Беляков, несмотря на успешный захват лагеря и освобождение большой массы военнопленных, чувствовал себя некомфортно, так как слишком много проблем сразу на него навалилось: людей нужно было накормить, вооружить, разделить на отряды и определить им дальнейшие цели и задачи. Иначе зачем было освобождать?

И если с едой было более-менее нормально, спасибо начальнику лагеря, то с оружием была полная… катастрофа. Охрана лагеря состояла из трех сотен солдат охранной дивизии Вермахта, имела на вооружении восемь пулемётов мг-34, два десятка мп-38 и три сотни винтовок Маузер. Присутствовала ещё сотня гранат и… всё.

На почти двадцать тысяч человек меньше чем капля в море.

Да ещё командир отряда старшина Пухов легкомысленно свалил в турпоездку в Кёнигсберг. Дался ему этот немецкий город. Наши Ленинград и Москва не хуже будут, а Псков с Новгородом ещё и подревнее. То что покупка ружей это прикрытие, только повод, Беляков прекрасно понимал, но не делать же выволочку командиру отряда? На глазах подчинённых.

Авторитет Пухова, не смотря на некоторые странности поведения старшины, был среди партизан непререкаемым. Может быть действительно его на внедрение заграницу готовили? Потому что иной раз как скажет что-то, вроде бы и по-русски и понятно, но в СССР так не говорили. Ощущалась некоторая чуждость, как будто из-за кордона, из семьи белоэмигрантов. Если бы не многократное подтверждение преданности старшины в боях советской родине, то особист уже давно попытался его арестовать и начать колоть на работу с иностранными разведками. А так оставалось терпеть придурь руководства. Не в первой.

Приходивших с работ военнопленных радовали освобождением, а их охранников пленением. Обе категории граждан, и наших и не наших, радовались этому факту как-то не очень искренне. Наши военнопленные, попавшие в приличный лагерь, на хоть и тяжёлую, но с нормальным питанием, работу, необходимость снова встать в строй и воевать до последней капли крови воспринимали без особого энтузиазма. Здесь их не морили голодом, не доводили до отчаяния, у них был неплохой шанс дожить до конца войны живыми и здоровыми, а тут снова предлагают риск гибели в бою. Немцам же плен грозил трибуналом и возможной поездкой на восточный фронт взамен тихой спокойной службы.

Беляков бегал весь в мыле по всему лагерю, отдавая приказы и контролируя их исполнение, знакомясь с освобожденными красноармейцами и выявляя среди них наиболее инициативных и авторитетных, а также ценных для партизанских дел специалистов. Так уж получилось, что он фактически стал комиссаром партизанского отряда и заместителем командира одновременно. Это если не забывать, что контрразведка и поиск потенциальных предателей тоже были на нем.

По размышлению особист решил большинство военнопленных оставить там же где они и располагались до освобождения. Во-первых, девать их всё равно было некуда, а во-вторых, периодически прибывали или отряды с окончания работ или пополнения с восточного фронта под присмотром солдат из охранных дивизий, или привозили продовольствие для питания пленных и персонала.

Приходилось создавать видимость нормального функционирования концлагеря. По крайней мере для сторонних немцев, привозящих продукты. Беляков этих фрицев старался не трогать в надежде, что если они будут возвращаться на точку дислокации, то командование немцев позже узнает о захвате концлагеря. Да и гансов из охранных дивизий, которые приводили новых пленных, скрепя зубами, отпускали, чтобы не допустить преждевременной засветки. Хотя большинство из них были редкостными тварями, замаравшими руки кровью раненых и ослабевших пленных.

Старшина вернулся только к вечеру, когда особист уже натурально падал с ног, настолько он успел устать от командования большим концентрационным лагерем на 20000 душ. Как не странно Пухов действительно привёз с собой ружья. Целых 31 штуку, хоть и бывших в употреблении, но вполне годных для использования. И очень много патронов к ним. От старшины и водителя Иванова ощутимо пахло вкусным пивом, сосисками и очень большим довольством жизнью. Особист почувствовал острую зависть.

Ружьям тут же нашлось применение. Оказалось что неподалёку от лагеря находится лесомассив, где водилось множество кабанов, которые периодически разоряли набегами поля местных фермеров. Собрав команду лучших охотников из бывших военнопленных, мы выдали им ружья, три грузовика приписанных концлагерю и отправили на охоту. В качестве проводников выделили двух немцев из охраны, которые так же оказались охотниками. На следующее утро они вернулись с богатой добычей в виде более двух тонн свежего хотя и несколько жёсткого на вкус мяса кабана. Не так много на 20000 человек, но 100 грамм свинины на заключённого очень неплохая добавка к меню. После этого успеха они стали ездить на охоту каждый день.

Не успел отряд сержанта Лыкова устроиться на перекрёстке и установить пулемет, как на него наткнулся загулявший бюргер. Толстый, с лысиной и в возрасте.

— Хайль Гитлер, — приветствовал тот солдат в немецкой форме с некоторым удивлением.

— Тихо ты, придурок, — зашипел на него Лыков, как самый знающий немецкий среди своего отряда. — Не шуми.

— Вы чего здесь делаете, камрады? — спросил прохожий уже тише.

— Облава на евреев… и коммунистов, — ответил ему сержант сердито, — тихо только, иди домой и ложись спать. Никому не говори. Секретная операция.

— Хочу заявить что ломбардщик Густав Крамер чистый еврей, хоть и имеет немецкие документы. — снова повысил голос бюргер. От него пахло довольством жизнью, шнапсом и женскими духами. А ещё очень вкусными сосисками.

Последний запах совсем испортил настроение Лыкову, систематически голодавшему аж с начала войны:

— Мы в курсе кто еврей, а кто коммунист, а кто агент Англии, камрад. Крамер пока еще нужен фюреру на свободе. Чеши отсюда пока не загребли в армию. Добровольцем.

— У меня бронь с работы, — испуганно ответил бюргер и почесал прочь.

Отбежав на безопасное расстояние он довольно громко попрощался:

— Хайль Гитлер.

— Тише, ты, идиот, — прошипел ему Лыков в след.

Порт мирно спал, а часовые дремали на своих постах и вышках. Во время прогулки Беляков и другие командиры как могли выявили основные схемы расположения охраны. Разумеется, увы, без подробностей.

Разведчики тихими тенями заскользили вперед и попытались тихо упокоить охранников. Первые пару часовых удалось прибить по тихому, а вот третий ганс, перед тем как поймать горлом нож, к сожалению, успел заорать:

— Аларм.

Практически мгновенно включились прожекторы, и началась яростная перестрелка. Я выцелил ближайшего пулеметчика на вышке и срезал его меткой очередью, затем поймал в прицел следующего, но меня опередили. Тот с отчаянным криком мешком полетел вниз.

Немцы открыли ответный огонь, к сожалению, часто вполне прицельный. Рядом со мной упал, поймав пару пуль, красноармеец Рукавишников, весельчак и балагур, возрастом всего в двадцать лет,упал наглухо, без шансов на дальнейшую долгую счастливую жизнь.

Только бы выжил товарищ мой раненый

Ты потерпи, браток, не умирай пока

Будешь ты жить ещё долго и счастливо

Будем на свадьбе твоей мы отплясывать

Будешь ты в небо детишек подбрасывать

Будем, но не Рукавишников.

Я матерился и стрелял в противника, враг огрызался в ответ.

Мы сломили сопротивление охраны порта довольно быстро в течение пяти минут, увы, не так быстро как хотелось бы, но в рамках плана.

Добив последних фрицев, партизаны по моей команде ручейками ринулись подкатывать бочки с горючим под грузовые краны. Впереди бежали товарищи со связками гранат. Перед тем как ставить бочки под краны в кабину бросали связку гранат чтобы максимально нарушить управляющий механизм крана.

Часть партизан под командой Белякова рванули к складам. Возле порта находился большое число разнообразных складов, как крытых, так и открытых, наполненных всевозможными грузами. Сейчас там хранились уголь, топливо, готовые к отправке боеприпасы, оружие, продовольствие. У группы Белякова стояла задача максимально уничтожить, повредить все, что фрицы могли использовать для войны против СССР, или, если будет возможность, прихватить с собой что-то полезное в партизанской деятельности.

В отдалении в городе начала разгораться перестрелка. Это гитлеровский гарнизон просыпался и шёл на помощь своим камрадам в порт. К сожалению, немцы отреагировали на шум в порту побыстрее чем мы надеялись, но тоже в рамках плана.

4 августа 41 года 1.50

Нам почти удалось уехать из порта без проблем.

Буквально парой минут раньше, и мы могли бы махать фрицам платочками из кузовов стремительно уносящихся в даль грузовиков.

Но два десятка фашистов с пулеметом перекрыли дорогу к бегству.

Первый и второй наши грузовики с убитыми водителями ткнулись в обочину, изрешеченные меткими пулями-дурами.

— Нужно их сбить, или хотя бы отвлечь огнём.- крикнул Беляков, подбежав ко мне. Его лицо было грязно и поцарапано. — Возьму десяток товарищей и пару пулеметов. А вы прорвётесь пока мы их пригнем огнём.

— Хороший план, но поменяемся: вы командуйте отходом, а я останусь с товарищами вас прикрывать.- сказал я.

— Товарищ старшина, — попытался возмутиться Беляков.- Для отряда вы гораздо нужнее.

— Это приказ, лейтенант. — рыкнул я, — Я заговоренный, у меня много жизней, а ты точно здесь ляжешь.

Беляков удивлённо похлопал глазами, но спорить с таким аргументом не стал, и прыгнул на машину.

С помощью огня сразу трёх пулемётов мы частично покрошили, частично загнали за угол преграду из фрицев и держали их под плотным огнем, позволяя нашим машинам проехать мимо прячущихся от пулеметных очередей немцев.

Когда последняя машина скрылась за поворотом, я кивнул на грузовик с убитым водителем.

— Давайте едьте за отрядом. Я вас догоню.

Сержант Филиппов попытался воспротивиться.

— Товарищ старшина, вы как командир отряда должны сохранить свою жизнь. Вам надо уезжать. Я останусь прикрывать.

— Отставить, Филиппов. У меня, как у кошки, девять жизней. Вы уезжаете, а я вас догоню. Это приказ.

Сержант смотрел на меня с большим сомнением и явным неодобрением.

— Филиппов, ты же в курсе, что я заговоренный?

— Да, -сказал сержант Филиппов неуверенно. — Мне говорили, что в вас несколько раз попадали пули, а вам хоть бы хны.

— Ну вот видишь. Если вы со мной здесь останетесь то поляжете, а я в любом случае уцелею. Слушай боевой приказ: всем прыгать на машину и сваливать.

Партизаны, недовольно ворча и ругаясь, погрузились в машину и уехали.

А я остался их прикрывать.

Стрелял из пулемета в наступающих фрицев.

Хорошо так, душевно, попал минимум в десяток камрадов.

Однако, когда менял ствол на пулемете, в меня влетело сразу несколько метких пуль.

Я взлетел над портом, с большим удовлетворением наблюдая как горят склады, краны, как несколько продырявленных кораблей тонут у причала.

Внимательный осмотр окрестностей показал, что очень большой склад в отдалении, набитый снарядами и боеприпасами, остался незамеченным для Белякова и его бойцов.

Я размышлял пару минут, а потом воплотился внутри этого склада. С собой у меня было из базового комплекта при воскрешении две гранаты.

Я добежал до двери склада, открыл ближайшие ящики так чтобы боеприпасы не были защищены толстым слоем дерева, вышел из склада, кинул обе гранаты и закрыл за собой дверь.

Раздавшийся внутри взрыв сдетонировал другие боеприпасы и… огромной огненной волной меня опять отправило на респаун.

Я снова завис над портом и с некоторым испугом прикинул, что детонация такого большого склада может разрушить Кёнигсберг ещё задолго да 1945 года.

Впрочем, это была проблема немцев, да и склад для боеприпасов они выбрали не просто так.

Оказалось, что он довольно сильно заглублен в землю, как будто находится внутри большой бетонной чаши, поэтому основная часть взрывов прилетала в эти толстые бетонные стены, разрушая их, но не долетая до города.

Только с десяток снарядов полетела вверх и, падая вниз, угодила в жилые дома.

Печально конечно, но кто всплакнёт о сотнях тысяч советских граждан, уже успевших погибнуть несмотря на недолгий срок Великой Отечественной войны и миллионах, которым только предстояло сгореть в пламени этого страшного конфликта?

Я воплотился уже в городе неподалёку от легкового Мерседеса, в котором дремал водитель в форме СС.

Аккуратно постучал в его окошко, а когда он открыл дверь и спросил какого хрена мне нужно, дружелюбно улыбаясь, двинул прикладом МП 38 ему в нос, затем ещё раз и ещё.

Водитель потерял сознание.

Я перетащил бесчувственное тело на кресло пассажира, сел на его место и завёл машину.

Мерседес ехал очень быстро, плавно, по пути мне пару раз попадались патрули, но они лишь отдавали честь и пропускали машину без каких-либо проблем.

Видимо я цапнул автомобиль какого-то местного деятеля, с которым никто не хотел связываться.

Я выехал из города через Восточные ворота и едва не проехал мимо нашего поста.

Беляков конечно кадр, видимо, в спешке выезжал через другие ворота и забыл про оставленных здесь партизан.

Я остановился, открыл дверь и крикнул:

— Такси до партизанской базы в Белоруссии заказывали?

Партизаны радостно ответили категорическим согласием ехать до Белоруссии прямо сейчас. Оставаться в центре европейской цивилизации их как-то не вдохновляло.

— А что делать с пленным, товарищ старшина? спросил сержант Твенчук, руководивший постом. — С нами он не поместится. И так впритык ехать придётся.

— Дайте ему хорошенько по голове прикладом и сложите в караулку к мертвым фрицам. — по размышлению сказал я. — Эту машину всё равно вот-вот начнут разыскивать. Так что мёртвым пользы он нам не принесёт, а убивать безоружного… вряд ли он, работая водителем, уже на смерть успел заработать.

Партизаны для гарантии дали прикладом винтовки по голове водителя даже три раза, чтобы на совесть, как следует, и занесли его в караулку.

После чего погрузились в Мерседес, и мы с максимально возможной скоростью покатили прочь из города в сторону Белоруссии.

В городе судя по продолжающейся перестрелке ещё оставались наши, только вот вытаскивать их, не рискуя положить имеющуюся у меня в машине четверку бойцов, не было никакой возможности.

У них был приказ после того как порт хорошенько загорится, по возможности тихо вылезать из города, не отсвечивая своей принадлежностью к партизанским отрядам. Судя по громким звукам выстрелов не у всех это получалось.

Я гнал почти на максимуме возможностей машины, делая конечно скидку на свою бессонную ночь и предрассветные сумерки. Смысл был вытаскивать бойцов из города, чтобы угробить их в кювете.

Спустя пару часов и более ста километров я притормозил у обочины.

— Вырубает. Могу уснуть. — сказал я удивленным партизанам. — Кто-нибудь умеет водить машину?

За руль вызвался сержант Твенчук.

— Я на тракторе пять лет в колхозе отпахал. Разберусь. — пояснил он.

— Смотри, Твенчук, не укати в поле молоть озимые. Это всё-таки не трактор. — сказал я весело и, уступив водительское место, мгновенно уснул.

Водителей и желающих лезть к чёрту на рога нашлось аж под три сотни человек. Ровно в четверо больше чем нужно.

Я отобрал четырёх сержантов с глазами, в которых виделись хотя бы проблески интеллекта и поставил им задачу набрать по двойке водителей и десяток бойцов посмелее, в том числе хотя бы пару умеющих говорить по немецки.

После чего дал им по машине, десяток винтовок Маузер на каждого бойца кроме водителей, по несколько гранат и задание въезжать в небольшие населённые пункты, громить местные полицейские участки и продуктовые магазины, пугать бюргеров, запасать топливо для машин, бесчинствовать так с неделю, затем если останутся живы, двигаться к Белоруссии.

Один из сержантов, по фамилии Скорохватов, предложил:

— Давайте мы возьмём ещё по десяток бойцов безоружными, если повезёт, то вооружим их, и раненых прихватим. Им с нами всё равно будет легче двигаться чем грузом висеть на ваших плечах.

— Отличная идея, товарищ сержант. — похвалил я его.

С плеч долой восемь десятков товарищей и самое главное раненые, которых не придется бросать или как-то пристраивать.

Правда еще остались почти две тысячи безоружных красноармейцев, и что мне с ними делать когда фрицы нагонят сюда хорошо вооружённых карателей?

Сдаваться в плен или массово бес толку умирать?

Когда машины разъехались во все стороны, я с оставшимися товарищами дошёл до основного лагеря.

Там немедленно собрал сержантов и наиболее авторитетных красноармейцев.

Народ на меня поглядывал не сильно дружелюбно, некоторые вообще очень даже злобно.

В успешный пеший безоружный туризм до белорусских лесов через земли Пруссии здесь мало кто верил.

Но претензий пока никто в глаза мне не кидал, так как за мной очень прочно закрепилась репутация отморозка, сначала стреляющего, а потом разговаривающего с подстреленными по душам.

6 августа 41 года 11.50

Мы шли вдоль дороги на Восток, периодически останавливаясь на отдых. Шли по бездорожью, по перелеску в надежде на меньшую заметность для противника. Скорость передвижения, конечно, упала до черепашьей, потому что народ был сильно ослаблен скудным лагерным пайком, но зато какое-то время мы беспрепятственно шли мимо засад и ловушек.

Периодически над нами летали немецкие самолёты в поисках групп сбежавших партизан, и мы пытались от них спрятаться в траве или кустах.

Освобожденный народ был мрачен и сердит, а его боевой дух и так не сильно высокий, падал с каждым шагом по земле Восточной Пруссии.

По пути я мысленно ругал и Белякова и самого себя за столь нелепое освобождение бойцов Красной армии из лагеря под Кёнигсбергом. Да, мы устроили неплохой погром в порту, нарушив его нормальную работу на пару-тройку недель. Это великолепный результат. Да, мы уничтожили немало боеприпасов и топлива.

Тоже очень неплохо.

Но был ли смысл освобождать из лагеря такую большую массу людей без шанса обеспечить их оружием и продовольствием?

К счастью, смысл был, и немалый, потому что сбежавших пленных сейчас ловили по всей Пруссии аж целых две пехотные дивизии Вермахта по пути на Восточный фронт, посланные на помощь группе армий Север, увязшей на Лужском рубеже. И на целых десять дней благодаря нам там под Ленинградом воцарилось относительное затишье.

Но об этом я узнал позже.

А пока брел по бездорожью и мысленно казнил себя за то что сдвинул двадцать тысяч человек бестолку из сытого концлагеря на голодную свободу.

И когда после очередного кустарника впереди раздалось на чудовищном русском: " Рус, сдавайтесь.", я честно говоря даже почувствовал некоторое облегчение.

— Безоружным бойцам ложиться, прятаться и потом сдаваться в плен, вооружённым к бою. — крикнул я, кинул в сторону кустов, откуда доносился немецкий голос сразу две гранаты, и резанул по невидимым фрицам длинной очередью.

После взрывов послышались крики, ругань и открылся меткий ответный огонь, который сразу вынес меня в прозрачное состояние, закончив мою очередную жизнь.

Я поднялся над полем боя, осматривая окрестности.

Мы наткнулись на охранную роту Вермахта.

Взрывом брошенной мной гранаты накрыло немецкий пулемёт и обслуживающую его команду.

Красноармейцы Грищенко и Зошенков, суки, сразу побросали винтовки и легли с поднятыми руками, а вот Иванов, молодец, сражался до конца, прежде чем погибнуть, ранил двоих гансов.

А пулеметчик Коркин и вовсе устроил немцам Кузькину мать, расстреляв все имевшиеся у него патроны. При чём он стрелял настолько метко, что положил почти два десятка фрицев,а его самого ответные пули облетали как заговорённого.

Когда бой закончился из-за исчерпания боеприпасов, обозленные немцы не стали брать его в плен, а ожесточённо в течении нескольких минут расстреливали в упор из десятков стволов.

Остальных бойцов немцы взяли в плен без особых нареканий, дав только несколько пощёчин и пинков наиболее бодрым на вид красноармейцам.

Командир немецкой роты, после докладов о потерях и количестве раненых, долго затейливо ругался, а затем решил прекратить преследование партизан и заняться доставкой своих раненых до госпиталя, а пленных до концлагеря.

С нашими ранеными церемониться фрицы не стали. Легко раненых разрешили перевязать и помогать идти, а двоих тяжёлых пристрелили без всякой жалости.

— Голос, а где сейчас Беляков с товарищами рассекают? — спросил я с интересом.

Особист благодаря наличию грузовиков благополучно добрался до Белоруссии, успев проскочить мимо всех засад и кордонов.

Более того по пути он наткнулся на большую группу освобожденных красноармейцев и обменял часть захваченного в Кёнигсберге арсенала на три сотни наиболее ослабевших людей. В итоге две тысячи почти безоружных красноармейцев превратились в 1700 неплохо вооружённых товарищей.

И когда эти товарищи наткнулись на немецкий кордон, то немцы в этой стычке полегли все до единого, не ожидая от бывших пленных такого хорошего вооружения и такой отчаянной ярости. После этого сражения и двух последовавших после, этот партизанский отряд уменьшился до 900 человек, зато тоже смог добиться до Белоруссии с очень хорошим запасом оружия. Многие бойцы тащили на себе по парочке винтовок или пистолет-пулеметов.

Я попросил помощника Архитекторов реальности воплотить меня на дороге перед колонной машин с моими партизанами, которую возглавлял Беляков.

Какие же у них были удивленные рожи, когда они увидели одинокую фигуру в форме старшины погранслужбы СССР голосующую рукой на их пути. Очень долго не могли поверить в реальность этой встречи.

— Товарищ старшина, — от избытка эмоций партизаны полезли обниматься.

— Эй, отставить телячьи нежности. — сердито сказал я. — Хватит меня тискать, я вам девка что ли?

