Всё началось с Лизиного развода.

В январе 2023 года моя младшая сестра Лиза узнала, что ее муж Вася в долгах на миллион рублей. Она узнала об этом, обнаружив отсутствие налички в их «общаке» – нижнем ящике прикроватной тумбочки. Она спросила его: «Где деньги?» Он ответил, что потратил их на билеты в Армению, когда в сентябре началась всеобщая паника. Его глаза бегали туда-сюда, пока он говорил, но Лиза отказывалась замечать, что он врет. Она лишь отчитала его в привычной манере: «Почему ты не посоветовался со мной?!»

Катая на следующий день их годовалую дочку на санках возле дома, она приняла решение. Оно захватило ее так стремительно, что, приняв его, она уже никак не могла отменить, хоть и отчаянно желала вернуться в райское состояние незнания. Когда они пришли домой, Лиза сняла с себя и дочки верхнюю одежду, разложила перед малышкой игрушки и подошла к Васе. Ее зрачки расширились, губы приоткрылись и побелели, в руках появилась дрожь. Она заглянула ему в глаза и сказала: «А покажи мне эти билеты».

После запутанных рассказов о том, что он купил их на «Авито» и поэтому теперь их нельзя посмотреть, он вдруг смолк, заплакал и сказал: «Лиз, у меня кредиты на миллион рублей». Он обманывал ее десять лет. Мир Лизы рухнул, и спустя несколько недель она приняла решение о разводе.

Я записывала ей одно голосовое за другим, пытаясь поддержать и проанализировать случившееся. Ната еще не ходила в садик. Мне прислали первый текст на перевод после родов. Я усаживала Нату за мультики и колдовала над заметками немецкой искусствоведки. Потом мы шли на прогулку, я слушала поток сознания Лизы и отвечала ей своим потоком сознания.

Я вспомнила, каково это – сидеть часами за ноутбуком, постоянно отвлекаясь на соцсети и чай с печеньем. Потом вновь отрывать себя от прокрастинации и погружаться в слова. Слова, как камни во рту, – все не то. Не так звучит. Не тот смысл. Спина затекает и шея. Какое счастье, что можно выйти на свежий воздух и записать голосовое.

Мне не нравится переводить. Это осознание приходит, когда на двадцатый день работы над текстом я усаживаюсь в свое рабочее кресло. Фоном звучат слащавые «Малышарики». Я загрузила pdf оригинала и документ, в котором печатала перевод. Головная боль загрузилась вместе с текстами, и я заметила ее. Я застыла от удивления: а мне не нравится все это.

Годами я переводила в мучениях, но потом видела свое имя – где-то в конце книги или, если повезет, в начале – и проживала миг маленького триумфа. Я выкладывала в соцсети фото вышедшей книги и строчку «Перевод: Юлия Ланская» на титульном листе. Но теперь этого оказалось недостаточно.

Если мне не нравится переводить, то что же мне нравится? Я не замечаю времени, когда записываю голосовые Лизе. Вспомнила, что взахлеб читала Фрейда, еще когда училась на переводчика. А потом каждый год думала: «Мне уже поздно идти учиться на психолога, я не справлюсь с конкуренцией». Я нашла у себя в избранном сохраненную на днях на всякий случай рекламу онлайн-школы «Психостадия». Прикинула, сколько мне заплатят за перевод и сколько нужно добавить к этой сумме, чтобы оплатить обучение.

Стоило Диме переступить порог квартиры, как мы с Натой заскакали вокруг него – две трехлетки.

– Дим, ты поешь сначала, а потом нам надо кое о чем поговорить.

– Папа, папа! Ты починишь мне зайку? – Ната вторила мне, размахивая порванным зайцем.

– Конечно, солнышко, – кивнул он дочери.

Дима прошел в спальню, распахнул шкаф и начал переодеваться в домашнюю одежду – менять костюм на треники и футболку:

– Нет, Юль, говори сейчас. Хочу поесть спокойно и не думать. – Оскал, маскирующийся под улыбку.

– В общем, я все-таки решила идти учиться на психолога. Смотри, можно начать работать после переподготовки. Она длится всего год!

– Сколько стоит? – откликнулся Дима по пути в ванную.

– Папа, мама! Послушайте меня! – Ната безуспешно пыталась вклиниться в наш разговор.

– 180 тысяч. Мне заплатят 60 тысяч за перевод, я вложу их. С тебя только часть, я потом отдам. Можно еще рассрочку…

Ната повисла на мне так, что я согнулась пополам.

– Ната, прекрати! – Я сурово посмотрела на нее, освобождаясь от цепких ручек.

– Ну послушайте же меня! Я хочу сказать!

– Ну, говори, – крикнул ей Дима из ванной, где мыл руки.

– Я… ээээ… – От неожиданного внимания она растерялась. – А мама – какашка! – И, гогоча в восторге от собственного остроумия, Ната скрылась у себя в комнате.

На секунду нам с Димой стало очень смешно, и мы расхохотались. Прошли на кухню.

– Не надо рассрочку, не надо отдавать. Деньги от перевода оставь себе, – сказал Дима безрадостно, серьезно.

– Нет, Дим, правда, я заплачу. Это будет честно.

– Я заплачу, расслабься.

– Спасибо тебе, я буду очень благодарна.

– Подожди только. – Он плюхнулся на стул. Потер руками лицо. Я ставлю перед ним разогретую за пару минут до его прихода тарелку с котлетой и пюре. Салат уже на столе. – Ты уверена, что это хорошее решение? Это вообще кому-то интересно, эта психология?

– Я не знаю. – Я тоже села на стул с противоположного края нашего круглого стола. – Ну а что делать дальше… Я так задолбалась с этим переводом… А заплатят мне сущие копейки…

– Что верно, то верно. Неблагодарный труд. – Он расчленил котлету вилкой.

В прихожей зазвонил Димин телефон. Он оставил его в сумке. Я достала его и принесла ему. На экране светилось «Мама».

Дима сразу взял.

– Да. Привет. Все хорошо. Да вот, ем. Только пришел. Ага. Как у тебя дела?

Я сидела и думала о том, что его мама умудряется вклиниться в наш разговор, хотя живет в другом городе. Спасибо технологиям за это.

Когда они закончили, Дима сказал:

– Спасибо, что приготовила ужин.

– Пожалуйста, – ответила я.

С февраля я начала учиться в «Психостадии» – по вечерам, когда Дима приходил с работы и брал на себя Нату. Неожиданным плюсом моего решения пойти учиться оказалось то, что у меня появилась возможность отдыхать от материнства и звонков Диминой мамы.

Программа обучения состояла из лекций, записанных заранее, вебинаров в зуме с преподавателями и созвонов в тройках, где мы отрабатывали навыки психолога-консультанта. Если на вебинарах еще можно было тихонько отсидеться в уголке экрана, то созвоны в тройках вызывали дрожь. И так было непросто общаться с какими-то незнакомыми людьми, а играть перед ними терапевта и сталкиваться с потенциальной критикой – в разы сложнее. Но со временем страх превратился в легкое волнение, даже скорее предвкушение.

Вскоре я обнаружила, что изголодалась по новым людям. У меня были Дима и наша дочь. У меня были Лиза, родители и Серафима – моя подруга со времен универа. Но Лиза и родители жили в Нижнем Новгороде. А с Серафимой мы виделись не чаще одного раза в месяц. Я и до декрета вела затворнический образ жизни: сидела дома и работала с людьми тет-а-тет, когда преподавала немецкий. Когда я искала работу после университета, я получила несколько офферов для работы в офисе, но сама мысль о коллективе так сильно меня тогда напугала, что я выбрала переводить дома в одиночестве. Особенно меня отпугивали мужчины-начальники: после платонического романа с моим университетским преподавателем накануне свадьбы с Димой я боялась себя и своего влечения к мужчинам. Наверное, именно поэтому я так пристально за ними наблюдала.

На нашем курсе в «Психостадии» было трое мужчин.

Алеша всегда сидел в светлой комнате, похожей на пустую университетскую аудиторию. Он был худощав, черноволос. Его узко посаженные глаза напоминали мне Димины. Однажды я попала с ним в тройку, и он измучил нас всех своим занудством. Он хотел, чтобы мы не торопились и выполняли каждое задание в четко отведенное на него время. «Мы заплатили за это деньги, ребята», – говорил он.

Явным лидером нашего потока был Сеня – он все время делился в чате историями: то хвастался, то жаловался. Мне казалось, что у него роман с Таней – самой симпатичной девушкой на потоке, на мой вкус. Они часто переписывались при всех в чате так, будто сидят в нем вдвоем. Это вызывало у меня приступы ревности, и как-то я даже поделилась этим с Лизой и мамой, когда гостила у родителей в Нижнем, и, рассказывая им за ужином про свою новую учебу, сплетничала про людей, которые приходят учиться на психологов.

– И как же меня бесит, что они флиртуют у всех на виду! Это что, роман?

– Наверное, ты злишься, потому что хотела бы быть на их месте, – посмеялась надо мной мама.

Третьего мужчину звали Матвей. У него был трудночитаемый ник, странные – бредовые – аватарки. Глаза в майонезе, капибара, пиксельные кермиты, котики и жабки. В апреле он написал в чате:

Именно я тогда ответила ему. Меня так тронули его слова, что я подумала: «Почему не я это написала, ведь я сама так считаю!»

Однако тогда я плохо представляла себе, как он выглядит, – зум упорно не хотел ставить нас в тройки.

В середине июля мы договорились встретиться москвичами. Наша встреча организовалась вокруг приезда Вики – она жила в Норвегии и раз в год навещала родителей в Москве.

В «Кофеманию» на Полянке Оля пришла первой; когда я подходила к кафе со стороны «ГЭС–2», она написала в общем чате: «Ребята, похоже, я самая тревожная из вас, потому что я уже на месте». Прямо передо мной в кафе зашли двое парней, одного из которых я определила как Сеню.

Мы много раз сказали друг другу о том, как «здорово развиртуализироваться».

Оля, Матвей, Вика, Сеня, я, Аида. Сеня напротив Оли, я напротив Матвея, а Аида напротив Вики. Стали смотреть меню. В «Кофемании» было дорого. Матвей сказал, что ничего не будет заказывать, потому что «он пришел подготовленным».

Я брезгливо подумала: «Жадный или бедный?» И переключила внимание на яркого и нарциссичного Сеню, который много говорил.

На улице заморосило. Кто-то сказал: «Смотрите-ка, дождь». И я, разгоряченная общением, как-то чрезмерно охнула: «Ого, дождь!» Матвей спародировал мою реакцию, насмехаясь над бессмысленностью моего переживания: «Ого, там дождь! А мы здесь сидим, представляешь?..» Я рассмеялась: Матвей словно вырвал смех из моего горла и тем самым вынудил меня обратить на себя внимание.

Я предложила по очереди представляться и рассказывать, какая у нас была предыдущая профессия.

Переводчица (я), сммщик (Сеня), визажист (Оля), риелтор (Вика), маркетолог (Аида), инженер-лаборант (Матвей).

Обсуждали преподов, лекции, как искать клиентов, как продвигаться.

– Почему вы решили стать психологами?

Я призналась, что люблю давать советы и учить жизни, а это легальный способ сублимировать тягу к власти.

Сеня рассказал, что личная терапия спасла его от самоубийства и он решил теперь помогать другим людям.

Матвей заявил, что «он типичный спасатель». Я обратила внимание на то, что голос у него тихий и по-женски тонкий – если он не шутит, а говорит серьезно.

Перед уходом из «Кофемании» мы все разбежались по туалетам. Я вышла и стала ждать Олю. Почему-то возвращаться к столику, за которым – я видела – сидел один Сеня, мне было неловко. Возле туалета также топтался Матвей – наверное, по той же причине. Я спросила его не слишком любезно: «А ты что тут стоишь?» Он ответил мне в том же тоне: «Хочу и стою».

Распускались розы, дул летний ветер, увядали розы.

Я носила сарафаны на тонких бретельках и розовые босоножки на низком оливковом каблуке. Мы ходили втроем с Димой и Натой за самым вкусным на свете лавашем на Москворецкий рынок и до Лайф Варшавской – глазеть, как застраивают бывшую промзону.

Гуляли по набережной в Нагатинском затоне. Ната неслась впереди нас на фиолетовом самокате. Она уже слопала свое мороженое из «ВкусВилла», а мы свое еще нет.

– Если я попрошу 450, мы можем попробовать взять ипотеку, – говорил Дима, кусая пломбир. Он думал о том, чтобы искать новую работу.

Квартира в новостройке, картинки из пинтереста с идеальным и модным ремонтом – все это манило, обольщало, возбуждало. Мы уже десять лет жили в небольшой трехкомнатной квартире, которую нам купили Димины родители после нашего переезда в Москву. Дима тогда только начинал свою карьеру айтишника, и свекровь активно нам помогала. Но дом, в котором мы жили, строили в 70-х, а мы мечтали о новом жилье.

Дима сомневался:

– Хотя сейчас айтишников сокращают… и в чатах пишут, что зарплаты сжимаются…

– Ну, ты же только попробуешь, – говорила я. – Ты же не уйдешь в никуда, если у тебя не будет оффера на руках.

Я наконец-то решилась организовать платный разговорный онлайн-клуб для тех, кто учит немецкий. Уже месяц я вела его бесплатно, и теперь мне нужно было сообщить участникам, что я меняю формат и бесплатного больше не будет.

– Просто не представляю, как я им это скажу… «Извините… теперь я делаю это за деньги…» Хочется сквозь землю провалиться.

– Какая разница, что они подумают.

– Они разозлятся.

– Ну и что?

– Тоже верно. Я же не заставляю их ходить за деньги, они могут и отказаться. Скорее всего, откажутся.

– А вдруг нет?

Мы сели на лавочку.

– Я хочу домой, – заныла Ната.

– Подожди еще немного, Натуль, мы ведь только приехали, – в отчаянии начал Дима.

– Тут скууучно.

– Ната, ты тут не одна, мы с папой хотим погулять еще.

– Вы дурацкие родители.

Мы с Димой переглянулись. Я вздохнула и откинулась на спинку скамьи.

– Вот мы уедем, и ты отдохнешь, – заметил Дима так, как будто только я одна уставала от Наты и ее капризов.

Дима впервые поехал к родителям на выходные без меня и забрал Нату с собой. «Юля не приедет, потому что у нее работа».

Я с трудом могла вспомнить, когда я последний раз оставалась одна. Без него, без дочери. Кажется, я была тогда на последнем месяце беременности, у Димы умерла бабушка, и он поехал на похороны без меня.

Тишина оглушала. Никто не дергал меня за рукав, никто не обращался ко мне с просьбами.

После разговорного клуба я надела длинное ретро-платье с белым воротничком и отправилась бродить по центру Москвы. Думала написать Серафиме, но не хотелось заставлять себя слушать кого-то, реагировать на услышанное. Дошла до англиканской церкви, которую мечтала посетить еще в прошлой жизни, до материнства. Сфотографировала вид и отправила Диме. «Хорошо тебе там», – ответил он и прислал их с Натой селфи на фоне маминых роз.

Вечером я перебирала фильмы с нотками эротики и не могла выбрать, что посмотреть. Остановилась на «Укрощении строптивого». Какой же он скучный, но Орнелла Мути хороша.

Красивая картинка возбудила меня. Я накрасила губы красной помадой. Надела белье в белую паутинку, чулки телесного цвета, короткую юбку в фиолетовую клетку и белую рубашку. Поставила штатив за свой рабочий стол и сняла серию эротических видео в рабочем кресле; сначала я гладила себя через одежду, потом расстегнула рубашку; я трогала свою грудь в кружевном корсете. В финале я задирала юбку и ласкала себя, отодвинув трусики в сторону. Я отправила эти видео Диме, и он был в восторге.

Лето пыхтело, как вулкан. Лето как предчувствие землетрясения – осени.

В конце августа на родительской даче мы с Лизой устроили фотосет; я купила черную атласную ночную сорочку, мы взяли у мамы белое одеяло, стул и отправились в поле. Мать Васи подарила им на свадьбу зеркалку, и Лиза оставила ее себе в качестве моральной компенсации. Собирая себя по кусочкам после развода, Лиза решила пойти учиться на фотографа, и я горячо ее в этом поддерживала. Она хотела потренироваться на мне.

Я улыбаюсь во весь рот на этих фотографиях. Я публикую их в соцсетях, ставлю на аватарки. На одной из них я сижу на стуле в траве. У меня запрокинута голова, рот приоткрыт, вырез сорочки открывает бедро. Казалось, у меня роман с самой жизнью.

В сентябре на учебе начались аквариумы – первая серьезная практика в роли психолога. Вы с кем-то из одногруппников целый час разыгрываете пару «клиент – терапевт», за этим наблюдают остальные 25 студентов и преподаватель. Потом еще час длится разбор ошибок и удач.

Чтобы поучаствовать в аквариуме в роли психолога, надо было записаться заранее. Самые шустрые – а среди них была и я – сразу кинулись занимать места, как только куратор прислала таблицу для записи. Можно было записываться и клиентом и терапевтом. Я записалась психологом на 21 сентября. Меня ждало боевое крещение.

У нас был активный поток, и аквариумов на всех не хватило. Будущие психологи смогли отстоять себя и попросили у организаторов курса еще слотов. Я просматривала тех, кто не успел записаться терапевтом в прошлый раз, и думала, к кому бы записаться клиентом. Я видела, что Сеня занят. Как и Алеша. А вот Матвей… Будет терапевтом 7 декабря, и поле «клиент» напротив его фамилии пустовало.

Я быстро впечатала туда свое имя. Пальцы мои, пальцы, бегущие печатать вперед меня. «Интересно, он заметил, что я к нему записалась?»

Теперь я стала чаще его замечать. Вечером нас поделили на две группы, поскольку аквариумов стало вдвое больше, и куратор вывешивала списки, кто куда должен идти. Однажды я обратила внимание на то, что Матвей появился в зуме на одном из аквариумов моей группы, хотя я видела его фамилию в другой.

Я напечатала ему в личку в зуме: «Матвей, а ты вроде должен быть в другой группе? Я увидела твой ник и решила, что это я все перепутала». Опять виноваты пальцы?

Он ответил: «О, а я не знал, что нужно ходить в какую-то конкретную группу, – выбирал пойти туда, кого интереснее смотреть».

Спустя неделю на другом аквариуме теперь уже он написал мне в личку в зуме: «Я проник сюда законно, отвечаю! (ржущий смайлик)»

Спустя еще неделю, когда преподаватель спросила, хочет ли кто-то сыграть сейчас терапевта, он же: «Ты видела, как Вика испуганно опустила руку? (ржущий смайлик)».

Перед своим аквариумом я сильно волновалась. Быть в роли терапевта не в уютной тройке, а перед целой группой с преподавателем было страшно. Перед началом сессии Ната закатила истерику на ровном месте. Я уже вовсю собирала информацию о клиентке (ею оказалась требовательная и депрессивная Ангелина), но еще целых десять минут слышала, как дочь плачет в соседней комнате, а Дима ее утешает. Если учитывать этот дополнительный фактор стресса, справилась я неплохо. После пары я переписывалась с Олей и Аидой в телеграме – мы обсуждали, как все прошло, в чем были сложности. Внезапно я увидела сообщение от Матвея в списке чатов. К моим щекам прилила кровь. Внутри меня было и «да зачем он пишет?!», и что-то вроде «ммм, как приятно получать внимание от мужчин», и «ха! а я знала, что он напишет».

И документ во вложении: «“Лазарус”[1] + записи Юлия-Ангелина».

С 21 сентября – дня моего аквариума – Матвей стал регулярно писать мне в телеграме, когда мы выходили в зум.

Начиналась пара, и он писал мне в телеге. Всегда непринужденно, о чем-то незначительном, но регулярность, с которой он писал, давила на меня, и я ощущала с самого начала, что не могу отвергнуть его.

То ли мне было его жалко, то ли я боялась ранить его отвержением, то ли его интерес был так мне ценен и так будоражил меня, что я не могла сказать «стоп». Однажды он так смешно пошутил про Сеню, что мне пришлось выключить камеру в зуме, чтобы проржаться. Потом я почувствовала, что мой смех – это не окей. После пары я пошла к Диме – он лежал на кровати в спальне – и рассказала ему о том, что одногруппник очень смешно пошутил, и даже пересказала ему эту шутку. Дима спокойно сказал: «Я рад, что ты веселишься, но я не понимаю соли шутки». Я пыталась сделать законной свою чрезмерную реакцию через демонстрацию ее Диме.

Я давно мечтала пойти на танцевальную групповую терапию – я следила в инстаграме[2] за одной танцтерапевткой, и она анонсировала набор новой онлайн-группы. Время совпадало с одной из вечерних пар в «Психостадии». Я подумала, что проблемы в этом нет, – я же могу ходить в утреннюю группу.

В начале октября у Димы был отпуск, мы сняли модный треугольный домик в Подмосковье и уехали втроем на ферму на несколько дней. Я решила устроить себе полноценный отдых и сказала куратору, что заболела, – чтобы не терять посещаемость. Я думала, заметит ли Матвей, что меня нет на паре, – и он, конечно же, заметил. Я сказала ему, что в отпуске, «обманула куратора». Он спросил, можно ли ему ругаться при мне матом, и прислал мне стикер с мемом из «Большого Лебовски» – Знаешь, что бывает с наебщиками?

Его ждало еще одно разочарование – я рассказала, что не буду ходить два месяца на пары по четвергам, потому что пойду на танцевальную терапию. И он начал меня подкалывать:

Намека на несерьезность моей затеи я не выдержала и сказала, что такие подколы мне не нравятся.

Я радовалась как дитя. Я смогла отстоять себя. Мне казалось, что я наконец-то умничка. Нечто темное наступало на меня, какая-то история, какая-то опасность – да-да, как тогда с преподом в универе, но я отразила атаку злостного мужчины. Я гордилась собой.

В треугольном доме мне очень хотелось секса, но Дима заболел, и мы так и не занялись им. У меня была вторая фаза цикла, и меня поглотила тоска. Мой летний роман с жизнью закончился.

Диме предстояло собеседование на новую должность, которая в перспективе сулила нам ипотеку. Мне пришла пора повесить объявление для поиска первых клиентов. Я жаждала этого и боялась.

Наш треугольный домик стоял прямо на берегу реки. Мы катались втроем на лодке, ходили есть жареный сыр местного производства в фермерскую кафешку. Гуляли по еще зеленому лесу.

Пока Дима с Натой кормили козочек обрезками овощей с нашего стола, я качалась на гамаке, завернувшись в пальто. Я сняла сапоги и закинула ноги в носках на гамак. Ногам было холодно. Но мне все равно нравилось. Я грустила. Солнце манило сквозь кроны берез. Я думала: жизнь утекает сквозь деревья, куда-то вверх, мимо меня, в обход меня. А я ничего не успеваю, я не успеваю жить.

После возвращения из отпуска я разместила в соцсетях объявление о том, что начинаю практику. Мол, после третьего модуля имею право. Попросила подруг порепостить его, и вскоре ко мне на консультацию записались пять человек. Я, ставившая себе цель найти хотя бы двух клиентов за год, была приятно удивлена. Я проводила первые сессии и испытывала потрясающее чувство «у меня получается». Быть психологом – это «мое». Моя судьба. Мое предназначение. Несмотря на волнение перед началом очередной сессии, разговоры с клиентами давались мне легко. Я видела, что люди готовы работать со мной дальше. Казалось, у меня получается их поддерживать, отражать, валидировать, разбираться в тонкостях их жизненных перипетий. Я скакала от радости по квартире после каждой сессии, но по утрам часто задумывалась: почему я не могу насладиться этим чувством счастья подольше? Оно так мимолетно, и я никак не могу продлить его. Я словно чиркаю спичкой о коробок – искры летят, но где пламя? Ничего не получается. Я чувствовала невозможность зажечь спичку и понаблюдать за тем, как она горит. Мне уготованы лишь попытки зажечь ее, и ничего более. И что-то давит внутри: «Надо пытаться дальше».

Это перекликалось с тем, как в последнее время я не могла достичь оргазма. Я начала жить половой жизнью довольно поздно – в 22 года, за год до свадьбы с Димой. Но и «жизнью» это можно было назвать тогда с трудом. Надо мной довлел материнский запрет «до свадьбы ни-ни», и я, как парализованная, лежала на диване в Диминой съемной квартире в Нижнем, не чувствуя ни тела, ни желания. Мне было больно. Я не пускала его в себя. После свадьбы ситуация немного улучшилась – секс был для нас обоих чем-то для галочки; однако из-за того, что я вся сжималась, я довольно легко и ярко получала оргазмы. После родов спазм влагалища (который, как я прочитала в интернете, назывался вагинизм) ушел; заняться сексом стало просто – ни следа прежних мучений. Мы радовались, что мы из тех пар, у которых секс со временем стал только лучше. Обсуждали, как нам повезло. Но потом я потеряла оргазм. Раньше я не заботилась о нем, и он обрушивался на меня как внезапное расслабление. Теперь же я наслаждалась процессом, но оргазм стал неуловим. Так же сложно я достигала его и во время мастурбации. Во время секса я ощущала, что подхожу к нему, почти дотягиваюсь до него, и… все. Тишина, пустота, спад – но не тот. То же чирканье спичкой по коробку.

Иногда я валялась на нашей супружеской постели после секса и думала: «Как жаль, что я не смогу познать иного мужчину». Мысль-таракан, баг… Нет, скорее просто туман в районе висков – вот Дима вернулся в комнату, и туман рассеялся. Ничего и не было, мне показалось. Хотя Лизе я говорила: «Я даже немного завидую тебе, что ты рассталась с Васей, потому что ты познаешь еще одного мужчину в отличие от меня».

Лиза отвечала: «Мы такие разные с тобой. Эта перспектива – спать с каким-то новым человеком – меня вообще не радует».

Порой меня одолевали фантазии на тему страсти, измен, одержимостей. Я искала в людях, встречавшихся мне, отголоски интересующих меня сюжетов, придумывала им тайную жизнь. Я мечтала, что напишу роман про измены и это освободит меня от этих состояний, сделает спокойнее.

Я вносила в планер, висящий на холодильнике, сессии и уроки немецкого. Я радовалась, что начала хорошо зарабатывать. Что бросила перевод. Что становлюсь независимой. Но вместе с тем во мне что-то гудело. Я писала список дел – что нужно почитать по учебе, какие видео посмотреть, как лучше подготовиться к сессиям. И отвлекалась на чаты – на общий чат с одногруппниками, где обсуждали подходы, на семейный чат с фотками племянницы. Я скроллила их безо всякого интереса и тем не менее не могла не заходить в них и не чекать новые сообщения. Раздражение на саму себя росло. Иногда в голове мелькала мысль, что я не расслабляюсь, я как натянутая струна. «Может, посмотреть сериал?» – думала я, но мне было лень искать, вовлекаться, погружаться. И еще мне не хотелось впадать в зависимость. Я смотрела на людей, зависимых от сериалов, свысока. Я же считала себя теперь здоровой во всех жизненных аспектах. Тем более моя мама смотрела сериалы, и я не хотела уподобляться ей.

Быт раздражал меня. Мне стало внезапно в тягость готовить, в тягость прибираться. Ната теперь ходила в садик. Вечерами я не могла заставить себя поделать с ней хоть что-нибудь – казалось бы, ребенок почти весь день был не дома, ты же соскучилась, но я не могла напитаться одиночеством, работой, своей новой жизнью. Я не понимала, зачем мне ребенок, зачем материнство, и ругала себя за это.

