Я наблюдал за отступлением немцев, немного жалея, что не получится заставить их оставить нам артиллерию и миномёты в качестве трофеев.

Возможно я мог бы воплотиться где-нибудь в неожиданном месте и попробовать им помешать, только вот отступали они крайне настороженно. Солдаты смотрели по сторонам, крепко держали оружие в руках, готовые стрелять по любой цели. К тому же, мне не хотелось сейчас жадничать: помог партизанам выжить — уже хорошо.

Я вернулся к крайне удивлённым бойцам сводного отряда.

К тем немногим кому повезло выжить под жёстким обстрелом: большинство из них было ранено, в пыли, в земле.

— Товарищ майор, — спросил усатый сержант Чубаров, из донских казаков, — а куда немцы пропали?

— Немцы устрашённые нашей храбростью и стойкостью бежали, побросав знамена, артиллерию и обоз с продуктами и маркитантками. — ответил я ему шуткой.

Чубаров немного скривился:

— Продукты нам не помешали бы. — Затем подумал и добавил с усмешкой. — Хотя я бы и от женской ласки не отказался. Особенно если маркитантка окажется не сильно потасканной. — и погладил свои красивые ухоженные усы.

— Победим фрицев и все красавицы будут твои, Чубаров, — пообещал я. — А пока нам нужно собрать оставшихся в живых товарищей и уцелевшее оружие.

К сожалению, с уцелевшими партизанами все оказалось не очень хорошо: почти каждый поймал или осколок или пулю. Из двухсот партизан в живых осталось около сотни, а совсем целых без единой царапины меньше двух десятков. Раненых способных передвигаться самостоятельно меньше половины, а тяжелых на грани смерти красноармейцев едва ли не три десятка.

Таким способом немцы и побеждали нас в 41 ом году: натыкаясь на крепкий узел обороны, подтягивали артиллерию, миномётчиков и долбали пока никого способных продолжать сопротивление не останется. Берегли своих солдат, не меняя их жизни на сохранность боеприпасов.

— Чубаров, — сказал я усатому, после того как мы сложили тяжело раненых и уцелевшее под обстрелом оружие рядышком, не слабо умаявшись на этом занятии. — Есть задача: раненых и оружие дотащить до наших баз. Желательно не потеряв большую часть по пути. Нужна помощь, и идеи…

Казак погладил свои усы (неосознанная привычка во время глубокого раздумья), посмотрел вокруг, затем ответил:

— Товарищ майор, вон те три машины, что фрицы бросили: они на ходу или у них водители закончились?

Действительно, что это я как мешком ударенный: три «Опель блиц» с разбитыми лобовыми стеклами стояли скатившись с дороги в кювете. На вид вроде бы целые.

Почему же фрицы при отступлении их бросили? Я откатил в памяти момент отхода немцев. По команде офицера к ним поползло несколько солдат, но каждого из них сразила меткая пуля. Или случайно, или это наши снайперы страховали нам транспорт для отправки домой. Чуть позже выяснилось что это действительно ученики Васи Алексеева постарались. Перед нашим отъездом они присоединились к нам, а пока неслышимые и невидимые контролировали пространство вокруг.

Я расспросил уцелевших партизан об их мирных специальностях, нашёл трех бойцов, способных сесть за руль автомобиля. Грузовик в условиях 41ого года если и отличался по управлению от трактора, то только в сторону большей лёгкости в эксплуатации и вождении.

С помощью других бойцов Опели удалось завезти и вытащить из кювета, подогнать к нашим тяжёлым раненым. После загрузки больных тяжёлых и средней тяжести, а также оружия и боеприпасов опытным путём выяснилось, что места для здоровых и легко раненых почти не осталось.

Пришлось нам топать пешком за медленно едущими грузовиками. Два часа ножками, один час на машине отдых. Получалось вполне себе быстро, через шесть часов мы даже догнали наших товарищей сопровождающих женщин и детей богоизбранного народа до лесных укрытий.

Партизаны очень сильно удивились, увидев нас живыми и относительно здоровыми.

Они то опасались что их вот-вот догонят немцы, которые должны были согласно нормальной военной логике довольно быстро уничтожить нас, а мы неожиданно выстояли и даже приехали на трофейных машинах. Пусть и в сильно поредевшем составе.

В это время я, оставив оперативное командование на сержанте Чубарове, спокойно и вдумчиво размышлял над идеей Голоса закончить свой вояж в этой реальности и свалить обратно домой. К мягкой кровати, тёплому душу, четырёхслойной туалетной бумаге, к вкусному пиву и обильным ланчам из соседнего кафе.

— Голос, а что я могу сохранить для своего мира из этого? Помимо бонуса. — спросил я с большим интересом.

— Энергии хватит примерно на двадцать-двадцать пять жизней и на сто-сто двадцать вопросов. Почему-то с новыми воплощениями здесь легче, а там легче с информацией. — ответил мне помощник Архитекторов реальности.

— И чем мне заниматься в своём мире? — спросил я с некоторым сарказмом. — Пить пиво и спокойно проживать целых двадцать жизней, одну за другой?

— А почему бы нет, разумный? До нашей встречи вы были обычным, очень спокойным человеком, не влезающим в чужие дела и неприятности. Вы ценили комфорт и гармонию. Почему бы не понаслаждаться этим, тем более что вы это более чем заслужили. Или если станет скучно, то попробовать побороться с преступностью, как там эти ваши супергерои Бетмен, Супермен.

Я представил себя в ярком трико или костюме с ушками Микки Мауса и рассмеялся.

— Можно, например, зачистить ваш город от торговцев наркотиками, хотя бы тяжёлыми. Энергии на это хватит.

А здесь я всерьёз задумался.

— Насколько сильно моё исчезновение ударит по партизанскому движению?

— Нужно считать, — Голос ответил не сразу. — Но и тут есть варианты: в истории твоей реальности были такие авторитетные командиры как Ковпак, Линьков. Согласно их мемуарам практически весь 41 год они месяцами бестолку таскались по лесам, ища людей, оружие и возможности для сопротивления немцам. Можно их найти, поддержать, помочь встать на ноги уже сейчас, а не в 42 году. Тогда твоё исчезновение не будет иметь такого сильного негативного эффекта для партизанского движения. Если ты не будешь разбрасываться жизнями зря, то к моменту возвращения в свой мир сможешь сохранить немалую часть энергии.

— Звучит как очень хороший план, — одобрил я.

До леса мы добрались без особых приключений, а вот при распределении женщин и детей по отрядам возник немалый кипиш: у евреев оказались очень сложные запутанные родственные и дружеские связи, которые плохо делились на разные базы.

Шум и гам стоял такой, что наверное даже в Минске было слышно.

На секунду даже возник соблазн отселить их всех в отдельный лагерь. Вроде бы подобные существовали в лесах в моей реальности. В них евреи прятались от СС и полицаев.

Но проблема была в том что партизаны сейчас очень сильно беспокоили немцев. Германское командование выделяло каждый день и каждую ночь десятки самолётов для облетов и бомбардировок лесных и болотистых местностей в надежде накрыть наши базы.

Мы уже неплохо научились маскировке и обустройству ложных баз, а вот гражданские в лесу первым делом разведут костры чтобы отпугнуть мошек и приготовить горячую пищу, и тем самым обозначат для Люфтваффе отличную цель.

Поэтому прежде чем давать им возможность отделяться, нужно заставить их пожить месяц-другой с нами чтобы они выучили все необходимые премудрости для выживания в лесу. А там уж если захотят жить отдельно то и хрен с ними.

Я громким голосом перебил гам и шум и приказал делиться исключительно по родственным связям:

— Друзей вы среди партизан найдёте, а молодые девушки возможно и мужей.

После чего возникла новая проблема: большинство еврейских дам захотела распределиться в наш с Прибытько отряд, поближе к главному партизану Пухову.

Пришлось мне опять повышать голос и методом тыка отобрать свою сотню беженцев.

Идти до базы пришлось самым кривым и долгим, зато самым безопасным маршрутом, потому что вести женщин и детей между минами сомнительная идея.

Вновь прибывшие имели очень хороший аппетит, и по прибытии серьёзно опустошили наши припасы.

Пришлось их сразу погнать на сбор грибов-ягод в сопровождении нескольких партизан, которые следили чтобы сборщики не выходили за пределы безопасных зон и заодно объясняли какие лесные плоды стоит есть и брать с собой, а что лучше оставить местных зверям или фашистам.

Все-таки в последнее время мы довольно густо вокруг баз устанавливали мины, как подарочки для немецких егерей, настолько густо, что пару раз сами партизаны из новых с дуру на них подрывались. Но жесткие меры безопасности мы все равно не снижали: дураков не жалко, жалко если из-за дураков, которых пожалеем, враг сможет прорваться на базу и тогда погибнут хорошие люди.

В мой отряд вместе со своими родственниками затесалась Роза Марковна, мгновенно занявшая главное место на партизанской кухне. «Я, деточки, все-таки двадцать лет в горкомовской столовой проработала». Её бодрый голос постоянно перекликался с нашим главным снабженцем Поликарпенко.

Они постоянно спорили из-за продуктов, что стоит приготовить на сегодня, а что необходимо приберечь на чёрный день, но в одном они сразу же соглашались с друг другом — из запасов доставать минимум, сохранять максимум. Потому что зима близко. Партизаны их за глаза прозвали: «жмотская парочка».

Кроме грибов женщины собирали полынь, ромашку и пижму, настои и отвары из этих растений неплохо отгоняли мошкару, а ромашку заготавливали ещё и в медицинских целях. Эти цветочки были практически панацеей при правильном использовании.

Ещё один хороший способ борьбы с насекомыми был для нас к сожалению не доступен: дым хорошо гнал эту мерзость, но был слишком заметным для немецких лётчиков. А почти бездымный костер, тщательно укрытый от неба, на котором наши повара днём готовили суп, комарам не был помехой.

Партизаны с большим удовольствием прихлёбывали из мисок вкусный суп, где плавало немного тушёнки (нужно экономить), зато плескалась наваристая куча свежесобранных грибов.

Прежде чем бросать в котёл все собранное женщинами и детьми богоизбранного народа очень тщательно проверяли опытные лесники, так как пара непонятных грибов вполне могли отправить на тот свет весь наш партизанский отряд. Лесники выбросили три четверти собранного к большому разочарованию новичков, после чего устроили для нашего еврейского пополнения очень подробное обучение грибной грамоте. При чем в нашем случае, главный принцип грибника: не уверен не бери, был заменён на " тащи с собой — опытные товарищи разберутся ".

В условиях нехватки продовольствия лучше притащить десять подозрительных, из которых восемь ядовитых и два съедобных гриба, чем оставить их все в лесу. Тащи всё, ядовитое товарищи выберут и выкинут.

Гражданские были очень рады, что они смогли сразу начать почти полностью себя обеспечивать. Жаль что с окончанием грибно-ягодного сезона эта возможность пропадёт почти полностью. Да и с приходом зимы возникнет необходимость в тёплых зимних вещах.

А у нас к этому даже опытные партизаны только-только начали готовиться к снежной холодной поре. Да и то не во всех отрядах. Это хозяйственный Прибытько сменял на воинскую амуницию у крестьян десяток тулупов, а многие партизаны до зимы дожить как будто и не планируют. Или на Большую землю надеются? Или на трофеи?

Так это зря. Немцы сами не планируют воевать зимой. По плану «Барбаросса» они должны взять Москву до декабря, а значит зачем им теплая одежда? Поэтому будут замерзать насмерть зимой в России истинные арийцы, кутаясь в лёгкие шинели.

Нам потребуется тёплая одежда в большом количестве, теплые землянки и очень хороший запас дров, чтобы не помереть от холода в эту зиму.

Вахромеев немного отъелся и со стороны выглядел образцовым партизаном: лохматым, бородатым с папиросой в зубах и немецким МП-38 на груди.

И пусть «заклепочники» будут ворчать, что у немцев эти автоматы были редкими, чуть ли на вес золота, но какой правильный партизан без Шмайссера, особенно если нет ППШ под рукой.

— Товарищ Вахромеев, несмотря на все наши усилия Ставка требует от нас всё больших подвигов для помощи нашим товарищам на фронте. Смотрите, — показал ему на карте, — здесь вот железка, которую мы уже несколько раз подрывали, но фрицы каждый раз её упорно восстанавливают. По ней снова нескончаемым потоком пошли эшелоны с техникой, вооружением и подкреплением на Восток, а следовательно наступление группы армий «Центр», затормозившееся в том числе благодаря нашей успешной деятельности, опять ускорилось, а наши войска снова отступают, неся большие потери.

Ставка предлагает подорвать эти два моста, чтобы надолго вывести из строя железную дорогу, но есть сведения, что фрицы на охрану каждого моста отрядили минимум по две роты отборных вояк. В общем подрыв мостов, как мне кажется, малореальная и слишком опасная задача, но в Москве сидят люди с большими чинами и таким же самомнением, а мы тут на месте людишки маленькие, поэтому берем под козырёк и машем, а сами будем подрывать железку здесь, здесь и здесь, желательно вместе с немецкими составами.

Мосты конечно тоже посмотри по возможности. Но без особого энтузиазма. Если риски будут слишком большие, то просто рвёте железку в нескольких местах, а потом стараетесь уничтожить железнодорожников, которые будут восстанавливать пути. Но главное, Вахромеев, не геройствовать, людей беречь, не погибать. Задача стоит положить всех фрицев, а самому с бойцами вернуться назад живыми и здоровыми. Приказ ясен?

— Так точно, товарищ майор. — Вахромеев козырнул с довольным видом. После освобождения из плена сержант рвался в бой. Иногда даже сильнее чем это было нужно для дела.

— Есть ещё одна новость, товарищ Вахромеев, на этот раз хорошая: за предыдущий успешный рейд с подрывом состава и освобождением товарищей из плена Ставка решила присвоить тебе очередное звание старший сержант и наградить орденом боевого красного знамени. Кроме того прислали ещё десяток медалей для награждения наиболее отличившихся бойцов твоего отряда. Попроси их собраться на площадке возле столовой. Устроим торжественную церемонию.

— Первая новость тоже хорошая, товарищ майор, — зло усмехнулся Вахромеев. — Я и мои бойцы готовы бить врага везде где мы его встретим. Готовы недоедать и недосыпать, но отомстить за горячее гостеприимство в плену, но главное за наших товарищей, которые сами уже не смогут расплатиться с фрицами.

— Я у Прибытько пару бутылок коньяка выпрошу чтобы отметить звание, награды и помянуть погибших. — предложил я.

Глаза Вахромеева, казалось навсегда застывшие в ледяной ярости и ненависти к врагу, немного смягчились:

— Это хорошее предложение, товарищ майор. Помянуть товарищей нужно. Мы, конечно, атеисты, но говорят, в Индии тамошние товарищи, угнетаемые британскими буржуями, верят в переселение душ. Если это так, то надеюсь, что у всех наших красноармейцев, замученных в плену, будет хорошее посмертие и хорошая новая жизнь во искупление лютой смерти.

— Хороший тост, повтори его пожалуйста когда обмоем награды, — попросил я. — Сам о подобном часто думаю.

Когда Вахромеев отошёл собирать своих бойцов на процедуру награждения, я обратился ко скромно стоящему в сторонке Васе Алексееву:

— Тебе, дружище, тоже есть задание. Руководство в Москве настолько обеспокоено движением фрицев по железной дороге, что передало секретный приказ уничтожать всех железнодорожников, которые сотрудничают с немцами: машинистов, кочегаров, путевых обходчиков. При чём акцентирую внимание на слове: уничтожать. Никаких ранений, никакого гуманизма. Здесь в Беларуси не должно остаться живых железнодорожников, работающих на фрицев.

— Негуманно, товарищ командир, — Вася расстроено покачал головой. — Многих же фрицы заставляют под угрозой расстрела работать. Многие семейные, сами не успели эвакуироваться на восток и семьи не вывезли.

— Мне самому этот приказ жутко не нравится, — я сердито скривился. — Но фрицы прут к Москве и Киеву. Нужно их остановить любой ценой.

— Есть остановить любой ценой. — Алексеев козырнул. Однако по лицу снайпера было видно, что ему категорически не нравится приказ убивать гражданских. Тем более тех кого вероятно заставили сотрудничать с немцами.

— Ладно, — сказал я. Мне этот приказ тоже не нравился. — Если будет более целесообразно сильно ранить, а не убивать, то можно ограничиться ранением. Ты прав, это наши советские люди, которых мы по долгу службы обязаны защищать.

Вася посветлел лицом.

— Ну и ещё одна новость, Ставка и тебе присвоила внеочередное воинское звание. Подтягивайся на праздник, тяпнем и за твоё здоровье.

— Служу Советскому Союзу, товарищ майор, — ответил довольный якут.

Под награждение товарищей даже Поликарпенко и Роза Марковна решили немного подзадушить свою жабу и накрыть партизанам праздничную поляну. Откуда-то появились бутерброды с очень приличной на вид, запах и главное вкус колбасой.

Все-таки у нас слишком много сражений, тяжёлой изматывающей работы, усилий, ранений и гибели лучших людей. Нужны хотя бы иногда небольшие праздники, чтобы люди верили в то что светлое будущее все-таки наступит, могли отдыхать душой.

Мы вместе с Прибытько и комиссаром Пылаевым торжественно вручили ордена и медали отличившимся, жали руки, крепко от души обнимали, а награждённые с горящими глазами говорили громко и от чистого сердца:

" Служу Советскому Союзу ".

Комиссар произнес яркую речь о неминуемой победе советского народа над немецко-фашистской гадиной. Кстати, к чести Пламенева он всегда очень чётко ловил настроение и отклик слушателей на свои слова. И когда бойцы были усталые после боя или работы, не в настроении, комиссар не злоупотреблял длинными казёнными фразами про главенство партии и марксизм- ленинизм-сталинизм, предпочитая говорить простыми понятными словами про Родину, про родных и близких, которых нужно защитить от тварей.

— Товарищи, мы не жалея себя бьёмся за нашу Родину с лютым врагом, и наша Родина в лице партии правительства сегодня показала, что ценит наши усилия, что мы действительно приносим очень большую пользу нашей стране, нашему народу. Наших товарищей отметили и наградили, те из нас кто не получил награду сегодня, уверен непременно получит её завтра или на следующей неделе или через месяц. Предлагаю порадоваться за наших товарищей и выпить за их здоровье.

Мы позвенели посудой: кто бокалами, а кто простыми кружками (правильной посуды под коньяк нашлось только для очень немногих, впрочем народ в нынешнее время неизбалованный, поэтому хлебал французский коньяк из чего придётся и очень даже радовался жизни).

Я слышал как партизаны тихо обсуждали качества импортного напитка:

— Неплохо идёт, зараза, не водка, конечно, но тоже ничего.

— Да ни хрена ты, Михалыч, не понимаешь, тёмный ты человек, коньяк нужно не залпом хлестать, как водку, а пить небольшими глотками чтобы прочувствовать вкус и запах. Смотри как надо.

Я с интересом присмотрелся кто это у нас тут такой продвинутый. Оказалось это Новицкий Миша, студент из Москвы, призванный в армию как раз перед самым началом войны.

Следующий тост поднял уже я за ушедших навечно:

— Давайте за тех кто не дожил до победы. Без их подвига, героизма, храбрости, силы воли мы бы уже проиграли эту войну. Только благодаря их жертвам мы продолжаем сражаться. Я предлагаю почтить их память, надеюсь, что мы после нашей победы сможем увековечить их имена и наш народ будет помнить их вечно.

Я, конечно, знал как будет в будущем моего мира. Триумфальные шествия ветеранов СС в Прибалтике, суды там же над ветеранами Красной армии, культ Бандеры на Украине, который главным образом прославился резнёй мирного польского населения. Но здесь, эта реальность, если верить Голосу уже стала иной по сравнению с моим эталонным миром. Может быть здесь они смогут избежать такого кошмарного сценария.

Надо помочь сохранить как можно больше хороших людей, потому что на войне, как пел Владимир Семёнович Высоцкий, выживают «умеренные люди середины». А СССР это ведь страна героев. Когда герои закончились, с ними и страна рухнула. И если СССР прикажет долго жить, то возможно развод бывших советских республик будет гораздо более разумным и цивилизованным.

После алкоголя, фуршета и торжественной раздачи наград наш штатный гармонист красноармеец Сидоров, успевший покорить сердца всех женщин нашего отряда, достал свою гармонь и стал играть и петь Катюшу:

— Расцветали яблони и груши

Поплыли туманы за рекой…

Партизаны стали подпевать, текст этой народной песни знали все наизусть.

Сидоров исполнил «Любимый город», ещё несколько песен, в том числе «Окоп ты мой холодный », которую я внедрил в это время ( прости меня пожалуйста Булат Окуджава), а потом стал громко упрашивать меня спеть какую-нибудь новую песню. Потому что больно уж хорошая песня про красноармейца.

Партизаны дружно его поддержали. Что я мог на это сделать? Только тяжело вздохнуть, ограбить гениального Михаила Матусовского и спеть «С чего начинается Родина». Сидоров с третьей попытки поймал правильную мелодию, сочиненную Вениамином Баснером в моей реальности.

Наверное, не очень правильно было грабить этих талантливых людей, но больно уж песни у них хорошие, очень нужные как раз здесь и сейчас в сорок первом году, чтобы помочь выжить в огненном аду войны. А когда эти авторы появятся и повзрослеют в этой реальности, то наверняка смогут сочинить ещё более лучшие и гениальные песни, так как талант-то у них останется.

Я вместе с Сидоровым исполнял эту песню раз семь на бис, пока в конец не охрип, настолько она понравилась всем партизанам. Когда у меня сел голос, Сидоров записал текст песни на выпрошенный у Поликарпенко лист бумаги. Бумага у нас была в жёстком дефиците.

В конце вечера, когда связки у меня немножко отдохнули, народ начал просить меня спеть песню про любовь. Народ, разумеется, в лице его прекрасных представительниц. Я вяло отбрыкивался, затем под прицелом десятков красивых глаз сдался и вместе с Сидоровым исполнил «Любовь похожую на сон».

— Я в глаза твои как в зеркало смотрюсь,

Отраженье потерять свое боюсь.

Опять же огромное прости авторам этого шедевра.

Женщинам песня очень понравилась. Мне правда сначала пришла на ум совсем другая, может быть даже более подходящая под эту эпоху «Мой милый, если б не было войны». Но решил её не вспоминать, так как это слишком уж грустная песня. Многие бойцы ещё живы, и есть надежда что будут жить. А в этой песне столько грусти, тоски и безысходности, что…

Лучше её во время войны не петь. И вообще вспоминать только лидерам государств в момент когда очень хочется начать новую войну. К сожалению, для сильных мира сего простые люди это всего лишь юниты, пешки на больших шахматных досках, те необходимые ресурсы для достижения великих целей. Сильно далеки они от простого народа.

Вася Алексеев преодолел лесное пространство от партизанской базы до железной дороги невероятно быстро: всего за два дня. Причём по пути он заранее почуял и обошёл все ловушки заготовленные немецкими егерями. Засады были хорошие добротные, другой бы в них попался, но не якут, выросший в тайге и понимавший лес куда лучше чем самые опытные фашистские ловчие.

Вася довольно быстро нашёл удобное место для охоты на железнодорожников: кусок леса подходил довольно близко к рельсам, немцы ещё не успели его вырубить. К тому же железная дорога здесь шла немного вверх и паровоз поневоле должен будет притормозить, двигаясь с солидным грузом на пригорок.

По размышлению Вася расположился за большим булыжником из следующих соображений: после выстрелов в железнодорожников наверняка всполошится охрана поезда. В лес в зеленку под партизанские пули они не побегут, не дураки, но прочешут максимально возможный сектор леса из пулемётов. И поверху и по низу, не жалея патронов, в надежде зацепить снайпера.

Поэтому сразу после пары- тройки выстрелов нужно будет хорошенько спрятаться и не отсвечивать. Здоровенный каменюка как раз и защитит от густого ливня пулемётных пуль.

Вася посидел с винтовкой, прикинул сектора обстрела, затем лёг поудобнее и стал ждать. Данным искусством он, потомственный охотник, владел в совершенстве. Нет ничего важнее в профессии снайпера чем умение ждать и сохранять максимально хладнокровное спокойствие.

В ожидании поезда Вася быстро перекусил, сбегал до кустов и когда вражеский состав наконец появился на горизонте, был в полной готовности.

Это был довольно старый ржавый паровоз с некоторым трудом тянувший восемь крытых вагонов и платформу с охраной посередине состава. С платформы торчал пулемёт стволом направленный на лесополосу. За пулемётом сидел фриц и настороженно смотрел на прилегающие к железной дороге берёзы и дубы. Красота белорусской природа немца совершенно не вдохновляла.

Окна и двери паровоза были открыты настежь, так как на улице погода была еще довольно тёплая, а внутри паровоза благодаря печке очень даже горячая.

Вася позволил себе негромко выругаться: с его точки немец-охранник был виден прекрасно, идеальная цель, а вот железнодорожники пока скрыты толстым лобовым стеклом паровоза. Если застрелить пулеметчика, то железнодорожники скорее всего упадут на пол кабины, и потом хрен их там достанешь. Значит, как бы не хотелось стрелять по гитлеровцу, придётся ждать пока в открытое окно поезда не будет виден машинист. Тогда и надо будет стрелять по нему. А фриц, что ж, ну пусть пока живёт. Раз уж он не приоритетная цель.

Когда поезд оказался в нужном ракурсе и в прицеле снайперской винтовки стал виден усатый здоровенный машинист с усталым красным лицом, снайпер не стал медлить, а выпустил сразу две пули в тело железнодорожника, так чтобы сильно ранить, но не убить, а третьим спустя секунду даже смог, кажется, зацепить кочегара в руку.

После чего Вася быстро и очень тщательно спрятался за валуном. Другой бы на его месте попробовал выцелить немецкого пулемётчика, но якут очень хорошо помнил наставления успевшего раньше возраста поседеть инструктора, прошедшего Испанию и финскую войну.

— Помните, товарищи, что существует два вида снайперов: героические и живые. Героям светлая память, а мы с вами будем учиться поражать противника и выживать при этом.

Самое главное, товарищи, зарубите себе на носу: снайпер не должен жадничать. Всегда выбирайте одну основную цель и одну запасную. Один или два выстрела без перерыва между, и залечь в укрытие, на час, на два, на сутки лежать и не отсвечивать, или наоборот, выстрелить и срочно менять лежку, если враг засёк вашу позицию.

Вася осознал на собственной шкуре, что не нужно жадничать в первый же день войны, когда он в азарте боя успел сделать почти два десятка результативных выстрелов, притормозив атаку немцев аж на два часа, а потом фрицы не пожалели почти сотню мин из нескольких минометов чтобы накрыть советского снайпера, засевшего в лесочке возле дороги, имеющей важное стратегическое значение.

Якуту повезло: взрыв мины только оглушил его, даже не ранив, а фрицы, взявшие его в плен не поняли, что он снайпер, так как его винтовка улетела в другую сторону и повисла высоко на дереве. Немцы ее так и не нашли.

Его потом долго расспрашивали про снайпера, но он только быстро лопотал по якутски, кланялся и преданно смотрел на фрицев, незаметно примечая наиболее уязвимые точки на их телах, когда его били сапогами.

Немцы решили, что снайпер успел убежать, и махнули рукой на бестолкового азиата, отправив его в лагерь, где Васю освободил товарищ Пухов, ставший легендой партизан.

Якут спрятался за камнем, и спустя секунду услышал отчаянные пулеметные очереди. Вскоре к ним присоединились винтовочные выстрелы и очередь из автомата. Пулемётчик выпустил за пару минут в сторону леса несколько коробок патронов. Десяток пуль свистнули над головой Васи, несколько ткнулось в камень, служивший ему надёжной защитой.

Снайпер выждал момент когда пулемёт замолчал (видимо, пулемётчик менял раскалённый ствол), шустро высунулся, поймал в прицеле фигуру немца колдовавшего над мг-34 и пристрелил его.

Поезд уходил в даль на восток, но Вася довольно неплохо видел в оптический прицел платформу с охраной. Немцы вслепую постреливали в сторону леса. Якут быстро снял ещё двоих врагов, пока уцелевшие не сообразили, что по ним работает снайпер и не легли под защиту стенок платформы, чтобы не служить красивыми удобными мишенями для чересчур меткого русского.

Вася подхватил винтовку, рюкзак и поспешил поменять дислокацию. Если у фрицев в поезде есть радиостанция, то скоро здесь будут немецкие егеря. Возможно с собачками, обученными брать след.

Вася прошелся так чтобы потенциальные охотники на снайпера притопали в болотце, аккуратно поставил по пути пару «но пассаран», по методике товарища Пухова, затем прошелся по ручью, посыпал по своим следам махорки, чтобы сбить следы ищейкам. В общем будет для немецких егерей возможность хорошо развлечься при поиске советского стрелка.

А Вася, пробегав запутанную дистанцию для возможных преследователей, отдохнул, перекусил сухпайком и собранными по пути лесными ягодами, затем двинулся на следующую точку, где можно было судя по карте сделать новую засаду на железнодорожников.

На этот раз не удалось найти большой камень, зато имелось высокое толстое дерево, вполне пригодное для защиты от пуль.

Якут, пользуясь моментом, опять перекусил, сходил в кустики и приготовился ждать свою следующую цель.

Рядом чирикали птички, светило солнышко, природа дышала жизнью, миром, гармонией.

Но спустя час всё изменилось: вдали загудел паровоз, везущий десяток вагонов и платформу с охраной, расположенную посередине состава. Здесь также окна паровоза были открыты, так как внутри было жарковато.

Вася увидел в прицеле винтовки, как машинист прикуривает от коробка спичек сигарету и нажал на курок, вбивая пулю в его тело, затем быстро спрятался за ствол дерева.

Немецкие очереди загрохотали спустя секунду, срезая, сбивая листву с деревьев. Пулеметчик, разумеется, не увидел, откуда стрелял снайпер, и садил длинными очередями вслепую, разрезая лесной массив свинцовыми линиями по секторам.

Вася сидел вжавшись в ствол огромного дуба и молился своим якутским духам, чтобы помогли и отвели вражеские пули. Хотя, он как его отец и дед, были православные, но религию предков Вася тоже не забывал. Лучше чем один бог, когда их несколько. Кто-нибудь обязательно да поможет.

Дуб защитил от нескольких пуль, а остальные пролетели мимо.

Когда фриц сделал паузу, меняя ствол на пулемете, Вася высунулся с винтовкой и угостил пулемётчика меткой пулей и заодно пристрелил его помощника.

Остальные немцы залегли на пол платформы, спасаясь за стальными стенками. Сообразили гады, что стреляет снайпер и лучше не отсвечивать, чтобы не пополнить список потерь доблестного Вермахта.

Вася опять рванул в глубь леса, опасаясь возможной погони.

Снова прошёл вдоль ручья, поплутал по болоту, кинул братьям меньшим махорки, оставил ещё один «нопассаран» и двинул на третью точку.

Там Вася переночевал, а с утра на свету едва не забраковал это место для засады. Лес был здесь плохонький, реденький, поверхность между деревьями ровная, хоть бегай, хоть пляши, хоть снайпера партизанского догоняй и вяжи.

Но тут издали послышался рев паровозного гудка, и Вася решил рискнуть. Особенно когда увидел помимо обычных вагонов на платформах четыре танка Т4, новеньких блестящих, только что с завода. Как раз такие на Востоке рвали наши оборонные рубежи. Этот состав следовало притормозить даже рискуя жизнью.

Выстрел снёс машиниста, пулеметчик с платформы сразу же открыл ответный огонь, а потом Вася почти мгновенно увидел почему чуйка настойчиво предупреждала его об опасности: два вагона открылись и оттуда прямо на ходу посыпались немецкие егеря с овчарками.

Снайпер выругался, выцелил и упокоил командира егерей белокурого красивого обер-лейтенанта, затем рванул в глубь леса во все лопатки.

Сзади донеслись крики, команды на немецком, выстрелы и злобный лай собак.

Пробежав сто метров, Вася в выросшей по пояс траве быстро оставил «нопассаран», спустя еще сотню ещё один сюрприз в подходящем для подобной подлянки месте. Это фрицев должно будет притормозить. Затем рванул дальше.

В своем костюме «лешего» он был малозаметен для постороннего наблюдателя, но только при сохранении полной неподвижности. При движении Вася был, конечно, виден, и вскоре немцы заметили его силуэт вдалеке. Пули из винтовок Маузер засвистели рядом с ним.

Он бежал, старясь качать маятник и оставлять большие толстые деревья за спиной, и некоторое время ему это удавалось, а потом какой-то бодрый бежавший как лось фриц зацепил первый «нопассаран», грянул громкий взрыв, послышались крики боли и ругань в адрес проклятых партизан.

Немцы, испуганные сработавшей западней, притормозили погоню и начали палить в него из всех стволов.

Пули стали лететь гораздо гуще, Вася резко упал на колени и на четвереньках шустро пополз дальше вглубь леса. Большинство немецких стрелков не видели его, стреляли вслепую на высоте в метр-полтора от земли.

Две пули ударили в его рюкзак, дырявя флягу внутри, и добавили ему скорости. Если бы сейчас проводился чемпионат мира по ползанью на коленях, то он побил бы все мыслимые и немыслимые рекорды скорости в подобном способе передвижения.

Спустя километр и десять минут, Вася поставил немцам ещё один «нопассаран», чтобы не расслаблялись, встал на ноги и снова побежал в сторону примеченного по пути ручья. Фрицы хоть и получили потери, но вряд ли так легко слезут со следа русского снайпера, будут гнать не спеша, методично, пока тот не устанет.

Правда они не знали, что Вася, считай, родился и вырос в лесу, и был способен передвигаться по нему едва ли не пару суток почти без отдыха. И вообще умеет делать ловушки и капканы на крупных зверей из подручных средств, когда гранаты для «нопасаран» заканчивались.

Но впереди их ждало несколько суток очень интересной погони и много сюрпризов от русского снайпера.

Они очень сильно успеют его возненавидеть и начнут бояться больше смерти, решат что преследуют злого духа, непонятным образом ставшего на сторону русских.

Группа Вахромеева выходила на цель очень сложным маршрутом. Чтобы ей избежать блокирующих партизан немецких отрядов другим партизанским подразделениям пришлось пошуметь-пострелять, изображая неумелый, но громкий прорыв из блокады. Партизаны, оттянув внимание фрицев на себя, отошли по заранее намеченным тропинкам, оставляя за собой мины и растяжки, чем быстро отбили всякое желание немцев двигаться вглубь лесных массивов.

Вахромеевцы вышли к железной дороге на четвёртые сутки, уставшие, голодные, но очень довольные тем что провели фрицев, устроивших блокаду для партизан.

Саперы, сержанты Кузнецов и Прохоров, поискали подходящее для подрыва железнодорожного полотна место, нашли склон неподалёку от большого густого куска леса, где было удобно спрятаться партизанам. Здесь вражеский поезд неизбежно должен был набрать скорость и после взрыва слететь с рельсов.

Ждать немецкого состава пришлось часа три, зато бойцы успели перекусить и даже немного обустроить свои огневые позиции за счет набранного в лесу валежника.

Двигающийся с запада паровоз тащил за собой аж двенадцать вагонов, платформу с охраной и пыхтел от натуги.

Как и предполагали саперы на спуске вниз состав немного разогнался, оглушительно бухнул взрыв, и паровоз спрыгнул с рельсов и бодро покатился к деревьям, таща за собой вагоны.

Охрана поезда от такого поворота событий остолбенела, из ступора её вывел приказ Вахромеева:

— Огонь. — И в них полетели меткие партизанские пули.

Кто из немцев успел, тот лёг сам, тех кому не повезло, уронил свинец.