— Товарищ старшина, — ко мне подскочил Беляков. — Как же так, как вы смогли?

— На этом свете, друг мой Горацио, есть много вещей недоступных вашим мудрецам. — ответил я загадочно.

— Куда мы теперь? -спросил особист.

— Снова в Прибалтику громить фрицев. Нельзя им дать возможности окружить Ленинград в блокаду. А значит снова мы будем рвать их коммуникации и пускать под откосы поезда. — ответил я. — Есть вероятность что фрицы немного утомились проверять свои же блокпосты на фальшивость, и мы снова сможем некоторое время использовать эту эффективную тактику.

По дороге в машине Беляков всё пытал меня как я смог провернуть такой трюк.

Я загадочно улыбался, затем рассмеялся:

— Беляков, ты ведь коммунист, атеист и материалист, надеюсь?

Особист кивнул, но как-то неуверенно.

— Попробуй продумать и логически выверить цепочку действий, без божественного вмешательства и поповского мракобесия, как я мог бы это всё провернуть. — предложил я.

— Хорошо, товарищ старшина, есть думать логически. Вы на выходе из порта нашли машину. На ней выехали из города. Но как же угадали направление? Ааа, по пути столкнулись с тем отрядом освобождённых, который мы вооружили. А там всего одна нормальная дорога до Белоруссии. Но куда вы дели машину? Значит, вы не один поехали, а с группой товарищей. И эту группу перед встречей с нами направили куда-то на задание?

— Вот, видишь, всё логично, и главное без всяких там мракобесий. — сказал я с улыбкой. — Правильно, в целом угадал.

Беляков вздохнул с облегчением. Как атеист и материалист, он не любил того чего нельзя объяснить с естественнонаучной точки зрения.

Мы отъехали от запретной зоны на десяток километров, встали на обочине и вместе с командирами отряда стали размышлять как нам добраться до этой базы.

Выдвигались безумные идеи вроде попробовать взять базу по ковбойски, наскоком, днем или ночью.

Или скрытно подобраться, снимая часовых, или…

В итоге решили тормознуть небольшой караван с грузом и с их документами доехать до базы, посмотреть, что там и как организовано.

Сделали ложный проверочный пункт, остановили пару машин с тушёнкой, без единого выстрела взяли в плен водителей, частично изъяли тушёнку для личных нужд, а с остатками груза вместе с Беляковым поехали на базу.

Сложность и многоуровневость охраны нас неприятно удивили: везде вышки с пулеметами и прожекторами, несколько десятков броневиков, куча злобных немецких овчарок, и охрана не мух ловит, а реально бдит, как будто ожидается проверка руководства и их сейчас всех вздрючат.

Нас по пути проверяли каждые три сотни метров. При чем не формально, а довольно серьёзно, с заглядыванием в кузов и даже под него.

Может быть у них начальник большой педант и параноик?

Или наш концерт в Кёнигсберге очень сильно запал в душу и заставил немцев задуматься над вопросами безопасности?

— Ты бы лучше так внимательно своей жене под юбку заглядывал, камрад, как мне под машину. — пошутил Беляков когда один фельдфебель не только всё тщательно осмотрел, но и простучал кузов в нескольких местах.

— Это что, там дальше вас штаны снять заставят, — ответил фельдфебель сердито. — И задницу проверят на наличие посторонних предметов, камрад. Так что готовьтесь.

Оказалось что он так шутит, но некоторое время мы с Беляковым ехали слегка напряженные, переживая за сохранность анальных отверстий.

Вокруг базы на километры не было ни единого деревца или кустика, даже трава была тщательно пострижена, стояло несколько кругов столбов с колючей проволокой между.

Любой нападающий положит кучу народа прежде чем достигнет базы.

Наконец, нас направили к одному из больших ангаров, тщательно накрытых маскировочной сетью.

К сожалению в СССР часто пренебрегали маскировочными системи, из-за чего получались чрезмерные потери от вражеских бомбардировок.

А вот фрицы на этом предпочитали не экономить.

Мы передали тушёнку интенданту Отто Шольбегу, упитанному как все тыловые крысы, при чем он очень сильно ругался, потому что по документам мы должны были сдать гораздо больше чем привезли.

— Мы потеряли по пути вторую машину, герр лейтенант, — Беляков вытянулся во фрунт, одетый в форму водителя ефрейтора. — Поломка колеса, комрад обещал нас догнать, но видимо не справился с ремонтом.

— Может быть вас на Восточный фронт отправить чтобы там научились водить машины? — спросил интендант с язвительной иронией. — Зачем все документы на груз в одну машину положили?

— Наш начальник, обер-лейтенант Смелик велел, сказал, что Ганс непременно потеряет документы. Ганс это тот водитель, что отстал. Он хороший парень, но больно безответственный, — ответил Беляков, гениально разыгрывая смущение.

— В итоге документы есть, а груз потеряли? — рассмеялся интендант и махнул рукой. — Ладно, поставлю отметку о частичном принятии. Едьте искать вашего раздолбая и возвращайтесь обратно.

— Герр лейтенант, разрешите вопрос? — спросил я, изображая робость.

— Жги, ефрейтор, — разрешил он мне, закуривая сигарету.

— Зачем такие меры безопасности? — я показал рукой на вышки с пулеметчиками, броневики…

— Ты с Луны что ли свалился, ефрейтор? — искренне удивился лейтенант. — Про нападение красных партизан на Кёнигсберг слышал?

Мы с Беляковым переглянулись и кивнули.

— Красные там порт в дребезги разгромили, массу ценного имущества уничтожили. Коменданта Кёнигсберга из-за этого инцидента разжаловали в рядовые и отправили на Восточный фронт в штурмовую роту. — Шольберг показал пальцем вверх. — Наш генерал не хочет похожей судьбы. Он пообещал в случае чего взять под Москву с собой всех кто не обеспечит надлежащую безопасность этой базе. Ладно, проваливайте, ищите вашего Ганса и возвращайтесь с грузом. Или готовьте манатки и ждите перевод на Восточный фронт.

Мы козырнули интенданту, сели в машину и поехали обратно.

Вслед нам злобно лаяли собаки, немецкие овчарки, лучшие друзья людей.

— Какие мысли, Беляков? — спросил я у особиста, напряжённо крутящего руль Опель Блитца.

— Очень серьёзная охрана, товарищ старшина. Так как в Кёнигсберге здесь не получится. Даже если и сможем взять базу штурмом, то положим слишком много людей. Надо думать. — ответил Беляков задумчиво. — Может быть хрен с ней с этой базой? На ближайшие пару недель? Пока немцы не расслабятся?

— А как же наши под Ленинградом? — спрашиваю я. Без ехидства. Мне действительно интересно.

— Будем перехватывать грузы после Риги. По возможности. Ослабим немного давление на наших. — предложил Беляков. — На базу бестолку нападать. Поляжем все сдуру. Красной армии под Ленинградом наши трупы ничем уже не помогут. Может быть это и вовсе ловушка для чрезмерно самоуверенных партизан?

— Согласен, Беляков. Базу оставим на десерт. — решил я. — Будем бомбить вражеские блок посты.

Мы очень быстро ехали в колонне грузовиков в сторону Белоруссии.

Сейчас в Прибалтике должен был начаться большой шухер вокруг разгромленного аэродрома, и нам нужно было немного, хотя бы несколько дней, отсидеться в бескрайних партизанских лесах.

И заодно сдать наших раненых в партизанский госпиталь, который должны были организовать отделившиеся от нам товарищи.

Надеюсь с ними всё в порядке, не попали в лапы карателей.

По пути я прикидывал и никак не мог для себя решить насколько удачно для нас сложилась эта вылазка.

С одной стороны мы уничтожили под сотню вражеских самолётов и столько же пилотов, не считая роты охраны. Это безусловно очень большой успех.

С другой стороны мы сами потеряли больше ста убитых и почти полсотни раненых.

Очень давно у нас не было таких больших потерь.

Разве что в Кёнигсберге, да и то не факт.

Все-таки мой отряд раньше очень сильно выручала снайперская тройка Васи Алексеева, куда-то задевавшаяся во время нашего вояжа к могиле немецкого мыслителя.

Нужно будет позаботиться об скорейшем заполнении вакансии снайперов в моем отряде.

Рядом в кабинете забухтел водитель Сидоров:

— Неправильно как-то, товарищ старшина, что я в сторонке отсиживаюсь, а товарищи гибнут в бою.

Я удивлённо посмотрел на усатого потомственного крестьянина.

— Ты, что, Сидоров, никак помереть захотел? Или в герои рвёшься?

— Никак нет, товарищ старшина, просто как-то стыдно за спинами товарищей отсиживаться. — ответил тот немного сконфуженно.

— Ты, Сидоров, на данный момент один из самых ценных специалистов в нашем отряде, даже более ценный чем я. — сказал я ему с улыбкой.

— Да ну, — подивился он.

— Смотри сам. Погиб бы я, вы так же спокойно себе поехали в Белоруссию, разве что кто-то взял бы командование отрядом на себя вместо меня. Малов, наверное, он бойкий товарищ.

А лёг бы ты и другие водители на поле боя, то мы бы все там остались, на аэродроме, всем отрядом. Некому было бы за руль сесть. — объяснил ему я. — Мне бы еще снайперов найти хотя бы парочку. — добавил я печально.

— Не скажу за парочку, но сам слыхал как сержант Малов про законченные им курсы снайперов за ужином хвастался. Мол, выбил почти 100 очков из ста, руководство даже заявку на снайперскую винтовку с прицелом подало, но началась война, вот он и остался в обычной пехоте. — улыбаясь в усы, рассказал Сидоров.

— Вот за эту информацию спасибо тебе большое, дорогой товарищ. — обрадовался я, а затем стал себя мысленно песочить: ну какого хера было не выяснить у партизан их способности и навыки.

Глядишь бы и в атаке на аэродром меньше народу положили бы.

На ближайшей остановке выяснилось что Малов действительно закончил курсы снайперов, но в бою полноценно поработать не успел.

— Я пока скорее теоретик, товарищ старшина, — ответил он бодро, — да и винтовок у нас снайперских сейчас нет к сожалению. Но если появится нормальный инструмент, готов стать отрядным снайпером.

— Может быть у нас ещё снайперы или сапёры есть? — спросил я громко.

К сожалению, таких не оказалось.

Выявились трактористы, молотобойцы и один бухгалтер.

Арон Моисеевич Кац.

— Я бы мог быть казначеем, товарищ командир, только вот у нас казны нет, что совершенно неправильно. Даже у разбойников и то казна есть, а у нас нет. — пожаловался он с ярко выраженным одесским акцентом.

— А зачем нам казна, товарищ Кац? — спросил его весело Сержант Малов.

— Очень даже сильно нужна, товарищ Малов. — ответил бухгалтер уверенно. — Представьте, вот пришли мы в деревню, и нужны нам продукты.

Если отобрать еду силой, то крестьяне будут недовольны, многие из них и так не сильно любят советскую власть за продразверстку, колхозы и трудодни. Можно конечно обменять продукты на полезные в быту трофеи — сапоги, ремни и прочие трофеи. А можно дать немецкими деньгами. Рейхсмарками. Вместо того чтобы просто дать прикладом в зубы.

— У нас вроде бы бойцы подсобрали с фрицев каких-то бумажек с фашистскими крестами, — сказал Малов задумчиво. — Кто-то предлагал сжечь, но я велел подождать решения товарища старшины.

— Решение следующее: сдать излишки наличности товарищу Кацу под опись. — усмехнулся я. — Действительно, грабить своих крестьян плохая идея.

— Хорошо, что вы это понимаете, товарищ старшина, — прокомментировал Кац, — плохо, что не всегда другие наши ответственные товарищи это осознают. Эй, босяки, слышали, что товарищ командир сказал: сдать ценности в общ… кассу отряда.

— Вы, товарищ Кац, случайно не из Одессы? — спросил я с улыбкой.

— Таки нет, но почти что рядом, — ответил тот, показывая отличные белые зубы, — вы не переживайте, ценности, будут у меня в такой же сохранности, как в сберегательном банке СССР.

— Нисколько не сомневаюсь.

Народ, доедаем пайку, лопаты в руки, пора хоронить своих товарищей.

Партизаны помрачнели.

Проклятая война каждый день собирала свою дань, забирая самых лучших из нас.

Когда засыпали последнего погибшего партизана, Малов пустил по кругу пару трофейных бутылок шнапса — помянуть товарищей.

Нужно было сказать короткую речь, ободрить живых, сказать хорошие слова о погибших бойцах.

Обычно у меня не возникало с этим проблем, но сейчас нужные правильные слова почему-то не находились, как будто застряли в горле.

— Дайте шнапса, — я выпил залпом большой глоток, ещё один, затем закашлялся:

— Какая же дрянь это немецкое пойло. Как же фрицы это горькое дерьмо хлебают, твари.

Мы сегодня победили, нанесли существенный ущерб врагу, очень сильно помогли нашим товарищам на фронте.

Но эта наша победа очень горькая, со слезами на глазах.

Мы потеряли очень много своих друзей и должны сделать выводы из этого боя,

чтобы наносить врагу больше урона и терять меньше своих.

Вечная память нашим героям, смерть фашистским оккупантам.

Перед заездом в Белоруссию посоветовался с товарищами и велел вывесить красные флаги на передние машины чтобы не попасть под дружественный огонь.

Ну как красные, обкорнали несколько трофейных немецких флагов, убрали свастику, оставив только куски полотнища цвета крови.

Была надежда на то что партизаны заметят красные знамена и не будут стрелять по непонятным машинам, предпочтут разобраться, прежде чем палить.

В этот раз нам повезло.

Сержант Прибытько, командовавший небольшим партизанским отрядом, увидев в трофейный бинокль красные флаги на немецких машинах, сильно удивился и скомандовал «отбой».

— Иванов, выйди аккуратно на дорогу, тормозни этих непонятных туристов и посмотри что там и как.

Иванов, одетый в трофейную форму ефрейтора охранных войск Вермахта, вздохнул тяжко, но спорить с начальством не стал, а потопал на проезжую часть, помахивая палкой и призывая наш конвой остановиться.

Передняя машина, в которой находился я, остановилась, за ней стали притормаживать остальные машины.

Иванов был из новичков, а вот сержант Прибытько меня узнал.

Выскочил из кустов и с громким радостным криком полез обниматься.

Я первым делом спросил про отправленных сюда раненых.

По словам сержанта партизанский госпиталь не только уцелел, но и довольно сильно расширился, разделившись на несколько частей.

Наиболее тяжёлых бойцов тащили в глубь белорусских лесов, туда где до них никакому фрицу было не добраться.

Средней тяжести и легко раненые товарищи находились поближе.

Нас сопроводили к одному из ближайших сортировочных пунктов, где находился самый настоящий врач-терапевт Семен Сергеевич Караулов, сбежавший из своей клиники в Бресте к партизанам.

Он быстро рассортировал наших раненых на три части.

Самых тяжёлых партизаны на волокушах повезли по почти неприметной тропе в глубь леса, тех кто средней тяжести на телегах отправили куда-то по проселочной дороге, легко раненые пошли сами пешком за санитаром.

После окончания приёма доктор поделился житьем-бытьем партизанского госпиталя.

Была большая проблема с лекарствами, но оказалось что партизаны с помощью трофейных денег нашли выходы через третьи руки на немецких интендантов и периодически получалось покупать лекарства для самых тяжёлых бойцов пусть и по бешенным деньгам.

Кроме того, в окружение попал состав, состоявший из военных врачей и фельдшеров.

Партизаны смогли с помощью операции связанной с невероятной наглостью и риском отбить врачей у фрицев и спрятать на своих лесных базах.

Теперь у сотен партизанских отрядов Белоруссии не было проблем с медицинской помощью.

Мы с Прибытько попрощались с доктором и пошли обратно к его базе. По пути он рассказывал обстановку.

Многие небольшие населённые пункты находящиеся на отшибе в стороне от основных магистралей до сих пор их не контролировались немцами.

Там над сельсоветами по-прежнему висели красные флаги, председатели сельсоветов спокойно ходили на свою работу.

Занимать такие небольшие деревни для фрицев не было никакого смысла, да и возможности были ограничены.

Отправить туда всего десяток-другой солдат это все равно что похоронить их самим.

Ставить на каждую небольшую деревеньку по хорошо вооружённой роте никаких сил не хватит.

Поэтому фрицы контролировали только города и очень крупные деревни и села, находящиеся на больших магистралях, расположив там довольно крупные гарнизоны, которые пытались бороться с партизанами, делая рейды по окрестностям с переменным успехом.

Иногда им получалось разгромить партизанский отряд, иногда они попадали в засады и получали слишком большие потери, несопоставимые с полученными результатами.

Мой отряд расположился на отдых на базе сержанта Приходько.

За ужином, где он угощал нас салом, борщом, свежим хлебом и картошкой, выяснилось, что он наладил взаимовыгодный обмен с крестьянами.

Селяне поставляли излишки еды, партизаны им отдавали сапоги, вещмешки, ремни, меняя свою советскую амуницию на трофейную немецкую.

Здесь крестьяне тоже опасались брать немецкие предметы и продукты, но охотно брали все советское.

При любом обыске всегда можно было сказать, что эти вещи были найдены или на полях сражений или отступавшие красноармейцы в добровольно-принудительном порядке сменяли на продукты.

Кроме того, через знакомых крестьян удалось замутить неплохой бизнес с фрицами.

Оказалось, что немцы давали награду не только за сообщение об местонахождении партизан, но и о своих погибших.

Партизаны, уничтожив очередную группу гитлеровцев, спустя несколько дней давали знакомым крестьянам наводку на место где были спрятаны трупы и те в обмен на вознаграждение сообщали немецкому командованию об этих неприятных известиях.

Причём у местного населения не сильно котировалась любая валюта, ни оккупационные марки, ни советские рубли, ни даже рейхмарки.

Только если в объявлениях о награде было написано что можно получить эквивалент награды в немецких пайках, лишь тогда у населения возникало некоторое оживление.

Были конечно среди белорусов сволочи, которые пытались заработать, сообщая немцам о партизанах, но таких старались максимально быстро выявить и показательно жестоко казнили.

Под конец ужина Прибытько сильно удивил нас, своих гостей, поставив бутылку тридцатилетнего французского коньяка. Это конечно командному составу такая барская забава, на простых партизан выделили семь бутылок попроще, но тоже настоящего коньяка.

На изумлённые вопросы откуда такое богатство, сержант гордо рассказал об успешной вылазке в обоз немецкой дивизии.

Партизанам удалось перехватить обширную алкогольную коллекцию немецкого генерала.

К сожалению, крестьяне категорически отказались брать этот сомнительный напиток на обмен, приходилось потреблять его самостоятельно.

Мы дружно подняли тост за наших товарищей, бьющихся с немцами под Ленинградом и Киевом.

После алкоголя и ужина мы перешли к обсуждению практических задач.

Выяснилось, что немцы практически полностью перестали возить грузы для фронта через Белоруссию, даже большими караванами.

Потому что ночью партизаны перекапывали во множество мест магистрали, разрывая глубокие ямы и траншеи, а на утро ставили в засаде снайперские двойки-тройки.

Когда перед большой ямой останавливался караван немцев, то снайперы убивали нескольких водителей и убегали в гущу леса.

Командир такой колонны оставался перед необходимостью закапывать глубокую траншею и хоронить убитых или отправлять в госпиталь раненых водителей.

Причём решать эту проблему ему приходилось не один раз, а едва ли не каждые двадцать-тридцать километров пути.

Тут не помогали ни броневики в охранении, ни многочисленные пулемётные гнезда, оборудованные прямо на грузовиках.

Смысл был поливать во все стороны из пулемёта когда от его огня прячется в чаще леса в специально оборудованных окопах за многие сотни метров только пара-тройка снайперов.

Разве что потерять ещё несколько пулемётчиков и потратить массу патронов бестолку расстреливая окрестные берёзки.

Поэтому партизаны, лишившись добычи, были вынуждены сменить тактику.

Они собирались несколькими отрядами и делали рейды либо на север либо на юг, стараясь достать немецкие караваны идущие через Украину или Прибалтику.

Завтра как раз должна была состояться встреча между командирами ближайших отрядов для согласования цели нового большого рейда.

— Давайте вы со мной сходите на встречу, товарищ старшина. Вдруг у вас найдётся цель для которой потребуется большое количество бойцов. -предложил мне Прибытько.

И ведь прав оказался сержант. Была у меня большая цель, которая не по зубам небольшому отряду партизан, перевалочная база снабжения группы армий «Север».

А вот тысяча или даже больше партизан вполне могут эту базу взять штурмом без чрезмерных потерь. При хорошем плане и вооружении.

На следующий день состоялась встреча командиров, ради сохранения секретности, на поляне в достаточно глухом лесу.

Чтобы до неё добраться, нам с Прибытько пришлось ехать на машине, а затем идти пешком несколько часов.

Из командиров несколько человек меня знали лично, благо сам их освобождал, остальные только слышали. Надеюсь что только хорошее.

Я со всеми поздоровался, пожал руки, пара человек от избытка чувств помяли меня в богатырских объятиях.

Учитывая долгие сборы, народ сначала быстро перекусил пайками и тем что бог послал.

Наиболее богатым оказался мой спутник, сержант Прибытько.

Он прихватил с собой здоровый кусок сала и два больших круга домашнего свежего хлеба.

Ароматы этих божественных продуктов сбивали с ног и заставляли бунтовать желудок.

Приходько не стал жадничать, а пустил это богатство по кругу, но и здесь нашлись недовольные.

Один капитан с очень специфическим взглядом и в форме НКВД пробурчал:

— Смотри, Прибытько, как бы тебе потом не ответить за твои шуры-муры с казённым имуществом.

Вот есть же такие люди, которые норовят всем настроение испортить.

Партизанские командиры, оживленно разрезавшие хлеб и сало, нахваливавшие угощение, немного притухли, стали неуверенно переглядываться.

