду, бес в ребро! Мировое светило термитоведения наконец-то влюбилось как малолеток. Втрескалось по уши. Прям вот до самого донышка, до корней, до основания.

Зовут её, со слов дяди, Элинор Марш. Вдова. И, что делает ему честь, вдова с тремя взрослыми детьми, а это при её возрасте, ей за пятьдесят, совсем не удивительно. И заодно снимает часть вопросов. Будь предмет дядиного обожания помоложе и другого сорта, я бы первым делом заподозрил охотницу за чужими деньгами. Притом умную, изобретательную и с умеренным аппетитом. Сесть на шею одному Уилсону, чтобы тянуть деньги из другого. Схема лучше, чем просто попытаться прыгнуть в мою койку. Но тут вроде не тот случай.

Хотя списывать это со счетов рано. Кто знает, что там на самом деле.

Миссис Марш у нас вдова коммандера Уолтера Роланда Марша, одного из старших офицеров несчастной «Аризоны», погибшего тогда же, когда и все остальные 1176 членов экипажа.

Она женщина со средствами, со слов дяди это не пенсия несчастной вдовы, а деньги семьи, и половину года она проводит здесь, в Нью-Йорке и Аннаполисе, а вторую половину в Ницце, где у неё дом. Притом, что тоже характерно, движется миссис Марш всегда против потока. В самые сочные курортные деньки Лазурного берега она в Штатах.

Ещё одним штрихом к портрету Элинор является то, что она детская писательница. И много пишет как раз о море. Сборник её рассказов о морском коньке Пинки и его друзьях губке Смайли и каракатице Чарли сейчас готовится к переизданию.

— И как она выглядит, эта твоя сказочная королева? — спросил я дядю, когда он мне рассказал про миссис Марш.

— Чего это королева, а не принцесса? — удивился он тогда.

— Ну какая она принцесса? В пятьдесят в сказках всякая уважающая себя женщина или королева, или ведьма. Так что нет, не принцесса. Ведьма? Тоже вроде нет. Так что королева.

— Ладно, — рассмеялся мой влюблённый биолог и полез в карман пиджака. — Вот, любуйся на мою королеву.

Высокая и тонкая, породистая. Длинная шея, узкие плечи, вылепленные скулы, прямой нос без единой лишней линии. Овал лица не поплыл, как свойственно более фигуристым дамам, нет. Она сухая, но не мумия. Морщины явно есть, но она их не прячет.

Я бы сказал, что такие как она были ровно ко времени лет тридцать назад, когда в моде ходили плоские и прямые, а платья шили так, будто талии у женщины нет вовсе. А вот сейчас, когда вся страна сходит с ума по песочным часам, она не ко двору совершенно. И судя по всему, ей на это глубоко наплевать. Но стать и порода видна, да. Этого у неё не отнять.

Короткая стрижка, всё очень аккуратно и дорого. Стоимость услуг парикмахера так и кричит с этой фотографии.

Щёлкнул её дядя за столиком кафе, вполоборота к камере. Костюм тёмно-синий, жакет и юбка, на шее жемчуг в одну нитку, и это всё, если не считать кольца. На столе портсигар с инкрустацией, и как будто бы это семейный герб, что ли? Клинту это пригодится.

А ещё она улыбалась. Очень по-доброму улыбалась тому, кто её снимает.

Карточку я забрал, дядя даже не заикнулся сказать ничего против, просто понимающе посмотрел, как она исчезает у меня в кармане. Он только тихо протянул, как будто самому себе: «Каллахэн, понятно» — и всё.

И он совершенно прав.

Фотку я забрал как раз для Клинта. Кому как не ему проверять, с кем связалось наше мировое светило биологии. Так что мой влюблённый дядюшка не такой уж и дундук. Кое-что он понимает даже сейчас.

Но вот составить своё собственное впечатление я должен сам. Не дожидаясь выводов Клинта и того, что его ребятки найдут в корзинах с чужим грязным бельём. Тем более что есть у меня подозрение, и я хочу, чтобы оно оправдалось, что в этот раз землю носом они будут рыть напрасно.

В отличие от того, с чем дядя ко мне пришёл на самом деле. Миссис Марш это было так, прелюдией. Вступлением, так сказать.

Потому что за обедом в «Плазе», между супом и кофе, выяснилось, ради чего мой дорогой доктор Уилсон проделал путь из Флориды и весь вечер накануне говорил, что разговор не телефонный.

Началось всё две недели назад. Дядюшка подхватил лёгкую простуду на «Алессандре», как это он умудрился, я не знаю, и мы его спровадили на берег поправлять здоровье. Материалы, которые мы наснимали под водой, в это время благополучно хранились у Франкенхаймера в монтажной. Джон лениво просматривал их в свободное время и по моей просьбе прикидывал, как из всего этого великолепия он будет делать фильм.

Когда-то потом, после «Гран-При» и вовсю обсуждаемого стартового фильма о Бонде. Именно это у нас в планах.

В итоге же дядя где-то познакомился с миссис Марш, которую каким-то ветром занесло во Флориду прямиком из Ниццы. Где она только что посмотрела один фильм.

Да-да. Тот самый «Мир тишины» Кусто.

И, судя по всему, рассказывала о нём дяде так, как рассказывают о чуде. Полтора часа, огромный экран, цвет, рыбы, полные залы. А дядя слушал и медленно закипал. Потому что у него самого имелось ровно то же, только лучше! Во всяком случае по декорациям. Галеон, серебро, богатейшая фауна залива.

Не хуже, точно не хуже. И он не только в этом не сомневался, он ей это сказал.

А потом повёл показывать, чтобы слова не выглядели как пустое бахвальство.

Дальше я эту сцену вижу так ясно, будто стоял рядом.

За стеной у Франкенхаймера снимали очередной дубль, и оттуда тянуло дымом, что-то горело и кто-то в двадцатый раз падал с капота машины. А в монтажной мой дядя крутил миссис Марш наши кадры, и на экране поднимали из ила серебро и аквалангист плыл над бортом галеона.

И она задала единственный вопрос, который в такой обстановке вообще можно задать.

«Я так понимаю, доктор, фильм будет делать мистер Франкенхаймер? Раз уж он режиссёр у вашего племянника».

Логично же. Совершенно логично.

Там, в монтажной, дядя ей, судя по всему, ничего толком не ответил. Сделал он это позже, когда они ушли с площадки и сели ужинать, и вот это он мне пересказал сам и с большим удовольствием.

'Нет, что вы. У моего племянника одни барыши на уме. Он из этого сделает коммерческое шоу, а то и вставит куском в свой очередной фильм, и будет там всё то же самое — дым, стрельба, шпионы, лишь бы выжать побольше денег. А это наука. Наука и настоящее искусство.

Я сам всё сделаю'.

А так как умение отвечать за свои слова за ним водилось, он решил заняться этим прямо сейчас. Тем более что сказал он это такой женщине!

Дядя пошёл искать даже не режиссёра. Он пошёл искать многостаночника. Того, кто сделает фильм его мечты. Вернее, фильм мечты миссис Марш. То, что вообще-то это не совсем его материал и распоряжаться им единолично нельзя, дядя не подумал.

Понимаю, к чему такие пошлые мелочи, когда на кону Любовь!

В итоге он нашёл-таки своего человека-оркестра. Всего за три дня, что счёл большой удачей.

Рэймонд Тёрнер, режиссёр, сценарист, писатель, оператор, продюсер, художник и всё-всё-всё. Плюс ещё и очень хороший человек.

Никаких бумаг после себя этот Тёрнер не оставил, ни договора, ни сметы, ни хотя бы расписки, а двадцать тысяч долларов задатка получил наличными и под честное слово. Зато дядя помнит наизусть всё, что тот ему говорил, и пересказывает слово в слово, с интонациями и паузами. Что он один разглядел в этих плёнках то, чего не видит больше никто. Что Кусто снимал красиво, а доктор Уилсон снимал точно, и это совершенно разные вещи. И что бумаги между людьми науки унижают обоих.

Первые пару дней дядя с ним плотно общался, работал. И Тёрнер даже показал какие-то намётки. А потом всё! Как не было его. Исчез вместе с двадцатью тысячами долларов и двумя катушками с нашими подводными приключениями.

Дальше начинается самое интересное.

Дядя приехал ко мне вовсе не жаловаться. Про деньги он за весь обед не заикнулся ни разу, и управы ни на кого не искал.

Он приехал просить меня найти хорошего человека, который пропал.

Потому что мало ли что бывает с людьми. Заболел, попал в беду, уехал доснимать и не успел предупредить, лежит сейчас один в чужом городе, а мы тут сидим и едим рыбу. У племянника ведь есть сыщики, племянник умеет находить кого угодно, вот пусть и найдёт. Вот и вся его просьба.

Я пообещал ему, что этого человека найду.

Дядю я посадил в такси у подъезда «Плазы», сунул водителю пятёрку и объяснил, куда везти, потому что дядя собирался объяснять это сам и начал бы с истории города. Такси ушло вниз по Пятой, а я вернулся в холл и нашёл телефонную кабину у гардероба.

Где сегодня вечером будет миссис Марш, я знал от него же. Она сказала ему сама, ещё во Флориде, что двадцать седьмого у неё концерт и благотворительный ужин в клубе на Норт-Шоре, и дядя пересказал мне это за обедом с таким видом, будто сообщал расписание поездов. Женщина, которая говорит мужчине, где её найти вечером, прятаться не собирается. Это я тоже отметил.

Лара сняла трубку на втором гудке.

— «Way of Future Limited».

— Это я. Что у нас?

— Мистер Уилсон, звонил мистер Дорси из комиссии. — Она запнулась, и по этой запинке я понял, что фамилию она записала и теперь читает с листа. — Просил передать, что видел вашу бумагу в суде и что это не то, о чём вы с ним договаривались. И просил не затягивать.

— Так и сказал — договаривались?

— Так и сказал.

Ну да. Договаривались. Двое в моём кабинете, я у окна спиной к ним, и на прощание «это будет большая ошибка, мистер Уилсон». Видимо, в комиссии это называется договорённостью. И видимо, судебные реестры они читают быстрее, чем мы газеты.

— Дальше.

— Мистер Вуд оставил для вас пакет, он у меня в сейфе. Просил передать, что о встрече в Лондоне договорился, но дата пока подвисла и ему нужно понимать, когда вы летите. Он говорит, ему надо успеть найти сиделку для матери.

— Какую сиделку? Это ещё что за новости?

— Миссис Вуд на прошлой неделе упала и сломала шейку бедра. Она в больнице, мистер Уилсон. Мистер Вуд ездит к ней каждый вечер после работы.

Я помолчал.

Всю неделю этот человек просидел у меня в кабинете над своими папками. Привёз доклад из Лондона, выслушал, что мне нужно к Рождеству, расписал реестр судовладельцев, и ни разу, ни единым словом не обмолвился о том, что у него дома. А дома у него мать в больнице с переломом, который в её возрасте называют другим словом.

Это делает ему честь. Больше, чем весь его доклад. Дома всё рушится, а он сидит у меня и считает танкеры. Профессионал.

— Лара, дату я назову сегодня к вечеру, так ему и передай. Теперь слушай. Мне нужно приглашение на сегодня, клуб на Норт-Шоре, там концерт и благотворительный ужин. Найди, кто это устраивает, и скажи, что мистер Уилсон хотел бы внести свою лепту. Сумму не называй, пусть сами придумают, они это умеют. Второе: пакет от Вуда пусть лежит у тебя на столе, я заеду. И третье: к моему приезду смокинг. Не чёрный. Navy.

— Мистер Уилсон! От «Плазы» до офиса всего полчаса максимум. Смокинг? Как?

— Лара, дорогая. Я тебе плачу не только за идеальную форму груди и бесконечные ноги. Придумай как.

В трубке стало тихо, и я уже приготовился услышать, что она об этом думает, но услышал другое.

— Тут мистер Мэтьюз, он вас ждёт. Даю.

Трубку передали из рук в руки, и я услышал, как Перри отодвигает стул.

— Фрэнк. Три вещи и одна на завтра.

— Давай.

— Первое. «Либерти Фёрст» никуда не идёт. Полиция и Береговая охрана держат судно как место происшествия, пока не закончат, а когда закончат, не говорят. Разгружать разрешили, уходить нет. И судовладелец это уже понял. Сегодня его агент прислал письмо: каждый день стоянки они ставят в счёт владельцу груза, то есть тебе, и если счёт не будет оплачен, подадут встречный иск за простой судна.

— Они? Мне? За простой?

— Именно так. Я этого ждал, но не думал, что так быстро. С их точки зрения судно стоит из-за нашего груза, значит, простой наш, а не их. С Монровией ты будешь судиться до пенсии, а вот выставить тебе счёт они могут и отсюда, через агента, что, собственно, уже сделано.

— Ясно, что ещё?

— Второе. Стивидоры. Их адвокат прислал предложение. Простой груза они оплачивают быстро и без суда, сумму называют приличную. Условие одно: вдовы подписывают отказ от претензий к конторе. А поскольку деньги вдовам идут через твой фонд, подписывать они предлагают у нас, в твоём присутствии, чтобы, как они выразились, всем было спокойнее.

— То есть я плачу вдовам, и я же беру у них подпись.

— Они хотят, чтобы твой фонд стал их страховкой. Ты платишь, они чисты, и придраться не к чему. Красиво придумано, Фрэнк, я бы сам лучше не сделал.

— Третье?

— Третье — Береговая охрана. Они назначили слушания по происшествию. Ты спускался в трюм, ты свидетель, тебе повестка. Среда, третье октября, десять утра.

— Перенести никак?

— Береговую охрану не переносят, Фрэнк. Это не комиссия, это флот. Я попробую договориться о письменных показаниях под присягой, но обещать ничего не буду.

Я посмотрел на часы, потом на сигарету, потом снова на часы.

— И на завтра?

— Похороны. Донахью в десять, церковь Визитейшн в Ред-Хуке. Риццо в полдень, Сакред-Хартс на Хикс-стрит. Между ними полчаса пешком, машиной дольше. Анастазио будет на обоих и будет смотреть, на каких будешь ты.

— На обоих.

— Я так ему и передал.

До Монтегю-стрит я доехал за тридцать пять минут. Клинт оказался в офисе, он о чём-то очень долго и подробно говорил с девочками-машинистками, и главными его словами были «конфиденциальность», «корпоративная этика» и «профнепригодность».

Я позвал его к себе в кабинет и, когда дверь закрылась, подал карточку.

— Знакомься. Это Элинор Марш, возраст около пятидесяти, вдова морского офицера и первая любовь моего дядюшки. Они пару недель назад познакомились во Флориде.

Клинт взял снимок и повернул его к свету, и я успел выкурить полсигареты, прежде чем он положил его обратно.

— Сколько лет Брайану?

— Пятьдесят шесть.

— Он очень умный мужик. Гений. Я не шучу, Фрэнк. Первый раз влюбиться в пятьдесят шесть. Это настоящая мудрость. Мне бы так. Что мне про неё найти?

— Всё. Я не думаю, что она не та, за кого себя выдаёт. Но не хочу, чтобы старику разбила сердце какая-то тварь. Будем считать это нашим вложением в мировую науку.

— Ага, как там её. В термитоведение. — Он записал фамилию и поднял глаза. — Только имей в виду, Фрэнк, что если она окажется чистой, ты мне не поверишь и заставишь копать второй раз.

— Заставлю.

— Вот и я о том же. Это всё?

— К сожалению, нет. Вторая часть куда менее приятная для дяди.

— Снова он?

— Ага.

Я закурил и рассказал ему про Тёрнера.

Клинт положил карандаш поперёк блокнота и посмотрел на меня так, будто я сказал что-то на другом языке.

— Фрэнк. А вы точно родственники?

— Что?

— То. Твой дядя вот так вот сходу верит какому-то прохвосту и отдаёт ему двадцать тысяч долларов. Просто так. Просто потому, что тот сказал ему то, что наш влюблённый профессор хотел услышать. — Он подался вперёд. — Никто, чёрт возьми, никто не отдаёт двадцать тысяч долларов парню, с которым познакомился час назад. Никто! Кроме твоего дяди.

Возразить мне на это оказалось нечего. Да, двадцать тысяч как корова языком слизала. И две катушки бесценного материала. Только бы с ними ничего не случилось.

— Найди мне его, — сказал я.

— Найду. Такие в одиночку не работают, кто-то ему на твоего дядю указал, а через этого кого-то я и выйду. — Клинт перевернул страницу. — Дядя сам-то что говорит?

— Дядя считает, что человек мог заболеть.

Вместо слов Клинт только тяжело вздохнул.

— Я ничего обещать не буду. Если этот Тёрнер умный, хотя на самом деле умный бы не стал связываться с твоим дядей, то сейчас он где-нибудь в Аргентине. Двадцатка — это хорошие деньги. Несколько лет можно шиковать там на какой-нибудь гасиенде и менять тамошних красоток как перчатки. А там, глядишь, про тебя и забудут. Ну и сам понимаешь, что плёнку в таком случае мы потеряли.

Он убрал блокнот, встал и взял со стула шляпу.

— За те деньги, что ты мне платишь, я обычно ищу или человека, или женщину. А не обоих сразу, и не до вчера. Ты мне мало платишь, Фрэнк.

Сказал он это в шутку.

— В каждой шутке есть только доля шутки, — ответил я. — Давай вернёмся к этому после Рождества.

Как раз аккурат к Новому году будет понятно, сколько я уже поднял со дна Суэцкого канала. И если всё пойдёт как нужно, то оклады можно смело повышать хоть всем моим людям вдвое.

Настоящая лояльность, конечно, не покупается. Вот только создавать её без денег выходит куда дороже.

Смокинг висел на дверце шкафа в чехле «Босерта», а внизу под ним стояли туфли. Как Лара это устроила за тридцать пять минут, я не спросил, а она не сказала, и, по-моему, мы оба остались этим довольны.

Переодевался я у себя при закрытой двери, и всё это время с той стороны Лара разговаривала с кем-то по телефону тем голосом, каким она разговаривает, когда хочет, чтобы я слышал.

В зеркале синий выглядел чёрным, как ему и полагается.

На пакете от Вуда лежал клубный конверт с моим именем, написанным от руки. Комитет благодарил мистера Фрэнка Уилсона за щедрость и приглашал его сегодня к восьми.

— И сколько это стоило?

— Нисколько. Услышав фамилию, они сказали, что такого известного мецената и покровителя науки и искусства будут рады видеть в любое время. Она ещё что-то там говорила, поздравляла с какими-то термитами. Я не очень поняла.

— И правильно сделала. Белый шум, — ответил я с каменным лицом.

Бесплатное приглашение — это они здорово придумали. Но то, что входной билет стоит ноль, не значит, что мой кошелёк не похудеет. Скорее это работает строго наоборот.

За рулём «Хадсона» я выбрался на Атлантик-авеню, потом на парквей, и город кончился раньше, чем окончательно стемнело. Пакет от Вуда я кинул в багажник, таскаться с ним на приёме совершенно ни к чему, посмотрю его выкладки на досуге вечером.

Клуб стоял в конце длинной аллеи, за воротами с фонарями. На гравии перед крыльцом собралось машин двадцать, и мальчишка в белой куртке подбежал ко мне раньше, чем я заглушил мотор.

Часы показывали без пяти восемь. Я отдал ему ключи, поднялся по ступенькам, сдал пальто и вошёл в зал.

В зале было светло и шумно, где-то в глубине настраивались музыканты, а народу набралось человек полтораста, если не больше. Я взял с подноса бокал, которого мне не хотелось, и начал искать глазами лицо с фотографии.

— Ты что, меня преследуешь?

Я обернулся.

На ней был смокинг. Не платье с намёком на мужской крой, каких я насмотрелся в среду у Алессандры, а настоящий чёрный жакет с атласными лацканами, сшитый на неё так, что сомнений не оставалось: это не случайное совпадение, а намеренная провокация. Белая рубашка, чёрная бабочка. Ну и юбка-карандаш ниже колена.

Думаю, что она — компромисс. Дама в брюках сейчас — это куда больший скандал, чем глубокое декольте до сосков или голая спина. Уж я-то теперь в женских шмотках середины двадцатого века разбираюсь, спасибо Алессандре, ага.

Так что образ у Ребекки получился шикарный. Марлен Дитрих образца тридцатых годов (широко известный в узких кругах образ актрисы Марлен Дитрих, которая в фильме «Марокко» тридцатого года впервые вышла на экран в мужском смокинге, цилиндре и с сигаретой, чем произвела в своё время изрядный скандал. — Прим. автора). Только вкуснее и более вызывающе.

И она заметна, ещё как заметна. В зале полсотни смокингов и столько же вечерних платьев с драгоценностями ценой как хороший дом в пригороде, а всё равно все взгляды Ребекка нагло забрала себе.

Со ступенек «Босерта» она смотрелась по-другому. Сейчас же, как и тогда в номере отеля, вид у неё был… так, а-атставить, дорогой мой организм! Тут мы совсем не для этого. Эхх…

— У меня к тебе ровно тот же вопрос, — сказал я. — Угнала мою машину. Не дала выспаться. Спину мне расцарапала так, что я теперь на животе сплю. А теперь ещё и на…

Тут я осёкся и закрутил головой в поисках подсказок. Ага… «Общество помощи флоту. Осенний ужин и благотворительный аукцион».

— … на аукционе Общества помощи флоту не даёшь проходу, — закончил я.

— Не придуривайся, — сказала Ребекка громче и язвительнее прежнего. — Какое ты вообще имеешь отношение к флоту?

Ответить я не успел.

— О, Фрэнк! Какой приятный сюрприз!

Контр-адмирал Уильям Фишер стоял в двух шагах, в парадной синей форме с золотом на рукавах, и сиял. В руке — бокал, уже наполовину пустой.

— Познакомишь меня с этой очаровательной девушкой?

— Ребекка Моррисон, — сказала она сама, раньше, чем я успел открыть рот.

Фишер посмотрел на неё ещё раз, уже другими глазами, и рука его с бокалом остановилась на полдороге.

— Мисс Моррисон? О, а я о вас наслышан! — Он повернулся ко мне. — Фрэнк, аккуратнее с этой девушкой. Хотя… — он окинул нас обоих взглядом, — вы одного поля ягоды. Решил отдать должное флоту, который подарил тебе пятьдесят миллионов долларов?

Фишер! Козлина ты флотская! Ну и что, что я сам эти пятьдесят миллионов озвучил буквально несколько дней назад, притом не в маленьком зальчике загородного клуба престарелых флотских пердунов, а с трибуны и на всю страну. Ты-то зачем сейчас это говоришь? Чтобы что? Чтобы я тут раскошелился и не прослыл скрягой?

Хотя я же могу и не участвовать в этих игрищах, ну кто они мне?

Впрочем, нет, не могу. И дело не в Ребекке. Дело в том, что флот — это Т2 (стандартный военный танкер сорок второго — сорок пятого года, шестнадцать с половиной тысяч тонн, тех самых, каких после войны настроили больше пятисот и каких теперь по всему свету полно в частных руках; я знаю, что уже пояснял это раньше, но пусть будет ещё раз. — Прим. автора), а Т2 мне точно нужны прямо сейчас. Нельзя иметь подмоченную репутацию, когда собираешься в дёсны целоваться со всякими офицериками, заведующими нужной тебе морской движимостью.

— Отдаю, господин адмирал. Вам попробуй не отдай — иногда мне кажется, что у нас не свободная страна и демократия, а этот, как его… военный коммунизм!

Он расхохотался.

— А ты сдай нас всех Маккарти. Заработай капиталец, так сказать.

— Увы, адмирал. Сенатор уже на пути на бойню. Я ставлю на другую лошадь.

Ребекка за это время не улыбнулась ни разу. Она смотрела на Фишера с тем выражением, с каким смотрят на приятеля отца, который знает тебя с пелёнок и продолжает это помнить.

Из глубины зала, от столов у окон, кто-то помахал рукой.

Женщина, лет пятидесяти, в чёрном, с высокой причёской, и волосы у неё были не рыжие, а тёмно-медные, того цвета, в который рыжие уходят к пятидесяти. Она подняла ладонь ровно один раз, не окликая, и опустила.

— Меня ждут, — сказала Ребекка, и злости в голосе уже не было, только скука. — Приятного вечера, адмирал. Мистер Уилсон.

И пошла через зал к столам у окон, прямая, как в церкви, и на ходу её никто не окликнул, потому что окликать здесь не принято.

Я проводил её взглядом до самой женщины в чёрном. Та что-то сказала, не улыбнувшись, Ребекка что-то ответила, не повернув головы, и обе сели. Мать, надо думать.

Фишер допил свой бокал, поставил его на поднос проходящему официанту, взял с того же подноса полный и взял меня под локоть, легко и очень уверенно.

— Пойдём-ка, Фрэнк. Покажу тебе, где здесь курят.

Курили здесь на террасе. Она шла вдоль всего зала, за высокими дверями, и оттуда, где кончались плиты и начинался газон, был виден пролив — чёрный, с редкими огнями на том берегу, в Коннектикуте. Ветер тянул с воды, и сигару Фишер раскуривал долго, прикрываясь ладонью и фуражкой, которую снял и держал под мышкой.

Я закурил свою и стал ждать.

— Дочка Моррисона, — сказал он наконец, глядя не на меня, а сквозь стекло, в зал, где за столами у окон уже рассаживались. — Ты знаешь, кто такой Моррисон?

— Нет.

— Конгресс. — Он выпустил дым. — Всё, что связано с атомом и требует бюджетных денег, идёт через таких, как он. Эта посудина, о которой сегодня будут говорить весь вечер, — Фишер мотнул головой в сторону транспаранта, — тоже. Там ещё ни киля, ни верфи, а Моррисон уже знает, кто его получит. И на сколько.

Лоббист, понятно. Это только в диких странах коррупция есть. А у нас, в граде на холме, такого зверя не водится. У нас лоббирование. Совершенно легальная и даже комфортабельная штука, которая, если всё делать правильно и в нужное время, приносит тебе колоссальные бабки просто за то, что ты молодец с хорошими связями.