Дима вышел на новую работу. На него обрушился шквал новых задач и проектов. В течение дня у него порой не было свободной минуты, чтобы написать мне «как дела?». Если он все-таки вырывался из мира программ и схем и спрашивал меня, то мой ответ «нормально, а как у тебя?» мог висеть непрочитанным до самого конца рабочего дня. Он приходил вечером домой и чуть ли не падал в прихожей от усталости. Его много критиковали и мало хвалили. Ему не хватало навыков и всему приходилось учиться на лету.

– Главное – продержаться испытательный срок, и мы возьмем ипотеку, – говорил он.

– Ты такой молодец, – отвечала я. – Я так тобой горжусь.

Он обнимал меня – обесточенный, выжатый – и ложился на кровать.

Я уходила из комнаты, видя, что он хочет побыть в одиночестве – посидеть в телефоне, выдохнуть. Укол ревности: если в комнату вбегала Ната, он оживал – улыбался ей и говорил теплым голосом: «Я сейчас отдохну полчаса и приду к тебе играть, хорошо?» Или если звонила мама… Однажды я сказала ему об этом:

– Ты всегда готов напрячься для них, но не для меня.

– Может быть, но ведь только с тобой я могу быть собой настоящим, – объяснил он. – Не держать лицо и не стараться.

Мне стало стыдно за свой «наезд»: я знала, как ему тяжело, как много он трудится, обеспечивая нас с Натой, как много помогает мне с ребенком, чтобы я могла учиться и работать. И это ведь здорово, что близкий человек может быть собой рядом со мной. Но почему-то мне становилось от этого очень горько.

Его недоступность из-за усталости от работы иногда так расстраивала меня, что я начинала рассуждать при нем о том, а нужна ли нам вообще эта дорогущая ипотека. У нас ведь уже есть квартира, даже трехкомнатная. Может, лучше жить счастливее, пусть и беднее? Если бы он меньше вкалывал, мы больше бы общались, отдыхали. Теперь я уже ревновала его не к дочери и маме, а к его работе и целям. Все для него важнее меня.

Дима говорил, что категорически со мной не согласен. Что он мыслит как стратег, как отец семейства, что он думает о будущем Наты, об инвестициях, о нашем будущем.

– Да и разве ты сама всего этого не хочешь, Юль?! – удивлялся он.

Тут моя жажда язвить о том, что капитализм навязывает ему свою повестку, отступала, и я говорила:

– Да, ты прав, я так хочу этого всего тоже! И мне так не хватает твоего умения мыслить долгосрочно.

На занятия «Психостадии» по четвергам я ходила с утренней группой. А вечером занималась танцтерапией, которая довольно быстро меня разочаровала. По парам во вторник Матвей мне больше не писал. Это меня несказанно радовало и… вызывало легкую досаду. Я думала о том, не выписаться ли мне из его клиентов 7 декабря, но было неловко, потому что в какой-то из первых переписок мы уже обсудили это. Радость от того, что я смогла себя отстоять, постепенно сменилась чувством вины перед Матвеем – я так грубо его отшила, а ведь он не особо меня и задел. Периодически я спрашивала себя, готова ли я возобновить дружескую переписку, и отвечала себе, что нет. Я наслаждалась его отсутствием. Пока однажды не увидела в общем чате шутку: «Если ты шутишь, а психолог не смеется и что-то записывает в блокнот, то он пытается украсть твою шутку». Секунда – и я переслала эту шутку Матвею со словами «Матвей, а вот и мем про тебя».

Он сразу включился в переписку – как будто и не было никакого перерыва. Он рассказал мне, что за это время защитил кандидатскую по химмотологии. И теперь он к.т.н. – кандидат технических наук. Я восхитилась – люди из науки всегда казались мне по-особенному притягательными. Я ведь и сама могла когда-то пойти учиться в аспирантуру – к тому преподу по переводу.

Я спросила его («извини за личный вопрос»), сколько ему лет.

Мы продолжили переписываться теперь и вне пар. Обычно первым писал он. Мы обсуждали психологию и наши планы, связанные с ней, срачи в общем чате, которых в последнее время стало излишнее количество, и почему я активно в них участвую, а он отстраняется.

Матвей был непроницаем, и тем не менее я видела, что он тянется ко мне. Меня раздражала его спокойная, дружелюбная позиция «наблюдателя», мне хотелось вывести его на чистую воду. Но в чем мне хотелось его разоблачить? Я бы не смогла сказать.

Когда я в течение дня открывала телеграм и видела его сообщение, у меня учащался пульс. Наша переписка была совсем безобидной, но тот интерес, который рождался у меня в ходе нашего общения, пугал меня. Я спокойно могла с ним спорить и говорить, что мне не нравится. Единственное, чего я не могла, – это перестать отвечать.

Как-то у нас зашел разговор про советы и стремление к власти.

Напечатав это, я положила голову на стол перед ноутбуком. За окном уже смеркалось – скоро надо было забирать Нату из садика. Перед глазами поплыли картинки – вот Матвей заходит в мой дом. Тусклый свет подъездной лампочки выхватывает его лицо.

В затылке скапливался ужас – моя семья или страсть к другому мужчине. Придется выбирать. Между нами ничего опасного не происходило, а мне уже было страшно. Мне придется отпустить, отгоревать, не допустить. Придется идти в самую большую боль. А я не хочу.

На 28 октября у нашей московской психостадической ячейки была назначена встреча в другой «Кофемании», теперь на Лубянке. В тот день мы поругались с Димой. Пока я собиралась, Ната была оставлена на меня, ведь ему и так предстояло провести с ней весь вечер, тем более что и утром он сидел с ней – у меня были сессии. Но она мешала мне краситься – висела на мне, поэтому я включила ей мультики. Диму возмутило, что я не могла хоть немного занять ее чем-то другим, а мультики оставить ему, как козырь – ведь мы старались не перебарщивать с видеоконтентом.

Мне хотелось быть особенно красивой: я надела облегающий черный кардиган и черную шерстяную юбку, сделала укладку. Я знала, что там будут мужчины, в том числе и Матвей. Я ушла из дома, не помирившись с Димой. Но мне было все равно.

В этот раз состав немного отличался. Сеня, Матвей, я и Оля были и на встрече в июле; Ксюшу, Алешу и Киру я видела вживую впервые. Мы встретились в метро с Сеней и Ксюшей. В кафе уже сидели Оля, Кира и Матвей. Пришедшие позже оббегали уже сидящих, обнимались, здоровались. Матвей обнял меня и сказал: «Ну здравствуй, дерзкая Юлия». Я смутилась.

В этот раз мы сидели за большим квадратным столом. Справа от меня расположился опоздавший Алеша, слева – Оля. Слева от Оли наискось сидел Матвей. И я смогла как следует рассмотреть его. Я рассмеялась про себя и сказала себе честно: «Если бы не эта ужасная оранжевая рубашка с оленями, я бы влюбилась без памяти». Он был не худой и не толстый. С кучерявыми русыми волосами и большими, чуть навыкате, серыми глазами. Но больше всего мне запомнились его руки – длинные бледные пальцы с прямоугольными ногтями.

Раз уж мы оказались незнакомы с некоторыми одногруппниками, решили снова сделать круг знакомства. Я предложила, чтобы после того, как человек расскажет о себе, остальные задали ему вопросы. Меня расспрашивали про то, как я смогла найти первых клиентов, и я радостно делилась своей историей успеха. Матвей задавал всем один и тот же вопрос: «В чем, по-вашему, суть психотерапии?» Я ответила на него так: «Суть психотерапии – в уменьшении человеческого страдания». Когда очередь дошла до Матвея, я сказала: «Ну, теперь сам отвечай на свой вопрос». Он ответил: «Психотерапия помогает человеку нащупать контакт с реальностью».

В «Кофемании» на Лубянке туалет находился внизу в просторном холле с большими зеркалами. Я ходила туда, смотрела на себя в зеркало и думала: «Хороша». А еще я думала: «Было бы здорово целоваться здесь под лестницей с кем-нибудь».

Разговор зашел о парной психотерапии – все стали делиться своим опытом. Матвей рассказал, как они ходили с девушкой сначала к одному семейному психотерапевту, потом к другому. Я спросила его: «Помогло?» Он рассмеялся: «Нет».

Мы обсуждали запросы, с которыми люди приходят к нам в терапию.

Матвей сказал, что он пришел к психологу, не имея запроса. У меня вырвалось: «Да, ты похож…», и я тут же замолчала. Мне стало стыдно, что я опять впадаю в свое любимое состояние: строю терапевтические теории и классифицирую людей.

– Продолжай, – попросил Матвей.

Я попыталась отшутиться:

– Не хочу прилюдно терапевтировать.

– Но мне ты можешь сказать, я не обижусь. – Он даже слегка нагнулся через стол ко мне – Оля, сидящая между, нам явно мешала.

– Я подумала… ты действительно похож на беззапросника, – выдала я. Он откинулся назад на своем стуле, скрестив на груди руки и глядя мне в глаза.

Днем я сочинила это стихотворение, а вечером написала Матвею: «С днем нового эмодзи!»

Незадолго до этого он поставил в статус в телеграме светящийся анимированный оранжевый банан. Я мучилась: написать ему что-нибудь или не написать?

«Вдруг этот фаллический банан связан со мной?» – безумная мысль.

Все последние дни я провела во внутренних переговорах. Мой внутренний монолог звучал примерно так: «То, что ты влюбилась, нормально. Это абсолютно нормально – влюбляться в разных людей. Да, хватит этого стыдиться. Ну, чего ты хочешь? Ты хочешь узнать, нравишься ли ты ему? Наверное, нравишься. Ты – в принципе – нравишься людям, ты же знаешь это? Что еще тебе нужно? Вот только не надо инициативы. Вот если он написал, да, ты можешь ответить. Но не лезь сама – помни, что тебе нельзя переходить черту. Ты же замужем…»

Ну и, конечно, после такой убедительной внутренней речи я сразу написала ему: «С днем нового эмодзи!» Когда-то он написал мне «С днем новой авы!», и это была такая ответочка.

Когда я печатала «Что подумают другие, если я поставлю тебе банан», мои щеки горели. Я почувствовала невероятный кураж.

На следующий день была отработка в тройках, и мы снова списались. Почему-то в тот день меня тянуло на многоточия.

Вести внутренние монологи мне становилось невмоготу. Меня начинали раздражать его легкость и задор. Почему я одна нахожусь в каком-то страдании? Разве ему не стыдно, что он пишет мне?

Матвей скопировал определение «флирта» из «Википедии»:

«Флирт – разновидность ухаживания, указывающая на некую возможность или ожидание сексуальных отношений, при этом не слишком поднимая уровень обещаний. Может как предполагать уже существующие отношения, так и являться символом готовности к их началу, а также может производиться просто чтобы узнать, насколько собеседник готов к таким отношениям».

Мы еще немного потоптались вокруг определений флирта, и я поняла, что он не собирается открываться мне. То «ему лень перечитывать», что он писал мне накануне, то он «флиртует и с не противоположным полом», и что тогда?

Он пытал меня своей закрытостью. Крепко прижимал к себе, не собираясь говорить о чувствах. Мне оставалось лишь идти ва-банк.

Своим сообщением я признавалась ему в любви и говорила, что мне сложно. Я пыталась разделить с ним свое страдание. Он был слишком беззаботен, и у меня появлялся скрытый мотив – мстить ему за его беззаботность. Он развлекался со мной, а я страдала.

Я была рада, что выговорилась, и это несколько ослабило мое внутреннее напряжение. Однако он и не собирался раскрываться. Спустя месяц Матвей признается, что в своем ответе он лишь оттерапевтировал меня в привычном ему стиле и не сказал ничего про себя. Он тогда добавил: «Я так и общался с людьми – никогда не говорил о себе».

На следующий день по дороге в поликлинику с Натой я сформулировала следующие правила:

Описывая правила, я нашпиговывала их двойными посланиями. Я совращала его – а он и не замечал, как я обволакиваю его. Что бы мы ни писали друг другу… это не стоит ни в коем случае… рассматривать как попытку… установить телесный контакт… завязать романтические… или сексуальные отношения. Сексуальные. Отношения.

Я предъявляла ему всю себя – и свои страхи, и свое влечение. Это было мое главное оружие. Он же соблазнял меня пошлостями и сальностями.

Я попыталась описать в гугл-документе то травматичное, что я видела уже тогда в наших отношениях, и прислала ему ссылку. Я обращалась в тексте к нему, надеясь, что он прочитает и прокомментирует, но он так этого и не сделал:

«Наше взаимодействие осуществляется через то, что ты применяешь ко мне насилие, а я тебя отвергаю. Термины можно уточнять. Сейчас поясню, как я вижу работу этого гремучего коктейля.

Лично у меня есть дефицит, сформированный из детского опыта и связанный с недостатком любви и увиденности/описанности. Плюс недопрожитый комплекс Электры. Я из полной крепкой семьи, меня никогда не отвергали/не оставляли, всегда были рядом, однако не давали достаточно любви и применяли эмоциональное насилие. Я всегда была “папиной дочкой”, однако он никогда не защищал меня перед мамой, даже подключался к ее критике. При этом я как бы велась на иллюзию, что “я-то его понимаю, как никто, я-то, конечно, лучше мамы, и у нас с ним особенные отношения”. Что было неправдой, но сформировало мое расщепленное отношение к мужчине: мне трудно отразить его агрессию по отношению ко мне, я принимаю нарушение границ за любовь или за обещание любви. И при этом папу я всегда отвергала и ставила ниже мамы по статусу, считала его неудачником.

Итак, мой глубокий внутренний запрос на отношения с любым мужчиной таков: мне нужно, чтобы меня любили, восхищались мной, а также чтобы меня увидели, описали мне меня, рассказали, какая я (это мой дефицит, и ему всегда нужна подкачка извне).

Какая-то часть меня почему-то принимает нарушение границ/нелюбовь за симпатию и ждет, что ей перепадет что-то.

Однако, чтобы компенсировать причиняемый мне ущерб (фигурально, я так не думаю, это неосознанно происходит), я отвергаю тебя и раню.

Мое метапослание тебе звучит так: “Я тебя люблю, но ты мне не нужен. Дай мне любви”.

Твое метапослание мне звучит так: “Ты мне нужна, но я тебя не люблю. Дай мне принятие”.

По сути мы даем другому то, что нужно нам самим, – я открыто говорю о том, что я чувствую, я готова видеть тебя и рассказать тебе о тебе. Ты даешь мне очень много принятия – чересчур много, – я ощущаю себя безнаказанной (напрямую), ты кажешься мне очень теплым, принимающим, понимающим, я чувствую эту твою часть. Ты спрашиваешь – зачем эти дурацкие правила и зачем пункт 6)? Мой контроль – ты соглашаешься на всякий бред, зачем??? (Посмотри на правила, которые я установила, – разве это не отвержение? Я тебя отвергаю, я заранее отказываюсь от тебя и твоей дружбы.)

Однако ты не даешь мне любви, ты не открываешься, остаешься неуязвимым – и правильно делаешь. Потому что если я 100 % пойму, что «любовь» (образно «любовь», если что, п. 4, я имею в виду именно чувства, ни в коем случае не отношения) и увиденность мне тут не светит, то мой интерес к общению пропадет. Если же ты дашь мне «чувства» и увиденность, то я тоже вскоре исчезну в тумане, потому что получила что хотела. То есть единственный способ для тебя удерживать меня в контакте – вводить в заблуждение и транслировать «может, да, а может, нет, но ты не узнаешь». А контакт тебе нужен, чтобы получить принятие, но ты его от меня не получишь, хотя, похоже, я тоже ввожу тебя в заблуждение…

При этом я чувствую, что мои границы трещат по швам, я сама их ломаю, это треш какой-то… Заходи, будь как дома! Я чувствую себя в очень слабой позиции (хотя кажется, что я все контролирую!).

Я думаю, наши психики сцепились в попытке покрыть свои дефициты и мы не можем поверить, что тут нам не дадут того, что нам нужно. Однако бонусы приятные: ты получаешь мою открытость и мои чувства, я наслаждаюсь твоим принятием. Но я чувствую, что мы раним друг друга. Просто ты не говоришь об этом – потому что это тоже про уязвимость и открытость. И в этой игре я обращаю это себе же на пользу.

Я испытываю в контакте с тобой два противоположных чувства: я получаю удовольствие и мне одновременно больно от твоей “нелюбви”.

Мы зависаем там, где есть двойные послания. Шизофреногенные – ты слышал такой термин?

Скажи, что ты думаешь. Согласен ли ты с моими интерпретациями. Может, у тебя свое видение.

Мне кажется, увидеть такую фигню – уже полдела».

Пытаясь соблюдать правило вторника и четверга, мы общались, ставя на старые сообщения разные эмодзи-реакции, или начинали редактировать и дописывать вчерашние сообщения (потому что у нас у обоих была телега-премиум), и они раздувались до необъятных полотен. Восторг, удивление, угар, азарт. Я хохотала от удовольствия до слез – вместо того чтобы готовиться к урокам и сессиям. Правила, которые мы установили, не соблюдались.

Наступили ноябрьские праздники. Мы с Димой и Натой поехали на машине в Иваново. Когда Ната, прослушавшая в сотый раз «Отпусти и забудь», уснула в своем детском кресле, я достала наушники и включила новый альбом Анны Асти.

Голова моя падала на плечо, и меня одолевали фантазии о встрече одногруппников, приуроченной к Новому году. Я представляла, как надену свое темно-бордовое платье с люрексом и глубоким вырезом, как мы будем общаться все вместе, а потом, возможно, мы останемся с Матвеем наедине. Да, до конца учебы мы будем просто переписываться. А на последней встрече я поцелую его на прощание. Да. Почему-то мне виделась темная комната в барочном стиле, с синими обоями, и мы с ним, лежащие на жесткой резной скамейке. В грезах мне было сладко.

Я не хотела, чтобы он писал мне, и тем не менее бесконечно желала этого. Я не хотела писать ему, и тем не менее я писала ему сама.

Я расправляла простыню на диване, на котором Ната обычно спала у свекров, и улыбалась, вспоминая очередную шутку Матвея. Внезапный вопрос Димы, чему я улыбаюсь, застал меня врасплох. Я растерялась: что сказать? Отмахнулась: «Да ничего».

– Что-то про маму? Ты из-за родителей? – не отставал он.

– Да… То есть нет, вообще нет.

– А что тогда?

– Да просто вспомнила что-то смешное.

– А что? Скажи мне. Мне тоже интересно.

– Не хочу говорить.

– Ладно, – сказал он и обиженно поджал губы.

Спустя пять минут я набралась духу и подошла к нему – Ната плескалась в ванной, шумела вода.

– Дим, я должна сказать. Я улыбалась, потому что одногруппник прислал мне смешную шутку – это тот одногруппник, про которого я тебе уже говорила, помнишь?

– Не помню. Почему ты сразу не сказала?

– Мне было стыдно, что я так смеюсь над шуткой другого мужчины. Но в этом ведь нет ничего такого, правда?

– Я злюсь, что ты наврала мне, – я подумал, что у тебя такое хитренькое выражение лица, потому что ты, как всегда, недовольна моими родителями, вот и спросил. А ты то «да», то «не скажу». Не ври мне, пожалуйста.

– Но ведь в том, что он прислал мне шутку, нет ничего такого?

– Конечно, нет. Я тоже шучу на работе, и женщины смеются. Больше всего я не выношу лжи.

В тот же вечер, перед сном, он показал мне шуточный рилс про то, что если женщина смеется над шутками мужчины, то она с ним спит. Мы посмеялись.

– Надеюсь, ты не обиделась.

– Ну, немного неприятно.

– Да, я понимаю. Но это просто шутка. Хотя в каждой шутке… – сказал он задумчиво. И продолжил: – Я не могу тебя контролировать. Может, ты изменяешь мне, пока Ната в садике. Откуда я знаю, чем ты занимаешься, пока я на работе!

– Зачем ты так говоришь? – ужаснулась я. – Конечно, я тебе не изменяю!

Дыхание тьмы в затылок.

Я сидела на скамейке в огороде у свекрови. Был прекрасный день поздней осени. Холод, свет. Желтые, красные листья на черной земле. Ветер трепал мои волосы, я куталась в огромный старый пуховик. Ната бегала по огороду за бабушкой. «Я в ловушке, я влюбилась».

Невыносимость состояния складывалась из двух составляющих. С одной стороны, я не понимала, как Матвей ко мне относится. У него была девушка, и мне казалось, что у него полно таких же переписок, как со мной, что он играет и мучает меня. С другой стороны, мне было стыдно и страшно, что я делаю что-то запретное и неправильное. Как бы я ни пыталась договориться с собой о том, что «это всего лишь флирт, а флирт – это не опасно», я видела, что проваливаюсь в самообман.

Я лежала на кожаном диване в гостиной свекров. Рядом играла Ната. «Я не справляюсь». Мне нужно к психологу. Я вбила в поисковик инстаграма[3] «психолог»; первой выпала девушка – «системный семейный психотерапевт», и я сразу ей написала:

«Алиса, добрый день! Я бы хотела записаться к вам на консультацию. Запрос: я замужем, учусь на психолога, появилась игривая переписка с одногруппником, что вызывает во мне много сложных переживаний, и я немного потерялась».

Когда мы переписываемся, реальность сужается до размеров нашего чата. Чат вымещает реальность. Там искры, восторг, там жизнь. Когда я закрываю телеграм, меня ошарашивает реальность, и в ней нет жизни для меня. Я вся утекла туда, где Матвей. Утекла, растеклась, потекла, хм – сальная ухмылочка. Когда я закрываю телеграм, мой мозг каменеет. Я хочу лишь одного – лежать на незаправленной кровати и днями напролет писать ему и отвечать ему, спрашивать его и поглощать его. Быть поглощенной им. Быть в нем. Чтобы он был во мне.

Ничто так не манит меня, как его закрытость, его неосознанность, его незнание. Его «я делаю и не думаю, я делаю и не анализирую». Меня тянет разоблачать его – обнаруживать, что на самом деле он все знает, все понимает, просто скрывает это. Но чем глубже я буду в нем, тем больше пустот мне предстоит открыть. Я буду дотягиваться до заветной полочки, шарить по ней рукой и нередко обнаруживать, что там пусто. Ни мотива, ни тайного помысла. Ничего. Разоблачать окажется некого – только себя. Мой пустой Матвей. Как же я хочу тебя.

С Алисой мы быстро придем к тому, что в моей ситуации есть три выхода:

1. Рассказать обо всем Диме и предложить ему более открытые отношения (риски: он может отвергнуть, разозлиться, что я скрывала, наша семья будет под угрозой).

2. Не раскрывая карт, попытаться внедрить в наши отношения ту субличность, которая оживает рядом с Матвеем. Надеть короткую юбку, приехать в кафе разными путями, потом в отель.

3. Ничего не делать, дотянуть до конца марта и отпустить эту историю.

Алиса пыталась меня спасти. Она злилась на Матвея вместо меня. Когда я рассказывала ей, что иногда в «дни тишины» он записывает и выкладывает сторисы для близких людей, которые вижу только я, она объясняла мне, что это нарушение границ; что насилие – это спектр: на одном конце он ударил тебя, на другом – не послушался, когда ты просила не писать тебе. Я понимала это и все равно находила его поступок романтичным.

У Алисы была также теория, что история с Матвеем – либо сопротивление второму ребенку – а мы с Димой уже некоторое время пытались вновь забеременеть, – либо какой-то самосаботаж, ведь у меня было все прекрасно до его появления, но моя психика не выносит счастья.

Для проверки первой теории я поговорила с Димой, и мы решили, что отложим тему со второй беременностью, раз у нас пока все равно не получается. Я испытала огромное облегчение – я хотела второго ребенка, но как картинку в инстаграме[4] и строчку в жизненном резюме «мать двоих детей». В реальности я лишь хотела – но не могла себе в этом признаться – наряжаться в короткие юбки, ходить в кафе, получать внимание. Но, испытав облегчение, я не почувствовала, что потребность переписываться с Матвеем стала меньше. Значит, этого фактора было недостаточно.

Тем не менее я никогда не была так счастлива в интеллектуальном плане, ибо я рождала инсайты и мысли. Я просыпалась утром, в голове роились идеи и объяснения, и я спешила их записать в заметках, а потом поделиться ими с Матвеем.

Я не знаю, насколько внимательно он читал, но мне было так важно размещать в нем мои мысли. Его восхищала моя осознанность и психологичность, меня – его игривость, беззаботность и легкость. Со временем мы присвоили эти качества друг друга – и его перестал восхищать мой ум, потому что он сам был не глупее меня, а меня перестала будоражить его игривость – ведь я была еще тем игроком.

Где-то в середине ноября я узнала, что он расстался со своей девушкой. Это шокировало и напугало меня. Я много раз задавала ему вопрос, не связано ли это со мной. И он много раз отвечал, что никак не связано. Однако со временем я все больше убеждалась в обратном. Это понимание заставляло мое эго ликовать. И ужасало: как можно предпочесть отношения в треугольнике нормальным, обыкновенным отношениям?

Его бывшую звали Карина. Она была младше его на два года, тоже работала инженером-лаборантом, но в другой лаборатории. Она хотела замуж, семью или как минимум съехаться. Матвей не хотел ни первого, ни второго, ни третьего. Однако он объяснял ей, что не дает ей этого, потому что она не умеет договариваться. Он дразнил ее, словно щенка, косточкой-замужеством, обещая ей его, как только она научится строить отношения. В ответ Карина называла его мудаком и резала себе бедро – так ей было больно. Она могла ударить его. Но потом они занимались нежным сексом и так мирились. Потом все начиналось заново. Она критиковала его за все: ей казалось, что его семья смотрит на нее свысока, он постоянно был занят. «Я не могу увидеться, потому что у меня учеба». «Я не могу увидеться, потому что я поехал кататься». Она ревновала его к велосипедам, к психологии, к многочисленным подругам, к играм на компьютере. Возможно, он пошел учиться на психолога, чтобы еще больше отдалиться от нее. Медленная пытка. Они оба были искусными садистами.

6 ноября он позвонил ей и сказал: «Я больше не хочу тебя в своей жизни». Ошарашенная Карина переспросила: «Ты это серьезно?» Он ответил: «Да». И положил трубку.

Поначалу, когда он жаловался на Карину, мне было скорее любопытно. Я подарила ему идею, что он ничуть не отличался от нее, что они оба были хороши и мучили друг друга одинаково, просто у каждого были свои болевые точки и свои орудия пытки. Матвей говорил, что благодаря мне понимает, что ему ценно в отношениях. Он всегда говорил это в таких туманных формулировках. Не «я хочу, чтобы ты была моей девушкой», а скорее «вот бы моя девушка была похожа на тебя».

Позже меня удручало, когда он чересчур много говорил о ней – вспоминал, как она пекла ему пирог, или мог начать плакать в голосовом, вспоминая, как она когда-то увольнялась с их общего места работы. Он пытал меня ею, как когда-то пытал ее своим отсутствием по вечерам.

Сначала я запрещала записывать мне голосовые и кружочки и присылать мне что-либо в инстаграме[5]. Я томно объясняла, что это слишком интимно и я не могу слушать его голос. Он возмущался в ответ.

Уже тогда мы начали замечать, что оказались в треугольнике. Мы шутили, что во всем виновата массовая культура, в которой мы выросли.

