Штормбрейкер

Ниша Дж. Тули

Перевод выполнен каналом https://t.me/mousebookagency

Предупреждение о содержании

Послание от «Щита»

Глава 1

Мой жених воняет ногами.

Глава 2

Глава 3

Я выхожу из башни Дома Фиама «А» следом за Тринити и ее родителями, Чедом и Пэрис Робинс. Мистер Робинс работает на «Щит», занимаясь вопросами правительственной безопасности, а миссис Робинс — жена из Общества, такая же, как моя мама.

С ними Эдвард и его мать, Елена Чу. Его отец скончался, когда мы учились в средней школе, и с тех пор миссис Чу с сыном живут на то, что он оставил после себя, и на щедрость «Щита» и Дома Фиама. Ожидается, что после окончания академии Эдвард возьмет на себя заботу о ней.

Все вокруг весело разговаривают, а я поднимаю воротник своего черного шерстяного пальто, выданного в Эмери, стараясь изо всех сил забыть о том, что я здесь единственная, кто пришел в одиночку. Получается не очень.

Ближайшая гондольная пристань находится прямо у парадного входа в наше здание. До нашего пункта назначения на северном конце фермы в Центральном парке — рукой подать. Мы могли бы поехать на метро, но в туннелях у меня начинается клаустрофобия. Тесные пространства слишком сильно напоминают мне о том, как я пряталась от отцовского гнева.

В Новом Манхэттене осталось лишь несколько автомобилей на солнечных батареях, используемых экстренными службами — такими как пожарные машины и уборщики. В Эпоху Потепления их построили слишком много, и их выхлопы отравили воздух до такой степени, что он сконденсировался в небе и не желал рассеиваться. В конце концов он стал настолько густым и летучим, что превратился в грозовые тучи, которые теперь терзают наш мир.

Многие городские дороги были превращены в каналы, чтобы люди и грузы перемещались по воде, движимые силой человека, а не двигателей. Как только мы научились хранить нестабильную энергию плазменных штормов, Искра стала новой формой чистой энергии, которая гарантирует, что атмосфера остается свободной от токсинов.

— Все еще странно думать, что все это раньше было улицами, — говорит Тринити, словно читая мои мысли, и перевешивается через перила пристани, чтобы заглянуть в глубокий канал.

— Каналы проложены по старым ледниковым низинам, — объясняет Эдвард. — Именно поэтому они удерживают воду без постоянной откачки.

Эдвард всегда увлекался технологиями, механикой и тем, как все устроено. Он часто потчует нас фактами о том, как функционирует город. Он обожает головоломки.

— Это… на самом деле довольно круто, — отзывается Тринити, пока я одариваю его улыбкой.

Две арочные черные гондолы подходят к пристани, беззвучно скользя по прозрачной голубой воде. Гондольер сжимает длинный шест, используемый для управления плоскодонкой.

Эти витиеватые творения — излюбленный вид транспорта Общества; они созданы по образцу великого города, который когда-то существовал в Эпоху Потепления. На самом деле, когда основатели Нового Манхэттена начали восстанавливать город, они черпали массу вдохновения в его декоре и моде для нашего мира. Я всегда задавалась вопросом: хотели ли они вернуть что-то прекрасное из прошлого в место, которое было лишено столь многого?

Мы запрыгиваем в лодки: родители — в одну, мы, подростки, — в другую. Утро прохладное, воздух относительно спокойный, лишь легкий ветерок ерошит наши волосы.

Гондолы приходят в движение, скользя по каналам, прорезающим путь между районами. Мы проходим под узкими мостами и вдоль зданий, громоздящихся на костях старого города — стекло и сталь, поднимающиеся из выветренного камня, балконы, выступающие там, где когда-то окна выходили на улицу.

Некоторые уровни зданий погружены в воду наполовину — их темные дверные проемы едва видны под ватерлинией, тогда как выше жизнь продолжается так, будто ничего и не было утрачено. Город здесь кажется многослойным, скорее перестроенным, чем отремонтированным; каждый участок канала — напоминание о том, что Новый Манхэттен решил сохранить.

Я наблюдаю, как все это проплывает мимо, гадая, как много от древнего, скрытого под водой мира все еще там таится.

По мере приближения к Эмери до нас доносится запах фабрик. Промышленный сектор находится под юрисдикцией Дома Асале и доминирует на северной оконечности острова, где производится все, от чего мы зависим.

Мы не пользуемся всеми благами Эпохи Потепления, но благодаря инновациям Асале и технологиям использования переработанных, найденных вещей у нас есть медицина, компьютеры, телефоны, планшеты, ткани, мебель, предметы домашнего обихода и строительные материалы.

Другие вещи достать сложнее. Например, драгоценные минералы. Кожа тоже пользуется большим спросом. Ферма в Центральном парке находится под тщательным контролем, а древесина распределяется на строительство жилья и жизненно важные ресурсы. Поэтому бумага — ценность, и мы по большей части полагаемся на экраны. Большая часть наших развлечений — книги, музыка и фильмы — сохранилась с тех пор, сотни лет назад.

С этого расстояния Академия Эмери выглядит так, будто замок и небоскреб завели ребенка: огромные окна и железные рамы, взмывающие ввысь башни и витиеватые балконы. По-видимому, архитектор вдохновлялся книгой в жанре фэнтези, которую любил в Эпоху Потепления.

Лодки дрейфуют через город, проплывая мимо десятков людей, спешащих на работу. Несколько знакомых студентов машут нам, когда порыв холода пронизывает мое пальто. Подняв воротник, я смотрю на высокие шпили, раскачивающиеся на ветру.

— Ого, она и правда уродливая, — говорит Тринити, и мы с Эдвардом прыскаем со смеху.

Она некрасивая, это точно, но, думаю, в ней есть определенное очарование «мученика-гения».

— Говорят, архитектор спятил, — добавляет Эдвард. — Штормы сломали его.

Я плотно сжимаю губы и вздрагиваю. Пьер Лурд был Хранителем, который использовал свою способность направлять Искру для постройки академии, превращая кучи песка в стекло и плавя стальные и железные балки под странными углами, чтобы воплотить свое блестящее, пусть и несколько эксцентричное видение.

Но постоянное воздействие штормов исказило его разум, сделав его опасным и диким. Говорят, он убил тридцать невинных людей в припадке безумия, прежде чем его усмирили и казнили на месте.

Вот почему мой «дар» должен оставаться в секрете.

Я проклята. Осквернена. Таких, как я, называют «инфицированными».

О нашем существовании следует немедленно докладывать «Истребителям», чтобы мы не стали опасны для себя или окружающих. Генерал Сол прошла интенсивную ментальную подготовку, чтобы защититься от этого. Она — исключение из правил, и ее существование считается оправданным риском, поскольку она защищает нас всех от смертоносных вспышек в облаках.

Каждый день я задаюсь вопросом: не сегодня ли я сорвусь? Были ли у Пьера Лурда хоть какие-то предупреждающие знаки? Происходило ли это медленно и постепенно или же разум сломался мгновенно? Опасна ли я для всех вокруг? Я сотни раз думала о том, чтобы сдаться властям, но я трусиха.

Мне не кажется, что я теряю рассудок, но смогла бы я это понять?

Трудно игнорировать то, насколько натянутыми кажутся мои мысли после того, как меня поглощает разряд Искры. Как мой разум становится податливым и пористым, как мысли выскальзывают наружу, плавая в мутных глубинах.

Это ощущение никогда не длится долго, но я знаю, что оно означает: я опасна, я — угроза для всех вокруг. И я живу с терзающим чувством стыда от того, что могла бы покончить с этим, признавшись в своей лжи.

— Посмотрите, — говорю я, надеясь сменить тему.

Впереди нас возвышается широкая арка, которая проходит под Академией Эмери и служит местом причала для маленьких плотов и гондол, снующих по водным путям. Десятки людей уже толпятся под навесом.

Наш гондольер мягко останавливает лодку, и я выбираюсь наружу, следом за Тринити и Эдвардом. Их родители присоединяются к нам мгновение спустя.

— Приятно вернуться сюда, — говорит мистер Робинс, глубоко вдохнув и потирая грудь. — Столько хлопот было за этими стенами. Одни из лучших моих лет.

— Пааап, — тянет Тринити, пока он хлопает ее по плечу и ухмыляется.

Затем он обращается ко мне:

— Вы двое присматривайте друг за другом, ладно? Это место иногда бывает очень одиноким и суровым.

— Конечно, — говорю я, а Тринити кивает. Мы всегда приглядывали друг за другом. Ничто никогда этого не изменит.

Эдвард и Тринити обмениваются еще парой прощальных слов, пока я осматриваю внутренний двор, замечая несколько знакомых лиц.

А также несколько незнакомых.

А именно — студентов из трех других Домов Нового Манхэттена.

Когда первоначальные члены «Щита» триста лет назад создали Дома, они сделали это, чтобы помочь построить мир, устойчивый к ошибкам прошлого. Сделав каждого члена Общества ответственным за успех и процветание обязанностей выбранного ими Дома, они гарантировали, что мы никогда не станем жертвами алчности и гордыни, которые уничтожили цивилизацию в Эпоху Потепления.

Там, где когда-то прибыль и продуктивность определяли образ жизни людей, мы теперь наслаждаемся миром, в котором наши основные потребности удовлетворены, а Дома Фиама, Ария, Асале и Тера могут отдавать приоритет общему благу.

Я замечаю нескольких студентов с эмблемой в виде анатомического сердца на куртках — это Дом Ария. Они смотрят на нас, прищурив глаза.

Ария отвечает за здоровье нашего населения — как психическое, так и физическое. На них также возложена задача обеспечения устойчивости нашего общества, поскольку последствия Эпохи Потепления оставили нас с ограниченным пространством и ресурсами. Им приходится соблюдать тонкий баланс: обеспечивать каждого достаточным для жизни минимумом и при этом следить, чтобы рождаемость не превышала пределы того, что город может разумно вместить.

Это означает, что Фиама часто должна работать в связке с Арией, ведь оба Дома по-своему отвечают за безопасность каждого. В результате возникает борьба за власть, порождающая массу разногласий между нашими Домами. Мой отец ненавидит главу Дома Ария, Сюрреаль Бофор — пугающую женщину с гривой темных волос, прошитых сединой. Иногда мне кажется, что их вражда вышла за рамки рабочих отношений и стала личной.

В дальнем углу я замечаю небольшую группу подростков, которые с неуверенностью разглядывают нас. Хотя они носят ту же черно-серебряную форму Эмери, они не выглядят такими же лощеными или полными энтузиазма. В их волосах нет фиолетовых акцентов, и все они выглядят крайне нервными. «Винтики».

Технически любой житель Нового Манхэттена может посещать Эмери; однако «Щит» покрывает стоимость обучения только для детей из Общества. Но семьи «винтиков» часто ведут прибыльный бизнес и стремятся к большему.

Существует два основных способа примкнуть к Дому и стать членом Общества. Первый — получить приглашение от его отпрыска. Второй — отправить своего ребенка в Эмери в надежде, что он сможет заслужить клятву верности..

Я встречаюсь взглядом с девушкой со светло-коричневой кожей и длинными черными волосами, которые мягкими волнами ниспадают на плечи. Я слегка машу ей рукой, надеясь хоть немного снять ее напряжение. Ей требуется мгновение, чтобы понять, что я обращаюсь к ней, и она отвечает крошечной улыбкой.

— Поэт, — говорит миссис Робинс, заключая меня в объятия. — Мы будем так по вам скучать.

— Мы будем недалеко, — говорю я, крепко сжимая ее в ответ, пока узел в моей груди затягивается все туже.

— Я знаю, но это будет уже не то, правда?

Она была мне как мать, когда моя собственная не могла стать той, кто был мне нужен. Это не то же самое, что иметь здесь своих родителей, но полагаю, это лучшее, что возможно.

После очередного раунда прощаний родители запрыгивают в свою гондолу, чтобы вернуться домой. Мгновение спустя к нам подходят наши подруги Сильвер и Хейзел. У Сильвер — говорящее имя, у нее длинные платиновые волосы с глубокими фиолетовыми прядями, а у Хейзел — копна бледно-сиреневых кудрей.

Мы обнимаемся в вихре восторженных визгов, болтая о занятиях, факультативах, предстоящих вечеринках и ночных вылазках.

Я замечаю Нокса, который околачивается у стены, обнимая Уинтер Дженкинс. Его поза вялая — как будто он не способен стоять самостоятельно.

Я вспоминаю, как отец ворчал за завтраком об отце Уинтер. Кэмерон Дженкинс пытается подорвать авторитет моего отца с самого момента его вступления в должность, метя на его место.

Когда Нокс замечает меня, он отлепляется от стены и направляется ко мне, его взгляд скользит с головы до пят. Я никогда не понимала, что он видит, когда смотрит на меня.

Когда мы были младше, мы дружили. Мы даже нравились друг другу. Он льстил мне, говоря, что я умная и красивая и что он не может дождаться, когда мы поженимся.

Видимо, недостаточно красивая, потому что я явно не дотянула. Нам было по семнадцать, когда у нас был секс — решение, о котором я жалею каждый день.

По своей наивности я думала, что, может быть, он будет верен мне, если я уступлю его желаниям. На следующий же день он переспал с кем-то другим, и с тех пор я не прикасалась к нему — или к кому-либо еще — подобным образом.

— Поэт, — говорит он, хватая меня за запястье. Я напрягаюсь, но если он и замечает это, то ему плевать.

Это еще одна вещь, которую я ненавижу в Ноксе. Он не хочет меня, но все равно хочет, чтобы все знали: я принадлежу ему. Несмотря на мои очевидные недостатки, я все еще дочь одного из самых могущественных людей Нового Манхэттена. Все будущее Нокса зависит от меня, и хотя это придает мне определенную ценность, она не так уж много стоит.

Он тянет меня к своему кругу друзей, его рука на моих плечах — он тяжело опирается на меня, словно я здесь только для того, чтобы поддерживать его, как в прямом, так и в переносном смысле. Я делаю успокаивающий вдох.

— Нокс! — восклицает Лейси, перекидывая свои длинные светлые волосы через плечо. — Ты посидишь со мной за ужином сегодня?

Она надувает губки, разжигая вспышку ярости в моей груди. Я для всех просто чертова шутка, ничем не лучше моей матери, вынужденная терпеть выходки отца с наклеенной на лицо болезненной улыбкой.

— Конечно, детка, — отвечает он, указывая на нее пальцем, сложенным пистолетом. Желчь подступает к горлу по целому ряду причин.

Лейси сияет, а затем бросает на меня злобный взгляд. Я напоминаю себе, что она не виновата в своем поведении. Большинство девушек учат верить, что лучше быть такой, как моя мать, под защитой влиятельного мужчины. Это напоминание лишь немного остужает мой гнев.

Где-то над головами звенит колокольчик, и распахивается дверь. Я ищу взглядом Тринити, Сильвер и Хейзел, но, похоже, они не пошли за нами. И я их не виню.

Я заперта под локтем Нокса, пока он толкает нас в широкий туннель. Мы проходим несколько поворотов и оказываемся в главном зале Эмери.

Я видела фотографии, но ничто не готовит к такому величию. Пол из блестящего дерева, инкрустированный цветочными и геометрическими узорами, стены с арочными окнами в золотых и серебряных оправах. А в довершение всего — четыре массивные хрустальные люстры, свисающие с купольного потолка, покрытого зеркалами.

У меня нет времени по-настоящему восхититься всем этим, потому что громоподобный голос кричит: «Все! Пожалуйста, выстройтесь в очередь. Все!»

Несколько мужчин и женщин в форме учителей выкрикивают указания, заставляя нас выстроиться по линиям, отмеченным на полу. Их наряды напоминают наши — черные облегающие брюки и куртки, высокие черные сапоги и широкие ленты на талии, — но с золотыми акцентами вместо серебряных.

Требуется несколько минут и небольшая давка, чтобы сформировать четыре группы.

Я стою с Домом Фиама между Ноксом и Тринити, лицом к центру зала. Напротив нас Дом Ария оценивает наши ряды, а учителя медленно проходят мимо, внимательно изучая нас, возможно, решая, кто из нас переживет следующие три года, а кто… нет.

Взгляд влево показывает, что дети «винтиков» случайно распределились по всем Домам.

Именно в этот момент в дальнем конце зала открываются двери. Тихий шепот пробегает по толпе, когда появляются трое Штормбрейкеров. Они одеты в тактическое снаряжение: облегающие черные брюки и жилеты без рукавов поверх металлических фиолетовых ремней, призванных подчеркнуть рельефную силу их тщательно натренированных тел.

Двое мужчин и одна женщина также носят изящные высокотехнологичные очки, сдвинутые на лоб, чтобы защитить глаза от вспышек Искры. Они проходят по центру зала, и все вокруг смолкает.

Они прекрасны и внушают трепет. Абсолютно бесстрашны. Медленно, в своих металлически-фиолетовых боевых ботинках, они проходят по проходу, и я ловлю себя на том, что выпрямляюсь и задерживаю дыхание.

Мне плевать на то, чего хочет мой отец; это то, ради чего я пришла в академию. Обладая способностью противостоять Искре, я могла бы помочь защитить свой город, семью и друзей. Это все, чего я когда-либо хотела. И, возможно, если я смогу доказать, что я полезна и хороша в этом, это даст мне хоть немного свободы от контролирующей хватки моего отца.

Когда они проходят мимо, я узнаю Генри, парня моего брата. Бывшего парня. Я не видела его с тех пор, как были похороны, когда он плакал так сильно, что его чуть не пришлось уносить на руках.

Он кажется старше. Жестче.

Он также отпустил бороду, которая отлично смотрится на его темно-коричневой коже, а черные кудри остриг под машинку. Я не могу сдержать улыбку. Рейну понравился бы этот новый Генри.

Его взгляд встречается с моим лишь на долю секунды, и он плотно сжимает губы, прежде чем двинуться дальше — так, словно вообще меня не знает. Мы никогда не были близки, но его холодность вызывает укол тоски глубоко в груди.

После того как троица покидает зал, все вокруг взрывается потоком возбужденных разговоров.

Штормбрейкеры всегда обладают какой-то магнитной притягательностью.

Мало быть на пике физической формы — необходимо обладать и ментальной устойчивостью. Нет ничего важнее рубежа, защищающего Новый Манхэттен.

— Пожалуйста! — доносится тот же громоподобный голос, пытаясь нас успокоить. — Можно тишины!

В конце концов все умолкают, прежде чем нас представляют главе школы, декану Селене Уизерс, чьи пронзительные голубые глаза сканируют зал. Это миниатюрная женщина с безупречной осанкой; ее строгий черный костюм приятно контрастирует со светлой кожей.

У меня сжимается грудь, когда я замечаю серебряную булавку с гербом Дома Фиама на ее воротнике. Значит, декан будет лояльна моему отцу, и я делаю мысленную пометку держаться от нее подальше.

Рядом с ней стоит один из лидеров «Щита», канцлер Теннесси Маркс, который управляет Домами Ария и Фиама. Он приветствует нас дружелюбной улыбкой, отчего в уголках его карих глаз собираются морщинки. На нем длинная темно-синяя мантия поверх темного костюма, а каштановые волосы спутаны в беспорядочные пряди вокруг лица.

Благодаря должности моего отца канцлер Маркс — частый гость на ужинах в квартире моих родителей, и он всегда казался мне разумным и справедливым лидером.

Декан Уизерс начинает отрывистым голосом перечислять правила академии.

У нас комендантский час в одиннадцать вечера. Нам запрещено покидать территорию без разрешения, за исключением одной пятницы в месяц, когда нам дозволено посещать город до часа ночи. Никаких краж, убийств, драк — все то, чего и следовало ожидать, когда несколько сотен гормональных молодых взрослых вынуждены делить одно здание.

Пока декан говорит, мои ладони начинают чесаться, и я рассеянно их потираю. Должно быть, назревает шторм. Я заставляю себя держать руки за спиной, слишком остро осознавая, сколько пар глаз сейчас в этом зале.

Декан Уизерс как раз заканчивает обзор нашего расписания, когда нас снова прерывают: высокие двустворчатые двери в дальнем конце зала с грохотом распахиваются. Речь декана обрывается, и все оборачиваются. Солнечный свет заливает помещение, высвечивая силуэт в дверном проеме.

Прибыл кто-то еще.

Шаги эхом разносятся по залу, пока незнакомец входит и останавливается в нескольких футах от того места, где стою я. Его поза неестественно неподвижна, пока он оглядывает весь зал. Его волнистые волосы до подбородка настолько темные, что кажутся почти фиолетовыми, когда он склоняет голову.

На нем облегающая черная футболка и джинсы. И пара ковбойских сапог, потертых и изношенных. Я никогда не видела ковбойских сапог, разве что в фильмах. Серебряный пирсинг блестит на дуге его левой брови, пока его пристальный взгляд скользит по комнате.

Высокие скулы. Волевой подбородок. Бледная кожа, слегка загорелая, с россыпью веснушек на переносице.

Мне всегда нравились веснушки.

Он выглядит способным. Уверенным в себе. Рядом с ним Нокс кажется маленьким мальчиком.

На обеих его руках виднеются завитки черных татуировок, которые ничуть не скрывают силу, свернувшуюся кольцами под его кожей. Он огромный. Возвышается над нами, словно какой-то бог мщения.

Он выглядит слишком иначе для члена Общества. Может, «винтик»?

Я видела фотографии того, как люди в Эпоху Потепления украшали свои тела татуировками и прокалывали их металлом, но сейчас такие отметины носит только одна группа людей.

А это может означать лишь одно…

Одиночка.

Но он совсем не похож на тех, кого я себе представляла.

Хотя штормы — величайшая угроза для Нового Манхэттена, Одиночки стоят на втором месте. Сто лет назад они объединились и вторглись в город с ржавым, самодельным оружием. Они охотились за нашей едой и припасами и успели убить тысячи наших людей, прежде чем их наконец подавили.

Одиночек изгнали, за одним исключением: им разрешили присылать несколько детей в год в школу в Новом Манхэттене, чтобы они могли сбежать от своей старой жизни и интегрироваться в наш цивилизованный мир. Это была попытка преодолеть пропасть между нашими народами. Проявление великодушия со стороны наших лидеров.

Конечно, я никогда не слышала, чтобы это действительно случалось раньше.

Кажется, никто в комнате даже не дышит, пока незнакомец идет по центральному проходу, шаг за шагом, медленно и уверенно.

Он приближается к канцлеру Марксу и декану Уизерс походкой хищника, который уже уверен в своей добыче. По ошеломленным лицам видно: никто из них не ожидал его сегодня.

Он доходит до фронтальной части зала и запускает пальцы в свою гриву густых волос.

— Прошу прощения за опоздание, — говорит он низким голосом, от которого, клянусь, каждый человек в комнате невольно сглатывает. — Я слышал, здесь я могу поступить в академию.

Глава 4

Декану и канцлеру требуется несколько мгновений, чтобы прийти в себя после шока. У нас же, остальных, есть возможность во все глаза пялиться на спину Одиночки, пока он стоит, глядя вперед и ожидая ответа.

Маркс первым кивает, морщится, а затем обменивается многозначительным взглядом с деканом.

— Конечно, — произносит декан Уизерс, наконец обращаясь к новенькому. — Это весьма… Нам придется… — Она приглаживает несколько прядей медных волос и дергает за подол своего костюма, пытаясь взять себя в руки. Полагаю, она из тех женщин, что ненавидят показывать хоть какие-то признаки слабости.

— Пожалуйста, отойдите в сторону, — говорит она, указывая Одиночке на место. — Мы оформим ваши документы, как только закончим с распределением по комнатам.

Одиночка замирает, его плечи напрягаются, словно он намеревается бросить вызов указанию декана. Судя по тому, как поджимает губы она сама, мне кажется, что она думает о том же. Но затем он наклоняет голову и отходит к стене, плавно разворачиваясь лицом ко всем, прежде чем скрестить свои внушительные руки на груди.

Декан Уизерс откашливается и снова обменивается взглядом с канцлером Марксом, прежде чем обратиться к нам:

— Ваши номера комнат можно найти на экранах в конце зала, — говорит она, указывая на ряд мониторов. — Ваши вещи уже должны ждать вас.

После нескольких заключительных замечаний она отпускает нас, и зал наполняется возбужденным гомоном.

Все это время Одиночка стоит неподвижно, тихо наблюдая. Я смотрю, как декан и канцлер подходят к нему и о чем-то советуются, прежде чем они все вместе уходят, по-видимому, чтобы заняться «оформлением документов», о котором упоминала декан.

Прежде чем Одиночка присоединяется к ним, он бросает взгляд через широкое плечо, и наши глаза на кратчайший миг встречаются. Он моргает парой карих глаз, а по моей коже пробегает дрожь. Неужели они действительно позволят ему остаться? Конечно, он — риск для каждого человека в этом зале. Может быть, декан вежливо пожмет ему руку и предложит вернуться домой… где бы он ни находился.

— Поэт! — Тринити дергает меня за руку, увлекая в другой конец зала, чтобы найти наших соседок. Мы визжим и обнимаемся, когда видим, что будем жить в одной комнате, хотя наш энтузиазм угасает после того, как мы видим два других имени в списке. Уинтер и Лейси дополняют нашу счастливую четверку. Отлично. Сильвер и Хейзел распределили в другую комнату, хотя, по крайней мере, они будут вместе.

Эдвард живет с Ноксом и двумя его лучшими друзьями, Джексоном и Сэлом. Он морщится, а я виновато пожимаю плечами, но он отмахивается. Не думаю, что Эдвард питает к ним неприязнь в целом, но я понимаю, что он проявляет лояльность ко мне и моим чувствам. Тринити очень повезло с ним.

В дальнем конце зала две лестницы изгибаются в противоположных направлениях, и мы с Тринити и Эдвардом сворачиваем на левую. Коридоры Эмери оформлены так же, как и главный зал: блестящие деревянные полы и богато украшенные стены, покрытые шелком с парчовым узором и позолоченной лепниной. Витражные бра и мраморные статуи выстроились вдоль прохода, пока мы направляемся к очередной лестнице.

Тринити прощается с Эдвардом, прежде чем мы поворачиваем в сторону женского крыла. Технически это также крыло Дома Фиама, но мы еще не полноценные члены Общества, а только дети присягнувших. Новый Манхэттен обожает красивые церемонии, и нас официально примут только после того, как мы пройдем посвящение и принесем клятву верности в течение следующих нескольких месяцев.

Я оглядываюсь и вижу группу «винтиков», включая ту девушку, которой я улыбнулась снаружи; они следуют за нами, прежде чем шмыгнуть в комнату через коридор.

Затем мы входим в огромное помещение с четырьмя кроватями, заваленными кружевными подушками и застеленными роскошными белыми простынями; они придвинуты к каждому из углов. Стены обиты белым парчовым шелком, а посередине сверкает хрустальная люстра, скорее всего, найденная в каком-нибудь фешенебельном отеле или особняке.

Рядом с каждой кроватью стоят белый комод и шкаф, а в изножье — письменный стол, полки и стул. Наши коробки из дома аккуратными стопками ждут нас по углам, а из больших окон открывается вид на ферму в Центральном парке и далекие Пустоши за ней.

Слева от академии возвышается еще одна высокая башня — Цитадель, где на верхних этажах разместилась штаб-квартира правительства «Щита», а в нижней части — «Темпестаде», военные подразделения Штормовой Стражи. Если Эмери — это извилистые изгибы и причудливые детали, то Цитадель — это сплошные прямые линии и функциональность. Десятки проводов тянутся от крыши и платформы, где генерал Сол направляет электричество в город.

Я хмурюсь, наблюдая, как в небе собираются, кружась и кувыркаясь, облака.

Мне удавалось отгонять мысли о зуде в ладонях на фоне появления Одиночки и волнения из-за нашего приема, но теперь этот зуд стал постоянным, обжигая пальцы и конечности.

Вступление в Штормовую Стражу означало бы, что я смогла бы скрываться на виду у всех. Мне не пришлось бы подавлять потребность поглощать энергию штормов. Как «Штормбрейкер», я должна была бы направлять небольшие потоки Искры.

Дома я могла запереться в своей комнате и высунуться из окна, но теперь я следующие восемь месяцев окружена людьми.

Я не могу рассказать Тринити свой секрет. Если бы она узнала, она была бы обязана сдать меня. Я знаю, что она бы этого не сделала, но так безопаснее для нас обеих.

Я слышала слухи о семье, которая жила этажом ниже нас и скрывала способности своего ребенка. Родителей посадили в тюрьму, а позже казнили за то, что они обманывали всех и нарушили закон. Я не уверена, что на самом деле случилось с тем ребенком, и не уверена, что хочу знать.

Я знаю, что это делает меня ужасным человеком, но мой страх перевешивает вину за хранение этой тайны.

Кто-то сзади толкает меня в плечо, заставляя сделать шаг, чтобы сохранить равновесие. Уинтер недовольно хмурится, прежде чем зашагать в угол, где стоят ее коробки. Затем появляется Лейси, встряхивая волосами, словно пытаясь размять затекшую шею. Не могу поверить, что застряла именно с ними.

— Пойдем, — говорит Тринити, направляя меня к моему углу. — Не обращай на них внимания.

Она останавливает меня перед моей кроватью, застеленной стандартными простынями Эмери. Со временем мы украсим все вокруг и обустроим пространство по-своему, но сегодня — чистый лист. Шанс начать все сначала.

Мои ладони нестерпимо чешутся, поэтому я прижимаю их к сердцу, чтобы выровнять дыхание.

Вдох и выдох — я концентрируюсь на том, чтобы сердцебиение оставалось в норме.

— Поэт? — раздается мягкий голос Тринити. — Ты в порядке?

Я киваю и начинаю распаковывать вещи. Лишь бы отвлечься.

Я открываю ящики и аккуратно раскладываю одежду. Когда мне попадается Тедди, я проверяю, не смотрит ли кто, и запихиваю его в нижний ящик, чтобы он был вне поля зрения. Это не то же самое, что позволить ему присматривать за мной, но, по крайней мере, я знаю, что он здесь.

— Пойдем пообедаем, — говорит Уинтер, обращаясь к Лейси. Она переоделась в более повседневную версию нашей школьной формы — серую тунику без рукавов с высоким воротником, которая опускается чуть ниже бедер, и плотные черные леггинсы с серебряными полосками по бокам.

Две девушки выходят из комнаты, но не раньше, чем бросают на меня еще один взгляд. Я слышу их злорадное хихиканье из коридора.

Пока я переодеваюсь в собственную повседневную одежду, облака сгущаются, и я сопротивляюсь покалыванию, которое кусает меня за затылок. Глядя на свое отражение в зеркале, я сжимаю в кулаке подвеску-маску с драгоценными камнями, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме своего дискомфорта.

— Поэт? — снова спрашивает Тринити, на этот раз тише. — В чем дело?

Я делаю глубокий вдох, а затем поворачиваюсь к ней, натягивая на лицо улыбку.

— Ничего. Пойдем посмотрим, что там дают на обед.

Она сидит на краю кровати, прижимая подушку к груди. По необъяснимой причине в ее углу уже царит беспорядок, одежда разбросана повсюду. Ее комната всегда была катастрофой, и теперь, когда мы делим пространство, это может стать единственным поводом для наших ссор.

Ее серые глаза наполняются беспокойством. — Ты уверена?

Очередной всплеск зудящей энергии проносится по моим рукам, и я чешу локти, пытаясь сделать так, чтобы это выглядело естественно.

— Уверена, — говорю я. — Пойдем найдем Эдварда.

Она колеблется еще мгновение, затем встает и пересекает комнату. Обхватив меня руками, она крепко обнимает меня. Мне требуется секунда, чтобы ответить на объятие.

— Это к чему? — спрашиваю я. Она отстраняется и улыбается.

— Я так рада, что мы делаем это вместе. Я люблю тебя, По.

Слезы жгут глаза. Я так долго этого ждала. Дистанция от отца. Быть здесь, с друзьями, и при этом стремиться к своей мечте — вступить в Штормовую Стражу.

— Не знаю, что бы я делала без тебя, — шепчу я, беря ее за руку и сжимая.

Она ухмыляется и слегка подпрыгивает. — Мы отлично проведем время.

— Несомненно, — обещаю я. — Пошли.

Выходя из комнаты, я еще раз бросаю взгляд в окно. Покалывание ползет по коже головы, грудь сжимается. Я не знаю, как долго смогу это скрывать, но у меня нет выбора.

От этого зависит моя жизнь.

Глава 5

Мы петляем по коридорам Академии Эмери, выложенным кремовым мрамором, проходя мимо резных статуй, полированных зеркал и золоченых картин, многие из которых были спасены из старых музеев. Вниз по широкой изогнутой лестнице движется поток студентов: первокурсники, такие как мы, второкурсники в зеленых туниках с лентами, и третьекурсники, отмеченные красным.

Мы с Тринити обмениваемся настороженными взглядами, когда мимо нас проносится группа массивных третьекурсников, их разговор звучит громко и навязчиво.

Группа курсантов Штормовой Стражи.

Они носят фиолетовые туники без рукавов, которые так обтягивают мышцы, что видны каждый рельеф рук и сильные кисти — тела, отточенные для боя и противостояния Искре.

Искра эффективнее всего перемещается по крови и мышцам, а не по костям или жировой ткани. Поэтому Штормовые Стражи стремятся быть максимально сухими и атлетичными, иногда даже перегибая палку.

— Господи, — шепчет Тринити, вцепляясь в мою руку.

Парни проходят мимо, окутанные облаком одеколона и непоколебимой мужской уверенностью.

— Тринити, — говорю я, притворно возмущаясь. — У тебя вообще-то есть парень.

Разумеется, я знаю, что она любит Эдварда всем сердцем.

Она ухмыляется и хлопает ресницами:

— Это не значит, что я не могу оценить вид.

При этом мы обе поворачиваем головы, глядя на исключительно подтянутые ягодицы одного из третьекурсников, когда он легко сбегает по ступеням.

— И правда, вид, — говорю я, и мы взрываемся хихиканьем.

— Что такого смешного? — спрашивает Эдвард секунду спустя.

— Ничего, — отвечает Тринити, обвивая его шею руками. — Просто я люблю тебя.

У него на лбу залегает складка, но его руки ложатся ей на талию, и он целует ее, прежде чем они отстраняются.

— Голодны? — спрашивает он нас.

— Не особо, — говорю я, чувствуя, как кожа вспыхивает от нового приступа зуда. Я пожимаю плечами, пока Тринити бросает на меня встревоженный взгляд. — Но думаю, от нас ждут, что мы придем.

Мы вливаемся в поток студентов и подходим к широкой арке, ведущей в огромную столовую, где воздух наполнен восхитительным ароматом домашней еды. По центру проходит проход, и комната забита десятками длинных белых столов с табуретами, прикрепленными на равном расстоянии. Неудивительно, что мы старательно и намеренно разделились по границам Домов: Фиама, Ария, Асале и Тера — каждый занимает свой угол.

Стены выложены белоснежной плиткой, в которой эхом отражается гул разговоров, бьющийся о высокие потолки.

В дальнем конце зала висят массивные портреты каждого действующего члена «Щита»: генерала Сол, канцлера Маркса и канцлера Кольта Орсена, словно они наблюдают за нами, даже когда их здесь нет.

Я встречалась с канцлером Орсеном всего несколько раз. Это суровый человек с аккуратно подстриженными темными волосами, лишенный всякого чувства юмора.

Я никогда не видела генерала Сол лично, только издалека, хотя мой отец регулярно проводит с ней совещания, а мои родители иногда обедают в ее пентхаусе. Она никогда не была замужем и не имела детей, несмотря на то, что это ожидается от каждого члена Общества.

— Поэт, — говорит Тринити. — Пошли в очередь.

Я отвожу взгляд от портретов и следую за подругой к раздаче еды в дальнем конце зала, где мы встречаемся с Сильвер и Хейзел.

Мы проходим мимо столов, за которыми сидят студенты-второкурсники в зеленом и третьекурсники в красном, а также курсанты Штормовой Стражи в фиолетовом. Кто-то сверлит нас взглядом, кто-то ухмыляется, наслаждаясь нашей неуверенностью в этой новой обстановке.

В углу я замечаю группу новобранцев E-отряда в бордовом, хотя, по-моему, этот цвет больше похож на засохшую кровь. Я вздрагиваю, когда по коже головы вновь пробегает волна зуда.

«Истребители» на обучении.

Этот элитный отряд находится под управлением Дома Ария, поскольку инфицированные Хранители считаются проблемой психического здоровья, которую необходимо контролировать ради общего блага. Таким образом, одна из их главных обязанностей — выявлять Хранителей Искры, к чему они относятся очень серьезно.

Их методы засекречены, но они утверждают, что лишь пытаются защитить самих «инфицированных». Все, что известно людям: когда за кем-то приходят «Истребители», этого человека больше никто никогда не видит.

Поэтому мне нужно изо всех сил держаться подальше от любого члена Дома Ария.

К счастью, я слышала, что они тоже предпочитают держаться обособленно, и это заметно по тому, как они сгрудились вместе, склонив головы друг к другу, от чего у меня мурашки бегут по коже.

— Как ваша комната? — спрашиваю я Сильвер, которая тянется за металлическим подносом.

— Мы с Джейд и Эппл, — говорит она, называя двух других девушек из Дома Фиама, с которыми мы дружим.

— Повезло вам, — отвечаю я, пока мы наблюдаем, как Уинтер и Лейси несут свою еду к столу.

— Просто не обращай на них внимания, — говорит она. — Это всего лишь напуганные хулиганки.

Я пожимаю плечами и снова перевожу взгляд на прилавок, изучая меню. Еда в Эмери считается первоклассной. Мы все привыкли к лучшему. Я выбираю сэндвич с бри и помидорами и холодный чай, а затем следую за друзьями к паре свободных мест.

— Поэт! — гремит знакомый голос, как только мои друзья усаживаются за стол. — Поэт!

Я вцепляюсь в свой поднос, делаю глубокий вдох и медленно оборачиваюсь. Я могла бы проигнорировать его, но знаю, что он просто придет и заберет меня силой, а это было бы еще более унизительно.

— Мне лучше пойти.

Тринити бросает на меня сочувствующий взгляд, а Хейзел протягивает руку, чтобы сжать мое запястье. Они никогда не винят меня за поведение Нокса, и я бесконечно благодарна им за это.

— Простите, — говорю я и отхожу.

Я ставлю поднос на стол и бросаю сердитый взгляд на Нокса, но он этого не замечает или ему все равно. Джексон и Сэл, два его лучших друга, сидят напротив нас. Они все говорят о своих комнатах, учебе и, что самое важное, о своих клятвах верности Дому Фиама.

Джексон — крупный парень. Широкие плечи, мощная грудь, светло-коричневая кожа и короткая стрижка. Он самоуверен и выглядит немного пугающе, но на самом деле он добряк.

Сэл — полная противоположность Джексона, почти комическая: бледно-белая кожа, копна рыжих волос и долговязое телосложение. Он мне нравится меньше. Его лицо слишком смазливое. Факт, который он использует, чтобы обращаться с девушками без всякого уважения.

Нокс берет вилку и тут же набрасывается на свою пасту «Альфредо» с картошкой фри, нанизывая все подряд на зубья вилки для одного огромного укуса.

Мгновением позже вокруг стола собирается еще одна толпа его приспешников. Верити Макниколс плюхается на колени Сэлу и, виляя бедрами, обнимает его за шею, закидывая руку ему за голову. Они целуются небрежно, не стесняясь языка, совершенно не замечая никого вокруг. Они то сходятся, то расходятся уже несколько месяцев, но она мне нравится, и я беспокоюсь, что Сэл просто разобьет ей сердце. Или, может, это она разобьет его. Он бы этого заслужил.

Отстранившись друг от друга, Верити садится прямо, подается вперед и складывает руки на столе.

— Привет, Поэт, — говорит она с улыбкой, отчего вокруг ее голубых глаз собираются морщинки на оливковой коже. Она отбрасывает две черные косы за спину. — Уже веселишься?

— Можно и так сказать, — отвечаю я, закатывая глаза, пока Нокс обвивает рукой мою шею и притягивает к себе, наслаждаясь восхищением своих «фанатов». К горлу подступает желчь, когда я оказываюсь запертой в его объятиях. Я напрягаюсь, но не отстраняюсь. Давно усвоила: лучше позволить ему обозначить свои права сразу. У Нокса концентрация внимания как у золотой рыбки.

Уинтер тоже подошла и теперь сверлит меня взглядом. Я закрываю глаза, мечтая, чтобы она поняла: я бы предпочла, чтобы это ее так «тискали».

Кто-то подбрасывает в воздух булочку, и Нокс делает резкий рывок, чтобы поймать ее, едва не выдергивая меня из-за стола.

— Отстань, — рычу я, наконец толкнув его локтем в ребра. — Я пытаюсь поесть.

Нокс закатывает глаза, но убирает руку, накалывает картофелину и запихивает ее в рот. — Расслабься, — говорит он, будто это все моя вина. — Мы здесь, чтобы повеселиться. Ты вечно такая напряженная.

Из-за сочетания шторма и бездонной ненависти к Ноксу я уже готова сорваться. Я глубоко вдыхаю, пытаясь собраться с силами и побороть желание расцарапать руки и ноги.

Мои родители тоже думают, что я просто тревожная, поэтому я годами посещала терапевта, учась успокаивать бешеное сердцебиение и беспокойные конечности. Конечно, она никогда не могла знать истинную причину моего стресса, поэтому ее методы были эффективны лишь отчасти.

Я обвожу взглядом зал, впитывая атмосферу возбуждения, смешанную с долей опаски. Мой взгляд скользит к Ноксу, который дуется, запихивая в рот новую порцию еды. Почему я чувствую потребность извиниться? Он мастерски умеет вести себя как подонок, а потом убеждать меня, что это я неправа.

Именно в этот момент я замечаю легкое замешательство у дверей — несколько голов поворачиваются в ту сторону.

Там стоит Одиночка, которого я видела раньше, в той же странной, неподвижной позе. Он переоделся в форму Эмери: темно-серую футболку, натянутую на широкой груди, и облегающие черные брюки с серебряными полосками по бокам. Ковбойские сапоги он сменил на стандартные черные кожаные ботинки академии. Теперь, когда он ближе, я вижу, что его татуировки — это на самом деле карты: топографические линии, изгибающиеся дуги, представляющие реки, озера и горы. Почему-то они заставляют меня думать о свободе, и я не могу не задаться вопросом, почему он выбрал именно их.

В зале становится тише — все больше людей замечают его присутствие. Нокс издает горловой звук — нечто среднее между насмешливым фырканьем и ворчанием. Верити бросает взгляд на него, а затем встречается глазами со мной, приподнимая брови, как бы говоря: «Только посмотри на него».

Одиночка разминает шею, прежде чем направиться к стойке с едой и взять поднос; шепот сопровождает каждое его движение. Нокс сверлит его взглядом, запихивая в рот очередной пучок лапши. Он жует медленно, нарочито. Как будто что-то замышляет, и я уже знаю, что это будет до боли бессмысленно.

Мгновением позже звук мегафона прорезает тишину, заставляя всех в комнате невольно вздрогнуть.

— Добро пожаловать, первокурсники! — раздается глубокий мужской голос с дальнего конца зала, где собралось несколько третьекурсников в красной и фиолетовой форме. Я узнаю говорящего — это один из курсантов Штормовой Стражи, которых мы видели раньше, тот самый, с отличной фигурой.

— Я Девон Картер, студенческий лидер Дома Фиама!

Одиночка мгновенно забыт: со стороны столов Фиама несется хор приветственных возгласов, в то время как другие Дома отвечают неодобрительным гулом и шиканьем. Девон делает жест влево, где женщина с темно-коричневой кожей держит другой мегафон. Ее платиновые волосы сливовыми прядями подстрижены под каре. Глаза густо подведены черным, и если бы ее атлетичное телосложение еще не намекало на то, что она курсант Штормовой Стражи, облегающая фиолетовая майка точно бы об этом сказала.

— Я Стиви Дэниелс, студенческий лидер Дома Ария!

Ария начинает ликовать, и теперь уже остальные освистывают их лидера, пока я молча наблюдаю. Ария пытается перекричать весь зал, ударяя кулаками по столам так, что, кажется, вибрирует пол. Этот шум ничуть не помогает унять непрекращающееся покалывание под кожей.

Студенческих лидеров Домов Асале и Тера, обоих в красной форме третьекурсников, также представляют под аккомпанемент улюлюканья и выкриков. Оскар Кабрера из Асале — бронзовая кожа и взлохмаченные черные волосы. И наконец, Беллами Мэйси из Тера — медный оттенок кожи и ряды туго заплетенных косичек.

Стиви ждет с яростной усмешкой, пока шум утихнет, прежде чем Девон снова берет слово.

— Многие из вас привыкли к своей мягкой, обеспеченной жизни, — выкрикивает Девон. — Особенно Ария, Асале и Тера!

Он подмигивает в ответ на шквал насмешек со стороны других Домов. Булочка попадает ему в грудь с глухим стуком, и он сужает глаза, глядя на первокурсника, который ее бросил; выражение его лица говорит о том, что он не собирается это забывать.

Откашлявшись, он снова обращается к нам:

— Вы здесь, чтобы подготовиться к своему будущему, и самая важная часть этого — официальная присяга вашему Дому!

Теперь все ликуют, даже если три четверти зала делают это неохотно.

Оскар перехватывает инициативу, поднося мегафон ко рту:

— В течение следующих нескольких месяцев вам предстоит столкнуться с рядом испытаний. Первое из них — это один из четырех вариантов выбора, зависящий от Дома, которому вы решите присягнуть. Чтобы продолжить обучение, вы не имеете права провалить свой первый тест.

— После этого у вас будет еще две попытки закрепить за собой место. Второе и третье испытания подбираются индивидуально в зависимости от ваших навыков… или, что важнее, ваших слабых сторон. Вас не могут попросить пройти один и тот же тест дважды, но именно на этом этапе мы решаем, хочет ли выбранный вами Дом принять вас. Хорошая новость в том, что вам нужно пройти лишь два из трех испытаний для выбранного Дома, так что, если после первого теста вы передумаете — потому что Асале, очевидно, лучший Дом, — он снова освистывает или приветствует зал, — у вас будет второй шанс. — Он прижимает руку к груди. — Считайте это щедрым подарком от «Щита».

Мы проводим всю свою жизнь в подготовке к этим испытаниям, проходя различные виды тренировок: ментальные, физические и технические, в зависимости от предписаний нашего Дома. Сами испытания меняются из года в год, чтобы мы не расслаблялись, но общая цель — довести нас до предела возможностей. «Щит» настоятельно советует нам тщательно обдумывать свою присягу, и каждому предоставляется возможность выбрать то, что лучше всего соответствует его желаниям.

Но преданность Дому укоренена невероятно глубоко, и смена Дома означает разрыв связей с семьей и друзьями ради новой жизни. К новичкам часто относятся с подозрением, пока они не докажут свою состоятельность. Поэтому большинство людей предпочитают знакомое и придерживаются наследия своей семьи.

Беллами подхватывает речь Оскара:

— В конце ваши результаты определят, достойны ли вы присоединиться к Тере. — Он вскидывает кулак, и наша часть зала взрывается криками.

— Или Ариииииии! — кричит Стиви в свой мегафон, вызывая еще больше шума.

Девон и Оскар следуют ее примеру, пока звук не достигает оглушительной громкости.

Посвящение и наша финальная присяга определяют весь ход нашей жизни. Неспособность заслужить место в Обществе — это практически смертный приговор. Пожизненный позор, ложащийся на вашу семью.

Обычное дело, когда те, кто не проходит посвящение, просто… исчезают.

Поскольку население Нового Манхэттена растет с каждым годом, «Щит» обеспечивает и защищает лишь тех, кто этого заслужил, и от каждого ожидают подтверждения своей ценности. Тех, кто не справляется, считают сбоем самой системы.

Мой взгляд блуждает к задней части зала, где сидит группа надеющихся «винтиков» с настороженными лицами. Я не знаю, что происходит, если они терпят неудачу. Они просто отправляются домой? Или их будущее столь же неопределенно?

Стиви все еще выкрикивает в мегафон призывы отстаивать ценности Арии и напоминает о грядущих трудностях, прежде чем остальные три лидера делают то же самое. Они представляют группу людей, стоящих впереди, — это лидеры средней школы, которые будут помогать с тестированием, включая моего двоюродного брата Анана Самра по материнской линии, который радостно кричит вместе со всеми.

Он замечает меня и подмигивает, и это помогает унять часть нервозности, покалывающей кончики моих пальцев. В окружении такого счастья и восторга мне кажется, что утренняя нотация отца была целую жизнь назад.

Пока все болтают, я изучаю другие части зала. Несмотря на предписание «Щита» о сотрудничестве, Дома крайне конкурентны и скрытны друг с другом, постоянно сражаясь за положение. Фиама и Ария — самые могущественные Дома, доминирующие на большей части территории города. Они постоянно ведут борьбу за расширение своих владений в наших тесных границах, что является еще одной причиной, по которой мой отец так ненавидит Арию.

Полагаю, даже когда нам предоставлено всё, всё равно существуют природные лидеры и ведомые, а человеческую натуру невозможно подавить.

Стиви поднимает мегафон и выкрикивает еще несколько оскорблений в адрес остальных. Я не могу не восхищаться ею — единственной девушкой-лидером среди студентов. Она кажется такой бесстрашной. Я знаю, что не должна так думать о члене самого главного соперника Фиамы, но ее энергия заразительна.

Пока остальные говорят, мое внимание переключается на Одиночку, сидящего в углу. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди, игнорирует свою еду и наблюдает за всеми с отстраненным выражением лица.

Я удивлена, что декан позволила ему остаться, но тот факт, что ему выдали форму, предполагает, что ему позволят присягнуть, если он пройдет посвящение. Если только это не уловка и они не планируют расправиться с ним позже?

Словно почувствовав мой взгляд, его глаза встречаются с моими, челюсть напрягается.

Он такой необузданный, дикий и всё же… притягательный. Совсем не похож на тех, какими, по идее, должны быть Одиночки.

Я борюсь с желанием отвести взгляд, вместо этого отвечая на его пристальный взгляд своим.

Я думаю о Рейне. О его матери, которую он так и не успел узнать.

Одиночки отняли у нас обоих.

Он отворачивается, и я замечаю, что зуд в моих руках внезапно утих, когда я возвращаю внимание к Девону. Комната скандирует, люди стучат кулаками по столам, пол вибрирует.

— Посвящения начинаются на этой неделе! — кричит Девон в мегафон. — Будьте готовы, мои маленькие претенденты, потому что ваш первый тест может нагрянуть в любой момент — днем или ночью. — Он обводит взглядом лица в зале, уголок его рта приподнимается в дерзкой ухмылке. — И я уверен, мне не нужно напоминать никому из вас, что будет, если вы все испоганите.

Глава 6

Я в ванной, чищу зубы, когда на следующее утро телефон издает короткий сигнал. Поднимаю его и прокручиваю наш групповой чат: Сильвер и Хейзел вовсю обсуждают Одиночку.

сильвер: девчонки.

сильвер: третьекурсник только что подтвердил

сильвер: новенький заявился сюда прямиком из еб**** Пустошей

хейзел: Рук

тринити: это его имя??

хейзел: странно, да?

сильвер: не знаю. . по-моему, довольно горячо

сильвер: вы видели его руки?

сильвер: 

тринити: Ты не можешь западать на Одиночку. А эти татуировки! Он, наверное, сожрет тебя после того, как трахнет

сильвер: подруга. . ну зачем ты делаешь это такой легкой добычей для меня?

тринити: Прекрати. Ты больная.

сильвер: и извращенная, детка

хейзел: Я поискала. Одиночка не пытался поступить лет десять, и тот не продержался в Эмери дольше дня

хейзел: «исчез при загадочных обстоятельствах»

сильвер: нееет. только не до того, как я увижу его без рубашки

тринити: У вас сегодня утром история?

сильвер: ага

сильвер: встретимся там?

тринити: Мы с По уже почти готовы. Скоро увидимся.

Я просматриваю переписку, пока Тринити заканчивает в ванной, посмеиваясь над Сильвер и размышляя о словах Хейзел. Если прошлый Одиночка продержался всего день, то наверняка этот Рук не пробудет здесь долго. Он — опасность для нас и для всех в этих стенах.

Когда мы готовы, мы с Тринити заходим в аудиторию на наш первый урок в этом учебном году. В огромном круглом помещении уже стоит гул, пока мы ищем свободные места. И снова мы сидим раздельно, по своим Домам.

— Где Эдвард? — спрашиваю я.

— Он проспал. Его соседи по комнате вчера решили пошутить и привязали его полотенцами к кровати, — отвечает Тринити.

Я останавливаюсь и оглядываюсь. — Ты имеешь в виду Нокса?

Она пожимает плечами. — Видимо, они просто развлекались. В конце концов, кто-то его спас.

Я качаю головой и замечаю, что Нокс машет мне рукой, но делаю вид, что не замечаю.

— Нам сюда, — говорю я, указывая в противоположную сторону, где Сильвер и Хейзел спускаются по ряду к свободным местам. Я замечаю несколько «винтиков», разбросанных по аудитории, причем пара из них сидит в секции Фиамы, и я задаюсь вопросом, означает ли это, что они собираются присягать нашему Дому.

— О, кажется, кто-то занял тебе место, — говорит Тринити. Я оборачиваюсь и вижу, как она встречается взглядом с Ноксом, который жестом зовет меня. Когда Тринити видит выражение моего лица, она морщится. — Прости. Я не подумала.

Я вздыхаю. — Тогда ты идешь со мной.

— Ладно, я это заслужила.

Я фыркаю и хватаю ее за запястье, пока ряд студентов быстро расступается, уступая нам дорогу. Я благодарю их, когда мы проходим мимо.

— Не разыгрывай Эдварда, — отчитываю я Нокса, когда мы подходим.

— Мы просто веселились, — отвечает он со смехом, вторя Тринити. — С ним все в порядке.

Затем он подмигивает мне, прежде чем повернуться к Сэлу и Джексону. Я машу рукой Верити, сидящей с краю рядом с Джексоном, сожалея, что вообще что-то сказала. Скорее всего, это значит, что теперь они будут еще больше донимать Эдварда.

Я плюхаюсь на свое место, и мы с Тринити начинаем сравнивать наши расписания на этот семестр.

На первом курсе у нас будет большинство общих предметов, прежде чем мы выберем специализацию на втором. Даже наше будущее определяется выбранным Домом, причем самые высокопоставленные должности находятся в их юрисдикции. Как и большинство членов Дома Фиама, Тринити стремится попасть в Патруль и стать офицером высокого ранга, может быть, даже начальником крупного подразделения. Поэтому ее занятия сфокусированы на социальных науках, рукопашном бое и лидерстве.

Нокс выбирает общее образование, которое включает в себя понемногу всего: от истории и финансов до этики, готовя его к роли сциона Дома. От меня ожидают того же, согласно пожеланиям отца, но, разумеется, у меня другие планы.

Я хотела вступить в Штормовую Стражу, сколько себя помню, — не только потому, что знаю, что там буду наиболее полезна, но и потому, что у меня никогда не было желания идти в Патруль. В нашем приветственном пакете было сказано, что мы можем зарегистрироваться на подготовку кадетов в кабинете декана.

Другие варианты, открытые для членов Общества, — это должности в «Щите», включая коммуникации, пограничное наблюдение и кибербезопасность.

Через несколько минут по залу пробегает приглушенный гул восторженных голосов. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что привлекло всеобщее внимание.

Одиночка стоит у двери в той же странной, неподвижной манере, как всегда. Он в другой версии черного с серебром наряда Эмери: облегающая черная футболка, черные ботинки и брюки с серебряными полосками по бокам.

На верхних рядах несколько девушек во все глаза смотрят на него, прежде чем начать хихикать и перешептываться. Даже Тринити смотрит на него с широко открытыми от удивления глазами. Я ее понимаю. Он кажется нереальным. Будто его контуры немного размыты, потому что ему здесь не место.

Одиночки убили моего двоюродного брата. Моего брата.

А потом забрали тело Рейна, так что мы даже не смогли попрощаться.

Я провела много мрачных минут, представляя все те мерзости, которые они могли с ним сотворить.

Пока что Рук не сделал ничего, чтобы развеять мысль о том, что Одиночки опасны и их следует избегать любой ценой. У меня такое чувство, что он мог бы с радостью перебить всех в этой комнате, отряхнуть руки и выйти, насвистывая какую-нибудь мелодию.

Был ли он частью той группы, что убила Рейна? Их так и не поймали. Вероятно, он еще слишком молод, но кто знает, как все устроено в Пустошах. Тем не менее, одно его присутствие вырывает наружу тот острый, зазубренный кусок воспоминаний о брате, который я держу взаперти, вскрывая старые раны, что никогда по-настоящему не заживут.

Одиночка делает тяжелый шаг в аудиторию, сопровождаемый хором жестоких смешков.

Атмосфера изменилась по сравнению со вчерашним вечером. Тогда все были в шоке, не зная, как реагировать на его появление, но теперь люди чувствуют себя увереннее. Они уверены, что ему здесь не место. Шепот следует за ним, пока он размеренно спускается по лестнице. Его расслабленные плечи и бесстрастное выражение лица говорят о том, что он ничуть не задет.

Медленно его взгляд пробегает по нам — влево, вправо, — словно это он оценивает нас, а не наоборот. Он продолжает спуск и останавливается у первого ряда, где каждое место занято.

— Встали, — говорит он перепуганной парочке, смотрящей на него снизу вверх.

Сначала они не двигаются. Думаю, он их просто парализовал.

Он наклоняется к ним и тихо добавляет: — Я сказал: подвиньтесь.

Девушка издает писк, и ее парень чуть ли не топчет ее, пытаясь сбежать. — Извините, — бормочет он даже, пока Одиночка бросает на него взгляд, который я ощущаю прямо у себя в груди. Когда парочка освобождает места, Одиночка — Рук — падает на стул, перекидывает руку через спинку соседнего кресла и закидывает ногу на перила, окружающие зону преподавателя.

Все смотрят на него, перешептываясь: одни в ужасе, другие в восторге, большинство — и то, и другое сразу.

Нокс фыркает: — Выпендрежник. — Затем он говорит громче: — Эй, этот навозный жук приучен к лотку? — спрашивает он, используя старое оскорбительное прозвище для Одиночек. Я вздрагиваю, отодвигаясь от него. — А что, если он нагадит на пол? Кто будет это убирать?

Я смотрю на затылок Рука, но он не шевелится. Это подзадоривает Нокса, и он повышает голос: — Его соседям по комнате лучше быть начеку. Вдруг он примет их за свой следующий обед?

Каннибализм — обычная легенда об Одиночках. Это та сказка, которую родители рассказывают детям, чтобы те вели себя хорошо, и один из самых жутких сценариев, которые я выдумала для судьбы тела Рейна.

— Нокс, заткнись, — рявкаю я. Я ни на секунду не доверяю Руку, но Нокс ведет себя как законченный придурок.

— Как он вообще сюда попал? — продолжает Нокс, игнорируя меня, конечно же. — Это животное не может уметь читать. Может ли он держать ручку этими лапами? Или у него копыта?

Я все еще смотрю на Рука, пока он медленно оборачивается, чтобы в упор посмотреть на Нокса.

Я задерживаю дыхание, и, клянусь, все вокруг меня делают то же самое.

Затем Рук оказывается на ногах раньше, чем я успеваю моргнуть. Он перепрыгивает через ряды так, словно законы гравитации на него не распространяются. Несколько человек вскрикивают, когда он добирается до Нокса. Огромная ладонь смыкается на горле, и Рук рывком выдергивает Нокса из кресла.

Рук одной ногой упирается в сиденье перед Ноксом, а другой — в край моего подлокотника. Он не должен был удержать равновесие в такой позе, но он стоит неподвижно, как дерево, вросшее корнями в землю. Я застываю, мечтая сбежать.

— Что ты сказал? — спрашивает Рук, и его карие глаза вспыхивают.

Нокс хрипит, когда Рук сжимает горло, и в аудитории начинается хаос. Люди кричат и разбегаются, но я сижу, приклеенная к креслу, переводя взгляд с Рука на Нокса.

— Повтори, — бросает вызов Рук, но Нокс лишь хватает ртом воздух, как рыба. К тому же он начинает синеть. Неужели Рук убьет его? Судя по дикому блеску в его глазах, я бы не удивилась.

Должна ли я что-то сделать? Я должна вмешаться.

Нокс задыхается, скребя ногтями по руке и запястью Рука, его колени подкашиваются, пока он отчаянно пытается вдохнуть хоть немного кислорода.

— Достаточно, — говорю я, и мой голос дрожит. — Отпусти его.

Взгляд Рука перескакивает на меня, и я сглатываю, потому что он ужасает. Его челюсть сжата, а в глазах полыхает угроза. Он слегка наклоняет голову. Это напоминает мне документальный фильм о природе, который мы смотрели в школе: о крупных кошках, когда-то бродивших по саваннам.

— Пожалуйста, — произношу я так тихо, что не уверена, услышал ли он меня вообще.

Но пальцы Рука разжимаются, и он отшвыривает хрипящего и кашляющего Нокса обратно в кресло с такой силой, что весь ряд опрокидывается. Затем Рук хрустит шеей и идет обратно, перешагивая через сиденья, в то время как все на его пути вскакивают, чтобы убраться с дороги.

Он опускается обратно в свое кресло одним плавным движением как раз в тот момент, когда открывается дверь и входит наш преподаватель. Она высокая, ее длинные каштановые волосы покачиваются при ходьбе, когда она направляется к подиуму в центре. Она останавливается, оглядывая нас так, словно чувствует, что здесь что-то произошло, что подтверждается тем, как быстро студенты бросаются обратно на свои места.

Нокс держится за горло, все еще пытаясь восстановить дыхание. Я уже вижу, как на его бледной коже проступает сетка синяков.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, но он качает головой и продолжает раскачиваться из стороны в сторону. Слезы текут из его глаз, и мне хотелось бы сказать, что Нокс усвоил урок, но я знаю, что теперь он будет травить Рука еще сильнее. Если есть что-то, чего Нокс не выносит, так это публичное унижение.

— Студенты! — кричит преподаватель, пока я обмениваюсь встревоженным взглядом с Тринити, которая кладет руку мне на запястье, проверяя, все ли со мной в порядке. — Тишина! Все, занять свои места! Тишина!

Требуется около двадцати секунд, чтобы в аудитории воцарился порядок. За это время появляется Эдвард и скользит на свободное место ближе к задним рядам. Он выглядит усталым, его глаза потускнели, под ними залегли темные тени. Краткое сочувствие, которое я почти почувствовала к Ноксу, быстро испаряется.

— Добро пожаловать в Академию Эмери, — говорит она, и ее голос разносится над нами через громкоговоритель и микрофон, прикрепленный к воротнику. Она поправляет очки на переносице, привлекая мое внимание к своим щекам. Ее кожа светло-красного дерева, теплая, как полированное дерево, хотя легкий румянец намекает, что она может нервничать не меньше нашего в этот первый день. — Я профессор Маккарти, и я рада приветствовать вас на вашем первом уроке истории.

Я слышу несколько недовольных стонов, особенно от Джексона и Сэла. Нокс не обращает внимания. Он сверлит взглядом затылок Рука, одной рукой продолжая массировать горло, и на его лице застыла ледяная ярость.

— Начнем с основ, — говорит теперь профессор Маккарти. Она берет пульт и нажимает кнопку, чтобы приглушить свет вокруг нас. Еще одно нажатие — и впереди загорается экран.

— Эпоха Потепления закончилась в 2587 году после ста лет войн, когда последние мировые сверхдержавы сражались за воду, землю и продовольствие, что привело к их окончательному краху и почти полному вымиранию. Сегодня мы понимаем, что вода — наш самый драгоценный и ценный ресурс. Что мы должны сдерживать рост нашего населения, прежде чем он истощит наши ресурсы.

— Никогда не забывайте: земля когда-то была усеяна руинами империй, которые верили в свою вечность; поэтому мы ничего не принимаем как должное. Благодаря Обществу и порядку, который мы поддерживаем, наша нация станет той, что выстоит.

Она переключает серию слайдов на экране, подробно описывая падение Эпохи Потепления и годы, последовавшие за ней, когда мир был охвачен воющими ветрами и огнем. О том, как группа выживших нашла друг друга на берегах Нового Манхэттена и, используя остатки старого мира, начала формировать последний оплот человеческой цивилизации.

— Кто-нибудь может сказать мне, откуда родом генерал Сол? — спрашивает Маккарти.

Вверх взлетает рука. Это та самая девушка-«винтик», которую я запомнила еще со вчерашнего дня.

— Она была Из Пустоши, — говорит она. — Мародером.

Маккарти одаривает ее довольной улыбкой. — Очень хорошо…?

— Домино, — произносит она, пока несколько человек в аудитории хихикают. — Домино Парсонс. — Громкий смешок вызывает новую волну злорадных усмешек, и выражение лица девушки искажается. — Большинство людей зовут меня Дом, — добавляет она тихо, пока Маккарти хлопает в ладоши, призывая к тишине.

Я смотрю на Домино, желая сделать хоть что-то, но понимаю, что любые мои слова только усугубят ситуацию. Она оглядывается, и наши взгляды встречаются, но на этот раз она не улыбается. Она отворачивается и что-то шепчет девушке, сидящей рядом с ней.

Профессор Маккарти продолжает говорить, углубляясь в историю генерала Сол, которая, на мой взгляд, всегда была самой интересной из всех трех членов «Щита». Оба канцлера выросли в Обществе — Маркс в Доме Ария, а Орсен в Доме Асале — и в конечном итоге получили свои должности путем голосования сционов и других высокопоставленных членов Общества. Но у генерала куда более яркое прошлое.

— Генерал Сол покинула Новый Манхэттен, когда ей было всего шестнадцать, и почти десять лет бродила по Пустошам, — говорит профессор Маккарти с явным восхищением. — Хотя земля за нашими границами крайне опасна из-за штормов и отсутствия защиты, она выжила благодаря иммунитету, который у нее развился.

Я сканирую комнату в поисках намека на то, что эти слова хоть на кого-то еще производят впечатление. Есть ли здесь кто-то, кто, подобно мне, скрывается на виду у всех?

— По возвращении она создала надежный метод улавливания гальванической энергии, используя саму себя в качестве проводника. Хотя у нас были способы получения электричества и до этого, ни один из них не был таким стабильным или эффективным. Именно так Новый Манхэттен начал по-настоящему процветать.

— Те годы также ознаменовали собой эпоху появления первых Хранителей Искры, эволюционировавших внутри Нового Манхэттена. Конечно, мы все знаем, насколько опасно вступать в контакт со штормами, — продолжает Маккарти. — Лишь у немногих хватает умственных способностей, чтобы противостоять безумию, которое рано или поздно толкает зараженных на акты порочности. В десятилетие после возвращения генерала Сол инфицированные были ответственны за большее число смертей, чем даже война с Одиночками».

Теперь мой взгляд падает на Рука и его затылок. Он сидит совершенно неподвижно, будто либо спит, либо впитывает каждое слово. Клянусь, он едва заметно вздрагивает, когда Маккарти бросает взгляд в его сторону.

— Из-за этого, — продолжает она, — о существовании любого зараженного Хранителя теперь необходимо сообщать Истребителям. Способность зачастую проявляется в возрасте от восьми до двенадцати лет, хотя может обнаружиться и у гораздо более маленьких детей. Родители обязаны доставить их в «Темпестаде» Нового Манхэттена, где их психическое здоровье проходит строгие проверки, чтобы определить, есть ли у них способность противостоять безумию.

К сожалению, мало кому удается пройти дальше первого этапа проверок, и ради безопасности каждого они должны быть… устранены.

Она опускает голову и сцепляет руки, словно берет паузу, чтобы почтить память этих потерянных детей.

Я неуютно ерзаю на своем месте.

Мне было семь лет, когда мы с няней гуляли в парке и нас застал врасплох внезапный шторм.

Я была на качелях, когда она начала кричать, чтобы я слезала, и мы могли укрыться в одном из ближайших убежищ. Сначала я не слышала ее, потому что смотрела вверх, на клубящиеся облака, и это чувство начало овладевать мной. Я не понимала его. Все, что я знала: что-то изменилось.

Наконец я соскочила с качелей и побежала через открытое пространство к ней. Она кричала, протягивая ко мне руки, когда я попала под разряд и оказалась внутри плазменной дуги. Я споткнулась и упала на живот.

Я помню ее дикие, полные отчаяния крики.

Но… я не умерла.

Я посмотрела на нее, и мне потребовалась секунда, чтобы осознать: меня не испепелило. Наши глаза встретились, и по ее лицу разлился еще больший ужас.

— Поэт, — выдохнула она. — Иди сюда.

Меня не нужно было упрашивать. Я оттолкнулась от земли и побежала к ней. Она протянула руки и крикнула:

— Стой!

Я не понимала, в чем дело, пока она не указала в мою сторону. Я опустила взгляд и увидела фиолетовые искры, пляшущие по всему моему телу. Когда я снова посмотрела на нее, она медленно покачала головой.

— Ты не должна никому рассказывать, — прошептала она.

Мое внимание возвращается к профессору Маккарти, которая все еще говорит о генерале.

Конечно, я никогда никому не рассказывала, и я уверена, что до того, как моя няня уволилась, она тоже этого не сделала. Я не знаю, почему она не сдала меня, но я благодарна ей за это каждый божий день.

— Пока генерал Сол была потеряна в Пустошах все эти годы, она усвоила две вещи. Во-первых, как сопротивляться инфекции с помощью техник, которые она разработала и безуспешно пыталась передать другим. /

Глава 7

Это происходит посреди ночи, в начале следующей недели, когда кто-то светит мне фонариком прямо в лицо. Мои глаза распахиваются, я щурюсь от яркого света, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Одевайся, — доносится приглушенный голос. Я замечаю фигуру в черном, лицо которой скрыто простой кожаной маскарадной маской.

Похоже, настала моя очередь.

Мой пульс частит так сильно, что голова идет кругом, когда я сажусь в кровати. Я бросаю взгляд на кровать Тринити и замечаю, что она уже пуста.

Я быстро отбрасываю одеяло и направляюсь в ванную, проходя мимо спящих Уинтер и Лейси, чтобы надеть повседневную форму. Выйдя обратно, я накидываю форменный сюртук, застегивая пуговицы и поправляя ленту на талии. Как только я зашнуровываю ботинки, таинственный человек в маске хватает меня за руку и тянет к двери.

Снаружи стоят еще двое в масках, их руки сцеплены за спиной.

— Иди за нами, — говорит один из них, затем они разворачиваются и начинают движение. Я подчиняюсь, пока мой первый сопровождающий идет следом, замыкая шествие. Свет в коридорах тусклый, едва освещающий путь. Я вглядываюсь в затененные углы, чувствуя, как кожа начинает чесаться. Собирается шторм, и я проклинаю это, опасаясь, что он может сбить мою концентрацию.

Из студентов, которых забрали из нашего класса истории неделю назад, один не вернулся. Коннор О’Тул из Дома Фиама провалил испытание, и с тех пор о нем ничего не слышно. Пока что я пытаюсь выкинуть это из головы.

Пока мы маршируем по бесконечным коридорам, я всматриваюсь в лицо в маске позади себя, но оно ничего не выдает. Где Тринити? Уверена, они заставляют меня идти одной, чтобы это выглядело еще более устрашающе.

И это работает.

Мы достигаем конца коридора, и одна из фигур впереди открывает дверь, ведущую на внутреннюю лестничную клетку, уходящую в темноту. Мы продолжаем путь, эхо наших шагов отзывается от стали. Мы спускаемся все ниже и ниже, и я осознаю, что мы направляемся в тоннели.

Паника застилает края моего зрения, и я заставляю себя унять сбивчивое дыхание. Мой страх перед замкнутым пространством тоже может помешать мне показать себя с лучшей стороны. Я делаю еще один успокаивающий вдох, пока мы спускаемся кругами все ниже, лестница сменяется с металлической на каменную.

Запахи тоннелей — затхлая вода и гниющие отходы — поднимаются нам навстречу. Я цепляюсь за стену для поддержки, осторожно ставя одну ногу перед другой, боясь споткнуться и выставить себя полной дурой.

Я снова оглядываюсь, и фигура в маске отрицательно качает головой в знак предупреждения. Я сглатываю ком в горле и продолжаю путь в недрах Нового Манхэттена. Наконец мы достигаем нижнего уровня и входим в закругленный тоннель, залитый водой на дюйм глубиной, в которой плавают бесформенные объекты, о которых я стараюсь не думать слишком много.

Меня ведут все глубже в подземелье, и я заставляю себя не вырвать от давящего ощущения, будто меня хоронят заживо. Технически, на каждом повороте есть выходы. Лестницы ведут к поверхности, где люки открываются прямо на улицы. Правда, большинство из них проржавели и не выглядят так, будто выдержат мой вес.

Успокойся.

Я моргаю раз, другой, пытаясь привыкнуть к темноте. Черное пятно зависает в углу моего поля зрения, скрывая окружение ровно настолько, чтобы я начала терять равновесие.

Мы поворачиваем еще за несколько углов, и пол становится суше, обнажая раскрошившийся кирпич и другой строительный мусор. Я прислушиваюсь к звукам наших шагов и эху капающей воды вдалеке. После лет жизни с отцом мой слух отлично настроен на звуки, которые могут сигнализировать об опасности.

Наконец, мы сворачиваем за очередной угол и обнаруживаем круглое отверстие, где настежь распахнута массивная, тяжелая дверь — хранилище.

Я останавливаюсь, паника подступает к горлу.

Они собираются запереть меня там?

Что-то тычет меня в спину.

— Продолжай идти, — рычит голос из-под маски. Я делаю дрожащий вдох и переступаю порог, попадая в небольшую комнату, полную других фигур в масках.

Передо мной стоят четыре человека. Трое мужчин с обнаженными торсами в черных брюках и женщина в комбинезоне без рукавов. Полагаю, это четыре студенческих лидера каждого Дома.

— Присягай, — произносит один из мужских голосов. Думаю, это Девон из Фиамы. — У тебя есть выбор. В какое Общество ты стремишься пройти посвящение?

Я сканирую молчаливые маски в комнате.

— Фиама, — говорю я, надеясь, что никто не заметит дрожи в моем голосе.

Девон отступает в сторону, открывая небольшую загородку, в которой на полу, скрестив ноги, сидит худой, жилистый мужчина. — Тогда твое первое испытание — сразиться врукопашную с этим человеком, который совершил тяжкие преступления против Общества. Он согласился на бой насмерть ради смягчения приговора. Если ты победишь, ты перейдешь в следующий раунд. Если проиграешь, твое будущее станет куда более неопределенным.

Я едва улавливаю его слова; мой мозг зациклился на фразе «бой насмерть». Они ведь не всерьез ожидают, что я убью кого-то? Мои ладони потеют, пока я изучаю мужчину. Он смотрит на меня с нейтральным выражением лица, будто битва за его жизнь представляет для него лишь мимолетный интерес. Я не могу понять, значит ли это, что он меня не боится — или что я должна бояться его.

Мои ноздри раздуваются от возмущения. — Ему действительно дали выбор? Что он сделал?

— Он причинил вред невинным, — отвечает Девон, что на самом деле лишь наполовину ответ. — Наш священный долг как Дома Фиама — гарантировать, что Новый Манхэттен остается в безопасности и под контролем. Мы делаем это, устраняя тех, кто отказывается следовать нашим законам. Преступники не заслуживают милосердия, они думают только о себе, а не об общем благе.

Мне требуется мгновение, чтобы переварить его слова. Я понимаю, что долг Фиамы — поддерживать порядок в нашем городе, но неужели именно так?

Атмосфера накаляется, и у меня такое чувство, будто я упускаю какую-то важную деталь.

— Кому могло прийти в голову такое испытание? — требую я, внезапно придя в ярость от лица этого человека.

В воздухе повисает пауза, прежде чем Девон снимает маску; на его лице промелькнуло что-то неуверенное. — В смысле… твой отец, конечно?

Разумеется. Каждый сцион разрабатывает испытания для своего Дома, меняя их каждый год для поддержания хоть какого-то уровня секретности. Конечно, именно мой отец мог придумать настолько варварский тест.

Я понимаю, что он правит железной рукой. Что его часто хвалят за то, как надежно он обеспечивает безопасность в городе. Его предшественник не справился со своими обязанностями, и беспорядки привели к бесчисленным смертям. Я знаю лучше многих, что он за человек, но, возможно, я никогда по-настоящему не осознавала, как далеко простирается его жестокость.