Судя по новенькой непыльной униформе, сытой спокойной холеной роже капитан только недавно попал в партизанский край, и не из плена, а напрямую из НКВД. Видимо забросили с парашютом чтобы контролировать партизанское движение.

— И как же вы считаете, товарищ капитан, сержант Прибытько должен был хлеб и сало у крестьян добывать? — спросил я спокойно, но внутри закипая. — Силой отбирать?

— Уж точно не передавая гражданским казённое имущество, — усмехнулся капитан.

— Если не отдавая казённое имущество, то как? Расскажите будьте любезны. — спросил я с интересом.

— Выдать расписку, что после войны такому-то крестьянину будет возмещена стоимость его имущества. — бодро ответил капитан. Очень правильно ответил, по закону. Только вот…

— То что вы предлагаете, очень хорошо и красиво смотрится из Москвы, из генеральского кабинета, в который бодрый ординарец по первому зову приносит кофе и бутерброды с хорошей колбасой. — усмехнулся я. — А здесь на месте в селе Кукуево или Гадюкино у сержанта Прибытько местное население быстро перестанет быть лояльным к партизанам, которые его грабят, выдавая расписки, и станет помогать фрицам, которые за сведения о партизанах щедро одаривают деньгами и жратвой.

В голодное время, зимой, ваши расписки крестьяне в супе не сварят, с колбасой не схрумкают.

По форме, товарищ капитан, вы говорите правильно и складно, а по сути натуральным вредительством занимаетесь.

Вас точно к нам Москва направила, а то встречал я уже на своём партизанском пути липовых бойцов НКВД. Почти весь отряд об них убил. Если бы не наши снайперы, то легли бы все.

Капитан покраснел, вспыхнул как порох:

— Да ты хоть знаешь с кем разговариваешь, старшина?

— С хером, который здесь всего несколько дней и который успел в боевом порядке разве что пару раз берёзу здесь обоссать и пару раз в кустах погадить? — спросил я с улыбкой. — В отличии от тебя, капитан, я успел и в Кёнигсберге с дружеским визитом побывать, немцам порт сжечь, и эти леса вдоль и поперёк избегать и по Прибалтике позажигать. Пухов моя фамилия, вырежи её на руке ножиком, чтобы не забыть.

Капитан открыл рот для резкого ответа, затем закрыл, видимо что-то вспомнив, и неожиданно даже извинился:

— Прошу прощения, товарищ Пухов, не узнал. Разрешите объявить о присвоении вам звания майора государственной безопасности и награждении орденом Красной звёзды.

Как мне говорили, лично товарищ Берия очень много хороших слов говорил о вас и ставил в пример всем сотрудникам НКВД.

Командиры наперебой начали поздравлять меня с высоким званием, а запасливый Прибытько, благодарный моему заступничеству, достал коньяк, обмыть звёзды.

После того как выпили за моё здоровье, удачу и дальнейший карьерный рост, я вернулся к теме, которую мы затронули с капитаном.

— Прежде чем перейти к обсуждению военных задач, хочу все-таки сделать акцент на поднятой товарищем капитаном… извините, не расслышал ваше фамилии…

— Прошу прощения, товарищ майор госбезопасности, не представился, капитан госбезопасности Ветрук Илья Иванович.

— Товарищ Ветрук поднял очень правильную и очень деликатную тему. У нас очень важная задача не только порвать коммуникации противника, но и ни в коем случае не поссориться с местным населением.

Пока у нас есть хоть какая-то поддержка местного крестьянства, мы здесь в Белоруссии непобедимы.

Если не дай бог, прошу прощения за старорежимный слог, крестьяне разочаруются в нас и начнут массово сотрудничать с немцами, то мы здесь все погибнем.

Поэтому ни в коем случае никаких принудительных продразвёрсток, только по возможности взаимовыгодный обмен.

Если в первый раз найдём что дать крестьянину в обмен на продукты, найдём во второй, в 10 раз, тогда в одиннадцатый он даст продукты в долг под обещание, под расписку, потому что до этого мы его не обманывали.

Только так можно работать с местными крестьянами.

Я хотел в качестве примера рассказать про продразвёрстку и сменивший его НЭП, как удачную форму работы с деревней, но прикусил язык.

Здесь и сейчас отношение к нему было резко отрицательное.

— Поэтому очень осторожно общаемся с местным населением, всякие там реквизиции и продразвёрстки заменяем выгодным товарообменом. — закончил я.

Тут я вспомнил про печальную судьбу Зои Космодемьянской.

Героическую и такую неправильную гибель. Девушка пошла поджигать избы, где располагались на постой немцы. Крестьянские избы, имевшие хозяев, которых никто не спрашивал хотят ли они иметь таких постояльцев или нет?

Догадайтесь с трёх раз кто сдал пламенную комсомолку фрицам?

— И ещё очень важный момент, товарищи. При проведении операций очень важно следить за отсутствием ущерба имуществу местному населению.

Глаза некоторых командиров удивленно раскрылись, другие понимающе закивали головами.

— У нас, товарищи, война, нам важно уничтожить врага, поэтому мы часто не задумываемся о том где наносим удары и кто от этого страдает из местного населения. Как там в поговорке: лес рубят щепки летят.

Однако, нам очень важно не сделать из местных крестьян наших врагов, потому что пока, к сожалению, большинство крестьян крайне бережно относится к личному имуществу и очень спокойно к общественному.

Возможно будущие поколения селян изменятся, но нам надо работать с теми кто есть здесь и сейчас. Нельзя опираться на лозунги, даже самые правильные, игнорируя действительность.

— Это как? — удивился капитан НКВД, как то нехорошо подобравшись. — Какие лозунги вы считаете неправильными, товарищ Пухов?

— Все наши лозунги правильные. По крайней мере те, которые провозглашают коммунистическая партия и товарищ Сталин. — я усмехнулся в глаза нквдшнику. — Просто не надо забывать, что некоторые лозунги это скорее цели чем сложившаяся объективная действительность.

Вот например лозунг, что СССР должен стать автомобильной державой с развитым автомобильном сообщением.

Согласно этому лозунгу где-то здесь в будущем обязательно пройдёт широкополосное шоссе с великолепным качеством асфальта. Однако сейчас здесь топкое болото. Если руководствоваться только красивым лозунгом и игнорировать объективную реальность, то можно заехать на машине в трясину и там утонуть. Но это же не значит, что лозунг как цель неправильный. Просто головой нужно думать, а не только лозунгами.

Капитан успокоился. В моих словах не было антисоветчины, а значит незачем ему проявлять чрезмерную бдительность.

— Это понятно, товарищ майор госбезопасности, — согласился НКВДшник. — Я же товарищу сержанту не в вину ставлю, а скорее предупреждаю, чтобы излишне не увлекался. Отношения отношениями, но казённое имущество тоже надо беречь.

— Как старший здесь по званию заявляю и приказываю: отношения с населением нам сейчас важнее практически любого казённого имущества.

Поэтому если есть возможность наладить хорошие отношения с местным крестьянством с помощью нескольких пар сапог, то ради бога. Всю ответственность перед партией и правительством беру на себя.

А теперь, товарищи, хочу обсудить цель нашего совместного рейда.

После окончания нашего туристического вояжа в Кёнигсберг, где немного пожгли местный порт, мы с товарищами двинулись в Прибалтику.

Там под Ригой мы увидели шикарную базу, которую очень захотелось сжечь, или разграбить.

Однако по итогам разведки выяснилось, что база очень хорошо охраняется и мы решили её оставить для дальнейшего визита в более многочисленной компании.

Я начал раскладывать на поляне по памяти, с помощью камешков, корешков, веток и шишек, схему базы.

Сначала партизаны улыбались моему фольклорному творчеству, но чем больше я раскладывал предметов под своими ногами, тем серьёзней становились их лица.

— Ни хрена себе фрицы понакрутили с безопасностью. Они что там Гитлера прячут от советской власти? — удивлялись командиры.

На меня посыпались уточняющие вопросы.

Где располагается охрана, броневики, сколько их, какой калибр.

На те вопросы, которые мог, я ответил, на какие не было информации, пожал плечами.

Первым высказался бородатый высокий командир с фамилией Шипов.

— Я так понимаю, товарищи, что основная задача тут не ограбить фрица, а хотя бы уничтожить немецкую базу и боеприпасы. И наших людей сохранить.

Тогда моё предложение не брать эту базу штурмом, а раздолбать с безопасного расстояния.

Петрович, ты же те трофейные миномёты никуда не потерял?

Петрович, его сосед по партизанскому деятельности, отрицательно покачал головой:

— Целые, все схоронены в надёжном месте.

Оказалось, что Петрович тормознул караван с десятком исправных ротных миномётов и большим боекомплектом к ним.

— Мы тоже с аэродрома прихватили пару миномётов с запасом мин. — проинформировал я товарищей.

— Отлично, — обрадовался Шипов. — Тогда ставим минометные расчёты на безопасное расстояние и начинаем долбить вражеские ангары минами.

Пулемёты и снайперы прикрывают миномётчиков.

Примерно минут 15− 20 очень сильно обижаем фрицев и изображаем отступление.

Через несколько километров преследующие нас гансы должны будут попасть в заранее заготовленную ловушку. Там мы разбиваем погоню, возвращаемся к базе и в зависимости от ситуации или раздолбаем базу напрочь или хорошенько её пограбим.

Встреченный нами по пути к базе немецкий блок пост бойцы Прибытько уничтожили быстро и успешно. Как полянку с грибами зачистили.

Разумеется, после того как убедились что он действительно настоящий и немецкий, а не поставлен нашими братьями-партизанами.

Я слегка попенял Прибытько о преждевременной засветке операции, но оказалось, что я слегка не в курсе «сложившейся на земле» ситуации.

В самом начале войны немецкое командование категорически требовало от отряда, охраняющего пункт досмотра, задерживать, а в крайнем случае немедленно уничтожать, всех увиденных подозрительных лиц.

Десять солдат охранной дивизии Вермахта были обязаны согласно действующим правилам вступить в бой, взять в плен или уничтожить даже сотню хорошо вооружённых партизан.

Разумеется, в этой ситуации команда блок поста предпочитала не замечать подозрительные детали в большой толпе едущих мимо разношерстно одетых, по разному вооружённых людей, плохо знающих немецкий язык, без нормальных документов.

Выполнить неразумный приказ и умереть зазря плохая мотивация для тыловиков.

Немецкое командование довольно быстро просекло эту ситуацию.

Всё-таки третий рейх не полные дураки строили.

Приказ задерживать всех и вся поменяли на немедленно докладывать о любых подозрительных вещах.

И партизаны потеряли немало людей прежде чем узнали об этом изменении в немецких правилах.

После чего партизаны, разумеется, снесли абсолютно все пункты досмотра в Белоруссии и в ста километрах вокруг этой республики.

Сейчас, выезжая на рейды вглубь Прибалтики или Украины, партизаны продолжали уничтожать всех встреченных немцев чтобы отсрочить реакцию командования противника на действия партизан.

Гитлеровцы же для контроля над территорией неподалёку от партизанского края стали использовать не стационарные, а передвижные отряды, которые были сформированы из егерей, и славились искусством маскировки.

Задачей егерей было сообщить по рации направление следования и количество партизан, и ни в коем случае не вступать в бой, если их слишком много.

Наш отряд и несколько других, обладающих минометами, выходили на заранее намеченные позиции.

Мы должны были согласно плану начать обстрел сильно охраняемой немецкой базы, затем хорошо разыгранным бегством заманить фрицев в ловушку, где нас страховала пара тысяч партизан с полусотней пулеметов.

Я смотрел на базу в бинокль и наслаждался устроенным там кавардаком.

Мины взрывались в хаотичном порядке, нанося повреждения пулеметным вышкам, броневикам, ангарам с имуществом.

Немцы на нашу атаку отреагировали довольно быстро и в целом правильно.

Пулеметчики попробовали накрыть наши минометные расчёты, уцелевшие под огнём броневики под прикрытием пехоты двинулись в нашу сторону.

Я отложил бинокль в сторону и взял в руки винтовку Маузер.

Некогда было любоваться разгромом, лучше попробовать сбить пару- тройку бегущих в нашу сторону фрицев.

На этот раз я стрелял довольно неплохо и смог даже ранить одного пулеметчика ( по крайней мере я точно в него целился, а чья пуля попала кто его знает), и наглухо завалил ещё одного фрица, бегущего рядом с броневиком.

Ко мне подбежал Прибытько:

— Товарищ майор, пятнадцать минут прошли, не пора ли отступать?

Я отложил винтовку в сторону, цапнул руками бинокль.

Немцы уже успели развернуться и организовать атаку на наши позиции.

К сожалению, как следует перепахать базу наши минометчики не успели, но определённый ущерб нанесли.

Жаль меньше чем хотелось бы, но оставаться здесь на этих позициях было слишком опасно.

— Отходим потихоньку, без паники, прикрывая друг друга.

— скомандовал я.

Прибытько и другие командиры передали приказ по цепочке.

Партизаны медленно короткими перебежками, не забывая останавливаться и стрелять в атакующих фрицев, стали сдавать назад.

Первыми начали отходить минометчики, унося ценное дефицитное оружие и припасы к нему.

За ними короткими перебежками двинулась обычная пехота с винтовками.

Пулеметчики остались в арьергарде, прикрывая остальных.

Патронов они не жалели.

Нам нужно было отступить на пару километров и заманить фрицев в заранее заготовленную ловушку.

Идея хорошая, но только не тогда когда тебе приходится бежать под довольно- таки плотным огнём рассвирипевшего противника.

Партизаны стали нести довольно большие потери.

То один, то другой товарищ падал пронзенный вражеской пулей.

Когда противник вышел на расстояние стрельбы автоматического оружия, я поменял Маузер на пистолет- пулемет.

Прошло еще две- три минуты активного боя, я накрыл пятерых или шестерых врагов, а потом получил пулю в лоб от какого-то меткого фрица.

Вознёсся над полем боя и спустя мгновение нырнул к пулеметчику сержанту Крайнову.

Он получил своё и лежал, накрыв собой трофейный мг 34 ый. В отличии от Крайнова целый и невредимый с наполовину полным боекомплектом.

Я аккуратно отодвинул погибшего пулемётчика и открыл огонь, накрывая редкую цепь наступающих гитлеровцев.

Очень хорошо попал, так как не ожидали они того, что заглохший пулемёт снова оживёт и начнёт садить по ним почти в упор.

Однако спустя две минуты активного боя меня снова вынес меткий выстрел.

Неужели у фрицев здесь на базе имеется свой снайпер?

Прежде чем снова воплотиться я пару минут внимательно искал точку залегания проклятого снайпера, однако ничего похожего не нашел.

Или его не было или же он очень хорошо замаскировался.

Я снова воплотился рядом с пулемётом. Партизаны ещё не успели отойти на безопасное расстояние и нужно было продолжать их какое-то время прикрывать.

Неожиданным огнём я накрыл с полдюжины немцев, заставив остальных залечь.

Минута боя, вторая, третья.

У пулемёта закончились боеприпасы.

Я взялся за ППД, но тут опять поймал пулю.

Снова взлетел над полем боя в поисках снайпера и снова его не нашёл.

Воплощаться на переднем крае не стал, так как партизаны успели отойти на заранее согласованные позиции и теперь ждали когда немцы подбегут поближе чтобы врезать из всех стволов нашего засадного полка.

Прошло несколько секунд и потрёпанные в бою две немецкие роты, а также три броневика оказались под подавляющим мощным огнем.

Немцы довольно быстро ( в течении пяти минут ) кончились, а броневики под обстрелом пулемёта ДШК, дырявые как решето, остановились и задымились.

Как говорили древние: кто к нам придёт с мечом, того мы порубим в кровавый фарш.

Повинуясь командам своих командиров, согласно заранее согласованному плану, уже все партизаны вернулись на расстояние миномётного обстрела.

Прежде чем брать базу штурмом предполагалось еще пятнадцать минут пофаршировать её минами, чтобы уменьшить возможное сопротивление при захвате.

Дороги ведущие к базе, откуда могло появиться подкрепление противнику, были перекрыты нашими отрядами вооруженными пулемётами. Любая помощь сначала наткнётся на очень плотный пулемётный огонь.

Фрицы, оставшиеся на базе, отвечали на наш обстрел довольно вяло.

Или большую часть защитников мы успели перебить, или же живые немцы не очень хотели превращаться в мёртвых.

Спустя четверть часа, когда запас мин у нас стал заканчиваться, по моей команде партизаны короткими перебежками двинулись в атаку.

У нескольких отрядов оказались в составе снайперы, они как раз и страховали наше наступление, выбивая наиболее опасные точки сопротивления.

Я бежал в числе первых, держа в руках ППД, надеясь успеть увидеть и убить противника прежде чем он увидит и убьёт меня или моего товарища.

Пару раз мне удалось пристрелить фрицев, но затем какой-то меткий стрелок отправил меня на перерождение.

Я на минуту завис над полем боя, и в этот раз каким-то чудом углядел немецкого снайпера, расположившегося на крыше высокого здания в маскировочном халате, расписанным под белый кирпич.

Я возник за его спиной и кинжалом перерезал его горло.

Быстро, ловко, без малейших колебаний и сожалений, как масло нарезал.

Потихоньку я все-таки врастал в нынешнюю военную реальность.

Винтовка у фрица оказалась знатная, Маузер 98 с четырёхкратным прицелом, порадую после боя Малова, если уцелеет.

Я аккуратно высунулся с крыши здания, увидел немецкую пулеметную точку и накрыл их короткой меткой очередью из ППД.

Заметил ещё несколько фрицев с винтовками неподалёку и угостил их гранатой.

Часть из них неплохо так накрыло осколками, но двое уцелели.

Кинул ещё одну гранату, поближе к этой двойке.

Убедившись, что они в этом бою уже не участники, подбежал к другому краю здания и аккуратно осмотрел окрестности.

Трое фрицев колдовали над пулеметом. Судя по всему рядом с ним взорвалась мина и повредила это изделие немецкой промышленности.

Меткая очередь из ППД завершила ремонтные работы этих камрадов.

К сожалению мои прыжки на крыше здания заметили другие немцы.

Несколько прилетевших возле уха пуль заставили меня пригнуться, а затем ко мне стали прилетать немецкие гранаты.

Первые три штуки я успел подхватить и скинуть обратно, а вот с четвёртой оплошал и снова завис над базой в поисках новой точки для воплощения.

С противоположной стороны от нашей атаки стояла уцелевшая пулеметная вышка с фрицем, который пока не принимал участие в сражении, так как с сектора обстрела его пулеметом никто не нападал, а на территории базы он мог накрыть только своих.

Я возник сзади от пулеметчика и отправил его в последний полёт вместе с кинжалом в горле, после чего прошёлся пулемётными очередями по противнику, стараясь накрыть наиболее опасных для атакующих партизан фрицев.

На всякий случай заорал по немецки:

— Вы окружены, сдавайтесь. Тем кто бросит оружие и поднимет руки вверх гарантирую жизнь.

Как ни странно большинство фрицев действительно побросали оружие и прекратили сопротивление.

Малов, добираясь до заветной снайперской винтовки, потратил больше времени чем следовало. Пока искал лестницу и люк на крышу здания, пока как ребёнок радовался приобретению, ситуация успела кардинально измениться. Большая часть партизан уже успела уехать, оставшиеся быстро грузились, а с северо-запада на территорию базы уже заходили фрицы. И задержавшиеся партизаны численностью под три сотни человек не успевали ни забрать трофеи, ни отступить, ни подорвать базу.

Сержант решил остаться прикрывать отход партизан. Точка обстрела у него шикарная, оружие тоже неплохое. Он быстро вытряхнул немецкого снайпера из маскировочного костюма, натянул на себя и стал устраиваться на позиции.

Первой его целью стал пожилой усатый немецкий унтер, бодро командующий своим отделением, идущем в немецком авангарде. Без приказов немецкие солдаты часто теряли инициативу, особенно если была возможность пересидеть опасность, а не переть на пулемет, с дури забрасывая его телами.

Вторым от меткого выстрела упал дюжий мордатый пулеметчик, тащивший на себе мг-34ый. Нет ничего хуже в бою чем вражеский пулемёт, выкашивающий твоих товарищей, словно коса снопы пшеницы.

Немцы, попав под огонь снайпера, попрятались за укрытия, стали передвигаться очень осторожно, быстрыми перебежками, повинуясь резким злым командам офицера.

Малов прекрасно помнил наставления инструктора по снайперскому делу: не торопиться, не мельтешить, проявлять терпение, постоянно менять позицию… тогда будешь жить долго и счастливо. Однако, в данный момент было критически важно сделать как можно больше выстрелов, поразить как можно больше целей. Чтобы дать возможность отступить товарищам без потерь, вывезти захваченные трофеи, подорвать базу.

Здесь уже о собственной безопасности и выживании думать некогда. Пусть товарищ Пухов и говорил постоянно про необходимость строить бой так чтобы самому выживать, а врагам погибать, но… сейчас важнее было остановить атаку фрицев и дать товарищам уйти.

Малов стрелял и стрелял, кратно превышая любую разумную скорострельность для снайпера. Целился не в голову, а в тело, так чтобы наверняка попасть, пусть и не насмерть. Раненый немчура в любом случае тоже не боец. Да и для боевого духа куда разрушительнее когда сослуживец рядом катается и воет от боли, чем когда он тихо лег и отдал Бог душу.

Под огнём снайпера продвижение немцев очень сильно замедлилось. Принцип: бабы новых нарожают никогда не был популярен среди истинных арийцев.

Малов выстрелил в очередной раз, рукой пошарил по патронному коробке и выругался. Патроны закончились. Сержант просмотрел пустые пачки, но нет, нигде, к сожалению, не закатился неиспользованный патрон. Малов и так сделал семь десятков выстрелов, и почти все без промахов.

Пора было сваливать, прихватив с собой заветную винтовку. Только вот Малов слишком задержался. Для спасения собственной жизни нужно было убегать хотя бы пару минут назад. Фрицы не только поняли, что против них действует снайпер, но и верно определили его местоположение.