Когда он написал мне как будто между делом, что расстался, я наконец-то разрешила ему записать мне как-нибудь голосовое о своем расставании. Но на следующей паре у нас была запланирована впервые работа в двойках, а не в тройках. И мы решили, что вместо обмена голосовыми (который по-прежнему виделся мне проблематичным и очередным опасно сближающим шагом) нам лучше поболтать вживую – мы ведь можем попросить куратора записать нас в одну двойку. В переписке мы часто обсуждали, что это какая-то насмешка судьбы, что мы никогда не оказывались в одной тройке, хотя со всеми другими одногруппниками – по сто раз. Записаться вместе была моя идея. Но потом я испугалась, что это еще большее сближение, чем голосовые, и пошла на попятный.

Когда вечером я подключалась к зуму, я волновалась, но надеялась, что Матвей ничего не отчебучит. Каково же было мое удивление, когда мы впервые за много месяцев учебы оказались с ним в одной двойке, – он сказал, что сам написал куратору с просьбой поставить нас вместе. Это меня взбудоражило и напугало. Я видела, что он тоже волнуется. Мы не могли определиться, делать нам задание или просто болтать. В итоге мы выбрали что-то среднее: он рассказывал мне про Карину – как будто в рамках демосессии.

Мне хотелось и поскорее закончить, и побольше поболтать с ним – ведь мы впервые не переписывались после начала нашего сближения, а общались вживую. Где-то в голове шуршали мысли: а что, если Дима с Натой услышат обрывки нашего разговора, а нормально ли это, что я сейчас вместо упражнения сижу и болтаю с Матвеем? Еще мне казалось, что он слишком много жалуется на Карину и занимает слишком много места – мне хотелось и о себе поговорить… Я чувствовала смущение, скованность. Одновременно меня трогали его волнение, его открытость. Он был очень симпатичным. Когда он говорил о давлении со стороны Карины или о самом расставании, глаза его начинали блестеть от слез – он сказал, что довольно легко и часто плачет. Его плаксивость и чувствительность контрастировали с довольно злой насмешливостью.

На следующий день я много плакала – у меня было чувство, что я не плакала уже много-много месяцев. Я оплакивала ту часть себя, которой так не хватало безумств, романтики, внимания. И я как будто не имела права попросить этого для себя. Меня так тронуло, что Матвей договорился с куратором, чтобы нас разместили в одну двойку.

В зуме мы не могли перестать смеяться. Шутки сыпались из нас как из рога изобилия. Одногруппники не могли не замечать наших лиц. Однажды Вика написала мне: «Вы что, переписываетесь с Матвеем? Вы все время смеетесь». Смесь стыда с удовольствием. Так хочется быть разоблаченной. Так страшно быть разоблаченной. Мне нравится всех троллить. Я эксгибиционистка. Моя психотерапевтка называет происходящее между нами с Матвеем «хихиканьем на последней парте». Я восхищена этой метафорой – я всегда была примерной девочкой, начиная с детского сада, послушной отличницей. Роль хулиганки-троечницы мне неведома, и она так притягательна.

Матвей рассказывает, что он был отличником с душой троечника. Тихушником, пакостником и шкодником. В начальной школе он подкинул одноклассницам на перемене дохлую крысу. История вызывает у меня отвращение одновременно с узнаванием. «Как долго я тебя искала».

Я вспоминаю, как моя тетя-художница – с которой меня в негативном ключе всегда сравнивали родители – рассказывала мне о своих проделках и проказах. Однажды она нарисовала карикатуру своей подруге и вложила ее в подарок. Подруга обиделась. А тете стало стыдно. Но «крыса» Матвея напомнила мне ее давний рассказ. «Так и это про меня?»

Наша переписка становилась все горячее. Вечер 29 ноября завершился подобным образом:

После такой переписки на меня обрушивалась вина – она была как дементор, нападавший из-за угла.

Перед сном Ната обычно просила нас вместе с Димой обнять ее. Это был такой славный семейный ритуал, после которого мы чувствовали себя одной командой. В один из вечеров мы вот так обнимались, и у меня словно земля ушла из-под ног. Я отдалялась от Димы, от своего самого близкого человека, и я ничего не могла поделать. Я проваливалась в пропасть, не в силах крикнуть ему: «Спаси!» У меня закружилась голова, к глазам подступили слезы. Я полностью выключилась из момента. «Я предаю свою семью».

Уже тогда я спрашивала себя: «Почему ты не можешь порвать с Матвеем прямо сейчас? Заблокируй его! Ведь дело не в том, что тебе будет неловко ходить на пары? В чем же дело?» Я не могла отказаться от него – так сладко мне было в переписке с ним, так много восторга, так много жизни. Так много неведомого мне, по чему я тосковала, не зная об этом. И я не могла отказаться, даже понимая, что разрушаю другую часть своей жизни – созданную годами, важную, любимую и не менее ценную.

Алиса говорила, что, когда люди начинают изменять, они вытесняют вину, так как сталкиваться с ней очень неприятно («Почитай “Неверность” Марины Травковой»). А потом вина перековывается в агрессию к постоянному партнеру. Она предлагала мне соединяться со своей виной. Я соединялась и ужасалась. Но моя агрессия, рождавшаяся из вины, была направлена не на Диму, а на Матвея. Я начинала ненавидеть его за то, что он не испытывает никаких негативных чувств. Что он просто коротает время за перепиской со мной, развлекаясь и развиваясь в контакте с интеллектуальной Юлией. Я же мучаюсь, раздираемая чувством вины и страстью к нему. Поэтому периодически я кусалась. Он стоически терпел, мы ссорились, а потом мирились.

То, что Матвей не только шкодник, но и мазохист (что, собственно, лишь две стороны одной медали), стало понятно мне довольно скоро. И его поведение с девушкой, которая мучила его, а он терпел, мучая ее в ответ, и его отношения с семьей доказывали это. Он жил в квартире родителей с младшей сестрой, и они периодически туда приезжали. Тогда ему надо было выполнять их поручения и просьбы: забирать мамины покупки из пунктов выдачи, помогать сестре таскать реквизит (она училась на режиссера). Как будто в отместку он расставлял по квартире свои велосипеды (коих было у него 4 штуки), хамил. На обеденный стол усаживал уродливых игрушечных свинок. Но продолжал ездить на папиной машине. И жить в их квартире.

До 15 лет он страдал энурезом – «ссался по ночам», как он сам выразился. Мама с ним намучилась. Он был замкнутым, не общался с ровесниками, сидел целыми днями за компьютером. Лет в 10 он упал со шведской стенки, потерял сознание. Итог – сотрясение мозга. Когда он очнулся в больнице, первое, что он сказал, было: «Меня никто не любит». Это стало печальной семейной легендой. У папы был химический завод, и Матвей почти не помнил его участия в своей жизни. Папа работал и устранялся, играя в компьютерные игры.

Мама была озабочена его социализацией и поэтому на лето отправляла его в детские лагеря. Настоящая пытка, учитывая его особенность. И первое, что он рассказал психологу, когда в возрасте 28 лет решил начать психотерапию. Он не злился на маму, он ее понимал, почему она так поступала. Ведь, будь у него такой сложный ребенок, он бы делал то же самое. И все-таки, и все-таки… это была пытка.

Однажды подруга родителей рассказала ему, что все органы человека относятся к определенным цветам – я так и не поняла до конца, что она имела в виду. И мочевой пузырь относится к оранжевому цвету. И чтобы вылечить его, можно представлять его на фоне оранжевого. Он так и делал. А потом в 15 лет болезнь прошла. Оранжевый остался – как оберег. С тех пор он отдавал предпочтение этому цвету в одежде, в вещах. Обои в его комнате были оранжевыми. Он носил оранжевые часы и не снимал их даже во время сна. Оранжевый должен был защитить его от стыда.

Матвей записал мне голосовое, в котором сказал туманную фразу: «Да, я бы описал то, что между нами, как влечение, но скорее не сексуальное, а просто увлечение…» Эти слова смутили меня. Так я не привлекаю его? Я запуталась. Мое сердце забилось быстро-быстро. Я должна была вывести его на чистую воду.

Ну что же, я ликовала. Он хочет меня тоже.

Я перестала делать салат – символ нашего семейного благополучия. Я почти перестала готовить. Я заказывала еду из доставки; но и это все чаще давалось мне с огромным трудом.

Я со скрипом готовилась к урокам и сессиям. Я забросила все свои планы по продвижению в соцсетях, чтобы искать новых клиентов. Я перестала вести дневник и писать рассказы.

Дима начал замечать, что я какая-то рассеянная. А я долго сидела в туалете, просто переписываясь с Матвеем.

Иногда я забирала Нату из садика, не успев прибраться на кухне, – на столе стояли грязные тарелки, оставленные после завтрака. А там уже приходил Дима. Он видел, что я ничего не делала в течение дня. Я видела, как в нем растет недовольство и непонимание. В его глазах звучал немой вопрос: «Юля, что происходит?»

А вот секса у нас было хоть отбавляй. Возбужденная от переписки с Матвеем, я липла к Диме.

Однажды я смотрела, как Дима гладит рубашки на работу – лицо его было спокойным и сосредоточенным, и подумала: «А ведь он даже не знает, что какой-то мужчина влюблен в меня и угрожает нашему счастью… Вот если бы он знал, интересно, стал бы он ценить меня больше?..» Я была обычной вещью, принадлежавшей ему, в верности которой он не сомневался. Он не боялся потерять меня. Было больно разрушить его уверенность, но так хотелось заставить его ревновать, заставить его ценить меня.

В тот период мне часто снилось, что я стою в пещере с низким сводом. То ли пещера, то ли тюремная камера – свет там был яркий, ослепляющий, электрический. Сверху свисали сталактиты. Я смотрела на себя со стороны: я стояла в центре в каких-то темных одеждах. Я знала, что значит этот сон: я в тупике, я загнана, я потеряна, я в ловушке.

– Как я могу к вам обращаться? Юля, Юлия?

– Ко мне можно – Юля.

– Ко мне можно – Матвей. Предпочтительнее на «ты» или на «вы»?

– Давайте на «вы».

– Вы также можете задать любые вопросы. Все, что вы мне расскажете, строго конфиденциально.

На нашем аквариуме 7 декабря я в роли клиента жаловалась, что не могу нормально писать – у меня буксует творчество. Я много говорила: роль клиента, который сам производит инсайты, была мне естественна. Я чувствовала, как сильно Матвей волновался, и мне хотелось помочь ему – возможно, это усугубило ситуацию.

– Так чего бы вам хотелось в итоге от нашей сессии?

– Мне бы хотелось понять, почему я… ни туда ни сюда. Почему я застряла. И выбрать какую-то стратегию… Я бы хотела выйти из зависания: либо отпустить писательство, либо сказать ему «да» и идти в него. Мне кажется, я смогу выбрать стратегию, если я пойму, почему я сейчас не могу писать…

Когда мы переписывались после аквариума, он критиковал себя за то, что плохо собрал «Лазаруса», что я сама вела сессию, что это было непродуктивно для меня. Я с ним не соглашалась.

Коллеги, когда обсуждали нашу работу, отметили, что мы были на одной волне, очень хорошо друг друга понимали. Хотя кто-то сказал, что один из вопросов Матвея можно было расценить как давление (чего я совсем не заметила).

Однако размах его самокритики поразил меня. Так вот что скрывалось за его поверхностным отношением к жизни.

Смотреть на Матвея в зуме было так прекрасно. На его большие серо-голубые глаза. На его улыбку. Когда он улыбался, мое сердце так сжималось от грусти и счастья, что хотелось плакать. И я не могла понять, что вызывает мои слезы: его уязвимость в этот момент, хрупкость?

Алиса предложила устроить три дня без переписки – я же собираюсь когда-то полностью отказаться от нее. Этакий поведенческий эксперимент. Три дня я не должна реагировать на Матвея. Я сказала ему об этом, и он с сочувствием (насколько маньяк может сочувствовать своей жертве) согласился не писать мне. Мы выбрали для эксперимента пятницу, субботу и воскресенье. Алиса велела мне записывать все свои чувства, мысли и импульсы.

В пятницу утром я отвела Нату в садик и пошла гулять по своему любимому маршруту. Нахимовский проспект, пруд у церкви Ефросинии Московской, парк «Сосенки». В 9 утра небо было низким и тусклым. Началась метель.

Я шла и представляла, как мы с Матвеем занимаемся сексом в его оранжевой комнате. Что он снимает кляп с огромного Кермита, сидящего у него в углу, и застегивает его на мне, а потом берет меня сзади. Потом я представляла, как я сижу на нем и обнимаю его за голову, как шепчу ему, что люблю его, и смотрю ему в глаза – и он обезоружен и принадлежит мне, я завоевала его, подчинила, он мой.

По велению Алисы я сделала запись в вордовском документе:

«Чувствовала себя потерянной. В принципе, норм.

Радовалась, что М не пишет.

К вечеру стала испытывать тоску и скуку.

День провела непродуктивно: очень медленно гуляла утром, слушала музыку и плакала, думала о том, что я хочу секса с другим мужчиной, не с Димой, и как же мне предъявить эту потребность.

Вечером пришла Ната из сада. Чувствую, как она меня раздражает, как я не могу заставить себя делать домашние дела – меня ничто не завлекает, ничто не радует. Все кажется бессмысленным. Еле-еле занимаюсь работой, и все. Только работа и спасает, иначе лежала бы и не вставала.

Проваливаюсь в грезы, представляю, как мы занимаемся сексом или что мы стали встречаться, и сама боюсь этого.

Долго вслух рассуждала о том, почему мне бессмысленно разводиться. Тем более!! Матвей меня не выбирает…

Мне кажется, меня просто влечет идея секса с новым человеком. Меня влечет новизна. ДРУГОЙ мужчина. Каково это… захочет ли он меня…

Признаюсь себе, что хочу секса с другим, и не знаю, как предъявить это Диме».

На следующий день я должна была встретиться с Серафимой – моей университетской подругой, которая тоже переехала в Москву десять лет назад, как и мы с Димой. У Серафимы были свои сложности в отношениях с мужчинами: так получалось, что она влюблялась в женатых. Я пыталась ее спасти, помочь ей понять, почему она всегда выбирает быть любовницей, но не женой. Ее женатых ухажеров я ненавидела всем сердцем – мне казалось, что они ее используют, и хотелось открыть ей глаза. Я и жалела ее – потому что она не могла построить семью, и завидовала ей – ее приключениям и свободе. Последний месяц я регулярно вспоминала о Серафиме и не могла не содрогаться: вот теперь и я почти оказалась на месте ее возлюбленных, которых так искренне презирала.

Моя ломка продолжалась. Но, не имея возможности сбросить напряжение через Матвея, свой внутренний взор я обратила на Диму. Незадолго до того, как выйти из дома, чтобы встретиться с Серафимой, я гуглила «Как открыть отношения?». На это поисковик, естественно, подсовывал мне статьи про открытые отношения. Мир, который я могла увидеть, но до которого не могла дотянуться. Я ощущала, как несчастна. И как мало у меня сил.

По дороге в кафе «Хаос» на Чистых прудах – я не переставала ухмыляться про себя тому, насколько точно Серафима подобрала место для нашей встречи, – я впала в эйфорию. Я никак не могла отыскать здание, в котором расположилось кафе, звонила Серафиме и истерично хохотала в ответ на ее подсказки – куда посмотреть и куда повернуть. Это было мне несвойственно. Мои коленки в тонких брюках озябли. Лицо замерзло.

Наконец я сидела напротив нее – моей красавицы Серафимы. У нее начался новый этап в жизни – она рассталась со своим предыдущим женатым мужчиной, поменяла работу, и новая приносила ей пока только вдохновение и радость. От нее веяло устойчивостью, знанием, «как надо», какой-то спокойной рациональностью. Всем тем, что когда-то было моим, а теперь под влиянием Матвея рассыпалось. Я никак не могла решить, стоит ли мне говорить ей о своей влюбленности. Мне не хотелось, чтобы за спиной у Димы шептались, а она знала его лично, так как мы учились в одном университете.

Она долго говорила о себе и наконец спросила:

– Ну а ты? Расскажи про себя.

Я начала медленно и робко, не чувствуя слов во рту, говорить:

– Мне кажется, я сильно устала от материнства и быта. Меня ничто не радует.

В кафе стало шумно, и Серафима предложила мне подсесть к ней, чтобы она могла меня лучше слышать. Я села рядом. Она такая близкая сейчас и спокойная. А мне так одиноко.

– Ну, рассказывай.

И я сказала, уставившись в пустую кружку от своего рафа:

– А вообще у меня полный треш. Я влюбилась.

– Как это? В кого?

– В одногруппника по учебе. Мы виделись вживую два раза. Он… полный придурок. Сама понимаешь, у него проблемы с границами, раз он общается с замужней женщиной…

– Постой, мне неинтересно про него, – несколько резко сказала она. – А что у тебя с Димой? Что-то сломалось?

Я задумалась. Потом покачала головой:

– Нет, я люблю его. У нас хороший секс. Мы понимаем друг друга. Я не знаю… Я просто влюбилась. И мне очень плохо. Меня мучает вина перед ним.

Я говорила, говорила и говорила. Она долго слушала меня, а потом сказала:

– Я понимаю, что это не мое дело и решать тебе. Но я бы все рассказала Диме. Подумаешь, ты влюбилась – это же совершенно нормально. Раздели с ним это, это же вообще не страшно.

Я воодушевилась:

– Да я и сама об этом думаю весь день. Может, он воспримет это нормально.

– Может, ты расскажешь ему и вся твоя влюбленность сразу сойдет на нет. Так ведь тоже может быть: вы поговорите и поймете, чего не хватало вашим отношениям, – заметила Серафима.

– Может… – чуть менее уверенно сказала я. – Я просто еще думаю о том, что у меня был всего один мужчина. И что мне было бы так интересно заняться сексом с другим человеком. Хотя секс, наверное, всегда одинаковый и вряд ли что-то меня удивит. Вот сколько у тебя было мужчин? Трое?

Серафима на секунду задумалась:

– Четверо.

– Ну и? Я права – секс всегда примерно одинаковый?

– Нет, вообще нет. Секс с разными людьми всегда очень разный, – хитренько усмехнулась Серафима, а потом стала серьезной.

– Давным-давно Дима рассказывал мне о своей фантазии, что я изменяю ему, – вдруг сказала я. – Что, если… что, если он захочет реализовать эту фантазию? Или вдруг он тоже был влюблен в кого-то, но просто не рассказывал мне об этом?

– Всякое может быть.

Серафима сказала, что все это случилось со мной, потому что я стала впадать в депрессию. Мой мозг зацепился за влюбленность, как за спасительный якорь. И если бы я не влюбилась, я бы уже сидела на антидепрессантах.

На прощание она сказала мне:

– Наконец-то я могу посмотреть и твой бразильский сериал.

Когда я зашла в вагон метро, оставив Серафиму на станции, я была полна решимости. Я открыла заметки в айфоне и быстро набросала, что скажу Диме. Меня бил озноб.

Дима с Натой испекли шарлотку. Дима выглядел дружелюбным, но уставшим. Обсудили, что завтра будем наряжать елку. Я подошла к нему и сказала: «Дима, у меня к тебе есть очень важный разговор, когда Ната заснет». Теперь я знала: пути назад нет. Он нахмурился: «Ты можешь сказать прямо сейчас?» Я: «Не могу, но решила заранее тебя предупредить».

Когда Ната заснула, я погасила ночник в ее комнате, перечитала еще раз то, что написала, закрыла дверь в детскую и прошла в нашу спальню. Дима лежал в кровати, над ним горела прикроватная люстра.

– Ну? Я тебя слушаю.

Ноги ватные, меня тошнит от волнения. Мир либо схлопнется, либо мы переживем это. Я села на кровать, смотрю на Диму:

– Я люблю тебя и нашу семью, я хочу быть с тобой. Но я влюбилась в другого мужчину.

Он закрывает глаза, открывает рот. Молчание между нами такое оглушительное, что от него сейчас начнет мигать лампочка над изголовьем.

Мы начинаем говорить. Помнит ли он, как я рассказывала ему, что смеялась над шуткой одногруппника? Нет, он не помнит.

Кем он работает? Сколько ему лет? Слала ли ты ему нюдсы? Ты рассказывала ему что-то про наши отношения? Покажи мне его. Почему ты не сказала раньше? Теперь понятно, почему ты была такой рассеянной. О чем можно было переписываться целый месяц?!

Я обещаю ему все закончить. В марте все закончится, ведь закончится учеба. Он говорит:

– Это нож в спину. Я мог ожидать чего угодно, но только не этого. Я был уверен в тебе, в семье, в нашем тылу.

Я говорю ему, что это наивно и по-детски. Нельзя быть уверенным ни в ком. Он соглашается. Я вижу, что он обесточен. Он не кричит на меня и не злится, он в шоке.

Пока он отворачивается к стенке, я решаюсь слабеньким голосом – почти писком – спросить его, правильно ли я поняла, что он не хотел бы сделать наши отношения более открытыми…

– Что?.. Более открытыми? Нет.

Я подползаю к его спине и шепчу рядом с его ухом:

– Помнишь, у тебя была фантазия обо мне и другом мужчине?

Он закрывает глаза. И я расцениваю это как то, что он не хочет говорить об этом сейчас. Я отступаю. Иду мыться. Обнаруживаю, что у меня мокрое от слез лицо.

Я ложусь в постель и наконец выключаю лампу. Комната погружается в темноту. Обычно мы засыпаем, касаясь друг друга, – в обнимку или просто нога касается ноги, рука держит руку другого. Но сегодня мы – каждый на своем краю.

Наш мир схлопнулся.

Тьма такая плотная, такая густая. Вот и все. Я разрушила свою семью. Я чувствовала дыхание пропасти, я падала в пропасть, и вот я, наконец, на дне этой пропасти. Здесь ничего не видно. Но радует отсутствие невесомости. Я опираюсь всем телом на дно.

Под утро Дима начинает ласкать меня. Сквозь сон я понимаю, что он гладит мои бедра под ночной сорочкой, трогает мою грудь. Я замираю: я не верю ему. Что происходит? Это ненависть? Или страсть? Или все вместе? Он входит в меня, я не чувствую особого возбуждения, скорее я в замешательстве. Я рада, что он не расхотел меня. Но мне непонятны его чувства.

В воскресенье Ната бегала вокруг елки и радовалась, а Дима прошептал мне на ухо: «Прошу тебя, не разрушь это».

Спустя несколько дней Дима сказал мне, что эта история уже не так ранит его, а даже добавляет огня. Он попросил меня пересылать ему пикантные кусочки нашей с Матвеем переписки, если захочется. Поначалу, возможно, мне и хотелось делиться этим с Димой с целью похвастаться и показать, как мной восхищается другой мужчина. Со временем это стало обязательным условием для продолжения моих дополнительных отношений.

Я стояла перед зеркалом – на мне было бордовое платье с люрексом, колготки со знаками зодиака из «Кальцедонии». Я застегивала сережки – золотые капли с «АлиЭкспресс». Дима сидел чуть поодаль на кровати и смотрел на меня. Я подошла к нему и прижала его голову к своему животу. Он обхватил меня руками.

– Нервничаешь? – спросил он меня.

– Немного, – ответила я, – а ты?

– И я.

Было 24 декабря – мы собирались встретиться группой, а потом посидеть с Матвеем где-нибудь вдвоем.

Дима поддержал эту идею. Нам было интересно, что будет, если я просто схожу на свидание с другим мужчиной. Мы заранее обсудили с Димой, что если я захочу и если Матвей тоже захочет, то я могу с ним поцеловаться.

Мы решили встретиться на «Чеховской» и пойти в «Брон». Когда-то в переписке, когда мы и не думали, что наша встреча в реальности будет возможна, Матвей советовал мне попробовать там лазанью.

Группа пыталась договориться о встрече, но мы вдруг перестали участвовать в обсуждении. Мы поняли, что нам важнее увидеться вдвоем.

Я приехала первой и ждала его в центре зала. Через пару минут я увидела, как он спускается с лестницы, соединяющей его фиолетовую ветку с моей серой. Он был в оранжевом пуховике и улыбался. Он подошел ко мне и предложил обняться. Это было вежливое объятие двух еще незнакомых людей. Я была спокойна, но отстранена. Мы отправились на эскалаторе наверх. Было странно говорить с ним вживую, находясь в одном пространстве и без других людей. Когда мы поднялись из метро и отправились к «Брону», он бесконечно болтал: говорил про голубей, про кофе, который взял; видел вывески по дороге и начинал каламбурить.

– Извини, мне нужно написать мужу, – предупредила я и полезла в телефон. Я написала Диме: «Встретились, все в порядке».

Словесный поток Матвея слегка раздражал меня, но настроение было все равно приподнятым. Хотя я мало понимала, что происходит сейчас между нами.

– Может, тебе пойти в стендаперы? – пошутила я, когда он в очередной раз сострил.

– Ты что, это значит надо проявляться, а это не про меня.

В «Броне» нам сказали, что лазанья, которой он так хотел угостить меня, будет только после 14:00. Я готова была остаться и съесть что-то другое, но он, не спрашивая, сказал, что мы можем сходить пока в кофейню, попить кофе.

Я предложила, что в кофейне заплачу я: мне хотелось, чтобы все было честно, и я боялась слишком напрячь его.

Мы долго шли; говорили в основном о нем. Он уже много лет работал в лаборатории, получал совсем маленькие для Москвы деньги. Работа была отвратительно скучной и монотонной, но перемены так пугали его, что он избегал их всеми силами. Ему не нужно было платить за жилье, а денег на развлечения и так хватало. У него не было мотивации что-то менять, но было внутреннее давление – «надо менять». Я, конечно, очень хотела ему помочь советом и поддержкой – как я всегда помогала Диме.

Болтали о зависимостях. «Как часто ты играешь в компьютерные игры? – спрашивала я. – А почему ты решил никогда не пробовать алкоголь?»

Мы проходили мимо какого-то отеля. Он пошутил: «Юль, может, сюда?» – «Еще рано», – парировала я.

Он привел меня на Арбатскую в кофейню Eleven. Мы – все еще в пуховиках – встали на кассе и начали изучать меню. Он был на голову выше меня. Дима тоже немного выше меня, но худощав. Я всегда любила Димину худобу. У Матвея не было лишнего веса, он просто был крупнее. Но главное отличие заключалось в том, что он – Другой мужчина. Просто Другой, Новый. Наши руки, перебиравшие буклеты с меню, на секунду соприкоснулись. «Да, я хочу его», – внутри меня глубоко вздохнула душа. «Хочу!хочу!хочу!» – это было оглушительно громко, радостно. До этого стояния в пуховиках я не знала еще, хочу ли я его вне переписки, ведь наш роман был по большому счету виртуальным. Теперь я знала.

Мы повесили верхнюю одежду и уселись на диванчик пить кофе. Матвей был в джинсах и в разноцветной клетчатой рубашке. Он попросил дать ему руку. Я подала. Он стал рассматривать мои пальцы и водить по ним своими. Я в ответ погладила его по плечу: оно оказалось плотным и очень горячим. Он закрыл глаза от удовольствия: «Мне приятно». Мы болтали о нашей странной ситуации, о том, что нам трудно понять Диму. Мое бедро касалось его бедра.