— Я не буду этого делать, — говорю я, вскидывая подбородок. Я замечаю, как несколько человек в углу неуютно переминаются с ноги на ногу.

— Ты должна, — возражает Девон.

— Ты сказал, что у меня есть выбор. Я выбираю что-то другое.

Его брови хмурятся.

Глава 8

Мгновением позже меня проводят через другую дверь слева, где ожидает еще больше мужчин и женщин в масках. Не говоря ни слова, кто-то хватает меня за запястье и защелкивает толстый пластиковый браслет. Они нажимают кнопку, и загорается красный индикатор, зловеще мигая.

— Башня огня — это испытание на выносливость, — говорит она. — Представь это как игру в «холодно-горячо». Ты должна добраться до определенной точки неподалеку. — Она указывает на устройство у меня на запястье. — Оно будет показывать, отдаляешься ты от своей цели или приближаешься. Красный — «горячо». Синий — «холодно». Понятно?

Я медленно киваю. Кажется, да. Члены Дома Ария гордятся своим физическим здоровьем, и это звучит как ультимативный вызов, чтобы довести эти пределы до максимума.

— У тебя десять минут, — продолжает Стиви. — И ты будешь не одна.

— Что это значит?

Ее лицо расплывается в довольной улыбке. — Другие члены Арии будут рыскать там, выслеживая тебя и пытаясь помешать добраться до цели.

— Помешать как?

Усмешка Стиви становится шире. — Они могут останавливать тебя любым способом, который сочтут нужным. Мы не можем сделать это слишком простым. — Она поднимает руку и разворачивается. — И это всё время, которое у нас было на вопросы.

Она быстрым шагом направляется к дверному проему, через который мы вошли. — Обратный отсчет готов? — спрашивает она фигуры в масках, которые медленно выскальзывают из комнаты и исчезают, пока не остаемся только мы со Стиви. Она касается циферблата своих часов.

— Всё готово? — спрашивает она, нажимая кнопку, после чего на ее экране появляется яркая красная цифра десять. Отсчет уже пошел, секунды тают. Я мучительно колеблюсь. Что я наделала?

— На старт… Внимание… Марш!

Мой браслет вздрагивает, затем издает звуковой сигнал, прежде чем индикатор начинает мигать быстрее.

Я смотрю на него, а затем на Стиви, которая стоит, скрестив руки на груди.

— Не стой столбом, — говорит она. — Вали отсюда к черту.

Она делает шаг в сторону, и я не жду, пока мне скажут дважды, снова входя в хранилище, где у дальней стены стоят Девон, Анан и другие члены Фиамы. Они смотрят на меня, и в их выражении лиц тревожная смесь гнева и недоумения.

У меня нет времени уверять их, что я на самом деле не перехожу в Арию. Это было бы невозможно по стольким причинам.

Вместо этого я срываюсь с места.

Индикатор на моем запястье загорается красным, когда я вхожу в тоннель. Я выбираю левый поворот и делаю несколько шагов, прежде чем свет сменяется на синий. Нет. Я возвращаюсь назад, наблюдая, как он снова мигает красным.

Хорошо, это не так уж плохо.

Минуту или около того я петляю по тоннелям, игнорируя всё вокруг. Браслет дает достаточно света, чтобы различать стены и углы, пока я петляю туда-сюда, пока не натыкаюсь на лестницу, ведущую обратно к поверхности. Еще больше миганий, пока подъем не приводит меня к лифту с единственной светящейся кнопкой. Я нажимаю ее и поднимаюсь, прежде чем выйти в темный коридор Эмери, который я никогда раньше не видела.

Пот собирается у меня на линии роста волос, дыхание вырывается короткими рывками. Мне требуется секунда, чтобы заметить движение в тенях. Разглядеть кого-либо за пределами яркого мигания моего маячка невозможно. Они легко видят меня, но я их — нет.

Шорканье шагов говорит мне, что я определенно не одна. Я пытаюсь успокоить дыхание, надеясь, что они выдадут свое положение. Еще один звук слева от меня подсказывает, что в засаде сидит больше одного человека.

Я делаю два шага влево, и свет сменяется на синий. Два шага вправо — он снова загорается красным. Но там кто-то есть. Я могу различить крупную тень, а затем… блеск стали. У них оружие. Сердце колотится быстрее, пока я обдумываю варианты. Я делаю еще два шага, и свет остается красным.

Поэтому я бегу, надеясь, что прокладываю путь между двумя нападающими. Руки и ноги работают на пределе, я мчусь со всей возможной скоростью. Справа от меня что-то движется, я вскрикиваю, прежде чем боль пронзает мой бок.

Я издаю хрип и едва не спотыкаюсь, прижимая руку к ребрам. Мгновенно я чувствую характерную липкость крови. Кто-то полоснул меня. Я настолько потрясена, что едва не перестаю бежать, но топот шагов позади напоминает, что мне конец, если я не буду двигаться дальше.

Я резко сворачиваю влево, когда браслет загорается синим, свет прорезает темноту. Я быстро корректирую курс, выдыхая с облегчением, когда он снова мигает красным. Еще один коридор, потом другой, прежде чем свет направляет меня к аварийному выходу.

Я врываюсь через тяжелую дверь, но там меня кто-то ждет.

Хрупкая фигура в маске стоит у подножия лестничной клетки, преграждая путь наверх. По крайней мере, я знаю, что на верном пути.

— Малышка, — дразнит фигура женским голосом. — Пора перестать бегать.

Я приближаюсь и делаю обманный маневр. Женщина дергается влево, а я ухожу вправо. Каким-то образом я проскакиваю мимо нее, рана на боку пульсирует, когда я вырываюсь из ее хватки. Я делаю два шага, прежде чем что-то цепляет мою лодыжку, и я лечу вниз. Я кричу, когда мое колено врезается в металлическую ступеньку, боль пронзает бедро и отдает в таз.

Женщина прыгает, наваливаясь на меня сверху. Я хватаю ее за запястья, сжимая их, пытаясь помешать ей расцарапать мне лицо. Мы катаемся туда-сюда, острый край ступеньки вонзается мне в спину, заставляя всё — ребра, колено, позвоночник — болеть.

К счастью, женщина меньше меня. Я пытаюсь использовать это как преимущество, перекатываясь на бок, пока она не оказывается прижатой подо мной. Мы катимся вниз на несколько ступеней, ее позвоночник скребет об края, из ее горла вырывается крик.

Я освобождаю одно из ее запястий и бью — мой кулак встречается с ее щекой.

Она взвывает, ее голова дергается в сторону.

Я пользуюсь возможностью вскочить, моя правая нога едва не подкашивается. На миг я задаюсь вопросом, не сломала ли я ее, когда врезаюсь в перила, используя их как опору. Моя нападающая все еще приходит в себя от моего удара, пока я пытаюсь отдышаться.

Мы обе замираем на мгновение, а затем она переворачивается и поднимается. Ее маска в какой-то момент слетела, и убийственный взгляд в ее глазах соответствует крови, текущей по ее лицу.

— Сука, я тебя убью! — кричит она прямо перед тем, как прыгнуть. Я уклоняюсь и тут же бегу вверх по лестнице; красный свет мигает, пока я поднимаюсь всё выше и выше, а женщина преследует меня по пятам. Я преодолеваю несколько пролетов, прежде чем она настигает меня снова. Ее руки обвивают мою талию, и мы валимся в кучу, рухнув на лестничную площадку между этажами.

Металлическая решетка впивается мне в живот и бедра, пока я яростно лягаюсь. Она вцепляется в мой хвост, выгибая мою шею назад. Я кричу и отбиваюсь, пытаясь сбросить ее, но она наклоняется и обхватывает мое горло рукой, рыча прямо мне в ухо. Я резко вскидываю голову назад, попадая затылком ей по носу; я чувствую, как хрустят кости, и она вскрикивает. Я сбрасываю ее, вскакиваю и снова бегу.

Теперь у меня есть фора, и я продолжаю подниматься всё выше и выше, а ее крики доносятся вслед за мной. Я выиграла достаточно расстояния, чтобы она не могла догнать меня, пока я не останавливаюсь, поэтому я лезу вверх. К счастью, красный огонек не мигает, пока я кружусь всё выше и выше.

В какой-то момент моя преследовательница, должно быть, решает, что пришло время позволить кому-то другому разобраться со мной, потому что я больше не слышу, как она гонится за мной. Я останавливаюсь, тяжело дыша, прижимая руку к ноющему боку. Мне нужно мгновение, чтобы отдышаться, но я болезненно осознаю невидимые тикающие часы над головой.

Я не уверена, сколько времени прошло, но мои десять минут почти на исходе.

Когда головокружение проходит, я продолжаю подъем. Рана на боку жжет, хотя, похоже, кровоточит не слишком сильно. Колено пронзает боль с каждым шагом, а ноги начинают превращаться в желе.

Наконец я добираюсь до очередной площадки, откуда более темная и узкая лестница уходит в тени. Я пробую дернуть дверь слева, но браслет тут же вспыхивает синим. Значит, вверх.

Я не уверена, сколько еще ступеней смогу преодолеть.

Протиснувшись вперед, я оказываюсь у еще одной двери. С усилием распахнув ее, я выхожу наружу. Я на крыше Академии Эмери. Вид отсюда кружит голову. Я вижу фабрики, теплицы и амбары; мили равнин; и дикие, раскинувшиеся Пустоши, тянущиеся до самого горизонта.

Я не боюсь высоты, но меня пошатывает.

Ветер здесь яростный, он бьет по мне, и я цепляюсь за стену, чтобы удержать равновесие. Шторм усилился, и хотя я на время забыла о легком зуде в руках, отвлекшись на испытание, теперь по моей коже пляшут покалывания. Облака клубятся, вспыхивая ярко-фиолетовыми пятнами, прежде чем разрядиться где-то вдалеке. Мне хочется протянуть руки и впитать эту энергию. Направить мучительную боль, разрывающую мое тело, в то блаженство, которое всегда приходит потом.

Это придало бы мне мужества, которое нужно прямо сейчас.

Но это не вариант.

Очередная вспышка света освещает тело, лежащее в дальнем конце крыши; от обугленной кожи поднимается дымок.

Как и все, я бегу в укрытие, когда начинаются штормы, потому что я испытываю тот же страх, что и все мы — что в меня попадет молния. Но мое беспокойство не в том, что я умру.

А в том, что они увидят, когда я выживу.

На дальней стороне крыши появляется темная фигура. Я готовлюсь к еще одной драке, когда в свет выходит Стиви в маске.

— Неплохо, малышка, — говорит она, скрещивая мускулистые руки на груди и склоняя голову набок.

У меня нет абсолютно никаких шансов выжить в поединке с ней один на один, и я почти захлебываюсь рыданием. Это конец. Я совершила глупую ошибку, решив позлить своего отца, и теперь я провалюсь и буду изгнана из Общества. Моя жизнь кончена.

Стиви уверенно пересекает крышу без тени страха. Она останавливается у края справа от меня и смотрит вниз, а затем жестом подзывает меня. Все еще цепляясь за стену, я заставляю себя отпустить ее ноющими руками, а затем, расставив руки для равновесия, медленно подхожу осторожными шагами, словно балансируя на тонкой проволоке, натянутой над железными шипами.

И я даже еще не дошла до края.

Когда я достигаю Стиви, она качает головой и указывает на близлежащий столб, от которого длинная деревянная балка тянется через пропасть между «Эмери» и Цитаделью ко второму столбу на той стороне. Теоретически, другое здание не так уж далеко, но расстояние кажется бесконечным. На противоположной стороне собралось несколько фигур, скрытых тьмой. Они ждут меня.

К середине балки привязан кусок веревки, Стиви хватает ее конец и протягивает мне.

— Привяжи это к талии и готовься прыгать!

Я делаю, как она просит, прежде чем она протягивает мне еще одну бухту веревки с крюком на конце.

— Что мне с этим делать? — спрашиваю я, и она пожимает плечами.

— Сама догадайся.

Я смотрю на веревку, потом на нее, а затем на цепочку людей вдали.

Она, должно быть, шутит.

Стиви срывает с себя маску, и по какой-то причине это заставляет меня чувствовать себя лучше. Словно я здесь не совсем одна.

— Ты все еще можешь сдаться, — кричит она сквозь ветер. — Но если уйдешь сейчас, всё кончено.

Она права, да я ей всё равно не верю. Выражение ее лица говорит о том, что она скорее столкнет меня с края, чем позволит просто уйти.

— Никакого стыда. Дети из Фиамы обычно не приспособлены к такому дерьму.

Ее уверенная усмешка пробуждает во мне что-то — чувство, которое я давно похоронила после того, как мой собственный отец отнял у меня всякое ощущение безопасности и свободы. Я приняла опрометчивое решение, выбрав Арию вместо своего Дома на одну ночь, но стоя здесь, когда мир расстилается у моих ног, я чувствую свободу, которую никогда прежде не испытывала.

Я забываю об окружающем мире. Я забываю о своем желании поглотить энергию, потрескивающую в воздухе, и всматриваюсь в бездну передо мной.

Я вижу лицо отца и вспоминаю его нотации перед моим отъездом из дома. Я пыталась отгородиться от его ужасных слов, но они возвращаются с силой удара под дых.

Ты сохранишь себя для Нокса.

Три года. И ты станешь одной из жен Общества.

Я всю свою жизнь пыталась угодить ему. Пыталась вылепить из себя тот образ, которым он всегда хотел меня видеть. Выбор испытания Арии — это первый по-настоящему бунтарский поступок, который я когда-либо совершала, и, черт возьми, как же это приятно.

Я качаю головой, показывая, что не передумаю.

Стиви ухмыляется, ветер треплет ее волосы, а фиолетовая вспышка высвечивает контуры ее носа и щек.

— Тогда действуй! Вставай на крестик. И постарайся прыгнуть ровно.

Я принимаю ее предложение и шаркаю к месту, на которое она указала. Я смотрю вниз, и мир кренится. Ветер бьет мне в спину, и я расставляю ноги пошире. Я хватаюсь одной рукой за страховочный трос, а бухту веревки вешаю на плечо, все еще гадая, что я должна с ней сделать.

— Погнали! — кричит Стиви. — У тебя осталась одна минута!

Это мой момент.

Тот самый, когда я решаю.

Я могла бы выбрать уйти от всего этого.

Но без Дома я не смогу вступить в «Стражу Шторма», а это единственное, чего я когда-либо по-настоящему хотела.

Я задерживаю дыхание. Считаю до трех.

Не смотри вниз. Не оглядывайся.

Я отступаю на несколько шагов назад.

А затем срываюсь в сторону края.

И прыгаю.

Глава 9

Ветер свистит у меня в ушах, желудок подкатывает к горлу, когда я раскачиваюсь над бездной, направляя свое тело к противоположной стороне. Веревка впивается в живот, когда я резко проседаю вниз, рука горит от трения, а дух захватывает. Я вцепляюсь в страховочный трос, беспомощно дрыгая ногами в пустоте.

Смех. Фигуры в масках на крыше Цитадели хохочут, потому что они уже знают то, что только что поняла я: веревка недостаточно длинная. Паника подступает к горлу, когда я достигаю высшей точки траектории и начинаю качаться в обратную сторону.

Что, во имя Небес, это такое? Чего они хотят?

Я раскачиваюсь обратно, приближаясь к заливающейся смехом Стиви.

— Выглядишь отлично! — кричит она, явно наслаждаясь зрелищем, пока я бестолково болтаюсь, вероятно, выглядя полной идиоткой.

И тут я вспоминаю о второй веревке и крюке.

Я быстро разматываю его, позволяя концу упасть вниз. Длины хватает с запасом, и, когда мой трос снова качается в сторону Цитадели, я изо всех сил бросаю крюк, надеясь зацепить край здания.

Он ударяется о камень, отскакивает и едва не вырывает веревку из моих рук.

Я пытаюсь еще несколько раз, но безуспешно. Это невозможно.

И тут я замечаю мигающий свет на браслете. Когда я раскачиваюсь в сторону, свет становится синим.

Подождите. Я что, не на верном пути?

Очередной взмах — и свет меняется на красный, а затем снова становится синим, когда я приближаюсь к Стиви. Красный в нижней точке дуги. Синий — по краям.

Я не должна достичь другой стороны; я должна спуститься вниз.

Черт. Черт. Черт.

Я совершаю еще один виток под аккомпанемент новых порций смеха. Они знают то, что только что осознала я. Но если я упаду, что произойдет? Есть ли там что-то, что меня поймает?

Я оцениваю варианты и смотрю вверх. Балка. Больше не за что зацепиться крюком. Это должно быть оно.

Инстинкты направляют меня, когда я подбрасываю крюк вверх. Он цепляется за балку, и я едва не плачу от облегчения. Свободный конец свисает вниз, он на несколько футов длиннее моего троса. Я замедляюсь, теряя инерцию, амплитуда становится всё короче.

У меня заканчивается время.

Я подтягиваю свободный конец веревки и обвязываю его вокруг талии, а затем тянусь за ножом, спрятанным в голенище ботинка. Быстро пилю первую веревку. Стараюсь не думать о том, что будет дальше. Насколько больно мне будет?

Первая веревка поддается, и я лечу вниз. Крик вырывается из моего горла, когда я падаю, прежде чем вторая веревка останавливает меня рывком. Я вскрикиваю, когда она впивается в ребра, и я снова болтаюсь в воздухе, каким-то чудом сжимая в руке нож.

Что теперь?

И тут я замечаю сеть далеко внизу. Небеса. Мне нужно позволить себе упасть.

— Десять секунд! — кричит Стиви сверху, ее голос разносится на ветру.

Смогу ли я? У меня нет выбора. Я быстро начинаю пилить трос, волокна медленно поддаются, нить за нитью, с мучительной медленностью.

Я концентрируюсь, призывая ясность в свой разум.

Я опустошаю голову от любых мыслей.

Делаю глубокий вдох как раз в тот момент, когда веревка рвется.

Я лечу вниз, крик разрывает горло. Я движусь слишком быстро, чтобы чувствовать конечности. Горло жжет, пока я падаю всё ниже, ниже, ниже.

Ветер швыряет меня из стороны в сторону. Я пытаюсь замедлиться, но, очевидно, мои действия ни на что не влияют. Я во власти гравитации, ускорения и порывистого ветра.

Земля стремительно несется навстречу, и я задаюсь вопросом: не совершила ли я огромную, чертовски большую ошибку?

Насколько плохим может быть брак с Ноксом?

Я представляю нашу жизнь в недалеком будущем. Я дома, совсем одна, вероятно, пью, чтобы притупить боль, и гадаю, с кем он спит сегодня ночью…

УДАР.

Я влетаю в сетку с резким толчком. Такое чувство, будто я приземлилась лицом прямо на бетон.

Сетка бьет меня по животу, бедрам и тазу. Руки горят, запястья путаются в ячейках.

Спасибо Небесам.

Но всё еще не закончено. Я подпрыгиваю, лечу в воздух, беспорядочно дергаясь и вращаясь. Потребовалось еще несколько рикошетов, прежде чем я наконец замерла. Я перекатываюсь на спину, глядя в небо, пока очередная вспышка света окрашивает мир в аметистовый цвет. Не уверена, что могу пошевелиться. На периферии зрения мигает зеленый огонек — это мой радостно светящийся браслет.

Я справилась. Каким-то образом я справилась.

Кто-то трясет сетку.

— Слезай! — кричат они.

С огромным трудом я приподнимаюсь, каждая мышца и сустав кричат от боли.

Голова кружится, я смотрю на свои руки, заставляя мир перестать вращаться. Земля всего в паре футов. Я была так близко к тому, чтобы превратиться в лепешку.

Наконец я поднимаю взгляд и вижу троих членов Общества в масках. Они срывают свои маски и пристально смотрят на меня, прищурившись.

— Пошли, — кричит один из них. Я хватаю свой нож, который тоже лежит на сетке, и переползаю через край. Краем глаза я замечаю то, от чего меня едва не выворачивает наизнанку завтраком, обедом и ужином. Изувеченное тело. Или то, что от него осталось. Кто-то, кто промахнулся мимо сетки.

Мой рот открывается в тихом выдохе, я отвожу взгляд и перелезаю через край. Спрыгнув вниз, я морщусь от боли в коленях и жжения в боку. Живот в синяках, а ребра — будто их отбили молотками. Двое мужчин и женщина наблюдают за мной, в их глазах плещется подозрение.

Я не одна из них. Меня только что порезали, на меня напали, а потом я бросилась с чертова здания, чтобы пройти их тест, но я не принадлежу Дому Ария.

— Привет, — говорю я, слегка помахав рукой, и тут же чувствую себя нелепо. Я быстро прячу руку за спину. Мужчина слева кивком головы указывает на дверь, где вход охраняют другие члены Арии.

И только тогда до меня доходит всё происходящее.

Я на вражеской территории. Я перешла их границы, и мне нечем защищаться. Я могу постоять за себя в честном бою. Нас всех с раннего возраста учат самообороне, чтобы мы могли защитить себя от потенциальных нападений Одиночек. Мой брат пошел еще дальше, делая всё возможное, чтобы подготовить меня ко всему, что может подкинуть жизнь.

Но здесь я в полном меньшинстве. Окружена людьми, которые ставят своей целью охоту на таких, как я. Я крепче сжимаю нож в руке, пока над головой клубятся яркие облака, напоминая мне о том, кто я есть.

Но я не могу позволить им увидеть мой страх.

С высоко поднятой головой я шагаю к входу. Когда я подхожу к двери, трое огромных мужчин нависают надо мной, окружая меня плотным кольцом; все они одеты в кроваво-красные рубашки, отмечающие их как новобранцев E-отряда. Они ничего не говорят, просто буравят меня взглядом. Мои ладони чешутся, пока над головой клубятся яркие облака, напоминая мне о том, кто я. Монстр. Урод. Опасность для них всех.

Если бы они знали, они бы с радостью разорвали меня на куски.

— Прошу прощения, — говорю я, пытаясь придать голосу уверенности, но он звучит немного пискляво и сбивчиво. Я оцениваю размеры «зверя», стоящего прямо передо мной, и задираю голову, чтобы встретиться с его маленькими голубыми глазками.

Я с трудом сглатываю, но никого не обманываю.

— Брик, пропусти ее, — доносится голос сбоку. Я не смею посмотреть на того, кто меня спас. Я просто пялюсь на Брика, делая вид, что не готова намочить штаны от страха. Они ненавидят меня, даже не зная, что я такое.

Его лицо бесстрастно, словно глухая стена с грубыми чертами. Какое подходящее имя.

Он склоняет голову и наконец отступает в сторону. Я медлю лишь секунду, прежде чем пройти мимо, стараясь сохранять ровный шаг. Еще больше ребят из Общества Арии выстроились вдоль коридора, каждый из них разглядывает меня с разной степенью эмоций — от любопытства до неприкрытой враждебности.

Еще больше кроваво-красных рубашек. Еще больше людей, которые преследовали бы меня до края света.

Единственное, в чем я уверена, — никто из них не хочет видеть меня здесь. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

По крайней мере, это чувство затмевает зуд в моих руках, вызванный штормом.

Я как-то забыла подумать о том, насколько здесь буду нежеланным гостем.

Когда я иду по коридору, их гнев жжет мне затылок. Я чувствую их ненависть и недоверие. Абсолютную уверенность в том, что если я попытаюсь присягнуть Арии, они съедят меня живьем.

Наконец я дохожу до конца коридора, который выводит меня в тот же грандиозный зал, где мы все стояли по прибытии. Моя грудь расширяется от облегчения, хотя я не знаю почему. Здесь я не в большей безопасности.

Я оглядываюсь и вижу, что все по-прежнему смотрят на меня с неприязнью. Они все знают, кто мой отец. Я — чужак в их рядах.

Я буквально чувствую мишень, наклеенную у меня на спине, словно я сама вручила им ведро с ярко-красной краской.

Что же я только что наделала?

Глава 10

Я просыпаюсь измотанная и взвинченная. Шторм так и не закончился вчера, оставив меня в отчаянной жажде искры, которой так и не наполнился воздух. Каждая мышца в теле ноет, будто я напрягала их часами. Может, так оно и было. Я почти не спала после того, как вернулась в свою комнату посреди ночи.

Из-за зуда, вызванного штормом, и адреналина в венах я едва могла лежать смирно. Я ворочалась с боку на бок, пока Уинтер и Лейси тихо храпели в своих углах. Я постоянно думала о том, что натворила. Я намеренно пошла на испытание Арии только для того, чтобы позлить отца. Он будет вне себя. Небеса, интересно, есть ли хоть какой-то шанс, что он не узнает? Вероятно, выдаю желаемое за действительное.

Я хлопаю себя рукой по лицу и стону.

Вся моя тревога усугубляется тем, что кровать Тринити по-прежнему пустует.

Я проверяю рану на боку, которую перевязала прошлой ночью, используя аптечку, найденную в ванной. К счастью, она оказалась неглубокой, но мой торс покрыт синяками от веревок. Затем я быстро принимаю душ и переодеваюсь, прежде чем направиться в столовую и наполнить поднос, стараясь избегать чужих взглядов.

Я уверена, что мне не кажется: все смотрят на меня и шепчутся за спинами, что говорит о том, что новости уже распространяются по коридорам Эмери. Я мысленно ругаюсь. Я знала, что не смогу долго хранить это в секрете, но надеялась, что у меня будет хотя бы день или два, прежде чем все узнают. Интересно, знает ли мой отец уже?

Наши телефоны одновременно пиликают от раннего утреннего уведомления «Щита», и все затихают, слушая безэмоциональный женский голос, напоминающий нам о нашем долге перед Новым Манхэттеном и нашими Домами. Мои щеки теплеют от колкого напоминания о том, что я сделала прошлой ночью, и я чувствую, как каждый взгляд в комнате падает на меня. Когда все заканчивается, я пялюсь в свой поднос, заставляя себя не заплакать. Я не заслуживаю роскоши слез. Я сама это с собой сделала.

После этого я ищу место, где можно сесть. Решив, что не хочу ничьей компании, я нахожу свободный стул и ставлю поднос на стол. Я беру вилку и вяло ковыряюсь в еде, когда чья-то рука сжимает мое запястье.

Я замираю, глядя вверх на Нокса, который смотрит на меня сверху вниз с мрачным выражением лица, не сулящим ничего хорошего.

— Нам нужно поговорить, — говорит он, поднимая меня с места и волоча через толпу. — Сейчас же.

— Нокс! — кричу я, спотыкаясь на ходу; его рука сжимает меня так сильно, что я морщусь. Мы выходим из столовой, и Нокс смотрит по сторонам, прежде чем затащить меня в узкий коридор и прижать к стене.

— Что ты вытворила прошлой ночью? — спрашивает он, наклоняясь и приближаясь к моему лицу, отчего мой пульс подпрыгивает. — Ты хоть понимаешь, каким глупцом ты выставила меня в глазах других?

Я сжимаю челюсти, осознавая, что он беспокоится не обо мне; он беспокоится только о себе.

У меня нет для него объяснений. И даже если бы были, слова застряли в горле. Я слишком остро чувствую его прикосновение. Отсутствие пространства между нами и жесткую стену за спиной. Мое дыхание становится прерывистым, взгляд мечется мимо него, ища пути к отступлению.

— Поэт, — говорит он, наклоняясь так близко, что я вдыхаю тошнотворный запах острого соуса, яиц и кофе из его рта. — Объяснись.

Я открываю рот, надеясь на хоть что-то, что я могла бы сказать, чтобы успокоить его. Но горло по-прежнему слишком сильно сжато. Нокс, должно быть, наконец осознает, какое воздействие оказывает на меня, потому что делает шаг назад и закатывает глаза.

— Ты бежала в «башню огня».

— Да, — отвечаю я взвешенным тоном.

— Какого черта ты это сделала?

— Я не могла убить того человека, — говорю я, обретая голос теперь, когда у меня появилось пространство для дыхания. Мое сердце все еще трепещет в груди, но я достаточно знакома с этим чувством, чтобы игнорировать его.

Он моргает и выпрямляется, отступая к другой стене с глухим стуком. — Ты не могла его убить, — говорит он тупо, словно это самая нелепая вещь, которую он когда-либо слышал. — Он ведь просто сраный преступник. Кому какая разница?

— Мне! — кричу я в ответ. — Это не правосудие!

— Тише, — говорит он, глядя мимо меня в коридор, где несколько отставших от толпы учеников явно пытаются подслушать. — Валите отсюда к черту, — говорит он им, и они разбегаются, прежде чем он снова поворачивается ко мне.

— Все нормально, — говорю я, ныряя мимо него и игнорируя стеснение в груди, осознавая, что у Нокса, по-видимому, нет никаких сомнений по поводу убийства другого человека. Он действительно когда-нибудь станет идеальным лидером Дома Фиама. — Я наверстаю это на следующих тестах.

Нокс делает глубокий вдох и сжимает переносицу пальцами. Я замечаю вену, пульсирующую у него на лбу, и получаю мрачное удовлетворение от осознания того, что источник этого — я.

— Если они вообще позволят это сделать, — говорит он, и на его лице промелькнуло что-то отчаянное.

— Позволят. Они сказали, что я должна пройти два из трех. Другие люди переходили в другие Дома после первого теста. — Мой голос звучит тихо.

— Наше будущее целиком зависит от этого, Поэт. Я не могу жениться на члене Арии, и я уж точно не могу возглавлять Дом Фиама с одной из них в качестве жены.

Не наше будущее, а его.

Снова я молча киваю, пока он проводит рукой по волосам. — Я думал, ты справишься сама, но с этого момента ты будешь у меня на виду, — добавляет он. — Я буду провожать тебя на занятия и ждать, чтобы забрать. Едим мы вместе, и одна ты будешь только во время сна. Поняла?

Нет. Нет, нет, нет. Я открываю рот, чтобы возразить, но он бросается ко мне, загоняя в ловушку.

— Я серьезно, Поэт. Ты можешь всё испортить.

В коридоре звенит еще один звонок, и теперь мы опаздываем на занятия.

— Нокс, мне нужно идти, — говорю я с дрожью в голосе.

Я пытаюсь ускользнуть из-под его руки, которой он уперся в стену, мое тело прижато к его. Я задерживаю дыхание, пытаясь создать хоть немного дистанции. Я не хочу касаться его, и я уж точно не хочу, чтобы он ходил за мной повсюду. Это не входило в планы. Я должна была получить передышку. Хоть немного пространства от него и от моего отца.

Его челюсть сжимается, и в глазах мелькает ярость. В такие моменты он так сильно напоминает мне отца, что мне трудно дышать. Поэтому мне удается отойти, поправить сумку на плече и заглянуть в приложение на телефоне, чтобы узнать номер аудитории, прежде чем я ухожу, не сказав ни слова. Через мгновение я слышу, как Нокс следует за мной по пятам.

— Мне не нужна нянька, — говорю я, не отрываясь от экрана. — Я не могу влипнуть в неприятности во время занятий.

Он насмешливо фыркает, следуя за мной до лаборатории, где сегодня утром у меня первое занятие по биологии. Мы доходим до приоткрытой двери, и я резко разворачиваюсь к нему.

— Я пришла, ясно? Видишь, никаких неприятностей.

Он сужает глаза, когда из-за двери доносится баритон профессора.

— Будешь ждать здесь после занятий, пока я не заберу тебя, — говорит Нокс.

— Абсолютно точно нет. Я пойду прямо в свою комнату. Ты не будешь ходить за мной повсюду.

— Поэт…

Дверь в аудиторию распахивается, и в проеме появляется профессор с гербом Дома Асале на груди. Он выше Нокса и плотно сложен, его форма Академии сидит на нем безупречно. Темные волосы падают на глаза, и его можно было бы счесть привлекательным в классическом смысле, если бы не злобная ухмылка на лице.

— Вы должны быть на этом занятии? — спрашивает он. — Или планируете стоять здесь и прерывать мою лекцию?

— Только она, — говорит Нокс, указывая на меня.

— А где должны быть вы? — спрашивает профессор Нокса, глядя на него свысока.

Нокс пожимает плечами. — На другом занятии.

— Тогда предлагаю вам поторопиться туда, учитывая, что вы уже опоздали.

Нокс закатывает глаза и обращается ко мне: — Жди. Здесь, — повторяет он, прежде чем уйти.

Профессор медлит, прежде чем отойти в сторону и жестом пригласить меня войти.

— Извините, — бормочу я, проходя мимо. Все наблюдают, как профессор берет журнал со своего стола.

— Могу я предположить, что вы Поэт Грейвс? — спрашивает он тем же снисходительным тоном.

— Да, сэр, — отвечаю я.

— Я не терплю опозданий на своих занятиях, — отвечает он. — Статус дочери сциона не дает вам особых привилегий в этой аудитории.

— Извините, — повторяю я. — Этого больше не повторится.

— Смотрите, чтобы так и было. А теперь садитесь. В конце есть свободное место.

Аудитория разделена на ряды столов, за каждым из которых по два стула. Все они заняты, кроме последнего места в углу. Мои пальцы сильнее сжимают ремень сумки, когда мой взгляд встречается со взглядом Рука. Конечно, он единственный, у кого нет пары.

Я киваю и направляюсь к нему, скользя на стул и старательно избегая зрительного контакта.

Рук фыркает, пока я открываю сумку, достаю планшет и поворачиваюсь лицом к доске.

На протяжении всего этого времени все наблюдают за мной, кто-то более явно, кто-то менее.

Из-за того, что я опоздала? Потому что они слышали, как я спорила с Ноксом в коридоре? Потому что я сижу с Одиночкой? Или потому что прошлой ночью я выбрала Арию? Не должно быть так много причин, чтобы я стала центром внимания.

— Теперь, когда все в сборе, — говорит профессор, — пожалуй, можем начать. Снова.

Я убью Нокса за это. Хотя опоздание — наименьшее из его преступлений.

— Как я уже говорил, я доктор Селлерс, — начинает он с хвастливым видом, перечисляя кучу титулов и регалий с аббревиатурами, которых я никогда раньше не слышала.

Все это время я чувствую присутствие Рука рядом. Иногда мне кажется, что он наблюдает за мной, а иногда просто изучает аудиторию. Но я отчетливо вижу, как люди постоянно косятся в нашу сторону, фокусируясь сначала на мне, а потом на Руке, будто у нас может быть хоть что-то общее.

Я отодвигаюсь на стуле, стараясь сделать вид, что просто меняю позу, но табурет невелик, и я соскальзываю с края. Я успеваю поймать равновесие за секунду до падения, и в любое другое время никто бы этого не заметил, но сейчас на меня приковано столько внимания, что остаться незамеченной невозможно.

Мои щеки вспыхивают, когда я подтягиваюсь обратно, делая всё возможное, чтобы не встретиться взглядом с Руком. Но очередной тихий фырк с его стороны говорит мне, что он прекрасно понял, что только что произошло.

Доктор Селлерс продолжает бубнить, наслаждаясь звуком собственного голоса, а я пытаюсь вникнуть в суть лекции. Я не хочу ничего упустить. Биология — важная часть подготовки Стражей Шторма, ведь крайне важно понимать, как вещества в организме реагируют на Искру, генерируемую облачными разрядами.

— Физиологические изменения от электрической стимуляции включают усиление кровотока и воздействие на периферическое кровообращение. Различные дозы и продолжительность воздействия Искры приводят к чередующимся реакциям… — вещает доктор Селлерс. — Перед вами несколько образцов клеточных кластеров, подвергшихся воздействию гальванической энергии различной интенсивности. Сегодня вы изучите их и отметите различия и сходства.

Он продолжает рассуждать о том, какого уровня исследование он ожидает и что мы должны написать отчет вместе с нашим… партнером. При этом объявлении я замираю. Групповые проекты никогда не были моей сильной стороной, но написать эссе в соавторстве с Одиночкой?

Мой взгляд скользит к Руку, и я вижу, как он быстро что-то печатает на своем планшете. Я изучаю профиль его лица. Прямой нос, сильный подбородок. Пирсинг в брови. Легкая щетина на челюсти.

Он явно не похож ни на кого здесь, но он совсем не такой, каким я его представляла. Нельзя отрицать, что он, по правде говоря, довольно…

Он поднимает глаза и ловит меня на том, что я пялюсь.

Мои щеки горят огнем. Я чуть не предалась мысли, которую не должна была даже допускать. Думаю, любоваться внешностью Одиночки не является государственной изменой, но это точно занесло бы меня в какой-нибудь черный список.

Я быстро отвожу взгляд, рассматривая его краем глаза, пока он листает информацию на экране.

Он умеет читать? Я тут же одергиваю себя. Не стоит делать поспешных выводов. Но всё, что я знаю об Одиночках, говорит о том, что школа и обучение не входят в число их приоритетов.

Тем не менее, Рук посещает это занятие, а это должно что-то значить.

Небеса, что со мной не так? Почему меня вообще волнуют такие вещи?

Доктор Селлерс заканчивает инструктаж, а затем отправляет на наши устройства краткое содержание задания. Он направляется к столу в стороне аудитории и начинает раздавать микроскопные слайды. Положив небольшую коробку на наш стол, он смотрит на меня сверху вниз, и его взгляд мечется между мной и Руком.

— Возникнут ли проблемы? — спрашивает он. Очевидно, вопрос адресован мне. Несмотря на мое опоздание, необходимость работать с Одиночкой все еще заставляет его сомневаться.

Рук сидит, расставив согнутые в коленях ноги, и его крупные ладони лежат на бедрах. Я замечаю, что они покрыты мелкими шрамами, такими же, как те, что полосами идут вверх по его рукам. У него красивые руки. Сильные, с рельефными мышцами и легким пушком. Я внимательнее разглядываю его татуировки: извилистые линии, символизирующие воду и горы, и маленькие звезды, соединенные тонкими штрихами.

Почему я вообще думаю о его руках?

Когда я поднимаю взгляд, наши глаза встречаются, и я не могу понять, что читается в его выражении.

Неприятность ли это? Каждая частичка моего существа твердит: «Да». Он Одиночка. Даже сидеть рядом с ним, вероятно, опасно. Но затем что-то мелькает на его лице. На самое мгновение, а потом исчезает. Что-то, что говорит о глубинной натуре, скрытой под дикостью его внешнего вида.

Я уверена, что это ничего не значит. То, что он довольно симпатичный, еще ничего не доказывает.

— Если возникнут, можешь получить «ноль», — говорит доктор Селлерс, и я резко поворачиваюсь к нему.

— Простите?

— Твой выбор: выполнить задание с партнером или получить «ноль».

Ого, эскалация произошла быстро.

Он дает мне путь к отступлению, но все еще злится из-за того, что случилось раньше.

Очевидно, я не могу получить «ноль». Стражи Шторма не получают нули за задания. Поэт Грейвс не получает нули за задания.

Снова бросаю взгляд на Рука. Полагаю, его мнение здесь никого не интересует.

— Проблем не будет, — отвечаю я, и доктор Селлерс наклоняет голову, уголок его рта подергивается в самодовольной улыбке. Я наказана за неуважение к его расписанию, и мир снова встал на место.

— Превосходно, — говорит он и уходит, оставляя меня наедине с Руком и его тревожным присутствием.

Все погружаются в работу, и я медленно поворачиваюсь на стуле, чтобы оценить Рука.

Он сидит абсолютно неподвижно и отвечает мне тем же, изучая меня с ног до головы.

— Я умею читать, — говорит он, не отводя от меня взгляда. Я не могу не заметить, что его глаза в центре лесного зеленого цвета, переходящего в золотисто-коричневый по краям. — И писать.

Я моргаю от неожиданности. — Что?

— Я знаю, что ты именно об этом подумала, — говорит он низким, лишенным эмоций голосом. — Я могу помочь с заданием.

— Я не думала, что ты не можешь, — отвечаю я чопорно, лгу прямо в глаза. Я подтягиваю к себе микроскоп и беру первый слайд. — Я ожидаю, что ты будешь работать наравне со мной.

В ответ я получаю лишь еще один насмешливый фырк, пока кручу ручки настройки, фокусируя изображение на слайде.

— И на этом можешь закончить, — огрызаюсь я. — Я не позволю фыркать на меня каждые три секунды. Пользуйся словами, если есть что сказать.

Он приподнимает одну бровь, глядя на меня с ледяным спокойствием. Затем он слегка подается вперед, отчего воздух в моих легких, кажется, сжимается. Я сглатываю, словно проглотила кирпич. — И кто меня остановит, принцесса?

Я сужаю глаза. — Не называй меня так.

— Нет? Разве ты не она? Особа королевских кровей в этом маленьком мирке?

Я плотно сжимаю губы, раздраженная его словами по какой-то причине, которую не могу осознать.

— Заткнись, — говорю я, чувствуя, как щеки краснеют от смущения: знаю, что это был самый слабый ответ в мире.

Хотя Рук больше не фыркает, я чувствую смех, который он сдерживает за мой счет.

— У нас есть работа, — говорю я, пытаясь переключиться, и начинаю записывать наблюдения о поврежденных клетках в видоискателе. Следующие тридцать минут мы почти не разговариваем, лишь обмениваемся краткими просьбами передать следующий слайд и вопросами о том, что видим. Я осторожна, стараясь не касаться его, когда мы передаем друг другу предметы. Интересно, замечает ли он это.

Только однажды его рука задевает мою. Это было легчайшее касание, но каждый волосок на затылке встал дыбом. Я поспешно выхватываю слайд, в то время как он ведет себя так, будто ничего не заметил.

Рук легко понимает суть задания. Не думаю, что у Одиночек есть школы, но кто-то же научил его этим вещам. На протяжении всего занятия я чувствую, как он оценивает меня, придавленный грузом невысказанных слов. Боковая сторона моей шеи горит. Такое чувство, будто он ждет, что я сорвусь, начну кричать или отреагирую как-то иррационально.

Наши одноклассники сосредоточены на работе, хотя я чувствую, как они украдкой поглядывают на нас с Руком. Мы — зрелище по многим причинам.

Моя нога подпрыгивает на перекладине стула, пока я слежу за тем, как секундная стрелка часов отсчитывает время. Колено все еще болит, ребра ноют, а жесткий стул начинает бередить рану. Повязки держатся, но мне действительно стоит попросить кого-нибудь осмотреть мой порез.

— Скоро ты избавишься от меня, — говорит Рук низким голосом, уловив направление моего взгляда. — По крайней мере, до следующего урока. Полагаю, тебе придется показываться со мной на людях, чтобы закончить наше эссе.

Я бросаю на него взгляд, который, как я надеюсь, передает всю глубину моего раздражения, когда в класс входит кто-то еще. Она подходит к доктору Селлерсу, после чего их взгляды устремляются на меня. О, отлично, что еще?

— Мисс Грейвс, — говорит доктор Селлерс. — Судя по всему, у вас… посетитель.

— Кто? — спрашиваю я, уже собирая свои вещи, радуясь возможности сбежать.

— Кажется… это ваш отец.

Я замираю, и мой желудок падает куда-то в пятки. Каждый взгляд в аудитории устремлен на меня, а моя шея вспыхивает от жара.

Мой отец.

Есть только одна возможная причина его появления, и это будет больно.

Глава 11

Черт. Черт. Черт.

Свинцовая тяжесть наваливается на грудь, пока я следую инструкциям посыльного в кабинет декана. Я вижу свои ноги, слышу стук кожаных сапог по плиточному коридору, но кажется, будто мое тело принадлежит кому-то другому.

У меня даже нет сил нервничать.

На самом деле я почти ничего не чувствую.

Кажется, прошла целая вечность — и одновременно ни секунды, — прежде чем я оказываюсь перед изящными резными дверями. Левая створка чуть приоткрыта, и я воспринимаю это как приглашение войти.

Внутри — комната, устланная плюшевыми кремовыми коврами, со стенами, обитыми белым шелком. Пространство заполнено столами из слоновой кости и шкафами, а также стойкой секретаря, за которой сидит женщина, быстро стучащая по клавишам клавиатуры.

При моем появлении она поднимает взгляд и моргает.

— Чем могу помочь? — спрашивает она резким голосом.

— Я пришла… к декану Уизерс. — Мой голос срывается, и между ее бровей залегает складка беспокойства. — Я Поэт Грейвс.

Мои щеки краснеют, когда она бросает на меня полный жалости взгляд. — О. Конечно. — Она поднимается из-за стола, откатывая кресло назад.

Все остальные в приемной разглядывают меня с нескрываемым любопытством. Я понимаю, что позже буду чувствовать себя неловко из-за этого, но их пристальные взгляды скользят мимо, пока я фокусируюсь на том, что меня ждет. Это горько-сладкая передышка.

На краю стойки лежит планшет с приглашением для тех, кто хочет записаться в кадетскую программу обучения Стражей Шторма. Я колебалась последнюю неделю, боясь, что отец узнает.

Мои пальцы чешутся взять стилус, но он сидит по ту сторону одной из этих дверей, и я нисколько не сомневаюсь: сейчас он злится на меня сильнее, чем когда-либо в своей жизни.

— Сюда, — говорит секретарь, жестом подзывая меня. Я еще раз бросаю взгляд на планшет, а затем иду за ней по коридору к другой массивной двери. Она решительно стучит по дереву и распахивает ее.

Декан сидит за еще одним столом из белоснежного дерева, только этот в три раза больше любого в приемной. Покрытый фресками по бокам и сзади, он сверху расписан потрясающим набором акварельных цветов.

Напротив нее стоят стулья, на которых сидят два человека.

Мои родители.

— Привет, — говорю я. — Мама, папа, что вы здесь делаете? — Я насильно придаю голосу вопросительную интонацию, будто не знаю точно, зачем они приехали. Но никого я не обманула.

Родители обмениваются многозначительным взглядом, прежде чем отец поворачивается к декану Уизерс. Она кладет руки на поверхность стола и встает.

— Прошу прощения, что мы не смогли встретиться официально раньше, — говорит она мне. — Я так много слышала о вас от вашего отца.

Я моргаю. Неужели?

Этого вопроса достаточно, чтобы выдернуть меня из оцепенения, и мои мысли проясняются.

— Однако сегодня есть более насущные дела. Надеюсь, в будущем мы сможем узнать друг друга лучше.

Она обходит стол и протягивает руку моей матери.

Глава 12

Выйдя из кабинета, я иду, опустив голову, и шаркаю по коридорам. Новости в наших кругах разносятся быстро, и я уверена: все уже знают, что здесь был сцион Дома Фиама. Моя единственная надежда — на то, что, раз меня заперли в кабинете декана Уизерс, никто не услышал каждого слова моей взбучки.

Остаток утра я провожу на занятиях в том же духе, почти ничего не говоря и мечтая о моменте, когда я останусь одна и мне не придется ни перед кем отчитываться или чувствовать на себе чужие взгляды. Когда я возвращаюсь в общежитие, Тринити все еще не появляется, и теперь я официально встревожена.

Уинтер и Лейси одаривают меня оценивающими взглядами, пока валяются на своих кроватях перед обедом. Я вспоминаю слова отца о том, что Трей Арден может заключить союз с отцом Уинтер, и не могу сдержать укола возбуждения при этой мысли. Но тут же задаюсь вопросом: буду ли я вообще нужна отцу, если Нокс женится на ком-то другом?

— На что ты уставилась, Урод? — спрашивает Уинтер, прерывая мой внутренний монолог. Они с Ноксом действительно стоили бы друг друга.

— Ты не видела Тринити? — спрашиваю я, указывая на ее пустой угол. Уинтер кривится в гримасе отвращения.

— Нет, — отвечает она и возвращается к своему телефону. Мне нужно найти Эдварда. Я разворачиваюсь на каблуках и направляюсь к его крылу, поднимаясь по лестнице. Там коридор похож на наш, но с отчетливым, резким запахом мальчишеской раздевалки.

Я морщу нос, пока ищу комнату Эдварда.

К сожалению, эта комната принадлежит и Ноксу тоже.

Постучав, я вхожу и вижу его, Сала и Джексона, перебрасывающихся футбольным мячом. Они уже опрокинули стул и лампу, лампочка разбита вдребезги и валяется на полу, дожидаясь, пока кто-нибудь другой ее уберет. Сомневаюсь, что хоть кто-то из них за всю свою жизнь заправил постель самостоятельно.

— Поэт, где ты была после занятий? — спрашивает Нокс. В его голосе слышится скорее раздражение, но это не мешает ему поймать мяч и перепасовать его Салу. — Я же сказал тебе ждать.

— Здесь был мой отец, — отвечаю я, и его глаза расширяются. — Он хотел поговорить со мной.

— Оу, насчет… того самого? — спрашивает Сал, морщась.

— Заткнись, — бросает Джексон. — Оставь ее в покое.

— Я просто спросил. — Сал надувается, Джексон закатывает глаза.

— Я ищу Эдварда, — говорю я. — Вы его не видели?

Их взгляды метнулись к его пустому углу, словно они совершенно забыли, что он живет с ними.

— Нет? — говорит Сал, чеша затылок.

— Нет? — переспрашиваю я.

— В смысле, я его видел… просто не помню когда.

Я вздыхаю, когда мой телефон вибрирует в заднем кармане, и я тянусь к нему. «Бесполезные».

Вздох облегчения вырывается из моей груди, когда я вижу, что сообщение от Эдварда, но это облегчение длится недолго.

Эдвард: Трин

Эдвард: Балкон восьмого этажа

Эдвард: Сейчас

Волоски на затылке встают дыбом, пока я вглядываюсь в его сообщения.

Я читаю их один раз, потом второй.

И тогда я срываюсь с места.

. .

Глава 13

Я вздрагиваю и просыпаюсь от того, что поблизости открывается дверь. Ощущения дезориентирующие, и мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, где я нахожусь. Шея хрустит, когда я поднимаю голову с плеча Эдварда. Он прислонился ко мне и тихо храпит.

Доктор Перес стоит над нами, пока я вытираю капельку слюны в уголке рта, невольно будя Эдварда.

— Тринити, — выдыхает он, вытягивая ноги.

— Было близко, но сейчас она стабильна, — говорит доктор. — Инфекция уже попала в кровоток, но я начала давать ей сильную дозу антибиотиков. Я очистила рану и зашила её. Со шрамом разберемся, когда ей станет лучше, но ей придется остаться в медблоке на неделю или около того. Просто чтобы я была уверена, что инфекция прошла.

Эдвард кивает и поднимается, опираясь на стену. Я следую за ним в палату, где находим Тринити — она мирно спит в кровати в дальнем углу. Свет приглушен, к ней подключены различные трубки и мониторы, которые тихо шипят и пульсируют.

— Я дала ей обезболивающее, — говорит доктор Перес. — Вероятно, пройдет несколько часов, прежде чем она проснется. — Она подходит к другой стороне кровати и кладет руку на запястье Тринити, проверяя пульс, прежде чем сделать пометку в карте.

— Который час? — спрашиваю я.

— Около трех утра, — отвечает врач. — Вам, вероятно, стоит поспать. Занятия начнутся уже скоро.

Она сочувственно цокает языком, пока Эдвард качает головой. — Я хочу быть здесь, когда она проснется.

Доктор наклоняет голову. — Я могу выписать вам записку, чтобы освободить от занятий на день, но это максимум, что я могу сделать.

— Спасибо, — говорит он.

— А мне? — спрашиваю я, и она кивает.

— Но почему бы вам не меняться? Кто-то из вас должен поспать. Нельзя бодрствовать всю ночь и весь день.

— Иди, — говорит мне Эдвард. — Я хочу посидеть с ней немного. Перекуси, поспи пару часов, а потом я сменюсь с тобой.

Я собираюсь возразить, но вижу, как он берет Тринити за руку и нежно гладит её тыльную сторону, прежде чем прижать её пальцы к своим губам. Я вспоминаю слова врача. Было близко. Мы почти потеряли Трин, и я чувствую, что ему нужно побыть с ней наедине.

Мне приходит в голову, что он, должно быть, прошел свой тест инициации. Мне трудно представить Эдварда убивающим кого-либо, но он наверняка это сделал. Я всегда думала, что он больше подошел бы Дому Асале с его любовью к технологиям и конструированию. Но, может, он чувствовал, что у него нет выбора. У него есть мать, о которой нужно заботиться. Без него у нее никого не останется.

Я вспоминаю, как все в том хранилище смотрели на меня, желая, чтобы я выбрала смерть того человека. Вспышку ярости в их глазах, когда я этого не сделала. Может, это часть плана моего отца? Делая нас всех соучастниками этого насильственного акта, он нормализует жестокость.

— Хорошо, я вернусь через несколько часов, чтобы сменить тебя, — говорю я, прежде чем направиться в свою комнату по блаженно тихим коридорам. К счастью, мне удается вернуться, не будучи замеченной, и я тихо приоткрываю дверь. Шторы задернуты, но сквозь них видно, как солнце начинает подниматься над горизонтом.

Может быть, намеренно.

Может быть, чтобы я сразу увидела, что они натворили.

Мое дыхание перехватывает, когда я осматриваю свой разгромленный угол комнаты. Постельное белье порвано, подушки распотрошены, мебель сломана. Ярко-красными буквами на стене кто-то вывел «предательница», а потом закончил свое дело, испачкав простыни отпечатками ладоней. Дверцы шкафа распахнуты, большинство моих форм разорвано и испорчено. Я смотрю на этот хаос, втягивая в себя глубокие вдохи и заставляя себя не плакать.

Уинтер и Лейси мирно спят в своих кроватях. Это сделали они? Или они просто смотрели, как кто-то другой оскверняет мое пространство?

Угол Тринити остался нетронутым — наверное, потому, что она всего лишь оступилась на испытании, а вот я — предательница.

Слеза скатывается по щеке, я вытираю ее тыльной стороной ладони. Я не могу остаться здесь сегодня.

Я нахожу более-менее целое одеяло, выуживаю мягкие леггинсы и футболку. Затем я вспоминаю о Тедди. Я выдвигаю ящик и едва не плачу от облегчения, обнаружив, что он лежит нетронутым под стопкой моих свитеров.

Я прижимаю его к себе, утыкаясь носом в его макушку, цепляясь за последние крохи собственной души.

Когда я выхожу в коридор, я с удивлением вижу Домино: она стоит, скрестив руки на груди, и прислонилась к дверному косяку.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

— Почему ты не спишь? — отвечаю я, подходя к ней на цыпочках.

— Я плохо сплю, — отвечает она. — Я слышала, что случилось с твоей подругой, и слышала, как они делали это. — Она указывает на мою комнату. — Мне жаль.

Я качаю головой, шмыгаю носом и пожимаю плечами. — Это не твоя вина. К тому же, вероятно, в этой ситуации неправа именно я.

Домино обдумывает мой ответ, прежде чем продолжить: — Я слышала, как ты возвращалась, и подумала, что тебе может понадобиться место, где можно переночевать.

Мягкость в её голосе открывает какую-то заржавевшую задвижку у меня в груди. В ее осанке чувствуется настороженность, но я не привыкла к такой доброте в ее тоне.

— Да, я найду какую-нибудь койку.

Моим первым порывом было направиться в комнату Нокса, раз уж кровать Эдварда пустует, но эта мысль вызывает у меня глубокое отвращение. Он точно поймет все превратно, да и мне пора перестать бегать к Ноксу каждый раз, когда мне что-то нужно.

— У нас есть лишняя кровать, — говорит Домино, махнув рукой. — Будем рады, если ты воспользуешься ею.

Я смотрю на нее, а затем на дверь, будто это сияющий маяк посреди туманной ночи.

— Ты уверена?

— Да, а почему нет?

— Потому что я… а ты… — Она приподнимает бровь с таким выражением, которое я могу назвать только вызывающим, словно бросая мне вызов закончить фразу. — Потому что это не имеет значения, и спасибо тебе. Я была бы очень благодарна за место для сна.

— Я Домино, — говорит она, протягивая руку.

— Поэт, — отвечаю я, пожимая её. Она ухмыляется, открывает дверь и приглашает меня внутрь.

— О, я знаю, как тебя зовут. Добро пожаловать, по крайней мере, на эту ночь.

Глава 14

Я просыпаюсь от стука и резко сажусь в кровати, мгновенно приходя в себя. Осматриваю комнату. Свет струится из окон. Который час? Мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, где я нахожусь, и еще пара мгновений, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Комната Домино. Она предложила мне свою свободную кровать прошлой ночью.

— Где она? — доносится приглушенное требование из-за стен. Нокс.

Я сажусь, и часы подсказывают, что уже почти полдень. Я провожу рукой по лицу, чувствуя себя так, словно меня переехал грузовик. Домино и её соседки ушли, вероятно, несколько часов назад на занятия, а я проспала всё на свете.

Нокс продолжает кричать, и я выбираюсь из кровати, собирая одежду, которую бросила на пол вчера вечером, и распахиваю дверь.

— Нокс! — кричу я. — Что ты делаешь?

Он резко оборачивается ко мне. — Где ты была?

— Я спала здесь прошлой ночью.

— Зачем?

Я прохожу мимо него и набираю код на панели у своей двери.

— Почему ты не в своей кровати и почему не была на занятиях сегодня утром?

Мы оба входим в мою комнату и замираем. При ярком дневном свете разрушения выглядят еще хуже. Яростные красные буквы, кажется, выступают прямо из стены, словно прибитые к ней ржавыми гвоздями.

«Предательница».

Я предательница всего, что олицетворяет мой Дом. Я отвергла их испытание и фактически плюнула в лицо нашему долгу. Тяжесть моего выбора просачивается сквозь кожу, как яд. Я дочь сциона Дома, и моя обязанность — поддерживать его ценности. Я предала не просто отца — я предала всех в Фиаме.

— Какого черта? — спрашивает Нокс, его лицо выражает смесь изумления и гнева. — Кто это сделал?

— Откуда мне знать? — отвечаю я, бросая одежду в корзину и лихорадочно перебирая свои уничтоженные вещи в поисках чего-то пригодного для носки. Похоже, большинство моих парадных нарядов они не тронули. Целью, по-видимому, стала моя учебная одежда. Все брюки забрызганы краской, но придется надеть их. Я достаю чистый свитер из ящика, где прятала Тедди.

Я возвращаю его в стопку, даже не пытаясь скрыть. Нокс знает о моей привязанности к старой игрушке, и я не думаю, что он настолько подонок, чтобы цепляться ко мне из-за этого именно сейчас.

Я направляюсь в ванную, чтобы переодеться. Глядя на себя в зеркало, я безрезультатно пытаюсь оттереть пятно красной краски. Плещу на лицо немного воды и провожу щеткой по волосам, собирая их в свободный хвост.

Когда я возвращаюсь в комнату, Нокс ходит из угла в угол, разговаривая по телефону. — Найдите кого-нибудь, чтобы это убрать, — требует он властным голосом, едва сдерживая ярость. — Это бардак. Ей нужны новые комплекты формы. Я убью того, кто это сделал.

Он выглядит искренне взбешенным, и я не могу понять: это из-за меня или дело в чем-то другом? Я никогда не пойму этой странной потребности «защищать» меня, одновременно постоянно проявляя ко мне неуважение. Впрочем, полагаю, это ничем не отличается от отношения моих родителей.

Пока Нокс бушует в трубку, я ищу свой телефон и нахожу его на дне сумки, куда бросила его вчера вечером. Мне нужно вернуться в медблок. Надеюсь, Трин очнулась и чувствует себя лучше.

— Куда ты собралась? — спрашивает Нокс, завершив разговор. — Сейчас пришлют кого-нибудь, чтобы всё это убрать.

Он машет рукой, и я киваю. — Спасибо, что позаботился об этом, — говорю я, и это чистая правда. Не знаю, как бы я сама с этим справилась. — Сейчас я иду к Тринити.

Я направляюсь к выходу. Он делает шаг в сторону и преграждает мне путь, блокируя выход.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Поэт, тебе больше нельзя появляться с ней. Её пришлось вытаскивать из той драки — это позор. Твоя репутация и так подмочена, тебе нужно порвать с ней.

Я делаю глубокий вдох, чтобы набраться сил. — Моя репутация? Тринити чуть не погибла. Мне плевать на репутацию.

Нокс отступает назад и прислоняется к двери, фактически запирая меня в комнате. — Чего хотел твой отец вчера?

— Того же, чего и ты, — с горькой усмешкой отвечаю я. — Но я пообещала всё исправить.

— Почему ты это сделала? — спрашивает он.

— Я же сказала. Я не могла убить того человека.

Желваки на его челюсти дергаются, а руки, скрещенные на груди, напрягаются.

— Тринити — моя лучшая подруга, — тихо говорю я. — Ты не сможешь запретить мне видеться с ней. Я терпела от тебя многое, Нокс, но здесь я провожу черту. Если ты не пустишь меня к ней, у нас не останется никакого шанса на счастье. Я никогда не прощу тебе этого.

Его губы плотно сжимаются, но он, должно быть, понимает, насколько я серьезна, потому что говорит: — Ладно. Иди. Но сегодня ты ужинаешь со мной и моими ребятами.

Когда я открываю рот, чтобы возразить, он качает головой.

— Я знаю, что в последний год мы стали… отдаляться, но ты моя невеста. Нам нужно показать единство. Твою лучшую подругу вот-вот вышвырнут из Общества, и хотя твое положение защищает тебя от части последствий, ты тоже ходишь по тонкому льду. Люди должны видеть, что у нас всё крепко.

Я смотрю на него несколько секунд в полной тишине. Это самое связное, что я от него слышала, возможно, за всё время. Он почти звучит как лидер, которым должен стать.

— Понятно, — говорю я. — Но я не буду ждать тебя после каждой пары. Я могу ориентироваться в школе и без няньки.

— Тогда ты ешь со мной все приемы пищи, — парирует он.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Я могу с этим жить.

Мы никогда раньше не вели подобных переговоров. Впервые за долгое время мне кажется, что, может быть, я смогла бы заставить это работать. Небеса, должно быть, мне нужно больше спать, потому что это абсурд. Я найду способ сбежать от него, не подрывая репутацию моей семьи, но по крайней мере сейчас я могу найти спокойствие в этой договоренности.

— Тогда передавай привет Тринити, — отвечает он, и его губа кривится в насмешке. Горечь в его словах возвращает меня в реальность, напоминая обо всех тех невидимых шрамах, которые он оставил у меня под кожей.

— Конечно, — отрезаю я. — Передам.

Я жду, пока он отойдет. Медленно он делает шаг в сторону, я бросаю на него яростный взгляд, рывком открываю дверь и замираю на пороге. — Понятия не имею, почему ты такой, — говорю я. — Иногда мне кажется, что ты мог бы быть намного лучше, но потом ты берешь и превращаешься в худшую версию себя.

Что-то мелькает на его лице. Возможно, крошечный момент понимания. Или, может быть, я просто вижу то, что хочу видеть.

Прежде чем он успевает ответить, я с грохотом захлопываю за собой дверь.

Настоящий партнер предложил бы пойти со мной — не чтобы присматривать за мной, а чтобы предложить поддержку.

Заботливый жених убедился бы, что с моей лучшей подругой всё в порядке.

Один момент собственнической рассудительности не перечеркивает годы боли, которую причинил Нокс Арден.

О чем я только что думала? У нас никогда бы ничего не получилось.

И всё же, если я не найду способ расторгнуть помолвку, однажды у меня не будет выбора, кроме как смириться с этим.

Глава 15

По пути в медблок мой телефон издает писк.

Силвер: Поэт, где ты, черт возьми, делась??

Силвер: Где Трин???

Я: Я здесь. Иду к ней.

Хейзел: Она в порядке??? Мы слышали, что случилось.

Силвер: Люди говорят, она потеряла сознание в коридоре.

Силвер: Она в порядке???

Я: Думаю, да. О ней хорошо заботятся.

Хейзел: Мы можем прийти?

Я: Дам знать.

Силвер: Держи нас в курсе?

Я: Конечно.

Силвер: И я слышала, что помог Одиночка??

Я: Ага, Рук донес ее до медблока, когда она отключилась.

Силвер: Красивый и галантный. Что я тебе говорила?

Хейзел: Прекрати, а то я скажу Трин, что ты пускаешь слюни на Одиночку, пока она в больнице.

Силвер: Она бы поняла.

Я фыркаю от смеха и заворачиваю за угол к медицинскому центру, где меня встречает поразительное зрелище.

Рук стоит напротив двери. Сначала он продолжает смотреть вперед, уперев ногу в стену и сложив руки на груди, не делая ничего, чтобы помешать мне любоваться шириной его плеч. Или бицепсами.

Его волосы немного спадают на глаза, слегка растрепанные, словно он только что встал с постели. Интересно, в чем он спит? Я тут же отбрасываю эту неуместную мысль.

Мой шаг замедляется, когда я подхожу ближе.

Он поворачивает голову, и его тяжелый взгляд заставляет мой желудок сжаться, а внизу живота разливается жар. Тоже неуместно.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, слишком высоким и резким голосом, пытаясь скрыть, как сильно он меня смущает. Это звучит как очередное обвинение. Черт, почему я не могу говорить с ним, как нормальный человек?

— Меня не пустили, — отвечает он. — Хотел узнать, как она.

Он сверлит дверь взглядом, словно пытается прожечь в ней дыры.

— Кто не пустил? — спрашиваю я.

— Они. — Он кивает подбородком, и я понимаю, что произошло. Рук — Одиночка, и хотя технически ему разрешено ходить по этим коридорам, здесь ему не рады.

— Прости, — шепчу я рефлекторно, за что получаю еще один острый взгляд.

Затем я стучу в дверь и жду. Через мгновение она открывается, являя доктора Перес и второго врача, которого я раньше не видела.

— Я пришла к Тринити, — говорю я. Она кивает и отступает в сторону.

Я поворачиваюсь к Руку. — Ну, идем.

Доктор Перес преграждает ему путь, прежде чем обратиться ко мне. — Ему здесь не место, — говорит она. — Вчера была чрезвычайная ситуация, но я не хочу видеть его в своем отделении. — В её глазах мерцает страх, поднятый со дна какой-то старой, бездонной боли. Она потеряла кого-то из-за Одиночек. Так много людей в этом городе стали жертвами их беспощадного насилия. Я её понимаю.

— Он помог моей подруге, — говорю я тихо. — Он такой же студент этой школы, как и мы все. А что, если бы он сам пострадал? Вы были бы обязаны помочь ему. Несправедливо не пускать его.

Я не могу поверить, что защищаю его, но и отказывать ему в доступе кажется мне неправильным.

Доктор Перес колеблется. Я вижу, что она все еще хочет отказать, но через мгновение она отступает в сторону.

Рук небрежно проходит в дверь, глядя на неё сверху вниз — он на целую голову выше её хрупкой фигуры. Он останавливается и бросает на неё суровый взгляд, и я замечаю, как тяжело доктор сглатывает. Я подавляю желание вздохнуть и закатить глаза. Я понимаю и его сторону тоже. Он имеет полное право злиться на такое отношение, но он совсем не помогает своей репутации.

— Прекрати, — говорю я ему, и его мрачный взгляд падает на меня, вызывая новое противоречивое волнение в глубине моего живота. Я не знаю, куда деть руки, поэтому сжимаю их в кулаки, стараясь не выдать, как сильно он на меня влияет.

Он ухмыляется, потому что я, очевидно, не лучшая актриса, а затем пересекает комнату и подходит к кровати Тринити.

— Поэт, — тихо говорит она, заметив меня.

— Трин! — выдыхаю я, подбегая и склоняясь, чтобы бережно её обнять. Она вся в бинтах, на ней синяя больничная рубашка. Волосы собраны в высокий хвост, под глазами залегли темные круги.

— Ой, — говорит она, поморщившись.

— Прости, — говорю я, отпуская её. — Я так рада, что ты очнулась.

— Ну, почти, — отвечает она, касаясь головы. — Всё еще кружится. Они посадили меня на сильные обезболивающие и кучу антибиотиков.

Я присаживаюсь на край кровати.

— Я так испугалась, — говорю я, беря её за руку.

Её выражение лица искажается. Я знаю, о чем она думает. Скоро ей придется столкнуться с последствиями того, что произошло во время инициации. Она может прятаться в этой палате, пока не заживут раны, но она не может оставаться здесь вечно.

— Хочешь поговорить об этом? — спрашиваю я. Её губы сжимаются в жесткую линию, давая понять, что она больше никогда не хочет об этом вспоминать. В этот момент её взгляд падает за мою спину, на Рука.

— Э-э? Привет? — спрашивает Тринити, широко открыв глаза. — Сколько я была без сознания?

— Рук помог донести тебя, когда ты упала в обморок, — поясняю я. — Он хотел убедиться, что ты в порядке.

— О, — говорит она. — Ну, спасибо. Я это ценю.

— Пожалуйста, — отвечает он, слегка поклонившись. — Я рад видеть, что ты хотя бы физически идешь на поправку.

Его взгляд перескакивает на меня и задерживается на мгновение, прежде чем он разворачивается на каблуках и уходит. Я наблюдаю, как он проходит мимо доктора Перес, которая смотрит на него так, будто ожидает нападения. Он останавливается и снова сверлит её взглядом — полагаю, чтобы немного пощекотать ей нервы. Может, она этого отчасти и заслуживает.

Затем он выходит и исчезает.

Я хмурюсь, глядя на пустой дверной проем, а потом фокусируюсь на Тринити, которая изучает меня с непостижимым выражением лица.

Её плечи немного расслабляются, и она спрашивает: — А как прошла твоя инициация? Я так и не успела спросить.

Я делаю резкий вдох, а затем рассказываю ей, что именно я сделала.

— Ты проходила испытание на Арию? — медленно спрашивает она, когда я заканчиваю свой рассказ.

— Да, но я исправлю это. — Мне кажется, я произношу эту фразу в последнее время подозрительно часто.

— Зачем ты это сделала? — спрашивает она, широко раскрыв глаза.

— Я не смогла убить человека, — отвечаю я, чуть резче, чем намеревалась.

Тринити вздрагивает, а я тяжело выдыхаю, осознавая, что в моем выпаде сквозило осуждение. Испытания все еще продолжаются, но я пока не слышала ни об одном человеке из Фиамы, который бы отказался. Может, это ожидаемо, когда большинство моих соклановцев рвутся в Патруль. На мгновение я задаюсь вопросом: всегда ли инициация в Фиаме была такой жестокой или это дело рук моего отца?

Как бы то ни было, Тринити пыталась.

Даже если она проиграла, у нее было полное намерение убить того человека.

Эта истина повисает между нами на мгновение, пока она наконец не спрашивает: — А что сказал твой отец?

— Он угрожал мне, конечно, и сказал, что Ардены объединятся с Дженкинсами, если я это не исправлю. Моя семья может потерять всё…

Что-то промелькнуло на ее лице — появилось на секунду и исчезло, прежде чем она покачала головой. — Я горжусь тобой, — говорит она, и я моргаю от неожиданности.

— Правда?

— Да. Ты приняла решение сама. Я знаю, это было нелегко, и люди злятся, но ты постояла за себя. Я давно не видела, чтобы ты так делала.

Я ошарашена настолько, что не могу вымолвить ни слова.

— Ты правда так думаешь? — наконец спрашиваю я, и она кивает. — Все ненавидят меня, и я думала, может, ты тоже…

Она качает головой. — Нет. Не говори так. Ничто и никогда не встанет между нами.

— Спасибо, — шепчу я, осознавая, как сильно мне нужно было услышать эти слова.

Мы обе замолкаем, прислушиваясь к тихому писку и шипению медицинских приборов.

Тринити покусывает нижнюю губу.

— Что ты будешь делать на следующем испытании? — осторожно спрашивает она.

— Я сделаю все, чтобы пройти в Фиаму, — отвечаю я. — Я не могу… я не могу поступить иначе. Я обещала отцу и Ноксу. К тому же я всегда знала, что такова моя судьба.

Тринити кивает. — Если ты считаешь, что так будет лучше…

— А как же… — я оставляю вопрос висеть в воздухе.

— Как насчет меня? — заканчивает она. — Не знаю. Полагаю, я встану с этой кровати и посмотрю, не смогу ли я надрать задницу на втором тесте.

Я улыбаюсь ей. — Какая из нас получается непобедимая пара.

Тринити кривит лицо в гримасе, когда дверь открывается и входит Эдвард. Он только что из душа, влажные волосы падают на глаза. Он подходит, чтобы оставить долгий поцелуй на лбу Тринити.

— Как ты? — спрашивает он, и ее веки тяжело опускаются, голова касается подушки. Видно, что она начинает засыпать. Пока Эдвард возится с ней, я прошу врача взглянуть на порез, который получила в башне огня. Она уверяет, что все заживает хорошо. Наложив свежую повязку, она выпроваживает меня, но Эдвард отказывается уходить.

Поэтому я прощаюсь, чтобы оставить их наедине, и обнаруживаю, что в конце коридора меня ждет Рук.

Я на мгновение колеблюсь, а затем направляюсь к нему.

Я сужаю глаза, стараясь не замечать, как хорошо на нем сидит футболка.

— Почему ты ждешь здесь? — спрашиваю я.

— Я не жду. Я стою.

— Здесь? Посреди коридора?

Он пожимает широкими плечами и оглядывается по сторонам. — Здесь хорошее освещение.

— Для чего?

— Для того чтобы стоять? — Он приподнимает бровь, словно это очевидно.

Я раздраженно выдыхаю, но он отчасти прав. Солнечный свет золотит дугу его проколотой брови и изгиб скулы, подчеркивая россыпь веснушек на переносице. Его глаза, которые обычно кажутся зелено-золотыми, сейчас отливают яркими медными искорками. Небеса, какой же он красивый.

Он наклоняет голову, будто читая мои мысли. — Тебе чем-то помочь?

Его голос — низкий, глубокий, стрела, пущенная прямо в грудь, от которой по коже пробегает холодок.

— И как долго ты собираешься здесь стоять? — спрашиваю я, и мой голос звучит неувереннее, чем хотелось бы.

Он снова пожимает плечами. — Столько, сколько захочу.

— Хорошо, тогда я пойду перекушу.

Он отталкивается от стены и делает шаг ко мне, сокращая расстояние до нескольких дюймов, и теперь возвышается надо мной, облизывая уголок губ. Мой взгляд цепляется за это движение, фокусируясь на нем, пока я ловлю его запах. Свежий, бодрящий. Кажется, пахнет зеленой травой и яблоками.

Он так близко, что я чувствую жар, исходящий от него.

— Тебе не нужно отчитываться о своих планах передо мной, милая, — произносит он тем самым голосом, который пробирается в самые слабые места моего шаткого равновесия.

— Я и не… я… — я запинаюсь и тут же осекаюсь. — Я знаю.

— Тогда приятного аппетита, — говорит он.

— А тебе… приятного стояния.

— Обязательно.

Я ненавижу то, что превращаюсь в запутанный клубок нервов, в то время как он остается абсолютно невозмутимым.

Из-за меня. Из-за чего угодно.

Так что единственное, что мне остается — это бросить на него яростный взгляд, прежде чем уйти. Я отказываюсь позволить ему увидеть, как сильно он меня выбивает из колеи.

Когда он начинает насвистывать, я оглядываюсь через плечо и вижу, как он небрежно прислонился к стене, скрестив руки на груди, и смотрит куда-то вверх, кажется, в пустоту.

Я бросаю последний взгляд и заставляю себя отвернуться.

Лишь мгновение спустя я осознаю, что улыбаюсь.

Почему это так сильно меня пугает?

Глава 16

Мне удается провести выходные, избегая Нокса, запершись с Тринити и Эдвардом в медблоке, где мы изо всех сил пытаемся подбодрить её, но без особого успеха. Это также дает передышку от постоянных взглядов и расспросов о моей собственной провальной инициации. Силвер и Хейзел приходят навестить нас, и, хотя они стараются вести себя нормально ради неё, я вижу, как им неловко. Я понимаю почему. Они волнуются за Трин, конечно, но общение с любой из нас теперь ставит под угрозу их репутацию в Фиаме. Наша дружба против их семейного наследия… И все же я не стану притворяться, что это не причиняет боли.

Но рано или поздно мне нужно поесть, и в понедельник за обедом в столовой меня находит Нокс. Он опускается на стул рядом со мной без приглашения. — Почему я слышу слухи, что ты отираешься рядом с этим отбросом?

— Я не отираюсь рядом с ним, — говорю я. — И не используй это слово. Оно гнусное. Он случайно оказался рядом, когда Тринити упала в обморок, и донес её до медблока. На самом деле он очень помог.

Я вспоминаю наш разговор с Руком, когда на днях нашла его у медблока. Он утверждал, что просто стоял там, но я никак не могу отделаться от ощущения, что он ждал меня. Что просто нелепо. С чего бы ему это делать?

— Ты позволила ему коснуться её? — спрашивает Нокс с нескрываемым ужасом.

Я одариваю его полным отвращения взглядом. — Какое тебе дело? Ты даже не спросил, в порядке ли она. Или я, если уж на то пошло.