Теперь понятно, откуда у моей рыжей преследовательницы деньги. И примерно понятно, почему она так легко швырнула мне «Хадсон». Легко пришло — легко ушло, папочка ещё подарит.

Может, конечно, всё немного не так. Но пока что я вижу это.

— Красивая девушка, — сказал Фишер. — Бедовая. Отец от неё устал, мать ещё нет. Так что имей в виду.

Он молчал с полминуты, курил, и я ему не мешал. Через стекло было видно, как вдоль столов идут официанты с первой переменой.

— Программу закрывают, — сказал он, всё так же не поворачиваясь. — Ту самую, по которой ты брал «Патрика Генри». Списывать больше нечего, всё, что можно было пустить на слом, пустили, а под резервный флот людей уже держит Морская администрация, не мы. К лету департамент сольют с другим, а много контр-адмиралов там не нужно. Останется один. Не я. Ты не думай, я не жалуюсь. Выслуга есть, пенсия есть. Просто в пятьдесят восемь я умею делать одно дело, а его больше нет.

Вот, значит, что стояло за пятьюдесятью миллионами на весь зал: человек, у которого через полгода не будет работы, показывал, что у него есть друзья.

— Слышал, ты платишь Монровии за то, что их коробка стоит у твоего пирса, — сказал он уже другим голосом, деловым, тем самым, ньюпортским.

— Кто вам сказал?

— Фрэнк. — Он даже усмехнулся. — Я читаю те же бумаги, что и твоя комиссия. Только раньше.

— Я не люблю держать все яйца в одной корзине, — сказал я. — Судоходная компания — неплохой способ разложить их по разным. И потом, у меня растут объёмы. И я думаю, что перевозки должны быть свои.

Больше я ему ничего объяснять не собирался, и он, кажется, большего и не ждал. Он кивнул.

— Всё, что плавает и приносит деньги, — добавил я.

— Не знаю, насколько это интересно тебе, — сказал Фишер, — но танкеры…

Он не договорил и посмотрел на меня. Я посмотрел на кончик своей сигары.

— Рассказывайте.

— У нас с прошлого года флот сокращает свои перевозки. Своих судов держим меньше, фрахтуем у частников. И у частников, соответственно, чартеры кончаются. Один за другим. Коробки военной постройки, «Т-два», по шестнадцать тысяч тонн, которые всю Корею ходили под нас, — они сейчас стоят. В Мобиле, в Балтиморе, у Филадельфии. Владельцы платят за отстой, за команду, за страховку и ждут. Кто-то уже отдаёт на год почти даром, лишь бы не платить. — Он пожал плечами. — Я это вижу каждую неделю, и каждую неделю думаю: зачем. Но это не моё дело.

— А что с ними не так?

— С ними всё так. Кроме того, что они лопаются. — Он сказал это без улыбки. — Ты про «Пендлтон» слышал? Два судна в один день переломились пополам у Кейп-Кода, в пятьдесят втором. В январе одна такая посудина взорвалась в Луизиане прямо у причала. Сталь военная, сварка военная. Это не значит, что их нельзя брать. Можно. Если глаза на месте. Или если на тебя работают те, кто знает, на что смотреть. — Он затянулся. — Я знаю.

— Господин контр-адмирал, давайте начистоту. Мне по большому счёту всё равно, насколько велика ваша компетенция. Она идёт приятным бонусом к вам самим. К вашему имени, послужному списку и списку в вашей телефонной книжке. В конце концов, специалистов всегда можно просто нанять. Но если вы правы, то это сэкономит мне деньги. И эта экономия в том числе пойдёт вам в карман бонусами. Само собой, если всё так, как вы говорите.

Он промолчал, а потом продолжил уже другим тоном, как будто бы более довольным что ли.

— Есть три конторы, которые я бы взял в оборот прямо сейчас, — сказал он тише, наклонившись, будто на террасе, кроме нас, был ещё кто-то. — Одэм в Мобиле, две коробки, чартер у нас кончается в ноябре, он уже ищет. Уиттакер с Ньюпорт-Ньюс — тот один, но с этим я говорил лично, он отдаст хоть завтра. И Гарланд, Филадельфия. У него три. Он летом хотел продаться Людвигу с потрохами, но тот его послал. Сам я, само собой, не слышал, но люди говорят, орал этот ублюдок так, что звон в ушах стоял.

— Почему?

— Так дела не делаются. Он хотел слишком много денег из-за долгов. Лас-Вегас никого до добра не доводит. И морфий тоже. Так что вместо нормальной цены он запросил все деньги мира. Был послан далеко и надолго, и сейчас, я так думаю, готов отдать за гроши, просто чтобы хоть часть долгов покрыть. Запиши.

— Зачем? У меня для этого есть вы и целый офис бездельников в Бруклине.

— Думаю, что дальше нам стоит разговаривать как раз в этом твоём офисе, Фрэнк.

— Согласен. И уже не тет-а-тет. Дальше уже конкретика.

— Именно так, мой дорогой наниматель. — В этот момент его окликнули, и нам пришлось попрощаться.

Я остался на террасе. Ветер дул с пролива, огни на том берегу не двигались. Три фамилии, пакет в багажнике «Хадсона», среда в десять утра — и то, чего не знал ни Фишер, ни Вуд, ни Одэм из Мобила: сколько у всего этого осталось времени. Месяц. Может, чуть больше.

Через стекло, за столами у окон, я нашёл женщину в чёрном с медными волосами, а рядом с ней — рыжую стрижку. Миссис Марш за тем столом не было.

Я затушил сигарету и пошёл искать.

Нашлась она у стола с лотами, в дальнем конце зала, где никто не толпился, потому что смотреть лоты полагалось до ужина, а не во время. Она стояла ко мне спиной и что-то говорила даме в сером, поправляя карточку у одного из предметов. На столе, рядом с её рукой, лежал портсигар с гербом.

Она обернулась на шаги. Лицо с фотографии, только без улыбки снимающему; улыбка появилась через секунду, когда она меня разглядела.

— Фрэнк! А я вас сразу узнала. Брайан так много о вас рассказывал. — И тут же, повернувшись к даме в сером: — Дорогая, познакомься, это Фрэнк Уилсон. Меценат, бизнесмен. И, если я ничего не путаю, с сегодняшнего утра обладатель персональных термитов.

С трёх часов дня. Но какая разница.

Дама в сером сказала «очень приятно» и что-то про то, что комитет ждёт её у эстрады, и ушла. Мы остались вдвоём у стола.

На эстраде тем временем встал человек с молотком, и зал начал рассаживаться.

— Сядьте со мной, — сказала миссис Марш. — Здесь всё равно все свои, а мой стол ближе к молотку, я должна видеть, кто поднимает руку.

Стол стоял у самой эстрады, не у окон. За ним уже сидели двое пожилых, которые кивнули мне и больше в нашу сторону не смотрели. Аукционист начал, и с этой минуты мы говорили вполголоса, под цифры, которые он выкрикивал над залом.

— Ваш дядя становится просто другим человеком, когда начинает говорить о насекомых, — сказала она. — Я вам не рассказывала, что он устроил в Джексонвилле? Ой, простите старую дуру, ну когда я могла вам рассказать. — Она засмеялась. — Мы с Брайаном пришли поужинать. Там, знаете, есть чудный ресторанчик с видом на воду, не Лазурный берег, конечно, но обслуживание прекрасное. И мне прямо в середину тарелки, в само фрикассе, спикировала какая-то мелкая дрянь. Так Брайан, вместо того чтобы позвать официанта и попросить поменять блюдо, прочёл мне целую лекцию о том, что это местный эндемик, и прочее, прочее, прочее. Я даже ревновать начала. — Она снова засмеялась.

Первый лот ушёл за сто двадцать долларов. Второй — за двести. Потом на эстраду вынесли тонкую книжку в картонной обложке, с рисунком — три морских существа, в которых я, человек сухопутный, толком никого не опознал.

— О, а вот и мой скромный вклад, — оживилась миссис Марш. — Первый сигнальный экземпляр. «Пинки, Смайли и Чарли». Морской конёк, губка и каракатица. Чарли-каракатицу все зовут осьминогом, он страшно обижается. Тираж был крошечный, а сейчас переиздание, четверть миллиона. Тогда никто и подумать не мог, что мои зверюшки переживут одно издание.

Четверть миллиона тиража, а сигнальный экземпляр один. Взял на заметку.

Аукционист объявил лот как положено: первое издание, оригинальные рисунки автора, автор в зале. Зал похлопал — вежливо, без огонька. Стартовая цена сто долларов.

Я поднял руку.

— Двести долларов от мистера Фрэнка Брайана Уилсона Третьего!

Рука взлетела у окон.

— Триста долларов от мисс Ребекки Моррисон. Благодарю!

— Четыреста от мистера Уилсона.

— Пятьсот, — сказала Ребекка, не поднимая руки, просто в воздух.

— Две тысячи, — сказал я и улыбнулся ей через весь зал.

Аукционист запнулся на середине вдоха. Молоток он занёс не сразу.

Ребекка посмотрела на меня и одними губами, театральным шёпотом на весь зал, произнесла:

— Ты. Псих.

— Я знаю, — ответил я тем же театральным шёпотом, и его тоже услышал весь зал.

Молоток ударил.

На эстраду вынесли следующее. Между лотами она спросила о плёнках — кому вообще пришла в голову идея снимать столько материала про фауну Мексиканского залива.

— Это было наше с дядей общее решение, — сказал я. — У меня в Канаде совместный бизнес. Тамошний партнёр познакомил меня с Ганьяном, а дальше как-то само завертелось.

— И навертелось на пятьдесят миллионов, — засмеялась она. — Брайан говорит, что деньги вас испортили, мистер Уилсон. Но без них не было бы этих плёнок. И картинной галереи, кстати. Когда я смогу её посетить?

— Вы наводили обо мне справки?

Вот дела. Думал, что я тут надзорный орган, а в итоге сам нарвался на аудит.

— Нет, что вы. Зачем мне это? Особенно когда рядом Брайан. Он, конечно, брюзжал, какой у него противно оборотистый племянник, но успехами вашими явно горд. Мне не нужно было наводить справки. Довольно просто внимательно слушать.

Аукционист поднял часы в корпусе из тикового дерева, и на них пошли ставки.

— Вы знаете, Фрэнк, я ведь писательница, — сказала она под стук молотка. — И мне кажется, что правильно не просто показать или рассказать что-то полезное. Правильно сделать это интересно. Так, чтобы не заснуть на лекции, а сидеть с открытым ртом. Про мою троицу я так и рассказываю своим маленьким читателям. А Джон Франкенхаймер — это точно человек, который умеет показывать так, что не оторвёшься от экрана. В отличие от этого Тёрнера.

— Тёрнера?

— Ну да. Судя по тому, что я слышала от Брайана, это была бы просто катастрофа. Тёрнер убил бы ваши плёнки. И вы знаете, я даже облегчение испытала, когда он пропал. Как же хорошо, что Брайан не успел дать денег этому проходимцу.

Вот как. Значит, дядюшка рассказал ей про «режиссёра», но не сказал, что деньги уже отдал. Ну дядя. Профессор, блин, с мировым именем. Ну жук. Ну… термит.

Где-то через полчаса всё закончилось, и гости стали расходиться. Миссис Марш поднялась первой — хозяйка — и подала мне руку для рукопожатия, а не для поцелуя.

— Прилетайте в декабре на Гавайи, — сказала она. — Я буду там, на могиле мужа. Они называют это мемориалом, но я-то знаю. — В глазах у неё стояли слёзы. — Это могила. Одна большая могила. Прилетайте с Брайаном. Тем более что у вас, как оказалось, много знакомых из нашего флотского болотца. Будет с кем поговорить.

— Прилечу, — сказал я.

Я пошёл к выходу через весь зал, мимо столов у окон. Ребекки за ними уже не было.

А «Хадсон» уже стоял у самых ступеней, с работающим мотором.

— Ну и кто тут кого преследует? — спросил я Ребекку, когда сел за пассажирское сиденье.

— Как кто? Ты меня, конечно.

Разбудил меня палец, которым мне методично тыкали между лопаток.

— Уилсон.

— М-м.

— Я тебя всё равно сделаю.

Я перевернулся на спину. Гостиница всё та же, а вот номер другой. Попроще, чем мой, да. Шторы задёрнуты неплотно, и света из окна достаточно, чтобы видеть наши вещи, разбросанные в живописном хаосе. Хм, а интересно, почему чулок Ребекки оказался свисающим с люстры? Раньше я не замечал такой склонности к театральщине.

— Доброе утро.

— Доброе. Я тебя сделаю.

Ребекка лежала на боку, подперев голову рукой. Увидев, что я окончательно проснулся, она притворно ойкнула и прикрыла грудь. Ну да, ну да, сама скромность. Верю как себе.

— И когда же ты собралась меня делать?

— Прямо сегодня!

— Милая леди, не знаю как у тебя, но у взрослых людей есть взрослые обязанности. Которые никуда не деваются от того, что вот такие вот рыжие чертята, как ты, залазят в свой, вернее теперь уже чужой «Хадсон», и увозят взрослого в ночь.

Подушка прилетела мне в лицо раньше, чем я договорил.

— Он мой!

— Вроде молодая, а уже провалы в памяти. — Подушка ещё раз обрушивается на меня. Делать нечего, приходится защищаться. Хватаю свою подушку и иду в атаку. Одеяло слетает с Бекки, и вместе с ним и её напускная скромность.

Пара минут яростного боя, а потом…

— Так, а это уже запрещённое конвенциями оружие! — кричу я, когда она, оставшись без подушки и остатков совести, хватает графин с водой.

Мой крик тонет в воде, которую рыжая выплёскивает на меня, и я перехожу к крайним мерам. Ну или она переходит. Тут уже не разберёшь…

— Значит так, — говорю через четверть часа. Режим скромницы снова включился, и одеялом прикрыто всё аж до глаз. — Днём у меня похороны, потом мне нужно в офис, а потом я еду домой, в Апстейт.

— И что? Ты сбегаешь? Ага, великий гонщик Фрэнк Уилсон сбегает, не приняв вызов!

— Лады, едем в апстейт. Там у меня полноценная гоночная трасса, практически полная копия той, что в Ле-Мане. И машины, на которых имеет смысл на этой трассе гоняться. Не то что твой, ой прости, уже мой «Хадсон».

Скромность тут же снова куда-то улетучивается, и наша с ней «война» начинается заново. Что ж. Как её остановить, я знаю очень хорошо…

Джей-стрит перекрыли от Майртл до самого Боро-холла. Автобусы стояли в три ряда вдоль тротуара, зафрахтованные с вечера, с картонками за лобовым стеклом: 1814. Из них ещё выходили. По надземке над Майртл прошёл поезд, и на полминуты стало не слышно ничего, а когда грохот ушёл, оказалось, что за это время толпа перед собором стала гуще.

«Джульетту» я бросил за два квартала. Была, конечно, мысль скозлить и припарковаться возле гидранта, но, подумав, я решил всё-таки быть приличным человеком.

И дело даже не в штрафе. Как ни крути, гидрант — это не урбанистический элемент пейзажа, а сугубо утилитарная вещь, нужная пожарным. А ну как действительно начнётся? Быть уродом, из-за которого «герои Нью-Йорка» начнут делать свою работу позже, чем следует, — это всё-таки последнее дело.

Идя по Джей-стрит, я крутил головой, вспоминая. Как будто бы всего ничего прошло с момента, как я здесь оформлял бумаги на «Way of Future», и тогда я запомнил Джей-стрит как улицу, где ничего не происходит: конторы, суды, кофейные стойки для клерков.

Сегодня на ней стояли четыре тысячи человек.

Пирсы встали в семь утра. Второй, третий, шестой, весь Бруклин-Пирс и половина Ред-Хука. Никто не объявлял забастовку и никто не спрашивал разрешения. Просто в семь утра люди не пришли на работу, и до полудня в порту штиль.

У ступеней собора Святого Иакова стояли два катафалка.

Я застегнул пиджак и снял шляпу.

Ближе к дверям толпились тёмные костюмы, шляпы в руках, гладкие проборы. Дальше, до самого тротуара и через дорогу, форменным морем — пиджаки поверх обычных, но чистых и выглаженных рубашек, кто в галстуке, кто без, кепи в кулаках, руки, которые, наверное, не отмоются никогда, и это никого не волнует.

Что характерно, первые и вторые сепарированы: между клерками, или кто там эти типчики, и работягами из локала незримый, но явственный водораздел.

Вот вам и единство вашего хренова профсоюза, мистер Анастазио. Прям хоть в учебник вставляй иллюстрацию про пролетариев и нахлебников. Ага.

Перри стоял у дверей и втолковывал что-то распорядителю из похоронного бюро, тыча пальцем в сторону автобусов. Увидев меня, он оборвался на полуслове:

— Гроб Донахью справа, — сказал он. — Ирландский. Риццо слева, итальянский. Заходим по правой стороне, выходим через центральный проход. Службу проведёт епископ Маккарти.

— Сам главный местный окормитель? Интересно.

— Ага, согласился вчера, к десяти вечера.

— И сколько нам это стоило?

— Не то чтобы много, учитывая масштаб фигуры. Но если сказать сумму этим, — он махнул головой в сторону рабочих, — в общем, лучше им не говорить.

— А вдовы и вообще семьи? Как они посмотрели на то, что в итоге их мужей отпевают здесь?

— А ты сам как думаешь? — он посмотрел на меня с недоумением.

— Ну да. О чём это я, — ответил я и вошёл внутрь.

Там было холодно, как бывает в больших каменных зданиях в конце сентября, когда отопление ещё не дали. Пахло воском, ладаном и мокрым камнем.

Два гроба стояли рядом в центральном проходе, головами к алтарю. Слева от них, в первом ряду, сидела Эйлин Донахью в чёрном — само собой, что это вдова погибшего ирландца, мне подсказал следовавший за мной от самого моего появления у собора Люк, — и по обе стороны от неё четверо: старшая девочка держала на коленях шляпу отца, младший мальчик болтал ногами, потому что до пола не доставал, и его никто за это не одёргивал. Через проход, в первом ряду справа, сидела Тереза Риццо. Заплаканная молодая женщина на очень позднем сроке беременности, Рендер тут же подсказал, что ей рожать чуть ли не со дня на день. Восьмой или девятый месяц. Бедняжка, ужасно в таком возрасте и положении потерять мужа.

— Как начальник моей охраны ты сейчас не на высоте, — шепнул я Клинту, который сидел на одном из центральных рядов, на крайнем месте рядом с большим витражным окном с изображением сцены распятия.

Он посмотрел на меня и пропустил, оставшись на крайнем месте.

— Тут моих людей чуть ли не больше, чем головорезов твоего приятеля Альберта Анастазии, — сказал он вполголоса. — Так что можешь оставить остроты при себе.

— Ладно, уел.

Впереди у алтаря Маккарти вёл службу, голос у него оказался звучный, и латынь в его исполнении… звучала, да. Вот прям как следует звучала.

Как будто я в финальной части первого «Крёстного отца», Майкл Корлеоне крестит племянника, гремит латынь и выстрелы по всему Нью-Йорку.

Встряхнув головой, я отогнал от себя это наваждение. В задницу такие аналогии, то что я в католической церкви, а вокруг куча мафиози, ничего не значит. Так что нет, не в кассу аналогия.

— Я говорил с этой миссис Марш, — обратился я к Клинту под латынь Маккарти. — Она именно та, за кого себя выдаёт. Вдова флотского офицера, явно состоятельная, детская писательница. И судя по всему, очень большая наседка в этом флотском вдовьем курятнике.

— Честно говоря, и не сомневался в этом, — ответил Клинт. — По Тёрнеру мои начали работать. Пока сказать нечего.

— Неудивительно, ты узнал о нём вчера.

— Именно так, чудес не бывает. Я уже говорил, но всё равно повторюсь: я бы на его месте уже сбежал бы. Но мы сделаем всё, что от нас зависит.

Пока мы разговаривали, служба подошла к концу, и ражие ребятки подхватили два гроба. Толпа медленно потянулась следом.

И сразу же, едва оказавшись на улице, я попал в объективы камер. Сразу несколько фотографов запалили свои химикатные факелы. Что ж, если и когда эти снимки попадут в газеты, то всё будет выглядеть в лучшем виде. Вот они гробы, вот он я.

Козёл ты всё-таки, Уилсон. Люди погибли, а ты думаешь о том, как это будет выглядеть в газетах. Как есть козёл.

Метрах в десяти от меня оказалась вдова Донахью с детьми. Конечно, можно было бы подойти, сказать что-то, сделать какой-то жест.

Но зачем? Всё, что мог, я уже сделал для этой женщины. Деньги — это конечно хреновая компенсация, но если они всё, что я могу дать в этой ситуации? А утешение от меня ей точно не нужно. Так что нет, не буду давать повод для отличного кадра.

— Спасибо, мистер Уилсон, — раздался голос сзади. Обернувшись, я увидел Тони Анастазио. — Рабочим из локала понравится то, что парней отпевал епископ.

— За это вам нужно благодарить мистера Мэтьюза и его связи. Это он всё устроил.

— Да, ваш адвокат на редкость ловкий парень. Уступите мне его?

— А вы мне ваш профсоюз? Идёт.

— Пожалуй что нет, мистер Уилсон. И спасибо ещё раз.

— И это снова к моему адвокату.

— Нет, спасибо за дочь. Не знаю, что бы со мной было бы, если бы с Марион что-то случилось. Считайте, что приглашение на свадьбу уже на вашем столе.

— Как она? — спросил я, желая побыстрее закончить этот разговор.

— Лучше, намного. Жена говорит, что её нужно перевести в Бруклин, в больницу получше, но я не хочу. Там хорошие врачи и медсёстры. Так что ни к чему перемены. Вы поедете на кладбище?

— Конечно.

Он выскочил внезапно. Бац — и вот уже этот хренов Бэмби, как сумасшедший, скачет по трассе, приводя встречных водителей в ужас. Секунда — и олень в свете моих фар.

— Уилсооон! — отчаянно взвизгнула Ребекка.

Но, хорошая девочка, даже не подумала тянуть руки к рулю. Вместо этого она инстинктивно вскинула их к лицу, защищаясь от, как ей казалось, неминуемого удара оленьей тушей в лобовое стекло.

— Что? — спросил я, когда этот парнокопытный шизик благополучно упрыгал в лес, а «Джульетта» замерла на обочине, куда я вывернул, уходя от столкновения.

Ребекка опустила руки, посмотрела туда, где секунду назад был олень, потом на меня, и открыла рот.

И закрыла. Потом как-то нервно отстегнула ремень и рывком открыла дверь. Судя по её состоянию, можно было запросто решить, что она ещё и дверью хлопнет. Но нет, хорошая девочка в квадрате, никакого истеричного хлопанья. Молодец.

Я вышел следом и обошёл машину.

Ребекка достала из кармана пачку, вытряхнула сигарету, щёлкнула зажигалкой. Ручки у рыжей отчётливо дрожали. Она протянула мне пачку, я, буркнув, что курю только «Лаки Страйк», достал свои сигареты и тоже закурил.

Первую затяжку она выпустила в сторону леса, туда, куда ушёл олень.

— Не понимаю я тебя, Уилсон. — Она смотрела на дорогу, не на меня. — Табачный магнат, который не выносит табачного дыма. Что за ерунда.

— Одно другому не мешает. А ты молодец. Нервы крепкие.

— Да какие там крепкие. Я от страха чуть было не… а впрочем, не важно! Да, я молодец. Ты тоже, кстати, оставил в живых этого козла.

Она нервно усмехнулась.

— Козла, — окурок полетел в траву, — он хоть и олень, но всё-таки козёл.

Всё это время позади нас, ярдах в семидесяти, может чуть меньше, стоял неприметный седанчик. Хотя в случае с «Плимутом Савоем» неуважительное «седанчик» неуместно. «Савой» — это как раз уважаемый участник движения. Не чета моей кургузой «Джульетте». Господи, как уже хочется нормальную машину.

Ребекка проследила мой взгляд и обернулась.

— Это что там такое? — Она сузила глаза. — Если это Кевин, я за себя не отвечаю. Козёл, как он меня достал. — Она отшвырнула сигарету и растёрла каблуком. — Багажник открой.

Я не понял.

— Багажник, Уилсон. Открой.

Я открыл. Она нырнула туда, порылась под запаской и вынырнула с монтировкой в руке.

И пошла к седану.

— Кевин! — Голос у неё на осеннем воздухе разнёсся до самого леса. — А ну вылезай из машины, ты кусок бейсбольного дерьма! Вылезай, кому говорю!

Я пошёл следом. Не окликнул, не остановил, от меня вообще ноль реакции. Только лёгкое похрюкивание в попытках сдержать смех.

Потому что тёмный седан за спиной — это никакой не Кевин, а Отис Прайс, которого Клинт приставил ко мне в роли невидимого ангела-хранителя.

Ребекка дошла до седана, вскинула монтировку над капотом, но не ударила. Опустила. Обошла машину и наклонилась к водительскому окну.

Стекло опустилось.

— Вы что-то хотели, мисс?

Я подошёл ближе. Да, за рулём сидел Прайс. Тёмное пальто, невозмутимое выражение лица.

И смотрел он на Ребекку снизу вверх с вежливым недоумением человека, который первый раз в жизни её видит. Ай красавчик, ну молодец! Умеет Клинт подбирать людей, надо выписывать чек на Рождество, ой надо.

Ребекка выпрямилась. Монтировка в её руке смотрела уже в землю.

— А где Кевин? — спросила она.

«Дома, блин, остался, один», — чуть было не сказал я, но вовремя сдержался.

Я забрал у неё монтировку — бережно, двумя пальцами, как забирают ножницы у ребёнка. Прайс перевёл взгляд на меня, потом на машину впереди, потом на Ребекку.

— Молодые люди, у вас что-то с машиной? — сказал он. — Я видел этот ваш манёвр с оленем. Лихо. Помощь нужна?

— Нет, спасибо, — сказал я. — Не думаю, что там есть с чем справляться.

— Ну, как знаете. Но я бы на вашем месте проверил скаты. Мало ли что на обочине было.

— Спасибо. Мы так и сделаем.