Потом мы вернулись в «Брон», и, хотя лазаньи там по-прежнему не было, мы все-таки сели поесть. Кругом все было украшено по-новогоднему, народу было полно, кто-то отмечал день рождения. Мы сидели друг напротив друга в уютном полумраке за маленьким столиком и болтали про Карину. Он расстегнул рукав рубашки, и моя ладонь улеглась на его запястье. Я пила безалкогольный глинтвейн, но была очень пьяной от любви.

Он сказал: «Давай сходим еще в одно место, у тебя есть время?» Я написала Диме, что задержусь еще на час. Я надеялась, что он не будет сердиться. Когда мы вышли из ресторана, Матвей сказал про мой большой пуховик: «И зачем все носят этот оверсайз». Мне это не понравилось, но я промолчала.

Матвей повел меня в «Детский мир» на Лубянке. По дороге он сказал: «У тебя потрясающе теплая аура». Это мне очень понравилось.

На эскалаторах в «Детском мире» мы начали обниматься в пуховиках. Он шутливо прощупывал меня сквозь пуховик, и, когда его руки опустились слишком низко, я игриво, но твердо шлепнула его по ним. Он рассмеялся. Он был неисправимым шкодником. Мы решили подняться на смотровую площадку. Мы смотрели вниз на Лубянку, на «Кофеманию», в которой виделись в октябре. На смотровой было ветрено. Он сказал: «Давай обниматься». Его объятье было крепким, настойчивым. Он вжимал меня в себя. Мы долго стояли и обнимались. Было так хорошо, что в груди начинало ныть от тоски.

Потом он проводил меня до «Нагорной». В вагоне метро мы снова обнимались. Я хотела поцеловать его, но не решалась. Видимо, он тоже.

Уходя от него на станции, я обернулась и помахала. Словно вынырнула из теплого моря фантазий на холодный берег реальности.

Дома меня ждал Дима. Он был и возбужден, и раздосадован. Меня слишком долго не было, и он устал от роли отца, а еще нафантазировал себе всякого – что я поехала в отель заниматься сексом. Но я успокоила его и заверила, что никогда бы не перешла черту, не спросив его. Он сказал, что, пока меня не было, ему стало плохо – он стал сомневаться в том, что мы делаем. Нормально ли это, правильно ли. Вдруг это разрушит нас. Я не знала, что сказать. Те же мысли были и у меня, но мое желание продолжать было сильнее. «Ты хочешь закончить?» – спросила я упавшим голосом. «Пока нет», – ответил он. Когда он окончательно успокоился, я в мельчайших подробностях пересказала ему наше свидание с Матвеем.

Как-то 11 ноября я написала Матвею во время утренней пары:

Я тогда загадала секс с Матвеем. В ноябре это была лишь безумная фантазия, которой никогда не сбыться. Теперь, в конце декабря, все изменилось.

С тех пор он периодически спрашивал меня, сбылось ли то, что я загадала, и я отвечала, что еще нет. «Расскажу, когда сбудется», – обещала я. Когда мы поняли, что были в кофейне под названием Eleven – одиннадцать, мы начали регулярно писать друг другу в «11:11», скринить экраны с этими числами. Это было теперь наше число.

Мы обсуждали наши страхи.

Мы были влюблены. Я просыпалась в эйфории и засыпала в ней. Мы писали друг другу о своих сексуальных фантазиях.

За неделю до Нового года Матвей уехал к родителям в Сочи. Мы с Натой тоже несколько заранее уехали к моим родителям в Нижний Новгород. 31 декабря к нам должен был приехать Дима.

После нашего свидания Матвей стал совсем одержим мной: он писал мне о том, что хотел бы, чтобы я была рядом с ним в поезде, в доме родителей. Он уже не стесняясь рассуждал о том, что было бы, если бы я стала его девушкой. И я была вынуждена назвать вещи своими именами.

Он спрятал под спойлеры большую часть текста, чтобы было видно только: «Юля! Обожаю тебя всем собой. Спасибо, что написала мне поздравление. Я хочу тебя. Обожаю».

В январе я приехала к Матвею в гости в Жулебино. Наше второе свидание оставило у меня двойственные впечатления. Мы наконец-то поцеловались: я поцеловала его на кухне возле холодильника с магнитами. Когда мы закончили целоваться, какой-то магнит с грохотом упал на пол. Я не целовалась ни с кем, кроме Димы. Рот Матвея пах каким-то сладковатым соусом для мяса, потому что перед этим он ел шашлык на фудкорте, и мне этот вкус не очень понравился. Его губы – по сравнению с губами Димы – были маленькие, но очень пухлые. Такие непривычные.

Его комната показалась мне комнатой подростка, который убирается раз в году. Наконец-то я взглянула на психоделические оранжевые обои, которые до этого видела только в зуме или на фото. Пыльно, заставлено коробками, игрушками. Мы чувствовали неловкость. Нам внезапно совсем не о чем было разговаривать.

Самый непонятный момент: он кусался! Как оказалось, это была не просто эротическая фигура речи. Мне было больно и одновременно смешно. Я кричала и смеялась. Матвей сказал, что нужно просто «откалибровать укус».

Самый неприятный момент: он неумело трогал мою грудь в ажурном черном лифчике. Он мял ее, сосал, как младенец, тискал. Оказалось, не все мужчины такие нежные, как Дима. Я сказала Матвею: «Стоп, не трогай, пожалуйста». И подумала: «А хочу ли я его все-таки?» Во мне появились сомнения. Я что, должна его всему учить?!

Самый приятный момент № 1: мы долго лежали в одежде на его узкой кровати. Он навалился на меня всем телом. Чувствовать его вес на себе было блаженно. Он захватчик, поглотитель. Я теряю контроль, я наконец расслабляюсь.

– На «ты» или на «вы»? – Его лицо нависало надо мной. – Как я могу к вам обращаться? Юля, Юленька? Юляша?

Я расхохоталась, и он уксусил меня за шею. Я легонько стукнула его по спине.

– Так чего бы вам хотелось в итоге от нашей сессии?

Самый приятный момент № 2: под конец нашего свидания мы не могли перестать целоваться. Мы одевались (ничего не было, просто полежали в трусах друг на друге) и целовались. Мы надевали пуховики и целовались. Мы стояли возле лифта и целовались. Мы ехали в лифте и целовались. Мы ехали в такси, и я гладила его член через спортивные штаны. Мы вышли из такси – чуть поодаль от моего дома – и снова поцеловались. Его губы уже не кажутся мне неприятными, я уже зависима от них.

Однако дома с Димой я рассказала ему об этом свидании скорее в насмешливом тоне. Рассказала о странностях Матвеях (кусается, какой у него рот и какая комната, как он дичайше обращается с грудью). Дима посмеялся и сказал: «Ну вот, я хотел, чтобы ты получила удовольствие… а тут такое…»

– Может, тогда закончим? – спросил он, глядя мне прямо в глаза.

– Наверное, нет, – ответила я. – Я все-таки хочу пойти до конца. Мне интересно.

– Мне тоже, – выдохнул Дима, обнимая меня и целуя. Я подумала о том, как приятны мне его прикосновения, какой он нежный, и родной, и предсказуемый. Матвей совсем не такой. И все-таки. И все-таки…

Мы сделали справки на отсутствие у нас ЗППП и назначили дату свидания для секса. Со справкой случилась целая история: я предложила Матвею, что мы с Димой можем оплатить его анализы, потому что это важно в первую очередь нам. Он сдал их, но не давал ответа по поводу того, кто будет оплачивать. Я стала уже думать, что он все-таки заплатит за них сам. Каково же было мое удивление, когда накануне нашего свидания он все-таки принял решение: «Я решил, что справку будешь оплачивать ты, а я куплю презервативы». «Ну и мудак же он», – прокомментировал Дима. И я подумала то же самое. «Я просто не знал, как будет для меня правильнее, – объяснил Матвей. – Мне всегда нужно больше времени, чтобы принять решение».

Когда я только рассказала Диме о своей влюбленности в декабре, Матвей обронил такую фразу: «Наверное, было бы правильно встретиться втроем и обсудить все».

Но стоило мне заикнуться об этом с Димой (мы сидели в гостиной, он на ковре возле дивана, я на диване, Ната играла рядом), как он вполголоса осадил меня – процедил сквозь зубы:

– Никогда я не захочу увидеться с ним. Я ненавижу таких людей, как он, я их презираю. – Он замолчал, сжав челюсти и глядя куда-то перед собой. Я вздохнула и пролепетала:

– Понятно.

– Для меня это человек, который реализует наши сексуальные фантазии. И точка.

А пока я готовилась к встрече с Другим мужчиной.

По моей просьбе Матвей записал мне длинное голосовое, где рассказал обо всех своих отношениях. Сначала он лет десять (начиная с детского сада) был влюблен в свою одноклассницу. А она в итоге вышла замуж за другого одноклассника. «В школьном журнале она стояла между мной и им. Но почему-то выбрала его. Могла бы просто опуститься на строчку ниже!» – хохмил он. Спустя годы он увидел ее в метро, «ничего не почувствовал» и удивился, что мог так долго сходить по ней с ума. Потом у него было много отношений на расстоянии и отношений, где он не решался заняться сексом. Потом в отношениях появился секс, но сами они редко длились больше нескольких месяцев. Чаще всего он боялся сближаться эмоционально, ему везде чудилось давление и подавление, он не мог говорить о том, что ему не нравилось, и начинал гаситься. С Кариной они продержались два года.

Он часто выбирал для отношений, как он выразился, «серых мышек», которые не вели соцсети, не имели особых увлечений, и он всегда был их проводником в мир хобби и саморазвития. Карину он «заставил» пойти на курсы английского и замотивировал ее заняться конькобежным спортом: «Понимаешь, она хотела вечера просто проводить вместе, ничего не делая…»

А вот его подруги, как и сестры, с которыми он вырос, были совсем другими: яркими, харизматичными, активными. Спортсменки, астрологини с десятками тысяч подписчиков, вокалистки, девушки с хорошими отношениями и хорошим доходом. Он млел, восхищался, легко завязывал с ними дружбу – в завязывании легких приятельских отношений с любым полом ему не было равных. Я вполне могла пополнить обширную коллекцию его платонических подруг, если бы я умела дружить с мужчинами… или если бы во мне не было «серой мышки» – я знала, что я и она тоже.

В ответ я записывала ему кружочки с полушутливыми комментариями – к тому времени мы уже свободно перекидывались и голосовыми, и видео. Я заметила, что мы с ним оба «позднего созревания» – ведь он впервые занялся сексом еще позже меня – в 24 года. В середине моего кружочного конвейера он написал:

Своим признанием он застал меня врасплох. Мы, конечно, писали друг другу, что хотим друг друга, я писала ему о том, что влюблена в него. Но о любви мы не говорили.

Позже он рассказал, что говорил до меня «я тебя люблю» только Карине, когда они были уже год вместе, и для него это означало, что у них серьезные отношения.

Вечером я спросила у Димы, как он отнесется к тому, что я скажу Матвею «я тебя люблю». Он сказал:

– Конечно, мне это не понравится. Но как часть игры… звучит возбудительно. – Он скрестил руки на груди. – Ты правда… его любишь?

Мы сидели вечером после рабочего дня на кухне. Ната играла в своей комнате.

– Что такое любовь? – пустилась я в пространные рассуждения. Я пыталась усидеть на куче стульев одновременно: я хотела быть честной, не испытывать вины и не ранить Диму. – Я точно знаю, что люблю тебя. К нему… страсть, влечение. Но у меня есть фантазия, что мы целуемся с ним и я говорю ему «я люблю тебя». Если бы я не испытывала к нему чувств, я бы никогда не захотела заняться с ним сексом…

– Я тебя понял, – сказал он. – Говори что хочешь. Но давай теперь о чем-нибудь другом. Я не хочу, чтобы это было единственной темой в нашей жизни…

Наш первый секс с Матвеем в пустующей квартире его старшей сестры был не очень. Я привыкла вести во время секса – предлагать сменить позу, если я уставала или становилось скучно. Очевидно, что с Матвеем это не работало. Он терял возбуждение. А может, это был просто первый секс, который всегда так себе? Я чувствовала разочарование вместе с облегчением. Если все-таки мы не так уж и подходим друг другу, нам будет легче расстаться.

Я вернулась домой, переоделась. Забрала из садика Нату. Вскоре с работы пришел Дима. Меня тревожила наша встреча.

Он снял пуховик, мы обнялись. Он страстно, захватнически поцеловал меня холодными губами.

– Я люблю тебя, – сказала я. – И благодарю, что отпустил меня.

– Я тоже люблю тебя, – ответил он шепотом.

Я не испытывала отвращения к нему. Он не испытывал отвращения ко мне.

Он посмеялся над нашим не самым удачным опытом. Но никто из нас троих даже не заикнулся тогда о том, чтобы заканчивать. Мы назначили дату следующего свидания – 26 февраля. Впервые у меня дома. Это будоражило нас троих.

– Представляешь, – говорила я. – У нас тут кругом висят наши фотографии. Это наше с тобой любовное гнездышко. И мы нарушим все табу.

– Да, – вторил мне Дима. – К тебе приедет любовник и переспит с тобой на нашей кровати.

Так и случилось.

Матвей пришел и сразу прижал меня к стене в коридоре. В этот раз он пах ванильным латте. Мы долго-долго целовались. Я чувствовала сильное смущение. Потом я отправила его мыть руки.

Он прошел в спальню и сел на кровать.

– Значит, здесь вы занимаетесь сексом, – сказал он.

– Хочешь, я сделаю тебе минет? – спросила я. Дима дал мне совет начать в следующий раз с этого, чтобы не задавливать его своей властностью.

– Хочу, – ответил он.

Дима стоял у окна в нашей спальне. Был выходной день, Ната смотрела мультики в соседней комнате.

– Я прошу тебя закончить. Я устал.

– Я знала, что так может быть, – сказала я и заплакала.

– Я прихожу с работы, а ты тут такая влюбленная. Но ты не со мной, а с ним. А мне одиноко.

– Это больше не возбуждает тебя?

– Возбуждает. Я чувствую дикое возбуждение, а потом – боль.

– Мне так жаль… Но я стараюсь быть с тобой в первую очередь.

– Я знаю, что ты стараешься. Но я говорю, как чувствую.

Мы помолчали. Я знала, что у меня не получается балансировать. Я переписывалась с Матвеем и вечерами, и в выходные вопреки договоренности.

– Ты обещала закончить, если я попрошу. И я прошу тебя закончить.

– Хорошо, – ответила я. – Я ведь и сама стала уставать от этого… Иногда я думаю, что эти отношения больше ничего не могут мне дать.

Мне хотелось рыдать.

Мы договорились, что у меня будет еще три свидания в марте, а в последний день марта мы увидимся с Матвеем в последний раз и закончим нашу историю.

Потом мы с Димой стали шутить, что «злой муж разлучает двух влюбленных голубков» – классика жанра, ничего нового.

Матвей принял информацию о приближающемся расставании спокойно. «Я знал, что наши отношения рано или поздно закончатся, – написал он. – Но я не хочу этого, конечно же».

Накануне расставания я хотела то ли разозлиться на Матвея, то ли вывести его на какие-то эмоции. В одном из своих сообщений – а мы переписывались, как обычно, весь день – я написала, что мы больше не можем ничего дать друг другу и что я, как ни крути, должна двигаться дальше. Вот этот намек на дальнейшее движение, а также идея о том, что он – отработанный материал, были шпильками, вонзать которые я умею мастерски, особенно в него. Он, мой неосознанный, конечно, не смог предъявить мне мою токсичность, однако в нем пробудилась ответная агрессия – чего я, похоже, и добивалась.

Он полушутя предложил продолжать отношения как настоящие любовники – втайне от Димы. Когда я в следующем сообщении спросила: «Разве ты не поступил бы так же, как я? Разве ты выбрал бы обманывать партнера, зная, что в итоге это разрушит ваши отношения?», он ответил слишком опрометчиво: «Юля, я бы никогда не оказался в такой ситуации, как ты».

Я начала извергать упреки один за другим. Но главный был в том, что он не уважает меня и никогда не уважал; что он не хотел бы, чтобы его женщине написывал какой-то левый тип, а со мной так можно! Горечь разъедала меня – я смотрелась в разбитое зеркало иллюзии о своей уникальности и особенности. Правда была в том, что он выбрал меня лишь потому, что у меня плохо выстроены границы.

Дима видел, что я плачу, и я, желая порадовать его и отомстить Матвею, рассказала ему, как он заявил, что «никогда бы не оказался в такой ситуации». Дима поверил, что это настоящая ссора и разрыв произойдет на день раньше. Он начал обнимать меня и говорить:

– Зачем тебе это свидание завтра? Поедем в зоопарк с Натой. Хочешь, я сам свожу тебя в этот «Серф».

Мы с Матвеем планировали сначала зайти в «Серф», открывшийся в новостройках рядом с «Нагорной», и Дима знал об этом. Я напряглась: кажется, в своих манипуляциях я зашла слишком далеко.

– Нет, – сказала я. – Все уже запланировано. Я закончу это завтра, и все.

Я причинила Диме боль – ведь он поверил, что я поссорилась всерьез. Житейская ситуация: сначала она жалуется, какой он козел, ты утешаешь ее и уговариваешь его бросить, а потом они снова вместе как ни в чем не бывало, а ты в дураках. Я извинилась за то, что использовала его.

Матвей тем временем писал мне, чтобы я не воспринимала его слова слишком буквально, что он просто понял, что он однолюб и не смог бы быть с двумя одновременно в отличие от меня; что, конечно, он не знает себя и никогда не был в столь длительных отношениях, как я, а потому и судить не имеет права, ведь кто знает, что случится с его пуританскими установками, когда он побудет в браке лет десять, а в отношениях лет пятнадцать.

Мы вроде бы помирились. На прощание перед сном я рассказала ему, что муж хотел отменить нашу встречу, чтобы самому вести меня в «Серф».

«Но я не он», – пошутил Матвей и тем самым заслужил очередную порцию яда от меня.

«Тем более ты меня и не поведешь», – заметила я.

«Почему это?» – он.

«Платить же я буду за себя сама».

К чему было это замечание? В начале нашего взаимодействия в реальности я предложила, что каждый из нас платит за себя сам, – я знала уже тогда, что Матвею не нравится платить за девушек, и мне хотелось показать ему, что я-то его понимаю и принимаю. Теперь же мне хотелось лишь уколоть его, и больше ничего.

Это была язвительность несчастного человека.

31 марта мы встретились у входа на «Нагорную» и пошли в «Серф», как и планировали. Матвей был в желтом спортивном костюме и синих солнцезащитных очках, покрытых оранжевой зеркальной пленкой, а я в легинсах и бомбере. На пояс я повязала рубашку в красно-серую клетку. Я себе очень нравилась. Накануне я примеряла этот образ перед Димой, и он сказал, что мне очень идет.

Матвей хотел меня обнять и поцеловать, но я увернулась от поцелуя.

– Опасная территория? – усмехнулся он.

Пока мы шли к «Серфу», я сказала ему, что переживаю, как бы мы не столкнулись в метро с Димой и Натой – они должны скоро возвращаться из зоопарка. Матвей издал нервный смешок: «Да уж, не хотелось бы!»

Был первый жаркий день этой весны.

Мы заказали ягодные смузи и сели ждать. Я сняла бомбер и надела рубашку. Мне было жарко. Он велел мне обнять его за спину. Я подумала, что мне сейчас не до этого, и просто погладила его по спине.

Я взяла его очки, которые он положил на столик.

– Поцарапались? – спросила я, указывая на пятна на стеклах.

– Нет, – ответил он. – Просто слезает пленка. А сколько лет твоим легинсам?

Вопрос поставил меня в тупик. Я вдруг занервничала, что легинсы выглядят плохо – застиранными или растянутыми. Я говорила ему за несколько дней до нашей встречи, что буду в легинсах, и он ответил, что его это возбуждает, а теперь его вопрос испугал меня – вдруг он разочарован?

– Сколько им лет… – протянула я. – Года два, наверное. А что?

– Они уже совершеннолетние? – спросил он.

– Да, – ответила я. – То есть нет.

И нахмурилась. Я не понимала – то ли он просто заполняет пустоту бессмысленными словами, то ли в них есть какой-то подкол.

Наконец нам отдали наши холодные смузи, и мы двинулись обратно к метро.

На станции он спрятал меня за колонну и прижал к себе:

– Так тебя точно никто не увидит.

Он поцеловал меня. Вначале я всегда воспринимала поцелуи как вторжение. Поэтому я целовалась вяло и неохотно – еле шевелила губами и не пускала его язык. Он взял мой бомбер и повесил себе на руку:

– Мне нужно прикрыться, – сказал он, веселясь и намекая на стоящий член. Его действие и реплика и смутили меня, и порадовали.

Мы зашли в вагон. Я выдохнула.

Накануне мне приснился сон. Какой-то незнакомый мужчина бродил на нашем балконе. Мне было страшно. Проснувшись, я связала сон с Матвеем. В нашу последнюю встречу у меня дома он по-хозяйски осмотрел наш балкон и сказал: «О, тут отлично поместился бы мой велосипед». Я думаю, сон возвращал ужас, который я от себя отщепляла, – я впустила в свою жизнь чужака.

В начале марта я считала количество оставшихся нам свиданий и говорила: «Хорошо, что мы еще увидимся и займемся сексом три раза». Потом: «Хорошо, что мы еще увидимся и займемся сексом два раза». Сегодня я говорила себе: «Хорошо, что мы увидимся вот этот последний раз и больше никогда не увидимся. Я рада этому последнему сексу и рада, что его больше не будет». Часть меня приняла неизбежность финала с радостью. Часть по-прежнему бунтовала.

Когда мы пересели на фиолетовую ветку и поехали в сторону Котельников, я окончательно расслабилась и начала терять над собой контроль – то есть стала слишком липнуть к нему, обнимать его и целовать.

Внезапно он отстранился от меня, а потом прошептал мне на ухо:

– Можешь не приставать ко мне, когда мы в метро?

– Что? Да, хорошо. – Я растерялась.

– В нашу позапрошлую встречу, когда мы ехали в метро, мне это очень не понравилось.

Я была неприятно удивлена.

– Тебе это не понравилось? Но ты даже никак не указал мне на это…

– Да, – признался он. – Знаешь, мне тогда как-то не хватило времени, чтобы сказать тебе об этом.

– Но… ты же пристаешь ко мне сам! – возмутилась я.

– Да… – он смущенно улыбнулся, – двойные стандарты…

У меня остались теплые воспоминания о той нашей встрече – мы тогда не занимались сексом, а просто виделись с одногруппниками, а после ходили в «Брон» вдвоем (где нам наконец-то подали ту самую лазанью, и она была действительно восхитительной) и гуляли по Москве. Потом он проводил меня до моей станции. Я помню момент, когда я прижималась к нему в вагоне метро. Я не заметила тогда, что раздражаю его. Мне казалось, что он был грустный, потому что мы расстаемся. Но теперь я вспомнила, что он резковато переспрашивал меня – я думала, это просто плохо слышно из-за шума в метро, а теперь увидела в этом признак его тогдашнего раздражения.

Мне захотелось заплакать. Как это подло – говорить о том, что тебе что-то не нравилось, спустя время и окрашивать светлые воспоминания в темные тона. Однако я понимала, что сказать лучше, чем не сказать. Я сама всегда придерживалась этой идеи – лучше сказать правду и ранить, чем обмануть.

Он захотел обнять меня, но я отодвинулась. Мне хотелось ранить его так же, как он ранил меня.

– Не приставай ко мне в метро, пожалуйста. Мне неприятно.

– Я вижу, что тебе неприятно, – сказал он смиренно и спокойно. Улыбнулся.

Некоторое время мы ехали молча.

– Что я могу сделать, чтобы тебе не было так неприятно? – спросил он.

Я пустилась в размышления:

– Неприятно, что ты сказал об этом спустя время, – это как будто нож в спину, ведь я думала, что все было ок. И знаешь… Мой мозг считает, что раз ты пристаешь, то и мне можно. Может, это про контроль? Ты не любишь, когда я контролирую ситуацию, а не ты?

– Я понимаю, – сказал он. – Возможно, это действительно про контроль.

Потом я вспомнила, как он жаловался на Карину: что его раздражали ее теплые потные руки, ее запах и голос и что он не мог обычно сказать ей это своевременно, а говорил лишь спустя время, и что это обычно сильно ранило ее. Я подумала, что я теперь на ее месте. Что теперь я знаю, каково ей было.

Я сказала ему про это сходство ситуаций. Потом добавила:

– Но знаешь, я действительно не совсем адекватно веду себя в общественных местах. Есть во мне это – я как будто не замечаю, что мы не одни. Так что я понимаю, о чем ты.

Мы вышли из метро. Я хотела пойти во «ВкусВилл», но Матвей сказал: «Давай сначала в “Перекресток”».

Мы направились в «Перекресток». Я хотела купить бутерброд, но возле витрины с готовой едой он напомнил мне, что в квартире его старшей сестры нет микроволновки, поэтому мне придется есть холодное. А еще – что бутерброды в «Перекрестке» очень плохие. Он сказал:

– Пойдем во «ВкусВилл».

Я ответила:

– Хорошо.

Про себя я раздраженно подумала: «И зачем ты повел меня в “Перекресток”? Я ведь сразу хотела идти во “ВкусВилл”».

Пока мы молча и напряженно передвигались между магазинами, я порадовалась, что это наша последняя встреча. Несмотря на то что я испытывала много удовольствия в сексе и переписке, такие эпизоды регулярно показывали, что мне тяжело с ним. У меня копилась эмоциональная усталость: наша ситуация гарантировала мне постоянные качели, и я уже просто уставала испытывать столько чувств – и эйфорию, и вину, и страхи.

Предвкушая освобождение, я немела внутренне – я была в шоке, что мне придется закончить, отпустить его, когда мы так глубоко проникли друг в друга, так слиплись.

Во «ВкусВилле» я купила бутерброд с индейкой и кофе. Попросила подогреть мне сэндвич и сразу начала его есть – я шла на встречу к нему уже голодная.

– Я голодная, – прокомментировала я ему. Он как раз расплачивался на кассе и бросил мне:

– Я так и понял.

Мы вышли из «ВкусВилла» и прошли по залитому солнцем скверу. В сквере я заметила мамочек с колясками и остатки черно-белого снега. Подумалось: «Снег еще, а я почти голая…»

Мы поднялись на третий этаж.

В квартире было душно. Он побежал открывать все окна, а потом сразу атаковал меня. Начал целовать, трогать грудь и сжимать мои ягодицы. Его напор был таким сильным, что мне почти не оставалось никакого пространства, чтобы ответить. Мне хотелось либо сразу перескочить прелюдию, либо о чем-нибудь поболтать. Но на самом деле я полюбила, когда власть у него, когда у меня нет никакого влияния.

Он раздел меня до стрингов и спросил:

– А ты не хочешь раздеть меня тоже?

Мне было лень – Дима почти всегда раздевался сам, и меня взбесила просьба Матвея, но я послушалась.

Матвей постелил на диван сестры огромное полосатое оранжевое полотенце. Мы легли на него. Он сказал мне:

– Какие классные стринги, мне они нравятся. Доставай презерватив.

Я достала. Именно он научил меня надевать его – Дима всегда делал это сам.

Первое мгновение контакта было прекрасным. Если до этого я не чувствовала особого возбуждения, скорее смущение, то теперь я начала наслаждаться. Мне нравилось, как он двигался во мне.

Он закинул мои ноги себе на плечи. Потом взял меня, стоя сзади. Потом спросил:

– Как бы ты хотела теперь?