Сразу три гранаты прилетели на крышу здания. Две Малов ловко успел скинуть обратно клятым гансам на головы, а третья дала ему шанс получить Героя Советского Союза… посмертно.

А про себя подумал: ага, скажи что могу получать информацию по запросу, и сразу насядут: посмотри товарищ майор в деревне Лопуховка два фрица или целых три?

Так они мне за день дефицитные вопросы к помощнику администраторы реальностей потратят на хрен.

А потом ещё и будут обижаться какого лешего, командир, у тебя магический глаз замылился, око сауроново? Может его прочистить?

А так можно будет и советы какие-то давать, обосновывая их озарением и чрезмерно не расходовать на пустяки разрешенные Администраторами реальности вопросы.

— Я неожиданно по пути в машине засаду увидел яркой картинкой, как нас две роты фрицев из засады бьют и в хвост и гриву. А затем ловушки на других наших товарищей.

В любом случае, мои способности это не панацея.

И не замена полноценной разведке.

Считаю, что наша большая ошибка была двигаться без машины разведки впереди.

Народ переглянулся и помрачнел.

— Если пускать машину вперёд, товарищ майор, то в наших условиях для экипажа этой машины это почти верная смерть.

К нам фрицы лезть боятся, но

вокруг белорусских лесов кружит множество мелких групп егерей. Крупные наши отряды в сотню человек им не по зубам, а вот одинокая машина и десяток партизан вполне сладкая цель.

Чрезмерно сильно укрупняться тоже не очень хорошая идея.

Ради отряда в тысячу партизан немцы могут и бомбардировщиков нагнать с бомбами и штурмовиков с крупнокалиберными пулемётами. Проверено. — Шипов поморщился и выругался.-

Но после недавнего разгрома, разумеется, снова будем пускать впереди машины или мотоциклы разведки.

Наверное. — сказал он задумчиво.

— Может быть устроить охоту на мелкие группы егерей? — предложил командир с позывным Петрович, как раз тот кто разжился по случаю минометами.- Выбьем этих гаденышей и жить станет гораздо легче.

— Только вот как? — спросил его другой командир. — Гады переняли нашу тактику.

Нападения из засады и отступление в случае столкновения с более сильным противником.

— Может быть, товарищ майор, сможет их лежки увидеть и нам рассказать?

Я задумался. С одной стороны, конечно, могу, да и эти егеря кучу проблем создают партизанам, если удастся их зачистить, будет сплошная польза, с другой стороны, замучаюсь потом сканером.

После окончания боя мы приступили к сбору трофеев.

Фрицы нас порадовали большими запасами боеприпасов и гранат, а также продовольствия.

Кроме этого больше сотни новеньких только что с завода винтовок Маузер и четыре пулемёта мг-34.

Один из сдавшихся в плен унтеров удивил нас неожиданной информацией:

— Камрады партизаны, по приказу военного коменданта за каждого убитого солдата рейха будут расстреляны десять ваших военнопленных. Прошу учесть эти факты при ваших дальнейших действиях в отношении моих людей.

Мы с Прибытько отошли в сторону обсудить новость.

— Вот ведь гады, — выругался сержант. — Мы сейчас с пять десятков немцев упокоили.

Да и наши товарищи сегодня наверняка несколько сотен егерей нащелкали. Это что получается фрицы несколько тысяч наших расстреляют? Пленных жалко. Надо бы их как-то выручить, товарищ майор.

Основной лагерь военнопленных по Белоруссии находился в Минске.

Наверное немцы там в столице республики и начнут делать показательные устрашающие казни.

Только вот немецкий гарнизон там состоит из многих тысяч хорошо вооружённых солдат.

Даже если удастся освободить пленных, то огромные потери среди партизан будут неизбежны.

Стоит ли такая игра свеч? Менять тысячи уже успевших закалиться в борьбе с фашистами партизан на тысячи непонятных бойцов…

— Надо думать, Прибытько. — ответил я неопределённо. — Как бы нам всем о немецкий гарнизон бестолку не убиться.

Это тут в лесах и полях мы ударили неожиданно из засады, нанесли болезненный урон врагу и убежали.

А там, в укрепленном городе…против опытного дисциплинированного врага мы и своих не освободим, и сами все поляжем.

— Если соберём побольше народу, то сдюжим… наверное. — Сказал Прибытько с уверенностью, которой не испытывал.

— Если много народу будем собирать, то какая-нибудь сволочь наверняка фрицам стукнет об операции. Немцам сейчас партизаны как кость в горле. Уверен, что они сейчас в наши отряды внедряют своих агентов. — Возразил я, затем спросил у унтера:

— Камрад, а если белорусские партизаны будут убивать немецких солдат в других комиссариатах?

Тот пожал плечами:

— Приказ касается только нашего комиссариата. Насколько я знаю, на другие части рейха не распространяется.

— А за раненых солдат рейха есть какое-то наказание?

— В приказе ничего об этом не говорится, герр командир. — унтер слегка напрягся.

— Оставшихся в живых егерей раним в правую руку. — Решил я. — Собираем трофеи и быстро сваливаем отсюда, пока немцы не прислали подмогу. Склады с остатками имущества поджечь.

Пока мы готовились к отъезду и поджогу, из прилегающего к базе села прибежало несколько селянок, пара молодых и симпатичных, две постарше, успевших существовенно покарябаться лицом и фигурой о прожитые годы.

— Пан командир, не жгите дома, пожалуйста иначе вся наша весь погорит. — стали они умолять. — Жара две недели стоит, все мы тут заполыхаем.

— А давайте, дивчины, к нам в отряд. — задорно предложил им красноармеец Чижиков, балагур и весельчак.

— И кем мы к вам пойдем? Б…ми? Чтобы у тебя уд отсох за такое предложение. — рыкнула на него дама постарше.

— Зачем так грубо, мадам? — развеселился Чижиков. — Нам в госпиталь медсестры нужны и санитарки.

— Обойдёшься без женской ласки. — сказала молодая девушка, белобрысая и сероглазая, стройная как тростинка, во все глаза смотрящая на меня. Женщины во все времена любили и уважали начальство. — разве что только пан командир позовёт.

— Пан командир не позовёт. — отрицательно покачал я головой. — Нечего девушкам в партизанском лесу и на войне делать.

Хорошо, дамы, отбой поджогу.

Поликарпенко, что мы тут фрицам оставили?

— Да только форму егерскую на две сотни рыл, она уже не лезет в кузова, остальное всё забираем, товарищ майор. — ответил тот молодцевато.

— Тогда перед отъездом дружно справим на эту форму малую нужду. Если фрицы её отстирают, то пусть пользуются. — решил я. — Еще просьбы есть, товарищи женщины?

— Как дела на фронте? — спросили они хором.

— Минск фрицы взяли, временно. Обязательно отобьём.

Киев, Москва и Ленинград держатся. Но фрица мы обязательно победим и погоним к Берлину.- ответил я уверенно.

— Дай-то бог. — вздохнули женщины.

— Ещё просьбы, жалобы?

— В деревне Вышино ваши селян пограбили и девок ссильничали. — сердито заявила дама постарше. — Ну не лично ваши бойцы, конечно, но партизаны. У них ещё командир с фамилией Суцкий.

Прибытько помрачнел:

— Есть такой отряд и командир, товарищ майор. И слухи об этих партизанах плохие ходят.

Вместо фрицев эти крендели с местным населением безобразничают. Видимо не врут слухи.

— Разберёмся, пани, если факты подтвердятся, то осудим по законам военного времени. — сказал я женщинам. — и расстреляем мерзавцев, порочащих честь партизанского движения.

— Пан капитан, а вы женаты? — лукаво улыбаясь спросила сероглазая тростинка, поблескивая глазами.

— Олеся, коза бедовая, брысь отседова, а то хворостиной выдеру. — крикнула ей дама постарше, похожая на лицо и тоже симпатичная.

Девушка решительно и твердо ответила:

— Крепостное право и царизм отменили, мама, я имею право на личное женское счастье.

Я усмехнулся и развел руками:

— До победы пани Олеся я женат только на нашей Родине. А как разобьем вражину, и если жив буду, то обязательно заеду в ваше село проведать как вы тут живы-здоровы.

Девушка вспыхнула от смущения и удовольствия.

— Только не затягивайте, пан командир, не хочу стать перестарком. — улыбнулась Олеся. — И главное возвращайтесь живым и здоровым.

— Ради тебя постараюсь, красавица, и быстрее войну окончить и вернуться живым и здоровым. — пообещал я, а после того как женщины ушли, уводя с собой Олесю, спросил у Прибытько серьёзным и сердитым тоном:

— А где этот Суцкий обитает?

Надо бы его навестить. Сколько у него бойцов? И кто он такой?

— Окруженец, капитан пехотный и под сотню народа с ним. Был разбит в битвах под Брестом. Решил что навоевался и самоназначил себя паном, а целый уезд определил своим панством.

Немцы вроде как звали его на службу, а затем хорошенько потрепали, когда новоявленный пан отказался им прислуживать.

С нашими отрядами он тоже на ножах, так как больно по свински к местным относится. Но до сих пор терпели его как вынужденного союзника. — рассказал Прибытько. — Но если он до прямых грабежей и насилия опустился, то действительно пора его кончать. Иначе подорвётся доверие нашего населения к партизанам. Такие друзья хуже самых злющих врагов.

По пути на нашу базу мы с Прибытько обсуждали этого самого седовласого белогвардейца.

Явно он, вражина, работал на немцев в целях дискредитации партизанского движения в глазах местных жителей.

Как бы нам этого господинчика поймать и переговорить по душам?

А заодно передать ему большой привет от советской власти и трудового народа.

Судя по всему партизаны должны в ближайшем ожидать большого наплыва немецких шпионов и диверсантов в свои ряды.

Тем более что у них скорее всего не будет сильного недостатка от потенциальных рекрутов.

Немало народа на просторах бывшей Российской империи пострадало от неумолимой поступи советской власти во время гражданской войны, коллективизации, репрессий и изрядное число из этих пострадавших люто ненавидит комиссаров.

«Лес рубят -щепки летят» — хорошо говорить когда ты из рода потомственных лесорубов. А если твою жизнь и семью разрушили вдрызг, отобрали нажитое предками, то терпеть ради светлого будущего становится невероятно сложно. Особенно когда ради чужого светлого будущего разрушают твое вполне себе светлое комфортное счастливое прошлое и настоящее.

И как теперь нам отличать обычных окруженцев и бывших военнопленных от вражеских шпионов и врагов советской власти совершенно непонятно.

Разве что внедрять жесточайшую секретность, так чтобы о конечных целях операций знало строго ограниченное количество людей, только командир отряда и пару-тройку его заместителей.

А для всех прочих любопытных распространять ложные сведения о целях.

Пусть враг суетится и совершает ошибки.

В течение дня мы отсыпались и отъедались после операции.

На следующее утро я наслаждался дрянным трофейным кофе за завтраком, когда ко мне подсел на брёвнышко Прибытько с очень озабоченным видом.

— Чего не весел, товарищ сержант, чего голову повесил? — спросил я у него с интересом.

— Да вот размышляю, товарищ майор, думу тяжкую думаю. Часовые доложили, что ночью над нами вроде как самолёт кружил, очень тихий, разведчик. — ответил Прибытько хмуро.- Вот, боюсь, наши партизанские костры этот летучий фриц мог увидеть сверху.

— Налёта и бомбардировок опасаетесь? — от моего хорошего настроения не осталось ни следа.

— Опасаюсь. Может быть на километр- другой перенести нашу базу в сторону, а может и вовсе отойти на запасную? У нас тут ещё одна лежка есть в десяти километрах. Как вы думаете?

— Согласен, на всякий случай нужно поменять дисколокацию. Лучше поработать ножками, чем потом потеть и лопатами своих товарищей хоронить. — решил я. — Доедаем быстро и перелетаем на запасной аэродром.

— Есть доедать и перелететь, — просветлел лицом Прибытько. Видимо, боялся, что придётся меня уговаривать, убеждать, а я ещё буду изображать из себя товарища Железняка с Павкой Корчагиным и выговаривать ему за паникерство.

— Запомни, сержант, — сказал я, быстро допивая кофе, — излишне смелый партизан это мёртвый партизан. А мы должны быть очень осторожны и жить чтобы жила наша Родина.

Спустя полчаса после того как мы снялись с базы выяснилось, что Прибытько не зря бил тревогу.

Мы издали с безопасного расстояния смотрели как несколько немецких самолётов щедро закидывают нашу бывшую базу бомбами, в том числе зажигательными.

— Этак они пожар, сволочи, устроят, — заругался Прибытько, грозя самолётам кулаком.

— В этом наверное и есть смысл бомбёжки: устроить пожар и сжечь всех нас нахрен, — выругался красноармеец Дымов, рыжий и рябой, худой как глиста.

— Прав ты, Дымов, скорее всего, — сказал я задумчиво.

Нам крайне повезло, отсутствие ветра и последовавший вскоре сильный дождь затушил разгорающееся пламя.

А вот нескольким другим партизанским отрядам, как выяснилось на другой день, на совещании командиров, довольно сильно досталось.

Кто-то из бойцов погиб в бомбёжке, кто-то сгорел-угорел в пожаре, плюс немало имущества и продуктов пришло в негодность.

Командиры, особенно понесшие потери, выглядели хмурыми и злыми.

— Надо бы немцам нанести ответный визит. — Сказал Иванов, чью базу фрицы раздолбали особенно мощно.

— Идея хорошая, но сначала нам нужно разработать методику противодействия подобным налетам противника. — сказал другой партизанский командир, Рыков, в очках, похожий на товарища Троцкого. — Как они вообще вычислили нашу дислокацию?

— Ночью, их самолет-разведчик сверху заметил огонь костров, которые мы разжигаем как защиту от комаров. — ответил Прибытько.

— Значит ночами тушим все костры? — уточнил Рыков.

— Наоборот, зажигаем, — предложил Иванов. — Но только подальше от своей базы. Пусть фрицы тратят бомбы и самолеточасы на пустышки. Только заранее выберите и подготовьте площадки чтобы лесные пожары не начались, и ваши люди не сгорели.

Идея командирам понравилась.

— А нет ли возможности узнать откуда эти фрицы летают? — спросил я с любопытством.

— Это не секрет. Скорее всего с аэродрома под Минском. — ответил мне Иванов. — Правда там охрана очень мощная, едва ли не больше гарнизона в самом Минске. Мы думали туда сходить в гости, но пока не решились. Больно уж крепкий орешек, боюсь все зубы обломаем и на стоматологе разоримся. Предлагаете напасть на аэродром всем вместе?

— Есть идея поинтереснее. — я усмехнулся. — Среди нас, здесь присутствующих, я уверен, предателей нет, но в наших отрядах имеются немецкие шпионы. Поэтому смотрите как мы поступим…

Немцы появились несколько позднее чем мы ожидали.

Видимо довольно долго не могли поверить, что мы не собираемся лезть как лоси во время гона на мощные минские укрепления, а неожиданно сменили цель атаки и разгромили их аэродром.

Поэтому сначала командование фрицев отправило к нам довольно небольшую группу в разведку боем.

Первую их вылазку мы отбили без труда, рассеяв пару рот противника мощным огнем зенитных пулемётов, благо запасов боеприпасов у фрицев на аэродроме было предостаточно, а оставлять их противнику мы не собирались, так как с собой забрать и потом таскать по лесу все эти трофеи было нереально. Поэтому приказ был зенитные патроны не жалеть.

Пока выдалась передышка, я крикнул команду на быстрый перекус и продолжение работ по превращению аэродрома и окрестностей в крепость, о которую противник должен будет обломать зубы.

Партизаны изготавливали из срубленных накануне в лесу брёвен доты, копали окопы, создавали из подручных материалов баррикады и защиту от пуль и осколков.

Фрицы снова нас потревожили только спустя пару часов.

Ко второй атаке немцы подошли более основательно: пустили с десяток танков т3 и т2 и около двух тысяч человек пехоты с легкой артиллерией.

Однако, у нас было в загашнике три КВ1, которых геймеры будущего прозвали «квасами», и сейчас в 41 ом году они были на полях сражений такими же ультимативными убийцами танков, как королевские тигры в начале 45 ого года. Жаль у нашего военного руководства не хватило времени и мозгов чтобы распорядиться ими как следует в начале войны.

Кроме того наши артиллеристы перенаправили зенитные орудия на поражение танков и пехоты.

Я, прячась от немецких пуль за конструкцией из толстых бревен, стрелял в редкую атакующую цепь фрицев из трофейной винтовки Маузер. Расстояние для пистолета- пулемёта и прицельной стрельбы слишком далекое, но по закону больших чисел какая-нибудь пуля, да найдёт по пути вражину. Тем более что на складе аэродрома мы нашли целую кучу винтовок и патронных коробок к ним калибром 7,92 мм.

Потеряв пять танков и пару сотен солдат, немцы опять откатились назад. Наши потери были гораздо меньше, но как минимум трем десяткам партизан не повезло.

Кого-то санитары перевязали и организовали отправку в партизанский госпиталь, а у кого-то забирали медальон для последующей отправки похоронки домой.

Сейчас благодаря связи с Большой землёй можно было подать информацию про партизан чтобы их родным и близким в тылу оформить нормальный продатестат и не дать помереть с голоду в сложное военное время.

Еще через пару часов немцы предприняли новую атаку.

На этот раз сменив тактику,

они подтянули несколько десятков миномётов и стали утюжить наши позиции, стараясь подавить огневые точки и доты.

Мы как могли отвечали из зенитных орудий, пулеметов, танки КВ-1 отгоняли минометчиков меткими пулеметными и осколочными выстрелами, но их запасы уже показали дно.

Сложилась во многом патовая ситуация.

Немцы не спешили убиваться о нашу оборону, стремясь разрушить её с безопасного расстояния с помощью минометов и артиллерии.

Мы убивали излишне резвых минометчиков и артиллеристов, но тоже несли значительные потери.

Мины, нет-нет, но попадали в цель, несмотря на защиту дотов и баррикад, и тогда очередной партизан отдавал Богу душу или получал ранения.

Иногда очень тяжёлые, и тогда над захваченным нами аэродромом раздаются громкие выматывающие нервы крики и стоны наших товарищей.

Хорошо ещё что санитарные команды не дремлют, и шустро относят раненых назад к грузовикам, которые отвозят их в партизанский полевой госпиталь.

Наличие раненых, которых невозможно убрать из под огня и перенести в тыл очень сильно деморализует бойцов. Хорошо что у нас была такая возможность.

Время шло и я окончательно понял, что план выманить гарнизон Минска за пределы города и разбить его в бою с помощью ударов засадных полков провалился.

Фрицы, наученные горьким опытом борьбы с партизанами, категорически не хотели лезть в нашу ловушку.

Долгая позиционная перестрелка больше играла на руку немцам, потому что они могли постоянно подтягивать и резервы и восполнять запасы боеприпасов.

Следовало пока не поздно сматывать удочки.

Я созвал совещание командиров.

— Товарищи, кажется, наш план по захвату Минска идёт по известному маршруту. — сказал когда все собрались за большим металлическим ангаром, чтобы укрыться от минометных осколков.

Как ни странно лидеры партизан почему-то заулыбались, хотя вроде бы ситуация к веселью не сильно располагала.

— Извините, товарищ майор, мы не с дури лыбимся. Просто когда вы план на штурм аэродрома, а потом Минска нарисовали, мы с товарищами прикинули, что вторую часть мы сможем выполнить только при невероятном везении. Если фрицы очень сильно затупят. — сказал Иванов со сконфуженным видом.

— А мне почему не сказали? — выругался я.

— План захвата аэродрома был вполне себе нормальный, рабочий, к тому же вы невероятно везучий, товарищ майор, вдруг немцы действительно совершили бы ошибку. — пожал плечами Иванов. — К сожалению, не повезло. Поэтому считаю, что нужно собирать трофеи и понемногу отходить, а то что нельзя с собой прихватить, поломать так чтобы фрицы ещё долго не могли починить. И надо бы поторопиться с отходом, пока немцы не начали нас окружать. Гораздо больше людей положим, когда будем идти на прорыв.

— А как же наши пленные в минском концлагере? — спросил я растерянно.

— Мы и так думали, и этак прикидывали, товарищ майор.- Иванов сделал расстроенный вид и развёл руками.- Практически без шансов. Только если почти всех имеющихся в Белоруссии партизан положить, и то вряд ли получится их выручить. Все таки фрицы наготове.

— Значит большую часть из них после сегодняшнего боя расстреляют. — сказал я с похоронным видом.

Иванов пожал плечами:

— На войне как на войне, товарищ майор, никто не живёт вечно. У нас крайне мало шансов их освободить. Фрицы приготовили нам ловушку.

От осознания собственного бессилия я стиснул челюсти настолько сильно, что у меня закрошились зубы.

Я ещё раз выругался, затем у меня появилась идея.

Я приказал подвести ко мне пленных немцев и двинул им следующую речь:

— Солдаты, мы отпустим вас, сделав аккуратное ранение в руку и перевязав. Однако, к сожалению, ваше руководство решило начать расстреливать советских военопленных за атаки партизан. Это противоречит всевозможным конвенциям, правилам чести и нормам ведения войны.

Передайте вашим командирам наше послание: за каждого расстрелянного пленного мы будем уничтожать по десять немецких солдат или тех советских граждан кто работает на оккупационную власть.

Мы предлагаем отменить бесчеловечный бесчестный приказ или все кто будут участвовать в расстреле военнопленных рано или поздно будут уничтожены.

Посмотрел на немцев, чтобы убедиться что они поняли, и добавил:

— Если будут расстреляны наши пленные, в следующий раз вас ждёт не лёгкое ранение, а виселица. Донесите это послание до вашего руководства и ваших камрадов.

По моему знаку партизаны стали дырявить выстрелами руки немцев и тут же перевязывать раны бинтами.

Партизанские отряды стали собирать трофеи и постепенно отходить от аэродрома к лесным дорогам и тропинками.