Он кивнул, поднял стекло и тронулся. За поворотом габариты мигнули и погасли. Не уехал. Встал и ждёт, пока мы поедем дальше.

Ребекка проводила его взглядом.

— Не Кевин, — сказала она наконец.

— Ага, — согласился я. — Ладно, поехали отсюда.

Когда мы подошли к машине, выяснилось, что Отис нас сглазил. Правое переднее колесо действительно оказалось пробитым. Надо менять, да.

Я кинул пиджак на заднее сиденье, закатал рукава и достал балонник и запаску. Рыжая было дёрнулась к ключам, но я её остановил. Вот ещё делать мне нечего, дать девчонке менять колесо. Это какой-то позор на самом деле для мужика. Позволить даме что-то подобное делать. Пусть она даже знает и умеет как. Да, это по будущим понятиям этой страны всякая ересь типа мизогинии, сексизма и навязывания гендерных ролей.

Но… мы не в штате Нью-Йорк образца две тысячи какого-нибудь года, а в благословенные пятидесятые. Так что, мисс Моррисон, не надо пачкать ваши прелестные ручки, маникюр попортите.

— И кто же этот Кевин, — сказал я, налегая на домкрат, — на которого ты с холодным оружием пошла?

— Никто.

— И всё-таки. Чем же знаменит этот никто?

— Тем, что он козёл. — Она стояла надо мной, засунув руки в карманы. — Это брат Дьюи Фолана, третьего запасного питчера «Доджерс». Они в «Босерте» вечно трутся, у них этот отельчик считай что база.

— Знаю.

— Мы с ним познакомились в прошлом году. На их банкете по случаю победы в Мировой серии.

— Как ты туда попала, мне интересно знать.

— Колесо давай меняй, холодно тут стоять. — Она переступила с ноги на ногу. — Как попала, как попала. Не важно. Ну и вот. Поначалу был нормальным парнем, а оказался козлом.

А вообще это неудивительно. Папочка вечно говорит, что вокруг меня одни уроды. «Ребекка, доченька, — передразнила она пока ещё лично не знакомого мне лоббиста атомной энергетики, — почему каждый следующий мужчина рядом с тобой хуже предыдущего? Ну почему ты поругалась с Джошем? Такой был приличный парень. Методист, нашего круга, блестящие перспективы. Мы с матерью были просто разбиты». И что характерно, Уилсон. Он же прав. Каждый и правда хуже предыдущего.

— Значит, и я тоже? Получается, я хуже этого Кевина?

Она помолчала.

— Ты? Конечно! Кевин украл моё время. А ты сердце. Душу ты у меня украл, Уилсон!

— Вообще-то это не я начал на тебя кидаться со словами, что я лучше как гонщик. И тогда в гостинице ты сама мне ключи отдала. От сердца и души. Тебя никто не заставлял мне машину отдавать. А теперь, значит, украл.

— Именно так! Уилсон, именно так.

— Ладно, мы закончили, поехали. Жертва ограбления, блин. «Хадсон» я тебе не верну, можешь не пытаться меня разжалобить.

— Жмот! Вот теперь я уверена, что ты хуже Кевина.

— Мне тебя оставить тут дожидаться Кевина?

В ответ она фыркнула и села в машину, и дверь снова закрылась, мягоооонько.

В Миддлтаун мы въехали около восьми. От радиостанции Хайленд-авеню забирает в гору и мои губы сами собой расплылись в улыбке. Наш дорогой мэр наконец-то выполнил часть своих обещаний и я любовался на новые фонари и свежую дорожную разметку.

Улица к этому времени уже затихла, кроме YMCA. В старом особняке Клемсонов и в новом корпусе, который к нему пристроили два года назад, горели все окна, вдоль тротуара стояли машины, а на ступенях курили парни в пиджаках с подложенными плечами и девчонки в пышных юбках. Из приоткрытых окон на пол-улицы гремел рок-н-ролл, и пожилой господин в дверях, судя по всему распорядитель вечера, стоял с таким лицом, будто его не слышит. Дальше окна светились за задёрнутыми шторами, над входом в синагогу горел фонарь, у Дженкинсов за занавеской бубнил телевизор. У нас свет горел только внизу, на кухне и в столовой, и ещё над крыльцом, где Марта всегда оставляет лампу, если ждёт.

Ворота я открыл сам. Ребекка из машины не вылезла, сидела, подобрав под себя ноги, и разглядывала дом, пока я возился с засовом. По-хорошему, надо, как только появится возможность, сделать нормальную электронику, чтобы не вылезать из машины, а пользоваться пультом.

Хотя… когда это станет реальностью, у мистера Фрэнка Брайана Уилсона Третьего должно быть такое состояние, что он точно будет жить не здесь и не так. Уже сейчас за мной тенью ходит охрана. А что будет лет через десять? То-то же…

— Это всё твоё? — спросила она, когда я вернулся за руль.

— Моё и дядино.

Формально моё, конечно, но волю покойного отца я исполняю. Так что да, по сути и дяди Брайана тоже.

Я подогнал «Джульетту» к боковому входу, под навес на колоннах, который строили ещё для карет, и Ребекка задрала голову.

— Ну конечно. Колонны. Я так и знала, что у тебя будет что-нибудь с колоннами.

— Это не я. Дом строили, когда сюда ещё приезжали в каретах, и дамы не хотели мочить туфли.

Марта нас ждала. Я ей звонил что буду к ужину, а про гостью сказать как-то не собрался, так что встретила она нас на крыльце, в фартуке, и смотрела при этом мимо меня.

— Добрый вечер, Марта. Это мисс Моррисон, она у нас погостит.

— Добрый вечер, мисс. — Марта посторонилась, пропуская нас в холл, и спросила уже у меня: — Мистер Уилсон, какую комнату готовить для нашей гостьи? Гостевую внизу?

— Рядом с твоей спальней, Уилсон, — ответила Ребекка раньше, чем я успел открыть рот.

Марта возвела очи горе и пробормотала по-чешски: «Иисус-Мария, без свадьбы! Мне надо молиться за её душу». После чего ушла наверх стелить, ступая по лестнице так, чтобы в столовой было слышно каждую ступеньку.

Пока я вешал наши пальто, Ребекка успела заглянуть в гостиную. Там висит мой Спатари: голая девушка на фоне лунной дорожки на море, написанная широкими мазками, и в полутьме от неё видны только плечо, линия бедра и светлая полоса воды за спиной. Ребекка постояла перед ней, склонив голову набок, потом посмотрела на меня.

— Ну конечно. Голая баба в гостиной. Другого я от тебя и не ожидала, Уилсон.

— «Данаю» Рембрандта ты тоже назовёшь голой бабой, и только?

— Конечно. Она что, мужик? Баба и баба.

Дядя ждал нас в столовой: салфетка заправлена за воротник. Марта много раз ему говорила, что так не делают в приличных домах, я тоже вставлял шпильки из серии «вас постричь или побрить», но ему всё равно. При этом он читал «Сайентифик американ». Увидев Ребекку, он выдернул салфетку, вскочил и одёрнул жилет.

— Дядя, это мисс Ребекка Моррисон. Ребекка, мой дядя, доктор Брайан Уилсон. Крупный учёный и один из ведущих специалистов по термитам в нашей стране. Можно сказать, что светило! Ты, когда на него смотришь, глаза прикрывай рукой. А то ослепнешь.

Дядя в ответ фыркнул, а Бекка как-то… поменялась в лице, что ли. Как будто градус её обычного состояния понизился на пару пунктов.

— Очень, очень рад. — Дядя поцеловал ей руку, чего на моей памяти не делал ни разу и ни с кем. — Садитесь, мисс Моррисон, садитесь. Марта сегодня превзошла себя, я уже полчаса сижу и нюхаю.

Вошла Марта, а вместе с ней появилось и жаркое. Столовая у нас большая, но чтобы не ставить стол на хоккейную команду, я её в своё время зонировал. Теперь тут стол на шестерых, над ним низкая лампа под зелёным абажуром, от которой на скатерти лежит круг света, а остальное пространство отдано подо всё остальное. У стены буфет и застеклённая витрина с кубками за Ле-Ман и Дайтону, в углу стойка на три табурета с краном, из которого течёт моё собственное пиво, у камина два кресла, где дядя после ужина читает свои журналы, и радиола с пластинками.

Первые минут десять всё шло как у людей. Дядя спросил про дорогу, я рассказал про оленя, про Прайса рассказывать не стал, а Ребекка про монтировку промолчала и уткнулась в тарелку. Дядя поохал над оленем, одобрил мою реакцию: «Отличная работа, Фрэнки, у нас мало кто это понимает, но поголовье диких животных — это такое же достояние страны, как нефть или золото с заводами», — похвалил жаркое, оценил Ребеккины волосы, рассказал про термитов, а потом отложил вилку, сложил салфетку вчетверо и положил её рядом с тарелкой, как кладут перед собой блокнот. И понеслась:

— Мисс Моррисон, а сколько вам лет, если позволите?

— Двадцать четыре.

— Прекрасный возраст. А родители ваши живы?

Ребекка посмотрела на меня. Я пожал плечами.

— Живы.

— Сколько им?

— Отцу шестьдесят. Маме пятьдесят, только при ней этого лучше не повторять.

— Не повторю, слово джентльмена. А чем болеют?

— Мама, по-моему, ничем. У отца язва.

— Язва — это ерунда, — отмахнулся дядя. — Язва — это работа, нервы и неправильное питание с образом жизни. Чем занимается ваш отец?

— Лоббист, в Вашингтоне. Самый скучный человек в мире. Даже ваши таракашки веселее. Что-то там с реакторами, кораблями и прочей неинтересной чушью. Вся польза от его мышиной возни — только деньги. И мой «Хадсон», который ты, — тут она наступила мне под столом на ногу, — украл.

— Можешь не пытаться, не сработает, — сказал я ей.

— Ну, я же говорю, работа, — сказал дядя, пропустив наши препирательства мимо ушей. — А дедушки, бабушки?

— Папин отец жив. Ему восемьдесят один, и он до сих пор каждую осень ездит на Чесапик стрелять уток.

— Сам ездит?

— Сам. Это он меня за руль посадил. Так что, Уилсон, когда я тебя сделаю, это будет и его заслуга.

Дядя довольно кивнул.

— А папина мама?

— Умерла, когда мне было десять. Пневмония.

— В каком возрасте?

— Пятьдесят с чем-то.

— Значит, не в счёт. А по маминой линии?

— Дедушку в тридцать восьмом сбил трамвай в Балтиморе.

— Это тем более. Бабушка?

— Жива. — Ребекка тронула свою стрижку. — Это у меня от неё. Она была рыжая, как морковка, а сейчас была бы совсем седая, если бы не красилась. Она у меня, по-моему, единственная огненно-рыжая старушенция на всём Среднем Западе.

— Братья, сёстры?

— Два брата. Старший, сводный, от первого папиного брака, недалеко ушёл от отца, тоже скучнейший человек. Коммандер, морской лётчик, воевал ещё с японцами, потом в Корее, а сейчас эйр-босс на «Интрепиде». Это такой начальник, который сам больше не летает, а только всем запрещает. Живёт по уставу, как папа. А младший играет в лакросс в Принстоне.

— Здоров?

— Раз играет в лакросс, наверное, здоров.

— А вы сами? Корь, скарлатина, дифтерит? Переломы были?

Вот странно. С чего это она так краснеет и отвечает на этом допросе? Что за магия у дядюшки, что он эту бестию буквально усмирил?

— Корь в пять лет, — сказала она. — В двенадцать сломала руку. Упала с лошади.

— Какую руку?

— Левую.

— Срослась хорошо? Покажите, пожалуйста.

И она показала! Закатала рукав и повертела перед дядей кистью, а дядя взял её за запястье двумя пальцами, согнул, разогнул и остался доволен.

— Зрение?

— Хорошее.

— Насколько хорошее?

— Доктор Уилсон, я гоняюсь. Плохого у меня быть не может.

— Логично. А зубы у вас все свои?

Я ел и смотрел. С таким лицом дядя обычно рассказывает про своих термитов, люди обычно куда как менее интересны. Зачем ему всё это, я не понимал, и мне самому стало интересно, до чего он дойдёт. Ребекка открыла рот, чтобы ответить про зубы, но тут в дверях появилась Марта с очередным блюдом. На сей раз совершенно шикарнейшим карпом в сметане, под который шёл гарнир в виде варёной картошки с маслом и петрушкой.

Половина моих соседей, всякие пятидесятники и прочие методисты с евангелистами, считают эту рыбу полнейшим мусором. Ну а для второй, это та, которая «мазл тов», «гои» и «шмук», напротив, карп — супертрадиционная рыба. Так что как раз на еврейском рынке Марта и берёт эту шикарную рыбу.

— Доктор Уилсон, — сказала Марта, — вы совсем нашу гостью утомили. Дайте ей поесть, остынет же всё.

Дядя моргнул, посмотрел на Марту, на Ребекку, на свою тарелку, где с начала разговора ничего не убавилось.

— Да, конечно. Простите старика, мисс Моррисон. Профессиональное.

Марта поставила блюдо, выбрала Ребекке кусок, не спрашивая, и, уходя, придержала дверь, чтобы не хлопнула. На кухне она потом загремела посудой и что-то запела себе под нос.

Ребекка до конца ужина ела молча и на меня не смотрела.

— А чего это ты даже ни разу не съязвила на его допросе? — спросил я, когда мы поднимались по лестнице. — Со мной ты обычно намного… живее. И даже здесь успела вставить шпильку в мой адрес, а дяде ничего.

— Я… — Она осеклась. — Я не знаю. Как будто… Ой, да пошёл ты, Уилсон! Где тут у тебя ванная?

В спальне она огляделась.

— У тебя скромная спальня, — сказала она. — Я ожидала большего.

— Чего именно? Золотой унитаз в мастер-бедрум и потолок из слоновой кости? Мне главное, что кровать большая и удобная.

— Ну, это мы сейчас проверим…

Ребекка уснула сразу, на животе, поперёк кровати, и одеяла, оба два, захватила себе. Я полежал, послушал, как она дышит, потом нашарил на стуле брюки, в кармане пиджака сигареты и тихо вышел в коридор.

Дядя стоял в коридоре, шагах в трёх от моей двери, в халате и шлёпанцах.

— Дядюшка, это что за новости? Ты что, подслушивал?

— Что? Нет, конечно! — Он запахнул халат поплотнее. — Да у нас такие толстые стены, и ты такую отделку сделал, что будь с тобой пять таких Ребекк, всё равно ничего не слышно. Я стоял и ждал тебя! Чтобы поговорить!

— Интересные у тебя мысли.

Дядя открыл рот, закрыл, махнул рукой и пошёл за мной.

Курительная у меня в конце второго этажа. Я курю, а запах прокуренного помещения терпеть не могу.

Так что, как и в офисе в Бруклине, да и здесь, в Миддлтауне, тоже, дома у меня избыточная по представлениям местных вентиляция и кондиционер «Кэрриер» за 820 долларов, спецзаказ, «исключительно для вас, мистер Уилсон».

Я включил кондей, он тут же загудел. Сел в кресло и закурил. Дядя налил нам выпить и плюхнулся в соседнее.

— Она нам подходит! — с ходу начал он.

— Нам?

— Да. Нам, Уилсонам! Я не хочу, чтобы фамилия прервалась!

— Может, тогда сам займёшься её продолжением? У тебя и кандидатура вроде есть.

— А может, и займусь! — Он даже привстал в кресле. — Но ставка на тебя, на моего непутёвого, но очень умного и, самое главное, экстерьерно и физически правильного Уилсона. Вот твою породу нам надо продолжать, твою. И она нам подходит.

— Дядя, вот прямо даже так? Слышала бы тебя Марта. Без кольца, без фаты и платья, сразу плодитесь и размножайтесь? Заселяйте Уилсонами землю?

— А что? Конечно, так. Только под венец её, конечно, вести надо не слишком поздно, не нужно, чтобы над новым поколением Уилсонов висело клеймо зачатых до брака. И смотри. — Он загнул палец. — Рост пять футов семь дюймов, я прикинул, пока она стояла у буфета. Для женщины отлично, дети будут рослые. Кость крепкая, запястье ты сам видел, перелом сросся без смещения, значит, заживает быстро и с кальцием у неё порядок. Таз широкий. Бёдра правильной формы. Культурно и исторически одобряемой.

— Дядя!

— Что «дядя»? Таз широкий, для родов это первое дело. Грудь…

— Дядя!

— Фрэнки, я биолог. Грудь хорошая: и размер, и, очевидно, форма, эстетически это много даёт твоим потенциальным дочерям. Плюс естественное вскармливание при таких данных будет максимально эффективным. Зубы свои, я видел. Зрение отличное, она сама сказала, а врать ей тут незачем. Дед в восемьдесят один водит машину и стреляет уток, бабка жива — это долголетие по обеим линиям. Язва у отца не в счёт, это образ жизни, а не порода.

— А рыжина? Твои будущие Уилсоны будут рыжие. Ни ты, ни отец такими не были.

— Рыжина рецессивна. — Вопросу он даже обрадовался. — Дети будут твоей масти, а вот внуки как карта ляжет. Может, и рыжие. Я бы не возражал. Тут как раз разнообразие не повредит.

— Ты сейчас разговариваешь, как тот… ну как его там… Гальтон!

— А что Гальтон? Гальтон, между прочим, был умнейший человек. Двоюродный брат Дарвина. — Дядя выпрямился в кресле и загнул следующий палец. — И темперамент. Ты заметил, какой у неё темперамент? За столом краснела, но ни разу не сдалась, на все вопросы ответила. Нервная система отличная. Такие самки…

— Дядя, какие самки!

— Я биолог! Мы самцы, а они самки! Биология! Биология! — Тут он чуть снизил тон и продолжил: — Но если тебе угодно, то пожалуйста. Такие женщины рожают легко и детей выкармливают как следует. Она, конечно, взбалмошная девица, это видно. Но ничего, с твоими деньгами у наследников будут самые лучшие воспитатели и наставники, которых я только смогу найти. Так что да, Фрэнки, она нам подходит.

Он поднялся, затянул пояс халата и пошёл к двери, но на пороге обернулся.

— И вот ещё что, Фрэнки. Завтра за завтраком я спрошу у неё группу крови.

— Не спросишь.

— Спрошу. Марта не всегда будет рядом.

Проснулся я от холода, дверь на балкон стояла открытой настежь, а сейчас уже не май месяц. С улицы тянуло сыростью с пруда и табачным дымом.

Она стояла у перил в моём халате, который был ей велик и волочился по полу, в одной руке сигарета, в другой чашка. Поднос с кофейником стоял на столике у двери. Судя по всему, Марта поднялась, постучала и оставила его, внутрь заходить не стала.

— Твоя экономка варит отличный кофе, — сказала Ребекка, не оборачиваясь. — Хоть нашу к тебе отправляй на обучение.

— Бесполезно. Я просил, но нет. Молчит. «Это семейная тайна, мистер Уилсон».

Я налил себе чашку и вышел к ней.

Утро выдалось ясное и холодное. Внизу за домом лежал пруд, небольшой, с мостками, у воды стояли три шезлонга, которые по-хорошему надо уже убрать. Газон вокруг пруда подстрижен как по линейке: с тех пор как миссис Пэйдж однажды пригрозила мне жалобой соседей, его стригут каждую неделю, даже в сентябре. Слева, за живой изгородью, белел её дом с зелёными ставнями, и в окне её кухни шевельнулась занавеска. Кот или она сама? А впрочем, всё равно.

Ребекка разглядывала всё это долго, с интересом, потом перевела взгляд на меня и прищурилась.

— Ага. Всё с тобой понятно. Наверняка специально всё устроил, чтобы с балкона наблюдать за девицами, которые у тебя тут загорают. Какой же ты, Уилсон, ужасный человек.

— Ну ты же сама сказала, что я хуже этого твоего Кевина.

— Намного! — Она затушила сигарету о перила. — Но не во всём.

Минут через сорок мы спустились завтракать. Марта подала яичницу с беконом, тосты и ещё один кофейник. И тут в дверь позвонили.

Марта пошла открывать, и через секунду из холла донеслось:

— Марта, дорогая, доброе утро! Я только на минутку, мне бы только Фрэнку пару слов…

Голос я узнал сразу. Миссис Пэйдж.

Ответила ей Марта по-чешски. Сказала она, что пан Фрэнк завтракает и никого принимать не велел.

— Что? Марта, я не понимаю, говори по-человечески!

— Нерозумим, — сказала Марта.

По-английски Марта говорит ничуть не хуже меня, и миссис Пэйдж это прекрасно знала.

— Марта, не валяй дурака! Я на одну минуту! Я только поздороваться!

Марта ответила по-чешски что-то длинное, где я разобрал «завтрак», «пан» и «приходите в понедельник». Оборону она, судя по всему, держала крепко. С таким упорством она и Судеты не сдала бы.

Ребекка отложила вилку.

— Фрэнк! — донеслось из холла. — Фрэнк, я знаю, что ты дома! Фрэнк!

Мда, логично. И отсидеться в окопах не выйдет.

Миссис Пэйдж стояла на пороге при полном параде: шляпка с вуалеткой, белые перчатки, костюм цвета фуксии, в каком прилично пойти на свидание, и блюдо в руках, накрытое кружевной салфеткой. Для утреннего визита соседу это было слишком, но миссис Пэйдж, не помню сколько раз вдова, одевается так всегда.

А ну как прямо сейчас появится он! Очередной кандидат на её руку и сердце.

Марта стояла перед ней, не пропуская в дом. Увидев меня, отступила на полшага, но из холла не ушла.

— Фрэнк! Как хорошо, что ты вышел. — Миссис Пэйдж попыталась заглянуть мне за плечо, в сторону столовой. — Ты не представляешь, как удачно я тебя застала. Я пирог принесла, яблочный, с фермы Хиггинсов!

— Доброе утро, миссис Пэйдж. Спасибо за пирог.

Блюдо я у неё забрал и передал Марте. Марта унесла его на кухню.

— Может, всё-таки впустишь меня в дом? — Миссис Пэйдж сделала шаг вперёд, прямо на меня. — Что мы через порог разговариваем, как чужие.

— Нет, — сказал я и вышел к ней на крыльцо, прикрыв за собой дверь. — Поговорим на улице. Хотя, если хотите, там дядя как раз привёз парочку новых тарантулов. Хотите посмотреть?

Миссис Пэйдж переменилась в лице.

— Пожалуй что нет.

Она отступила на ступеньку ниже, перехватила сумочку поудобнее и ещё раз посмотрела на дверь, уже без прежнего интереса.

— Я ведь по делу, Фрэнк. Пятнадцатого ноября, в четверг, за неделю до Дня благодарения, у нас в общине большой осенний ужин. Со сбором на крышу и на воскресную школу. Пастор Джеб хочет, чтобы в этот раз всё было по-настоящему: скатерти, речь, квартет из Ньюбурга. Из самого Ньюбурга, ты представляешь?

— Представляю.

— И я уже сказала пастору, что ты придёшь.

— Миссис Пэйдж, я что-то не помню, что нанимал вас в свои секретари.

— Фрэнк Уилсон! Я уже привыкла к тому, что благодаря тебе у нас не город, а чёрт знает что! Я привыкла, что твои машины не дают спокойно ходить по улицам и что твои снегоходы и зимой не отпускают нас. Привыкла к твоим постоянным выходкам, ко всякой мерзости, которую вечно таскает сюда твой дядя. Брайан, да-да, мерзости! Я знаю, что ты меня слышишь! Привыкла к тому, что ты меняешь женщин как перчатки, и даже молюсь за тебя! Но есть вещи, есть вещи, — она, как те заводные машинки на пружине, накручивала себя, — есть вещи, которые даже такой, как ты, не может игнорировать! И наше комьюнити как раз такая вещь!

Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка. Тем более что большая часть её речи — это бред, конечно, но вот комьюнити действительно важно.

— Хорошо. Приду.

И тут же весь её воздушный шарик пафоса сдулся.

— Вот и прекрасно, — сказала миссис Пэйдж. Ещё раз попыталась разглядеть, что там у меня на первом этаже происходит. Шею она вытянула ну просто превосходно.

И, ничего не добившись, удалилась. Я же вернулся в столовую.

— Вот я так и знала, что ты сюда баб водишь. Сколько их уже было?

— Вы первая, мисс, — сказала Марта. — Эта старая развратница давно повредилась умом и наговаривает на мистера Уилсона.

Вообще она очень профессиональная экономка и в разговоры хозяев дома и их гостей не встревает. Но тут её, видать, задело.

— Да? Что ж, Марта, приношу свои извинения, не хотела тебя задеть. А кто это был?

— Соседка. Хотела на тебя посмотреть. Она у меня любопытная. И болтливая: к вечеру о том, что ты курила у меня на балконе, будет знать весь город.

— Пфф, ерунда какая. Меня тут пока никто не знает. Да даже если и узнают, то пусть.

Ну да. Эмма с её ножничками живёт не здесь, так что если рыжей всё равно, то мне и подавно.

— Ладно. — Я посмотрел на часы. — Поехали, устрою тебе экскурсию. Посмотришь наконец на настоящие машины.

— Мы что, пойдём пешком?

— Ага, именно так, — сказал я, закуривая. — Тут недалеко. А погода хорошая.

— Я не хожу пешком.

— Тогда ты можешь вернуться в дом и вызвать такси. У нас общий таксопарк с Гошеном и Скотчтауном, так что машину, возможно, придётся подождать.

— Уилсон, ты издеваешься?

— Именно так, моя дорогая, именно так.

— У меня неподходящая обувь!

— Попроси у Марты что-нибудь другое.

— Какой же ты хам!

— Какой есть. Ну так что, идём или будешь ждать такси?

Калитку я запер, ключи сунул в карман, и мы пошли.

Хайленд-авеню в субботу утром пустая. Газоны политы, на крыльцах висят маленькие американские флажки, которые появились в августе и провисят до самых выборов, у Дженкинсов на подъездной дорожке стоит «Бьюик» с поднятым капотом, а сам Дженкинс навалился на крыло, свесив голову в моторный отсек, и делает вид, что понимает, что там внутри. Дальше такие же дома, с верандами и качелями на цепях, и в одном из них кто-то разучивал гаммы, останавливаясь каждый раз на одном и том же месте.