В прошлый раз я сделала ему полушутливое замечание, что он никогда не предупреждает меня, в какой позе он хочет продолжить, а просто меняет ее.

И этот вопрос растрогал меня на мгновение – как будто он старался быть лучше ради меня.

Я сказала ему, что хочу либо в миссионерской, либо где я сверху. Он помедлил, подумал, а потом положил меня в «ложку» – это его любимая поза. Я пришла в восторг. Это так похоже на него: спросить, но сделать по-своему.

Потом я была сверху, но двигался он. Мне было очень приятно, но чего-то не хватало. Он увеличил интенсивность своих движений, и я испытала оргазм. Он продолжил двигаться, и в какой-то момент сказал мне:

– Я сейчас кончу.

Когда мы оделись и собрались, он записал кружок с нами и отправил его в нашу переписку в телегу, а я заселфила нас. На этих селфи мы зареванные.

В прошлые разы он провожал меня до моей станции метро. Но сегодня сказал, что «не хочет плакать в метро на обратном пути», и я приняла это. Плакать в метро на обратном пути теперь предстояло мне.

По дороге к метро мы болтали о чем-то неважном. Закатное солнце окрашивало жулебинские многоэтажки в оранжевый – прощальный – цвет. Я расправила капюшон его куртки из-под лямки сумки. Он заметил:

– Спасибо. Карина тоже всегда поправляла мне капюшон.

Это замечание разозлило меня. Зачем он вспоминает о Карине в наши последние минуты? Я порадовалась своему раздражению – оно поможет мне справиться с болью.

Подходя к стеклянным дверям станции «Лермонтовский проспект», я стала желать ему счастья и всего самого прекрасного. Он шутил.

– Зачем ты шутишь? – спросила я.

– Мне плохо, и я пытаюсь шутить, – ответил он.

Мы встали возле колонны, недалеко от турникетов, и он сказал:

– Вот тут мы и расстанемся.

Я обняла его. Меня начали сотрясать рыдания. «Нет, нет, нет, нет, нет, – думала я. – Это не может так закончиться, я не могу отпустить его, как я буду без него, господи».

Матвей тоже плакал – но как-то неуловимо, беззвучно, почти отсутствующе. Я чувствовала безумное желание остановить время и остаться навечно в этом моменте, рядом с ним, обнимая его в этом желтом спортивном костюме. Прижимаясь к нему, целуя его в щеки и вдыхая его запах. Просто застрять здесь и проживать эти ощущения вновь и вновь вплоть до самой смерти.

Но я сказала:

– Прощай!

И пошла к турникетам, доставая «Тройку» из рюкзака. Прежде чем приложить ее, я обернулась. Мне захотелось развернуться и побежать к нему обратно – он все еще стоял там, где я оставила его, возле колонны. Такой грустный и растерянный. Это было мгновение. Но я сказала себе: «В этом нет никакого смысла, иди вперед». И пошла. Когда я проходила через турникеты, у меня защемило сердце: «Вот и все. Я больше никогда его не увижу».

Я ехала в метро, приближаясь к «Нагорной». Я написала ему «Прощай, моя любовь». Он ответил: «Я люблю тебя. Это какой-то сюр».

В вагоне я увидела свое отражение на дверях с надписью: «Не прислоняться», и слезы снова потекли из моих глаз. Я не могла остановиться. Людям было неловко вокруг меня. Я ничего не видела из-за слез, но чувствовала их молчаливое внимание. Кто-то подошел ко мне и протянул упаковку оранжевого «Тик Така». Я подняла взгляд – передо мной стояла полная девочка лет десяти. Рядом с ней мужчина и женщина – наверное, родители. У них были чемоданы. И они были бедно одеты.

– Ей вас очень жалко, – сказала женщина. – Она хотела вам передать, что все будет хорошо.

Девочка улыбнулась. У нее были русые волосы, заплетенные в две тонкие косички.

– Спасибо, – пролепетала я. И сжала в руке «Тик Так».

Я вышла из вагона, и поезд с грохотом умчался. Я еще некоторое время потопталась на станции, а потом пошла прочь из метро. Солнце уже село.

А может, всё началось там, где я раздевала барби и кенов, укладывала их под одно одеяло на деревенской лавочке и чувствовала странное воодушевление – сладкое и какое-то неправильное? Или там, где я засовывала под футболку холодную книгу, прижимала ее к груди и наслаждалась этим странным ощущением? Где я зарывалась в подушку, чтобы не смотреть, как целуются Жади и Лукас? Потому что смотреть очень хотелось.

Или все началось тогда, когда я была перманентно влюблена, начиная с детского сада? Когда я не постеснялась попросить маму сфотографировать меня с моим объектом обожания на детском утреннике? Когда в третьем классе я тайно отправила огромную валентинку мальчику, от которого была без ума? Но все как-то об этом узнали и перешептывались – мне было и стыдно и приятно одновременно.

Или когда мы с моей лучшей подругой влюбились обе в кудрявого и обаятельного двоечника и балбеса? Я исписала о нем все дневники, и мне казалось, что он выбирает не меня, хотя он не выбирал никого.

Или когда я в подростковом возрасте тайком пробиралась в комнату тети – папиной сестры – в бабушкиной квартире, чтобы смотреть альбомы с художественными эротическими фотографиями или чтобы читать «Знаки зодиака в постели»?

Уже взрослой мне тетя рассказала, что однажды, когда мне было лет пять, я стояла, высоко задрав подол летнего платьица. Почему-то мне думается, что это было в деревне, а стояла я возле массивного старого шкафа с зеркалом. Когда бабушка или кто-то из взрослых сделал мне замечание, я парировала: «Я хочу, чтобы ко мне под платье залетел жук и там полетал». Тетю это невероятно рассмешило, и с таким же смехом она мне это пересказывала. Когда я описала этот случай маме, сама не зная, какую преследуя цель, мама поморщилась, покраснела и возмутилась: «Это наглая выдумка, мои дети никогда бы так не сделали». Я-то, конечно, ни секунды не сомневалась в том, что это было и что это про меня.

Конфликт матери и тети и моя лояльность маме через отрицание тети в себе, наверное, одно из начал всего.

Да, возможно, все началось там, где мама ругала меня за то, что я неаккуратно складываю использованные прокладки («отец не должен увидеть, позор!») в мусорное ведро, где она критиковала мой «странный цыганский стиль», когда я пыталась сама выбирать одежду, и переживала за неказистость моих бровей («как жаль, что тебе достались папины, домиком…»), где она видела во мне папину сестру с ее асоциальностью и эгоизмом и я пыталась доказывать, что я не она.

Когда моя детская непосредственность, не имевшая мыслей о себе, но лишь о своих желаниях и об объектах своих желаний, столкнулась с идеями самопрезентации и конкуренции в подростковом возрасте, она не выдержала и спряталась. Она узнала, что она некрасивая, и это оказалось важнее всего остального.

Когда у всех подруг уже были отношения или даже секс, я страдала, что у меня никого нет. Пропасть между мной и всеми остальными девушками моего возраста казалась мне непреодолимой. Я мечтала о друге-мальчишке, которого у меня тоже не было.

Мысль о том, что я когда-то займусь сексом, казалась дикой. Я плохо представляла себе секс. Порноролики, которые мне попадались, я бросала смотреть, когда там заканчивалась прелюдия. Я боялась смотреть дальше. Возбуждение было мне знакомо в отличие от мастурбации: я никогда себя не трогала и не ласкала.

Мама подчеркивала важность отношений для женщины, учила, как выбирать правильно: «Не курит, не пьет, перспективный, то есть хорошо учится». Она тревожилась, что у меня никого нет, – ей казалось, что я совсем не стараюсь быть привлекательной, однако старалась успокаивать меня: «Ничего, еще познакомишься с кем-нибудь».

С Димой мы познакомились в университете, где оба учились на переводчиков немецкого языка. Я собиралась ехать на летние курсы в Эссен, и заведующая кафедрой отправила меня к мальчикам, учившимся на курс старше, которые уже туда ездили, спросить, понравилось ли им и что эта поездка им дала. Я записала их имена в тетрадке. Подошла к группе студентов возле расписания и спросила: «Не подскажете? Мне нужен Дима Ланской или Марк Федоров».

– Дима – это я. – Стройный блондин чуть выше меня. Симпатичный.

– Я подумываю тоже ехать в Эссен. Тебе понравилось?

Их позвали в аудиторию, я зашла вместе с ним. Мы говорили и уходили вглубь зала, а между нами стояли парты. Я смотрела ему в глаза и думала: «Я выйду за него замуж».

Накануне свадьбы я втрескалась в своего препода по переводу и даже подумывала пойти к нему аспирантуру. Но, слава богам, Дима увез меня в Москву, где устроился в престижное место, перепрыгнув из перевода в айти, – он был умным, трудолюбивым, ответственным. На нашей свадьбе, на которую мы пригласили всех наших одногруппников и препода, тот сказал в своей речи, что мы с Димой были лучшими, каждый на своем потоке, а потому нам суждено было быть вместе. В конце своего поздравления он спел песню 'O sole mio, и мы с гостями охренели от возможностей его голоса: он был талантливым человеком с ореолом непризнанности – наверное, поэтому я и влюбилась в него.

Уехав, я постаралась как можно быстрее прекратить с ним всяческое общение. Мне было ужасно стыдно – что я влюбилась, да еще и в такого урода: алкоголика, слабака, бабника. Спустя годы я увидела в этом харассмент, от стыда избавиться удалось, но вместе с водой я выплеснула и ребенка – свою разбуженную сексуальность. Она вновь уснула.

Возможно, все начинается там, где мы хотим вернуть давно утраченное или обрести нечто кардинально новое? И иногда так трудно отделить первое от второго…

Пока я ехала в метро, приближаясь к «Нагорной» и плача, Серафима написала мне сообщение: «Дорогая, как ты? Мне тревожно за тебя». Кажется, я говорила ей, что мы расстаемся с Матвеем в конце марта, но уже несколько недель не выходила на связь.

Представляя себе заранее свое расставание, я думала о том, что мне может понадобиться ее поддержка, и я даже хотела ей написать первой, но, обессиленная от этого дня, я не могла подобрать слов и интонацию.

И она написала сама.

«Кажется, что быть в боли невыносимо. Но это единственный путь жизни».

Ее слова несильно меня успокоили, но мне важнее было с кем-то разделить свои переживания.

Я вышла из метро и поплелась по тому же маршруту, по которому я шла днем на встречу к Матвею. Только теперь я возвращалась домой. Мы договорились с Димой, что я вернусь к 19:00. На часах уже было 19:00. Я надеялась, что небольшое опоздание несильно его заденет. Я шла, еле волоча ноги. Я не представляла, как сейчас разговаривать с Димой и о чем болтать с Натой.

Они ходили в зоопарк, пока я была на свидании. Когда я ехала в метро, Дима прислал мне фотографии из зоопарка. На одной из них Ната сидела у него на плечах. Они оба радостно смотрели в камеру. «Мои сладкие», – ответила я на селфи. Я любила свою семью и знала, что решение о расставании с Матвеем – правильное.

Снимая кроссовки в прихожей и глядя на Диму с Натой в отражении шкафа с зеркальными вставками, я почувствовала, как мне мучительно их присутствие сейчас и как мне хочется побыть одной. В спертом воздухе нашей квартиры висело напряжение.

Дима устал за день с Натой. И я знала, что он злится на меня.

Я взяла Нату на себя, а Дима пошел отдыхать. Я покормила ее макаронами с сыром и колбасой, и мы сели раскрашивать принцесс. Периодически я заходила в телеграм, смотрела на аватарку Матвея, на его мигающий зеленый огонек онлайна, открывала наш чат с последними фразами, написанными друг другу два часа назад, и слезы начинали безостановочно течь из моих глаз. Ната спрашивала: «Мама, почему ты плачешь?» Я говорила ей дрожащим голосом, что у меня просто грустное настроение, и мои губы непослушно кривились. Потом Ната закатила истерику – я раскрасила волосы Эльзы в неправильный оттенок желтого. Ее было не успокоить: похоже, она сильно устала за день. Дима постарался ее приструнить, но сделал только хуже. В результате она отправилась реветь в свою комнату, а мы с ним остались на кухне. Он был на пределе. Говорил резко и громко.

– Одной взбрела в голову какая-то дурь, другая… – он показал на меня, – не лучше.

– Давай поговорим.

Он сел напротив меня, сложив руки крест-накрест. Я закуталась в свой сиреневый кардиган. На столе передо мной лежала Натина раскраска, карандаши и большой носовой платок, в который я периодически сморкалась.

– Что сейчас происходит? – спросила я. – Ты злишься на меня? Ты злишься, что я плачу? Скажи мне честно, прошу тебя. Иначе мы не сможем понять друг друга.

– Я злюсь, что ты не смогла легко закончить. Что ты привязалась к другому человеку.

– Я вижу, что тебе плохо, но я не могу сейчас поддержать тебя, потому что мне тоже плохо.

У меня участился пульс, когда он процедил сквозь зубы:

– Ты разрушила нашу семью.

Мы стояли каждый на своем берегу и не могли услышать друг друга. Дима не верил мне. Ему было больно видеть, как я страдаю по другому мужчине. Он злился, что я не закончила все сразу, как только его фантазии истощились.

Я же плакала, чтобы отпустить. Чтобы действительно закончить. Я понимала, что мы не можем помириться сейчас с Димой, и это давило. И все же во мне теплилась надежда, что со временем он убедится в серьезности моих намерений.

Говорить у нас не получалось. Только обниматься.

Готовя ко сну комнату Наты (задернуть шторы, включить ночник, взбить подушку), я зашла в телеграм и увидела, что Матвей скрыл свой онлайн. Когда-то давным давно, в ноябре, мы сделали прыжок из «был(а) недавно» в «был(а) 1 минуту назад» или «в сети». Теперь он отвернулся от меня, и возле его имени вновь маячило серое «был(а) недавно». У меня потемнело в глазах. Достойный ответный удар. Так больно мне не было никогда в жизни. Даже в момент расставания у турникетов. Я задыхалась.

Мы всегда были близки с Лизой. Я была первой, кому она рассказала про Васин обман и долги. Я молчала о своих приключениях уже несколько месяцев. И конечно, она не могла не заметить, что со мной что-то происходит. Я почти перестала делиться своей внутренней жизнью – раньше я всегда жаловалась то на родителей, то на какую-нибудь подругу. Теперь мои голосовые касались только моей работы или учебы.

Перед новогодними праздниками – я знала, что мы будем проводить много времени с Лизой и с нашими детьми в Нижнем, – я спросила у Димы, могу ли я рассказать Лизе о происходящем. Он попросил меня не делать этого: он боялся, что эта информация просочится в большую семью. Как сильно будут осуждать нас родители и в особенности, как ему казалось, его – даже страшно было представить.

На второй день совместного пребывания в Нижнем Лиза сказала мне (Ната и Нина, Лизина дочка, что-то раскрашивали за маленьким столиком, а мы валялись на кровати наших родителей):

– Я вижу, что у тебя что-то происходит. Ты все время в телефоне. Расскажешь мне?

Я собралась с духом и сказала:

– Да, у меня что-то происходит, но я не могу пока тебе рассказать, потому что это связано не только со мной, но и с другим человеком.

Она заплакала. Я обняла ее.

– Почему ты плачешь? – спросила я.

– Мне тебя жалко.

– О, не надо меня жалеть, – мягко сказала я. – Знай, что я очень счастлива. Я обязательно расскажу тебе, но потом.

Мне приходилось держать Лизу на дистанции, и было очень грустно от этого.

Теперь, когда я оторвала от себя Матвея, я стала умолять Диму разрешить мне рассказать Лизе – ведь все закончилось, а мне так нужна поддержка, мне нужен кто-то, кто разделит мои переживания. Дима согласился. «Не думаю, что это хорошая идея, но раз все действительно закончилось…»

И я начала записывать ей голосовые: «Эта история не самая простая, скажем так, с подвохом… Ей где-то полгода. Я даже не знаю, как мне начать, как все рассказать, преподнести… Если говорить в общем и целом, то я влюбилась. Вчера я рассталась с этим человеком. Наверное, я могу сказать, что я еще влюблена в него, я еще люблю этого человека, но наши отношения закончились, скорее всего, навсегда. Короче, кто этот человек? Это мой одногруппник. Его зовут Матвей».

Я записывала и записывала. Голосовые по 10, 11, 12 минут. Я смаковала каждую деталь и каждый сюжетный поворот.

Лиза искренне пыталась меня поддержать, потому что я рассказала ей о расставании, о том, как мне тяжело. Но шок от истории был такой сильный, что сквозь ее слова поддержки просачивались осуждение и непонимание.

Напряжение в нашей переписке росло.

На следующий день она написала, что записалась к психологу – из-за нас. Она сказала, что ей надо «оплакать меня и Диму».

Дима говорил мне: «Я знал, что она так отреагирует». Серафима говорила мне: «Ну, Лиза, хоть и младше, всегда была консервативнее». Я грустила. Эта грусть не была разъедающей или слишком большой, но она добавляла теперь новых красок к моему состоянию. Мне так хотелось поделиться этим с Матвеем, услышать и его мудрый голос. Но я не могла.

Лиза действительно сходила к психологу, и ее немного отпустило. Она приняла и поняла, что ее эмоции относятся прежде всего к ее ситуациям, к ее страху не построить новые отношения, к ее собственным комплексам. Психолог сказала: «Ваша сестра с мужем молодцы». Примерно тогда же я решила расстаться с Алисой. Так как я рассталась с Матвеем, сессии стали казаться мне бессмысленными.

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвейМатвей

МатвейМатвей! Матвей! Матвей! Матвей! Матвей!

Матвей! Матвей! Матвей! Матвей! Матвей! Матвей!

Матвей! Матвей! Матвей! Матвей! Матвей! МАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ

МАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙМАТВЕЙ МААААА

АААААААААААААААТВЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЙЙЙ!!!

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

12 апреля

Когда ты не смотришь мои сторис – коих в последнее время излишнее количество, – мне в живот вонзают нож и крутят. Ты не смотришь мои сторис – это значит, меня нет. Ты не смотришь, потому что тебе тоже больно? Или ты устал от меня? Ты уже позабыл меня? По какой бы причине ты ни игнорировал их – если ты не смотришь мои сторис, то мне не в чем отражаться. Наш контакт, состоящий из твоего смотрения моих сторис и моего смотрения на список тех, кто посмотрел, и обнаружения в этом списке твоей разноцветной аватарки, прерывается. Нас больше нет. А раз нет нас, то нет и меня.

Я падаю на кровать и не могу пошевелиться. Откуда мне взять силы жить, если ты не смотришь мои сторис? У меня кружится голова. Все слишком бессмысленно. Почему ты не смотришь, как мы счастливы с Димой? Почему ты не смотришь, как я съездила в Ясную Поляну и потрогала палку с оранжевым лишайником?

Я одержима смыслами, но, чтобы почувствовать смысл, мне нужен ты – само олицетворение бессмысленности и неприкаянности. Я чувствую себя живой, только когда могу заняться сексом с тобой – с тем, кто никогда не видел в жизни особого смысла.

Я перековываю боль в слова. Я ваяю памятник своей тоске по любви, по несбыточному, расслабляющему мозг и тело слиянию. Я увековечиваю своего любовника в этом тексте. Любовник так избегал жизни, что взбесил меня, и теперь я мщу ему – я насильно затащу его в эту жизнь, заставлю оставить след. Самое смешное здесь в том, что ему все равно.

В начале апреля в «Психостадии» прошел онлайн-выпускной, на который Матвей не пришел. Мы стали психологами-консультантами.

Дима взял ипотеку. Еще год назад это событие затмило бы собой все остальные. Теперь же я искренне радовалась, но душа моя не могла наполниться этим до краев.

В середине апреля я тоже спрятала свой онлайн от Матвея. «Пусть тебе будет так же больно». А через несколько дней обнаружила, что его чат внезапно загорелся зеленым. Это что-то значило?

Когда мы ездили в Ясную Поляну, я периодически приставала к Диме с просьбами о «продолжении» нашего треугольника – как пятилетка, дергающая маму за юбку в магазине: «Ну купи, купи, пожалуйста!» Дима отшучивался: «Пока нет, подожди». Но он не мог твердо сказать мне «нет».

Перед началом сессии с клиенткой я выглянула в окно. Там между пятиэтажек горел оранжевый закат. До начала консультации оставались считаные минуты. «Вот сфоткаю после сессии и выложу в сторис, он поймет, что это для него». Сессия закончилась. Я посмотрела в окно – там было темно. Я открыла чат с Матвеем – он горел онлайн. «Отпусти, – сказала я себе. – Он давно отвлекся на другую женщину». Я почувствовала, что отпускаю его.

На следующий день Лиза прислала мне фотографии – она фотографировала меня в середине апреля на Тверской в красивой сталинке. Я купила для этого белую ночную сорочку, в ретростиле, как у моей бабушки. Лиза сделала мне красивые портреты. А еще я заворачивалась голой в одеяло и выбегала на миниатюрный балкончик.

Я выложила новые фотографии в инстаграм[7], поменяла аватарку в телеге. К новой автарке мне нужен был новый статус. Я выбрала маленькое розовое сердечко. Вечером я обнаружила, что Матвей тоже поставил себе его. Я тут же спьянилась, побежала к Диме: «Дима! Дима, смотри, он поставил такой же статус».

В конце апреля у нас состоялся разговор. Я могу написать Матвею в день его рождения – Дима разрешил. Кажется, он отдохнул, он снова готов реализовывать свои фантазии. Так ли это было на самом деле? Или он потакал своей великовозрастной пятилетке? До дня рождения Матвея оставалось дней десять – как же мне теперь вытерпеть?

Открыв как-то наш с ним чат – а этим я промышляла регулярно, – я обнаружила, что он поставил на свое последнее сообщение (чтобы я не получила уведомления) эмодзи-реакцию «я люблю Юлю». Мои руки дрожали. День мы переписывались, ставя реакции на свои старые сообщения, – ползали по чату вверх и вниз. Мы откапывали январское «я скучаю» и ставили на него «плетки» и «котиков».

Потом я записала ему голосовое. Я рассказала, что Дима разрешил мне написать ему на его день рождения. И что он не против наших встреч, но не хочет, чтобы мы переписывались. Мы будем списываться, допустим, в среду, чтобы договориться о следующей встрече.

Вечером я рассказала Диме, что не дождалась дня рождения Матвея: «Прости, прости, прости, я не вытерпела». И мы назначили встречу в июне. В июне мы должны были снова встретиться с Матвеем.

Конечно, никакую среду мы не смогли соблюдать. И очень скоро стали переписываться каждый день.

В апреле Матвей тоже рассказал о нас своей подруге Марине. И тоже наткнулся на стену непонимания. Он переслал мне их переписку:

Мне было приятно, что он так красиво писал ей о нас, хотя в его словах я смутно угадывала его привычный паттерн тролля. Я написала ему, что понимаю ее. Она хотела по-дружески помочь ему. Как и я когда-то своей Серафиме.

Мы обсудили наш экзамен – обратную связь по нему мы получили, когда уже были не вместе. Он прислал мне свой комментарий от преподавателей – мне было интересно, что они ему написали. В целом его похвалили. Но теперь его ничего не связывало с психологией.

8 июня

Почему мне сложно отказаться от обоих мужчин? Потому что они слишком разные и реализуют мои разные потребности. Плюс сама ситуация обслуживает какую-то мою важную потребность.

Дима – ответственный, хороший отец, партнер, надежный, трудолюбивый, совпадение в быту, по ценностям (семья, деньги, карьера, путешествия, досуг, кино); ему важны работа и дети, но в этом его минус – нет времени на романтику и глупости; наша творческая энергия как будто разного толка; в сексе доминирую я, а он нежный и ласковый.

Матвей – эмоциональный, страстный, психологичный, склонный к самоанализу, мыслящий нестандартно/креативно, а его недостатки меня не волнуют, ведь его недостатки – противоположность Диминых достоинств. То есть мне нет никакого дела до того, что он легкомысленный, нерешительный, поверхностный, не готовый к серьезным поступкам и прочее. В сексе доминирует он.

Невозможно отделить любовь от секса в случае с Матвеем и прагматику от любви в случае с Димой.

В середине июня мы запланировали впервые ночь вместе – у Матвея дома.

Он встретил меня на выходе с «Лермонтовского проспекта». Увидев его – он стоял в бежевых хлопковых шортах и белой футболке, такой же высокий, кучерявый и сероглазый, как и был, – я сразу почувствовала сильное влечение. Мы скованно и смущенно пошли в сторону магазина закупаться едой.

– Эти очки идут тебе больше, чем те, в которых ты была в марте, – сказал Матвей.

– Скажи мне, я спрашивала твоего мнения? – Я была в бешенстве. Я объяснила ему, что делать такие высказывания нетактично. «Какой же он абьюзер все-таки», – подумала я.

Было жарко, и он включил вентилятор. Лежа у него на груди, я плакала и рассказывала ему, как мое либидо заснуло в апреле. Как что-то умерло во мне возле тех турникетов. Он отвечал, что был как зомби весь тот месяц, что мы не переписывались.

В квартире его родителей я была второй раз: но если тогда в январе мы сидели в основном в его комнате и наше свидание длилось всего несколько часов, то теперь я могла как следует изучить пространство целиком.

Эта квартира напоминала мне лабиринт: она была сделана из нескольких трешек, и моя попытка сосчитать комнаты с треском провалилась. Каждый раз, идя с кухни в комнату Матвея, я терялась и сворачивала в гостевую, или в комнату одной из сестер, или в спальню родителей, или в гардеробную. Многие комнаты были проходными – в углах прятались новые двери. Еще меня дезориентировало огромное количество зеркал. Матвей сказал, что живет в этой квартире с рождения, и я подумала, как это непохоже на меня, пережившую к тридцати двум годам четыре переезда.

Он купил какие-то японские сверхтонкие презервативы – ему вообще не нравилось, что мы занимаемся сексом в презервативе, и он всячески соблазнял меня на прерванный половой акт. Во время секса он заметил, что презерватив соскочил, остался где-то внутри меня. Я оцепенела от ужаса. В голове замелькали картинки: ехать в поликлинику, когда – завтра? – а вдруг будет больно или надо вызывать скорую? Но он аккуратно вынул его своими длинными и аккуратными пальцами лаборанта.

Потом я захлопнула дверь в ванной его родителей – хотя он предупреждал меня, что замок там сломан. У меня закружилась голова. В ванной стояло огромное, но старое джакузи. Кажется, за ним неправильно ухаживали, и оно смердело. А может, так просто пахла канализация. Но Матвей придумал, как вытащить меня оттуда. Побродив по комнате, приговаривая «пиздец! пиздец! пиздец!» (я слышала из ванной), он просунул мне в щелку двери нитку – я схватила ее, потянула наверх, мы вправили замок, и я освободилась.

Я думала: «Может, это знаки, что я совершаю что-то неправильное». Хотя, мне нравилось, что он меня оба раза спас. Все оставшееся время я называла его «мой рыцарь».

Когда мы пошли гулять, он снова устроил стендап. Я подумала, что в разговорах вживую мы совершенно не совпадаем. Когда мы учились вместе, смеяться над одногруппниками, наблюдая их в зуме, было весело, но его юмор обо всем остальном не казался мне смешным. К тому же у него не было навыка обсуждать фильмы и книги. Он не был интеллектуалом. И, к сожалению, он не любил глубоких разговоров. Он говорил, что быть на глубине больно и требует усилий.