Нокс закатывает глаза, берет вилку и запихивает в рот картофельный салат, пока Джексон и Сэл садятся напротив нас со своими подносами.

— Привет, — говорит Джексон, переводя взгляд с одного на другого.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего, — говорит он, поднимая руки в знак капитуляции.

— Тебе явно есть что сказать.

Он пожимает плечами, берет свою кружку и отпивает кофе. — Ты в последнее время даешь нам слишком много тем для разговоров.

— Джексон, — говорит Нокс, и в его голосе слышится предупреждение.

— Я не пытаюсь достать её. Поэт, правда. Я просто волнуюсь за тебя.

Иногда у Джексона отлично получается ляпнуть не подумав, но сердце у него на месте.

— Я в порядке, — говорю я.

Он бросает на меня многозначительный взгляд, прежде чем уставиться на Нокса.

Нас прерывает появление Уинтер и Лейси — обеих я избегала как чумы. Нокс сдержал свое слово, распорядившись убрать в моей комнате и прислать новую форму. Подозреваю, он также что-то сказал этим девушкам, потому что они перешли от открытой враждебности к тому, чтобы делать вид, будто меня вообще не существует, — и это идеально. Я только «за». Надеюсь, мы сможем поддерживать это состояние следующие три года.

Уинтер садится с другой стороны от Нокса, а Лейси плюхается рядом с Джексоном и тут же начинает хихикать и трясти волосами. Джексон сосредоточен на своей еде, по большей части молчит, а я наблюдаю за ними, понимая, что происходит. Джексон совершенно не замечает, что Лейси к нему неравнодушна. В отличие от Сэла, который готов переспать с любой девушкой, которая уделит ему внимание, Джексон всегда был немного сдержаннее в отношениях с женщинами. И дело не в отсутствии выбора. В нем есть эта тихая, задумчивая черта, которая делает его немного загадочным.

На самом деле он совсем не такой, но атмосфера вокруг него безупречна.

Я не уверена, стоит ли поощрять интерес Лейси — пусть у нее будет занятие, кроме ненависти ко мне, — или же Джексон слишком хорош для нее и заслуживает кого-то получше.

Разговор продолжается, а я ковыряю еду, понимая, что аппетита у меня нет. Я сканирую столовую и замечаю Рука у прилавка; он держит поднос в своих огромных ладонях. Словно почувствовав мое внимание, он бросает взгляд в мою сторону, и мою грудь сдавливает странное чувство, похожее на очень плохую идею. Я быстро отвожу взгляд и натыкаюсь на прищуренные глаза Нокса, который, кажется, пытается сложить воедино какие-то детали.

Рук теперь пробирается между столами в поисках свободного места.

Мне не стоило смотреть, потому что Нокс явно заметил мой взгляд и теперь сосредоточен на Руке. Хотя синяки на шее Нокса с того дня, как Рук его унизил, уже прошли, он явно вынашивал план мести. В его глазах читается, что время пришло. Поэтому я изо всех сил стараюсь его отвлечь. Что-то мне подсказывает, что Нокс может сколько угодно пытаться, но Руку он будет проигрывать каждый раз.

— Что у тебя по расписанию сегодня утром? — спрашиваю я, дергая Нокса за запястье, но он игнорирует меня, продолжая смотреть на Рука.

Я готовлюсь к худшему, потому что слишком хорошо знаю этот взгляд. Я видела его с шести лет. Он определенно что-то замышляет.

Что-то безрассудное.

Когда Рук проходит мимо, Нокс выставляет ногу. Все происходит в мгновение ока. Рук плавно перешагивает через нее и разворачивается, занеся кулак. Тот врезается в лицо Нокса с сухим треском. Голова Нокса дергается назад, он опрокидывается, повсюду разлетаются тарелки и стаканы с соком.

Общий гул криков и возгласов смешивается со звоном посуды, люди вскакивают со своих мест, чтобы избежать хаоса.

— Черт, — шиплю я сквозь зубы, пока Нокс стонет и сползает на стол. Кровь сочится из его носа, стекает по лицу и собирается лужицей под подбородком.

Рук наклоняется, хватает Нокса за шиворот и притягивает к себе. — Не усвоил урок в прошлый раз? — рычит он ему на ухо. — Отвали и оставь меня в покое.

Затем он отшвыривает Нокса. Тот соскальзывает с сиденья и падает на пол. Во всем этом я словно парализована. Почему я всегда рядом с Ноксом, когда случается подобное?

И еще: почему это было… немного горячо? Нет, не было. Небеса, мне нужна терапия.

Рук вытирает нос тыльной стороной ладони, обводя яростным взглядом меня и всех остальных.

Непостижимым образом его поднос всё еще сбалансирован в другой руке. Даже стакан воды остался стоять, и клянусь, он не пролил ни капли. Ладно, это уже точно горячо.

Он продолжает свой путь к концу стола, где с грохотом садится на место, берет булочку и впивается в нее зубами.

Пока он смотрит вперед, медленно жуя, мне кажется, он пытается показать, что ему всё равно, но я подозреваю, что всё это задевает его гораздо сильнее, чем он хочет показать. Вполне понятно почему. Часть меня хочет подойти и извиниться, но я не думаю, что кто-то из нас нуждается в том внимании, которое это привлечет. Для Рука лучше, если я буду держаться на расстоянии.

Нокс такой осел. Неужели он правда думал, что подставит ему подножку, как в каком-то глупом школьном кино эпохи Потепления?

— Кажется, он потерял сознание, — говорит Сэл, склонившись над Ноксом. Его левый глаз уже заплывает, а кровь продолжает стекать по лицу.

Джексон вздыхает и упирает руки в бока.

Глава 17

Кажется, прошла целая вечность, но наша третья неделя в Эмери наконец подходит к концу. В ту пятницу вечером я вытягиваю ноги на кровати, прислонившись к изголовью, а мой планшет открыт на книге, которую я на самом деле не читаю.

Тринити должна скоро выйти из медблока, и я жду этого с нетерпением.

Никто не знает, когда студенческие лидеры планируют начать следующий раунд испытаний, и это ожидание действует мне на нервы. Насколько я знаю, никто другой из Фиамы не пробовал поступать в другое Общество. Из нашего Дома двое провалились, один человек погиб. Только первое испытание Тринити закончилось вничью. Я знаю, что она чувствует себя униженной, но все могло быть гораздо хуже. По крайней мере, она осталась жива.

Часть меня жаждет поскорее пройти через это, чтобы искупить свою вину и притвориться, будто ничего из этого никогда не было. Конечно, другая часть боится, что я могу погибнуть в процессе или что от меня потребуют сделать что-то еще более ужасное. Не уверена, что я буду делать в таком случае. Я отказываюсь причинять кому-либо вред; мне все равно, кто они.

Рук явно прошел свой первый тест, раз он все еще здесь, но никто не может прийти к единому мнению, какой Дом он выбрал. Я размышляю о том, каково это — присягнуть одному и тому же Дому. Когда он только прибыл, сама эта мысль приводила меня в ужас, но, возможно, все изменилось. Конечно, как только Нокс станет сционом, он, вероятно, превратит жизнь Рука в кошмар. К тому же, несмотря на все, что я знаю об Одиночках, я не могу представить, чтобы Рук причинил кому-то вред добровольно.

Где бы он ни оказался, я не могу не заметить, как мое сердце начинает трепетать, а в животе все опускается каждый раз, когда я думаю о нем. То, что я определенно должна держать при себе.

Раздается стук в дверь, Лейси идет открыть её, бросая на меня косой взгляд. В комнату вваливается несколько человек, и, судя по громкости их голосов, едкому запаху и их общему раскрасневшемуся и растрепанному виду, они уже вовсю «заправлены» самогоном «Пустоты».

Пришельцы пробираются на другую сторону комнаты, валясь на кровати Уинтер и Лейси. Верити и Сэл спотыкаются и падают на пустующий угол Тринити; Сэл заваливается сверху, практически имитируя секс прямо на глазах у всех.

— Эм, алло, — говорю я, повышая голос. Они игнорируют меня. Или, может быть, просто не слышат из-за стонов Верити и жалких толчков бедрами Сэла. — Эй! Можно… не делать этого здесь?

Наконец они разлепляются и смотрят на меня с вызовом. Мы с Верити всегда были дружны, но теперь все изменилось.

— Трин все еще в медблоке, и я бы хотела, чтобы ее угол оставался чистым, — добавляю я, понимая, что веду себя иррационально, защищая эту территорию, но это её пространство. Прошлой ночью я убралась там, раз уж доктор Перес дала добро, но Тринити утверждает, что все еще чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы вернуться.

Я знаю, что она избегает всех, и понимаю её желание спрятаться.

Но она не может оставаться там вечно.

— Она больше не принадлежит Обществу, — фыркает Верити. — Кого это волнует?

— Она все еще здесь, — говорю я, стараясь сохранить голос ровным. — И меня это волнует.

— Ладно, — говорит Верити с раздражением, и пара сползает с кровати, присоединяясь к друзьям под звуки насмешливого смеха — определенно за мой счет.

Я пытаюсь игнорировать их, надеясь, что скоро они все уйдут. Я беру планшет и перелистываю несколько страниц, пытаясь найти что-то, что могло бы меня занять, когда мой телефон издает «дзынь».

Силвер: «Соньо» сегодня ночью. Ты придешь, Поэт?

«Соньо» — это многоэтажный клуб, оформленный в стиле сновидений: пушистые облака, а бармены и официанты одеты практически только в белые перьевые крылья.

Его дурная слава легендарна, и в детстве нам вход туда был заказан. Мы с Тринити годами ждали этого момента. Я не могу пойти без нее — это было бы неправильно. К тому же у меня нет никакого настроения веселиться.

Я: Думаю, останусь дома, спасибо. Я немного устала.

Силвер: Ждешь Трин?

Я: Ага.

Я жду, что она начнет уговаривать меня прийти, выскажет хоть слово протеста. Я знаю, что надеяться на это несправедливо, но Силвер держится от меня на расстоянии с момента моей инициации.

Хотя я понимаю ее, мне все равно больно.

Я: Хорошо повеселиться.

За этим следует долгая тишина, и я представляю, как Хейзел и Силвер обсуждают свой ответ. Когда он приходит, сердце уходит в пятки.

Силвер: Спасибо!

Силвер: Тебе тоже того же.

И это все. По крайней мере, на сегодня, полагаю.

В дверь снова стучат, и я тихо стону, когда входит очередная группа. Я узнаю несколько лиц, и некоторые пытаются встретиться со мной взглядом, прежде чем вспоминают, что должны меня сторониться.

Я сосредотачиваюсь на экране, пока на меня не падает тень и кто-то не валится в изножье моей кровати. Нокс растягивается поперек моих ног, а Джексон стоит надо мной, уперев одну руку в бок, а другую — в стену.

Джексон предлагает мне коричневую стеклянную бутылку самогона «Пустоты», и я качаю головой.

— Идем с нами, — говорит Нокс, чуть громче, чем следовало бы. — Мы направляемся в «Соньо».

— У тебя настроение получше, — говорю я, улавливая запах спиртного в его дыхании. Повязки после удара Рука уже нет, вокруг глаза остался лишь небольшой синяк.

— Выходные, — говорит он. — Я собираюсь нажраться. С этим мелким ублюдком я разберусь позже.

Его глаза темнеют, и я жалею, что напомнила ему о его вражде с Руком. Я почти не видела его всю последнюю неделю. Он пропустил вчера урок биологии, а мне вообще-то нужно поговорить с ним о нашем задании, которое сдавать в понедельник.

— Я никуда не хочу идти, — говорю я. — Я слишком устала. Пусть будет та же отговорка.

— Скука, — выкрикивает Сэл, подходя к нам и издавая громкий храпящий звук, пока забирает бутылку у Джексона.

— Развлекайтесь, ребята, — говорю я. — Я бы правда предпочла остаться.

Нокс изучает меня несколько долгих секунд, и мне кажется, что он сейчас начнет спорить.

— Если ты этого хочешь, — говорит он, приподняв бровь.

— Это то, чего я хочу.

Он снова делает паузу, как будто хочет сказать что-то еще, но передумывает. — В следующий раз?

Я пожимаю плечами. — Конечно. Может быть. Посмотрим.

— Она такая полная энтузиазма, правда? — говорит Сэл сухим тоном. — Как будто мы угрожаем вырвать ей ногти на ногах.

На мгновение в животе вспыхивает чувство вины. Приятно, что им, кажется, не все равно — куда больше, чем моим так называемым подругам, — но я всё равно не хочу идти без Тринити.

— Дело не в вас, — говорю я, надеясь их успокоить.

— А еще мы такие красивые, — надув губы, говорит Джексон, опрокидывая бутылку, и я не могу сдержать слабую улыбку.

Нокс засовывает руки в карманы и бросает на меня взгляд, полный немого вопроса: «Ты уверена?».

— В следующий раз, — говорю я уже увереннее. — Хорошо?

— Хорошо, — отвечает он, и это, кажется, устраивает всех троих. Я не должна быть так благодарна им за то, что они вообще со мной разговаривают, но после того, как Силвер и Хейзел отвернулись, я ничего не могу с собой поделать. Быть рядом с Ноксом — это своего рода валюта, которая защищает меня, несмотря на статус изгоя, но при этом я чувствую себя мышью, подружившейся со львом.

Нокс подает знак друзьям, и они уходят, пока Уинтер и Лейси продолжают веселиться. Я пытаюсь погрузиться в книгу, когда резкое покалывание прошивает позвоночник. Я судорожно вдыхаю, чувствуя, как оно распространяется до кончиков пальцев рук и ног. Начинается гроза, каждые несколько минут небо прорезают сиреневые вспышки. Я смотрю в окно, подтянув колени к груди, наблюдая, как клубятся облака.

Они движутся быстро, и я не уверена, что справлюсь с их притяжением сегодня ночью. Слишком много времени прошло с тех пор, как я в последний раз поглощала грозовой разряд, и мои планы остаться в комнате тают, когда виски снова пронзает гул. Как минимум, мне нужно спрятаться. Не уверена, что смогу скрыть свое состояние сегодня.

Стараясь остаться незамеченной, я соскальзываю с кровати и хватаю сумку, намереваясь направиться в библиотеку. В последний момент, на всякий случай, прихватываю пальто и тихо выскальзываю в коридор.

Из разных комнат гремит музыка, слева открывается дверь, и группа ребят вываливается наружу. Я жду несколько секунд, чтобы они ушли первыми — надеюсь избежать еще каких-нибудь неловких ситуаций сегодня, — а затем сворачиваю налево у подножия лестницы, чувствуя, как по спине пробегает новая волна покалывания. Не думаю, что смогу отсидеться в библиотеке. Мне нужно облегчение. Мне нужно прикоснуться к Искре.

Я обдумываю варианты. Можно пойти на крышу, но что, если кто-то меня там увидит?

Балкон? Нет. Они слишком открыты и просматриваются.

Мне нужно выбраться за пределы города, туда, где меня никто не найдет.

Я уже делала это раньше, когда была в отчаянии. Я знаю место на окраине, где я становлюсь невидимой.

В конце коридора появляется еще одна шумная компания, и я замираю, когда вижу Домино и её друзей-технарей. Я подумываю о том, чтобы сбежать, но она окликает меня.

— Поэт! — она расплывается в улыбке, приближаясь ко мне. — Это моя подруга, Джарни. — Она указывает на симпатичную брюнетку, проскальзывающую рядом с ней.

— Приятно познакомиться, — говорю я.

— Ты та самая, о которой все говорят, — произносит Джарни, разглядывая меня пристальным, немигающим взглядом. — Каково это — быть богатой и влиятельной? Или сейчас ты стала менее влиятельной? Люди злятся, но, кажется, они всё еще боятся тебя и уважают. Наверное, это сбивает с толку, да?

Кажется, она не делает ни единого вдоха, пока я медленно отступаю назад. Не столько от нее, сколько от этого списка вопросов, от которых у меня начинает болеть желудок. Последнее, о чем мне хочется говорить, — это о том, каково это, когда тебя ненавидят все, кого ты знаешь.

— Джарни, — произносит Домино с оттенком нетерпения в голосе. — Ты снова за свое.

— О, да, — морщится Джарни. — Прости.

— Мы направляемся в «Соньо», — говорит Домино, возможно, пытаясь сгладить бестактность подруги. — А ты?

Я все еще в форме, явно не одетая для вечеринки. Она оглядывается позади меня, словно ожидая, что сейчас появится целая группа моих друзей.

— Нет, — отвечаю я. — Мне нужно сделать домашнее задание. Хорошо повеселиться.

Затем, прежде чем они успеют позвать меня с собой — не то чтобы я этого ожидала, — я ухожу. Через мгновение я останавливаюсь и оборачиваюсь. — Еще раз спасибо, что дала мне место для ночлега на днях.

Домино кивает. — Конечно, в любое время. Койка всегда свободна, если она тебе снова понадобится. Ее подруга улыбается в знак согласия, и тугой узел у меня в груди немного ослабевает. Это маленький акт доброты, но я ценю его больше, чем они могут себе представить.

Не говоря больше ни слова, я снова поворачиваюсь и направляюсь к библиотеке. Сейчас пятница вечер, поэтому я не удивлена, что она пуста. «Библиотека» — пожалуй, слишком громкое слово для этого помещения. Я видела фотографии того, как библиотеки выглядели в эпоху Потепления, когда книги еще печатали. Теперь, когда все оцифровано, библиотеки — это просто огромные экраны, подвешенные над столами, за которыми нужно работать и учиться, и где все обязаны говорить шепотом.

Охранник сидит в кресле у двери, широко расставив ноги и сцепив руки на подлокотниках, он дремлет. Я ищу тихий уголок, когда кто-то выходит из-за большого экрана, едва не сбивая меня с ног.

Рук сжимает в руке планшет. Он одет повседневно: те же джинсы и ковбойские сапоги, в которых он приехал. Мой взгляд приковывают его ноги.

— Где ты их взял? — спрашиваю я. Он опускает глаза, а потом снова смотрит на меня.

— У мародеров, — говорит он, пожав плечами.

— У вас в Пустошах есть мародеры?

Вопрос кажется нелепым, как только я его произношу, и его ухмылка это подтверждает.

— Да. На самом деле, они приносят нам самые лучшие вещи, прежде чем направиться в город. — Он стучит каблуком по ножке стола, словно демонстрируя этот факт. Спорить трудно, ведь я никогда не видела ничего подобного, кроме как на старых фотографиях.

— Что еще у вас есть? — спрашиваю я, чувствуя невольное любопытство к его миру. Он приподнимает бровь и опирается бедром на стол, сложив руки на груди.

— У нас есть всё, — уверенно отвечает он.

— Нам говорят иначе.

Он издает насмешливый смешок. — Я в курсе.

— Тогда зачем ты приехал сюда?

Он сужает глаза. — Мы сегодня любопытные, да?

— Да, — отвечаю я, отказываясь клевать на его провокацию.

— Ладно, — говорит он, проводя пальцами по волосам, и его предплечье напрягается таким образом, что это отвлекает меня куда сильнее, чем хотелось бы. — У нас есть не всё. У нас нет таких школ, как эта, или ваших Домов. И выживать гораздо труднее.

Я бросаю взгляд на планшет, который он сжимает в руке.

— Но ты умеешь читать.

— Я умею читать.

— Это… распространенное явление?

Он колеблется, словно не хочет отвечать.

— Большинство людей справляются с основами, — говорит он. — Но у них есть другие приоритеты.

Я киваю. Слышать это не так уж удивительно.

— Я закончил наше задание по биологии, — говорит он, разворачивая ко мне планшет. Он проводит пальцем вверх, показывая завершенное эссе. Я с подозрением смотрю на него и просматриваю текст, впечатленная его анализом.

— Если у вас нет школы, где ты всему этому научился?

— Я не говорил, что у нас нет школы. Я сказал, что у нас нет такой, как эта.

Мой взгляд встречается с его. — Почему ты его закончил? Ты пропускаешь занятия.

— Я избегаю твоего парня. — Его тон намекает, что дело не в страхе перед Ноксом, а скорее в раздражении от того, что ему придется преподавать ему еще один урок уважения.

— Он мне не парень. — Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить.

Между бровей Рука залегает складка недоумения, прежде чем исчезнуть. К счастью, это происходит раньше, чем я успеваю сделать то, о чем пожалела бы — например, протянуть руку и разгладить ее. — О, правда? — Не знаю, почему это кажется ему забавным.

— Да. — Я не вдаюсь в подробности, но мне хочется прояснить: я не принадлежу Ноксу.

— Ладно, если ты так говоришь. А закончил я его, потому что подумал, так будет проще.

Он оставляет эту фразу висеть в воздухе.

Проще для меня или для него?

— Я не хочу присваивать твою работу.

Он фыркает. — Это не Неприятность. Будешь мне должна.

Я приподнимаю бровь. — Это не совсем успокаивает.

— Ну, работа сделана. Так что, если ты не хочешь переделывать ее абсолютно без причины, тебе придется принять ее.

— В следующий раз я сделаю работу сама.

— Будет следующий раз? Так не терпится снова поработать со мной? — Уголок его рта изгибается в дерзкой улыбке, и мне стоит огромных усилий не вцепиться ему в горло.

— Ты знаешь, что я имею в виду…

Шипение проносится по моей спине, вибрируя под кожей с такой силой, что сердце пропускает удар. Я хлопаю ладонью по груди и отступаю на несколько шагов, когда Рук делает движение навстречу.

— Ты в порядке? — спрашивает он, обхватывая мою руку своей широкой ладонью, чтобы поддержать. Это ничуть не помогает замедлить бешено колотящееся сердце.

Но я не могу ответить.

Мне нужно немедленно убираться отсюда.

Не говоря больше ни слова, я разворачиваюсь на каблуках и ухожу.

— Эй! — окликает меня Рук. — Куда ты? С тобой всё хорошо?

Я не оглядываюсь, вылетаю из библиотеки и бегу.

Глава 18

Очередной электрический разряд прошивает кожу, когда я вылетаю из библиотеки.

Шторм приближается, и мне нужно место, где я смогу до него дотянуться.

Я слышу, как Рук зовет меня, но я не хочу, чтобы он заметил что-то подозрительное.

Он выдаст меня Истребителям в мгновение ока.

Я крадусь по коридорам, стараясь сохранять размеренный темп, на случай если кто-то наблюдает.

Как только я замечаю за окном вихрь облаков, решение принято.

Я бросаю сумку за статую, чтобы спрятать её, планируя забрать позже. Затем застегиваюсь на все пуговицы, бегу к дверям у главного входа… и выбираюсь наружу.

Подняв воротник и опустив голову, я борюсь с ветром. Улицы опустели, если не считать нескольких храбрецов — или, возможно, наивных людей. Каналы закрыты из-за сильного ветра, но так или иначе, лучше воспользоваться туннелями. Поезд быстрее, а здесь, снаружи, я слишком заметна. Слишком уязвима.

Я делаю глубокий вдох и сворачиваю направо, направляясь к ближайшему входу в метро. Даже здесь, внизу, повсюду установлены сотни камер наблюдения, поэтому я натягиваю капюшон, прячась в его тени.

Город поддерживает огромную сеть промышленных насосов, чтобы туннели оставались сухими и свободными от воды, которая окружает нас. Для «Пустых» нет места на поверхности, поэтому это единственный способ обеспечить их жильем.

Сбегая по ступеням, я попадаю в толпу и тут же чувствую себя в ловушке. Бросив взгляд направо, я вижу стену, вдоль которой выстроились лавки с различным хламом, самогоном и другими припасами.

Яркие лампы в клетках, встроенные в стены, отбрасывают резкие тени, а мигающие экраны в углах по кругу транслируют послания «Щита», напоминая всем о нашем долге и обязательствах перед городом.

Я проверяю телефон: до комендантского часа еще несколько часов — времени более чем достаточно, чтобы вернуться. Я протискиваюсь через турникет и жду на платформе, где смешались технари и «Пустые». Я также замечаю нескольких представителей Общества, включая ребят из «Эмери», которые, как я полагаю, направляются в «Соньо».

Опустив голову, я отхожу в сторону, надеясь, что меня не заметят.

Вскоре вдалеке слышится грохот. Под землей эффект надвигающегося шторма чувствуется слабее, но по коже все равно пробегают мурашки, заставляя меня тереть шею и руки. Горячая искра вспыхивает на затылке, и я оборачиваюсь. Такое чувство, будто за мной наблюдают.

Я отмахиваюсь от этого ощущения, когда поезд с грохотом влетает на станцию и с шипением останавливается.

Я забираюсь внутрь вместе с толпой и нахожу угол, где можно встать. Скрестив руки на груди, я пытаюсь стать незаметной, несмотря на зуд в кончиках пальцев.

Но я все равно не могу избавиться от чувства, что кто-то смотрит мне в спину.

Я списываю это на тревогу и скопившуюся энергию, которая всегда делает меня немного нервной, когда я слишком долго обхожусь без порции Искры.

Мы мчимся через подземный город «Пустых», мимо рынков и площадей, где живут сотни людей. Я замечаю пункт обмена мародеров, где столы завалены одеждой и всякой всячиной — от кухонной утвари до декора.

Поезд пустеет, чем ближе мы к конечной, которая находится в промышленном районе, подконтрольном Дому Асале. Станция оказывается самой оживленной, видимо, только что закончилась смена. Я выскальзываю в толпе, благодарная за возможность скрыться за чужими спинами.

Когда я выбираюсь на свободу, я взлетаю по лестнице, соревнуясь со штормом. Если он еще не начался, то это вопрос нескольких минут, а я не хочу пропустить начало.

Горячие точки вспыхивают на небе брызгами ультрафиолетового света, отдаваясь вибрацией в моих костях, пока я семеню по платформе и спускаюсь по лестнице в конце. Скрестив руки и опустив голову, я быстро иду мимо складов и заводов.

Вдалеке возвышаются две массивные Башни Шторма. Если прищуриться, можно представить, как на их платформах стоят Штормбрейкеры. Что я точно вижу, так это светящиеся фиолетовые жезлы Искры в их руках. Длиной около двух футов и дюймом в диаметре, жезлы сделаны из небьющегося стекла, а внутри них — ядро из чистой гальванической энергии, притягивающее разряды Искры. Специальная прорезиненная ручка на одном конце гасит эффекты электрического тока, защищая Штормбрейкеров от удара.

Я направляюсь к дыре в сетчатом заборе, в том месте, где ландшафт не позволил поставить вышку, и проскальзываю внутрь.

Мы случайно обнаружили это место пару лет назад, когда Ноксу и его друзьям взбрело в голову исследовать Пустоши. Эти плоские, уходящие вдаль мили всегда вызывали у нас своего рода вялый интерес.

Думаю, Нокс просто хотел похвастаться.

Поэтому Нокс, Сэл и Джексон притащили меня и еще нескольких человек с собой, с теорией, что в группе мы будем в большей безопасности.

Найти почти незаметный пролом в металле не составило труда, словно кто-то бывал здесь до нас. Это была находка из разряда «один шанс на миллион», которая не раз меня выручала.

В тот вечер мы так и не добрались до Пустошей.

Развалины Старого Манхэттена за забором выглядели такими мрачными, что несколько ребят перепугались до слез. Мы свернули миссию и прокрались обратно домой.

Однако я об этом не забыла и через несколько недель вернулась в одиночку, обнаружив место, которое стало моим убежищем.

Очередная вспышка сопровождает меня мимо разбомбленного здания, рассыпающегося от запустения.

То же настороженное покалывание, что я чувствовала раньше, касается затылка. Я останавливаюсь и оглядываюсь через плечо, но вижу лишь тени.

Я наклоняюсь и достаю нож, спрятанный в ботинке, сжимая его в руке на всякий случай. Я отказалась убить того человека ради инициации, но у меня нет ни капли сомнений в том, чтобы защитить себя. Прислушиваясь к любому подозрительному звуку, я пробираюсь через камни и обломки, мимо груд кирпичей, где когда-то стояли здания. Моя цель — возвышающаяся стена из огромных плоских камней, уходящая вверх футов на сто.

Из книг о Пустошах я узнала, что они остались здесь после наводнений, стерших с лица земли людей эпохи Потепления. Глубоко вдохнув, я прибавляю шаг, растворяясь в их высоких тенях. Я держусь ближе к скалам, направляясь к туннелю, который, как я знаю, ведет на ту сторону.

Когда я замечаю его, то выдыхаю воздух, застрявший в груди, и направляюсь к проходу. Я уверена, что он создан руками человека. Он слишком ровный, чтобы быть природным. Я часто думаю о том, кто мог его прорубить, и гадаю, были ли они в такой же ситуации, как я.

Я выхожу на другую сторону, и здесь кажется, будто я единственный человек в мире. Город остается позади, скрытый скалой у меня за спиной.

Стена плавно изгибается влево и вправо, образуя мягкую дугу, почти как объятие. В центре стоит один большой камень высотой в несколько футов; я взбираюсь на него и вглядываюсь в темноту.

Облака скрывают всё, даже луну, из-за чего трудно разглядеть детали ландшафта. Вдали вспыхивают горячие точки, озаряя мир вокруг меня короткими всполохами света. Почему-то я вспоминаю Рука, и впервые по-настоящему задумываюсь о бескрайнем мире, простирающемся вдалеке.

Как далеко он жил? Преодолел ли он эти мили в одиночку? Было ли ему страшно? Скучает ли он по дому? Всё, что я когда-либо знала об Одиночках, говорит о том, что место, которое он покинул, было жалким подобием жизни, но, может быть, у него там остались люди, которые его любили, и он был вынужден их бросить.

Громкий треск прямо над головой говорит о том, что шторм приближается, и я задираю лицо вверх, наблюдая за небом. Мои конечности дрожат, когда я встаю, раскинув руки и широко расставив ноги, готовясь к порывам ветра.

Очередной треск пробегает по коже холодной дрожью, и я взываю к Искре, желая, чтобы она нашла меня. Она всегда находит, стоит мне дать ей шанс. Она словно знает меня и ищет встречи. Глупо произносить это вслух, но я не могу отделаться от ощущения, что она понимает, кто я такая.

Ослепительная вспышка разрывает горизонт — настоящий взрыв, осветивший небо. Искра собирается в единое целое и ударяет мне прямо в грудь. Мгновенно вокруг меня раздувается плазменная дуга, заключая меня в свои тонкие, прозрачные стены, пока потоки энергии с шипением пляшут на моей коже.

Боль.

Она вгрызается в меня, раздирая легкие, сердце и мозг, заставляя рухнуть на колени, и я содрогаюсь под этим натиском. Под всепоглощающей, удушающей потребностью. Меня трясет в каком-то оцепенении, пока она катится по моим конечностям, просачиваясь в пальцы рук и ног.

Мои ладони и колени ударяются о камни, пальцы вонзаются в породу, пока я цепляюсь за крохи собственного «я». Волоски на руках встают дыбом, я словно разрываюсь на части; легкие расширяются и сжимаются, наполняясь свинцом.

Проходят секунды. Минуты. Возможно, целые жизни.

Я теряю себя в этом моменте, кувыркаясь сквозь время и пространство. Крошечные искорки мелькают на периферии зрения, пока Искра гудит в моих конечностях и танцует вдоль позвоночника. Статика трещит в воздухе, щелкая в ушах.

Я чувствую, как поднимаются мои волосы, кружась вокруг меня, словно мой собственный личный вихрь.

Я хочу кричать. Я хочу плакать. Но я также хочу петь.

Затем всё кончается — плазменная дуга гаснет.

Я смотрю на землю, тяжело дыша, пока боль превращается в эйфорию, будто меня окунули в горячую ванну после того, как я вернулась с мороза.

Медленно я открываю глаза и сажусь на пятки, разглядывая свои руки, переворачивая их туда-сюда, чтобы увидеть, как фиолетовые искорки танцуют на моей коже.

Здесь, в темноте, я — словно маяк, отражающий силу моего мира.

Мой разум изгибается, и на мгновение всё превращается в пыль. Я качаю головой, ожидая, когда пустые места в мозгу заполнятся вновь. Я знаю, что это неправильно. Я чувствую это по тому, как искривляются и перекручиваются мои мысли, напоминая о разуме, балансирующем на грани потери контроля.

Воздух вокруг меня пульсирует, как бьющееся сердце, и я напеваю в такт резонансу, который стал моей личной мелодией. Она всегда звучит сильнее всего здесь, вдали от шума и суеты города. Я вращаю шеей, поворачиваю голову из стороны в сторону, встряхиваю руками.

Я медленно оглядываюсь, делая глубокие вдохи, пока ветер треплет мои волосы и одежду. Мне почти кажется, что я могла бы взмахнуть руками и взлететь в небо.

И тут… движение у подножия скал цепляет мой взгляд.

Тень, тающая в еще более темных тенях.

Я моргаю раз, другой, и вот её уже нет.

Воздух в груди сворачивает узлом, выпускает когти.

Я почти уверена, что там только что кто-то стоял.

Глава 19

Кто-то видел меня. Кто-то здесь, со мной. Неужели они уже направляются к Истребителям, чтобы донести на то, что увидели?

— Эй! — кричу я. — Кто здесь?

Как будто они когда-нибудь себя выдадут.

Моя недавняя эйфория гаснет под ледяным душем реальности. Это было безрассудно и импульсивно. Раньше мне удавалось выходить сухой из воды, но, возможно, я стала слишком самоуверенной.

Мой взгляд устремлен на вход в туннель, теряющийся вдали среди скалистых теней. Может, мне просто показалось, и мой перенапряженный разум играет со мной злые шутки? Кто мог быть здесь? И если бы они планировали обвинить меня в чем-то, разве не сделали бы они это уже сейчас?

Я проверяю время и понимаю, что мне нужно поторопиться, если я хочу успеть в «Эмери» до комендантского часа. Тяжело вздохнув, я провожу руками по волосам и одежде, гася остатки искр, словно щелкаю выключателем. Мне хотелось бы часами купаться в ощущении этой энергии, текущей по моей коже, но времени больше нет.

Я спрыгиваю со своего насеста, пересекаю скальную стену и вхожу в руины, постоянно оглядываясь по сторонам.

И всё же я не могу избавиться от ощущения присутствия кого-то, кто крадется прямо у меня за спиной.

Я иду быстро, ориентируясь по вспышкам шторма, пытаясь отбросить остаточное ощущение того, что мой разум буквально сворачивается вдвое.

Добравшись до станции, я глубоко вдыхаю, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Я запрыгиваю в ожидающий вагон как раз в тот момент, когда он дергается и лениво трогается в сторону центра города. Я тихо ругаюсь про себя, когда мы останавливаемся на станции, ближайшей к «Соньо». Мне стоило предвидеть это.

Около дюжины ребят из Дома Фиама шумят на платформе, а другие пассажиры образовали вокруг них кольцо, стараясь держаться подальше. Я молюсь, чтобы они выбрали другой вагон, но двери раздвигаются, и они вваливаются внутрь, их болтовня звучит на полной громкости.

Группа хохочет и хихикает, толкая друг друга, совершенно не обращая внимания на окружающих. Я забиваюсь глубже в свой угол и натягиваю капюшон, отводя глаза.

На другой стороне платформы ночной рынок забит людьми, копающимися в кучах одежды. Я замечаю Патруль, раздающий пайки сухих батончиков «Пустым». Упакованные батончики насыщены питательными веществами и предназначены в качестве сытной замены, когда свежая еда в дефиците.

Я смотрю в окно на лица прохожих, и мой взгляд цепляется за женщину, сидящую у стены. Она одета в серо-черную одежду, колени подтянуты к груди, голова откинута назад.

В ней есть что-то знакомое, что я никак не могу уловить.

Я прищуриваюсь, внимательно изучая ее, пытаясь понять, настоящая она или это просто плод моего пост-грозового замешательства. Но мне не удается рассмотреть ее лучше — поезд трогается и набирает скорость, снова унося нас ближе к «Эмери».

Через несколько минут повышенные голоса и крики возвещают о том, что в центре вагона вспыхнула драка. Я привстаю на цыпочки, чтобы увидеть, что происходит. Поезд останавливается на очередной станции, и толпа людей высыпает на платформу, сталкиваясь с группой, которая уже ждет там.

В эпицентре потасовки — ученик из Арии, дерущийся с «Пустым».

Я узнаю Тодда Хенли и «пустого» примерно нашего возраста. Последний худощав и жилист, тогда как у Тодда крепкое, атлетичное телосложение.

Ребята из Арии образовали вокруг них живой щит, скандируя и выкрикивая подбадривания, подзадоривая Тодда.

Тодд и «пустой» сталкиваются, вцепившись друг в друга и обхватив руками поясницы. Поезд не может сдвинуться с места, так как проход заблокирован толпой тел, втиснувшихся в двери.

Я не могу отвести взгляд, наблюдая, как парни дерутся и возятся, их лица краснеют от напряжения. Тодд поднимает «пустого» и с силой швыряет его на спину под аккомпанемент одобрительных возгласов, после чего вскидывает руки и кружится в танце победителя. Все больше и больше людей собирается по краям, почуяв, что происходит что-то интересное.

Жилистый парень лежит на полу, выбитый из сил и хватая ртом воздух, пока Тодд празднует победу, снова издеваясь над ним.

Но «пустой» не напуган. Я вижу это по решительно сжатым челюстям. Он перекатывается на руки и колени, с трудом поднимается на ноги, а затем срывается с места, врезаясь в застигнутого врасплох Тодда и отбрасывая его назад. Они валятся вместе, размахивая кулаками, и с грохотом впечатываются в дверь на другой стороне вагона.

Внезапно дверь, у которой все еще борются Тодд и «пустой», с шипением открывается. Кто-то, должно быть, нажал рычаг аварийного открывания. Тодд и «пустой» вываливаются наружу, приземляясь прямо на рельсы. Толпа сгущается: одни устремляются следом за дракой на пути, другие, наоборот, пробиваются к платформе в обратную сторону.

Меня толкают слева и справа, втискивая в угол. Мне нужно двигаться.

И тут чья-то рука обхватывает меня за запястье. Я пытаюсь стряхнуть её, но она держит крепко, притягивая меня к теплому, твердому телу.

— Тебе нужно убираться отсюда, — шепчет кто-то мне на ухо.

Голос, который я узнаю мгновенно.

Рук.

Откуда он взялся?

Я слишком удивлена, чтобы ответить, пока он проталкивается сквозь толпу, волоча меня за собой. Он намного крупнее и выше меня, он раздвигает бурлящую массу тел так, как я не смогла бы сделать сама.

Толпа теперь охвачена паникой. Нас швыряет из стороны в сторону, кто-то кричит от ужаса — еще несколько человек сбиты с ног и оказались на рельсах.

Каким-то чудом мы выбираемся из поезда и пересекаем платформу, хотя и не без потерь: я получаю несколько ударов локтями по ребрам, пару раз по голове, а мой мизинец на ноге принимает на себя удар чьего-то случайного каблука.

И все же это малая цена за спасение, пока Рук тащит меня к лестнице и помогает преодолеть первые ступени.

Отсюда я вижу рельсы и людей, пытающихся вскарабкаться обратно на платформу, но места нет. Какая-то женщина перелезает через край, но её пинают обратно, даже не заметив этого. Она вскрикивает, ударяясь о пути, и пытается снова, вместе с десятками других, которые ползают друг по другу, словно напуганные муравьи.

— Мы должны помочь им! — кричу я.

Рук кивает, но не сбавляет шага, пока мы продираемся вверх по переполненной лестнице. — Мы ничего не можем сделать отсюда, — возражает он. — Нам нужно предупредить Патруль.

Я смотрю, как Тодд заносит руку и бьет «пустого» в челюсть. Парня отбрасывает, он падает на спину, его шея неестественно дергается, а голова ударяется о край приподнятого полотна путей. Я перестаю подниматься, судорожно охнув и закрыв лицо рукой.

— Давай же! — шипит Рук. Он дергает меня за руку, и мы продолжаем путь вверх.

Земля начинает дрожать, сигнализируя о приближении поезда с противоположного направления.

— Небеса, — шепчу я. Все, кто остался на путях, сейчас будут раздавлены.

Но Рук прав. Нам нужно позвать на помощь. Он не ослабляет свою мертвую хватку на моей руке, пока мы продолжаем подъем. Я не могу смотреть, когда пронзительный гудок издает предупреждающий вой, и поезд влетает на станцию.

Я крепко зажмуриваюсь и отворачиваюсь, пока мы поднимаемся — шаг за мучительным шагом.

Крики.

Они разрывают воздух на фоне визга тормозов, звуков раздавливаемых тел и безумных воплей толпы.

Рук снова дергает меня, и я сосредотачиваюсь на том, чтобы продолжать движение вверх и вверх.

Когда мы наконец достигаем вершины лестницы, мы вырываемся на улицу, заполненную людьми.

Крики доносятся снизу, накрывая нас ужасом смерти.

Но теперь они звучат глухо и отдаленно, а мне никак не удается вдохнуть достаточно воздуха.

Я замечаю, что уже прибывают первые патрули, и наблюдаю, как Рук быстро вводит их в курс дела. Как только они исчезают в недрах станции, Рук продолжает уводить меня подальше от хаоса. Я спотыкаюсь, следуя за ним, пока мы наконец не добираемся до тихой площади.

Он усаживает меня на скамью, и я сгибаюсь пополам, опуская голову между коленями, так как в животе бурлит тошнота, грозящая выплеснуться наружу.

Я проигрываю битву с собственным желудком.

Заметив мусорный бак, я вскакиваю и меня рвет всем, что было внутри. Чья-то бережная рука собирает мои волосы, удерживая их, пока я вцепляюсь в края бака. Мое ожерелье выбилось из-под рубашки, маска болтается, а аметисты подмигивают в свете фонарей, пока я представляю людей, запертых на рельсах. Мои сопли смешиваются со слезами, пока я не начинаю сплевывать желчь, а колени не превращаются в вату.

Я буду слышать эти крики всю оставшуюся жизнь.

Наконец я останавливаюсь, тяжело дыша. Рук разжимает пальцы, отпуская мои волосы, и они ложатся на плечи. Он делает шаг назад и засовывает руки в карманы. Вытирая уголок рта, я встаю и быстро заплетаю волосы в одну косу, чтобы они не лезли в лицо. Затем заправляю ожерелье обратно под рубашку.

Я цепляюсь за край мусорного бака еще несколько секунд, пока воздух наполняется воем сирен, а новая волна тошноты вызывает головокружение. Мимо проносится машина скорой помощи, красные огни отражаются от темного камня площади.

Я шмыгаю носом и вытираю его тыльной стороной рукава.

— Спасибо, — шепчу я Руку. Он кивает, затем указывает на скамью, и мы оба садимся бок о бок. Уперев локти в колени, я опускаю голову, ожидая, когда остатки тошноты утихнут. Рук сидит рядом молча, и мы не произносим ни слова в течение нескольких долгих минут. Я слушаю звуки хаоса где-то вдалеке, мое зрение расплывается, знакомое онемение просачивается в конечности, пока я пытаюсь представить себя где-то в другом месте.

Я представляю, как Патруль усмиряет толпу. Как скорые забирают раненых. Я гадаю, что стало со всеми ними. С ребятами из Фиамы и с «пустым», которого, вероятно, убил Тодд. Я думаю о том, не пострадал ли кто-то из «Эмери», и задаюсь вопросом, не заслужили ли они это хоть немного.

Затем я качаю головой, пытаясь отогнать эту столь же ужасную мысль.

Наконец, мое дыхание выравнивается, и я возвращаюсь в реальность, перестав чувствовать себя «выпавшей» из собственного тела. Эффекты прикосновения к шторму все еще дают о себе знать, из-за чего события последнего получаса кажутся несколько далекими, почти размытыми по краям. Но не настолько, чтобы смягчить ужас от того, чему я только что стала свидетельницей.

Мой взгляд скользит к Руку, который смотрит на фонтан, нахмурившись.

— Ты в порядке? — спрашивает он, не глядя на меня. Я качаю головой, хотя не уверена, что он это видит.

— Не особо.

— Да, — отвечает он, делая глубокий вдох. Его голова наклоняется вперед, волосы падают на лицо.

— Что ты делал в поезде? — спрашиваю я.

Он медленно переводит взгляд на меня. — А что ты делала в поезде? Разве ты не была в «Соньо», как все остальные?

Я перевожу взгляд на землю. — Я ушла пораньше, — говорю я.

— Правда? — спрашивает он, и я уверена, что он видит, как я лгу. Его тон определенно намекает, что он мне не верит, что по какой-то причине меня раздражает.

— Да, — резко отвечаю я, снова поднимая взгляд. — С чего бы мне еще быть в поезде?

Он пожимает плечами. — Ну да, конечно, причин больше нет. Но ты довольно быстро выбежала из библиотеки.

Затем он выпрямляется, его плечо касается моего, когда он откидывается на спинку скамьи. Его взгляд на мгновение скользит по мне, а затем отскакивает в сторону. Я замечаю, что он не ответил на мой изначальный вопрос, поэтому я не отвечаю на его, отвечая тем же.

— Нам стоит возвращаться. Скоро комендантский час, и последнее, что тебе нужно — это попасться кому-то поздно вечером, — говорит он.

Я издаю возмущенный звук. — «Последнее, что мне нужно»?

Он приподнимает бровь, и я не могу не признать, как раздражающе хорошо он при этом выглядит. Это злит меня, но его самоуверенная насмешка вонзается в меня, как заноза, давая что-то осязаемое, на чем можно сосредоточиться.

— Судя по слухам, ты в последнее время ввязалась в неприятности, — говорит он.

Я насмешливо фыркаю. — Я не сделала ничего плохого.

Он не отвечает, и у меня возникает ощущение, что он позволяет мне заполнить тишину. Я отчаянно хочу спросить о его собственной инициации, но прикусываю язык. Я удивлена, что сплетники до сих пор не выкопали больше информации, но ведь мой обычный источник новостей — Силвер, а она со мной почти не разговаривает.

Я не хочу, чтобы он подумал, что я нахожу в нем что-то притягательное. Мне вообще не следовало бы с ним разговаривать. Если бы мой отец узнал, что я… ну, не то чтобы дружу, но хотя бы разговаривала с «Одиночкой», он бы сошел с ума.

Вой сирены прорезает относительную тишину, и это становится для Рука сигналом встать. Я следую за ним, мы встаем лицом к лицу, и он смотрит на меня сверху вниз, изучая мое лицо. Я слишком потрясена, чтобы пошевелиться, когда он протягивает руку и касается моей челюсти, проводя большим пальцем по изгибу моей щеки.

Мое дыхание перехватывает, когда он приближается, и клянусь, его глаза становятся темнее. Неужели он собирается меня поцеловать? Я подаюсь вперед, словно далекая планета, которую затянуло в его орбиту.

Мои губы приоткрываются, во рту пересохло.

— У тебя царапина, — говорит он, и его голос звучит хрипло, сдавленно. Мне кажется, он дрожит. Только не пойму, почему. Еще одно движение большого пальца, а затем он отстраняется. Быстро. Я моргаю, понимая, что совершенно неверно истолковала ситуацию, и замечаю капельку крови на его пальце, прежде чем он вытирает её о свои брюки. — Но, думаю, ты выживешь.

Я киваю, сердце бьется в горле, а желудок, кажется, упал куда-то в район щиколоток. Небеса, какая же я дура. Вспомнила еще, что изо рта у меня наверняка пахнет рвотой. Наверное, так даже лучше.

— Пошли. — Он делает знак, чтобы я шла, и мы направляемся по улице, пробираясь сквозь толпы людей. Наши руки и плечи то и дело случайно соприкасаются. Каждый раз, когда его кожа касается моей, у меня перехватывает дыхание.

К счастью, та последняя станция метро находится недалеко от школы, и мы возвращаемся как раз тогда, когда другие студенты возвращаются с ночных гуляний. Их общее веселое настроение говорит о том, что они еще не слышали о катастрофе.

Рук опускает голову и ускользает в тень, когда несколько человек приветствуют меня, расспрашивая, что случилось, заметив царапину на моем лице. У меня нет шанса что-либо ответить, так как он исчезает за углом, оставляя меня одну.

Он только что спас мне жизнь. Держал мои волосы, пока меня рвало в мусорный бак.

Коснулся моей щеки с такой осторожной нежностью… а теперь он не удостоил меня даже кивком на прощание.

Ненавижу то, что меня это так сильно задевает.

Глава 20

Следующая неделя в «Эмери» проходит в мрачном настроении.

Все потрясены инцидентом в туннеле, хотя большинство даже не было там, чтобы увидеть самое страшное. Трое ребят из «Эмери» погибли, включая Тодда. Всю сеть поездов закрыли на сорок восемь часов для расследования, но я не уверена, что они там найдут.

По ночам я лежу без сна, слыша звук вагонов, с визгом влетающих на станцию.

А потом приходят крики. Эти крики.

Они звучат по кругу, эхом отдаваясь в самых темных уголках моего сознания.

Перед моим мысленным взором снова и снова возникают Тодд и тот бедный «пустой», валящиеся с путей.

Семьи погибших студентов прибыли в школу пару дней назад. Я проходила через главный холл как раз в тот момент, когда декан Уизерс встречала их. Они стояли, опустив головы, пока она выражала им соболезнования.

Они забрали тела для кремации, и я не смогла остаться, чтобы смотреть на это. Я нашла тихий угол в библиотеке, где никто не мог меня увидеть, и сидела, свернувшись калачиком в одном из мягких кожаных кресел, пока не перестала дрожать.

Сейчас середина ночи, и я лежу без сна, глядя в потолок.

Вдалеке собирается очередной шторм, и в сочетании с моими кошмарами, я почти не спала несколько дней. Несмотря на то, что я стала свидетельницей той трагедии, хорошо, что я нашла время выбраться из города, чтобы поглотить облачный разряд в ту ночь. Иначе я бы сейчас буквально лезла на стену от нервного напряжения.

Оставив попытки поспать, я сбрасываю одеяло и натягиваю удобную одежду, морщась от боли в конечностях. Я избегаю всех, кроме Тринити. Она единственная, с кем я могла бы об этом поговорить. Правда, я умолчала о Руке, боясь, что она может закатить истерику.

Последние несколько дней она жалуется на головокружения и приступы тошноты. Но я знаю её достаточно долго, чтобы понять, когда она лжет: она притворяется, чтобы остаться в своей больничной койке и избежать неизбежного столкновения с Домом Фиама.

По иронии судьбы, инцидент в туннеле дал ей немного времени, пока администрация школы разбиралась с последствиями. Но доктор Перес сказал мне, что сегодня её выписывают, и ей больше не удастся избежать этого.

Я тихо пробираюсь по коридорам. Несколько дней назад доктор Перес дал мне и Эдварду код входа, зная, что мы любим навещать её в любое время.

Я вхожу в полутемную комнату. Здесь мирно. Тихо. Я понимаю, почему Тринити не хочет уходить.

Я подхожу к её кровати, где она спит, её грудь плавно поднимается и опускается, и опускаюсь в кресло, опираясь локтем на подлокотник и положив голову на руку.

Я наблюдаю за ней, находя успокоение в ритмичном пульсе её ровного дыхания. В длинном списке моих тревог главная мысль, которая зудит на задворках разума, — это Рук. И вовсе не из-за того, что я чуть не выставила себя полной дурой, когда он коснулся моего лица.

Почему он был в том же поезде? Как он нашел меня так быстро, и как я могла его не заметить? Мое внимание было приковано к ребятам из Дома Фиама, устроившим такой шум, так что, возможно, он тоже был в капюшоне, и я просто не обратила на него внимания.

Я не могу не вспомнить ту тень у скал после того, как я поглотила Искру.

Он преследовал меня? И если да, то что он видел? И почему?

— По? — раздается тихий голос, выводя меня из задумчивости. Тринити с трудом открывает глаза и смотрит на меня. — С тобой всё в порядке?

— Да, — говорю я, садясь ровнее. — Просто не могла заснуть и решила заглянуть к тебе.

— Снова кошмары? — спрашивает она, и я киваю.

— Немного. — Мы на мгновение замолкаем, прежде чем я протягиваю руку и беру её за ладонь. — Тебя сегодня выписывают.

Она сжимает губы. — Я знаю. Мне страшно. Они… они говорят обо мне?

— Не особо, — отвечаю я, и мне кажется, что в её глазах мелькает раздражение, но этого не может быть. — Честно говоря, все настолько отвлечены инцидентом с поездом. Думаю, сейчас лучшее время для твоего возвращения. Сегодня днем мы пойдем на мемориал, и ты сможешь держать голову высоко. Кого волнует, что они все думают?

— Меня волнует, — ворчит она с капризной ноткой, и я издаю короткий смешок.

Конечно, волнует. Нас всех это волнует. Нас буквально с рождения приучают думать о том, что скажет Общество. Это вбито в нас еще до того, как мы начинаем говорить.

— Что ж, может, пришло время нам меньше об этом заботиться, — тихо отвечаю я, и её удивленное выражение лица переключается на меня.

— О чем ты говоришь? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами и подтягиваю колено к подбородку. — Не знаю. Я просто устала. Это были долгие несколько недель.

— И не говори, — отвечает она, садясь. — Помнишь, как мы были маленькими и прятались под одеялом, когда начинались штормы? — В её голосе появляются мечтательные нотки. — Они всегда так сильно тебя нервировали.

Это было правдой, но я не стала уточнять почему, хотя не сомневаюсь, что она всегда что-то подозревала.

— А твоя няня приносила нам печенье и горячий шоколад, пела нам, и, не знаю, мне тоже становилось от этого легче.

Уголок моего рта приподнимается в мягкой улыбке.

— Конечно, я помню.

— В те времена всё было так… проще.

Наверное, легко думать о прошлом именно так. Но уже тогда у меня была тайна, за которую меня могли убить, и отец, который был близок к этому из-за своего взрывного характера. Не уверена, что «просто» — подходящее слово, но у неё сейчас такой момент, и я не стала её поправлять.

— Иногда Рейн пытался нас напугать, прячась под кроватью, — добавляю я, и она смеется.

— Ну и придурок, — фыркает она, прежде чем её глаза расширяются. — Прости. Я не хотела…

— Все в порядке, — отмахиваюсь я. Было время, когда я едва могла слышать его имя вслух и уж точно не хотела вспоминать о его недостатках, но время притупило эту боль, превратив её из острой и яркой в тупую и ноющую. Я считаю это прогрессом. — Он был тем еще придурком, когда делал такое. Среди прочего.

Её плечи расслабляются, она тихо смеется, прежде чем мы обе снова замолкаем.

Тринити моргает, и я вижу, как она смахивает слезу из уголка глаза. — Что мне делать, Поэт? Я не знаю, достаточно ли я сильна, чтобы пройти следующие два испытания. Что, если для меня это конец?

Я не знаю, как ей ответить.

— Я буду с тобой, что бы ни случилось, — говорю я. — И мне плевать, будешь ли ты в Обществе или нет. Мы с тобой друзья навсегда.

Я смотрю, как её глаза наполняются слезами, и она протягивает мне руку.

Мы переплетаем пальцы, и она крепко их сжимает.

Я смотрю на наши руки, вспоминая дни, когда мы бегали по детской площадке или шли по школьным коридорам, уверенные в том, что мы в безопасности.

— Не уверена, что всё будет так просто, — говорит она, и я поднимаю на неё взгляд.

— Мы что-нибудь придумаем, — отвечаю я. — Им не удастся нас разлучить.

Глава 21

Когда Тринити возвращается в нашу комнату в общежитии позже в тот же день, идет дождь.

Несмотря на регулярность штормов, в Новом Манхэттене дожди идут нечасто — это связано с атмосферным давлением и потоками воздуха, которые я не до конца понимаю.

К счастью, Лейси и Уинтер уже ушли на мемориал, так что у Тринити есть немного времени, прежде чем ей придется столкнуться с толпой.

У неё всё еще повязка на ключице, и я помогаю ей надеть куртку с высоким воротом, чтобы скрыть её. Как только она облачается в парадную форму, она отступает назад, чтобы оценить свое отражение.

— Ты выглядишь отлично, — заверяю я её, но она качает головой.

— Я такое позорище.

— Не говори так, — резко возражаю я. — Неужели это действительно так плохо, что ты не отняла ни у кого жизнь?

— Поэт! — Она резко разворачивается ко мне, её глаза расширены, словно я предложила что-то омерзительное. — Что с тобой в последнее время происходит? Перестань говорить такие вещи — у тебя будут еще большие неприятности, чем уже есть. И перестань вести себя так, будто ты не в таком же дерьме, как я. Ты проходила тест для Дома Ария. Для всех в Фиаме ты предательница.

— Для всех? — спрашиваю я, и её обвинение ранит в самое сердце.

— Это… нет… Поэт… — Она замолкает и трет лицо руками. — Я не это имела в виду. Я не считаю тебя предательницей. Я думаю, что мы обе облажались самым грандиозным, но разным образом, и на нас обеих теперь стоят мишени.

— Хорошо, — говорю я. — Я иду на мемориал. Ты пойдешь или планируешь прятаться вечно? Не уверена, что ты хочешь, чтобы тебя видели с предательницей.

Это удар ниже пояса, но после её обидных слов я не чувствую особого милосердия.

— Не будь такой, — говорит Тринити. — Прости. Ты же знаешь, я не то имела в виду.

Я с шумом выдыхаю. — Мы обе на взводе, — отвечаю я, но звучит это довольно формально.

Я еще не готова её простить.

— Я пойду, — говорит Тринити, хотя я чувствую её настороженность. — Думаю, лучше покончить с этим поскорее. Эдвард меня ждет.

По крайней мере, у неё есть Эдвард. Иногда я гадаю: если бы ей пришлось выбирать между нами, кого бы она выбрала? Парни приходят и уходят, но друзья — это навсегда, верно? Хотя они безумно влюблены и, вероятно, поженятся, и я правда не знаю, каково это будет — начать жить своей жизнью и посещать светские приемы Общества, зная, что она любит своего мужа, а я застряла с Ноксом.

Как долго я смогу притворяться, прежде чем мое собственное несчастье встанет между нами?

— Тогда нам стоит идти, — отвечаю я, пересекая комнату и роясь в шкафу. Я накидываю пальто, застегиваю его на все пуговицы, и мы выходим в коридор, спускаясь во двор, кишащий людьми.

Эдвард находит нас мгновенно. Он берет Тринити за руку и бросает на нее решительный взгляд. Он с ней заодно, и она припадает к нему в объятиях. Его взгляд встречается с моим, и он быстро кивает, благодаря за то, что я присматривала за ней.

Никто нас не заметил, и по молчаливому согласию мы остаемся в задних рядах толпы, чтобы так оно и оставалось. Я замечаю Нокса с его друзьями и ныряю за спину Эдварда. Я избегала Нокса, как могла, пока он заваливал мой телефон требованиями о встрече, которые я игнорирую.

В центре площади стоит возвышение с трибуной и микрофоном, укрытое тентом. С неба начинает капать мелкий дождь, а облака приобретают изумрудный оттенок.

Несколько учителей слоняются в передней части под навесом, защищающим их от непогоды.

Мгновение спустя в боковой стене здания открывается дверь, и появляются две фигуры.

Декан Уизерс и… и Генерал Сол.

По толпе пробегает тихий ропот, когда она выходит, окруженная шестью членами своей Личной гвардии — людьми, прошедшими элитную подготовку и служащими её персональным щитом, которые сопровождают её повсюду.

На них гладкая белая форма из какого-то блестящего материала, защищающего от нападений, и они вооружены электрошокерами, работающими на Искре, которые можно настроить как на обездвиживание, так и на убийство.

Обе женщины поднимаются по ступеням, в то время как гвардейцы генерала рассредоточиваются вокруг сцены.

Декан и генерал — полная противоположность друг другу. Декан Уизерс хрупкая и миниатюрная — почти как птичка, — с каштановыми волосами, в легком белом платье под свободным белым шерстяным пальто. Генерал Сол возвышается над ней на добрый фут, облаченная с ног до головы в черную кожу, которая облегает тело, явно прошедшее через бесчисленные часы тренировок.

Когда её острый взгляд скользит по толпе, у меня возникает ощущение, что она замечает каждого человека на площади и точно знает, кто мы все такие.

Декан Уизерс подходит к микрофону, пока легкий моросящий дождь накрывает всех, у кого нет роскоши укрыться под тентом.

— Добро пожаловать, — говорит она. — Мне жаль, что мы вынуждены собраться вместе при таких… трагических обстоятельствах. Потерю каждого студента я всегда принимаю близко к сердцу, а потерять троих так внезапно, так жестоко — это нож прямо в сердце.

Чтобы подчеркнуть свои слова, она прижимает ладонь к груди и закрывает глаза, делая такой содрогающийся вдох, что он разносится гулом по динамикам. Я не могу отделаться от мысли, что всё это — спектакль. В конце концов, люди гибли во время инициаций в этом самом здании, и никто, казалось, даже глазом не моргнул.

Она продолжает говорить еще несколько минут, делясь какими-то приятными деталями о каждом из ушедших студентов. Учитывая, что они все были третьекурсниками, я знала о них не так уж много.

Тот «пустой» был таким юным, и я задаюсь вопросом, у кого его отняли. Есть ли сейчас хоть кто-то, кто оплакивает его? Будет ли у него такая же красивая церемония с присутствием члена «Щита»? А как насчет остальных людей, погибших на путях? Я почти уверена, что знаю ответ.

Когда декан заканчивает, дождь усиливается, мягко барабаня по нам, в то время как она остается сухой под тентом рядом с генералом. Я дрожу, когда прохладный ветерок пробирается под куртку. Декан Уизерс делает жест в сторону Генерала Сол, которая стоит со сцепленными за спиной руками, выпрямившись в струнку.

Её длинные волосы развеваются на ветру, но ровно настолько, чтобы выглядеть внушительно, а не растрепанно. Она приближается к микрофону, и это вновь пробуждает всеобщий интерес. Когда она прочищает горло и начинает говорить, я чувствую, как все подаются вперед — совсем немного.

Она — магнит, и мы не в силах сопротивляться её притяжению.

— Благодарю вас за то, что нашли время прийти сегодня утром. Декан Уизерс пригласила меня сюда, чтобы я выступила перед вами от имени «Щита». Канцлеры Маркс и Орсен передают свои искренние сожаления, что не смогли присутствовать лично, — говорит она. Её голос звучит сильно. Уверенно. В нём нет ни тени колебания. — Я знаю, как глубоко вы страдаете после этой трагедии. Я тоже воспринимаю эту утрату лично. Я знаю каждого из вас, даже если вы думаете иначе. Я знаю ваших родителей, и я считаю каждого из вас своим собственным ребенком.

Я замечаю, как многие переглядываются. В отличие от слов декана Уизерс, слова Генерала Сол кажутся искренними. Настоящими. Словно они идут прямо от сердца.

— Обязанность «Щита» всегда заключалась и заключается в том, чтобы защищать граждан Нового Манхэттена от любой угрозы, будь то извне или изнутри. — Она делает театральную паузу, и смысл её слов предельно ясен. Мы все были детьми, когда происходили самые страшные беспорядки еще до того, как мой отец стал сционом⁴, но мы достаточно хорошо помним некоторые детали. Этот инцидент — напоминание о том, что нельзя забывать, что может случиться снова.

— Благодаря нашим четырем Домам мы поддерживаем порядок в нашем мире, — продолжает она. — Дом Фиама, Дом Ария, Дом Асале и Дом Тера — это столпы, на которых зиждется наша безопасность. Без их бдительных усилий мы были бы не лучше животных, рыщущих в поисках еды и дерущихся за объедки.

По площади проходит волна одобрительных кивков.

— Сейчас важнее, чем когда-либо, придерживаться ценностей Общества, установленных основателями «Щита» много лет назад. Многие из вас покинут «Эмери» и станут теми самыми лидерами, которые помогут нам в этой миссии. Именно вы будете сидеть на вершинах этих башен и обеспечивать процветание нашей маленькой нации.

Она поднимает руки, словно охватывая всё вокруг: и нас, и город, простирающийся во все стороны. — Вы — будущее Нового Манхэттена, и мне нужно, чтобы каждый из вас оставался в безопасности. Чтобы вы помнили, откуда вы родом, и что независимо от того, какой Дом вы представляете, в конечном счете, мы все — одна семья.

Генерал Сол улыбается в ответ на тихое недовольное бормотание, похоже, прекрасно считывая реакцию аудитории.

— По мере того как вы будете находить свой путь в этом мире, вы поймете, что, хотя ваш Дом важен, общее благо имеет не меньшее значение. Когда вы выпуститесь, независимо от выбранного пути, вы будете работать на благо Нового Манхэттена в целом. Я с нетерпением жду возможности поближе познакомиться со многими из вас в ближайшие несколько лет. Пожалуйста, берегите себя. Будьте осторожны. И, самое главное, никогда не забывайте, что внутри этих стен вы свободны от тех недугов, что терзали старый мир. У вас есть еда. У вас есть одежда и кров, а главное — у вас есть «Щит», который вас защищает.

Она прижимает руку к груди и произносит:

— Защищать. Сохранять. Процветать.

Все повторяют её слова, прежде чем хор аплодисментов перерастает в отдельные возгласы и выкрики. Декан возвращается к микрофону и произносит еще несколько фраз, пока я осматриваюсь по сторонам. Рук прислонился к колонне на дальнем конце площади, руки засунуты в передние карманы, одна нога закинута на другую. Я не видела его с той ночи, когда он спас меня в поезде. Я все еще должна ему «спасибо», но, кажется, он забыл об инциденте. И обо мне.

Именно в этот момент я замечаю, как много людей оглядываются через плечо, бросая украдкой взгляды на нашу часть площади. На этот раз они направлены не на Рука, а на меня, Тринити и Эдварда. Похоже, нас наконец заметили. Тринити тоже это понимает: её брови хмурятся от беспокойства, и она делает шаг назад.

— Нам нужно уходить, — говорит Эдвард, беря Тринити за руку.

Декан все еще говорит, когда он пытается увести Тринити, но декан Уизерс машет рукой и окликает людей в конце толпы, заставляя обоих остановиться.

— Прошу прощения, — говорит она, постучав по микрофону. — Вы еще не свободны.

И тут каждая пара глаз во дворе поворачивается в нашу сторону. Декан Уизерс прикладывает руку ко лбу, чтобы видеть нас отчетливее, и проходит всего мгновение, прежде чем в микрофоне раздается тихое «а-а».

На недоуменный взгляд генерала декан прикрывает микрофон ладонью и наклоняется, чтобы что-то прошептать ей на ухо. Две женщины переговариваются несколько секунд, прежде чем генерал снова переключает внимание на толпу, её взгляд скользит по всем, пока не находит меня.

Затем она снова говорит в микрофон:

— Поэт Грейвс, — произносит она, и мои щеки вспыхивают, а желудок сжимается. Каждый взгляд во дворе теперь прикован ко мне. — Я хотела бы поговорить с тобой наедине.

Глава 22

В считанные минуты я остаюсь одна во дворе, а усиливающийся моросящий дождь прилизывает мои волосы. Как только генерал ясно дала понять свои намерения, у всех сразу же нашлись неотложные дела. Я даже не могу злиться на Тринити и Эдварда за то, что они тут же меня бросили.

Даже декан оставила меня наедине с ней, а разве это не своего рода нарушение школьного протокола?

Генерал Сол спрыгивает со сцены, не обращая внимания на дождь, в то время как её Личная гвардия ждет в нескольких шагах позади. Вблизи она кажется еще более пугающей. Она выше меня на несколько дюймов, и мне приходится задирать голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Ей чуть за шестьдесят, мелкие морщинки пролегают у её глаз и рта.

Не думаю, что она делает это намеренно, но от того, как она меня оценивает, я чувствую себя букашкой.

— Я слышала, на твоем первом испытании инициации возникли какие-то проблемы, — говорит она.

— Да, генерал Сол, — отвечаю я.

— Я давно знаю твоего отца и много слышала о тебе. Что произошло?

— Ну… — я не знаю, как это объяснить.

Почему так трудно сказать ей, что я просто не смогла без всякой причины лишить человека жизни?

— У меня случилось минутное помутнение рассудка, — наконец говорю я.

Она обдумывает мой ответ, её взгляд изучает мое лицо. — Надеюсь, мне не нужно объяснять тебе, насколько важно твое положение в Доме Фиама, — говорит она. — Ты не задержишься в «Эмери» надолго, и «Щит» рассчитывает на поддержку со стороны тебя и Нокса. Новый Манхэттен не сможет поддерживать мир без сотрудничества между Домами.

Я киваю. Конечно, я знаю. Иногда кажется, что это вообще единственное, что я знаю.

— Наша безопасность держится на волоске, — продолжает она, и я удивленно моргаю. — «Одиночки» становятся всё смелее, всё более жестокими. Они проникают в город почти каждую ночь. — Заметив мое замешательство, она наклоняет голову. — Эти новости не разглашаются. Нам ни к чему паника.

— Понимаю… — говорю я, жалея, что мой голос не звучит более уверенно.

Я не понимаю, зачем она мне всё это рассказывает.

— Но угрозы внутри наших границ вызывают не меньшее беспокойство, если не большее. Твой отец проделывает замечательную работу, удерживая их под контролем, но напряженность в городе растет, как мы видели по инциденту на прошлой неделе. Смена руководства в Фиаме не пойдет на пользу никому из нас.

Она умолкает, позволяя этим словам дойти до меня, пока я пытаюсь оценить их скрытый смысл. Если я не выйду замуж за Нокса, это может поставить под угрозу положение моего отца. Если его сместят с поста сциона, это может привести к тем же беспорядкам, с которыми мы сталкивались в прошлом. «Щит» может править нами, но у них ограниченный контроль над тем, кого Дома выбирают своими главами.

— Но Дом также несет ответственность за всех своих верных членов, — продолжает она. — Члены Общества должны вести себя с достоинством, соответствующим положению, которое им предоставлено, а не устраивать драки в туннелях, заставляя людей сомневаться в догматах, сохраняющих стабильность нашего мира.

Я медленно киваю.

— Я говорю тебе всё это потому, что Нокс Арден молод, и ему еще нужно многому научиться. Я верю, что однажды он станет великим лидером, но его нужно… направлять. Кто-то с более холодной головой и трезвым мышлением, кто поможет вести его за собой. Из разговоров с твоим отцом я знаю, что ты умна и надежна. Ты — тот самый якорь, который необходим Ноксу.

Её слова сковывают меня, словно железная смирительная рубашка. Мало того, что меня принуждают к этому браку, так теперь я еще и несу ответственность за поведение Нокса. Это не стало для меня сюрпризом, но от этого мне не легче.

— Это всё? — спрашиваю я, понимая, что мой тон звучит более дерзко, чем хотелось бы. Я готовлюсь к отпору, но уголок губ генерала приподнимается в полуулыбке.

— У тебя есть стержень. Ты отлично справишься, Поэт Грейвс. Я на тебя рассчитываю.

Затем она делает шаг назад и окидывает меня оценивающим взглядом с ног до головы.

— Есть еще кое-что, — добавляет она. — Это не имеет прямого отношения к нашему разговору, но «Истребителям» поступает всё больше сообщений об инфицированных. Они собирают их, прежде чем те успеют причинить какой-либо вред, но цифры беспрецедентны. Больше всего шокирует то, как быстро они теряют психическую стабильность. Большинство поступают уже агрессивными и трудноуправляемыми, а остальные недалеко от них ушли.

Она замолкает и пристально смотрит на меня; затылок охватывает жар, а нервы натянуты как струны.

— Пожалуйста, передай своим однокурсникам, чтобы они немедленно сообщали о любых признаках инфицированных в их окружении.

— Хорошо, — говорю я, стараясь сохранить ровный голос.

— И напомни всем: если кто-то будет пойман на сокрытии собственных способностей или способностей других, наказания будут… неприятными.

Я едва могу дышать из-за того, что в груди раздувается тяжелый шар страха. Каким-то чудом мне удается выдавить утвердительный ответ, который, похоже, вполне её удовлетворяет.

— До нашей следующей встречи, Поэт Грейвс, — говорит она, слегка поклонившись, прежде чем развернуться на каблуках и уйти.

Дрожь пробегает по моей спине от её слов.

Я всегда жила в страхе, гадая, когда и откроется ли моя тайна.

Почему же теперь этот момент внезапно кажется мне гораздо более неизбежным?

Глава 23

Несколько минут я стою совершенно неподвижно, пытаясь унять бешеный стук сердца. Весь этот разговор был… тревожным. Неужели она что-то подозревает? Конечно, если бы она знала, я бы уже была в руках «Истребителей», готовясь к тем ужасным вещам, которые они делают с такими, как я. Я уверена, это было просто общее предостережение. Надеюсь.

Ветер усиливается, морось переходит в сильный дождь, и небо озаряется вспышкой изумрудного света, сигнализируя о начале Изумрудного шторма. Главное отличие этих штормов от Имперских заключается в том, что облачные разряды не посылают энергию на землю. Только дождь. К тому же они случаются гораздо реже.

Новый Манхэттен окружен водой, большей частью солоноватой и очищенной огромными подводными резервуарами, поэтому, хотя она и чистая, она не всегда самая свежая.

Изумрудные штормы приносят с собой нечто иное — воду, прозрачную как кристалл и почти сладкую на вкус. Судя по всему, именно такой была питьевая вода до того, как они отравили её большую часть в Эпоху Потепления.

Поэтому эту воду собирают и используют «Щит» и Общество. Её продают в зеленых стеклянных бутылках в элитных магазинах, за дверями с маленькими сигнальными звоночками. Она стала по-настоящему ценной, а цистерны находятся под строгой охраной, поскольку многие верят, что Изумрудная вода приносит удачу. Собирать её самостоятельно незаконно, хотя многие все равно это делают.

К счастью, эти штормы не влияют на меня так, как остальные.

Дождь льет всё сильнее, я направляюсь к зданию и, войдя внутрь, обнаруживаю, что коридор пуст, если не считать декана, которая, очевидно, ждала меня.

— Всё в порядке? — спрашивает она, заламывая руки. — Генерал… довольна?

Я не знаю, как ответить, поэтому выбираю что-то нейтральное.

— Нормально. Всё в порядке, — говорю я, и её плечи расслабляются.

— О, хорошо. Это хорошо. Я боялась, что она сердится.

— Ну, она не в восторге от меня, — говорю я, и в этот момент телефон издает сигнал уведомления. Я машинально достаю его из кармана. Я всё еще надеюсь, что Силвер или Хейзел выйдут на связь. Или, может быть, мои родители. Но вместо этого я вижу то, что меня удивляет.

Это сообщение от «Темпестаде» (Штормовой стражи). Сегодня начинается обучение кадетов, и я приглашена. Декан издает недовольный звук, и я поднимаю взгляд, обнаружив, что она смотрит на мой экран.

— Что это? — спрашиваю я.

— Я хотела поговорить с тобой как раз об этом. Ты подала заявку на кадетскую программу, — говорит она. — Я была уверена, что от тебя ожидают получения общего образования.

Мои челюсти сжимаются, когда я запихиваю телефон обратно в карман. — Да, это предпочтение моего отца.

— Понимаю, — говорит она. — Сцион Грейвс жертвует много денег нашему учреждению. — Она поднимает руки, словно охватывая всё вокруг.

— И что? — спрашиваю я, уже понимая, к чему она клонит.

— И я бы не хотела лишиться щедрости твоих родителей.

Я издаю смешок.

Глава 24

Я тороплюсь по коридорам, поглядывая на телефон, который пиликает от нового уведомления. Сердце радостно екает, когда я вижу, что это наш групповой чат.

Сильвер: что нужно было генералу???

Хейзел: все только об этом и говорят. что случилось?

Сильвер: а что с тобой, Трин?

Сильвер: тебе лучше?

Через мгновение мое сердце падает в пятки. Я так скучаю по подругам, но что мне им сказать? Я не могу быть уверена, что всё, что я скажу, останется между нами секретом. Положение молодой девушки в Обществе всегда шаткое, а инсайдерская информация о двух самых обсуждаемых ученицах школы — это своего рода социальный капитал. Не знаю, стали бы они его использовать, но «Эмери» меняет нас всех.

Я убираю телефон, не отвечая, и быстро направляюсь к цели, выбрасывая Сильвер и Хейзел из головы.

Я поворачиваю за угол и вижу стража Штормовой стражи, стоящего у высоких металлических дверей, окованных железом, с электронным замком. Он огромный, его бугрящиеся мышцы рук открыты, так как он одет в черный комбинезон без рукавов, а поверх надеты металлические фиолетовые ремни, проходящие через плечи и грудь. Он кивает в знак приветствия.

— Имя? — спрашивает он.

— Поэт Грейвс, — отвечаю я, и его голова резко поднимается.

— Сестра Рейна.