— Сара, доброе утро. У тебя новая причёска? Очаровательно выглядишь.

Сара обернулась, и с ней за одну секунду произошло всё сразу: она побледнела, позеленела и покраснела. Срезанные только что астры, навернео это они, тут же повалились у неё из рук.

— Фрэнк! — Ножницы она прижала к корзине обеими руками. — Как… как у тебя дела?

Улыбка у неё вышла жалкая.

— Отлично, спасибо. Передавай привет маме.

На веранду вышел сам Шапиро, в жилете и домашних туфлях, посмотрел на нас поверх очков и сказал тяжело вздохнув.

— Доброе утро, Фрэнк.

— Доброе утро, мистер Шапиро.

На этом всё и закончилось. Он взял дочь под локоть, сказал ей что-то вполголоса, и они пошли в дом, а мы пошли дальше.

— Кто это?

— Сарочка. Моя несостоявшаяся невеста.

— Она явно по тебе сохнет.

— Ага, это точно. Но ничего, папаша наверняка найдёт ей того, кто будет это сохнущее деревце поливать.

Ветер потянул снизу, и я поймал знакомое.

Я остановился и вдохнул полной грудью.

— О. Солод привезли новый. Осборн будет доволен.

— Ты о чём?

— У тебя ринит? Не чувствуешь запах зерна? Это новая партия солода на мою пивоварню.

Ребекка потянула носом, честно, два раза.

— Пахнет хлебом.

— Это и есть хлеб. Которому повезло, и он станет пивом.

Улица пошла вниз, и на углу от забора отделился Монти в кепке и с газетой под мышкой.

— Мистер Уилсон! Как хорошо, что я вас увидел!

— Привет, Монти. Что тебе?

— Это не мне, это сыну! Возьмите его к себе.

— К себе — это куда, Монти?

— Да хоть куда! Мы же, считай, соседи, мистер Уилсон! Ну что вам стоит. Парень с Кореи вернулся, второй месяц без дела мается. Вы же с ним в школе учились!

И что теперь, мне весь город на работу устраивать? У меня половина Мидлтауна со мной в школе училась, а вторая половина училась с моим отцом.

— Школа — это важно, да, — сказал я вслух. — Ладно. Пусть завтра придёт на пивоварню, я распоряжусь.

— А может, лучше к машинам?

— Монти. А может, мне лучше просто сейчас пройти мимо?

— Ой, да. Простите, простите.

Ребекка шла молча ещё полквартала.

— И так каждый раз?

— Каждый.

Следующие пару минут мы шли молча. Солнце светит, птички поют, мимо проезжают машины, и машин моих тут, что характерно, действительно много. Права миссис Пэйдж. Ой как права.

— А вот и мой красавец. Бывший вокзал, а ныне сердце и мозги самой быстрой американской команды в гонках на выносливость.

— Я думала, вы во Флориде сидите.

— Основная база теперь там, это правда. Как ни крути, Дайтона моя, и когда у тебя в собственности трасса мирового уровня, глупо не использовать именно её. А разработка идёт здесь. И работа над машинами здесь. Так и живём, на два дома фактически.

Ворота во двор стояли открытыми, и оттуда, из-под бывшего перрона, доносилось то, ради чего я сюда и шёл: сначала долгий ровный вой мотора на стенде, а потом, когда он оборвался, чей-то хохот в глубине здания.

В кабинете Шелби, в его любимом аквариуме со стеклянными стенами и видом на кастомное ателье, орали так, что стекло звенело.

Вообще мой напарник по триумфальному Ле-Ману человек довольно спокойный, но и у него есть кнопки, нажав на которые у этого потомка скотоводов включается режим берсерка. Сейчас его телефонный собеседник явно это сделал.

— Нет. Нет, Бэйнс. Ты меня послушай. Я тебе в июле сказал размер. В июле, Бэйнс! У меня записано, какого числа я тебе звонил, и у тебя записано, потому что твоя барышня повторила мне его вслух… Что? Нет, мне не надо ближайший. Мне надо тот, который я заказал.

Ребекка остановилась и посмотрела сквозь стекло.

— Это же Кэрролл Шелби.

— Он самый.

— Он всегда так разговаривает?

— Нет. Обычно он вежливый и вообще миляга. Это Бэйнс постарался.

Шелби нас увидел, поднял палец, накрыл микрофон ладонью и пошёл к двери, таща за собой аппарат за шнур. Дверь он открыл плечом.

— Ну наконец-то. — Это уже мне. — Дай мне десять минут, тут у меня Бэйнс на линии. Закончу и догоню.

— Десять минут у тебя есть.

— Мне хватит. — Он отвернулся, убрал ладонь и снова стал техасцем: — Бэйнс, я всё ещё здесь… Да. Да. Значит, слушай меня внимательно, я скажу один раз. Через шесть дней эта машина должна стоять в Париже. С той резиной, которую мы у тебя заказали. В июле, тупой ублюдок! Мы заказали резину в июле! И ты сам ставил подпись на бумагах, я прямо сейчас смотрю на твою сраную закорючку! Мне что, бросить трубку и позвонить Мэтьюзу? Чтобы дальше с тобой разговаривал уже он…

Мы пошли дальше, и что там было потом, я уже не слышал. Упоминание Перри, видать, сразу скинуло обороты до приемлемых трёх тысяч в минуту.

Ребекка оглядывалась.

— В Париже?

— Ага. Туда мы повезём новую машину. Ну и старые, конечно, куда уже без них. Но «Джульетты» — это забота моих ребяток в Италии. Тащить через океан то, что пока собирается только в Италии, мы не будем.

— А что повезёте?

— Скоро увидишь.

«Уилсон Американ», наша, как Красная армия, непобедимая и легендарная команда, занимает целое крыло бывшего вокзала. Когда-то тут колдовали над почтовыми вагонами. Теперь же магия работает с двигателями, подвеской и коробками передач гоночных болидов.

Кен Майлз стоял у верстака, спиной к двери, и правил что-то в тисках маленьким молотком. Пьер сидел рядом на перевёрнутом ящике и пил кофе из крышки термоса.

— Кен, Пьер, привет.

Майлз обернулся, увидел Ребекку, отложил молоток и вытер руки о штаны, хотя ветошь висела у него тут же, на поясе.

— Босс.

— Парни, это Ребекка. Ребекка, это парни. Господа пилоты, покатаете девчушку на одном из наших болидов, если время будет? А то она считает себя гонщицей, а что такое настоящая гонка, не знает.

— Мадемуазель ездит? — спросил Пьер.

— Мадемуазель думает, что ездит, — сказал я. — А как оно на самом деле, одному Богу известно. И дедушке мадемуазель, который, по её словам, посадил её за руль. Ещё известно, что мы поспорили на её машину и что машина теперь моя.

— Ты её украл.

— Ты сама мне её отдала.

— Это была минута слабости, которой ты воспользовался.

— Что делать, се ля ви, как говорят соплеменники Пьера.

— О чём речь, босс? — спросил Пьер.

— О «Хадсоне», мсье Левег. О моём замечательном «Хадсоне», который ваш босс у меня украл.

— «Хадсон». — Пьер уважительно покивал. — Хорошая машина.

— Хорошая была, — сказал Майлз. — Пока её не съел «Нэш». А особенно они хороши, когда мы их делаем на наших красавцах.

Засмеялись все трое, включая Пьера, который смеяться над дамами обычно себе не позволяет. Ребекка покраснела, и на этот раз не от смущения.

— Мадемуазель, простите этого англичанина, — сказал Пьер. — Дети Джона Булла, что с них взять.

— А сам-то, босс? — Майлз повернулся ко мне. — Сам чего девушку не покатаешь?

— Увы-увы. Без практики именно на наших красавцах я бледная тень даже самого себя образца Ле-Мана. Не то что вас, парни.

— Мисс, а у вас в роду ирландцев не было? — Майлз, оказывается, ещё не закончил. — Рыжие волосы — их порода.

— Были, сказала она и зарделась.

— Хорошо, босс, — сказал Пьер и завинтил крышку термоса. — Покатаем. Наш с Кеном красавец разобран, так что на чемпионском болиде не выйдет, но и без него тут есть на чём. И давайте я буду вашим Вергилием, мисс, а то Майлз по своему обыкновению устроит вместо нормальной поездки проверку вашего вестибулярного аппарата.

— Я знаю, что такое агрессивное вождение!

— Не сомневаюсь, мисс. Но поверьте моему опыту, вам будет лучше со мной за рулём, чем с Майлзом.

— Один раз было, — сказал Майлз. — Один раз.

Сама машина стояла у ворот, под лампами, и от неё сейчас осталась примерно половина. Передние крылья сняты, капот снят, из моторного отсека тянулись провода к стенду с приборами.

Ребекка подошла к ней первой. Обошла кругом, наклонилась к вырезу арки, посмотрела на тормоза, потом на голый двигатель.

— Это на ней вы выиграли в июне?

— На ней.

— А почему она разобрана?

— Потому что я хочу знать, сколько этот двигатель ещё выдержит и не пора ли ему на сувениры.

Хрушка подошёл сзади, со штангенциркулем в одной руке и тетрадью в другой, и ответил раньше меня.

— Ребекка, а вот и герр Хрушка. Австрийский папа всех наших двигателей.

Хрушка коротко ей кивнул и продолжил с того места, где остановился.

— Он практически выработал моторесурс. Ле-Ман и Себринг подряд. Весной у нас три гонки, и я могу поставить его ещё раз. Он, возможно, выдержит. А возможно, нет, и тогда в лучшем случае мы просто не доедем, а в худшем он разлетится ко всем чертям и маслом заблюёт трассу прямо под колёса тех, кто сзади.

Агрегат у него вышел на редкость удачный, так что походить может и ещё. Но проверять это я предпочёл бы не Кеном и не Пьером.

— Ставьте новый, — сказал я.

— Хорошо, босс. Новый так новый. В конце концов, это ваши деньги.

— Именно так, старый ты австрийский скряга. Деньги и моторы у меня есть. А вот пилоты в единственном экземпляре.

— А вон там у нас кастомное ателье. Превращаем скучные повозки с моторами в настоящие машины.

— Это как?

— Сейчас покажу.

В ателье горел верхний свет, и сразу от дверей стояли четыре чужие машины: два «Кадиллака», «Понтиак» и «Крайслер» пятьдесят четвёртого года, с которого уже сняли всё железо спереди и подкатили к нему стойку с новыми фарами. Под дворником у «Понтиака» торчала записка, и почерк там был такой, что читать её имело смысл только тому, кто писал.

Папаша Бибби вылез из-под «Крайслера», сел на корточки и посмотрел на нас снизу вверх.

— Мистер Уилсон.

— Майк. Это мисс Моррисон. Что с ним не так?

— С ним всё так. Всё не так со вкусом его хозяина. — Бибби вытер руки и кивнул на стойку с фарами. — Этот придурок хочет изуродовать цельную законченную конструкцию деревенским улучшайзингом. Четыре фары вместо двух. Я ему говорю: мистер Сойер, четыре фары ставят на модели пятьдесят седьмого года, они ещё даже до салонов не доехали. А он говорит: вот и хорошо, у меня будут раньше.

— И что?

— И будут, — сказал Бибби без всякого выражения. — Он платит.

Ребекка обошла «Кадиллак» с той стороны, где уже лежала новая обивка, потрогала кожу пальцем и повернулась ко мне.

— Погоди. То есть люди привозят тебе нормальную машину, и вы её тут… переделываете? Под что?

— Под то, что человек себе вообразил.

— А если он вообразил гадость?

— Тогда мы делаем гадость за его деньги, а он рассказывает всему своему клубу и приятелям, где ему её сделали. Само собой, если это не вредит безопасности. Никаких десятилитровых движков под капот «Форда Т»: у нас серьёзный бизнес, а не удовлетворение хотелок идиотов. — Я пожал плечами. — Плюс, и это важнее всего остального, ателье — это, можно сказать, мой маркетинговый отдел. Вместо того чтобы заказывать у мальчиков с Мэдисон-авеню многостраничные талмуды о вкусах наших Джонов с Крисами, я слушаю их напрямую.

Она посмотрела на разобранный перёд «Крайслера».

— Всё равно варварство.

— Скажи это Майку, он тебе объяснит, какое это варварство. У него очередь на четыре месяца.

— На пять, — сказал Бибби и полез обратно под машину.

Вторая половина ателье — это вотчина Билли, и там сейчас не протолкнуться. Снегоходы стоят в три ряда, ещё десятка два уже в ящиках, с трафаретами на боку и накладными под целлофаном. К ноябрю всё это должно уехать в Канаду, в Мичиган и в Миннесоту, а сам Билли со среды в Торонто у Ксавье. Бизнес растёт, и в Канаду мой приятель катается постоянно. Он даже на полном серьёзе думает купить дом в Торонто.

Ребекка остановилась у ближнего и потрогала руль.

— Сколько он едет?

— Шестьдесят миль в час.

— По снегу?

— По укатанному. По целине сорок, и это уже много: там нужна не скорость, там нужна мощность. У канадцев на северах наши машинки работают как тягловые лошади.

— Хочу! Шестьдесят! Хочу!

— Тогда тебе нужен шлем. На такой скорости снег и лёд работают как наждачка: покатаешься час-другой, и вся морда ободрана. А зачем нам портить твою красоту?

— У тебя есть шлем?

— У меня есть шлемы для гонщиков, с рацией внутри. Для снега мы такого пока не делаем.

В конце ателье стоит железная дверь, обитая войлоком, и на ней от руки написано «ЗАКРЫВАЙ». Оттуда шёл ровный низкий гул, от которого под ногами едва заметно дрожал пол.

На гвозде у двери висят наушники, четыре пары, чёрные, с кожаными валиками. Я снял две.

— Так, держи. Слух тебе пока ещё нужен.

— Что там?

— Пока не надела, скажу. За этой дверью у нас испытательный стенд. Полдюжины моторов работают на износ. Сейчас должны крутиться парочка двенадцатицилиндровых красавцев и восьмёрки. Пойдём посмотрим.

Она надела наушники, поправила их обеими руками и стала похожа на человека, которого сейчас будут стричь.

За дверью разговаривать нельзя.

Стенд мы устроили в багажном отделении, там, где сто лет выгружали чемоданы: длинный зал, бетон, шесть отсеков по левой стене, каждый за своей кирпичной перегородкой и своим стеклом. В каждом на раме стоит мотор, весь в проводах и трубках, с выхлопом, уведённым в общий короб под потолком, и всё это гудит одновременно на разных нотах, так что воздух в зале даже не дрожит, а стоит плотно, как вода.

Я показал ей на первый отсек. Там на раме сидела обычная американская восьмёрка с чужой синей краской на блоке, а рядом на стене висел планшет с карточкой: клиент, часы, обороты, температура. Восьмёрок у нас три из шести, и все три чужие — их гоняют по заказу ателье, потому что человек, заплативший за переделку четыре тысячи, желает знать, что его мотор не рассыплется на второй сотне миль.

Дальше я показал на четвёртый отсек, и там стояло наше.

Ребекка сначала не поняла. Она посмотрела на мотор, потом на меня, потом снова на мотор, и я видел, как она считает патрубки. Насчитала, посмотрела на меня ещё раз и показала мне двенадцать пальцев — сначала десять, потом два.

Я кивнул.

Она ткнула пальцем в стекло и подняла брови: этот?

Я показал ей: сейчас.

Парень со стенда, Робсон, стоял у пульта с секундомером в руке и смотрел на приборы. Он поднял на нас глаза, увидел, кто пришёл, и кивнул мне, спрашивая. Я показал ему кулак с оттопыренным большим пальцем вверх.

Робсон положил секундомер и дал газ.

Гул в четвёртом отсеке начал подниматься, и подниматься он продолжал долго после того места, где у любой восьмёрки уже кончается всё, и звук из него шёл не тот, к которому привыкла эта страна. Он не бухал. Он тянулся вверх ровной нотой, без разрывов, и на самом верху сделался почти чистым, как будто там, за кирпичом и стеклом, включили что-то электрическое.

Я посмотрел на Ребекку.

Она стояла, приоткрыв рот, и держалась рукой за перегородку.

Мы вышли минуты через три. В переходе я снял наушники, и после стенда тишина ателье показалась мне комнатой с ватой на стенах.

Ребекка сняла свои не сразу.

— Что это было?

— Это наш мотор.

— Уилсон, я слышала «Феррари» в Себринге. С трибуны. — Она тряхнула головой, будто вытряхивала из уха воду. — Это то же самое.

— Почти.

— Что значит почти?

— Это значит, что у Энцо три литра, а у нас почти пять.

По ателье, огибая «Крайслер», к нам шёл Шелби, и по нему я ещё издали понял, что с Бэйнсом он закончил.

— Ну?

— Резина выйдет из Акрона в понедельник утром, — сказал Шелби. — Своим грузовиком, не по железке. Во вторник вечером она здесь.

— Самолёт в среду.

— Нормально, успеваем. — Он посмотрел на Ребекку, потом на наушники у неё в руках, потом на меня. — Ты ей четвёртый показал?

— Показал.

— И?

— Она говорит, как «Феррари».

— Мисс, вы разбираетесь, — улыбнулся Шелби.

— Я гоняюсь, — сказала Ребекка.

— Тогда у меня к вам вопрос. — Он достал из кармана мятные леденцы и закинул в рот сразу парочку. — Вот вы стоите на светофоре в городе. Рядом «Кадиллак». Зажигается зелёный. Кто первым доедет до следующего угла?

— Смотря какой «Кадиллак».

— Шестьдесят вторая серия, этого года. Обычный седан, такие стоят у каждого приличного дантиста.

— Конечно, машина с вашим мотором. Раскрути до четырёх и брось сцепление, — сказала Ребекка. — Делов-то. Двенадцать цилиндров! Я не думаю, что вы, — тут она улыбнулась Шелби своей самой искренней улыбкой, — поставите это чудо во что-то заурядное.

— У «Кадиллака» шесть литров и весь момент уже на двух тысячах, плюс автомат, который на старте сам всё сделает. Нажал — поехал. А у нас будет двенадцать маленьких цилиндров, внизу тяги вдвое меньше, и всё, за что ты платил, начинается после четырёх тысяч. Так что согласен — если за рулём вы. Или тот, кто разбирается и знает, что делать. А если за рулём человек, который купил её потому, что она красная и дорогая, то он будет до самого угла смотреть в чужой багажник, а потом рассказывать в клубе, что переплатил.

Шелби перекатил леденец за щёку.

— И вот об этом мы с Хрушкой спорим с апреля. Он говорит, что машину покупают не для светофоров. Я говорю, что это в Европе машину покупают не для светофоров. А у нас каждый второй хочет именно вот этого: газ в пол, резина дымит, подружка рядом уже на всё согласна от того, какой ты крутой. Тем более если под задницей у тебя машина за десять тысяч долларов.

— И кто из вас прав? — спросила Ребекка.

— Он, — сказал я.

Шелби повернулся ко мне.

— Кто «он»?

— Хрушка прав. Только ты прав тоже, и поэтому у нас будет вторая машина. Та же самая снаружи, со стальным кузовом и восьмёркой внутри, тысячи за три с половиной, для всех, кто стоит на светофорах. Но сначала мы покажем эту.

Шелби молчал секунды три.

— Ты об этом когда собирался сказать?

— Сейчас и собирался.

Он ещё помолчал, потом мотнул головой в сторону центрального пролёта.

— Ладно. Тогда пойдём, покажем ей.

Ткань пошла вниз практически без звука, одно лёгкое шуршание.

Это было очень эффектно, как будто ночная рубашка скользит вниз с тела красивой женщины. Сходство добавляло ещё и то, что, как те самые рубашки, чехол был шёлковый, с вышитыми логотипами «Уилсон Моторс».

Шелби тянул его на себя обеими руками, от капота к корме, и по дороге успевал рассказывать, что это не брезент, а шёлк, что на чехол ушло двадцать два ярда и куча моих долларов, и последнее ему явно нравилось отдельно.

— Твоя итальянск… — начал он и осёкся, потому что Ребекка стояла в двух шагах. — Твои итальянские партнёры нашли мастерскую в Милане. Оттуда приехали к Андерлони, сняли размеры прямо с машины и сшили по ним.

— Сколько стоил чехол? — спросила Ребекка.

— Девятьсот пятьдесят три доллара, — сказал Шелби и повернулся ко мне. — Фрэнк, это безумие.

— В рекламных материалах напишем, что тысяча. Люк, — окликнул я Рендера, который как раз вошёл в ворота, — запиши, что нужно связаться с мастерской, которая шила этот чехол. Когда начнём продажи, наши красавицы должны уходить к своим владельцам только в таких.

Рендер кивнул и достал блокнот, а я на несколько минут перестал слушать и просто стоял и смотрел на неё. Никто меня не торопил. Даже Шелби замолчал, хотя видел её каждый день.

Она низкая и длинная, крыша мне примерно по грудь, и первое, во что упирается взгляд, — это капот. От решётки до стекла метра полтора, и лежит он не плоско: посередине из него поднимается выпуклый воздухозаборник с двумя ноздрями, развёрнутыми вперёд, и если стоять перед машиной, кажется, что она втягивает воздух прямо с твоей стороны. Верх передних крыльев идёт от фар назад ровной прямой линией, а по борту, от самой фары до задней арки, тянется острое ребро, на котором свет ламп собирается в тонкую яркую нитку и держится на всю длину, ни разу не обрываясь.

Морда у неё широкая. Решётка, прямоугольная и глубоко утопленная, с мелкой чёрной сеткой, и по краям её проёма посажены круглые фары, так что машина смотрит на тебя немного исподлобья. Посередине сетки бежит влево хромированная лошадь. В той жизни эту лошадь нарисуют для «Форда» лет через восемь, а теперь рисовать её для «Форда» уже не получится. Занято!. Под решёткой проходит тяжёлый хромированный бампер, который загибается на углы кузова, ближе к краям на нём стоят два вертикальных клыка, а ниже, почти у земли, прячутся две маленькие противотуманные фары.

Кабина посажена далеко назад, так что капот кажется ещё длиннее, чем он есть. Это мы делали намеренно, чтобы сбоку машина читалась как истребитель, у которого пилот сидит за длинным носом с мотором, и сейчас, глядя на неё целиком, я видел, что это получилось. Стойки тонкие, стекла много, и крыша начинается от верхней кромки лобового стекла и уходит назад одной линией, без перелома, до самого края багажника, где металл чуть подвёрнут вверх небольшим козырьком. На задней стойке за боковым стеклом прорезаны жалюзи, несколько тонких косых щелей. Над задним колесом кузов раздаётся вширь, крыло там полнее и тяжелее переднего, и перед аркой в борт врезан воздухозаборник с хромированными рёбрами, похожий на жабры. Из-за этого расширения сбоку кажется, что машина присела на задние колёса и сейчас оттолкнётся.

На переднем крыле за колесом стоит эмблема: та же лошадь на узком щитке в звёздах и полосах, а рядом хромом наискосок выведено «Мустанг», курсивом, как будто от руки расписались. Низ борта отбит тонким хромированным молдингом, на двери круглое хромированное зеркало.

Корма срезана почти вертикально и выглядит такой же тяжёлой и уверенной, как морда. Никаких плавников, никаких фонарей-ракет и прочего добра, которым в Детройте последние годы закрывают недостаток фантазии. Фонари при этом не маленькие: с каждой стороны по три вертикальных красных сегмента в хромированных рамках, а между ними по всей ширине задней панели выложено буквами «Уилсон Моторс», и посередине стоит круглая эмблема с буквой W. Задний бампер повторяет передний и так же загибается на углы.

Колёса проволочные, с частыми светлыми спицами, обод блестит так же, как бампер, а в центре каждого колеса на тёмном колпаке стоит металлическая W.

Больше всего работает цвет. Одиннадцать слоёв ручной окраски дали винному лаку такую глубину, что в него смотришь, как в воду. На изгибах крыльев и в тени под бортовым ребром он уходит почти в чёрный, на капоте и дверях становится тёмно-вишнёвым, а там, куда падает свет лампы, проступает чистым красным, и стоит сделать шаг в сторону, как это красное перетекает по кузову вслед за тобой. На всей машине нет ни одной волны и ни одной шагрени, отражения потолочных ламп лежат на крыше ровными белыми полосами и не ломаются даже там, где крыша переходит в заднее стекло, а хром на таком фоне кажется уже не серебряным, а почти белым. Счёт за эту работу миланцы выставили такой, что я предпочёл его не запоминать.

Ребекка тем временем обошла машину спереди и остановилась перед решёткой.

— Две фары? — спросила она. — Не четыре? Даже несмотря на то, что на моделях следующего года их четыре?

— Ага. Именно так.

— Тогда зачем вы собираете у местных Джонов информацию про всякую гадость, которая им нравится?

— Чтобы делать машины, которые нравятся им. А эта машина нравится мне.

Ребекка на это ничего не ответила. Она присела у левого колеса, посмотрела вдоль борта, поднялась и дошла до кормы. У заднего крыла провела пальцем по шву там, где он сходится с аркой, — так, как проверяют работу, а не так, как гладят.

— Это и есть та машина, которую ты везёшь в Париж?

— Она самая.

— И это «Мустанг»?

— Ага.

— Подожди, у вас же «Мустанг» — это гоночный болид. Ты что, собираешься делать две разные машины под одним названием?

— Тот первый, а это второй. Я вон вообще Фрэнк Брайан Уилсон Третий, и ничего, никто же не скажет, что я и первые два одинаковые.

— Тебе говорили, что это идиотизм?

— И не один раз, — сказал я и выразительно посмотрел на Шелби. — Когда мы только обсуждали название этой машины, он примерно то же самое говорил.

Но я упёрся. «Мустанг» слишком хороший нейминг и бренд, чтобы оставлять его на один эпизод, а мои болиды середины пятидесятых как раз эпизодом и останутся. Нет, «Мустанг» должен быть маркой, идеей и, если хотите, философией, флагманом моих автомобильных дел.