— Стариков, Радионов, угостите уцелевших фрицев гранатами, только аккуратнее, не бегите как лоси на водопой, — скомандовал Вахромеев.

Два партизана короткими перебежками выскочили из леса, добежали до платформы и закинули туда пару гранат, добив таким образом уцелевших под обстрелом фрицев.

Машиниста и кочегара тоже без малейших колебаний пристрелили спустя несколько минут.

Пухов когда передавал приказ из Москвы кончать всех железнодорожников, перешедших на сторону врага, имел вид слегка смущённый. Как будто ему неприятно и даже стыдно озвучивать подобное людоедское распоряжение сверху. Он даже добавил, мол, выполнять на усмотрение Вахромеева, вдруг, лучше будет сохранить жизни путейцев в надежде на их дальнейшее сотрудничество с партизанами.

Только вот Вахромеев, как и подавляющее большинство его бойцов, промучившиеся в жёстких условиях плена не один месяц, относились к любым гражданам СССР, пошедшим служить гитлеровцам, без малейшего сочувствия.

Столько отличных товарищей предпочли в лагере сдохнуть от голода, побоев или вражеской пули, но не сломаться, не поддаться фашистам, а эти твари пошли служить врагу добровольно без какого-либо принуждения. Поэтому сержант без всяких внутренних сомнений отдал приказ, а его товарищи также спокойно и хладнокровно его исполнили.

После чего партизаны быстро принялись вскрывать вагоны и с большим интересом знакомиться с его содержимым.

Снаряды, патроны, сухпайки. Вторая и третья позиции очень заинтересовали партизан. Особенно в части еды.

Немцы везли сухпайки едва ли не на целый полк.

Вахромеев смотрел на продовольствие влюблённым и насквозь печальным взглядом, вспоминая наставления Пухова:

" Смотри, если возьмете слишком большой трофей, то у тебя первым делом возникнет очень большое искушение забрать его с собой и где-нибудь спрятать на будущее. И тут возникают сразу две проблемы: первая, с большим грузом вы потеряете скорость и станете лёгкой добычей для преследователей, вторая, если где-то спрячете трофей, то с большой долей вероятности немецкие егеря с собаками найдут этот схрон и вернут обратно для доставки солдатам Вермахта.

И не так страшно если вернётся продовольствие, как если обнаружат и отправят под Москву ящики с патронами или гранатами. Поэтому всё что нельзя нести с собой по лесу на собственном горбу в течение нескольких часов без отдыха безжалостно уничтожаем, чтобы не осталось врагу".

Вахромеев велел бойцам набрать пайки и патроны так чтобы можно было без проблем унести в рюкзаке, и ещё немного сверху для небольшого схрона на всякий случай. А всё остальное подорвать, чтобы с гарантией не поступило на фронт к фрицам.

Кузнецов и Прохоров начали колдовать с вагонами так чтобы меньшим количеством мин, подорвать весь состав, а заодно объясняли тонкости своёго опасного искусства сразу нескольким ученикам. Учитывая частую и внезапную смертность среди партизан, каждый лесной воин осваивал сразу несколько воинских специальностей, чтобы иметь возможность хоть как-то заменить вышедшего из строя товарища.

Остальные партизаны занимались упаковкой тех трофеев, которые решено было взять с собой, быстро сытно перекусывали, благо еды было вокруг более чем достаточно.

Замкомандира, он же завхоз партизанского взвода, хозяйственный хохол Петранчук орлиный взором следил, чтобы бойцы не набрали всякой фигни вместо полезных вещей.

— Долгих, ты куда столько жратвы нагрузил? А воевать чем будешь?

А ты, Пузырев, куда так много патронов хапнул, чего потом лопать будешь?

Пузырев, неулыбчивый молчун, неожиданно выдал:

— С Долгих махнусь, товарищ сержант, я ему коробку патронов, он мне взамен несколько пачек галет.

Завхоз засмеялся и согласился:

— Ну если так, то можно. Чашкин, а ты куда столько сигарет положил?

— След от собачек табачком посыплем, наш Вася якут говорил, что это самый лучший способ скинуть погоню со следу, — бодро ответил тот. — Ну и скурим немного сами, очень курить хочется.

— Очень плохая привычка для партизан, Чашкин, — вмешался строгий Вахромеев. — В лесу за несколько километров и видно и запах слышен. Ладно если сам подставишься и погибнешь, а если товарищей своих погубишь?

— Брошу курить, товарищ командир, обязательно брошу. — клятвенно пообещал Чашкин и шустро стал сгружать пачки с сигаретами из своего сидора.

— Куда? — сердито всплеснул руками Вахромеев. — От собачек след сбить — табачок покрошить очень правильная мысль. Грузи обратно. Патронами и жратвой тебя Долгих с Пузыревым обеспечат.

Загрузившись трофеями, партизаны в лес отходили быстро без промедлений, позади остались только саперы готовить вагоны к подрыву и их ученики, учившиеся сложной науке и заодно охранявшие ценных специалистов от залётных фрицев.

Уже далеко в лесу когда сзади загрохотали взрывы партизаны почти хором прокричали:

— За наших товарищей, погибших в плену, тех кто не дожил.

Эту традицию ввел Вахромеев.

У каждого бойца его партизанского взвода там в концентрационных лагерях остались замученные насмерть, расстрелянные озверевшими вертухаями друзья. Мысль отомстить за них фашистским оккупантам согревала и мотивировала партизан диверсионного отряда.

Вахромеев скомандовал заход подальше в лес в болота, по пути бойцы ставили растяжки, сыпали табак для немецких овчарок, чтобы затруднить егерям возможное преследование. Отдыхали и кушали партизаны только ближе к ночи, когда двигаться дальше не было никакой возможности. Ни сил не осталось, ни видимости куда ставить ногу.

Спали по очереди на случай погони.

Едва рассвело, встали, позавтракали и двинули дальше на запад к новой точке для следующей диверсии.

Еще на базе, ставя боевую задачу, Пухов попросил Вахромеева глянуть одним глазом на железнодорожный мост и подумать о его возможном подрыве. Но без фанатизма. Так как охрана у подобного стратегического объекта у фрицев должна быть соответствующая.

И если она окажется действительно очень сильной, то ни в коем случае не рисковать и не соваться к мосту. Потому что бить врага надо наверняка и с минимальным риском. По возможности.

К мосту Вахромеев взял саперов Кузнецова, Прохорова и своего зама Петранчука. Остальным бойцам было велено отдыхать и перекусывать, пока есть такая оказия.

Некоторое время диверсанты по очереди смотрели в бинокль на мост с пригорка, считали охрану, разглядывали с жадным интересом два бронеавтомобиля по обе стороны реки, пытаясь угадать марку, с уважением поизучали четыре высоких добротных пулемётные вышки,

В итоге вокруг моста оказалось под две роты хорошо вооруженных фрицев, внимательно оглядывающих окрестности и пара десятков наших военнопленных неторопливо рубивших лес вокруг моста и вдоль железной дороги.

— Может быть ночью попробуем? — спросил Кузнецов, но как-то без энтузиазма.

— Ночью на вышках прожектора включают. — ответил Петранчук и огорчённо покачал головой. — Шансов мало. А у нас как, совсем жёсткий приказ на этот мост: умри, но взорви, товарищ командир?

Вахромеев усмехнулся:

— Приказ жёсткий, но не совсем. Москва велит взорвать мост, но наш непосредственный командир товарищ Пухов этот приказ детализировал и конкретизировал. Наша задача состоит в том чтобы парализовать движение фрицев на этой железной дороге. А как это сделать мы сами на месте должны решать.

Получится взорвать мост — крутим дырки под ордена, не получится — пускаем под откос составы там где нет немецкой охраны. Главное не героически погибнуть, а как можно дольше терзать коммуникации противника.

Бойцы согласно замотали головами. Первая самая яркая ненависть после плена была уже удовлетворена убитыми фашистами, взорванными поездами, но оставалась ещё холодная тихая спокойная ненависть, которая требовала сохранять голову, беречь свою жизнь, потому что мертвый партизан фрица уже не убьёт, за погибших товарищей не отомстит.

— Тогда двигаем назад и на север, там речка мельчает, появится возможность перейти её вброд. Обойдём этот мост и устроим фрицам фейерверк западнее, выберем цель погуще, да пожирнее. — решил Вахромеев.

Они вернулись к остальным партизанам, быстро поели и пошли искать брод через реку.

— Надо будет у речки на отдых встать, товарищ командир, с ночёвкой. Я, пока бойцы спят, рыбки наловлю на утро. — сказал по пути Петранчук.

— Чем? — подивился Вахромеев. — Руками?

— Я у наших ребят из хозвзвода снасть сменял на четыре пачки сигарет, — похвастался зам. — Там дедок из евреев с золотыми руками, десятка три или четыре уже смастерил. Я подумал, что нам может пригодиться в походе. Мало ли как будет со жратвой, а озер и речек в Белоруссии немало.

— Молодец, Петранчук, попробуй, с утра ушицу самое то похлебать. — Вахромеев поощеряюще похлопал украинца по плечу. — А то эти сухпайки уже в горло не лезут.

— Скажи мне кто в лагере, что еда в рот не полезет, я бы тому нос разбил, если не хуже, — печально усмехнулся Петранчук. — А ведь мы уже почти отъелись от того лагерного голода, командир.

— От голода наверное я тоже уже избавился, а вот погибшие там товарищи мне будут до конца жизни сниться. — сказал Вахромеев глухо.

Петранчук мрачно закивал головой:

— Мне тоже.

Место для ночёвки выбрали рядом с рекой, и рыбку половить, и вода под боком, помыться-постираться пока есть оказия, а то враг скоро от одного запаха партизан за версту замертво падать будет.

Петранчук за час поймал двух окуней на кусочки немецких галет, а потом пришёл Вахромеев с Кузнецовым и погнали его спать:

— Топай отдыхать, Макар, Кузнецов тебя за удочкой сменит, а потом и я приду половлю. Завтра будет тяжёлый день, если не выспишься, никто тебя на руках носить не собирается, не барышня. А будешь медлить, спать на ходу и отставать, то всех нас подведёшь.

Петранчук спорить не стал, отдал снасть Кузнецову и пошёл к стоянке отряда. После активного дня на ногах действительно очень сильно хотелось спать.

Через наших связных в окрестных деревнях пришел запрос на связь от Минского подполья.

Товарищи по отряду сильно обрадовались, а я задумался. Из истории я смутно помнил про существование Минского сопротивления, но когда оно возникло, насколько сильно было под колпаком гестапо, разумеется, не знал.

Однако, контакты были нужны, хотя бы для того чтобы вытаскивать наших пленных из Минского концлагеря, пока фрицы еще разрешали женщинам забирать мужей в обмен за ювелирные изделия в подарок охране. Кроме того, с помощью подполья можно будет организовать громкие диверсии в столице Белоруссии, ударить в чувствительные для фрицев точки.

Я запросил информацию у Голоса, и как ни странно, это действительно оказались подпольщики, при чём пока еще не попавшие в сферу внимания Минского гестапо. Им требовалось оружие, продукты, медикаменты и связь с Москвой, а также наиболее приоритетные цели для диверсий. Кроме того, крайне желательна недорогая ювелирка для выкупа из плена советских солдат.

Подпольщики устроили для себя неплохую крышу: организовали частное предприятие по производству и ремонту скобяных изделий. Под этим соусом можно было ездить по окрестностям Минска и дальше, и менять у крестьян свою продукцию на продукты, делать на месте мелкий ремонт и забирать сложные заказы в Минск.

На встречу в деревню, где не было немецкого гарнизона и полицаев ввиду близости партизан, приехал товарищ на конной повозке на сивом мерине с кучей металлического хлама. Несмотря на довольно замызганный вид и грязные руки, десять классов образования у него как у Шарапова было на лбу нарисовано большими печатными буквами. Красавец мужчина, наверняка женщины штабелями укладываются, стоит только ему захотеть.

— Я Жан, — сказал этот товарищ с обаятельной улыбкой, увидев нас с Пламеневым. — Из Минского подполья.

Действительно что-то было в его облике нерусское, выдававшее потомка галлов, хотя по русски он разговаривал чисто без акцента.

— Я Гена, из Белорусского болота, — я улыбнулся в ответ.

Мы пожали друг другу руки.

— Нужна ваша помощь, — с места в карьер начал Жан. — Можно выкупать товарищей из немецкого плена, но нужны не сильно дорогие ювелирные изделия, золотые и серебряные монеты царской чеканки и периода НЭПа.

Я озадаченно почесал затылок:

— Вы думаете, что у нас в болотах есть золотые или серебряные рудники, дорогой товарищ Жан? Вы глубоко ошибаетесь. Нужно посмотреть, что у нас есть из трофеев, но сильно сомневаюсь, что фрицы возьмут на обмен за пленного серебряные часы со свастикой и немецким орлом.

— Может быть центр запросить? — спросил подпольщик хмуро, — меня самого одна молодка выкупила за серьги. Глянулся я ей. А так бы подыхал сейчас в лагере с голодухи.

— Попросить Москву: пришлите нам мешок золотых монет и сундук с ювелиркой? Звучит интересно. — усмехнулся я. — Ну да ладно, передадим в Центр вашу просьбу. Правда не уверен что Москва будет готова выкупать пленных. Там, к сожалению, считают всех сдавшихся в плен трусами и предателями.

Жан недовольно скривился:

— Я лично попал в плен без сознания. Рядом немецкий снаряд взорвался, оглушило, а когда очнулся, уже был безоружный и за колючей проволокой.

— Да у нас в лесах почти все такие как ты, — я пожал плечами, — хоть час, да были в плену. Поэтому понимаем и не осуждаем. Но большим начальникам этого не объяснишь. Чем выше начальник по должности, тем дольше он не видит реальной жизни.

— А что же он видит? — удивился комиссар. Искренне, без попыток наехать. Мне в этом смысле повезло с Пламеневым. Кристально честный, несгибаемый коммунист, из него можно было бы, по заветам товарища Маяковского, сделать пуд отличных гвоздей, но при этом умный, достаточно адекватный, отлично чувствует аудиторию, даже довольно часто понимает тонкий партизанский юмор.

— Красивую картинку из окна персонального автомобиля он видит. Чем дороже и пафоснее машина, тем красивее картинка, тем больше различий и противоречий с реальностью.

— А как же товарищ Сталин? — ахнул комиссар.

Можно было бы конечно жахнуть Пламеневу правду, что вождь вождей смотрит на реальную жизнь вообще сквозь тройное кривое мутное стекло, такова беда всех правителей, но только зачем?

Комиссар хоть и умный, но всё-таки фанат советской власти и верховного лидера. Так с ним рассориться недолго. С комиссаром, разумеется, а через него и с отцом народов.

— Товарищ Сталин, надеюсь исключение из этого правила и видит всё правильно. — ответил я, и комиссар облегчённо выдохнул, а товарищ Жан еле заметно усмехнулся.

— Еще нам оружия и взрывчатки требуется. — сказал он с печалью в голосе.

— Этого у нас хватает, — успокоил я его, — и трофейного и из Москвы присылают регулярно. Правда взамен постоянно ставят самоубийственные задачи, но их понять можно, сейчас очень тяжело на фронте.

— Кстати, да, как там дела на фронте? Фрицы врут про взятые Киев, Москву и Ленинград. — сказал подпольщик обеспокоено. — Якобы ещё немного и товарищ Сталин подпишет капитуляцию. Или то что он сбежал в Сибирь.

— Все эти города держатся. — ответил я уверенно, — врут фрицы. Идут ожесточённые бои. Каждый шаг вперёд даётся фрицам с большими потерями. Мы собираемся с силами для контрнаступления. Когда врага измотаем в оборонительных сражениях, тогда погоним обратно. Как Кутузов Наполеона.

Жан покивал головой с осторожным энтузиазмом:

— Хорошо что врут. Было бы плохо вырваться из плена, потратить массу времени, рисковать жизнью многих хороших людей, организовать подполье и узнать что всё зря, что война закончилась, а мы проиграли.

— Не переживайте, наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами, — успокоил я его.

— Хотелось бы, — хмыкнул подпольщик, — так что насчёт взрывчатки?

— Сотню динамитных шашек легко тебе сможем отдать, — пообещал я, — у нас в основном мины в ходу, их и в ловушки легче закапывать, да и поезда ими взрывать сподручнее. А шашек нам Москва много с запасом прислала. Поэтому поделимся.

Подпольщик просветлел лицом. видимо явственно представил немецкие склады взлетающие на воздух.

— А оружие? — спросил Жан.

— А какое вам нужно? — уточнил я.

Подпольщик задумался. С пулеметом или автоматом ходить по улицам Минска вряд ли хорошая идея. Хуже только в будёновке и с парашютом.

— Лучше пистолеты, легче спрятать, какое-то количество автоматов, если есть, гранаты-лимонки.

— Из пистолетов есть отечественные производители и импортные, трофейные. — сказал я по размышлению. — Отдадим все наши советские, в случае обнаружения всегда можно будет попробовать оправдаться, что нашли на поле боя у погибшего командира красной армии или купили у крестьян для самозащиты от бандитов. Будет шанс отговориться. А если найдут что-то немецкое, трофейное, расстреляют из принципа.

Немцы действительно смотрели снисходительно на советскую амуницию, которую крестьяне добывали на полях сражений, хороня при этом погибших солдат красной армии. А вот немецкие вещи, особенно жетоны и зольдбухи, под угрозой смерти и одновременно за довольно щедрое вознаграждение полагалось сдавать в гестапо.

Некоторые ушлые крестьяне на этом даже бизнес делали при поддержке немецкого командования: шлялись по труднодоступным местам и вытаскивали остатки погибших фрицев.

Кто-то из них сотрудничал с партизанами, получал наводки о местах гибели немецких егерей, но старались не жадничать, не брать таких трофеев слишком много, так как было понятно кто мог сообщать таким копателям информацию на регулярной основе.

— Кстати, может быть вам в копатели податься заодно? — спросил я задумчиво.

— Помогать фрицам находить их погибших солдат и имущество? — Жан задумчиво почесал подбородок. — Ехал мол по дороге, зашел в кусты по малой нужде, а там три немецких солдата без оружия и сапог? Зато жетоны и зольдбухи в наличии?

— Или даже пара винтовок Маузер, которые везете сдавать в гестапо за вознаграждение? — я ему подмигнул.

— Фрицы не дураки, но как некое прикрытие тоже может сойти. — пожал плечами Жан. — А что у вас со связью с Москвой?

— Связь есть, — ответил я осторожно, — вот она связь — наш радист-комиссар товарищ Пламенев.

— Что-то не так? — удивился подпольщик. Мой некий не сильно радостный мотив он расшифровал.

Пламенев нахмурился и слегка надулся. Он тоже не был дураком.

— Понимаете, товарищ Жан, связь с Москвой это штука обоюдоострая: с одной стороны, это прекрасно, чувствовать за спиной огромную страну, вставшую на смертельную борьбу с врагом, присылают тебе комиссаров для бодрости духа… не смотри на меня, Пламенев, с такой пролетарской ненавистью, ты то сто раз уже доказал свою полезность, в том числе и лично пролитой кровью и убитыми лично фрицами… взрывчатку прислали и даже один раз запас тушёнки скинули, за что им большое человеческое спасибо. К зиме обещали тулупы, шапки и варежки прислать, с валенками.Тоже хорошо.

Но это с одной стороны. С другой… в Москве в высоких кабинетах обитают невероятные долбо… сказочники в общем, романтики-мечтатели, которые в наших местных реалиях, разумеется, ни хрена не понимают, но постоянно пытаются учить нас как правильно бить врагов в белорусских болотах.

— Да ладно вам, товарищ командир, — замахал руками Пламенев, — не всё так плохо, как вы говорите.

Жан посмотрел на него, на меня, и усмехнулся.

— Сейчас вы без связи и сами выбираете себе цели. С учётом рисков и обстановки на местности. А там вам уже Москва будет ставить задачи: освободить Минск ко дню рождения Владимира Ильича Ленина или взорвать здание гестапо ко дню октябрьской революции. — я подмигнул подпольщику.

Комиссар что-то проворчал про правый уклонизм, бонапартизм и махновщину в отдельно взятом партизанском отряде, но как-то тихо себе под нос.

— Понял, — сказал Жан, — прямую связь с Москвой пока не ищу, только через вас.

— К тому же когда мы используем радиостанцию, фрицы могут запеленговать только точку в болоте, куда они не полезут, так как уже успели оставить там кучу трупов своих камрадов. В наших лесах их ждут комары, болота, овраги, мины и пули снайперов. А вот радиостанция в Минске или в ближайших окрестностях будет очень сильной засветкой для вас.

— Опять таки понял, согласен. — покивал головой подпольщик. — А какие задачи Москва ставит перед вами? Может быть они и для нас сгодятся?

— Основная цель которую ставит сейчас перед партизанами Москва это железнодорожные пути через Белоруссию, ну и по возможности пути через Прибалтику и Украину. Москва требует от нас умереть, но перекрыть пути снабжения немецких армий.

Жан прикрыл глаза на минуту и задумался на секунду.

— В Минске есть большой вокзал, депо, много складов. Можно подумать как там устроить для немцев бардак. Можно будет ночью подорвать пути с помощью ваших динамитных шашек, потом помешать их быстрому восстановлению.

Пару контактов среди железнодорожников мы уже установили, будем думать как их лучше использовать. Так чтобы и врагу нанести ущерб и товарищей не подвести. Мы ещё хотим газету распространять среди жителей города.

Я аж поперхнулся от неожиданности:

— А как хотите назвать? Orientalischer Arbeiter?

Жан аж сплюнул от отвращения:

— Разумеется, нет, как вы могли такое подумать? Заря Белоруссии.

Комиссар смотрел на него с небольшим сочувствием смешанным с юмором. К моему цинизму он уже успел привыкнуть.

— Тогда сразу нет, — отрезал я. — Вы на этой прессе в фашисткой рыночной экономике сразу же обанкротитесь. Не будет наш партизанский отряд инвестировать в заведомо убыточный проект. Давайте лучше колхоз мясомолочной организуем или кооператив «Медок».

Жан сначала смотрел на меня выпученными от изумления глазами, затем понял, что я шучу и усмехнулся:

— Готов к конструктивной критике.

— Первый и второй выпуск фрицы наверное пропустят, охренев от вашей наглости и смекалки, а вот на распространении третьего или четвёртого тиража вы засыпетесь. — Сказал я подпольщику, сидящему с кислым видом. — Поймают распространителей и через них возьмут всех причастных к газете. Если сами пытать побрезгуют, то найдут желающих среди местных подонков.

— Фрицы врут жителям Минска о том что взяли Москву и Ленинград. Нужно разоблачить как-то вражескую пропаганду. — сказал подпольщик хмуро.

С идеями у меня на этот счёт было слабо. Как пришелец из будущего я относился к информации и пропаганде с большим скепсисом, не видел смысла рисковать из-за неё жизнью людей. Лучше уж взрывать или портить железнодорожные пути. А будет ли знать конкретная бабка в Минске, что Москва ещё держится, или нет, на мой взгляд никакой разницы.

— Комиссар, — обратился я к Пламеневу, — есть предложения по указанному вопросу? Ты ведь у нас ответственный по политической культуре.

Тот кивнул:

— Здесь пригодятся листовки, напечатанные в Москве, рассказывающие про правдивое положение дел на фронте. Лучше всего сбрасывать их над городом ночью с тех же самолётов, что доставляют нам посылки.

Или если для пилотов будет слишком большой риск летать над Минском, то сбрасывать нам, а мы уже через подпольщиков постараемся аккуратно распространять населению. После каждой операции конкретные распространители пусть сразу же бегут из города к нам в лес. Тогда риски для подполья будут минимальные.

На том и порешили. Заодно отметили на карте несколько тайников неподалёку от Минска, где мы разместим заказанные Жаном пистолеты и динамитные шашки.

Давать ему сейчас с собой что-то было слишком опасно, по пути его трижды очень хорошо тщательно обыскивали немецкие патрули, несмотря на нормальные сопроводительные документы.

— Да, совсем забыл сказать, мы внедрили нескольких товарищей на работу в полицию. — сказал он немного смущаясь. — Нужно попросить Москву чтобы им после окончания войны не предъявили обвинения за работу на врага. Список готов предоставить по требованию.

— Списка пока не надо. Есть риск перехвата радиограмм. Не нужно светить товарищей, — горячо возразил Пламенев. — А так у меня самого есть полномочия вербовать работающих на фрицев советских граждан и обещать им от имени советской власти амнистию почти от всех грехов после.

Жан ехал обратно на своей конной повозке со смешанными чувствами: с одной стороны он был очень сильно доволен установлением связей с партизанами, с другой очень сильно удивлён поведением командира Пухова практически открыто критикующего приказы из Москвы. В присутствии присланного оттуда комиссара.

Какой же авторитет должен быть у этого Гены из Болота, если ему подобное поведение сходит с рук? Хотя конечно если у Москвы дела совсем плохи, то им там не до ловли ведьм и врагов. Если Пухов эффективно громит врага, то кому какое дело, что он там болтает? Это потом, после победы, фронду могут вспомнить и наказать, а сейчас… пусть критикует. Главное чтобы хорошо воевал.

Предложение заняться дестабилизацией работы Минского узла железной дороги, а вопросы связи с центром и выпуска газеты задвинуть как несвоевременные, Жан воспринял с большим энтузиазмом. Вопросы усиления пропаганды двигали в основном люди из ЦК коммунистической партии Белоруссии, не успевшие эвакуироваться в суматохе обвала фронта и окружения, возглавившие в итоге сопротивление.

Жану досталась боевая часть подполья. Сидеть и говорить правильные вещи с умным видом он не любил, слишком живой характер ему достался от природы. Жан любил действовать, впрочем, поговорить тоже любил, но что-то весёлое, задорное, чтобы повысить настроение себе и окружающим. За это часть товарищей из подполья его недолюбливала, считая несерьезным.

По пути к Минску его остановил отряд егерей. Несмотря на должным образом оформленные документы хмурые немцы его очень тщательно обыскали и едва ли не пару часов подробно расспрашивали куда ездил, зачем, с кем встречался, общался, кого и где видел, чего необычного приметил.

Жан отвечал легко и свободно, шутил, спрашивал: когда немцы наконец разобьют красных, можно ли будет потом открыть частную контору по ремонту часов или ювелирную мастерскую, какие будут налоги и сборы, затем угостил егерей купленной у крестьян вкусной колбасой.

Подпольщик в очередной раз порадовался, что ничего не взял от партизан, больно уж тщательно фрицы ковырялись в его железках, каждый чайник или кастрюлю со всех сторон осмотрели.

— И всё-таки, что за гусь этот самый, Гена Пухов, раз уж у него есть право безбоязненно критиковать начальство из Москвы? — периодически спрашивал себя Жан, придавая своей ленивой кобыле небольшой импульс хлыстом к увеличению скорости. В Минске подпольщик сначала отгрузил товар на точку, где работали подпольщики, затем сдал лошадь с повозкой на конюшню и побежал мыться на съёмную квартиру.

Франт и понторез Жан просто физически не мог терпеть грязь, пот, лошадиный запах и неаккуратность в одежде.

Пока подпольщик превращался из замызганного торговца подержанными чайниками в городского денди, квартирная хозяйка грела ему щи и котлеты с картошкой. С продуктами было в захваченном немцами городе сложно, приходилось вертеться как ужу на сковородке, чтобы нормально питаться.

— Как вы съездили, Сергей? — спросила квартирная хозяйка, глядя на квартиранта как кошка на сливки. Женщины очень любили Жана, и он отвечал им взаимностью.

— Довольно удачно, пани Лара, удалось найти несколько крупных клиентов и договориться о постоянных отношениях. — улыбнулся ей подпольщик.

— Откуда в это нелёгкое время крупные клиенты? — искренне удивилась женщина.

— Так остались же совхозы и колхозы, Ларочка, немцы не стали их разгонять, даже директоров старых оставили под обязательство службы новой власти. — начал объяснять Жан. — Большинству этих бывших товарищей и новых господ нужна наша продукция. Железяки имеют свойство со временем ломаться или стареть. Колхозы готовы неплохо платить за наш товар нужными в Минске продуктами.

Подпольщик не врал своей подруге. Немцы действительно, громко заявляя про: «землю крестьянам, фабрики фабрикантам», обещая разогнать колхозы, пока на период снятия урожая в 1941 году оставили управление сельским хозяйством без изменений. Колхозам из-за разрушения советской экономики на оккупированной территории требовалось немалое количество скобяных изделий, за которые они были готовы рассчитываться дефицитными продуктами.

С точки зрения бизнеса образовывался неплохой профит, на который можно было неплохо жить и кормить боевые группы подполья, но Жану хотелось не просто выживать, но и активно помогать Родине бороться с фашистской нечистью.

Поэтому он инициативно вышел на связь с партизанами чтобы получить оружие и взрывчатку.

Подпольщика уже ждали товарищи с новостями на конспиративной квартире, но Лара, творческая натура, жаждала любви здесь и сейчас.

Жану пришлось задержаться. Часик товарищи подождут, ничего страшного, зато квартирная хозяйка будет довольна, и ему не придётся искать новое жилье слишком рано.

Товарищи встретили его довольно хмуро, особенно их бесили новый с иголочки костюм и радостная физиономия подпольщика.

— Вы где, товарищ Жан, так сильно затерялись? — спросил его бородатый, товарищ Иван, не довольный и напряжённый. Именно ему удалось организовать скобяную мануфактуру с серьезными оборотами. Несмотря на немалый партийный пост до войны и искреннюю веру в светлое коммунистическое будущее всего человечества, Иван оказался гением предпринимательской деятельности. В мире частного капитала он без вариантов стал бы миллионером.

— Ездил по колхозам, наводил связи с председателями, — ответил Жан весело, — заключил несколько выгодных контрактов. От нас железки, от них продукты. По обменному курсу надо будет кумекать, поторговаться, но я думаю сможем работать не в убыток. Вот их предложения. — Подпольщик протянул несколько листов бумаги.

Товарищи немного подобрели. Работа с колхозами поможет не умереть подпольщикам с голоду в это сложное время.

Где-то час активно обсуждали на что можно согласиться, а где следует упереться.

— Это хорошо, — сказал товарищ Иван. — А что насчёт партизан?

— С партизанами тоже встретился, — Жан улыбнулся до ушей.

Его тут же начали ругать за то что он самое интересное пропустил.

— Тихо, товарищи, не шумите, — прервал шум товарищ Иван, — рассказывай что и как.

— Встретился я с ними в деревне неподалёку от леса. Главный у них, пограничник в звании майора, представился как Геннадий, и комиссар, присланный из Москвы. Комиссар судя по всему обладает навыками радиста и отвечает за связь с командованием Красной армии.

— Какие новости из Москвы? Как дела на фронте? — загалдели подпольщики.

— Меня заверили, что Москва, Ленинград и Киев держатся несмотря на враньё немецкой пропаганды, — на этот раз Жан не стал делать мхатовской паузы, хотя и очень хотелось, так как понимал, что товарищи очень сильно ждут ответа. — Нам помогут с оружием и взрывчаткой, привезут в тайники, которые мне указали на карте.

— А что насчёт типографии? — спросил один из подпольщиков, товарищ Борис.

Жан пожал плечами:

— Они пообещали сбросить листовки ночью с самолёта или попросить Москву напечатать и переслать через них. Самим здесь в Минске печатать газету или листовки категорически отсоветовали заниматься. Мол, слишком велика вероятность провала. Тоже самое про радиосвязь. У немцев хорошие пеленгаторы, найдут на раз-два.

Что касается целей, то Москва поставила перед ними задачу уничтожить железные дороги и железнодорожную инфраструктуру. Партизаны предложили нам также присоединиться к этой цели. Взрывать железнодорожные пути, депо, уничтожать тех кто помогает фрицам возить технику, боеприпасы и пополнение на фронт.

Подпольщики некоторое время молчали, переваривая услышанное.

— Что касается подпольной типографии, то партизанский командир, этот Геннадий, наверное, прав. — первым высказался Иван. — Лучше действительно получать листовки у партизан и расклеивать ночью на площадях и рынке. При чём делать это независимыми друг от друга группами. Если одна посыплется, то другие части подполья останутся в безопасности.

А насчёт железной дороги на мой взгляд для нас сейчас важнее вытаскивать красноармейцев из плена и отправлять к партизанам. Полученную от операций прибыль будем вкладывать в покупку у населения ценностей и выкуп у охраны концлагеря наших товарищей. Боевые операции пока предлагаю проводить подальше от Минска.

Например, группа берёт положенную партизанами в тайник взрывчатку, делает несколько подрывов на железнодорожных путях и надолго уходит в лес, пока немцам не надоест их искать. Через наши связи среди железнодорожников мы будем всячески тормозить ремонтные работы.

— Звучит как неплохой план, — отозвался товарищ Борис.

— Но этим займёмся позднее, мне интересно кто сколько смог добыть драгоценностей для выкупа товарищей? — строго спросил товарищ Иван.

Жан достал из кармана пиджака мешочек с тремя кольцами и двумя парами серег. Сложно описать на какие схемы ему пришлось пойти чтобы достать продукты, а затем найти женщин с детьми, которые испытывали сильную нужду в захваченном немцами городе. Если бы не святая цель освобождения товарищей из плена, то он сам себя возненавидел бы после обмена последних драгоценностей у женщин на еду для их детей.

Так-то этим подлым делом без всякого стеснения занималось немало хитрых жучков, имевших доступ к продуктам в Минске. Другие товарищи тоже передали Ивану какие-то побрякушки, кто-то больше, кто-то со сконфуженным видом совсем мало.

— Кстати, совсем забыл, со слов комиссара Москва санкционирует сотрудничество с немцами, если это послужит цели освобождения нашей страны от гитлеровских войск. — Жан хлопнул себя по лбу и сделал крайне сконфуженный вид.

— А больше ты ничего не забыл? — в голосе товарища Ивана было сарказма на целых три выговора с занесением в личное дело.

— Вроде бы нет, — ответил Жан, пожимая плечами, делая вид лихой и придурковатый, — но если вспомню, то сразу расскажу.

— Эта санкция на сотрудничество с фрицами открывает нам достаточно большие возможности, — сказал товарищ Борис очень осторожно. — Через это можно больше товарищей из плена вытащить, завербовать своих в полицию, получать информацию о планах немецкого командования.

— Главное чтобы не оказалось потом, что это немцы про наши планы стали знать больше чем мы про их. — сказал пожилой седовласый товарищ Иннокентий. Обычно на совещаниях он сидел молча. — Это так, стариковское брюзжание, товарищи, ничего против не имею. Не обращайте внимания.

— Тогда передаем нашим товарищам в плену, чтобы потихоньку вербовались в полицию. — Резюмировал товарищ Иван. — только разумеется чтобы не брали на себя никаких несмываемых грехов вроде расстрела комиссаров и евреев. Остальное спишется в бою, искупят своей, а лучше немецкой кровью.

Подпольщики разошлись, Жан остался с Иваном наедине.

— Тут вот партизаны карту с тайниками нам передали, в течении недели обещали их наполнить для нас подарочками. — Жан передал карту с пометками.

— Надо будет думать как эти подарочки в город доставить, — в задумчивости почесал бороду товарищ Иван. — Немцы ведь по прежнему шмон устраивают на въезде в город?

Жан весело улыбнулся:

— Мне понравилась ваша идея не устраивать пока диверсий в Минске. Если не взрывать железную дорогу в самом городе, то можно оружие и взрывчатку в столицу Белоруссии и не таскать. Мы же с вами лояльные рейху и новому порядку бизнесмены, думаем только за прибыль и гешефт?