С собой партизаны собирали зенитные пулемёты и лёгкие пушки и боеприпасы к ним, а тяжёлые орудия, с которыми тяжело передвигаться где-то помимо хороших шоссейных дорог приводили в негодность, ломали так чтобы фрицы не смогли починить.

Кроме того, партизаны забирали с собой раненых и даже убитых, благо оставалось время на их транспортировку для последующего погребения.

На их месте я бы взял с собой побольше боеприпасов, бензина и продуктов, но приказывать бросать погибших товарищей партизанам других отрядов я не могу, не в этой ситуации.

Даже своим бойцам не могу.

Гибель товарищей в бою сильно действует на боевой дух солдат, но нет ничего хуже чем бежать от врага сломя голову, бросая своих мёртвых друзей и раненых сослуживцев.

Тогда есть большой риск потерять боевой дух и боеспособность отряда в целом при сохранении жизней людей. Только вот они перестают быть солдатами, бойцами, превращаются в толпу потерявших волю и стойкость гражданских, думающих только о спасении своей жизни.

Почему-то большинство партизан пугает не сам риск гибели, к этому на войне постепенно все привыкли.

Больше всего партизан пугает вероятность погибнуть там где товарищи не смогут потом похоронить тебя по человечески.

Постепенно на аэродроме почти не остаётся партизан.

Только те кто сидит на зенитных пулемётах и орудиях, оставленных прикрыть отступление.

— Пора и нам, товарищ майор, — говорит мне Прибытько. — Вроде бы мы все что смогли собрали.

Действительно, большая часть нашего объединённого отряда уже успела погрузиться на трофейные машины и укатить в сторону нашей базы.

Можно было бы остаться на аэродроме, сменив за пулеметом одного из партизан, чтобы одной своей жизнью купить у этого мира его жизнь, но Помощник администраторов реальности предостерег меня от этого шага:

— Не нужно слишком сильно светить свои способности, разумный. В этот раз вам лучше отыграть роль нормального командира партизанского отряда. Незачем изображать из себя супермена. Вы и так слишком сильно показываете свои отличия от нормы аборигенам. К тому же менять свою жизнь на жизнь всего лишь одного обычного бойца нецелесообразно. Лучше оставить ее на дальнейшие сражения где ваша гибель и способность возрождаться в критически важной точке поля боя сбережёт десятки жизней ваших товарищей.

Я решил не спорить, но перед отъездом приказал отправить пленных раненых в руку фрицев в сторону немецких позиций.

Там их замечают не сразу, даже сначала выпускают несколько метких очередей, принимая за партизан, затем у немцев раздаётся громкая истошная команда: Стой, не стрелять, свои.

Пока уцелевшие под дружественным огнем пленные немцы добираются на своих позиций, мы за их спинами как за живым щитом успеваем поджечь заранее приготовленные бочки с бензином и покинуть аэродром.

Фрицам достаются лишь горящие развалины, где каждую секунду могут рвануть те боеприпасы, которые не влезли в наши грузовики.

Следующий день мы целиком посвятили отдыху.

Партизаны были измотаны боем, но ещё больше тряской на грузовиках по не шибко хорошим дорогам Белорусской ССР.

Да и мне с Прибытько тоже нужно было отдохнуть и подумать о следующих целях нашей партизанской деятельности.

На утро нас ждал густой наваристый суп из трофейной немецкой тушёнки (Поликарпенко, интендант нашего объединенного отряда отыскал на аэродроме и набил целый грузовик ящиками с этим ценным и вкусным продуктом).

И теперь мы наслаждались содержимым из светло-коричневых банок с орлом и надписью Берлин по немецки.

Нам с Прибытько как командному составу полагалась привелегия в виде дрянного кофе со сгущеным молоком и плитка шоколада.

Поликарпенко даже себе любимому жалел эти продукты, обосновывая необходимость отцам-командирам думать за всех остальных партизан.

Только если попадалось в виде трофеев очень много кофе или шоколада, лишь тогда эти продукты попадали на стол простых партизан.

После сытного завтрака народ устроил себе постирушки.

Сначала помылись в ближайшем ручье, потом, используя трофейное немецкое мыло, очищали густо пропитанную грязью, потом, пылью одежду.

— Надо будет к зиме баньку срубить. — глядя на личный состав прикинул Прибытько. — Или даже не дожидаясь зимы, в сентябре где-то. И гонять народ пару раз в неделю, чтобы вшей не разводить.

В честь удачного рейда на аэродром по моему приказу Поликарпенко выдал по сто грамм трофейного шнапса.

Выпить за победу и помянуть погибших товарищей.

Народ сытый и слегка пьяный окончательно расслабился, повеселел и стал рассуждать о том чем можно будет заняться после окончания войны.

Кто-то надеялся вернуться к жене, детям, закончив службу, кто-то наоборот хотел продолжить военную карьеру, защищать родину, чтобы ни одна скотина даже не смела смотреть на СССР.

Кто-то мечтал вернуться к невесте, девушке с очень большими достоинствами, кто-то думал о высшем образовании, потому что в родном колхозе не было агронома, и урожаи оставляли желать лучшего.

Почти все партизаны были уверены, что война закончится быстро, за полгода, максимум год, нужно только собраться с силами, поднатужиться, врезать как следует, и вражина шустро побежит обратно в Берлин, теряя тапки.

То что конфликт окажется невероятно долгим, кровавым, разрушительным, никто не мог даже и подумать.

Несмотря на жестокие поражения первых месяцев войны партизаны все ещё верили в то что " от тайги до британских морей красная армия всех сильней ".

— А вы, товарищ майор, чем бы хотели заняться после войны? — спросил меня Прибытько с интересом.

Другие партизаны тоже посмотрели на меня, прервав свои разговоры.

— Я бы в колхоз поехал, хлеб выращивать, или в пекарню устроился пекарем, булки выпекать. — сказал я неожиданно. — Очень сильно хочется перестать убивать людей, пусть даже фашистов, и заняться чем-то мирным, радовать родных и близких, друзей и знакомых, да и просто посторонних.

Женился бы наконец на хорошей девушке, родил и воспитал пятерых детей.

Можно больше или меньше, но главное чтобы они выросли достойными людьми.

Партизаны встретили мои слова одобрительным гулом.

— Поликарпенко, выдай парням ещё по 100 грамм, — велел я, глядя на бойцов. — Выпить за победу и помянуть ещё раз погибших друзей.

Интендат привычно заворчал про необходимость экономить, но достал таки несколько бутылок коньяка.

— Вчера мы потеряли отличных товарищей. Красноармейцы Петрук, Седов, Новожилин, Буйнов, Дрокин, Курносов, Светлаков, Бехтерев, сержанты Ладов, Крайнов, Турецкий, Комаров.

Их гибель была не напрасна.

Мы разгромили очень важный вражеский объект, уничтожили много сотен вражеских солдат, десятки вражеских лётчиков- асов, десятки самолётов.

Наши павшие товарищи приблизили нашу общую победу над врагом, будущую победу, до которой они увы не дожили, однако они вечно будут в нашей памяти, в наших сердцах.

Наши погибшие друзья будут жить пока живы мы, пока живы их родные и близкие, пока жива наша родина Советский союз.

Вечная память нашим товарищам. смерть фашистским оккупантам.

Бутылки с коньяком пошли по рукам, каждый партизан выпивал глоток и повторял: «Вечная память, смерть гадам».

Мы с Прибытько отошли в сторонку, прихватив с собой несколько сержантов, бывших у нас за командиров отделений: Иванова, Терентьева, Соколова, Поршука.

На пеньке на полянке за чашками с кофе мы развернули трофейную карту, взятую на разгромленном аэродроме.

Аккуратные немцы нарисовали на ней несколько важных объектов, в том числе с десяток ложных аэродромов расположенных на показ, чтобы вводить в заблуждение наших лётчиков, и с десяток настоящих, активно действующих, запрятанных получше.

— Эту карту нужно срочно на Большую землю переправить. — взволнованно завопил сержант Иванов, едва увидев это сокровища.

— Ты, Иванов, — усмехнулся Прибытько, — не будь самым умным. Это копия, оригинал, разумеется, уже передали куда надо, чтобы отправить в Москву.

Нам с вами, товарищи, нужно выбрать цель для следующей вылазки.

— Громить аэродромы дело важное и архинужное, только вот охраняют их фрицы очень хорошо. Хватит ли нашего объединённого отряда для такой цели? — засомневался Иванов.

— Под Минском мы атаковали очень большой аэродром, эти поменьше и размером и охраной будут. — ответил я. — Сил должно хватить, хотя подмогу тоже можно прихватить для подстраховки.

Хуже не будет.

— А это что за обозначение? — спросил Прибытько, тыкая пальцем в карту.

— Судя по всему база топлива. — ответил я, пытаясь перевести сокращения на немецком языке.

— Она поближе к нам чем аэродромы. — одобрительно хмыкнул сержант. — А это что?

— Здесь общий склад по снабжению хозяйства Люфтваффе в зоне действия группы армий Центр всем необходимым. — Опять сработал я за переводчика.

— Тогда может быть лучше займёмся топливной базой и складом? — предложил Прибытько.

Я вспомнил и неожиданно для всех пропел песенку из далёкого будущего мирного времени, сочинённую про войну и слегка переделанную в народе:

— Первым делом мы испортим самолёты, ну а девушки? А девушек потом…

— Значит сначала все-таки аэродром? — удивился моему экспромту Прибытько.

— Нет, это шутка. Конечно, топливная база и склады для партизан гораздо интереснее. Нам ведь нужно не только врагу наносить ущерб, но и самих себя обеспечивать как-то. Голые босые голодные безоружные партизаны много не навоюют.

Надо будет договариваться о новой встрече партизанских командиров. Одни эти цели без помощи товарищей можем не потянуть.

Прибытько, на вас организация совещания. Всех можно не звать, достаточно нескольких ближайших соседей.

Сержант вздохнул и пошёл собирать бойцов, которые на конной тяге должны были добраться до соседних отрядов, и передать их командирам просьбу о встрече.

На следующий день, под вечер мы тоже на лошадях прибыли на поляну в глубине леса, на совещание ближайших к нам отрядов, всего девять командиров, включая нас с Прибытько.

Больше нам для нашей цели и не нужно.

Кроме командиров на встречу незванными гостями явился капитан ГБ Ветрук и ещё несколько товарищей с казенными мордами и оловянными глазами.

Оказалось, что Ставка озаботилась нашим моральным обликом, чтобы в партизанских отрядах не процветала махновщина, и прислала нам комиссаров.

Командиры партизанских отрядов восприняли эту новость молча, но лица у них были очень красноречивые. Всем очень хотелось материться.

Тут всего не хватает, еды, оружия, боеприпасов, лекарств, а Москва вместо припасов присылает явных дармоедов и стукачей.

Один из них, с говорящей фамилией Пылаев, явился по души и умы нашего отряда.

— Ты знаешь, Прибытько, что нынешние комиссары это замена дореволюционным попам?- сказал я тихо сержанту. — Для окормления паствы.

Тот слегка хрюкнул.

Пылаев с разбегу начал гундеть про необходимость усиления работы с простыми партизанами и местным населением, об организации митингов, партийных собраний, чтений передовиц советских газет…

— Товарищ комиссар, мы тут собрались обсудить атаку немецкой топливной базы и склада. — прервал я его мантры. — Если хотите, то можете потом поагитировать попавших в плен немцев относительно безусловной победы в будущем учения Маркса и Энгельса, благо они соплеменники. А сейчас давайте всё-таки сосредоточимся на выполнении боевой задачи. У нас тут война идёт, а не съезд по повышению урожайности и надоев крупного рогатого скота.

Пылаев посмотрел на меня злобным взглядом, но всё-таки таки заткнулся.

Комиссары отошли в сторонку обсуждать будущую работу по окормлению коммунистической паствы, а мы с командирами окружили карту.

Большинством голосов было решено сначала взять на абордаж топливную базу, так как дефицит бензина у партизан был еще больше чем дефицит продуктов. Особенно в тех отрядах, которые использовали для передвижения больше грузовики чем лошадей.

В этом смысле лошадь гораздо более правильный для партизан транспорт: более проходима, сама ищет корм, а при необходимости легко превращается во вкусное диетическое мясо.

Грузовик к сожалению травой не питается и на шашлык не годен.

В течение часа мы согласовали время и планы нападения, на всякий случай все командиры пообещали сообщать простым партизанам неправильную информацию о целях операций.

Пусть агенты немецкой разведки сообщают ложные сведения своим шефам.

По моей настоятельной просьбе этих товарищей даже перевели в хозвзводы, чтобы они ненароком не погибли в бою.

Выявленных вражеских шпионов нужно холить и лелеять, беречь пуще собственного ока, аккуратно скармливать дезинформацию.

После окончания обсуждения, меня отозвал в сторону капитан госбезопасности Ветрук и тихо предупредил:

— Не нужно ссориться со своим комиссаром, товарищ майор. Ваше стремительное возвышение по карьерной лестнице может так же быстро прерваться.

У комиссаров большие полномочия, в том числе по вашему отстранению и взятию командования на себя.

— Да нет проблем, капитан, пусть попробует. — я усмехнулся. — Там в Ставке видимо совсем не понимают нашу специфику. Мы здесь на самообеспечении, командуют отрядами нередко не самый старший по званию, а самый авторитетный и проверенный в боях командир.

Такой вот комиссар может взять командование на себя условным партизанским отрядом имени 20 лет октября. И что?

После этого отряд сразу же самораспустится и организуется в новый имени 15 лет комсомола. А комиссар останется руководить старым отрядом, состоявшим из одного активного партизана.

Капитан усмехнулся в ответ и пожал плечами. Мол, смотри сам, я тебя предупредил.

Не глупый он товарищ, да и не говнюк.

— Я запрашивал у ставки боеприпасы, связь, оружие, продукты, — он скривился. — А они прислали комиссаров. Правда с рациями. Они обладают навыками радиосвязи, вполне способны обучить других людей, так что совсем бесполезным грузом не станут.

Я вздохнул, как-то не испытывал я особой тоски по отсутствию руководящих посланий из Москвы, откуда, разумеется, гораздо лучше чем из Брянских лесов видно как брать штурмом хутор Колупаевка с гарнизоном из трёх фрицев и четырёх полицаев.

Читывал я в прошлой мирной жизни мемуары Ковпака и прочих партизанских командиров. Поругивали они руководство партизанского движения, сидевшее в уютных московских кожаных креслах на усиленном продпайке.

Да и партизанские знаменитые рейды, организованные по приказу Москвы, тоже не блистали большой эффективностью. Потерь было много, героизма ещё больше, а вот ущерба для врага куда меньше чем если бы они в своих лесах сидели и делали вылазки на знакомые им немецкие коммуникации.

Эффектность была, эффективности, к сожалению, меньше.

По прибытию в отряд я дёрнул Пылаева в сторону пообщаться.

— Комиссар, нужно сразу расставить точки над и, как говорили до революции.

Мне командовать не мешать, партизан сильно не грузить, потому что они и так почти круглые сутки заняты.

Но если вы поможете поддержать дух и бодрость моих бойцов, то сработаемся.

К сожалению, комиссар вместо того чтобы принять предложение, скривился с высокомерным видом и процедил:

— Меня и моих товарищей прислало правительство чтобы не допустить махновщины и отклонения от руководящей линии партии.

Я вам не подчиняюсь и поэтому буду делать то что считаю нужным в рамках своих полномочий.

Я вздохнул:

— Ты, комиссар, правильные вещи говоришь, только вот не всегда правильные слова соответствуют верным делам.

Мне как-то рассказывали поучительную историю про товарища, отправленного руководителем в некий колхоз, в котором не до конца были изжиты кулацкие элементы и прочие нехорошие проявления.

Товарищ очень хорошо знал труды Ленина, Маркса, Энгельса, ну вот беда: ни censored не понимал в сельском хозяйстве. С 14 лет работал на заводе, потом гражданская война, продотряды, продразвёрстка, борьба с кулаками.

В принципе ничего не страшного если руководитель ни censored не понимает в том чем руководит, главное чтобы нормальных заместителей и помощников себе набрал и слушал их советы.

Но товарищ считал себя самым умным и, к сожалению, этим не озаботился.

Хлеб он велел сажать ещё зимой, мол, быстрее вырастит, а когда урожай, разумеется, погиб на корню, обвинил пол деревни во вредительстве и антисоветчине.

На счастье крестьян следователь, который приехал расследовать этот случай, был деревенский.

Установив, что новый председатель категорически нарушил все нормы и правила земледелия, следователь арестовал этого авторитетного товарища и возбудил дело о саботаже.

Как ни странно хорошее знание марксизма-ленинизма не сильно помогло незадачливому председателю колхоза на суде: впаяли 10 лет строгого режима, да и то только благодаря старым заслугам. Другого на его месте просто расстреляли бы.

Так что вы, товарищ комиссар, не думайте что вредительская деятельность под лозунги победы коммунизма поможет кому-то избежать трибунала и расстрела.

Враг нынче очень хитро маскируется под верного последователя товарищей Сталина и Ленина. На словах они за коммунизм, но мы же будем смотреть по делам?

Я окинул комиссара жёстким взглядом.

Тот с вызовом смотрел в ответ.

Упертый. Жаль.

— Ну и хрен с тобой, золотая рыбка. — сказал я. — Будешь мешать — познакомишься с нашим партизанским правосудием, самым гуманным правосудием в мире.

Пылаев немного сдал назад:

— У меня задача помогать, а не мешать вам, товарищ майор. Предлагаю решать разногласия в рабочем порядке.

Ну в рабочем, значит в рабочем.

Комиссар собрал личный состав отряда за исключением тех кто стоял в карауле или был в разведке.

Сначала народ воспринял Пылаева со скепсисом, особенно в части лекции про руководящую роль партии, но затем комиссар переключился на сводку с фронта, и народ стал слушать гораздо внимательнее.

Враг рвался к Ленинграду, Москве, Киеву, но наши войска стояли насмерть, уверенно преграждая путь вражеским ордам.

Партизаны слушали сводку, светлея лицами. Раз держались основные города СССР, то значит и им не следует опускать руки и сдаваться.

К вечеру у нас произошёл ещё один инцидент с комиссаром.

— Товарищ майор, настоятельно прошу обеспечить меня необходимым продовольствием. — потребовал он.

— С какого перепугу, — удивился я. — Вы мне не подчиняетесь, ваши командиры сидят в Москве, пусть они и обеспечивают вас продуктами.

У нас самофинансирование, партизанский быт, лишней еды для туристов и пассажиров не предусмотрено. Можно сказать, у нас воплощен коммунистический принцип: кто не работает, тот не ест.

Уничтожение сети егерских отрядов на какое-то время сильно подрезало возможности немцев по наблюдению за деятельностью партизан в Белоруссии.

Мы выехали после хорошего послеобеденного сна и сытного ужина, надеясь достигнуть топливной базы к трем утра и взять фрицев тёпленькими.

Поджечь и разгромить подобное хранилище бензина особенно на расстоянии не большая проблема.

А вот захватить топливо целым и невредимым, не поджечь его в процессе, вот это хитрый квест.

Трофейные машины, фашистская форма, достаточно хороший немецкий, всё это на некоторое время усыпило бдительность фрицев, а когда тебе приставляют ствол к пузу и говорят ласково с доброжелательной улыбкой: «хенде хох», брыкаться уже поздно.

Мы взяли базу без единого выстрела, заправили машины на полный бак, реквизировали оружие и сухпайки у охраны, готовились продырявить руки пленным и поджечь оставшееся топливо, но тут на базу в сопровождении охранной роты Вермахта прикатила колонна заправщиков для танков Гудериана.

Вот так встреча на Эльбе.

Мы начали стрелять чуть раньше чем вновьприбывшие.

Всё-таки фрицы совсем не ожидали врагов на базе, да и немецкая форма на нас немного сбивала их с толку. Подсознательно сложно стрелять в человека, одетого в твою форму. А вдруг это свой? А вдруг ты ошибаешься и это не враг?

На этом погорело немало наших товарищей в самом начале войны, когда русскоязычные диверсанты противника в гимнастёрках РККА с хорошими качественными документами внаглую рвали наши коммуникации, убивали военачальников, захватывали мосты и вокзалы.

У нас сейчас таких проблем не было.

Я расстрелял из своего трофейного мп-38 ближайших фрицев прежде чем они успели опомниться и схватиться за оружие.

В итоге мы положили в течении пяти минут почти всю охрану бензовозов за исключением нескольких, сдавшихся в плен.

Водители машин участие в битве не принимали, сразу же «выкинув белый флаг».

Мы убили почти сотню фрицев и потеряли две дюжины своих, хорошо ещё что половину ранеными.

В награду получили два десятка бензовозов, почти сотню винтовок Маузер и немалое количество пайков.

К сожалению, некоторые из бензовозов оказались продырявленными во время боя, но дюжина оставалась вполне на ходу и могла быть заправлена.

Чем мы и напрягли персонал базы.

— Что предполагаете делать с пленными? — поинтересовался комиссар.

Кстати, во время боя я краем глаза наблюдал за ним.

Он оказался достаточно смелым человеком, не растерялся, лично прикончил пару гитлеровцев из своего ППД, Однако на рожон тоже не лез. Что наверное даже лучше, чем просто хорошо.

На войне нет ничего хуже безумно смелого командира, поднимающего своих бойцов в лихую атаку под вражеским пулемётным огнём. Хорошо ещё если враг такого героя сразу шлёпнет. Хуже если он заговорённый, и пули летят мимо, попадая в бедолаг рядовых. Водит такой любимец валькирий своих бойцов в самоубийственные атаки, люди по глупому гибнут пачками, а он получает медали и новое пополнение, взамен потраченным на безумные выходки солдат.

Необходимость одеться в немецкий мундир комиссар тоже воспринял с пониманием, но от советского оружия отказываться не стал, мол, сейчас полным- полно фрицев сражающихся с нашим оружием, захваченным у попавших в плен или на складах.