Да и в конце концов, «Фантом», которого сбил тот самый лётчик Ли Си Цын, вообще-то второй. Про первый мало кто слышал уже сейчас, он так и остался в тени других машин американского флота, а когда выйдет второй, про первый не вспомнит никто. Так что да, «Мустанг» второй.

— Кэрролл, открывай, — сказал я.

Шелби открыл водительскую дверь, нагнулся в салон и потянул ручку под приборной панелью. Впереди щёлкнул замок, и капот приподнялся на палец, встав на страховочный крючок. Шелби закрыл дверь, вернулся к решётке, просунул пальцы под кромку, отвёл крючок и поднял капот примерно до половины, а дальше тот пошёл вверх сам, плавно и без рывка, и остановился в верхней точке на двух блестящих штоках.

— А где палка? — спросила Ребекка.

— Палки нет, — сказал Шелби. — Фрэнк захотел, чтобы капот стоял сам. Упоры с азотом внутри, их нам сделали на заказ авиационщики.

— Их хватит года на два, от силы на три, — сказал я. — Потом начнут травить сальники, и упоры придётся менять. Для первого владельца это расходник, который входит в стоимость машины, так что меняем мы, и бесплатно.

Итальянское на этом закончилось, и дальше пошло наше.

У американской машины под капотом полагается быть горбу с круглым фильтром посередине и прочему хозяйству, прикрытому крышками, чтобы владельцу не приходилось на это смотреть. Здесь не прикрыто ничего. Мотор занимает всё место между передними колёсами, от радиатора до перегородки, и стоит так плотно, что руку между ним и крылом просунуть можно только боком. Двенадцать цилиндров двумя рядами под углом, и вдоль каждого ряда на всю длину тянется кулачковый кожух, крашенный морщинистым красным, с отлитыми на нём буквами. На этой краске свет не бликует, а лежит матово, и рядом с полированным металлом она выглядит как кожа рядом с хромом.

Между кожухами в один ряд стоят шесть карбюраторов, и на каждом по два раструба, открытых вверх, полированных изнутри так, что в каждом отражается лампа. Двенадцать блестящих горловин, двенадцать чёрных дыр внутри, и к каждому карбюратору подведена своя тонкая медная трубка бензопровода. От распределителей в задней части мотора высоковольтные провода расходятся гребёнкой и ложатся вдоль головок к свечам, каждый в своё гнездо, ровно, как струны. Снаружи рядов вниз уходят выпускные коллекторы, по шесть труб с каждой стороны, собранные в пучки, как пальцы в кулак. Всё это выглядит не как украшение, а как инструмент, у которого нет ни одной детали для красоты, и именно поэтому на него хочется смотреть дольше, чем на кузов.

Хрушка, который до сих пор стоял у верстака, подошёл и встал у крыла так, будто представлял нам собственного ребёнка.

— Триста восемьдесят лошадиных сил, — сказал он. — Самый мощный серийный двигатель в мире.

— Прямо-таки серийный? — Ребекка посмотрела на него с недоверием.

— Да, уже серийный, — сказал я. — Этот агрегат под номером два, первый крутится на стенде. А всего таких уже под полсотни. Серия.

Ребекка открыла водительскую дверь.

Салон итальянцы сделали спокойнее кузова, и спокойствие это стоило денег не меньше, чем лак. Сиденья спереди глубокие, ковшами, обтянутые чёрной кожей «Коннолли», той же, что идёт на «Роллс-Ройсы», с поперечными валиками на подушке и спинке и боковыми валиками, которые держат человека в поворотах. Кожа мягкая и пахнет так, как пахнет только новая дорогая кожа, а между валиками прострочена ниткой в тон, так что шва почти не видно. Между сиденьями идёт высокая консоль, отделанная ореховым корнем, и из неё поднимается рычаг коробки с полированным хромированным шаром на конце. Пол застелен плотным шерстяным ковром, в котором нога тонет, как в гостиничном холле, а под педалями он прошит кожаной накладкой, чтобы каблук не протёр ворс за первый год.

Панель тоже из орехового корня, с тёплым рыжим рисунком, и сверху её прикрывает мягкий валик, обтянутый той же чёрной кожей. Перед водителем под общим козырьком стоят два больших циферблата итальянской работы, спидометр и тахометр, с белыми цифрами на чёрном и тонкими стрелками, а стекло над ними выпуклое и чистое, как у хороших часов. Масло, температура, бензин и амперметр вынесены в центр панели маленькими кругами, в том же стиле, рядом с часами. Под ними в ряд тумблеры, ручка радиоприёмника, который сам ищет станцию, если нажать планку, клавиши электрических стеклоподъёмников и рядом с радио хромированный регулятор кондиционера, а по краям панели, у дверей, стоят две круглые хромированные решётки обдува, которые поворачиваются пальцем. Справа, перед пассажиром, на дереве хромом выведено «Мустанг».

Руль большой и тонкий, с деревянным ободом, в котором видно каждое волокно, с тремя спицами из полированного алюминия, просверленными рядами отверстий, и буквой W в ступице. Внизу под ним три педали, тоже с отверстиями.

Сзади, под скатом крыши, два маленьких сиденья, на которые можно посадить детей или взрослого на полчаса дороги. Спинка у них складывается вперёд и превращается в ровную площадку, обтянутую той же кожей, с хромированными рейками и ремнями, и под эту площадку в Милане сшили комплект чемоданов, который встаёт туда впритык, как патроны в обойму.

Ребекка села, подвинула сиденье, попробовала педали и только после этого взялась за рычаг.

— Механика, — сказала она, не отпуская рычага, и Шелби от открытой двери сказал, что передач четыре, но слушала она его уже вполуха, потому что нашла тахометр. Шкала на нём шла до восьми тысяч, и красное начиналось там, куда мотор обычного «Шевроле» лучше не загонять вообще.

— Восемь тысяч оборотов в минуту? — спросила она, не поворачивая головы.

— У самого красного это сердце и бьётся как следует, — сказал Шелби. — Я полчаса назад говорил мисс, как на этой машине раскладывать на светофорах «Кадиллаки» дантистов. Именно так и надо, со стрелкой, положенной вправо, до самого красного.

— Уилсон, я её хочу, — сказала Ребекка. — Я её уже хочу! Сколько она стоит?

— Одиннадцать тысяч сто одиннадцать долларов, — сказал я.

Ребекка развернулась на сиденье и посмотрела на меня снизу вверх через открытую дверь.

— Сколько? Уилсон, «Континенталь» стоит девять семьсот.

— Девять шестьсот девяносто пять, а с кондиционером десять четыреста тридцать. До сегодняшнего дня это была самая дорогая американская машина, теперь мы дороже на семь сотен. Кондиционер у нас, кстати, уже в цене. И сразу, чтобы ты даже не начинала: скидки не будет. Это политика компании. Флагман мы никому со скидкой продавать не будем. Никогда.

— Да в задницу твои скидки! — Ребекка хлопнула ладонью по рулю. — Запиши меня в очередь!

— Ты будешь в первой десятке.

В ворота заглянул папаша Бибби.

— Фрэнк, фургон приехал. Мы грузимся?

— Да, грузите. Где там ребята Каллахана?

— На месте твоя охрана. Аж две машины, и мордовороты там похлеще, чем в боксёрских залах. Да ещё и с томми-ганами. Босс, ты серьёзно?

— Да, папаша, серьёзно. Охрана нашей прелести нужна, это моя принципиальная позиция. А то, что они с автоматами, это уже не ко мне, а к Клинту.

— И когда вы начнёте производство «Мустангов»?

Ребекка так и не выпустила шлем из рук. И сейчас сидела на пассажирском кресле моей «Джульетты», поджав одну ногу под себя и держа шлем перед собой обеими руками.

— Это хороший вопрос. И сложный. У нас сейчас, по сути, есть двигатели, и мы только-только раскручиваем производство. Я думаю, что первая партия будет не раньше весны следующего года.

— Уилсон, ты мне должен эту машину. Не забудь. Мой «Мустанг» должен быть из первой десятки. Ты обещал.

— Во-первых, я тебе ничего не обещал, — усмехнулся я и кинул взгляд на Ребекку. Та очень мило вспыхнула от возмущения. — А во-вторых, обещаю сейчас. Хорошо, один из первых «Мустангов»… из первой десятки, — тут же поправился я, — будет твоим.

— Чехол мне, кстати, не нужен, — тут же сказала Ребекка. — А эти девятьсот пятьдесят три доллара, — в её голосе отчётливо прозвучала та интонация, которой Шелби озвучил стоимость чехла, — я лучше потрачу на индивидуальное обслуживание у твоего папаши Бибби. Мне нужно, чтобы мой «Мустанг» был подогнан под мои требования.

— Это какие же? Шесть фар, розовая ливрея и пластиковый единорог на капоте?

Ответом стал удар мне в плечо. Хорошо, что хоть не шлемом.

— Дурак ты, Уилсон, и не лечишься, раз делаешь такие предположения. Я не знаю, на что эти деньги потрачу, но я их потрачу. И само собой, не на вот эту гадость, что ты сейчас назвал. Хотя единорог на капоте… — Она на секунду задумалась, а потом засмеялась. — Нет, Уилсон, пожалуй что обойдёмся без этого.

К дому мы подъехали, когда Мидлтаун уже погрузился во тьму. Второй раз за сутки вспомнив и пожалев о том, что приходится выходить на улицу и открывать ворота самому, я загнал машину, а на пороге уже ждала Марта.

— Мистер Уилсон, там мистер Ноулз на линии. Он звонит уже пятый раз.

— Ноулз? — удивился я. — Владелец нашей гостиницы?

— Да, мистер Уилсон. Именно он.

Интересно, зачем этому сухарю, с которым мы шапочно знакомы, я понадобился, да ещё и так поздно. Хотя, может быть, Гарри хочет узнать, когда там будет свежая варка нашего фирменного портера. Он оказался большим фанатом именно тёмного пива — совершенно не характерное увлечение для среднестатистического американца среднего класса из Апстейта. И теперь, пользуясь привилегией знакомого владельца пивоварни, лично звонит узнать, когда же его любимый сорт будет сварен.

— Гарри? — сказал я в трубку. — Какими судьбами?

— Фрэнк, привет. Я слышал, ты будешь на фестивале? Это значит, мы можем рассчитывать и на продукцию «Уилсон Брюери», и на мой портер?

— Гарри, он мой. Но да, можешь рассчитывать. А вообще, откуда ты знаешь? Хотя, с чего это я. Миссис Пэйдж?

— Конечно. Кто же ещё? Она уже успела половину города оббежать с известиями о том, какая она молодец и что сломила сопротивление этого плохого негодного Фрэнка Уилсона.

— Прям плохого негодного?

— Да, она именно так и сказала.

— Понимаю, понимаю. Да, буду.

— Так что моё пиво будет вместе с его хозяином, это прекрасно. Но вообще я тебе звоню не за этим. Тебе фамилия Якокка что-нибудь говорит?

Интересно, как всё повернулось, подумал я и достал из кармана сигареты.

— Да. А что?

— Он у меня в гостинице номер снял. И вот честное слово, я не могу придумать никакой другой причины, по которой человек, который работает на «Форд», может приехать в Мидлтаун, кроме как для того, чтобы встретиться с тобой.

— А ты откуда знаешь, что он работает на «Форда»?

— Фрэнк, я, как и ты, американец. Я смотрю телевизор и читаю газеты с журналами. А с твоей подачи мы тут все в Мидлтауне стали фанатами автогонок, так что автомобильные журналы я читаю первым делом. Я знаю, кто такой Якокка. Так что завтра жди гостей.

— Гарри, он один?

— Нет, с ним ещё парочка парней. Но единственный люкс снял как раз Якокка, а эти в номерах попроще.

— Понятно. Спасибо, Гарри.

— Да пожалуйста. Я, пожалуй, заеду в твой бар. Информация — это товар, а за товар надо платить, если ты понимаешь, о чём я.

— Ах ты жадная задница, — рассмеялся я. — Но вообще ты прав, Гарри, да. Я распоряжусь, чтобы ребята отгрузили тебе пару ящиков тёмного.

— И светлого, — добавил Гарри, и по голосу было слышно, что он заулыбался.

— Ты же не пьёшь светлое.

— Это кто тебе сказал, что я не пью светлое? Мне больше нравится твой портер, но светлое я тоже уважаю.

— Ладно, хрен с тобой. Будет тебе и тёмное, и светлое. Всё, Гарри, у меня тут гости. Спасибо за информацию, увидимся на фестивале.

— Мистер Уилсон, я вам ещё нужна сегодня? — спросила Марта когда я закончил разговор.

— Нет. Я не настолько безрукий, чтобы не убрать за нами посуду. Или, если приспичит, взять добавки твоего замечательного кролика.

— Это хорошо. Спасибо, мистер Уилсон. Я тогда пойду.

— Куда это ты собралась? — удивился дядя Брайан. — Да ещё и в такой поздний час. — Он демонстративно посмотрел на часы. — У тебя планы романтические?

Марта окинула дядю презрительным взглядом.

— Нет, Брайан.

Почему-то мистером Уилсоном для неё был только я, а дядя, который вообще-то старше её, это исключительно Брайан.

— Это не то, о чём ты подумал. Но да, у меня были планы, и я рада, что могу их осуществить. У Дороти, я рассказывала о ней, я беру у неё овощи, муж вернулся из Европы и привёз новые пластинки, которых здесь пока ещё нет. Мы хотели послушать музыку, может быть, немного выпить вина и поговорить о нашем, о женском.

— О женском? — взбодрился дядя Брайан. — А муж этой Дороти что, тоже будет с вами говорить о женском?

— Паркер по вечерам в баре мистера Уилсона. Так что нет, Брайан, он говорить с нами не будет.

— Иди, конечно, — сказал я.

И порадовался, честно говоря. Это очень здорово, что у Марты появился в Мидлтауне свой круг… Моя экономка большой профессионал, и если она обрастает такими связями, значит, она планирует работать на меня долго.

Дядя Брайан чуть ли не руки потирал.

— Вот, Фрэнк, видишь. Я же говорил, что наша Марта не будет вечно стоять у меня над душой. Мисс Моррисон, теперь я могу спокойно продолжить то, что начал.

Честное слово, ещё чуть-чуть, и Марта передумала бы идти слушать пластинки к какой-то Дороти. Она мгновенно превратилась в наседку, которой нужно решить, можно ли уйти со двора, когда над соседской крышей сидит и ждёт вот это.

Хорошо, что Ребекка подала голос.

— Ой, доктор Уилсон, конечно. Мне понравилась наша с вами последняя беседа.

Это буквально выбило оружие у Марты из рук. Она пожелала всем хорошего вечера, открыла дверь и вышла на улицу, чтобы через секунду вернуться, притом не в одиночку, а с Клинтом.

— Мистер Уилсон, к вам мистер Каллахэн. — Пальто она уже застёгивала, но остановилась. — Мистер Каллахэн, вы будете ужинать? Сейчас я вам сервирую посуду, и дайте мне пару минут, я сделаю тот салат, что вы любите. У меня как раз уже есть отварной картофель и перепелиные яйца.

— Нет-нет, Марта, спасибо, я не голоден. Да и вижу, что ты куда-то собираешься. Так что в случае чего наш хозяин дома, думаю, и сам за мной поухаживает, он у нас большой мальчик, — сказал Клинт, снимая плащ и шляпу.

— Иди, Марта, — сказал я. — Я сам разберусь.

Этого оказалось достаточно, и моя экономка отправилась слушать пластинки.

— Только не говори, что ты приехал на этого замечательного кролика. Или на салат. Кстати, с чего это Марта знает, что ты любишь не просто картофельный салат, а с перепелиными яйцами? Что-то подозрительно, — улыбнулся я.

— Потому что у тебя хорошая экономка. А не то, что ты подумал. — Клинт повёл носом. — Хотя пахнет и правда вкусно. Но приехал я, естественно, не за этим. — Он оглядел собравшихся. — Поговорим в твоём кабинете.

— Да, хорошо. Дядя, оставляю рыжую на твоё попечение. Если что — кричи, я тут рядом.

— Без тебя разберёмся, — улыбаясь, вернула она мне шпильку.

И мы с Каллахэном отправились в мой кабинет.

— Я его нашёл.

— Кого? Тёрнера? Чёрт, так быстро, Клинт? Ну ты вообще супер, бизон! Не ожидал, что твои ребята справятся так быстро. Плёнка при нём? Он ничего с ней не сделал?

— Нет. Не Тёрнера, по нему мы только начали работать. Дойла.

— Того парня, который исчез из порта вместе со всей семьёй? Так это даже и лучше! — воскликнул я. — Где он сейчас?

— У меня в конторе. Внизу, где архив.

— У тебя там что, камера предварительного заключения?

— Ага. Практически. Койка, кресло, привинченное к полу, дырка в полу вместо унитаза, и решётки. Везде решётки. А сам он сидит на цепи. Как иначе, Фрэнк. — Клинт хмыкнул. — Нет там у меня ничего такого. Просто закуток, заваленный архивными бумагами, и два моих человека его сейчас караулят.

— И давно они его там караулят?

— Да буквально час. — Он посмотрел на часы. — Хотя нет, наверное, уже два. Как только мне его привезли, я сразу поехал к тебе.

— И как ты его нашёл?

— Давай я не буду загружать тебя лишними подробностями. В конце концов, ты же не рассказываешь мне за ланчем, как обстоят дела с финансовой отчётностью нашего «Пути в будущее», а Перри не посвящает тебя в нюансы документооборота по его части. Нет, конечно, если тебе интересно… Но зачем? Меньше знаешь — крепче спишь. Главное, что с тебя восемь тысяч. Столько я заплатил, чтобы всё было быстрее.

— Кому заплатил, мне тоже лучше не знать?

— Именно, мистер Уилсон. Зачем? В случае чего это грехи вашего начальника охраны, а не ваши. Вы ничего не знаете и моим бывшим коллегам с ищейками из ФБР тоже сказать ничего не можете.

— Звучит так, как будто ты подключил к этому делу мафию.

— Нет, не настолько всё плохо.

— Ну хорошо. Восемь так восемь. Что с его женой и дочерью?

— А что с ними может случиться? Всё в порядке. Дожидаются главу семейства в той же съёмной квартире в Балтиморе.

— Хорошо. Ладно, поехали. Только мне нужно вернуться к утру. У меня тут Якокка нарисовался, сидит в гостинице, и наверняка завтра с утра явится на площадь.

— Якокка? Этот мальчик Форда, тот, который с фраерской причёской и в дорогих костюмах?

— Да, он. Он ещё приезжал по поводу патентов на наши системы безопасности.

— Надо же. На ловца и зверь бежит, — задумчиво сказал Клинт, и мы направились к выходу. — Поговорим в машине, — добавил он, одеваясь. — Там, где точно нет чужих ушей.

Едва мы сели в машину, Клинт продолжил.

— Напротив дома, где Дойл снял квартиру, гостиница. Я поселил там моих парней. И они не просто сидят и пялятся в окна его квартиры. Его жена и дочка у нас под колпаком всё время. Кстати, что там за Кевин, с которым твоя рыжая перепутала Отиса? Если хочешь, я могу узнать.

— Зачем?

— Ну мало ли, ты же босс. Ну как тебе важно узнать всю подноготную первой за несколько лет женщины, которая оказалась в твоём доме.

— За моими окнами твои парни тоже наблюдают круглосуточно?

— А как же? Мы твоя охрана, ты наш босс. Привыкайте, мистер Уилсон. Вы уже на такой высоте летаете, что слова «личная жизнь» во многом не про вас.

Ну да, это, к сожалению, верно. Когда ты стоишь сто миллионов, особенно нынешних долларов, безопасность прямо конфликтует с приватностью. Тут Клинт прав. И без этого уже никак нельзя. Иначе рано или поздно так нарвёшься, что закончится вообще всё.

Клинт тем временем продолжил:

— И поверь моему опыту, охрана для его семьи — это не прихоть. Я бы на месте тех, кто ему заплатил, убрал бы и его, и семью. А ну как он что-то рассказал.

— А ему заплатили?

— Да…

Надо же, остались ещё в мире вещи, способные меня удивить. Вроде бы всё вокруг тебе понятно, а потом раз — и мироздание подсовывает тебе этакое. В данном случае совестливого работника локала.

Мистер Дойл, сорок два года, женат вторым браком, дочери одиннадцать. И главная во всей этой истории как раз она.

Говорил он долго, и первые полчаса можно было выбрасывать целиком: он объяснял, какой он хороший человек, и просил не сообщать в приход.

Если это убрать, остаётся вот что.

К нему подошли уже после того, как «Либерти Фёрст» встал под разгрузку. До последнего дня наш пароход шёл в Джерси и оказался в Бруклине только потому, что в Джерси не нашлось места. Значит, времени на всё про всё у них было два или три дня.

Этих двоих Дойл видел первый раз в жизни и сразу понял, что ни в работе порта, ни в делах локала они не понимают ничего — ни по повадкам, ни по тому, как говорили. Причём разговаривали они с брезгливой чванливостью, будто это Дойл к ним пришёл и просит об одолжении.

Просили немного. Строп они принесли свой. Дойлу нужно было взять его, утром выдать той бригаде, которая пойдёт на люк, и не записать в книгу ни приход, ни выдачу. Всё. Никаких разговоров про людей и про время. За это дали две тысячи сразу и обещали ещё две после.

Что это был за строп и почему он разошёлся, Дойл не знал. Он его даже толком не разглядывал. Так ему было удобнее.

Он спросил, что будет. Ему ответили, что уронят машину, испортят груз, встанет разгрузка, а дальше пусть разбираются страховщики. И добавили, что никто не пострадает, потому что под стрелой людей не бывает.

Под стрелой людей не бывает.

И не было бы. Внизу в ту минуту работала вторая бригада, и оказалась она там по чистому совпадению. Не окажись — «Джульетта» упала бы в пустой трюм, и всё кончилось бы смятым железом и остановленной разгрузкой, ровно как Дойлу и обещали.

Две тысячи Дойл взял не на выпивку и не на лошадей. Он взял их на образование дочери — откладывал на это четвёртый год и за четыре года собрал меньше, чем ему дали за один разговор.

А потом в уравнении появилась вторая часть.

Его заела совесть: может ли такой человек, как он, после такого поступка быть хорошим отцом, быть, как он выразился, маяком и примером. Даже удивительно, что докер может выражаться так кучеряво. Ну чисто проповедник.

Сам бы он в полицию, наверное, не пошёл. Хотя кто его знает. Но когда люди Клинта его нашли, мистер Дойл испытал самое настоящее облегчение и дальше пел передо мной, Клинтом и Перри как соловей. Раскололся до донышка.

Фамилий он не знает. На кого они работают, ему не сказали, и он не спрашивал. Приметы дал подробные, вплоть до того, что у старшего не хватало половины левого уха.

А под конец, когда я его уже ни о чём не спрашивал, он вспомнил ещё одно. Эти двое, уходя, говорили между собой, не с ним, и он услышал случайно. Один сказал: Гарри бы это понравилось. Второй ответил: да, если бы молодой его не выгнал.

Дойл повторил это, не понимая, что повторяет, и тут же перескочил на другое. Я заставил его сказать ещё раз. Слово в слово.

Объяснил мне это Перри. Про Гарри Беннетта он мне рассказывал ещё в машине у Хантингтона, когда доказывал, что внук не дед. Беннетт двадцать лет решал у старого Генри проблемы, и решал он их ровно такими способами, каждый из которых находился очень далеко от понятия законности. А в сентябре сорок пятого, приняв компанию, Генри Форд Второй первым делом спустился в подвал и выставил его за дверь вместе со всем сервисным отделом. С тех пор прошло одиннадцать лет. В январе этого года внук вывел «Форд» на биржу и получил за это миллиарды, и вся его работа последнего десятилетия была ровно про то, чтобы фамилию перестали связывать с дедовскими методами.

Вот поэтому это не он.

Человек, который одиннадцать лет отмывал компанию, не станет заказывать то, что при первой же огласке отправит и репутацию, и котировки на дно Марианской впадины. Ради чего? Ради того, чтобы облить грязью парня, компания которого стоит в тридцать раз меньше, чем его? Старина Генри мне не нравится, мы с ним конкуренты и, если называть прямо, враги, но арифметику он считать умеет.

Значит, самодеятельность исполнителей, которая к тому же пошла не по плану. Так же, как сказал мне Альберт Анастазия в своём «кадиллаке»: это был заказ, который пошёл не по плану.

Значит, так. Но убедиться я в этом хотел сам.

Просил Дойл немного: денег на адвоката, благодаря которому потенциальные пятнадцать лет в Синг-Синге превратятся в меньший срок, и гарантий, что его семья, пока он будет сидеть, не окажется на улице. И то, и другое обещать было можно.

Перри взял разговор в свои руки и с Дойлом договорился. Бумага о том, что бывший кладовщик пришёл к Каллахэну сам и сам всё нам рассказал, легла к Перри в портфель. Самого Дойла Клинт должен был на следующий день доставить в полицию, лично.

Оба хотели везти его туда прямо ночью, и спорили мы долго. Я взял паузу до вечера воскресенья.

Сначала я хотел посмотреть в лицо человеку из Дирборна.

— Признаться, Фрэнк, я рассчитывал на другой приём.

— А что тебе не нравится, Ли? Кофе налили, кресло мягкое, кондиционер я выключил, и даже, вон, — я усмехнулся, кивая на стол перед Якоккой, — пепельницу поставили.

— Да, пепельница — это аргумент. Учитывая твою маниакальную странность и привычку к чистому воздуху, это, конечно, серьёзная уступка.

— Вообще-то да, это действительно серьёзная уступка. Зря ёрничаешь, Ли. Так что я не понимаю, чем ты недоволен.

— Тем, что ты в прошлый раз полдня водил меня по своей штаб-квартире: мастерские, цеха, боксы, стенд с манекенами. Долго и с самолюбованием рассказывал о своих машинах, о том, как круто вы тут всё придумали. А сегодня меня провели, как будто бы я в заложниках. Вот так вот, правда, не хватало ещё только мешка на голову.

— Что делать, Ли. Всё течёт, всё меняется. Когда ты был здесь в прошлый раз, «Моторы Уилсона» существовали по факту только в мечтах и планах. Сейчас же мы всё ещё не настолько зубасты-клыкасты, как твой босс, но тоже уже многое из себя представляем. А будем представлять ещё больше.