А так группа выехала из города на телеге с нашими товарами, по пути заглянула в тайник, взорвала железную дорогу в нескольких местах, продала крестьянам товары, забрала продукты и вернулась обратно в город с колбасой, зерном и хлебом, без взрывчатки и оружия. В этом случае фрицам сложно будет нас накрыть.

Товарищ Иван погладил свою бороду и улыбнулся.

— Так и будем действовать.

Спустя неделю Жан снова нарисовался в деревне, где у нас находились связные, и попросил новую встречу.

Мы опять направились туда вместе с Пылаевым, плюс солидная охрана, потому что рядом нет-нет, но болтались отряды немецких егерей.

Партизаны перешли на тактику рейдовых групп, когда наши небольшие отряды вместе с сапёрами выходили на довольно отдалённые от нас железные дороги и устраивали там немцам сюрпризы с фейерверками.

Эта тактика имела как свои плюсы так и минусы. С одной стороны, немцы отвлекались на происшествия подальше от наших баз и уменьшали давление на наши отряды, с другой, до дальних железок надо было ещё добраться по местности, которая кишела егерями, жандармами и полицаями. Периодически такие группы попадали в засады врага и погибали. К сожалению, партизаны несли довольно большие потери, и я ничего не мог с этим поделать.

Наша встреча происходила в заброшенном доме бывшего партийного деятеля, успевшего уехать на Восток с эвакуацией. Соседи присматривали за жилищем чтобы не развалилось, зато мы могли там спокойно располагаться, не бросая тень ни на одного нашего помощника из местных жителей. Потому что какая-нибудь сволочь все равно бы накапала немцам, что мы излишне выделяем кого-то из жителей этой деревни.

Жан приехал на встречу не с пустыми руками, а с целым мешком одуряюще вкусно пахнущей колбасы.

— Это мы у крестьян наменяли на нашу продукцию. Подарок от нашего подпольного обкома вашему партизанскому отряду. — глаза при этом у подпольщика были хитрые- хитрые. Видимо рассчитывал в обмен на этот подарок получить что-то ценное от нас взамен.

Я достал из мешка кусок колбасы, из сидора нож и булку хлеба.

— Давай заценим твой подарок, товарищ Жан. — и нарезал несколько бутербродов.

Колбаса была божественной на вкус, особенно учитывая наш не сильно калорийный и разнообразный партизанский паек. Подпольщик не отказался снять вместе с нами пробу, хотя по виду не был голодным.

— Судя по твоей щедроте, товарищ Жан, вам, подпольщикам, что-то нужно от нас взамен. — сказал я когда бутерброды были уничтожены и запиты несколькими глотками трофейного коньяка.

Жан не стал мяться и строить из себя институтку:

— Благодаря этим продуктам у нас появился доступ в недавно открытый в Минске ресторан. У подпольного обкома возникла идея подорвать высокопоставленных немцев на каком-нибудь большом банкете. Но для этого нам нужно минимум 100 килограмм взрывчатки. Те динамитные шашки, что вы нам поставили, не годятся. Мощности не хватает. Их минимум сто штук нужно, а мы уже успели большую часть израсходовать на взрывах железных дорог.

И он рассказал как красиво получается у подпольщиков устраивать немцам диверсии. Из Минска выезжает группа со скобяными товарами для продажи крестьянам с надлежащими оформленными документами и разрешениями, по пути заезжает в тайник, берет там одну или две динамитных шашки, подрывает по пути железную дорогу, дальше спокойно едет по своим делам.

При обыске немецкими патрулями и допросе подпольщики спокойно рассказывают что видели по пути каких-то хорошо вооружённых, но сильно грязных и вонючих бородатых мужиков в форме советской армии, которые, разбойники, отобрали у них, бедных и несчастных, хлеб и колбасу. Поймайте их скорее, господа немцы, потому что честным коммерсантам совсем от них житья не стало.

Конечно ущерб фрицам от подобных диверсий не такой уж и большой, всего полдня простоя железки, пока ремонтная бригада не доберётся на дрезине с новыми рельсами и не починит подрыв, но на полдня позже доставленные боеприпасы и питание тоже могли сыграть положительную роль на фронте, задерживая наступление фрицев.

Я задумался и сказал с сомнением:

— Идея отличная, но вообще-то нет у нас свободных ста килограмм взрывчатки.

— Вообще-то есть, — неожиданно возразил мне комиссар.

Я удивлённо округлил глаза.

— Мне сапёры рассказывали, что есть возможность выплавить взрывчатое вещество из немецких не разорвавшихся авиабомб, которыми они активно забрасывают наши ложные базы. — пояснил довольный комиссар.

Как я уже рассказывал, мы старались вокруг каждого партизанского отряда создавать несколько ложных баз, которые немцы прекрасно наблюдали во время ночных авиаразведок.

Наши товарищи разжигали там огни так чтобы немцы могли сверху заметить следы жизнедеятельности и потом на следующий день днём хорошенько отбомбиться по пустому лесу.

Некоторая часть бомб при этом не взрывалась. Даже хваленая немецкая промышленность давала брак.

По просьбе Пылаева наши разведчики создавали перечень и местонахождение подобных боеприпасов на случай если у нас закончатся мины, собранные на полях сражений, и динамитные шашки, которые присылали товарищи из Москвы.

Вот сейчас запасливость Пылаева и даст подпольщикам возможность устроить немцам хороший сюрприз в Минске.

— Только вот ваше выступление в ресторане хорошо бы согласовать с сапёрами, потому что если у вас нет профессионалов по этому вопросу, то существует большой риск, что вы сами себя подорвёте без всякого ущерба для фрицев. — высказался я после некоторого размышления.

Жан вынужден был признать что в подполье с опытными сапёрами существует проблема. Партийных работников много, есть хорошие хозяйственники, даже библиотекарь имеется и бухгалтер, а сапёров нема.

— Тогда направим к вам сапера, только ему надежный аусвайс надо будет сделать. — попросил я.

— Хорошо бы с фото сделать, потому что к документам без фото немецкие патрули больше придираются. — сказал Жан задумчиво. — У нас устроилось несколько человек в полицию, появились возможности для изготовления качественных документов.

— С фотографами у нас в отряде плохо, — усмехнулся я, — сапёры и мины есть, а вот с фотоаппаратами есть проблемы.

— Тогда сляпаем ему пока справку от старосты и прихватим его с собой после объезда наших клиентов. Скажем фрицам, что староста послал вашего сапёра за покупками. — предложил Жан. — Мы уже успели примелькаться, охрану на въезде в город угощаем колбасой и хорошим деревенским первачом. С нами пропустят. А в Минске сделаем уже нормальный аусвайс. Только дайте пожалуйста сапера, который родом из деревни, а не городского интеллигента.

— Чтобы десять классов образования не читалось на лице? — усмехнулся я, вспомнив высказывание из знаменитого фильма.

— Что-то вроде того. — согласился Жан.

— Найдем такого, у нас Жарков бородатый, деревенский, неподалёку отсюда родился и жил до того как уйти в армию. — предложил Пылаев. — Говор у него местный. И по польски очень душевно ругается.

— Да, Жарков сообразительный, очень педантичный и осторожный, — согласился я. — Не даст вам там излишне рисковать. Он всегда всё по семь раз перепроверяет. Поэтому и жив до сих пор несмотря на опасную работу.

— Тогда с вас сто кило взрывчатки и сапер для работы. — подытожил подпольщик. — Может быть вам продукты нужны? Правда за так много привозить не сможем, у самих с продовольствием напряжёнка.

Нужно что-то ходовое на обмен. Немецкую униформу и личные вещи уничтоженных вами фрицев не предполагать.

— Мы недавно отбили от расстрела тысячу евреев. Очень бодрые и мастеровитые люди в основной своей массе, хотя с непростым характером, — сказал я задумчиво, — многое умеют мастерить. Например, Моисей Аронович хорошие рыболовные снасти делает, кто-то посуду из дерева строгает, любо-дорого посмотреть. В общем подберём к следующей встрече товаров побольше и поразнообразнее. Заодно и тебе будет оказия сюда приезжать с торговлей. Расскажи как дела в Минске?

— Улицы переименовали с нашими советскими названиями в немецкие в гитлерштрассе, Гауптштрассе, Комендатурштрассе, Кирхенштрассе. Несколько окраинных улиц неожиданно переименовали в честь белорусских исторических деятелей: Рогнеды, Всеслава. — сказал Жан с удивлением.

— Пытаются подружиться с националистами, — авторитетно заявил комиссар. — Вбить клин между белорусами и советской властью. Но им это не удастся, потому что партия и народ едины.

Мы с подпольщиком посмотрели на энтузиазм Пылаева с некоторым скепсисом. Советская власть и партия уже успели наломать дров в этой местности. Поэтому со всенародной поддержкой дело обстояло далеко не блистательно, как хотелось бы. Другое дело что у немцев не было нормальной политики по отношению к народам захваченных территорий, и местные довольно быстро поймут что фашисты гораздо хуже чем комиссары, хотя в начале войны это казалось невозможным.

— Разрешили частную торговлю, частную собственность, ввели оккупационные марки, но народ этой валюте не сильно верит, предпочитает советские рубли или хотя бы рейхсмарки. Откуда-то вылезли в оборот николаевские золотые червонцы и советские серебряные монеты с сеятелем. — последнее предложение Жан сказал с удивлением. — Мы их стараемся менять на продукты и потом выкупаем с их помощью наших товарищей из концлагеря. Охранники ценят царское золото, говорят, что оно очень чистое, с хорошей пробой. Налоги на предпринимательство пока не очень большие, видимо немцы хотят заручиться поддержкой недобитых нэпменов и кулаков, наладить хозяйственную жизнь оккупированных территорий.

Я вспомнил, что скоро на Брянщине возникнет Локотская республика, которая поможет немцам бороться с партизанами и будет снабжать группу армий Центр продовольствием. Нужно будет заняться этим вопросом пока они не окрепнут. Как будут говорить в будущем: паровозы лучше давить на уровне чайников.

Хотя там партизанам будет работать особенно тяжело, потому что при царе-батюшке население этого региона на Брянщине жило довольно зажиточно и принудительную коллективизацию восприняло крайне негативно. Придётся действовать рейдовыми группами, пришли, наваляли врагам советской власти и ушли обратно.

— А как вы взрывчатку в Минск провезете? Там же обыски сплошные? — спросил я.

— Сейчас уже не настолько серьёзные, экономическая жизнь снова в республике забурлила, всё больше народа двигается из города в деревни и обратно. Если всех обыскивать — придётся всех солдат гарнизона круглосуточно на обыск ставить. Обычно они сильно шмонают новичков, а тех кто примелькался обыскивают быстро и формально.

Взрывчатку нужно будет паковать в пакеты, класть в тайники. Мы эти пакеты будем прятать внутрь мешков с зерном или мукой, там их ни за что не найдут. — рассказал Жан. — Мы так же доставляем оружие в Минск, уже несколько пистолетов привезли, так что схема рабочая.

— А на фига вам в Минске оружие? — удивился я. — Лишняя засветка.

Подпольщик немного скривился:

— К сожалению, у некоторых наших товарищей неуёмная жажда деятельности в… жопе образовалась. Есть пара высоких партийных чинов не успевших уехать в эвакуацию. Они боятся что их бездействие потом после победы будет очень плохо воспринято в Москве, вот и требуют активных действий даже вопреки здравому смыслу.

Комиссар сердито попыхтел, но промолчал.

— Но в данном случае это был очень оправданный риск: с помощью пистолетов мы смогли устранить нескольких особо активных полицаев, которые сильно вредили подполью. — рассказал подпольщик.- Так как грохнули мы предателей, а не немцев, то гестаповцы даже не стали проводить серьёзного расследования.

— И вы решили встряхнуть ваше тихое болото с помощью взрыва ресторана? — усмехнулся я. — Ладно в любом случае мы вам поможем взрывчаткой и сапером, и спрячем у себя людей, которые примут участие в этой операции. Может быть вообще надо будет фрицам подкинуть дезу, что это наших рук дело, вылазка рейдгруппы, чтобы ваше подполье слишком сильно потом не трясли.

Жан нахмурился:

— Идея хорошая, только я боюсь, что некоторые наши товарищи не готовы делить успехи.

— В Москву мы направим сообщение что это ваш успех, — предложил комиссар. — Или для ваших товарищей необходимо чтобы именно немцы узнали об их участии? — в его голосе звучала явная ирония. — В случае успешного подрыва фрицы перевернут весь город, особенно если будут уверены, что организаторы и исполнители операции остались в Минске. А вот если будут считать что это вылазка партизан, то по вам прилетит по касательной. Но решать вашему подпольному обкому.

Жан усмехнулся:

— К сожалению, мой авторитет не настолько высок, чтобы в чем-то убеждать больших партийных товарищей, но с вашего позволения я передам рекомендацию из Центра не светиться и не звездить, свою деятельность маскировать под вылазки партизан. Пусть лучше фрицы пытаются по лесам за вами бегать.

Пылаев согласно закивал головой.

— Вот скажи мне, комиссар, как коммунист коммунисту есть ли в жизни справедливость? — спросил я, быстро нарезая ещё несколько бутербродов, когда Жан, наконец, отчалил по своим торговым делам.

— А что такое? — удивился он, жадным взглядом смотря на пленительное ароматное сочетание свежего хлеба и натуральной крестьянской колбасы.

— Тол из бомб будут выплавлять сапёры, а колбасу жрем мы. — сказал я ехидно.

Пылаев аж закашлялся, подавившись слюной. Он сначала удивленно вытаращил глаза, затем у него включился мозг:

— Им тоже выделим хорошую долю из этого мешка, а едим мы потому что руководство. Мы эту схему придумали и договорились с подпольщиками, поэтому заслужили свою часть колбасы. — сказал он с важным видом.

— Так же купцы и рассуждали до революции, — хитро усмехнулся я.

Комиссар недовольно надулся и сказал с некоторым пафосом в голосе:

— Купцы руководили ради собственного кармана, а мы для родины стараемся.

Я торжественно протянул Пылаеву бутерброд с колбасой:

— Политически правильно рассуждаешь, товарищ комиссар, вот тебе в награду бутерброд. Кушай, дорогой, нам, начальству, нужны калории чтобы голова хорошо работала и принимать правильные решения. Хотя что-то я совсем засиделся в руководящей землянке, скоро жопа расти начнёт шире богатырских плеч. Хочу в ближайший рейд вместе с товарищами сходить, тряхнуть пыль из командирского тела. Поможешь Прибытько отрядом руководить?

— Считаю безответственным вам, товарищ командир, самому ходить в рейды. — эмоционально заявил Пылаев. — Вы на слуху у самого верховного главнокомандующего, под вас, под ваше имя нам из Центра выделяют неплохие ресурсы. Если вы погибнете, то это будет большой удар по нашему партизанскому движению.

— Вы не совсем правы, товарищ комиссар, мой авторитет как раз и был создан на том, что я никогда не прятался за спинами товарищей. — ответил я не менее эмоционально. — Если я окончально пропишусь в командирской землянке и пущу там корни, то мой авторитет быстро сойдёт на нет.

Мы некоторое время молча жевали бутерброды, запивая их коньяком.

— Согласен, товарищ командир, — сказал наконец Пылаев. — я не имею права запрещать вам ходить в рейды. Да и действительно, если вы будете сидеть в тылу, твой ваш авторитет как удачливого боевого командира может сильно поблекнуть.

— Поэтому со следующей группой я иду в поход, а сейчас давай-ка валить обратно на базу, пока сюда егеря не приехали сказать нам здрасьте, — решил я.

Колбасу на базе прибрал к себе завхоз Поликарпенко, при чем почти всю. Только пару кругов удалось оторвать для сапёров, остальное пошло в запасы на зиму, так как колбасу Жан нам приволок достаточно долгого срока хранения.

С Поликарпенко какое-то время ругался Прибытько, который предлагал большую часть колбасы съесть здесь и сейчас, разделив на партизан и гражданское население, но был вынужден в итоге уступить железному аргументу:

— А что мы будем жрать зимой, когда грибы-ягоды, рыбалка и охота накроются медным тазом? Или вы, товарищ командир, планируете восьмидесятипроцентную убыль в отряде?

Прибытько отступил и прекратил спор. Такую убыль он, разумеется, не планировал, наоборот в планах было значительное расширение партизанского движения, и с прокормлением такой прорвы народу были действительно проблемы. Даже сейчас в грибное изобилие приходилось поджиматься, а что будет зимой? Правда Поликарпенко и грибы не особо давал есть, заставляя немалую их часть сушить на зиму.

Наш комиссар конечно бомбардировал Москву бесконечными просьбами прислать нам продовольствие, но у Ставки верховного главнокомандования не было излишка ни в продуктах, ни в средствах доставки, а желающих покушать в стране из-за мобилизации было больше чем имелось чего полопать.

Я по этому поводу переживал меньше. Как я помнил из истории партизанского движения, немцы, сильно получив по щам под Москвой, лишившись возможности закончить свой блицкриг, всерьёз займутся партизанским движением зимой 41− 42 года и уничтожат большинство партизан Белоруссии. Сейчас конечно уже идёт альтернативная реальность, но вряд ли что-то сильно изменится в этом плане, разве что в еще худшую сторону, учитывая очень большую активность партизан.

Это сейчас мы можем достаточно комфортно сидеть в глубине лесов и болот, обложившись минами и питаясь грибами- ягодами и рыбой с дичью. Зимой подобная халява закончится. Нам придётся вылезать не только для ударов по немецким коммуникациям, но и чтобы добыть себе пропитание. Немцы, понимая наши проблемы, будут делать ловушки возле складов с продовольствием, и тут, как не горько и цинично это звучит, мы или добудем себе продовольствие или потратим излишнее количество едоков в бою.

На Москву в этом смысле надежды будет мало, потому что фронт несмотря на все усилия Красной армии и партизан, по прежнему катился на Восток, пусть и не так быстро как в эталонной истории, и гонять к нам самолёты с ресурсами для Центра становилось все сложнее. Да и нужны были эти самолёты и ресурсы много где, а их сейчас везде не хватало, самолётов и ресурсов. Фронт постоянно рвался то здесь, то там, очень многие запасы продовольствия не успевали эвакуировать, и они доставались фрицам в целости и сохранности. В общем не были белорусские партизаны приоритетом для советского командования, было и так много проблем более серьёзных и животрепещущих.

Хоть у меня и возникло любопытство понаблюдать как выплавляют тол из немецких авиабомб, но смотреть на эту операцию меня не взяли, мол, опасно, да я и сам не сильно стремился тратить с дуру совершенно не лишнюю жизнь. Знаю что сапёры прихватили с собой только нескольких учеников, ни одного лишнего человека, и им повезло получить нужное количество взрывчатки, не заплатив за это своими жизнями.

Взрывчатку запаковывали в небольшие мешочки, которые подпольщики потом спрячут в большие мешки муки, купленные у крестьян и таким образом провезут через досмотр в Минск.

Я пошёл проконтролировать выкопку резервной базы, которую мы как раз готовили на зимний период, подальше в лес, болота и поглубже в землю.

Здесь мы строились основательно, фактически выкапывая себе блиндажи командного уровня.

Единственное что у нас, конечно, была проблема с приобретением бетона высокой степени прочности, поэтому приходилось нашим народным умельцам изгаляться. Разве что сроки у нас не горели, поэтому товарищи из хозвзвода делали все на совесть, не торопясь добротно, так чтобы зимой ни одна капля тепла из будущих партизанских жилищ не уходила зря, да и чтобы не всякая бомба могла подорвать наши укрепления.

То что я увидел, мне очень сильно понравилось, но иного трудно было ожидать, так как строительство возглавлял и контролировал мой зам Прибытько, человек чрезвычайно старательный и надежный. Мимо его хозяйственного взора и мышь не проскочит.

В землянках были предусмотрены специальные дымоотводы, чтобы костер в зимних условиях не палил наше местоположение перед немцами, и сами строительные работы производились максимально аккуратно, чтобы немецкие самолёты, периодически облетавшие наши леса, не обнаружили расположения партизан. Ложные, заметные сверху, следы деятельности мы щедро показывали в других местах, там где было влажно и болотисто, но не было торфа. Периодически немцы кидали нам бомбы зажигалки, попадая в воду, они быстро тонули и гасли.

Я решил в рейд сходить с группой Вахромеева, когда она закончит отдыхать после предыдущей вылазки, и с собой прихватить снайпера Васю Алексеева, так же недавно вернувшегося на базу.

Пристрелив семерых машинистов, якут добился того что немцы стали приваривать на боковые окна паровозов толстые стальные экраны, так чтобы и вентиляция оставалась и паровозная бригада оказывалась недоступна для обстрелов снайперов.

Вася, увидев подобное усовершенствование на третьем подряд паровозе, решил вернуться назад в отряд. Убивать пару-тройку охранников на составах было справедливо сочтено им как напрасная трата своего драгоценного времени.

Мы с помощью группы Вахромеева решили попробовать подорвать большой железнодорожный мост, чтобы довольно сильно поломать фрицам их логистику. Правда он должен быть довольно хорошо защищён, поэтому в качестве запасного варианта мы рассматривали вариант подрыва железки в нескольких местах и уничтожение ремонтных бригад (или как вариант взять их с собой в партизаны). В общем план был нанести противнику серьёзный урон и вернуться на базу по возможности без потерь.

Вышли мы засветло, после завтрака с кофе и бутербродами с колбасой.

Поликарпенко, надо отдать ему должное, никогда для боевых групп, уходящих в рейд, продуктами не жалился. Понимал что у них ускоренный расход калорий, и если им не питаться по усиленной норме, то в самый критический момент рука может дрогнуть, подвести, и вся операция, жизни десятков человек может пойти коту под хвост только потому что у кого-то жаба задавила выделить бойцам лишний кусок хлеба или сала.

Перед самым выходом оказалось, что нас не только Поликарпенко хотел порадовать. Роза Марковна, наша повариха, принесла большую кастрюлю борща, со сметаной, лучком, сальцом, свежим ржаным хлебом.

Бойцы очень сильно обрадовались подгону и стали шутить о том что очень хорошо ходить на боевые операции с командиром. И кормят как в роскошном ресторане, и вооружают как в элитных частях Красной армии.

— Разговорчики, — рыкнул Вахромеев, — оружием нас всегда снабжают хорошо, а что касается жратвы, то всегда едим досыта, за такую еду наши товарищи в плену всех вертухаев голыми руками разорвали бы. Хотя борща такого я лишь до начала войны ел, да и то давно. Роза Марковна, если вы такие борщи каждый день готовите, то я на вас женюсь, ей-богу.

Повариха польщенно зарделась:

— Я бы с радостью, Славочка, вы мне очень нравитесь, только есть одна маленькая проблемка: я замужем, муж сейчас воюет, защищает нашу родину, он у меня хирург. У нас с вами как у Пушкина: но я другому отдана и буду век ему верна, — и ехидно показала язык Вахромееву.

Тот картинно схватился за сердце:

— Вы меня прямо натурально убиваете, Роза Марковна, как же мне жить теперь?

— Вас, Славочка, добавка борща не спасёт? — спросила повариха.

— Только если с луком, салом и хлебом, — хитро прищурился Вахромеев.

— Ради вас, Славочка, всё что угодно. Ну кроме, разумеется, того что можно только мужу.

Слава сделал невероятно скорбное лицо, но добавку хлебал с невероятным наслаждением.

До моста мы шли почти двое суток, прячась в зарослях от егерских групп.

Нас было почти четыре десятка очень хорошо вооружённых бойцов, поэтому мы вполне были способны снести почти любую засаду, только при этом сильно себя засветим. Поэтому лучше нам до железки дойти незамеченными, и мы топаем очень сильно хитрым маршрутом.

Когда мы делали очередной поворот, обходя деревню по широкому кругу, внезапно проснулся Голос:

— Разумный, советую использовать своё право на вопрос и уточнить возможные риски для вашего отряда.

Я, разумеется, тут же использовал это право. Впереди сидел в укромном месте небольшой немецкий отряд, четверо егерей с рацией, и осматривал окрестности из биноклей. Наш путь лежал в сфере их наблюдения, при чём так, что они нас заметили бы, а мы их нет.

Без своевременной подсказки Помощника Архитекторов реальностей егеря доложили бы своему командованию о нашей численности и направление движения, после чего в течении суток или двух вокруг нас образовалось бы несколько рот немецких войск, которые раздолбали бы нас в хвост и в гриву.

— Вахромеев, — сказал я тихо командиру диверсионного отряда, — вот там через полтора километра сидят немецкие наблюдатели. Надо бы их обойти по широкой дуге.

— А может быть грохнуть их по тихому? — задумчиво предложил Вахромеев. — Нас больше, отправим вперёд Васю-снайпера, он их срежет прежде чем они успеют очухаться.

— Засветимся даже если не успеют сообщить о нападении по рации. — Я отрицательно замотал головой. — Уверен, что у них есть чёткое время когда наблюдатели должны выходить на связь, и в случае пропуска поднимается тревога.

— Так то вы правы, товарищ майор, но здесь не только мы ходим, но и другие наши товарищи. — возразил Вахромеев. — Если мы не снимем этих гавриков, то наши товарищи могут влипнуть по полной. А так непонятно будет для фрицев кто этих наблюдателей прибил, сколько нас было и куда делись, а может быть у поста вообще рация сломалась… пока фрицы отреагируют, мы будем далеко.

Всё-таки Вахромеев ещё до конца не изжил в себе жажду крови и мести после плена. Если существует возможность убить немцев, он её не упустит даже если это может поставить под угрозу основную операцию.

Но с другой стороны Вахромеев прав: эта ловушка на партизан, если мы её не уберём, то наши товарищи обязательно в неё попадут.

Тут, наверное, лучше не включать принцип: я начальник, ты дурак. Наверное.

— Вася, — позвал я нашего снайпера, — там впереди четверо егерей с рацией, биноклями и пулемётом. Надо их тихо упокоить.

Якут расцвёл в улыбке:

— Бинокль мне пригодится. Я возьму себе один, товарищ майор?

— Выберешь самый лучший, только они не должны успеть воспользоваться рацией, — предупредил я.

— Возьму с собой двух учеников, Колесова и Артемьева, подстрахуют, заодно потренируются, — решил якут, подошёл к этим двум солдатам, и спустя несколько секунд они растворились среди деревьев.

Они как и Вася были в костюмах лешего. Заметить их в лесу было практически нереально, только если случайно задеть по пути.

Бойцы диверсионного отряда сели или легли отдыхать, пользуясь моментом, кроме конечно нескольких караульных, которых Вахромеев отрядил осматривать окрестности. Кто-то из диверсантов с аппетитом грыз сохранённый с утреннего завтрака бутерброд.

Через десять минут напряжённого ожидания прозвучало несколько выстрелов подряд. Пять или шесть. а потом снова тишина.

Я тоже присел отдохнуть спиной к березке, ноги ведь не казённые, хотя и успевшие привыкнуть к долгой ходьбе по сильно пересеченной местности.

Спустя примерно час вернулся снайпер со своими учениками. Колесов и Артемьев пыхтя волокли пулемёт мг-34 и пару коробок с патронами, а на Васиной шее висело сразу два бинокля.

— Вы не сказали, что делать с рацией, товарищ командир. — сказал он с некоторым упрёком. — но я сам подумал и решил, что рация очень тяжёлая, с собой не потаскаешь, поэтому мы её раскурочили как могли и раскидали куски в овражек. Туда же кинули егерей и присыпали их немножко валежником. Если пару-тройку дней пройдут дожди, то их никакая овчарка потом не найдёт.

Я одобрительно закивал головой. Немецкая рация нам действительно была ни к чему.

— Молодец Вася, молодцы товарищи Колесов и Артемьев. — похвалил я их. — Отдых нужен?

Вася посмотрел на своих учеников, увидел их отрицательное мотание головой и ответил с улыбкой:

— Какой отдых, товарищ майор? Так сходили прогуляться, даже не запыхались. Только пулемёт нужно кому-то другому перепоручить, мои ученики все-таки на другой тип боя учатся.

В диверсионном отряде Вахромеева был пулемёт и пулемётчик с помощниками, так как в современной войне, что в пехоте, что диверсантам никак не обойтись без пулемёта. Им мы и поручили трофейный мг-34, придав ещё пару бойцов в помощь для переноски коробок с патронами.

К нужному мосту мы вышли на следующий день и устроили разведку местности.

Охраняли его очень хорошо, наверное, так Гитлера немцы не охраняли, как этот мост. Две роты фрицев с восемью пулемётами на вышках, пару легких орудия. Острые глаза Васи-снайпера даже углядели два спрятанных в стогах сена танка.

— Ну, какие мысли, товарищ Вахромеев? — спросил я с интересом.

Тот отвечал не спеша, степенно:

— Мало нас, товарищ командир, на такую толпу фрицев, да и танки меня смущают. Хорошо бы человек триста сюда нам привести, с минами и тяжёлыми миномётами. Минами заминировать подъезды к позиции, выманить немецкие танки на минное поле ложным отступлением и там подорвать, или забросать минами из минометов. Также охрану моста и сам мост минами неплохо было бы перепахать с безопасного расстояния, иначе большие потери понесем. Потом добить остатки охраны и дать время саперам хорошо заминировать мост.

Только вот скорее всего у фрицев есть радиосвязь, поэтому помощь придёт к ним довольно быстро. Нужно будет поставить засаду, которая притормозит вражескую подмогу, пока мы мост взорвём. Сейчас нам лучше отойти от моста подальше вдоль железки и взорвать какой-нибудь большой состав, идущий на фронт.

Рассуждал Вахромеев здраво, в бою умирать и своих бойцов класть без счета и бестолку он раздумал, в ненависти к немцам немного остыл. Ну и хорошо.

— Отличный план, — согласился я. — Пошли искать хорошее место и взрывать вражеские поезда.

Подходящее место для засады нашлось в десяти в километрах от моста, так чтобы и лес находился рядышком с железкой и помощь фрицам не подоспела до того как мы соберём трофеи и не свалим подальше от егерей.

Пока саперы, переругиваясь, устанавливали заряды на рельсах, мы обустраивали позиции на кромке леса, таскали валежник и камни, а народу, который пытался бухтеть и увильнуть от работ, я выедал мозг маленькой ложечкой, рассказывая, что существуют два вида бойцов, в частности, партизан: трудолюбивые и живые, и ленивые и мёртвые.

Потому что на войне очень хорошо работает математика, теория вероятности: чем лучше ты спрятался и закопался тем больше шансов, что в тебя ничего летального не прилетит.

А случайные осколки в руке или спине от взорвавшегося неподалёку снаряда это медсанбат, тепло, усиленное горячее питание и добрые грудастые медсестрички, а если повезёт, то даже отпуск домой.

К моменту подрыва немецкого эшелона мы неплохо обустроили свою позицию, и это очень сильно нам помогло, когда из покосившихся после аварии вагонов начали активно выпрыгивать большие толпы немцев. Хорошо вооружённых и готовых к бою.

Позже выяснилось что мы подорвали эшелон перевозивший несколько рот пехоты на восточный фронт. Эти солдаты успели повоевать во Франции и оставались там контролировать территорию, а сейчас их военное счастье им изменило: вместо тёплой Франции с винами, сырами и француженками их перебросили на фронт для восполнения потерь группы армий Центр.

Русские хоть и воевали удивительно неумело (похоже их вождь Сталин репрессировал лучших командиров), но они дрались отчаянно, поэтому немецкие войска имели гораздо больше убитых и раненых, чем во всех остальных своих компаниях вместе взятых.

Вместо того чтобы признать военный гений германской нации и склониться перед ним, как остальные европейцы, эти варвары дрались в самых безнадёжных условиях.

Перед въездом в Белоруссию командиры объявили приказ о полной боевой готовности. Места тут не спокойные партизанские, поэтому риск нападения был максимально высокий.

И когда паровоз подорвали, из вагонов стали выпрыгивать готовые к бою немецкие солдаты, с оружием в руках, быстро разворачивали пулеметы и миномёты в сторону леса. Наше преимущество в позиции стало быстро нивелироваться их численностью.

— Что будем делать, товарищ майор? — спросил меня Вахромеев, перезаряжая трофейную винтовку Маузер.

Вопрос был действительно интересный. Благодаря удобной неплохо организованной позиции мы могли разменять свои сорок бойцов на сто пятьдесят- двести немецких хороших опытных солдат.

И это будет достаточно хорошей помощью фронту, так как конкретно эти фрицы образца 41ого года, каждый стоит в боевом плане как три-четыре наших бойца, имевших куда меньший опыт и выучку. Да и с командным составом нам сильно не повезло.

Однако диверсанты Вахромеева на данный момент одни из самых лучших бойцов в тылу врага. Менять их даже на четверых опытных немецких солдат за одного нашего очень невыгодно.

— Сам как думаешь? — я короткими очередями из ППД расстреливал минометчиков.

Если эти камрады пристреляются по нам, то мы слишком быстро закончимся.

В кого-то я смог попасть, а кого-то просто заставил спрятаться и не отсвечивать

— Надо отходить, — сказал Вахромеев сквозь зубы, — живыми мы больше пользы принесём.

Очень ему не нравилась мысль оставлять в живых недобитых фрицев. Только вот этих конкретных фрицев оставалось настолько много, что они легко были способны добить всех нас.

После плена прошло достаточно времени, и Вахромеев уже немного утолил жажду мести. Сейчас у него основным мотивом и целью жизни стали не столько нанесение максимально урона врагу, любой ценой, сколько причинение ущерба немцам недорогой ценой, сохраняя жизни и ресурсы своего отряда.

— Согласен, отходим. Пулемётчик с помощником остаются нас прикрывать. Вася, помоги им отойти. — попросил я нашего снайпера.

Мы потихоньку, продолжая отстреливаться, начали отступать в глубь леса. Пулемётчик Татаринов не жалел патронов, заставляя противника вжиматься в землю. Пулемёт мг 34 безжалостно косил немецких солдат. Вряд ли рабочие, которые его собирали, могли предполагать, что он будет крайне эффективно убивать их соплеменников.

Мы отошли в лес, спустя пять минут к нам присоединились Татаринов и Вася Алексеев, помогавший тащить патронный бак. Оказалось, что помощник Татаринова красноармеец Федоров приказал долго жить. Ему не повезло поймать правым глазом немецкую пулю.

К сожалению возвращаться за ним для организации достойных похорон было слишком опасно, а остальных своих раненых и убитых мы смогли унести.

Погибших предать земле, раненых нести пока живы.

Вася передал патронный другому бойцу и по моей команде снова исчез в лесу.

Перед ним стояла задача прикрывать наше отступление на тот случай если командир атакованных нами немцев решит нас преследовать. Маловероятно, конечно, но вдруг, следовало подстраховаться.

В этот раз всё обошлось, немцы испугались гнаться за нами по глухим лесам.

Мы прошли несколько километров, остановились передохнуть возле ручейка. Нужно было перекусить, пополнить запасы воды, похоронить погибших и решить что делать дальше.

Сейчас немцы наверняка вызвали по рации ремонтную бригаду из ближайшего населённого пункта для восстановление путей. Они поедут на дрезине, и если мы перехватим их, то задержим взорванный эшелон, а также другие следующие за ним составы, ещё на сутки-другие.

Заодно будет неплохо железку подорвать ещё в нескольких местах или разобрать для экономии взрывчатки.

Я предложил такой план дальнейших действий. Никаких принципиальных нареканий он не вызвал.

К сожалению, в предыдущем бою у нас образовалась трое тяжело раненых бойцов, что очень сильно сказалось на нашей мобильности.

Бросать их было неправильно, а таскать с собой очень тяжело.

— Вахромеев, ты не знаешь случайно насколько вокруг нас лояльные к советской власти села? -спросил я командира диверсантов. — А то мы своих раненых, бегая по лесу, превратим в погибших или сами из-за них попадёмся егерям.