Я киваю, в горле встает ком.

Мужчина ничего не говорит, лишь коротко кивает, и этот жест кажется мне знаком уважения, прежде чем он прикладывает палец к панели управления.

Двери с шипением открываются, и он машет мне, приглашая войти. Я проскальзываю внутрь и оказываюсь в огромном помещении с высоченным потолком. Оно заставлено рядами кроватей, каждая из которых окружена стеклянными стенами, рядом с ними стоят различные машины и инструменты. Это почти похоже на госпиталь, хотя сомневаюсь, что сегодня мы будем кого-то лечить.

Около двух десятков других студентов уже прибыли, и мой взгляд сразу находит Рука, прислонившегося к стене в дальнем конце комнаты; его волосы падают на глаза, а руки скрещены на груди.

Я ловлю холодные взгляды нескольких членов Дома Фиама, но среди них нет никого, кого я знала бы достаточно хорошо. Только мои самые близкие подруги знают, что мой отец не одобрил бы мое присутствие в этой комнате, так что причин кому-то из присутствующих доносить ему нет.

Большинство студентов — из Дома Ария, и они все изучающе осматривают меня с головы до ног. Остальные — небольшая смесь из Домов Асале и Тера.

Затем я замечаю Домино с её болтливой подругой-«винтиком» по имени Джерни, стоящих с краю. Они улыбаются мне, и я машу им в ответ, чувствуя облегчение от того, что вижу хоть какие-то приветливые лица. Мне отчаянно нужны союзники. Может, даже друзья?

Наконец, я перевожу взгляд на переднюю часть комнаты, где стоят трое Штормовых стражей, включая Генри, бывшего парня Рейна. Я и не знала, что он стал инструктором.

Позади них — зрелище, от которого у меня по спине пробегает холодок. Два Истребителя, отмеченные своими кроваво-красными формами, похожими на форму Штормовой стражи, но с черными кожаными ремнями.

Почему они здесь?

Несколько других ребят тоже заметили их, и большинство кажется таким же неловким из-за их присутствия. Подозреваю, это потому, что оба мужчины внушают ужас своими суровыми выражениями лиц и оружием, а вовсе не потому, что все здесь тоже скрывают какую-то тайну.

Генри делает шаг вперед и сцепляет свои большие руки за спиной. Он не произносит ни слова, чтобы класс замолчал. Он просто наблюдает за нами, пока все мы не сосредоточиваемся на нем с пристальным вниманием.

— Добро пожаловать, — говорит он отрывистым голосом. — Вы — единственные, кто оказался достаточно храбр, чтобы попытаться пройти инициацию в Штормовую стражу. Поздравляю с этим первым шагом.

Это звучит как комплимент, но ощущается больше как предупреждение. И я не думаю, что только я чувствую это, судя по нервным взглядам, метающимся по комнате.

— Я лейтенант Генри Кроуфорд, Штормбрейкер четвертого уровня. — Он указывает на своих коллег слева и справа. — Со мной Бруклин Ли и Чендлер Пирс, оба — Штормбрейкеры третьего уровня.

Бруклин — стройная и высокая, в то время как Чендлер сложен как дуб. Они оба кивают в ответ на представление Генри. — Мы втроем будем вести вас через все аспекты подготовки кадетов в течение следующих нескольких месяцев. И начнется всё с этого.

Он указывает на кровати в дальней части комнаты. — Жизнь Штормового стража означает дежурство на башнях, где вы часто будете подвергаться воздействию Искры. Некоторые из вас просто не созданы для жизни в Страже из-за своей врожденной уязвимости. У кого-то будет высокая естественная сопротивляемость, а у других её не будет вовсе. Таким образом, ваш первый тест призван определить, к какой категории вы относитесь. Те из вас, у кого низкая переносимость Искры, получат возможность присоединиться к другим подразделениям «Темпестаде», таким как команда исследований и разработок, разведка, или обучение, среди прочего.

По комнате проносится волна встревоженных перешептываний, пока Генри не поднимает руку.

— Каждая роль в «Темпестаде» важна и жизненно необходима для защиты Нового Манхэттена. Неспособность пройти отбор в Штормовую стражу — это совсем не провал, а новая возможность.

Я вижу, что никто в это не верит, и я тоже, но это одна из тех областей, где я уверена — со мной всё будет в порядке.

— Те, у кого есть естественная переносимость, перейдут к кадетскому обучению, — продолжает Генри, — и там вы будете подвергаться небольшим зарядам под строгим наблюдением, пока ваша сопротивляемость будет постепенно расти в течение следующих нескольких месяцев и на протяжении всей вашей карьеры.

Поднимается рука. Я узнаю Мелиссу из Дома Фиама.

— Это будет больно? — спрашивает она.

Генри кивает.

Глава 25

Мне требуется всего несколько минут, чтобы устроиться на той же кровати, которую только что освободил Рук. Она все еще теплая от его тела, и на ней чувствуется его запах. Свежая трава. Зеленые яблоки. Я качаю головой, пытаясь отогнать шальные мысли о том, каково это — подобраться к нему поближе.

— Я прикреплю их сейчас, — говорит доктор Эзе, возвращая меня к реальности. Она отклеивает защитный слой с нового набора датчиков и прилепляет их к моей коже. Затем она поворачивается к пищащему аппарату рядом с собой, крутит несколько ручек и нажимает на кнопки.

— Мы начнем постепенно, — заверяет она меня с теплой улыбкой. Несмотря на всё это, я мучительно осознаю присутствие Истребителей и их электрошокеров поблизости. Что за монстр решает присоединиться к ним? Кто получает удовольствие, охотясь на невинных людей, чтобы обречь их на жуткую судьбу?

Но я отдаю себе отчет в том, что, возможно, они необходимы.

И в том, что я сама не невинна, и что это я могу оказаться монстром, а не они.

Сердце колотится в груди, когда доктор Эзе кладет мне мягкую руку на плечо. — Просто лежи и дыши, — говорит она. — Не о чем беспокоиться.

Конечно. Легко ей говорить. Даже если бы я не боялась разоблачения, тот факт, что несколько минут назад кого-то вынесли из комнаты без сознания, встревожил бы любого.

Затем она медленно поворачивает диск, и машина оживает, издавая гул.

Я чувствую это мгновенно. Электричество бежит под моей кожей и сквозь кости, словно крошечные приглушенные реки. Это другое, не то, что Искра, как она и утверждала. Нет никакой всепоглощающей боли, грозящей разорвать меня на части. Лишь легкое жжение, и я морщусь от слабого дискомфорта, но это пустяки. Должно быть, я издала какой-то звук, потому что её взгляд метнулся ко мне, прежде чем вернуться к экрану.

— Ты отлично справляешься, — заверяет она. — Еще немного.

Она поворачивает ручку еще на одно деление, и пульсация усиливается. Я не могу точно описать это ощущение. Как будто меня завернули в вату и прижали к электрической изгороди. Это неприятно, но это не та сладостно-горькая агония, к которой я привыкла.

У стеклянной стены, отделяющей меня от остальной комнаты, появляется фигура. Темноволосый Истребитель теперь пристально наблюдает за мной. Мне бы хотелось знать, что именно он высматривает. Может ли он это увидеть? Или это доктор Эзе сможет определить?

Мои ладони потеют, пока мы продолжаем в том же духе, и это длится целую вечность. Я пытаюсь имитировать тот же дискомфорт, что видела у остальных, надеясь, что это выглядит так, будто на меня воздействуют так же, как на них. Я морщусь и сжимаю кулаки. Закрываю глаза и делаю глубокие вдохи.

Пульсация пронизывает мое тело, как будто меня набили плотными кусками пены. Это одновременно тяжело и легко.

Истребитель обходит стекло и подходит к кровати, останавливаясь у моих ног. Отсюда я могу прочитать его именную табличку. Лейтенант Дайр. Как подходяще. Мое зрение расплывается, а дыхание становится прерывистым. Почему он подошел? Делал ли он так с кем-то еще? Внезапно я не могу вспомнить ни единой вещи, произошедшей за последние десять минут.

Он засовывает руки за ремни своей разгрузки и прищуривается, глядя на шкалы прибора. Доктор Эзе поворачивается к нему, позволяя изучать мониторы, при этом её губы плотно сжаты. Даже в своем охватившем меня паническом состоянии я чувствую, что ей не по душе его дотошность.

— Всё в порядке? — спрашивает он.

Я перестаю дышать. Перед глазами плывут черные точки. Я извиваюсь на столе, разрываясь между желанием сорвать датчики и сбежать и необходимостью лежать неподвижно, надеясь, что каким-то образом мне удастся выкрутиться. Дайр постукивает пальцем по стеклу одного из циферблатов, и я вздрагиваю, словно он замахнулся, чтобы ударить меня наотмашь.

— Всё в порядке, — говорит доктор Эзе, её голос звучит бодро. Спокойно и безмятежно. Мне требуется мгновение, чтобы осознать её слова. Дайр не двигается, его глаза сужаются еще сильнее.

Крик разрывает тишину комнаты, и все мы оборачиваемся. Кто-то яростно бьется на соседней койке. Точки света вспыхивают на его коже, пока он кричит и кричит в агонии. Я узнаю парня из Дома Фиама. Джейсен. Внезапно он затихает, его конечности обмякают, голова безвольно падает набок. Струйки черного дыма вьются над его кожей, которая теперь приобрела болезненно-серый оттенок.

Лейтенант Дайр быстро бросается туда, в то время как врачи собираются вокруг мертвого студента.

— Небеса, — шепчу я.

Доктор Эзе протягивает руку и сжимает мое запястье, и я снова начинаю дышать. Внимание лейтенанта Дайра переключилось, воздух наполняет мои легкие, и зрение приходит в норму. Я выдыхаю, а затем делаю несколько вдохов, вытирая лоб.

Доктор смотрит на меня, и на её лице что-то мелькает — выражение, похожее на немой вопрос. Быстрое просветление в глазах, а затем едва заметное сжатие уголков губ. Это похоже на невысказанное послание.

Она знает? Она понимает, кто я? Она только что солгала Истребителю? Единственное, что хуже, чем быть Хранителем Искры, — это лгать, чтобы покрыть его. Зачем ей делать это ради меня?

Мы разрываем зрительный контакт, и она выключает прибор. Пульсация затихает через несколько секунд, оставляя лишь легкую дрожь в конечностях. Тело Джейсена уже уносят. Генри предупреждал, что мы «всегда теряем одного».

— Всё хорошо, — говорит доктор Эзе с обнадеживающей улыбкой, но узел тревоги намертво засел у меня в груди. Если бы она что-то подозревала, я бы уже была в наручниках. Ведь так? — Не торопись вставать. Тебя будет немного шатать в ближайший час или около того.

Я медленно сажусь, опуская ноги на пол, и смотрю в пол, ожидая, когда голова перестанет кружиться. Сердце порхает, словно его несколько раз ударило током; я начинаю понимать, почему у Штормовых Штормбрейкеров такая короткая продолжительность жизни.

— Ты хорошо справилась с таким уровнем заряда, — говорит доктор Эзе, её тон становится деловым. — В следующий раз мы можем начать с этого же и, скорее всего, поддержим такую силу воздействия. Дело не в том, чтобы забить энергией, а в том, чтобы выработать толерантность, но я вижу, что у тебя уже есть естественный иммунитет.

Я быстро поднимаю взгляд и встречаюсь с ней глазами. Она выдерживает его и едва заметно приподнимает бровь. Пытается ли она сказать мне, что знает? И что не выдаст меня? Наверное, я просто себя накручиваю.

Кто-то открывает дверь нашей кабинки, заставляя нас отвести взгляды друг от друга.

— Готовы к следующему раунду, доктор? — спрашивает ассистент, и она кивает.

Меня поражает, как быстро мы перевернули страницу с Джейсеном. Как будто ничего не произошло.

— Дай Поэт еще минутку, и можешь присылать следующего кадета.

Доктор начинает что-то печатать в своем планшете. Мне бы хотелось узнать, обо мне ли это, и, что еще важнее, что именно она пишет. Я всё еще чувствую на себе взгляды Истребителей. Я не могу рисковать и спрашивать.

Я слишком задерживаюсь, потому что она смотрит на меня с хмурым выражением лица. — Нужно ли мне еще чем-то тебе помочь?

— Нет. — Я качаю головой. — Спасибо.

Она возвращается к своей работе, а я выхожу в главный зал. Я чувствую себя совсем не так, как обычно. Ложные заряды, пульсирующие под кожей, словно чужеродный захватчик, сбивают меня с ног.

К тому же вид умирающего Джейсена совершенно выбивает меня из колеи.

— Ты выглядишь бледной, — раздается низкий голос. Это Генри, и он смотрит на меня с беспокойством.

— Мне не очень хорошо, — признаюсь я.

— Это нормально поначалу, — говорит он. — Большинство людей чувствуют легкую тошноту. Хорошая новость в том, что ты преодолела первое препятствие и можешь начинать обучение. Но сейчас ты свободна, можешь идти и прилечь.

Точно. Я почти совсем забыла, ради чего вообще здесь оказалась. Я кладу руку на живот и киваю. — Хорошо, спасибо. Думаю, так и сделаю.

Я замечаю Домино в процедурной комнате. Она сидит на кровати и слегка машет мне рукой. Перед глазами всплывает образ дымящейся кожи Джейсена, и я наблюдаю за ней, пока не убеждаюсь, что она нормально переносит ток.

— Генри, — говорю я, оборачиваясь к нему. — Как ты?

Он делает глубокий вдох, проводя рукой по своим коротко стриженным волосам. — Я в порядке, Поэт.

Он не выдает никаких эмоций. Прошло три года. Как сильно он скучает по моему брату? Мне хочется спросить его, чем он занимался всё это время. Нашел ли он кого-то нового? Влюбился ли снова? Надеюсь на это. Он заслуживает счастья.

— Тебе стоит как-нибудь заглянуть к нам в пентхаус на ужин, — говорю я. — Мама была бы рада тебя видеть.

Его брови сходятся к переносице. — Правда?

Вопрос звучит остро, и именно тогда я понимаю, что, скорее всего, знала очень мало об их отношениях. Я видела лишь брата, которого любила, и человека, которого он приводил домой. Мои родители были против? Генри связан клятвой с Домом Фиама, но он не из семьи, обладающей особым влиянием. Подозреваю, что для моего отца это было важно.

— Прости, — говорю я, хотя не совсем уверена, за что именно извиняюсь.

Генри выдыхает с тяжелым вздохом, который, кажется, давит на его грудь. — Может, мы с тобой как-нибудь пообедаем и поболтаем?

Я дарю ему слабую улыбку. — С удовольствием.

— Отлично, а теперь иди отдохни.

Кивнув, я направляюсь в коридор и на дрожащих ногах бреду к своей комнате.

Время от времени мир вокруг кренится, и мне приходится останавливаться, чтобы перевести дыхание.

— Поэт? — раздается голос Нокса.

Черт, у меня так хорошо получалось избегать его в последнее время.

— Ты в порядке? Где ты была? Я тебя искал. Почему ты игнорируешь мои сообщения?

Слишком много вопросов для моих затуманенных мыслей. Я игнорирую их все, продолжая идти и стараясь выглядеть увереннее, чем чувствую себя на самом деле.

Он семенит рядом, легко не отставая от меня, прежде чем схватить за локоть. Я ежусь от его прикосновения.

— Что случилось?

— Ничего, просто я неважно себя чувствую. Собираюсь прилечь.

— Где ты была? Куда ты ушла после церемонии? Чего от тебя хотела генерал Сол?

Снова вопросы. То, на что я не хочу отвечать.

— Мы можем поговорить об этом позже?

Я отмахиваюсь от него, но его не так-то просто остановить.

Я пытаюсь вырвать руку. Его хватка лишь крепче, и это окончательно выводит меня из себя.

— Отпусти меня! — отрезаю я. Он не слушается. — Я была там, где была. И это тебя чертовски не касается.

— Я несу за тебя ответственность…

— Нет, вообще-то, еще нет.

— Если твой отец узнает об этом, он не будет доволен.

— Нокс, мне плевать.

— Что с тобой в последнее время творится? — шипит он, притягивая меня ближе и вторгаясь в мое личное пространство. Его горячее дыхание обжигает кожу, и мне стоит огромных усилий подавить знакомое чувство тошноты, ворочающееся в желудке.

— Отпусти! — я пытаюсь вырваться из его захвата, но он сжимает руку так, что до боли.

— Здесь какая-то Неприятность? — раздается третий голос, разрезая наш спор, словно отравленная стрела. Нокс замирает и поворачивает голову к Руку, который прислонился к стене в коридоре, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу.

— Ничего, что касалось бы тебя, отброс, — рычит Нокс.

— Перестань его так называть! — выкрикиваю я, в ярости от того, что Нокс использует такое гнусное слово по отношению к человеку, кем бы он ни был. — Что с тобой не так?

— Ты защищаешь его? — огрызается он в ответ. — «Одиночки» убили Рейна, или ты забыла? Как думаешь, что бы почувствовал твой брат, узнав, что ты встала на сторону одного из этих животных?

— Я знаю, кто убил Рейна, — говорю я, дрожа от ярости. — Тебе не нужно напоминать мне об этом. Но Рейн был Штормовым стражем, и он знал, на что идет.

Мой голос срывается, и слезы текут по щекам. Я даже не знаю, из-за чего именно плачу. Так много всего грозит выйти из-под моего контроля — генерал Сол, мой отец, Истребители, — и я на грани того, чтобы сломаться пополам.

— Тебе, вероятно, стоит её отпустить. — Снова Рук, его взгляд прикован к тому месту, где Нокс до сих пор крепко сжимает мою руку. Я морщусь, когда его хватка усиливается, и глаза Рука темнеют. — Сейчас же.

— Это не твое чертово дело, — отвечает Нокс, его тело сотрясается от ярости, лицо идет пятнами.

Рук отталкивается от стены и подходит так близко, что оказывается прямо перед нами. Его острый взгляд встречается с моим, прежде чем скользнуть вниз по моей руке и вернуться обратно, и у меня возникает странное ощущение, что он пытается мне что-то сказать. Он разворачивает широкое плечо, словно готовясь нанести удар. Он на несколько дюймов выше Нокса, определенно крупнее и массивнее. Угроза очевидна. — Я не буду просить тебя снова. Отпусти. Её.

Тон его голоса вибрирует бесконечной угрозой, и уверенность Нокса на секунду дает трещину, прежде чем он берет себя в руки. — Кто меня остановит?

Я замерла, наблюдая за этой перепалкой и гадая, почему Рук бросился меня защищать.

Рук делает еще шаг, наклоняется, явно используя свое преимущество в росте. — Я.

Наконец хватка Нокса чуть ослабевает. Я пользуюсь моментом, повторяя движение, которое только что показал мне Рук, провожу рукой, и захват Нокса разрывается.

Рук заметил, что я оцепенела.

Его безмолвная подсказка только что напомнила мне, что я не беспомощна.

Я отскакиваю назад, пытаясь увеличить расстояние между собой и Ноксом, и клянусь, что ловлю вспышку гордости в глазах Рука. Через мгновение он уже прижимает Нокса к стене, уперев предплечье ему в горло.

— Извинись, — говорит Рук.

Я потираю кожу, которая теперь ноет от синяков. Завтра придется надеть одежду с длинными рукавами. Это первый раз, когда Нокс применил ко мне физическую силу, и это запускает во мне целую систему тревоги. Такую, что звучит слишком похоже на моего отца.

— Ты не можешь… — пытается выдавить Нокс, но Рук давит сильнее, перекрывая ему воздух.

— Почему мы должны продолжать это делать? — спрашивает Рук. — Сколько раз я должен унизить тебя, прежде чем до тебя, черт возьми, дойдет? Извинись.

Нокс насмешливо фыркает, его ноги суетятся, пытаясь найти опору о стену, но Рук — словно железо, он не сдвинется с места.

— Прости, — бормочет он, обращаясь ко мне. В этом нет искренности, но суть сказана.

— Если я еще хоть раз увижу, что ты прикасаешься к ней так, мы будем повторять это, пока ты, мать твою, не усвоишь урок.

Затем он отпускает Нокса, который быстро отступает, увеличивая дистанцию. — Ты за это заплатишь, отб… — Он осекается, сжимая челюсти, будто ему физически больно сдерживаться и не оскорбить Рука мерзкими словами. Может, он наконец-то испугался? Хорошо.

— Сомневаюсь, — говорит Рук. Он ждет, снова засунув руки в карманы.

Нокс переводит взгляд с меня на него. — Теперь ты можешь идти, — говорит он, явно пытаясь сохранить хоть какой-то контроль над ситуацией. — Мы еще не закончили, и тебя это не касается.

Рук пожимает плечами и снова прислоняется к стене. — Не думаю. Мне нравится стоять здесь.

Несмотря ни на что, он выглядит совершенно спокойным, плечи расслаблены, лицо бесстрастно.

Я вспоминаю наш разговор у медицинского крыла, где он тоже стоял в коридоре. Не знаю, было ли это намеренным шагом, чтобы заставить меня рассмеяться, но внезапно из меня вырывается фырканье.

Нокс выглядит более сбитым с толку, чем когда-либо.

Клянусь, Рук тоже изо всех сил старается сдержать улыбку, и что-то в этом касается укромного уголка глубоко внутри моей груди.

— Что происходит? — требует ответа Нокс, переводя взгляд между нами. — Что смешного?

Его выражение лица становится подозрительным. Вероятно, он делает выводы, которые даже отдаленно не соответствуют истине.

Я закатываю глаза. — Ничего. Совершенно ничего не происходит. Но мы здесь закончили. Я устала и иду прилечь. Не ходи за мной. Беги к своему отцу. Беги к моему. Мне, черт возьми, плевать. Но ты не владеешь мной, и я не подчиняюсь тебе. По крайней мере, пока.

И, надеюсь, никогда.

Затем я разворачиваюсь на каблуках, оставляя их обоих позади.

Глава 26

Ссора с Ноксом не выходит у меня из головы последние несколько дней. Все слышали, как мы кричали, и это унизительно. Особенно из-за того, что Рук был свидетелем всей этой сцены. Я не понимаю, почему он бросился мне на помощь, но, тем не менее, я очень ценю это.

Я стою перед зеркалом в ванной, рассматривая пятнистые фиолетовые синяки, которые Нокс оставил на моей руке, а затем натягиваю рукав рубашки, чтобы спрятать их.

Последнее, что мне нужно, — это обсуждать это с кем-либо. Я знаю, что не должна просто отмахиваться, но это случилось один раз, и… я вздыхаю. Даже я сама слышу, как нелепо это звучит.

Но я не знаю, что делать. Кому вообще я могла бы рассказать? Моему отцу точно нет дела, а сейчас он единственный, кто мог бы спасти меня от такого будущего.

Затем я направляюсь в столовую, где меня перехватывают подруги.

— Поэт! — говорит Сильвер, обвивая меня руками и заключая в объятия. — Мы почти ничего о тебе не слышали в последнее время.

— Как ты? — спрашивает Хейзел, глядя на меня проницательным, но добрым взглядом.

— Я в порядке, — отвечаю я немного настороженно. Мы не общались, потому что я не отвечала на их сообщения, да и они сами избегали меня на людях.

— Мы слышали, что произошло с Ноксом. И с генералом Сол? Я не могла поверить, когда она вызвала тебя в сторону. Какая честь, — говорит Сильвер, беря меня под руку. — О чем она хотела поговорить?

Мое сердце уходит в пятки. Мои инстинкты меня не подвели — она выуживает сплетни.

— Ни о чем важном, — отвечаю я, высвобождая руку. — Кстати о Ноксе, я опаздываю на обед.

— У вас с ним всё хорошо? — спрашивает Хейзел, хлопая темными глазами, обрамленными длинными ресницами.

— Конечно, — говорю я. — Увидимся позже.

Я машу рукой через плечо и быстро ухожу, не в настроении для допросов или обсуждения того, как у нас с Ноксом дела.

После нашей ссоры он стал еще более навязчивым. Думаю, это часть его желания доказать всем, что у нас всё в порядке и что он держит всё под контролем. В конце концов, если он не может контролировать меня, свою беспомощную маленькую невесту, как от него можно ожидать управления нашим Домом?

И из-за этого я не смогу долго хранить секрет о кадетском обучении.

Через несколько минут мы стоим в очереди на обед, когда сотрудница столовой замечает меня. — Поэт Грейвс? — спрашивает она, и я киваю, прежде чем она поворачивается и ставит на прилавок поднос. Это большая тарелка, нагруженная курицей, овощами и пастой. — Это для вас.

— Что это? — спрашивает Нокс, сужая глаза. — Почему тебе дают особый обед?

— Без причины, — говорю я, подхватывая поднос после быстрого «спасибо». Нокс наполняет свою тарелку и следует за мной через обеденный зал. Я осматриваю комнату, замечая группу второкурсников, болтающих у двери. Затем я замечаю Джексона и Сэла за столиком в глубине. Я бы предпочла поесть в одиночестве, но знаю, что Нокс устроит сцену, поэтому смиряюсь с его присутствием.

— Что ты мне теперь не договариваешь? — обвиняет меня Нокс, когда мы садимся напротив Джексона и Сэла.

Я беру вилку и набрасываюсь на лапшу, запихивая её в рот.

— Я просто…

— Это кадетский рацион, — говорит Джексон, внимательно глядя на меня. Он говорит это без осуждения — просто вопрос и, может быть, капля беспокойства. Вот же болтун.

— Кадетский рацион? Поэт, скажи мне, что ты этого не делала, — говорит Нокс. — Скажи мне, что ты не записывалась.

Я вздыхаю и наматываю лапшу на вилку.

Глава 27

Следующие две недели пролетают как в тумане, наполненном занятиями и подготовкой кадетов. Я ежедневно встаю с первыми лучами солнца, занимаюсь в спортзале, пока мои соседки еще спят, а после уроков встречаюсь с доктором Эзе и ее командой для дополнительных тестов и тренировок.

Я быстро привыкаю к разрядам, и доктор хвалит мои способности. Я задаюсь вопросом, не связано ли это быстрое привыкание с тем, что я Хранитель, но, насколько я могу судить, доктор не замечает во мне ничего необычного.

Уинтер и Лейси по-прежнему ведут себя так, будто нас с Тринити не существует, а от Сильвер и Хейзел мы почти ничего не слышали, поэтому я с головой ухожу в учебу. Когда Трин не со мной, она проводит почти всё свободное время с Эдвардом. Мне хотелось бы, чтобы мы проводили больше времени вместе, но мой график сейчас просто невыносимо плотный.

Впрочем, я заметила и некоторые позитивные перемены. Она снова улыбается и говорит, что чувствует себя увереннее по поводу своего будущего. Я рада, что она выходит из своего подавленного состояния, и полна решимости найти время, чтобы мы наконец поговорили об этом как следует.

Дни идут, и всё больше людей вызывают на следующие этапы инициации. На утро после второго теста Нокс появляется с подбитым глазом и многочисленными ссадинами на руках, ногах и лице. Но, к ничьему удивлению, он прошел тест блестяще.

Мне страшно даже представить, что его заставили делать.

Во всем этом я пребываю в состоянии постоянной нервозности, ожидая своей очереди. Мы с Тринити почти каждый вечер проводим в тишине, предчувствуя неизбежное. Наши тесты так или иначе изменят наши жизни. Я ничего не могу с собой поделать — я упоминаю Рука, вероятно, слишком часто. Тринити наверняка замечает мое неразумное увлечение им, но не заостряет на этом внимание.

Еще неделю спустя, когда я шла на занятия, путь мне преградила группа людей в масках, окруживших меня со всех сторон.

У меня даже не осталось сил, чтобы испугаться; я просто почувствовала облегчение, что всё наконец закончится. Я больше не могу жить в этой неизвестности.

Мое единственное опасение — это шторм, который весь день назревал на северном горизонте города. Я уже давно должна была поглотить облачный разряд, а это значит, что меня всё это время зудело и мучило беспокойство, из-за чего я была не так сосредоточена, как хотелось бы.

— Идем с нами, — говорит человек в маске слева, и мы начинаем движение. Интересно, вернемся ли мы в те туннели.

Но вместо того чтобы спуститься вниз, мы выходим через главные двери и за углом оказываемся у ворот Центрального лесного хозяйства. Днем этот парк открыт для публики как одно из многих зеленых пространств города.

В отличие от других мест, это тщательно охраняется и контролируется: любой вред деревьям является преступлением, караемым суровыми последствиями. Этот парк представляет собой совокупность всех запасов пригодной для строительства древесины, оставшихся в мире. Деревья в Пустошах редкие и чахлые, а их древесина слишком мягкая, чтобы использовать её в деле.

Сопровождающие ведут меня через ворота, где стоит еще один человек в маске, чтобы пропустить нас. Под пологом листвы меня ведут по тропинке, вдоль которой горят мягким светом фонари, врытые в землю. По ночам их редко включают, чтобы экономить энергию, но, должно быть, сегодня они получили особое разрешение. Повезло мне.

Я слышу тихие щелчки и жужжание насекомых, вдалеке ухает сова. Поскольку в мире осталось мало дикой природы, зеленые зоны города тщательно обихаживаются — здесь высаживают цветы и кустарники для поддержания стабильных экосистем, обеспечивая пищу и среду обитания для тех немногих видов, что необходимы нам для поддержания жизни. Особенно для пчел и бабочек.

Я всегда любила рассматривать изображения из Эпохи Потепления: огромные дикие животные с мехом, полосками и пятнами. Гигантские белые медведи, жившие на льдинах, птицы с массивными переливающимися хвостами.

Звуки города стихают, по мере того как мы углубляемся в парк. Наконец мы останавливаемся на каменной площади у фонтана, который украшают три статуи из числа Щита. Генерал Сол — в форме Штормовой стражи, одна нога приподнята, лицо обращено к небу, рука тянется к облакам. Канцлер Маркс — в длинной мантии, держит планшет, палец поднят, рот приоткрыт, будто он произносит речь. Канцлер Орсен — в костюме-тройке, руки в карманах, взгляд устремлен куда-то вдаль.

Перед фонтаном стоят еще две фигуры в масках, ожидая, пока я подойду. Я чешу затылок, глядя, как облака кувыркаются над головой.

— Поэт Грейвс, — говорит голос слева, в котором я узнаю Девона. — Добро пожаловать на твой второй тест инициации.

— Обычно у тебя есть выбор: остаться в Доме, выбранном на первом тесте, или перейти в другой, — произносит другая маска. Это Стиви.

— Я выбираю Дом Фиама, — быстро говорю я. Это мое место. И судя по тому, как Стиви продолжает на меня смотреть, она со мной согласна и тоже не хочет видеть меня в своем Доме.

Девон поднимает руку. — Не так быстро. Как сказала Стиви, обычно всё именно так. Но нас попросили провести твой тест немного иначе.

— Кем попросили?

— Наши инструкции поступили от Щита, — отвечает Девон.

— Понятно… — мой голос затихает, сердце начинает биться быстрее, отдаваясь глухим стуком в ушах. Почему они не дают мне выбрать? Что сейчас произойдет? Я осматриваюсь, надеясь найти хоть какую-то подсказку.

— Мы спрятали в этом парке двух человек, — говорит Девон, обводя пространство рукой. — Оба находятся в смертельной опасности. Один из них обвиняется в ряде преступлений…

— А другой — Хранитель, — заканчивает за него Стиви.

Мои глаза расширяются, и к горлу подкатывает тошнота. О Небеса, меня сейчас вырвет.

— Тебе предстоит принять решение, — говорит Девон. — Ты можешь спасти только одного. Твой выбор определит, сможешь ли ты присягнуть Фиаме или Арии.

Да чтоб вас.

Они всё идеально спланировали, не так ли? В прошлый раз я не хотела убивать того человека, поэтому теперь мне разрешают спасти одного. Но при этом кто-то другой все равно должен умереть.

Хранитель.

Кто-то такой же, как я. Тот, кого поймали или выдали — возможно, те, кому он доверял. А я стою здесь, цепляясь за свои собственные секреты, и решаю, жить им или умереть.

— Разве Истребители не убьют Хранителя в любом случае? — спрашиваю я.

— Не если ты успеешь его спасти, — отвечает Стиви. — Иногда Хранителям предлагают вариант изгнания из Нового Манхэттена в Пустоши, при условии, что они никогда не вернутся. Этот Хранитель попросил разрешения покинуть город.

— Правда?

Она кивает. Я понятия не имела, что это вообще возможно для Хранителей. Конечно, выживание в Пустошах — задача невероятно сложная, но, по крайней мере, ты остаешься в живых, пусть, возможно, и ненадолго.

— А как насчет того, кто обвиняется в преступлениях? — спрашиваю я. — Что будет, если я спасу его?

— Он сможет вернуться домой, — говорит Девон. — Он выполнит условия своего приговора. Как будто ничего и не было.

«Вряд ли», — думаю я, но вслух не произношу.

— А что, если я не смогу спасти ни того, ни другого? — мой голос звучит хрипло и напряженно.

Стиви наклоняет голову в маске. — Тогда, в твоем случае, нам придется попрощаться с тобой в Обществе. Это твой последний и единственный шанс.

Я киваю, потому что, полагаю, я этого и ожидала. Они уже изменили правила ради меня, вероятно, благодаря миллиону ниточек, за которые дергал мой отец. Так почему бы не изменить еще раз? Это ничуть не унимает дрожь паники, ползущую по коже головы.

По спине пробегает неприятное покалывание, напоминая о приближающемся шторме. Я снова почесываюсь, на мгновение обеспокоившись воздействием Искры. Но тут же вспоминаю, что генерал Сол использует свои навыки управления электричеством для питания защитного барьера, который оберегает деревья от случайных ударов молний. Словно по команде, над головой вспыхивает большая сеть, расчерченная линиями фиолетового света.

Мы все смотрим вверх, когда всё вокруг окрашивается мягким аметистовым сиянием.

Я пытаюсь подавить беспокойство в конечностях, разминаю шею и сосредотачиваюсь на задаче.

— У тебя есть десять минут, — говорит Девон, указывая на две тропинки, уходящие вглубь деревьев с разницей в сотню футов. — Левая ведет к преступнику и Дому Ария; правая — к Хранителю и Дому Фиама. Поняла?

К сожалению, да. Если я спасу обвиняемого, Хранитель погибнет, что вполне устраивает Арию и их Истребителей. Если я спасу Хранителя, погибнет обвиняемый, и это на одного человека меньше, с которым нужно разбираться Фиаме.

— Спаси свою «награду» и доставь её к передним воротам для принятия присяги, — заканчивает Девон.

Мой разум мечется. Неужели эти инструкции действительно пришли от Щита? Или это мой отец подстроил всё как настоящее испытание моей лояльности? Как я вообще могу сделать этот выбор?

Желчь подступает к горлу. Десять минут. Это практически ничто. Когда я думала, что нашла лазейку, отказавшись от первого теста Фиамы, я лишь выигрывала время. Конечно, я знала, что легким всё это не будет.

— А что, если я не выберу ни того, ни другого? — спрашиваю я, пытаясь найти способ спасти нас всех от этой участи. — Я пройду тест для Теры. Или для Асале.

Брови Стиви ползут вверх. Очевидно, она не ожидала, что я такое скажу.

Я и сама не ожидала, но это было до того, как меня притащили в этот чертов лес.

Девон качает головой. — Мне жаль, но этот вариант тебе больше не доступен. Это твои единственные две опции.

Его выражение лица кажется почти сочувствующим. И тогда я понимаю: за всем этим стоит мой отец. Он всегда считал меня слабой. Слишком эмоциональной. Слишком мягкотелой. Когда я отказалась сражаться с тем человеком, я лишь подтвердила его мнение. Он хочет сломить меня, заставить сделать жесткий выбор. Он хочет превратить меня в свою копию.

Я качаю головой, слезы жгут глаза.

Небеса, я не могу. Я не могу сделать этот выбор.

У меня остался только один вариант. Тот, с которым я никогда не думала, что придется столкнуться.

— Я не буду присягать ни тому, ни другому, — говорю я. Эти слова звучат тихо, дыхание перехватывает. Я потеряю всё. Семью. Друзей. Но, по крайней мере, я не стану убийцей.

Девон и Стиви обмениваются неуверенными взглядами. Я что-то вижу в их выражениях. Теперь не только мой отец считает меня слабой. Я начинаю осознавать, что почти все здесь уже хотя бы немного похожи на него.

Девон вздыхает и снова поворачивается ко мне. — Мы не можем заставить тебя участвовать, но нам сказали, что если ты попробуешь уйти, они оба всё равно погибнут.

— Что! Почему? — вскрикиваю я.

Его выражение лица становится жестким, тот мимолетный момент неуверенности исчезает. — Потому что у тебя нет такой роскоши. Ты дочь наследника, и… — он качает головой и усмехается. — Ты знаешь, сколько людей пошли бы на убийство, чтобы оказаться на твоем месте? А ты относишься к этому как к какому-то бремени?

Я резко выдыхаю, словно меня ударили под дых. Конечно. Он такой же, как все остальные. Он видит в моем отказе предательство всего, за что он стоит.

— У тебя нет выбора, — заканчивает он. — А теперь прекращай тянуть время и готовься.

Он кивает Стиви, которая разводит руки в стороны, наблюдая за всей нашей перепалкой. Мой взгляд встречается с ее, и она слегка склоняет голову, в ее глазах что-то мелькает.

— Готова? — спрашивает она.

Совсем нет, но я все равно киваю, принимая устойчивую стойку.

Десять минут.

Я смотрю на обе тропинки, представляя двух людей где-то в тенях. Как далеко они?

Парк огромный. У меня может уйти десять минут только на то, чтобы добраться до них.

Я быстро запускаю таймер на своих часах, ожидая сигнала.

Стиви выкрикивает: — На старт, внимание…

Испуганный крик прорезает тишину слева от меня, и я не жду, пока она закончит, срываясь с места.

Глава 28

Звук донесся откуда-то совсем рядом, и я сохраняю — возможно, глупую — надежду, что мои «призы» спрятаны не слишком глубоко в лесу.

Я даже не помню, в какую сторону побежала.

Это не было осознанным выбором — спасти того или другого.

Я просто услышала крик и отреагировала.

— Где вы? — кричу я. Еще один вопль заставляет меня свернуть влево, продираться сквозь кусты, пока я не оказываюсь на маленькой поляне. Там я натыкаюсь на мужчину в деревянной клетке, подвешенной на веревке, протянутой между двумя массивными деревьями.

Я пытаюсь вспомнить, куда свернула. Налево. Значит, это и есть обвиняемый.

Дом Ария.

У меня сейчас нет времени обдумывать, что это значит. Мне нужно просто спасти его.

Клетка раскачивается над большой грудой камней.

Я испускаю долгий вздох. Может, всё не так уж плохо?

Но тут клетка внезапно поднимается на несколько дюймов, и мой взгляд следует вверх по веревке: она прикреплена к механическому вороту, который медленно тянет мужчину к искрящейся фиолетовой сети защитного барьера генерала Сол.

Желудок сжимается. Если клетка дойдет до верха, мужчина погибнет.

Он замечает меня и падает на колени, хватаясь за прутья и прижимаясь к ним лицом.

— Помогите мне! — кричит он.

Я осматриваю поляну и вижу топор, прислоненный к дереву.

Полагаю, он для меня.

Я, не теряя ни секунды, бегу к нему и хватаю его.

Груда камней под клеткой дает небольшую высоту, но они неровные, и самая высокая точка едва достаточно широка, чтобы я могла на ней стоять.

— Отойди! — кричу я и со всей силы замахиваюсь топором, пытаясь удержать равновесие.

Лезвие вонзается в дерево с резким треском, вибрация от которого болезненным ударом отдается в руке. Клетка качается, но продолжает подниматься чуть выше.

Я выдергиваю топор и вижу приличную трещину, но она недостаточно велика, чтобы разбить клетку.

— Еще раз! — кричу я, не дожидаясь ответа. До барьера из Искры осталось меньше метра, он так близок к тому, чтобы превратиться в пепел.

Я замахиваюсь с хриплым выдохом, но промахиваюсь. Из-за инерции я соскальзываю с камней, мои колени с грохотом ударяются о лесную почву, а топор выскальзывает из рук.

— Черт! — рычу я, снова хватаясь за рукоять и взбираясь обратно на вершину. — Держись!

На этот раз я готовлюсь: крепко сжимаю топор обеими руками и расставляю ноги как можно шире на неровной поверхности. Когда клетка при раскачивании движется вниз, я прыгаю, поднимаю топор и бью со всей своей яростью.

Удар достигает цели, раздробляя дно клетки.

Я поскальзываюсь, топор падает из рук, и я лечу вниз. Мужчина кричит, но падает следом, и мы оба катимся на землю.

Я лежу, тяжело дыша. Я жива, но, кажется, ударилась головой.

Кровь застилает глаза, и я точно разбила колено.

Затем я смотрю на часы. Прошло три с половиной минуты. Я не могу терять ни секунды.

Я с трудом поднимаюсь на ноги и хватаю мужчину за руку.

— Пошли! — говорю я, дергая его за запястье. — Нам нужно идти. Если хочешь жить, мы должны уходить. Они убьют тебя!

Мой голос переходит в лихорадочный визг, который наконец приводит его в чувство настолько, что он заставляет себя подняться. Он пошатывается, и я хватаю его за предплечье, тащу обратно на тропинку, подталкивая вперед, пока он продолжает спотыкаться.

Я не церемонюсь. У нас нет на это времени.

— Беги! — кричу я. — Приди в себя! Ты должен бежать!

Я снова толкаю его, он путается в собственных ногах, едва удерживая равновесие.

— Давай же! — кричу я, тряся его за руку, волоча за собой, практически протаскивая по грязи.

— Сюда, — командую я, направляя его по той же тропе, по которой пришла сама.

Я пересекаю черту, за которой нас ждут Девон, Стиви и остальные члены моего эскорта в масках. Они наблюдают, как мужчина падает на колени, а я сгибаюсь пополам, пытаясь отдышаться.

— Вы отпустите его? — спрашиваю я, глядя на Девона. — Я спасла его. Вы сказали, что отпустите его.

Его лицо в маске смотрит на меня долгую секунду.

— Скажите, что вы отпустите его! — кричу я.

После еще одной паузы он делает резкий кивок головой в сторону, а затем переводит взгляд на Стиви.

Она срывает с себя маску.

— Поздрав… — начинает она, но я выпрямляюсь, разворачиваюсь и снова срываюсь на бег.

Глава 29

— Эй! — кричит Девон. — Ты куда?

Я игнорирую его и продолжаю бежать. Я спасу их обоих.

Другого выбора и не было.

Я смотрю на часы.

У меня осталось около пяти с половиной минут.

Я сворачиваю на правую тропинку и вскоре нахожу еще одну поляну. Впереди, подвешенная к высокой ветке дерева на длинных плетеных канатах, раскачивается небольшая деревянная платформа. На ней на коленях стоит женщина, чьи запястья и лодыжки скованы железными наручниками.

Под ней вдоль траектории движения платформы вырыта яма.

Она наполнена острыми железными кольями. Черт.

Платформа движется как маятник, описывая дугу в воздухе, но вместо того чтобы терять инерцию, она, кажется, набирает скорость, с каждым разом поднимаясь всё выше благодаря какому-то механизму, прикрепленному к ветке.

Платформа качается, а женщина вцепляется в один из канатов. Когда платформа достигает высшей точки, она вскрикивает, повисая в воздухе, а ее скованные ноги болтаются, как мертвые грузы.

Сердце подступает к горлу, когда она на долю секунды зависает в пустоте, а затем платформа падает вниз, пролетая в противоположную сторону — прямо над ямой с кольями.

С закованными лодыжками и запястьями у нее почти нет свободы движений, чтобы удержаться. Если она сорвется, с ней покончено.

Думай, думай, думай.

Я осматриваю поляну в поисках чего-то полезного. Но ничего нет. Какие у меня варианты? Только маленький нож, спрятанный в сапоге. Я вытаскиваю его и подхожу к платформе в тот момент, когда она пролетает в нижней точке своей траектории, но она движется слишком быстро, чтобы я могла ее поймать.

Платформа достигает своей максимальной высоты, почти переворачиваясь.

Женщина снова кричит, вцепившись в канат, ее тело дико извивается в воздухе. Чего они хотят?

Может, меня вообще не собирались заставлять спасать ее? Может, дело было только в самом выборе? В этот момент я уже ничему, что исходит от отца, не удивлюсь. Ну что ж, к черту это. Он не сделает меня таким же монстром, какой он сам.

Мои челюсти сжимаются, когда платформа снова пролетает над ямой. Еще один крик: женщина зависает на еще более долгий срок, прежде чем платформа в последний момент подхватывает ее.

Наконец у меня появляется идея.

Я убираю нож и отбегаю назад, чтобы набрать дистанцию. Свободно опустив руки по бокам, я наблюдаю за тем, как платформа с грохотом несется к земле.

Может, если я ударю по платформе с достаточной силой, я смогу изменить ее траекторию настолько, чтобы увести ее от кольев.

Платформа падает, я оцениваю расстояние.

Она идет на снижение, я считаю секунды до следующего пролета. Двадцать секунд. Десять. Пять.

Я бегу. Работая руками и ногами, я набираю скорость и прыгаю, встречая ее на траектории дуги.

Мои руки с силой ударяются о край платформы, я хватаюсь за него. Напрягая все мышцы пресса, я выбрасываю ноги вперед со всей силой, какую только могу собрать.

Теперь я движусь вместе с платформой. Дыхание перехватывает, когда мы проносимся над кольями на расстоянии буквально выдоха. Когда платформа начинает обратное движение, моя хватка ослабевает: одна рука соскальзывает, и я удерживаюсь лишь на другой, впиваясь пальцами в дерево.

Теперь я вишу над ямой с чертовыми железными кольями.

Нет, нет, нет. Я не умру так.

Я выбрасываю свободную руку вверх, снова хватаясь за край обеими руками — спасибо тебе, ежедневные утренние тренировки.

Когда я смотрю вниз, сердце замирает. Кажется, получилось. То ли от удара, то ли от моего веса траектория платформы сместилась достаточно, чтобы я могла спрыгнуть, не напоровшись на колья.

Глубоко вдохнув, я разжимаю пальцы.

Мои ноги касаются земли, я перекатываюсь на бок, камни впиваются в ребра. Но я выжила.

Все это время женщина не сводит с меня глаз, но она явно оцепенела. Парализована ужасом.

— Ты тоже должна прыгать! — кричу я. — Когда она будет в верхней точке! В кусты! Ты должна прыгнуть!

Падение долгое, но я только что его пережила. Конечно, она не может использовать руки или ноги, чтобы защитить себя при приземлении, но это ее лучший шанс. Я могла бы попытаться смягчить ее падение, но это может убить нас обеих.

— Прыгай! — кричу я, срываясь на визг. Наконец женщина двигается. Почти как в замедленной съемке, она бросается вниз как раз перед тем, как платформа снова достигает пика.

Я тихо шепчу себе под нос, надеясь, умоляя, чтобы она выжила.

Она падает в кусты, затем глухо ударяется о землю и перекатывается.

У меня есть лишь доля секунды на облегчение, прежде чем я вскакиваю и бегу.

Женщина жива. Немного побита, но жива. Я вздыхаю, пытаясь найти способ открыть ее наручники, но они заперты на тяжелый замок.

— Нам нужно встать, — хриплю я. — Мы должны добраться до ворот.

Я даже не знаю, правда ли это.

Я уже нарушила правила игры.

Не знаю, простят ли мне это, но что-то подсказывает: мы должны пересечь финишную черту, чтобы хоть немного повысить шансы выйти из этой истории невредимыми.

Быстрый взгляд на часы: у нас меньше минуты. — Держись, — говорю я, не давая ей возразить. К счастью, она маленькая и хрупкая. Я наклоняюсь и взваливаю ее на плечи. Адреналин бурлит в венах, и кажется, что она почти ничего не весит.

Я с трудом выбираюсь на тропинку и ковыляю к фонтану. Ускоряюсь, бегу так быстро, как могу, а женщина подпрыгивает на моих плечах.

Фонтан появляется перед нами, как спасательный круг.

Я смотрю на часы.

Десять секунд.

Время тикает, лица в масках становятся всё ближе.

Женщина плачет, кричит. Она становится тяжелее, меня кренит в сторону, я едва не теряю равновесие. Каким-то чудом я удерживаю нас обеих от падения и снова бегу.

Остались считанные секунды.

Мои часы вибрируют, когда я спотыкаюсь, пересекая финишную черту. Я грубо опускаю женщину на землю, ее вес наваливается на меня, и мы обе падаем.

Я пошатываюсь, делаю несколько шагов, спотыкаюсь и с размаху падаю лицом на тротуар.

Глава 30

Никто не помогает мне подняться.

Проходит несколько секунд, прежде чем я встаю на колени и сажусь, в то время как Девон и Стиви, теперь уже без масок, смотрят на меня сверху вниз, явно не понимая, что делать. Позади них остальные стоят кругом.

— Какого черта это было? — спрашивает Девон, указывая на деревья.

Я с трудом поднимаюсь на ноющее колено и оглядываюсь.

Обвиняемый мужчина исчез. — Где человек, которого я спасла?

— Он вернулся домой. Как я и сказал, — отвечает Девон. Хорошо.

Хранительница стоит на коленях, осматривая круг людей в масках.

— Снимите с нее наручники, — требую я. — Отпустите ее.

Стиви фыркает и делает знак паре Истребителей, которые, должно быть, подошли в какой-то момент. Я узнаю лейтенанта Дайера с моего первого дня кадетской подготовки. Он наклоняется, отпирает замки на ее лодыжках, а затем, потянув за наручники на запястьях, заставляет ее встать.

— Она теперь может покинуть город? — спрашиваю я дрожащим голосом, внезапно вспомнив о зуде, расползающемся по рукам и ногам. — Такова была сделка.

Дайер поворачивается ко мне и буравит темным взглядом, осматривая с головы до ног. Я с трудом сглатываю, борясь с желанием почесаться. Меньше всего мне сейчас нужно его внимание.

— Да, — говорит Стиви, отвечая за него. — Уводите ее отсюда.

Истребители уводят женщину. Я смотрю ей вслед, надеясь, что она найдет лучшую жизнь за пределами городских стен. Хотя, скорее всего, это лишь выдача желаемого за действительное. И все же, может быть, это дает ей хоть какой-то шанс на борьбу.

Теперь всё внимание снова приковано ко мне, пока я заставляю себя подняться на ноги. Я не знаю, что именно повредила, но колено болит, лодыжка ноет, а волосы прилипли ко лбу. Я пытаюсь убрать пряди, но пальцы оказываются в крови.

Думаю, я более-менее в порядке. По крайней мере, физически.

Я вытираю кровь о штаны и жду приговора.

Девон качает головой и проводит рукой по волосам.

— Какого черта нам теперь делать? — спрашивает он Стиви.

— Не знаю. Выгнать ее?

Я издаю протестующий звук, и они оба поворачиваются в мою сторону.

— Есть что сказать? — спрашивает Стиви.

— Вы сказали, что меня выгонят, только если я их не спасу.

— Да, но ты спасла обоих! — восклицает Девон, вскидывая руки.

— Извините? — говорю я, хотя, очевидно, я вовсе не извиняюсь. Как они могли просить меня сделать такой выбор?

Девон с досадой выдыхает и отходит в сторону, снова дергая себя за волосы.

— Пойдем внутрь, — говорит Стиви. — Мы можем всё обсудить.

— Ты поступила на кадетскую подготовку? — спрашивает меня Девон, и я моргаю.

— Да.

— И ты знаешь, что если мы выгоним тебя из Общества, ты больше не сможешь тренироваться?

— Да. — Я проглатываю гордость и достоинство. — Пожалуйста. Я хочу стать Штормбрейкером больше всего на свете.

Ее выражение лица едва заметно смягчается, прежде чем она делает жест остальным членам круга. — Пойдемте.

Девон и Стиви встают во главе процессии, а я ковыляю за ними, окруженная группой сопровождающих в масках. Кто-то пристраивается рядом со мной, и я узнаю своего кузена Анана.

— О чем ты только думала? — яростным шепотом спрашивает он.

— Можно не надо? — я действительно не хочу обсуждать это с ним или с кем-либо еще. Никто не убедит меня, что сегодня я поступила неправильно.

Он качает головой, и мы продолжаем путь в тишине, возвращаясь к зданию школы и сворачивая за угол. Затем мы поднимаемся по нескольким лестничным пролетам. Мое колено ноет на протяжении всего подъема, пока мы не оказываемся в широком мраморном коридоре.

Вдоль него развешано несколько зеркал, а над головой изгибается купольный потолок, расписанный голубым небом и белыми облаками.

В конце коридора стоит дверь. Девон и Стиви останавливаются перед ней. — Жди здесь, — говорит мне Девон, и затем все исчезают внутри, закрыв за собой дверь и оставив меня одну по ту сторону.

Я не знаю, чего ожидать. Что они сделают со мной теперь?

Мимо проходят несколько студентов, бросая на меня любопытные взгляды, пока я опускаюсь на мраморную скамью рядом с дверью. И только тогда я вспоминаю, что у меня на лице кровь. Я снова встаю и подхожу к зеркалу.

Я в ужасе. Я оглядываюсь в поисках туалета, но я должна быть здесь, когда Девон и Стиви выйдут за мной. Думаю, на сегодня я и так доставила достаточно неприятностей.

Я сдаюсь и возвращаюсь на скамью, стараясь не опираться на больное колено. Лодыжка, по крайней мере, чувствует себя немного лучше. Уперевшись локтями в бедра, я опускаю голову на руки и жду. Проходит десять минут, затем пятнадцать. Зуд от шторма стихает, когда он уходит, и я с облегчением откидываюсь назад.

Проходит еще полчаса, и я начинаю терять терпение.

Мой телефон издает сигнал, я достаю его. Это Тринити, она ищет меня. Я отправляю ей сообщение со своим местоположением, а затем снова возвращаюсь к ожиданию, глядя на дверь, на свои руки и, наконец, на пол.

— По! — зовет Тринити из конца коридора. Она запыхалась, щеки раскраснелись, а бровь рассечена. — Я искала тебя часами!

— Что случилось? — спрашиваю я, когда она падает на сиденье рядом со мной. — Ты ранена.

Она тяжело сглатывает и качает головой, все еще пытаясь отдышаться. — Я проходила свой третий тест сегодня днем.

Она улыбается, выглядит нормально. Мое сердце наполняется надеждой. — И?

Она расплывается в широкой улыбке. — Я прошла.

— Трин! — вскрикиваю я, обнимая ее. — Я так рада это слышать.

— Спасибо, — говорит она.

— Но разве тебе не нужно было пройти еще два?

Она кивает. — Я закончила второй тест несколько дней назад. Не хотела ничего говорить, пока не появятся хорошие новости.

— Ну, это замечательно. Поздравляю, — говорю я.

— Но есть кое-что, о чем тебе следует знать. — Она отстраняется, ее выражение лица становится серьезным. — Я проходила тесты не в Доме Фиама.

Я качаю головой. — Что?

— Я проходила отбор в Дом Ария.

— Я не понимаю.

Она тяжело вздыхает и крутит пальцами. — Я думала, что всё безнадежно, — говорит она. — Но я подружилась с некоторыми студентами из Арии. Они предложили мне сделку: присягнуть их Дому вместо нашего.

Я снова качаю головой. — Я все еще не понимаю.

— Я стану Истребителем, — с гордостью заявляет она. — Они ищут новобранцев и сказали, что помогут мне пройти тесты, если я соглашусь записаться к ним.

— Истребителем? — переспрашиваю я, и мой голос звучит глухо. — Но… почему?

— Фиама поставила на мне крест, По. Девон сказал, что у меня почти нет шансов. — Ее глаза наполняются слезами. — Я должна была это сделать.

— Но твоя семья все равно отречется от тебя!

— Я знаю, но это все равно лучше, чем альтернатива, — отвечает она. — По крайней мере, я остаюсь в Обществе.

— Да, но ты будешь… — я даже не могу заставить себя произнести это вслух. Моя лучшая подруга хочет вступить в ряды монстров, которые охотятся на людей и убивают их.

На таких, как я.

— В чем Неприятность? — спрашивает она. — Я всё уладила! Мы обе можем вступить в Арию вместе. Это же идеально!

Я откидываюсь назад. — Трин, я не собираюсь вступать в Арию. С чего ты это взяла?

— Твой первый тест… — говорит она. — Ты проходила отбор в Дом Ария!

— Я знаю, но это была ошибка. Я должна вступить в Фиаму. Ты же знаешь.

Часть ее энтузиазма угасает, когда она понимает, что я говорю серьезно.

— Трин, ты ведь не думала, что…

— Что с тобой случилось? — раздается другой голос. Это Нокс. Его глаза расширяются, когда он оглядывает меня с ног до головы.

— Я проходила второй тест, — отвечаю я. Встречаюсь взглядом с Тринити, которая, похоже, только сейчас замечает кровь, хотя я уверена, что не заметить ее было трудно.

Нокс делает шаг ближе, нависая надо мной. — Что произошло?

Я выпрямляюсь и прислоняюсь к стене. — Ты же знаешь, я не могу об этом говорить.

Он бы все равно не понял, почему я так поступила.

— Поэт, ты прошла тест Дома Фиама?

Я чувствую, что Тринити тоже ждет моего ответа.

Она и правда думала, что нашла идеальное решение своих проблем.

Я никогда не была так благодарна за то, что нам запрещено разглашать детали инициации.

Когда я отказываюсь отвечать, Нокс садится по другую сторону от меня. — Поэт, мы поженимся через несколько лет; ты можешь мне сказать. Я все равно скоро узнаю.

Я вздыхаю и зажимаю переносицу, отчего рана на лбу начинает ныть.

— Погоди, а что ты здесь делаешь, если только что закончила тест? — спрашивает он следом.

Теперь его выражение лица становится подозрительным, когда он складывает два и два.

Я плотно сжимаю губы. — Жду Девона и Стиви.

— Зачем?

Мой взгляд смещается в сторону, и я уверена, что выглядела бы более виноватой, только если бы очень постаралась. Нокс хватает меня за подбородок и разворачивает мое лицо к себе.

— Что они делают? — требует он ответа. — Почему ты их ждешь?

Я вырываюсь из его захвата. — Просто так.

— Поэт…

— Им нужно было обсудить мои результаты.

Эти слова срываются с губ, и я тут же жалею о них.

Глаза Нокса вспыхивают, он рычит: «Да твою ж мать, что произошло—"

Дверь в комнату открывается, спасая меня от его расспросов. Несколько человек выходят наружу, сжимая в руках маски.

— Они примут тебя сейчас, — говорит Анан. По его тону я не могу понять, в какой глубокой яме я оказалась. Впрочем, я вскакиваю, благодарная за шанс уклониться от расспросов Нокса и Тринити.

Я не оглядываюсь, проскальзываю мимо Анана и вхожу в комнату.

Девон и Стиви стоят посреди гостиной, оформленной в изумрудных и золотых тонах.

— Закрой дверь, — говорит Девон. Я оборачиваюсь, чтобы выполнить его просьбу, а затем смотрю в пол, заставляя себя снова взглянуть на них.

— Подойди, — говорит Девон. Я сжимаю руки и делаю несколько осторожных шагов по плюшевому ковру; сердце бешено колотится в висках.

— Ты действительно усложнила нам жизнь сегодня вечером, — говорит Девон.

Я не отвечаю. Не думаю, что он ждет ответа.

— Но мы обсудили это с канцлером Марксом и генералом Сол.

Он бросает взгляд на Стиви, и та продолжает: «Твой тест завершается этим — что ты выбираешь, Поэт Грейвс: Дом Фиама, Дом твоего наследия, Дом, которым управляет твой отец, или Дом Ария, Дом, для которого ты никогда не предназначалась?»

Я моргаю, совершенно сбитая с толку.

Несмотря на их заверения, что выбор за мной, я не ожидала, что меня действительно спросят, чего хочу я сама.

— Вы позволяете мне выбирать? Меня не выгонят?

Девон вздыхает и качает головой. — По всей видимости. Таков наш приказ. Твой брат был хорошим парнем и был очень высокого мнения о тебе. Я не уверен, почему ты делаешь все это, но я также знаю, что ты не из тех, кто действует безрассудно, и у тебя могут быть… свои причины.

Его взгляд скользит к дверному проему, где, как я полагаю, все еще ждет Нокс, и я задаюсь вопросом, понимает ли он.

— К тому же, генерал не хочет мешать тебе вступить в Штормовую стражу, — добавляет он. — Технически, ты сделала то, о чем мы просили — мы никогда не говорили, что ты не можешь спасти их обоих.

— Честно говоря, мы никогда не думали, что кто-то на это пойдет, — говорит Стиви, осматривая меня с головы до ног с тем, что похоже на нотку восхищения.

Я делаю глубокий вдох.

Они позволяют мне выбирать.

Я не могу решить, подарок это или минное поле, потому что, каков бы ни был мой выбор, винить я смогу только себя.

В мыслях проносится многое.

Мой отец и его предостережения, в первую очередь. То, как он угрожал мне в кабинете декана Уизерса.

Он может потерять все, если я сделаю это.

Если я не присягну Фиаме, Нокс женится на Уинтер Дженкинс.

Я понимаю, что он имел в виду это как угрозу, но теперь, когда передо мной этот выбор, это превращается в спасательный круг. Шанс на побег.

Уинтер хочет его.

По какой-то причине.

А амбиции моего отца никогда не были моей обязанностью.

Может быть, если бы он спросил меня хоть раз. Может быть, если бы ему хоть немного было важно, чего хочу я.

Он всегда утверждал, что он единственный человек, подходящий на роль наследника Фиамы. Единственный, у кого хватает духу делать то, что нужно для нашей защиты. Но теперь я видела, на что он действительно способен, и, возможно, Фиаме было бы даже лучше в чьих-то других руках.

Я думаю о Тринити, моей лучшей подруге, которая так долго защищала меня и оберегала. Она была со мной через всё. Я вспоминаю выражение ее лица всего минуту назад, когда она думала, что нашла будущее, в котором сможет быть счастлива, несмотря на свои ошибки.

Она действительно думала, что мы вместе перейдем в другой Дом.

И, может быть, теперь пришла моя очередь защищать ее.

Я думаю о Ноксе, сидящем снаружи и верящем, что он имеет право знать обо мне всё, и о том, как мне пришлось договариваться с ним, чтобы остаться на кадетской подготовке, словно пленнице.

Он хочет контролировать меня и каждый аспект моей жизни.

Всё мое существование станет чередой компромиссов ради собственной свободы. Я всегда понимала, что перейду из-под жесткого контроля отца в статус собственности другого мужчины. Еще несколько недель назад я думала, что этого не избежать.

Но дверь к свободе только что приоткрылась, впустив лучик света.

И я думаю о том, что кадетская подготовка заставляет меня чувствовать себя живой. Словно я являюсь частью чего-то большего, и как, впервые в жизни, я сделала выбор исключительно ради себя.

Я не могу позволить им отобрать это.

Если через три года я стану миссис Нокс Арден, это всё, чем я когда-либо буду.

Мои глаза встречаются со взглядом Девона, и они слегка расширяются.

Он не понимает всего до конца, но что-то он уловил.

Я смотрю на Стиви, и она наблюдает за мной, склонив голову, ее лицо полно любопытства, словно я — привязанное к столбу животное, и она не может предугадать, что я сделаю дальше.

Она тоже не понимает, но, возможно, когда-нибудь поймет.

— Дом Ария, — говорю я, вскинув подбородок.

Эти два роковых слова звучат в тишине, закрепляя мою судьбу… и, вероятно, мою гибель.

Глава 31

Тишина в комнате становится почти болезненной.

Девон и Стиви переглядываются, и затем Девон заговаривает: — Поэт, ты уверена?

Нет. Да. Я не знаю.

— Я… уверена, — говорю я, надеясь, что мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. Скорее всего, нет.

Девон качает головой и проводит рукой по затылку.

— Вы сказали, что у меня есть выбор, и это мой выбор.

Я совершаю ошибку. Я разорву свою семью на части. Это поставит меня под прицел Истребителей и их пристального внимания. Но… Тринити нуждается во мне, и, возможно, это именно то, что поможет мне раз и навсегда избавиться от Нокса.

— Дело действительно в Ноксе? — спрашивает Девон, словно читая мои мысли. — Потому что ты не можешь выбросить всё на помойку только ради того, чтобы позлить отца. Я понимаю, что сейчас это приносит облегчение, но тебе нужно думать о своем будущем.

Неужели это то, чем я занимаюсь?

Но я не хочу злить отца. Это было бы слишком мелко.

Что мне нужно, так это право голоса в собственной жизни.

Этот выбор во многом сделает мою жизнь только сложнее. Не знаю, почему это так волнует Девона, но я устала беспокоиться о том, как мои решения влияют на мужчин в моей жизни.

Он даже не часть моей жизни. Почему его это вообще заботит?

Я поворачиваюсь к Стиви, которая молча наблюдает за нашей перепалкой.

— Дом Ария примет меня? — спрашиваю я, и она изучает меня.

— Признаюсь, я не в восторге от этой идеи, — говорит она. — Эти тесты должны быть ясным и легким выбором, но, глядя на то, как ты спасла их обоих…

Она оглядывает меня с головы до ног с очевидным одобрением.

— Ты стала гораздо интереснее, чем я думала сначала. Почему ты это сделала?

— Это… казалось правильным.

Стиви кивает. — Я не могу заставить их полюбить тебя. Ты ведь понимаешь, что ты дочь наследника враждующего Дома? Никто не будет тебе доверять. Все будут думать, что ты шпионка или замышляешь какой-то саботаж.

Я коротко выдыхаю. — Ты думаешь, я шпионка?

Стиви морщит нос и складывает руки на груди. — Я не думаю, что ты шпионка. Я думаю… — она качает головой. — Ну, неважно, что я думаю. Никто не остановит тебя, если ты хочешь присягнуть Дому Ария.

— Но ты должна сама сказать об этом отцу, — говорит Девон.

Верно. Конечно.

— А как насчет Тринити? — спрашиваю я. — Она только что сказала мне, что тоже присягает Арии.

Стиви вздыхает. — Да. Еще одна Неприятность, с которой мне придется разбираться. — Она качает головой. — Сегодняшний вечер всё перевернул с ног на голову. Это из-за этого ты сделала выбор? Из-за своей подруги?

Я пожимаю плечами. — Отчасти.

Стиви оценивающе смотрит на меня снова. — Тогда ей повезло с тобой.

— Все будут меня ненавидеть? — спрашиваю я Девона.

Он приподнимает бровь. — А чего ты еще ожидала?

Я вздыхаю. — Это всё так глупо и произвольно.

Я чувствую, как они оба замирают.

— Я бы держал такие мысли при себе, — произносит Девон с жесткостью в голосе.

— Да. Прости. — Я тру лицо.

— Тебе придется сменить общежитие, — говорит Стиви. — Мы сможем сделать это завтра.

— И это всё? — спрашиваю я.

— Это всё, — отвечает Стиви. — Церемония присяги через несколько недель, и тогда ты станешь одной из нас.

Она морщится, и я едва не смеюсь.

— Я не так уж плоха, если узнать меня получше, — с надеждой говорю я, и она одаривает меня пытливым взглядом.

— Мне кажется, ты скоро станешь для меня огромной занозой в заднице, — говорит она, и на этот раз я действительно смеюсь.

Возможно.

Скорее всего.

Дом Ария. Я никогда всерьез не задумывалась об этом до нескольких минут назад.

Может быть, это мой шанс на побег.

Может быть.

Или, возможно, я на самом деле строю для себя еще более тесную клетку.

— Ладно, тогда можешь идти, — говорит Стиви. — Добро пожаловать… наверное.

С этим «воодушевляющим» напутствием я покидаю комнату и вижу Нокса, расхаживающего снаружи. Он останавливается, завидев меня, и внезапно последствия моего решения обрушиваются на меня, как сокрушительный удар в грудь. — Ну? Что произошло? — спрашивает он.

Тринити ждет рядом с ним с ожиданием на лице.

Я открываю рот, но слова застревают в горле.

Должно быть, он читает ответ на моем лице, потому что его глаза расширяются. — Поэт, скажи мне, что ты присягаешь Дому Фиама. Скажи мне!

Я качаю головой, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Мне нужно идти, — выдавливаю я, затем разворачиваюсь и начинаю уходить. Почувствовав, что Нокс идет следом, я останавливаюсь и резко разворачиваюсь. — Не ходи за мной. Мне нужно побыть одной.

Почему-то он слушается. Вероятно, он в шоке.

Я пользуюсь моментом, чтобы сбежать, и иду так быстро, как могу.

— Поэт! — кричит он. — Вернись!

Но я не могу.

Мое решение принято.

Теперь пришло время встретиться с последствиями.

Глава 32

У меня уходит час, чтобы перестать дрожать. Я хожу взад-вперед по пустым коридорам, ища тихий уголок, чтобы прийти в себя.

Наконец я оказываюсь в атриуме, полном растений и цветов, над которыми жужжат пчелы и бабочки. Должно быть, здесь проходят уроки биологии у второкурсников и третьекурсников.

К счастью, здесь пусто и тихо, если не считать нежного журчания воды в нескольких маленьких фонтанчиках, украшающих пространство. Я вдыхаю влажный воздух и землистый аромат почвы, смешанный со свежим цветочным запахом. Это именно то, что мне было нужно.

Я подхожу к окну и вглядываюсь в темноту, отмечая, что мы высоко над землей. Нью-Манхэттен простирается передо мной, переливаясь огнями. Я замечаю несколько районов, где отключили электричество, оставив всех в темноте до тех пор, пока не нагрянет следующий шторм и генерал Сол не выкачает больше Искры.

Башня А Общества Фиама возвышается вдалеке, высоко над миром, словно напоминание и, возможно, немое обвинение. Я должна сказать отцу, что произошло. Несмотря ни на что, он заслуживает услышать это от меня.

Я достаю телефон и смотрю на экран, большой палец зависает над его именем. Не думаю, что когда-либо в жизни я так нервничала.

Я делаю глубокий вдох.

А потом трушу и сначала пишу маме.

Я только что сделала её жизнь сложнее.

Может, это было эгоистично с моей стороны, но она тоже отказалась меня защищать. Она не сказала ни слова против моего брака с Ноксом и не поддержала мое желание вступить в Штормовую стражу.

И хотя отец, скорее всего, проигнорировал бы любые её возражения, саму попытку заступиться я бы заметила и оценила.

я: Нам нужно поговорить.

мама: Что случилось? Все хорошо?

Я оглядываю помещение, убеждаясь, что я одна, прежде чем переключаюсь в режим видеозвонка. Мама отвечает почти мгновенно, её обеспокоенное лицо заполняет экран.

— Детка? — спрашивает она, сводя к переносице темные брови. — Что случилось?

Я глубоко вдыхаю, призывая силу в свое тело. Нет смысла тянуть.

— Я прошла второй тест, — говорю я. — И я присягаю Дому Ария.

Она замирает.

Не моргает. Не дышит несколько долгих секунд. Если бы я не видела её сидящей прямо передо мной, я бы поклялась, что она потеряла сознание.

— Мам? — подталкиваю я её, когда тишина затягивается. — Скажи хоть что-нибудь.

Её рот открывается, потом закрывается. Снова открывается.

Наконец она произносит слова, и звук получается болезненным. Полным скорби. Словно кто-то умер. Может, я. — Я не уверена, что ты хочешь от меня услышать.

Я провожу рукой по своему хвосту, все мое тело дрожит.

— Я думаю… как… как мы скажем папе?

— Мы? — переспрашивает она.

В этот момент я чувствую, как что-то обрывается между нами в этом единственном резко брошенном слове. Тонкая, истрепанная нить, за которую, как я не осознавала, я все еще держалась.

Она резко выдыхает.

Глава 33

Я возвращаюсь и обнаруживаю свою комнату пустой.

Я пишу Тринити, потому что нам действительно нужно подробнее обсудить то, что произошло. Затем я смываю кровь с лица и стараюсь привести себя в порядок, прежде чем переодеться в пижаму.

Когда я забираюсь под одеяло, колено начинает ныть. Я здорово приложилась им сегодня, и это может создать мне проблемы во время завтрашней тренировки, но я справлюсь.

Когда возвращаются Лейси и Уинтер, я притворяюсь спящей, чтобы ни с кем не разговаривать. Как бы я ни боялась перехода в Дом Ария, мне не терпится увеличить дистанцию между нами.

Я предполагаю, что Тринити ушла искать Эдварда, и гадаю, каковы теперь её планы. Встречаться с кем-то из других Обществ — не то чтобы совсем неслыханное дело, хотя это редкость, а для брака требуется, чтобы оба партнера перешли в один и тот же Дом.

В ожидании её возвращения я проваливаюсь в беспокойный сон, пребывая в состоянии вечной тревоги. Я ворочаюсь, снова и снова прокручивая в голове разговор с матерью.

Я никогда не забуду выражение её лица, когда я окончательно разрушила то, что между нами было.

В конце концов, я сдаюсь под натиском истощения, потому что, когда я открываю глаза, по краям штор пробиваются полоски раннего утреннего света. Такое чувство, будто меня избили, бросили и прокрутили через тиски.

Часы показывают, что еще слишком рано просыпаться, но я сомневаюсь, что смогу заснуть снова. Я переворачиваюсь и смотрю на другой конец комнаты: Тринити спит, тихо посапывая. Это и её последняя ночь в этой комнате, и, вопреки всему, я чувствую облегчение от того, что мы проходим через это вместе.

Колено болит, когда я встаю и, прихрамывая, иду в ванную принять душ. Когда я выхожу, Тринити уже одета и сидит на краю кровати, потирая ладонями бедра.

— Привет, — шепчет она, зная, что Лейси и Уинтер еще спят.

— Привет, — говорю я. — Нам нужно поговорить.

— Может, не здесь? — она кивает в сторону наших соседок по комнате. — Мне нужно встретиться со Стиви до завтрака, чтобы узнать, куда меня поселят.

Я коротко выдыхаю. — Мне тоже.

Она моргает, и ей требуется секунда, чтобы осознать мои слова. — Поэт, ты действительно…

— Не здесь, — повторяю я, снова указывая на Уинтер и Лейси. — Давай уйдем куда-нибудь еще.

Она кивает и запихивает несколько вещей в рюкзак, пока я одеваюсь и делаю то же самое.

Мои вещи перевезут позже, но сейчас я беру только самое необходимое на день.

Мы обе выходим тихо, почти не разговаривая, и направляемся к библиотеке. Там почти пусто, поэтому мы находим угол, где нас не подслушают.

— Рассказывай всё, что произошло, — говорит Тринити. Я пересказываю события той ночи: как мне дали два выбора, и когда я выбрала оба… или ни одного, смотря как посмотреть, они оставили право решения за мной.

— Но почему? — спрашивает Тринити. — Почему ты выбрала Арию?

Я вздыхаю и качаю головой. — Частично ради себя. Частично ради тебя.

На глазах у Тринити выступают слезы. Она вытирает их тыльной стороной ладони. — Тебе не следовало этого делать.

Я пожимаю плечами. — Я сделаю для тебя что угодно, Трин. Ты это знаешь. А теперь мне не придется выходить замуж за Нокса. Надеюсь, он будет счастлив с Уинтер.

Между её бровей залегает морщинка. — Но твой отец…

— Я разрушила свою семью, — хрипло говорю я. — Я знаю.

Я рассказываю ей об ужасном разговоре с матерью.

— Но они сами всё начали. Они не оставили мне выбора, — пытаюсь я произнести это твердо, словно сама в это верю. Они бы меня не послушали, но что, если я перегнула палку? Может быть, с Ноксом всё сложилось бы нормально? Я вспоминаю синяки, которые он оставил на моих руках, и напоминаю себе, что, несмотря на последствия, альтернатива была куда хуже.

Тринити кивает, и мы обе на мгновение замолкаем.

— Ты ведь несерьезно насчет того, чтобы вступить в отряд Истребителей, — говорю я тихим голосом. — Это было просто для того, чтобы попасть в Арию, да?

— Нет, — отвечает она, и по её лицу пробегает тень недоумения. — Я хочу к ним присоединиться.

— Но почему?

— Я больше не Фиама, и мне нужно чем-то заниматься.

— Но разве ты не хочешь заниматься чем-то… хорошим? — Мой голос становится чуть громче, чем нужно, и она хмурится.

— Я и занимаюсь хорошим делом. Я буду защищать всех от опасностей, исходящих от зараженных Хранителей.

Я качаю головой. — Разве ты не думаешь, что то, что они делают, — это в какой-то степени ужасно…

Мои слова обрываются, когда в библиотеку входит небольшая группа людей. Они в темно-красных футболках новобранцев Истребителей и внимательно разглядывают нас с Тринити.