— Знаю, знаю. Планы у вас большие. И я сейчас не только про Баффало, Конго и Италию. Хоть ты и не гостепримный хозяин, земля слухами полнится, и хоть твою новую машину пока что никто не видел, но… Кстати, передай моё восхищение Каллахэну. Фотографий нет ни у кого, включая нас.

— Но вы пытались, — утвердительно сказал я.

— Конечно. Мы пытались. И знаем о том, что у тебя есть что-то очень необычное, звучащее не так, как обычные американские машины. Двенадцать цилиндров? Хрушка поработал?

— Двенадцать, ага.

Отрицать очевидное бесполезно, поэтому можно и приоткрыть завесу тайны.

— И что? Ты так и не покажешь то, чем собираешься удивлять весь мир?

— Почему не покажу? Покажу.

Якокка обрадовался и начал вставать с кресла, но я остановил его словами:

— Но не сегодня. Так что хватит ёрзать, Ли. Демонстрации не будет.

— И когда же ты соберёшь прессу? Когда мне снова приезжать сюда, в Апстейт, и хлопать вместе со всеми, попивая шампанское в окружении твоих моделек максимально эффектной внешности?

— Американская премьера планируется в конце месяца, и она будет не здесь. Так что лететь тебе придётся на Западное побережье, в Лос-Анджелес. Ну а если не терпится, то в первый раз машину мы покажем на следующей неделе в Париже.

— Значит, Франция.

— Ага.

— Тогда мне придётся лететь в Париж.

— Прямо так уж и придётся? Подождёшь до Лос-Анджелеса и увидишь всё своими глазами вместе с нашими журналистами.

— И ты всерьёз думаешь, что я упущу момент посмотреть на твою новинку сразу же, как только представится возможность?

— Почему нет? Все люди разные. К тому же, кто знает, может, уже и билетов до Парижа не осталось, и ты банально не попадёшь на самолёт.

— Если не попаду на самолёт до Парижа, значит, куплю билет до Амстердама или до Лондона. Делов-то.

— Ну да, бешеной собаке что миля, что сто двадцать — разница небольшая.

— Именно так, дорогой Фрэнк, именно так. Но вообще я сюда приехал не для того, чтобы шпионить за тобой и наконец получить ответ, что вы тут катаете на своём испытательном треке. Мы в Дирборне посчитали, во что тебе обойдётся Конго.

Якокка взял портфель, который одна из новеньких сотрудниц моего офиса поставила рядом с его креслом на специальную подставочку. Девочка, по-моему, её звали Хелен, до этого работала официанткой у меня в баре. А Майк, бармен и фактически царь и бог лучшего питейного заведения штата, завёл какую-то странную китайскую церемонию: гости, которые приходят к нам с портфелями или сумочками, не должны ставить их на пол, для этого есть специальные стульчики. Может быть, всё дело было в Пампкине, его корги, который испытывал какую-то классовую ненависть ко всем портфелям, которые стоят на полу, зато абсолютно спокойно относился к тем же вещам на вот таких подставочках. Но в любом случае теперь мой бар вот такой вот прогрессивный, и пришедшая оттуда девушка принесла с собой эту церемонию.

Из портфеля появилась папка, потом вторая, потом третья, а сверху ещё одна, самая тонкая.

— Порт Матади, железная дорога, площадка под Киншасой, оборудование из Портелло, жильё, электростанция. — Он поднял глаза от содержимого первой папки и сказал как бы в шутку: — Фрэнк, вот ты не мог забуриться в какую-нибудь менее экзотическую глушь? Матади, Киншаса — нормальный человек язык сломает, пока выговорит. Ты вот как будто специально это сделал.

— Конечно, специально, Ли. Как иначе. Ну так что вы там насчитали?

— Многое. Это не просто завод. Это, как выразились наши яйцеголовые счетоводы, кластер, целый промышленный кластер, который ты строишь вокруг завода. И строиться это всё будет далеко не два года.

— Допустим.

— Теперь Баффало. То, что вы взяли уже имеющееся предприятие, — это, безусловно, хорошее решение. Это дешевле, чем всё делать с нуля, но это тоже чёртов вакуумный пылесос по выкачке денег. И если в Африке у тебя есть бельгийский король, как там его, Бодуэн, который очень удобно для тебя оказался ещё и фанатом автогонок, которыми ты его очаровал, то у нас здесь такого источника ресурсов и покровительства нет и близко. Всё стоит денег, и очень больших. Тем более что новый игрок на нашем рынке не нравится никому. Ни нам, «Форд Мотор Компани», ни «Дженерал Моторз», да вообще никому. Поэтому палки в колёса тебе будут вставлять постоянно. В лучшем случае запустишься ты по-нормальному лет через… ну ладно, у нас года через четыре. А вот в Африке… Десять лет — это срок перехода с отвёрточной сборки машинокомплектов, которые тебе доставляют из Италии, на оригинальные модели. Даже с учётом Бодуэна не меньше десяти лет. Ну, может быть, восемь, если правда всё, что ты там вещал с трибуны про золото инков или кто там тебе его подарил.

— Испанцы. И это не золото, а серебро и изумруды.

— Да какая разница.

— Ну, допустим, никакой. Так о чём речь? Ну вот, вы меня посчитали. Наверняка в этих папках очень много всего про то, что такое Фрэнк Уилсон и на чём он зарабатывает деньги. Если ты привёз мне расширенный анализ моего финансового положения, то спасибо. Я тогда заберу папки, сейчас Люка позову, чтобы он их в архив отнёс.

— Эй, нет, — усмехнулся Якокка. — Это всё, скажем так, фундамент.

— Ну, если это фундамент, то давай, показывай здание.

— Про все свои здания ты знаешь и без моих папок. Меня же интересует одно, конкретное. Дайтона. У тебя есть Дайтона. Ты знаешь лучше меня, что такая вещь не бывает одной из. Ей нельзя заниматься по остаточному принципу. Нельзя, чтобы она стояла третьей в очереди важных дел у своего владельца. И какой бы ни был управляющий, какой бы ни был компаньон или совладелец, всё равно, чтобы всё работало как следует, ты много должен делать сам. А сейчас, давай говорить начистоту, ты даже своими бутербродными делами занимаешься недостаточно. А «Макдональдс» — это бриллиант в твоей короне. Одного его обычному человеку достаточно, чтобы стать мультимиллионером, а после размещения акций, после перевода компании в статус публичной — миллиардером. Куда уж там Дайтоне. Полотно, трибуны, подъезды, страховщики, лицензии, шериф, зрители, поставщики. Всё это будет требовать всё больше, и больше, и больше. И дело тут, естественно, не в деньгах, а во времени, которого у тебя не хватает.

— Ну, допустим. А то, что мне, такому золотому и сказочно богатому, Дайтона нужна как статусная игрушка, ты не допускаешь?

— Допускаю, конечно.

— Ну а тогда в чём смысл этого разговора?

— Смысл в том, что допущение того, что тебе нужна эта трасса как статусная игрушка, естественно, есть, и оно важное. Но оно не мешает мне предложить продать Дайтону нам, «Форд Мотор Компани». Мистер Форд, кстати, задал ровно тот же самый вопрос, когда я предложил ему купить трассу у тебя.

— Ты предложил?

— Да. Я.

— И на каких же условиях ты это видишь? Разговор сейчас не про деньги. Мне просто интересно, как ты видишь то, что я уйду из Дайтоны, которая, вообще-то, ещё и съёмочная площадка для моего фильма и будет съёмочной площадкой для следующего фильма моей франшизы. И вообще, это штаб-квартира моей гоночной команды, которая дерёт все команды на машинах «Форд» на каждой трассе и в каждом соревновании, где участвует.

— Всё достаточно просто. Для тебя меняется только то, что Дайтона прекращает быть домом для твоей команды. А всё остальное остаётся на прежнем месте. И даже арендная плата за использование трассы как съёмочной площадки взиматься не будет. И самое главное, чемпионат мира по гонкам на выносливость остаётся в Дайтоне. Ты остаёшься его совладельцем. Мы покупаем только трассу. Дайтона — его этап.

— И сколько вы мне предлагаете?

— Пятнадцать миллионов.

— Пятнадцать миллионов за то, чтобы Дайтона прекратила быть домом и испытательным полигоном моей команды, а стала тем же самым для «Форд Мотор Компани».

— Я бы не цеплялся к бетону и кирпичным боксам, Фрэнк. Это бизнес, а не лирика про «свит хоум, май Флорида».

Фортуна меня любит, и временами это доходит до неприличия.

Если разобраться, положение у меня сейчас щекотливое до крайности, и самое приятное в нём то, что никто этого пока не заметил. Или заметили, но не все. Ли Якокка, будущий спаситель «Крайслера», человек, которого в другой жизни будут показывать студентам как образец, сидит напротив меня в отличном костюме и не видит. И его грузный босс из Дирборна тоже не видит, иначе разговор шёл бы сейчас совсем в другую сторону.

А положение простое. Дайтона — четверть моя. Чемпионат мира на выносливость придумал я, продавил я у французов, и держу я в нём половину. Команда, которая этот чемпионат два года подряд раскатывает, тоже моя, и раскатывает она в том числе заводские экипажи «Форда». Хозяин трассы, хозяин первенства и хозяин конюшни — одно лицо, и лицо это регулярно побеждает.

Пока побеждает красиво, всем хорошо. Трибуны полные, реклама идёт, Стив Аллен шутит в эфире, публика любит парня из Апстейта. Но рано или поздно будет протест. Не какой-то особенный, самый обычный. И проигравший — Энцо, или как раз эти, из Дирборна, — пойдёт со своей обидой не в апелляционный комитет.

Он пойдёт к газетчикам. И заголовки будут из серии «Уилсон построил гонку, написал к ней правила, выставил на неё свою команду и сам себе поставил оценку». И отбиться мне нечем, потому что в этих заголовках не будет ни слова вранья.

А после газет вопрос рано или поздно прозвучит в Вашингтоне, и там разбираться станут уже со всем чемпионатом целиком, вместе с Леливром, французами и четырьмя этапами.

Значит, выходить надо шаг за шагом и оставить за собой в итоге одну только команду. Пусть трассы будут чужие, пусть чемпионатом заправляют французы, Ульманн, хоть сам Энцо, а Уилсон приезжает и выигрывает на общих правах, как все. И тогда ни одна собака не тявкнет, что Уилсон побеждает в ручном чемпионате на своих трассах.

Начинать надо с Дайтоны. И тут покупатель пришёл сам. Мало того что сам — он за это воевал у себя в Дирборне, ходил к боссу, убеждал, добился и приехал в воскресенье с папками, чтобы уговорить меня расстаться с тем, от чего мне и так надо избавляться.

— Пятьдесят, — сказал я.

— Пятьдесят чего?

— Миллионов. За мою четверть.

Он сел прямее и положил обе руки на подлокотники.

— Фрэнк, ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Пятнадцать за четверть — это шестьдесят за всю Дайтону. Ты просишь пятьдесят, значит, по-твоему, она стоит двести. Двести миллионов за бетонное кольцо во Флориде, которое ты построил за четыре месяца на брошенном военном аэродроме и которое обошлось вам всем в сущую мелочь. Я поднимал бумаги, я знаю, какой кредит вы брали.

— Знаешь. Т ы многое знаешь Ли, вон аж четыре папочки привёз.

— За пятьдесят миллионов мистер Форд купит землю в трёх штатах и построит три таких кольца. И останется сдача на четвёртое.

— Пусть строит, — согласился я. — Землю вы найдёте, кольцо зальёте за год, инженеры у вас хорошие. Только на этом бетоне не будет ни одной гонки, которая кому-нибудь интересна. Приедет пять машин, две сойдут, трибуны будут пустые, и через два сезона ты пойдёшь к мистеру Форду объяснять, куда делись его деньги.

— В календаре чемпионата есть место. Всегда можно договориться.

— С кем? — спросил я.

Он промолчал, потому что ответ мы оба знали и вслух тот звучал плохо.

— Ты сам двадцать минут назад сказал мне, на чём всё держится, — продолжил я. — Чемпионат остаётся в Дайтоне, а я остаюсь его совладельцем. Ты прав, без этого твоё кольцо никому не нужно. Только цену ты после этого назвал за полотно и трибуны, а этап, который держу я, положил сверху, как салфетку к обеду.

— Этап — это условие сделки.

— Этап — это и есть сделка. Полотно и трибуны стоят твои пятнадцать, тут я с тобой не спорю. Остальные тридцать пять — за мою подпись под тем, что Дайтона остаётся этапом, пока чемпионат жив.

Якокка встал. Прошёл до окна, вернулся и остановился у стола, и на щеках у него проступили красные пятна.

— Это… — Он подыскивал слово и не находил. — Ты хоть представляешь, как это будет выглядеть в Дирборне? Я прихожу к мистеру Форду и говорю: сэр, Уилсон продаёт бетон по рыночной цене, а росчерк пера у него идёт по тридцать пять миллионов. Меня спросят, в своём ли я уме. Назови свою цену.

— Я назвал ту, за которую продам.

— За такие вообще ничего не продают.

— И ещё одно, — добавил я. — Деньги мне нужны в течение недели. Позже цена другая.

Он открыл рот и закрыл.

— А что произойдёт через неделю?

— Ничего, что тебя касается.

— Фрэнк, это несерьёзно. — Якокка одёрнул пиджак и сел. — Я приехал к тебе с нормальным предложением, а ты устраиваешь клоунаду. Я с этим к мистеру Форду не пойду.

— Знаешь, Ли, а ведь ты прав. С этим тебе к нему идти не надо.

Я развернул аппарат на столе и подвинул его к нему, вместе с подставкой и блокнотом.

— Звони. Через четыре часа я встречаюсь с твоим боссом, вот и договаривайся. А я пока распоряжусь насчёт самолёта.

— Какого самолёта? Фрэнк, ты о чём вообще?

— Как какого. «Бичкрафт Твин Бонанза», борт эн семьдесят семь виски альфа, пятьдесят пятого года. Стоит в двух милях отсюда. Два с половиной часа до Детройта, если ветер не переменится.

Якокка смотрел на телефон так, как смотрят на инструмент, которым сейчас придётся что-то с собой сделать.

В коридоре я велел Люку поднимать Брауна с Мерфи и закрыл за собой дверь, чтобы не мешать человеку работать.

Перри сидел у себя в кабинете и выкладывал из портфеля бумаги.

— Собирайся, — сказал я. — Ты летишь со мной. Я продаю Форду Дайтону.

— Дайтону? Форду? — переспросил он, как будто не понимая.

— Ага. Да. Дайтону. Форду.

— Фрэнк, ты часом угарными газами от своей новой игрушки не надышался? У нас в подвале офиса Клинта сидит Дойл, которому люди, работающие на Форда, по факту заказали непредумышленное убийство. Мы держим толстого хрыча за яйца, а не наоборот.

— Всё верно. Именно поэтому я и продаю Дайтону не за пятнадцать миллионов, как предложил мне Якокка десять минут назад, а за пятьдесят.

— Ты же понимаешь, что всё это пахнет очень большим нарушением закона?

— Каким, Перри? Что мы нарушим, если Дойл в любом случае окажется в полиции и даже не будет менять свои показания? Просто до этого с ним пообщаются люди Форда. Если всё так, как ты говоришь, а я склонен с тобой согласиться, то Генри — самый заинтересованный человек в том, чтобы сделать всё правильно. Чтобы откреститься от наследия Гарри Беннетта и выйти из тени своего деда. Вот эту возможность я ему и продам за тридцать пять миллионов.

— Логично, — согласился Перри. — Но, Фрэнк, Дайтона… Для чего мы её тогда строили?

— Два слова, мистер Мэтьюз, два слова. Конфликт интересов. Давай, не разочаровывай меня, не заставляй разжёвывать, как это может выглядеть в глазах человека, у которого в кабинете не висит рекламный плакат «Уилсон Американ» и фотографии Майлза и Левега.

Перри откинулся на стуле, закурил и несколько минут просто пускал дым в потолок.

— Проклятье. А ведь ты прав. Где были мои глаза год назад?

— Там же, где у всех остальных. Там же, где у Якокки, который считает себя самым умным и который сам принёс мне решение, благодаря которому я не буду бегать с выпученными глазами в поисках того, кто купит мою долю, и не буду предлагать её с дисконтом остальным совладельцам, а скину сейчас с очень большой наценкой.

Перри крякнул, и в этом звуке я услышал удовольствие. Сгрёб бумаги обратно в портфель и защёлкнул замки.

— Каллахэну позвоню я сам. Твои восторженные планы — это, конечно, хорошо, но главное — нам не оказаться рядом с Дойлом на скамье подсудимых.

— … и дальше играем честно. Сталь, поставщики, дилеры, люди. Сманивайте моих инженеров, я буду сманивать ваших. Перебивайте мои заказы, я буду перебивать ваши. Захотите судиться, судитесь, Мэтьюз без работы уже скучает.

Перри посмотрел на меня совершенно безумным взглядом, и я внутренне засмеялся. Ну да. Учитывая всё, что на нём сейчас, «скучает» — это… преувеличение. Но Форду об этом знать не надо.

— А газеты? — спросил Форд.

— Газеты пусть пишут что хотят. Моя тоже будет писать что хочет. Кто кого перекричит, тот и прав.

Форд покрутил стакан и посмотрел в него так, будто там было написано, где подвох.

— Всё это очень благородно, мистер Уилсон. Только размахнулись вы как-то широко. Поставки, найм, суды, газеты. Что ещё вы собираетесь со мной делить?

— Да хоть подружек. Если я уведу у вас бабу, вы не присылаете громил на мои заводы, а приезжаете и бьёте мне морду лично.

Секунду он смотрел на меня, а потом захохотал. Смеялся он громко, откинувшись на спинку дивана, и виски в стакане ходило волной и едва не выплеснулось ему на свитер. Перри кашлянул в кулак и отвернулся к окну.

— Может, вам переименоваться, Уилсон? — выговорил наконец Форд, вытирая глаза костяшкой пальца. — «Уилсон Стад» (stud по-английски — и конный завод, и жеребец-производитель).

— Договорились? — спросил я.

— Договорились. — Он всё ещё посмеивался. — Морду лично.

Форд поднялся, подошёл к столику с графином, налил во второй стакан на те же два пальца и поставил передо мной.

— Теперь, полагаю, не откажетесь.

Я взял.

— Мэтьюз, будьте добры, позовите Ли. Он сидит в баре и думает, что его карьера кончилась.

Якокка проводил нас до машины. По пирсу он шёл молча, а у «линкольна» остановился и протянул мне руку.

— Не знаю, что ты ему сказал, Фрэнк, и он мне этого не скажет. Трасса на мне, бумаги на мне, и в понедельник в Дирборне меня будут хлопать по плечу. Мне это не нравится.

— Что будут хлопать?

— Что я не понимаю, за что. — Он помолчал. — И мне не нравится чувство, что я теперь тебе должен.

— Сочтёмся, Ли. Увидимся в Париже.

— В Париже, — кивнул он и пошёл обратно к клубу.

Пока мы сидели на яхте, клуб опустел. С террасы убрали стулья, радио замолчало, в кирпичной башне над гаванью зажглись окна, по два-три на этаж. Обратно ехали тем же путём: вдоль реки, где на том берегу уже светилась Канада, потом по авеню с вязами, мимо оград, за которыми в усадьбах теперь горел свет. Дирборн прошёл справа, за ним ещё с полчаса тянулись пригороды, и наконец мы въехали на аэродром, где Мерфи с фонарём обходил левый двигатель «Бонанзы».

Да уж. Несмотря на сумму сделки и характер разговора, получились практически молниеносные переговоры. Фульмината, мать её. Мы говорили на «Мисс Анне» меньше часа. Форд прочитал показания Дойла там же, в салоне, при нас, от первой страницы до последней, и вернул их Перри из рук в руки. Завтра утром Дойл едет в полицию, как поехал бы при любом ответе Форда, только везёт его теперь адвокат, которого нанимает Форд. Этот же адвокат будет защищать его в суде, а жена с дочерью, пока он сидит, без денег не останутся. В показаниях не поменяется ни слова. Двое, которые принесли строп, теперь забота Дирборна, и искать их Форд будет сам, потому что про Гарри в показаниях сказано прямо, и выйти к репортёрам со своим сервисным отделом ему лучше первым, чем читать про него в чужой газете.

Дайтона уходит Форду за пятьдесят миллионов одной сделкой: за мою четверть трассы и за подпись под тем, что Дайтона остаётся этапом чемпионата, пока чемпионат жив. Оформлять всё будет Ли, Форд отдал сделку ему целиком, и в Дирборне это будет его победа. Остальное мы с Фордом договорили без бумаги: воюем дальше как хотим, но людей со стропами никто ни к кому больше не посылает.

Где-то над Эри Перри наконец сложил бумаги в портфель и потянулся за сигаретами, но вспомнил, где сидит, и убрал пачку обратно.

— С Дайтоной понятно, — сказал он. — Теперь чемпионат. Твою половину тоже надо готовить к продаже, и лучше начать до того, как Ульманн прочитает про Форда в газете.

— Надо, — согласился я. — Только продавать мы её никому не будем. Надо подумать, как продать чемпионат самим себе.

Перри посмотрел на меня так же, как утром в кабинете, когда я сказал ему про Дайтону и Форда.

— Самим себе.

— Ну да. Передаём активы в управление какому-нибудь фонду, и владеет чемпионатом уже фонд, а не Уилсон.

— А фонд чей?

— Наш.

— Мистер, кто вы и что сделали с моим боссом? Фрэнк, тебя Форд там часом не эликсиром глупости напоил? Или ты перегрелся? — Он даже не стал задумываться. — Любой репортёр с нормальной головой пойдёт в регистрационную палату штата, поднимет бумаги и через неделю будет знать, кто за этим фондом стоит. Сейчас про тебя можно написать, что ты сам себе судья, и это неприятно. А после такого фонда напишут, что ты сам себе судья и пытался это спрятать, и это уже про то, что ты жулик. С первым жить можно, со вторым нет.

— А если не прокладка? Если как у Форда?

— У Форда?

— Ну у него же есть фонд. Что-то они туда в своё время отдали.

— Отдали, — кивнул Перри. — Почти все акции компании. И заметь, какие: без права голоса. Деньги ушли в фонд, голос остался у семьи, налог на наследство растаял, и все довольны. А тебе так не выйдет. Тебе как раз голос и надо отдать, иначе незачем огород городить. Значит, чемпионат будет не твой. Денег ты с него не получишь ни цента, содержать его будешь ты, забрать назад не сможешь, а в совете попечителей большинство будет за французами, за Ульманном, за кем угодно, только не за тобой. Ты будешь платить за вещь, которой не владеешь и которой не командуешь. Как твой адвокат я тебе такого не посоветую никогда.

— Да и пофигу!

— Пофигу?

— Именно. Так даже лучше, если говорить про репутацию. Толстый хрыч и Якокка раз двадцать за сегодняшний день упомянули Бодуэна. И они правы, говоря о бельгийском корольке. Если я хоть что-то соображаю в этой аристократии, то чтобы на тебя не смотрели как на нувориша, нужны в том числе и вот такие вот жесты. Человек, который на такой штуке, как аж целый чемпионат мира по автогонкам, тратит, а не зарабатывает, это уже фигура.

— Фигура, — повторил Перри без всякого выражения.

— Ты посмотри, кто в Европе гонками заправляет. Де Роан Шабо, у которого в роду одни герцоги. Леливр со своим клубом. Бодуэн, который на Турне трёх замков сидел на трибуне. Никто из них на гонках не зарабатывает, они их держат, как держат конюшню или охоту. И пока я с чемпионата получаю деньги, я для них ловкий янки, который хорошо продаёт билеты. Им со мной выгодно, они со мной вежливы, а за стол садиться будут с кем-нибудь другим. А когда я начну за чемпионат платить, я стану им ровней.

— Это Европа.

— А у нас что, по-другому? Ты помнишь, как Рокфеллер делал деньги? Никто не помнит, кроме тех, кого он разорил, а они уже померли. Все помнят фонд и университет. Карнеги — концертный зал. И Форд туда же идёт. Про деда до сих пор вспоминают Беннетта с его громилами, а про внука газеты пишут, сколько его фонд раздал больницам и колледжам.

Перри хмыкнул, потом ещё раз, и наконец засмеялся, откинув голову на подголовник.

— Ты сегодня взял с Генри пятьдесят миллионов, — сказал он, отсмеявшись. — А теперь ещё и его фокус с фондом утащишь. Хорошее воскресенье у тебя получилось.

— Он не обеднеет.

— Он-то нет. — Перри открыл портфель и достал блокнот. — Ладно. Первым делом Леливр. У его клуба есть доля и в чемпионате, и в Дайтоне, так что без его подписи ничего не выйдет.

— С ним я договорюсь. Давай смотреть правде в глаза, он меня не любит, а только терпит.

— А Форда полюбит?

— Леливр европеец. Обычный, можно сказать стандартный, заносчивый засранец, для которого мы все тут нувориши. Но Форд хотя бы нувориш с полувековой историей. Ему скидка будет.

— Потом Ульманн.

— С Ульманном проще. Ты не хуже меня знаешь, что половина автоспорта этой страны кормится с руки Генри, и Алек не исключение. Когда он узнает, что его новый партнёр в Дайтоне Форд, он мне ещё спасибо скажет. Только узнать он это должен от меня, а не из газет. И вот ещё что. Когда бухгалтеры посчитают налоговый вычет за этот подарок, напомни мне. Для полноты картины его надо будет потратить на картинную галерею. Господи, в кого я превращаюсь!

— Ага, ужас. Меценат! Филантроп! Скоро с тебя картины писать будут.

— И не говори.

Он снял с ручки колпачок и начал писать.

— Джентльмены, — сказал Браун, обернувшись к нам из левого кресла, — дома задувает. При посадке может потрясти.

— Насколько потрясти? — спросил Перри.

— Прилично.

Перри закрыл блокнот и сунул его вместе с ручкой во внутренний карман.