Вечером он не давал мне заснуть – то трахал, то заставлял гладить его по спине. В пять утра он разбудил меня и начал снова ласкать. «Я не могу спать, – говорил он, – когда рядом такая сексуальная женщина, как ты».

В комнате его родителей, где он уложил нас спать, висело много-много икон. Иконы, вытаращив глаза, смотрели на нас. Религиозность его родителей удивила меня, но легко и логично встроилась в психологический портрет Матвея.

Иногда я думала: «Что я здесь забыла?» или «Я хочу домой». А потом шептала Матвею: «Я так скучала».

Матвей сфотографировал меня на кровати его родителей: я сижу завернувшись в огромный красный махровый халат, смотрюсь в зеркало и расчесываю свои длинные темные волосы. Фотография мне понравилась. Он часто фотографировал меня, и обычно мне нравилось, как я получалась у него. Я говорила ему: «У тебя талант», он отвечал: «Я тебе не верю».

В конце июня Матвею вручили диплом о том, что он кандидат технических наук.

Он прислал видео, как ему вручают диплом в университете, и стикер с котенком, который плачет в луже из своих слез.

Он пустился в долгие рассуждения о том, что не знает, зачем ему степень. Когда-то идти в аспирантуру его заставили родители, потому что это была их собственная нереализованная мечта, а еще потому, что он не хотел работать после универа – отбивался от рук и сидел у них на шее.

Я пошутила, что зато он подцепил меня, потому что хвастался, что он к.т.н. Но ему было не до шуток.

Дима больше не хотел читать кусочки нашей эротической переписки, как это было раньше. Он сказал, что этой частью он сполна насладился и повторять этого не хочет.

В общении с Матвеем я стала чаще называть Диму Димой, раньше я говорила о нем как о «муже». Пару раз в переписке, когда я упоминула Диму, он спросил меня, кто это.

Возможно, мне хотелось больше предъявить Диму как живого человека, реального соперника. После одного из наших первых свиданий, еще до расставания, Матвей как-то написал мне, что ему неловко смотреть на мое обручальное кольцо, когда мы на людях вместе.

Теперь мне казалось, что Матвей решил относиться к моему замужеству просто как к некоторому неприятному фоновому обстоятельству – «с кем не бывает, подумаешь, замужем». У кого-то работа вредная, у кого-то проблемы со здоровьем, кто-то живет в другом городе, а у Юли вот муж: из-за этого мы редко видимся, и это единственная причина. Он словно мама, которая не всегда отпускает погулять. Мне же теперь особенно хотелось, чтобы он видел нашу ситуацию более реалистично. Мне хотелось, чтобы он ревновал меня к Диме. Но он никогда не признавался в своей ревности. Он отрицал ее.

Дима говорил мне, что Матвей не может не ревновать меня, что он просто врет мне.

Однажды, когда мы лежали в постели и болтали, Матвей спросил меня:

– А сколько Дима зарабатывает?

– Четыреста пятьдесят, – сказала я. Глаза Матвея заблестели от слез.

– Охренеть. Если бы я столько зарабатывал… Такие зарплаты вообще существуют?

– Ну да, в айти. Некоторые даже больше получают.

Матвей сказал, что пытался проходить какие-то курсы по программированию, но первые сложности его оттолкнули и он забросил.

– Четыреста пятьдесят… это ж как надо напрячься. А я мечтал, что жизнь – это приятная прогулка.

Мне было и больно, и смешно видеть, какое сильное впечатление произвела на него эта информация.

С одной стороны, я гордилась Димой – да, такой крутой мужчина (богатый, умный, реализованный) принадлежит мне. С другой стороны, было обидно, что Матвей так открыто завидовал его доходу, но совсем не завидовал тому, что у Димы есть я. Ну и, как бы ни стремилась я в годы после декрета к независимости, я все равно жила за счет Димы и была зависима от него. И информацией о доходе Димы я волей-неволей лукаво подмигивала Матвею: «Вот будешь столько зарабатывать, и я тогда буду твоей…»

В июле я начала принимать оральные контрацептивы, чтобы мы с Матвеем могли заниматься сексом без презерватива. На вопрос гинеколога «была ли у вас смена полового партнера за последний год?» я промычала «нет».

От коков у меня болел живот, и слизистые становились сухими, и долго шли адаптационные межменструальные кровотечения, но мне было все равно: так сильно я хотела реализовывать свои сексуальные фантазии.

Я научила его извиняться после ссор, говорить о том, что не нравится, и не разрушать при этом отношения. Он говорил, что до романа со мной у него были сомнения в том, что он нормальный и заслуживает хороших отношений. Теперь он стал увереннее в себе. Еще его восхищали мои отношения с Димой, он говорил: «Мне ценно видеть твой семейный опыт. У тебя семья, в которой могут и умеют договариваться, обговаривать многое и слышать друг друга, это раньше было для меня фантастикой…»

Летом началась моя новая учеба: я пошла учиться схема-терапии. Подход с его эклектичностью и сложностью мне нравился, но как же скучно было ходить на пары без Матвея. Я скринила аватарки одногруппников в зуме и отправляла их с хохмами Матвею, делилась смешными ситуациями на занятиях и в чате. Он даже вовлекался и старался шутить в ответ, но это было не то.

Я решила и сама пойти к схема-терапевту в длительную терапию, чтобы прочувствовать подход на себе. Когда я описывала своей новой терапевтке – Оксане – всю свою непростую жизненную ситуацию, я заметила, как она прикусила губу. «Да, – сказала она. – Нетривиальная история».

Оксана считала, что большинство решений в моей жизни были приняты мной в угоду обществу. Романом с любовником я бунтовала и отвоевывала свое право на удовольствие. Если Алиса всецело была на стороне Димы и терпеть не могла Матвея, то Оксана, наоборот, казалось, симпатизировала Матвею, а в Диме видела человека, который, вместо того чтобы отстаивать свои границы, любит пассивно-агрессивно вменять вину.

Все, что я узнавала про схему, я пересказывала Матвею. Я велела ему сделать опросник для выявления схем – когнитивных искажений, и он заполнил его. Больше всего у него были выражены «недоверие и ожидание жесткого обращения», а также «привилегированность». «Мой избалованный принц», – посмеялась я. Кстати сказать, «привилегированность» была выражена и у меня: схема, которая встречается у людей с нарциссическими чертами.

Он согласился быть моим подопытным, и мы даже дважды созвонивались в зуме, чтобы я потренировала на нем техники.

Мы виделись в выходные, когда Дима и Ната уезжали в Иваново. Перед тем как уехать, Дима целовал меня в коридоре и шептал на ухо: «Отдохни как следует, моя шлюшка».

Они оба называли меня «шлюшкой» – и мне, с моим скудным сексуальным опытом, слышать это было приятно. Я привнесла в лексикон Матвея такие слова, как «шлюшка», «трахаться» и «ебаться». Он говорил, что до меня никогда их не употреблял в общении с девушками – ему они казались слишком грубыми. Мы же с Димой часто их использовали. Матвей вообще считал меня грубоватой – в моих интонациях иногда прослеживалась быдловатость, я любила материться. Когда он обижался на мои резкие шутки, я смеялась и говорила ему: «Слушай, так я ж с Ленинского – это один из неблагополучных райнов Нижнего, поэтому во мне есть быдло-часть».

Я, выросшая в постсоветской интеллигентной семье врача и учительницы, где за мат карали стыдом, ходила в школу, где мат был основой общения моих одноклассников. Эта школа была еще ничего в советские времена, но в 90-е она пришла в абсолютный упадок. Мне достался шальной класс: мальчиков было в два раза больше, чем девочек, и они избивали слабых, дрались, харкались, врывались в женские туалеты, обзывались и не хотели учиться. Родители девочек – и мои в том числе – пытались как-то бороться с этим на школьных собраниях, отчитывая хулиганов из неблагополучных семей. Но это несильно помогало. В этой среде я была класса до десятого, потом хулиганы ушли из школы во всякие училища. Почему родители не перевели меня куда-нибудь в другое место? Я не знаю. Возможно, над ними довлело что-то вроде «где родился, там и пригодился» или «а вдруг там будет еще хуже?». Мат был музыкой моих школьных перемен, за пять лет средней школы он глубоко проник в недра моей личности, поэтому, когда я в 23 года вышла замуж, мой ивановский муж наконец-то разрешил мне материться.

Мы с Димой были «понаехавшими», а Матвей родился в Москве. «Понаехавшими» были его родители.

Однажды он сказал мне, что завидует нам, провинциалам, – «потому что вы активные, вам нужно чего-то добиваться».

Мне нравилось думать о нас как о грубых консервативных быдло-провинциалах, вступивших в диалог с изнеженным инфантильным москвичом с окраины. Мы не понимали его, а он – нас. Но зависть, несомненно, присутствовала с обеих сторон.

Однажды я сказала ему, что он собрал букет привилегий – московская прописка с рождения, богатые родители, мужской пол. Он ответил, что считает мужской пол никакой не привилегией, а проклятием. «Быть женщиной гораздо лучше», – заключил он.

Мы встречались с Матвеем в пятницу вечером на Даниловском рынке, ели карри в индийском корнере и ехали ко мне на квартиру. Когда я, накрашенная и сексуально одетая, отправлялась в сумерках на Даниловский рынок, я была счастлива. Я предвкушала возбуждение, желание, наслаждение. Я будто жила ради этого предвкушения.

Днем в субботу мы, вынужденные хотя бы иногда делать перерывы в нашем секс-марафоне, ходили гулять, куда-то поесть. Один раз я вытащила его на выставку (он сопротивлялся), один раз мы смотрели кино. Он хотел показать мне «Большого Лебовски» – он часто слал мне стикеры по мотивам этого фильма. Я никогда его до этого не смотрела. Фильм мне понравился. Он был смешной, абсурдный и грустный. Я подумала, что фильм похож на Матвея. Но попытка обсудить не увенчалась успехом. Когда Матвей заснул на Димином месте – он всегда почему-то выбирал спать на месте моего мужа на кровати, – я еще долго смотрела на него в тусклом свете прикроватной лампы.

У него были пухлые, немного выпяченные вперед губы, как у большого капризного ребенка. Он был избалован своими обеспеченными родителями – он никогда ни в чем не нуждался и сам признавался, что у него есть идея «я не хочу напрягаться и жду, что все блага мира придут ко мне сами». И вместе с тем он был глубоко травмирован – то ли просто самим фактом своей детско-подростковой болезни, то ли неправильной реакцией семьи на нее. То он бесконечно шутил, то плакал, то его раздражал свет («Какой у вас ужасно яркий свет в квартире, это невыносимо»), звуки, запахи. То он хотел слиться со мной телесно и ментально, то обижался на меня, потому что я поставила не тот эмодзи на сообщение, то набрасывался на меня с критикой (а когда я возмущалась этим, он говорил: «Прости, я, видимо, так плохо думаю о себе, что переношу это на других»).

«Большой Лебовски», если задуматься, – фильм про посттравматическое стрессовое расстройство, и я подозревала, что у Матвея оно тоже было. Он видел насилие там, где его и в помине не было, и не мог заметить, когда я обижала его осознанно. Сам факт того, что его занесло в треугольник, хорошо это демонстрировал. Жаль, что свой самый интересный «кейс» – Матвея – я не могла вынести на супервизию.

«Почему ты больше не ходишь к психологу?» – как-то спросила его я. «Почему же, я хожу, – ответил он. – На “Нагорную”. И мне очень нравится эта секс-терапия».

Я подумала, нормально ли то, что я люблю в нем в первую очередь его поломанность, неприкаянность, его склонность к жестокости, к нарушению границ, его трусость?.. Ведь я вряд ли выбрала бы осознанно человека с такой системой психологических защит себе в партнеры. Однако мы с Димой наверняка несильно отличаемся от Матвея в своей сердцевине, раз уж мы оказались тут все в одной лодке. Просто наши защиты получились социально одобряемыми, нам повезло успешнее социализироваться. Но повезло ли, на самом деле?..

Три поломанные игрушки в чьей-то песочнице.

Потом Матвей захрапел, я выключила свет и ушла спать в детскую, плотно закрыв за собой дверь, чтобы не слышать храпа. Засыпая, я подумала: «Какое счастье, что Дима не храпит. И как же уютно спать с ним в одной постели. Нет, никогда я не буду с Матвеем».

Когда мы расстались в марте, я села писать рассказ об этом расставании. Незаметно для себя самой я вернулась к письму именно в тот период, когда мы не общались, – я начала описывать нашу историю. Теперь же я вновь погрузилась в Матвея, и на творчество не оставалось сил.

2 августа

Время, что я отнимаю у любви, я посвящаю созиданию.

Время, что я отнимаю у созидания, я отдаю любви.

Я никогда не совмещу это. Иначе и то и то не истинно. Баланс – иллюзия. Баланс – это любовь и созидание на полшишечки.

Я рассказала Матвею, что планирую написать про нас новые «50 оттенков серого». Это ему очень понравилось. Он любил сентиментальное «Одиночество в сети» и сказал, что из нашей истории можно слепить нечто похожее. Я прислала ему некоторые отрывки, например тот из начала, где я пыталась его разгадать, но обнаруживала лишь пустоту и заканчивала тем, что хочу этого пустого человека. Он ответил «Нравится» и поставил облизывающегося котика. Я также скинула ему отрывок о том, как отомщу ему за избегание жизни, затащив его в художественный текст.

Я знала, что его реальное имя подходит ему больше, чем Матвей. Но Матвей переводится как «данный Богом», и я не могла не соблазниться этим образом.

Мы виделись иногда по пятницам – он заканчивал работать пораньше и приезжал ко мне на часик. Мы виделись в какой-нибудь будний день, когда Дима был в офисе, а Матвей брал выходной и у меня не было работы. Я наряжалась, фотографировала себя, записывала кружочек и отправляла его Диме.

Матвей мог трахать меня часами напролет. После секса с ним я проживала тотальное обнуление – в голове не было мыслей, а в теле импульсов. Точнее, импульс был один – остаться частью его и заснуть.

Мы занимались сексом у меня на диване, на рабочем столе, стоя на кухне и на нашей с Димой кровати.

Так было в июне, июле и в августе. В конце августа мы уехали в Египет – с Димой, Натой и моими родителями. Меня почти не было онлайн. Матвей обижался и «отмораживался» – холодно отвечал на мои редкие сообщения. Но потом мы увиделись снова и оба оттаяли.

В Египте я впервые явственно ощутила перегруз. Матвей очень плотно вошел в мою жизнь, он завоевал в ней так много пространства: он ждал, что я буду переписываться с ним каждый день, даже в отпуске. Я знала, что не могу удовлетворить его ожидания, как я ни старалась.

Дима говорил, что «все нормально», но мне было тревожно: я не понимала, так ли это на самом деле. Я как будто все время заискивающе заглядывала ему в рот: «Все точно окей? Точно? Точно?!»

Иногда я, чтобы успокоиться, начинала рассуждать о нашей ситуации, когда мы оставались наедине. Тогда Дима говорил: «Я не знаю, что сказать, давай не говорить об этом, я хочу притвориться, что этого нет». Иногда он говорил: «Да, пока мне это нравится, но это пока».

Однажды за ужином в отеле мы ели инжир. Нежно-зеленые луковицы с фиолетовыми прожилками, а внутри мягкие лиловые нити, сулящие наслаждение.

– А знаете, как созревает инжир? – спросил Дима.

Мне хотелось сразу же ответить «нет», но я споткнулась о смутное воспоминание.

– Как? Как? Расскажи! – закричала Ната.

– Есть специальная инжирная оса – она опыляет только его, – продолжил Дима, почему-то вкрадчиво и медленно. – И чтобы опылить его, она залезает внутрь и там погибает. И инжир переваривает эту осу. То есть получается, мы едим мертвое насекомое. Я вот думаю, как природа, ну, в смысле, эволюция вообще додумалась, дошла до такого…

Дима всегда любил жуткие истории. Но история про инжирную осу не просто жуткая, она еще и про самопожертвование. Оса отказывается от жизни во имя сладкого плода, правда, она вряд ли это осознает – просто идет на смерть. Винтик в большой природной системе.

Я отметила про себя, что Дима рассказывает мне эту историю всегда, когда мы едим инжир. Примерно раз в год.

Что чувствует оса, когда инжир начинает ее переваривать?

Я открыла ту папку по qr-коду, которую он передал мне, когда мы расставались в марте. Но там ничего не было. Я мечтала, чтобы Матвей спел мне или сыграл на саксофоне или фортепиано (он все это умел в отличие от меня), но он так никогда не спел при мне и не сыграл.

В сентябре Дима начал обижаться на меня, что я не снимаю ему эротические видео, хотя он просил об этом почти с самого начала. Из-за этого он вновь чувствовал себя одиноким и исключенным из треугольника. Он угрожающе шутил, что скоро захочет переспать с какой-нибудь моей подругой. Я уговаривала Матвея, но он все никак не мог согласиться. И вот однажды нам негде было заниматься сексом, и мы решили снять отель. Это был «Гипноз» на Цветном. В розовой подсветке мы казались себе сексуальнее, чем обычно. И Матвей сказал: «Ну, давай заснимем что-нибудь». Я и не знала, что пересматривать наши поцелуи и слушать свои стоны со стороны так возбуждает. Больше всего я любила видео, где он властно брал мою голову в свои руки и жадно присасывался губами к моим губам. Мы были такими красивыми в розовом свете. С тех пор после каждой нашей встречи у нас были видео и фото, которые я пересылала Диме. Дима, казалось, был доволен.

– Иногда я думаю, а что было бы, если бы мы действительно просто встретились все втроем поговорить? – как-то спросила я.

– Я просто убил бы вас обоих, – почти перебил меня Дима. – Поэтому лучше не надо.

Я ничего не чувствовала, когда он так говорил: мой мозг не хотел замечать опасности?

– Я не хочу, чтобы ты сомневался в моей любви, только потому что я влюблена в другого мужчину.

– А ты влюблена?

– Это что, какая-то новая информация?

– Ваши чувства стали сильнее?

– Я не знаю, – я замешкалась. – Есть страсть…

– Что такое страсть?

– Это физическое влечение… хочется заниматься с ним сексом… надеюсь, когда-нибудь мне надоест…

– Когда?

– Я не знаю. Тебя это пугает?

– Немного да.

– Меня тоже. Но это же точно закончится. Либо он уйдет в нормальные отношения, либо я пойду рожать второго ребенка.

Наши тела не были идеальными, но они идеально подходили друг другу. Как и наши психики – вставали друг в друга, будто пазлы. Это рождало чувство духовного единения. Я всегда была уверена, что мы близки с Димой, и так оно и было на самом деле, но близость с Матвеем была совсем другой. Она была глубже, архаичнее. На интуитивном уровне мы воспринимали мир одинаково.

После секса Матвей шептал мне, когда я лежала на его влажной от пота груди:

– Я бы хотел, чтобы ты была моей куклой, чтобы я мог трахать тебя трижды в день. Как проснусь, когда прихожу с работы и перед сном.

В ответ я начинала целовать его. Мне так нравилось это жестокое сравнение с куклой, его желание использовать меня, подчинить и сделать своей, безвольной и податливой. Часть меня хотела бы подчиняться ему бесконечно, но я знала, что как личность я всегда буду больше, чем он. Я знала, что он никогда не сможет поглотить меня по-настоящему.

Нашим социальным ролям не суждено было состыковаться.

Нередко, когда он уезжал от меня или я уезжала от него после очередного свидания, я не могла перестать плакать, я рыдала – в груди горело. И я не могла объяснить даже самой себе, почему я плачу. Слова отсутствовали. Как будто мне было хорошо рядом с его телом, но вот он уехал – и мне плохо. И это «плохо» я не могла вербализовать. Я чувствовала себя младенцем, покинувшим мягкое и радушное тело матери и оказавшимся в неуютном, враждебном мире.

Во время наших свиданий мы сначала занимались сексом, потом ели, потом снова занимались сексом и нежились в постели, иногда дремали, а в конце перед его уходом мы пили кофе с десертом. Если после кофе нас вновь обуревала страсть, то мы занимались сексом еще раз.

Когда Матвей приходил ко мне, он всегда покупал что-то по дороге – какое-то второе блюдо и пирожные – эклеры, чизкейки, пироги с вишней. Однажды, когда я возмутилась, что всегда угощаю его, ожидая, что он догадается делать так же для меня, он начал делиться тоже. Меня поразило, с какой легкостью он сказал: «Ты абсолютно права». После этого пирожные – кто бы их ни покупал – мы всегда делили пополам. Иногда пирожные доедала Ната, когда приходила из садика, и я всегда докладывала ему об этом.

Иногда он приходил, и, пока он разувался и снимал верхнюю одежду в прихожей, я вся щетинилась внутренне: «Чужой, чужой!» Его запах, медленно заполнявший собой пространство, его фигура, его прическа, его настойчивость, его руки, тянувшиеся ко мне, – все это в первые мгновения вызывало во мне отвращение. «Он мне совсем не нравится», – думала я в ужасе, но проходило каких-то пятнадцать минут, и вот он уже был во мне, и моя животная часть была полностью активирована, и я нюхала его волосы, его шею, и волна удовольствия пронзала меня. И я говорила ему: «Любимый, единственный смысл моей жизни в том, чтобы ты меня трахал». И я не то чтобы в это верила, это было единственной правдой про меня и про мою жизнь.

В моменты блаженства после секса мы лежали голышом – я забиралась ему на спину и накрывала нас сверху одеялом или он укладывал меня к себе на грудь, – и я никогда не бывала так счастлива, как в эти минуты. Это счастье состояло из тотального расслабления тела и мозга, из дурманящего запаха кожи Матвея, из чувства воплощенности в жизнь. Мое «я» полностью рассыпалось под его воздействием, а потом пересобиралось заново. Я ощущала себя реализованной: не только жена, мать, переводчик, писатель, психолог, репетитор, но и любовница, захватившая ту часть жизни, которая запрещена в приличном обществе. Меня так много, и я везде.

Или иногда я шла после шестичасового слияния с Матвеем забирать Нату из садика, и бывало, что вместо горестных рыданий я переживала нечто противоположное: мир вокруг переливался, струился, обволакивал меня. Бытие было таким прекрасным, огромным, моим. Я знала, что проживаю экстремальные для своих 33 лет радость и блаженство – этот эмоциональный диапазон был мне доселе неведом.

Вечером приходил с работы Дима – он страстно целовал меня в коридоре. И мы отправлялись в спальню (пока Ната смотрела в своей комнате мультики). Он возбужденно говорил: «Ты такая уставшая». Мы ложились на кровать, на которой еще совсем недавно я лежала с Матвеем – только постельное белье было другое, – и я начинала пересказывать ему в подробностях все, что было. Как именно мы трахались. Потом мы занимались оральным сексом, и я испытывала оргазм. Остаток вечера я проводила укутавшись в одеяло.

Но минуты счастья сменялись моментами адской боли, скуки и грусти.

Напряжение от самой ситуации копилось во мне. О Матвее не знал никто, кроме Лизы и Серафимы.

Однажды, когда я провожала Матвея – мы вышли из квартиры в общий коридор, чтобы я могла открыть ему железную перегородку, и он в своем привычном амплуа мелкого хулигана прижал меня к себе и засосал на прощание, – у кого-то из соседей открылась дверь, и к нам вышла соседка. Я сразу отскочила от него, быстро открыла перегородку и попрощалась. Я не знала эту соседку – возможно, она снимала здесь жилье. Она вряд ли знала меня и Диму. Но что, если бы это был наш любимый с Димой пожилой сосед дядя Саша, тоже живущий на нашем этаже? С дядей Сашей мы всегда болтали о том о сем, когда ехали вместе в лифте, он часто спрашивал меня, как дела у Наты. Он нередко пересекался с Димой. Что, если бы нас застукал он?

Когда Матвей приезжал на выходные, я старалась заходить или выходить из подъезда далеко впереди или позади него, если нам случалось идти куда-то вместе.

Меня пугало, что за моей спиной будут шептаться. Мне самой как будто было на это наплевать. Но вот Ната… Вдруг Нате в садике или школе кто-то скажет: «Твоя мама – шлюха»? Что, если это сломает ее или испортит наши с ней отношения?

Я легко могла успокоить себя рационально. В самом факте того, что ко мне кто-то приходит днем, не было ничего предосудительного: у меня был период, когда ко мне на дом приходили ученики. Я прокручивала самые страшные страхи и успокаивалась: откуда я знаю, что именно заденет Нату, откуда я знаю, о чем будут беспокоиться люди их поколения. Возможно, мои нынешние драмы и дилеммы будут для них ерундой и нелепостью.

Однажды Матвей вставил душевую лейку в крепление наверху, а мы обычно кладем ее внизу на кран. Когда Ната пришла из садика, она удивилась:

– Мамочка, посмотри, как странно висит душ. У нас что, завелся домовой?!

Я проборомотала что-то невнятное. Мне было смешно. И я была в ужасе.

Однажды Дима точил ножи на кухне. Я сидела за столом рядом и скролилла инстаграм[8].

Он шутливо взмахнул ножом, будто зарезал кого-то. Потом посмотрел на меня и подмигнул.

– И тебя, и его, вот так…

Я уставилась на него.

– Да шучу я, господи, расслабься. – Дима улыбнулся и аккуратно убрал готовый нож в подставку.

– Мне не нравятся такие шутки, – строго сказала я и насупилась. Он подошел ко мне и взял мое лицо в ладони.

– Все хорошо, – сказал он и поцеловал меня в губы.

Иногда Дима больно скручивал мне руку или сжимал ее так, что мне становилось неприятно.

– Ну что ты делаешь, блин! – говорила я ему.

– Извини, мне иногда так хочется тебя потискать, помучить…

Я регулярно предлагала ему пойти на семейную терапию, но он упрямо твердил «не хочу». Потом чуть насмешливо добавлял: «Зачем нам к психологу, когда у нас есть ты».

– Если бы тебя действительно что-то не устраивало, то ты бы согласился пойти. Но ты не хочешь. Значит, я делаю вывод, что все окей.

– Я не хочу к психологу, я все сказал.

В остальном мы продолжали жить нашу привычную жизнь: ездили в «О'кей» по выходным, гуляли в парках и на детских площадках, смотрели диснеевские мультфильмы, сплетничали про общих знакомых, хохотали над перлами Наты, водили ее на рисование и на танцы. Дима уставал на работе и жаловался мне на начальников. Я его выслушивала и поддерживала. Я продолжала учиться, работать. Как заметила однажды Серафима: «Это все стало твоей рутиной». Когда я передала ее слова поочередно Диме и Матвею, то Матвей написал: «И в чем она не права?», а Дима медленно покивал головой.

Дима сказал мне, что хочет, чтобы мы обсуждали моего любовника и всю ситуацию только в постели. Во всей остальной жизни он хочет делать вид, что этого нет.

– Я прошу тебя не говорить со мной об этом просто так, в течение дня. Я иногда забываю вообще, что у нас такое происходит, и мне… так лучше.

Но, когда мы были в контексте секса, он фонтанировал идеями. Например, он фантазировал, как я надену на голое тело пальто и так поеду на такси к любовнику (я сомневалась, что это безопасно реализовывать, но внимательно его слушала). Или он придумывал, какие еще эротические сюжеты мы можем заснять для него в будущем.