— Конечно нет, — говорит Тринити. — Они играют жизненно важную роль в нашем Обществе. Жизненно важную роль в нашем новом Доме.

Это напоминание действует на меня как холодный душ. Я добровольно присоединилась к людям, чей долг — разбираться с такими, как я. Теперь я буду жить среди них, вращаясь еще ближе к возможному разоблачению. Возможно, я больна.

Я достаю из сумки бутылку с водой и делаю долгий глоток, пытаясь унять тошноту. Я должна отговорить её от этого. Как-нибудь. Она намного лучше этих грубиянов.

Я напрягаюсь, когда новобранцы приближаются к нам, и перестаю дышать, когда они останавливаются у нашего стола. Женщина стоит перед двумя мужчинами. Я узнаю её — это та самая, с которой я видела Тринити совсем недавно. Я до этого момента совершенно об этом забыла. Она высокая, подтянутая, с резкими чертами лица. Её майка открывает гладкие мышцы рук.

— Робинс, — говорит она с ухмылкой. — Слышали, ты прошла вчера вечером.

Тринити нетерпеливо кивает. — Едва-едва.

Интересно, что именно просили сделать Тринити?

Девушка хлопает её по плечу. — Будешь жить с моими девчонками и со мной, — говорит она. — Пошли. Отведу тебя прямо сейчас.

— Правда? — спрашивает Тринити, её глаза расширяются, словно она выиграла какой-то приз. — Спасибо!

— Конечно, — говорит девушка, её взгляд скользит ко мне, пока я пытаюсь не вздрогнуть.

— Ой, извините! — говорит Тринити. — Это Руби. А это Брик и Аксель. Я помню Брика по тому разу, когда он пытался запугать меня после моего первого теста. При дневном свете он выглядит не менее похожим на глухую стену. — Это моя лучшая подруга, Поэт Грейвс.

Руби складывает руки на груди и опирается на бедро. — Мы знаем, кто она, — подтверждает она. — Слышала, ты тоже вступаешь в Арию. — Она говорит это не с гордостью, а с подозрением. Ну отлично, новости уже распространяются. Мне не стоит удивляться.

Два человека меняют Дома за одну ночь? Такие новости разлетаются как лесной пожар.

— Да, кстати об этом, — говорю я. — Мне пора идти на встречу со Стиви.

Все трое новобранцев Истребителей пугают меня, и мне совсем не нравится находиться рядом с ними.

— Думаю, с тобой всё будет хорошо? — неуверенно спрашиваю я Тринити. Она ведь не может правда хотеть уйти с ними? Я думала, мы будем жить в одной комнате. Разве не ради этого, отчасти, я решила вступить в Арию?

— Да, увидимся позже.

— Конечно, — отвечаю я. Терпеть этого не могу. Я хватаю сумку и встаю, пока Руби и остальные занимают освободившиеся места. Я на ходу бросаю быстрое «пока», но Тринити уже глубоко погружена в разговор со своими новыми друзьями и не отвечает.

Поэтому я направляюсь в главный холл, где нахожу Стиви, которая небрежно прислонилась к колонне, одетая в пурпурную форму Штормовой стражи.

— Не была уверена, что ты придешь, — говорит она, оглядывая меня с ног до головы.

— Да, ну, я правда подумывала сбежать в Пустоши.

Это вызывает у неё смешок.

— Говорила с отцом? — спрашивает Стиви.

— Да, — отвечаю я. — С мамой, по крайней мере.

Стиви морщится. — И как прошло?

— Ровно так, как и следовало ожидать.

Она изучает меня, вероятно, задаваясь вопросом, что в небесах со мной не так.

Аналогично, Стиви. Аналогично.

— Истребители нашли твою подругу? Они должны были проводить её в комнату.

— Да, — говорю я. — Нашли. С ней… всё будет в порядке?

Стиви склоняет голову набок. — А почему с ней должно быть что-то не так?

— Не знаю. Они кажутся… суровыми.

Она смеется, и у меня возникает чувство, что она не совсем с этим не согласна.

— Теперь она одна из них. А они крепко держатся за своих.

Звучит зловеще.

Я оглядываю почти пустой зал. — Нам пора идти? Мне нужно позавтракать и успеть на занятия.

— Мы ждем ещё одного, — отвечает Стиви, когда за моей спиной раздаются эхом шаги.

Я оборачиваюсь и вижу, как к нам неспешной походкой приближается Рук. Надо было догадаться. Он одет в серую форму первокурсника — футболку и черные штаны, на ногах стандартные ботинки. Темные цвета ему очень идут.

Он подходит, сохраняя свое обычное стоическое выражение лица. От его появления сердце начинает биться чаще, и я приказываю ему успокоиться. Но, конечно, оно меня не слушает.

Если он и удивлен тем, что я ушла из Фиамы, то никак этого не показывает.

— Доброе утро, — говорит он, делая это свое движение — проводит рукой по волосам. Я засматриваюсь на секунду дольше, чем нужно, и он приподнимает бровь, прежде чем я отвожу взгляд.

— Сколько человек вступило в Арию вчера? — спрашиваю я, и Стиви издает короткий смешок.

— Вас там целая горстка, — отвечает она. — Но вы двое определенно самые интересные. — Она отталкивается от колонны. — Идемте, маленькие неофиты.

Мы направляемся вверх по лестнице, изгибающейся в конце зала, и я отгоняю от себя ощущение, что переступаю порог ада.

Это просто очередные общежития; возьми себя в руки.

То, что Рук идет следом своими уверенными, твердыми шагами, на самом деле заставляет меня чувствовать себя немного лучше.

На середине лестницы Стиви останавливается и оглядывается на меня, вглядываясь в мое лицо. Я бы сказала, что она выглядит обеспокоенной, если бы не знала её лучше. Она открывает рот, но тут же закрывает его, разворачивается и продолжает подниматься по ступеням.

Крыло Арии разительно отличается от Фиамы, и это нисколько не развеивает мысль о том, что я вступила на территорию врага. Вместо кремовых и золотистых тонов Ария украшена черными шелковыми стенами с витиеватым парчовым узором, отделанными железом и серебром. Эффект такой же элегантный, но более мрачный и зловещий.

Здесь и шумнее. Даже в этот ранний час за дверями грохочет музыка, а воздух пропитан чем-то электрическим.

Стиви ведет нас по коридору и распахивает дверь. Моя новая комната точно такая же, как предыдущая, если не считать цветовой гаммы и присутствия двух моих новых соседок, которые вальяжно расположились на своих кроватях.

— Силла и Сеси, познакомьтесь, это Поэт, — говорит Стиви.

Мне кажется, она пытается проявить гостеприимство в своей отчужденной манере, но, как она и предупреждала, я могу вступить в Дом Ария, но она не может заставить их принять меня. Очевидно, что Силла и Сеси совсем не в восторге от знакомства со мной.

— Привет, — говорю я слабо, вцепившись в лямку рюкзака, но никто из них не отвечает.

— Это твоя кровать, — говорит Стиви. — Другой новый неофит занял ту еще несколько дней назад.

Мгновение спустя из ванной показывается знакомое лицо.

— Домино! — восклицаю я, внезапно чувствуя глубокую благодарность при виде неё.

— Привет, — говорит она с улыбкой. Силла и Сеси игнорируют её.

— Вы знакомы? — спрашивает Стиви, переводя взгляд с одной на другую.

— Вроде того, — отвечаю я, и она кивает, словно её это устраивает.

— Тогда держитесь вместе, вам это пригодится. Удачи.

Она кивает Силле и Сеси, которые почтительно склоняют головы. — Увидимся. Постарайтесь не убить друг друга.

После этого заявления она делает жест Руку следовать за ней.

Он отталкивается от дверного косяка, и наши взгляды встречаются на короткое мгновение. Он осматривает меня с ног до головы, и мне кажется, он хочет что-то сказать, но передумывает и разворачивается, чтобы последовать за Стиви.

Я поворачиваюсь к Силле и Сеси, которые заняты своими телефонами. Ну и ладно. Это едва ли сильно отличается от моих старых соседок.

На самом деле у меня есть дела поважнее, о которых стоит беспокоиться.

Например, Тринити. Её желание вступить в отряд Истребителей.

И мой отец.

Он, должно быть, уже знает.

— Всё в порядке? — спрашивает Домино, и я поворачиваюсь к ней.

— Да, а у тебя?

Она кивает и, похоже, не может сдержать улыбку. — Мои родители в восторге от того, что я вступаю в Общество.

Фырканье с другого конца комнаты прорезает её восторг, отчего улыбка Домино меркнет.

— Ой, заткнитесь, — говорю я, и Силла закатывает глаза.

— Я очень рада это слышать, — говорю я, пытаясь изобразить хоть какой-то энтузиазм.

В том, что я только что разрушила всю свою жизнь, а Домино получила реальный шанс на что-то лучшее, есть определенная ирония. Это мрачная пощечина реальности и напоминание о тех привилегиях, которые мне были дарованы… и которые я, возможно, только что выбросила в окно.

— Не верится, что мы застряли здесь с неудачниками и изгоями, — громко говорит Сеси, обращаясь к Силле.

— Мы принимаем новых членов, — говорю я, не задумываясь. — Встречаемся по средам через неделю. Вы как раз отлично впишетесь.

Мой телефон издает сигнал, я вижу сообщение от Эдварда с просьбой о встрече.

Сеси насмешливо фыркает, а я засовываю телефон в карман. — Мне пора.

Я нахожу Эдварда возле столовой. Он выглядит ужасно. Кожа бледная и влажная, волосы безжизненно свисают на глаза.

— Эдвард? — спрашиваю я, встревоженная его состоянием. — Что случилось?

— Ты видела Тринити сегодня утром? — спрашивает он.

— Да, около часа назад.

— Она порвала со мной вчера вечером, — говорит он.

Подожди, что? Ну, это объясняет его вид.

— Почему? — спрашиваю я. — Что произошло?

— Она нашла меня после своего теста, — говорит он. — Сказала, что присягает Арии и вступает в отряд Истребителей. Сказала, что у нас нет будущего.

Я тяжело вздыхаю и прислоняюсь к стене.

— Мне так жаль, — говорю я. Это так не похоже на Тринити. Что она творит?

— Ты должна поговорить с ней. Может, она еще может присягнуть Фиаме. Это не может быть концом для нас.

— Эдвард, не думаю, что она может это сделать. Она сделала свой выбор. И, кажется, она вполне им довольна.

— Зачем ей это? — спрашивает он, и в его глазах стоят слезы. — Мы ведь любим друг друга.

Я качаю головой, жалея, что у меня нет ответа. У них действительно нет будущего. Нарушение границ Домов сделает всё только сложнее, но я думала, что Тринити любит Эдварда. Неужели она правда так легко от него отказалась?

От вида его страданий у меня внутри всё сжимается, словно в желудок залили цемент.

— Пойдем, — говорю я, обнимая его за плечи. На нас начинают обращать внимание, и я увожу его подальше, ища место, где он мог бы выплакаться в одиночестве.

Я заставляю его сделать несколько спотыкающихся шагов по коридору, а затем мы ныряем в пустую комнату. Он оседает на пол, подтягивает колени к груди и утыкается головой в руки. Я устраиваюсь напротив, подгибаю ногу и даю ему немного времени.

Мне тоже хочется плакать, но кто-то из нас должен держаться. Такое чувство, что моя лучшая подруга изменилась за одну ночь, и я задаюсь вопросом, не моя ли это вина. Может быть, я была недостаточно внимательна.

— Ты говорил с её родителями? — спрашиваю я. Мне интересно, были ли они с ней на связи. Заметили ли они что-то, что упустила я?

— Они не отвечают на мои звонки, — говорит он, вытирая нос ладонью. Я плотно сжимаю губы. Я знаю семью Робинс много лет; не могу поверить, что они просто так бросили Тринити.

— Я попробую им позвонить, — говорю я. — Может, со мной они будут разговаривать.

— С чего бы им говорить с тобой? — тон Эдварда становится резким. — Ты теперь Ария. Как и она. Вы что, спланировали это вместе? Она сделала это ради тебя?

Я стараюсь не вздрогнуть от резкости его слов. — Всё сложно.

— А как же твой отец? — спрашивает Эдвард. — Может, он поможет? Вернет её в Фиаму?

Эдвард не соображает здраво. Он бросается предложениями, которые не имеют ничего общего с реальностью.

— Не думаю, что смогу. Как ты только что напомнил мне…

Его взгляд темнеет. — Точно.

— Да, — говорю я, снова тоня в тумане последствий своего безрассудного решения. Да и стал бы отец меня слушать?

— Ну, это просто замечательно, — добавляет Эдвард. — Какого черта, Поэт? Надеюсь, ты понимаешь, что ты натворила.

Это несправедливое обвинение, но ему больно, поэтому я проглатываю обиду. Он поднимается на ноги, бросает на меня мрачный взгляд и уходит, ссутулив плечи.

Я в удивлении смотрю ему вслед. Эдвард всегда был таким добрым и мягким. Я дам ему немного времени, а потом попробую поговорить снова.

Я отправляю сообщение Тринити, рассказывая о том, что только что произошло, но она не отвечает.

В животе урчит, напоминая, что я давно не ела. С обеда вчерашнего дня.

Я проверяю время. Столовая сейчас наверняка забита. Мне что, теперь всегда пропускать приемы пищи?

Но рано или поздно мне придется столкнуться со всеми лицом к лицу.

Я пария. Изгой.

Технически я всё еще принадлежу Обществу, но не думаю, что это хоть кого-то в том зале будет волновать.

Пора с этим покончить.

Глава 34

Почти смешно наблюдать, как все замолкают, когда минуту спустя я вхожу в переполненную столовую.

Тишина заполняет зал, нарушаемая лишь редким позвякиванием приборов о тарелки. Я прочищаю горло и вскидываю подбородок. Я не позволю себя пристыдить или запугать.

Тяжелые шаги нарушают тишину, и я чувствую чье-то присутствие за спиной.

Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это.

Я узнаю его запах.

Землистый, заземляющий. Напоминает о солнечном свете в редкий ясный день.

Эта мысль сбивает с толку.

Я не должна знать, как он пахнет. Не должна уметь распознавать ноты и тонкие оттенки этого аромата. Но я не углубляюсь в размышления; я просто благодарна за то, что больше не стою здесь одна. Я переношу вес тела и поднимаю взгляд, обнаруживая Рука, который стоит рядом и смотрит на всех, кто глазеет на нас.

— Слушай, ты когда-нибудь привыкаешь к такому? — шепчу я, и он издает короткий смешок. Этот звук настолько неуместен, что я чуть не смеюсь в ответ. Должно быть, мы оба выглядим так, будто сходим с ума.

— Ешьте свой завтрак, — практически рычит он в сторону зала. — У вас что, нет дел получше, чем волноваться о нас?

Он проходит мимо меня и направляется к линии раздачи, игнорируя пристальные взгляды с равнодушием, которым я не могу не восхищаться. Я следую его примеру, и комната выходит из оцепенения — гул голосов возобновляется.

Мы движемся вдоль прилавка, разделенные несколькими людьми. Когда я забираю свой поднос, я поднимаю глаза и вижу, что он садится за столик у стены, на стороне Арии.

Оглядывая зал, я встречаюсь взглядом с Ноксом. Мы оцениваем друг друга, и я смотрю на пустое место, где обычно ела. Выражение лица Нокса трудно прочитать, но мы оба знаем, что я больше не могу сидеть на стороне Фиамы. Не то чтобы я думала, что он все еще хочет видеть меня там.

Я напоминаю себе, что таков и был план. Дистанцироваться.

Я отвожу взгляд и направляюсь к Руку.

Все до сих пор пялятся, когда я ставлю поднос напротив него.

Он поднимает взгляд и приподнимает бровь. — О, теперь ты хочешь посидеть со мной? — спрашивает он. — Твои друзья тебя больше не хотят, так что теперь я наконец достаточно хорош?

Я вздрагиваю, эти слова — как пощечина по обнаженному нерву. Глаза наполняются влагой, и я быстро тянусь за своим подносом.

— Я… я… я думала…

— Что? Мы будем изгоями вместе?

Он абсолютно прав. О чем я думала? Что каким-то образом мы теперь в одной команде? Я не делала ничего, кроме как вела себя ужасно по отношению к нему, а Нокс был еще хуже.

— Прости, — бормочу я.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он касается моего запястья, пальцы мягко сжимают его. Его ладонь теплая, кожа слегка шершавая, и всё моё тело охватывает жар.

— Садись, — говорит он, его голос звучит низко и грубо, словно он злится на само приглашение, но всё равно его предлагает.

— Всё в порядке, я…

— Садись, — говорит он, на этот раз тверже. Он отпускает мое запястье, и я замечаю, как он вытирает ладонь о бедро. Я плотно сжимаю губы, затем снова опускаюсь на стул напротив него, судорожно вдыхая, когда его колено касается моего.

Он дергается в сторону, а я расправляю салфетку и кладу её на колени, стараясь не обижаться на то, как сильно он избегает прикосновений.

— Спасибо, — говорю я, и он поднимает взгляд, разглядывая меня так, словно пытается решить какую-то загадку.

В ответ он издает нечленораздельное ворчание и принимается за еду с такой яростью, будто она лично перед ним провинилась.

Пока мы едим, я достаю телефон — в миллионный раз проверяю, нет ли вестей от родителей.

Если бы отец просто наорал на меня, мы могли бы покончить с этим и двигаться дальше. Я знаю, что наши отношения закончены, но надеюсь хотя бы помириться с мамой. Я прокручиваю ленту неотвеченных сообщений, которые отправила, и понимаю: самое худшее — это неизвестность.

— Ждешь важного сообщения? — спрашивает Рук низким голосом, заставляя меня взглянуть на него. — От твоего возлюбленного, может быть? Хотя стой, он ведь сидит вон там, не так ли?

Он говорит это с таким пренебрежением, что я прищуриваюсь. — Не уверена, что это тебя касается.

— Ты сделала это моим делом, когда начала орать на него рядом с тем местом, где я стоял.

Я подаюсь вперед, сузив глаза. — Тогда, возможно, тебе стоит найти себе новое место.

— Я пытался, — говорит он сухо, прежде чем откусить кусок тоста. — Но почему-то ты постоянно меня находишь.

Я уже собираюсь ответить колкостью, когда кто-то спрашивает: — Не возражаете, если мы присоединимся?

Рядом стоят Домино и её болтливая подруга-механик, Джемма.

— Конечно, — говорю я, и они садятся рядом с Руком и мной.

— Похоже, мы все теперь новые изгои Арии? — спрашивает Домино, хотя она, кажется, не сильно расстроена этим фактом. Думаю, она уже привыкла проводить первые пару месяцев в Эмери, глядя на всё со стороны.

— Похоже на то, — отвечаю я.

— Я Джемма, — говорит она Руку и протягивает руку, но он лишь смотрит на нее и продолжает есть.

Я замечаю, что в каштановых волосах Джеммы появилась фиолетовая прядь, а в косе Домино — сливовые блики. Они обе осваиваются в этой новой жизни. — Хорошая прическа, — говорю я.

Джемма улыбается и слегка встряхивает головой. — Решили попробовать влиться в коллектив.

— Твоя просто потрясающая, — говорит Домино. — Как часто приходится обновлять?

Я провожу рукой по своим фиолетовым прядям. — Спасибо, думаю, раз в несколько недель.

— Ты должна дать нам имя своего стилиста, — говорит Джемма. Затем она подается вперед, принимая заговорщический вид. — Скажи, каково это — быть дочерью наследника Дома?

Её глаза светятся любопытством. Я моргаю от резкой смены темы и решаю, что сегодня не в настроении притворяться. — Иногда это чертовски отстойно, — отвечаю я, и её выражение лица меняется.

— Но ведь ты — главный герой. Все знают, кто ты!

Я морщусь, но Джемма не замечает моего дискомфорта.

— Уверяю тебя, это не всегда хорошо. Тяжело нести на себе груз чужих ожиданий.

Её брови сходятся к переносице, и я чувствую, что ей не нравится мой ответ.

— Что ж, я думаю, было бы неплохо быть настолько значимой, — говорит она, беря вилку и принимаясь за яичницу, но тут я всё понимаю. «Слава» — странная штука. Те, у кого она есть, обычно хотят от неё сбежать, а те, кто мечтает о ней, не могут представить, почему кто-то может желать чего-то другого.

— Когда ты «ког» (механик), никто не считает тебя важной, — говорит она. — Должно быть приятно что-то значить. Это всё, что я хотела сказать.

Я киваю, потому что понимаю её точку зрения, но этот разговор официально начинает доставлять мне дискомфорт.

— Как обустраиваешься? — спрашивает Рук, поворачиваясь к Домино. — Твоя семья, должно быть, очень тобой гордится.

Его взгляд на кратчайшее мгновение скользит по моему лицу, и у меня возникает ощущение, что он сменил тему разговора ради меня. Но зачем ему это? Наверное, он думает так же, как Джемма.

— Они очень довольны, — говорит она с улыбкой. — Мы знали, что шансы невелики, но я всегда хотела вступить в Штормовую стражу.

Джемма бросает на Рука вопросительный взгляд. — А как насчет тебя? У тебя есть семья?

Губы Рука сжимаются в тонкую линию, и я не могу не податься вперед, надеясь услышать ответ. Рук — это закрытая книга. Загадка, достойная древних захоронений.

Кто он? Почему он здесь?

— У меня есть семья, — говорит он ровно. — Нас шестеро. Я старший, у меня два брата и одна сестра.

— О, — говорит Джемма, и её глаза расширяются. — Я слышала об этом. У Одиночек много… — она понижает голос, — …детей. Типа… очень много.

Подразумеваемый смысл её слов ясен: Одиночки не могут контролировать себя, они просто животные, какими мы все их считаем.

Желваки на лице Рука начинают играть, и что-то вспыхивает в его глазах. Смерив её свирепым взглядом, он встает, хватает свой поднос и уходит, не сказав ни слова. Мы смотрим, как он чуть ли не швыряет его на стойку для сбора посуды — тарелки и приборы гремят, — а затем стремительно выходит из зала.

Глаза Джеммы становятся огромными. — Что я такого сказала?

Я качаю головой, встаю и ухожу.

— Мне, наверное, тоже пора, — говорю я Домино и Джемме.

Сдав поднос с чуть меньшим шумом, чем Рук, я направляюсь прямо к выходу.

У меня есть около пятнадцати минут до начала занятий, и я снова достаю телефон, чтобы проверить, нет ли сообщений от родителей или, может быть, от Тринити.

Ничего.

Я подумываю позвонить маме, но решаю дать ей еще несколько дней. Чтобы что? Успокоиться? Успокоить моего отца? Перестать ненавидеть меня за всё, что я сделала?

А что, если он был так зол, что причинил ей боль?

Мой желудок скручивает от бездонного колодца тревоги.

Поэтому я набираю номер человека, который, как я надеюсь, сможет мне помочь.

Глава 35

Она берет трубку после второго гудка, в её голосе звучит неподдельное беспокойство.

— Поэт? Это ты?

— Миссис Арден, — произношу я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Что случилось? С Ноксом всё в порядке?

— Да, с ним всё хорошо, — заверяю я её. — Я звоню не поэтому.

Я медлю.

— Поэт. С тобой всё в порядке? — сочувствие в её голосе говорит мне, что она уже всё слышала, и это помогает немного ослабить ком, застрявший у меня в горле.

— Простите, что звоню, — шепчу я. — Просто… мне нужно, чтобы вы проверили, как моя мама. Мы поругались, и… — я захлебываюсь словами, чувствуя, что вот-вот заплачу.

— Милая, — говорит она. — Всё хорошо. Успокойся. Я говорила с ней сегодня утром — она в порядке, я обещаю. То есть… она не совсем в порядке… но она не… Твой отец…

Она замолкает. Никто не любит произносить это вслух, но Ардены знают все наши тайны. В тот день, когда мой отец оставил на мне шрамы, которые они не смогли до конца скрыть, именно к Арденам мы с Рейном побежали. Он был едва ли больше меня, но сделал всё возможное, чтобы донести меня до их порога, где я и потеряла сознание.

Трей отправился искать мою мать, которая тоже попала под горячую руку отца. Ардены вызвали врача, и мы провели несколько недель, живя у них, пока заживали раны. Нокс часто сидел рядом со мной в кровати, мы смотрели фильмы и ели вкусности, пока не засыпали под мерцание телевизора.

Как ни странно, те ночи — одни из моих лучших воспоминаний.

Я не раз просыпалась и слышала, как мама и миссис Арден разговаривают тихими, серьезными голосами. Даже тогда я понимала, что маме нужно уйти от отца, но у неё не хватало смелости.

В Нью-Манхэттене не так много путей для такой женщины, как моя мама.

Она училась в Эмери, но никогда не использовала свое образование, а в её возрасте шансы найти работу были почти нулевыми. У неё был выбор: закрывать глаза на жестокость отца или остаться ни с чем, что могло означать жизнь в статусе «кога» или, что еще хуже, «Пустой».

В минуты, когда я бываю к ней менее снисходительна, мне кажется, что она оставалась с ним ради самой себя, но я знаю, что она делала это и ради нас с Рейном.

— Хорошо, — говорю я миссис Арден с облегченным вздохом. — Спасибо, что проверили её.

— Конечно… — она колеблется, и я чувствую, как слова повисают между нами по ту сторону линии. — Если я могу что-то сделать…

Эта ситуация не могла бы стать еще более запутанной, даже если бы я очень постаралась.

Я вступила в Арию, чтобы сбежать от её сына. Я не знаю истинного мнения Молли Арден о нашей помолвке, кроме того, что она всегда казалась такой же воодушевленной ею, как и все остальные.

Знает ли она, кем стал её сын? Волнует ли её это?

— Мне жаль, если я причинила боль вашей семье или Ноксу… — начинаю я, но она перебивает.

— Ты должна делать то, что лучше для тебя, Поэт, — говорит она твердым голосом. — Слышишь меня?

Мой подбородок дрожит, а смесь горя и благодарности сдавливает грудь.

— Хорошо, — удается мне вымолвить. — Мне пора… пора идти на занятия.

— Звони, если что-нибудь понадобится. — Это пустая вежливость. Она больше ничем не может мне помочь, но она всегда была ко мне добра, и это явно был порыв души.

— Вы не могли бы… передать маме, что я очень хочу её услышать? Я знаю, она расстроена, но…

Я касаюсь ожерелья на ключице, перебирая пальцами драгоценную маску, и думаю о женщине, которая пыталась меня вырастить.

После еще одной неловкой паузы миссис Арден отвечает: — Конечно. Я ей передам.

— Спасибо. — Я завершаю вызов и убираю телефон в карман. Сердце бьется так быстро, что у меня кружится голова. Мне хочется пойти прилечь, но время, проведенное в комнате общежития, вряд ли успокоит меня. Я вспоминаю атриум, в котором пряталась вчера вечером, но скоро начнутся занятия.

Я прислоняюсь лбом к стене, дожидаясь, пока пульс придет в норму.

Звенит звонок, и я выпрямляюсь.

Мне нужно найти Эдварда и узнать, в порядке ли он. Нужно найти Тринити.

Мне стоит попросить кого-нибудь осмотреть колено: оно пульсирует от боли, и, кажется, становится только хуже.

Но я ничего из этого не делаю.

Когда я готова, я глубоко вдыхаю и, прихрамывая, иду на урок, решив разобраться со всем остальным позже.

Глава 36

Следующие две недели я веду себя тихо, сосредоточившись только на учебе.

Доктор Перес подтвердила разрыв связки колена и прописала обезболивающее. Она показала мне, как делать перевязку и защищать ногу на ночь, а затем велела поберечься. Генри даже изменил мой график тренировок, сделав упор на упражнения для верхней части тела, пока нога заживает.

Тринити тоже занята — она тренируется с отрядом Истребителей. Если честно, это очень похоже на подготовку кадетов, только с приятным бонусом в виде обучения тому, как мучить других людей.

Всякий раз, когда я вижусь с Трин, поблизости тут же оказываются её новые друзья, словно они приставлены следить за ней, и я стараюсь поскорее уйти. Они внушают мне ужас. И пугают.

Иногда я задумываюсь, не буду ли я однажды бояться саму Тринити.

Эдвард тоже держится неважно. Он несчастен без Тринити. Я всё еще злюсь из-за того, как он со мной разговаривал, но стараюсь помнить, что мы не всегда бываем лучшей версией себя, когда нам больно.

Мне также удается избегать Нокса, хотя он отчаянно пытается загнать меня в угол, чтобы поговорить. Я стала призраком: появляюсь в классе ровно под звонок, а как только он заканчивается — сразу исчезаю.

Мама не отвечает ни на одно мое сообщение, а от отца до сих пор ни слова. Эта тишина — самое страшное.

Они уже совсем забыли о моем существовании? Неужели я была для них настолько неважна?

Или это часть какой-то изощренной пытки? Не замышляет ли отец что-то, чего я даже не могу себе вообразить?

Тринити сказала, что её родители тоже не разговаривают с ней. В глубине души я понимала, что значат границы Домов и что они являются негласным стандартом нашего существования, но я отказываюсь верить, что они важнее любви семьи. Может быть, я просто наивна.

На фоне всего этого я никак не могу избавиться от непрекращающегося зуда, который словно пробирается под кожу. Во время вчерашней Имперского шторма потребность поглотить разряды молний стала чем-то живым, бьющимся о мои ребра. Я сжимала одеяло и смотрела в потолок, пока мои соседки тихо спали.

Не знаю, сколько еще я смогу продержаться.

Единственным светлым пятном на этой неделе стало электронное письмо с информацией о специальной кадетской тренировке, которая состоится сегодня днем. Мы с Домино и Джеммой приходим на тренировочную базу после обеда, их возбуждение заразительно, и впервые за несколько недель я позволяю себе отбросить тревоги и сосредоточиться на том, что нас ждет.

Однако, когда я замечаю в углу тех же двух Истребителей, что были на нашем первом занятии, по спине пробегает холодок страха. Они снова здесь, чтобы наблюдать за нами.

— Добро пожаловать на особое упражнение, которое мы подготовили для вас, — говорит Генри. — Сегодня вы впервые войдете в тренировочную симуляцию, чтобы проверить свою выносливость и ловкость, а также почувствовать, чего ожидать, когда вы будете обслуживать Штормовые башни.

Он делает шаг в сторону, уступая место доктору Эзе, которая с широкой улыбкой прижимает к груди планшет.

— У нас есть замечательные новости, — говорит она. — Нечто особенное. Уже несколько лет ученые «Темпестаде» усердно работают над тем, чтобы удерживать специфический электрический заряд, извлекаемый из Имперских бурь, для обеспечения усиленной подготовки нынешних и будущих Штормбрейкеров, таких как вы.

Она произносит эти слова с гордостью, но у меня по затылку пробегает неприятный холодок.

— До сих пор только генерал Сол мог «захватывать» плазменную энергию Искры в пригодном для использования виде, но наши ученые недавно совершили прорыв. Им удалось изолировать небольшой заряд, — продолжает она, — и большая его часть будет зарезервирована для обучения нынешней Стражи, пока не будет найден надежный метод тиражирования. Но… — её улыбка становится еще шире. — Мне удалось убедить их выделить небольшую дозу для каждого из вас сегодня.

Она ведет себя так, будто это лучшие новости, которые она когда-либо сообщала. Её энтузиазм заставляет всех вокруг заулыбаться и заговорить одновременно.

— А что, если нас ударит? — спрашивает Домино, и её вопрос сопровождается дружным киванием остальных в комнате. — Разве мы не…

Доктор Эзе поднимает руку. — Риски есть, да, — отвечает она. — Но я уверяю вас, заряд слишком мал, чтобы вызвать «блиц». Если вы попадете под удар, вы будете временно выведены из строя. В этом случае наготове стоят врачи, чтобы немедленно переправить вас в медицинское крыло.

Первоначальный восторг в комнате немного угас перед лицом такой информации. Именно в этот момент я встречаюсь взглядом с Руком на другом конце зала и замечаю, что его привычная хмурость стала еще глубже.

Мы практически избегали друг друга после инцидента в столовой, но теперь он твердо удерживает мой взгляд, и я чувствую, как жар приливает к моим щекам. Я отвожу глаза.

— Кадеты, — говорит Генри, и его глубокий голос прорезает шум. — Это то, на что вы подписывались. Когда вы стоите на той башне, есть только вы и шторм, и ничего между вами. Это прорыв в борьбе с одним из наших злейших врагов, и мы должны принять этот новый вызов. Любой, кто желает воздержаться от симуляции сегодня, может остаться в стороне, — он указывает рукой на дверь. — Но обратно вас не примут. В Штормовой страже нет места трусам.

Его слова резки — они призваны либо приободрить, либо сломить нас. Я подумываю уйти. Риск быть разоблаченной тяжелым грузом ложится мне на грудь. Неловкое молчание сопровождается шарканьем ног и отведенными в сторону взглядами — каждый из нас взвешивает свой выбор.

Женщина рядом с передними рядами — высокая брюнетка из Дома Фиама — поднимает голову, оглядывает комнату, а затем направляется к двери. Истребители тут же преграждают ей путь. Она останавливается и смотрит на них снизу вверх.

— Идем с нами, — говорят они.

— Что они делают? — шепчет Домино.

Я качаю головой. Не знаю наверняка, но у меня есть подозрения. Она привлекла их внимание, решив уйти.

Я нервно сглатываю.

Если я войду в эту комнату, и в меня попадет заряд Искры, а я его поглощу, то разоблачу себя, что грозит тюремным заключением. Или, возможно, смертью, потому что давайте будем честны: никто, кажется, не может скрыться от Истребителей. Я вспоминаю женщину с моего первого теста, которую сослали в Пустоши. Часть меня задается вопросом, не солгали ли мне тогда. Даже если она действительно ушла, как долго можно прожить там в полном одиночестве? В любом случае — это мрачная участь.

Но я также не могу просто развернуться и уйти. Не только потому, что я должна пройти через это, но и потому, что не хочу стать еще более заметной мишенью. Оба варианта — риск, но, по крайней мере, если я выберу симулятор, у меня будет шанс.

Один из Истребителей уходит вместе с брюнеткой, и мы все смотрим, как дверь закрывается за ней с зловещим стуком.

— Есть еще желающие? — спрашивает Генри.

Никто не двигается.

— Тогда начинаем.

Глава 37

Симуляционная комната представляет собой массивный подземный куб, выдолбленный прямо в толще земли: высокие потолки, стены, обитые каким-то прорезиненным материалом с нанесенной на него проекционной сеткой. В высоту она не меньше трех этажей, а в ширину — несколько сотен ярдов.

Доктор Эзе сообщает нам, что стены и пол призваны поглощать электричество и минимизировать повреждения наших внутренних органов в случае прямого попадания.

Наверное, для всех остальных это звучит обнадеживающе.

Они воссоздали миниатюрный город с двадцатифутовыми зданиями, стенами и туннелями, которые могут служить укрытиями и препятствиями. Вдоль одной из сторон расположена металлическая платформа с кучей экранов и датчиков, к которой ведут металлические ступени, — всё это скрыто за слоем защитного стекла.

— Это упражнение продлится около десяти минут, — говорит доктор Эзе в микрофон с возвышенной площадки, где рядом с ней стоит Генри. Лейтенант Дайр стоит рядом с ним, заложив руки за спину. — Сегодня здесь только мы, но по мере продолжения обучения к нам присоединятся высокопоставленные чиновники «Темпестаде». Они захотят оценить ваши способности и решить, в какие батальоны вы попадете после выпуска.

Она подкручивает какие-то ручки на панелях платформы, её лицо светится от возбуждения. — Мне не терпится увидеть, как всё пройдет.

Нас делят на две команды, и цель — добежать до дальней стены и коснуться её, пока противники пытаются нам помешать. Довольно просто, но задача усложняется случайными ударами Искры.

— Если вас задели, вам рекомендуется продолжать движение, насколько хватит сил, — говорит Генри в тот же микрофон. — В конце концов, когда вы находитесь в полевых условиях, остановка — это не вариант. Если вы не можете двигаться, ложитесь на пол и ждите окончания симуляции. Резина защитит вас от электричества, пока вы лежите неподвижно. Конечно, это означает, что ваша команда теряет очко. Всем понятно?

Мы все киваем. Я пружиню на травмированном колене, проверяя, как оно выдерживает вес. Оно немного ноет, но я забинтовала его, как показывала доктор Перес, и это очень помогает.

Доктор Эзе смотрит на нас сверху вниз, её темные глаза сияют от восторга. — Все готовы?

Она не дожидается ответа, лишь подкручивает несколько ручек.

Над головой раздается бесплотный голос, начинающий обратный отсчет от десяти, пока мы выстраиваемся на стартовой линии. Я в одной команде с Домино, Джеммой и еще несколькими знакомыми ребятами. Тех, кого я не знаю, легко определить по фиолетовым повязкам, которые мы все носим на бицепсах.

Рук оказался в команде противника, на них такие же повязки, но зеленые.

Симуляция охватывает пространство размером с несколько городских кварталов, а дальняя стена уходит в темноту, где висит большое цифровое табло.

Цифры продолжают отсчет: 3… 2… 1…

Гудит сирена, сигнализирующая о начале игры, и все срываются с места. Поначалу всё идет медленно: каждый пытается оценить углы и повороты, слепые зоны и потенциальные пути через лабиринт. Глубокий рокот над головой предваряет появление первых фиолетовых всполохов, танцующих по потолку.

Я наблюдаю, как несколько из них сплетаются в яркий узел, и тут же первый разряд Искры формируется и ударяет в центр комнаты, рассыпаясь плазменной дугой, прежде чем погаснуть. Мы все еще находимся глубоко на своей половине, так что это больше похоже на предупреждающий выстрел, чем на что-то зловещее.

В этот момент я замечаю, что кто-то бежит.

Домино пользуется всеобщим замешательством: она активно работает руками и ногами, преодолевая открытый участок, опустив голову.

— Вон она! — кричит кто-то из «зеленой» команды, но к тому моменту, как они понимают, что произошло, она уже исчезает в широкой трубе. Я тихо болею за неё, выискивая путь для себя. Пока «зеленые» отвлечены побегом Домино, я срываюсь с места, петляя среди лабиринта высоких башен. Резиновые маты частично поглощают звук моих шагов, но не полностью.

— Сюда! — кричит кто-то еще. — Хватайте её!

Я резко меняю направление, заметив кого-то между двумя зданиями справа. Я ныряю и скольжу в прорезиненный туннель, имитирующий бетон, — он настолько узкий, что пробраться сквозь него можно, только сильно извернувшись. Быстро добравшись до дальнего конца, я выбираюсь на край площади. Убедившись, что путь свободен, я перебегаю её спринтом и прячусь за следующим зданием.

Вторая вспышка Искры раскалывает потолок, и я готовлюсь к худшему. Она ударяет где-то справа от меня, и кто-то кричит, когда вслед за ней симуляцию пронзают еще два заряда.

Один попадает слева, другой — в здание напротив.

Я едва успеваю осознать взрыв, как ударная волна заставляет обломки зданий разлетаться в стороны. Я прикрываю голову руками и бегу. Это не по-настоящему — здания сделаны из того же прорезиненного материала, но они выглядят достаточно тяжелыми, чтобы сбить человека с ног.

Что-то острое врезается мне в спину, я спотыкаюсь и едва успеваю выровняться, чтобы не впечататься лицом в пол. Вместо этого я врезаюсь в бок здания, тяжело дыша; пот стекает по шее.

Табло на дальнем конце зала издает победный сигнал, и я внутренне ликую — наша команда заработала очко. Кто-то добрался до цели. Я пытаюсь прикинуть, как далеко зашла, и понимаю, что преодолела около трети дистанции. Как кому-то удалось добраться до конца так быстро? Надеюсь, это была Домино.

Сделав три глубоких вдоха, я двигаюсь дальше, пробираясь мимо зданий и других препятствий, внимательно прислушиваясь и присматриваясь к любому движению.

Вокруг становится тихо: люди затаились в ожидании.

Снова содрогается пол, и еще несколько взрывов нарушают тишину.

Ничего не падает рядом, поэтому я иду на расчетливый риск и срываюсь на бег.

Я перепрыгиваю через обломки, оглядываясь назад, пока не заворачиваю за угол и не замираю. В конце площади меня ждут трое из «зеленой» команды, пригнувшись и готовые к броску.

Я быстро оцениваю возможные пути отхода. Пробежать мимо них я не смогу — точно поймают. Слева открывается переулок, справа — тупик.

— Мы идем за тобой, — рычит здоровяк с толстой шеей и ладонями размером с обеденную тарелку. Он приближается вместе с еще двумя членами Дома Фиама, и я резко сворачиваю налево, в переулок.

Но они не наивны. Они бросаются к другому выходу с площади, и становится очевидно: они пытаются загнать меня в ловушку, в другой тупик.

Я резко сворачиваю влево, возвращаясь назад тем же путем, прохожу через разрушенную секцию симуляции и замечаю тело, лежащее лицом вниз на полу. Я морщусь и почти останавливаюсь, чтобы проверить, как этот человек, но команда медиков уже спешит к нему.

Поэтому я продолжаю бежать, петляя из стороны в сторону, пытаясь затеряться в тесном лабиринте зданий.

— Ты окружена! — кричит здоровяк, преследующий меня. — Выходи, малявка!

Я кружусь на месте, пытаясь понять, где стоит каждый из них. У меня есть несколько вариантов выхода, но если я выберу неверный, то попаду прямо им в руки. Смещаясь влево, я через узкий проем замечаю силуэт одного из охотников.

Я бросаюсь в противоположную сторону, стараясь держаться поближе к стенам и ступать как можно легче. Хорошо, что у меня многолетняя практика бесшумного передвижения по нашей квартире, иначе мне не избежать гнева отца.

Заметив еще одного через другую щель, я понимаю, что они рассредоточились равномерно. Я делаю ставку на удачу и выбираю путь чуть правее того, кого видел последним. Решив, что путь свободен, я срываюсь на бег. Пробегаю мимо очередного здания, и кто-то выскакивает прямо на меня.

Черт, это снова тот самый здоровяк. Я резко сворачиваю, когда он тянется ко мне — его пальцы едва касаются моей руки. Он большой, да, но это делает его медлительным, и в этом мое преимущество.

Я продолжаю бежать, пока все трое из «зеленой» команды несутся за мной по пятам.

— А ну вернись! — кричит кто-то.

Почему люди всегда это говорят? Он что, думает, что я остановлюсь и позволю ему себя поймать?

Я опускаю голову, лавируя между упавшими камнями и обломками. Выбегаю на еще один открытый участок и чертыхаюсь. Мне нужно укрытие. Я несусь через площадь, но преследователь прямо за спиной, и я чувствую, как он сокращает дистанцию.

Я едва успеваю осознать рокот, как всё случается. Разряд падает с потолка в тот момент, когда я пересекаю площадь, и попадает в меня. Я понимаю это мгновенно. Тело сводит судорогой, плазменная дуга поглощает меня, яркий болезненный разряд пронзает конечности.

Я хватаю ртом воздух и спотыкаюсь, но вдруг кто-то хватает меня и заталкивает в темный угол. У меня не хватает присутствия духа, чтобы вскрикнуть, но мгновение спустя я понимаю, что это Рук.

— Туши их, — говорит он, хлопая меня по рукам и ногам.

— Что ты… — пытаюсь протестовать я, но он слишком занят тем, что гасит мои искры.

Мои следующие слова застревают в горле, пока он лихорадочно хлопает меня по голове, животу и даже щекам.

Он знает.

Он знает.

Закончив, он останавливается и прижимает руку к стене за моей спиной, его плечи тяжело вздымаются от дыхания.

Его взгляд медленно встречается с моим, а я стою с открытым ртом.

Крошечная фиолетовая искорка мигает в его волосах, я тянусь, чтобы щелкнуть её пальцами, а он следит за моими движениями.

Он знает.

И он тоже невосприимчив к Искре.

В моей голове всё соединяется воедино. Та тень, которую я видела в ночь побега из города. То, как Рук нашел меня в поезде сразу после этого. Часть меня была уверена, что это был он.

Сердце колотится, сотни разных эмоций захлестывают меня одновременно.

Мы смотрим друг на друга с чувством сдержанного, настороженного благоговения.

Я всё острее чувствую тесноту нашего убежища и то, как близко он ко мне находится. Его бедра прижаты к моим, грудь касается моей. Каждая точка соприкосновения становится похожа на оголенный провод — яркий, горячий и опасный.

Он всё еще тяжело дышит, наклоняясь ко мне, в его выражении читается любопытство и глубокий, оценочный анализ. «Будь осторожнее», — рычит он. Он так близко, что я чувствую призрачное тепло его дыхания на своих губах.

Мой подбородок приподнимается, и вдруг наши губы оказываются в дюйме друг от друга. Как и в ту ночь, когда он спас меня в поезде, мне приходит в голову странная мысль: он собирается меня поцеловать. Но я не двигаюсь, боясь снова выглядеть дурой.

Это безумие — то, как отчаянно я этого хочу.

На дальнем конце зала звенит зуммер, напоминая, что игра всё еще продолжается.

Мы оба замираем. Видел ли кто-нибудь, что только что произошло?

Нас не остановили, так что, возможно, этот момент остался незамеченным.

Я упираюсь руками в его грудь и отталкиваю его. Это застает его врасплох, и он спотыкается. Что-то мне подсказывает, что такое мало кому удается сделать с ним.

Мы обмениваемся еще одним взглядом, наполненным тысячей вещей, которые мы оба не можем произнести. Не здесь, в окружении наших товарищей по команде. В окружении Генри и доктора Эзе. И того монстра в цвете засохшей крови, который стоит с электрошокером в руках, ища любой предлог, чтобы убить нас на месте. Или сделать что-то похуже.

Поэтому я срываюсь с места, петляя среди обломков арены.

Где-то вдалеке кричит человек, заметив меня, но у меня будто вырастают крылья, пока я скольжу над препятствиями на своем пути.

Он знает.

Я думаю об Искре, мигающей в его волосах, как далекий сигнальный огонь.

Он знает, и он такой же, как я.

Я не одна.

Он тоже монстр.

Я с размаху ударяюсь о дальнюю стену, принося своей команде очко, как раз когда раздается финальный сигнал об окончании игры.

Тяжело дыша, я осматриваю арену в поисках Рука.

Что будет дальше?

Не думаю, что он может сдать меня Истребителям — это привлечет слишком много внимания к нему самому.

Он Одиночка и Хранитель — его убьют до рассвета следующего дня.

Мой взгляд перемещается на лейтенанта Дайра, стоящего на платформе, с которой просматривается арена. Он смотрит не на меня, и я выпускаю долгий, дрожащий вздох. Думаю, нам удалось выйти сухими из воды.

Рук появляется из-за двух зданий и неспешно приближается, его глаза сужаются, когда он сканирует меня с головы до ног. Это снова тот самый оценочный взгляд, словно он пытается разобрать меня на части, чтобы изучить часовой механизм моих костей.

Но в том, как расслабились его плечи, читается что-то похожее на облегчение.

Мне кажется.

Я знаю только одно: внезапно всё изменилось.

Глава 38

После нашего столкновения в симуляции Рук избегает меня. И лишь отчасти я удивлена.

Он отказывается смотреть мне в глаза даже на биологии, где мы вынуждены сидеть за одним столом. Он отвечает только односложными ворчанием, и это не так уж сильно отличается от того, как было в наш первый день, но я ненавижу то, что он не хочет на меня смотреть. И ненавижу то, что мне вообще не всё равно. Это не должно волновать меня настолько сильно.

Когда я закрываю глаза, я постоянно вижу его идеальное лицо, когда он наклонился надо мной, его мягко приоткрытые губы, приглашающие меня, как скверный поступок, который мне чертовски хочется совершить. Я никогда не признаюсь в этом вслух, но каждую ночь с тех пор я засыпаю с этим образом перед глазами.

Но это второстепенно по сравнению с более насущной проблемой.

Нам нужно поговорить об этом.

Я отказываюсь игнорировать тот факт, что нахожусь в присутствии еще одного Хранителя.

Даже если он не хочет меня замечать, я уже чувствую себя менее одинокой, чем когда-либо в своей жизни.

Я не одна. Есть кто-то еще, такой же, как я, кто пытается это скрыть.

Мы могли бы быть… чем? Командой? Доверенными лицами? Друзьями?

Наверное, нет, но кем-то мы могли бы стать.

Мы должны быть кем-то.

Пока Рук избегает меня, я избегаю Нокса.

Я прихожу в столовую поздно и заглатываю еду, прежде чем он успевает заметить мое присутствие. Тренировки кадетов занимают большую часть моего времени, а после переезда в крыло общежития Арии я стала почти недосягаемой.

Пусть я социальная пария, но по крайней мере я добилась двух вещей, к которым стремилась.

К сожалению, всё это омрачается поведением моих родителей, которые продолжают хранить молчание, и это медленно съедает меня изнутри. Может, было наивно полагать, что я не потеряю и их тоже. И всё же я цепляюсь за надежду, что наше отчуждение — лишь временное явление. Должен быть способ всё исправить.

Я направляюсь в спортзал после уроков, когда кто-то хватает меня за руку и разворачивает к себе.

Передо мной стоит Нокс с безумным взглядом, волосы растрепаны, брови нахмурены — я истолковываю это как беспокойство и разочарование. Он выглядит не лучшим образом, и крошечный укол вины обжигает мою грудь.

— Поэт, — говорит он. — Хватит избегать меня.

Я выдыхаю через нос и делаю шаг назад, пытаясь увеличить расстояние между нами.

— Я не хочу об этом говорить.

— Мы должны поговорить.

Он настолько нехарактерно для него искренен, что я ловлю себя на том, что киваю.

— Моя мама сказала, что ты звонил ей.

Я вздыхаю и дергаю себя за хвост. — Да. Мама игнорирует меня. А папа…

— Вот об этом я и хочу поговорить, — говорит Нокс. — Я обсуждал тебя и всю эту ситуацию с Грейди и своим отцом.

Мой позвоночник деревенеет. Конечно, они обсуждали меня.

— Мы можем пойти куда-нибудь, чтобы поговорить? — спрашивает Нокс. Он говорит это мягко, и до меня доходит, что я действительно должна ему этот разговор. Какое-то завершение этой главы нашей жизни. Но я также не уверена, что готова к этому. Сейчас или, может быть, когда-либо вообще. Мне бы хотелось, чтобы мы могли просто притвориться, что последних нескольких лет никогда не было.

— Мне нужно в спортзал. Я уже опаздываю на тренировку. — Я киваю большим пальцем себе за спину, но тут же понимаю, что это была ошибка — его глаза сужаются.

— Тренировка. Ты всё еще продолжаешь идти по программе кадетов?

Только не это снова.

— Так вот почему тебя не было в классе? А я думал, ты избегаешь меня.

— Ну… — я морщусь, не желая заканчивать мысль. Это было немного и то, и другое.

— После всего, что ты сделала, ты всё еще хочешь вступить в Штормовую стражу. — Его губы сжимаются так сильно, что теряют всякий цвет. — Поэт, ты ходишь по тончайшему льду. Я пытаюсь тебе помочь. Ты должна остановиться.

Я отступаю назад, когда он делает шаг вперед.

Глава 39

Я топаю в сторону спортзала, делая глубокий, судорожный вдох.

Я не могу поверить, что у Нокса хватило наглости думать, будто между нами еще что-то осталось.

На что я злюсь больше всего?

На то, что мой отец говорит о мне, вместо того чтобы говорить со мной?

На то, что Нокс был уверен: я просто сделаю то, что мне велено?

На то, что он думал, будто сможет успокоить меня, разрешив продолжить тренировки с намерением отобрать всё это, как только мы выпустимся?

Это именно та причина, по которой я выбрала себя, а не их.

Вопреки всему, я знаю, что поступаю правильно.

Внезапно мне не терпится начать сегодняшнюю тренировку.

Сегодня у нас спарринги, и возможность хорошенько кому-нибудь намять бока кажется идеальным лекарством от сдерживаемой ярости, бурлящей в моих венах.

Войдя в зал, я спешу переодеться в тренировочную форму, а затем направляюсь к большим матам для спарринга в дальнем конце помещения. Четыре пары уже сражаются в своих углах, и всё это отражается тысячу раз в зеркалах от пола до потолка, закрывающих три стены.

Я замечаю Домино, которая удерживает в захвате кого-то из Дома Асале — обе вспотели от напряжения.

На другом конце зала Рук спаррингует с крупным парнем из Теры. Кажется, его зовут Рицу. На обоих черные майки без рукавов и шорты, и трудно не отвлекаться на все эти гладкие, играющие мышцы, которые Рук сейчас демонстрирует.

Я разглядываю его татуировки, которыми любовалась больше раз, чем готова признать. Тонкие топографические линии изгибаются над каждым выступом и впадиной его мускулов. Я отмечаю, где они исчезают под майкой, и не в первый раз задаюсь вопросом: где они начинаются и где заканчиваются? Протянулись ли они по всей спине? Играют ли на груди? Может, ныряют в ложбинку позвоночника?

Внезапно мне становится очень жарко, и я вытираю лоб тыльной стороной ладони.

Рицу валит Рука на мат с тяжелым стуком, прижимая его к полу.

Они почти равны в размере и силе, когда сплетаются в борьбе, но Руку удается сбросить его. Они кубарем катаются по матам, переплетаясь конечностями, и я не могу оторвать глаз от огненной интенсивности в глазах Рука.

Но он не злится, он просто полон решимости. Прекрасен в том, как движется с этой смертоносной грацией.

— Поэт, — раздается голос слева, заставляя меня буквально подпрыгнуть.

Генри с полуулыбкой переводит взгляд с меня на парня, на которого я, по сути, пускала слюни. Он достаточно тактичен, чтобы не акцентировать на этом внимание. — Готова к спаррингу? Сегодня я покажу тебе несколько новых приемов.

Я вспоминаю свой разговор с Ноксом и с хлопком вбиваю кулак в ладонь. — Я готова. Давай сделаем это.

Следующий час я следую за Генри, отрабатывая серию упражнений и маневров, призванных улучшить мои навыки рукопашного боя. Я отключаю разум и растворяюсь в этом танце, пока пульс учащается, а капли пота выступают на висках. Это именно то, что мне было нужно.

Мое забинтованное колено чувствует себя лучше, поэтому я чувствую уверенность, двигаясь из стороны в сторону и пружиня на носках.

На протяжении всей тренировки я продолжаю следить за Руком, который спаррингует с разными партнерами в ближней части зала. Его тренер, Бруклин, заставляет его выполнять множество упражнений, выкрикивая бесконечные инструкции.

Пару раз наши взгляды встречаются на краткое мгновение, прежде чем он отводит глаза. Наверное, потому, что я не могу перестать пялиться. Генри замечает это не один раз, но всё равно не делает мне замечаний, хотя я и ловлю его понимающую ухмылку. Дело в том, что я пялюсь на Рука не только потому, что он выглядит до нелепости хорошо в своем облегающем топе и шортах, с растрепанными волосами и блеском пота, подчеркивающим изгибы его округлых плеч.

Ладно, это не единственная причина.

Он — Хранитель Искры. Я никогда не встречала других Хранителей. А он? Как он может не хотеть поговорить об этом? Мне внезапно приходит в голову, что Хранители могут быть обычным делом там, в Пустошах, и я для него совсем не примечательна. От этой мысли в груди разливается неприятная ноющая боль.

Но потом я ловлю его короткий взгляд, полный какого-то скрытого смысла, и понимаю, что это не может быть правдой. Думаю, он хочет поговорить об этом, но, возможно, пока не готов. У него есть все причины бояться разоблачения. Он должен понимать, что я бы никогда его не выдала.

— Так! — кричит Бруклин из угла, вырывая меня из вихря мыслей. — Время для спаррингов один на один!

Она начинает указывать на разных людей в зале. Домино ставят в пару с девушкой из Дома Асале, а затем Бруклин указывает на меня, а следом — на Рука.

— Вы двое, сюда, — говорит она, указывая на место на полу у своих ног.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но медлю. Прядь волос падает Руку на лицо, и он заправляет её назад, словно принимая вызов.

— Пошли! — Бруклин резко хлопает в ладоши. — У нас нет на это всего дня.

Я киваю и быстро пересекаю зал, останавливаясь в нескольких футах от Рука.

Он сгибается, а на его лице играет лукавая усмешка. — Думаешь, справишься со мной? Я не буду поддаваться только потому, что ты принцесса из Общества.

— Я тебя не боюсь, — парирую я, за что получаю в ответ еще одну самодовольную улыбку. Отчасти это правда.

Он бросается на меня, но я готова. Мое обучение началось с элементарных уроков Рейна в нашей квартире, когда мне было меньше десяти, а последние несколько месяцев научили меня множеству способов защитить себя даже от гораздо более крупного противника. Я готовлюсь к удару, и когда он оказывается близко, я падаю, перекатываюсь и делаю подсечку, подбивая ногой его колени.

Рук плашмя падает на спину, и я тут же оказываюсь сверху, зажимая его грудь коленями и притискивая его локти к полу.

— Ну, и кто тут теперь принцесса? — ухмыляюсь я.

— Сядь чуть повыше, и станешь королевой, — дразнит он, и мне требуется секунда, чтобы понять смысл его слов. Я в негодовании ахаю, когда его широкие ладони обхватывают мои бедра — он поднимает меня так, будто я ничего не вешу, и отбрасывает в сторону.

У меня перехватывает дыхание, но я успеваю перекатиться, когда он пытается навалиться сверху. Он промахивается, я кувыркаюсь через плечо и вскакиваю на ноги, принимая боевую стойку.

— Ха! — торжествующе выкрикиваю я, и мы начинаем кружить друг вокруг друга, легко пружиня на носках.

— Почему ты меня избегаешь? — шепотом требую я, пользуясь тем, что теперь-то он от меня никуда не денется.

— Не избегаю. — Он делает ложный выпад и пытается достать меня ударом в бок. Я опускаю локоть, чтобы закрыться, но он оказывается слишком быстрым, и я вскрикиваю, когда его удар достигает цели.

— Не ври мне. Нам нужно поговорить об этом.

— О чем поговорить?

Мы продолжаем кружить, сближаясь и расходясь.

— Ты знаешь о чем, — говорю я, понижая голос еще сильнее. Не думаю, что кто-то может понять, о чем мы дискутируем, но осторожность не помешает.

— Мне нечего сказать, — отвечает он.

— Рук! — выпаливаю я, и мы оба замираем. Кажется, это первый раз, когда я произнесла его имя вслух. Он разминает плечи, склоняет голову набок и делает глубокий вдох.

— Нет, ты — сплошная неприятность, — говорит он. — Хаос следует за тобой повсюду. Я не хочу иметь с этим ничего общего.

Это кажется немного несправедливым, но я отмахиваюсь от этих слов — мне нужно, чтобы он заговорил. Хотя, может, в его словах есть доля правды.

— Пожалуйста, — умоляю я, почти отчаянно.

Его челюсти сжимаются, в глазах мелькает нерешительность. — Ладно. Если сможешь удержать меня на лопатках три секунды, мы поговорим, — цедит он сквозь зубы. Я сдуваю прядь волос, лезущую в глаза. — А если не сможешь — тогда оставь меня, черт возьми, в покое.

Я обдумываю предложение. Он почти в два раза крупнее меня, и я достаточно наблюдала за ним, чтобы понять: он отличный боец. Всё, через что он прошел в Пустошах, научило его выживать.

Но я могу за себя постоять. К тому же, выбора он мне особо не оставляет.

— Идет. По рукам.

Слова едва успевают слететь с моих губ, как он атакует. Его руки обхватывают меня за поясницу, и мы валимся на пол. В этот момент я понимаю, что до этого он просто поддавался мне. У меня, черт возьми, нет ни единого шанса.

Я пытаюсь выскользнуть, извиваюсь и брыкаюсь, но он держит меня на месте, зажав своим телом. Наконец, он перехватывает мои запястья и прижимает их над моей головой, нависая всем телом. Это ужасно раздражает, но… черт, это еще и заводит.

— Нечестно, — говорю я.

— Что именно нечестно?

— Ты… Ты…

Он приподнимает бровь. — …так хорош в этом?

— Ты обманул меня, — шиплю я, пытаясь сесть, но он не дает мне пошевелиться, пригвоздив к полу.

— Ничего я не делал — ты сама всё додумала. Как всегда.

— Нам нужно поговорить об этом!

Я бросаю быстрый взгляд в сторону, чтобы проверить, не заметил ли кто-нибудь, что мы остановились. К счастью, всё внимание приковано к кому-то на другом конце зала — парень лежит на полу, и из его носа сочится кровь.

Рук сжимает мои запястья крепче, заставляя снова сосредоточиться на нем.

Я замираю, в полной мере осознавая интимность нашей позы. Его теплое тело между моих бедер. Его твердый живот прижат к моему. Его дыхание касается моей открытой ключицы, вызывая мурашки, которые, я очень надеюсь, он не заметит. Меньше всего мне нужно, чтобы он знал, как сильно он на меня влияет. Тогда у меня совсем не останется рычагов давления.

— Грядет Шторм, — говорит он низким голосом, и я киваю, потому что чувствую её приближение.

— Ты следил за мной в тот день.

Он мягко выдыхает. Его дыхание касается моих губ, и я облизываю их, заметив, как его взгляд впивается в это движение.

— Я не был уверен, видела ли ты меня.

— Я тоже, но потом ты появился в поезде, и…

— Верно, — говорит он. — Мне нужно… — Он оглядывается, чтобы убедиться, что за нами никто не наблюдает. Затем качает головой, отталкивается от меня и встает на колени прямо между моих ног. Я сажусь, чувствуя, как мне не хватает тяжести его тела, прижимавшего меня к полу.

— Мне тоже, — говорю я. Ему нужно поглотить разряд облака. Вероятно, ему так же тяжело в этих замкнутых стенах, как и мне. Удар, который я получила в симуляции, лишь немного притупил эту жажду. Этого недостаточно. — Тебе не обязательно делать это в одиночку. Мы можем выбраться к границе города.

Он сидит, опустив взгляд на свои руки, лежащие на бедрах. Проходит мгновение, прежде чем он поднимает на меня глаза.

— Сбежать? — переспрашивает он, и я киваю. — Что я говорил? Сплошные неприятности.

Я сужаю глаза, не уверенная, что мне нравится намек в его словах.

Затем он вздыхает и бросает на меня скептический взгляд. Я чувствую, как его броня дает трещину; ему просто нужен небольшой толчок. Раздается свисток, знаменующий окончание тренировки. Все вокруг начинают оживленно болтать, направляясь к раздевалкам.

— Сегодня ночью, — говорю я Руку. — Пожалуйста.

Желвак на его щеке вздрагивает, прежде чем он поднимается на ноги.

— Ладно, — отвечает он, и тут же уходит.

Глава 40

Рук согласился встретиться со мной позже той же ночью у одного из черных входов в школу, ведущего в туннели.

Он утверждает, что его никогда не охраняют, и я не спрашиваю, откуда он это знает.

Когда я прихожу, он уже ждет, прислонившись к стене, скрестив руки на груди в той самой манере, к которой я уже успела привыкнуть. Какое-то время он не замечает меня, глядя в никуда. Интересно, о чем он думает? Я изучаю изгиб его носа, линию скул, блеск серебряного колечка в брови.

То, как уголки его идеальных губ приподнимаются, словно он вспоминает что-то приятное.

На нем кожаная куртка, выданная в Эмери, которая плотно облегает его широкие плечи и сильные руки. Боги, как же он хорош.

Я внутренне вздыхаю, отгоняя эту мысль, потому что сейчас она совсем не к месту.

Заметив меня, он выпрямляется и опускает руки. Мне интересно, не почудился ли мне легкий румянец на его щеках, и еще сильнее хочется узнать, о чем он только что размышлял.

Оставил ли он кого-то в Пустошах? Скучает ли он по ней?

И почему мысль о какой-то безымянной незнакомке жжет мне грудь, словно кислота?

— Нашел еще одно удачное место, чтобы постоять? — спрашиваю я, и он издает короткий смешок, который эхом разносится по каменным сводам. Он выглядит настолько удивленным, что я прикрываю рот рукой и тихо хихикаю.

— Да, Неприятность, — говорит он мгновение спустя, и в его глазах мелькает почти игривый огонек. — Это было отличное место.

Я скрещиваю руки на груди и опираюсь на бедро. — О, я так рада, что ты нашел новое прозвище. Устал называть меня «принцессой Общества»?

Он подмигивает. — Думаю, это подходит тебе больше.

Я закатываю глаза, пока он указывает на лаз у своих ног и ведущую вниз лестницу. Я заглядываю туда и морщусь.

— Боишься? — спрашивает он с издевкой, от которой мне хочется врезать ему в горло. Вот тебе и мое восхищение.

— Я не в восторге от этих туннелей, — признаюсь я.

— Конечно. Ни одна принцесса Общества не хочет, чтобы её видели…

— Дело не в этом, — отрезаю я. — Хватит строить из себя знатока моей души. И, пожалуйста, перестань меня так называть. Я не… Я больше не та, кем была раньше.

Он поднимает руки в жесте капитуляции. — Хорошо. Прости.

Я фыркаю, хватаюсь за лестницу и спускаюсь, приземляясь на корточки на холодный пол. Здесь тесно и тускло, и я сглатываю дрожь страха, уже вцепившуюся в кожу.

Рук спрыгивает следом мгновение спустя и на секунду замирает, глядя на меня. Он открывает рот, и мне кажется, что он сейчас что-то скажет, но вместо этого он просто разворачивается и жестом приглашает следовать за ним.

Я иду, прижимая руку к стене, пытаясь угнаться за его длинными, уверенными шагами, но пол неровный, а видимость почти нулевая. Я изо всех сил стараюсь переступать через камни, усеивающие путь, но всё больше и больше отстаю. У меня появляется искушение включить фонарик на телефоне, но я не хочу, чтобы Рук подумал, будто я еще более беспомощна, чем он уже считает.

Наконец он оглядывается. В полумраке я едва могу разглядеть его лицо и жду каких-нибудь язвительных замечаний. Но он молчит. Он ждет, пока я поравняюсь с ним, а затем замедляет шаг, пока мы не добираемся до цели.

Еще одна лестница выводит нас рядом с входом на станцию метро.

— Мы можем обойтись без поезда? — шепчу я. Образы той ночи до сих пор преследуют меня в кошмарах. Если раньше я просто нервничала в поезде, то сейчас боюсь, что меня накроет настоящая паническая атака. Не уверена, что переживу, если он снова начнет меня осуждать, но он просто кивает.

— Конечно.

Мы поднимаемся по лестнице и выходим на свежий воздух. Я глубоко вдыхаю и встряхиваю волосами, чувствуя огромное облегчение от того, что покинула давящую тяжесть подземелий. Город оживлен этим вечером: люди спешат по тротуарам под собирающимися тучами, и в атмосфере чувствуется привкус тревоги. Скоро всем пора будет бежать домой. Прятаться от шторма. Надеясь, что они доживут до рассвета.

Я часто думаю о том, как было в эпоху Потепления, до того как штормы изменились. Представляю, как люди сидели у открытых окон, наслаждаясь звуком дождя. Слушали ли они барабанную дробь по крыше, которая убаюкивала их перед сном?

Сейчас во время штормов никто не спит.

Мы проходим по оживленной улице, застроенной ресторанами. Большие окна распахнуты навстречу вечернему воздуху, и люди начинают расходиться. Мы находим причал и ступаем на пассажирский паром — широкая платформа с перилами, вмещающая несколько десятков человек. Мы направляемся в угол, где Рук опирается локтями на ограждение, вглядываясь в город, пока лодка дрейфует по каналу.

— Это из-за шрама на щеке? — спрашивает Рук. Его рука касается моей, вызывая рой бабочек в животе. — Поэтому ты не любишь спускаться под землю?

— Да, — говорю я, удивленная тем, что он его заметил. — Что-то вроде того.

Он внимательно изучает меня, и на его лице промелькнуло что-то неуловимое. — Прости. Мне не стоило делать поспешных выводов.

Я киваю, и мы продолжаем путь в уютном молчании через Нью-Манхэттен. Большая часть оригинальных зданий была разрушена во время войн и потрясений эпохи Потепления. Сохранились фотографии и изображения, и люди пытались воссоздать то, что когда-то стояло здесь, словно стремясь вернуть былое величие. Несмотря на все их ошибки, чувствуется некая утрата по времени, когда мир был намного больше и разнообразнее. Когда сотни разных стран, культур и языков сосуществовали вместе, пусть даже не всегда в идеальной гармонии.

Мы проплываем мимо оживленной площади, где играет музыка и сотни людей снуют по ночному рынку под гирляндами огней. Торговцы начинают сворачивать лавочки, пока люди спешно скупают всё необходимое. Мы минуем другие рестораны и ночные клубы, где пульсирует музыка и мигают огни — они полны людей, которые, по-видимому, любят жить на грани опасности.

Меня всегда восхищала сила коллективного жизнелюбия. То, что даже перед лицом постоянной опасности этот город находит способ смеяться. Может, это просто отрицание? Отказ признать, что, хотя мы и нашли способ существовать в мире, который постоянно пытается нас убить, в конечном счете мы неизбежно проиграем природе.

Тучи сгущаются над головой, и где-то вдали раскатисто гремит гром.

Пока паром тарахтит по главному каналу, улицы пустеют. Огни мерцают в окнах зданий, некоторые из них гаснут.

Лодка причаливает к последней остановке, и мы с Руком спрыгиваем на берег, чтобы преодолеть остаток пути пешком. Как только мы входим в зону руин на окраине города, я спрашиваю:

— Ты бывал здесь раньше?

— Не здесь, — отвечает он. — Я не знал об этом выходе, пока не пошел за тобой в тот день.

— Почему ты пошел за мной?

Он останавливается впереди и оглядывается.

Глава 41

В утро церемонии присяги воздух буквально вибрирует от предвкушения. По крайней мере, для всех остальных. Я же несу в себе тяжелый груз, словно бреду сквозь отравленную воду. От родителей по-прежнему ни весточки, но отец сегодня будет здесь.

Это часть ритуала присяги: глава Дома приветствует новичка. Сегодня я встречусь с Сюрреаль Бофорт лицом к лицу, и даже не могу представить, как она отреагирует на мое присутствие.

Нам дали выходной, но я не могу расслабиться в своей комнате. Во-первых, двум из трех моих соседок я явно не по душе, а во-вторых, я просто не могу перестать думать о матери.

Я надеваю тренировочную форму и снова пишу ей, спрашивая о планах на вечер, но натыкаюсь на ту же каменную стену молчания. Я прокручиваю вверх нашу длинную одностороннюю переписку, и одинокая слеза катится по щеке.

Я стираю её и направляюсь в спортзал. Там почти пусто, если не считать Генри в углу.

— Привет, — говорю я, подходя ближе. Он поднимает глаза.

— Поэт, как ты?

— Нормально.

Я опускаюсь на скамью напротив него. За последние месяцы у нас было не так много времени, чтобы поговорить. Мы постоянно окружены людьми, а всё, что я хочу сказать, слишком интимно для посторонних ушей. — Надеюсь, это не слишком бестактно, но могу я спросить, как ты справлялся после…

Он приподнимает темные брови. — После смерти Рейна?

Я вздыхаю. — Да?

Он опускает гантель, которую держал в руках, и сцепляет пальцы. — Я был совершенно раздавлен долгое время, но сейчас исцеляюсь. Не знаю, исчезает ли эта боль когда-нибудь совсем, я скучаю по нему каждый день, но чувствую, что возвращаюсь к нормальной жизни.

Я слегка улыбаюсь. — Я рада это слышать. Ты с кем-нибудь встречаешься?

Он смеется и качает головой. — Переходим сразу к делу, вижу.

— Рейн хотел бы, чтобы ты был счастлив.

— Думаю, ты права. — Он улыбается и кивает. — Да, я хожу на свидания. Пока ничего серьезного, но, может быть, скоро я встречу кого-то особенного.

— Я рада, — говорю я. — И если ты встретишь кого-то по-настоящему особенного, не сдерживай свои чувства, хорошо? Он бы этого не хотел.

Генри внимательно смотрит на меня. — Когда ты успела так вырасти, маленькая Поэт? Стать такой мудрой?

Я выдаю короткий смешок, вставая и навешивая блины на гриф штанги.

— Уверяю тебя, я — полнейший хаос, которому лишь изредка удается собрать мысли в членораздельное предложение.

Он посмеивается

Глава 42

Тринити приходит в мою комнату в общежитии вечером того же дня. Мы обе в парадной форме, как и полагается для церемонии присяги. Её серебряная лента заменена на темно-красную, что означает зачисление в E-отряд. Я стараюсь не смотреть на неё слишком пристально.

Моя лента — фиолетовая, она говорит всем, что я кадет.

Говорит моему отцу, что я кадет.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, пока она опускается на мою кровать.

— Нервничаю. А ты?

— Так же. Ты разговаривала с родителями?

Тринити качает головой. — Нет, и я перестала пытаться. Я знала, что это неизбежно. Я понимаю их.

Я хмурюсь. — Правда понимаешь?

Я ожидала такого поведения от своих родителей. Но Робинсы? Я думала, они другие. Они всегда были такими добрыми и понимающими — теми родителями, к которым можно было прибежать, если мы попадали в переплет. Теми, кто заступался за нас, когда нам нужна была поддержка взрослых.

Но, видимо, они ничем не отличаются. Да и как могли бы? Думаю, детские шалости — это не то же самое, что идти против своего Дома. Всё, что у них есть, держится на их покорности Обществу. Если бы они признали Тринити, они бы всё потеряли? У них ведь есть еще один ребенок, о котором нужно беспокоиться.

Тринити грустно смотрит на меня. — А что мне еще остается делать?

Я ненавижу этот ответ, но вынуждена признать, что она права. Мгновение спустя из ванной выходит Домино, также одетая к сегодняшнему вечеру.

— Эй, — говорю я. — Готовы спускаться?

Она кивает, обменявшись с Тринити натянутой улыбкой.

Ни одна из них ничего мне не сказала, но я не чувствую особого тепла между ними. Не знаю, ведет ли себя Тринити как сноб и чувствует ли это Домино, но я отмахиваюсь от этих мыслей — у меня сейчас слишком много других поводов для беспокойства.

Робинсов на церемонии не ждут, а у меня нет такой роскоши.

Наше противостояние с отцом вот-вот закончится, хочет того кто-то из нас или нет.

Глава 43

Я проношусь через бальный зал как в тумане, чувствуя на себе сотни осуждающих взглядов, которые вонзаются в спину, словно град стрел.

Не могу поверить, что моей семьи больше нет… они просто исчезли. Любили ли они меня когда-нибудь? Заботились ли хоть раз?

Слезы застилают глаза, и я торопливо вытираю их, проходя сквозь массивные двери в коридор. Я иду, едва осознавая, что происходит вокруг.

Внезапно чья-то рука хватает меня за запястье и втаскивает в темную нишу.

— Что за… — начинаю я, но осекаюсь, понимая, что это Рук. Он внимательно смотрит на меня, и в его выражении читается беспокойство.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, хлопая глазами.

— Я стоял у дверей, когда ты вышла, — отвечает он, отпуская мою руку. — Это было…

— Унизительно, — заканчиваю я, закрывая лицо ладонями. Он делает шаг назад, давая мне пространство.

— Только для твоих родителей, — говорит он. — Черт, ваши люди такие холодные. Вы называете нас животными, но мы бы никогда так не поступили со своей семьей.

Я судорожно выдыхаю и прислоняюсь к стене, тихонько стукнувшись об неё затылком, сдерживая новую волну слез. — Не могу поверить, что они вот так… списали меня. Я думала, они меня любят…

Я зажмуриваюсь, представляя выражение лица матери перед тем, как я ушла. То самое далекое, знакомое до боли выражение тревоги. Тени её специфической любви, которую я больше никогда не узнаю.

— Конечно, ты так думала, — горячо отвечает Рук, словно он в ярости за меня. — Они твои мама и папа. Они должны любить тебя, что бы ни случилось.

Я издаю горький, насмешливый смешок.

— Даже не верится, что я это спрошу, — говорит Рук, и неуверенность в его голосе заставляет меня поднять голову. Он трет затылок и сует руку в карман. — Тебе нужно… обняться? Или что-то вроде того?

Я выдаю короткий смешок от нелепости ситуации: Рук пытается меня утешить.

Должно быть, я выгляжу жалко.

Но при этом обнаруживаю, что киваю.