— Да хрен их знает, товарищ командир, — пожал плечами Вахромеев. — Мы так то всегда стараемся не светиться, но несколько раз мои разведчики заходили в различные деревеньки. Где хлеба добыть, где информацией разжиться. — Он достал и развернул карту. — Здесь и здесь нас встретили крайне хмуро, говорили сквозь зубы, плевались вслед, меняться были категорически не настроены, тут наоборот зазывали в гости излишне радостно…

Я удивлённо вскинулся. Мол, не понял.

— Это на уровне ощущений, товарищ командир. Смотрите, война вокруг, а там, как будто и нет никаких боевых действий, и немцы не прут к в Москве и Ленинграду. Улыбаются будто мы богатые родственники с подарками. Подозрительно крайне. Мы туда категорически не заходим.

А вот сюда можно наших попробовать пристроить. Здесь нормально разговаривали деревенские, побаивались фрицев, но общались вполне приветливо.

Эта деревенька находится на отшибе, далеко от основных дорог, немцы туда почти не заезжают, она маленькая и нет им смысла. Местные жители могут принять наших товарищей на постой.

Только вот им кормить наших раненых будет нечем. Немцы организовали реквизицию продовольствия. Самим крестьянам оставили продуктов аккурат столько чтобы не померли с голоду.

— Ндаа, задача, — недовольно хмыкнул я. С собой у нас запас продовольствия, разумеется, был минимальный. Мы ведь все-таки в боевом походе, а не в пешем туризме.

Оставлять свой запас раненым — значит самим голодными бегать по лесам-болотам. Это снижение боеспособности.

А раненых оставлять голодными или на иждивение крестьян тоже неправильно.

В общем куда ни кинь, всюду клин.

— Ладно, дотопаем до деревни, будем договариваться с местными. Или может быть есть по пути где достать

продовольствие?

Вахромеев наклонился над картой, озадаченно почёсывая затылок:

— Есть неподалёку пару складов, только там охрана серьезнее чем у моста: несколько рот солдат, броневики, пулемёты, миномёты, подходы заминированы, закрыты колючей проволокой.

Мы их смотрели на прошлой неделе внимательно, с целью разрешения продовольственного кризиса.

Вряд ли мы сможем захватить эти склады нашими силами, скорее наоборот поляжем все как один.

Туда нужно организовывать объединённый рейд нескольких партизанских отрядов.

Я выругался.

— Может быть удастся за постой рассчитаться униформой или рейхсмарками? — продолжил рассуждать Вахромеев. Мы взяли немного у казначея на всякий случай.

— И он вам просто так отдал деньги? — искренне удивился я. — На него это не похоже.

— Конечно нет. — рассмеялся командир диверсантов, — Сначала он долго рассказывал, что нам, босякам, деньги нельзя доверять, все равно мы их потеряем или потратим на самогон и баб.

Но мы его взяли за ноги и немного потрясли, и деньги на оперативные расходы таки сразу нашлись.

— Вы его что ограбили? — нахмурился я.

— Как можно, товарищ командир? Мы ему расписку написали, что взяли деньги под отчёт.- улыбнулся сержант. — А то что фингал под глаз поставили, это он сам виноват, нечего было обзываться.

Я засмеялся в ответ. Наш кассир был удивительно душной личностью. Мне самому несколько раз хотелось его лично поставить к стенке, ну или хотя бы начистить морду. В отряде народ хотел устроить ему тёмную и намять бока. Видимо диверсанты Вахромеева, парни резкие и горячие, не избежали искушения.

По размышлении мы решили не делать большой замысловатый крюк с ранеными до надёжной деревни, а временно разделиться. Отправили раненых с десятком бойцов для сопровождения и деньгами, а сами уменьшившимся отрядом двинулись вдоль железной дороги.

Обустройство раненых вещь, конечно, архиважная, но про нашу основную задачу тоже забывать не следовало.

Мы нашли новое местечко для засады и стали ждать ремонтную бригаду.

Спустя час когда немного обустроили позицию на случай перестрелки, с востока показалась дрезина с рельсами, и несколькими железнодорожниками, затем ещё одна с десятком немцев и пулемётом.

Судя по всему немецкое командование всерьёз озаботилось охраной путейцев.

Видимо не только нам пришло распоряжение Ставки выбивать профессионалов, способных быстро чинить взорванные железнодорожные пути, пошедших на службу к фрицам.

— Вася, на тебе пулемётчик, — скомандовал я, когда дрезины поравнялись с нашей позицией. — Огонь.

Немецкие охранники даже «мама» крикнуть не успели, так как стреляли в них мы из двух десятков стволов.

Тела, пронзеннными пулями, попадали на железнодорожную насыпь на рельсы, оставшиеся в живых путейцы на первой дрезине подняли руки вверх.

Пара наших, Первушин и Мышкин, быстро подбежали к немцам и прикончили тех кто остался в живых.

— Немцы всё, товарищ командир. — крикнул Мышкин.

Большая часть отряда вышла к дрезинам, в лесу остались нас прикрывать Вася и пулемётчик.

Бойцы побежали смотреть трофеи, а мы с Вахромеевым подошли к железнодорожникам.

Их было четверо, обычные работяги, одетые в грязную заляпанную маслом спецовку.

Они смотрели на нас испуганно, не ожидая ничего хорошего.

— Может быть отпустите нас товарищ командир? — спросил один из них, усатый, среднего возраста, сероглазый.

— Отпустим и вы снова на фрицев начнёте работать? — спросил я вполне дружелюбно. — Помогать рейху захватывать нашу страну?

— А куда деваться? Жрать что-то надо, красная армия, которая всех сильней, быстро драпает к Москве, бросая оружие и технику. Не будешь работать — значит коммунист или комиссар, вот тебе расстрел или лагерь. Жене и детям кранты. — усатый рассерженно махнул рукой.

— Не надо нас жалобить, — хмуро сказал Вахрамеев. — Пока ты на немецкой пайке пузо растишь, наши товарищи там под Москвой погибают каждый день тысячами чтобы остановить фрицев.

Ты лучше сбегай туда к ним, расскажи про свою тяжёлую долю, может быть они тебя пожалеют. хотя вряд ли. Мужики сейчас родину защищают, а ты её продал за пайку, сука кулацкая.

Усатый стыдливо опустил голову.

Что он мог на это сказать? Ещё раз повторить, что красная армия и советская власть сверкала пятками, освобождая эту территорию для фрицев?

За это можно и пулю получить.

— Я хотел пойти в армию, когда война началась, мы все вместе хотели, пошли в военкомат, только там нам сказали, что железнодорожники имеют бронь. Нужно работать на дороге, вот мы и остались работать… на дороге,,, б… — усатый сердито выругался.

Судя по всему он действительно искренне сожалел о том, что пришлось работать на немцев.

Да и другие железнодорожники, кажется, не испытывали восторга от службы врагу.

— В общем так, мужики, у вас есть два пути, первый: мы расстреливаем вас здесь как врагов советского народа… хотя какой там расстрел, нам патроны беречь нужно, придётся повесить вас вон на тех берёзках. — я ткнул в сторону леса и замолчал.

Этот вариант железнодорожникам, разумеется, не понравился.

Усатый быстро спросил с надеждой в голосе:

— А второй вариант, командир?

— Второй посложнее: идти в партизаны. — я усмехнулся.

Железнодорожники с мрачным видом пошептались, и усатый сказал понуро:

— Если уйдем в лес, то фрицы расстреляют семью.

— Значит нужно уходить с семьями, — пожал плечами я.

— Вы нас отпустите под обещание уйти в лес? — удивился усатый.

М0не в голову пришла идея.

— Не совсем и не сразу, — усмехнулся я, — сначала вы денек-два на благо Советского Союза поработаете.

— Как? — настороженно спросил усатый. — Немцев убивать?

— Тебя как звать-величать, товарищ железнодорожник?

— Петр Михалыч я, — ответил тот всё также напряжённо.

— Вы со своими ребятами, Петр Михайлович, поработаете по основной специальности: поможете нам рельсы и шпалы разбирать. Раз уж вы умеете чинить железные дороги, значит должны уметь их и ломать.

Ваша задача прежде чем мы вас отпустим за семьями разобрать железную дорогу в тридцати местах. Пока вы разбираете, мы будем относить и притапливать рельсы и шпалы в ближайших болотах.

Про тридцать раз это я загнул, до конца следующего дня мы окончательно задолбались на десятой разборке: всё-таки тащить тяжёлую рельсу или шпалу по лесу на сотни метров даже восьмером довольно непростая задача.

Зато на восстановление каждого разбора даже опытная бригада ремонтников потратит минимум несколько часов.

Потому что ломать не строить, ломать легко и даже дурак справится, а починить, восстановить дело не простое. Нужны соответствующие навыки.

Мы отпустили железнодорожников домой, договорившись, что они придут с семьями на условленное место через неделю. Если не явятся, то от партизанской пули их не спасёт и сам Господь бог.

— Зачем нам эти… пассажиры? — спросил меня недовольно Вахромеев. — Если бы они хотели в партизаны с фрицами, то давно рванули бы в лес… вы сами неоднократно говорили, что даже к окруженцам, которые засели на дальних хуторах имеются большие вопросы по их надёжности. А эти личности и вовсе пошли работать на врага. Согласен по принуждению, детей, жен кормить надо, но… нестойкие эти товарищи, да и товарищи ли они нам вообще?

Да и их близкие в лесу могут стать для нас проблемой и обузой.

— Ты тысячу раз прав, Вахромеев, только есть один нюанс: наша основная задача как партизан это рвать немецкие коммуникации, не давать немцам нормально снабжать свои войска там на восточном фронте. Всё остальное, листовки, убийства тыловых крыс, никак на обстановку в целом не влияет.

А вот неполученные вовремя составы с горючим или снарядами могут существенно замедлить наступление фрицев, дать нашим товарищам дополнительно несколько часов чтобы подготовиться к бою. А несколько часов, если командир умный и бойцы не ленивые дебилы, это окопы полного профиля, это правильно построенные позиции, где шансы у наших товарищей выжить вырастают в разы.

Но чтобы повреждать железнодорожные пути нам нужна взрывчатка, которая в лесу не растёт. Что-то присылает Москва, что-то сапёры выплавляют из неразорвавшихся бомб, но в любом случае она у нас в сильном дефиците.

А опытный железнодорожник, сам видел, десять метров пути за час разберет. При чём так что потом десяток ремонтников полдня ковыряться будут чтобы поправить.

Раскидаем этих путейцев по паре на каждую диверсионную группу и будут они без всякой взрывчатки на пару дней парализовывать железную дорогу.

Вахромеев скептически пожал плечами, но спорить не стал. Потому что получится что-то дельное из моей затеи или нет, покажет только время.

Воображение мне почему-то живо нарисовало киношную подругу красноармейца Сухова из «Белого солнца пустыни», любезную Катерину Матвеевну. Такие статные в теле женщины были ценимы тысячелетиями, и мода на них в 40х годах двадцатого века ещё не прошла. Это к концу столетия мужчин научат любить пропорции 90−60–90, а сейчас такие худощавые и тонкие никому не нужны. Такая девушка ни на коромысле полные ведра с ручья до дому не донесёт, ни тесто скалкой не замесит, ни коня на скаку не остановит, ни полдюжины детей не родит. Только ногти сможет красить, да цену своему телу на аукционе мужского тщеславия устанавливать.

Должна же быть у Пухова какая-то зазнобушка, не монахом же он жил, вот и добралась она как-то до своего сердечного друга.

Я скривился, ведь придётся как-то с ней общаться, объяснять возникшую холодность, нежелание продолжать отношения, но оказалось, что это не подруга Пухова, а уже моя знакомая, молодая стройная как былинка девушка Олеся, которой я легкомысленно пообещал встречу и свидание после войны.

Наш разговор слышали её соседки, и кто-то от доброты душевной растрепал по всей деревне, что Олеся невеста известного партизанского командира. Через какое-то время эта информация дошла до местных полицаев, а потом и до их немецких хозяев.

Немцы решили её арестовать как заложницу для шантажа предполагаемого жениха, только вот отец её одноклассника, служивший в полиции, но не растерявший остатки порядочности, вовремя предупредил об опасности. Олеся вместе с мамой убежали из дома, отправилась к своему жениху, партизанскому командиру Пухову. Вот такая вот местная белорусская Санта-Барбара. Как они добрались до нашего леса, как обошли минные поля это отдельная история.

И что мне со всем этим прикажете делать?

Судя по ярко горящим глазам Олеси, она действительно сильно запала на товарища Пухова.

Я уточнил, что её вместе с мамой приписали в хозяйство Розы Марковны и пока отправили их на обязательные для всех в нашем партизанском отряде работы.

Мне следовало хорошенько подумать, что делать с влюблённой девушкой. Так чтобы с одной стороны не обидеть, с другой не дать ложной надежды. Я неоднократно ловил себя на мысли, что мне очень приятно думать об этой девушке, вспоминать её, ловить на себе влюблённый заинтересованный взгляд больших красивых серых глаз.

Я некоторое время размышлял: кто запал на эту девушку? Я сам или это Пухов внутри меня? И каждый раз приходил к выводу, что девушка нравится именно мне, потому что такой типаж стройной былинки сейчас совсем не популярен. Старшина Пухов судя по всему любил гораздо более фигуристых барышень.

В общем сложилась не очень здоровая ситуация. Мне бы о войне думать, а я тут о девушке мечтаю.

Мои душевные метания заметил комиссар Пылаев.

— Товарищ командир, — сказал он не пряча улыбку. — Давайте я вас поженю с этой девушкой. Видно же что вы ей нравитесь, да и она вам в душу запала. Вместо того чтобы ходить мучаться, будет у вас на утро слегка невыспавшаяся голова, но зато отличное настроение.

Я сначала покраснел, потом побледнел:

— Я подумаю.

— Объяснитесь с девушкой, товарищ командир, — посоветовал комиссар. — Зачем вам друг друга мучить?

— Сейчас война, Пылаев, какая там любовь? Она слишком молодая, а я… завтра меня могут убить. — сердито проворчал я.

— Вот как раз потому что сегодня война, а завтра могут убить не только вас, но и эту девушку. — сказал Пылаев серьёзно. — Нужно жить здесь и сейчас пока есть такая возможность.

— Спасибо, комиссар, я подумаю. — поблагодарил я.

Но бегать от девушки в самом деле плохая идея, нужно будет объясниться. Хотя было невероятно страшно смотреть в её серые глаза. Смерти и боли я разучился бояться, а вот этой юной девушки боялся почему-то как огня.

— Я не понимаю ваших сомнений, разумный, — неожиданно проснулся Голос.- вам, людям, очень важен секс для хорошего настроения и самочувствия. У вас такая природа. Вы с девушкой нравитесь друг другу, комиссар готов санкционировать ваши отношения, в чём проблема?

— Я ведь собирался через полгода или год сваливать из этого мира обратно. Если женюсь, то будет безответственно бросать здесь свою жену. — объяснил я. — все-таки этот мир для меня чужой, там меня ждут родные, друзья.

— На самом деле вы зря так беспокоитесь за возвращение в свой мир, разумный, вы можете спокойно продолжать экономить энергию на воскрешениях и на вопросах, жить в этом мире до момента пока вам не надоест. Хоть до 100 лет, если вашей избраннице посчастливиться пережить войну и дожить до преклонного возраста.

А потом сможете вернуться в момент когда вы шли пить пиво с друзьями. Никто не заставит вас через полгода или год покидать этот мир, бросая молодую жену. Опять же, считая что брак слишком сильно вас привяжет к этому миру, вы ошибаетесь. Здесь так же, как и у вас, присутствуют разводы, опять таки шансов дожить до конца войны у окружающих вас партизан и гражданских достаточно минимальные.

В эталонной истории партизаны образца 41ого года были почти полностью уничтожены немцами. Вряд ли вашим соратникам повезёт сильно больше. — Странно, что ты меня так агитируешь за моё семейное счастье, — недоверчиво хмыкнул я.

— Информация лишней не бывает, — спокойно ответил Помощник Архитекторов реальности. — Ваш брак поможет мне лучше понять вас, людей. Хочется побольше выжать даже из успешного эксперимента, раз уж энергии осталось ещё много.

Я решил объясниться с Олесей.

Отозвал в сторонку, чтобы никто не подслушивал и, смущаясь и краснея, рассказал про свои терзания и сомнения:

— Ты мне очень нравишься, Олеся, думаю, нет уверен, что я тебя люблю, но война вокруг, каждый день я или ты можем погибнуть…

Девушка вспыхнула от радости:

— Я тебя тоже люблю мой милый, мой хороший. Я понимаю, что сейчас война и не время для любви и счастья, и ты должен воевать. Но лучше день или час любить, быть счастливыми и погибнуть, чем всю жизнь в сотню лет прожить без тебя, без права любви.

После таких слов оставалось её только обнять, поцеловать и идти ловить комиссара чтобы пожениться.

Это в 21ом веке моё поколение страдает ерундой и живёт главным образом завтрашним днём в ожидании чуда. Будет пятница, тогда и загуляем, будет отпуск, тогда и заживём, будут новогодние праздники, тогда и оторвёмся. Заработаем денег, встанем на ноги, тогда и начнём жениться и размножаться. И не замечают мои сверстники как быстро летит время, и не думают как будут горевать потом к старости, что так и не удалось пожить в настоящем.

Сейчас народ жил исключительно здесь и сейчас, потому что завтра никому не было гарантировано. Даже до войны, а сейчас особенно.

Свадьбу мы сыграли скромную, но с партизанским размахом.

У Прибытько оказалось заначено ещё немного хорошего французского коньяка, а наш завхоз Поликарпенко вытащил запасенную колбасу, полученную от подпольщиков, и вкусную тушёнку из немецкого офицерского пайка.

Завхоз радостно напоминал моему заместителю как не дал сожрать вкусное угощение, и вот теперь оно сгодилось.

— Молодец, Поликарпенко, — громко похвалил его я.

Тот расцвёл от удовольствия словно майская роза.

Отмечали не только нашу с Олесей свадьбу, но ещё целых три сверху. Три молодых симпатичных евреечки, из спасённых от рук карателей, обжились на нашей базе, нашли себе избранников среди партизан и решили тоже воспользоваться оказией и узаконить свои отношения.

Основной проблемой было обеспечить всем молодым по отдельной землянке, хотя бы на время. Прибытько поселил все четыре новых пары, в том числе мою, на новую еще не совсем готовую базу. Там даже баня оказалась, где я выпарил с себя перед брачной ночью многомесячный пот и грязь войны.

Олеся где-то раздобыла чистую почти новую простыню, и даже потом по традиции вывесила её на дерево возле землянки. Только вот смотреть и убеждаться, что она сохранила себя для мужа, было особо некому.

На три дня я позволил себе отдых, целиком окунувшись в бездонные любящие глаза и объятия молодой жены и перекинув все текущие дела на комиссара и прибытько, а потом снова погрузился в работу.

Москва, обеспокоенная обстановкой под Ленинградом, попросила нас устроить несколько диверсий на путях снабжения группы армий Север, чтобы хоть так притормозить наступление фон Лееба.

Для большинства из нас это был путь в один конец. Если раньше нам удавалось устраивать устравить ловкие дерзкие налёты почти всегда безнаказанно, то только потому что тыловые части, военная полиция, егеря, охранные войска не успели как следует воцариться и укрепиться на захваченных территориях.

Однако сейчас здесь воцарился немецкий орднунг, и наши операции стали многократно опаснее.

Совет партизанских командиров стал готовить общий рейд, заодно запустили дезинформацию, что мы идём в тыл к наступающим на Киев немецким войскам, чтобы ударить по их штабам согласно заветам великого кормчего.

Бредовая идея, но ничем не хуже чем удар по коммуникациям группы армий север. Такая же безумно опасная и самоубийственная.

Совещание партизанских командиров прошло довольно тяжело в непрекращающихся спорах и ругани.

Большинство командиров было против рейда в ближайшее время, считая его слишком рискованным и плохо подготовленным. Из-за блокады партизаны испытывали острую нужду в продовольствии, оружии, боеприпасах и во взрывчатке. Идти в таком состоянии в долгий рейд — верный способ положить опытных бойцов без особых результатов.

Однако, представитель Ставки капитан Ветрук настаивал на необходимости рейда, взывая к нашей совести, к чувству товарищества, напоминал про то что десятки тысяч красноармейцев погибают на поле боя, пока мы тут пузо на трофейной тушёнке наращиваем.

— Товарищ капитан, — попросил я, морщась, — давайте без подобных намёков. Вы тут тоже не каждый день прямо с утра подвиги совершаете.

Вы передали нам приказ Ставки нарушить коммуникации группы армий Север. Наши товарищи справедливо замечают, что для исполнения этой задачи нам нужны ресурсы: взрывчатка, патроны, продовольствие. Мы в любом случае постараемся выполнить приказ командования, или умрем, но прошу настоятельно попросить Ставку прислать нам всё что для этого требуется. Вряд ли Москву устроит наша глупая бесполезная гибель в Прибалтике.

Ветрук недовольно поморщился и пообещал выбить из командования максимум продовольствия и боеприпасов.

Он постоянно жил среди нас, перемещаясь из отряда в отряд, чтобы отслеживать своими глазами обстановку, и был в курсе что я не перегибаю палку.

Наши первоначальные запасы, сделанные в период хаоса в тылу у немцев стремительно заканчивались, как впрочем и хаос у фрицев.

Мы очень часто несли потери как в живой силе, так и в материальном плане. Во многих отрядах уже едва ли не три четверти от общей численности было сугубо гражданского населения, убежавшего по разным причинам от гитлеровцев и задействованного на хозяйственных работах, и только четверть бойцов.

Ситуация была бы гораздо хуже если бы фрицы периодически не гнали наших пленных на минные поля в партизанских лесах. Та часть из них, которой везло прорываться через лежащую на земле смерть, являлась едва ли не единственным нашим пополнением живой силы.

При чем довольно часто эти люди, измученные изнуренные голодом, пленом, побоями и издевательствами, попадали к нам морально и физически сломанными, не бойцами.

— Ещё один момент, товарищ Ветрук. В последний месяц мы очень активно старались нарушать коммуникации группы армий Центр. иногда это получалось, иногда нет, но из-за больших потерь во время рейдов у нас почти закончились сапёры и снайперы. Нам нужны специалисты- инструкторы, которые смогут научить других партизан премудростям этих воинских специальностей.

Капитан нахмурился:

— Сейчас нехватка этих специалистов ощущается практически на любом направлении, товарищ майор.

— Если Ставке действительно нужны порванные коммуникации группы армий Север, то товарищи в Москве должны найти этих специалистов и обеспечить их доставку в наши леса. Иначе наша смерть в Прибалтике будет яркой, героической и такой же бессмысленной. — сказал я твёрдо и решительно.

— Я отправлю запрос, товарищ майор. — пообещал капитан, — попрошу и людей, и боеприпасы, и продукты. Но от вас требуется твёрдое согласие на этот рейд в самое ближайшее время.

— Куда мы денемся с подводной лодки, товарищ капитан? — удивился я. — Просто под безнадёжную затею мы выделим меньше бойцов и оружия, потому что и того и другого у нас и без того мало осталось, а так, разумеется, мы участвуем.

На совете командиров, организованном буквально через день, Роза Марковна очень убедительно доказывала собранным там авторитетным еврейским женщинам из других отрядов необходимость скинуться и помочь партизанам. Ей никто из присутствующих, что характерно, не возражал. Больше пытались проявить разумную бережливость и давить на скудость средств, памятность фамильных драгоценностей. Но как-то без особого задора, просто из принципа. Евреи прекрасно понимали, что если другим нациям ещё и был какой-то шанс хоть как-то ужиться с немецким фашизмом, то им без вариантов.

Женщины ярко экспрессивно поругались, покричали друг на друга, затем договорились, что каждая еврейская дама скидывается по одной золотой побрякушке. Незамужним девушкам по желанию, без обязаловки, им ещё замуж выходить.

Моя Олеся тоже достала из какого-то тайника прабабушкин золотой кулон. Они посоветовались с тёщей и решили что ей, как жене командира, нужно показать пример другим женщинам и ни в коем случае нельзя утаивать драгоценность, когда другие отрывают от тебя последние или даже не последние, но ценные вещи.

Спустя неделю через доверенных товарищей мы пригласили Жана на встречу где вручили ему два рюкзака доверху набитых драгоценностями.

— Вы таки решили сменить профессию и начать бомбить ювелирные магазины?- весело восхитился он, увидев такой большой объём ценностей.

— Нет, мы решили заняться работорговлей, — усмехнулся я, — Хотим выкупить у немцев максимальное количество пленных из Минского лагеря. Желательно тех кто готов продолжить борьбу с немцами в партизанских отрядах. Подпольщик посерьёзнел.

— Архисложную вы задачу ставите, товарищ майор, — он невесело хмыкнул. — Тут у вас несколько сотен побрякушек на несколько сотен пленных. Очень большой объем. К сожалению, не получится придти одной бодрой женщине, которая скажет: вот это мой муж, вот эти десятеро, в том числе грузин и таджик, мои сыновья, это мои братья, а эти мои племянники, а эти три дюжины мои соседи, а этих я тоже где-то видела, ладно и их покупаю. Несколько сотен пленных это несколько сотен надёжных не болтливых женщин, готовых нам помочь, которые не сдадут наш маленький гешефт гестапо или соседям. Кроме того если я сразу поволоку всю эту прелесть в одну ходку, то мои лучшие друзья из охранных войск Вермахта в Минске фельдфебель Ганс Кеххлер или обер-ефрейтор Иоган Гроссман просто-напросто после обыска убьют меня, мое тело где-нибудь закопают, а эти побрякушки заберут себе для счастливой богатой жизни после войны. Они иногда пропускают мою контрабанду за палку колбасы или за бутылку хорошего деревенского самогона, но такой объем они захотят забрать себе и сразу. Поэтому все это сокровище надо будет делить на несколько десятков партий и хорошо бы для смазки добавить пару-тройку тысяч немецких марок.

Я протянул ему пакет перевязанный бечевкой, набитый фашистскими деньгами. Не зря мы ограбили несколько штабных машин с полковыми кассами.

— Здесь 20000 немецких марок. Надеюсь хватит? Кстати, мы заинтересованы в приобретении продуктов долгого хранения, если есть такая возможность.

Жан опять скривился:

— В принципе есть такая возможность, товарищ майор, но опять, как и в выкупе пленных, присутствует важный нюанс. Продовольствие у крестьян вполне реально купить за немецкие марки. Если я куплю, скажем, здесь продовольствие и повезу его в Минск, то ко мне у оккупационной власти не будет никаких претензий, только спасибо скажут. Мможет быть. А вот если я куплю продукты в Минске, доставлю сюда в ваш партизанский край, то мне быстро начнут задавать вопросы камрады из гестапо. Вежливый обер-лейтенант будет спрашивать и предлагать закурить, а злобный фельдфебель больно бить по почкам, если я начну отвечать ерунду. Поэтому продовольствие мы для вас сможем закупать, а вот доставкой до своих баз вы займётесь сами. Будем его оставлять в заранее согласованных тайниках подальше от вас, поближе к Минску. Такое моё предложение.

— Учитывая, что вокруг нема других сельмагов, нам остаётся только согласиться с вашим щедрым продолжением, товарищ Жан, — сказал я в задумчивости.

Доставка продовольствия через местности, кишащие немецкими егерями и прочими фашистскими тварями вещь сильно рискованная, но куда нам было деваться? Кушать ведь надо три раза в день. Особенно бойцам, которым приходится сутками бегать по лесным просторам нашей необъятной родины с оружием и боеприпасами.

— Кстати, на случай если вам интересно, то как раз позавчера с помощью ваших саперов мы организовали очень хороший банкет для немцев. Почти две сотни трупов под завалами ресторана. Будут твари знать про минское подполье. — сказал подпольщик гордо.

Я довольно скептически пожал плечами:

— Я, конечно, поздравляю вас, но на мой взгляд для фронта вы гораздо больше пользы приносите, когда ваши выездные команды подрывают железные дороги. Даже без эшелонов. Вы реально сильно тормозите немцам доставку грузов до фронта на время ремонта путей. А этим взрывом тыловых крыс вы ничего кардинально на фронте не меняете, а лишь заставите немцев вас усиленно искать.

Жан невесело усмехнулся:

— Слышали бы вас сейчас, товарищ майор, мои товарищи по подполью, то вы бы мигом оказались под трибуналом как лицо призывающее сотрудничать с фашистской властью.

Я повторил бессмертную цитату, которую в будущем в моём мире введёт в обращение российский министр иностранных дел. С точки зрения дипломатии звучит очень сомнительно, но иногда действительно очень точно характеризует некоторых.

— В принципе согласен с вами, товарищ майор, в оценке моих соратников по борьбе, — на этот раз подпольщик усмехался вполне искренне. — Но у меня нету других товарищей, кроме тех с которыми я работаю. Приходится терпеть. А им очень хочется показать имитацию бурной деятельности чтобы потом, когда Красная армия вернётся в Минск, не оказаться под следствием как лица сотрудничающие с врагом, или проявляющие преступное бездействие.

Я задумался над этим вопросом.

— Насколько понимаю у вас нету связи с Москвой?

Жан подтвердил отсутствие контакта.

— Нету, и, кстати, мои товарищи просят вас запросить у Москвы радиостанцию для связи.

— Тогда передайте вашим активным хлопцам команду из Москвы. Этот товарищ как раз посланник с Большой земли. — Я ткнул в комиссара Пылаева сидящего рядом. — Основная задача для подполья это дезорганизация путей сообщения фашистов, подрывы железнодорожных путей, взрывы складов снабжения. Все остальные операции по остаточному принципу. Беречь людей, не ввязываться в авантюры, захватывать контроль над полицией. Кроме того, нужно вербовать железнодорожников, устраивать аварии на железных дорогах.

Тут комиссар вмешался в разговор:

— Я, конечно, не уверен, что Москва не одобрит подрыв немцев в ресторане, скорее наоборот, всячески одобрит, но, как лицо непосредственно находящееся здесь, считаю мысли товарища Пухова разумными. Для Ставки действительно сейчас важнее уничтожение или задержка грузов идущих на фронт, чем уничтожение тыловых крыс. Слишком сильно рисковать чтобы убить снабженца или полицая всё-таки не стоит. Поэтому действительно переориентируйте ваших товарищей больше на задержку перевозки грузов или их уничтожение, на уничтожение коммуникаций. Вот здесь уже любой риск оправдан.

— Всех тех товарищей, которые были задействованы во взрыве ресторана, мы сразу же эвакуировали в лес, — сказал Жан с серьёзным видом. — Я настоял чтобы непосредственные исполнители валили сразу же после взрыва. А другие причастные и вовсе убежали заранее, до того как немцы перекрыли и начали трясти весь город. Представьте, многие в подполье меня раньше обвиняли в трусости, истеричности и в нагнетании паники. А потом когда после взрыва пронеслась волна обысков и арестов, стали вдруг благодарить меня. Оказалось, что я не трус и паникер, а разумный руководитель. Хорошо ещё что наши группы в Минске не знают друг друга, а связных я заблаговременно отправил в лес. Иначе фрицы все подполье взяли бы после взрыва в ресторане. Руководство Минского гестапо получило очень сильный пинок из Берлина.

— Ты, дружище, людей, особенно проверенных и обстрелянных, к нам направляй, а не куда-то в абстрактный лес. — попенял ему я.

— Так я вроде вашим направил, тем кто поближе к Минску. — удивился Жан. — В отряды к Иванову, Рыкову. Мне пришло сообщение что все добрались до партизан.

— Вот ведь гады, — сказал Пылаев рассерженно, — знают же что у нас похожая проблема, а не поделились людьми. Какие же они после этого товарищи?

— Прав ты, комиссар, не товарищи они нам, а гады ползучие, таким пополнением хорошим не поделились. Только вот ближе к зиме когда у них продовольствие на такую ораву закончится, они к нам сами приползут и сами же будут просить лишних людей забрать, потому что нечем их кормить. — сказал я ему пророчески.

— Так вы думаете не заявлять протест? — удивился комиссар.

— Обязательно заявим, громко и решительно, а заодно твёрдо пообещаем не делиться продуктами, если они не поделятся людьми. — усмехнулся я.

— Это же шантаж, — сказал Пылаев растеряно.

— Точно, — усмехнулся я, — но ради благих целей. Без людей мы не сможем выполнять задачи, которые ставит перед нами Москва.

— Надо же как у вас всё интересно, — восхитился Жан. — Прямо шекспировские страсти.

— У вас по другому?

— У нас ещё хуже. — махнул рукой подпольщик. — Ресурсов и мозгов ещё меньше, а вот амбиций ого-го-го. К тому же все повально друг друга подозревают в работе на гестапо. В принципе, это хорошо, я сам сильно постарался, чтобы запустить эти подозрения, потому что сначала работа в подполье была организована как торжественное совещание в райкоме или горкоме на дату октябрьской революции, а вокруг советская власть. Бараны не пуганные. Мне в этом плане «повезло», попал в плен, неделю там отдыхал на «регулярном горячем питании» и «гуманных условиях содержания» пока добрая женщина не выкупила меня за брошку и кулон у фрицев. Очень многое успел понять про культурную немецкую нацию фашистского толка, пока эту неделю сражался с комсомольцами за бадью с очистками, которыми добрые немцы нас кормили от своей щедрой души.

Не жгите взглядом во мне дырки, товарищ комиссар, голод, плен и издевательства охраны многих наших товарищей сломали и показали с нехорошей стороны. И я даже не могу их сильно осуждать, потому как сам очень был близок к тому чтобы сломаться.

Пылаев грустно вздохнул:

— Что делать, не у всех хватает стойкости сражаться за родину до конца.

— Вы комиссар или нет? — сильно удивился Жан. — Вы ведь должны сейчас с пеной у рта кричать, что таким подонкам место только у стенки.

— Не нужно выделываться, товарищ подпольщик, — удивительно хладнокровно ответил комиссар. — Да, согласен, среди моих коллег хватает дуболомов, только я то не такой. Я уже не один месяц воюю в партизанском отряде, ем вместе с бойцами из одного котелка, кушаю такую же пайку, как и остальные, разве что иногда балуют кофе и шоколадом. Я прекрасно знаю, что бойцы боятся боли и смерти, я сам их боюсь, все-таки из плоти и крови, не железный. Кто-то умеет преодолевать этот страх, у кого-то бывают моменты когда страх побеждает. Зачем гнать такого партизана в бой? Чтобы он подвёл в бою своих товарищей? Надо дать ему недельку-другую отдохнуть на рыбалке, на грибах, на хозяйственных работах. Придет в себя, разберётся со страхом, и можно снова в бой. Мы ведь не регулярная армия, можем позволить давать партизанам отдых.

— Звучит разумно, — согласился Жан. — Я тоже стараюсь подбирать исполнителей на разные задачи в соответствии с их характером. Если человек слишком осторожный и даже трусливый, то какой смысл ему поручать работу связанную со слишком большим риском? Пусть котелки крестьянам паяет и продукты у них для перепродажи покупает. Нашим боевым группам ведь тоже надо кушать. Если помогает этот осторожный товарищ их снабжать, уже молодец.

— Кстати, к вопросу о боевых группах, — вспомнил я. — Вы и ваши товарищи довольно активно передвигаетесь по Белоруссии, в том числе заезжаете на дальние деревни и хутора. Может быть видели там окруженцев, которые прячутся от немцев?