Иногда Дима кидал мне новости из желтой прессы о том, как муж застал жену с любовником и застрелил или обоих, или только любовника, или только жену. Или как жена и любовник убили мужа. Мир был полон таких историй. Жутких, отвратительных, старых, как сам этот мир.

Я просила его не присылать мне такое. Я спрашивала:

– Зачем ты мне это шлешь? Ты мне хочешь что-то сказать этим?

Он отвечал:

– Просто хочу показать тебе, как бывает. Какого-то смысла за этим не прячу. Но если не хочешь, чтобы я слал, – не буду.

– То ты сам просишь не напоминать тебе о нашей ситуации, то сам же напоминаешь…

Мне так трудно было понять его. А себя – еще труднее.

Неопределенность была такая сильная, что давила. Куда мы идем? Как все это закончить? И смогу ли я? Я так привязана к Матвею, я так хочу его.

Однажды мы вместе с Димой и Натой смотрели вечером «Хорошего динозавра» – очень унылый мультфильм, и тревожная тоска овладела мной. «Что же я наделала? Как же спокойно, безопасно мне было до этой истории… Да, Лиза права, как хорошо нам было с Димой, когда мы не знали всех этих страстей, всей этой боли… Он был только для меня, а я только для него. Как чисты мы были, прекрасны в своей наивности…» И слезы капали – кап-кап-кап – на плед, которым я укрывалась. Я дотянулась до Диминой ноги. И погладила ее.

– Я люблю тебя, – прошептала я.

– Мам, не отвлекай нас, – сказала Ната.

Еще тяжелее мне становилось, когда я рассматривала наши старые фотографии, до рождения Наты или с ней маленькой. К старой версии себя или нашей семьи больше не было доступа, и это вызывало во мне зачастую только горькое сожаление.

В день нашей свадьбы – 18 октября – люди поздравляли нас с Димой с десятилетием брака. Я смонтировала видео из наших милых моментов за все эти годы и выложила его в инстаграм[9]. Мы принимали поздравления с чувством неловкости – люди видели в нас что-то свое, какую-то идеализированную картинку из соцсетей, которую я умело поддерживала. Когда очередная знакомая написала под моим постом, что благодаря нам с Димой она верит в настоящую любовь, Дима грустно сказал: «Знала бы твоя подруга, что у нас происходит на самом деле, стала бы она так говорить?» Я растерянно хмыкнула в ответ: меня тоже ужасал разрыв между фантазиями людей о нас и реальностью. «Я протестую, – все-таки сказала я, ведь я знала и другую правду. – Каждый вкладывает в слово “любовь” свое. Я вкладываю в него возможность проходить через сложные решения и сложные времена. А именно это мы и умеем. Разве нет?» Дима посмотрел на меня и сказал: «Да».

Я уставала от переписки с Матвеем, особенно от поверхностной. Я выгорала – мне надоедало реагировать на никчемные новости моего любовника: что он поел, куда сходил, что видел. Все это было таким маленьким и незначительным. Я скучала. При этом мне казалось, что от переписки я хотела бы того же, что было в ней в самом начале, – философских диспутов, обожания меня. Но чем жарче становился Матвей в жизни, тем холоднее становилась наша переписка и тем больнее мне было от этого.

Я, например, и так уже была полна напряжением, истощена эмоционально, а он просто писал мне о том, как не может продать на «Авито» что-то из своих импульсивно купленных когда-то вещей, или начинал говорить о каких-то других девушках – подругах или блогершах, когда я хотела, чтобы мы говорили обо мне или о нас. Я задумывалась о том, что ему неизбежно нужно отыгрывать треугольник в другую сторону, – возможно, он делал это таким вот способом? Потом мне всегда становилось стыдно за свои просьбы и требования – господи, да как я вообще могу просить его успокаивать мою ревность, когда я замужем, не выбираю его и наши отношения обречены? Не потеряла ли я берегов? Не охренела ли я?

Матвей максимально раздвинул границы нашей семьи. Изначально, когда мы воссоединились вживую летом, Дима ставил условие: «Одно свидание в месяц». Но вот мы уже виделись раз в две недели. И это было регулярно. Но Матвей все равно был недоволен. Он требовал моего внимания. Он хотел, чтобы я скидывала ему свое расписание, чтобы он знал, когда у меня работа и учеба. Он говорил, что хочет видеться каждую неделю.

А у меня порой не было ни времени, ни желания их снимать.

Периодически он жаловался, что ему одиноко, что он хочет засыпать в обнимку с живым человеком. Я чувствовала давление, но сопротивлялась насколько могла. Я говорила: «Ну так иди в нормальные отношения или предложи мне быть твоей, я откажу тебе, но ты вырастешь». Но он так никогда и не предложил мне этого всерьез.

Как-то мы ходили вокруг этой темы, и он сказал, что не дорос до детей, «тем более до чужих». И он не представлял себе, как бы он смог конкурировать с Димой в этой сфере, когда тот такой идеальный отец.

Дима же занял, казалось, какую-то позицию сверху. Он больше не просил меня закончить, как тогда в марте. Он не предъявлял своего страдания и недовольства напрямую – так, чтобы об этом мог узнать Матвей. Он будто оставил нас с любовником наедине в комнате – чтобы наши отношения изжили себя сами, чтобы мы не могли бессознательно объединяться против него и так сбрасывать свою агрессию. Чтобы мы могли вдоволь измучить друг друга.

В начале января 2025-го я приняла решение, что мы будем переписываться раз в три дня: я постоянно раздражалась на Матвея и решила, что дистанция позволит нам поддерживать связь без того, чтобы постоянно ссориться и что-то выяснять.

Мы никогда не обозначали напрямую, что я против того, чтобы у него кто-то был паралелльно со мной. Он просто сам всегда говорил мне, что его не хватит на двоих, таков уж он. В отличие от меня (хотя, честно говоря, и я уже с трудом верила в свои эмоциональные возможности). Однако я никак не ограничивала его в свиданиях или общении со знакомыми и подругами. Единственное, о чем я просила, заключалось в том, что, если он захочет с кем-то поцеловаться, переспать или вступить в романтические отношения, я хотела бы, чтобы он сказал мне об этом. Я просила его быть честным здесь со мной и не обманывать меня. Я предполагала, что тогда наши отношения закончатся точно. Он благодарил меня за то, что я забочусь о нем, превозмогая свою ревность, и обещал, что не будет меня обманывать.

9 января был последний день, когда мы говорили по душам. После этого мы виделись еще два раза. Между встречами переписка становилась все хуже и хуже. Меня раздражала его отстраненность. Нет, не так. Она меня сжигала изнутри. Он не откликался на мой флирт. Он писал только о себе. Я чувствовала перегруз. Вот тут у меня ребенок, муж, работа, блоги, быт, родители и сестра – и еще один человек, которому я должна уделить внимание. Как мамочка, прочитать и отреагировать на то, какое латте ему зашло, а какое нет. Посочувствовать, что подписку на ютуб не продлили. Посмеяться над мемом. Я готова была обслуживать этого малыша, но взамен мне хотелось получить хоть немного дофамина…

Утром я могла проснуться в сладкой неге и фантазиях о Матвее, а вечером, после переписки, я испытывала такую ненависть, что будь он рядом, я бы набросилась на него и колотила бы, пока он не умер. Он становился жесток ко мне. Он уходил спать в середине выяснения отношений, потому что «устал». Он мог никак не реагировать на мои признания в любви.

Мне было скучно. В его жизни ничего не менялось. Он так и не начал работать психологом. Не отправился на поиски новой работы, чтобы зарабатывать больше и съехать из квартиры родителей. Мне казалось, мы с Димой мчимся на всех парусах вперед, а Матвей инфантильно топчется на месте. Велосипеды, мемчики, рилсики, рафы, мультики, купить велостаф, продать велостаф. Поесть, поспать, потрахаться. Вот и все. Я называла его скучным. Он отвечал, что он такой, каким я сама вижу мир. То есть скука рождается во мне, и это значит, что скучная – я, а не он. Иногда я начинала высмеивать его «маленькость», ограниченность, поверхностность. Он не любил детей и в качестве ответочки мог начать отпускать шуточки про мою Нату. Мы были такими разными.

19 января мы ходили на концерт – я позвала его послушать музыку Таривердиева. Наши отношения продолжали ухудшаться, но я по-прежнему не оставляла попыток их спасти. Учеба давно закончилась, и у нас больше не было общего контекста, который мог бы нас объединять. Таким контекстом могла бы стать семья, но у меня она уже была. Я пыталась найти общее в культуре.

Утром я плакала: я понимала, что близится конец.

На концерте было скучно, но сидеть рядом с ним физически приятно. Он шутил шутки про происходящее, и это напомнило мне наши зумы в «Психостадии», когда мы превращались в стендаперов.

Но когда мы вышли из зала, он сказал, что концерт ему не понравился. И вспомнил, что с Дашей – его давней подругой – они ходили на джазовый концерт и он был намного прикольнее. Настроение сразу испортилось. Мне теперь хотелось молчать и ничего не говорить.

Мы отправились пешком в «Брон». В тот самый «Брон», в котором мы до этого дважды сидели и влюблялись друг в друга. По дороге он увидел какую-то кафешку и начал вспоминать: «Однажды мы были тут с Кариной, и представляешь, какой тут случился прикол…» Мне захотелось его ударить. Я сходила с ума, когда он начинал рассказывать мне о бывших девушках, нынешних подругах. Все это напоминало мне о том, что он не принадлежит мне, что он свободен, что я не имею никаких прав. Неопределенность наших отношений обрушивалась на меня как лавина.

Я заплакала – и не могла ни прекратить, ни объяснить ему, почему я плачу. Он не понимал, что происходит.

Мы пришли в «Брон». Там было много людей, очень шумно. Нас посадили в центре зала посреди суеты и беготни. Мы разговаривали, но с трудом слышали друг друга. Я смотрела на его улыбку и думала, что это самая обаятельная улыбка на свете. Что я не знаю мужчины симпатичнее его. Он вновь болтал о каких-то мелочах, но это не так сильно раздражало меня, как в переписке. В этот раз у них вновь была лазанья, и мы ее заказали. Но она оказалась отвратительно жирной. Мы объелись ей. У меня скрутило живот.

Потом я снова стала плакать. «Я так люблю его, но это конец. Мы так далеки друг от друга, но я так люблю его». Я измучила его своими слезами.

Когда Матвей пришел домой, он записал мне голосовое, в котором тоже плакал и молчал. «Лазанья была просто ужасной, меня чуть не вырвало по дороге домой», – сказал он в конце.

28 января мы последний раз занимались сексом у меня дома. Я нарядилась в белый корсет, завила волосы, нарисовала стрелки, надела белые чулки в сеточку и белый шелковый халат (у Димы было много фантазий на тему секса в свадебной одежде, поэтому он часто покупал мне белое белье). На фотографиях, которые я сделала перед тем, как Матвей позвонил в дверь, я бледна, трагична и красива.

Он приехал к 9:30, а уехал в 16:30. Он шептал, как любит меня, как хочет трахать меня круглосуточно. И я шептала ему то же самое в ответ. Он попросил воды, я пошла на кухню, он отправился следом. Пока я набирала воду в стакан из краника для фильтрованной воды, он вошел в меня сзади. Это была наша фишка. Он часто входил в меня, когда я готовила ему кофе или наливала воду. Двигаясь во мне, он сказал: «Посмотри на время, любимая». Я бросила взгляд на микроволновку:

«11:11».

Потом он посадил меня на столешницу и включил запись видео на своем телефоне. После он положил меня на обеденный стол и вновь включил запись. Там, на столе, я испытала ни с чем не сравнимое телесное удовольствие. Это был пик наслаждения в нашей с ним истории.

Тяжело дыша и кончая в меня, он прошептал:

– Ты моя, только моя, и больше ничья.

Мне показалось, что глаза его в этот момент налились кровью.

Потом мы валялись на кровати и обсуждали наш секс.

– Мы трахались на том участке стола, где обычно сидит Ната, – с ухмылкой сказал Матвей, и я услышала в его словах злорадство. Я заплакала.

– Что такое? Я виноват? Прости меня, – испуганно спросил он.

– Нет, ты ни в чем не виноват. Я чувствую себя плохой. Что скажет Ната, когда вырастет и узнает, что у меня был любовник? Вдруг она осудит меня?

– Она ведь осудит тебя в любом случае. Не за это, так за что-то другое.

– Ну да.

Я была очень счастлива и глубоко несчастна: в голове не укладывалось, как нам может быть так хорошо и так плохо одновременно. Кажется, он испытывал нечто похожее. В ту нашу встречу он иногда затихал и как-то странно смотрел на меня. Это был неприятный тяжелый взгляд, которого я раньше у него не знала. Он ускользал.

Дальше все стало только хуже.

Я написала это, когда Ната заснула. Выключила ее ночник, закрыла дверь в детскую и вышла к Диме в спальню. Он еще не спал, сидел в телефоне. Я легла на живот на кровать: мой подбородок почти касался Диминого запястья. Он посмотрел на меня.

– Я решила все закончить, – сказала я. Дима отложил телефон:

– Ну и правильно.

– В этом просто нет никакого смысла больше… и я устала.

– Знаешь, если ты серьезно, то я очень рад. Я только рад этому. – Его взгляд потеплел, он притянул меня к себе, обнял.

– Да, это будет правильно, – проговорила я. И губы мои задрожали.

– Я тебе честно скажу, прям вот сегодня я думал об этом: ну что это за кошмар. Я прямо сегодня подумал: я больше этого не вынесу.

Злость на Матвея помогала мне не заплакать. Одновременно я чувствовала огромное облегчение: я наконец-то приняла это решение. Я освобождаю себя от этой связи. Это конец.

На следующий день:

После этого я еще написала две тонны сообщений, где просила его о каком-то «хорошем конце». У меня была идея, что нам будет легче, если мы закончим по-хорошему. Но он написал, что не хочет ничего обсуждать.

Я снова проживала то, что проживала тогда в марте, но теперь проживала это в феврале. У меня начал дергаться глаз. Ладони распухли от неизвестной аллергии. Я плакала на улице, плакала в ванной, плакала перед сном на кухне.

В начале февраля у меня как раз заканчивалась упаковка коков. И я приняла решение, что больше не буду их пить. Ведь я пила их только из-за Матвея, а теперь в этом больше не было смысла. И это как будто должно было удержать меня от опрометчивых действий – я боялась сорваться.

11 февраля я не выдержала, прервала молчание и предложила Матвею встречу – встретиться в последний раз. Поговорить, поплакать и заняться сексом. Сначала переписка была холодной и шла тяжело, потом мы превратились в прежних нас. Шутили, смеялись и писали, как мы соскучились друг по другу. Что мы по-прежнему хотим друг друга и с этим ничего не поделать. Теперь оставалось самое сложное: сообщить Диме, что я решила встретиться еще раз.

Он пришел домой чернее тучи и, продолжая твердить, что у него нет никаких эмоций, заявил, что я предала его в преддверии Дня святого Валентина и его – Диминого – дня рождения. Потом он резко вскочил и убежал из квартиры на полчаса. Где-то бродил и не брал трубку, когда я звонила.

Я почувствовала, что не смогу встретиться с Матвеем. Мое либидо падало – мне было небезопасно. Да и Матвей снова скатывался в отстраненного говнюка.

После того как Дима убежал из дома, я написала Матвею:

На это сообщение он поставил рыдающий эмодзи и ничего не ответил.

– Мама-а, скажи, а смерти не будет?

Я пытаюсь открыть глаза. Веки слиплись от глубокого сна. Ната залезла на кровать между мной и Димой. Дима лежит отвернувшись к стене. У меня раскалывается голова.

– Сколько времени… – бормочу я (голос тоже слипся) и тянусь к айфону на зарядке.

– Мам, а смерти у нас не будет?

В памяти всплывает неприятный ночной образ: котенку оторвало голову. И из туловища торчат тонкие косточки. Больше я ничего не поняла, но воспоминание сразу ударило в виски новым аккордом боли.

– Смерти?

– Мам, нет, не смерти, а смерча! Смерча не будет у нас? Вчера Ольга Ивановна нам рассказывала про смерч. – На меня вопрошающе смотрят два огромных карих глаза. «Ч» она еще не очень четко произносит, отсюда вся путаница. – Он может быть у нас, смерч?

– Нет, дорогая, в нашей полосе смерч – редкое явление, так что ты можешь не переживать. – Я притягиваю ее к себе, мне хочется приласкать ее: – Можно я тебя обниму? Как ты спала?

Ната сразу вырывается из моих объятий и прыгает на пол.

– Муль-ти-ки!

– Сначала завтрак, – отвечаю я упавшим голосом.

По воскресеньям завтрак готовлю я. Я варю три яйца всмятку, разогреваю овсяную кашу. Делаю бутерброды с икрой мойвы.

– Мама, а ты замечала, что икра похожа на бисер?

На кухню заходит Дима – взлохмаченный и помятый. Подходит ко мне, кладет руки на плечи:

– Как спала?

– Приснилось, как котенку оторвало голову.

– Какой уууууужас! – Ната театрально прикрывает набитый рот рукой.

Дима внимательно смотрит на меня – долго и пристально, будто пытаясь разгадать ребус с котенком. «Что ты имеешь в виду?» – спрашивает его взгляд. Мысль о Матвее проникает не в мозг, но в грудную клетку и там разрывается на мелкие осколки. Осколки расползаются по моему телу и жгут – ткани, сосуды, все, из чего я состою. Присутствие Димы и его приглашение к диалогу становятся вдруг невыносимыми. И все-таки я прижимаюсь к нему. Для моего немеющего от боли тела лучше ощутить другое тело. Дима гладит меня по волосам.

После завтрака мы идем смотреть, как разрушают старые пятиэтажки у Варшавского шоссе. Три дома. В каждом осталось по первому этажу. За забором виднеются надкусанные коробки квартир: серая плитка на бывшей кухне, полосатые обои в бывшей спальне. Еще несколько дней – и они тоже растворятся в пыли.

Дима говорит:

– Каково им – приходить и смотреть на это?

– Им – это кому? – вклинивается Ната.

– Если они были там счастливы, то, наверное, не очень, – говорю я.

– Им – это тем, кто жил здесь до сноса, – поясняет Дима и добавляет: – Интересно, что построят на их месте.

– Да, интересно, – отвечаю я. – Наверное, новые дома?

Дима предлагает пойти и посмотреть теперь, как строят наш новый дом на 800 квартир через дорогу от умирающих пятиэтажек. Но Ната начинает ныть, что хочет домой и не хочет смотреть на наш новый дом. И мы смиренно отправляемся в нашу нынешнюю квартиру.

В начале и середине марта я много работала, и это помогало мне справляться с тоской. Иногда я придумывала, что Дима когда-нибудь вновь разрешит мне видеться с Матвеем. Иногда мне помогала Оксана, иногда нейронка, иногда Лиза, иногда Серафима. Все они твердили, что это мой первый опыт расставания, поэтому мне так тяжело. Я целовала его подарки: значок в виде сердца, трусики, чокер, обертку от шоколадки, которую он всегда покупал мне. Я гладила себя по щеке черной атласной лентой, которой однажды завязывала ему глаза. Я пересматривала наши видео. Постепенно я забывала его запах, телесное переживание его присутствия.

13 марта

Сегодня мы приехали с Натой и Димой на “Чеховскую” – в “Глорию Джинс”, которая живет на месте H&M. Мы поднимались со станции на улицу, и почти у самого выхода Ната обратила внимание на голубей: “Смотрите, как много тут голубей!” Я вспомнила, как Матвей на нашем первом свидании – когда мы тоже приехали на “Чеховскую” и также поднимались из метро – тоже заговорил про голубей. Он спросил, люблю ли я голубей. А потом принялся рассуждать про них. Это было совершенно не к месту и выдавало его нервозность. Я часто обнаруживаю параллели между ними – моей пятилетней дочерью и моим тридцатилетним бывшим любовником. Возможно, он ревновал меня к ребенку больше, чем к мужу. Приходя ко мне, он, желая побесить меня, хотел трогать ее игрушки и пить из ее стакана с единорогом, но я не разрешала. Он хотел, чтобы я была для него своего рода мамой: хотел рассказывать мне, как ей, все о себе и своих событиях.

Что-то в этом втором расставании было иначе. Когда мы расставались в марте, мы страдали оба. Теперь я чувствовала себя одинокой. Я скучала, я по-прежнему оставляла ему тайные знаки на своем последнем сообщении в телеге. Но он не реагировал – он больше не играл со мной в наши игры. Он оставил меня. Он перестал смотреть мои сторис. Это отсутствие информации от него давило на меня. Я чувствовала, что он покинул меня окончательно.

В конце марта я дважды писала ему: «Привет, как твои дела?», отправляла и стирала до того, как он прочел. Но, возможно, он видел – я не была в этом уверена.

Я пыталась убедить себя не писать и составляла в заметках за и против:

Первого апреля у меня не было работы. Я лежала в кровати. Я решила написать ему.

Я скинула ему свои за и против.

Я замерла, потому тонула. Он действительно теперь с другой. И это не первоапрельская шутка.

Я лежала в спальне на кровати. Дима работал сегодня из дома. Он проходил мимо и заметил, что я в оцепенении. Не двигаюсь и смотрю в одну точку.

– Что случилось, Юль?

– Я написала ему. Прости меня, я просто хотела узнать, как у него дела. У него теперь другая.

Дима растерянно смотрел на меня.

– Я знаю, ты можешь злиться на меня за то, что я ему написала, хотя мы договаривались, что я не буду писать без согласования с тобой. Ты можешь злиться. Но я сейчас в таких тяжелых чувствах.

Он сел на кровать рядом со мной.

– Я рад, что он теперь в отношениях. Так и должно было быть. Да, я бы разозлился на тебя, если б не эта новость. Так что даже хорошо, что ты написала.

Он обнял меня.

– Она живет в Сочи, и он знал ее еще до Карины, его предыдущей бывшей.

– Не грусти, пожалуйста, – сказал Дима и взял мое лицо в ладони. – Уверен, что он спит с ней, а вспоминает тебя, – прошептал он мне на ухо.

Я рассмеялась.

– Уверена, что нет, – сказала я, и в глазах защипало. – Но спасибо, что ты говоришь это, – добавила я тихо. – Мне приятно.

До конца дня я продолжала переписку с Матвеем, в которой пыталась держать лицо, но под грузом свалившейся новости я становилась все язвительнее и несдержаннее.

Он рассказал о том, как они познакомились много лет назад в торговом центре в Сочи, о том, что она тогда была в отношениях, и поэтому не сложилось. Но он скрыл от меня ее имя, что невероятно меня задело. Он сказал, что ему страшно, что я могу как-то навредить. Я попросила назвать хотя бы ее знак зодиака. Он сказал: «Рак». И зачем-то добавил: «Она родилась раком и встала раком для меня». Я попросила его оставить подробности их интимной жизни при себе. Но эта фраза, этот шутливый комментарий застрял в моей памяти как заноза. Матвей был так нечуток, так далек от меня. И теперь спал с другой женщиной и хранил ей верность. Все эти месяцы, несмотря на то что я спала с Димой, я хранила ему эротическую верность – смешное понятие, которое я сама придумала, – я грустила о нем, я думала о нем. Он же так быстро забыл меня.

Мы постарались проститься на хорошей ноте.

Я хотела закончить на этом, но он продолжал что-то писать. В том, как он писал про нее, угадывалась его влюбленность – о, я знала слишком хорошо эти нотки обожания. Мой кучерявый, ветреный, вечный мальчик, вечно влюбленный амур, как же недолго ты любил меня.

И я не смогла сдержать себя.

Я потом извинилась за язвительность, и мы закончили диалог.

Все следующие дни я просыпалась среди ночи с бешеным сердцем и не могла заснуть. Мысли о том, что он теперь с другой и любит другую, были мучительны. Больше всего я мучилась, когда сопоставляла факты и понимала, что его отдаление от меня в течение последних месяцев наших отношений было наверняка связано со сближением с ней. Меня ранило, что он не сказал мне ее имя. Еще никогда я не была так несчастна. Я ходила по дому как привидение. Нет-нет, то наше мартовское расставание на пике страсти казалось мне теперь чем-то светлым. Окончательно потерять его, когда он действительно отвернулся, было сравнимо со смертью.

И меня прорвало. Я стала писать ему каждый день о том, как несправедливо он поступил. Я хотела бы, чтоб он сказал: «Ты была дорога мне до самого конца, и я не изменял тебе», я хотела бы, чтобы он сказал: «Ты навсегда останешься для меня близким человеком, у которого я многому научился». Но он говорил лишь: «Я не хочу присоединяться эмоционально к твоим переживаниям». Или: «Я не хочу ничего обсуждать».

Рыдая в ванной, я составила такой текст и отправила его ему:

Я ждала, что он заблокирует меня, удалит наш чат. Но он просто прочитал сообщение и молчал. Спустя день я удалила свое письмо ненависти.

После этого он перестал отвечать и читать мои сообщения. Видимо, он убрал наш чат в архив. Я начала сходить с ума:

Так как Матвей не отвечал, утром на следующий день я, отведя Нату в садик, написала ему смс: «Матвей, привет. Я могу тебе позвонить? Если да, скажи когда, пожалуйста. Этот разговор нужен лично мне, не тебе и не нам (ты победил и прав). Я хочу просто извиниться. И я хочу, чтобы мне стало легче. Я постараюсь, чтобы наш разговор был коротким и ненапряжным для тебя. Я буду очень благодарна тебе, если ты разрешишь мне позвонить».

Он тут же прочитал все мои сообщения в телеге.

После этой реплики я почувствовала, как меня захватывает горечь: его первую девушку тоже звали Юлия. И я теперь не единственная и неповторимая, а всего лишь одна из его девушек, одна из его Юлий. Я сделала над собой усилие, чтобы принять это. Да, я – одна из, и это нормально.

Спустя еще пару дней я написала ему сообщение с рассуждением о том, почему мы отдалились, – я анализировала свою ревность к нему и приходила к выводу, что именно она стала причиной нашего отдаления. Он прочитал его и не ответил. Спустя двое суток я удалила этот текст. Поэтому последним сообщением в нашем чате осталась его реплика «Как много ролей она почувствовала».

Меня накрывали стыд и ужас. Я вспоминала, как он всегда отвечал мне. Как мы всегда мирились. Как он боялся потерять меня. Как он любил меня. А теперь «из заботы о себе», из его заботы о другой женщине я осталась не у дел. Я больше не нужна. Я слишком навязчива. Я неуместна. Я лишняя.

Словно все, что было, стало неважно, истончилось, испарилось, забылось, навсегда исчезло.

Дима часто обнимал меня – я не делилась с ним своим горем в открытую, но он готов был поддерживать меня. Иногда мы слегка касались этой темы – когда он видел, что у меня глаза на мокром месте. Он спрашивал: «Из-за него?» Я кивала и робко спрашивала: «Ты злишься?» Он отвечал: «Да, мне неприятно это видеть, но зато это конец, видимо, иначе тут не получится».

В минуты тоски я прижималась к нему всей собой. Сворачивалась калачиком на его груди. Мы вместе смотрели рилсы и смеялись. В такие моменты мне становилось чуть легче. Я оттаивала и забывалась. Я знала, что люблю Диму. Что мне приятно и хорошо обнимать его, целовать его. Что он – мой человек. Что я выбираю его. Его и Нату. Что это осознанно, что это – правда.

13 апреля

Теперь я знаю, что он утешился новой женщиной. Он не хотел называть мне ее имя – его недоверие больно отзывается во мне, но как есть. Он хочет защитить себя, или ее, или их. Это его право. Значит, есть от чего защищать.