— Раним в руку, перевяжем и отпустим. — пожал плечами я.- Пока нет информации о расстрелах наших пленных в Минске, не вижу смысла зверствовать.

Оказалось, что я отстал от жизни, а комиссар имел самую последнюю информацию.

— Немцы устроили казнь в Минске, но расстреляли не четыре тысячи, как собирались изначально, а только две сотни командиров и коммунистов. Остальных пока помиловали, потому что партизаны проявили гуманность в нескольких случаях и отпускали пленных с легкими ранениями. — сообщил мне комиссар. — Приказ о расстрелах не отменили полностью, а внесли дополнение: если партизаны отпускают пленных немцев живыми хотя бы с легкими ранениями, то часть приговорённых к казням получают помилование. Число и состав на усмотрение коменданта.

Я всерьёз задумался.

Я был рад, что большая часть пленных избежала казни, по крайней мере пока, и одновременно очень сильно зол, потому что две сотни наших товарищей в Минске погибли, а мы ничем не смогли им помочь.

— Вам, товарищ комиссар, просьба подумать как нам, партизанам, на это реагировать, — сказал я Пылаеву. — С точки зрения политики и торжества социалистического закона.

Комиссар размышлял не слишком долго:

— Надо сообщить в Москву и попросить инструкции. Все-таки вопрос важный, политический.

Но сам я думаю, что если были расстреляны командиры, то и нам нет никакой возможности отпускать командный состав из захваченных в плен. Рядовых и сержантов можно продолжать ранить и перевязывать, как у вас заведено, немецких офицеров после допроса расстреливать… тех кто, разумеется, не захочет купить жизнь сотрудничеством.

— Отличная идея, — обрадовался я. — Нужно будет согласовать её с Москвой и другими отрядами. Был не прав, признаю, вы, товарищ Пылаев, действительно приносите большую пользу. И в бою не прячетесь за спинами, и мозгами работать умеете. В любом случае свой паек отрабатываете с лихвой.

Комиссар довольно улыбнулся.

Совещание у коменданта Минска по итогам сражения с партизанами было безрадостным.

Комендант только что имевший телефонный разговор с Берлином аж шипел от злости.

Разгром стратегического аэродрома и уничтожение большого количества самолётов и летчиков-асов настолько сильно ослабил возможности Люфтваффе в районе действия группы армий «Центр», что русские здесь хоть и временно, но получили преимущество в воздухе, что вкупе с проблемами со снабжением ещё больше ослабил наступательный потенциал немецкой армии.

— Начнем с агентурной информации. Партизаны обманули наших шпионов потому что их раскрыли и использовали как двойных агентов или это просто была общая операция партизан по дезинформации? — спросил комендант шишку из гестапо.

Тот виновато развел руками:

— Возможен и другой вариант, герр генерал, красные узнали, что мы очень укрепили гарнизон Минска и поэтому не рискнули атаковать столь мощно защищённый город, а в самый последний момент просто выбрали цель попроще, по зубам.

Один из наших агентов доложил, что слышал разговор командира своего отряда с заместителем. Главный партизан Пухов приказал всем командирам всегда сообщать своим подчинённым сообщать ложные цели чтобы вводить нас через наших агентов в заблуждение.

Комендант, услышав это, задумался, постукивая ручкой по столу.

— В принципе тоже неплохо. Можем вычленять те объекты, куда партизаны точно не собираются. — отозвался чин из абвера.

— Ещё выяснился очень важный момент, опять таки по сведениям агентов, — сказал гестаповец. — В первые несколько дней во время налетов и бомбардировок партизаны понесли довольно существенные потери. После чего совет партизанских командиров принял решение разжигать ночью ложные костры в местах где нет риска возникновения и распространения лесных пожаров.

Увы, сейчас Люфтваффе каждый день бомбит пустые территории где нет партизан.

Более того красные располагают поблизости снайперов, которые стараются во время бомбёжки под шумок повредить наши самолёты.

Представитель воздушных войск Германии выругался.

— Два самолёта вместе с лётчиками пропали без вести, семь отправились на ремонт, трое лётчиков в госпиталь. И теперь выяснилось что всё это зря. При том что на фронте отчаянно не хватает ни самолётов ни опытных пилотов, потому что там красные лётчики дерутся как черти.

— Не зря, оберст, — возразил ему гестаповец. — Напомню, что в начале партизаны потеряли довольно много людей и оружия с припасами, просто они быстро приспособились.

Партизаны не регулярные части красных, которых Сталин бросает на убой под наши танки, они похожи на крыс, хитрых, коварных и очень живучих. Любая ловушка против них срабатывает только раз-два, выжившие умнеют и избегают опасности. Нужно каждый раз изобретать что-то новое, свежее. Бомбардировки можно будет повторить через пару-тройку недель когда партизанам надоест бестолку жечь костры, кормить собой комаров и ночами станет ощутимо прохладнее.

А сейчас нужно будет придумать что-нибудь новенькое. Чего партизаны не ожидают.

— А как у нас с подкреплением? — спросил Штольке. — Вы ведь запрашивали Берлин, герр комендант?

— Пообещали выделить дополнительно к румынам и веграм дивизию Вермахта на месяц, но требуют разбить партизан. — ответил комендант морщась. — Только в Берлине не понимают что в лесах за партизанами бегать бесполезно: там все дороги заминированы и оборудованы ловушками. Только солдат зря терять.

— А как у партизан обстоят дела со снабжением, главным образом интересно чем они питаются? — спросил Эрих. — Такую большую кучу народа сложно прокормить.

— У них три источника продуктов, — ответил на этот вопрос чин из гестапо. — первый, основной, наши колонны и наши склады, которые партизаны периодически грабят, второй, сезонный, грибы-ягоды, рыба в лесных реках и озёрах, третий, обмен с крестьянами.

Как ни странно партизаны не изымают продукты насильно, а стараются дать что-то взамен, в основном свою амуницию чтобы у крестьян не было потом проблем с нами.

— У нас есть возможность перекрыть поставки от крестьян? — спросил Штольке.

— В данный момент мы надеемся получить лояльность крестьян за счёт упразднения колхозной системы и обложения разумными посильными сборами. — ответил гестаповец. — Если начнём насильно изымать продукты, то получим мощную поддержку для партизан среди местных. Пока большинство крестьян занимают нейтральную позицию. Все-таки колхозы многих обозлили.

— А если купить запасы продуктов или обменять на нужные для крестьян товары? — предложил Эрих. — Добровольно- принудительно?

Все присутствующие в кабинете посмотрели на коменданта города.

Тот ещё раз скривился, но затем подумал и признал:

— Идея неплохая, запрошу ресурсы у Берлина, хотя есть подозрение, что меня могут скоро поменять на кого-нибудь другого. Слишком много провалов у нас в последнее время, камрады.

— Нужно обложить все основные трассы и магистрали, по которым передвигаются партизаны, мощными заслонами так чтобы мышь не проскочила.

На всех имеющихся базах продовольствия и боеприпасов, но в особенности продовольствия, нужно создать мощную охрану и ловушки для партизан так чтобы при любом нападении красных, из хорошо замаскированных позиций наносился бы по атакующим удар танками, артиллерией, миномётами.

Любые продовольственные караваны для фронта пускать по очень большому кругу через Прибалтику или Украину, минуя Белорусь.

Такая большая толпа бойцов потребляет очень много продуктов, а если мы выкупим у крестьян лишние продукты, то партизаны будут просто вынуждены атаковать наши продуктовые базы и тогда мы их там и прихлопнем. — предложил Штольке.

— План не даст нам быстрых результатов, но стратегически действительно способен помочь сильно сократить поголовье партизан, — высказался комендант. — Если лишить партизан источников пропитания, то они действительно вылезут из своих лесов и тогда мы их накроем.

Война штука грязная. Прославлять её, призывать к ней могут лишь те кто на ней никогда не бывал и не будет.

Диванные ура-патриоты, депутаты правящей партии, которые имеют железобетонную бронь, дураки.

Война это смерть, это ранения, это боль потерь родных и близких, друзей, товарищей. Войны начинают политики, генералы и владельцы оборонных заводов, а гибнут в них простые парни.

В древности было гораздо честнее: вожди, конунги, князи сами воевали, выступая во главе своих дружин, рисковали собственной жизнью.

В нынешнее просвещённое время политики, как правило, рискуют только своими согражданами, а не собой лично или своими родными.

Подобная тактика ограничения доступа партизан к продовольствию действительно со временем могла превратиться в большую проблему.

Противник беспокоил нас по несколько раз в день: то налётами бомбардировщиков, то обстрелом артиллерии, то поджогами лесов.

Мы постоянно маневрировали среди лесных массивов, поэтому чаще всего немцы клали свои бомбы и снаряды мимо, но иногда прилетало и в наши ряды, и у нас появлялись раненые и убитые. Кроме того, немцы постоянно посылали небольшие группы егерей, которые конвоировали пленных, толкая их впереди разминировать партизанские тропы. Егеря были вооружены пулемётами и пистолет-пулеметами, щедро тратили пули, стараясь вычищать лесные участки от партизан по секторам.

Наше секретное оружие снайпер Вася Алексеев обычно довольно быстро выбивал подобных героев, а вот в соседних отрядах подобная тактика приводила к большим потерям среди наших товарищей. Пришлось нам поделиться двумя учениками снайпера с соседними отрядами.

После каждой такой сшибки мы получали трофеи в виде оружия и освобождённых заключённых, но ни грамма продовольствия. Нам невероятно сильно повезло, что мы перед самой блокадой успели захватить большой продовольственный склад немцев и перевезти припасы на наши партизанские базы.

Однако видя подобную тенденцию, я большую часть отряда, особенно новичков, перевёл в хозяйственный взвод и направлял их на заготовку грибов, ягод, ловлю рыбы в лесных реках и озёрах. Мы старались питаться сезонной едой, а захваченные у немцев запасы тушёнки и галет планировали оставить на зиму как неприкосновенный запас.

В течение нескольких дней мы отходили медленно в глубь леса, в болота, огрызаясь и делая неожиданные ночные контратаки.

Кстати, немцы очень сильно просчитались, направляя нам заморённых голодом пленных. Они думали, что голодные сломанные пленом и издевательствами люди будут нам бесполезны, повиснут пустым бременем, но оказалось совсем наоборот. Бойцы из Минского концлагеря за время пребывания в плену настолько сильно прониклись ненавистью к фашистам, что после нескольких дней отдыха и усиленного питания, настойчиво требовали направить их в самую опасную точку противостояния с фрицами, были готовы рисковать жизнью днем и ночью. У многих из них исчез страх смерти, потому что они успели испытать на себе мучения и издевательства куда хуже самой смерти.

— Понимаете, товарищ майор, — рассказывал мне сержант Вахромеев, которого я назначил командиром нового подразделения, состоявшего целиком из бывших пленных Минского лагеря. — Немцы мало того что кормили нас такими ужасными отбросами, что даже свиньи побрезговали бы такой едой. Они ещё постоянно избивали нас почем зря, стравливали разные национальности, русского на украинца, белоруса на татарина. Им было скучно: устраивали бои, победителей кормили как на убой, проигравших лишали даже самой скудной пайки. А чуть проявил недовольство или непокорность — расстрел на месте. Чем снова возвращаться в такой плен уж лучше умереть. Все равно, двум смертям не бывать. И… мы очень сильно задолжали фрицам за эти мучения и унижения, но самое главное, за смерть наших товарищей. Очень хочется поскорее вернуть эти долги с лихвой.

— Вахромеев, всё вернете, всё заплатите, обещаю, с процентами, с пенями, неустойками, — ответил я осторожно, — но должен сказать, что вы выжили в таком аду не для того чтобы погибнуть сдуру и зря. Если одну свою жизнь сможете поменять на несколько жизней фрицев или хороший запас оружия или продуктов для отряда, то это хороший размен. Но без цели, просто так, потому что сжигает ненависть… нельзя так. Слушай мой боевой приказ и доведи до каждого своего бойца: не рисковать почем зря. Вы все, каждый из вас, величайшая ценность нашей социалистической родины. Нужно выиграть эту войну и загнать фрица в Берлин и дальше. После войны нужно будет потратить очень много сил чтобы построить наконец коммунизм. Если вы здесь поляжете, то кто будет строить? Тыловые крысы?

— Есть, не рисковать почем зря, товарищ майор. — отозвался Вахромеев. Он понимал, что командир отряда прав. Но как было избавиться от жутких воспоминаний о нескончаемом аде плена?

Стоило лишь прикрыть глаза, как снова вставал яркой картиной бой, где его роту, занимавшую оборону неподалёку от Брестской крепости сначала густо накрыло артиллерией противника, а остатки выживших добили танки Гудериана.

Сержант и выжил только потому что снаряд взорвался рядом с ним и контузил, отправив в беспамятство.

Очнулся он от «ласковых» ударов немецких сапогов по печени и сердитых слов:

— Рус, вставай, иначе пиф, паф. Я стрелять, тебя убивать.

Вахромеев едва смог подняться и с ужасом увидел как немцы, культурная европейская нация, без малейших колебаний и сомнений стреляют в раненых и уцелевших в бою командиров, политруков, евреев. Красноармейца, который потребовал дать время похоронить погибших товарищей тоже расстреляли.

После унизительного обыска сержанта и нескольких уцелевших из роты бойцов загнали во временный лагерь, и в течение недели только раз в день давали воду сомнительного качества и в качестве еды сырых картофельных очисток. И то совсем по чуть-чуть на каждого пленного.

На все возмущённые вопросы конвоиры отвечали:

— Жрать что давать, руссиш швайн. Вы есть не человеки, вы есть животные. Ошибка матушка-природа.

Лётчика, который продолжал качать права, немец-охранник без лишних разговоров пристрелил, а пленных заставил выкопать неподалёку яму и там его похоронить.

— За бунт расстрел, руссиш швайн. Вы славяне славы, рабы великая германская нация.

Каждый день на построении в лагере немецкий офицер с улыбкой ходил перед ними с подносом, на котором лежали аккуратно нарезанные бутерброды из свежего хлеба с ветчиной и стояла стопка с водкой.

Переводчик, кривой-косой рябой, тощий и убогий, робко семенил за фрицем и шепеляво переводил:

— Русские пленные, немецкое командование предлагает вам вступать в добровольческие объединения по помощи немецкой администрации. Вам будет обеспечено солидное ежемесячное вознаграждение, хороший паек, безопасные условия труда. Особо отличившимся будут присвоены офицерские звания.

И ведь почти каждый день какая-то сволочь из красноармейцев не выдерживала мук голодом и издевательств и выходила из строя.

На глазах у своих голодных товарищей такой перерожденец под одобрительные кивки немецкого офицера: «гут, руссиш Иван, гут» жадно, почти не жуя и давась от скорости, жрал хлеб с ветчиной, запивал водкой, после чего, понурив голову, уходил в след за офицером под недовольный гул и свист пленных.

Вахромеев изо всех сил старался держаться, чтобы не выбежать из строя к офицеру и бутербродам, чтобы не оскотиниться и не начать драться вечером за очистки и недоеденные охранниками остатки еды.

Еду приносили добровольные помощники фрицев в корытах, после чего охранники часто фотографировали как пленные на четвереньках руками едят принесенные помои, комментируя увиденное: «руссиш швайн».

В один из дней доведенные до отчаяния, но еще не до конца ослабевшие, пленные попробовали, улучив подходящий момент, атаковать охрану.

К сожалению, Вахромеева не посвятили в план, а когда неожиданно завязалась буча, он растерялся на несколько мгновений, а потом было уже поздно.

Сначала наши смогли отобрать пару винтовок у фрицев и даже пристрелить их, а затем охрана опомнилась, и два пулемёта скосили и восставших, и тех кто просто был рядом, и кому просто не повезло оказаться на ногах, кто не успел упасть на землю.

Фрицы потом долго орали, ругали и избивали уцелевших пленных, мстя за своих погибших.

У Вахромеева треснули ребра в тот день, из носа пошла кровь, он думал, что уже и не встанет после такого избиения, но нет, за пару дней как-то отлежался.

Затем после падения Минска его вместе с другими товарищами отконвоировали в Минский концлагерь.

По летней жаре почти без воды они еле-еле дошли, понукаемые немцами. Хотя дошли, конечно, не все, почти каждые несколько километров пути кто-то падал ослабевший, от голода и жажды. Иногда удавалось его поднять и помочь дойти до следующей стоянки для отдыха.

Но иногда пленный падал и не мог встать даже с помощью других товарищей. Тогда охранник с брезгливым выражением лица подходил к упавшему, пинал его некоторое время, предлагал подняться, затем спокойно без эмоций пристреливал пленного и заставлял его товарищей вырыть могилу и закопать возле дороги.

Вахромеев сам несколько раз падал во время этого адского пути по пыли и жаре, но каждый раз товарищи помогали ему встать и продолжить путь.

Многие пленные не дошли бы скорее всего до Минска, но несколько раз они проходили через деревни и села, и местные сердобольные жители давали им с собой немного еды и воды. Охранники смотрели на это сквозь пальцы, им было все равно.

Хотя не во всех деревнях и сёлах их жалели, в некоторых наоборот освистывали, плевали на них, кидались камнями, радовались их бедам и унижениям. Некоторые белорусы, особенно в западной части республики, очень плохо относились к советской власти.

В Минском концлагере с едой стало немножко получше, пленным отдавали остатки еды Минского гарнизона, то что солдаты не доели или не успели съесть, и те продукты, которые уже начинали портиться из-за истечения срока хранения или неправильного хранения.

Но издеваться продолжали ещё больше, так как вокруг Минска усилились действия партизан, и немцы старались сломать, раздавить пленных, заставить их или служить рейху или сдохнуть. Фрицы надеялись из них набрать достаточное количество предателей, чтобы забрасывать группами в лес и уничтожать с их помощью партизан.

Неожиданно, когда мы уже перестали ждать и надеяться, к нам прорвался отряд освобождённых пленных во главе с комиссаром Пылаевым.

Из изначальной численности в шесть сотен человек с ним дошли менее ста, уставшие, голодные, большинство было ранено и не по одному разу.

Пылаев, на котором почти не было живого места из-за шести ранений, дошёл исключительно на неукротимой силе воли. Всё-таки кого попало в комиссары не брали.

Они трижды вступали в бой с немецкими заслонами и трижды разбивали противника, нанося большой урон и сами неся огромные потери, а в последний раз еле-еле смогли прорваться, настолько большой отряд фрицев им противостоял.

Едва не полегли все до единого. Только безудержная ярость, недавно вырвавшихся из плена красноармейцев, смогла заставить немцев отступить и дать проход в лес. Наши бойцы были готовы умереть, лишь бы снова не попасть в плен, а фрицы хоть и воевали храбро и дисциплинированно, но умирать не торопились.

Немцы почти каждое утро направляли на нашу базу по тридцать -сорок заключённых под конвоем хорошо вооруженного отделения егерей.

Из них десятка полтора подрывались на наших минах, и это было чрезвычайно печально, еще десять- пятнадцать погибали от немецких пуль при попытке к бегству. До нас прорывалось не более четверти пленных, как правило, восемь-десять бедолаг,критически истощённых скудной лагерной баландой.

В ответ наш отрядный снайпер Вася Алексеев с хорошо оборудованной позиции убивал пятерых-шестерых егерей, как бы хорошо они не прятались, а еще пара-тройка фрицев подрывалась на минах, несмотря на то что по ним уже успели пройтись пленные.

Наш сапер сержант Сидорчук, закладывая мины, творил настоящую магию, стараясь обложить мину ветками, досточками так чтобы, тощий, лёгкий от бескормицы красноармеец мог по ней пройти, а сытый ганс, с автоматом, гранатами, вещмешком, в каске, весивший под сотню килограмм взрывался.

Не всегда у него это получалось, но даже редкие удачные случаи сильно подрывали желание егерей атаковать наши позиции.

К концу дня остатки отделения егерей в количестве пары уцелевших фрицев отступали, оставляя нам своих товарищей и их вооружение.

В начале егеря ещё пытались вытаскивать трупы своих товарищей и их вооружение, но Василий быстро отправлял подобных героев на тот свет.

Над нами каждый день кружили немецкие самолёты, высматривая сверху наши позиции, бросая как бомбы-зажигалки, так и обычные бомбы, прочесывая лесные заросли пулеметными очередями.

Чаще всего они промахивались, так как мы не уставали строить для них ложные базы, хорошо заметные сверху, но иногда они попадали в цель, и мы несли потери.

Вася пытался их подлавливать из своей снайперской винтовки, но один сбитый им самолёт, приучил немцев не снижаться слишком низко.

Да и трофейный пулемёт мг-34 при случае мог превратиться в неплохой зенитный. По крайней мере многие немецкие противовоздушные пулемёты делались на его основе.

Мы несколько раз отпугивали самолёты пулеметными очередями, но старались делать это в отдалении от базы, потому что потом на точку дислокации зенитного пулемёта прилетало несколько бомбардировщиков и с высоты три-четыре километра, куда не доставал пулемет, превращали лес в окрестности в большую сплошную проплешину от бомб.

Мы в принципе не мешали им расходовать боеприпасы в молоко. Немцы проиграли вторую мировую войну в том числе потому что их ресурсы оказались меньше чем ресурсы СССР и союзников.

Количество бомб и ресурс моторов у самолётов не безграничные. Если летчик бестолку работает по нашим лесам, значит он в это самое время не может бомбить Москву, Ленинград или позиции наших войск.

Тем не менее меня сильно напрягало то что немцы своими мощными кордонами практически заперли нас в глубине белорусских лесов и болот.

Из-за этого наша активность сильно снизилась, а периодически посылаемые мной или соседями диверсионные группы довольно часто попадались фрицам и гибли почти без пользы.

Макар Ивашкевич советскую власть мягко говоря недолюбливал, и тому было немало причин. Семейную кожевенную мастерскую отняли комиссары, батю, крепкого хозяина, как кулака сослали в Сибирь, где он быстро сгинул от суровых морозов и полной неустроенности бытовых условий.