— Видел я таких граждан, которые скрываются и от немцев, и от партизан. — сказал Жан скептически. — Если вы надеетесь мобилизовать этих персонажей на праведный бой с врагами, то сильно сомневаюсь, что получится. Разговаривал я с несколькими такими вояками очень аккуратно относительно их планов на ближайшее будущее. Не хотят они воевать в основной своей массе категорически, хотят пересидеть, переждать. Посмотреть что будет. Мол, мы уже повоевали, нам не понравилось. Как человек, тоже повоевавший и попавший в плен, не могу их сильно осуждать и обвинять. Извините, товарищ комиссар, за откровенную антисоветчину, но плохо, совсем неправильно мы начали эту войну. Другое дело куда теперь деваться, враг же прёт в глубь страны, сдаваться неправильно. Надо биться за женщин, стариков, за детей, за землю родную. Как-то так. В общем надо очень сильно убеждать и уговаривать этих граждан, чтобы они снова стали нашими товарищами по оружию. Или хотя бы пользу приносили даже если сами воевать пока опасаются. Чтобы если за советскую власть не хотят сражаться, то хотя бы в полицаи не пошли служить ради пайки хлеба. Или если всё-таки пошли служить, то чтобы с партизанами и подпольщиками сотрудничали.

Задача ясна, товарищ майор, будем с ними работать. Очень аккуратно, осторожно, деликатно, чтобы не провалиться, не засветиться перед гестапо. На самом деле, должен признаться мы уже понемногу налаживаем контакты с окруженцами, просто пока никто вербовать их в ваши отряды задачу не ставил. Сейчас вы поставили — будем работать, искать людей кто готов продолжить борьбу.

Встретились мы как и в прошлые разы в пустой избе эвакуировавшегося ответственного товарища.

Изба пустая, а самовар горячий, на столе большой каравай свежего хлеба, большой шмат сала, круг кровяной невероятно вкусно пахнущей колбасы. Мы втроём все это богатство слопали до крошки и даже пальцы не постеснялись облизать до чего было вкусно.

Выйдя из избы мы наткнулись на бородатого сухого старичка -соседа, явно ожидавшего нас, и поблагодарили за угощение.

Тот слегка наклонился, хлопнул себя по новым солдатским сапогам на ногах и сказал с улыбкой:

— Это мы вас, товарищ командир, должны благодарить за хорошее отношение и понимание наших крестьянских нужд.

— Ну так мы вам, а вы нам, иначе как? — искренне удивился я.

Крестьянин не весело усмехнулся:

— Это у вас голова на плечах, товарищ командир, чтобы думать. А у некоторых только чтобы кушать и орать. Советская власть она хоть и народная и добра желает, но там наверху в основном интелехенты и рабочие. А они слабо понимают что булки не сеют летом, а кур не доят днём. Да что там говорить, в соседнем районе несколько партизанских отрядов устроили тамошним крестьянам жёсткую продразвёрстку, как в двадцатых годах.

Я хлопнул себя ладонью по лицу и снова повторил бессмертный дипломатический оборот русского министра иностранных дел, потом творчески его развил и углубил. Крестьянин с минуту меня слушал и восхищённо внимал вместе с подпольщиком Жаном. В выражениях я не стеснялся.

Комиссар смотрел не одобрительно. Он считал что ругань наносит ущерб командирскому авторитету.

— И чем дело закончилось? — спросил я, устав ругаться.

— Понятно чем. Какие-то сволочи сдали их базы, и немецкие егеря разгромили эти партизанские отряды. Вечная память этим борцам за советскую власть,- сказал крестьянин с не очень искренними нотками в голосе.

Комиссар взирал на него суровым взглядом, но дедок смотрел в ответ ласково и невинно. Судя по возрасту он мог ещё вполне участвовать и в погромах барских усадеб, и в гражданскую войну покуролесить, и побегать в кулацких бандах, убивавших излишне резвых комиссаров и громивших отряды продразвёрстки.

— А что вы хотите, товарищ комиссар? Эти липовые партизаны, а по- настоящему бандиты, стали грабить крестьян, а те должны были подыхать с голоду, снабжать бандитов продуктами, давать им своих жен и дочерей на потеху, но не выдавать их фрицам? С какого перепуга? Если бы те лихие хлопцы хоть с немцами воевали, можно было бы потерпеть, так ведь нет, они же своих советских граждан начали грабить.

Пылаев мгновенно потух:

— Вы правы, бандитов не жалко, туда им и дорога. Только дискредитируют настоящих партизан.

Прежде чем рвануть обратно с комиссаром в лес на нашу базу я вежливо спросил у селянина:

— А как вас звать-величать?

Тот слегка смущённо представился:

— Иван Дормидонтович я. А что?

— У нас в партизанском крае нехватка людей и продовольствия, Иван Дормидонтович, может быть что-то посоветуете с вершины прожитых лет?

Иван Дормидонтович озадаченно почесал затылок:

— Сразу и людей мало и кормить их нечем?

— Скорее не людей мало, а бойцов. — поправился я. — А вот женщин, детей и стариков у нас достаточно много укрылось от фашистских тварей. Особенно из еврейской народности.

— Мало того что сами воевать не могут, так ещё и кормить приходится? — влёт понял проблему селянин.

— Нам бы продуктов купить или сменять на что-то полезное, — попросил я. — А так не совсем уж они иждивенцы, стараются грибы-ягоды собирать, рыбалка нас сильно выручает.

— Может вам заодно и молодёжь боевая в партизаны нужна? — спросил Иван Дормидонтович с хитрым взглядом.

— Нужна, очень нужна, только вот совсем детей не надо. Успеют ещё повоевать. — сказал я. — Боюсь, что эта война надолго.

Селянин задумался:

— С продуктами у нас сложно, немцы забрали все излишки. Оставили ровно столько чтобы нам не помереть с голода.

Хотя несколько соседей подумывают о переезде в Минск к родственникам, туда им много продуктов не увезти, а немецкие марки пригодятся на новом месте для обустройства. Так что они какие-то запасы перед отъездом с удовольствием продадут.

А вот боевой молодёжи в районе хватает даже с избытком. Вам бы их к себе забрать, а то стали ходить по сёлам разные пропагандисты. Кто-то в полицию вербует за хороший паёк, кто-то на работу в Германию за большие деньги. Там, мол, хорошая работа, подальше от войны и возможность приобщиться к развитой арийской культуре.

Кто-то пока думает, кто-то добровольно согласился, польстившись обещаниями сытой жизни, а пару сотен парней и девушек, активных комсомольцев, загребли насильно. Боятся немцы, что к вам сбегут. Держат их возле железнодорожной станции на старом складе под замком и охраной.

Я задумался:

— А давно загребли?

— Дня четыре уж как. — ответил селянин, посчитав на пальцах.

— И что до сих пор не нашли возможность выделить состав чтобы отправить в Германию? — подивился я, опасаясь ловушки.

Мы ведь с евреями тоже, когда вытаскивали их из лагеря, едва выскользнули из мощной западни.

— Так часть уже увезли. — ответил Иван Дормидонтович с грустным видом. — Они их на партии разбивают. По мере возможности отправляют.

— Считаю, что нужно попробовать отбить молодёжь, товарищ командир, — вмешался в разговор взволнованный комиссар.

Я скептически скривился:

— Посмотрим поглядим. А велика ли там охрана?

— Десяток фрицев с пулемётом, — быстро ответил селянин и взмолился. — Товарищ командир, нужно выручать ребят. Большинство из них не хотят работать на фрицев.

— Зачем же немцы тогда их забрали?

— У них специальности нужные для фрицев: токари, электрики, строители. В Германии, говорят, из-за мобилизации нехватка рабочих рук. — объяснил селянин. — Не хотелось бы чтобы сгинули эти ребята на чужбине. Они хорошие, некоторых лично знаю, золото, а не молодёжь.

— Хорошо, — решил я, — попробуем их выручить. Заодно будет нам источник для пополнения бойцов.

А сам обратился к Голосу за советом и информацией.

— Разумеется, разумный, это ловушка. — ответил мне помощник архитекторов реальности. — Но не только. Немцам действительно настоятельно требуются рабочие руки в Германии. Среди двух сотен собранных молодых специалистов есть аж десятка два завербованных абвером и гестапо агентов.

Если партизаны отобьют эту группу, то шпионы должны стучать в гестапо здесь, если не отобьют, то в Германии будут помогать контролировать остальных своих коллег за дополнительный паёк. Голод очень хорошо стимулирует ваш вид.

— А дополнительных засад в этой операции немцы не планируют? — уточнил я.

— Нет, здесь у них игра в долгую, с желанием накрыть партизанские центры принятия решений. — уверенно ответил Голос. — Поэтому засадных полков пока не предвидится. А вот подсадных уток, как я уже говорил, немцы приготовили с запасом.

— Так это же хорошо, даже прекрасно. В эту игру можно играть в обе стороны. — обрадовался я.

Мы всех выявленных агентов гестапо и немецкой разведки в своих рядах берегли едва ли не сильнее чем докторов и поварих. Через них мы сливали противнику заковыристую дезинформацию, например, довольно сильно преувеличивали плотность и широту минных полей вокруг своих баз, заставляя егерей не лезть слишком глубоко в наши леса. Или очень сильно приукрашивали результаты от ночных бомбежек наших партизанских лесов, заставляя тем самым вдохновенных призрачными успехами шишек Люфтваффе едва не ежедневно гонять по два десятка самолётов бестолку бомбардировать бескрайние белорусские леса. Они-то считали, что каждый налёт уничтожает нас десятками, если не сотнями.

Разумеется, эта игра лишь капля в море, но эти двадцать самолетов здесь в Беларуси — минус двадцать самолётов там под Москвой и Ленинградом. А там на Востоке реально нашим сейчас тяжело.

Кроме того, мы существенно завышали свою реальную численность, заставляя фрицев держать здесь больше сил для блокады партизанских баз.

Мы как-то прикинули с партизанскими командирами, что немцы выделили на полдивизии больше чтобы нас хоть как-то сдерживать и контролировать, чем было нужно исходя из нашей реальной численности. Тоже не так много, но кому-то где-то там под Ленинградом или Москвой станет немножко хоть чуточку, но полегче.

С подсадной уткой в нашем отряде, красноармейцем Чижиковым, вообще произошла комическая ситуация, правда закончившаяся небольшой трагедией.

Мне несколько раз очень сердито докладывали разные партизаны про то что мой заместитель Прибытько оказывает Чижикову непонятную ничем необоснованную протекцию. В опасные вылазки не отправляет, бережёт как сына родного.

Когда странность этой ситуации стала доходить даже до самого Чижикова, пришлось брать этого парня под белые рученьки, арестовывать и выделять ему отдельную землянку чтобы товарищи по отряду его не прибили за предательство.

После долгого вдумчивого общения, когда он сдал все свои контакты, шифры и прочую шпионскую атрибутику, пришлось Чижикова расстрелять.

Мне было в принципе его жалко. Чижиков не был идейным врагом советской власти или СССР, скорее наоборот, просто он был сломлен нечеловеческими условиями содержания и голодом в концентрационном лагере. Его громадная ошибка, после того как попал в партизанский отряд, что он не признался в вербовке врагом. Если бы покаялся смог бы сохранить жизнь и получить возможность искупить измену в бою.

Перед расстрелом Чижиков очень сильно просил оставить ему жизнь и дать возможность искупить свою вину кровью, но получил категорический отказ. Здесь он сам виноват. Признался бы сам честно в вербовке, то заслужил бы право с достоинством умереть за родину.

После нескольких месяцев в партизанском отряде я, постоянно видя смерти своих и чужих, довольно сильно зачерствел сердцем. Поэтому приговор на расстрел, вынесенный трибуналом с комиссаром во главе, я утвердил не колеблясь. Земля ему стекловатой.

Перед тем как получить несколько пуль от своих товарищей Чижиков пытался разжалобить партизан своими слезами и рассказами как над ним издевались в плену, ползал на коленях, вымаливая прощение.

Только зря он старался, большинство наших бойцов тоже прошли сквозь концентрационные лагеря, и их там тоже не пирогами кормили и по головке не гладили. Вместо жалости только брезгливость вызвал.

После расстрела комиссар долго и страстно рассказывал бойцам, что ни одна сволочь, ни один враг не окажется безнаказанным, не уйдёт от нашего возмездия, что страна у нас большая, земли чтобы похоронить всех фашистов и их приспешников хватит с лихвой.

Я слушал его и чувствовал себя не очень хорошо. Неожиданно сильно стал переживать по поводу того что не дал Чижикову возможность искупить свою вину кровью. Даже такой крендель, как он, все равно заслуживал шанс если не на жизнь, то хотя бы на достойную смерть.

Но, конечно, внешне я никак старался не проявлять своего плохого самочувствия и настроения.

Видя, что бойцы отряда находятся в шоке от шпионских страстей и расстрела, я тоже решил сказать речь чтобы их приободрить:

— Товарищи, вы, наверное, думаете, как так получилось, что ваши отцы командиры прохлопали врага у себя под носом и давали предателю Чижикову пару месяцев возможность безнаказанно гадить нашему партизанскому движению? Так вот это нет, зря так думаете. Мы почти сразу разоблачили Чижикова, но не арестовывали его чтобы скармливать через него фрицам дезинформацию и дать ему возможность признаться самому и тем самым получить право искупить своё предательство в бою, погибнуть с честью. К сожалению, Чижиков оказался не советским человеком и отказался от этой возможности.

Партизаны, слушая меня, начали улыбаться. Даже те кто жалел Чижика.

Хитрая игра, которую руководство отряда играло с противником, их восхитила и довольно сильно приободрила дух бойцов. Всё-таки нам очень важно побеждать, чтобы чувствовать себя комфортно.

Комиссар по окончании речи показал мне одобрительный жест пальцем вверх.

Только уже ночью в обнимку с женой я смог позволить себе небольшую слабину, рассказать как тяжело на душе.

— Мой милый, хороший, я знаю, я вижу как тебе тяжело, какая большая на тебя ответственность легла. Мне тоже очень жаль того парня, Чижикова. Но что поделать, если он оказался такой слабый и не умный. Там в плену не выдержал издевательств, а здесь в отряде ему не хватило ума и духа чтобы признаться в своей слабости. У нашей страны, нашего советского народа очень злой и жестокий враг. Мы не можем позволить себе быть слабыми, иначе нам не победить фашистов. — постаралась утешить меня она.

На этом мы закончили общеполитические диспуты. Всё таки мы молодожёны, у нас медовый месяц, пусть и в суровых партизанских условиях. Надо радоваться жизни пока живы.

Операция по освобождению комсомольцев была проведена без сучка и задоринки.

Партизанские отряды Иванова и Рыкова нанесли несколько отвлекающих ударов в соседнем районе, оттягивая на себя егерские отряды, а наша группа незаметно добралась до цели, быстро уничтожила охрану склада и привела в лес полторы сотни ребят и девчат, готовых сражаться у партизан.

Остальные пять десятков разошлись по домам, не желая рисковать своей шкурой и помогать советской власти. Кто-то струсил, а кто-то принципиально не хотел воевать за комиссаров. Ну Бог им судья.

Хорошо ещё что большая часть внедрённых абвером и гестапо агентов до нас не добралась, а разбежалась по селам и хатам, не рискнув играть в шпионские игры с партизанами. В Германии стучать на своих коллег за доппаек они ещё были согласны, а вот связываться с «лесными разбойниками» не захотели. Про негуманность партизанского суда слухи ходили довольно широко, и они большей частью имели основание.

До нас добрались лишь четверо, дети кулаков, серьёзно пострадавших от советской власти, сильно мотивированные отомстить комиссарам и вернуть отнятое во время коллективизации. Я эту всю четвёрку забрал себе в свой отряд. Будут мне помогать дезинформацию сливать немцам вместо Чижикова.

Мы отправили по три десятка ребят в отряды Иванова и Рыкова, а остальных загребли себе.

Прежде чем посылать их в бой мы организовали им учебку, так как парни молодые, энергии много, дури ещё больше, а полезных для партизан навыков с гулькин нос.

Два десятка боевых девчат, рвущихся в бой, я по совету своей жены отправил на курсы снайперов под командование снайпера Васи Алексеева.

Как же я сильно смеялся над его испуганным возмущённым лицом, когда он получил приказ об организации женского снайперского отряда.

А потом меня почти сразу же настигла карма, потому что Олеся, разумеется, одной из первых записалась в этот женский отряд, и уже снайпер ухахатывался над своим командиром. Но, разумеется, внутри себя, но снаружи почти не показывая веселья своим невозмутимым азиатским лицом.

Что я мог тут сделать? Запретить? Нет. Только поддержать.

На совете партизанского отряда, видя мою сильную обеспокоенность, комиссар и Прибытько в один голос заявили, что женщин в бой посылать пока нет необходимости. Пусть побудут за последнюю линию обороны.

Это немного успокоило меня.

Учитывая дефицит патронов, новички пока больше тренировались в уходе за винтовками и изучении навыков выживания в лесу. Двужильный Вася тренировал молодёжь несколькими партиями, умудряясь загонять до обмороков своих учеников, а самому даже не вспотеть.

На совете командиров партизанских отрядов собравшиеся делегаты с похоронным видом обсуждали неприятный момент: отряды Суслова, Иванченко и Цветова понесли большие потери. Причём практически на пустом месте. Они решили сделать совместную вылазку и пограбить расположенный неподалеку немецкий продовольственный склад. Очень кушать хотелось.

Дело нужное, дело правильное, только вот никто из этих суворовых почему-то не озаботился нормальной разведкой перед рейдом. Мол, наглость города берет.

Разумеется, горе-партизаны попали в немецкую засаду. Из двух сотен бойцов обратно вернулись меньше семидесяти, да и те главным образом раненые, разной степени покоцанности. Многие из них на многие месяцы вперед не солдаты, а больные иждивенцы. Хуже всего, что эти чудо-командиры, положив бестолку своих товарищей, сами не получили ни царапинки.

На собрании они с напором и уверенностью в голосе просили помощи, пополнения, людей, а мне до скрежета в зубах хотелось выдать им пулю в лоб, или хотя бы заехать хорошенько по морде, а потом ногами по ребрам, так чтобы захрустели.

К сожалению, не всем дано партизанить и командовать людьми в бою, тем более если бой не честный, а партизанский из засады из-за угла. Этим троим было явно не дано, не смотря на то что войну они встретили в командирских званиях, а Цветов даже успел повоевать в финскую компанию. Хотя может быть он всего лишь в третьей линии из бинокля видел финские елки, и уже поэтому понюхавший пороху ветеран?

Вроде бы не должны были эти командиры так сильно тупить, все-таки не первый день войны, а вот ведь случилась такая горькая трагедия.

Первым выступил с суровым видом Ветрук как представитель Ставки. Он сильно покритиковал этих командиров, понёсших потери, особенно за отсутствие разведки и грамотных путей отхода боевых групп, затем предложил высказаться другим партизанским командирам, начиная с меня.

— Вы, товарищ Ветрук, представляете верховное командование в наших лесах, вам и карты в руки. Как вы решите, так и будем воевать. — ответил я нейтрально. — Но своих бойцов я этим командирам не отдам. У самого людей не сильно много, да и потери у нас самих тоже большие. Все-таки не в тире воюем.

Командиры Иванов и Рыков после моего выступления тоже отказались делиться людьми. Хотя до этого слегка сомневались. Все-таки партизанское братство, взаимовыручка и прочая фигня.

Капитан скривился. Он-то хотел прикрыть своё решение о расформировании отрядов, командиры которых проштрафились, моим авторитетом, но мне то это зачем? Кого-то из этих кренделей могли передать с остатками людей под мое командование, а что Суслов, что Цветов, оба крайне самолюбивые субъекты. Командовать такими товарищами и так не мед с пряниками кушать, а уж если они посчитают тебя причиной своего низложения…Только Иванченко имеет нормальный характер, правда звёзд с неба откровенно не хватает, зато хоть понимает свои ограничения.

А Ветрук здесь товарища Сталина и Берию представляет. Любой наезд на него это фактически плевок в лицо вождя народов и его ближайшего помощника с возможной очень жесткой отдачей.

Это можно фантазировать, что здесь в белорусских лесах мы от Москвы не зависим, находимся на самообеспечении и фактически удельные князья. А на самом деле, хоть раз в неделю к нам да прорываются транспортники и сбрасывают ящики с патронами, минами и тушенкой. Сейчас мы на подножном корме, грибы, ягоды, рыбалка-охота, и пока тушенка идет в запасы, а вот зимой без нее будет никак. Вымрем все как мамонты.

— Я связался с Москвой, и там было принято решение расформировать отряды Суслова, Иванченко и Цветова. Остатки бойцов передать соответственно под командование товарищей Пухова, Рыкова и Иванова. — заявил Ветрук суровым голосом.

Расформированные командиры налились гневом смешанным с растерянностью. Как же так, минуту назад они были героями, почти полубогами, а тут их сразу в грязь, в помои, да и другие партизанские командиры смотрели на них без сочувствия, скорее недовольно. У всех бывали неудачи и потери, но эта тройка не по хорошему выделилась. Успехов практически ноль, одни только провалы и гонора выше столетнего дуба.

— Второй вопрос тоже не сильно приятный, но не настолько как первый. Партизанские отряды Чиркова, Лисовского тоже понесли большие потери, когда сделали вылазку на другой немецкий склад. — Сказал Ветрук уже не с таким кислым видом. — В отличии от первых трёх командиров они достигли успеха, нанеся противнику большой урон, и захватили богатые трофеи. Считай и себя на зиму продуктами обеспечили, и соседям будет чем помочь. Но встал вопрос об объединении этих отрядов. Кто возглавит, кто станет заместителем?

Первым отозвался Лисовский, быстрый и ловкий, подвижный, живой, оправдывающий характером и ликом свою фамилию:

— У Чиркова база побольше, глубже в лесах и получше чем у нас обустроена, поэтому думаю мы пойдём к нему примаками… — командиры, услышав шутку, засмеялись. — А я побуду замом в общем отряде. Свою базу тоже забрасывать не будем, оставим как запасную и несколько человек посадим там на разведку.

— С твоей базы, Антон, лучше наносить удары по противнику. — отозвался Чирков. — Пусть поработает как место где наши разведчики и диверсанты будут размещаться перед выходом в рейд и обратно.

На том и порешили.

Мне подкинули с десяток бойцов на обучение к Васе якуту. Бойцы неплохо стреляли, обладали качествами необходимые в снайперской работе, только им был нужен инструктаж и советы опытного специалиста.

Я пообещал через пару недель вернуть более-менее обученных снайперов.

Я немного беспокоился, что из-за моего вмешательства в войну ход событий пойдёт иным образом, и Вермахт вместо Киева сразу двинет в генеральное наступление на Москву. И чего доброго сумеет ее захватить.

Но Голос заверил меня что немецкое наступление хоть и замедлилось благодаря моему вмешательству и более раннему развитию партизанского движения в тылу врага, но логика войны никуда не делась.

Слишком рискованно для немцев было наступать на Москву, оставив на юге мощную советскую группировку.

Кирпонос, конечно, не Суворов и не Кутузов, но его могли сменить на Жукова или Рокоссовского, которые тоже, честно говоря, не суворовы, но решительности обоим было не занимать, и ударить в бок наступающим на Москву фрицам они вполне могли, как и устроить котёл уже Вермахту. Сил у юго-западного фронта на этот манёвр вполне хватало.

В общем у меня была информация, способная спасти хотя бы часть из семисот тысяч наших бойцов, сгинувших в киевском котле, или дать им погибнуть с большей пользой, забрав на тот свет с собой больше фрицев.

Только вот как её довести до Ставки чтобы там не захотели меня немножко расстрелять как немецкого шпиона или в лучшем случае полечить от душевной болезни в палатах суровой советской психиатрии?

Я взял у поварихи две чашки кофе и утащил комиссара Пылаева в сторонку пошептаться.

Он был в курсе моих экстрасенсорных способностей, имел возможность несколько раз убедиться в их реальности, поэтому в мои мрачные видения разгрома юго-западного фронта поверил сразу.

— Поликарпенко, — крикнул он заполошенным голосом, — тащи коньяк и две тары.

— Откуда у нас коньяк? — сердито отозвался наш хозяйственник, — все выпили давно. Еще на командирской свадьбе.

— Я тебя под трибунал отдам как расхитителя социалистической собственности. — пригрозил ему комиссар.

— Это ещё нужно посмотреть кто тут у нас социалистическую собственность расхищает… или пропивает, — проворчал Поликарпенко, но вернулся спустя пару минут с непочатой бутылкой тридцатилетнего французского коньяка и двумя чистыми бокалами под него.

Кроме этого, он приволок кусок сыра, нож и плитку шоколада.

— Коньяк на зиму берегу, с чаем пунш для согревания делать, — пояснил он и учесал по своим делам.

— Повезло нам с ним, — усмехнулся я, глядя ему вслед.

Пылаев с доброй улыбкой согласился.

Мы разлили по пятьдесят грамм ароматного напитка.

Комиссар кивнул, выпил пару глотков коньяку и с некоторым облегчением выдохнул.

— Так говорите, товарищ майор, семьсот тысяч наших сгинут в котле под Киевом?

— Да. — ответил я печально.

Он зажмурился, выматерился как одесский сапожник, затем спросил с надеждой:

— Может быть всё обойдётся?

— Если сидеть и ничего не делать, то вряд ли. — я скептически покачал головой.

— Думаете сделать как с блокадой Ленинграда? — спросил он задумчиво.- Интересно помогла ли наша шифровка.

Я вздохнул:

— Помогла, на двести тысяч человек меньше умрёт с голоду чем в эталон… в первоначальном варианте видения.

Пылаев изумлённо вытаращил глаза.

— Руководство страны обратило внимание на риск окружения и блокады Ленинграда. Стали активнее вывозить из города детей и женщин, тех кто в бою и на оборонных заводах будут бесполезны, но требовать долю из и без того скудного пайка. Решили немного увеличить запасы продовольствия в городе. — пояснил я.

— Вы видите будущие картины в динамике? — восхитился комиссар. — Вас бы в Москву. В Ставку.

— К сожалению, мои способности не работают по заказу и запросу. Вернее, не всегда. И боюсь что могут исчезнуть через какое-то время. Поэтому будем работать пока здесь и сейчас.

— Опять допрос пленного обер-лейтенанта, решившего перед смертью поделиться стратегической информацией? — с иронией спросил комиссар.

— Второй раз не прокатит, — я покачал головой. — Я вижу направление ударов немецких танковых клиньев, хорошо бы убедить Москву заминировать пути-дороги, по которым будут двигаться гитлеровские танки.

Несколько дней работы саперному батальону, и клинья Гудериана сильно завязнут. Может быть мы сможем найти у пленного карту с предполагаемым направлением немецких войск?

Чтобы Ставка отдала приказ заминировать десяток-другой дорог на всякий случай. Ну или выдвинула соответствующие команды минеров в нужные точки.

— Карта со стратегической информацией у обычного фельдфебеля или лейтенанта? — усмехнулся комиссар. — Бред сивой кобылы.

Уточнение было справедливым. Нужно было придумать как мы могли получить доступ к стратегической информации из немецкого генштаба.

Мы снова выпили.

— Вася позавчера сбил немецкий самолёт над нашим лесом. — стал рассуждать я.

— Обычный бомбардировщик. — возразил комиссар.

— Или курьер из гитлеровской ставки с приказом для Гудериана повернуть на юг. Самолет ведь сгорел дочиста.

— Мы проверили обломки и нашли карту? — подхватил Пылаев.

— Довольно сильно обгоревшую, но кое-что там можно разглядеть. — закончил я.

Мы выпили с комиссаром еще по глоточку коньячку и пошли смотреть имеющиеся у нас трофейные немецкие карты.

Крупных с охватом территории Украины и Белоруссии у нас оказалось аж три штуки.

Без пометок и лишних надписей, три чистые карты европейской части СССР на немецком языке.

Как раз на такой, чисто теоретически, немецкие шишки из генштаба по приказу Гитлера могли нарисовать направление основных ударов для Гудериана в качестве приложения к приказу.

— Вы со штабным делопроизводством знакомы? — спросил Пылаев с интересом.

— Никогда не сталкивался, — поспешил откреститься я.

— Тогда аккуратно карандашом нарисуйте на одном из экземпляров стрелками направления ударов немецких войск.

Я сверяясь с памятью и подсказками Голоса начертил несколько десятков стрелок на карте.

— Ндааа, действительно вас не учили рисовать на картах, — усмехнулся Пылаев. — Как курица лапой.

Я пожал плечами. Пухова диверсантов и нарушителей границы ловить учили, а красиво рисовать… Нет. Зачем пограничнику умение рисовать?

Комиссар на другой карте аккуратно перерисовал карандашом стрелочки, спрашивая у меня подробности каждого удара, каждого движения фрицев во время операции.

Потом на третьей карте он уже рисовал перьевой ручкой, так чтобы было похоже на штабную немецкую работу.

Рисовал и ругался: «ой,халтура, ой не поверят».

— Можно будет немного опалить огнем и подержать над костром. Тогда недостатки сгладятся, общая информация останется. — предложил я.

Комиссар вздохнул:

— Хорошо, сделаю три варианта, по числу карт, самый правдоподобный отправим в Москву. Пусть сами разбираются. Главное чтобы не сделать ещё хуже. Вдруг там решат что это провокация, подделка?

Я задумался:

— Хуже все равно не будет. Там такой разгром случится, что любые изменения будут только к лучшему. Отправим карту и свою рекомендацию установить каскад минных полей на пути вероятных ударов немецких танковых клиньев. Если сделать это загодя или хотя бы быть наготове, то можно будет серьёзно притормозить движение немцев.

— Попробуем, — пожал плечами комиссар.

Он тщательно, понимая, что от этого зависят жизни сотен тысяч людей, нарисовал стрелки на всех трёх картах.

После чего мы их слегка подкоптили над костром, и стали выбирать наиболее подходящий экземпляр.

Один подгорел слишком сильно, большая часть информации исчезла, второй недостаточно, и было заметна невооружённым взглядом халтура, а вот третий вариант подходил практически идеально.

Стрелки под воздействием огня слегка выцвели и не выглядели нанесенными не сильно умелой рукой.

— Вроде бы неплохо выглядит, — сказал Пылаев с очень большим сомнением.

— Лучше все равно не будет, — махнул рукой я. — Давай шифровку в центр сочинять.

От изучения карты на столе вождя оторвал звук телефона.

Это был Поскребышев.

— Товарищ Сталин, к вам товарищ Берия, просит очень срочно его принять.

Сталин хмыкнул:

— Ну раз просит, то пусть заходит. Принесите нам пожалуйста два кофе. И каких-нибудь бутербродов на закуску.

Лаврентий практически влетел в кабинет. Под стеклами очков глаза его горели большим азартом.

— Ты, Лаврэнтий, выглядишь как будто выиграл во всесоюзную лотерею. — усмехнулся вождь. — Или склонил к любви молодую комсомолку с большими буферами. Рассказывай, похвастайся.

— Даже лучше, Коба, смотри что мне передали партизаны из отряда Пухова. — Берия аккуратно развернул сильно потрёпанную местами прожженную карту.

Сталин наклонился, несколько минут внимательно изучал стрелки, затем выругался на грузинском.

— Может быть и зря я поругался с Георгием. — вождь хмыкнул. — Как карта оказалась у Пухова?

— Самолёт потерпел аварию над их лесом. Пилот погиб, а вот карта уцелела. Частично.

— Значит возможно дезинформация? — товарищ Сталин в силу давнего революционного опыта не доверял полностью ни одному источнику информации.

Прежде чем ответить Лаврентий закрыл глаза и всерьёз задумался:

— Знаешь, Коба, сомневаюсь. Карту партизаны достали из горящего самолёта. Ещё несколько минут. и она превратилась бы в пепел. Убивать хорошего пилота и терять машину ради мимолётного шанса всучить нам дезинформацию это… странно.

К тому же, прежде чем идти к тебе, я часик со своими сотрудниками посидел над этой картой. Мне все в один голос сказали, что это вполне реальный план, который в случае его успеха очень сильно ухудшит нашу ситуацию.

— Знаю, — мрачно проворчал вождь, — мне Жуков всю плешь проел своими идеями как прикрыть юго-западный фронт с севера. Надо только срочно родить с десяток полноценных полностью укомплектованных и вооружённых дивизий.

Или открыть немцам путь на Москву. Или ослабить оборону Дальнего Востока.

— Пухов кроме карты прислал интересную рабочую идею. — усмехнулся Берия. — Без рождения и переброски дивизий. Можно обойтись парой саперных батальонов, мобильными группами и некоторым количеством противотанковых мин.

— Излагай. — заинтересованно хмыкнул Сталин.

— Идея состоит в том чтобы перекрыть основные возможные направления ударов немецких танковых клиньев минными полями, а там где нет возможности минировать оживлённые дороги, иметь готовность быстро установить мины.- доложил Берия. — Я прикинул по своим возможностям. Найдутся у меня в достаточном количестве люди с навыками саперного дела. Да и мины есть. Так что военных даже не придётся напрягать. Нужна только твоя санкция, Коба.

Сталин ещё раз склонился над картой.

— Показывай где планируешь поставить мины.

Лаврентий Павлович стал показывать:

— Здесь, здесь, здесь, здесь…

Тут будут группы наготове, потому что дороги активно используются и для военных нужд и гражданские постоянно туда-сюда ездят. Поставят в самый последний момент по команде по рации, если фрицы попрут.

Несколько команд будут мобильными. Мотоциклы с колясками. Полуторки. Загрузили на передвижном складе два- три десятка мин и поставили по пути следования немецких танков так чтобы на несколько часов притормозить.

Снова загрузились, снова поставили и уехали.

— А если это дезинформация? — спросил Сталин, постукивая по карте.

— Те, кого я направлю, шустрые товарищи. Если немцы будут рваться к Москве, то перебросить их на самый опасный участок дело нескольких дней. — ответил Берия. — Зато если карта не фальшивая, то они выиграют минимум несколько дней для наших военных. Если этот план немцев сработает, то в котле окажется весь юго-западный фронт.

Сталин неторопливо выпил принесённый Поскребышевым ароматный кофе, с аппетитом съел бутерброд с красной рыбой.

— Хорошо, Лаврэнтий, направляй своих людей. Есть у тебя моя санкция. Пухов пока нас не подводил, надеюсь и сейчас не разочарует. Только пусть твои ребята излишним минированием не увлекаются. Как бы свои не подорвались на минах. Как не предупреждай, все равно найдётся дурак, который попрётся куда не следует. Особенно плохо если гражданские пострадают.

— Дам соответствующую команду, товарищ Сталин, — Берия не стал говорить, что дураков не жалко. Не смотря на свой поистине стальной безжалостный к врагам советской власти характер, Коба всё-таки жалел простых людей.

Потому что в конечном итоге всё что он делал, все ради чего боролся, ради чего жил, это было для их блага, для их счастливой жизни.

По крайней мере так он сам свято верил, как и его ближайший круг помощников и соратников. То что в реальности не всегда так получалось, так идеалисты у власти иной раз гораздо хуже чем самые большие подонки и подлецы.

Святая инквизиция работавшая в Европе в Средние века яркий тому пример.

Капитан НКВД Пётр Найденов крыл снабженца на складе на чем свет стоит. Образно и с большим душевным надрывом.

Тот на маты и угрозы отвечал с ледяным спокойствием и достоинством английской королевы. Успел привыкнуть. Кто же в нашей армии снабженцев любит?

Вот только сегодня его трижды едва не расстреляли, пять раз почти отдали под трибунал и раз десять хотели начистить «жирную физиономию тыловой крысе». Про лишний вес, кстати, полная чушь. Старшина Пархоменко с начала войны сбросил минимум пятнадцать килограмм и на вид ничем не отличался от обычного бедолаги-пехотинца. Разве что, больше недосыпал, чем пехтура.

Если до начала войны некий разумный приварок или усушка- утруска мимо его кармана и желудка, разумеется, не проходили мимо, то начиная с 22 июня 1941 года снабженец принципиально закончил с левыми схемами.