Глава 45

Бальный зал кажется почти пустым. Все собрались в соседнем помещении, откуда доносятся звуки смеха и оживленного общения. Меня колотит, подкатывает тошнота, и всё, чего мне хочется — это лечь, но в то же время по жилам разливаются реки накопившейся энергии.

— Поэт! — кто-то зовет меня по имени, и я оборачиваюсь: к нам приближается Домино. — Всё в порядке?

— Да, — отвечаю я. — Наверное. А ты почему здесь?

— Я хотела убедиться, что с тобой всё хорошо. Ждала, когда ты выйдешь.

— Правда? — удивляюсь я. — Зачем тебе это?

Она в недоумении хмурит брови. — Потому что я волновалась за тебя. Сципион была с тобой строга?

Я отвечаю ей сухой улыбкой, благодарная за её заботу. Может быть, я не так одинока, как мне казалось. — Всего лишь пара неприкрытых угроз. Ничего особенного.

Она смотрит на меня с сочувствием. — Мне жаль. Всё утрясется, как только все к тебе привыкнут.

Я улыбаюсь в ответ. — На это и надеюсь. — Я оглядываюсь по сторонам и делаю шаг ближе. — Насчет того, что ты видела раньше. С Руком?

Её глаза загораются. — Да? Вы выглядели довольно мило. — Она легонько толкает меня бедром и игриво дергает плечами, бросая многозначительный взгляд. — Рассказывай всё. — Она поднимает руку. — Конечно, только если хочешь.

Я тяжело вздыхаю и запускаю пальцы в волосы. — Не уверена, что есть что рассказывать. Думаю, это был просто порыв или что-то в этом роде. Я была расстроена из-за родителей, а он остановил меня. Я была на эмоциях, мы увлеклись. Ничего серьезного.

— Оу, — её лицо немного вытягивается. — Что ж, может, позже это станет чем-то серьезным. Он очень милый.

Я фыркаю. — Он гораздо больше, чем просто милый.

Домино хихикает, прикрывая рот ладонью. — Я не хотела так говорить. На самом деле он чертовски красив.

Я издаю короткий смешок и стону. — Мне не нужно об этом напоминать. К тому же он — очень плохая идея.

— Это тебя пока не останавливало, — говорит она. Я смотрю на неё, а она расширяет глаза. — Прости, я не хотела…

Я снова смеюсь и качаю головой. Мне нравится, что она чувствует себя достаточно свободно, чтобы поддразнивать меня. Надеюсь, это значит, что мы становимся подругами. — Нет, ты абсолютно права. — Я наклоняюсь ближе. — Можешь никому не говорить? Думаю, он бы предпочел, чтобы это осталось тайной. Он довольно скрытный.

— Конечно, — отвечает она. — Я бы никогда. Хотя кто-то другой мог вас увидеть. Вы были не так уж надежно спрятаны от посторонних глаз.

Я провожу ладонью по лицу. — Точно. Что ж, будем надеяться на удачу.

Мой взгляд мечется в сторону соседнего зала, где все общаются. — Что ты планируешь делать? Твои родители еще здесь?

— Нет, они только что ушли. Я собираюсь на паром, где будет вечеринка. Он скоро отходит. Пойдешь со мной?

Я могла бы пойти и спрятаться. Скрыться от всеобщего осуждения.

Это заманчиво, но я не хочу оставаться одна.

— Мои родители еще здесь? Ты их не видела? — спрашиваю я.

— Думаю, они еще здесь, — отвечает она. — Мы можем пойти на пристань в обход. Нам не обязательно проходить через зал.

Я с облегчением выдыхаю.

Глава 46

Музыка обрывается. Все замирают, поворачиваясь на звук. Я даже не заметила, что паром перестал двигаться. Теперь мы дрейфуем посреди канала, покачиваясь в нескольких футах от берега. Приглушенные звуки города продолжают доноситься издалека, не подозревая о том, что происходит здесь.

Что же происходит?

Я встаю на скамью, пытаясь разглядеть что-то поверх голов. Вспышки света от маленькой красной лодки, которая, похоже, и стала причиной нашей остановки, слепят глаза.

Мое сердце падает куда-то в пятки.

Шепот проносится сквозь толпу.

Гасители.

Толпа медленно расступается, открывая взору двух мужчин и двух женщин в кроваво-красных мундирах. Их сапоги глухо стучат по деревянной палубе, когда они приближаются к танцполу. У меня кружится голова, я едва удерживаюсь на ногах.

В голове проносится лишь одна мысль: нужно найти путь к отступлению.

Но они идут за мной.

Я всегда знала, что этот день настанет.

Мне нужно спрятаться. Бежать. Прыгнуть в воду и плыть так быстро, как только смогу. Но я в ловушке. Они всё равно последуют за мной. Они не отпустят.

Становится так тихо, что я слышу лишь плеск воды о борт парома. Порыв ветра змеится сквозь толпу. Звук приближающегося рока. Гасители останавливаются и достают шокеры, закрепленные у них на спинах. Воздух наполняется криками, люди в панике отпрядывают в стороны.

— С дороги, — произносит один из них. Его голос звучит негромко, но пронзает толпу, словно стрела. Люди продолжают метаться, пытаясь найти хоть какое-то укрытие. Но паром переполнен, места почти нет, и если не прыгать в воду, делать нечего.

Гаситель впереди останавливается и оглядывается, переговариваясь с женщиной позади.

Они разделяются и начинают сканировать толпу. Я вижу, как он наклоняется, чтобы что-то спросить у одного из студентов. Я не слышу слов, но у студента округляются глаза, и он указывает пальцем прямо в тот угол, где стою я.

Я перестаю дышать совсем.

Ладони потеют, сердце словно плавится в груди.

Я знала, что этот момент неизбежен.

Я могла убегать лишь какое-то время.

Ведущий Гаситель снова поворачивается к женщине, идущей рядом, и они начинают пробиваться сквозь толпу.

Новая волна паники. Люди сбиваются в плотную массу.

А я стою, словно вросшая в палубу. Не в силах пошевелиться или даже моргнуть.

Я превращаюсь в пепел, сожженная ложью, за которую цеплялась с семи лет.

Может, так наконец будет лучше. У меня не хватило духа сдаться самой, так что они оказали мне услугу и спасли всех от меня.

Гасители становятся всё ближе. Тяжелые шаги гулко отдаются в досках.

Они останавливаются в нескольких футах от меня. Зрение мутнеет, перед глазами всё плывет — сначала белым, потом черным, а затем красным.

— Лейси Тернер, — говорит кто-то. — Ты идешь с нами.

Вздохи. Тихий шепот. Все словно превратились в камень.

Кто-то начинает кричать.

Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать это. Чтобы повторить имя у себя в голове.

Лейси Тернер.

Она сжалась у стены, плача, в окружении четырех монстров, одетых в цвет запекшейся крови.

Я всё еще не могу до конца сложить всё воедино. Такое чувство, будто я наблюдаю за этим моментом откуда-то сверху, с облаков.

Они здесь не из-за меня.

Они здесь из-за Лейси.

Они хватают её за руки, а она всё продолжает кричать.

Её колени подгибаются, она умоляет пощадить её жизнь.

— Поднимите её! — командует главный Гаситель. — Уведите её отсюда!

Лейси брыкается и лягается. — Нет! — кричит она. — Нет! Перестаньте! Не забирайте меня!

Она сопротивляется так отчаянно, что они едва удерживают её.

Я хочу помочь ей. Я хочу заставить их остановиться. Но я не могу. Я знаю, что не могу.

Мои руки сжимаются в кулаки, прижатые к животу. Я трусиха. Я ничем не лучше любого из них. Но я не могу ничего изменить.

Один из Гасителей наклоняется и закидывает Лейси на плечо.

Её сопротивление героически. Последний вздох перед лицом неизбежного. Некоторые люди сдались бы, приняв поражение. Я думаю про себя, что когда придет мой черед, я хочу уйти именно так. Сражаясь с такой яростью, чтобы расколоть этот мир пополам.

Мое дыхание прерывается, пока они уносят её.

Они доставляют её обратно на свою лодку и окружают, прежде чем Лейси внезапно умолкает.

Тишина повисает в воздухе.

Её снимают с плеча, её тело обмякло. Выражение лица безжизненно. Её укладывают на пол, золотые волосы рассыпались вокруг, как у трагической героини на картине из старого мира.

Двигатель лодки с тарахтением оживает, и она отчаливает, увозя Лейси с собой.

Никто не двигается с места, пока они не скрываются из виду.

Глава 47

Следующие несколько недель я живу в полнейшем отчуждении. Я снова и снова переживаю ужас той ночи. Они были так близко, а я застыла. Я ненавижу себя за всё, что не смогла сделать.

Нам ничего не говорят о Лейси. По всем параметрам, она исчезла, как будто её никогда и не существовало.

Я видела, как Уинтер плакала во время обедов: её глаза были красными, а щеки — воспаленными от слез. Видела, как Нокс пытался утешить её, бледный и изможденный. Я чувствую, как изменилось настроение в Доме Фиама. Им не положено оплакивать её, но она была их другом, и никто не заслуживает такой участи.

Вопросы терзают меня. Лейси действительно была заражена? Был ли какой-то признак, который я упустила?

Я вспоминаю её светлые волосы с окрашенными в сиреневый кончиками. Я знаю, что этот цвет был ненатуральным. Я видела, как он вымывался, прежде чем она обновляла его. Знала ли она сама, кем является? Жили ли мы обе, страшась за свои жизни, не подозревая о секретах друг друга?

Спросить некого. Даже если бы кто-то что-то знал, такие вопросы привлекли бы слишком много внимания.

Мое погружение в себя усугубляется тем, что Сципион Бофорт явно передала всем: мне нельзя доверять и со мной нельзя обращаться с хотя бы каплей человеческой доброты.

Куда бы я ни повернулась, меня встречают враждебные взгляды, скрытые колкости и приглушенные угрозы. Мне кажется, я не могу вдохнуть, чтобы кто-то не напомнил мне, что я не лучше грязи, прилипшей к их подошвам.

Я больше не принадлежу к Фиаме, но я определенно не принадлежу и к Арии.

Я говорю себе, что это пройдет. В конце концов им надоест меня мучить. Я всё больше замыкаюсь в себе, стараясь не привлекать внимания. Пожалуй, единственный светлый момент в моей неделе — это время в спортзале и простые тренировки с Генри, когда мы болтаем обо всем на свете.

К счастью, занятия кадетов и учеба занимают почти всё мое время, не давая слишком много думать.

Кроме ночей, когда я лежу без сна, представляя, что на том пароме пришли за мной.

Тринити занята своим E-отрядом. С той ночи я видела её всего несколько раз, и она была в восторге от того, что Лейси поймали. Убеждена, что всем нам так лучше. Ей повезло избежать основной части гнева Арии за смену Домов, но это потому, что её отряд защищает её. Может, где-то в глубине души я понимаю, почему её к ним потянуло.

В любом случае, Сципион Бофорт не точит на неё зуб, и вне своего отряда Тринити в основном игнорируют. К тому же она постоянно занята своим новым парнем, Джаредом. Кажется, он мне совсем не нравится.

Мы отдаляемся друг от друга. Я чувствую это. Просто не знаю, как это остановить.

Рук тоже избегает меня, и от этого я хочу кричать от разочарования. В прошлый раз, когда налетел шторм, мне пришлось пробираться наружу в одиночку, и мне стоило огромных сил не пойти на его поиски и не умолять его прийти.

Ходят слухи о нашем поцелуе.

Кто-то нас видел, совсем как предупреждала Домино.

Он сказал, что нам не следовало этого делать, и теперь он невероятно явно дает понять, что считает это ошибкой, так что мне остается лишь уважать его решение.

Единственный другой плюс в том, что я также очень редко вижу Нокса. Ничего, кроме мимолетного взгляда в столовой во время еды, и, несмотря на то, как сильно я всё испортила, по крайней мере, в этом я преуспела.

Пусть женится на Уинтер, я искренне надеюсь, что они будут счастливы вместе.

Меня утешает и то, что меня не пригласят на свадьбу.

Уже поздно, когда неделю спустя я возвращаюсь с окраины, и всё принимает скверный оборот. Сегодня сильный шторм, ветер яростный, а из-за закрытых водных путей мне пришлось возвращаться в Эмери на поезде. Теперь Шторм продолжает свирепствовать, разрывая небо.

Когда я вхожу в свою комнату, там слишком темно, чтобы что-то разглядеть, но что-то заставляет волосы на затылке встать дыбом. Я сканирую тени, моргая и пытаясь различить неясные очертания. Там кто-то есть?

— Где ты была? — раздается голос из темноты, и мои плечи напрягаются.

Только этого мне сейчас не хватало. — Кто здесь?

— Я спросил, где ты была, — повторяет голос.

— Я была в библиотеке, занималась, — отвечаю я, используя заранее подготовленное оправдание, и с грохотом бросаю на пол тяжелый рюкзак для убедительности.

— Поздновато для занятий, — говорит другой голос слева от меня.

— Да, я отстаю, — отвечаю я, делая шаг назад.

Вспыхивает свет, освещая шестерых человек, выстроившихся полукругом, включая моих двух соседок по комнате. Я узнаю Брика и еще нескольких членов Арии.

— Что происходит? — спрашиваю я, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Сципион Бофорт хочет, чтобы мы присматривали за тобой, — отвечает кто-то. Девушка с колючими сиреневыми волосами. — А мы заметили твои так называемые «ночные учебные сессии».

— Я занята на кадетской подготовке, — говорю я, ненавидя то, что чувствую необходимость оправдываться. — У меня много домашней работы, которую нужно нагнать. Вот и всё.

— Больше ни у кого, кажется, нет этой проблемы, — говорит Силла, моя соседка. — Все остальные уютно устроились в своих постелях.

Я задаюсь вопросом, куда делась Домино. Сделали ли они с ней что-нибудь? Она один из немногих людей в моей жизни, кто всё еще разговаривает со мной, и волна защитного порыва обжигает грудь.

Но что, если она знала, что они планируют засаду на меня?

Я отгоняю эту мысль. Она бы не поступила так со мной. Она слишком хорошая. И если она ушла, чтобы обезопасить себя, я не могу её за это винить.

— Просто оставьте меня в покое, — говорю я, поднимая подбородок. — Я вам ничего не сделала.

— Разве? — спрашивает Сеси с уродливой насмешкой на лице. — Мы тебе не доверяем. Тебе здесь не место.

— По чьим критериям? По каким-то выдуманным правилам, которые кто-то установил сотни лет назад? Это действительно имеет значение? — спрашиваю я. — Я не буду стоять у вас на пути, а вы не будете стоять у меня. Обещаю, я здесь не для того, чтобы шпионить за Арией.

В ответ я вижу лишь пару моргающих глаз, возможно, до кого-то доходит смысл моих слов, но предвзятая структура нашего окружения — не главная их забота сейчас.

— Убирайся из нашей комнаты, — говорит Силла. — Навсегда. Ты портишь здесь всё. — Она машет рукой под носом. — Здесь воняет гнилью.

— И где я должна спать?

Честно говоря, я бы предпочла уйти, но мне больше некуда податься.

Она вальяжно подходит ближе и складывает руки на груди.

Глава 48

Мои веки дрожат и открываются, но зрение застилает красная пелена. Кто-то трясет меня, и я стону. Затем чьи-то руки подхватывают меня и поднимают.

Я тихо всхлипываю и бессильно роняю голову ему на грудь.

Я знаю этот запах.

Свежий ветерок и теплое солнце. Зеленые яблоки.

Я то проваливаюсь в небытие, то прихожу в себя, чувствуя, как он несет меня вверх по лестнице, а затем — размеренный гул шагов по длинному коридору. Я узнаю стерильный запах медицинского крыла и слышу шипение раздвигающихся дверей, прежде чем меня осторожно укладывают на кровать.

Тени движутся на периферии моего зрения. Чьи-то руки касаются меня. Кто-то срывает с меня пальто, рубашку. Моя рука пульсирует от боли, словно у нее собственное, бешено колотящееся сердце.

Чья-то ладонь обхватывает мое запястье, и полоса огня обжигает руку, поднимаясь к самому локтю.

Я стону. Задыхаюсь.

А потом тьма снова поглощает меня.

Глава 49

Мои сны отравлены чередой кошмаров.

Я вижу родителей с пустыми черными глазами, нависающими надо мной.

Брик и Силла с когтями и острыми зубами, тяжело ступающие на жестких ногах, в то время как плоть гниет на их лицах.

Я падаю, кувыркаясь в пустоте, пока не приземляюсь на твердый камень, и мое тело разлетается на куски.

Тринити отворачивается, и на затылке у нее открывается еще одно лицо.

Лейси кричит.

Домино сломлена и изувечена.

Тедди разорван в клочья.

Статический звук рвущейся ткани и глухие удары хлопковых внутренностей.

Я резко просыпаюсь, покрытая холодным потом, и морщусь от пульсации в запястье.

Еще рано, лишь сумеречный утренний свет пробивается сквозь маленькие окна. Здесь, внизу, небо тише, оно меньше настаивает на том, чтобы на него обращали внимание. Вероятно, это еще одна причина, по которой Рук выбрал это место.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что в душе шумит вода, а его кровать пуста. Я смотрю на дверь ванной, совершенно не представляя — ну, почти не представляя — как он выглядит, когда вода стекает по впадинам и рельефам его груди и пресса. Я стараюсь не думать о тонкой стене, отделяющей нас.

Я одергиваю себя, сгорая от стыда за свои мысли, и откидываюсь назад, хватая телефон ради отвлечения. Каждое утро я тянусь к нему с крошечным огоньком надежды, что мать решила прервать наше молчание, и каждое утро меня ждет разочарование.

От Тринити по-прежнему ни слова, поэтому я проглатываю разочарование и отправляю сообщение с вопросом, не хочет ли она встретиться позже.

Затем я пишу короткую заметку матери, рассказывая о травме. Мой палец зависает над кнопкой «отправить», и я боюсь, что не выдержу разочарования, если она не ответит.

Может ли она быть настолько безразличной ко всему, что со мной происходит?

Волнует ли ее, что я больше не в безопасности в этих стенах?

Затем я задаюсь вопросом, получает ли она эти сообщения вообще. Вполне в духе моего отца — конфисковать ее устройство. Он делал это раньше, чтобы контролировать ее. Не уверена, делает ли осознание этого меня более или менее подавленной.

Еще одно сообщение из группового чата Сильвер и Хейзел. На этот раз гораздо более прямолинейное.

Сильвер: все знают, что ты поцеловала его, и все только об этом и говорят

Это звучит скорее как завуалированная угроза, а не как обычный игривый тон, и я не знаю, что об этом думать. К чему она клонит? Я нарушила уже все остальные правила, так что значит еще одно?

Я не стыжусь того, что поцеловала его.

Мне это понравилось.

Мне хочется сделать это снова.

Не «хочется» — я жажду этого.

Но я также не хочу, чтобы все вокруг судачили об этом.

Это был наш личный момент.

Шум душа стихает, и мое дыхание перехватывает, когда дверь открывается, выпуская облако пара.

И Рук.

На нем нет ничего, кроме полотенца, обернутого вокруг бедер.

Небеса, он великолепен.

Я не могу сдержаться и во все глаза смотрю на его мокрую грудь, на рельефные мышцы живота и темную дорожку волос, которая исчезает под полотенцем. У меня богатое воображение, но реальность оказалась еще лучше. Он использует второе полотенце, чтобы растереть мокрые волосы, при этом напрягаются мышцы его предплечий и бицепсы, и от этого зрелища по моему животу разливается жидкий жар.

Я касаюсь нижней губы, вспоминая наш поцелуй.

Его взгляд встречается с моим, и притворяться, что я не смотрела, уже нет смысла.

— Прости, — говорю я, опуская глаза. Через мгновение я снова смотрю вверх и вижу, что он наблюдает за мной, а уголок его рта едва заметно дрогнул в усмешке.

— Тебе не за что извиняться.

Этот ответ заставляет меня улыбнуться вопреки всему, и я поднимаю телефон.

— Все знают, — говорю я. — Насчет… поцелуя.

Мы не давали этому имени, и произносить это вслух кажется почти запретным.

Он приближается, и я чувствую запах его чистоты, когда он наклоняется, чтобы заглянуть в мой экран — капля воды срывается с кончика его волос и падает мне на руку. Я не вытираю ее. Я официально безнадежна.

— Эта девчонка еще та штучка, — говорит он, выпрямляясь и возвращаясь на свою сторону комнаты. Когда он поворачивается, я замечаю еще одну татуировку у него на пояснице. Линии, соединенные крошечными звездочками. Думаю, это могут быть те самые созвездия, о которых он мне рассказывал.

— Ты ее знаешь?

— Мы встречались, — отвечает он сухо, не вдаваясь в подробности.

— Похоже, кто-то видел нас в ту ночь.

— Домино могла что-то сказать?

— Нет, она бы так не поступила. — Я прикусываю нижнюю губу. — Ты ведь никому не рассказывал, правда?

— С чего бы мне кому-то рассказывать?

Я хмурюсь. — Подожди. На какой слог ты сделал ударение?

Он моргает. — Что?

— На какой слог ты сделал ударение? Если на «с чего», это значит, что ты бы не стал рассказывать; если на «мне», то ты хочешь сохранить это в секрете; а если на «рассказывать», то, может, ты жалеешь об этом?

Он одаривает меня озадаченным взглядом. — По-моему, у меня сейчас голова от тебя заболит.

Я фыркаю.

— Та девчонка — твоя подруга? — он кивает на мой телефон, имея в виду Сильвер.

— Да. Нет. Она была моей подругой…

— Не думаю, что она твоя подруга сейчас, — говорит он. — Я встретил ее только потому, что она расспрашивала о тебе и обо мне… о поцелуе. И, ну, ничего хорошего она не говорила.

Что-то внутри меня сдувается, как пробитый шарик. Я догадывалась, но слышать это как подтвержденный факт больно.

— Все были очень жестоки к тебе из-за того, что ты сменила Дом, — говорит он.

— Я и не заметила, — отвечаю я, закатывая глаза, за что получаю от него короткий смешок.

— Почему это имеет такое большое значение? Тринити — та другая, которая тоже перешла? Почему им нет дела до нее?

Я сжимаю губы, и он приподнимает бровь.

— Тебе не понравится этот ответ, — говорю я.

— Ты не знаешь, что мне понравится, а что нет.

— Потому что я… важная фигура. — Я морщусь, пристыженная тем, как это звучит. — Или, скорее, важно мое положение. Я должна была выйти замуж за Нокса, чтобы укрепить позиции моего отца и сохранить стабильность нашего Дома. Когда я перешла в Арию, я поставила всё это под угрозу…

Я замолкаю.

— Не могу поверить, что они хотели выдать тебя за этого придурка.

— Да, — говорю я.

— Ты права, — произносит он. — Мне действительно не нравится этот ответ.

Но в его словах нет настоящей злости, только намек на досаду.

— Это слишком тяжелая ноша для тебя, — добавляет он.

Он запускает руку в свои мокрые волосы, а я не могу не заметить, как перекатываются и напрягаются мышцы его рук и груди при каждом движении, и это чертовски отвлекает.

— Наверное, — отвечаю я.

— Мне жаль, — говорит он. — Готов поспорить, ты не заслуживаешь ничего из этого.

Я усмехаюсь. — Разве?

Он склоняет голову, одаривая меня сочувственным взглядом. Я бросаю быстрый взгляд на полотенце, всё еще обернутое вокруг его бедер, и сбрасываю одеяло, прежде чем ляпнуть что-нибудь о капле воды, медленно стекающей по его груди.

— Я пойду в душ, — говорю я. — А ты можешь доодеться.

Он кивает, пока я роюсь в шкафу и вытаскиваю кое-какую одежду, прижимая ее к груди.

— Мы собираемся обсудить это? — спрашиваю я, и он приподнимает бровь.

— Обсудить что?

— Ты знаешь что.

Сжимая край полотенца на бедре, он подходит ближе, пока не оказывается прямо передо мной. Его свободная рука скользит под мои волосы и ложится на затылок.

— Что именно ты хочешь сказать об этом? — спрашивает он, приподнимая мое лицо за подбородок.

— Мне… понравилось, — выпаливаю я на одном дыхании, вызывая у него теплый смешок.

— Правда?

Я киваю, чувствуя, как горят щеки, и задаваясь вопросом, что на меня нашло.

— Мне тоже понравилось, — говорит он, разглаживая спутавшиеся эмоции в моей груди. — И, если это хоть что-то значит, я ни о чем не жалею.

— Оу, — отзываюсь я, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Хорошо.

Он медленно улыбается. — Кажется, собирается шторм. Пойдем сегодня вечером?

— Да, — отвечаю я. — Мне это нужно.

— Мне тоже. — Он наклоняется ближе, его теплое дыхание касается моих губ. Мне хочется поцеловать его снова. Думаю, он тоже подумывает об этом.

— Иди собирайся, — говорит он спустя мгновение. — А то опоздаешь на занятия.

Он выпрямляется, но взгляд его глаз говорит мне, что это не отказ, а скорее… давайте подождем и посмотрим.

Почти неохотно его рука отстраняется, и я исчезаю в ванной, с бешено колотящимся сердцем и дрожащими конечностями, вспоминая каждое мгновение его прикосновений.

Когда я выхожу двадцать минут спустя, Рука в комнате нет. Я прохожу к своей кровати и трачу минуту, чтобы привести всё в порядок. Тедди лежит, запутавшись в простынях, и, когда я тянусь к нему, я замечаю клочок бумаги, засунутый под его лапку.

Я так удивлена, что какое-то время просто смотрю на него, прежде чем вытащить. Рук оставил мне записку. Очевидно, что он вырвал кусочек страницы из одной из своих книг, и я настолько шокирована, что с трудом могу это осознать. Он испортил страницу книги только ради того, чтобы оставить мне сообщение?

Глава 50

Я вся дрожу от предвкушения, когда прихожу на встречу с Руком в тот вечер. Пятница, вечер, нам разрешено покинуть Эмери на несколько часов. Нам даже дали пару дней отдыха от тренировок, и мое уставшее тело мечтает о мягкой кровати, вкусной еде и потрескивании яркого огня в камине.

Почти весь студенческий состав направляется в Соньо, чтобы танцевать и пить. Я годами с нетерпением ждала вечеринок с друзьями, но сейчас всё это кажется неважным.

Когда я заворачиваю за угол, Рук уже ждет. Он выглядит великолепно и непринужденно: голова склонена к стене, нога упирается в неё, руки засунуты в карманы.

Услышав мои шаги, он поворачивается, и в его глазах вспыхивает яркий свет.

— Привет, — говорю я, внезапно немного стесняясь.

— Привет. Как прошел день? — Его голос звучит низко, на лице — полуулыбка.

— Всё хорошо. Я по большей части ждала этого момента.

Это признание заставляет мои щеки пылать. Почему у меня нет «фильтров» в общении с ним? Есть в Руке что-то, что располагает к откровенности. Мне просто хочется быть с ним честной. Он свободен от осуждения или ожиданий.

Он указывает на лестницу. — Я тоже, Неприятность.

Я делаю глубокий вдох и спускаюсь вниз, попадая в полумрак.

Рук следует за мной через несколько секунд. — Ты вся напряжена. Это из-за меня? Или из-за туннелей?

— Не из-за тебя, — быстро отвечаю я, чувствуя, как снова краснеют щеки.

Вау, Поэт, могла бы ты быть еще более прозрачной?

Он усмехается и делает несколько шагов, прежде чем обернуться.

— Всё из-за этого камня, — говорю я. — Такое чувство, будто меня сейчас раздавит.

Он серьезнеет, глядя мне в глаза, затем протягивает руку и держит её на весу. Я смотрю на его пальцы и края татуировки, выглядывающие из-под рубашки.

Медленно я тянусь к нему, и его теплые пальцы смыкаются вокруг моих.

Он наклоняет голову. — Так лучше? — спрашивает он, и я киваю.

— Лучше.

Гораздо лучше.

Он мягко тянет меня за собой, и мы идем по туннелю; Рук предупреждает меня о неровностях почвы. Одна моя рука скользит по стене, другая крепко сжата в его ладони.

— Смотри здесь, — говорит он. — Тут небольшая яма.

Он оглядывается, проверяя, всё ли со мной в порядке, и его глаза сужаются, когда он всматривается во тьму у меня за спиной.

Я оборачиваюсь, но вижу лишь тени, тянущиеся туда, откуда мы пришли.

— Мне показалось… я что-то увидел, — говорит он. — Ты ничего не слышала?

Мы оба замираем, и я действительно слышу что-то. Ритмичный звук, который может быть шагами или чем угодно: капающей водой или трещиной в камне.

— Наверное, показалось, — говорит он. — Пойдем дальше.

Мы садимся в поезд и едем, проезжая сквозь руины старого города. Всю дорогу я не могу отделаться от ощущения, что за нами наблюдают. И только когда мы скрываемся за каменной стеной, я наконец расслабляюсь.

Я делаю глубокий вдох свежего воздуха, пока ветер ерошит мои волосы. Шторм приближается, облака клубятся, собираясь в той самой точке, которая пульсирует где-то глубоко в моем сердце.

— У нас есть немного времени, — говорит Рук, и я киваю. Мы оба устраиваемся на центральном камне, глядя на горизонт.

— Что с твоей клаустрофобией? — спрашивает Рук, подтянув одно колено к груди. — Это как-то связано с тем, что доктор Перез увидела на твоих рентгеновских снимках?

Я глубоко вздыхаю и плотно скрещиваю руки на груди.

Рук осторожно касается моего локтя. — Тебе не нужно так закрываться, — говорит он. — Прости, я не должен был лезть не в свое дело.

— Всё в порядке. Это уже очень плохо скрываемая тайна. У моего отца… вспыльчивый характер. Я провела немало времени, прячась в шкафах.

Рук выпускает резкий, как лезвие, выдох. — Тот самый придурок, который приходил на церемонию присяги?

— Он самый. — Я задерживаю дыхание, гадая, как Рук отреагирует.

Он усмехается и бросает на землю камешек, который приземляется с тихим щелчком. — Мы всю жизнь слушаем о том, насколько вы все цивилизованные — о том, что Общества представляют собой вершину человеческого существования, — но вы тоже чертовы животные.

Я бросаю на него быстрый взгляд, и он качает головой. — Прости. Я не должен был этого говорить.

— Нет, — отвечаю я, протягивая руку и касаясь его запястья. Я замечаю, как он вздрагивает, но не отстраняется. — Ты прав. Если вас учат именно этому, значит, они ошибаются.

Он выбирает другой камешек, подбрасывает его и ловит.

— Почему ты выбрал Арию при присяге? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами. — Честно говоря, мне было почти всё равно. Казалось, что именно в этом Доме у меня больше всего шансов добиться успеха.

Это логично. У него определенно есть этот «дар вписываться».

— Ты двигаешься и дерешься так, будто уже знал, что делаешь, когда приехал сюда, — говорю я.

— Да, — соглашается он, но это слово нагружено таким количеством смыслов, что я даже не пытаюсь понять, о чем он думает.

— Что они заставили тебя делать во время посвящения?

Я знаю, что не должна спрашивать, но не могу удержаться.

Его челюсть каменеет, прежде чем он отвечает: — Они позаботились о том, чтобы я начал превращаться в одного из вас.

Поскольку он, похоже, не хочет вдаваться в подробности, я не настаиваю. Это не мое дело, и у него наверняка есть свои причины для присяги.

— Почему ты здесь? — спрашиваю я, подумав об этом. — Почему ты приехал в Эмери?

Он смотрит на меня, а затем переводит взгляд на небо. — Ради своей семьи. Ради своего народа. Ради шанса дать им больше.

Его народ. Я всё чаще думаю о его жизни.

— Но ты ведь больше никогда их не увидишь? — спрашиваю я. — Разве ты не должен отказаться от них, когда поступаешь в Эмери?

Он пожимает плечами. — Я знаю, что таково их правило, но у меня есть полное намерение найти способ его обойти.

Он говорит это так буднично, что я верю: ему это удастся.

— Им повезло, что у них есть ты, — говорю я.

— Мне повезло, что они у меня есть.

Я улыбаюсь ему. — Должно быть, это приятно.

Затем мы оба поворачиваемся к небу, где вдалеке видны первые вспышки в грозовых облаках. Я почесываю затылок и руки и замечаю, как Рук подергивается.

Он достал свой компас и щелкает крышкой туда-сюда. Думаю, это привычка, когда он нервничает.

— По крайней мере, мне больше не нужно проходить через это в одиночку, — говорю я.

Он перестает щелкать компасом.

Глава 51

Его руки зарываются в мои волосы, он придерживает мою голову, откидывая её назад. Фиолетовые искры шипят в пространстве вокруг нашей кожи, наполняя воздух гулом, будто они чувствуют нечто, растущее между нами.

Я пытаюсь не вдумываться в это слишком глубоко. Я просто растворяюсь в моменте. В тепле, разливающемся по конечностям, и жаре в животе, когда наши языки сплетаются. Он стонет мне в рот, прижимаясь всем телом, направляя мои бедра против холодного камня у меня за спиной и лихорадочного полотна его тела.

Его руки скользят ниже, очерчивая грудную клетку и бедра, а я запускаю ладони под его рубашку, изучая бархатную кожу, натянутую на долины костей и мышц.

Он наклоняется, чтобы припасть к изгибу моей шеи, и я откидываю голову, приглашая его ближе. Тихий вскрик срывается с моих губ, когда его нога проникает между моими бедрами. Он хватает меня за талию, пальцы впиваются в плоть, создавая ощущение отчаянного трения.

В животе всё переворачивается, расплавленные ленты спиралями разлетаются внутри, когда его пальцы скользят под мой топ, и от огня его прикосновений по коже бегут мурашки.

Мы двигаемся вместе, бедра к бедрам, тела вплотную. Изгиб моих бедер встречается с шириной его ноги, тяжесть внизу живота нарастает. Я вспыхиваю. Я сгораю. Я становлюсь жидкой.

Проходит всего минута, прежде чем я рассыпаюсь на части с прерывистым стоном — глубоким и бездонным, словно тенистые уголки не названной вселенной. Я цепляюсь за него, а он поглощает меня, пока ветер воет, а аметистовый свет взрывается в небесах. Он вздыхает мне в изгиб шеи, оседая на меня, заключая в клетку своих рук, захлестывая своим ароматом.

Мы делаем судорожный вдох, наши взгляды встречаются в туманной темноте, озаряемой штормом. Его лицо сияет огнем и желанием. Переполнено тысячей невысказанных слов. Медленно он осыпает поцелуями мои плечи, горло и, наконец, снова находит мои губы, прежде чем отстраниться.

Еще одна вспышка Искры прорезает ландшафт, и мы оба смотрим вверх, когда начинают падать первые капли дождя.

— Нам пора возвращаться, — говорит он, отстраняясь и беря меня за руку. — Пока никто не заметил нашего отсутствия.

Я киваю, хотя даже это кажется неуверенным. Рук буквально выбил из меня дух, и мне с трудом удается поймать дыхание. Он наклоняется, берет меня за шею и снова поглощает — быстро и страстно.

Последний поцелуй, украденный под аметистовым небом.

— Нам действительно пора. — Он тянет меня более настойчиво.

Затем мы отправляемся в обратный путь, спотыкаясь, словно наши конечности отказали. Мы находим место у окна, прежде чем поезд уносит нас обратно в самое сердце города.

Мы проехали около половины пути, когда состав остановился на оживленной станции, где пассажиры входили и выходили. Справа от меня находится рынок, все еще кишащий жизнью, несмотря на поздний час. Я всегда испытывала сдержанный интерес к огромному разнообразию товаров, доступных в подземельях, хотя и не слишком часто исследовала рынки.

Мой взгляд цепляется за «Пустую», сидящую у колонны. Мне требуется мгновение, чтобы осознать её лицо. Это та самая женщина, которую я узнала несколько месяцев назад. Та, что напомнила мне мою бывшую няню.

Я подаюсь вперед, щурясь через стекло. Она делает глоток из бутылки с водой, а затем вытирает рот жестом, который кажется мне до боли знакомым.

Она поворачивается, и наши взгляды встречаются — еще одна вспышка узнавания.

Внезапно я срываюсь с места. — Поэт? — спрашивает Рук. — Куда ты?

Я вываливаюсь из поезда, чувствуя Рука за спиной, и проталкиваюсь сквозь толпу. Я теряю женщину из виду, когда меня толкают то в одну, то в другую сторону, но я продолжаю бороться с людским потоком.

Когда мы выходим, я нахожу нужную колонну, но женщины там уже нет. Я кружусь на месте, но во всех направлениях вижу лишь безликое море людей.

— Поэт? — спрашивает Рук. — Что происходит?

Я качаю головой. — Не знаю. Мне показалось, я видела кое-кого знакомого.

— Кого? — спрашивает он.

Я выдыхаю, чувствуя себя глупо. — Не уверена, — отвечаю я, понимая, как невероятно это звучит, но он не давит.

— Хорошо, — говорит он. — Хочешь еще поискать?

Я снова оглядываю окрестности и решаю, что всё это мне привиделось. — Нет. Нам пора возвращаться.

— Ты уверена?

— Да, я ошиблась.

Он неохотно кивает и ведет меня обратно на платформу, где мы ждем следующий поезд. Мы возвращаемся в нашу комнату, не попавшись никому на глаза, и по очереди переодеваемся в ванной. Когда Рук выходит, на нем только пижамные штаны.

Мои щеки вспыхивают при мысли о том, что было сегодня ночью. У меня такое чувство, что это будет повторяться часто.

Должно быть, его посещают схожие мысли, потому что он смотрит на меня так тепло, что по спине пробегают мурашки.

— Всё в порядке? — спрашивает он, вероятно, удивляясь, почему я просто стою посреди комнаты.

— Я думала… — Я тереблю край своей майки. — Если ты хочешь поспать сегодня рядом со мной?

Опять же, я не могу понять, что на меня нашло.

Он медленно улыбается, подходит ближе и кладет палец мне под подбородок. Он изучает мое лицо, и я не могу определить, что читается в его выражении. Жалеет ли он о том, что между нами произошло? Не слишком ли я навязчива?

— Забудь, — говорю я, отстраняясь. — Это было глупо.

— Нет, — говорит он, протягивая руку, чтобы переплести свои пальцы с моими. — Это не глупо. Просто… я не хочу делать никаких выводов о том, что именно происходит между нами, но есть вещи, которые ты должна знать обо мне, прежде чем мы станем еще ближе.

Мои брови сходятся к переносице. — Хорошо, — говорю я. — Тогда рассказывай. Я хочу знать о тебе всё.

— Ты правда хочешь? — спрашивает он, и в его вопросе чувствуется какой-то подтекст. — Потому что, когда узнаешь, некоторые вещи уже нельзя будет «развидеть».

— Это звучит очень загадочно, — говорю я, чувствуя, как в животе закипает злость, и выпускаю его руку. — Если ты не хочешь «становиться ближе», тебе не обязательно придумывать всякое, чтобы меня напугать.

— Я не придумываю, — отвечает он с такой искренностью, что я верю ему. — Мы с тобой из разных миров, Поэт.

— Я знаю это, — говорю я, глядя на него снизу вверх. — Ты думаешь, я этого не понимаю?

— В Пустошах есть много такого, чего ты не понимаешь, и мне приходилось делать вещи, которыми я не горжусь, чтобы выжить. Я боюсь, что когда ты узнаешь, ты перестанешь смотреть на меня так, как смотришь сейчас.

— Что бы это ни было, я пойму, — настаиваю я. — Я никогда не стану осуждать кого-то за то, что он выживал.

Он кивает, хотя я не уверена, что он убежден.

— Ты можешь рассказать мне, — говорю я.

— Еще не время, — отвечает он. — Но я действительно хочу стать ближе.

— Даже несмотря на то, что я — сплошная неприятность?

Он усмехается, наклоняясь ближе, и его большая ладонь ложится на изгиб моей поясницы. — Даже несмотря на это. В твою кровать или мою?

— Неважно, — отвечаю я, пожимая плечами и пытаясь изобразить небрежность, но терплю неудачу. Взяв меня за руку, он тянет меня к моему углу и опускается на мой матрас. Он отодвигается к краю, и я скольжу следом, устраиваясь рядом с ним.

Он заключает меня в круг своих рук, и я провожу пальцем по крошечному шраму на его груди. Я думаю о том, что он только что сказал, гадая, через что ему пришлось пройти, живя в мире, настолько отличном от моего.

Мне хочется найти способ заслужить его доверие, чтобы он впустил меня и поделился всеми своими секретами, какими бы уродливыми они ни были.

— Ты в порядке? — спрашивает он, и я киваю, прижимаясь к нему.

— Прошло так много времени с тех пор, как… — Я глотаю остаток фразы. Я собиралась сказать, что прошло так много времени с тех пор, как я чувствовала связь с кем-либо, но я едва знаю Рука, и не могу произнести это вслух.

И все же, я давно не ощущала никакой настоящей привязанности, кроме как от Тринити, и лежать в объятиях Рука — словно трещина, проходящая сквозь мое сердце. Может, дело в том, что он был так добр ко мне, хотя я этого не заслуживаю. Может, я просто отчаянно жажду хоть какого-то принятия.

Может быть, он понимает то, что я не произношу вслух, потому что его руки сжимаются вокруг меня сильнее, прежде чем он целует меня в макушку и бормочет:

— Спи, Поэт.

Глава 52

Когда я разлепляю глаза на следующее утро, первое, что я вижу, — это Рук: его волосы взлохмачены, а лицо выглядит таким мягким. Он лежит на спине, подложив одну руку под меня, а вторая лежит на его груди. Мое одеяло сползло на бедра, открывая отличный вид на его торс, и я изо всех сил стараюсь не задерживать взгляд. Получается с переменным успехом.

Если бы кто-то узнал, что мы спали в одной постели, несомненно, поползли бы самые ужасные слухи, но мне трудно об этом беспокоиться. К тому же я выспалась лучше, чем за последние несколько месяцев. Солнечный свет пробивается в комнату, намекая на редкий ясный день и на то, что мы, должно быть, проспали. Здесь тепло и уютно, и мне совсем не хочется вставать, но мой мочевой пузырь придерживается иного мнения.

Я осторожно выбираюсь из объятий Рука, стараясь его не разбудить. Когда через несколько минут я выхожу из ванной, он сидит на краю кровати, уперев локти в колени. Он поднимает голову, и его взгляд скользит по мне — по моим шортам и топу для сна. Мои щеки вспыхивают от этого осмотра, но у меня нет ни малейшего желания прикрываться.

— Доброе утро, — говорит он, и его голос звучит хрипло и низко. — Как спалось?

— Очень хорошо, — отвечаю я, и он улыбается, прежде чем встать. Он подходит ближе, и я задаюсь вопросом, поцелует ли он меня. Небеса, кажется, теперь я смогу думать только о его губах.

— Ты закончила там? — спрашивает он, указывая на дверь позади меня.

— Да, конечно, — говорю я, отходя в сторону.

— Как рука? — спрашивает он, проходя мимо, и я опускаю взгляд на повязку на запястье. Я осторожно вращаю кистью.

— Думаю, лучше.

Он кивает и закрывает за собой дверь, оставляя меня снаружи. Слышится шум воды, и я осознаю, что околачиваюсь у входа, как какая-то чудачка. Я беру телефон и едва не роняю его, увидев уведомление от матери. Мои руки дрожат, когда я открываю сообщения.

Мама: Поэт, умоляю, скажи, что слухи о тебе и этом… человеке — неправда.

Мама: Я думала, твой отец уже не может злиться сильнее.

Мама: Но ты словно пытаешься его уничтожить.

Мама: Ты прекратишь все контакты с этим Одиночкой, иначе будут последствия.

Мама: Ты ЖЕ ЗНАЕШЬ, что этот монстр сделал с твоей тетей.

Мама: Что сказал бы Рейн?

И всё.

Ни слова о том, что со мной случилось. Ни слова о том, что кто-то сбросил меня с лестницы. Ни единого вопроса о моем самочувствии. Только это.

Выговор. Приказ.

От человека, который бросил меня несколько недель назад.

Я сжимаю телефон в руке, гнев бурлит в груди. Не успев осознать, что делаю, я нажимаю кнопку вызова.

Идут гудки, и я мысленно умоляю, чтобы ее лицо появилось на экране.

Конечно, она не отвечает. Это сообщение не было предложением к диалогу. Это был контроль ущерба. Еще одна попытка доминировать во всех аспектах моей жизни, даже зная, что они умыли руки. Как она смеет использовать имя Рейна, чтобы внушить мне чувство вины и заставить прекратить общение с Руком?

— Всё в порядке? — спрашивает Рук, вырывая меня из оцепенения. Мой телефон всё еще издает тихие гудки, наполняющие тихую комнату. Я сбрасываю вызов и качаю головой.

— Это была мама, — говорю я. — Наконец-то вышла на связь.

— Да? — в его голосе слышится надежда. Он терпеть не может моих родителей и считает их ужасными людьми, но понимает, почему отношения с ними так важны для меня.

— Не для того, чтобы помириться, — отвечаю я, скрывая истинное содержание сообщения, потому что не хочу ранить чувства Рука еще сильнее. — Просто напомнила, как сильно они разочарованы.

Его плечи опускаются. — Оу. Мне жаль.

— Ничего страшного. Не знаю, почему я продолжаю ждать чего-то другого.

Затем я отворачиваюсь и притворяюсь, что занята планшетом, потому что не могу вынести вида жалости в его глазах. Открывается и закрывается ящик, слышится мягкий шорох — он одевается.

— Поэт? — спрашивает он, немного неуверенно.

— Да, — говорю я, поворачиваясь.

— Я думал о прошлой ночи. Помнишь, в туннеле, мне показалось, что я кого-то видел?

— Ну да?

— Я просто волнуюсь… Вдруг нас кто-то преследовал? Они могут выяснить, куда мы ходим…

— Верно, — говорю я. — Это было бы плохо. Ты правда думаешь, что видел кого-то?

— Не могу быть уверен на сто процентов, но думаю, нам стоит быть осторожнее. Учитывая то, что случилось с Лейси…

— Это было ужасно, — соглашаюсь я.

— Поэтому нам, вероятно, стоит избегать того, чтобы нас видели вместе, — говорит он. Его голос нейтрален, а выражение лица ничего не выдает. Это действительно предосторожность или он пытается отстраниться? В пылу вчерашней ночи между нами что-то было, но сейчас, при холодном дневном свете, он всё еще Одиночка, а я всё еще Общество. Мы не подходим друг другу. Мы не должны быть вместе.

— Ты так думаешь? — спрашиваю я.

— Я думаю, что мы привлекаем слишком много внимания, особенно когда мы вместе.

— Да, — говорю я, понимая, что могу навлечь на него подозрения «Истребителей». — Так будет безопаснее для тебя.

— Верно, — кивает он. — И для тебя тоже, Поэт.

Мне не хочется с ним соглашаться. Но в голове крутятся мамины сообщения, напоминая, что так, вероятно, будет лучше.

— Верно, — эхом повторяю я. — Конечно.

Он встает с кровати, и я замечаю, что на нем футболка и шорты.

— Ты куда?

— В спортзал.

— Но у нас же выходной.

Он вздыхает и запускает руку в волосы, взъерошивая их до раздражающего совершенства. — Да, мне нужно выплеснуть немного… энергии.

— А, ясно. Ну, увидимся позже? — я не могу скрыть надежду в голосе. Если мы собираемся дистанцироваться, мне, наверное, стоит найти другое место для сна.

Но я не знаю где, и, что важнее, я этого совсем не хочу.

На его лице нет жалости, но оно определенно закрыто для дальнейшего общения. Ладно, намек понят. Я опасна для него и для себя, если мы продолжим привлекать к себе внимание.

— Хорошей тренировки, — говорю я. Он кивает и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. Я минуту смотрю на нее, оплакивая те короткие моменты счастья, которые пережила вчера ночью.

Я думала, что нашла нового друга, но и он ушел, оставив меня одну.

Глава 53

Рук держит свое слово, и в течение следующих пары недель мы почти не разговариваем. Он возвращается в нашу комнату поздно, часто уже тогда, когда я сплю, и уходит до того, как я просыпаюсь. Интересно, где он проводит всё свое время?

Мы едим в разных концах столовой: он сидит в одиночестве, а я присоединяюсь к Домино и Джорни. Впервые я благодарна за бесконечный поток наблюдений Джорни, потому что мне не приходится придумывать, что сказать.

Мы с Тринити обмениваемся приветствиями при встрече, но та встреча, которую мы планировали, так и не состоялась. Она всё еще проводит время с Бриком, несмотря на то что знает, что он со мной сделал. Это больно, но я отгоняю эти мысли, решив не позволять этому волновать меня.

Мое запястье заживает, повязки сняты, и я возвращаюсь к полному графику тренировок. Мои сокурсники по Арии всё еще не проявляют дружелюбия, но, кажется, перешли к стадии нехотя принятого сосуществования.

Может быть, то, что говорил Генри о верности Стражам Шторма прежде, чем Обществу, отчасти правда, так как несколько других кадетов начинают чуть-чуть, самую малость, оттаивать по отношению ко мне. Невозможно бесконечно держать бессмысленную обиду — а я убеждена, что она совершенно бессмысленна, — когда проводишь бесчисленные часы, потея, сражаясь и развиваясь бок о бок друг с другом.

Искусственные границы, воздвигнутые между нами, не имеют реального веса при ближайшем рассмотрении. Это еще не всё, на что я надеюсь, но кажется, что будущее в Арии возможно.

Еще неделю спустя Домино, Джорни и я узнаем, что отправляемся на выездную экскурсию в Темпестаде, где будем наблюдать за тренировками Штормбрейкеров и присоединимся к некоторым их учениям. Все возбужденно болтают, пока хор звуковых сигналов не привлекает внимание каждого к устройствам.

Пришло экстренное сообщение: сегодня утром на площади за пределами Цитадели были найдены убитыми двенадцать человек. Мы все поднимаем головы, глядя в сторону, где это произошло. Всего в нескольких шагах от того места, где мы стоим.

В сообщении тела описываются как жестоко изувеченные и расчлененные, и я прикрываю рот рукой, чувствуя, как желчь подступает к горлу. Наш возбужденный говор сменяется испуганным шепотом, пока Генри и другие инструкторы переговариваются вполголоса. В статье пока не называются подозреваемые, но нас заверяют, что «Щит» тщательно расследует дело. Всех просят сохранять бдительность в отношении любой подозрительной деятельности, связанной с этими смертями.

— Кадеты! — кричит Генри над нашими головами. — Я понимаю, что это тревожные новости, но думаю, будет лучше, если мы сосредоточимся на нашей привычной рутине. Если что, это лишь подчеркивает необходимость того, чтобы вы были обучены по самому высокому стандарту.

Все кивают, и мы медленно плетемся к дверям, проходя мимо площади, где полосы ярко-желтой ленты оцепили территорию. Несколько членов «Круговой стражи» «Щита» ходят среди груд, накрытых белыми простынями.

Тела.

Я останавливаюсь, не в силах оторвать взгляд, представляя себе ужасы, скрывающиеся под тканью.

Рука ложится на мою поясницу.

Глава 54

Как только доктор Каммингс завершает симуляцию, нас приглашают на арену, где мы ходим, исследуя каждый её уголок. Штормбрейкеры отвечают на вопросы о том, каково это — работать на Штормовых Башнях, а затем мы выполняем серию упражнений.

Но я не могу сосредоточиться. Перед глазами всё еще стоят испепеленные «Пустые» и та легкость, с которой с ними обошлись.

Доктор Эзе отводит меня в сторону. — Ты в порядке, Поэт? — спрашивает она, и я качаю головой.

— Я не очень хорошо себя чувствую, — говорю я. Это не совсем ложь, но я почти уверена, что она поняла мой ответ не так, как я планировала.

— Тогда почему бы тебе просто не присесть? — говорит она, направляя меня в тихий уголок. — Мы здесь всё равно почти закончили. — Она усаживает меня, а затем приседает передо мной. — Я хотела с тобой поговорить. Мне бы хотелось, чтобы ты пришла в мою лабораторию для дополнительного тестирования.

Я резко поднимаю голову. — Зачем?

Она качает головой. — Просто некоторые аномалии, которые я заметила. Хотелось бы проверить всё еще раз.

— Аномалии?

Знает ли она что-то обо мне? Может ли она понять, кто я?

Ее улыбка становится мягче, она оглядывается по сторонам, но мы одни. — Не волнуйся, Поэт. Со мной ты в безопасности. — Она подмигивает и похлопывает меня по руке, и я хмурюсь, потому что мне кажется, она пытается что-то мне сказать.

Прежде чем я успеваю спросить, она встает и уходит. Я смотрю ей вслед, а затем наклоняюсь вперед, уставившись в пол между своих ног. К тому времени, как мы уходим, мне удается взять себя в руки — по крайней мере, внешне, но внутри я представляю собой тугой узел из противоречивых чувств.

— Ты в порядке? — спрашивает Домино, беря меня под руку, пока Джорни идет с другой стороны.

— Да, просто голова кружится, — говорю я. Я ищу признаки того, что они чувствуют то же самое. Вижу это по напряжению вокруг их ртов и отсутствующему взгляду в глазах. Но я понимаю: никто из нас не должен чувствовать ничего подобного. Согласно догмам Нового Манхэттена, те люди должны были почтить за честь отдать свои жизни ради столь важного учения.

Даже Джорни молчит, что говорит мне о многом.

— Эй, мы планировали пойти сегодня вечером в Соньо, — в конце концов говорит Домино. — Пойдешь с нами?

— Не знаю, — отвечаю я. Помимо желания избегать всех, я не уверена, что мне хочется веселиться. К тому же я всё еще надеялась пойти с Тринити. Но она не отвечает на мои сообщения и просьбы встретиться, так что, возможно, во мне говорит легкое чувство протеста.

— Ну же, — говорит Домино. — Потанцуем, выпьем, расслабимся.

Она бросает на меня многозначительный взгляд. Мы можем попытаться забыть то, что только что видели. Может, она права, и это именно то, что мне нужно.

— Возможно, — говорю я, и она радостно подпрыгивает.

— Скажи «да», — настаивает она, и я смотрю на Джорни, которая кивает.

— Ладно, звучит весело.

— Ура! — восклицает Домино, и мы ускоряем шаг, наши настроения уже кажутся легче.

— Жаль только, что мне нечего надеть, — говорит Джорни, когда мы входим в школу, указывая на свою одежду. — Я уже три раза надевала один и тот же наряд.

— О, я могу вам помочь с этим, — говорю я, увлекая их по коридору в сторону своей комнаты.

Глава 55

Я спрыгиваю с гондолы, остановившейся у «Соньо», вместе с Домино и Джорни. Из здания доносится ритмичная музыка, вокруг толпятся десятки людей: они ждут друзей, болтают и прикладываются к бутылкам, прежде чем войти внутрь.

Трехэтажное здание украшено большими прямоугольными окнами с широкими, плавными балконами, на которых танцуют люди. Беломраморный фасад богато декорирован резьбой в виде цветов, лоз и листьев, а внутри вспыхивают огни, озаряя ночь яркими прозрачными цветами.

Мы подбегаем к вышибале, который оглядывает нас с ног до головы и машет рукой, пропуская внутрь.

Интерьер вызывает ощущение сна: гладкие белые полы, стены и пушистые белые облака, подвешенные к потолку. Люди в белом нижнем белье и полупрозрачных лоскутах ткани, украшенные перьевыми крыльями, лавируют в толпе, балансируя на руках подносы с хрустальными бокалами.

В дальнем конце зала расположено гигантское зеркало в обрамлении резного мрамора, а перед ним — десятки стеклянных полок, на которых стоят сотни видов спиртных напитков всех цветов радуги. Длинная хрустальная барная стойка тянется через весь зал, за ней работают мускулистые полуобнаженные мужчины.

Домино сжимает мою руку и пищит от восторга; ее радость заразительна. Это именно то, что мне нужно — хватит прятаться и хандрить в своей комнате. Смысл обучения в Эмери был в том, чтобы наслаждаться юностью, прежде чем ответственность взрослой жизни навалится на нас грузом.

— Сначала выпивка! — объявляет Джорни, берет меня за руку и тащит в гущу толпы. Домино хватает меня с другой стороны, и мы пробираемся сквозь пространство к бару. Симпатичный бармен замечает нас и подмигивает, приближаясь.

— Что желаете, леди? — спрашивает он, ослепительно улыбаясь.

— Что-нибудь вкусненькое! — провозглашает Джорни. Он кивает и начинает хватать разные бутылки, сливая ингредиенты в золотой шейкер. Мы все любуемся его торсом без рубашки — мышцы напрягаются и играют при каждом его движении.

Закончив, он разливает три нежно-розовых коктейля в граненые стаканы и украшает каждый кусочком сахарной ваты. — «Сладкий сон», — говорит он, протягивая нам напитки.

Мы чокаемся и делаем глоток. Коктейль сладкий и легкий, и я уже понимаю, что могла бы выпить много таких, прежде чем почувствую эффект. Но мне плевать. Я устала быть ответственной и постоянно обо всем беспокоиться, мне хочется хоть на одну ночь отпустить ситуацию.

— Время танцевать! — кричу я, и мы направляемся на танцпол, растворяясь в море людей. Весь следующий час мы поем под музыку и покачиваемся в такт толпе.

В какой-то момент я замечаю Нокса с Джексоном и Сэлом, а также Уинтер и других ребят из их компании. Мы с Ноксом не разговаривали месяцами, с той самой ночи церемонии посвящения, когда мои родители публично вычеркнули меня из своей жизни.

Он стоит, опершись локтем на барную стойку, пьет пиво, на лице — хмурое выражение. Рядом с ним Уинтер: она выглядит неуверенно и явно пытается вовлечь его в разговор. Он обводит взглядом толпу, и я чувствую тот самый момент, когда он замечает меня. Наши глаза встречаются, и это похоже на удар о твердый угол.

Внезапно мне становится очень нехорошо.

— Я в туалет, — кричу я Домино, и та кивает. Затем я разворачиваюсь и иду в противоположную от Нокса сторону, пробираясь к коридору. Вхожу в дамскую комнату, окутанную облаком парфюма и приглушенным гулом разговоров; на мягких диванчиках сидят с десяток девушек, поправляя макияж и прически.

Я подхожу к раковине, осматриваю свое лицо, затем смачиваю полотенце и прижимаю его к покрасневшим щекам. Нахожу свободное местечко, сажусь и пытаюсь стряхнуть с себя остатки ощущения от присутствия Нокса. Ненавижу то, что он вообще на меня влияет. Я хочу быть свободной от этого. Надеть плащ равнодушия и защитить себя от каждого момента боли, которую он причинил.

Может, когда-нибудь я к этому приду.

Когда меня перестает трясти и я немного остываю, решаю, что ночь еще молода и Нокс не испортит мне веселье.

К несчастью, когда я открываю дверь, он ждет меня в коридоре.

Я молча изучаю его, пока он выпрямляется, отлепляясь от стены, на которую опирался.

— Эй, мы можем поговорить? — спрашивает он, указывая на комнату с низкими столиками и диванами. Когда я медлю, он добавляет: — Всего на минуту. Пожалуйста.

Я никуда не хочу с ним идти, но если откажусь, он, вероятно, будет донимать меня до тех пор, пока я не соглашусь. Поэтому я киваю и следую за ним в более тихий зал. Пол вибрирует от басов музыки, но здесь мы можем разговаривать, не перекрикивая друг друга.

Мы находим столик и садимся бок о бок на белый диван, тянущийся вдоль стены. Появляется официантка, и я заказываю еще один напиток, потому что что-то подсказывает мне: для этого разговора он мне понадобится. На самом деле, я даже думаю заказать два.

Когда она уходит, я поворачиваюсь, чтобы изучить профиль Нокса. Он смотрит в зал, одна рука небрежно перекинута через спинку скамьи, челюсть сжата.

— Итак? — спрашиваю я, надеясь покончить с этим поскорее. — Что случилось?

Он бросает на меня взгляд. — Как ты?

Я пожимаю плечами и качаю головой. — Нормально. Было тяжело, но я справляюсь.

Его глаза быстро скользят по мне, прежде чем он снова возвращается к наблюдению за комнатой.

— Нокс, тебе что-то нужно? Мне правда пора возвращаться к друзьям.

— К друзьям? — переспрашивает он. — У тебя есть друзья в Арии?

Его тон не кажется язвительным, скорее любопытным, но я все равно ощетиниваюсь. — Есть.

— Шестеренки, — бросает он пренебрежительно.

— Члены Общества Арии, — поправляю я. — Они принесли присягу. Теперь они одни из нас.

Он вздыхает и сползает на диване, вытягивая ноги. — Плевать.

Он снова замолкает, и это начинает раздражать. Официантка приносит наши напитки, я беру свой и делаю глоток. — Ладно, что ж, если это всё, тогда я пойду.

— Ты скучаешь по мне? — внезапно спрашивает он. — Ты хоть немного скучаешь по тому, что у нас было?

Вопрос заставляет меня застыть на месте. Я изучаю его лицо. Он не может говорить серьезно. Но он остается неподвижным, явно ожидая ответа. — Что у нас было, Нокс? Соглашение на бумаге? Я в качестве твоей маленькой «куколки-жены», пока ты развлекался на стороне?

Его лицо темнеет. — Я…

— Почему ты это сделал? — спрашиваю я. — Почему настаивал на том, чтобы унизить меня?

— Я не знаю, — отвечает он, и на его лице промелькнуло выражение боли. — Я не знаю, зачем я это сделал.

Это до боли неубедительный ответ, но мне кажется, что он говорит правду, в своей жалкой манере. Он и сам себя не понимает.

— Ладно, что ж, раз ты понятия не имеешь, почему решил причинять мне боль снова и снова. Нет, я не скучаю по тебе и по тому, что у нас было. У нас не было ничего, по чему стоило бы скучать.

Я снова пытаюсь уйти, но он останавливает меня, обхватив запястье рукой. Его прикосновение подобно маслу, покрывающему меня липкой грязью. — Еще раз прикоснешься ко мне, и я закричу, — говорю я. Он быстро отпускает меня. — Что происходит? Уинтер не оправдала твоих ожиданий?

— Мне не нужна Уинтер, — говорит он. — Я никогда не хотел Уинтер.

Я фыркаю. — Не в жены, ты хочешь сказать. Но для постели, пока был помолвлен со мной. Тогда она тебе понадобилась, верно?

У него хватает совести выглядеть виноватым, по крайней мере.

— Прости, — говорит он. — Я всё испортил. На меня давили.

— Какое давление?

— Ожидания моего отца. То, как он считает, что я должен быть точь-в-точь как он, но я совсем не такой. — Он качает головой. — Черт. Я даже не знаю, что несу. — Затем он добавляет: — Он меня заменяет.

— Что? — спрашиваю я.

— Твой отец нашел другого, кого можно готовить как будущего наследника Фиамы. И мой отец согласился, что так будет лучше. Сказал, что после всего, что между нами произошло, я не доказал свою состоятельность, или какой-то такой бред.

— А как же их союз?

— Все еще в силе, — говорит Нокс. — Они крепки как никогда. Просто это больше не имеет ко мне никакого отношения.

— Оу, — говорю я.

Он отворачивается, глядя в какую-то дальнюю точку. Я вздыхаю и качаю головой.

— Я понимаю, что он ждал от тебя многого, — говорю я. — Мой отец тоже ждал от меня многого.

Нокс смотрит на меня, изучая. — Я знаю.

— Это не давало тебе права обращаться со мной таким образом.

— Я тоже это знаю, — говорит он, а затем добавляет: — Думаю, я делал это потому, что никогда не был бы достаточно хорош для тебя, Поэт.

Он подается вперед, тяжело вздыхая от явного разочарования. Я ошеломлена, застыв в своем кресле в ожидании, что он продолжит. — Я любил… я люблю тебя. Всегда любил, но ты чертовски идеальна. Ты думаешь, я не знал, что ты заслуживаешь кого-то лучше меня? Единственная причина, по которой ты застряла со мной, — это наши отцы, а я был просто…

Он замолкает, и я понятия не имею, как реагировать.

— Ты был просто чем?

Он пожимает плечами, хотя это движение кажется вымученным. — Просто утешительным призом, полагаю. Тебе пришлось довольствоваться малым.

— И? — спрашиваю я. — Ты решил относиться ко мне как к дерьму из-за этого?

— Знаю, это ужасно, но я думал, что так сохраню преимущество. Что смогу убедить тебя в том, что это я слишком хорош для тебя.

Я выдыхаю в полном недоумении. — О, это просто замечательно, Нокс.

— Это не сработало, — говорит он довольно жалко, и я делаю длинный глоток из своего стакана, надеясь, что алкоголь выжжет это воспоминание навсегда. С такими темпами мне понадобится целый бассейн этой дряни. — Ты все еще слишком хороша для меня, но я все еще люблю тебя, Поэт, и я не могу не задаваться вопросом, есть ли хоть какой-то способ, которым ты могла бы меня простить.

Я снова прикладываюсь к коктейлю и вытираю рот тыльной стороной ладони, размазывая по ней розовую помаду.

— Ты абсолютно прав. Я слишком хороша для тебя.

Я встаю, сжимая в руке стакан.

— Ты понятия не имеешь, что такое любовь на самом деле, Нокс. И я не могу поверить, что у тебя хватает наглости сидеть там и просить прощения после всего, через что ты заставил меня пройти.

Он вскидывает руки. — Пожалуйста, что я могу…

Я не даю ему закончить, просто выплескиваю остатки напитка ему на голову. Он подпрыгивает, когда лед, алкоголь и липкий клубничный сок стекают по его лицу.

— Какого черта, Поэт?

— Ты ничего не можешь сделать, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Нет ни единой вещи, которую ты мог бы сказать или сделать, чтобы искупить то, как сильно ты меня ранил.

Я бросаю на него яростный взгляд, пока он вытирает лицо, и, задержавшись на секунду, разворачиваюсь и ухожу.

Выйдя на танцпол, я прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Домино замечает меня, но я отрицательно качаю головой. Я не хочу об этом говорить, поэтому натягиваю на лицо дежурную улыбку.

Я поднимаю палец, показывая ей, что буду через минуту, а затем направляюсь к бару. Заказываю стакан воды, после чего возвращаюсь к друзьям, с головой погружаясь в шум и яркие огни на следующие несколько часов.

Глава 56

Всю ночь мы с Домино и Джорни чередовали танцы всей группой и общение с новыми симпатичными знакомыми.

Домино всё больше сближается с Кэллоуэем, парнем, в которого она давно влюблена, а Джорни проводит большую часть времени, танцуя с девушкой из Дома Тера, имени которой я пока не знаю.

В какой-то момент я начинаю танцевать рядом с парнем из Арии, который тоже является кадетом Стражей Шторма. Райли высокий, с широкими плечами и узкой талией. Темно-каштановые волосы вьются вокруг ушей, а на висках виднеются яркие лиловые пряди.

Он красив, и я уверена, что эти очаровательные ямочки на щеках и легкая улыбка способны заставить подкоситься колени многих девушек. Но не мои. Я здесь ради музыки и свободы.

Хорошая новость в том, что тяжелый, бьющий по ушам ритм музыки достигает своей цели — он отвлекает меня от того, что произошло в «Темпестаде», и от разговора с Ноксом. Больше я его не видела, и надеюсь, это значит, что он ушел, а что еще важнее — понял намек и больше никогда не будет меня беспокоить.

Я не верю, что он правда меня любил. Думаю, он любил идею того, кем мы могли бы стать. Наследник Фиамы и его послушная жена, посещающие светские приемы и наслаждающиеся всеми привилегиями нашего положения.

Даже если бы Нокс был мне верен. Даже если бы я всё еще что-то к нему чувствовала, я бы никогда этого не захотела.

Я кружусь и двигаю бедрами, но мысли мои далеко.

— Ты в порядке? — спрашивает Райли, наклоняясь, чтобы прокричать мне на ухо.

— Конечно, но почему ты со мной разговариваешь? — спрашиваю я, повышая голос. — Вы же должны меня избегать, помнишь?

Он одаривает меня теплой улыбкой и кричит в ответ: — Мне почему-то кажется, что ты довольно симпатичная.

Я фыркаю. Звук получается не очень благородным.

— И этого достаточно? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами, а затем ухмыляется. — Это начало.

Я хихикаю. А потом запрокидываю голову и смеюсь в голос. Это совсем не смешно. Возможно, даже немного оскорбительно, но сейчас всё кажется уморительным. То, что я вылила напиток на Нокса, словно освободило что-то внутри. Тяжелый груз, который я носила над головой, исчез.

Я улыбаюсь и кружусь с поднятыми руками, снова и снова, пока у меня не начинает кружиться голова. Я спотыкаюсь, Райли пытается меня подхватить, но промахивается, и моя лодыжка подгибается.

Внезапно я оказываюсь на полу, но всё еще смеюсь.

— Ты в порядке? — спрашивает Райли, склоняясь и протягивая руку.

Вдруг другая пара рук подхватывает меня под мышки сзади и поднимает, будто я ничего не вешу. Я оглядываюсь через плечо и встречаюсь взглядом с зелено-золотыми глазами Рука.

— Привет, — шепчу я, совершенно сбитая с толку его появлением, в то время как что-то искрящееся разливается у меня в груди. Что он здесь делает?

Я разворачиваюсь так, что оказываюсь прижатой к нему, а его руки слабо лежат на моих бедрах.

Я поднимаю пальцы и провожу по щетине на челюсти Рука, чтобы убедиться, что он настоящий, а не плод моего воображения.

— Эй, — слышу я голос Райли над головой. — Мы танцевали.

— Так это ты тот самый, кто позволил ей упасть? — требует он ответа. Его голос звучит довольно сердито. И это… по-своему горячо.

— Она споткнулась!

Райли, должно быть, говорит что-то еще, потому что Рук рычит. Этот звук вибрирует у меня в груди и делает что-то странное с моим животом. Его руки на моих бедрах сжимаются, и я прижимаюсь к нему, чувствуя себя тепло и защищенно.

— Проваливай, — слышу я, как он говорит Райли, и тот, очевидно, уходит, потому что внезапно Рук снова смотрит на меня сверху вниз, и кажется, будто в комнате остались только мы двое.

— Мы не особо-то и танцевали, — говорю я. — Теперь, когда я об этом думаю, я хотела танцевать с кем-то другим.

— Да? С кем?

Взгляд, которым он одаривает меня, говорит о том, что он знает: это был он.

Но я не доставляю ему удовольствия ответом.

— Почему ты здесь? — спрашиваю я, и он качает головой.

— Честно? Понятия не имею. — Он заправляет прядь моих волос за ухо. — В комнате было одиноко без тебя.

Мое лицо расплывается в улыбке, а сердце наполняется тяжестью чувства, которому я не могу подобрать названия.

— Так танцуй со мной, — говорю я.

— Я не особо умею танцевать, — отвечает он, и на его лице проскальзывает неуверенность.

— Ни секунды в это не верю. Не после того, как я видела, как ты двигаешься на тренировочном ковре.

Уголок его губ приподнимается.

Я беру его за руки и слегка встряхиваю. — Да ладно! Я знаю, что ты хочешь.

— Сколько ты выпила? — спрашивает он. — Ты только что упала.

— Какой ты ответственный, — воркую я. — У меня просто закружилась голова, вот и всё. Я выпила всего один коктейль. — Я делаю паузу. — И один глоток, — добавляю я, вспоминая коктейль, который вылила на голову Нокса. — Обещаю, я в порядке.

Я начинаю двигаться, покачивая бедрами, а он наблюдает за мной с голодным блеском в глазах. Медленно я разворачиваюсь, подняв руки, и его ладони ложатся мне на талию.

Но я перехватываю его запястья. — Подожди, ты ведь не хотел, чтобы нас видели вместе, верно? Ты беспокоился о том, что привлечешь внимание.

Его челюсть сжимается, взгляд мечется по залу, прежде чем он снова смотрит на меня. — Я действительно это говорил.

— Хм, как жаль, — говорю я и разворачиваюсь, собираясь уйти. Мгновение спустя я чувствую его за спиной, когда он обвивает рукой мою талию.

— Я передумал, — шепчет он мне на ухо.

— Значит, ты всё-таки танцуешь?

— Для тебя я сделаю исключение.

Мое лицо расплывается в широкой улыбке, когда я разворачиваюсь и обхватываю его за шею.

— Что я тебе говорил? — произносит он, всё еще шепча мне на ухо, и от его горячего дыхания по моей коже пробегают мурашки. — Одни неприятности.

Я смеюсь и прижимаюсь к нему, пока мы двигаемся в такт.

— Но нам нужно взять еще по коктейлю! — кричу я поверх музыки, и он кивает, следуя за мной к бару.

С напитками в руках мы возвращаемся на танцпол, наши бедра двигаются в унисон, пока мы теряем себя в музыке и огнях. Я знаю, что Рук волновался, но все остальные слишком увлечены собственным весельем, и никто не обращает на нас ни малейшего внимания.

Одна песня заканчивается, начинается другая — пульсирующая низкими, длинными битами, напоминающими тяжелое дыхание и украденные мгновения в темноте.

Глаза Рука полыхают, зеленый и золотой сливаются воедино, когда он заводит руку мне за голову и притягивает ближе. Наши губы в дюймах друг от друга.

— Я собираюсь поцеловать тебя, — говорит он и ждет, пока я кивну, прежде чем прижаться к моим губам. Они горячие, его язык настойчиво ищет контакта. Мои конечности наливаются мягкостью, а сердце неистово порхает в груди. Он теплый, крепкий, а его запах сводит с ума.

Мы танцуем — кажется, целую вечность: его руки то на моих бедрах, то скользят по спине, его губы — на моих. Мы пьем. Мы смеемся. И я хочу, чтобы это длилось вечно.

Ритм замедляется, снова притягивая нас друг к другу, и я склоняю голову ему на грудь. Мы оба выпили достаточно, и я начинаю чувствовать легкое головокружение.

Я чувствую, как его тело расслабляется, подаваясь мне навстречу, погружаясь в наш теплый кокон.

— Извини, что я немного… разваливаюсь, — говорю я. Приступ головокружения заставляет меня пошатнуться, но Рук подхватывает меня, прежде чем я успеваю потерять равновесие.

— Ты прекрасна, — отвечает он, пронзая мою грудь лучиком тепла. Мои руки сжимают его бицепсы, глаза прикрываются, и я тихо мурлычу счастливую мелодию. Это то, что мне было нужно. Это то, чего я хотела сегодня.

Прижавшись щекой к плечу Рука, я медленно открываю глаза и вдруг замечаю Тринити, стоящую на краю толпы. Она со своим отрядом Эй и наблюдает за нами; ее взгляд мечется между мной и Руком, губа искривлена в отвращении.

Моя голова резко вскидывается.

Она пришла сюда без меня.

И ее явное осуждение больно пронзает грудь.

Внезапно мне больше не хочется здесь оставаться.

— Мне нужно идти, — говорю я.

— Что? — спрашивает Рук, когда я отстраняюсь и начинаю проталкиваться сквозь толпу.

— Поэт? — окликает Тринити, когда я пролетаю мимо. — Ты куда?

Танцующая, опьяневшая масса давит со всех сторон, пока я продираюсь сквозь нее.

— Подвиньтесь! — кричу я, прежде чем вырваться из плотного кольца и вывалиться на улицу, навстречу порыву холодного ночного воздуха. Я хватаюсь за перила, чтобы устоять, и делаю глубокий вдох.

Я добираюсь до подножия лестницы, едва не споткнувшись в спешке.

— Поэт, что случилось? — спрашивает Рук, догоняя меня.

Я тихо выдыхаю, прислонившись лбом к его груди.

Он ничего не говорит, пока я дышу рядом с ним, дожидаясь, когда пульс замедлится. Его руки обнимают меня, и я обмякаю, ища утешения в его силе. Внезапно я чувствую себя совершенно обессиленной.

— Думаю, с тебя хватит. Нам нужно доставить тебя домой.

Я киваю. — Мне нужно сказать Дом и Джорни.

Я чувствую, как он направляет меня к зданию. Он прижимает меня к стене и говорит вышибале: — Присмотри за ней секунду, ладно?

Затем он исчезает — кажется, всего на мгновение — прежде чем ведет меня к ожидающей гондоле. Он помогает мне сесть в лодку, и та отчаливает.

— Садись, — говорит он, и я дрожу, обхватывая себя руками. Мгновение спустя он набрасывает на мои плечи свою куртку, и я кутаюсь в кожу, которая всё еще хранит тепло его тела. Затем его рука ложится на мои плечи, и я прижимаюсь к нему, пока мы плывем по городу.

Я смотрю вверх, на сетку звезд, рассыпанных по необычно чистому небу.