— Может, тогда не надо? — Сказал он это вроде бы в шутку, но в ремень вцепился обеими руками. — Можно же сесть где-нибудь ещё и доехать.

— Держитесь, салаги сухопутные! Джеронимо! — заорал Браун, убрал газ и отдал штурвал от себя.

«Бонанза» пошла вниз так, что у меня желудок остался где-то над Эри. Огни посадочной полосы, которые только что были далеко впереди маленькой светлой цепочкой, полезли на нас снизу, раздуваясь в стекле, ветер ударил в борт, машину положило на крыло, Браун выровнял её почти у самой земли и не столько посадил, сколько уронил на бетон. Браун как-то рассказывал мне, как в сорок четвёртом сажал на палубу «Интрепида» свой «Эвенджер» с дырявыми крыльями и сухими баками. Сам он тогда был живой и даже не сильно раненый, а стрелок с радистом у него за спиной уже доходили, и если бы он сажал самолёт на воду, как положено, из воды их никто бы живыми не достал. Поэтому он садился на палубу, и садился с первого захода, потому что второго у него всё равно не было. Судя по всему, садиться иначе он с тех пор так и не научился. Нас подбросило, ещё раз приложило, взвыли тормоза, и Мерфи, упёршись ногами в педали, что-то рявкнул по-своему, по-лётному.

Перри сидел, вцепившись в ремень обеими руками, белый как его рубашка. Блокнот вылетел у него из кармана и лежал теперь у меня под ногами.

Браун зарулил к ангару, выключил моторы и обернулся к нам. Улыбка у него была до ушей.

— Мидлтаун, джентльмены. Местное время двадцать два сорок. За бортом ветрено.

— Уилсон, и не уговаривай. Я с тобой в Париж не полечу, — ну я, так-то, и не собирался.

Ребекка лежала поперёк кровати на животе, голая, подперев подбородок кулаками, и болтала в воздухе ногами. Шахматная доска стояла между нами на одеяле.

Фигуры подняли с «Аточи» в двадцати ярдах от того места, где нашли сундук испанского гранда, и я до сих пор думаю, что это были его шахматы. Белые из серебра, с изумрудами в коронах короля и ферзя, чёрные из того же серебра, только позолоченного, и с рубинами. Позолота кое-где сошла, так что у её короля одно плечо было жёлтое, а другое серое. От доски за триста с лишним лет в заливе не осталось ничего, и эту, из ореха и клёна, дядя заказал в Нью-Йорке по размеру фигур.

Вообще-то шахматы эти не для игры. Они стоят в кабинете у дяди Брайана как, по его словам, «экзистенциальное напоминание о бесконечном-вечном и бренности всего сущего». Дядюшка временами начинает выражаться как фанат Юнга и Канта, что для биолога, на самом деле, странно. И что характерно, трясётся он над этими шахматами, как наседка над яйцами, и ни разу ещё они не покидали его кабинет. Но рыжая его, видать, околдовала. Очень уж сильно он хочет, чтобы я продолжил породу именно с ней. Такими темпами она совсем из него верёвки вить будет.

Играли мы уже минут сорок, и после всех разменов на доске осталось немного. У каждого ферзь, ладья и по нескольку пешек. Короли стояли там, где их оставила рокировка, её на g8, мой на g1, оба за тремя нетронутыми пешками. Ладьи смотрели друг на друга через открытую вертикаль d, её ферзь забрался на a5 и примеривался к моей пешке на a2, а мой стоял на f3.

Я увёл ладью с d1 на e1 и только потом поднял на Ребекку глаза.

— Это почему, позволь спросить?

— А вот оно мне надо, устраивать пошлые сцены с твоими бабами в Европе? — Она, почти не глядя, съела ферзём мою пешку на a2. — У тебя же там наверняка целый гарем. Я, конечно, занималась боксом, но зачем мне это?

— Ты? Боксом?

— Ага. Дедушка, всё он.

— Тот же самый, что научил тебя водить машину?

— Ага. Он у меня был прогрессивных взглядов.

Я поставил ферзя на d5, прямо напротив её ладьи.

Ноги у Ребекки замерли. Она посмотрела на моего ферзя, потом на свою ладью, потом ещё раз на ферзя. потом на меня, потом снова на доску.

— Вот ты лопух, Уилсон!

Её ладья отправилась с d8 на d5, и мой ферзь с изумрудом в короне лёг на одеяло рядом с её грудью.

Показав ей язык и улыбнувшись я пошёл своей последней фигурой с e1 на e8.

Ребекка посмотрела на позицию. Потом посмотрела ещё раз, уже дольше, и я видел, как она ищет, чем закрыться, и не находит, а король не может сдвинуться ни на клетку: три пешки перед ним стоят так же, как стояли с рокировки.

— Так нечестно! Ты специально! Не считается!

Доска полетела на пол, фигуры раскатились по ковру, а следом мне по голове прилетела подушка. Как обычно…

1 октября 1956 года. Ранчо «Эс-Стар», Дезерт-Хот-Спрингс, Калифорния.

Собаки подняли лай ещё внизу, у ворот, и Гарри Беннетт, не выпуская из руки мастихина, подошёл к окну мастерской. На дороге к дому показались фары. Перед машиной шёл Сэм с фонарём и двумя овчарками на поводке.

Эрни Мачек вылез из взятого напрокат «Шевроле» серый, в мятом костюме, в котором, судя по всему, и ходил с самого утра, сначала в Дирборне, потом в самолёте, потом за рулём через всю пустыню от Лос-Анджелеса. В мастерскую он вошёл, держа шляпу обеими руками.

— Мистер Беннетт.

— Садись. Пить будешь?

— Буду.

Беннетт налил ему бурбона на три пальца, себе не стал и вернулся к мольберту. На холсте стояла гора Сан-Хасинто в вечернем свете, который он подсмотрел неделю назад и с тех пор никак не мог поймать. Писал он её при лампе, по памяти.

— Ну?

— Меня уволили, мистер Беннетт. Сегодня в девять утра. — Эрни выпил половину и поставил стакан на край стола, между банками с кистями. — И не только меня. Бьюгас с утра сидел у себя со списком и вызывал по одному. Ковальски из охраны на Руже, Томми Райли из отдела найма, оба Хеннесси, Бартелл с Хайленд-Парка. Всех, кого вы ставили, мистер Беннетт. Всех, кто остался. Тридцать один человек до обеда, я считал, пока сидел в приёмной. Кому выходное пособие, кому ничего, но из здания всех выводили с охраной, как воров.

Беннетт соскоблил мастихином кусок неба и положил краску заново, чуть теплее.

— Одиннадцать лет он вас не трогал.

— Одиннадцать лет, — кивнул Эрни. — Руки не доходили. А сегодня дошли. И меня Бьюгас спрашивал не про работу. Он спрашивал, знаю ли я, кто из наших ездил в сентябре в Нью-Йорк. Про Бруклин спрашивал, про какой-то строп. И про человека без половины левого уха.

Мастихин остановился.

— Кэссиди, — сказал Беннетт.

— Я ему ничего не сказал.

— Ему и не надо. Он бывший федерал, он найдёт сам. — Беннетт положил мастихин на палитру, очень аккуратно, и вытер пальцы тряпкой. — Что в Бруклине?

— В газетах было. Там разгружали пароход с итальянскими машинами, строп лопнул, машина ушла в трюм, двоих докеров насмерть. А машины эти Уилсона. Того, у которого «Джульетты» и гоночная команда.

— И Пит со своим шурином пошли и сделали мне подарок, — сказал Беннетт. — От старых друзей. Чтобы молодой вспомнил, как было при мне, и указал на дверь парням, часть из которых мне должна, а часть виновата только в том, что когда-то я играл в покер с их стариками. Ну Генри, ну сука.

Эрни промолчал.

— Идиоты, — сказал Беннетт. — Ладно. Дальше.

— Дальше вчера, в воскресенье. Уилсон этот прилетел в Детройт на своём самолёте и поехал к молодому прямо на яхту, в Гросс-Пойнт. Что там было, никто не знает, но Уилсон улетел, а Бьюгас до трёх ночи сидел у молодого в кабинете. Секретарша Бьюгаса мне утром сама сказала, пока я ждал. Она меня пожалела. Говорит, это всё Уилсон, он что-то молодому привёз.

— Сколько Уилсону лет?

— Молодой. Лет двадцать пять, может, меньше.

Беннетт посмотрел на холст, на гору на нём. Гора получалась паршиво, надо сказать. В его голове свет должен был её буквально обволакивать, а получалась какая-то мазня.

Он сорвал холст с мольберта и шагнул к камину, где ещё тлели угли, замахнулся и остановился. Холст он грунтовал сам, два часа, и отправлять его в огонь из-за какого-то сопляка было глупо. Беннетт бросил холст на стол, взял мастихин и начал снимать гору, полосу за полосой, вытирая нож о тряпку.

— Я в тридцать седьмом таким, как он, на переходе над Миллер-роуд шеи сворачивал, — сказал Беннетт. Голос у него остался ровным, покраснела только шея над воротником. — Рейтер был постарше твоего Уилсона и поумнее. И профсоюз у него был побольше, чем гоночная команда. Тридцать лет я разгребал дерьмо для этой семьи и решал проблемы. Я построил империю Фордов. Старик в меня верил. А внучок, которого я на коленях качал, выкинул меня за неделю, и все эти годы боялся тронуть моих людей, потому что знал, что я про него знаю. А сегодня какой-то сопляк с итальянскими машинками приехал к нему на его сраную лодочку, и он осмелел. (26 мая 1937 года у ворот завода Ривер-Руж в Дирборне люди Беннетта избили профсоюзных активистов, пришедших раздавать рабочим листовки, среди них Уолтера Рейтера и Ричарда Франкенстина; в американских газетах эту историю назвали «битвой на путепроводе»)

— Гарри? — позвала с террасы жена. — Гость останется ужинать?

— Нет, Эстер. Эрни уже уезжает. Пошли, я провожу.

У двери он сунул Эрни в нагрудный карман свёрнутые деньги, не считая. Эрни хотел что-то сказать, но Беннетт хлопнул его по плечу и закрыл дверь.

Потом он поставил счищенный холст обратно на мольберт и снял трубку.

— Международная. Милан, Италия. Номер я вам продиктую.

Телефонистка сказала, что соединение займёт не меньше часа, и спросила, куда перезвонить. Он назвал свой номер и пошёл в гостиную, к органу.

Играл он громко, как играл всегда, когда не мог уснуть, и внизу, в долине, в домах, где уже погасили свет, снова слышали, как на холме у Беннетта гремит орган. Он играл час с четвертью, пока в кабинете не зазвонил телефон.

— Милан на линии, сэр. Говорите.

В трубке трещало, потом издалека, как со дна колодца, сонный женский голос сказал:

— Пронто?

— Это Гарри Беннетт из Калифорнии, — сказал он. — Позовите Джо.

— Джентльмены, говорит командир корабля, — ожил динамик над проходом. — Лондон сообщает, что у них ветрено, так что на посадке будет немного нервно. Эй, Перри, ты там как? Джесс, притащи нашему самому малохольному пассажиру хорошее ведёрко. Джеронимо, салаги!

Динамик щёлкнул и замолчал.

— Фрэнк, нет, нет! — Перри вцепился в подлокотники обеими руками. — Что творит этот идиот?

Вуд сидел напротив меня белый как мел. Папку с бумагами к вечерней встрече он всю ночь продержал на коленях, а сейчас прижал её к груди.

— Мистер Уилсон, что всё это значит?

Люк и Шелби ржали как кони. Кэролл хлопал ладонью по подлокотнику, а Рендер сполз в кресле так низко, что над спинкой торчала одна макушка. Лара спала как сурок у себя в кресле у переборки, подложив под щёку свёрнутый плед, а через проход от неё, запрокинув голову и сложив руки на животе, храпел Хрушка. Этих двоих, судя по всему, не разбудила бы и настоящая посадка на палубу.

— Не обращай внимания, Феликс, — сказал я. — Меня окружают идиоты.

— Нет, нет! — Перри повернулся ко мне, насколько пускал ремень. — Он реально собирается снова сажать самолёт вот так! Фрэнк!

Из буфета вышла Джесс, одна из моих очаровательных секретарш и предмет вечной ревности Лары, с ведёрком для льда, серьёзная, как на инструктаже, и поставила его Перри под ноги. Потом достала из кармана жакета платок, заботливо промокнула ему лоб и сказала театральным шёпотом:

— Крепитесь, мистер Мэтьюз.

Перри посмотрел на ведёрко, потом на неё, и Люка с Шелби накрыло по второму кругу. Последний у меня за спиной хохотал уже до слёз, уткнувшись лбом в спинку кресла.

Не смеялся один Кларк. Клинт представил мне его в Айдлуайлде вместе с короткой справкой: капитан парашютного полка, Арнем. Затем лондонская полиция и переезд в США. Сам Кларк о себе ничего не рассказывал, а я не спрашивал. За ночь над океаном он сказал от силы двадцать слов, и половина из них приходилась на «сэр». Сейчас мой новый телохранитель с чисто английским спокойствием читал книгу.

Ничего хулиганского Браун, разумеется, делать не стал. «Суперконни» не «Бонанза», по габаритам это «Суперкрепость», да и вообще пилота, который творит дичь, управляя гражданским авиалайнером, я бы к себе не подпустил и на пушечный выстрел. Самолёт долго снижался сквозь облака, пару раз его качнуло ветром, под крылом поплыли мокрые крыши и поля, разрезанные живыми изгородями, наконец и колёса коснулись бетона так мягко, что Лара так и не проснулась. Как и Хрушка: тот всхрапнул и уронил голову на другое плечо.

Перри открыл глаза, посмотрел в иллюминатор и медленно разжал пальцы.

Динамик щёлкнул снова.

— Лондон, джентльмены. За бортом ветрено и, как положено, мокро. Джесс, налей адвокату босса на два пальца, а то он сейчас наверняка белый, как твои скатерти.

— Я его убью, — сказал Перри, ни к кому не обращаясь.

Джесс вынесла из буфета стакан и подала его Перри. Покраснела она до самых ушей и на меня старалась не смотреть.

Так-так-так. Браун же женат, и женат не на Джессике. Интересно.

Самолёт развернулся в конце полосы и покатил к зданию аэропорта, и я отстегнул ремень.

Трап подкатили два парня в брезентовых куртках, и первым по нему спустился Кларк. Внизу он отошёл на пару шагов в сторону и остановился так, чтобы видеть и лестницу, и поле, и приземистые здания за полосой, куда нам предстояло идти. Следом спустился я, за мной Люк с двумя чемоданами и Вуд.

Моросило, ветер тянул с поля мелкую водяную пыль и гнал её по бетону волнами, как позёмку. Из двери над нами Шелби махнул рукой и крикнул что-то про Париж, но ветер унёс всё, кроме слова «пятница». Самолёт оставался на заправку, дальше он полетит без нас.

Лондонский аэропорт, по крайней мере та его часть, куда сажают прилетевших из-за океана, оказался длинным рядом сборных бараков вдоль шоссе. Внутри было тепло, пахло мокрыми пальто и табаком, и под потолком гудели лампы. В паспортном зале Кларк молча отделился от нас и ушёл в соседнюю, пустую очередь для подданных её величества. Меня офицер за стойкой продержал минуты три. Он прочитал паспорт от первой страницы до последней, сверил лицо с фотографией, заполнил за меня половину карточки прибывшего, шлёпнул штамп и пожелал приятного пребывания.

Таможня располагалась дальше, за перегородкой. Само собой, всё тут было вполне в духе эпохи: никакой мудрёной техники, только длинный низкий стол, обитый линолеумом, и три офицера в фуражках. Мой чемодан положили на стол, и старший спросил, есть ли у меня что предъявить.

— Ничего, по сути. Я тут на пару дней максимум.

Он кивнул и поставил на крышке моего чемодана мелом аккуратную галочку. Такие же галочки легли на чемоданы Люка и Вуда.

Он ждал нас у выхода на площадь. Худой парень в плаще с поднятым воротником и с «Роллейфлексом» на ремне. Этот крендель отлепился от стены, едва мы показались в дверях, шагнул наперерез и поднял камеру к груди.

— Мистер Уилсон! Вы прилетели к принцессе Маргарет?

Щёлкнул затвор.

Кларк оказался у него за спиной раньше, чем парень успел перевести кадр. Он взял камеру у него из рук спокойно и без рывка, как берут у ребёнка ножницы, отщёлкнул заднюю крышку и откинул её, подставив плёнку под серое лондонское небо.

— Какая неприятность, мистер фотограф, — сказал я.

Кларк сунул руку в карман пальто, достал горсть полукрон и высыпал их в открытую камеру. Монет там было фунта на два, они звякнули о металл и улеглись в ней горкой. Кларк закрыл крышку и вернул камеру хозяину.

— На новую плёнку, сэр.

Парень так и стоял с камерой в руках. Когда он её наклонил, внутри громко звякнуло, и носильщик у дверей отвернулся, чтобы не рассмеяться.

У тротуара на площади стояла большая тёмно-зелёная четырёхдверная машина с длинным капотом и узкой вертикальной решёткой, на которой поблёскивала крылатая эмблема «Лагонды». Возле неё крутился человек в синем рабочем комбинезоне под пальто, и, увидев нас, он пошёл навстречу.

— Мистер Уилсон? Меня прислали из Фелтхэма, от мистера Брауна. Ваш секретарь телеграфировала нам ещё в понедельник. Мистер Браун просил передать, что машина в вашем распоряжении на всё время, что вы в Англии.

Это Лара постаралась. Весь день, что предшествовал нашему вылету, она просидела на телефоне и успела решить, наверное, тысячу и одно дело. Новенькая трёхлитровая «Лагонда» со второго завода мистера Брауна, владельца «Астон Мартина», была как раз вот таким вот делом.

— Не DB2? — спросил Люк у меня за плечом. Разочарования в голосе у него хватило бы на троих. Ещё бы, новинка у Брауна такая, что пальчики оближешь. Не мой «Мустанг», конечно, но очень и очень породистая машина.

— Ты бы сидел сзади с коленками возле ушей, — сказал я. — Наоборот, радуйся, что Лара о тебе позаботилась, дуралей.

Человек в комбинезоне протянул мне ключи. Я заглянул через стекло в салон, увидел руль справа и засмеялся.

— Э нет. Не люблю праворульные машины. Кларк, садись за руль.

— С удовольствием, сэр.

Чемоданы ушли в багажник, человек из Фелтхэма коснулся кепки и пошёл к автобусной остановке. Люк с Вудом сели сзади, я рядом с Кларком, и Кларк, прежде чем тронуться, отрегулировал зеркало так, чтобы в нём виднелся выход из барака.

— Феликс, тебя куда?

— В Сити, мистер Уилсон, если вас не затруднит. На Сент-Мэри-Экс.

Кларк кивнул, вывел «Лагонду» с площади и повернул на Бат-роуд, в сторону города.

Бат-роуд тянулась вдоль аэродромной ограды, потом по сторонам пошли огороды, теплицы, склады с вывесками на воротах, и минут через десять Кларк вывел нас на Грейт-Уэст-роуд. Над дорогой висели троллейбусные провода, и под ними мы обогнали красный двухэтажный троллейбус с тремя пассажирами на верхнем этаже, которые курили и смотрели в окна на нашу «Лагонду».

В той жизни я ездил из Хитроу в город раз двадцать, по автостраде, которую здесь ещё не построили, и всю дорогу смотрел в телефон. Так что этот кусок Лондона я, считай, видел впервые.

Сразу за Брентфордом вдоль дороги пошли заводы, выстроенные перед войной так, чтобы их было видно с шоссе: белые фасады, колонны у проходных, стриженые газоны, флагштоки, над одним из корпусов башня с часами и надписью «Жиллетт». Люк, как и я, если честно, вовсю крутил головой. Вот честное слово, два туриста, а не серьёзные люди. Подумав это, я засмеялся.

Чизик проскочили за несколько минут, а вот в Хаммерсмите угодили в настоящую пробку у перекрёстка. На остановке мокла очередь в серых и коричневых пальто, у каждого второго в руке был зонт, и никто его не раскрывал, хотя морось так и не кончилась. Мимо нашего окна протолкался парень с тележкой угля, и над улицей из десятков труб поднимался жёлтый дым.

— Они что, дождя не замечают? — спросил Люк.

— Это не дождь, сэр, — сказал Кларк.

Потом Кенсингтон-Хай-стрит перешла в Кенсингтон-роуд, слева потянулась решётка Кенсингтонских садов с мокрыми, ещё зелёными деревьями, а справа я увидел знакомый фасад с эркерами. В отеле «Майлстоун» я жил почти два года назад, когда приезжал сюда в первый раз. Тогда в Гайд-парке лежал снег, и в первый же вечер я до ночи просидел в номере над пишущей машинкой, печатая без подписи письмо в «Дейли Миррор».

Дальше Лондон пошёл парадный, с витринами, чёрными такси и рекламой на Пикадилли, которая горела посреди дня.

На Флит-стрит у каждого угла стояли мальчишки с газетами, у тротуаров разгружали фургоны с тюками свежего тиража, а чёрное стеклянное здание «Дейли Экспресс» блестело среди старого камня. Продавец на углу держал на груди плакат, на котором крупно было написано «СУЭЦ» и ниже, помельче, что-то про Совет Безопасности.

— К вечеру это будет на каждом углу в Сити, — сказал Вуд. С самой посадки он произнёс буквально несколько слов.

— Это на каждом углу с июля, Феликс.

— И ставки всё равно лежат.

— Потому что все ждут, что в Нью-Йорке поговорят и разойдутся.

— А если не разойдутся?

— Тогда к марту ты перевезёшь миссис Вуд в дом на пять тысяч квадратных футов где-нибудь на Пятой авеню. Хотя там лестницы. Или твоя матушка предпочитает Флориду? С переломом шейки бедра там, может быть, и климат будет лучше. А может, вообще Ницца? Так тоже многие делают.

— Лучше Калифорния, мистер Уилсон. Мама любит тамошний виноград.

— Ну вот и славно. Теперь понятно, что у тебя будет премией.

За Ладгейт-Хилл дорога пошла в гору, к собору, и тут я впервые увидел, что осталось от лондонского Сити после войны. Вокруг собора Святого Павла целыми кварталами лежали пустыри за дощатыми заборами, подвалы без домов, заросшие бурьяном, и над одним из них работал кран.

— В декабре сорокового здесь горело всё до самой реки, сэр, — сказал Кларк, не отрывая глаз от дороги. — Собор мы отстояли. Остальное нет.

— Вы были здесь? — спросил Люк.

— Был, сэр, — ответил Кларк тем же тоном, каким говорил про морось, и Люк больше не спрашивал.

Дальше Сити пошёл целый, плотный и серый. Мужчины в котелках шли по узким тротуарам так быстро, будто все опаздывали на одну и ту же встречу, и Кларк остановился на углу Сент-Мэри-Экс, у тяжёлого каменного здания с высоким арочным входом. В той жизни на этом месте будет стоять стеклянный огурец, который видно из половины Сити, а сейчас здесь Балтийская биржа.

Вуд вылез, поправил шляпу и наклонился к моему окну.

— В семь, мистер Уилсон. Я пришлю адрес в отель.

— Удачи, Феликс.

Он кивнул и ушёл к подъезду. Кларк подождал, пока за ним закроется дверь, развернул «Лагонду» и повёз нас обратно на запад, к обеду.

Флеминг назначил обед в рыбном ресторане в двух шагах от Пикадилли и пришёл раньше нас. Когда метрдотель подвёл меня к угловому столу, он поднялся навстречу, высокий, чуть сутулый, лет под пятьдесят, с перебитым носом, в тёмно-синем галстуке-бабочке в белый горошек и с мундштуком в пальцах. Руку он пожал коротко и крепко и, пока пожимал, смотрел мне за плечо, туда, где у входа остановился Кларк.

Кларк оглядел зал, выбрал столик у двери, откуда видно и нас, и улицу, и сел за него вместе с Люком. Люк сразу взял меню, Кларк меню брать не стал.

— Мистер Уилсон. — Отец агента 007 сел и положил мундштук на край пепельницы. — Рад наконец увидеть вас вживую. Ваш адвокат, конечно, большой профессионал, но, признаться, с вами я готов обсуждать дела с большей охотой.

— Для этого я здесь.

Официант принёс карту вин, Флеминг, не открывая её, заказал шабли и две дюжины устриц на двоих и только после этого снова посмотрел в сторону двери.

— Кто это у вас?

— Охрана.

— Охрана, — повторил он. — Вы можете попросить этого джентльмена подойти?

— Конечно. Мистер Кларк, — позвал я своего телохранителя, — не могли бы вы подойти?

Кларк встал, подошёл и остановился у стола, не садясь. Флеминг оглядел его снизу вверх, от ботинок до лица, оценивающе, как смотрят на скаковую лошадь.

— Где служили?

— Воздушно-десантные войска, сэр.

— Где?

— Арнем.

— Мост или Остербек?

— Мост, сэр. Второй батальон.

Флеминг кивнул и какое-то время ничего не говорил. Потом показал мундштуком на карман его пальто, откуда торчал уголок книги.

— Что читаете?

— Вашего «Лунного гонщика», сэр.

— И как вам?

— Он слишком много пьёт, сэр, — сказал Кларк. — На задании так не пьют.

Флеминг засмеялся, в первый раз за всё время громко, так, что на нас обернулись от соседнего стола. Я тоже не удержался.

— А ещё он слишком много трахается, мистер Флеминг. Это не суперагент, а жеребец-производитель.

Флеминг улыбнулся.

— Мистер Уилсон, я даю читателю то, что он хочет читать. Выпивку. — Он кивнул на Кларка. — Хорошую еду. — Кивок на устриц. — Победу над врагами. — Он сложил пальцы пистолетом и коротко «выстрелил» в сторону окна. — И женщин. — Кивок мне. — Как без женщин в этом жанре? В конце концов, я пишу для теплокровных читателей в поездах, самолётах и постелях.

— Спасибо, капитан, — сказал он Кларку. — Не буду вас задерживать.

— Сэр. — Кларк коротко кивнул сначала ему, потом мне и вернулся к своему столику у двери.