И ладно бы действительно эту самую мастерскую для народного блага советы потом действительно смогли использовать, как обещали красные горлопаны. Так ведь нет. Поставленный руководить мастерской односельчанин Андрий, активист, представитель сельской бедноты, лодырь и пьяница, привечал таких же как он дружков, без царя в голове, устраивали прямо на работе сходы-пьянки, в общем сгорело бывшее имущество семьи Макара синим пламенем вместе с активом села. Дураков было не жалко, бабы новых нарожают, а вот нажитое поколениями семьи имущество очень даже. Было обидно до слез.

Мало того, на Макара по этому поводу ГПУ даже дело начало шить, мол, ты гад и враг народа, поджёг из кулацкой ненависти народное добро. Повезло что в момент пожара он был в Минске у родственников в поисках работы. Там Макар много разговаривал о трудоустройстве с несколькими начальниками на разных заводах, и никак не мог быть в своем селе в момент пожара. Следователь, вместо извинений за время сидения в СИЗО и испорченные нервы, пообещал ему, что народное правосудие рано или поздно всё равно настигнет Макара и ему, подкулачнику, не избежать лагерной баланды.

Начало войны и приход немцев в Белоруссию он воспринял со сдержанным оптимизмом. Тем более что немцы обещали разогнать колхозы и раздать или вернуть землю справным хозяевам. Но радоваться, наученный горьким тысячелетним крестьянским опытом, Макар пока особо не спешил.

Тем более что пока колхозы немцы не только сохранили, но даже многих председателей там не стали менять, чтобы не сорвать сбор урожая. Только взяли письменные обязательства работать на новую администрацию.

Возможность заработать грошей на сдаче немцам партизан Макара и привлекала и одновременно пугала. Он слышал многочисленные рассказы от односельчан про расстрелянных и повешенных партизанами полицаях и бургомистрах. И страх в нём был все-таки больше чем ненависть к советам.

Однако когда к его односельчанке, красавице Ксанке, стал наведываться вечерами молодой партизан, Макар решился. Оксанка ему самому очень сильно нравилась, он даже хотел к ней посвататься. Не сейчас конечно, после лап краснопузого было как-то противно, но отомстить все равно очень захотелось.

Макар доехал вместе с соседом на его лошадке с повозкой до районного центра до базара, якобы что-то нужно было продать и купить, тем более что это было частично правдой, а затем, улучив момент, быстро забежал в здание гестапо.

Там его принял в небольшом кабинете немецкий офицер, тщательно выбритый, хорошо почти без акцента говорящий по русски, внимательно выслушал, тщательно записал показания, с пониманием отнёсся к просьбе оформить на него агентурное дело без указания настоящих фамилии, имени, отчества, щедро расплатился за полученные сведения (половину немецкими марками, половину рублями) и пообещал премию если по полученным сведениям получится поймать или убить партизан.

Макар по итогам решил для себя, что с немцами, особенно с этим офицером, дела вести можно, если, конечно, соблюдать осторожность.

Пламя Центру.

В ходе специальных операций удалось взять в плен двух бывших белогвардейцев, ранее завербованных немцами в Югославии. В процессе допроса Первый сумел их перевербовать и убедить работать на СССР. Бывшие офицеры царской армии готовы сотрудничать и помогать в борьбе с немецко-фашистскими оккупантами.

По мнению Первого им вполне можно доверять, по мнению Пламени, за ними требуются серьёзный пригляд. Первый предлагает с их помощью выйти на белоэмигрантские круги в Югославии и сорвать хотя бы частично вербовку немцами других бывших царских офицеров.

Первый просит Центр по возможности в первую очередь присылать продукты долгого хранения, во вторую очередь мины, в третью оружие и боеприпасы, так как немцы с помощью блокады стараются ограничить наши продовольственные ресурсы.

Москва требовала от нас более решительных действий.

После установления блокады партизанских территорий, снабжение и логистика группы армий Центр довольно быстро стала восстанавливаться. На редкие успехи вроде рейда группы Вахромеева, у нас приходилось минимум пять- шесть неудач.

Причём немцы очень тщательно анализировали каждую нашу успешную вылазку и очень быстро крепко-накрепко перекрывали ту дорожку, по которой удавалось выбраться из блокады диверсионной группе.

На фронте фон Бок и Гудериан снова разогнались, тараня слабые места обороны советских войск. Наши отступали, пусть и не так быстро и катастрофически как в моей реальности.

Возможная массовая гибель партизан Ставку тревожила мало. На фронте ежедневно гибли десятки тысяч человек, чтобы остановить врага. Тут уж не до бережного отношения к группе военных с комфортом засевших в тылу немецких войск и занимающихся вместо войны рыбалкой, грибами и уничтожением трофейного алкоголя.

Комиссары, принимая радиограммы из центра, хмурили брови и призывали партизан срочно идти крушить врага.

Как я шепнул как-то тихо Прибытько, показывая на нашего разбушевавшегося в патриотическом порыве комиссара Пламенева:

— Губки бантиком,

бровки домиком,

похож на маленького сонного гномика.

Мой зам еле-еле удержался от того чтобы не заржать в голос, что было бы совсем неправильно, потому что комиссар в этот момент как раз толкал речь партизанам про руководящую роль партии и товарища Сталина в грядущей победе над нацисткой Германией.

Прибытько позже при взгляде на Пламенева каждый раз прятал улыбку, а мне пенял, что я очень смешно шучу, но часто в самый неподходящий момент, когда категорически нельзя смеяться. На что я пожимал плечами и обещал тщательнее выбирать время

Мы через выявленных агентов отправили противнику несколько ложных целей предстоящего похода: Брест, несколько складов рядом с ним, аэродром возле Минска, который мы не так давно раздолбали, и который немцы удивительно быстро восстановили, сам Минск, и ещё цели попроще.

Сначала из партизанской зоны вышли три колонны наших товарищей численностью примерно по пятьсот бойцов каждая. Их задачей было пошуметь, проредить небольшие группы егерей на западной границе партизанского района и создать у немцев впечатление, что мы вот-вот двинем на Брест, чтобы фрицы отправили туда побольше подкреплений.

Основной наш сборный отряд, численностью более пяти тысяч человек, выдвинулся к Минску.

К сожалению, из-за блокады наша мобильность существенно снизилась. Многие трофейные машины или были разбомблены Люфтваффе или сожжены самими партизанами, чтобы техника не вернулась врагу. Мы снова вынужденно пересели на пароконные повозки, да и с ними тоже было не сильно хорошо, так как с овсом в лесу возникла напряжёнка, и часть лошадок пришлось пустить на шашлык.

Мы рассчитывали захватить транспорт в процессе продвижения нашего объединённого отряда и ускорить своё движение. Немцы не ожидали, что мы так бодро двинем из болотистых мест на этом направлении, да ещё и такими мощными силами.

Мы по мере продвижения к Минску разбили несколько рот егерей, захватили их припасы, вооружение и освободили пару сотен измождённых похожих на скелеты красноармейцев. Их, разумеется, вместе с трофеями и ранеными отправили к партизанским базам.

От освобождённых товарищей мы узнали о временном лагере, в который фрицы каждый день перегоняли пленных из Минска, а затем распределяли по командам егерей в качестве живых противоминных машин.

Конечно, главной целью нашего было вызволить те десятки тысяч советских солдат, которые мучились на очень небольшом пространстве, скученные как сельди в бочках, в Минске, но почему не сделать крюк и не освободить пленных из временного лагеря?

Кроме того, из жёстких экспресс допросов пойманных живыми егерей мы узнали, что неподалеку от временного лагеря располагается штаб 252 пехотной дивизии вместе с командиром, генерал-лейтенантом Дитером фон Бем-Безингом.

Как нам было не заглянуть в гости к этому уважаемому камраду?

Мы отправили вокруг себя разведчиков на мотоциклах и машинах, а сами двинулись освобождать наших военнопленных, а часть сводного отряда под моим командованием отправилась в гости к генералу.

К сожалению, мы опоздали, так как двигались в основном на конных повозках и пешком, а генерал успел укатить на Мерседесе буквально перед нашим приходом, прихватив с собой адъютанта и самые важные бумаги, однако оставив нам в качестве трофеев неплохой запас французских сыров и коньяков.

— Прибытько будет вне себя от счастья, — сказал я довольно, глядя на всё это богатство, упакованное в ящиках на двух грузовиках.

Я конечно больше порадовался сырам долгого хранения чем коньяку, но с другой стороны скоро осень и зима и согревающие напитки нам очень даже помогут пережить сложное время.

Капитан госбезопасности Ветрук, отправившийся со мной на охоту за генералом, очень сильно расстроился когда узнал, что столь знатная дичь убежала.

— Что я буду докладывать в Москву? — сокрушался он с кислой миной. — Мол, у нас была возможность захватить целого генерала немецкой дивизии, а мы его упустили?

Я сначала молча усмехался его причитаниям, затем вручил ему захваченный нами флаг немецкой дивизии.

— Отправьте в Москву флаг, товарищ капитан. Это, конечно, не сам генерал фон Бем-Безинг, но в любом случае сойдёт за символ нашего успеха и грядущей победы в этой войне.

Капитан вцепился в тряпку на палке как в спасательный круг и задумался, затем просветлел лицом:

— Товарищ майор, — спросил он смущённо, — могу я вписать в себя в число участников операции по захвату этого флага?

— Товарищ капитан, если бы я не считал вас одним из непосредственных участников операции, то не стал бы вам отдавать его. Оставил бы себе как коврик для сапог. Давайте вы пишите в рапортах так чтобы вам шло повышение звания и ордена, а нам доставайте из Центра мины, боеприпасы и тушёнку. — я ему подмигнул.

— Чужих успехов я себе не приписываю. — возмутился он. — но если есть за что похвалить, то грех забыть себя вставить в рапорт. — капитан усмехнулся.- Дальше мы к Минску? — спросил он заинтересовано.

— Надо будет объединиться с другим нашим сборным отрядом, который пошёл освобождать красноармейцев из временного лагеря военнопленных. Соберем совет командиров и будем решать что делать.

Но моё мнение следующее: благодаря дезинформации фрицы перекинули свои основные войска к Бресту, подготовили там нам ловушку. Но они гораздо мобильнее нас и уже наверняка в курсе, что мы нанесли свой основной удар в другом направлении. Через сутки-двое они вернутся к Минску как раз в то время, когда мы сможем начать его штурмовать. Раньше туда мы просто не успеем.

Шансов победить противника у нас при его кратном преимуществе в живой силе и вооружении ноль. А вот взять штурмом и разграбить этот склад, — я достал карту и стал показывать представителю Ставки, — этот мост подорвать и эту железку разобрать на несколько километров пути вполне можем. И даже вернуться и по лесам попрятаться успеем прежде чем сюда немцы подтянут основные силы.

— Боюсь это не совсем то чего ждёт от нас Москва, — нахмурился Ветрук.

— А чего от нас Москва ждёт? — мне стало интересно.

— Более активных действий, — заявил капитан.

Я потер виски, вздохнул, затем потряс внезапно заболевшей головой. К сожалению, там в Ставке не думали сейчас о стратегии. Нам бы день простоять и ночь продержаться. Временное облегчение на фронте на неделю-две- месяц для военного руководства важнее чем долгосрочное развитие партизанского движения. Это надо учитывать.

— На Минск идти сейчас самоубийство, но можно попробовать сделать небольшой рейд в сторону Украины. — я посмотрел карту, — взорвать мосты здесь и здесь, поломать железку тут и тут. Фрицы там не особо пуганные. Вернём часть народу на базы, на эти подвиги нам за глаза должно хватить пары тысяч бойцов. В худшем случае потеряем часть товарищей, но сохраним боеспособное партизанское движение.

— Вот теперь я думаю Москва будет довольна, товарищ Пухов, — согласился довольный Ветрук.

Командир сборного партизанского отряда Иванов весь кипел от ярости: освобождённые из временного лагеря красноармейцы выглядели как ходячие скелеты, очень худые, измождённые, оборванные, грязные, некоторые из них босые.

Немцы за несколько дней перед отправкой пленных в лес почти переставали их кормить, чтобы, если кто из них чудом добежит до партизан, лёг бы тяжёлым бременем на продовольственный запас лесных воинов вместо усиления партизан.

Красноармейцы, осознав что они свободны от адского плена и издевательств, в общей массе даже не могли как следует порадоваться, настолько они потеряли силы от бескормицы и «маршей смерти».

Помимо освобождения пленных удалось захватить десяток грузовиков Опель, два десятка конных повозок, некоторый запас оружия и боеприпасов, но опять очень мало продовольствия.

Освободившие пленных партизаны от ужасного вида товарищей пришли в дикое бешенство и очень хотели всех охранников перестрелять тут же на месте без суда и следствия, даже тех кто сразу бросил оружие и поднял руки вверх.

Иванов еле-еле утихомирил горячие головы, пообещав, что зло не окажется без наказания:

— Товарищи, нужно сначала допросить и добыть от этих немцев важную информацию, а уж потом судить полагается ли им расстрел или что иное. Обещаю, что тех тварей, кто действительно издевался над нашими товарищами, мы расстреляем. Тем фрицам, кто проявлял гуманизм, оставим жизнь.

Иванов организовал освобождённым военнопленным приготовление лёгких супов и обязал придерживаться строгой диеты, пока не организм не вернётся в нормальный режим питания.

Из экспресс допросов немцев было выяснено расположение ещё нескольких рот егерей и полицаев неподалёку.

Каждая рота располагалась в большом селе или небольшом городке, прикрывая определённую площадь Белоруссии от партизан.

Иванов направил три отряда численностью по 500 человек разбить ближайшие три роты противника (на большее число бойцов всё равно не хватало машин и конных повозок, а пешком десятки километров быстро не пройти), а сам остался дожидаться сборный отряд Пухова.

Рыков возглавил один из отрядов выдвинувшихся для уничтожения роты полицаев расположившихся в населённом пункте Лепель.

Предатели из числа местных жителей сильно боялись партизан, а потому отказывались находиться в отрядах численностью меньше чем в сто рыл. Более мелкие подразделения полиции слишком часто и быстро уничтожались летучими партизанскими отрядами. Вперёд Рыков выслал разведку в немецких мундирах на мотоциклах, основной отряд же двигался на телегах и даже пешком, меняясь по мере усталости пешеходов.

Вернувшиеся разведчики доложили следующее:

Полицаи обосновались в бывшей школе — девять десятков предателей, сменивших крестьянские зипуны на немецкую форму. Старшим был бывший бухгалтер райпотребсоюза Казимир Лыков — человек с холодными глазами и привычкой крутить на пальце золотой перстень кольцо, снятый с тела расстрелянного еврея.

Местные жители боялись его и ненавидели за привычку в пьяном виде ходить по местным одиноким женщинам и приставать, угрожая расправами за отказ. Большинство молодых девушек переселились в соседние небольшие деревни и села поближе к лесам и болотам, куда полицаи побаивались соваться.

К вечеру партизаны окружили населённый пункт, перекрыли все три дороги пулемётными расчётами и зашли в Лепель, переодевшись в трофейную егерскую форму.

Нескольких полицейских, слонявшихся по улицам в качестве дозорных, взяли в плен и после быстрого жесткого допроса тихо без затей прирезали, бросив тела в заброшенном доме. Оказалось, что помимо роты полицейских в городе располагался взвод егерей, квартировавшийся по избам местных жителей.

Рыков отправил к ним Жидкова и Васечкина, прирождённых разведчиков диверсантов и пять десятков партизан для поддержки, а сам основным отрядом двинул к школе, чтобы полицаи не успели оттуда разбежаться.

Разведчики прошлись аккуратно по указанным избам, вызывали отдыхающих там фрицев и тихо убивали штыками.

Егеря, видя камрадов в форме, хорошо говорящих по немецки, до последнего момента не чувствовали угрозы, спокойно выходили на улицу поговорить и умирали, не успев крикнуть и предупредить своих сослуживцев.

Когда Жидков прикончил молодого белобрысого егеря, из избы выскочила хозяйка дома, пожилая упитанная женщина, и негромко запричитала:

— Ох, жаль, парня, он добрый был, хороший.

Партизан аж вытаращил в глаза от изумления:

— Ты чего это, мать? Он же фашист, оккупант.

— Да знаю я, и что бить гадов надо, тоже знаю, — досадливо махнула рукой тётка, — но этот фриц добрый был, деткам шоколад дарил. У него мама и невеста в Берлине. Он фотографии показывал. Молодуха очень красивая как актриса в кино.

Жидков аж сплюнул с досады:

— Сидел бы в своём Берлине был бы жив. Не хрен на нас было нападать.

— Так-то да, — согласилась тетка, — но всё равно жалко.

Жидков включил фонарик, высветил лицо убитого немца и был вынужден согласиться: действительно молодой и красивый. Голубые глаза, из которых ушла жизнь, остекленели. Жаль парня. Будь проклята война.

С другой стороны именно сейчас некогда было жалеть врага. Каждый выживший фриц это потенциально погибший товарищ, если не несколько.

Правда везло тихо уничтожать немцев партизанам, к сожалению, не всё время.

Двадцатый по счёту егерь прежде чем умереть, успел громко крикнуть «alarm», а его сослуживцы, занимавшие ту же избу, схватились за оружие, и их пришлось убивать уже из автоматов.

Выстрелы насторожили немцев, но так как они были расположены отдельно друг от друга, то собраться в кулак и организовать сопротивление не смогли.

Большая часть егерей легла в уличных боях, меньшая сумела убежать из города в лес.

Рыков грязно ругался на разведчиков, проворонивших взвод егерей, и на перестрелку, которая должна была насторожить полицаев и дать им возможность подготовиться к бою.

Он очень надеялся взять вражеских наймитов тёпленькими, со спущенными штанами, без особых потерь. Но теперь видимо не получится, придётся сражаться по настоящему, а терять своих товарищей Иван Васильевич Рыков не любил. Итак за эту войну слишком много случилось потерь.

Партизаны быстро окружили здание школы, однако было очевидно, что полицаи услышали перестрелку в населенном пункте, успели проснуться и изготовиться к обороне. Из открытых окон торчали пулемётные дула, раздавались отрывистые команды, призывавшие полицаев занять места, достать оружие, патроны, гранаты.

Рыков вздохнул печально. Без большой крови их будет не выкурить. Школа была кирпичная, свежей постройки, выглядела крепкой.

В этот момент к нему подбежали довольные разведчики, тащившие немецкий миномёт.

— Товарищ командир, смотрите что мы у егерей надыбали.

Другие партизаны следом с натугой тащили два увесистых ящика с минами.

Рыков радостно улыбнулся. С такой штуковиной не обязательно идти в атаку на пулемёты полицаев. Можно долбать противника с безопасного расстояния, и ждать пока сами они не побегут в отчаянии под партизанские стволы.

Благо есть в отряде пара опытных миномётчиков. Да и сам Жидков может вполне из миномёта пострелять.

— Жидков, ты как сам минами пулять будешь или сержанта Хрустицкого позовем?

По лицу разведчика было явственно видно, что он бы и сам хотел покрошить вражину из миномёта. У него аж руки задрожали от желания.

Но Жидков подумал секунду и сказал твердо:

— Пусть лучше Хрустицкий поработает, командир. Он более опытный минометчик. Я дольше пристреливаться буду, а трофейные мины у нас нынче в дефиците.

— Молодец, Жидков, правильный ты товарищ. Бойцы, позовите Хрустицкого. Есть у нас тут работа по его профилю.

Хрустицкий, усатый степенный уроженец Донецка действительно был профессионалом, минометом его хорошо учили пользоваться аж с 40ого года.

Он осмотрел трофейное оружие, поругал фрицев за небрежное обращение с минометом, на взгляд Рыкова зря: вполне себе ухоженная бандура, но Хрустицкий был аккуратист даже на фоне истинных арийцев.

Он установил миномет и стал прикидывать расстояние, угол наклона, начал неторопясь пристреливаться.

Уже третья мина воткнулась прямиком в здание школы, и дальше миномёт гвоздил полицайское убежище практически без промаха.

Минут пять полицаи стреляли в ответ из всех стволов, но практически бестолку, потому что партизаны старательно прятались за избы, а минометчик стрелял с безопасного расстояния, и тоже из-за укрытия, руководствуясь указаниями Жидкова, взявшего на себя обязанность наводчика.

Наконец со школы раздался громкий крик:

— Эй, партизаны, давайте на переговоры.

Рыков ответил спокойно и даже весело:

— Эй, полицаи, а нам то это зачем? У нас ещё целый ящик с минами. Зафигачим в вас все до последней, а потом устроим вам огненное погребение, как у древних викингов. Сможете даже гордиться собой: жили как твари, а умерли как воины.

— А если мы сдадимся? — в голосе полицая вовсе не слышалось готовности и желания умирать.

— А какая нам разница, все равно вас всех стрелять придётся? Это с немцами можно было бы ещё разговаривать. Они часто честные враги, а вы гнусные предатели. — весело крикнул Рыков. — Хотя если сдадите своих главарей, то у рядовых членов вашей банды будет шанс остаться в живых. Если, конечно, нет крови на руках. Три минуты на размышление. Отсчёт пошёл.

Из школы донёсся громкий шум, крики, ругань, выстрелы, затем опять шум, затем опять крики, ещё выстрелы.

Рыков дал команду Хрустицкому приостановить обстрел. Нечего тратить дефицитные боеприпасы, когда враг сам себя прекрасно уничтожает.

Через три минуты донёсся уже другой голос:

— Эй, товарищи, верхушку мы постреляли или арестовали и связали, готовы сдаваться при гарантии жизни.

— Могу только дать гарантию не расстреливать без суда и следствия на месте. Если выяснится, друг ситный, что на тебе кровь женщин и стариков, или расстрелянных партизан, или командиров и комиссаров, то никакой тебе жизни не будет.

— Нет, в расстрелах мы не участвовали. Бог миловал. — ответил полицай. — Да и работали в полиции недолго. Не успели замараться.

— Ну тогда выходить по одному без оружия с поднятыми руками. — приказал партизанский командир.