— Ты видишь Андромеду? — спрашиваю я его. — Ты говорил, что она твоя любимая, да?

Он слегка улыбается и указывает на скопление звезд, которые, очевидно, составляют созвездие. У меня перед глазами всё расплывается, и я почти ничего не могу разобрать, но я всё равно ценю то, что он делится этим со мной. Я кладу голову ему на плечо, и мои глаза слипаются.

— Она просто бросила меня, — шепчу я спустя мгновение. — Я думала, мы лучшие подруги. Почему? Только ради того, чтобы тусоваться с этими монстрами?

Его рука опускается мне на колено и ободряюще сжимает его.

— Не уверен, — говорит он. — Иногда люди отдаляются друг от друга.

Я качаю головой, не отрываясь от его плеча. — Она одна из них, Рук. Даже если бы она хотела быть рядом, как мне смириться с этим?

— Не знаю, — отвечает он, и мы оба на мгновение замолкаем, продолжая плыть по ночному городу.

— Тебе понравилось сегодня? — спрашивает он.

Я дарю ему улыбку. — Конечно. Мне было весело с Дом и Джорни. А потом появился ты.

Что-то промелькнуло на его лице, и клянусь, его щеки немного порозовели.

— Мне тоже понравилось, — говорит он.

Я моргаю, глядя на него. — Когда ты пришел?

Он пожимает плечами. — Прямо перед тем, как нашел тебя.

— Хм, — произношу я, прижимаясь поближе, пока мы дрейфуем по тихому городу, залитому мягким светом. — Я рада, что ты пришел. Даже если я — сплошные неприятности.

Он тихо смеется, касаясь губами моей макушки.

Мы добираемся до Эмери, он помогает мне выйти из лодки и дойти до нашей комнаты. Когда за нами закрывается дверь, он сажает меня на кровать, опускается на колени и начинает снимать мои сапоги.

— Это так мило, — говорю я мечтательно, когда он поднимает на меня взгляд.

— Рад, что ты так считаешь, потому что завтра ты будешь чувствовать себя отвратительно.

Я хихикаю, потому что, хоть он и прав, его серьезный тон меня смешит. В награду я получаю тень улыбки, когда он тянет за молнию на сапоге.

Закончив, он упирается руками в кровать по обе стороны от моих бедер. — Ты правда в порядке? — спрашивает он. — Я видел, как тот придурок разговаривал с тобой.

— Райли? Его так звали? Он был не так уж плох.

— Нет. Твой… бывший жених.

— Оу. — Я наклоняю голову и накрываю его щеку ладонью. — О, ты ревнуешь? Ты звучал так сердито. Даже больше, чем обычно, я имею в виду.

Его глаза темнеют. — Я не ревную.

Он встает, откидывает одеяло, укладывает меня и поднимает мои ноги на кровать.

— Останься со мной, — говорю я, протягивая к нему руки.

Он наклоняется надо мной, изучая мое лицо.

— Тебе нужно поспать, — говорит он. — Ты немного перебрала.

— Это точно, — соглашаюсь я. В этот раз он по-настоящему смеется. — Обожаю, когда ты смеешься, — говорю я, снова касаясь его лица. — Это так редко. Как драгоценные камни или что-то в этом роде. У тебя такая замечательная улыбка.

— У тебя тоже, Неприятность. — Он наклоняется и касается губами моего лба, и мои глаза снова закрываются. Я так устала, что начинаю проваливаться в сон.

— Я хотела напиться, — бормочу я.

— Почему?

— Из-за того, что они сделали. С «Пустыми». Я хотела забыть, но не могу.

— Та симуляция, — говорит он. Мои волосы шуршат по подушке, когда я киваю.

— Зачем они это делают? Почему они так жестоки? Какой в этом смысл? Что это доказывает?

Мои слова звучат всё тише, и Рук молчит так долго, что я думаю, он уже не ответит.

Или, может, я уже уснула.

Затем я чувствую его губы на своем лбу. Он тихо говорит: — Думаю, иногда… жестокость и есть единственный смысл.

Глава 57

Следующий день был тяжелым.

Не знаю, сколько я проспала, прежде чем мои заслезившиеся глаза открылись, и я немедленно рванула в туалет. Вернувшись, я заметила, что кто-то оставил мне стакан воды и бутылочку обезболивающего на тумбочке. Мой взгляд переместился на Рука, который мирно спал в своей кровати: одна рука была закинута за голову, а другая лежала на обнаженном животе.

Я попыталась восстановить в памяти события прошлой ночи, но почти уверена, что всё еще пьяна. Небеса, вечеринка казалась такой отличной идеей двенадцать часов назад.

Я выпила таблетки, осушила весь стакан воды и снова нырнула под одеяло. Остаток утра я провела, перемещаясь между кроватью и полом в ванной, мечтая о том, чтобы поскорее умереть.

Около полудня Рук пришел, принеся простой тост, фрукты и кофе. Я приподнялась и приняла кружку, сделав длинный глоток. Это мгновенно сделало меня более похожей на человека.

— Спасибо, — простонала я. — Почему ты такой бодрый? Ты ведь тоже пил.

— Очевидно, я справляюсь с этим лучше, — ответил он, подмигнув.

— Ну, ты был слишком добр ко мне этим утром.

— Прекрати, — сказал он несколько резковато, пододвигая мой стул к кровати и садясь. — Тебе нужно было выпустить пар. Мы все через это проходили. Ты заслуживаешь того, чтобы о тебе заботились.

Его голос смягчился в конце, и его прямота была настолько искренней, что я почти поверила ему.

— Я ценю это, — сказала я.

Он кивнул и уперся локтями в колени. — Теперь, когда тебе стало лучше, есть кое-что, что тебе нужно увидеть.

— Что? — Он протянул мне свой телефон с открытым новостным бюллетенем.

— Прошлой ночью было еще больше убийств.

Я просмотрела статью. На этот раз два десятка человек, найденных посреди рыночной площади.

— Они говорят, что это был Хранитель Искры? — спросила я. — Я думала, это Одиночки?

— Да. — Он поджал губы. — Но тела похожи на тех, кто погиб от рук Хранителей. Нет причин, по которым Одиночки убивали бы с такой безрассудной жестокостью. Только истерзанный разум способен на такую брутальность.

Я пробежалась глазами по статье. Наследница Бофорт цитируется там со словами, что патрули «Гасителей» будут удвоены, поскольку они усиливают свои усилия по выявлению зараженных в свете этих смертей.

— Что это значит? — спросила я, заметив место, где она намекает, что у них также есть новое средство в распоряжении. — О чем она говорит?

Он удержал мой взгляд. — Понятия не имею, но звучит это не очень хорошо.

— Это звучит опасно, — ответила я, возвращая телефон и выдыхая с досадой. — Мы монстры, Рук? Нам стоит сдаться самим? Что, если мы кого-нибудь убьем?

Он внимательно посмотрел на меня. — Ты думаешь, что ты монстр, Поэт? Ты думаешь, что я монстр?

Я сделала резкий вдох. — Это всё, что мне когда-либо говорили, — сказала я. — Что я опасность. Неприятность, с которой нужно разобраться.

Он ничего не ответил, давая мне возможность продолжить.

— Но они лгали о тебе.

Он приподнял бровь и выпрямился.

«Может быть, они лгали и об этом тоже», — я снова пробегаю глазами по статье. — «Они должны помогать таким, как мы, а не охотиться на нас».

— Я знаю, — отвечает он, и я поднимаю на него взгляд. Кажется, есть еще что-то, о чем он недоговаривает, но мы оба на мгновение замолкаем.

— У тебя бывает чувство, что ты сходишь с ума? — осторожно спрашиваю я.

Он вдыхает, обдумывая вопрос. — Иногда после того, как я касаюсь Искры, мой разум словно растягивается. Становится пористым. Будто он не вполне цел, но это длится недолго.

— У меня так же, — говорю я.

— Но последние два раза, когда мы были вместе, этого не произошло. Что-то было иначе.

Я киваю, потому что у меня было то же самое. Он смотрит на меня взглядом, который я не могу истолковать. Я знаю лишь то, что мне страшно.

Небеса, я так устала всё время бояться.

К черту Гасителей. К черту Щит за то, что они с нами делают.

— Нам нужно быть осторожными, — говорит Рук. — Если они заподозрят хоть кого-то из нас…

Наши глаза встречаются. Если любого из нас поймают, мы трупы.

— Твой отец мог бы тебя защитить? Он влиятельный человек.

Я качаю головой. — Он не хочет иметь со мной ничего общего, и даже если бы хотел, я не уверена, что он не стал бы первым в очереди на то, чтобы меня сдать. Его преданность всегда принадлежала Щиту.

Рук молчит, и я смотрю на него: он с мрачным выражением лица уставился в одну точку на полу. Он бормочет что-то себе под нос, чего я не могу разобрать, но это звучит язвительно. Он проводит рукой по волосам с долгим вздохом.

Затем он протягивает руку и притягивает меня к себе. — Как ты себя чувствуешь сейчас?

Я пожимаю плечами. — Именно так, как ты и можешь ожидать. Еще раз спасибо, что позаботился обо мне вчера вечером.

Его лицо озаряется ухмылкой. — Думаю, мне нравится видеть тебя в таком растрепанном виде.

Я издаю возмущенный звук. — Я была совершенно невозмутима. — Он посмеивается, и я прислоняюсь к нему. — Мне понравилось, как ты накричал на Райли за то, что он позволил мне споткнуться. Почему ты так разозлился? — Его выражение лица становится виноватым, пока я скрещиваю руки на груди и вызывающе выставляю бедро, глядя на него с самодовольной улыбкой. — Это ведь не совсем его вина.

— Мне нужно было на кого-то разозлиться, — отвечает он так, будто всё еще немного злится.

Я ухмыляюсь и делаю шаг ближе.

Глава 58

Две недели спустя мы снова оказываемся на лесной ферме в Центральном парке для нашего итогового кадетского экзамена. Одетые в тактическое снаряжение, мы сбились в кучу, ежась от утренней прохлады.

Мой взгляд встречается с взглядом Рука, который расслабленно стоит на краю толпы. Хотя мы ограничили свои появления на людях, мы проводим много времени наедине в нашей комнате. Иногда он читает мне вслух из своих книг. Больше всего мне полюбилась серия о девушке, которую заставляют участвовать в санкционированной правительством игре на выживание вместе с другими детьми, только чтобы обнаружить, что ими всеми манипулируют. Я не могу насытиться ее силой и стойкостью, тем, как она готова на всё ради тех, кого любит.

Иногда мы просто сидим в тишине, глядя на огонь, а чаще всего мы много целуемся, прикасаемся друг к другу и томимся от желания. Я не могу перестать краснеть в самые неожиданные моменты, думая о его руках и губах. Мы пока не зашли дальше, хотя я отчаянно надеюсь, что это случится.

Рук нечасто говорит о своем прошлом в плане других девушек, если не считать того, что у него было несколько случайных отношений и что он хочет, чтобы наши отношения развивались неспешно. Я знаю, что есть вещи в его прошлом, которые его сдерживают, но я не хочу лезть туда, где он не хочет меня видеть. Надеюсь, я смогу заслужить его доверие настолько, чтобы он поделился историями, которые пока предпочитает скрывать.

Меня это устраивает, но одновременно я едва сдерживаю себя от нетерпения.

Я хочу стереть каждое воспоминание о Ноксе из своего тела, и что-то подсказывает мне, что Рук мог бы сделать это за одну единственную ночь.

— Доброе утро, кадеты! — голос Генри гремит над нашими головами. Он стоит в полном снаряжении Стража Шторма вместе с дюжиной других обученных Штормбрейкеров; все одеты в тактические брюки и майки, поверх которых надеты блестящие фиолетовые портупеи. — Я рад видеть так много тех же лиц, которые мы приветствовали во время нашей первой недели тренировок много месяцев назад. Вы все усердно работали и прошли проверку на прочность, а сегодня вы продемонстрируете, во что вложены все эти усилия.

Он обводит жестом пространство вокруг нас. — Центральный парк протяженностью около двух с половиной миль, и среди деревьев вы найдете полосу препятствий, включающую канаты, качели, мосты и многое другое. Путь отмечен, так что вы проследуете по нему на другую сторону. Конечно, всё будет не так просто.

Он смотрит вверх, и та же самая сеть, которую я помню по моему тесту в Обществе, проступает, мерцая фиолетовым узором над головами. — Вам также придется избегать этого. Решетка должна периодически разряжаться, чтобы сбросить накопившееся напряжение. Это значит, что она может ударить в случайные моменты по всему парку. Поэтому сохраняйте концентрацию, держите глаза и уши востро. У вас будет всего секунда на предупреждение.

Домино берет меня под руку, прислоняясь. Кажется, она даже не осознает, что делает, присоединяясь ко всем, кто смотрит на мерцающую сеть вверху. Я кладу руку ей на предплечье, она смотрит на меня, почти с удивлением, словно забыв, что я рядом. Я пытаюсь подарить ей ободряющую улыбку. Мы зашли так далеко. Мы так близки.

— Кадеты из каждого Общества с тремя лучшими результатами по времени автоматически будут зачислены на программу второго года обучения, — объявляет теперь Генри, вызывая возбужденный гул в кругу. — Остальные будут оцениваться на основе вашего обучения и тестов, пройденных за последний год.

— Вы начнете с интервалом в алфавитном порядке. Единственные правила: нельзя касаться кого-либо еще или деревьев. Вы должны держаться курса и не отклоняться от него более чем на шесть футов.

Он оглядывает наш строй. — Всё понятно? — Мы все киваем, и выражение его лица меняется. — Прежде чем мы начнем, есть еще один вопрос, который мы должны решить.

Сзади нас слышится шорох, и я едва не вскрикиваю при виде четырех Гасителей, выходящих из деревьев, среди которых — лейтенант Дайр. Позади них идут несколько новобранцев Е-отряда, включая Тринити. Я не разговаривала с ней несколько недель, даже не видела ее с той самой ночи, когда убежала от нее в «Соньо». Наши взгляды встречаются, и на ее лице промелькнула вина.

— Как многие из вас знают, — продолжает Генри, — многочисленные смерти в Нью-Манхэттене за последние несколько недель приписываются присутствию зараженных.

Я переминаюсь с ноги на ногу, всё еще цепляясь за Домино. На самом деле, после той ночи в «Соньо» произошло еще два инцидента, и мы стали подвергаться присутствию Гасителей чаще, чем когда-либо.

— Дом Ария разработал новый инструмент, помогающий выявлять зараженных Хранителей, и нас попросили позволить им протестировать его на всех вас сегодня.

Выражение лица Генри ясно дает понять, что он думает об этой просьбе.

Гасители проходят сквозь наши ряды и поворачиваются лицом к нам, а Е-отряд рассредоточивается вокруг. Лейтенант Дайр делает шаг вперед и поднимает небольшое устройство с экраном.

— Всё очень просто, — говорит он хриплым голосом. — Мы возьмем небольшой образец вашей крови для сканирования этим прибором. Он проверяет наличие инфекции. Мы уже провели несколько испытаний на тестовых группах, и результаты пока что почти идеальны.

Он улыбается, хотя в этой улыбке нет ни капли тепла. — Пожалуйста, выстройтесь в три линии, и мы начнем.

Мое сердце и так бешено колотилось, а сейчас оно стучит так сильно, что кажется, будто я под водой. Что нам с Руком делать?

Но уже слишком поздно. Гаситель подошел к Руку с прибором. Он хватает Рука за запястье и прижимает кнопку в верхней части устройства к кончику его пальца. Рук морщится, и мое дыхание перехватывает в ожидании неминуемой катастрофы.

Все замолкают, наблюдая. Они в ужасе; я чувствую это по напряжению в воздухе. И они даже не знают, в какой опасности он находится. Устройство жужжит и несколько раз пищит, а затем на экране вспыхивает зеленый огонек.

— Чист, — объявляет Гаситель, и я выдыхаю тяжелый воздух, застрявший в груди.

Взгляд Рука встречается с моим, он моргает. Я не уверена, что именно сейчас произошло, но едва не оседаю на землю от облегчения.

Гасители продолжают работу, а я жду в предвкушении. То, что Рук прошел проверку, не значит, что у меня будет такой же результат. Я задерживаю дыхание, когда лейтенант Дайр манит меня крючковатым пальцем.

Мои колени стали ватными, но я заставляю себя подойти и протянуть руку. Он прижимает прибор к пальцу, и я чувствую укол, когда игла пронзает кожу. Я концентрируюсь на дыхании, стараясь не упасть в обморок. Думаю о «незараженных» мыслях.

Проходит несколько секунд, Дайр смотрит на экран, и затем… он вспыхивает зеленым. Я едва не смеюсь от облегчения.

Я отхожу назад и замечаю Тринити, отмечая странное выражение, промелькнувшее на ее лице.

Наши взгляды встречаются, и она дарит мне маленькую, неуверенную улыбку. Я киваю и возвращаюсь на свое место рядом с Домино, пока всех не проверили. К счастью, каждый проходит тест с зеленым огоньком. Не думаю, что смогла бы вынести вид того, как еще кого-то уводят.

Генри снова встает перед нами. — Теперь, когда с этим покончено, мы можем начать, — говорит он, оглядывая Гасителей с едва скрываемым отвращением. Не уверена, заметили ли они это. Он достает планшет, зажатый под мышкой, и касается экрана. — Рук Атира, ты первый!

Мы все выстроены в линию, Рук — во главе. Мне бы так хотелось пожелать ему удачи. Пока Генри отмечает нас в списке, остальные Стражи Шторма рассредоточиваются по деревьям, чтобы присматривать за нами во время экзамена.

Я жду, что Гасители уйдут, но вместо этого они следуют за Штормбрейкерами в лес вместе со своими стажерами. Я смотрю, как Тринити исчезает в чаще, и злюсь, что они остаются наблюдать. Они ведь уже провели тест. Это только для того, чтобы утвердить свое доминирование и запугать нас. Они не более чем кучка хулиганов.

Я смотрю на сеть Искры, жужжащую над головой.

Теперь мне придется быть особенно осторожной там, внутри.

Я смотрю на затылок Рука, находясь примерно в середине очереди. Он оглядывается через плечо и подмигивает мне, одаривая самоуверенной улыбкой. Должно быть, он тоже чувствует стресс от присутствия Гасителей, но отлично его скрывает. Или, может, он просто настолько уверен в себе. Меня это успокаивает, позволяя его уверенности просочиться в мои расшатанные нервы. Если он может быть храбрым, то смогу и я.

Я выбрасываю всё остальное из головы. Прохождение на второй год обучения — мой главный приоритет.

Затем я ищу взглядом Домино ближе к концу очереди. Мы киваем друг другу, укрепляясь в своей решимости.

Генри ставит таймер на своих часах и подает сигнал Руку.

— Вы будете стартовать каждые две минуты! — кричит Генри, а затем начинает отсчет для Рука.

— Три, два, один…

Он сорвался с места. Рук исчезает среди деревьев на полной скорости, шорох листвы выдает его полет, пока в лесу всё снова не стихает, за исключением наших тихих вдохов и звука ветра.

— Следующий! — кричит Генри, и очередь сдвигается вперед. — Всё готово? — спрашивает он, когда я дохожу до начала.

Я резко киваю. — Я готова.

Он хлопает меня по плечу.

Глава 59

Я замираю еще на несколько секунд, не сводя глаз с того места. Ожидаю, что из деревьев вот-вот выскочат Гасители.

Когда я не замечаю больше никакого движения, я говорю себе, что мне показалось. Надеюсь.

У меня нет времени раздумывать об этом.

Я соскальзываю со столба и двигаюсь дальше по петляющей тропинке, пока не натыкаюсь на другое озеро, через которое перекинут мост.

Разряд Искры уже повредил его примерно на треть длины: доски дымятся и тлеют. У меня нет выбора, кроме как прыгать. Благодаря адреналину, пульсирующему в венах, я почти ничего не чувствую, когда пробегаю по остаткам моста и прыгаю, приземляясь на другой стороне и тут же продолжая бег.

Краем глаза я замечаю характерное мерцание над головой. Еще слишком далеко, чтобы услышать усиление жужжания, но предчувствие подсказывает, что сеть готовится к новому разряду. Я прибавляю темп как раз в тот момент, когда яркая линия срывается с сети и бьет в мост почти прямо передо мной.

Я вскрикиваю, пытаясь увернуться. Единственное, чего добиваюсь — это потери равновесия, падения с края и погружения в озеро. Ледяная вода наполняет рот, нос, сапоги.

Черт. Черт. Черт.

Я бью ногами по воде, барахтаюсь и выныриваю, хватаясь за какой-то обломок. Переводя дыхание, я начинаю отплывать. Мост тлеет и дымится, крошечные языки пламени облизывают края.

Мне требуется время, чтобы вспомнить: если я сойду с курса, меня дисквалифицируют. Я не знаю, где проходят границы, но не хочу рисковать. Я гребу ногами, но сапоги тяжелые и тянут на дно; снять их я не могу — они нужны мне, чтобы закончить экзамен.

Мост продолжает дымиться в месте удара энергии, поэтому я маневрирую подальше. Подумываю доплыть до дальнего берега, но это займет больше времени, да и я не уверена, не против ли это правил. Слишком большой риск.

Я хватаюсь за край моста, но перил нет, и нет за что зацепиться, кроме скользких досок. Я перебрасываю одну намокшую ногу через край, за ней другую, и наконец перекатываюсь на спину.

Сеть надо мной мерцает, словно смеется.

Или я действительно схожу с ума. Как бы то ни было, какая-то часть меня осознает: если я буду оставаться неподвижной слишком долго, то стану легкой мишенью.

Со стоном я перекатываюсь на четвереньки, а затем заставляю себя подняться. Та самая лодыжка, которую я подвернула пару месяцев назад, пульсирует при каждом шаге. Должно быть, я повредила ее снова. Преодолевая боль, я добегаю до конца моста и снова ныряю в деревья.

Некоторое время тропа тянется дальше, огибая разбитый фонтан. Я быстро проскакиваю мимо, рассуждая, что среди деревьев буду в большей безопасности от Искры.

Впереди лес расступается, открывая широкое поле. На дальнем конце я замечаю нескольких людей, которые кричат и хлопают, и издаю всхлип облегчения.

Но это облегчение длится недолго — я замечаю нескольких Гасителей, стоящих среди финишировавших.

Я вспоминаю тот момент, когда меня задело разрядом.

Видела ли я человека? Видели ли они меня?

Эта вспышка чьего-то присутствия никак не выходит у меня из головы.

Я замедляюсь под приветственные возгласы. Рук наблюдает за мной, и между его бровями пролегла складка. Он видит, что что-то не так, но я не могу его предупредить.

Я прихрамываю к финишной черте, сосредоточившись только на встревоженном лице Рука.

Если меня сейчас должны забрать, я хочу, чтобы он был последним, что я увижу.

Я пересекаю черту под хор поздравлений, затаив дыхание.

Но ничего не происходит. Гасители переговариваются между собой, а новобранцы Е-отряда заняты тем, что дурачатся. Рук обнимает меня, и я сжимаю его в ответ, прижимаясь лицом к его груди.

Мне уже плевать, кто на нас смотрит.

— Ты в порядке? — шепчет он, обхватывая мое лицо ладонями.

— Не знаю. Мне нужно будет кое-что тебе рассказать позже. — Он одаривает меня озадаченным взглядом, но я едва заметно качаю головой. — Потом.

Мало того, что меня мучит вопрос, видел ли меня кто-то или нет, так еще и добавилась загадка о том, как нам обоим удалось обмануть новый прибор Гасителей.

Что-то здесь не сходится.

Мы оба поворачиваемся к финишу и ждем, когда придут остальные. Когда Домино и Джорни пересекают черту, мы обнимаемся и хлопаем друг друга по ладоням, и я даже получаю поздравления от моих бывших коллег по Фиаме и новых товарищей по Дому Ария.

«Стражи Шторма превыше Общества». Это то, что обещал Генри.

Мы становимся командой, медленно, но верно, и я пытаюсь вызвать в себе радость, но желудок скрутило от тревоги. Я замечаю ту самую Штормбрейкер, которую видела на трассе, — ее ярко-рыжие волосы светятся на солнце. Я пытаюсь поймать ее взгляд, но она не смотрит в мою сторону.

— Кадеты! — кричит Генри, когда все финишируют. — Отличная работа! Каждый из вас справился. Прошли годы с тех пор, как Стражи Шторма видели, чтобы весь класс полностью завершил курс.

Остальные ликуют, а он ухмыляется, давая нам момент насладиться этой победой.

Когда все стихают, он поднимает свой планшет. — А теперь наши победители.

Все обмениваются нервными взглядами. Я понятия не имею, какое у меня время. Я была не самой быстрой, но по измотанному виду окружающих понятно, что не я одна сегодня боролась с трудностями. У одной девушки всё еще дымятся волосы, несколько человек промокли насквозь, другие потирают ушибленные колени и локти.

Он называет тройку лидеров из Фиамы, Асале и Теры. Слышны громкие аплодисменты и дружеские похлопывания по плечам. Улыбки и поздравления.

— И, наконец, Ария, — говорит он. — На третьем месте с результатом тридцать одна минута и сорок три секунды… Поэт Грейвс!

Я настолько шокирована, что сначала даже не осознаю свое имя, но Домино и Джорни уже обнимают меня. Все остальные присоединяются, когда Генри жестом приглашает меня вперед. Я подхожу, и он ухмыляется, протягивая руку.

— Я знал, что ген Стража Шторма семьи Грейвс в тебе есть, — говорит он, подмигнув. Затем он пристально смотрит на меня. — Ты в порядке?

— Конечно, — отвечаю я, всё еще чувствуя, как Гасители вторгаются в наш праздник.

— Хорошо, отличная работа, — говорит Генри, жестом приказывая мне встать в сторону, и снова смотрит в планшет. — На втором месте с результатом двадцать девять минут и двенадцать секунд… Домино Парсонс!

Домино визжит, и я тоже визжу, когда она подбегает и обхватывает мою шею руками.

— А-а-а! — кричу я, подхватывая ее и кружа на месте, пока она визжит от восторга. — Ты просто потрясающая!

Когда я ставлю ее на землю, Генри пожимает ей руку и произносит несколько похвальных слов, прежде чем снова заглянуть в планшет.

— И на первом месте, с рекордным для Эмери временем — двадцать пять минут и четырнадцать секунд, — Рук Атира!

Раздается хор приветственных возгласов, Рук моргает, медленно разводит руки в стороны, прежде чем покачать головой и неспешно подойти. Его осанка кажется небрежной и спокойной, но я вижу шок по тому, как напряжены его плечи. Кажется, я начинаю понимать сигналы его тела.

Он кривит губы в полуулыбке, пока Генри энергично жмет ему руку.

— Отличная работа, — говорит он. — Никогда не видел, чтобы кто-то бегал так, как ты. — Он хлопает Рука по плечу, затем по спине, и Генри выглядит так, будто сейчас лопнет от гордости. Не ускользает от меня и тот факт, что трое изгоев Общества оказались самыми быстрыми. Понятия не имею, как нам это удалось.

Но сейчас все рады за нас.

— Вы не только завоевали себе место во втором году обучения, — говорит Генри, — но и будете удостоены чести на выпускном балу: сам «Щит» вручит вам особый знак в честь вашего достижения.

Пока все вокруг празднуют, я выдавливаю из себя улыбку ради остальных и стараюсь выглядеть счастливой.

В конце концов, я только что получила место во втором году обучения.

Это то, чего я всегда хотела.

Когда начинаются новые поздравления, я переминаюсь с ноги на ногу, с неприятным осознанием того, что кто-то меня видел. Чем дольше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь в этом.

Я осматриваюсь по сторонам, ища какую-нибудь зацепку.

Чья-то рука опускается мне на плечо, и я вздрагиваю, чтобы увидеть Тринити, улыбающуюся мне. Ее рыжие волосы собраны в высокий узел, а серые глаза что-то ищут на моем лице.

— Отличная работа, — говорит она. — И поздравляю.

— Спасибо, — отвечаю я. — Как ты поживаешь?

— Хорошо. — Она делает паузу, прежде чем заключить меня в долгие объятия. — Я горжусь тобой.

Затем она отстраняется, изучает мое лицо с натянутой улыбкой, разворачивается и уходит.

Глава 60

Позже тем же вечером мы с Руком сидим у камина в нашей комнате, пытаясь осмыслить всё, что произошло.

— Почему их устройство на нас не сработало? — спрашиваю я. — Оно было неисправно, или дело только в нас?

— Не думаю, что оно было неисправно, — отвечает Рук, читая что-то в своем телефоне. Мы разбросали несколько подушек на полу, и он прислонился к одной из них, подложив руку под голову. Оранжевый свет отражается от его носа и щек, подчеркивая корону его темных волос. — Здесь сказано, что они уже поймали множество людей, используя их. Думаю, они работают.

Я с шумом выдыхаю, подтягивая колени под себя.

Глава 61

— Ты хочешь сделать что? — спрашивает Рук, когда я возвращаюсь в нашу комнату спустя некоторое время. Он сидит на кровати и смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Я хочу украсть пропускную карту моего отца и пробраться в офис «Щита».

Я произношу это спокойно, но только потому, что целый час ходила кругами и повторяла это про себя, пока не смогла сказать, не испытывая желания стошнить.

— Поэт, — в его голосе звучит предостережение. — Это невероятно опасная идея.

Я накручиваю прядь волос на палец и упираю руку в бок. — Я знаю, но ты должен признать, что в этом есть смысл.

Он хмыкает и качает головой. — Полагаю, есть, но даже с пропуском любой, кто нас увидит, поймет, что нам там не место.

— Ты прав, — соглашаюсь я. — Поэтому нам нужно отвлечь внимание.

— Отвлечь?

Я прохаживаюсь по комнате туда и обратно. Пытаясь убедить себя, что это не самая худшая идея в моей жизни, я обдумывала логистику, которая могла бы сделать план осуществимым.

— Через неделю будет выпускной маскарад, — говорю я, и Рук приподнимает бровь.

— И что?

— Это огромное мероприятие, — продолжаю я. — Там будут все Дома. «Щит». Придут отпрыски и их семьи. Все важные фигуры явятся, чтобы «поприветствовать будущее Общества».

— И?

— Для его проведения требуется огромное количество ресурсов. Весь город празднует по-своему, что означает повышенную нагрузку на охрану, поэтому в Цитадели остается только дежурный персонал.

Рук выпрямляется, проявляя живой интерес. — Я этого не знал.

— Большинство и не знает, — говорю я. — Они не афишируют это, но я много раз слышала, как об этом говорил мой отец. В ту ночь всегда есть опасения насчет бунтов или нападений «Одиночества». Даже при полной мобилизации ресурсов на всё не хватает. А если в ту ночь еще и случится шторм, патрульные будут растянуты еще сильнее.

Рук встает, пересекает комнату и останавливается передо мной. — Всё равно это звучит рискованно, Поэт.

— Так и есть, — отвечаю я. — Но мне нужно знать, кто я, а ты приехал сюда, чтобы выяснить то же самое. Мы должны понять, почему они скрывают это от нас.

Его ноздри раздуваются, он делает медленный вдох. — Всё это правда.

— Учитывая количество смертей, они будут искать всё усерднее. Если они обнаружат нас, то не будут задавать вопросов. Мы должны сыграть на опережение. Это первый раз с моего детства, когда я вижу будущее, которое не заканчивается в лапах Гасителей.

Он кладет руки на пояс и тяжело вздыхает. — И Эдвард действительно собирается помочь?

— Похоже, что так.

— Почему?

— Потому что он мой друг, и мне кажется, он понимает, что я в беде, даже если я не могу рассказать ему всё. К тому же, думаю, он несчастен, и это даст ему хоть что-то, на чем можно сосредоточиться.

Я рассказываю ему, что произошло в столовой, прежде чем Эдвард согласился.

— Значит, возможно, он чувствует, что ему больше нечего терять, — говорит Рук.

— Возможно, — соглашаюсь я.

Он качает головой. — Когда мы идем взламывать дом твоих родителей?

— Мы? Я не хочу, чтобы ты попался.

Он наклоняется, и кончик его носа касается моего.

— Да, мы. Ты думала, я позволю тебе делать это в одиночку?

— Если тебя поймают, у тебя будут огромные неприятности, — говорю я.

— Я еще раз спрашиваю: когда мы идем?

Я колеблюсь лишь секунду, прежде чем ответить:

— Они всегда ужинают со своим клубом в третью субботу месяца.

— Значит, завтра вечером.

Я киваю. — Достаточно времени, чтобы раздобыть карту до маскарада.

— У тебя есть хоть какие-то идеи, где она может быть?

— Мой лучший догадка — кабинет отца.

— А если он берет ее с собой?

Я качаю головой. — Честно говоря, не знаю — я действую наугад. Будем надеяться, что нет. Иначе у нас останется всего пара дней, чтобы придумать другой план.

— Хорошо.

Я тянусь к нему и беру его лицо в свои ладони. — Ты уверен в этом?

Его выражение лица становится серьезным, закрепляя нас в этом моменте. Возможно, даже связывая нас друг с другом, но это мысли, которые я боюсь развивать.

— Я обещал, что защищу тебя, Поэт Грейвс, и я отвечаю за каждое свое слово.

Глава 62

На следующий вечер мы с Руком проникаем на главный этаж Башни А Общества Фиама через служебный вход. Я столько раз пробиралась в это здание и обратно, что отлично знаю, как сделать это, не попавшись на глаза швейцару, который сидит у парадной двери.

Сирилу восемьдесят семь лет, и он имеет привычку спать в ночную смену. Даже если не пользоваться черным ходом, прошмыгнуть мимо него не составляет особого труда. Но эта работа, похоже, придает его жизни смысл, а Башни Фиама защищены от воров — каждый этаж оборудован самой современной системой безопасности.

Потенциальный нарушитель не зашел бы далеко.

Мы оба решили одеться в обычную одежду на тот случай, если нас заметят. Я могу притвориться, что вернулась в квартиру родителей, чтобы забрать кое-что для учебы.

На мне джинсы и розовый кроп-топ, а на Руке — его фирменные джинсы, черная футболка и ковбойские сапоги. Пока мы ждем лифт, я не могу не любоваться тем, как потертый деним облегает его бедра.

— Что такое? — спрашивает он, приподнимая бровь, явно читая мои мысли и напрашиваясь на комплимент.

Я пожимаю плечами. — Ничего особенного.

Он ухмыляется, когда двери лифта раздвигаются, и мы поднимаемся в пентхаус.

— Они точно ушли? — спрашивает он, наблюдая за тем, как светятся цифры, сменяя друг друга.

— Кара подтвердила, что они уезжают в семь вечера, так что путь должен быть свободен.

— Кто такая Кара?

— Наша домработница.

Он смотрит на меня, на мгновение замирая, прежде чем снова перевести взгляд на цифры. Я ненавижу то, как много различий встает между нами, подчеркнутых этими постоянными напоминаниями о том, насколько разделены наши миры.

— У нее сегодня выходной, — тихо говорю я. — Так что ее не будет.

— Я не виню тебя за то, что у вас есть домработница, — говорит он.

— Я знаю, что нет.

— Просто… — он запускает руку в волосы. — Когда мы вдвоем, я забываю, кто ты, кто я, и что всё это не имеет никакого смысла.

Я подхожу ближе и прислоняюсь к нему, так что мы оказываемся прижаты к стене. Его руки ложатся мне на бедра, теплые пальцы впиваются в открытую кожу моего живота. — Мне плевать на всё это.

— Ты так говоришь, но ты привыкла к определенной жизни, а я… — он делает паузу, из его груди вырывается вздох. — Я понятия не имею, что меня ждет в будущем.

Я смотрю на него с любопытством.

Глава 63

— Что вы здесь делаете? — спрашивает она, моргая. Ее волосы убраны под ночной чепец, на ней шелковый халат и ночная сорочка — всё из яркого, блестящего шелка.

Я выдергиваю свою руку из руки Рука и прячу ее за спину.

Глава 64

Мы решаем вернуться в Эмери на поезде. Рук сидит молча, возможно, чувствуя, что мне не хочется разговаривать. Я благодарна ему за это спокойное присутствие и за то, как он заступился за меня перед мамой.

Когда он произнес те слова, я почувствовала, как что-то внутри меня отпустило. Нокс никогда не выбрал бы меня вместо моего отца. Я бы всю оставшуюся жизнь прожила в страхе.

Мое единственное сожаление — и оно останется со мной до конца жизни — это то, что мне пришлось оставить маму. По крайней мере, на время. Может быть, я смогу найти способ помочь и ей, хотя разводы в Обществе — большая редкость. Она останется ни с чем. Когда я стану Стражем Шторма, я буду получать жалование. Может, тогда я смогу позаботиться о ней. Это будет не та жизнь, к которой она привыкла, но я не уверена, можно ли вообще назвать ее нынешнее существование жизнью.

Пульс грохочет в ребрах, мешая дышать.

Поезд останавливается на одной из центральных городских станций, и внезапно я чувствую, будто меня заживо погребают под камнями.

— Я передумала насчет поезда, — говорю я. — Я хочу выйти.

— Конечно, — отвечает Рук, уже поднимаясь. Он берет меня за руку, и мы покидаем платформу, поднимаясь по лестнице на уровень земли. Мы входим на станцию с ее устремленными ввысь сводами и блестящими мраморными полами. Здесь полно народу: как минимум сотня разных продавцов предлагают свой товар. Среди них не только «пустые» с их вездесущим капустным рагу и собиратели с рядами добытых в походах вещей, но и ремесленники, и даже несколько закусочных, чей дразнящий аромат отчаянно пытается перебить кислый запах капусты.

Мерцающие гирлянды, развешанные под потолком, заливают всю эту шумную сцену мягким светом. Струнный квартет в центре играет негромкую музыку, становясь фоном для сотен разговоров. Несколько пар танцуют посреди зала, добавляя происходящему нереальный, сказочный оттенок.

— Я давно здесь не была, — говорю я, чувствуя, как мое бешено бьющееся сердце замедляет ритм. — Забыла, как волшебно здесь ночью.

— Хочешь чего-нибудь поесть? — спрашивает Рук, указывая на прилавок с разноцветными десертами. Рядом стоит тележка, предлагающая бумажные лодочки с хрустящей картошкой фри, политой на выбор кремовыми соусами.

— Нет. Я не голодна, но составлю тебе компанию.

— Хорошо, а то я вечно хочу есть, — говорит он. Да уж, при наших нагрузках ему, вероятно, нужны тысячи калорий в день, чтобы поддерживать все эти мышцы. Мы подходим к фургончику с картошкой, и он заказывает большую порцию, обильно политую острым кетчупом с завитками майонеза и посыпанную хрустящим жареным луком. Он берет две вилки, мы направляемся к скамейке, и он протягивает одну мне.

Он принимается за еду, а я пробую несколько кусочков, удивляясь тому, как эта жирная пища успокаивает желудок.

— Я знаю, что уже сказала «спасибо», — начинаю я. — Но я правда ценю то, как ты заступился за меня перед мамой.

Он отправляет в рот картофелину.

— Что тут сказать? Родители всегда меня обожают.

Я фыркаю, а затем начинаю истерически хихикать.

— Не могу поверить, что я только что вломилась в собственную квартиру, чтобы сказать маме, что мне нужна кофта.

— Ты хотя бы взяла кофту? — спрашивает он, делая вид, что проверяет, нет ли у меня чего-то за спиной.

— Нет! — восклицаю я, и мы оба начинаем хохотать. Это освобождает от давления, сжимавшего мои ребра. — И она тоже это поняла.

— Как думаешь, она расскажет всё отцу?

— Не думаю.

Моя голова склоняется на плечо Рука. Он почти доел картошку и, приподняв бровь, предлагает мне последний кусочек.

— Ешь сам, — говорю я. Он проглатывает его и выбрасывает пустой лоток в ближайшую урну. Его рука свободно ложится мне на бедро, пока я держусь за его локоть, и мы наблюдаем за прохожими. Шум голосов нарастает, танцующие кружатся, и если бы стремление к жизни в мире и покое можно было воплотить в движении, то это выглядело бы именно так.

— Хочешь потанцевать? — спрашивает Рук, и я обнаруживаю, что сразу же киваю.

— Я думала, ты не танцуешь, — говорю я, понизив голос и пытаясь подражать его суровым словам из того вечера в «Соньо».

Он усмехается.

— Ты — исключение, помнишь?

Я улыбаюсь, когда он увлекает меня за собой. Мы обнимаем друг друга и начинаем покачиваться в такт музыке. Я прижимаюсь щекой к его груди, пока он мягко кружит нас в танце. После всего, что я совершила, и всей боли, которую я причинила, я не знаю, заслуживаю ли я покоя, но ничего не могу с собой поделать — я всё равно хочу его.

Тихие переливы музыки гармонируют с ритмом голосов, почти как колыбельная.

И тут я замечаю, что кто-то наблюдает за мной сквозь толпу.

Я моргаю раз, потом другой.

Это та самая знакомая «пустая», которую я уже не раз видела из окна поезда.

— Эй, — говорю я и поднимаю голову.

Она разворачивается и начинает бежать, и я бросаюсь за ней раньше, чем успеваю об этом подумать. Я преследую ее через всю станцию, под аркой и вниз по лестнице.

— Подожди! — кричу я. — Пожалуйста, подожди!

Она ныряет в лестничный пролет, который ведет вниз, к туннелям.

— Пожалуйста! Хватит бежать! — кричу я. — Кто ты такая?

Она оглядывается назад и спотыкается, позволяя мне догнать ее. Я хватаю ее за локоть и прижимаю к стене.

— Ты следишь за мной?

Она качает головой и пытается вырвать руку из моего захвата. — Нет, пожалуйста. Я не причиню тебе вреда. Просто скажи, кто ты.

Наконец она перестает сопротивляться и обмякает, прислонившись к стене, ее грудь тяжело вздымается от рваных вдохов. У нее была фора, но я в гораздо лучшей физической форме. Я слышу шаги позади себя и знаю, что это, должно быть, Рук, но он держится поодаль, давая мне пространство.

— Ты так похожа на мою бывшую няню, — шепчу я. — Но ты не можешь быть ею.

Глаза женщины бегают из стороны в сторону, ища путь к отступлению.

— Я Грета, — наконец говорит она. Устало. — Я ее дочь.

Я хмурюсь. — У нее не было детей, а ты старше меня. У нее не было детей, — настаиваю я, словно моя уверенность может сделать это правдой.

— На семь лет старше тебя, — говорит Грета. — Она никому не рассказывала обо мне.

Мои мысли останавливаются.

— Почему?

Грета бросает на меня испепеляющий взгляд, теперь, когда она отдышалась. Почему-то она уже ненавидит меня. — Убери от меня руки, и я отвечу на твои вопросы.

— Ты не убежишь?

Она качает головой, и я ослабляю хватку, но остаюсь достаточно близко, чтобы не дать ей снова сорваться с места.

— Начинай говорить, — произношу я. — Почему она тебя скрывала?

Грета разглаживает переднюю часть своей туники.

— Из-за того, кто я такая, — отвечает она просто, но я вижу, как неуютно бегают ее глаза.

— Хранительница, — догадываюсь я, вглядываясь в ее лицо, но у нее светло-каштановые волосы без единого намека на фиолетовый оттенок.

Значит, не совсем такая, как я, но всё равно живущая в постоянном страхе.

Грета кивает.

— Она проводила каждый день в доме одной из самых лояльных семей «Щита». Меньше всего ей хотелось привлекать внимание к моему существованию.

— Ты хочешь сказать, она каждый день проводила с Рейном и со мной, а потом шла домой к тебе?

— Я почти не видела свою мать, — отвечает Грета с вызывающим вздором, вскинув подбородок.

Я качаю головой.

— Поэтому она ушла? Чтобы проводить время с тобой?

Грета изучает мое лицо, и на ее лбу пролегает складка недоумения. — Ты правда не знаешь?

— Чего не знаю?

— Она не уходила. Твой отец приказал ее убить.

У меня внутри всё обрывается.

— Зачем ему это было нужно?

— Я ведь тоже знаю, кто ты такая, Поэт Грейвс, — усмехается она.

Я резко выдыхаю и отступаю на шаг.

— Тебе рассказала мама? Она была единственной, кто знал.

Грета фыркает, и то, что я приняла за простую неприязнь, оказывается чем-то гораздо более глубоким. Она ненавидит меня. Я отняла у нее мать, но я до сих пор не понимаю, как именно.

— Она была не единственной, кто знал. Ты правда думала, что сможешь скрыть это от своего отца?

Я качаю головой, пытаясь собрать всё воедино.

— И от брата тоже, конечно, — добавляет Грета с победной ноткой. Ей доставляет удовольствие видеть, как медленно рушится моя жизнь.

При этих словах я поднимаю на нее взгляд.

— Рейн? Он тоже был Хранителем?

Грета качает головой с жестоким смешком.

— Они тебе вообще ничего не рассказывали, да?

— Мой отец знает, кто я? — спрашиваю я, чувствуя, как в голове кружится вихрь из тысячи разрозненных мыслей.

Грета скрещивает руки на груди, ее выражение лица смягчается, возможно, она жалеет меня из-за того, насколько я была в неведении.

— Знает. И он приложил огромные усилия, чтобы защитить твой секрет, оставив меня ни с чем. Без матери, без тех, кто мог бы обо мне позаботиться. Я чуть не умерла.

— Мне жаль, — говорю я, надеясь, что она понимает, как искренне я это имею в виду. — Мне жаль, что ты потеряла мать из-за меня. Из-за нас.

А Рейн… Почему он никогда ничего не говорил? Он тоже был Хранителем? Передается ли это по наследству? Были ли мы связаны кровью так, как я даже представить себе не могла?

— Моя мама знает?

Грета качает головой.

— Не знаю.

Она бросает взгляд мне через плечо, и я оборачиваюсь на Рука, который по-прежнему держится на расстоянии.

Я снова поворачиваюсь к Грете, но она уже сорвалась с места, исчезая в туннеле, поглощенная тенями.

— Постой! — кричу я. — Позволь мне помочь тебе!

Она не обращает на меня внимания, и я не пытаюсь бежать следом. Может, она найдет меня, когда будет готова.

Через мгновение подходит Рук и осторожно берет меня за руку.

— Кто это был?

— Кто-то, кого я знала. Точнее, человек, связанный с кем-то, кого я знала.

— Ты в порядке?

Я выдыхаю и тру лоб, когда острая боль пронзает виски.

— Думаю, мне нужно прилечь.

— Пойдем, — говорит он, сжимая мою ладонь и уводя обратно в Эмери.

Я благодарна Руку за то, что он не задает больше вопросов.

Я не уверена, что готова выставить этот позор на всеобщее обозрение, даже перед ним.

Грета потеряла всё из-за меня. Она выросла без матери.

А мой отец… Каждый раз, когда мне кажется, что он больше не может быть еще жестокосерднее, он удивляет меня худшим из возможных способов.

Похоже, у нас обоих были свои секреты, которые мы должны были хранить.

Глава 65

До выпускного маскарада оставалось всего несколько дней, и школу захлестнула суматоха: финальные экзамены и подготовка к мероприятию.

Я провожу половину своего времени с Домино и Джереми, выбирая платья и планируя наш вечер, а вторую половину — разрабатывая план проникновения вместе с Руком и Эдвардом.

Наш маленький «проект», похоже, вдохнул в Эдварда новую жизнь. Он снова полон энергии, выдвигает идеи и теории, скачивает карты, изучает возможные пути входа и выхода. Он даже нанес визит родителям Тринити и стащил ключ-карту у мистера Робинса, чтобы мы могли получить доступ к его кабинету и, что еще важнее, к его компьютерам, как только окажемся внутри.

Несмотря на всё это, я пытаюсь казаться нормальной. Пытаюсь не позволить той встрече с Гретой в туннелях выбить меня из колеи. Рейн был Хранителем, и теперь его нет. Он ушел, так и не открывшись мне. Я отчаянно хочу спросить маму, что ей известно, но не могу написать об этом в сообщении, которое может быть перехвачено «Щитом».

Она будет на маскараде, и я надеюсь, что смогу поговорить с ней тогда.

Я также не рассказала Руку о том, что поведала мне Грета. Не знаю, что меня удерживает. Мне стыдно за случившееся. Такое чувство, что в этом есть доля моей вины.

Я планирую попросить Эдварда поискать информацию о смерти Рейна, как только он взломает правительственные компьютеры. Мне нужно знать, кроется ли за этой историей нечто большее, чем нам рассказывали.

Я также не говорю Руку, что мой отец, возможно, знает, что я Хранительница. Может, Грета ошиблась? Может, это то, в чем она убедила саму себя, чтобы сделать его злодеем? Как бы там ни было, я еще не готова обсуждать это — ни с кем.

Это ночь перед праздником, и я ворочаюсь с боку на бок. Мне снятся длинные туннели и тени, хватающие меня из темных углов. Лицо моей матери и цепочка синяков на ее шее. Рук, которого сбрасывают со скал и высоких башен.

Затем кто-то нежно трясет меня, пробуждая.

— Поэт, — глубокий голос Рука разрезает тьму. — Просыпайся.

Мои глаза широко открываются, и я дезориентированно смотрю на него, тяжело дыша.

— Ты звала кого-то во сне, — говорит он.

Я опускаюсь обратно на подушку и убираю прядь волос со лба.

— Кошмары.

Он садится на край моей кровати.

— Ты в порядке?

— Думаю, просто нервничаю из-за завтрашнего дня.

Он берет мою руку и прижимает ее к своей груди

— Это понятно.

— Ты полежишь со мной? — прошу я, и он кивает.

— Конечно.

Он перелезает через меня и устраивается на дальнем краю, прислонившись к стене.

— Шторм не помогает, — шепчу я. Яркая вспышка освещает окно, мягкое аметистовое сияние подчеркивает контуры его лица и отражается в пирсинге на брови. У нас не было возможности выбраться на окраины из-за всех этих дел, и этот непрекращающийся зуд начинает меня сводить с ума.

— Я знаю, — шепчет он в ответ. — Мы отправимся туда, как только всё закончится.

Мы. Он говорит это так непринужденно, но мне кажется, именно такими мы и становимся.

Мы. Нас двое.

Именно в этот момент я чувствую, что нас связывает нечто большее, чем просто прикосновение рук и коленей. Мы скованы этой тайной, которая проводит черту между нами, невзирая на все различия и преграды. Понимание, выкованное из необходимости всю жизнь прятаться на виду. Может быть, если завтра нам повезет, нам больше не придется скрываться.

Я улыбаюсь и тянусь к его щеке, а затем кладу руку ему на грудь, чувствуя, как частый стук его сердца отзывается вибрацией в моей руке. Он закрывает глаза и тихо выдыхает, его пальцы слегка касаются моего живота. Я едва заметно поворачиваюсь к нему.

Из-за финальных экзаменов и планирования нашего взлома у нас было не так много времени, чтобы побыть вдвоем. Я утыкаюсь носом в изгиб его шеи и глубоко вдыхаю, издавая тихий жалобный звук.

— Что ты делаешь? — спрашивает он голосом, в котором едва сдерживает самообладание.

Я смотрю на него снизу вверх. — Я скучала по тебе.

— Я всё это время был на другом конце комнаты.

— Этого недостаточно.

Его карие глаза вспыхивают фиолетовым, на губах играет ухмылка, и мы придвигаемся ближе, так что между нашими губами остается всего дюйм.

Он медленно склоняет голову и целует меня, его теплые губы сливаются с моими. Его пальцы сжимают ткань моей майки, наши бедра и колени переплетаются. Его рука медленно ползет выше, поглаживая мой живот, и кончики пальцев касаются края моей груди.

— Рук, — стону я. — Я хочу… — мысли кажутся спутанными.

— Чего ты хочешь, Поэт? — спрашивает он. — Скажи мне.

— Я хочу тебя. Всего тебя.

Он издает какой-то мучительный звук, его рука возвращается на живот и игриво касается края моих шорт для сна.

— Я хочу прикасаться к тебе, — шепчет он. — Я хочу прикасаться к тебе так сильно, что больно. Иногда я ни о чем другом думать не могу.

— Да, — говорю я. — Пожалуйста.

Его губы снова накрывают мои, а рука скользит ниже, проникая за пояс и бережно находя то место, где он мне так нужен. Я ахаю прямо в его рот, когда его теплые пальцы начинают ласкать меня, заставляя бедра изгибаться.

— Ты такая чертовски красивая, — стонет он мне в губы. — Сильная и блестящая. Я просто… я не ожидал этого. Тебя. Я не ожидал тебя.

— Рук, — выдыхаю я, вцепляясь в его плечи, пока его пальцы выплетают ленты атласного жара.

Он улыбается в изгиб моей шеи, его рука движется между моих бедер, доводя меня до края, прежде чем он снова целует меня, и тогда я взрываюсь сверкающим фейерверком искр. Я стону, прижимаясь к нему, пока он продолжает дразнить и ласкать, оставляя меня бездыханной и обмякшей под тяжестью его теплого тела.

Он медленно убирает руку, и мы снова целуемся. Мои пальцы скользят по его животу, по рельефным мышцам и легкой полоске волос. Я опускаюсь ниже, проводя кончиком пальца по поясу его брюк.

— По, — выдыхает он, когда я опускаюсь ниже, чувствуя, как его твердость давит на ткань, и он испускает тихий, сдавленный стон.

— Я тоже хочу прикасаться к тебе, — шепчу я.

— Небеса, прошу тебя, Поэт. Я схожу с ума.

Моя рука возвращается на его живот, а затем соскальзывает ниже, за пояс брюк, где я нахожу его горячим, тяжелым, жаждущим. Мои пальцы обхватывают его, и я медленно, осторожно веду рукой вверх и вниз. Его бедра дергаются, и я сжимаю его крепче, а он подталкивает меня, поощряя.

— Вот так, — хрипит он. — Да. Еще.

Еще. Мне хочется так много всего.

Минуту спустя я чувствую, как он освобождается с содрогающимся стоном.

В конце концов он притягивает меня ближе и прижимается лбом к моему. Мы остаемся так в течение долгой минуты, не двигаясь, просто дыша, просто существуя вместе. Я не знаю, сколько идеальных моментов нам отпущено в жизни, но мне кажется, что это один из моих.

— Нам стоит поспать; завтра у нас важный день, — говорит он, а затем усмехается. — Завтра, когда всё это закончится, я хочу отпраздновать с тобой. Всю ночь. До самого рассвета, пока мы оба не разучимся ходить прямо.

Я хихикаю и улыбаюсь ему в ответ.

Затем я тянусь, чтобы поцеловать его, и шепчу в аметистовые тени:

— Я буду ждать этого с нетерпением.

Глава 66

На следующее утро Эмери гудит от новостей об очередном нападении неподалеку от школы. Еще один Хранитель. Виновные уже арестованы, но это знание ничуть не помогает унять тревогу, узлом завязавшуюся у меня в животе.

«Гасители» замечены повсюду. Они бродят по супермаркетам и общественным местам. Разгуливают по городу. Я подумываю спросить Рука, не стоит ли нам отменить всю нашу миссию и дождаться более безопасного момента, но они окружают нас, и время на исходе.

Когда мы с Руком проснулись сегодня утром, мы всё еще были сплетены друг с другом, и я не могу перестать думать о том, что он заставил меня почувствовать прошлой ночью, и о его обещании «отпраздновать», как только мы выполним нашу задачу.

Мои щеки вспыхивают, когда я машинально помешиваю суп за столом в кафетерии, где сижу с Домино и Джереми.

— Алло? — Домино щелкает пальцами у меня перед носом. — Поэт, Земля вызывает!

Я поднимаю глаза, и обе подруги смотрят на меня с многозначительным видом.

— У тебя есть чем поделиться с классом? — спрашивает Домино, скрестив руки на груди. — Может, чем-то о великолепном изгое из Пустошей?

Я даже не пытаюсь скрывать улыбку, которая расплывается по моему лицу, и мы все разражаемся хихиканьем. Я качаю головой и продолжаю мешать суп, пока они умоляют рассказать подробности. Такое нормальное, повседневное общение — именно то, что мне было нужно, чтобы унять тревожное бурление внутри.

— Прекратите! — смеюсь я. — Я ничего вам не расскажу.

— Просто скажи мне, что он хорошо целуется, — говорит Домино. — У него такой вид, будто он умеет хорошо целоваться.

— Он очень хорошо целуется, — говорю я с новой улыбкой, которую не в силах сдержать, и они отбивают друг другу «пять». Они поддразнивают меня еще некоторое время, а я выдаю несколько деталей, не вторгаясь при этом в личное пространство Рука. Приятно чувствовать, что они искренне рады за меня, а не просто выуживают сплетни.

— Итак, готовимся к вечеринке в твоей комнате? — спрашивает Домино.

— Конечно. Идите собирайте вещи, а я встречусь с вами там.

— Отлично, — говорит Домино, и они обе уходят.

Когда они уходят, я пытаюсь съесть еще несколько ложек супа, но сдаюсь и направляюсь в свою комнату. Там я застаю Рука, который натягивает черный бархатный пиджак с черной вышивкой на манжетах и вдоль передней части. На нем приталенные черные брюки и белая рубашка на пуговицах, а также черные ботинки.

— Привет, — говорю я, закрывая за собой дверь и любуясь тем, как одежда облегает линии его рук и ног. — Ты уже оделся?

Он накидывает пиджак и застегивает его, затем разводит руками и оглядывает себя.

— Как я выгляжу? — он смотрит на меня с несвойственным ему выражением уязвимости.

— Ты выглядишь очень хорошо, — говорю я, немного затаив дыхание. — Просто… вау.

Он снова оценивает себя. — Думаешь? Я никогда в жизни ничего подобного не носил.

— Что ж, тебе это идет, — говорю я, прислонившись к дверному косяку и не торопясь сканируя его с головы до ног, совершенно не скрывая, что любуюсь им.

— Продолжишь так на меня смотреть, Неприятность, и… — рычит он.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— И что? — бросаю я вызов.

Он издает короткий смешок.

— И ты станешь моей погибелью, правда ведь?

Я улыбаюсь, опускаю руки, пересекаю комнату и, встав на цыпочки, чмокаю его в губы. Он обхватывает мои локти ладонями.

— Спасибо тебе за всю помощь, — говорю я. — С планированием. За то, что был рядом последние несколько месяцев. Я разрушила свою прежнюю жизнь, и всё же я не могу не думать, что это было одно из лучших моих решений.

Он одаривает меня полуулыбкой.

— Поэт, ты даже не представляешь, насколько это время важно для меня. Я… — он останавливается, делает резкий вдох, и в глубине его глаз мелькает нерешительность. — Завтра я хочу обсудить кое-что, хорошо? О моей жизни, и о том, почему я здесь. Есть вещи, которые тебе стоит знать обо мне, и я не был уверен, что смогу ими поделиться, но я думаю… думаю, я могу тебе доверять.

— Можешь, — тут же отвечаю я. — Во всём. Я хочу знать все твои секреты, Рук. И темные, и счастливые. Я хочу знать тебя.

Он изучает мое лицо. — Я тоже хочу, чтобы ты знала меня, Поэт Грейвс.

— Помолчав еще секунду, он добавляет: — Я пойду встречусь с Эдвардом, чтобы еще раз пройтись по деталям. Увидимся на вечеринке?

— Я буду там, — отвечаю я. — Узнаешь меня по платью.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, а затем берет с кровати черную бархатную маску и завязывает ее на лице. Не знаю, как ему удается выглядеть в ней еще более сногсшибательно, но я с трудом дышу от той искрящейся магии, что пузырится у меня в груди. Он выглядит опасным и таинственным — точно так же, как в тот день, когда впервые появился и перевернул наши миры вверх дном.

Мы смотрим друг на друга еще секунду, прежде чем он берет мою руку и прижимается губами к ее тыльной стороне.

— До скорой встречи.

Затем он выходит из комнаты, а я остаюсь ждать Домино и Джереми.

Час спустя мы все уже готовы к балу. Домино выбрала ярко-красное платье без бретелек с юбкой из ниспадающих слоев атласа. Ее вычурная маска украшена кружевом и бисером в красно-золотых тонах. Джереми надела черное платье в пайетках с ярко-розовой подкладкой, которая кокетливо выглядывает из высокого разреза, и изящную маску из розовой кожи.

Мое платье — легкое и струящееся, с каскадом фиолетовых роз на плече и юбкой из белых и аметистовых слоев тончайшего шелка. Оно невероятно красивое, одно из самых лучших, что у меня когда-либо было.

Моя фиолетовая полумаска завязывается на белую ленту и украшена кружевом и бисером.

— Ты выглядишь почти как Шторм Империи, — замечает Домино, пока я рассматриваю себя в зеркале. Я улыбаюсь, подхожу и обнимаю ее.

— Я так рада, что вы приехали в Эмери. — Я смотрю на Джереми. — Обе. С вами этот год стал намного лучше.

Джереми соскальзывает с кровати, и мы обнимаемся все вместе.

— В следующем году будет просто огонь! — восклицает Джереми, и я не могу сдержать смех при виде ее энтузиазма.

— Еще бы.

При условии, что я смогу помешать «Гасителям» попасть в мишень, которая у меня на спине.

Пока я наношу последние штрихи макияжа, я не могу не думать о Тринити. Мы должны были готовиться к балу вместе. А вместо этого мы не разговаривали, кажется, целую вечность.

Порыв ветра сотрясает окна, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть наружу.

— Погода портится, — говорит Домино, и между ее бровями залегает озабоченная складка, но этот шторм как раз послужит тем отвлечением, которое нам нужно сегодня вечером.

Мои кадетские ботинки валяются в углу, и я подхожу, чтобы втиснуть в них ноги. У меня есть пара красивых фиолетовых туфель на каблуке, но они совсем не подходят для взлома.

— Ботинки? — спрашивает Джереми.

— Вчера в спортзале повредила лодыжку, — говорю я, зашнуровывая их и напуская подол юбки на носки. — Видишь? Даже не заметно.

Джереми бросает на меня скептический взгляд и пожимает плечами, когда очередной порыв ветра швыряет пригоршню дождевых капель в окна.

— Фу, мы промокнем, — жалуется Домино. — Уже начался ливень.

— Возьмите куртки, — советую я, выбирая укороченную приталенную кожанку. — До площади рукой подать.

— Моя прическа, — скулит Джереми, поправляя волосы перед зеркалом.

— У меня есть одна с капюшоном, держи, — говорю я, открывая шкаф и протягивая ей куртку.

Как только мы все достаточно утеплились, мы направляемся на верхние этажи, присоединяясь к потоку других студентов — все одеты в свои лучшие наряды. В воздухе висит электрическое предвкушение, и, несмотря на нервный комок в животе, я не могу не поддаться всеобщему восторгу. Мы перебегаем через площадь, придерживая юбки, которые развеваются на ветру, и входим в лобби Цитадели.

Официанты в черно-белых костюмах с золотыми подносами, уставленными бокалами игристого вина, встречают нас и провожают в бальный зал. Помещение великолепно украшено гигантскими ниспадающими ветвями зелени, усыпанными яркими цветами, и высокими золотыми канделябрами с оплывающими свечами.

Бальный зал ослепляет своими позолоченными расписными потолками и стенами. Паркетные полы блестят в мерцании свечей и тысячах рядов гирлянд, накинутых под потолком.

Домино ахает и цепляется за мою руку, осматриваясь по сторонам. Это поистине волшебно.

— Иногда я просыпаюсь и не могу поверить, что я здесь, — говорит она. — На настоящей вечеринке Общества.

— Давайте избавимся от этих курток, — предлагает Джереми, отряхиваясь от капель дождя. — А потом я хочу один из тех коктейлей.

Мы направляемся к гардеробу, когда я замечаю Эдварда, стоящего в углу. — Я сейчас вернусь, — говорю я, машу рукой Домино и Джереми и пробираюсь сквозь толпу.

— Привет, — говорю я, подойдя к Эдварду. — Мы всё подготовили?

Он одет к балу в костюм, похожий на костюм Рука, но выглядит более небрежно: пиджак расстегнут, верхние пуговицы рубашки тоже.

— Я готов, — говорит он с кривой ухмылкой, которая кажется странной в такой момент. — Всё на мази.

— Ты уверен?

— Не волнуйся — я всё уладил.

Он совсем не выглядит нервным. На самом деле, он выглядит даже воодушевленным.

— Ладно, спасибо. Я знаю, сколько труда ты в это вложил.

— Мне нравится работать с Руком, — признается он. — Он совсем не такой, каким я себе его представлял.

— Да, — соглашаюсь я. — Мне знакомо это чувство.

— Что между вами происходит? — спрашивает Эдвард. — Кажется, вы стали довольно близки.

Настает моя очередь улыбаться.

— Пожалуй, да?

— А он тебе нравится? — я пожимаю плечами, стараясь сделать вид, что мне всё равно, но Эдвард ухмыляется. — Ну, он просто помешан на тебе.

Мои брови ползут вверх.

— Правда?

— Однозначно. Я вижу. И я рад за тебя. Ты заслуживаешь кого-то особенного, По.

Я тихо выдыхаю.

— Спасибо, — шепчу я. — И пока не забыла: есть еще кое-что, что я надеюсь выяснить. Недавно я кое-что узнала о Рейне, и мне нужно, чтобы ты проверил, нет ли каких-то других подробностей его смерти.

— О Рейне? — его глаза расширяются. — А что с ним случилось?

— Я не уверена, но мне нужно докопаться до правды.

— Что ты имеешь в виду? Он же погиб во время нападения Одиночки.

— Я знаю, но всё может быть не так просто.

Он изучает мое лицо, пытаясь прочитать то, чем я не могу и не хочу делиться.

— Хорошо, — говорит он. — Я доверяю тебе.

— Ты лучший, Эдвард. Я бы хотела чаще видеться. Может, как-нибудь сходим на кофе?

Потеря Тринити далась мне невероятно тяжело, и если заглянуть в себя глубже, я понимаю, что просто позволяла всему остальному в жизни отвлекать меня. Это сделало боль утраты чуть менее острой, сгладило углы. Эдвард сидит передо мной, оставаясь единственным напоминанием о той части моей души, которую вырезала Тринити.

— Я был бы не против, — отвечает он, прежде чем нас прерывает голос, раздавшийся из динамиков.

— Дамы и господа! — я поворачиваюсь к сцене в дальнем конце зала, где стоит мужчина с микрофоном.

— Добро пожаловать на ежегодный выпускной маскарад Нового Манхэттена! Имею честь приветствовать все четыре наших уважаемых Дома для участия в этой почетной традиции.

Мужчина делает паузу под гром аплодисментов, а затем указывает рукой налево.

— Приветствуем Дом Щита!

Зал снова взрывается бурными овациями: из боковой двери появляются Канцлер Маркс, Генерал Сол и Канцлер Орсен в сопровождении своего Круга Стражей. Генерал Сол взлетает на сцену — она выглядит грозно в фиолетовом бархатном костюме с узкими брюками и жакетом, элегантно подчеркивающим талию. Ее серебряные сапоги отполированы до зеркального блеска, а волосы убраны в высокий узел, из которого прядь спадает на плечо.

Канцлеры Маркс и Орсен одеты в темные костюмы, безупречно белые рубашки и начищенные черные туфли.

Генерал Сол принимает микрофон и кланяется.

— Добро пожаловать! — обращается она к залу. — Для нас честь быть с вами в конце еще одного учебного года, когда лучшие и ярчайшие представители Нового Манхэттена собираются вместе, чтобы отпраздновать наши успехи.

Звучит еще больше аплодисментов, когда к представителям Щита на сцене присоединяются новые люди, в том числе элегантная пара, сияющая драгоценностями и уверенностью: Отпрыск Бофорт со своей ослепительной супругой.

Они обмениваются с лидерами светскими поцелуями и рукопожатиями, в то время как на сцену поднимается следующая пара.

Я знала, что они будут здесь.

Очевидно, их присутствие было обязательным.

Но видеть их воочию — это словно получить резкий удар под дых.

Мои родители.

Глава 67

Меня неудержимо тянет к сцене, словно гравитацией моих матери и отца. Мама выглядит величественно в платье, очень похожем на мое — украшенном фиолетовыми розами и сверкающим черным кружевом. Волосы отца безупречно уложены, он выглядит безупречно в своем темном элегантном костюме.

Горло сжимает спазм, сердце болезненно бьется в груди, пока я смотрю на них. Я так скучаю по маме. Украденная мною ключ-карта жжет карман, и я гадаю, заметил ли отец ее пропажу. Возможно, у него есть запасные, и это была лишь дубликат.

Генерал Сол что-то говорит, но я не слышу ее слов из-за шума крови в ушах. Я замечаю, как Рук и Домино появляются по обе стороны от меня, готовые подняться на сцену за свои результаты в финальном экзамене, но я вижу только родителей.

Отец знает, кто я. Он убил человека, чтобы защитить меня, оставив Грету сиротой. Это был ужасный, чудовищный поступок, и хотя я не удивлена, что он на это способен, я удивлена, что он сделал это ради меня. Он солгал «Щиту» ради своих детей. Почему?

Я и не подозревала, что в нем есть хоть что-то подобное.

Словно почувствовав мой взгляд, отец поворачивается, и наши глаза встречаются.

Тень пробегает по его лицу, губы плотно сжимаются. Я не знаю, что я там прочитала. Сожаление? Печаль? Может, я просто вижу то, что хочу видеть.

— Пожалуйста, приветствуйте Поэт Грейвс!

Когда я слышу свое имя, мир вокруг сжимается, звуки врываются в уши, словно я выбираюсь из-под слоя земли.

— Что? — спрашиваю я, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Иди, — шепчет Рук мне на ухо. Его рука лежит у меня на пояснице. — Тебя вызывают.

Точно. Меня награждают за третье место на кадетском экзамене. Я киваю и начинаю идти. В зале странно тихо, пока я ставлю ногу на ступеньку, пытаясь взять себя в руки. Мои колени стали как тонкие прутики, слабые и хрупкие, готовые согнуться под моим весом.

Медленно я поднимаюсь по лестнице и замечаю, что три другие группы студентов уже ждут — это победители от других Домов. Они смотрят на меня с подозрением, когда я приближаюсь к генералу, ждущей в центре сцены. Она оценивающе наблюдает за мной, словно чувствует, что что-то не так.

Я останавливаюсь перед ней, и она протягивает руку. Каким-то образом мне удается протянуть свою в ответ и пожать ее. Чувствует ли она, какая у меня влажная ладонь? Она крепко сжимает мою руку, ее выражение лица предельно сосредоточено.

Она предупреждала меня насчет ухода из Дома Фиама.

— Поздравляю, — говорит она. — Несмотря на твой довольно драматичный год, похоже, тебе удалось закончить его на высокой ноте.

По залу проносится волна нервного смешка, вызванного ее словами.

— Да, — говорю я слабо. — Спасибо.

Генерал еще мгновение смотрит на меня, прежде чем отпустить и перейти к объявлению Домино, а затем Рука. Я занимаю свое место перед Бофортами, оказавшись прямо рядом с родителями, и не могу удержаться, чтобы не оглянуться через плечо.

Они играют свои роли безупречно, как я и должна была ожидать, глядя прямо перед собой и вежливо поздравляя победителей оценки из Дома Фиама. Всё происходит как в полусне, будто я бреду сквозь густой вязкий ил.

Генерал что-то говорит, но я не слышу ни слова.

Когда раздаются аплодисменты и все начинают покидать сцену, я решаю, что церемония окончена. Я делаю шаг и сталкиваюсь с кем-то. Мама поворачивается и смотрит вниз. Я наступила на шлейф ее платья, и мы обе смотрим на носок моего ботинка, выглядывающий из-под края моей юбки.

— Поэт? — спрашивает она. — Почему ты надела эту куртку поверх такого чудесного платья?

Это в точности то, что она могла бы сказать, и на мгновение всё кажется настолько нормальным, что мне хочется плакать. Я хватаю ее за локоть, сжимая его.

— Ты тоже знала? — спрашиваю я отчаянным шепотом.

— О чем ты… — она пытается высвободить руку, но я сжимаю ее еще крепче.

— Ты знала? — требую я снова. — Вы оба знали?

— Поэт, — резко перебивает меня отец, обхватывая мое запястье своей тяжелой ладонью. — Отпусти свою мать.

— Папа, — шепчу я, ища хоть какой-то знак, что он всё еще любит меня.

Он медлит, в его глазах вспыхивает раскаяние, но затем он бросает взгляд мимо меня. Его взгляд упирается в Канцлера Маркса, который склонил голову, наблюдая за нами с любопытством. Выражение лица отца тут же становится непроницаемым, и он рывком вырывает мать из моего захвата, разбивая мое сердце еще раз.

Шум в конце зала заставляет их обоих обернуться. Толпа расступается, открывая «Гасителя» со станнером в руках. Он стоит, широко расставив ноги. — Выводите ее! — командует он.

Группа людей в задней части зала расходится. Мгновение спустя появляется лейтенант Дайр, держащий Тринити за локоть; она спотыкается, следуя за ним. Они останавливаются, он притягивает ее к себе, прижимая спиной к груди и обхватывая толстой рукой за горло.

— Кто из них? — требует он, и Тринити смотрит на него испуганными глазами.

В этот момент мое сердце начинает колотиться — ее взгляд устремляется в переднюю часть зала.

Всё встает на свои места. Сгущается в пугающую ясность и уверенность в том, что я была права.

Тот проблеск рыжих волос во время моего финального экзамена.

Объятия, которыми она наградила меня, прежде чем уйти.

Это был не «Штормбрейкер». Это была моя лучшая подруга.

Все те годы, что мы провели вместе, когда она просто не могла не знать, что во мне есть нечто иное.

Я делаю шаг — медленно.

Тринити плачет. Всхлипывает. Качает головой.

— Кто?! — снова требует Дайр. — Кого ты видела?

Он сжимает руку, и Тринити давится воздухом.

— Я не буду спрашивать снова, — рычит он.

Время замедляется.

— Поэт, — выдыхает Тринити. — Поэт Грейвс.

Коллективный вздох ужаса проносится по залу. Мое тело немеет.

Они идут ко мне. «Гасители» с поднятыми станнерами.

Бордовые мундиры.

Цвета запекшейся крови.

Я словно приросла к месту. Не могу собрать эти кусочки воедино. Как Тринити могла так поступить?

И тут раздаются сирены.

Красные отблески фильтруются через окна, заливая всех кровавым светом. Круг Стражей смыкает кольцо, окружая «Щит», пока весь зал погружается в панику, а через двери врываются всё новые и новые стражники.

Вой сирен не прекращается, разрывая воздух над городом тревожным предупреждением.

Приближается Кровавый Шторм.

Глава 68

Меня толкают со всех сторон, пока Стражи смыкают кольцо. Зал охвачен паникой, и путь между «Гасителями» и мной оказывается перекрыт.

Я выхожу из оцепенения. Мне нужно бежать.

Я оглядываюсь, но ни одного знакомого лица не вижу. Я подпрыгиваю, пытаясь разглядеть Рука, Домино, родителей, но в этой давящей толпе никого не могу найти. Это не имеет значения. Мне нужно выбраться отсюда.

Я замечаю генерала, идущую в мою сторону, в то время как канцлеры Маркс и Орсен уже окружены своей охраной — несомненно, они направляются в свои личные огнеупорные убежища. Все будут искать укрытия в одном из многочисленных городских святилищ.

Я взвешиваю варианты. Они знают, кто я, и теперь будут охотиться на меня. Сейчас, как никогда, мне нужно раскрыть правду и доказать, что я не тот, кем они меня считают.

«Придерживайся плана», — решаю я, надеясь, что Эдвард и Рук сделают то же самое. Если повезет, все будут слишком заняты штормом, чтобы беспокоиться обо мне. Я подхватываю длинную юбку и бегу вниз по лестнице, проталкиваясь сквозь поток людей, вытекающий из зала, пока красные огни мигают в окнах, а вой сирен почти разрывает барабанные перепонки.

Я с трудом продираюсь сквозь людскую массу, пока мы не выплескиваемся наружу, где толпа окончательно рассеивается. Небо в огне: красные облака кровоточат над горизонтом, вспыхивая багровыми точками света.

Вспышки Кровавого Шторма не взрываются гальванической энергией.

Всё намного, намного хуже.

Они швыряют на землю огненные шары, выжигая огромные районы города и уничтожая всё на своем пути.

Дрожь пробегает по спине. Я видела такой шторм лишь однажды, когда была маленькой девочкой. Помню крики, разрывавшие ночное небо, когда город утопал в огненных взрывах.

Я вижу десятки патрульных в темной форме, которые уже заполонили площадь, пытаясь сбить пламя и защитить Цитадель.