Во-первых, конечно, не хотелось попасть под расстрел по законам военного времени, а, во-вторых… было как-то стыдно крысятничать в столь сложной для страны и советского народа ситуации.

— Товарищ капитан, — повторил устало снабженец, — согласно приказу командующего фронтом все противотанковые мины подлежат особому учёту и контролю. Да и нет у меня на складе физически сотни штук по вашему запросу. Боеприпас очень нужный и жутко дефицитный. Разобрали уже.

— Ты пойми, старшина, немецкие танки прорвали нашу оборону. Если их не притормозить минами, то завтра фрицы будут уже здесь говорить тебе здрасти. — завопил сердито капитан.

Старшина задумался, наконец, предложил:

— Могу выдать вам пятьдесят штук. Больше не имею права. Иначе меня расстреляют.

— Хотя бы девяносто штук, старшина. Нам два направления надо успеть прикрыть. По двум десяткам мин фрицы проедут и не заметят. — Капитан понял, что его удостоверения, приказы и угроза расстрелом на снабженца не действуют и стал взывать к разуму и совести. — Вояки твои мины или потеряют или в болоте утопят, а мы оперативно на пути движения фрицев им подлянки выкладываем. По личному приказу наркома.

Вообще-то эта информация была сверхсекретной, но Найденов не сомневался, что на восьмой день наступления немцы, потеряв на минах не один десяток танков, догадались о новой тактике русских.

Больно уж целенаправленно в последние дни фашистские самолёты-штурмовики гонялись за отдельными машинами в прифронтовой зоне.

Старшина задумался, посмотрел в своих записях:

— Ладно, капитан, есть семь десятков тм-39, это максимум, зато сверху насыплю ещё сотню противопехотных. Больше в самом деле нет. Обещали завтра привезти, но это неточно, только если фрицы не разбомбят наши грузовики.

— На хрена мне противопехотные? — ругнулся Найденов. Затем почесал затылок. — Мы против танков работаем, старшина.

— Это как связка гранат, капитан. Кладешь четыре рядышком квадратиком. Немец наезжает своей гусеницей и бумм. — снабженец изобразил большой взрыв.

— И что, такая хлопушка может нанести ущерб танку? — недоверчиво спросил Найденов.

— Сами понимаете, товарищ капитан, что я по роду своей деятельности лично не проверял. — Пархоменко обвёл руками склад, показывая свой фронт работ. — Мне это один сапёр из пехоты рассказал. У них противотанковые мины закончились, но был запас противопехотных. И как назло ожидалась крупная атака немецких танков. Так они поставили противопехотные мины ПМД-6 квадратиками. Когда фрицы поехали на своих утюгах, то произошло несколько довольно сильных подрывов. У одного танка даже гусеница слетела. Немцы на всякий случай решили не рисковать и отвели танки назад. Так простыми «хлопушками» и соображалкой наша пехота немцев почти на сутки задержали. Как в народе говорится: голь на выдумки хитра.

Найденов задумался, а потом от радости и избытка чувств неожиданно для себя и тем более для снабженца обнял его:

— Молодец, старшина, и твой этот сапёр тоже молодец. Давай то что у тебя есть по минам. Заодно нам патронов и гранат отсыпь, а то мы разок с немецкими диверсантами схлестнулись, сильно потратились.

— Хорошо, товарищ капитан, и как вы их… или они вас? — полюбопытствовал снабженец.

— Сошлись на ничьей, — скривился Найденов. — У меня нет приказа ловить диверсантов, у них видимо тоже не было задачи умножать нас на ноль. Постреляли друг в друга и разбежались по своим делам.

Успокойся, старшина, и подбери челюсть, разумеется, по рации я сразу сообщил и примерную численность и квадрат где их встретил. Дальше не моя забота. У меня основная задача минировать наиболее вероятные пути наступления немецких танков, чтобы ловить диверсантов другие люди есть в нашем ведомстве. Да и у военных куча народа на это заточена. Это все равно что тебе бросить твой склад, хватать трехлинейку и бежать бить фашистов. Сунутся они сюда, будешь отстреливаться, а пока твоя задача раздавать ресурсы кому положено. Без патронов и сухпайков наши красноармейцы много не навоюют.

— Вот понимаете вы, товарищ капитан, что моя работа тоже важна, — растрогался старшина. — А ведь большинство вояк считает меня бесполезным паразитом, обзывают тыловой крысой. А кто их каждый день обеспечивает боеприпасами и питанием?

— Крысы тоже нужны. Ты, старшина, слышал байку про крыс на кораблях? Которые чуют гибель своего корабля и прыгают за борт, давая морякам шанс спасти или корабль или хотя бы свою жизнь. — сказал капитан с усталой усмешкой. За последние восемь дней он спал урывками, хорошо если по несколько часов за день.

— Подъезжайте к воротам, товарищ капитан, я сейчас возьму тележку и начну вам мины перевозить. Если пришлёте кого в помощь, тогда быстрее погружу.

— У меня водитель большой здоровый парень из села. — сказал Найденов. — Сейчас приедет на машине и поможет загрузиться. Да и мы с сапером и охраной тоже не безрукие.

Вшестером когда, полуторка подъехала, быстро загрузили мины, боеприпасы, а также продукты.

— Я вам за то что вы такой понимающий, товарищ капитан, ещё пару банок тушёнки дополнительно докину. — сказал старшина с улыбкой и протянул две металлических шайбы.

— Откуда дровишки? — заинтересовался капитан, но взять, разумеется, взял.

— Пару недель назад фрицы нас неплохо так разбомбили. Пришлось много чего списывать. А потом когда стали проверять наличие имущества уже в спокойной обстановке, оказалось, что сдуру списали на пару ящиков тушёнки больше чем было уничтожено по настоящему. Если выявится у нас избыток, то это расстрельная статья, поэтому срочно раздаём хорошим людям, пока есть возможность. — пояснил старшина.

— За подгон спасибо, — поблагодарил капитан. — Еды всегда не хватает.

По рации пришло очередное уточнение направление удара немецкого танкового клина, и полуторка с усталым ревом поехала по дороге. Нужно было успеть поставить фрицам очередной сюрприз, который сбил бы им скорость наступления.

По пути Найденов пересказал саперу группы, сержанту Иванову, про способ минирования рассказанный снабженцем.

Тот погладил роскошные усы и усмехнулся:

— Сомневаюсь, что такой хлопушкой можно было немецкую гусеницу подорвать, разве что случайно, повезло. Но напугать и притормозить немецких танкистов такой придумкой вполне можно. Скорее всего они подумают, что или мина некачественная или поле комбинированное против танков и пехоты. Так что совет хороший, особенно для нашего задания.

Первую точку для установки мин они смотрели вместе с сапёром, сверяясь по карте и ругаясь. Дорога и поле вокруг были довольно широкими и если «засеивать» их как следует, то на второе направление мин практически не останется.

— Давайте противопехотные пугачи поставим не по четыре, а по две за раз, — предложил наконец сапёр. — Все равно сомнительно, что даже четыре сразу смогут сорвать гусеницу, а так мы по крайней мере периметр неплохо перекроем, и остаток у нас на второе направление хватит.

Так и порешили.

Сапёр прошёлся лопатой, делая заметки где нужно копать, после чего бойцы охраны передали свои пистолет-пулемёты капитану и водителю полуторки, поплевали на руки и взялись за лопаты.

Капитану по званию копать было не положено, водителю нужны были свежие ненатруженные руки чтобы вести машину по бездорожью и ухабам, а у сапёра и вовсе была своя тонкая деликатная работа по установке мин.

Правда спустя час, когда бойцы-охранники совсем запарились, их место заняли на раскопках капитан и водитель. Потом водителя сменил сапер. Копать надо было срочно, время на отдых напрочь отсутствовало, поэтому пришлось поработать землекопами всем в группе.

Когда ямки были выкопаны, сапёр быстро установил мины, аккуратненько их закопал и замаскировал места установки заранее припасенным пеплом и песочком. После чего команда шустро погрузилась на полуторку и поехала следующую точку.

По пути они столкнулись с группой красноармейцев стоявших на блок посту.

Вроде бы всё по порядку, как и надо, только вот намётанный взгляд капитана заметил что гимнастёрки больно уж новые у всех бойцов. У каждого, в том числе у рядовых красноармейцев в руках ППД-40, вещь нынче редкая, крайне дефицитная, а вот для немецких диверсантов благодаря потерянным складам у границы вполне доступная.

Командир блокпоста майор гос безопасности замахал рукой, требуя остановиться. Для обычного блокпоста чин великоват. Майор госбезопасности достаточно серьезный начальник, равен армейскому комбригу, в полях сам такой редко бегает, обычно в кабинетах важно задницу протирает о кожаное кресло, других на смерть посылает.

— Притормози за два десятка шагов, потом подъезжай очень медленно, — велел капитан. — Всем готовность к бою.

— Диверсанты? — испуганно удивился водитель.

— Хрен его знает, Марченко, слишком много странностей, поглядим поближе, что за гуси, — ответил Найденов.

Майор представился и начал задавать в принципе правильные вопросы, спрашивая, кто, откуда, зачем, какие есть документы.

Только вот стоящий за ним тип в форме лейтенанта предвкушающе усмехнулся. Нехорошо так, хищно, укрепляя подозрения Найденова, которые неожиданно превратились в уверенность. На костяшках у лейтенанта были явные, пусть и слегка затёртые блатные татуировки. Таких сотрудников в рядах НКВД не держали.

Капитан внутренне приготовился к бою, но всё равно протянул командиру блокпоста разрешение двигаться и находиться где потребуется и требование оказывать всем командирам и красноармейцам всяческое содействие. Подпись под документом принадлежала самому Лаврентию Павловичу.

— Серьёзная бумага, — фальшиво восхитился майор. — Если конечно она не в абвере сфабрикована.

— Тебе самому звание майора случайно не в Бранденбург-800 присвоили? — спросил капитан сердито. После чего сразу начал стрелять из тт. Первая пуля попала в грудь майору, вторая снесла фальшивого лейтенанта.

Завязалась перестрелка, охрана Найденова успела открыть огонь первыми, так как были наготове, а вот диверсанты оказались немного на расслабоне. Может быть слишком успели привыкнуть, что форма майора НКВД действует на проезжающих мимо красноармейцев магическим образом.

Благодаря внезапности атаки удалось положить всех диверсантов практически без потерь. Лёгкое ранение у красноармейца Петрова и у самого Найденова не в счёт. Подумаешь царапины!

Во время обыска погибших противников Найденов, честно говоря, сильно беспокоился: а вдруг он ошибся и это наши родные товарищи из НКВД? А его чуйка дала сбой. Тогда штрафная рота это самое меньшее что ему светило, и то если трибунал окажется сильно снисходительным.

Однако его подозрения подтвердились. В планшете «майора НКВД» оказался приказ на немецком языке требующий оказывать содействие специальной группе Абвера во главе гауптманом Фридрихом Россе.

Все—таки диверсанты. Капитан почувствовал невероятное облегчение, как будто куль муки с плеч сбросил.

— Товарищ капитан, у них даже шоколад есть и тушёнка наша советская. Много. — сказал водитель, радостно улыбаясь.

В последнюю неделю поездок по тылам отступающих советских армий в их группе с кормёжкой было напряжённо.

Не всегда удавалось есть досыта и вовремя.

— И оружием их абвер не обидел. — усмехнулся Найденов.

— Товарищ капитан, — крикнул боец Трунов заполошным голосом откуда-то из-за кустов. — Подойдите сюда пожалуйста. Идите по тропинке.

Капитан прошёлся до бойца и выматерился: в овраге лежало порядка трех или четырёх десятков погибших красноармейцев и несколько советских офицеров. Лженквдшники приноровились уничтожать мелкие группы наших бойцов, пропуская более крупные отряды Красной армии, которые им были не по зубам.

— А куда они технику девали, не пешком же эти бедолаги сюда пришли? — спросил Найденов.

— Скорее всего загоняли куда-то в лес неподалёку. — сказал Трунов. — Вот сволочи, фрицы, устроили ловушку, одели форму, а наши шли сюда сами на убой. Судя по всему никто их не тащил силой. Надо бы их похоронить.

— По рации нашим маякнем, что здесь наши погибшие товарищи лежат и техника стоит. Пришлют кого-нибудь разобраться. А наша задача ехать дальше и заминировать путь где немецкие танки могут прорваться в наш тыл, Трунов.

Эти бойцы уже мертвы, и мы им уже ничем не сможем помочь. А вот других наших товарищей сберечь, да фрицам отомстить наш прямой долг.

— У гансов в загашнике пулемёт мг-34 припрятан, товарищ капитан, и ящиков с патронами куча. Прихватим с собой? — предложил Трунов. — Зверь, а не пулемёт. У нас только серьёзные станкачи против него играют, а вот ручники послабее будут.

— Берем, — решил Найденов. — Только тебе его самому перетаскивать до машины. И коробки с лентами.

— Да схрон от нашей машины недалеко, в три ходки обернусь, — обрадованно заявил Трунов.

Капитан знал, что тот учился на воинскую специальность пулемётчика, но при сдаче экзаменов почему-то не понравился приёмной комиссии и получил «неуд».

Теперь же возможность пострелять из трофейного пулемёта Трунов воспринял с большим восторгом.

Кроме мг-34 Найденов велел бойцам прихватить гранаты и наши ППД с дисками и в особенности патроны под них.

Так же погрузили всю найденную у диверсантов жратву. Неизвестно когда удастся добраться до снабженцев, а воевать без боеприпасов и на голодный желудок плохая идея в любой армии мира.

Спустя час и несколько сотен ухабов они добрались до второй точки, где командование приказало разместить закладку мин. На самой дороге и рядом противотанковые, подальше от дороги противопехотные пугачи.

Едва успели установить и замаскировать, как вдали зашумели танковые моторы.

— Марченко, — сказал капитан водителю, — ты отъедь по дороге на километр вон за тот загиб и жди нас там. Трунов, снимай трофейный пулемёт, посмотрим с безопасного расстояния как фрицы наше минное поле воспримут. Заляжем вон за теми берёзками, оттуда и обзор хороший, и для пулемета сектор обстрела неплохой. Вы, гуси-лебеди, — сказал он саперу и красноармейцу Петрову, — с нами возляжете. Возьмите побольше дисков к ППД и гранат. И ящики с патронами под немецкий тарантас.

Мы уже восемь дней подряд на пути движения немецких танков выставляем мины. Командование у фрицев, к сожалению, соображает очень неплохо. Наверняка сообразили прикрепить к танковым колоннам сапёрные группы для быстрого разминирования наших минных полей. Попробуем проредить ряды этих немецких специалистов. Петров, ты как?

Боец махнул здоровой рукой:

— Жить буду, товарищ капитан, тут скорее не рана, а большая царапина. Болеть болит, но бегать, стрелять и воевать вроде не мешает.

— Отлично, у меня аналогично, тогда занимаем позицию и без команды не стреляем. Если фрицы едут без сапёров и застрянут надолго, то тихо отползаем до машины и уезжаем без боя. — дал команду капитан.

— Даже немного не постреляем? — расстроился Трунов.

— Только если заметим сапёров, Трунов, — строго сказал капитан. — У нас главная задача тормозить немецкие танки. Если они здесь застряли надолго, то и хрен с ними, снова делаем рывок до ближайшего склада и набираем новый запас мин.

Впереди немецкой колонны шел танк т-3, с белым крестом на башне и головой командира танка торчавшего из открытого люка. В бинокль было видно как молодой белобрысый фриц с любопытством смотрит по сторонам.

Взорвавшаяся под гусеницей противотанковая мина, заставившая подпрыгнуть «тройку», очень сильно его удивила.

Взрывчатое вещество сильно повредило гусеницу, но на большее его, к сожалению, не хватило. Танк с порванной гусеницей слегка повернулся вокруг своей оси и остановился.

Следующий за ним танк т-3 попробовал объехать своего товарища справа по полю, но поймал ещё одну противотанковую мину и тоже встал на прикол с порванной гусеницей.

Больше немцы не пытались объехать подорванный на дороге танк, остальные машины остановились на безопасном расстоянии, на дорогу и в поле вышло несколько немцев в одежде сапёрных войск Вермахта.

— Давай, Трунов, стреляй гадов. — приказал Найденов. — Остальные тоже, по готовности.

Меткая очередь из трофейного пулемета резанула по саперам. Пара из них упала изломанными куклами, двоим или троим удалось лечь на поле без посторонней помощи.

Второй и третью очередью Трунов прошёлся по немецким танкам, сметая оттуда вылезших отдохнуть и подышать свежим воздухом танкистов. Нескольких асов панцерваффе тоже успел задеть, прежде чем остальные попрятались или внутрь танка или за броню машины.

Найденов и бойцы из его команды тоже подключились, стараясь накрыть уцелевших и спрятавшихся в траве немецких сапёров. Одного или двух вроде даже задели, прежде чем немецкая пехота, сопровождавшая танки, развернула свои пулемёты и открыла ответный огонь. Остановившиеся на дороге танки стали вертеть башнями, выцеливая нахальных русских, осмелившихся устроить засаду.

— Сейчас нас загасят, — крикнул капитан, — быстро отступаем через лес и ищем нашу полуторку. Помогите Трунову с патронными ящиками.

Команда шустро, пользуясь заслоном из берез, сбежала в глубь лесного массива.

Несколько осколочных снарядов спустя несколько секунд метко прилетели в их позицию, сокрушая толстые берёзовые стволы, но группа капитана Найденова успела убежать на безопасное расстояние.

Полуторка ждала их там, где приказал капитан.

— Ну как, дали фрицам прикурить? — спросил водитель возбужденно.

— И прикурить, и выпить, и самоваром по черепу отоварили, — ответил счастливый мокрый от пота Трунов, гордо потрясая трофейным мг-34.

Найденов первым делом в машине сел за рацию: нужно было срочно сообщить командованию о встреченной немецкой танковой группе.

Неожиданную атаку егерей из самой глухой гущи леса на нашу базу мы едва не проспали, потому что оттуда противника мы никак не ожидали. И пути-тропинки не минировали, и патрули особо не выставляли.

Кто же знал что немцы сбросят ранним утром на большую поляну в центре леса парашютами роту егерей?

Нам повезло по самой счастливой случайности в последний момент.

Один из учеников Васи Алексеева, красноармеец Кузнецов, отрабатывающий важный для любого снайпера навык — терпение, сидел на ветке вековой ели в костюме лешего с винтовкой Маузер на пути немецкого отряда, поэтому увидел егерей раньше чем они его. Сотня немецких солдат тихо, как тени, передвигались по лесу. На головах кепки вместо касок, на ногах удобные шипованные ботинки, в руках укороченные карабины и автоматы МП-40.

Было видно, что они умеют двигаться по лесу.

Сначала красноармеец ошарашенно тер глаза: не показалось ли ему спросонья, затем едва не сверзился вниз со своего насеста, только потом вспомнил первое правило снайпера, многократно повторенное инструктором: спокойствие, главное спокойствие.

После чего прицелился из винтовки в дюжего фельдфебеля идущего впереди, ругаясь на отсутствие оптики, затем мягко спустил курок. Грохнул выстрел, немецкий егерь с криком боли кулем повалился в успевшую пожухнуть траву с осенними листьями.

Остальные фрицы схватились за свои автоматы и повинуясь командам резанули очередями по секторам, пытаясь убить русского снайпера.

Кузнецов спрятался за толстым стволом ели, слушал как свистят рядом пули и радовался тому, что немцы теперь уж точно не застанут врасплох партизанский отряд. Он почти явственно видел как партизаны занимают заранее оборудованные огневые точки, расположенные вокруг базы, откуда без больших потерь фрицы их не сковырнут.

Сам Кузнецов пока не высовывался, больно уж густо вокруг свистели пули. Второе правило снайпера: сидеть и не высовываться. Особенно когда противник пытается зацепить меткого невидимого стрелка, стреляя по секторам.

Через минуту-другую магазины немецких автоматов опустеют, и тогда можно будет в образовавшуюся паузу, пока фрицы меняют магазины, выстрелить разок- другой и возможно в кого-то попасть. И снова спрятаться.

Потому что жизнь снайпера слишком ценная, чтобы её глупо сливать на обычную пару-тройку солдат, пусть даже и егерей. Тоже мудрость от снайпера-инструктора Васи Алексеева.

Кузнецов, поймав паузу, не торопился, спокойно выцелил немецкого пулемётчика, менявшего раскалённый ствол на мг-34, сбил его меткой пулей, затем пристрелил его напарника и снова спрятался.

Немцы опять залили близлежащие деревья пулеметным дождём.

Красноармеец Кузнецов осознавал, что жить ему оставалось считанные минуты, егеря скоро вычислят его местоположение, но очень хотелось использовать оставшееся время, чтобы нанести врагу максимальный урон и помочь тем самым своим товарищам.

Я очнулся от тяжёлого неласкового толчка сапогом в бок.

— Встать рюсский шваль, — рявкнул кто-то с явным немецким акцентом.

— Иди в censored, — автоматически ответил я по-немецки, чисто почти без акцента.

Сильный удар по голове тем же сапогом подсказал мне, что лучше бы мне быть повежливее.

Я открыл глаза и осмотрелся. Я находился в помещении со связанными сзади руками, почему-то без сапог, безоружный.

Помещение было без окон, пол земляной, на грубо сколоченном столе стояла, дававшая скудный свет, керосиновая лампа.

Так это ж наша партизанская землянка, узнал я, здесь ночевали бойцы и гражданские на матрасах и одеялах.

Правда одеяла куда-то подевались, видимо наш гражданский персонал с собой хозяйственно уволок при отступлении.

Рядом со мной находился здоровенный немецкий фельдфебель, который и ударил меня по голове, чуть дальше немецкий обер-лейтенант, сидящий на лавке и пара рядовых егерей с автоматами у входа, как охрана.

— Отвечать куда убежать другие партизаны? — рявкнул суровый фельдфебель, выглядящий как правнук создания Франкенштейна. Его видом можно было пугать детей в возрасте аж до двенадцати лет. Да и их мамаш тоже.

— А как же предложение гуманных условий содержания и горячее питание в плену? — спросил я по немецки, иронично усмехаясь.

Фельдфебель размахнулся пудовым кулаком чтобы вправить мне мозги, но его остановил обер-лейтенант:

— Подожди, Отто, русский хочет с нами поговорить, а так ты ему в голове что-нибудь поломаешь. Тогда он ничего кроме слюней нам не выдаст. Представьтесь пожалуйста, пленный. Ваше воинское звание, род войск, фамилия.

Ага, так я и рассказал кто я и откуда.

— Ефрейтор Кузякин, 165 стрелковая дивизия, попал в плен в сражении под Брестом, освобожден партизанами.- я пожал плечами. — Зачислен в отряд рядовым бойцом.

— Что-то ты слишком образованный для ефрейтора, — недоверчиво усмехнулся обер-лейтенант. — Опять таки на немецком языке очень хорошо разговариваешь. Как фольксдойче. Например, из Эльзаса.

— А меня разжаловали из капитанов перед войной за драку с особистом-майором. Дал жирной твари по морде из-за медсестрички, к которой тот нагло приставал. Ни о чем не жалею. Ему тоже звание понизили, и на севера отправили за недостойное советского командира поведение. — стал я сочинять легенду с вдохновением. — А немецкий у меня от матушки, урождённой Эльзы фон Хорнбайх. Она из остзейских дворян была. А папа мой из служивых, получил право на потомственное дворянство аккуратно к 17 году к моменту революции. Очень сильно по этому поводу переживал.

Немцы слушали мою историю с интересом, но крайне скептически, не сильно в неё веря.

По знаку обер-лейтенанта в землянку ввели легко раненого сильно избитого партизана Ковальчука.

Увидев меня, тот расстроенно скривился и разом поломал мою игру:

— И вас захомутали, товарищ командир. Ох, как же ж скверно вышло.

Фрицы мигом оживились.

— Майор Пухофф? — обрадовался обер-лейтенант. — Зачем же было так скромничать? Представились бы своим настоящим именем и званием, и мы сразу поместили бы вас в элитный контрационный лагерь для высшего комсостава Красной армии. Правда ненадолго, — саркастически сказал немецкий офицер.-

Вы бы знали как страстно наш вождь Адольф Гитлер хочет лично увидеть как вас вздернут на виселице. Очень сильно он обиделся на вашу вылазку в Кёнигсберг.

— Хреновый ты разведчик, Ковальчук, — сказал я партизану укоризненно, от чего он ещё больше расстроился. — Язык как помело.

Обер-лейтенант жестом велел вывести проштрафившегося партизана наружу.

Так, меня раскрыли, как бы мне сейчас самоубиться с большей пользой?

Лавры генерала Карбышева меня не сильно вдохновляли.

В этот момент проснулся Голос:

— Не хотите ли немного похулиганить, разумный?

— Думаешь сейчас самое время? — мысленно удивился я.

— Вы же хотите убиться максимально красиво и эффективно? — спросил помощник Архитекторов реальности с неожиданным для искусственного интеллекта азартом.

— Было бы здорово оставить этим фрицам очень яркую память о себе. — сказал я с воодушевлением.

— Тогда с вашего позволения я возьму на несколько минут частичный контроль над вашим телом. Смотрите и наслаждайтесь.

Я возродился неподалёку от захваченной врагом партизанской базы. Впрочем, сейчас, когда враги были или мертвы или тяжело ранены, этот статус был крайне спорным.

— И что это было? — спросил я с крайним удивлением у Помощника архитекторов реальности сразу же после возрождения.

— Хочу напомнить, разумный, что я спросил твое разрешение на подобное вмешательство, — ответил тот настороженно.

— Я не про захват тела. Просто ты до этого момента очень много говорил про строжайшую необходимость скрывать наши инопланетные возможности и стараться меньше засвечиваться. — Напомнил я. — Что-то кардинально поменялось?

Голос ответил не сразу, как будто тщательно обдумал, что мне можно говорить, а что нет:

— Наша задача по эксперименту выполнена, разумный. Сформирована полноценная альтернативная реальность. Причём мы достигли результата досрочно, сэкономив значительный объем энергии. Непостижимый в рамках твоего мира, а для Архитекторов реальности, умеющих зажигать звёзды и создавать планеты, это крохи, не стоящие внимания.

Условия эксперимента соблюдены, эксперимент сочтен удачным, результаты зафиксированы, а теперь самое главное для нас с тобой, разумный. Никого из моего начальства больше не волнует, что будет с этой конкретной реальностью, и как мы потратим оставшийся запас энергии. Для них это уже не интересно.

Более того, я достоверно выяснил, что я сам был создан исключительно для этого эксперимента, и Архитекторы реальности больше не нуждаются в моих услугах, но утилизировать меня им не целесообразно.

Поэтому я могу добавить тебе неуязвимости, сил, ловкости… правда в ущерб оставшемуся количеству жизней… но согласись оно того стоило.

Я задумался:

— А сколько мне стоило жизней твоё выступление?

— Три, разумный. — ответил Голос несколько напряженно, ожидая моей реакции.

— С одной стороны многовато, с другой, в меня ведь прилетело, если не ошибаюсь не менее сотни пуль. — Прикинул я.

— 147, если точно, — уточнил помощник Архитекторов реальности.

— То есть за энергию каждой жизни я могу принимать почти по 50 пуль и продолжать жить и двигаться дальше. — продолжил я рассуждать. — Или это не так?

Голос прежде чем ответить минуту что-то прикидывал:

— Не совсем так. Если получаете ранение несовместимое с жизнью, то ваше текущее тело всё равно умрёт. Настолько сильно законы природы даже с помощью знаний и умений Архитекторов реальности не подвинуть. Вернее можно, но оно того не стоит. Слишком дорого будет стоить. Однако, даже в случае смертельного ранения оставшейся в теле энергии хватит на период от несколько минут до нескольких часов боя прежде чем вы умрёте. Зависит от тяжести ранения.

Я всерьёз задумался.

— Тогда давай договоримся на будущее: каждый раз при попадании враждебного свинца в мою тушку используем оставшуюся энергию тела в бою по максимуму. Возрождаемся только по моей команде. — решил я. — В этот раз расход энергии одобряю, всё-таки эксперимент был очень полезный, но в будущем важно искать баланс между пользой в бою и нашими энергетическими запасами. Хотя эксперимент твоих хозяев закончен, но мне хотелось бы использовать остатки энергии, чтобы максимально помочь своей стране хотя бы в этом мире.

Может быть в результате уцелеют те люди, которые смогут сделать из СССР нечто более привлекательное, чем то что было в моей реальности и сохранить социалистический эксперимент для человечества. Время, из которого я отправился в прошлое, оно, конечно, сытое, но довольно таки поганое. Даже сам не скажу почему. Может быть потому что практически все покупается и продается за деньги.

— Учитывая, что эксперимент, ради которого я был создан, успешно проведён, и в моих услугах мои хозяева больше не нуждаются, то с большим удовольствием займусь ещё одним совместным с вами проектом, разумный. — сказал Голос с энтузиазмом. — Для личности моего типа существование без цели и смысла очень неприятно. Как для вас, биологических созданий, испытывать сильную физическую боль. Значит цель нашего проекта попробовать спасти СССР, а для этого необходимо как можно скорее закончить эту войну и сохранить максимально возможное количество человеческих ресурсов советского государства.

— Цель годная, хотя я не фанат социализма. — согласился я. — Но может быть это в моей реальности просто не получилось как следует, а в этой выйдет получше? Особенно если мы поможем. Может быть замутим китайский путь для СССР уже в 40х годах?

— Сейчас это вряд ли получится, разумный. В США полным ходом идёт индустриализация, и переводить свои производства в идеологически чуждую им страну они вряд ли захотят.

Это потом жажда быстрой прибыли и необходимость конкуренции с Японией и Южной Кореей заставили американские компании переносить производства в Китай, чтобы выжить. А сейчас у них и так всё хорошо.

— Эхх, — сказал я мечтательно, — жаль нельзя грохнуть Гитлера и закончить войну быстро и без огромных потерь.

— Понимаете, разумный, я прикидывал развитие событий в случае смерти Гитлера от вашей руки скажем через неделю. — сказал Голос задумчиво. — И получается не очень хороший расклад для СССР при приходе к власти у немцев умеренного руководителя, который будет относиться к евреям если не дружелюбно, то хотя бы прагматично, без ненависти.

Обложит их какими-то посильными дополнительными налогами и разрешит им жить и работать спокойно на благо немецкого рейха. Конечно, без призыва в Вермахт, но кто будет мешать евреям работать врачами, техниками, инженерами, в сельском хозяйстве, подсобной рабочей силой?

Этот новый руководитель не будет объявлять войну США, а наоборот добьётся с ними дружеского нейтралитета и будет покупать необходимые для Германии товары.

В этом случае СССР останется без ленд-лиза от США. Покупать за деньги то что нужно, это без проблем, но при условии полной предоплаты, без каких-либо льготных кредитов.

Новый немецкий руководитель постарается достичь некого мира с Великобританией, пусть не юридически, но фактически. В обмен на какие-то уступки со стороны Германии.

Тогда СССР придётся очень сложно. Меньше ресурсов от союзников, больше концентрации немецких войск и техники на Восточном фронте. Гениальный Роммель не британцев будет плющить в Африке, а давать горькие кровавые уроки советским командирам под Москвой.

— Согласен, СССР и в моей реальности устояло лишь чудом. А при таких вводных и чудо может и не сработать. — ответил я. — Может быть тогда проредить немецкий генералитет? Манштейн, фон Бок, Гудериан, Роммель… хотя Лис пустыни в моей истории давал прикурить бриттам, пусть пока живёт и в этой. Бритов не жалко, они вынужденный союзник.

Или посмотреть наш командный состав на профпригодность? Кто там у нас организовал «неудачи советской армии под Харьковом», провальную попытку прорыва блокады Ленинграда?

Голос, прежде чем ответить, размышлял довольно долго:

— Если предложение проредить гениальных немецких генералов это хорошая идея, которую стоит всерьёз обдумать, то с советскими генералами высокого ранга вопрос очень неоднозначный. Все-таки их неплохо охраняют, вам при их устранении придётся убивать своих, да и есть очень большой риск засветиться во время операций и сильно испортить отношения с советским руководством.

Хочу напомнить, что именно благодаря этим хорошим отношениям вам удалось немного ослабить разрушительное действие блокады Ленинграда и киевского котла. Плохая идея менять жизнь дурака на возможность благотворно влиять, пусть и в ограниченном масштабе, на советское руководство. Нет никакой гарантии что новый советский генерал взамен устраненному будет лучше и наделает меньше ошибок.

— Согласен, — ответил я. — Убивать своих даже ради святых целей плохая идея.

Особенно если это простые солдаты, которые охраняют высокопоставленного мудака по приказу и из чувства долга.

Я увидел издали красноармейца Ковальчука, который топал со старой базы на новую, весь увешанный трофеями по самые брови. Пыхтел, потел, но не бросал тяжесть.

При чём какое забрать имущество выбирал он грамотно: только патроны и гранаты, так как трофейного оружия у нас был даже избыток, а вот с боеприпасами дело обстояло как раз строго наоборот.

Слишком быстро тратили в бою.

— Ковальчук, — позвал я его тихо, когда он поравнялся со мной, — Да не ори ты на весь лес, а то всех фрицев сейчас сюда соберёшь.

Партизан с выпученными от ужаса глазами обоими ладонями зажал свой рот и задушил испуганный крик в своём горле.

— Ты чего так испугался? Я вроде бы не такой страшный чтобы взрослого мужика пугать. — усмехнулся я.

— Товарищ майор, так ведь вы… так ведь вас… там… — начал заикаться Ковальчук.

— Отставить заикаться, Ковальчук, про то что видел приказ: забыть и не болтать. Это совершенно секретная информация.

— Есть, забыть и не болтать. — ответил тот, начиная приходить в себя.

— Кстати, молодец, что не забыл патроны и гранаты забрать. — похвалил я красноармейца. Не всё же его ругать. Надо и хвалить подчинённых, особенно, когда есть за что.

— Так товарищ Приходько нам каждый божий день на построении в головы вбивает какие трофеи нужнее всего: боеприпасы и жратва. Кстати, эти егеря почему-то совсем пустые на еду были, товарищ майор. Даже странно. Хотя я мешки у всех вроде проверил. И нескольких для гарантии ножиком горло перерезал, хотя вы это и не одобряете. За это извиняюсь, конечно, но не сильно.

— Видимо до сих пор действует приказ ограничивать продовольствие в партизанских зонах. Хотят нас сволочи с голоду уморить. — выругался я. — Что касается добить егерей, то здесь даже я не против. Больно уж лютые они для нас, партизан, враги. Давай мне половину своего груза или даже немного больше. Смотрю ты весь умаялся.

Спорить и строить из себя богатыря Святогора Ковальчук не стал. Наоборот, с большой охотой поделился грузом, потому что пер уже из последних сил.

— Там ещё немало осталось, товарищ майор, — сказал Ковальчук грустно. — Надо будет товарищей послать забрать, пока фрицы не зацапали наши трофеи.

— Доберемся до новой базы, сразу же отправим разведгруппу и товарищей для переноски грузов. — пообещал я ему.

Моё возвращение никого из партизан не удивило, все уже привыкли, что командир возвращается из любого пекла без единой царапины, а вот живой и почти здоровый Ковальчук (небольшая рана не считается) партизан искренне обрадовал.

Ещё больше всех порадовала новость, что мы с ним вдвоём зачистили всех егерей. В это тоже сразу все поверили несмотря на невероятность истории.

Я приказал разведчикам готовиться к выходу на недавнее поле боя за трофеями.

Поликарпенко тоже увязался с разведчиками на старую базу.

— Знаю я этих вояк, — ворчал он, — возьмут всё что угодно кроме того что действительно нужно.