Сдалось шесть десятков полицейских, плюс четыре связанных главаря.

Остальных доблестных работников рейха посекли или мины или свои же сослуживцы в недавней разборке. Казимир Лыков тоже не дожил до суда, впрочем это не помешало партизанам повесить его на виселице, которую запасливая немецкая администрация приготовила для коммунистов, евреев и партизан. На шею ему повесили табличку: «Собаке — собачья смерть».

Для других сдавшихся полицаев суд был короток и довольно суров.

Быстро опросили местное население. Как ни странно большинство полицаев селяне дружно попросили оставить в живых. Мол, не зверствовали, не насильничали, не грабили, вообще вели себя довольно прилично. Ну кроме того, что фрицам запродались на службу.

Участвовавших в расстрелах коммунистов и евреев было выявлено не больше дюжины. Их и повесили рядом с главарём.

Остальным по завету майора Пухова организовали аккуратное ранение в левую руку, перевязку и напутствие: не связываться больше с фрицами. Лучше ждать Красную армию и потом вступать в неё дабы искупить вину перед Родиной, доблестной службой на самых горячих участках фронта. Или после излечения подаваться в партизаны.

Один из оставшихся в живых полицаев в качестве благодарности сообщил информацию о том, что в неподалеку в маленьком хуторе якобы скрываются несколько окруженцев. Вдруг партизанам пригодятся эти товарищи в качестве пополнения. Немцам пока не до них было, сидят, прячутся, никого не трогают…ну и пусть пока сидят.

Рыков саркастически хмыкнул, пожал плечами, но решил по пути с соединением с основным отрядом проверить этот хутор.

Он был в курсе, что до сих пор по Белоруссии по лесам и хуторам скрывались едва ли не десятки тысяч окруженцев.

Кого-то из них вылавливали полицаи и отправляли в концлагеря, кто-то находил партизан и присоединился к борьбе против фашистов, кто-то пробивался на восток для соединения с Красной армией, но многие продолжали ховаться по удалённым населённым пунктам, до куда у фрицев пока не дошли руки.

Про них Пухов говорил как-то на совещании командиров:

— Даже не знаю, что для нас лучше, товарищи, призывать этих хероев в наши ряды или пусть пока дальше прячутся?

Наши партизаны, большей частью освобождённые из немецкого плена, успевшие досыта хлебнуть европейской культуры, имеют большое желание, хорошую личную мотивацию громить фашистов. А вот те персонажи, что побросали своё оружие по лесам и прячутся в хуторах у баб под юбками… Не подведут ли они нас в бою? Не струсят ли снова? Не закинут ли немцы под видом этих сытых довольных жизнью мужиков своих агентов?

Надо каждого такого окруженца очень тщательно проверять. И потом присматривать за ними не один день и даже не один месяц.

Из трофеев Рыков порадовался помимо миномету нескольким конным повозкам, трем пулеметам и хорошему запасу гранат.

Кроме того у полицаев оказался неплохой запас советских консервов, захваченных фрицами на одном из армейских складов.

Сами немцы к советским продуктам относились с некоторым недоверием, но своим наймитам из полиции, бургомистрам и прочим предателям давали в качестве пайков.

Бывшие советские граждане не возражали, так как качество советских продуктов было очень даже хорошее.

Когда мы добрались до основного сборного отряда, где командовал Прибытько, то застал его окруженного несколькими местными жителями. В основном женщинами, хотя присутствовали пара пожилых мужчин.

Лицо у моего заместителя выглядело крайне озабоченным.

— Что такое, Прибытько? — спросил я с интересом. — Твои походно-полевые жены в разных деревнях узнали друг про друга и устроили демарш?

Прибытько аж поперхнулся моей шутке, испуганно вытаращив глаза, затем медленно задышал, успокаиваясь:

— Всё вам прибаутками разговаривать, товарищ майор, а вот граждане, — он указал рукой на гражданских, — тревожные вещи докладывают. Фрицы организовали поиск коммунистов и евреев с помощью предателей. Пойманных товарищей расстреливают, а доносчиков щедро награждают из имущества казненных. Пока таких случаев не больше десяти в сутки, но тенденция печальная. Нужно помогать людям.

Я задумался и предложил:

— Можно гражданских из евреев распределить по нашим отрядам. Женщины пусть готовят, стирают, убирают, мужчины под ружьё или охота-рыбалка или иные хозработы. Нам запасные и ложные базы всегда пригодятся.

— У нас условия не сахар, — возразил Прибытько. — Бойцов кормить нечем.

— Но всё равно лучше чем лежать в безымянной братской могиле, присыпанными грунтом. — ответил я с мрачным лицом. — Скоро немцы вообще разойдутся в репрессиях по отношению к евреям и коммунистам. Нужно спасать и тех и тех.

— По сведениям местного населения фрицы уже собрали почти тысячу евреев, в основном женщин и детей, в концентрационный лагерь возле Борисова. Есть подозрение, что готовят массовую казнь. — добавил мой заместитель с очень мрачным видом. — Но не исключаю, что заодно они приготовили нам ловушку.

Я задумался. Действительно, идеальный план для фрицев: не будем спасать женщин и стариков, то многое потеряем в глазах местного населения, да и в зеркало смотреться будет стыдно, попробуем спасти — понесём большие потери.

— Голос, — обратился я к виртуальному помощнику, — есть ли возле лагеря засада?

— Разумеется, есть, разумный, пехотный полк Вермахта и десять танков т-3 ждут спасателей. Если нужна моя рекомендация, то нанесите удар по важным объектам противника рядом, чтобы отвлечь основные силы немцев из ловушки, а уж потом освобождайте этих гражданских.

Идея мне понравилась, я открыл карту и стал изучать куда можно было выманить фрицев из лагеря под Борисовым.

Две большие перевалочные базы неподалеку тоже являлись ловушками, только с меньшим количеством солдат в засаде. И без танков. К тому же в случае успеха атаки это давало нам возможность пополнить наши запасы продовольствия и боеприпасов. Удары по базам наверняка заставят этот пехотный полк вылезти из засады и бросить охрану евреев. Для немцев припасы куда важнее чем потомки царя Соломона. Тогда-то мы их и попытаемся освободить.

Западную базу решил взять на себя Иванов, а на восточную попросился в командиры капитан Ветрук.

— Мне для командования нужно показывать активность. А то в Москве и так считают, что я тут ни хрена не делаю, только цветочки нюхаю. — пожаловался капитан госбезопасности.

Я не возражал. Только попросил проявлять осторожность и беречь бойцов.

Сначала вперёд выдвинулись подразделения, задачей которых было по возможности разгромить базы и отвлечь карателей от засады перед еврейским лагерем.

Им выдали все наши грузовики, так как их задачей было быстро налететь, ударить, если получится забрать припасы, и сваливать с максимальной скоростью на наши партизанские территории.

После их отбытия я проконтролировал отправку освобождённых военнопленных под командованием Прибытько до партизанских баз. В основном им придется передвигаться пешком на своих двоих несмотря на своё плохое состояние и самочувствие. Только несколько конных повозок смог выделить для наиболее ослабевших. Конный транспорт мне был нужен самому для рывка основного отряда до еврейского лагеря. Если удастся освободить женщин и детей, то им также потребуются повозки для доставки до партизанских территорий. Да и рывок нам к лагерю нужно будет делать резкий, когда немцы покинут ловушку. Туда и обратно. Иначе застрянем посреди дороги с детьми и бабами. Какая уж тут война будет.

Как потом выяснилось, Иванову не очень сильно повезло в его операции: противник был на стороже, явно ждал атаки, поэтому сборный партизанский отряд под его руководством наткнулся на сильное вооружённое сопротивление.

Иванов, как умный партизанский руководитель, не стал класть бойцов в бесполезных атаках на хорошо укреплённую базу, а занял удобные позиции для её обстрела из миномётов и в течение пары часов обстреливал склады, нанося им большой ущерб, отбивая при этом контратаки охранявших базу фрицев.

Затем спустя два часа, когда закончились мины и целые склады, партизаны расселись по машинам и поехали в сторону партизанских территорий, прихватив с собой раненых и погибших товарищей.

С одной стороны Иванов был крайне недоволен: два десятка погибших и столько же раненых партизан, целое море потраченных боеприпасов, и в награду никаких трофеев, с другой стороны, вражеская база была очень конкретно разрушена, на её останках плясали веселые языки пламени, материальный ущерб немцам по итогам боя нанесён немалый, да и фрицы в контратаках потеряли под сотню камрадов, стараясь заставить замолчать миномётные точки партизан.

Ветруку же повезло больше: его разведка, переодевшись в немецкую форму, проявив второе счастье, смогла проникнуть на территорию базы и связать боем наиболее боеспособные силы охраны.

А затем подоспели основные силы партизан. Немцы сражались отчаянно, их было немало, да и вооружением командование не обидело, но численный перевес и внезапность были на стороне партизан. Спустя десять минут остатки гарнизона подняли руки и сдались в плен, прекратив бессмысленное сопротивление.

Ветрук велел собрать раненых и погибших, трофейное оружие и форму фрицев, а также отправил партизан вскрывать двери на зданиях складов. Продовольствие, гранаты и ящики патронов к винтовке Маузер он велел грузить на машины, а под пушечные снаряды и бомбы подложить несколько взрывных устройств.

Пленных охранников аккуратно ранили в руку и, перевязав, отпустили с богом. Выжившие немцы очень сильно благодарили за сохранение жизни и даже обещали попробовать демобилизоваться после излечения и отправиться в тыл. Правда без особой уверенности. Командир гарнизона лейтенант Вилли Штейн даже хороший коньяк из секретного запаса презентовал Ветруку за сохранение жизни своих уцелевших подчинённых.

Когда партизаны отъехали на безопасное расстояние, то сзади огромный язык пламени дотянулся до небес, а уши оглохли от невероятно громкого взрыва.

— Хорошая музыка, товарищи, — весело сказал Ветрук Окуневу и Саврасову, командирам небольших отрядов, подчинённых ему на время операции. — Как раз под такую симфонию очень правильно просить у командования повышения званий и наград.

Партизаны довольно закивали головами. Ветрук пользовался в их среде большим уважением. Хоть и карьерист, он тем не менее не забывал про других людей. Докладывая об успешной операции, например, отряда Иванова или Рыкова, он хоть и вставлял себя в доклад как непосредственного участника успеха, но никогда собственную персону излишне не выпячивал и не забирал всех заслуг, особенно чужих. Кроме того, он постоянно пытался вытрясти из Ставки для своих подопечных партизан продовольствие, боеприпасы и прочие ресурсы.

Командование несколько раз намекало ему с иронией, что у Главного командования помимо партизанского есть и другие фронты и части, требующие снабжения. Некоторые даже более приоритетные.

А спустя получаса после окончания боя мы оказались по уши в благодарном еврейском населении, состоявшем в основном из бодрых женщин и крикливых детей, хотя несколько мужчин тоже присутствовало. В основном пожилых, но довольно таки бойких.

Ко мне сразу, определив командира, подбежала преклонного возраста женщина с очень колоритной внешностью, похожая на актрису Раневскую.

— Таки это вы, пан командир, к кому мы вечно должны приходить чтобы благодарить за наше спасение? — спросила она с одесским колоритом, но как-то уж больно грозно.

— Ну я, — ответил я настороженно.

— Пан командир, раз вы уже начали, то может быть вы нас ещё раз спасёте и покормите, а то есть уж очень хочется, особенно если пообедать.

Ей тут же возразила соседка, помоложе, но не менее колоритная:

— Тихо, Роза Марковна, шо вы нападаете на пана командира как будто он вам деньги должен, хотя вроде как наоборот? — и тут же без паузы уже мне, — Пан командир, нам на самом деле нужно поесть. Фрицы гады уже третий день нас не кормят.

— Так, — сказал я громко, — товарищи женщины и к ним присоединившиеся, слушать мою команду. Сейчас вам раздадут немножко еды, совсем крошечку, чтобы не было тяжело дышать и долго идти, после чего вам нужно будет бодро проследовать на наши партизанские базы где вас накормят получше. Что касается вашей дальнейшей жизни: жить вы будете прекрасно и почти сыто, но аккуратно, в лесу в партизанских базах подальше от фрицев. Вопросы имеются?

Женщины загалдели, задавая сразу десяток вопросов одновременно.

— Срочных вопросов нет, — заключил я, даже не слушая их.

Дамы громко и возмущённо завыли.

— Скоро здесь появятся немцы. Предлагаете дождаться их и устроить вместе с ними дискуссию? Кто хочет разговаривать, может их подождать. Все вопросы по мере продвижения. Мы должны выдвинуться прямо сейчас. По пути за жизнь поболтаем, кому будет скучно идти пешком молча. У нас с собой есть подводы для детей и ослабевших.

Тут быстро выяснилось, что детей и ослабевших оказалось гораздо больше, чем имеется у нас мест на подводах.

Каждая еврейская женщина считала себя достойной ехать с комфортом до леса на повозке, а не идти пешком как последняя лохушка. Тут же возникли громкие конфликты по поводу того кто более ослабевший, а на ком можно пахать колхозное поле вместо трактора.

— Внимание, дорогие женщины, концепция меняется: на повозках едут дети до 7 лет и очень старые женщины. — крикнул я с хитрым лицом.

При таком раскладе многие передумали садиться на повозки и даже остались свободные места для продуктов и трофеев. Даже Роза Марковна бодро ковыляла рядом с подводой где сидел ее внук, держа котомку с вещами.

Мы собрали полезные вещи оставшиеся от убитых, легко ранили сдавшихся в плен немцев, перевязали своих раненых.

К сожалению своих погибших взять с собой у нас не было никакой возможности, и мы быстро похоронили их прямо на месте. Короткая речь с моей стороны: «не забудем — отомстим», и партизаны с максимальной скоростью двинулись к партизанским базам в надежде избежать преследования карателей.

К сожалению, быстрое передвижение вместе с женщинами и детьми было крайне затруднено. Кто-то хотел писать, кто-то хотел какать, кто-то хотел отдохнуть или покушать. Кроме того, грунтовая дорога была довольно таки разбитой, скорее даже не дорога, а так направление. Копыта лошадок цокали по попадавшимся на дороге камням, женщины и дети громко и весело галдели.

Не смотря на мои бодрые матюки и ругань других командиров партизанских подразделений, скорость у нас оставалась черепашьей. И это не могло не выйти нам боком.

Разведка на мотоциклах, которую я периодически отправлял то вперёд, то назад, выявила противника, который стремительно нас догонял. Численностью с полк пехоты, с лёгкой артиллерией и миномётами.

Я собрал командиров подразделений на быстрое совещание на ходу:

— Товарищи, к нам едут в гости немцы под 1000 камрадов с миномётами и артиллерией. Убежать, тем более с бабами и детьми, мы не успеваем. У нас есть только один выход: разделиться. Часть товарищей дойдёт до баз и поможет укрыться женщинам, другая часть прикроет их отход.

Разумеется, все командиры подразделений как один вызвались прикрывать отход. И были ярые возражения чтобы я остался в арьергарде.

— Товарищ Пухов, вы душа нашего партизанского движения. Вам нельзя оставаться здесь и гибнуть. — убеждал меня Рыков.

— Как душа нашего партизанского движения я бессмертен, поэтому не имею права прятаться от пуль. — усмехнулся я. — Поэтому остаюсь командовать засадой, а вы, Рыков, возьмёте на себя вывод гражданских до наших баз. Отставить разговорчики, это приказ.

С большим трудом удалось отправить в тыл снайпера Васю Алексеева:

— Ты инструктор от бога, Вася, твои ученики становятся очень хорошими снайперами. Ты гораздо полезнее для партизанского движения живой, а не погибший смертью храбрых. Это и просьба и приказ. Помоги мирному населению добраться до наших баз.

— Есть помочь, — ответил Вася недовольно и пошёл давать последние наставления двум своим ученикам.

В отличии от него, они оставались прикрывать отступление. Их меткая стрельба позволит нам частично нивелировать преимущество противника в минометах и артиллерии.

Мы быстро попрощались.

Женщины поплакали и помахали нам платочками, товарищи обняли напоследок «смертников», на всякий случай прощаясь навсегда, и оставшиеся партизаны начали шустро обустраивать себе линию обороны, выбирая овраги и ямы вдоль дороги, стараясь успеть их углубить и превратить в хоть какое-то подобие окопов полного профиля, таскали из лесочка рядышком бревна и коряги как средство от пуль и осколков, выбирали точки установки пулемётных расчётов, чтобы прикрывать друг дружку и при этом не мешать.

Ученики снайпера ушли в лес искать себе удобные позиции.

Разумеется, за час мы не смогли сформировать хороший оборонительный пояс, но хоть что-то смогли подготовить.

Разведку немцев на мотоциклах по моей команде срезала наша меткая пулемётная очередь. Их подпустили на максимально близкое расстояние чтобы не встревожить фрицев раньше времени. Враги легли сломанными куклами на землю, обещанную им фюрером. Этих конкретных камрадов он не обманет — скоро они в неё лягут навсегда.

Колонна машин немцев затормозила и стала медленно сдавать назад. Несколько самых первых грузовиков встали намертво, так как их водители получили подарки от наших снайперов сержанта Кумова и Ефремова, учеников якутского соколиного глаза. При чём сначала они подстрелили максимально дальнюю от себя машину, а потом выбили более близкие цели.

Из машин посыпались фрицы, быстро ложась на землю и открывая ответный огонь из винтовок и пулеметов. Сначала нам повезло немного застать их врасплох и нанести определённые потери, но затем фрицы удивительно быстро подтянули минометы и артиллерию, и нам стало худо.

Ситуация для партизан самая неприятная: умирать под шквальным огнём противника без возможности отступить, скрыться. Всё таки в каком-то смысле немцы поймали нас в ловушку с помощью этих еврейских заложников.

В другом раскладе мы давно бы убежали в лес, оставляя за собой мины в качестве сюрпризов. Как например, сейчас в лесополосе рванули одна за другой две мины на пути немецкого отряда, решившего обойти нас с боку и сзади.

Я стрелял из винтовки Маузер, стараясь попасть в немцев, смотрел как вокруг меня погибают товарищи от взрывов и пуль и молил для себя очередную смерть, чтобы у меня появилась возможность возродиться среди немецких артиллеристов или минометчиков, проредить их численность, и тем самым помочь своим товарищам.

Именно в этот момент помощник архитекторов реальности обратился ко мне:

— Поздравляю, разумный, наш эксперимент признан успешным. Мы смогли создать альтернативную реальность.

Мне вернуть вас обратно прямо сейчас или немного позже?

Вокруг взрывались снаряды, визжали пули, погибали партизаны ради жизни женщин и детей…

— Давай вернёмся к этому разговору после боя, — предложил я, — сейчас немного некогда.

В этот момент мне в глаз влетела пуля и я завис над полем боя, ища наиболее оптимальную точку для возрождения. Лучшей мне показалось за спиной у немецких артиллеристов, стрелявших по партизанским позициям снарядами с картечью.

Длинной очередью я срезал командира артиллерийской роты, белобрысого обер-лейтенанта, затем командиров орудий у двух тяжёлых и четырёх легких пехотных орудий, успел уничтожить всех вражеских артиллеристов прежде чем немцы заметили и прикончили меня.

Следующую реинкарнацию я наметил среди минометчиков. Там мне пришлось сложнее: несколько десятков миномётов и по три человека расчета на каждый. Прежде чем я всерьёз проредил всю эту толпу, мне потребовалось потратить аж три жизни.

А потом немецкий командир, чудесным образом потеряв практически всех своих артиллеристов и миномётчиков, от греха подальше неожиданно скомандовал отступление.

— Так что ты там говорил про эксперимент? — спросил я Голос, смотря вслед поспешно уезжающим немцам.

— Твоё вмешательство в историю мира уже на данный момент стало настолько сильным, что породило альтернативную реальность. Мы ещё будем изучать что стало решающим фактором, возможно один из спасённых вами от расстрела еврейских детей станет великим учёным и изобретателем, но уже сейчас досрочно можно считать эксперимент удавшимся.

— Моя реальность точно осталась неизменной? — на всякий случай уточнил я. Не то чтобы мне сильно нравился вид за окнами моей квартиры, но я к нему успел основательно привыкнуть. Да и родные, друзья, не хотелось терять их ради спасения прекрасных, но лично мне совершенно незнакомых людей.

— У собственной реальности нельзя изменить прошлое, можно лишь создать альтернативную реальность. Благодаря досрочному завершению эксперимента у нас осталось энергии на 56 жизней и 47 вопросов. Эти бонусы можно сохранить и добавить к твоей награде. В своей реальности ты станешь практически бессмертным. — сказал Голос с энтузиазмом. — Отправить тебя обратно?

— А что станет с партизанами, с людьми этого мира? — спросил я растерянно.

Честно говоря, я очень сильно устал от сражений, смерти, крови, отсутствия элементарных бытовых удобств, от необходимости пользоваться лопухами вместо нормальной туалетной бумаги, от чешущегося лица и рук, искусанных бесчисленными комарами, от постоянного недоедания и марш-бросков исключительно по неровной поверхности.

Возможно кого-то привлекают суровые походные условия, путешествия по лесам-полям-буеракам с риском для собственной шеи и здоровья, охота, рыбалка с ночёвкой, палаточная романтика… Я же больше всего на свете любил комфорт во всем. Даже в отпуск выбирал дорогие морские отели на олл инклюзив.

— Ты и так им очень сильно помог, разумный, спас десятки, если не сотни тысяч жителей. Не пропадут они без тебя. — бодро сказал Голос.

— А можно в мой мир на недельку-другую отдохнуть, а потом обратно сюда в бой? — спросил я потерянно. Бросать партизан очень не хотелось, но как же я устал от всего происходящего.

— Не рационально, слишком много будет потрачено энергии. — ответил Голос. — Что тебе эти люди иного мира? Возвращайся назад в свой собственный мир. Там благодаря бонусам от Архитекторов реальности ты сможешь сделать очень много полезного и хорошего для своих близких, соотечественников.

Я глубоко задумался.