К счастью, в этой неразберихе обо мне, кажется, забыли, и я пробираюсь к задней части здания, где мы планировали встретиться с Руком и Эдвардом.

Когда я прихожу на место, я нахожу Эдварда — он расхаживает взад-вперед с большим рюкзаком за спиной. Он останавливается, завидев меня. Его взгляд пытлив, он сканирует меня с головы до ног, вероятно, задаваясь вопросом о многих вещах, которые я никогда не смогла бы ему рассказать.

— Это правда? — спрашивает он. — Это причина, по которой тебе нужно было проникнуть внутрь? Ты… Хранительница?

Я киваю, паника подступает к горлу. — Прости. Я должна была рассказать тебе. Я…

Он качает головой. — Поэт, всё в порядке. Думаю, я понимаю, но… ненавижу спрашивать об этом. Я в безопасности с тобой?

— Да, — выпаливаю я на одном дыхании. — Я в порядке. Обещаю.

— Хорошо, — отвечает он, и в его глазах нет ни капли осуждения. — Как Тринити могла так с тобой поступить?

— Я не знаю, — шепчу я.

— Небеса, — говорит он. — Она никогда не была той, кем я ее считал, верно?

Эдвард поджимает губы, когда прямо над головой взрывается облако. Пылающая комета несется к площади, выбрасывая фонтан огненных камней и обломков. От волны жара, обжегшей щеки, мы с Эдвардом отступаем назад, пытаясь укрыться в нише дверного проема.

— Где Рук? — спрашиваю я, проверяя телефон в надежде на сообщение. Пусто. Неужели он застрял в толпе? Я пытаюсь позвонить, но ответа нет.

— Поэт, если мы собираемся это сделать, то делать надо сейчас, — говорит Эдвард. — Если мы будем просто слоняться здесь, это вызовет еще больше подозрений.

— Ты всё еще со мной?

— Да, давай сделаем это.

— Мы должны дождаться Рука. — Я всматриваюсь в площадь, надеясь, что он появится.

— Ты не можешь дольше оставаться здесь. Они будут искать тебя.

Неохотно я следую за Эдвардом в лобби и подхожу к воротам, ведущим в сектор безопасности «Щита». Затаив дыхание, я прикладываю украденную карту отца к магнитной панели. Раздается звуковой сигнал, замок щелкает.

Эдвард распахивает ворота, а я замираю, парализованная нерешительностью.

— Давай же! — говорит он. — Мы не можем его ждать.

Рядом с воротами стоит кадка с растением, и я втыкаю ключ в почву, присыпая его тонким слоем земли.

— Что это за растение? — спрашиваю я.

— Что? — Эдвард едва ли не подпрыгивает на месте.

— Что это такое? — повторяю я.

— Черт, я не знаю! Фикус?

— Ладно, — говорю я и отправляю Руку сообщение со словом «фикус», надеясь, что он поймет мою подсказку.

— Поэт, — шипит Эдвард, и я следую за ним внутрь. Мы попадаем в небольшое помещение с рядом лифтов — к счастью, здесь нет ни стражников, ни персонала.

Хотя бы эта часть моего плана сработала.

— Пошли, — говорит Эдвард, нажимая кнопку вызова. Крайний левый лифт тут же открывается с мягким «динь», которое в тишине звучит как пушечный выстрел.

Внутри он нажимает кнопку тридцать второго этажа, чтобы попасть в кабинет мистера Робинса. Пока мы поднимаемся, я объясняю Эдварду, что именно ищу. К его чести, он не впадает в панику, а принимает всё как должное.

После того как он прикладывает вторую украденную карту к панели, мы входим в просторное помещение с паркетным полом, застеленным коврами, и группой мебели из двух кресел и дивана в центре.

Всё светится красными тенями, отражающимися в массивных окнах от пола до потолка. Я смотрю, как бурлящие штормовые облака окрашивают небо в цвет крови, а огненные алые шары устремляются к земле. Я никогда не видела Кровавый Шторм так близко, и в его небрежном, неистовом разрушении есть что-то завораживающее.

Эдвард не теряет времени: он пересекает комнату, проходит через двойные двери и оказывается за большим U-образным столом, уставленным компьютерами. За ним — стена из мониторов, показывающих различные части здания.

Эдвард изучает экраны, а я проверяю телефон, молясь, чтобы Рук ответил. Отправляю ему еще одно сообщение со словом «офис».

Эдвард усаживается в большое кожаное кресло мистера Робинса, уже печатая на безумной скорости на одной из подсвеченных клавиатур. В комнате стоит полная тишина, если не считать приглушенного воя сирен Кровавого Шторма и быстрого стрекота его пальцев по клавишам.

Я не могу усидеть на месте, хожу из угла в угол, каждые несколько секунд проверяя телефон в ожидании ответа от Рука.

— Ты можешь остановиться? — просит Эдвард. — Ты заставляешь меня нервничать.

— Прости, — бормочу я и возвращаюсь в зону отдыха, давая ему пространство для работы.

Одна из стен комнаты сплошь увешана мониторами, и я подхожу к ним, чтобы убедиться, что нас не засекли. На одном из экранов виден коридор прямо снаружи — идеально, чтобы вовремя заметить незваных гостей.

Я изучаю каждый монитор, отмечая нескольких стражников на разных постах, но почти все ушли разбираться со штормом.

Мое внимание привлекает фигура, движущаяся по коридору: она открывает и закрывает двери. Поначалу я не уверена, глаза, должно быть, меня обманывают, потому что я готова поклясться, что это Рук. Я подхожу ближе, и теперь сомнений нет. Я узнаю эту легкую походку и эту копну волос где угодно.

Что он делает? Цифры в углу экрана говорят мне, что он совсем не на тридцать втором этаже. На самом деле, он где-то глубоко внизу, в секторе под названием «Субподвал Б».

В руке он держит что-то похожее на ключ-карту, но это не та ярко-красная, которую я оставила ему в цветочном горшке. Я просматриваю ряд экранов и нахожу ту самую дверь, через которую мы с Эдвардом вошли, замечая кучку земли, теперь лежащую у подножия кадки.

Я быстро ищу Рука глазами, и внутри, прямо в животе, застывает холодный комок ужаса.

Я быстро печатаю сообщение.

Отправляю слово «внутри», давая понять, что Эдвард уже работает за компьютерами.

На секунду мне кажется, что ничего не произошло — просто заминка в его шаге, такая бывает у людей, когда они вспоминают что-то мелкое и неважное.

Затем он вытаскивает телефон из кармана.

У меня перехватывает дыхание. Я подаюсь ближе к экрану, словно расстояние — это и есть Неприятность, словно я могу как-то заставить его почувствовать, что я сможу его увидеть.

Он смотрит на экран. Его большой палец замирает.

Я знаю этот взгляд. Я видела его сотни раз — легкое прищуривание глаз, то, как его губы становятся нечитаемыми, когда он о чем-то размышляет. Когда он принимает решение.

В груди сжимается — резко и внезапно, будто кто-то схватил и скрутил что-то внутри меня.

Он не отвечает.

Он блокирует экран и убирает телефон обратно в карман.

Просто так.

Моя рука взлетает вверх, прижимаясь к груди. Я даже рада этому ощущению. Что угодно, лишь бы удержать меня здесь, в этом моменте, где я смотрю, как человек, которому я доверяла, выбирает что-то другое.

Рук возвращается к своим поискам, проверяя двери и замки. Сосредоточенный. Решительный.

То, что он ищет, важнее, чем я.

Эта мысль ложится на сердце мягко, почти нежно. Может, именно поэтому она так невыносима.

Я пытаюсь сглотнуть, но горло словно запечатано. Ребра ноют, будто их тянет внутрь, будто мое тело пытается защитить то, что уже сломано.

В глубине души я осознаю, что на самом деле ничего не знаю о Руке Атире. Совсем ничего.

Я знаю ту его версию, которая прибыла из Пустошей с дерзкой улыбкой и уверенностью, достаточно острой, чтобы пробить мою защиту. Я знаю, как он смотрит на меня, когда думает, что я не обращаю внимания. Как целует — так, будто вкладывает в это всю жизнь.

Но, стоя здесь и глядя, как он игнорирует меня, я понимаю, как мало во всём этом было по-настоящему моего.

Рук Атира.

Я даже не уверена, что это его настоящее имя.

Он пришел из ниоткуда. Без прошлого. Без истории.

И, очевидно, с будущим, в котором мне нет места.

Пока он продолжает обыскивать комнаты, спускаясь на этаж ниже, становится ясно: он выполняет задание. Задание, которое планировал с самого начала.

Я медленно слежу за его перемещениями. Осматриваю экраны, пытаясь разглядеть, что внутри комнат, но они ничего не показывают, только коридоры. Раздумываю, не отправить ли ему еще одно сообщение, но не уверена, что хватит сил снова видеть, как он его игнорирует.

Он знает, где я, так что же он делает? Что задумал Рук?

В опасности ли мы с Эдвардом?

— Поэт! — шипит Эдвард из другой комнаты. — Иди взгляни.

Я еще мгновение смотрю на экран, прежде чем, пошатываясь, направиться к нему. — Есть успехи?

— Я всё еще пытаюсь взломать файлы с исследованиями, но нашел вот это.

Мой взгляд мечется к тому месту, где он сидит, печатая на клавиатуре, его щеки освещены белым сиянием экрана с одной стороны и клубящимися алыми облаками — с другой.

Затем он указывает на мониторы за моей спиной.

Стена загорается: на ней транслируется черно-белое видео низкого разрешения, повторяющееся дюжину раз. Я подхожу на цыпочках и вглядываюсь в ближайший экран.

Мне требуется лишь мгновение, чтобы понять: это запись с одной из Штормовых Башен, окружающих город. Мои губы приоткрываются, когда я замечаю Рейна, сражающегося врукопашную с «Одиночкой».

Таких кадров десятки. «Штормбрейкеры» и «Одиночки» заперты в жестокой схватке. Но я не могу оторвать глаз от своего брата. Протягиваю руку, чтобы коснуться его, и вздрагиваю, когда статический разряд кусает кончик пальца.

Несмотря на очевидную безнадежность ситуации, я не могу не дорожить этим мгновением. Я так по нему скучаю.

Новые «Одиночки» врываются в кадр, размахивая самодельным оружием, их гораздо больше, чем Стражей.

И тут я вижу его.

Рук.

На несколько лет моложе. Стройнее. Меньше мышц. Волосы чуть короче, но я не сомневаюсь — это он. Он занят дракой с «Штормбрейкером», и теперь я понимаю, почему он был так хорош на тренировочном ковре. Почему он с такой легкостью победил всех нас на кадетском экзамене.

Рук Атира никогда не был тем, за кого себя выдавал.

Я не могу решить, куда смотреть.

Мой взгляд мечется между Руком и братом. Он был там в ту ночь. Он был там в ночь, когда Рейн погиб.

Небо вспыхивает в оттенках серого, когда продолжается битва.

Я подхожу ближе, прижимаясь носом почти вплотную к выпуклому стеклу, грудь тяжело вздымается от огненного осадка лжи Рука.

С небес извергается искра, формируя несколько плазменных дуг, поражающих половину сцены. На записи нет звука, но я представляю их крики. Люди вбегают и выбегают из кадра. Я едва могу различить, что происходит в этой бушующей толпе.

Затем Рейн получает удар.

Разряд искры поражает его в тот момент, когда «Одиночка» сбивает его с ног.

Но оба они выходят из плазменной дуги невредимыми. Еще один Хранитель. Рейн отлетает в сторону, приземляясь на землю, искры танцуют на его волосах и одежде.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать: «Одиночки» сбежали, оставив после себя лишь круг Штормбрейкеров. Я смотрю, как один из Стражей подходит к Рейну и смотрит сверху вниз на безжизненное тело моего брата, которое всё еще искрится от Спарка.

Они знают, кто он.

Страж поднимает голову и начинает что-то кричать.

Я жалею, что не могу проникнуть сквозь экран и оказаться в том моменте.

Что происходит дальше?

Грудь Рейна вздымается, когда ветер треплет его волосы.

Несколько минут ничего не происходит: Страж стоит над ним с электрошокером, наведенным на голову моего брата. Я медленно собираю воедино пазл того, что должно произойти.

Они вызвали «Гасителей», чтобы те забрали Рейна.

Желудок скручивает от тошнотворного страха.

Мгновение спустя Страж выпрямляется, его поза становится напряженной, он отдает честь кому-то вне кадра.

В кадре появляется человек, но совсем не тот, кого я ожидала увидеть.

Генерал Сол подходит уверенными шагами и встает над телом Рейна. Она толкает носком ботинка его ступню, и Рейн вздрагивает, его веки дрожат.

Он не мертв, он просто без сознания.

— Рейн, — шепчу я, касаясь экрана.

Генерал делает кому-то жест, и появляются двое из ее Круга Стражей. Один подходит к тому Стражу, что охранял Рейна, и стреляет ему в живот, убивая на месте. Я вскрикиваю и закрываю рот рукой, пока генерал наклоняется и гасит искры, все еще цепляющиеся за тело моего брата.

Закончив, она кивает, и ее Стражи хватают Рейна за запястья и лодыжки, унося его прочь. Генерал смотрит на то место, где он лежал, затем поднимает глаза на небо и клубящиеся облака, вспыхивающие светом.

Мгновение спустя она тоже уходит.

Трансляция обрывается, и я смотрю на пустой экран, пытаясь осознать всё, что только что увидела.

Голова идет кругом, волна головокружения заставляет меня врезаться в стену. Я упираюсь в нее рукой, позволяя ей поддерживать меня, пока ноги предательски подкашиваются. Мой брат не был мертв. «Одиночки» не забирали его тело.

Генерал знала, кто он, и она забрала его. Почему она не вызвала «Гасителей»?

Это были не «Одиночки».

И Рук…

Рук, который солгал о своих намерениях на сегодняшний вечер, был там в ту ночь, когда забрали моего брата.

В этот момент дверь кабинета с грохотом распахивается, и внутрь влетает Страж Круга, наводя на нас станнер.

— Руки вверх! — кричит он.

Глава 69

Мы с Эдвардом резко оборачиваемся.

— Руки вверх, чтобы я их видел! — повторяет Страж, направляя на меня свой электрошокер. — Кто вы такие и что вы здесь делаете?

Я пошатываюсь, когда он переводит оружие на Эдварда, который медленно убирает руки с клавиатуры.

Его взгляд на мгновение встречается с моим.

Он тоже всё видел. Он теперь знает, кем был Рейн.

— Кто вы такие? — снова спрашивает Страж.

Я не знаю, как ответить. Кто я? Час назад я была Поэт Грейвс. Кадет Стражи Шторма, которая думала, что начинает понимать свою жизнь.

А теперь? У меня, черт возьми, нет ни малейшего понятия.

Страж тянется к рации на мундире, чтобы вызвать подкрепление. Единственный выход отсюда — через ту самую дверь, которую он сейчас перекрывает.

— Внимание, Стража Круга, — говорит он. — У меня двое подозреваемых во взломе на тридцать втором этаже, пятый квадрант.

Эдвард косится на монитор, где видео с Рейном пошло на новый круг. Быстро взглянув в мою сторону, он бросается к клавиатуре и ударяет по клавише. Экран гаснет — мы стерли доказательства нашего расследования. Надеюсь, стерли.

— Я сказал не двигаться! — кричит Страж и стреляет. Разряд света поражает Эдварда в грудь. Он отлетает назад, врезается в стойку с компьютерами и оседает на пол среди осколков стекла и искр.

Я кричу. По крайней мере, мне кажется, что это я кричу — горло дерет от боли. Я бросаюсь к Эдварду, но Страж снова рявкает:

— Не двигаться!

Я замираю, подняв руки, и беспомощно смотрю на Эдварда. По крайней мере, его не «поджарили» насмерть. Кровь струится по его виску, но он дышит.

Страж приближается осторожными шагами, оружие наведено мне прямо в грудь.

— Кто ты такая, девчонка? Зачем ты здесь? — рычит он.

Я пятюсь, пока не упираюсь спиной в окно.

И тут что-то сбивает его сзади, и он летит вперед. Я успеваю отскочить в сторону, когда он с грохотом врезается в стекло.

Рук валит его на пол, пользуясь преимуществом внезапности. Страж хрипит и лягается, Рук наносит несколько ударов. Я вспоминаю видео, которое только что видела, и то, с какой легкостью и мастерством Рук сражался с Штормбрейкерами. Теперь, глядя, как они катаются по полу, становится очевидно: несмотря на его успехи на тренировочном ковре, он всегда сдерживался.

Они продолжают бороться, и я не могу решить, что делать. Бежать? Я не хочу бросать Эдварда, но теперь я не уверена, в безопасности ли я рядом с Руком.

Рук заносит руку и наносит удар Стражу по щеке. Раздается хруст ломающейся кости, Рук выхватывает его станнер, вскакивает и стреляет в грудь поверженному противнику.

Он даже не моргнул.

Я смотрю на Рука, убедившись как никогда, что не имею ни малейшего понятия, кто он такой на самом деле.

— С тобой всё в порядке? — спрашивает он, поднимая взгляд. Несмотря на драку, он едва сбил дыхание.

В порядке ли я?

— Он причинил тебе боль?

— Нет, — отвечаю я. — Я в порядке.

По крайней мере, физически.

— Что не так? — спрашивает он, потому что я не двигаюсь. Я просто смотрю на него, пытаясь привести мысли в порядок.

— Ты был там в ту ночь, — говорю я. — Когда напали на Рейна.

Он моргает, и в его глазах что-то мелькает.

Я хочу, чтобы он это отрицал. Сказал, что я ошиблась. Что видео — подделка, или что у него есть злой брат-близнец, или что-то в этом роде.

— Я планировал тебе рассказать, — говорит он, вышибая воздух из моих легких. — Я собирался рассказать тебе всё.

— Всё?

Очевидно, есть еще что сказать. Я думаю о том, как Рук обыскивал эти коридоры. Это касается куда большего, чем мой брат и та ночь. Он пришел сюда не только ради того, чтобы узнать больше о том, кто он такой.

— Поэт, мы должны убраться отсюда, пока они не пришли за нами. Они теперь знают, кто ты. Я обещаю, что расскажу тебе всё, но не здесь.

Я качаю головой. — Я не знаю, кто ты такой.

Он делает шаг ко мне, сжимая в руке станнер, а другую ладонь прижимает к сердцу. — Я всё тот же я — клянусь тебе. Были вещи, которыми я не мог поделиться, но обещаю: тебе нечего меня бояться.

Я открываю рот и тут же закрываю его. — Мы не можем бросить Эдварда.

Рук бросает взгляд на его обмякшее тело. — Они охотятся не за ним. Они охотятся за тобой.

— За мной? — мой разум едва поспевает за словами. Всё как в тумане, будто я барахтаюсь в грязи.

— «Гасители» идут за тобой, и они не будут задавать вопросы, Поэт. Они выстрелят раньше, чем выслушают хоть слово. Прошу. Умоляю, — просит Рук. — Просто пойдем, и я расскажу тебе всё, как только мы будем в безопасности.

Я медленно киваю, когда он берет меня за руку. Я онемела. Едва чувствую, как он тянет меня за собой; стекло хрустит под ногами, когда мы пересекаем кабинет мистера Робинса и выходим в коридор. Я оглядываюсь на неподвижную фигуру Эдварда, молясь, чтобы с ним всё было в порядке, но Рук уже уводит меня.

— Стоять! — кричит кто-то в конце коридора. Появляются еще двое Стражей, и Рук разворачивается, отталкивая меня назад. Он стреляет из станнера — два выстрела один за другим, поражая каждого Стража, прежде чем те успевают среагировать.

— Беги! — приказывает он, потянув меня за руку в противоположную сторону.

Появляются новые Стражи.

— Сюда! — кричит Рук, и мы влетаем на лестничную клетку.

Снизу доносится топот тяжелых сапог, и вверх летит разряд электрошокера.

— Наверх! — командует Рук. Я слишком оглушена, чтобы сопротивляться. Я следую за ним, всё выше и выше, по спирали лестницы, пока мы не добираемся до самого верхнего этажа. Звуки погони становятся ближе, когда мы вырываемся на крышу здания, где воет ветер, а по небу клубятся красные облака.

Рук перемещается у меня за спиной, используя что-то, чтобы забаррикадировать дверь. Я ничего не вижу. Ничего не чувствую, пока бреду к краю, чтобы посмотреть на горящий внизу город. В темноте мерцают языки пламени, где сотни патрульных направляют жителей Нового Манхэттена в безопасные места, а другие пытаются укротить пожары.

Я смотрю сквозь алое небо вдаль, на Пустоши — черное пятно на горизонте.

— Поэт! — кричит Рук. — Мы должны прыгать!

Он указывает на дальний край крыши, где верхушка «Эмери» покачивается всего в нескольких футах от нас. Нет, не в нескольких. В нескольких метрах. Достаточно близко, чтобы теоретически допрыгнуть, но гарантий нет. Я помню это. Моя инициация. Помню, как тогда мне казалось, что это совсем не далеко. Теперь я думаю, что тогда, должно быть, бредила.

Вспышка красного света освещает сетку, на которую я приземлилась далеко внизу.

— Они идут за нами! — кричит Рук, беря меня за плечи, пытаясь привести в чувство. — Они знают, кто ты, Поэт. Кто я! Если они поймают нас, мы трупы. Ты понимаешь меня? — он слегка встряхивает меня, словно сухую шелуху. — Поэт, приди в себя. Мне жаль, что я не рассказал тебе всё, но мне нужно, чтобы ты очнулась.

Он берет мое лицо в свои ладони и целует меня.

Это срабатывает.

Я отталкиваю его и даю пощечину.

— Ты лгал мне! — кричу я.

— Лгал, — соглашается он. — Но я был вынужден.

Я качаю головой, отступая на шаг.

Ветер треплет мои волосы и платье, ткань развевается вокруг меня облаком нежно-сиреневого цвета.

— Пожалуйста, поверь, я никогда не желал тебе зла, — говорит он. — Клянусь, я никогда не хотел причинить тебе боль, но мы должны убраться отсюда.

Дверь на крышу содрогается под натиском Стражей.

Она не продержится долго.

Рук протягивает руку. — Пожалуйста. Прыгай со мной, — говорит он.

Не думаю, что у меня есть выбор. Они знают, кто я, и я уже покойница. Я киваю и тянусь к нему, мои конечности словно высушены.

— Я прыгну первым и поймаю тебя, — говорит он. — Хорошо? — Он вкладывает станнер мне в руки.

— Стреляй, если они прорвутся. Не раздумывай.

Затем он срывается с места. Он несется к краю и прыгает, зависая в воздухе, его руки и ноги молотят воздух.

Я задерживаю дыхание.

3… 2… 1…

Пока он не приземляется благополучно на корточки.

— Поэт! — орет он. — Твоя очередь!

Дверь на крышу распахивается, из нее высыпаются полдюжины Стражей.

Я не раздумываю. Я бегу. Бросаю станнер в сторону и несусь на полной скорости, мои ботинки хлопают по бетону, а юбка путается в лодыжках.

Я сосредоточена только на Руке, который стоит, раскинув руки, готовый поймать меня.

Я здесь, чтобы защитить тебя, несмотря ни на что.

Он лгал мне, но я всё еще верю в это.

И я бегу.

Край здания становится всё ближе, и я заставляю себя не струсить.

Если они поймают меня — я мертва.

Я вспоминаю Стражей, уносящих тело Рейна.

Что с ним стало? Что сделала генерал?

Может, меня ждет участь похуже смерти, если я попаду в их руки.

Я прибавляю скорость, размахивая руками для рывка, и затем…

Я прыгаю.

Глава 70

Мои руки и ноги молотят пустоту, а желудок, кажется, проваливается в пятки. Ветер шумит в ушах, когда массивное облако над головой взрывается — словно я прыгаю прямо в его окровавленное, бьющееся сердце.

Затем я падаю.

Рук перехватывает меня за запястье, и я повисаю в воздухе; плечо пронзает резкая боль, когда мое падение внезапно, с рывком, прекращается. Мир подо мной вращается, я кричу и дрыгаю ногами, пытаясь нащупать опору.

— Поэт! — кричит Рук. — Перестань дергаться!

Он кричит и кричит, пока я наконец не осознаю его просьбы.

— Посмотри на меня, — говорит он. — Не смотри вниз.

Я задираю голову и смотрю ему в глаза.

Те самые зелено-золотые глаза, которые говорили мне, что я прекрасна и особенная, что он чувствует что-то ко мне. Я вижу это в их темных глубинах, но тут же вспоминаю, как он обыскивал те подземные уровни. Вспоминаю, как видела его в ту ночь, когда у меня забрали Рейна.

— Помоги мне, — говорит он, хватая меня за руку второй рукой; его мышцы напряжены до предела, удерживая мой вес. — Работай ногами! Поэт, пожалуйста. Ты должна мне помочь.

Я подчиняюсь, вбивая подошвы ботинок в стену здания, чтобы найти точку опоры, пока он тянет меня вверх. Кожа горит в тех местах, где он сжимает меня так сильно, что наверняка останутся синяки.

— Раз, два, три! — считает он, и с последним рывком я переваливаюсь через край.

Я врезаюсь в него, и мы вместе катимся по крыше.

— Стоять! Именем «Щита». Стоять! — голос звучит сквозь рев ветра и пламени. Рук вскакивает, увлекая меня за собой, и затаскивает за вентиляционный короб.

Я выглядываю из-за угла и вижу, как несколько Стражей Круга окружают крышу. У меня есть лишь мгновение, чтобы задаться вопросом, где же «Гасители».

— Нам нужно двигаться дальше, — говорит Рук. — Ты со мной?

Я колеблюсь, не зная, что ответить, когда в дверях лестничной клетки появляется еще одна фигура.

Генерал Сол.

Ее волосы развеваются на ветру, пока она отдает приказы преследовать нас, но взять живыми.

— Сюда, — говорит Рук, волоча меня к двери. Той самой, через которую я выходила во время моего первого теста Арии. Он дергает за ручку, но она не поддается.

— Черт. Заперто! — Рук осматривает крышу. — Прыгаем со здания. Мы уже делали это раньше. — Он замирает. — Поэт?

Я киваю. — Ладно, — говорю я. Я с ним — по крайней мере, пока мы не найдем укрытие.

— Остановить их! — кричит кто-то. Я оборачиваюсь и вижу, как один из Стражей отступает назад. Свист разряда от станнера проносится мимо нас, едва не задев мою руку.

Рук протягивает мне руку.

Я смотрю на него, пока ветер треплет его волосы.

Он настолько красив, что у меня сжимается горло.

— На счет три? — спрашивает он.

Я киваю. Какой у меня выбор?

— Раз, два, три.

И вот мы уже бежим к краю. Мы делаем прыжок, и теперь мы летим вниз.

Подол моей юбки раздувается вокруг меня фиолетово-белыми волнами. Ветер дергает за волосы, а желудок подкатывает к горлу. Мы переворачиваемся, летя лицом вниз навстречу стремительно приближающейся земле.

Мои пальцы выскальзывают из пальцев Рука, когда мы приближаемся к сетке, а затем…

УДАР.

Я приземляюсь, подпрыгиваю и снова взлетаю, беспорядочно дрыгая ногами и руками на пружинящем полотне.

После нескольких толчков я наконец замираю.

— Поэт! — кричит Рук. — Уходи с нее!

Он уже на земле, с ножом в руке, яростно пилящий угол веревочного крепления. Я соскакиваю, путаясь в подоле платья, приземляюсь рядом и выхватываю нож из своего ботинка.

Если прищуриться, можно различить две фигуры, стоящие на крыше.

Они прыгают, устремляясь вниз.

— Быстрее! — говорит Рук, налегая на лезвие.

Стражи летят вниз, пока мы режем веревку. Секунды кажутся часами; они уже почти у самого низа, когда волокна лопаются, разделяясь и обрушивая одну сторону сетки.

Стражи, должно быть, замечают это, потому что начинают кричать.

Рук хватает меня за руку и оттаскивает прочь.

— Не смотри, — приказывает он, и мы срываемся на бег. Секундой позже я слышу глухие удары, тошнотворный влажный звук. Характерный хруст и хлопок — Стражи врезаются в мостовую. Меня мутит, я заставляю себя не вырвать.

По небу проносятся новые алые вспышки, пока мы крадемся вдоль зданий и добираемся до площади между Цитаделью и «Эмери». Всё пространство охвачено пламенем, десятки патрульных пытаются его потушить.

Мы прячемся за углом и осторожно выглядываем.

— Они отвлечены, — говорит Рук. Он поворачивается ко мне и берет за плечи. — Тебе нужно собрать вещи.

— Что?

— Мы уходим.

Я качаю головой. — Я никуда с тобой не пойду.

— Поэт, «Щит» знает о тебе. Они найдут тебя и сделают немыслимые вещи, чтобы заставить тебя молчать.

— О чем ты говоришь?

— У меня нет времени объяснять всё…

ГРОХОТ.

Угол здания разлетается в щепки. Мы оба пригибаемся под градом кирпичей и цемента, видя группу Стражей, бегущих прямо к нам.

— Сюда! — кричит Рук, и мы мчимся через площадь. Вокруг царит хаос, и мы теряемся в этой неразберихе, врываясь в двери «Эмери».

Холл пуст, пугающе тих, если не считать приглушенных звуков паники, просачивающихся снаружи. У нас мало времени, пока Стражи не найдут нас.

Рук наклоняет голову, и мы сворачиваем налево, в пустынный коридор. Мне всё еще трудно привести мысли в порядок, пока наши тихие шаги эхом отдаются в тишине.

— Здесь, — шепчет Рук. — Думаю, этот коридор ведет к нашей комнате.

К нашей комнате.

То самое место, где Рук заставлял меня чувствовать себя в безопасности, когда «Эмери» превратился в змеиное логово.

Где он читал мне. Где мы целовались. Где он…

Я качаю головой, хотя щеки загораются от воспоминаний.

Может быть, всё это тоже было ложью.

Мы сворачиваем за угол, прижимаясь к стенам. У меня перед глазами всё еще стоит тело Рейна. Рук, вбегающий в тот кадр на экране. Тринити, сдающая меня «Гасителям». Тот момент, когда она произнесла мое имя.

Мой разум — как жидкость, просачивающаяся сквозь поры. Слишком многое нужно переварить.

Я гадаю, где она сейчас, и получу ли я когда-нибудь шанс спросить её «почему».

Вдали хлопает дверь, и мы оба замираем, наши взгляды встречаются в тишине. Когда ничего больше не происходит, мы продолжаем путь по коридору, сворачивая за другой угол.

Все попрятались, ища убежища от шторма. До сих пор нам везло — если вообще можно считать удачей хоть что-то из этого, — но мы не можем оставаться на открытом месте слишком долго.

Я смотрю на свои ступни, прикрытые пыльным краем юбки, и гадаю, куда делись мои родители. Удалось ли им спастись?

Я смотрю на спину Рука, пока мы петляем по коридорам. У меня к нему как минимум тысяча вопросов, но сейчас не время. Я правда думаю о том, чтобы уйти с ним? Куда мы отправимся? В его дом? Через Пустоши?

Если я откажусь, что со мной будет? Теперь все знают, кто я, спасибо Тринити. Даже если бы «Щит» не знал правды раньше, я взломала их штаб-квартиру, и меня бы нашли. Меня бы допрашивали, и раскрыть всё остальное было бы делом времени.

— Почти пришли, — тихо говорит Рук, когда мы сворачиваем за очередной угол и попадаем в широкий холл.

Мы зашли достаточно глубоко в здание, так что я почти не слышу, что происходит снаружи.

Рук внезапно останавливается, выставляя руку, чтобы преградить мне путь. Я замираю, гадая, что его встревожило. Затем я слышу это. Шаги. Несколько пар.

Мы напрягаемся, когда кто-то выходит из-за угла.

Рук готов сорваться с места, и я уже собираюсь последовать за ним, но тут вижу, кто это.

— Нокс? — спрашиваю я, когда он появляется вместе с Джексоном, Сэлом и еще парой парней, которых я узнаю по Дому Фиама.

— Мы тебя искали, — ухмыляется Нокс. Он подходит небрежной походкой, пальцы заправлены за петли брючного ремня, как у полного придурка. — Я всегда знал, что ты чокнутая, Поэт.

Несмотря на всё происходящее, я закатываю глаза.

— У нас правда нет на это времени, — говорю я. — Уйди с дороги.

Но они сжимают кольцо, окружая нас, выстраивая стену из неудачников. Нокс встает во главе круга между Джексоном и Сэлом.

— Не думаю. Ты — Хранительница, а «Гасители» хотят тебя заполучить. Наконец-то этот Робинс сгодился хоть на что-то.

— Нокс, прекрати!

Он складывает руки на груди.

— Ты всегда так чертовски стремишься убежать от меня, да?

Я делаю глубокий вдох, пытаясь найти хоть каплю терпения.

Но в его глазах тот самый взгляд — с той самой подлой искрой, которую он так любит в себе разжигать.

— Джексон, прошу, — говорю я, взывая к кому-то более разумному. — Скажи ему остановиться. Просто отпустите нас. Вам не нужно этого делать.

Джексон удивленно приподнимает брови, переводя взгляд с Нокса на меня.

— Он не будет тебе помогать, — бросает Нокс, отталкивая Джексона в сторону и делая шаг к Руку. — Это наконец мой шанс поквитаться. — Он останавливается, выпятив грудь. К его несчастью, Рук выше его на голову и мастерски умеет смотреть на Нокса так, будто тот — куча дымящегося дерьма.

Ноксу плевать, что я Хранительница. Его волнует лишь то, что я его отвергла, а Рук столько раз унизил. Всё это — лишь тешащееся эго.

— Тебе чем-то помочь? — спрашивает Рук.

Нокс кладет руки на грудь Руку и толкает, но тот даже не шелохнется. Его ноги стоят так твердо, будто он прибит к камню.

— Можешь извиниться за то, что распускал руки, — рычит Нокс.

Рук фыркает. — Ага, сейчас.

Нокс толкает его снова, но Рук — как гора.

— Нокс! — восклицаю я, пытаясь протиснуться между ними. — Прекрати это немедленно!

Я всё острее осознаю, как долго мы стоим на месте. «Гасители» могут быть уже за поворотом. — Уйди с дороги.

Кольцо Нокса сузилось, затягиваясь вокруг нас, как петля.

Он хрустит костяшками пальцев, и я отчаянно хочу закончить это жалкое, второсортное шоу хрупкого мужского самолюбия.

— Нет, — отвечает он и бросается вперед.

Внезапно на Рука наваливаются все сразу, а кто-то хватает меня сзади, выкручивая руки за спину. Меня оттаскивают в сторону, пока остальные добивают Рука.

— Отпусти меня, — рычу я, борясь с хваткой пленителя, пытаясь ударить ногой, головой или сделать хоть что-то, чтобы освободиться.

— Поэт, — говорит мой пленитель, и я понимаю, что это Джексон.

— Джекс, отпусти меня. Это не ты.

Я смотрю на него, и что-то вроде раскаяния мелькает на его лице. Он качает головой.

— Прости, — бормочет он, не в силах посмотреть мне в глаза.

К этому моменту Рука уже прижали к стене, каждую руку удерживают по двое парней. Нокс подходит, сжимает кулак и бьет Рука в живот так сильно, что тот содрогается. Рук стонет, его голова опускается.

— Прекратите! — кричу я, вырываясь из стальной хватки Джексона. — Вы, придурки! Прекратите!

— Он унизил меня! — орет Нокс. — Ты, чертово отребье! Думаешь, ты такой особенный? Такой чертовски высокого мнения о себе!

— Оставьте его! — воплю я, дергая плечами и запястьями. — Вы делаете ему больно.

— А ты, — говорит Нокс, сверля меня взглядом. — Поэтому ты меня отвергла? Чтобы раздвигать ноги перед этим животным?

Нокс наносит второй удар в живот, а затем хук в челюсть. Голова Рука откидывается назад и ударяется о стену с пугающим хрустом.

Я кричу. Я в ярости на Рука, но видеть, как ему причиняют боль, выше моих сил.

— Джексон, отпусти! — кричу я.

Мне всегда нравился Джексон, но его лояльность к другу зашла слишком далеко. Месяцы назад он легко мог бы одолеть меня, но они все явно забыли, на что способны мы с Руком.

Я не хочу причинять Джексону боль, но он не оставляет мне выбора.

И в этот момент всё происходит одновременно.

Рук поднимает голову. У него течет кровь из носа, но на его лице расплывается улыбка.

— Чему ты ухмыляешься, ублюдок? — рычит Нокс, пока Рук вырывает руку из хватки Сэла. Его кулак врезается в челюсть Нокса, и тот отлетает в сторону.

В тот же миг я изо всех сил наступаю Джексону на ногу — так, что хрустят пальцы. Он взвывает, его хватка слабеет, позволяя мне развернуться и нанести правый хук в челюсть. Я попадаю ему в щеку, и он отлетает к стене.

Рук уже освободился, и всё превращается в вихрь конечностей и криков: он раскидывает их одного за другим. Их больше, но очевидно, что у них нет ни единого шанса.

Еще пара рук хватает меня сзади, но я готова. Я хватаю его за запястье и дергаю, перебрасывая через плечо. Сэл приземляется с глухим звуком и стоном, и хотя мне хочется пнуть его по ребрам изо всей силы, я сдерживаюсь.

Когда-то они были моими друзьями. Они просто… немного сбились с пути.

— Поэт, черт возьми! — воет он. — Где ты научилась такому?

— Пожалуйста, — фыркаю я. — А чем, по-твоему, я занималась последние месяцы подготовки кадетов?

Джексон помогает Сэлу подняться, они нетвердо встают на ноги, принимая боевые стойки и глядя на меня. Пока Рук продолжает расправляться с остальными, у меня есть лишь секунда, чтобы взглянуть на Нокса: его лицо залито кровью из сломанного носа, кажется, он потерял несколько зубов.

— Не надо, — говорю я Джексону и Сэлу. — Вы ведь не хотите причинить мне боль. Я знаю, что вы лучше этого.

Это так. Я должна в это верить. Они никогда не были злопамятными.

Я вижу колебание в их глазах.

— Пожалуйста. Нам нужно убираться отсюда. Помогите нам.

Их взгляды встречаются, они переглядываются, но я не успеваю узнать, что бы они решили: мгновением позже крики заставляют нас обернуться — из-за угла вылетает троица «Гасителей».

— Всем стоять! — требует один из них, пока Рук бьет нападавшего в лицо. Тот отлетает, и наши с Руком взгляды встречаются. Нам нужно чертовски быстро отсюда валить.

И тут Джексон срывается с места.

Он врезается в одного из «Гасителей», сбивая его с ног, и осыпает ударами, пока двое других пытаются его оттащить.

Сэл бросается следом.

Он толкает «Гасителя» в сторону от Джексона, прижимая того к полу, и это становится негласным сигналом. Внезапно все меняют сторону, и завязывается новая драка, появляются еще несколько Стражей. Начинается хаос.

Раздаются выстрелы, пули взрываются, ударяясь о потолок.

Рук хватает меня за руку, и мы прорываемся сквозь эту свалку как раз в тот момент, когда в дальнем конце коридора появляются новые Стражи.

— Пошли, — говорит он, дергая меня сильнее, пока мы спотыкаемся, бросаясь в противоположную сторону.

— Вон они! — кричит кто-то. — Остановить их!

Мы бежим, эхо наших сапог гремит по мрамору.

Чье-то тело врезается в меня, и я снова лечу. Кто-то наваливается сверху. Нокс. Одна рука сжимает мое горло, другая поднята вверх, и в тусклом свете коридора блестит сталь.

— Я потерял всё из-за тебя! — ревет он, и лезвие сверкает, когда он заносит руку для удара.

Крик вырывается из моего горла инстинктивно — резкий, панический, до боли знакомый.

Это всегда заканчивается именно так.

Крики.

Обвинения.

Тот самый момент, когда я должна сжаться и заставить всё это прекратиться.

Голос отца звучит эхом в моей голове.

А поверх него накладывается голос Нокса.

Смотри, до чего ты меня довела.

Лезвие опускается на меня.

У меня есть время — всего лишь удар сердца, — чтобы что-то понять.

Я так чертовски устала.

Устала глотать боль и называть это миром.

Устала быть той, кто всегда всё понимает.

Устала истекать кровью молча, чтобы другим не было неловко.

Я не собираюсь умирать.

Не так.

И не ради него.

Страх выгорает во мне, уступая место чему-то горячему, ровному и абсолютному. Каждая рука, что хватала меня слишком сильно. Каждый раз, когда мне приказывали улыбаться. Терпеть. Быть благодарной.

Я сжимаю кулак.

И впервые в жизни я не сдерживаю удар.

Мои костяшки врезаются в его уже разбитый нос, и этот удар отдается в руке подобно грому.

Нокс воет, отлетая назад и врезаясь в стену с тошнотворным хрустом.

Я вскакиваю на ноги и стою, дрожа — но не от страха.

От облегчения.

Я смотрю в сторону и вижу Рука. На его лице — гордая улыбка.

— Хорошая девочка.

Я ничего не отвечаю — не уверена, что вообще могу, — но не могу сдержать ответную улыбку, искривившую уголок моих губ.

Нокс стонет, свернувшись в кучу, окровавленный нож валяется на полу. Выражение лица Рука сменяется маской ярости. Он хватает Нокса за воротник, поднимая вверх.

— Ты бы никогда не был достоин ее, придурок.

Затем он бьет — его кулак врезается в другую щеку Нокса.

Нокс воет и падает на пол с глухим стуком.

Рук стряхивает руку, отходя в сторону. — Черт, как же хорошо это было.

Он поворачивается ко мне, его взгляд метнулся куда-то через мое плечо, и он кричит: — Поэт! Беги!

Он хватает меня за руку, мы спотыкаемся, пытаясь удержать равновесие.

Мы пробегаем всего пару шагов, и я вскрикиваю, когда боль пронзает мой левый бок.

Внезапно мои ноги и руки перестают слушаться.

Мое тело цепенеет, и я начинаю падать.

Глава 71

— Поэт! — кричит Рук, подхватывая меня как раз перед тем, как я с грохотом валюсь на пол. Секунду спустя он уже взваливает меня на плечо и бежит. Я подпрыгиваю на его плече, и мой живот болезненно врезается в его кости.

Почему я не могу пошевелиться?

Я слышу, думаю и вижу, но из меня будто вынули все кости, оставив обмякшей, как тряпичная кукла.

Я хочу что-то предпринять, но могу лишь беспомощно всхлипнуть, пока Рук наконец добирается до лестницы, ведущей в нашу комнату, и тяжело топает вниз по ступеням.

Он врывается в нашу комнату и укладывает меня на кровать.

— Ты в сознании, — говорит он, хмурясь, его дыхание сбито. — Их станнеры, должно быть, действуют на нас иначе.

Он не тратит время на то, чтобы понять, что это значит, и исчезает из моего поля зрения. Я слышу, как он мечется по комнате, и становится очевидно, что он собирает сумку. Слышу шорох одежды. Шуршание бумаги.

Он подходит к кровати и снова склоняется надо мной. Я бесполезно хлопаю глазами, пытаясь заставить язык подчиниться, но выходит лишь стон.

— Поэт, мне нужно, чтобы ты мне доверилась. Мы должны выбраться отсюда. — Он внимательно смотрит на меня. — Пожалуйста, моргни три раза, если понимаешь.

Внутри меня идет война нерешительности. Я знаю, что он прав, но он ведь лгал мне. Жаль, что я не могу говорить. Мне нужно знать, когда он осознал, что был там в ту ночь, когда забрали Рейна.

Он лгал мне прямо в лицо?

Остальное я, кажется, могу понять. Но не Рейна.

Рук был там… Это значит, что он как минимум частично ответственен за то, что я потеряла одного из самых важных людей в своей жизни. Мой желудок скручивает, но я не могу свернуться калачиком, потому что, черт возьми, не могу пошевелиться. Интересно, что будет, если меня вырвет?

— «Щит» лжет вам всем, — говорит Рук. Это не тот ответ, которого я ждала, но хоть что-то. — И если они доберутся до тебя, ты будешь молить о смерти. Ты понимаешь меня? Ты даже не представляешь, на что они способны.

Он опускается на колени и берет мою безвольную руку.

— Пожалуйста, они идут. У нас мало времени.

Я делаю резкий вдох и… моргаю.

Раз. Два. Три.

— Спасибо, — выдыхает Рук, целуя мои пальцы, прежде чем снова вскочить. Слышу, как он перерывает мои ящики и шкаф, запихивая вещи в сумку. Не знаю, что он берет, но, думаю, это уже не имеет большого значения.

— Я буду беречь тебя, Поэт. — Он говорит это как клятву. Я так отчаянно хочу в это верить.

Он продолжает что-то говорить, но я не могу уследить за его словами: мои мысли наваливаются друг на друга, смешиваясь, как песчинки.

Он забрасывает в сумки еще несколько вещей и застегивает молнии, прежде чем перекинуть их через плечо. Как он собирается тащить всё это и меня? Его движения скованны и отрывисты, когда он подходит ближе. И тут я замечаю, что он истекает кровью.

Пятно красного расплывается по его белой рубашке, открытой под расстегнутой курткой.

Я издаю удушливый звук. Что произошло?

И тут я вспоминаю кровь на ноже Нокса.

Он ранил Рука.

Я убью Нокса.

Я хочу спросить, в порядке ли Рук, но не могу. Насколько всё плохо?

Я наблюдаю, как он срывает с себя рубашку и быстро наматывает толстый слой бинтов вокруг торса. Затем он находит чистую серую футболку, натягивает её через голову и надевает куртку.

Он подхватывает меня с кровати. Я болтаюсь у него на сгибах локтей, как новорожденный котенок, пока он пинком открывает дверь, замирая, чтобы прислушаться. Убедившись, что всё тихо, он прижимает меня к себе, и мы выходим.

— Надеюсь, действие скоро пройдет, — говорит он.

В его голосе слышится почти паника. Совсем не тот холоднокровный и собранный человек, которого я знала последние несколько месяцев. Он волнуется обо мне? О себе? Или о чем-то таком, что я даже не могу себе вообразить? Почему он просто не бросил меня?

Он принял на себя удар ножом ради меня.

Вместо того чтобы вернуться к лестнице, он направляется вглубь здания.

— Мы пойдем через туннели, — говорит он, опережая вопрос, который я не могу задать. — Там есть секретный вход, ведущий в Пустоши.

Что?

— Они заметят нас, если мы попробуем выбраться по поверхности, — продолжает он. — Мы слишком уязвимы на открытом пространстве.

Если минуту назад мне казалось, что у меня много вопросов, то сейчас они обрушиваются на меня, как вода через прорванную плотину. Я всхлипываю от разочарования, не в силах произнести ни слова.

— Не волнуйся, — говорит он, тяжело дыша. — Не думаю, что они знают, куда мы направились.

Нет. Мне хочется кричать. Скажи мне, что происходит.

Рук кряхтит, когда мы сворачиваем за очередной угол и добираемся до входа в туннели, которым мы уже пользовались. Он опускает меня на пол и сбрасывает сумки вниз — они приземляются с тяжелым стуком.

Он упирается руками в колени, оценивая обстановку. — Не уверен, как это сделать.

Не успевает он договорить, как подхватывает меня и подходит к лестнице. Прикрепив меня к себе одной рукой за талию, другой он начинает спускаться, перепрыгивая через перекладины. Я слышу его болезненные стоны. Вижу, как кривится его лицо. Он тяжело ранен, а я безвольно болтаюсь у него на руках, ненавидя свою беспомощность.

Рук стонет, удерживая наш общий вес, его лоб блестит от пота. Не припомню, чтобы я хоть раз видела, как он потеет.

Какая странная деталь для того, чтобы заметить её сейчас.

Может, я схожу с ума?

Каким-то чудом мы добираемся до низа, где он снова опускает меня на землю, не теряя ни секунды, закрывает люк и накидывает рюкзаки на плечи. Через мгновение мы углубляемся в туннели, освещенные лишь редкими тусклыми лампами.

Если электричество отключат, мы не увидим здесь ни черта.

Несколько минут спустя я проклинаю свою прозорливость: свет мигает, и мы погружаемся в непроглядную тьму.

— Черт, — шипит Рук, едва не споткнувшись.

Интересно, это реальное отключение или нас специально отрезали?

— Я снова опущу тебя на пол, хорошо? — спрашивает он.

Я моргаю, но не думаю, что он может это увидеть. Тем не менее, он бережно опускает меня на землю, прислоняя к стене. Мгновением позже вспыхивает свет — это его телефон. Он использует один из ремней рюкзака, чтобы закрепить его у себя на плече.

Затем, поморщившись от боли, он снова берет меня на руки, и мы продолжаем путь по туннелям, освещенным лишь маленьким кругом света. Тьма давит на нас, и мое дыхание становится поверхностным — я представляю, каково это, быть похороненными заживо.

— Всё хорошо, Неприятность, — тихо говорит Рук. — Я выберусь нас отсюда. Осталось недалеко.

Я хочу кивнуть. Хочу обнять его, но в то же время врезать ему, потому что я так запуталась. Я хочу, чтобы он продолжал говорить. Он обещал рассказать мне всё, но сейчас лишь кряхтит, напрягая силы под тяжестью наших рюкзаков, его раны и моего обмякшего тела. Ему нужно сосредоточиться на том, чтобы доставить нас в безопасное место.

Но где оно? И возможно ли оно вообще?

Пустоши. Он сказал, что везет меня в Пустоши. Мой разум разрывается от мыслей, что это значит.

Мы продолжаем идти, и я не уверена, сколько прошло времени, но всё кажется бесконечно долгим.

Рук вспотел, его руки подо мной дрожат, дыхание тяжелое, но он упорно движется вперед. Он всегда казался мне таким грозным, таким несокрушимым, но Рук — тоже всего лишь человек.

Он останавливается каждые несколько минут, чтобы убедиться, что нас не преследуют. Путь позади нас остается тихим, но я этому не доверяю. Не уверена, смогу ли я когда-нибудь еще кому-то доверять.

В этот момент я замечаю, что наконец могу пошевелить кончиками пальцев. Я издаю тихий звук, пытаясь подать сигнал, что действие станнера проходит. Он смотрит на меня сверху вниз, а я моргаю и моргаю.

— Что такое? — спрашивает он. Я снова стону, шевеля пальцами, а затем и всей ладонью.

Облегчение смягчает его черты. — Слава богу, — говорит он. — Я волновался… — Он качает головой. — Неважно. Скоро тебе станет лучше.

Он говорит это твердо, словно пытается убедить самого себя, и я хмурюсь, сводя брови. Это движение инстинктивно, но оно ощущается так, будто я разминаю ноющие, долгое время не использовавшиеся мышцы — ведь я снова могу двигаться.

— Почти пришли, — заверяет он меня на ходу.

Хриплый звук его дыхания эхом разносится по стенам, и мне кажется, что его темп замедляется. Проходит еще минут десять или пятнадцать, прежде чем Рук останавливается и снова опускает меня на землю. Он стонет, когда сбрасывает рюкзаки и выпрямляется, чтобы размять спину и плечи. Пот стекает по его вискам и горлу, пропитывая кончики волос. Должно быть, он измотан. Не могу поверить, что он тащил меня всю дорогу.

Он поворачивается к дальней стене, прижимаясь к ней ладонями, и берет минуту на передышку. Мои конечности покалывает — чувствительность постепенно возвращается. Я сдвигаю ногу, шаркая по земле, и Рук резко разворачивается на звук, приседая. Он бледен, кожа утратила всякий цвет, под глазами залегли темные круги.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он.

Я киваю, и, несмотря на всё происходящее, мы оба почти улыбаемся, потому что я, черт возьми, снова могу кивать.

— Нам осталось немного до выхода, — говорит Рук, указывая в темноту. — Отдохнем минуту. Надеюсь, ты скоро сможешь идти.

Он оседает на пол, прислонившись к дальней стене. Его глаза закрываются, дыхание тяжелое. Даже отсюда я вижу, что его бьет дрожь. Мне нужно сбросить с себя остатки паралича. Если у нас есть хоть какой-то шанс выжить, я должна идти. Он не сможет пронести меня больше ни шагу.

Я концентрируюсь на своих безжизненных конечностях, заставляя их слушаться. Моя ладонь сжимается в кулак, и я медленно поднимаю руку, словно выбираясь из плотного кокона.

— Рук, — удается мне прошептать, хотя из-за онемевшего языка слово звучит невнятно.

Его глаза мгновенно распахиваются. Он пересекает туннель в одно мгновение, снова полностью собранный и бдительный.

— Действие проходит, — говорит он, беря меня за руку и целуя костяшки пальцев. — Черт, я так волновался.

Я понимаю, что все его заверения были нужны ему самому не меньше, чем мне. Мы ждем еще несколько минут, пока чувствительность возвращается к остальным частям тела. Я слаба, меня трясет, но, кажется, я наконец могу идти.

— Нам нужно двигаться дальше, — говорит Рук. — Я знаю, ты в замешательстве и у тебя миллион вопросов, но мы не можем обсуждать это здесь. — Каждое слово дается ему тяжело, словно камень, который проталкивают сквозь узкую щель.

— Тебе нужна помощь, — говорю я, указывая на то место, где свежая кровь начала проступать сквозь его повязки и рубашку.

— Я в порядке, — отрезает он. — Мы не можем здесь останавливаться.

Он совсем не в порядке, но уже берет меня за руку и тянет вверх. Я подхватываю один из рюкзаков и закидываю на плечи, пока он забирает второй.

— Идем, — говорит он, и мы продолжаем путь вглубь туннелей. Вокруг тишина, нарушаемая лишь нашими шагами и тяжелым, со свистом, дыханием.

Теперь, когда ему не нужно нести меня и две сумки, к Руку будто возвращаются силы, и он торопит меня, прося ускорить шаг.

— Почти пришли, — говорит он, после того как мы долго молчали. — Не останавливайся.

Я измотана, ноги гудят от боли, в горле пересохло. Но я не жалуюсь. По крайней мере, я, черт возьми, не истекаю кровью.

Где-то вдалеке раздается грохот, и мы оба замираем, глядя друг на друга в полумраке.

— Они нас нашли? — спрашиваю я.

— Быстрее, — говорит он. — Выход здесь.

Он указывает на то, что выглядит как тупик.

Я вижу, что он борется с собой, отчаянно стараясь не упасть. Но с каждой секундой он становится всё бледнее. Я гадаю, на сколько его еще хватит. Если он умрет… я даже думать об этом боюсь.

— Это здесь, — говорит он, поворачиваясь ко мне. Он протягивает руку, ожидая, что я отвечу. Я встречаюсь с ним взглядом, прежде чем обернуться на темный туннель.

— Поэт, я не стану заставлять тебя идти со мной, — говорит он, словно читая мои мысли. — Но здесь ты больше не в безопасности.

После года неопределенности я снова стою на перепутье, вынужденная сделать еще один невозможный выбор.

Еще одно решение, которое навсегда изменит мою жизнь.

— Кто ты такой? — спрашиваю я, и он качает головой.

— Я именно тот, кем назывался, Поэт.

— Правда?

— В своей сути — да. Но были вещи, которыми я не мог поделиться. Я пришел сюда, чтобы кое-что совершить, и не думал, что могу кому-то в «Эмери» доверять.

— Ты совершил это? Эту вещь?

Он поджимает губы и качает головой.

— Я даже не приблизился, но мои инструкции гласили: покинуть город, если кто-то узнает, что именно я искал.

— Инструкции от кого?

С каждым его словом вопросов становится всё больше.

— От моего начальства, — говорит он, и я уже собираюсь спросить, что это значит, когда еще один грохот вдалеке заставляет нас обернуться.

Мы всматриваемся в темноту, а затем смотрим друг на друга.

— Мы должны уйти, — говорит он, всё еще протягивая мне руку. В его голосе нет приказа, только мольба. Я смотрю на его лицо, на его карие глаза, понимая, что границы правды Рука размылись. Он утверждает, что он именно тот, кем назывался, но очевидно, что я не знаю его вовсе.

У меня есть только два пути.

Я могу уйти с ним и рискнуть, или остаться здесь и погибнуть окончательно.

— Ты доверяешь мне теперь? — спрашиваю я.

Не знаю, почему это важно, но мне нужно знать.

Рук не колеблется. — Да. — Он делает резкий вдох, стонет, когда волна боли накрывает его. — И я прошу тебя доверять мне. По крайней мере, чтобы я доставил тебя в безопасное место.

Он обещал защищать меня. И, может быть, я величайшая дура на свете, но я поверила.

Очевидно, я верю до сих пор, потому что ловлю себя на том, что киваю.

Его пальцы сжимаются вокруг моей ладони, и он притягивает меня ближе.

— Ты пойдешь? — спрашивает он, и облегчение проступает в каждой черточке его лица.

— Да, — говорю я. Это выходит как выдох.

— Спасибо, — шепчет он, прежде чем отвернуться. Не уверена, за что именно он благодарен, но я следую за ним к тупику, пока звуки вдали становятся всё отчетливее и ближе. Он проводит руками по поверхности, пока не находит защелку. Камень дрожит и начинает сдвигаться, открывая узкий проем и туннель, ведущий наверх.

Я слишком потрясена, чтобы двигаться. Тайный выход из Нового Манхэттена. Как он это сделал? Вероятно, не он сам, а те «начальники», о которых он упоминал.

— Идем, — говорит он, возвращаясь, чтобы взять меня за руку.

Но они нас нашли. Голоса эхом отражаются от поворота, выкликая наши имена.

— Давай же, — подгоняет он, и я иду, спотыкаясь, под его рукой, которая поддерживает мои нерешительные шаги.

Топот и голоса становятся громче.

Они даже не пытаются действовать скрытно.

Они в туннеле, и они уже близко.

Рук толкает меня в проем, а затем втискивается следом. Он шарит по стене, ища механизм, который закрывает дверь с этой стороны.

— Вон они! — кричит кто-то. — Остановить их!

Рук ругается, тыча пальцами в камни, его руки дрожат.

— Где же он? — бормочет он себе под нос.

Стражи бегут к нам, во весь опор. Раздается выстрел — заряд попадает в камни прямо над моей головой. Я вскрикиваю, когда сверху сыплются обломки, но Рук продолжает искать.

— Поэт, поднимайся по тропе, — приказывает он, но я словно приросла к месту.

Наконец раздается щелчок, и дверь, содрогаясь, медленно ползет, закрываясь. Стражи всего в паре шагов, и тот, что бежал впереди, делает рывок, но в этот момент скала с грохотом захлопывается прямо у него перед носом.

Рук обессиленно оседает на стену, тяжело дыша. — Черт, это было близко.

И тут скала начинает дребезжать, вокруг нас сыплется пыль. Они что-то делают с той стороны, пытаясь прорваться.

— Нам нужно двигаться дальше, — говорит он, беря меня за руку. Его ладонь холодная и липкая. Не понимаю, как он вообще еще держится на ногах.

Он проходит мимо меня и тянет вверх по наклонной тропе.

Вдали я слышу голоса Стражей. Они пока не нашли механизм, открывающий барьер, но это лишь вопрос времени. — Почти пришли, — обещает Рук, пока мы пробираемся по туннелю.

Я слышу характерный скрежет камня о камень. Они открыли дверь. Рук сжимает мою руку, ускоряя шаг, пока мы не переходим на бег. Наши шаги эхом отражаются вокруг, смешиваясь с шумом погони вдалеке.

Мы добираемся до очередного тупика, и Рук выуживает из кармана компас. Он весь в крови, но я с недоумением наблюдаю, как он вставляет его в узкую щель и поворачивает.

Ключ.

Это, черт возьми, ключ.

Я слышу металлический лязг, а затем громкий щелчок.

Еще одна каменная плита содрогается и с жутким скрежетом начинает отъезжать в сторону.

Проходит несколько секунд, прежде чем я чувствую прохладный ветерок, а через щели пробивается свет звезд.

Не разжимая руки Рука, я с изумлением смотрю, как мой мир снова меняется.

Еще секунда, и дверь открывается до конца. Я стою на пороге… Пустошей.

Глава 72

Рук подталкивает меня вперед, через проем, и вот я стою за пределами своего мира, где во все стороны простираются только деревья, земля и скалы.

Шторм утих. Я никогда не была такой… свободной, и все же воздух застревает в легких, почти заставляя меня задохнуться.

Рук прямо за моей спиной, и я разворачиваюсь, чтобы бросить взгляд на Стражей по ту сторону. Я вижу Нокса. Его искаженное лицо. Волосы, падающие на глаза. Что он делает с ними?

Они приближаются, кричат нам. Велят остановиться.

Рук щелкает еще одним переключателем, и дверь начинает закрываться.

Пещера содрогается, сверху сыплются камни. Я понимаю, что она была спроектирована так, чтобы обрушиться.

Мой взгляд встречается с глазами Нокса, и я читаю так много на его лице.

Мне жаль… не знаю, о чем именно я жалею, кроме того, что всё вышло именно так. Я жалею, что мы не смогли остаться друзьями. Я жалею, что он меня унизил. Я жалею… что всё это не могло быть проще.

Всё происходит одновременно медленно и с бешеной скоростью: туннель трясется, потолок падает, дверь закрывается и запечатывается. Воздух сотрясает гул, и я знаю — я просто знаю, что пещера начала рушиться.

Я закрываю рот рукой, пятясь, спотыкаюсь об края своей изорванной юбки и падаю в грязь.

Грохот камней заполняет пространство, и я мысленно умоляю их бежать. Я знаю, что они охотились за нами, но я не хочу, чтобы кто-то еще умер. Я ничего не могу сделать. Только смотреть.

Проходит около минуты, пока я стараюсь не представлять, что там происходит.

Затем всё затихает, если не считать хруста оседающих камней.

Шум ветра.

Мгновением позже всё кончено.

Вокруг нас воцаряется тишина, дающая мне секунду, чтобы прийти в себя.

— Они… — шепчу я.

Рук стоит на четвереньках, опустив голову, одна из наших сумок лежит на иссохшей траве.

— Не знаю, — выдавливает он сквозь зубы.

Я подползаю к Руку, сбрасывая рюкзак, который был на мне.

— Там был Нокс. Я видела его.

— Мне жаль, — хрипит он. — Это был единственный способ убедиться, что они не смогут последовать за нами.

Мы оба смотрим на дверь — неприметная стена скалы скрывает всё, что только что произошло.

И тут меня начинает трясти. Конечности дрожат, сердце колотится, я хватаюсь за грудь, мои легкие словно наливаются свинцом.

— Поэт, — шепчет Рук, валясь на спину. — Поэт, всё в порядке.

— Где город? — спрашиваю я. — Где Новый Манхэттен?

Я чувствую себя оторванной от мира, потерянной, словно я распадаюсь на части и дрейфую в пустоту.

Город и его барьеры были единственным, что я когда-либо знала.

— По ту сторону скал, — уверяет он меня. — Он там.

— Я когда-нибудь увижу его снова?

Он молчит какое-то время, а затем наконец отвечает:

— Скорее всего, нет.

Возможно, это самое честное, что он сказал мне за последнее время.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, склоняясь над ним. — Ты слишком сильно истекаешь кровью. Что нам делать? Тебе нужна помощь.

— Я… в порядке, — говорит он. — Мне просто нужна минута.

— Ты не в порядке! — кричу я. — Ты положил в сумку аптечку?

Я открываю ближайшую сумку и начинаю в ней рыться.

— В переднем кармане, — подсказывает Рук, и я лихорадочно ищу там.

Я открываю футляр и нахожу иглу с ниткой.

Затем я пристально смотрю на Рука.

— Ты вообще представляешь, что делаешь? — спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я с чопорной серьезностью. — Но ты чинил моего медведя, а теперь я чиню тебя.

— Небеса, я попал, — стонет он.

Я подползаю ближе и опускаюсь на колени. Поднимаю его рубашку, открывая пропитанные кровью повязки. Используя маленькие ножницы из набора, я разрезаю их, обнажая длинный порез на боку.

— Этот ублюдок, — говорю я, имея в виду Нокса. — Черт. Не стоит говорить плохо о мертвых.

— Не, уверен, с ним всё в порядке. Он как таракан, — говорит Рук.

Я не могу сдержать фырканье, которое вырывается из меня. — Это ужасно.

— Но ты рассмеялась.

Я качаю головой и беру из аптечки салфетки, чтобы очистить рану. Он лежит неподвижно; должно быть, больно чертовски сильно, но он не жалуется.

— Расскажи мне что-нибудь о себе, — прошу я. — То, чего никто не знает.

— Что именно?

— Ты обещал, что ты именно тот, кем назывался. Так расскажи что-нибудь, Рук, если это вообще твое настоящее имя.

Он морщится, когда я заканчиваю обработку раны, его губы сжимаются в тонкую линию, пока он глухо стонет.

Я качаю головой, разматываю нить и вдеваю её в иголку.

— Стерилизуй, — говорит Рук. — Виски.

Я достаю крошечный пузырек из набора и окунаю в него иглу.

— Выпей остальное, — приказываю я. — От боли.

Он бросает на меня скептический взгляд, но позволяет влить остатки ему в рот.

Затем я делаю глубокий вдох и изучаю порез. Он длиной в несколько дюймов и всё еще слегка кровоточит.

— История, — требую я. — Сейчас же.

— Когда ты стала такой властной? — спрашивает он, пока я прижимаю пальцы к его коже, пытаясь свести края раны вместе. Он стонет, поворачивая голову в сторону.

— Перестань вести себя как младенец, — говорю я, и он почти смеется. — Время историй. Начинай говорить.

— Ладно, — выдыхает он, когда я пронзаю его кожу иглой. — Мне было десять лет, и я боялся темноты.

— Ты чего-то боялся? Не верю.

Он усмехается, а затем делает резкий вдох, когда я протягиваю нить сквозь его кожу.

— Мама дала мне фонарик, — продолжает он. — Сказала, что он обладает магической силой.

Я улыбаюсь, слыша ностальгию в его голосе.

— Что если я щелкну им три раза, ничто страшное никогда не сможет войти в мою комнату.

Он кряхтит, пока я продолжаю шить, медленно закрывая разрез.

— Мои братья издевались бы надо мной до скончания времен, если бы узнали об этом, — говорит он. — Так что это всегда было нашим маленьким секретом. Когда она целовала меня на ночь, всегда напоминала щелкнуть им, если понадобится. Я хранил эту штуку годами, даже когда стал подростком. Перед тем как уехать из дома, я иногда всё еще пользовался им.

Я с трудом сглатываю, слыша, как его голос дрогнул.

Еще один стежок, и его грудь тяжело вздымается.

— Твоя мама звучит потрясающе, — говорю я.

— Она лучшая.

— Тебе очень повезло.

— Я знаю.

Я встречаюсь с ним взглядом и слегка улыбаюсь, прежде чем оценить свою работу. Не думаю, что получилось очень красиво, но, по крайней мере, рана стягивается. Тем не менее, ему явно больно, и мне нужно отвлечь его.

— Знаешь, — говорю я, продолжая работать, — теперь, когда я буду жить в Пустошах, у меня есть кое-какие требования.

— Да неужели? — спрашивает он. — И какие же?

— Я не буду спать в грязи. И не собираюсь обходиться без ванны дольше одного дня.

Он морщится, когда я снова протыкаю кожу иглой. — Звучит разумно.

— И я хочу, чтобы ужин подавали на настоящих тарелках с серебряными приборами. И хрустальные бокалы тоже.

— Я и не ожидал меньшего.

— Новая одежда. Большой гардероб. Еженедельные визиты к парикмахеру.

Он стонет, делает глубокий вдох. — Всё, что пожелаете, Ваше Высочество.

Наконец я заканчиваю, завязывая узелок. Затем закрываю рану свежей повязкой. Рук раскраснелся, его кожа горячая. Я шепчу проклятие, надеясь, что инфекция не успела начаться.

Я нахожу обезболивающее и заставляю его принять двойную дозу, пока его глаза медленно закрываются.

— Небеса, я чувствую себя как дерьмо, — говорит он хриплым голосом.

— Ты, черт возьми, не умрешь у меня, ты слышишь? — говорю я. — Ты должен мне ответы, и так легко ты не отделаешься.

— Черт, с этим влюбленным мальчишкой ты никогда так не разговаривала. Разве человек не может умереть спокойно?

Он прав. Я ведь никогда по-настоящему не сопротивлялась Ноксу, не так ли? Я усвоила урок отца — никогда не сопротивляться — и несла этот груз до самого этого момента.

В голове словно зажигается яркий, чистый свет.

— Нокс никогда не стоил того, чтобы за него бороться, — говорю я, и Рук поворачивает голову, моргая. Он протягивает руку и берет меня за ладонь.

— Спасибо, что зашила меня.

— Обращайся, — отвечаю я.

— И я не умру. Ни за что на свете я не позволю этому придурку меня уложить.

Я фыркаю, не сдержав смеха, и на его бледном лице появляется слабая улыбка.

— Хотя не думаю, что смогу сейчас встать.

— Тебе нужно отдохнуть. — Я оглядываюсь вокруг: ничего, кроме редких деревьев и мертвой травы. — Мы здесь в безопасности?

— Вероятно, какое-то время — да.

Я киваю и убираю аптечку, прежде чем найти в сумках крекеры и воду. Я делюсь с Руком, и мне кажется, что он выглядит немного лучше, несмотря на дилетантские швы, которые я наложила. Это первый раз с тех пор, как я увидела кровь на его рубашке, когда я наконец позволяю себе просто выдохнуть.

— Приляг со мной, — говорит он, приподнимая руку. — Ты, должно быть, замерзла.

Я пододвигаюсь к нему и кладу голову на плечо, а он прижимает меня к себе со стороны, свободной от ран. Он утыкается носом в мои волосы и делает глубокий вдох.

— Не верится, что мы через всё это прошли, — говорю я. — Почему ты вынес меня оттуда? Ты ведь мог просто оставить меня там.

Он фыркает. — Я бы никогда тебя не оставил.

— Но я — сплошные неприятности.

Я чувствую, как его грудь вздрагивает от тихого смеха. — Поэт Грейвс, ты — лучший вид неприятностей, что я когда-либо встречал в своей жизни.

Затем я чувствую, как его дыхание замедляется, а глаза закрываются. Я приподнимаю голову и вижу, что он спит: его темные ресницы отбрасывают тени на скулы. Я изучаю россыпь веснушек на его носу.

Я мягко целую его в губы.

Я всё еще злюсь на него. Ему всё еще многое нужно мне рассказать, но я также не думаю, что смогла бы жить дальше, если бы он умер.

Полежав еще немного, я снова кладу голову на его плечо и прижимаюсь к нему.

Я смотрю в небо. На облака и звезды, и задаюсь вопросом, что будет дальше. Я вспоминаю истории, которые Рук рассказывал мне в нашей уютной маленькой комнате. Любое место, где есть книги, не может быть таким уж пугающим. Верно? Особенно если мы проходим через это вместе.

С улыбкой на губах я тоже засыпаю.

Глава 73

Звук щелчка вырывает меня из сна. Мои глаза открываются. Небо только начинает светлеть, что говорит о том, что прошло всего час или два.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать: что-то направлено мне прямо в лицо.

Что-то длинное, круглое и металлическое.

Я чувствую, как Рук шевелится подо мной, и мы медленно садимся.

То, что я вижу перед собой, лишает меня дара речи.

Дюжина людей выстроились полукругом на горизонте.

Рук стонет, выдыхая тяжелый, свинцовый воздух, пока они приближаются, медленно окружая нас широким кольцом.

Очевидно, это организованная группа. На них тактическое снаряжение, хотя и разрозненное, будто им пришлось собирать его по частям, чтобы сформировать единый комплект. Как бы то ни было, все они выглядят внушительно, вооружены и явно обучены бою.

Я жду хоть какого-то сигнала от Рука.

Знает ли он, кто они? Это те самые «начальники», о которых он упоминал?

Но то, что я вижу, не внушает спокойствия.

Его лоб прорезает складка. Он знает, кто они такие, но это не похоже на счастливое воссоединение.

В этот момент кто-то еще отделяется от общего строя.

Одетая в тактические брюки, облегающий топ без рукавов и армейские ботинки, она, возможно, самая поразительно красивая женщина, которую я когда-либо видела. У нее сильные, волевые черты лица, жилистые, мускулистые руки и длинные каштановые волосы, заплетенные в тугую косу.

— Черт, — говорит Рук, и это заставляет меня напрячься.

Кольцо сжимается, и женщина останавливается, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

Ее голубые глаза холодны, лишены всяких эмоций, но на губах играет едва заметная жестокая усмешка.

— Рук Атира и… — ее взгляд скользит по мне, нос брезгливо морщится, — …кто бы ты ни была, по приказу командора Фишера Стерлинга вы оба арестованы.

Конец… Пока что.

Бонусная глава

Глава 25

Просто стою

— Рук —

Благодарности

Я пишу эти слова, завершая работу над этой книгой, и меня переполняют эмоции. Когда я только начинала писать, я всегда предполагала, что буду издавать книги для подростков (YA). Я всегда любила жанр YA. Его искру. Его волнение. Идею о том, как человек взрослеет и находит свое место в мире. Я так счастлива, что наконец пришло время, и я не могла бы найти для этой книги лучшего дома, чем издательства Mayhem и Entangled.

Имея это в виду, мое первое «спасибо» должно быть адресовано моему блестящему редактору Лиз Пеллетье. Спасибо за твое время, твои знания, твой острый взгляд и твой непоколебимый энтузиазм по отношению к Поэт и Руку. Я никогда не работала с редактором, который подталкивал бы меня так, как ты. Который просто брал то, что я считала уже довольно хорошей книгой, и делал ее все лучше и лучше. Я так многому научилась, ты сделала меня лучше, и за это я всегда буду тебе благодарна.

Огромное спасибо, как всегда, моему агенту Лорен Спиллер и ее способности планировать каждый уровень моей карьеры вместе со мной. Я всегда чувствую, что нахожусь в надежных руках. К тому же, мне просто очень весело каждый раз, когда мы общаемся.

Эл Джей Андерсон и Элизабет Уайант — спасибо за эту невероятную обложку. У меня отвисла челюсть, когда я впервые ее увидела, и с тех пор я люблю ее только сильнее. Я даже не могу представить ничего другого, что столь же идеально передало бы суть этой истории. И спасибо Бри Арчер, Элизабет Тернер Стоукс и остальным членам замечательного арт-отдела.

Стейси Абрамс — спасибо за твои навыки литературного редактирования (и за тот миллион с лишним дел, которые ты делаешь). Ты так много раз видела то, что пропустили мои глаза. Также спасибо Мэдисон Пеллетье за все твои забавные и точные замечания.

Команде Entangled, включая (но не ограничиваясь этим списком): Хизер Риччио, Молли Маджумдер, Мередит Джонсон, Мелани Смит, Линдси Стауб, Кертису Свеллаку, Ханне Линдси, Джессике Мейгс, Деону Макаду, Виктории Чу и всем остальным, кто заставляет этот мир вращаться. Спасибо за вашу поддержку, ваши отзывы и всю вашу помощь.

Моей команде в Великобритании — Ребекке Хилсдон, Ясмин Аншур и Джесси Бесвик из Michael Joseph — за то, что перенесли эту книгу через океан.

Тине Марс. Да, она заслуживает отдельного абзаца, потому что эти слова благодарности давно назрели, и я давала обещание. Спасибо тебе за всю твою неизменную поддержку и просто за то, что ты лучшая. Я так рада, что встретила тебя и что мы стали друзьями, и мне не терпится, когда мир очень скоро прочтет твой шедевр.

Всем моим друзьям-писателям: не знаю, что бы я без вас делала. Спасибо, что вы рядом. За то, что сопереживаете. За то, что заставляете меня смеяться. В те дни, когда эта писательская работа кажется очень тяжелой и одинокой, вы делаете всё это таким увлекательным.

И, конечно, моей маленькой семье, которой пришлось выслушать МНОГО фраз вроде «я работаю, я скоро уделю вам внимание» во время работы над этой книгой. Я всех вас очень люблю. Спасибо за то, что были такими терпеливыми, пока я шла за своей мечтой.

ОБ АВТОРЕ

Нишв Дж. Тули — автор бестселлеров по версии USA Today и международных рейтингов, которая обожает писать истории с медленным развитием чувств и долгим ожиданием.

Когда она не пишет и не читает, ее можно найти в спортзале или на кухне (чтобы поесть, а не готовить), а возможно, за вязанием шарфов, чтобы пережить канадскую зиму. Она живет в Манитобе с мужем, двумя детьми и пушистым самоедом.

¹ Триумвират— это форма правления, при которой вся власть в государстве, организации или совете разделена поровну между тремя лидерами.