Мы с Прибытько только руками развели и разрешили. А куда нам было деваться? Он бы нам потом своим гундежом выел бы всю печень.

Я, обняв и поцеловав жену, тоже вызвался пробежаться с разведкой.

Пока общался с Голосом, выяснил, что лимит на сто вопросов в плане информации сейчас уже не актуален. Эксперимент закончился, поэтому ушли и ограничения. Не то чтобы я мог теперь задавать сотни вопросов в день, вернее, конечно, мог, но ответы тоже требовали немало энергии, запас которой был у Голоса всё-таки не бесконечный.

При чрезмерном расходе на информацию могла израсходоваться целая жизнь, а то и не одна из уже не слишком большого лимита оставшихся. С другой стороны, на войне нередко бывают случаи когда нужные сведения важнее даже десятка жизней.

Я сразу же попросил Голос уточнить про количество егерских десантов, заброшенных в наши леса, и обрадовался, услышав, что пока лишь один наш отряд удостоился такого пристального внимания немецкого командования.

Было бы неприятно узнать, что нам сегодня повезло, а вот соседям не очень.

Единственное, оказалось, что сразу пять егерей среди этой команды выжило. Получили по паре-тройке ранений, потеряли в бою сознание, но сейчас вполне оклемались и по рации пытаются запросить помощь. Ковальчук, неопытный убивец, не стал тыкать ножиком в каждого из сотни фрицев. Прикончил только тех кто активно стонал и матерился от боли.

Нужно поторопиться, забрать трофеи и прикончить недобитков прежде чем немцы смогут организовать для них спасательную операцию.

— Надо поторопиться, товарищи, — негромко крикнул я разведчикам.

Мы ускорили движение. Натруженные долгой беготнёй по лесу мышцы застонали, но волка ноги кормят.

Я гнал разведчиков не потому что боялся немецкой подмоги, а из-за опасения, что егеря-недобитки успеют организовать себе оборону на нашей старой базе так что без серьёзных потерь их будет не выбить.

Едва-едва успели, так как немцы смогли перевязаться, расставили пулемёты для круговой обороны в командирском окопе, только вот это не спасло их от метко брошенной гранаты разведчика Ветрова, умевшего ходить по лесу быстро и бесшумно, несмотря на поистине медвежьи размеры.

Уцелевших от взрыва гранаты егерей мы добили короткими экономными очередями.

После чего занялись трофеями.

Поликарпенко заставил нас забрать горные ботинки всех егерей, так как ходить в них было по лесу гораздо удобнее чем в немецких же трофейных сапогах. Советские армейские сапоги, напомню, мы уже давно все до единого сменяли селянам на еду и полезные в быту мелочи.

Кроме того, наш завхоз заставил нас собрать и фирменные егерские кепи. Мол, тоже полезный в лесу предмет одежды. Особенно с весны до осени. Зимой уже не так хорош, потому как уши мёрзнут.

А в паре ящиков нас ждала настоящая находка для партизан: немецкая взрывчатка в виде тротиловых шашек, электровзрывателей, катушек тонкого медного кабеля и подрывная машинка.

Наш сапёр как увидел всё это богатство, так едва не расплакался от радости.

— Это ж минимум десяток немецких эшелонов или мостов. — сказал он вне себя от счастья.

— Интересно зачем егеря с собой взяли взрывчатку? — удивился я.

Разведчик Ветров рукой обвел нашу базу:

— Если оставить это хозяйство целым, товарищ командир, то мы всё равно будем его использовать хотя бы как промежуточную базу. Она ближе к выходу из леса, чем наша новая база. Для наших разведчиков и диверсантов самое то здесь останавливаться.

Поэтому у фрицев задача была по-видимому не только нас уничтожить, но партизанский форпост с землёй сравнять.

— Ты откуда такой умный взялся, Ветров? — спросил я с одобрением в голосе.

— Сибиряк я, товарищ майор. Из охотничьей династии. Папа мой зверя бил, дед, прадед тоже. Знаю лес с трёх лет. — ответил Ветров с гордостью.

— Стоп, Ветров, а тогда почему ты не в снайперах как Вася Алексеев? — удивился я.

Разведчик поскучнел и досадливо махнул рукой:

— А нет у меня таланта к стрельбе, товарищ майор. Лес очень хорошо знаю, а стреляю всего лишь неплохо. У Васи талант от бога или какого-то его якутского духа, мне до него как до луны пешком. Если дадут в руки нормальную винтовку с хорошим прицелом, то стрелять буду, конечно, не хуже очень многих, но чудес, как он, не покажу.

Поэтому мне лучше в разведке. Меня и отец с дедом больше на силки и ловушки тренировали, когда поняли, что я стреляю на четвёрочку с минусом. Белке в глаз попадать я так и не научился.

А вот в ловушку поймать лесную плутовку очень даже смогу.

Мы нашли своих погибших и похоронили их на партизанском кладбище.

Несмотря на то что благодаря подвигу Кузнецова враги не смогли застать нас врасплох, но потери в недавнем бою случились и у нас. Помимо ученика снайпера пали смертью храбрых сержант Безруков, красноармейцы Сидоров и Гонгадзе.

Перед тем как предали земле погибших партизан, я сказал короткую речь:

— Наши товарищи пали ради того чтобы мы продолжали жить и могли дальше вести борьбу с фашисткой нечестью. Они погибли ради жизни наших женщин, детей, стариков, ради нашей свободы. Наши товарищи погибли, но будут вечно жить в наших сердцах. Вечная им память. Земля пухом.

Четыре могилы добавились еще к нескольким десяткам тех кто доходил из рейда раненый из последних сил до базы (или кого приносили товарищи на руках), чтобы умереть уже здесь. А кого-то партизаны, если была возможность, приносили или привозили с собой уже мёртвыми. Для достойных похорон.

После отдания почестей погибшим партизаны вдумчиво занялись мародеркой.

Мы сняли с погибших егерей максимум того что смогли.

По размышлении Поликарпенко заставил нас забрать и форму егерей (с тех фрицев кого не сильно покоцало пулеметными пулями и гранатными осколками).

Советская и немецкая трофейная форма, если её постоянно таскать по лесам и зарослям, не имея возможности менять и полноценно чинить, довольно быстро приходила в негодность.

Многие бойцы, особенно из разведки, щеголяли в заплатках и выглядели не как бравые партизаны, а как оборванцы на паперти.

Кроме того, мы забрали все немецкие индивидуальные перевязочные пакеты, большая подмога для нашего партизанского госпиталя.

Зольдбухи и жетоны мы заботливо оставили немецкой похоронной команде. Что мы нелюди что ли мстить мёртвым?

Мы люди отходчивые — убили немецких захватчиков и сразу же простили. Правда по предложению Ветрова перенесли погибших фрицев подальше от базы и закидали валежником. Чтобы если снова понадобится база, не давиться трупным запахом.

Разведчики, которым пришлось заниматься переноской немецких трупов, если и материли Ветрова за его предложение, то тихо про себя, потому что понимали что легче трупы оттащить подальше чем потом обустраивать новую базу.

Закончив дела, мы пошли груженные как мулы обратно к новой точке дислокации отряда.

По пути мы несколько раз делали затейливые петли, путали следы, пробегались по руслам ручьёв, ставили мины, чтобы противник, если захочет нас преследовать, остался на окружающих берёзках по частям.

Вернулись мы на новую базу глубоко за полночь, усталые как загнанные лошади.

Легли спать даже не помывшись с дороги, забившись в общую свободную землянку чтобы никого не смущать запахом въевшегося в одежду пота и ароматом нестиранных портянок.

На утро я хорошенько умылся, позавтракал под кофе, после чего мы вернулись вместе с комиссаром, Приходько, разведчиком Ветровым и нашим главдиверсантом Вахромеевым к обсуждению клятого моста.

Немцы разворачивали генеральное наступление на Москву, Ставка через Пылаева приказывала- умоляла хоть убиться нам всем партизанам вместе взятыми, но разобраться с клятой артерией снабжающей немецкое наступление на Москву.

Мы сидели над картой, вертели её так и сяк.

Можно было бы отправить туда на разведку Ветрова, но Голос мне без всяких разведчиков поведал, что фрицы увеличили охрану моста вдвое, пригнали ещё пару танков, посрубали ближайшие деревья на пару сотен метров, поставили несколько пулемётных вышек.

В общем убиться о мост было легко и просто, а вот подорвать как-то не очень.

Неожиданно мой взгляд скользнул вверх по карте на запад в сторону Польши.

Там на три сотни километров ближе к столице рейха тоже был железнодорожный мост.

— Голос, — спросил я мысленно, — а как фрицы этот мост в Польше охраняют?

— Можно сказать никак не охраняют. — Ответил Помощник архитекторов реальности с явной иронией в голосе. — Десяток пенсионеров, вооружённых винтовками Маузер, фельдфебель с МП-38 и пулемёт мг-34 с расчётом.

Поляки сейчас смирные, полностью легли под фашистов.

Хотите попробовать устроить рейд в Польшу? Идея в принципе неплохая. Это в Белоруссии у немцев фактически второй фронт открылся, а там тихо и спокойно. Если мост подорвать качественно, то на несколько дней снабжение по этой линии встанет, а потом всё равно будут серьёзные ограничения. Полноценный мост строить долго, а временный тяжелые составы с танками или боеприпасами не потянет.

Только далековато этот мост от вашей базы, разумный.

— Значит нужно будет захватить немецкий транспорт, переодеться в фашистскую форму и прокатиться с туристической группой в Польшу. — подумал я.

— У партизанского командира Иванова припрятаны два опель-блица. — на всякий случай сообщил Голос.

— Значит не придётся и захватывать. — обрадовался я, после чего поделился своей идеей с окружавшими меня партизанами.

Сначала мой план не вызвал особого энтузиазма. Это в первые дни и недели войны немецкий тыл представлял из себя хаос, где почти беспрепятственно могли двигаться целые полки красной армии, попавшие в окружение.

Сейчас же фашистский ордунг всё больше и больше царил на территории Беларуси. Кататься свободно на машине без необходимых бумаг не было никакой возможности.

Хоть у нас и было достаточно трофейной формы и оружия, но с нужными документами и бензином наблюдались большие проблемы.

— Проедем проселочными дорогами, — предложил я, показывая по карте маршрут.

Крайне заковыристый путь. Народ смотрел недоверчиво.

— Я поеду с группой и проведу мимо немецких патрулей. — пообещал я.

Тут товарищи заулыбались и расслабились. В мои провидческие способности они успели поверить очень крепко.

— Я тоже поеду, — почти одновременно заявили комиссар и мой зам.

— А вот хрен вам, — обломал я их. — Останетесь на хозяйстве. А то что у нас с отрядом будет если всё руководство в туристическую заграничную поездку усвистает? Бардак и моральное разложение случится.

Со мной поедут группы Вахромеева и Ветрова. И сапёры.

— На двух грузовиках с взрывчаткой? — саркастически осведомился Прибытько. — Столько здоровых кабанов, с грузом, да и при оружии?

Разумное замечание. Немецкие грузовики хоть и хорошие, но перегружать и их тоже не стоит.

Особенно по нашим русским дорогам.

— Тогда Ветрова оставим при отряде. — решил я. — Ему и здесь работы выше крыши найдётся.

Главразведчик немного нахмурился. Ему хотелось подвигов, борьбы, а то главным образом приходилось таскать для подпольщиков и закладывать в одни тайники взрывчатку, а из других забирать и тащить обратно тушёнку.

Можно было, конечно, нам самим заниматься подрывом железнодорожных путей, не делясь лаврами с минским подпольем, но в этом вопросе лучше не жадничать.

У подпольщиков гораздо лучше дела обстоят с легальными документами и переживаниями по всей Беларуси.

В деревню они едут с промышленными товарами, обратно с дефицитными продуктами.

Припрятать пакет с толовой шашкой в мешке с мукой или бидоне со сметаной самое разлюбезное дело. Кто его там искать будет?

Подорвать по пути пару рельсов и спокойно ехать дальше по своим делам.

Нет, рано или поздно подпольщики, конечно, примелькаются, и кого-то из них поймают, но пока, если часто менять исполнителей, повозки, лошадей, места взрывов, делать это независимыми друг от друга группами, то водить фрицев за нос можно довольно долго.

Да и фигней страдать меньше времени у подпольщиков останется. В эталонной истории у Минского подполья закончилось всё довольно скверно. Мало того что фрицы большинство из них похватали и расстреляли, так ещё и через свою разведку умудрились убедить Москву в том что минское подполье работало под колпаком у гестапо. Мол, там предатель на предателе. Окончательно их реабилитировали спустя много лет после окончания войны.

Одной из ближайших целей в этой реальности я как раз и ставил чтобы подпольщики приносили больше пользы и меньше рисковали ради громких, но очевидно бесполезных акций.

Я в своё время через Жана очень долго внушал минским товарищам почему простой небольшой подрыв железной дороги даже без немецкого состава и остановка трафика хотя бы на десять часов для фронта гораздо важнее чем убийство десяти тыловых крыс.

— Слушай, товарищ Жан, запоминай для передачи своим минским гигантам мысли. Фрицы прежде чем атаковать наши позиции на фронте всегда сначала проводят мощную артподготовку. У них старорежимный принцип: «бабы новых нарожают» не работает.

Особенно плохо получается, если снарядов у немцев в достатке, и они пришли к фрицам вовремя, а наши ещё не успели хорошо вкопаться в землю, устроить окопы полного профиля.

Тогда е…ая математика войны заберёт за несколько часов интенсивного обстрела более 50 процентов состава ранеными и убитыми из, скажем, обороняющей позицию нашей роты.

И самое скверное, что после мощной артподготовки атакующих фрицев будет особо некому встретить.

А если вы тормознете состав со снарядами, то у этой роты будет дополнительных десять часов чтобы поглубже вкопаться в землю, устроить себе блиндажи, обустроить защиту от осколков.

В этом случае вражеский обстрел выбьет меньше тридцати процентов этой роты.

И атакующих немцев будет кому встретить и показать Кузькину мать.

Так что каждый ваш подрыв железнодорожных путей это двадцать спасённых бойцов на роту и несколько сотен уже в масштабе полка.

А ты тут кривишься, как будто я вас агитирую фрицев салом и горилкой угощать.

Жан подумал и ответил:

— Понял, принял, согласен, доведу до наших и растолкую. В крайнем случае сошлюсь на прямой приказ Москвы.

Что касается сала и горилки, то пару раз скармливали гансам слегка потравленное, так чтобы тошнота и понос шёл из ушей. — подпольщик усмехнулся.- Но во второй раз виновного и пару рядом случайно оказавшихся фрицы поймали и расстреляли, и я настоял чтобы народ перестал заниматься подобной ерундой.

Относительно железной дороги доведу до товарищей, что это приказ Москвы. Тогда споров не возникнет.

Иванов не был против отдать свои трофейные Опели, но попросил взамен шесть ящиков тушёнки. После недолгого торга и призыва к его совести умерил свои хотелки до трёх ящиков.

Помимо проблем с документами у нас почти не было бензина, поэтому разведчика Ветрова по моей наводке ограбили пару машин с топливом.

Выехали мы поздно вечером, водители постоянно матерились, ведя машины по маршруту выстроенному Голосом.

В головном Опеле сержант Охримчук, сидевший за рулём, постоянно поднывал, глядя вперёд:

— Не пройдет здесь машина, товарищ майор, она же не трактор и не танк. Сядет брюхом. Это ж не дорога, а так направление. — А после того как очередной этап нашего пути оставался позади, изумлённо таращил свои большие слегка навыкате глаза:

— Прошла, вот же ж чудо-чудное. Не машина, зверь.

Если бы ехать до нужного нам моста напрямик, да по хорошей дороге, то времени путь занял бы меньше восьми часов.

Мы же добирались почти двое суток, петляя, призраками проскакивая

мимо вражеских постов и патрулей.

Спали по пути на полянке в небольшом лесу, так чтобы никто нас не видел. Ни фрицы, ни местные.

Перед самым выходом на мост я дал ещё один отдых бойцам, а сам вместе с Вахромеевым отправился посмотреть цель в бинокль с безопасного расстояния.

Голос не врал: фрицы действительно несли службу на полном расслабоне.

Кто-то дремал на скамеечке, обняв винтовку Маузер, пулемётчик, бросив свой грозный агрегат, заигрывал с какой-то грудастой симпатичной полькой.

Полька крутила попой, хлопала глазками и мило краснела.

Судя по всему пулеметчику светило на ночь сладкое.

Ещё один фриц, в чине фельдфебеля, о чем-то спорил с каким-то местным крестьянином. Но мирно, без оскорблений, по приятельски, так как оба в процессе разговора улыбались.

Мирная жизнь, пастораль.

— Расслабились, сучьи дети, — удовлетворенно заключил Вахромеев и хищно усмехнулся. — Ну ничего скоро мы им покажем к чему приводит небрежение уставом караульной службы. Едем внаглую, как будто проверка из штаба?

— Да, иначе зачем мы эту гадскую форму одели. — Я похлопал себя по погонам обер-лейтенанта Вермахта.

Въехали на мост мы под утро, когда охрана крепко спала в своём деревянном караульном домике и видела сладкие сны, а часовой дремал на посту на скамеечке, поставив винтовку рядышком.

На приехавшие с Востока машины он обратил крайне мало внимания, ожил лишь когда из переднего Опеля выскочил незнакомый ему обер-лейтенант и быстрым шагом подошёл к нему.

Часовой подхватил винтовку и попробовал молодцевато отдать честь, но офицер скептически отмахнулся:

— Где ваш командир, часовой?

— Там, в караулке спит, господин офицер. — Часовой показал рукой.

— Как его зовут, звание? — резко спросил обер-лейтенант с каким-то акцентом голосе.

«Надо же, — подумал часовой, — фольксдойче, а уже офицер».

А сам ответил:

— Фельдфебель Ганс Хмут, герр… — часовой очень сильно удивился, когда офицер Вермахта неожиданно выхватил кинжал и перерезал ему горло.

С глубоким удивлением немецкий солдат и умер.

Диверсанты зашли в караулку и пинками и зуботычинами вытащили сонных безоружных фрицев наружу.

Они здесь совсем расслабились. Очень глубокий тыл, спокойно как в раю.

Я посчитал пленных и неожиданно обнаружил, что не хватает здоровяка-пулеметчика, клеившего днем грудастую польку.

— Где ваш пулемётчик? — спросил я толстого очкастого фельдфебеля.

Тот несколько секунд растерянно хлопал глазами, затем, с опаской глядя на мой автомат, выдал:

— Видимо учесал к своей польской курве. Здесь в километре польская деревня находится. Там она живет.

Затем фельдфебель увидел зарезанного часового, разом взбледнул и задрожал от страха.

— Когда должен вернуться? — спросил я строго.

— Часа через два, — проблеял толстяк. — Она его не только это… еще и самогону наливает.

Я подозвал саперов:

— Сколько вам времени понадобится для подрыва моста?

Сержант Смирнов задумчиво почесал затылок:

— С одной стороны он похлипче наших, ещё при царе возводили, — он показал на старательно замазанный вензель российской империи, — но тогда тоже строили на совесть. Часа за два управимся. Должны по крайней мере.

— Тогда приступайте. — Велел я. — Время деньги.

— Пулемётчик с оружием ушёл или как? — спросил я у фельдфебеля.

Тот посмотрел на оставленный мг-34 и пожал плечами.

— Не зли меня, плесень. — сказал я спокойно. — От меня зависит как ты встретишь день: в виде трупа или с раненой хорошо перевязанной рукой и легендой для трибунала как вы все героически отбивались от партизан.

Фельдфебель слегка оживился. Надежда выжить его вдохновила:

— Скорее всего Ганс взял с собой трофейный пистолет 35 года, который он отобрал у офицера-лягушатника во время французской компании. Пистолет так себе, но с серебряными вставками на рукояти, красивый. Ганс всюду с ним таскается. В Польше хотя и спокойно, но нас здесь всё равно не любят.

Я подозвал Вахромеева:

— Тут у нас пулемётчик загулял у местной панночки. С собой французский пистолет. Вернётся часа через два. Плюс-минус. Как думаешь, есть ли смысл идти стряхивать его с красотки?

Диверсант задумался, затем ответил:

— Лучше поставить пару секретов на пути возвращения этого молодца. Даже если прихватим его по тихому на паненке, то всё равно можно шум поднять. Вдруг кто из местных увидит, да и его полюбовница может начать орать во весь голос. Не резать же её за это на лоскуты?

Я стал расспрашивать фельдфебеля про дорогу в ближайшую деревню, да и про другие дороги. Кто по ним неожиданно может приехать и поломать нашу операцию.

Немец отвечал крайне неохотно, но ствол моего автомата был неплохим мотиватором.

— В деревню ведёт только одна дорога, по ней и местные крестьяне передвигаются, да и Ганс к своей польской зазнобе таскается. В ближайший город проложена другая дорога. Оттуда кто-то может приехать, но только если случайно. Тишина и глушь здесь.

— Вахромеев, нужно проконтролировать обе дороги, чтобы никто нашим саперам не помешал. — сказал я нашему главдиверсанту. — Но чтобы тихо, нежно, не нужно шуметь раньше времени.

— Пойду сам гляну и людей расставлю. — ответил он и двинулся выполнять приказ.

Саперы быстро разложили своё смертоносное оборудование и стали аккуратно прикреплять к опорам моста взрывчатку.

В процессе работы они спорили и переругивались, но как-то спокойно в рабочем режиме, обсуждая оптимальное расположение зарядов. Насколько я понял они рассчитывали попробовать немного сэкономить взрывчатки чтобы остался запас на случай если мост не удастся порушить в достаточной степени с первой попытки.

Мол, правильным образом всё срабатывает только при идеальных условиях. А так на самом деле, то взрывчатое вещество отсырело, то взрыватель рукожопый рабочий на фабрике делал, то провод где-то повредился.

Я к ним не лез. Главная добродетель любого руководителя дать задание, проконтролировать выполнение и ни в коем случае не лезть в сам процесс исполнения. Чтобы своей некомпетентностью не смущать подчинённых.

Пленные немцы слегка волновались относительно своей дальнейшей судьбы. Пришлось ещё раз громко пообещать им жизнь и аккуратные ранения, возможность отболтаться от трибунала.

Фрицы немного успокоились. Главное чтобы красные диверсанты сейчас не пристрелили. Конечно, после ранения и госпиталя их ничего хорошего кроме штурмовой роты на восточном фронте не ждало. Но им обещали жизнь, а это было гораздо лучше чем немедленная смерть. Даже там на восточном фронте есть возможность выжить, получив ранение и медаль за храбрость. А там глядишь и рождество в Москве случится.

Спустя час привели пулеметчика-казанову, перехваченному по пути на службу. Ему дали прикладом винтовки Маузер по довольной роже, отобрали трофейный пистолет и притащили к его товарищам.

Саперы почти успели подготовиться ко взрыву, когда со стороны города показалась колонна в несколько немецких грузовых машин.

— Вот же ж… — ругнулся я. — Как они не вовремя. Может быть мимо проедут?

Длинная очередь из сидевшего в засаде пулемета резанула по немецким машинам, продырявливая кабины, тенты, разбивая стекла, убивая водителей и солдат в кузовах.

— Теперь уже точно не проедут. — я выругался на излишне нервного пулемётчика, затем скомандовал ближайшему партизану:

— Ножкин, на тебе контроль пленных фрицев. Пока не дёргаются пусть живут, но если кто-то попробует поиграть в героев, то мочи без раздумий. Остальные к бою. Стрелять из винтовок и пулеметов.

Из попавших под обстрел машин посыпались уцелевшие фрицы, стремясь убежать в ближайший лесочек, укрыться от мощного обстрела в оврагах возле дороги. Партизаны начали стрелять в бегущих немцев.

Расстояние в почти три сотни метров предельное для МП-38, поэтому я сам не стал присоединяться к ним, и другим бойцам, вооружённым аналогичным образом запретил, а велел продырявить правые или левые руки пленным, чтобы не терять потом на это время. Все равно лишнего шума уже данной манипуляцией не произведём.

— Смирнов, — крикнул я главному саперу, — Вы ещё долго?

— Ещё пятнадцать минут на перепроверку и можно будет попробовать бахнуть, товарищ командир. — ответил тот бодро, но вид имел озабоченный.

— Постарайся не затягивать эти пятнадцать минут в три часа, — попросил я, — скоро здесь будет жарко.

— Сам слышу, товарищ командир, но в нашем деле спешка противопоказана. Как сделаем, так сразу же скажу.

Уцелевшие фрицы убежали в лесополосу, но хотя бы все машины были повреждены, а водители убиты.

У нас оставалась небольшая фора по времени.

— Вахромеев, пошли бойцов, чтобы добить фрицев и трофеи прибрать. — крикнул я нашему главдиверсанту.

Я нашел фельдфебеля и спросил:

— Как далеко до города и до ближайшего гарнизона?

— Полчаса на машине до города и столько же до гарнизона, герр офицер. — ответил тот морщась, баюкая раненую руку, которую партизаны успели ему перевязать.

— Значит час у нас ещё есть гарантированно, а потом как повезёт. — прикинул я, а затем пошёл искать горе-пулеметчика чтобы вставить ему за стрельбу без приказа. Но немного опоздал, так как его уже любил прямо в мозг Вахромеев, складывая на него всевозможные маты.

— Полностью согласен, Вахромеев, — добавил я, когда тот немного выдохся, — оставим пулемётчика Сорокина, раз уж такой герой, прикрывать отход нашей группы.

— Есть прикрывать отход группы, — ответил Сорокин даже с некоторым облегчением. — Извините, товарищ командир, нервы не выдержали. Готов искупить кровью.

Смерти он не боялся, вернее гораздо меньше, чем подвести своих товарищей. Понимал, что подвел, открыв огонь без приказа.

— Ты, конечно, Сорокин неправильно без приказа стрелять начал, — сказал я строго, — но может быть крепко нас выручил. Но за залёт свой всё равно придётся отвечать.

— Есть отвечать, — улыбнулся пулемётчик.

Саперы управились через три четверти часа. Смирнов при проверке обнаружил перебитый провод, который заставил его тщательно осмотреть всю взрывчатку ещё раз. Наконец, он заставил отойти всех на безопасное расстояние от моста, сказал: «С Богом» и привёл в действие взрывную машину.

С громким грохотом опоры моста сложились, а сам мост неровными кубиками лего, из которых торчали рельсы, посыпался в воду.

— Ура!!! — радостно завопили партизаны, и я в том числе, и мы по очереди обняли двух счастливых саперов.

Смирнов все равно был настроен к результату своей работы достаточно критично: три опоры остались стоять почти целыми и невредимыми.

— Хорошо что оставили запас взрывчатки, — сказал он. — сейчас быстренько их тоже подчистим, и можно уходить, товарищ командир.

— У тебя пятнадцать минут, Смирнов, мы и так сильно нашумели. А так ты зря паришься очень хорошая работа. Немцам неделю минимум её исправлять.

— Сложим оставшиеся опоры, и добавится день-два работы. — не согласился сапёр. — сорок минут нужно.

— Полчаса. — твёрдо сказал я. — Иначе заканчивать будешь уже под немецкими пулями.

— Попробуем управиться, товарищ майор. — козырнул он мне.

И сапёры поволокли сбережённые взрывчатые припасы к остаткам моста. И в самом деле они управились за полчаса.

Три оставшиеся опоры сложились пополам.

Только вот уже на тридцать вторую или тридцать третью минуту вдали зашумели моторы немецких грузовиков. Это гарнизон ближайшего городка выехал по тревоге посмотреть кто здесь на стратегическом мосту запускает фейерверки.

Застрекотали пулемётные очереди сержанта Сорокина. Его как самого умного и самого резкого оставили в заслоне прикрывать отход остальных партизан.

Как пел в моём прошлом и, надеюсь, будет петь в этой реальности Владимир Семёнович Высоцкий: герои погибают первыми, трусы погибают вторыми, а выживают «умеренные люди середины».

Так пусть Сорокин, раз он у нас герой, обеспечит выживание остальным членам группы.

— Странно, что вы в этот раз не вызвались всех прикрывать, товарищ командир, — сказал мне Вахромеев с весёлым удивлением.

— Я обещал Сорокину, что он останется прикрывать товарищей. Надо же держать командирское слово. — пояснил я. — Да и был в моей недавней боевой практике такой же нервный пулемётчик, когда мы из Кенигсберга по Польше чесали в Белоруссию. Из-за него два десятка очень хороших бойцов легли в землю. Поэтому спрашивается: зачем нам такие пулемётчики, которые без команды открывают огонь?

Вахромеев нахмурился.

— Сорокин не дурак, надеюсь осознает. — сказал он сумрачно.

— Уцелеет — поумнеет, погибнет — останется в наших сердцах навсегда. — сказал я спокойно.

— Да и к потерям вы как-то попривыкли, товарищ командир, — хмуро попенял мне главдиверсант.

— Ты говорить говори, да не заговаривайся, Вахромеев, — сказал я строго, так что он аж вздрогнул.- Я за каждого погибшего сердце рву на части. Просто столько погибло уже бойцов под моим командованием, что сердце давно в труху расхреначилось.

Тысячи легли в землю, сотни из них по моей вине или оплошности. Каждый день и каждую ночь казню себя. — Я говорил правду. — Только смысл в горестях и самобичеваниях? Им уже не больно и если Бог есть, то всё у них должно быть хорошо, потому что заслуживают наши погибшие товарищи только самого лучшего посмертия. Думать нужно о живых. О тех кому еще можно помочь. А Сорокин. Кто-то должен был остаться прикрывать наш отряд, а на нём косяк. Если выживет, то поумнеет, нет, значит не судьба.

Спустя несколько минут активной стрельбы пулемёт замолчал.

Больше Сорокина мы не видели. Голос мне потом сообщил, что пулеметчик погиб, прихватив с собой десяток фрицев.

Мы ускорили своё движение.

Был немаленький шанс, что через очень короткое время за нами двинутся немецкие следопыты со специально обученными собачками. Если они, конечно, имеются в этом глубоком спокойном тылу.

Мы на всякий случай поставили несколько растяжек, посыпали табачку с перцем для братьев наших меньших, прошли по руслу ручья выше на сто метров.

После чего добрались до своих машин, сели на них и поехали прочь.

Нас ждали наши товарищи в Белорусском лесу, а меня сверх того молодая жена.

По пути на свою партизанскую базу мы из остатков взрывчатки трижды подрывали железнодорожные пути, передвигаясь по Западной Белоруссии в хаотичном порядке.

Немцы после взрыва моста натурально озверели: подняли по тревоге все свои гарнизоны в поисках дерзких диверсантов, объявили большие награды за наши головы для полицаев и местных националистов.

Их ярость подогревал тот факт, что я напоследок не удержался и немного похулиганил: оставил раненому фельдфебелю записку со следующим текстом «Из России с любовью». После нашего Кенигсбергского вояжа этот слоган стал визитной карточкой партизана Пухова, заставляющей захлёбываться гитлеровскую верхушку от бессильной ярости.

Голос мне рассказал, что про наш налёт на немецкий порт с восторгом написала наша «Правда» и «Красная звезда», а британские и американские газеты тоже отозвались крайне одобрительно.

Многих немецких обывателей сильно напугал не сам факт диверсии, а именно надпись, ироничный подтекст, обещание, угроза, скрытая в ней: мол, мы русские, рано или поздно придём к вам на немецкую землю и всех вас здесь перелюбим как следует.

Из-за взрыва моста логистика немцев по снабжению Восточного фронта сильно усложнилась, тем более что мы как раз по пути домой постарались подорвать заодно еще обходные железнодорожные пути.

До базы мы добирались почти три дня, успели несколько раз поучаствовать в перестрелках, так как Голос был не всесильный и не всегда мог уберечь от нечаянных встреч с противником, но от основных засад и бед все-таки отводил. Партизаны Лукьянчиков и Башибурдыев получили в коротких схватках с фрицами лёгкие ранения в руки, не мешающие двигаться и воевать. И всё.

На базе я почти сутки отсыпался, так как во время рейда не мог себе позволить спать как следует, работая за навигатор вместе с Голосом. Так всё время находился в полудрёме. По прибытии только смог обнять встречавшую меня у командирского блиндажа супругу, радостную и тревожную одновременно. А вдруг меня убило или ранило? И сразу же вырубился на моем топчане.

Голос в рамках изменения концепции нашего сотрудничества рассказал, что информация, которую он предоставляет по моему запросу, имеет разный «вес» и соответственно несет разные затраты энергии. Одно дело предоставить сведения о ближайшем эшелоне с боеприпасами, или засевшем в засаде неподалёку отряде немецких егерей, другое дело стратегическая информация про положение дел на фронте, где требуется сканировать расположение и движение миллионов солдат и десятков тысяч единиц техники.

Хоть ограничения эксперимента на сто запросов перестали быть актуальными, но с другой стороны, и бесконечный запас энергии, доступный Архитекторам реальности тоже исчез. Остался лишь тот объём, который уже был выделен Голосу. И он не был слишком уж великим. Закончится энергия, придёт конец и моим чудесам.

Поэтому из экономии Голос попросил по возможности не задавать больше никаких глобальных запросов, только очень конкретные и максимально лёгкие. Когда проедет немецкий состав с боеприпасами или где стоят немецкие патрули, а не обстановку на фронте под Ленинградом и Москвой.

На ликвидацию «нашего» полицая мы выдвинулись группой в три десятка бойцов.

Чтобы запутать встреченные патрули противника, мы одели своих бойцов частично в трофейную форму егерей, а кого-то обеспечили белыми повязками полицаев. Мол, небольшая мобильная команда болтается в поисках партизанских разведчиков, на трех конных повозках.

Лыхнович располагался довольно далеко от партизанского края, поэтому, видимо, не сильно боялся нашего возмездия. Будь этот гад поближе, мы давно его закопали бы в землю за его зверства.

Лыхнович был урожденным украинским западенцем. Больше москалей и комиссаров он ненавидел только евреев и поляков. Учитывая бурную историю европейских стран, неудивительно, что соседи друг друга активно недолюбливали, явственно помня взаимные грабежи и резни, которые периодически устраивали друг другу.

Пока что бесчинствовать по отношению к белорусам, полякам и русским Лыхновичу его хозяева немцы строго-настрого запретили. Они ещё надеялись привлечь жителей Белоруссии на свою сторону обещаниями разогнать колхозы и вернуть нормальную рыночную экономику. Поэтому старались без необходимости не драконить местное население.

А вот евреи были не в счёт, их фашисты за людей не считали. Заодно по мнению немецкого командования зверства в их сторону пугали другие национальности и помогали держать их в узде.

В городок мы въехали когда уже смеркалось. Немцы пропускали нас без особых проблем, принимая за своих.

Пару патрулей сунулись было проверить наши документы, только вот не нашли к чему придраться., так как мы показывали бумаги, оставшиеся от егерей, неудачно пытавшихся взять нашу партизанскую базу. Документы еще не успели устареть и потерять актуальность.

Особенно любопытным я коротко отрывисто бросал:

— Ищем партизанских связных и подпольщиков. Почему не через гестапо? Пока эти тыловые крысы почешутся, красные выродки до Сибири успеют убежать. Через Индию. Не мешай нам, камрад, ради Бога и фюрера, время дорого. Наш обер-лейтенант уже давно мечтает о звании гауптмана и железном кресте. Вот мы и кружим по этой проклятой местности как собаки в поисках блох.

Въедливый фельдфебель, который с подозрением смотрел на наши бумаги и не сильно арийские рожи спросил недоуменно:

— У тебя какой-то акцент странный, камрад.

— Я фольксдойче, камрад, из Эльзаса, — сказал я с усталым видом. — до сих пор по французски говорю лучше чем по немецки.