Флеминг проводил его взглядом и повернулся ко мне.

— Мистер Уилсон. Вот же, у вас буквально под рукой настоящий Бонд, а вы мне навязали этого шотландца.

— Чем вам насолил Шон?

— Нет, вы не подумайте. — Он поднял ладонь. — Коннери отличный парень. И настоящий профессионал, я видел его в вашем «Гран-при». Но он не Бонд!

— Увы, мистер Флеминг. Теперь он Бонд. И могу поспорить, что и через пятьдесят лет всех остальных Бондов будут сравнивать с эталоном в исполнении Коннери.

Флеминг откинулся на спинку стула и посмотрел на меня внимательно, как смотрят на человека, когда прикидывают, врёт он или сам верит.

— Вы мне льстите. Думаете, мои романы настолько хороши?

— О, вы ещё успеете пожалеть, что продадите мне права так дёшево.

Он засмеялся, негромко и коротко, и взял мундштук обратно.

— Итак, вот мы и подошли к делу. Мистер Уилсон, вы уже купили у меня права на изданные книги. Что ещё вы хотите?

— Всё остальное.

Принесли устриц. Флеминг выжал лимон на первую, но есть её не стал.

— Остальное — это что именно?

— Всё, что можно сделать с Бондом, кроме самих книг. Кино по всем романам, и по тем, что уже вышли, и по тем, которые вы ещё напишете. Телевидение, радио, комиксы в газетах, игрушки, имя, лицо. На пятьдесят лет, с правом продления.

— В январе я отказал вашему мистеру Мэтьюзу именно в этом.

— В январе Перри предлагал вам гонорар за каждый фильм. Сколько с каждого фунта гонорара у вас забирает казначейство?

Флеминг ответил не сразу. Он вставил в мундштук новую сигарету, прикурил и выпустил дым в сторону от стола.

— Больше, чем мне хотелось бы обсуждать за обедом.

— А продажу имущества у вас в стране не облагают вообще. Я предлагаю купить у вас имущество, мистер Флеминг. Одной суммой.

— Сколько?

— Двести тысяч фунтов.

Флеминг положил мундштук на пепельницу и больше его не трогал. Секунд десять он смотрел на меня, потом на скатерть, потом снова на меня, и губы у него чуть шевелились, как у человека, который считает в уме.

— Такие деньги не платят за права на ненаписанные книги. Вы хотите что-то ещё, — сказал он утвердительно.

— Хочу.

— Пока Бонд в Англии, он ваш, — сказал я. — Ваш «Бентли», ваши сигареты, ваш клуб, ваши рубашки. А за пределами Англии он ездит, курит, пьёт и носит то, что скажет моя компания.

— Вы хотите, чтобы мой герой продавал ваши машины.

— И мои тоже. Всё, за что заплатят.

Флеминг долго молчал. Потом взял наконец устрицу, выпил её прямо из створки и запил шабли.

— Об этом никто не должен знать.

— Отдельное письмо. Его увидят два юриста, вы и я.

— Мой издатель…

— Ваш издатель будет продавать книги, в которых Бонд пьёт то, что пьёт весь мир, смотреть на тиражи и потирать потные ручки, прикидывая, мех мексиканского тушкана или шанхайского барса накинуть на плечи молодой любовнице.

Он посмотрел в сторону двери, на Кларка, который всё так же сидел над нетронутым чаем, потом протянул мне руку через стол.

— Присылайте бумаги.

— Я их сам завезу через неделю. После вас я еду в Париж, на автосалон. Хотя, мистер Флеминг, приезжайте сами. Там я покажу миру свою новую машину, и я уверен, что она станет новой машиной нашего с вами агента. И не потому, что вас заставил наглый янки-нувориш. Уверен, что она и вам самому понравится.

Он доел свою половину устриц, отказался от кофе, сослался на редакцию и ушёл первым, у двери кивнув Кларку, как кивают своим. Кларк проводил его взглядом до угла, встал и сказал, что подгонит машину.

Люк пересел за мой стол, на место Флеминга, и покосился на его тарелку, где остались одни пустые устричные створки.

— Мистер Флеминг выглядел поначалу так, как будто вы Мефистофель, мистер Уилсон. Вы как будто купили его душу.

— Сумма этого Фауста недоделанного полностью устроила. — Я допил шабли. — И ничего-ничего, пусть лайми привыкают, что их кузены прилетают из-за океана и скупают всё, что им нравится. Душой мистера Флеминга я не ограничусь.

К сумме, о которой мы договорились с Флемингом, можно относиться по-разному. С одной стороны, двести тысяч фунтов — это реально состояние. Автору Джеймса Бонда этого хватит на безбедную жизнь до конца его дней. И именно поэтому бывший офицер морской разведки, подданный её величества до последней клеточки, согласился продать свою душу. Люк прав в том, что вид у Флеминга был именно такой. Но деньги, как всегда, победили.

И сумма вроде как большая, но, с другой стороны, это считанные проценты от того, что я получу с Форда, не говоря уже обо всех остальных моих активах. И самое главное, мистер Флеминг, как и Люк, как и все, кто когда бы то ни было будет работать с франшизой о Джеймсе Бонде, не знают и никогда не узнают того, что фильмы о Бонде в конце концов станут самыми дорогими рекламными клипами в истории. Поздние фильмы об агенте 007, те, которые с Пирсом Броснаном и тем более с Дэниелом Крейгом, — это одна огромная и очень дорогая рекламная интеграция. Машины, часы, сигареты, затем телефоны, компьютеры, всё что угодно. Огромный рекламный клип на десятках тысяч экранов по всему миру. Никакой отдел маркетинга не сделает для моей строящейся империи большего, чем это.

И главное, интеграция в плоть и кровь самих романов, в литературный материал, делает это ещё более органичным. Если поручить дело настоящим, без кавычек, профессионалам, то вся эта реклама будет выглядеть очень и очень натурально, а не смотреться как на корове седло. Поэтому сейчас, из осени пятьдесят шестого года, всё это может выглядеть как-то надуманно или, может быть, даже слишком дорого. Деньги-то всё-таки большие. Но я уверен, что это отличное вложение средств.

Плюс, что очень важно, учитывая то, что местные протопапарацци меня уже срисовали в аэропорту, визит Фрэнка Уилсона теперь уже не секрет. Так что переговоры с Флемингом — прекрасная причина моего приезда и прекрасное отвлечение внимания от настоящей причины, от того, что принесёт мне намного больше денег. А так эксцентричный миллионер продюсирует собственные фильмы и встречается с автором книги, по которой сейчас пишется сценарий и готовится производство его следующей картины. Ни один комар носа не подточит.

Так что первая часть моих лондонских планов выполнена, а вечером меня ждёт брокер с Балтийской биржи.

Том 6. Глава 22

— Мистер Уилсон, вы еврей?

Вопрос Джеймса Хиггса, почтенного семидесятидвухлетнего брокера с Балтийской биржи, честно сказать, застал меня врасплох, потому что не так я представлял себе начало нашей встречи. Нет, само собой, вопрос этот он задал не в лоб. Сначала, как и полагается воспитанным джентльменам, мы пожали друг другу руки, я отвесил дежурный комплимент его возрасту, а для своих лет Хиггс оказался очень бодрым стариканом с ясным, можно даже сказать пронзительным взглядом. Он ответил комплиментом моей молодости: в такие годы быть уже селф-мейд миллионером, если у тебя за спиной ничего нет, дорогого стоит и, безусловно, характеризует меня с лучшей стороны. Ну и вот этот странный вопрос.

— Нет, мистер Хиггс. А это имеет какое-то отношение к делу? У вас какое-то предубеждение к евреям?

— Что вы! Может ли у делового человека из Сити, который на бирже больше тридцати лет, быть предубеждение к евреям? Ни в коем случае.

— Тогда с чем связан ваш вопрос?

— С тем, что Т2, которыми так настойчиво интересовался ваш брокер мистер Вуд, сейчас могут кого-то интересовать только в разрезе суэцкого вопроса. И поверьте моему опыту, человеку, который делает деньги на арабской нефти, лучше держаться от Израиля как можно дальше. Египтяне уже который год не пропускают через канал ничего, что идёт в Израиль, досматривают суда прямо в канале и записывают в свой список все суда, которые заходили в Хайфу. В прошлом году в этом списке было больше сотни названий. В Дамаске у Лиги арабских государств есть целая контора, которая ведёт такие же списки на фирмы, имеющие дело с Израилем. А грузиться ваши танкеры будут в Рас-Тануре, у саудовцев, и саудовцы еврею даже визы не дадут, а «Арамко» у себя в Дахране евреев не держит, чтобы не ссориться с королём. Если там решат, что за вашей панамской компанией стоит еврей, никто не станет выяснять, торгует он с Хайфой или нет. Вашему танкеру просто не дадут места у причала, и объяснять вам никто ничего не станет. Да, понятное дело, что большая часть настоящего капитала так или иначе связана с этим народом, но бизнес вести проще, если ты грек, ирландец, француз, испанец, американец, да кто угодно, главное, чтобы не еврей.

— Ну, в таком случае я подхожу под это требование.

Хиггс кивнул, потом встал из-за стола и подошёл к окну. Проходя мимо кресла, он походя взял пиджак и накинул его себе на плечи.

— Что ж, тогда два десятка танкеров найти несложно. Сейчас на рынке очень многие не понимают, что происходит в Египте.

— А вы понимаете?

— Я понимаю. Я на бирже с двадцать первого года. В тридцать девятом я видел, что делается со ставками, когда начинается война. Обычно перед такими вещами кто-то начинает брать тоннаж раньше остальных, и, само собой, этот кто-то знает больше, чем пишут в «Таймс». Вы знаете что-то, чего не знают на Даунинг-стрит?

— Я знаю то же, что и все. В августе ваше правительство призвало резервистов. С июля у Ллойда растут премии за военный риск в Восточном Средиземноморье. А завтра в Нью-Йорке собирается Совет Безопасности, и все ждут, что там поговорят и разойдутся.

— Большинство здесь так и думает.

— Ну так я и не большинство, мистер Хиггс. Вы удивлялись молодости моего капитала. Без рискованных, но оправданных с точки зрения бизнеса решений капитал, тем более легально, так быстро не сделать.

— И вы считаете, что это оправданное решение?

— Более чем.

— Хорошо. Тогда я спрошу по-другому. Если вы ошиблись, кто платит?

При этом он посмотрел на меня очень внимательно, и именно по этой внимательности я и понял истинную суть вопроса.

— Само собой, платить буду я. Не панамская компания, которая формально будет фигурировать в бумагах, а я. Дайте ручку.

Хиггс протянул руку, взял со стола лист бумаги с шапкой конторы, перевернул его чистой стороной вверх и подал мне вместе со своей ручкой. Хмыкнув, я начал писать: «Я, Фрэнк Брайан Уилсон Третий, лично отвечаю по всем обязательствам компании, которую назовёт мистер Хиггс, по всем договорам, которые он заключит от её имени до 31 марта будущего года». Дата, подпись.

Хиггс прочитал, сложил вдвое, достал из ящика стола карманную Библию и, после того как листок оказался в книге, убрал её в сейф.

— Книга полежит у меня в сейфе какое-то время, и достану я её, когда ваши панамцы, которых нет, заплатят. — Он помедлил и добавил: — Или когда я пойму, что они не заплатят.

— Логично, — ответил я.

С Хиггсом мы проговорили ещё часа полтора. Феликс всё это время ждал внизу, в машине с Кларком, и когда я сел, спросил только, подписал ли я что-нибудь. Я сказал, что подписал, и до самого отеля он больше ни о чём не спрашивал. В номере я попросил у портье бумаги и сел считать заново, потому что за эти полтора часа половина моих расчётов поменялась.

Первым делом Хиггс вычеркнул из моего списка американские суда. Одэма в Мобиле, Уиттакера в Ньюпорт-Ньюс и Гарланда в Филадельфии мне дал человек из флота, и я собирался провести их шесть судов через панамцев вместе с остальными. Но американское судно по закону нельзя передать иностранцу без разрешения из Вашингтона, и ровно на этом Министерство юстиции поймало Онассиса, когда он покупал такие суда через подставных. Я чуть было не повторил его историю, только на два года позже. Поэтому эти шесть судов я беру сам, открыто, на свою компанию, и покупаю их, а не фрахтую. Хозяева сидят без работы и отдадут Т2 по шестьсот-семьсот тысяч, всего выйдет около четырёх миллионов, и половину банк где формально работает Феликс даст под залог самих судов. Хиггс сказал, что так даже лучше: биржа посмеётся над американцем, который скупает ржавые коробки, и не станет присматриваться к панамцам.

Панамцы будут только фрахтовать. Двадцать судов на год Хиггс наберёт у греков второго ряда и у норвежцев, к Онассису он не пойдёт. Покупать панамцам ничего нельзя, потому что смену хозяина записывают в регистр Ллойда, и на следующий день вся биржа знает, кто купил, а про тайм-чартер знают только брокер и судовладелец. Со мной Хиггс будет связываться только через Феликса, никаких телеграмм на моё имя. Страховку от военного риска он велел оформить сразу, чтобы в тот день, когда всё начнётся, мои суда вышли в рейс, пока остальные будут стоять в порту и ждать котировок.

Панамцы платят за каждое судно на три месяца вперёд, и по двадцати судам это около трёх миллионов, которые мне надо выложить уже в октябре. Насколько я помнил, в конце месяца в Синай войдут израильтяне, за ними высадятся англичане с французами, египтяне затопят в канале суда, и расчищать его будут до весны. Из Персидского залива в Европу вокруг мыса Доброй Надежды почти вдвое дальше, чем через Суэц, и на ту же нефть, которую возили двадцать танкеров, понадобится тридцать с лишним. Все, кому не хватит своих судов, пойдут к независимым, и ставки у независимых вырастут в разы. Если сдать мои двадцать судов мэйджорам на пике, к весне они принесут миллионов десять, и ещё два-три дадут мои шесть.

Но самое важное Хиггс сказал мне уже у лестницы, когда провожал. Ливаносы сейчас заказывают новые суда в Гётеборге, и если мне понадобится место на шведской верфи, узнавать про это надо у них, потому что шведы про свободные стапели чужим не рассказывают. Весь мировой танкерный флот строили под осадку Суэцкого канала. Когда нефть пойдёт вокруг мыса, выгоднее всего станет возить её в танкерах на сорок пять, на шестьдесят тысяч тонн, втрое больше Т2. Мэйджоры поймут это к Рождеству и кинутся заказывать новые суда, и очередь на верфях вырастет на несколько лет. Сейчас за место на стапеле просят только задаток. Если к Рождеству места будут у меня, мэйджоры подпишут со мной чартер лет на пятнадцать на суда, которых ещё нет, банк под этот чартер даст деньги на постройку, и десять миллионов с фрахта я пущу на первые взносы за флот, который построят на деньги банка, а оплатят нефтяники.

И вот это на саммо деле и даст мне мои неприличные миллионы.

Ужин у Ливаносов Хиггс обещал устроить в четверг.

— Может, всё-таки я? — крикнул мне в ухо Шелби. — В Мидлтауне у меня неплохо получилось.

— Это в Мидлтауне. Для своих. А тут Париж, что б. Друг мой Кэрролл, секс продаёт лучше всего. Тем более если речь о такой дорогой игрушке для очень богатых мальчиков как наш «Мустанг». Так что показывать миру нашу новинку должна знойная красотка на каблуках и с декольте на грани неприличия. Согласись, что ты в платье и на 6 дюймовых шпильках будешь выглядеть хоть и эффектно… но не эффективно. Хотя…

— Да иди ты! — засмеялся Шелби.

Говорить в Гран-Пале иначе как в ухо было невозможно. Под стеклянной крышей гудело столько голосов разом, что отдельных слов я не разбирал уже в трёх шагах, на соседних стендах то и дело кто-нибудь хлопал дверью или капотом, и по всему нефу, от одного конца до другого, вспыхивали фотографические лампы.

Самая большая толпа во всём зале стояла напротив нас, через проход, у «Ситроена». Французы привезли свою новинку, упрощённую и подешевле сестру прошлогодней «Богини», и выставили её сразу в трёх цветах. Там толпились все, кто не попал на открытие.

Левее, через два стенда, стоял «Фасель Вега», длинное французское купе с американским мотором от «Крайслера» под капотом. Хозяин стенда, высокий француз с усиками, с утра уже раза три подходил к краю своего ковра и смотрел в нашу сторону. Шелби сказал, что это сам Даниньо и что утром, пока меня не было, он приходил знакомиться и спрашивал, что у нас под капотом.

— И что ты ему сказал?

— Убийца.

— А что он?

— Говорит, что он должен быть первым в очереди на тест-драйв.

— Ага, пусть займёт очередь среди желающих быть первыми в очереди.

Вокруг нашего стенда люди стояли в пять рядов, в первом ряду фотографы и репортёры с блокнотами, среди них двое американцев, которых я знал по Ле-Ману, за ними пиджаки подороже, а за пиджаками все остальные. Хрушка всё утро не отходил от прожекторов и сейчас стоял на стремянке за подиумом и в третий раз поворачивал крайний, над задним крылом. Хрушка добивался, чтобы в ту секунду, когда шёлк уйдёт, тёмный лак на заднем крыле вспыхнул красным. Вот уж не ожидал, что этот хрыч окажется любителем эффектных жестов.

— Рудольф, хватит, — крикнул Шелби, приложив руки ко рту на манер рупора. — Чего это он так нервничает? — это уже ко мне. — Обычно наш герр инженер куда как спокойнее.

Хрушка молча слез со стремянки.

Ромео стоял у края подиума с нераскуренной сигарой и каждые полминуты вынимал часы. Алессандра стояла рядом с дядей, в сером костюме, и почти всё время смотрела на Лару.

Ну а Лара блистала. Она стояла у передка, у самой решётки, и фотографы снимали её уже минут десять, не дожидаясь машины. На ней было чёрное платье с открытыми плечами из миланской коллекции Алессандры, то самое, в котором она в сентябре выходила у меня в конторе перед рекламщиками. Талия у него затянута туго, а юбка ниже идёт широко и держит форму сама. Когда кто-нибудь из фотографов окликал её из-за шнура, Лара поворачивалась к нему, улыбалась, давала себя снять и через пару секунд так же спокойно поворачивалась к следующему, и при этом ни на шаг не отходила от машины. Фотографы то и дело спрашивали у Кларка через шнур, как зовут мадемуазель.

Алессандра повернулась ко мне.

— Ты знаешь, сколько раз её сейчас сфотографировали?

— Много.

— Очень. Завтра это платье будет в каждой парижской газете, и под каждым снимком напишут, что оно от AIF. И ты был прав, когда притащил эту доярку сюда. Её слишком много для подиума, в некоторых местах даже неприлично много, но это продаёт даже лучше, чем эталон.

— Доярку? — Я посмотрел на Алессандру. — Моя милая итальянская леди, ты ревнуешь!

— Да! — не стала скрывать она. — Я только-только наконец-то избавилась от этой наглой вешалки Аньелли, а теперь вижу, что у тебя эта!

— Успокойся, Лара моя секретарша, и не более.

— Я слежу за ней, Фрэнк! — Глаза Алессандры вспыхнули. — Кстати, ты слышал новости о Вайлет…

Договорить нам не дал Якокка.

— Я вижу, у тебя всё готово.

— Практически.

— Может, скажешь мне цену?

— Ты узнаешь её через пять минут, вместе со всеми.

— Мне не надо со всеми. Макнамара ставит двадцатку, а я не хочу терять деньги, когда могу их не терять.

— Ли, не жмотись, ставь сердцем.

— Ладно-ладно, я тебе это припомню, — засмеялся он.

Ладно, пора, подумал я.

Флеминга я в толпе не нашёл, хотя искал его глазами с самого начала.

Я поднялся на подиум, к Ларе. Вблизи было видно, что пальцами левой руки она перебирает край шёлковой петли, которую в Милане пришили к переднему краю чехла. Тянуть за угол, как Шелби в Мидлтауне, ей в этой юбке было бы неудобно, пришлось бы наклоняться над капотом, и половина снимков вышла бы с её спиной. Петлю она держала в опущенной руке, так, чтобы из зала её не было видно.

— Боишься?

— Нет, мистер Уилсон. Я пытаюсь посчитать, сколько их тут.

— Потянешь на себя и чуть вверх, как репетировали. Не дёргай.

— Мистер Уилсон, я восемь раз репетировала это в Милане на старом чехле. Я умею не дёргать.

Перри поймал мой взгляд из-за шнура и постучал пальцем по часам. Над нефом щёлкнул громкоговоритель, диктор по-французски назвал наш стенд, а потом повторил то же самое по-английски, с таким акцентом, что Шелби засмеялся. Толпа у «Ситроена» начала разворачиваться к нам, толпа за нашим шнуром придвинулась ещё на полшага, и Кларк развёл руки в стороны.

Лара намотала петлю на запястье и посмотрела на меня, и я кивнул.

Январь 1957 года. Ранчо «Эс-Стар», Дезерт-Хот-Спрингс, Калифорния.

Сэм привёз почту из города перед обедом и оставил её на краю стола в мастерской, между банками с кистями. Гарри Беннетт перебрал конверты, отложил их, не открывая, и вытащил из пачки январский «Меканикс иллюстрейтед». На обложке стояла длинная тёмная машина без единого плавника, а над ней крупными буквами шло имя Уилсона.

Беннетт положил мастихин на палитру, сел в кресло у окна и открыл журнал на статье Маккэхилла. Читал он медленно и уже на первой колонке заскрипел зубами.

Mechanix Illustrated, январь 1957 года

ТОМ МАККЭХИЛЛ В ПАРИЖЕ

Настоящая машина от настоящих американцев

Чтобы попасть к стенду Уилсона, мне пришлось пробиваться через толпу у «Ситроена», и это заняло у меня минут десять, а одному французу стоило отдавленной ноги. Французы в этом году привезли на салон упрощённую и подешевле версию своей прошлогодней «Богини» и выставили её сразу в трёх цветах. Машина у них, надо признать, умная: подвеска на гидравлике, и когда мотор заводится, кузов поднимается с земли, как ваш старый пёс, который теперь встаёт, только чтобы поужинать. Весь Париж стоял вокруг и смотрел, как он поднимается.

Я езжу в Европу не первый год и каждый раз слышу одно и то же. В Лондоне, в Турине, в Штутгарте и особенно здесь, в Париже, мне вежливо объясняют, что американцы умеют делать холодильники, а машины у нас получаются в виде диванов на колёсах, огромные, широкие, с хромом до самой земли и с плавниками, которые нужны только для того, чтобы задевать ими гаражные ворота. Спорить с этим мне обычно трудно, потому что я сам тестирую эти диваны и сам про них пишу. И обычно лучшая машина на таком салоне в самом деле оказывается английской или немецкой.

В этот раз мне спорить не пришлось, и я до сих пор не могу успокоиться, потому что под чехлом, под пижонским шёлковым чехлом, который ловко стянула эта красотка, была не машина. Там стояло чудо. И это чудо буквально растоптало то, что в Детройте сейчас называют автомобильной модой. Абсолютно все приметы современных американских машин здесь отправились в мусорку. Ни одного плавника, длинный, как у истребителя, капот. На наших машинах обычно столько хрома, что хватит на десяток «Харли-Дэвидсонов», а здесь его нет вообще, и это работает. Этот истребитель, особенно в своей оригинальной винно-красной ливрее, точно будет выделяться в потоке. И обводы этой чудо-машины кричат об одном, о скорости, и только о ней.

Я уже третий раз пишу в этой статье «истребитель», но так оно и есть. Как будто наш дорогой и всеми любимый П-51 «Мустанг» сменил крылья на колёса. И символично то, что машину эту Уилсон как раз так и назвал «Мустангом». Причём вторым. Напомню, что первый «Мустанг» — это машина всё того же Фрэнка Уилсона, его гоночные болиды, которые побеждают в Дайтоне, в Ле-Мане, в Себринге, да и вообще на всех трассах, на которые падает взгляд этого гения из Апстейта. Но теперь, после того как этот шёлковый чехол оказался на полу и мир увидел это, слово «Мустанг» будет ассоциироваться исключительно с новинкой от «Уилсон Моторс».

И европейские снобы, все эти французы, итальянцы, англичане, были поражены не меньше моего, а может быть, даже и больше. Всё-таки «американская машина» в Европе — вполне узнаваемое словосочетание, и до сих пор оно означало диван на колёсах. Теперь за этими словами наверняка будет стоять другое.

Ну а потом, когда Уилсон эффектно поднял капот, началось настоящее шоу. Потому что под капотом, пижонски установленным на газовые упоры, стоит V12 на триста восемьдесят лошадиных сил. Кэрролл Шелби, которого все знают по Ле-Ману, громко и очень самодовольно объявил в микрофон, что на мерной миле у себя в штате Нью-Йорк они выжали из этих трёхсот восьмидесяти лошадиных сил сто семьдесят две мили в час. Шелби техасец, а эти парни, как известно, рыбу меньше трёх футов не ловят, поэтому к словам Шелби можно было бы отнестись со скептицизмом. Но Уилсон, который перехватил шоу у Шелби, тут же заявил, что завтра машину испытают прямо здесь, под Парижем, на автодроме Монлери, при хронометристах ФИА. И Уилсон не был бы Уилсоном, если бы следом не предложил пари на миллион долларов любому, кто сомневается, что его «Мустанг» выжмет эти сто семьдесят две. Желающих спорить не нашлось, и это значит, что европейское автомобильное сообщество оценило эту машину по заслугам. А на следующий день на Монлери «Мустанг» свои сто семьдесят две мили в час выжал.

Ну а финальным аккордом, финальной точкой стала цена: одиннадцать тысяч сто одиннадцать долларов. Дороже этой машины в Америке сейчас нет ничего, и самый дорогой автомобиль Америки теперь официально родом из Апстейта, штат Нью-Йорк.

И я вам скажу, что это настоящая машина от настоящих американцев. И если кто-то когда-то заикнётся о том, что, ну, вообще-то, Уилсона в автомобильном мире знают как совладельца «Альфа-Ромео», смело плюньте ему в лицо, потому что Фрэнк Уилсон — настоящий американец!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.