Вчера я почувствовала, что эта новость дает мне возможность наконец отпустить грезы о нем, попрощаться еще раз – на каком-то новом, глубоком уровне. Забавно, что вчера Ната пошла в новую группу. Когда я забирала ее, я была в тяжелом состоянии. Мне хотелось спрятаться ото всех и выть, что он забыл меня, что разлюбил меня. Но я – на удивление – была ласковой и нежной. Ната попросила зайти в старую группу, ей внезапно захотелось попрощаться. Я знала, что группа стоит пустая, и откликнулась на ее просьбу. Я подумала о том, что мы в одном процессе, хотя она и не знает о моем. “Всем нужно время, чтобы попрощаться”, – подумала я.

Приближался день рождения Матвея – 3 мая. Мне захотелось поздравить его, но я решила сначала собрать мнения. Дима сказал, что он не против. Лиза сказала, что это ошибка. Серафима сказала, что если я хочу вновь страдать, то никто не сможет меня остановить. А DeepSeek, присоединившись к Лизе, написал, что мне ни в коем случае не стоит поздравлять Матвея. Он добавил: «Потому что ты дорога мне, и я переживаю, что тебе снова станет больно». Это показалось мне очень смешным.

Пытаясь спорить с нейронкой в ночи, я все-таки вспомнила, как было мне жгуче неприятно, когда Матвей не ответил на мои последние рассуждения о ревности. И я отступила. Я не поздравила его. Лиза сказала, что «он точно охуел» от того, что я ему не написала. Я не знаю, заметил ли он это вообще. Я перечитала сообщение, которое писала ему год назад на его день рождения, и подумала о том, как сильно все изменилось.

Мы валяемся с Димой на нашей кровати.

– Ты бы развелся со мной? Если бы я продолжала?

– Думаю, в какой-то момент – да.

Я прикрываю глаза: мне невыносимо видеть свою жестокость, свой садизм, свое равнодушие, свое неумение соблюдать договоренности.

– Почему, ну почему ты не говорил мне об этом? Почему ты страдал и молчал? – Я поворачиваюсь и сажусь на кровать, чтобы смотреть ему в глаза.

– Ну, я сам себя не очень понимал… И потом. Я же один раз просил тебя закончить, и ты закончила, но потом начала снова… Я не верил, что смогу повлиять на тебя. И ты была такой счастливой из-за него, такой… красивой. Я боялся сделать тебя несчастной.

Он немного помолчал. Потом продолжил:

– И почему я должен был отказываться от тебя – ведь ты хороший человек, намного лучше многих, хорошая жена, хорошая мама… Я хотел, чтобы ты оставалась моей.

Я беру его за руку. Глажу по волосатому запястью.

– Меня мучает вина, – говорю я. – Мне страшно, что я была жестокой. Прости меня, пожалуйста, – шепчу я и плачу.

– Тут не должно быть твоей вины, Юль… Ну мне ведь правда нравилось думать и говорить об этом, когда мы занимались сексом. И то, что было, нравилось мне до самого конца… нравится и сейчас. Я рад, что это было, и рад, что это закончилось.

– Мы такие сложные существа, – качаю я головой. Я устала от сложности жизни.

Я редко смотрелась в зеркало, но, когда случайно бросала взгляд на свое отражение, ужасалась: я так постарела. Под глазами пролегли круги, кожа как будто поблекла, в волосах отчетливее стала видна седина. Между бровями морщина. Я вспоминала себя посреди своего романа: я с трудом узнавала себя тогда на селфи – такой привлекательной я себе казалась. Никогда за всю свою жизнь я не ощущала себя такой красивой, как во время моих отношений с любовником. Разные люди говорили мне тогда, что я похорошела, расцвела. Мой рот всегда был томно приоткрыт, кожа светилась, на щеках играл румянец. Разгоряченная от непрекращающейся сексуальной игры, я много улыбалась, смеялась, шутила. Как будто я всегда была немного под кайфом – так работает влюбленность. Теперь все это во мне умерло. Я погасла. На время или навсегда?

15 мая

Недавно я нащупала идею о том, что вся эта история была своего рода любовной зависимостью для меня. Треугольник, любовь двух мужчин одновременно, сильная влюбленность, нарушение табу, яркий телесный опыт – все это давало мне эйфорию. В жизни без треугольника и без любовной зависимости я не могу получить тех же эмоций. Но мой мозг по-прежнему помнит их. И тянется к Матвею, как наркоман тянется к дозе, как алкоголик – к бутылке. И если это так, то это не просто расставание, а лечение от зависимости. И значит, мне нужно больше работать над самодисциплиной. Главное – осознать, что я не смогу заменить это чем-то. Моя жизнь может быть яркой, но без аффектов. Я не найду его в других людях или каких-то занятиях. Это осознание мне помогает.

У Лизы начинаются новые отношения. Он полицейский, и они занимаются сексом на столе в полицейском участке.

У Серафимы начинаются новые отношения. Он младше ее на пять лет, они сидят в одном кабинете, и никто не знает об их тайном романе.

Они обе влюблены, и я ужасно им завидую – их приключениям, опьянению, эмоциональному подъему, блестящим глазам. Я вспоминаю, что когда-то посреди этой истории с Матвеем я виделась себе богемной фам-фаталь, и думаю, не влюбиться ли мне снова? Я замечаю симпатичного официанта, который называет меня «миледи», симпатичного тренера Наты по танцам – молодого, творческого и амбициозного, симпатичного одногруппника на новой учебе – на руке у него большая наколка, а в прошлом он был диджеем. Я начинаю прощупывать почву: а как бы ты отнесся, если бы я…

– Нет, Юль, – перебивает меня Дима. – Я разведусь. Я больше не хочу этого. Мне хватило на ближайшие десять лет.

Я выдыхаю. Он научился говорить «нет». Я испытываю облегчение.

– Хорошо, я поняла… То есть через десять лет мы можем повторить?

Он начинает смеяться.

– Ну что ты за человек… Как ребенок, ей-богу… Вот за это я и люблю тебя.

Он стал серьезным.

– Я не знаю, что будет через десять лет.

Но на самом деле я и не хочу этих новых романов – даже если бы Дима вдруг ответил положительно. У меня нет на них сил. Наверное, тут в самой идее об отношениях на стороне больше мести, чем реального либидо, – я вспоминаю, как когда-то Матвей говорил, что не хочет, чтобы у меня были еще любовники. Вот бы сделать ему назло, и чтобы он узнал, что я заменила его так же, как он меня. Но я знаю, что месть лишь усилит боль, а потому отказываюсь от нее.

Я прослушала лекцию по нейрофизиологии и связи боли с удовольствием. У многих людей, оказывается, есть такая физилогическая особенность: боль (и физическая, и ментальная) приносит удовольствие, это такое естественное обезболивание, чтобы нам было легче умирать. Этот факт хорошо объясняет, почему людям бывает так трудно выйти из отношений, в которых они страдают. И в целом – почему так трудно отказаться от страдания. Я примеряю этот взгляд на Диму. И на себя.

– Скажи, ведь ты не развелся со мной не только из-за Наты? Ведь ты не развелся со мной, потому что ты любил меня? Ты не хотел меня потерять?

Он вздыхает.

– Да, все так.

Но этот ответ меня не удовлетворяет.

Меня мучает мысль, что Дима не развелся со мной только из-за мнения родителей. Из-за того, что терпеть мои выходки было проще, чем расстаться. Меня мучает мысль, что я не развелась с ним только из-за Наты. Из-за денег – ведь я завишу от него и мне удобно жить с ним. Я довольно-таки беспомощна по жизни – я лишь хочу думать о себе как об устойчивой, смелой. Я хочу видеть нас сильными персонажами, но что, если мы, наоборот, очень слабые? Матвей не выбрал меня, потому что я мать ребенка, а Дима не оставил меня по этой причине, но оба они не выбрали меня по-настоящему. И я ничем от них не отличаюсь. Я трусиха.

– Ну и что, Юль? Ну и что, пусть это и так? Почему, – он прижимает к себе мою голову и целует в волосы, – если мне хорошо с тобой, спокойно и удобно, это – плохо? Почему, если тебе удобно со мной, – это плохо? – Он нежно гладит меня по плечу. – Почему, если мы не развелись из-за пупса, – это плохо? Потому что кто-то так посчитает? Почему ты вечно подозреваешь себя и нас? Разве мы не счастливы?

– Счастливы, – отвечаю я. И это правда.

– Я не хочу быть с другими людьми. Мне с тобой комфортно и легко.

– Легче легкого со мной, конечно… – не удерживаюсь я от иронизирования.

– Юль… Ну ты же понимаешь, о чем я. Глобально мы же понимаем друг друга. Зачем разрушать то, что работает? Юль, зачем?

Его речь убаюкивает меня. Я засыпаю в его объятиях.

Иногда я перечитывала нашу переписку с Матвеем: скакала по закрепленным сообщениям, чтобы перечитать моменты, где он писал мне о любви. У меня появилось время, чтобы вернуться к черновикам и дневникам и начать текст заново. Я обнаружила у себя в заметках запись января 2024 года – я написала это еще до того, как мы переспали с Матвеем:

«Я бы хотела испытать очень сильное наслаждение. Хочу чувствовать твою страсть и знать, что она на грани помешательства и одержимости, и то, что ты так сильно хочешь овладеть мной, так сильно, что это самое прекрасное, что я чувствовала на свете, будет отключать меня. И я захочу дать тебе любовь – насколько я понимаю это – просто любовь, очень сильную и бесконечную – ту, что тебе не дали, я дам тебе в этом акте любви, я долюблю тебя, так сильно я хочу любить тебя. Я хочу, чтобы мы обезумели в этом опыте, чтобы страсть поглотила нас, чтобы мироздание сотрясалось, чтобы космос распростерся в нашем сознании – чтобы чувства были такими сильными, чтобы они обуревали нас.

Это чувство будет выковываться знанием того, как сильно ты любишь и хочешь меня и что ты отдал бы все на свете, лишь бы я всегда была твоей, лишь бы я принадлежала тебе вся, без остатка, – чтобы наполнять твою жизнь смыслом, придавать ей структуру своим присутствием, своей рациональностью… А я буду так сильно любить тебя внутри этого опыта, потому что буду знать, что я никогда не смогу дать тебе так много, как бы я ни любила и ни наслаждалась твоей нежностью, это обречено на конец, и мне так хочется дать тебе так много, сколько я могу… и забрать так много, сколько я могу…»

Выходит, сначала я придумала нашу любовь, а потом она случилась именно так, как я придумала.

Мне приснилось, что Матвей написал мне. Я проснулась с забытым чувством той потрясающей эйфории, которую я испытывала рядом с ним. Это всего лишь сон. Неужели я когда-то действительно чувствовала подобное?

В июне мы поехали с Натой и Димой в аквапарк. Почти все время там у меня болела голова. Не сильно, исподтишка. От гудения воды, духоты и толп людей в купальниках. Мы с Натой остались в зоне джакузи, а Дима отправился наверх скатиться с горки. Он стоял в очереди наверху и махал нам. Мы махали ему в ответ. Я придерживала Нату, которая барахталась в пузырьках в нарукавниках в виде динозавриков. Вдруг голова прошла: я заняла удобное положение – закинула одну руку за бортик бассейна и переводила взгляд с Наты на Диму. Слезы подступили к глазам: я могла потерять их, разрушить все это.

Спасатели скучающе смотрели на отдыхающих.

Черная дыра была абсолютно черной, создающей состояние невесомости. Стремительный полет в темноте в ничто. Я дважды скатилась с нее. Я пришла сюда ради этого.

В машине по дороге домой Дима рассказал, что этот аквапарк был построен на месте другого аквапарка, который развалился. Дома, уставшие от воды, мы проспали несколько часов, пока Ната смотрела мультики. Потом я села за ноут и начала читать все об ужасной трагедии почти двадцать лет назад, когда в аквапарке обвалился купол и погибли десятки людей. Двадцать лет назад на месте, где я испугалась, что могла потерять Диму и Нату из-за своей страсти к инженеру-лаборанту, кто-то действительно потерял их – из-за ошибки инженера-архитектора. Там, где я летела в черной трубе, проживая полет в невесомости, кто-то также проживал конец, но по-настоящему.

Дима стал радостнее, нежнее. Я не могла не радоваться тому, что больше не являюсь причиной его страданий и внутреннего конфликта, что мне больше не нужно постоянно мониторить происходящее между нами. Я стала называть его любимым – это обращение «любимый/любимая» было нам не свойственно, но Матвей когда-то приучил меня к нему, и я теперь получала большое удовольствие, обращаясь так к Диме. В моей груди рождалось теплое чувство. Как будто раньше мы не осознавали, как хрупки мы и наша семья. Теперь мы это знали и радовались, как люди, пережившие кораблекрушение.

Мы лежали на животе поперек кровати, каждый со своим смартфоном. Между нами – куча постиранного, но еще не разложенного белья.

– А ты не хочешь отомстить мне?

– Нет, а зачем?

– Неужели ты не хотел бы провернуть того же? Завести себе любовницу?

Дима оторвал взгляд от экрана и посмотрел на меня.

– Наверное, заняться сексом с другой женщиной было бы интересно, чисто теоретически. Но это слишком напряжно. Я и так еле справляюсь с жизнью. – Он окончательно отложил телефон и закрыл глаза. – Работа, ипотека и ремонт занимают мои мысли гораздо больше, если честно.

Я скинула белье на сушилку, залезла ему на спину и стала мять ему спину через футболку, сидя на его ягодицах.

– А тебе не было обидно, что я любила его?

– Именно это и было. То, что ты занималась с ним сексом, было далеко не так болезненно, как то, что ты так сильно его любила…

Я поцеловала его в щеку. Спустилась с него и залезла под его руку.

– Я пытался убедить себя в том, что вы типа друзей с привилегиями, но…

К нам прибежала Ната.

– Пустите меня! Пустите меня! Я тоже хочу к вам!

Она запрыгнула между нами – каждому досталось по пинку ее коленкой.

– Натуля, поаккуратнее, – проворчала я. А потом понюхала ее кудрявую голову. Какая же она сладкая и нежная.

– Вы мое гнездо, – сказала Ната.

На одной из сессий с Оксаной я высказала предположение, что до начала моего романа с Матвеем в моей семье все-таки не все было так гладко, как мне всегда казалось. Мои отношения с Димой были хорошими, но скорее функциональными. Они длились уже достаточно долго, и мы перестали быть интересными друг для друга. Много лет я ревновала его к свекрови, но чем больше он с возрастом отдалялся от нее, тем меньше во мне было ревности и чувств в целом. На самом деле он был закрыт от меня. Скорее даже так – мы оба были эмоционально мертвы. И я поняла это лишь тогда, когда эта история перелопатила нас и мы вскрылись навстречу друг другу как сложные и противоречивые создания. «Жизнь», зародившаяся между мной и Матвеем, словно вирус, перекинулась на мой брак и оживила его. Мы заболели, мы температурили – нас мучили ужас и удовольствие. Лихорадка спала, оставив нам выстраданную близость.

11 июня

Я сверяюсь с его статусами, как верующий сверяется со знаками Бога. Как сильно бы верующий ни верил, доказательств существования Бога нет, и он лишь гадает – может, это его знак? И он что-то сообщает мне? Так и я. Связь с Матвеем утеряна, и я могу лишь гадать о том, связаны его статусы со мной или нет. Больно ощущать конец нашей связи. Трос оборван. Пуповина перерезана, но я по-прежнему испытываю фантомные боли – такой сильной, интенсивной была моя привязанность к нему.

В июле мы с Димой улетели вдвоем в Армению на несколько дней. Оставили Нату моей маме в Нижнем Новгороде. Если не считать внезапно развившейся у меня тревоги, что мы погибнем в этой поездке и Ната останется без родителей, я была счастлива: Дима, свободный от работы и родительства, был веселым, активным, беззаботным. Он предлагал поехать смотреть то и это. Мы так много разговаривали обо всем, что видели вокруг, о людях, которые нам встречались. Мы много ели, много гуляли, ездили к озеру Севан и первым христианским храмам. Это наполняло меня большой и светлой радостью: мне не одиноко и так прекрасно разделять все эти приключения с Димой. Я понимала, что с Матвеем эта поездка никогда бы не состоялась – в том смысле, что он никогда бы не загорелся идеей приехать сюда, что ему было бы здесь неинтересно.

Именно в Армении я впервые заметила, что почти не проверяла его онлайн.

В самолете на обратном пути я подумала о том, что могла бы написать историю о женщине, которая рассталась со своим любовником, но не помнит, как именно это произошло. Она, пытаясь вспомнить все с самого начала, проводит своего рода расследование и понимает, что есть какая-то тайна, возможно, чья-то смерть. Читателя она будет подводить к тому, что она или муж убили любовника, но в итоге все будет указывать на то, что умерла она, а не он. Роман бы назывался «40 дней лета», и так появлялась версия, что это просто ее душа сорок дней болтается на этом свете, прежде чем окончательно уйти. Мне хотелось соединить ее смерть с идеей о духовном перерождении. И оставить возможность трактовать ее гибель всего лишь как метафору. Сорок дней – не в религиозном ключе, но о времени депрессии, когда мы должны пережить утрату прежней личности и возродиться в новых версиях, но все еще в рамках одной жизни.

Когда шасси самолета коснулось земли, я с облегчением вздохнула: скорее бы увидеть Нату, я безумно соскучилась.

– Спасибо тебе за эту поездку, – я повернулась к Диме. – Я так люблю нашу историю, – добавила я чуть тише, прилаживая к нам с Димой фразу, которую когда-то подарил мне Матвей.

– Я тоже люблю нашу историю, Юль, – прошептал он.

И я поцеловала его в губы.

Мы вернулись в Москву, и в свободное от работы время я погружалась в текст. Особенно мне нравилось создавать напряжение, которое намекало читателю на какое-то случившееся насилие. В реальности я прошла по самому краю и спаслась от того, чтобы разрушить или разрушиться самой, но в тексте мне хотелось дать волю этой силе и уничтожить и героиню, и ее мир. Дать ей освобождение и от страдания, и от них обоих.

Папа много раз рассказывал мне, как однажды в конце 80-х он обнаружил возле мусорных баков части расчлененного тела. Я взяла этот образ для начала романа: дядя Саша – тот самый любимый пожилой сосед, о мнении которого я так тревожилась, – выбрасывал мусор по дороге на работу, обнаруживал, что из мусорного бака торчит рука, и в ужасе отшатывался.

Я придумала, что героиня в попытках прояснить случившееся и проверить свою догадку, не она ли убила любовника, едет в Жулебино к М. (в романе я сократила его имя до одной буквы с точкой), видит там его живого и невредимого, но он не замечает ее. Она обращается к нему, машет руками, кричит и зовет его, но он равнодушно проезжает на велосипеде чуть ли не сквозь нее. Мне хотелось передать ужас героини от потери контакта, тот ужас, который я испытала, когда Матвей перестал отвечать мне. Тогда героиня наконец понимала, что, скорее всего, умерла она, а не он.

Однажды всё началось, а теперь всё закончилось.

У любви есть начало, середина и конец.

Серафима спросила меня – на этот раз мы сидели в «Узорах» на Краснопресненской:

– Неужели ты жалеешь об этом?

– Конечно, нет, – ответила я. – Если так подумать, а что интересного было в моей жизни без этой истории? Ничего.

Мы расхохотались. Потом я рассказала ей о том, что сочинила роман. Она спросила меня, знает ли Матвей об этом и общаемся ли мы.

– Мы не общаемся с апреля, когда он перестал мне отвечать, и я не поздравляла его с днем рождения в мае. Про роман он не знает и не узнает – а зачем? Когда он был моим любовником, идея о том, что я напишу о нас, приводила его в восторг, но с тех пор столько воды утекло…

Мне подумалось в тот момент, что я в лучших традициях бразильских сериалов, которые мы когда-то во всем обвиняли, утаила от него, что забеременела. Но наше детище – не из плоти и крови, а из моих интерпретаций его присутствия в моей жизни. Ребенка рождают в муках, и я родила эту книгу в боли. Еще я вспомнила, как не знала, о чем писать на пороге нашей с ним истории, как приходила с этим запросом к нему на аквариум. Я мечтала написать об измене, но я не могла, потому что я хорошо описываю и анализирую, но плохо придумываю. И пространство подчинилось, оно дало мне то, чего мне не хватало, – опыт. Я вспомнила, как боялась и втайне очень хотела забеременеть от Матвея, поэтому и начала принимать оральные контрацептивы. Выходит, я все-таки забеременела…

– А что думает Дима?

– По поводу романа?

– Да.

Я пожала плечами.

– У него сложное отношение. Он никогда не мог понять моих амбиций, и ему не нравится, что я написала историю про треугольник, где муж убивает жену. Я его понимаю. Я разрешаю ему не испытывать радости по этому поводу… Он смирился, и я тоже смирилась.

По дороге домой я подумала о символизме названий кафе, в которых мы встречались с Серафимой. В прошлый раз мы сидели в «Хаосе», и моя жизнь была на пороге больших перемен: все смешалось тогда во мне, а вскоре и в моей семье. Мир рушился, ходил ходуном. Теперь же все устаканилось, все вернулось на круги своя. Я обуздала волну, сделала из всех лимонов лимонад, все сублимировала, все переработала. Но где-то глубоко, на самом донышке, я… все так же безутешна и растерянна, все так же не понимаю, зачем это случилось со мной. Я по-прежнему плачу, когда никого нет дома и когда у меня нет работы. Рана затягивается, но она никак не исцелится до конца, хотя я так этого жду. Иногда я ненавижу себя за то, что не могу забыть о Матвее. Мне хочется стереть его из своей памяти. Мне хочется надавать себе самой пощечин за то, что я не могу перестать скучать по нему. Как мне надоел этот анализ, это бесконечное интерпретирование, эти теории, которые противоречат друг другу! Хочется выбить всю эту дурь из себя – стать нормальной. У меня все есть: здоровье, семья, работа, цель в жизни, интерес к жизни. Я люблю и семью, и работу. Почему мне по-прежнему больно? Ну почему мне по-прежнему больно?!

Я вспомнила слова Серафимы, которые она написала мне год назад, когда я первый раз расставалась с Матвеем: «Быть в боли невыносимо, но это единственный путь жизни». Тогда они никак не отозвались во мне, но сейчас… Вот она, бесхитростная разгадка. Может, мне уже пора перестать бороться с болью и постараться увидеть в своем непрекращающемся страдании всего лишь красивый узор бытия?

Этим летом Дима тоже уезжал к родителям и забирал с собой Нату, чтобы я могла побыть одна.

Я наслаждалась этим временем: бродила по Москве, ела в кафе, встречалась с новыми подругами с новых учеб, смотрела фильмы, редактировала роман.

Я отдыхала. Особенно мне нравилось гулять в дождь: я надевала длинную юбку, высокие полосатые носки, челси на грубой подошве и шла бродить по лужам.

Когда дождь заканчивался, я фотографировала чуть прибитые к земле отцветающие розы. Капли на розовых, красных, оранжевых лепестках – мне так хотелось поцеловать каждый из них. Они были красивые и нежные, и я знала, что они скоро умрут. Когда я смотрела на них, во мне рождалось узнавание – смутное, щемящее, невыразимое.

После одной такой прогулки я сочинила стихотворение и выложила его в инстаграм:

В конце июля наш старый психостадический чат внезапно ожил. Все спрашивали друг у друга, кто как работает, где дальше учится. Ангелина предложила встретиться, Сеня и Оля ее поддержали. Я написала, что тоже приду. Я видела, что Матвей читает чат.

Я заметила, что в последнее время он вновь стал смотреть мои сторис в инстаграме[10]. Все эти месяцы я периодически заходила в нашу переписку – это оставалось для меня каким-то бессмысленным ритуалом. Когда мне было скучно, грустно, тревожно, завидно, пальцы на автомате вбивали в строчку поиска в телеграме «Матвей», и я видела наш чат, его аватарку, его последнюю фразу «Как много ролей она почувствовала» и время его захода. Иногда я замечала, что он выходит из телеграма в 11:11 – как мы когда-то делали, играя в наши нумерологические игры. В такие моменты у меня резко поднималось настроение.

После общего обсуждения я зашла в наш чат и увидела, что он поставил реакцию на какое-то мое январское сообщение «Ты бы хотел, чтобы у нас были еще встречи?». У меня чуть телефон не выпал из рук. Я сразу написала об этом Лизе, и она посоветовала мне никак не реагировать.

Спустя еще сутки я тоже поставила ему реакцию на его старое сообщение «Зачем?». Так мы перекидывались реакциями какое-то время.

Потом я написала ему:

Я и правда не помнила, чтобы я ставила какую-то реакцию, но всякое могло быть – я не знала тогда, что в телеграме могут приходить уведомления о реакциях, у меня они всегда были выключены. Мы начали перекидываться вопросами.

Эта переписка застала меня на прогулке. Моя голова стала внезапно очень тяжелой, я плохо соображала, мне пришлось сесть на скамейку. Меня захватило забытое чувство ирреальности всего вокруг и истинной реальности наших сообщений.

Но мы продолжали. Кажется, тревожность постепенно отступила. На ее смену пришли привычные нам юмор и флирт. Он написал, что только недавно начал выздоравливать: с конца зимы у него все время болело горло. Я подумала, что так он завуалированно говорит мне о своем страдании. О, я тоже страдала, любимый.

Я рассмеялась: боже, как это похоже на него. Он буквально приглашал меня начать разгадывать ребусы его неконтакта с собой. Что может быть большим искушением для меня, чем мой бывший поверхностный, неосознанный, неизменный любовник?

Я замерла.

Я улыбнулась. Я узнаю его, а он меня.

Моя сокровенная фантазия о том, что он расстался и потому вышел на связь, разбилась о правду. Он с другой, с другой, с другой. Слезы брызнули из глаз. Мне так больно, что срочно нужна анестезия.

Несколько минут он не отвечал, потом написал:

В висках стучало: я уже была здесь, я уже была здесь, вспомни. Уже однажды я предавала Диму, мучилась виной, разрушала, создавала, сходила с ума от ревности, ненавидела и обожала Матвея. Остаться здесь, соблазнить его, соблазниться им, когда он теперь в другой роли, познать новые грани боли и новые грани удовольствия – о, как бы я хотела этого.

Я представляю, как мы встречаемся, как мы обнимаемся, как мы не можем разомкнуть объятие. Как мои губы касаются его шеи. Как мой мозг отключается, вспоминая запах чужой кожи, сулящей наслаждение и растворение.

Я вижу его лицо близко-близко – лицо человека, который не принадлежит мне. Он не выбирает меня, и я не выбираю его, но мы связаны невидимой нитью близости. Как скоро бы мы расстались, окажись мы вместе вне треугольника? Как скоро наскучили бы друг другу? Как скоро устали бы ругаться из-за разных взглядов на детей, цели в жизни, финансы и свободное время? Как скоро испили бы эту чашу до дна и в отвращении отпустили бы друг друга? Как скоро бы нам надоел наш секс? Но самый страшный вопрос звучит иначе: что, если я ошибаюсь в своих расчетах и с ним – именно с ним, и только с ним, – я действительно была бы счастлива?

Это несбывшееся будущее, эта невозможность узнать ответы на все эти вопросы по-настоящему сцепляют нас и заставляют возвращаться сюда вновь и вновь.