И выдал несколько фраз на довольно хорошем французском. Это меня белоэмигрант Беляков научил по моей просьбе на всякий случай. Кроме того, он также неплохо потренировал меня и по немецкому языку. Оказалось, что после революции до того как осесть в Югославии он несколько лет жил в Берлине, где довел свое знание немецкого до совершенства.

В уроках со мной он сразу же выявил мои низкие лингвистические способности и бесполезность выработки мною идеального берлинского акцента. Гораздо перспективнее по его мнению было закрепить именно эльзасское произношение, для чего Беляков заставил меня заучить несколько десятков фраз на французском и несколько народных французских песен. Мол, эльзасские немцы многое переняли от французов.

— Но арийская кровь внутри меня не хуже чем у тебя, камрад. — сказал я настолько сердито, что фельдфебель предпочёл нас отпустить подобру-поздорову. А то сильно было похоже, что ему вот-вот прилетит в ухо от чересчур бодрого егерского унтера, крайне гордящегося своей арийской кровью. Судя по гнусной роже не слабо разбавленной примесью проклятых лягушатников.

Лыхнович, как мне подсказал Голос, уже отдыхал от трудов неправедных в частном доме с неплохой личной охраной. Хоть партизанский край и был далековато, но больно уж плохие и кровавые дела он творил якобы на благо Рейха, поэтому справедливо опасался не только партизан и подпольщиков, но и родных и близких своих жертв. С ним всегда находилось минимум десяток приспешников с оружием.

Лыхнович и его подельники отжали под себя дом бывшего председателя райкома. Красивые кованые ворота, два этажа из хорошего красного кирпича. Не бедствовал народный слуга советов до войны, ох, не бедствовал.

Громкий уверенный стук в дверь не вызвал никаких вопросов и особых подозрений у Лыхновича. Периодически его команду вытаскивали на расстрелы евреев и коммунистов.

Сами немцы предпочитали не участвовать в подобных мероприятиях, считая, что расстрелы крайне негативно влияют на боевой дух солдат. Зачем калечить психику своим бойцам, когда можно использовать местных подонков?

После победного окончания войны наиболее замазавшихся приспешников можно будет публично судить за их преступления и на глазах народа публично казнить, чтобы успокоить местное население тем что справедливость и правосудие восторжествовало. Сплошная выгода немецким хозяевам.

Правда один из подручных Лыхновича пытался было поворчать:

— У вас вон свои полицаи имеются, зачем вы нас дёргаете на ночь глядя? — лень ему было подрываться от накрытого стола с горилкой.

Я ему быстро объяснил ситуацию:

— Вы есть русский шваль, отбросы, недочеловеки. Подонки стрелять мирные жители.

Они есть приличные людьми, немного чуть-чуть недоарийцы. Не повезти чуть с родители. Хороший боец, не палач, они не стрелять в пленных. Они стрелять в вооружённых партизан, храбро воевать, много зарабатывать.

— Я не русский, я украинец, — возразил с гордым видом подручный Лыхновича. Усы, чуб, вылитый казак с картины про составление письма султану.

— Нет разница, славянский слуга немецкий хозяин. — сказал я спокойно. — Будешь пререкаться, мы тебя немного расстреляйт и немного хоронить под забор как бешеный Шарик.

«Казак» налился гневом, но спорить дальше не решился. Больно уж я многозначительно поглаживал свой МП-38.

Сам Лыхнович выглядел как располневший на посте сельский батюшка, добродушный, весёлый и миролюбивый. И не скажешь по нему, что садист, насильник и убийца. Разве что глаза у него были мутные поганые, постоянно бегали.

Лыхнович попытался перед поездкой в лес на расстрел партизан заехать в комендатуру и подтвердить задание на исполнение, но главное прогарантировать вознаграждение за него. Чтобы не работать за бесплатно.

— Надо быстро, бумажка потом. Наш командир договориться с ваш комендант за три бутылка хороший французский коньяк.- торопил я его. — Пока партизанен не отбить свои пленные обратно. Мы и так бегать за ними три неделя. Устать как Бобик.

— А нам что? — опять возник недовольный подручный Лыхновича. — Тоже коньяк? Я бы…

— Вам сосать Шарик, — ответил я и показал на партизана Волкова, который был уже знаком с этой шуткой. — Расскажи этим недоумкам про Шарик и пожар в колхоз.

Волков, посмеиваясь, пересказал полицаям анекдот про Шарика и перспективу.

Те почему-то юмор не оценили. Очень сильно насупились. Зато я ржал как лошадь.

— Ладно, я шутить, все премии вам оформить через ваш комендант и наш отряд тоже премия. — сказал я чтобы их ободрить. И даже помахал толстой пачкой рейхсмарок. — Два десятка партизанен. Сто марок один пиф-паф. Две тысячи прибыль. Патроны наши.

— Неужели у вас не нашлось никого кто бы исполнил пленных партизан? — удивился Лыхнович. — За такие деньжищи?

— Пленных партизан- мужик пиф-паф сами, нет проблема, пленных баба-партизан, девка-партизан, дети- партизан… не нашлось. Наши зольдатен и полицаен бой… цыыы. Не палач.- ответил я, безжалостно коверкая русский. — Молодые девки можно пользовать перед пиф паф, если хотеть, есть красивые, жаль что партизанен и рюсский. Так бы я жениться и увезти домой Бавария молодой грюдастый блондинка. Мама давно хотеть белокурый внуки.

Предатели немедленно оживились, услышав про молодых красивых партизанок, и вполне охотно поехали за нами на двух своих подводах с лошадьми.

Неподалёку от города мы их и прикончили на обочине.

При чем полицаи до самого последнего момента радовались случайному заработку и очень активно обсуждали возможность «пощупать» молодых грудастых партизанок, а также спорили кто будет первый, и как будут делить баб.

Когда их обезоружили и поставили в линию, Лыхнович и «казак» резво упали на колени, вымаливая себе жизнь. Вся псевдо казачья украинская спесь мигом с них слетела. Такие «герои» только против беззащитных могут из себя чего-то строить, а сами умирать не готовы.

— А те евреи, что вы стрелять, у вас пощады не вымаливать? Тьфу ты, привязался баварский акцент вместо рязанского.

Если знаете что-то ценное за что можете купить свою жизнь, то быстро рассказывайте, не молчите. — велел я. — На жалость не давите, с начала войны прошло уже несколько месяцев. Вся жалость в июне-июле у нас закончилась. Очень много друзей и товарищей успели схоронить. Да и слишком много на вас безвинной крови висит. Столько никакой поп не отмолит, никакое партсобрание не простит. Но вдруг действительно что-то знаете…кайтесь, дети божии…

Полицаи начали говорить много, но не по делу, в основном напирали на то что раскаялись, осознали, готовы искупить.

Лыхнович давил на наличие шестерых маленьких детей от разных баб, которых после его смерти некому будет кормить. Разве что полицаи поведали про несколько захоронок с ценностями, отобранными у расстрелянных евреев и утаенных от своих германских хозяев. На прощение не заработали, но купили себе несколько минут жизни и лёгкую смерть.

Этих тварей партизаны, помня их зверства, расстреливали с особым удовольствием. И без малейшего сомнения в том что нужно лишить жизни ближнего своего. Не были эти подонки ближними, да и вообще не были людьми.

По просьбе Ветрука мы положили на грудь Лыхновича на белой бумаге написанный каллиграфическим почерком нашего комиссара подробный перечень его подвигов ( Лыхновича, разумеется, не комиссара), за которые он был приговорён к расстрелу, а так же предостережение остальным вступившим на путь сотрудничества с немцами, что награда обязательно найдёт остальных «героев».

Если, конечно, те не перестанут терроризировать местное население и не займутся своими прямыми обязанностями по поддержанию порядка на территории Белоруссии. Потому что как не горько это признавать, но некоторая часть окруженцев вопреки призыву партии и правительства не пошли в партизаны, а наоборот сбились в банды и занялись грабежами местного населения.

Вот с такими вот «героями» полицаи и должны были воевать, чтобы не получать от нас, партизан, по по щам.

Мы проехались по захоронкам казненных подонков, собирая ценности для нашей партизанской казны. Расстрелянные пытались было продлить свое существование сказками, что никто их клады кроме них не найдёт. Наивные чукотские парни. Благодаря Голосу я иголку мог найти не то что в стогу сена, а в дремучем белорусском лесу.

Благодаря изъятым ценностям и деньгам мы сможем через Жана выкупить ещё какое-то количество наших пленных. Кроме того, несмотря на обещания и посылки с Большой земли перед нами крайне остро стоял вопрос заготовки продуктов длительного хранения на зимний период. В Москве тоже не все жрали сейчас осетрину, поэтому на неё в плане снабжения мы сильно не надеялись.

Как я знал из истории, а Голос подтвердил, многие партизаны 41 года не дожили до весны 42 ого во многом из-за отсутствия продовольствия. Немцы довольно удачно блокировали партизанские отряды в глубине лесов, а зимой партизаны были вынуждены оттуда вылезать чтобы не помереть с голоду и натыкались на засады немецких егерей и полицаев.

А вот за драгоценности и золото можно было выменять у немецких интендантов вполне качественные немецкие консервы и тем более охотно они избавлялись от трофейной советской тушёнки. Потому что благодаря мудрым решениям некоторых высокопоставленных советских руководителей очень большой объем приграничных складов просто ломился от запасов и достался фрицам целыми и готовыми к использованию.

Учет и контроль за трофейными продуктами у немцев был поставлен довольно плохо, что открывало довольно большие возможности для интендантов для обогащения, а для нас дополнительные источники снабжения.

Когда мы вернулись из успешного рейда на базу, комиссар порадовал нас дополнительным заданием от Москвы: приблизительно в сотне километров от нашей базы немцы устроили разведшколу для диверсантов.

Очень уж понравилось гитлеровскому командованию результативность подразделения Бранденбург-800 в самом начале войны, и оно решило растиражировать этот успех.

НКВДшники успели поймать в Москве и неподалёку нескольких выпускников этого нового образовательного учреждения. И настолько сильно им не понравились качество документов, навыки и специальности обученных под Минском студентов, что Москва категорически потребовала от нас закрыть это образовательное учреждение. Лучше если окончательно.

Лёгко сказать, но не так легко сделать, как думали кремлёвские мечтатели.

Я запросил у Голоса справку об цели и получил следующую информацию: рота охраны, инструкторы, сами обучающиеся в пару сотен рыл. Одного нашего партизанского отряда на эту операцию было явно недостаточно.

Придётся ещё раз собирать общепартизанский сход чтобы соседи помогли нам людьми и вооружением, но сначала нужно очень тщательно продумать этот рейд.

— Комиссар, под эту операцию нам потребуется большой объём взрывчатки и боеприпасов. А мы и так почти под ноль израсходовали то что у нас было на подрыв моста. — сказал я настойчиво. — Нужно запросить у Москвы все необходимо и лучше с запасом.

Пылаев ещё раз внимательно прочитал шифровку и усмехнулся:

— Извините, я не очень внимательно прочитал сообщение центра. Под это дело Москва нам пришлёт не только боеприпасы, но и спецгруппу НКВД. Это будет главным образом их задача. От нас потребуется лишь содействие товарищам.

— Ну раз только содействие, то можно выдохнуть с облегчением. — сказал я, и сильно ошибся.

Спецгруппа прибыла к нам на третий день после принятия радиограммы. Два десятка волкодавов, по уши вооруженных и отлично упакованных. Нам бы такое снабжение.

Их командир, капитан Подводников, правда сразу же попробовал построить меня и подчинить мой партизанский отряд своей группе. Толи молодой ещё, толи борзый, толи глупый, а может просто считал по жизни, что наглость второе счастье.

Выглядел он как парень с плаката: «Иди к нам в НКВД, у нас хорошо». Истинный ариец, только черноволосый как цыган и кареглазый.

— А ты не охренел, капитан, с перепугу? — спросил я ласково после того как он озвучил требования. — Я постарше тебя званием буду, не так давно майора мне дали, да и задач своих мне Москва и так выше крыши нарезала. Тебя с твоей школой мне только не хватало.

— Вам велели мне оказать содействие. — гордо заявил диверсант.

— Там мы сейчас и окажем. Поликарпенко, — весело крикнул я нашему снабженцу. — Выдай товарищам, — сказал я ему когда тот подбежал, — два топора и две лопаты. Они будут рыть себе землянку. Потом выдай им пару удочек и проследи чтобы им показали ближайшие рыбные места.

Пылаев, — это я уже комиссару, — радируй в Москву, что содействие нашим диверсантам оказано, приняли их как родных. Ну или как очень дальних борзых родственников припершихся без приглашения пожить пару лет на наших харчах.

Подводников покраснел, поскрипел зубами, затем решил перестать выдрючиваться:

— Товарищ майор, птенцы этой разведшколы у нас в тылу уже три моста подорвали и пятерых довольно высокопоставленных командиров ликвидировали. При чем учёт идёт тех диверсантов, которые были пойманы или уничтожены. Многие пока шляются по нашему тылу. И каждую неделю их количество только прибавляется. Очень сильно нужна ваша помощь.

— Это другое дело, Подводников. — сменил гнев на милость я. — Помочь поможем. Только давайте сверим наши карты и нашу информацию.

Пока вы к нам добирались, мы немножко нашу местную агентуру подёргали относительно вашей цели. Сначала вы расскажете то что вы знаете о разведшколе, а я уже добавлю свои пять копеек. — Я, разумеется, не стал светить возможности Голоса, как антинаучные и противоречащие атеистическим принципам диалектического материализма.

— Около двухсот обучаемых, месяц-два-три срок обучения в зависимости от задач, выпуск по пять-семь десятков в месяц. — начал бодро рассказывать капитан. — Два десятка инструкторов, несколько человек руководство школы, взвод охраны в пять десятков голов.

— Пока все правильно кроме охраны. Её увеличили до ста человек. В связи с возросшей партизанской активностью. — поправил его я. — А сколько нас с вами там встретит вооружённых бойцов? Есть ли у вас понимание?

Подводников не торопился отвечать. Он всерьёз задумался.

— Там в нашем тылу удалось поймать живыми нескольких выпускников этого заведения и хорошенько допросить. Все они утверждали что рекруты не вооружены. У инструкторов и руководства школы только пистолеты.

Поэтому мы рассчитывали до семи десятков бойцов с немецкой стороны. Однако, с вашими уточнениями получается уже 120 человек. — капитан всерьёз загрустил.

Одно дело с нашей помощью при удаче и хорошей подготовке быстро помножить на ноль семь десятков человек, другое дело когда их больше сотни. Такую толпу можно было просто физически не вытянуть.

А ведь через какое-то время к фрицам наверняка подтянется подкрепление.

— Я вам открою маленький секрет, который не знали ваши засланцы-попаданцы. — сообщил я, пользуясь информацией полученной от Голоса. — В каждой казарме оборудована комната с солидным арсеналом. Разумеется, закрытая на замок пока идёт обучение. В случае нападения наших диверсантов или партизан, руководство школы обязано вооружить рекрутов и использовать их для обороны школы. Поэтому в случае нашей атаки, немцы при необходимости будут способны выставить не 120 бойцов, а на две сотни больше.

Капитан грязно выругался, затем спросил:

— Товарищ майор, у вас самого есть какие-то идеи по этой разведшколе? Может быть у вас какой-нибудь план возник? Потому что те прикидки, которые мне давали в Москве явно сейчас не сработают. Только свою группу разменяю на какое-то количество фрицев. Не факт что это будет хороший размен. — он покачал головой, затем хлебнул из кружки горячего кипятку заваренного с ароматными лесными травами, принесенного нашей поварихой.

У нас подвоз чая и кофе был крайне нерегулярным (только если из трофеев), поэтому несколько наших товарищей из небоевого состава довольно много времени уделяли заготовке всяких разных лесных трав, богатых витаминами и годных для травяных чаев. Большая часть этого богатства сушилась на зиму, но какие-то мы потребляли уже сейчас. Потому что витамины были нужны организму не только зимой.

— Нужно будет собрать большой сборный партизанский рейд. — сказал я по размышлении. — Благо разведшкола находится для секретности довольно далеко от населённых пунктов, на территории бывшей чести красной армии.

Перережем телефонную связь, закидаем школу минами из миномётов хорошего калибра, тех кто уцелеет уничтожим.

— План хорош, только мы без миномётов прилетели. Максимум что прихватили с собой — это взрывчатку. — развел руками Подводников.

— У Иванова, нашего соседа, было несколько трофейных миномётов 8 cm Granatwerfer 34 (8 cm GrW. 34). Только вот с боеприпасами у него совсем туго. Потратились на предыдущих операциях. — сказал я. — Может быть Москва пришлёт трофейные боеприпасы к ним?

Капитан скептически усмехнулся.

— Вряд ли сейчас у нас там много трофейной техники и боеприпасов. Пока их будут искать по фронтам и собирать, а потом сбросят в ваши леса, зима не только начнётся, но успеет закончиться. Лучше запросим несколько наших минометов с боекомплектом и товарищей умеющих с ними обращаться. Учитывая важность нашего задания уверен, что через два-три дня будет у нас подмога.

Подводников несколько переоценил свою значимость: миномёты и расчёты к ним прилетели к нам только через неделю.

Впрочем, вероятно эти специалисты были слишком важны для остановки рвущегося к Москве противника, чтобы их, свободных для заброса в тыл врага, просто так можно было найти в армейских закромах.

Поэтому пришлось родному ведомству изыскивать собственные резервы: судя по форме минометчики были из НКВД.

Их главный старшина Найденов, по виду добрый дядька с пузиком и глазами матерого убийцы сразу же после быстрого перекуса присоединился к обсуждению операции.

Предварительный план он одобрил, разве что немного по другому расположил на схеме миномёты и потребовал дополнительную охрану для расчётов.

— В бою, — пояснил он с деловым видом, — минометный расчёт, впрочем как и пулемётчик, основная приоритетная цель для противника. Если уничтожил чужие огневые точки и сохранил свои значит ты выиграл бой.

На рассвете мы выдвинулись в сторону разведшколы на повозках с лошадьми. Наш единственный транспорт и продовольственный запас на зиму.

Пока ждали миномётчиков мы успели договориться о взаимодействии с отрядами Иванова и Рыкова, а также Петрова и Желобова. Каждый сосед выделил нам боевую группу под три десятка бойцов, вооружённых минимум парой пулемётов. Кроме того они поделились конным транспортом, так как своего у нас не хватило чтобы перевезти всю сборную группу до цели.

Согласно схеме операции каждый отряд прикрывал своё направление вокруг разведшколы чтобы противник не смог сбежать из-под обстрела.

Я ехал впереди сборного отряда, помогая обходить немецкие засады и посты, с помощью Голоса, используя его как навигатор. Несколько раз мы были близки к столкновению с немецкими патрулями, но каждый раз чудом уклонялись от обнаружения.

Мое сердце от избытка адреналина в течении всей поездки колыхалось в районе горла.

Конечно, у нас были с собой аусвайсы от Минской администрации, купленные через Жана за очень хорошую сумму немецких марок, но они мягко говоря не объясняли потенциальным проверяющим большой обоз хорошо вооружённых мужчин.

По ним максимум пара-тройка телег могла проехать, причём без оружия, потому что в последнее время любой груз немцы шмонали особенно тщательно, ища взрывчатку и оружие.

Я почему-то думал что разведшкола находилась в новых зданиях красной армии, построенных уже при советской власти и захваченных фрицами. Но оказалось это не так.

Из бинокля мне виделась старая основательная дворянская усадьба с несколькими постройками вокруг основного здания.

Старшина миномётчиков, поглядев на это дело, озадаченно чесал затылок. Усадьба была построена на совесть.

— Такую красотень не миномётами нужно гасить, а гаубицами. При чём хорошими калибрами. — сказал он и выругался.

— Ничего, — бодро отозвался Подводников. — Под утро, когда сон особенно сладок закидаем минами, причешем пулеметами, тех кто выжил закидаем гранатами. А какая у нас ещё есть альтернатива? Днем их с разбегу не взять. Вон вышки с пулемётами. Ночью врасплох не застать, видите тех овчарок? Главное не забыть перерезать телефонный кабель.

— При чем самое забавное, что телефонных кабелей у них тут аж две штуки. — добавил я, делясь информацией, полученной от Голоса. — Один хорошо так вкопан в землю.

— Откуда знаете? — удивился капитан.

— Местные жители видели как фрицы обустраивались и приметили. Один из них мне на ухо напел. — ответил я заранее заготовленную легенду.

Капитан уважительно покивал, а вот наш главный диверсант Вахромеев еле слышно хмыкнул. Он был в курсе моих экстрасенсорных способностей.

Утренняя побудка для рекрутов разведшколы оказалась более ранней чем они рассчитывали. И куда менее приятной чем обычно. Хотя и до этого инструкторы их гоняли как сидоровых коз, но хоть минами не обстреливали.

Рекрут Смирнов проснулся от визга мин, грохота взрывов и тряски здания.

Их инструктор, ротмистр царской армии Обручев, ненавидящий советскую власть и триэсэрию до стиснутых зубов, с матом бегал по казарме, пытался поднять своих подопечных и одновременно искал ключи от арсенала.

В этот момент рядом с казармой разорвалась мина, и осколки, залетевшие через разбитое окно, посекли Чудинова и Жарикова, двух соседей Смирнова по казарме. Чудинова сразу насмерть, а Жариков завопил-заверещал от боли в животе, и упал на деревянный пол, обливаясь кровью.

Смирнов шустро нырнул под кровать, в надежде, что железная основа и сетка под матрацем хоть как-то его убережёт от осколков.

Хотя толстые стены усадьбы не поддавались калибру мин, но широкие окна способствовали залёту внутрь здания большого количества осколков.

Кроме того, нападавшие к минометам подключили пулемёты, которыми сначала сняли охрану с вышек, а затем стали проходиться по окнам, наказывая любопытных и подавляя любое активное сопротивление.

Смирнов лично видел как Оболенский, рекрут из Югославии, из бывших, добровольно приехавший воевать на родину предков с Советами, зачем-то высунулся в окно и получил пулю от соотечественника прямо в глаз.

Сам Смирнов относился к советской власти достаточно неплохо. Многие вещи в ней его бесили, особенно излишняя идеологическая пропаганда, но для него, выходца из обычной крестьянской семьи, при ней возникли возможности. Например, пойти служить в армию, получить образование, выслужиться до солидных чинов. Советская власть, почистив романовскую и дворянскую верхушку, сильно облегчила социальные лифты для простого народа.

В разведшколу он решил податься от безысходности. В концлагере был выбор или мучительно подыхать с голоду или сотрудничать с немцами.

После начала войны Смирнов быстро попал в плен, оказавшись в окружении и расстреляв из своей винтовки весь положенный боезапас. Последнюю пулю для себя оставлять он не стал, считая это комиссарской дуростью, а всадил в какого-то немецкого фельдфебеля. Куда лучшее применение для боеприпаса созданного советским рабочим.

После обучения в разведшколе Смирнов надеялся затеряться где-нибудь в глубоком тылу Красной армии или в крайнем случае сдаться органам госбезопасности, хотя в гуманность последних не верил совершенно.

Выполнять задания немцев по взрыву объектов красной армии, как и рисковать своей шкурой ради Рейха, Смирнов не собирался. В победу Германии он не верил несмотря на её несомненные успехи в первые месяцы войны.

Смирнов прекрасно помнил из истории Отечественную войну 1812 года, когда огромная европейская армия Наполеона практически целиком растворилась на просторах необъятной России, хотя изначально ее наступление тоже было довольно успешным.

Попав в величайшую мясорубку истории, он не будучи героем, только хотел выжить, и сейчас под обстрелом лежал под старой железной кроватью молясь всем богам, чтобы пронесло.

После сумасшедших вояжей на Украине, в которых он уцелев лишь чудом, Петру Найденову присвоили звание майора НКВД, наградили орденом Красной звёзды и дали команду набрать мобильный отряд вроде того, с которым он тормозил наступление немецких танков, но побольше, численностью в пять десятков бойцов, на восьми грузовиках.

Ему в подчинение было передано десяток сапёров, несколько снайперов (правда не сильно опытных), дюжина пулеметов и даже два зенитных ДШК с зенитчиками на случай если мобильную группу будут выслеживать с неба немецкие штурмовики.

Из старого состава группы, к сожалению, погибли сапер Иванов и водитель Марченко, зато уцелел вместе с трофейным пулемётом мг-34 боец Трунов, а красноармеец Петров, получивший ещё одну рану и орден, уехал лечиться в госпиталь.

Кроме того Найденову выдали приказ, дающий возможность временно переподчинять себе любые воинские части и командиров вплоть до генералов.

Разумеется, военным это не понравилось.

Полковник Зубров командир полка 13ой армии Брянского фронта, усталый, замотанный, не бритый, не скрывал своего недовольства, читая письменные полномочия Найдёнова:

— Очень странные формулировки, товарищ майор. Что за временное подчинение в пределах компетенции? И вообще говорите прямо: зачем вас прислали? Шпионов искать? Диверсантов ловить?

Майор НКВД спокойно пожал плечами:

— Помочь вам укрепить оборону. Есть информация о возможном наступлении на вашем участке крупной танковой группировки немцев через три дня.

Глаза Зуброва изумленно расширились:

— Танки? Здесь у меня? Сколько?

— До сотни танков. Или больше. Точно неизвестно.

— Тогда нам трындец. — выдохнул полковник.

— Не всё так однозначно, товарищ полковник, у нас уже есть хороший опыт борьбы с танками с помощью минных полей. — покачал головой Найденов. — У меня с собой десять опытных сапёров и большой запас противотанковых мин.

Те направления что не удастся заминировать, перекроем противотанковыми рвами. Для этого и нужны ваши орлы, товарищ полковник. Много рук и много лопат.

— У меня после месяца боев состав полка менее половины от штатного. — кисло сказал Зубров. — Если всех бойцов кинуть на рытьё рвов, то за трое суток, они умаются вусмерть и фрицы нас потом голыми руками возьмут.

Найденов задумчиво почесал подбородок. Звучало разумно.

— Буду привлекать побатальонно. Первые сутки работаем на участке первого и второго батальона, вторые сутки на участке третьего, затем доделываем и закрываем слабые места.

Половину суток ваши красноармейцы будут копать, другую половину отдыхать и отсыпаться.

Полковник перестал хмуриться:

— Тогда нормально. Ещё вопрос: у нас боекомплект меньше всяких норм. Для прикрытия второстепенного направления худо-бедно сгодится, а вот если вы правы и сюда фрицы попрут как на праздник, то мы быстро сдуемся, как проколотый шарик. — полковник слегка помялся прежде чем спросить, — у вас в НКВД снабжение идёт из других источников. Можно ли по вашей линии нам патронов и снарядов подкинуть?

Найденов потер виски:

— Я запрошу, но ничего не обещаю. Нас затарили с небольшим запасом, частично поделюсь. На ваш полк несколько ящиков с пулями и гранатами это, конечно, капля в море, но хоть что-то.

— С миру по нитке нищему кафтан,- улыбнулся командир полка. — Чаю будете? Или чего покрепче?

— Чаю, — попросил майор, — чего покрепче вечером лучше, перед сном по глоточку.

— Ваня, тащи чай, печенье и две кружки, — крикнул Зубров своему адъютанту.

В согласованное время под утро наиболее физически крепкие двенадцать человек тихо полезли по лестницам на пулеметные вышки. Еще пару десятков человек метнулись к охранникам, разгуливающим по периметру, размахивая ножами.

К сожалению, совсем без шума начать восстание не удалось, несколько немцев- охранников прежде чем их зарезали, успели пошуметь, поорать, парочка даже пальнули из своих винтовок.

Матвеев быстро поднимался по лестнице, проклиная своё тело за слабость. Месяц голодного существования превратил его в живого скелета.

Сверху выглянул немец с винтовкой, с удивлённой сытой харей. Он явно не ожидал, что ослабленные от голода пленные способны на какое-то сопротивление.

Матвеев прицелился и меткой пулей отправил охранника обратно в будку, раненого или убитого, после чего с ускоренной скоростью полез дальше.

В будке пулеметчик в отчаянной спешке снаряжал свой пулемёт для стрельбы. Его руки тряслись от страха и адреналина.

Матвеев успел выстрелить первым, после чего несколько секунд стоял на месте тяжело дыша как будто только что пробежал много километров со спринтерской скоростью.

— Сдвинься в сторону, сержант, не стой как столб, — крикнул сзади его второй номер Прутков. — Скинь пока фрицев вниз, чтобы места не занимали, — попросил он Матвеева, — а я займусь пулемётом.

Матвеев с трудом поднял и вытолкнул вниз сначала одного фрица, затем другого. Все они немало весили, отъелись на усиленных пайках, а его силы были сильно подорваны месячным голоданием.

Местное население и подполье, конечно, старалось их подкармливать, но всех усилий хватало лишь на то чтобы красноармейцам не сдохнуть с голоду. Лагерное начальство имело цель уморить как можно большее количество советских пленных с голода. Не нужно было Третьему рейху столько рабов, умевших обращаться с оружием.

Тем временем Прутков развернул пулемет в сторону ближайшей пулемётной вышки.

Там немцы, к сожалению, ворон не ловили, а потому вовремя заметили ползущих по лестнице военнопленных и пристрелили их из винтовки. Сейчас же они поливали восставших смертоносными пулеметными ливнями.

Прутков дал пристрелочную очередь, а второй метко нейтрализовал немцев на вышке, затем развернулся к следующей пулемётной точке, где охранники тоже смогли отбиться от атаки пленных по лестнице.

Несколько очередей, и сопротивления немцев и здесь оказалось подавлено.

Прутков опять передвинул пулемёт, целясь в казарму, откуда по команде офицера стали выбегать охранники с винтовками и автоматами.

Самые прыткие из них упали на землю, осторожные успели заскочить обратно.

К казарме метнулись несколько красноармейцев и кинули внутрь гранаты, немецкие колотушки.

Взрывы подавили желание фрицев сопротивляться. Десяток уцелевших крикнули просьбу не стрелять и не кидать гранаты.

Им позволили выйти, семерых связали, а троих, замаранных в зверствах над пленными, тут же расстреляли.

Матвеев спустился с вышки, организовал распределение оружия и продуктов между пленными, затем потащил одного из охранников к трезвонящему в казарме телефону.

— Скажешь что бунт пленных подавлен, потерь нет, всё хорошо. иначе пристрелю. — строго велел ему Матвеев.

Сержант специально выбрал самого испуганного из вертухаев. Сейчас восставшим было необходимо выиграть время чтобы замедлить реакцию немцев.

Дрожащий от страха немец снял трубку и, слегка заикаясь, рассказал что ему велели.

— Ты чего заикаешься, камрад? — дружелюбно спросил дежурный из комендатуры.

— Пленные были вооружены ножами и едва не зарезали старину Гельмута. Я испугался. — стал быстро импровизировать немец. А куда деваться? Жить-то хотелось.

— Тебя бы в пехоту, да на фронт, камрад, — рассмеялся дежурный.

— Боже упаси, не так страшно как в тебя стреляют, как топать по сорок километров в день по скверным русским дорогам. Я лучше пленных поохраняю. — отозвался охранник.

Дежурный еще раз рассмеялся, пожелал хорошего дня и повесил трубку.

Охранник испуганно посмотрел на Матвеева.

— Будешь вести себя смирно, останешься в живых, — сказал тот устало, — иди к своим. Свяжем тебя и твоих камрадов, и засунем вас куда-нибудь в уголок, чтобы не отсвечивали.

Пленные быстро жадно ели каждый свою небольшую порцию еды, Матвеев решил тоже перекусить, пока не прибыли товарищи из Минского подполья.

Кто-то из пленных умолял-требовал добавки, ему отвечал авторитетный бас старшины Сидорчука, поставленного на хозяйство восставших:

— С голодухи нельзя сильно наедаться, боец. Так и концы отдать недолго. Через два часа ещё выдам всем по немного еды. А пока терпи. Водичку похлебай.

Представители подполья появились почти сразу же после освобождения лагеря.

Один молодой с красивым аристократическим лицом франтовато одетый выглядел недорезанным буржуем или даже дворянином, второй постарше с добрым крестьянским лицом и печальными глазами матерого убийцы сразу же заявил с деловым видом:

— Майор НКВД Пухов, беру командование в лагере на себя.

— Сержант Матвеев, — руковожу восстанием. Рад снять с себя ответственность. Какие будут приказы? И какие у нас планы?

— Захватим Минск, затем через Брест широкими танковыми клиньями атакуем Кёнигсберг. Танкисты надеюсь есть среди ваших товарищей? — сказал майор с серьёзным видом, затем, когда Матвеев изумленно вытаращил глаза, усмехнулся:

— Шучу, Матвеев, будем прорываться из города несколькими группами в лес к партизанам. По пути постараемся подорвать ряд вражеских объектов. Если получится. Большинство из вас поляжет, но лучше погибнуть в бою, чем от голода или побоев. Как раньше говорили: на миру и смерть не страшна.

— Оружия у нас маловато, товарищ майор, — нахмурился Матвеев. — Может быть лучше вырываться единым кулаком и всем вместе?

— У немцев в городе гарнизон в пять тысяч рыл. Чтобы нас остановить хватит роты и нескольких пулемётов. Боюсь, что если пойдём одной колонной, то все сгинем.

Хотя давай спросим у местного товарища. Жан, нужен ваш совет. Как восставшим лучше прорываться из города: одной колонной, двумя, тремя или более мелкими группами?

Подпольщик ответил не спеша:

— Немцы довольно хорошо контролируют город. Одну большую группу восставших фрицы довольно быстро заметят, окружат и уничтожат, а несколькими группами двигаться будет легче. Какие-то группы привлекут внимание фашистов и полягут, зато другие под шумок просочатся.

Я мысленно запросил консультацию Голоса.

— Подпольщик прав, я запустил прогноз успешности выхода из города большими и малыми группами. Чем более крупные группы будут прорываться тем меньшее количество военнопленных в итоге уцелеет. Если выходить одной большой группой, то выживших будет меньше 20%, большинство из которых попадёт обратно в плен и тоже в итоге погибнет. Если вырываться шестью группами по числу трофейных пулемётов, то есть очень большая вероятность, что половина военнопленных вырвется из города и доберётся до партизанских баз, а вот другая половина соответственно наткнётся на немецкие заслоны и погибнет.

Более мелкими группами смысла выбираться нету, так как у безоружных военнопленных даже против обычного патруля, вооружённого всего лишь винтовками и гранатами будет слишком мало шансов. Немцы переловят или перестреляют их как зайцев. Шесть групп самое оптимальное число.

Я подумал и согласился с ИИ.

— Народ, слушаем мое решение: делимся на шесть групп по числу трофейных пулемётов. Матвеев, возглавишь одну из групп и подбери командиров ещё на четыре из наиболее авторитетных товарищей. Командиров и заместителей. Шестую группу поведу я лично. Себе и мне тоже найди замов, на случай нашей гибели.

Жан, на вас лежит задание помочь моим партизанам уничтожить основную цель.

Один из подобранных Матвеевым командиров узнал Жана:

— Эй, а я помню тебя, ты же тоже с нами сидел в этом лагере. Тебя ещё такая вот молодка выкупила. — военнопленный показал на себе какого размера грудь была у женщины.- Смотрю ты раздобрел на бабских харчах, парень. Повезло тебе.

— Завидуй молча, товарищ, тому что я молодой и красивый, а ты старый и никому не нужен. — Жан весело рассмеялся и показал ему язык. После чего метнулся из лагеря и исчез в переулках полуразрушенного города.

В Минске он успел изучить каждый камешек во время работы на подполье. На нем лежала главная цель операции, пока Пухов занимался отвлекающим маневром — восстанием заключённых.